Раиса Торбан

Снежный человек

Глава I. ЗАСТАВА

Сначала надо получить пропуск в комендатуре. Эта процедура у Ивана Фомича занимала обычно две-три минуты. В комендатуре и на самой заставе все знали учителя подшефной школы.

А в этот раз дежурный вдруг потребовал паспорт и удостоверение личности, да еще обязательно с фотографической карточкой. Хорошо, что учитель захватил с собой документы…

Удивленный необычно суровым приемом, Иван Фомич расстроился.

— Что ж, ты меня не знаешь, что ли, товарищ Сидоров? — произнес он обиженно, доставая из старенького бумажника документы.

Но дежурный, сохраняя невозмутимый вид, смотрел на Ивана Фомича так, словно видел его первый раз.

Учитель просунул руку с документами в окошечко и по возможности втиснулся в него сам.

Дежурный просверлил глазами Ивана Фомича насквозь и уткнулся в документы.

— Да ведь это я, понимаешь, я?… — уверял его Иван Фомич.

— А вдруг ты, да не ты? — сказал дежурный.

— То есть как? — изумился учитель.

— А вот так… И очень просто… — строго заметил дежурный и позвонил коменданту: — Учитель… На заставу… Слушаюсь!..

Повесив трубку, дежурный еще раз тщательно проверил документы учителя, выписал пропуск и подал в окошечко разобиженному педагогу. И вдруг, весело улыбнувшись, сказал:

— Будьте здоровы, Иван Фомич! Приятного пути!..

Но путь в этот раз оказался не совсем приятным.

Пни, мелколесье, кочки и болота.

Лошадка учителя то и дело спотыкалась. Особенно трудно было пробираться сквозь мелкий кустарник. Местами, на гарях, молодая поросль осинника была очень густа. Ветки неприятно щекотали и царапали брюхо лошади.

Дождь, ливший всю ночь, напитал влагой почву. В воздухе пахло прелой листвой, старыми грибами и влажной землей.

Постепенно кусты редели. Ноги лошади все глубже уходили в моховину. Где-то внизу, под толстым слоем мха, зачавкала вода. Начинались болота.

Их темно-красные и ярко-желтые пятна рдели и золотились среди кустарника.

Кое-где маленькие болотца казались оранжевыми от покрывающей их морошки.

Учитель с сожалением проезжал мимо. Морошка — ягода вкусная. И если ее собрать и закопать в мох, она может сохраниться очень долго.

А вот болотце, покрытое тростником и пожелтевшей осокой, учителю совсем не нравилось. Это трясина. Засосет, затянет… Человек и лошадь могут бесследно погибнуть в ее жидкой грязи.

Иван Фомич решил объехать болото сторонкой. Он свернул в кустарник. В его тени рос голубичник. Ягоды, покрытые сизым налетом, были крупны, как виноградины, чуть-чуть провяленные, сладкие.

Иван Фомич слез с лошади и, держа ее за поводок одной рукой, другой потянул к себе ягодный куст. Легонько потянул… Но, к великому его удивлению, кустик вместе с почвой, покрытой прошлогодним мхом и опавшими листьями, неожиданно поднялся на уровень лошадиной спины… Строгий голос из-под слоя земли потребовал:

— Пропуск!

Лошадь учителя рванулась с испугу и чуть не завязла в трясине.

— Ну, дела!..

Иван Фомич предъявил пропуск и, не оглядываясь, погнал лошадку вперед. Начался сосновый лес, темный, молчаливый, настороженный. Тишина в лесу. Только изредка на пути вспорхнет стайка синиц-пухляков. Крикнет невидимая в кустах птица кукша. С визгом пролетит стриж, и снова тихо. Иван Фомич почти успокоился.

Вдруг из-за дерева протянулась рука и схватила лошадь за поводья. И снова невидимый за древесным стволом боец шепотом потребовал пропуск.

— Прямо шагу ступить нельзя…

После этого случая Иван Фомич потерял покой и всякое доверие к мирной лесной обстановке.

— Попробуй разберись, где тут чего! — Иван Фомич вытер платком лысину.

Не успел Иван Фомич утвердиться в седле, как его лошадь снова шарахнулась в сторону от большого пня.

— Приятный путь, нечего сказать!.. — Учитель остановился, сразу же вынул пропуск и ждал очередного: «Предъявите…»

Он ждал довольно долго, но пень безмолвствовал. Учитель сошел с лошади, осмотрел его со всех сторон.

— Пень как пень…

Иван Фомич недоверчиво покачал головой, с опаской поставил ногу на пень и снова взгромоздился на лошадку.

Пробираясь между деревьями к еле заметной тропе, ведущей на заставу, Иван Фомич забыл наклонить голову, и рябина окатила незадачливого ездока целым каскадом дождевых капель. Иван Фомич поежился: вода попала за воротник. Поля старой шляпы отсырели совсем и опустились вниз. Не шляпа, а гриб…

— Ну как я теперь покажусь на заставу? Никакого вида, — огорчился Иван Фомич.

Правда, рубашка у него чистая, с вышитым воротником, хорошая рубашка. И ботинки с тупыми носами, скороходовские, тоже ничего, еще крепкие, только без блеску…

«Все забываю купить этот крем проклятущий», — с досадой подумал он.

А вот брюки вздулись белесоватыми опухолями на коленках. И пиджак почему-то собрался на животе до самой груди поперечными складками, как гармоника.

— Это все от сырости, по мокрым кустам, — вздохнул Иван Фомич. — Зря только Марфа старалась…

Марфа — сторожиха в школе Ивана Фомича. Она отвечает за весь вверенный ей живой и мертвый инвентарь школы.

В этом инвентаре наряду с прочими предметами Марфа числит Ивана Фомича и его вещи.

В выходные или какие-нибудь особенно торжественные дни Марфа проникает рано утром в комнату к спящему педагогу, потихоньку берет костюм и, обильно прыская его водой, пускает под утюг.

Во время этой процедуры от костюма идет пар, а иногда и дым. Пахнет паленой шерстью.

Уловив этот неприятный запах, Иван Фомич просыпается и каждый раз впадает в панику:

— Спалит!.. Сожжет!!!

На цыпочках крадется он к столу и, выдернув из рук Марфы брюки, ворчит:

— Безобразие!.. Прекратить!.. Что ты из меня франта строишь?!

Но в этот раз Иван Фомич все стерпел. Он ехал не куда-нибудь, а на заставу, к шефам…

Он очень обрадовался, когда лес поредел и между тонкими, обнаженными стволами сосен показались приземистые строения заставы, окруженные невысоким дощатым забором.

Лошадка сама прибавила ходу и резво пробежала мостки на въезд в заставу.

— Тише! Тише! — поднял руку часовой у входа. Осторожно ступая по усыпанной гравием площадке, он неслышно приблизился к Ивану Фомичу, проверил пропуск и позвал дежурного по заставе.

Дежурный вышел на крыльцо и вполголоса приказал впустить учителя.

Лошадь Ивана Фомича поставили в конюшню и задали ей корму. Пол в конюшне был устлан соломой. Цоканья лошадиных копыт почти не было слышно. Только мерный хруст сена и позвякиванье уздечки нерасседланного коня доносились из открытых дверей.

Рядом с конюшней находились вольер и будка, которых раньше Иван Фомич здесь не видел.

Учитель подошел к вольеру.

Глухое и грозное рычанье заставило его попятиться назад.

В вольере сидела великолепная немецкая овчарка. Учитель залюбовался породистым зверем.

Сухая голова. Тонкие, но остро стоячие уши. Сухие губы. Вздрагивая, они обнаруживали оскал страшных клыков. Широкая, хорошо развитая грудь. Прямая спина и сильные, крепкие лапы. Живот подобранный, втянутый, как у волка, с подпалинами. Желтовато-серая шерсть с боков к спине постепенно переходила в серо-черную, а спина и голова были совсем черные.

Темные миндалевидные глаза, оттененные серовато-желтой шерстью на черной морде, мрачно горели.

Собака производила впечатление необычайно сильного, умного и свирепого животного.

— Это наш знаменитый Дик, — сказал Ивану Фомичу дневальный Пузыренько. Стараясь не греметь ведрами, он прошел мимо учителя к колодцу.

Всегда веселый, украинец Пузыренько сегодня не шутил и не смеялся, как обычно.

По этой особенной тишине, по серьезным, озабоченным лицам бойцов и их поведению Иван Фомич почувствовал неладное… Он хотел потолковать об этом с дневальным, но на крыльце показался начальник заставы товарищ Андреев.

Небольшого роста, плотный, затянутый ремнями простого военного костюма, он всегда удивлял Ивана Фомича. Узенькая полоска его воротничка во всякую погоду и при любых обстоятельствах сверкала белизной. Каждое утро он появлялся перед бойцами аккуратно одетым, со свежим от умывания и бритья лицом.

Небольшие серые глаза начальника обладали способностью сразу же обнаруживать неполадки, но почти никогда он не делал замечаний бойцам в строю.

Пограничники любили Андреева, так как он был не только строгим начальником, но и старшим товарищем, чутким и добрым.

Товарищ Андреев сердечно поздоровался с Иваном Фомичом.

— Что, собаку глядел?

— Да…

— Замечательная собака! — сказал начальник, взглянув на Дика.

Почти в то же мгновенье он перевел глаза на окно со спущенными шторами. В его взгляде Иван Фомич уловил тревогу и беспокойство.

— Что случилось? — тихо спросил Иван Фомич.

— Важные дела… — так же тихо ответил ему товарищ Андреев. — Тяжело ранен наш проводник Онни Лумимиези.

Глава II. ЛУМИМИЕЗИ

«Лумимиези» по-карельски означает «снежный человек». Так прозвали красноармейцы мальчугана, найденного ими зимой в лесу.

Это случилось в последний год гражданской войны на севере, в Карелии.

Трудно приходилось нашим бойцам в этих краях. Зима 1921 года выдалась суровой. Дремучие карельские леса стояли отягощенные снегом и молчанием.

В темно-зеленых ветвях старых елей не слышно было веселой возни и драк хлопотливых клестов.

Серые комочки замерзших птичьих тел кое-где виднелись на снегу. Ветер шевелил их пушистые перышки.

Нигде не было видно свежих звериных следов. Лесные обитатели попрятались глубоко в свои норы. И только люди нарушали сумрачное безмолвие заснеженного леса.

Части Красной Армии двигались на северо-запад, преследуя остатки разбитых ими белофинских банд, гнали беляков к границе, туда, откуда они явились непрошеными.

Красноармейцы шли через леса без дорог и лыж. Тащили на себе снаряжение и пулеметы. Продирались сквозь чащу, карабкались на скалы, проваливались по пояс в глубокий снег. Местами под снегом таились незамерзающие болота. Шли по колено в воде.

Валенки, разбухшие в воде, на морозе покрывались ледяной коркой, делались тяжелыми. Мокрые шинели в одно мгновение промерзали насквозь и торчали коробом.

Сырость и холод пронизывали до костей.

Под утро, после ночного марша, командир разрешил утомленным бойцам короткий привал.

Все обрадовались возможности отдохнуть и согреться.

Выставили дозоры. Утрамбовали снег и натащили хворосту.

Запылали костры. Бойцы наполнили котелки сверкающим снегом и подвесили их над огнем. Вскоре снег в котелках потемнел, и прозрачные струйки пара поднялись к ветвям поседевших сосен.

Забулькала в котелках горячая вода. Красноармейцы вынули из походных сумок кружки, сухари и холщовые мешочки с редкостным в то время сахаром.

Обжигаясь, все с наслаждением пили кипяток. После курили, сушили перед огнем промокшую обувь и одежду.

Говорили мало и тихо. Только потрескивали костры: жаркий огонь неистово поглощал хворост.

— Не напасешься, — проворчал один из бойцов, подбрасывая в огонь сухие смолистые ветви.

— А ты пойди подале, в чащу, — посоветовал ему другой, — там целые деревца повалены. Вот и тащи сюда…

Боец пошел за топливом. Шагах в двадцати от привала, у ствола старой ольхи, он заметил маленького снежного человека. Это было так неожиданно, что красноармеец громко рассмеялся:

— Лумимиези?!

Он вспомнил, как в детстве с ребятишками лепил снеговиков. Весело было! Но кто здесь, в глуши, в такое время будет играть? Или, быть может, это заснеженный пенек, напоминающий фигурку человечка?

Заинтересовавшись, красноармеец подошел поближе — и ахнул. Снежный человечек дышал. Из его полуоткрытого рта шел еле заметный пар. Глаза были закрыты. Маленький человек крепко спал, посапывая носом.

Это был настоящий, живой мальчик, обмотанный всевозможным женским тряпьем с головы до ног. Недавний буран укутал его поверх лохмотьев пушистым снежным покровом.

Красноармеец кликнул товарищей. Они раздели мальчика, положили на шинель и принялись энергично растирать.

Фельдшер влил ему в рот немного разбавленного спирта.

Мальчик глотнул, закашлялся и пришел в себя.

— Муамо… мама… — позвал мальчик.

— Где она?

— Здесь была, — указал он рядом с собой.

Бойцы живо раскопали небольшой снежный холмик возле того места, где нашли мальчика. Под снегом лежала его мать.

— Муамо, ноузе… мама, вставай, — потянул ее за руку мальчик. Но рука матери была холодна, как лед, а лицо с заострившимися чертами казалось высеченным из камня.

Тут же в снегу бойцы вырыли могилу и положили в нее мать.

— Ей все было холодно… — всхлипывал мальчик.

— Не плачь, теперь ей будет тепло, — сказал командир. Фельдшер намазал мальчику лицо каким-то жиром и сунул ему в руку сухарь и кусок сахару.

— Как тебя зовут? — приступили к нему с расспросами бойцы.

— Онни.

— Как твоя фамилия?

— Не знаю…

— Пусть называется Лумимиези, — предложил боец, нашедший Онни. — Лумимиези — снежный человек.

— Пусть, — согласились все.

— Из какой ты деревни?

— Камень-озера.

— Куда вы шли с матерью ночью?

— Мы убегли в лес от лахтарей.[1]

— Почему?

— Они били мою маму… Все приставали к ней: скажи да скажи, куда ушли отец и брат.

— Ну, а она что?

— Плакала, а не сказала…

— А где же отец?

— За сухарями пошел…

— А брат?

— Он еще раньше ушел к красным. Я знал и тоже не сказал… — гордо заявил Онни.

— Молодец!

— Домой хочу, к отцу, — сказал Онни.

— Ладно, свезем тебя домой, — успокоили его бойцы.

— А хлеба дадите?

— Дадим.

— И сахару дадите?

— И сахару, — обещали бойцы.

В восемь лет Онни первый раз в жизни отведал сахар. До этого самым роскошным и сладким блюдом Онни считал «няйвед» — пареную репу.

По приказу командира найденыша завернули в теплый полушубок и пристроили на санях рядом с пулеметом.

Привал был окончен. На снегу остались черные прогалины от костров и следы множества человеческих ног.

Красноармейцы двинулись на Камень-озеро.

Разведка сообщила, что в Камень-озере расположился значительный отряд белофиннов.

Их дозорные заметили красных.

Сквозь чащу деревьев можно было видеть, как забегали лахтари.

Они хватали лыжи, стоящие рядами у стен и изгородей. Догоняя друг друга и равняясь, черной лавиной неслись они на красноармейцев, окопавшихся в снегу. Завязался бой.

К вечеру красноармейцам удалось взять деревню. Уцелевшие белофинны стремительно бежали к границе, бросив свои запасы снаряжения, продовольствия и весь обоз.

Окна в домах были выбиты. Двери сорваны с петель.

На месте дома Онни чернели обгоревшие бревна. Проломленная русская печь зияла своим вывороченным нутром. Ветер намел в угол на шестке сугробик снегу.

Бархатные крупинки сажи перекатывались по гребню снежного сугроба и от его холодной белизны казались еще чернее и пушистее.

Отца нигде не было. Никого. Только хромой пес Буя радостно приветствовал мальчика. Он бросился к нему на грудь, лизнул лицо, заворчал и стал тереться у его ног.

У Онни скривились губы. Он вцепился в шерсть старого Буя, охватил его за шею руками и горько заплакал.

Буя раза два поймал языком соленую влагу, падавшую из глаз его хозяина. Чувство глубокой тоски и одиночества маленького человека передалось животному. Буя поднял свою морду к пустому холодному небу и завыл…

— Ну-ка, парень, забирай с собой свою «скотину». Будешь жить с нами, — сказал начальник отряда.

И Онни покатил в новую жизнь, а старый Буя неотступно следовал за ним по пятам.

Далеко уехал Онни от своих родных мест. За сотни километров. Через леса, реки, озера, деревни и города.

По дороге Онни внимательно рассматривал встречных.

В каждом бородатом мужике с котомкой и ружьем за плечами ему чудился отец. В каждом молодом парне, одетом в овчинный полушубок, затянутый сверху кожаным поясом, и с походной сумкой на боку, Онни искал старшего брата!

Много встретилось людей, но среди них не было его близких.

Шли годы. Из маленького, щупленького мальчугана Онни сделался крепким, стройным парнем.

Сероглазый, с темными волосами, он казался сумрачным, как его родной лес. Но когда Онни играл с детьми или улыбался, он так же светлел, как его лес, когда его вдруг заливало мягким светом северное солнце.

Порученную ему работу Онни выполнял спокойно, без суеты, но тщательно.

Если дело попадалось трудное, Онни не отступал.

С виду он оставался таким же спокойным, как обычно, но в нем загорался огонек упорства и сопротивления.

Онни терпеливо преодолевал препятствия и доводил работу до конца.

— Настоящий карел, — говорили про него люди. — Тих, тих, а зажги его, он и в три года не сгорит…

Когда Онни исполнился двадцать один год, он был призван на военную службу в Красную Армию.

Глава III. В КРАСНОЙ АРМИИ

Онни пришлось служить далеко от своих мест, на Украине.

Молодой красноармеец охотно нес свою службу и выполнял все, что от него требовалось. Свободное же от занятий время он посвящал возне с животными.

Лошади, две свиньи и особенно собаки пользовались у него исключительным вниманием.

При каждой воинской части живут простые, беспородные дворняги. Их не гонят. Живут и живут, кормятся…

Онни за короткий срок приспособил их к делу. Они старательно пасли и на ночь загоняли в хлев свиней, а ночью дружно охраняли двор и конюшни.

Но теперь им было мало объедков, выброшенных поваром.

На самом законном основании рано утром, в обед и после ужина они выстраивались у дверей кухни, ожидая появления Онни.

И когда он показывался с большой миской еды, они усиленно размахивали хвостами и приветствовали его дружным: гав, гав, гав…

Начальник части подметил у молодого красноармейца любовь к животным, умение с ними обращаться.

«Надо бы учить парня по этой линии», — думал он.

Когда же начальник увидел, как ловко, по знаку Онни, простая дворняга тянет пулемет на маневрах, он решил немедленно отправить способного бойца в школу служебного собаководства.

В школе находился один из лучших в Союзе питомников.

Здесь были собраны прекрасные экземпляры доберман-пинчеров, эрдель-терьеров и немецких овчарок.

Особенно хороши были последние. Они вели свою родословную от знаменитых немецких овчарок Нетель Укермарк и Утца Фон Науз-Шютинг…

Под руководством опытнейших преподавателей и инструкторов молодые курсанты школы учились работать с собаками. Они готовили из них верных себе помощников по охране границ, связистов, санитаров и сторожей.

Онни пожелал стать проводником служебной собаки и должен был сам воспитать и обучить своего четвероногого товарища.

Совсем маленьким, неуклюжим щенком получил Онни Дика. С большой любовью и терпением в течение двух лет воспитывал он свою собаку. Сам кормил ее, чистил и лечил. Когда щенок подрос, Онни постепенно начал обучать его служебным наукам.

Сначала Дик научился безотказно выполнять команды:

— Дай!

— Сидеть!

— Лежать!

— Ко мне!

— Рядом!

— Вперед!

— Назад!

И каждый раз, когда Дик выполнял задание, он получал кусочек мяса. Затем Онни ласково гладил его по голове и произносил:

— Хорошо, хорошо…

Дик очень привязался к своему будущему проводнику, полюбил его и каждый раз ждал такого поощрения.

Но самым увлекательным занятием была репетиция преследования «нарушителя».

Дик не мог переносить убегавших от него ног и развевавшихся в беге пол одежды. Его ноги и сердце рвались вслед.

Но оказывается, бежать можно только в том случае, если Онни скажет короткое и таинственное: «Фасс!»

Тогда можно догнать беглеца, схватить его за кисть руки, обезоружить, в клочья рвать его одежду. Если он не остановится, ударом задних ног опрокинуть его на землю, и ждать, когда подбежит проводник. Все это можно, когда сказано: «Фасс!»

Проводник Лумимиези за два года работы дал своему Дику кроме среднего еще и высшее собачье образование.

Он добился того, что Дик понимал его почти без слов. Достаточно было одного его движения или взгляда — и Дик знал, чего хочет Онни.

Если проводник вдруг останавливался и слушал, Дик замирал на месте и весь обращался в слух. Если Онни на каком-нибудь перекрестке чуть опускал ладонь руки вниз, Дик понимал, что здесь надо остаться ждать. Если ложился в кусты на снег в белом халате, сливаясь с заснеженным полем, Дик вытягивался рядом и зорко глядел туда, где светились и мерцали чужие огни.

За это время в газетах несколько раз сообщалось о дерзких попытках врага нарушить нашу границу на северо-западе.

И вот проводник Онни Лумимиези и его собака Дик были откомандированы на одну из пограничных застав этого района.

Глава IV. ОДНАЖДЫ НОЧЬЮ

По прибытии на заставу проводник Онни и Дик начали знакомиться с местностью их пограничного участка.

Каждый день или, вернее, каждую ночь ходили они вдвоем по лесу, по тайным тропам и болотам.

К осени участились попытки врага перейти нашу границу. В это время тропа еще черна. На земле, устланной опавшей хвоей и сухими листьями, почти не остается следов.

Наступают темные, без звезд, ночи. Они становятся все длиннее. Ненастье. Дожди.

В лесу во время дождя поднимается столько запахов, что лучшей собаке трудно бывает разобраться и найти след.

Вот в одну из таких ненастных ночей были назначены в дозор Онни и его Дик. Самое трудное место их участка — полоса топкого болота, почти трясина. Может быть, часами придется стоять по колено в гнилой холодной воде, а если понадобится, то и лечь в нее.

Начальник заставы товарищ Андреев приказал выдать Онни высокие болотные сапоги.

Проводник взял Дика на поводок, и они вместе отправились в дозор.

Онни и его собака неслышно, как духи, явились на свой участок и замерли оба, притаившись у старой сосны с обломленной вершиной.

Отсюда им были видны вся полоска болота и окружающий его мелкий кустарник.

Оба, человек и собака, смотрели в темноту и слушали. Сильнее полил дождь. Холодная вода проникала за воротник. Но Лумимиези не шевелился.

У его ног струились потоки воды. Почва размякла и обратилась в жидкую грязь.

Его собака, так же как он, молча принимала эту холодную грязевую ванну и неприятный душ с небес.

Первым почуял врага Дик. В шуме дождя и ветра он различил хруст веточки под ногой осторожно идущего человека. Ветер донес до его тонкого слуха шелест человеческой речи.

Дик насторожился. Шерсть встала дыбом.

Проводник одним движением успокоил рвавшегося с поводка Дика. При свете молнии Онни увидел осторожно ступавшего человека в мягкой кожаной обуви. Его лицо до глаз заросло волосами. Рассеченная губа обнажила передний зуб. Казалось, что человек все время улыбается.

Онни пропустил его, чтобы проследить направление, по которому пройдет неизвестный. Но, к изумлению и тревоге Онни, по следам передового выступили из кустов и прошли к болоту еще шесть вооруженных людей. Они прошли мимо него так близко, что он ясно ощутил дыхание одного из нарушителей. Второй, помоложе, чуть не отдавил собаке лапу.

Дик задрожал от желания вцепиться в эту ногу, рвать в клочья одежду, броситься на врагов и разметать их!

Но проводник, властелин его собачьей души, крепко держал поводок. Он еще не сказал своего короткого «фасс». И Дик собрал все силы своей собачьей воли, чтобы остаться на месте и не выдать своего присутствия.

Но как противно пахнет тот сапог!

Онни выждал, когда нарушители подошли к самой середине болотца.

— Стой! — загремел Онни, и три выстрела один за другим изрешетили темноту ночи.

— Товарищи, заходи с тыла!.. С фланга!.. Окружить их! — кричал он сквозь шум дождя и ветра.

Свою команду воображаемым товарищам он перемежал выстрелами, все время меняя места.

Но нарушители оказались нетрусливыми людьми.

По команде одного из них они разделились на две партии: одна, отстреливаясь, пробиралась в кусты, на другую сторону болота — в СССР, а другая во что бы то ни стало решила уйти обратно за рубеж.

— Фасс! — послал свою собаку проводник. Огромными прыжками Дик бросился к болоту, пересек его, и вскоре Онни услышал в кустах возню и отчаянные крики.

Это Дик разделывался с врагами.

Четверо их шли прямо на Онни.

«Там Дик… Он не пустит… — подумал Онни. — А с этими я сам…»

На беду в момент его перебежки сверкнула молния. Она осветила его с ног до головы.

— Он один! — успел крикнуть передовой. И враги открыли по Лумимиези огонь из автоматического оружия.

Онни знал, что выстрелы будут услышаны на заставе. Но важно задержать всех до одного какой угодно ценой…

Онни чувствовал в темноте, что враги пытаются окружить его. Укрываясь за деревом, Онни стрелял, когда сверкала молния. По крикам и стонам он понял, что ранил двоих, а может быть, убил. Внезапно при свете зарницы почти рядом он увидел двух нарушителей. Они оба бросились на него. У одного из них блеснул в руках пукко.[2]

— Дик, ко мне! — отчаянно позвал Онни.

Жгучая боль пронизала его насквозь. Онни хотел вздохнуть и захлебнулся кровью.

В эту ночь начальник заставы Андреев не спал. Он ходил по комнате наискосок от письменного стола к печке, то и дело бросая взгляд на окно.

Порывы ветра раскачивают фонарь. Из темноты выступают световыми пятнами куски земли и леса. Сыплет мелкий, противный дождь.

Начальник заставы видит часового в освещенное окно дежурки. Склонившись над бумагами, сидит за столом дежурный по заставе командир отделения Петров. Изредка он берет телефонную трубку и, прикрыв ее рукой, что-то говорит.

«Помни, что тебя подслушивает враг», — написано на ящике телефонного аппарата.

Ненастье усилилось. Ветер воет и рвет, трещат в лесу деревья. Полил крупный дождь.

«Эх, поплывут мои ребята!» — с тревогой думал Андреев о бойцах в дозоре.

Ему захотелось пройти к дежурному, поговорить, да побоялся. Услышат бойцы, забеспокоятся. Пусть спят…

А сам открыл форточку и слушает.

Шум дождя и порывы ветра ворвались в комнату. Вдруг он услышал или, вернее, угадал подряд три слабых выстрела… Тревога!

Андреев бросился в спальню бойцов.

— В ружье! — крикнул он с порога.

Ему немедленно ответил стук винтовок разбираемой пирамиды и сдержанный голос командира отделения:

— Есть, товарищ начальник!

Оказывается, в эту ночь на заставе никто не спал, даже те, кто недавно вернулся из наряда.

Пограничники бережно доставили в свой лазарет тяжело раненного Онни. Лазаретный врач Михаил Петрович обработал зияющую ножевую рану, затампонировал ее и наложил давящую повязку, чтобы прекратить кровотечение. Врач не отходил от постели раненого, но состояние здоровья Онни ухудшалось. По-видимому, была необходима срочная операция.

Андреев связался с Москвой по прямому проводу, сообщил о событии на границе и просил оказать помощь раненому проводнику.

Советская Родина позаботилась о своем отважном сыне.

На рассвете в лазарет явился профессор Новиков с ассистентами. Они прибыли из Москвы на заставу самолетом.

В лазарете все было подготовлено для предстоящей операции.

Профессор вскрыл грудную клетку Онни.

— Ранение перикарда,[3] — таков был поставленный им диагноз.[4] Смелый и талантливый хирург, он произвел сложную операцию в области сердца.

Онни вынес операцию, так как был сильным и здоровым человеком. Но оставалось самое главное: выходить больного после такой операции, не допустить гибельных осложнений.

Андреев мобилизовал все силы и средства, чтобы организовать для него правильное лечение и тщательный уход.

Онни пришел в себя на лазаретной койке. Тихо… Пахнет камфарой…

Онни не любил запаха камфары, поморщился и проснулся. Все белое… потолок, стены, простыни, халаты врачей… Голова тяжелая, не хочется думать… И нет сил шевельнуть рукой… Руку держит Михаил Петрович. Он сидит подле кровати больного и считает его пульс.

— Хорошо… сердце работает почти нормально… Камфару на сегодня — отменить, — говорит он стоящей рядом с ним медсестре.

Сестра уносит из палаты блестящий никелевый ящичек с приготовленным шприцем и запах камфары.

Кто-то в белом халате заглядывает в дверь. Это товарищ Андреев. Врач жестом пригласил его войти.

Андреев бесшумно подошел к постели больного, склонился над ним и спросил тихонько:

— Ну, как дела, дружок ты наш дорогой? — И сказаны были эти слова с такой человеческой теплотой, что серые неулыбчивые глаза Онни засветились чувством горячей признательности к этому строгому и в то же время такому чуткому и доброму человеку.

Онни улыбнулся, но вдруг из его глаз хлынули слезы… И получилось, как летом, когда сквозь дождик светит солнышко…

— Ослаб немного парень, ослаб, — извинительно сказал Михаил Петрович. — Реакция… нервы… — а сам отвернулся, снял очки и незаметно вытер их и свои уставшие от бессонных ночей глаза.

Андреев уговаривал Онни, как маленького:

— Ну успокойся, будет… Ты же у нас теперь Герой Советского Союза… звание дали, медалью «Золотая Звезда» наградили…

— И заслуженно… — подтвердил Михаил Петрович, — настоящий герой… В такую ночь, один с собакой, решился вступить в бой с врагами Родины… Это не шутка — задержать пятерых матерых нарушителей.

Услышав это, Онни с беспокойством приподнял голову и еле слышно спросил:

— Пять? — И вполне уверенно сказал: — Их было — семь…

Глава V. РАЗГОВОР В ДЕЖУРКЕ

— Мы осмотрели каждую пядь земли нашего участка. Эти двое будто сквозь землю провалились, — говорил товарищ Андреев, расхаживая из угла в угол.

— Ах ты, беда какая! — растерянно повторял Иван Фомич. — А собака-то что ж?

— Собака металась по лесу, как дьявол. Но ты сам знаешь, после дождя в лесу поднимается столько запахов, что сам черт не разберется. Дождем и бурей следы уничтожены.

— Что же теперь будем делать?

— Искать!

— А если они ушли назад, через границу?

— Все равно, мы должны это узнать.

Андреев закурил папиросу и подошел к Ивану Фомичу.

— Ну, ладно. Расскажи, как там у тебя детвора поживает?

— Да как? Хорошо. Загорели. Набегались за лето. Вот учиться собираемся.

— Ну что ж, хорошо, — улыбнулся Андреев.

— А я приехал звать вас к себе на открытие школы, — сказал вконец расстроенный Иван Фомич.

— Не могу, сам видишь. Нельзя сейчас отлучаться с заставы. Разве поближе к зиме. Зимой диверсанты побаиваются.

Учитель помялся немного.

— И вот еще какое дело… Я говорил тебе, ребята очень увлекаются стрельбой. Мы хотим организовать кружок. Только стрелять-то их учит старый наш охотник Тикка. А ружьишко у него допотопное… стрелять из него канительно очень…

— Ну, так что же ты хочешь?

— Я получил в городе разрешение, бумажку на приобретение мелкокалиберной винтовки. Но винтовки-то в городе сейчас нет. А из бумажки не выстрелишь…

— Ага, понимаю! — засмеялся начальник заставы. Он вышел из дежурки и через минуту вернулся с мелкокалиберной винтовкой.

— Вот, передай ребятам на открытии от шефов. Пусть учатся стрелять. Пристреляна винтовочка — первый сорт!

Андреев протянул Ивану Фомичу винтовку и на прощанье подал руку.

Иван Фомич просиял. Он схватил винтовку, затем руку Андреева, пожал ее и снова сел.

— Ну, что у тебя еще? — спросил начальник заставы простодушного Ивана Фомича.

— Товарищ Андреев! Позволь хоть поглядеть на героя. В дверку… Ведь ребята в школе не дадут мне житья. Скажут, был на заставе, такое случилось, собаку видел, а с самим героем и не познакомился… Позволь хоть взглянуть…

— Да ты что, Иван Фомич? Человек тяжело ранен, только уснул. Не могу, — категорически отказал товарищ Андреев. — Ты лучше поезжай домой и расскажи обо всем Большакову. Пусть предупредит лесорубов. Особенно лесников. Задержали пятерых нарушителей, а было их семеро. Понимаешь?

Глава VI. ШКОЛА

В глухом, дремучем лесу, на берегу большого озера вырос поселок лесорубов. Приятно желтеют на фоне темного леса новые избы, светлые, просторные бараки и склады. В воздухе смолистый запах сосны и свежесть озерных вод.

В стороне, почти над озером, высится здание новой школы. Окна раскрыты настежь. Ветерок свободно прогуливается по классам. Он сметает яркие резные листочки рябины с черной блестящей поверхности школьных столов.

Хмурые темно-зеленые сосны заблудились в школьной ограде. Покачивая вершинами, они недовольно слушают болтовню и смех ребят.

Сегодня первое сентября. В этот день, после короткого северного лета, ребята чуть свет собрались в свою школу.

Все успели загореть, окрепли, набрались сил…

Целыми днями жарились они на солнышке, купались в озере, рыбачили, ходили в лес за грибами и ягодами.

И сил этих так много, что девать некуда. Хочется носиться по двору, прыгать и скакать. Двери школы закрыты. Еще рано.

В ограде школы показались празднично одетые матери и отцы. Они чинно расселись на крыльце школы.

А вот пришел и Василий Федорович Большаков. Он заведует лесопунктом.

Все знают товарища Большакова, коренастого, в старой кожанке, в мягких сапогах с загнутыми кверху носами и коричневой кепке, надвинутой на лоб. Из-под кепки смотрят умные серые глаза. Строгий рот с двумя глубокими морщинами по краям редко улыбается.

На севере и природа и люди неулыбчивы.

Лесорубы крепко уважают Василия Федоровича. Со всеми спорами и делами они идут к нему.

Попыхивая трубкой, он слушает спорщиков. Мало говорит Василий Федорович. Но его решения охотно принимаются лесорубами.

Справедливо решает. Не бывает обидно рабочему человеку. Сам из рабочих…

А вот лодыри и прогульщики его побаиваются. Он почему-то всегда знает о каждом случае невыхода на работу. Сам лично придет на место и от каждого возчика и лесоруба объяснений потребует. Сколько ни крутись, а уж раз прогулял — не будет тебе ни денег, ни овса для лошади.

— Как хошь… — злобились на него лодыри и любители казенного добра.

А детвора считала этого сурового с виду человека самым добрым в поселке. Лучше всех…

— Даже лучше отца, — признавался маленький Тяхтя. — Дома отец придет с работы, начнешь спрашивать что-нибудь важное, а он: «Отстань, не вяжись с пустяками!»

А разве это пустяки, если у тебя чей-то кот передушил породистых цыплят из совхоза? Или, например, шишка величиной с кулак вскочила на лбу у соседского мальчика, и все говорят, что это ты, когда это не ты, а может быть, он сам… Жалуются тоже!

Василий Федорович всегда, как бы он ни устал, внимательно выслушает ребят и всерьез примет их ребячьи заботы и дела.

Как-то раз его вызвали в Петрозаводск, на важный съезд, очень важный. Он и тогда не забыл про ребят, привез им породистых белых кроликов. И ещё конфет, но это отдельно…

— Товарищам привет! — поднимает руку Большаков.

Взрослые и дети отвечают звучным:

— Терве![5]

Присев на ступеньку, Василий Федорович закуривает свою трубочку.

На самой нижней ступеньке крыльца уселись девочки. Они с интересом слушали Анни, дочь лесоруба Кярне. Анни — высокая, тоненькая девочка в пионерском галстуке и с длинными светлыми косами.

— Я на ламбушке[6] лебедей видела, — тихо рассказывает Анни. — Белые лебеди, красивые-прекрасивые…

Голос у Анни ровный, спокойный. И только где-то в глубине его таится сдержанное восхищение. А глаза у Анни, как вода в ламбушке, — зеленовато-синие и прозрачные.

— Лебедь гордо так плывет впереди. А за ним — лебедушка. И все глядятся в озеро, охорашиваются, чистят перышки.

— Это они от блох, — разрушил очарование рассказа белобрысый Тяхтя.

— Что ты выдумал? У лебедей — и блохи? — возмутились девочки.

Мальчишки хохотали.

— Не выдумал. Спроси хоть самого Василия Федоровича.

— Это верно, — подтвердил, смеясь, Большаков.

— А я аэроплан видел, настоящий, — сказал Юрики, сын Василия Федоровича. — Он низко-низко летел над лесом, прямо чуть за вершинки сосен не задевал. Я даже видел, кто там сидел.

— А кто? — спросила маленькая Лина. Юрики снисходительно улыбнулся.

— Кто? Герои, конечно: Молоков, Шмидт, Водопьянов…

— А куда они летели?

— В Арктику. Они все больше туда летают, — деловито разъяснил Юрики.

— А зачем?

— Смешная какая! Разве ты не знаешь? Полюс открывать.

— А зачем?

— Чтобы узнать про погоду. Оттуда к нам идет холодная погода.

— Не надо, я не люблю холод.

— Ты подожди, я вырасту, — продолжал Юрики, — полечу и сам открою Южный полюс: пусть оттуда к нам идет тёплая погода.

Лина обрадовалась.

— И все время будет лето? Долго-долго?

— Целый год!

— И учиться не надо?

— Ну, кто же учится летом! — пожал плечами Юрики, — Ох, и здорово это будет! — сказал один мальчик.

Юрики сиял, будто он и на самом деле открыл уже такой полюс.

— Ребята! Если не учиться, то и открывать ничего нельзя будет, — сказал Большаков.

— Почему?

— Знать ничего не будете.

Это серьезный довод… Но Юрики нашел выход:

— Можно учиться в дождик!

Тяхте стало обидно, что не он первый захватил себе Южный полюс.

— Так тебя и станут дожидаться, пока ты вырастешь. И без тебя откроют, — поддразнил он Юрики.

Юрики огорчился: в самом деле, расти еще долго, а полюсов этих всего-навсего две штуки. Один уже открыт, кто-нибудь — раз, два — и откроет второй. Юрики в будущем просто делать нечего!..

— А стратосфера?! — торжествующе закричал Юрики. — Там еще можно успеть наоткрывать всякой всячины.

— Я тоже хочу… в стратосферу, — с трудом выговорила Лина.

— Ты еще маленькая, тебе нельзя, — попытался отговорить ее от безумного шага Юрики.

Но на крыльце набиралось все больше и больше ребят, желавших стать летчиками. Они рвались в небо, в стратосферу.

— Что же это такое? Сказать ничего нельзя!

Юрики серьезно взволновался за свою будущность и шепнул Тяхте:

— Давай вместе напишем письмо в самый главный воздушный комитет и попросим: пусть, пока мы вырастем, для нас оставят самый маленький кусочек неоткрытой стратосферы.

— Я подумаю, — солидно ответил Тяхтя.

— А у меня тоже есть интересное сказать, — хитро прищурил один глаз Василий Федорович, внимательно слушавший разговоры ребят.

— Ну, скажите!

Василий Федорович пыхнул трубкой и после некоторого молчания коротко сообщил:

— К нам едут канадцы.

— Вот это хорошо! — оживились взрослые и с интересом принялись обсуждать новость.

— Чего хорошего? — заворчал один из лесорубов. — Приедут: «Мы — Америка!..», начнут «класс» в работе показывать… А ты догоняй ихнюю Америку.

— А ты, не гнавшись, уже притомился?

— А вот на соседнем участке, — заговорил третий лесоруб, — наши мужички такой «класс» показали канадцам — держись! Хладнокровные они ребята, эти канадцы, а расстроились.

— Еще бы, обидно им… Три-четыре года тому назад обучали наших, как моторную пилу в руках держать. А теперь ученики учителей переплюнули, — довольно сказал пожилой лесоруб.

— Как расстроились-то! — крикнул вдруг тонким голосом рассказчик.

Слушатели рассмеялись.

— Что же теперь они?

— Они? Из лесу не вылазят, хотят нашим доказать.

— А наши что ж?

— То же самое, не хотят сдаваться. Бабы им всем организовали чай и горячие обеды. На машине подают прямо на делянку, ко пню. Жара! — смеясь, закончил рассказчик.

— А мы чем хуже? — поднялся во весь свой рост громадный Кярне. — У меня в бригаде все рубят двадцать, а то и двадцать пять кубометров.

— «У меня в бригаде…» — передразнил его ворчливый лесоруб. — У тебя в бригаде, как и ты, не люди, а кони. Много, я тебя спрашиваю, в Карелии таких-то бригад? — подскочил он к самому его носу.

— Много, — коротко ответил вместо Кярне Большаков.

— Мало срубить, надо вывезти вовремя, чтобы снегами-метелями не занесло древесину, — солидно заметила одна из женщин.

— Правильно, Матвеевна, — поддержал ее Василий Федорович. — Подвозка особенно у нас хромает, вот из-за таких… — кивнул он в сторону недовольного лесоруба.

— А на чем возить-то? На спине? — запальчиво крикнул этот лесоруб.

— Как на чем? — спокойно оглядел горячившегося человека Большаков. — У нас есть тракторы, мотовоз, деррик… Грузи и вози.

— С ремонтом только у нас неладно, — озабоченно отозвался десятник, отец белобрысого Тяхти, — то горючего нет, то частей, а механика за хвост не поймаешь. Носится как угорелый с одного участка на другой.

— Ладно. Теперь у нас будет свой, постоянный механик, из приезжих. И у канадцев нам еще многому надо поучиться. Народ они дельный. Я рад им, — сказал Василий Федорович.

Детвора облепила взрослых, прислушиваясь к их оживленному разговору.

— А ребятишки с ними приедут? — спрашивали они.

— Как же, с семьями приедут.

— А где они жить будут? — поинтересовался белобрысый Тяхтя.

— Поплотнимся немного, пока будет готов новый барак, — сказал товарищ Большаков. — А если захотят, пусть строятся отдельно. Места в лесу много — стройся, где нравится. Сегодня, после обеда, я поеду смотреть барак и участки для канадцев, повидаю и лесников по одному важному делу… Кто из вас захочет, может поехать со мной, — предложил он ребятам.

Сторожиха Марфа в новом синем халате, повязанная ярким платком, широко распахнула двери школы и начала звонить изо всех сил колокольчиком.

— Открыли, открыли! — кричала детвора и бежала на звон колокольчика.

В дверях показался учитель. Он сердечно поздоровался с родителями и пригласил их в школу.

— Здрасте, Иван Фомич! Здрасте! — шумели вокруг него ребята и говорили все сразу.

Разобрать ничего было нельзя. Учитель, смеясь, пропустил ребят в школу.

Шум, гам, беготня. Из класса слышен треск, напоминающий ружейные выстрелы.

Это ребята хлопают досками парт. Каждый облюбовал себе место и торопился захватить. Не шутка — год сидеть!

У шалунов в большой цене места подальше. Там, позади, вольготней. А девочки, особенно отличницы, чинно занимают первые места, чтобы все было видно и слышно.

— Зачем это им, когда они и без того уже много знают? — удивлялся Юрики.

Маленький Юрики — большой шалун, хоть и пионер. В эту минуту он озабочен серьезнейшим вопросом: с кем сидеть и где? Юрики не успел еще выбрать себе место, как распахнулась дверь и в класс вошли родители во главе с Иваном Фомичом.

Школьники начали хлопотливо рассаживаться по местам.

Когда все угомонились, учитель поздравил ребят с началом учебного года и выразил уверенность, что все они будут хорошо учиться, бороться за качество учебы.

Ребята охотно пообещали, что будут «бороться». А затем Иван Фомич с торжественным видом принес из учительской подарок от шефов-пограничников — новую винтовку.

Винтовка всем очень понравилась.

Ребята, довольные подарком, спели песню про «Красную винтовку».

Пенье вышло не очень стройным, каждый старался петь так, чтобы все его слышали.

Винтовочка, бей, бей,

Винтовочка, бей!

Красная винтовочка,

Буржуя не жалей!

После того как винтовка побывала в руках каждого школьника и каждый мог из нее прицелиться, погладить, понюхать и даже слегка вымазаться ружейным маслом из ее затвора, она вернулась на стол учителя.

Иван Фомич убрал винтовку и рассказал ребятам, как в глухую, ненастную ночь проводник Онни Лумимиези и его замечательная собака Дик пошли в дозор, как обнаружили банду диверсантов и бились с ними, как нож одного из этих негодяев пронзил грудь смелого пограничника.

— Они убили его? — тихо спросила Анни.

— Нет, тяжело ранили, — ответил учитель.

— Выживет ли?

— Сколько ему лет?

— Какой он? — посыпались со всех сторон вопросы. Учитель развел руками:

— Я не видел его в лицо. Начальник не разрешил мне даже взглянуть на него. Нельзя, говорит, беспокоить раненого.

— А вы бы в щелочку, Иван Фомич, — посоветовал Юрики.

— Я хотел в щелочку — не позволили, — сокрушенно ответил учитель.

Ребята несколько раз подробнейшим образом заставляли Ивана Фомича описывать Дика и очень жалели, что учитель не видел в лицо самого героя, Онни Лумимиези.

— Давайте напишем ему письмо и пригласим в гости, — предложила Анни.

— И Дика попросим привести, — добавил Юрики.

— Едва ли он будет в состоянии скоро к нам прийти, — сказал учитель.

— Позовем на елку. К этому времени он должен выздороветь.

— И деда Мороза смастерим.

— Живого нарядить лучше.

— А кого?

— Попросим деда Тикку.

— Из него Мороз будет знатный!

— А согласится?

— Согласится! — решительно заявил Юрики.

Ребята немедленно принялись писать коллективное письмо на заставу.

Вот оно:

«Дорогие товарищи пограничники! Спасибо за винтовку. Мы очень обрадовались и все хотим стрелять. А Иван Фомич говорит, что кое-кому надо подрасти. Мы обязательно вырастем.

Раз вы наши шефы, то приглашаем всех вас в гости на елку. И обязательно, чтобы пришел к нам ваш проводник Онни Лумимиези, и пусть приведет с собой Дика.

Елка у нас в школе будет очень, очень хорошая.

С завтрашнего дня хотим начать игрушки делать, а дед Мороз будет живой, настоящий. Приходите. Ждем. Пишите.

Лучше не пишите, а приходите».

Глава VII. ЛЕСНИК КОНДИЙ

После обеда Юрики, Анни, Тяхтя и другие ребята забрались в телегу.

Василий Федорович взял вожжи. Покатили… Сначала ехали по старой лежневой дороге. По обеим ее сторонам тянулись участки почти вырубленного леса. Старые пни понемногу исчезали среди молодой поросли, и только кое-где над ними еще высились одряхлевшие сосны.

Вскоре дорога кончилась, и лошадь осторожно пошла по узкой лесной просеке. Сразу же стало темно от наступавших со всех сторон деревьев.

Мрачную окраску соснового леса неожиданно расцвечивали огромные пурпурно-золотистые букеты рябины и осинника.

Каждый раз, увидев такое дерево, ребята вскрикивали от радости.

Солнечные лучи иногда проникали сквозь ветви деревьев, освещая лесную дорогу, усыпанную красными и золотыми листочками.

Дорога убегала в чащобу, ехать становилось трудней.

Огромные почерневшие корни деревьев, как узловатые руки подземных великанов, выступали из земли и протягивались поперек дороги. Телегу подкидывало. Ребята хватались за края телеги, друг за друга, пищали и хохотали.

Наконец лошадь остановилась, они вышли и по тропинке направились к избе лесника Кондия.[7]

Срубленная из толстых бревен изба покривилась и осела. Мох и лишаи пробивались из пазов между бревнами. Два подслеповатых окошка глядели из-под крыши.

Солнце быстро опустилось за вершины деревьев. Часть неба окрасилась в багрово-красные тона. Темно-зеленые сосны против света казались совсем черными.

— Невеселое местечко, — сказал Большаков и постучал в дверь.

— Кто там? — послышался хриплый сонный голос.

— Открывай!

— Сейчас…

Минуты две-три слышалась возня лесника с крючком у двери.

— Ох ты! — ругался лесник. — Заклекла… не отопрешь. Наконец дверь открылась.

— Чего запираешься средь бела дня? — здороваясь, сказал Большаков и переступил порог.

Ребята застенчиво жались у двери, не решаясь войти.

— Входите, садитесь, будьте гостями, — сказал лесник, пытаясь быть любезным.

Небольшого роста, кряжистый, с лицом, заросшим волосами, он легко, по-звериному, двигался по избе в своих мягких, подшитых кожей сапогах с острыми носами. Сходство со зверем дополнялось черными точками маленьких злобных глаз и короткой шеей. Рассеченная посредине губа обнажала ряд крепких желтоватых зубов.

«Медведь», — думал Василий Федорович про лесника.

Лесник вдруг зевнул и прикрыл лицо рукой. Но его глаза совсем не казались сонными. Наоборот, они остро и настороженно прощупывали неожиданных гостей.

— А ребята вот пришли с тобой познакомиться. Сидишь ты тут, как в берлоге…

Лесник захохотал. Анни вздрогнула от страха.

— Не бойся, не бойся, — оскалил в улыбке свой рот лесник.

«Ох, и зубищев у него! Как хватит…» — с опасением подумал Тяхтя и пересел поближе к Большакову.

Кондий полез в сундук, вынул кулечек с пряниками и угостил ребят. Пряники были сухие и пахли не то крепким табаком, не то нафталином.

Ребята понемногу освоились и с любопытством разглядывали обстановку избы.

Огромная печь, сложенная из плитняка, занимала почти половину избы. Над очагом для варки пищи — крючки. В котелке, подвешенном на крючок, варится уха с картошкой и луком. На другом крючке — большой старый кофейник.

Вверху, у печи, почти под потолком — длинный шест с нанизанными на него лепешками — пекки-лейпа. Это пресный карельский хлеб.

Рядом с печью — полати. Из-под ситцевой занавески видна пестрая юбка. Она неловко сбилась в ногах, открывая большущий валенок, подшитый войлоком и кожей.

— Кто это? — спросил тихонько Тяхтя.

— А старуха моя… Зубы замучили, — ответил лесник.

— Давай свезу к нам в околоток, чего ей здесь маяться, — предложил Большаков леснику и шагнул к печи.

Лесник одним движением опередил Василия Федоровича, бросил на старуху тулуп и старательно задернул занавеску.

— Травами всю ночь парила, пусть греется на печи. Большаков махнул рукой: пусть.

— А у меня к тебе дело, Кондий… — И вполголоса он заговорил с ним о приезде канадцев, о выделении для них годных строительных участков и потом, совсем тихо, о двух нарушителях, сгинувших неизвестно куда…

Лесник внимательно слушал его и барабанил заскорузлыми пальцами по краю деревянного стола.

— Рано ли, поздно ли пограничники найдут их, сам понимаешь, — говорил Большаков, — но мы, население, обязаны им всемерно помогать…

— Как же, как же, — солидно соглашался Кондий, — поможем.

В избе стемнело.

— Ну, нагостились, пора и по домам, — поднялся Василий Федорович.

В наступивших сумерках лицо Кондия показалось Большакову бледным. Лесник взял из угла ружье и вызвался проводить гостей до просеки.

Ребята, утомленные свежим воздухом и дорогой, хотели спать. Прижавшись друг к другу, они дремали.

Василий Федорович осторожно вел лошадь под уздцы.

В темноте она могла легко выколоть себе глаз или сломать ногу.

Кондий шел сзади. Он немного отстал, раскуривая цигарку.

Совсем стемнело.

Вдруг на самой середине дороги показалась идущая навстречу женщина с мешком за плечами. Она шла прямо на них.

— Добрый вечер! — поздоровалась женщина, узнав Большакова.

— Лесничиха?! — прошептал Большаков. — Кондиха, та, что осталась в избе… — Он смотрел на нее, как на привидение.

— Какая лесничиха? — спросила сонная Анни. Юрики рассмеялся.

— Вот здорово! Получается, как в сказке про черепаху и зайца. «А я уже здесь! — сказала черепаха…»

Большаков оглянулся назад. Кондий замешкался.

— Как ваши зубы, тетка Кондий? — спросил Большаков.

Удивленная старуха рассмеялась:

— Зубы? Дай бог всем… Сколько живу, ни разу не болели, только вот передние повыкрошились.

— Вы откуда?

— Из поселка… в лавку ходила купить кое-что.

— Так… — протянул Василий Федорович каким-то новым, необычным для ребят тоном.

Кондий, раскуривая цигарку, поравнялся с телегой.

— Стой! — крикнул вдруг Большаков и, выхватив наган из кармана, направил его на Кондия.

Один сильный прыжок — и лесник очутился за деревом. Грянули одновременно два выстрела. Испуганная лошадь рванулась и понесла, не разбирая дороги. Еще выстрел!

Ребята отчаянно закричали. Лошадь понесла сильней, телегу бросало из стороны в сторону, подкидывало на ухабах. Ребята боялись разбиться в этой бешеной скачке.

Кончавшие работу лесорубы услышали стрельбу, грохот телеги и крики испуганных ребят. Они кое-как переняли лошадь.

Покрытые синяками и ссадинами, плача, ребятишки сбивчиво рассказали о происшедшем.

Лесорубы бросились на помощь Большакову.

Василий Федорович остался жив. Но Кондия найти не удалось.

За старухой Кондия установили наблюдение. Когда все поулеглось, в одну из темных осенних ночей она пошла тайными тропами к границе.

На самой границе ее задержали. При обыске у старухи нашли пачку старых николаевских денег и на значительную сумму марок и крон.

На допросе выяснилось, что настоящая их фамилия — Ярвимяки. Они из Ухты. Имели там большой дом и лавку красного товара.

О своих торговых делах старуха рассказывала охотно. Но когда ее спросили, кто был у них на печи, переодетый в женское платье, старуха заперлась:

— Знать ничего не знаю…

Глава VIII. КАНАДЦЫ

Они приехали в один из дней, когда первый морозец скрепил раскисшую от дождей землю.

Тонким слоем льда затянуло лужи, и в похолодевшем воздухе зареяли первые легкие снежинки.

Ребята высыпали на улицу. Они ловили снежинки в ладони.

— Гляди, звездочка, как настоящая, — показывали они друг другу. Но звездочки мгновенно таяли…

Смеясь и толкаясь, ребята устремились к большой замерзшей луже. Каждый хотел прокатиться по новому льду, но хрупкий лед не выдержал, треснул, и кое-кто из детворы набрал полные ботинки воды.

Но это никому не испортило настроения. Ребята принялись вылавливать осколки льда и давить их каблуками. Это было очень приятно. Ледок ломался со звоном, как стекло.

Руки и носы ребят порозовели от холода. Чтоб согреться, порешили играть «в догоняшки». Только-только рассчитались, кому догонять, как где-то в конце улицы послышалась песня:

Бесшумною разведкою

Тиха нога,

За камнем и за веткою

Найдем врага…

Песня сопровождалась жалобным подвываньем и отчаянным щенячьим лаем.

Ребята бросили игру и понеслись на звуки. Пел и важно шагал по улице Юрики. На голове у него красовался старый шлем с новой красной звездой, вырезанной из бумаги. За плечами — деревянная винтовка, и у пояса из того же самого материала револьвер и бомба. Юрики вел, или, вернее, тащил на веревочке своего щенка.

Щенок упирался, пытаясь высвободить голову из веревочного ошейника, а Юрики дрессировал его на ходу: «Марш! К ноге! Иди к ноге!» Но щенок упрямо тянул в сторону, визжал и лаял, смешно, по-щенячьи.

Ребята окружили вооруженного до зубов Юрики и с открытым восхищением осматривали его со всех сторон.

Юрики охотно позволил себя осматривать и восхищаться.

— Только оружие не смейте трогать, — сурово сказал Юрики, — особенно бомбу. Может взорваться.

И хоть бомба была деревянная и все это видели, но две девочки почтительно отступили назад, подальше… Щенок рвался с поводка.

— Отпусти Шарика! — попросила Анни.

— Его теперь зовут не Шарик, а — Дик, — гордо сказал Юрики. — Дик, к ноге! — скомандовал он.

Щенок жалобно тявкнул и лег.

Юрики надвинул шлем на глаза, сморщил нос для строгости и низким голосом спросил:

— Ну как, здорово я теперь похож на героя Онни Лумимиези с его Диком?

— Наверное, точь-в-точь! — хором согласились ребята.

— Только вот собака… У тебя белая и дворняжка, а у проводника почти черная и овчарка, — солидно заметил Тяхтя.

— Подумаешь, важность! — небрежно ответил Юрики. Он тут же потолковал с одним мальчиком, живущим напротив, и оба с деловым видом исчезли во, дворе.

Минут через пять они появились снова. Ребята покатились со смеху, из белого щенок обратился в грязно-серого. У Юрики и его приятеля руки и носы были в саже.

— Трубочисты! — хохотали ребята. — И Шарик твой теперь «трубочист».

Юрики смеялся со всеми вместе.

Вдруг из-за угла вывернулся старый грузовик с незнакомыми людьми. Лязгая железом и сундуками, он прокатил через всю улицу.

— Канадцы! — закричали ребята.

— Приехали! — завопил Юрики. — Товарищи, за мной! И вся детвора ринулась вслед за машиной.

Грузовик остановился у дома Юрики.

Василий Федорович вышел встречать гостей. Отовсюду подходил народ. Вечерело. Лесорубы и возчики кончали работу, и каждому хотелось познакомиться с новоприбывшими.

— Гуд дей, комрадс![8]

— Терве!

— Терве!

— Терве, терве! — слышались одновременно голоса со всех сторон.

Василий Федорович сердечно пожимал руки гостям. Лесорубы знакомились, хлопали по спине друг друга, улыбались и помогали разгружать гостям автомобиль.

Юрики тоже захотел поздороваться с гостями и протянул руку… Но он успел вовремя заметить, что рука в саже, и еще вспомнил, что он пионер, а пионерам за руку — не полагается. Поэтому Юрики надел варежку, сделал салют и крикнул:

— Будь готов!

Все засмеялись. А рыженькая девочка с коротко подстриженными волосами, в зеленой шапочке, в зеленой вязаной кофточке и шароварах тоже вдруг подняла руку и ответила:

— Всегда готов!

Ребята очень удивились. А отец девочки, высокий такой, со впалыми щеками, погладил Юрики по голове и сказал:

— Пайонэрия… гуд… гуд…[9]

Девочка показалась ребятам очень смешной. Рыженькая, в веснушках, с огромными карими глазами, она все время прыгала взад и вперед через узлы, чемоданы, лужи и неумолкаемо о чем-то трещала.

— Кузнечик, — усмехнулась Анни.

Кузнечик, — так сразу прозвали ребята Мери Ивенс. Девочка им очень понравилась.

Ребята с любопытством наблюдали за разгрузкой багажа прибывших. Но больше всего их заинтересовал Тодди, паренек лет двенадцати, с бледным лицом и узкой грудью. Он вел себя как взрослый. Распоряжался, советовал, чуть-чуть покрикивал из добродушного старика.

У старика было хорошее лицо. Маленькие голубые глаза как-то совсем неожиданно синели на грубой коричневой коже, изрытой глубокими морщинами.

Его звали Лоазари. Он не обижался на Тодди. Посмеиваясь и кряхтя, старик принимал вещи от человека помоложе, одетого в теплый пиджак с воротником шалью из волчьего меха.

Все трое — мальчик, старик и этот человек — были очень похожи друг на друга.

Ребята уловили сходство между ними.

— Наверное, этот старик — ихний дедушка, а тот, в пиджаке, — отец этого парня, — высказал свое предположение Тяхтя.

Он не ошибся. Отца Тодди звали Эйно. А фамилия всей семьи — Рохкимайнены.

Старик Рохкимайнен сложил в сторонке вещи и помог матери Тодди с его маленькой сестренкой сойти с машины.

Тодди стоял подле сложенных вещей, широко расставив ноги. Его руки были засунуты глубоко в карманы широких клетчатых штанов. Он искоса поглядывал на мальчишек и держался с видом большого превосходства.

— Воображает-то как! — насмешливо сказал белобрысый Тяхтя.

Ребята бесцеремонно осматривали Тодди с головы до ног. Их особенно заинтересовали ботинки на толстой подошве.

— Из крокодила или дикого бизона, — вслух подумал Юрики.

— Из носорога, — пылко подсказал другой паренек.

— Или из этого… как его… ги… ги… мо-по-по-та-ма, — с трудом выговорил белобрысый Тяхтя.

— Сам ты гипо-гимо-таамм! — передразнил его Юрики.

Взрослые ушли в избы, а Мери и Тодди, будто невзначай, задержались на улице.

Они потихоньку разглядывали незнакомых ребят. Мери прыгала, прыгала и как-то незаметно очутилась возле группы девочек.

Им тоже хотелось заговорить с новичками, и все стеснялись. Наконец Анни первая набралась духу и шагнула к Мери.

— Девочка-канадка! Хочешь с нами играть? — спросила Анни по-карельски.

Мери перепрыгнула через какой-то камешек и смущенно засмеялась.

Видно было, что она не поняла. Анни переглянулась с ребятами и этот же вопрос повторила по-фински.

Мери заулыбалась.

— Хочу!

Затем она сняла шерстяную перчатку, пожала руку всем ребятам и назвалась.

— Я — Мери Ивенс…

— А меня зовут Анни… Анни Кярне…

Мери что-то затрещала на очень странном языке, состоящем из финских и английских слов. Ребята засмеялись.

— Кто тебя учил говорить по-фински? — спросила Анни.

— Тодди, — ответила Мери. — Он… Тодди, Тодди! Иди сюда! — позвала Мери.

Тодди приблизился не торопясь и вежливо, как настоящий джентльмен, дотронулся до своего кепи.

Его церемонный вид рассмешил Тяхтю, и он фыркнул.

Анни строго взглянула на Тяхтю. На миг всем ребятам стало неловко. Все замолчали.

Тодди со скучающим видом стоял, засунув руки в карманы, и чем-то позванивал.

— Что это у тебя в кармане брякает? — осмелился спросить Юрики важного мальчика.

Тодди сразу же оживился:

— Замечательная вещь! Здесь, в лесу, такие вещи вам и присниться не могут.

— Покажи! — подвинулись к нему ребята.

Тодди торжественно вынул из кармана и показал нашим ребятам действительно невиданную ими игрушку: наручники для преступников.

Тодди очень гордился ими, а куплены они были им вот по какому поводу.

В Америке у одного мальчика из их квартала был игрушечный «машин-ган» — ручной пулемет. Всегда, когда они играли в гангстеров,[10] этот мальчик важничал и брал себе в игре главную роль, сам отстреливался от «полисменов» из своего пулемета.

Сколько раз Тодди просил его дать пострелять. Но мальчик не давал и поручал Тодди самые второстепенные роли в игре.

Тодди обижался. Он заработал денег и купил себе эти наручники в самом шикарном игрушечном магазине.

Хоть они и игрушечные, но совсем как настоящие! В первой же игре Тодди догнал этого мальчика, надел на него наручники и как следует поколотил: не важничай.

— Давайте играть в гангстеров, — предложил Тодди, и так как ребята не знали, кто такие гангстеры, то Тодди с большим знанием дела рассказал ребятам о знаменитых бандитах Америки.

— Они никого не боятся! — восхищенно говорил Тодди. — Грабят, убивают… Когда их осмелится преследовать полиция, они устраивают на улицах настоящие бои с пулеметами, броневыми автомобилями и гранатами. Замечательно! Они крадут детей у богатых и требуют за них выкуп. Если родители денег не дают, они их детей убивают!

— У нас бы таких гангстеров в два счета словили бы и расстреляли, — сказал Тяхтя.

Поселковым ребятам игра «в гангстеры» не понравилась. Кому же охота играть в таких, которые грабят и убивают детей?

Так игра и не состоялась, но зато ребята познакомились.

Глава IX. РЕБЯТА-МИЛЛИОНЕРЫ

Через три дня после приезда канадцев в поселок Иван Фомич ввел в класс маленьких канадцев.

— Вот вам, ребята, новые товарищи — Тодди и Мери.

— Кузнечик, Кузнечик, садись со мной! — звали девочки. В этот день ребята писали сочинение на тему: «Кто кем хочет быть».

Иван Фомич спросил новеньких — сначала Мери, а после Тодди, — кем они хотят быть.

— Я хочу быть Черным Робом, — сказала рыженькая Мери и очень удивилась, когда узнала, что в этой школе никто не знает про Черного Роба. Мери охотно рассказала о нем.

Черный Роб — негр, он рабочий и боксер.

Он отличался страшной силой. Во время забастовки Черный Роб на своем посту один справился с напиравшими на него штрейкбрехерами.[11] Он расшвырял их, как яблоки. И никого не пустил на завод. Его боялись даже полицейские.

А полицейские избили ее отца за то, что он бастовал. Отец все кашляет…

Она хотела бы сделаться сильной, как Черный Роб. И всыпать им как следует.

— А ты кем хочешь быть? — спросил учитель Тодди.

Тодди встал и вежливо ответил:

— Я хочу быть гангстером или… миллионером. Иван Фомич усмехнулся:

— Это почти все равно.

— Лучше миллионером… богачом, — поправился Тодди.

— Н-ну… — протянул белобрысый Тяхтя и с удивлением открыл рот.

Ребята молча во все глаза уставились на Тодди.

— Разве это плохо? — с замешательством спросил Тодди.

— Очень плохо! — пропищала маленькая Лина. — Как только ты сделаешься богатым, у тебя сейчас же вырастет живот, огромный, как барабан, а изо рта клыки вылезут.

— Я хочу иметь много денег, — сказал Тодди.

— А зачем тебе много денег? — спросил учитель.

— Как зачем? — удивился Тодди. — Я хочу купить себе автомобиль, ножик перочинный, аэроплан, небоскреб и другие мелочи. И еще я не хочу работать, как мой отец.

— В нашей стране этого нельзя. Все, кто хотят много покупать, должны много и очень хорошо работать.

«Какая удивительная страна!» — подумал Тодди.

Тодди очень хотелось сделаться богатым. Но как? Он не знал. Обстановка на лесоучастке не представляла для него никаких возможностей.

Сервис?[12] Но лесорубы и их семьи делают для себя все сами… и никто из них не нуждается в его услугах… А если что и сделаешь для них, то говорят: спасибо… хороший мальчик… или молодец, а чаевых не дают. Вот и денег нет… Торговать тоже нечем.

Тодди попытался продать кому-нибудь из детворы прекрасные стальные браслеты — наручники для преступников, но это не вышло.

На школьной «бирже» в поселке котировались такие ценности, как разные там «блесны»… Причем ребята с азартом и с большим знанием разбирались в их типах: Норвега, Женева, Байкал, Уральская, Ложка…

В большой цене были рыболовные крючки, лески, поплавки, искусственные мухи.

Вот что требовалось.

Но для любого дела необходим хоть небольшой, но капитал…

После уроков ребята повели канадцев знакомиться с поселком. От школы они спустились прямо на берег, к озеру.

Озеро спокойно голубело в каменной котловине. Только серебристо-серая полоса протекавшей через озеро реки выделялась на фоне спокойной голубизны.

По всему берегу стояли штабели готового к сплаву леса. У сплоточных станков шла горячая работа.

Ребята подвели канадцев поближе.

— Это «Ларсен», — важно пояснил Юрики. — Станок. Станок состоял из двух брусчатых, соединенных между собой деревянных поплавков, на которых закреплены были два разъемных железных кольца.

Двое рабочих, стоя по обеим сторонам станка, натаскивали баграми бревна в эти кольца.

После того как кольца наполнялись до отказа, бревна погружали в воду и связывали двумя цепями, а цепи плотно закрывали на замок.

Затем кольца открывались и, связка бревен выплывала из станка в озеро.

— Хороша пачечка! — восхищенно крикнул Тодди.

— Это наша машина, — гордо сказал Юрики.

Тодди усмехнулся с недоверием. Юрики это не понравилось.

— Думаешь, не наша?! Все: доски, завод, лес и озеро — все наше! — с вызовом сказал Юрики и носком ободранного камнями ботинка ковырнул ямку.

Тодди смотрел на полинявшую от частых стирок и солнца рубашку Тяхти, на скромно одетую Анни, на побитый ботинок Юрики…

— Правда, что все это — лес, озеро, машины и дома — ихние? — спросил Тодди поравнявшегося с ними, пожилого человека.

— Правда, — серьезно ответил тот.

— Так вы миллионеры? — спросил Тодди ребят.

— Мы даже больше, — гордо сказал Юрики.

— Это наш Тикка, охотник, — шепнули ребята канадцам, указывая на пожилого человека. — Он все знает, про всех зверей. Он видел своими глазами постройки бобров, может трубой приманить лося, а лесного хозяина, мишки, нисколько не боится. И еще он герой гражданской войны… старый партизан.

Тодди с интересом разглядывал старого охотника.

Теплая шапка Тикки была сдвинута на затылок. Мелкие капельки пота выступили на лбу. Поверх русской рубахи на нем был надет грубошерстный вилапайет[13] и штаны из «чертовой кожи», заправленные в мягкие чуби.[14] От чуби пахло древесной смолой. За спиной Тикки висело ружье какого-то, никому не ведомого образца.

Охотник смотрел на Тодди, улыбался весело и чуть-чуть насмешливо.

Старым Тикка казался только ребятам. Во-первых, потому, что у него была седая борода и седые волосы; во-вторых, потому, что пятьдесят пять лет казались им солидным возрастом.

На самом деле Тикка был еще не старым, крепким человеком и хорошим работником. Он любил ребят, и они все ходили к нему лить пульки, пострелять из его ружья, но главным образом послушать сказки, игру на кантеле[15] и рассказы про зверей.

Ребята окружили его.

— Деда Тикка, приходите в школу глядеть нашу винтовку. Шефы подарок прислали… Иван Фомич будет нас обучать стрельбе.

— Ладно, приду, — пообещался Тикка. — А вы теперь заважничали, уж ко мне и ходить перестали.

— Нет, нет, — поспешили заверить его ребята.

— Мы вот и сегодня хотели к вам прийти, просить, чтобы вы деда Мороза у нас на елке представляли…

— Я не умею представлять, — попробовал отказаться Тикка.

Но ребята живо объяснили ему, что требуется от деда Мороза, и так умильно просили, что Тикка не выдержал и согласился.

Солнышко опускалось за вершины леса. Озеро потемнело.

По его стальной глади небольшая «варповалка»[16] тянула за собой последние плоты леса. В чистом воздухе хорошо были слышны работа мотора и лязг лебедочной цепи. Рабочий день шел к концу. Затихали голоса сплавщиков. Люди на берегу заговорили тише и на минуту умолкли совсем.

Рыбачья лодка искусно лавировала между камнями, выступающими из воды. Острые хребты подводных кряжей напоминали спины каких-то чудовищных морских рыб.

А на берегу камни были гладкими, обточенными. Словно кто-то нарочно брал каждый камешек и шлифовал его в отдельности.

Кое-где виднелись крупные валуны. Рыбаки пользовались ими как причалами.

— Почему в вашей стране так много камня? — нарушил молчание Тодди.

— Да, да, — подхватила рыженькая Мери. — И воды. У меня ноги промокли… Вот!

Мери шагнула вперед, и туфли чавкнули.

Тикка улыбнулся и присел на бревна. По лицу Тикки и по тому, как он усаживался, ребята почуяли, что сейчас он расскажет что-нибудь занятное.

Они с удовольствием примостились возле него и приготовились слушать. Так и вышло.

— Давным-давно, — начал Тикка ровным, плавным голосом опытного рассказчика, — много веков тому назад, на этом месте, где мы сидим, было окиян-море. Одна вода, куда ни глянь.

Волны, малые и большие, гуляли свободно под светлым небом и радовались простору.

Вдруг с севера налетел злой ветер. Задул, закружил, бросился на волны и давай их бить друг о друга.

С воем и ревом сшибались волны. Хребты покрывались пеной, а после боя они растекались с великим плачем.

— Господи, уйми ветер! — плакали волны.

А господь в то время проживал на небе, в золотой избе, сплошь утыканной жемчугом и алмазными звездами. Потолок в избе был синий. Днем ему светило солнышко, а вечером заглядывал в избушку сам светел месяц.

И вот однажды сидит господь бог на бирюзовом порожке и думает о том, как бы это мир сотворить.

А волны поднялись до самого неба да как хлынут в ноги господу богу с жалобой: спаси, дескать, угомони ветер!

Тут господь бог почувствовал сырость в своих чуби. Насквозь промокли его шелковые онучки — и он ну чихать… Рассердился бог на волны да как крикнет:

— А, чтоб вы окаменели!

И волны обратились в высокие горы, а брызги от них пали на море мелкими камнями.

А воды те, что в страхе оставались внизу, разлились вокруг них… И появились новые моря, потекли реки, заголубели озера.

Вот почему по всей нашей земле вода и камень…

Мери вдруг чихнула.

— Ну, ему промочили волны ноги, а зачем же людям насморк? — сказала Мери, готовая снова чихнуть.

— Велик гнев господен, — отвечал Тикка. — Ему вода онучки промочила, так вот и человек пусть помнит господа бога и в мокрых ходит.

И снова глаза старого Тикки весело и насмешливо улыбались. И нельзя было понять, шутит он или говорит взаправду.

— Вредный какой этот твой бог, деда Тикка, — улыбнулась Анни.

— А его все равно никто теперь не будет помнить, — сказал Тяхтя.

— Почему?

— Можно калоши купить, и насморка не будет.

Юрики не принимал участия в разговоре. Он сосредоточенно думал. Затем, тряхнув красным помпоном своей шерстяной шапочки, сказал:

— А ведь ты все это выдумал.

— Так старые люди говорили, — лукаво ответил Тикка. Юрики снисходительно улыбнулся.

— Сразу видно, что они не учились в школе, неграмотные. Камень и вода не от бога, а от ледника.

— От какого такого ледника? Не от того ли, в котором твоя мать летом молоко держит?

— От скандинавского, — солидно ответил Юрики. Юрики встал и, как на уроке, громким голосом заявил:

— Мы расположены на щите…

— На чем?

— На щите, на каменном:… Давно-предавно у нас были готовые горы. Скандинавский ледник сползал с них, тер и гладил… А после… — Юрики перевел дыхание. — А после ледник таял, таял — и натаял озер и рек. Вот!

— Ну Юрики, твой верх, побил ты меня! — воскликнул старый Тикка.

Совсем стемнело. С озера потянуло сыростью. Мери снова расчихалась, и всем захотелось есть.

— По домам, ребята, — поднялся Тикка.

— Деда, вы не забудете про елку, про деда Мороза? — напомнили Тикке ребята.

— Деду Морозу настоящему полагается иметь на плече маленькую елочку и мешок с подарками для ребят. Большой мешок, чтобы всем хватило, — сказала Анни.

— Ну, елочку-то я найду в лесу, — засмеялся Тикка. — А вот как быть с подарками?

Глава Х. НА НОВОЙ РОДИНЕ

Прибывшие из Канады лесорубы обстоятельно знакомились с поселком, людьми и местом работы.

Лес им понравился. Хороши стройные сосны, уходящие вершинами в небо. Какие замечательные телеграфные столбы, корабельные мачты, шпалы и многое другое выйдет из них!

А знаменитая карельская береза… Из ее древесины и особенно «наплывов» художники-мастера создадут прекрасные вещи.

До революции карельская береза шла во дворцы царей и богатых людей на всякие украшения. В наше время она идет тоже во дворцы, но для детей и для народа.

— Не лес, а золото, — одобрительно сказал старый Лоазари.

— А мы и называем наши леса «зеленым золотом», — подтвердил Большаков.

Старый Лоазари сразу же почувствовал, что здесь, в Советской стране, никто не собирается чинить подвоха рабочему человеку. Здесь люди работают на самих себя.

Старик охотно указывал карельским лесорубам, что лес надо валить узкими просеками, шириной в десять-пятнадцать метров, и в «елку», то есть так, чтобы вершины приходились друг на друга, и комлями[17] — в одну сторону. Тогда легче раскряжевывать хлысты,[18] и дорога для вывозки леса останется свободной.

Его дельные советы охотно принимались лесорубами.

Старый Лоазари все замечал, и до всего ему было дело. Первый раз в жизни он почувствовал себя в лесу не только работником, но и хозяином всего этого добра.

Вот подошел лесоруб, ударил топорищем по стволу. Раздался низкий звук, как будто бы ухнули в пустую бочку.

Это дерево сгнило у корня, в нем — дупло.

— Фаут!

И лесоруб идет дальше, отыскивая здоровое. Лоазари окликивает товарища:

— Эй, милачок! Ты зачем же оставил его гнить на корню? Руби!

— Невыгодно. Работы много, а подсчитают мало, — отвечает расчетливый лесоруб.

— Да, но оно будет гнить и заражать другие деревья.

— А тебе жалко?

Лоазари не отвечает. Он подходит со своей пилой к «невыгодному» дереву и, кряхтя, принимается за работу. Молодому неловко. Он возвращается.

— В чем дело, старина?

— Не по-хозяйски себя ведешь, — ворчит Лоазари, — за своей копейкой гонишься, а рабочее государство теряет доллары.

И старики, и молодежь все чаще обращались к старому Лоазари. Добродушный и общительный, он охотно делился с ними своим многолетним опытом.

В свободные часы к канадцам потолковать собираются все, даже детвора.

Тяхтя, чтобы показать старому канадцу свою лесную образованность, раза три упомянул слово «фаут». Он слышал это слово от своего отца-десятника, у которого постоянно с лесорубами были недоразумения и споры из-за фаута, то есть больных, недоброкачественных хлыстов.

— Фаут фауту рознь, — говорил Лоазари. — Наплывы на карельской березе или на ореховом дереве — фаут, а ценится он и у нас и за границей чуть ли не на вес золота. Вот те и фаут! А вот еще на березе растет такой гриб — фомес игниариус…

— А мы знаем: из него чай можно делать и пить, — поспешили сказать ребята.

— Еще есть такая губа — фомес оффисиналес. Ее можно вашему брату вместо касторки давать, — смеялся Лоазари.

— А в Сибири из этой губы делают мыло и красную краску.

— А в Северной Америке она идет вместо хмеля, когда там варят брагу, — подсказал один из лесорубов.

— И в Америке варят? — удивилась Анни. — И в Америке. А ты говоришь — фаут…

Старик заодно рассказал ребятам о грибах и жучках, поражающих деревья. О том, как распознавать эти беды и как с ними бороться.

Все с большим интересом слушали старого Лоазари.

Большаков решил создать у себя на участке настоящие курсы для повышения квалификации молодых лесорубов.

Машинист Ивенс будет практически знакомить молодежь с механизмами, с техническими усовершенствованиями в лесном деле.

На Лоазари будет возложена, так сказать, «технология» лесного дела.

Вечером лесорубы потянулись на курсы, устроенные в избе-читальне, так как помещение клуба еще не было готово.

Лоазари безжалостно подстриг свою бороду, даже слегка прошелся бритвой по своему коричневому, изрытому морщинами лицу. И его глаза заголубели еще больше.

Поверх шерстяного свитера старик надел новую синюю блузу. Круглый воротник свитера выпустил наружу.

— Ну, как ты меня находишь? — спрашивал Лоазари у Тодди.

— Вполне приличен, можешь идти, — сухо ответил Тодди, не разделявший восторга всей семьи по поводу новых обязанностей деда.

— Вы сегодня просто красавец! — улыбалась мать Тодди. Лоазари втайне волновался, приступая к необычному делу.

Разговаривать, покуривая, — одно, а вот учить людей — это совсем другое.

Лоазари говорил, а сам наблюдал и восхищался: «Как слушают, а? Как смотрят? Будто бы не старый Рохкимайнен говорит, а господин учитель…»

— Ну, на сегодня хватит, — закончил свою лекцию Лоазари.

— Товарищ инструктор, объясните!

— Товарищ инструктор, как это называется?

— Товарищ инструктор, я хочу спросить! — раздавалось со всех сторон.

Старый Рохкимайнен порозовел.

Подумать только: «товарищ инструктор!»

Это звучало в ушах старого лесоруба приятнейшей музыкой.

Дома, поздно за ужином, вся семья была празднично настроена.

Дедушка сидел как именинник, ничего не ел и «переживал».

— Ты подумай, — обращался он то к одному, то к другому, — они меня называют «товарищ инструктор»… и как слушают! Нет, ты должна была прийти послушать, — говорил он невестке, хлопотавшей вокруг стола.

Хильда улыбалась.

— Вы кушайте, кушайте! Остынет.

— Нет, ты слышишь, старина, — обращался он снова к Тодди, — они называют меня «товарищем инструктором!» Я учу людей делу… а тот негодяй — помнишь, Эйно? — голос старика подозрительно дрогнул, — обругал меня старой рухлядью и сказал, что держит из милости…

Глава XI. ИЗ ПРОШЛОГО

Рохкимайнены — финны. Они родились в Финляндии. Жили бедно. Своей земли не имели. Они арендовали небольшой участок у богатого односельчанина. Таких бедных арендаторов в Финляндии зовут торпарями.

За право пользования землей торпарь обязан отработать на поле хозяина определенное количество дней, а после, осенью, должен отдать хозяину еще часть зерна, круп и масла.

Упорно трудились Рохкимайнены над клочком каменистого поля. Но кроме труда почва требовала удобрения. Купить его было им не по средствам, а из домашнего скота у Рохкимайненов была только одна маленькая тощая коровенка.

В 1926 году весной неожиданно вернулись холода. Мороз убил на корню нежную зелень хлебов. Рохкимайнены не смогли уплатить хозяину за землю, и с их двора по суду увели коровенку.

Осенью Рохкимайнены заколотили окна и двери дома и всей семьей двинулись в лес. Но в лесу тоже оказалось не сладко.

Неурожай и голод заставили многих бросить дома. Рабочих рук появилось сколько угодно. Люди готовы были работать только за хлеб, чтоб не умереть с голоду и как-нибудь прокормить до весны лошадей.

А вот хлеба-то и не было. Если его привозили, то он стоил так дорого, что лесорубы и возчики не могли его покупать. Хозяева, пользуясь безвыходным положением людей, платили за работу меньше прежнего, а за хлеб брали дороже раза в три.

Жить стало невозможно. Рохкимайнены пошли в город. Но в городе слишком много было таких, как они.

Родная страна отказала нищим детям в хлебе.

Финны, шведы, норвежцы целыми партиями отправлялись за океан в поисках заработка. В то время необъятные леса Канады нуждались еще в рабочей силе.

Рохкимайнены продали свою избушку и весь свой жалкий скарб и на последние гроши потянулись в числе других искателей заработка в Канаду.

Мать Тодди устроилась судомойкой в один из ресторанов большого города, а дедушка Лоазари и отец Тодди подались в леса.

Лагерь лесорубов, в котором жили и работали старый Лоазари и Эйно, был расположен в лесу, у изгиба большой реки.

Хозяин лагеря Киртоки, не то грек, не то итальянец, грубый и алчный человек, жил с лесорубами под одной крышей. От их большой общей комнаты с двумя рядами нар по стенам и большим столом посредине Киртоки отделился тонкой дощатой перегородкой.

Из своей каморки хозяин мог подслушивать все разговоры лесорубов, наблюдать за ними и спокойно делать свои подсчеты.

С утра до позднего вечера валили деревья лесорубы.

Вечером, усталые, возвращались в лагерь, ели и, как срубленные деревья, падали на нары и спали.

В воскресные дни пили, играли в карты, пели песни.

Рохкимайнены, отказывая себе во всем, копили деньги и посылали матери Тодди.

Но денег не хватало. В конце зимы они получили письмо от матери Тодди. Она писала, что если она не заплатит долг хозяину квартиры, то ее с детьми выселят прямо на улицу. Необходимы пятьдесят долларов.

— Где взять?

Наступила весна. Горячее солнце растопило льды. Вскрылась река, и для лесорубов наступило самое горячее время — сплав.

Строевой, корабельный, пропсовый лес, заготовленный исподволь, клеймили на месте. После сплавщики стягами скатывали его в реку.

Бревна двигались по реке, обгоняя друг друга. Они заполнили ее от края до края. Казалось, что вместо реки есть только живой, непрестанно движущийся помост из бревен.

При выходе с пристани Киртоки, на изгибе реки, одно из бревен уткнулось в низкий берег и застряло, преградив путь другим. На него с треском наткнулись следующие и остановились.

Мог образоваться залом. Это — плохое дело… Сейчас вся масса бревен полезет друг на друга, заполнит реку до самого дна… Вода выйдет из берегов, снесет лагерь со всем имуществом, а бревна останутся гнить в воде…

Тогда — прощай барыши!..

Хозяин растерянно бегал по берегу, заглядывая в лица лесорубов, и умолял:

— Ребята, что же вы! Ведь пропадет все… убыток… Разорюсь…

Но людям не хотелось для него рисковать жизнью. Лесорубы не любили хозяина за грубость и жадность, за то, что он вечно обсчитывал их и плохо кормил.

— Двадцать пять долларов тому, кто сорвет залом! — крикнул хозяин.

Люди молчали. Треск и грохот От натыкавшихся друг на друга бревен усилился, заглушая все голоса. Вода начала подниматься.

— Пятьдесят долларов!

— Сто!

— Двести! — надрывался хозяин.

— Двести? — спросил Эйно. Хозяин кивнул головой.

— Я сорву залом… — тихо сказал Эйно. Схватив топор, он бросился в реку.

— Сумасшедший! — крикнул кто-то с берега.

Прыгая с одного бревна на другое, скользя и балансируя, как заправский акробат, Эйно начал рубить конец уткнувшегося в берег бревна.

Старик Лоазари схватил багор и по пояс в воде принялся помогать сыну.

— Отец, отойди, я сам… — говорил, задыхаясь, Эйно.

В тот момент, когда последний взмах топора отделит бревно от берега, надо успеть толкнуть бревно, дав нужное направление, а самому успеть прыгнуть обратно на берег. Иначе вся масса бревен с необычайной силой устремится в освободившийся проход, и смельчаку гибель.

Люди на берегу, затаив дыхание, следили за опасной и ловкой работой лесорубов.

— Видно, им до зарезу нужны деньги, — сказал высокий, сухощавый машинист Ивенс.

Еще удар — и масса бревен с оглушительным треском хлынула в проход.

Эйно успел прыгнуть на бревно, ближайшее к берегу, но поскользнулся и упал в воду. Следующим бревном его ударило в голову.

Старый Лоазари охнул и медленно осел на землю.

Ивенс первый кинулся в воду на помощь товарищу. За ним последовали другие лесорубы. Рискуя жизнью, они вытащили Эйно из воды. Он был в тяжелом состоянии. Старик повез сына в ближайшую больницу.

Хозяин на первое время дал только пятьдесят долларов.

— Остальные получишь после, — сказал он Лоазари. Эйно пролежал в больнице два месяца. Отец истратил все деньги на его лечение.

По выходе из больницы, еще совсем слабым, Эйно вернулся в лагерь.

Хозяин встретил Эйно холодно. Ему не нравилось то, что Эйно не встал сразу на работу. Об остальных деньгах не говорил ни слова.

— Здесь не курорт, а лагерь лесорубов, черт вас возьми! — ворчал он.

Рохкимайнены решили получить свои деньги и уйти.

В воскресный день, после завтрака, отец и сын попросили расчет. Хозяин не возражал. Но когда Эйно напомнил о недоданных ему ста пятидесяти долларах, хозяин рассердился:

— Хватит и пятидесяти. Это большая сумма!

— Но ведь вы обещали двести?… — настаивал Эйно.

— Х-хо!.. Работа! Две минуты помахал топором и пятьдесят долларов положил в карман, и это мало?!

— Но ведь я рисковал жизнью, — волнуясь и бледнея, говорил Эйно.

— Жизнью! Да чего стоит твоя жизнь?! Мало вас таких подыхает с голоду!

— Вы недобрый человек, мистер Киртоки, — тихо сказал старый Лоазари.

— А ты молчи, старая рухлядь, узел с тряпьем! — грубо оборвал его хозяин. — Я такому старью кусок хлеба из милости давал, а ты разговаривать?! Ты должен был внушить своему сыну уважение и благодарность к хозяину. Неправда ли, ребята?

Лесорубы промолчали.

Хозяин, красный от злости, вылез из-за стола и шагнул к своей каморке.

Но машинист Ивенс, отец рыженькой Мери, встал в дверях. Громко и раздельно произнося каждое слово, сказал:

— Так как же будет, хозяин, насчет уплаты денег этому парню?

Хозяин сжал кулаки. Но лесорубы следили за каждым его движением. Он в бешенстве рванулся к выходной двери. И у этой двери, словно нехотя, встал еще один лесоруб.

— Придется платить, хозяин, — сказал он задумчиво и пыхнул трубкой.

— У американцев принято держать слово! — запальчиво крикнул молодой голос.

— Вы что, бунт? Полицию!!! — заорал хозяин. Лесорубы молчали, покуривая, как будто бы никто не кричал и вообще ничего не произошло.

В этом молчании хозяин почувствовал вдруг силу и враждебность всех этих людей. Его охватил страх, самый подлый страх за свою шкуру.

Дрожащими руками он вынул бумажник, отсчитал сто пятьдесят долларов и положил их на край стола.

Эйно взял деньги.

— Спасибо, ребята, и прощайте! — поклонился старый Лоазари.

— Одну минуту. Я тоже с вами. — И машинист Ивенс в два счёта собрал свои пожитки.

Глава XII. ПРЕСТУПЛЕНИЕ ТОДДИ

Лесорубы, особенно молодежь, заинтересовались лекциями и всячески пытались овладеть совершенной техникой лесного дела. Работа пошла живей. Леса валили и вывозили значительно больше, чем раньше.

В начале зимы с лесозавода поступило требование на большую партию леса. Завод должен выполнить срочный заказ на экспорт.

Лесорубы вместе с канадцами решили приготовить показательную партию леса.

Для этой партии деревья рубились «на прииск», и хлысты раскряжевывались по всем правилам.

— Пусть посмотрят нашу работенку! — с хорошей гордостью толковали между собой лесорубы.

По окончании срочного заказа канадцы выразили желание прочно обосноваться в Советском Союзе. Большаков был рад хорошим работникам.

Для постройки собственных домов Василий Федорович распорядился выдать канадцам со склада строительные материалы: лес, железо, стекло и гвозди.

В семье Тодди все радовались, особенно мать.

— Опять у нас будет свой дом. Я разведу кур, купим корову, овечек… Свое молоко, масло… Напряду шерсти, навяжу вам теплых носков, варежек, и заживем… — мечтала она вслух.

— А при доме будет участок земли, больше того поля, помнишь? — сказал отец Тодди.

Жена кивнула головой: как же, она хорошо помнит и жалкое поле, усеянное валунами, и их каторжный труд…

— Наш участок я вскопаю весной, и мы посадим картофель, репу, лук, — продолжал Эйно.

— И морковки и еще яблок, — попросила маленькая сестренка Тодди.

— Ну, морковку еще можно, а вот насчет яблок — не знаю, — засмеялся отец.

— И мне, старику, покой… Довольно я намыкался по всяким «Канадам», — сказал старый Лоазари.

Молчал один Тодди, небрежно просматривая старые журналы и газеты.

«Скука какая! — думал Тодди. — Ничего такого интересного не случается в этой стране. В газетах на последней странице редко-редко мелькнет сообщение о каком-нибудь грабеже или убийстве».

А вот в тех газетах, которые он продавал там, на улицах, в Америке, каждый день сообщалось о дерзких кражах, кровавых убийствах, о казнях на электрическом стуле, о линчевании негров…

А рекламы… одни рекламы чего стоят! В каждой газете пять-шесть страниц одних реклам… Предлагается купить все, что пожелаешь: автомобиль, галстук, небоскреб, жевательную резинку и кока-кола…[19]

Тодди молча перелистывал страницы.

— А ты что думаешь, Тодди? — спросил его дедушка. — Ты, верно, не захочешь быть простым лесорубом, как мы? Ты, верно, будешь инженером или летчиком? В этой стране можно быть кем хочешь, и это родителям не стоит ни одной копейки. А, Тодди?

— Мне не нравится эта страна, я хотел бы уехать, — ответил Тодди своему деду.

— Почему тебе не нравится эта страна? — сокрушался старый Рохкимайнен.

Тодди вздохнул:

— Здесь ничего не случается…

В первый же свободный день они все трое поехали на склад и начали возить материал на отведенный им участок.

Под вечер все было перевезено и сложено в наскоро сколоченный амбар.

Отец и дедушка пошли в барак, а Тодди осталось перенести в амбар ящик гвоздей. Гвозди на участке были дефицитным товаром. Ими очень дорожили.

Когда Тодди, пыхтя, стаскивал с телеги ящик с гвоздями, возле него появился незнакомый человек.

Тодди капельку струхнул — так неожиданно и тихо появился этот незнакомец, а вокруг — никого.

— Терве! — поздоровался он.

— Терве! — вежливо ответил Тодди и оглядел его. Платье человека было порядком изорвано, но за спиной поблескивало дуло хорошего ружья. Вокруг пояса — патронташ.

Когда человек поздоровался, то даже в наступающей темноте Тодди заметил рассеченную губу и ряд крепких желтоватых зубов.

— Хороший товар, — сказал незнакомец, взглянув на гвозди.

— Купите, — шутя сказал Тодди.

— А что же, и куплю, если цена будет подходящей, — ответил незнакомец.

В Тодди заговорила коммерческая жилка. Продать целый ящик он, конечно, не посмел бы, а вот половину — можно подумать… Вероятно, гвозди все равно останутся. Куда их такая уйма?

Они горячо торговались. Тодди хотел иметь свои деньги, и он согласился.

Чтобы никто не видел, Тодди высыпал часть гвоздей в кожаную сумку незнакомца и попросил его никому не рассказывать, что это именно он, Тодди, продал ему гвозди.

— Ладно, — сказал человек. — Я вижу, ты парень дельный. А нет ли у тебя с собой хлеба? Я хорошо заплачу.

— Я сейчас сбегаю домой, спрошу у мамы.

— Не надо спрашивать. Возьми хлеб потихоньку и положи в дупло вон той старой ели. Там, в дупле, я оставлю тебе деньги.

И так же незаметно, как появился, он исчез.

В его тоне и манере себя держать Тодди почувствовал большую таинственность.

«Это, верно, лесной гангстер», — подумал с трепетом Тодди и обрадовался: какое шикарное знакомство! Что, если бы об этом узнали в Америке мальчики с 43-й улицы! Они, наверное, всей компанией умерли бы от зависти к Тодди, а Реджи — владелец «машин-гана» — потерял бы навсегда свою популярность.

Тодди с большим удовольствием разгладил старенькую пятирублевку. Он даже чуть-чуть поплевал на нее. Первые деньги, знаете…

«С этого я начну, — решил Тодди. — И если уж не сделаюсь миллионером, то хорошо заработаю на черный день».

Показательная партия леса очень торжественно была отправлена на лесопильный завод.

— Пусть полюбуются, — говорили лесорубы. — Мало срубить дерево, важно — как его срубить, чтоб оно было — «вещичка».

Все с нетерпением ждали известий об экспортной партии. И дождались…

Не только пришли известия, а еще приехала целая комиссия во главе со следователем.

В экспортной партии леса оказались заколоченными гвозди.

Когда бревна поступили в распиловку, пилы сломались одна за другой, и завод стал.

Запасных пил не было. Их надо было привозить из города. Время шло, а заказ оставался невыполненным. Убытков на полмиллиона рублей. Вместо доброй славы — позор и неприятность.

У канадцев был произведен обыск.

Ивенс еще не брал гвоздей со склада. А у Рохкимайнена при обыске нашли только половину гвоздей, хотя он еще не приступал к постройке дома.

Старый Лоазари понял, в чем их обвиняют. Он весь потемнел и тяжело опустился на лавку. Так и сидел сгорбившись, не поднимая головы.

Отец Тодди, бледный, с глубоко ввалившимися глазами и постаревшим лицом, страшно клялся, что он не знает, куда девались гвозди, что он не занимался таким позорным делом. Он честный труженик. Всем своим сердцем он полюбил Советскую страну, свою новую родину, и хотел остаться здесь навсегда. А после он закрыл лицо руками и заплакал.

Тодди стоял за дверью и дрожал всем телом.

Когда отца Тодди арестовали и повели в контору, Тодди слышал, как дедушка, прижимая руки к груди, бормотал про себя:

— Я умру от этого дела, умру…

И весь какой-то вдруг жалкий и старенький, поплелся рядом с Эйно.

Тодди без шапки и пальто побежал вслед за ними.

— Дедушка! — задыхаясь от волнения и бега, кричал Тодди. — Дедушка, подождите, не надо умирать! Я все скажу… все…

Но в контору Тодди не пустили.

— Иди домой, мальчик, — сказал Большаков. Морщины вокруг его рта казались сегодня глубже, а скулы острее.

— Я хочу вам что-то сказать, только вам одному, — лепетал Тодди. — Они не виноваты… Это я… Отпустите их…

Большаков ввел Тодди к следователю. Внимательно и серьезно выслушал следователь рассказ Тодди о человеке с рассеченной губой.

— Это Кондий! — воскликнул Василий Федорович. — Это его работа…

— Хорошо, — сказал следователь. — Кондий — низкий, бесчестный человек, за деньги продающий свою Родину врагам, наш с вами враг… но как ты, Тодди, неглупый парень, сын честного рабочего, мог вступить в сделку с неизвестным тебе, подозрительным человеком? Как ты решился, потихоньку, не спросив старших, продать ему гвозди, выданные вам товарищем Большаковым из государственного склада для постройки вашего дома?

Тодди опустил голову.

— Ну, отвечай…

— Я понимаю, что совершил преступление, — заговорил Тодди, глотая слезы, — понимаю, что опозорил перед всеми нашу семью, чуть не посадил в тюрьму папу и дедушку…

— А нанесенный Советскому государству убыток в полмиллиона золотых рублей, это ты понимаешь, Тодди? — строго спросил Большаков.

— Понимаю, — пролепетал Тодди, — все, все понимаю… О, что я сделал! Что я сделал! — с отчаянием зарыдал Тодди.

Дедушка Лоазари крепко любил своего слишком самостоятельного внука и не мог вынести его слез. Дедушка поднялся со скамьи и прерывающимся от волнения голосом обратился к следователю:

— Товарищ следователь, выслушайте меня… Тодди не плохой мальчик… совсем не плохой… Когда его отец заболел и мы не посылали семье ни одного цента, Тодди пришлось бросить школу. Он целыми днями пропадал на улицах большого города. Он что-то покупал, продавал газеты, яблоки, спички… И умудрялся к вечеру приносить домой немного денег и еды. Тодди кормил семью… Нужда, вечная нужда и проклятая улица чужого города испортили моего мальчика… но он — не плохой, нет…

Следователь молчал. Он знал людей и понимал их.

Тодди решился взглянуть на следователя. В его суровых, усталых глазах он увидел не осуждение своему проступку, а глубокое сожаление.

И Тодди захотелось совсем исчезнуть, только бы не чувствовать этого взгляда.

— Зачем тебе были нужны деньги, Тодди? — спросил следователь.

— Я хотел разбогатеть… иметь деньги на черный день… не для себя… — сквозь слезы добавил Тодди.

В устремленном на него взгляде, кроме суровости, Тодди уловил снисхождение и теплоту. О! Тодди готов сделать все, все, все, только бы загладить свою вину!

— Господин следователь! Папа! Дедушка! Простите! Я больше не буду, я исправлюсь. Ведь я хотел только на черный день… на черный день, — рыдал Тодди…

Взрослые молчали, но каждый из них по-своему глубоко переживал горе и отчаяние Тодди.

— Не плачь, мальчик, не плачь… — следователь мягко притянул Тодди к себе. — Не надо думать о черных днях… В нашей стране дети не должны знать черных дней. Для них — радость и любовь. Прекрасные, мудрые люди нашей страны живут и работают для того, чтобы не только наши дети, но дети всего человечества забыли о черных днях…

Глава XIII. ЗИМНИЕ ДНИ

Декабрь. Холодно и снежно.

Замерзли бурливые речки. Застыли прозрачные воды лесных ламбушек. Их не отличить от маленьких лесных полянок. Все бело.

Сухая, каменистая земля нарядилась в белый пушистый тулуп, расшитый узкими ленточками лыжных следов.

Голубовато-серой парчой мерцает среди темных оснеженных деревьев ледяная дорога.

Тяжелые панко-реги,[20] трактор с прицепом и простые крестьянские сани растянулись по всей ледянке.

Они везут длинные бревна на лесную биржу, на берег озера, к плотбищу. Сложенные в штабели, бревна останутся там до весны.

А весной, когда солнышко растопит лед, сплавщики длинными баграми столкнут их в воду. Только часть бревен пойдет свободно, «молем». А другую, большую часть, сплавщики пропустят через сплоточный стан.

Бревна, связанные громадными цепями в аккуратные пачки, потянутся за варповальной лодкой. Лодка перетащит бревна в другой конец озера, на лесопильный завод. На заводе их распилят. И вместо черных бревен получатся душистые гладкие доски и бруски.

Их отправят в разные концы нашей страны и за границу. И все будут строить, строить… «Только мы больше всех!» — как уверяет Юрики.

Обгоняя транспорт, мчит легкие сани маленькая, шустрая лошаденка.

Седока почти не видно. Он утонул в массе всяких пакетов, свертков, ящичков и узелков. Придерживая все это добро локтями и спиной, он весело отвечает на приветствия лесорубов и возчиков.

— Вы из города, Иван Фомич? — кричат ему лесорубы.

— Из города, — отвечает учитель и придерживает вожжи. Лошаденка с разбегу уткнулась мордой в сани молодого возчика.

— Это вы для елки накупили столько добра?

— Для елки, — улыбаясь, отвечает учитель.

— И танцы будут?

— Будут.

— А нам можно прийти? — допытывается молодой возчик.

— Можно, если ребята пригласят, — смеется Иван Фомич.

— Эй, пропустите учителя! — звучат в морозном воздухе грубоватые голоса.

Передние сворачивают немного в сторону.

Лошаденка учителя вырвалась вперед и помчалась к поселку лесорубов.

Самого поселка еще не было видно. Только дымки жарко горящих очагов поднимались из-за леса в небо прямыми столбами.

Суровая зима нахлобучила снежные шапки на высокие, светлые избы и просторные бараки. Черные низенькие бани на задах совсем потонули в снегу.

Учитель проехал поселок и, нигде не останавливаясь, направил лошадь к школе.

Застыло озеро. Все в торосах. Оно кажется огромным вздыбленным полем…

Крутой, скалистый берег детвора использовала как горку для катанья. Десятки ребячьих ног и саней отполировали узенькую дорожку, идущую по самому краю обрыва. Она обледенела и сделалась очень скользкой.

Кататься с обрыва — страшно и весело. Чуть тронешь сани, они скользнут вниз… и летишь, летишь — дух захватывает. Если не перевернешься, можно вылететь на самую середину озера. Очень здорово!

А вот забираться на обрыв — трудно. Лезешь, лезешь, поскользнешься — и обратно.

Юрики уже второй раз поднимается и не может удержаться. Он падает и скользит вниз, сбивает с ног идущих за ним ребят, и все они вместе катятся под горку со своими салазками.

Юрики жарко. Он сдвинул на затылок шапку и тяжело дышит.

Ему смешно… Его узенькие серые глаза на чуть скуластом лице делаются еще уже, а на коротком носу собираются морщинки.

— Товарищи-танки, за мной! — стоя на четвереньках, командует Юрики.

Он поднялся на ноги, сделал движение вперед — и снова поскользнулся.

Анни успела схватить его за воротник и, так держа, помогла овладеть высотой.

На самом верху следовавший за командиром танк — рыженькая Мери — шлепнулся на дорожку, грозя сбить всю колонну.

— Держись!.. — протянул ей Юрики свою ногу. Мери изо всей силы вцепилась в валенок. Он легко соскочил с Юрикиной ноги, и Мери, сбивая остальных, скользнула вниз вместе с валенком.

— Едет! — закричал с вершины сосны Тяхтя.

В одну секунду вся детвора понеслась навстречу учителю.

— А я-то… А меня?! Мери, Анни! — кричал Юрики, прыгая на одной ноге. Но его никто не слышал.

Впереди всех мчалась вожатая Анни, а за нею сыпалось все звено.

Среди деревьев показались лошадка и сам учитель.

— Иван Фомич! Здравствуйте! С приездом! — зазвенели ему навстречу ребячьи голоса.

— Здравствуйте, ребята! — заулыбался учитель и остановил лошадь.

Первой подбежала Анни:

— Ну что, приедут на елку?

— Приедут.

— Много?

— Один, зато с собакой Диком…

— Онни Лумимиези?

— Да!

— Почему один? Мало! — теребили учителя ребята.

— Мало?! — возмутился Иван Фомич. — А приглашений у них сколько? Вы думаете, у нас у одних елка?

— Так ведь и пограничников много, — не уступали ребята.

— Не так много. Но ведь кому-либо надо остаться и границу стеречь, — улыбаясь, говорил учитель.

— И в праздники?!

— Да, в такие дни пограничники должны быть особенно бдительны.

— Почему? — округлила свои и без того большие глаза Мери.

— Ну, враг подкрадется к нашей границе, послушает: все поют, танцуют, веселятся… «А не отправились ли в гости к ребятам все пограничники?» — подумает он, и шасть к нам, в Советский Союз…

— Ну, больно много не погуляет, зацапают, — уверенно заявил Тяхтя.

— А вдруг сюда к нам забежит какой-нибудь! — со страхом и тайной надеждой сказал подоспевший Юрики и взглянул на Ивана Фомича.

Учитель подумал.

— Едва ли. Но все бывает… Ребята! А как здоровье Тодди?

— Лучше! — ответили все сразу.

Тодди простудился в тот тяжкий день и серьезно заболел.

Когда он в первый раз после тяжелого бреда открыл глаза, то увидел подле себя дедушку. На табурете, покрытом салфеткой, стояли пузырьки с лекарством, чашка с горячим молоком, лежал градусник, и между всем этим — большой-большой, с детскую голову, апельсин…

— Это тебе от Ивана Фомича. Он сегодня из города привез, — сказал дедушка.

Тодди улыбнулся.

Окно замерзло и сделалось пушистым-пушистым. Тодди взял апельсин, понюхал его и прижал к щеке.

В углу, возле умывальника, Тодди заметил человека в белом халате. Он мыл руки и, весело кивая головой в сторону Тодди, о чем-то шептался с матерью.

— Кто это? — с тревогой спросил Тодди. — Это доктор…

Тодди окинул взглядом доктора, все эти пузырьки, вату, клеенку для компресса, белую, как снег, булку и помрачнел. Он поманил к себе деда пальцем:

— Признайся, старина, честно: моя болезнь вскочила вам в копейку?

Дед молчал.

— Признайся, эти доктора и лекарства раздеть могут бедного человека?!

— Он тебя и раздел, лежать велел смирно и не болтать глупостей.

Тодди заволновался. Дедушка присел к нему на постель.

— Успокойся, твоя болезнь не стоила нам ни одной копейки. В этой стране лечат бесплатно. Лучше скажи спасибо этому доктору. Если бы не он, ты никогда не смог бы подняться и уехать. Ведь ты хочешь уехать из этой страны, не правда ли, Тодди?

— Я?!

В дверь постучали. Мать открыла. В избу вошло человек пять ребят. Еще с порога они крикнули:

— Хау ду ю ду, Тодди?[21]

И с кровати донеслось слабое, как ветерок, но радостное: — Ол райт![22]

Глава XIV. СНОВА ЗАСТАВА

После ужина свободные от нарядов бойцы, как всегда, потянулись в Ленинский уголок. Одни принялись за шашки и шахматы. Другие слушали радио, читали и разговаривали.

Небольшая группа расположилась вокруг открытой дверки печи. Один из бойцов длинной кочергой шевелил пламенеющее уголье.

Жаром дышала печь. Но все оставались перед огнем. Выло приятно чувствовать жгучее тепло, сидеть среди своих в чистой светлой комнате и слушать, как от мороза трещат бревенчатые стены дома.

Бойцы любили эти вечерние часы зимой.

Онни не принимал участия в беседе товарищей. Он сосредоточенно думал о чем-то своем и молча глядел в огонь.

Командир отделения Федоров незаметно наблюдал за ним.

— Онни! — позвал Лумимиези веселый Пузыренько. Онни не слышал. Он думал о нарушителе, второй раз ускользнувшем из его рук. Это произошло совсем недавно, уже после выздоровления Онни.

Правда, Дик убил собаку нарушителя.

В подкожном кармане животного, сделанном искусным хирургом, они обнаружили план! Условными знаками на карте были обозначены склады горючего, аэродромы, авиапарки, заводы, работающие на оборону, и расположение войсковых частей.

«Но, может быть, человек унес с собой более секретные сведения?». Эта мысль не давала покоя Онни.

Нет, пока этот человек переходит через границу так легко, как дорожку своего садика, он, Лумимиези, и его служебная собака Дик не имеют права на почет и уважение, которыми окружают их.

«Сегодня же пойду в дозор!» — решил Онни. Пузыренько тихонько толкнул его в бок. Онни вздрогнул.

— Тю, злякався! — удивился Пузыренько и подсел к нему поближе. — Чего-сь ты сумний?[23]

Онни хмуро молчал.

— Що тоби треба? — допытывался веселый товарищ.

— Треба, чтоб ты не приставал ко мне, — ответил Онни.

— Товарищи, чи вы бачилы цього дурня, чи ни? — обиделся Пузыренько. — Его на вись свит прославили и його чертого Дика, а вин…

Веселый Пузыренько любил серьезного, строгого товарища Онни Лумимиези, он хотел походить на него и немного, совсем немного завидовал его славе.

Отправляясь в дозор, Пузыренько со своим напарником радовались дурной погоде: авось, сегодня они будут иметь задержание.

Нарушители всегда пытаются использовать бурю, метель для перехода через границу. Белые халаты почти сливаются с белой крутящейся мглой. Чтоб различить их, надо иметь очень зоркий глаз.

Но и в этот раз Пузыренько и его товарищ возвратились на заставу без нарушителей.

— И куды воны позаховалыся? — недоумевал Пузыренько. — Мабуть, воны чують, що я в дозори, и трусятся? — спрашивал он своего напарника.

Тот удрученно пожимал плечами.

— Не я буду Пузыренько, колы не спиймаю нарушителев…

— Поймаешь — держи крепче, а то убежит! — добродушно хохотали товарищи.

— Ни, вид мене не вбижыть, бо я швыдко бигаю, — уверял всех украинец.

Онни отодвинул стул и пошел к выходу. У самой двери он столкнулся с Андреевым.

— Добрый вечер, товарищи! — поздоровался с бойцами начальник заставы.

— Добрый вечер! — встали и ответили на приветствие бойцы.

— Сидите, отдыхайте, товарищи!

К Андрееву подошел командир отделения Федоров и, косясь одним глазом на стоящего в стороне Онни, вполголоса, неслышно говорил о том, что проводник Онни плохо спит по ночам, задумывается и нервничает.

— Сам замучился и собаку свою извел.

— А мы его сейчас отправим кое-куда, вместе с собакой. Пусть повеселятся, — улыбаясь, сказал Андреев и взглянул на Онни.

Онни встал по всем правилам военной дисциплины.

— Разрешите сказать, товарищ начальник.

— Говорите.

— Я шел к вам. Разрешите идти в дозор.

— Не разрешу, — категорически сказал Андреев. Онни взглянул на него умоляюще. Но начальник не заметил или не хотел заметить его взгляда.

Затем Андреев обратился к бойцам:

— Товарищи, если вы помните, мы получили от наших подшефных ребят письмо… Так вот, — продолжал Андреев, — ребята просят вас к себе в гости, на елку, но особенно они хотят познакомиться с нашим Онни и его Диком. Что вы на это скажете, товарищ Онни?

Онни молчал.

— Очень хорошо, пусть обязательно пойдет! — сказал командир отделения Федоров.

— Надо пойти, а не то ребята обидятся, — заговорили бойцы.

— Так вот, завтра с шести часов утра вы, товарищ Лумимиези, увольняетесь в отпуск и отправляетесь на елку.

— Слушаюсь, товарищ начальник! — ответил Онни и, щелкнув каблуками, повернулся, чтобы идти.

— Одну минуту, — остановил его Андреев и строгим голосом сказал: — Когда пойдете к детворе в гости, приказываю вам захватить с собой лицо повеселее. В крайнем случае одолжите у Пузыренько.

Украинец расплылся в улыбке.

В тоне Андреева звучала такая добродушная насмешка, а прищуренные глаза так смеялись, что Онни невольно улыбнулся.

— Ну вот, то-то же, — сказал Андреев и вместе с командиром отделения вышел из Ленинского уголка.

Бойцы зашумели, заволновались:

— Кто же это ходит в гости с пустыми руками?

— Да еще на елку!

— Да еще под Новый год!

Перед праздником пограничники получили от знакомых и незнакомых людей письма, посылки. У всех были сладкие и вкусные вещи, хорошие книжки, сюрпризы. Каждый охотно тащил лучшее, что у него было.

Подарков набралось много. Бойцы аккуратно уложили все в вещевой мешок Онни, рассеянно отвечавшего товарищам на шутки.

После августовских событий, когда Онни совершил свой подвиг, на заставу со всех концов СССР начали поступать письма и посылки.

Писали все — дети, старики, женщины, рабочие, профессора, колхозники, знакомые и незнакомые.

Каждое письмо, каждая посылка радовали весь коллектив заставы. Первую посылку Онни получил из Москвы от семейства Новиковых.

На адресе значилось: «Карелия, застава Н-ская, товарищу герою Онни Лумимиези и его Дику».

Когда посылку вручили Онни, все пограничники, свободные от занятий, обступили его и помогали ему вскрыть небольшой фанерный ящичек.

Наконец сбили крышку.

Под чистой белой бумагой сверху было насыпано сухое печенье. А из печенья торчали две крошечные розовые ноги.

С шутками и прибаутками пограничники выложили на стол печенье, конфеты, старинный бисерный кисет, папиросы и большого голого пупса.

— Кукла?! — ахнули пограничники.

— Ну, Онни, теперь тебе не скучно будет в дозоре, — хохотали товарищи.

Онни смущенно смеялся. На животе пупса находилась записка, привязанная веревочкой.

Ребячьим почерком на страничке, вырванной из тетрадки по арифметике, было написано следующее:

«Товарищ Онни!

Мы очень второпях. Боимся, что заколотят…

Люська посылает вам большой привет и своего Петьку. Я ей сто раз говорил: не станете вы играть с ним, раз вы — герой. А она ревет и говорит: «Станет!» Смешная какая! Ладно уж…

С пионерским приветом

Сережа Новиков».

На бумаге поверх ящика этим же почерком было написано:

«Папиросы — от нас с папой.

Сладкое — от мамы.

Кисетик — от бабушки. Он еще дедушкин был».

Как всегда, Онни угостил товарищей вкусными вещами. Дик молниеносно схрумал свою порцию, присланного печенья! А Петька занял почетное место на столике Онни. Единственно плохо было то, что Петька появился гол и бос.

Поэтому один из пограничников надел на Петьку старый шлем. Так в этом шлеме он и сидел, выглядывая из него, как из большой палатки…

— А на кого же ты хлопчика спокидаешь? — опять пристал к Онни Пузыренько.

Онни взял со стола голого пупса и сунул в мешок с подарками.

— С собой возьму… Чтоб не скучно было…

Глава XV. НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

Рано утром Онни покормил свою собаку и позавтракал сам. Повар Ионыч сверх всего положил ему в мешок белого хлеба и кусок жареного мяса.

— Прогуляетесь — пожевать захочется.

Проводник выпустил из вольера Дика, но против обыкновения не взял его на поводок.

— К ноге! — коротко приказал он собаке и встал на лыжи.

Дик послушно исполнил приказание и все время бежал рядом с ним, у ноги.

Вначале идти было совсем легко. Дорога, ведущая от заставы к комендатуре, была хорошо наезжена конями, а по краям дороги тянулись старые лыжни.

Двадцать километров единым духом прошли наши путники. Они не очень устали, так как проводник шел спокойным, русским шагом. Только его шлем от дыхания покрылся вокруг лица пушистой оторочкой инея, а почти черный Дик поседел.

В комендатуре Онни согрелся чаем и передохнул. Дик, не теряя времени, тщательно очищал свои лапы от снега.

После чая они снова двинулись в путь и через минуту исчезли в лесу.

Теперь идти было значительно труднее. Приходилось прокладывать новую лыжню и искусно лавировать среди деревьев. Дик по брюхо увязал в сыпучем снегу.

— Иди сзади! — приказал ему проводник.

Собака снова послушно заняла указанное место. Бежать стало легче. Умное животное норовило ставить ноги на лыжню. Но на крутых поворотах собака снова проваливалась в снег.

Это ее утомляло. Онни тоже притомился и шел помедленнее.

Эти места были для него новы. Но он не боялся заблудиться. Онни знал лес и шел уверенно, держа путь на юго-восток.

Ему, жителю лесов, не надо было смотреть на компас, укрепленный на левой руке. Он по деревьям определял направление: с севера стволы были почти обнажены, с юга — наоборот, ветвисты.

Полет птицы, звериный след, срубленное дерево помогали ему разбираться в лесной глуши.

Но самым лучшим компасом, конечно, было солнце.

Сегодня солнце не нравилось Онни. Огненно-красным шаром медленно скатывалось оно за облака и там, за их молочно-серой массой, разлилось по краю неба, окрасив его в золотые и пурпурные тона.

Онни беспокоило маленькое серое облако, подрумяненное вечерней зарей.

Постепенно краски померкли. Холодный северный ветер со свистом промчался по лесу. Закурились сугробы снега. «Быть метели», — подумал Онни.

Укрывшись от холодного ветра за огромный ствол дерева, он спустил с плеч свой мешок, достал хлеб и мясо. В первую очередь накормил собаку, а после уж поел сам.

Покончив с едой, он потуже затянулся поясом и поправил кобуру нагана. Мешок с подарками Онни тщательно завязал и ловко приладил за плечами. Поглубже натянув шлем, он приготовился идти дальше.

Но поведение Дика заставило проводника остаться на месте и взять собаку на поводок. Дик насторожился и глухо рычал.

Онни весь обратился в слух и зрение.

Неожиданно впереди, между деревьями, мелькнул и исчез силуэт человека.

Собака рвалась с поводка.

— Фу-фу… — успокаивал ее проводник.

Он покрепче намотал поводок на руку, вынул из кобуры наган и, переходя от дерева к дереву, стал наконец на проложенную незнакомцем свежую лыжню.

Онни знал, что находится в значительном расстоянии от самой границы, но в пограничной зоне.

Проводник и его собака, искушенные в своей работе, не привыкли доверять кому бы то ни было. Может быть, это и не злоумышленник, а свой. Но это надо выяснить…

Неслышно скользя по готовой лыжне, он на повороте увидел впереди себя человека. И чуть не расхохотался.

В одном с ним направлении шел такой же, как он, пограничник. Только мешок за его спиной не был так велик, как у Онни.

«Тоже, видно, отпустили в гости», — усмехнулся Онни и, улыбаясь, решил потихоньку догнать товарища, чтобы идти вместе. Вместе веселее. Сейчас он его окликнет.

Но Дик вел себя очень странно. Он рвался с поводка и пылал неистовой злобой.

Поведение собаки встревожило проводника. Он раздумал и не окликнул идущего впереди.

Идя по его следам, Онни внимательно наблюдал за ним и его ловкими осторожными движениями.

Да, человек шел очень осторожно.

«А если на меня поглядеть со стороны? — подумал Онни. — Тоже, верно, иду, как этот…»

Но что-то в спине идущего, в его затылке, в манере двигаться и поворачивать голову показалось Онни необычайно знакомым.

«Где я его видел? Откуда я его знаю?» — мучительно рылся в своей памяти Онни и напряженно смотрел в спину незнакомца. Тот словно почувствовал взгляд и оглянулся.

На одно мгновенье встретились они глазами.

— Фасс! — страшным голосом крикнул Онни и спустил Дика.

Одержимый яростью, Дик громадными прыжками ринулся вперед, на врага.

Диверсант — это был он, тот самый, неуловимый, — бросился за дерево и прицелился в собаку.

Его опередил пограничник. Грянул выстрел. Из перебитой кисти диверсанта выпало оружие. Один-два прыжка — и собака схватит его.

«Взять живьем!» — помнит Онни приказ начальника заставы. Задыхаясь, перебегая от дерева к дереву, он приближается к диверсанту.

— Сдавайтесь! Руки вверх! — кричит Онни.

— Сдаюсь!..

Взметнулась кверху рука… И граната, брошенная диверсантом, со страшной силой ударилась в ближайшее к Онни дерево.

Застрявшая в буреломе лыжа и глубокий снег помешали Онни броситься в сторону. Он замешкался…

Страшный грохот раздался в лесу.

Облако снежной пыли, сосновой хвои и срезанных веток поднялось к вершинам деревьев.

Когда оно рассеялось, на снегу осталось лежать неподвижное тело полузасыпанного Лумимиези.

Обливаясь кровью и визжа, к нему подползла его собака. Дик знал: он должен мчаться за врагом и догнать его во что бы то ни стало. Но проводник Онни, тот, кому принадлежит его собачья душа, его воля, лежит без движения, и покинуть его невозможно.

Дик лизнул проводника в лицо, такое же бледное, кал покрывающий его снег. Онни прошептал тихо-тихо одна слово:

— Фасс!

И раненый Дик пошел по следу врага.

Глава XVI. ОХОТА СТАРОГО ТИККИ

Было еще совсем темно, когда Тикка проснулся в своей избушке. Он встал, затопил печурку и вскипятил чай.

После чая Тикка вымыл посуду, подмел березовым веником пол и начал собираться в лес за елочкой.

Валенки заменили кожаные чуби. Теплые ватные штаны, поношенный овчинный полушубок, мохнатая шапка — вот зимний наряд Тикки.

Поверх полушубка он опоясался старым гарусным шарфом, а топор приладил у бедра, за поясом.

В последнюю минуту перед уходом Тикка подумал:

«А не взять ли с собой ружьишко? Пройдусь… Может, белка попадет аль рябок…»

Тикка взял из угла свое ружье. Ружье у Тикки замечательное — короткий ствол, огромный курок и самодельное ложе, соединенные между собой какими-то железками, гвоздиками и простыми веревочками.

Стрелять из него можно маленькими самодельными пулями. Тикка отливает их сам.

Чтобы прицелиться, такое ружье надо установить на шагарку.[24] Только после этого удается выстрел.

Тикка никогда не возвращался из леса с пустыми руками. Его считали в поселке хорошим охотником. Но как он управлялся со своим ружьем, для всех было удивительно. Казалось, что, если хоть один раз из него выстрелить, оно разлетится вдребезги.

Тикка осмотрел свое ружье, стер рукавицей пыль с потемневшего ствола, подул в него.

Чистка окончена.

— Неказисто ружьишко, а ладно, — сказал Тикка и вскинул его на плечо.

Заодно Тикка взял кошель. Положил в него мешочек с пулями, хлеб и спички.

Совсем обряженный, Тикка вышел из своей избушки. В открытую дверь вслед за ним вырвался и заклубился облаком теплый воздух.

Покамест Тикка надевал свои охотничьи лыжи, его ресницы и борода побелели. А мороз подкрался к нему и больно ущипнул за нос.

— Эх, — закрутил носом Тикка, — морозец крепкий! Тикка встал на лыжи и двинулся в путь.

Глубоким снегом запорошило дорогу и лыжные тропы.

Лес начинался тут же за проселком. Трудно было идти по лесу даже такому замечательному лыжнику, каким был Тикка.

Словно завороженный, лес встречал охотника безмолвием. Ни звука. Тишина.

Белки не резвились, перелетая с ветки на ветку. Они дремали в своих гнездах, свернувшись теплым комочком. Сквозь дремоту, навеянную холодом, они чутко прислушивались к малейшему шороху.

И не одно беличье сердце затрепетало от тревоги, когда в лесу появился человек.

Лесные обитатели знают, что человек в лесу — это всегда опасность или крупные неприятности.

В своей жизни Тикка много охотился на белку. Знал все повадки пушистого зверька и по многим признакам мог определить, будет ли охота удачной в году.

Этот год должен изобиловать белкой.

Тикка помнил, что в прошлую зиму уродилось много сосновых и еловых шишек. Он и раньше находил эти шишки, погрызенные белкой.

Сейчас под некоторыми деревьями, на снегу, было видно множество рассеянных чешуек еловых семян. Значит, здесь находится беличье гнездо.

Тикка подошел к дереву и постучал по его стволу палкой, но зверек не показывался из своего гнезда.

«Стучи, стучи… А я не покажусь…» — верно, думала белка, поглубже зарываясь в теплое гнездо.

В прежнее время, до революции, Тикка поступал очень просто: если зверек не показывался на стук, Тикка рубил все дерево. Оно падало.

Зверек, перепуганный катастрофой, выскакивал из гнезда, и охотник убивал его.

Если же зверьку удавалось вначале спастись и он молниеносно прыгал с одного дерева на другое, то охотник, преследуя его, валил безжалостно и следующие деревья. Они оставались гнить в лесу.

Теперь этого делать нельзя — бесхозяйственно.

Тикка, настойчиво колотил палкой по стволу дерева, но зверек не показывался. Уж очень холодно…

Вспомнил Тикка одну такую же суровую зиму.

Люди охотились не столько на зверьков, сколько на сделанные ими запасы: орехи, сухие ягоды, грибы и корешки.

Это было в гражданскую войну 1921 года. Затерянные среди дремучих лесов и непроходимых болот карельские деревни голодали.

Своего хлеба в Карелии всегда было мало. А в эти годы разрухи голодал весь Советский Союз.

Хлебные транспорты, снаряженные ценой великих жертв молодой Республики, не доходили в глубину карельских лесов.

Банды белофиннов грабили их в пути. Людей убивали, а хлеб увозили за границу. Если же невозможно было увезти, зерном и мукой кормили лошадей.

Карельские крестьяне сдирали кору с деревьев, мололи ее, просеивали и пекли лепешки. Они отзывались сосновой смолой.

Взрослые пухли от голода, а дети умирали.

У Тикки тоже вышла последняя мука. Его маленький сын не смог есть лепешек из сосновой коры, испеченных матерью.

В доме оставались только рыба без соли и ягоды: морошка и клюква.

Тикка вспомнил про свои охотничьи запасы. Немного сухарей, гороха, круп и соли еще в прошлом году оставил он в своей охотничьей избушке, в самом сердце леса.

Чтобы спасти от голодной смерти своего сынишку и поддержать ослабевшую от недоедания мать, Тикка в такой вот сорокаградусный мороз, в тревожное время отправился в лес.

Все свои запасы он нашел неприкосновенными. Ни зверь, ни человек не тронули скудного продовольствия охотника.

Обрадованный, счастливый, Тикка взял все это и скорей поторопился вернуться домой, к своим.

Но вместо своего дома он нашел пепелище.

— Жена твоя и сынишка бежали от лахтарей в лес… а может быть, их угнали за рубеж. Мы не видали их более… — сообщила ему соседка, старая Яковлевна.

Тикка повернулся и пошел обратно в лес.

Но беда не приходит одна. В лесу Тикка наткнулся на отряд партизан. И от них он узнал о смерти своего старшего сына Пекко.

— Твой сын погиб, как герой, — сказали партизаны и сняли шапки.

Тикка остался в партизанском отряде.

Его старое ружьишко неплохо послужило делу освобождения советской Карелии от белофиннов.

После окончания гражданской войны партизаны вернулись к своим дворам и семьям.

Тикка остался один.

Пятнадцать лет прошло, но не забыть Тикке черного года.

— Лахтари проклятые! — шепчет он.

Слеза катится по щеке старика и, застыв на лету, бусинкой падает в снег…

Пробираясь в глубь леса, Тикка обнаружил берлогу лесного хозяина — мишки. Он залег в спячку у корней поваленного дерева, под выворотом. Из отдушины берлоги шел пар.

Надо признать, что мишку зря называют лесным хозяином. Хозяин он плохой, вредитель лесу. Весной медведь объедает почки с молодого ольховника и тем обрекает целые рощицы на гибель. Сдирает кору с молодых елей, точит свои когти о стволы больших деревьев, нанося им страшные раны. Если ему захочется полакомиться ягодами рябины, он пригибает к земле все дерево и ломает его. Разрушает муравейники. Обижает лесных обитателей. Придет непрошеный в гости, ограбит запасы и не постесняется при случае закусить их хозяевами. Вообще ведет себя неважно.

Но зимой — другое дело. Так сладко подремывать в тепле! Мишка благодушествует. Он совсем не слышит или делает вид, что не слышит, как звериная мелкота бегает к нему в берлогу.

Зверушки потихоньку выстригают у него шерсть и тащат в свои гнезда. Им бывает очень страшно. Но так приятно утеплить гнездо!

Медведю нисколько не жалко своих шерстинок: пожалуйста…

А вот визит человека — дело серьезное.

Мишенька не отказывал себе в удовольствии при случае задрать корову или лошадь. Поэтому отношения с людьми были давно и надолго испорчены.

Если уж придет человек к медведю, то десятком шерстинок не отделаться. Человек обязательно захочет снять всю шерсть вместе со шкурой и мясом. Показываться на глаза человеку не имело никакого смысла.

Тикка попробовал потревожить зверя, но мишка поглубже залег в берлогу и ни за что на свете не желал вылезть.

Тикка почувствовал, что ему тоже вдруг захотелось спать. Усилием воли он стряхнул сон и пошел дальше.

Крупный след лося заставил Тикку встрепенуться. Исчезла сонливость. Движения сделались собранными и ловкими. В человеке проснулся охотник, Тикка наклонился и стал изучать след.

Тикка знал, что охота на лося запрещена Советской властью. Но он и не собирался убивать его.

Старому охотнику хотелось только подкараулить, подсмотреть такого редкого зверя.

Тикка знал, что лось далеко не уйдет по глубокому снегу. Тяжелый зверь проваливается в нем до земли. Тикка пошел по следам лося.

А вот и лосиное стойбище… Небольшая рощица ольховника, смешанного с березой, имела очень жалкий вид: обкусанные вершинки, надломленные ветки, обглоданные стволы со следами долотообразных зубов лося.

Много деревьев было просто повалено. Они совсем засохли. В глухой чащобе Тикка обнаружил свежую лежку зверя.

Но самого лося на месте не было.

Продираясь сквозь чащу, по тропе, проложенной лосем, Тикка вышел к полузамерзшему водопаду.

Пенистые, разбивающиеся о скалы волны застыли в своем стремительном беге. Только из прозрачных они сделались белыми, как мрамор, с зеленовато-голубыми оттенками.

Заходящее зимнее солнце коснулось льдов холодным пламенем, и на мгновение водопады и снега сверкнули и окрасились в чудесный розовый цвет.

Даже нечувствительный к красотам природы Тикка залюбовался зрелищем. Отдыхая, он снял ледяные сосульки с бороды и бросил. Раздался еле уловимый звук. И в ответ ему послышался треск ломаемых ветвей и стремительный бег почуявшего опасность лося.

— Вот дурной! — закричал Тикка вслед лосю. — Я тебя не трону.

Но лось убегал. Он никому не верил.

Тикка побродил еще по лесу и успел добыть несколько белок, пару глухарей и десяток рябчиков. Пора было возвращаться домой. Стемнело, и, по многим признакам, надвигалась метель.

Тикке приходилось пережидать погоду и ночевать в лесу. Это не так уж страшно. Найти убежище очень легко. Надо только отыскать старую ель. В карельских лесах есть такие ели, с почти обнаженными вершинами и густыми ветвями внизу. Отягощенные снегом, они свешиваются, образуя шатер, а самые нижние плотно врастают в землю.

Достаточно прорубить топором отверстие — вход в этот шатер, — и убежище готово. Внизу, под ветвями, всегда сухо. Ложись и спи.

Странный выстрел глухо прокатился по лесу. Очень сильный, как будто десять выстрелов в одном. Он походил на взрыв.

Тикка остановился в раздумье.

Может быть, это выстрелили из какого-нибудь нового, особенного ружья? Есть такие охотничьи ружья, штуцера. Но если ружье особенное, то кто же мог стрелять?

Тикка далеко в округе знал все ружья и всех охотников.

Что, если кто-нибудь убил отпущенного им лося?! Его лося! Этого перенести никак невозможно.

Тикка забыл о возвращении домой и легко, как юноша, побежал на выстрел.

Белоснежный горностай первым узнал о смерти лося. Его тонкое обоняние, изощренное двухдневным голодом, далеко почуяло запах свежей теплой крови. Оставляя за собой тончайшую низку бисерных следов, горностай прибежал в глубокую лощинку.

На дне ее человек с ножом в руках, залитый кровью, свежевал только что убитого лося.

Шагах в десяти от него дымились выброшенные им внутренности.

Хищный зверек с красными глазами готовился погрузить свои мелкие, острые зубки в кровавое месиво. Но вдруг подле него встала нога человека!

Горностай замер от страха у корневища старой мохнатой ели. Белоснежную шубку зверька стало трудно отличить от пушистого снега, а наполовину черный хвостик казался обломанной веточкой.

Это подоспел Тикка.

Он увидел человека в лощине над дымящейся тушей лося. Сердце Тикки загорелось гневом.

— Как ты смел убить лося?! — закричал Тикка. Человек вздрогнул и оглянулся.

— Кондий! — узнал Тикка беглого лесника. — Стой! Стрелять буду!

Но покамест Тикка устанавливал свое ружье на шагарку, Кондий бросился на него с ножом.

Глава XVII. ТРОЕ У КОСТРА

Онни казалось, будто он сидит у открытой дверцы печки. Пылает огонь. Онни слышит потрескивание громадных поленьев и такой приятный запах дыма.

Только одному боку очень жарко, а другому почему-то холодно.

Это Пузыренько открыл дверь, а сам улыбается.

— Холодно, закрой… — шепчет Онни. — Закрой дверь! Или нет, я лучше сам закрою…

Но почему-то Онни не может сделать шага. Голова кажется такой тяжелой. Непрерывно тысячи крошечных молоточков постукивают где-то под черепом, а в самом ухе что-то бьется и жужжит.

«Комариная кузница, — думает Онни и трогает руками голову. — Повязка! Зачем? Она мешает…»

— Нельзя, сынок… Не трожь! — слышит сквозь тяжелую дрему Онни.

С трудом открывает пограничник глаза.

Над ним светлое северное небо. Ночь.

Совсем ясно слышится потрескивание угольев.

Это ракотулет.[25] Он горит ровным, жарким пламенем. Это от него так угрелся бок. Бородатое лицо пожилого человека в мохнатой шапке склонилось над Онни.

— Опамятовался? — участливо спрашивает человек. И в его глазах, окруженных сетью глубоких морщин, радость и тревога.

— Кто же это тебя так, а? — осторожно спрашивает человек.

— Враг… Ка-ак жахнет гранатой… — с трудом выговорил Онни и сел.

Но в «комариной кузнице» так хватили молотками, что у Онни потемнело в глазах. Он схватился за голову и глухо застонал.

Перед глазами снова тьма, и в этой черной, жирной тьме одно за другим выплывают огненные кольца.

Постепенно сознание прояснилось, и Онни вспомнил все, что произошло.

Встретил диверсанта… граната… упал… затем — холод. А после очнулся, встал кое-как и пошел. Кружилась голова. Кровь заливала лицо.

Но скоро силы истощились. Ослабев, сел на снег передохнуть.

В лощине, на его глазах, человек убил провалившегося а глубокий снег утомленного лося.

Освежевав зверя, он развел костер. Перепачканный кровью, обросший человек производил неприятное впечатление. Но Онни все-таки обрадовался человеку и огню и, сторожно цепляясь за ветви деревьев, пошел к ним.

Затем появился второй охотник, этот старик. Они поссорились из-за лося. И когда тот, первый, кинулся на старика с ножом, Онни выстрелил в него.

И вот теперь у костра, напротив Онни, сидит этот человек. Его руки и ноги связаны. Лицо заросло черной жесткой шерстью до самых глаз, а из-под спутанных усов и бороды выглядывает рассеченная посредине губа.

«Где я его видел, недавно видел? И эта губа…» — думает Онни. Мучительно напрягает Онни свою ослабевшую память. И постепенно с трудом, откуда-то из глубины сознания, возникла картина: лес, ночь, ливень, шелест листвы и осторожно выступающий из ночной тьмы передовой…

Пограничник рванулся к леснику и схватил его за плечи:

— Ты! Убийца!

Кондий отшатнулся. Он узнал в нем проводника, которого ударил ножом в ту памятную августовскую ночь…

Осторожно, как маленького, поит Тикка ослабевшего сразу Онни. Маленькими глотками пьет Онни кипяток из жестяной кружки. Неприятен вкус жести, а кипяток — хорошо.

— Кто ты? Как зовут? — спрашивает Онни лесника, Кондий хмуро молчит.

— Кто он? Ты его знаешь? — обращается раненый к Тикке.

— Как не знать! Это — Кондий. Наш беглый лесник. Если бы ты не выстрелил в него, тут бы мне и конец. Убил бы, как того старого лося… Спасибо тебе, — просто сказал Тикка.

— Это — враг, — жестко произносит Онни, не спуская с Кондия горячего взгляда. — Он помогал диверсантам переходить нашу границу.

— Ну, так, значит, он кого-нибудь из них же и на печке прятал, — с уверенностью сказал Тикка.

— На какой печке, где? — встрепенулся Онни.

— Известно где: у себя, в лесной избушке, — спокойно ответил старик. — А ты ляг, тебе покой нужен, — попридержал Тикка Онни и, наклонившись к нему, вполголоса рассказал о случае со старухой на печи и о Большакове, о побеге Кондия и о его последнем преступлении, когда он по злобе заколотил гвозди в экспортную партию леса.

Кондий лежал у костра с закрытыми глазами и делал вид, что спит. На самом деле он внимательно прислушивался к тому, о чем говорил старик.

Кипяток и сухой жар костра согрели Онни. Прошел озноб. В голове ясней. Мысль работает обостренно и четко.

Теперь Онни знает, куда девались те двое из семи. Один из них сидит перед ним, а другой, тот, которого он снова сегодня встретил, идет в глубь страны.

Конечно, где-то он имеет «явку» — место, квартиру.

Онни ясно, что такой «явкой» прежде была избушка лесника. Он помогал диверсантам переходить границу, и он же спрятал у себя нарушителя из той группы, которую Онни и его Дик выследили и разгромили.

Теперь важен только один вопрос: знает или не знает о провале этой «явки» тот диверсант? Если знает, он уйдет куда-то в другое место. Если же не знает, он придет на прежнюю «явку», в избушку лесника.

Онни подробно выспросил у старика дорогу к лесной избушке.

— Я должен идти, — встал на ноги Онни и покачнулся.

— Да ты в уме, парень? — подхватил его Тикка. — Ляг!

— Я должен идти, должен, — решительно сказал пограничник. — Но у меня сломана лыжа…

— Возьми мои, не жалко. Только не след тебе идти. — Тикка подал ему свои лыжи.

Онни наклонился, чтобы поправить ремешок, и снова чуть не упал от сильного прилива крови к голове. Тикка покачал головой.

— Ладно уж, неслух! — с суровой лаской сказал старик и наклонился сам, чтобы помочь раненому.

Так когда-то, очень давно, он помогал надевать лыжи своему маленькому сыну…

Онни тоже на одно мгновенье вспомнил свое далекое детство и улыбнулся.

Лыжи прилажены. Пограничник неуверенно скользнул по снегу — раз, другой. Затем оправился.

— Не спускай с этого типа глаз, — предупредил он старого охотника. — Как доберусь, вышлю тебе на помощь людей из поселка, — и двинулся в путь.

Тикка проводил долгим взглядом пограничника, повернулся к костру — и ахнул.

У костра никого не было. Только валились куски гарусного пояска и веревок, которыми Тикка связал Кондия.

Оказывается, Кондий не терял даром времени. В тот момент, когда Тикка наклонился помочь Онни надеть лыжи, Кондий бесстрашно сунул завязанные назад руки в костер. Поясок перегорел. Правда, руки Кондия покрылись волдырями, а на спине загорелась одежда.

Кондий, не обращая внимания на ожоги и страшную боль, прижался спиной к земле и погасил огонь.

Таким же манером он освободил ноги. Затем бесшумно подтянулся к лыжам, надел их и скользнул в лес.

Сон и усталость покинули Тикку, он схватил свое ружье и кинулся вслед за Кондием.

Но разве можно догнать этого дьявола по глубокому снегу без лыж?

Тикка очень скоро увяз в снегу по пояс.

Он кое-как выбрался из снега и, к своему удивлению, у дерева с начисто срезанными ветвями наткнулся на большой вещевой мешок.

Тикка заглянул в мешок.

Кукла, книжки, игрушки, сладости…

— Парень-то, видно, и есть тот самый пограничник, которого наши ребятишки на елку дожидаются. А я-то, старый дурень, прохлопал Кондия! В руках ведь был… Как я теперь в поселок покажусь, а? Еще старый партизан называюсь… Лапоть старый, а не партизан… шляпа! — по-всякому ругал себя Тикка.

Шагах в двадцати от дерева Тикка нашел парабеллум и следы крови на снегу.

«Верно, здесь у них была встреча с тем…» — подумал Тикка.

Он поднял оружие и тщательно проверил все следы. Изучая их, старик определил, что Кондий тоже был здесь и направился вслед за пограничником.

Тикка серьезно встревожился за жизнь раненого пограничника, безрассудно помчавшегося за врагом, — Надо идти. Не случилось бы чего худого. Неспроста Кондий пошел по его следу…

Глава XVIII. ВЫХОДНОЙ ДЕНЬ

Вместо Кондия лесником был назначен Кярне, отец Анни. Сначала Анни не хотела уезжать из поселка в глушь.

Но в короткий срок, после приезда канадцев, новая лежневая дорога прошла в самое сердце леса, а новые поселенцы — Ивенс и Рохкимайнены — принялись строить свои жилища недалеко от избушки Кярне.

У Анни появились соседи, и в лесу нисколько не было скучно.

Ребятам нравилось ходить в гости к Анни, так как она была, как большая, сама хозяйка, а шалить и играть у нее можно сколько хочешь и как угодно.

Все бывали в гостях у Анни, а девочки, особенно рыженькая Мери, часто оставалась и на ночь, чтоб ей не было страшно одной, так как отец Анни каждую ночь уходил из дому караулить лес.

Когда Кярне переехали в избушку Кондия, ребята собрались к Анни и все вместе помогали убираться.

Они вымыли, выскребли стены, лавки, пол. Скребли, пока дерево не пожелтело. Протерли окна до невероятного блеска, и Анни торжественно повесила белые занавески.

В избе стало чисто и уютно.

От звонких ребячьих голосов и веселой возни мрачная избушка повеселела. Она стала походить не на злого подслеповатого старика, а на милую добродушную старушку.

В выходной день у Анни, как всегда, были гости.

Сегодня с обеда гостили машинист Ивенс и его дочь Мери. Обе девочки ползали на полу вокруг огромного халата из марли. Они аккуратно покрывали его ватой и простегивали, чтоб вата хорошо держалась.

Это готовилась шуба для деда Мороза. Ведь завтра елка…

Мери осталась ночевать у Анни, так как надо было сделать еще шапку с красным верхом и к ней приладить бороду.

Самого Кярне дома не было. Он пошел провожать отца Мери.

Девочки работали. Мери болтала о тысяче вещей, рассказывала Анни про Америку. Анни, улыбаясь, слушала и шила.

Вдруг ей послышались осторожные шаги под окнами, со стороны глухого леса. Это не были шаги отца. Нет.

«Кто бы это мог быть?» — подумала Анни.

Затем кто-то тихо царапнул два раза по стеклу.

Анни отдернула занавеску. Но мороз запушил все окно, и ничего нельзя было увидеть.

— Кто-то пришел, — сказала тихо Анни Кузнечику. Кузнечик в одну минуту распахнула дверь и выбежала на крыльцо.

— Ах, Анни! К нам гости! Военный! Это, верно, тот самый пограничник?! А у нас еще не все готово…

Анни набросила платок и тоже выглянула.

— Пограничник! — подтвердила обрадованная и несколько растерявшаяся Анни.

— Входите, пожалуйста, входите… — тащила пограничника за рукав Мери. — Мы вас ждем. Мы думали, что вы придете к нам завтра, на елку… А вы пришли сегодня… Это очень, очень хорошо! — трещала без передышки Мери.

Тяжелыми шагами, волоча от усталости замерзшие ноги, человек вошел в избу и огляделся. Взрослых не было. Обстановка переменилась. Что-то случилось. Надо уйти… Но промерз до костей… Зуб на зуб не попадает. Собачий холод! А здесь — тепло. Жаром пышет огромная печь, и на пизи[26] — ровное пламя углей.

«Согреюсь и уйду, — решает человек, — чуть-чуть согреюсь…» — И негнущиеся, посиневшие пальцы тянутся к огню.

Девочки заметили, что его правая рука перевязана окровавленным носовым платком.

— Что с вами? — перепугалась Мери.

— Меня ранили, — невнятно выговорил он. — И кажется, у меня отморожены ноги…

Сказал и свалился на лавку.

— Снегу давай! — потребовала Анни.

В одном платьишке Мери выбежала на воздух и набрала два ведра снегу.

Анни тем временем стащила с человека валенки. Из одного валенка выпал пукко, финский нож…

«А я и не знала, что пограничники носят с собой «финку»… — подумала Анни. Осторожно подобрала она страшный нож и положила его на стол возле гостя: «Проснется, уберет…»

Затем вместе с Мери они принялись оттирать его. Руки у девочек сначала были синими, а после сделались красными, как у гуся лапки.

— Три, три покрепче, — говорила Анни. — Надо, чтобы кровь разошлась, разгорелась, а не то пропадет человек, без ног останется!

Мери терла изо всех сил.

Человек стонал от боли и чуть не плакал.

Анни так же спокойно и деловито обмыла его правую руку и перевязала бинтом из своей сумки с маленьким красным крестом. Только Анни почему-то не понравилась его рука — очень белая, густо покрытая рыжими волосами. И рана… Иван Фомич рассказывал им о том, и в газетах сколько раз писали, что пограничник сам раньше выстрелит, и так ловко — прямо в кисть руки диверсанта: оружие выпадет и — сдавайтесь!

Жар натопленной печи и безумная усталость одолевают раненого. Надо уйти, здесь опасно, но хочется спать, спать, спать…

— Где ваше оружие? — тихонько спрашивает Анни засыпающего человека.

Он махнул рукой:

— Утеряно.

— Как же так? — И Анни даже обидно… Пограничник, герой, а у самого кисть прострелена, и оружие потерял. Нехорошо…

— А где же ваша собака, Дик? — допытывается Мери.

— Дик? — В глазах человека страх. Он вспоминает… — Она убита, — жестко улыбнулся человек и заснул.

— Подумай, Анни! — огорченно стрекочет Мери. — Сам ранен, собака убита, ружье свое потерял, и завтра елка, и мы всех назвали!

Анни молчит и думает: «Верно, как нехорошо все это вышло! Ведь это я предложила позвать к нам на елку пограничника с собакой… Да, но почему он так улыбнулся?»

Проводив одного гостя, Кярне застал у себя другого. Девочки шепотом рассказали ему о том, как у них в избе появился пограничник.

— Он ранен, обморозился, потерял оружие, собаку его, Дика, убили нарушители-диверсанты…

Кярне не на шутку встревожился.

— Дело серьезное. Надо сейчас же заявить о случившемся.

Он не стал дожидаться, когда проснется раненый, схватил свое ружье, встал на лыжи и побежал в поселок.

Время было вечернее. День отдыха кончался. Лесорубы ужинали в кругу своих семей. Дымились и вкусно пахли жирные щи, упревшие за день в горячей печи. Чуть-чуть присохший теплый рыбник казался еще вкусней утреннего, горячего. А от холодной, крепкой простокваши слегка ныли зубы.

Иные, поужинав, осматривали свои пилы и топоры. Если надо — точили.

Кое-кто забрался на теплые полати соснуть. Завтра трудовой день. А у лесоруба он начинается рано.

Только молодежь поселка собралась в избе-читальне. Сдвинули скамьи в сторону и под гармошку танцуют старинные танцы — ристу-кондра и кадрельку. Танцуют и поют веселые частушки. Кадрельку сменяют звуки заграничных танцев.

Это Хильда, мать Тодди, притащила в избу патефон с пластинками.

Не спят и ребятишки. Они допоздна на улице. Бегают, катаются с горочки на лыжах и салазках, шалят, возятся в снегу. И первый шалун среди них — Юрики. Давно пора домой, поесть и спать. Каждого из них мама звала несколько раз, но хочется скатиться еще один «последний разок»…

Ребят постарше на улице не видно. Они в школе. На фоне освещенных окон видны их смешные, изломанные тени.

И самая большая среди них — Ивана Фомича. Окруженный ребятами, он склонился над грудой золотого, серебряного, блестящего и с увлечением делает игрушки.

Завтра елка.

Ребята золотят орехи, клеят, режут, раскрашивают. Все молчаливы и сосредоточены. Только изредка у какого-нибудь творца фантастической, осыпанной серебром мельницы или необыкновенной птицы вырывается вздох восхищения собственным произведением.

— Ну как, хорошо, Иван Фомич? — с замиранием сердца спросит художник.

Иван Фомич оторвется на минуту от своих игрушек и, улыбаясь, скажет:

— Замечательно! Я такой птицы никогда в жизни не видел!

Весть о пограничнике, раненном диверсантами, вмиг разнеслась по всему поселку. На улице раздались тревожные голоса. Захлопали двери. В замерзшие окна нетерпеливо застучали соседи:

— Эй, хозяева! Выходите! Нашего пограничника, гостя, ранили диверсанты…

Услышав это, лесорубы поспешно вылезали из-за столов, оставив ужин, прыгали с полатей прямо в валенки, хватали шапки и, застегиваясь на ходу, бежали в контору, к Большакову.

Там собралось много народу. Они окружили Кярне и расспрашивали его. Но он сам-то еще ничего толком не знал.

Большаков минут двадцать звонил по телефону в ближайший колхоз, чтобы они от себя сообщили в комендатуру о происшествии.

Но вот незадача: телефон не работал. Быть может, в снежную метель свалило дерево, своей тяжестью оно оборвало провода. Во всяком случае, телефонная связь была нарушена. Не медля ни минуты, Большаков решил послать человека.

— Я пойду! — вызвался гармонист. Он тут же на столе, в конторе, сложил свою гармошку.

— Ладно. Гони сначала в колхоз. Если у них не действует телефон, беги на заставу, во весь дух! — приказал Василий Федорович.

Гонец встал на лыжи и помчался как ветер.

С неменьшей скоростью в школу побежал Юрики. Он с большим трудам открыл тяжелую, обитую снаружи войлоком дверь.

Забыв вытереть ноги о половик, Юрики влетел в учительскую.

— Вы тут сидите, — закричал Юрики, — и ничего не знаете, а нашего пограничника диверсанты ранили, чуть до смерти не убили!

Все вскочили с мест.

— Где он? Кто тебе сказал? Откуда ты знаешь? — посыпались со всех сторон вопросы.

— Уже все знают. Кярне только что прибежал в поселок. Он в конторе. А пограничник лежит у Анни в избушке. И собаку его, Дика, убили. Все сейчас пойдут к нему, а оттуда на облаву! — выпалил все единым духом Юрики.

— И мы хотим на облаву! — всполошились ребята. — Мы им покажем!

Игрушки забыты. Ребята кое-как оделись и помчались вместе с Юрики в контору.

— Вот беда-то! — встревожился Иван Фомич и, накинув пальто, отправился вслед за ребятами.

В конторе собрался чуть не весь поселок — от мала до велика. Все волновались. Все хотели знать, что случилось и как быть.

Василий Федорович отдал распоряжение своим лесорубам вооружиться всем, чем возможно, и готовиться к облаве.

Ребята протискались к самому Большакову.

— Василий Федорович! Мы тоже хотим на облаву!

— Малы еще. Марш по домам, и вообще — не путаться под ногами у взрослых! Дело не шуточное, — серьезно отказал им Василий Федорович.

Ребята обиделись.

— Ведь пограничник-то наш? Наш. Мы его позвали в гости. А если бы не позвали, может быть, ничего бы и не было!

— Пока эти взрослые будут канителиться, сбегаем к нему раньше и познакомимся, и все узнаем, — предложил Тяхтя.

— Пошли! — согласились ребята.

— Подождите, я захвачу с собой щенка. Ведь у него теперь нет хорошей собаки, — вспомнил Юрики.

— А у меня есть противогаз. Сам сделал. Пусть знает, что мы готовы к обороне…

— А у нас сегодня пироги вкусные… я ему снесу… мама даст…

Ребятишки на минуту рассыпались по домам.

Только Тодди стоял в стороне и хмуро молчал.

«Везет этим девчонкам! — думал Тодди. — Теперь все будут говорить про них. И еще, чего доброго, им подарят автомобиль».

Дело в том, что Тодди давно, еще в Америке, мечтал об автомобиле, а здесь, в Советской стране, правительство часто награждало автомобилями героев.

После краха с коммерческими операциями Тодди решил, что богатым сделаться в этой стране ни к чему. А вот героем быть — имеет смысл: почет и награда.

С той поры, как Тодди выздоровел, он начал усиленно заниматься в стрелковом кружке и мечтал о встрече с Кондием.

Тодди поклялся себе, что он сам поймает этого лесного гангстера и сделается героем.

Остановка была за ружьем. Однажды Тодди попросил у Анни отцовское ружье:

— Дай часика на два, на три, пока твой отец спит. Но Анни не дала: «Боюсь, попадет от отца».

Тодди рассердился на Анни. «У, трусиха несчастная!» — обозвал он ее. Анни обиделась. И вот сейчас Тодди как-то неловко было идти к Анни. Но очень хочется посмотреть пограничника, и, может быть, Анни теперь будет подобрей и ему удастся заполучить ружье.

— Пойдем, Тодди, — позвали его собравшиеся ребята. Тодди немного поломался, но пошел…

Глава XIX. РАЗВЕДЧИК

На веревке, протянутой над огнем, висит белье: носовой платок гостя и кукольное платьице.

Обе вещи тщательно прикреплены деревянными зажимами. Валенки гостя сушатся на печи.

Пылает очаг. Над очагом — крючки. На одном из них бурлит и пузырится котелок с молочной пшенной кашей.

На другом — подвешен кофейник. Ячменный кофе закипел и грозит сбежать. Крышка кофейника дребезжит и прыгает. Душистый пар вырывается из почерневшего от огня и времени носика.

Анни в длинном фартуке, завязанном под мышками, с большим трудом дотянулась до кофейника и сняла его с огня.

Мери усердно помешивала ложкой кашу, чтоб не пригорела, и время от времени пробовала: готова ли.

Обе подруги говорили шепотом и ходили на носочках, чтоб не потревожить спящего. Но всегда, когда хочется, чтоб было тихо, обязательно что-нибудь уронишь… Так случилось и у Мери. Она пробовала, пробовала кашу и уронила ложку на пол. Звякнул металл. Спящий вздрогнул и сразу сел. Несколько секунд он осматривался вокруг, пытаясь сообразить, что с ним и где он находится.

Анни и Мери застыли у печки, как мышата.

Гость крепко потер лоб здоровой рукой и уставился на двух маленьких стряпух.

— Я долго спал? — прозвучал в тишине его хриплый после холода и сна голос.

Анни взглянула на ходики, висевшие на стене.

— Не больше часу.

В избе вдруг запахло горелым молоком.

— Ах! Каша ушла! — И Мери бросилась снимать котелок.

— Сейчас мы вас покормим. — Анни подвинула к гостю стол, покрытый чистой скатертью.

Мери тоже суетилась и хлопотала, выкладывая кашу на глубокую тарелку.

— Кушайте, кушайте, пожалуйста, — угощала она раненого.

Анни налила для гостя горячий кофе с молоком в большую чашку и положила побольше сахару.

— Пейте!

Гость жадно ел кашу и запивал ее кофе.

— Что, вкусно? — справлялась каждую минуту Мери. Он молча кивал головой.

— Проголодались? — улыбалась Анни, глядя на гостя.

— Да… Два дня не ел ничего горячего. Анни удивилась:

— Разве в погранотряде едят не каждый день?

— Я пошутил…

Гость кончил есть. На щеках проступил румянец. Он почувствовал, как вместе с теплом к нему вернулись силы.

— Ну, спасибо, хозяюшки!

— На здоровье, товарищ… Луми… — Мери запнулась:- Лумимиези!

— Как ты сказала? Повтори-ка, — заинтересовался гость.

— Лумимиези! — четко повторила Мери. Гость улыбнулся:

— Почему Лумимиези?

— Такая у вас занятная фамилия, — засмеялась Мери.

— Потому что вы очень походили на снежного человечка, когда вас нашли в лесу красноармейцы, — пояснила Анни.

— Ну, а как меня зовут? — спросил гость.

— Онни! — поторопилась Мери.

— Правильно! — сказал гость. — Правильно, меня зовут Онни Лумимиези. И как это вы про меня все знаете?

— Про вас все всё знают. Иван Фомич рассказывал и в газетах писали…

— А кто такой Иван Фомич?

— Не знаете Ивана Фомича? Наш учитель… Ну, конечно, вы его не знаете, — вспомнила Анни. — Товарищ Андреев не пустил его к вам. Вы еще тогда без памяти лежали…

— Да, да… да, — подтвердил гость.

Теперь он отлично понимал, что его принимают за кого-то другого. За какого-то товарища Онни Лумимиези. Наверное, за того проводника с его страшной собакой Диком…

Но теперь с ними покончено. Их тела закоченеют на морозе. Голодные звери растащат, сожрут их трупы раньше, чем их хватятся здесь, в поселке, или на заставе, а он уйдет.

Но перед уходом он выспросит и узнает у этих двух девочек все, что ему надо.

— Ну, а как тебя зовут? — обратился он к рыженькой девочке.

— Мери Ивенс. Мой папа — машинист.

— А тебя? — повернулся он к сдержанной, молчаливой Анни.

— Анни Кярне. Мой отец — здешний лесник.

— И давно? Ты, верно, родилась в этой избушке? — ласково спрашивал гость.

— Нет, что вы… мы в лесниках недавно… с осени перебрались сюда, после Кондия.

— А кто такой Кондий?

— Лесник был, только он убежал.

— Почему?

— Он кого-то прятал у себя на полатях в женской одежде, а когда товарищ Большаков понял и хотел его схватить, он в него выстрелил, а сам убежал…

— Так… Ну-ка, давайте мне сюда валенки, — потребовал гость.

И это было сказано таким тоном, что Мери без всяких возражений полезла на печь за валенками.

Гость прильнул к окну на одно мгновение и отпрянул.

Страшная маска из-под нахлобученной до бровей шапки глядела в избу.

Сквозь стекла громадных автомобильных очков за ним наблюдали с большим любопытством узкие серые глаза…

В избе раздался веселый смех — будто бросили на пол горсть серебра и оно раскатилось по всем углам.

— Не бойтесь! Это Юрики в противогазе, — смеялась Анни.

В морозном воздухе послышалась песня. Одна из тех песен, которые поются только в нашей родной стране.

Десятки шагов заскрипели на снегу. Зазвучали в сенях голоса…

Распахнулась дверь, и в избу ввалилась шумливая группа ребят. Увидев гостя, они на минуту смолкли. Затем отдали пионерский салют и не совсем стройно, но громко и весело прокричали:

— К труду и обороне всегда готовы!

— Вот! — взмахнул Юрики самодельным противогазом.

— Речь-то скажи, речь, — подтолкнул его сзади Тяхтя.

— Я забыл речь, — беспомощно оглянулся на него Юрики.

— Можно без речей, друзья, — любезно сказал гость.

— Здравствуйте, товарищ Лумимиези! — заулыбались ребята. — Это — вам… — и, преодолев смущение, они вручили ему гостинцы.

Матери прислали пирогов, калиток, блинов… Всего, что было вкусного в выходной день на столе лесорубов. А от себя каждый из ребятишек принес какое-либо свое «сокровище».

— Вот возьмите… Он вырастет и будет, как ваш померший Дик, трепать ихнего брата.

Юрики вынул из-за пазухи и поставил на пол своего щенка.

Гость взял щенка к себе и принялся гладить его.

Он гладил щенка, слушал болтовню ребят и гул большой толпы людей, высыпавших из лесу на освещенную луной полянку, к избе. Он хорошо видел их в оттаявшее окно.

Вот они идут сюда. Он думал о том, что положение усложнилось. Теперь уйти труднее. Он сделал одну большую оплошность… Нет, не одну, а две… Во-первых, он должен был обязательно дождаться Кондия в условленном для встречи месте и идти с ним. Но он прождал Кондия сутки и не был обнаружен советскими пограничниками только в силу своей дьявольской выносливости и благодаря поразительному умению маскироваться. Возвращаться было опасно, и он пошел на «явку»… Во-вторых, он не должен был оставаться здесь, раз обстановка изменилась.

«Но я все равно замерз бы где-нибудь в лесу в эту проклятую стужу, — пытался он оправдать свое поведение. — А в избе было тепло, и так хотелось спать… Ведь человек же я, наконец!» — бросил он про себя кому-то со злобой.

Но другой голос в его душе холодно и настойчиво отрицал все это. Он говорил: «Ты — разведчик…»

— А вы уже здесь?… Наш пострел везде поспел, — загудел старый Лоазари, протискиваясь в избу вслед за Большаковым и лесником Кярне.

За ними вошли в избу и другие лесорубы. Все были вооружены топорами, охотничьими ружьями, ножами; кто захватил сплавной багор. Все годится. А у одного на плече красовалась даже рыбачья сеть.

— Что ты их, как рыбу, ловить собираешься? Они на земле не плавают, — шутили над товарищем лесорубы.

— А может, живыми придется взять голубчиков, вот и запеленаем, — объяснил он насмешникам.

Лесорубы входили в избу, снимали шапки и здоровались с гостем. Народу — полная изба.

Кто не смог протиснуться в дверь, глядел в окна. Все с любопытством смотрели на раненого «пограничника» и прислушивались к разговорам.

Большаков сердечно поздоровался с гостем и назвал свою фамилию.

Анни, как внимательная хозяйка, выдернула из-под Тяхти табуретку и подставила ее Василию Федоровичу.

Он сел подле раненого гостя и сразу же приступил к делу:

— Мы отправили в погранотряд гонца. Сегодня ночью на заставе будут знать все, а к утру, наверное, ваши будут здесь.

— Очень хорошо! — И мнимый пограничник приподнялся на локте. Его глаза блестели, а лицо с крепкими челюстями было бледно.

— Но и мы не собираемся на полатях лежать. Люди готовы, — оглядел собравшихся вокруг него лесорубов Большаков.

Они были серьезны, полны решимости и гнева.

— Медлить нельзя ни одной минуты, — заговорил раненый глуховатым голосом. — Их было трое. Одного, переодетого пограничником, я убил, а двое, в крестьянском платье, ранили меня, и я едва спасся. Убили и мою чудесную собаку — Дика.

Он тяжело вздохнул и опустил голову.

— Вы, товарищ, не волнуйтесь. Враги далеко не уйдут. К утру будут пойманы. Я ручаюсь, — горячо уверял молодой лесоруб.

— Это еще неизвестно, — усмехнулся «пограничник».

— Какие они с виду, куда пошли? — приступил к нему с вопросами Большаков.

Раненый подробно описал наружность выдуманных им диверсантов и направление, по которому они двинулись.

Он хорошо знал местность и намеренно указал лесорубам район гнилых болот.

Они не замерзают даже зимой. Люди всегда стараются обходить эти гиблые места. Но никто из лесорубов даже не задумался.

— Болото так болото, лишь бы поймать молодчиков. Раненый мельком взглянул на ходики. Время мчалось как сказочный олень.

— Торопитесь, товарищи, торопитесь, — устало сказал «пограничник». — Я бы сам повел вас, но не могу ступить на ногу. Боюсь, что никогда не смогу больше ходить…

Он в самом деле почувствовал себя неважно и, побледнев, опустился на подушку.

Большаков заметил его состояние и дал знак лесорубам выходить.

Тихонько, стараясь не шуметь, выходили люди из избы.

— А вы, мелочь, марш по домам! — приказал он детворе. — Дайте товарищу покой!

— Сейчас уйдем, — тянули ребята, а сами не двигались с места и во все глаза смотрели на «героя».

— Я сейчас вернусь, дочка, — и Кярне вышел вслед за Василием Федоровичем, на ходу отдававшим распоряжения своим лесорубам.

Глава XX. ПО СЛЕДАМ ВРАГА

В тишине послышалось сначала царапанье когтей в дверь, затем душераздирающий вой. В нем была тоска погибающего зверя и глухой, неукротимый гнев.

Раненый с необычайной живостью вскочил с постели.

Тодди бросился к дверям и распахнул их.

Через порог шагнула собака с черной мордой и страшно разорванным боком.

— Дик! — вскрикнули ребята.

Собака чуть покосилась глазом в их сторону.

Оставляя на полу кровавые следы, она прямо подошла к раненому и вцепилась зубами в свисавшую с койки его шинель.

С лицом, искаженным от страха, он заметался на постели, отыскивая глазами что-либо для защиты от страшного зверя, и схватил со стола левой рукой пукко.

Но собака последним судорожным движением вцепилась в его руку. Он выпустил нож.

Анни снова подобрала его.

Челюсти собаки медленно разжались. Ее глаза затягивались пеленой. Она ослабевала.

Негодяй поднял ногу, чтобы добить погибающее животное.

— Не бейте! — отчаянно взвизгнул Юрики. Рыженькая Мери громко заплакала. Анни, бледная, не спускала глаз с «пограничника».

«Какой безжалостный… грубый…» — подумала Анни.

Образ героя-пограничника в ее представлении потускнел, а добрые чувства к нему, к этому человеку, как-то незаметно для Анни ушли из ее сердца.

— Собака взбесилась, она перестала узнавать меня, — говорил раненый, прислушиваясь к голосам удалявшихся лесорубов.

Собака неподвижно лежала на полу, уткнувшись мордой в лапы, и тихо рычала.

Анни налила в плошечку, из которой она поила своих кур, воды и осторожно поставила собаке. Собака потянулась к воде. В это время «пограничник» дотронулся рукой до края посуды.

Собака глухо зарычала и отвернулась.

— Вот видите, — печально сказал «пограничник». — Она взбесилась: она хочет пить и не может…

Потрясенная детвора молчала. Глаза детей были полны слез и страха.

Гость заметил вдруг на их лицах выражение неприязни и отчужденности и сразу переменил тон.

— Надо прекратить страдания бедного животного. Придется его убить… — сказал он мягким, проникновенным голосом. — Жестоко оставлять его так мучиться.

— Если собака взбесилась или тяжело ранена, конечно, ее лучше убить, — сказал вернувшийся в избушку Кярне. Он снял со спины ружье.

— Мы сами отвезем ее в лес, — решили огорченные ребята.

Анни молча убрала воду в курятник. Ее куры, за которыми она любовно ходила, разбуженные светом и шумным поведением людей, недовольно расхаживали по клетке, топорщились и кудахтали. Им, видите ли, не нравилось, что их разбудили.

Молча двинулась за санями расстроенная детвора. На санях лежал Дик. Он был неподвижен, в забытьи. Ребята укрыли его тулупом.

— Мы похороним ее под самой большой сосной, напишем на доске, что ее звали Дик и какая она геройская собака, — сказала, глотая слезы, Мери.

— Да, напишем, как она словила семь штук нарушителей в один раз, которые все шпионят, — пылко говорил всегда спокойный Тяхтя.

— Вот только пусть я вырасту… пусть… они тогда узнают! — грозился Юрики и сжимал кулаки в своих теплых варежках.

Анни молчала.

Лесник выбрал маленькую круглую полянку неподалеку от своей избушки.

От луны было светло как днем.

Анни сняла тулуп с собаки. Дик задрожал, поднял голову и умными глазами оглядел детей и человека с ружьем.

Животное почувствовало, что пришел его последний час, и, не имея сил защищаться, собака снова опустила голову. Из уголка ее горящего глаза выкатилась слеза.

Лесник отвернулся и поскорее зарядил ружье.

— Ну, ребята, не глядите… Щелкнул затвор.

— Отец, отец, не стреляй! — закричала Анни. — Посмотри: она глотает снег. Какая же она бешеная?

Лесник и ребята наклонились к собаке. Она действительно, свесив голову, жадно хватала снег.

— Отдай ее нам! — попросили ребята. — Мы свезем ее к Ивану Фомичу. Наш учитель все может, он ее вылечит…

Ребята обступили лесника.

— Отдай ее нам, дяденька Матти. Если она выживет, вот он обрадуется! Всегда будет нас помнить!

— Только мы ему скажем, чтобы сапогом не пырял, — мрачно добавил Тяхтя. Ребята говорили и спорили все сразу.

— А что я ему скажу? Ведь собака его, и он велел ее убить, — упорствовал Кярне.

— Собака Дик не его, а служебная. Понимаешь? — строго сказала Анни.

— Понимаю, — серьезно ответил отец и выстрелил прямо в воздух.

Ребята повеселели. А вдруг Дик останется жить? Анни снова укрыла собаку потеплее.

— Везите-ка поскорее к Ивану Фомичу. А завтра, пораньше — к нам. Будем выхаживать все вместе.

Ребята деловито запахнули тулупчики, надели рукавицы и потянули саночки.

Когда ребята увезли Дика, Анни, сияя глазами, подошла к отцу. Громадный Кярне наклонился к девочке. Она обняла его за шею и потерлась щекой о жесткую щетину его бороды.

— Ну, беги, дочка, домой, к гостю. Может, ему чего подать надо. Ведь взять и сделать себе чего — он не может. Беги… А я пойду… Василий Федорович каждому задал на сегодняшную ночь дел.

Кярне погладил дочку по плечу, вскинул на спину ружье я торопливо исчез в лесу.

Глава XXI. НОЧЬ В ЛЕСНОЙ ИЗБУШКЕ

Анни, очень довольная, возвращалась домой. Она улыбалась, представляя себе, как завтра обрадуется пограничник, когда увидит Дика живым и невредимым.

Их шефы будут всем говорить:

— Это наши ребята-пионеры спасли знаменитую собаку. Ее хотели совсем уж застрелить, а они не дали. Вот они какие!

Анни подпрыгнула и тоненько запищала от восторга.

Среди высоких, темных деревьев затеплилась огнями избушка, маленькая, вся в пушистом снегу.

Анни любила вечерние огни своего жилья, снег и лес.

«Хорошо как у нас!» — радостно подумала девочка и заторопилась.

Когда Анни подходила к избушке, ей показалось, что в доме кто-то двигается.

«Кто бы это мог быть?» — подумала Анни и прильнула К окошку.

Нет, в избе никого не было, а гость по-прежнему лежал на койке, укрывшись шинелью. Только из-под шинели Анни увидела на его ногах валенки.

— Вы зачем надели валенки? — спросила Анни, вбегая в избу.

— Ноги застыли чего-то, — уклончиво объяснил ей гость и глухим голосом, в свою очередь, спросил Анни: — Что, готово?

— Готово, — поняла вопрос Анни и отвернулась, чтобы скрыть радость.

— А где твой отец? — снова спросил гость.

— Пошел в обход.

— А когда вернется?

— К утру, не раньше, — ответила Анни и, весело напевая, прикинула на себя костюм деда Мороза.

— Ну что, хорошо? — показалась ему Анни.

— М-да… — нерешительно произнес он.

Анни выглядела очень забавно. Она совсем утонула в пушистой белой вате. Огромная борода со свежих, розовых щек падала до ее колен, а из-под огромной шапки с красным верхом синели и смеялись глаза Анни.

— Завтра вы увидите настоящего деда Мороза, — пообещала Анни. — А игрушки какие ребята делают! Для вас все, — застенчиво и мягко улыбнулась она.

— Ладно… А сейчас гаси свет и поскорей ложись спать. Поздно! — нетерпеливо сказал гость.

Анни убрала костюм в ящик и живо постелила себе на лавке.

Щенок, подарок Юрики, все время скулил, катаясь шариком по избе, и путался под ногами у Анни.

— Кушать хочешь? — спросила его девочка.

Щенок завилял хвостом. Анни достала с полки горшок с молоком, размешала его деревянной ложкой и поискала глазами, во что бы налить.

— А, вспомнила — в куриную плошечку можно… Анни наклонилась под стол, к своим курам, послушала: тихо.

— Спите, голубчики? — любовно сказала Анни и отвернула скатерть.

«Голубчики» действительно спали, но как-то очень странно: на полу клетки и вверх ножками.

Встревоженная Анни сняла со стены лампочку и посветила. Вместо розовых гребни кур сделались черными, глаза затянулись пленкой. Куры были мертвы.

Анни заплакала.

— Ты чего, девочка? — окликнул ее раненый.

— Курята чего-то померли, — горестно сказала Анни. — Породистые были, из совхоза…

— Ну, возьмешь новых, там много, — сказал гость. Тон его неприятно подействовал на Анни. Она сразу же перестала плакать.

Щенок продолжал скулить. Анни, расстроенная гибелью своих кур, вся в слезах, не глядя, налила в плошку молока и поставила щенку.

Щенок принялся жадно лакать молоко. От удовольствия он слегка помахивал хвостиком. Ел, ел — и вдруг жалобно взвизгнул. Его схватили судороги, он закачался и, как-то странно покружившись вокруг себя, лег и через секунду вытянулся — умер.

Пораженная Анни так и осталась сидеть на полу, подле клетки и погибшего щенка. Она вытерла слезы. Осторожно, за самый край взяла плошечку и приблизила ее к свету.

На краю плошки блестело несколько тончайших кристалликов какого-то порошка.

Сахар? Нет, у них не было сахарного песку, они всегда покупали кусковой, он крепче. Тогда что это? И почему погибли ее курята и щенок?

Анни вспомнила, как Дик потянулся к плошке пить и не стал пить, когда ее коснулась рука их гостя — пограничника.

«Рука… такая неприятная, белая с рыжими волосами… — вспоминала Анни, — с простреленной кистью… как у диверсанта…»

Охваченная тревогой и смутными подозрениями, Анни, сидя на полу, осторожно выглянула из-за угла печки и чуть не вскрикнула.

«Пограничник» свободно, как вполне здоровый человек, шагнул к столу, взял один из больших пирогов, принесенных ему ребятами, чуть надломил его и засунул внутрь какой-то круглый металлический предмет.

Затем, воровато оглянувшись по сторонам, положил пирог на окошко, подле себя.

«Зачем он это сделал? — подумала Анни. — И зачем всех обманул?! Ведь обманул… сказал, что не может идти на облаву, а сам ходит как здоровый… обманул… или струсил?»

Мысли одна удивительней другой нахлынули на Анни, и никак невозможно в них разобраться.

Очень трудно, когда вдруг много мыслей… Но одна мысль проста и понятна для Анни: пограничник не может обмануть тех, кто его любит, и никогда не струсит. Проводник Онни выступил один против семи человек… один со своим Диком.

«Дик вцепился в него зубами… прямо подошел к нему и вцепился, — вспоминает Анни. — Он умный, этот Дик, и не бешеный… А если не бешеный, то он не мог броситься на своего же проводника… Значит, этот человек не проводник Дика и не пограничник… Кто же он?»

Анни страшно. Ей хочется закричать, выбежать вон, позвать отца.

Но страх сжал горло. Ноги приклеились к полу, и невозможно шагнуть.

— Что ты притихла, девочка? — раздался вкрадчивый голос гостя.

— Я ничего, — ответила Анни.

— Гаси свет и ложись спать, — приказал гость, не спуская с нее острого, наблюдающего взгляда.

Анни погасила свет и, собрав все свои силенки, бросилась к двери.

— Ты куда? — человек грубо схватил Анни за платье.

Ей показалось, что кто-то окатил ее с ног до головы горячей водой, а кончики пальцев остались холодными как лед.

— Я в сени… закрыть дверь… — пролепетала Анни.

— Я закрою сам.

Он вышел в сени. От луны в избе стало светло. Анни колотил озноб… На окошке четко выделялся пирог с необыкновенной начинкой.

Что он спрятал в пирог, этот неизвестный человек, выдавший себя за пограничника? Если спрятал — значит, важное…

Анни прислушалась к лязгу и возне со щеколдой в сенях. Человек вышел на крыльцо…

Она схватила с подоконника пирог, разломила его и вынула какую-то металлическую штучку.

По виду она походила на отстрелянный ружейный патрон, только малой формы. «Что это такое?»

В сенях послышались осторожные шаги.

Анни заметалась. Куда спрятать этот предмет? В золу?

Но в очаге еще тлели угли. Они вспыхивали и погасали, покрываясь сероватым пушком золы.

«Сюда нельзя: может расплавиться, — подумала Анни. — Но куда, куда же это спрятать?» Обостренная мысль подсказала: сделать, как Пекко…

Анни юркнула в постель и закрылась одеялом до подбородка.

Мнимый пограничник вошел, оделся в темноте, сунул в карман пукко. Затем достал из-под кровати мешочек, в котором Анни держала сухари.

Не глядя, он протянул руку за пирогом на подоконник и не нашел его на прежнем месте.

Человек почувствовал, как спина покрылась испариной.

— Что за черт?! — удивленно прошептал он. Неловко чиркнул спичкой и осветил подоконник. Пирога не было. Не веря собственным глазам, ощупал весь подоконник, отодвинул кровать, стряхнул одеяло, перебрал заново мешочек с продуктами… Пирог исчез. Сбросив шинель, кое-как зажег лампочку.

Огляделся. Девочка не спит и что-то ест, лежа в постели.

— Что ты делаешь, проклятая девчонка? — с тихим бешенством спросил он ее.

— Пирог ем, — простодушно ответила Анни, — кушать захотелось…

Анни было очень трудно глотать куски, они почему-то застревали в горле… Но она делала вид, что ест с большим аппетитом.

— Ты где его взяла?

— Там, на подоконнике, — живо ответила Анни.

— И ты не подавилась? — вырвал он из ее рук остатки пирога.

— Чуть не подавилась, — удивленно ответила Анни. — Камень какой-то попался, большой!

— Где этот камень? Давай его сюда! — потребовал он.

— Я его бросила.

— Куда?!

— А вон туда, — неопределенно показала Анни в угол.

— Ищи! — весь дрожа от ярости и нетерпения, прошептал гость. — Ищи! И если ты не найдешь этот камень в течение пяти минут, я тебя убью! Понимаешь?!

— Понимаю, — тихо сказала Анни.

Глава XXII. У ИВАНА ФОМИЧА

Самовар давно закончил свою песню, и керосин в лампе убавился почти наполовину, а Иван Фомич все еще не выпил своего чая, распределяя подарки ребятам. Завтра елка…

Это не так просто с подарками, как кажется. Особенно, если ребята учатся и ведут себя по-разному, а любишь их всех одинаково крепко…

Конечно, тем, кто лучше учится, и подарки будут лучше, но все равно трудно. Иван Фомич сегодня устал. И от возни в школе, и от «связи», и от «полноты власти».

Дело в том, что Ивану Фомичу очень хотелось пойти вместе со всеми к Кярне и познакомиться с пограничником. А Василий Федорович сказал: «Всем уходить нельзя… Ты оставайся в поселке для связи, я передаю тебе всю полноту своей власти».

Битых три часа просидел Иван Фомич в конторе. Телефон не работал. Никакой «связи».

А «полноту власти» он применил только в одном случае, когда некий подгулявший старикан во что бы то ни стало хотел ночевать на улице, а не у себя дома.

Иван Фомич выставил дозорных с обеих сторон поселка: старого Лоазари и еще одного лесоруба.

— В случае чего бегите ко мне! — наказал им Иван Фомич и отправился домой, в школу.

Покамест все было тихо. Иван Фомич переглядел еще раз подарки, решил, что никому из ребят обидно не будет, и снял пиджак.

Только он присел на постель, чтобы стащить валенки, как в ночной тишине послышались глухие, но частые удары в наружную школьную дверь, обитую мягким войлоком… Иван Фомич вскочил.

— Кто бы это мог быть? Марфа! — закричал он.

— Слышу, слышу, — заворчала Марфа и прошла к двери. Через минуту Иван Фомич услышал споры и пререкания Марфы с ребятами.

— Пусти нас к Ивану Фомичу! — требовали взволнованные детские голоса.

— В чем дело? — наконец вышел в коридор сам Иван Фомич.

Марфа, в валенках на босу ногу, закутавшаяся в одеяло, бранилась:

— Спокою от них нету! Ночь-полночь, ломятся, да еще приволокли страшного пса, всего в кровище…

— Какого пса?

— Иван Фомич! Пустите нас, откройте! — запищали ребята из-за двери. — Вы обязательно откроете, если узнаете.

— Открой им! — приказал Иван Фомич Марфе.

— А ну их ко псам! — рассердилась Марфа и ушла. Иван Фомич набросил пиджак и сам открыл ребятам.

— Вы почему до сих пор не спите и болтаетесь на улице? — строго напустился Иван Фомич на ребят. — Матери небось с ног сбились, отыскивая вас по дворам?

Юрики сдвинул мокрую шапку на затылок и, тяжело дыша, махнул варежкой:

— Они нас не заругают…

Иван Фомич заметил, что ребята очень возбуждены и взволнованы.

— В чем дело? Что случилось? — спросил он мягче.

— Мы привезли раненого Дика.

— Какого Дика?

— Служебную собаку, ту, про которую вы нам рассказывали.

Детвора расступилась, и Мери приподняла с саночек старый тулуп.

Иван Фомич наклонился к саням.

— Да, это Дик! — узнал он собаку. — Ах ты, бедняга! — погладил его по черной окровавленной голове Иван Фомич.

Собака попыталась приподнять голову и не смогла.

— Тащите его сюда, скорей! — засуетился Иван Фомич.

Ребята вместе с санями, как на больничных носилках, втащили Дика в комнату к учителю.

— Ну, ребята, помогать! — Иван Фомич снял пиджак и засучил рукава.

Ребята живо разделись в передней, убрали со стола, притащили таз, ведро, все, что надо. Юрики нечаянно уронил таз, и он с грохотом покатился по комнате.

— Ш-ш-ш… тихо! — зашипела на него Мери. — Марфа заругается.

Иван Фомич снял со шкафа домашнюю аптечку и вытер ее от пыли.

Юрики наполнил чистый таз кипяченой водой из самовара, а Мери куском ваты обмыла кровь с шерсти Дика.

Иван Фомич ножницами выстриг шерсть вокруг ран Дика и промыл их дезинфицирующим раствором.

Тодди разложил на столе несколько чистых листов белой бумаги, и Дика поместили на стол.

— Теперь придерживайте его… и успокаивайте, — сказал Иван Фомич. А сам вымыл руки спиртом, завязал волосы чистым носовым платком, обвязался полотенцем как фартуком и надел очки. И сразу же Иван Фомич стал походить на профессора, а ребята почувствовали себя настоящими ассистентами.

Иван Фомич облил свои руки йодом и с помощью каких-то щипчиков извлек из тела собаки куски металла. Он показал их ребятам.

— Это осколки гранаты. Кто-то хорошо угостил ею бедного Дика.

— Гадина! — веско прозвучало в тишине. Это Тяхтя выразил общее мнение по адресу того, кто совершил это гнусное дело.

Мери все время поглаживала собаку.

— Не волнуйся, Дик, спокойно, спокойно…

Но Дик вел себя разумно, не дергался и только изредка, когда было невыносимо больно, визжал тихо-тихо, но так, что у Мери сжималось горло, а голос начинал дрожать.

Тогда Иван Фомич говорил:

— Спокойно, Мери, спокойно… Видишь, Дик не плачет… Ребята были очень серьезны во время всей операции. Когда Иван Фомич извлек все осколки, он очень ловко, как заправский хирург, наложил Дику швы на раны и засыпал их стрептоцидом.

С помощью ребят Иван Фомич забинтовал собаке живот и голову.

У теплой печи, на тулупе, осторожно положили они собаку, и гордый, неукротимый Дик, будто понимая сделанное ему добро, лизнул руку Ивана Фомича и закрыл глаза.

— Ну, ассистенты, мойте лапы, сейчас я напою вас чаем и прогоню домой, — вытирая руки полотенцем, улыбался Иван Фомич.

— Нам не хочется, — упирались ребята.

— Ладно… прогоню все равно. Пришли розовые, а сейчас на вас смотреть противно, пожелтели, позеленели.

Иван Фомич взялся за самовар.

— Мы сами, — отняли у него самовар ребята. Налили воды, нащепали лучины, разожгли, и через десяток минут самовар вскипел.

Иван Фомич напоил ребят сладким чаем с белой пшеничной булкой и каждому отрезал по толстому ломтику вкусной колбасы и еще, кроме всего, дал по две конфетки «из завтрашних».

Ребята пили, ели и подробно рассказывали Ивану Фомичу, как появился Дик, как он себя вел, что сказал пограничник, как велел убить Дика и как они его выручили.

И по мере их рассказа у Ивана Фомича нарастали тревога и беспокойство.

— Бегите по домам и скажите своим, что задержались у меня, — начал торопить Иван Фомич ребят. — Бегите!

Ребята оделись не спеша.

— Мы завтра рано утром придем за Диком, — пообещались ребята. — Мы должны его свезти к Анни, будем все вместе выхаживать.

— Ладно, ладно… идите, — попрощался с ними Иван Фомич.

Ребята, усталые, но довольные, без всякого страха возвращались домой.

«Не попадет… Иван Фомич заступится», — думал каждый из них про себя.

Проводив ребят, Иван Фомич заходил по комнате. Рассказ детей о поведении собаки и пограничника его встревожил. Тысяча мыслей пронеслась в его голове.

Наконец он опустился перед собакой на корточки и погладил ее.

Дик приоткрыл один глаз и взглянул на него так, будто хотел спросить: «Ну, что вам надо, что беспокоите меня, больного?» — и снова закрыл глаз.

— Нет, собака нормальная, прекрасная собака, — сказал Иван Фомич.

После такого заключения Иван Фомич оделся с необычайной для него живостью, взял спички и бегом — в учительскую.

«Захвачу с собой хоть школьную винтовку и пули… В случае чего тоже пригодится».

Иван Фомич чиркнул спичкой — и обомлел.

На стене винтовки не было. В углу — тоже. Хватился коробочки с патронами в ящике стола — нет…

— Марфа, Марфа! — закричал не своим голосом Иван Фомич.

— Ну, чего кричите на весь дом «Марфа, Марфа!» Не оглохла я…

— Марфа! Где винтовка? — схватил ее за плечи Иван Фомич.

— Какая винтовка? — раскрыла глаза Марфа.

— Какая?! Наша, та, что шефы подарили. Куда ты ее девала? — кричал Иван Фомич.

— Я? — отступила Марфа. — Да я ее до смерти боюсь…

— Куда девалась винтовка? — вдруг тихо спросил Иван Фомич и посмотрел на Марфу так, что у нее первый раз за годы работы у Ивана Фомича затряслись все поджилки.

— Не брала я ее! Вот провалиться, не брала!.. Не знаю… — уверяла напуганная Марфа и, схватив ведро, обмакнула с перепугу в воду мохнатое полотенце Ивана Фомича и давай им вместо половой тряпки вытирать грязные следы на полу, оставленные ребятами. А грязь была очень заметна на чисто вымытом и натертом деревянным маслом полу.

— Натаскали грязищи! — ворчала Марфа и вытирала следы.

Один след вел из комнаты учителя за дверь.

— И что ему, шутенку, тут-то, за дверью, надо было? — понемногу расходилась Марфа.

— Кому? — машинально спросил Иван Фомич.

— Кому? Пострелу твоему, — ответила Марфа. — Ишь, и в учительскую шлепал…

— Подожди, Марфа, не вытирай! — окликнул ее Иван Фомич.

Он взял со стола догоравшую лампу, осветил учительскую. На крашеном полу, натертом маслом, хорошо были видны следы. Они шли к стене, на которой висела винтовка, к столику, в ящике которого лежала коробка с патрончиками.

Совершенно очевидно, что винтовку взял кто-то из ребят, бывших у него в течение всего дня.

Но кто взял и для чего? И как ее сейчас добыть, когда оружие необходимо до зарезу?

— Ты когда натирала пол? — спросил Иван Фомич Марфу.

— Вечером, после того, когда ребята и вы с ними без памяти понеслись в контору, — отвечала разобиженная Марфа.

Значит, винтовку взял у него кто-то из ребят, привезших Дика. Их было человек восемь… Но Иван Фомич не мог вспомнить, кто из них ушел раньше.

В окна забрезжил рассвет. Лампа вспыхнула и погасла, начадив керосином.

— Придется идти с голыми руками, — решил Иван Фомич и выбежал в дверь.

Марфа поглядела ему вслед и очень неодобрительно покачала головой:

— Тоже, учит ребят уму-разуму… хорошо учит… а сам, как дитя малое, им товарищ… Марфа выжала тряпку, взглянула на нее и ахнула:

— Чем мою-то? Полотенчиком! Ах я, старая, бить меня некому!..

Глава XXIII. ТАЙНА ТОДДИ

Тодди давно решил сам поймать Кондия, и сегодняшняя ночь для поисков этого лесного гангстера, с его точки зрения, была самой подходящей. Во-первых, он сейчас в школе добудет прекрасную мелкокалиберную винтовку и целую коробочку патронов… Во-вторых, дома нет отца и дедушки, одна мать… А в лесу сейчас много народу, не заблудишься, и в случае чего — можно закричать… А в-третьих, он еще в прошлую пятидневку положил в дупло старой ели большой кусок хлеба, обмотанный тряпьем…

Хлеб до сих пор не тронут. Но не может быть, чтобы «он» так долго обходился без хлеба.

Тодди до сих пор никому не сказал о своем уговоре с Кондием насчет хлеба. И после выходного дня всегда бегал к старой ели и клал в ее дупло хлеб. Затем Тодди незаметно пристраивался у соседнего дерева и ждал…

Но ни разу Тодди не удалось увидеть Кондия.

Хлеб исчезал, на его месте оставалась серебряная монета, а сам Кондий не показывался.

Тодди не брал этих монет… Он палочкой отодвигал их в глубь дупла. Тодди больше не хотел денег.

Теперь он захватит этого Кондия и приведет его под ружьем в поселок. И все лесорубы скажут:

— Какой он герой, этот парень из Канады! Попросим его остаться навсегда у нас в Союзе.

А Тодди выслушает их и скажет просто, без всякой важности:

— Пожалуйста…

Поэтому, когда ребята и Иван Фомич увлеклись операцией, Тодди на цыпочках проник в учительскую, снял со стены винтовку, нащупал в ящике стола коробочку с патронами, положил ее в карман и очень тихо, стараясь не наделать шуму, направился к выходной двери, оделся и вышел на крыльцо. Осмотрелся. Вокруг никого не было.

Тодди во весь дух побежал домой.

Они временно жили вместе с семьей Ивенса. В окнах их дома не было огня. Все спали. Тодди обрадовался:

— Вот хорошо, никто не заметит…

Но в этот момент появился дедушка Лоазари. Он возвращался с дозора. Укутанный в большую овчинную шубу, он, конечно, не заметил юркнувшего за поленницу дров Тодди.

Лоазари что-то долго возился в сенях, сбивая на пороге снег с валенок и вообще не торопился. А у Тодди уже ноги стали мерзнуть… В довершение неприятности возле дома раздались голоса. Это ребята проводили Мери до самого дома.

Мери, по обыкновению, без умолку трещала. Наконец и Мери и дедушка скрылись в дверях.

Тодди осторожно вошел в сени и хотел спрятать винтовку за дверь, между сплавными баграми. В темноте Тодди неловко задел ногой один багор, и он с грохотом повалился на пол. Тодди обмер.

Открылась дверь, на пороге со свечой появилась Мери.

— А ты куда пропал, Тодди?

Тодди растерялся и сунул винтовку назад. Мери заметила это движение.

— Что ты спрятал за спину? — спросила Мери. Тодди молчал.

Прикрывая ладонью пламя свечи, Мери подошла ближе и заглянула через плечо Тодди.

— Винтовка! Наша! Школьная…

— Тише, не кричи, пожалуйста! — испуганно остановил ее Тодди.

— Нет, я скажу сейчас твоей маме, я скажу Ивану Фомичу: ты взял нашу школьную винтовку…

— Мери, — умоляюще сказал Тодди. — Помолчи…

— Нет, нет, нет… — запищала Мери. — Зачем ты взял винтовку?

— Я не могу тебе сказать. Это тайна.

— Тайна? — в глазах Мери зажглось любопытство. — Скажи!

— Мери, индейцы племени навахо говорят, что женщины болтливы, как сороки. Поэтому я не могу тебе сказать.

— Ах, индейцы, сороки, не можешь? — рассердилась Мери. — Тогда я пойду и скажу твоей маме и дедушке. — Мери решительно направилась к дверям.

У Тодди явилось сильнейшее искушение хорошенько стукнуть Мери по затылку или по крайней мере дернуть ее за волосы. Но какой визг поднимет эта противная девчонка! Тогда все пропало…

Мери взялась за ручку двери.

— Ну, скажешь? А не то…

— Хорошо. Но ты должна мне дать «честное пионерское», что никому не скажешь.

— Даю! — поторопилась Мери.

— Я иду ловить Кондия!

— О!!!

— Мери! Что там за шум? В сенях холодно, простудишься. Ложись спать, — послышался недовольный голос матери.

— Я хочу идти с тобой вместе, — шепнула Мери Тодди.

— Ладно.

Ребята потихоньку вошли в избу.

Тодди, не раздеваясь, лег в постель.

Мери плохо спала. Она все боялась, что проспит и Тодди уйдет без нее. Так и вышло. Она услышала только стук захлопнувшейся за Тодди двери.

Мери выбежала в сени: ушел и винтовку унес с собой…

Ладно же!

Мери живо оделась и помчалась вслед за ним.

Тодди прошел спящий поселок задами, мимо каких-то бань, амбарушек и загонов.

Винтовка красовалась у него за плечами. Тодди ощущал тяжесть оружия и чувствовал себя необыкновенно храбрым.

«Пусть только он мне попадется, — думал Тодди. — Сейчас же выстрелю. Руки вверх! И готово. Он испугается: «Сдаюсь»… А после упадет на колени и попросит пощады». Но нет, Тодди не пощадит этого негодяя и вредителя… из-за него чуть не умер дедушка, убытков на миллион и им чуть-чуть не пришлось уехать из этой страны. А Тодди не прочь здесь остаться. Он поймает его и сдаст тому самому следователю…

Тодди шел и мечтал. Незаметно его обступили огромные лапчатые ели. Их ветви отягощены снегом. Поседевшие от инея сосны неподвижно и строго тянутся вершинами к еще темному небу. Гаснут звезды.

Тодди закинул голову и смотрел вверх.

Необычайная тишина леса и предутренний покой смутили Тодди. Он почувствовал себя маленьким и, честно говоря, не очень храбрым.

Чтобы стало повеселей, Тодди набрался духу и громко крикнул, растягивая гласные, получилось: «А… а… а… о…».

— Чего кричишь? — услышал Тодди позади себя хриплый шепот. Не успел он опомниться, как сильная рука схватила его за винтовку и рванула к себе.

Тодди глянул — и остолбенел. Его крепко держал Кондий, тот самый Кондий с рассеченной губой, которому он продал гвозди. Только вид у него был еще страшнее: лицо воспалено и мрачно, одежда в крови и лохмотьях.

Кондий грубо отнял у него винтовку и коробочку с патронами. Тодди заплакал.

— Отдайте винтовку, она школьная. Я взял ее без спросу…

— Ладно, я отдам тебе винтовку, но ты должен помочь мне в одном деле.

— Я все сделаю, только отдайте винтовку, — сказал Тодди плачущим голосом.

— Не реви! — грубо сказал лесник. — Ты знаешь, кто находится в лесной избушке?

— Нет, не знаю…

— Ты врешь! Ты знаешь: там пограничник!

— Да, — сознался Тодди.

— Иди к нему в избушку, вызови, разбуди… Пусть немедля идет к старой бане…

Тодди бежал к избушке лесника и думал о том, что Кондий, этот вредитель и враг Советской страны, едва ли захочет сделать что-нибудь хорошее советскому пограничнику… Кондий всех ненавидит… Может быть, он снова обманывает Тодди и хочет, чтобы он вызвал пограничника на то место, к бане, и Кондий там его убьет. Но, может быть, Кондий сейчас прячется среди деревьев и наблюдает за Тодди?… Может быть…

Но Тодди никогда не был предателем и не будет… Он не передаст пограничнику просьбы Кондия… Нет…

Тодди стоял у дерева, глядел на слабо освещенные окна лесной избушки и думал о том, как бы задержать Кондия. Если Тодди сделает круг и побежит в поселок, Кондий догадается, что Тодди обманул его, и уйдет, унесет с собой винтовку, а быть может, подкрадется к избушке и, увидев в окно, что пограничник один с Анни, убьет их… Он на все способен… И убьет, и винтовку унесет…

Как Тодди после этого посмотрит в глаза Ивану Фомичу или тому, следователю?… Нет, будь что будет!

И Тодди повернул назад.

— Что так скоро? — подозрительно спросил Кондий Тодди.

— Очень торопился, бежал, — задыхаясь, ответил Тодди.

— Ну что, видел его? Что он сказал?

— Сказал, что придет к бане, скоро, скоро… сейчас.

— Что он там — один? — допрашивал Кондий Тодди.

— Что вы, что вы! — заторопился Тодди. — Там в избе полно народу, и все с ружьями… с револьверами.

Кондий схватил Тодди за руку и молча потащил за собой.

— Вы куда меня тащите? — упирался Тодди. — Отдайте винтовку, вы обещали…

— Не кричи! Там мы вместе подождем его прихода, и, если ты меня обманул, я пристрелю тебя из этой же винтовки.

Глава XXIV. ПОСЛЕДНИЙ ШАНС

Зимой на севере светает поздно. Анни не знала, сколько времени оставалось до утра.

Ее «голубчик» больше не пел. Ходики остановились. Анни знала, что к утру вернется отец, и нарочно тянула время.

Диверсант терял всякое терпенье. Он осыпал Анни бранью, и, когда она слишком задерживалась где-либо в углу, он грубо вытаскивал ее за платье, драл за волосы и больно бил. И снова заставлял искать. И искал сам.

Анни ползала по полу, плакала, искала и не находила. Наконец он заметался по избе. Его лицо судорожно подергивалось. Волосы слиплись на лбу.

— Сейчас я уйду, — сказал он Анни. — Уйду… но прежде я убью тебя. Через одну минуту, если ты не найдешь мне этого камня… убью…

Он вытащил пукко из ножен и положил подле себя.

У Анни от страха застучали зубы, она задрожала и в полусознательном состоянии, почти в бреду, думала:

«Пусть. Пекко тоже убили… Но он не отдал того, что было зажато в его кулаке… Им нельзя отдавать… Нет…» — шептала про себя Анни и еще крепче, до боли, сжимала в руке металлическую штучку, которую он так хотел найти.

— Что ты бормочешь там? Ищи! — Шпион взял нож в руки, Анни снова задрожала.

— Это, кажется, здесь, я вижу, — сказала Анни.

— Где? — вскрикнул он.

Анни показывала ему на большую, глубокую щель в полу.

Он наклонился к щели, пытаясь разглядеть.

Тонкий слух Анни уловил звук топора и треск первого срубленного дерева.

«Скоро вернется отец, — с надеждой подумала Анни. — Скорей бы!»

Диверсант тоже услышал звуки раннего трудового дня. В лесу появились люди. Он проканителился с этой девчонкой!

Дрожащая от холода, с лицом, измазанным слезами и пылью, избитая, девочка имела очень жалкий вид. Но в глубоких синих, как озера Карелии, глазах Анни он уловил торжество…

Девочка перехитрила его!

Задыхаясь от злобы, он схватил ее за плечо.

— У-у… змееныш красный!..

— Я не змееныш, я — пионерка!

Негодяй рванул девочку к себе и схватил нож. Анни закрыла глаза…

Звон разбитого стекла на минуту ошеломил негодяя.

— Сдавайся! — раздался голос Онни, и дуло его нагана просунулось в избушку.

— Назад! — закричал диверсант и, прислонившись спиной к печи, выставил перед собой Анни как щит. — Назад!

Мощные удары топоров обрушились на дверь. Десятки сильных рук сорвали ее с петель.

Грозно ощетинились винтовки пограничников в просвете двери. Их лица под остроконечными шлемами суровы, глаза чуть сужены в прицеле.

— Сдавайся! — плеснуло волной в избу.

— Я предлагаю вам сейчас же отпустить девочку невредимой! — шагнул вперед начальник заставы Андреев.

— Назад!.. Если вы сделаете ко мне еще шаг, я убью девчонку! — замахнулся ножом диверсант.

Бойцы смутились. Что делать?

— Значит, вы прячетесь за спину ребенка? — возмущенно спросил диверсанта Андреев.

— Значит, — нагло ответил этот человек. — Я выпущу девчонку в том случае, если вы при всех дадите честное слово, что я беспрепятственно уйду за рубеж. Это мой последний шанс!

Вокруг избушки собралась толпа лесорубов. Все волновались.

— Что делать?!

Вдруг люди шарахнулись в сторону. Мелькнула мимо них в сени вся забинтованная и перевязанная собака.

Это Дик! Он молнией вырвался из-под ног бойцов и бросился на врага.

В одно мгновение диверсант был опрокинут на пол ударом задних ног собаки и у своего горла ощутил ее горячее дыхание и ярость.

Диверсант одной рукой защищал горло, а другой пытался нанести собаке удар ножом, убить ее… Но был обезоружен подоспевшим проводником Онни Лумимиези.

Анни потеряла сознание.

Вслед за собакой возле избушки появились ребята с пустыми саночками. Впереди всех бежал Юрики с пузырьком лекарства в руках и деревянной ложкой. Он звал собаку:

— Дик, Дик! Куда ты, тебе вредно! Иван Фомич прописал тебе покой и очень велел не двигаться!

Но Дик вел себя непослушно, точь-в-точь как Юрики. Он двигался и здорово трепал диверсанта. Понемногу Анни приходит в себя.

— Доченька, доченька… — узнает Анни голос своего отца. Она открывает глаза. Да, это отец…

— Пришел-таки!.. — улыбнулась Анни.

Изба наполняется пограничниками и лесорубами, и Анни кажется, что все это она слышит и видит во сне.

Сначала Анни только рыдала. Андреев завернул девочку в одеяло и посадил к себе на колени.

— Ну, успокойся и расскажи нам все.

Анни рассказала все, как было, и про пирог…

— Вы будете самый главный, настоящий пограничник? — спросила она под конец рассказа.

— Я буду самый главный, а все мы — настоящие, — сказал Андреев, улыбаясь.

Присутствующие в один голос подтвердили, что они действительно настоящие, а не какие-нибудь.

Анни разжала измазанный кулак и подала Андрееву круглый металлический предмет. Андреев вскрыл его, вынул изнутри туго скатанную бумажку и осмотрел ее.

— Товарищи! Пионерка Анни помогла нам задержать крупного международного шпиона и диверсанта. Рискуя жизнью, она добыла и передала нам в руки документы государственной важности.

Андреев поднял Анни и поставил на стол.

— Вот она, наша смена!

В разодранном на плече платье, неумело, по-мужски, завернутая в одеяло, Анни смущенно улыбалась всем этим смелым и простым людям.

Лесорубы смотрели на Анни Кярне так, как будто до этого они никогда не видели и не знали эту маленькую девочку с длинными косами, голубыми, как ламбушки, глазами и твердой, как каменистая земля Карелии, волей…

Юрики с компанией ребят усиленно пробивался в избу, пытаясь протиснуться сквозь плотную стену взрослых.

Василий Федорович заметил ребят и помог им:

— Ну-ка, товарищи, расступись… давайте их сюда… Юрики немедленно влез на стол, поближе к Анни, и пригласил остальных ребят:

— Садитесь… сюда… рядом.

К ним обратился пограничник с забинтованной головой:

— Спасибо вам, ребята, за то, что вы спасли мою собаку… — сказал он. — Я никогда этого не забуду…

И Онни Лумимиези пожал ребятам руки, как большим. Ребята смутились.

— Это, наверное, тот пограничник, герой, Онни Лумимиези, которого мы с вами пригласили на елку, — шепнула Анни. — Он настоящий.

Ребятам не верилось.

Юрики все же набрался храбрости и сказал:

— Иван Фомич тоже спасал, это он зашил Дика… — Не забыл своего учителя Юрики.

— Спасибо и Ивану Фомичу, хороший у вас учитель… — улыбался и благодарил Онни.

Ребята смотрели на него во все глаза.

Сердечность всех этих простых людей, товарищеское содружество и откровенное восхищение со стороны смелых, хороших ребят всколыхнули все чувства Онни. Пусть у него нет кровных родных… Но он не одинок в своей стране. Его любят, знают, ждут к себе в гости, на елку…

Нет, он должен сейчас же сказать им все, что он думает и чувствует… И, обычно молчаливый и сдержанный, Онни заговорил:

— Товарищи! Перед лицом всех клянусь быть достойным того высокого звания, которое присвоило мне Советское правительство… Клянусь до последней капли крови стоять на защите рубежей нашей великой Родины. Враг не пройдет!..

Мери Ивенс приподнялась на носочки и крепко поцеловала пограничника. Все рассмеялись…

— И пусть ваше детство не будет таким, как мое… — оборвал свою речь Онни и, раскрыв объятия, попытался заключить в них всех ребят…

— Ура! Герою Советского Союза, Онни Лумимиези, ура!

— Слава пограничникам! — кричали и аплодировали ребята, бойцы и лесорубы…

Тодди не полез на стол, как Юрики и остальные, он считал это неприличным. Но ему очень хотелось быть там со всеми, на виду.

Разные чувства волновали Тодди.

Ему пришлось много пережить за последние часы. Он был бледен, глаза его блестели.

Василий Федорович заметил осунувшееся лицо Тодди с большим синяком под глазом. Он взял Тодди за плечи, поставил впереди себя так, чтобы все видели его, и сказал очень громко:

— Товарищи! Это мальчик Тодди, из Канады. Он не струсил и помешал Кондию увести диверсанта. Тодди поступил как настоящий советский пионер!

— Молодец! Расскажи! — подвинулись к нему бойцы и лесорубы.

Тодди снял шапку, хотел говорить. — и не смог. Тодди смутился, но ему все равно было очень хорошо, так, как будто он уже сказал все, о чем мечтал тогда, в лесу.

В минутной тишине, вызванной неожиданным смущением Тодди, прозвучал мужественный голос начальника заставы:

— От имени командования Н-ской пограничной заставы за проявленное мужество, смелость и находчивость объявляю благодарность юным пионерам Анни Кярне, Мери Ивенс и будущему советскому пионеру — Тодди Рохкимайнену…

Тодди затрепетал.

Что, если бы это слышал тот, следователь… Горячими аплодисментами ответили все присутствующие на эту торжественную речь. Андреев поднял руку:

— Товарищи пионеры! За дело Ленина — будьте готовы!

— Всегда готовы! — дружно ответили ребята, держа салют по всем пионерским правилам. И Тодди тоже салютовал…

— Ах, молодцы ребята… — радовались старшие.

Бойцы подхватили ребят и подняли их высоко-высоко, чтоб все могли видеть и Анни, и рыженькую Мери, и шаловливого Юрики, и белобрысого Тяхтю, и повеселевшего Тодди…

В поселок ребята вступили как победители, со своей любимой песней:

Бесшумною разведкою

Тиха нога,

За камнем и за веткою

Найдем врага…

А вечером — елка… Гостей будет много!

Почему же так долго нет деда Тикки?

Глава XXV. ВОЗВРАЩЕНИЕ ТИККИ

Расстроенный бегством Кондия и необычайной встречей с молодым пограничником, Тикка под вечер кое-как добрался до своей избушки.

Снег занес ее по самую крышу. Только дверь выделялась темным пятном из снежного сугроба.

Следы ребячьих валенок и лыж проложили в снегу узенькую тропку к самой двери.

Тикка с трудом открыл примерзшую дверь и вошел. На него пахнуло прелым, сырым воздухом нетопленного, остывшего помещения. Лунный свет проник вслед за Тиккой и осветил мрачные, закопченные стены избушки.

От порога в угол протянулась серебряная дорожка.

Старый, выщербленный пол показался еще старее, а в углу что-то белело — холодно и пушисто.

— «Снег… — подумал Тикка. — Эх, прохудилась, видно, избушка-то!»

И старому Тикке сделалось холодно и как-то очень-очень скучно.

Тикка свалил мешок на лавку и шагнул в угол.

Его ноги погрузились в мягкое, но совсем не похожее на снег. Тикка снял рукавицы и протянул руку.

— Вата! Ах, я старый дурень! Решето худое! — выругал себя Тикка и рассмеялся. — Зачем я в лес-то ходил? За елкой…

Только сейчас Тикка вспомнил о своем обещании ребятам представлять на елке под Новый год деда Мороза.

— А я-то погнался за лосем и все забыл… Времени-то сколько?

Тикка выглянул из двери и посмотрел на звезды так, как мы смотрим на часы.

— Ох, поздно!.. А дела важные…

Он решил сначала пройти в контору к Большакову, рассказать ему о встрече с Кондием и пограничником, узнать новости и сдать найденное оружие и мешок.

Заодно, чтобы не возвращаться домой, Тикка осторожно сгреб в охапку всю массу своего белого пушистого костюма и вынес на снег, чтобы не запачкать, одеваясь в закопченной избушке.

На снегу он рассмотрел, что к чему, и обрядился в длинный халат, сплошь убранный ватой, опоясался красным кушаком, на голову надел белую же ватную шапку с красным верхом и приделанной к шапке огромной белой бородой.

— Тоже хорош, — ворчал Тикка, — на старости лет рядиться вздумал! Ладно уж, раз обещал, слово держать надо. А мешок и оружие снесу в контору.

Тикка выбрался из сугроба и пошел через поселок к школе.

— А елка-то где ж у меня? — спохватился Тикка.

По дороге он облюбовал молодую елочку и выдернул ее с корнем.

Не без смущения двигался Тикка через поселок.

— Связался на старости лет с ребятишками, старый дурень! — ворчал на себя Тикка и старательно обходил задами освещенные избы и бараки.

Тикка удивлялся только: почему это не спит народ?

В воздухе заметно теплело. Деревья опушились инеем. Луна заливала голубоватым светом поселок и лес.

Бриллиантами искрились и сверкали снежинки в пушистых ветвях, в огромных снежных шапках поселковых изб, в бороде белого и пушистого Тикки.

С елкой в руках и мешком на плече, среди безмолвия лунной ночи и сверкания снегов, живой дед Мороз торопился к ребятам.

Тикка потерял свое обычное спокойствие. Встреча с Кондием и пограничником растревожила его. И еще волновался Тикка, что придет слишком поздно.

— Хоть бы не опоздать!..

Он прибавил шагу. Теперь только завернуть за угол — и в конторе.

— Стой! Кто идет?! — неожиданно раздался грозный окрик, и перед Тиккой вырос часовой.

— Я иду, дед Мороз… — растерялся Тикка. Часовой с ресницами, опушенными снегом, изумленно уставился на него и вдруг улыбнулся широко и радостно. Тикка тоже улыбнулся. И ватная борода, видимо плохо приклеенная, наполовину отвалилась. Под ней обнаружилась часть подлинной, всклокоченной бороденки старого Тикки.

Часовой немедленно прогнал улыбку и подозрительно оглядел Тикку.

Мешок за плечами деда показался ему очень знакомым, и, помимо поддельной бороды, Пузыренько заметил у него за поясом парабеллум — совсем не поддельный, а очень даже настоящий…

— Руки вверх! — грозно приказал Пузыренько деду Морозу.

Тикка с трудом растопырил по сторонам занятые мешком и елкой руки.

Пузыренько живо вытащил у него из-за пояса оружие.

— Ну, а дальше что? — спросил его спокойно Тикка.

— А дальше-то… Ходимте до конторы, диду Морозу, — сказал Пузыренько.

— Я и сам туда иду, — ворчливо ответил Тикка. — Я для ребят обрядился дедом Морозом, а ты задерживаешь…

— Бачили мы таких дидов, — уничтожающе сказал Пузыренько.

На самом деле он еще таких «дидов» ни разу не видел. Но это неважно.

Тикке сделалось неприятно: ведут его, как какого-то преступника. За что, спрашивается?

Пузыренько заметил недовольство на лице деда и расценил как желание коварно выскользнуть из его, Пузыреньковых, рук. Он решил в корне пресечь попытки деда к освобождению и предупредил его:

— Та не подумайте, диду, втикать — дожену… Бо я швыдко бигаю…[27]

Тикка совсем не собирался бежать. Он сердился на себя. «Вот, влип в историю, старый дурень, да еще вырядился на смех…»

А борода отклеилась совсем. Пузыренько подхватил ее и так, с бородой в руках, ввел Тикку в помещение конторы заведующего лесопунктом.

Жарко топилась печь. У входа стояли два вооруженных винтовками пограничника. За столом сидел начальник заставы Андреев.

Перед ним на табурете — двое людей.

— Кондий! — узнал одного из них Тикка. — Поймали тебя все-таки, голубчика, а я набегался за тобой по лесу… бог знает, тут чего передумал…

Пузыренько нахмурился.

— Разрешите доложить… — торжественно начал он и снова перешел на свой родной язык: — Ось, спиймав якогось дида Мороза… — с полной серьезностью отрапортовал он и положил на стол ватную бороду.

В душе Пузыренько ликовал: «Спиймав-таки!» Тикка подошел к самому столу.

— Вот, товарищ начальник, оружие и мешок, в лесу подобрал. Я шел сюда, в контору, к товарищу Большакову, чтобы сдать находку, а ваш паренек меня и схватил, — смущаясь за свой вид и чуя неладное во всей этой обстановке, говорил Тикка.

Начальник заставы пытливо взглянул на лесоруба. Но старый Тикка не отвел глаз.

— Я тороплюсь в школу, к ребятам на елку. Обещался у них дедом Морозом быть. Они мне и одежду такую справили.

— Вы не знаете этого человека? — указал Андреев на Кондия.

— Как не знать! Если бы не ваш пограничник, Кондий убил бы меня ножом, как лося…

И Тикка рассказал о своей встрече с Кондием и Онни. У конторы послышался шум. Вошли бойцы и лесорубы.

— Не нашли, товарищ начальник, охотника. Весь лес обыскали. Следы ведут в поселок…

— Да вот он… — смеясь, указал Андреев на пушистого деда.

— Тикка! — ахнули лесорубы. — Эк вырядился!..

И начали хохотать. Андреев крепко обнял старика и подвинул ему табурет.

У Пузыренько испортилось настроение: ему явно не везло с нарушителями.

От волнения и жары вата на спине и под мышками у деда Мороза расползлась. У стола и на табурете остались белые хлопья. Пот обильными ручьями стекал из-под пушистой белой шапки на нос деда Мороза.

Начальник смотрел на Тикку и добродушно смеялся.

— А где же паренек этот ваш? Я ему хочу еще раз спасибо сказать, — обратился повеселевший Тикка к Андрееву.

— Он в школе, на елке.

— Здоров?

— Не очень…

— А врага-то, поразившего его, он настиг?

— Как же, вот он… — указал начальник заставы на молодого человека с забинтованной правой рукой.

Тикка с интересом поглядел на диверсанта.

Тот сосредоточенно курил и смотрел мимо всех в угол.

Старик покачал головой и снова заторопился в школу.

— Мы пойдем вместе, — сказал начальник.

Он сам подклеил деду Морозу бороду канцелярским клеем и тщательно поправил ему костюм.

Диверсант с изумлением рассматривал этого веселого, смеющегося человека, имени которого боялись самые смелые нарушители.

Начальник заметил устремленный на него взгляд.

— Вы, — обратился он к нему, — чуть не испортили нашим детям елку.

Начальник оделся и вышел вместе с Тиккой. Захлопнулась дверь. У входа встали часовые. Тишина. Четко тикают висящие на стене дешевые ходики.

Тик-так… тик-так… — мерно раскачивается маятник.

Арестованного диверсанта раздражает мерное тиканье часов. Со смешанным чувством тоски и безнадежности он окидывает взглядом неуютное помещение лесной конторы: простой канцелярский стол, грубые табуреты, шкаф, остывающая печка.

На стене — плакаты, диаграммы… Как во всех конторах… И календарь…

В корешке последний листочек. Последний день старого года — 31 декабря.

— Да, сегодня повсюду встречают Новый год… — криво улыбнулся он. — Зажигают елки…

И человек вспомнил детство. Они жили в большом, красивом доме. В самые крепкие морозы в нем было тепло, уютно. Много прислуги.

Ему и его младшей сестре родители каждый год устраивали елку. К ним всегда съезжалось много нарядных детей, таких же, как они, детей богатых лесопромышленников, купцов и крупных чиновников. Они весело кружились вокруг елки, кушали много сладкого и получали дорогие подарки.

А напротив окон их дома теснилось много другой детворы, кое-как одетой в рваную овчинку, в лохматые отцовские шапки и худые валенки.

Сгорая от любопытства, они часами стояли у освещенных огнями окон.

Те, кто побойчей, забирались на деревья и, заглядывая в окна, пожирали глазами сказочную красоту сверкающей, нарядной елки.

Это были дети лесорубов и рабочих его отца.

Один мальчик, зачарованный красивым зрелищем, забылся и упал с высокого дерева.

Все дети очень смеялись.

Когда на другой день няня рассказала им о том, что мальчик болен, ушибся и сломал себе ногу, его сестренка сказала:

— Так этому мальчику и надо, пусть не смотрит на нашу елку!..

Это было очень давно…

В революцию лесорубы отняли у них лесные угодья, завод, дом. Разрушили и сожгли свои «маюшки» — жалкое подобие жилищ, в которых десятники его отца заставляли их жить.

Теперь у них прочные, светлые дома, хорошая еда, все учатся, знают, что такое кино, театр, музыка. Хозяева — они, те прежние лесорубы и рабочие его отца.

Сегодня они устраивают своим детям елку. А он будет сидеть здесь арестованный, в обществе потерявшего человеческий образ Кондия, этого бывшего лавочника, которому его отец даже не подавал руки. Но он связан с Кондием кровавыми и грязными делами. Они оба одинаково сильно ненавидят все советское. Смертельно ненавидят!

Он вспоминает только что виденного им лесоруба. Нарядился дедом Морозом, спешит на елку…

Им устраивают елку, им, поймавшим его!

Яростная злоба охватила этого человека. Он бросился к окну и ударил кулаком в стекла. Зазвенели осколки. Холод из окна заставил поежиться неподвижно сидящего в углу Кондия.

Луна взошла высоко. По всему снежному миру рассыпалось серебро. Как острая вершина празднично убранной елки, сверкает под окном штык боевой винтовки часового-пограничника.

Глава XXVI. ЕЛКА

Начальник заставы и Тикка подошли к школе и заглянули в окна.

Разубранная елка красовалась посреди большого класса. Сияли свечи, глаза и лица ребят.

Взрослые, улыбаясь, толпились вокруг, но так, чтобы не мешать видеть все происходящее пограничнику с забинтованной головой.

Тикка сразу же узнал его.

У ног Онни Лумимиези лежала собака, похожая на волка; морда и живот собаки были тщательно забинтованы.

Тикка глазами отыскал своих любимцев — Юрики и Анни.

Юрики сидел на коленях у другого пограничника. Он крепко обнял его за шею.

Анни, чуть бледная, толкует о чем-то со старым Лоазари.

Первым вошел начальник. По его знаку, согнувшись, чтобы не заметили раньше времени, вошел Тикка.

Начальник пристроил его в углу на табурете и заслонил двумя пограничниками.

— Как только я скажу громко: «Ребята, а где же ваш дед Мороз?» — так ты сразу же поднимайся и говори: «Я здесь, давно жду, когда ребята про меня вспомнят». Затем становись у елки и раздавай из мешка подарки, кому что… Понял?

— Понял.

Начальник сказал бойцам, чтобы они пока держали деда в «секрете», а сам стал протискиваться к учителю. Иван Фомич, очень торжественный, слушал Тодди.

— Я никогда не буду брать без спросу винтовку, — горячо уверял мальчик Ивана Фомича.

— Well, — отвечал ему по-английски Иван Фомич. — Very well,[28] Тодди, никогда не бери.

— Но я не хочу сидеть с девчонкой, не хочу, чтобы девчонка брала меня на буксир.

— Тодди! — укоризненно воскликнул Иван Фомич. — Как тебе не стыдно?! В нашей стране мальчики и девочки — хорошие товарищи.

Тодди пожал плечами.

— Ну, слушай… — и учитель рассказал ему следующее.

После операции Дику, когда учитель узнал от ребят о поведении собаки и пограничника странные вещи, он сразу же заподозрил неладное. Когда же он обнаружил у себя пропажу винтовки, то побоялся, что кто-нибудь из ребят наделает чего-нибудь серьезного, и поднял тревогу в поселке.

В это время в поселок прибежала Мери и переполошила всех криками и слезами.

— Скорей, скорей, спасайте Тодди! — плакала Мери.

— Что с Тодди? — заволновались взрослые.

— Он поймал Кондия! То есть нет — Кондий поймал Тодди.

— Отвечай толком: кто кого поймал?

— Я не знаю… Они оба поймались!

Иван Фомич собрал женщин поселка, вооружил их всем, что осталось в домах, и во главе с Мери весь отряд двинулся в лес.

Мери храбро привела их на место, где Тодди встретился с Кондием. По следам они вышли к старой, полуразвалившейся бане, тихонько подкрались к двери и приперли ее сплавным багром. Кондий начал стрелять из винтовки в пазы между бревнами.

По команде Ивана Фомича весь отряд залег в снег, и Мери тоже. Она тихонько повизгивала от страху, но, по своему обыкновению, трещала:

— Караульте его, караульте, а то убежит…

Скоро подошли вернувшиеся с облавы лесорубы и окружили избу. Кондий сдался только после того, как расстрелял все патроны.

Мери первая бросилась к Тодди и поцеловала его прямо в нос.

— И надо признаться, что ты, Тодди, в тот момент совсем не был красавцем, — заметил учитель, — нос у тебя распух от слез, под глазом был синяк, который не прошел еще до сих пор, а все лицо и руки были перемазаны сажей… Согласись, что Мери — молодец девчонка.

— Согласен! — протянул руку Тодди.

Ребята кружились вокруг елки и пели.

Из-под елки вынырнула пара зайчишек, то есть ребят, одетых в костюмы зайцев. Они принялись резвиться и танцевать под елкой.

Дик не выдержал волнующего зрелища и бросился в круг:

— Гав… гав…

Повязка с его головы съехала на ухо. Преглупо расставив ноги и помахивая хвостом, Дик с большим недоумением смотрел на удивительных зайцев и громко лаял.

— Дик, на место! — приказал пограничник. — Как тебе не стыдно?

Дик сконфуженно ушел из круга и занял свое место у ног Онни.

Отдыхая в своем углу, в тепле, старый Тикка смотрел на елку и слушал веселый шум. Рядом с ним вполголоса идет взволнованный разговор между ребятами и Большаковым.

— Выходит, что мы — обманщики, — волновалась Анни. — Обещали в письме пограничникам елку с дедом Морозом устроить, а его нету.

— Он, наверное, по лесу за зайцами бегает, — сказал Тодди.

— За зайцами? А может быть, на него волки напали? — с тревогой сказал Юрики.

— Как же, станут его есть волки! — сердито сказал Тяхтя.

— Товарищ Лоазари, выручите нас, пожалуйста, — обратилась Анни к Лоазари. — Сходите к Тикке и нарядитесь хоть вы дедом Морозом.

— Ладно, ничего с вами не поделаешь, придется выручить. Пока я схожу, вы займите пограничника веселым, интересным разговором, — сказал Лоазари.

— Поговорим, поговорим, — зашумели ребята.

— Мери, ты начинай первая, — предложила Анни. — Только спроси что-нибудь очень интересное.

Лоазари у самой двери запнулся о чей-то громадный валенок, выставленный из угла между двумя бойцами.

— А, сатана! — выругался он. Валенок исчез. Лоазари поднялся на цыпочки и заглянул через плечи бойцов.

За ними, весь распаренный и порозовевший, сидел дед Мороз.

— Тикка! — вскрикнул Лоазари.

— Потише, Лоазари, я в секрете, — шепнул ему Тикка. Старики хитро подмигнули друг другу.

Ребята окружили Лумимиези. Мери одернула платьице и приступила к «интересному» разговору.

— У вас есть мама? — для начала спросила Мери.

— Нет, умерла, — ответил пограничник.

Начало вышло неудачное… Юрики решил поддержать Мери.

— А папа у вас есть? — спросил он.

— Не знаю.

Ребята растерялись: как это так — «не знаю»?…

— Но был все-таки? — твердо спросил Тяхтя.

— Был, конечно, — ответил Онни и нахмурился. Разговор получился прямо-таки совсем неинтересным.

Не с того надо было начинать. Но теперь уже поздно.

— Может быть, у вас найдутся хоть какие-нибудь братишки и сестренки? — с отчаянием и надеждой спросила снова Мери.

— Нет, ребята, у меня нет никого родных, — грустно сказал Онни Лумимиези. — В гражданскую войну я потерял всех, и почти в одни сутки — и мать, и отца, и брата…

Он опустил голову. Ребята притихли. Молча, с серьезными лицами стояли они вокруг и с участием посматривали на этого смелого, знаменитого героя, у которого нет ни отца, ни матери.

— Расскажите нам про гражданскую войну, — попросил Тодди.

— Я тогда был маленьким, как Юрики.

— Ну, что вы помните, то и расскажите, — просили ребята.

Просьбы рассказать посыпались со всех сторон.

— Ладно, расскажу — согласился пограничник. Взрослые и ребята плотно окружили его и приготовились слушать.

Когда в тишине раздался его голос, Тикка приподнялся и взглянул на рассказчика.

Глава XXVII. ДВА РАССКАЗА

— Я расскажу вам про день, когда я в последний раз видел своих родных, — начал Онни. — Это было пятнадцать лет тому назад. Мне шел восьмой год.

В тот день мы пообедали скудно и невесело. Поели вези-рокка[29] без соли и хлеба. Хлеба не было. Но это бы еще ничего. Мы привыкли к нужде.

Вези-рокка всегда съедались незаметно, как настоящие жирные щи, если мой старший брат Пекко обедал с нами.

Он был живым и веселым. Я все время хохотал, слушая брата. А любил я его — страсть.

В тот день он что-то запоздал к обеду. Отец присел у окна и начал плести рыболовную сеть. Работа не ладилась. Он все поглядывал в окошко, не идет ли Пекко.

Наступил вечер. Брата все не было. Мама вздула лучину. Огонь заполыхал ярким пламенем и осветил всю нашу избу. Мне захотелось есть. Я все время заглядывал в русскую печь. Там, на чистом и горячем поду, важно расселась и расплылась лепешка.

Мне очень хотелось горяченькой лепешки.

«Вынимай, мама», — торопил я мать.

Дрожащими руками мать сунула лопату в печь, чтобы поддеть лепешку. Но от удара она рассыпалась в труху, как гнилой пень…

— Почему? — спросила рыженькая Мери.

— Потому что в этой лепешке почти не было муки. Мать замесила ее из толченой и просеянной коры.

Я, как сейчас, помню: мать закрыла лицо передником и прислонилась к огромной, но пустой печи. Я пошел к лавке, лег на нее и заплакал.

«Перестань!» — закричал на меня отец.

Я испугался и умолк.

Погасла без присмотра лучина в камельке. Отцу стало жаль меня.

«Хочешь, я спою тебе про Сампо?» — спросил он меня.

Отец взял ощупью с полки кантеле, наладил и вполголоса запел старинную песню о чудесной мельнице Сампо, которая одним боком мелет муку, другим — соль, третьим боком — много денег…

И все богатство — тому, кто владеет чудесной мельницей.

Герой нашей страны Калевалы[30] — кузнец Ильмаринен — выковал это Сампо. А страшное чудовище Лоухи — хозяйка севера — отнесла большое Сампо на утес Похьолы и спрятала его в медную гору.

Старый вещий Вяйнемейнен, кузнец Ильмаринен и веселый, храбрый Леминкейнен отправились из страны Калевалы в Похьолу к злой старухе, чтобы отобрать у нее Сампо и отвезти в свою страну.

Но Лоухи подняла своих людей против трех героев и хотела их всех убить.

Старый Вяйнемейнен своей игрой на кантеле зачаровал ее войско и весь народ Похьолы.

Когда все уснули, герои с большим трудом извлекли Сампо из медного утеса, поставили его на дно своей лодки и скорее поплыли домой.

Леминкейнен очень развеселился и пристал к Вяйне с просьбой — спеть.

Но мудрый Вяйнемейнен отказался. Петь и играть, по его мнению, следовало только после удачного завершения дела.

Леминкейнен не унимался и запел сам. И так как он был безголосым парнем, то пение получилось нехорошее.

Рыбы, глазевшие из воды на знаменитых героев, услышав такое пение, моментально опустились на дно и заткнули себе уши тиной.

А журавль, сидевший на кочке, крикнул от испуга и полетел. Он опустился в стране Похьолы и снова крикнул не своим голосом.

От его крика проснулась Лоухи и весь ее народ. Старуха обнаружила пропажу Сампо и бросилась в погоню за похитителями.

Чарами и колдовством боролась злая старуха с героями. Но они не уступали ей в силе и чародействе.

Когда же герои были почти у берегов Калевалы, старуха Лоухи обратилась в черного орла со стальными когтями и огромными крыльями.

На свои черные крылья она посадила войско и грозно напала на героев.

Они храбро сражались с ее войском, а самой Лоухи в битве отрубили когти. И все же старуха мизинцем зацепилась за пеструю крышку и схватила ее.

А Сампо упало в воду и разбилось на куски…

«Как жалко! — вздохнул я. — И мука была бы, и соль, и много денег…» «А зачем тебе деньги?» — спросила меня мать. «Коня купили бы», — сказал я. Мне очень хотелось иметь коня.

«Не горюй, братишка! — раздался с порога голос Пекко. — Мы соберем обломки Сампо из наших вод, и у нас такое будет, что ты и все ребятишки в Карелии будут каждый день кушать пекки-лейпа и всем будет по коню».

Я засмеялся. Мать снова зажгла лучину.

От смеха Пекко, от морозного воздуха, принесенного братом, и огня у нас в избе снова сделалось уютно и радостно.

Брат закрыл за собой дверь на крюк и попросил мать занавесить окна. Затем он вынул из брезентовой сумки бумаги, разложил их на столе и торопливо, но тщательно начал просматривать.

Мне очень хотелось поговорить с ним. Сидя на лавке, я ждал, когда он поднимет глаза и взглянет на меня. Но брат смотрел только в бумаги.

Часть бумаг он спрятал на груди. Затем проверил наган и начал одеваться.

Отец, опустив голову, молча сидел у стола. Он не глядел на Пекко. Видно, ему хотелось скрыть от него свою печаль и беспокойство.

Мать, побледневшая еще больше, тихо вышла в сени и через минуту вернулась. Она положила в походную сумку брата две мерзлые рыбы и пригоршню клюквы. Больше у нас ничего не было.

Пекко надел полушубок, шапку, пояс. Обнял мать.

«Ты куда?» — встревожился я. «В лес, драться со злой старухой и ее войском…»

Я обеими руками уцепился за брата. Но он торопился. Мать, плача, оторвала мои руки от его шеи и отнесла меня на лавку. Отец вышел вслед за ним. Я прижался к стеклу и видел, как они стояли на крыльце и брат что-то говорил отцу.

Не поднимая головы, отец тяжело вздохнул и взглянул на него. Я заметил, как у него дрогнули губы. Но он не заплакал.

Брат крепко обнял отца, встал на лыжи и скользнул в лес. Больше я никогда не видел брата Пекко…

— Мы знаем историю одного Пекко, — заговорили ребята. — Пусть Анни расскажет, она знает ее лучше всех…

— Расскажи, Анни! — попросили все, и Анни рассказала.

…Пекко был рядовым красноармейцем в одном из шести полков Красной Армии, двинутых в 1921 году в Карелию на ликвидацию белофиннов.

Возле одной деревни белофиннам удалось окружить красный отряд. Они решили уничтожить его весь, до одного человека. Кольцо медленно сжималось вокруг красноармейцев. Беляки не особенно спешили. Они хорошо знали, что красные у них «в мешке»…

Командир отряда обдумал боевую обстановку и решил, что необходимо сделать попытку прорваться через линию врага, явиться в расположение красных войск, сообщить там о грозящей опасности и просить подкрепления. Выполнить это опасное поручение вызвалось несколько человек, в том числе и Пекко.

Но Пекко, карел, доказал командиру, что он первый имеет право на это поручение. Он родился здесь, хорошо знает язык и местность.

Командир написал донесение и передал его Пекко. Пекко спрятал документ на груди и отправился.

Ему удалось обмануть бдительность врага, и он, рискуя жизнью на каждом шагу, прорвался все-таки сквозь линию вражеского окружения.

Но в двух с половиной километрах от красных постов, в лесу, его настиг вражеский отряд лыжников. Они ранили его в живот.

Теряя сознание, Пекко успел вынуть из-за пазухи документ и крепко зажать его в кулаке.

Белофинны тщательно обыскали Пекко, раздели догола и бросили умирать на дороге. Им и в голову не пришло искать документ в руке почти мертвого человека.

От холода Пекко пришел в себя. Тяжело раненный, голый, в трескучий мороз он добрался к своим и передал донесение.

Отряд, попавший в тяжелое положение, был выручен подоспевшими товарищами, но Пекко умер от потери крови…

Онни Лумимиези с большим вниманием слушал ребят.

— Только этот Пекко — сын нашего Тикки…

— Тикки?! — взволновался пограничник. — Так звали моего отца!..

— Онни, сынок!.. — послышался дрожащий от волнения голос.

Все оглянулись и увидели деда Мороза.

Он протискивался к пограничнику. Люди расступились. Старый Тикка сдернул бороду.

Пограничник узнал в нем старика, которого он спас прошлой ночью.

Тикка молча обхватил пограничника руками, гладил его по голове.

И знаменитый герой показался ребятам в эту минуту таким же маленьким, как они сами. Все были очень взволнованы этой неожиданной встречей.

Старый Лоазари, вытирая глаза, что-то бормотал о «яблоках, которые так далеко катятся от яблоньки…».

Он недавно выучил эту пословицу и сейчас хотел ею блеснуть.

Ребята поправили его: «Яблочко недалеко катится от яблони».

Было очень смешно.

У многих гостей были часы. Но никто не заметил, когда ушел старый и пришел Новый год, с новым счастьем.

И никто не мог разобрать, какое сейчас счастье, старое или новое, но все почувствовали, что оно большое, настоящее… А елка — очень, очень веселая…

Примечания

1

Лахтари — мясники. Так карелы прозвали белофиннов за их жестокие расправы с населением.

2

Пукко — финский нож.

3

Перикард — сердечная сумка, оболочка.

4

Диагноз — определение болезни.

5

Терве — здравствуйте (карельск.).

6

Ламби, ламбушка — маленькое лесное озеро.

7

Кондий — медведь.

8

Гуд дей, комрадс! — Здравствуйте, товарищи! (англ.).

9

Пайонэрия… гуд… гуд… — Пионерия… хорошо… хорошо… (англ.).

10

Гангстеры — американские бандиты.

11

Штрейкбрехеры — срывщики забастовки.

12

Сервис — обслуживание, услуга (специальное американское понятие).

13

Вилапайет — свитер из грубой шерсти.

14

Чуби — сапоги из сыромятной кожи.

15

Кантеле — старинный музыкальный инструмент у карелов.

16

Варповалка — буксирная лодка.

17

Комель — нижняя, прилегающая к корню часть дерева.

18

Раскряжевывать хлысты — распиливать на части дерево, очищенное от сучьев и ветвей.

19

Кока-кола — распространенный в Америке напиток, вроде нашего ситро.

20

Панко-реги — канадские сани для вывозки леса.

21

Хау ду ю ду, Тодди? — Как поживаешь? (англ.).

22

Ол райт! — Хорошо! (англ.).

23

Сумний — невеселый, печальный (украинск.).

24

Шагарка — подставка для ружья.

25

Ракотулет — костер из двух положенных друг на друга деревьев.

26

Пизи — очаг для варки пищи.

27

Не вздумайте, дедушка, сбежать, догоню… так как я быстро бегаю… (украинск.).

28

Хорошо… очень хорошо… (англ.).

29

Вези-рокка — пустые щи.

30

Калевала — сказочная страна, о которой рассказывается в карело-финском национальном эпосе «Калевала».

Content

Раиса Торбан
Снежный человек

Глава I. ЗАСТАВА

Глава II. ЛУМИМИЕЗИ

Глава III. В КРАСНОЙ АРМИИ

Глава IV. ОДНАЖДЫ НОЧЬЮ

Глава V. РАЗГОВОР В ДЕЖУРКЕ

Глава VI. ШКОЛА

Глава VII. ЛЕСНИК КОНДИЙ

Глава VIII. КАНАДЦЫ

Глава IX. РЕБЯТА-МИЛЛИОНЕРЫ

Глава Х. НА НОВОЙ РОДИНЕ

Глава XI. ИЗ ПРОШЛОГО

Глава XII. ПРЕСТУПЛЕНИЕ ТОДДИ

Глава XIII. ЗИМНИЕ ДНИ

Глава XIV. СНОВА ЗАСТАВА

Глава XV. НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

Глава XVI. ОХОТА СТАРОГО ТИККИ

Глава XVII. ТРОЕ У КОСТРА

Глава XVIII. ВЫХОДНОЙ ДЕНЬ

Глава XIX. РАЗВЕДЧИК

Глава XX. ПО СЛЕДАМ ВРАГА

Глава XXI. НОЧЬ В ЛЕСНОЙ ИЗБУШКЕ

Глава XXII. У ИВАНА ФОМИЧА

Глава XXIII. ТАЙНА ТОДДИ

Глава XXIV. ПОСЛЕДНИЙ ШАНС

Глава XXV. ВОЗВРАЩЕНИЕ ТИККИ

Глава XXVI. ЕЛКА

Глава XXVII. ДВА РАССКАЗА

Примечания