Роберт ван Гулик

Ночь в монастыре с привидениями

Глава 1.

Таинственный сговор в древней башне; в несуществующем окне судья Ди видит обнаженную женщину

Над горой, на которую опускались сумерки, бушевала буря. Ее порывы беспрестанно обрушивались на стены древнего монастыря, и, несмотря на тяжелые деревянные ставни, холод проникал повсюду. В отдаленной комнате на верхнем этаже большой башни двое мужчин на мгновение прервали разговор, прислушиваясь к реву ветра.

В колеблющемся пламени свечи на стене плясали их искаженные тени. Бросив тревожный взгляд на уродливые фигуры, младший из них сказал усталым голосом:

— Но почему нужно, чтобы дело было сделано именно этой ночью?

— Потому, что мне так хочется, — холодно заметил его собеседник, — К тому же сегодняшнее празднество дает нам возможность, о которой мы не могли и мечтать.

— Со всеми этими гостями, которые шныряют повсюду? — с сомнением в голосе спросил младший.

— Надеюсь, вы не боитесь? В прошлый раз вы отнюдь не проявляли восторга.

Младший ответил не сразу. Он прислушивался к глухим раскатам грома вдали, к ударам ливня по ставням.

— Нет, я не боюсь, — наконец произнес он. — Но я снова вам повторяю, мне кажется, что я уже где-то видел это угрюмое лицо. Не могу вспомнить, где и когда, и меня это тревожит.

— Очень огорчен, мой дорогой.

Саркастический тон собеседника заставил младшего нахмурить брови.

— На этот раз постарайтесь его не убивать, — прошептал он, — Люди могут сопоставить два события и…

— Но это зависит только от нее! — оборвал старший. Вставая, он добавил:

— Давайте спустимся, пока наше отсутствие не заметили. Сейчас не время забывать о наших ролях.

Его собеседник последовал за ним, бормоча слова, которые заглушил новый удар грома.

Чуть ниже, на спускавшемся к Ханюаню горном склоне, тот же удар грома заставил судью Ди поднять голову. Он тревожно оглядел сумрачное небо и снова прижался к высокому крытому фургону, который возчики поставили под нависавшим над одной стороной дороги утесом. Смахнув капли слепящего дождя, он обратился к двум согнувшимся в своих соломенных накидках людям:

— Раз уж невозможно сегодня вечером добраться до Ханюаня, давайте проведем ночь в фургоне. Может быть, в каком-нибудь крестьянском доме поблизости мы найдем немного риса…

— Ваше превосходительство, оставаться здесь опасно, — ответил старший из двух возчиков, — Знаю я здешние осенние бури. Эта только начинается. Вскоре поднимется настоящий ураган, и наш фургон может сбросить в овраг.

— И мы слишком высоко, чтобы найти хотя бы самое жалкое жилище, ваше превосходительство, — поддержал его товарищ, — Единственным укрытием мог бы быть старый монастырь, но…

Вспышка молнии озарила мрачный пейзаж. Начальник уезда увидел окружавшие его крутые вершины, а по другую сторону оврага возвышавшуюся над ними красноватую глыбу крупного здания. Раздался оглушительный удар грома, и снова все погрузилось во мрак.

Судья спрятал под залитую дождем накидку длинные косицы черной бороды. После короткого колебания он приказал:

— Бегите в монастырь и скажите монахам, что начальник уезда просит приютить его на эту ночь. Пусть пришлют братьев-прислужников с крытыми носилками, чтобы перенести наверх моих жен и вещи.

Старик-возчик хотел что-то сказать, но судья нетерпеливо воскликнул:

— Ну, чего же вы ждете? Давайте-ка побыстрее!

Человек покорно пожал плечами и вместе с товарищем пустился бежать. Вскоре их фонари из промасленной бумаги казались лишь двумя пляшущими во тьме точками.

Судья на ощупь поискал подножку фургона, ловко забрался внутрь и поправил за собой тяжелую холстину. Три его жены расположились на груде одеял, закутавшись в свои дорожные шубы, потому что, хотя плотная ткань фургона и защищала от дождя, холодный ветер без помех проникал сюда. Забившиеся между вещей, побледневшие от ужаса служанки прижимались друг к другу при каждом ударе грома.

Судья опустился на сундук с одеждой.

— Не следовало бы вам выходить, — заметила первая жена. — Теперь вы насквозь промокли.

— Мне хотелось помочь Тао Гану и возчикам, но наши усилия были напрасны: ось сломалась и ее надо заменять. Лошади просто, падают, буря же только начинается, и самое разумное это провести ночь в монастыре Утреннего Облака. В окрестностях нет другого жилища.

— Вы говорите об обширном красном строении под красивой крышей из зеленой черепицы? — спросила вторая жена, — Мы заметили его, когда проезжали мимо в первый раз.

— Верно, — ответил судья, — Думаю, нам не будет там слишком плохо. У них, конечно же, есть комнаты для гостей. Ведь это самый большой даосский монастырь в крае, и во время праздников паломники собираются сюда толпами.

Взяв полотенце, поданное ему третьей женой, он отер бороду и бачки.

— О, мы как-нибудь устроимся, — воскликнула первая жена, — Ваш почтенный дядюшка так нас баловал во время этого отпуска в столице, что одна тяжелая ночь не страшна. К тому же очень интересно посетить древний монастырь!

— Там, может быть, есть привидения… — прошептала третья жена.

Судья Ди нахмурился.

— Не рассчитывайте увидеть что-нибудь необычное, — сказал он. — Это такой же монастырь, как и другие. Мы поужинаем в нашей комнате и рано ляжем спать. Надеюсь, ось удастся заменить еще на рассвете. Если мы сразу же отправимся в путь, то прибудем в Ханюань к полуденному рису.

— Меня беспокоит, как малыши, — вздохнула вторая жена, для которой здоровье детей было предметом постоянной озабоченности.

— Наш честный Хун и управляющий смотрят за ними, — заметил судья успокаивающим тоном. Он поболтал с женами, пока громкие крики не возвестили о прибытии братьев-прислужников. Тао Ган просунул свое длинное меланхоличное лицо между складок холстины и оповестил, что носилки ожидают милых женщин.

Жены и служанки поспешили устроиться под козырьками из плотной материи. Пока возчики распрягали лошадей, судья приказал монахам подкатить несколько тяжелых камней под колеса фургона.

Под проливным дождем шествие двинулось в путь. Очень скоро Тао Ган и судья, идущие пешком, промокли до нитки, но при такой буре нельзя было и думать о том, чтобы открыть зонты из промасленной бумаги.

Когда они проходили через перекинувшийся над оврагом природный мост, Тао Ган спросил:

— Не в этом ли монастыре в прошлом году три девушки погибли таинственным образом? И не собирались ли вы, благородный судья, как-нибудь побывать здесь для расследования?

— Совершенно верно, — ответил судья Ди. — Если бы у меня был выбор, то я никогда не привел бы сюда своих жен на ночь.

Носильщики шли быстро. Теперь они поднимались по лестнице, скользкие ступени которой извивались между крупными деревьями. Судья с трудом поспевал за ними, и был счастлив, когда послышался скрип открываемых ворот. Через несколько мгновений небольшой отряд пересек окруженный стенами передний двор и, преодолев еще один лестничный пролет, оказался под почерневшими от времени кирпичными сводами. Одетые в желтые рясы монахи ожидали прибывших с фонарями и коптящими факелами.

Судья вздрогнул, когда услышал, как закрываются за его спиной монастырские ворота.

— Я подхватил простуду под этим проклятым дождем, — подумал он. В это мгновение невысокий толстячок выступил вперед и, низко поклонившись, произнес:

— Добро пожаловать в монастырь Утреннего Облака, благородный судья. Я эконом и прошу вас распоряжаться мною.

— Надеюсь, что наше неожиданное посещение не причинило вам слишком больших неудобств, — вежливо ответил судья.

— Это честь для нашего скромного жилищам — ответил священнослужитель, часто моргая своими вытаращенными глазками, — Ваше присутствие придаст новый блеск и так великолепному дню. Ведь сегодня наша община отмечает двухсот третью годовщину своего основания.

— Со стыдом признаюсь, этого я не знал, но выражаю пожелание, чтобы ваше святилище процветало во веки веков.

Ледяной порыв ветра прервал судью. Он с беспокойством оглянулся на своих жен, которым служанки помогали выбраться из носилок.

— Будьте добры показать нам наши комнаты. Нам нужно переодеться.

— Ну конечно же! — воскликнул коротышка-эконом, — Следуйте за мной.

Проводя их темным коридором, он добавил:

— Надеюсь, лестницы не пугают ваше превосходительство. Чтобы избежать еще одной прогулки под дождем, я поведу вас в обход.

Он пошел впереди, направляя луч своего фонаря вниз, чтобы судья и Тао Ган могли видеть ступени. Сзади шел монах, державший фонарь на длинной жерди. Затем шли жены судьи, а замыкали шествие шесть прислужников, несшие на бамбуковых коромыслах вещи. Когда они свернули в коридор второго этажа, шум бури стих.

— Эти стены должны быть очень толсты, — заметил судья.

— В те времена не считались с расходами, — сказал Тао Ган. Тут показалась еще одна лестница, и он добавил:

— Но строители слишком злоупотребляли ступенями.

На третьем этаже эконом толкнул тяжелую дверь, и свист ветра снова стал слышен. Укрепленные на побуревших балках светильники освещали бесконечный коридор, в левой стене которого были прорезаны узкие окна.

— Сейчас мы находимся на третьем этаже восточного крыла, — пояснил их проводник, — Лестница, которую вы видите слева, спускается к большому залу первого этажа. Если ваше превосходительство прислушается, то услышит музыку мистерии, которую сейчас исполняют комедианты.

Судья Ди прислушался. До него донесся далекий грохот барабанов, почти совершенно заглушенный стуком дождя по створкам ставень. Ветер набирал силу.

— Решительно я правильно сделал, что поместил свой маленький отряд в укрытие, — подумал он.

— За этим поворотом, — продолжал эконом, — покои вашего превосходительства. Надеюсь, они не, покажутся вам слишком неудобными. Затем я провожу вашего помощника в его комнату. Она находится на втором этаже, где уже разместились другие приглашенные.

Судья уже намеревался последовать за экономом, но в этот момент особенно сильный порыв ветра открыл створку ставень, обдав его ледяными брызгами. С раздражением он наклонился, чтобы ее захлопнуть, но увиденное зрелище заставило его остановиться.

В двух метрах от него распахнулось окно в противоположном строении, и судья увидел, как мужчина душит совершенно обнаженную женщину. Отчетливо были видны мощная спина мужчины и шлем на его голове. Женщина правой рукой закрывала свое лицо, а вместо левой торчал растерзанный обрубок. Внезапно мужчина отпустил свою жертву, и та опрокинулась. В это мгновение ветер вырвал створку из рук судьи и сильно ударил ею по его лицу. Выругавшись, он снова распахнул ее, но напрасно: кроме темного дождевого занавеса, ничего не было видно.

Когда, наконец, он захлопнул ставни, рядом с ним уже были эконом и Тао Ган. Помогая судье поднять шпингалет, коротышка-эконом в смущении пробормотал:

— Вашему превосходительству следовало бы оставить мне эту заботу.

Судья ничего не ответил, но, когда их миновали женщины и монахи, спросил:

— Что за здание находится с противоположной стороны?

— Кладовая, ваше превосходительство. А теперь нам лучше…

— Только что, — прервал его судья, — одно из окон там открылось, и кто-то быстро его захлопнул.

— Одно из тех окон? — с удивлением воскликнул монах. — Наверное, ваше превосходительство ошибается. У кладовой нет окон с этой стороны, стена перед нами совершенно глухая. Если ваше превосходительство соблаговолит последовать за мной, мы скоро доберемся до покоев.

Глава 2.

Судья Ди пытается обнаружить померещившееся ему окно; монашек рассказывает историю о духах

Ничего не ответив, судья Ди последовал за своим проводником. Голова его мучительно болела, глаза слезились. Было ясно, что он подхватил сильнейшую простуду, и у него начинался жар. Не было ли галлюцинацией странное зрелище, на короткое мгновение мелькнувшее из-за завесы дождя? Он бросил взгляд на своего помощника; тот вроде бы не заметил ничего необычайного.

— Пойди переоденься, — приказал он ему, — и сразу же возвращайся.

С множеством поклонов эконом распрощался с начальником уезда и вышел вместе с Тао Ганом.

В большой прихожей первая жена говорила слугам, какие короба открыть, в то время как вторая и третья супруги наблюдали за братьями-прислужниками, подбрасывающими угли в жаровни. Побыв минуту с ними, судья Ди прошел в спальню.

В просторной комнате было немного тяжелой, давно вышедшей из моды мебели. Несмотря на плотные занавески на окнах, шум буйствующей снаружи бури проникал в комнату. Внушительных размеров кровать стояла у дальней стены; с резного черного дерева балдахина, поднимавшегося почти до балок потолка, ниспадал полностью закрывавший кровать полог. В углу находился туалетный столик, окруженный четырьмя табуретами. Помимо большой жаровни, это и была вся обстановка. Пол был устлан ковром выцветшего коричневого цвета, и все в целом было не слишком привлекательным, но судья убеждал себя, что, когда растопят жаровню и зажгут свечи, станет более или менее сносно.

Он раздвинул полог балдахина. Кровать была достаточно велика, чтобы он и его жены могли разместиться там вполне удобно. В ямыне его супруги никогда не спали вместе. У каждой была своя комната, где он присоединялся к избраннице вечера, разве что сам приглашал ее к себе. Как верный последователь Конфуция, он считал, что такой порядок наиболее приличен. Многие мужья имели обыкновение делить свою постель со всеми женами вместе, но это губительно сказывалось на самоуважении женщин и разрушало добрые отношения, которые должны царить в доме. Но что поделаешь! В дороге не всегда поступаешь так, как хочешь.

Безудержно чихая, он вернулся в прихожую.

— Оденьте же ватный халат, — сказала ему первая жена. И вполголоса спросила:

— Должна ли я дать чаевые братьям-прислужникам?

— Никоим образом, — шепнул ей судья. — Перед отъездом мы преподнесем дар монастырю. — Громко же он сказал:

— Этот халат прекрасно подойдет.

После того, как вторая жена помогла ему надеть прогретый над жаровней халат, он потребовал свой церемониальный головной убор, объяснив — Мне нужно сказать несколько вежливых слов главе монастыря.

— Постарайтесь вернуться пораньше, — заклинала его первая жена. — Я вскипячу чай, и мы поужинаем здесь. Тогда вы сможете сразу же лечь. Вы очень бледны, мне кажется, что у вас начинается простуда.

— Вернусь, как только смогу, — пообещал судья, — Я не очень хорошо себя чувствую. Похоже, я простыл под этим проклятым дождем.

Он затянул пояс, и три женщины проводили его до порога. Его меланхоличный помощник уже ждал в коридоре. Он надел старое синее платье и маленькую шапочку из потертого бархата. Рядом с ним стоял прислужник с фонарем.

— Наш владыка ждет ваше превосходительство в приемном зале, — почтительно объявил он.

У окна, через которое судья увидел странную сцену, он прислушался; дождь хлестал с меньшей силой. Он распахнул створку и дождался, пока вспышка молнии озарит противоположное здание. В ее ослепительном свете была видна лишь глухая стена. Повыше в башне были пробиты два слуховых окна, но в кирпичной стене не было видно никаких отверстий, и такой она тянулась до самой земли. Он закрыл створку и небрежным тоном заметил послушнику:

— Какая мерзкая погода! Пожалуйста, проводите нас до кладовой.

Монашек удивленно глянул на него.

— Ваше превосходительство, придется спуститься на два этажа, а потом пройти коридором, который соединяет это крыло монастыря с другим жилым строением. Вслед за тем надо будет…

— Мы следуем за вами, — сухо оборвал его судья.

Тао Ган посмотрел на судью, но, увидев его замкнутое лицо, удержался от вопроса.

В молчании они спустились по лестнице, прошли узким коридором, а затем вновь по довольно крутым ступенькам поднялись до лестничной площадки. В середине ее огороженное перилами четырехугольное отверстие служило выходом темному глубокому колодцу. Из мрака поднимался назойливый аромат благовоний.

— Сейчас мы находимся над нефом храма, — пояснил послушник, — Точно на той же высоте, что и покои вашего превосходительства в восточном крыле.

Вступив в узкий коридор, он заметил:

— Вот проход, ведущий к кладовой.

Судья приостановился, чтобы оглядеть прорезанные в правой стене высокие окна, подоконники которых находились почти на уровне пола.

Послушник не останавливался. Толкнув тяжелую дверь, он провел своих спутников в прямоугольную комнату с довольно низким потолком. Две свечи освещали груды тюков и ящики.

— Почему здесь зажжены свечи? — спросил судья.

— Сюда часто заглядывают монахи, которым нужны сценические костюмы или аксессуары, — ответил монашек, показывая огромные деревянные маски и великолепные парчовые платья, закрывавшие левую перегородку. Справа была стойка с копьями, алебардами, трезубцами, хоругвями и другими принадлежностями для представления мистерий. За всем этим театральным реквизитом судья не увидел никакого окна. На противоположной стене имелись два слуховых окна, но они должны были выходить на восток, на внешнюю сторону монастыря.

— Подождите нас снаружи, — приказал он послушнику. Тао Ган, который только что внимательно осмотрел комнату, покручивая длинные волоски на своей бородавке, вполголоса спросил:

— Что показалось вам подозрительным, благородный судья? Судья описал ему увиденную им странную сцену и заключил:

— Эконом утверждает, что эта кладовая не имеет окон, выходящих в сторону противоположного здания. Я вынужден признать, что он не лжет. Но мне же не приснилось! Рана той женщины не была свежей, я не видел крови. Если бы я ее заметил, то сразу же бросился бы сюда.

— Вряд ли в монастыре несколько женщин без одной руки, — заметил Тао Ган. — Не понадобится много времени, чтобы ее обнаружить. Больше ваше превосходительство ничего не заметили?

— Разве я тебе не сказал, что вся сцена продолжалась считанные мгновения?

— Во всяком случае, она могла происходить только здесь. И нигде больше. Я простучу стены. Может быть, есть проход за этими копьями и хоругвями.

Под внимательным взглядом судьи он отодвинул в сторону запыленные хоругви, алебарды и трезубцы, загромождавшие стойку для оружия, время от времени постукивая по стене своим костлявым пальцем. Эта работа напомнила ему времена, когда он, «гест» ;озер и рек», не имел себе равных в искусстве открывать тайные проходы или взламывать самые сложные запоры.

Вскоре судья Ди предоставил Тао Гану продолжать поиски, а сам занялся левой стеной. Проложив себе дорогу среди наваленных ящиков и мешков, он бросил осуждающий взгляд на карикатурные маски, которые словно преследовали его своими глазами. Обращаясь не то к себе, не то к своему спутнику, он прошептал:

— Что за странная религия — даосизм! Зачем нужны эти пышные церемонии, эти мистерии и эти кривляний, если у нас есть столь ясные мысли Конфуция? Единственный довод в пользу даосизма — это его чисто китайское происхождение. Во всяком случае, он не пришел к нам с варварского Запада, как буддизм.

— Наверное, даосы основали свои монастыри и придумали эти странные обряды, чтобы бороться против буддийской клики… — заметил Тао Ган.

— Ап-чхи! — чихнул судья. У него была сильнейшая головная боль, и он чувствовал, как, несмотря на подбитый ватой халат, его пронизывает ледяная влажность воздуха.

— Посмотрите-ка, благородный судья! — вдруг воскликнул Тао Ган. В самом дальнем углу комнаты, рядом с большим шкафом, под запыленной штукатуркой кирпичной стены отчетливо проступали очертания окна.

Они постояли молча. Бросив смущенный взгляд на судью, который был невозмутим, Тао Ган прошептал:

— В этом месте действительно существовало окно, ваше превосходительство, но оно давно заделано.

Голос соратника заставил судью вздрогнуть.

— Мы находимся в углу здания, прямо напротив окна, у которого я стоял, — сказал он.

Тао Ган постучал по стене, звук был чистым и ясным. С помощью ножа он сорвал штукатурку, которая маскировала кирпич, и вонзил лезвие в один из пазов. Потом таким же образом обследовал весь контур прежнего окна и в замешательстве заметил:

— Ваше превосходительство, это очень старый монастырь. Мне приходилось слышать, что в подобных местах иной раз происходят необъяснимые события. Достойные доверия лица утверждают, что видели, как перед их глазами снова развертываются сцены, происходившие сотни лет назад… Может быть…

Судья провел рукой по лбу и задумчиво произнес:

— Шлем мужчины, которого я видел, плотно сидел у него на голове. Вот уже сотни лет, как наши воины таких не носят. Признаюсь, Тао Ган, это странно.

Он ушел в свои мысли, а потом прошептал:

— Кажется, я видел военное снаряжение той эпохи среди театральных костюмов. Да вот же оно!

Он приблизился к кольчуге, висевшей под масками. Ее наплечники изображали двух приготовившихся к прыжку драконов. Рядом лежали пара железных рукавиц и пустые ножны.

— Небольшой круглый шлем, обычно входивший в подобного рода снаряжение, отсутствует, — констатировал он.

— Многие из таких костюмов неполны, ваше превосходительство.

Не слушая помощника, судья продолжал:

— У меня не было времени присмотреться к одежде незнакомца, вроде бы она была темной. Но сам мужчина был высок, широкоплеч…

Бросив тревожный взгляд на своего спутника, он воскликнул:

— О небо! Тао Ган, неужели я увидел привидение?

— Ваше превосходительство, я хочу измерить толщину оконных проемов в коридоре.

Дрожь била судью. Он зябко кутался в халат. Вынув из рукава шелковый платок, он вытер слезящиеся глаза. Сомнений больше не было: у него сильный жар. Но тогда недавняя сцена действительно могла ему лишь привидеться?

Вернулся Тао Ган.

— Толщина стены, как я и предполагал, — сказал он, — по меньшей мере два метра. Этого, впрочем, мало, чтобы укрыть тайную комнату, где мужик мог бы подурачиться с голой бабой.

— Конечно, — сказал судья.

Он повернулся к старому шкафу. На его покрытых черным лаком дверцах два дракона сражались среди языков пламени. Внутри не было ничего, кроме аккуратно сложенных капюшонов. На задней стенке повторялась тема двух драконов.

— Прекрасная старинная вещь, — прошептал он. И с тяжелым вздохом добавил:

— Ладно, забудем то, что я видел — или что мне померещилось — и вернемся к текущим делам. В прошлом году в этом монастыре три девушки покинули сей мир. В прошлом году, Тао Ган! Не два или три века назад! Одну звали Лю, и она умерла от болезни. Вторая, барышня Гао, покончила с собой. А третья, барышня Хуан, стала жертвой несчастного случая. Так нам написали. Я воспользуюсь своим пребыванием здесь, чтобы потребовать у настоятеля кое-каких уточнений. Пошли к нему.

В коридоре весь побелевший послушник смотрел прямо перед собой расширившимися глазами.

— Что с тобой? — осведомился судья.

— Мне показалось, я кого-то увидел…

— Разве ты сам нам не рассказывал, что монахи часто пользуются этим проходом?

— Да, ваше превосходительство. Но я говорю о воине.

— Воине?

Монашек утвердительно наклонил голову. Снова прислушиваясь, он произнес мертвым голосом:

— Сто лет назад в монастыре укрылись мятежники вместе со своими семьями. Армия захватила его и перебила всех: мужчин, женщин и детей.

Полными ужаса глазами он посмотрел на судью и добавил:

— Говорят, что когда ночью бушует буря, как сейчас, их тени возвращаются, чтобы снова пережить эти страшные минуты. Ваше превосходительство ничего не слышит?

Судья Ди напряг слух.

— Только дождь, — раздраженно заметил он. — Давайте спустимся, здесь слишком много сквозняков.

Глава 3.

Судья Ди задает настоятелю неудобные вопросы; священнослужитель восхваляет мистерию

Пройдя за послушником по лабиринту проходов и лестниц, судья Ди и его спутник оказались в галерее первого этажа. По обеим ее сторонам тянулись ярко-красные пилястры, которые умелый художник украсил деревянными позолоченными драконами, резвящимися среди облаков. Паркет, отполированный фетровыми туфлями многих поколений монахов, темно поблескивал. Проходя через зал празднеств, судья сказал Тао Гану:

— Пока я буду высказывать свое уважение отцу настоятелю, отправляйся к монастырскому эконому и скажи ему, что наша ось треснула. Надеюсь, он сможет добиться, чтобы ее починили еще сегодня.

И, понизив голос, добавил:

— Попытайся разыскать для меня план этого монастыря.

Приемная располагалась рядом с главным залом. Когда послушник привел его туда, судья удовлетворенно вздохнул, увидев жаровню с горящими углями и плотные занавеси, удерживавшие в комнате приятное тепло.

Высокий худой мужчина поднялся с ложа из золоченого дерева и направился к начальнику уезда. Его внушительную внешность подчеркивали свободное, в пышных складках, платье из желтой парчи и тиара, украшенная алыми шишечками. Пока он приветствовал судью, тот заметил, что глаза отца настоятеля были аспидного цвета и странно неподвижны на его суровом, длинном лице с тощей бороденкой.

Они уселись в креслах с высокой спинкой, и послушник приготовил для них чай на красном лакированном столике.

— Я смущен, что вынужден отвлекать вас во время юбилейных торжеств, — сказал начальник уезда, — Боюсь, что наше присутствие доставит вам дополнительные хлопоты.

Хотя невозмутимый взгляд священнослужителя был направлен прямо на него, у судьи возникло странное впечатление, что хозяин, погруженный в некое внутреннее самосозерцание, его не видит.

Подняв брови, отец настоятель, однако, ответил низким голосом:

— Посещение вашего превосходительства не доставляет нам никаких хлопот. В восточном крыле нашего монастыря имеется около сорока помещений, предназначенных для особ, которые соблаговолят почтить нас своим визитом. Но ни одно из них не достойно служить приютом для такого выдающегося гостя, как начальник нашего уезда.

— Мои покои прекрасны, — возразил судья, принимая чашку чая, которую подавал ему послушник. Из-за жестокой головной боли ему было трудно находить вежливые фразы, которых требовали обстоятельства, и он решил идти прямо к цели.

— Со времени моего приезда в Ханюань, — начал он, — я сгораю от желания посетить этот прославленный монастырь, но, увы, неотложные административные заботы постоянно удерживали меня в городе. Впрочем, желание получить ваши драгоценные наставления и насладиться красотой этих древних сооружений было не единственной причиной, побуждавшей меня предпринять эту поездку. Мне также хотелось задать вашему святейшеству ряд вопросов о некоторых делах.

— Мои скудные знания целиком в распоряжении вашего превосходительства. О чем же речь?

— Мне хотелось бы получить дополнительные сведения о трех кончинах, случившихся у вас в прошлом году. Только для того, чтобы навести порядок в бумагах.

Настоятель дал знак монашку покинуть комнату. Когда дверь за тем захлопнулась, он улыбаясь сказал:

— В этих стенах проживает около ста монахов. И это не считая послушников, братьев-прислужников и посетители, которые иногда оказывают нам честь своими визитами. А поскольку длительность человеческой жизни ограничена, то люди заболевают и умирают здесь, как и повсюду. Кого из умерших конкретно ваше превосходительство имеет в виду?

— Просматривая архивы присутствия, я обнаружил среди присланных мне вашим монастырем свидетельств о смерти три бумаги относительно трех девушек, не принадлежащих к вашему дому. Предполагаю, что они прибыли сюда ради совершенствования своего духовного образования?

Видя, как поползли вверх брови отца настоятеля, судья поспешил улыбнуться и добавил:

— Я не помню имен. Я проверил бы их, если бы в мои намерения входило остановиться здесь, но…

Он не закончил фразы, вопросительно посмотрев на собеседника.

Настоятель медленно покачал головой.

— Догадываюсь, о чем думает ваше превосходительство, — сказал он. — В прошлом году, действительно, одна приезжая из столицы, барышня Лю, заболела у нас. Учитель Суень сам лечил ее…

Он вдруг замолчал, уставившись на дверь. Судья повернул голову, надеясь увидеть, кто пришел, но дверь уже захлопнулась.

— Эти скоморохи так обнаглели! — воскликнул отец настоятель. — Не давая себе труда постучать, они врываются повсюду! Заметив удивленный взгляд судьи, он пояснил:

— По нашему обыкновению, мы набрали небольшую труппу профессиональных актеров с тем, чтобы они помогали нам в постановке мистерий во время наших юбилейных торжеств. Эти же артисты развлекают публику, выступая в интермедиях жонглерами и акробатами. Они в общем-то полезны, но совершенно не представляют, как следует себя вести в монастыре. С гневом стукнув по полу посохом, он заключил:

— В будущем году мы обойдемся без их услуг!

— Действительно, я припоминаю, — продолжил судья, — что барышня Лю скончалась после длительной болезни. Могу ли я осведомиться — исключительно для отчетности — кто делал вскрытие?

— Наш эконом. Он изучал врачевание.

— Превосходно. А другая девушка покончила самоубийством?

— Это очень грустная история! — вздохнул священнослужитель, — Барышня Гао была умной, но слишком впечатлительной, страдала галлюцинациями. Мне не следовало допускать ее в число послушниц, но ей так сильно этого хотелось, да и ее родители решительно настаивали, так что я сдался. Увы, однажды вечером, будучи в более возбужденном состоянии, чем обычно, она отравилась. Тело было отправлено семье, и похороны состоялись в ее родном городе.

— А третья? Речь опять-таки о самоубийстве?

— Нет, это был несчастный случай. Барышня Хуан также была весьма не глупа. Ее увлекала история нашего монастыря. Она любила бывать в храме и соседних зданиях. Однажды, когда она находилась на верху Юго-восточной башни, подломилась балюстрада, на которую она облокотилась, и бедняжка сорвалась в овраг, который окружает монастырь с той стороны.

— В моих делах нет результатов вскрытия, — заметил судья Ди. Отец настоятель печально покачал головой.

— Ваше превосходительство, вскрытие не производилось. Останки несчастной не были найдены. В том месте оврага есть провал глубиной метров тридцать, и еще никому не удалось его исследовать.

Наступило недолгое молчание, затем судья Ди спросил:

— Не перед зданием ли, где меня разместили, возвышается башня, с которой сорвалась барышня Хуан?

— Действительно, это та самая.

Настоятель отхлебнул глоток чая, давая понять, что наступило время прекратить беседу, но судья словно бы этого не замечал. Поглаживая свои длинные бакенбарды, он задал еще один вопрос:

— Есть ли монахини, проживающие здесь постоянно?

— К счастью, нет. И без этого моя ответственность достаточно тяжела. Но поскольку этот монастырь пользуется репутацией святости совершенно незаслуженно, я смиренно это признаю! — то многие семьи, где есть девушки, мечтающие стать монашками, добиваются, чтобы они совершенствовали свое духовное образование у нас. Они проводят здесь несколько недель и, получив монашеское свидетельство, вступают в другую обитель провинции.

Судья чихнул. Отерев усы шелковым платком, он сказал самым приветливым тоном:

— Благодарю ваше преосвященство за эти разъяснения. Дело сводилось к простой формальности. Само собой разумеется, я никогда не смел и подумать, что в этих стенах могут иметь место какие-либо нарушения.

Отец настоятель важно склонил голову. Судья допил чай и продолжил:

— Вы только что вспоминали об учителе Суене. Идет ли речь об известном писателе и ученом Суень Мине, который несколько лет назад исполнял обязанности императорского наставника?

— О нем самом. Присутствие учителя — большая честь для нашего скромного монастыря. Как вам известно, его карьера была блистательной. Являясь до смерти двух своих жен префектом столицы, он был затем назначен наставником его императорского величества. Когда пришло время покинуть дворец, трое его сыновей уже достигли зрелого возраста и занимали государственные должности. Поэтому он решил посвятить свои последние годы метафизическим изысканиям. Он избрал этот монастырь местом своего уединения и вот уже два года, как живет среди нас.

Отец настоятель с видимым удовлетворением продолжил:

— Учитель живо интересуется нашей общиной и постоянно присутствует на религиозных службах. Он в курсе всех наших маленьких проблем и никогда не отказывает нам в своих бесценных советах.

Судья тоскливо подумал, что придется нанести визит этому высокому лицу, и спросил:

— В какой части монастыря он обитает?

— Мы отдали в его распоряжение Западную башню. Ваше превосходительство встретится с учителем в зале торжеств, на представлении. Ваше превосходительство также встретит прибывшую из столицы несколько дней назад глубоко верующую вдову госпожу Пао с дочерью, Белой Розой, мечтающей о призвании монахини. Среди нас также находится известный поэт господин Цун Ли. Сейчас это наши единственные гости. Многие лица отказались приехать из-за ужасной погоды. Я не упоминаю о труппе Куан Лая, ибо простые актеры, конечно, не интересуют ваше превосходительство!

Судья находил глупым мнение тех, кто считал профессию комедианта позорной, а актеров — отверженными, и не думал, что от священнослужителя услышит столь безжалостные и несправедливые суждения.

— Актеры исполняют в обществе определенные обязанности, — возразил он. — За очень скромную плату они честно развлекают простой народ, нарушают однообразие его существования. К тому же исторические пьесы знакомят с нашим великим национальным прошлым… Этим преимуществом не обладают мистерии.

— Наши мистерии, — сухо ответил настоятель, — скорее аллегоричны, чем историчны. Их целью служит распространение Истины. Поэтому их просто нельзя сравнивать с вульгарными забавами.

Чтобы смягчить резкость своего замечания, он с улыбкой добавил:

— Осмелюсь, впрочем, надеяться, что ваше превосходительство найдет в них и определенный исторический интерес. Маски и костюмы актеров были изготовлены в нашем монастыре больше века назад. Это драгоценные реликвии прошлого! Теперь же дозвольте проводить ваше превосходительство в зал торжеств. Представление началось уже в полдень, и сейчас играются последние сцены. Затем в трапезной будет сервирован скромный ужин. Надеюсь, ваше превосходительство соблаговолит оказать нам честь и отужинает вместе с нами.

Перспектива оказаться на официальном банкете не слишком обрадовала судью, но в своем качестве начальника уезда он не мог отказаться.

— С самым большим удовольствием, — любезно ответил он. Оба встали. Когда они оказались в полутемном коридоре, отец настоятель быстро огляделся. Он явно испытал облегчение, что никого не увидел, и почтительно проводил своего гостя до массивных дверей.

Глава 4.

Судья Ди присутствует на театральном представлении, изобилующем драматическими событиями; молодой поэт говорит дерзости

Их встретил шум гонгов и металлических тарелок, смешанный с пронзительными звуками струнных инструментов. Виновным за весь этот оглушительный кавардак был устроившийся в огромном зале для торжеств монашеский оркестр. Около сотни монахов расположились между высоких столбов, поддерживавших потемневший от времени потолок, и свет дюжины крупных бумажных светильников падал на их желтые рясы.

При входе настоятеля они почтительно встали. Не останавливаясь, он провел судью с собой на возвышение рядом со сценой. Он указал уездному начальнику кресло справа от себя, кресло слева оставалось не занятым.

Тотчас же подбежал коротышка-эконом и принялся объяснять, что учитель Суень вышел, но вскоре вернется. Отец настоятель кивнул и послал его за фруктами и освежающими напитками.

Судья с большим любопытством наблюдал зрелище, развертывающееся на освещенных рядом красных фонарей подмостках. В центре сцены царила прекрасная женщина в расшитом золотом платье. Она держала скипетр, а ее высокую прическу украшали бумажные цветы. Сомнений не оставалось: героиней спектакля была царица Западного рая, волшебница Си-ван-му.

Одетые в длинные шелковые одежды семеро мужчин и одна женщина медленно танцевали перед ней под звуки торжественной музыки. Они изображали Восьмерых Бессмертных даосского пантеона, поклоняющихся своей государыне.

— Состоят ли обе эти женщины при монастыре? — спросил судья.

— Нет. Роль царицы исполняет актриса из труппы Куана. Кажется, ее зовут барышня Тин. Во время антракта она жонглировала чашками и блюдцами и исполнила акробатический танец. Жена Куана выступает в роли Феи Цветов.

Но очень быстро спектакль показался судье Ди скучным. Может быть, дело в моем состоянии, — подумал он. Голова все еще мучила его, руки и ноги заледенели. Он посмотрел на вторую ложу, находившуюся прямо напротив. С трех сторон ее окружала деревянная решетка, мешая публике видеть сидевших там двух женщин. Одна была внушительная, слишком сильно намазанная матрона в платье из черного Дамаска. Вторая-девушка, тоже в черном, но ее лицо только природе было обязано своими красками, с прекрасными правильными чертами лица, хотя ее брови были, пожалуй, слишком густы для женщины. Обе они с глубоким вниманием наблюдали за спектаклем. Отец настоятель заметил, куда смотрит судья.

— Эти две особы — госпожа Пао и ее дочь Белая Роза, — поспешил он объяснить.

Судья с облегчением увидел, что «восемь бессмертных» покидают сцену, а вслед за ними уходит и сопровождаемая двумя переодетыми в пажей послушниками «царица». На оглушительном ударе гонга замерла музыка, и по залу пронесся одобрительный шепоток. У судьи снова начался приступ чихания. Опять сквозняк, — подумал он. Но вслух произнес:

— Какой великолепный спектакль!

В эту минуту у него за спиной возник Тао Ган и прошептал:

— Эконом был занят, ваше превосходительство, и я переговорил с казначеем. Если ему верить, плана монастыря вообще не существует.

Судья ничего не ответил. С появлением довольно полного человека, подвижное лицо которого изобличало профессионального актера, снова установилась тишина. Очевидно, это был руководитель труппы. Низко поклонившись в сторону настоятеля, он звучным голосом объявил:

— С позволения вашего преосвященства мы завершим представление, как обычно, короткой аллегорией. В ней описаны испытания души человеческой, ищущей спасения. Барышня Нгеуян выступит в роли грешной души, которую мучит невежество в виде медведя. Я благодарю ваше преосвященство за благосклонное внимание.

Под звуки грустной мелодии, прерываемой душераздирающей жалобой длинных медных труб, на подмостках появилась гибкая девушка в белом. Она медленно кружилась, так что разлетались пышные рукава и концы вишневого пояса. Вглядевшись в ее раскрашенное лицо, удивленный судья Ди хотел было сравнить его с лицом барышни Пао, но в этот момент ее внушительная мамаша наклонилась вперед, и он не увидел будущей послушницы.

— По-моему, на сцене не актриса, а девушка, сидевшая в этой ложе, — шепнул он Тао Гану.

Тот приподнялся и посмотрел в ложу.

— Девушка по-прежнему на своем месте, ваше превосходительство.

Вытянув шею, судья присмотрелся.

— Да, ты прав. Но она выглядит такой напуганной, словно увидела призрак. Не понимаю, почему актриса загримировалась под барышню Пао…

Внезапно на подмостках появился воин. Он был страшен. Тесное черное платье подчеркивало его могучую мускулатуру, а лицо в красном гриме пересекали вертикальные белые полосы. Горящие светильники отбрасывали багровые отблески на его маленький круглый шлем и на саблю, которой он размахивал.

— Этого-то человека я и видел в окне! Это он душил женщину с обрубленной рукой, — прошептал судья Тао Гану. — Немедленно приведи ко мне руководителя труппы.

Воин владел саблей с удивительной ловкостью. Приплясывая вокруг девушки, он снова и снова делал выпады, от которых она с изяществом ускользала. Подчиняя свои жесты ритму барабана, он приблизился, и вдруг длинный клинок взлетел вверх и опустился с ужасающей быстротой, лишь на волосок не задев плеча его партнерши. Из второй ложи донесся громкий вскрик. Ухватившись за балюстраду, Белая Роза с ужасом смотрела на актеров. Ее мамаша что-то сказала ей на ухо, но она словно не слышала.

Внимание судьи снова перенеслось на сцену.

— Одно неосторожное движение, и нам пришлось бы оплакивать несчастный случай, — заметил он, — Кто он, этот парень?

— Актер по имени Мо Моте, — ответил настоятель. — Я целиком согласен с вами, он действовал неосторожно. Но теперь он более осторожен.

Действительно, воин отошел от девушки, выполняя ряд очень сложных выпадов; при свете красных фонарей его грим мрачно поблескивал.

Вместе с главой труппы появился Тао Ган.

— Вот господин Куан Лай, — объявил он.

— Почему вы не предупредили публику, что в аллегории примет участие Мо Моте? — сухо осведомился начальник уезда. Г-н Куан улыбнулся.

— Нам часто приходится импровизировать, господин судья. Мо Моте любит прихвастнуть своим умением обращаться с саблей, поэтому он сейчас исполняет роль Сомнения, грызущего грешную душу.

— На мой взгляд, это слишком напоминает настоящую пытку. Посмотрите, он снова начинает…

Барышне Нгеуян все с большим и большим трудом удавалось ускользать от бешеных взмахов сабли. Из-под грима проступали капельки пота, а ее грудь вздымалась все чаще. Казалось, что ей очень мешает левая рука. Из-за широкого летящего рукава судье не удавалось хорошо рассмотреть эту руку, но он видел, что девушке трудно ею пользоваться, и она прижимает ее к себе. Начальник уезда с гневом говорил себе, что если ему начнут повсюду мерещиться однорукие, то лучше заняться собственным здоровьем. В это мгновение сабля опустилась и отсекла клочок ткани от левого рукава танцовщицы. Барышня Пао громко вскрикнула.

Судья вскочил, чтобы приказать актеру прекратить его глупую игру, но прежде чем он открыл рот, девушка свистнула, и на сцене показался огромный бурый медведь. Зверь повернул голову в сторону воина, и тот поспешил отступить.

Начальник снова сел.

Медведь раздраженно пофыркивал, а потом медленно направился к танцовщице. Она прикрыла лицо правым рукавом, изображая крайний испуг. Чудовищный зверь надвигался на нее. Музыка прекратилась, в зале установилась мертвая тишина.

— Это чудовище ее убьет, — воскликнул судья.

— Медведь принадлежит барышне Нгеуян, — успокоил его Куан Лай, — Он привязан цепью к одной из колонн.

Судья не ответил. Происходившее на подмостках решительно ему не нравилось. Казалось, представление перестало интересовать и барышню Пао, но ее лицо еще сохраняло свою бледность.

Воин сделал еще одно вращательное движение своей саблей и исчез. Медведь медленно кружился вокруг актрисы, которая снова танцевала, стремительно кружась на пуантах.

— Куда делся Мо Моте? — спросил судья.

— Наверное, прошел в уборную для артистов, ваше превосходительство, — объяснил глава труппы. — Ему наверняка не терпится освободиться от грима.

— Был ли он на сцене с час назад?

— Он не покидал подмостков после антракта. С тяжелой маской на лице он представлял Дух Смерти. Любой другой актер умер бы от усталости, но он наделен невероятной силой и не смог устоять от соблазна вернуться, чтобы показать нам свое мастерство во владении саблей.

Судья не слышал последних слов Куана. Он неотрывно следил за стоящим на задних лапах медведем, который пытался обнять танцовщицу. Отступая, та поскользнулась, и огромный зверь бросился к ней, широко разинув пасть с желтыми клыками.

Судья чуть было не вскрикнул, но барышня Нгеуян уже вскочила на ноги. Изящным движением она погладила голову зверя, а затем, просунув руку за ошейник, низко поклонилась публике и под гром аплодисментов вышла.

Судья Ди стер со лба капельки пота. В последние минуты он совсем забыл о своей простуде, но теперь головная боль снова разрывала ему виски. Он хотел было встать, но настоятель положил ему руку на ладонь, говоря:

— Поэт Цун Ли сейчас прочтет эпилог. Безбородый юноша с одухотворенным лицом поднялся на сцену. Поклонившись зрителям, он начал:

Добрые люди из монастыря, Смотрящие драму грешной души, Истерзанной Горем и Сомнением. Верьте, вы будете спасены. Великий Дао даст вам прозрение Истинного пути.

Но будут наказаны хитрецы, Жадные и рвачи, Прибегающие к нему Ради женщин прекрасных и благ земных. И каждого ждет справедливая судьба, Как солнце рассеивает утренние облака.

Прочтя эти строки, поэт снова почтительно поклонился и вышел под звуки оркестра.

Судья вопросительно посмотрел на отца настоятеля. Последний стих, произнесенный в монастыре под названием «Утреннее облако», был неудачен, если не сказать хуже.

Священнослужитель задыхался от ярости.

— Немедленно позовите сюда этого юнца! — крикнул он руководителю труппы. Повернувшись к судье, он спросил:

— Вы слышали этого наглого мошенника?

Когда юноша предстал перед ним, настоятель не терпящим возражений голосом задал вопрос:

— По какой причине, господин Цун, вы от себя добавили последний стих? Он совершенно разрушил ту счастливую атмосферу, которую мы стремились создать в эти праздничные дни.

Цун Ли выглядел совершенно спокойным. Он насмешливо возразил:

— Последний стих, ваше преосвященство? Я думал, что вам скорее не понравится третий с конца. Но вы же знаете, когда импровизируешь, не всегда получается так, как хотелось бы.

Монах стал пунцовым от гнева. Поэт, по-прежнему невозмутимый, продолжал:

— Проще сочинять короткие стишки. Вроде этого, например:

Два настоятеля:

Один на земле, Другой под землей.

Два настоятеля:

Один среди монахов, Другой среди червей!

Настоятель в бешенстве ударил посохом об пол. Его черты были искажены гневом, казалось, он сейчас взорвется, но, сдержавшись, он сказал ледяным тоном:

— Господин Цун, вы можете удалиться.

После того, как дверь за поэтом закрылась, судья попрощался с настоятелем, у которого еще дрожали руки. Сделав несколько шагов, он обратился к Тао Гану:

— А теперь я хочу побеседовать с актерами. Знаешь, где находится их уборная?

— Да, ваше превосходительство. На том же этаже, что и моя комната, в поперечном коридоре.

— Никогда не видел подобного лабиринта! И ты мне еще говоришь, что его плана не существует? Но ведь закон требует, чтобы план был!

— Казначей мне объяснил, что часть зданий, расположенная вне храма, закрыта для публики. Туда могут входить только отец настоятель и давшие обет монахи. Вроде бы эти помещения нельзя ни описывать, ни изображать на бумаге. Казначей сам признал, что отсутствие плана неудобно, ведь монастырь так велик — иной раз сами монахи рискуют заблудиться.

— Какое нелепое положение! — сердито произнес судья. — С той поры, как императорский дворец соблаговолил проявить интерес к даосскому учению, эти люди возомнили себя выше законов! Мне довелось слышать, что при дворе начинает чувствоваться и буддийское влияние. Не знаю, какая из двух клик хуже!

Они пересекли галерею и вошли в небольшую комнату. У сидевшего там монаха судья попросил, чтобы кто-нибудь из послушников проводил его к учителю Суеню. Тао Ган позаимствовал у монаха фонарь, и они переждали, пока мимо не пройдет выходящая из зала для торжеств толпа монахов.

— Полюбуйся на эти откормленные лица! — сказал судья раздраженно, — Этим людям лучше бы выполнять свои обязанности перед обществом, жениться и завести детей.

Он чихнул.

Тао Ган внимательно посмотрел на него. Его хозяин отличался чрезвычайно ровным расположением духа и даже, если события не развертывались так, как ему бы хотелось, не проявлял раздражения. Он спросил:

— Дал ли вам отец настоятель удовлетворительное разъяснение по поводу смерти трех девушек?

— В том-то и дело, что нет. Как я и думал, они умерли при подозрительных обстоятельствах. По возвращении в Ханюань я запрошу у родителей дополнительные сведения. Затем мы вернемся сюда вместе с секретарем Хуном, Цяо Таем, Ма Чжуном, нашими писцами и дюжиной стражников и проведем основательное расследование. Можешь быть уверен, что я не сообщу о своем приезде заранее. Пусть это будет неожиданностью для отца настоятеля!

Глава 5.

Поэт Цун читает новые стихи, нравящиеся так же мало, как и предыдущие; судья Ди слышит, как загадочный голос произносит его имя

Похоже, замысел возвращения с большими силами улыбался Тао Гану. Одобрительно покачав головой, он объявил:

— Ваше превосходительство, казначей мне еще рассказывал о мятежниках, которые были истреблены здесь сотню лет назад. Теперь я понимаю, почему монашек так напрягал слух в коридоре. Появляясь, призрак одного из тех несчастных якобы шепчет чье-то имя, и тот, кто услышит свое имя, умрет.

— Какое вздорное суеверие! — воскликнул судья Ди. — Проведи меня в актерскую уборную.

Когда они прошли на второй этаж, судья бросил взгляд в узкий темный коридор, идущий направо. Гибкий белый силуэт быстро удалялся.

— Это девушка с медведем! — воскликнул он, — Мне надо ей сказать пару слов. Как ее зовут?

— Барышня Нгеуян, ваше превосходительство. Судья ускорил шаг:

— Минуточку, барышня Нгеуян!

С легким восклицанием она остановилась. Лицо ее побледнело, глаза расширились от страха. Ее удивительное сходство с барышней Пао вновь поразило начальника уезда. Он ласково сказал:

— Не бойтесь. Я просто хотел вас поздравить. Ваш танец был…

— Ваше превосходительство слишком добры, — прервала она его нежным голосом, — но прошу извинить меня, я не могу задерживаться.

Окинув тревожным взглядом коридор, она двинулась было дальше.

— Остановитесь! — приказал судья, — Я начальник этого уезда и желаю поговорить с вами. Вы выглядите встревоженной. Это из-за Мо Моте?

Она нетерпеливо тряхнула своей маленькой головкой.

— Меня ждет медведь, — прошептала она, — сейчас пора его кормить.

Видя, что девушка прижимает левую руку к груди, судья резко спросил:

— Что у вас с левой рукой? Не ранил ли вас Мо Моте своей саблей?

— О, нет! Это медведь поцарапал меня. Уже давно. Но теперь мне действительно пора идти…

— Очень опасаюсь, что мои стихи пришлись не по вкусу вашему превосходительству, — произнес насмешливый голос. Судья обернулся и увидел Цун Ли, который с преувеличенной вежливостью склонился перед ним.

— Действительно, молодой человек, — ответил судья. — На месте настоятеля я бы приказал вас вышвырнуть.

Он снова повернулся к барышне Нгеуян, но она исчезла.

— Отец настоятель никогда не решится пойти на такой шаг, — презрительно возразил поэт. Мой покойный отец, доктор Цун, много сделал для монастыря… И моя семья продолжает вносить кругленькие суммы.

Судья Ди смерил взглядом молодого человека.

— Так вы сын бывшего губернатора Цун Фаменя? Это был поистине образованный человек. Я читал его труды по управлению в провинции. Он не одобрил бы ваши игривые стишата.

— Мне хотелось лишь поддразнить отца настоятеля, — объяснил внезапно смутившийся Цун Ли. — Он такой надутый. К тому же отец мой не очень-то его ценил.

— Это не повод угощать нас плохими стихами. А какой смысл в вашей глупой шутке о двух настоятелях?

— Разве ваше превосходительство не в курсе? Около двух лет назад предыдущий настоятель этого монастыря Нефритовое Зеркало умер или, если вы предпочитаете общепринятые выражения, был вознесен на небо. Его прах был забальзамирован и сейчас покоится в склепе, который прорыт под святилищем и где воздвигнут алтарь Основателя, И при жизни, и после смерти Нефритовое Зеркало всегда считался святым человеком.

Слишком много проблем беспокоили судью, чтобы его могли заинтересовать истории бывших настоятелей. Поэтому он ограничился словами:

— Я больше вас не задерживаю, у меня дела в артистической уборной.

— Туда я и направляюсь, — заметил молодой поэт, ставший более почтительным, — Надеюсь, ваше превосходительство дозволит мне показать ему дорогу?

Они вышли в длинный коридор с дверями по обе стороны.

— Не здесь ли комната барышни Нгеуян? — спросил судья.

— Да, ваше превосходительство, чуть дальше. Но вам лучше туда не заходить в ее отсутствие. Этот медведь — опаснейший зверь.

— Но сейчас она, наверное, у себя, — говорил судья. — Разве вы не видели ее рядом со мной, когда пришли?

— Как я мог увидеть ее в этом коридоре, если оставил ее в зале торжеств? — возразил молодой поэт.

Судья изучающе посмотрел на него, а потом на Тао Гана. Тот тряхнул головой с выражением явного замешательства на худом лице. Не заметив их подозрительных взглядов, Цун Ли подошел и постучал в одну из последних дверей по коридору, и все трое вошли в большую неприбранную комнату.

Сидевшие вокруг круглого столика Куан Лай и две женщины встали и почтительно склонились перед судьей. Руководитель труппы представил их:

— Это барышня Тин, — сказал он, указывая на более миловидную, — Она только что выступила в роли феи Си-ван-му. Барышня Тин также очень хорошо жонглирует и замечательна в акробатических танцах.

Повернувшись ко второй женщине, он продолжил:

— А это моя супруга.

Судья Ди похвалил спектакль. Г-н Куан выглядел чрезвычайно польщенным тем, что столь значительная особа соблаговолила заинтересоваться его труппой. Глубоко взволнованный, он спрашивал себя, будет ли ему удобно предложить кресло столь высокому гостю. Судья вывел его из этих затруднений, сев без приглашения. Цун Ли устроился у кувшина с вином. Тао Ган, как обычно, остался стоять за спиной хозяина.

— А где барышня Нгеуян и господин Мо Моте? — спросил начальник уезда.

— Мне бы хотелось и их поздравить. Мо Моте замечательно владел саблей, а в эпизоде с медведем барышня Нгеуян заставила меня волноваться за ее жизнь!

Поблагодарив за столь благожелательные слова, руководитель труппы наполнил вином чашу гостя и показал на измазанные красным клочки бумаги на туалетном столике:

— После спектакля Мо Моте, должно быть, здесь побывал, чтобы смыть грим. Теперь он, наверное, в кладовой укладывает свой костюм. Что касается барышни Нгеуян, то она говорила, что намерена заняться медведем перед тем, как присоединиться к нам.

Судья Ди поднялся. Вроде бы поправляя свою бархатную шапочку, он подошел к зеркалу и бросил внимательный взгляд на измятые клочки бумаги и баночки с гримом. Эти красные пятна, — подумал он, — вполне могли быть пятнами крови. Возвращаясь к своему креслу, он заметил некоторое замешательство в поведении госпожи Куан. Он отхлебнул глоток вина и принялся расспрашивать ее мужа о постановке исторических пьес.

Куан Лай пустился в длинные объяснения. Судья рассеянно слушал его, одновременно пытаясь следить за разговорами других лиц.

— Вы разве не поможете барышне Нгеуян выгулять ее медведя? — спросил Цун Ли у барышни Тин. — Я уверен, она была бы очень рада.

— Занимайтесь лучше своими делами! — сухо ответила та. — Я же не интересуюсь вашим пристрастием к.., розам.

— Барышня Пао очень мила. Почему бы мне не написать поэму в ее честь? Дорогая моя, я же написал одну для вас. Послушайте-ка лучше:

Правдивая любовь, ложная любовь, Вчерашняя любовь иль вечная любовь… Больше или меньше, все идет отлично, Хоть небо все меньше Оберегает нас лично.

Судья увидел, как вспыхнуло лицо барышни Тин. Госпожа Куан сказала:

— Господин Цун, следите за своим языком!

— Я это сказал с одной целью — предостеречь, — ответил нисколько не смущенный поэт. — А знаете ли вы песенку, которая всех сводит с ума в столице?

Он насвистал популярную мелодию, а затем приятным баритоном запел, отбивая пальцем ритм:

Дважды десять, а мужа нет… Завтра он сможет еще объявиться. Но — трижды восемь, а в кровати одна. Грустно твое жилище!

Возмущенная барышня Тин хотела что-то возразить, но судья вмешался:

— Господин Цун, мое чувство юмора весьма ограничено. Поэтому попрошу вас оставить свои остроты для слушателей, способных их оценить.

Более любезным тоном он сказал Куан Лаю:

— Мне уже пора идти переодеваться к банкету. Не трудитесь провожать меня.

Он дал знак Тао Гану выйти следом и, как только они оказались одни в коридоре, обратился к нему:

— До того, как я пройду в свою комнату, хочу добраться до Мо Моте. Ты же оставайся здесь и выпей с ними еще. У меня впечатление, что здесь происходят странные вещи. Попытайся вести себя так, чтобы эти люди разговорились. Кстати, знаешь ли ты, что хотел сказать чертов поэт своим больше или меньше?

— Такие выражения употребляются на дне общества, — смущенно ответил Тао Ган, — Больше имеет положительный смысл, означая мужчину, а меньше, отрицательный смысл, и означает женщину.

— Ах, вот что! Понимаю. Когда появится барышня Нгеуян, попробуй узнать, как долго она оставалась в зале торжеств. Не могла же она находиться в двух местах сразу!

— Благородный судья, может быть, Цун Ли лгал, говоря, что не встретил ее в коридоре. А может быть, он действительно не видел, как она разговаривала с нами. Коридор узок, и мы находились между нею и им. И все-таки он должен был ее заметить.

— Если поэт сказал правду, значит, мы разговаривали с барышней Пао, которая выдавала себя за барышню Нгеуян. Нет, я ошибаюсь, встреченная нами девушка прижимала левую руку к груди, в то время как барышня Пао двумя руками ухватилась за балюстраду во время сабельных выпадов Мо Моте. Ничего не понимаю! Попытайся что-нибудь выяснить и приходи в мою комнату.

Он взял фонарь и удалился, а его помощник вернулся в уборную артистов.

Судья думал, что легко найдет дорогу к кладовой. Взбираясь по бесконечной лестнице, он почувствовал, что его спина и ноги причиняют ему все усиливающуюся боль. Было ли это результатом простуды или этих непривычных подъемов и спусков? Он задумался о поэте и Куан Лае. Последний казался довольно симпатичным человеком, но вызывающие манеры Цун Ли действовали ему на нервы. Вроде бы молодой человек был в прекрасных отношениях с труппой. Ему, очевидно, нравилась барышня Пао, но если она собирается уйти в монастырь, какие могли быть у него надежды? Его злой стишок о барышне Тин намекал на особую дружбу между ней и барышней Нгеуян. В конце концов, — размышлял судья, — я не обязан заниматься нравами этих девиц. Меня больше интересуют ухищрения Мо Моте.

Поднявшись на лестничную площадку, обдуваемую сквозняками, он вздохнул. Из бездонного колодца доносилось монотонное пение. Несомненно, вечерня, — подумал он.

Правый коридор не был освещен. С удивлением поднял судья свой фонарь. В стенах не было окон, и этот проход с низким потолком, затянутым паутиной, вряд ли вел к кладовой. Догадываясь, что сбился с пути, судья намеревался повернуть назад, когда услышал голоса.

Недоумевая, откуда они доносились, он напряг слух. Пустой коридор замыкался тяжелой чугунной решеткой. И, хотя все еще невозможно было разобрать отдельные слова, шепот опять стал слышен. Внезапно он ясно различил три слога своего имени: Ди Чжэньдэ… И снова воцарилась тишина.

Глава 6.

Судья Ди пробует старое средство; Тао Ган приносит ему свежие сплетни

В гневе судья Ди дернул себя за бороду. Хотя он и не желал в этом признаваться, призрачный голос произвел на него самое неприятное впечатление. Но он быстро взял себя в руки. По всей видимости, где-то неподалеку о нем разговаривали монахи, а в старых зданиях, вроде этого монастыря, эхо часто играет странные шутки. Он снова прислушался, но шепот прекратился.

Пожав плечами, он вернулся назад и понял причину своей ошибки: проход, ведущий к кладовой, начинался с другой стороны лестничной площадки. Он обошел отверстие центрального колодца и узнал коридор, который освещали справа три высоких окна. Через открытую дверь до него донеслись голоса.

Он вошел, и, к своему большому разочарованию, увидел лишь двух монахов, закрывавших баул из красной кожи. Если самого Мо Моте и не было, то круглый шлем занял свое место над кольчугой, а в ножны вернулась длинная сабля. Он спросил у старшего из монахов:

— Вы не видели актера Мо Моте?

— Нет, ваше превосходительство, мы только что пришли. Священнослужитель говорил со всем требуемым почтением, но судье не понравилось выражение лица его спутника, здоровенного, широкоплечего монаха с настороженным взглядом.

— Мне бы хотелось просто похвалить его за умение владеть саблей, — пояснил судья небрежным тоном.

Возвращаясь в свои покои, он размышлял, что актер должен был присоединиться к своим товарищам в артистической уборной, где Тао Ган, несомненно, понаблюдает за ним.

Он сразу же прошел в спальню. Три его жены играли в домино. Они встали, чтобы его поприветствовать. С радостной улыбкой первая жена сказала:

— Вы пришли как раз вовремя, чтобы до ужина сыграть с нами партию.

Домино было любимой игрой судьи. С сожалением посмотрев на костяшки из слоновой кости, он отказался:

— Мне очень жаль, но я не смогу поужинать с вами. Мне придется присутствовать на банкете, который устраивает отец настоятель. В нем примет участие старый наставник императора, и я никак не могу отказаться.

— Великое Небо! — воскликнула первая жена. — Мне же придется наносить визит его супруге.

— Нет, он вдовец. Но надо, чтобы я посетил его перед банкетом. Приготовь мне мой официальный костюм. Он энергично высморкался.

— Как я довольна, что мне не потребуется менять платье, — с облегчением вздохнула первая жена. — Но поистине жаль, что вы не сможете остаться здесь. У вас сильнейшая простуда, глаза слезятся.

Пока она развязывала баулы и готовила платье начальника уезда из зеленой парчи, третья жена заметила:

— Я пойду сделаю вам пластырь из апельсиновых корочек. Если вы будете носить его на голове, уже завтра вам полегчает.

— Ну как я могу появиться на банкете с обвязанной головой? Я же буду глупо выглядеть!

— Никто ничего не заметит, если вы натянете пониже свой головной убор, — возразила всегда мыслящая практически первая жена.

Судья пробормотал какие-то возражения, но третья жена уже взяла горсть сушеных апельсиновых корок из аптечного сундучка и бросила в кипящий горшок. После того, как они достаточно набухли, вторая жена завернула их в кусок ткани, и две женщины плотно обмотали ему пластырь вокруг головы. Первая жена тщательно натянула сверху бархатную шапочку и заметила:

— Теперь никто ничего не заметит!

Судья поблагодарил их и обещал вернуться сразу же после банкета. У порога он обернулся и сказал служанкам, чтобы они закрыли дверь на щеколду.

— И никоим образом, — добавил он, — не открывайте, пока не удостоверитесь, с кем имеете дело. В монастыре находятся самые разные люди.

Он прошел в прихожую, где его дожидался Тао Ган. Приказав служанкам отнести чай их хозяйкам, он усадил помощника рядом с собой и сказал, понизив голос:

— Мо Моте покинул кладовую перед моим приходом. Вернулся ли он в артистическую уборную?

— Нет, ваше превосходительство. Он, похоже, шатается по монастырю. Но барышня Нгеуян появилась сразу же после вашего ухода. Без грима она совсем не похожа на барышню Пао, хотя у нее тот же овал лица и такие же правильные черты. Наверное, в коридоре мы встретили барышню Пао. Как вы помните, у нее был нежный и приятный голос, голос же Нгеуян чуть хриплый. И хотя я не берусь утверждать, но мне показалось, что у девушки в коридоре фигура была скорее округлая, тогда как Нгеуян довольно костлява.

— Однако девушка в коридоре держала левую руку так же, как актриса. О чем она говорила?

— Она была молчалива и оживилась лишь после того, как я похвалил барышню Тин за ее акробатический танец. Когда же я намекнул на ее встречу с Цун Ли, она лишь заметила, что юноша назойлив до предела. Я дал ей понять, что ее манера исчезать, когда с нею разговаривают, вам не понравилась. Она окинула меня странным взглядом и заявила, что больше никак не могла оставлять своего медведя одного.

Сердито подергивая бороду, судья воскликнул:

— Они смеются над нами! А что тебе удалось разузнать о Мо Моте?

— Этот человек ведет беспорядочный образ жизни, присоединяется к труппе на месяц-два, а потом исчезает. Он всегда играет предателей, а Куан утверждает, что такие роли в конце концов портят характер актера. Как я понял, Мо Моте вздыхает по барышне Тин, но этой красотке он не нужен. Он страшно ревнует ее к барышне Нгеуян, подозревая, что девушки испытывают друг к другу более нежное чувство, чем просто дружба. На это, впрочем, намекает и Цун Ли в своем стихотворении. Куан также считает, что сегодня вечером Мо Моте изменило чувство меры, когда он работал с мечом слишком близко от своей партнерши. Он, однако, утверждает, что со своим медведем в роли телохранителя актриса может никого не бояться. Этот зверь бегает за ней, словно большая собака, и подчиняется мановению ее пальца. Но его настроения изменчивы, и только она одна осмеливается к нему подступиться.

— Какая озадачивающая головоломка! — ругнулся судья. — Если девушка, которую мы встретили в коридоре, будь то барышня Пао или барышня Нгеуян, убегала от Мо Моте, потому что он опасный маньяк, то это согласуется со сценой, которую я заметил. Нет сомнений, тогда в окне я видел именно Мо Моте, но кем была жертва, над которой он свирепствовал? Наша первая задача в том и состоит, чтобы проверить, есть ли сейчас в монастыре другие женщины, кроме тех, кого мы уже знаем.

— Благородный судья, без вашего согласия я не решился там заговорить о женщине с обрубленной рукой, но думаю, что в настоящее время госпожа Куан и две актрисы являются единственными находящимися здесь особами женского пола.., конечно, не считая госпожу Пао и ее дочь.

— Не забывай, что нам известна только малая часть монастыря. Кто знает, что может происходить там, куда гостям закрыт доступ? А у нас нет даже плана! Но мне пора нанести визит учителю Суеню. Ты же возвращайся к актерам. Если появится неуловимый Мо Моте, буквально прилипни к нему и не отходи во время всего банкета. Я скоро снова с тобой встречусь.

В коридоре ожидал послушник. Дождь продолжал сильно хлестать по ставням, и судью отнюдь не радовала перспектива измочить свое парадное платье.

— Нужно ли выходить из здания, чтобы попасть в Западную башню? — осведомился он.

— О, нет! — воскликнул монашек, — Уважаемый господин, мы сможем пройти туда под нефом храма.

— Снова лестницы! — недовольно буркнул судья.

Глава 7.

Учитель Суень говорит об Инь и Ян; судья Ди задает новые вопросы

В сопровождении своего проводника судья вновь проделал уже знакомый ему путь к центральной лестничной площадке. Оказавшись над нефом, они повернулись спиной к коридору, который вел к кладовой, и вступили в прямой переход, освещенный единственным светильником.

Внезапно судья Ди испытал неприятное ощущение, что за ним наблюдают. Резко обернувшись, он заметил темный силуэт мужчины, вероятно, одетого в серое, который проскользнул ко входу в коридор и исчез.

— А часто ли монахи пользуются этим переходом? — спросил он у послушника.

— О нет, уважаемый господин. Я выбрал его только для того, чтобы не идти под дождем. Те, кому нужно в Западную башню, поднимаются туда по винтовой лестнице напротив трапезной.

Когда они оказались в небольшом квадратном зале западного крыла, судья остановился, чтобы сориентироваться.

— Куда ведет эта дверь? — спросил он, показывая на узкий проем справа.

— В Галерею ужасов, уважаемый судья. Она занимает все восточное крыло центрального двора, но нам, послушникам, не разрешается туда заходить.

Судье Ди было известно, что все сколько-нибудь значительные даосские монастыри обладают галереей фресок или скульптур, которые в реалистической манере описывают наказания, ждущие грешников в десяти кругах ада.

— Казалось бы, — заметил он, — что прогулка в это мрачное место может лучше всего способствовать отвращению юношеских душ от греха.

Теперь они взбирались по лестничным пролетам, отделявшим их от площадки, на которую выходила высокая ярко-красная дверь покоев бывшего императорского наставника.

— Осторожно, уважаемый господин, — предупредил его послушник, — балюстрада нуждается в починке.

Поставив ногу на площадку, судья увидел, что в ограде действительно зияет дыра.

— Вот лестница, о которой я только что вам говорил, — пояснил монашек. — Она заканчивается у западных ворот двумя этажами ниже.

Начальник уезда вручил послушнику свою визитную карточку, и тот постучал в дверь.

— Входите! — крикнул низкий голос.

Даосский мудрец сидел перед столом, заваленным книгами и бумагами. Глубоко склонившись, монашек протянул ему визитку начальника уезда. Бросив на нее беглый взгляд, учитель Суень поднялся и пошел навстречу гостю.

— Так это вы начальник нашего уезда! — сказал он, — Добро пожаловать в монастырь Утреннего Облака, Ди.

Скрестив почтительно руки, судья поклонился и ответил:

— Стоящий перед вами смиренный чиновник благословляет случай, который предоставил ему давно ожидаемую возможность высказать свое уважение столь выдающейся особе, как ваше превосходительство.

— Ко всем чертям эти пышные фразы, Ди! — сердечно воскликнул Суень Мин. — Посидите, пока я наведу порядок во всех этих бумагах.

Он снова уселся за стол, сказав послушнику, который только что подал чай:

— Спасибо, мой мальчик. Ты можешь быть свободен. Я сам поухаживаю за гостем.

Глоточками попивая ароматизированный жасмином чай, судья присматривался к учителю. Суень был так же высок, как и он, но потяжелее, и его могучая шея почти совсем пропадала между плечами борца. Хотя он приближался к шестидесяти годам, на его розовом гладком лице не было ни морщинки. Полукольцо коротких седых волос окаймляло его подбородок, а зачесанная назад серебристая шевелюра открывала широкий лоб и плотно прилегала к темени. Будучи светским даосом, он не носил головного убора, и его тонкие усики резко контрастировали с мохнатыми бровями. Все в нем свидетельствовало о поистине исключительном характере.

Затем судья принялся за чтение различных даосских текстов, развешанных по стенам. Наконец учитель Суень отодвинул бумаги и, устремив на судью свой пронизывающий взгляд, спросил:

— Вы упомянули о каком-то случае. Надеюсь, ничего серьезного?

— Нет, нет. Проведя две недели в столице, моя семья и я сегодня выехали в Ханюань. Я надеялся еще до вечерней трапезы быть в ямыне, но разразилась гроза, а на горной дороге сломалась ось нашего фургона. Я вынужден был просить настоятеля о гостеприимстве, но рассчитываю завтра ранним утром выехать. Говорят, что такие бури всегда очень коротки.

— Ваше несчастье доставило мне счастье познакомиться с вами! — заметил, улыбаясь, Суень. — Я очень люблю разговаривать с молодыми начальниками уезда, людьми будущего. Вы должны были бы приехать к нам раньше. Ведь этот монастырь относится к вашей юрисдикции.

— Моя небрежность непростительна, — заторопился ответить судья, но у нас в Ханюане были хлопоты, и...

— Знаю, знаю… — остановил его Суень. — Ди, вы проделали прекрасную работу. Благодаря вам Поднебесная избежала серьезных беспорядков.

Судья поклонился.

— Надеюсь вскоре вернуться, чтобы выслушать наставления вашего превосходительства, — заметил он.

Раз уж высокопоставленный учитель проявил столь дружеское расположение, то, может быть, стоило переговорить с ним о женщине с обрубленной рукой? Недолго поколебавшись, он решился:

— Могу ли я посоветоваться с вашим превосходительством по вопросу о странном происшествии?

— Ну, конечно. А в чем дело?

— По правде говоря, я сам толком не знаю, — ответил слегка смущенный судья. — Направляясь в отведенные мне покои, я в течение нескольких секунд присутствовал при сцене, которая, должно быть, происходила здесь сто лет назад, когда воины избивали в монастыре мятежников. Считаете ли вы возможным нечто подобное?

Учитель Суень откинулся в кресле.

— Да, конечно, — серьезно ответил он, — Разве вам не приходилось, заходя в пустую комнату, сознавать, что совсем недавно там кто-то находился? Невозможно постичь причину такой уверенности, это лишь испытываемое вами ощущение. Однако это явление легко объяснимо: вышедший оставил в комнате частицу самого себя. И он не делал ничего необычайного: может быть, полистал книгу или написал письмо.

Допустим теперь, что какой-то человек погиб насильственной смертью в том месте. Выделенные им волны страдания оставили столь сильный отпечаток на окружающей атмосфере, что следы могут обнаружиться и много позже. Обладающая повышенной чувствительностью особа или лицо, обретшее повышенную чувствительность из-за усталости может почувствовать этот отпечаток и через столетие после события. Не думаете ли вы, Ди, что таково логическое объяснение вашего приключения?

Судья покачал головой. Очевидно, учитель Суень немало размышлял над этими темными вопросами. И хотя доводы его не убеждали судью, он решил не отбрасывать их полностью.

— Вероятно, ваше превосходительство правы, — вежливо ответил он. — Я довольно-таки утомлен. К тому же под дождем я подхватил проклятую простуду, и мое состояние…

— Простуду? За последние тридцать лет у меня ее не было ни разу! — прервал его Суень. — Я установил для себя очень жесткие жизненные принципы и стараюсь поддерживать свое природное начало.

— Но ваше превосходительство все же не верит, как некоторые даосы, что на этой земле можно достичь бессмертия? — сильно разочарованный, осведомился судья.

— Конечно, нет, — презрительно бросил Суень. — Для человека бессмертие-это возрождение в своем потомстве. Небо ограничило длительность нашей жизни определенным количеством лет, и было бы праздным делом пытаться ее продлить искусственными приемами. Все наши усилия должны быть направлены только на то, чтобы провести отпущенные годы в прекрасной физической и умственной форме. Для достижения этой цели нужно жить более естественно, чем мы это делаем, а для начала очистить наш пищевой режим. Следите за своим питанием, Ди!

— Сам я последователь Конфуция, но охотно допускаю, что в даосизме есть много мудрого.

— Даосизм продолжает там, где Конфуций остановился! Конфуцианство объясняет, как человеку следует себя держать в хорошо организованном обществе. Даосизм же показывает нам, какими должны быть взаимоотношения между человеком и мирозданием… Взаимоотношения, где общественный порядок составляет лишь одно из звеньев.

Судья Ди не был настроен вести философскую дискуссию, но ему хотелось задать еще два вопроса учителю. Из вежливости он помолчал несколько секунд прежде чем спросить:

— Возможно ли, что по монастырю бродят проникшие извне нежелательные лица? Когда послушник вел меня к вам, мне показалось, что за мной следят. Чтобы быть точнее, прямо у входа в коридор, соединяющий центральную лестничную площадку с этой башней.

Учитель Суень изучающе посмотрел на него. После короткого размышления, он спросил:

— Ди, вы любите рыбу? Удивленный Ди ответил:

— Да, очень.

— В этом все дело! Рыба загрязняет жизненные соки, дорогой мой. Это загрязнение затрудняет циркуляцию крови, что затрагивает нервную систему… Поэтому вы видите вещи, которых не существует! Вам нужен ревень, Ди. Ревень, вот что вам требуется! Это прекрасное очищающее средство. Я посмотрю свои книги по медицине — у меня собрана прекрасная коллекция! — и завтра же утром дам вам подробный список продуктов, которые приемлемы при вашем состоянии.

— Я благодарю ваше превосходительство… А теперь, если бы вы соблаговолили просветить меня по последнему вопросу, я был бы глубоко признателен. Мне приходилось слышать, что некоторые даосы, ссылаясь на мотивы религиозного характера, втайне предаются настоящим оргиям, принуждая принимать в них участие молодых женщин. Есть ли хотя бы частица правды в подобных утверждениях?

— Глупости, Ди, полный вздор. Как могли бы мы предаваться оргиям при таком скудном пищевом режиме, как наш? Оргии, подумать только!

Вставая, он сказал:

— Банкет сейчас начнется. Настоятель, наверное, нас уже ждет. Предупреждаю, Ди, он не очень образованный человек, но всем хочет добра и мудро занимается делами своего дома.

— Отнюдь не легкая задача… Монастырь-это настоящий небольшой городок. Мне бы хотелось немного в нем разобраться, но ведь даже плана его не существует! К тому же находящаяся за храмом часть закрыта для публики.

— Жалкие секреты, Ди. Все это с одной целью — произвести впечатление на легковерные толпы. Сотни раз повторял я отцу настоятелю, что надо сделать план монастыря. К тому же это предусмотрено статьей 28 указа о зданиях, посвященных культу. Но мне не трудно дать вам общее представление о его расположении, Подойдя к висящему на стене большому бумажному листу, он пояснил:

— Вот схема, которую я начертил для себя. Это очень просто. Сооружая более двухсот лет назад этот монастырь, строители хотели одновременно представить вселенную и человека, который является как бы миниатюрным творением. Ансамбль образует овальную фигуру, символизирующую изначальное творение. Он ориентирован на юг и выстраивается четырьмя ступенями по склону горы. С востока с ним граничит глубокий овраг, с запада — лес.

Теперь внимательно следите за мной. Мы выходим из переднего двора. Это треугольник, стороны которого образованы кухнями, конюшнями, кельями прислужников и послушников. Затем мы проходим во двор храма, огороженный высокими трехэтажными кельями. На первом этаже западного крыла расположена трапезная, на втором — библиотека, на третьем — помещения эконома, казначея и отца архивариуса. Первый этаж восточного крыла включает зал торжеств и различные кабинеты. Его второй и третий этажи оставлены для гостей монастыря. Именно там разместили вас с вашей семьей, так я думаю.

— Да. Нам предоставили две прекрасные комнаты, расположенные в северо-восточном углу третьего этажа.

— Хорошо. Продолжим. В глубине этого второго двора находится сам храм. Там можно полюбоваться многочисленными древними и очень красивыми скульптурами. За храмом раскинулся центральный двор с башнями по углам. В этот момент вы находитесь в Юго-западной башне, которая была выделена мне. Полевую сторону этого двора тянется Галерея ужасов — уступка народным суевериям! Справа расположены кельи монахов, а в глубине, над воротами, которые ведут в святилище, — покои отца настоятеля. Святилище имеет форму круга. Таким образом, мы располагаем, причем в следующем порядке: треугольником, двумя квадратами, еще одним квадратом, кругом. Каждая из этих фигур наделена мистическим смыслом, но оставим это в стороне. Главное, теперь вы сможете ориентироваться. Само собой разумеется, существуют сотни переходов, коридоров и лестниц, которые связывают между собой различные сооружения, но если у вас в голове моя схема, вы не заблудитесь.

Судья с искренней признательностью сказал:

— Благодарю, ваше превосходительство. А какие строения составляют святилище?

— Только небольшая пагода. В ней заключена урна с пеплом отца основателя.

— И в той части монастыря никто не живет?

— Нет, конечно. Я побывал там. Одна пагода и окружающие стены. Но этот памятник считается священным, и я заменил его черно-белым кругом, который вы видите вверху на листе, чтобы не обижать нашего честного настоятеля. Этот круг представляет собой даосский символ жизни мироздания. Он изображает взаимодействие двух изначальных сил Вселенной — инь и ян, и этот вечный ритм природы образует Дао. Вместо ян и инь вы можете сказать Свет и Мрак, Положительное и Отрицательное, Мужчина и Женщина, Солнце и Луна… Выбор богат! Этот круг показывает вам, что ян, или Положительная сила, нисходя до своей низшей точки, превращается в инь, или Отрицательную силу, и как, достигая высшей точки, эта последняя естественно превращается в Позитивную силу в момент ее упадка. Высшая мудрость Дао выражена в исключительно простом символе.

— А каково значение точек, помещенных в каждой половинке круга? — спросил невольно заинтересовавшийся судья.

— Присутствие этих двух точек напоминает нам, что в Положительном есть зерно Отрицательного и наоборот. Это применимо ко всему существующему, включая мужчину и женщину. В природе каждого мужчины есть женская частичка, а в каждой женщине есть немного от мужчины.

— Это очень верно, — задумчиво сказал судья, — Мне кажется, я уже видел где-то такой круг, разделенный по горизонтали. Это имеет какое-то особое значение?

— Насколько мне известно, нет. Разделительная линия должна быть вертикальной, как на моем рисунке. Но не будем заставлять отца настоятеля долго ждать, мой старый друг довольно церемонен.

Когда они подошли к площадке, Суень живо сказал:

— Осторожно, ограда сломана. Уже давно прислужники должны были установить новую, но, похоже, подготовка к торжествам заняла все их время. На самом же деле они такие лентяи! Дайте мне руку, я не подвержен головокружениям.

Глава 8.

Судья Ди присутствует на банкете, где ест очень мало; поэт Цун Ли опустошает чарку за чаркой

Двое мужчин спустились по винтовой лестнице. Сырой воздух был ледяным, и начальник уезда с радостью вошел в трапезную, согретую многочисленными жаровнями.

Нервно помигивая, к ним навстречу вышел коротышка-эконом. Он изо всех сил старался обращаться к каждому из них с равной степенью вежливости и в конце концов все же провел их в глубь трапезной, где за главным столом их ожидал отец настоятель. Судья пропустил учителя Суеня вперед, чтобы тот сел по правую руку от настоятеля, но даос возражал, подчеркивая, что больше не занимает официального положения, а уездный начальник как представитель императорского правительства имеет право на почетное место. Судье пришлось подчиниться, и трое мужчин уселись рядом; эконом, казначей и Цун Ли заняли места за столом поменьше.

Настоятель поднял чарку, и по этому сигналу монахи, сидевшие за четырьмя длинными столами, схватили палочки. Судья заметил, что Куан Лай, его жена и две другие актрисы устроились отдельно, у входа в зал. Тао Ган только что к ним присоединился. Мо Моте нигде не было видно.

Начальник уезда без малейшего восторга смотрел на холодную рыбу, которую настоятель положил в его тарелку. Столь же мало соблазнительной показалась чашка разварившегося риса с изюмом. Аппетит пропал. Чтобы скрыть это, он сказал:

— Я думал, что в даосских монастырях не подают ни рыбы, ни мяса.

Улыбаясь, настоятель ответил:

— Мы строго соблюдаем монастырский устав, воздерживаясь от любых алкогольных напитков. В Моей чарке чай. Однако не в вашей. Мы делаем исключение ради наших почетных гостей, но в остальном строго придерживаемся вегетарианского режима. Эта рыба приготовлена из соевого теста, а то, что там выглядит жареной курицей, выпечено из муки на кунжутном масле.

Судья совсем приуныл. Не будучи чревоугодником, он тем не менее любил вкусно поесть. Проглатывая маленький кусочек «рыбы» из теста, он чуть было не подавился. Видя, что настоятель за ним наблюдает, он поспешил заметить:

— Это поистине очень вкусно, у вас замечательные повара. Залпом выпил он свою чарку. Вино все-таки можно было пить. Лежавшая на тарелке поддельная рыба мрачно глядела на него своим черноватым глазом из мелкой сливы. Неизвестно почему это заставляло его вспоминать о покойном настоятеле.

— После банкета, — объявил он, — я хотел бы посетить храм, а затем помолиться перед прахом вашего предшественника. Отец настоятель поставил на стол свою чашку с рисом.

— Смиренный монах, каким я являюсь, охотно покажет храм вашему превосходительству, — ответил он. — К сожалению, в это время года нельзя открыть склеп. Если мы сейчас туда опустимся, влажный воздух может разрушить тело. Прежде чем приступить к бальзамированию, из тела удалили внутренности, но могут начать разлагаться другие ткани.

Эти физиологические подробности лишили судью остатков аппетита. Он поспешил выпить еще одну чарку вина. Пластырь из апельсиновых корок оказал благотворное действие на его мигрень, но он по-прежнему чувствовал себя разбитым. К тому же начинало болеть сердце. Он с завистью посмотрел на Суень Мина, который с видимым удовольствием поедал «рыбу».

Покончив с содержимым своей миски, даос горячей салфеткой, протянутой ему послушником, вытер рот и сказал:

— Бывший настоятель этого монастыря был глубоко образованным человеком. Для него не составляли тайны самые темные тексты, его каллиграфия была совершенна, он превосходно рисовал цветы и животных.

— Мне бы доставило большое удовольствие познакомиться с его работами,

— вежливо ответил судья, — В монастырской библиотеке наверняка много его рисунков и написанных им самим текстов…

— Увы, нет, — ответил отец настоятель, — По его твердому указанию все бумаги такого рода были помещены в склеп вместе с ним.

— Похвальная скромность, — одобрил учитель Суень, — но послушайте, Ди, есть картина, которую вы могли бы посмотреть. В боковой часовне имеется сделанное им последнее изображение любимого кота. После ужина я вас туда провожу.

Вероятно, в храме будет леденящая атмосфера, а кот бывшего настоятеля не представлял для судьи ни малейшего интереса. Однако он ответил, что в восторге от такой возможности.

Теперь Суень Мин и отец настоятель склонились над чем-то вроде супа. Судья прикоснулся палочками к плавающим в буроватой жидкости частицам, природу которых определить было невозможно, и понял, что у него не хватит мужества попробовать странное блюдо. Мучительно подыскивая способ избежать этого, он задал вопрос об организации даосского духовенства. Явно чувствовавший себя не в своей тарелке, настоятель кратко ответил и замолчал.

В этот момент сидевшие за соседним столом сотрапезники подошли и подняли тост в их честь. Под предлогом ответного тоста судья проводил их и уселся напротив Цун Ли, который, судя по его хорошему настроению и раскрасневшемуся лицу, отдал дань подогретому вину. Эконом сообщил судье, что ось его экипажа заменена.

— Конюхи соломой протерли лошадей и покормили их, — добавил он. — Таким образом, наш почтенный посетитель сможет завтра утром продолжить путь, разве что соблаговолит продлить свое пребывание здесь, что наполнило бы нас огромной радостью!

Судья горячо его поблагодарил, после чего эконом и казначей попросили позволения откланяться, дабы присутствовать на вечерней службе.

Оставшись наедине с поэтом, судья заметил:

— Я что-то не вижу ни госпожи Пао, ни ее дочери.

— Ее дочери? — переспросил Цун Ли, еле ворочая языком. — Неужели вы серьезно утверждаете, уважаемый господин, что столь утонченное.., а также столь хрупкое.., существо могло быть порождено этой глыбой сала?

— Течение времени, — дипломатично заметил судья, — иной раз чрезвычайно изменяет человеческое тело. Поэт пьяно икнул.

— Извините меня, — пробормотал он, — эти люди пытаются нас отравить своей жуткой пищей. От нее у меня выворачивает желудок. Но позвольте вам сказать, что госпожа Пао отнюдь не принадлежит к лучшей части светского общества. Логический вывод: Белая Роза не ее дочь. А вы уверены, что эту несчастную не принуждают помимо ее воли принять монашеский сан? — продолжал он таинственным голосом.

— Лучший способ об этом узнать — прямо ее спросить. Но где эти дамы?

— Несомненно, ужинают в собственной комнате. Мудрая предосторожность! Было бы преступлением выставлять эту чистую девушку на обозрение развратных монахов. На этот раз глыба сала права.

— Мне кажется, что вы и сами не спускаете с нее глаз! Поэт не без труда выпрямился и торжественно объявил:

— У меня самые честные намерения!

— Счастлив это узнать. Кстати, о склепе, про который вы рассказывали. Я сказал настоятелю, что хотел бы его посетить, и он мне ответил, что в это время года склеп не открывают.

— Вот какую тактику он теперь избрал, — прошептал Цун Ли.

— Вы сами-то туда спускались? — спросил начальник уезда.

— Еще нет… Но сделаю это, не откладывая. Они отравили беднягу, как сейчас пробуют отравить нас. Хорошо запомните то, что я вам сказал!

— Вы просто пьяны, — резко возразил судья.

— Не отрицаю. Это единственный способ остаться в здравом уме в этом морге! Но уверяю вас, что старик настоятель выражался вполне ясно, когда писал свое последнее письмо моему отцу.

Судья Ди поднял брови.

— Упоминал ли он, что его жизнь под угрозой? — спросил судья.

Поэт утвердительно кивнул и опустошил еще одну чарку вина.

— Кого же он подозревал?

Цун Ли со стуком поставил чарку на стол.

— На этот вопрос отвечать не буду. Вы еще обвините меня в клеветническом доносе, — заявил он. — Начальник, я знаю закон. И, наклоняясь к собеседнику, добавил:

— Я заговорю, когда соберу все доказательства. Молодой пьяница вызывал у судьи неприязнь, но у его отца была репутация человека возвышенного. И в официальных, и в литературных кругах о нем все еще вспоминали с уважением, и если старик настоятель незадолго до кончины писал ему, что опасается за свою жизнь, расследование становилось необходимым.

— Что думает об этом нынешний настоятель? — спросил судья. Улыбаясь, поэт ответил:

— Начальник, задайте ему этот вопрос. Может быть, вам он не осмелится лгать.

Поднявшись, судья вернулся за свой стол.

— Вижу, что господин Цун уже пьян, — желчно заметил настоятель, — Как мало он похож на покойного отца!

— Не был ли доктор Цун одним из благодетелей этого монастыря? — осведомился судья, выпивая чашку крепкого чая, который подали в конце ужина.

— Одним из самых щедрых наших благодетелей, — ответил отец настоятель, — Какая замечательная семья! Дед был бедным кули, родившимся на юге. Он проводил часы под окнами школы и научился грамоте, вычерчивая на песке иероглифы, которые учитель писал на доске. Когда он успешно выдержал местный экзамен, торговцы сложились, чтобы дать ему возможность продолжать учебу, и на провинциальных экзаменах он прошел первым. Назначенный начальником уезда, он взял в жены девушку из старой семьи, испытавшей невзгоды, и закончил жизнь префектом. Доктор Цун был его старшим сыном. Он блестяще сдал экзамены, женился на дочери богатого торговца и завершил карьеру губернатором провинции. Он сумел мудро вложить свои деньги, и именно ему семья обязана своим безмерным богатством.

— Каждый одаренный человек, будь он богат или беден, рожден в знатности или нет, может подняться до самых высоких должностей, и поэтому наша империя будет процветать вечно, — с гордостью сказал судья. — Но, возвращаясь к вашему предшественнику, от какой болезни он скончался?

Поставив на стол свою чашку, настоятель тихо произнес:

— Его преосвященство Нефритовое Зеркало умер не от болезни, он был вознесен на небо. Почувствовав, что достиг положенного его земному пребыванию предела, он сам решил отправиться к Блаженным островам, будучи в полном уме и превосходном здравии. Это было впечатляющее чудо, о котором всегда будут помнить те, кто получил привилегию стать его свидетелем.

— Незабываемое событие, Ди! — вступил в разговор учитель Суень. — Я присутствовал. Настоятель послал за старейшинами и, сидя на своем троне, более двух часов читал вдохновленную Небом проповедь. Затем он скрестил руки, закрыл глаза и испустил дух.

Судья покачал головой. Похоже, юный поэт бредил под воздействием алкоголя. Разве что его слова были эхом злых сплетен, думал он. А вслух произнес:

— Подобное чудо должно вызвать зависть у других сект. Не пытались ли буддийские чернорясники бросить на него тень своими предвзятыми толкованиями?

— Это меня ничуть бы не удивило, — заметил отец настоятель.

— В любом случае, — продолжил начальник уезда, — если недоброжелатели ведут свою жалкую игру, достаточно вскрытия, чтобы их разоблачить. Следы насилия различимы даже после бальзамирования.

Улыбаясь, учитель Суень сказал:

— Будем надеяться, что до этого никогда не дойдет. Мне пора вернуться к своим работам. Но раньше я хочу показать вам портрет кота, сделанный Нефритовым Зеркалом.

Судья подавил вздох. Поблагодарив настоятеля за его любезный прием, он последовал за даосским ученым. Проходя мимо стола для артистов, он сказал Тао Гану:

— Дождись меня в коридоре. Я ненадолго.

Учитель Суень повел его боковым переходом, который вывел их к западному залу храма.

Перед простым алтарем горели четыре свечи. Одну из них взял Суень Мин, чтобы осветить висящую на стене картину. Укрепленная на куске старой парчи, она изображала серого пушистого кота, играющего мотком шерсти, на фоне небольшой скалы странной формы.

Вполголоса учитель Суень пояснил:

— Это был любимый кот Нефритового Зеркала. Старик рисовал его множество раз. Правда, неплохо?

Очень посредственная любительская работа, подумал судья. Но картина, видимо, имела сентиментальное значение для обитателей монастыря. И, торопясь покинуть храм, который оказался даже холоднее, чем он думал, вежливо сказал:

— Замечательно, поистине замечательно!

— Это последняя картина, созданная Нефритовым Зеркалом, — продолжал Суень. — Она была написана после полудня в его комнате в тот день, когда настоятель вознесся на небо. А кот отказался принимать пищу и через неделю умер. И после этого некоторые лица решаются утверждать, что животные неспособны привязываться к своим хозяевам! А теперь я вам советую пойти посмотреть статуи даосской Триады в большой часовне. Они трехметровой высоты и являются произведениями известного художника. Я вас покидаю, но надеюсь еще утром попрощаться с вами до вашего отъезда.

Начальник уезда почтительно проводил его до дверей и направился назад к трапезной. Статуи он еще успеет осмотреть; вот уже двести лет, как они там, и могут подождать еще немного.

Своего соратника он нашел в коридоре. Тао Ган шепотом отчитался:

— Благородный судья, известий о Мо Моте по-прежнему нет. По словам Куан Лая, он время от времени исчезает, причем никто не знает, где он и когда он снова объявится. Его товарищи разговорились во время празднества, но они не знают, что здесь происходит, да это их и не интересует. Еда была весьма вкусной. И вообще все было хорошо до тех пор, пока не обнаружилось, что за столом одному монаху не хватило прибора — впрочем, эта маленькая неприятность не стоит внимания…

— Ты это называешь вкусной едой? Я выпил несколько чарок вина и чашку крепкого чая, от остального меня тошнило.

— Ну, я не жалуюсь, — возразил Тао Ган. — Пища была обильна, и я не истратил ни одного вэня.

Начальник улыбнулся: ему была известна скупость помощника. А тот продолжал:

— Куан пригласил меня распить с ним последнюю бутылочку, но сначала я хочу пройтись по коридорам. Может быть, я там встречу нашего таинственного Мо Моте.

— Хорошая мысль. Я же нанесу визит госпоже Пао и ее дочери. Недоумеваю, какая связь может существовать между ними и барышней Нгеуян. Цун Ли утверждает, что Белая Роза не дочь толстой дамы и что она принимает монашеский сан помимо воли. Но этот юноша был совершенно пьян, когда мне рассказывал все это. Он также считает, что прежний настоятель убит. Я разговаривал с учителем Суенем и отцом настоятелем об этом. Похоже, что и в этом случае поэт заблуждается. Ты знаешь, где находится комната госпожи Пао?

— На втором этаже, ваше превосходительство. Второй коридор, пятая дверь.

— Превосходно. Я с тобой встречусь позже, у Куана. Кажется, дождя больше не слышно. Мы можем пройти двором к восточному крылу.

В этот момент показался послушник. Он промок до костей и сообщил, что, хотя буря и немного поутихла, дождь все еще льет как из ведра. Судье и его соратнику пришлось совершить большой крюк и, пройдя через заполненный на этот раз монахами храм, они расстались перед залом торжеств.

На втором этаже было пустынно и тихо, светильники тускло мерцали в коридорах. В тот момент, когда судья пересчитывал двери, послышался шорох. Прислушавшись, он различил за спиной шелест шелка и одновременно почувствовал аромат выдохшихся духов. Он хотел обернуться, но острая боль пронзила его череп, и все погрузилось во мрак.

Глава 9.

Судья Ди пробуждается в чужой постели; молодая актриса рассказывает ему о своих любовных увлечениях

Придя в себя, начальник уезда почувствовал, что голова его раскалывается от страшной боли, а под ложечкой — ощущение пустоты.

Мягкий аромат женских духов заставил его открыть глаза. С удивлением увидел он, что лежит на незнакомой кровати. Поднеся руку к голове, он обнаружил, что повязка исчезла, а на затылке выросла большая шишка. Осторожно потрогав ее пальцем, он поморщился от боли.

— Выпейте это, — С чашкой в руке над ним склонилась барышня Тин. Она обняла его за плечи, чтобы помочь сесть. Голова его закружилась. Актриса поддержала его, а отпив немного горячего чая, он почувствовал себя легче и тут же вспомнил, что произошло.

— Кто-то ударил меня сзади, — воскликнул он, пристально глядя на молодую женщину, — Какова ваша роль в этом деле? Барышня Тин присела на край кровати:

— Я услышала сильный удар в мою дверь. Открыв ее, я увидела, что вы лежите на полу без сознания и затащила вас в комнату. К счастью, я крепкая женщина, потому что вы тяжелы и уложить вас в постель было отнюдь не простым делом. Затем я смачивала вам виски холодной водой, пока вы не пришли в себя и не открыли глаза. Больше мне ничего не известно.

Судья нахмурил брови.

— Кто находился в коридоре?

— Никого не было.

— Вы слышали шаги?

— Нет.

— Передайте мне вашу ароматическую подушечку.

Барышня Тин покорно отвязала от пояса и протянула ему маленькую парчовую подушечку. Запах был совершенно не похож на выдохшийся аромат, который он почувствовал перед тем, как потерять сознание.

— Как долго оставался я без чувств?

— Довольно долго. Может быть, около двух часов. Уже скоро полночь.

И лукаво взглянув на него, спросила:

— Каким же будет приговор вашего превосходительства, виновна или невиновна?

Судья не смог удержаться от улыбки.

— Простите меня, — сказал он. — Мои мысли еще путаются. Я вам многим обязан, барышня Тин. Если бы не вы, тот, кто меня ударил, вероятно, прикончил бы меня.

— Жизнь вам спас пластырь под шапкой. Апельсиновая кожура смягчила удар, который, в противном случае, раскроил бы вам череп.

— Это мои жены потребовали, чтобы я надел этот пластырь. Мне надо бы сразу же пойти к ним и поблагодарить, но сначала нужно задержать нападавшего.

Он хотел было подняться, но приступ головокружения снова заставил его лечь.

— Не так быстро, благородный судья, — воскликнула барышня Тин, — Знаете ли, вас крепко ударили! Давайте-ка, обопритесь о мою руку, чтобы дойти до того кресла.

Когда он наконец устроился перед шатающимся столиком, его хозяйка направилась смочить пластырь.

— Я снова вам его надену, быстрее рассосется шишка. Прихлебывая чай, судья присматривался к дружелюбному и открытому лицу молодой актрисы. Ей могло быть около двадцати пяти лет. Не будучи красавицей, она была чрезвычайно соблазнительна, и каждому ее движению придавала особое изящество тренированность акробатки. Узкое платье из черного шелка, перехваченное широким вишневым поясом, подчеркивало тонкую талию и маленькую упругую грудь. После того, как она наложила пластырь и надела поверх него бархатную шапочку, судья сказал:

— Присядьте и давайте поболтаем, пока я окончательно не приду в себя. Мне хотелось бы знать, почему вы с вашим умом и очарованием избрали эту профессию? Поймите меня правильно, я отнюдь не нахожу ее унизительной, но мне представляется, что вы могли бы добиться большего…

Барышня Тин пожала плечами. Снова наполнив чашку судьи чаем, она ответила:

— Боюсь, что я всего лишь капризное и упрямое существо, благородный судья. У моего отца в столице небольшая аптека и — на его беду — пятеро дочерей. Я — старшая. Он хотел продать меня в наложницы торговцу эликсирами, которому задолжал. Мне этот старикашка казался отвратительным, но альтернативой был публичный дом, что улыбалось мне еще меньше. Я всегда была крепкой и сильной, и поэтому с отцовского разрешения вступила в труппу господина Куана. Взамен он вручил нам сумму, в которой нуждался отец. Я быстро научилась выступать в комедиях, танцевать и жонглировать. Уже через год мой хозяин вернул себе все деньги с процентами. Это честный человек, он никогда не делал мне подлостей, не принуждал к сожительству с нужными людьми. И я осталась в его труппе. Сморщив очаровательный носик, она закончила:

— Знаю, что в глазах людей актеры все сплошь авантюристы, а актрисы — шлюхи, но могу вас заверить, что господин Куан — честный человек. Что касается меня, я отнюдь не претендую на звание святой, но никогда не торговала своим телом, и никогда не буду им торговать.

— Верю вам, мое дитя. Вы говорите, что Куан никогда к вам не приставал. А Мо Моте?

— Ох, вначале он увивался вокруг меня. Скорее по привычке, чем из страсти. Это не помешало ему очень плохо принять мой отказ. Предполагаю, было задето его самолюбие! С того времени он плохо ко мне относится, и я об этом сожалею, потому что он чудесно владеет саблей и мне бы хотелось приготовить вместе с ним номер.

Судья заметил:

— Мне решительно не понравилось, как он вел себя на сцене с барышней Нгеуян. Как вы считаете, не принадлежит ли Мо Моте к категории людей, которые получают извращенное удовольствие, истязая женщин?

— О, нет. Он вспыльчив, но не злобен. Поверьте мне, я знаю этих господ!

— Барышня Нгеуян тоже отвергла его домогательства? Молодая актриса заколебалась.

— Барышня Нгеуян, — наконец ответила она, — лишь недавно вступила в нашу труппу и, право…

Не закончив фразы, она быстро допила свою чашку, подбросила ее и подцепила палочкой. Чашка закружилась.

— Прекратите, — с раздражением сказал судья, — От этого у меня снова закружилась голова.

Когда же она ловко подхватила чашку и поставила на стол, он продолжал:

— Ответьте на мой вопрос: отвергла ли барышня Нгеуян ухаживания Мо Моте?

— Не стоит сердиться, я все равно ответила бы вам, — сухо сказала актриса, — Барышня Нгеуян проявляет по отношению ко мне слишком сильную дружбу, если вы понимаете, что я имею в виду. Мне подобные отношения не улыбаются, и я держу ее на расстоянии. Но Мо Моте убежден, что между мной и ею что-то есть, а поэтому ревнует и ее не терпит.

— Ясно. Давно Мо Моте в труппе?

— Год. Не думаю, что он профессиональный актер. Скорее ему просто нравится болтаться по империи и самому зарабатывать себе на чашку риса и кое-что еще. Мо не его настоящее имя. Однажды я видела на какой-то его куртке пометку «Лю», но он утверждал, что купил ее у старьевщика. И еще одно: он уже бывал в этом монастыре.

— Как вы это узнали? — живо спросил судья.

— Уже в день нашего приезда он свободно ориентировался в коридорах. От этого грандиозного сооружения у нас у всех бегут мурашки по коже, и мы стараемся не выходить из комнат, а Мо Моте постоянно, без страха заблудиться, бродит по монастырю.

— Будьте с ним настороже, возможно, это опасный преступник. Барышня Нгеуян меня также интересует.

— В чем вы ее заподозрили?

— Ни в чем. Но я бы не огорчился, разузнай о ней побольше, — ответил судья, вопросительно глядя на барышню Тин.

— Я обещала господину Куану хранить эту тайну, — поколебавшись, сказала она, — но вы начальник нашего уезда, и это все меняет. Да мне и не хотелось бы, чтобы вы заподозрили барышню Нгеуян в дурных замыслах. Она не актриса и зовется иначе. Я не знаю ее настоящего имени. Мне лишь известно, что она из столицы и богата. Она вручила господину Куану изрядную сумму для того, чтобы он предложил монастырю свои услуги на время юбилейных торжеств и включил ее в труппу. Ее единственной целью было, заверила она господина Куана, предупредить о чем-то некую находящуюся здесь особу. Ради этого требовалось, чтобы она выступила в сцене с медведем, загримировавшись на свой вкус. Господин Куан не увидел в этом ничего плохого, выгода же была двойная, и он охотно согласился. Она не участвовала в репетициях с монахами и предоставила нам разъяснить этим недотепам, как вести себя на сцене. Мо Моте также нам мало помог.

— Вы думаете, они были раньше знакомы?

— Не знаю. Когда они вместе, то ссорятся беспрестанно. Сегодня вечером она загримировалась под барышню Пао. Куан спросил, почему; она ответила, что знает, что делает. Видя, что вы входите в нашу уборную, он решил, что Нгеуян таким образом нарушила закон, и вы ведете следствие. Вот и вся история, но никому не говорите, что я вам рассказала!

Судья обещал. И все-таки ничего не прояснилось, — подумал он. Напротив. Он встал, чтобы распрощаться с актрисой, но едва поднялся, его затошнило. Дав ей знак оставить его одного, он бросился к ночному столику, и его вырвало.

Вымыв лицо и расчесав бороду, он почувствовал себя лучше. Голова больше не кружилась, боль совершенно прошла. Выпив последнюю чашку чаю, он позвал барышню Тин.

— Я вас покидаю, — сказал он, улыбаясь. — Еще раз спасибо за ваше своевременное вмешательство. Если когда-нибудь вам понадобится помощь, обращайтесь ко мне. Я никогда не забываю оказанных мне услуг.

Барышня Тин опустила глаза, потом, внезапно подняв голову, сказала:

— Благородный судья, я нуждаюсь в вашем совете по сугубо личному вопросу. Мне не совсем удобно, но ведь вы, наверное, много знаете. Так вот в чем дело… Скажу откровенно, мне надоели мелкие любовные интрижки. Да они и не доставляют мне удовольствия. С другой стороны, я чувствую, что барышня Нгеуян.., привлекает меня сильнее, чем любой из парней, с которыми я встречалась. Снова и снова говорю я себе, что это чувство нелепо и в конце концов пройдет, но, может быть, я просто не предрасположена к браку? Мне не хотелось бы сделать несчастным мужчину, за которого я выйду замуж. Благородный судья', как, по вашему мнению, мне следует поступить?

— Не принимайте слишком поспешного решения, — сказал судья. — Может быть, вы и не любили по-настоящему тех мужчин. Или же они не любили вас так, как следовало бы. Поверьте, эти легкие связи не могут сравниваться с браком. Нужно постоянно жить в близости друг к другу, чтобы возникло взаимопонимание, являющееся основой счастливой семьи. Барышня Нгеуян влечет вас своей таинственностью. Это в сочетании с ее намерениями может объяснить внушаемое ею чувство, но не пускайтесь в авантюру, которая рискует навсегда изуродовать вашу сердечную жизнь. Пока вам не станет понятнее собственное сердце, лучше удерживать эту молодую женщину на расстоянии. И до того, как принять решение, проверьте и ее, и себя. Как начальник уезда, добавлю: вы обе совершеннолетние и свободны. Ваша любовная жизнь меня не касается, закон вмешивается лишь в тех случаях, когда речь идет о несовершеннолетних или зависимых от хозяина лицах. Пусть каждый устраивает свою личную жизнь так, как ему нравится, если он не причиняет ущерба другому. Таков дух правящих нами законов.

— Цун Ли не перестает неуместно подшучивать над нами, — прошептала актриса.

— Не обращайте внимания на, этого вертопраха. Если ему верить, барышня Пао становится монашенкой против своей воли.

— Но это неверно, благородный судья! Много раз беседовала я с этой девушкой ее комната находится на одном этаже с моей. Она очень счастлива, что вступает в монастырь. Она дала мне понять, что испытала сердечное разочарование и хотела бы покинуть сей мир.

— Когда на меня напали, я как раз направлялся к госпоже Пао. Сейчас уже слишком поздно наносить ей визит, подожду до завтрашнего утра. А комната Мо Моте тоже расположена на этом этаже?

— Да, господин судья. Четвертая направо после первого поворота.

— Еще раз спасибо, — сказал начальник уезда, направляясь к двери. — И не мучьте себя слишком!

С благодарной улыбкой она поклонилась.

Глава 10.

Судья Ди проводит неприятные четверть часа; барышня Нгеуян предстает в новом свете

Судья Ди огляделся. Маловероятно, чтобы нападавший ожидал его снаружи, но кто знает! Наполовину успокоенный царившей в коридоре тишиной, он шел, размышляя о своем приключении. Для того, чтобы нанести такой удар, нападавший должен быть высоким и сильным мужчиной… Мо Моте таким и был, но что могло его толкнуть на этот поступок? Пока судье виделся лишь один мотив: если актер был садистом и слышал его разговор с настоятелем о подозрительной кончине трех девушек, он мог опасаться, что следствие раскроет историю женщины с обрубленной рукой. В этом случае увиденная через окно коридора сцена — не галлюцинация. Нужно, — сказал себе судья, — спросить у отца настоятеля имя актера, открывшего дверь во время нашей беседы.

Тревожила его и история барышни Нгеуян. Она изобразила себя барышней Пао, чтобы «предупредить» либо ее, либо ее мать. Предупредить о чем? И, похоже, она солгала Куану: невероятно, чтобы принадлежащая к обеспеченным кругам девушка владела дрессированным медведем. Нет, скорее барышня Нгеуян состояла при каком-нибудь странствующем зверинце и примкнула к группе Куана по приказу другой особы, пока что неизвестной. Было над чем поломать себе голову!

Меланхолично покачивая головой, судья остановился перед четвертой дверью слева и постучал. Как он и ожидал, никто не ответил, но дверь приоткрылась. Прекрасная возможность обыскать вещи Мо Моте!

Судья вошел. В темноте он с трудом различил шкаф и стол, на котором стояла свеча. Вынимая из рукава огниво, он услышал за спиной сердитое рычание.

Обернувшись, он заметил почти на уровне пола два зеленых глаза, которые злобно на него уставились. Медведь!

Отступление было отрезано. На ощупь обошел он вокруг стола и кинулся в шкаф, закрыв за собой дверцу.

Рычание усилилось. Он слышал, как зверь подошел к шкафу, когти его скребли дерево. Начальник уезда проклинал свою рассеянность. Теперь-то он припомнил, что барышня Тин говорила ему о четвертой двери направо! Таким образом, он по ошибке вошел в противоположную комнату, где жила барышня Нгеуян.

Царапанье прекратилось, пол содрогнулся: зверь разлегся перед шкафом.

Положение судьи было плачевным. Вероятно, барышня Нгеуян не замедлит появиться, но до тех пор он был во власти опасного чудовища и решительно не представлял, как работает мозг зверя. Будет ли он пробовать выломать дверцу шкафа? Она казалась прочной, но если медведь всем своим туловищем на нее навалится, она может и развалиться.

В шкафу было тесно. Напрасно судья пытался пригнуться, верхние доски больно давили на затылок. И становилось душно.

Осторожно он приоткрыл одну из створок. В шкаф проник воздух, но мощный удар лапой и злобное рычание вынудили судью поспешно захлопнуть дверцу.

Вскоре он снова начал задыхаться, по его телу потек пот. Что делать? Если он снова откроет шкаф, медведь может просунуть к нему лапу…

Но вот кто-то вошел в комнату, низкий хрипловатый голос произнес:

— Ты опять ловишь мышей? Немедленно иди в свой угол-Судья услышал, что зверь уходит от шкафа. Он приоткрыл дверцу и жадно вдохнул воздух. Барышня Нгеуян зажгла свечу, взяла из ящика туалетного столика горсть засахаренных фруктов и бросила медведю.

— Хорошо поймал, — сказала она. Медведь ответил довольным урчанием.

Судья вздохнул. Его достоинство жестоко пострадает, когда он выберется из укрытия, но лучше обойтись раненым самолюбием, чем быть растерзанным страшным зверем. Только он собрался обнаружить свое присутствие, как к своему смущению увидел, что барышня Нгеуян снимает платье. Лучше было дождаться, пока она наденет ночную рубашку. Он уже собирался прикрыть дверцу шкафа, но остановился: худые обнаженные руки актрисы были скорее мужскими, местами их покрывали темные волосы. На левой был виден длинный красный рубец.

Когда упавшее платье обнажило юношескую грудь, судья кашлянул, прочищая горло, и сказал:

— Я ваш уездный начальник. Мое присутствие здесь объясняется недоразумением.

Увидев, что медведь вновь приближается, он торопливо добавил:

— Послушайте, отзовите этого зверя!

Мнимая Нгеуян ошеломленно взирала на неожиданного гостя.

— Можете выбраться из шкафа. Он вас не тронет, — сухо произнесла она.

Судья приблизился к креслу у стола, не спуская глаз с огромного животного.

— Ну, садитесь же! — нетерпеливо воскликнул его хозяин, — Я же говорю, что вам нечего бояться.

— Возможно, но я предпочел бы, чтобы вы его привязали. Сняв парик, юноша прикрепил толстую цепь к ошейнику медведя, а другой ее конец пропустил через кольцо, вделанное в оконную раму. Щелчок висячего замка показался судье самым гармоничным звуком, который он когда-либо слышал. С облегчением опустился он в бамбуковое кресло.

Хозяин комнаты накинул просторное домашнее платье и также присел.

— Теперь, когда вам известен мой секрет, что вы предпримете?

— Вы брат барышни Пао, не так ли?

— Совершенно верно. Но, к счастью, та толстуха — не моя мать. Как вы угадали?

— Мне показалось любопытным, что барышня Белая Роза осталась невозмутимой во время вашего выступления с медведем, хотя была страшно напугана, когда Мо Моте угрожал вам саблей. Из этого я сделал вывод, что медведя она знала раньше. Когда же я увидел вас без грима, ваше семейное сходство мне все сказало.

— В любом случае, против меня можно выдвинуть только одно обвинение — что я выдавал себя за особу другого пола. Это ничтожный проступок, особенно если действуешь из благих побуждений.

— Объяснитесь. Но сначала назовите ваше настоящее имя.

— Кан Ийде. Я старший сын богатого столичного торговца рисом, Кан Ву. Белая Роза — моя единственная сестра. Шесть месяцев назад она влюбилась в одного студента. Отец счел, что тот ее, не достоин, и отказался дать согласие на брак. Некоторое время спустя этот юноша в пьяном виде упал с лошади, сломал позвоночник и умер. В отчаянии моя сестра решила, что у юноши было нервное расстройство из-за отказа нашего отца, и обвинила его в смерти любимого. Это было совершенно нелепо, потому что тот студент чрезмерно выпивал еще до знакомства с ней, но попробуйте взывать к логике увлеченной девушки! Белая Роза объявила, что уйдет в монастырь. Родители сделали все возможное, чтобы заставить ее изменить решение, но ее упрямство лишь окрепло. Она угрожала покончить с собой, если ей помешают дать монашеский обет и в конце концов стала послушницей в монастыре Белого Журавля.

Кан погладил верхнюю губу, где недавно у него, наверное, были усы, и продолжал мрачным тоном:

— Это столичная обитель. Не раз заходил я туда, чтобы воззвать к ее разуму. Я рассказывал ей о распутной жизни, которую вел ее возлюбленный, убеждал, что наш отец лишь выполнил свой долг, не согласившись на этот брак. Единственный результат моего красноречия: она отказалась видеть и меня. Когда я снова пришел в тот монастырь, настоятельница сообщила, что Белая Роза уехала неизвестно куда. Несколько серебряных монет развязали язык привратника. Он доверительно сообщил, что моя сестра свела знакомство с набожной вдовой по имени Пао и уехала вместе с ней. Видя растущее беспокойство родителей, я решился продолжить мое расследование и наконец обнаружил, что эта госпожа Пао привела мою сестру сюда. Я принял решение приехать самому и попробовать еще раз воззвать к ее разуму. Зная, что она откажется от встречи со мной, я переоделся актрисой, чтобы к ней приблизиться. Я не раз выступал в любительских спектаклях. Под именем и в обличий барышни Нгеуян я направился к господину Куану, который за вознаграждение согласился включить меня в свою труппу и провести в монастырь для участия в юбилейных торжествах. О моих замыслах господин Куан ничего не знал, и его не в чем упрекнуть, благородный судья.

Мой замысел удался благодаря Мо Моте, который невольно оказал мне услугу во время танца с саблей. Его опасные выпады заставили сестру трепетать за меня, и она позабыла о своей обиде. После спектакля она ускользнула от общества госпожи Пао и сказала мне, что находится в затруднении. Благочестивая дама очень мила с ней и относится, как к дочери, но у нее только одна мысль — добиться от моей сестры принятия монашеского сана. Однако в этом монастыре Белая Роза встретила другого молодого человека, некоего Цун Ли. Хотя она еще очень мало его знает, но уже начинает задумываться, правильно ли поступает, собираясь отказаться от этого мира. С другой стороны, ей не хочется разочаровывать госпожу Пао, которая так много для нее сделала и утешила, когда «собственная семья повернулась против нее». Да, благородный судья, она употребила именно эти слова — «повернулась против нее»! Я пригласил ее в свою комнату, где мы могли бы спокойно поговорить и выбрать наилучшее решение. Я предложил ей снять ее черную рясу. В белом нижнем платье любой примет ее за меня. Она так и сделала, а рясу свернула и сунула в рукав.

Кан Ийде вздохнул и продолжал:

— Я хотел было последовать за ней, но меня задержал этот глупец Цун Ли. Когда мне наконец удалось от него избавиться, я бросился в свою комнату, но Белой Розы там, не было. Тогда я пошел к госпоже Пао. В ее покоях также никого не было. Совершенно расстроенный, я выпил пару чарок с Куан Лаем, а потом снова отправился к госпоже Пао. Свет у нее не горел, а дверь была заперта на ключ. Мне придется подождать до завтра, чтобы переговорить с сестрой. Теперь ваше превосходительство знает все.

Судья Ди задумчиво гладил бороду. Он знал имя Кан Ву, и история показалась ему правдоподобной.

— Вы бы действовали разумнее, если бы обратились к властям, — заметил он.

— Позвольте не согласиться с вашим превосходительством. Белая Роза становится монашенкой с согласия родителей, а госпожу Пао весьма уважают в даосских кругах столицы. А вы же знаете, каким влиянием они сейчас пользуются. Мой отец — последователь Конфуция, но если бы его заподозрили в противодаосских настроениях, его торговля пострадала бы.

— Предоставьте мне заняться этим делом, — ответил начальник уезда. — Завтра утром я повидаюсь с госпожой Пао и переговорю с вашей сестрой. Постараюсь, чтобы она отказалась от своих планов. Надеюсь, что интерес, который она питает к Цун Ли, облегчит дело. Сам бы я никогда не выбрал Цун Ли зятем, но он принадлежит к хорошей семье и, может быть, остепенится с годами. В любом случае, небо предписывает женщинам выходить замуж и иметь детей. Меня огорчает, когда они становятся монашками… Все равно, буддийскими или даосскими. И последний вопрос: откуда у вас этот медведь и почему вы взяли его сюда с собой?

— Благородный судья, я люблю охотиться. Семь лет назад я захватил его на севере, когда он был совсем маленьким медвежонком. С той поры он у меня. Научить его танцевать, делать различные трюки — меня это страшно увлекло. Он очень ко мне привязан и, несомненно, считает меня своим отцом! Однажды он поранил мне левую руку, но не со зла, просто хотел меня приласкать! Рана легко зажила, но в сырую погоду рука болит и коченеет. Вступая в труппу Куана, я взял его с собой, ведь он слушается только меня. К тому же благодаря ему я мог выступить с хорошим номером.

Судья кивнул. Многое теперь стало ясным: Кан не пользовался во время представления левой рукой, потому что она болела; Белая Роза прижимала свою руку к телу из-за спрятанного в рукаве черного платья; она ускользнула, не подождав, боясь встретиться с госпожой Пао и, видимо, решила отложить на завтра разговор с братом. Да, все прояснялось.

— Я не знаю медвежьих повадок, — возобновил он разговор. — Что бы сделал ваш медведь, если бы вы не подошли? Выломал бы дверцу шкафа?

— О нет! Они хитры, но не предприимчивы. Им никогда не приходит в голову сделать то, чего раньше ни разу не делали. Я знаю, что он никогда не попытается сам открыть дверь, а поэтому оставляю его в комнате, не привязывая. Он ждал бы вашего выхода, время от времени царапая и обнюхивая мебель, чтобы убедиться, что вы еще там. Терпение медведей бесконечно.

Судья невольно содрогнулся.

— Пожирают ли они свою жертву?

— Они делают нечто похуже. Они ее опрокидывают и раздирают в клочья, играют, как кошка с мышью. Однажды я видел останки охотника, которого растерзал медведь. Это было не слишком приятное зрелище.

— Великое Небо! — воскликнул судья. — Какой очаровательный товарищ по забавам!

Кан пожал плечами.

— Этот зверь никогда не доставлял мне никаких забот, — сказал он, — Он очень привязан и к моей сестре, хотя и не подчиняется ей так, как мне. Но он ненавидит тех, кого не знает. Впрочем, случается, он не обращает на них никакого внимания. Иногда же просто не переносит! Похоже, вы принадлежите ко второй категории, благородный судья. Добавлю, что сейчас он особенно раздражителен, потому что ему не хватает движения. В те два часа, которые предшествуют заре (это единственное время, когда в этом муравейнике отдыхают), я вывожу его на прогулку во дворик между этим зданием и зданием напротив. Сюда не выходит ни одно из окон первого этажа, да и ворота массивные. Мне рассказывали, что в прошлом там оставляли непослушных монахов. Не подвергая никого опасности, я заставляю медведя там бегать и прыгать.

— Это хорошая мысль, — согласился судья, — Видели ли вы Мо Моте, пока разыскивали сестру?

— Нет! — воскликнул Кан, вспыхнув. — Этот грязный тип проводит время, приставая к барышне Тин. Роль, которую я тут играю, мешает мне проучить его, как он того заслуживает. А жаль. Пусть он выше и сильнее меня, но я учился борьбе и в состоянии дать ему хороший урок. И теперь я сделаю так, что он оставит барышню Тин в покое. Она не только обаятельная девушка, благородный судья, но и настоящая гимнастка, владеет лошадью лучше, чем любой из знакомых мне парней. Какие замечательные охотничьи вылазки мы устраивали бы вдвоем, если бы она была моей женой! Она совсем не похожа на тех куколок, на которых меня хотели бы женить родители. Увы! Тин слишком независима, чтобы согласиться на брак со мной.

Судья Ди поднялся.

— И все-таки спросите у нее, — сказал он, — и вы увидите, что она вам ответит! А теперь мне пора уходить. Тао Ган наверняка всюду разыскивает меня.

Он дружески кивнул медведю, но тот злобно уставился на него своими маленькими глазками, давая понять, что чувства его нисколько не изменились.

Глава 11.

Снова возникает загадочно пахнущая тень; Цун Ли раскрывает судье истинный смысл своих стихов

Как только Кан захлопнул свою дверь, судья пересек коридор и остановился перед противоположной комнатой. Она не была закрыта на ключ. Он вошел, но не увидел никого в комнате, освещенной свечой, догоравшей на бамбуковом столе. Здесь не было ничего, кроме двух стульев и неразобранной постели: ни баулов, ни вещей, ни одежды на деревянной вешалке. Если бы не свеча, комната выглядела бы нежилой.

Судья выдвинул ящик стола, в котором не было ничего, кроме пыли. Нагнувшись, он заглянул под кровать, но увидел лишь маленькую мышку, которая тут же скрылась.

Отряхнув колени, он решил найти своего соратника. Было уже пополуночи, и Тао Ган, конечно же, расстался с актерами.

Действительно, он застал его в комнате скрючившимся над жаровней, в которой тлели два или три уголька. Тао Ган всегда был противником ненужных расходов. Его лицо просветлело, когда он увидел входящего судью. Вскочив, он спросил:

— Что случилось с вашим превосходительством? Я смотрел повсюду, но…

— Дай мне горячего чаю, — прервал его судья. — Нет ли у тебя чего перекусить?

Пока судья устраивался за маленьким столиком, Тао Ган порылся в своем дорожном сундучке и извлек оттуда два высохших пирожка.

— Очень огорчен, но мне больше нечем попотчевать ваше превосходительство.

Жадно откусывая от пирожка, судья с удовлетворением произнес:

— Это великолепно! Пахнет свиным салом! У того, кто его готовил, мозги не были сдвинуты набекрень всеми этими вегетарианскими глупостями.

Проглотив оба пирожка и выпив три чашки чая, судья зевнул.

— Хорошо выспаться, вот что мне теперь нужно. Но если кое-что и удалось выяснить, многое еще требует моего внимания. Знаешь ли, Тао Ган, ведь меня недавно пытались убить!

Он рассказал о своем приключении, а потом кратко изложил свой разговор с барышней Тин и мнимой барышней Нгсуян.

— Дело благочестивой просительницы практически завершено, — закончил он. — Завтра утром у меня состоится небольшая беседа с госпожой Пао. Теперь же мне хотелось бы разузнать лишь одно — кто хотел меня прикончить.., и почему.

Тао Ган задумчиво обмотал три волоска своей бородавки вокруг указательного пальца и сказал:

— По мнению барышни Тин, Мо Моте хорошо знаком с монастырем. Может быть, он бродячий даос. Эти ребята шатаются по всей империи, посещают различные общины и творят всякие делишки. Они не бреют голову, как буддисты, а потому им легко выдавать себя за обычных людей. Если Мо Моте уже бывал здесь, не исключено, что на его совести одна из подозрительных кончин. Или же все три. А может быть, женщина с обрубленной рукой — еще одна из его жертв. Переодевшись актером, он вполне мог сюда вернуться, чтобы заставить замолчать или платить возможных сообщников.

Судья утвердительно кивнул головой.

— Действительно, все это вполне возможно и согласуется с пока что очень расплывчатой версией, которую я пытаюсь сформулировать. Помнишь неприятность с недостающим прибором за столом духовных лиц во время банкета? Не значит ли это, что Мо Моте снова облачился в рясу и затерялся среди монахов? Выступая в роли актера, он был под маской или лицо его было так расписано, что обитатели монастыря не могли его узнать. Если это так, то понятно, почему мы нигде его не находим и почему его комната пуста. Больше того, если это он подслушал мою беседу с отцом настоятелем, понятно его стремление меня устранить.

— Убить начальника уезда — дело опасное!

— Вот почему я и подозреваю Мо Моте. Не вижу, кто еще мог бы решиться на подобное. Всем известно, что убийство императорского чиновника приводит в движение всю административную машину. В мгновение ока этот монастырь наполнился бы стражниками, следователями, агентами секретных служб, которые не оставили бы камня на камне, пока не обнаружили бы убийцу. Но Мо Моте не принадлежит к этой общине; покончив со своим грязным делом, он мог бы ускользнуть, не заботясь о том, что произойдет после его ухода.

Тао Ган согласно кивнул.

— И еще одно, — сказал он. — Разве ваше превосходительство не расспрашивали настоятеля об обстоятельствах смерти его предшественника? Если он умер неестественной смертью, а убийца подслушал разговор, разве не захотел бы он любой ценой остановить ваше расследование?

— Ну, такое предположение неуместно. Больше десяти человек присутствовали при последних минутах священнослужителя и не заметили ничего подозрительного. Я очень ясно дал понять отцу настоятелю, что не нахожу ничего…

Судья вдруг замолк.

— Да нет, ты прав, — почти сразу же вновь заговорил он. — Я ведь сказал, что бальзамирование тела не уничтожает следов насильственной смерти. Кто-то на основании этих слов мог подумать, что я намерен осуществить вскрытие…

Стукнув кулаком по столу, он воскликнул:

— Нужно, чтобы Цун Ли описал мне кончину настоятеля, не опуская никаких подробностей. Где же этот чертов поэт?

— Когда я уходил от господина Куана, актеры еще пировали. Наверное, Цун Ли все еще с ними. Сегодня вечером им выплатили гонорар, а они не из тех, кто при таких обстоятельствах рано ложится.

— Превосходно! Пойдемте к ним. Не знаю, обязан ли я удару по черепу или двум часам вынужденного отдыха, но я больше совсем не чувствую своей простуды. Моя головная боль исчезла, а вместе с ней и температура! Но разве тебе не хочется спать?

Тао Ган слегка улыбнулся.

— По ночам я сплю мало, — сказал он. — Иногда я дремлю, но чаще в голове бродят всякие мысли.

Судья с любопытством посмотрел на своего странного помощника, который двумя пальцами ловко пригасил фитилек свечи. Вот уже год, как они работали вместе, и судья начал испытывать настоящую привязанность к этой меланхоличной личности. Не переставая спрашивать себя, о чем тот мог размышлять ночами, он открыл дверь.

Шорох шелка заставил его вернуться к действительности достаточно быстро, чтобы заметить исчезающую за углом коридора тень.

— Стереги лестницу! — крикнул он Тао Гану, а сам бросился преследовать таинственного подслушивателя.

Тао Ган побежал к лестничной площадке. Он извлек из рукава моток черной навощенной веревки и натянул поперек лестницы, заметив с ухмылкой:

— Если наш незнакомец слишком поспешит, боюсь, он будет неприятным образом задержан здесь в своем порыве! Едва он приладил свою ловушку, как появился судья.

— Я его упустил, — с горечью сообщил он, — За поворотом есть маленькая лестница.

— Ваше превосходительство, а что это был за человек?

— Я едва его заметил. Он убежал со всех ног, а когда я завернул за угол, там уже никого не было. Но это тот, кто меня ударил.

— Как, ваше превосходительство, можете быть в этом уверены?

— После него остался тот отвратительный запах, который я уловил перед тем, как меня оглушили. Мне начинает надоедать эта игра в прятки. Действовать надо быстро, ведь этот негодяй слышал весь наш разговор! Сначала пойдем к Куану. Если там нет Цун Ли, я разбужу учителя Суеня, и мы сейчас же организуем облаву, обследуем самые глухие монастырские уголки, — включая закрытые для посещения места. Пойдем, не будем терять больше времени!

В артистической уборной уже никого не было, кроме Куана и Цун Ли, навалившихся на стол, уставленный множеством пустых кувшинов. Мертвецки пьяный хозяин труппы добродушно похрапывал, в то время как поэт, уткнувшись носом в стол, пальцем чертил в пролитом вине бессмысленные знаки.

При виде начальника уезда он хотел было привстать, но тот сухо ему сказал:

— Сидите!

Опустившись на соседний стул, он продолжал:

— Внимательно меня выслушайте. Недавно меня пытались убить. Возможно, это связано с тем, что вы мне рассказывали о смерти бывшего настоятеля. Вам надлежит припомнить решительно все, что вы знаете об этом деле. Я вас слушаю.

Цун Ли провел рукой по лбу. Неожиданное появление двух лиц и суровые слова судьи несколько отрезвили его. Откашлявшись, он со смущенным видом начал:

— Ваше превосходительство, это странная история. Не знаю, должен ли я…

— Хватит уверток! — оборвал его судья. — Тао Ган, посмотри, не осталось ли после этих двух пьяниц вина. А то глаза слипаются.

Поэт бросил жадный взгляд на чарку, которую наполнял Тао Ган, но тот сделал вид, что ничего не замечает, и поэт, вздохнув, приступил к рассказу:

— Мой отец был личным другом бывшего настоятеля монастыря Нефритового Зеркала. Он часто его посещал, и они постоянно переписывались. В последнем письме, написанием перед смертью, Нефритовое Зеркало сообщал отцу, что совершенно не доверяет Истинной Мудрости, в то время эконому, а ныне настоятелю этого монастыря… Нефритовое Зеркало намекал на сомнительные обряды, в которых участвовали юные девушки, прибывшие для ознакомления с даосским вероучением, и…

— Что за обряды?

— Благородный судья, он не писал прямо, но, похоже, имел в виду тайные церемонии, имевшие характер оргий. Обнаружив также, что эконом выращивает белладонну в отдаленном уголке сада, он подумал, не собирается ли тот кого-то отравить.

Судья резко опустил чарку.

— Почему же об этом не предупредили начальника уезда? — гневно спросил он. — Как, скажите, требовать от нас, чтобы мы справлялись со своими обязанностями, если добропорядочные граждане скрывают столь важные факты?

Поэт возразил:

— Мой отец был чрезвычайно добросовестным человеком. Он никогда не позволил бы себе выступить с официальным ходатайством, не будучи твердо уверенным во всех фактах. А во время последних встреч Нефритовое Зеркало ничего ему не говорил. Кроме того, настоятель приближался к своему семидесятилетию, голова его не всегда сохраняла ясность, и, может быть, воображение заставляло его видеть то, чего на самом деле не существовало. Поэтому-то мой отец решил ничего не предпринимать, не удостоверившись сначала в обоснованности этих подозрений. Он даже не хотел посоветоваться с учителем Суенем, пока не получит хоть намека на доказательство. Но, к несчастью, отец вскоре заболел и умер, обязав меня, уже будучи на смертном одре, приехать сюда и тайно провести расследование.

Судья вздохнул.

— После его кончины, — продолжал поэт, — я в качестве старшего сына был вынужден сначала заняться семейными делами. Так прошло несколько месяцев, а потом возникли споры из-за имений, которыми мы владеем, и мне пришлось вести долгий процесс. Короче говоря, минул год, прежде чем я смог приступить к своему расследованию, и вот уже две недели, как я здесь, правда, признаюсь, так и не сдвинувшись с мертвой точки. Здесь умерли три девушки, но, как вы, наверное, знаете, в архивах монастыря есть бумаги, дающие вполне правдоподобное объяснение их смерти. Что касается кончины Нефритового Зеркала, то моим поискам очень помешало то обстоятельство, что северная часть монастыря закрыта для гостей, и я не смог посетить склеп, где находятся бумаги бывшего настоятеля. В отчаянии я решил припугнуть Истинную Мудрость, думая, что если он виновен, то выдаст себя или примет неосторожные меры против меня. Вот почему в двух своих стихотворениях я намекнул на «двоих настоятелей» и на «прекрасных женщин» — белладонна, или прекрасная женщина! В любом случае, он воспринял это очень плохо, как вы могли сами в этом убедиться.

— Я тоже, — возразил судья. — А ведь у меня на совести нет преступлений. Так что это ничего не доказывает. Во время банкета Истинная Мудрость рассказывал мне, как скончался старик настоятель.

Заметив взгляд поэта, устремленный на его чарку, судья попросил Гана:

— Плесни ему вина. Когда нет масла в светильнике, фитиль не горит.

Взглядом Цун Ли поблагодарил его и, отпив глоток, продолжил:

— Смерть Нефритового Зеркала произошла при обстоятельствах, которые считались чудесными, и все ее подробности были записаны. Около года назад, на шестнадцатый день месяца. Нефритовое Зеркало провел утро в одиночестве в своей комнате. Вероятно, он, как обычно, читал священные книги. Свою полуденную пищу он съел в трапезной в обществе Истинной Мудрости, учителя Суеня и других священнослужителей. Затем он вернулся к себе и вместе с Истинной Мудростью выпил чаю. Когда тот выходил, он сказал дежурившим в коридоре двум монахам, что Нефритовое Зеркало желает провести по полуденное время за работой над изображением своего кота.

Судья заметил:

— Учитель Суень показал мне эту картину. Она помещена в боковой часовне храма.

— Да, благородный судья, старик настоятель испытывал буквально страсть к этим животным и любил их рисовать. Истинная Мудрость вернулся в храм. Двое монахов знали, что старик не терпел, чтобы нарушали его уединение, когда он занимался живописью, и поэтому остались перед дверью. В течение примерно часа они слышали, как он напевает духовные гимны, что он обычно делал, если работа его удовлетворяла. Потом он горячо заговорил, словно бы начав с кем-то спорить. Голос его звучал все громче, и обеспокоенные монахи решились к нему войти. Они обнаружили его сидящим в кресле, с восторженным выражением на лице. Картина была почти закончена. Нефритовое Зеркало приказал монахам позвать эконома, учителя Суеня и двенадцать старейших монахов, добавив, что у него есть для них важное сообщение. Когда все собрались. Нефритовое Зеркало с сияющей улыбкой объявил им, что Небо только что раскрыло ему новый способ выражения Правды Пути-Дао, и что он хотел бы этим с ними поделиться. Сидя выпрямившись в своем кресле, с котом на коленях, он прочитал насыщенную мистическими терминами проповедь. Один из монахов записывал слово в слово то, что он говорил. Позднее этот текст был опубликован с развернутым комментарием верховного настоятеля, разъясняющим смысл всех неясных выражений и показывающим, что речь идет об изложении глубоких таинств. Проповедь и комментарий ныне используются как основные тексты во всех монастырях этой провинции.

Нефритовое Зеркало говорил свыше двух часов, потом он внезапно закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Его дыхание стало неровным и вскоре прекратилось совсем. Он скончался.

Всех присутствующих охватило необычайное волнение. Столь совершенный пример мирного перехода из этого мира в мир иной силой собственной воли наблюдался редко. Верховный настоятель постановил, что Нефритовое Зеркало был святым. Тело его забальзамировали и поместили в раку. Позднее, в ходе продолжавшихся три дня при участии тысяч верующих великолепных церемоний, эту раку опустили в склеп.

Вы видите сами, благородный судья, — угрюмо закончил свой рассказ Цун Ли, — добрая дюжина свидетелей может подтвердить, что Нефритовое Зеркало умер своей смертью, ничем не намекнув на угрозу его жизни. Сам я начинаю думать, что, когда старик писал моему отцу, его разум уже начинал мутиться. Я вам уже говорил, что он приближался к семидесяти годам, и временами вел себя странно.

Наступило долгое молчание, прерываемое только равномерным похрапыванием господина Куана. Наконец начальник уезда прервал ход своих рассуждений, сказав:

— Не будем забывать, что в своем письме Нефритовое Зеркало обвинял настоятеля в желании кого-то отравить зернами белладонны. А наши врачебные тексты утверждают, что этот яд приводит жертву в состояние крайнего возбуждения, за которым следуют беспамятство и смерть. Поведение старика в его последние часы довольно точно соответствует такому диагнозу. Нефритовое Зеркало мог принять свой бред за божественное вдохновение и забыть обо всех своих подозрениях. Лишь один факт противоречит такому предположению: старик спокойно работал над изображением кота прежде, чем произнести свою проповедь. Мы сразу же проверим это обстоятельство. Вы знаете, как пройти в этот склеп?

— Я изучал план, который некогда был начерчен моим отцом, благородный судья. Я знаю дорогу, но ведущие туда двери заперты.

— Этой подробностью займется мой помощник. Оставим господина Куана его сновидениям и давайте отправимся.

— Кто знает, — с задумчивым видом произнес Тао Ган, — не встретим ли мы в тех запретных местах Мо Моте и барышню Имеющую-Лишь-Одну-Руку.

Глава 12.

Тао Ган открывает замки, к которым у него нет ключей; судья Ди последовательно посещает одного мертвого и одного живого

В этот поздний час монастырь выглядел опустевшим. Все трое пересекли первый этаж и подошли к площадке, возвышавшейся над часовней, никого по пути не встретив. Судья бросил взгляд в коридор, ведущий к кладовой, но и там никого не увидел.

Под началом Цун Ли они вступили в длинную галерею, которая привела их к Юго-западной башне. В небольшом зале, откуда можно было пройти к площадке, на которой жил учитель Суень Мин, поэт открыл узкую дверь справа, и они опустились на один лестничный пролет. Указав на монументальную деревянную дверь, украшенную изысканной резьбой, он прошептал:

— Вот вход в Галерею ужасов, но этот огромный замок вряд ли кому удастся открыть!

— Посмотрим, — пробормотал Тао Ган. Он вынул из рукава красный кожаный футляр с различными инструментами и принялся за работу. Цун Ли светил ему фонарем.

— Мне говорили, что эта галерея закрыта вот уже несколько месяцев, но на засове нет и пылинки, — заметил судья.

— Вчера сюда заходили монахи за статуей, которая требовала реставрации, — объяснил Цун Ли.

— Вот и все, — торжествующе воскликнул Тао Ган, отодвигая тяжелый заслон и они прошли в галерею, захлопнув за собой дверь. Поэт поднял фонарь, чтобы судья смог оглядеть обширное помещение. Леденящий влажный воздух пронизывал до костей. Кутаясь в халат, судья сердито сказал:

— Как обычно, отвратительное зрелище!

Цун Ли заметил:

— Мой отец постоянно требовал уничтожения подобных галерей.

— И был прав, — согласился судья. Тао Ган также огляделся кругом.

— Все эти ужасы совершенно бесполезны, — высказался он, — Они никогда не удерживали людей от глупостей. Такова человеческая природа.

На стене справа были прикреплены тексты о грехе и возмездии, а слева стояли раскрашенные статуи в натуральную величину. Они иллюстрировали наказания, ожидающие душу грешника в даосском аду: здесь ужасающего вида демоны распиливали корчащегося в муке человека, там гримасничающие чертенята варили двоих в железном котле, еще дальше демоны, один с бычьей головой, другой-с лошадиной, тащили преступников к «судье адских областей»…

Трое посетителей невольно жались к правой стене, подальше от всех этих ужасов, а фонарь Цун Ли выхватывал из темноты то жестокую улыбку демонической маски, то искаженное судорогой лицо ее жертвы. Взгляд судьи привлекла страшная сцена: совершенно нагая женщина с раскинутыми руками и ногами лежала на спине, а огромный синий демон прижимал к ее груди острие копья. У несчастной не было ни ступней, ни ладоней, и длинные волосы закрывали ей лицо, но из-под тяжелых цепей, опоясывающих ее побеленное известковой краской тело, с непристойной точностью выступали все анатомические подробности.

Следующая композиция была еще более жутким зрелищем: забрызганные кровью, в старинных доспехах черти применили свои боевые топоры для рубки на мелкие кусочки двух обнаженных грешников. От мужчины оставались только ягодицы, а женщине с головой на плахе отрубали руки…

Ускоряя шаг, судья сказал своему соратнику:

— Я потребую от настоятеля убрать женские статуи. И без их наготы картина достаточно мерзкая. Подобные непристойности неуместны в официально признанных государством культовых помещениях.

Дойдя до конца галереи, они обнаружили, что дальняя дверь приоткрыта. Довольно крутой лестничный пролет привел их в обширную квадратную комнату.

— Сейчас мы на первом этаже Северо-западной башни, — пояснил Цун Ли,

— Если я не забыл плана моего отца, эта дверь выходит на лестницу, которая спускается к склепу.

Тао Ган попытался открыть замок, но он не поддавался.

— Совсем заржавел, — заметил он, — Давненько его не касались. Но через несколько минут раздался громкий щелчок, и Тао Ган толкнул тяжелую дверную створку.

Взяв фонарь в руки, судья осторожно спустился по неровным ступенькам. Он насчитал их тридцать перед поворотом направо. Еще тридцать, на этот раз вырубленных в самой скале, подвели к тяжелой двери, запертой тяжелой цепью и замком. Прижавшись к каменной стене, он пропустил вперед Тао Гана.

Когда наконец тому удалось отомкнуть цепь, судья прошел вперед, но хлопанье крыльев заставило его стремительно отступить, а над его головой пронеслось что-то черное.

С отвращением он пробормотал:

— Только летучих мышей не хватало!

Он вошел в склеп и поднял фонарь. Не произнося ни слова, трое замерли перед фантастической картиной.

Центр небольшой восьмиугольной комнаты занимало возвышение, сооруженное из позолоченного дерева. Оно поддерживало покрытый красным лаком большой жреческий престол, на котором восседала сморщившаяся мумия в праздничном платье из золотой парчи. Над побуревшим лицом возвышалась золотая тиара, почти неразличимые на лице мумии глаза, казалось, с любопытством уставились на прибывших. Левая рука странной фигуры пряталась под пелериной из алого шелка, а правая между пальцев, похожих на когти некоего мифического зверя, держала длинный жезл.

Судья низко поклонился, его примеру последовали оба спутника. Фонарь осветил тщательно отполированные стены, украшенные красивыми иероглифами из золотого лака. У дальней стены стоял большой красный сундук, запертый на медный замок. Другой обстановки не было, но пол был покрыт плотным ковром из золотистой шерсти с синими даосскими символами. Поразительны были чистота и сухость воздуха.

Трое медленно обошли помост. На фонарь наталкивались летучие мыши; судья отгонял их, и Цун Ли, невольно понижая голос, спросил:

— Откуда они здесь взялись?

Судья показал на два отверстия в своде.

— Эти отверстия — вытяжные, — пояснил он, — Ваше стихотворение о двух настоятелях не соответствует действительности: червей здесь нет, воздух слишком сух. Вместо червей вам бы следовало говорить о летучих мышах. Кстати, о чем вас заставляет вспомнить последнее слово?

— О котах!

— И вроде бы Нефритовое Зеркало их немало изобразил. Открой-ка этот сундук, Тао Ган. В нем должны храниться картины старого настоятеля, не вижу, где еще они могли бы быть.

Тао Ган сорвал замок. Сундук был заполнен свитками. Помощник извлек и развернул несколько из них. Два он протянул своему хозяину.

— Вот еще портреты серого кота, ваше превосходительство.

Судья взглянул на них. На одном кот катал моток шерсти, на другом лапой пытался поймать бабочку. Внезапно судья нахмурил брови. Задумавшись на мгновение, он с удовлетворенным видом протянул обе картины Тао Гану:

— Ты можешь их вернуть на место, другого доказательства мне не надо. Нефритовое Зеркало был убит.

Цун Ли и Тао Ган попытались его расспрашивать, но судья не слушал их:

— Поторопись закрыть сундук, мы отправимся к убийце и заставим его признаться в своем преступлении!

Бросив последний взгляд на пергаментное лицо, судья еще раз склонился перед останками и направился к лестнице.

— Покои отца настоятеля расположены над входом в святилище, не так ли? — спросил он Цун Ли, преодолевая первые ступеньки.

— Действительно, благородный судья. Если мы вернемся в Северо-западную башню, нам надо будет пройти коридором налево, и мы окажемся у него.

— Ведите меня. А ты, Тао Ган, беги по Галерее ужасов к храму. Там, в боковой часовне, ты увидишь прямо перед алтарем последнее изображение кота. Сними его, разбуди одного из монахов и прикажи ему сопровождать тебя до покоев настоятеля обычным путем.

В полном молчании поднялись они по лестнице. Добравшись до Северо-западной башни, Тао Ган пошел дальше прямо, а Цун Ли и судья свернули налево. Сквозь закрытые ставни слышался свист бури, со двора донесся звук разбитой черепицы.

Поэт заметил:

— Ветер сорвал с крыши несколько черепиц. Значит, скоро буря закончится. Они и начинаются, и заканчиваются особенно сильными порывами ветра.

Проходя мимо массивной двери, он добавил:

— Если не ошибаюсь, мы находимся позади самой комнаты настоятеля, а это служебный выход.

Судья сильно стукнул по двери, прижал ухо к полированному дереву и услышал шаги. Он постучал еще раз. В замке повернулся ключ, и дверь приоткрылась. Из-за нее выглянуло искаженное страхом лицо.

Глава 13.

Против священнослужителя выдвинуто тяжкое обвинение; давно умерший кот дает свои показания

Истинная Мудрость явно испытал облегчение, узнав посетителей. Напряженное лицо расслабилось, и он спросил, правда, все еще слегка дрожащим голосом:

— Чему обязан чести…

— Войдем! — прервал его судья, — Мне надо кое-что вам сообщить.

Настоятель провел их в библиотеку. В воздухе стоял густой аромат, который распространяла стоявшая на круглом столике древняя курильница. Судья сразу же узнал его… Истинная Мудрость предложил гостю просторное кресло, а сам сел за стол; Цун Ли устроился на стоявшем рядом с окном стуле. Настоятелю явно было трудно разговаривать. Очевидно, он только что испытал потрясение, от которого еще не пришел в себя.

Судья откинулся на спинку кресла. Присмотревшись к измученному лицу своего хозяина, он сказал благожелательно:

— Тысячу раз прошу прощения у вашего преосвященства, что так поздно его обеспокоил. Так поздно.., или так рано, ибо уже вскоре рассветет! Но вы еще на ногах и одеты. Вы кого-то ждали?

— Нет, я слегка вздремнул в кресле в моей комнате. Осталось недолго до заутрени, и я счел ненужным ложиться на столь короткое время. Но почему вы постучали в заднюю дверь, благородный судья? На мгновение мне показалось…

— Что старик настоятель вышел из своего склепа? Увидев ужас на лице своего собеседника, судья поспешил добавить:

— Но это невозможно… Могу вас заверить, он мертв. Только что я побывал у него.

Вполне овладев собой, Истинная Мудрость выпрямился и сухо спросил:

— Вы проникли в склеп? Разве я вас не предупредил, что в это время года…

— Конечно, — остановил его судья. — Но я счел необходимым посмотреть оставленные вашим предшественником бумаги. А теперь, пока память о том, что я увидел, еще свежа, хотел бы уточнить некоторые подробности. Вот почему я осмелился вас потревожить в столь поздний час. Перенеситесь же мысленно в последний день, проведенный на этой земле Нефритовым Зеркалом. В трапезной вы завтракали в его обществе. А раньше в тот день вы его видели?

— Только на заутрене. Нефритовое Зеркало сразу же удалился в свою библиотеку, то есть как раз в ту комнату, где мы сейчас с вами находимся. Эти покои всегда предназначаются настоятелю.

— Ясно.

Судья обернулся к трем высоким окнам.

— Предполагаю, они выходят на центральный двор?

— Да. Днем эта комната великолепно освещена. Поэтому мой предшественник любил здесь рисовать. Живопись была его единственным отдыхом, благородный судья.

— Весьма почтенное занятие, — ответил начальник уезда и, чуть подумав, добавил:

— Кстати, во время нашей маленькой беседы в приемном зале какой-то актер открыл дверь и сразу же исчез, что побудило вас высказать наблюдение о беззастенчивости этих людей. Вы успели разглядеть его лицо?

— Нет.., впрочем, да. Это был Мо Моте.

— Благодарю вас.

Судья неторопливо погладил бороду. Наступило затянувшееся молчание. Казалось, что обеспокоенность настоятеля еще больше возросла. Цун Ли нетерпеливо ерзал на своем стуле. В полной неподвижности судья прислушивался к шуму дождя, хлещущего по ставням.

Постучав, вошел Тао Ган и протянул судье небольшой свиток.

Развернув картину, судья Ди положил ее перед настоятелем:

— Не это ли последняя работа Нефритового Зеркала?

— Действительно. После полуденной трапезы мы вернулись сюда выпить по чашке чая, а затем он меня отпустил, сказав, что после полудня займется портретом своего кота, который сидел на этом столике. Я не задерживался, хорошо зная, что Нефритовое Зеркало любит работать в одиночестве. Уходя, я видел, как он кладет лист бумаги на этот стол и…

Судья встал. Ударив кулаком по столу, он крикнул:

— Вы лжете!

Истинная Мудрость сжался в кресле. Он пытался что-то сказать, но судья не останавливался:

— Посмотрите на эту картину, последнее творение великого и святого человека, которого вы убили, подлив белладонну в чашку, которую именно здесь он после обеда и выпил! Вы осмелитесь утверждать, что можно за один час проделать такую работу? Поглядите, как тщательно прописан мех, как точно переданы скульптурные мотивы резного стола! Такая работа потребовала бы не меньше двух часов. Вы лжете, утверждая, что Нефритовое Зеркало сел за работу в момент, когда вы его оставили. Картина была написана утром, задолго до полуденной трапезы.

— Не говорите со мной подобным тоном! — гневно воскликнул Истинная Мудрость. — Нефритовое Зеркало был умелым художником. Он писал быстро. Не потерплю…

— Хватит болтовни! — возразил судья. — Этот кот, любимое животное жертвы, сегодня оказывает последнюю услугу своему хозяину. Посмотрите-ка на его глаза: зрачки совершенно расширены. А вот если бы он был написан летним полднем в прекрасно освещенной комнате, его зрачки образовали бы узкие щелочки.

Настоятель судорожно вздрогнул, глядя на картину. Проведя ладонью по лбу, он сказал мертвым голосом:

— Я хочу в присутствии учителя Суеня сделать заявление.

— Как вам угодно.

Судья снова свернул картину и спрятал ее в платье. Истинная Мудрость провел их по монументальной лестнице. Внизу он заметил:

— Буря окончилась. Мы можем пройти большим двором.

Камни мостовой были еще залиты водой после недавнего ливня, двор усыпала битая черепица. Впереди, рядом с настоятелем, шел судья, Тао Ган и поэт шли за ним.

Достигнув юго-западного угла двора, Истинная Мудрость открыл дверь узкого коридора, который привел их к началу винтовой лестницы.

Они собирались вступить на нее, когда звучный голос спросил:

— Какого черта вы бродите там посреди ночи? С фонарем в руке появился учитель Суень Мин. Судья объяснил:

— Отец настоятель желает в вашем присутствии сделать заявление.

Подняв фонарь, учитель Суень удивленно их разглядывал.

— Поднимемся в мою библиотеку, — сказал он, — здесь слишком много сквозняков для серьезного разговора. Кивнув на Тао Гана и Цун Ли, он спросил:

— Необходимо ли присутствие этих двух особ?

— Да, ваше превосходительство. Это важные свидетели.

— В таком случае возьмите мой фонарь, я знаю дорогу. Судье, который уже не чувствовал земли под ногами, подъем показался бесконечным. Когда они наконец добрались до верхней площадки лестницы, первым ступил на нее Суень Мин, за которым шел настоятель. В момент, когда судья собирался последовать их примеру, учитель Суень воскликнул:

— Осторожно, ограда!

Почти тотчас же настоятель испустил сдавленный крик, и из темного проема донесся глухой удар упавшего тела.

Глава 14.

Судья Ди делится своими предположениями с учителем Суенем; снова возникает вопрос о неуловимом мо Моте

Подняв фонарь, судья бросился вперед. Суень Мин с совершенно бледным лицом схватил его за руку и хриплым голосом объяснил:

— Бедняга не вспомнил вовремя, что здесь нет ограды!

— Спустись и посмотри, что можно сделать, — приказал судья Тао Гану. Повернувшись к Суень Мину, он заметил:

— Боюсь, что отец настоятель не пережил падения. С вашего позволения, давайте пройдем к вам.

Двое мужчин прошли в библиотеку. Цун Ли отправился вслед за Тао Ганом.

— Несчастный! — прошептал Суень, усаживаясь за письменный стол. — О чем хотел он со мной поговорить, Ди?

Начальник уезда рухнул на стул. Вынув из халата свернутую картину, он положил ее перед даосом.

— Только что я побывал в склепе, — сказал он, — Мне хотелось увидеть другие изображения кота. Нефритовое Зеркало был очень добросовестным художником. На одном из портретов зрачки кота напоминают узкие щелки: значит, он был написан около полудня, когда свет наиболее ярок. Это заставило меня вспомнить, что на последней картине — той, которую вы мне показывали в храме, — зрачки, напротив, расширены. Это доказывает, что она была написана ранним утром, а не в полдень, как утверждал Истинная Мудрость. Вот взгляните, — и он развернул свиток.

— Не знаю, к чему вы клоните, — сказал Суень Мин, нахмурив брови, — какое отношение это может иметь к смерти Нефритового Зеркала? Я находился рядом с ним и могу подтвердить, что старик мирно затих. Он…

— Пусть ваше превосходительство позволит дать мне некоторые пояснения, — почтительно прервал его судья. Он рассказал Суеню о намеках на белладонну, содержащихся в письме, посланном настоятелем доктору Цуну. И уточнил:

— Симптомы отравления этим растением в точности соответствуют поведению старца в его последние минуты. Поколебавшись секунду, он продолжал:

— Даосские тексты, если вы позволите небольшое замечание, часто составлены в крайне туманных выражениях. Легко вообразить, что последняя проповедь Нефритового Зеркала была в действительности путаной чередой различных текстов, которые в бреду приходили ему на память. Потребовались комментарии отца верховного настоятеля, чтобы придать ей какой-то смысл. Вероятно, тот выбрал из этого сумбура несколько мистических выражений — стройно развил их или же…

Судья не без беспокойства взглянул на даоса, но тот не предпринял усилий защитить классиков своего вероучения. Видя, что он лишь недоуменно покачал головой, судья решился изложить свою версию:

— За послеобеденным чаем Истинная Мудрость подлил изрядную дозу яда в чашку Нефритового Зеркала. Картина была почти закончена. Настоятель отдал ей почти все утро, изобразив сначала кота, затем фон и, наконец, принявшись прорабатывать детали. Ему оставалось сделать лишь несколько мазков, когда приближение полуденной трапезы прервало его работу. Дав ему выпить отравленный чай, Истинная Мудрость вышел и сказал прислуживающим монахам, что Нефритовое Зеркало начал портрет кота и не желает, чтобы его беспокоили. Вскоре белладонна привела старика в состояние крайнего возбуждения. Он принялся распевать даосские гимны, затем начал разговаривать сам с собой. Веря, что на него снизошло божественное вдохновение, он и подумать не мог, что отравлен. Он не объявлял, что произнесет свою последнюю проповедь, — заметьте это! — или что намерен оставить этот мир, у него не было никаких оснований такое говорить… Он лишь хотел поделиться со своими учениками откровениями, ниспосланными ему небом. Чуть позднее он откинулся назад в своем кресле, чтобы немного отдохнуть после долгой речи. И тут с радостью в сердце он скончался.

— Великое небо! Ди, должно быть, вы правы! — воскликнул Суень Мин. — Но почему этот глупец Истинная Мудрость его убил и почему стремился исповедаться в своем преступлении передо мной?

— Предполагаю, что Истинная Мудрость опасался, что старик настоятель перед всеми обвинит его в некоторых проступках. Нефритовое Зеркало уже написал доктору Цуну, что подозревает эконома в безнравственных деяниях по отношению к послушницам. Естественно, если бы это стало широко известно, Истинная Мудрость мог бы считать свою духовную карьеру конченой.

Суень Мин провел ладонью по глазам.

— Безнравственные деяния! — повторил он. — Наверное, глупец занимался черной магией с партнершами другого пола. Великое Небо! Ди, в этой истории и на меня падет доля ответственности. Я поступал неправильно, закрываясь в своей библиотеке. Мне следовало бы больше интересоваться делами общины. Но и Нефритовое Зеркало виноват: почему он не поделился со мной своими подозрениями? Я не имел ни малейшего представления…

Он не закончил фразы, и судья продолжил рассказ:

— У меня есть все основания считать, что Истинная Мудрость и мошенник, известный под именем Мо Моте, ответственны за кончину трех девушек, умерших в прошлом году в монастыре. Видимо, они принуждали несчастных принимать участие в их гнусных игрищах, как делали это и при жизни Нефритового Зеркала. Переодевшись актером, Мо Моте недавно вернулся сюда и, похоже, внушал своему сообщнику слепой ужас. Я думаю, не шантажировал ли он его. А тут еще постоянные намеки Цун Ли на подозрительную кончину бывшего настоятеля… Все это в конце концов привело Истинную Мудрость в, состояние полной растерянности.

Увидев, что на банкете поэт доверительно беседовал со мной, а я сразу же после этого разговора изъявил желание посетить склеп, он подумал, что я приступил к расследованию. Напуганный, он попытался меня убить, нанеся сильнейший удар по голове. Перед тем, как впасть в беспамятство, я почувствовал особый аромат благовоний, которые курились в его комнате. Обычно этот запах не чувствуется теми, кто находится вблизи, но сохраняется в складках одежды. Позднее настоятель следил за мной, когда я разговаривал со своим помощником, и убежал, снова оставив после себя характерный аромат. Видно, этот человек совсем потерял голову!

С подавленным видом Суень Мин согласился. После недолгого молчания он спросил:

— Но почему он так хотел исповедаться в своем преступлении передо мной? Неужели он воображал, что я стану на его сторону? Если это так, он был даже глупее, чем я думал!

— Прежде чем ответить на ваш вопрос, я хотел бы спросить, знал ли Истинная Мудрость о состоянии ограды?

— Само собой разумеется! Я много раз ему говорил, что ее следует починить. Обычно в таких делах он не бывал небрежен. ;Это надо признать.

— В таком случае, — серьезно заметил судья, — он покончил жизнь самоубийством.

— Да нет же, Ди. Я видел, как его рука пыталась ухватиться за ограду.

— Он обманул нас обоих. Вспомните, он не рассчитывал встретить вас внизу у начала лестницы. Он думал, что вы находитесь в своей библиотеке. У него не было ни малейшего намерения делать заявление: он сознавал, что жизнь его кончена и хотел подняться на эту площадку, где сломанная ограда давала — ему возможность покончить с собой прежде, чем мы сумеем его остановить. Дабы позор самоубийства не замарал его род, он устроил все так, чтобы другие поверили в несчастный случай. Теперь мы никогда не узнаем, какой точно была его роль во всей этой истории.

Вернулись Тао Ган и Цун Ли.

— У настоятеля сломан позвоночник, — сообщил помощник судьи. — Смерть, должно быть, наступила мгновенно. Я предупредил эконома. Тело уже перенесено в боковую часовню храма, где останется до официальных похорон. Я объяснил эконому, что произошел несчастный случай, и он желает переговорить с учителем Суень Мином.

Судья встал, сказав даосу:

— Предпочтительно придерживаться версии о смерти в результате несчастного случая. По крайней мере, пока. Думаю, следует немедленно известить о том, что произошло, отца верховного настоятеля.

— Завтра на рассвете мы отправим ему послание. В ожидании его решения эконом займется текущими делами.

— Портрет кота я оставлю здесь. Это важная улика. Надеюсь, ваше превосходительство соблаговолит помочь мне своими советами при составлении отчета.

Согласившись, Суень Мин окинул судью критическим взглядом:

— Ди, попробуйте поспать час или два. Вы выглядите умирающим от усталости.

— Сначала нужно схватить Мо Моте, ваше превосходительство! Я убежден, что его вина столь же велика, как и Истинной Мудрости. После его показаний мы увидим, следует ли в моем отчете представить смерть отца настоятеля как самоубийство или как несчастный случай. Сейчас Мо Моте единственный человек, который может нам сказать, что же в действительности произошло с тремя девушками.

— Как он выглядит? Не говорили ли вы мне, что он актер? Я видел весь спектакль, за исключением последней картины.

— Мо Моте оставался на сцене в течение всего представления. Он изображал Духа смерти, но ваше превосходительство не мог-« ли разглядеть его лица, потому что оно скрывалось под деревянной маской. А в конце спектакля, когда он исполнял танец с саблей, его лицо было покрыто толстым слоем грима. Сейчас он, несомненно, выдает себя за монаха. Это крупный широкоплечий парень скорее мрачного вида.

— У большинства монахов подобное выражение. Вероятно, виной тому скверная пища. Что вы предпримете, чтобы его обнаружить?

— Еще не знаю, ваше превосходительство, но без его признания я не смогу завершить своего расследования.

Отвесив учителю Суеню глубокий поклон, судья в сопровождении Тао Гана и Цун Ли направился к двери. Выходя, они столкнулись с коротышкой-экономом, который выглядел как никогда взволнованным.

Глава 15.

Судья Ди возвращается в галерею ужасов; у Цун Ли вырываются нежные слова

Когда все втроем они прибыли в большой зал храма, казначей приглушенным голосом разговаривал с небольшой группой монахов. Он поспешил навстречу судье и молча увлек его к боковой часовне.

На высоком помосте возлежало тело отца настоятеля. Судья Ди приподнял расшитую даосскими символами алую парчу и посмотрел на лицо умершего. Когда он опустил тяжелую ткань, к нему подошел казначей.

— Четверо монахов проведут здесь в молитвах ночь, — шепотом сказал он. — Эконом намерен объявить о кончине отца настоятеля в начале заутрени.

Судья высказал ему свои соболезнования, а потом присоединился к Тао Гану и Цун Ли в большом зале храма.

— Могу ли пригласить ваше превосходительство к себе на чашку чая? — спросил поэт.

— Больше ни одной ступеньки! — решительно заявил судья. — Скажите одному из этих монахов, чтобы принесли большой чайник крепкого чая в соседнюю комнату.

Он направился к комнате, которая служила, по всей видимости, гостиной, и уселся за стол из резного сандалового дерева. Дав знак Тао Гану сесть рядом, он принялся разглядывать висевшие на стене в роскошных рамах портреты даосских Бессмертных. Через прорезную часть перегородки он с трудом различал верхнюю половину теряющихся в полумраке соседнего зала позолоченных статуй.

Цун Ли вскоре вернулся, неся большой чайник, разлил чай по чашкам и в ответ на приглашение судьи сел сам. В боковой часовне раздалось погребальное пение. Начался молебен.

Сломленный усталостью, судья сидел неподвижно. Ноги его болели, спину сводили судороги, в голове было странное ощущение полной пустоты. Он попытался снова обозреть двойной ряд событий, повлекших за собой смерть Нефритового Зеркала и самоубийство Истинной Мудрости. Оставались неясными некоторые подробности и детали, которые позволили бы ему дополнить представление о Мо Моте, если бы он раскрыл их подлинное значение. Но сейчас его мозг был слишком утомлен, чтобы заняться даже самой легкой работой. Перед его глазами постоянно вставал шлем Мо Моте. Было что-то странное в этом головном уборе, но что именно? Мысли его все больше путались, монотонное пение монахов начинало его усыплять.

Он подавил зевок, выпрямился и посмотрел на своих спутников. Худое лицо Тао Гана хранило обычную невозмутимость. Цун Ли выглядел измученным. От усталости он утратил свою обычную нагловатость и казался вполне достойным молодым человеком. Допив свою чашку, судья сказал юноше:

— Теперь, когда вы выполнили свой долг, почему бы вам не заняться серьезным изучением классиков? У вас еще есть время Подготовиться к литературным экзаменам, чтобы стать достойным Своего почтенного отца. — И продолжал более оживленно:

— А теперь поговорим о Мо Моте. Если еще не поздно, я хотел бы спасти его последнюю жертву… Но для этого надо схватить негодяя и принудить рассказать, где он скрывает женщину с обрубленной рукой.

— Женщину с обрубленной рукой? — удивленно повторил Цун Ли.

— Да, — ответил судья, бросая на него испытующий взгляд. — Вы что-нибудь знаете о ней?

Цун Ли отрицательно тряхнул головой.

— Нет, ваше превосходительство. Я здесь вот уже больше двух недель, но даже не слышал о такой женщине. С улыбкой он продолжил:

— Разве что вы говорите о статуе, которая находится в Галерее ужасов?

— Что за статуя? — спросил в свою очередь удивленный судья.

— Та, что скована цепями. Дерево ее левой руки изгрызено червями и отвалилось от ствола. Впрочем, надо признать, что монахи быстренько ее восстановили.

Судья продолжал пристально на него смотреть, и он уточнил:

— Вы же помните, нагая женщина, которую синий дракон пронзает копьем. Вы же сами заметили Тао Гану, что…

— Жалкий глупец! — воскликнул судья, ударяя кулаком по столу, — Почему же вы раньше мне об этом не сказали?

— Когда мы вошли в Галерею ужасов, я говорил вам, что одна статуя была на реставрации… Судья забыл о своей усталости.

— Следуйте за мной! — выкрикнул он, хватая лампу. Быстрым шагом пересек он большой зал и буквально на четвереньках взобрался по лестнице на второй этаж. Ударом ноги распахнув дверь, он миновал ряд композиций и остановился лишь перед синим драконом и распростертой на скале женщиной.

— Она кровоточит! — прошептал он.

Тао Ган и Цун Ли ошеломленно смотрели на тонкую красную струйку, бегущую из-под острия копья.

Судья наклонился, чтобы откинуть волосы, скрывавшие лицо мученицы.

— Белая Роза! — вскрикнул Цун Ли, — Они ее убили!

— Нет, — сказал судья, — Посмотрите, она шевелит пальцами.

Тело девушки было покрыто слоем белой краски, а ее ступни и ладони закрашены черным, что сделало их невидимыми на темном фоне.

Она раскрыла глаза и подняла на судью взгляд, полный ужаса и боли. И ее синеватые веки снова опустились. Обрезок кожи закрывал нижнюю часть ее лица, служа кляпом и мешая пошевелить головой.

Цун Ли бросился высвобождать девушку, но судья оттолкнул его.

— Не трогайте! — приказал он. — Вы можете причинить ей еще большие муки.

Тао Ган одну за другой снимал цепи.

— Это нужно для того, чтобы скрыть скобы, которыми она прикреплена к скале, — сказал он, показывая на полосы металла, охватывающие щиколотки, бедра, руки и запястья несчастной.

Пока он доставал свои инструменты, судья попытался высвободить наконечник копья. Брызнула кровь и запятнала выбеленную грудь. Вроде бы ранка была неглубокой. Судья согнул копье так, чтобы оно не касалось груди девушки, и резким движением переломил его надвое. Руки деревянного дракона рухнули на пол.

— Да, ему не откажешь в изобретательности, — прошептал Тао Ган, сняв металлическую петлю с бедра пленницы. Цун Ли рыдал, закрыв ладонями лицо.

— Помогите-ка мне! — крикнул ему судья, — Поддержите ее.

Пока поэт просовывал руку под спину девушки, судья помог Тао Гану удалить последнюю скобу, и втроем они осторожно подняли ее и положили на пол. Судья снял платок и прикрыл им девушку.

Цун Ли упал рядом с ней на колени и, гладя ее щеки, шептал нежные слова. Белая Роза их не слышала — она потеряла сознание.

Судья и Тао Ган вырвали копья из рук зеленоватых драконов, Тао Ган снял свою нижнюю рубашку и, прикрепив к двум древкам, соорудил носилки. Уложив на них девушку, он сделал знак Цун Ли, и вдвоем они осторожно ее подняли.

— Отнесите ее в комнату к барышне Тин, — приказал судья.

Глава 16.

Белая роза рассказывает судье свою удивительную историю; барышня Тин находит решение своей небольшой личной проблемы

Судье пришлось довольно долго стучать, прежде чем барышня Тин, одетая лишь в легкую ночную рубашку, открыла свою дверь.

— Даже если бы вы были моим мужем» вы не врывались бы так бесцеремонно в мою комнату! — воскликнула она, взглянув на посетителя опухшими от сна глазами.

— Дайте нам пройти, — сказал судья, которому было не до объяснений. Актриса отступила, бросив испуганный взгляд на двух мужчин, которые внесли безжизненную Белую Розу.

— Немедленно растопите вашу жаровню, чтобы согреть комнату, — приказал судья, пока его спутники укладывали девушку в постель. — Вскипятите большой чайник чая и заставьте барышню Пао выпить несколько чашек. Не знаю, как долго она пролежала совершенно обнаженной в ледяном помещении, но боюсь, что может схватить воспаление легких. Смоченным в горячей воде полотенцем сотрите с ее тела краску. И будьте поосторожнее. Хотя на груди рана неглубока, на руках и ногах раны могут оказаться опаснее, чем выглядят. И еще одно дело. Не правда ли, будучи акробаткой, вы научились вправлять вывихи или смещенные позвонки?

Барышня Тин утвердительно кивнула.

— Хорошо, осмотрите ее спину и проверьте, не пострадал ли позвоночник. Я же пойду за лекарствами.

Не задавая лишних вопросов, актриса взяла бамбуковый веер и принялась раздувать угли в жаровне.

— Быстренько отправляйтесь за Каном, — сказал судья Тао Гану и Цун Ли, вытащив их в коридор, — Если по дороге увидите Мо Моте, хватайте его без лишних церемоний!

С трудом добрался он до своих покоев, где служанки открыли ему дверь.

В колеблющемся пламени свечей он разглядел, что на большой постели три его жены мирно спали, тесно прижавшись друг к другу. Стараясь не шуметь, он подошел к сундучку с лекарствами и нашел нужные ему примочки и мази. Обернувшись, он увидел, что его первая супруга проснулась и сидит в постели, прикрывая грудь ночной рубашкой. Чтобы ее успокоить, судья улыбнулся и быстро вышел.

Едва добрался он до второго этажа, как появились его посланцы.

— Кана нет в его комнате, — сообщил Тао Ган, — пропал и медведь. И никаких следов Мо Моте.

— Тем хуже, — ответил начальник уезда, — А теперь сходи за госпожой Пао и приведи ее сюда.

— Что за чудовище истязало Белую Розу?! — с гневом воскликнул Цун Ли.

— Скоро узнаем, — ответил судья. Возвратился Тао Ган.

— Ее дверь была заперта на ключ, но я взломал замок, — сообщил он, — Вещей нет. Остались только платья барышни Пао. Обе кровати этой ночью не были потревожены.

Судья ничего не ответил. Сцепив руки за спиной, он расхаживал по коридору.

Так прошло довольно много времени, но тут барышня Тин открыла дверь и дала ему знак войти.

Он подошел к кровати. Актриса откинула одеяло и подняла свечу. Белая Роза была по-прежнему без сознания, но, когда судья прикасался к оставленным металлическими скобами глубоким ранам, ее губы вздрагивали.

Судья достал из рукава небольшую коробочку.

— Растворите ее содержимое в чашке чая, — приказал он, — Это одновременно и успокоительное, и снотворное.

Он возобновил осмотр. Белая Роза была еще девственницей и, кроме синяка на левом виске, других следов насилия не было заметно. Сердце девушки билось неровно, однако внутренних повреждений вроде бы не было. Он осторожно втер мазь в кровоподтеки, наложил пластырь и, к своему удовлетворению, обнаружил, что на ранку от копья барышня Тин наложила яичную пленку. Снова накрыв девушку одеялом, он вынул из другой коробочки щепотку порошка, который всыпал в ноздри Белой Розы.

Актриса протянула ему чашку, в которой растворила снотворное. По знаку судьи она приподняла голову девушки. Дав ей выпить лекарство, судья присел рядом на край постели. Белая Роза открыла глаза и удивленно на него посмотрела.

— Позовите Тао Гана и Цун Ли, — потребовал судья, — Сейчас она будет говорить, и я хочу, чтобы они присутствовали в качестве свидетелей.

Актриса с беспокойством спросила:

— Вас не тревожит ее состояние?

— Не слишком!

Он похлопал ее по плечу и улыбнулся:

— Вы очень хорошо справились со своей задачей, дорогая, — заметил он.

— А теперь позовите наших друзей.

Когда она вернулась в сопровождении обоих мужчин, судья сказал Белой Розе:

— Тебе больше нечего бояться, мое дитя. Сейчас ты поспишь, и все будет хорошо.

Остановившийся взгляд девушки встревожил его.

— Поговорите с ней, — обратился он к Цун Ли.

Поэт наклонился к Белой Розе и произнес ее имя. Наверное, она услышала, потому что подняла глаза и спросила:

— Что случилось? Ох.., я вспоминаю! Это был кошмар!

Судья дал знак Цун Ли не отвечать. Юноша опустился на колени, нежно поглаживая руку девушки.

— Все позади, мое дитя, все позади, — успокаивающе сказал судья.

— Но я все еще их вижу, — воскликнула она. — Эти ужасные морды!

— Расскажи мне, — уговаривал ее судья. — Ты же знаешь, если дурной сон рассказать, он забывается, и его опасное влияние рассеивается. Кто привел тебя в галерею?

Белая Роза тяжело вздохнула и медленно заговорила:

— На спектакле я пережила глубокое потрясение. Ведь Кан Ийде мой брат, мы всегда друг друга любили, и страшные выпады человека с саблей меня ужаснули! Как только мы вышли, я под каким-то предлогом покинула госпожу Пао и пошла к Ийде за кулисы. Я сказала ему, что нахожусь в большом затруднении и хотела бы поговорить с ним без посторонних. Он предложил мне подняться к нему в комнату, выдав себя за него. Может быть, вы знаете, что он был переодет женщиной?

Она вопросительно поглядела на судью.

— Да, мне это известно, — сказал он. — Но после того, как мы встретились в коридоре, куда ты пошла?

— За углом я столкнулась с госпожой Пао. Она была в бешенстве и устроила настоящую сцену, а затем силой затащила в нашу комнату. Там она попросила прощения, сказав, что несет за меня ответственность и не может допустить, чтобы я посещала актрису с сомнительной репутацией. Тогда я собралась с духом и сказала ей, что не уверена в своем религиозном призвании, добавив, что хотела посоветоваться по этому вопросу с барышней Нгеуян, с которой была знакома в столице.

Госпожа Пао отнеслась к моим словам довольно спокойно. Она сказала мне, что я совершенно свободна принимать любое решение, но монахи уже приступили к подготовке церемонии, и она обязана их немедленно предупредить. По возвращении она объявила мне, что меня ждет отец настоятель.

Взглянув на молодого поэта, она продолжала:

— Госпожа Пао провела меня в храм, где мы стали подниматься по правой лестнице. Несколько раз мы поднимались и опускались, пока не оказались где-то вроде небольшой туалетной комнаты. Госпожа Пао хотела, чтобы я накинула на себя костюм монашки, утверждая, что такое платье более прилично при встрече с настоятелем монастыря. И тут я сообразила, что меня обманывают, и отказалась подчиниться.

Госпожа Пао пришла в дикую ярость. Такой я ее никогда не видела. Она произносила слова, которые я не решусь выговорить, сорвала с меня одежду и совершенно голой втолкнула в соседнюю комнату. Я была так ошеломлена, что просто не могла сопротивляться.

С несчастным видом Белая Роза глянула на судью. Он протянул ей еще чашку чая. Отпив, она продолжала уже более спокойно:

— Я оказалась в пышной спальне. Из недр большой кровати под желтым парчовым балдахином ко мне обратился приглушенный голос: «Иди же ко мне, моя супруга. Для тебя пришло время получить божественное посвящение.» Я поняла, что оказалась в ловушке и любой ценой должна бежать, но госпожа Пао набросилась на меня и связала за спиной руки. Схватив за волосы, она пыталась подтащить меня к постели. Я отбивалась ногами и изо всех сил взывала о помощи. «Оставьте ее, — сказал голос, — Я хочу насладиться зрелищем ее трогательной красоты.» Госпожа Пао бросила меня на колени и отступила. Из кровати до меня донеслось нечто вроде посапывания; звук был так ужасен, что помимо воли я разразилась рыданиями. «Так-то лучше, — сказала госпожа Пао. — Теперь ты будешь доброй девочкой и сделаешь то, что тебе прикажут». Я ответила, что предпочту умереть. «Должна ли я прибегнуть к кнуту?» — спросила она. — «Нет, — ответил голос, — Было бы жаль повредить столь чудную кожу. Ей просто нужно время подумать. Усыпите ее». Госпожа Пао подошла и кулаком сильно ударила меня в висок. Я потеряла сознание…

Цун Ли хотел что-то сказать, но судья знаком остановил его. После короткой паузы Белая Роза заговорила снова:

— Я пришла в себя от страшной боли в спине. Я лежала на чем-то жестком и ничего не видела из-за волос, которые закрывали мое лицо. Попыталась крикнуть, но обнаружила, что мне заткнули рот. Мои руки и ноги были заключены в железные браслеты, при малейшем движении врезавшиеся в тело. Спина заставляла меня страдать. Я чувствовала, что вся моя кожа покрыта какой-то коркой. Дыша через нос, я умудрилась слегка сдвинуть волосы и увидела деревянного демона с копьем. Я поняла, что меня поместили в Галерею ужасов вместо какой-то скульптуры, а мое тело покрыли краской. И вдруг рядом со мной возник кто-то со свечой в руках… Какие новые истязания готовились мне? Но через мгновение все погрузилось во тьму, и я услышала удалявшиеся шаги. Отчаянно пыталась я крикнуть, любая судьба казалась мне предпочтительнее заброшенности в этой пугающей пустоте. Вскоре тишина была снова нарушена: кругом бегали крысы.

Белая Роза закрыла глаза, и все ее тело содрогнулось. Цун Ли зарыдал, заливая слезами руку девушки. Она подняла глаза на судью и продолжала усталым голосом:

— Не знаю, как долго оставалась я в этом состоянии, наполовину обезумев от боли и ужаса, иззябшая до костей… Наконец я увидела свет и попыталась пошевелить руками и ногами, чтобы дать понять, что я жива, но они так закоченели, что не могли двигаться. Именно тогда я услышала ваши слова о неприличии моей позы… Разве у меня не было вокруг бедер хотя бы клочка ткани?

— Конечно! — поспешил заверить ее судья Ди. — Но другие статуи также были лишены повязки, что и вызвало мое замечание. Девушка выглядела немного успокоенной.

— Так я и думала, — сказала она, — но полностью уверена не была… Высказав замечание, вы продолжили путь.

Моим единственным шансом спастись было как-то привлечь ваше внимание, когда вы будете возвращаться. Но как? Я мучительно заставляла себя думать. Внезапно мне пришла в голову мысль, что если я прижму грудь к наконечнику копья, брызнет кровь и, резко выделяясь на известковой белизне краски, может быть, остановит ваш взгляд. Ценой неимоверного усилия я смогла пошевелиться. В сравнении со страданиями, которые мне причиняли мои руки и моя бедная спина, боль, которую я ощутила, когда острие копья вонзилось в грудь, была пустячной. Слой известковой краски мешал мне почувствовать, сочится ли кровь, но я услышала, как падают капли и поняла, что мой замысел удался. Это придало мне бодрости.

Снова в галерее зазвучали шаги. Кто-то пробежал, не глядя на меня. Я знала, что вы появитесь также, но пока услышала ваш голос, мне казалось, что минула вечность.

— Ты проявила большое мужество, — сказал судья, — Ответь теперь еще на два вопроса, и сможешь отдохнуть. Могла бы ты поподробнее описать путь, которым госпожа Пао провела тебя в комнату с балдахином из желтой парчи?

Пытаясь вспомнить. Белая Роза нахмурила брови.

— Убеждена, что эта комната находилась в восточном крыле. Но раньше я никогда не бывала в том конце монастыря. К тому же мы столько раз сворачивали в сторону…

— Проходили ли вы по лестничной площадке с зияющим в центре большим квадратным проемом, огороженным деревянными перилами?

Девушка грустно покачала головой.

— Совсем ничего не помню, — прошептала она.

— Не тревожься, скажи только, был ли тебе знаком голос, доносившийся с кровати? Не напоминал ли он голос настоятеля? Белая Роза снова качнула головой.

— И сейчас этот ужасный голос звучит у меня в ушах, но не вызывает в памяти ничей другой.

Едва заметно улыбнувшись, она сказала:

— А слух у меня довольно тонкий… Я узнала голос Цун Ли, когда вы в первый раз вошли в галерею. А ведь были еще далеко! Какое же я испытала облегчение!

— Именно Цун Ли надоумил меня искать тебя там. Без него я бы тебя не обнаружил.

Она нежно взглянула на поэта, стоявшего на коленях у ее постели, и, повернув голову к судье Ди, прошептала:

— Сейчас я чувствую себя такой счастливой.., мне так покойно. Никогда не смогу я вернуть вам этот долг…

— Напротив, это будет очень легко сделать, лишь научи этого юношу писать хорошие стихи.

Белая Роза хотела улыбнуться, но сил уже не хватало, и ее ресницы опустились. Снотворное постепенно сказывалось.

Судья тихо сказал актрисе:

— Как только она заснет, вышвырните этого юнца за дверь и мягко разотрите вашу пациентку вот этой мазью.

Раздался стук в дверь. Вошел Кан Ийде в мужской одежде.

— Я вывел медведя во двор, чтобы он немного размялся, — сказал он. — Чем вызван весь этот шум?

— У меня нет времени вам это объяснять, — сердитым голосом ответил судья, — Спросите у барышни Тин. Та изумленно смотрела на вошедшего.

— Но — вы мужчина?! — воскликнула она.

Не замечая ни поэта, ни лежащей на постели сестры, Кан Ийде бросился к актрисе и, едва судья вышел из комнаты, обнял ее…

Глава 17.

Важный начальник творит чудеса ловкости; Инь и Ян открывают скрытую дверь

— Мне лучше подать в отставку с должности начальника уезда и стать профессиональной свахой, — бурчал судья, выходя в коридор. — Я соединил две молодые пары, но не способен задержать опасного преступника! Пойдем к тебе, Тао Ган. Нам нужно срочно придумать, как схватить этого негодяя.

— Сожалею, что не поднял глаз на эту несчастную девушку, проходя по галерее, ваше превосходительство, — ответил его помощник. — Если бы я увидел кровь…

— Не расстраивайся. Тебя это только украшает. Пусть Ма Чжун разглядывает обнаженных женщин!

Придя в свою маленькую комнатку, Тао Ган поспешил заняться чаем. Начальник выпил чашку и со вздохом сказал:

— Значит, когда окно распахнулось, я увидел в руках Мо Моте статую из Галереи ужасов. Итак, загадка разрешена. Во всяком случае, частично. Я все еще не могу понять, как я смог увидеть эту сцену через несуществующее окно! Но пока отложим эту проблему и рассмотрим обнаруженные нами конкретные факты. Госпожа Пао была сводней Мо Моте; был замешан в грязных делишках и Истинная Мудрость. Вероятно, Мо Моте уже давно намеревался поместить барышню Кан в Галерею ужасов. Еще до нашего прибытия он убрал оттуда деревянную статую и, вероятно, закрепил в стене скобы. Но какая наглость продолжать свою мерзкую работенку под моим носом!

С гневом дернул судья Ди свою бороду.

— После того, как госпожа Пао сообщила о колебаниях девушки, настоятель и Мо Моте решили действовать, не откладывая. Если бы я пожелал встретиться с Белой Розой до отъезда, мне ответили бы, что она удалилась в закрытую для публики часть монастыря. Они рассчитывали, что своими дьявольскими истязаниями отобьют у нее охоту к разоблачениям. А потом тем или иным способом объяснили бы изменение ее настроения Цун Ли и барышне Нгеуян никак не могу сказать Кан Ийде! К тому же, перенеся уготованные ей испытания, несчастная сама не захотела бы снова встречаться со своими друзьями.

Судья нахмурил пышные брови. Тао Ган слушал его, подергивая волоски своей бородавки: не было такого примера людской развращенности, который мог бы его удивить. Начальник уезда снова заговорил:

— Истинная Мудрость ускользнул от земной справедливости, но Мо Моте заплатит за двоих. К тому же он главный преступник! Отец настоятель был трусом, и у него никогда не хватило бы духа самому довести дело до конца. Пойду разбужу учителя Суеня. Мы соберем всех священнослужителей, а затем Куан Лай и Кан Ийде на них посмотрят. Если среди монахов не окажется Мо Моте, мы обыщем весь монастырь, что мне не терпится сделать с первой минуты нашего приезда сюда. У Тао Гана этот план не вызвал восторга.

— Если мы прикажем собраться всем монахам, Мо Моте сразу же заподозрит, что мы идем по его следу. И он будет далеко, прежде чем облава начнется. Одно Небо знает, как много входов и выходов у этого чертова строения! Когда же негодяй доберется до гор, мы его легко не поймаем. Другое дело, если бы с нами были Ма Чжун, Цяо Тай и пара дюжин стражников. Но лишь вдвоем…

Судья был вынужден признать справедливость этих соображений. Что же делать? Автоматически он взял столовую палочку и попытался установить на ее конце блюдце.

— Жаль, что у нас нет монастырского плана, — продолжал свою мысль Тао Ган, — Изучив его, мы смогли бы обнаружить месторасположение комнаты, в которую была приведена Белая Роза. Наверняка это неподалеку от того места, где ваше превосходительство видели Мо Моте и статую со сломанной рукой. Мы могли бы измерить толщину стен.

— Учитель Суень показал мне что-то вроде схематичного плана.

Судья говорил, следя за блюдцем глазами: оно находилось почти в равновесии.

— Это позволило мне ориентироваться, но, разумеется, никаких подробностей эта схема не содержала.

Осторожно поднимая палочку, он упустил блюдце, и оно упало на пол, разлетевшись на множество осколков.

Тао Ган собрал осколки фарфора. Пытаясь их сложить, он заинтересованно спросил:

— Что это ваше превосходительство намеревались сделать?

— О, — слегка смущенный ответил судья, — это номер барышни Тин. На палочке вращается блюдце. Оно не может соскользнуть из-за ободка на донышке. Но для этого требуется немалая ловкость. Вращение этого блюдца заставило меня задуматься над даосским символом, начерченным учителем Суенем в верхней части своего рисунка. Это нечто вроде черно-белого круга, представляющего изначальные силы вселенной. Любопытно, что блюдце упало. Когда я смотрел, как работает барышня Тин, это казалось довольно легким делом.

— Большинство таких номеров выглядит легкими, когда они хорошо исполняются, — возразил Тао Ган с чуть заметной улыбкой. — Но на самом деле они требуют долгих упражнений. Все осколки на месте. Завтра я их склею, и блюдце еще долго послужит!

— Тао Ган, почему ты так бережлив? — спросил судья, — Я знаю, что немного денег у тебя есть, а ведь ты никому не должен помогать. Не соря деньгами, ты все же мог быть не таким прижимистым.

Его печальный спутник бросил на него смиренный взгляд и объяснил:

— Благородный судья, так много прекрасных вещей даровано нам природой… Крыша над головой, пища для нашего желудка, одежда для тела… Мы все принимаем как должное, и часто находим полученному дурное применение. Вот почему я боюсь, что Небо однажды разгневается, и не могу видеть, когда выбрасываются предметы, которые еще можно использовать. Посмотрите, все осколки блюдца здесь, оно собрано целиком, за исключением этой трещинки, горизонтально рассекающей цветочный узор.

Судья Ди вздрогнул. Сидя совершенно прямо, он смотрел на блюдце, которое Тао Ган протягивал ему на ладони. Внезапно вскочив, он принялся расхаживать из конца в конец комнаты, бормоча неразборчивые слова.

Тао Ган ошеломленно наблюдал за ним, а потом уставился на блюдце, пытаясь понять, что же могло вызвать такую реакцию.

Наконец судья успокоился.

— Тао Ган, я глупец! — воскликнул он, — Меня водили за нос. Не нужно собирать монахов, я знаю, где найти нашего человека! Но сначала мне надо повидать учителя Суеня. Подожди меня на лестничной площадке, которая нависает над центральной часовней.

Он схватил фонарь и выбежал, сопровождаемый своим соратником. На пустынном дворе они расстались.

Судья продолжил свой путь к Юго-западной башне и поднялся по витой лестнице. Несколько раз он постучал в красную дверь. Не добившись ответа, он толкнул створку и проник в библиотеку, которую освещали почти догоревшие свечи. Находившаяся за письменным столом вторая дверь, вероятно, вела в комнату учителя Суеня. Постучав, судья прижал ухо к филенке, но ничего не услышал. Он попробовал открыть дверь, но обнаружил, что она заперта.

Обернувшись, он принялся разглядывать символический круг на прикрепленном к стене рисунке и, с удовлетворением кивнув головой, покинул комнату. На секунду сломанные перила задержали его взгляд, затем он прошел на центральную площадку.

Тао Гана там не было. Судья пожал плечами и, на мгновение прислушавшись к неясному шуму молитв, поднимавшемуся из храма, направился к кладовой.

Дверь оказалась приоткрытой. Чтобы лучше видеть, он поднял фонарь. Комната выглядела так же, как и при первом посещении, но старинный шкаф, находящийся в самом дальнем углу, был широко распахнут.

Он бросился к нему и, осветив фонарем двух нарисованных на задней стенке драконов, внимательно их оглядел. Помещенный между ними круг действительно изображал даосский символ, но разделявшая две силы извилистая линия шла не вертикально, а по горизонтали. Во время своего разговора с Суень Мином он не смог припомнить, где видел раньше горизонтально разделенный символ, но сложенное Тао Ганом блюдце освежило его память.

Его поразила подробность, которую он не заметил раньше: помещенная в каждой половинке круга точка (зародыш противоположной силы, по объяснению Суень Мина) на самом деле была просверленным в дереве отверстием. Согнутым указательным пальцем он постучал по символическому знаку. Нет, это было не дерево, а металл, и тончайший паз отделял его от лакированной поверхности шкафа.

Из своей прически судья извлек длинную шпильку, вставил ее в одно из отверстий и попытался повернуть диск влево. Ничто не шелохнулось. Удерживая шпильку двумя руками, он повторил операцию, но теперь вправо. На этот раз диск повернулся, и начальник уезда сделал им пять полных оборотов, а затем с чуть большим усилием еще четыре. Правая половина стенки шкафа отодвинулась, как открывающаяся дверь. Он услышал шум снаружи и, тихонечко прикрыв ее, выбежал в коридор. Тао Гана по-прежнему не было. Что ж, придется обойтись без свидетеля. Он вернулся к шкафу и толкнул таинственную дверь.

Обнаружился узкий, идущий параллельно стене проход. Почти сразу же с правой стороны он выходил на другой проем. В два скачка судья оказался там и увидел комнату, плохо освещенную свисавшей с низкого потолка запыленной масляной лампой. Крепкий мужчина нагнулся над бамбуковой кроватью, стоявшей у дальней стены и вытирал ее тряпкой. На полу кухонный резак купался в красной луже.

Глава 18.

Судья Ди получает поздравления от преступника; он выносит приговор, не зная, приведут ли его когда-нибудь в исполнение

Широкоплечий мужчина повернул голову и со снисходительной улыбкой произнес:

— В конце концов, судья Ди, вы все-таки нашли эту комнату. Вы очень проницательны, мой мальчик. Садитесь же на эту постель, которую я только что вытер, и расскажите, как вам это удалось. Осторожно, на полу кровь.

Судья Ди присел рядом с учителем Суенем и окинул взглядом комнату. Совсем маленькая, не больше двух квадратных метров, она была совершенно пуста, если не считать кровати, на которой они сидели. В углу он заметил статую обнаженной женщины в натуральную величину; сквозь трещинки в гипсе проступало дерево, а от левой руки оставался лишь изъеденный червями обрубок. В одной стене имелась темная ниша, в другой — круглое отверстие, вероятно, служившее для проветривания комнаты.

— Я сразу же заподозрил, что в углу здания есть тайная комната, — объяснил он. — Однако, судя по толщине оконных амбразур, это представлялось невозможным.

— Действительно! — хмыкнул Суень Мин. — Стена коридора недостаточно толста для тайника, но как раз в углу она смыкается со второй стеной, где и умудрились устроить это удобное небольшое убежище. Его не видно из оврага, который огибает монастырь с этой стороны, не видно и из окон восточного крыла. Прежние строители знали свое ремесло, Ди. Но как вообще вам пришла в голову мысль разыскивать этот тайник?

— О, совсем случайно. Вчера вечером, вскоре после моего приезда в монастырь, сильный ветер распахнул ставню, и я заметил эту комнату в тот момент, когда вы вносили сюда статую. Вас я видел только со спины и ваши зачесанные назад серебристые волосы принял за шлем, а скульптуру — за настоящую женщину. Позднее я недоумевал, не стал ли жертвой галлюцинации. Я еще советовался с вами по этому поводу.

Суень Мин от души расхохотался:

— Это действительно из ряда вон. Относительно меня вы советовались со мной!

Судья Ди не разделял веселости своего собеседника. Он продолжал:

— Актер Мо Моте выступал на сцене в старинном шлеме, похожем на тот, что, как мне казалось, я видел на голове незнакомца. Поэтому я его сразу же заподозрил и начал преследовать. Одного не могу понять, почему окно справа не видно снаружи. Однако именно оно бросилось вчера вечером мне в глаза, не так ли?

— Действительно, Ди. Правда, это особое окно. О, не приписывайте мне честь изобретения. Все было уже сделано, когда я обнаружил это скромное укрытие. Как видите, ставни находятся внутри ниши, а рама с промасленной бумагой установлена заподлицо со стеной, причем на ней нарисованы кирпичи. Само собой разумеется, рисунок прозрачен, днем можно открывать ставни для освещения комнаты, и никто ничего не заподозрит.

Суень на мгновение замолк, а потом заговорил снова:

— Да, теперь припоминаю. Вчера вечером мне захотелось проветрить комнату. С этой стороны мы защищены от ветра, и я не опасался, что за мной наблюдают, потому что из-за бури все ставни восточного крыла были закрыты. Услышав, что одно окно распахнуло бурей, я быстренько захлопнул свои ставни, но, похоже, оказался слишком медлителен. Конечно, открывать их было неосторожностью, охотно это признаю.

— Еще большую ошибку вы совершили, когда объяснили мне, что символ Пути всегда разделен по вертикали. Я был убежден, что видел такой символ, но разделенный поперечной линией, а где и когда — никак не мог припомнить. Если бы вы мне сказали, что эта линия может быть проведена в любом направлении, я никогда бы над этим не задумался!

Учитель Суень добродушно хлопнул себя по ляжке.

— Да, — сказал он, — вы задавали мне этот вопрос. Хорошо помню. Я не подумал о замке тайника, давая вам свои разъяснения. А вы наблюдательны, Ди, очень наблюдательны. Но как вам удалось привести в движение диск? Вращаясь, он поднимает или опускает вдоль двери вертикальную задвижку, и повернуть его трудно. Нужен особый ключ.

Даос вынул из платья вилку из закаленного железа, два зубца которой соответствовали отверстиям в диске.

— Я воспользовался шпилькой для волос, — объяснил судья. — Мне потребовалось чуть больше времени, вот и все. Но вернемся к нашим делам. Третью неосторожность вы допустили, поместив барышню Кан в Галерею ужасов. Согласен с вами, она не могла ни шевельнуться, ни крикнуть, и настоящей находкой было закрашивание черной краской ее ступней и рук, но со всеми этими прибывшими на празднество гостями возникала угроза, что ее могут обнаружить.

— Ди, вот в этом вы ошибаетесь, — возразил Суень Мин, — В это время года галерея закрыта для публики. В любом случае, разве вы не находите, что замысел был забавен? И я убежден, что, проведя ночь в таком месте, она стала бы несговорчивее. Надо будет как-нибудь повторить этот опыт, хотя, поверьте мне, побелить тело женщины известкой — работа отнюдь не из легких! У вас, Ди, живой ум. Выводы, сделанные вами из расширенных зрачков кота, совсем не глупы. Предложив Истинной Мудрости способ избавиться от старика-настоятеля, я об этом не подумал. С горечью об этом говорю… Истинной Мудрости не хватало размаха, он был жаден до денег и власти, но не обладал качествами, необходимыми для приобретения этих бесценных благ. Выполняя обязанности эконома, он так беззастенчиво черпал из казны монастыря, что если бы не мое вмешательство, был бы схвачен с поличным. Понятно, после этого ему пришлось содействовать мне в осуществлении моих маленьких прихотей. Нефритовое Зеркало был человеком другой закалки! К счастью, с возрастом его способности притупились, и, заметив, что с послушницами происходят странные вещи, он заподозрил Истинную Мудрость. А тот вообще не представлял, как сделана женщина. Тем не менее, я счел более благоразумным устранить старого добряка настоятеля. Мой сообщник взял на себя осуществление плана… Я же позднее убедил верховного настоятеля передать ему наследие покойного!

С задумчивым видом Суень Мин на секунду остановился, чтобы пригладить свои мохнатые брови и продолжил:

— Но последнее время мой подопечный начал слишком уж утрачивать выдержку. Намеки этого жалкого поэтишки были для него подлинной мукой, и он постоянно мне повторял, что в монастырь проник чужой монах, чтобы за нами шпионить. По его утверждениям, это был монах с мрачным лицом, которого он уже некогда встречал. Ди, думаю, именно его-то вы и разыскиваете. Ясно, что все это вздор! Прямо перед вашим прибытием я затащил Истинную Мудрость на свой насест и устроил ему настоящую выволочку. Впрочем, это мало что дало. Он был так обескуражен, что хотел вас убить. Он провалил дело.., и поверьте, Ди, я очень этому рад!

Судья ничего не ответил. Он ушел в свои мысли, но потом заметил:

— Однако опасения. Истинной Мудрости относительно мрачного монаха были обоснованны. Знаете ли вы, откуда была девушка по имени Лю, умершая здесь от изнурительной болезни?

— Изнурительная болезнь, говорите вы? Забавно! Барышня Лю была красивой, здоровой, жизнерадостной девушкой. Она принадлежала к шайке бродяг, и стражники ее схватили, когда она воровала кур в одном дворе. Моя бесценная госпожа Пао подмазала лапу тюремщику, чтобы ее заполучить.

— Все сходится. Мне сообщили, что истинное имя мрачного монаха, как вы его называете, по всей вероятности Лю. Это брат той девушки. Он странствует, переодевшись даосом, и уже не первый раз посещает монастырь Утреннего Облака. Окончательно уверившись, что его сестру здесь убили, он вернулся сюда под именем Мо Моте с намерением разоблачить убийцу. И отец настоятель беспокоился не напрасно: Мо Моте умеет пользоваться саблей, и он из тех, кто считает отмщение делом чести.

— Пустое! — равнодушно ответил Суень Мин, — Настоятель покинул сей мир, и мы все спишем на него, так что ваш воинственный фехтовальщик будет удовлетворен. Но самым большим просчетом Истинной Мудрости было желание в последний момент выдать меня в попытке спасти свою шкуру.

— Да, — заметил судья, — Мне бы следовало догадаться, что Истинная Мудрость не покончил с собой. Вы его столкнули, не так ли?

— Точно.

Лицо даоса озарила улыбка.

— В том случае я проявил подлинное присутствие духа. Но, Ди, позвольте поздравить вас с железной логикой ваших рассуждений. В ваших доводах была заключена такая сила убеждения, что я сам начал верить в его самоубийство. Огорчен, что не могу угостить вас чаем, но в этой каморке, хотя и очень удобной, у меня нет того, что для этого нужно.

— У вас были еще сообщники, кроме настоятеля и госпожи Пао?

— Конечно, нет. Ваш опыт начальника уезда должен был вам подсказать, что если хотят сохранить секрет, о нем нельзя распространяться.

— Предполагаю, вы здесь убили госпожу Пао? — спросил судья, глядя на окровавленный резак.

— Да. Заметив, что барышни Кан нет в галерее, я был вынужден принять меры предосторожности. Убить почтенную даму не составило труда, но она была, как вы знаете, столь полна, что я испугался, не останутся ли ее останки у меня на руках.., извините за скверный каламбур. Я расчленил тело и через это отверстие спустил в овраг; там есть провал, который еще никто не исследовал. Да и никто не станет искать ее там! Впрочем, мне ее очень жаль. Она обладала умением быть полезной, а благодаря моим усилиям ее репутация в столице была безупречна. Но ей нужно было исчезнуть, ибо только ее показания могли быть использованы против меня в деле барышни Кан.

С дружеской улыбкой он поспешил заметить:

— Относительно этой малышки, Ди. Не думайте, что я зол на вас из-за нее. Ничего я так не люблю, как схватку умов с противником, который того заслуживает. Вы должны быть превосходным шахматистом. Надо будет завтра сыграть партию. Надеюсь, вы играете в шахматы?

— Редко. Моя любимая игра — домино.

— Домино? — Суень Мин выглядел разочарованным. — Ну, у каждого свой вкус. Что касается госпожи Пао, то не беспокойтесь. Я быстро найду вместо нее кого-нибудь, кто продолжит ее благочестивые труды.

Судья задумчиво на него поглядел.

— Почему вы зарылись в этом монастыре? — спросил он. — Ведь некогда вы жили в столице?

При этом упоминании о прошлом Суень Мин снова улыбнулся. Он пригладил серебристые пряди волос и сказал:

— Когда мне выпала несказанная честь разъяснять его величеству даосское вероучение, придворные и дворцовые дамы захотели больше узнать о тайных обрядах. Дочь одного придворного.., она была очень хороша собой.., изучала их с особенным энтузиазмом. Увы, глупая девочка умерла в то время, когда я давал ей частные уроки. Естественно, делу не был дан ход, но из дворца мне пришлось уйти. Этот монастырь мне понравился, и я решил здесь продолжать свои исследования с юными девушками, которых привозила госпожа Пао, чтобы скрасить мое одиночество. Они доставили мне немало удовольствий, но, к несчастью, тоже умерли, как вам известно.

— Припоминаю, что одна из них случайно сорвалась с башни. Это верно?

— Совсем нет. Не буду вам говорить, что девушка, о которой вы упомянули, — ее звали Хуан — имела честь побывать в моей особой комнате. Кстати, Ди, вы не знаете мою особую комнату? Вам надо ее осмотреть, она обита желтой парчой, и, мне кажется, произвела сильнейшее впечатление на барышню Кан. Но вернемся к барышне Хуан. Из комнаты, где мы находимся, она вышла той же дорогой, что и госпожа Пао, только добровольно. Я запер ее здесь, чтобы наказать, уж не помню за какой проступок, и решил забыть на два-три дня о ее существовании. Так вот, поверите ли, плутовка умудрилась выскользнуть через узкое вентиляционное отверстие! Но надо признать, что она была заметно тоньше, чем почтенная госпожа Пао.

— Если вы будете так же разговорчивы перед судом, моя задача заметно облегчится, — заметил начальник уезда. Суень Мин поднял свои мохнатые брови.

— Перед судом? — удивленно спросил он. — Ди, что вы хотите этим сказать?

— Не говоря об изнасиловании и похищении, вы совершили пять убийств. Не думаете же вы, что вам удастся выкрутиться?

— Мой добрый друг! — воскликнул Суень. — Естественно, я выкручусь.., используя ваше вульгарное выражение! Вашими единственными свидетелями были отец настоятель и госпожа Пао. Они покинули этот мир. После двух поучительных первых приключений я больше никогда не показывался своим партнершам, пока они полностью не оказывались у меня в руках. В вашем протоколе только двое — Истинная Мудрость и толстуха-вдова будут нести ответственность за истязания, которым подверглась барышня Кан.

Видя, что начальник уезда отрицательно покачивает головой, Суень Мин воскликнул:

— Ди, я принял вас за умного человека. Не разочаровывайте же меня! Послушайте, вам никогда не удастся начать против меня судебное преследование! Что подумают высшие власти, если вы обвините меня, даосского мудреца, бывшего императорского наставника в ряде фантастических преступлений?.. И без малейших доказательств! Все решили бы, что вы спятили, и ваша карьера была бы навсегда сломана. Ди, я был бы этим искренне огорчен, ибо испытываю к вам настоящую симпатию.

— А что, если для подтверждения своих обвинений я напомню отвратительную дворцовую историю, о которой вы только что рассказывали?

Суень Мин от всего сердца рассмеялся.

— Мой дорогой Ди, неужели вы не понимаете, какие громкие имена замешаны в той историй? Пискните только слово, и вы будете разжалованы, сосланы на самую отдаленную границу империи.., а, может быть, и брошены в тюрьму до конца своих дней!

Судья задумчиво погладил свои бакенбарды.

— Да, — с тяжелым сердцем наконец согласился он, — боюсь, вы правы.

— Ну, конечно же, Ди. Мне доставило большое удовольствие поболтать с вами. Так приятно разговаривать о своих мелких причудах с понимающим человеком. Но я прошу вас забыть наш разговор. Возвращайтесь в Ханюань с чувством удовлетворения от решения сложной задачи и даже победы надо мной в том, что касается барышни Кан. Я же продолжу свою тихую жизнь в этом монастыре. Само собой разумеется, вы не попытаетесь помешать моим скромным.., опытам. Для этого вы слишком умны и, конечно, понимаете, что я сохранил кое-какое влияние при дворе. Ди, вы узнали основную истину: законы создаются для народа, они не применяются по отношению к людям моей закалки. Я принадлежу к той небольшой группе лиц, которые благодаря своим знаниям и дарованиям стоят выше кодекса. Мы оставили далеко за собой условности, которые вы называете добром и злом. Ди, когда молния разрушает дом и поражает его обитателей, разве вы вызываете молнию на свой суд? Позднее, когда вас призовут для исполнения высоких обязанностей в столицу, этот урок будет вам очень полезен. Вы припомните наш разговор и будете признательны за все мною сказанное!.

Он встал и, хлопнув судью по плечу, заметил игривым тоном:

— Всю эту грязь я уберу попозже. А теперь пора спускаться. Монахи вскоре подадут завтрак, а нам обоим следует подкрепиться. Для каждого из нас ночь была утомительной!

Поднялся и судья. Увидев, что Суень Мин берет свою шубу, он вежливо заметил:

— Ваше превосходительство, позвольте взять ее мне. Погода изменилась к лучшему.

— Спасибо, — ответил даос, протягивая шубу — Эти горные грозы своеобычны: они разражаются внезапно, набирают редкую силу и затихают так же быстро, как начались. Впрочем, я не жалуюсь. Они случаются только осенью, а в остальное время местный климат мне очень подходит.

Судья взял фонарь. Когда они вышли из шкафа, Суень повернул диск, говоря:

— Не буду менять этот запор, Ди. Редки люди, способные заметить, что символ Пути Дао стоит не в том положении!

Молча спустились они по лестнице. С паперти у дверей храма Суень Мин окинул взглядом большие каменные плиты, которые начинающийся рассвет окрасил в серые тона, и с удовлетворением заметил:

— Мостовая суха, и ветер стих. Мы сможем пройти в трапезную через двор.

По пути судья спросил:

— А для чего вам служит вторая тайная комната? Я заметил небольшое слуховое окно прямо над кладовой. Но, может быть, мне не следовало задавать вам этот вопрос?

Суень Мин резко остановился.

— Скажите-ка! Еще один тайник? — воскликнул он. — Я о нем ничего не знал. Эти давние строители были хитроумны! В любом случае, Ди, вы человек бесценный! Покажите-ка мне это оконце!

Начальник уезда провел его по дворику, находящемуся между восточным крылом и кладовой. Положив шубу на землю и поставив фонарь, он приподнял тяжелый засов, открыл ворота, и пропустил вперед своего спутника. Когда тот прошел, судья снова закрыл ворота и опустил засов.

Удивленный учитель Суень постучал в глазок. Судья Ди спокойно поднял фонарь и отодвинул в сторону небольшую деревянную панель.

— Что это значит? — воскликнул даос.

— Это значит, что вы будете судимы на этом самом месте, Суень Мин. Вы верно заметили, что я не смогу привлечь вас к суду, поэтому передаю вас в руки великого судии. Небо решит, будет ли наказан тот, кто совершил пять жесточайших убийств, или же предстоит погибнуть мне. У вас, Суень Мин, два шанса из трех выбраться живым, а ведь у ваших жертв не было и одного. На самом деле, возможно, орудие справедливости оставит вас в покое. Возможно и то, что, если на вас нападут, вы сможете привлечь внимание единственного человека, способного остановить нападение и спасти вас.

Лицо Суень Мина побагровело.

— Единственного человека? — закричал он вне себя от бешенства. — Самовлюбленное ничтожество! Меньше чем через час двор наполнится монахами, и они сразу же меня освободят.

— Действительно, именно это они и сделают.., если вы еще будете на этом свете.. Не забывайте, что орудие справедливости рядом с вами.

Суень стремительно обернулся. Из темноты донеслось рычание.

Схватившись за решетку глазка, даос спросил испуганным голосом:

— Ди, что это?

— Скоро узнаете, — ответил начальник уезда и захлопнул глазок. Судья Ди шел по паперти храма, когда тишину прорезал вопль ужаса.

Глава 19.

Еще одно, и последнее, появление Мо Моте; судья Ди завершает ночь, присутствуя при пробуждении своих жен

Снова поднялся судья Ди по ступеням, ведущим к центральной площадке. Тао Гана все еще не было. Начальник уезда прошел в коридор, ведущий к кладовой, и отворил второе окно. Из дворика доносилось злобное рычание вперемежку со слабыми стонами; послышался звук, напоминающий хруст ломаемой сухой ветки. Судья бросил тревожный взгляд на ставни восточного крыла — они не шелохнулись. Судья глубоко вздохнул: небесный судия вынес свой приговор.

Начальник уезда положил шубу Суеня на подоконник и вышел. После завтрака он составит свой отчет: даос наклонился, чтобы лучше рассмотреть медведя и потерял равновесие.

Он приближался к центральной лестничной площадке, когда послышались быстрые шаги Тао Гана. С торжествующим выражением лица он воскликнул:

— Вашему превосходительству больше не нужно разыскивать Мо Моте, я его задержал!

Он провел судью во второй коридор. Со связанными руками и ногами на полу лежал одетый в монашескую рясу крепкий парень. По его угрюмому лицу начальник уезда узнал человека, которого видел в обществе старика-монаха во время своего второго посещения кладовой.

— Где же ты его откопал? — спросил он.

— Через несколько минут после того, как вы поднялись к учителю Суень Мину, он прокрался сюда. Но это ловкий парень, и мне пришлось долго следить за ним, пока удалось накинуть ему на шею навощенный шнур. После этого оставалось лишь чуточку подзатянуть скользящую петлю и.., сударь потерял сознание, словно баба. Тогда я прочно его связал.

— Та, вот, теперь ты можешь его развязать. Не он наш человек. Я с самого начала заблуждался на его счет. Его зовут Лю, вместе с сестрой он входил в шайку бродяг. Время от времени он работал и один — или актером, или нищенствующим монахом. Вероятно, он многого не стоит, но в монастырь проник с похвальной целью отомстить за гибель сестры. Когда ты его отпустишь, приходи ко мне на центральную площадку. У меня больше нет сил.

Покинув ошарашенного Тао Гана, он прошел к деревянной скамье и присел, откинув голову к стене.

Когда Тао Ган появился, он усадил его рядом с собой и рассказал о недавнем приключении. Описав тайник Суень Мина и последний разговор с ним, он спросил:

— Можно ли меня упрекнуть за то, что я так долго принимал за шлем незнакомца седые волосы учителя Суеня? Не думаю. Какая связь могла существовать между этой высокопоставленной особой с безупречной репутацией и мерзкими преступлениями, которые я расследовал? Но я должен был все понять, когда Истинная Мудрость признал свое участие в противных нравственности деяниях.

Тао Ган слушал судью с задумчивым видом. Наконец он заметил:

— Не представляю, каким образом вина настоятеля подтверждала вину Суень Мина?

— Столь умный, столь проницательный человек, как учитель Суень, не мог не знать, что творится в монастыре. Во время короткой беседы, которая состоялась у нас после смерти Истинной Мудрости, он утверждал, будто никогда не покидал библиотеки и не принимал участия в жизни общины. Это должно было меня насторожить, потому что настоятель говорил прямо противоположное. Мне бы надо было прийти к выводу, что даос лжет, что он играет важную роль во всем деле и что, опасаясь разоблачения со стороны настоятеля, столкнул его в лестничный проем, дабы навсегда заткнуть ему рот. Немного погодя, когда мы пили чай с Цун Ли, у меня возникло неясное ощущение, что какая-то подробность не вяжется со всеми остальными, но потребовалось разбитое блюдце, чтобы направить меня на истинный путь!

Судья вздохнул и, подавив зевок, продолжал:

— Даосизм далеко продвинулся в изучении тайн жизни и смерти, но это знание порождает у некоторых его приверженцев чувство высокомерия, превращающее их в безжалостных чудовищ, а их глубокие размышления над мужским и женским началами вселенной перерождаются в позорные сексуальные нравы. Создан ли человек для того, чтобы познать таинство жизни, и сделает ли его это знание более счастливым? В этом весь вопрос, Тао Ган. Доктрина даосов возвышенна: она учит нас не только воздавать добром за добро, но и добром за зло. Боюсь только, не преждевременен ли этот принцип. Пока это всего лишь мечта. Прекрасная мечта.., но только мечта. Что до меня, Тао Ган, то я предпочитаю следовать за нашим учителем Конфуцием, практичная мудрость которого лучше соответствует человеческой природе. За добро воздадим добром, но злу противопоставим справедливость.

Само собой разумеется, было бы глупо отрицать существование сверхъестественных явлений. Правда, в конце концов мы обычно обнаруживаем, что у них есть вполне естественные причины. Примером может служить то, что произошло со мной вечером. Проходя коридором, где ты только что уложил Мо Моте, я услышал, как прошептали мое имя; я сразу же подумал о мятежниках, истребленных на том самом месте, и поверил, что возвещалась моя скорая кончина. Чуть позднее я натолкнулся в кладовой на Мо Моте; он только что сменил там свой костюм воина на монашеское одеяние, и его сопровождал старик монах. Теперь я понимаю, что эти двое просто разговаривали обо мне и что благодаря акустическим особенностям помещения я расслышал их слова в другом конце коридора.

— Абсолютно точно! — выкрикнул хриплый голос, — Мой товарищ советовал мне рассказать вам об убийстве сестры. Но я не так прост! Мне прекрасно известно, что чиновники вашей породы никогда не становятся на сторону бедняков!

Судья Ди поднял глаза на угрожающую фигуру.

— Вы бы сделали лучше, последовав совету вашего друга, — спокойно сказал он. — И вас и меня это избавило бы от массы неприятностей.

Мо Моте окинул судью подозрительным взглядом. Поглаживая пальцами красный след вокруг шеи, он шагнул вперед.

— Кто убил мою сестру? — спросил он.

— Я обнаружил убийцу, — сухо ответил начальник уезда. — Он признался в своем преступлении, и я приговорил его к смерти. Ваша сестра отмщена, а большего вам знать не следует.

Стремительным движением Мо Моте выхватил кинжал. Приставив его к горлу судьи, он сказал свистящим шепотом:

— Собака-чиновник! Если ты не заговоришь, то будешь мертв! Кто ты такой моей сестре? Я, ее брат, должен покарать убийцу!

Судья Ди скрестил руки. Его властный взгляд остановил лжемонаха. Подчеркивая каждое слово, он сказал:

— Мо Моте, я представляю закон. Именно я осуществляю возмездие.

Опустив глаза, он закончил неожиданно очень усталым тоном:

— И наступит день, когда я отчитаюсь в своих делах перед кем-то более великим, чем ты.

Закрыв глаза, судья снова откинул голову к стене.

Пальцы Мо Моте сжались на рукоятке кинжала. Тао Ган видел, как побелели суставы и выступил пот на низком лбу.

Так прошла бесконечная минута, пока актер не спрятал кинжал.

— Значит, мне больше здесь делать нечего, — пробормотал он и, прихрамывая, пошел к лестнице.

Снова наступило молчание. Судья приоткрыл глаза и глухим голосом сказал Тао Гану:

— Забудь все, что я тебе рассказал. По официальной версии, убийство трех девушек будет приписано отцу настоятелю, он же при соучастии госпожи Пао завлек в Галерею ужасов барышню Кан. Смерть Суень Мина последовала от несчастного случая. Нам надо подумать об оставленных им троих сыновьях и без нужды не делать непереносимой жизнь другим людям. Слишком много людей сами разрушают свою и без посторонней помощи!

Долго слушали судья и его соратник пение монахов, поднимающееся из нефа храма. В монотонную погребальную мелодию через регулярные промежутки врывались ритмичные удары деревянного гонга. Начальнику уезда удалось разобрать слова припева, повторяемые с упрямой настойчивостью:

Умереть, значит вернуться к очагу, К отцовскому очагу; Капелька воды достигает реки, Великой вечной реки.

Наконец судья поднялся.

— Отправляйся в кладовую, — сказал он, — и заблокируй секретный запор. В тайной комнате осталась лишь изъеденная червями статуя и, в любом случае, я запрещу выставлять изображения обнаженных женщин в Галерее ужасов. Больше никого не вдохновит эта комната на гнусные затеи. Иди же, мы встретимся после завтрака.

Тао Ган ушел. Судья проводил его до окна, где оставил шубу Суень Мина и широко распахнул ставни.

Внизу все снова было спокойно. Неожиданно темная тень нырнула во дворик, за ней последовала другая; горные грифы только что обнаружили добычу.

Судья спустился на первый этаж. Выйдя на паперть храма, он поднял глаза. Заря уже окрашивала розовыми полосами серое небо.

Он продолжил свой путь к восточному крылу. Перед входом в малый двор он замер: окровавленная ладонь лежала сверху на двери. Какое-то мгновение он представил себе Суень Мина, уцепившегося за створку двери в отчаянном усилии избежать жуткой кончины… Но вот гриф нырнул с неба и унес в горы жалкий обрывок человеческого тела.

С трудом поднялся судья по ступеням лестницы на третий этаж. Каждый шаг был для него пыткой, и он не раз останавливался, чтобы перевести дыхание. Ноги еле его держали, когда наконец он постучал в дверь.

В прихожей служанки раздували жаровни, чтобы сварить утренний рис.

Судья добрался до спальни. Занавески еще не были раздвинуты, и при свечах комната показалась ему уютной и теплой. Его жены только что встали. Первая сидела за туалетным столиком с открытой грудью, а две других, еще в ночных рубашках, помогали ей причесаться.

Судья тяжело опустился перед чайным столиком. Он снял шапочку и повязку, чтобы потрогать рану. Третья жена с беспокойством спросила:

— Помог ли вам мой пластырь?

— Он просто спас мне жизнь.

— Я была убеждена, что он вам поможет, — обрадовано сказала она, протягивая ему чашку горячего чая и добавила:

— Пойду открыть ставни. Надеюсь, буря закончилась. С наслаждением попивая чай, судья следил взглядом за грациозными движениями первой жены, укладывающей свои длинные косы перед серебряным зеркалом, которое держала вторая жена. Он провел рукой по глазам. В этой мирной обстановке ночные ужасы начинали казаться всего лишь дурным сном.

Первая жена в последний раз пригладила свои волосы и поблагодарила подругу. Застегивая платье на своей красивой груди, она подошла к мужу, чтобы поздороваться с ним. Увидев его измученное лицо, она воскликнула:

— Да вы же умираете от усталости! Чем вы могли быть заняты со вчерашнего вечера? Я видела, как вы копались в сундучке с лекарствами. Кому-то стало плохо?

— Одному человеку было дурно, — не вдаваясь в подробности, ответил судья, — Мне пришлось многим заняться, но теперь все снова в порядке.

— С такой простудой вам не следовало бы бодрствовать всю ночь, — пожурила она его, — Сейчас приготовлю вам кашу, она вас подкрепит, — и, проходя мимо распахнутого окна, выглянула наружу. — Наша дорога домой будет чудесной, — весело заметила она. — День обещает быть великолепным!

Content

Роберт ван Гулик
Ночь в монастыре с привидениями

Глава 1. Таинственный сговор в древней башне; в несуществующем окне судья Ди видит обнаженную женщину

Глава 2. Судья Ди пытается обнаружить померещившееся ему окно; монашек рассказывает историю о духах

Глава 3. Судья Ди задает настоятелю неудобные вопросы; священнослужитель восхваляет мистерию

Глава 4. Судья Ди присутствует на театральном представлении, изобилующем драматическими событиями; молодой поэт говорит дерзости

Глава 5. Поэт Цун читает новые стихи, нравящиеся так же мало, как и предыдущие; судья Ди слышит, как загадочный голос произносит его имя

Глава 6. Судья Ди пробует старое средство; Тао Ган приносит ему свежие сплетни

Глава 7. Учитель Суень говорит об Инь и Ян; судья Ди задает новые вопросы

Глава 8. Судья Ди присутствует на банкете, где ест очень мало; поэт Цун Ли опустошает чарку за чаркой

Глава 9. Судья Ди пробуждается в чужой постели; молодая актриса рассказывает ему о своих любовных увлечениях

Глава 10. Судья Ди проводит неприятные четверть часа; барышня Нгеуян предстает в новом свете

Глава 11. Снова возникает загадочно пахнущая тень; Цун Ли раскрывает судье истинный смысл своих стихов

Глава 12. Тао Ган открывает замки, к которым у него нет ключей; судья Ди последовательно посещает одного мертвого и одного живого

Глава 13. Против священнослужителя выдвинуто тяжкое обвинение; давно умерший кот дает свои показания

Глава 14. Судья Ди делится своими предположениями с учителем Суенем; снова возникает вопрос о неуловимом мо Моте

Глава 15. Судья Ди возвращается в галерею ужасов; у Цун Ли вырываются нежные слова

Глава 16. Белая роза рассказывает судье свою удивительную историю; барышня Тин находит решение своей небольшой личной проблемы

Глава 17. Важный начальник творит чудеса ловкости; Инь и Ян открывают скрытую дверь

Глава 18. Судья Ди получает поздравления от преступника; он выносит приговор, не зная, приведут ли его когда-нибудь в исполнение

Глава 19. Еще одно, и последнее, появление Мо Моте; судья Ди завершает ночь, присутствуя при пробуждении своих жен