Юрий Никитин

Великий маг

Предисловие

Прочесть обязательно!

С конца шестидесятых я собирал литературные приемы, а через тридцать лет издал в книге «Как стать писателем». Всего двадцать пять тысяч слов, в обложке, только для людей пишущих. Правда, интерес проявили весьма и весьма, пошли заявки из дальних городов, просили переиздать с примерами.

Наконец я сдался и дал «с примерами»: изложил в форме художественного романа. Роман назывался «Великий маг». Но опять же некоторые товарищи, а они все-таки товарищи, хоть и бурчат, выражали недовольство, что серьезную книгу, по сути – учебник, разбавил стрельбой и бабами. Хотя стрельбы как раз и не было, но бабы (одна шт.!) все-таки есть, признаю.

И вот по истечении ряда лет, внемля суровой критике и настойчивым пожеланиям, разделяю «Великого мага» на две книги: в одну вошел учебник «Как стать писателем», теперь это толстая книга с примерами, в другой собственно «Великий маг». В последней осталось то, что было в первом варианте помимо лекций, а также добавлено то, в чем меня любят упрекать критики: море крови, трупов, вывалившиеся кишки, стреляющие из обеих рук красотки, жестокость и насилие, ну почти «Гамлет», только крови и трупов все же меньше.

Словом, этот «Великий маг» не тот «Великий маг», я объяснил понятно? :—)

Для плохо понимающих я попросил художника нарисовать другую обложку. Все, не говорите, что не предупредил! И, кстати, прочтите предисловия ко всем моим книгам. Там есть ответы на вопросы, которые задаете часто по емэйлу или в Корчме по адресу: http://nikitin.wm.ru.

Юрий Никитин

Великий маг

Часть I

Глава 1

Из ворот замка во главе конного отряда выехал высокий рыцарь на покрытом белой попоной могучем жеребце. Они добрались до подъемного моста, тот медленно опустился на другую сторону рва, рыцари двинулись по толстому дощатому настилу… Я выругался, ткнул в горячую клавишу реверса. Рыцари, не разворачиваясь, задом отправились обратно, втянулись в каменную громаду, решетка ворот опустилась.

Я тряхнул головой, оглянулся на плиту. Джезва горделиво вскинула ручку вверх и чуть в сторону, будто застыла в танце. Приглашает, значит. Стоит поднять зад от стула, начнется привычный ритуал приготовления кофе, лучшего из напитков… Нет, кофе уже из ушей, а работа как примерзла к полу, зараза. Нет, конечно, ползет, но со скоростью эстонской улитки.

Пальцы торопливо прошлись по клаве. Решетка начала подниматься с неприятным скрипом, рыцари выехали тесной группкой. Передний остановил коня перед задранным мостом, в раздражении повернулся в седле. Мост пошел вниз, цепи лязгали, скрипели. Всадник в нетерпении двинул коня вперед, остальные тесной группкой понеслись следом.

Что-то не то, мелькнула мысль, не надо было вчера перебирать пива у родителей. Голова тяжелая, эти рыцари похожи на современных тупых каскадеров, а ведь это дворяне, даже выше, чем дворяне, это… это рыцари!

Реверс, кони послушно пошли задом и втянулись в замок. Я добавил бликов по выпуклому железу, чуть укрупнил фигуру переднего, во главе ранних королевств обычно самые сильные и свирепые воины, знатность рода еще не в счет, на коне перекрасил попону в пурпурную, заменил плюмаж на шлеме.

Решетка поднялась с натужным скрипом. Рыцари выехали, решетка с облегчением рухнула обратно, всадила с глухим стуком острые зубья в землю на глубину ладони. Утреннее солнце тускло блестит на металлических шлемах и выпуклых доспехах. Рыцари едут спокойно, уверенные в своих силах, только двое задних, явно самые молодые, смотрят по сторонам радостно и возбужденно.

Мост опустился с лязгом, цепи провисли, позванивая. Тяжелый рыцарский конь двинулся неторопливо, толстые доски… стоп-стоп, быстро добавить стук копыт, не может же такой коняга ступать бесшумно… ага, успел, не надо сцену переигрывать снова, все путем, перетопали на другую сторону рва, главный рыцарь вскинул руку и указал в сторону темнеющего леса. Нет, не просто указал, а властно указал, это вот таким движением…

Так, здесь скачку на десять секунд, а потом диалог, не могут же две страницы без диалога… тьфу, теперь же меряется не в страницах, но все равно, даже имя лучше всего узнавать в диалогах, разговорах, как бы вскользь, ни в коем случае авторским текстом, это удел новичков.

Кони медленной рысью, утренний ветерок развевает плюмажи на шлемах, на копьях трепещут крохотные флажки… Стоп-стоп, откуда флажки, у рыцарей и копий не было, из замка выехали просто всадники: мечи в ножнах, щиты за спинами…

Чертыхаясь, я загнал рыцарей обратно. Заскрипела решетка, поднялась, первый рыцарь держит длинное копье горизонтально, чтобы не царапать каменный свод, но едва миновал решетку, красиво вскинул острием кверху, поставил тупым концом в особое углубление в седле, в руке такое копье долго не удержишь… Конь заржал, нетерпеливо ударил копытом. Мост со звоном цепей опустился, на той стороне рва ударил в серое бревно опоры с такой силой, что брызнула гнилая вода. Черт, пока что нет ни программ, ни железа, чтобы передавали запахи, так что пусть рыцарь лишь коротко поморщится, а мы, читателезрители, поймем, что он ощутил дурной затхлый запах. Надо только сделать рыцарю лицо повыразительнее, а забрало держать поднятым.

С копьем только один, так эффектнее. Много – еще не значит хорошо. Остальные пусть с мечами на поясах… нет, одному меч за спину, огромный меч, рукоять над плечом чуть не на полметра. Это будет варвар… ну, наполовину оцивилизованный варвар, огромный, могучий, свирепый, но благородный внутри. Глубоко внутри, очень глубоко, чтобы докапывания хватило до конца видеоромана. Еще в группу надо толстяка, жизнерадостного и красномордого, а также бледного юношу, чистого и восторженного… можно даже намекнуть, что бедные родители дали ему крестик и рассказали, что на самом деле он не их сын, а однажды ночью явился раненый всадник и передал им завернутого в очень богатые пеленки младенца… Еще бы в отряд гнома и эльфа… Нет, на фиг. Осточертели, у каждого начинающего придурка в группе обязательно один гном и один эльф. Разве что колдуна взять для колорита, но благородные рыцари не признают магии, это подлые способы ведения войны, нечестивые… гм… С другой стороны, любое нарушение или незнание можно списать на то, что это происходит в альтернативной вселенной, там все по-иному…

Всобачить амазонку, что ли, мелькнула мысль. Хоть и не было их в эпоху рыцарства, но опять же можно списать на альтернативность, туда любую дурь можно. С другой стороны – теперь с этой эмансипацией шагу не ступить от этих прыгающих, стреляющих с обеих рук ларисок, рубящих, душащих, умеющих ногой с двойного поворота в челюсть… Нет, я же не из стада, потому и на вершине топ-листа, сам не повторяюсь и тем более других не повторяю. Нет, бабы пусть знают свое место. И хрен с ним, что потеряю часть женской аудитории. Лучше потеряю, чем пойду на их поводке.

Рыцари, перезнакомившись, проскакали через лес, напугав работающих там крестьян, долго неслись по ровной дороге на юг, к обеду завидели незнакомый замок и направили к нему коней. Я поглядывал на джезву, губы пересохли, надо сделать перерывчик, и черт с ними, рыцарскими конями, что на самом деле могут скакать не больше сотни метров, чего обычно хватает, чтобы проломить оборону врага, у меня несутся полным галопом уже несколько часов, даже не запарились, ведь читатели привыкли к современным скоростям автомобилей и поездов, им скрупулезные исторические точности только испортят удовольствие… древний мир должен быть таким, каким его представляют, а не каким был на самом деле.

Та-а-ак, вон впереди показался неизвестный замок, здесь для динамики сюжета дам первую стычку… а пока что сделаю кофе и подумаю, как покруче завернуть сюжет, чтобы тугой пружиной разворачивался до самого конца, а потом хр-р-рясь – дабл твист, совсем не тот конец, что ожидает читателезритель!

Звякнул телефон. Из-под стола донеслось недовольное ворчание, мой Барбос не любит звонков. Я бросил, не отрываясь от клавы:

– Голос!

Барбос смолчал, а телефон, как выдрессированный пес, сразу же подал голос громко и четко. Только вместо грубого «гав» я услышал красивый женский:

– Это вы давали объявление о литагенте?

Я поколебался, был у меня такой миг, когда поддался слабости, забросил сдуру такой постинг в Инет, а там появляется мгновенно, едва щелкнешь курсором, теперь же как-то неловко за нелепую мыслю.

– Ага, – ответил я вынужденно, – было такое.

– Пару недель тому, – прозвучал ее голос. – Я оставила работу в юридической фирме. А до этого работала редактором. Мне кажется, я могла бы попытаться.

Я осторожно встал, пересел к столику с телефоном. Взял трубку, приглушив звук, так лучше слышны оттенки голоса собеседника, тембр, даже дыхание.

– Э-э, – сказал я, – э-э… ну тогда попытайтесь. Вы где?

– В Центре, – донесся ее голос. – На пересечении Садового кольца и Баррикадной.

– Ага, – сказал я, – Там по одну сторону улицы метро «Баррикадная», а по другую – «Краснопресненская». Ныряйте в метро…

Она прервала с легким смешком:

– Вряд ли моя машина пролезет через турникет. Да и по эскалатору растрясет…

– Ага, – сказал я с неловкостью, – простите, тогда вам проще записать мой адрес… Когда сможете?

– Да прямо сейчас, – ответила она. – Как вы на это смотрите?

– Да, – промямлил я, – да, конечно…

Адрес я диктовал, тупо глядя в большой дисплей, тридцать восемь дюймов с зерном в ноль-ноль-девять, где очень красочно застыли пирующие в корчме рыцари. Ладно, пусть пируют, это придает чувственность сценам, сопереживаемость, читатели это любят. Но что-то следующий шаг не стучится в извилины. Эта литагент… черт, почему воображение рисует женщину с изумительной чувственной фигурой, пышными волосами и весьма готовую к сексуальным контактам?

Идиот, хорошо ведь знаю, что на киностудиях переводят на русский и озвучивают голливудских кинодив серые невзрачные мыши! А работник издательства ну просто не может быть красивым, я их навидался за свою жизнь, это вообще не женщины, а просто собеседники. Обычно эрудированные, но раздраженные, даже желчные.

На градуснике за окном плюс тридцать пять. Полчаса назад вообще было за пятьдесят, но сейчас солнце ушло за дом напротив, термометр показывает только то, что и должен: температуру воздуха. Зато второй термометр, комнатный, с гордостью остановил красный столбик на отметке в двадцать четыре. У меня, к счастью, очень неплохой кондишен. Думаю, он себя окупил, в жару я бы не вылезал из ванной.

Из моего окна дорогу видно до самого начала, там темнеет памятник Ушакову. Я поймал себя на том, что начал посматривать на подъезжающие автомобили, стараясь угадать, на каком приедет эта женщина. Дорога малолюдная, на всем огромном отрезке, насколько хватает глаз, разом не больше двух-трех, и я успел подумать и на раздолбанные «Москвичи», и на всевозможные «Лады», и даже на крутые «Мерсы» и джипы с затемненными стеклами, но когда вдали показался серебристый «Опель», сердце стукнуло и сказало: все фигня, вот здесь она, точно.

«Опель» едва не проехал мимо, но в последний момент притормозил, круто свернул. Я с замиранием сердца наблюдал, как он в нерешительности подъезжает к дому. Похоже, водитель присматривается к номеру подъезда, а их пишут всегда почему-то очень мелко.

Ага, припарковался, дверца водителя приоткрылась, оттуда выдвинулась голая нога. Очень длинная, даже отсюда видно, что форма изумительная… Огненным цветком огромная копна волос, из машины встала молодая и очень эффектная женщина, почти раздетая, то есть в крохотных оранжевых шортиках и в так называемом топе. Раньше, как я понимаю, это называлось просто лифчиком. Топ насыщенного красного цвета, а женщина вообще дочь Монтесумы – краснокожая от плотного морского загара.

Она сделала характерный жест брелком с ключами. Дверцы захлопнулись, система сигнализации приняла команду, а длинные ноги красиво и чувственно понесли женщину к подъезду. Неспешно, несуетливо, как на подиуме, давая возможность окружающему миру оценить ее, жемчужину.

Я сделал шажок от окна. Сзади оскорблено взвизгнул Барбос.

– Извини, – сказал я искренне. – На лапу?.. Но тебе нечего глазеть на баб-с.

Барбос отступил, смотрел на меня обвиняюще. Я развел руками.

– Это не долго, – сказал я ему. – Щас поговорим, не сойдемся, она уйдет. Что я за дурак, не было литагента – плохо жили? А что делать с молодой красивой дурой, у которой даже автомобиль лучше, чем у меня?

Я оглядел себя, вытер о бедра потные ладони. В этот момент звякнул домофон. Я выждал несколько секунд, нельзя же показать, что дежурю возле, снял трубку.

– Алло?

– Здравствуйте, – донесся тот же мягкий зовущий голос, – меня зовут Кристина, я – литагент.

– Открываю, – ответил я обреченно и нажал кнопку.

Я стоял у двери и смотрел в глазок. Двери лифта открылись, она ступила на шаг вперед, быстро пробежала взглядам по номерам квартир, пошла к моей двери. Я отошел на цыпочках, дождался звонка, но все равно вздрогнул, крикнул «Иду!» и пошел обратно, громко топая.

Замок щелкнул, я отворил дверь и на мгновение застыл, не находя слов. Эта женщина еще красивее, чем рассмотрел с балкона, в самом деле красива, вызывающе и напористо, но как-то нехорошо красива, чересчур. Такими изображают в кино любовниц миллионеров, хищных и беспринципных. Да что там изображают, я сам всегда беру именно такие штампованные образы и всобачиваю их либо в подруги злодеев, самых главных, ессно, либо, идя навстречу пожеланиям феминисток, делаю ее главной героиней, понятно, руководительницей какого-нибудь преступного синдиката.

– Здравствуйте, – сказал я наконец, – проходите, пожалуйста. Вот уж не думал, что литагенты могут быть такими… красивыми.

Барбос стоял, загораживая проход. Женщина спокойно шагнула в прихожую. Ее тонкие пальцы легко коснулись его лобастой головы, а крупные серые глаза изучающе пробежались по моему стандартному лицу. Зато ее лицо безукоризненно, такое совершенство можно получить только в самой дорогой клинике пластической хирургии. Гордая приподнятость скул, легкая надменность в глазах, что странно уживается с теплотой и участием, словно герцогиня изволила посетить госпиталь с ранеными солдатами, тонкий чувственный нос, красиво очерченные чувственные губы, изысканный чувственный подбородок, длинная чувственная шея…

Черт, да у нее все чувственное, сверхчувственное, а ниже ее шеи глаза опускать я и вовсе не решаюсь, ибо ее грудь начинается почти от ключиц, это все торчит, как два холма, прикрыто какой-то легкомысленной ленточкой, перерезая эти полушария строго посредине, а сами… э-э… холмы видны как выше, так и ниже этой ленты-топа.

– Как у вас прохладно, – произнесла она с чувством, – а на улице такая жара… Ваша милая собачка не страдает?

– Все страдаем, – промямлил я. – Я тоже… э-э… собачка.

Ее губы слегка дрогнули в улыбке.

– Да-да, – сказала она легко, – вы тоже достаточно… милый.

Рекордная жара уже неделю, все верно, молодые женщины кто в чем, я уже видел и вовсе обнаженных до пояса на улицах города. Топлес, так сказать. Мужчины разделись еще раньше, две трети в шортах, а половина вообще отказались от рубашек, трясут голыми потными животиками на улицах, в магазине, в транспорте. Сейчас можно, не стыдно, мол, принимайте нас, какие мы есть.

– Проходите в комнату, – промямлил я, – там еще прохладнее.

Она осмотрелась, моя прихожая еще та прихожая, один велосипед на стене чего стоит, настоящий горный, две тыщи баксов, прошла, следуя моему жесту, в кабинет. У меня двухкомнатная квартира, двери все снял и выбросил, только на совмещенном с ванной туалете оставил, все-таки с чувствами гостей приходится считаться.

Как джентльмен, я шел сзади, так виднее и прямая спина, и тонкий стан, и вздернутые ягодицы, что провоцирующе шевелятся при каждом шаге, так и приглашают ухватить, придержать, успокоить.

Ноги ее длинные, загорелые, удивительно красивые, однако со свежими ссадинами. Одна ссадина похожа на след от собачьих зубов, другие – мелкие единичные царапины. Барбос шел за ней вплотную, шумно обнюхивал аппетитнейшие лытки, но женщина, похоже, не страшится его клыков, что странно, моего пса на улице все-таки пугаются.

Ветерок от лопастей вентилятора зашевелил ее рыжие волосы. Она остановилась, с удовольствием подставила лицо свежей струе. На лбу и верхней губе слабо блестят крохотнейшие капельки пота. По краешкам губ, как верхней, так и нижней, очень умело пущена узкая полоска татуажи, из-за чего и без того безукоризненные губы сразу приковывают взгляд, а в распаленном мозгу тут же всякие картинки, картинки, и все в формате муви…

Я указал на кресло.

– Садитесь. Понимаю, в машине насиделись, но разговаривать стоя… гм…

Она сказала легко:

– Да-да, абсолютно верно.

Я сел напротив, впервые вздохнул свободнее. В это кресло уже опускались женщины, но какой бы длины у них ни были платья или юбки, все равно как-то вот так само собой, что я чаще рассматриваю трусики, чем умно и проникновенно смотрю в лицо собеседницы, а то и вообще вижу блестящую спираль от Simens. А эта села легко и свободно, очень даже раскованно раздвинув ноги, но тугие шорты красиво и плотно обтягивают загорелые ляжки, никаких зазоров, трусиков не видно и в помине, тем более не угляжу, какого цвета волосики выбиваются из-под узкой полоски.

Барбос шумно вздохнул, потоптался, выбирая место, и плюхнулся пузом на ее ноги.

– Итак, – сказал я, – вы прочли мой постинг в Инете…

– И сразу позвонила, – ответила она, верно истолковав мою паузу. – Можно бы емэйлом, но вы указали и свой телефон…

Теперь уже она сделала многозначительную паузу. Я обругал себя, идиота, надо было в самом деле ограничиться емэйлом, легче отказываться, сказал поспешно:

– Да-да, телефон для того, чтобы сразу… если кто готов. Вы уверены, что готовы? Простите, я не расслышал ваше имя…

– Крис, – сказала она. – Кристина, если по паспорту.

– Меня зовут Владимир, – назвался я. – По паспорту то же самое, но на книгах рядом с фамилией оно бледнеет.

Она с оценивающим интересом пробежала по мне взглядом, нигде особенно не задерживаясь.

– Понятие «литагент» в России только устанавливается. Всякий в него вкладывает свое, вплоть до оказания интимных услуг…

Я поморщился.

– Такие пустяки меня не интересуют.

Она вскинули тонкие брови. Я поспешно пояснил:

– Со стороны литагента.

Она с небрежностью отмахнулась:

– Да нет, такие пустяки – всегда пожалуйста. Я к вашим услугам, если это необходимо для вашего творческого тонуса… Но для таких пустяков, как вы верно сказали, совсем не нужно нанимать литагента. Литагент – это все-таки выше, чем девочка по вызову. И, кстати, дороже. Но если одним авторам литагент нужен, чтобы пробивать их рукописи… на любых условиях, то другим, именитым – чтобы выколачивать побольше гонорары. Вас лично не устаивают гонорары?

Я покачал головой:

– Нет, гонорары устраивают. Мне литагент нужен совсем для других целей… Похоже, что этих целей в вашем списке нет.

Она уловила мой несколько ехидный тон, устремила взгляд ясных требовательных глаз мне прямо в лицо.

– Можно поинтересоваться, для каких?

Я начал загибать пальцы.

– Получать за меня гонорары и привозить сюда… Не улыбайтесь, это не так смешно, как кажется. У меня тридцать книг, все в печати. Идут хорошо, постоянно допечатываются. Собственно, три-четыре допечатки в месяц, а это значит, мне причитается три-четыре выплаты. Это три-четыре потерянных дня, ибо издательство на другом конце города, в бухгалтерии вечно нет денег… а если даже по телефону уверяют, что деньги вот лежат, ждут, то может оказаться, что раньше меня придет какой-нибудь требовательный автор, которому проще заплатить, чем уговорить подождать… и тогда вам придется посидеть в коридоре полчаса-час, пока не подойдут очередные деньги.

Она спокойно кивнула.

– Это всего три-четыре дня в месяц… даже если считать, что три часа, потерянные на получение гонорара, вам убивают для творчества весь остаток немалого дня. Что еще?

– Ко мне часто обращаются с предложениями экранизации, создания телесериалов, мультфильмов, игр… как компьютерных, так и разных фигурок из дерева или бронзы. Я в этом деле не смыслю и не хочу разбираться. Это все спихнул бы на вас.

Она все еще не сводила с меня спокойных вопрошающих глаз.

– Принято. Но этого недостаточно для загрузки полного рабочего дня. Полагаю, что с такими предложениями обращаются тоже не каждый день. Что еще?

– Вам придется… если не самой прочесть все мои книги, то поручить это знающему человеку. Не обязательно редактору. Я оплачу. И составить карты, генеалогии, списки героев. Дело в том, что я писал, не заботясь о географии, лишь о человеческих характерах, образах, интриге, а читатели все чаще пишут, почему мои герои ехали на юг, а оказались на востоке? Или о каких горах речь, если в предыдущих книгах был только лес, пустыни и степь?.. Это, как я понимаю, уже не входит в понятие «литагент», это скорее «домашний редактор» или что-то в роде того…

Она смотрела на меня внимательно. Я не видел, что у нее за этими зрачками, сейчас в полумраке они расширились, но что у этой безумно красивой женщины там еще и мозг, уже не сомневался.

В коридоре послышался какой-то шум, Барбос с великой неохотой встал, пошел проверять. Слышно было, как сопит в прихожей. Неожиданно она улыбнулась.

– Да, в России понятие «литагент» еще не обрело четкие границы. Но мне эти условия кажутся приемлемыми. Я, как уже говорила, работала редактором. Можете запросить характеристику в «Бетагайге». И порядок люблю, так что работа по упорядочиванию уже выпущенных книг… вы готовы вносить изменения?.. не будет для меня слишком уж противной. Оплата та же, но сроки должны быть разумными.

Я с великим облегчением вздохнул.

– Это не потому, – заверил я, – что требует издательство. Это потому, что так хочу я. Издательству наоборот – чтобы не вносил никаких изменений, чтоб могли шлепать тиражи по однажды сделанному макету. Так что сроки… сроки любые, но просто чтобы эта работа все же делалась.

Барбос вернулся и лег у ее ног. Еще и морду положил на ее ступни в изящных туфельках. Я хотел погнать в другую комнату, но Кристина легко наклонилась, длинный палец с красным ногтем поскреб этому предателю за ухом.

– Хороший песик, – сказал она безмятежно. – Очень… милый.

У милого песика нижняя челюсть выступает не по стандартам вперед, отчего Барбос часто закусывает верхнюю губу, и тогда нижние клыки торчат наружу. Зрелище не для нервных, а не станешь всем объяснять, что собачка так улыбается.

– Да, – буркнул я. – Милый. Ради юбки друга продаст.

Кристина все еще чесала предателя за ухом, он счастливо щурился. Она внимательно взглянула мне в глаза.

– Ради юбки?.. Надеюсь, ваше отношение к женщинам в книгах не… чересчур эмоционально?

– Наоборот, – заверил я, – теперь чересчур рационально. Утилитарно даже.

– Будьте осторожны, – сказала она легко. – Я слышала, что писатели формулируют мораль, взгляды, даже все будущее поколение. А это немалая ответственность! Вам нужно писать осторожнее, ответственнее…

Я постарался удержать вздох. Ладно, если меня постоянно учат как писать слесари, грузчики, инженеры, энтомологи, программисты, менеджеры, военные и вообще все-все, то почему бы среди них не быть и литагенту? Дискриминация какая-то.

Мой взгляд скользнул по ее великолепным загорелым ногам, ладно, можно и юбку короткую, и вообще все короткое. Когда вот так говорит, то кровь приливает только к верхней голове, чтобы подыскать аргументы.

Кристина критически осмотрела мой стол, комп, дисплей.

– Вообще-то неплохо, – пробормотала она, – неплохо… Треть писателей все еще пишут тексты… а одного знаю, что вообще на машинке… вы пользуетесь самыми продвинутыми прогами… О, у вас даже «ЗD Studio-12», когда же вышла…

– Еще не релиз, – сказал я. – Бета-версия.

– Краденая?

– Я неплохо зарабатываю, – ответил я с достоинством, довольный, что есть повод вот так небрежно еще раз напомнить о своей финансовой, мягко говоря, независимости. – Все лицензионное. А эту взял на тестирование.

– И вы рискуете?

– Кто не рискует, – ответил я, – тот не пойдет в писатели. А вы, похоже, имели дело не только с текстовиками?

– Да, наше издательство решилось в конце концов на издание видеокниг, но уже, похоже, опоздало. Пошло плохо, не сумели встать на ноги, убытки, закрыли сперва отдел видеокниг, а потом и вовсе…

Я сказал скромно:

– Все зависит от авторов. Вы что предпочитаете: чай, кофе?

Она вскинула высокие тонкие брови:

– В такую жару?.. Не откажусь от стакана холодной воды.

Я отправился на кухню, распахнул холодильник. Оттуда хлынула волна холодного воздуха, я ощутил, что день в самом деле жаркий.

– Соки, – провозгласил я громко, – апельсиновый, абрикосовый, яблочный… Боржоми, пепси, фанта…

За спиной послышались легкие неторопливые шаги, повеяло свежестью. Голос над ухом произнес с легкой насмешкой:

– Раз уж я ваш литагент, то давайте я за вами буду ухаживать. Я себе абрикосового, а вам?

– Тоже абрикосового, – сообщил и добавил зачем-то: – Просто люблю сладкое. А все остальное – кислятина.

– У вас повышенная кислотность?

– В квартире? – переспросил я, не поняв. – Ах да, простите… Нет-нет! Наверное, нет. Вообще-то не знаю, никогда не интересовался.

Она достала соки, разлила по стаканам, серьезные глаза очень внимательно окинули взглядом кухню. Я тоже оглядел ее вслед за этим литагентом, уже моим, надо привыкать. Кухня, как кухня, для меня сравнительно уютно… ну, в том понимании, в каком понимаю уют: на столе раскрытый ноутбук, диски вперемешку с плитками шоколада, то и другое раскрыто, а то и надкусано… Но уже нет тапочка, который вчера заглянувший в гости Волознюк использовал вместо пепельницы.

Кристина выпила сок, стакан быстро ополоснула, я уже открыто полюбовался ее стройными ногами. Чтобы вымыть, приходится наклоняться над раковиной, у меня пальцы зачесались ухватить ее сзади, а когда она вскинула руки, чтобы поставить на полку, ее фигура, и без того стройная, превратилась в такое произведение искусства, что я даже руки опустил, женщина чересчур красива. Такие не могут вот так просто литагентами…

Глава 2

– Ну вот, – сказала она, – вроде бы все выяснили… в основном. Все остальное – по ходу дела. Сегодня вечером съемэйлимся, уточним детали. Я прощаюсь до завтра.

Я проводил ее в прихожую. Здесь воздух горячее, она на ходу бросила мимолетный взгляд на дверь ванной. Меня дернул черт сказать:

– Не хотите душ перед дорогой?

Она ответила, ни на секунду не задумываясь:

– Ой, спасибо, это будет очень кстати!

И тут же преспокойно открыла дверь. Я остановился в нерешительности. Она вошла и, оставив дверь распахнутой, сразу начала крутить вентили, ударила тугая струя. Когда ее изящные руки изогнулись, пропуская пальцы за спину в поисках крючков или что там у них на завязках топа, я поспешно отступил, вернулся в кабинет.

Слышно было, как струя воды ударила уже из душа. Донесся вскрик, легкий смех. Я почти увидел, как ее шоколадная кожа напряглась под холодными струями, там повисли крупные капли воды.

Некоторое время слышался шум воды, плеск, потом Кристина громко позвала:

– Владимир, вы где? Я забыла спросить, а какие у вас взаимоотношения с журналистами?

Я крикнул:

– Почти никаких!

Вода шумит, я понимал, что Кристина меня не слышит, повторил ответ громче, осторожно вышел в прихожую. Дверь все так же открыта, видно половину ванной комнаты, стиральную машину, даже часть умывальника с зеркалом, затем шум воды стал сильнее, а воздух свежее. Кристина, похоже, обливается самой холодной водой. Впрочем, какая она в такую жару холодная.

– Что-что? – донесся ее голос.

– Почти никаких! – прокричал я.

– Не слышу!..

Ах ты, зараза, мелькнуло в голове. Озлившись, я подошел к двери и встал в проеме. В белоснежной ванной комнате, где и плитка белая, и сама ванна белая, даже стиральная машина – белая, вид ее загорелого до красноты тела ударил по моим нервам, как пронзительный ликующий крик. Она стоит обнаженная, одной рукой направляет струю из душа, другой с наслаждением соскребает пот и грязь с тела. Поперек красивой формы груди ослепительнобелая полоска, а внизу на красной коже белеет узкий треугольник, там кучерявятся редкие золотистые волосы, а капельки воды блестят на них, как жемчужинки.

Перехватил взгляд, она перестала смеяться, спросила деловито:

– Какие у вас отношения с журналистами? Как насчет пиара, белого или черного?.. Какими видами рекламы пользуетесь?

Я ответил угрюмо:

– Никакими.

Дождик на мгновение остановился, поливая ее грудь, оба полушария выглядят упругими, а вода сбегает с острых красных кончиков длинными изогнутыми струйками. Я ощутил, как ее глаза очень внимательно обшаривают мое лицо.

– Так разве бывает?

– Я вот такой, – ответил я мрачно.

Она продолжала поливать свое великолепное тело, тугой подтянутый живот, а дальше прозрачные прохладные струи сбегают витыми жгутами по длинным загорелым ногам. На чистых здоровых ногтях заблестел розовый перламутр.

– Странно, – произнесла она. – Не врете?.. Я на вашей стороне, мне врать не нужно.

– Да не вру я, – ответил я с досадой. – Это можете считать суперблагородством, можете дуростью, но для меня здесь есть и расчет.

Она приподняла душ над головой, тонкие струйки теперь били по плечам, ее левая грудь тоже поднялась, я невольно скосил на нее глаза. Легкая победная улыбка скользнула по губам Кристины, она спросила легко:

– А в чем расчет?

– Я марафонец, – пояснил я угрюмо. – А литературный мир заполонили спринтеры с коротким дыханием. Разве вы не читали в газетах, не видели по жвачнику обширные интервью с начинающими суперпупергениями? Портреты, снова интервью, громогласные обещания создать шедевр, рассказы о том, как их озаряют гениальные идеи… Где эти авторы-мотыльки?.. А я признаю только чистые победы.

Она повернулась ко мне спиной, черт, что у нее за спина, это же произведение искусства, а не спина, узкая талия – песня, а вздернутые ягодицы… по ним бежит вода и срывается, как с крутых уступов, ноги широко расставлены, а там в развилке золотистые волосы слиплись и потемнели, свисают клинышком, по ним мощно сбегает струя, на меня плеснули брызги, это я, оказывается, как лягушонок при виде ужа, вдвинулся в ванную.

– Чистые, – произнесла она задумчиво в кафельную стену, – это как?

– Читатели, – пояснил я. – Тиражи. Мнение прочитавшего книгу, когда говорит соседу или коллеге: классная книга, всю ночь читал!.. Все сдам в букинистику, а эту – оставлю.

– Ого, – произнесла она.

– Обоснованно, – ответил я ей в тон.

Она повернулась ко мне, уже заметно посвежевшая, подтянутая. Улыбка скользнула по красивым губам, так же грациозно вставила гибкий шланг душа в держалку, взглянула на меня. Я подал руку, джентльмен хренов, она оперлась одними кончиками пальцев и легко переступила через бортик, оказавшись в тесной ванной комнате ко мне почти вплотную.

Я поспешно подал широкое полотенце. Кажется, я двигаюсь чересчур суетливо, хотя улыбаюсь уверенно, а в глазах легкая ирония, надеюсь. Она быстро и умело вытерлась, я вышел, не стал наблюдать, как натянет шортики и какой олдэйс подложит под золотистую шерсть на развилке.

Она вышла уже в топе и шортиках, кивнула:

– Спасибо. Итак, я принимаю ваше предложение!.. Завтра встречаемся, начинаю работать.

Барбос, тяжело дыша, пошел провожать, длинный красный язык едва не волочится по полу. Дверь за нею щелкнула, я украдкой прильнул к глазку, а потом с балкона наблюдал, как она вышла из подъезда и садится в свою серебристую пулю. В голове крутилось недоумевающее: а почему только после душа решила окончательно, что будет у меня литагентом?

Легче подавить первое желание, сказал я себе зло, чем утолить всю толпу, что ломанется следом. Возвращаясь в кабинет, грубо гаркнул:

– Инет!

Зажегся огонек, потом еще два, уже мигающих. Связь у меня супер, провайдер новый, трафик еще не забили, качаю с безумной скоростью. Потом, конечно, клиентов станет побольше, начнутся ограничения, но пока что скорость устраивает…

Увидел содержимое ящика, выругался. Раньше менял адрес раз в год, потом в полгода, теперь меняю ежемесячно, а пора уже переходить на еженедельную смену емэйла с автоматической рассылкой друзьям нового адреса. На какое-то время это задерживает поток спама. Правда, хакеры на службе разных коммерческих фирм успешно ломают криптозащиту, но все-таки отсрочка…

Восемьсот писем, из них только восемь – новости, на которые я подписался, еще два письма я бы отнес к полезным: некая фирма, многократно извинившись, прислала свой прайс-лист на комплектующие к компам, цены очень низкие, явно распродает остатки и ликвидируется, и новый сайт фантастики, который сообщил о своих наполеоновских планах и просил посетить его, сказать, что поправить, улучшить и пр.

Из остальных: пятьсот писем – наглая и неумелая реклама товаров и услуг, и около трехсот – повести и романы начинающих авторов. Зло берет не на то, что долго скачивал, это не начало века, когда скорость была, смешно вообразить – три-четыре килобайта в секунду! – сейчас все эти восемьсот писем перелетели с сервера в мой ящик за две-три секунды, а на трудность поиска именно нужных мне писем. Новости нахожу, понятно, сразу, уже привык к их заголовкам. Друзей – труднее, ибо подписываются то никами, то именами, то фамилиями. К тому же тоже нередко меняют адреса… И уж точно выбрасываю, не вскрывая, редкие письма, которые в самом деле могли бы быть интересными. Или полезными.

Рука моя автоматически выделяла блоки по сорок-пятьдесят писем с аттачментом, где романы молодых гениев, щелчок на «удалить», и новая порция летит в мусорную корзину. Как-то я разговаривал со старым и маститым писателем, заставшим еще мир без Интернета, тот мне посочувствовал, но сообщил, что и ему приходили рукописи начинающих. По почте. И он одевался, выходил из квартиры, запирал, шел к лифту, нажимал на кнопку, ждал, потом на лифте спускался вниз, шел на почту – благо близко, в соседнем доме! – там предъявлял почтовое извещение, заполнял кучу бумаг и карточек, ручкой заполнял, макая в чернильницу, потом ему выдавали объемистый пакет, он возвращался, вскрывал, вытаскивал рукопись…

– И приходилось, знаете ли, – сказал он сочувствующе, – читать… Ведь человек трудился, отсылал, деньги тратил. И в очереди стоял, на почте всегда очередь.

– Значит, мое поколение честнее?

– Да нет, дорогой. Просто вы прижаты к стене. Триста рукописей, говорите? Ежедневно? Это же просто невозможно прочесть! А вам-то и самому есть-пить, да и работать надо. Если бы вам приходило раз в месяц, как мне…

Я вспоминал этот разговор, а пальцы автоматически скроллировали по списку, выделяли черным цветом и удаляли, удаляли, удаляли… Один раз зацепили и письмо приятеля, но на то корзина и есть корзина, а не костер: вытащил, расправил.

Десять минут на эту ежедневную чистку почтового ящика. Немало просто советов, как писать, о чем писать, где у меня неправильно подано, освещено, не тем углом повернуто. Так и хочется прокричать всем сразу: дорогие друзья, я уже выпал из того возраста, когда учатся! На самом деле это, конечно, брехня, умные учатся до самой смерти, а я ж не просто умница, я просто чудо, золото, я самый-самый лучший, но этим советчикам надо вот так громко и вслух, будто тугоухим: все, баста, хана – я уже закостенел, отупел, ничего нового понять и принять не в состоянии! Да и раньше я вместо подписи ставил крестик. Потому не присылайте мне, как правильно прыгать с вертолета, из какого железа лучше ковать мечи, какую политику ведет Япония и где у меня повторы. Все это лишь метать бисер перед свиньей, то есть передо мною. И вообще, если будете разбрасываться бисером, то подорожает!

Вы умные и замечательные доброжелательные люди, я ведь понимаю, что делаете это не с желанием засадить мне, а лишь с бескорыстным стремлением научить меня, дурака, писать. Это я такая невнимательная скотина: не подсказываю вам, как делать табуретки, дома, ракеты, финансовые системы, а вот вы – слесари, инженеры, президенты фирм, всегда готовы научить меня, как надо писать. Все же лучше подобную помощь направляйте молодым начинающим авторам. Они примут со слезами благодарности! Не то что я – грубый хам с манией величия. И вообще дурак.

Пусть критерий моих книг будет один, как и принято в Литературе: нравится – не нравится. Не нравится – на прилавках сотни книг других авторов, что вылизали текст до блеска. Читайте их! Наслаждайтесь, упивайтесь их безукоризненностью. Ну, а если уж так невтерпеж хочется научить писать другого, доброта и альтруизм прямо рвутся из душ, то направьте, как я уже сказал выше, свою бескорыстнейшую помощь молодым авторам. Тем более что у них чаще всего лишь рукописи, которые можно еще править, а мне править уже поздно, увы. Как и меня самого, увы-увы… Ура!!!

Барбос принес мячик и потыкался носом. Я отмахнулся. Он вздохнул, выронил мячик, ушел. Слышно было, как скребется под шкафом. Вскоре принес толстое резиновое кольцо, глаза смотрят с надеждой.

– Господи, – сказал я с досадой, – почему все собаки играют сами с собой, а тебе надо меня приневолить?

Он вздохнул громче, положил голову мне на колено и застыл, держа колечко в зубах. Большие коричневые глаза смотрят с укором.

– Ладно, – пообещал я, – сегодня выйдем гулять на полчаса раньше. И я тебе побросаю эту гадость.

С десяток писем с цветными аттачментами, эти тоже удалял, не глядя. Романы начинающих с иллюстрациями. Потом придут письма уже без аттачментов, но с упреками, что не прочел, не ответил, не прорецензировал, не пристроил, не добился высокого гонорара… Придурки, даже не читают мой FAQ на сайте. Ясно же написал, что ничем подобным не занимаюсь. Ну не занимаюсь – и все.

Да, будь я человеком с нормальной психикой и будь, благодаря этому, нормальным писателем, я бы ответил красиво и витиевато, сослался бы на предельную писательскую занятость, изрек бы что-нибудь высокопарное и ох какое мудрое о Великой Роли культуры… ну и что, если ни к селу ни к городу? Зато о Культуре. Все так делают… но я прямо и честно отвечаю: а на фиг мне ваши рукописи?

Вот вернулись вы из книжного магазина. В руках купленные книжки, отбирали из вороха на стенде. Денег в обрез, так что учитывали рейтинг серий, имя автора, жанр и все такое прочее. Словом, купили вроде бы то, что на данный момент самое интересное. Сейчас на диван и будете наслаждаться…

Но тут по емэйлу какие-то файлы от неизвестных личностей. Тоже романы или повести. Ну и что, отложите купленные книги, которые явно интереснее, раз уж прошли жестокий отбор для печати, а потом еще и ваш личный при покупке, и которые точно легче читать, лежа на диване, чем это неизвестное с экрана монитора?

Ребята, я не чиновник на службе, который обязан отсиживать от и до, выслушивать, отвечать, кланяться, улыбаться, стараться всем понравиться. Я бью гадов в кваках и анрылах, раздеваю баб в стриппокерах, сражаюсь по сети с наивными, мечтающими у меня выиграть на картах, которые я составлял сам и где знаю все секреты, хотя, на ваш правильный взгляд, должен бы сидеть с надутыми щеками, вещать глупости, которые выдаются за вечные истины, и обязательно заниматься вашими рукописями, читать и устраивать для печати, добиваться вам высокого гонорара и носиться по магазинам, стимулируя продажи.

Да и есть еще одно обстоятельство, о котором стараюсь не говорить. Не потому, что боюсь сглазить, а из боязни, что, поговорив, выпускаешь часть пара, после чего с сознанием выполненного долга можно засесть за комп и поиграть во что-то новенькое или же почитать чью-то видеокнигу. И моя Главная Книга, на которую возлагаю столько надежд, притормозит еще на день, а то и на недельку.

Раздался звонок вызова, я скосил глаза на экран телефона. Темно, только внизу вспыхнули цифры красным. Петро Синицкий, его номер, один из самых первых, с кем я познакомился в Союзе писателей… Он на десять лет старше, что в нашем возрасте почти ничего не значит, но уже к моменту встречи была квартира от Союза писателей, дача и машина, купленные по льготным ценам от Литфонда, в то время как у меня только долги.

Я щелкнул кнопкой на браслете часов, включая громкую связь, сказал с легкой досадой:

– Петро, ну чего с экраном не поставишь? Копейки не стоит!

– Здравствуй, Володя, – раздалось из динамика вежливое. – Да, знаешь, все еще…

– Не решишься?

– Да просто никак не соберусь.

– Давай помогу, – предложил я.

– Ну что ты!

– Буду ехать мимо, – сказал я, – забегу в ближайший магазин, куплю и сам тебе поставлю!

Он испугался, сказал торопливо:

– Ну что ты, что ты!.. Не надо, я все сделаю сам. Как только…

– …так сразу?

– Нет, но это же сложный аппарат, надо основательно…

Некоторое время я не слушал, Петро многословен, не сразу и продерешься через словесные кружева, что же хотел сказать на самом деле. Скорее всего звонит просто так, это называется «поддерживать контакты». Думаю, что не из деловых соображений, хотя я сейчас на вершине списка самых успешных авторов, со мной дружить и выгодно, но Петро все же человек щепетильный, он просто не хочет терять старых знакомых.

Он был и остался «типографским человеком», то есть существом, что видят мир только через черно-белый текст газет и книг. Гуттенберг изменил мир, создав книгопечатание, что сразу же начало вторгаться через границы государств, менять мировоззрение, стало основным звеном в образовании и вообще стало критерием уровня культурного человека: стоит вспомнить бесконечные книжные полки в квартирах русских интеллигентов в эпоху застоя! Я тоже был этим самым, типографским, но так жадно хватал все технические новинки, что не просто усвоил новый язык литературы, а сам его создал, сам сотворил эту самую импатику.

Вообще печатный текст сформировал всю культуру, мы все вышли из типографской эры, это только сейчас книгу начали теснить радио, кино, телевидение и компьютеры да еще появился и начал бурно развиваться Интернет. Особенность их в том, что появился особый язык: аудиовизуальный. Он проще, доступнее, информации несет намного больше, а усваивается она мгновенно. Эту особенность легко проследить по многочисленным рекламам на улицах, в метро, на экране жвачника.

Однако же типографская эра не сдалась без боя. Напротив, на какое-то время сумела потеснить соперника, к удивлению экспертов, даже значительно расширила свое поле. Именно благодаря современным технологиям, благодаря компьютерам и Интернету. Телевидение все же в массе своей ориентируется на дебилов, что получают готовые зрительные образы и готовые суждения уже без права на критическое осмысление увиденного, а Интернет снова возвращает людей к печатному тексту, заставляет и самим печатать в чатах, и пользоваться во всей мере самым замечательным достижением текстовиков: гипертекстом.

Гипертекст снова вернул всю мощь печатному слову, из плоского стал многомерным, богатым, насыщенным, бесконечным. Обычный текст плоский, двигаться можно только линейно, в гипертексте же, щелкая по ссылкам, можно, не покидая основного текста, мгновенно переходить к другому, третьему, четвертому и так до бесконечности. Причем, что красиво подчеркивается на экране монитора, новый текст появляется в новом окошке, слегка сдвинутом по отношению к основному, третий сдвинут еще сильнее, так что торчит новый уголок, визуально вырисовываются как бы ступеньки, по которым можно уходить в бесконечность.

Гуттенберг бы ликовал, видя, как книга становится многомерной, как, не откладывая в сторону одну книгу, раскрываешь прямо в ней другую, третью, четвертую и так далее. Печатный текст приобрел гипертекстуальность, даже интертекстуальность, чего, конечно же, никто в те времена предвидеть не мог. Что для нас, авторов, самое важное, текст в Сети привел к деперсонализации, личность автора уже размылась, остался только текст, который из-за множества перекрестных ссылок тоже приобрел совсем другое значение, став совершенно надличностным, что, конечно, безразлично для читающих, а то и хорошо из-за его безграничности, но хреново для авторов.

Я вовремя вынырнул из потока мыслей, ощутив по голосу Петра, что уже заканчивает монолог о судьбах словесности, кашлянул и вклинился:

– Петро, но я все-таки привезу тебе с экраном, если за неделю не поставишь сам!

– Володя, – сказал он поспешно, – я все поставлю сам! Ну, не за неделю…

– За год?

– Ну что ты, что ты. Я сам все собираюсь, но, возможно, через пару недель поставлю. Ты только не торопи меня. Ну ладно, я рад, что у тебя все хорошо. Пишешь?

– Да, понемножку, – ответил я с неловкостью. Сказать, что пишу не время от времени, а ежедневно, – это почти оскорбить человека старой эпохи, а Петро относится к старой, который уверен, что писать можно только «по вдохновлению». – Стараюсь работать…

Мы распрощались, я с облегчением выключил связь. Возможно, он из-за своей чрезмерной щепетильности не хочет, чтобы видели его небритую физиономию. Я, к слову сказать, никогда еще не видел его небритым, или даже недостаточно чисто выбритым, в несвежей рубашке или с плохо повязанным галстуком. А когда дома телефон с экраном, это ж такому человеку надо всегда быть в полной готовности!

Скачал, распаковал и поставил новый звукоредактор. Теперь уже не серией нажатий кнопок, а голосовой командой меняю свой голос на женские, детские, а если приходится говорить мужскими, то в библиотеку добавилось еще три тысячи новых: грубых, нежных, слащавых, насмешливых, язвительных, робких, многозначительных… Я говорил где басом, где тенорком, где уверенным голосом полководца, где сипел простуженным козлетоном пропойцы. Вдобавок по Инету постоянно приходят обновления, апгрейды, новые скины.

Многих раздражает требование читателей вариабельности текста, но мне это как раз в масть. Помню, смотрел по жвачнику интервью с Эрнстом Неизвестным, который вот так же в одиночестве творил, жил вне тусовок, конференций, съездов. Он упомянул о комсомольском собрании, когда один выступил и обвинил его, что, когда потребовалось представить на семинаре вариант какого-то проекта, он, Неизвестный, принес тридцать девять вариантов. Тогда Неизвестный ожидал, что дурака засмеют, но в зале поднялся озлобленный вой: начали обвинять в зазнайстве, в желании выпендриться… А для меня, вспоминал Неизвестный, было естественно выдать множество вариантов, что пришли в голову!.. Оказывается, я должен был считаться с тем, что основная масса студентов едва-едва наскребает знаний и умения на один хиленький вариант!

Я тоже могу выдать десятки, если не сотни вариантов, но труд писателя прошлого поколения заключался в том, что в любом случае выдаешь один, и неважно: это единственный, что у тебя с трудом сформировался в черепе, или же выбрал из сотни равноценных, в чем-то параллельных или взаимоисключающих. Теперь же я пускаю течение романа по множеству развилок, героев корректирую по ходу, задаю им разные характеры, сам удивляюсь поворотам, но не пускаю на самотек, как любят перед восторженными дурами выпендриваться закомплексованные. Дескать, ах-ах, герои имеют свою судьбу, идут сами, а я только записываю за ними. И, конечно же, не знаю, чем роман кончится.

Дешевая отмазка! Всякий писатель знает, чем роман закончится. Он и не начинает, пока не придумает концовку. А насчет того, что в самом деле не знает, так только начинающие не знают, чем закончить. Мы, профи, знаем четко начало и конец, даже середину представляем в общем-то, хотя и смутно. В середине могут быть разные повороты, но концовка – готовится заранее!

Я наоткрывал множество окошек, экран у меня громадный, чуть ли не во всю стену, все помещается… пока что помещается, и мозг разогрелся, хватая информацию сразу из разных источников. Раньше лучшее образование получали те дети дворян, у кого была бонна и школьный учитель из Франции, потом – дети графьев и партработников, а сейчас самые сверхценные люди – это те, кто не получил принудительного образования, что вообще отбивает страсть к учебе, а обучился нужному сам, через Интернет. У них нет штампов, зашоренности, навязанных преподавателем или студенческим обществом взглядов. Такие «доходят до всего» сами, а в помощь – все библиотеки мира, консультации по всем вопросам… согласитесь, это очень немало.

Если честно, то это невообразимо много. Во всяком случае, намного больше, чем получают обычные студенты в старообрядческих… в смысле старозаветных… нет, старомодных вузах, колледжах и прочих академиях. Пусть даже эти учебные заведения именуются элитными, суперэлитными, высококлассными, с древними традициями… не понимая, что слово «традиция» сейчас работает против, а не за. Все равно в любых учебных заведениях выпускают специалистов, а прогрессу остро нужны творцы. Но творцами становятся только в процессе самостоятельного и даже несколько хаотичного обучения, когда обучающийся сам выбирает и скорость усвоения материала, и темы, и их толкование.

Я додумал эту мысль до конца, очень уж она лестная, погладил себя по голове, похлопал по плечу и даже сказал вслух:

– Ай да Пушкин, сукин сын!.. Ай да молодец!

Глава 3

Рука безуспешно шарила в хлебнице. Я повернулся и обнаружил, что ладонь шлепает по голой полке, будто ловит прыгающего лягушонка. Ладно, сыр можно и без хлеба… но в холодильнике тоже хоть шаром покати. Черт, чего только не получаю по Интернету, а вот за продуктами приходится как дикарю в гастроном.

Мягко звякнул телефон, на экране появилась крупноформатная морда Благовещенского, чуточку подретушированная, без этого он не может, хотя, по мне, чего стесняться ранней лысины, у кого-то она уже с двадцати лет, а Благовещенскому все-таки за сорок, ничего страшного. Правда, выглядит очень моложаво, больше тридцати лет не дают, но какая нам, мужчинам, на фиг разница, на сколько выглядим? Мы всегда орлы!

– Привет, – сказал я.

Телефон включился, до этого времени, пока я колебался, экран у Благовещенского оставался темным, что значит, никто у меня не отвечает, а сейчас он оживился, задвигался, сказал с подъемом:

– Здравствуй, вечный труженик!

– Привет, – повторил я, теперь уже для Благовещенского, предупредил сразу: – Денег не дам!

Он сделал обиженное лицо:

– Ну что ты такой приземленный?.. Я тебе хотел о Высоком…

– …а закончить: «…одолжи сто баксов»?

– Ну что ты, – повторил он, – я только хотел сообщить приятную новость…

– Какую? Сто баксов не дам!

– Последнюю пиратскую библиотеку прикрыли, – сообщил он. – Совсем хитрая была, дрейфующая, на корабле! Чуть ли не под настоящим пиратским флагом. Потому и трудно было ее прикрыть, энтузиаст попался, боролся до конца! А там у него было полно твоих книг.

Я кивнул, новость в самом деле хорошая.

– Только что-то не верю, что так уж и последний.

– Его не просто прикрыли, но и посадили на семь лет. За упорное укрывательство, за пренебрежение законодательством и все такое. Так что с тебя в любом случае причитается! Ладно, пусть не сто баксов, но девяносто дашь?.. Ну, восемьдесят?.. Семьдесят?

Я вздохнул.

– Полста дам. Я сейчас иду в булочную, пересечемся.

Он вскрикнул обрадованно:

– Сейчас выхожу!

Я с отвращением натянул шорты, не идти же на улицу в плавках, надел майку и пошел в прихожую. Барбос опередил меня, чуть не сбив с ног, запрыгал у двери. Я вздохнул, надел ему ошейник, поводок оставил дома, булочная рядом, а Барбоса знает и любит весь дом, а также жильцы дома напротив. Булочная же посредине, так что никто не вопит: «Убэрите сабаку, пачэму бэз намордныка?»

Новость хорошая, хотя не очень-то верю в полную и окончательную. В одном месте уничтожат, в другом открывают. А то, что они существуют, видно даже по емэйлам или по записям на форуме, где наивно спрашивают, где можно скачать на халяву ту или иную мою книгу! Вроде бы все прекрасно понимают, что писатель живет только за счет издания книг, а все это «на халяву» – прямое воровство, но все-таки…

Писательский труд стал невыгоден в первую очередь из-за такого вот воровства, а уж потом под натиском видеокниг. Из литературы ушли профессионалы, что снабжали рынок добротными детективами, фантастикой, мелодрамами. Остались те, кому неважно, будут им платить или не будут, им главное – увидеть свой текст. Как называются эти люди, объяснять не надо.

Так мелочная жадность и нежелание платить даже крохи погубили целую отрасль культуры.

Эти воры делали невинные глаза и говорили о высокой роли свободы информации, но что-то не требовали, чтобы актеры играли для них бесплатно, не требовали, чтобы их пропускали в кинотеатры за так, а вот чтобы авторы писали бесплатно – да. Дескать, вы пишите в свободное от укладывания асфальта на дорогах время, а я скачаю вашу книгу на халяву. И не понимают, что когда автор пишет только в свободное от основной работы время, то он не просто пишет урывками, пишет очень мало, но и… пишет плохо! Только в постоянной работе оттачивается стиль, язык, образы сюжеты, динамика. Словом, все то, что делает книгу интересной.

Авторам не стали платить, в литературе уцелели одни графоманы. Если объяснять на пальцах, то графоманы – это люди, которые любят писать, обожают писать, но не умеют критически оценивать написанное. Им нравится все, что они написали: да, такие будут писать и бесплатно. А настоящие авторы всегда недовольны написанным. Им если не платить за этот труд, который они выполняют с отвращением, тут же перестанут стучать по клаве. Таким образом любитель халявы остался только с графоманскими произведениями. Их еще полно в текстовом варианте, но уже немало и в формате импов. Правда, пасбайму мало кто качает даже на пробу: все-таки средняя весит триста-четыреста теров, а это дороговато для студента или школьника, основных халявщиков: с бесплатным Рунетом покончили раньше, чем с любителями бесплатного софта.

Барбос вихрем вылетел на лестничную площадку, пугнул двух подростков, гостей соседки, все трое вышли покурить, соседка сразу засюсюкала:

– Барбосик, ты наше чудо… И за что мы все тебя любим?

Парни пугливо посматривали на могучие челюсти Барбоса, а тот прыгал вокруг соседки и старался лизнуть ей нос. Она смеялась, отмахивалась, поинтересовалась:

– В булочную?

– Да, – ответил я озадаченно, – а что, на мне написано?

Она расхохоталась:

– Все остальное, даже воду в бутылях, вам приносят на дом!

Я кивнул, все верно, хлеб как-то неловко заказывать, это не ящик с минеральной водой или пара ящиков пива. Хлеб на неделю не купишь, а из-за каждой булочки вызывать человека – как-то неловко даже для такого лодыря, как я. Хотя я, конечно, не лодырь, просто я работаю много, очень много. И вообще это мое кредо: писать много. Я не молод, застал еще то время, когда писали ручкой, макая в чернильницу, потом печатали на механических машинках, а сейчас вот на компьютере. Причем я одним из первых перешел… вообще-то это я так из скромности, на самом деле я первый перешел от печатания буковок напрямую к работе с импами, то есть вот так сразу образами, а когда мне надо изобразить стук копыт, то не пишу «простучали копыта», а из десяти тысяч сэмплов выбираю подходящий стук некованого или кованого коня, это как надо по сюжету, стук копыт по камням, по сухой земле, по гравию или по траве…

Но писать много нужно не только потому, что наконец-то дорвался до настоящего творчества, хотя работать с импами – это совсем не то, что с безликими буковками. Здесь размах, богатство, неслыханные возможности, я все еще не овладел ими в полной мере, да и никто не овладеет в полной, это неисчерпаемый мир, к тому же постоянно пополняемый.

Писать много нужно потому, что я из числа профессиональных заглядывателей в будущее, а то, что там вижу, хоть и наполняет душу восторгом, но скоро заставит искать другую работу. Лет через десять можно будет записывать свою личность в такой вот компьютер, в смысле – похожий с виду ящик будет стоять здесь же на столе или в уголке, но, конечно, в тысячу или миллион раз мощнее. По всем прогнозам инженеров, такой комп будет закончен уже в следующем году, по карману сперва только миллиардерам, еще через пару лет станет доступен и миллионерам, а еще через пять лет цена упадет настолько, что смогу купить и я.

Но тут уж неважно, кто первый из писателей купит, я или кто-то другой: этот человек мгновенно завладеет всем книжным рынком, ибо, сбрасывая свое сознание в компьютер, будет мыслить и работать в миллионы раз быстрее, а это значит, что легко и просто сможет выдать пусть не миллион книг в месяц, но хотя бы тысячу, а это обвал, это крушение рынка, это конец такой профессии, как писательство.

Потому надо успеть сейчас заработать какое-то количество денег, чтобы купить такой комп… нет, уже не для работы, на ней сразу крест, просто безумно интересно, как это подключаться к таким мощностям, переливать свое сознание туда и обратно, успевая там за тысячную долю секунды просмотреть через Интернет десяток новеньких фильмов, пару сот клипов, пробежаться по новостям, взглянуть на дайджест последних научных разработок, сосканировать и твердо запомнить все новейшие анекдоты, чтобы щегольнуть в компании…

На пятом этаже подсела супружеская пара, я их не знаю вроде бы, они меня тоже, но Барбоса почему-то узнали: женщина наклонилась и почесала ему спину, мужчина натянуто улыбался и старательно делал вид, что вот нисколечки не боится этого пса-убийцы, собаки-людоеда, которая за прошлый год покусала по стране сто тысяч человек.

– В булочную? – поинтересовалась женщина.

– Точно, – ответил я обреченно.

– Хорошее время, – определила она. – Сейчас как раз свежий хлеб завозят. Я всегда по запаху с той стороны улицы слышу.

– Да, – сказал я знающе, чтобы подтвердить свою репутацию гурмана и умельца выбирать свежий хлеб, – я вот именно, чтобы с запахом!

– И с хрустящей корочкой, – добавила она с улыбкой.

– Обязательно! Иначе что это за хлеб?

Лифт остановился, двери распахнулись, Барбос, к облегчению застывшего мужчины, вылетел вихрем и помчался, делая вид, что вот прям умирает от жажды увидеть зелень и насладиться свежим воздухом после многочасового сидения перед бездушным компьютером.

Я невольно вспомнил Кристину, ей куда жарче, насколько знаю, кондиционеры предусмотрены далеко не во всех моделях «Опелей». На выходе из подъезда в лицо пахнуло расплавленным асфальтом, жарким прокаленным воздухом, потом, горелым железом, гарью, будто где-то поблизости пожар.

Барбос метался по газону, глаза горят азартом, нос вытянулся, как у слона хобот, ноздри трепещут, как крылья стрекозы, для него мир полон запахов, везде медленно тают образы как проходивших недавно людей, так и собак, кошек, даже пролетавших голубей и воробьев. Воровато покосился в сторону огромного мусорного контейнера.

– Не отставай, – велел я строго. – Тоже мне, библиофил!

Он покосился укоризненно большим коричневым глазом. Мол, предатель, отступник, как же можешь смотреть на такое безобразие и не хвататься за сердце?

Барбос недовольно похрюкивал, но перечить не смеет: надо переходить улицу, а если заупрямится – возьму на поводок. Демонстративно покорно перешел рядом, как робот-овчарка держась у левой ноги, но уже на той стороне сразу же ринулся на газон искать следы всяких-разных, к тому же надо успеть оставить свои метки, пусть знают, гады, кто здесь был большой и страшный.

– Далеко не отходи, – велел я.

Дверь магазина услужливо распахнулась, струя прохладного воздуха ударила навстречу, я выпрямился, оживая. Бывший гастроном, а теперь супермаркет, залит ярким светом: специалисты подсчитали, что при таком освещении у людей праздничное настроение, покупают намного больше, берут дорогие продукты и вещи, которые не взяли бы в будни.

Я взял тележку и пошел вдоль полок, народ бродит не спеша, выбирает, советуется с продавцами и друг с другом, что взять, каждый день появляются новые товары, попробуй угадай, какие стоящие, а какие – халтура. А тут еще эти моды, как уже начали называть модифицированные продукты даже древние старушки. Смотришь и не понимаешь, что перед тобой на полке, где вчера лежал обыкновенный картофель.

Возле бесконечного стенда с различными кока-колами, пепсями и спрайтами я поинтересовался у молоденькой продавщицы:

– А какая вода не играет?

– Простите?

– Какая, говорю, фирма, выпускающая газировку, не играет во все эти подарки, выигрыши и прочую… да-да, то самое слово?

Она призадумалась, сказала нерешительно:

– Вроде бы «Праздничная елка»… А зачем вам?

– Я не играю, – объяснил я. – И не хочу оплачивать все эти призовые автомобили и поездки в Канны.

– Ой, это у них такой малый процент от прибыли!

– Все равно, – сказал я твердо. – Не хочу оплачивать чужие выигрыши. Ведь все это включено в себестоимость?.. Я – бедный.

Она с сомнением скользнула взглядом по моим шортам от Джона Ленкиса, сандалиям от Гейбла Урдона, небрежно расстегнутой рубашке с короткими рукавами, даже заметила на запястье часы, которые подарили мне на день рождения, на них можно выменять неплохой автомобиль…

Я таскал за собой тележку, складывал сыр, ветчину, филе красной рыбы и вдруг поймал себя на мысли, что постоянно прикидываю, будет ли Кристина есть это или не будет… черт, да что со мной? Первый раз видишь, что ли, красивую стерву? Как она преспокойно выгибалась перед тобой, дурак, в ванной, красиво так споласкивалась, ржала про себя, глядя на растерянную харю, что пытается сохранить остатки самообладания!

– И виноград, – сказал я продавщице. – Нет, вон те грозди, покрупнее… Да, и груши тоже. Нет, самые крупные. Ладно, пусть дороже, но только чтоб самые спелые и сочные…

В отделе хлебных продуктов увидел согнутую фигуру высокого мужчины, он толкал перед собой пустую тележку. Вот взял буханку хлеба, черного, самого дешевого, двинулся дальше. Уже знаю, в молочном отделе возьмет пакет молока. Самого дешевого. Где полпроцента жирности. Не потому, что боится потолстеть, просто не все литераторы сейчас зарабатывают, как я…

Я ощутил стыд, пошел за ним, мучительно придумывая повод, чтобы либо всучить ему сотню баксов, либо как-то помочь еще. Увы, я не могу помочь в самом главном: не могу помочь напечатать его очередную книгу.

Мне грустно наблюдать живые развалины, которые совсем недавно были сверкающими памятниками, к подножью которых сходились миллионы восторженных поклонников. Эти авторы гремели славой в Советском Союзе, где их якобы «не печатают», «цензура вырезает самое лучшее», «угнетают», «не пропускают», хотя их книги выходили миллионными тиражами и сметались с прилавков в один день. Они все или почти все еще живы. Бодренькие такие старички, при угнетавшей их советской власти успевшие отхватить особнячки, роскошные квартиры, дачи в Переделкино, сейчас при нынешней свободе слова не в состоянии написать ни единой строчки!

Томберг тоже имел все блага, но, будучи человеком беспечным, позволил, чтобы родня прибрала к рукам все, а сам живет в однокомнатной квартире на одной площадке со мной, существует на одну пенсию, ему трудно, бедно, но исповедует старые принципы, то есть «работает со словом» и «подолгу собирает материал».

В то же время он не из старого племени кукушатников, что сейчас дало новую поросль уже на новых технологиях Интернета, компьютерных видеокниг. На съездах и конвентах эти new-кукушатники собираются, хвалят друг друга, раздают один другому премии, называют великими и величайшими, и пусть себе жизнь идет мимо, а среди читателей величайшими считаются совсем другие имена – мы просто закроем глаза, а голову в песок… Увы, Томберг и здесь на отшибе. Черт, сердце щемит от желания помочь, а не знаю, чем.

Во всяком случае, не спорю и не возражаю, когда Томберг начинает говорить о необходимости работать со словом и выгранивать язык. Я не стал бы спорить и с теми, кто стал бы доказывать необходимость выделки кнутов или хомутов. Как оглобли или рессоры для карет ушли в прошлое, так и эта «работа со словом» уходит, только насчет карет до некоторых уже дошло, а вот насчет работы со словом еще не понимают. Хотя вроде бы то же «Слово о полку Игореве» даже арийцы-русские, что потомки этрусков, не в состоянии прочесть без словаря.

Все происходит у них на глазах, но так и не понимают, что уже в прошлом. И подобные взгляды, да и они сами. Переход на компы болезненнее, чем с телег и карет на авто. Тот переход растянулся на сотню лет. Я карет не застал, но телеги хорошо помню. И сейчас в дальних селах запрягают коней в повозки, что-то да перевозят. Так что некоторые фабрики или хотя бы мелкие артели все еще выпускают хомуты, уздечки, шлеи, оглобли и всякое там непонятное, для запрягивания или запрягательства. Или запряжения, неважно. А вот переход от бумажных книг к электронным свершился всего за поколение.

Да за какое поколение – за половину или даже четверть! Полпоколения вообще не знали о персональных компах. А вот теперь без них ни шагу. Когда Томберг начал писать, о компах не слыхали. Когда он был в зените славы, персоналки пошли в широкую продажу. Но не прошло и пятнадцати лет, как бурный рост электронных книг начал вытеснять громоздкие бумажные. Резко упали тиражи. Измельчились гонорары. Сократился ассортимент, ряд жанров вообще исчез с книжных полок. Кому нужна справочная литература по компьютерам, программам, даже по ремонту автомобилей, если все это стремительно устаревает, а на сайтах информация обновляется постоянно?

Правда, в стране десятка два издательств, все еще выпускающих книги. Пятнадцать из них у нас, в Москве. Невероятно дорогие, пышные, с золотым обрезом и шелковыми закладками, уже и не книги, а некое украшение квартиры на любителя, как вот иные покупают и вешают на стены мечи, топоры, лапти. Книжные полки – те же лапти на стене и расписные деревянные ложки на кухне возле электрогриля.

– Петр Янович, – позвал я, – доброго вам здоровьичка!

Он обернулся, расплылся в улыбке.

– А, Володенька!.. Как поживаете?.. Ого, вам не тяжело такую телегу таскать?

– Гости у меня, – промямлил я, – встречу отмечаем, надо приготовиться. Как жисть, что слышно?..

– Да какие теперь новости?.. Еще одно издательство закрылось вчера. Да так страшно!.. Представляете, на складах штабели с книгами, так вот их даже не пытались продать хотя бы по сниженной цене. Можно было бы хоть в электричках… Просто бросили все. Этого я не могу даже понять. Страшное время!

Я поддакнул:

– Да, тяжелое время… Кстати, я совершенно случайно наткнулся на редкое издание «Цветов зла» Бодлера. Загляните ко мне, я вам с удовольствием презентую.

Он всплеснул руками.

– Да что вы, Володенька?.. Как вам такое удается?.. Я вроде бы знаю все букинистики и антикварные магазины Москвы… Где же она могла появиться?

Я засмеялся:

– Места знать надо!

Я пошел толкать свою тележку дальше, а он смотрел вслед добрыми беспомощными глазами. Я вырос в его глазах, ведь он по старинке обшаривает книжные магазины, пересматривает там все полки, работа для подвижника. Не стоит признаваться, что я просто заглянул в Инете в раздел редких книг, выбрал эти «Цветы», хотя там их хрен знает сколько, все спешат избавляться от этого хлама, тут же оформил заказ, и через пару часов посыльный уже звонил в дверь. Я принял книгу, оплатил ему заказ и проезд на метро, и то и другое – копейки. Во всяком случае, дешевле, чем купил бы в букмагазине.

На выходе из магазина я взял кое-что из прохладительного, все можно бы заказать и по Интернету, доставят тут же, но все-таки иногда по старинке люблю смотреть на то, что покупаю, выбирать и даже перебирать на полке аккуратно упакованные в целлофан пакетики, вроде бы одинаковые, но все же, все же…

И мне, и Томбергу, и другим авторам бывало обидно, что книгу пишу полгода, а прочитывают ее за вечер. Но вот теперь я работаю над видеороманом два-три месяца, а прочитывают его, вернее – проходят не быстрее, чем за месяц-два. И то, если каждый день за экраном до полуночи. А если урывать по паре часов в сутки, то чтение, которое уже и не чтение, а сопереживание с героями, займет даже больше, чем написание.

Такая технология ударила по слабым авторам сильнее, чем пиратские размещения их текстов в Интернете. Видеокниг потребовалось в сотню раз меньше, чем бумажных, тех средний читатель покупал пятьдесят-сто в год, а видеокниг и десяток ему выше крыши. Потому теперь все тиражи, все гонорары, все внимание, что раньше распылялось на сотню авторов, сконцентрировалось на десяти. Я был в десятке бумажных, остался в ней и при переходе на видеокниги. Даже не просто в десятке, а в самой верхней ее части.

Глава 4

Группа детей на самом что ни есть солнцепеке окружила счастливого Барбоса, примеряет ему венок из цветов. Барбос счастлив, дети тоже. В отличие от взрослых, большинство из них безошибочно чувствует характер собаки, а грозная внешность… так все взрослые выглядят крупнее и сильнее, но не кусаются же.

Заприметив меня, Барбос заулыбался и помахал обрубком хвоста, но с места не сдвинулся, его окружили со всех сторон. Две пары родителей в сторонке оживленно беседуют, на детей ноль внимания. Одна пара – кавказцы, что удивительно, они панически боятся собак и детей приучили шарахаться. Но эти, видимо, уже обрусели. Даже омосквичились.

– Пора, – сказал я, подходя к детям. – Здравствуйте, господа. Позвольте увести этого крокодила.

– Это не крокодил, – запищал один.

– Это собачка! – добавил второй.

А третий сказал веско:

– Она добрая!

А кареглазая девчушка, что держалась за их спинами, добавила застенчиво:

– И красивая…

– Не гордись, – сказал я Барбосу наставительно. – Гордыня – грех.

С кучей полиэтиленовых пакетов я перешел на ту сторону улицы, асфальт размягчился, как воск, прогибается под подошвами. Барбос понесся впереди приветствовать велосипедистов и мамашу с коляской, все выходят из нашего подъезда, я тащился следом.

Подходя к дому, замедлил шаг, высматривая Благовещенского. Лучше встретить здесь, а то заявится в квартиру, оттуда так просто не выставишь, придется угощать, что за дурацкий обычай у этих, как их, русских, к племени которых, увы, принадлежу и я сам. В сторонке от подъезда, но так, чтобы жильцам не ходить далеко, огромные контейнеры для мусора.

Я покосился на контейнер, доверху заполненный книгами вперемешку с пустыми пластиковыми бутылками, раздутыми пакетами с очистками и прочим сором. По статистике, только в мусорные ящики Москвы ежедневно выбрасывается около двух-трех миллионов книг. Конечно, выбрасывали книги и раньше. К примеру, устаревшие школьные учебники: изуродованные, растрепанные, изрисованные, но сейчас начали планомерно чистить домашние библиотеки и от сравнительно новых книг, именно это и дало ужасающую цифру в два-три миллиона три года назад, что через год возросла до десяти миллионов, а в этом году вообще начался обвал: сто миллионов книг в день!

Сто миллионов – это значит, что каждый житель Москвы ежедневно выбрасывает по восемь книг, но на самом деле, конечно, многие вообще не имеют дома книг, так что это избавление от книг значит тотальное избавление от древних форматов бумажных книг и переход на электронные носители.

Примета времени: ежедневно прибавляется штук двадцать-тридцать книг. Наш дом – обычный дом, многоквартирный и многоподъездный. В нашем, к примеру, шесть подъездов. У каждого свой мусорный ящик. И в каждый ежедневно выбрасывают десятки книг. Таких домов в Москве тысячи и тысячи, десятки тысяч.

Я не раз видел, как Томберг, не стыдясь соседей, рылся в выброшенных книгах. Правда, ничего не брал, но всякий раз темнел лицом, хватался за сердце и говорил измученным голосом:

– Но это же… книги! Как можно? Я не понимаю, как можно?

– Богатеют люди, – сказал я однажды.

– Богатеют? – переспросил он. – Или беднеют?

Я понял, что он имел в виду, но кивнул, подтвердил:

– Богатеют. Теперь им мало домашних библиотек в тысячу книг. А современные носители позволяют держать дома все издания мира, все картины и все фильмы. Вот и… приобретают. А книги… книги чересчур громоздки.

Он прошептал:

– Но зачем же избавляться от настоящих? У меня тоже на диске вся Ленинская библиотека, вы мне ее скинули, но я берегу и настоящие…

Потому, подумал я, что не открываешь электронные. Они тоже настоящие. Еще настоящее! А кто открывает, тот вскоре понимает, что держать в квартире эти старинные фолианты, собирающие пыль, все равно, что в современном гараже среди ультрасовременных автомобилей ставить карету. И четверку лошадей, за которыми еще надо убирать каштаны, кормить, лечить.

– Вы – исключение, – сказал я.

Он невесело улыбался, хороший и мудрый старик, но, к сожалению, вся его мудрость ограничена тем, уходящим веком. Там он знает и понимает все, а чего и не знает, то чувствует интуитивно точно, нового же века инстинктивно боится.

Сейчас у контейнеров пусто, а других энтузиастов, спасающих книги от варварского уничтожения, что-то не видно. Конечно, они есть, кто-то роется, подобно Томбергу, но это возле других домов. Не так уж и много на свете томбергов. Я так же невесело смотрел на мусорный контейнер, Барбос убежал на газон, оттуда посматривал на меня с опаской: не закричу ли это самое противное: «Барбос, домой!», торопливо носился по траве, вынюхивал запахи.

Издали раздался горестный крик:

– Володя, прости, опоздал!.. Ну вот такой я опоздун, хоть убей!.. Ну, хошь, на колени встану!

Благовещенский шел размашистой походкой, почти бежал, в самом деле запыхавшийся, словно до встречи со мной успел заскочить еще к кому-то и стрельнуть баксов.

Я молча достал из нагрудного кармана полсотни, Благовещенский радостно заулыбался, видимо, побаивался, что передумаю, вскричал:

– Вижу-вижу, куда обращен твой взор!.. Гибнет культура, да, Володя?..

– Гибнет-гибнет, – подтвердил я.

– А с нею гибнет и весь мир, – сказал он патетически.

– На, – сказал я, – держи.

– Спасибо, Володя, – сказал он с чувством. – Есть же люди, поддерживают нас, людей культуры, в трудный час! Ты один из таких великих людей. Как тебе удается выживать к этом мире, не знаю, может быть, по ночам старушек топором, но главное ведь в рыночном мире не кого убиваешь, а куда деньги вкладываешь, верно? А ты вкладываешь в святое дело…

Я промолчал, очень немногие знают, что в жанре пасбайм я на вершине списка. Шумиха мне ни к чему, для своих коллег я остаюсь старорежимным писателем-текстовиком, никому не рассказываю, что я и есть тот самый гад, что клепает интерактивные романы, псевдоним надежно закрывает от просто любопытных, а свое имя поставлю на Главной Книге. Я вошел в десятку сильнейших авторов еще в эру бумажных, как раз, когда перед их закатом был кратковременный расцвет. Скромно замечу, что свою лепту вложил и я, первым в мире введя в художественный текст смайлики и прочие иероглифы и пиктограмки. Раньше они были невозможны, потому что буквы отливались из свинца, процесс печати непрост, очень непрост, я еще застал то время и с содроганием вспоминаю жуткие времена, чуть ли не средневековье, что, по сути, и есть средневековье: процесс печати в двадцатом веке был практически тот же, что и у Гуттенберга. Потом же, с приходом компьютеризации, каждый автор уже мог сам придумывать особые значки и вводить в текст, как сам создавать свои шрифты, менять начертания уже привычных.

Когда книги начали переводить в электронную форму, смайлики стало возможным делать уже не застывшими, как на бумаге, а подмигивающими, кривляющимися, показывающими язык или делающими рожки. Авторы начали использовать звуковые и световые эффекты для оформления. Иллюстрации стали живыми, изображения начали двигаться, рубиться мечами или целоваться. Пространство для текста все больше суживалось, наконец осталось только для коротких комментариев, самых необходимых, но я исповедовал принцип, что любые комментарии – это таблички на дереве с надписью «Дерево», потому отказался полностью, все надо уметь выражать в действии, жесте.

Благовещенский даже на смайлики перешел запоздало: они уже из смайликов плавно переходили в импы, а он только-только осваивал первые улыбочки, что и дали название самим значкам, хотя смайликами потом назывались даже вот такие значки, к примеру:

(…!…) – жопа обыкновенная

(……!……) – жирная

(…….) – плоская

(!) – тощая

{…!…} – шикарная

(…*…) – геморройная

(…zzz…) – усталая

(…?…) – безмозглая

(…о…) – пользованная

(…0…) – много раз пользованная

(…$…) – новорусская

(…x…) – поцелуй меня в жопу!

(…Х…) – оставь мою жопу в покое!

Старшее поколение морщилось, называло это то андергаундом, то маргинальной культурой, но могучая орава значков вторглась в крохотную тридцатидвухбуквенную группку и почти поглотила их в своей стотысячной массе. Пришлось со значками считаться всем, даже самым высоколобым консерваторам, а пока они осваивали эти дополнительные значки, усиливающие выразительность текста, я уже перешел на полную, как поначалу называли, за неимением термина, кинематографичность. Потом утвердилось название пасбайм, то есть пассивных байм, в отличие от просто байм, где игрок с самого начала полный творец мира и хозяин своей судьбы и судеб всех встречных.

Другие авторы перешли на пасбаймы позже, перешли вынужденно, куда денешься, читательский спрос диктует форму изложения. Не хочешь – выбирай другую профессию.

Так что сейчас книги состоят из импов – богатейшего набора символов, картинок, звуков, и это уже молодым ребятам почти что привычно. Это не тридцать две буквы! Уже в самом начале перехода на импатику были тысячи и тысячи сэмплов, а теперь пишущие оперируют набором в сотни тысяч, миллионы знаков, изображений, звуков. На подходе вибротактильные символы, феромоновые, если на пальцах – запаховые, а затем и вовсе галюцигенные, прямо воздействующие на нервную систему.

Благовещенский быстро спрятал деньги в карман, а сам тараторил и тараторил, и все про высшую роль культуры, про ее истинную непроходящую ценность, про ее величие и значение… Как хорошо понимаю тех, кто при слове «культура» хватался за пистолет!

– Ты в ЦДЛ сегодня пойдешь? – спросил он наконец.

– А что там?

– Презентация нового сборника стихов Тишкевича!

– Ого, – удивился я. – Издали?

– Ну, не совсем… В Интернете разместил.

Я вспомнил Тишкевича, одного из самых тупоголовых консерваторов, до последнего клял засилье техники и всевластие Интернета.

– И уже презентация? Раньше размещение в Интернете вообще публикацией не считали…

– Смотря какая публикация, – сказал он торопливо. – Придешь? Клянусь, не попрошу меня угостить ведром черной икры!

Я отмахнулся.

– Извини, работать надо. Бывай!.. Барбос, домой, домой, не прикидывайся глухим.

Я почти вбежал под козырек, обливаясь потом, а когда открылась дверь, вдвинулся тамбур, мокрый, будто меня обрызгало из поливочной машины. В тамбуре вообще прохладно, работает кондишен, но Барбос все равно плелся недовольный, не успел обнюхать весь район.

Импатика, как ни странно, несмотря на все ее богатство, пробивалась долго и трудно. У книги есть то неоспоримое преимущество, которое не могли отобрать ни кино, ни телевидение, ни даже баймы: она интерактивна уже по самой природе букв, этих крохотных символов, таких невзрачных, таких простеньких, таких обезличенных самих по себе.

Читающий книгу сам творит себе фильм, даже не фильм, а целый мир: создает пространство, населяет его персонажами, общается с ними. Что создает именно каждый читающий, видно уже из того, что по одной и той же книге каждый лепит нечто личное. Если в фильме все для всех одинаково, то в книге фразу: «Вошла красивая девушка», все сорок тысяч человек, купивших книгу, рисуют себе сорок тысяч разных красоток: худых, толстеньких, рослых, дюймовочек, стриженых, длинноволосых, блондинок, брюнеток, с мощным выменем или вовсе без сисек, нордических, монголовидных, с кольцом в носу или без…

Я первый придумал паллиатив: начал создавать ветви сюжета. После обязательной для всех первой сцены давал вариант, условно говоря, «да или нет», а затем разрабатывал каждый в отдельности, а там давал возможность выбирать еще и еще. Таким образом, читатель мог выбрать вариант действия, как бы поступил именно он, и потому к финалу книги каждый приходил с закономерным результатом.

Конечно, это не сорок тысяч миров, как при чтении письменной книги, больше чем просто на сорок разных ветвей у меня сил не хватало, но и то для большинства авторов просто недостижимо: едва-едва набирают три-четыре непротиворечивые концовки. Правда, сорок тысяч и не требуется. На самом деле разброс вкусов не настолько велик, как кажется. В этом убеждается каждый автор, поставивший книгу в Сеть или же выслушивающий комментарии к уже вышедшей из печати.

Сперва все отзывы выглядят яркими и свежими, потом начинают повторяться, а затем уже свежая мысль или пожелание вообще редкость, наконец, автор видит, что все его читатели укладываются в десяток, если не меньше, четко очерченных категорий. Вкусы и пристрастия, увы, у большинства одинаковы. Чтобы услышать что-то иное, надо вообще сменить жанр, написать нечто рассчитанное на принципиально другую аудиторию.

Конечно, видеокниги потеряли многое из того, что присуще книгам: метафоры, многозначность слов, иные истолкования уже известных символов, что позволяет создавать намеки, юмор оттенков, но зато прибрели то, чем отличается век нынешний от всех веков предыдущих: огромное, просто невообразимое количество информации, вбитой в каждый текст! На этом фоне потери буквенных метафор не больше потерь умения плести кнуты или разжигать огонь трением. Да, современный человек не умеет ни того, ни другого, но кнут ему без надобности, огонь зажжет от зажигалки, зато сохраненные время и усилия потратит на что-то более полезное.

Барбос первым врывается в квартиру, делая вид, что ноги можно не мыть, чует, когда в самом деле эту процедуру прыганья в ванну можно пропустить, ринулся к миске, оглянулся с укором.

– Щас, – сказал я. – Тебе бы только жратаньки!

Зато не пью, ответил он мне взглядом. Наша собачья нация не спивается, не вымирает.

– Погоди, – сказал я миролюбиво. – Сейчас себе сделаю… и тебе.

Он прошел к дверям ванной, рухнул на бок и сразу же задышал хрипло, громко, внутри начало сипеть, стонать, рычать. Не подхватил бы воспаление легких на сквозняке в такую жару. Даже не отодвинул лапу, когда я пошел в комнату, тем более – не сунул любопытную морду в пакеты, я всегда покупаю что-нибудь и для него: вяленые свиные уши или сахарные косточки.

– Зайчик, – сказал я, на блоке вспыхнул зеленый огонек, послышалось легкое ворчание. Раньше комп включался по слову «комп», но я часто употреблял это словцо в разговоре и потому нередко, разговаривая по телефону, слышал за спиной щелчок и басовитое гудение разгоняющегося проца.

Мне показалось, что от ящика пахнуло волной тепла. Это зимой я его не выключаю, но сейчас, в такую жару, жму на слипер сразу же, едва подниму зад со стула. Даже крохотный кулер нагревает воздух.

– Диск дэ, ворк, «На взлете»…

Операционка закончила тестировать, ловить вирусы и убирать спам, на экране высветился чистый лист со скромным названием «На взлете» и подзаголовком «Новый роман. К Новому году – сдать!!!». В уголочке табло кондишена сообщило, что из-за включенного компьютера температура в помещении поднимется на ноль-ноль три градуса, так что придется по дефолту увеличить расход энергии на охлаждение до установленной температуры. Подтверждения не требуется, это так, мол, просто сообщение для памяти, чтобы потом не говорили, что кондишен прожорливый, энергии жрет все больше…

Я сбросил одежду и шагнул в душевую кабинку. «На взлете» будет совершенно новое… идея же есть, тема есть, наступает самое гнусное – придумать и разработать сюжет. А это надо сделать еще в то время, пока дострагиваю, как папа Карло, предыдущий роман о моих рыцарях… где тоже неожиданностей на пять романов среднего автора.

Глава 5

Через полчаса звонок в дверь. Я открыл, Томберг, это деликатнейшее интеллигентное существо, едва не отпихнув меня, устремился в кабинет. И, как всегда, затормозил, на лице – смятение, что переходит в сильнейшее отвращение. Это еще ничего, малость привык, раньше будто натыкался на заплеванную стену. У каждого уважающего себя писателя… так говорят, а на самом деле с самоуважением здесь ничего общего, правильнее сказать: у всякого, кто желает, чтобы его принимали за солидного писателя, образованного человека и вообще тилигента, дом всегда заполнен книгами. Кроме книжных шкафов, хозяин вешает дополнительные книжные полки, занимая ими все стены, это якобы сразу говорит в его пользу.

Но в моей квартире нет ни одной книги. Это всегда шокирует гостей. Даже тех, кто заходит не впервые. Да и потом привыкают очень неохотно, а то и вовсе не могут. Просто не могут. Даже те из писателей, кто давно перешел на комп и создает электронные книги, все равно сохранили эти огромные нелепые полки, что гнутся под тяжестью множества книг.

Хозяину приходится то и дело проходить по ним с пылесосом, глотать таблетки от аллергии, но эти старинные издания… уже старинные, пусть даже выпущены в этом году, продолжают надменно смотреть с книжных полок, из-за стекол шкафов, даже с антресолей. У двух моих знакомых такие книжные полки прибиты даже в прихожей, из двух комнат почти вытеснили хозяев: по всем трем стенам эти полки от пола до потолка, книги в три ряда, а вбиты так плотно, что ногти обломаешь при попытке вытянуть. Я один раз пытался ради интереса, но решил, что хозяин для надежности склеил корешки. Или же корешки склеились сами от тесноты, духоты и высокой температуры.

У меня даже стол не как у людей, а так называемый компьютерный. На самом деле это такой же стол, только чуть-чуть более приспособленный. На нем удобно поставить монитор, расположить клаву, мышку и ящик процессора. Да еще сверху и по бокам есть такие узенькие полочки, куда могли бы поместиться разве что книги-малютки. Это для лазерных дисков, там даже есть такие специальные бороздки, точно по дискам. На верхней полочке поместится сотня дисков, и на вертикальных – по семьдесят штук.

У меня на верхней всего два десятка дисков. Один из них – все энциклопедии мира, в том числе и в фильмах, на втором – все книги мира, включая Ленинку и библиотеку Конгресса США, на третьем – все фильмы, начиная с «Прибытия поезда» и до самых последних новинок. Надо сказать, что первый и второй диски заполнены едва ли на треть, диск с фильмами почти полон, скоро можно начинать заполнять второй. Четвертый диск – все компьютерные игры, этот не заполнен и на сотую долю объема… Остальные диски – пустые. Вертикальные полочки вообще зияют пустотой, там нет даже пустых дисков. Словом, не так уж и много накопило человечество культурной информации, если все-все написанное и созданное им, начиная от наскальных рисунков и глиняных табличек и до писанины графоманов в Интернете, – умещается на узенькой верхней полке моего стола!

Сам по себе компьютерный стол – гордость современной мысли дизайнеров. Но я вспоминаю первые модели автомобилей, почти точные копии карет и понимаю, что совсем скоро этот компьютерный стол отойдет от привычного стола еще дальше, чем автомобиль отошел от облика кареты. А человек за ним, может быть, будет не сидеть, как вот сейчас я, а будет лежать или висеть. Может быть, даже подвешенный за ногу, хе-хе, кто их знает, потомков.

Томберг уже ухватил заветную книгу, жадно щупает, едва ли не лижет. Пальцы вздрагивают, но листает бережно, почти благоговейно, так бы листал неофит впервые попавшую ему в руки Библию с пометками самого Иисуса Христа.

– Господи, – сказал он почти шепотом, – я даже не знал, что существует и такое издание… Это же совершеннейший раритет!.. Это же подлинное сокровище…

– В том магазине этого не знали, – сообщил я гордо.

– Невежественные люди, – сказал он с жаром. – Как таких допускают к работе с книгами?.. Это просто варвары.

– Но мне это сработало на пользу!

– Да, но… эти люди могут не принять на комиссию ценные книги, а взять никчемнейшие боевички…

Он говорил и говорил, красиво и пафосно, а я криво и терпеливо улыбался, пережидал. Спорить и доказывать что-то бесполезно. Он убежден в своей правоте прежде всего потому, что «все так думают». В это «все» входят не всякие там дворники и вечно пьяненькие водопроводчики, а только элитные книгоманы и книголюбы, которые забыли, что книга – это источник знания, радости, наслаждения, катарсиса и прочее, прочее, для них книга – это бумага, переплет, каптал, шрифт, рисунки, правильное расположение букв. Как если бы я вот ценил вот эту упаковку от пачки кофе больше, чем сам кофе, или покупал бы хорошо оформленные пакеты с молоком и ставил на полку, любовался ими, покупал еще и еще, заполнил бы ими все свободные места в доме.

За окном хлопнуло, в воздух взвилась, рассыпая бенгальские огоньки, ракета. Радостно закричали ребятишки. Я скосил глаза, видел, как они собрались на крохотном зеленом пятачке перед домом, устанавливают еще одну шутиху. Маленькие совсем, подростки, трое мальчишек и две девушки. У двоих на поясах пейджеры, у одного мобильник. Теперь мобильники принимают и отправляют емэйлы, на крохотных экранчиках можно поиграть в компьютерные игры, даже продвинутые, вон мимо проехал «мерс», там гидроусилитель руля, встроенный комп, спутниковая навигация, все навороты… По улице бесшумно прокатил длинный, как гусеница, автобус, над проезжей частью горят электрические лампы…

…а эта чистая душа зудит, что я должен свято относиться к буквам! К буквам, которые придумали финикийцы или еще какие-то вымершие народы, что не видели всего этого сверкающего великолепия современного мира. К буквам, которые выбивали на скалах, чертили на глиняных пластинках… И вот я должен только ими пользоваться в своем современном мире, полном самолетов, лент шоссе, скоростных машин, авианосцев, космических кораблей, тех же компьютеров, Интернета! Идиот, добрый, хороший, замечательный идиот. Красивый, благородный, возвышенный и очень симпатичный мне идиот с так называемым высшим образованием. Для идиотов этот диплом как бы индульгенция на непогрешимость и выставление своего мнения, как единственно верного.

Нет, как чешет этот миляга, как чешет! Чувствуется, даже сам не думает, что говорит. Думал бы, запнулся бы хоть раз. Я, кстати, к буквам отношусь как раз свято, как к боевым ветеранам, что тысячи лет воевали, истекали кровью, упорно защищали культуру, сохранили и передали нам. Но мы будем полными ничтожествами, если так и не возьмем ношу на свои плечи, не отправим ветеранов на заслуженный отдых. Я, например, уже взял. У меня старые буквенные книги хранятся на сидюках, цифровая запись, там они вечны, страницы не выгорят на солнце, каптал не истреплется. А культуру развивают и несут дальше в тысячи раз более мощные и емкие единицы информации – импы. Не враги буквам, а всего лишь их потомки. Более развитые. Как вон тот стремительный «мерс» не скрывает, что он – потомок тихоходной кареты. А вон тот пронесшийся «Икарус» – потомок вместительной телеги.

Я кивнул на плиту:

– Кофе, Петр Янович?.. По чашечке?

– Да я и так вас отрываю, Володенька…

– Ничего, – заверил я, – у меня как раз перерыв. Писатель ведь и думать должен, не только же писать?

– Да-да, совершено верно…

К кофе я сделал бутерброды с икрой, постарался побольше, Томберг смущался, отнекивался, но раз согласился на кофе, то придется освоить и бутерброды, а что великоваты, так это мой промах, не умею делать изящные, руки кривые. Мы пили кофе, крепкий, ароматный, Томберг все косился на мой раскрытый ноутбук, осведомился в который раз:

– А я вам точно не мешаю работать, Володенька?.. У вас компьютер включен…

– Сам отключится, – отмахнулся. – Он такой, еще три минуты, и сперва – скринсейвер, потом вовсе слипер. Просто с ноутбуком несколько удобнее…

Томберг отхлебывал кофе мелкими бережными глотками. Глаза его время от времени бросали уважительные взгляды на этот навороченный ноутбук.

– Я помню, – сказал он с благоговейным ужасом, – как совсем еще недавно пересел с пишущей машинки за клавиатуру компа! Сперва барабанил, как и на машинке… Где-то с год, честно! Лишь потом как-то осмелился поэкспериментировать в том же текстовом редакторе… Ну, увеличил-уменьшил размер гарнитуры, сменил пару раз сам шрифт, попробовал разные…

Я спросил с почтительным интересом:

– А что, до этого не пробовали?

Томберг признался:

– Нет. Боялся. Понимаете, на машинке шрифт и размер букв не поменяешь… А комп казался страшной штукой. Помните, как чуть что, я вопил: Володенька, помогите!.. Вы являетесь, аки ангел, и говорите, вздыхая, что надо, мол, вытащить дискетку из дисковода, тогда и загрузится… Или, что я ногой выдернул шнур под столом, потому комп не включается… Словом, осмелел, начал пробовать, что за страшные такие опции, как «Буквица», «Правописание», «Автоформат»… И вот тогда-то как обухом ударило… А ведь, подумалось, автор теперь может сам не только набивать текст, но и участвовать в оформлении своей книги! Сам может верстать, сам готовить ее такой, какой хочет видеть, и в таком виде сдавать уже в типографию. Надобность в издательстве отпадает вовсе! Я имею в виду издательских техредов, корректоров, огромное число технического персонала, что с линейками в руках толпой доводят рукопись до того момента, когда ее можно нести в типографию. А у меня это все делает комп. Вернее, я сам с помощью компа. Все технические редакторы, очень важные и высокооплачиваемые персоны в издательствах старого типа, отмерли, вы очень верно говорите, как извозчики или изготовители кнутов!

Я слушал с вялым интересом, старые пердуны всегда любят порассказывать о своих дремучих временах, но Томберг не просто старый пердун, он в самом деле автор божьей милостью, которого я в детстве читал с жадностью.

Томберг вдруг прервал себя на полуслове. Взглянул внезапно помрачневшими глазами.

– Володенька, но что же дальше?.. Что дальше?

– Жизнь, – ответил я.

– Но как же… Как же?.. Я уже сам – издательство, а типография – всего лишь печатный станок. Там печатают то, что я принесу. И что оплачу, естественно. Уже это страшно… Но ведь книгу теснят со страшной силой! Теснило кино, потом – видеомагнитофоны, компьютерные игры, теперь фильмы на дисках. Говорят, уже появились какие-то видеокниги. Я слышал о них в новостях, но, признаться, так и не понял.

Я сказал осторожно:

– Все развивается, Петр Янович.

– Но не регресс ли это?

– Полагаю, нет.

– Вы уверены? Ведь с развитием техники природа человека лучше не стала!.. А вот ухудшиться – ухудшилась, это не только я говорю.

Все больше народу, мелькнуло у меня в черепе, переходит на чтение с экрана. Писатели отчаянно увеличивают количество выпускаемых романов, чтобы как-то прокормиться. Понятно, качество падает. А потребители все больше и больше предпочитают сперва просмотреть в html, а уж потом покупать самое лучшее. Сперва это была одна книга из десяти, потом из ста… А когда дойдет до того, что читатель начнет покупать одну из тысячи прочитанных в Интернете, то книгопечатание умрет полностью. Как и писатели старой формации.

Вдруг он едва не поперхнулся остатками кофе. Глаза стали круглыми.

– А сегодня я еще одно гадкое слово встретил, – сообщил он потрясенным шепотом. – Инфисты!.. Разрастается букет из сорняков дурацкого новояза!

Я смолчал, отстает Томберг. Это слово придумал я, чтобы не употреблять длинное словосочетание «специалисты по информационной войне». Сперва я экспериментировал со словами: «информбоец», «информсолдат», но, во-первых, мы не солдаты, а суперпупергенералы, во-вторых, все равно хреново. А «инфист» неожиданно прижилось, тем более что странным образом распадалось на два английских слова «ин» и «фист», что порождало толкования и замысловатую многосмыслицу, иногда весьма игривую.

Уже через неделю после появления моей статьи с этим термином я встретил его в работе известного профессора Завадского, а еще через месяц его употребляли всюду, как ставшие привычными: драйвер, хард, софт, чип, оцифровка, Инет… Сейчас слово «инфист» знают и пользуют уже во всем мире.

Томберг аккуратно опустил пустую чашку на блюдце, поднялся.

– Спасибо, Володенька, и доброй вам ночи.

– Книгу не забудьте, – напомнил я.

– Володенька, я не могу принять от вас такой подарок…

– Я взял за копейки, – напомнил я. – Взгляните, там впереди лэйбл с новой ценой.

– Но все равно это великая ценность!.. Господи, эти варвары оценили, как выброшенные тапки!

Я отмахнулся.

– Петр Янович, я в стихах полный нуль. Мое пристрастие – философия, этика, религия. А это, сами понимаете, совсем другие люди…

Уже на выходе в прихожую он обернулся, книга прижата к груди, погрозил пальцем.

– Философия – тоже книги. Так что не отгораживайтесь, мы – одни и те же люди.

Он бросил взгляд на экран моего ноутбука. Я шепотом подал команду, скринсейвер исчез, высветился текст, обычный текст, как в книгах. Томберг не догадывается, что автор самых ходовых видеороманов как раз я, его сосед. Именно я вольно или невольно хороню остатки прежней книжной культуры, милой, наивной и допотопной.

Сейчас там на экране текст романа «Мертвые души», шрифт крупный, чтобы Томберг сразу увидел, что читаю классику, а не современную порнуху, уважаю классиков, держу классиков на видном месте, время от времени перечитываю. А вообще слово «классики» произношу часто и всегда уважительно.

Томберг, однако, посмотрел на меня с мягкой укоризной.

– Но как можно читать с экрана? – воскликнул он и добавил патетически: – Не понимаю!.. Просто не понимаю, уж простите великодушно. Это же… это же нелепо! И глаза портятся.

Я покачал головой.

– Это старые представления. Помните большие безобразные мониторы, что едва помещались на столе, похожие на телевизоры?.. Вот те – да, могли влиять на зрение, если, конечно, пялиться на экран неотрывно по двенадцать часов. Ведь что такое тот экран: это та же лампа! А нынешние, жидкокристаллические, построены по другому принципу. На глаза уж никак не повлияют.

Он воскликнул еще патетичнее:

– Но а сама эта штука, этот бездушный элбук? Я хочу держать в руках именно шуршащее страницами, пахнущее типографской краской, чувствовать твердый переплет, который открывается, как раковина нежнейшей устрицы, а там дивное лакомство форзаца, дальше смотрю на титул, уже предвкушая все наслаждение пиршеством, уже слюньки текут, уже страницы шуршат, я слегка сгибаю страницы и бегло пропускаю под пальцами, как опытный картежник, что тасует колоду карт, но не позволяю глазу ухватить хотя бы слово, чтобы не иметь ни малейшего представления о том, что там будет в середине действия, а вы же знаете, какая хитрая штука наш глаз: может при любой скорости выхватить слово, а то и фразу, что сразу раскроет тщательно упрятанный замысел хитроумного автора…

Он задохнулся, сглотнул слюну, кадык дернулся, глаза смотрели мечтательно в пространство, а пальцы нервно дергались, я видел, что они бережно гладят корешок, трогают торец, прощупывают наличие каптала.

– Вы так хорошо рассказываете, – признался я, – что я просто все это увидел!

– Но а как же иначе? – воскликнул он. – Как же?.. Я люблю, я обожаю книги!.. Я вдыхаю их запах, как женщина вдыхает самые изысканные духи. Я смотрю на ряды их корешков, как на лучшие в мире картины, скульптуры или… да что угодно, когда-либо созданное человеком, природой или Творцом! И как от этого дивного мира отказаться?

Я промолчал, любуясь его раскрасневшимся вдохновенным лицом. Я казался себе человеком, приехавшим на первом автомобиле, дребезжащем и отчаянно чихающем отвратительным бензином, к зданию театра, где уже ждут окончания спектакля роскошные и элегантные кареты, коляски, дрожки. Мой автомобиль, понятно, – это слепок с кареты, только вместо коней там впереди примитивный мотор, что шумит страшно, дребезжит, гремит, во все щели вылетают капли грязного кипящего бензина, обжигают кожу и непоправимо пачкают одежду. Благородные кареты сторонятся меня, грязного и нелепого, а господа, выходя из здания театра, смотрят с недоумением и брезгливой жалостью, как на недоумка. Ну кто же сядет в такие вот чудовища, где нет приятного и привычного запаха конского пота, поскрипывания конской сбруи, покачивания на высоких рессорах, щелканья кнута извозчика?

Нет, мелькнула у меня мысль, я уже не на таком авто. Такими были первые бытовые компы, двести восемьдесят шестые, где и монитор крохотный, и сеточка перед ним предохранительная, но зато появились первые тексты, которые можно читать с экрана, хоть и ломая глаза, зато экономя на покупке книги…

– Такие экраны сберегают зрение, – сказал я первое, что пришло в голову.

– Как?

– Можно увеличить шрифт, – объяснил я. – Вы это уже делаете, не так ли?.. Можно сделать подложку другого цвета, белый иногда режет глаз… Вообще можно приспосабливать для чтения разными способами, а вот с книгой только, увы, очки!

Он спохватился:

– Самые отвратительные гости, которые задерживаются в прихожей! Извините, Володенька.

Я закрыл за ним дверь на обычный засов, к электронным можно подобрать ключи, гаркнул, почему-то злясь:

– Инет!

Глава 6

Над Москвой глубокая ночь, но на столбике термометра все еще тридцать. Даже с хвостиком. Я все же открыл окно, выглянул, это называется хлебнуть свежего воздуха, но, понятно, в современных квартирах теперь намного свежее и чище. Так, традиция. Выйти, подышать бензином и прочими загрязнениями, сказать дежурную глупость о здоровой прогулке.

Барбос отправился в прихожую, сдернул с кронштейна поводок и принес мне. Коричневые глаза смотрят с укором. Может быть, и без укора, но почему-то глядя в собачьи глаза всегда чудится в них укор. Будто в чем-то виноваты перед нашими меньшими братьями. Может быть, в том, что мы все умеем, а они нет?

– Ладно-ладно, – сказал я, – только недолго. Возле дома. Я не могу позволить себе длительные прогулки, понял?

Он посмотрел обидчиво, вот и попробуй скажи, что собаки хоть чего-то не понимают, вытянул шею, чтобы я быстрее надел ошейник.

После короткой прогулки, когда Барбос в бешеном темпе побегал по газонам, изредка исчезая за гаражами, я вернулся, помыл паразиту лапы – то ли не научится, то ли хитрит, перед глазами уже поплыли образы. Диван подо мной мягко прогнулся, монитор послушно развернулся в мою сторону. Я еще застал клавиатуры, которые соединялись с компами такими короткими проводами, что приходилось сидеть прямо перед экраном… Да ладно, тогда и экраны были такими крохотными, что с дивана хрен что рассмотришь.

Раньше, помню, поздно вечером в Инете всегда был наплыв юзеров, скорость резко падала. После полуночи, когда льготный тариф, вообще не удавалось пробиться в Сеть: линия всегда забита. Сейчас же смешно вспомнить те скорости, забитый трафик, трудности дозвона. После диалапа пришли выделенки, спутниковые, Интернет-2, оптоволокно и, наконец, флеш-спринт, при котором я трехсотгигабайтный фильм скачиваю за треть секунды. Да и то бурчу, что медленно.

Поработав с дивана, потащился на кухню, пора бы бутербродик, снова голосовыми командами попрыгал по сайтам. Все еще чувствую неясную вину перед Томбергом, хотя это не я перевел все философские труды в цифру, так что философия для меня – совсем не книги, а познание смысла бытия и целей жизни.

На моем сайте идет жаркое обсуждение на тему, какой пляж в Москве чище, я просмотрел заглавные постинги, заглянул на пару новостных серверов, пробежался по игровым, а в заключение заглянул на сайт «Вся-вся фантастика». Там на форуме дискуссия о какой-то книге, суть спора вскоре была потеряна, флеймисты обвиняли друг друга в неграмотности, в дурости, в самопиаре, потом кто-то заорал, что под таким-то ником пишет сам Владимир Факельный, потому и защищает такую гниль, тут же несколько голосов поддержали, ага, мол, в самом деле Владимир Факельный под ником, даже под двумя, тремя никами, его стиль, его фразы.

Я прочел внимательно, мелькнула даже мысль написать зло и ядовито в ответ, но тут же остыл и пошел на сайты софта в поисках новых скинов. Странно, эти недоумки на «Всей-всей фантастике» в самом деле уверены, что это я там у них на форуме с кем-то лаюсь, доказываю, исхожу слюной и злобой, пытаюсь переубедить или переспорить какого-то первоклашку, что пишет «извеняюсь» и запятые расставляет наугад.

Хотя нет, не странно. Конечно же, любому из недругов хотелось бы стукнуть по голове Самого, потому и высматривают среди своих оппонентов по Сети: нет ли Его под ником? И радостно накидываются на подозреваемого, не понимая самого механизма творчества. Вот я делаю роман, он стреляет сразу огромным тиражом, поражая первым же выстрелом сто тысяч человек. И потом, когда я перейду к другому роману, буду заниматься совсем другим проектом, оставленная пушка по-прежнему будет стрелять, как стреляет, скажем, мой «Юзверь», стреляет вот уже десять лет, с каждым выстрелом поражая огромные площади и, чего лукавить, принося новые гонорары.

Но находятся наивные, которые уверены всерьез… или все же прикидываются?.. что я вот это время, которое мог бы затратить на написание нового романа, хожу по форумам и гавкаюсь с ними поодиночке? Нет, у этих ребят мания величия!

Дело даже не в том, что жаль времени. Время бы нашлось. Но спор с одним человеком так же эмоционален, как и с тысячью. Если я влезу в спор на конфе, то это будет отвлекать от романа… любого романа, не говоря уже о Главной Книге!.. больше, чем бомбежка города юсовскими самолетами. Я буду просыпаться с мыслью не о том, как отправить звездолет с планеты А на планету Б и помирить принцессу с Конаном, а как поядовитее ответить оппоненту, сумевшему меня уесть вчера… Зачем? Я отвечу романом. Сразу, вместе с тем оппонентом, вогнав в землю по уши и еще тысяч десять моих недоброжелателей и порадовав сто тысяч моих друзей. Не забывая о том, что за книгу платят, а за гавканье на конфах можешь только получить инфаркт в мои неполные сорок лет.

Козе ясно, что на литературные форумы ходят, помимо фэнов, и сами литераторы. Особенно те, кто страстно желает, чтобы о них говорили, их обсуждали, их книги раскупали… Понятно, что сами заводят о себе разговоры, благо почти все форумы позволяют заходить под разными никами, спрашивать о себе и тут же отвечать от имени другого читателя. Новички начинают себя расхваливать, а более тертые стараются так уж явно не подставляться: две трети в своих постингах отводят на похвалу, а треть пускают на сдержанное поругивание.

Понятно, что наипервейшая цель такого завоевателя места под литературным солнцем – низвержение идолов. А я – уже идол. Если я по какой-то дури напишу что-то на форуме, то на каждую мою реплику такой завоеватель ответит под десятком ников, и везде от имени «критика», «читателя», «библиотекаря», «книжника» и прочих – он облает, выставит на посмешище, и создастся впечатление, что все, читающие мои книги, плюются от них, а меня все считают не иначе, как придурком, тупым ремесленником и прочее, прочее.

Посему всерьез литературные форумы принимать нельзя, а для несерьезы у меня есть закладки на сайтах игр, юмора, порно, новинок музыки и видеоклипов.

Глаза начали слипаться, а буквы поплыли по экрану. Сейчас бы встать, сделать два шага и рухнуть на кровать. Может быть, еще успею помечтать, как спасаю мир. Это хорошее начало сна, мысли ползают все медленнее, я спасаю мир от Юсы, от нашествия динозавров, от вторжения инопланетян, предотвращаю ядерную катастрофу… Иногда продолжаю какой-нибудь недавно увиденный фильм и всякий раз убеждаюсь, что во мне дремлет ко всему еще и гениальный сценарист с режиссером: никто не додумался еще спасать мир так лихо, так круто и так увлекательно…

И засыпаю легко и счастливо. В случае таких грез перед сном не бывает ночных кошмаров, несварения и прочих гадостей, а просыпаюсь свеженький, как муромский огурчик.

Правда, чаще всего после работы и перед сном я ловлю себя на привычной слабости: врубаю какую-нибудь новенькую рилтаймовую, начинаю строить свой мир, а там уже и не замечаю, как наступает утро. Конечно же, я баймлю практически только в рилтаймовые: для писателя это самое то – создаешь свой мир буквально с нуля, обычно это из каменного века, развиваешь все технологии, расселяешь народ по материку и отправляешь экспедиции на кораблях через моря и океаны, основываешь колонии на островах и других континентах, деревни превращаешь в города, создаешь новые учения, в интересах науки теснишь религию, но и ее не забываешь – она стержень любого народа, общаешься с соседями, дружишь во имя безопасности или торговли, иногда дружишь против кого-то, вступаешь в конфликты за земли, торговые пути, источники богатства, как то: богатые залежи железа, золота, серебра, а попозже – нефти.

Мы все то же самое проделываем с начала цивилизации: Гомер так же вел войска на осаду Трои, десять лет штурмовал ее, пока не взял и не разграбил, а потом в сиквеле успешной баймы долго квестил уцелевшего героя домой, преодолевая множество препятствий, вступая в схватки, побеждая где умом, где силой, а на последнем левеле, как водится, по законам жанра его ждал самый лютый бой с самыми главными противниками.

Да почему только писатели: мы все, все человечество, время от времени живем в баймах. Только у абсолютного большинства это не идет дальше утренних или вечерних грез, другие же выкладывают на бумагу, в результате чего и получается все это разнообразие: женские романы, фэнтези, боевики, приключения, эротика…

Так что, собственно, я должен быть счастливым человеком: занимаюсь в реале тем, что другие проделывают только в мечтах. Мне за это еще и деньги платят!.. Правда, это не совсем полная картина, умалчиваю только еще о своей «Последней цитадели», где я создаю и обосновываю мир, основанный совсем на других принципах, чем утренние грезы, еще затуманенные сном, не вполне отделившиеся от ночных желаний и видений. Но «Последняя цитадель» – особая тема, не хочу дать касаться ее всуе…

Хрен муромский, хоть и не строил цивилизацию на экране, но дважды просыпался в липком поту. Руки шарили в поисках одежды или одеяла, которое бы сбросить, но сплю голый, а собственную кожу сбрасывают разве что змеи да ящерицы. Встал, отправился в ванную. Барбос лежит на боку под дверью, дышит сипло, с хрипами. Не случился бы сердечный приступ, у короткомордых собак сердца слабые. Черт, когда же это я отключил кондишен… Или он сам вырубился от перегрева?

Из морозилки вытряхнул в тарелку полдюжины ледяных шариков, Барбос сперва не понял, что ему подсунули прямо к морде, ноздри затрепетали, уловил струйку прохладного воздуха, поднял голову, лизнул. Когда я обливался отвратительно теплой водой, он уже во всю гремел льдинками.

Заснул под утро, простыня влажная, кондишен тихонько взревывает от натуги, шелестящий шум напоминает непрерывный монотонный дождь, черт бы его побрал, уже месяц без дождей, прямо не Москва, а бедуинская Сахара…

Барбос поднялся со стоном, но его лобастая голова без протестов приняла тяжелый ошейник. Народ только-только выливается потоками из подъездов. Никогда я в такую дичайшую рань не выводил пса на прогулку. От утренней свежести ни следа, если даже и была такая.

У подъезда на лавочке разомлевшая от ранней жары консьержка лениво погладила Барбоса. Тот помахал ей обрубком хвоста. Лавочку притащили откуда-то из сквера, удобно старушкам сидеть и перемывать кости всем выходящим из пивного бара напротив. Правда, обычно сидят молодые ребята и девчонки, это называется тусовкой, что значит, кости перемывают еще как, старушки в ауте.

Барбос обнюхивал каждый кустик, а когда перешли шоссе, я дал ему полную волю, и зверюка вломилась в заросли. Я двигался по тропке, вдали маячат собачники. Их собаки носятся по кустам, но когда увидят Барбоса, это будет похоже на несущуюся навстречу конницу батьки Махно.

По тропке, что пересекалась с моей, прогуливался молодой парень. Увидев меня, расцвел, бросился навстречу, но из кустов вышел Барбос, остановился и посмотрел на него с интересом. Будет этот человек играть с ним или не будет?

Парень покосился на мою зверюку с осторожностью, сказал извиняющимся голосом:

– Вы знаете… на прошлой неделе меня покусала собака, я теперь обхожу всех стороной.

– Барбос, ко мне! – скомандовал я.

Барбос подбежал, вертя хвостиком. Я молча взял на поводок и потащил в сторону. Он смотрел на меня большими обвиняющими глазами. За что? За что меня? Ведь врет же, видно! Ведь все они, кто из-за изъянов в психике, кто по дури, но все, кто иррационально и панически боится собак, в оправдание всякий раз рассказывают одну и ту же басню, как однажды их покусала собака. Они все думают, что придумали оригинальную историю, но на самом деле, ты же знаешь, повторяют одно и то же и теми же словами, меняются только сроки: «На прошлой неделе…», «две недели назад…», «однажды…». Есть еще вариант, когда страдающий собакобоязнью придумывает и рассказывает леденящую душу историю, как в его дворе прямо вот на его собственных глазах собака «отъела пол-лица у крохотной дочурки моего друга…». Обязательно дочурки, заметь, а не сынишки, ибо девочку как бы больше жальче!

На самом деле, только в нашей Москве, ежедневно на улицах и в темных подворотнях убивают люди, а не собаки, и не просто сносят пол-лица, а именно убивают по пять-семь человек. Эта норма никого не волнует, но если хоть одна собака где-то кого-то укусит, то все газеты: правые и левые, западники и славянофилы – взрываются гневными статьями, расписывающими этот злобный укус, выпад этого злобного зверья против человечества, печатают фото, интервью с очевидцами, рассказы соседей, комментарии специалистов, рекомендации профессоров-собаколовов… хотя любой милиционер может подтвердить, что ежедневно в состоянии подпития хоть один гражданин да ухитряется укусить другого гражданина-собутыльника, но это нормально, это ничего, царям природы быть собаками и гораздо ниже собак можно, это называется расслабиться, оттянуться, побалдеть, словить кайф, вести себя естественно, раскованно, быть самим собой…

На том же самом деле, во всей десятимиллионной Москве не найти человека, которого действительно покусала собака. Нет, если основательно перетрясти, то одного-двух найти можно. Но надо еще выяснить, что же они такое творили, что собака их все-таки укусила. На самом же деле, если бы жители Москвы в таком же количестве держали, скажем, овец, то овцы кусали бы хозяев, прохожих и «сносили пол-лица маленьким дочуркам» гораздо чаще!

За спиной послышался виноватый голос:

– Простите… Я здесь вас уже вторую неделю ловлю!

Парень идет следом, на лице страх перед Барбосом, но глаза смотрят на меня с мольбой и непонятной надеждой. Теперь в руках видеокнига, где же прятал, даже фломастер приготовил, держит наготове, острие направив в сторону Барбоса.

– Меня поймать нетрудно, – ответил я, чтобы что-то сказать.

– Да… но такая собака не даст приблизиться, – промямлил он.

– Что вы, – возразил я жизнерадостно, – конечно, даст приблизиться! Иначе как же сможет покусать?

Он снова остановился, я подошел сам, взял, расписался на полупрозрачном футляре, смутно просвечивает лазерный диск, спросил как зовут, раз уж такой энтузиаст отыскал на входе в лес. Это совсем не в книжном магазине подойти на встрече с читателями, добавил несколько стандартных слов пожелания успехов в труде и личной жизни.

– Я в восторге от ваших книг, – выговорил он пылко, – как вы все это из головы придумываете?.. И все новое, новое… А ведь – я ж читал! – на свете только семь сюжетов, семь идей!.. Как вам удается?

– Больше, – сообщил я великодушно. – Ищите да обрящете!

– Но как же… Я ведь читал…

– На заборе тоже иногда бывает нечто написано, – сказал я еще любезнее. – Но не верьте, там все-таки до-ски.

– Но…

– Брешут, – прервал я. – Все брешут. Чтобы не искали, не перехватили у них сокровище. А сами знают, что сюжетов – море. Как и тем, идей… Скажите, разве во времена Бунина можно было писать о проблемах любви по Интернету? О ревности к виртуальным образам? Об эпидемии разводов из-за виртуального секса?.. О нравственности или безнравственности пересадки органов? О безопасном сексе? Продолжите сами. Окружающий мир ежедневно подбрасывает тысячи сюжетов, тем, идей, образов, что просто не могли родиться в головах писателей прошлого века. Просто берите эти темы и… пишите. Никаких чудес.

Теперь на его лице сталкивались противоречивые чувства, целые бури, штормы, тайфуны «Мани» и «Клары», ураганы. Слишком уж резкие и непривычные для этого мира вещи говорю. Страшновато поверить, что это правда. Какой же получается неуютный мир без вдохновения, муз, пегасов, лавровых венков, музыки сфер, озарений, видений, бермудского треугольника, тайваньских хилеров, деревьев-людоедов, молодильных яблок, рыцарских турниров…

Я взглянул на часы. Разговаривая, мы ушли от тропки с собачниками, и вообще я проляпал языком, объясняя очевидные для меня вещи, а Барбос так и не наигрался с приятелями.

– Увы, – сказал я, – нам пора возвращаться. Успешного вам воссоединения с природой!.. Знаете ли, шелест листьев, крик чайки… или дятла, цветы, муравьи, комары, стрекозки… Да, вдохновляет, вдохновляет…

Он смотрел вслед благодарными глазами, снова сбитый с толку. Черт, всему верит. И когда говорю истинную правду, кристально чистую и ясную, как вода в горном ручье, и когда – привычные ни к чему не обязывающие вещи, вроде «Как дела», ну надо же уметь разграничивать…

– Барбос, ко мне!

Барбос примчался с готовностью, спросил взглядом: а где палка? Или хотя бы кольцо?.. А что бросать будешь?

– Ничего, – ответил я, – домой пойдем.

Он хрюкнул в великой обиде и недоумении, посмотрел мне в глаза, стараясь увидеть, что я шучу. Обычно мы гуляем около часа, а если встречаем собачников, то и пару часов. А тут прошло всего с полчаса…

– У меня свидание, – объяснил я этой наглой зверюке, – рабочее, деловое. Это на простые можно опаздывать, а на рабочие – нельзя. Тем более что женщина придет ко мне домой…

Он посмотрел на меня с укоризной. Я развел руками. Да, придет молодая красивая женщина, и как-то само собой разумеется, что рано или поздно окажемся в одной постели. Или коитус не произойдет не там, но это неважно. Во времена молодости моего отца еще говорили о Единственной, что где-то ждет, но мы, более практичные и трезвые, понимаем, что если даже та Единственная и ждет нас где-то в Австралии, то мы никогда туда не доберемся. Она может ждать даже в соседнем городе, а то и в соседнем микрорайоне, но у нас разный режим работы, мы выходим на разные улицы к транспорту, у нас нет возможности встретиться.

Потому, вздыхая о Единственной, мой отец спал с женщинами из своего конструкторского бюро, его шофер Вася – с девками из диспетчерской, а я вот с женщинами из литсреды. Помню, как-то мне приписывали в пору моего начинания в литературе, что я спал с редактрисой в корыстных целях, но с кем еще было спать, если я чаще всего видел сотрудников редакций? А почему не с уборщицей в той же редакции, так та редактриса была в то время самой красивой женщиной «Радянського пысьменныка», крупнейшего издательства, да и вообще исключительно красивой женщиной. А уборщицу я оставил для вас, надо же делиться!

Кусты трещали, распахивались, как тростник, это Барбос, наверстывая упущенное, носится, подобно дикому кабану, успевая подхватить и зазевавшуюся лягушку, и прыгнуть на дерево, где белка на вершине, и просто пробежаться, подражая лосю.

А моя мысль, такая плавная и ровная, блаженно течет и течет без помех и порогов. Это когда бьюсь над образом или идеей для романа, приходится ломиться через каменные стены, а сейчас вот легко и во всех красках представляю, что это случится либо сегодня, либо завтра… но, скорее всего, сегодня. Мы будем лежать на диване, ее легкие чуткие пальчики будут чесать мне интимные места, а в паузах между делом будем говорить и о литературе.

Да, в случае с Кристиной, голову даю на отрез, что мне даже не придется быть инициатором, сама в первый же день преспокойно и умело трахнет меня, а потом объяснит, что это в чисто деловых целях: я буду с нею гораздо откровеннее, раскованнее, а она сможет лучше вести мои дела.

В гениталиях приятно потяжелело, я ощутил там жар, свистнул Барбосу уже повелительнее и пошел к дому.

Консьержка раскланялась приветливо, я один из тех, кто платит без задержек, а в наше время уже и это диво, Барбос повилял ей обрубком хвоста и лизнул в нос. Двери лифта распахнулись сразу, а дома у меня уже и кофе, и печенье, и всякие сыры с колбасками.

Комп услышал меня из прихожей, а пока я сбрасывал обувь, он уже тихонько гудел, проверялся, гонял вирусов, даже в нетерпении попробовал начать дефрагментацию: я, видите ли, напрасно поперся в душевую.

У него 600 гигагерц, хард на 400 терабайт, и то и другое на сегодня – предел. Говорят, что вообще 750 предел всему. Даже теоретический, так как эта скорость ограничена вообще скоростью нейтронов, но, думаю, умельцы сумеют обойти и этот запрет, как уже обошли тысячи других. Хотя для моей работы, если честно, и сотни гигагерц вполне хватило бы, да и столько терабайтов ни к чему. Я пока что не сумел его забить и на четверть, хотя сбрасываю туда фильмы без счета.

Но я люблю навороченные компы, как кто-то любит новейшие и самые мощные автомобили или роскошные дачи на Карибах. У меня бабок не хватает на роскошный «Бентли», тем более не потяну виллу за бугром, но если опять же честно, мне по фигу на чем ездить, а дача на Карибах мне и даром не нужна. Зато у меня самый крутой комп, самый лучший велосипед и самая умная и красивая собака на свете.

И даже самый красивый литагент, добавил кто-то внутри. Я насторожился, огляделся. Черт, а это откуда?.. Чтобы поставить на стол такой крутой комп, пришлось потрудиться, то же самое и в отношении лисапета, что по цене, как новенький автомобиль. Собака лучшая на свете уже потому, что это моя собака, а вот литагент откуда такой эффектный?.. Это только в сказках такая халява: дал объяву, а к тебе сразу красотка на шею! И с предложением всех-всех услуг. Но понятно же, что литагенты в массе своей – пронырливые мужички с юридическим образованием, а та малая часть женщин, что тоже литагенты, – серые невзрачные библиотекарские мыши, бывшие редакторы, неудавшиеся издательские работники.

Звякнул телефон, я сказал: «голос», и комната сразу посветлела от теплого и веселого голоса:

– Привет, это я, Кристина. Не сильно отрываю от работы?.. Спасибо. Отыскала ребят, что берутся составить карту всех похождений ваших героев. Распишут до мелочей.

Я поинтересовался:

– Это их не слишком напряжет?

Ее смех раскатился по всей квартире:

– Шутите?

– Серьезно. Не хотел быть кому-то в тягость…

– Они счастливы! Безумно счастливы. Вы же знаете, такие люди есть, их только найти…

– Спасибо, – ответил я. – Я знаю, есть вообще толкинутые, булгакнутые, рерихнутые…

– А теперь уже есть и факельнутые, – сообщила она почти злорадно. – Это ничего, что я уже готовлю предварительный план работы?

– Хорошо бы взглянуть, – сказал я.

– На предварительный? – перепросила она. – Окончательный вариант будет готов дня через три, а предварительный – хоть сейчас. Вообще-то предпочитаю по емэйлу, но надо кое-что обсудить. Когда привезти?

У меня с языка едва не сорвалось: «Да прямо щас!!!», – но я мысленно ухватил себя за горло так, что язык выпал и посинел, глаза выпучились, а рожа покраснела. Я ослабил пальцы, горло сделало осторожный вздох, и я сказал раздумчиво, так это должно было выглядеть:

– Ну, я стандартно работаю, как и большинство профи, до двух… Потом – свободен.

– Значит, в три?

– Годится, – ответил я и добавил, не удержавшись: – Жду.

– Договорились, – прозвучало в трубке.

Послышался щелчок, я остался наедине с собой и компом, но в комнате стало светлее и радостнее, словно ее раскатившийся смех оставался в квартире под столом, диваном, стульями.

Я повернулся к компу, на крутящемся кресле это в удовольствие, но что-то, что-то не восхотелось это… творить, создавать, лепить нетленку. Абсолютно неверна, хоть и красива фраза Льва Николаича: «Если можешь не писать – не пиши». Лев Николаич вообще был мастером многих сентенций, коим сам не следовал, иначе не стал бы тем, кем стал. Да и нет на свете писателя, который любил бы по двадцать раз переписывать рукопись, как делал это Лев Толстой, иногда поручая это жене, но правку все же вносил сам, а это гадкий и нетворческий труд.

Правда, иногда какой-нибудь Вася Пупкин победно заявляет: а я вот люблю править и переписывать! Ну, я молчу, что ответить? Это же Вася Пупкин, не Бальзак, который начинал писать только тогда, когда в ломбард сдавал одежду с себя, а сам сидел, завернувшись в одеяло. Это не Эмиль Золя, который выстригал себе половину головы, чтобы сидеть и писать до тех пор, пока отрастут волосы… Да любой из великих, чья жизнь хоть малость известна, ненавидел писать! Любой. Любят писать только графоманы. И, если следовать фразе Льва Николаича, то в литературе остались бы одни графоманы.

Увы, настоящие писатели-профи только любят придумывать произведения. Придумывать идеи, необычные темы, незатасканные образы, яркие повороты сюжета. Но когда дело доходит до воплощения всего великолепия в тусклые значки на бумаге, вот тут писатель и скисает… зато графоман мчится во всю прыть! Тут-то и начинается мерзкая, гадостная, ненавидимая профессионалами черная работа по правильному размещению значков алфавита на бумаге или экране компа.

Я обернулся в сторону кухни, гаркнул:

– Кофе!..

Прислушался, однако новая кофеварка работает бесшумно, не проверишь – услышала или глуховата на один сенсор, как предыдущие модели. Чертыхаясь, поднялся, на экране тем временем ожили и задвигались персы. В далекие времена их звали, сам застал ту дикую эпоху безкомпья, персонажами.

Обычно я работаю с персами, которых сам создаю и которых контролирую в каждом движении и каждом слове. Но для этого романа воспользовался системой андирект контрол, когда на своего персонажа можешь воздействовать только косвенно. Я не могу его послать, скажем, повеселиться с девчонками, если он, к примеру, дни и ночи сидит над книжками, но могу в опциях сдвинуть рычажок слухов, когда о нем начнут говорить в компаниях, как про импотента или любителя мальчиков, и он вынужденно явится в веселую компашку и «докажет», что с ним все в порядке.

Андирект контрол, как я понимаю, появилась как реакция на разглагольствования тех дурней, которые еще в старое бумажное время доказывали, что писатель не волен над своими персонажами. «Они живут своей собственной жизнью, они сами идут, куда хотят». Самым ярким из этих «свободных» был Юрий Олеша, хотя его современники утверждали, что это было не больше, чем кокетство перед читателями, а сам он всегда знал, чем начнет и чем закончит роман, не знал только, чем заполнит середину.

Вообще-то андирект, в самом деле, точнее отображает жизнь, ибо никто из нас не в состоянии напрямую воздействовать на окружающих людей. Разве что на своих детей, да и те могут заупрямиться, тут срабатывает система косвенных приманок: «не пойдешь играть, пока не сделаешь уроки», «будешь хорошо учиться – куплю велосипед», – а в отношении взрослых такими побудительными причинами может быть все, что угодно, начиная от простой податливости женщин, где рычажок можно сдвинуть от минимума до максимума, до изменения жалования и пр.

Я не могу, скажем, заставить своего перса съехать с этой квартиры и переселиться в нужный мне район, но я могу парой нехитрых комбинаций поселить рядом с ним пьяного негра Васю, который будет срать в лифте и в подъезде, расписывать стены, блевать под дверью, в то время как в нужном мне районе уже выстроен и сдается комиссии дом, где все жильцы заранее принимают меры, чтобы таких раскованных демократов в свой дом не пустить.

Но, конечно, я предпочитаю старомодный прямой контроль над персонажами. Он проще, дает эффект немедленно. Его нещадно эксплуатируют начинающие, но это вовсе не значит, что профессионалы должны его избегать, как сейчас все еще избегают изображений свастики, серпа и молота, красных звезд, снопа пшеницы, голубого цвета и прочего-прочего лишь на том основании, что эти изображения чем-то себя «запятнали».

Прямой контроль, в моем понимании, это и есть искусство, а этот андирект – ближе к дипломатии, к средствам воздействия на толпу всяких СМИ, вообще больше похоже на реальную жизнь, а почему я, писатель, должен копировать жизнь, если реально только искусство, а так называемая реальная жизнь – всего лишь его бледная тень?

Если я всего лишь следую за своими героями, то какой я творец? Не говоря уж о Творце. Я всего лишь бытоописатель жизни героев, а быт у них обычно серенький, скучненький, подвиги и прочие яркие моменты бывают редко. Если вообще бывают. А искусство – это умение отбирать только яркие моменты из жизни своих персов, даже если это самые серенькие людишки. Вон Гоголь взял самого серенького человечка на свете, но не следовал за ним, скрупулезно фиксируя, что ест да где бывает, а сразу взял самое значительное и ключевое событие в его жизни: кража шинели!

Наши дети… пусть внуки, уже и представить не смогут такой убогий мир, когда литературное произведение имело только один смысл… ну, в нашем значении, один сюжет, один уровень сложности. Конечно, гении древности, всякие шекспиры, ухитрились даже в буквенную форму заталкивать два-три смысла, вон в Коране вообще семь толкований в каждой строчке, но то исключения, а сейчас, будь добр, подай гарантированные пять уровней сложности, пять различных вариантов концовок, да к тому же еще не скатись в примитивную бульварщину!..

Глава 7

Этот роман я задумал сделать инвариантным с первой же главы, это уже уровень мастера, но я прекрасно знаю, что уровня мастера я достиг давно. В этом романе я собирался сделать первую развилку от выезда из отцовского замка, так сказать, классический камень с надписью, вправо – будет то-то, влево – то-то, а прямо – о камень навернешься, но потом, как обычно в таких случаях, пришла идея, нахлынула, залила поверх ушей, и я с самой первой главы придумал, как можно пустить два взаимоисключающих варианта хода событий, а потом каждый из них разветвится еще на три или пять дорожек, каждая из которых будет неминуемо вести либо к женитьбе, либо к гибели… но и там оставлю тщательно упрятанный логический ход, чтобы можно вывернуться, то есть в одном случае не жениться, в другом – не погибать, а снова на коня и с шашкой на врага…

Инвариантность, ессно, ценится в этом мире выше, чем прямой вариант, когда читатель не может сделать шаг вправо или влево, потому все начинающие тут же сразу пытаются проявить себя в таком варианте, но это все равно, что новичок, выходя на помост, пытался бы взять рекордный вес чемпиона мира.

Потому те трезвые, которые понимают необходимость тренировок, или повышение мастерства, как ни занудно это звучит, все же учатся делать прямые романы. Они пользуются стабильным спросом, инвариантность – это для эстетов, тем более путь этот для автора чреват, ибо платят за прямой вариант и инвариантный одинаково. Ну, почти одинаково. Разница только в том, что инвариантный доиздается намного чаще. Выигрыш здесь совсем малый, а состоит он в том, что инвариантные охотно берут и «прямые» читатели, причем проходят только по одному разу, и эстеты, которых совсем немного.

Это уже потом «прямые» читатели начинают пробовать другие варианты пути, с изумлением обнаруживают, что вот таким способом можно пройти еще интереснее, удовольствия от прочтения книги еще больше, говорят о своей находке приятелям, те сообщают о своих открытиях, и вот следующую мою книгу уже ждут, а едва выходит из печати, расхватывают.

Барбос поел, поспал, принес мне мячик и посмотрел вопросительно.

– С ума сошел, – сказал я раздраженно. – Не видишь, я работаю?

Не вижу, ответил он преданным взглядом. Ты же бог, бессмертный бог, ты все можешь и умеешь, значит, играешь и сейчас, только игры твои мне непонятные, мой обожаемый повелитель, сотрясатель вселенной.

– Ра-бо-та-ю, – повторил я раздельно и украдкой от Барбоса посмотрел на часы.

До прихода Кристины час, но в голове ни одной творческой мысли. А те зрительные образы, что перед воспаленным взором, можно оправдать только двухнедельным зноем, когда ни дождя, ни свежего ветра.

Заставил себя думать о таинственных планах, что принесет Кристина, это я так сказал себе, что о планах, но в воображении снова огонь ее обнаженной фигуры, ослепительно белая полоска поперек высокой молодой груди, белый треугольник на оттопыренных ягодицах, длиннющие ноги… Черт, да у меня, сколько бы ни перебирал в памяти, не было такой эффектной женщины. В смысле, не держал в руках, раздвинув ей ноги. Такие только в кино, на обложках журналов мод, на рекламных плакатах, призывающих посетить Монте-Карло…

Озлившись, заставил себя смотреть в экран. Этому начинающему я насовал полную сумку советов, но если встречу еще или же другого, подобного, скажу сразу: начинайте писать хорошо – и у вас появится армия добровольных помощников. Безвозмездно и счастливо будут вылавливать все баги, неточности, несоответствия еще до сдачи рукописи… хотя какая к черту рукопись, и уже на этом этапе у вас будет преимущество.

Я, к примеру, не только отдаю роман троим новым друзьям, с которыми сошелся на этой ниве, но и выставляю отрывок, так сказать, демоверсию в Интернете. Спокойно начинаю следующий роман, а этот, тестируемый, просматривают на предмет соответствия эпохе оружия, одежды, орденов, обычаев, наперебой указывают на слабости сюжета, но здесь я согласен со знаменитым: «Суди, дружок, не выше сапога!», хотя, конечно, вслух такое никогда не скажу, каждый имеет право высказывать свое мнение, как и я имею право его игнорировать.

Сегодня текст… говоря по старинке, а на самом деле видеоряд не шел. В мозгу крутится какая-нибудь нелепость типа: а в чем придет Кристина, и я, озлившись, занялся патчами. Патчи – это просто рутинная работа, исправление выявленных дыр, ошибок, прорех, слабых мест. Обычно их выявляют читатели, что не добавляет удовольствия, но создание литпроизведения не только творчество, но и рутинная работа, которой, понятно, больше.

Закончил давно начатый крупный патч на двести гигабайтов для «Тех, кого не ждут» и за полдня составил заплатку в три гига для «Красные листья». Надо бы еще две, для последних романов, читатели уже сообщили о замеченных багах, один сразу же прислал хорошо сделанного бота, даже подсказал хороший вариант с модом, надо поблагодарить хотя бы емэйлом, а то и привлечь на добровольных основаниях для вычитки… но с патчем пока погожу. Подожду, когда багов наловят больше. Тогда уж и шарахну. Не люблю гнать патч за патчем вдогонку. Да и несолидно, вредит репутации. Сразу видно, гонит майнстрим в погоне за бабками, спешит срубить капусту, сдает в издательство сырое, а потом еще и за патчи деньги берет…

Вообще-то за патчи я никогда деньги не брал, это все скачивается с моего сайта абсолютно бесплатно, но в какой-то мере гады правы: если не мне, то провайдеру все же какие-то копейки в карман падают.

Долго примерял женские мордашки, много хорошеньких, но нужна характерная, словами описать могу, но надо выразить в байме, импатике, перебрал весь набор сэмплов, купленный на Горбушке – пиратство бессмертно! – озлился, вечно я иду впереди, прогресс семенит где-то сзади.

Конечно, я достаточно продвинутый юзверь, чтобы в тридэмаксе сваять нужный образ, но если раньше такое делал в охотку, новинка же, то теперь это превратилось в черновую работу, а ее любой творческий человек сводит к минимуму. Я вызвал на экране записную книжку, в которой есть все телефоны Москвы и все адресные базы данных, тоже пиратские, ессно, все номерные знаки, досье на каждого жителя столицы, сколько пьет и с кем живет, но все это не интересует, ага, вот он, нужный телефончик…

Вообще-то, листая раздел справочника, отведенный актерам и киношникам, ощущал некое гаденькое чувство… превосходства, что ли. Есть у нас такое свойство, доставшееся с древнейших времен, еще с дочеловеческого общества, что заставляет посматривать свысока на тех, кто так и застрял в бедности. Хуже того, мы сами, говорю об обществе, подыгрываем этому чувству, давая ему разрастаться, когда плюемся при виде тупейшего шоумена, собравшего огромную аудиторию, но если удается где-то посидеть с ним за одним столом, дома горделиво хвастаемся, что вот сидели вместе и обедались-с, даже перебросились парой слов… А на вопрос: в самом ли деле дурак, – уже неловко подтвердить, что общались с дураком, это же нас самих снижает, и вот уже мямлим, что на самом деле при близком общении оказывается, что совсем не такой дурак, это маска, он же актер, а вообще-то, видимо, где-то в самой глубине души милейший человек…

Так, вот и номер телефона Аманды Дольской, прекрасной все еще молодой и талантливой актрисы, что только-только начала входить на вершину славы, еще не успела в полной мере куснуть от большого пирога, как обрушился с нарастающей силой вал импатики и баймеризации, смел и раздавил не только книги, но и такие традиционные развлечения, как кинофильмы и телесериалы.

Правда, телеканалы и сами телевизоры, конечно, уцелели, но львиную долю эфирного времени теперь заняли новости, спорт, шоу и различные дебаты между политическими деятелями, актерами, певцами, а также перекрестные схватки, типа: политик против певца, три спортсмена на одного актера, словом, вся та фигня, что так нравится быстро толстеющим домохозяйкам.

Театры закрывались один за другим, уцелели только самодеятельные, да и те играют друг для друга, как те парни с гитарами, что выезжают на берег реки и поют всю ночь у костра, просто так, для себя и своих подруг. Профессиональные актеры сейчас быстро нищают, мало кто сумел переквалифицироваться и найти работу.

Аманда как раз из тех, что могла бы, у нее хватает талантов, удивительно разносторонний человек, однако все еще надеется, что это временное затмение зрителей, вот-вот опомнятся и ринутся обратно, заполняя партеры, ложи и даже галерку. Терпеливо разучивает новые роли… а тем временем проедает те немногие ценности, что успела приобрести, уже продала, как злорадно сообщила бульварная пресса, особнячок, приобретенный на пике славы, а сейчас в таком состоянии, что готова продать и трехомнатную квартиру, в которой живет, а купить вместо нее простую однокомнатную…

– Да? – ответил приятный и вместе с тем задорный голос, по нему я без труда узнал Аманду. В спектаклях видел всего дважды, несколько раз попадалась в кинофильмах и телесериалах. – Слушаю?

– Здравствуйте, – сказал я, – Это Владимир Факельный, писатель. Я вас видел в спектаклях, в фильмах, восхищен, но сейчас у меня к вам несколько необычная просьба…

Ее голос прозвучал настороженно:

– Спасибо, но… что за просьба?

– Я пишу в стиле импатики, – объяснил я. – К счастью, я из тех писателей, кто сумел приспособиться к этому сумасшедшему миру. Стыдно признаться, даже преуспеваю… Но все потому, что работаю, как черт! И сам для себя застругиваю карандаши и чиню перья. Вот сейчас у меня беда, маловато подходящих сэмплов…

Она еще не произнесла ни слова, но я ощутил, что на том конце провода потеплело, приятно услышать коллегу, да еще и такого, кто преуспевает: это как бы значит, что есть надежда и для нее. Я сделал паузу, а она, как и ожидалось, тут же спросила живо:

– Сэ… как вы сказали, сэмплов?

– Да, – ответил я. – Это такие кусочки театрального действа… Словом, вы могли бы помочь мне. Гонорар оговорим отдельно, но это где-то в пределах пятисот долларов за вечер.

На том конце провода послышался подавленный не то вскрик, не то вздох, это же бешеные деньги для безработной актрисы, однако в ее голосе все еще прозвучали сомнение и настороженность:

– Да, меня интересует… даже очень, скажу честно, однако… все-таки нельзя ли чуть подробнее насчет «театрального действа»?

Я не сразу врубился, потом воскликнул:

– Ах, вот вы о чем! Простите, мне надо было сразу яснее. Черт, пишу вроде бы четко и ясно, даже повторяю, чтобы легче вдолбить в пустые головы, но когда надо говорить, то… Конечно же, ничего общего с оказанием эротических услуг. И никаких порносьемок или чего-то подобного. Это что-то ближе к нащелкиванию фотографий. Писателям всегда недостает типажей, это у нас профессиональная беда. В год надо выдавать хотя бы две-три книги, на каждую десяток персов… персонажей, если по-старинному, всю родню и знакомых уже использовал, как догадываетесь…

В ее голосе послышалось огромное облегчение:

– Фу-у, это мне подходит! Спасибо за предложение. Говорите, что для этого надо сделать?

– Записывайте адрес, – сказал я. – Работаю, как и все писатели, дома, так что здесь и помучаю вас немного перед фотоаппаратом. Или кинокамерой. Уверяю вас, не придется даже раздеваться.

Чувствовалось, что она улыбнулась:

– Теперь верю.

Звонок, я метнул взгляд на часы, ровно три, открыл дверь, Кристина вошла горячая, как разогнанный проц без кулера, безукоризненное лицо без следов косметики, только умелая татуажь, слегка увеличенные и приподнятые губы, сунула мне папку.

– Привет! Здесь некоторые проекты, прикидки, типовые договора… У вас холодную воду еще не отключили?

– Н-нет…

– Тогда я воспользуюсь?

– Да-да, конечно, – сказал я торопливо.

Вообще-то любому гостю, по правилам этикета, надо прежде всего показать, где туалет и ванная, а если туалет с какими-то прибамбасами и наворотами, то и подсказать, как ими пользоваться. А то несчастный гость то не умеет запереться, то никак не вытащит бумажку, то из воды только кипяток, однако Кристина освоилась здесь в прошлый раз раньше, чем я успел раскрыть рот. А сейчас ухитрилась прийти минута в минуту в три часа, как и договаривались, прямо не женщина, а киборг какой-то.

Кристина на пути к ванной ухитрилась сбросить шорты, ее трусики такие же ослепительно белые, как и ее кожа там, под ними, уже видел, помню, хрен забуду.

Вода зашумела, донесся легкий вскрик, смех, но я сумел заставить себя удалиться в комнату. В папке, что она принесла, не только с десяток листов, но и лазерный диск, слава богу. Я погрузился в чтение, стараясь, чтобы моя рожа не слишком уж выказывала страстное нетерпение все бросить и… ну да, пойти к ванной, побеседовать, стоя в дверях о… конечно же, некоторых проектах, прикидках, типовых договорах.

Многие из старшего поколения так и не смогли сжиться с мыслью, что их постоянно видят, наблюдают, снимают, запечатлевают. Раньше это было только на улицах, в людных местах, на вокзалах да у входа на стадион, а теперь скрытые телекамеры стоят даже в квартирах. Молодежь, понятно, приняла, как естественность, а старшие долго то и дело вздрагивали, чувствуя на себе ощупывающие взгляды телекамер. В туалетах старались встать так, чтобы заслониться от возможного наблюдения, у себя дома перестали расхаживать нагишом и ковыряться в носу, а ложась в постель с женщиной, снова начали гасить свет, как делали, по слухам, наши деды.

Одно время, говорят, даже резко снизилось число перверсий. Одно дело, если болен и ничего не можешь сделать со своей предрасположенностью к гомосексуализму, другое – если балуешься от сытости, ищешь новых ощущений. Этим пришлось в большинстве отказаться, ведь большой разницы, собственно, нет, трахнешь ты в анус женщину или мужчину, но в последнем случае попадаешь на особый лист… Вернее, в особый файл. И пусть в обществе громогласно провозглашена свобода всех этих отношений, но надо считаться и с глубоко скрытым неприятием гомосеков, так что многие решили не портить карьерку ради пустяковых вообще-то забав.

Она вошла в комнату, свежая, легкая. На меня пахнуло волной прохлады, ароматных запахов. В ванной таких нет, явно принесла с собой, зараза, как и успела, я ничего не заметил.

– Уже просмотрели, Владимир Юрьевич?

– Знакомлюсь, – буркнул я.

– И как вам?

– Еще не определился, – сказал я важно.

– О, вы тугодум?.. Впрочем, это я уже заметила.

Она снова в одних трусиках, что не трусики вовсе, а ниточка для поддерживания олдейса, и, конечно, без лифчика. Омытые холодной водой тугие груди напряглись, застыли, как вырезанные из мрамора, даже не колышутся, отвлекая от великих мыслей.

Я вперил глаза в лист бумаги, но видел всем существом, как она села напротив, легкая и прохладная, смотрит на меня так же изучающе, как я… должен смотреть на бумаги. В этом какой-то подвох, не могут такие эффектные женщины быть доступны таким, как я. Нет, понимаю прекрасно, что самый великий человек на свете – я, но понимаю так же трезво, что остальное людство до понимания такой простой истины еще не доросло, и потому у какого-нибудь банкира или хозяина большого рынка куда больше шансов заполучить таких женщин, покупая их внимание «мерсами», особняками, виллами в экзотичных морях, бриллиантовыми колье…

Все-таки боковым зрением я видел, как ее красиво очерченная грудь вызывающе смотрит прямо на меня, в неловкости поерзал, Кристина спросила ангельским голоском:

– Что-то не так?

– Все так, – ответил я, старательно изучая бумаги, потом наконец оторвал от них взгляд и прямо посмотрел ей в лицо, – но вы можете поверить, я не пользуюсь фильтрами…

Она отмахнулась с великой беспечностью.

– Ничего, я настолько привыкла, что сейчас подростки видят сквозь одежду, что начала воспринимать одежду без всякой ритуальной подоплеки, а просто как защитную оболочку от холода или пыли. Но сейчас жарко… да и пыли у вас немного.

– Совсем нет, – заверил я невольно. – Кондишен исправен. Да, конечно, располагайтесь, как вам удобнее.

Она и расположилась: руки забросила на спинку кресла, ноги раздвинула: жарко, ляжки не слипаются от пота, мои глазные яблоки то и дело поворачивало как магнитом, я затрачивал титанические усилия, чтобы смотреть либо в бумаги, либо снова ей в лицо, не зацепляясь взглядом за выпуклости.

Кристина внезапно расхохоталась.

– Я пока в лифте ехала, разговорилась с одним…

– Ну, – сказал я саркастически, – это называется разговорилась? Я знаю и другие синонимы…

– Да нет, в самом деле разговорилась. Вы хоть знаете, кем вас считают даже ближайшие соседи?.. Да и вообще все жильцы дома?

Я спросил с интересом, каждому любопытно, когда говорят о нем:

– Кем же?

Она сказала с удовольствием:

– Собачником!

Я пожал плечами.

– Ах, как вы меня удивили. А я кто?

– Писатель, – ответила она уверенно. – Сильнейший… хотя непонятно, почему.

– В этом мире много непонятного, – ответил я и добавил: – Горацио.

– Но все-таки… всего лишь собачник! Вас это не задевает?

– Нисколько, – ответил я и снова опустил взгляд на бумаги.

– А не хотелось бы, чтобы все указывали на вас пальцами… ладно, пусть взглядами и перешептывались за спиной: вон идет знаменитый писатель Владимир Факельный?

– Нет.

Она покачала головой, в глазах растущее недоверие.

– Вот уж позвольте сказать, что вы, дяденька, брешете. Такого быть не может.

– Можете проверить меня на любом детекторе лжи, – сказал я совершенно искренне. – Мне это до фени.

Снова она не поверила, но мне по фигу. Я-то знаю, что я намного больше, чем писатель. Настолько намного, что с той высоты разница между писателем и собачником просто незаметна.

Кристина сказала с улыбкой:

– Владимир Юрьевич, я же умная женщина…

Я насторожился.

– И что из этой гипотезы следует?

– Что со мной можно держаться как угодно глупо.

Это был намек, даже легкое обвинение, что я держусь не так, как правильно, а на меня это действует, как красная тряпка на быка..

– Да? – переспросил я. – Тогда, Кристина, очень прошу, не поленитесь дозвониться до сантехника. Что-то на кухне вода начала протекать! Позвоните, хорошо? А то, когда звоню я, телефон всегда занят.

Она удивилась:

– Да там всего-то делов – прокладку поменять! Дайте ключ… в смысле, гаечный, я сама все сделаю! Или и ключа нет? Как же вы живете?.. Всегда вызываете специалиста?

– Жизнь слишком коротка, – сказал я, – чтобы самому делать то, что за деньги сделают другие. И вообще у меня руки растут из того же места, что и ноги.

Она упрекнула:

– Вы слишком часто говорите парадоксами! Вас трудно понять.

– Парадокс, – объяснил я мирно, – это истина, поставленная на голову, чтобы на нее обратили внимание. Вам чего-нибудь принести?

– Сюда? – удивилась она. – Кровать? Да пусть стоит там, в спальне. Когда захотите, просто кивните, а пока давайте о деле. Я просто уверена, что вам очень нужно встретиться с читателями. Если так уж в лом, как вы изволите выражаться, то надо дать виртуальное интервью. Сейчас вошли в моду чаты. Устроим чат с посетителями. Вот сегодня ко мне сами обратились держатели крупнейшего сервера фантастики…

– В жопу, – ответил я лаконично.

Она отстранилась, посмотрела на меня из-под высоко вздернутых бровей, изогнутых, как лук Робин Гуда.

– Простите… куда? Мне кажется, я не расслышала.

– В анус, – пояснил я. – В анальное отверстие. Да не вас, а этих держателей.

Она вспыхнула, на щеках появились красные пятна. Удержалась, сказала ядовито:

– Я, кажется, говорила уже, что если вам надо для творческого отдохновения, то можно и меня, но в данном случае вы, кажется, не понимаете, на какие ухищрения приходится пускаться авторам, а также их литагентам и даже издателям, чтобы устроить вот такой чат! Это же прямое общение автора с читателями! Всякий раз продажи резко возрастают. Ваше имя начинают упоминать чаще, а это ведет к добавочным прибылям.

Я отмахнулся и повторил лениво:

– В анус. По самые… э-э-э… ограничители. А можно и вместе с ними. На фиг я буду выплясывать перед тупыми обывателями «Всей-всей фантастики»?.. Я пишу книги. Этого достаточно. Там я разговариваю с читателями подробно, открыто.

Она сдерживалась уже с явными усилиями. Да и у меня, если честно, кровь поднялась в голову, а низменную эротику выдуло свежим и холодным ветром соплеменных. А ее торчащие груди – это ж всего лишь хорошо развитые молочные железы, меня этим фиг возьмешь и уж не собьешь точно.

Кристина же сердито посверкала глазами, произнесла раздельно:

– Я – ваш литературный агент. Я – на вашей стороне. Но, чтобы я могла проводить более успешно нашу политику, я должна лучше понимать ваши мотивы… которые кажутся весьма странными. Вы можете объяснить ваше нежелание участвовать в литературной жизни?

Я зевнул, потянулся, хрустнули кости.

– Объясняю. На пальцах. Я не стремлюсь нравиться. Не заигрываю с читателем. Тем более с тупейшими сопляками и туповатыми обывателями, которыми заполнен сервер «Всей-всей фантастики». Разговаривать можно с кем угодно, но только не с обывателями. Обыватель слышит только самого себя, такого начитанного и одухотворенного, все знающего и понимающего… Да, я их ненавижу. Я им, сволочам, не прощу, что они Галилея на колени поставили!.. А еще Бруно и Д’Артаньяна сожгли. Нет, это Жанну Д’Арк сожгли…

Она отпрянула, смотрела с таким видом, словно собиралась вызвать психиатра.

– Да здоров я, – буркнул я устало. – Думаете, Галилея на колени ставила неграмотная чернь? Да черни по фигу, какая земля на самом деле, хоть квадратная. Всех нестандартных травили, как и сейчас травят, именно образованные обыватели! Культурные, мать их… Даже высококультурные, всех бы… да нельзя, на них мир держится. Просвещение, культура – без всяких подковырок, на них. Без всякой иронии, они – Хранители Культуры. Беда лишь в том, что защищают культуру как от уничтожения, так и от развития. Все защищают: культуру, науку, моральные ценности. Это хорошо, что защищают и не дают разваливать. Но хреново, что с тем же рвением тащат на костер и тех, кто пытается развивать дальше. Вот потому, дорогая, я и не буду разговаривать с ними. С кем угодно другим могу и буду, но с ними – нет.

– А с другими почему?

– Другие в какой-то степени способны усвоить. А эти – нет. Вспомните, принципиально новая культура, называемая христианством, зародилась и даже развивалась вовсе не среди высокообразованных и культурных римлян! Или греков. То же самое и с исламом. А я, лапочка, вовсе не хранитель культуры и всяких культурных традиций. Я – создаватель новой культуры, нового мышления, новых взглядов… и вообще – нового.

Она подумала, подумала, подвигала бровями, сказала решительно:

– Пойду-ка поищу у вас сок. Отыщется?

– Отыщется, – ответил я небрежно и порадовался за своевременный визит в супермаркет. – Вам какой?

Она подумала, сказала нахально:

– Апельсинового, конечно, не найдется?

– А вот найдется, – ответил я. – В двери, слева. Два пакета! Литровых. А мне заодно, если можно, конечно… чашечку кофе.

Она поколебалась, ведь горячий кофе в холодильнике отыскать трудно, надо готовить, но ушла, а я в отместку опустил глаза и старался не смотреть ей вслед, но все равно перед глазами удалялись ее длинные загорелые ноги, а сверху двигались из стороны в сторону снежно-белые сочные ягодицы. С кухни уже доносились хлопки дверцы холодильника, шум набираемой в джезву воды, а из комнаты все еще удаляются длинные загорелые ноги, перекатываются при каждом движении снежно-белые сочные ягодицы… Черт, да что же такое, да как будто мне некуда больше смотреть, кроме как в жопу!

Глава 8

Барбос подхватился и воровато прокрался на кухню. Знает, скотина, по опыту, гости обычно балуют, добиваясь расположения. А женщины… ясно же, что это не первая, переступившая этот порог, а утром спросившая, как меня зовут, женщины балуют особенно, просто заискивают. Любой собачник не переносит недоброго слова или взгляда в адрес его пса, но тает, если гость прыгает вокруг его собаки.

Ну что мне, в самом деле, делать в этой тусовке, тускло всплыла брезгливая мысль. Там собираются действительно милые, обаятельные люди. Они хорошо и остроумно говорят о культуре, писателях, обсуждают новые книжки, новые течения майнстрима, варианты черного пиара… но мне тошно с ними, у меня никогда не будет с ними общего языка!

С кухни раздалось быстрое жужжание кофемолки. Ага, разобралась с этим хозяйством быстро. А я полчаса горбатился с инструкцией, больно навороченная теперь бытовая техника. То ли дело – комп, все понятно, как говорят, интуитивно. Так вот, возвращаясь к баранам, те образованные обыватели, что живут сегодняшним днем, полагая его единственно правильным, упорно и умело защищают его, а защищать всегда легче, это знаем из опыта всех войн, потери один к четырем, высмеивают все нестандартное, а изменения принимают в узких рамках «от и до». Не изменения даже, а крохотные вариации. Апгрейдики. Но чтобы сменить телегу на авто, апгрейда уже мало, пришлось отказываться от старых дорог.

В то же время прекрасно понимаю, что в обществе этих людей жить приятнее и лучше, чем в обществе себе подобных. Те милые и образованные обыватели тем и хороши, что в рамках. Неважно – рамки благопристойности или узость взглядов. Я же сказал «жить», а это значит, что, выходя на прогулку с собакой, предпочитаю общаться вот с такими культурными обывателями, у которых породистые медалистые шавки, чем с пьяненьким слесарем, который тоже вывел своего блохастого полкана. Но когда дело касается более серьезных дел, то эти культурные и обаятельные – гораздо большая угроза, чем пьяненький слесарь. С тем все ясно, а эти такие милые, такие пушистые и все на свете знают – действительно знают! – что так и тянет не просто общаться с ними и войти в их круг, но и принять их систему взглядов, ценностей, принять их отношение к событиям в мире, их оценку.

К счастью, помимо моей железобетонной стойкости, есть еще одна подпорочка моей непримиримости. Я успел застать ломку предыдущих взглядов и ценностей культурного обывателя. Это сейчас общество милых и пушистых полагает, что защищает «вечные ценности». Ха, во времена моей юности эти «вечные и неизменные» были совсем иными. И кто-то же их ломал, сцепив зубы, выслушивал насмешки и обвинения со стороны тех милых и пушистых, был изгоем в обществе!

Из кухни послышались легкие шаги. Она идет босиком, но я не уловил привычного шлепанья подошв, а по этому полу ходили голые женщины, ходили, чего скрывать, это же понятно, но у Кристины такая форма ступни, что идет… черт, как же она идет!

Она опустила на стол поднос с двумя чашками кофе и крохотными бутербродами. Груди на какое-то время зависли над горячим, кончики сразу зарумянило, увеличило в размерах и покрыло мелкими бисеринками. На заднем плане мелькнуло золотистое тело Барбоса. Облизывается, гад. Украдкой скользнул на свою лежанку, сделал вид, что не покидал ее с вечера.

Я взял чашку, Кристина отнесла поднос на кухню, еще раз дав мне возможность оценить ее дивную фигуру, вид сзади, или с зада, что для моих глаз вернее. Даже в зад, если быть уж точным клинически.

Я прихлебывал кофе, когда эта дивная фигура возникла в дверном проеме, но я заставил себя не отрывать глаз от коричневой поверхности в чашке. Верхним зрением, как стрекоза, я видел, как это совершенство с торчащими сиськами село напротив.

– Как кофе? – спросила она.

– Терпимо, – ответил я великодушно.

– Что-то не так?

– Да нет, пить можно.

– А что нужно сделать, чтобы пить можно было с удовольствием?

Я подумал, хотел сказать, что можно чуть крепче, но тогда придется и дальше пить повышенной крепости, ибо Кристина, похоже, собирается делать его и впредь, расширяя рамки лиагента-редактора-смотрителя за сексуальным тонусом, сказал вынужденно:

– Да нет, в самый раз. Можно даже чуть-чуть слабее. Я наращиваю постепенно, самый крепкий пью уже к ночи.

Она удивилась:

– А как же спите?

– Как бревно, – ответил я откровенно.

Она бросила на меня быстрый взгляд, мол, со мной бы не лежал бревном, а я ответил тоже взглядом, что хрен тебе, лежал бы, если бы захотел. Прошел тот возраст, когда из-за комплексов делаем не то, что хочешь, а чего от тебя ждут.

– Ладно, – сказала она, – журналистов не жалуете, с читателями тоже не общаетесь… Это я усвоила, хотя так до конца и не поняла. Ну да ладно. И на всякие съезды и междусобойчики, что устаивают издательства и всякие комитеты, не ездите, тоже понимаю, хоть и с трудом. В вашем-то возрасте ехать в Питер, жить в гостинице… Но почему здесь, в Доме Писателей, вы не захотели подойти к Драгопольскому? Или позволить ему подойти? Мне рассказали о том случае, он ждал только намека.

Я помялся, не зная, как объяснить на пальцах, как выразить трудное.

– Я не хочу влиять, – сказал наконец вяло. Ее глаза расширились, я добавил торопливо: – влиять, как полагаю, неспортивными методами. Этот Драгопольский пару раз на своих тусовках отзывался обо мне нелицеприятно. Или заявлял, что меня не читал и читать не будет. Если я сейчас с ним перекинусь парой слов о сегодняшнем вечере, о погоде, а то еще и попьем кофе за одним столом, то ему будет несколько труднее… ну, хоть на полпроцента, говорить обо мне то же самое. Чуточку неловко, что ли, говорить, что я дурак и скот, если за минутным разговором убедился, что я вообще-то умею говорить, а не бросаюсь с лаем.

Она слушала с непониманием, возразила:

– Так это ж хорошо!

– Нехорошо, – ответил я. – Я не хочу никого перевербовывать на свою сторону таким макаревичем.

– Но почему? Почему, если шанс подворачивается сам? Да все бьются за влияние! Вот тысячи учебных пособий с лекциями и диаграммами, как привлечь внимание! Как создавать дополнительные шансы, чтобы на свою сторону еще одного человека, еще одного… А вам эти возможности сами лезут в руки!

Я пожал плечами.

– Объяснить такое трудно, понимаю. Просто примите это.

– Но кто оценит ваше бла-а-а-агародство? Да никто просто не поймет! Даже я не понимаю, а я на вашей стороне! О вас, знаете, уже какие слухи?

Я отмахнулся.

– Плевать. Я сам свое бла-а-гародство, как вы говорите, ценю достаточно высоко. И перемена в мнении о моей персоне пары сотен или тысяч милых и пушистых того не стоит. Хрен с ними! Я все равно их изменю, хотят они того или не хотят. Вернее, не их, они уже конченые, но их дети… это уже мои!

Она смотрела с непониманием, я начинаю лыбиться, скоро захохочу, ее брови всползли на середину лба.

– Кристина, – сказал я весело, – вам трудно поверить, что я в самом деле придерживаюсь такого образа жизни, который декларирую?.. Но это так. Поверьте, работать будет легче.

– Я не понимаю, – сказала она с некоторым раздражением, – зачем эти добавочные трудности.

– Это моя пещера, – объяснил я.

– Какая пещера?

– Или гора, если хотите. Думаете, я первый, который попал в эту ситуёвину? Да всякий, который хотел кардинально изменить мир, уходил вот в такую изоляцию. Только раньше в пещеры, леса, пустыни, как всякие христосы, будды, мухаммады и тысячи других подвижников, а сейчас люди покрепче. Я могу и в центре города отгородиться от милых и пушистых, от которых не мог отгородиться Христос или Будда. А я вот могу!

Звякнул телефон, я посмотрел на Кристину, не стал голосить, а дотянулся до трубки.

– Алло?

– Володенька, – послышалось из мембраны торопливое, – у тебя есть дистрибутив «Ворда»? Стыдно признаться, но я ухитрился запортить…

– Нет проблем, – заверил я. – Если хотите, могу даже установить.

Он сказал еще виноватее:

– Что вы, что вы, Володенька!.. Я и так вас напрягаю. От дел отрываю. Я уж сам как-нибудь одним пальцем. Только бы не забыть, в какую директорию он, мерзавец, вписывает сам себя, чтобы от меня спрятаться… По умолчанию, как вы говорите, гад, всегда пользуется этой уловкой. Когда к вам можно?

– Да хоть щас!

– Спасибо, Володенька!

– Не за что, – ответил я.

Он еще рассыпался в благодарностях, называл меня спасителем, в самом деле беспомощный при самых пустяковых сбоях в компе, Кристина унесла чашки, я слышал, как на кухне полилась вода, зазвенела посуда. Неужели эта красотка даже умеет мыть чашки? Правда, кофе приготовила тютелька в тютельку. Наверное, это входит в ритуал, чтобы любовницы миллиардеров сами готовили боссу кофе, и тоже в постель.

Когда в прихожей раздался звонок, Кристина сидела за тем же столом, с задумчивым видом грызла карандаш, иногда что-то черкала в проекте предварительного плана. О чем, еще не знаю, не заглядывал, мешают нависающие над листом бумаги острые яблоки грудей… какие к черту яблоки, целые дыньки! Как только начинаю смотреть на бумагу, глаза просто выворачивает, у меня там мышцы за пару часов накачались, как у штангиста икры за полгода. Ее молочные железы и сейчас, когда я пошел открывать дверь, смотрели алыми сосками на лист. Томберг вошел, высокий и костлявый, в длинной обвисшей майке и трениках.

Я сделал жест в сторону комнаты, где все мои диски, хотя Томберг и так знает, где что у меня лежит. Он сделал пару шагов и остановился в дверном проеме так резко, будто стукнули в лоб. Кристина вскинула голову, улыбнулась ему по-голливудовски широко и многообещающе.

Томберг преодолел ступор, проблеял:

– Э-э… простите… Володенька, что ж вы не сказали, что у вас гости?.. Я бы не тревожил… или хотя бы галстук…

Я отмахнулся:

– Галстук в такую жару? Не смешите. Щас я найду этот проклятый «Ворд»… Да вы присядьте пока.

Кристина сказала ему доброжелательно:

– Я не гость, мы работаем. Так что не стесняйтесь.

Она со вздохом откинулась на спинку кресла, распрямляя натруженную спину, закинула руки за голову. Дыхание застряло у Томберга в гортани, а выпученные глаза прикипели к белейшей полоске поперек ее грудей. Вот уж действительно снежная белизна, радость для глаз в такую жару.

Я рылся в дисках, ибо «Ворд» слишком мелкая прога, чтобы этому текстовому редактору кто-то выделил отдельный диск, он где-то в бесчисленных «Офисах», «Суперофисах», «Ультраофисах» и всякого рода реаниматорах и загрузочных дисках.

Кристина сказала легко:

– Давайте я вам налью холодного пепси? Или лучше квасу?

Томберг взмолился:

– Да что вы… да зачем… да не стоит утруждаться…

Кристина легко поднялась, глаза Томберга тоже поднялись, как приклеенные к ее груди, но дальше пришлось смотреть в спину да на двигающиеся ягодицы, расчерченные узкой полоской трусиков. Я слышал, как хлопнула дверца холодильника. Кажется, даже слышал учащенное дыхание Томберга.

Кристина вернулась с литровой бутылкой тоника и тремя высокими стаканами.

– И мы с Владимиром Юрьевичем освежимся, – сообщила она с улыбкой. – Жарко.

– Жарко, – торопливо подтвердил Томберг. – Да, очень уж.

Я не стал опровергать, что у меня в квартире температура всегда на уровне, Томберг и так ухитрился покраснеть. Кристина наполнила стаканы, один придвинула к Томбергу, сам вряд ли решился бы протянуть руку. Он ее кожи пахло свежестью и чем-то неуловимым, напоминая о морских волнах, прогулке под парусом, золотистом пляже, залитом ярким солнцем.

– Вы писатель? – спросила она благожелательно. – Что ж вы, как старший собрат, не повлияете на него в положительном смысле?

Он поднял на нее робкие интеллигентные глаза, тут же уронил взгляд, ожегся о красные вздутые соски.

– Повлиять? – переспросил он растерянно. – Вы полагаете, на него можно повлиять?.. Это хорошо бы, конечно, но, боюсь, это невозможно…

– Ничего нет невозможного, – возразила она. – Трудно – другое дело.

– Боюсь, – вздохнул он, – очень трудно. Писатели – самые упрямые люди на свете! Это от их уверенности, что они все могут.

– А они могут все?

В ее тоне послышался намек, но Томберг не уловил, кивнул и сказал тем же интеллигентно-проникновенным голосом:

– Они должны так думать, чтобы вообще заниматься писательством. Иначе их бы свернул с избранного пути любой встречный. Да что там любой встречный, еще раньше убедили бы заняться чем-то более надежным родители, жена, коллеги, друзья. Литература – очень ненадежное занятие!

Она призадумалась на мгновение, острые зубки на миг прикусили губку, выглядит очень эротично, но не шаблонно, такого я еще не видел. Я посматривал на них краем глаза, искал, искал, наконец диск отыскался, а я подумал, что Томберг в этом прав, писатели – те же золотоискатели. В оправдание могу сказать совершенно честно, что на пропаганде и сеянии Высокого тоже можно заработать. И неплохо. Иногда даже, как золотоискатели, которые наткнулись на золотую жилу. К тому же это все же благороднее и чище, чем впятеро больше зашибать на продаже водки или сигарет.

Томберг уже почти перестал стесняться, ибо речь зашла о любимой литературе, Кристина умело поддерживает разговор, незаметно провоцирует, а он горячится, доказывает, робкий голос обретает нотки трибуна.

– Кристина, – плавно вклинился я в интеллектуальную беседу, – Петр Янович – мастер-многостаночник. Он не только пишет, как вы уже поняли, но и сам делает оригинал-макеты. А теперь уже и печатает тираж сам в своей квартире! У него навороченный принтер, печатает даже обложки, делает цветопробы, цветную печать, брошюрует, склеивает, делает переплет, даже золотую ленточку для закладок…

Томберг застеснялся:

– Ну что вы, Володенька! Какие золотые ленточки, это было всего один раз. Так, простые маленькие тиражики, на простой бумаге… Но это такая радость, такая радость – делать книги!

Я смолчал, что потом он продает эти книги тоже сам, стоя в подземных переходах, в метро, где его гоняет милиция, продает в мороз и в такую вот жару, видел я его и промокшего, под зонтиком, когда он спешил к электричке, надеясь пройти по вагонам и что-то продать из своего в самом деле крохотного тиража.

Кристина воскликнула:

– Знаете, мои подруги бегали на встречи с актерами, певцами, а я выискивала, где и когда какой писатель встречается с читателями! А потом приходила домой счастливая: мама, я видела живого писателя!

Томберг застенчиво улыбнулся, покачал головой.

– Ох, Кристина, трудно мне в этом мире… Я учился в школе, где был еще такой обязательный предмет, как каллиграфия. Нас учили вырисовывать буквы. Скажем, в букве «А» передняя палочка писалась с нажимом, отчего получалась толстой, жирной, вторая – с нажимом легким, так что выглядела полужирной, не такой толстой, а перекладинку между ними надо было делать в легкое касание, так называемое «волосянкой»… Эта дисциплина еще держалась в эпоху авторучек, заправляемых чернилами, но сама собой отмерла с приходом шариковых.

Я кивнул.

– Помню, я застал шариковые. Смешные такие, со вставными стерженьками! Кристина такие может посмотреть в музее.

– Вот-вот, – сказал он. – Потом пришли печатающие авторучки, когда текст наносился на бумагу микропринтером. Но все это было неудобным, ибо не успевало за конкурентами. Я имею в виду конкурентами в передаче инфы: фото, кино… Если в эпоху Древнего Рима девяносто девять процентов всей информации передавалось потомству с помощью букв, то к началу века НТР этот процент практически не изменился. Ну, разве что несколько сотых или десятых долей процента стали занимать только что изобретенные методы фотографии и кино. Но затем – лавина… Сейчас же, прошло едва больше сотни лет с начала НТР, а ситуация поменялась на противоположную! Девяносто девять процентов информации хранится уже в виде гифов, джипегов…

Я покровительственно усмехнулся.

– Рад, что вы в них разбираетесь, хоть и удивлен. Но, позвольте поправить, у вас старые сведения. Джипеги, как формат, устарели и давно заменены более прогрессивным оотеком. Но, простите, что перебил, вы правы. Сейчас все в фото и видео. Как говорится, в цифре: не выцветает, не устаревает и не теряет качества при перекопированнии. На долю букв едва ли процент. Да и тот катастрофически тает! Зато все сокровища библиотек, музеев, архивов – на одном-единственном харде!

Кристина наблюдала, как я проводил Томберга на лестничную площадку, где еще раз объяснил, как инсталлировать, чтобы «Ворд» не потерялся, а когда вернулся, произнесла мягким голосом:

– А вы его любите, Владимир Юрьевич.

– Ну, просто соседи.

– Любите, – повторила она. – Очень милый старик. Интеллигентный, деликатный.

– Да уж, – согласился я. – Чуть глаза не вывихнул, стараясь не смотреть на ваши голые сиськи.

Она удивилась:

– А вы что-то имеете против моих сисек? Тогда я накину что-нибудь!

– Нет-нет, – сказал я поспешно. – Я к ним совершенно равнодушен. Ну просто совершенно.

Она вскинула брови.

– Что, такие… незаметные?

– Совсем напротив, – возразил я. – Но ко мне не раз в пещеру залетали всякие видения. Помню, когда я был святым Антонием… да и раньше бывало…

– Святому Антонию насылали, – поправила она. – Сатана присылал. А я вот пришла сама!

Я улыбнулся пошире.

– Знаю, к самым важным персонам Сатана являлся лично.

Она расхохоталась, рот у нее показался мне красным и горячим, как вход в адскую печь.

– О, вы собираетесь сопротивляться?.. И надеетесь устоять?

Она смотрела победно, холеная, роскошная, с нежным и мягким телом, созданным для грубого хватания мужскими руками и одновременно упругим, сочным, почти спортивным и от этого еще больше сексуальным. Я смерил ее эротичную фигуру как можно более холодным взглядом. Как бы идиоты ни доказывали, что голая женщина вызывает меньше полового интереса, чем одетая или полуодетая, но все это фигня. Раздетая уже своим видом говорит, что стоит только протянуть руку… а мне так и вовсе сделать повелительное движение пальцем.

Ни фига, сказал я себе угрюмо. Это будет ее победа, а не моя. Раз норовит меня трахнуть, то по всем канонам надлежит сопротивляться. Да и вообще как-то подозрительно. Всякий знает, что бесплатный сыр в мышеловке достается только второй мышке.

Она правильно оценила мое угрюмое молчание, улыбнулась, произнесла загадочно и томно:

– Да, вы герой!

Я уловил некий намек, но смысла не понял и решил принять это как комплимент, пусть и не совсем ясный, но все же комплимент. По крайней мере, герой не за то, что сумел превозмочь соблазн общечеловека прыгнуть на эту зовущую плоть и торопливо трахать во все полости.

Глава 9

Звякнул телефон, Кристина тут же опустила глаза на бумагу и сделала вид, что ничего не слышит, а я снял трубку.

– Алло?

Из мембраны донесся сильный уверенный голос человека, который привык говорить перед большим скоплением народа, дабы слышали и в задних рядах. Даже не просто говорить, а отдавать приказы.

– Владимир Юрьевич?

– Кто спрашивает? – поинтересовался я.

– Это из общества «За Родину!», – объяснили мне, но снова ни имени, ни отчества, ни фамилии. – Мы в восторге от ваших произведений!.. Ваши идеи нам очень близки, мы хотим пригласить вас на наш съезд, что через неделю. Как почетного гостя!.. Это будет освещено прессой, телевидением…

А вот этого мне и не надо, мелькнуло в голове. Да еще на съезде такой организации. Вовсе не потому, что на меня как-то действует обамериканизированное общественное мнение, просто показавшись с правыми, вызываешь недоумение у левых, как и наоборот, и никто еще не соображает, что я сам – партия, движение, общество.

– Спасибо, – ответил я, – но…

– Никаких «но»! – запротестовали на том конце провода. – Мы вас ждем. Приходите обязательно! Мы позвоним еще за два дня, напомним день и время, а за вами пришлем машину. Мы на вас очень надеемся. Вы – выразитель чаяний нашего народа!

Я сухо попрощался, положил трубку. В чем-то он, вообще, прав, этот звонивший. Любое общество воспринимает только тех, кто, говоря школьными фразами, как вот эти из «За Родину!», выражает мнения данного общества. Даже чаяния, как говорят еще круче и одновременно хрестоматийнее. К примеру, существовала советская власть, я ее еще застал, учился в школе, тогда мозги загадили именами великих и даже величайших писателей-современников. О них говорили по радио, писали во всех газетах, журналах, о них издавались книги, их показывали по телевидению, у них постоянно брали интервью, они все время ездили за рубеж за государственный счет и там жаловались, как их печатают мало, зажимают, не дают хода, притесняют, «вырезают лучшие куски текста». Об этом же ходили упорные слухи по всей стране, об этом говорили дома, на работе, в городском транспорте, в кафе, театре, кино и даже на пляже. Черт, как достали эти утверждения, что «лучшее вырезано цензурой»! Как, помню, бросился читать после перестройки, что же вырезано… Идиоты авторы, так уверовали в свою гениальность и «выражаемость чаяний народа», что вернули куски, которые «вырезала цензура». Оказалось, что вырезала не цензура, а грамотные редакторы, которых отправили на пенсию с приходом рыночных отношений. А с этими вставками произведения стали намного хуже…

Так вот, рухнула советская власть, а с нею рухнули и те дутые авторитеты, что якобы боролись против власти. Казалось бы, пишите теперь вволю! Свобода!.. Так нет же, для этого нужно быть писателями, а они были всего лишь выразителями «чаяний народа». Хотел народ свержения советской власти, вот эти «писатели» и выражали эти чаяния. Рухнула власть, а эти старые чаятели – все живы-здоровы! – никак не сообразят, что бы сейчас выразить такое, чтобы в яблочко. Увы, народ жаждет литературы. А вот здесь и облом, этого не потянут.

Точно так же и сейчас, в рыночное время, практически все новые пишущие пристроились к разным партиям, организациям, движениям, везде свои тусовки, везде кукушка хвалит петуха, везде что-то выражают, умело приобретают симпатии «простого читающего народа», который поголовно записан в русскую интеллигенцию. Понятно, никто из подобных деловитых орлов в литературе не останется, но это им по фигу, главное – щас быть первыми, видеть свои фото и интервью на первых страницах газет и журналов, видеть себя по ящику, раздавать автографы, хапать и хапать повышенные гонорары, тусоваться в Интернете.

Коричневая шапка кофе начала подниматься, Барбос учуял запах, пришел и рухнул возле своей миски. Это на Западе пьют кофе с нифигом, что значит – без сахара и кофеина, а у меня должен быть и крепчак, и сахару три ложки, и в придачу увесистый бутерброд с салом… ну ладно, я ж теперь москаль, обойдемся без сала, зато бутерброд должен быть таким, чтоб заметно напрягался бицепс. А какой человек не поделится с собакой, это ж не другому человеку отломить.

Из комнаты донесся звонкий голос:

– Кофе в такую жару?

Зараза, она даже такую фразу ухитряется произнести настолько сексуально, что я не только за долю секунды успел забросить ее загорелые ноги на мои белые плечи, но и… нет, почти не дрожащей дланью смахнул это дияволово видение, переставил джезву с плиты на стол, поинтересовался:

– Вы, конечно, отказываетесь?

За окном раскаленное небо, прямо плавится от зноя, обнаженные плечи Кристины искрятся, как металл в раскаленном горне, кровь моя снова забурлила, запенилась, стараясь сломить преграды, воздвигнутые жалкими интеллектом и волей. Лицо ее в тени, но голос прозвучал ворукюще-призывно:

– Ох, как вы размечтались, Владимир Юрьевич!.. Я от ваших предложений не откажусь. Все исполню.

Я снял с полки две чашки.

– Я пью с сахаром. А вы?

– Конечно, с сахаром, – ответила она. – А как иначе? Женщина должна быть сладкая.

– Но не до приторности, – буркнул я, и Кристина мгновенно посерьезнела, даже фигура как-то сразу стала менее вызывающей. – Сколько ложек?

Она смерила взглядом чашку, а я пью кофе из чайных, в то время как чай – из компотных.

– В такую… три.

Не придется запоминать, подумал я. Я тоже кладу всегда три.

Кристина рассматривала меня серьезно и внимательно.

– Неприятности?

– У меня? – удивился я.

– Мне показалось… что последний звонок вас чем-то расстроил.

Я отмахнулся.

– Ничуть. Просто люди не понимают, что меня нет.

Она вскинула брови, взгляд ее пробежал по мне сверху донизу, потом снизу доверху. Причем она ухитрилась неторопливо раздеть глазами, после паузы снова одеть, лишь тогда поинтересовалась со смешком:

– А что же есть?

– Мои книги, – ответил я.

Она не стала задерживаться, допила кофе, сама ополоснула чашки и моментально исчезла, словно просочилась сквозь стену. Я хотел проводить хотя бы до лифта, но она заявила, что у нас отношения работодателя с нанятым работником, а это не подразумевает, даже напротив – исключает всякие признаки ухаживания мужчины за ах-ах-ах слабой и беззащитной.

После ее ухода я задвинул засов, обернулся и содрогнулся от вида сразу потускневшей квартиры. Должна бы, наоборот, осветиться: Кристина своей красотой, молодостью, блеском – затмевала, но поди ж ты… Мебель из оранжевой, под цвет Барбоса, стала почти серой, люстра светит тускло, как будто перегорела половина лампочек, по углам сгущаются темные тени, там зло, даже Зло, входы в другие миры. Или выходы.

Как она сказала, зараза, при прощании: «Еще один день оказался напрасной тратой макияжа!..» Так вздохнула, что я чуть было не оставил ее на ночь. Чтоб, значится, расходы на макияж себя оправдали. Хотя не уверен, что она им вообще пользуется. Такую свежую кожу никаким макияжем не сымитируешь!

– «Последняя цитадель», – сказал я громче обычного.

Комп замигал, тут же открыл файл, протестировал, доложил, что хоть щас готов делать с ним, что угодно, хоть стереть. Итак, сказал я себе, вернемся к своим баранам. Или к одному барану, то есть себе. Ишь, слюни распустил, урод. А кто работать за тебя будет? Кто осчастливит человечество шадервом? Пока что умных мыслей – вагон и маленькая тележка, но реализации не видно.

– Спи, Барбос, спи, – сказал я. – Говорят, литераторы больше работают по ночам… Придется проверить, получается ли у этих придурков что-то стоящее…

Буквы никак не желали складываться в слова, а слова в осмысленные фразы: перед глазами все еще стоит Кристина, в черепе звучит ее голос, слышу даже запах ее духов… нет, это аромат ее свежей нежной кожи.

Озлившись, покосился на часы, рабочее время не то чтобы кончилось, стрелки ехидно показывают на половину пятого, обычно в это время еще пашу, но сейчас что-то в голове совсем другие мысли, надо их выбить чем-то подобным, сделаем вид, что я уже заработал часик потехи, что значит, часика три-четыре имею право позабавиться в онлайне, а еще столько же сверх «имею право», на легких угрызениях совести. Ну, а чтобы совесть начала меня грызть по-настоящему, я должен провести за баймой недельку-другую, совершенно не притрагиваясь к работе, только тогда начинаю себя грызть: ну сколько можно, ну что это я такой слабак, почему не могу оторваться, ведь работа стоит, а никто мне награды не дает и денег не платит за прохождение байм в числе первых юзверей.

Маленькая прога, уже настроенная соответствующим образом, быстро открыла «Королевство», во весь экран высветилась огромная карта, где у меня две квартиры в мегаполисе, небольшой замок в живописном и малонаселенном районе и крохотная вилла на побережье теплого моря. Когда-то, помню, я предпочитал геройствовать в шутерах, рубиться в «мечах и магии», обожал файтинги, потом ощутил крен в сторону эрпэгэшек, там спокойнее и серьезнее, несколько взрослее, а по прошествии еще десятка лет, окончательно повзрослев, почти полностью отошел от спинномозговых шутеров и увлекся рилтаймовыми баймами.

Потом сообразил, что это не случайно: когда был совсем подростком, то находился, образно говоря, в стазе молодого бойца, который с автоматом или мечом в руках пробивается к победе, а когда по возрасту поднялся до той ступени, когда уже положено быть хотя бы полковником, тогда лишь ощутил прелесть не самому тупо переть с автоматом в руках, а умело руководить либо большим отрядом, либо вообще целой нацией, проводя от каменного века до вершин нанотехнологий, побивая вражеские армии и захватывая территории противника.

Одновременно начал играть в странную игру, начало которой положил знаменитый Sims, что несколько лет побивал рекорды продаж и все время держался в пятерке лидеров. Потом был Sims-2, Sims-3, все уже онлайновые, а сейчас я увлекся четвертым, с невероятно мощным движком, безумно прекрасной графикой и прочими-прочими наворотами, но нас этим не удивишь, а достоинство баймы в том, что снова никакой стрельбы, танковых колон и взрывов атомных бомб, а просто мирная спокойная жизнь в виртуальном мире, где в качестве карт вся поверхность планеты, можешь селиться, где изволишь, но только сперва придется жить на крохотное пособие, пока не отыщешь работу и не начнешь подниматься по социальной лестнице.

Сейчас я вскарабкался достаточно высоко, можно судить по моим виртуальным заработкам: далеко не все могут позволить себе две квартиры, замок и виллу. Это позволяет жить мне на широкую ногу, много путешествовать, общаться, а мир прекрасен: разработчики учли все пожелания, вселенная предстает во всем многообразии: доступны как технологии, так и магия. Да, в лесах орки, в горах – тролли и великаны, в недрах трудятся кобольды, гномы воруют золото у драконов, маги горбатятся над созданием философского камня, но в то же время в городах современная высокоразвитая технология, мир больших городов ничем не отличим от современных: есть высокоскоростной Интернет, прекрасная сеть дорог, просторные лифты за несколько секунд доставят на вершину небоскреба.

Но в то же время, если у вас появится фантазия поселиться вдали от города, то вы можете выбрать либо привычный современный регион, либо не совсем, не совсем, то есть, где, помимо науки, присутствует магия. И чем дальше в тот регион, тем магия работает больше, а наука – меньше. Это создавало все условия для баймеров, где-то две трети предпочли поселиться в мире, где встретиться с эльфами или гномами так же просто, как, асфальтоукладчиками.

Я принадлежу к консерваторам, мне нравится обычный мир, что вроде бы странно: живу в таком да еще и в виртуальном тоже? Но зато в виртуальном я общаюсь с гораздо большим количеством людей, с некоторыми сблизился настолько, что приглашал их в гости, в реале они оказались такими же милыми людьми, мы прекрасно провели время, сам я трижды из любопытства принимал предложения виртуальных друзей и побывал один раз за океаном и два раза в Европе.

В «Королевстве» я жил, как преуспевающий писатель, но в южной части королевства, где селятся выходцы из магических земель, у меня тоже есть домик, и есть куча друзей, среди которых и торговцы доспехами, и чародеи, и два десятка самых необычных существ: начиная от самых заурядных орков и кончая нелюдимыми кобольдами, что выходят на поверхность только в самые безлунные ночи. Кстати, с одним кобольдом я встретился однажды и в реале, просто удивительно, насколько виртуальный персонаж оказался похож на реальный: та же нелюбовь к солнечному свету и страсть гулять по ночам.

Мы встретились с этим кобольдом в небольшом ночном кафе, попили пивка, обсудили достоинства баймы. По сравнению с ним я само здравомыслие, ведь играю далеко не каждый день, а этот все свободное время проводит в онлайне, себя прокачал уже до семидесятого уровня, я вот считаю себя продвинутым персом, до двенадцатого добрался, но рядом с семидесятым просто и стоять неловко, ведь чем выше уровень, тем труднее его достигать…

Прозвенели серебристыми голосами фанфары, я не сразу врубился, что фанфары ни при чем, какие фанфары, когда рубят лес, это же домофон напоминает, что кто-то жмет кнопку там, далеко внизу, на земле. На ближайшем ко мне из экранов, это оказался телевизор, тут же, оборвав на полуслове новостную ленту, появилась площадка перед подъездом и стройная женская фигурка, нажимающая кнопку звонка. Три телекамеры показывают ее с трех сторон, я сразу узнал Аманду. Все верно, у нас же на вечер назначена встреча, а я с Кристиной почти забыл! Что за женщина, если может заставить забыть о предстоящей встрече с самой Амандой?

Пульт дистанционного управления едва не выскользнул, как скользкая рыба из пальцев, так торопливо я схватил и нажал кнопку. Дверь в подъезде отщелкнулась и приоткрылась, я сказал быстро:

– Аманда, я встречу вас у лифта.

Она улыбнулась, кивнула и вошла в подъезд. Я минуту посмотрел, как идет мимо консьержки, мимо ряда старинных почтовых ящиков, кто-то ими все еще пользуется, есть такие чудаки, остановилась перед лифтом, один тут же включился и пошел вниз, а когда раскрыл дверцы и она шагнула вовнутрь, я, на ходу посмотревшись в зеркало, у меня вся прихожая в зеркалах от пола до потолка, бросился из квартиры. Хотя вроде бы чего суетиться, писатели – люди позначительнее, чем актеры, однако же писатели обычно в тени, в то время как актеры – в фильмах, сериалах, у них берут интервью, они на всех встречах, презентациях, из-за чего создается впечатление, что они такие же важные и влиятельные, как сам президент или хотя бы его окружение. И хотя я понимаю умом, что это не так, однако же с волнением топтался на площадке, ожидая прихода лифта.

Она выпорхнула легкая, стройная, одета по-молодежному, благо фигура позволяет, взглянула на меня большими смеющимися глазами.

– Я Владимир Факельный, – представился я. – Прошу вас… счастлив вас видеть, вы меня просто выручите. Проходите, вон моя дверь, я оставил открытой.

В дверях стоял пес, Аманда вздрогнула и остановилась:

– Он меня не съест?

– Нет, он уже наеденный.

Она кивнула, заметив одобрительно:

– У вас прекрасный дом! Чувствуется, совсем новенький.

– Да, – согласился я. – Новые строительные материалы, новые возможности…

У нее, как помню из прессы, дом тоже элитный, но из тех «старых», что считались роскошными чуть ли не в сталинское время, когда умели строить только из кирпичей. Наши дома, даже не бизнес-класса, как мой, все равно сконструированы лучше, теплее, защищеннее от шума, в них заранее закладывается оптоволоконный кабель, по две ванные и гостевой туалет, но такие дома, правда, и стоят прилично, в то время как те, «сталинские», получали еще по распределиловке, даром. Но среди своих, элитных, приближенных.

Проходя в квартиру, она бросила на меня оценивающий взгляд: в какой-то мере я коллега, однако же ухитряюсь зарабатывать достаточно, чтобы покупать такие квартиры. Как?

Переступив порог, вскрикнула от восторга. Я не поскупился поставить экраны во всех комнатах, на кухне и даже здесь, в прихожей, а чувствительная аппаратура отслеживает мое перемещение, и если звонок по видеотелефону или домофону, то изображение выводит на ближайший. У меня не ахти какая квартира, всего две комнаты, но все-таки удобнее просто повернуть голову, чем всякий раз поднимать зад и топать в прихожую.

– Проходите, пожалуйста, – пробормотал я. – Сюда, в кабинет…

– Вы трудитесь в кабинете?

Я отмахнулся.

– Как и большинство, на кухне. Но кабинет есть, как же писателю без кабинета?

Она засмеялась, осматривалась с интересом. Я попробовал посмотреть ее глазами, впервые подумал, что вообще-то у меня этот, как его, достаток. У многих квартиры побольше и побогаче, но одно дело, когда все от родителей, когда хвастаешься фамильными ценностями и картинами, что из рода в род, другое дело, вот так: самые огромные жидкокристаллические экраны на стенах для стереоизображения, автоматизированная кухня, навороченная аппаратура, что следит за квартирой, сама заказывает по Интернету из ближайшего ресторана еду по заранее утвержденному мною меню, иногда переспрашивает, не находя в магазине, а то и рекомендует сменить рацион, так как ухитряется еще и шпионить за моим здоровьем, проверяя ночью давление, частоту пульса. К счастью, хоть не берет анализы…

В кабинете ее вниманием сразу завладела цифровая камера, я заранее подготовил к съемке и положил на стол:

– У вас HQ?

– Нет, – сказал я с неловкостью, – ЕHQ. Вы присядьте, пожалуйста!

Она кивнула, опускаясь в кресло, в красивых задорных глазах на миг проступила печаль и даже, как мне показалось, некое затравленное выражение. HQ, High Quality, совсем недавно пришло в мир телевидения как стандарт высокой четкости, далеко не все его могут себе позволить из-за дороговозны аппаратуры и высокой месячной стоимости, а тут уже создали вообще нечно невообразимое, это самое EHQ, тот самый уровень, когда изображение на экране сравнимо только с отражением яблока в чисто вымытом зеркале.

– Круто, – произнесла она странным голосом.

– Иначе нельзя, – ответил я виновато. – Как только вошли в быт домашние кинотеатры, уже тогда пришлось отказываться от обычных DVD, слишком заметны зерна на больших экранах… А на этих, понятно…

Она окинула взглядом противоположную стену, экран два метра на полтора, смолчала. Я взял в руки кинокамеру, она поинтресовалась:

– Так что конкретно от меня потребуется?

– Всего лишь сыграть маленькие роли, – сказал я так же торопливо, черт, ну что у меня за комплекс вины, ну не виноват же я, что зарабатываю больше! Ведь зарабатываю, не с неба получаю, не наследство богатых родителей проматываю, не граблю, в конце концов. – Вы попеременно изобразите все виды радости, злости, разочарования… Словом, все-все, что умеете, а я зарекордирую. Я видел вас в спектаклях, у вас настолько богатый диапазон, что я просто ошалел, когда увидел!

Она кивнула.

– Да-да, конечно. Хоть и не понимаю, как вы это сумеете использовать, но сделаю все. Вы сейчас режиссер, а я привыкла слушаться режиссера.

Снова что-то кольнуло, хотя она говорит веселым живым голосом, однако кольнуло, а в ее глазах, как мне почудилось, промелькнуло нечто жалкое, даже голодное. Я вытащил из бумажника пять сотен.

– Возьмите, это ваш гонорар. Как насчет чашки кофе?.. Признаюсь, я сейчас работал шесть часов кряду, немножко шизею.

Она взяла деньги, стараясь делать это медленно и с достоинством, кивнула с милой улыбкой:

– Да, не откажусь, если за компанию.

– Вот и отлично, – сказал я с облегчением. – Кстати, это тоже входит в сеанс! Мне просто необходимо женское лицо… просто милая молодая женщина, пьющая кофе!

Она засмеялась, видя, как я взял приготовленную камеру, установил на штатив и включил автосъемку.

– Вы всегда работаете?

– Всегда, – ответил я удрученно. – Работать не так скучно, как отдыхать.

– Верно, – неожиданно согласилась она. – Но большинство не понимает.

– Гарринча, – сказал я сторону кухни. – Два кофе.

Она вскинула брови.

– И приготовит?

– Да. Еще ни разу не подводил. Исключая, конечно, процесс доводки и тестирования.

– А почему Гарринча?

– Ну, хотел было назвать «Пеле», это первое, что приходит в голову, когда думаешь о кофе… но мне всегда нравился больше Гарринча: хромой, а какие финты делал по всему полю!

Глава 10

Она засмеялась, хорошо и мелодично. Мы прошли на кухню, мои агрегаты уже резали рыбу, готовили бутерброды, и едва коричневая струйка горячей жидкости полилась, распространяя бодрящий аромат, из универсального блока выдвинулся лоток, где на аккуратно порезанных ломтях черного хлеба пламенели толстые ломтики красной рыбы.

Я видел, как ее глаза сузились, она поинтересовалась все еще доброжелательным голосом:

– Ваш автомат понимает, что нужно готовить два бутерброда?

– Да, – ответил я. Увидел ее лицо, поспешно объяснил: – Он всегда делает для меня два. Кофе налил, видите, в большую чашку, это отрегулировать просто, а бутерброд крупнее не сделаешь. Потому два. А для двоих сделаем вот так…

Я ткнул кнопку повтора, кофейный автомат снова зажужжал, размалывая зерна, а повар-автомат с готовностью принялся готовить новые бутерброды.

У Аманды аппетит оказался под стать живому характеру, я с удовольствием смотрел, как ее острые зубки быстро вонзались в красную сочную рыбу, кофе выпила тоже большую чашку и запросила повторить. Болтали живо, кинокамера работает в автоматическом режиме, Аманда лишь пару раз с некоторым недоумением посмотрела в ее сторону.

– Все равно не понимаю, – призналась она, – как это делается!.. Эти, в смысле, сэмплы… Да и как она вообще сама снимает! У нас всегда только оператор, а у него по два-три помощника. Вы, как я уже сообразила, работаете в стиле импатики?

– Бумажными книгами не проживешь, – ответил я, стараясь, чтобы голос прозвучал удрученно, надо людям подыгрывать в их несчастьях, неприлично выглядеть богатым и здоровым рядом с отставшими, это хуже, чем рассказывать веселые анекдоты на похоронах. – Пришлось освоить импатику. К счастью, у меня получается…

Она посмотрела по сторонам с веселым одобрением.

– Еще как, вижу, получается!.. Только за этот экран можно купить небольшую двухкомнатную квартиру! Подумать только, такой экран – на кухне!

– Это меня подстегивает, – признался я. – Люблю технические новинки. А экраны во всех комнатах, чтобы мгновенная связь. Вы не помните, наверное, какой переворот был, когда изобрели пульты дистанционного управления? До того времени, не поверите, чтобы переключить каналы, человек должен быть вставать с дивана, подходить к телевизору плотную и вручную переключать кнопки прямо на панели ящика! Сам я, правда, такие телевизоры уже не застал в действии, но у дедушки на чердаке такой видел! Так вот эти экраны во всех комнатах – что-то подобное. Я, так сказать, не привязан. Даже отвязан…

Она вежливо улыбнулась шуточке, но промолчала. Возможно, из осторожности. От писателя странно услышать такое, обычно пищущие клянутся в любви к старине и в ненависти к проклятой науке и технике, что выхолащивает душу, и все такое, дежурное, уже наслышаны.

После кофе занялись съемкой всерьез, Аманда старалась во всю, хотя от нее, если по большому счету, ничего особенного не требовалось: ни учить длинные монологи, ни входить в образы, я видел, что она несколько разочарована, но когда заметила мое смущение, сама же попробовала утешить:

– Я знаю, у некоторых режиссеров такая манера!.. Снимают очень короткими сценами, буквально кусками, даже не понимаешь, что и зачем, а потом монтажер склеивает, соединяет по сценарию…

– Да-да, – подтвердил я с некоторым облегчением. – Я делаю то же самое. Только у нас сцены совсем уж короткие! Такова специфика жанра.

Она кивнула, соглашаясь, вернее, делая вид, что принимает мои слова за чистую монету, что на самом деле, как ни странно, в самом деле правда: все эти ее улыбки, гримаски я рассортирую, разложу по файлам, обработаю тридэмаксом, чтобы из каждой улыбки получить еще по сотне ее оттенков, и буду использовать в своих произведениях. Там, правда, будет уже не Аманда, останется только скелетная анимация, а скины буду натягивать всякий раз иные, но суть та же: те же микросценки, микрофрагменты сценок…

Еще дважды перерывались на перекусон, Аманда быстро освоилась в квартире, в последний раз даже сама ухитрилась приготовить кофе и, похоже, очень гордилась, что не испугалась навороченной техники. На особой полке с охлаждением она заметила ряд винных бутылок, я несколько раз ловил испытующий взгляд: когда же предложу выпить, расслабиться, снять стресс, словом, обычная процедура перед банальным совокуплением, но я помалкивал.

По ее просьбе показал фрагмент книги, которую пишу, она засмотрелась на любовную сцену, где вернувшийся с турнира рыцарь объяснялся с дамой сердца, спросила осторожно:

– Вы подолгу работаете над такими вещами?

Я отмахнулся.

– Нет, конечно. Это простой заработок. Подолгу только над Главной Вещью. А это так… Самому иногда смешно. Однако спрос на такие творения устойчивый, в них нет ничего зазорного… В смысле, ни порнухи, ни садомазохизма, ни пропаганды наркомании. К тому же мне самому нравится. Что-то в этом от грез засыпающего, когда мозг уже отключается, перестает критиковать, а перед глазами плавают всякие непуганые образы…

Она рассмеялась, посмотрела на меня лукаво:

– А я уж думала, что вы такое творите на полном серьезе!

– Ну что вы, – сказал я легко и добавил про себя, ну что за брехло, почему всегда брешем, когда с красивыми женщинами, стараясь подать себя лучше. – Это работа… Для вас тоже разделяется на простую, когда заучиваете роли, и возышенную, когда уже на сцене?

Она заметно погрустнела, между сдвинутых бровей образовалась неглубокая складочка.

– Да, конечно… только уже не представляю, когда снова на сцену. Все говорят: потерпи еще чуть-чуть, все изменится, не могут люди настолько заблуждаться, не могут заблуждаться так долго… но я уже и не знаю, вдруг могут?

Я промолчал, тут даже соврать нельзя, чересчур. Почему-то многим гуманитариям непонятно, что старый мир ушел, улетел, рухнул, рассыпался в песок. Никогда уже не вернемся к ямщикам и лаптям, все это умерло, точно так же сейчас вымирают профессии трубочистов, сапожников, актеров, писателей старого образца, то есть пишущих буковками на бумаге.

Когда все кончилось, я вышел ее проводить до лифта, она в прихожей чуть замедлила шаг, сказала с легкой тоской:

– Хорошо у вас! Уютно, защищенно. Как хорошо, наверное, чувствовать себя крепко стоящим на ногах! И как к вам, наверное, тянутся женщины.

Снова промолчал. Что ни скажи, проиграю: по идее должен сейчас взять ее за плечи и прижать к себе поплотнее, чтобы ощутила мои гениталии. Да она и сама прижмется, чтобы ощутить, даже сразу возьмет в ладони, часто задышит, начнет бурно двигаться, закатит глаза, затем ее пальцы судорожно начнут расстегивать мне рубашку, потом и брюки, а я должен снимать с нее маечку и джинсы… Нет, так делают стандартные женщины, насмотревшись дешевых фильмов, на самом деле ни одна женщина не заводится так быстро, Аманда это понимает, сыграет тоньше и правдоподобнее, даже оргазм, возможно, не станет имитировать с первого раза.

– Да что вы, – промямлил я наконец, – столько работы, какие женщины! Сейчас вот вы в кино или в кафе, а мне, как каторжному, прикладывать одну сценку к другой. Как я ненавижу эту черную работу! Но без нее, увы, никакая работа не сдвинется с места.

– Зато как любите момент, когда выходит книга, – закончила она с улыбкой. Умница, все поняла, но не показала ни словом, ни взглядом, что задета моим отказом. – Счастливый момент, не правда ли?

– Не говоря уже о гонораре, – согласился я.

У лифта она повернулась, лицо очень серьезное, попросила:

– Если понадобится что-то еще подобное, свистните. Мне нравится любая творческая работа. Тем более, когда я сейчас на такой мели! Да и платите очень щедро, даже чересчур. Так что имейте меня в виду… Да и вообще, мой телефон у вас есть. Вот моя визитка, здесь еще и мобильный.

После ее ухода остался неприятный осадок, смешанный с сожалением, что вот мог бы, да не стал, что за мужчина, в нас же у всех громче всего говорит самец, доживший даже не с обезьяньих времен, а еще амебьих, мол, самое важное в жизни – залезть на самочку, для этого и живем… А неприятный, что ничем помочь не могу, вижу, как вымирают хорошие люди, не в состоянии найти себе место в быстро меняющейся жизни. Что делать, не все извозчики сумели освоить ремесло шоферов и пересесть за руль автомобиля, многие спились, все еще упрямо рассчитывая, что люди опомнятся и откажутся от этих воняющих бензином чудищ, и вот тогда их снова призовут.

Комп даже заурчал, как довольный домашний пес при виде вернувшегося хозяина. Я погладил его по башке корпуса и плюхнулся в кресло. Давай работай, парень. Мы в самом деле собираемся встряхнуть мир. Самое важное в том, что с моим умненьким компом это можем.

Я откинулся на спинку кресла, тронул эникэй, заставка исчезла, пошла загрузка. Очень важным моментом, мелькнула мысль, современных видеокниг является их плюралистичность. Плюрализм – главный стержень нынешнего общества, так что видеокниги волей-неволей отошли от строго определенного развития сюжета, однозначной концовки и тоже дают разные варианты. Мне это в кайф, у меня всегда намного больше идей, сюжетов и вариантов, чем я могу реализовать, но большинство авторов стонут и жалуются.

Конечно, они тоже вынужденно дают разные варианты событий, но обычно это такие серые и одинаковые, что, честно говоря, не стоило огород городить, если все варианты развития сюжета и не приводят к одному и тому же финалу, то все равно похожи один на другой, как полевые мыши.

Мои книги раскупаемы еще и потому, как объяснил один из оптовиков, что сюжеты отпочковываются от основного не просто разные, а действительно разные. И герои ведут себя по-разному, и мысли там проводятся совершенно противоположные, словно автор одновременно ухитряется быть и коммунистом, и демократом, и нихренанеделающим убежденным буддистом, а то и вовсе русским интеллигентом, который с нихренанеделаньем еще и требует к себе особого уважения, чтобы его называли совестью нации и ее зеркалом.

Рыцари мчались на крупных боевых конях, земля гремела под копытами, когда за спиной неожиданно резко прозвенел телефон. Я подпрыгнул, уставился дикими глазами. Сам же ставил громкость, какого черта… ах да, сейчас полночь, все спят, везде мертвая тишина.

Я схватил трубку, зло рявкнул:

– Алло!.. вы знаете, который час?

Очень вежливый голос ответил бархатным тоном:

– Владимир Юрьевич, знаем. Как и то, что вы не спите. А сейчас как раз работаете. Наверное, над чем-то исключительно важным?

– Почему вы решили, – ответил я еще злее, – что это я?

Голос сказал вежливо и уважительно:

– Потому что это вы, Владимир Юрьевич, взяли трубку. И только что встали с кресла, стоите напротив окна, что очень неблагоразумно. Вас можно подстрелить сразу с трех крыш.

– Что за бред? – спросил я, уже чуть сбавив тон.

– О, если бы бред, – ответил очень вежливый голос. – Но мы – реальность. Чтобы вы поверили в нашу реальность, мы… гм… что бы такое сделать… а, вчера хозяин бара, что напротив вашего дома, орал, чтоб вы не выгуливали собаку на его территории… Мерзавец, конечно, вы не выгуливали, а шли с нею в лес, где и гуляете еще с тремя собачниками. Могу назвать как их имена, так и собачьи… Да и не его это территория, мерзавец. Мы сейчас взорвем джип этого типа. Думаю, вам его жалко не будет?.. Эти кавказцы совсем заполонили столицу. Для него это не велика потеря, но эффект…

Я спросил сдавленным голосом:

– Вы это всерьез?

– Абсолютно, – заверил голос. – С кухни, где вы говорите, видно плохо, рекомендую перейти на балкон…

Я, как сомнамбула, с телефоном возле уха вышел в прихожую, зашел в спальню, наконец выбрался на балкон. Темень, только от подъезда приглушенный свет, да от бара напротив чуть ли не прожекторы. По светлой полоске между рядами припаркованных машин прошел приличный молодой человек спортивного вида. В одной руке пластиковый пакет, судя по верблюду – с рекламой «Кэмэла», другой вольно размахивает в такт шагам. И пакетом слегка помахивает, а когда поравнялся с джипом хозяина бара, ловким движением зашвырнул пакет под колеса.

Сделано было так ловко, что даже я не успел разглядеть, когда же руки опустели, но дальше парень двигался без пакета, неспешно обогнул бар, и в тот же миг грянуло. Моя квартира на семнадцатом, но тугая волна ударила меня в подбородок с такой силой, что я едва не влетел спиной вперед в комнату. Внизу грохот, треск, истошно завыла на разные голоса сигнализация.

Возле уха раздался сочувствующий смешок, вежливый голос сказал:

– Если хотите, его прямо сейчас пристрелят. Он с тремя бодигардами как раз обходит свои владения… Сейчас выскочат, очень удобные мишени… Надеюсь, вам чернозадых не жалко?

– Вы с ума сошли, – сказал я зло. – Мне он по фигу, заступаться не буду, как и не пошевелю пальцем, чтобы его как-то наказать… Если наказывать всех, кто чем-то меня задел, то надо перебить всех людей на свете!.. Чего добиваетесь?

Вежливый голос сказал негромко:

– Прежде всего – внимания. Внимания уже добились, вы нас слышите и слушаете… Это что у вас там внизу так воет? Пожарная? Или милиция такая оперативная?

– Вам же видно, – ответил я.

– Увы, – вздохнул голос, – хорошо видно только вас… извините, в перекрестье прицела. Ничего другого под рукой не оказалось. А внизу скрывает здание.

Из окна видно, что джип разнесло в клочья, как и две соседние машины. У остальных вылетели стекла, сигнализация надрывается на все голоса. Из джипа синий дым, рвануло багровым огнем, моментально возник и расширился багровый шар. Я снова невольно отпрянул, но тут же высунулся опять. В домах начали вспыхивать оранжевым темные провалы окон.

Чуть позже из нашего подъезда выскочили двое парней и одна девица неопрятного вида. То ли наркоманы ширялись втихомолку, то ли девку ставили, хотя на фиг для этого забираться в дурно пахнущий подъезд, для кайфа, что ли, но теперь их как раз и загребут…

Троица как будто услышала мои мысли, поспешно ускорили шаг, потом перешли на бег и скрылись за соседним домом. Поздно, их уже видели десятки пар глаз, приметы сообщат, помогут телекамеры наружного наблюдения.

Минут через десять из подъездов окрестных домов повалил полуодетый народ. Это уж как водится в России: заслыша взрыв и видя пожар, радостно сбегаются со всех сторон, как раньше сбегались на великие стрелецкие казни, на четвертование Пугачева, на пожар Останкинской телебашни. Примчались с бабами, хоть детей не догадались разбудить и привести. Встали на почтительном расстоянии, смотрят жадно, комментируют, размахивают руками. Зрелище, мать их… Совсем недавно орали panem at circenses, а когда наконец дорывались до цирцензеса, то в любом случае опускали большой палец вниз, фиг с ним, великим артистом, главное, чтоб щас крови побольше…

– Ну и к чему это? – спросил я угрюмо.

Голос в трубке сказал с теплотой:

– А вы совсем не обратили внимания, что в перекрестье прицела именно вы?.. Еще и высунулись сейчас… Другой бы шмякнулся брюхом на пол, ерзал бы, выискивая место позащищеннее… Это у вас храбрость или дурость?

Я буркнул:

– А вам не все ли равно?.. Должно быть понятно, что мне по фигу ваше прицеливание.

– Это уже понятно, – протянул голос. – Но, может быть, здесь и расчет?.. Понимание и расчет?

– Какой?

– Что стрелять не будем, это однозначно, как говорят малограмотные. Иначе зачем такая демонстрация?.. Уверяю вас, это только самый краешек нашей мощи. Мы в состоянии достать любого… почти любого даже в подземном бункере. Вы – отважный человек, но и вы понимаете, что если можно сохранить голову, то лучше ее сохранить.

Внизу народу собиралось все больше, наконец с воем примчалась милицейская машина, остановилась в сторонке. Фигурки в синем высыпали и что-то выкрикивали в рации. Хозяин бара с бодигардами оказался смелее всех, уже метался вокруг останков джипа, орал, грозился всех поубивать, а милиция наконец начала обносить место взрыва пестрой лентой.

– И что вы хотите? – спросил я снова.

– Сотрудничества, – сказал голос чуть тверже. – Вы успели себя показать как специалист по инфовойне. Мы оценили, так как в одной из операций ваша работа косвенно ударила и по нам. К счастью, только косвенно, да и не по нам, а по одному из наших партнеров, но вашу мощь оценили… Мы хотели бы воспользоваться вашими услугами. Называйте вашу цену. Я не думаю, что наш босс станет торговаться…

– Кто вы, конечно, не скажете?

– Вообще-то могли бы… но разве это важно?

– Тогда чего конкретно хотите?

Донесся легкий шелест, словно на той стороне провода вблизи мембраны развернули бумажку. Голос сказал все так же вежливо, уверенно, но я чувствовал, что глаза говорящего быстро пробегают текст. Возможно, даже отпечатанный не на принтере, а накарябанный от руки:

– Нас прежде всего интересует повышение симпатии населения… к дисциплине. Возвращение таких ценностей, как субординация, уважение к старшим… в том числе и к старшим по званию… Откат к старым ценностям порядочности, девичьей стыдливости… Разгулу сатанинской дерьмократии надо дать отпор, а это, как мы понимаем, можно только через утверждение других ценностей. Но в будущем мы не видим такие ценности, зато в прошлом были на высоте… Как и духовность, православие, соборность…

Я прервал:

– Мне все понятно, кроме духовности и соборности. Вас это удивит, но вовсе не стоило взрывать джип этого кавказца, чтобы убедить меня делать то, что я и без того делаю. Но вот православие вы не заставите меня даже упомянуть. Без духовности и соборности тоже обойдемся. Я не работаю с миражами. Так можете и передать своему боссу.

Голос в трубке сказал задумчиво:

– По крайней мере, мы начали разговор. Теперь осталось утрясти статьи договора по пунктам…

– Никаких договоров, – отрезал я. – Вы еще не поняли? Я не принимаю заказы. Я просто вам сообщил, что ваше пожелание мне не кажется странным, так как и без ваших пожеланий работаю в близком направлении.

Голос сказал осторожно:

– Вы многое теряете… Оплата очень высокая, а вам, оказывается, не придется даже стараться. Вы походя возьмете и виллу на островах, и солидный счет в швейцарском банке, и хороший особняк за городом в элитной зоне… Подумайте, стоит ли вот так?

– Стоит, – ответил я зло. – Кто принимает от кого-то деньги, тот сразу теряет независимость. И даже дар творца. За деньги могут работать даже мастера, но не… не я.

Голос сказал медленно:

– Мне нужно прерваться… для доклада. Но не думаю, что моему заказчику это понравится.

– Ему ничего другого не останется, – ответил я грубо. – Либо человек, который работает… по близкому направлению, либо… труп? Вы хотите сказать, он будет долго думать над выбором?

Я отключил связь, а потом подумал и отключил телефон вовсе.

Глава 11

На самом деле меня, конечно, трясло. И хотя умом понимаю, что смысла убивать меня нет, но ум – это то, что приписываем машинам близкого будущего, а не свойство человеков, которыми движет все, что угодно, но только не ум или даже разум. Этот неведомый босс может оскорбиться, что я не ухватил подачку в виде счета в швейцарском банке. Одно слово человеку на крыше, а тот лишь слегка согнет указательный палец на спусковом крючке…

Черт, а что же камеры фэйс-контроля? Они стоят на всех перекрестках, на входах в метро, на стадионы, в кинотеатры, во все учреждения. Даже на окраинах ставят так, чтобы невозможно проскользнуть под стеночкой. На площадях, где собираются митинги, вэбкамеры сканируют лица всех участников, передают по Инету в банк данных, где за секунды сверяются с портретами разыскиваемых преступников.

Сейчас, в век Инета, нарушителю схорониться почти невозможно, разве что уйти в леса, или же в Харьков, где вэбкамеры поставили только на входе стадиона, но в моем случае эти вездесущие камеры, увы, не помогут. Я не могу дать описание внешности, хотя, конечно, разговор записан, эта функция современных телефонов пашет во всю, это дефолтно, а искать в инструкции, как отключить – в лом. Правда, даже я могу пропустить свою речь через модулятор, никакие аналитики не отыщут первичный тембр. Хотя можно искать по другим параметрам, ведь клиент наговорил очень много. То ли лох, что маловероятно, то ли чересчур уверен в своем могуществе.

Остаток ночи спал хреново, хоть и не кисейная барышня, мерещилась какая-то хрень, горят города, в небе сталкиваются огромные самолеты, потом на горизонте медленно поднялся оранжевый гриб в наростах, похожих на гнойные нарывы. Я смотрел в ужасе, не мог отвести глаза, хотя понимал, смотреть нельзя, ослепну, надо прятаться, сейчас меня пронижет поток смертоносной радиации…

Проснулся, весь дрожа, перед глазами тускнеет и размывается этот зловещий гриб, сердце колотится, как у бегуна на последних метрах дистанции. Барбос дрыхнет возле дивана, не собирается менять привычек, хотя я спросонья периодически наступаю то на лапу, то на ухо.

– Кофе, – сказал я хрипло. На кухне тихо, что значит, даже мой голос электроника не распознала, я повторил громче: – Кофе! А то прибью!

Зажужжало, послышался треск размалываемых зерен, щелкнул, включаясь, тостер, а я пробрался в ванную. Горячая и холодная вода попеременно согнала остатки сна, однако я чувствовал, что даже крепкий кофе вряд ли взбодрит настолько, чтобы прогнать тревожное настроение.

Звякнул телефон, голос Кристины произнес, даже не произнес, а прощебетал игриво-весело:

– Владимир Юрьевич! Везу договоры!.. Я никого не выгоню из вашей постели?

– А вы рассчитываете сразу в постель? – отпарировал я. – С договорами?

– Да некоторые женщины стесняются, когда вот так врывается другая… даже пугаются некоторые.

– Везите, – ответил я. – Договоры.

Она явилась через полчаса, веселая и загорелая еще больше, тут же юркнула в душевую освежиться, а я опустился за стол с целой пачкой типовых договоров, из них пара – на эксклюзив. Не знаю, как при нынешней тотальной системе подслушивания и подсматривания что-то можно утаить, но, говорят, утаивают довольно приличные суммы.

Впрочем, подумал я цинично, покажи мне любую отпечатанную на лазерном принтере бумагу с солидными реквизитами, я что, отличу от фальшивой? Возможно, Кристина просто старается поразить меня своими возможностями, а договор написала сама.

Кристина выпорхнула из душевой, излучая свежесть, каким-то образом ощутила, что сейчас лучше быть одетой, и села со мной за стол уже в маечке и розовых шортах. Я тупо смотрел на листки, она принялась объяснять тем же щебечущим голосом, потом вдруг умолкла, ее ясные глаза посмотрели на меня с особым вниманием.

– Вы совсем меня не слушаете, – сказала она наконец, – Владимир Юрьевич, это у вас творческое состояние?.. Или что-то еще?.. Вы уверены, что вам не хочется меня изнасиловать? Даже как-нибудь по-особому?

– В смысле?

– Ну, как говорят, с особым цинизмом.

Я не стал спрашивать, как это, а то вдруг начнет объяснять, отмахнулся, ответил совершенно искренне:

– Нет-нет, успокойтесь. Совершенно не хочется.

Она вскинула брови и надула губы. Глаза стали обиженными.

– Что, неужели такая уродина?.. Все мужчины говорят, что я в постели хороша. Да и не только в постели… Можете меня попользовать хоть на столе, хоть на рояле…

– У меня нет рояля, – ответил я.

Она огляделась.

– Действительно… Ни кустов, ни белого рояля. Но не переживайте, Владимир Юрьевич, на нем все равно неудобно. Только так, для экзотики.

– Я не все, – ответил я отстраненно, – Нет, Кристина, дело не в вас. Я верю на слово, что вы… словом, в подобных делах профи куда выше, чем даже литагент, хотя, к моему удивлению, и литагент из вас превосходный. А от добра бобра не ищут. Давайте я вас буду использовать в области литагента, а не… в другие полости.

Она выслушала спокойно, с улыбкой, хотя из-за ночного звонка я все еще во взвинченном естестве и соскользнул на прямое оскорбление, но черт их, женщин, поймет: возможно, мою резкость расценила, как комплимент. Красивые женщины настолько привыкают к сыплющимся со всех сторон любезностям и восторгам, что все непонятное из-за синдрома эллочкинизма автоматически заносят в комплименты.

Я смотрел на типовые договоры, а по всему телу все еще прокатывались волны ледяного озноба. Мне наглядно продемонстрировали мощь звонивших. Ведь с тотальным Интернет-контролем за всеми очень трудно стало ввозить в страну оружие, наркотики, фальшивые деньги. Все более или менее значительные преступники выловлены, бандитские группировки исчезли, маньяков изымают еще на стадии поиска жертвы, а преступления остались только такие, которые трудно предусмотреть и пока невозможно предотвратить: муж с женой поругался и ткнул ножом, два собутыльника не разделили последний стакан…

…но и с этим уже есть прогресс: составлены группы наиболее склонных к неадекватным действиям, их стараются не допускать как к важным объектам, так и к важным лицам. В настоящее время преступление можно совершить только голыми руками или теми средствами, что отыщутся на месте, а эти рассматривают меня через оптические прицелы, преспокойно швыряют взрывчатку под джип…

Да, джип взорван, несколько машин сгорели… к счастью, я в состоянии платить за место в охраняемом шестиэтажном гараже, моей бээмвэшке такие случайности не грозят. Но все-таки эти совершили, как говорят в газетах, теракт не для того, чтобы кого-то убить, а просто для демонстрации.

Не думаю, что на меня в самых разных организациях нет увесистого файла с подробнейшими данными. Интернет позволяет осуществить абсолютнейший контроль над всеми людьми, полнейшую слежку, этому противопоставить нечего. Вовсе не обязательно ставить везде телекамеры, достаточно просто автоматизированной системы учета, Интернет-услуг, Интернет-шоппинга. К примеру, приехал какой-то хмырь на курорт в Сочи, пару недель ходил купаться и загорать, завтракал и обедал, мылся в ванной или под душем, сидел в туалете, и все это время компы бесстрастно отмечают самое, казалось бы, невиннейшее: что предпочитает на сладкое, что на крепкое, сколько минут занимает кабинку в туалете, храпит ли, пьет ли газировку, каким стилем плавает, ест ли рыбу…

И вот, к примеру, этот гад украл миллион и скрылся, сделал себе не только фальшивый паспорт, но и пластическую операцию морды и всего тела. Фигушки, этого было достаточно в двадцатом веке. Но не в нашем, двадцать первом. Форму носа изменить легче, чем привычки. Если ты в Сочи заказывал рыбу без соуса, то и в Майами закажешь. А комп все фиксирует. Если раньше по Интерполу отправляли всего лишь портрет и отпечатки пальцев, то сейчас еще двенадцать тысяч примет, которые ты и сам не замечаешь за собой. А комп замечает все. Он сравнивает всех и всюду. И едва хоть одна деталь совпадет, он получает сигнал проверить тебя еще по ста тысячам дополнительных признаков. И вот очень скоро перед твоей дверью появляются агенты Интерпола…

Но это, конечно, меня не касается. Вернее, это я приветствую, ибо преступность снизилась до долей процента. Всякий, совершая преступление, знает точно, что рано или поздно его поймают. И скорее рано, чем поздно. Хуже другой аспект тотальной слежки… Прогнозирование!

Да, на таком богатом собранном материале можно не только легко вычислять, кто куда спрятался, но и довольно точно прогнозировать развитие событий, предсказывать, когда тот или иной человек совершит преступление против собственности или против… государства. То есть против правящей системы.

Для тоталитарных режимов настал самый благоприятный период во всей истории человечества! Недовольных можно выявлять заранее. Задолго до того, как они что-то совершат, выступят, натворят, привлекут внимание. Лидеров оппозиционных партий можно еще при зарождении этих партий и движений либо брать под полнейший контроль, либо сразу порочить так, что от них с отвращением отвернутся собственные родители.

Я не знаю другого действенного метода против тоталитарных режимов, чем… понизить ценность самой человеческой жизни. Сейчас, когда мы все так цепляемся за жизнь, когда она провозглашена величайшей ценностью всех времен и народов, когда ради спасения жизни допустимо любое предательство – диктаторы на коне, скинуть их невозможно. Они, осуществляя тоталитарный контроль за всеми нами, могут угрожать нам, нашему богатству, уюту, благополучию, жизни – наконец. И ничего этому нельзя противопоставить, кроме презрения к материальным благам и великолепного пренебрежения самой жизнью! Таким образом любой тоталитарный режим лишается единственного рычага на всех нас…

У меня это инстинктивно, я просто ставлю духовные ценности выше, а тем самым вызываю подъем тамильского сепаратизма.

– Владимир Юрьевич, – донесся ясный и звонкий голос, что окатил меня как холодной водой. Кристина сидела напротив, ее серые глаза смотрели внимательно. – Владимир Юрьевич, вы совершенно меня не слышите… Где вы летаете?.. У вас такой вид, словно крылья вам подрезали. Или ткнули в них горящим факелом. Владимир Юрьевич, я не ваша женщина, которую вы должны оберегать от неприятностей. Я – сотрудник. Я получаю… намерена получать от ваших доходов двенадцать процентов, а это немало, и потому я очень заинтересована, чтобы вы были… на коне. Лучше, на белом. Что случилось?

Лицо у нее тоже было спокойное, деловое и странно красивое даже без эротики.

– Вы уверены, – буркнул я, – что женщин оберегают от неприятностей?

– Вы оберегаете, – ответила она ровным голосом. – В своих книгах. А, как известно, в своих героях отражается автор.

– Не ошибитесь, – сказал я недовольно. – Это распространенная ошибка.

– Но все же, Владимир Юрьевич?

Я заколебался, ибо сейчас сквозь нежную кожу этой двадцатипятилетней… или сколько ей там, женщины проглядывает даже не ум или образование, а гибкие мускулы стандартной киноамазонки, что в бесчисленных сериалах сносит острым мечом подлым мужчинам головы, отрубает им руки, жестоко бьет по причинным местам, что вызывает восторг у женской половины кинозала, протыкает мужчин копьем или просто острой палкой, что больнее и зрелищнее, рубит, бьет, расчленяет, а сама даже не поморщится…

– Кто вы, Кристина?

Светлая улыбка на миг стала грустной, но тут же губы растянулись и приподнялись уголками в классической форме веселого и безмятежного настроения, что должно обезоруживать собеседника и создавать нужный настрой.

– Я та, – ответила она легко, – кто успел повидать многое, перепробовать многое. Но в жизни и людях не разочаровалась. На жизнь зарабатываю сама. Как вы могли заметить, могла бы зарабатывать больше в других… областях, или полостях, как вы говорите, но я делаю то, что мне нравится. Итак, что вас тревожит?

– Ладно, – сказал я. – Если уж вы такой оловянный солдатик, то… получайте по всей программе.

И пересказал ей ночной разговор. Даже рассказал о взорванном джипе. Кристина сперва явно не верила, на улице чисто, все убрано, а на месте взрыва уже другие машины, их владельцы рассудили, что снаряд дважды в одну воронку не падает. Я видел в ее глазах непонимание, недоверие, затем призадумалась, усомнилась, дважды ее рот в удивлении приоткрывался, а когда я закончил, она сказала медленно:

– Даже не знаю, что и сказать… Неужели вы, Владимир Юрьевич, настолько могущественны?

Я пожал плечами.

– Дело не в этом. Дело в том, что так считают они.

– Но они… неужели такие дураки? Нет, не думаю. Значит, вы в самом деле стоите намного больше. Не знаю, не прогадала ли я с этими двенадцатью процентами… Я вас считала всего лишь писателем, чьи книги почему-то набирают популярность!

Я буркнул:

– Спасибо за «почему-то».

Она сказала, защищаясь:

– Но, простите, ведь в литературных кругах считают вас полным ничтожеством!.. А ваших читателей – полными дебилами. Это не моя выдумка, я успела заглянуть на литературные сайты. Там либо холодное молчание, либо озлобленный вой. К тому же модератор критику оставляет, а если кто-то посмеет в вашу защиту – тут же стирает… Вы очень непопулярны, Владимир Юрьевич!..

– На это есть причины, – ответил я, меня покоробило от мысли, что и этой красотке надо объяснять, и сказал почти резко: – И хрен с ними! Я ориентируюсь на читателей, а не на устроителей сайтов, держателей серверов, критиков, собирателей съездов и прочего-прочего, что отношения к творчеству не имеет!..

Она торопливо кивнула.

– Да-да, верю на слово. Но вы… кто вы?

– Все мы, – сказал я с неохотой, – занимаемся не только тем, чем… хотели бы заниматься. Менделеев, к примеру, лучше всех корзины плел. Соседи считали его, уже академика, чемоданных дел мастером. Император Диалектиан выращивал лучшую в мире капусту. Я, к примеру, умею на ушах стоять. Как-нибудь покажу.

Она улыбнулась.

– Я тоже умею не только договоры. Как-нибудь покажу, если хотите…

– В другой раз, – ответил я чересчур поспешно.

– А вам не кажется, что не помешало бы расслабиться?

– Пусть расслабляются слабаки. А я еще не вышел из боя.

Ее серые глаза неотрывно провожали меня, а я, в самом деле собранный и тугой, как пружина, зашагал взад-вперед по комнате.

– Герой, – произнесла она со странной интонацией, – герой зачуял запах битвы…

Снизу позвонила консьержка, сообщила, что очередь по облагораживанию дошла и до нашего дома, через полчаса отключат свет на десять минут, а потом еще холодную и горячую воду на полчаса. В подъезде поставят цветы, добавила она поспешно, на стенах будут картины, но с жильцов ничего не возьмут.

Я в раздражении бросил трубку. Без воды полчаса – не замечу, но без электричества в эту жару, когда холодильник надрывается от натуги, кондишен стонет от перегрузки, не говоря уже о компе, без которого я как без рук…

Кристина поинтересовалась с сочувствующей усмешкой:

– Снова неприятности?

– Да, – огрызнулся я. – Под названием «благоустройство».

– Благоустройство – всегда хорошо, – рассудила она. – Нужно потерпеть самую малость, а потом десять тысяч лет счастья!

Через полчаса по ту сторону двери послышался стук, грюк, лязг. Крепкого вида ребята сняли кожух с металлического ящика на стене, что-то меняли целыми блоками. Один позвонил в дверь, я открыл с опаской, но он очень вежливо сообщил, что в связи с общей программой благоустройства моя квартира поставлена на сигнализацию. Они должны поставить еще одну коробочку у меня в квартире, укажите удобное место, запомните код, это включать, это выключать, а это вот вам на браслет к часам, чтобы могли вызвать милицию с любого места…

Последнее мне показалось чуточку лишним, но сейчас какие только прибамбасы не выпускают.

Кристина наблюдала с интересом, прокомментировала:

– А мой дом в очереди на реконструкцию уже семь лет стоит. Хоть бы лифт заменили, раз в неделю застревает… Или застряёт?

– Застреваниет, – буркнул я. – Все равно какая-то подозрительная активность… Если не ошибаюсь, в коридоре устанавливают и вэбкамеру. А еще одну – возле лифта… Раньше такие ставили только в достаточно крупных центрах.

– Раньше их вообще не было, – сказала она рассудительно. – Как и компов. А теперь компы в часах, в пряжках, в портсигарах… Не берите в голову.

– Может быть, это из-за взрыва?

Она подумала, наморщила нос.

– У нас все возможно. Нет, чтобы в местах будущих взрывов, так они…

– Ладно, у нас идиотов хватает не только в милиции.

Она поправляла и перепечатывала на своем пальмтопе текст договора, внося мои исправления, а я вернулся к своему ноутбуку. Некоторое время за спиной слышался легкий стук по клавишам, потом донесся вздох, то ли Барбос вздохнул, то ли Кристина, стук прервался.

Послышались шаги. Я чувствовал, как затылок мой начал нагреваться, это ее сиськи совсем близко. Осторожно скосил глаза, не поворачивая головы. Кристина смотрела на экран монитора, я видел по легкому подрагиванию ее глазных яблок, с какой скоростью хватает текст. Целыми блоками захватывает, уже через пару секунд протянула разочарованно:

– Разговоры, разговоры… Когда же у вас там до дела дойдет?

– До тела?

Она оживилась.

– Точно!.. Когда ваш герой, это же вы, верно?.. ухватит там меня за сиськи?.. Как вы написали, «вызывающе торчащие»?.. Ну так примите вызов!

Я ответил наставительно:

– Не все принимать нужно. У меня нет комплекса кавказца, которые считают, что женщины сочтут их никчемами, если не будут постоянно приставать к ним с сексуальными домогательствами. Я достаточно раскомплексован, так что не трясите передо мной ни сиськами, ни ягодицами… Нет-нет, трясите и дальше, но я хочу сказать, что это автоматом не спровоцирует меня на хватание!..

– …заваливание на постель, – продолжила она мечтательно, – срывание остатков одежды, грубое насилие… Эх, что делать, раз нельзя, то нельзя. Будем работать. Много, как говорят, вы работаете.

Будем работать, сказал и я мысленно. Работать, пробивая стену непонимания, тупости, нежелания включить в дело мозги, видеть в книге не только entertaintment, но и духовную пищу. Ведь я ее и так еще подготовил для усвоения: не сырую же даю, а порезал, поджарил, посыпал солью и перчиком, капнул соусом, чем же еще? Разве что пережевать?

Сколько раз было, что я описывал мир, который придет на смену нынешнему, который уже приходит, ростки проросли, только не вымахали в дерево и не зацвели, это вопрос времени, но читающие хохотали и говорили друг другу: вот прикололся, да? Вот забабахал сатиру на будущее!.. Вот высмеял, га-га!.. Это ж классная антиутопия!

Какая антиутопия, думал я хмуро, но помалкивал. Что сказать? Если мир будущего не нравится нынешнему человечку, то это, ясен пень, антиутопия. Даже если он в сто тысяч раз лучше, все равно антиутопия. А мир будущего – это когда машин больше и они крупнее, самолеты тоже больше и крупнее, телевизор ловит сто мильонов программ, да все с голограхвией, чтоб можно было и пощщупать, бабы еще доступнее и податливее… и все такое.

А если подумать, так ли уж люди прошлого или позапрошлого века рвались бы в наше время? Ну как бы дворяне посмотрели на то, что нельзя крепостных сечь на конюшнях, а девок таскать в постель по праву брачной ночи? А как бы сами крепостные приняли эту свободу от всего, когда не барин решает и отвечает за все, а надо отвечать самому? Наше время, лишенное сословных различий, показалось бы жуткой антиутопией и свободолюбивым декабристам, и деспотам-царям, и богобоязненному народцу.

Да и вообще… любой народ принимает только свое время, а любое будущее рассматривает лишь как продолжение настоящего, но без некоторых досадных мелочей настоящего: меньше болезней, легче работа, больше свободы, жратвы, власти, баб…

Лишь одиночки могут заглянуть дальше, но и они обычно шарахаются того, что видят.

Я стиснул челюсти. Нет, я не шарахаюсь. Я пройду через эти непроходимые чащи, через горы. И проломлю дорогу шириной с Окружную дорогу.

Глава 12

Телефон звякнул как-то вкрадчиво, осторожно. Я покосился на Кристину, взял трубку.

– Алло?

– Владимир Юрьевич, – прозвучал в мембране голос, сильный, уверенный, в то же время достаточно интеллигентный, чтобы я сразу представил на той стороны беспроводного провода подтянутого мужчину с посеребренными висками, представительного и даже воплощающего в себе какое-то очень важное ведомство. – Владимир Юрьевич, у нас к вам большая просьба… Я говорю по поручению главы ФСБ генерала Терентьева. Меня зовут…

Но еще раньше, чем он назвался, я уже вспомнил этот голос. И понял, почему сразу представил себе именно подтянутого с седеющими висками. Полковник Кричевский, начальник службы пресс-центра ФСБ, уполномоченный по связям с прессой и общественностью, он часто выступает по телевидению, объясняя действия наших спецслужб, постоянно оправдываясь, доказывая, опровергая, отрицая, снова оправдываясь…

Он выглядел именно подтянутым, спортивным, все еще моложавым, с красивыми седыми висками и благородным удлиненным лицом аристократа, но мне становилось его жалко, когда он мямлил, пытаясь объяснить действия своего начальства, явно нелепые даже для него самого.

– Слушаю вас, – ответил я как можно более небрежным голосом, хотя внутри все затряслось, как при землетрясении. – Я видел вас по жвачнику…

– По жвачнику?.. Ах да… Тогда мне легче объяснить проблему. Но очень хотелось бы сделать это с глазу на глаз. Назовите любое удобное для вас время. И место.

Начал хорошо, подумал я угрюмо. Это не прямое напористое: съезд такого-то числа, пришлем за вами машину. Здесь создают иллюзию, лестную для моего самомнения, для моей гордости, якобы от меня что-то зависит. Впрочем, не зря же именно он назначен руководить этим отделом. Хотя, признаться, руководит из рук вон плохо. С другой стороны, он – первый. До него вообще никто и никогда не смел разговаривать с прессой. С нею, как и с общественностью, разговаривали только в застенках Лубянки.

– Простите, – сказал я, – но ваши проблемы – это ваши проблемы. На фиг они мне?

Он сказал мягко:

– Мы живем в таком тесном мире, что скоро проблемы какой-нибудь Буркина-Фасо будут проблемами каждого россиянина. Уверяю, наши проблемы… вас тоже касаются. Я говорю с вами также, как и ваш читатель. Это правда!.. Кто-то из сотрудников принес одну вашу книгу, едва ли не силой заставил одолеть… а потом пошло, покатило… Теперь едва не деремся за каждый ваш роман.

– Спасибо, – сказал я.

– Честное слово!

– Спасибо, – снова сказал я. – Даже если у вас это чисто профессиональный интерес, все равно спасибо.

В трубке послышался короткий смешок.

– Как насчет бара напротив вашего дома? Вам стоит только выйти из подъезда, и уже через десяток шагов сядете за столик. Там у вас прохладно. Сразу и поговорим. Я могу приехать хоть через час. Как раз вторая половина бара будет в тени…

– Вы так хорошо знаете географию?

– Нет, просто смотрю на монитор. Сейчас солнце поднимается по ступенькам, но потом пойдет наискось. В баре, как я вижу, абсолютно пусто. Как я понимаю, народ придет только вечером, но заведение уже открылось…

Я заметил, что Кристина словно бы прислушивается к разговору. Нет, она далеко, глаза бегают по тексту, но меня охватило ощущение, что слышит все или почти все, о чем говорим.

– Хорошо, – ответил я неожиданно даже для себя. – Я приду через час.

– Спасибо, – ответил Кричевский. – В самом деле, большое спасибо!

– Пока не за что, – буркнул я.

Но передумать и отказаться не успел, генерал по связям как чувствовал мое желание передумать, еще раз коротко поблагодарил и повесил трубку.

Кристина подняла голову, глаза отсутствующие, будто прислушивается к чему-то, повернулась ко мне, взгляд все еще затуманенный, но губы раздвинулись в улыбке:

– Что-то случилось, Владимир Юрьевич?

– Что могло случиться? – ответил я.

– Не знаю… Но у вас такое лицо…

Я провел ладонью по щеке.

– Небритое?

– С этим все в порядке, – заверила она. – У вас красивая мужественная щетина.

– Тогда действительно все в порядке, – сказал я.

Она наклонила голову, глаза взглянули пытливо, но в моем голосе не было необходимой строгости, Кристина сказала:

– У вас лицо взволнованного человека. Взволнованного, но не желающего это выказать.

– Ничего, – ответил я легко, – у меня другого нет, так что стерплю это.

Она улыбнулась.

– Что ж вы так? У всех по три-четыре, а у вас только одно? Теперь даже двуличность кажется добродетелью. Если не секрет, вы через час уходите?

– В кафе напротив, – объяснил я. – На встречу.

Она бросила быстрый взгляд на свои бумаги.

– Ладно, тогда закончим завтра-послезавтра.

– Вы можете подождать меня здесь, – предложил я. – Не думаю, что мы проговорим долго.

Она сделала большие глаза.

– Вы оставляете меня в своей квартире? Одну?

– Без мужчин, ессно, – подтвердил я.

– Нет, я имею в виду… Не боитесь, что загляну в ваш комп?

– Можете попытаться, – ответил я как можно безмятежнее, хотя чувствовал себя все еще гадко и тревожно. – Он донесет мне о попытках взлома. И о несанкционированном доступе. Не говоря уже о том, что у меня пароль абсолютной защиты.

Она покосилась на комп с отвращением.

– Какой противный!

Мысли носятся в черепе, как вспугнутые тараканы, не могу сосредоточиться, все время вспоминаю этот зловещий голос и взорванный джип. Кристина ушла на кухню, что-то готовит, я включил жвачник, поискал новости. В местной подборке показывают новую, очень серьезную проблему мегаполиса. Сперва операторы долго снимали со всех сторон, как тысячи грузовых мусороуборочных машин подцепляют контейнеры с книгами и увозят на мусороперерабатывающий комбинат. Но, сообщил телекомментатор захлебывающимся от ликования голосом, так как резко увеличилось количество выбрасываемых книг, комбинат захлебнулся, а колонны груженных машин у ворот – видите, видите? – вытянулись на километры.

Я вспомнил, что город в последнее время в самом деле начал задыхаться от неубранного мусора: жители продолжают выбрасывать, сваливая уже поверх куч, на дне которых прячутся переполненные контейнеры. Ветер подхватывает и разносит бумагу, полиэтиленовые пакеты, раскатывает пустые пластиковые бутылки. Смрад и вонь быстро распространились по городу, врачи заговорили о приближающейся эпидемии.

В домах перестали открывать окна, резко вырос спрос на кондиционеры и дезодоранты. Мэр города срочно издал распоряжение мобилизовать добавочные грузовики помимо мусоровозов и немедленно вывозить книги за город. Там только что убрали технику из огромного котлована, откуда набирали для строительста щебень, в земной коре образовалась яма с отвесными краями, куда поместился бы весь Седьмой флот с приданными ему авианосцами, да и тот покоился бы глубоко-глубоко на дне.

На экране жвачника видно, как самосвалы подъезжают к краю, приподнимают кузовы, и книги сыплются на дно. Незабываемое зрелище, когда по краям гигантской впадины, размером с Аризонский кратер, стоят крохотные самосвалы, а из их металлических кузовов струятся серебристые ручьи, похожие на живую рыбу, из тысяч книг. На смену отъезжающим тут же подъезжают другие: несмотря на размеры котлована, отданного под новую городскую свалку, грузовиков город сумел выделить с запасом.

Появился улыбающийся советник мэра, сообщил, что проблема решается, вот-вот исчезнет, к тому же некоторые умельцы предложили вроде бы спасительное решение: сжигать книги в котельных. Правда, вскоре выяснилось, что нерентабельно.

Комментатор объяснил с издевкой, что когда книгами заполнили котлован на две трети, спохватились, в городе одних только книгохранилищ еще на два таких котлована, если не больше. Это не считая домашних библиотек, надо что-то предпринять еще, и вот тогда отцы города приняли решение – сжечь. Прислали бригаду доморощенных умельцев, те почти неделю возились, пробуя поджигать, наивные… Почему-то многим кажется, что книги, раз уж из бумаги, должны очень хорошо гореть. А вот хрен вам, ответили книги, и не пожелали загораться вовсе.

Пошли кадры, как пригнали первую машину, вылили пару бочек мазута, бросили факел. Пламя взметнулось жаркое, красное и с черной бахромой, траурное, коптящее. Рабочие стояли на краю котлована и радовались, что наконец-то конец их мучениям, вон какое пламя… но огонь вскоре начал опускаться, прижался к обугленным книгам, а затем погас вовсе.

Оказалось, что остальные книги загораться отказались. Страницы прекрасно горят поодиночке, или когда каждую смять в ком, но когда плотно стиснуты, то язычкам самого жаркого пламени никак не подобраться. Единственное, что могут – погрызть чуточку углы, попортить переплет, но проблему это не решает: книг в котловане не уменьшается!

Еще через трое суток пригнали цистерну с бензином, вылили в гигантскую яму, бросили факел. Пламя взметнулось жарче, чем если бы загорелась нефтяная скважина. Но когда огонь погас, подозрительно быстро погас, выяснилось, что книги на том же месте. Правда, верхний слой почернел и обуглился, а то и просто закоптился, но когда энтузиасты спустились в котлован и принялись ворошить сгоревшее, оказалось, что под первым тонким слоем лежат на десятки метров в глубину целехонькие, непотревоженные книги.

Еще неделю к котловану подгоняли машины и лили мазут, дизельное топливо, бензин и керосин. Костры полыхали такие, что спутники-шпионы то и дело подавали панические сигналы, принимая точку возгорания за термоядерные взрывы.

Наконец отцы города убедились, что сделать ничего не удастся. Верхний слой книг сгорает, но своими жизнями спасает остальные, а чтобы суметь поджечь их тоже, пришлось бы поднять на поверхность, растрепать, а то и порвать страницы.

По жвачнику промелькнуло интервью с замом мэра, сообщил, что принимается решение построить для уничтожения книг особый крематорий. Там будет сжигаться столько-то книг в час, огромное количество, а этот котлован с книгами придется просто засыпать землей, тем самым похоронив книги «по-человечески».

Я взглянул на часы, вздохнул. Пора. Сердце колотится, до чего же в неуютном мире живем. Уже не только из дома выходить страшно, но и в самом доме, в собственной квартире, трудно отыскать безопасный угол.

В пустом зале кафе в дальнем углу сидят двое. Один, в котором я сразу узнал Кричевского, трудится над огромным бутербродом, изредка прихлебывая из стакана. В стакане было нечто темное, коричневое, вроде кока-колы. Второй выглядит несколько проще, не столь аристократичен, но зато по-хозяйски раскинулся в легком плетеном кресле, на Кричевского посматривает снисходительно, как на младшего коллегу. Кричевский выглядит старше, чем на экране, и не столь импозантен.

– Здравствуйте, – сказал я.

Он рывком поднялся, протянул руку:

– Спасибо, что уделили время!.. Извините, что начал без вас, но проголодался чертовски… Это полковник Ищенко.

Больше ничего не добавил, а полковник, который Ищенко, пожал мне руку, сказал добродушным басом:

– В данном случае – шофер.

Возможно, это было нарочито, мол, даже шофер у Кричевского в таком ранге, но я не стал ломать голову, сел напротив Кричевского, повел носом в сторону стакана. У кока-колы не может быть такой сильный запах крепкого кофе.

– Не вредно?

Он засмеялся.

– Еще не проверил. Но пью со студенческой поры, когда приходилось по две ночи перед экзаменами… Увидел, как мой преподаватель, Зиновий Паперный, заказывает в буфете не чашку… чашечки у нас были с ноготок, а стакан, и с тех пор вот тоже…

– Он и у вас преподавал? – поинтересовался я. – Я его помню, прекрасный был человек…

– А с каким чувством юмора, – сказал Кричевский живо. – Лицо каменное, ни смешинки в глазах, не сразу и сообразишь, куда запрятал иронию!.. Редкий был человек.

Напряжение испарилось, я мысленно поставил Кричевскому высший балл за начало разговора. Уже у нас взаимная симпатия, оба выделяем этого яркого преподавателя, оба помним с нежностью. А второй, полковник, вообще располагает внешностью, позой, манерами добродушного крестьянина.

Подошла молоденькая шустрая официантка, я заказал кофе, бутерброд с семгой и три кусочка сахара. Она посмотрела иронически, трое мужчин должны сидеть за бутылкой водки, но смолчала, удалилась, эффектно двигая из стороны в стороны широкими ягодицами.

– Так чем вам интересен я? – спросил я, проводив ее взглядом.

– Из России все еще бегут, – сказал Кричевский. – И капиталы вывозят со страшной силой. Остается только поражаться, что в нашей стране все еще столько талантливейших людей… и что еще не развалилась вдрызг. Любая Америка, вывози у нее деньги такими темпами, уже валялась бы нищая в канаве… Мы не можем воспрепятствовать ни тому, ни другому, у нас свободная страна… черт бы побрал эту свободу!.. но стараемся хотя бы защитить своих граждан… когда это удается.

Я спросил очень спокойно:

– А в моем случае… как?

Он торопливо проглотил последний кус бутерброда, явно в самом деле проголодался, и вряд ли только для того, чтобы произвести на меня впечатление, я слишком крохотная мошка в этом мире, а особенно – с точки зрения всяких спецслужб.

– В вашем доме, – сообщил он, – под видом благоустройства были установлены дополнительные средства наблюдения и защиты.

– Ого! – сказал я.

– Удивлены?

– Еще как!

– Это все в рамках программы защиты особо ценных граждан.

Я откинулся на спинку кресла, рассматривал его внимательно. Начинается сложная игра, что сведется к примитивнейшему торгу. Но чтобы торг не выглядел торгом, мы же интеллигентные люди, надо его облагородить, замаскировать или подать как нечто другое.

– Это комплимент?

– У нас нет денег, – сказал он невесело, – для таких комплиментов. Вам в самом деле грозила опасность.

– А теперь?

– Практически… нет, – ответил он с заминкой. – Я не хочу давать стопроцентную гарантию, но тот канал мы перекрыли… Исполнителей пока что не нашли, однако подобное теперь исключено. Но, вы же знаете, безопасная жизнь разве что у слесаря или даже бомжа… да и тех могут забить просто для забавы, мир жесток. А вы – человек ценный, очень ценный. Увы, мы на вас только теперь обратили внимание…

Полковник скептически хмыкнул. Кричевский бросил на него быстрый взгляд, поморщился, сказал извиняющимся голосом:

– Да и то, стыдно признаться, лишь после того, как перехватили информацию от зарубежных секретных служб.

– Вы всерьез?

– Абсолютно, – заверил он, полагая, что для меня это новость. – Созданы целые отделы, которым поручено разрабатывать вашу кандидатуру.

– Ух ты!

Возможно, я сказал чересчур иронически, ибо он на миг запнулся, взглянул остро, но тут же упрятал стальной блеск клинка под полой незримого плаща.

– Вот вам и ух. Я же говорю, мы всегда опаздываем.

Ищенко сказал негромко:

– Не преувеличивай, Владислав. Не всегда, еще как не всегда.

– Но в этом случае опоздали. Очень сильно. Владимир Юрьевич, вы написали роман, который в корне изменил общественное мнение целого региона и позволил проложить нефтепровод по невероятно короткому пути… А другим своим романом всколыхнули Среднюю Азию.

Я запротестовал:

– Не слишком многое приписываете?

Появилась официантка, мы замолчали, она поставила передо мной чашку с кофе, молодец, догадалась сделать очень крепкий, явно ориентировалась по трем кусочкам сахара, поставила блюдечко с бутербродом.

– Спасибо, – сказал я.

Кричевский дождался, пока отойдет, взглянул на Ищенко, тот развел руками. Кричевский улыбнулся.

– Я бы тоже решил, что приписываем много. Но я озвучиваю мнение вот этого товарища. Когда я сказал, что еду на встречу с вами, он напросился со мной хотя бы шофером. Для него тот нефтепровод – больное место. Он там сидел в окопах, выдерживал натиск… И когда вдруг враги стали друзьями, а воинствующие группировки предложили сотрудничество, для него это было громом с ясного неба.

– Но это случилось в одном-единственном районе! – возразил я.

– Да, но в остальных… гм… сопротивление пошло на убыль. Началось почти русское: «а что делать», «а кто виноват», а это, сами понимаете, уже поражение. Мой друг именно тогда о вас услышал. И полагает ваш эквивалент в две воздушно-десантные дивизии.

Полковник покачал головой.

– Не бреши. Это я сказал тогда, когда вылез из окопов. А потом, разобравшись, я оценил товарища Факельного, как крупный завод оборонного значения, который бесперебойно производит атомные подлодки, крылатые ракеты с ядерными зарядами, ракеты стратегического назначения… опять же, сразу с термоядерной начинкой.

– Да? Но тогда, помнишь, когда мы влипли в Персидском заливе, он пришел, как могучий авианосец! Это был удар… Прямо какая-то Илиада. Их же сдунуло, рассеяло, они бежали! Мы захватили столько оружия… Вас тогда еще сравнивали с Гераклом, тот тоже вроде в этих местах завалил огромную многоглавую гидру.

Я жмурился, как кот на большой толстой рыбе, которого сверху еще солнышко обласкало. Да, была пара хулиганских романов, я их так назвал, да и общественность так оценила, но в том регионе, где идеям придается значение такое же важное, как жратве и шмоткам в России, они произвели впечатление взорвавшейся бомбы.

– Да, – ответил я наконец, – да, было… Но тогда сложилась такая ситуация… Да и настроение у меня как раз… Не помню, то ли сосед-среднеазиат насрал в лифте, то ли его дети расписали стены подъезда бранью… но я выстрелил по всем этим… Чтоб одним снарядом. Стрельба, что называется, по квадратам. Когда сметают и правых, и виноватых.

Полковник широко улыбался.

– Это был великолепнейший выстрел!.. Ковровая бомбежка не смогла бы сделать такое!

Я развел руками.

– Теперь я подобного не делаю даже в раздражении.

– А в злости? – спросил Ищенко.

– Даже в ярости, – ответил я честно.

Ищенко всматривался в меня, словно просвечивал, потом обмяк и откинулся к спинке кресла. Я его не убедил, вижу, такого так просто не проведешь, но он должен ощутить мою искренность… которая неподдельная.

Кричевский спросил быстро:

– А как воюете теперь?.. Простите, заранее говорю, что не поверю, будто ушли с поля боя.

– А я на него и не заходил, – ответил я так же искренне. – У вас устарелые термины. Даже баллистические ракеты можно запускать из дальних бункеров, не видя ни противника, ни поля боя, а только цели в виде кружков на географической карте. А уж война методами инфистов…

– Инфистов, – повторил Кричевский. Он кивнул, в голосе прозвучало удовлетворение. – Вот мы и добрались до сути. Владимир Юрьевич, нам известно, что некоторые заказы правительства вы все-таки выполняли…

– Чепуха, – ответил я.

– У нас данные…

– Неверные.

– По крайней мере дважды выполняли, – сказал он спокойно. – Первый раз, когда на Северном Кавказе возникла новая ветвь ислама, ходжисты… Перед этими радикалами даже ваххабиты показались политкорректными демократами из окружения Старохатской. Но молодежь к ним потянулась. К счастью, на этот раз правительство сразу оценило опасность… ну, не само правительство, там в то время работал Мельник… жаль, очень недолго. Мельник посоветовал двинуть туда войска, а сам тут же обратился к вам. Так было? Вы в короткий срок создали произведение, что на глубоком эмоциональном уровне разрушило их стойкость и уверенность. А до этого ходжисты успели нанести ряд поражений правительственным войскам, они смеялись над пропагандой, довольно хилой и никчемной… Но вам удалось.

Я отмахнулся.

– При чем здесь правительство? Даже Мельник? Я не работал на правительство. И не собираюсь. Просто в том случае наши интересы совпали. Я счел, что ходжисты… ну, неправы. Ваххабиты, моджахеды – в какой-то мере правы, но не ходжисты. Конечно, то было не мое дело, вмешиваться не собирался, но когда Мельник явился и выложил на стол пухлый бумажник, очень пухлый, надо сказать, я не заколебался.

Полковник задвигался в кресле, глаза стрельнули по сторонам, сказал негромко:

– У нас бумажники тоже не тощие.

Я покачал головой.

– Я же сказал, в том случае мои интересы и интересы правительства совпадали. И хотя ему, правительству, до фени мнение такой мошки, как я, но, как видите, это хорошо, когда есть поддержка в народе. Во мне, то есть.

Кричевский молчал, заглядывал на дно стакана с остатками кофе. Ищенко стиснул челюсти, побагровел, под кожей напряглись рифленые желваки, глаза сузились. После глубокого выдоха он перевел дыхание и сказал почти задумчиво:

– Так на какой же козе к вам подъехать? Может быть, вам не чуждо понятие патриотизма?

– Не чуждо, – согласился я. – Однако я сам определяю его рамки.

– Что, они совсем узкие?

– Это смотря под каким углом рассматривать.

– Гм, – сказал он замедленно, – второй случай с правительством был еще интереснее… Правда, в нем тоже просматривается ваш личный интерес, ваши пристрастия.

– Вы говорите о… том незначительном случае с танкером?

Ищенко кивнул, а Кричевский задумчиво улыбнулся.

– Не такой, – проговорил он, – уж он незначительный. Кроме того, были и другие отголоски того выстрела, осколки от ваших снарядов летят далеко и бьют сильно. Даже теперь все еще летят и все еще бьют! Никакое другое оружие так не действует. Так на чем вас поймать?.. Я говорю с вами очень откровенно и очень трезво. Вы нам нужны. Очень! Но в то же время я понимаю, что принудить вас не сможем. Принудить можно выкопать канаву или нарубить дров, можно даже принуждением или шантажом завербовать шпиона, заставить работать на себя главу чужого правительства… но вот только творческого человека, чувствую, принудить невозможно. Он выдаст требуемый роман, картину, песню, симфонию… вроде бы все сделано, но в произведении не будет того огня, который ожидали, а… а придраться невозможно! Работа сделана. Так что мы хотим, как видите, чтобы вы работали с нами добровольно.

Глава 13

Ищенко жестом подозвал официантку, велел повторить с кофе, да не жадничать, взять чашки побольше. И бутерброды принести двойные. Да так двойные, кофе же делаете?

Она исчезла, уже повеселев, он же посмотрел в мою сторону задумчиво.

– У меня есть промежуточный вариант… Пусть товарищ… э-э… Владимир просто прочтет цикл лекций нашим слушателям. У нас готовятся специалисты по пропаганде, Владимир Юрьевич. Там лучшие умы, там элита, потому все, что скажете, не будет зря разбросанным бисером.

Я пожал плечами.

– Не представляю.

– Как читают лекции?

– Что читать.

– О том, как работать инфисту.

– Такой методики нет, – объяснил я. – Не говоря уже о том, что я – писатель, а не лектор. Никогда этим не занимался. Да и не тянет.

– Мы знаем, – сказал Кричевский, – что вы учите молодежь из своей группировки, как писать правильно. То же самое можете в любой произвольной форме рассказать нашим слушателям. Уверяю вас, оплата вас не разочарует.

Я скептически фыркнул.

– Сомневаюсь. Работники бюджетных организаций получают немного.

Он кивнул.

– Абсолютно верно. Но я берусь найти спонсора, который будет доплачивать. Уверяю вас, доплата превзойдет все ваши ожидания.

Я посмотрел на их лица. Эти люди не отстанут. Но, возможно, это и есть компромисс, что их устроит, и не очень будет напрягать меня? Но самое главное, о чем пока молчу, эти люди смогут защитить от всех доброжелателей, которым просто необходимо мое участие в их партиях, движениях, организациях.

– Но сами вы представляете, – поинтересовался я, – чего хотите? Мне кажется, простите, не очень. Иначе бы пригласили не меня, а настоящих преподавателей. Профессионалов.

Нам принесли еще кофе и бутерброды, некоторое время отхлебывали, откусывали, довольно жмурились. Наконец Ищенко посмотрел на Кричевского вопросительно, тот слегка наклонился ко мне через стол, придавая голосу доверительность.

– Мы хорошо себе представляем, чего хотим. Потому именно к вам. Хотя информационные войны идут с библейских времен, они все еще штука новая, непонятная. Всегда на первых ролях стояли более ясные простым мозгам военных обычные виды вооружения. Но сейчас, когда обычное применять как-то нехорошо… вот так сразу, полыхает информационная война. К которой, признаться, мы не готовы. А специалистов нет вовсе.

Я развел руками.

– Вы могли убедиться, что из меня специалист – никакой. У меня нет методик, я даже не владею терминами, которыми так легко и просто щеголяют привычные… э-э… сотрудники.

– Никакой специалист?

– Да, – подтвердил я. – Я – самоучка.

Он грустно улыбнулся.

– Ну и что? Мы же с вами понимаем разницу… Они умные и начитанные сотрудники. По два диплома, а то и по три. Знают по шесть языков. Литературу – от Гильгамеша до Васи Пупкина. Они вас могут презирать… да и презирают, если уж откровенно, вы не укладываетесь ни в какие их рамки. А раз не укладываетесь, значит – бездарь. А читает вас народ взахлеб лишь потому, что он весь – туп, глуп, неразвит, спивается, деградирует… Лишь немногие понимают, что раз уж вы – чемпион, пусть даже непонятно, как и почему, то надо изучать именно ваш опыт, а не тех правильных авторов, которых прочел и тут же забыл. Так что мы будем изучать ваш опыт. Опыт чемпиона, рекордсмена, опыт победителя! От вас всего лишь требуется рассказывать, как лично вы добились успехов. Какими приемами.

Ищенко добавил хитро, по крайней мере так наверняка считает:

– А может, вам просто хочется быть единственным и неповторимым?

– Я и так неповторим, – ответил я. – Даже, кстати, вы тоже неповторимы.

Он уловил иронию, кивнул:

– Я о другом. Не страшитесь, что быстро подрастут молодые, сильные, а вы их вооружите методикой… с которой вас свергнут с первого места?

Я вспомнил свою Главную Книгу, усмехнулся. Уже не свергнут.

– У меня нет методики, – ответил я. – Хотя, разумеется, как у всякого профессионала, есть излюбленные и отточенные приемы. Только полнейшие придурки полагают, что профессии слесаря, инженера, банкира или политика надо учиться, а вот писательство – это от Бога. Как бы ни был талантлив от рождения пианист, но его подолгу учат бренчать на рояле, а потом он еще часами терзает соседей гаммами… То же самое и в профессии писателя. Надо не просто уметь писать буковки, но и знать, как их расставлять, чтобы вызвать у читающего нужное вам воздействие… Словом, с немалым сомнением и большой осторожностью я… принимаю ваше предложение. Но что же я буду читать?

– Курс лекций, – ответил он с преувеличенной живостью.

– Каких?

Он ответил почти так же уверенно:

– По литературе.

– Ну, знаете ли, – ответил я, – для чтения лекций уже много книг навыпускали, каждый автор пытается казать что-то умное, посмотрите. У вас свои… особености, вот и подгоните под свой профиль.

Он отмахнулся.

– Они будут читать по книгам, которые вы напишете. На то они и профессора. А вы – творец! Нам повезло, что удалось вас пригласить на встречу. Читайте и говорите им все, что хотите. Вам карт-бланш.

Я осведомился:

– А это не будет выглядеть… э-э… несколько странно?

Они переглянулись, Кричевский широко и с некоторой ехидцей заулыбался.

– Нисколько. В программу обучения наших… семинаристов хотели еще всобачить и курс археологии. Представляете? Не волнуйтесь, ваш курс лекций по литературе как раз втиснется между рукопашным боем и стратегией танковой атаки.

Я поежился.

– Ну и соседи… Они ж меня сплющат, как ломоть ветчины на бутерброде!

– Главное, чтобы курсанты переварили, – ответил он неожиданно серьезно.

Я пожал плечами.

– Я привык объяснять на пальцах. Некоторых это шокирует, но я ведь не вижу, кто умный, а кто дурак?.. Это каждый из вас держится в своем кругу: домохозяйки с домохозяйками, собачники – с собачниками, а мне нужно накрыть выстрелом всех, я ж бью по квадратам, не глядя! Потому все на пальцах, как с идиотами… Чтобы поняли даже те, у кого слюни до полу.

– Отлично! – вырвалось у Кричевского. Похоже, он почему-то сильно сомневался в моем согласии. Или считал своих коллег как раз идиотами, которым надо непременно на пальцах. – Великолепно!

– Но только, – предупредил я, – я не представляю на утверждение никакие планы лекций, никакие ссылки на авторитеты, никакие методики предшественников.

Кричевский торопливо кивнул.

– Уладим.

– Вам дан карт-бланш?

– Нет, – ответил он, – но зато сказали, что вас нужно привлечь любой ценой.

Ищенко встретился со мной взглядом и слегка кивнул. Да, мол, любой.

– Кстати, – сказал он неожиданно, – с теми ребятами из движения «За Родину!» мы уже уладили. Вас они больше не потревожат, мы им пообещали пару очень знатных генералов в качестве гостей. Вообще-то неплохое движение. Но вас мы им не отдадим.

Он улыбнулся почти дружески, но мой висок ощутил холодное прикосновение пистолетного ствола.

Они отбыли первыми, как и положено гостям, распрощавшись так тепло, что моя симпатия к обоим возросла по экспоненте. Похоже, в самом деле в ФСБ служит элита, аристократы, умеют себя вести, умеют держаться, умеют говорить и очаровывать.

Я некоторое время еще допивал кофе, ведь я «дома», затем оставил деньги на столике, вышел. Солнце охватило жаркой волной, асфальт начинает прогибаться под подошвами, будто ступаю по толстому ковру. Спускаясь по ступенькам на улицу, видел, как большая черная машина с тонированными стеклами сорвалась с места парковки, а следом за нею немедленно пристроился спортивного вида автомобиль.

Информационные войны, подумал я в лифте на обратном пути, велись всегда, но если в обычной войне меч и щит апгрейдиваются ноздря в ноздрю, то в инфизме жуткий перекос: наступательное информационное до сих пор намного сильнее оборонительного. Видно еще по самой первой схватке, где более слабый противник нанес поражение самому Богу. В той войне Бог заранее поставил информационную защиту вокруг единственного уязвимого места: мол, сожрешь яблоко – склеишь ласты!.. Его оппонент в ответ умело отыскал самое слабое место в самой защите, ибо известно, что женщины воздействию поддаются сильнее, чем твердолобые мужчины. Змей построил свое сообщение на чисто позитивных аргументах, умалчивая о негативных. Так и нужно говорить с аудиторией, если та обладает образованием и интеллектом, а там было и то и другое, ведь пара создавалась по образу и подобию самого Творца. Расчет нападающего был на распространение информации традиционным путем с помощью длинного женского языка…

Вот так до сих пор побеждает обычно тот, кто нападает. Если не побеждает, то не потому, что противник сумел выставить умелую защиту, а потому что выступил очень неумело и с гнилым оружием. Штаты побеждают прежде всего потому, что первыми приняли это оружие на вооружение, вложили в него деньги, привлекли на работу самых талантливых инфистов.

Вот почему в остальном мире, запоздало прозревшем, началась такая погоня за нами, инфистами. В обычной войне годится любой ванька с улицы: ему шинель на плечи и винтовку в руки – иди воюй! Нет винтовки – возьми палку. А в этой войне достаточно одного хорошего воина, чтобы опрокидывать армии, завоевывать города и села. Конечно, король собирает всех богатырей и героев, кого сумеет привлечь, так что при каждом троне с десяток супергероев, как богатыри князя Владимира, рыцари Круглого Стола или герои Махабхараты, но главный удар наносит один, остальные как бы на подхвате, на страховке.

Похоже, Кристина знает больше, чем говорит, потому так упорно называет меня героем.

Я нарочито не стал открывать дверь ключом, а то сделает вид, что я застал ее врасплох, выйдет вовсе голая… а то и выкинет что-нибудь еще покруче. Кристина отворила сразу, примчавшись в прихожую, как олененок.

– Ну как, – выпалила она, – прошла встреча?

На ней не только оранжевые шорты, но и маечка. Сейчас она напоминает аристократку, что собралась на теннисный корт. Правда, в шортиках, но кто теперь блюдет правила? И вроде бы чем-то смущена. Не показывает виду, но у меня острый глаз, писатели должны чувствовать оттенки и ньюансы, вот я и чувствую. Возможно, все-таки пыталась пошарить в моем компе. Видеонаблюдения у меня, ессно, внутри квартиры нет, но сейчас информация в компах действительно защищена, эти хакеры всех достали, наконец-то от них поставили такие стены, что даже корпорации взломщиков только тупо стучат в нее лбами. К тому же сами коды автоматически меняются, так что шансов на проникновение вообще нет.

– Все в порядке, – ответил я запоздало и пошел в комнату, которая мой кабинет.

Она двигалась следом, вглядывалась пытливо, женщины тоже могли бы стать по своей чувствительности писателями, если бы умели еще и лепить слова одно к одному.

– Это как?

– Склонили прочесть цикл лекций, – объяснил я. – Кристина, не волнуйтесь, это не в ущерб вашему гонорару. Я все равно не работаю все двадцать четыре часа в сутки. От силы – три-четыре. Пять-шесть – это уже в особые периоды. Остальное время расходую весьма… нерационально.

Она сказала ядовито:

– Да-да, я успела заметить самую большую директорию, самую обновляемую, с множеством апгрейдов, в корневой директории… Директорию, в которой вы трудитесь особенно долго, упорно, настойчиво, не щадя сил…

Я промолчал, ибо что бы ни сказал, прозвучит по-детски, виновато, оправдываясь. А я не чувствую себя виноватым, даже если весь мир кричит, что виноват, гад, виноват!.. Да, немалую часть времени провожу за таким занятием, как режусь в баймы. Да, играю. Да, не только не скрываю, но и, наоборот, считаю неиграющих ущербными людьми. Нет-нет, ничего плохого быть слесарем, банкиром или президентом страны, не всех же природа наделила способностью сочинять музыку, рисовать или слагать стихи!

Но вот вчера я после ухода Кристины и после завершения всех дел, уже на ночь, сел малость ознакомиться с на днях вышедшей баймой «Дочери Тимоноффа». Когда что-то начало смутно беспокоить, а, свет как-то странно падает со спины, оторвал на миг глаза от волшебного мира. В окно заглядывает хмурый рассвет, на востоке слабо алеет небо. Желудок воет, ночью почему-то особенно хочется есть, скрюченные пальцы застыли на мыше, будто я всю ночь провисел на перилах балкона, а на душе так стыдно, словно только утром обнаружил, что вишу на балконе первого этажа, а мои ноги мешают дворнику подмести газон.

Скажи кому, засмеют, мол, баймы – детское дело. Не понимают, люди прошлого века, что байма – это обязательное свойство характера, без которого не стать ни писателем, ни инфистом, ни тем, кто я есть на самом деле. Тому, кто не садится за комп побаймить, не быть писателем. Или художником. Вообще не быть творческим человеком. Конечно, Пушкин или Шекспир не играли, ясно, но если у человека есть дома комп, а он пользуется им, скажем, настукивая только текстовые документы, бухгалтерию, или даже работает с графикой, но не играет, то писателем не станет. Даже если и ваяет какие-нибудь стишки или прозу, кто их сейчас не ваяет, но писателем ему не быть…

А я, ответил Кристине мысленно, ибо вслух такое не скажешь, – писатель номер Один. Теперь вот еще инфист. Тоже, как говорят, сама круть. Конечно, это я знаю сам, но в подобных случаях принято скромно ссылаться на мнение других. На самом деле знаю, что я неизмеримо выше даже инфиста, но об этом говорить нельзя даже мысленно, камеры фэйс-контроля засекут непонятную мимику и на всякий случай сделают снимок для дополнительных проверок.

Она положила передо мной бумаги.

– Пока вы там пили пиво или коньяк, не знаю, принципиально не принюхиваюсь, я закончила с договорами. Ознакомьтесь.

– На досуге, – пообещал я.

Она отступила на шаг.

– Все, на сегодня все. Вы уверены, что не хотите затащить меня в постель?

– Полностью, – заверил я.

Она взялась за ручку двери, смерила меня оценивающим взглядом, словно мясник корову, который продает отдельные части по разным ценам.

– Странно, – произнесла она задумчиво. – Раньше я бы не сказала, что у вас какие-то проблемы…

– У меня нет проблем, – возразил я, хотя ощутил себя несколько задетым. – Христя, меня на этот крючок не поймаешь! Наполеон не зря сказал, что великие умы должны избегать сладострастия, как мореплаватель – рифов! А я и есть великий ум. Даже самый великий!

Она отшатнулась:

– Да разве я предлагаю сладострастие? Чуть-чуть выровнять ваше гормональное равновесие! Чтоб творить не мешало.

– Мне ничего не мешает, – ответил я твердо. – Я когда хочу – трахаюсь, когда не хочу – не трахаюсь!

Она сказала с гримаской отвращения:

– Да вы прям как животное какое-то!

После ухода Кристины почти не работал, а чтобы погасить чувство вины – поиграл в эти чертовы дочки, когда же они вырастут. Ни фига, вина только разрослась, а тягостное чувство превратилось в тяжелое ощущение близкой беды.

Заснул под утро, а с рассвета накачался кофе, выгулял Барбоса и сел за работу. Голова все еще тяжелая, подбадривал ее крепким кофе, больше похожим по вязкости на застывающую смолу. Еще малость, и можно будет ножом и на хлеб. Или на блюдце, где ножом и вилкой. Зато в черепе на полчасика до жути ясно, в самом деле постигаешь движение сфер и зришь зубчатые колеса, что движут миром. А подземных гадов прозябанье, хрен с ними, это предкам, современное хомо такие ужастики смотрит на ночь по жвачнику.

В обед спустился за свежими булочками, у входа в подъезд на доске объявлений среди прочих «меняю» и «куплю квартиру в этом доме», сделанных красиво и выведенных на принтерах, одно написанное от руки, корявое, сразу привлекло внимание среди прочих одинаково безукоризненных: «Просьба всем желающим зайти в Некрасовскую библиотеку и взять себе любые книги и в любом количестве. Бесплатно. 1 сентября библиотека ликвидируется».

Поколебавшись, я перешел дорогу, Некрасовка моя любимая библиотека, в детстве ездил туда, пропадал сутками в ее огромных залах, очарованный обилием книг, этих сокровищ, настоящих сокровищ, куда более значимых, чем какие-то дурацкие сундуки с пиастрами. Сейчас там все по-прежнему, это я изменился, хотя в Некрасовке был совсем недавно, пришлось провести встречу с читателями, помню, что там работает Люся, ей восемнадцать лет, и говорят, все еще девственница. В то время, как все девушки тянутся в росте изо всех сил, носят высокие каблуки или кроссовки на толстой подошве, она летом ходит в сандалиях на плоской подошве, а зимой в изящных валенках, из-за чего кажется особенно маленькой. К тому же она умудряется носить длинные юбки, что так мягко и зазывно виляют при каждом ее шаге, лицо всегда без косметики, из-под простой кофточки выпирают маленькие упругие груди, она проста, как эти деревянные стеллажи для книг, и так же несовременна, и с острым чувством сожаления я понимал, что неумолимый прогресс сожрет и ее, перемелет в железных жерновах.

Огромный зал пуст, в нем торжественно и тихо, как в церкви. Даже как в костеле, там особенно тихо и торжественно, такая архитектура, нет вульгарно ярких икон и прочей дикарской позолоты.

На звук моих шагов, непристойно громких, из-за стопки книг на столе библиотекаря поднялась русая головка, на меня взглянули чистые бесхитростные глаза. Люся, единственный оставшийся библиотекарь, никогда не пользовалась косметикой, как я уже сказал, но, к счастью, ее свежее румяное личико и так хоть помещай на рекламу самых нежных и оберегающих кожу кремов.

Она радостно заулыбалась мне навстречу, встала, невольно демонстрируя гибкую фигурку, тонкую в талии, хорошо развитую, но при взгляде на ее чистое лицо с честными вопрошающими глазами я сразу ощутил неловкость и понял, почему ребята избегают ее. Они, дети современности, понимают, что это существо не понимает современных легких отношений в общении и в сексе. Она еще в тургеневском мире, где ждут любви, а какой дурак сейчас себе может позволить такую роскошь, как любовь? Даже богатый, очень богатый может позволить себе любую роскошь, кроме любви. Любовь – она… обязывает.

– Здравствуйте, Люся, – сказал я нежно. – Хорошо у вас так. Тихо и спокойно.

Она смотрела на меня снизу вверх, большие голубые глаза заблестели влагой. Силясь улыбнуться, сказала приветливо:

– Сегодня никакой идентификации. Выбирайте любые книги, уносите. Лучше бы, если бы на тележке. Или на машине.

– Я на машине, – сказал я. – Но я… вряд ли много возьму.

– А вы походите по рядам, – сказала она торопливо. – Посмотрите, какие у нас богатства! Может быть, что-то отыщете для себя очень важное. У нас такие книги, такие книги… Хотите я вам покажу? Что вас больше всего интересует?

Она шла рядом, маленькая, короткими шажками. Справа и слева проходили высокие стеллажи с плотно упакованными в два ряда книгами, блестят золотые обрезы, тускло и загадочно мерцают выпуклые буквы на корешках. Я чувствовал, как в груди разрастается тугой ком. Сюда я пришел еще школьником младших классов, это богатство ошеломило, первый день вообще бродил ошалело по бесконечным залам, с благоговением смотрел на длинные ряды с книгами.

– А сюда загляните, – приглашала она умоляюще, – а теперь сюда… Посмотрите, посмотрите на эти богатства!

Я смотрел, ком в груди все разрастался, я сам к своему удивлению ощутил… ну не подступающие слезы, это чересчур, но все же острый щем. Застал еще то время, когда книги были основным богатством русском интеллигента, когда у каждого полки ломились под тяжестью и тонких брошюр, и толстенных фолиантов, собирались книги по искусству, серии ЖЗЛ, ЖВИ, БВЛ, хотя последнюю по возможности старались брать выборочно, слишком уж много туда напихали из политических соображений «поэтов народной Африки» или «борющегося Вьетнама». И каждый, приходя в гости, в первую очередь устремлялся к книжным полкам и рассматривал жадно и ревниво, сравнивал со своими скупорыцарскими накоплениями.

– Как… красиво, – сказал я. – Словно в храме…

– А это и есть храм, – произнесла она жалобно, – разве не так?

– Так, Люся, так…

Ее губы вздрагивали, я вдруг подумал, что ей совсем нет места в этом мире, маленькой, чистой и беспомощной, в мире, где уже нет места и любви, и даже простым человеческим отношениям, основанным на симпатии, а не на выгоде и расчете. Простые человеческие чувства – хлопотно и сложно, не всякий может себе их позволить. А кто и может, все равно выбирает из богатого ассортимента то, что проще и не обязывает. Так любовь обязывает, а секс – нет. Бедная Люся, нет тебе места в этом рациональном мире.

Зал современной классики уплыл за спину, мы вошли в огромное помещение старой литературы, где книги даже не прошлого двадцатого века, а позапрошлого, самые новые книги датированы тысяча восемьсот девяносто девятым годом, хотя, конечно, правильнее было бы тысяча девятисотым, все-таки девятисотый завершает предыдущее тысячелетие, а не начинает новое, но у гуманитариев особое мышление, пусть будет по-ихнему. Им и так уже недолго осталось.

Глава 14

Старинные фолианты в толстых переплетах, даже не знаю, из чего они, а дальше комната с еще более старинными книгами: деревянные переплеты обтянуты толстой кожей, страницы не из бумаги, а даже не знаю из чего, во всяком случае, деревом и не пахнет, цветные вклейки, перед каждой – тонкий прозрачный листок, в книге шелковый шнурок закладки, торцы блестят золотом, шелковый каптал…

Отдельно полки с книгами в латунных и медных переплетах. Раньше такие были только в музеях да в архивах для особо ценных книг, ну разве что еще в Исторической, что на Старопанском, да в Ленинке, но в последнее время часть коллекционеров сдали свои богатейшие сокровища, кто в Некрасовку, кто в Пушкинскую. Вернее, не сами коллекционеры, а их наследники. Молодому поколению пепси по фигу эти старинные фолианты, их интересует будущее, что есть правильно, а не уходящее к питекантропам прошлое.

Я медленно шел вдоль полок, бережно касался кончиками пальцев толстых корешков, в сердце печаль, а в горле ком. Люся неслышно двигалась рядом, ее глаза поглядывали на меня пугливо, на живом личике проступило сострадание.

– Вы добрый человек, – сказала она тихо.

– Я?

– Да, – кивнула она и повторила очень серьезно: – Добрый.

– Ну, не знаю…

– Я же вижу, вы страдаете. И в то же время ничего сделать не можете.

Я вздохнул.

– Не могу, это верно. Бульдозер двигается по лужайке, ломает и втаптывает в землю цветы…

Смолчал, что так бульдозер расчищает место для стройки, там может вырасти не только завод по производству бездушных… ну, как обычно говорят, но и восхитительный сад, где цветов будет намного больше, где будут ярче и без сорной травы, поев которой собаки могут откинуть хвост.

Она смотрела мне в лицо снизу вверх большими внимательными глазами. Вся ее фигурка вытянулась, маленькие острые груди приподнялись, лицо оставалось сочувствующим и одновременно вопрошающим.

– Не переживайте, – попросила она. – Хватит и того, что я тут реву каждый день…

Я отстегнул клапан нагрудного кармана.

– Можно, я позвоню?

– Да, пожалуйста.

Я поднес к губам мобильник:

– Вызываю Томберга.

Через мгновение пикнуло, засветился экран, появилось крохотное лицо Томберга.

– Петр Янович, – сказал я вместо «здравствуйте», – вы не хотите заглянуть в Некрасовку?

– А что случилось? – спросил он встревоженно. – Володенька, у вас такое лицо…

– Закрывают, – ответил я. – А книги… книги выбросят.

Он ахнул, даже на маленьком дисплее видно, как смертельно побледнел, схватился за сердце.

– Не может такого быть!

– Прогресс, – ответил я со злостью на прогресс, но тут же представил себе телеги и кареты на скоростных автострадах города между сверхсовременными машинами, добавил: – Прогресс… не останавливается. И не терпит проигравших.

Томберг, судя по его лицу, не верил или просто отказывался верить.

– Но как же выбрасывать книги?

– Естественный отбор по Дарвину, – ответил я. – Книги проиграли элбукам. А буквы – импам. Приходите, библиотека раздает все свои сокровища бесплатно всем желающим. Забирайте хоть все… Можете взять с собой тележку. Если понадобится, одолжу машину.

Люся с такой надеждой смотрела, как я захлопнул крышку мобильника и сунул в нагрудный карман, словно вот сейчас по моему звонку явится некто и перевезет всю библиотеку вместе с ее персоналом в другое место, где они снова продолжат ту же тихую и неспешную счастливую работу, как и было в том прошлом неторопливом и, честно говоря, бедном веке.

– Он живет рядом, – объяснил я. – Известный писатель. Обожает книги. Явится через десять минут. Он нагребет больше, чем сможет унести.

Она вздохнула, глаза большие и печальные, как на иконе.

– Да сколько унесет… Здесь же миллионы. Только в зале редких книг больше сорока тысяч томов. Есть такие, что мне и не поднять…

– А как другие писатели? – спросил я. – Приходят?

Она со скорбным лицом покачала головой.

– Ни одного. Даже не понимаю.

– Не обижайся на них, – сказал я. – Им стыдно.

– Почему?

– Что ничего не могут сделать. Все-таки писатели всегда называли себя вершителями, указывателями путей, а тут вдруг такой облом! Прогресс прет мимо на всех парах, не замечая их муравьиных фигурок.

Она кивнула.

– Да, я слышала, они ходили к мэру, писали всюду письма…

– Вот потому и не показываются, – объяснил я. – Не хочется признаваться, что не такие крутые и могучие, как выставляли себя перед детскими глазками.

Томберг явился, запыхавшийся, но без тележки, явно не верит, что библиотека вот так просто раздает книжные сокровища. Правда, через плечо дорожная сумка, но он без нее не выходит из дому.

– Здравствуйте, – поклонился он Люсе. – Простите, но я не записан. Так уж получилось…

– Это ничего, – сказала она тихо. – Сейчас уже неважно. Наша библиотека ликвидируется. Через два дня начнут приходить самосвалы, все книги вывезут на… на свалку.

Она с таким трудом выговорила последнее слово, что подбородок задрожал, глаза наполнились слезами. Томберг инстинктивно распахнул руки в отеческом жесте, она прильнула к его груди, слезы побежали по бледным щекам.

Я сказал глухо:

– Петр Янович, Люся вам все покажет. Выбирайте, что вам понравится, перетаскивайте к себе. Библиотека в самом деле закрывается, так что… сами понимаете. Если понадобится машина, свистните. Я рядом.

Поклонился и поскорее отбыл, не могу видеть их лица, у самого горько и гадко. Сам люблю полежать на диване и полистать книгу, все-таки в чем-то приятнее, чем с экрана элбука… но так же точно рассуждали извозчики, сравнивая прелесть езды на телеге, тем более – на тройке, с ездой на отвратительном автомобиле.

Когда говорят, какая это прелесть: перелистывать страницы, вдыхая их пыль, как приятно слышать запах переплета, клея, чувствовать кончиками пальцев бумагу, я тут же представляю лицо форейтора на карете, что с высоты козел или козлов снисходительно и брезгливо посматривает на автомобиль. Ни кнута у несчастного шофера, ни хомута, ни шлеи конской, что так хорошо и просто прекрасно пахнет конским потом…

Машину Томберг не попросил, но когда я вечером на всякий случай позвонил, на экране появилось настолько изможденное лицо, что я воскликнул в ужасе:

– Петр Янович! Что-то случилось?.. Как у вас с сердцем?

Он слабо улыбнулся.

– Наверное, как и у вас. Только у вас покрепче… Но всем нам гадко и тяжело, Володенька. Я таскал книги сколько мог, но и моя квартира не резиновая. Да и старые куда девать?.. Не выбрасывать же…

Я подумал, а почему бы не выбросить старье, там у него хватает и дряни, скопившейся чуть ли не со сталинских времен, но смолчал: для книжника избавиться хоть от одной книги – сердечная боль. А если не просто кому-то подарить или поменяться, а взять и выбросить – это вообще немыслимо. Даже ради лучшей. Здесь разум и чувства схлестнулись, разум говорит: выбери в Некрасовке самое ценное и размести у себя на полках, а свое выброси, однако чувства не желают ничего слушать, вопят в ужасе: но как, как можно выбрасывать книги? Рука не поднимется!

Вот так и зарождается мнение, мелькнула невеселая мысль, что старшее поколение – лучше, а новое – живучее.

– Да, – сказал я, – да… Очень болезненно. Заходите, попьем чайку, у меня хороший тортик… Авось, полегчает.

Он бледно улыбнулся:

– Спасибо, Володенька.

Еще бы не болезненно, сказал я себе, прерывая связь. А что проходило безболезненно? Огораживание, изобретение конвейера?.. Даже извозчики, оставшиеся без работы, и то нападали на автомобили, ломали, уродовали, луддиты чертовы… Все болезни роста, увы, болезненны. Наверное, и молоденькой слабой бабочке, что выдирается из кокона, очень больно. А толстые сытые гусеницы, ползающие рядом, выглядят такими сильными, уверенными, всегдашними.

Огромные самосвалы, груженные доверху, с трудом заезжали на гору и медленно начинали приподнимать кузовы. Задний борт оттопыривался, содержимое вываливалось, рассыпалось низкой горкой, а рядом задирал кузов второй самосвал, дальше – третий, четвертый, пятый, и так дальше-дальше, длинный ряд самосвалов, что как квадратные коробочки, поставленные в ряд над кручей, уменьшаются от гигантских машин до размеров спичечного коробка.

Огромный карьер, из которого несколько лет экскаваторы черпали песок, а «МАЗы» вывозили, медленно заполнялся. Ежедневно около ста машин сбрасывали бумажные книги. Помню, в первые недели здесь уже бродили полусумасшедшие книжники, вылавливали особо редкие или ценные экземпляры, уносили в рюкзаках. Потом постепенно их становилось все меньше, меньше, приходили только самые упорные, уже не столько уносили, видать, некуда, сколько перебирали, перекладывали, иногда составляли в кучки, а потом, махнув рукой, уходили, стараясь не смотреть на брошенных, словно преданных друзей.

За несколько месяцев котлован заполнился наполовину. И хотя сбрасывали в основном только с одной стороны, но книги под собственной тяжестью расползлись, как все та же свежепойманная рыба, что сыплется из поднятого невода, по всему карьеру, постепенно заполняя чашу, поднимаясь к краям.

Томберг, как он сам рассказывал, дважды ездил туда на электричке, в последний раз его привезли на санитарной машине, долго отпаивали сердечными каплями, даже сделали укол. Я принес тогда кофе, но медсестра собственноручно вылила в раковину, пригрозила, что если у пациента сердце остановится, то виноват буду я. Я заверил, что ничего такого не хочу, пусть она командует, а я побуду у нее на побегушках, как мальчик на кухне. Что скажет, то я и сделаю, только бы Томбергу стало лучше.

Ему стало лучше уже через десять минут после укола, а через пятнадцать медсестра отбыла на «Скорой». Я натужно веселым голосом рассказывал анекдоты, сам расспрашивал о молодости Томберга, все старики почему-то на это ловятся, странно уверенные, будто другим это интересно, однако Томберг был в такой депрессии, что даже не ожил, не стал вспоминать про босоногое детство и шершавые ладони отца, про трудности и великие свершения тех лет.

– Володенька, – сказал он шепотом, – но куда мир идет? Ведь без книг – варварство!

– Книги не уходят, – сказал я натужно бодро. – Наоборот, раньше книги были редкостью, сокровищами, достоянием, ценностью… зато теперь?

Я чувствовал, что говорю фальшиво, не это надо говорить старому писателю, реликту уходящего мира, его уже не переделать, не перевербовать, для того природа и придумала мудро смену поколений, чтобы старое не тормозило прогресс, ибо старое тормозит всегда, не в силах принять новое, а так – просто уходит, и новое побеждает уже не столько из-за избытка силы, а потому что препятствие истаивает, исчезает…

– А что теперь? – спросил он угасшим голосом.

– У каждого в квартире все библиотеки мира! – заверил я тем же натужно бодрым голосом. – И все картины. Помните, мы все собирали книги по искусству, альбомы? Как сказки звучали незнакомые фамилии Дега, Пикассо, Матисс… А теперь любую картину спокойно проектируешь на стену, любуешься! Это не крохотный альбом, изображение на стене трудно отличить от оригинала!

– Но это же профанация…

– Почему? – возразил я, перевел дыхание и постарался сделать голос не таким пафосным, победным, это же не противник, которого надо перевербовать, а Томберг, мой замечательный сосед, интеллигентнейший и чуткий человек. – Помните, мы рассматривали плохонькие репродукции на скверной бумаге и были счастливы? Но тогда это была вершина технической мысли: это же надо вот так передать краски и атмосферу картин, блин! Сейчас же все намного лучше, ярче, ближе! Техника служит вам, Петр Янович! Вы хотели картины видеть не в сильно уменьшенной копии, а как можно ближе к оригиналу?.. так вот оно, берите, любуйтесь, наслаждайтесь! Вас смущает, что не надо выстаивать ночами, отмечаясь в списке, сдавать макулатуру за право получить талончик на приобретение альбома?.. И что купите не один альбом, а за ту же смешную цену – все-все картины мира и даже наброски к ним всех-всех художников планеты, начиная с наскальных рисунков?.. Это наш мир, Петр Янович! Это мир творчества, мир писателей! Мир для писателей. Техника слышит наши требования и тут же выполняет. Она не порабощает нас, а служит нам честно и верно. А мы ее ругаем больше всего за то, что чересчур усердна. И наши требования выполняет очень уж… откровенно.

Он невесело улыбнулся.

– Знаете, Володенька… боюсь, вы сказали, сами того не подозревая, может быть… самое опасное, что может сделать техника… Выполняет все наши требования! А наши требования чаще всего… гм… не всегда достойны уважения…

– А это уже наши проколы! Техника ли виновата?

– За такой служанкой не поспеваешь. Мне уже лучше, Володенька. Мне стыдно, что вы тут возле меня сидите, а вы, наверное, что-то пишите сейчас?

Я отмахнулся.

– Да так. Все материалы собираю, заготовочки строгаю на будущее.

Он криво усмехнулся.

– Значит, на большое замахнулись.

Я насторожился.

– Почему?

– Когда пишут проходную вещь, берутся сразу. В простой сразу ясно, чем начать и чем закончить. А когда человек собирается сделать что-то эпохальное…

Он умолк на мгновение, по лицу прошла легкая судорога, но уже порозовело, возвращался обычный цвет. Я подумал с сочувствием, наверняка он и сам начинал не раз свое эпохальное, видел, как другие начинают и… не заканчивают, иначе где, они те эпохальные труды, потому и на меня смотрит с сочувствием, как на будущего неудачника, который вскоре пополнит их ряды.

Во второй половине дня, когда писатели уже не работают, а собираются в ЦДЛ почесать языки, Кристина принесла исправленные и дополненные договоры. Стандартные – для стандартных авторов, а вот для тех, кто в первой десятке – другие пункты, другие расценки, другие условия. В том числе и обязательное требование, которое не может позволить себе ни один начинающий или даже средний писатель, чтобы редактор не исправлял ни слова, а ограничивался только исправлением ашипок.

– Хорошо смотритесь, – заметил я совершенно искренне. – Хотя и во вчерашних шортиках вы просто чудо.

Кристина расхохоталась.

– Если женщина приходит на работу в том же, в чем была вчера, коллеги понимают, что дома не ночевала. А я женщина порядочная, добродетельная!.. У вас как с гормональным тонусом, Владимир Юрьевич?.. Разгрузиться не желаете?

– А вот не изволю, – ответил я. – Не изволю!.. Кристина, в холодильнике соки, на столе печенье и… еще что-то, не помню. А я, с вашего позволения, пойду достучу абзац.

Она сделала большие глаза.

– Владимир Юрьевич, вы как будто передо мною извиняетесь!.. Я не женщина, за которой надо ухаживать, а… ну, используйте меня, как свой компьютер. Или кофемолку. Мы оба заинтересованы, чтобы у вас все шло о’кей, чтобы продукции побольше, чтобы качество повыше, а гонорары покруче… Потому я вам и о гормональном тонусе…

– Спасибо, – ответил я язвительно, – ну как вы о нем старательно печетесь! Фрейда начитались?..

– Да нет, это теперь рассказывают в младших классах школы. Я приму душ, а вы пока посмотрите исправленные договоры?

– Принимайте, – разрешил я.

– Спинку не потрете?

– Я же наниматель, – напомнил я.

– Тогда я вам потру?

– Щас, такие мечты вредят психике.

– Даже здоровой?

– У вас чересчур… здоровая.

На пороге в комнату я торопливо произнес пару кодовых фраз, из четырех колонок хлынул объемный звук, сразу заглушил плеск льющейся воды. Кристина решит, правда, что это прелюдия к сексу, ибо где музыка, там и вино, а где вино, там и совокупления, но я часто работаю под музыку, подбирая ее под настроение. Не что иное, как музыка, больше всего помогает создавать эмоциональную окраску роману. Да и не только роману. Вот когда писал «Красные листья»…

Из ванной вроде бы доносится голос, но я негромким словом подбавил басов, воздух дрожит и колышется, сминаемый легкими ударными волнами. Бумаги с текстом договоров сосканерил, в текстовом редакторе убрал раздражающие пункты о санкциях за невыполнение, а когда за спиной повеяло свежестью и на спину упала холодная капля, я уже заканчивал редактуру особых условий.

– Все на компе? – спросила Кристина.

Я убавил звук, оглянулся. Ее торчащая от холода грудь на уровне моего лица, и когда Кристина наклонилась, рассмотривая текст, я поспешно отстранился. Что странно, чем дольше общаемся, тем меньше у меня на нее желания. Так же, как у нормального мужчины не возникает желания трахнуть манекенщицу, а если возникнет, то он точно извращенец: заинтересоваться ходячей вешалкой? Кристина не манекенщица, хотя ее фигура им даст сто очков вперед, но ее чувственность и сексуальность чересчур… заметны, что ли. Вызывающи.

Нет, вру, это не чувственность, а великолепная иллюстрация чувственности. На самом деле, если мужчина психически здоров, его тянет на толстых баб, что естественно для наших древних инстинктов: мол, будет где нашей личинке развиваться – тепло, сытно, защищено от ударов толстым слоем мяса и жира. Изящными женщинами всего лишь любуемся, эстеты, значитца. Они для услады глаз, не для услады тела.

Чертова Кристина, подумал я с бессильной злостью, она ж не безмясая модель, на ней столько мягкого нежного жирка, что иной раз бы… но как только подумаешь об этом ином разе, сразу остываешь, что не случается при мыслях о других женщинах.

Тоже образ для иной книги. Вообще писатель все вокруг себя обычно рассматривает, как декорацию для своей пьесы, а окружающие, с которыми общается, – персы, или, говоря старым языком, образы. А создание образов – штука сложная. И подходить к этой работе надо ювелирнее, чем к женщине, с теми все упрощено до предела. Подходишь, как поручик Ржевский, и спрашиваешь… А в литературе проколы серьезнее, чем в одном случае из десяти получить по морде. Могу даже привести случаи из классиков, что приводят в изумление. К примеру, Гамлет – «толстый и отдувается», Пьер Безухов – маленький и черненький, Анна Каренина – «с легкостью носила свое пышное тело» и пр., но мы в массе своей воображаем Гамлета юным красавчиком, хотя по логике такому не до философии, Безухов у меня ассоциируется с толстяком, хотя я прочел книгу до всяких экранизаций, где его играют обязательно толстяки, Каренина – худая и стройная, прямо Майя Плисецкая…

А это значит, что авторы не уделили должного внимания прорисовке образов. Нужно было и вначале прорисовать ярче, да и потом в тексте пару раз ненавязчиво подтвердить их возраст, внешность.

При импации с образами вроде бы проще: один раз создал, нарисовал, и дальше вести уже легче. Это при работе с текстом приходится время от времени напоминать читателю, что такой-то высок и худ, а такой-то мал и толст, а здесь даже цвет глаз зафиксен, все схвачено. Это у меня, помню, в бумажных романах было такое, что забывал, какой цвет глаз у главного героя, у некоторых еще круче: идут герои себе, беседуют, а потом вдруг под одним скрипнуло седло, он подобрал поводья, и они помчались галопом!

– Нет, – ответил я запоздало, словно Рип Ван Винкль. – Гусиным пером.

– А что, – сказала она задорно, – гусиным писали такие вещи!.. Классика!.. Уже тысячу лет читают. И в школах изучают.

– Да, – подтвердил я. – Сам сочинял на тему: «Влияние образа Онегина на…», не помню, но писал о влиянии, помню. Ржал, но писал, «как надо», все-таки школы проходим для других, не для себя, а образование получаем сами, из Интернета. Школы тут и рядом не лежали…

Она посмотрела недоверчиво. На ее чистом лбу ясно проступали большие печатные буквы: Гомер, Шекспир, Сервантес, Пушкин, Толстой… Да она ни при чем. Вообще современной хоме сапиенсе не понять нынешние реалии. Все еще не понять. Сообразит только следующее поколение… да и то не сообразит, а я ему расскажу на пальцах, а оно, новое поколение, просто примет, как аксиому. И будет дивиться, как это тупые родители не понимали… что тот мир ушел. Бесповоротно. Все, баста, капут, звиздец – никогда больше не будет такого времени, чтобы писателей помнили и читали даже через два-три поколения.

Это в те дикие времена Пушкина и Толстого жизнь крестьянина или дворянина не отличалась от жизни древнего египтянина или римлянина. Да что там какой-то Пушкин, еще мой дед мог понять страдания и терзания античных героев, как и Дон Жуана или Фигаро, все было точно так же в современной ему Москве, по всему миру. Но сейчас страдания и терзания героев тех эпох не просто смешны, а вообще непонятны. Ну, к примеру, такой важный элемент во всех романах, как разлука и связанные с нею терзания: а где она, а что с ней? Да звякни, ламер, по мобиле, только и делов!.. Или раскошелься на пару долларов и побазлай по видео, чем с утра до ночи мочить Дюка-5!.. Если уж совсем невтерпеж, хватай тачку и дуй в аэропорт. Через пару часов стащишь со своей Джульетты какого-нибудь парня и потрахаешься с нею сам…

– Не понимаю, – заявила она почти сердито, – к чему вы меня склоняете!

– Да, – согласился я, – от понятной позы к непонятной вещи… Сейчас вот эти книги, что пишу, идут нарасхват, верно? Но жизнь меняется так круто, что за десяток лет успеет измениться и мораль, не только компы.

Кристина вежливо улыбнулась.

– Ах вот вы о чем! Ну тогда, конечно.

– Договаривайте, – сказал я сварливо. – Я не обижусь, я же вижу ход ваших простеньких мыслей. Мол, это тебя забудут, а Пушкина и Толстого будут читать и через тыщу лет!..

Она запротестовала чересчур горячо:

– Я так не говорила!

– Хорошие манеры проснулись, – согласился я. – Красивым женщинам они не обязательны, им все можно, но все же приятно, приятно. Кристина, Пушкина и Толстого уже сейчас не читают! Правда, иногда издают по обязательной программе, довольно устаревшей, и силой пихают в школьные библиотеки. Никого из нас не будут читать, а наши имена если и останутся, то как имена Ганнибалов, Навуходоносоров и прочих аменхотепов, чья новаторская для их времен стратегия и тактика нашим военным министрам никак не поможет. Как и гениальный труд Юлия Цезаря о методах войны с галлами мало что дает современным стратегам. Ах, вы не согласны?

Глава 15

Она раскрыла хорошенький ротик не то для возражения, не то для очередной провокации, мол, согласна на все, даже глаза заблестели хитро, но мягко зазвонил телефон. Я нажал кнопку приема.

– Алло?

На крохотном экране мобильника появилась Марина, загорелая до черноты, белозубая, улыбающаяся.

– Привет, – сказала она. – Змей, ты почему не сказал, что я у тебя свои клипсы забыла?

– А, – сказал я, – а я уж думал, чьи это лежат… Попробовал примерить к своим ушам, не идет. Засомневался, мои ли?

Она расхохоталась.

– Ты не из тех, кто станет носить клипсы!.. Хотя мужчины носят уже не только серьги в носу. Ладно, я сейчас заеду, заберу. Буду через двадцать минут. Никуда не уйдешь за это время?

Я покосился на Кристину. Ее как ветром сдуло, уже за столом, где договоры, прилежно склонилась над бумагами, листает, задумчиво двигает бровями. На таком расстоянии наш разговор вроде бы не слышно, но в движениях некоторая замедленность…

– Никуда, – ответил я.

– Тогда я выскакиваю!.. Тебе ничего привезти не надо?

– У меня все есть, – ответил я поспешно.

– Смотри, мне проезжать мимо гастронома!

Когда я выключил телефон и вернулся, Кристина придвинула на мой край стола бумаги, заметила:

– Первая страница – общие фразы, можно не читать, последняя – реквизиты. Я уже проверила, ошибок нет. Обратите внимание на третью страницу, там два момента, которые можно толковать двояко… К вам сейчас гости?

– Да, – ответил я небрежно, – Марина, это одна из моих знакомых, заедет взять клипсы. Вчера… или пару дней назад забыла в ванной. Или неделю, не помню.

Она кивнула, ее карандаш все так же острым концом пробегал над строчками, как вездесмотрящий сканер. Ни слова, что клипсы безвкусные или что-нибудь в таком духе, чтобы уязвить другую женщину. Серые глаза внимательно просматривают пункты договора.

Я вышел на балкон, воздух чуть посвежел, но только за счет ветра, а на ртутном столбике все те же тридцать пять в тени. Марина, вспомнил, молодая женщина, красивая, стройная, следит за фигурой. Без материальных проблем, как сейчас говорят. Работает на цветопробах в небольшой фирме, хорошо зарабатывает. У нее роскошная дача, все от бабушки, все от бабушки. Вообще-то мне везет на женщин без материальных затруднений. Наверное, те, у кого они есть, быстро разочаровывались во мне: не бросался решать их проблемы, а если походя и решал, то ничего не старался выторговать из покровительства, а это оскорбляет, «ах, я тебе совсем не нужна», и вскоре я замечал, что на кухне у меня хлопочет почему-то брюнетка, а в прошлый раз вроде бы стучала тарелками блондинка, даже в постели изгибается чуть иначе… Ах да, это уже другая женщина! Надо осторожно спросить, как ее зовут. Наверное, уже говорила, но не запомнил, мысленно вел рыцарский отряд через горный перевал…

Звонок в дверь прогремел не через двадцать минут, а через сорок, как я и ожидал, от женщин нельзя ждать пунктуальности, а любой сказанный ими срок нужно умножать на два. Я все равно вздрогнул, бросил взгляд на сочную грудь Кристины, поспешил к дверям.

Марина ворвалась веселая, свежая, пахнущая всеми дезодорантами. От нее пошла во все стороны волна бодрящего холода, будто только что выпорхнула из морозильника. Даже румянец на щеках, как от морозца, а губы блестят молодо и ярко, упругие, как поспевшая черешня.

– Все работаешь? – сказала она весело. Громко чмокнула, потрогала меня за причинное место, подмигнула со словами: «ого, уже накопилось» – и сразу пошла к ванной. И там, в коридоре, через дверной проем увидела Кристину. Кристина, уже в майке, сидит на том же месте и с таким вниманием всматривается в текст, – что случись рядом извержение Везувия, не заметит.

Голубые глаза Марины сразу стали зелеными. Она с деревянной улыбкой шагнула в комнату.

– Здравствуйте!.. Вот уж не ожидала… Хотя можно бы и привыкнуть…

Кристина подняла голову, сдержанно улыбнулась.

– Здравствуйте. Меня зовут Кристина, я – литературный агент. Сейчас по поручению издательства мы утрясаем проект договора, который устроил бы и автора, и издательство.

– О, – сказала Марина.

Она остановилась в дверном проеме, глаза ее обшаривали Кристину сверху донизу, словно искали следы моих ладоней. Кристина улыбнулась ей еще раз, рассеянно-доброжелательно, профессионально, так сказать, как должен улыбаться продавец каждому входящему в его магазин, и снова ее взгляд побежал по строчкам.

Марина в некотором затруднении переступила с ноги на ногу, потом решилась и села в кресло. Все верно, Кристина слишком хороша, чтобы у нее было что-то со мной: ослепительно красива, аристократична, идеальная фигура – и все даже не со знаком «плюс», а с «экстра-плюс», всего даже чересчур: такие держатся возле мультимиллионеров, те тоже понимают, что от них нужно таким хищным красоткам, но принимают правила игры.

– Очень важный договор? – спросила она светским голосом. – Володя, не пои меня своим гадким кофе, как ты всегда делаешь!.. Принеси стакан холодной воды… Любой, хоть нарзану!.. И я оставлю тебя работать в такую жару.

Кристина кивнула, глаза ее бежали по строчкам договора.

– Да, – сказала она отстраненно, – очень важный… Речь идет о больших деньгах… очень больших. Автору достанутся совсем крохи, но он рад, что деньги-то большие!.. На Западе авторы, рангом даже ниже господина Факельного, получают за каждую книгу пятнадцать-двадцать миллионов долларов. У нас, конечно, масштабы меньше, но не настолько, чтобы он получал пятнадцать-двадцать тысяч…

Карандаш ее легко порхал, ставя галочки, подчеркивая, обводя наиболее важное, зачеркивая повторы или неприемлемое, а Марина сказала с деревянной улыбкой:

– Да-да… не в тысячу же раз!..

Но глаза ее сказали, что она считает Кристину не моим литагентом, а литагентом издательства, те ворочают миллиардами, а такие красивые пираньи могут быть только там, возле крупных денег, а писателишка им на один острый зуб.

Вода в стакане пузырилась, сразу усеяла стенки блестящими шариками. Марина пила мелкими быстрыми глотками, морщила нос. Взглянула на часы, в глазах уже вертятся цифры калькулятора: раз уж я занят, то куда пойти и с кем, на каких условиях. На меня взглянула, как на проигравшего, с такой красоткой у меня нет шансов, подпишу все, что подадут эти холеные руки, а если где-то заартачусь, то хищная красотка ради дела вскинет на мои плечи свои роскошнейшие ноги, и тогда все, подпишусь даже на работу дворника перед своим же домом.

Я закрыл за нею дверь, а когда сразу же сходил за кухню за двумя стаканами охлажденного сока и вернулся в комнату, Кристина уже снова без майки, но глаза по-прежнему очень по-деловому пробегают взглядом по тексту договора.

– О, спасибо, – сказала она, принимая сок. – Какая адская жара… Сколько она продлится?

– Синоптики могут пообещать и мороз с метелями, – ответил я. – Если спонсором выступит магазин дубленок.

Она пила медленно, наслаждаясь каждым глотком. Я ухитрялся почти не смотреть на ее изумительной формы грудь, Кристина откинулась на спинку кресла, молочные железы приподнялись и двумя раскаленными стволами лазеров нацелились мне в губы. В серых глазах заблистал смех.

– Простите, – сказала она смиренно, – я испортила вам секс… В такую жару воздержание особо мучительно. Но если вам это уже начинает мешать… в смысле, течению ясной мысли, то я к вашим услугам.

– Спасибо, – буркнул я, – как-то обхожусь.

– Да, – согласилась она, – «Тайд» отстирывает все. Но если возникнет желание – только свистните.

– Свистну, – пообещал я.

Так свистну, добавил про себя, что глаза у тебя, красивая сучка, на лоб вылезут. Никто мне еще так нагло не предлагал это дело, да еще в таких медицинских терминах. Чувствую себя последним гадом. И каким-то проститутом, хотя предлагает она, но чувствую себя гадом я, почему?

Вообще в отношении Кристины желание возникло только однажды, да и то странное: как будто бы я после ссоры с нею схватил ее, связал и грубо истрахал во все дыры и полости. Но проснувшись окончательно, устрашился, что это уже какая-то перверсия – связывать женщину. Это свидетельство моей беспомощности, что ли, а там рукой подать и вообще до гомосекства или еще каких-то крайностей… наверное, рукой подать.

Во всяком случае, мой тренированный мозг больше не позволял себе таких вольностей, а на обнаженные прелести Кристины смотрел холодно, горячая кровь к гениталиям не приливает. Почти не приливает, а когда все-таки туда устремляется горячая волна, я умело направлял ее на сдерживание радикальных исламистов, а то и вовсе начинал усиленно думать о своей Главной Книге… Да лучше я опущусь на пару этажей и трахну Нюрку, простую и податливую девку, ее трахает все мужское население дома, со всеми она в хороших отношениях и, главное, никого ни к чему не обязывает.

Кристина, по-моему, так и не врубилась, почему не накидываюсь, раз уж такой сладкий кусок мяса подкладывает под самый нос. Другой сам бы подбивал клинья, истекал слюной, юлил бы и скулил, а тут холодноватый отказ…

У меня вообще вся жизнь на бутербродах, хотя иногда заказываю что-нибудь шикарное в ближайшем ресторане. С доставкой на дом. Мои гонорары позволяют жить безбедно, даже очень безбедно, а если вдруг оказывается, что в квартире нет даже хлеба, а в холодильнике при тугом бумажнике хоть шаром покати, то это лишь придает жизни некоторое обаяние.

На этот раз в холодильнике мясо и фрукты из самого дорогого супермаркета, всякие салаты, деликатесы и прочая хрень, чтобы произвести впечатление на непьющих женщин. Я слышал, как на кухне зашумела вода, Кристина внесла в широкой вазе оранжевую горку виноградных гроздьев.

– Я все правильно сделала? – спросила она осторожно.

– Ну, наверное, – ответил я рассеянно. – Я не спец по ритуалам.

– Простите, Владимир Юрьевич, я не слишком вам мешаю?.. Может быть, мне приходить до или после вашего творческого периода? Одни пишут, как я слышала, утром, другим только по ночам…

– У меня другой стиль, – отмахнулся я. – Помните, Хемингуэй писал в кафе? У меня обычно жвачник включен… Иногда даже второй комп пашет.

– Чудесно, – сказала она с облегчением. – А то я чувствовала себя виноватой. А так побуду третьим компом. Вы какие кнопки топчете чаще других?..

– Что, собираетесь писать романы?

– Писать нет, но знать, как пишете… наверное, надо? Золя, я слышала, заворачивался в простыню и держал ноги в тазу с горячей водой. Нерон одевал шкуру леопарда…

Я посмотрел на нее тяжелым взглядом, как надеюсь, хотя такой взгляд вообще-то очень похож на бараний. Не угадать, где говорит смиренно, а где начинает издевочку. И все это с интонациями робкой монашки, для которой я – Бог.

– Мне простыня не потребуется, – пообещал я зловещее. – И шкура… а если шкуру восхочу снять, то не с леопарда.

На экране лениво плыл по синему небу пурпурный дракон. Среди белых, подсвеченных оранжевым кучевых облаков он смотрелся как драгоценный рубин. Внизу по зеленому полю медленно двигается конный рыцарский отряд. Я тупо смотрел на них, не понимая, почему выехали из замка, у них же пир, у меня это хорошо получается, потом немного с бабами, здесь тоже надо дать читателю кусок сладкого мяса, а они уже встали из-за стола, идиоты…

Тонко запищал домофон. Я вскочил, метнулся к прихожую. Солидный мужской голос сказал, что он – шофер Кричевского, лекция через полтора часа, но лучше выехать сейчас, как и договаривались.

– Выхожу, – ответил я.

Кристина, уже одетая и причесанная, с самым благовоспитанным видом, в глазах ожидание, вышла в прихожую.

– Выходим?

– Да, – ответил я. – Черт, не зря ли я в это ввязался?

– Вы ничего не делаете зря, – сообщила она. – Даже когда… что-то нелепое.

– Нелепое?

– С точки зрения нормального, – уточнила она.

Она вышла в коридор, чтобы не видеть, как буду включать потайную сигнализацию, я догнал ее уже перед шахтой лифта. Дверцы раскрылись, пришел маленький лифт, мы втиснулись, по крайней мере я, слишком близко от ее зовущего тела, кабинка тут же наполнилась ароматом ее духов, слишком уж они… э-э… намекающие, а здесь тесно, жутко тесно.

Кристина взглянула быстро-быстро, тут же отвела взгляд в сторону. По-моему, уловила, что если сейчас возьмет меня за причинное место, я сдамся, ведь сколько во мне человека, миллиграмм? – а все остальное – большая обезьяна, переполненная похотью. Но потом, когда обезьяна нажрется, во мне снова проклюнется человек, а он может все оценить иначе.

Часть II

Глава 1

Еще в подъезде пахнуло жаром от раскаленных стен, а когда толкнул дверь и вывалился наружу, теплый горячий воздух ожег кожу, будто уже на жгучем солнце, хотя здесь пока еще тень.

У подъезда застыла длинная черная машина, тонированные стекла, проблесковый маячок, широкие шины. От машины веет надежностью. На прошлой неделе у нас на Склярова столкнулись джип «Чероки» и старая «Волга»: джип всмятку, его сложило, как картонную коробку, а у танка во фраке, как называют «Волгу», лишь чуть-чуть поцарапало бампер. Говорят, даже погнуло чуть, но эту вогнутость я бы искал с лупой. Так вот эта машина при всей элегантности, как мне чуется, если столкнется с той «Волгой», то уже «Волга» будет всмятку.

Кристина сказала весело:

– Ого!.. Завидую. Ну, я побежала.

Я посмотрел вслед, красивым женщинам надо обязательно смотреть вслед, это стимулирует их популяцию в обществе, развитие и гордоспинность, улыбаемость, даже молочные железы растут и развиваются, полагаю, при таком отношении втрое лучше.

Из машины вышел высокий подтянутый мужчина. Как держался, как двигался, я сразу ощутил к нему расположение, восхитился: да, профессионал! Почему обычный человечек всегда ходит с угрюмой рожей, не старается расположить к себе окружающих? Хуже того, женщины тоже сплошь угрюморожие.

Мужчина обошел машину, распахнул дверцу с моей стороны и ждал с приветливой улыбкой. С улыбкой не шофера, не слуги, а просто хорошего приятеля.

– Спасибо, – сказал я.

– Меня зовут Михаил Игнатьевич, – сообщил он, – но можно просто Михаилом. Я так долго прожил в Юсе, а для них даже Михаил – длинное имя, мозгов не хватает выговорить.

– Но я Майком вас звать не смогу, – предупредил я.

Он улыбнулся.

– Пристегнитесь.

Вообще-то я мог бы и на своей, моя в исправности, но стало интересно, что же это такое, когда «присылают машину». Да, это другой уровень: вместительный лимузин, предупредительный водитель, что распахивает перед тобой дверцу и ждет, пока сядешь на заднее сиденье, только потом закрывает дверцу, будто и этого я сам не в состоянии, обходит машину и садится за руль.

Мы мчались с мигалкой, хотя в этом нет необходимости, время между часами «пик», дорога относительно свободна. Когда приблизились к Центру, Михаил убрал спецприметы, хотя, по-моему, как раз здесь и надо бы: движение уплотнилось, приходилось пробираться, как в лесу, где наш кадиллак уже почти ничем от отличался от других, таких же одинаково дубовато дорогих машин.

Крупное массивное здание, чтобы не погрузилось в землю под своим весом или, скорее, тяжестью греховных дел, расположилось на огромной гранитной плите, так казалось из-за вымощенной этими крупными плитами площади. Мы еще только выехали из тесного переулка на площадь, как я ощутил обшаривающие взгляды телекамер и множества детекторов, что издали стараются засечь признаки взрывчатки, наркотиков, оружия.

«Кадиллак», сбросив скорость, остановился у ворот, Михаил что-то бросил в микрофон, ворота замедленно отворились, такие не прошибешь «КамАЗом», даже танком не протаранишь, в дворике процедура повторилась в обратном порядке: водитель обошел машину спереди, открыл дверцу, и я изволил выйти из экипажа. То есть вышел с достоинством, замедленно, ни одного лишнего жеста, положение человека на заднем сиденье обязывает.

– Теперь сюда, – сказал Михаил. Он взял меня под локоть двумя пальцами, словно взялся вести слепого, только что не предупредил, что здесь ступеньки. – На входе, правда, маленькая процедура…

Голос был извиняющийся, я ж никогда не слышал о такой вещи, как пропуски, но процедура оказалась короткой: на меня взглянули, потом взгляд охранника скользнул на невидимый мне экран, он кивнул:

– Пожалуйста, проходите.

Однако дальше тщательно проверили не только на предмет скрытого металла, но и вообще очень вежливо попросили выложить все из карманов. Михаил даже не вступился, мол, это же наш новый сотрудник. Понимает, бесполезно, терпеливо ждал. К счастью, у меня ничего лишнего, лишь пистончик флеш-памяти в нагрудном кармане да диктофон-приемник в другом, все выложил, их сразу же проверили на взрываемость. Я видел на экране, как быстро-быстро прогоняется по всем тестам, сказал любезно:

– Да не торопитесь. Мне сейчас не понадобятся, заберу на обратном пути.

Старший охранник сказал с великим облегчением:

– Прекрасно. Мы ничего не испортим, не волнуйтесь!

Я кивнул, перед нами распахнулись толстые металлические двери. Дальше дорожка шла через широкий двор, основное здание предусмотрительно отделено пространством, а стены такие толстые, что если бомба даже разнесет эту пропускную сторожку, то здесь даже не звякнут стекла.

В холле этого основного к нам подошел литературовед в штатском, пониже Михаила, плотный, крепко сбитый, сказал панибратски:

– Полковник Шпак. Меня прислали проводить вас к высокому начальству. Привет, Миша. Так вы и есть тот самый знаменитый инфист?

– Я не знаменитый, – ответил я.

– Простите, я не знал, что вы засекречены.

Михаил сказал зловеще:

– Теперь знай. И не забывай.

Он взмахнул рукой в сторону широкой мраморной лестницы на второй этаж. Длинный и широкий красный ковер ниспадал по ступеням, как нескончаемый поток крови, растекался аккуратным озером у нас под ногами. Мы направились вверх по этому потоку, как форели, преодолевая ступеньки. Шпак присматривался ко мне с нескрываемым интересом.

– Не знаменитый? А у нас с недавнего времени о вас начали легенды рассказывать!

– А о ваших знаменитостях пишут в газетах? – спросил я. – Что-то не вижу портретов ваших абелей на заборах!

Он хохотнул:

– Верно. Но вы специалист по оружию, верно?.. А что ваше оружие разрушает? Или оно не разрушает?

Он спрашивал с некоторым пренебрежением, то ли в самом деле я ему явно не нравился, то ли провокационка, чтобы я прям щас выложил все свои тайные секреты.

– Разрушает, – ответил я лаконично.

– Что?

– Самое важное, – ответил я. – Самое важное.

– Но что?

– Принятую человеком модель мира.

Мы втроем поднялись по этой царской лестнице… даже императорской, достойной не только императора Николая Второго, а можно выше – султана Брунея. Я держался как можно солиднее, но все равно ощущал себя самозванцем. Несмотря на заносчивость, что необходима в моем ремесле, я все же не чувствовал, что уже насовершал массу великих дел и готов «передавать молодежи секреты». Да и секретов-то никаких, просто остальные олухи не в состоянии подобрать даже то, что лежит буквально на дороге.

Ну кому не понятно, что писатель важнее генерала? В смысле, для общества?.. Оказывается, никому не понятно. Вот только сейчас проснулись. Да и то, готовых инфистов пока нет, в смысле – с дипломами, у нас главное – диплом, да еще желательно, чтоб там что-нибудь по-иностранному, к примеру – «graduate in Muchosransk», потому ухватились за писателей. Хотя, конечно же, информационные войны не просто лежат в литературной области, но и бьют только литературными снарядами, философскими бомбами, снайперскими пулями анекдотов, эпиграмм… И все еще здесь уникальная область боев, где наступательное оружие пока что значительно сильнее оборонительного.

Чего мандражировать, подумаешь – мраморные ступени, стены высокие, как в церкви, всюду портреты выпускников, видел такие же в школьном учебнике истории, зато я – инфист номер один. А это в самом деле значит, что стою не одной эскадрильи ракетных самолетов!

Я покосился на сопровождающих, подумал, что даже их сумел бы захватить. Я вообще люблю поэтапный захват: к примеру, сперва беру лидеров молодежи… люблю захватывать студентов, то есть при сохранении общей нормы вывожу отдельные группы из-под влияния правительства, религии и прочего, прочего. Вообще такая война может проходить на фоне всеобщего мира и благополучия, никто еще не чувствует, что я их накрыл вакуумной бомбой повышенной мощности, но треть уже поражена, уже начинают думать иначе… Да, ради этих моих возможностей здесь в самом деле, если не идиоты, должны платить мне любые деньги…

Для инфиста вообще сладкое время безнаказанности: жертва не в состоянии реагировать и как-то защититься от моего воздействия. Тем более что оно всегда воплощено в доброжелательную форму, как же – я ж выражаю вслух вроде бы его собственные мысли, всего лишь чуть раньше формулируя, выгранивая доводы поярче, чтобы звучали, запоминались!

Широкая ковровая дорожка привела к дверям немыслимых размеров. Шпак сразу же вошел, а Михаил сказал вполголоса:

– Это на минутку… Вас уже ждут.

Я кивнул, мысль продолжала разматывать клубок инфизма. Главная опасность информационной войны для жертв в том, что нет видимых разрушений, как, к примеру, от бомбежек. Население даже не приводит в действие защитные механизмы, которые у него все же есть. Зато для нападающей стороны полный простор, возможность не только первого безнаказанного удара, но и серии мощнейших ударов. А в стране-жертве… или среди народа-жертвы начинается упадок, депрессия, переоценка идеологии, идей, ценностей, политики, внешнего и внутреннего курса… Их уже приходи и бери голыми руками, а среди них только немногие смутно начинают догадываться, что против них уже давно ведут разрушительную войну. На этом этапе важно найти и подкармливать каких-нибудь местных квислингов, что будут высмеивать попытки заговорить об инфонападении, мол, опять охота за ведьмами, что это вам везде мерещатся враги, надо свою экономику поднимать, а не искать врагов за рубежом…

Двери распахнулись, меня ввели чуть ли не под локоток в огромнейший кабинет. Я с любопытством уставился на исключительно красивую женщину за столом. Чем-то неуловимым похожа на Кристину, только цвет волос иной, а волосы собраны на затылке в артистично небрежный пучок.

Она очаровательно улыбнулась нам, так умело перераспределив улыбку, что каждый ощутил, будто именно он получил девять десятых пряника, а остальным смахнули крохи.

– Минутку, – сказала она. Ее пальчик натренированно попал в клавишу старинного селектора. – Евгений Викторович, товарищи уже в приемной… Хорошо. Да-да, обязательно!

Шпак подмигнул нам обоим. Мол, вот видите, как все быстро.

Подумаешь, мелькнуло у меня в черепе. Конечно, этот человек сейчас могущественнее президента, но что мне все президенты, короли и канцлеры?.. Уже тем, что я – писатель, я выше всех правителей мира. А уж как инфист так и вообще чуть-чуть лишь ниже Бога.

Михаил отворил дверь, отступил. Я шагнул, но успел додумать, что особенность информационной войны еще в том, что нет разделения на захватывающих и местных. Сразу стирается даже разграничение «Друг/враг». Я их бомблю, а они, пораженные ударной волной, уже начинают считать союзником того, кто на самом деле враг.

Этот кабинет показался мне одним из залов Эрмитажа. То же богатство обстановки, те же музейные вещи, такие ценные для дикарей. На том конце длиннейшего стола восседает старый царственный лев, таким выглядел этот седой человек. Лицо показалось знакомым, но фамилию вспомнить не мог, портрет видел только в школьном учебнике.

Он изволил встать, подчеркивая, что моему появлению придают немалое значение, даже вышел из-за стола и благосклонно пожал руку.

– Р-р-рад, – проговорил он государственным голосом. – Я рад… да-да… Мне говорили, говорили… Специалист по информационным войнам?.. Да, это новое слово военного искусства… У вас какое звание?

Я сел в указанное мне кресло. Шпак опустился напротив, но не раньше, чем сели мы с ректором, а Михаил так и вовсе остался с другой стороны царственной двери.

– Рядовой, – ответил я. И добавил злорадно: – Запаса.

Он вскинул седые брови, лохматые и похожие на осыпанные инеем ледяные торосы. Очень медленно повернул голову к Шпаку. Тот вскочил, он взглядом усадил, словно вогнал кувалдой гвоздь, сказал укоризненно:

– Эх… Впрочем, это наша вина.

Всегда приятно, когда не тебя винят, а признают свою вину. К такому человеку сразу чувствуешь симпатию. Я тоже ощутил, хотя этот прием расположения к себе собеседника далеко не нов, но сказал с удовольствием:

– Да, конечно.

Ректор кивнул:

– Мы заметили, что на вас напали… уже за это вас должны были повысить хотя бы до лейтенанта. Более того, вы, не дожидаясь подхода основных сил, вступили в бой… за это вы достойны звания капитана. Вступили в бой и нанесли ряд ощутимых ударов! Это уже – майор. Но полагаю, что для преподавательской роли больше подходит звание полковника… Итак, полковник Факельный, добро пожаловать в нашу крепость. Как вы уже понимаете, по этой крепости бьют особенно сильно.

Я тоже кивнул.

– Знаю. Причем, девять ударов из десяти приходится от «своих». Они искренне уверены, что тем самым помогают стране и народу.

– Вы в курсе всех проблем, – ответил он. – Не беспокойтесь, вам не придется носить форму, отдавать честь и все такое. Но жалованье вам будет идти, как полковнику, что в горячей точке в разгар боев. Плюс полевые, повышенный риск, внеурочные…

Я прервал как можно вежливее:

– Извините, для меня это не проблема. Я зарабатываю неплохо. Просто мне, в самом деле, интересно передать часть знаний молодым ребятам. Есть вещи настолько элементарные, что их поймет ребенок, но их до сих пор не знают взрослые люди!.. Не потому, что не понимают, а просто не знают.

Ректор поинтересовался все так же благосклонно:

– У вас есть план… э-э… лекций? На чем будете строить?..

Я посмотрел на Шпака. Он встал, отрапортовал, чуть ли не навытяжку:

– К сожалению, еще не существуют такой науки… или даже дисциплины, как «информационная война», хотя понятно, что идет она с библейских времен. К тому же товарищ Факельный будет читать лекции не по самой технике информационной войны, а по близко прилегающей дисциплине…

Ректор послушал, благосклонно склонил голову.

– Да, надо давать разностороннее… да-да. А то если только саму технику войны, то… несолидно. Может быть, даже посещать всем курсом театр оперы? А то и вовсе – балета?.. А слышал, что знаменитую «Аиду» написали на заказ ко дню открытия Суэцкого канала. Было заказано, чтоб оперу смастерили точно в срок и на заданную египетскую тему…

Я думал, что он шутит, но его лицо оставалось совершенно серьезным. Для этого стареющего льва, что с поля боя ушел в администрирование, теперь куда важнее расширение, что означает дополнительное финансирование, набор новых сотрудников, раздувание штата, усиление влияния…

– Но все же касайтесь и самой войны, – закончил ректор. – А программа должна быть, должна… Без программы как-то не то… Несолидное главное…

Я чувствовал беспомощность, ибо никогда не смогу дать программу, по которой строится мой метод воздействия. Специалисты с умным видом перебрасываются терминами: «оценка ситуации», «методы воздействия», «определение публики», «ключевые сообщения», «стратегия», «тактика», «график», в то время как мне проще забросить что-то вроде: «лучше мертвый, чем юсовец», «встретил коллаборациониста – убей», такие изречения обладают запоминающейся формой и бьют по самым болевым точкам.

Для него, мелькнула мысль, информационная война остановилась на разбрасывании листовок с надписью: «Рус, здавайси!» Хотя нет, это нам такие сбрасывали, а мы через громкоговорители обещали, что пленных будем по всем гаагским и женевским, а которые выживут, то еще и коммунистами станут.

Все, что ему наверняка уже говорили про новые технологии, отскакивало, как горох от кремлевской стены. Он все еще верит только одной технологии: пуля – дура, штык – молодец.

– Я смогу читать только то, – предупредил я, – что знаю. Я думал, это уже решено…

Ректор поморщился.

– Да, – сказал он с явной неохотой, – да, конечно… Ну, конечно же!.. Просто с методикой надежнее.

– Когда она есть, – возразил я. – И, конечно…

– Что?

– Когда опираются на материалы, – закончил я скромно, – написанные авторитетами.

Он посмотрел на меня в упор почти враждебно.

– А для вас авторитетов нет?

Шпак нервно задвигался. Воздух в кабинете сгустился. Я чувствовал, как с десяток камер фэйсконтроля записывают мое лицо, движение лицевых мускулов, применяя зондаж, вплоть до костей.

– Нет, – ответил я легко. После рассчитанной паузы добавил так же спокойно: – В моей области, конечно. В области футбола для меня авторитет – Осташенко, а в рыбной ловле на мормышку – мой дед…

Шпак перевел дыхание, вставил поспешно:

– По перехваченным данным, уже две зарубежные разведки создали коллективы по «делу Факельного», так они называют эту операцию. Детали узнать не удалось, но они придают огромное значение его перевербовке, компрометации или даже устранению. Скажу лишь, что на эту операцию выделено впятеро больше средств, чем на похищение нашего сверхсекретного истребителя «СУР-49»…

Ректор взглянул на часы.

– Да, – сказал он, – раз уж мы проиграли холодную войну, то надо сейчас хоть в чем-то наверстывать. Или пока что крепить оборону.

Я тоже посмотрел на запястье, до начала лекции оставалось пятнадцать минут.

– Мы не проиграли, – сказал я с нажимом. – Это нам был умело навязан миф, что мы проиграли… чтобы вызвать у нас чувство разочарования, растерянности, пассивности. И этого… мол, все мы косорукие, все делаем через задницу, ничего делать не умеем, а Запад все делает лучше. Мы не проиграли! Просто мы первые отказались от «холодной войны». Мы первыми сказали, что мир на самом деле разделен не на коммунизм и капитализм, все это борьба родных братьев в одном мешке, а на индустриальную эпоху и постиндустриальную…

Оба смотрели на меня, вытаращив глаза.

– Однако, – продолжил я, – многие поверили в эту чушь… и вот смотрим фильмы «победителей», по всем каналам транслируются вещи, пропагандирующие и навязывающие их ценности, их мировоззрение, хотя их мораль хуже некуда.

Ректор что-то хрюкнул, но не обиделся, как я опасался. Молодец, уже выше таких чисто человеческих обид.

– Но такой поток…

– Многословие, – возразил я, – как вариант управления, принятый юсовцами, – вариант работы слабого игрока. Такой старается заинтересовать другого в своем мнении и потому болтает, болтает, говорит одно и то же в разных вариантах, даже проговаривается, только бы удержать слушателя, брякает себе во вред…

Ректор кивнул, глаза были понимающие.

– Но они стараются подавить массой, – сказал он. – Есть термин, что когда количество информации превышает порог критического осмысления, то человек просто усваивает ее в таком виде, в каком ее подают. У них ставка как раз на это.

– Это серьезный просчет, – объяснил я. – Они исходят из того, что люди везде одинаковы. Но у нас, в отличие от Юсы и почти любой западной страны, во всех слоях общества существует резкое недоверие к любой информации. Вы можете назвать это наследием советской власти, когда пропаганда сидела в печенках, но на самом деле у нас не верили так же и царю, и князьям, и самому Рюрику. Это чисто наше свойство, которое юсовцы не видят из-за того, что мы ходим в юсовских джинсах, слушаем юсовские песни и смотрим юсовские фильмы. Но мы пока еще не юсовцы! И на этом отличии можно построить многое…

Шпак уже стоял, глаза встревоженные.

– До аудитории придется бежать, – сказал он озабоченно. – У нас с дисциплиной строго!

Ректор кивнул, сдержанно улыбнулся.

– Добро пожаловать в нашу крепость, полковник Факельный!

Глава 2

Я едва поспевал за Шпаком, коридоры здесь не только широкие, для танковых колонн, но и длинные, черт бы их побрал, хотя бы на лисапете или роликовых коньках…

Михаил бросил на ходу:

– Вас обидело?

– Что?

– Да это… звание полковника.

Я отмахнулся.

– Да хоть в сержанты. Это же игры.

– Какие игры, – ответил он серьезно. – Сегодня же начнут оформлять все документы. Пойдет по красной линии, завтра приказ о присвоении, назначении и все, что следует.

Он говорил важно, значительно, я вот прям щас пойду на ушах по коридору, ликуя. Я усилием лицевых мышц задавил усмешку. Мюрат, Ней, Даву – в моем возрасте уже были маршалами. И покоряли мир. А моя мощь, знаю, побольше мюратовской. А если честно, только об этом нельзя никому, побольше и наполеоновской.

– Вы не волнуйтесь, – сказал он, – все будет в ажуре. Это ничего, что начинаете вроде бы без всяких документов. Они уже, считайте, готовы. К следующей лекции у вас на руках будут все полномочия.

– Да уж надеюсь, – ответил я нервно. – А то чувствую себя самозванцем.

Мы добежали до нужной двери, когда умолк последний звонок. Полковник открыл передо мной дверь, я прошел деревянными шагами до стола, остановился, не представляя, что делать. Обычно лектор раскладывает по столу бумаги, папки, тем самым настраивая себя и других на нужный лад, а у меня, как у хохла… словом, ничего нет.

Шпак вошел следом, сказал громко:

– Здравствуйте!.. Можете сесть.

Не маленький, но и не огромный зал, ровные ряды столов, а за ними – ученики. Около сорока человек, возраст самый разный, от двадцати– до сорокалетних, из них пять женщин. Сидят, смотрят на меня внимательно. Как же, видят «живого» Владимира Факельного. Почти никто меня не видел на страницах газет или по жвачнику, но зато мое имя известно каждому проходящему мимо книжных лотков. И – многие читали.

Перед каждым раскрытый ноутбук, у некоторых настолько тонкие, что можно сворачивать в трубочку, а у двух вообще раскладники размером с кредитную карту, но если их развернуть, то получаются полноэкранные компьютеры с проекционной клавиатурой.

– Имею честь представить Владимира Факельного, – сказал Михаил четко. – Он будет вести курс писательского мастерства. Это важная составляющая профессии, которую мы с легкой руки Владимира Юрьевича тоже будем именовать инфистикой. То есть эта профессия, существующая с пещерных времен, наконец-то получит название, статус и свое место в обществе. А в ряде войск… уже получила.

Один из слушателей, за последним столом, поднял руку. Шпак кивнул, парень поднялся, высокий, чернявый, со свободными движениями и живыми, чересчур живыми глазами.

– Можно поинтересоваться, – спросил он, – какое у товарища Факельного звание?

В зале послышались смешки. Шпак окинул всех суровым взглядом.

– В целях конспирации, – сказал он веско, – у товарища Факельного всего лишь звание полковника. Чтобы не слишком выделялся из вашего стада! На самом же деле… ну, вы знаете, что в нашей конторе есть сержанты, которые постарше генералов. И есть водопроводчики, на плечах которых невидимые погоны оч-ч-чень высокого ранга… Уяснили? А теперь я оставляю вас. Товарищ Факельный, вы с ними построже. У нас чуть что – к стенке!

– У меня методы пожестче, – ответил я с гнусной улыбкой. – Я их превращу в талибов. Или даже в ходжистов.

Шпак в шутливом ужасе отшатнулся, в зале засмеялись. Когда за полковником захлопнулась дверь, я повернулся к залу.

Сорок пар внимательных глаз смотрят на меня. Сидят ровно, руки на столе. У каждого на пальце есть колечко… У меня тоже на пальце – тонкое, скромное, с одним-единственным камешком. Кольца такого типа чем скромнее и тоньше, тем дороже, ибо в них целый набор микрочипов, начиная от анализаторов здоровья, до спутникового Инета. У меня, как и у всех, кто работает с компами, там есть и функции мыши с лазерным указателем курсора, прокрутки и прочих прибамбасов. Правда, научиться пользоваться такой мышью не просто, у меня эта дура в первые дни вообще выпрыгивала за экран.

– Здравствуйте, – сказал я. – Я никогда в жизни не читал лекций, так что если будет сумбурно, переспрашивайте. Да и вообще такой дисциплины, по которой буду выкладывать свои… соображения, еще нет. Не существует. Потому я буду читать несколько хаотично. Однако в хаотичности есть и свои плюсы. Мы все в последнее время поглощаем информацию весьма хаотично. Если раньше человек приходил в церковно-приходскую школу или гимназию, уже там приступал к поглощению каких-то знаний, то сейчас мы начинаем их впитывать с момента, как открываем утром глаза: включается телевизор, компьютер сообщает новости, кофемолка докладывает о готовности, на кухне по сигналу от вашего ложа просыпаются приборы и готовят вам завтрак, а пока вы его поглощаете, успеваете просмотреть блок утренних новостей, узнать прогноз погоды, котировку акций и курс валют, еще массу нужных и ненужных вещей, а пока спешите на службу, со всех сторон вас бомбардирует всевозможная реклама: световая, звуковая, даже запаховая, все убеждают купить, продать, голосовать, вступать, отказаться, заиметь, поехать, перейти, присоединиться…

Слушают внимательно, а я, пока говорил, старался сам разобраться, кто здесь есть кто, ибо здесь не просто аудитория, собравшаяся одноразово на лекцию гастролирующей знаменитости, а учебный класс, где обязательно свои группировки, антагонизм, борьба за лидерство, соперничество как в личном плане, так и жажде распространить свое влияние.

– Мы уже привыкли к нарочито обрывочной информации, – сказал я, – что ловим на экранах, в бегущих строках, в блиповых сообщениях Интернета. Так что и лекции мои, блиповые поневоле, все же окажутся… как я надеюсь, более современными, чем если бы я их строил по старым канонам.

Двое-трое переглянулись, в глазах ирония. Понимают, что просто не готов, а хаотичность своего изложения стараюсь повернуть себе на пользу. Что ж, это тоже из арсенала инфистики.

– Итак, сказал я, – нам приходится начинать из положения, что мы проиграли. В самом деле проиграли или только так выглядит – неважно. В общественном мнении «выглядеть» то же самое, что и «быть». Во многом победы Запада в инфистской войне обязаны еще и тому, что он умело перевел игру на свое поле и заставил нас играть по своим правилам. Ну, скажем, как наши энтузиасты ни изощряются, доказывая, что русские – более древняя нация, чем, скажем, немцы или французы, уж умолчу про всяких там египтян или евреев, но все равно это заранее проигранная война. Европейцам не надо даже спорить, достаточно только улыбаться и бросать взгляды в сторону календаря или того же учебника истории. Такие инфистские войны – заранее проигранные войны, надо избегать даже вступать на такое поле…

Молодой мужчина в переднем ряду поднял руку. Я кивнул:

– Да, слушаю вас.

Видимо, я в чем-то нарушил формулу, двое иронически улыбнулись, ну да ладно, мне плевать, все можно списать на новые приемы в инфизме. А когда получается, то вот так и выявляются эти самые новые.

Он встал, сказал очень серьезно:

– Но это очень большое поле деятельности. Не жаль его терять без боя?

– Мы на многих полях проиграем, – сказал я. – К примеру, европейцам практически нечего ловить на соревнованиях по пинг-понгу, там чем мельче человечек, тем он быстрее двигается. Понятно, что мировые чемпионаты должны разыгрываться между китайцами и прочими вьетнамцами. То же самое с нашими предками. Нам еще надо доказывать, что князь Кий в каком-то веке существовал и основал город Киев, но никто не сомневается, что в том же году император Карл Великий защищал Европу от наступающего ислама, сражался во множестве битв. Хроники запечатлели имена крупнейших его военачальников, а барды написали известную «Песнь о Роланде», так что имена отважного рыцаря и его меча-спаты Дюрандаль стали известными по западному миру за несколько столетий до рождения Рюрика… О котором все еще спорят: был ли он, или же это самое «Рюрик» нечто сакральное, вымышленное?

– Но почти доказано, – сказал он беспомощно.

Я перевел дыхание и закончил:

– Но теперь, допустим, что хоть какое-то из этих положений насчет Рюрика или вообще наших древностей удалось доказать. К примеру, наши славянские рати тоже участвовали во взятии Древнего Рима. Ну и что? Мы все равно в положении догоняющих!.. Мы всего лишь сумеем прилепиться к тем, участие которых, к примеру, германцев, и так бесспорно: да, вестготы и остготы, герулы и гепиды, то есть древние германцы, взяли приступом Рим. А мы же докажем только, что тоже на каком-то участке истории сумели догнать Европу?..

Второй слушатель или студент, еще не знаю, как они называются, спросил нетерпеливо с места:

– А как бы вы назвали перевод игры на наше поле?

– А не спорить, – ответил я, – что мы – молодой народ!.. Не понимаю, почему лучше быть старой и дряхлой нацией, подобно египтянам или айсорам, чем молодым и устремленным в будущее народом, у которого все впереди?.. Зато, если перевести игру на это поле, то легко доказать… или по крайней мере, доказывать, что мы – высшая раса, избранные, богоизбранные, все остальные – отработанный пар, а вот нам предназначено изменить мир, потому нас и призвал Творец на арену истории позже всех, чтобы именно мы повели одряхлевшее стадо народов вперед в коммунизм… или еще куда-нибудь в светлое, прекрасное, замечательное! То самое, которое выбираем мы, а не другие выбирают для нас.

Первый молодец и этот второй старательно записывали, глядя на мониторы и шевеля губами, в то время как трое таких же крепких, но с некоторой нездоровой бледностью, посматривали на меня почти с нескрываемой враждебностью. Еще выглядит серьезным уже немолодой мужик посредине, этот что-то шепнул соседу, тот кивнул и бросил шепотом несколько слов в микрофон в уголке рта. Он да эти двое, что задавали вопросы, выглядят людьми, что пришли не просто проходить курс инфизма, а выловить некоторые идеи, способны укрепить нашу оборону или хотя бы закрыть некоторые из дыр.

На правой стороне, где трое смотрят достаточно враждебно, поднялся один в красивой бархатной рубашке, весь из себя, томный и многозначительный, спросил с расстановкой:

– Господин Факельный… ваша последняя вещь, как отметили критики, отдает примитивизмом. В то же время вы, как я слышал, но пока не нашел подтверждения, стараетесь писать… гм… умно. Вы не объясните противоречие?

– Спасибо, садитесь, – сказал я. – Дело в том, что я пишу для разных аудиторий. А это значит, что с каждым надо разговаривать на его языке. Например, песня для армии должна быть примитивной. Ну, как вон «Маруся». Нет, дело не в том, что она должна быть маршевой, иначе все песенки нынешних поп-звезд сплошные марши!.. Да-да, под «Сюзанну» или «Моя любовь» ноги сами начинают топать, но те песни поумнее, выше классом, а солдату нельзя быть умным, иначе может додуматься, что на фиг вообще воевать, а командир у них – дурак, приказы дурака выполнять – преступление перед родом человеческим…

В передних рядах хихикнули, крепкий парень указал глазами на экран своего монитора. Сосед тоже заулыбался, посмотрел на меня особенно ехидно. Ладно, я к этому привык. Не ехидничают только на серостью, над Коперником или Галилеем смеялись куда больше, чем надо мной.

– Да и нам посылать в бой инженера, – продолжил я, – или начинающего программиста как-то неловко и нелепо. Бесцельная трата дорогого материала, в то время как дурака послать в бой вроде бы нормально. По крайней мере ничто ни в груди, ни в голове не протестует. Ведь эти дураки и так все подъезды загадили, по ночам под окнами либо на мотоциклах гоняют без глушителей, либо под гитары орут что-то матерное. В армию таких, в армию!.. И здесь будет чище, и в армии пригодятся. А погибнут – хрен с ними. Это умнее, чем держать в тюрьмах. Но, чтобы такой вот пошел в армию, а там отдал жизнь за Родину или еще за что-нибудь, главное, чтобы отдал, надо писать хорошо, писать именно для него! Для его понимания.

Еще несколько минут я говорил о различных аудиториях и различном подходе, звонок прозвенел неожиданно резко. Я вздрогнул, привык к более мелодичным звукам, а этот прямо-таки казарменный, солдатский. Инстинктивно отошел за стол, ибо хотя у слушателей возраст не совсем школьный, но я сам в свое время заканчивал ВЛК, мы тоже были не дети, все уже лауреаты и признанные гении, но когда звучал звонок, все вскакивали и, не дослушивая лектора, сбивая друг друга с ног, мчались в буфет.

Помню, лектор, старый, седой и похожий на классический образ композитора, покачал головой и обронил фразу, что вот читает он лекции в ВПШ, в Военной Академии, в Академии Наук, но везде человек, садясь за парту, превращается в школьника со всеми его прелестями. И даже почтенные генералы, заслышав звонок, вскакивают точно так же живо и бегут, застревая в дверях, в буфет, в буфет…

Все сидели и выжидающе смотрели на меня. Я через силу улыбнулся.

– Ладно, о приемах на следующем занятии. Лекция окончена, все свободны!

Они поднимались, очень вежливые и воспитанные, закрывали сверхплоские пальмбуки. Я, не веря глазам, наблюдал, как уступают друг другу проход, даже задерживаются за столами, давая пройти другим, а уж женщин так и вовсе пропустили вперед, несмотря, что все равны, и любую можно отпихнуть с дороги.

На часах табло показывало, что время лекции уже закончилось. Ого, да я орел, если так быстро справился с первой в жизни лекцией, сам бы не поверил. Неужели превращаюсь в говоруна? Который не столько пишет, сколько рассказывает, как пишет, как придумывает, что задумывает, в какой момент гениальная мысль посетила мою сверхгениальную голову?

В коридоре стоял Михаил, двигал пальцем на тачпаде пальмбука. Судя по движениям, играет в аркадку. Увидев, как выхожу, сунул пальмик в нагрудный карман, подошел с протянутой рукой.

– Спасибо!

– Я еще ничего не сказал, – ответил я.

– Вы сделали больше. Вы заставили слушать с горящими глазами.

На следующий день после первой в жизни лекции, когда я не выслушивал, а говорил сам, нагрянули гости. Из-за границы. Это когда-то мы вместе учились, ходили на черный рынок, на скопленные от школьных завтраков деньги покупали полузапретные боевики, а теперь мы в разных суверенных государствах. Они живут на Украине, а я вот уже москаль. И чтобы приехать ко мне, теперь мало просто купить билет…

Полдня, как водится, бестолковые разговоры, воспоминания, возгласы «А помнишь?», потом неизбежное возлияние. В последнее время совсем не пью, но в таких случаях приходится. Я же понимаю, что живу именно в этом времени, этой эпохе, здесь такие обычаи, комильфо, и если попал в свинячье стадо, то приходится хрюкать, чтобы не разорвали, не затоптали.

На другой день тяжелая голова, ни одной мысли. Не то, чтобы писать, даже править не решился: пропущу баг, а в моей Главной Книге это абсолютно недопустимо. Весь день возил их по Москве, конечно же – по магазинам. Это в дикое советское время ездили по музеям, театрам да выставкам.

Вечером они сидели за моими компами и играли, играли, играли. У них там из-за энергетического кризиса никак не введут скоростную связь, потому играют в синглы, максимум – по локалке, но в Виртуальный Мир – фигушки, нужен не просто мощный проц, но и джи-связь.

Я попробовал раскрыть ноутбук, но из соседней комнаты то и дело: «Володя, а здесь куды?», «Володя, а как это открывается?», и я сидел рядом, учил, показывал, комментировал. Не скажу, чтобы уж очень тяжкий труд, всегда приятно чувствовать свое превосходство, я благосклонно подсказывал, журил, иронизировал, получал удовольствие, но время идет, мой главный труд лежит, как колода, скоро начнет подгнивать…

С ним хуже всего то, что я его, по сути, закончил. То есть все основное написано. Вернее, написано, действительно, все. Осталось то, чем в последние годы пренебрегал. Да, именно тщательнейшее вылизывание текста. В этой книге все слова должны быть подогнаны так, чтобы их нельзя было понять иначе, истолковать, а поступки даже третьестепенных лиц, которых кто-нибудь объявит самыми главными, тоже нельзя было интерпретировать иначе…

Мерзкая работа. В уныние вгоняет тем, что я как будто сам себе противоречу насчет вылизывания текста. Но, что делать – у любой великой идеи всегда отыскивается недостаток, равный или превышающий величие этой идеи. Моя задача найти этот недостаток самому, а не ждать, пока отыщут другие, дэлэйтнуть, а дырку законопатить патчем.

Позвонил Кричевский, поздравил с удачным началом преподавательской деятельности. Сообщил:

– По джи-связи вам сбросили кое-какие документы. Некоторые покажутся смешными, но, увы, время такое. Кстати, там и расписание ваших лекций. Должен признаться, что впечатление вы сумели произвести, сумели…

– Это профессиональное, – ответил я скромно.

– В смысле?

– Профессиональные доводы.

– Не скромничайте, – возразил он. – Уверен, что это ваше личное обаяние. Врожденное.

– Врожденные у меня только родинки, – сообщил я. – Когда следующая лекция?

– Вам понравилось?

– Просто у меня гости, – ответил я. – Мне либо возить их по магазинам, либо…

– Соболезную! Надолго?

– Обещают на четыре дня.

– Искренне соболезную, – повторил он. – Обратный билет купили?

– Пока нет…

– Тогда задержатся на всю неделю, – сказал он знающе. – Если хотите, сдвинем расписание так, чтобы вы были заняты всю эту неделю. Тогда ну никак не сможете возить и развлекать, придется извиниться…

Я представил себе череду бесконечных магазинов, мои книжники превратились в солидных зажиточных юзеров, сказал обречено:

– Да, из двух зол выбираю третье…

Глава 3

Мне нравилась аудитория. Хорошие лица, внимательные умные глаза. Сидят свободно, но это раскованность аристократов, что постоянно следят за собой, не допустят ни единого позорящего их жеста, движения. Да что там позорящего, ни одного просто невыгодного или менее выгодного.

Максимум для сплоченного коллектива – это семеро, а потом начнется распад на группки. Здесь сорок человек, самая крупная группировка, если я правильно понял, у того парня в бархатной рубашке, он бледен и кудряв, модная бородка, очки в тяжелой оправе, где компьютер, спутниковая связь, фильтры и прочие навороты. Фамилия его Бережняк, с ним еще трое, явно все придерживаются каких-то определенных взглядов или, вернее, особой трактовки, даже не потому, что такие идейные, а вот надо чем-то отличаться от всего этого стада, мы же элита, а это все быдло, потому и надо взгляд иметь несколько иной, чем все эти… быдлы. И если они слушают этого лектора, то мы в любом случае должны отнестись к нему весьма и весьма, да.

Все-таки лидеры, подумал я несколько раздраженно. Видно по манерам, взглядам, вопросам. К сожалению, лидерами становятся далеко не всегда те, кто должен бы стать лидером. Чаще – наиболее нахрапистые.

Другая группка, поменьше, сплотилась, как мне кажется, вокруг хорошенькой девушки, очень похожей на Мерилин Монро, милой и симпатичной, но, увы, такие могут быть хорошенькими горничными или камеристками, но не королевами.

И все же я поглядывал на нее, словно искал сочувствия, когда говорил:

– Идеи останавливаются только идеями! Я уже говорил, как еще в давние времена победно двигался ислам, практически не встречая сопротивления. Нет, конечно, все сопротивлялись, особенно отчаянно защищалась Европа, но ислам был чересчур силен, он пожирал европейские войска, как огонь сухую солому!.. Ислам распространялся по Европе со скоростью скачущего арабского коня. И вот тут…

Я остановился, обвел взглядом аудиторию. Все смотрели на меня неотрывно, Бережняк первым догадался взглянуть на дисплей своего ноутбука, шепнул пару слов. Потом и его сосед быстро-быстро сделал пару движений пальцами.

Молодой мужчина, пора бы запомнить его фамилию, выпалил с места:

– Раскол!

На него ревниво шикнули, да не смеет заговоривать с места, но я милостиво наклонил голову.

– Совершенно верно. Хорошо знающий ислам, иудей Эбн-Альсоди Сабай, принял ислам, после чего создал в нем учение шиитов, тем самым драматично расколов учение Аллаха на две половинки. От этого раскола мусульмане не могут оправиться доныне, вы все знаете ожесточенную войну между суннитами и шиитами, что очень ослабляет сам ислам, зато другим помогает выстаивать против него. Обращаю ваше внимание не только на то, что идею ослабили идеей, но и на тот факт, что в самом исламе отыскался баг, прореха, через которую сразу же… ну, пусть не сразу, однако по меркам цивилизации это практически сразу, внедрился смертоносный вирус. И моментально ослабил мощь мусульман! О чем это говорит?

Мужчина сказал все так же с места:

– Надо вовремя отлавливать этих гадов. И расстреливать сразу же.

Я покачал головой.

– Как в вас говорят ваши бойцовские замашки… Увы, одного расстреляете, другого, третьего, а четвертый все-таки проскользнет и нанесет удар. Не-е-ет, самый надежный путь, хоть и очень трудный, – это выпускать вещь без багов!

Он сказал угрюмо:

– Ни одна не удается. Вот «Майкрософт» уж на что команда, да и то… А в одиночку создать такую инфистскую бомбу, чтобы взрывная сила равнялась теоретической – нереально!

– Надо стараться, – сказал я неколебимо. – Надо. Ислам раскололся – ослабел, в христианстве отцы церкви не залатали все прорехи – произошел раскол сперва на правое и левое крыло, а потом еще и на множество течений. И все устроили кровавые войны уже между собой. Уж молчу про войны между католиками и православными, но ведь религиозные войны гремели и внутри католического мира! Все знают только про Варфоломеевскую ночь, но было их в тысячи раз больше, хоть и не всегда такие громкие… все-таки та была в Париже, это заметно, замешаны короли, а в других странах религиозная резня проходила с большей кровью, но менее шумно… И всего лишь потому, что в учении пропущены баги.

Они смотрели озадаченно, явно отметили горечь в моем голосе, еще не понимают, что это у меня за пунктик. Мерилин Монро сердито надула губки, к ней наклонился сосед справа, что-то лукаво шепнул в розовое ушко. Она сердито отмахнулась, а любопытствующему соседу слева показала жестом такое, что двумя поколениями раньше ей бы светил тюремный срок за оскорбление нравственности.

Я наконец спохватился, что зашел слишком в сторону, заставил себя улыбнуться.

– Хорошо, – сказал я, – я теперь перейдем непосредственно к технике использования слова…

Мои гости отваливают через два дня, уже купили билеты. Но мне и этих двух дней жалко. Могу не работать неделями, но выводит из себя, когда не работаю по чьей-то чужой вине. Так и кажется, что именно в это время написал бы лучшие страницы. Особенно, если сижу на каком-нибудь дурацком застолье, когда не понимаешь: именины или похороны отмечают, все одинаково, Восьмое марта или Первомай. Мысли только о том, что щас бы домой за комп, сразу бы начал писать, творить, как раз жажда…

Такое даже с бабами. Идешь за ней с налитыми кровью глазами, гормоны при каждом шаге из ушей выплескиваются, а потом, еще не слезая с нее, но разом протрезвев, думаешь с тоской: ну что за идиот, тащился в такую даль?.. Ради этих двадцати минут? Теперь полтора часа добираться взад. Да и не ринешься сразу, надо из вежливости хотя бы выслушать ее болтовню, чаю попить, потом еще разок, и рвать когти домой, скот спинномозглый. Вот приеду, сразу сяду писать…

Фигушки. Доберешься за полночь, выжатый, сразу в постель и копыта в сторону.

На сегодня с подачи Кристины у меня встреча с режиссером. Через два часа я должен быть в ЦДЛ, Центральном Доме литераторов. Разговор пойдет о мультсериале. Если честно, то потащусь туда только ради Кристины, не хочу разочаровывать. Сумма, правда, светит немалая, но я и так получаю достаточно, чтобы не думать о деньгах, а с Биллом Гейтсом мне все равно не соревноваться по толщине бумажников. При той скромной жизни, что я веду, как-то без разницы: получаю в год сто тысяч или двести. Квартира есть, машина есть, дачи не надо – не люблю, в одежде непривередлив, в еде тоже, хотя, ессно, покупаю лучшее из того, что есть поблизости в Южном Бутово. Здесь район дорогой, в основном селился высший свет, дома элитные, публика «чистая»…

– Барбос, – сказал я строго, – в твоей миске полно еды. В другой – вода. Игрушки по всей комнате. Если двери обдерешь… или туфли изжуешь – шкуру спущу!

Звякнул телефон, мои гости сообщили, что уже подъезжают, будут через полчаса. Я с преувеличенным вздохом сообщил, что, увы, успею только встретить их и распахнуть холодильник… а потом убегаю на службу. Да, я хоть и вольный писатель, но еще и на службе…

Выглянул в окно, прохожих мало, хотя это Москва, город-вокзал, редких москвичей от приезжих отличаешь прежде всего по одежде. Можно сказать даже, по ее отсутствию. С моей легкой руки уже два года считается высшим шиком появляться на улице обнаженными до пояса. Сперва на это решались только раскованные девочки, потом рискнула одна из молодых киноактрис, которой недоставало скандальной популярности, а по ее примеру уже больше половины женщин появлялись в общественных местах с обнаженной грудью.

А сейчас, когда такая жара, то и немолодые женщины, у которых высохшие груди болтаются до пояса, без всякого стеснения ходят из магазина в магазин без, как говорится, всякого топа.

Ноутбук запищал, я ткнул в эникей, на экране тут же выскочил желтый конвертик. Я привычно кликнул, ракрылся текст письма, в конце каждой строки плясали, подмигивали и корчили рожи смайлики. Экран отслеживал мой взгляд, потому цвет менялся от стандарта к старинному пергаменту, изъеденному по краям мышами, а потом внезапно вспыхнул по краям алым огнем. Я инстинктивно заторопился читать, но это оказалась всего лишь шуточка Благовещенского: огонь полыхал по краям страницы, а пергамент, превратившийся в не менее старинный папирус, трещал, скукоживался, почернел от жара, но текст оставался цел.

Я движением пальца поменял разрешение, лист уменьшился, зато стал виден целиком. Благовещенский вообще-то пишет немыслимо длинные в наш чатовый век письма: по странице, а то и две. Ведь можно просто связаться по видео и переговорить, но в чем-то я сам предпочитаю письма: можно отгранить слова, фразы, где-то углубить, где-то усилить, сместить акценты, что в живом разговоре проскочат незамеченными.

Звякнул сигнал вызова, я дал «добро», на экране возникло улыбающееся лицо.

– Ну чо, – сказало лицо злорадно, – попался?

– В чем? – спросил я.

– В серийности, – сказал Благовещенский уличающе. – Кстати, чего аську не поставишь?

– Не люблю чаты, – ответил я. – А при чем тут серийность?

– К аське не при чем, – согласился он. – Вот твой «Долгий рассвет» разве не продолжение «Быстрого заката»?

– Ну?

– Хвост гну, – откликнулся он бодро, – дуга будет! А перед «Быстрым закатом» у тебя был романище «Колдун Изарды», там начало «Быстрого заката»! Это получается целая серия!

Я сдвинул плечами.

– Ну, получается так получается. И что?

Он сказал с презрением:

– Но ведь серийность – это халтура! Настоящие писатели не унижаются…

Он еще некоторое время говорил, но я уже не слушал. Говорит вроде бы правильно, но только «вроде бы». А так начать хотя бы с того, что серийность изобрели не мы, писатели. Серийность вошла в жизнь намного раньше, скажем, с эпохой телевидения. Серийные телепередачи: новости, любимые сериалы – формируют жизнь простого человека. Он бежит с работы, чтобы успеть к началу сериала или футбольного матча, выходит покурить во время рекламных пауз, а вместе с ним выходят на балконы или в коридоры миллионы таких же, как и он, простых и даже очень простых, они одновременно с ним выключают телевизор после определенной телепрограммы и укладываются спать. Можно увидеть, как в домах практически одновременно гаснет свет.

Серийные передачи вовлекают в свой оборот большие группы людей и создают из них «своих», формируют их мировоззрение, подменяют ценности, навязывают новые стереотипы. Так что серийность – очередное мощное оружие инфистов, недооценивать его, морщить нос и брезгливо отворачиваться – это как раз позиция русского интеллигента.

Я дослушал, вздохнул и сказал поникшим голосом:

– Ты прав, прав… Вот прямо щас пойду вешаться. Или же утоплюсь.

Он смотрел пронизывающим взором победителя.

– Не ерничай! Если ушел на легкие хлеба, имей мужество признаться.

– Признаюсь, – вздохнул я. – В котором часу в субботу начинается заседание КЛФ в ЦДЛ?

Он ответил с недоумением:

– Как обычно, каждая третья суббота любого месяца, в семнадцать ноль-ночь, в Малом зале… А что?

– Да так, давно не был. Ладно, там увидимся, хорошо?

До уговоренной в ЦДЛ встрече с режиссером вообще-то еще два часа, но не слушать же, в каких магазинах какие шмотки дешевле, покормил Барбоса, велел не приставать к гостям и вышел в жаркий прокаленный мир. Солнце прямо в зените, тени почти нет, асфальт снова прогибается под подошвами, пахнет горелым.

Машину я оставил украинским друзьям, они еще половины намеченных магазинов не объехали, сам на метро добрался до «Баррикадной». Еще рано, завернул по дороге в книжный магазин.

Когда-то, помню, здесь бывало столпотворение, сейчас же и книг поменьше, и покупатели в редкость, и площади урезали, передав почти половину под лазерные диски, флеш-память, зип-сторы.

Я брел между полками, иногда трогал переплеты, одну книжку взял в руки, без особого интереса начал перелистывать. Вообще-то не люблю эти крикливые общественно-политические вещи о современной интеллигенции, но об этом авторе уже заговорили, причем не в печати, что теперь однозначно расценивается как пиар, а среди самих читателей. Книга написана убористо, издатели текст не дуют, даже бумага не пухлая, а нормальная, к продаже предлагается не воздух, в самом деле достаточное количество слов…

Рядом остановилась милая интеллигентная пара: парень с черной бородкой, в очках, сутулый и болезненного вида, очень похожий на Бережняка, просто брат-близнец, и со вкусом одетая девушка, милая и очень интеллигентная. Парень краем глаза зацепился за книгу в моих руках. Брови поползли вверх, он даже отшатнулся, потом быстро взглянул на меня и, как бы поборов интеллигентную нерешительность, сказал торопливо:

– Простите великодушно… Надеюсь, вы не собираетесь покупать… это?

Я улыбнулся, подбадривая, а то он даже покраснел от собственной смелости. Девушка тоже взглянула на него с укором и некоторым удивлением.

– Не знаю, – ответил я. – Еще не решил. Загляну в текст… я всегда читаю в середине пару абзацев. Если нравится – беру.

Он сказал горячо:

– Вы не должны брать эту книгу!

– Почему?

– Этот человек… Его даже трудно назвать человеком! Он фашист, националист, патриот, антисемит, расист!

Он вздрагивал от негодования. Девушка взглянула на него с укором, взяла под руку. Потом ее спокойные коричневые глаза с участием и сочувствием обратились на меня.

– Да, – подтвердила она. – Он фашист, патриот и антисемит.

Я захлопнул книгу и сунул ее в пакет для покупателей.

– Хорошо, – сказал я. – Спасибо за информацию. Теперь обязательно куплю и прочту!

Они побелели и буквально отпрянули от меня. По их ожиданию, я должен был, как всякий нормальный человек, тут же поспешно сунуть книгу на место, отпрыгнуть от книжной полки и долго-долго уверять всех, что я эту книгу взял случайно, что перепутал ее по обложке с другой книгой, совсем не фашистской и не антисемитской, и что я теперь вообще буду обходить стороной этот проклятый гнусный магазин, где принимают на продажу такую вот литературу, и куда милиция смотрит, и что у нас за власти, и почему США до сих пор не ввели свои вооруженные силы в нашу страну для изъятия таких вот книжек и защиты своих общечеловеческих ценностей…

Такие вот правильные всегда следят, чтобы все читали правильные книги, говорили правильные вещи и вели себя правильно. То есть стучали в НКВД, что такой-то читает антисоветские книги, еще раньше докладывали в охранку, что такие-то читают большевистскую литературу, а еще раньше доносили опричникам на смутьянов, что читают еретические книги, не верят в Бога и вообще хотят жить без царя.

Самые правильные люди, мать бы их всех, перевешал бы до одного… но, увы, без них нельзя – на них держится любое общество, эта тупо образованная масса обеспечивает стабильность любой формации.

Парень пролепетал:

– Как вы… можете?

Я подмигнул ему.

– Черный пиар – тоже пиар!.. Не сработало, ребята?.. Теперь у вас осечки будут все чаще.

Я понес книгу к кассе и все время чувствовал на спине их недоумевающие взгляды. Нормальный бы поступил как они ожидали. Поспешно бы сунул книгу обратно и долго бы дрожащим голоском уверял всех окружающих – Большой Брат все видит! – что притронулся совсем случайно. Но я – ненормальный, ибо нормальный – это средний, серенький, обычный. Нормальный – это которому можно навязать любое мнение. Нет, не мнение власти, в России плюют на мнение и вкусы властей, нормальный до свинячьего писка страшится оказаться не в русле мнения большинства, «общечеловеческих ценностей», показаться человеком с дурным вкусом или вообще с не теми вкусовыми пристрастиями, которые диктует жвачное большинство из-за океана.

Глава 4

Раньше перед зданием ЦДЛ всегда толпился празднично одетый народ. Сейчас же пустота, а строгое каменное здание безобразит крикливая надпись «Ресторан». Да, сюда уже привлекают не тем, что здесь вершители судеб, писатели, поэты, а тем, что жрут, пьют, и… есть, ессно, просторные и хорошо оборудованные туалеты, где срать можно в свое удовольствие долго, мощно и всласть. А потом опять нажраться, чтобы снова так же хорошо и мощно дефекалить.

Я прошел через узкий коридорчик между дверьми, их четыре, женщина-вахтер без улыбки подняла на меня глаза и тут же опустила в развернутую газету. Не литературную, как успел заметить, а что-то скандальное, крикливое, из постельной жизни манекенщиц.

В зале пригашены огни. Когда я в первый раз узрел такое, испугался: умер кто? Испугался и начал шарить глазами по сторонам, ожидая наткнуться на портрет в траурной рамке и некролог на большом белом листе. Но обслуживающий персонал объяснил вежливо, что теперь так всегда, две трети огромных люстр не горит, экономим электричество.

Похоронно тихо, пусто, а от всегдашнего пестрого и радостно возбужденного люда не осталось даже призраков. Правда, из дальнего конца пробивается свет, даже доносится музыка. Там, за поворотом, начинается большое кафе, за ним – ресторан ЦДЛа, еще дальше – роскошнейшие комнаты, отделанные богато и со вкусом по последним разработкам ведущих дизайнеров. Здесь, как мне когда-то объяснили, располагалось родовое гнездо графов Ростовых, которых Толстой сделал главными героями для «Войны и мира». Все это: и помещения кафе, и ресторан, и остальные кабинеты, в одном из которых помещалось политическое сердце Союза писателей – партком, теперь писателем недоступно. Там отдано на откуп не то новым русским, не то какой-то фирме, чьи связи достигают очень высоко, и теперь там богатая пьянь, богатые шлюхи, богатое ворье… то есть демократическое крыло писателей победило, теперь скулит у порога, отстраняемое мощной рукой охранника, мол, мы добивались не совсем, так сказать, этого…

Мне это по фигу, я как раньше почти не ходил в ресторан, так и теперь не хожу, а когда иду, то в состоянии заплатить за себя и за всех, кого приглашу к столу. Даже в суперэлитном ресторане.

На всякий случай по дороге в ресторан заглянул в буфет, вдруг там Коваленко, режиссер, к своему удивлению, увидел знакомые лица. Почти все те, кто раньше целыми днями просиживал в кафе, это считалось богемной жизнью литератора, теперь перебрались сюда, в крохотное помещение буфета с его приемлемыми ценами и скудным меню.

Я сделал вид, что не услышал чей-то веселый окрик, пошел дальше. Охранник у входа в ресторан почтительно посторонился, как-то чуют, у кого в кармане баксы. В большом роскошном помещении почти пусто, занято всего три стола. За самым дальним двое беседуют вполголоса, перед ними по чашке кофе, справа у окна хорошо одетый господин с молодой девушкой. У этих на столе и вино, и заливная рыба, и блюдо с фруктами. Третий, последний, стол занят тремя, с позволения сказать, литераторами. У одного умерла бабушка, оставив трехкомнатную квартиру, и еще одна бабушка, со стороны отца, это еще одна квартира. Одну продал, вторую выгодно сдает, деньги постепенно спускает в этом ресторане. Второй – сынок богатых родителей, а их спутник – обычный прилипала, что за выпивку поддакивает любому слову.

Все трое покосились в мою сторону с явной неприязнью, что, собственно, понятно. В литературе, как и в науке, гиганты прокладывают новые дороги через дремучие непроходимые чащи и топи, вытаптывают на новом месте участок, освобождают от зверей, а следом приходят сотни менее талантливых, но хороших и трудолюбивых ученых, а в нашем случае – писателей, и вот уже на этом участке копают, роют, до бесконечности перекладывают бревна то так, то эдак, создавая новые узоры. Эстеты и критики начинают говорить о новых методах словоизъявления, о самовыражении и прочем словоблудии, простой народ, от грузчика до президента, внимает и верит мастерам слова на слово, тем более что те пишут хорошо и приятно, а главное, понятно.

Но только о самом гиганте, что пошел ломиться через лес из обжитого литературного мирка, можно наслушаться столько дряни и презрительных отзывов, что надо иметь дьявольское самомнение, чтобы пренебречь мнением всего литературного мира.

В моем же случае – всего мира. Не только литературного. Так что пусть умоются со своим презрением.

– Хороший бифштекс, – сказал я официанту. – Потом стакан крепкого кофе. Не чашку, а именно стакан.

– Будет сделано. Что будете пить?

– Кофе, – отрезал я.

Он исчез, я хмуро обвел взглядом зал. Раньше не было этой модной притемненности, что на самом деле всего лишь та же экономия на электричестве. Раньше горели все люстры, зал был залит светом, ощущение приподнятости не покидало с момента, как переступал порог.

Бифштекс превосходен, нежнейший, прекрасное мясо, мой желудок радостно хватал куски, даже подпрыгивал, чтобы поймать на лету, а когда я закончил и принялся за кофе, еще и спросил с надеждой: а может быть, повторишь?

В дверях показался Коваленко, крупный, розовощекий, пышущий здоровьем. Его бы на рекламные плакаты, продажи бы сразу увеличились, что бы ни рекламировал: рыбий жир, масло, кукурузу, дубленки, кирзовые сапоги…

Улыбаясь, пошел ко мне с протянутой рукой.

– Владимир Юрьевич!.. Простите, я опоздал!.. Надеюсь, не очень сильно?

– Это я раньше, – успокоил я. – Еще целых три минуты в запасе.

Он сел напротив, широко и открыто улыбнулся:

– Фу, от сердца отлегло. Ненавижу опаздывать. И самих опоздунов не люблю.

Официант выслушал его с большим удовольствием, чем меня, Коваленко только холодную закуску назаказывал на троих, плюс – охлажденное коллекционное вино, название я не расслышал, но вижу, что киношники наконец-то зажили.

От стола, где трое, к Коваленко искательно присматривался тот, у которого оказались три квартиры, а когда перехватил брошенный им вскользь взгляд, торопливо поднял рюмку и поклонился. Улыбка сладенькая, но следом бросил на меня взгляд, полный ненависти.

– Как вам здесь? – поинтересовался Коваленко.

– Грустно.

– И мне, – согласился он. – Раньше было веселее, праздничнее.

– Не для нас, – заметил я.

Он усмехнулся, кивнул.

– Да, мы довольствовались чашечкой кофе в буфете. Здесь гуляла партийная знать.

– Точнее, лауреаты, – сказал я.

– Они же и партократы, – возразил он. – А что раньше: курица или яйцо, спорить не берусь! Я их не любил за партбюрократию. И еще, конечно, кто спорит, что они каждый вечер шикарно ужинали в ресторане, а мы с тобой на бутерброд к кофе наскрести не могли…

– Но сейчас, – заметил я, – дела твои идут неплохо.

– Да и твои, – отпарировал он. – Я видел рейтинг! Верхняя десятка зарабатывает хорошо даже в России.

Официант снова подлетел к Коваленко, как на крыльях, уже с вопросом, что на горячее. Я с улыбкой наблюдал, как Коваленко священнодействует, заказывая из длинного меню компоненты обеда, словно составлял мощное снадобье для воскрешения Иисуса Христа. Официант тоже млел от счастья, есть шанс показать и кухню во всей красе, и свое умение подсказать, какие ингредиенты с какими соединить.

Я перехватил брошенный в мою сторону насмешливый взгляд: мол, учитесь!.. А мне по фигу, ответил я взглядом. Я все жру. Без штучек.

Как принято в России, сперва выпили за встречу, за будущий успех, потом некоторое время стучали ножами и вилками молча. Я уничтожал второй сочный бифштекс, Коваленко – нечто сложное, что пахло и мясом, и рыбой, и креветками, но сверху виднелись маслины, ломтики лимона и чего-то ну совсем странного.

Когда выпили по третьему бокалу, Коваленко сказал с улыбкой:

– Видел, видел, как поступила в продажу допечатка вашего видеоромана «Серый рассвет». Народ так и ломанулся к прилавку, едва объявили… Я не думал, что даже старые вещи уходят со свистом. Но как вы относитесь к этому новому делу?

– Новому?

– Ну да. Вы же начинали с бумажных книг?

– Верно.

– Издали книг двадцать, так?

– Двадцать пять, – уточнил я скромно. – Но последние пять были уже в формате импа.

Он пригубил вино, смеющиеся глаза остро взглянули поверх края бокала.

– И как вам? Старый текстовый формат был проще, понятнее.

– Чем?

– Ну, хотя бы многозначностью. Вы же сами говорили, что при чтении текста происходит колоссальная перекодировка в мозгу. Глаз видит только значки, а вы видим картины. Причем – разные. Вот четыре буквы «стол», но я вижу огромный массивный канцелярский стол с массивными тумбами, вы – изящный компьютерный, а официант – обеденный, с шалашиками салфеток… А с образами персонажей так и вовсе простор! Читатель додумывает сам очень многое.

Я сказал с некоторым раздражением:

– Я?.. Я счастлив! Да, я счастлив, что этим бумажным книгам пришла хана!.. Капут, звиздец, копыта кверху и хвост набок. Осточертело объяснять, оправдываться, уверять, что меня не так поняли, что я не то хотел сказать, тыкать пальцем в текст и говорить, что здесь же вот написано, что ж вы так?.. А мне в ответ тычут в те же буковки и нагло так мне отвечают, что они-де поняли вот так!.

Он хорошо и вкусно расхохотался.

– И что не так? Это значитца, произведение многозначное. Неординарное даже. Чего еще?

– Да мне охренела такая многозначность, когда понимают не так! Я хочу, чтобы меня понимали так, как я задумал, как сделал!.. А каждый ублюдок толкует мои книги, как ему хочется. Один видит разгул насилия, другой нашел патриотические струны, третий увидел призыв бросить все и бежать в Африку спасать пингвинов!.. Ну где у меня пингвины, где?.. Так нет же, этот идиот разразился статьей, где меня долбает именно за пингвинов!. А сотни других идиотов, что не читают мои книги, но читают «Обозрение», поверят, что у меня такая херня, и будут говорить, о, этот Владимир Факельный? Который призывает бросить все и бежать в Африку спасать пингвинов?.. Нет, несерьезный автор. Я таких не читаю.

Он тонко улыбнулся.

– Владимир Юрьевич, но ведь и ваши видеороманы ценят как раз за многозначность! Помню, я прочел одно, жена – другое, сын – третье. Потом давал читать сотрудникам. Каждый, представьте себе, увидел свое!

Я отмахнулся.

– Ту многозначность я запрограммировал сам. И сам до конца проработал все линии развития. И все хлесткие концовки придумал сам, сам нарисовал все-все, вплоть до прилипшего листика на сапоге в финале. Так что не надо мне о ложной многозначности!

– Гм… А мне уши прожужжали… Я еще подумал, что придется выбирать только одну линию, а это непросто. Что вы думаете по этому поводу?

Я пожал плечами.

– Я не киношник. Все лезут с советами, как писать роман, так что поостерегусь советовать, как снимать кино. Одно бесспорно: в схватке с книгами нового поколения кино явно проигрывает..

– Вы уверены?

– Факты…

Он в задумчивости потягивал вино, словно это был виноградный сок.

– У кино есть особенности, которых не будет у книг. Во-первых – широкий экран, во-вторых – множество народа в зале… Уже это создает некую атмосферу. Видеокнигу можно смотреть-читать с экрана ноутбука или пальмика, лежа без штанов в постели или сидя на унитазе, что, согласитесь, снижает особую атмосферу приобщения к искусству… А у нас ваш роман будут смотреть в кинозалах, все прилично одетые, почти все чувствуют некое единство… Да, теперь посещающие кинотеатры – уже отдельный тип людей. Это раньше, когда не было телевидения и видеомагов, в кино ходили все! Теперь все разделились… Ходящие в кино стали чем-то вроде собачников. Те тоже отдельная социальная или психологическая категория, основанная на общности взглядов и вкусов. И даже уровня жизни… Словом, ваш роман будет ориентирован именно на такой слой населения. Вы об этом не думали?

– Для меня это ново, – признался я. – Надо об этом подумать.

– Но в принципе мы договорились?

– Да, – сказал я. – Но только сценарий пишите сами, все остальное делаете тоже сами. От меня только авторские права. Обещаю не досаждать придирками… но и от меня не ждите помощи. У меня своих дел выше крыши. Да и не уверен, если честно, что сумеете достать необходимую сумму. Ко мне уже столько раз обращались с предложениями снять фильм по моим книгам!

– И как?

– Даже сценарии уже делали!.. Но денег всегда не оказывалось.

– У нас будут, – пообещал он. Посмотрел на меня хитрым глазом, расхохотался. – Дело в том… гм… что я сам распорядитель одного киношного фонда!

Гости попросили свозить их в Крылатское. Я подумал, что там открылся новый вещевой рынок, но на этот раз однокашнику восхотелось смотреть соревнования. Я не сразу вспомнил, чем же он увлекался: греблей или велоспортом, и то и другое в Крылатском, а спросить неловко.

Доверился интуиции, привел на гребные соревнования. Приятель в восторге, мы с его женой скучали. Она думала о магазинах, которые успела бы за это время, я – о своей Главной Книге, изо дня в день откладывается, тормозится из-за этих мелочей быта, черт бы его побрал, надо и с этим что-то делать…

Руки сами вытащили из нагрудного кармана пальмбук. Крохотный экранчик засветился, и тут этот чертов болельщик сразу забыл о соревнованиях, повернулся ко мне всем телом, в глазах азарт:

– В тетриквест играешь?.. Что, не играл?.. Ну и дикие в Москве люди!

Я успел убрать с экрана текст до того, как он заглянул, промямлил:

– Да я, собственно… в другие игры…

– Какие?

– Другие, – жалко сказал я. – И жанр, и масштабы иные…

– А-а-а, – сказал он понимающе, – это рэпэгэ, что ли?..

– Не совсем, – ответил я, – скорее… ну, даже термина такого еще нет…

Он почесал в затылке.

– Черт, как техника быстро шагает!.. Уже вспотел, догоняя. Как думаешь, скоро остановится? Или хотя бы притормозит?

– Нет, – ответил я с полной уверенностью, – но свернет – это точно.

Он не понял, конечно, почему я отвечаю с железобетонной уверенностью, от канала раздались вопли, крики, звуки труб на трибунах, он повернулся и тоже начал свистеть и орать.

Во второй половине дня я с тихой радостью сообщил, что у меня лекция, оставил их на Манежной площади. Пусть исследуют подземный город магазинов, а я примчался домой, успел побриться, а когда менял рубашку, в дверь позвонили. Кристина «заскочила по дороге», как будто я живу все еще на Тверской, а не в Южном Бутово. Договоры, проекты, варианты встреч с нужными людьми и новых возможностей. По обыкновению, сразу в душ, я долго слышал плеск воды, но если бы попросила принести полотенце, то я, разумеется, не услышу: музыка, музыка, музыка, объемный звук, дивные басы, просто дрожит воздух…

Вышла свеженькая, чистая, упругая, с холодной даже на взгляд кожей. Если пытается соблазнить, то подход неверен, разогретые и потные на меня действуют сильнее. Хотя, конечно, смотреть на такую приятнее, чем на толстую и потную.

– Сегодня на лекцию, герой? – спросила она задорно.

– Да вот подписался…

– Странно, – заявила она – Я вас считала только писателем. Правда, очень удачливым. Который чем-то угодил плебсу. Соседи в вас видят только собачника. А эти, из ФСБ, увидели в вас инфиста… к тому же не из последних!

– Может быть, – спросил я скромно, – они не так уж и ошибаются?

– Не знаю, – ответила она с неуверенностью, – не знаю… Но они вас считают просто героем.

– Все мы герои, – сказал я. – Или персонажи.

– Да нет, герой в старом значении… – глаза ее чуть затуманились, а голос стал далеким, – герой, это тот, кто защищал народ, а то и спасал от гибели. Кто побивал жутких чудовищ, нападавших на родные города и села. Герои побивают чужих богатырей, истребляют армии захватчиков… Странно, конечно, вы мне таким совсем не кажетесь. Уж простите…

– Для литагента нет героя, – сказал я великодушно. – К тому же мне совсем не льстит быть истребителем чудовищ. Мне больше нравится герой с эпитетом «культурный».

Она сделала большие глаза:

– От скромности не склейте ласты!

– Дык я ж писатель, а не наборщик.

– Только, – добавила она ехидно, – вы еще не тот герой, который в блестящих латах.

– А какой, – полюбопытствовал я. – Неужто в звериной шкуре?

Она подумала, кивнула с самым серьезным видом.

– Да, наверное. Или в простой домотканой рубахе. В смысле, вы уже совершаете нечеловеческие подвиги, но пока еще… Хотя, полагаю, и эта оценка несколько завышена… Просто вас очень хотели привлечь на службу. Спешно создается новый отдел, у нас обычно это к какому-то числу, вот и хватают…

– Кого ни попадя, – подсказал я любезно.

– Не обижайтесь, – сказала она без всякого смущения.

– Да я ничего.

– Я знаю, – сообщила она. – Об вас все, как о стену горохом.

Я кивнул, подумал: откуда все знаешь, лапочка?.. Не думаю, что мое досье развешано на каждой остановке. Правда, женщины многие вещи, до которых нам приходится проламывать стены, знают изначально. Спинным мозгом.

– Но по вашим прогнозам, – поинтересовался я, – у меня есть шанс сменить домотканую рубаху на блестящие рыцарские латы?

– Общество, – сказала она, – все еще по привычке считает героями своих царей, полководцев, придворных силачей. Но, как видите, вас уже заметили.

– Значит, – сказал я весело, – у меня пряники еще впереди?

– Да, – сказала она. – И блестящие латы. И длинный меч взамен сегодняшней дубины. Хотя, уже заметно, у вас дубина Геракла. Но вот насчет культурного героя…

Я полюбопытствовал:

– А что не так?

– Насколько понимаю, вы начинали, как некий Энкиду, дикий человек огромной силы, потом очеловечились до Геракла с его дубиной… но, поправьте меня, если ошибаюсь: культурный герой не разрушает, а дает людям новый огонь, новую письменность, новые ценности?

Последние слова она произнесла совсем серьезно. Я выслушал, кивнул.

– Да, вы правы.

Не знаю, что у нее за игра, но для литагента она сует нос слишком далеко. Я человек не подозрительный, это наверняка отражено в моем досье, но и не полный слепец.

Она ощутила перемену настроения, мило улыбнулась, сладко зевнула. Я невольно вспомнил расхожую премудрость, что зевающий мужчина проявляет безкультурие, а женщина всего лишь демонстрирует свои возможности. Я поспешил оторвать взгляд от прекрасного ротика с влажной гортанью и хорошо уложенного языка.

– У меня всего полчаса, – предупредил я.

– Этого хватит, – успокоила она. – Мне только снять трусики. Но могу и не снимать, как скажете, Владимир Юрьевич.

– Размечтались, девушка, – ответил я как можно саркастичнее. – Я стоек, аки… аки Власий Гундарев!

Она полюбопытствовала:

– А кто это?

– Еще не знаю, – пояснил я. – Потом придумаю. Чуйствую, надо, Христя, надо. А то все эти Самсоны, Гераклы, Кармалюки, Довбуши, Зигфриды и прочие махабхараты слишком просто сдавались красивым предательницам.

– Я не предательница, – ответила она тихо. – Я сама сдалась вам, Владимир Юрьевич.

От ее голоса и тела веяло покорностью и готовностью. Будь я современным героем, уже бы схватил это сладкое мясо, бешено сорвал бы одежду и трахал бы во все дыры, щели и впадины. Но я из завтрашнего дня, заставил себя вспомнить, что в плен сдаются только противники, враги… Кто ты, Кристина? И в самом ли деле сдалась?

Я чувствовал ее взгляд между лопатками, когда поднес к губам мобильник.

– Алло?.. Владимир Факельный беспокоит. Послушайте, стоит ли присылать машину?.. У меня своя на ходу. Преспокойно доеду, адрес теперь знаю…

Голос ответил строго, без колебаний:

– Исключено!.. Во-первых, на вашей машине в наш двор не пустят: мало ли чем ее начинили. Во-вторых, наши машины не только пуленепробиваемы. А всякая посторонняя машина, что въезжает в ворота или приближается ко входу, становится объектом пристального внимания всех разведок мира. И ее хозяин, естественно, тоже. Зачем это вам?

Я повесил трубку. Кристина смотрела выжидающе, как-то догадалась, что звонок связан с нею.

– Хотел тебя подбросить в Центр, – сказал я. – Увы, инструкции такие вольности запрещают…

Она покачала головой.

– Разве герои соблюдают инструкции?

– Их не соблюдают только дети и преступники, – сообщил я. – А герои понимают, в каком мире и в какое время живут.

И потому, добавил про себя зло, тратят дни и годы на бесцельное общение с соседями, коллегами, принимают гостей и возят их по магазинам и рынкам, а ведь система Коперника могла быть обнародована раньше, Америка открыта за пару столетий до Колумба, компьютеры и Интернет уже триста лет были бы в быту, а сейчас бы мы летали не самолетами Аэрофлота, а космолетами…

Так герой я или не герой? Ведь пишу для массового читателя, для самого массового, какой уж тут героизм, но, с другой стороны – его вкусами не руководствуюсь! Этого не понимают и все стараются дать мне советы, как писать лучше, чтобы я ему, массовому, пондравился больше. Я не стараюсь вам ндравиться, я стараюсь это стадо расшевелить и подготовить для моей Главной Книги.

Ладно, я герой, но, увы, не подвижник. Подвижник уже послал бы эту Кристину. Ишь, мутит поток моих ясных мыслей. Нет, не могу, это уже как будто оторвать что-то от себя самого.

Глава 5

Кофеварка выдала две чашки крепкого кофе. Кристина разбавила сливками, я пью черный, а от количества сахара, что я высыпал в чашку, у нее глаза полезли на лоб. В противоположную стену ударил косой луч солнца, там ярко-ярко заблистали узкие торцы пластиковых коробочек. Я перехватил оценивающий взгляд Кристины. Да, там тридцать моих романов. Часть из них в формате импа. Или, как их зовут в народе, видеороманы. Если с каждого по двенадцать процентов…

Я отмахнулся от этой жлобской мысли, нехорошо считать деньги в чужом кармане. Тридцать блестящих коробочек выглядят внушительно, но вообще-то их можно бы и на одном диске. Технология позволяет, однако принят жестокий закон, запрещающий помещать на диск несколько книг даже одного автора. Исключение для серий, библиотек, тематических подборок, энциклопедий, на которые есть особые разрешения. Были разборки в судах, дошло до Высшего, а тот счел, что это старая практика продажи в нагрузку, когда к дефицитной вещи прицепляется слабая, а деньги берут за обе. Это грубейшее нарушение прав потребителя и вообще прав человека.

Слабые авторы подняли вой, объединились в организации, ассоциации, на своих конах начали раздавать друг другу громкие премии, стараясь привлечь к себе внимание. Иногда это удавалось, но, конечно, ненадолго. Как говорили в старину: неправдой можно весь свет пройти, но… не вернуться. В этом случае это означает, что ценой великих хитростей или усилий в печать можно протолкнуть любой роман, но о допечатках речи быть не может. В то время, как у меня, к примеру, основной доход прет от постоянных переизданий.

Кристина, разумеется, еще в первый день вставила в наш договор пункт, что получает свои двенадцать процентов со всех допечаток, которые сумеет навязать издательствам, это немалые деньги, но все же меня не оставляет ощущение, что для нее это крохи. И что на карманные расходы имеет больше, чем я получаю за книгу целиком.

Я поставил чашку на стол, поднялся.

– Оставь, потом помою. Пора, машина уже у подъезда.

Она мазнула по экрану следящего за улицей монитора беглым взглядом.

– Ого, не машина, а целый авианосец.

– Я в машинах разбираюсь слабо, – солгал я.

На самом деле даже тот, кто разбирается, вряд ли вот так с ходу отличил бы эту от сотен других дорогих представительских машин. Бронебойные стекла и бронепанели замаскированы под обычные. То ли Кристина нечаянно проговорилась, то ли это какая-то более сложная игра.

Она подождала у лифта, пока я запирал и ставил на сигнализацию.

– Ваш триумф? – поинтересовалась она. – Вас признали еще при жизни?

Огоньки замигали, лифт начал подниматься к нам на этаж.

– Увы, – сказал я, – поздно.

Она изумилась:

– Поздно? Да вы только входите в возраст мужчины! Имею в виду, зрелого, матерого.

– Да нет, вообще, – ответил я. Кристина явно не врубилась, я пояснил: – Литература возникла вместе с цивилизацией. Вместе с нею росла и развивалась, а в прошлом веке, в двадцатом… на случай, если не знаете, какой был век, она достигла высшей точки развития, дождалась своего триумфа… Да-да, впервые люди поняли, что писатели важнее для цивилизации, чем короли, президенты, полководцы!.. Каждый мог сказать, кто такой Сервантес или Шекспир, но почти никто не мог назвать королей, которые правили теми странами, не мог вспомнить, из-за чего тогда шли войны…

Огоньки погасли, двери распахнулись. Мы снова оказались в тесной кабинке слишком близко друг к другу. Замкнутое помещение сразу наполнилось ароматом ее духов. Я ощутил, что голова начинает кружиться, но заставил себя достаточно твердо закончить:

– …но вот сейчас литература умерла. Умерла-умерла, хотя десяток издательств еще существует, бумажные книги все еще выходят. Но никогда значение писателя не будет столь велико, как в прошлом веке. Теперь писатели – всего лишь одна из множества профессий. Не лучше и не хуже. А потом исчезнет вовсе… Как исчезли извозчики.

Она смотрела с печалью.

– Как жаль…

– Кого? Извозчиков?.. Кто поумнее, тот пересел за руль такси. Остальные вымерли, но чего дураков жалеть?

Она сказала все так же грустно:

– Да, вы пересели вовремя… Но ведь когда-то вымрут и видеокниги?

– Вымрут, – согласился я безмятежно.

– Но ведь тогда и ваши великолепные работы…

– Мои, – ответил я коротко, – нет.

– Почему?

– Потому.

На шестом этаже лифт остановился, дверцы приглашающе распахнулись. На лестничной площадке пусто, тихо, только за пределами видимости что-то звякнуло. Двери, выждав положенные секунды, захлопнулись, лифт двинулся дальше. Кристина старалась смотреть мимо меня, я видел, как порозовели кончики ее аристократично вылепленных ушей.

Консьержка проводила нас заинтересованным взглядом. От меня не так часто выходят женщины, что появляются больше одного раза, а эта красотка уже который раз в течение недели.

А в самом деле, подумал я, но Кристина уже распахнула входную дверь, в лицо ударил горячий прокаленный воздух, и все посторонние мысли выпорхнули, как воробьи. Я вышел под жаркие солнечные лучи, Кристина помахала рукой и направилась к своей машине.

Михаил распахнул передо мной дверцу.

– Ваша знакомая? – спросил он.

– Мой литагент, – ответил я коротко.

– Красивая женщина, – заметил он.

– Очень, – согласился я.

– Вам повезло!

– Выше крыши.

Опять игра, подумал зло. Явно же знаете, все наши разговоры пишутся, складируются на харде, а потом комп при необходимости отыщет любую инфу по ключевым словам. Просто нужна либо моя реакция, либо что-то еще. Ну так получайте реакцию.

Я вытащил из кармана пальмик, на экране сразу высветилось дерево каталога. Кристина, конечно, не поняла, почему это меня не коснется смерть видеокниг. Решила, что вместо меня говорит обычная писательская самонадеянность, все творцы по определению – наглые, с сумасшедшестью, но я тихо произнес: «Первый день творения», комп порылся в спрятанных директориях, спросил пароль, пожужжал, что невероятно для такого скоростного проца, затем на экране высветился без всякой навороченной заставки текст…

Да, тот самый текст. Собственно, вещь в целом я почти закончил. Осталось состыковать разные линии, убрать противоречия, что неизбежны, когда работаешь над одной вещью несколько лет. Даже не столько противоречия, сколько разные оценки, что вообще-то в таком произведении недопустимы. Абсолютно! А их немало, ловлю на каждой странице, а почистил не больше трети объема…

Михаил покосился, сказал доброжелательно:

– Работаете? Правильно делаете… Я слышал, что надо ни дня без строчки.

Я вздохнул и захлопнул пальм. Все верно, если меня учат писательскому ремеслу все, начиная от школьника и заканчивая министрами, то почему нельзя шоферу?

Покрытые красным ковром ступени вели, казалось, на небеса. Или по меньшей мере к массивному трону, где восседает какой-нибудь Барбаросса или Навуходоносор. И пятеро негров с опахалами за спиной. От гостей-то я убежал, но вообще-то какой из меня лектор?.. Писать умею, но говорить с трибуны… Даже писать, с точки зрения критиков, не умею абсолютно. Дело в том, что набрасываю романы широкими мазками, не заботясь о вытютюливании текста, отдельных слов и словечек, пренебрегая аллитерацией и прочими финтифлюшками прошлых веков. Это, понятно, вызывает бешеный вой обозленных критиков и коллег по творчеству. Они тяжелые глыбы поднимать не могут, зато совершенствуются в обтачивании отдельных камешков, вырезании на них сюжетов, желательно – библейских, это придает значительность, но, если честно, всего лишь надувание щек.

Но именно они, как никто, подходят для вещания с трибун. У них и манеры, и величавость жестов, что скрывает отсутствие ума, и округлые фразы, что так хорошо раскатываются по аудитории.

И вообще верно ли делаю, что преподаю им эту лабуду? Ну, не лабуду, это я, как всегда, перегибаю, но не лучше ли сразу учить их работать с импами? Ведь в школах уже разрешено пользоваться калькуляторами, дети перестают считать в уме, никто не знает таблицу умножения, личная грамотность резко упала, ибо комп вылавливает все ошибки и поправляет…

Хотя нет, в военных академиях изучают и тактику применения Ганнибалом слонов, и преимущества македонской фаланги, и хитрости, с помощью которых Фемистокл разгромил Ксеркса в Саломинском бою, хотя вся эта фигня была бесполезна даже в прошлый век пулеметов и танков, не говоря уже о нашем времени.

Во всяком случае, именно работа с текстом, с этими простейшими буковками развила меня до степени… ну, скажем скромно, автора, который и зарабатывает неплохо, очень даже неплохо, и, как уже заметили даже террористические и антитеррористические блоки, влияет на общество.

В коридоре встретили двух моложавых мужчин в штатском, с хорошими манерами. Оба очень внимательно посмотрели на меня, один улыбнулся одними глазами. Михаил сказал почтительно:

– Тоже спецы по тайным операциям…

– Почему «тоже»? – спросил я.

– Но ведь и вы…

– Я воюю в открытую!

– Да? – переспросил он. – А мне почудилось, что они едва удержались, чтобы не отдать вам честь.

– У вас такие шуточки?

– Ну что вы, – ответил он обиженно. – Если бы вы знали, как вас здесь уважают! Здесь ваши самые ревнивые… или ревностные читатели.

– Упаси Господи, – пробормотал я.

Он открыл передо мной дверь, словно я такой уж калека, сам не смогу, а когда я, войдя, повернулся, нащупывая дверную ручку, преувеличенно низко поклонился и закрыл за мной дверь.

В зале все на местах, дружно встали, я прошел к столу чуть быстрее, чем обычно, не могу видеть какие-то знаки почитания, неловко, постоянно чувствую себя самозванцем, уж я-то знаю, что ничего еще не совершил… вернее, все то, что совершил, это вообще ни в какое с тем, что у меня лежит почти готовое в файле.

– Садитесь, – сказал я торопливо. – Садитесь!..

Опустились без шума, воспитанные, значит, смотрят с ожиданием, перед всеми на столах уже раскрыты ноутбуки, покеты, тэчи, Т-таблетки и даже элбуки. Последние снова вошли в моду: сверхтонкие ноутбуки, где вместо клавы точно такой же дисплей. Раскрываешь, как обычную книгу, внизу всего одна полоска пиктограмок: выбрать шрифт, размер, масштаб, цвет букв и подложки, возможность выбрать чтеца из трехсот предложенных: от древнего Левитана, чей голос сохранился на допотопных виниловых пластинках, до самых современных, что специализируются именно на чтении книг для тех, кому лень двигать глазами по буковкам.

И, конечно, одна-единственная кнопка для перелистывания страниц в любом режиме. Нет, теперь добавлены расширенные возможности навороченного компьютера: возможность работы с трехмерной графикой, Интернет и все прочее, из-за чего элбуки снова обрели популярность.

И вот, глядя на эти элбуки, злюсь на нелепость, анахронизм, который никто, ну никто не видит! А если сказать, то заплюют, засмеют, с тем чтобы потом, когда всех победю и всем докажу, сказать с недоумением: ну, так это ж понятно! Чего он добивается, доказывает?

– В школах растет новое поколение, – сказал я. – Знаете, наверное, что вместо каллиграфии, как учили еще в середине прошлого века, сейчас с первого класса учат анимировать? Среди обязательных предметов – «Адобе Фотошоп», «Корел», гиф-анимация, флеши, «Ява» и прочие ориентированные на работу с графикой проги. А со второго класса обучают анимации и трехмерному модулированию. Так что пришел новый мир… Но мы с вами пока что будем учиться орудовать примитивными дубинами. Дубинами инфовойны. Приготовьтесь записывать…

Из роскошной беседки, увитой цветами, чудесный вид на сад. А за деревьями возвышается белокаменная громада дворца. Молодая женщина обмахивалась огромным веером из страусячих перьев, снисходительно слушала пылкую речь молодого вельможи. На аристократическом личике проступило выражение скуки.

– Все это интересно, – произнесла она с таким надменным и высокомерным видом, что сразу стало ясно, ей эти речи хуже горькой редьки, – но почему вам не пойти в этот… как его, «Глобус», и не разгромить этого Шекспира… и его окружение этими же аргументами?

– А зачем? – ответил он высокомерно, но с излишней горячностью. – Там одно быдло. Я брезгую таким соседством.

– Но вы же постоянно о них говорите!.. Вон вчера в салоне герцога Букингемского вы подсели к прелестной графине Эльзе, она ждала от вас изысканных комплиментов, а вы обрушились с бранью на Шекспира, который плохо пишет, не умеет себя вести в приличном обществе… Графиня была шокирована. Она слыхом не слыхивала ни о каком Шекспире, но теперь, понятно, заинтересуется.

– Да? Что-то не помню. Разве что-то как-то проскользнуло в, в общем-то, длинном разговоре… Но вообще-то я даже разговаривать о нем брезгую.

– Но вы его читали?

– Только от скуки, когда уж совсем нечем было заняться. Из простого любопытства. Чтобы понять, почему иные люди берут в руки такую гадость.

– Для этого достаточно было прочесть одну вещь. Но вы, судя по широте ваших обвинений, прочли его всего! И едва ли не выучили наизусть.

– Просто у меня прекрасная память. Все схватываю на лету. Так уж получилось, что пролистал книгу, а оно возьми и запомнись. Одно сразу уяснил: Шекспир – быдло. И пишет только для быдла. Потому он и остается таким же быдлом, до высот искусства ему никогда не подняться.

– А вы кого читаете? Кто не быдло?

– О, да все остальные!.. Но если взять лучших, то это изысканные Конрад Генц Готлебский, Эжен Гуклиг, Эдвард из Гунгузы… А чего стоит изысканнейшая проза великого и непревзойденного Гуго Эстэнгайзера? Вот уж кто останется в памяти человечества на все будущие века и тысячелетия – высеченный в мраморе, отлитый в бронзе и золоте!.. Вот кого будут учить дети, запоминать его возвышенные строки… А этот Шекспир – просто тупое наглое быдло. Еще год-два, и его забудут вообще. У него в каждой сцене – кровь, убийства. Речь персонажей груба и неодухотворенна, а люди, читающие его и ходящие в его театр, – извозчики, грузчики, моряки, кухарки, челядь и прочая чернь…

Она заметила лукаво:

– Но, как поговаривают, среди посетителей иногда мелькают и члены королевской фамилии.

– Враки! – вспылил он обозленно. – Во-первых, те посетители в масках. А это значит, что сам Шекспир мог велеть паре слуг одеть маски и посидеть среди зрителей. Таким образом и создаются легенды! Нет, там только быдло и все для быдла. Я туда ни ногой. Я ж говорю, еще год-два и его забудут. Популярность его падет даже среди черни.

Она смешно наморщила носик.

– Гм, мне кажется, вы такое уже говорили года три назад… А то и пять.

– Простите, – возразил он, – но я тогда даже не слышал ни о каком Шекспире!.. Просто, может быть, до меня доходили о нем слухи, и я тогда высказался, что это очередное быдло, которое так же быстро исчезнет, как и появилось…

Она лукаво улыбнулась.

– Вам бы в дипломаты. Вы никогда не ошибаетесь, не так ли?

Я щелкнул по «паузе», они застыли с раскрытыми ртами. Я скривился, вылез из-за компа и потащился на кухню. Опять какая-то фигня. Все труднее и труднее выдавать простенькие тексты. Но выдавать надо именно их, человек воспринимает только простое, разжеванное, понятное. Даже, если изобретаешь нечто совсем дикое, все равно надо сделать вид, что это давно было, все это знают, вот только именно он, читающий, как-то пропустил… что, конечно же, извинительно при таком бешеном темпе жизни.

Конечно, это обидно для самого автора. Каждому хочется каркнуть во все писательское горло: я открыл нечто новое… однако надо выбирать – слава первооткрывателя чего-то непонятного или же внедрение идеи в массы.

К тому же сейчас надо сварганить что-то со скачкой, погоней. Неважно, «за» или «от». Чтоб читающего не затошнило от однообразия материала. Надо помнить, что одна и та же порция крови омывает холодный мозг, благородное сердце и не очень-то разборчивые гениталии. Следовательно, нельзя давать одни занудные нравоучения, ведь порция крови уже от мозга пошла вниз, к сердцу, тому нужны погони, лязг мечей, стук копыт, но и здесь не задерживаться, ибо кровь пошла еще ниже, ниже… Но и там нельзя задерживаться, никакой гигант не проторчит в постели весь роман, уже началась сублимация, пора снова бросить кусок мяса проголодавшимся мозгам!

Позвонила Кристина, я слышал совсем рядом ее возбужденный голос. Она почти дышала в ухо, я чувствовал ее аромат и тепло. Даже не сразу врубился, что протолкнула какой-то договор на мультипликационный сериал по одной из моих ранних книг.

Не врубился, что и сумма-то ого-го, я такие ни за одну книгу не огребал. Кристина это поняла, повторила, но ей пришлось это прокричать еще, пока я понял, о чем речь, скомканно догадался поздравить. Она прокричала еще настойчивее:

– Сейчас лечу к вам!.. Буду через четверть часика! Или вы собрались по бабам-с?

– Да вроде бы нет, – ответил я, подпустив в голос неуверенности. – Во всяком случае, могу отложить это важное мероприятие.

– Отложите, – попросила она. – Такой договор, такой договор!.. Мои двенадцать процентов будут больше, чем вы огребли за последнюю книгу!

– Значит, бумажным книгам совсем звиздец, – резюмировал я.

– Но у хитрой лисы всегда по два запасных выхода? А со мной даже три?!

Не дожидаясь ответа, расхохоталась и повесила трубку. Я посмотрел в окно. Синоптики даже не обещают похолодания, на градуснике за окном все те же рекордные тридцать шесть по Цельсию. В тени. А у Кристины в машине нет кондиционера…

Я заглянул в ванную, переставил по-другому шампуни, вытер зеркало. Когда принимает душ, наверняка смотрит на свое отражение. И поворачивается вокруг оси, рассматривая свое изумительное тело… Черт, я же зарекся о ней думать! В смысле, о теле, таком сладком зовущем теле, которое так хорошо бы мять, иметь… Мудрое гомо понимает, что лучше воспретить себе заглотнуть червячка, чем потом пробовать соскочить с крючка, как случилось со святым Антонием! Держись, инфист… Нет, в данном случае – писатель.

В холодильнике карбонат, шейка, увесистый балык. В отделении для напитков две бутылки очень дорогого шампанского. Еще три бутылки в шкафчике. Все гости, все гости… По русскому обычаю, в гости только с бутылкой, а так как ранг у меня не самый низкий, то каждый несет что-то соответствующее. Там же и четыре коньяка. Когда гость является с таким презентом, я бутылку ставлю в дальний ящик, а гостю – кофе, сок или пиво.

Да, такой договор просто полагается отметить… Хорошее шампанское, в меру охлажденное, богатая закуска, есть еще отборный виноград, хорошо, были хорошие солнечные дни, виноград уродился чистый, здоровый и сладкий, с насыщенным ароматом…

Я зарычал, ибо в мозгу освобожденно замелькали всякие сладостные картинки.

Глава 6

Кристина вошла сияющая, довольная, подставила щеку для поцелуя. Я сделал вид, что не заметил. Она сунула мне папку, сама шмыгнула в ванную, на ходу красиво вскинув руки. Я успел увидеть, как взметнулась маечка, ослепляюще блеснула белая грудь на шоколадном теле. Трусики Кристина сняла уже в ванной, забросила на крючок, ее пальцы крутили вентиль, а смеющиеся глаза отыскали мое хмурое лицо:

– Вы чем-то недовольны, повелитель?.. Я выторговала прекрасные условия!

Вода хлынула мощным дождем, Кристина завизжала и сжалась в ком, потом расхохоталась и вскинула руки. Это выглядело, как изящная скульптура под ливнем. Почему-то обнаженная женщина под струями холодной воды для многих выглядит ах как эротично, но я вообразил потоки ледяной воды на своей разогретой коже, содрогнулся так, что загремели все кости, и отступил в коридор.

– Ну да, конечно, – выдавил я оттуда.

Она поворачивалась под струями воды, любовалась собой, весело щебетала, похохатывала, рассказывала, как удалось, как с нею спорили, как она ловко обошла, переспорила, настояла…

Я сделал вид, что слышу телефонный звонок в дальней комнате, извинился, ушел.

Минут через пять она вошла свеженькая, юная, с торчащими грудями, но в трусиках. Я перехватил ее вызывающий взгляд и вдруг вместо злости ощутил щемящую жалость. А что, собственно, не так? Это я сейчас вот-вот войду в сорокалетие, но все такой же крепкоплечий урод, как и двадцать лет назад. Да и через двадцать лет буду, скорее всего, таким же. По крайней мере, по фигуре. А у нее десять лет назад никаких сисек не было, одни прыщики, а еще через десять вот эти упругие шары отвиснут, как уши спаниеля…

Она мигом уловила мое настроение, насторожилась.

– Что с вами?.. То готовы были меня… как Дракула, то щас прям материнская нежность во взоре… А где предательская слеза? Давайте я вам ее смахну украдкой. По какому поводу?

– Да так, – ответил я неуклюже. – Залюбовался.

– И потому такое лицо?

– А что, лицо и есть лицо…

Она с преувеличенным омерзением передернула плечами.

– Дожить до такого, чтоб на меня вот так смотрели мужчины?.. Что у меня не так? Сиськи не такие?

– Сиськи – чудо, – заверил я. – И попа тоже чудо. Но, надеюсь, вы при составлении договора сразу заверили их, что я писать сценарий не собираюсь?

Она удивилась:

– А разве вы сами не хотите?

– Нет, – заверил я, – не хочу. Даже очень не хочу.

– Вот те и на! А я за это боролась, – протянула она убитым голосом. – С них можно было бы еще пару процентов, им же полная власть…

– Полной не будет, – возразил я. – Коверкать не дам, но и сам впрягаться в чужую телегу не буду.

– Какая чужая? Это ваша книга!

– Мультик, а не книга. Если я буду за все хвататься…

Я не договорил, что тогда свою главную книгу вообще не закончу и до глубокой старости. Да и то ничего, вон Коперник тоже не решался опубликовать свои таблицы, все поправлял, уточнял, а свет увидели только после его смерти, но в моем случае моя работа может света и не увидеть… Это уж точно, что не увидит.

Она развела руками, ее полные груди красиво растопырились, поинтересовалась:

– Над чем работаете сейчас?

Я часто раскаивался в том, что говорил, но редко сожалел о том, что молчал. Хотел было промолчать и сейчас, но как промолчать да еще такой женщине – совсем грубо, и я ответил уклончиво:

– Обычно я изволю работать сразу над двумя-тремя романами.

– Как это? Разве такое возможно?

– Почему нет? Пишу, подбираю образы, сцены… Если не идет, то не выжимаю из себя, останавливаюсь, открываю другой файл. Там тоже роман, пишу с перерывами уже третий год. Если добавить пару ярких эпизодов, можно переходить к подгонке и шлифовке… Потому у меня иногда по году ничего не выходит, а потом сразу два-три за месяц. Хотите кофе?

Она мотнула головой.

– Знаете, на эту дежурную фразу так и хочется ответить, мол, давайте уж не тянуть, сэр!.. Нет, это вы кофеман, как я заметила, а я сторонница здорового образа жизни. И желудок не хочу испортить, и гормоны чтоб обновлялись… У вас как с гормонами?

– Я о них не думаю, – объяснил я. – Там все на автомате. Значит, вам сок и яичницу?

Она вскинула брови, в глазах недоумение.

– Почему такой странный выбор?.. Ладно, я сама, хорошо?

– Хорошо, – ответил я.

Она отправилась на кухню, я следом, чтобы подсказать что или помочь, люблю быть мальчиком на кухне, тогда ни в чем не виноват… или, наоборот, виноват во всем. Она быстро просмотрела содержимое холодильника, так же быстро соорудила что-то наподобие салата, причем в нем помимо зелени еще и кусочки рыбы, моллюсков и еще чего-то модифицированного, я из неистребимого любопытства беру такое время от времени, а потом, попробовав, отправляю в мусорное ведро.

– А над чем работаете именно сейчас? – повторила невинно, словно не задавала этот вопрос, в глазах доброжелательная улыбка, даже губы раздвинулись, показывая белые чистые зубы.

Что-то в ее голосе насторожило. В разглашении тайны всегда повинен тот, кто доверил ее другому. А здесь не просто другой, а бери выше – искушение святого Антония во плоти.

– А вас что именно заинтересовало?

Она разложила из глубокой салатницы на две тарелочки, украсила веточками зелени и кивнула мне на одну, что на моей стороне стола.

– Да интересуюсь так просто. Я же литагент, мне положено знать. Я должна строить стратегию, как лучше подготовить для них в будущем почву. К моменту, когда книга будет готова. Кому именно ее предложить, под каким соусом преподнести.

– Не надо, – сказал я мягко. – Кристина, я говорю странные вещи… но мои книги не нужно устраивать, пристраивать, выбивать для них тиражи побольше, гонорары повыше. Не обижайтесь, но это мое кредо. Книги должны пробиваться сами. Это у нас отголосок советской эпохи, когда все нужно было профигачивать через заслоны. Хорошую книгу у вас и так выхватят из рук. Я уже двадцать лет занимаюсь литературой… по крайней мере, первая публикация была двадцать лет назад. За это время тридцать романов! И ни один из них не пристраивал. Вы первый литагент у меня…

– …да и тот, – вставила она, – вам не нужен. Так?

Она старалась держаться непринужденно, но я чувствовал, что обидел ее очень сильно. Голова ушла в приподнятые плечи, высокие груди как-то потерялись, она сгорбилась и сидела несчастная, как брошенный щенок под дождем.

– Кристина, – сказал я укоризненно, – как вам не стыдно? Я десять лет собираюсь заняться упорядочиванием своих героев, географии, родословных… все перепуталось, ляпы все чаще… а вы сразу нашли ребят, что взялись за это тягостное дело!.. Я уж не говорю про самое главное: такие вкусные салаты я не ел никогда в жизни!

Она покачала головой.

– Я не только салаты умею делать.

– Гм, догадываюсь…

– Не делайте проницательное выражение лица, вы не о том подумали, – отрубила она сердито. – А дело это совсем не тягостное. Это вам тягостное, а кому-то в радость. Есть же люди, которым за счастье перекладывать листочки в пыльных гербариях? Их надо всего лишь найти. Но это небольшая заслуга.

– Огромная, – возразил я в свою очередь. – Я же не нашел? Но, Кристина, не прикидывайтесь обиженной. Я все равно побью рекорд святого Антония… он сколько дней продержался?.. и не дам себя трахнуть.

Она хитро поинтересовалась:

– А после того, как будет побит рекорд?

– Возможно, пойду на побитие рекорда Гаутамы, Шакья-Муньи или даже Будды.

Она сказала с облегчением:

– Тогда мне долго ждать не придется. Он не чуждался… еще как не чуждался этих радостей. Даже я краснела, когда смотрела барельефы на стенах их храмов… Но вы явно работаете над какой-то очень крупной и важной для вас вещью, верно?

Я некоторое время ел молча, переспросил:

– Можно узнать, откуда такие выводы?

– У вас как-то было такое лицо, такое…

Ее пальцы задвигались над салатом, словно сяжки муравья, когда он передает дополнительную информацию, двигая всеми члениками на усиках.

– Глупое?

– Просветленное, – ответила она. – Будто из вас шел свет. Я бы сказала, как из ангела, но такое затасканное сравнение писателя может обидеть, так пусть, как из дырявого фонаря.

– Нет, – сказал я, подумав, – пусть будет, как от ангела.

– Ангел здесь я, – заявила она. – А по два ангела в одном месте не бывает. Чаще – ангел и черт.

– Ладно, согласен на черта. В конце концов, черти – те же ангелы, что потерпели поражение в предвыборной борьбе и были низвергнуты средствами правительственной массмедии на землю. Здесь мы и готовимся к новой схватке за власть.

Она быстро работала вилкой, подбирая мелкие ломтики красной рыбы, спросила со смешком:

– А что будет, когда возьмете верх?

Снова в ее голосе почудился второй смысл. Я ответил по-прежнему легко и беззаботно, хотя внутри зажал душу в кулак, чтобы не каркнула во все мужское горло:

– А как всегда… Поверженных обвиним во всех грехах, измажем дегтем, назовем их черными, а себя светлыми, нашу доктрину – Добром, а их – Злом и призовем электорат игнорировать все их презренные попытки соблазнить нестойкие души обещанием демократьих, тоталитарных или прочих благ.

– Ого, – сказала она с уважением, – какой размах! На нем можно будет заработать. Этот роман обещает стать бойцовским?

Перед красивой женщиной как не каркнуть, роняя сыр, но я успел сдавить дуре горло, а сам ответил уклончиво:

– Надеюсь. Просто надеюсь.

Ее серые глаза впились в мои, словно старалась через зрачки проникнуть в глубь моего мозга.

– А каков сюжет?

– В двух словах не расскажешь…

Она не изменила позы, но я чувствовал, как под кожей, не выдавая себя, мышцы расслабились, а мозг уже нащупывает другие слабые места.

Отмахнулась с небрежностью:

– Я не о том. Много на нем заработаем?

– Пока об этом трудно сказать, – ответил я еще неохотнее.

Она, стараясь не замечать, что я замкнулся, искристо заулыбалась, сказала, что посмотрит на предмет горячего, мужчинам нужно мяса, жареного мяса, горячего и с приправами, ушлепала на кухню. Я в затруднении смотрел вслед. Нечего и думать брякнуть, что я не планирую на своей Главной Книге заработать хотя бы копейку.

Остаток недели съели гости, потом сутки ухлопал на день рождения старого друга, не виделись уже пять лет, а тут вдруг пригласил. Правда, круглая дата: сорок лет. В следующем году и я войду… нет, меня внесет помимо моей воли, в этот возраст Мухаммада. Это же больше половины жизни прожито, а все еще ни черта не сделал. Цезарь в двадцать лет ударился в слезы, мол, Александр Македонский в девятнадцать лет покорил всю Азию, Гаутама в двадцать девять придумал буддизм, Иисус к тридцати годам разработал учение и начал пиаровскую акцию, Моисей тоже хрен в каком юном возрасте придумал свои знаменитые тезисы, которые для надежности приписал Богу…

Вообще-то прием хороший, испытанный. Все они якобы услышали от самого Бога, какой дорогой идти. Я тоже иной раз приписываю самые крамольные слова какому-нибудь Монтеню или Пифагору, кто полезет проверять, но зато какая железобетонная надежность аргументов! Это ж не какой-то Владимир Факельный вякнул глупость, а изволили изречь великие мудрецы древности. Значитца, все верно, этой дорогой и надо идти, товарищщи.

После дня рождения, как водится, тоже день потерян для творчества: голова тяжелая, мутит, мысли вялые, только о таблетке аспирина или стакане того напитка, который, по мнению студентов, экспортирует к нам Китай…

Неожиданно заехали отец с матерью. Оба загорелые, аки негры, поджарые, пахнущие солнцем, дачей, огородом, зеленью и почему-то медом.

– Неплохо, неплохо, – бормотал отец. Он прошелся по комнате, огляделся критически. – Как тебе кажется, мать?

Мама в прихожей все еще отбивалась от Барбоса, которому умереть – не встать, но обязательно лизнуть ее в нос.

– А что, – ответила она сердито, – я сразу почувствовала, что здесь бывает женщина…

– Ну вот, – сказал отец, – раз у тебя женщина, то собака не нужна. Словом, заберем Барбосика на дачу. Пусть погавкает малость, чтоб соседи знали… Да и не только соседи.

Я ахнул:

– Как это я без Барбоса?

– Как и раньше жил, – ответил отец хладнокровно.

Мать, более добрая, сказала ласково:

– Сынок, он шутит. Через недельку привезем. Пусть хоть побегает на воле! А то какой-то толстый… И морда печальная.

– Женщина в доме, – напомнил отец со значением в голосе. – Вот пес и горюет. Скоро вообще в лес к волкам, на погибель.

– Ни фига, – возразил я. – Барбос ее любит.

– Ага, значит, какая-то определенная?

– Да это коллега, – объяснил я. – Ладно, но только на недельку! Я без Барбоса затоскую сам. Даже выть буду.

А то и писать стану хуже, мелькнула мысль.

Родители отбыли, этот предатель только разок слабо вильнул мне хвостом на прощанье. Еще бы, на даче будет ловить жаб, нападать на ежей, носиться по лесу вволю, а не сколько я отпущу времени.

Ладно, для моей книги день все равно потерян. Чтобы хоть что-то да делать, вернулся к сиквелу «Потерянной башни». Комп сразу начал с того места, где я бросил работать три месяца тому: синее небо, высоко парит дракон с розовыми в ярких лучах солнца крыльями, а по зеленому и ровному, как английский газон, полю, скачут трое рыцарей в помятых доспехах. Задний оглянулся, погони уже нет, взмахом разрешил перевести измученных коней на шаг.

Передний рыцарь, самый молодой, пошатывался в седле. Шлем и доспехи пламенеют пятнами свежей крови. Его товарищ изредка протягивал руку, поддерживал. Длинные светлые волосы справа покраснели и слиплись, доспехи иссечены, шлем и латные рукавицы потеряны, но держится уверенно, успевает следить и за драконом, что тоже явно наблюдает за ними….

Его лицо приблизилось, стали видны шрамы на левой щеке, перебитый нос, пронзительно синие глаза. Я в раздражении ткнул в «паузу», лицо застыло, а я вылез из кресла и потащился на кухню. Потому и толстеют писатели, что когда работа не идет, а что-то делать же надо, вот так сидеть и смотреть тупо на экран недопустимо, автоматически ползешь на кухню: кофейку попить, чтобы мозги прочистить, что-то съесть, чтобы эмоции проснулись, перчиком, аджичкой, дабы острее чувствовалось… И так при каждой паузе! А они постоянно, постоянно, постоянно…

Я бурчал, клял свою лень, неспособность сконцентрироваться, кофемолка зажужжала, набрала обороты. Сейчас даже грохот авиационной бомбы за окном не услышу, до чего же противный звук, такой Инет придумали, а кофемолки, даже самых новейших моделей, визжат, как циркулярные пилы…

Наконец там натрещалось на семь чашек, стаканчик полон, это мне на одну. Но когда поставил на плиту, по спине прошел предостерегающий холодок. Нервы напряглись, я всей кожей ощутил, что в квартире кто-то есть. Пальцы автоматически коснулись на контрольной панели цифры «ноль», ибо если сейчас мне выстрелят в спину, то кофе в джезве поднимется, зальет плиту, потом выкипит, джезва расплавится, начнется пожар…

Глава 7

В дверном проеме на кухню стоял крупный мужчина с пистолетом в руке. Ствол направлен мне прямо в лицо, мужчина молча велел кивком идти в комнату, где компьютеры. Ноги мои подкашивались, я двигался механически, даже не испугавшись, в голове нет страха, только полнейшее отупение. Если бы сейчас прозондировали мой мозг, решили бы, что имеют дело с полным идиотом.

В комнате еще один, тоже крепкий, плотный. Он сидел в моем кресле и торопливо настукивал что-то на клавиатуре. Человек, что шел за спиной, сказал негромко:

– Быстро, где храните базы данных?

Я ответить не успел, второй ответил весело:

– Не трусь, Волк, я сейчас все извлеку.

– Он может держать на отдельном диске, – возразил тот, кого назвали Волком. – И прятать где-нибудь в шкафу под бельем.

– Да?.. – откликнулся тот, что за компом. – Эти ламеры так делают первые два-три месяца. Потом ленятся даже бэкапнуть. Все на диске, сейчас увидишь…

Я ощутил, что человек за моей спиной поднимает пистолет. Оглянулся, огромное черное дуло показалось мне размером с пушечное. Смотрит прямо в лоб.

– Ну, тогда… – начал он. Вдруг в его глазах что-то изменилось. Он чуть-чуть стрельнул ими в сторону, снова посмотрел на меня, слегка отступил, как будто я прямо щас с визгом прыгну и начну мочить всех в стиле сунь-хунь-в-чай.

Я проследил за его взглядом. На диване, где я оставил ноутбук с незаконченной сценой, все то же лицо на весь экран, шрамы на щеке, перебитый нос, пронзительно синие глаза и грубо разинутый рот. Волк снова всмотрелся в экран, я видел, как палец его слегка ослабил давление на спусковую скобу.

– Это что еще? – прорычал он. – Такого эпизода не было!

– Это… – выдавил я через перехваченное судорогой горло, – это… вторая часть…

Он покачал головой:

– Мозги не пудри, парень. Второй части не было.

– Через месяц… – ответил я с усилием, – она была бы…

– Через какой месяц? – переспросил он. – Ты о чем?..

– Через месяц… – повторил я тупо. – Еще неделю ловить баги, потом на «золото».

Он посмотрел на меня, снова на экран, тронул клавиши. Камера поднялась, сверху рыцари выглядели мелкими, зато виден замок, откуда уже выслали навстречу помощь. А позади рыцарей, поотстав, тащится повозка. Из окошка выглянула немолодая женщина, свет алой зари пал на ее лицо. А первая часть, что доступна для скачивания, заканчивается как раз тем, что королеву еще только захватывают в плен…

Я услышал удивленный свист. Террорист озадаченно покачал головой.

– Это что же… Ты тут убираешь, сторожишь или же… не могу поверить!

– Вон там все мои документы, – проговорил я сдавленно, словно пальцы сжимали горло. – Можете проверить, кто здесь живет.

Второй быстро открыл ящик под компьютером, достал документы и швырнул Волку. Тот поймал на лету, быстро просмотрел паспорт, водительские права, охотничий билет, везде мои фотографии, я видел, как моментально он просканировал все и тут же ожег взглядом меня. Если у меня оказалась бы чужая шкура, тотчас же слезла бы, исходя паром, никакие хирурги не спасли бы.

Его рука взметнулась в чисто русском жесте к затылку.

– А, черт!.. То-то смотрю, у сэра Четерлея прибавилось шрамов на морде… Чем они думают?

Второй спросил раздраженно:

– Да в чем дело?

– Это не тот, – ответил Волк. – Ошибка.

– Да ты чо? Голован не мог ошибиться! Вот он, адрес!

Волк сказал резче:

– Нет! Это ошибка.

Я рухнул в кресло. Перед глазами шли синие круги, в черепе еще звучал гаснущий звон. Я жадно дышал, воздух кипел в моем раскаленном горле. Тот, что сидел за моим компом, быстро выхватил пистолет.

– Ошибка или не ошибка, но нам дан ясный приказ…

Пистолет он выхватил быстро, но Волк оказался перед ним молниеносно. Я увидел мелькнувшую через комнату серую тень, послышался звук удара. Пистолет с грохотом вылетел из рук, перекувыркнулся и точно лег в ладонь Волка. Я ошалело смотрел в потолок, где пролегла глубокая канавка. Даже не подумал бы, что это от пуль. Те должны ложиться друг от друга на расстоянии, а это как будто след от удара гигантским топором с лезвием в полтора метра.

Старший швырнул этот странный пистолет-автомат обратно, террорист поймал, скривился.

– Это не тот, – повторил старший. – Это сам Владимир Факельный, автор «Последней цитадели» и «Красных листьев»!.. Ты подумай своей дурной головой: станет он с такой фигней связываться?.. Он же писатель, понял?.. Помнишь, Барракуда принес первый диск, как мы все шалели? А те разборки, из-за которых его надо убрать, а хард забрать, – не его ранг. Тут либо ошибка, либо задействовано что-то вообще непонятное. Или кто-то пытается свести личные счеты… Вернемся, доложим.

Второй возразил угрюмо:

– Мы не можем уйти, не выполнив. Это был приказ.

Волк прорычал:

– Ты знаешь, что такое не подчиниться моему приказу.

– Но мы все под Барракудой…

В его хмуром голосе звучала прямая угроза. Волк рыкнул:

– Ответственность беру на себя. Уходим.

Они попятились, второй бросил пару слов в верхнюю пуговицу, прислушался, а Волк сказал мне с почтением:

– Простите, Владимир… простите, отчества не помню!.. Я ваш поклонник, жду с нетерпением продолжения «Последней цитадели». Вы не поверите, но я всю нашу часть заразил вашими идеями чести, благородства… Простите за недоразумение!

Они исчезли, я кое-как вылез из кресла и доковылял до окна. Из подъезда вышли только двое мужчин, по такой жаре – в шортах, раскрепощенные, с пустыми руками. Они прошли с десяток шагов по тротуару, их догнало такси, они остановили, поторговались и сели. Еще спустя минуты три вышел еще один, этот изображал собирателя бутылок, при нем ветхий мешок, где явно все автоматы.

Я не стал смотреть, в какое авто сядет этот, повернулся в сторону стола.

– Кристина! – сказал я, но телефон молчал. Я повторил еще дважды, телефон не включался, хотя зеленый огонек показывал, что все в исправности.

Я прокашлялся, сказал еще раз: «Кристина», в коробочке щелкнуло, на этот раз мой хриплый голос опознали, пошла устанавливаться связь.

Только что избежал гибели, надо ликовать, но, странное дело, я чувствовал стыд, что обманул этих людей. Они оказались обо мне слишком высокого мнения. Не поверили, что я унижусь до такой работы, как участие непосредственно в военных действиях.

Я еще не успел объяснить Кристине, что сейчас лучше ко мне не приходить, как двери потряс тяжелый удар. Я швырнул трубку, бросился в прихожую… и едва успел отпрыгнуть. Дверь рухнула вовнутрь комнаты. Из коридора ворвались люди в серых комбинезонах, с респираторами на лицах, мгновенно промчались мимо, а следом вошел полковник, если не ошибаюсь, полковник Ищенко.

Лицо его было как посыпанное пеплом, под глазами резче обозначились темные круги. Он кивнул мне в сторону кабинета. Ноги меня держали слабо, я вошел следом и рухнул в кресло. Ищенко сел чуть наискось, знаком велел кому-то поверх моей головы что-то сделать, и через пару мгновений у меня в руке уже была бутылка холодного пива.

Спецназовец бесшумно отошел, я слышал только, как он что-то вполголоса докладывает в микрофон. Ищенко с силой потер ладонями лицо.

– Как? – спросил он с недоумением. – Как сумели обойти все системы слежения?.. Ведь вы уже знаете, что никакого благоустройства дома не было, то был предлог, чтобы поставить камеры наблюдения… Конечно, очередь на благоустройство подошла в самом деле, мы только ее слегка подвинули, но, конечно, никакие вэбкамеры не предусмотрены… Однако эти люди сумели их обойти!

– Значит, там умельцы круче, – сказал я умную вещь.

– Гм, – произнес он в задумчивости. – Но такие могут быть только в одном месте… Да и то, я бы не сказал, что они круче. Просто их снабжают первыми. Но… почему?

Позвонил телефон, спецназовец быстро взглянул на Ищенко. Тот взглядом указал мне на трубку. Я взял, как гранату с выдернутой чекой, в трубке прозвучал взволнованный голос:

– Что случилось?.. Я лечу, буду через пять минут…

– Это Кристина, – сказал я Ищенко. – Мой литагент. Волнуется.

Он нахмурился.

– Литагент? А она у вас давно?

– Нет, – ответил я чуть растерянно. – Но у нее свой интерес…

– Какой?

– Двенадцать процентов от моих гонораров.

– Гм, – снова сказал Ищенко. Поинтересовался: – А это много?

– Могло быть намного больше, – ответил я скромно. – Если бы я слушался друзей, критиков, читателей, издателей. А теперь еще и литагента.

– А вы их слушаетесь?

– Нет, конечно.

– Почему?

– Я марафонец, – ответил я лаконично.

Он взглянул остро, вряд ли что-то понял, бросил спецназовцу:

– На всякий случай проверь. Она должна быть на снимках.

– По Б-3?

Старший сказал:

– По А-6, а то и по А-5… Нет, давай сразу по А-1, ставки уж очень высоки.

Спецназовец присвистнул, я перехватил во взгляде, брошенном в мою сторону, громадное удивление, исчез. Ищенко повернулся в мою сторону.

– Попытку покушения можно расценивать по-разному, – сказал он зло. – Вот Стецюк говорит, что это признак их слабости. Дескать, аргументами сражаться не могут, вот и… Но, знаете ли, это уж очень по-ученому. Я понимаю проще. Я слышал, у нас на совещании вас сравнивали то с авианосцем, то с военным заводом стратегического значения, так вот я скажу вам: если авианосец можно пустить ко дну одним пистолетным выстрелом, то лишь полнейший идиотище не сделает этот пистолетный выстрел! Тем более если можно так же грохнуть завод, выпускающий эти авианосцы. Так что это не слабость, это всего лишь рационально.

Он обернулся и рассматривал меня с неподдельным интересом.

– Кто вы, товарищ Факельный?

– Я, – пробормотал я, – Факельный, а вы можете перед этой фамилией ставить «господин», «товарищ», даже «гражданин» по своему выбору. Но – ставьте обязательно.

Он кивнул:

– Обещаю. Я сам дам в морду всякому, кто назовет меня просто по фамилии. Но кто вы? Кто, если они прислали команду, которая легко может убрать самого президента?

Я пожал плечами.

– Я ж говорю, обознались.

Он в задумчивости покачал головой.

– До сего дня я считал, что старательнее всего надо охранять президента и его ядерный чемоданчик!

– Я ж говорю, – пробормотал я, – просто что-то не так поняли…

Другие, похоже, уже охотно приняли это, террористы просто лохи, на то и террористы, надо забыть это и идти дальше, думать над тем, как на будущее обезопасить лучшего спеца по инфовойне, но Ищенко посматривал на меня задумчиво и неотвязно. Я чувствовал, что он еще не раз попытается меня расспросить, что же те гады имели в виду.

Через зияющий дверной проем ворвалась Кристина. Рассерженная, как фурия, пышущая огнем, запыхавшаяся.

– Цел? – крикнула мне еще с порога. – Слава богу… Что здесь произошло?

Ищенко разглядывал ее с брезгливым интересом. Посмотрел на меня, снова на нее, уже оценивающе, ухмыльнулся и сказал почти безмятежно:

– Выбитую дверь вставим. За счет нашей фирмы. С господином Факельным все благополучно…

– …но не благодаря вам? – спросила она ядовито.

Он невесело искривил рот:

– Да, сегодня мы с вами могли бы потерять свои баксы. Я – премиальные, а вы – проценты… Но обошлось. Эту дыру мы уже перекрыли. Постараемся перекрыть и другие.

Его глаза все еще обращались в мою сторону с тем же немым вопросом. Кто вы, господин Факельный? В свою очередь я отвел взгляд в сторону. Был такой великий человек – изобрел и собственноручно выточил анкерный механизм, что позволило ему сделать первые в мире часы. Не солнечные, а те, которые дожили до наших времен: настенные, напольные, всевозможные будильники и наручные – от массивных мужских, до крохотных женских. Однако правительству было по фиг его изобретательство, они знали его как супершпиона, что выполнял самые деликатные поручения, шнырял по всей Европе, перевозя, устраняя, выкрадывая, снабжая американских повстанцев контрабандным оружием. Вообще он делал много такого, что осталось погребено в тайниках французских спецслужб… Так кто он был: талантливейший изобретатель или предтеча Джеймса Бонда?

Сейчас мы забыли и то и другое. Знаем только как автора бессмертной пьесы «Женитьба Фигаро».

Теперь от меня уже не скрывали, что устанавливают добавочную систему сигнализации и наблюдения. Террористы каким-то образом не просто отключили, а ухитрились всобачить идиллическую картинку, как я сижу перед телевизором и чешу Барбоса. Теперь ту старую систему оставили как есть, только поменяли код доступа, а добавочную замаскировали так, что даже я не знал, где она и как работает. Ищенко сообщил с гордостью, что это технология нового поколения, разработка их отдела, чужакам доступа к ней нет. Слышно будет, как у меня бурчит в животе, и зум такой, что каждый волосок на моей коже будет, как бревно.

Пришлось мне полчаса надиктовывать всех знакомых, родственников, адреса и телефоны, если помнил, а если нет, тоже не проблема, комп отыщет всех, за всеми будет наблюдение. За всеми работниками служб, будь то почтальон или разносчик рекламы, будет прослежено дополнительно.

Со слов Ищенко я уже знал, что с сегодняшнего дня будет вестись наблюдение с соседнего высотного дома за всеми крышами ближайших домов. Несколько снайперов в полной готовности, и так уже сменяются через каждые четыре часа. Конечно же, я не внял предостережениям и не стал задергивать шторы… если честно, я их не задергиваю даже ночью, ибо живу на последнем, семнадцатом этаже, ближайший дом от моего через довольно широкий комплекс всяких магазинов и бюро услуг, так что если кто хочет видеть меня голым, пусть вооружается биноклем. Но подать на меня в суд за непристойное поведение не получится: простым глазом непристойности с такого расстояния не разглядеть, а если уж подсматриваешь в бинокль, то самого можно в суд за вуайеризм.

Из-за такого образа жизни я весьма и весьма уязвим и для выстрелов с земли. Однако это не так просто, надо стрелять с достаточного расстояния, такого умельца заметят сразу. Можно из машины, но на ходу попасть проблематично, а всякую машину, что останавливается в пригодном для выстрела месте, снайперы, ессно, сразу возьмут на прицел.

Кристина, с моего благословения, заказала по телефону еду из ближайшего кафе. Угостили работников, они провозились пару часов, сами подкрепили силы. Техники, поглядывая в нашу сторону, отпускали шуточки, что вот теперь уж понаблюдают, а избранные сцены – на Горбушку, можно даже заработать на пикантных эпизодах…

Я не обращал внимания, давно смирился с грядущей эрой тотального наблюдения, Кристина злилась, я сказал утешающе:

– Это и есть жизнь. Я не хотел бы жить в обществе, где совершенно нет конфликтов. Как это без них? Конфликтов нет разве что в концлагере…

Ищенко прислушался, фыркнул:

– Да и там есть.

Один из офицеров сказал печально:

– Да? А я уж размечтался.

Ищенко спросил подозрительно:

– О чем? Игорь Игоревич, подойдите сюда на минутку!.. Тут Кащеев о чем-то мечтает… У вас еще камеры есть свободные?

– Для Кащеева всегда найдем, – ответили ему с готовностью. – А то он какой-то подозрительный… Не пьет, не курит, по бабам ходит мало. После работы не домой бежит, а остается еще поработать… А ведь русским считается не тот человек, у которого чего-то нет, а тот, у которого чего-то нет, и хрен с ним.

– И еще он «мягкий знак» не проговаривает, – наябедничал один из техников. – Товарищ полковник, вроде бы все готово!

Ищенко передразнил:

– Вроде бы?

– А вы проверьте, – предложил техник льстиво. – Вашим хозяйским взглядом!

Звякнул телефон, все насторожились. Я под взглядом Ищенко взял трубку. Звонил Аркадий Ломов, когда-то учились вместе, сейчас он в США, долго мыкался, но наконец устроился на приличную работу за приличную зарплату, в последнее время начал позванивать чаще, хвалился возможностями, здешними свободами.

Я под взглядами оперативников, что подозревают всех и вся, постарался скомкать разговор, сам по себе мне и так неприятный:

– Погоди, погоди, Аркаша. Оставь лишние слова, давай сразу вычленим суть. Ты защищаешь тезис: где хорошо – там и родина. Верно?

На том конце провода не оборвалось, я слышал сдавленное дыхание, как-то неловко признаться в таком, во все века это считалось подлостью, но сейчас пришло новое время, и он сказал с вызовом:

– А хотя бы и так? Ведь живем один раз!

– Знаешь, это проблема возникала не только перед нами, – сказал я. – Помнишь, Саади сказал: «Да, я в ладье! Меня разлив не тронет. Но как мне жить, когда народ мой тонет?..» Так что оставим эту тему. Хорошо? Передавай привет Валентине и маленькому Гарику. Хотя какой он маленький, уже наверняка с тебя ростом?…

Остаток разговора получился сухой, мы быстро распрощались. Ищенко кивнул, глаза непроницаемы, а рапортовавший ему о готовности техник развел руками, отступил.

– Ладно, – сказал Ищенко. – И в Пентагоне нет таких мер безопасности! Все будет путем. Не волнуйтесь, Владимир Юрьевич.

По Кристине только мазнул взглядом, вскоре отбыли, я заново осмотрел квартиру, телекамеры и сигнализацию замаскировали так, что по крайней мере простым глазом не заметишь.

– Ну что? – спросила Кристина деловито. – Как будем стресс снимать?

– У меня стресса нет, – пояснил я. – Я вообще считаю эти стрессы выдумками врачей, что наживаются на доверчивых пациентах. Я холоден и спокоен, никаких телодвижений в сторону.

– Кто никогда не совершал безрассудств, – отпарировала она, – тот не так мудр, как ему кажется.

Я пожал плечами.

– Кто спорит?.. Но ко мне это не относится.

Она спросила сердито, ибо стрела пролетела мимо:

– Почему?

– Это не мне так кажется, – ответил я мирно. – Другим.

Она осмотрелась, взглянула на меня, в глазах странное выражение, сказала кротко:

– Хорошо, тогда я отбываю. Будут новости – сообщу.

После ухода Кристины несколько часов работал без перерыва, за окном догорел закат, проступили звезды, выплыла луна и медленно прошла на другую сторону неба. К средствам войны надо отнести также заклятия шаманов и энциклики папы римского, боевые песни племени мамбо-юмбо и гимны современных государств, а лазерные диски с записями наиболее хитовых песен можно сравнить разве что с ракетами-носителями, где имеется ядерная боеголовка.

На почетном месте должна лежать старинная граммофонная пластинка с записью «Катюши», песни всех времен и народов. В перерывах между ожесточенными боями немцы кричали из окопов: «Рус, поставь «Катюшу»!» – наши солдаты бережно заводили патефон, все затихали, и немцы счастливо слушали эту песню, а потом наигрывали ее на своих губных гармониках.

Надо признаться, что я действительно нанес ряд сильнейших ударов, не особенно, впрочем, задумываясь об адекватности и прочих необходимых вещах. Сила играла, как у Муромца, только-только слезшего с печи, такого бойца каждый князь хотел бы иметь в своей дружине. Теперь вот расплачиваюсь за то, что высунулся раньше времени.

К утру голова налилась свинцом, кофе не поможет, свалился и спал мертвецки до утра и даже больше, чем до утра. В холодильнике голяк, оделся и вывалился из квартиры, еще полусонный, в лифте протирал глаза и приглаживал волосы.

Консьержка поздоровалась с преувеличенной любезностью. Я кивнул, ткнул пальцем в кнопку отпирания двери, там попикало, замок щелкнул, тяжелая бронированная дверь подалась с трудом, словно за ночь потяжелела еще на пару пудов.

Солнце злорадно прыгнуло на голову и плечи, кожа ответила мощным выбросом влаги из всех пор, я никогда не знал, что у меня их столько. Дальше я побрел, истекая потом, уже убежденный сторонник вечной русской зимы, пусть даже медведи по улицам и тюлени в каждой луже, чем это раскаленное небо, расплавленное месиво асфальта, накаленные стены каменных гор, в щелях которых приходится жить.

Когда до двери магазина оставалось всего два шага, по ней скользнуло розовое пятнышко. Я бы его не заметил, размер с копеечную монету, но дверь под навесом, в тени, а пятнышко единственное, что двигается в этом разомлевшем мире.

Я открыл дверь, вошел, и только тогда в расплавленный отупевший мозг пахнуло холодком. Это пятнышко – след лазерного прицела.

Охранники в магазине скользнули по мне приветливо-равнодушными взглядами, я здесь постоянный клиент, уже знают, что не ворую, а продукты покупаю добротные, качественные, дорогие, откуда им отстегивается на жалованье и премии.

Я, как сомнамбула, побродил между рядов, наконец вспомнил о тележке, улыбнулся охраннику виновато, мол, собирался все унести в руках, но так много вкусностей, что лучше увезу, он улыбнулся одними глазами, я не один такой клиент, и снова ряды поплыли мимо меня. Что делать, непонятно. Если лазерный прицел, то я попаду под него на выходе.

Поднял руку, чтобы привычным жестом потереть подбородок, взгляд упал на часы. Черт, совсем забыл, мне же заменили браслет, мол, такие модно, что-то там осаживают в крови, нормализуют, приводят в соответствие или еще какая-то очередная хренотень.

Я поднес браслет ко рту и сказал едва слышно:

– Кто-то смотрел на меня в лазерный прицел… когда я входил в супермаркет. Во всяком случае, зайчик похож…

Женщина, что толкала тележку между рядами, заинтересованно смотрела на меня. Я с задумчивым видом потер подбородок, пробормотал:

– Что ж взять… что ж взять… Эти орешки соленые, самый раз… но такие мелкие…

Женщина сочувственно улыбнулась и проползла дальше. У нее в тележке топорщились два пакета с орешками намного крупнее. И намного дороже.

На кассе уже все подсчитали, я перегрузил в свою сумку, с такой бедной тележкой как-то совестно выезжать на улицу, в это время в запястье кольнуло. Я поднес к уху, делая вид, что чешу в затылке. Голос Ищенко донесся громко и четко:

– Все выяснилось!.. Я этих молокососов поубиваю! Это один из наших с крыши проверял лазерный прицел. Оправдывается, мол, отрабатывал сопровождение цели вблизи объекта… Выгнать к чертовой матери?

Я ответить не успел, на грани слышимости донесся второй голос, властный, авторитарный:

– Выгнать к чертовой матери!

– С запретом или без запрета, – спросил Ищенко, – работать в спецвойсках?

– С запретом, – сказал властный голос.

Я ненавижу подобную властность, и хотя сам был готов растерзать дурака в клочья, автоматически возразил:

– Можно объекту слово?.. Раз уж все выяснилось, не стоит парню портить карьеру.

Властный что-то буркнул неразборчивое, а Ищенко переспросил:

– Вы так думаете?.. Ну, ваше слово в данном случае решающее.

Вздохнул он с явным облегчением, явно сам выгонять не хотел, все-таки его кадры, но мое слово, похоже, действительно в данном случае что-то да весит. А я подумал, что диаграммы с моими реакциями у них в самом деле на столе перед глазами. И уже знают, мерзавцы, что нужно сказать, чтобы получить нужный им ответ, нужную реакцию.

Девушка на выходе улыбнулась, но визитку магазина мне не подала, как вручала всем входящим или выходящим. Наверное, все-таки надо было дать себя уговорить на серьгу в ухе. А то человек, постоянно чешущий затылок, выглядит несколько… неэстетично.

Хуже того – бедным.

Глава 8

Сегодня Михаил гнал машину с мигалкой, а по центральной части даже с сиреной. Я виновато помалкивал, опоздание на лекцию по моей вине. По лестнице бегом, вбежал в аудиторию через минуту после звонка, поздоровался.

Они встали, ухитрившись проделать все это движение бесшумно, с любопытством смотрели, как я перевожу дух. То, что не даю интервью, не мелькаю по жвачнику, в какой-то мере сработало на мой имидж с неожиданной стороны. Свои морды прячут, как известно, оперативные работники и глубоко законспирированные разведчики, а всякие писателя из кожи вон лезут, только бы показаться на люди, напомнить о себе.

Я же избегаю всяких контактов с прессой, а в их мире это расценивается однозначно. И даже то, что сейчас опоздал, явно понимают по-своему: дескать, этот «писатель» участвовал в какой-то операции.

– Садитесь, садитесь, – сказал я торопливо. – На чем мы остановились?

В глазах Бережняка мелькнуло странное выражение, будь я чуть подозрительнее, сказал бы, что он уже знает про визит невидимок ко мне в квартиру. И очень разочарован, что я все еще не в гробу.

Или мне вовсе не почудилось?

Тяжелый конь ступал мерно, расчетливо. Плотная рыцарская попона, разукрашенная гербами, делала из него чудовище. Сэр Гавэйн покачался в седле, засыпая. Пальцы в латной перчатке с трудом удерживали длинное копье, сделанное из цельного ясеня, но, в отличие от копья Ахилла, это обито железом, а кисть руки защищает особый выступ в виде воронки.

Он засыпал в седле, а дорога впереди раздваивалась… Я задумался, рыцарь послушно замер, застыл и конь с красиво поднятой в воздух ногой. Направо поедешь – биту быть, налево – женату, а прямо – навернешься о камень, дурак. Но камня нет, это не Россия, прямо темный лес, там свои приключения. И везде свои мелкие тропки. К примеру, где биту быть, там можно вариант, где он сам бьет всех красиво и беспощадно, есть другой – где его лупят, а то и берут в плен, а там прекрасная дочь хозяина замка… Где женату, там тоже уйма возможностей, а если ломануться в темный лес, то это же орки, огры, эльфы, гномы – красота!..

С какой лекции надо перейти с текстовых книг на импатику?.. Литература, как жанр… или это не жанр?.. ладно, неважно, что это, но будем честными – умерла. Как отмерли когда-то актуальные и необходимые в жизни общества наскальные рисунки. Да-да, они были жизненно необходимы: от простых мишеней для подготовки будущих охотников до священных символов, объединяющих племя в единое целое, дающих цель и смысл бытия, объясняющих мир, плюс – краеугольный камень для всех видов будущего искусства. Да, хватает чудаков, что объявляют наскальные рисунки или черно-белое кино времен Чарли Чаплина – верхом искусства. Но чудаков и сумасшедших хватало всегда, однако прислушиваться к ним смешно и самоубийственно. Литература книжная умерла, как умерли кареты, как перестали существовать фабрики по производству кнутов, хомутов, оглоблей, уздечек, тележных рессор… но я сам прибью того, кто это скажет вслух при милейшем Томберге. Одно такое кощунственное заявление способно подвести его к третьему инфаркту, так что будем делать свое мерзкое и прогрессивное дело молча.

Звякнул телефон, доложил с ходу:

– Томберг.

Вообще-то этой утилитой пользоваться запрещено, она нарушает какие-то права звонящего, но я упрямо держусь мнения, что мои права нарушают еще больше, когда звонят, когда хотят и кто изволит. А если кто и поинтересуется, не побеспокоил ли меня, не занят ли я чем-то важным, то это уже потом, в разговоре.

– Контакт, – бросил я, и сразу же щелкнуло невидимое реле. Я нарочито оставил этот звук, мол, с этого момента материться низзя, уже в эфире.

Из динамиков раздалось:

– Володенька, это я, Томберг!.. Прости, что беспокою, но ты говорил, что у тебя есть какая-то особая энциклопедия…

– Да никакая не особая, – ответил я, – просто полная и постоянно пополняемая.

– Да? А то я все бумажными, бумажными… Вот наткнулся на один термин, но статьи по нему не обнаружил. Много косвенных данных, позволяющих получить некое представление, но нет определения…

– Заходите, – пригласил я. – Я сброшу вам на сидюк.

– Спасибо, спасибо, Володенька!

– Да что вы, не за что, – ответил я весело. – Жду.

– Когда к вам будет удобно?

– Да прямо щас.

– Спасибо, спасибо, Володенька!

– Да что вы, не за что.

Только бы не спросил про эйнастию, мелькнула мысль. А так, я уверен, в моем банке данных есть все обо всем. Энциклопедии на бумаге – нонсенс, данные быстро устаревают, энциклопедии считаются неполными еще на стадии печати, зато электронные – постоянно пополняются через Инет.

Писатели к Интернету приспособиться не могут. Это делают те, кто еще не писатель, но чувствует зуд «творить», что-то делать со словом, создавать какие-то миры… У них нет никакой ломки, страстного желания сохранить традиции. Они сразу принимают новые условия игры, сразу используют возможности электронных книг: тот же шрифт и цветные иллюстрации, которые, кстати, можно зумить, но плюс еще музыка, звуки, а при чтении, к примеру, сцены схватки на мечах раздаются характерные металлические удары, тяжелое дыхание, конский храп…

А следующий шаг, уже вершина мастерства – импатика. Умение сразу рисовать образами, не пользуясь устаревшим буквенным кодом. Я начал первым, вначале ходил на Горбушку, где в старину покупал наборы шрифтов, потом наборы разнообразнейших звуков, цветовых эффектов, самых разных сэмплов, а теперь вот качаю из Инета.

Томберг умен, но он не может понять, что пришла смерть и театру. Даже кино. Нет, понять мог бы, но не может этого принять. Потому такую возможность отверг сразу, едва та замаячила на горизонте. Но программа Мухуддина позволила брать любой фильм – любой! – даже времен немого кино, и переводить в формат импизма. А там вести весь фильм уже по своему желанию: кого-то прибить, кого-то спасти, этого женить на этой, а вот этот брак вообще расстроить. А то и вовсе соперников взять и поженить, сделав их гомосеками, чтоб женщина осталась с носом…

Помню, в газетах поднялся вой. Требовали запретить эту программу, но что сделано, то сделано: мухуддинка пошла в жизнь. Не было компа, где бы ни стояла на харде. И даже те, кто клялся, что никогда не прибегает к подобной профанации искусства, эту программку не стирали. Так, на всякий случай. А вдруг в самом деле ее запретят и скачать из Инета будет нельзя?

Потом на Горбушке появились самопальные варианты популярных фильмов. Я сам покупал вначале и не всегда бывал разочарован. Иногда какой-нибудь провинциальный гений так заворачивал или переиначивал фильм, получивший всех Оскаров, что фильм становился намного глубже, интереснее, поэтичнее, ярче. Появились имена этих метаимпистов, мы запоминали и, покупая диск, смотрели: чья импация. Ага, это имя знаем, берем, а это что-то новое, нужно сперва услышать о нем отзывы…

Томберг еще с порога потянул носом:

– Что у вас за кофе, что за кофе?..

– Не нравится?

– Что вы, меня еще на площадке шибануло!.. Весь подъезд знает, когда вы готовите кофе. Чудесный аромат…

Я похвастался:

– Только что налил в вашу любимую голубую чашку. Хватайте, пока горячий.

Он сказал растроганно и вместе с тем виновато:

– Володенька, ну зачем вы так?.. Я ж на секундочку и строжайше по делу! А тут пришел в гости – как не поесть…

– Как раз все успеете, – сказал я. – И поесть – тоже. Я вам скачаю последнюю версию. Сегодняшнюю.

У меня на графе «энциклопедии» букмарка, сразу вошел, скачал наиболее полный вариант, что обновляется ежесекундно, сбросил на флеш. Томберг как раз допивал кофе, с опаской уставился на патрон в середке моей ладони, таким выглядит флеш-память шестого поколения.

– Это что?

– Дискета, – ответил я на понятном ему языке. – На ней самая полная энциклопедия на сегодняшний вечер.

– А как…

– Вставите в зад компу, – объяснил я. – Там есть такой разъем… Вот смотрите, здесь в полоске шесть дырочек, а там – шесть штырьков. В другое место воткнуть невозможно! Просто не всобачите.

Он сказал печально:

– У меня все возможно. Я ж гуманитарий… А что потом?

– Само все загрузится, – заверил я. – Пикнет и загрузится. Вам останется только путешествовать по статьям.

Он спросил опасливо:

– А почему пикнет?

– Доложит о выполнении, – пояснил я. – Как оловянный солдатик.

– О выполнении чего?

– Что уже подключен, – пояснил я снова, – что уже прочитано, что можно пользоваться размещенными там материалами. Просто эта флешка становится частью вашего компа. На время командировки из моей квартиры в вашу.

Он ушел, немножко потерянный, а дискету нового поколения нес на вытянутой руке, словно гранату, пролежавшую в земле со времен второй мировой.

Я закрыл за ним, не забыв поставить на сигнализацию, время такое, вернулся к компу и набрал на клаве «Ящерица, бегущая по воде». Хотел нажать ввод, но подумал и добавил: «На задних лапах». Проц зажужжал от прикосновения моего пальца к мыши, я откинулся, ждал. У меня всего терабайт оперативки, пора бы расширить до четырех, а то и восьми, приходится ждать, но если честно, то жду не зря, работу проц сейчас делает немалую.

Помню время, когда комп понимал только буквально, и если бы я написал: «Ящерица, бегущая по воде», то он бы искал именно это сочетание букв, а на «Ящерица, которая бежит по воде» уже не реагировал бы, на экране высветилось бы: «Искомый объект не найден». Пришлось бы вводить просто «Ящерица», а потом из миллионов ссылок отсеивать по расширениям, по килобайтам, а потом уже и вовсе по интуиции, а оставшиеся пять-десять сотен просто тупо перебирать подряд, пока не попадется нужная.

Но когда с помощью сложных программ, которые жрут ресурсы, как электрические свиньи, компы научили понимать, что «Ящерица, бегущая по воде» и «Бегущая по воде ящерица» одно и то же, сразу огромный пласт проблем сдвинулся, поиск материалов стал намного проще. Теперь комп поймет, что мне нужно, если напишу даже «Бегущая по воде рептилия»…

На экране побежали синие строчки, подчеркнутые, мол, готовые ссылки, а бегунок все еще работает, ищет, вот еще появилась ссылка, еще…

Я щелкнул по первой же, сделал окошко, чтобы грузилось быстрее, там пошли кадры любительской киносъемки, через реку несется перепуганная ящерица на задних лапах. Бежит так быстро, что брызги разлетаются уже за спиной. Она успевает погрузиться разве что по щиколотку. Передние лапки смешно двигаются, как у бегуна-спринтера, глазки вытаращены, крохотная пасть распахнута, миниатюрный крокодильчик…

Щелкнул по другой, там большая статья из энциклопедии, цветные фото, кинокадры. По третьей ссылке попал на какую-то свадебную церемонию в племени масаев. Все-таки комп дурак, не отсеял эту чепуху, соблазнился на то, что эта церемония называется «Ящерица, бегущая по воде к своему жениху». Зато четвертая ссылка показывает именно ящериц, одну, другую, третью, что бегут по воде, часто-часто перебирая задними лапами. Снято мастерски, профессионально. Эти кадры уже можно брать, обрабатывать, готовить для моего романа. Хотя, конечно, посмотрю еще, я все-таки должен оправдывать свои высокие гонорары.

На отдельном диске у меня собственные заготовки образов, а также мои замки, ландшафты, трехмерные портреты и фигуры, механизмы, целые миры со своими законами физики.

Раньше это была отдельная директория, затем разрослась, а из-за того, что то и дело менял диск на все более продвинутый, приходилось перебрасывать с места на место. Что-то терялось, что-то стиралось, что-то находил уже после того, как миновала острая необходимость, да и надобность вообще.

В особой директории у меня живет и развивается свой любимый мир Крондора. Так я назвал его по имени моей первой собаки, горячо любимой, самой умной, преданной и самой красивой на свете. В этом мире, построенном на средневековой основе, живут, любят, страдают и сражаются за правое дело отважные рыцари. Их ждут в замках прекрасные принцессы, в небе реют драконы, а силы Тьмы то и дело пытаются захватить эти земли и установить свою власть. Но силы Тьмы решаются на такое нечасто, в основном жители моего мира ссорятся по своим внутренним делам, даже воюют, осаждают замки друг друга, строят интриги, заговоры, сплетничают, ревнуют, завидуют, и, время от времени, то в одном месте, то в другом, расцветает дивным цветом настоящая любовь, и я со щемом в сердце видел то повторение истории Тристана и Изольды, то Тахира и Зухры, то Лейлы и Меджнуна… Моего вмешательства почти не требовалось, а когда я и вынужден был вмешаться, то делал это осторожно, маскируя под мысль, внезапно пришедшую в голову какого-нибудь отважного барона, или же помогал какому-нибудь пастуху наткнуться на богатое месторождение железа или золота.

Были у меня и другие миры, однажды запущенные, в которые я не вмешивался и даже редко заглядывал, там тоже живут, развиваются, набирают пойнты, загребают бонусы, укрепляются, развивают магию или науку, а то и все разом, раздвигают границы своих владений, но я больше любил средневековый мир Крондора. Уж очень удался, нелепый, отважный, благородный и в тоже время почему-то живучий, все еще развивающийся, несмотря на нелепую самопожертвенность, благородство, верность и прочие так вредящие прогрессу качества.

Мои миры оптимизированы на пробуждение вместе с включением компа. Я занимался своей работой, шарил по Интернету или лазил по библиотекам, а внизу экрана виднелась крохотная иконка с изображением башенки. Когда курсор оказывался на ней, там высвечивалась надпись «Крондор», показывая, что мир живет и развивается.

Когда наступали периоды депрессии или просто усталости, я кликал на эту иконку, некоторое время входил в курс дела, ибо многие персы уже продвинулись выше, кто-то погиб, иногда успевала даже смениться династия, границы владений баронов выглядели иначе. Я играл, что-то добавляя или меняя, наслаждался полной властью над персонажами, или попросту – персами, даже над погодой, сменой дня и ночи, над полезными ископаемыми, урожаем, нашествиями саранчи, мышей, потом депрессия проходила, я вспоминал, что живу все-таки в реальном мире, переходил в программу создания очередного романа, а мои миры продолжали развиваться уже без моего вмешательства и даже без присмотра.

Иногда мне настолько жаль бывало прерывать их жизнь, что я оставлял комп включенным на ночь, хотя 700 гигагерц – это постоянный монотонный шум, который не в состоянии перебить привычный шум транспорта за окном. И хотя умом я понимал, что время в Крондоре, да и во всех моих мирах останавливается, все же я чувствовал себя всякий раз неловко, когда выходил из этого мира, и включал опцию «Закрыть все программы и выключить компьютер». Чтобы этого избежать, я заглядывал в другие программы, шарил по Интернету и только потом выходил из режима питания.

Конечно, я поступаю по-детски, ведь если выключение компа застало рыцаря на середине фразы: «Ваше Величество, я убил дра…», то завтра утром, когда я врублю комп, рыцарь договорит: «…кона и прошу выдать за меня вашу дочь!», а вклинившейся ночи он не заметит, однако же мне все-таки неловко. Даже если я не буду включать комп месяц, то все равно никто в моих мирах не заметит провала во времени, его не будет, но я все равно чувствую, что совершаю если не преступление, то хотя бы гнусность.

Стыдно признаться, но от слова «феодализм» у меня тоже текут слюнки, как почти у всех фантастов. А фантасты так вообще наперебой забрасывают своих героев в наше родное средневековье, в альтернативное средневековье, а так называемые «научные» фантасты – в галактическое средневековье, межгалактическое и вообще вселенское.

В этом галактическом или межгалактическом – звездные короли, звездные бароны, графы, доны и фоны ста – кто больше? – Обитаемых Миров, герцоги звездных туманностей, рыцари Галактики и крестоносцы космоса, замки из силовых полей размером с орбиту Юпитера, а то и с Бетельгейзе, чего мелочиться? – епископы Христианских Солнц и миссионеры межгалактического пространства… И, конечно же, гербы, менестрели, барды, лучевые мечи, кибернетические кони, интриги за то, кому сесть на трон и отрезать от мамонта кусок побольше, кому пожаловать во владение соседнюю галактику, а кого по праву первой брачной ночи… гм…

Чем феодализьм так привлекателен? Конечно же, своеволием. Нас, честно говоря, здорово достала опека государства в лице президента, налоговой полиции, СМИ, идиота-начальника на службе, регулировщика на перекрестке, опаздывающего автобуса, общественного мнения…

И вот в какое бы будущее нас ни забрасывала фантазия, мы подспудно понимаем, что этот гнет будет только усиливаться. Государство будет становиться все больше, а мы соответственно – мельче. И запретов, чего низзя, будет все больше и больше. Ведь сама культура – это система запретов. А мы вроде бы в пещерный век, где все было льзя, скатываться не собираемся. В то же время слишком далекое прошлое тоже чревато: при всей свободе первобытного человека слишком много неудобств, да и мамонта не так просто догнать и забить палкой по голове. Зато феодализьм…

Вы сидите в своем укрепленном замке. Вы, по сути, король. А с настоящим королем вас связывают некие очень тонкие нити, основанные на вашей присяге, при которой у вас остаются все права, а вот обязанностей перед королем никаких. Разве что в случае нападения иноземного врага вы обязуетесь повести свои войска на этого гада. Но это вы сделали бы и без всякой присяги. Зато королевство ваше настолько восхитительно мало, что в нем можно… за всем уследить!

То есть вы – мудрый отец, который является верховным главнокомандующим, верховным строителем, верховным судьей… заодно прокурором и адвокатом, тоже верховными, можно с прописной, верховным законодателем. Ваше слово – закон. Закон всегда, в каком бы настроении вы ни находились. Вы всегда правы, ваши распоряжения обсуждению не подлежат, так как все знатные вам принесли присягу, а незнатные живут только затем, чтобы наполнять ваши подвалы зерном и бочками вина, поставлять вам дичь ко столу и девушек для согревания постели, убирать мусор и чистить вам лошадей.

Уже только это дает такую сладость, что даже автор-профи, который пишет всегда с натугой, в романах о феодальном строе оттягивается по полной, будь это феодал с простым мечом или с лазерным! Конечно же, все это фигня, но зато какая приятная фигня…

Глава 9

Неделя прошла, родители привезли собаку, растолстел, по утрам дрыхнет бесстыдно. Теперь я его поднимаю и веду выгуливать, но сегодня я проснулся от жуткого грохота. Барбос, сидя рядом с кроватью, вздумал почесаться. Задняя лапа при этом с таким грохотом лупит по полу, что у соседей снизу может отвалиться навесной потолок. Или рухнуть люстра.

– Свинья ты, – сказал я с чувством. – Кабан. И не чешись, пожалуйста!.. Собаки благородных кровей так себя не ведут.

Барбос взглядом дал понять, куда я могу засунуть его диплом о благородном происхождении, зевнул и принялся чесать за ухом, а потом и выю. Я пихнул в бок, Барбос не удержался на трех лапах, а когда подхватился, бросился на коварного обидчика.

Минут через десять мы уже степенно выплыли из подъезда. Барбос даже не повернул головы в сторону клумбы или лужайки. Ему просто изволилось встать раньше, а вовсе не переполнился кишечник. Я, кстати, догадывался, потому сперва выпил чашку крепкого кофе, а уж потом потащился на свежий, кому он нужен в такую рань, воздух.

Народ все еще идет на работу, вернее – на службу, рабочие прошли часом раньше. Домохозяйки отправились на рынок за покупками. Строительные рабочие укладывают асфальт. Не угадать, который из них рубанет тебя лопатой по голове…

На миг впереди слабо мелькнуло в тени розовое пятнышко. Мне стало легче, следят за мной, следят и за теми, кто вблизи. Барбос двигался, как танк, посреди дорожки, и всяк встречный либо замирал, либо обходил по самой бровке.

Далеко впереди у газетного киоска трое парней. Один уже рассчитывается. Значит, повернутся и отойдут как раз, когда буду проходить мимо. Самое время свернуть на тропку влево. Я, похоже, со своей инфистикой медленно, но уверенно вхожу в категорию лиц, наиболее подверженных профессиональному риску быть застрелену или как-то иначе убиту. Возглавляют список по старинке президенты страны и всякие там канцлеры, но скоро народ поймет, в чьих руках подлинное могущество…

Звякнул мобильник. Послышался незнакомый голос.

– Владимир Юрьевич, с тревогой сообщаю, что в издательстве «Тесляр» один новенький редактор очень вольно обращается с вашей рукописью.

– Кто вы? – спросил я.

– Один из ваших читателей, – сообщил голос. – Я не вхожу в редакторскую группу, но проходил мимо и услышал, как редактор хвастался…

– О чем?

– Как обычно: автор наворотил, а текст приходится чуть ли не переписывать. Конечно, врет, но что-то в самом деле правит, я сам видел.

– Спасибо, – сказал я. – Огромное вам спасибо!

Большинство редакторов – нормальные люди с нормальной психикой, то есть хотят работать как можно меньше, а получать как можно больше. Мне от них вреда никакого, меня не беспокоят. Но всегда находится крохотный процент редакторов, которые свое дело знают и любят. Они не могут видеть неверно поставленную строку, не к месту всобаченный эпитет, глупое сравнение или просто неверную постановку слов. Они автоматически реагируют на любую корявость языка, тут же бросаются править, улучшать… а это предполагает либо вычеркивание, либо дописывание каких-то слов, ибо простой перестановкой слов удается обойтись очень редко.

На это могут идти только редакторы-подвижники, ибо такая самоотверженность не нравится никому. Издатель требует сдавать рукопись как можно быстрее, а любой автор всегда недоволен, просто инстинктивно защищает написанное им – любимым, талантливым, замечательным.

У меня отношение двойственное, ибо вижу правоту и крайнюю необходимость редактора, но сам все же им не доверяю. Тех старых монстров не осталось, когда редакторами работали писатели, знатоки и виртуозы языка. Тогда во главе издательств стояли самые крупные писатели, редакциями заведовали писатели рангом чуть мельче, а на месте простых редакторов сидели рядовые писатели – знатоки языка, прекрасные лингвисты и филологи, умные образованные люди.

Сейчас же во главе издательств чаще всего крутые ребята, что раньше торговали водкой, а то и сейчас еще торгуют, а издательство – это так, побочное вложение денег, как в производство презервативов и кока-колы. Естественно, требования к заведующим редакциям и редакторам вполне в духе рынка.

Потому и не доверяю редакторам. Нынешним. Тем, старым, отдал бы рукопись и заранее соглашался бы со всеми… или почти со всеми замечаниями. А этим – нет, не позволю. Вовсе не потому, что они все – рыночники, тот же процент подвижников никуда не делся. Но у меня нет времени на своей шкуре проверять, кто из них нормальный, а кто вроде меня.

Да и не начинающий я автор, чтобы издатель мог заставить меня принять литературную правку какого-то безымянного мальчика. Рукописи таких монстров, как я, должны попадать к тем же монстрам редактуры… но если их нет, то пусть все идет без редактуры. Невычищенная рукопись стыдливо называется «в авторской редакции».

Когда я шел вдоль кромки леса – второй звонок. Веселый голос прозвенел, как будто зазвучали серебряные струны.

– Привет труженику пера!.. Кстати, почему вас так называют?.. Потому что любите поспать?

Голос Кристины понизился, стал грудным, завлекающим.

– А при чем тут поспать? – удивился я.

– Говорят, подушки в старину наполняли перьями, – ответила она. – Не представляю… Это ж сколько воробьев нужно ощипать?.. А с птиц покрупнее – перья жесткие, проткнут любую наволочку. На сегодня есть какие-то пожелания?

– Да вроде бы нет, – ответил я медленно, ибо очень захотелось, чтобы она оказалась рядом, поблизости, чтобы видел ее, говорил, чувствовал ее запах. – В смысле, экстраординарных…

– А обычные, – поинтересовалась она, – есть?.. В смысле, человеческие?

– Человеческие? – переспросил я. – Ах, в смысле…

– Именно, – подтвердила она. – Застойные явления чреваты! А если злоупотреблять виртуальными партнерами, то может выработаться стойкое неприятие естественных…

– Кристина, – прервал я, – заткнись со своими медицинскими терминами!

– Ой, Владимир Юрьевич, это не медицина. Это – реальность. Как мне жаждется, чтобы вы набросились на меня, аки безумный зверь, и всю использовали! Грубо, зримо, по-рабочекрестьянски. Я обещаю делать все-все, что пожелаете!

Я сам едва не брякнул, чтобы приезжала, пора положить конец моему дурацкому воздержанию, но теперь, когда такое сказанула, я собрал всю волю в кулак и ответил как можно тверже:

– Кристина… как насчет карты к книге «Путь в Запретную долину»?

– Ка… карты? – переспросила она растерянно. Потом упавшим голосом: – Да, я нашла ребят, что уже делают. Через пару недель будет готова. Со всеми населенными пунктами, которые упоминаются и которые не упомянуты… но в тех местах наблюдаются.

– Спасибо, – поблагодарил я ровным голосом. – Как только будет готова – сразу ко мне, хорошо?

– Ого, – вырвалось у нее. – А раньше никак нельзя?

– Почему? – удивился я. – Как только что-то дельное… Ой, прости, Барбос что-то грызет в кустах! Гады, везде разбросали кости…

Я отключил связь, а оклеветанный Барбос посмотрел на меня укоризненно. Он в самом деле носился по кустам, но ни на минуту не останавливался и ничего втихушку не жрякал.

– Извини, – сказал я. – Понимаешь, еще секунду, и я… позвал бы.

А завтра, сказал себе молча, ибо не мог выговорить вслух, когда она приедет, я сдамся.

А она приедет.

Наверняка.

Голову наотрез, что приедет.

На лекцию Михаил вез вроде бы инфиста, но на самом деле на заднем сиденье сидело чучело инфиста. Внутри этого чучела сидел злой распаленный самец, вдруг сообразивший, что мог бы эту роскошную женщину пользовать с первого же дня.

Михаил что-то рассказывал, а в моем распаленном сознании мелькали всякие разные сцены, картинки, слышались те самые звуки, черт бы побрал эту жару! Зимой это давление я бы перенес чуть легче.

В аудитории по рукам передавали книгу в яркой обложке. На меня оглядывались хитро, посмеивались. Я взошел на кафедру, книгу передали с задних рядов Бережняку. Я узнал свой последний роман, вышел на днях.

Бережняк с ехидной улыбкой показал ее приятелю. Оба принялись листать, я прокашлялся, заговорил:

– Я вижу, вы успели приобрести мою книгу раньше, чем я ее увидел. Приятно, конечно… Знаю, вызовет недоумение как в рядах моих сторонников, так и среди противников. Но, что делать, я сам – партия, у меня свое знамя, я указываю на тот огонь в ночи, который считаю истинным…

Смотрят внимательно, здесь, как я уже заметил, такое же разделение, как и в обществе: есть националисты, есть западники, есть евроазиаты, есть адепты «особого пути», но большинство, к сожалению, просто люди, которые готовы работать на непыльной работе за хорошие бабки. Среди них есть наверняка и неплохие специалисты, что принесут определенную пользу стране, работая честно и добросовестно, но есть и пристроенные на многообещающую работу сынки и дочки высокопоставленных чиновников из Кремля.

Особо выделяется группка Бережняка и его приятелей Зиновского и Забирки. Что западники, несомненно, но что-то в их группке еще, отделяющее их даже от таких западников, как Козлов и Гуцулов, они сидят за их спинами. Возможно, эти трое из кремлевской элиты. Даже не сынки, а лично крутятся в коридорах власти. У нас в России, по традиции, боятся опричников и прочих НКВД, но на самом деле власть всегда держит все нити в руках, в том числе и ФСБ у них ходит на коротком поводке, но все шишки за промахи и дурь власти сыплются на якобы всемогущее гестапо, что не сумело, проворонило, прошляпило, допустило утечку информации.

Козлов вскинул руку, я кивнул, он встал и спросил хорошо поставленным голосом:

– У вас в книге неожиданный поворот в сторону национальных особенностей… Почему вдруг, ведь в прошлых вы занимались геополитикой планеты?

– Сейчас, – сказал я, – если на то пошло, то надо зенитными комплексами С-300 окружать не ракетные базы, а какие-нибудь Кижи. Это если у нас. А, к примеру, в Египте – пирамиды. Они – главные объекты обороны, а не какие-нибудь паршивые военные заводы, которые можно построить заново. А вот если Египта лишить пирамид – то какой он на хрен Египет? Так, еще одна территория на севере Африканского континента…

Козлов встал, спросил озадаченно:

– Почему?

– А вам ход мысли не ясен?

– Простите, нет.

– Хорошо, что признались. Другой бы сделал значительное лицо и смолчал. Какое сейчас главное препятствие на пути глобализации, а если прямо, то американизации?.. Правильно, стремление народов сохраниться как народу. Со своей историей, языком, обычаями. Лучший путь сохранить свое «я», это чем-то очень уж гордиться. Желательно таким, чего нет у других народов. Вот, мол, какие мы уникальные, а вы все и рядом не стояли!.. Евреи уверены, что они «избранные», и потому в первую очередь обрушиваются на других, объявивших себя избранными, вон как расправились с Гитлером и его сторонниками, мусульмане тоже считают себя избранными, сейчас для них евреи – основной противник, египтяне считают лучшими людьми на свете себя, потому что они-де самые древние на свете…

Кто-то поднял руку.

– Слушаю вас, – сказал я.

– Ассирийцы, – подсказал он.

– Хороший пример, – согласился я. – Ассирийцы, самоназвание – айсоры, все еще не растворились среди других народов, только в Москве их насчитывается семь тысяч, и все потому, что помнят имена Саргона, Ашурбанипала и других грозных царей древности, помнят о могучем Ассирийском царстве, самом древнем и потрясавшем вселенной… Чтобы их уничтожить как народ, на диво живучий, инфистам надо было бы доказать, что никакого Ассирийского царства не существовало. А, скажем, Саргон и Ашурбанипал – это имена хана Батыя и Чингисхана, которые на самом деле воевода Батей и князь Александр Невский.

Они смеялись, все любят, когда понимают намеки, это приобщает к стазу избранных, более тонких, значимых, чем остальное стадо.

– А как это сделать?

– Что?

– Доказать, что вся их история – фигня, выдумка?

– Вы инфисты, вам и карты в руки. История перекраивается все время. Уже хрестоматийный пример, что американские ковбои с каждым новым фильмом все нашампуненнее, стреляют все лучше, а их кулачные удары все сокрушительнее. И другой пример из их же юсовской пропаганды: вся Вторая мировая война, оказывается, выиграна исключительно американскими войсками, а Советский Союз и другие страны и рядом не стояли!..

Лица в аудитории потемнели, улыбки словно сдуло холодным ветром. У парня за передним столом сжались кулаки, брови сошлись на переносице. Похож на рассерженного медведя, что вылезает из берлоги, еще не зная, кто смеет его дразнить. Эх, парень, в твою сторону смотрят десяток стволов винтовок, из которых даже слонов бить так же просто, как из дробовика лягушек. Ты уже окружен, так что лучше пока не вылезай, подожди, пока начнут делить твою еще не снятую шкуру, тогда у тебя появится хотя бы шанс…

– У России, – сказал я, – к сожалению, нет четкого самосознания. Стоит русскому выехать за рубеж, он тут же старается натурализироваться, никому не сообщает, что он русский. А встреч с соотечественниками избегает, страшится испачкаться. Ведь они все еще русские, а он уже на более высокой ступени: немец, француз, англичанин, американец и тэдэ и тэпэ… Понятно, эти уже потерянные, но в России все еще остаются так называемые националисты, которые все еще находят чем гордиться в самой России, в ее прошлом.

Я умолк, медведистый парень вскинул руку. Я кивнул, встретившись с ним взглядом, он сказал горячо:

– Курсант Медведев. Простите, я как-то ожидал, что раз в книге такая тема, то вы коснетесь и проблемы призвания Рюрика…

– Садитесь, – ответил я. – Вы знаете, какая великая инфистская война идет между норманнской и славянской теорией о призвании Рюрика. Этой войне уже полтыщи лет, а конца ей не видно!.. Бои ожесточенные потому, что очень уж заманчив выигрыш. Славянофилы стоят насмерть, доказывая, что Рюрик – славянин, как будто от признания, что он был немцем или шведом, – вся Россия вот прямо щас рухнет и рассыплется в пыль, а мы все мгновенно превратимся в немцев. Конечно, этого не случится, но все-таки основание для такой ожесточенной войны есть, есть… Дело в том, что наш дух все-таки подупадет от такой, казалось бы, мелочи.

Бережняк поинтересовался с места:

– Но ведь Англию завоевывали все, кто только замечал этот остров: пикты, скоты, саксы, англы, французы… в смысле, французские норманны, и все равно она остается Англией, хоть ее иногда называют и Британией, какая разница?

Я скупо улыбнулся.

– У них оборона крепче. Если один из камешков развалится, стена не рухнет. У нас же оборона, увы, намного хлипче. Потому нам так важны победа на поле Куликовом и славный бой под Бородино, которые чрезмерно бойкие считают вообще победой. Больше у нас почти нет побед, не считая Великой Отечественной, как особенно и нет эпохальных свершений, которыми можно бы потрясать перед остальными народами. Зато вот комплекс неполноценности нам Петр Великий привить сумел, сумел…

Медведев поднял руку, встал.

– Но есть же археологические находки, свидетельствующие…

Я усадил его движением длани, пояснил:

– Есть еще один способ наносить ущерб: подсовывать заведомо нелепые вещи. К примеру, что история русских насчитывает уже десять тысяч лет, а то и все сто, вон в Арктике подо льдом нашли какие-то следы, похожие на руины, значит, это Гиперборея – прародина русских, пеласги – тоже русские, а про этрусков и говорить неча!.. Это дискредитирует в глазах большинства саму идею самобытности русской нации. А те, кто придерживается таких взглядов, начинают выглядеть даже в глазах сторонников придурком. Сперва сторонятся его, а потом и самой идеи русскости…

Медведев спросил упрямо:

– Но все равно, вы же не случайно взяли эту тему?

– Не случайно, – признался я. – Враг всегда старается наносить удары по самым важным объектам. Раньше это были склады с оружием, аэродромы, скопления танков, мосты, потом в первую очередь старались нарушить связь, ослепить все спутники и телекоммуникации. Сейчас перешли к информационной бомбардировке, ибо зачем взрывать аэродромы, убивать массы специалистов, если можно их одним метким попаданием превратить из русских в американцев?

Медведев зло посмотрел по сторонам. Бережняк и его компания ответили ему брезгливыми взглядами.

Прозвенел звонок. Я нарочито выдержал паузу, но никто не вскочил, не ринулся к выходу. Все сидят спокойно, уже контролируют себя, чем отличаются от животных и юсовцев, глаза внимательные, а манеры сдержанно уверенные.

– На сегодня все, – сказал я. – Спасибо, что слушали так внимательно. В следующий раз коснемся кирпичиков, из которых строится любое здание литературы, – языка. До свидания!

Из аудитории я выходил, окруженный группой Медведева и Мерилин. Уже перед дверью в коридор нас догнали Бережняк и его друзья, за ними тянулся расширяющийся клин остальных. Бережняк поинтересовался очень вежливо:

– Давно хотел спросить, что означает ваше таинственное «и тэдэ и тэпэ»?

Забирка ехидно улыбнулся, сказал громко:

– Это сокращение, которое заставляет верить, будто говорящий знает больше, чем на самом деле.

Глава 10

Проснулся в жарком липком поту. Сонно отодвинулся с испачканной половины кровати на другую сторону, снова провалился в темное сладкое неистовство, где толстые жаркие бабы, где все мои желания – закон, где я хватаю и пользую…

Странно, Кристина не снилась. Хотя сны вообще-то запаздывают. Может быть, приснится через десять лет, когда выветрится из сознания, зато подсознание гаденько напомнит.

Барбос следил с недоумением, как я снимал со штырей велосипед.

– Пробежишься, – объяснил я. – Зато не два часа потратим, за один ухэкаемся. Время – это… а мы на что тратим?

В сердце кольнуло. Корректура моего главного романа двигается черепашьими шажками. Да что там черепашьими – улиточными. Черт, из какого будущего века я ни есть, но живу в этом. Значит, по этим законам. А если выделяюсь, то самую чуть, чтоб по рылу не шарахнули.

Воздух опалил, словно из прохладного дома выпал в жарко натопленную печь. Господи, ну когда же влупит дождь, хороший такой дождяра, я же по гороскопу жаба, толстая зеленая жаба с бородавками и перепончатыми лапками, с перламутровым пузом и вытаращенными глазищами. И плевать, что нет жаб в гороскопах, в моем – есть.

Сухой перегретый воздух зашуршал, я вскочил на седло, нога с педали соскочила, по голени больно стукнуло, ну да плевать, у меня все ноги в ссадинах и кровоподтеках, пусть…

Неслись через невесомый лесок, Барбос забегал то справа, то слева, иногда обгонял. Пришлось наддать, остался далеко позади. Несся как лесной кабан, тяжелый и вроде бы неповоротливый, но через полчаса такого бега свернул так внезапно, что просто выпал из пространства.

Я притормозил, развернуться на такой узкой тропке не удастся, по обе стороны трава в человеческий рост, а когда мчался обратно, за далеких зарослей раздался плеск. Барбос даже не плавал, а охлаждался, как Батарадз на горных вершинах, затем стал изображать бегемота: только верх головы с глазами и раздутыми ноздрями над водой.

– Что ж ты, нильская свинья, делаешь, – сказал я укоризненно, – вымазался, глина присохнет…

Барбос сделал вид, что он крокодил, медленно и неслышно двинулся по воде вдоль берега, пугая лягушек. Вода вокруг него едва ли не кипела. Я выждал, пока эта раскаленная болванка сравняется по температуре с водой, если уж это – крокодил, нажал на педали, свистнул и понесся вдоль леса.

Майка на мне не успевала высыхать, а по морде постоянно текут струйки. Я подкатил к подъезду, лихо взъехал на высокий бордюр. Со стороны пивного бара на меня уставились, как на чокнутого. Барбос еле тащился, шумно дыша, с высунутым до асфальта языком. У меня на крохотном компьютере, что на руле, двадцать километров, но Барбос набегал все сорок, ухитряясь шнырять по сторонам, проверять звериные и собачьи следы, прыгать во все водоемы, подбирать толстые сучья.

Кристина придет часа через три. Для писателя-профессионала и полчаса – время, но я чувствовал, что не выдавлю ни строчки. Сегодня в отношениях с Кристиной что-то переломится с жутким треском. Уже не могу обращаться к ней на «вы». В прошлые разы, кажется, не раз срывался на «ты», но сам вспоминал поздно, а она просто не обращала внимания. Или делала вид, что не обращает.

– Барбос, – сказал я строго, – а кто лапы будет мыть?

Барбос нехотя запрыгнул в ванну и по-царски подавал мне поочередно лапы. Так называемая холодная вода почти горячая, а в сторону крана с горячей я старался даже не смотреть.

Постель в спальне в беспорядке, стоит убрать скомканное покрывало… Ах да, испачканная простыня, не надо давать повод для торжествующего смеха. Лучше спрятать… нет, сразу в стиральную машину. А так все о’кей, у меня лежбище за тридцать тысяч баксов, широкое и просторное, удобства выше головы. Покупал не ради бабс, просто человек треть жизни проводит в постели, так что глупо подбору галстука или костюма уделять больше внимания, чем ежедневному семичасовому сну. К тому же в кровать вмонтированы все эти штуки, что следят за кровяным давлением, работой всех органов, а утром выдают на комп информацию и все рекомендации. Надо как-нибудь заглянуть в тот файл.

Сверкающую серебристую пульку я заметил еще на дальнем повороте, когда со Скобелевской сворачивала на бульвар Ушакова. Я отступил с балкона в глубь комнаты, вдруг Кристина заметит, зачем давать ей преимущество, все-таки у нас поединок…

Сегодня завершится, подумал я мрачно. Сейчас. Как только поднимется в квартиру. Прямо в ванной. Или даже в прихожей, пока вспотевшая и горячая.

– Барбос, – велел я строго, – чтоб не приставал со своими игрушками!..

Он посмотрел подозрительно. А ты, мол, не будешь? Это мое право, ответил я взглядом. Кто в нашей стае вожак? Он вздохнул и опустил морду на вытянутые лапы.

Серебристая машина остановилась перед подъездом. Кристина вышла, крохотная сумочка мелькала вокруг нее, как нунчака, сверху лучше всего видно роскошную копну волос. Она исчезла в подъезде, я заставил себя неспешно вернуться в комнату, а когда пропищал домофон, так же неспешно подошел, якобы засиделся перед компом.

– Алло?

– Владимир Юрьевич? – раздался ее звонкий голос. – Это я, Кристина!

На экране высветилось ее смеющееся лицо. При этом разрешении я отчетливо рассмотрел даже мельчайшие капельки пота на ее верхней губе. Она хитро прищурилась, понимает, что рассматриваю во все глаза.

– Открываю, – ответил я важно и нажал кнопку.

Изображение исчезло, донесся щелчок магнитного замка, затем солидный звук, с которым отворяется толстая бронированная дверь. Я зачем-то на цыпочках вернулся в комнату, чтоб не сразу открыть дверь, когда раздастся звонок.

Как она смотрит, как смотрит! Даже через экран домофона как будто видит насквозь… Интересно, с ходу ли предложит разгрузить меня от спермы или же отложит до выхода из ванны?.. И почему вообще предлагает себя именно в такой форме? Я не поэт и не романтичный девственник, но все же звучит чересчур цинично. Или же…

Холодная волна накрыла меня с головой, вскипела и ушла паром, но на полградуса я все-таки остыл. А что, если нарочито предлагает в такой форме, заранее зная реакцию? Тогда, значит, ей мой психологический портрет известен до тонкостей? Все мои реакции просчитаны, пересчитаны, расписаны десятки сценариев развития того или иного варианта?

Череп разогрелся, внезапно возникла задача, уже жизненно важная для меня самого. Насколько глубоко можно просчитать лично мои реакции, такого умного, уникального, удивительного… каким вообще-то считает себя каждый? Но я не просто считаю, любой пьяненький водопроводчик считает себя уникальным и недооцененным, потому и берется объяснять, как вывести страну из кризиса, но я в самом деле… я в самом деле уникален!!!

Гм, в самом ли деле? Ведь сейчас речь не о суперинтеллекте, коим обладаю я и только я, такой удивительный и гениальный, а о самом базовом инстинкте. А здесь, увы, все мы: гений, водопроводчик и обезьяна – одинаковы. Этот инстинкт один, его проявления можно пересчитать на пальцах одной руки, а нюансы проявлений – на пальцах всех четырех конечностей, даже компа не надо. Комп просто подберет ключевые слова, позы, готовые фразы. Этих – несколько сот, но Кристине вряд ли пришлось запоминать их все, несколько сот – это чтоб охватить всех мужчин мира, а так пропустили через фильтр моей личности, отсеяли все то, что на меня не подействует, ну, к примеру, всякие перверсии, и оказалось, что ее набор можно сузить втрое от Эллочкиного.

Я напряженно прислушивался, нет, это еще не шум лифта. Положение довольно дурацкое. Впервые не я хозяин, а мною манипулируют. Как в старой песне: главная, конечно, голова, но шея качает ею, как хочет… Щас бы сразу схватить ее, содрать трусики, впендюрить, чтобы глаза на лоб вылезли, будешь знать, зараза, как брать инициативу в свои руки, это наша мужская привилегия…

…но, погоди-погоди, это наверняка тоже просчитано. Там обязательно есть вариант, что подопытный наконец все понимает, начинает действовать… Его действия тоже просчитаны, у меня пока тоже одно на уме, а группа аналитиков наверняка разработала в деталях несколько вариантов дальнейшего развития. Если я не последний дурак, я должен найти вариант, до которого они не додумаются.

Сволочи, но даже если я в самом деле такой найду, то не буду уверен, что нашел, а не выполняю их же программу! А во-вторых, это в сфере информационной войны еще что-то могу придумать новое, а вот в сфере отношений мужчины с женщиной… Нет, здесь я не силен, у меня все просто, примитивно. Мое поведение в деталях могли предсказать даже шумерские жрецы. Дяди с компами – излишняя роскошь.

Череп раскалился, я сам чуть не сунулся в душ. Постоять бы под холодной водой, чтобы кожа стянулась, стала упругой, а жар в костях вышел вместе с потоками воды.

– Да пошла ты, – сказал я вслух. – Работу делаешь, вот и делай… А вот никак не буду реагировать! Никак. Захочу – трахну… не снимая лыж, не захочу – не трахну. Будем работать. Просто будем работать.

Звонок, я заученно деревянными шагами вышел в прихожую, взглянул на экран. Кристина, настоящая Кристина, программа тщательно следит, чтобы не подсунули кого-то из загримированных, считывает и сверяет черепные углы, просчитывает напряжение лицевых мускулов, даже количество ресниц…

Щелкнул замок, она вошла жаркая, веселая. В серой прихожей сразу стало светло и празднично. Мой велосипед, который я так и не отмыл от грязи, заблестел, как крылья молодого жука-бронзовки.

– Я принесла родословную, – выпалила она. – По двум главным линиям!

– Когда же они успели, – пробормотал я.

Она сунула мне в руки флеш-дискету.

– Здесь на шестьсот гигов. Еще на полтора тера в работе… Обещают к концу недели.

– Спасибо, – пробормотал я. – Э-э-э… Вы, конечно, в ванную?..

Ее высокие брови взлетели, а глаза взглянули с укоризной.

– Владимир Юрьевич, в вашем голосе упрек?.. Или ирония? Но такая адская жара! Обещают, что через два дня наступит резкое похолодание, пойдут дожди… Тогда, клянусь, буду пользоваться только дезодорантами. Обещаю не применять никакие возбуждающие.

Я отмахнулся как можно небрежнее.

– Да применяйте какие хотите. Я стоек, аки… словом, стоек.

Она изобразила взглядом сомнение.

– Может быть, вместо «стоек» подобрать другое слово?

Я не успел ответить, она шмыгнула в душевую, а я молча ушел в комнату. Из ванной донесся плеск воды, пронзительный визг, будто для Кристины новость, что из шланга ударит струя воды. Я стоически остался за компом. Он принял предложенную дискету, но долго изучал ее на предмет скрытых вирусов, которых научились впечатывать уже в структуру самого металла.

Из ванной шел плеск, Кристина внезапно запела нечто задорное, украинское. Я слышал даже, как она переступает по воде, потом шлепанье прекратилось. Кристина появилась на пороге, привычно обнаженная до пояса, в розовых трусиках, улыбающаяся.

Наши взгляды встретились. Возможно, ее взгляд не предназначался для меня, я перехватил его случайно. Остатки пелены исчезли с моих глаз, как клочья тумана. Стыд обдал с головы до ног, как ударившая в скалистый берег волна. Черт, да как не сообразил, с головой занятый своей гениальной книгой, что перевернет мир, – Кристина абсолютно не хочет со мной трахаться!.. Но вот так в лоб отказаться – это не просто невежливо и обидит каждого мужчину, но и бесполезно. Всякий, а я в этом случае тоже всякий, начнет истекать слюной и добиваться, добиваться, добиваться, что в эту жару вообще омерзительно… и вот она сумела все провести по такому сценарию, что я отказался сам, никто меня за язык не тянул.

И вот мы уже который день в самых лучших деловых отношениях. О траханье нет и речи… Черт, да там, откуда ее прислали, сидят настоящие сценаристы! Мое досье не просто препарировано, изучено и проработано, но мои поступки и реакции расписаны до мелочей, взглянуть бы…

Она перехватила мой пристальный взгляд.

– Что-то случилось?

– Да нет, – ответил я медленно, – просто, как профессионал, отдаю должное работе профессионалов.

Ее тонкие красивые брови взлетели вверх.

– Вы о чем, Владимир Юрьевич?

Я не ответил. Она смотрела на мое лицо, в ее серых глазах появилось нечто похожее на тень смущения. Потом, я не поверил глазам, щеки слегка заалели. Это было видно даже под слоем ровного шоколадного загара.

– Здорово, – сказал я с восторгом. – Как ты это делаешь?

– Что? – спросила она тихо, словно не заметив или же молчаливо приняв, что я с нею на «ты».

– Ну вот это… Стыдливое приспускание ресниц – еще понимаю, сам смогу, хотя у меня еще те ресницы, но румянец… Направить волевым усилием порцию крови в нужное место – это уже высший класс! Я уж молчу, что в нужное время ее можно перенаправить и в другое место.

Она неотрывно смотрела мне в лицо. Спросила тихонько:

– Теперь уже ни в чем не поверите, Владимир Юрьевич?

Я покачал головой.

– Сама понимаешь.

– Да, – согласилась она и слегка улыбнулась. – Это был риторический вопрос. Ну, за работу?

– За работу, – ответил я.

Она вернулась в ванную, я склонился над клавой своего компа, теперь ей бы не увидеть моих стыдливо пылающих ушей. За спиной послышались шаги. Кристина подошла босая, но теперь в маечке и шортах. Конечно, вымя отчетливо проступает через тонкую ткань, а бюстгальтеры Кристина не носит принципиально, но это все-таки совсем не прежний сшибающий с ног вызов.

Принтер бесшумно выплюнул длинную распечатку. Я взял лист и принялся рассматривать ветвистое дерево моих героев.

Практически все авторы ваяют видеороманы, как до того писали текстовые – ориентируясь на одну группу населения, возрастную или айкьюшную. У меня таких одномерных штук всего две, потом стал делать два варианта сложности, а с недавних пор – по три.

Раньше меня доставали письмами, мол, в таком-то вашем романе у вас такие чистые и трепетные отношения, так почему же в этом все так грубо, низменно, зачем так много крови, насилия? Теперь в опциях юзер ставит галочку на «жестокость», и все будет чисто и трепетно. Или выбрать уровень сложности «детский».

Конечно, возрастной уровень весьма условен. Большинство взрослых дядей предпочитают даже игры проходить на детском уровне сложности, дабы не напрягаться, а сами дети всегда находят способ отключить защиту и проходить все сцены насилия, убийств, откровенного изнасилования и кошмаров.

Кристина просматривала тексты договоров, в которые я внес пометки. И хотя теперь уже не поверю, что она всего лишь литагент, для нее самой эта приставка «лит» звучит, наверное, дико, но с ролью освоилась прекрасно. Для агентов, как я слышал, диплом юриста обязателен, ее замечания дельные, а работоспособность просто невероятная. Если, конечно, предположить, что все делает сама, а не штат сотрудников, которым относит эти бумаги и швыряет на столы.

Я устроился за ноутбуком, глаза бессмысленно скользят по буквам. Подлый лгун. Да не по отношению к Кристине, это всего лишь живая плоть, я именно так думаю о себе всякий раз, когда сдаю рукопись. Ведь сдаю незавершенную… да не просто незавершенную, а откровенно сырую! От первой и до последней страницы надо править, выбрасывать целые куски, абзацы, переставлять местами. Кроить, убирать проходные персонажи, сделать более выпуклыми главные… Убрать расхожие сентенции, нравоучения, снять таблички «Дерево» с деревьев, как сам же рекомендуешь молодым да начинающим!

Но… когда жмут сроки, навязанные издательством, когда – собственные, а когда и потому сдаешь сырое, что подпирает новая ярчайшая идея, супертема, необычные герои – это будет книга! А эту, ладно, сдам, как есть, зато покажу себя во всем блеске в следующей. Покажу, все попадаете.

Правда, с той книгой, что как сверхновая звезда сияет даже в солнечный день, история, скорее всего, повторится. Ну так уж устроено восприятие писателя, как и любого художника, что мысленно видим целый мир, но при попытке перенести его на бумагу, холст, кинопленку, хард пропадает девяносто девять процентов всего-всего. Кому удается перенести хотя бы пять, объявляем талантищами, кто перенес десять – гениями.

– А вот хрен в задницу, – сказал я себе люто. – С этой книгой такое не пройдет! Пока не вылижешь весь текст, скотина, пока не выловишь все баги… даже микроскопические!.. и не думай, и не мечтай… понял?

– Понял, – ответил я себе покорно. – Ты прав, гад, эту книгу надо вычистить до блеска.

Но глазные яблоки то и дело поворачивало в сторону Кристины. А сэмплы остаются плоскими, взгляду ну никак не зацепиться. Там всего лишь картинки, а я ведь ставил их так, чтобы изменить мир!.. Ну что я за скот, а?

От жвачника звук пошел громче. В Думе бурно обсуждают проект нового закона. Мне стало не по себе: под контроль государства стараются поставить человечка уже прямо и не знаю как. Компы уже без сидюков, а это явно не по воле фирм-изготовителей, чувствуется мощь государства. Даже мощь сговорившихся государств.

Сейчас с трибуны один из депутатов докладывает о проекте насчет полного запрещения лазерных дисков. Мол, Интернет третьего поколения позволяет мгновенно получать любую информацию любого объема. Лазерные диски совершенно не нужны, а если кто-то их держит, то законный вопрос: зачем?

– Закручивают гайки, – пробормотал я. – Ладно, пусть… Уже не успеют.

Каждый знает, что специальные поисковые программы периодически проверяют по всему земному шару компы по случайно выбранным фразам, так что пиратская копия книги находится быстро. А это – немалый штраф. За «copy» литпроизведения на свой комп взимается небольшая плата, после чего спецпрога исключает из числа исследуемых. Или же наоборот, заносит в «куплено», деталями не интересовался. Я знаю, что правило работает беспощадно, а так как покупка электронной книги обходится в сто раз дешевле, чем бумажной, то я никогда не пирачу. Тем более что мне не так уж и много книг надо. Сильных авторов уже знаю, к книжной полке с новинками подхожу, как к минному полю, аннотациям и рекламам не верю.

В окошечке Аутлука быстро сменялись цифры. Кристина помалкивала, и тогда я сам, движимый непонятно чем, чуть ли не чувством вины, мол, разоблачил и разрушил такую прекрасную игру, сказал:

– Кристина, просмотри почту.

– Ой, – сказала она испуганно, – это же такое личное!.. Можно ли мне?

– Можно, – ответил я великодушно, а сам запоздало подумал, стоит ли в самом деле, – там одни рекламки, а остальные письма – деловые. Или от читателей.

– Хорошо, – ответила она послушно, – спасибо за доверие… А ссылки на новые порносайты заносить в папку «Избранное» или же в отдельный файл?

– Уши оборву, – пообещал я. – Удаляй все.

– Ой, – прощебетала она, – как же вы тогда… Впрочем, как скажете, Владимир Юрьевич. Но, может, самые интересные оставить? С извращениями?

– Прибью, – пообещал я.

Она послушно щелкнула левой кнопкой. Конечно, девять из десяти писем – реклама товаров, услуг, десятое – от читателя, который хочет, чтобы я прочел его роман и помог пристроить. И так почти в каждом десятке, наконец Кристина наловчилась отправлять в корзину большую часть почты, даже не вскрывая конверты.

Ее это заняло на четверть часа, за это время пришло еще восемь писем. Я видел, как она щелкнула по пиктограмме конвертика, тот развернулся, на миг мелькнул английский шрифт, тут же прога перевела все на русский, сохранив все графические навороты буквиц и собственных разработок.

– Ого, – сказала она с уважением. – Из Международного комитета при ЮНЕСКО… Дорогой мистер и все такое… Любезности и патока на абзац, а дальше… ага, приглашение на конференцию!.. Не в Мухосранск, а на какой-то остров в Средиземном море… королевские особы… виднейшие светила… благословение папы римского… Свободный обмен мнениями…

– В корзину, – велел я.

– Жестокий вы, Владимир Юрьевич, – сказала она. – У вас было тяжелое детство?

– Очень, – согласился я. – Так что, Кристина, лучше не перечь.

– Все сделаю, – заверила она елейным голосом, – что скажете. И как хотите. Хоть на рояле. Или на столе, за неимением рояля. Вы и на такие конфы не ездиете?

– Я что, похож на дикаря?

Она осмотрела мня с головы до ног, сказала нерешительно:

– Если честно, то да. А почему не ездиете, спросить можно?

Я поморщился.

– Спросить можно все. А вот отвечать… Ладно, я сегодня чегой-то совсем добрый. Наверное, съел что-нибудь. Лапушка, немногие в состоянии идти в ногу со временем. Я могу. Остальные все еще тащатся в прошлом веке карет и хомутов. Когда не было Инета, телевидения, даже фотоаппаратов, то нужно было таскать свои задницы, чтобы узреть, к примеру, египетские пирамиды! Другого пути просто не было. Но сейчас я одним щелчком грызуна вызову на экране Египет, другим – пирамиды, третьим – выберу, что с ними делать, то есть бродить ли виртуально по всем грязным подземельям, или же взобраться на самую вершину, а оттуда взирать на весь Египет?.. Я получу информации… да и удовольствия больше от виртуального путешествия, чем от лазания, аки тупой обезьян или человек девятнадцатого века, по всяким каирам.

Она смотрела с сомнением. Брови приподнялись, ей это удивительно идет, лицо становится еще более женственным, хотя и так уже почти пародийно, чуть-чуть чересчур, а глаза стали задумчивыми.

– Вы говорите так убедительно… Но я чую в них какую-то неправду. Вы не Сатана, случаем?

Я думал, покачал головой.

– Пожалуй, нет. Я тот, который еще не пришел.

Серые глаза стали еще больше, хорошенький ротик приоткрылся, это у нее изумление. Произнесла нерешительно:

– Тот, который еще не пришел… Как таинственно! Как загадочно… А когда придете?

Я подумал, поправился:

– Пришел, но еще не сказал.

– А-а, понятно… Мне уже раздеваться?

– А вот фигушки, – ответил я. – Работайте, Кристина, работайте. Иначе на ваши двенадцать процентов можно будет только на троллейбусе в один конец. Что там еще за письмо с аттачментом?

– Прайслисты, – ответила она со вздохом. – Покупают же люди такие вещи…

– Пока вижу, что продают, – ответил я задето. – Да и то, продают или только пытаются продать?..

Она сдержанно улыбнулась.

– Владимир Юрьевич, а вас это задело, задело… Вот уж не думала! Так что насчет конфы в Средиземном? Послать вежливый отказ?

– Это ж Инет, – напомнил я. – Просто не отвечаешь, это и есть отказ.

– Просят подтверждения, что получено…

– Придурки из прошлого века! Это же Инет, здесь либо получаешь, либо письмо прет взад с уведомлением, что адрес не найден.

– Иногда письма теряются, – напомнила она. – Бывают сбои… хоть и редко, глюки. Что написать?

Голос ее был печальный, а блеск глаз как бы слегка пригас. И плечи чуть опустились. Я не сразу понял, что с нею, а когда сообразил, сердце наполнилось жалостью. Кем бы она ни была, но далеко не всех посылают на экзотичные моря. Девяносто девять из ста сотрудников всю жизнь не поднимаются из пыльных архивов, не покидают своих крохотных засекреченных кабинетов.

– Что, – спросил я непонимающе, – неужели в самом деле захотелось черт-те куда к ангелу на рога, куда Макар телят не гонял?.. Это же хрен знает где!

Она сказала тихим голосом:

– Ах, Владимир Юрьевич! Это вы, мужчины, всегда за горизонт, в будущее… А мы, женщины, всегда в прошлом. И Средиземное море, Кипр, Эллада, Афродита…

Я смерил ее взглядом.

– У вас, Христя, пропорции куда эффектнее, чем у Афродиты. В поясе вы тоньше, ноги длиннее, бедра шире, сиськи крупнее.

Она сделала большие глаза.

– Правда?

– Точно, – заверил я. И добавил безжалостно: – У каждой десятой женщины пропорции сейчас лучше, чем у Афродиты… Видать, выбраковка шла строгая.

Кристина поморщилась.

– Как вы все умеете испортить!..

– А что?

– Я уж думала, что это я одна такая уникальная.

Я сказал великодушно:

– У вас в самом деле фигура… Впрочем, что я говорю? Как будто вы этого не знаете!

Она улыбнулась.

– Знаю, но так приятно услышать подтверждение.

– А вот фигушки, – ответил я. – Не дождетесь. Но, если так не терпится, ладно… Напишите, что принимаем приглашение. Но только не отправляйте сразу, я проверю на предмет грамматики. Два места, мне и моему литагенту.

Ее глаза распахнулись, плечи и грудь приподнялись, она набрала воздуха и так застыла, глядя на меня выпученными глазами.

– Вы… вы серьезно?

Я с неудовольствием пожал плечами.

– А что делать? Если мир все еще дик… но я, увы, живу в этом мире. И в эту эпоху, где люди все еще по старинке предпочитают, хотя могли бы… эх, с людьми жить, по-людски выть.

Глава 11

В голове была легкость, как у Хлестакова, когда того понесло. Я чувствовал, что поехать на Средиземное море – это не большая дурость, чем ездить на велосипеде или делать пробежки трусцой. Но я на вело шпарю, другие пробежничают, хоть вроде бы не босоногие Пятницы, среди них есть даже с учеными степенями…

– Да-да, – сказала она торопливо. – А вы в самом деле… меня возьмете?

Я сделал паузу и важно кивнул. Была бы умнее, догадалась бы, что из-за нее и еду. Все-таки из-за женщин и делаем основные дурости.

Она завизжала тихонько-тихонько, страшась меня рассердить, а то передумаю, унеслась на кухню. Я вернулся к ноутбуку, но минут через пять Кристина уже появилась на пороге с огромным подносом в обеих руках.

– Повелитель, – сказала она покорным голосом, – сейчас жарко, вам нужно восстановить водный баланс в организме… Откушайте винограду! Или вот эти сочные груши.

Я отмахнулся.

– С балансом у меня в ажуре.

– Не скажите, – возразила она, – моча слишком желтая, а это признак обезвоживания!

– Моча? Ты где ее увидела?

– Когда вы изволили пописать в раковину для мытья рук, то одну каплю не смыли, не заметили…

– Зараза, – сказал я с чувством. – Не фиг к таким вещам присматриваться! Еще в жопу ко мне загляни!

Она поспешно поставила поднос.

– Сейчас, сейчас.

– Пошла! – заорал я. – И вообще научись отличать каплю чая от… прочих каплей! Я заварку вытряхиваю не на кухне, там сразу забивается, а здесь, в сральнике. Это капля чая, поняла? И вообще, какого хрена я перед тобой оправдываюсь?.. Я ж говорю, делом надо заниматься!.. Когда эта конфа? Через неделю? Значит, через неделю.

Кристина обратила внимание, что я последние слова сказал очень раздельно, даже чуть вскинул голову. Слабо усмехнулась.

– Думаете, вас не расслышали?

– А кто их знает, – огрызнулся. – Возможно, козла забивают в двенадцатом DOOMе.

– Да, – согласилась она, – там такой грохот…

– Что, – поинтересовался я, – забивали?

– Нет, я дальше босса терминаторов в шестом левеле не прошла… Господи? Что у вас в новостях?

Я оглянулся на ящик жвачника. Буркнул:

– Думаю, что и у вас не лучше.

Жители Южного Бутово, судя по новостной ленте, выступили против строительства на территории района крематория для сжигания книг. Несмотря на это строители пригнали множество бульдозеров и начали было расчистку места, однако народу собралось столько, что строителей вытаскивали из машин, лупили и прогоняли. Когда прибыл префект района, ему пригрозили, что не только не выберут на предстоящих выборах, но и добьются отстранения прямо сейчас ввиду… тут начались разногласия из-за формулировки, но сошлись на том, что такой префект им не нужен!

Струсивший префект добился отмены строительства, кое-как сбагрил из своего района, стройку перенесли в соседний район, там тоже немало пустырей, начали расчистку, а строители подключили к разъяснению своей позиции массмедию.

Рядом со мной взволнованно дышала Кристина, я даже не думал, что вот так взволноваться может по поводу сжигания книг, высокая грудь так и подпрыгивает, ладони зачесались от желания придержать или хотя бы поддержать. На экране мелькают взволнованные лица, хорошие такие лица, искренние и чистые, дышат праведным гневом, что и понятно: кто же позволит сжигать книги? Это же мракобесие, это же фашизм, расизм, национализм, шовинизм, патриотизм!

Оказывавется, сперва активисты сдерживали стройку своими силами, но по мере того, как про их неравную борьбу узнавали в городе, все больше народу являлось на помощь. Милиция забодалась бороться с этими нарушителями, что просто заполонили место, предназначенное для стройки, и не уступали надвигающимся бульдозерам. Когда их удавалось вытащить поодиночке, снова возвращались, а тащить в участок, так по всей Москве не хватит участков: уже к концу первой недели количество протестующих возросло до десяти тысяч человек, и все подходили новые и новые.

Кристина оглянулась, переспросила:

– Вам звонят?

Она вышла в прихожую, на лестничной площадке виднеется костлявая фигура Томберга. Я крикнул:

– Петр Янович, проходите!

Кристина буквально втащила застеснявшегося соседа, отвела на кухню и, усадив в самое удобное кресло, принялась отпаивать сладким горячим чаем, скармливать сдобные булочки, ему-де надо восстанавливать силы.

Томберг в самом деле выглядит хреново, таким измученным никогда не видел, изнеможден, как христианские аскеты первого столетия, но глаза блестят, а после первой же чашки кофе принялся рассказывать:

– Вы не представляете, Володенька, люди всерьез бросаются под бульдозерные ножи! Это же до какого кощунства надо дойти, чтобы сжигать книги!

– Да-да, – согласился я.

– Чудовищно, как есть чудовищно!

– Да-да, – ответил я.

Кристина взглянула на меня с укором, а я взял у нее из рук чайник и сам наполнил ему чашку снова. Кристина придвинула ему ближе печенье и сливки.

– Спасибо, – сказал он растроганно.

– Да не за что, – ответил я автоматически.

– Ох, Володенька, если бы все были такие интеллигентные да отзывчивые, как вы с Кристиной! Никто бы книги жечь не посмел. Даже мысль такая чудовищная не пришла бы в голову.

– Да-да, – снова сказал я, – конечно.

Кристина радушно и умело положила ему на блюдце сдобное печенье такой горкой, что Томберг просто вынужден был подхватить, когда горка начала угрожающе крениться в его сторону. Стесняясь и отнекиваясь, начал рассказывать, как они отстаивали место и не давали строить такое ужасное заведение, хуже газовых камер, в самом деле хуже, ведь в газовых камерах душили всего лишь людей, а здесь – книги, беззащитные книги, которые сами постоять за себя не могут, он зажегся, глаза загорелись боевым огнем, Кристина незаметно перекладывала на второе блюдце варенье, Томберг ел, не замечая, что его не убывает.

– Вы представляете, Кристина, люди едут уже из Подмосковья, даже из других городов! Разбили палатки, ночуют…

– Надо им принести еды, – сказала Кристина.

– Носят! – воскликнул Томберг. – Из всех окрестных домов носят!.. Старики носят, дети носят! Кто сухой паек, а кто и кастрюльку с только что сваренным супом тащит, чтобы горяченького поели защитники…

– Да, – согласилась Кристина, – действительно, защитники. Владимир Юрьевич, не так ли?

– Защитники, – согласился я. – Хорошие люди.

– Хорошие, – повторила она таким тоном, словно я с нею спорил. – Очень хорошие!

Томберг начал поглядывать обеспокоенно, торопливо допил чай.

– Ну я пойду, – проговорил он. – Спасибо за чай, за печенье. А варенье просто чудо!

Я вышел проводить, Кристина ушла споласкивать чашки. Барбос потащился за нею, лениво подергивая хвостом из стороны в сторону. Слышно было, как он требовательно позвенел пустой мисочкой.

Закрыв дверь на все запоры, я вернулся, Кристина обернулась, в глазах тихая печаль.

– А вам в самом деле не жаль книги?

Я помялся, не хочется такое говорить, прозвучит… нехорошо, но и увильнуть от чересчур прямого вопроса не знаю как, промямлил:

– Ну… смотря что называть книгой…

Она посмотрела вопросительно.

– Это как понять?

– Кристина, – ответил я, морщась, даже извиваясь под ее взглядом, как червяк на горячей сковородке, – мне глубоко симпатичны эти люди… Очень! Ты даже не представляешь, как симпатичны. Это, возможно, самые лучшие люди на свете. Вообще я больше всех люблю не героев, не космонавтов, а книжников, библиотечных червей… Однако представь себе книги в Шумеро-Вавилонии…

Она возразила:

– Не было никакой Шумеро-Вавилонии!

– Да? – удивился я. – А я читал…

– Был Шумер, – объяснила она, – и был Вавилон. И была общая для них письменность. Как сейчас для России и Болгарии.

Я отмахнулся:

– Клинописная? На глиняных пластинках?.. ну вот, это самое важное. Так вот представь, что собиратели этих пластинок яро протестовали бы против строительства библиотеки Гуттенберга, даже бросались бы под ножи бульдозеров…

– Тогда не было бульдозеров, – возразила она победно.

– О Господи, – вздохнул я. – Ну ладно, зато красивая… Так вот, библиотека Гуттенберга позволила, перейдя с глины на бумагу, сделать книги более доступными, массовыми, удобными, дешевыми. В книге появилось больше страниц, стало возможным всобачивать больше информации, картинок, карт… Компрене? В смысле, андастэнд? Так вот и нынешний переход с бумажных носителей информации на лазерные диски – тот же процесс, что с глины на бумагу. Книги не исчезают, Кристина. Книги не исчезают! Просто меняют форму. Снова меняют, как когда-то из такой удобной формы глиняных пластин приняли ужасную уродливую и такую неудобную форму сперва в виде рулонов папируса, потом сшитых разрезанных листов из выделанной телячьей кожи, а затем вообще из отвратительно бумажных книг! Думаешь, тогда не находились ревнители старины, что держались за традиции?

Она задумалась на мгновение, в глазах мелькнул и погас огонек, губы раздвинулись в примирительной улыбке.

– Наверное, вы правы, Владимир Юрьевич. Хоть и нехорошо как-то правы… Вас оправдывает только то, что и вы сочувствуете этим… из прошлого века.

– Сочувствую? – воскликнул я. – Да я их люблю!..

– Томберга – да, любите…

– Я их всех люблю! Вы же знаете, когда по Бульварному кольцу едут на конях, все улыбаются, все смотрят с нежностью. Но никто из этих, кто улыбается, не захотел бы сменить свой автомобиль на карету! Наверное, объяснять не надо, почему?

Она вздохнула.

– Не надо. Но с книгами это не так. Или так?

– Так, – сказал я. – Увы… хотя почему «увы»? К счастью!

Кристина взяла на себя оформление документов, как и все прочие мелочи, включая покупку билетов, а я как мог освежил свои воспоминания о годах на ВЛК, постарался вспомнить, как именно сам вытесываю романы… и опять не успел поработать над Главной, Основной, Единственной Книгой. Снизу уже позвонил Михаил, напомнил, что пора на пятую по счету и последнюю перед отлетом на симпозиум лекцию.

Уже знают, подумал я. Ну, там, на острове, у них руки коротки… Зато туда легко дотянутся длинные руки спецслужб других стран. Впрочем, островок совсем крохотный, я уже осмотрел его в Интернете. Легко следить за всеми, на время конференции будет закрыт доступ всем туристам и журналистам. На самом островке не больше сотни человек обслуживающего персонала. О каждом из них известно все, никто из них не выхватит из-под полы пулемет…

На этот раз я снял с руки часы и положил на стол. На верхнем табло побежали цифры от нуля, на нижнем – сколько минут, секунд и долей секунд осталось до конца лекции.

– Идет страшная информационная война, – сказал я. – Для вас это не новость, ведь вы – инфисты. К сожалению, по большей части мы все сражения проиграли. Враг очень умело создал у нас иллюзию, что борется не против нас, а против жестокой тоталитарной власти, которая нас угнетает! Надо ли напоминать, с каким воодушевлением мы помогали нашему врагу? Прозрение наступило поздно, да и то многие до сих пор страшатся или стыдятся посмотреть правде в лицо. Ведь это прежде всего признать, что были идиотами, которых обвели вокруг пальца.

На меня смотрели с сочувствием, лишь Бережняк кривил губы. Конечно, он не позволил бы обвести себя… А то, что сейчас работает на врага, дураку невдомек.

– Сейчас чрезвычайной популярностью пользуются разговоры, – сказал я, – что в основе всего-всего лежит экономика. Вы уже знаете, и крестовые походы совершались всего лишь, как оказывается, по чиста экономическим причинам, и Жанна д’Арк взяла меч потому же, и Отелло задавил Дездемону только из-за экономических мотивов. Конечно, это махровый бред, который забрасывает к нам враг. Если бы все так, мир был бы слишком прост и примитивен. И никогда бы не поднялся до тех высот, которых достиг…

Бережняк вскинул руку и произнес красивым бархатным голосом, не поднимаясь с места:

– Но что, по-вашему, не укладывается в рамки экономики? Если не касаться пьяной разборки подростков, а взять действительно крупные подвижки…

– Хорошо, – ответил я, – вот вам пример, который уж никак не уложить в рамки экономики. Или в рамки «вакуума власти». В самом отсталом районе Аравии, удаленном от центров культуры и вообще даже от торговых путей, родился и жил неграмотный пастух Мухаммад. Жил в бедности, лишь в двадцать пять лет женился на богатой вдове, а к сорока годам создал то, что мы называем исламом, начал проповедовать, получил власть сперва в Медине, затем стал правителем всей Южной Аравии.

Они слушают внимательно, поглядывают на экраны, где моментально оцифровывается звук и бегут слова.

– Никогда бедуины не собирались в большое войско. Никогда на их счету не было побед, но под знаменем Мухаммада они, численно намного уступающие таким соседям, как персидская империя Сасанидов или сверхмогучая Византийская империя, били их с легкостью! Молниеносно покорили всю Месопотамию, Сирию, Палестину, отняли у Византии Египет, а могучее персидское войско было разгромлено и уничтожено в двух решительных битвах… не буду вас утомлять датами и названиями, так как это в нашем случае неважно.

Медведев улыбнулся, я понял, что у него на дисплее уже появились города Кадиссия и Нехавенде, где окончательно исчезла персидская армия. Возможно, сейчас у него там арабские конники рубят и повергают отборные персидские войска.

– Затем арабы, – продолжал я, – захватили Северную Африку, дошли до Атлантического океана, переплыли Гибралтар и покорили Испанию!.. Страшная угроза нависла над всей христианской Европой, тем более что мусульмане дошли до центра Франции. К счастью для Европы, в исламе произошел раскол на шиитов и суннитов, начались распри, стало не до завоеваний, и экспансия прекратилась. Через семь веков испанцам удалось все же вытеснить арабов с полуострова, но все остальные завоевания ислама сохранились. И все это благодаря одному-единственному человеку! Он все это сделал благодаря своей великолепной инфистской идее: которую назвал исламом. Да, он один! Даже Христос не сам создал свое христианство, а только заложил пару основных идей, а все остальное сделали Павел с учениками, а Магомет сам надиктовал весь Коран, при его жизни был записан полностью. С того времени вот уже тринадцать столетий он регламентирует жизнь всех мусульман на свете.

Медведев вскинул руку.

– Прошу, – пригласил я.

– Если бы не Коран, – сказал он, – арабский язык бы исчез. Он уже исчезал в то время, распадаясь на множество диалектов, но Коран сделал его всеобщим языком общения.

– Верно, – согласился я. – И вообще, если уж на то пошло, в истории множество таких личностей, что не будь их, мир был бы совершенно другим. Сколько ни говорили глупостей, что, мол, не появись Гитлер, кто-то другой бы возглавил нацистов и все было бы так же в точности, это глупость. До Гитлера никто не поддерживал национал-социалистов, что были одной из сотен крохотных партий. Только он лично сумел сделать ее единственной силой, поднявшей Германию из пепла послевоенной разрухи, и когда он покончил с собой, закончила свое существование и партия.

Бережняк поднял руку.

– Простите, но ведь идеи нацизма живы!

– Что вы имеете в виду?

– Но даже в России есть движение русских нацистов… или те же скинхеды…

Я развел руками.

– В Германии до Гитлера тоже были свои скинхеды. Но не приди к ним он, гений своего рода, они так бы и остались этими скинхедами. Много у нас скинхедов? Велико их политическое влияние?.. То-то и оно, один человек и сейчас может изменить мир. Да так круто, что…

Я умолк, покачал головой. Они все молча смотрели на меня, очень серьезные, с застывшими лицами, словно в аудитории пролетел незримый ангел, призывая всех к великому вниманию, сейчас будет сказано нечто великое, меняющее их жизнь.

– Еще один пример, – сказал я, превозмогая себя, потому что лекция еще только началась, – уникальность Ленина. Понятно же, что как ни сильна была фракция марксистов-коммунистов в России, она никогда не сумела бы добиться вообще права голоса, если бы не появился Ленин. Именно он собрал все разрозненные группки марксистов и объединил их в единую мощную партию, что в Западной Европе сделали уже потом с огромным опозданием и то лишь по примеру России. Но даже Ленин, если бы не вел удивительно умелую политику, не смог бы обеспечить своей партии захват власти в стране, а затем и суметь ее удержать. Критических моментов было слишком много, когда лишь его личное влияние перевешивало все доводы. Это и при захвате Зимнего дворца с его знаменитым: «Вчера было рано, а завтра будет поздно», и при встрече на Финском вокзале, и при подписании Брестского мира, когда все члены ЦК во главе с Дзержинским были против…

Медведев обменялся взглядом с девушкой, которую я продолжал называть про себя Мерилин Монро, она под нее и косит, она кивнула, и оба уставились на меня.

– Не будь Ленина, – продолжил я, – все историки сходятся во мнении, история России пошла бы по другому пути. А вместе с ней, как вы все понимаете, и всего мира. Россия осталась бы капиталистической, вместе с остальной Европой довоевала бы с Германией, не было бы гражданской войны… Каким был бы мир? Стало бы России лучше или хуже – ответить никто не может, слишком много факторов, которые учесть просто невозможно. Одно ясно, сейчас мы жили бы в совершенно другом мире.

Медведев сказал громко:

– Или не жили бы вовсе.

Я кивнул.

– Совершенно верно. Никто не может сказать даже приблизительно, каким был бы мир. Так что меняют его именно личности, что бы ни говорили политизированные болтуны о великой роли народных масс. Ни хрена они не решают, как не решали и раньше, когда в самом деле были силой. Даже во времена Пугачева, когда именно массы опрокидывали троны, нужны были пугачевы, стеньки разины, болотниковы, лжедмитрии, чтобы эту массу воспламенить, возглавить и повести. Сейчас эти массы ведут инфисты, хотя народу кажется, что они, народ, сами добровольно и осознанно идут за некими вождями. То есть вы поведете…

Медведев переглянулся с Мерилин Монро, она чуть наклонила голову, он поинтересовался:

– Основное оружие – книги?

Я развел руками.

– Сейчас ситуация с книгами весьма напряженная. Началась еще с того времени, когда в быт только начали входить видеокниги. Читать стало некогда, все предельно заняты, реальностью стала горькая шутка: «Вот выйду на пенсию и тогда закончу свою вторую книгу… – Вы писатель? – Нет, читатель…» С другой стороны, не так обидно, что наши книги, которые мы пишем по году, прочитывают за сутки и больше к ним не возвращаются. Теперь же с видеокнигами возятся намного дольше, от двух недель до трех-четырех месяцев.

Медведев сказал с завистью:

– Это с вашими. А я вот взял роман Владислава Листогонова, так за трое суток закончил. Как будто ваты пожевал! Целые главы скроллировал, не глядя. А добавочные сценарии так и вовсе не смотрел.

Я снова развел руками.

– Тут уж, как говорится, что посмеешь, то и пожмешь. Думаю, господин Листогонов писал свою видеокнигу, наблюдая футбольный матч по телевизору. В рекламных паузах. Что легко пишется, трудно читается.

Медведев тут же обратил взор на экран дисплея, сказал несколько слов. Полагаю, сейчас там возникла надпись: «Что легко пишется – трудно читается». Бережняк и его команда тоже пошевелили губами, но эти вряд ли что-то берут от меня, как и от других. Есть такая странная, хотя и очень многочисленная разновидность патриотов: мало того, что истинными патриотами считают только себя, а остальные и рядом не стояли, к тому же все – предатели и засланные казачки, но еще и очень уж критически по отношению ко всем, кто говорит и думает хоть чуть иначе. Если кто-то перегибает в сторону патриотизма, то у этих «правильных» кривятся губы: лопух, невежа, деревенский лапоть, не дорос до нашего европейского уровня, если кто-то оевропеился чуть больше – уже не наш человек, западник, не замечая, что сами уже ультразападники, кривят носы при любом упоминании о России.

Я взглянул на часы, время закругляться, сказал громко:

– Существовал так называемый дельфийский оракул, что давал предсказания царям и правителям. Это сейчас просто хи-хи и персонаж комиксов, но раньше это в самом деле было собрание виднейших и мудрейших мужей, что на основании личного опыта и накопленной мудрости поколений осуществляли долгосрочные прогнозы. Футурологи, если говорить современным языком, геополитики, социо-логи!

Я перевел дыхание, продолжил:

– Такие оракулы, ессно, существовали не только в Греции. Дельфийский – просто лучше всех запомнившийся, да и то благодаря анекдотам. А так вообще-то оракулы существовали во всех странах и во все эпохи. И короли, цари, императоры, ханы и шахи постоянно советовались с ними. Не зря, потому что в оракулы подбирались люди, способные улавливать тенденции развития общества и умело проектировать их в будущее, попутно замечая будущие препятствия, возможности, плюсы и минусы, о чем и предупреждали правителей.

Надо сказать, что все это срабатывало всегда хорошо, правильно, оправдывало сосуществование этих древних футурологов. Срабатывало всегда… за немногими исключениями.

Я сделал паузу, по лицам вижу, заинтересовались, в середине аудитории очень подвижный темноволосый парень вскинул руку.

– Прошу, – сказал я.

Он вскочил, вытянулся, военная выправка, спросил живо:

– А что за исключения?

Я кивком позволил ему сесть, прошелся вдоль доски.

– А вот здесь как раз и вмешивается то, что как не могли предсказать древние и средневековые оракулы, так не могут и современные футурологи, несмотря на сотни мощных институтов по изучению тенденций, путей развития, возможностей, изучения настроений масс в целом и по группам!.. Что? А именно личность. Увы, можно предсказать миграцию народов через триста лет, скажем, на основании того, что пересохнет река или великое озеро, у которого кормились, но нельзя предсказать рождение человека, в чьем мозгу родится идея…

Я снова умолк, парень продолжает стоять, глаза горят любопытством, прошептал, так, чтобы все услышали:

– Какая?

Он наконец сел, очень смущенный.

Я улыбнулся, в аудитории тоже заулыбались, очень уж наивный вопрос, парняга совсем застеснялся, но смотрит на меня неотрывно.

Я развел руками.

– Знать, какие идеи возникнут, – это сделать мир полностью предсказуемым. Конечно, это мечта всех правителей, однако она остается такой же несбыточной мечтой, как и во времена Навуходоносора. Так что вполне возможно, где-то сейчас на планете родился… или уже вырос и начинает создавать свое учение, которое изменит мир, какой-нибудь реформатор церкви?.. Или в какой-нибудь бразильской деревушке начинает проповеди фанатик, призывающий бросить науку и технологию, уйти в пещеры?.. Но для своей не такой уж и новой идеи нашел особые слова, что затронут сердца?

Медведев спросил с места ревниво:

– А почему реформатор церкви в Бразилии, а не у нас, в России?

Я развел руками.

– Реформировать можно то, что есть. А в России вроде бы есть религия, вернее, торчат повсюду церкви, и в то же время совершенно нет религиозной мысли, нет философии православия, нет споров, дебатов, дискуссий, а есть гнилое болото, что медленно зарастает торфом. Потому возрождение православия исключено, здесь не поможет рождение даже сверхгения. Ему просто пришлось бы создавать религию заново. А для этого вовсе не обязательно брать ей дискредитированное название православия.

Лица очень серьезные, переваривают идею, что искать надо обязательно где-то в другом поле, но в каком, это еще надо определить, все не так просто, иначе бы уже кто-то да нашел. Но не так часто рождаются будды, мухаммады, иисусы, конфуции…

Я произнес подсказывающе:

– Это, конечно, дикая идея, но мы вообще могли пойти не по пути развития науки, а по… по другой дороге!

Они смотрели непонимающе, Медведев вскинул руку.

– Простите… по какой?

Я сдвинул плечами.

– Сейчас это сказать трудно. Мы слишком далеко утопали по пути науки, нам просто трудно вообразить, что существуют другие пути. Но они существовали и для нас. Человек развивался, двигался, а потом как уперся в стену, несколько тысяч лет цивилизация топталась на месте, не продвигаясь ни на шажок! Сменялись названия древних империй, но мир как бы застыл. Это похоже на медленно прибывающую воду, дорогу которой перекрыла земляная плотина. Вода медленно заполняет долину, идет вширь, начинает размывать запруду, причем – в разных местах… верно? Но вот где-то плотина подается, пробивается тоненькая струйка, там сразу увеличивается давление, туда устремляется вода, узкая щелочка расширяется, размывается, вода уносит частички земли, щель все шире, и вода, оставив почти пробитые в других местах щели, устремляется в это одно-единственное русло.

Медведев кивнул, глаза постепенно становились шире.

– Хотите сказать, что если бы вода пробила щелочку в другом месте…

Он остановился, не решившись продолжить, я кивнул, одобряя его мысли, пусть и не высказанные, закончил за него:

– Вы правы, у нас была бы не наука, а нечто другое.

Кто-то спросил из задних рядов:

– Магия?

Я поморщился.

– Ну почему только магия?.. Я же говорю, что-то иное. Но что именно, теперь не узнаем, плотину прорвали в том месте человеческого сознания, что теперь именуется «научным методом познания», а мы зашли по этому пути уже достаточно далеко, чтобы не возвращаться и исследовать остатки плотины. Но даже сейчас на этом достаточно узком пути от мощного древа науки то и дело идут многообещающие веточки, которые мы вынуждены обрубывать или просто не обращать на них внимания, иначе остановимся в своем быстром беге вперед и ввысь.

Они молчали, вводили текст, снабжали гипертекстовыми ссылками, я выждал и закончил:

– Общество в целом, занятое утилитарными вопросами… даже вроде бы абстрактная наука занята ими, может не обращать внимания на боковые веточки, но вам, инфистам, лучше не проходить мимо! Там могут находиться для вас мощные инструменты, которые вы, конечно же, сперва примените как оружие, как и все, созданное человеком, но…

Прозвенел звонок, я сказал громко:

– Лекция окончена. В следующий раз – практические занятия…

Мерилин Монро ахнула:

– Ого! А сейчас что было?

– Разминка, – ответил я.

Но когда спускался по широкой мраморной лестнице, мир внезапно померк. Холодный ветер пронизал кости. Ощущение большой беды нахлынуло с такой силой, что я растерянно оглянулся: куда бежать, что делать, как спасать, ведь мир рушится, надвигается нечто ужасное…

Почти на ощупь выбрался на улицу. Михаил вышел из машины и распахнул дверь. Глаза с беспокойством обшарили мое лицо.

– Что-то случилось?

– Да вроде бы нет…

– Вы так побледнели!.. Краше в гроб кладут. Что с вами сделали за одну лекцию?.. Во, вампирюги!

Не за лекцию, мелькнуло в черепе. Лекцию я читал, самодовольный и напыщенный дурак, громко и уверенно. А курсанты записывали за мной мои мудрые, самые мудрые и мудрейшие мысли. Все шло, как я и хотел… Но что за ужас ворвался в мою душу и едва не разорвал меня, как пустой пузырь?

Часть III

Глава 1

Кристина торопливо собирала мне в большую туристическую сумку «все необходимое», я злился и выбрасывал, для мужчины необходимы только бритва и зубная щетка, да и то, если посмотреть, не так уж надо, просто для добавочного комфорта. В это время в прихожей раздался звонок.

На экране возникло бледное лицо Томберга. Я тут же с облегчением оставил глупое занятие, вышел. На лестничной площадке переминался, как всегда, с ноги на ногу Петр Янович, бледный, как-то обвисший, поникший. Я торопливо открыл дверь, подхватил его под руку. Теперь я чувствовал, что это в самом деле старик, что держался доныне то ли благодаря остаткам здоровья, то ли благодаря своей дисциплине.

Кристина быстро открыла холодильник. Когда я ввел Томберга на кухню, на столе уже сверкал гранями большой стакан, Кристина протянула руку к пакетам с соком.

– Вам какой?

Томберг сказал слабо:

– Ох, да не беспокойтесь так… Мне право неловко…

Кристина смотрела с тревогой. Томберг выглядит живым мертвецом. Лицо стало желтым, кожа обвисла, словно он тяжело болел и к тому же голодал. Под глазами висели мешки, похожие на рыбацкие сети, забитые мелкой рыбой. Дыхание вырывалось с хрипами, сипами, в груди клокотало, будто закипал и никак не мог закипеть старый дырявый чайник.

Я торопливо налил ему и себе сока, Кристина плеснула в высокий бокал тоника. Пальцы Томберга приняли стакан с безучастностью. Обычно Томберг стеснялся даже того, что я наливаю ему хорошего, свежевыжатого сока, сам пьет только воду из-под крана, да и то неотфильтрованную, на соки пенсии не хватает. Даже молоко только полпроцентное, что почти вода, оправдываясь печенью, хотя я-то знаю, что с печенью все в порядке.

– Как они могут, Володенька? – спросил он жалобно. – Вчера впервые зашел по этой вашей штуке… по модему в этот Интэрнэт… Попал на литературный сайт, который вы мне рекомендовали… Володенька, как они могут?..

– Что?

Он повторил потрясенно:

– Как могут так… себя вести?.. Почему так ругаются? Разве ж так говорят писатели?

– Вы пейте, пейте, – попросил я. – Хотите, апельсинового добавлю?.. Там витамины…

Старый мир ушел с приходом Интернета, подумал я, а с Интернетом прежде всего пришло… даже не пришло, а нагло вломилось время резких оценок. Вообще время резкости, ибо Интернет есть Интернет, он, по большей части, анонимен. Даже ваш лучший друг может прийти на ваш сайт и, укрывшись за ником, выдаст такое, что мало не покажется. Выдаст все, что не решится сказать в глаза, ведь он друг и не хочет портить с вами отношения.

В Интернете ведутся злые споры на любые темы. Туда же может забрести придурок, который попросту покроет матом и правых, и левых. И ничего с ним не сделать, разве что стереть писанину. Потому люди Интернета быстро привыкают к резким оценкам, сами не сдерживают свои эмоции, не скупятся на эпитеты. Самые точные социологические опросы среди населения – анонимные. Так вот, Интернет весь анонимен. Можно сказать, что раньше вся наша культура, все общество было пропитано ложью, а сейчас пришло время правды…

Не скажу, что это бардзо, ведь вся культура – ложь, искусство – ложь, правила этикета – маска лжи, но куда придем без этой необходимой брехни один другому в глаза?

– Я подумал, – сказал Томберг упавшим голосом, – а тем ли занимаюсь?.. Я думал, что я – писатель, но когда пришел на тот сайт и прочел… Нет, то, что говорят о литературе, я не могу… И что от нее хотят…

– Да бросьте, – сказал я фальшивым голосом, – сходите на другие сайты. Я дам адреса.

– А что там? – поинтересовался он безнадежным голосом.

Я признался:

– То же самое.

– Вот видите!.. А я так не могу…

Надо мочь, ответил я мысленно. Или не жить вовсе. Я тоже занимаюсь не своим делом: пишу книги. Да, я умею писать, но все же я не писатель. Те, в ФСБ, считают меня инфистом, но я только частично инфист… С другой стороны, если на то пошло, практически все на Земле занимаются не своим делом. Ни один даже самый тупоголовый подросток не хочет стоять у токарного станка, предпочел бы выхаживать в белом воротничке, инженеры мечтают быть бизнесменами, бизнесмены мечтают быть директорами банков, директора банков мучаются, что не президенты, президенты страдают, что не умеют танцевать, играть на гитаре, петь, делать стойку на ушах… И каждый мечтает, что вот сейчас еще немного поделает эту чертову работу, что нужна другим, а ему лишь для пропитания, а потом наконец-то засядет за свою Главную Работу…

Понятно, я тоже из таких же. Более того, в свободное от работы время делаю. Если бы не необходимость зарабатывать на жизнь, может, уже бы сделал?.. Точно, давно бы сделал.

– Надо мочь, – повторил я вслух. – Мы живем не в самом совершенном мире, хотя уже и не в пещерном, когда писатели вообще были не нужны.

– Но, Володенька, – сказал он со стоном, – сейчас-то что творится?.. Что происходит?.. Ничего не понимаю!

В Шереметьево нас доставил Михаил. Он выглядел сильно обеспокоенным, на Кристину поглядывал с неприязнью. Известно, из-за кого мужчины вдруг начинают совершать несвойственные им поступки… Я вспоминал его лицо и в салоне гигантского самолета, когда тот заполнялся разношерстным людом, и во время полета. Хрен его знает, сколько килограмм динамита пронесли на борт вон те черные и куда потребуют лететь, но мне как-то все эти приключения уже неинтересны. Мне бы смотреть на захваты самолетов с последующим освобождением заложников по жвачнику. Так, взглянуть разок, переключить на Инет, получить почту, снова на сцену штурма… ага, еще ломятся, снова в Инет, почитать письма, а к жвачнику вернуться, чтобы к финалу: сколько убили, как выглядят обосравшиеся пассажиры…

Чувство напряжения не оставило, даже когда колеса побежали по бетонной полосе стамбульского аэропорта. Мы миновали контроль, нас подхватили под руки, встречающие взяли наши чемоданы, что большей частью вещи Кристины, и куда столько набрала, не понимаю, в огромном дорогом лимузине доставили к побережью, но напряжение еще где-то ворочалось, подозрительное и тяжелое. И только когда нас передали из рук в руки на роскошнейшую яхту, узел в желудке развязался.

– Уф, – сказал я, – ну, надеюсь…

– Что вас беспокоит, Владимир Юрьевич?

– Барбос, – ответил я. – Он так на меня посмотрел, когда я передал поводок в руки отца! Как будто я его предал.

– Но ведь только на недельку! – сообщила она мне новость. – Отоспится на свежем воздухе, белок погоняет на даче…

Она, не замолкая ни на миг, счастливо щебетала, в каюте не возжелала оставаться ни минуты, хотя в такой каюте и короли бы сочли за счастье полежать на диване. Я застал ее на палубе, тонкие пальцы вцепились в поручни, хотя яхта неслась по волнам совершенно бесшумно и без всякой качки, опять новые технологии будущего поколения, на автостраде и то качнет больше…

– Разве это не счастье? – спросила она.

– Счастье на стороне того, – ответил я осторожно, – кто доволен.

– Я довольна? Тоже мне писатель, слова не подберешь получше!

– Хе, те только за гроши.

Она сказала хитренько:

– Я готова заплатить хоть вечным рабством…

– Не начинай, – предупредил я, – а то один из моих предков точно такую же… в набежавшую волну прямо с яхты!

– Да после такого счастья…

– Ну вот и здорово, – определил я. – Всякое счастье уже хорошо. Почесать спину ничуть не хуже занятий поэзией, если способно доставить столько же радости.

Она метнула в мою сторону негодующий взгляд. А я подумал, что в самом деле должен быть счастлив, ибо сделал ее счастливой. Счастливые завоеватели мира основывают свое счастье на несчастиях миллионов людей, то есть отнимая счастье у них, а я сам создал и дал ей счастье и наслаждение… Гм, но что-то мне этого маловато для ощущения счастья. Был бы я ограниченный пастух или русский интеллигент, этого хватило бы с головой, но я человек завтрашнего дня…

И снова незримый холодный ветерок коснулся моей вдруг ставшей трепетной и проницаемой души. Нет, моей внутренней души, которая часть самой души. Счастье, что пришло само, уходя, либо бьет посуду, либо оставляет до отказа открытый газовый кран рядом с горящей свечой. Такого счастья лучше остерегаться. Счастье должно приходить к счастливому, как несчастья – к несчастливому, а какой из меня счастливец, если работа над моей Главной Книгой там же, где и несколько недель тому?

– Владимир Юрьевич, – прошептала Кристина. – Что с вами?

– А что со мной?

– Вы так побледнели…

– Сыро, наверное…

– Нет, у вас такое трагическое лицо…

– Как у Гамлета?

– Точно! Когда он размышляет: быть этому миру или не быть.

Мимо прошмыгнул не то матрос, не то стюард, в нашу сторону бросил восхищенно-почтительный взгляд. С нами обращаются как с коронованными особами. Нет, с теми понятно, короли просто вызывают любопытство, как бегемоты на прогулке по городским улицам, а на нас смотрят как на биллогейтсов, у которых в руках треть мировых богатств, вся компьютерная индустрия в кармане, но ездят, видите ли, на попутных яхтах, это ж почти автостопом.

Кристина цвела, да и мне льстило такое сдержанное поклонение. Впервые мне молча давали понять, что догадываются о моей истинной мощи. Понимают, что хозяевами планеты совсем недавно были короли, затем – политики, чуть позже – транснациональные компании, а вот теперь миром правим мы, инфисты. И они, простые люди, общаются с властелинами, находятся рядом, могут рассказать завидующим друзьям, а потом передать внукам, что были на расстоянии вытянутой руки от людей, что перекроили карту мира, уничтожили одни народы, создали другие, смели неинтересные им режимы.

Солнце на синем небе глубоких насыщенных тонов полыхает оранжевым, даже желтым. Я инстинктивно ожидал, что и остров, куда нас везут, окажется таким же раскаленно-желтым, как расплавленное золото, но когда на горизонте возникло зеленое пятнышко, Кристина навела на него бинокль и восторженно взвизгнула.

Среди голубовато-прозрачного океана плывет огромная сверкающая снегом льдина. Когда яхта приблизилась, я рассмотрел за белым песком пышную зелень, здания, но сперва волны набегают на снежно-белый песок, изумительно чистый, не запятнанный никакими примесями, так называемый кварцевый. Он уходит на сотни шагов в глубь острова, там трава, еще дальше – затейливо подстриженный кустарник, а почти в центре острова – воздушное, словно взлетающее здание. Архитектор сумел передать в нем технологическую деловитость наступающего века и в то же время праздничность самого сказочного места. А вокруг этого административного здания – ухоженные пальмы, семь роскошнейших дворцов, все на строго одинаковом расстоянии, все как будто из снов Шахерезады, султану Брунея позеленеть от зависти…

Кристина прошептала:

– Я такого даже в кино не видела.

– А такое и не должны показывать, – заметил я.

– Почему?

– А как насчет социального равенства?

Она заметила:

– В обществе равных возможностей… всякий может достичь этого богатства. Разве вы не сами достигли всего?

В ее словах крылся и подтекст, словно ждала, что вот щас, разомлев, расколюсь и выдам страшную тайну, что всему научили некие тибетские жрецы школы сунь-хунь-в-чай, обосновавшиеся в Урюпинске.

– Слишком большое богатство злит, – заметил я. – Да и к тому же… Вообще сомневаюсь, что остров все еще есть на картах.

– Разве такое возможно?

– Еще как, – заверил я. – Разве не заметила, что уже и в России начинают верить, что это Юса в одиночку победила гитлеровскую Германию?.. А убрать этот островок с карт проще, чем принизить победы советского народа.

Яхта красиво развернулась у причала. На пирсе громко и с воодушевлением грянул в медные трубы духовой оркестр в смешной старинной одежде. Дирижерской палочкой размахивала длинноногая девица в высоком кивере и пышных эполетах на голом теле. Правда, на ней блестят золотом широкие ремни, заменившие одежду, заодно приподнявшие крупные груди, те неминуемо обвисли бы под действием, увы, гравитации, на такой планете живем.

Кристина жмется ко мне, восторженно-испуганная. И куда делась ее раскованность, теперь она трепещущий зайчик, глаза как два блюдца, ротик то и дело открывается, как у рыбы.

С другой стороны пирса набежали смеющиеся девушки, все топлес, совали нам в руки цветы. Кристина погрузила лицо в букет, подышала шумно, будто делала гипервентиляцию легких, а когда подняла на меня счастливые глаза, ее нос и щеки были усеяны золотыми комочками пыльцы.

К нам подошел высокий мужчина в шортах, очень спортивный, дочерна загорелый, белые зубы сверкали, глаза прикрывал козырек бейсболки. От всего облика распространялось тепло довольства, благодушия.

Он протянул руку.

– Комар.

– Где комар? – спросил я и огляделся в поисках кровопийцы.

Он засмеялся.

– Это я – Комар. На Украине тоже когда-то заведовал подобным… Давно. Словом, если что понадобится – только свистните! Я человек, который никогда не откладывает на завтра то, что он может заставить других сделать сегодня.

– Менеджер, – догадался я. – А кто хозяин?

– Вы, – ответил он. – И порядки будут те, которые возжелаете.

Кристина смотрела на меня восторженными глазами. Я кивнул, кто бы спорил, отнекивался, а я вот нет, согласен, что я, как и остальные приехавшие сюда инфисты, хозяин, а прочие – обслуживающий персонал.

– Прекрасно. А пока покажите мне мой номер и… пусть кто-нибудь принесет программку заседаний. Или того, что ожидается.

Комар сказал обиженно:

– Номер?.. У вас даже не апартаменты!.. Вон тот дворец – ваш. Извините, что нет выбора, но вы прибыли последним. Шестеро властелинов уже здесь. А где ваш багаж?

Я кивнул на Кристину.

– Это все.

– Прекрасно, – сказал Комар. – Завидую молодым… Программку я вам пришлю вечером, если составят. Дело в том, что никакой программы нет. Какая может быть программа для тех, кто сам их составляет всему миру?

Он пропустил нас вперед, под ногами вкусно поскрипывал снежно-белый песок. Кристина сняла босоножки, идти по песку на каблуках не очень удобно, но вдруг начала подпрыгивать, песок раскален. Я подумал, что выложить плитками было бы надежнее, но вспомнил, что здесь все триста шестьдесят пять дней в году – чистое безоблачное лето, осенней грязи просто неоткуда взяться, и уже без раздражения прошел мимо цветущих кустов роз, справа и слева – фонтаны, кричат дурными голосами яркие птицы, но не павлины, хоть и похожи, некоторые даже летают, тяжелые, как овцы.

Это в самом деле дворец. Понятно, без новейших технологий не обошлось, слишком воздушен, но впечатление, что я вхожу во дворец Шахерезады, усиливалось с каждым шагом. От здания, как почудилось, веет прохладой. Комар толкнул двери, Кристина восторженно ахнула.

Комар быстро взглянул на меня. Мне не пришлось притворяться, я-то знаю, что единственная в мире ценность – это я, замечательный и неповторимый, а это все вещи, вещи, вещи. Уже через пару лет новые технологии позволят строить еще вычурнее, дизайнеры напридумывают нечто умопомрачительное, и тэдэ и тэпэ, что так не нравится Бережняку…

– Ванная здесь где? – спросил я.

Комар поклонился.

– Я вам все покажу…

– На фиг, – ответил я. – На фиг утруждаться по таким мелочам? Сами найдем…

Он еще раз поклонился.

– Это не мелочь… быть полезным вам.

Он поклонился еще раз, но послушно отступил, как восточный слуга, и скрылся за дверью. Кристина смотрела на меня восторженными глазами.

– Вы слышали?.. Он сказал… этот важный господин сказал, что это счастье – служить вам!

– Он не имел в виду меня конкретно, – запротестовал я. – Это он вообще… мы ведь гости, поняла? А он – администратор. Иди ищи ванну, ты ж не можешь без воды, утка несчастная…

Она посмотрела на меня укоризненно, грациозно умчалась наверх по лестнице, совсем не похожая, ессно, на корявую утку. Пользуйся сегодняшними удовольствиями так, напомнил я себе, чтобы не повредить завтрашним. Чтобы сделать удовольствие приятным, надо либо сократить его, либо эту чашу… не допивать до конца, чтобы не обнаружить там больше гравия, чем перлов.

Сверху донесся восторженный вопль. Ясно, Кристина обнаружила ванную комнату. Может быть, даже не комнату, а ванные апартаменты. Хорошо, дворец здесь абсолютно пуст. Все автоматизировано, а на столе, если не подводит зрение, чернеет крохотный пультик, похожий на мобильник, можно в любой момент вызвать слуг.

Я цапнул пульт, рухнул на ближайший диван. Едва не провалился в этом пухе до пола, ноги закинул на мягкую спинку, руки за голову. Я-то знаю, что самое ценное, что можно вообще придумать, создать, докарабкаться эволюции, – это я. Не только в этом дворце или на острове, но и вообще на Земле и прочей Вселенной. Вообще весь прогресс – это длинный крутой подъем всего человечества ко мне. Так какого хрена я пойду рассматривать всего лишь мебель?

Огромное удовольствие в жизни делать то, что, по мнению окружающих, я делать не могу. Потому я и писал исторические романы, с блеском отметился в боевиках, а сейчас вот… Сердце предостерегающе застучало, а по распаренной коже прокатилась холодная волна. Да что со мной, подумал я в страхе. Уж не начал ли, как коза или таракан, предчувствовать землетрясения?

Успокоиться себя заставил с трудом, но и потом сердце время от времени сжималось в страхе, будто в предчувствии неотвратимой беды.

Солнце еще не опустилось, но уже краснеет. В комнату через широченное окно наискось врубаются багровые, как лазерный свет, лучи. Вообще здесь только два цвета, хоть и множества оттенков: оранжевый и красный. Казалось бы, среди тропического… или почти тропического моря надо бы побольше зеленого…

Я посмотрел на широко распахнутое окно. Никакого кондишена, но воздух чист и свеж, как поцелуй русалки. И даже чуточку пахнет солью. Это значит, что ночью будет прохладнее, так что золотой цвет расплавленного солнца в самый раз. Как и багровый, цвет горящих углей прогоревшего костра.

Глава 2

В огромном зале горят бриллиантами огромные люстры, хотя в окна все еще смотрит огромное багровое солнце. Запахи сигар и сигарет, как и женских духов и дезодорантов, еще не впитались в стены. Да и хрен впитаются, это не средневековые глыбы, а что-то технологичное, запахоотталкивающее или даже запахопоглощающее.

С дивана неплохая точка обзора. Наверное, здесь не стоит заботиться о регистрации, о карточке с именем на лацкане пиджака… пиджака!.. и даже о галстуке в такую жару… Помещение настраивает на расслабленный отдых, а для меня это просто возможность быстро восстановить силы.

Мелодично звякнул интерком. Я сказал лениво:

– Связь.

В стене вспыхнул вмонтированный дисплей, очень красивая женщина сразу отыскала меня взглядом и сообщила музыкальным голосом, деловым и игривым одновременно:

– Первая ознакомительная встреча состоится через два часа в главном корпусе. Вы будете?

– А что, – спросил я, – могу отказаться?

Она лукаво улыбнулась.

– Вы – хозяин. Хотите – присутствуете, хотите – игнорируете.

– Я буду, – сообщил я. – У вас прекрасная видеоконфа. Я еще не видел такого разрешения!

Девушка улыбнулась снова, показав очень ровные и красивые зубки.

– В следующем году поступит в продажу, – сообщила она. – Все передовые технологии – у вас.

Кристина показалась вверху на лестнице, в белом махровом мягком халате, в таких же пушистых тапочках, на голове тюрбан из белого полотенца, такая смешная и непривычная, я-то привык видеть ее после ванной несколько иной. На ходу вытирая волосы, поинтересовалась:

– Вы с кем-то разговаривали?

– С интеркомом, – ответил я.

– Да? А мне послышался женский голос!

– Это виртуальная женщина, – ответил я великодушно. – Правда, с новыми технологиями…

Ее высокие узкие брови взлетели на середину лба.

– Что это значит?

– Что такую женщину можно трогать, щупать… Если она влепит по роже, останется кровоподтек. Хотя, надеюсь, не влепит.

Ее серые глаза стали изумрудно-зелеными. Губы сжала, она перевела дыхание и сказала уже тихо:

– Да, конечно… Здесь вас встретили так, что уж точно не влепит…

– Как знать, – ответил я легко. – А если меня сочтут за извращенца?

Она молча смерила меня взглядом. Я сразу ощутил себя дураком, не умею поддерживать простую легкую болтовню. Во-первых, на каждого из нас есть солидное досье, во-вторых, каждый видит, что у меня самая что ни есть простая и неиспорченная рабоче-крестьянская натура.

А лучшие на свете психологи – женщины.

Ванная – роскошь, не настолько огромная, чтобы ощутить агорафобию, с размерами тоже нужно знать меру, а как раз то, чтобы чувствовать себя привольно и уютно. Я тщательно побрился перед огромным зеркалом, переступил край ванны, где мощная струя из душа едва не пригнула к полу.

Я начал уменьшать напор воды, из апартаментов донесся какой-то легкий шум. Почудилось, что дверь открылась… потом закрылась после долгой паузы. Кристина, подумал я, хотя Кристина носится как молодой олененок, ее каблучки стучат так, что слышно в Москве.

Вытирался я долго, неспешно, на самом деле просто малость трусил выйти. Через приоткрытую дверь рассмотрел, что у большого стола появился небольшой столик на колесах. На столе уже три бутылки, за кого они меня принимают, блюда накрыты блестящими металлическими колпаками, сберегают тепло.

Пока не остыло, пообедали, по Интернету уже подробнее ознакомился с достопримечательностями острова. Кристина бродила по дворцу за мной, как хвостик. Призналась смиренно, что страшится потеряться. Ведь я даже ванну принимал, оказывается, в другой половине своих апартаментов. Она так и не нашла, а то бы пришла потереть мне спинку. Да и вообще потереть.

До начала встречи оставалась четверть часа, я свистнул, Кристина примчалась и встала в позе цирковой собачки на задних лапах.

– Что изволите, господин?

– Пора, – сказал я сварливо. – Ты так и пойдешь?

– А что, недостаточно серьезно?

Я поморщился.

– Чересчур.

– Но, Владимир Юрьевич, – запротестовала она, – там же виднейшие инфисты мира!.. Как-то непристойно в короткой юбке…

– В такую жару? Мы из Москвы с собой привезли!.. Замени это… ну это безобразие на шорты, да поскорее. Догонишь на улице. Видишь, как я одет?

– Ну, вам можно! А я – простая, я так себе…

Солнце не прыгнуло на голову и плечи, как всегда озверевшее кидается с крыш Москвы, здесь тихо и ласково коснулось кожи, словно с ног до головы обцеловала стайка мелких рыбешек.

Кристина в который раз ахнула. Но при взгляде на главное здание в самом деле перехватывало дух. Мы как будто перенеслись в следующий век, а то и на два сразу. Такое здание может существовать, в самом деле, только в одном экземпляре, до серийности у технологий еще руки не доросли. Страшно даже подумать, сколько это стоит, за одно такое здание можно второй Нью-Йорк отгрохать.

От дверей, как почудилось, доносилась музыка. Когда двери распахнулись, я понял, что в самом деле только чудилось. Само здание навевает музыку, а в моей мохнатой душе нечто приподнимается, волнуется, расправляет белые крылья… это у меня-то белые?

В главном зале с полсотни человек, что вообще-то много, ведь симпозиум только для семерых. Остальные – секретарши и секретари, менеджеры и прочий обслуживающий персонал. К счастью, абсолютно нет массмедиков. Конечно, что-то в печать да просочится, и не что-то, но все же приятно, что не видишь эту назойливую ораву, по старинке считающую главными лицами на любом собрании или торжестве только себя.

С удивлением и радостью ощутил, что почти не робею, хотя здесь лица, перед мощью которых вся президентская рать – ничто. Вон стоит, окруженный кучкой почтительно слушающих, высокий и крепко сбитый массивный толстяк со свирепым и очень знакомым по портретам лицом. И хотя походит на немецкого бюргера, что в день съедает полтонны сосисок и выпивает бочонок пива, сваренного в собственной пивоварне, каждый при взгляде на него скажет с уверенностью – профессор! Он и сейчас хищно посматривает по сторонам, крылья огромного мясистого носа дергаются, ловя запахи кухни, но это все равно профессор, профессорское прет из него мощно, ведь Ломоносов оставался гением науки, хотя ломал по две подковы разом, а Мартин Лютер – великим реформатором церкви, что бывал весьма озорен в пьяных дебошах.

Это – Челлестоун, первый из школы Дитриха Мюллера, самый сильный и, пожалуй, единственный, кого из всей шестерки стоит принимать всерьез. Это Мюллер сумел объявить и навязать в качестве высших ценностей взгляды трясущегося за жизнь и свой огород обывателя. Они же были объявлены высшими общечеловеческими ценностями. Все волнительное, тревожное и непонятное с его подачи стало обывателем отметаться с ходу. Без всяких споров и дискуссий, ибо в них можно потерпеть поражение, потому Мюллер рекомендовал сразу приклеивать ярлык, который лучше всего срабатывает как раз на интеллигентах, которые и есть самые трусливейшие из обывателей. Самые ходовые ярлыки, которые по его методике сразу прекращают любые разговоры, это – фашист, нацист, националист, расист, шовинист, противник свобод… Неважно, что ничего общего затронутые вопросы с этими явлениями не имеют. Зато разговоры сразу испуганно обрываются, а от того человека, на которого кто-то указал пальцем и крикнул «Да вы, батенька, фашист!.» сразу же шарахаются во все стороны, едва не выбрасываясь из окон.

Да, то была великая победа школы Дитриха Мюллера, юсовца немецкого происхождения, чьим первым учеником стал Челлестоун. Челлестоун развил, дополнил, умело применяет на практике, ибо для Мюллера это была больше игра, он создавал модели и откровенно презирал тех, кто им следует, а Челлестоун внедряет в жизнь с полной верой в правильность и сверхценность этой модели.

В трех шагах левее точно так же толпятся вокруг невысокого и подтянутого мужчины, аристократа с ястребиным лицом. Почему аристократа, не знаю, но такими представляю ученых викторианской Англии. Профессор Соммерг, подумал я, вам хорошо подошел бы напудренный парик с косичкой. И с бантиком на косичке. Но, увы, вас опередили панки и мексиканцы.

Челлестоун благодаря своему росту сразу заметил меня. Он всегда все замечает, я вижу по его работам, на все реагирует быстро и неожиданно… для всех, но не для меня.

Я смотрел, как он раздвинул толпу и двинулся, как ледокол, в мою сторону. Голову слегка втянул в плечи, мне его поза показалась похожей на боксерскую стойку. Он и походил на боксера-тяжеловеса в отставке, эдакого экс-чемпиона, теперь тренера высшей лиги.

– Вольдемар! – сказал он громогласно. – Хоть вы и прячетесь за неким железным занавесом, но мы знаем ваши портреты…

Моя ладонь утонула в его громадной пятерне. Я задержал дыхание, а когда он освободил мои слипшиеся в одну побелевшую массу пальцы, попробовал осторожно пошевелить ими, чтобы туда пошла кровь. Челлестоун обернулся, гаркнул зычно:

– Соммерг!.. Черт, Соммерг!

Соммерг выбрался из окружения, бросил на Челлестоуна ядовитый взгляд, а мне сказал с исключительнейшей вежливостью:

– Добро пожаловать, мистер Владьимир! Мы рады видеть вас… Меня зовут Джастин Соммерг, я профессор, а не черт, как почему-то решил мистер Челлестоун…

Мы обменялись рукопожатием, Челлестоун оглушительно хохотал. Заслышав наши разговоры, от другой группы отделился очень живой господин, румяный, с бакенбардами, взлохмаченный, с блестящими, как у цыгана, глазами, весь шустрый и подвижный, как ртуть. Я узнал лучшего инфиста Франции Шарля де Лакло, видел портреты на его сайте. Он пошел к нам быстро, на ходу разводя руки. Я даже подумал, что кинется мне на шею, но господин лишь крепко сжал мне ладонь обеими руками, сказал с жаром:

– Как я рад!.. Вы Владимир Факельный?.. Ух, я вас представлял старше!.. Владимир, как насчет этого нового месторождения нефти у берегов Африки?.. Давайте шарахнем по прибрежным государствам… надо посмотреть их собачьи имена на глобусе, идеей восточных единоборств? Представляете, негры визжат и кувыркаются в кунфу, как какие-нибудь обезьяны-юсовцы! Передерутся, а мы тем временем введем там военный режим с последующим…

Я кое-как освободил длань, пальцы у него твердые и горячие, а он, смотря мне в лицо живыми цыганющщими глазами, тут же продолжал жизнерадостно:

– Тогда солипсизмом! Негры ж не знают, что это такое!.. Шарахнем так, что по всем их замбабвам побредут придурки, твердящие, что, кроме них, никого на свете и самого света тоже нет… А мы тем временем моментальненько приберем к рукам…

Я не успел отказаться, Челлестоун расхохотался громко и нагло, глазки его стали совсем маленькие, медвежьи, заявил авторитетно:

– Вольдемар, не слушайте…. Кстати, в соседнем зале уже накрыли на стол.

Для Лакло это был рев медной трубы, зовущей на бой с бифштексами, он ринулся вперед, волоча меня. Я высвободился, Лакло унесся, а Челлестоун посмотрел ему вслед с выражением непередаваемого презрения, сказал достаточно громко, чтобы слышало его и чужое окружение:

– Никчемный человек. Идей много, но ни одну еще не довел до конца.

Да, подумал я, если бы Лакло все свои идеи доводил до конца… Или хотя бы половину. Нет, и трети было бы достаточно, чтобы… Я зябко повел плечами, мы двинулись с Челлестоуном и Соммергом в сторону зала. Широкие ступни Челлестоуна так и норовили наступить мне на ногу, я отпрыгивал, как заяц, но делал вид, что это я так, от живости. От Лакло заразился. Кристина по одному моему взгляду молниеносно оказалась рядом, взяла под руку, и мы направились в зал.

Соммерг внезапно сказал сухим дребезжащим голосом:

– А вот и Лордер. Я уж думал, не приедет.

Перед широким панорамным окном стоял и смотрел на океан высокий сухощавый мужчина, весь коричневый от плотного загара. Он был в рубашке с короткими рукавами и шортах, как и многие, кого я видел за последний месяц, но у них просто рубашка и шорты, а у Лордера выглядели, как охотничий костюм для сафари.

Он держал в правой руке фужер вина, взгляд задумчив, от окна падает мягкий свет и красиво озаряет мужественное лицо, играет в бокале, рассыпая искорки по стеклу и высвечивая поднимающиеся воздушные пузырьки. Он в самом деле хорошо смотрелся бы на охоте, где-нибудь в саванне, подтянутый и целеустремленный.

Зачуяв наше приближение, Лордер повернул голову, не потревожив корпус. И снова в этом движении нечто от аристократа, лорда, особы королевской крови, что следят за каждым жестом, отсекая все ненужное. Холодные серые глаза без улыбки просканировали нас цепким взглядом, взвесили и наклеили на каждого ценник, затем губы слегка раздвинулись, что обозначило улыбку…

– А, дорогой Челлестоун!.. Мое почтение, профессор Соммерг… А это, если не ошибаюсь, тот самый знаменитый Владимир?

Да что они все путают имя с фамилией, подумал я раздраженно. Нарочно, что ли? Новый прием в инфизме? Надо им тоже что-нибудь ввинтить или засандалить… А то и засадить по самые бэцалы в порядке ответного шара.

Серые холодные глаза изучали меня без всякого выражения. Человек, вспомнил я из старых романов, рожденный повелевать… Хрен тебе, в своем юсовском курятнике повелевай, а здесь я – рожденный повелевать, ломать, строить, создавать, творить!

Его бесстрастное лицо чуть дрогнуло, уловил, что я не признал себя аристократом нижнего ранга, тем более – простолюдином, зато считаю себя варваром с большим топором, что сметет на хрен все его королевство вместе с их цивилизацией, а на обломках создаст новую аристократию, уже из варваров.

– Впервые, – сказал он тем же бесстрастным голосом, – видим Владимира на симпозиуме такого уровня… Как это удалось?

Я показал на Кристину.

– Вы будете смеяться, но выпросило вот это существо. Говорит, никогда не была на море! Брешет, наверное…

Кристина засмущалась под устремленными на нее взглядами. Румянец пополз по щекам, перекинулся на уши, сполз на шею. Это было восхитительно, я сам глазел во все диоптрии, такого еще не видел.

– Ну почему брешет, – загрохотал Челлестоун оглушительным басом, – почему брешет? Вы уж совсем засмущали девушку… А если и брешет, то что? Все они брешут, но разве это порок? В мире вообще нет пороков, все дозволено!!!

Я видел, как во взглядах, брошенных на Кристину, замелькали молниеносные расчеты: а нельзя ли эту смущенную вместо рычага, а насколько он надежен, а не трюк ли, слишком просто я сказал, это ж вложить им в руки оружие, а не ложный ли след, а не двойная ли петля с параллельным выходом в незащищенный тыл…

Между нами сновали редкие официантки, все особи женского пола, что понятно, мы-то все самцы, на мужчин смотрим ревниво, так что убрали всех, а женщины вроде бы все наши. Даже, если это только ощущение, что все наши, и то приятно, но думаю, что здесь в самом деле все наши.

Несмотря на яркое солнце, бьющее в окна, никто не носит темные очки: среди джентльменов считается дурным тоном смотреть на женщину раздевающими ее фильтрами, а официанткам, понятно, это вообще запрещено. Правда, можно бы носить очки без фильтров, но никто не в состоянии отличить по внешнему виду простые солнцезащитные от очков со встроенными в оправу компьютерами. Да и нет уже таких, простых. Кто хотел исправить зрение, тот исправил хирургически, сейчас это занимает три минуты, а очки носят для корректировки зримого несовершенным человеческим глазом. С помощью очков можно смотреть даже внутрь зданий, мгновенно получать любую информацию о предмете, на который падает взор, приближать изображение, масштабировать, смотреть с помощью рентгеновских или гамма-лучей, но, конечно, первое, что сделали хакеры, это подправили одну из прог, и теперь каждый может рассматривать собеседника хоть одетым, хоть голым, хоть наряженным в костюм папуаса.

Да, джентльмены, даже служанки могут быть уверены, что даже их не рассматривают через раздевающие светофильтры. Впрочем, вряд ли здешний персонал это бы смутило. Значит, хотят продемонстрировать мне, что никто даже взглядом не посягнул на мою Кристину. Очень деликатно, ничего не скажешь.

Мы вошли в зал, но здесь, как я понял, еще не застолье, а просто нечто вроде светского раута, разминка перед первым серьезным общением инфистов экстра-класса. На столах, накрытых белоснежными скатертями, чернеют горки икры в вычурных вазочках, на широких блюдах – тысячи крохотных бутербродиков, красная икра в розетках покрупнее, а высокие бокалы на длинных ножках застыли в ожидании, когда их возьмут властные руки.

Возле длинного стола, обильно и богато накрытого, двое с бутербродами в руках беседуют живо, увлеченно, не обращая внимания на вновь вошедших. Один, не глядя, цапнул со стола бутылку с длинным горлышком, отпил прямо из бутылки, как харьковский грузчик, второго это не смутило, воспользовался паузой, чтобы проглотить остаток бутерброда, потом снова заговорил быстро и часто.

Второй оглянулся, на меня в упор взглянули острые, как ножи, глаза. Это был крупный костлявый мужчина с холодными проницательными глазами. Он весь показался мне из костей, но худым не выглядел, кости широкие, плотные, да и череп просто бычий.

– Осваиваетесь? – спросил он. – Я – Борко Живков. Надеюсь, слышали. А вы господин Владимир Факельный?.. Как вам здесь?

– Непривычно, – признался я.

– Что именно? – осведомился он живо.

– Коллекционный «Кумар» из горла – это круто, как говорят мальчишки…

Живков оглянулся на собеседника, отмахнулся.

– Это Ноздрикл. Он не отличает коллекционное от ординарного, что для грека просто чудовищно. Впрочем, какой он грек…

– А кто?

– Да все мы такие греки, – сказал Живков хмуро. – В Греции еще во времена славянского нашествия греков было меньше одного человека на сто славян, а потом еще турки и всякие-всякие народы…

– Турки тоже разбираются в винах, – заметил я.

– Так я ж говорю, еще и всякие-всякие. Славяне, к примеру, больше разбираются в водке, а курды, их уже в Греции треть, – так и вовсе ничего не соображают. Правда, чего других хаять, я тоже в винах полный профан… А вы?

– Отличаю, – ответил я, – но с трудом… Здравствуйте, мистер Ноздрикл!

Ноздрикл пожал руку, засмеялся коротким сухим смехом, но глаза его уставились поверх моего плеча. В них отразился мрачный восторг. Я оглянулся, Кристина приближается, словно светясь вся изнутри, в глазах восторг и восхищение, а во взгляде, который бросила на Живкова и Ноздрикла, отразились испуг и преклонение.

Живков поклонился, бережно взял ее за пальчики и, низко склонившись, поднес к губам. Я видел, как Кристина уже напряглась, готовая выдернуть руку, но, видимо, сообразила, что этот страшноватый мужчина не перекусит ей пальцы, хотя зубы еще те, сдержалась, слабо улыбнулась.

– Как здесь… славно…

– Славно? – переспросил Живков. – Вот теперь, когда вы появились, теперь в самом деле славно!

Все обломилось в доме Смешальских, подумал я хмуро. Болгарин изображает галантного хранцуза, грек не разбирается в винах, а я вот возьму и не напьюсь, как надлежит русскому, чем всех удивлю, а то еще и вызову потрясение мировой экономики. И обрушу доллар, чего все страшатся… А может, в самом деле обрушить? Так сказать, порезвиться напоследок в старом мире?

На столах только самые дорогие из коллекционных вин и самые дорогие, редкие блюда. Здесь наконец-то обнаружились вдоль стен неподвижные, как статуи, официанты. Я уже начал подумывать, не самим ли убирать грязную посуду. Так, для экзотики. Или чтобы ощутить и себя людьми труда.

Из-за моего плеча неслышно появлялась рука в белоснежной перчатке, убирала пустые тарелки, ставила очередное блюдо, наполняла фужер. Кажется, я и Ноздрикл не одни здесь, кто достаточно равнодушен к особо знаменитым винам. Пьем то, что кажется вкусным, а положено это к рыбе или к мясу – об этом пусть помнят те, для кого мы придумываем законы, правила, мораль, этику и правила этикета. Смешно придерживаться этих правил тем, кто знает, с какой легкостью можно поменять их на противоположные, и все будут искренне считать, что именно так правильно.

Глава 3

Я неторопливо ел, отхлебывал из бокала прохладное вино, взглядом показывал Кристине, чтобы не стеснялась. Все эти владыки мира, как и я, в штанах носят гениталии, сопят на бабах, пыхтят и тужатся в сортире. Так что не стесняйся, ты пыталась затащить в постель не самого слабого из владык…

Кристина чуточку приободрилась. По лицам могучей шестерки я видел, что они все понимают. Да, мы – владыки этого мира. Это только простой люд все еще по старинке считает вершителями судеб президентов, канцлеров, даже королеву, папу римского и прочих коронованных или избранных, ха-ха, всенародным голосованием плебса, что за panem at cirzenses проголосует хоть за козу в президентском кресле.

Мы давно показали свою мощь. К примеру, пару сот лет один из нас написал пьесу «Висенте Овехуна», в которой феодал принуждает крепостную к исполнению ею обязанности первой брачной ночи. Разгневанные зрители сразу после премьеры пьесы разгромили имение ближайших аристократов, а потом пошли жечь их и дальше по стране, вешать, громить и вообще изничтожать как класс. Восстание не затихло, как ожидалось, ширилось и в конце концов привело к полной ликвидации того, что называем феодальными привилегиями.

Но и тот случай не научил относиться к писателям с достаточным почтением. Или осторожностью. Наверное, потому, что в массе своей писатели – достаточно тупые и недалекие твари, а нормальный человек судит по одному обо всех. Это, собственно, верно, но писатели – исключение. Ни один человек не может быть сильнее другого втрое или впятеро, а вот писатель может быть сильнее остальных своих собратьев, вместе взятых, в сто тысяч, в миллионы, в неизмеримое количество раз.

Слева от меня артистически работает ножом и вилкой Соммерг. Худое лицо серьезно, неподвижно, взгляд обращен в тарелку, но я знаю, что он видит и замечает все вокруг. Соммерг – не только инфист высшего класса, но последние пятнадцать лет возглавляет отдел Департамента социологических исследований. Он разработал концепцию переноса мишени, когда противник бросает все силы на достижение заведомо ложных целей.

В частности, он подхватил полузабытые в старой России экзотические поиски родины ариев и сумел еще в Советскую эпоху навязать эту идею немалой части русской интеллигенции. Тогда шло глухое брожение, недовольство, надо было срочно взять его под контроль, и Соммерг под видом оппозиции режиму предложил внедрить подобную интерпретацию в идеи патриотизма. Мол, коммунизм стирает все различия, даже слово «русский» заменяет на «советский», но своих предков надо знать, а наши предки Рим спасли, а потом разрушили, пирамиды в Египте построили, и вообще арии – это даже не германцы, а самые что ни есть русские…

Провокация удалась блестяще. Целое стадо баранов ломанулось в услужливо распахнутые ворота. В солидных журналах появились глубокомысленные рассуждения о родстве русского языка с индоевропейским, а значит – мы древнее всех прочих народов, и этруски вон тоже русские, и Троя – родина русов, и Америку открыли русские… Это вызывало хохот в других странах, которые могли в доказательство своей древней культуры предъявить нечто больше, чем странную надпись из шести букв на глиняном черепке.

Сейчас Соммерг занимается проблемами религии, еще и поэтому я рассматриваю этого гада как одного из самых серьезных противников. В инфизме, инфизме.

Чуть дальше громогласно вещает прописные истины Челлестоун, с ним до крика спорит Лакло. Челлестоун – единственный среди нас нобелевский лауреат. Правда, не за инфизм, за тот еще премий не дают, ибо границы не очерчены, да и как-то еще не подвели базу под использование этого страшного оружия, не нарядили его в белые одежды ангела-миротворца.

Нобелевская за достижения в социологии, членство в половине академий мира, масса научных работ… но все-таки количество премий впечатляет. Кроме известных и весомых во всем мире, он ухитрился собрать и целую коллекцию экзотических, вплоть до Национальной премии Зимбабве за открытия в языкознании.

Ужин был достаточно легким. Сбалансированным и легко усваиваемым, чтобы успело перевариться до сна. Здесь, похоже, за своим здоровьем блюдут. Хотя, как иначе, все западники, а жизнь у населяющих Запад народов сейчас самая высшая из ценностей. Ничего, уже скоро…

Я запил соком, Кристина давно как школьница положила нож и вилку параллельно друг другу, только рукояти соответственно в разные стороны. Белая рука в перчатке тут же бесшумно убрала тарелку. Я сказал негромко:

– Ну что, отваливаем?

Она прошептала испуганно:

– Как?.. Здесь же только начинается…

– Ждешь дискотеку? – поинтересовался я.

– Какой вы грубый, Владимир Юрьевич…

– У тебя чему не научишься, – прошептал я тихо. – Вылезай, расселась!..

Ни за что не поверит, мелькнула мысль, почему хочу в свои апартаменты. А причина банальна… Куда бы я ни уезжал: на пляж, на дачу к друзьям, на пикник, – всегда через часок-другой начинал тоскливо думать: ну на фиг мне это натужное веселье?.. И чего прикидываюсь, что мне нравится подгоревшее на костре мясо и «свежий воздух» – наполовину из дыма, наполовину – из комаров, которым по фигу этот якобы отгоняющий их дым? Вот сейчас бы домой на диван, ноутбук на колени, продолжил бы работу над своей книгой, что перевернет мир…

По опыту знаю, что когда приду домой, то на ноутбук и не взгляну, дома могу не работать неделями, но при любой оторванности от дома сразу: ах, как бы я сейчас работал!

Когда вернулись, Кристина ринулась исследовать апартаменты по второму разу. Я раскрыл ноутбук и… задумался. Конференция производит странное впечатление. Во-первых, нас слишком мало, всего семеро. Во-вторых, свободный обмен мнениями, как значилось в приглашении, – что это? Никто из нас не дикарь: Челлестоун, Соммерг, да и все остальные, предпочитают видеоконфы. Точно так же могли бы встретиться в виртуальном пространстве, находясь каждый в своем кабинете.

– Владимир Юрьевич, – донесся сверху голос Кристины, – там наверху чересчур большая спальня…

– У тебя агорафобия?

– Вот-вот, – согласилась она поспешно, – именно это умное слово!

– Терпи, – велел я безжалостно..

– Боюсь, – сказала она жалобно. – Можно я… в вашей?

– Еще чего, – ответил я с достоинством. – Будешь одеяло стягивать, лягаться.

– Я не лягушка!

– Храпеть…

– Я сплю на боку, как зайчик!

– Зайчики спят на брюхе.

– Как скажете, Владимир Юрьевич, так под вами и лягу!

– Размечталась, – сказал я саркастически. – Ладно, пущу на коврик. Нет, на тряпочку. Да не возле постели, а около двери.

Она завизжала, подпрыгнула, лихо съехала вниз на перилах. Половина победы есть, уже в одной спальне. Ну, а в таком случае и сто тысяч антониев не выстоят. Одни женские гормоны не дадут мне спать спокойно. Вообще не дадут спать. Тем более что ели какое-то уж очень жгучее мясо, наперченное, хоть и просто тающее на языке. Все-таки у разума и сердца голоса только совещательные, а решающий голос у пениса.

Возможно, эти ребята хотят получить более полное представление? Не знаю, вполне вероятно изобретение анализаторов запаха, пота, что позволяет дать более полный контроль над человеком. Если так, то сейчас на меня нацелено несколько телекамер, а ночью снимут особенно богатую жатву, записывая и анализируя нашу возню в постели. В эти минуты человек особенно откровенен… хотя не представляю, что могут вынести обо мне: я вполне разделю себя на трахающуюся обезьяну и высокоинтеллектуального сапиенса. Сапиенс у меня никогда не трахается, а обезьяна не пишет романы.

Перед глазами всплыла аудитория, сорок пар вопрошающих глаз. Перенимайте приемы, сказал им я мысленно. Те самые удачные приемы, которые доказали свою убойную силу у других авторов. Будь это кино, живопись, телевидение или компьютерные игры – это все инфизм, мощное оружие. Это повторяю потому, что на вас будут оказывать мощное давление, указывая, «как надо» писать, изображать, под каким углом и так далее. Вы устоите, когда будет напирать власть в лице президента страны, тайных служб в лице ФСБ или прочих гестапов, но куда труднее отбиться от доброжелателей в личинах жены, тещи, задушевных друзей, приятелей, старого школьного учителя, соседей по дому…

Все они учат, «как надо писать». Любая домохозяйка может указать, что вот такой-то образ неверен, юсовцы, к примеру, не такие тупые и злобные, а вовсе среди них попадаются даже вполне интеллигентные люди! Хм, думаете, юсовские писатели и режиссеры не знают, что среди русских тоже попадаются вполне интеллигентные? Но в каждом фильме, каждом романе, каждом сериале, каждой компьютерной игре русские – это такие отморозки, тупейшие и злобнейшие, что прямо так и хочется на всю Россию сбросить атомную бомбу! То есть свершить то, чего режиссер или писатель добивался изо всех сил: вызвать определенные эмоции, закрепить их частым повторением, создать устойчивый образ, растиражировать, добиться нужного поведения читателей в будущем…

Поэтому не надо: «они тупые, пусть пишут эти тупые боевички, а вы пишите умную прозу». Когда в вас стреляют этими боевичками, то надо стрелять в ответ, иначе не успеете дописать свою нетленку. И стрелять надо тем же калибром, а по возможности – бить сильнее, точнее, злее!

Бейте их, сказал я мысленно, бейте… пока еще есть время. А время есть, я только приступил к вылавливанию багов…

– Эй-эй, – сказал я предостерегающе. – Кристина, не шали. Ляг вон на том диване… Или то другая кровать? Черт, зачем тут столько?..

– Владимир Юрьевич… Постель без женщины – это не постель, а койка.

– Dixi, – отрезал я. – Может быть, я большее удовольствие получаю, воздерживаясь?.. Такое не думала?..

Она послушно легла на второе ложе, спросила оттуда озабоченно:

– Владимир Юрьевич… а это не какая-нибудь новая перверсия?

Я брезгливо поморщился.

– Разве в этих делах может быть что-то новое?

– Не знаю, – призналась она, опустив глазки. – На меня все богатство выплеснули еще в пятнадцать лет. А потом шли только скучные повторы. Но… а вдруг?

– Вот и попробуй его сейчас, – отрезал я.

К своему удивлению, заснул довольно быстро и крепко. Конечно, простыню испачкал, но это ерунда, «Тайд» все отстирает, а вообще-то я молодец. Пусть святой Антоний умоется.

На другой день короли инфизма выглядели несколько помятыми. Похоже, намеревались наблюдать долгий ритуал переползания зайчика поближе к моей постели, а потом и в постель, все это время сидели перед мониторами и глушили кофе.

То, что я заснул, аппаратура доложила им сразу, но Кристина наверняка не спала, вздыхала, ворочалась, а то и ходила голышом к холодильнику за охлажденным соком. Оставалась надежда, что она все же прыгнет ко мне в постель… не у Кристины, а у них оставалась надежда, юсовские женщины настояли бы на своих правах, но Кристя все-таки не юсовская… во всяком случае, так говорит, и к утру я их умыл почище святого Антония.

Когда утром мы все сошлись к завтраку, мы с Кристиной выглядели свежее всех. Правда, Лордер выглядел почти неплохо. Да еще жизнерадостный Лакло, блестя живыми глазами, ринулся к нам навстречу, распахнул объятия. Я ловко уклонился, он ухватил руку Кристины и принялся с жаром целовать, быстро продвигаясь по кисти вверх, и если бы смущенная Кристина не воспротивилась, через пять поцелуев его губы были бы уже на ее обнаженном плече.

– Владимир, – вскрикнул воспламененный Лакло. – Вы свежи, как английский огурчик!.. Как вам это удается?.. Завидую!.. Владимир, есть блестящая идея, может, прямо сегодня… или завтра к утру уж совсем точно, встряхнуть скандинавские страны, что уже в столетней спячке!.. Я придумал, как вызвать движение Талибана, а в Швеции возродить викингов… что можно назвать, скажем, берсеркизмом!.. Представляете, камикадзе, берсерки, талибы… Да вся Америка взвоет!

Я отстранился.

– А при чем здесь Америка?

– Но разве не надо ей дать по зубам? – спросил Лакло коварно. – Желательно, кувалдой?

– Я не добиваю падающих, – ответил я. – А какова программа на сегодняшний день?

Лакло изумился невероятно, как все, что он делал или говорил, было умножено на энную степень.

– Программа? – переспросил он потрясенно. – Кто на свете осмелится создавать программу для нас? Для тех, по чьим программам двигается цивилизация?.. Живут народы?.. Свергаются режимы?.. Летают жуки и светит солнце?

Он театрально взмахивал руками, Кристина смотрела на него с почтением и опаской.

– Значит, – уточнил я, – нам дана полнейшая свобода?

Лакло завопил:

– Кристина, посмотрите на этого… этого странного человека с другой планеты!.. Что говорит, что говорит?.. Кто нам может дать или у нас отнять, если сами даем, отнимаем, создаем, рушим… целые миры!.. Да, впервые съезд не скрывает своих целей под вывеской глубокомудрых докладов и последующей пользы для финансирующих организаций! Мы съехались сюда, чтобы пообщаться, оттянуться, побалдеть, перекинуться парой слов не со скучными подчиненными по работе или соседями по коттеджу, а с себе подобными… Признайтесь, ведь там, у себя, вам не с кем поговорить откровенно!.. Ведь все – всего лишь материал для наших экспериментов. К тому же чаще всего весьма туповатый материал, с крысами и то интереснее…

Он жестикулировал с такой скоростью, что руки мелькали, как крылья ветряной мельницы. Лицо постоянно менялось, от него во все стороны били незримые молнии, вокруг него сгущались силовые поля, сам он был суперконденсатором огромных энергий.

Челлестоун увидел нас, подошел, угрюмый и раздраженный, как медведь весной, сказал саркастически:

– Владимир, не поддавайтесь… Он даже меня однажды раскачал на авантюру.

Лакло вскричал пламенно:

– А что, не удалась?.. Что, не удалась?

Челлестоун сказал зло:

– Трус поганый!.. Бросил идею, всех увлек, а сам – в кусты?.. Мы отдувались сами. Едва-едва не сорвалось…

– Какие кусты? – завопил Лакло. – Вы забыли, что в это время творилось в Индии и Пакистане? Это моих рук дело!.. Стал бы я увязать с вашей ерундой, там школьники бы справились!

Я переводил взгляд с одного на другого, поинтересовался вежливо:

– Это вы о той операции с президентом… как его, забыл, очень невыразительная личность, и его секретаршей?

– Практиканткой, – уточнил Челлестоун. – Практиканткой, которую послали на стажировку в Белый дом. Вообще-то дело прошлое, можно чуточку рассекретить… Да и какие секреты от своих, вы и так всю операцию можете видеть до мельчайших деталей. Даже без фактов. Честно говоря, на заверения Лакло мы не полагались совершенно, а всю операцию просчитали двенадцать раз на самых мощных компьютерах! К счастью, в нашей стране очень предсказуемые жители. Самые предсказуемые на планете, что, ессно, облегчает правление и обеспечивает устойчивость режима… Ту девушку, Монику, мы отбирали очень тщательно. Она прошла курс особой подготовки, а потом уже вместе с президентом и нею мы тщательно отрабатывали сценарии нечаянного разоблачения, просачивания фактов в прессу, реакцию общественности…

– Но там были кое-какие проколы, – заметил я. – Хотя рука режиссера чувствовалась сильная, опытная, умелая. Я сразу подумал на вас, Джон. Других мастеров что-то припомнить не мог.

Он заулыбался, что-то буркнул себе под нос, что могло означать благодарность, расцвел, но тут же раздраженно покачал головой.

– Уже растут, – сообщил он хмуро. – Молодые, зубастые, хищные… Пройдут по трупам, не поморщатся. Настоящие профи! Берутся доказать, что в Африке полно пингвинов, в Антарктиде растут пальмы, а негры такие же люди, как и мы. И, веришь ли, доказывают!..

– У вас там очень мощные средства пропаганды, – заметил я. – У нас такое не пройдет.

– Почему? У вас телевидение развивается бурно, спутниковый Интернет…

– Менталитет, – обронил я. – В России недоверие к пропаганде в крови. Я не знаю, когда это началось: то ли с обещаний построить коммунизм за пятилетку, то ли с реформ Петра Первого, то ли с призвания варягов… А может, и намного раньше. В любом случае, у нас каждый скажет убежденно, что все газеты врут, телевидение брешет, по радио одна брехня, все до единого политики – продажные шкуры, президент дурак и ничего не понимает.

Он опешил, поинтересовался осторожно:

– Так что же, разве у вас никто газет не выписывает?

– И газеты выписывают, и ящик смотрят, – ответил я. – Но – не верят!.. Охотно смотрят ваши голливудовские фильмы, но говорят – фигня, дешевка. Смотрят наши отечественные – фигня, играть не умеют, пленка плохая. Читают газеты от корки до корки – фигня, брехня на брехне, дешевые сенсации!.. И так хорошо после этого на широкой и вольной русской душе, когда чувствуешь, что всех их, гадов, раскусил, никому не дал себя обмануть!.. Но, возвращаясь к Монике и президенту, скажу, что кампанию вы провели профессионально и в обществе сдвиг проделали… если можно так сказать… нельзя?.. Фиг с ним, вы за месяц изменили сознание целого поколения. С того момента, когда суд, разбор, президент выкладывает на стол суда свой пенис, а судьи его внимательно и серьезно осматривают, измеряют, сравнивают с муляжом, который сделала по памяти практикантка из Белого дома. Все остальное неважно, даже если бы президента ждал импичмент. Но его ждало оправдание, а это только усилило лавину. В общественное сознание вошло сразу прочно и надежно: раз уж сам президент страны в своем кабинете дает отсасывать студентке, а жена даже не выразила неудовольствия, то, значится, им тем более можно все – есть пример! А жены пусть не вякают, это же так естественно: совать пенис в рот служащим… Жена тем более должна помалкивать, ей точно так же суют в рот на ее работе, и она не станет из-за такой безделицы выражать неудовольствие боссу, ведь от этого зависит и продвижение по службе, и повышение жалованья… Таким образом в вашей юсовской семье устанавливаются прочные семейные отношения уже на новом, так сказать, уровне понимания.

Он оскалил зубы, рыкнул:

– В современной семье.

– Что?

– Вообще в семье сегодняшнего дня, – повторил он, – не только в юсовской, как вы изволили…

– Да-да, верно, – согласился я. – Просто в юсовской это проявилось раньше, чем в других. И сильнее, шире. Вообще юсовцы – люди прозаически положительные. Они хотят быть правыми по закону гражданскому и ничего не хотят слышать о законах нравственности. Теперь единственным орудием самозащиты юсовца является предельный цинизм. Вы перекроили мораль во всем мире! У нас в стране семейные отношения тоже строятся по «принципу Челлестоуна».

Он польщенно показал мне большие ослепительно белые зубы по двести баксов за штуку.

– Такого термина еще нет…

– Есть, – признался я. – Я сам его ввел. Хотите, покажу «Вестник Академии Наук», там моя статья об этом принципе? С моей легкой руки уже в двух работах этот термин приняли, используют. Честное слово! Правда, пока только у нас, в России…

Он оживился:

– Позволите взглянуть?

– Дам пару экземпляров, – пообещал я. – Мне сигнальных отвалили целую пачку. Обязательно пришлю.

Он потер руки.

– Прекрасно, прекрасно! Раздам коллегам, буду ссылаться на вашу работу. Тем более что в наших кругах вас очень ценят и опасаются. И следят за вашими работами, выступлениями, изучают ваши вкусы… что для вас, ессно, не новость.

Приблизился Живков, оглядел нас неодобрительно маленькими запавшими глазками, хрюкнул:

– Переквалифицировались в болтологию?.. А там, к вашему сведению, уже едять!

Мы двинулись в обеденный зал. Хоть он обеденный, но это оказался тот же зал, где вчера ужинали. Я вздохнул свободнее. Эти люди, что продемонстрировали мощь, могли для завтрака и обеда выстроить еще по одному зданию.

Челлестоун, подумал я, Соммерг, Лордер, Лакло, Живков, Ноздрикл – все из западных стран. Из них четверо – юсовцы. Хотя себя, конечно, гордо называют американцами, забывая, что Мексика, Канада, Аргентина, Куба, Перу и еще с десяток государств тоже в Америке. Или же таким образом их молча зачисляя в свои территории. Юсовость – ползучее растение, оно способно размножаться бесконечно и готово задушить своими побегами все, что встретит по дороге.

Что характерно, трое из этих «американцев» эмигранты, все еще говорят с акцентом. Лишь один, Челлестоун, «коренной», но и он, как прекрасно знаю, сын македонских эмигрантов, переселившихся в Юсу полста лет тому…

Все четверо постоянно смайлятся, в наших инфоприемах это называется «снятие защиты противника». Лакло и Живков улыбаются не так по-идиотски, они ж европейцы, еще сохранили остатки культуры и достоинства.

Стол был накрыт, как для королей, да что там королей, короли здесь и близко не лежали. Для императоров! И молчаливые официанты, застывшие в ожидании под стенами, похожи не то на отставных фельдмаршалов, не то на нобелевских лауреатов по литературе и разным искусствам.

Кристина даже стала меньше ростом, подавленная великолепием, роскошью, что не кричит о себе, но чувствуется даже в каждом изгибе подлокотника кресла, над проектированием которых мучались целые дизайнерские институты.

Юсовцы трудились над завтраком, как будто только что высадились с их ныне знаменитого «Майфлауэра», а Лакло и Живков то ли больше подумывали про огуречный рассол, то ли все еще помнили о западноевропейских манерах, поглощали пищу сдержанно. Именно поглощали пищу, а не жрали, хавали, лопали, как вот сейчас Челлестоун…

Все верно, когда на неведомый континент прибыли первые переселенцы, они были истощены, измучены, болели всеми болезнями. С жадностью набросились на стадо диких индюшек, перебили и устроили пир – с того дня в их народе установился праздник, на котором подают именно индюшку.

Они жадно рубили ничейный лес, пахали ничейную землю, строили дома, какие хотели, а не по эскизу феодала. Добывали еду охотой, огородничеством, разводили скот, возводили первые заводы и фабрики. Изголодавшиеся, они делали свою жизнь все сытнее, богаче и богаче. И вся их жизнь была направлена на то, чтобы стать богаче. А жилища сделать крупнее, просторнее, наполнить их дорогой мебелью и дорогими вещами. Они уже догнали и обогнали соседей из тех стран, откуда бежали от нищеты и голода, теперь соревновались друг с другом.

Им никто не мог подсказать, что человеку мало одних только вещей… кто мог подсказать, если переселялись только такие же: из низов, неграмотные, простые, у которых и потребности были только самые элементарные? И вот выросла целая цивилизация простых и очень даже простых людей, трудолюбивых, как муравьи, и ровно столько же, как и муравьи, смыслящих в философии, искусстве, и вообще столько же размышляющих о смысле бытия.

Понятно, что на их земле ни одно философское учение… как и вообще учение, возникнуть не могло. А из того великого множества, что возникало в Старом Свете, в их новом мире простых людей прививались только те, которые оправдывали их полуживотное существование. Потому работа австрийца Зигмунда Фрейда у себя на родине осталась почти непризнанной, ибо в Старом Свете знают ценности повыше, зато в Новом приняли на ура: человек – свинья, у него ничего нет, кроме свинских инстинктов, а все эти любови, чести, достоинства и прочий бред – химера, дурь, дым…

Глава 4

Я закончил завтрак почти одновременно с Живковым. Нас опередил Лакло, но даже он сложил нож и вилку, давая сигнал официантам, в то время как грубый Челленстоун просто отодвинул блюдо на середину стола и ухватил горсть салфеток. Кристина в растерянности наблюдала, как он вытирает залитые жиром пальцы, что-то новое в правилах этикета, а Челлестоун заметил ее взгляд, проревел с медвежьим оптимизмом:

– Хор-рошо?..

Она судорожно кивнула.

– Да, завтрак… чудесен. И вообще здесь волшебно!

– Волшебно, – сказал он. – Это еще что!.. Весь мир стал волшебным. И кто его таким сделал? Мы – западная цивилизация!..

Это было грубовато, все отводили взгляды, даже Кристина чуток опешила, а Челлестоун обвел весь зал победным взором.

Лакло бросил ехидно:

– Особенно волшебно, что эти замки были построены, когда западной цивилизации… в смысле, Америки, еще не существовало.

Челлестоун отмахнулся, как медведь от мухи.

– Здесь были одни камни, когда мы купили этот остров. Простое нагромождение глыб, называемое старинными замками. Это уже наши инженеры все отреставрировали, почистили, провели электричество, поставили кондишены. Даже те железные рыцарские статуи в полный рост – красиво, верно? – с завода в Иллинойсе, что производит такие рыцарские доспехи по двести штук в неделю для чокнутых на старине. Правда, наши делались по спецзаказу, но это тоже плюс в пользу нашего пути. Не только для брюха, как тут кое-кто на меня косо посматривает, но и для души!.. А что делалось у вас, за железным занавесом?..

Я промолчал, но, к моему удивлению, очень спокойно ответил Лордер:

– Строили коммунизм.

Живков тут же протестующе выставил перед собой белые холеные ладони:

– Вы как хотите, а я не строил!

Лордер кивнул:

– Да-да, я знаю, вы всегда только на стороне победителей. А вот мы строили… я имею в виду страну. Сам я был еще мал, когда коммунизм рухнул, но все равно «мы строили». Идея была построить мир, который целиком и полностью держался бы на сознательности, честности, долге и чести. Человек должен был постоянно изживать в себе зверя, загонять его вглубь и там дотаптывать ногами. В духе честности и порядочности воспитывали детей, взрослых. На этом держалась идея коммунизма, что все будут работать с удовольствием и много, а брать себе мало, то есть по потребностям. Таким образом будет общество изобилия… Ладно, короче говоря, эта идея продержалась семьдесят лет. Вернее, продержался строй, а идея… идея хоть и захирела, но вряд ли умрет. Но как-то не приходит в голову, что ненавидимая нами Юса…

Живков сказал быстро:

– Только не мною! Только не мною.

Он даже бросил украдкой взгляд по углам комнаты, словно надеялся увидеть подслушивающие или видеозаписывающие телекамеры.

К Челлестоуну подошла хмурая женщина с хищной фигурой и движениями, в руке трепетал листиками крохотный блокнот. Лордер продолжал невозмутимо:

– …ненавидимая нами Юса тоже решилась на захватывающий эксперимент!.. Начала его еще раньше, чем мы – коммунизм.

– Это вы о той операции с президентом, – ехидно переспросил Живков, – как его… забыл, очень невыразительная личность, и его секретаршей?

– Практиканткой, – уточнил Челлестоун. – Практиканткой, если хотите поговорить о ней.

Секретарша Челлестоуна, хмурая невыразительная особь, спросила с недоумением:

– Штаты? Да чтоб на эксперимент?

– Именно!

– А что же они… то есть мы строим?

Настало напряженное молчание. Все смотрели на Лордера. А тот неторопливо поправил манжеты и наконец, когда молчание достигло предела, и сейчас кто-то снова начнет жрать, а кто-то повернется к подруге и начнет ее развлекать, сказал с торжествующим смешком:

– Общество предельных подонков! Общество абсолютной низости.

Все зашумели, Живков поморщился, от Лордера не ожидали такого грубого выпада, он всегда корректен и на все события ухитрялся смотреть как бы сверху, не погружаясь в дрязги и сплетни политиков.

– Вот-вот, – сказал Лордер с великолепным высокомерием, – вы так и не поняли!.. А ведь это смелый и опасный эксперимент. Все знаете, что такое трамвайный хам. Как ему вольготно среди культурных и воспитанных людей. И как мы сами хоть раз в жизни да получали преимущество над другими… лишь тем, что позволяли себе какой-то недостойный приемчик… Ведь, признаемся, в обществе, где соблюдают правила, преимущество получает тот человек, который эти правила перестает соблюдать!.. Когда все дерутся по правилам, он может выстрелить в спину, ударить ниже пояса, подсыпать вам яду… а потом пойдет утешать вашу жену!.. Коммунизм – это попытка все человечество принудить жить по правилам. А вот в Юсе пошли другим путем, противоположным: постепенная отмена всех сдерживающих правил!.. Всем все можно. Никакой чести нет, трусость оправдана и узаконена, предательство – норма, все пороки амнистированы и на свободе… Еще шажок – и вот-вот все наркотики легализируем, что, по-моему, будет верным шагом.

Лакло заржал, потер руки, голос был полон оптимизма:

– Эт хорошо. Пусть дохнут, гады.

Лордер сказал, широко улыбаясь:

– Как вы думаете, если всех трамвайных хамов собрать в одном месте… то станут ли они так же хамить и крыть друг друга матом?.. Вряд ли. Увы, не будет той сладкой безнаказанности. И вот, когда всем можно все… то как строить жизнь? Зная, что не только ты сам предатель, но и тебя точно так же предадут все? Что предательство – это не личная привилегия, а норма поведения?..

Челлестоун поморщился:

– Уж не думал, что и вы, Лордер, перешли в лагерь так называемых юсоненавистников!

Лордер ухитрился обратить на него не больше внимания, чем на случайно залетевшую в окно муху.

– И вот тут возникает мощнейшая система взаимных договоров. Если ты мне сделаешь это, то я вправе сделать то-то, а общество меня поддержит. А если я тебе сделаю вот так, то ты вправе… Естественно, что в обществе, где узаконено абсолютное недоверие друг к другу, правит не честь или порядочность, как должны были править при коммунизме, а… правильно – адвокаты! По количеству адвокатов на душу населения можно видеть, насколько страна продвинулась в отказе от морали… подчеркиваю, я не утверждаю, что мораль – хорошо!.. и насколько близко подошла к своему идеалу. Это, подчеркиваю, очень серьезный социальный эксперимент. Общество равных возможностей!.. Да-да, равных. Трудно заставить всех соблюдать правила, гораздо проще разрешить всем их не соблюдать. Узаконить это несоблюдение, поэтизировать, воспеть, переломить общественное сознание, доказать, что это единственно верно… Поставить пороки на службу, так сказать, обществу. К примеру, люди по своей подлости любят стучать друг на друга, так пусть же стучат, даже вознаграждение им за это! Зато ни один не укроется от, к примеру, налогов. Причем сознание нужно ломать порядочным людям с целью их же спасения. Иначе они слишком легко становятся жертвой проходимцев и людей без чести. А вот если им самим будет позволено так поступать… Поправка, если они сами себе позволят так поступать, то у мерзавца не будет преимущества. Посему я считаю такой путь развития тоже очень справедливым, честным и правильным. И он намного проще, чем строить совершенное общество по прямо противоположным принципам.

В наступившей тишине Соммерг икнул, конфузливо прикрыл рот ладошкой. Его негибкий мозг не успевал за мыслью Лордера, я даже мог бы сказать, что нить потерял в самом начале, и вообще его мозг, как у богомола или бортового компьютера «Су-45», способен реагировать только на две команды: «свой – чужой».

– Так, значит, – спросил Живков растерянно, – вы все-таки за Юсу?

Лордер сказал, обращаясь к нам, по-прежнему не замечая вопроса Живкова:

– Как видите, к одной и той же цели – счастью человечества… можно идти прямо противоположными путями.

Кристина захлопала в ладоши. Глаза ее восторженно сияли.

– Вы удивительны! – воскликнула она счастливо. – Вы самый замечательный и мудрый философ!

Лордер без улыбки раскланялся, как артист на сцене, даже приложил руку к сердцу. Лакло поморщился, возразил:

– А по-моему, это тупик. Юсовцы признали, что человека сотворил не Бог… это обязывает!.. а Дарвин и Фрейд. И что нами управляют не какие-то моральные нормы, данные свыше, а обезьяньи инстинкты. И что у обезьяны нет понятий чести, достоинства, верности, так что нечего пытаться привить их и человеку, который не что иное, как голая обезьяна, как долгое время предлагали переназвать вид «гомо сапиенс». И вот, потому что человек – это обезьяна, которой управляют фрейдистские комплексы, ему нельзя доверять, а на каждый поступок нужно застраховываться уймой бумаг с печатями и обязательствами. Ни одному слову верить нельзя, ибо обезьяна есть обезьяна – нечего от нее требовать того, что не присуще ей по природе!

Завтрак был великолепен, но меня не оставляло чувство, что и здесь… чересчур. Чересчур великолепно и чересчур обильно. Разве что вместе с салфетками поставят в изящные стаканчики гусиные перья для щекотания горла. Чтобы в подражание римским патрициям выблевать съеденное, вернуться за стол и снова жрать, жрать, жрать в три горла. Или они все еще уверены, что в России плохо с импортными продуктами?.. Да нет, сами жрут так, что просто непонятно, как не распухают прямо на глазах.

После завтрака разбрелись по невероятно огромному дворцу. Кристина осматривала красоты, я – оборудование, заглянул в Инет на предмет новостей, Лакло и Соммерг отчаянно спорили неподалеку. Кристина подошла ко мне с сияющими глазами, но не успела раскрыть рот, приблизился Лордер. Я взглядом велел ей исчезнуть, не время для игр.

Физиономия у Лордера недовольная, как будто признавал, что совершенно нечаянно выступил на моей стороне, чего ему очень бы не хотелось. И когда заговорил, интонация была почти брезгливая:

– Надеюсь, вы поняли, что я лишь давал оценку своему обществу, которое построили несчастные беглецы, сумевшие перебраться за океан. Это не значит, что если я его понимаю, то и принимаю. Нет, при всем внешнем богатстве, которое мое общество может создать, оно никогда не полетит к звездам. Обезьяна рассуждает здраво: что, дескать, те дадут ее огороду? Семье, связям с женой соседа? Добавят ли жалование?.. Кстати, показательно и то, что, побывав на Луне… когда побывали, не помните? Уже целое поколение прошло!.. так и не сделали следующего шажка: не организовали лунную станцию, поселение, не говоря уже о том, что так и не послали экспедицию на Марс, Венеру, Юпитер и дальше, дальше, дальше!.. Как послал бы человек, строящий коммунизм, монархизм, утопизм, даже феодализм!

Лакло оставил Соммерга, подошел быстро, уши шевелятся, как у волка, хохотнул:

– Феодалы в космосе? Оригинально.

Лордер взглянул на него исподлобья.

– Вам кажется, что научно-технический прогресс неразрывно связан с прогрессом морали? Это кажется очевидным лишь потому, что так случилось. На самом деле вполне могло быть, что сейчас мы сидели бы в таком же дворце, компьютеры на каждом углу, ракеты летают к другим планетам, а на дворе феодализм, а то и рабовладизм. Или наоборот: общество равных возможностей, вы все уже убежденные фрейдисты, полное равноправие, гомосеки – тоже люди, а беглых рабов распинаем на крестах вдоль дорог, в цирках гладиаторские бои, кстати, очень хорошо смотрятся и по телевизору с частотой в сто мегагерц, но брызги крови лучше видеть наяву с трибун стадионов… Но это мы отвлеклись, давайте вернемся к своим баранам…

По лицу Кристины было видно, что она очень хотела бы остаться в этом заинтересовавшем ее мире высоких технологий и застывшего рабовладения, но ослушаться не осмелилась…

– Это временное общество, – сказал Лордер с нажимом. – Понимаете?.. Еще один вариант развития общества, еще один сценарий развития, который очень нужен и полезен для короткого рывка… он позволил жадной обезьяне создать некоторое общество изобилия, но абсолютно непригоден для развития. Я не случайно коснулся полетов в космос. Коммунисты, как и многие другие, что берутся выражать то, что выше Фрейда, стали бы основывать лунные станции сразу же после первой высадки на Луне. Зачем?.. А зачем люди даже сейчас все еще лезут на высокие горы?.. Альпинисты, не слыхали о таких?.. Да, лунная станция ничего не дает… хотя это утверждение уже неверно. Она дает, очень много дает. Нет, я говорю не о запасах урана или чего-то такого, что обезьяна может понять, потрогав, а дает нечто для души, для духа… Ах, это невозможно пощупать? Верно, обезьяне и юсовцу это не понять. Им не понять, что полеты в космос крайне необходимы для развития вот именно духа человечества к освоению нового, к проникновению дальше в неведомые просторы, в глубь Вселенной!.. Но обезьяне гораздо понятнее, как можно вбухать миллиарды долларов в производство нового вида губной помады, а потом еще несколько миллиардов на то, чтобы навязать именно ее, вытеснив предыдущую. Здесь понятно: такая помада делает женщину еще эротичнее…

Привлеченные спором, к нам неспешно приближались Челлестоун, Живков, даже Ноздрикл. Лакло возразил с живостью:

– Видел я эти новые помады. Ничего не делают. Все брехня.

– Да пусть даже делают! – отмахнулся Лордер. – Не о том речь. Наступает Великий Застой. Но обезьяна не везде победила человека в человеке.

Челлестоун за его спиной проговорил с предостережением в голосе:

– Эй-эй!.. Вы на чьей стороне?

Лордер даже не повел бровью, не то чтобы оглянуться, ответил с прежним высокомерием:

– Дорогой Челлестоун, что с вами? Когда это победители страшились указывать на свои, как говорили в России, отдельные изредка встречающиеся нетипичные недостатки? Это привилегия сильных. Слабые свои промахи скрывают. Очень тщательно!..

Челлестоун хмурился. Острый и смелый ум, однако он уже ощутил себя юсовцем, что значит – всеми силами стремится к комфорту и уюту. Издавна, подумал я, искусство делилось на два основных жанра: трагедии и комедии. Трагедии, как известно еще с времен Древней Греции, посещали представители высшего класса, аристократия, жречество, то есть высоколобые того времени, а рабы и простолюдины предпочитали что-нибудь попроще. Мир трагедий им непонятен, страшен, волнителен, а вот комедии в самый раз. В комедиях никто никого не убивает, а если и убивают, то лишь «плохих», кого надо, а в конце любой пьесы все женятся и радостно поют.

Вообще бурные слезы, страсти, крик и отчаяние были свойственны лишь высоколобой аристократии. И сейчас, читая «Песнь о Роланде» или любые рыцарские романы, удивляешься, что отважные рыцари-герои часто роняют слезы. Да что там роняют: плачут навзрыд, рвут на себе волосы, а то и в отчаянии бросаются на свой же меч. Конечно, простолюдин в подобных условиях не проронит и слезинки, как рабочий вол или коза. Потому в США, где дворянства не было, слез так и не узнали. Это оттуда пришла мода взирать с каменными лицами на всякие несчастья, а во всех видах искусства теперь так обязателен простолюдинный хеппи-энд. И даже Челлестоун уже избегает любого острого, кислого, горького, а предпочитает патоку…

Лакло посмотрел на нас, хлопнул в ладони, привлекая внимание, внезапно коротко рассмеялся. Мы, спецы по инфовойне, смех приняли естественно, как прием снятия защиты, ибо рекомендуется улыбаться и время от времени смеяться, дабы расположить собеседника и снять напряжение у противника. Лакло так и понял, из нас это уже не выбить, улыбнулся, сказал весело:

– Вы заметили, нас семеро?.. Вспомнилась старинная легенда о Семерых Тайных, что незримо правят миром. Но мы в самом деле правим. Мы – семеро. Если хотите, можно даже с прописной буквы, Семеро.

Челлестоун кивнул, заметил сухо:

– Мы, скорее, противники, чем соратники.

Ноздрикл поправил хмуро:

– Дуэлянты. Я предпочитаю такой термин.

Лакло улыбнулся ему, сказал одобрительно:

– Да, прекрасный термин! Мы скрещиваем шпаги, но полны уважения друг к другу, верно?.. И наши поединки не должны мешать нам встречаться вот так, вместе пить хорошее вино, обмениваться впечатлениями, даже подсчитывать количество полученных и нанесенных ударов…

Челлестоун задвигался, буркнул:

– В этом есть что-то нехорошее.

– Почему?

– Не знаю, – ответил Челлестоун. – Чувствую. Что-то от коллаборационизма. Не сам коллаборационизм, но запашок его есть…

– Ну что вы, Джон, – возразил Лакло. – В этом, напротив, элемент рыцарства, аристократизма. Уж мы-то не набрасываемся друг на друга с грубой бранью, как простые солдаты. Или генералы. Мы знаем, что каждый из нас отстаивает светлые идеалы своей страны, нации или образования, которое он представляет. В большинстве случаев эти идеалы у нас всех совпадают. Вопрос в том, чтобы попытаться эти совпадающие области вывести из-под обстрела. Для начала! А потом, в идеале, вообще свести спорные моменты к минимуму.

Челлестоун посматривал исподлобья, я чувствовал его инстинктивное отторжение всего, что скажет Лакло. Страна Челлестоуна и так мощно теснит все остальные уже своим существованием, и потому Лакло, хоть и союзник, но кровно заинтересован, чтобы заклинить пушки чересчур могущественных союзников.

Ноздрикл, как я заметил, в основном отмалчивается. Этот молчун, автор блестящего метода «перенаводки на цель», вообще-то просто гений в своем роде. Во всем мире признали, что в огромной стране все обезопасить от противника невозможно, а так хотелось бы, чтобы противник не замечал наши уязвимые места, а сдуру пер только на самую укрепленную и неприступную крепость!

Это было недостижимой мечтой, пока за дело не взялся Ноздрикл с его школой. На протяжении многих лет, ухлопав десятки миллиардов долларов, скупив сотни тысяч газет вместе с их журналистами, он по всему миру доказывал, доказывал, доказывал… и сумел доказать эту очевидную для умного человека нелепость, но неочевидную для «человека обыкновенного», который привык не сам думать, а выбирать из предложенных мнений специалистов «лучшее».

Теперь, когда я слышу гневные кличи интеллигенции, что террористы – трусы, взорвали здания Торгового Центра, где работали «мирные люди», а слабо им напасть на военно-моркую базу США, я думаю с невольным восхищением профессионала: молодец Ноздрикл!.. Все-таки сумел! Навязать такую очевидную глупость населению планеты – это высший класс профессионализма. Ведь не все же, кто так говорит, платные агенты, хотя их тоже хватает, есть же и чистосердечные идиоты, их больше. Но повторяют, как попугаи, даже не вдумываясь, что говорят. Ведь эти фразы звучат так правильно, так одухотворенно, так возвышенно!

Это же какой класс: выстроить неприступную крепость, защитить ее всеми мыслимыми видами оружия и разрешить противнику атаковать именно ее, только ее! А все остальное в стране взрывать, рушить и жечь – нехорошо. Даже трусливо. Для Юсы стрелять с хорошо защищенных авианосцев крылатыми ракетами по мирному населению Ирака и Югославии – хорошо, нормально, это доблесть и отвага, а вот когда террористы-смертники наносят ответный удар – это трусость! Повторяю, крылатыми ракетами издали – не трусость, а своим телом протаранить врага – трусость.

Сейчас, правда, «аксиома Ноздрикла» трещит по швам на Востоке. Там умеют мыслить сами, в отличие от русских интеллигентов, да и в самой России все больше храбрецов, кто не страшится выглядеть недостаточно интеллигентным.

Тот Торговый Центр подпитывал патронами ту неприступную крепость, которую Юса через подставных лиц предлагает атаковать. В том Торговом Центре работал технический персонал той самой крепости, без которого она загнется. На далеких от Нью-Йорка полях Техаса пасется скот, чьем мясом кормят ту крепость. А в любой войне всегда стараются перерезать коммуникации, сжечь склады противника, затруднить подвоз патронов и продовольствия…

Простой человечек никак не уяснит, что на свете нет «мирных невинных жителей». Более того, даже туристы, приехавшие всего лишь поглазеть на красоты Манхэттена, на то время становятся юсовцами со всеми вытекающими для юсовцев последствиями, ибо там тратят вывезенные из своих стран деньги, что идут на патроны для той неприступной крепости!

Глава 5

На широкой просторной веранде изящные стулья, похожие на хрупкие цветы, расставлены вокруг трех столов. Видимо, здесь решили, что на большее число группок семерка разбиваться не станет даже теоретически. Я с опаской опустился в ближайшее кресло. Напротив с размаха плюхнулся Челлестоун. Кресло даже не скрипнуло, из каких сплавов теперь делают, явно какому-то космическому кораблю недодали на суперпрочную обшивку.

Живков сел за мой стол, глаза хитро поблескивали.

– А что-то вы, дорогой Владимир-сан, притихли в последнее время…

– Разве?

– Притихли, – повторил он со знанием дела. – Случилось что?

– Да нет, вроде бы… А почему такой вывод?

– Да многие из нас сразу отметили ваше первое появление на поле боя. Мы все, надо признаться, больше продукты воспитания, обучения, тренировки, упорной работы, чем вот так… удачное сочетание генов, хромосом и среды обитания. А если бы вам еще такую же нагрузку в обучении, какую прошли мы…

Он заколебался, взглянул нерешительно.

– Что-то не так? – спросил я.

– Да только сейчас пришла в голову мысль, – признался он. – Может быть, вы только потому и проявили такой оригинальный и сокрушительный стиль, что не прошли обязательного обучения? Обучение только сгладило бы ваши блистающие грани?.. Не знаю. Но вас заметили все специалисты в нашей области. К вам начали присматриваться, подбирать ключи. Даже знаю, что в Штатах создали специальную диверсионную группу, которой поручено ликвидировать вас, но ее пока придерживают.

– Надеются перевербовать?

– Нет, специалистам дано указание найти контрдоводы. Убийство противника – признак слабости. В их стране гордятся победами в информационной войне, хотя эти победы, мы все понимаем, пахнут гаденько. Мы же все знаем, да и они понимают, что победили ваш строй не доводами в идеологии, а рассказами о богатстве своих жителей, вкусной еде, красивых одеждах, свободе секса, свободе извращений, порнографии… Мы же все понимаем, что это грязненькие методы! И хотя с легкой руки вашей императрицы говорят, что победителей не судят, но… только потому, что победители сами захватывают места судей. Но недовольство растет, они это понимают, стараются как-то сгладить, однако изменить курс своего авианосца не в состоянии. В последнее время их аналитики указали на вас, как на быстро восходящую звезду. Даже как на силача, который еще не вошел в полную мощь. Но я заметил, что вы резко сбавили свой темп…

Я пробормотал:

– Да нет, не заметил…

– Молодость, – сказал он благожелательно, но и с осуждением. – Вот, глядя на меня, можно почти со стопроцентной уверенностью сказать, что выдам в следующем году. А вот о вас такое сказать пока нельзя…

– Почему?

– Молодость… Ведь вы, несмотря на ваши сорок… вам еще нет сорока?.. еще можете дико полюбить женщину, что поменяет вашу жизнь… можете вдруг увлечься восточной, южной или какой-нибудь еще оккультной философией, буддизмом, йогизмом, можете внезапно отказаться от науки и уйти в монастырь… Словом, еще не миновали опасный возраст смены пути… Не выбора пути, тот выбирают намного раньше, а именно смены… А как только стало меньше вашей активности, я сразу понял, что просто балдеть и оттягиваться – не в вашем стиле…

Он улыбался, вокруг глаз собрались мелкие морщинки, похоже на кожу на куриных лапках, вроде бы даже припорошены пылью дальних странствий.

– Я… гм… сосредотачиваюсь, – ответил я, перефразируя знаменитые слова Горчакова. – Осматриваюсь.

Он сказал шутливо, но в голосе прозвучала серьезная нотка:

– В добрый час. Но только потом, набравшись сил, не разрушьте наш мир… полностью.

Я смотрел ему вслед и вспоминал характеристику, которую сам же ему и дал, познакомившись с его методами. Самый работоспособный!

Самый загруженный. Самый информированный. Институт Живкова крупнее институтов Челлестоуна и Соммерга, вместе взятых. У него не институт даже, а сеть научно-исследовательских центров, что собирают информацию по всему свету и как можно быстрее составляют по каждому краткое «мнение потребителя».

Потребитель его информации – самый массовый. Это человек не шибко умный, но стремящийся выглядеть умным и перед другими, и даже перед собой. Для этого человека Живков готовит несколько «разных» вариантов отношения к тому или иному событию, «разных» оценок.

Массовый человек не любит и не умеет думать. Он охотно выбирает из высказываний экспертов те, которые кажутся ему наиболее верными, и уже пользуется, как собственными. Тем более что они четкие, образные, отграненные, афористичные. Когда их произносишь, так и чувствуешь себя частицей Великой Культуры, Великой Цивилизации, что несет свет в дикарские страны Востока, России, Белоруссии…

А то, что эти разные мнения готовит один и тот же человек, который следит, чтобы диапазон был не слишком велик… ну, кто пустит простого человека за кулисы? Да не захочет простой туда смотреть, чтобы не развеять иллюзии о себе, таком умном, возвышенном и мыслящем абсолютно самостоятельно!

Неслышные, как призраки, официанты разнесли прохладительные напитки. Мы все наслаждались покоем, любовались лазурным морем, только возле Лакло весело хохотали трое хорошеньких женщин, юных, чистеньких, блистающих свежестью.

У самой кромки воды носится, как молодой олененок, Кристина, повизгивая, подставляя руки навстречу накатывающейся волне, взгляд устремлен к горизонту, где медленно перекатываются огромные лазурные волны. Широко распахнутые серые глаза буквально поглощают этот удивительный мир, так непохожий на серые будни нашего Севера.

Я же тихонько тянул через соломинку сок и украдкой рассматривал инфистов. Здесь собрались в самом деле настоящие. Народ в основном видит павлинов и павлинчиков, что не слезают с экранов жвачников, глубокомысленно и туманно рассуждают о великих информационных битвах, новых технологиях пиара, методах внедрения информации в сознание, сыпят терминами…

Но мы-то знаем, что на всем земном шаре от силы миллион человек понимает, что такое информационные войны, десять тысяч из них могут что-то делать, павлины в их число не входит, а из десяти тысяч не больше двух сотен человек в состоянии делать собственные разработки. Здесь же семеро из числа тех, чьи имена десять тысяч произносят с восторгом, две сотни – с завистью.

Конечно, семь миллиардов человек о нас и не слыхали, зато знают, на сколько метров плюнул вчера на чемпионате мира по плевкам знаменитый Джон Стоун, с кем подралась кинозвезда Шерон Гир. Правда, нас это не колышет, ибо в нашей власти смести с лица Земли соревнования по плевкам и заменить их, скажем, состязаниями в беге задом наперед.

Но – зачем? Никто из нас не рвется менять шило на мыло. Разве что неутомимый Лакло готов тратить силы и время на такое занятие. Нет, если уж менять, то менять. Всю основу на фиг. Менять даже… нет, об этом говорить еще рано. И стены имеют уши. А всякие аналитики умеют читать не только по губам, но и по выражению лица, складкам на лбу, движению бровей…

На меня посматривают с неослабевающим интересом. Даже с некоторой жгучей заинтересованностью. Это для соседей по дому я – мужик с собакой, для читателей – преуспевающий писатель, а эти знают меня как человека, который вроде бы никому не принадлежит и никому не служит, что в нашем мире крайне непонятно, политическая ориентация тоже не вполне четкая, но за последние три-четыре года нанес несколько сокрушающих ударов, причем – по правым и левым, противники повержены, превращены в прах, однако пользоваться плодами победы почему-то не стал…

На Кристину посматривают тоже заинтересованно, но, понятно, не из-за женских прелестей. Их тоже сопровождают длинноногие секретарши, референтши и прочие помощницы, но стараются держаться в сторонке, тихие такие незримые слуги, однако Кристина несколько в ином статусе. Это заметно. Значит, может оказаться добавочным рычагом давления на меня или хотя бы ключом к моим вкусам, наклонностям, тайным страстишкам.

Лакло говорил темпераментно, достаточно громко, чтобы его услышали и за нашим столом:

– Стараясь уничтожить культуру европейских стран, да и не только европейских, они уничтожают остатки того, что было в этом народе хорошего, сильного, здорового. Ведь бивисы прежде всего гробят юсовцев, а уж потом добираются до нас! Дети юсовцев не хотят учиться, не хотят работать, у них не привиты никакие ценности, зато они хорошо знают о своих правах балдеть, оттягиваться, кайфовать, расслабляться, а любые посягательства на эти права объявляются вообще посягательствами на свободу личности.

Я слушал его, эти «до нас», где он себя или свою страну зачисляет в группу пострадавших от экспансии Юсы, еще чуть – и уже он будет выглядеть борцом с наступающим Злом, а я с усмешком подумал, что все мы, инфисты, прибыли на этот симпозиум, как слесари-водопроводчики, – со своим набором инструментов. И пользуемся им точно так же, как слесарь гаечными ключами. К примеру, у любого человека, как у мотора, есть сильнейший защитный кожух, без которого он чокнулся бы уже от одной только рекламы. Но у спеца по инфовойне есть ряд отверток, которыми снимает кожух. Самый простой, это ссылка на какой-нибудь авторитет: «Академик Сахаров сказал, что…» А если до этого долго и старательно вдалбливать, что «Сахаров – это совесть нации», то, понятно…

Прекрасный инструмент – смещение акцентов. То есть, хреновые новости придерживаются, а сообщается только об успехах. Или хреновость подается шепотом, скороговоркой, а об успехах – с литаврами.

Присоединение к будущему – старый заезженный прием, но он работает прекрасно, ибо нам всем страстно хочется этого будущего. И стоит сказать, что вот сейчас Госдума принимает закон, который позволит поднять экономику и сделать нас самой богатой страной в мире, как уже начинаешь чувствовать себя живущим в самой богатой стране мира и уже почти благодарить правительство, что вот уже сделало страну самой богатой…

Растянутость во времени, когда достаточно протянуть с подпиткой новости всего девять дней, как она исчезнет. Но дурачье часто старается отрицать свою вину много и многословно, в результате чего о ней узнают даже те, кто никогда бы не услышал. Когда началась перестройка и дерьмократы ринулись рушить памятники и символику советской эпохи, в надежде, что враги из-за океана бросят в протянутую руку доллар, то иные хитрые хозяйственники начали тянуть время: то бульдозера нет, то вход без ордера воспрещен, то сперва уберите хулиганье, что грозят бить окна мирным гражданам… Тянули, хотя надежды на восстановление советской власти уже не было. И что получилось? Прошел первый энтузиазьм, общечеловеки увидели, что жрать и при новом строе надо, а из-за океана за такую преданность лишь похлопали по плечу, но кормить не стали, надо работать. И вот советской власти давно нет, но памятники стоят, серпы и молоты в бронзе на стенах остались, как и прочие рабоче-крестьянские атрибуты, у человечиков другие заботы, памятники и документы сохранены, ходим мимо красных звезд на чугунных оградах, и уже по фигу – масонские, жидовские или китайские символы…

На мне уже опробовали «пробные шары», «нога в дверях», «изменения масштабов», сейчас вроде бы разыгрывают «моделирование доверия» и «присоединение к оппоненту», что должно обезоружить, внести растерянность, а затем последует «наращивание доверия»…

Лакло, чья мощь больше от природных дарований, чем от умелого применения высоких технологий, внезапно предложил:

– А давайте создадим музей?.. А что? Должны же мы уважительно относиться к предшественникам! У нас их не так уж много, кстати. Зато какие… Древними героями-силачами были Демосфен, Цицерон, братья Гракхи, Моисей…

– Моисей был косноязычен, – прервал Лордер холодно. – Его шепелявое бормотание понимали немногие.

– Но Господь дал ему толкователя Аарона, – отпарировал Лакло. – Тот ходил за Моисеем неотрывно, все записывал, все его слова произносил громко и четко! А нам сейчас какая разница, каким был голос Моисея?

Соммерг сказал задумчиво:

– А под стеклом вместо старинных мечей и пищалей будут храниться убийственные, в прямом смысле, аргументы и доводы?.. Знаете ли, в этом что-то есть. Глупо, когда в Генштабах изучают тактику Ганнибала, разгромившего римлян при Каннах, но оружие Далилы вполне стреляет и сейчас… Не так ли, Владимир?

Я вздрогнул, не сразу понял, что спрашивают меня, развел руками:

– Не смущает, что первым проигравшим сражение будет Господь Бог?.. Сатана выиграл с блеском, вчистую.

Соммерг задумался, а Лакло сказал оптимистически:

– Наоборот!.. Это пример, что можно сбить с копыт даже такого противника. Надо только так же умело подобрать аргументы, выбрать удобный момент… Бог либо лег спать, либо гулял в другом конце сада, а Сатана к тому же умело выбрал самую слабую точку обороны, ведь женщина, как известно, податливее, любопытнее… Эх, Владимир! Я всегда с наслаждением читал ваши романы. Они просто… ну, пальчики оближешь!

– Вы читали? – спросил я, в самом деле удивленный.

– Конечно!..

– Как? Обо мне в прессе ни строчки…

– Потому и заинтересовались. Читатели в восторге, критики и эстеты на своих тусовках ядом захлебываются. Все сразу понятно! Есть четкое правило: когда на свет появляется гений, узнать его можно по тому, что все тупоголовые объединяются в борьбе против него!

Челлестоун кивнул.

– Он прав, хоть не человек, а какое-то Лакло. И вообще француз. Это правило действует во все века. На слуху да в прессе одни имена, а мир переворачивают идеями совсем другие.

Я насторожился, а вслух пробормотал вроде бы смущенно:

– Ну, это же всего лишь романы. Так, для заработка.

Но мысль, тяжелая, как танк, уже катилась, не обращая внимания на слабые толчки в бока, призванные сбить с прямого курса. Все верно, так же, как дьявол, что сумел нанести Богу самый болезненный удар по его лучшему замыслу, по его венцу творения, так с его легкой руки в нашем мире элементарная единица, то есть террорист или религиозная группа… о себе умолчу, могут нанести сильнейший ущерб огромному государству. Просто несоизмеримому с их размерами. Если можно перекрыть от террористов воздушное, морское или сухопутное сообщение, что вообще-то практически достижимо, то абсолютно немыслимо проделать такое с моими книгами, моими видеоимпами… а потом, потом… вот-вот придет черед моей Книги.

Вся оборона Юсы, как любой другой страны, ориентирована на физическое нападение. От моих книг никакое общество не защищено. Ведь любое военное министерство по старинке считает, что информаторщики выполняют чисто вспомогательные функции, вроде кричат в рупор в сторону чужих окопов: «Рус, здавайси!»

Самое главное, что в большинстве случаев страна даже не может сказать, что на нее совершено нападение. То есть в России огромное количество придурков, что искренне верят, что «Америка нам поможет!». То есть они уже поражены осколками мощнейшей информационной бомбы из Юсы, но об этом не подозревают.

Эти бомбы разносят и сбрасывают на головы журналисты. Они уже перестали быть наблюдателями войны. Теперь они не только участники, которые несут ту же ответственность, что и люди с оружием в руках, но гораздо большую, так как неизмеримо сильнее влияют на события. Журналисты гораздо в большей степени ответственны за жестокость и насилие, чем те, кто непосредственно их совершает.

Но, опять же, как пример того, в чьих руках канал: журналисты, которых нужно на самом деле расстреливать сразу же, как раньше поступали с диверсантами, сумели убедить военных с обеих сторон, что им, журналистам, нужно предоставить особые льготы. И уж ни к коем случае не посягать на их священные жизни! Странно, почему же тогда простые солдаты, участвующие в военных действиях, лишены права неприкосновенности? Оболваненный мир… На самом деле всякий солдат, завидев на спине какого-нибудь хмыря с телекамерой крупную надпись «ПРЕССА», должен тут же стрелять в эту надпись. А потом подойти и добить контрольным выстрелом. Потом можно еще и попинать всласть.

Вблизи зашлепали босые ступни. Это Кристина, накупавшись и назагоравшись, пришла на веранду, плюхнулась в кресло и здесь зачем-то обула туфли на высоком каблуке.

Я вздрогнул, рядом со столом остановился профессор Соммерг. Он чуть склонил голову, осведомился:

– Можно мне будет присоединиться к вашему обществу?

Так как он не спросил, а именно осведомился, я ответил со всей любезностью, на какую только был способен:

– Конечно-конечно, профессор! Мы будем только рады…

Он опустился в кресло, церемонный и ровный, как вытесанная из дерева доска с барельефом. Острое худое лицо было лишено выражения, но я ощутил в Соммерге некую борьбу. И засомневался, в самом ли деле рассчитано, чтобы я заметил и как-то среагировал.

– Мистер Владимир, – сказал он, – мистер Владимир… Я вижу, мои соотечественники постарались убедить вас, что наша страна защищена как нельзя лучше. Даже критиковали ее сами и указывали на якобы уязвимые места…

Кристина слушала со всем вниманием, я посматривал на Соммерга внимательно и настороженно. Если Челлестоун – мощнейший ум в Юсе, то Соммерг – острейший. Все президенты их страны ему не годились бы в подметки. Уж он должен понимать, насколько население его страны уязвимо для инфатаки!.. Это по ваххабитам или талибам трудно нанести удар – сильны в вере, непоколебимы в убеждениях, стойки в верности принципам.

А юсовцы… высоколобые понимают, что они в глубокой заднице, а низколобые то же самое чуют спинным мозгом. И те и другие потому уязвимы, что в душах у них – вакуум. Они сами хотят что-то получить, но свои спецы дать ничего не могут, а лихорадочно забивают им мозги и души вседозволенностью в сексе, высоким уровнем быта, свободой передвижения… но все это для желудка и того, что еще ниже, но беда в том, что юсовцы наконец-то нажрались, уже из ушей эта гребаная вседозволенность, уже хочется, смутно жаждется чего-то… постного, диетки, режима, ограничений, диктатуры, Гитлера… Похоже, это сейчас и страшит инфистов западного мира.

Только непонятно, почему все чаще обращают свои взоры в мою сторону.

– Не знаю, – ответил я дипломатично, – у меня пока что не сложилось какое-то определенное мнение.

Он вскинул седые брови.

– А вы что, ждете, когда оно сложится само?

– Совершенно верно, – ответил я любезно.

– Вы, – сказал он с преувеличенным удивлением, чтобы я понял, что он шутит, – человек, который умеет навязать свои взгляды целым народам!

– Но не себе, – вздохнул я. – С другой стороны, зачем? Я верю своему подсознанию. К какому заключению оно притопает, с тем и буду считаться.

От соседнего стола в нашу сторону ревниво поглядывал Челлестоун. Рядом с живым юрким Лакло и чопорным Лордером он, огромный и громогласный, выглядит и шумным немецким бюргером, и лавочником, и деревенским кузнецом, но только не одним из могущественнейших умов планеты. За неделю до отъезда я посмотрел его великолепный фильм… ну, не его, но созданный по шевелению его пальца. Фильм, который собрал восемь Оскаров, взявший награды на Каннах и еще кто знает каких их же карманных шоу.

В том фильме, где задействованы лучшие режиссеры и лучшие актеры, непонятные узбеко-таджико-казахи с азербайджанскими именами ведут с помощью США по странам Востока очередной нефтепровод. Ессно, в обход России. А русские диверсионные группы, что для западного менталитета тоже ессно, стараются его взорвать, а всех зверски убить, изнасиловать и разрезать на куски. Любовная линия, страсти, погони, а подспудно проводится мысль, повторяется не меньше семи раз, золотое число для мертвого вдалбливания, то есть, чтобы запало намертво, что США всеми силами стараются развивать экономику исламских стран, расположенных на юге России. Ну прямо всеми силами, ибо там не только лучшие специалисты-инженеры, хотя азербайджанцы, туркмены, таджики и прочие грузины – ого-го какие молодцы и само благородство, хоть и дикие, но и сам Джеймс Бонд всеми силами добивается, чтобы нефтепровод заработал, чтобы туземные страны стали богатыми, процветающими…

Челлестоун посматривал ревниво на Соммерга, а я с тихой завистью поглядывал на Челлестоуна. Вот у него власть так власть… Это не мои жалкие лекции в странном учебном заведении. Как часто мы что-то придумываем первыми, потом Запад все это покупает или тибрит, развивает, а мы в хвосте… в лучшем случае. Сейчас, к примеру, не в хвосте, а вовсе под хвостом.

Под рукой Челлестоуна несколько институтов, научно-исследовательских центров, множество лабораторий, своя мощная киностудия, несколько газет, три телеканала, плюс он может размещать заказы на фильмы в Голливуде, финансировать явно или тайно, привлекать к работе лучших сценаристов и режиссеров. Причем, те даже не будут подозревать, на кого работают и чей заказ выполняют.

Он перехватил мой взгляд, его рука с бокалом поднялась, приветствуя, затем он поднял к губам и осушил в три длинных глотка. Мне стало неловко, что-то не помню, чтобы я был именинником.

Глава 6

Челлестоун опустил бокал, вылез из кресла и направился к нам. У нашего стола еще три свободных кресла, за Челлестоуном вышколенно поднялась и пошла, дробно семеня длинными худыми ногами, очень красивая женщина, больше похожая на фотомодель.

– Не слушайте, – обратился Челлестоун ко мне, – что эта старая калоша наплетет про такого орла, как я!.. Он уже потерял нюх на великие замыслы… Потому все мои проекты он принимает в штыки… ха-ха, какое устаревшее сравнение, верно?

Он грузно сел, не дожидаясь, пока сядет дама, хотя какая она к черту дама, если на службе, а я ответил легко:

– Что вы, мы как раз говорили о вашем блокбастере. Говорят, он в первую же неделю собрал семьсот миллионов долларов?

Он весело подмигнул.

– Что делать, если у меня такая счастливая рука?.. Я ухлопал четыреста миллионов на этот фильм, уже списал их как на пропаганду, а он еще и приносит прибыль, да какую прибыль!.. Знали бы, сколько собрали за месяц по всему миру!

– Пропаганда? – повторил я. – А я думал, что фильм вызван… ну, сочувствием к тем, кто гибнет в таких потасовках.

Челлестоун сграбастал со стола бутылку охлажденного вина, отпил из горла так непринужденно и свободно, что Ноздрикл позавидует, лицо Кристины слегка одеревенело, а Соммерг просто позеленел от такого нарушения обеденного этикета.

Челлестоун с грохотом опустил бутылку на стол.

– Фигня! – заявил он безапелляционно. – Фигня насчет справедливости Запада по отношению к кровавым конфликтам. Вы же знаете, почти ноздря в ноздрю с чеченским конфликтом вспыхнула война в Таджикистане. Там российские войска тоже подавляли мятеж, к тому же на чужой территории, не на своей, как в Чечне, а жертв было больше, крови больше, сожженного и разрушенного – намного больше. И что же, хоть одна страна Запада пикнула? Наоборот, даже деньгами снабжали через МВФ, ибо в том случае Россия уничтожала тех исламистов, которые усилили бы врагов США.

Я кивнул. Самое смешное и показательное, что наши правозащитники в случае войны в Таджикистане тоже как воды в рот набрали! Хотя Челлестоун попал в самую точку: русская армия там пролила реки крови, а в Чечне всего лишь ручьи.

Челлестоун весело подмигнул:

– А что, вам этих грязных туземцев жалко?.. Да передохни они, все эти таджики, чечены, турки, туркмены и все черномазое мусульманство, разве нам, Западу… а Россия тоже Запад… будет хуже?

Его секретарша улыбалась мне умело накрашенным ртом. Кристина в свою очередь улыбнулась Челлестоуну, да так многообещающе, что он поперхнулся, а зеленые глаза его красотки стали от злости рыбьими.

– Хе, – сказал я, – да только я ведь вижу, зачем это вам.

– Как зачем? – ответил он удивленно. – Все просто!.. Западу не нужно, чтобы эти страны с нестабильными режимами стали сильными экономически. Пусть живут надеждами, что Запад им поможет, что вот-вот начнет работать каспийский проект добычи нефти, дескать, разом обогатит все эти азербайджаны… Эти миражи помогут им и дальше держаться вне союза с Россией, к тому же эти надежды ввергнут их в такую нищету, что они как о сказке будут рассказывать детям о счастливой жизни в СССР!

– Вы в детстве любили читать Говарда? – спросил я.

Он не попался в ловушку, переспросил:

– Фаста? Очень.

– Нет, создателя Конана.

Он посмотрел смеющимися глазами.

– Я сейчас читаю почти всех его продолжателей. У меня есть все фильмы и даже мультики о нем. А под комиксы так вообще пришлось отвести отдельную комнату.

Я кивнул.

– Любите варваров?

Он ответил таким же прямым взглядом.

– По крайней мере, хорошо понимаю.

А кто понимает, добавил я про себя, тот умело ими манипулирует. Я знал работы Челлестоуна, хотя они нигде не публиковались. Возможно, только в одном экземпляре, что подается на подпись президенту, а потом тут же сжигается ввиду сверхсекретности. Но мы, инфисты, узнаем работу коллег по их почерку.

Работа Челлестоуна была проста до гениальности, жестока и безжалостна, какой и должна быть великая работа. Правозащитники назвали бы ее бесчеловечной, если бы уже не работали у Челлестоуна: кто на длинном поводке, кто на коротком.

У стран, отколовшихся от СССР, поддерживается иллюзия, что вот-вот Запад поможет им наладить экономику, надо еще чуть потерпеть, и они станут богатыми, зажиточными. За это время будет проедено все, что осталось от СССР, техника рассыплется от ржавчины, знания инженеров устареют, и наконец наступит массовая нищета, ужасающая нищета, перед которой сомалийские трагедии покажутся раем.

И что дальше? А дальше беспроигрышный расчет на то, что цивилизованные страны уже достигли такой экономической мощи, что в состоянии без натуги содержать целые варварские страны. Варварские – это не обязательно те, что с мечами и на конях, варвар вполне может быть на прекрасном джипе со скорострельной пушкой и ракетами «земля – воздух». И вот нынешние режимы в этих азербайджанах падают под натиском варваров, что обещают вывести народ из нищеты… иным путем! Собственным.

И вот варварские режимы, что окружили Россию, начинают получать помощь от Запада. Точнее, ее бы назвать данью, откупом, так в свое время богатая Византия откупалась от набегов тогда диких русов, перенаправляя их воинственную энергию на своих серьезных соперников – Болгарию, Хазарию… Не будем кривить душой и замалчивать историю: русские князья получали бочки с золотом из Византии, за что обязывались посылать войска на Болгарию. Даже Святослав именно на деньги Византии организовал вторжение в Болгарию. Сейчас на деньги Юсы финансируется созданное ими варварское государство в Косово, прекрасный рычаг давления на Югославию, Македонию и прочих соседей. Когда такие же варварские государства окружат Россию, в Вашингтоне устроят праздник с фейерверками и беспробудным пьянством на неделю.

Я невольно поискал взглядом Живкова. Он был бы за нашим столом как раз кстати. Если Челлестоун – специалист по массовому захоронению целых государств и народов, то Живков, работая с ним в тесной связке, напротив – специалист номер один по гуманности. Главная забота Челлестоуна – обрушить экономику туземных государств вокруг России, чтобы там власть взяли злые и непримиримые, что тут же полезут войной на Россию, а главная забота Живкова – не допустить, чтобы Россия на выстрелы бандитов отвечала выстрелами. Библейская мудрость «глаз за глаз, зуб за зуб» здесь отметается, в этом случае за выбитый глаз русские должны укоризненно говорить, что это, мол, нехорошо – выбивать глаз, это негуманно, пришлите комиссию из ООН, а еще лучше – юсовский десант, чтобы установил и здесь Косово…

Именно Живков поддерживает и подкармливает так называемую русскую интеллигенцию, которой удалось вдолбить нелепость о якобы существующем общечеловеческом праве, о гуманности, о нехорошести отвечать ударом на удар, а надо бы чисто по-русски подставить и другую щеку.

Живков поймал мой взгляд, заулыбался, поклонился, и, прежде чем я успел что-либо сказать или возразить, он уже сидел за нашим столом, говорил комплименты Кристине, укоризненно советовал Челлестоуну пользоваться фужером или хотя бы стаканом.

Я поинтересовался:

– Мистер Живков, как вам удалось, что в России разом исчезло из всех словарей… только в самых старых бумажных осталось, такое известное и распространенное слово, как «коллаборационист»?

Живков мягко улыбнулся.

– Вы это заметили?

– Как видите.

– Удивительно, – сказал он с чувством. – Вы на редкость внимательны, господин Факельный. Это было проделано очень незаметно, разве не так?

– Никто и не заметил, – признал я.

– Но как вы?..

– Рыбаки знают, куда приплывет рыба, – заметил я скромно. – Или где исчезнет. Заметив некоторые тенденции, я просто взял самое новейшее издание, поискал это слово… да и ряд подобных… увы! Должен заметить, ювелирная работа.

Он поклонился, явно польщенный. Действительно, только его заслуга в том, что это слово в России не употребляет ни один политик, ни один из демократов, ибо «коллаборационист» означает «сотрудничающий с врагом», а кто из либералов не сотрудничает? Только тот, кто уже напрямую получает зарплату от сотрудников юсовского посольства. Тот не сотрудничает, а уже служит. Тихий Живков опаснее грохочущего Челлестоуна. Тот прет напролом, как авианосец, его работы видны, а Живков умело играет на чувствах той дряни, что заняла место русской интеллигенции.

– Спасибо, – сказал он довольный. – Похвала инфиста такого уровня для меня – высшая награда.

Я улыбнулся.

– Даже выше «Святого десанта»?

Он взглянул почти с испугом.

– Вы и об этом знаете? Как? Это сверхзасекречено!

Соммерг взглянул на него ревниво, а Челлестоун нахмурился и что-то прорычал в свою рюмку. Я развел руками.

– Простите, что выдал тайну. Но это просто… просчитывалось. Челлестоун наносит сильнейший удар, что, как Чернобыль, остается постоянно действующим, а вы тайком ломаете наш щит… Это вполне тянет на высшие ордена. Челлестоун свой уже получил…

Соммерг нахмурился и стал смотреть в сторону. Челлестоун нахмурился еще больше, глаза ревниво блеснули. Между ними соперничество, подумал я, и нешуточное. Но я не из тех, кто этим пользуется. Дело даже не в благородстве… У меня есть причина посерьезнее.

Живков, снимая напряжение, сказал благожелательно:

– Тут уже говорили, что давно не видели ваших новых работ, Владимир…

– Разве? – удивился я. – Совсем недавно опубликовал «Рассуждения об аномалиях». А полгода тому – «Грустное лето кукушек».

Челлестоун кивнул, подтверждая, а Живков протянул:

– Ну, что это за сроки – полгода… От вас ожидали… и все еще ожидают очень многое. Это мы раз в полгода – уже подвиг. А вы должны по такой работе выдавать каждый месяц. Вы же ворвались на это поле брани, как ураган, как смерч, как бог войны!

– Как ангел разрушения, – добавил Челлестоун и оглушительно захохотал.

Я слабо улыбнулся.

– Может быть, я хочу переквалифицироваться?

– В кого, в управдомы?

– О, знаете нашу классику… Нет, я могу ощутить тягу к созиданию, к творению…

Они внимательно смотрели на меня. Соммерг предположил:

– А вы не допускаете, что у Владимира боязнь белого листа?

Снова я ощутил недосказанное, и словно не то тревога, не то облегчение проскользнули в их сплоченном отряде. Я обнял Кристину за плечи, на губах слабая рассеянная улыбка, но в черепе вихрь мыслей, при чем тут моя боязнь белого листа, почему это их так тревожит… или интересует, неважно, не их собачье дело, хотя, кстати, никакой такой болезнью я не страдаю.

Живков, которому, как я заметил, отведена роль буфера, сказал примиряюще:

– А вообще-то в самом деле, а?

Соммерг спросил раздраженно:

– Вы о чем?

– А если в самом деле, – поинтересовался Живков, – не пишется?

Ну да, ответил я мысленно, если вы не профессионал и не стараетесь приблизиться к профессионализму, бросайте писать, не жалко. А остальные знают: всегда есть на бумаге или в файлах уже набранное, можно и нужно править, улучшать, добавлять, расширять, заострять и так далее. Работа на тот нередкий случай, когда, как говорится, нет вдохновения, а попросту говоря, в этот момент ничего яркого не лезет в голову. И вообще устал, в голове только серый туман.

От меня, похоже, ждали ответа, я сказал прописные истины, которые они и так знают:

– Нужно, как простому токарю, садиться за свой литературный станок и дорабатывать написанное. Нет такой вещи, что при повторном прочтении показалась бы безукоризненной! Нет такой вещи, что от доработки стала бы хуже. Классики переписывали свои вещи по двадцать раз, всякий раз улучшая, но оставалась работа и для двадцать первого.

Они переглянулись, я прикусил язык. Да, они вырвали ответ, с которым мне лучше бы помолчать. Я сказал правильные вещи, но сам им, увы, не следую. У меня всегда толпятся новые идеи, новые темы, новые образы – возвращаться и старые править некогда. И они видят, что старые работы я не правлю.

Значит, скрываю что-то новое.

День тянулся в ленивых беседах, все более и более странных. Кто-то назвал бы их бесцельными, разведчик – прощупывающими, дачник – просто вежливой болтовней обо всем и одновременно – ни о чем. Так просто, мол, приятный разговор. А приятный как раз и бывает ни о чем.

Ненадолго пришел Лордер, перекинулся с нами парой слов, потом посмотрел на часы, извинился, ушел. Челлестоун проводил его непонимающим взглядом, поднял голову, солнце брызнуло в глаза. Он исторг рычание, что-то вроде изумления, и тоже поспешил попрощаться. Соммерг сказал им вслед с ехидной улыбкой:

– Побежали воплощать… Ужасный вы человек, Владимир!

Кристина посмотрела с интересом и поощрением, всегда нравится, когда обо мне, часть славы падает и на нее, я же просто спросил, потому что от меня ждали какой-то реакции:

– Я?

– Вы, – подтвердил Соммерг. – Вы вроде бы молчите, только трудитесь над гусем… Что вы такой традиционный, ничего экзотического не попробовали! Ручаюсь, в Москве такого нет даже у президента!

– Думаю, ему эта экзотика по фигу.

– Ну, может быть, может быть… Так вот, вы вроде бы молчите, только изредка что-то роняете, но даже Челлестоуна натолкнули на пару идей, а Лакло от вас вообще без ума. У вас оказалось даже больше идей, чем у него, но ваши, так сказать, опаснее и, увы, реализуемее… Ладно, надо пойти сделать пару звонков. Это мы здесь на отдыхе, но подчиненные должны знать, что Большой Брат бдит…

Живков проводил его долгим прищуренным взглядом, проворчал:

– Ему сейчас туго. Я бы сказал даже, хуже, чем любому из нас.

– Что стряслось? – спросил я любезным голосом, хотя на самом деле, конечно, мне по фигу проблемы Соммерга.

– Терроризм, – ответил Живков коротко.

– Терроризм?

– Да. На него возложили информационную поддержку по разгрому баз террористов. С одной стороны, конечно, он польщен, его признали экспертом по терроризму номер один, но с другой… гм… какое-то дело гнилое. Соммерг не дурак, он шкурой чует нечто проигрышное.

Я пожал плечами. Живков впился в меня глазами.

– Что-то не так?

– Да нет, – пробормотал я, – с точки зрения нормального человека – все правильно. Все так. Террористы взрывают в США дома, мосты, магазины – значит, надо в ответ пойти и повзрывать у них самих дома, мосты, магазины. А еще лучше – самих террористов. Правильное решение нормального американца.

Живков сказал быстро:

– Бросьте! Мы все знаем, что лучшие решения там, где нормальные их искать не станут.

– Они на поверхности, – сказал я устало, – но я просто не хотел бы об этом… Как-то не хочется говорить… ну, словом, против устоявшегося «мнения всего цивилизованного человечества». Не потому, что с ним согласен, просто бисер подорожал.

Рядом с Живковым сел Ноздрикл, лицо его было строгое и очень напряженное, щека подергивалась, глаза следят за мною со странной интенсивностью. Лакло принес стаканы с соком, сказал непривычно тихо:

– Нам вы сказать можете.

Я вздохнул тяжело, но когда заговорил, сам ощутил, как во мне тяжелой волной поднимает злость, похожая на кипящую лаву в вулкане:

– Никто не понимает! Никто. Не понимают, что нет никакого международного центра терроризма где-то в горах Афганистана или где-то еще. И что терроризм – это совсем не то, что им кажется, что им хочется, что им жаждется. Не то, с чем можно вот так – крылатыми ракетами, бомбежками, танками и даже хорошо обученной дельтафорсой.

– А чем же?

Я вздохнул.

– Скажите, как можно было бороться, скажем, с коммунистами?.. Или первохристианами? Коммунисты окопались, как мы знаем, и даже взяли власть – в России. Но масса коммунистов была… да и есть, во Франции, Италии – там самые крупные коммунистические партии Европы… А Коммунистическая партия США?.. Великобритании? А коммунисты в Китае, Корее?.. Что, тоже крылатыми ракетами?.. Нынешние террористы – это коммунисты прошлого века. И – люди будущего. Кем были первохристиане в Древнем Риме. Никакие точечные удары или ковровые бомбардировки не спасут от террористов Соединенные Штаты. Уничтожь так называемых террористов сегодня всех до единого – завтра их будет еще больше. Уже в самой Америке. Я просто не понимаю… я просто не понимаю границ этой тупости, когда не видят… когда не видят такой простой вещи!

– Гении не понимают простых вещей, – сказал Живков тоскливо, – что понятны простым людям, а простым людям трудно понять, о чем говорит гений… Увы, это реальность. Но мы, мистер Владимир, вас понимаем, хотя это страшное понимание.

– Следует признать, – хмуро сказал Лакло, – что мистер Владимир прав, но, увы, не по тем законам, которым решили повиноваться во всем мире.

Я буркнул с язвительностью:

– Вы еще добавьте, «во всем цивилизованном»!

Лакло развел руками:

– Какой вы злой, мистер Владимир. Даже не заметили, что я уже под вашим знаменем… хотя вам такой солдат и на фиг, как вы говорите, не нужен. Я почти согласен, что в данном случае правы именно вы, а не весь мир… хотя это страшно. В смысле, вы говорите страшные и непривычные вещи… но тогда надо менять весь привычный нам мир, а на это никто не готов. И никто не захочет! Да, я сейчас вижу, что вы правы, хотя мне, конечно, хотелось бы, чтобы был прав наш привычный мир и наши привычные взгляды, пусть узкие, но – такие понятные, уютные и наши. Увы, похоже, вы правы: террористы – это идея, настроение, стиль мышления, иной взгляд на жизнь и другие ценности… Какими были первохристиане в Древнем Риме с точки зрения просвещенного и такого понятного нам римлянина. Если так их понимать, то в самом деле смешно пытаться уничтожить это крылатыми ракетами и элитным спецназом.

– Гениальные люди одним взмахом достигают цели, – обронил Ноздрикл сдавленным голосом, – к которой даже лучшие умы приходят в результате длительных размышлений и работы целых институтов. Но нам еще предстоит убедить наши правительства в правоте вашей точки зрения…

– Я думал, – съязвил я, – что вы всемогущи!

– Мы всемогущи, – ответил Ноздрикл серьезно.

– Тогда флаг в руки и вперед с песней! Всего-то понять, что террорист живет в каждом из нас. Иногда он уменьшается до микроба, иногда заполняет наши души и берет контроль над всем телом. Смешно пытаться уничтожить этого террориста крылатыми ракетами, бомбардировками или киношной дельтафорсой!

– Мы всемогущи, – повторил Ноздрикл. – Но, чтобы доказать, что террористы – это то же самое, что коммунисты или первохристиане, а мы – просвещенные, богатые, утонченные, умные, но чего-то опасно недопонимающие римляне… потребуется время. Слишком большое.

Что-то промелькнуло между ними, словно незримая молния, что обожгла всех, ужалила, оставила в каждом тупую боль.

Глава 7

В своих апартаментах я залег в своей любимой позе на диване, закинув ноги на спинку, а руки за голову, раздумывал. Это тете своей расскажите, что там, за столом, у нас был обычный милый треп, вызванный знакомством.

В соседних помещениях грюкало, стукало, это Кристина все еще обследует, никак ни нарадуется, находит все время что-то новое, удивительное, волшебное.

Конечно, я – гений, это знаю и буду так считать, даже если все человечество назовет меня полным придурком. Уверенность в своей гениальности – необходимое условие творчества, но это с такой же точностью относится и к другим творческим личностям. К примеру, к Челлестоуну, Лакло, Соммергу, да и всем другим. Как для гения, для меня естественно, что они окружили меня особым вниманием, но как для человека, еще не сумасшедшего, это удивительно и настораживающе.

Да, в наше время такое внимание чаще бывает вызвано тем, что либо попросят денег, либо того проще: палкой по башке, а сами пороются в карманах. Тем более это можно ожидать от Челлестоуна, Лакло… да и всех остальных, если смотреть трезво. Здесь собрались те, кто накачал мускулы на всяческом разрушении, но никто не вложил ни кирпичика в оборону морали или любых других достоинств человека.

Однако они окружили именно меня особым вниманием. По сути, я не должен насторожиться. Любой творческий человек на моем месте должен вздохнуть с облегчением. Наконец-то признали, наконец-то заметили, наконец-то воздают должное… Ну, а где памятники в бронзе на главных площадях всех столиц мира?

Но я не просто творческий, я – творящий. Мне эти признания до фени, я иду своим курсом, как атомный ледокол по мелкой шуге, все замечая и все оценивая так, как есть. А есть то, что со мной ведут какую-то игру. И те вопросы и ответы, если их записать и пропустить через лингвоанализатор, дадут немало информации. Не только сами слова, но изменения интонаций, задержки перед ответом, или же, напротив, – беспаузность…

А игра какая-то крупная, ибо Челлестоун, Соммерг, Лордер – настолько величины, что их просто невозможно было бы принудить принять участие в каких-то мелких делишках.

У меня неплохая, хоть и хаотичная память, я не помню весь разговор от и до, но даже инфисту начального уровня понятно, что весь обед, выпивка, секретарши и спутницы всех шестерых – это тщательно продуманный детектор, что даст мой точный психологический портрет.

Конечно, у них на руках есть мои характеристики, собранные компьютером за все годы, но эти шестеро могут составить вот прямо сейчас куда более глубокую характеристику. Они умеют получать и обрабатывать инфу, а у них было мое поведение за столом, отношение к вину, женщинам, обстановке, ответы на разные неожиданные вопросы, призванные меня раскачать, сломать защиту, показать таким, каков я внутри, настоящий. В этом случае имеет значение не только смысл моих ответов, но интонации, сопутствующая жестикуляция, что нередко бывает неадекватной и выдает истинное отношение, ведь язык дан человеку для сокрытия мыслей, а мимика… гм…

Словом, сейчас у них есть мой психологический портрет, самый новейший, созданный не просто именно сегодня, но еще и лучшими инфистами мира. Вообще-то неплохой портрет, если я точно представляю, что они там вылепили. Более того, верный.

Будь я шпиёном, я бы сумел кое-что исказить в себе так, что комар носа бы не подточил. Фокус в том, что надо представляться не другой личностью, а просто из сотни черточек исказить в нужную сторону только две-три, ключевые, с виду совсем не важные. Такой портрет выглядит цельным, абсолютно верным, обещает легкую возможность манипулирования, но… не дает ее.

Но я – не шпиён и даже не разведчик. Эти шестеро сами невольно приподняли мое самомнение, и без того немалое, до небес. Я настолько силен, по крайней мере ощущаю, как супермощь брызжет у меня даже из ушей, что даже не считаю нужным надевать хоть какую-то маску.

Кстати, это их несколько обескуражило. Все-таки ждали, что придется ломать защитные барьеры, а я вот такой рубаха парень, душа нараспашку, сердце на рукаве, проще меня может быть только юсовец или корова.

Воздух чист и нежен, волны накатывают на берег все медленнее. Кристина вышла из воды, прекрасная, как Афродита… а если честно, то куда этой Афродите, древние греки лепили богиню из того, что перед глазами, а тогда в Элладе были коротконогие толстушки. Кристина же легко и красиво несет себя на длинных стройных ногах, обнаженная грудь от прохладной воды превратилась в идеально вырезанные из белого мрамора полушария, а на кончиках… будь я поэт, подобрал бы что-то о бутонах розы, но если без стихов, то сиськи – зашибись, а торчащие дойки – просто рулез форева!

Волны достигают белого песка в сотне шагов от моего дворца. Солнце уже наполовину погрузилось на той стороне океана. Благодаря хитрому преломлению лучей, садится не за океаном, а прямо в волны. Дальше, за этим раскаленным красным диском, еще волны, только уже не лазурные, а багровые, похожие на расплавленный металл, тяжелые, медленные…

Кристина понеслась за мной, как веселый щенок, забегала справа, слева, потом разбежалась и с разгона помчалась по мелководью. Дно понижается так медленно, что издали кажется, будто бежит, как ящерица джунглей Амазонки, прямо по воде.

Постепенно на берег выползали наши Семеро Тайных, это если считать меня, ессно. Челлестоун выглядел сильно погрузневшим, лицо опухло, будто после долгого сна.

– Как море?

– Сказка, – ответил я искренне. – Ничего лучшего не видел.

– Вы еще многих радостей не видели, – проронил он медленно. – Жизнь человеческая, увы, коротка… Помню, я в детстве как-то пришел в ужас, когда понял вдруг, что никогда-никогда не смогу побывать везде, ибо этого «везде» – очень много, жизни не хватит. Потом лет в шестнадцать едва не впал в депрессию, когда понял, что со всеми девушками не то что познакомиться, но даже повидать всех не могу! И что обречен жениться на чужой, предназначенной для кого-то другого… Как и она выйдет за меня, хотя ее настоящая половина бродит, может быть, на соседней улице…

– И что? – спросил я. – Какой вывод вселенского значения?

Он криво усмехнулся.

– Раз уж жизнь так коротка, то надо ее проводить в веселии.

– Это не единственное решение, – заметил я вежливо. – Кто-то другой скажет, что раз уж жизнь коротка, то надо ее прожить достойно. И вообще откажется от веселья, будет только творить, воевать, ломать, строить…

Он спросил вяло:

– А зачем?

– О, – сказал я, – вы сейчас скажете о бессмысленности нашего существования вообще?

Он горько усмехнулся.

– Вы все еще коммунист… И вообще почти все русские по натуре – коммунисты.

– А вы?

– О, мы – индивидуалисты. Кроме нас, никого нет, все – соперники. Не так ли, очаровательная Кристина?

Кристина только что вышла из воды, непривычно белая, если сравнивать с другими секретаршами-красотками, те почти мулатки, а по Кристине сразу видно, что принадлежит к арийской расе. С другой стороны с нам приблизились Соммерг с его секретаршей.

– Ну, – протянула Кристина озадаченно, – этого я не знаю. Но слышала, что один из великих музыкантов уже на склоне лет как-то признался, что в ранней молодости говорил: «Я!», а когда чуть повзрослел и стал писать неплохую музыку, говорил: «Я и Моцарт», в средние года стал говорить: «Моцарт и я», а сейчас говорит тихонько и благоговейно: «Моцарт»…

Соммерг хохотнул ядовито:

– Ваша карта бита, Челлестоун! Вы еще не доросли до взрослости!

Челлестоун, ничуть не смутившись, сказал глубокомысленно:

– Но отсюда следует вывод, что всякий из нас, начиная вещь, крупную или малую, уверен, что это Самая Лучшая На Свете, что она перевернет мир. В потенциале, возможно, так и есть, но как много теряется, пока свое видение кодируешь в значки, а их меньше полусотни, включая и смайлики, и вот этими значками пытаемся передать и чувства, и запахи, и краски, размеры, и все-все-все!.. На пути от воображения к бумаге теряем очень много. Даже Господь Бог не сумел сделать все, как хотел, а что уж говорить о нас, у которых гениальности океан, а умения выразить на бумаге или на экране компа – чайная ложка?

Соммерг сказал обидчиво:

– Вы уж совсем нехорошие вещи говорите!..

Челлестоун ответил очень вкрадчивым голосом:

– А у вас получается именно то, что задумали?

Соммерг вовремя заподозрил подвох, ответил с достоинством:

– Я задумываю гениально и веду гениально. В ходе создания вещи приходят добавочные идеи, уточняющие или поворачивающие более выгодным боком. Так что иногда получается не совсем то, что задумал в самом начале, но все равно это океан, а не чайная ложка!

– Есть правило, – сказал Челлестоун, – гений делает то, что надо, талант то, что может. Если беретесь за тему, скажем, борьбы Добра в символах благородных рыцарей и Зла в облике злых колдунов, вы сами признаетесь, что вы всего лишь талант. Ибо эта тема борьбы Добра и Зла вот в таком виде потому так и заезжена, что проста до примитивности, любой дурак осилит! Тем более что декорации уже поставлены мастерами, движок отлажен, скрины есть, правила RPG написаны и четко сформулированы, читателю даже ничего объяснять не надо, все знает наперед. Вам остается только дать героям иные имена и двигать как-то иначе. А можно и этого даже не делать: в океан-море одинаковых романов кто заметит, что у вас не просто клон, а абсолютная копия?

Соммерг сказал ядовито:

– Дорогой Джон, но разве не срабатывает критическая масса?

– Это когда вашей пропаганды столько, что на другую и взглянуть некогда?

– А хотя бы и так, – огрызнулся Соммерг. – Главное – победа!

Привлеченные громкими голосами, к нам медленно сползались Ноздрикл, Живков, пришел даже Лордер, хотя и здесь держался от всех в сторонке. Челлестоун и Соммерг, как перепатетики, прохаживались по пляжу, зачерпывая песок, я устроился в легком кресле, Кристину женщины зазвали пообщаться, в сторонке слышен их щебет.

Соммерг покосился на женщин, эти существа – катализаторы всех споров и даже войн, продолжил даже с некоторым с азартом:

– Дорогой Джон удивляется, как это можно вот так простыми методами, но ведь срабатывает же?

Челлестоун ответил с вызовом:

– Да, удивляюсь!.. Когда я своей вещью произвел переворот в Танзании и двух соседних странах, я знал, что это – моя заслуга. А когда я вижу, что уважаемый Ноздрикл своей сырой вещью сумел столкнуть горцев Кавказа с жителями долин, то понимаю, это – дурость и тупость кавказцев! Заслуги уважаемого Ноздрикла тут почти нет.

Подошедший Ноздрикл нагло ухмыльнулся.

– А здесь, надеюсь, Владимир меня поддержит. Одна и та же идея смотрится на Западе заурядной вещью, а на Востоке – вызовом, скандалом. Это надо знать и… пользоваться?

– Скандалом? – удивился Лакло. – Да, сейчас бы сказали, что вы накурились или нанюхались… Как в свое время битлзы, да и все поколение, употребляли наркотики. Это тогда было хорошим тоном, признаком свободы, раскрепощенности… Владимир, как вы относитесь к наркотикам?

Я пожал плечами.

– Я до тошноты правилен. Видите, даже Кристине неинтересен, она жмется к вам. Ну, не употребляю я наркотики, не употребляю.

– И не тянет?

– Абсолютно, – ответил я.

Он спросил с хитрой улыбкой:

– А как же ваш кофе?

– Он не вызывает привыкания, – ответил я. – А вот курить я бросил, как только понял, что не могу без сигареты.

Некоторое время все молчали, погрузились в размышления. На лицо Челлестоуна набежала тень, словно вспоминал нечто неприятное. Возможно, сам увязал слишком глубоко, а то и сейчас проблемы с сыном, дочерью, даже с внуками.

Они ж профессионалы, подумал я, должны бы знать… Или снова какая-то проверка? Задают контрольные вопросы и следят за ответами? Нет, потом будут прогонять на аппаратуре, высчитывая заминки, изменившийся тембр голоса, что в свою очередь аналитики расшифруют, истолкуют, дадут рекомендации…

Вода чистая и теплая, а прозрачная настолько, что вижу морское дно метров так на сорок под собой. Интересно, где же аквалангисты, ведь за нами следят неотрывно, чтобы не дать пальчик прищемить…

Я вошел в воду, чистая и невесомая, словно не вода, а некий эфир, за мной след, как от ихтиозавра, хотя прошел сотню шагов, но погрузился не больше, чем до пояса. Сзади настигающий визг, это несется Кристина, брызги выше головы, промчалась мимо, плюхнулась животом и поплыла, неумело двигая руками по-собачьи.

Я поднырнул, укусил за ногу. Тут же пришлось подхватить на руки, иначе от ужаса утонула бы и в ложке воды.

– Все-все, – сказал я торопливо, – не пугайся. Или прикидываешься?

По ее расширенным глазам видел, всерьез, левая грудь подпрыгивает, будто сердце пытается вырваться. Я виновато развел руками, Кристина все еще открывала и закрывала рот, как рыба на берегу, не в силах вымолвить слово. Я погладил ее по плечу, повернул к берегу.

На берегу за это время остались Челлестоун, Соммерг и Лордер, Лакло ушел в дом за коктейлями. Можно бы вызвать официанта по мобильнику, но Лакло, похоже, как и я, не избалован обилием слуг. Возможно, в молодости жил в бедности, все делал сам, а это накладывает отпечаток даже на миллиардеров.

Я лег на топчан, глаза закрыл, чтобы не видеть яркую голубизну неба. Почему они лгут, мелькнула мысль. Да, я их идеологический противник, это ясно. Но почему лгут сейчас? Ведь мы воюем на гораздо более высоком уровне. Мы, можно сказать, обмениваемся термоядерными ударами, что стирают с лица планеты целые нации, народы, политические союзы, а сейчас эта четверка как будто высматривает, куда ткнуть старой заржавленной шпагой.

Нет, это не их ранг… однако же лгут. Лгут во всем. Все и во всем, что совсем уж дико. Должны же понимать, что надо говорить правду… хоть и не всю, а лгать только в редких ключевых моментах!

Вообще-то неплохой поединок, если смотреть со стороны глазами профессионала. Ведь ложь тоже несет в себе массу информации, а болтун – находка для врага даже не тем, что разболтает правду, а что много болтает. Умному достаточно длинной болтовни, чтобы выудить крупицы правды.

А если тебе еще и задают точно нацеленные вопросы, тут же обрабатывают сведения и на их основе задают следующие, вроде бы невинные, к делу не относящиеся, но очень-очень точные, то можно узнать очень много. Но, повторю, весь фокус в том, что я в самом деле не врал. Я ел то, что хотел, пил то, что желал, оглядывался именно на тех красивых женщин, что привлекли внимание, и слушал лишь то, что хотелось слушать.

Сейчас я просто лежал, раскинув руки, наслаждался чистым морским воздухом. Справа и слева идет обычный треп, лениво перемывают кости авторам последних работ. Отряхивая с тела воду, я услышал брезгливое замечание Соммерга:

– Меня не впечатлила последняя работа вашего Рено Гугейна. Слишком уж она… кровавая.

Я скосил глаза, инфисты сидят в плетеных креслах, между ними яркий зонтик, укрывает от солнца, в центре такой же плетеный столик, где ваза с фруктами. Лакло уже вернулся с коктейлями, лег, но при словах Соммерга подпрыгнул, словно йог, всем телом, на миг зависнув в воздухе.

– Не впечатлила?

– Да, потому и не впечатлила. Я предпочитаю вещи посдержаннее.

Лакло возразил обидчиво:

– Посдержаннее?.. Мы научные трактаты пишем или куем инфистские бомбы?

– Инфистские бомбы тоже должны обходиться без мордобоев, – сухо сказал Соммерг. – А у вас да у Гугейна их… чересчур. Много, если сказать грубее.

Лакло развел руками, смолчал. Кристина наконец перестала обмениваться беззвучными ударами молний с секретаршей Челлестоуна, спросила с напускным удивлением:

– А кто вы? Я раньше думала, что вы те, кто раскачивает этот маятник.

– Мы те и есть, – ответил Челлестоун сварливо.

– Но…

– Но мы иногда сами прыгаем на маятник и качаемся на нем. Как обезьяны. Должны же и мы получать удовольствие?

– Я думала, вы получаете удовольствие, раскачивая…

Она гордо вскинула голову, тряхнула волосами, она общается с такими великими людьми, а эта секретарша даже рот боится открыть, только заискивающе улыбается. Я одобрительно усмехнулся, перехватив ее взгляд.

Челлестоун наморщил нос:

– Станки, станки, станки…

Соммерг хмыкнул, Ноздрикл коротко усмехнулся. Кристина, похоже, не поняла, так как на всякий случай решила обидеться и отвернулась.

Солнце давно скрылось в глубинах моря. Красный бархат раскинулся на полнеба, а лазурные волны тоже стали кровавыми, плотными, таинственными, даже зловещими. Нет, не зловещими, но торжественными, величественными, совсем не теми прыгающими козлятами, как утром.

Ножки легкого плетеного кресла погрузились под моим весом в песок почти до сиденья. Кристина все бегала окунаться в воду, еще две девушки составили ей компанию, остальные вертятся возле нас, хозяев жизни, смотрят преданно.

Лакло тоже иногда бегал занырнуть, как он говорил. Для этого всякий раз мчался по мелководью, как конь, почти милю. Остальные изображали тюленей на отдыхе – отдыхали, балдели, оттягивались, расслаблялись. А если в самом деле расслабляются, мелькнула в конце концов трезвая мысль. Что у меня за шпиономания? Вообразил чуть ли не заговор против себя, единственного и неповторимого. Да каждый из них именно себя считает единственным и неповторимым! И в самом деле отдыхают. Наслаждаются и морем, и красотами мест, и своим, чего греха таить, могуществом…

В той, повседневной жизни почти не видим своей мощи. Да и другие все еще не воспринимают нас всерьез, но здесь она в наиболее реальной форме: вот мы, семеро самцов, и нам принадлежат самые красивые женщины мира! Вот они все здесь, смотрят преданно и восторженно.

Челлестоун лежал вниз лицом на широком лежаке, посапывал, словно спал. Одна из девиц принесла в пригоршне воды, плеснула ему на спину. Он фыркнул, повернул голову в мою сторону. Наши взгляды встретились.

– Если бы не эти негодные стрекозы, – прорычал он, – все было бы хорошо… верно, Владимир?

– Да и так неплохо, – ответил я. Решил, что прозвучало недостаточно эмоционально, добавил: – А-бал-деть, как здорово!.. Рулез форева.

Он усмехнулся.

– Разве это не то, к чему стремится все человечество?

– Когда воду на спину?

– Да воду можно стерпеть… Но все это – море, песок, солнце, девушки…

Соммерг добавил странным тоном, я не понял, с восторгом или осуждением:

– И – никаких отрицательных эмоций!

– Би хеппи, – сказал Лакло, но он, по обыкновению, дурачился.

– Хеппи, – согласился я. – Будьте хеппи, будьте хиппи, только бы нигде ничего не прищемить, не увидеть гадкое, не… словом, чтобы все кончалось хеппи-эндом!

Челлестоун завозился, поворачиваясь, сказал ясным звучным голосом:

– А вот за это стоит выпить!..

Он жестом послал девиц в дом за выпивкой. Я проводил их взглядом, такие фигуры не просто хочется провожать, а трудно оторваться, у них от моих взглядов на коже явно останутся сальные пятна размером с тарелку, повернулся к Челлестоуну.

Да, что-то я сказал ключевое, что привело его в активное состояние. Ладно, разберемся, я не аналитик, но некоторые вещи просто чувствуются, а ведь интуитивист, не аналитик. Аналитике учат, интуитивистике обучаются сами. Учиться и быть учимыми – две большие разницы, как говорят в Думе.

На легком, как щепочка, белом плетеном столе появились бокалы, бутылки с охлажденным вином. Челлестоун сам откупорил, заявил, разливая по бокалам:

– Нам нужно выпить за хеппи-энд! Вон Владимир может подтвердить, что всякие трагедии хороши и необходимы для высокой литературы, но мы живем не в литературе. Мне по фигу, что моя красивая смерть вызовет у кого-то слезу умиления, у кого-то слезу гордости… Да пошли они все! Я не хочу умирать, не хочу даже, чтобы мне молотком по пальцу. Я за хеппи-энд!

Лакло, ессно, ухватил бокал первым, сразу же провозгласил:

– За наш хеппи-энд!

И потянулся ко мне через стол чокаться. Кристина подала мне бокал, лицо ее стало чуточку напряженным. Держись, сказал я себе мысленно, действие перевалило через зенит, сейчас пойдет убыстряясь.

– Да, – проговорил я, – каждый понимает хеппи-энд по-своему… но пусть же наше понимание не слишком отличается от понимания друг друга!

Это вызвало совсем крохотную заминку, но бокалы с вином сдвинулись дружно, весело, со звоном. Я с удовольствием смотрел в юные лица девушек, их смеющиеся глаза и полураскрытые губы, все посматривали намекающе, мол, только свистни, и я чувствовал, что веселье идет без натуги.

Снова наполнили бокалы, потом еще и еще. Вино легкое, приятное, испаряется просто на языке, оставляя приятный бодрящий вкус и жажду каких-то действий.

Лакло пьяно хохотнул, заявил громко:

– Насчет музея инфистики решили?.. Решили!.. Создаем. Я по совместительству могу побыть и первым директором. А теперь у меня еще одна идея…

Челлестоун поморщился.

– О Господи… Уберите его, а лучше – убейте. Но так, чтобы я видел… со сдиранием кожи заживо, натягиванием на барабан, потом на кол…

Соммерг сказал ядовито:

– Нет уж, давайте послушаем. Когда трезвый, он дурак дураком, но спьяну такие идеи выдает… Он же спинным мозгом, у него такая особенность подсознания.

– Сверхзнания, – заорал Лакло весело, ничуть не обидевшись, – а то и Дознания, Ультразнания!.. Словом, предлагаю учредить тайное общество магов… А что, хорошо звучит, к тому же связи со стариной сейчас почитаются… Владимиру же присвоим звание Великого мага… кто против?

Они посмеивались, только Челлестоун взревел что-то ругательное, потом задумался, протянул озадаченно:

– Да, спинной у него хорош… Если бы мы вздумали организовать что-то подобное, именно Владимир… гм… По всем показателям. По всем!

Живков смотрел на меня веселыми глазами. Перехватив мой взгляд, встал и с шутливой церемонностью осушил свой бокал. Его примеру последовали Ноздрикл и Лакло. Мне стало неловко, шутка затягивалась. Но еще большая неловкость потому, что это не шутка. Или не совсем шутка.

Кристина счастливо засмеялась, захлопала в ладоши.

– Маг!.. Великий Маг!

Женщины посматривали на нее ревниво, но улыбались широкими накрашенными ртами.

Глава 8

Ночь наступает медленно, в небе все еще полыхают, медленно теряя багровость, вытянутые облака. Эти облака, вернее – тучи, казались отражением волн, что с заходом солнца замедлили движение, катились к берегу со скоростью песчаных барханов.

Челлестоун ушел первым, что-то прорычав на прощанье. Лакло расцеловал всем женщинам пальчики, руки и даже пытался целовать в плечи. Соммерг распрощался церемонно, Живков и Ноздрикл ушли вдвоем, попрощаться забыли.

Лордер полулежал в изящном кресле, в одной руке длинный бокал с соком, другой лениво нарисовал в воздухе полукруг.

– Вокруг этого островка, как и положено, стомильная зона.

– И соблюдается? – поинтересовался я.

Мое кресло в двух шагах, Кристина исчезла. Если не ошибаюсь, ее увела секретарша Лордера. Я слушал внимательно, сердце мое стучало громче и чаще.

– Попробовали бы не соблюсти, – ответил он с ленивой угрозой. – Здесь мы полные хозяева. Весь этот остров – наш. Кстати, и ваш тоже.

– Всю жизнь мечтал стать острововладельцем, – ответил я еще ленивее.

– Гм… Все верно, зачем это инфисту вашего класса?.. А класс у вас в самом деле просто какой-то невероятный.

– Ох, – сказал я и оглянулся в сторону дворца, – вы как-нибудь скажите это при моем литагенте.

– Скажу, – пообещал он серьезно. – Кстати, она уже заметила, что мы к вам с особой осторожностью и почтительностью. Вы похожи на атомную бомбу, никто не хочет нечаянно запустить таймер. Кстати, моя страна первой оценила это новое оружие… Вас потрясет цифра, если скажу, сколько у нас выделено в будущем году на развитие инфистики… У вас сколько?

Я пожал плечами.

– Ни рубля.

Он не удивился, кивнул.

– Знаю. А у нас?

– В прошлом, – сказал я, – триста миллионов долларов.

– На следующий, – произнес Лордер четко и медленно, чтобы я проникся значимостью и весом цифр, за которыми стояли тонны золота, – на следующий… двенадцать миллиардов!.. Да-да, миллиардов. Только на инфистику. Нам дан… вернее, мы дали себе карт-бланш на выработку учебных программ, создание институтов, как учебных, так и научно-исследовательских, набор сотрудников… Словом, эти двенадцать миллиардов мы можем тратить, как нам заблагорассудится.

Я поинтересовался:

– А этот остров, дворцы… тоже из этой суммы?

– Рассчитываете меня уесть? Нет, это из прошлой суммы. А из новой, представьте себе, мы вольны отщипнуть себе лично любое количество миллионов. Хотя, вы правы, на фиг нам эти мелочи? Мы все время забываем, что в нашем распоряжении весь мир! Его хозяева – мы, а вовсе не те туземные царьки, что сидят на местах.

Я поинтересовался:

– А остров купили из бюджета США?

Он пожал плечами.

– Даже затруднюсь ответить… Честно! Ведь для нас, для инфистов такого уровня, все деньги мира – наши. Как и все ресурсы. И нам как-то без разницы, откуда взяли. Скорее всего, отщипнули от всех бюджетов сразу, чтобы не нарушать равновесия, ибо остров… гм… оценен очень высоко.

Он засмеялся, легко и раскатисто, однако мои настороженные уши уловили некоторое напряжение. Наши взгляды встретились, и он понял, что я ему не поверил. Нет, насчет острова верю, но я ощутил, что у них не так безоблачно, как прикидываются. Почему-то они во мне нуждаются. Нуждаются остро.

Некоторое время он медленно попивал сок, взгляд его скользил по морю. Я почти видел, как прыгает по кончикам волн, что застыли, как красные сгустки крови.

– Вам наверняка уже предлагали, – сказал он медленно, – переселиться в благополучную часть планеты. Дело не в том, чтобы отказаться от России… сейчас, когда весь мир связан Инетом, от нее можно не отказываться даже в Австралии… но другой уровень благосостояния, комфорта… гм… словом, я уполномочен предложить вам любую точку земного шара, где вы хотели бы поселиться и работать.

– Любую? – переспросил я иронически.

Он поймал мой взгляд, кисло поморщился, процедил:

– Мы же не станем всерьез говорить о диких странах Востока, Юга или вечно воюющей Африке?.. Но в западных странах, особенно в США…

Не понимает, мелькнуло у меня. Он все еще не понимает, что мы в самом деле связаны Инетом, и теперь без разницы, где живешь. Я зарабатываю достаточно, чтобы обеспечить себе уровень комфорта тот же, что и Западе. Если не выше. А доступ ко всей информации у любого жителя Мухосранска тот же, что и у жителя Вашингтона или Нью-Йорка. Был бы доступ в Инет, а он теперь есть у каждого.

– А зачем? – поинтересовался я так же лениво.

– Ну…

– В моей стране над бивисами пока еще ржут, а у вас они выпускают свои журналы, заседают в сенате, становятся президентами…

Он поморщился.

– Не они становятся, а мы их делаем. Все-таки, согласитесь, есть разница в обществах, где президентами становятся те, кого ставим мы… или где бравый комбат может захватить телестанцию и объявить себя отцом нации?

Я помолчал, обдумывая вариант, при котором нашелся бы какой-нибудь отважный генерал, типа молодого Бонапарта… Я чувствую, а если надо, то могу подтвердить исследованиями, что процентов семьдесят населения примет это с восторгом. Слишком всем осточертела эта свистопляска с демократией, эта грязь, эта ложь… даже публичные казни примут с молчаливым одобрением.

– Да, – признался я, – у вас такой захват власти невозможен.

Он довольно улыбнулся, полагая, что я не то сказал комплимент, не то признал его правоту. А я мысленно продолжал развивать эту идею, когда Бонапарт приходит к власти и под крики ликующей толпы первым делом ставит к стенке всяких там спецов по инфовойнам и имиджмейкеров… Черт, надо поторопиться со своей книгой, а то, в самом деле, общество созрело для прихода Бонапарта…

Он удивленно вскинул брови, когда я взглянул на часы, развел руками и торопливо поднялся.

– Извините, – сказал я со вздохом. – Увы, неотложная работа.

Он кисло улыбнулся.

– Удачи вам. Наверное, что-нибудь особенно грандиозное. Но над моим предложением подумайте!

И этот догадывается, мелькнуло в голове. Все знают, что я уже почти год… пусть полгода, не выдал ни одной книги, не совершил ни одной акции. А ведь за это время не ослабел, это невозможно, инфисты не спортсмены, они с годами становятся только сильнее, виртуознее, молниеноснее, а противника умеют опережать уже не на шаг, а на два-три…

Я буркнул:

– У вас сотни специалистов. Вы собираетесь тратить двенадцать миллиардов долларов на их обучение и подготовку. Какого черта надо от меня?

– А вы как думаете?

Я пожал плечами.

– Хотите ослабить противника.

Он мягко улыбнулся.

– Разве что косвенно. Но главное – нам в самом деле хотелось бы заполучить именно вас.

– Почему?

– Вы, – произнес он значительно, – дикий талант, мистер Владимир. Даже в своем хаотичном состоянии вы стоите целой армии наших специалистов. Конечно, я не сомневаюсь, что мы, бросив на противодействие вам лучшие силы, в состоянии вас обезвредить, нейтрализовать и заставить отступить. Даже признать поражение. Армия мышей в состоянии нанести поражение льву! Но нам очень хотелось бы, чтобы лев был на нашей стороне.

Я проснулся, голова не то чтобы уж очень тяжелая, но в ней странная легкость. И почему-то качаются стены. Нет, не качаются, я ж не на корабле, но все же что-то с ними не так…

Не настолько я напился, чтоб не помнить, где заснул. А это не мои апартаменты, хотя в части роскоши могут поспорить, могут. Но уже не зал, к счастью, здесь даже уютнее. Огромная комната, меблированная очень изысканно, на стенах непременные картины. Чувствуется, что руководила дизайном одна и та же рука.

Я спустил ноги с постели. Голые ступни опустились в толстый ковер. В меру толстый. Кто-то знает, что не люблю, когда ноги тонут в ворсе по щиколотку, но это и не дешевое ковровое покрытие.

Дверь открылась от легкого толчка. Я едва не вывалился на простор, ибо пол в самом деле слегка качнулся. В лицо пахнул свежий морской ветер, я застыл, глаза распахнулись шире, чем у Кристины, когда она услышала, как высоко меня оценивают.

Передо мной палуба самого элегантного корабля, который я только мог себе представить. А дальше… дальше бескрайние волны. До горизонта. Справа и слева – тоже. Я не оборачивался, спиной и затылком чувствовал, что море всюду. Я нахожусь на большом корабле, язык все время старается назвать его королевской яхтой.

В десятке шагов впереди отворилась дверь. Вышла очень красивая молодая женщина. Роскошные пышные волосы завязаны узлом на спине, в глазах смех. Она в… гм… морской одежде, по крайней мере, китель, на волосах фуражка с кокардой, крепкие бедра обтягивает нечто среднее между шортами и трусиками.

Я невольно засмотрелся на ее длинные стройные ноги, покрытые ровным изумительным загаром. Голова начала медленно проясняться.

– Приветствую вас, – сказала она нежным звонким голосом. – Я Джессика Лайн, капитан этого корабля. Правда-правда, у меня международный диплом, выдан по всем правилам!

– Приветствую, – ответил я, голос мой прозвучал несколько хрипло. – А я – Владимир Факельный, пленник.

Она отмахнулась.

– То, что я слышала о вас, говорит о том, что стоит вам только шевельнуть бровью… и этот корабль – ваш. А я буду служить вам. Или… если захотите, меня уволите, возьмете другого, старого и занудного! Но, предупреждаю, я в самом деле один из лучших капитанов!.. Извините, меня послали пригласить вас на завтрак.

Я сказал медленно:

– Послали?..

Она пожала плечами.

– Я не хозяйка, а всего лишь служащий. Хоть и высокопоставленный и высококвалифицированный… какое длинное слово!.. Итак?

– Пойдемте, – сказал я.

Корабль слишком огромен, устойчив, и слишком роскошен. Дворец султана Брунея на плаву, Тадж-Махал посреди океана. Элегантный капитан этого корабля направилась не к какой-нибудь рубке или что там еще на корабле, а к зданию, тоже роскошному и построенному не по проекту архитектора из Урюпинска.

Когда эта Джессика Лайн распахнула передо мной дверь, я подсознательно ожидал, что придется спускаться по железным ступенькам, справа и слева брызжут паром горячие трубы, но без всяких холлов открылся большой зал. Снова я ощутил знакомую руку опытного и явно дорогого дизайнера.

Посреди зала огромный широкий стол, можно усадить и двенадцать человек, и двадцать, и даже семерых. Элегантный капитан обогнула стол, оглянулась, улыбка была больше дружеская, чем профессионально приветливая.

– Вас ждут в задней комнатке. Там теснее, но…

Снова она распахнула дверь, как услужливый шофер дверцу лимузина. Я перешагнул порог и наткнулся на шесть взглядов. Эта комната намного меньше, проще, стол придвинут к стене, а в креслах все шестеро: Челлестоун, Соммерг, Лордер, Лакло, Живков, Ноздрикл.

Челлестоун, несмотря на его грузность, поднялся первым, довольно резво, тут же встали и остальные.

– Вольно, – сказал я. – Садитесь, господа.

Челлестоун слабо улыбнулся.

– Я счастлив, – прогудел он виноватым басом, – что вы не потеряли чувства юмора. Простите за все, Владимир… если сможете. Впрочем, я на это и не надеюсь.

– Правильно делаете, – ответил я. – Итак, что это значит?

Они переглядывались, бросали друг на друга нервные взгляды. Челлестоун проглотил комок в горле, сказал торопливо:

– Прежде всего… прошу вас, сядьте. Где угодно. Если хотите, сгоните любого из нас с его места.

– Вас сгонишь, – ответил я.

Они молча смотрели, как я сел. Я некоторое время двигался, устраиваясь поудобнее. На самом деле, конечно, выгадывал секунды, стараясь ухватить как можно больше из ситуации. То, что чувствуют себя явно неловко и даже виноватыми, мне автоматически придает уверенности. И тут неважно, играют виноватых или в самом деле так себя чувствуют, но я ощущаю себя все крепче, а этого хотят и они, и я.

Челлестоун оглядел коллег, но все пятеро отводили взгляды. Он скривился, сказал грубым голосом, который напрасно старался сделать мягче:

– У вас возникли вопросы… Так задайте! Мы здесь, чтобы на все ответить.

– Какие вопросы? – удивился я. – Вы меня похитили, чтобы продать в рабство. Говорят, у вас все еще есть хижины дяди Тома для негров, евреев и коммунистов.

Челлестоун хрюкнул, беспомощно развел руками. Молчание длилось почти минуту, наконец устало заговорил Соммерг. Глаза его показались мне покрасневшими, словно долго смотрел навстречу сухому ветру.

– Хотите правду? – спросил он серым бесцветным голосом. – Так вот получайте ее… Да, весь этот симпозиум был затеян с одной-единственной целью, чтобы выманить вас из России. И мы все, все шестеро, участвуем в этой гнусности. Добровольно участвуем, никто нас не принуждал.

– Странно видеть идейных людей, – сказал я, – в вашем лагере.

Соммерг кивнул, но смолчал, а сказал тихим печальным голосом Живков:

– Дело в том, Володя, что ставки слишком уж высоки.

– Для того, чтобы возникли идеи?

– Идеи, Володя, – сказал Живков, – в благополучном обществе не нужны… почти не нужны. Когда человек сыт, то его ум и душа спят.

– Но я, – сказал я, – человек идейный. До крайности идейный… Кстати, вы считаете, что сойдет с рук?

Он кивнул.

– Еще бы.

– Почему?

– Сами догадайтесь… Россия – не Америка. Это наша страна сразу встает на дыбы, только бы защитить своих граждан. Стоит одному прищемить палец где-нибудь на другом конце света, тут же посылаем ударный авианосец с крылатыми ракетами и сотней самолетов с бомбами точного наведения. Не отпустите нашего – разнесем половину вашей страны!.. А как в этих случаях поступает Россия?

– Значит, – ответил я, – моя любовь крепче. Я ее люблю и такую, хроменькую. А вы по принципу: ты – мне, я – тебе.

Он поморщился.

– Софистика… Ладно, допустим, вы такой фанатик, но остальные? Остальные в вашей стране, как и в нашей – простое быдло. Которое любит за что-то определенное. Любовь Ромео, который любил Джульетту неизвестно за что, – не для низших классов наших стран. А вы ведь прагматик, верно?

Я смолчал. Он посмотрел удивленно, в моих глазах прочел нечто, что встревожило.

– Владимир, – сказал он пораженно, – нет, этого не может быть!

– Подождем, – ответил я. – Все станет ясно.

Сбоку раздался холодный ясный голос Лордера, оттуда словно бы повеяло холодом:

– Извините, Владимир… Ждать как раз некогда. Раз уж никто не берется сообщить такую нехорошую новость, то… простите, придется мне.

В помещении повисла тяжелая напряженная тишина. Все отводили взгляды, опускали под ноги. Странно, речь явно о моей жизни, но страха нет, я все еще чувствую, что это они в моих руках, а не я в их цепких пальцах.

– Я слушаю, – произнес я.

Мой голос не дрогнул, хотя я сглотнул слюну, а руки держу на коленях, на виду.

– Сами понимаете, – сказал Лордер, его голос тоже звучал ровно, почти бесстрастно, по-деловому, – что мы не можем позволить себе скандала… ну, если вздумаете внезапно собрать пресс-конференцию и рассказать, как вас похитили… Даже то, что собрались на остров ради вас, уже удар колоссальной силы по нашему имиджу!.. Простите, мне очень неприятно такое произносить… гм… вслух…

– Говорите, – поощрил я. – Я все понимаю, но некоторые вещи должны быть сказаны именно вслух.

– Вы покинете этот корабль, – закончил он, – либо нашим союзником, то есть будете работать вместе с нами, либо… за борт. С камнем или якорем, привязанным к ногам.

На меня никто не смотрел, все упорно искали взглядами утерянные сокровища или те смехотворные моральные ценности, которые сумели уничтожить в маленьких людях Юсы и прочих покоренных стран. Лордер некоторое время выдерживал мой взгляд, но лоб его покрылся испариной, рука полезла в карман, что позволило ему перевести взор на платок.

– Да, – проговорил я, – вы мои реакции просчитали достаточно верно… Вам даже не понадобилось подсовывать мне женщину с идеально выверенными реакциями, как обычно делается.

Из другого конца каюты сказал с достоинством Лакло, он быстрее всех вернул себе привычную манеру общения:

– Владимир, вы нас недооцениваете!

Я смотрел вопрошающе. Соммерг пояснил:

– Здесь на острове – было бы слишком явно. Ее подсунули намного раньше.

– Неужто Кристина?

– Да.

– Ух ты!.. А я уж подумывал, что пашет на ФСБ или ГРУ… Давно трудится на этом поприще?

– Это неважно. Важнее то, что именно ее параметры и реакции были отобраны поисковой системой. Гордитесь, Владимир Юрьевич, для вас отыскивали женщину по всей планете! Это в самом деле ваша половина. Ее отбирали по наиболее привлекательным для вас параметрам. Должен сказать, Владимир Юрьевич, у вас прекрасный вкус. В какие бы глубины вашего подсознания мы ни заглядывали, нигде изврата, перверсий, даже простой грязи. А видели бы вы досье величайших мужей страны… Ладно, мы отвлеклись.

– А зачем это все? – спросил я. – Вы же знаете, для работы инфиста нужно… вдохновение, что ли, хотя ненавижу это вычурное слово. А какой вдохновизм из-под палки?

Соммерг сказал желчно:

– Знаем, увы. Но военное министерство… там такие дубы! Как и у вас, впрочем. Надеются, что удастся заставить. А если нет, то нам дадено задание создать дымовую завесу вокруг вашей персоны, а потом распространить слух, что вы убежали сами.

– Ну, а что, если так и не будет моих новых работ?

Челлестоун цинично улыбнулся.

– Спились, русские все спиваются. Впрочем, это удел многих гениев. Или зажили настолько сыто, что пропал стимул для творческой работы, ведь писатель должен голодать, верно? Что лишний раз подтвердит сразу два тезиса: а) у нас на Западе жизнь намного привлекательнее; б) почему в США все меньше собственных умов, а все выезжаем на эмигрантах да еще успеваем на их детях. Внуки, увы, уже полные ничтожества… Так что операция продумана до мелочей, дорогой Владимир!

Я покачал головой.

– Знаете, я бы должен для виду согласиться, а потом придумать шикарный побег со стрельбой из двух рук, с прыганьем с самолета на вертолет, на крышу поезда и всякими ногами с тройного поворота в челюсть… но мы же взрослые люди?

Они смотрели с ожиданием. У меня создалось странное впечатление, что хотя пленник я, но именно у меня в руках какие-то рычаги.

– Все равно слишком все мелко. Здесь что-то не так. Не вашего это ранга, подобные похищения. Я считал вас акулами покрупнее.

– А мы крупные, – ответил Челлестоун сердито. – Для того чтобы затушевать возможную огласку с вашим похищением, были проведены операции по отвлечению, переносу внимания и прочее-прочее. Думаете, это не масштаб? Включить телевизор?

Я вяло отмахнулся.

– Не надо. К тому же можно записать что угодно, у вас же свои киностудии.

– Зачем же так мелко, – сказал Челлестоун чуточку обиженно. – Можете увидеть внезапные митинги в центре Москвы, запрос видного журналиста о взятках премьеру, слухи о внезапной болезни вашего президента, приезд сразу двух ведущих в мире рок-групп в Россию…

Я буркнул:

– Хорошо, хоть дома не взрывали. И подводную лодку не потопили.

– Но с вами обращались, Владимир, очень бережно. Думаете, было просто вас перенести спящего сперва на подводную лодку, а потом, не разбудив, через три часа поднять на борт этого корабля?

– Да я вообще-то сплю как бревно. Но, что не разбудили, спасибо. Только в голове все еще туман… Наркотик?

Соммерг поспешно заверил:

– Абсолютно безвредная смесь. Я сам пользуюсь, когда бессоница.

Я оглядел их по очереди. Все смотрят напряженно, лица несчастные. Вряд ли только потому, что совершили гнусность. Люди такого ранга уже сами живут теми правилами, которые придумывают для других. Что-то их тревожит.

– И все равно, – сказал я ровно, – это мелко, если просто хотите заполучить нового сотрудника. Да, я знаю, что я – самый замечательный и талантливый, гений и, вообще, золото… но каждый из вас это знает о себе самом, а всех остальных считает простыми ботами. Если кто-то и считает, что у меня есть заслуживающие внимания работы, то для вас это – случайность. Итак, что случилось? Зачем это все?

Глава 9

Лордер взглянул мне в глаза. Впервые я увидел в его холодных рыбьих глазах какое-то чувство, но теперь мне стало не по себе. Если я ожидал увидеть ярость, злобу, ненависть, то ошибся: на меня из глубины глаз смотрел смертельно усталый человек, безнадежно усталый.

– Коллеги, – проговорил он серым голосом, – коль уж мне было позволено сообщить, что живым Владимиру не уйти… то давайте сообщим и самое главное.

Соммерг и Лакло переглянулись, Челлестоун поморщился, махнул рукой.

– Валяйте, – разрешил он. – У вас это получится лучше.

Наступило нехорошее молчание. Лордер сел напротив, лицо снова стало холодной маской бронзового конкистадора, и заговорил голосом завоевателя, уцелевшего в боях, ушедшего на покой, где прочел первые в жизни книги и кое-что узнал о мире.

– В вашей стране нет таких возможностей, как в наших, – сообщил он мне новость. – Или даже в одной нашей. Вы заняты выживанием, у вас все силы на обороне… А у наступающей стороны больше возможностей. Как для атаки, так и для отдыха, развлечений, отвлечений… Непрерывным давлением на Россию занята только часть наших сил, я говорю об инфистах. Еще часть работает с исламским миром и… нашими союзниками, а около трети ресурсов направлено на исследование нашего будущего.

Он умолк, я бросил украдкой быстрый взгляд на остальных. Челлестоун помрачнел больше всех, Соммерг кривится, будто хлебнул уксуса, а Лакло повернулся ко мне спиной и что-то бормочет. Похоже, матерится. Крепко, почти по-русски.

Лордер подождал от меня какой-то реакции, пленники обычно нервничают, излишне суетятся, много и бестолково говорят, задают вопросы, но я это понимал, понимал, я же гений, а они только думают, что гении.

– Исследования нашего будущего, – повторил Лордер глухо. Он перевел дыхание, сглотнул комок в горле. Его серые бесцветные глаза взглянули мне прямо в зрачки, словно пытались проникнуть дальше в мозг. – Началось, как обычно, со сценариев. Разрабатывала их, как знаете, всякая шушера вроде генералов Генштаба. Потом уже для них разрабатывали наши специалисты. Потом… потом сотни и тысячи сценариев различных вариантов воздействия на окружающий мир.

Он снова умолк, я очень спокойно, подчеркнуто спокойно, поинтересовался:

– А пробовали вариант… бездействия?

Он кивнул, не сводя с меня упорного сверлящего взгляда.

– Похоже, вы ухватили суть проблемы.

– И что же?

Он уклонился, задав встречный вопрос:

– Уже догадываетесь о результате, верно?

– Просто знаю, – сообщил я. – А уход в изоляционизм?

– Как ни странно, пробовали и такой невероятный вариант. Ликвидация всех военных баз на чужих территориях, весь флот только у берегов Америки… даже только у берегов США… Словом, китайский вариант «ни одного солдата на чужой земле». О результате вам говорить не надо?

– Не надо, – ответил я. – Вряд ли сильно отличается от того, что я получил без всяких суперЭВМ. Разве что выигрыш в два-три года. Продолжайте, пожалуйста… пока еще не приступили к выламыванию рук.

Он кивнул, принимая или не принимая горькую шутку, сказал мертвеющим голосом:

– Все расчеты показывали, что коллапс неизбежен. Чересчур быстрый, страшный.

– Какие методы расчетов?

– Все, начиная от простой экстраполяции до интуитивного.

– Ну, – сказал я с долей насмешки, – интуитивный вам лучше оставить. Метод постройки моделей – вот в самый раз для ваших компьютеров и навороченных программ. Плюс – ветвистые сценарии.

Челлестоун и Соммерг хмурились, морщились, но Лордер проглотил пилюлю, ответил почти бесстрастно:

– Да, интуитивный в полной мере по зубам только одному человеку в мире. Есть и другие специалисты, но они слабее, ошибок больше, вероятностей меньше… Потому мы и пошли на эти крайности.

Я поинтересовался медленно:

– А почему решили, что я буду помогать… своему противнику?

Лордер все же оглянулся на Челлестоуна, Соммерга, но те угрюмо молчали. Их плечи обвисли, а остатки веселости словно выдуло морозным ветром.

– На этом уровне, – проговорил Лордер с трудом, – мы уже не противники. Да, моя страна загнала себя в такой тупик, что гибнет без всякого давления со стороны России или исламского мира. Не страшен нам ни Китай с его растущей мощью, ни азиатские тигры, ни мигрирующая Африка… но наш коллапс будет страшен, он ударит осколками по всему миру!.. А сейчас мир уже един. Если рухнет США, да еще так страшно, то рухнут и многие страны на другом конце планеты, вроде бы с нами не связанные… Хаос начнется во всех странах мира, вы это знаете.

Он задохнулся, умолк. Я видел, с каким напряжением они все ждут ответа. От старого конкистадора не осталось и следа, на меня смотрел измученный человек, что огнем и мечом завоевал земли ацтеков и майя, а теперь вернулся, вошел в церковь, положил меч на пол и опустился на колени.

Ноздрикл внезапно задвигался, заговорил хриплым голосом, я видел, с каким усилием выталкивает он эти слова:

– Владимир, вы – наша последняя надежда. Это дико, что обращаемся к противнику, но Лордер прав – на таком уровне мы уже не противники, а союзники. Речь вообще о выживании… может быть, даже вида человека. Кто знает, способен ли человек вообще выжить, когда все рухнет, а лохматые воины с мечами в руках покажутся лучом цивилизации?

– Большинство сценариев дает откат в пещеры, – сказал Лордер. – А население с семи миллиардов рухнет до миллиона. Не миллиарда, а миллиона! Да и те выживут только в самых труднодоступных районах, в горах, на мелких островах… Одно дело – доминировать в цивилизованном мире, другое – в мире каменных топоров. Это будет что-то вроде всемирного потопа. Или падения метеорита, что погубил динозавров.

Челлестоун горько усмехнулся.

– Да и то… Победившее соседей племя не будет даже знать, что оно представляет США… Нет, нам даже всепланетная победа не нужна такой ценой.

Я повторил:

– И что же хотите? Чтобы я спасал именно Юсу?.. Или вообще мир?

Живков сказал быстро и очень нервно:

– Спасая Юсу, как вы изволите выражаться, вы спасаете мир, человечество!

– Я знаком с этим вашим лозунгом, – ответил я любезно. – Но в свое время ответил на него еще более простым: «Ради блага всех людей, встретил юсовца – убей!» Как помните, ваши туристы после этого перестали шататься по всему свету, загаживая его своим присутствием, их в самом деле убивали.

Ноздрикл стиснул зубы, переждал пару секунд, удавливая в себе ярость, а когда заговорил, это был сломленный человек:

– На этот раз мы просим вас. Да, для меня важнее всего – моя страна. Но она в самом деле проросла нервами, жилами, банковскими венами в тело всего человечества! И ее коллапс отзовется страшно и на вашей гребаной России.

Я подумал, сказал задумчиво:

– Я вижу, вас не удивляет, что я такие возможности просчитал тоже. Глубоко просчитал. И… намного раньше вас. Или не намного, это неважно. Как и насчет России… Должен вас огорчить, моральный подъем, вызванный коллапсом Юсы, в России перевесит негативные последствия… которые, вы правы, обрушатся с… немалой силой. Но… Россия – странная страна. Она выживет. Даже не как племя с каменными топорами, а именно как Россия.

– Вы обыкновенное злорадство называете моральным подъемом?

– Неважно, – ответил я. – Главное, результат. Разве у вас не так?

И тут Лордер сказал слова, которые я ждал, которые я выжимал из них всех:

– Было так, вы абсолютно правы. Но сейчас мы в такой яме… да-да, сознаемся, сами выкопали!.. что уже не выбраться. Да, если хотите, чтобы это было сказано вслух, то получайте: мы были не правы, не правы, не правы! Мы были эгоистичны, мы думали только о себе, мы вели себя как вырвавшиеся на свободу дети… ощутившие сладость жизни без всяких сдерживающих моральных устоев. Мы вели себя, вся нация, как группа школьников на дорогом автомобиле: набирали и набирали скорость, шалея от своего могущества, пили прямо из горлышка виски, орали песни, а потом и вовсе выпустили руль, ибо он ущемляет наше чувство свободы и заставляет ехать только по шоссе, а мы имеем полное право хоть в бетонный забор, хоть с моста…

Лакло сказал очень серьезно:

– Но в этом авто сидят и другие страны. Все НАТО, вся Европа, весь цивилизованный мир!.. А остальные страны идут пешочком по обочине… той самой, куда на полной скорости врежется наш автомобиль. Подумайте о них. Вообще о человечестве.

Все-таки я умнее, мелькнуло в голове. Это знаю, конечно, но как приятно, когда подтверждается. А тут вообще час триумфа: высшие инфисты мира признают меня сильнейшим, именно от меня ждут спасения!

Жаль, все портит приставленный к виску пистолет. Застрелят без всяких колебаний, если ничего не придумаю, чтобы спасти их западную цивилизацию… или хотя бы отсрочить ее коллапс. Застрелят из опасения, что могу даже ускорить ее гибель. Ставки слишком высоки.

А я спасать не буду.

Ни за что.

Какого хрена буду размениваться на такие мелочи?

Я посматривал на Лакло, он понял свой прокол, отводил взгляд. Весь цивилизованный мир, брякнул он. Как будто я не знаю, какую гигантскую работу он проделал, чтобы суметь подменить это волшебное слово «цивилизованный», повернуть его на сто восемьдесят градусов!

До этого мы все, во всем мире, знали из школьных учебников, написанных компетентными учеными… или на основании их выводов, что цивилизованные страны – это страны Востока. Именно там зародились культура и письменность, возникли и укрепились философские школы вроде зороастризма, индуизма, буддизма, где возникли математика, алгебра, астрономия, ирригация, культура мыться…

Но бесподобный Лакло умело провел операцию инфистской бомбардировки по всему западному полушарию, и вот уже вектор повернут, повернут! Сейчас вслед за Юсой, где культурой и не пахнет, все попугаи мира наперебой повторяют: «весь цивилизованный мир…», «цивилизованый мир нанесет ответный удар…»…

Бесчестнейший, зато какой ловкий ход! Заранее оправдывающий любые действия Юсы как «культурной и цивилизованной державы» супротив дикарей. Принять, что Юса – культурная, это закрыть глаза на будущие явные преступления, ибо преступления бывают лишь против культурных, а разбомбить дикарей – какое преступление? Да и не может, дескать, цивилизованный мир творить преступления, он же цивилизованный! А то, что вы считаете преступлением… ну, это вы не так поняли. Запомните, мы – цивилизованные. Значит, нам можно все. И ничего из того, что мы делаем, не преступление!

– Хорошо сказано, – одобрил я. – Особенно о праве культурных наций решать судьбу менее культурных. Даже жаль, что не вы автор этого тезиса.

Лакло воскликнул возмущенно:

– Как это не я?.. Да я ночами не спал! В таких творческих муках рожал…

– Я это читал слово в слово, – сказал я. – Можете проверить в библиотеке.

– Кто? Кто это сказал раньше?

– Адольф Гитлер, – ответил я любезно.

Они переглядывались, на лице Соммерга проступило смущение. Он кивнул Лордеру, тот скривился, наклонил голову. Ноздрикл подошел и пошептал Лакло на ухо. Шептал долго, лицо Лакло вытянулось, а Ноздрикл перечислял и перечислял работы Гитлера, где фюрер обосновывал право культурного и цивилизованного мира, то есть Германии, нести на остриях штыков культуру и цивилизацию всяким недочеловекам: французикам, англичашкам, славянам, а уж Америке так и сам Got mit Uns велел…

Молчание затягивалось, все застыли в неподвижности, как вбитые в колоду топоры. Челлестоун задвигался первым, посмотрел по сторонам.

– Господа, мистер Владимир все-таки устал…

– Да, – сказал Соммерг, – ему надо отдохнуть и подумать.

Лакло поднялся первым, взглянул на меня без прежней веселости, но голос прозвучал призывно:

– В этом есть и добрая сторона, Владимир!.. Вы можете оказаться спасителем всего человечества. Это же мечта каждого.

– По крайнем мере, – добавил Живков с горькой насмешкой, – каждого мужчины.

Лакло все же не удержался, подмигнул:

– Гении, конечно, бессмертны. Зато дураки живут дольше.

Я промолчал. Они поднимались, расходились, а когда комната опустела, в дверном проеме показалась очаровательный капитан. Она мне напомнила красоток из «Плейбоя», однажды самых ярких обвешали оружием и сняли с их участием боевик. Там по ходу действия эти три или четыре главные героини, команда суперспецназа, не меньше семи раз переодевались, демонстрируя пышные формы, а в остальное время то под струи фонтана, то выходят из воды, чтоб тончайшая одежда прилипла к телу и ничего не скрывала.

Эта тоже может сниматься на главных ролях, но вижу ее умные глаза, гордую осанку, элегантную властность манер – да, такая в самом деле может быть капитаном экстра-класса, в самом деле может знать корабль лучше мужчин и уметь им управлять.

Хотя, что удивительного, на планете семь миллиардов человек, четыре – женщины, один – нужного возраста, триста миллионов – красивые, миллион – ослепительно красивые и с идеальными фигурами. Напрасно считают, что все красивые – дуры. Есть исключения, вот эти исключения можно выловить и, сманив колоссальным жалованиьм, участием в суперпроектах, побудить верно работать на свою команду.

Так что передо мной женщина, что намного красивее всяких мисс Вселенная, во сто крат умнее, и смотрит на меня, как на повелителя этого мира. Знает или догадывается о моей роли – неважно. Главное – видит, что было сделано для моего похищения.

Ни один мужчина не может переиметь всех женщин, но инфисты моего класса по крайней мере могут проделать это с самыми красивыми женщинами планеты.

– Конвой? – спросил я.

Она улыбнулась, ослепительно красивая, прекрасно понимающая, что она – самая-самая.

Да, подумал я, совсем недавно талантливый человек мог всю жизнь прожить где-то в глухой деревне, никто о нем не узнал бы. Теперь же с этим Инетом, вэбкамерами и тотальным наблюдением ни один красивый, талантливый или просто сильный не бывает упущен. Это раньше требовалось волшебное зеркальце, чтобы спросить: а кто, дескать, на свете всех милее, а сейчас эта красотка и так знает, а если зеркальце начнет болтать, скажет ему: заткнись, я просто причесаться подошла…

И все-таки, сказало во мне что-то, ты не самая-самая. Та змея, что предала меня, даст тебе немало очков вперед. Не сто, конечно, но в ней есть то, чего в тебе, чудо-капитан, нет…

Мы вернулись в ту комнату, где я очнулся. Джессика, если я не перепутал ее имя, сказала негромко:

– Если вы пленник, то… не знаю. По-моему, пленных королей сопровождали с меньшим почетом.

Я отмахнулся.

– Какая разница Наполеону, на каком корабле везли на Эльбу?

– Император вернулся, – ответила она. Ее красивые глаза, такие обычно бывают без тени мысли, смотрели с глубоким участием и симпатией. – Прошел победным маршем, занял Францию и разбил врагов. И, как я помню из истории, только предательство и грубейшая ошибка одного из его недалеких маршалов позволила коалиции держав победить его под Ватерлоо… Просто постарайтесь не делать ошибок.

– Спасибо, – ответил я. – Постараюсь.

– Если что потребуется, – сказала она, – у вас на столе телефон.

– А что мне может потребоваться… вернее, что позволено?

Полные сочные губы слегка раздвинулись.

– Все… кроме побега. Этого я не допущу.

– Спасибо, – поблагодарил я снова. – Тогда пока ничего не требуется.

Она пошла к дверям, на пороге обернулась и сказала негромко:

– От вас зависит, куда повернет корабль. На остров Эльба или в прекрасную Францию к славе и венцу императора!

Я остался сам с собой, единственным и неповторимым. Который, оказывается, похож еще и на императора в изгнании. И, ессно, с императором пойдут не только его маршалы, но все эти красотки, умные и просто красивые… Хотя, наверное, на этом корабле все умные. Мощи и денег инфистов вполне, вполне, чтобы выловить потенциально умную красотку даже в каком-нибудь Мухосранске, привезти, помыть, одеть, дать образование…

Кристина чем-то похожа на этого элегантного капитана. Уверен, что когда Джессика разденется… а к этому идет, у нее форма груди окажется абсолютно такой же, с точно таким же диаметром розового соска. То ли в этом году мода именно на такие, то ли абсолютно верно просчитаны мои вкусы…

Довольно, напомнил я себе рассерженно, Кристину пора забыть. Постараться забыть. Мало ли, что половина…

Интересно, все ли снимки у них есть, мелькнула мысль. Наверное, абсолютно все. Хотя, когда ходили в Соколиный бор на пляж, я выбрал низкое место, чуть ли не яму, никаким длиннофокусным объективом не достать издали. А со спутника фотографии все еще грешат качеством.

Телефон затрещал. Я инстинктивно поднялся, потом раздумал и снова брякнулся на диван. Какого черта, это же внутренняя связь. А здесь все – одна команда, мне объяснили ясно. Чтобы не рыпался, не надеялся расколоть, посеять недоверие. Это вначале разыгрывали почти вражду, известный прием.

В дверь постучали. Я громко сказал:

– Открыто!

Вошла Джессика, смотреть на нее наслаждение, у нее не только ноги от челюсти, но и пышные груди прямо от подбородка. Никакой йог не удержит взгляд, то и дело сползающий с ее лица на эти формы.

– Гонг, – сказала она. Улыбнулась, объяснила: – Гонг к переодеванию, а сам обед через пятнадцать минут. Вы чего в темноте?

– Это не темнота, а полумрак, – обронил я. – Мне переодевание не грозит… так чем же занять эти четверть часа?

Она прямо посмотрела мне в глаза и ответила тихо:

– Чем только возжелаете.

Ее руки поднялись, пальцы коснулись кнопок на блузке. Одно движение, и я увижу ее изумительную фигуру уже не просто в наготе, она и сейчас почти нагая, но, сняв одежку, она перешагнет некий порог.

– Хорошо быть инфистом, – сказал я бодро. – Как думаете?

Ее пальцы все еще держались за края блузки, готовые рвануть в стороны, но глаза заискрились смехом, она откинула голову, переводя мое внимание на пышный каскад ее пепельных волос.

– Инфистов много, – проговорила она задорно. – Но император – один!

– Император, – пробормотал я. – День назад мне предлагали титул Верховного Мага… Не знаете, что выше?

Она спросила живо:

– А сами вы что предпочитаете?

Пальцы поправили волосы, глаза и губы смеялись, смеялись. Я ответил в тон:

– Разве такие мелочи могут заинтересовать… меня?

Она поняла как комплимент, мол, я с нею чувствую себя выше всех императоров. Маленький прокол в образовании этих красоток, но, с другой стороны, никто не может предусмотреть появление чего-то уникального, а я и есть самое что ни есть уникальное на свете, потому по-хозяйски взял ее за руку и вышел с нею в яркий солнечный день.

Джессика щурилась, точеный греческий нос превратился в носик, огромные изумрудные глаза стали щелочками. С этой рожей она выглядела еще очаровательнее, а когда споткнулась, вроде бы ослепленная, я охотно поддержал ее, с удовольствием чувствуя на руке крупную горячую грудь.

Она прижалась на миг, женщины чувствуют, когда нравятся, но те, кто хочет быть к императору ближе, должны чувствовать, когда нужно отстраниться.

– Ой, – сказала она легко, – как в глаза прожектором!..

Отстранилась, причем дала виртуозно понять, что делает это с великой неохотой, а вообще-то ее сокровенная мечта – умереть в моих объятиях. Или хотя бы встать передо мной в позу завязывающего сандалии римского сенатора.

Глава 10

Обед проходил в молчании. По-прежнему королевский, даже императорский, но мы – Семеро Тайных, не «новые русские», дорвавшиеся наконец-то до жрачки вволю, ели спокойно, даже вяло, а к дорогим винам никто не притронулся вовсе.

Потом десерт, охлажденные соки, а после обеда мы перешли на верхнюю палубу, где нас уже ждали легкие удобные кресла. Яхта не шла, а летела над волнами, едва-едва касаясь гребешков, встречный ветер, однако, не силен, как раз в меру, чтобы уравновешивать зной средиземноморского солнца.

Мы некоторое время сидели молча, глядя на проносящиеся волны, на чаек и альбатросов. Челлестоун сказал грохочущим, как камнепад, голосом:

– Владимир, вы можете кому угодно рассказывать, что последние два года только по бабам, но мы… не кто угодно. Надеюсь, вы нас понимаете?

– Нет, – ответил я. – За последние два года, как вы говорите, я опубликовал шесть работ. Из них – два толстых полноценных романа.

– Видеоромана, – уточнил Соммерг. Голос его и лицо были такими, словно вместо апельсинового сока хлебнул уксуса. – Эти поделки штампуют по штуке в два месяца!

Лакло сказал живо:

– Вы недооцениваете мистера Владимира!.. Он такой роман способен написать за две недели. И, есть данные, что последние два так и были… гм… написаны.

– Тем более, – рыкнул Челлестоун. Он подумал, почесал в затылке, словно в его мохнатой душе проснулся далекий русский предок. – Тем более. По бабам тоже не охотник. Пользуете то, что само приплывет в руки. По старому русскому принципу: всякую дрянь бери и пяль, Бог увидит – лучше подаст. А раз так, то вы не расходуете на них ни времени, ни денег, ни эмоций. В казино вас тоже не видели… В извращениях не замечены, порочащих и непорочащих связей тоже нет. Спортом не увлекаетесь… Словом, времени у вас вагон и маленькая тележка.

– У вас тоже, – ответил я.

Челлестоун хохотнул, Соммерг иронически улыбнулся, а заговорил живо Лакло, уже румяный и доброжелательный:

– Володя, мы просто знаем ваш потенциал. Там, где любой из нас в состоянии сделать одну работу, вы сделаете десять!.. То, над чем я буду ломать голову пару месяцев, вы с легкостью сформулируете за вечер. Мы знаем не только вашу чудовищную работоспособность, но и поразительную одаренность. Наши спецы проанализировали все ваши работы. Там такие золотые россыпи, что разрабатывать бы целому институту!.. Кстати, Челлестоун уже позаботился, такой институт создали. Так что когда говорите, что, кроме этих работ, ничего-ничего, простите, никто из нас не поверит…

Он закончил почти шепотом, как бы извиняясь за излишне горячую речь, даже щеки запунцовели, торопливо сел, в руках появился большой клетчатый платок. Я смотрел, как он вытирает лоб, щеки, шею, в черепе метались суматошные мысли, а потом быстро устали и едва двигались.

Соммерг сказал желчно:

– Владимир, что молчите? Похоже, эти жуки вас прижали!

– Вы тоже… жук, – ответил я.

Он кивнул с самым хмурым видом.

– Еще какой, увы.

– У меня, – сказал я медленно, – понятно, есть наработки… начатые работы… есть множество фрагментов… Вы считаете, что у вас есть на них право?

Челлестоун рыкнул нетерпеливо, без сомнений и колебаний.

– Есть!

– По какому… Ах да, рухнет последняя Империя Зла, рассыплется в песок Юса… Но разве ей уготован был большой срок?.. Двести с небольшим лет такому образованию – по меркам человеческой жизни немало, но для истории это миг. Это было… да, употребляю прошедшее время не случайно, это было не государство, не страна, не нация, а именно образование… как, скажем, могущественная империя гуннов или Чингисханов. Те тоже потрясали мир. Так что я не вижу причин для такого волнения. Вот Древний Рим рухнул – это было потрясение! Но и тогда на развалинах возник мир намного лучше. Наш мир.

Челлестоун смолчал, вместо него Лордер сказал сухим металлическим голосом:

– Есть разница, я уже говорил. Многие страны и народы Европы и Азии не слышали о каком-то Риме, а сейчас даже далекая Россия пользуется нашими американскими долларами. И повязана поставками, договорами! Можно сказать, что у нас единая кровеносная система. Понятно, даже в человеческом теле в одних частях тела крови больше, в других – меньше, но обрезать такие вены… бр-р-р!.. чревато. Ввиду такой серьезной угрозы мы и берем на себя ответственность… за все. Вы, Владимир, откроете нам все свои разработки. А мы – посмотрим. Молитесь, чтобы там оказались серьезные вещи. Иногда мне кажется, что мы вас сильно переоценили. Бывают, знаете ли, вундеркинды, что в детстве соображают на уровне взрослых. Но когда сами становятся взрослыми, то уже не выделяются из общего стада… Какой пароль на вход в ваш комп?

Я даже вздрогнул, переход был очень резким и неожиданным.

– Вы даже не хотите предположить, – пробормотал я, – что я печатаю на пишущей машинке?

– Мы говорим серьезно, – сказал он резче.

– А если я работаю на съемном харде?

Он даже не заколебался, глаза стали раздраженными.

– Это не в вашем характере. Просчитано, что вы первые пару недель работали на съемном, но, так как никуда не ездите, то вам нет необходимости брать его с собой. Через месяц вы его перестали вынимать… верно?

Я пожал плечами.

– Наверное, за мной следили с пеленок?

– Простейший расчет, – ответил Лордер еще нетерпеливее. – Гений вы или нет, но характер у вас, как говорится, уверенный, нордический и, увы, стандартный. Словом, здоровый характер. А здоровые поверили, что с переходом на новый код взломы стали невозможными. Это, по сути, верно. Один-два случая в год – либо случайность, либо небрежность вводящего. Так что у вас все в компе. А комп можно запустить из любой точки земного шара. И заглянуть в него, верно?.. Если так у любого пользователя, почему у вас должно быть хуже?.. Итак, каков код?

Он умолк, тишина стала зловещей. Взгляды шести пар глаз уперлись в меня с такой пронизывающей мощью, что я ощутил физическую боль. А затем эти шпаги проткнули мою кожу, пропороли плоть и вошли в сердце. Какой же я осел, мелькнула мысль. Ну почему я перестал вынимать съемный хард?

Я задохнулся, сказал хрипло:

– Ладно… Я открою код. Но только я вам солгал…

Соммерг хмыкнул, Лордер проговорил нетерпеливо:

– Мы все постоянно врем. Не только другим, но и друг другу. Это и есть принцип демократии. Но это не мешает нам мирно сосуществовать, даже сотрудничать. Итак?

– Наработки есть, – прошептал я, мои пальцы машинально массировали левую сторону груди, – но у меня там и моя работа… Главная… Нет, не просто главная, а даже основная.

Они оживились, переглянулись. Лакло сказал довольно:

– Помните, я говорил, что Владимир наверняка заканчивает нечто эпохальное. Он давно созрел для великих дел, для рывка на новую ступень…

Соммерг сказал брюзгливо:

– Какую новую?.. Мы стоим на самой вершине мира. Выше только Бог.

– Что за основную? – переспросил Лордер. – Меня интересуют, понятно, в первую очередь идеи, что могут предотвратить кризис США.

Я пожал плечами.

– Вы же сказали, что все взаимосвязано в этом мире. Это не касается кризиса напрямую, но…

Лакло возопил нетерпеливо:

– О чем мы говорим? О чем спорим? Давайте поскорее в Инет! Надо посмотреть, что Владимир там накропал!.. А потом уже решим: за борт ли с гирей на ногах или же венчаем короной спасителя. Можно даже с прописной, ибо впервые будет не спаситель очередного туземного отечества, а Спаситель человечества, цивилизации!.. Владимир, не обижайтесь на грубые шутки, у меня это нервное… Честно-честно, я нервничаю так, что во мне все-все трясется.

– Спасаете старый прогнивший мир? – спросил я горько. – Эх, Лакло, Лакло…

Лордер сказал раздраженно:

– Не тяните. Код! Говорите код!!!

Я ответил угрюмо:

– Вы можете меня убить, но я в самом деле не покажу вам эту работу, если не поклянетесь… не поклянетесь самыми страшными клятвами, что ознакомитесь только сами, вы шестеро. Никому не пошлете, шефам не сообщите. По крайней мере, не сообщите, о чем речь.

Они переглянулись, я видел в их глазах растущее изумление. Лордер наконец спросил без усмешки:

– Владимир, вы… здоровы?

– После такого? – огрызнулся я. – Считайте, как хотите. Но дело в том… я говорю с вами совершенно откровенно, можете проверить меня на всех детекторах лжи!.. что работа моя не окончена. Да, уже написана, но там серьезные баги, прорехи. В таком виде в свет не выпускают. Я уже видел, что получилось у предшественников. Вам, ладно уж… показать – одно, вы – профи, но в свет – другое. В свет нельзя! Ни в коем случае нельзя. Только вам для прочтения.

Они еще раз переглянулись. Первым с бездумной легкостью сказал Живков:

– Хорошо, я клянусь… чем вы хотели бы, чтобы я поклялся?

Я взялся руками за виски, чуть простонал.

– В черепе трещит, будто… не знаю что. Поклясться?.. Да хотя бы своей бессмертной душой…

Живков сказал с той же легкостью:

– Хорошо. Клянусь своей бессмертной душой, что никому не дам ознакомиться с текстом вашего труда. Достаточно?

Я кивнул, поднял глаза на Лакло. Надеюсь, глаза у меня достаточно воспаленные, измученные, а вид сломленный.

– Что? – спросил он с интересом. – А чем мне поклясться?

– Да чем хотите, – ответил я вяло, – хотя бы честью…

Он едва не заржал, у меня явно мозги потекли, сказал преувеличенно торжественно:

– Клянусь своей честью… и, если хотите, даже честью своих родителей, что никому не дам ознакомиться с вашей работой.

Я повернул голову к Челлестоуну. Тот откровенно улыбался, но, попав под мой взгляд, преувеличенно торжественно вытянулся, сказал громко:

– Клянусь… чем?

– Ваше дело, – ответил я со стоном и взялся за голову. – Ох… можете… достоинством…

Он не мог удержать расплывающиеся в стороны губы, остальные переглядывались и едва не ржали как кони.

– Клянусь, – сказал Челлестоун, – достоинством и всеми остальными мужскими качествами, что прочту сам, только сам, и никому не позволю заглянуть даже глазом.

– И никому не расскажете, – добавил я. – По крайней мере, до выхода вычищенной версии.

Соммерг, Лордер и Ноздрикл поклялись быстро, но без глумливости, сумели сдержаться. Впрочем, у Лакло и прочих это не глумливость, а нервное напряжение людей, перед которыми после многомесячного ожидания вдруг блеснул лучик надежды.

И все-таки в их глазах я видел, что вычищенная версия моей книги никогда не выйдет. Только в серых глазах Лордера промелькнула подозрительность, слишком уж по-дурацки я себя веду, слишком уж большие промахи делаю, никакая головная боль и никакие потрясения не могут заставить профессионала такого уровня делать столь вопиющие промахи.

Он сказал с нажимом:

– Итак?

– Код «Лаврон», – сказал я.

Лордер вскинул брови.

– И все?

– Это на запуск проца, – объяснил я. – Минуту на все допуски, получение почты, проверку на вирусы, поиск полиморфных червей, скрытых программ…

Он прервал:

– Так, понятно. Дальше?

Я опустил голову, прошептал:

– Дальше вход в программу… Диск С, второй пароль из ста двадцати восьми символов… Дайте бумажку, напишу…

Несколько минут искали бумагу, хотя ноутбук на столе, могли бы предложить настучать пароль самому. Страшатся, я могу ведь щелкнуть не совсем то, что не только сотрет весь диск, но и бросит на поиски яхты кучу народа именно в этот сектор.

Лордер лично ввел пароль, предварительно чем-то его проверив на предмет инфистской взрывчатки. Дурость, что можно вложить в сто двадцать восемь символов, разве что лозунг, но лозунги действуют только на толпу, а элита сама привыкла создавать лозунги и управлять массами.

Экран засветился, я со своего места видел знакомое дерево каталогов. Но когда Лордер попытался войти в папку «Главная работа», там высветилось окошко с требованием еще одного пароля.

– Ого, – сказал Челлестоун со злым удовлетворением. – Теперь я вижу, что эту работу в самом деле цените! Не знаю, заслуживает она того или нет, но цените, цените… Пароль?

Я уронил голову на руки. Я не притворялся, в самом деле чувствовал себя гадко, как никогда в жизни. Выпустить в свет работу, это погубить не только ее, но и намного больше, намного больше… С другой стороны, они в самом деле убьют меня, а это значит, что и работа погибнет. Никто не знает пароля. И никто не сможет войти туда, а через неделю, если не сообщу о себе, включится программа полного разрушения диска.

– Пароль? – повторил Челлестоун.

Я медленно поднял голову. Наши взгляды встретились. В его выпуклых глазах было торжество победителя. Все же мы звери, несмотря на то что бьемся идеологическими дубинами.

– Помните, – прошептал я раздавленно, – вы обещали…

– Да-да, – ответил Челлестоун раздраженно. – Даже клялись!

Я повернулся к другим.

– И вы все клялись…

Лакло сказал с истерическим подъемом:

– А как же, еще как клялись! Всем святым, родителями, честью… ха-ха!.. достоинством. Только бумажником не клялся, но, если подумать, почему не поклясться?

Я протянул руку к авторучке. Рука дрожала, но цифры все равно выстраивались идеально ровные, ибо только теперь авторучки оправдывают свое название, давно вобрав в себя и комп, и сканер, и принтер. И код доступа упрятан там.

Живков всмотрелся, присвистнул:

– Ого!.. Двести пятьдесят шесть знаков… Да это замучаешься вводить!.. А если хоть одну ошибку, то начинай все сначала?

Ноздрикл добавил злорадно:

– К тому же пароль явно обновляется хотя бы раз в неделю. Иначе хакеры могут постепенно подобрать по одной цифре… Верно?

Я кивнул.

– Раз в два дня. Я не хочу рисковать.

– Но пароль хоть генерируется из случайных чисел?

Я пожал плечами.

– Я не из тех мнемоников, что могут запомнить больше трех цифр.

– Понятно, – сказал Лордер. – А если сосканировать этот пароль и перенести в окошечко?

– Нет, – ответил я равнодушно. – Программа следит, чтобы цифры набирались по одной.

– С какими интервалами?

– Интервалы не так важны… Но не нужно злоупотреблять. Если задумаетесь больше пяти секунд, то весь пароль придется сначала.

Лордер громко и зло выругался.

Пароль они вводили, сменяя друг друга, больше часа. Не меньше семи раз ошибались, набивали не ту цифру, вспыхивала надпись «Пароль неверен». В первый раз наорали на меня, во второй раз сперва проверили и отыскали ошибку, вместо единицы кто-то из них поставил семерку, тут же нажали на ввод, вспыхнула та же надпись насчет error. Снова орали и ругались, кипели, обливались ядом, но сообразили, что дальше явно была еще одна ошибка, надо было не торопиться, проверить до конца.

Я обреченно смотрел, как в окошке для пароля появляются цифры. Идиот, идиот, идиот!.. Какие только хитрые пароли не придумывал!.. Как страшился хакеров, особенно самого неуловимого из них и умелого, Охренника, который, говорят, мог взломать все. Он уже взламывал сверхзащищенные сайты, похищал секретные материалы. Когда я однажды поинтересовался, почему такое странное прозвище, мне с восторгом объяснили, что он работает или работал ночным охранником, так и подписывался, потом изменил букву. Но Охренника нет, сверхсекретную директорию я раскрыл сам…

Лордер обливался потом, снял даже рубашку, голое до пояса тело блестело от влаги. Он шумно дышал, глаза зло сверкали, а под смуглой кожей ходили тугие желваки.

После последней цифры они не меньше пяти раз прошлись по всем цифрам, наконец Челлестоун нажал на ввод, и…

Все разом вздохнули, а Челлестоун панибратски хлопнул Лордера по мокрой спине. Пока еще не видели текста, но пароль сработал, директория раскрылась, как устрица, которой подрезали мускулы.

Я чувствовал почти физическую боль. Когда компы появились, они в любом доме стояли, как холодильники, телевизоры, кондишены и другие простые вещи, что просто служат. Но комп сумел стать в каждой семье частичкой души, и сейчас я сцепил зубы, чувствовал, что меня вскрывают острым ножом, ко мне заглядывают во внутренности.

Лордер, наконец, вскрыл последнюю директорию, я увидел, как торжествующая улыбка осветила его суровое лицо. Курсор набежал на значок текстового файла, я услышал щелчок. Отсюда мне не видны буквы, но эти шестеро заговорили, бросившись к экрану все разом. Самое время выхватить у них пистолеты и начать стрелять. Или шарахнуть каким-нибудь гаечным ключом, выскочить наверх, обезоружить капитана Джессику, повернуть корабль в сторону наших вод… или хотя бы подать по радио сигнал SOS.

Вместо этого я застонал сквозь зубы, зажмурился. От экрана донесся голос Челлестоуна:

– Ого!.. Это ж на что он замахнулся…

И голос Соммерга:

– Да, самонадеянно… Но не по теме.

Лакло сказал торопливо:

– Соммерг, не делайте никаких выводов!.. Это, конечно, не поможет в решении наших проблем, однако Владимир наверняка станет с нами сотрудничать! А совместно разработаем такие программы, что никаких кризисов не будет и в помине!

Я медленно поднял веки. Пятеро еще всматривались в экран, только Лордер заправил пачку бумаги в принтер, нажал на пиктограмму печати. Скоростной принтер тут же мягко застрекотал, выплевывая странички. Я смотрел на растущую горку обреченно, это уже близко к катастрофе. Когда принтер умолк, стопка белых листов была толщиной в четыре пальца.

Челлестоун проверил, подмигнул мне.

– Ровно шесть экземпляров! Ни одним больше.

А Лакло откровенно хохотнул:

– Мы слово держим!

Соммерг и Лордер взяли свои экземпляры и ушли молча. Все понятно, никто слово держать не собирается, но сперва хотят прочесть. Во-первых, я мог обмануть их, дать не ту работу. Во-вторых, в этой работе могут оказаться те изюминки, которые можно попытаться украсть, приспособить в своих работах… А потом, когда прочтут, ессно, отошлют файл в свой центр…

Обо мне просто забыли, что понятно. У них в руках моя основная работа, в ней может быть спасение западной цивилизации… или же приближение ее краха.

Я остался там же, в кресле. Уже не притворяясь, что раздавлен, я в самом деле чувствовал себя так, словно попал под асфальтовый каток. Великие идеи безжалостны. Да, Юса должна быть принесена в жертву, ибо что такое это временное образование, так и не ставшее даже народом, на огромной планете?.. Но все эти шестеро – юсовцы. Им это не понравится, очень не понравится…

В Юсе уверены, что честность, порядочность, благородство – существуют только из-за какой-то неопытности и наивности. Мол, развелось полусумасшедших проповедников, вот люди им и поверили. А вот у нас, в Юсе, – умные, практичные. Нам по фигу любовь и высокие страсти, честность и слово чести: надежнее перепоручить адвокатам, а отношения между Ромео и Джульеттой для верности надо скрепить брачным договором, где по пунктикам расписать: что, кому и за что. Будет убита сама любовь? Ну и фиг с нею, зато не будет и страданий!

Животное и юсовец полагают, что их дело – жить и наслаждаться жизнью. Человек же жизнь принимает за возможность что-то сделать. Вообще немного стоит жизнь того, для кого она дороже всего на свете, потому жизнь юсовцев должна быть не дороже жизни комаров, которых убиваем без угрызений совести.

Наверняка есть местечко, подумал я раздраженно, где мне жилось бы лучше… и где будет житься лучше. К примеру, мне предстоит пожить под хрустальным куполом Марса, буду водить большие звездолеты между галактиками… но пока что я здесь. А значит, мне здесь жить и работать так, как надо. Чтобы потом меня взяли в будущие тела, как прошедший горнило испытаний образец.

Глава 11

В салоне самолета весь мой ряд кресел пуст. Можно пересесть поближе к окну или подальше от туалета, понаблюдать облака внизу или послать стюардессу за новой порцией марочного кагора. В общем салоне свободных мест нет, там битком, но здесь, в первом классе, все еще непривычная для россиянина роскошь.

С борта самолета я вошел в Инет, коннект непривычно медленный, едва дождался загрузки своего сайта, поспешно заменил пароль. Книга не готова, не готова, не готова!.. Шестеро инфистов сдержат слово, теперь уверен, даже знаю, но вдруг кто-то решит познакомить свое начальство с моей рукописью из других соображений? Еще не понимают, что рукопись не готова. Еще не понимают, что значат баги в этом случае…

Стюардесса бодрым голосом сообщила, что в Москве, где приземлимся через полчаса, прошел сильный ливень с градом и ураганом. Вырвало с корнем около тысячи деревьев, повалено столько-то столбов, кое-где нарушено движение троллейбусов, но сейчас уже все спешно восстанавливается, а к моменту посадки самолета все будет о’кей. Разве что стоит одеться потеплее: из-за обильного града, что в некоторых местах укрыл землю на десять сантиметров, температура воздуха с тридцати пяти упала до шестнадцати.

В коридоре, через который проходят все пассажиры на предмет выявления запрещенных к ввозу предметов, хороший яркий свет, телекамеры рассматривают без всякой скрытости, как это все еще делается в театрах или на званых банкетах. Пока я шел от одной двери к другой, вэбкамеры сверили мой портрет с тем миллионом разыскиваемых или даже просто подозрительных, что добавились в последнюю минуту, программы перерыли все в архивах, и когда таможенник вежливо улыбнулся и, протягивая паспорт, сказал: «Добро пожаловать домой», я убедился, что меня пока никто не разыскивает, а с бандитами я не схож.

На выходе служащие аэропорта косились подозрительно, не часто видят пассажира, что не только без багажа, но даже в руках пусто, а сам в легкомысленной майке и в шортах. Но я не видел ни таможенников, ни толпы желающих улететь или встречающих, проломился к выходу.

Я вышел в ночь, яркий свет фонарей освещает площадь перед аэропортом, тускло блестят, как панцири гигантских жуков, крыши автомобилей. На стоянке сразу замечают таких спешащих или опаздывающих. Из ряда ожидающих в мою сторону метнулась «Волга», остановилась как вкопанная.

Высунулся краснорожий мужик с продувной рожей.

– Хозяин, куды гнать?

– В Южное Бутово, – велел я.

– Ого, – сказал он, – это ж будет…

Когда он выговорил сумму, в его глазах была готовность отступить на заранее заготовленные позиции и назвать цифру поменьше, но я лишь махнул рукой.

– Гони.

– Бу сделано, хозяин! – сказал он с облегчением.

Машина рванулась с места, будто под отечественным капотом мотор от феррари, а с госстоянки нас провожали угрюмыми взглядами таксисты. Есть вещи неизменные: лучшие места принадлежат частникам, как при советской власти, так и при всех последующих.

Мужик гнал машину умело, скорость превышал вдвое, но когда антирадар высветил что-то нехорошее, мы прошли мимо затаившихся гаишников чинно и едва ли не на цыпочках, а потом снова рванули во всю ивановскую, водитель только косился иногда на экран антирадара.

Десять минут от Шереметьево до Окружной, тридцать по Кольцевой, пробок в это время суток нет, водила на Окружной с наслаждением выжал все, что могла дать машина, и уже не покидал левый ряд. К счастью, в этот час машин мало, да и те больше на правых полосах, а если далеко впереди показывалась какая машина, обычно крутая иномарка, водитель требовательно мигал фарами, а если уступали лыжню недостаточно быстро, ухитрялся проскакивать по узенькой полоске у самого бетонного забора и так подрезал нахала, что тот в панике дергался, его несло направо через все восемь полос.

Я посмотрел на часы, спросил:

– Связь с Инетом есть?

– Обижаешь, хозяин, – ответил водитель, не поворачивая головы, но глаза довольно заблестели. – Прямо перед тобой панель… Всего десять долларов за пользование.

Пластина подалась в мою сторону легко, одновременно засветился жидкокристаллический экран. Я вошел в Инет с первого нажатия клавиши, здесь пароль вводить не надо, сохранен, настучал адрес моего сайта. Высветилась заставка сразу же, хотя здесь всего лишь через спутник, быстро набрал код сайта, сбившись только раз, вот она, моя главная директория, вот прога замены пароля…

Я отстучал набор цифр вперемешку со словами, с облегчением вышел из Инета. Водитель краем глаза посматривал, как я выключил и задвинул встроенный ноутбук обратно.

– Полегчало?

– Есть такое, – признался я. – Ты… вот что, не гони так. У меня уже ничего не горит.

– Успел погасить? – поинтересовался водитель. И, не дожидаясь ответа, сказал: – Кого я только не возил, как-нибудь книгу напишу… В метро да на улице таких людёв не встретишь. А на самолетах простые слесари не летают. Ты вон, вижу, из непростых…

– Зато слесарь, – согласился я. – Давай в правый ряд, скоро съезд с Окружной.

– Знаю, – ответил он бодро. – Не впервой и в Бутово, я тут бывал, когда первые дома закладывали…

Он казался то простым таким хитреньким мужиком, то вдруг в его речи проскальзывали странные обороты, совсем не нижнего уровня. Я косился на одутловатое лицо, небритое, с мешками под глазами, лицо выпивохи и бабника, но в какие-то моменты как будто видел то, что под этим слоем жирка и помятой кожи: тугие мышцы, сжатые челюсти, острый взгляд, словно в водилы подался недавний спецназовец, уволенный за какие-то проступки.

Поколебавшись, я взял с подставки шоферский мобильник, потыкал пальцем. После первого же гудка услышал щелчок и усталый голос:

– Слушаю.

– Привет, Кристина, – сказал я. – Я уже в Москве, еду из Шереметьево. Твои хозяева тебя выдали… но это мелочи, верно?

На том конце беспроводной связи после паузы голос сказал почти шепотом:

– Прости…

– Ладно, – сказал я. – У тебя какое звание? Не меньше полковника, верно?.. Значит, какое-то образование в самом деле имеется. Дуй ко мне, появилась срочная работа.

Я слышал ее дыхание в мембране, потом раздался недоверчивый голос:

– Ты… что ты задумал?

– Решил удавить тебя своими руками, – ответил я.

На этот раз пауза была совсем крохотная. Я услышал легкий нерешительный вздох, затем тихий голос:

– Лечу.

Водила посматривал на меня искоса, но помалкивал. Похоже, в самом деле возил самых разных людей, а разговоры по мобильнику и раньше иной раз звучали достаточно загадочно и устрашающе.

На въезде в Бутово мы ухитрились нарушить еще пару правил, в том числе и ограничения в скорости, но милицейской машины не видно. Свернули на бульвар Ушакова, я указал на дом. Водитель напоследок щегольнул, проехав напрямик едва ли не на двух колесах по пешеходной дорожке. Я щедро расплатился, он довольно хмыкнул, хорошо, когда сразу долларами, других у меня сейчас и нет, машина круто развернулась к дороге, а я влетел в подъезд.

Кодовый замок, удивленный взгляд консьержки, мелькнули ступеньки, почтовые ящики на стене. Над шахтой лифта пошли двигаться огоньки, очень надолго замирая в каждой ячейке. Я переминался с ноги на ногу, едва не подвывал, как человек, который из последних сил зажимает кольцо ануса, чтобы содержимое прямой кишки не вывалилось в штаны.

Наконец двери лифта распахнулись, я тут же оказался внутри кабины, торопливо нажал верхнюю кнопку, фу-у, наконец-то двинулись с неспешностью черепахи вверх. На своей площадке едва не отпрянул обратно в лифт: целая толпа, все возбужденно галдят. Дородный милиционер черкает в блокноте, лицо скучающее, слегка брезгливое. Увидев меня, кивнул.

– Здравствуйте! Старший лейтенант Онищенко, участковый инспектор. Вы из шестьдесят седьмой квартиры, верно?.. Я еще помню, у вас собака такая страшная…

– Собака у меня милая и красивая, – возразил я нервно. – Что случилось?

– Вы знали Томберга, – спросил он, – жильца из квартиры на вашем этаже?..

– Знал, – ответил я упавшим голосом. – Но… что с ним?

– Оставил записку, – ответил участковый. – Обычное «Прошу никого не винить, по собственному хотению». Но там еще одна странная приписка…

– Какая?

– «Закрыто последнее издательство, – процитировал инспектор, заглядывая одним глазом в блокнот. – Жить незачем»… Это что значит?

– Не хотел жить на пенсию, – ответил я сдавленным голосом. Невидимая рука схватила меня за горло и сжала. – Он хотел… работать. Извините…

Деревянными шагами я направился к двери, отпер, ноги понесли едва ли не вслепую через общий коридор, кое-как вставил ключ в замочную скважину. Не успел я со своим Главным романом. Не успел!.. Томберг остался бы жив, чувствую. Да что там чувствую, знаю. Всегда медлим, всегда опаздываем, а в результате имеем… что имеем.

Уф, двери отворились сразу, все на месте, сигнализация пискнула, у меня три секунды, чтобы отключить, а еще две секунды на отключение добавочной, тайной проводки. Я сделал все, ничего не забыл, но внутри оставалась тянущая пустота, быстро разрасталась в чувство огромной потери.

– Работа! – крикнул я из коридора.

Комп включился и, пока я забежал в ванную смыть пот и грязь, он подготовился к работе и даже вошел в директорию, где и хранится моя работа. Моя Главная работа. Мое все, из-за чего живу. Ради чего пришел в этот мир, ради чего занимаюсь черт знает чем, даже этой допотопной и примитивной инфовойной, которой придет конец с момента публикации моей книги…

Из окна на пол упал косой луч заходящего солнца. Проходя мимо, я ухватил взглядом – с семнадцатого видно далеко! – прекрасный бульвар Ушакова во всю длину, ровные асфальтовые дорожки, цветочные клумбы, гуляющих стариков и молодежь, парочки на лавочках, группки молодежи. Весело визжащая детвора носится на роликах, маленьких самокатах, трехколесных велосипедах, на скейбордах, прыгает щенок за мячиком, а вон там на зеленый газон поставили плетеную корзинку, вытаскивают крохотных щенков знакомиться с травой…

На экране высветилась надпись игердлой – шрифтом, который я сам создал для моего труда, что перевернет мир. Сейчас нажму кнопку и войду в этот новый молодой мир.

Я машинально щелкнул по пиктограмме «Сгенерировать пароль». Высветился длинный ряд цифр и символов, я скопировал в буфер, перенес в окошко. Машина недоверчиво переспросила, заменить ли старый на новый, это за сегодня уже третий раз, я сказал «да», она вздохнула и немного пошелестела кулером, удивляясь человеческим причудам.

Вообще-то я, конечно, обнаглел или обленился, как верно определил Лордер. Сперва работал только на съемном диске, это стопроцентная гарантия, что если какой-то суперхакер и сумеет влезть в комп, то отыщет только системные файлы, что заставляют машину работать, но моей работы там вообще нет – она в ящике стола или даже в моем кармане на отдельной железке, никуда не подключенной. Но, как показала практика, с вводом двухсотпятидесятишестизначного пароля случаи несанкционированного доступа прекратились, взломы баз данных остались только в голливудовских блокбастерах. Такой пароль можно взломать в результате кропотливой работы в течении двух-трех лет, постепенно подбирая по одной цифре, но защита поставлена простая и самая эффективная: пароль можно менять хоть каждый день! И с таким трудом найденные первые цифры пароля сразу оказываются неверными…

– Кофе! – крикнул я в сторону кухни. – Крепкий, с сахаром!

Палец мой опустился на клавишу, сердце трепыхнулось в предчувствии. Вообще-то у инфооружия есть один серьезный недостаток. Настолько крупный, что, возможно, сводит на нет все достоинства. Инфооружие, даже очень точно нацеленное, осколками все же попадает и по создателям. К примеру, чтобы разрушить твердыню СССР, создали теорию о полной свободе личности, когда трахайся с кем хочешь, смотри порнуху, никаких ограничений, в магазинах все для желудка, в библиотеках – любые книги, хочешь – про науку, хочешь – про сексуальную технику и извращения.

…но это оружие, разрушив СССР, как считали и все еще считают, одновременно превратило их страну в такое вонючее гниющее болото, что арабский мир стал добиваться полного уничтожения этого нарыва на теле планеты, нейтралы заговорили о том, что хорошо бы Америку закрыть, почистить, а потом открыть снова, а верные союзники Юсы стыдливо заговорили, что Юсе нужны реформы, так как она существует только за счет притока работающих эмигрантов, а коренные юсовцы не хотят ни учиться, ни работать, а только panem at cirzenses…

Но эти мелочи видны всем. А мы, инфисты, во всех сценариях будущего не видим Юсы вовсе. Падение ее будет страшным, во сто крат страшнее падения СССР.

Потому я в своей Главной Книге, разрушая старое, одновременно выстроил совершенно новый мир. С новой моралью, новыми целями, иными взглядами. Эта книга заменит Библию, Евангелие, Коран и все последующие религиозные, философские и политические учения. Это будет Книга всех книг, это будет нечто, объединившее в себе веру, науку, религию, культуру, этику. Здесь у меня расписано все-все, каждый шаг человека…

Файл все не открывается, я постучал по клавище еще разок. Теперь надо побыстрее убрать баги, почистить и – можно в массы! А бомба будет страшной разрушительной силы. Уже проверил, хоть и поневоле, на шестерых тайных правителях мира. Враг, поверженный силой, еще может оправиться, но побежденный инфистом – побежден полностью. Это они сразу же развернули корабль, вызвали вертолет, а на берегу меня уже ждал автомобиль, что с воем сирен доставил в аэропорт. Как это все билеты проданы. Он должен лететь немедленно. Кто-то предложил свой самолет, но на оформление документов уйдет больше времени, и кончилось тем, что каких-то пассажиров просто не допустили в самолет, и вокруг меня оказались даже свободные места, дабы никто из двуногих не осквернял вблизи воздух своим дыханием…

Файл не открывался, я постучал по спэйсу, что-то совсем медленно идет, не завис ли… Сердце дрогнуло, трепыхнулось, холодная рука накрыла его, как теплого цыпленка и сжала. Я вскрикнул от острой боли.

На экране высветился чистый лист. Прямо в мозг ударила, как раскаленным шилом, крупная надпись красным: «Диск переполнен, ваш текст удален. Привет от Охренника!»

Я тупо смотрел на девственно чистый экран. Потом в глазах защипало, в груди стало тяжело и очень больно. Некоторое время смотрел сквозь мутную пелену, потом по щекам побежали горячие струйки. Взор очистился, я суетливо вытер щеки, но слезы бежали, капали с подбородка, а он дрожал, трясся, я разевал рот, как рыба на берегу, мне стало трудно дышать.

В голове ни единой мысли. Как в сердце ни единого шевеления. Похоже, я уже умер или умираю. Даже сердце все тише и тише… В черепе звон, долгий, непрекращающийся. Громче не становится, но и не утихает…

Я потер ладонями виски, но звон не прекращался. Наконец дошло, что это звонят в дверь. Кристина, мелькнула мысль, ноги с трудом распрямились, я потащился к двери, как впервые вставший после сложной операции, даже придерживался за стену.

Отдернул щеколду, толкнул дверь, против обыкновения даже не заглянув в глазок. В коридоре полумрак, лампочка перегорела, а дальняя освещает три черных силуэта. Сердце мое упало, но тут же горькая мысль стукнула в мозг: да пусть хоть из гранатомета в упор. Я свое уже сделал. Теперь можно. Уже ничего не вернуть, не исправить.

Передний из мужчин шелохнулся, свет упал чуть сбоку, да и глаза привыкли, я рассмотрел среднего роста господина в очках в золотой оправе, холеного, импозантного. От него, как от председателя Центробанка, пахнуло огромными деньгами. Просто несметными. Второй оказался худой и желчный, с красными воспаленными глазами. Если снять с него штаны, то и задница, наверняка, красная, в мозолях – примета программиста. Третий – поджарый, весь из тугих мышц, явно невероятно быстрый, как мой проц, под небрежно выпушенной поверх брюк рубашкой я заметил зловещую выпуклость кобуры скрытого ношения.

Они очень разные, только глаза у всех странно одинаковые. Вернее, выражение глаз. И еще у всех троих почему-то сбриты брови. Начисто. Такая вроде бы мелочь в глаза бросается резко, сразу. И еще показалось, что с трудом удерживаются от желания опуститься на колени.

Тот, который банкир, поклонился с таким почтением, как средневековый монах поклонился бы архангелу Гавриилу.

– Простите, – сказал он полным почтения и вины голосом. – Простите, Учитель. Это мы взломали и похитили ваш труд. По моему указанию. Просто из… желания взломать замок с таким сложнейшим секретом. Даже не знали, что найдем. Кто-то скупает старинные замки, кто-то острова в океане, а я любил финансировать взламывание неприступных сайтов. Мы трое – первые, кто прочли. Меня зовут Симон… но мне, видимо, стоит назваться Петром, а пачку баксов швырнуть на пол. Это Охренник, это… это мой бот. Говорите, что нам делать и куда за вами идти.

Я ощутил себя пустым сосудом, пустой шкурой, куда вот сейчас, как расплавленный металл, начали заливать жизнь.

– Вы? – спросил я, страшась поверить. – Это сделали вы?

– Да, Учитель, – произнес банкир.

Горячая волна крови хлынула на периферию, оживляя мое тело, я воспрянул, вскрикнул ломающимся, как у подростка, голосом:

– Как хорошо, что пришли сразу!.. Никому не давайте!.. Прячьте от всех! Уничтожьте все экземпляры!

Банкир спросил с недоумением:

– Но, Учитель… Почему?

– Книга не завершена! – прокричал я торопливо. – Не готова! Для масс не готова!.. Там куча багов, прорех, нестыковок. Да, я раньше выпускал книги с багами. Но эту нельзя, нельзя, нельзя!.. У вас брови… зачем? У меня ничего такого не было!!!

Банкир посерел, похоже, моментально понял, в его работе надо быть схватывающим все быстро, взглянул на программиста.

– Слышал?.. Дай отбой. Сейчас же.

Охренник вздрогнул, нижняя челюсть начала опускаться.

– Но… я закинул в Инет сразу на десяток серваков!.. Только на нашем счетчике семьсот скачиваний в час. А скорость все растет…

– И что? – спросил банкир нервно. – А если оборвать… Хотя да, это ж не электрический шнур. Черт, что же делать…

Он судорожно сглотнул, лицо стало совсем бледным, как полотно. Охренник вздрогнул, тоже поняв, что во времена христианства, да и самого ислама, новое плелось по странам не быстрее усталого странника, но сейчас, во времена Инета, сегодня же прочтут миллионы!

Как назло, подумал я с ужасом, над вводной частью я поработал особенно тщательно, чтобы всякий влез с головой, погрузился душой и сердцем, принял, как свои, истины, которым надо следовать и которые надо отстаивать. Даже ценой жизни!

Я сказал тихо:

– Представляете, что ждет мир?.. Баги… это – разночтения. В первые же месяцы…

Я отвернулся к окну, торопливо вытер слезы, но они набежали снова. Все трое подошли и встали сзади. Там внизу за окном прекрасный бульвар, гуляющие горожане, щенки на газоне пугливо жмутся к родной корзине… В последний раз вижу этот мир с такими смешными понятиями, как государства, страны, США, Россия, деньги… А впереди новый яркий день, новый мир… но во время стремительного взлета кто-то неизбежно наткнется на первый же баг, начнутся непонятки, толкования, интерпретации, расколы, ереси, конфликты, тихие варфоломеевские ночи и гремящие столкновения…

В дверь позвонили, я машинально извинился, пошел в прихожую. Кристина в коридоре поспешно отступила на шажок, словно я занес кулак.

– Что с тобой? – вскрикнула она. – Что у тебя с лицом?

– Теперь по фигу, – ответил я невпопад. – Бомба выпала из люка.

– Бомба? Какая бомба?

– Небывалая, – ответил я мертвым голосом.

Отступил, давая ей войти, она медленно вдвинулась, прижимаясь спиной к стене. Испуганные глаза не отрывали взгляда от моего лица.

– Но что… случилось? Я ничего не поняла.

– Кристина, с этим миром покончено, – ответил я мрачно. – Я сам виноват, где-то спешил, где-то промедлил. Ты останешься у меня… Никто не знает, что ждет нас завтра.

Она смотрела вытаращенными глазами. Голос упал до шепота:

– Значит, не зря те говорили, что ты не великий воин, а маг… величайший из магов!…

– Опоздала, – сообщил я горько. Оглянулся на троих, из окна кухни все смотрят на улицу, прощаясь с этим миром. – Теперь уже Бог. Просто – Бог.

Content

Юрий Никитин
Великий маг

Предисловие

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11