Фармер Филип Хосе

Протест

Филип ФАРМЕР

ПРОТЕСТ

(Мир дней — 1)

МИР ВТОРНИКА

Органическое Содружество Земли

Орган Управления Северной Америкой

Штат Манхэттен

Общее население Манхэттена: 2.100.000

Ежедневное население Манхэттена: 300.000

Район Гринвич Виллидж

Дом на пересечении Бликер Стрит и Канала

Кропоткина (в прошлом Авеню Америкас)

РАЗНООБРАЗИЕ, Второй месяц Новой Эры

1330 год Д5-Н1 (День-пять, Неделя-один)

Временной пояс 5, 12:15 утра

1

Когда начинают лаять охотничьи собаки, лиса и заяц становятся братьями.

Сегодня Джефу Кэрду, как той лисе, предстояло услышать собачий лай.

Однако пока, стоя в звуконепроницаемом цилиндре, он еще не слышал ровным счетом ничего. Хотя, если бы он и находился снаружи, все равно вряд ли мог что-нибудь разобрать. Кроме него самого да нескольких органиков-пожарных и работников технических служб — живых людей в городе не было.

За несколько минут до того, как войти в цилиндр и закрыть за собой дверь, Джеф отодвинул скользящую панель на одной из стен. За панелью в нише пряталось крохотное устройство, которое давно уже он подсоединил к сети электропитания. Джеф голосом активировал это устройство, заранее позаботившись о том, чтобы к цилиндру, в котором он сейчас находился, нельзя было приложить «дестоунирующую» силу.

Благодаря этому компьютер, постоянно ведущий наблюдение за всем происходящим в городе, получал информацию о наличии этой силы, даже когда она отсутствовала.

Цилиндр или, как все его называли, «стоунер» Джефа ничем не отличался от таких же цилиндров, принадлежавших каждому здоровому взрослому гражданину. Изготовленный из плотной серой бумаги, с круглым окошком диаметром около фута в двери, он стоял на одной из торцевых поверхностей. Бумажные стенки цилиндра, подвергнутые вечному «окаменению», оставались нерушимыми и постоянно холодными.

Обнаженный, расставив ноги на толстом диске, установленном в центре цилиндра, Джеф ждал. Его надувная копия, из которой воздух сейчас был выпущен, лежала в сумке на полу.

В других цилиндрах, расставленных по комнате, также замерли неподвижные фигуры — жизнедеятельность молекул людей, отправляющихся в стоунер, замедлялась после специальной электромагнитной обработки, в результате которой все тело становилось настолько прочным и твердым, что сломать или даже сжечь его было совершенно невозможно. Только алмазом удалось бы сделать на нем царапину. После подобной обработки температура тела значительно падала, хотя и не до такой степени, чтобы на нем осаждалась находящаяся в воздухе влага.

Внезапно в одном из расположенных в комнате цилиндров, так же как и в сотнях тысяч других точно таких же разбросанных по всему городу, энергия, автоматически передаваемая из дисков, заструилась по замершим, словно статуи, телам. Будто невидимый кий, ударивший в кучу биллиардных шаров, энергия подхлестнула застывшие в неподвижности молекулы. Шары разлетелись врассыпную, подчиняясь законам, установленным матушкой-природой. Сердце окаменевшего человека, ничего не подозревавшего о том, что его биение прервали, завершило очередной удар. В точности через пятнадцать минут после полуночи, люди, населявшие Манхэттен Вторника, больше не представляли собой несъедобные и негниющие тыквы. На протяжении следующих двадцати трех часов и сорока минут они снова будут обычными, уязвимыми земными существами, которых легко можно ранить или убить.

Джеф толчком открыл дверь и ступил на пол просторной подвальной комнаты. Он слегка наклонился, согнувшись в талии, так что висящая на шее идентификационная табличка повисла в воздухе. Затем, когда он снова выпрямился, зеленый диск, окруженный семиконечной звездой, опять успокоился на его солнечном сплетении.

Как только приложили дестоунирующую энергию, полился ровный, не имеющий определенного источника, свет. Как это случалось каждое утро во Вторник, Джеф увидел сплошные, не отбрасывающие теней, светло-зеленые стены, четырехфутовой ширины контуры телеэкрана, свисающего с потолка до самого пола, все тот же толстый коричневатый ковер с рисунком, напоминающим вихрь или водоворот, а также неизменные «стоунеры» — двадцать три цилиндра и ящика, вполне напоминавшие горбы. Двадцать застывших лиц, словно фотографии в рамках, выглядывали из круглых окошек; двенадцать взрослых в вертикальных цилиндрах и восемь юных, лежащих горизонтально в ящиках и молча уставившихся в потолок.

Через несколько секунд после того, как Джеф покинул свой стоунер, одна из женщин — Озма Филлмор Ванг, маленькая, с высокой грудью, худощавая и длинноногая — вышла из своего цилиндра. Широкие, крупные скулы выделялись на ее лице, формой своей напоминавшем сердце. Большие, черные глаза женщины окутывала паутина легких морщинок, а длинные и прямые волосы отливали глянцевым блеском. Озма широко улыбнулась, обнажив крупные, белоснежные зубы.

На ней не было ровным счетом ничего, кроме обычной идентификационной звезды с диском посередине, губной помады на губах и теней на веках. На тело женщины красками было нанесено изображение крупного зеленого кузнечика. Насекомое стояло на задних лапах, а раскрашенные в черный цвет грудные соски Озмы формировали его черные, неподвижно застывшие глаза. Иногда, когда Джеф занимался с женой любовью, ему начинало казаться, что он и в самом деле совокупляется с насекомым.

Озма подошла к нему, и они поцеловались.

— Доброе утро, Джеф.

— Доброе утро, Озма.

Она повернулась и повела его в соседнюю комнату. Джеф протянул было руку, чтобы шлепнуть жену по пышной ягодице, напоминающей формой яйцо, но тут же отдернул руку. Даже самый незначительный стимул мог мгновенно воспламенить ее. Он не сомневался, что Озма может изъявить самое неожиданное желание, вроде того, чтобы заняться любовью прямо здесь, на ковре, перед лицом безмолвных и невидящих свидетелей. Все это, конечно, как-то по-детски беззаботно, но Озма и впрямь во многом очень похожа на ребенка. Ей нравится, когда ее поведение называют ребячеством. Для детей каждая секунда рождает новый мир, который неизменно кажется более удивительным и достойным восхищения, чем предыдущий. Однако… можно ли Озму назвать хорошим художником?

Но какое значение это имело для самого Джефа? Он любил ее такой, какая она есть.

В соседней комнате стояли стулья, диваны, несколько столов и даже стол для пинг-понга. Тут же находился снаряд для спортивных упражнений, бильярдный стол и телевизионные экраны. Одна из дверей вела в спальню, а вторая — в служебные помещения. Выйдя через эту дверь, Озма сразу же повернулась и по ступеням направилась в холл. Слева размещалась кухня. Они прошли направо и, миновав холл, вновь повернули, вступив на еще один лестничный пролет. Наверху располагались четыре спальни, каждая со своей отдельной ванной. Озма прошла впереди мужа в ближайшую спальню, которая автоматически осветилась, едва они переступили порог.

В одном конце этой просторной комнаты, у завешенного шторой окна стояла огромная двуспальная кровать; у противоположной стены, рядом с большим, круглым окном — стол с зеркалом. По соседству размещались полки, уставленные пластиковыми ящиками со щетками, расческами и косметическими принадлежностями. На каждом ящике красовалось имя его владельца.

Еще в одной стене имелось сразу несколько дверей с именами-табличками. Джеф вставил один из уголков своей идентификационной звезды в отверстие той двери, на которой стояло его имя и имя Озмы. Дверь открылась и сразу же зажегся свет, осветивший полки с их личными вещами. Джеф взял с одной из них скомканный в шарик кусок материи, повернулся, и, поместив причудливый мячик между большим и указательным пальцами, несильно щелкнул по нему. Шарик, разбрасывая по сторонам снопы электрических искр, развернулся и превратился в длинную, совершенно гладкую зеленую рубаху. Джеф надел ее на себя и затянул на поясе ремень. С другой полки он снял пару носков и ботинки. Надев ботинки, он закрепил их на ногах, сильно сжав ладонями верхние отвороты, которые при этом герметически закрылись.

Озма, склонившись над постелью, поправляла простыни.

— Все чисто и убрано, как положено, — сказала она.

— Понедельник всегда четко соблюдает установленные домашние порядки. Нам повезло гораздо больше, чем многим, кого я знаю. Остается только надеяться, что Понедельник не переедет в другой дом.

Повернувшись, Озма произнесла специальное кодовое слово. Стена сразу же заискрилась светом и ожила: на ней появилось трехмерное изображение джунглей, составленное из гигантских травянистых растений, напоминающих огромные лезвия. Несколько лезвий наклонились, и из-за них показалось какое-то существо с выпуклыми черными, как у насекомого, глазами, уставившимися на них. Антенна на голове существа слегка подрагивала. Подняв заднюю ногу, оно потерлось выпуклой жилой о траву. В комнате прозвучало стрекотание кузнечика.

— Выключи, ради Бога! — взмолился Джеф.

— Это помогает мне заснуть, — ответила Озма. — Правда, сейчас я не могу сказать, что мне хочется спать.

— Я предпочел бы подождать до тех пор, пока мы хорошенько не отдохнем. Так всегда лучше выходит.

— Не знаю, не знаю, — сказала Озма. — Почему бы не подойти к проблеме по-научному? Давай поставим опыт. Сделаем это один раз перед сном, а второй после, а уж потом сравним.

— Поверь мне, я знаю: это две разные вещи.

— Что мы тут беседуем, словно декабрь с апрелем, дорогой?

Озма легла на кровать, широко разбросав руки и ноги.

— Храм Экстаза не защищен и перекидной мостик опущен. Вперед, сэр Галахад [в средневековых легендах Британии, образующих т. н. «артуровский цикл», рыцарь, сын Ланселота; единственный, кому явился Священный Грааль; воплощение отваги и благородства], вонзите свое верное копье.

— Боюсь, могу угодить в ров с водой, — улыбаясь, подыграл ей Джеф.

— Ах ты, бездельник! Опять хочешь меня с ума свести? Давай вонзай, ты, малодушный рыцарь, или опущу на тебя чугунные решетки!

— Ты что, опять смотрела повтор «Рыцарей Круглого Стола»? — спросил он.

— Они меня возбуждают. Как вспомню: все эти дикие мужчины на лошадях и девицы, которых соблазняют трехглавые людоеды. И все метают копья. Ну давай, Джеф! Поиграй со мной!

— Где тут мой Святой Грааль? — произнес он, опускаясь, и шутливо добавил: — Или это более походит на Святую кашицу?

— Ну что я могу поделать, если я переполнена? Если будешь и дальше тянуть, я тебя разукрашу и спущу в туалет. Не порти настроение, Джеф. Я люблю пофантазировать.

«Куда же делся старый, добрый, незатейливый секс?» — подумал про себя Джеф, а вслух произнес:

— Я только что принял обет молчания. Чем я хуже безумного монаха из Шервудского Леса. Вот и зови меня так.

— Продолжай, продолжай, ты же знаешь, я обожаю, когда ты произносишь грубости…

Спустя пятнадцать минут Озма продолжала их обычный разговор:

— Ты уже обратился за разрешением?

— Нет, — тяжело дыша, ответил Джеф. — Забыл.

Она перевернулась, чтобы видеть его лицо.

— Ты же говорил, что хочешь иметь ребенка.

— Да. Только… ты знаешь, у меня было так много неприятностей с Ариэль. Все время сомневаюсь, нужно ли заводить еще одного.

Озма нежно потрепала его по щеке.

— Твоя дочь — замечательная женщина. Так в чем дело?

— После того, как умерла ее мать, неприятностей более чем достаточно. Она сделалась очень нервной, зависимой. К тому же Ариэль слишком ревнует меня к тебе, хотя какие у нее могут быть для этого основания?

— Не думаю, что ты прав, — заметила Озма. — Ну, да дело не в этом. Я спросила, в чем состоят неприятности. Так в чем? Ты что-то скрываешь от меня?

— Нет.

— Ну ладно, поговорим обо всем за завтраком, — сказала она, — если, конечно, ты можешь подождать. Знаешь, я была уверена, что ты хочешь ребенка. Хотя у меня самой и были некоторые опасения. Я — художница, и должна все отдавать своему искусству, конечно, за исключением того, что я, кстати сказать, с большой радостью, даю тебе. Но ребенок? Скажу честно, я не очень уверена, что это нужно. Тогда…

— Да, да, мы не раз говорили об этом, — вставил Джеф, подражая хриплому голосу жены, звуки которого иногда напоминали скрежет шлифовального круга при соприкосновении с камнем. — Каждая женщина является творцом в том смысле, что она способна создать шедевр — родить ребенка. Однако не все женщины могут считаться хорошими художницами. Но я именно такая. Хотя рисованием для меня вся жизнь не исчерпывается.

Озма ударила его по руке своим маленьким кулачком.

— В твоем исполнении мой голос звучит слишком уж помпезно.

— Вовсе нет, — Джеф поцеловал жену. — Спокойной ночи. Поговорим потом.

— Так и я о том же. Скажи только сегодня ты, наконец, подашь прошение?

— Обещаю.

Хотя у них имелась возможность послать прошение по телевизионному каналу — благо мониторов в комнате было более чем достаточно — шансы существенно возрастали в том случае, если бы Джеф воспользовался своими связями как органик (эвфемизм — служащий полиции, защищавшей интересы «органического» правительства). Джеф вполне мог бы добиться личной встречи с одним из высоких чинов Бюро Воспроизводства, которому в свое время он оказал немало услуг. В этом случае запрос пошел бы в обход медлительных официальных каналов. Но и тогда прошло бы никак не меньше субгода, прежде чем Бюро вынесло бы свое решение. Впрочем, Джеф не сомневался, что ответ будет положительным. За то время, пока прошение будет рассматриваться, он мог бы передумать и отозвать его.

Озма, конечно, при этом сильно рассердится. Значит, необходимо придумать веское оправдание. Да и вообще, многое еще может случиться до дня Страшного суда.

Озма быстро заснула, а он еще некоторое время лежал с закрытыми глазами, перед которыми стояло лицо Ариэль. Совет иммеров отклонил его запрос о возможности посвящения Озмы. Он этого и ожидал, надеясь, правда, что аналогичная просьба в отношении Ариэль будет удовлетворена. Дочь иммеров, она неизменно проявляла интеллигентность, легко адаптировалась и имела все основания на право приобщения к иммерам. Существовало, правда, одно… в некоторых вопросах она демонстрировала определенную психическую неустойчивость. По этой причине Совет мог и отклонить ее просьбу. Джеф никогда не ставил под сомнение тот факт, что Совет должен проявлять большую осторожность. Но сейчас Джефа мучила душевная боль.

Иногда он искренне желал, чтобы Джильберт Чинг Иммерман не изобретал своего эликсира, или химической смеси, или, как уж это назвать по-научному, того, что замедляет старение человека. Он жалел также и о том, что Иммерман — раз уж он много обвеков тому назад открыл свой эликсир и теперь с этим поделать ничего нельзя — не сделал его достоянием общественности. Но Иммерман после долгих и мучительных раздумий все-таки посчитал, что его изобретение не способно принести добро человечеству в целом.

В результате получилось так, что общество стоунеров устранило многие поколения, которые могли появиться на свет, если бы сами стоунеры не были бы изобретены. Для достижения физиологически полноценного двадцатилетнего возраста человеку необходимо было провести на земле сто сорок облет. Таким образом, каждые сто сорок лет терялось шесть поколений. Кто мог точно сказать, сколько гениев и святых, не говоря уж об обычных людях, не появились на свет после перехода на новую систему? Кто знает наверняка, сколько возможностей упустило человечество на пути прогресса науки, искусства и политического устройства?

Иммерман считал, что существующая ситуация весьма плоха. Однако, если скорость старения и рождения повысить в семь раз, потери стали бы еще большими. В этом случае общество в целом, именуемое Органическим Содружеством Земли, сделалось бы еще более статичным, и изменения в нем стали бы протекать еще более вяло.

Было или нет решение Иммермана правильным с этической точки зрения, он принял его. В результате сегодня существовало секретное, скрытое сообщество — семья иммеров.

Однако Иммерман оказался не столь самолюбивым, чтобы держать секрет при себе и поделиться им только с потомками и посвященными в семью. Тогда иммеры непременно превратились бы в потенциальных революционеров и противников правительства. Неизбежно началась бы медленная, едва уловимая по внешним признакам революция, в процессе которой они внедрились бы в верхние и средние эшелоны Содружества. Добившись власти, иммеры, конечно, не стали бы менять структуру правительства. У них не было желания отменять стоунеры. Единственное, от чего они страстно хотели избавиться, так это постоянное, пристальное наблюдение правительства за своими гражданами. Это не только сильно докучало людям, но и унижало их человеческое достоинство. Кроме того, подобное положение ни в коей мере не вызывалось необходимостью, хотя правительство и утверждало, что это так.

«Только находясь под надзором вы можете стать свободными», — так звучал один из выдвинутых им лозунгов. Именно он чаще других встречался на уличных транспарантах.

Джеф Кэрд впервые услышал об обществе иммеров от своих родителей, когда ему исполнилось восемнадцать лет. Он предстал перед Советом, который, проверив его устойчивость, признал состояние юноши более чем удовлетворительным. Джефа спросили тогда, не хочет ли он стать иммером. Он, конечно же, изъявил такое желание. Кто же откажется от возможности прожить более долгую жизнь? И какой интеллигентный молодой человек не хочет работать для того, чтобы добиться большей свободы и занять приличную, связанную с получением властных полномочий должность?

Только спустя несколько сублет Джеф понял, какое беспокойство испытывали его родители, раскрывая перед ним тайну иммеров. А что если в силу каких-либо внутренних противоречий, о которых они могли просто не подозревать, сын вдруг отказался бы присоединиться к тайному братству? Даже несмотря на то, что вероятность предательства со стороны Джефа была ничтожной. Совет иммеров не позволил бы ему оставаться в живых. Тогда его ждала бы незавидная судьба: глубокой ночью его похитили бы сонного и подвергли процедуре окаменения, после чего упрятали бы так, что никто и никогда не смог бы найти никаких следов. Несомненно, для родителей подобный поворот стал бы жестоким ударом.

Когда в один прекрасный момент Кэрд осознал истинное положение вещей, он спросил у родителей, как они повели бы себя в случае его отказа приобщиться к иммерам. Восстали бы они против тайного общества?

— Отказался бы? — переспросил отец. — Но так еще никто не поступал.

Кэрд ничего не ответил, только засомневался про себя: может быть, на самом деле люди, отвергнувшие столь заманчивое предложение, существовали, просто об этом не знал никто, кроме их ближайших родственников.

Когда Кэрду исполнилось девятнадцать лет, к нему обратился его дядя, который являлся органиком и которого сам Кэрд подозревал в принадлежности к Совету иммеров Манхэттена. Он спросил тогда, не хочет ли племянник стать тем, кого называли нарушителем дня. Но не обычным нарушителем дня — рядовым преступником, которых и без того было немало, а тем, который попадет под опеку и охрану общества иммеров. Это означало, что каждый день у него будут новые документы, ему разрешат иметь много разных профессий и он сможет в тех случаях, когда пользоваться записанными сообщениями небезопасно, передавать сведения от Совета одного дня Совету другого, последующего дня, в устной форме.

В восторге от столь привлекательного и неожиданного предложения, полный энтузиазма, юный Кэрд заявил, что он определенно хочет стать нарушителем дня, дэйбрейкером [от англ. day — день, breaker — нарушитель].

2

С этими мыслями Кэрд, наконец, заснул. Последнее время ему постоянно снился один и тот же сон, каждый раз, словно многосерийный фильм, продолжавшийся с того места, где он прервался ранее. Однако в эту ночь фрагмент, который он наблюдал, оказался весьма необычным. Джеф сидел в каком-то помещении, бывшем — в этом, непонятно почему, он был уверен — частью давно заброшенной канализационной системы, разрушенной и засыпанной первым великим землетрясением, поразившим Манхэттен. Комната находилась почти посередине большого горизонтального сливного туннеля, заблокированного с обоих концов, — попасть в нее можно было только по ступенькам лестницы, проложенной в вертикальной шахте. Комната освещалась открытой, старинной, напоминающей пузырь лампой — такими уже несколько тысяч сублет не пользовались — и она казалась Джефу очень архаичной.

Несмотря на то, что лампа светила довольно резко, она все же не могла рассеять поднимавшийся со всех сторон темный туман, который то немного отступал, то надвигался новой волной.

Джеф сидел в тяжелом деревянном кресле рядом с большим, круглым, тоже деревянным столом. Он сидел и ждал прихода других людей. В то же время он стоял в стороне, в клубах стелющегося тумана, наблюдая за самим собой, сидящим за столом.

Вошел Боб Тингл — медленно, будто передвигаясь по пояс в воде. В левой руке он держал портативный компьютер, на котором сверху вращалась тарелка микроволновой антенны. Тингл кивнул тому Кэрду, который сидел в кресле, поставил компьютер на стол и сел. Тарелка перестала вращаться, обратив свою впалую поверхность на выпуклое лицо Джефа.

Следом за ним в комнату вошел плавно, словно вплывая, Джим Дунски с фехтовальной рапирой в левой руке. Он кивнул им обоим и, направив рапиру на Кэрда за столом, тоже сел. Предохранительный колпачок на конце рапиры растаял, и ее острие засверкало, как дьявольский глаз.

Ковыляя, появился Уайт Репп с серебристой, в форме пистолета телевизионной камерой-передатчиком. Невидимые, как в салуне, вращающиеся двери бесшумно вернулись на место. Ковбойские сапоги на высоких каблуках делали его выше остальных. Блестки, разбросанные по его костюму образца Дикого Запада, сверкали не хуже кончика рапиры. На огромной шляпе, напоминавшей перевернутый кверху дном десятигаллоновый ковш, красовался посередине яркий голубой глаз, обрамленный красным треугольником. Покачнувшись, он подмигнул разок Кэрду, а затем неподвижно, не прикрытый веком, уставился на него.

Репп сел, направив камеру на Джефа и положив указательный палец на кнопку пуска.

Пошатываясь, ввалился Чарли Ом, одетый в перемазанный белый передник поверх костюма. В одной руке он держал бутылку виски, в другой — небольшую рюмку. Усевшись, Чарли наполнил ее и молча предложил Кэрду.

Тот Кэрд, что стоял поодаль, в тумане, почувствовал, как по его ступням от пола поднимается какая-то вибрация. Ощущение было такое, будто до него дошла волна далекого землетрясения или пол сотрясается после удара грома.

В комнате с таким видом, словно перед ним простиралось Красное море, появился Отец Том Зурван. Его длинные каштановые волосы волнами спускались до самого пояса, подрагивая, словно дикие змеи в клубке. На лбу у него красовалась большая оранжевого цвета буква «S» — первая в слове «Символ». Кончик носа был размалеван ярко-голубой краской, губы окрашены в зеленый цвет, а усы — в голубой. Ниспадавшая до пояса каштановая борода поблескивала вплетенными в нее кусочками алюминиевой фольги, вырезанной в форме бабочек. Белую, спускавшуюся почти до пят накидку украшали большие красные круги, обрамлявшие шестиконечные, голубого цвета звезды. На идентификационный диск Отца Тома была нанесена лежащая на боку и открытая с одной стороны цифра 8 — символ прерванной бесконечности. В правой руке он держал длинную дубовую трость, слегка изогнутую на верхнем конце.

Отец Том Зурван остановился, зажал свой пастуший посох под мышкой и, сведя вместе кончики большого и указательного пальцев правой руки, образовал с их помощью характерный овальный знак; затем он трижды вписал в его пространство средний палец левей руки. Немного помедлив, он произнес:

— Не мог бы ты говорить правду и только правду?

Снова взяв трость в руку. Отец Том подошел к свободному креслу и сел, положив посох на стол таким образом, что изогнутый его конец указывал на Кэрда.

— Простите меня, отец! — произнес Кэрд, сидящий за столом.

Отец Том, улыбнувшись, еще раз повторил только что проделанный жест. Однако если в первый раз он показался Джефу непристойным, то теперь смотрелся скорее как благословение. Его можно было принять и за приказ, призывающий излить душу, выпустить на волю все затаенные, не дающие покоя мысли.

Последним в комнате появился Вилл Ишарашвили, одетый в зеленую робу, отделанную коричневыми полосами, и шляпу фасона «дымчатый медведь», составлявшие форму рейнджеров-лесничих из района Центрального Парка. Ишарашвили уселся в кресло и уставился на Джефа. Теперь все собравшиеся пристально смотрели на Джефа Кэрда, сидящего за столом. Все их внимание принадлежало ему.

— Ну, что же нам теперь делать? — вопрос этот они задали все хором.

Джеф проснулся.

Несмотря на то, что кондиционер работал на полную мощность, Джеф весь вспотел, и сердце билось учащенно.

— Может быть, я принял ошибочное решение, — пробормотал он. — Наверно, надо было оставаться в одном дне, быть единственным Джефом Кэрдом.

Мерный шум уборочных машин на улице убаюкал Джефа, и он снова заснул.

Утром, сидя за завтраком, Кэрд смотрел через окно на окруженный забором задний двор, в одном углу которого находился хозяйственный сарай, в другом — гараж, а в третьем — сад. В центре стоял маленький, однокомнатный домик из прозрачного пластика — студия, а в десяти метрах к западу от нее росла большая яблоня, усыпанная плодами. Однако прохожие, не знакомые с Озмой и ее причудами, вряд ли смогли бы определить, что за дерево возвышалось во дворе. Каждое яблоко было раскрашено Озмой на свой лад, а все вместе они создавали впечатление единого, цельного произведения, эстетически весьма привлекательного. Краску с яблок смыть было не так-то просто, но они вполне годились в пищу — ваза с фруктами стояла на столе.

Однажды Озма согласилась с желанием Джефа самому украсить кухню, и он оформил стены четырьмя картинами времен династии Танга [китайская императорская династия 618–907 гг. ], которые вносили дополнительное светлое ощущение. Джефу нравилась китайская манера письма, ощущение спокойствия и вечности, неизменно исходящее от изображенных на картинах человеческих фигур; они всегда размещались, немного в отдалении, небольшие, но очень существенные с точки зрения общего замысла. Люди на китайских картинах никогда не представали повелителями природы, наоборот, они являлись неотъемлемой частью окружающих их гор, лесов и водопадов.

Хотя у Озмы в роду было гораздо больше, чем у Джефа, китайских предков, она не уделяла этому обстоятельству сколько-нибудь заметного внимания. Она всегда вела себя как эксцентричная и даже немного агрессивная представительница культуры Запада.

Озма включила стоявший в углу магнитофон, чтобы проверить, не оставила ли Среда каких-нибудь сообщений. Ничего не было, так что, судя по всему, у Среды не было жалоб по поводу чистоты и порядка в доме.

Звонок в передней прервал завтрак. Озма, облаченная в рубашку до колен — столь тонкую и прозрачную, что она с таким же успехом могла бы вовсе не надевать ее, — вышла открыть дверь. Как и ожидал Джеф, пришли капрал Хиат и агент первого класса Сангалли. Одеты они были одинаково: зеленые фуражки с длинными черными козырьками, зеленые робы с эмблемой Санитарного отряда штата Манхэттен, у крашенные нашивками званий и наградными значками, коричневые сандалии и желтые перчатки.

Озма приветствовала их, сделав недовольное лицо по поводу их звучного, пьяного сопения, пригласила войти и предложила гостям кофе. Оба отказались и сразу же приступили к делу, бросившись вытирать пыль, мыть пол, натирать его мастикой и чистить мебель пылесосом. Озма вернулась за стол.

— Почему они не могут прийти позже, когда нас уже нет?

— У них свой план, надо многих обслужить. К тому же бюрократия установила именно такой порядок.

Джеф поднялся наверх, почистил зубы и втер в лицо крем, удаляющий растительность. Лицо, смотревшее на него из зеркала, показалось ему очень сумрачным и осунувшимся. Длинные, темные волосы стянуты узлом Психеи. Над орехового цвета глазами нависли тяжелые брови. Длинный нос на конце загибался крючком, ноздри нервно подергивались. Выступающая челюсть, округлый, словно разделенный надвое подбородок.

— Я похож на полицейского, — прошептал он. — Я и есть полицейский. Правда, не всегда и не все время.

Он напоминал также большую черную беспокойную птицу. О чем было волноваться? Кроме того, что его могут поймать? Кроме Ариэль?

Джеф принял душ, попрыскал подмышками дезодорантом, прошел в спальню и натянул голубую рубаху, украшенную черными трилистниками. Трефы — такой же символ можно увидеть на пачках игральных карт. Кто он? Джокер? Или трефовый валет? А может быть, и то, и другое? Джеф не знал, кто придумал для органиков столь странную эмблему. Наверняка какой-нибудь бюрократ, считающий себя личностью проницательной и утонченной. Органики, полицейские, обладали настоящей властью, как и трефы.

Джеф подхватил сумку через плечо и спустился по лестнице вниз. На экране рядом с главным входом светилось сообщение. Озма просила его перед уходом заглянуть в ее студию. Она сидела на высоком табурете внутри однокомнатного прозрачного здания. Услышав, что он пришел, Озма положила на стол увеличительное стекло, которое держала в руке. Кузнечик, которого она рассматривала, находился в состоянии окаменения, видимо, для того, чтобы легче было его раскрашивать и чтобы своими движениями он не мешал этому действу. Усики насекомого были раскрашены в желтый цвет, голова — в бледно-оранжевый. Тело отливало ярким фиолетовым цветом с желтыми прожилками, а ноги покрывала иссиня-черная краска. На глаза была нанесена смесь розового с лиловым, причем краска подбиралась так, чтобы она обеспечивала прохождение солнечных лучей только в одном направлении.

— Джеф, я хотела, чтобы ты взглянул на мою последнюю работу. Нравится?

— Цвета не дисгармонируют. По крайней мере, по современным стандартам.

— Это все, что ты можешь сказать? Тебе не кажется, что это вызовет сенсацию? Разве этим я не совершенствую детище природы? По-твоему, это не настоящее искусство?

— Никакой сенсации из этого не получится, — сказал он. — Господи, на Манхэттене никак не меньше тысячи разрисованных кузнечиков. Все к ним привыкли, а экологи и без того уже утверждают, что ты нарушаешь природный баланс. Во-первых, это — мучение для насекомых, а во-вторых, птицы не станут есть их, поскольку они выглядят словно отравленные.

— Искусство призвано ублажать или заставлять думать. Может быть, то и другое одновременно, — заявила Озма. — Чувства я оставляю тем художникам, кто еще не достиг подлинного мастерства.

— Тогда зачем ты спрашиваешь меня, вызовет ли твоя работа сенсацию?

— Я, конечно, говорю не о тех впечатлениях, которые связаны с испугом, поруганием или просто ощущением чего-то необычного. Я имею в виду понимание приобщенности к чему-то действительно значительному с эстетической точки зрения. Чувство того, что Бог, как и положено, находится на небесах, но главное слово все-таки остается за человеком. О, ты понимаешь, о чем я говорю!

— Конечно, — Джеф улыбнулся жене и поцеловал ее в губы. — Когда ты перейдешь на тараканов? Бог создал их настоящими уродцами, и они так нуждаются в том, чтобы человек сделал их более красивыми.

— А где я возьму их на Манхэттене? Не иначе, как придется отправиться в Бруклин. Считаешь, я должна это сделать?

— Не думаю, что власти похвалят тебя за это, — смеясь, заметил Джеф.

— Прежде чем отпускать пойманных тараканов, я могла бы их стерилизовать. Ты действительно полагаешь, что тараканы уродливы? Если встать на другую точку зрения, начать мыслить иными категориями, посмотреть на эти существа с позиции религии, они покажутся прекрасными. Может, благодаря моему искусству люди узнают и оценят их истинную красоту. Увидят в них настоящие жемчужины природы, каковыми тараканы безусловно являются.

— Разглядят в них эфемерную классику, — добавил Кэрд. — Подлинное произведение античности.

Озма с улыбкой взглянула на него.

— Думаешь, твои слова звучат саркастически. На самом деле, не исключено, что ты не столь уж далек от истины. Мне очень нравятся подобные формулировки. Надо воспользоваться ими на лекции. Кстати, они не такие эфемерные. Я хочу сказать, что насекомые умрут, а мое имя будет продолжать жить. Люди уже называют их озмами. Ты не видел в «Таймс» раздел, посвященный искусству? Великий Сэт Фанг назвал их озмами. Он сказал…

— Мы с тобой вместе читали эту заметку. Никогда не забуду, как ты хохотала.

— Обычно он ведет себя как сопляк, но иногда все-таки бывает прав. Да, я тогда была очень возбуждена!

Озма наклонилась, чтобы приложить к насекомому микроскопической толщины кончик своей кисточки. Черная краска капнула в дыхальца, прошла по трубочкам, передающим воздух в трахею, а затем по дыхательным путям к внутренним органам. Один химик из Колумбийского университета специально для нее разработал краску, позволяющую кислороду поступать в дыхательные органы насекомых.

Кэрд бросил взгляд на окаменевших мелких богомолов, разложенных на одном конце стола, и сказал:

— Для них и зеленый достаточно хорош, должен я заметить. Не зря Бог сделал их именно такими. Ну зачем же золотить лилию?

Озма, напрягшись, выпрямилась. Ее черные глаза расширились, губы скривились.

— Ты что хочешь испортить мне настроение? Тоже мне критик! Неужели не можешь просто разделить со мной мою радость и оставить при себе свои невежественные суждения?

— Ну, ну, — поспешно сказал Джеф, прикасаясь к плечу жены. — Ты же сама требуешь, чтобы всегда говорили правду в ничего не скрывали. Сама говоришь, что надо открыто выражать свои чувства. Я счастлив, оттого, что ты счастлива в своей работе…

— Искусство — это не работа!

— Ну хорошо, в искусстве. Я рад тому, что ты пользуешься такой известностью у публики. Прости меня. Ну что я могу знать?

— Позволь мне, ты, полицейский, сообщить тебе кое-что! Изучая насекомых, я многое узнала. Известно ли тебе, что внешние формы насекомых — пчелы, осы, муравья — все представляют собой общества, в центре которых стоят женские особи? Самцы у них используются только для оплодотворения.

— Да? — усмехаясь, спросил он. — И что, по-твоему, это означает?

— Мы, женщины, могли бы посчитать, что энтомология является ключом к будущему?

Она разразилась смехом, одной рукой обнимая мужа, а во второй продолжая держать кисть, тонким шлангом соединенную с каким-то прибором на столе. Джеф поцеловал жену и подошел к настенному экрану. Гнев Озмы явился и исчез, словно прилив мимолетного тепла, не способный причинить ни малейшего вреда. Включив экран звуком своего голоса, он спросил о предстоящем на сегодня расписании. Он, наверное, более других жителей Вторника нуждался в подобном напоминании.

В 7:30 вечера они с Озмой должны быть на артистической вечеринке. Это означало, что в течение двух часов, а то и дольше, предстоит стоять, пить коктейли и разговаривать с людьми, большинство из которых самые настоящие ничтожества. Однако там будет и несколько человек, беседа с которыми наверняка доставит ему удовольствие.

Джефу предстояло свидание за ленчем с Энтони Хорн, комиссар-генералом органиков Манхэттена. Он сомневался, что им предстоит обсуждать полицейские проблемы. Энтони была иммером.

В расписании стоял также пункт: встреча с майором Валленквистом по делу Янкева Гриля. Джеф нахмурился. Этот человек был гражданином Понедельника. Каким образом его имя могло попасть в досье полиции?

Кэрд вздохнул. Янкев Гриль. Джеф даже не знал, как выглядит этот человек. Ну что же, сегодня предстоит познакомиться.

3

Поцеловав Озму на прощание, Джеф вывел из гаража один из шести стоявших там велосипедов. Проехав всего несколько метров, он понял, что люди из Понедельника забыли смазать оси педалей: колеса безбожно скрипели. Джеф тихонько выругался. Придется оставить на магнитофоне сообщение с предложением Понедельнику выполнять свои обязанности и соблюдать установленный порядок, подумал он. Хотя с другой стороны, решил Джеф, упущение не столь уж серьезно, чтобы поднимать из-за него шум. Надо будет сообщить механику — пусть займется состоянием машин в гараже. Может, и не следовало бы этого делать, но какая польза от его положения детектива-инспектора, если иногда не позволять себе некоторых привилегий?

Нет. На таком велосипеде ехать нельзя. Все прохожие только и будут, что ворчать на него из-за этого раздражающего скрипа. Он вернулся в гараж и взял другой велосипед. Однако и этот тоже скрипел. Проклиная все на свете, он вывел третий — последний из стоявших в гараже велосипедов подходящего размера — и уселся на него.

— Встань нормально! Ты выглядишь как корова! И рубашку надень! — закричал он Озме, заметив, что та, глядя на него, буквально изогнулась от приступа смеха.

Озма, не переставая смеяться, погрозила ему пальцем.

— Что за отношения у нас, — пробормотал Джеф себе под нос.

Он ехал вдоль белого частокола по Бликер Стрит, потом свернул на велосипедную дорожку, которая тянулась параллельно каналу. Двое мужчин, которые, стоя на набережной, ловили рыбу, проводили его взглядами. Кэрд продолжал путь. На велосипедной дорожке, хотя это и противоречило правилам, как всегда было довольно много пешеходов. Те из них, кто замечал на его груди полицейскую эмблему, уступали ему путь, однако дорожку при этом покидать не собирались. Другие не удосуживались проделать даже это.

Пора наводить здесь порядок, отметил про себя Джеф. Однако будет ли от этого толк, ведь пешеходам придется заплатить лишь незначительный штраф. Да уж. Его дочь, Ариэль, историк, рассказывала ему о том, что жители Манхэттена традиционно без почтения относились к правилам дорожного движения. Даже сегодня, когда общее уважение к закону весьма велико, совершается так много мелких нарушений, что органики обычно просто стараются не замечать их.

За ночь воздух немного охладился, но сейчас становилось все жарче. Однако заметный, прохладный ветерок, что-то около пятнадцати миль в час, помогал ему двигаться вперед, обдавая при этом живительной прохладой. Небо над головой было совершенно безоблачным. Дождь не шел уже двенадцать дней, причем восемь раз за это время термометр поднимался выше 112 градусов по Фаренгейту. Джеф по-прежнему крутил педали, ловко объезжая пешеходов и время от времени посматривая на гладь канала — футов на десять ниже уровня мостовой. По каналу в обе стороны плыли лодки и надувные водные велосипеды. Встречались и небольшие баржи — их тянули маленькие буксиры, отбрасывающие водяную реактивную струю. Вдоль дорожки стояли в основном двухэтажные строения самых различных архитектурных стилей, то и дело перемежаемые шестиэтажными жилыми домами или небольшими коммунальными универмагами. Вдали, справа возвышалось гигантское сооружение — единственный небоскреб на всем острове, известный под названием Башни Тринадцати Принципов. Центр этого сооружения приходился на то место, где некогда возвышался Эмпайр Стэйт Билдинг, знаменитый небоскреб, разрушенный пять веков тому назад.

Джеф Кэрд уже миновал двенадцать мостов через канал, когда в шестидесяти футах впереди он заметил прохожего, бросившего на мостовую банановую кожуру. Джеф посмотрел по сторонам, но ни одного органика вокруг он не заметил. Может быть, действительно, правду говорят, будто органиков можно встретить везде, за исключением тех мест, где они в самом деле нужны. Ничего не попишешь — придется этим делом заняться ему самому. Джеф взглянул на наручные часы. Чтобы вовремя доложить о своем прибытии, у него оставалось всего пятнадцать минут. «Опять опоздаю, — подумал он. Ну, ничего, простят — на сей раз причина уважительная».

Джеф затормозил и остановился. Нарушитель, низкорослый худощавый мужчина с бледным лицом — уже эти обстоятельства сами по себе способны вызвать подозрение — неожиданно для себя обнаружил рядом полицейского. Он замер, а потом, ухмыльнувшись, принялся глазеть по сторонам. Сняв с головы огромную, коричневую, защитную шляпу, под которой открылась беспорядочная копна каштановых волос, он напряженно ждал.

— Она просто выпала у меня из руки, — жалобно протянул он. — Я собирался ее поднять.

— Именно поэтому вы и пошли в другую сторону? — заметил Кэрд.

— Вы находитесь уже в двенадцати футах от брошенного мусора. Кстати, около стены имеется урна.

Кэрд указал на вмонтированный в стену телеэкран.

НЕ МУСОРИТЬ

ГРЯЗЬ — ЭТО НЕЭСТЕТИЧНО

АНТИСОЦИАЛЬНО

НЕЗАКОННО

О ВСЕХ ПРЕСТУПЛЕНИЯХ СООБЩАТЬ

ПО КАНАЛУ СВЯЗИ 245-5500

Кэрд ногой откинул стопор и, поставив велосипед и открыв сумку в корзине, покоящейся над передним колесом, извлек из нее ярко-зеленую коробочку. Выдвинув из нее экран, он произнес:

— Пожалуйста, вашу идентификационную карту.

Продолжая держать в руке так и не надкушенный банан, нарушитель приподнял висящую на шее табличку. Кэрд подтянул к себе цепочку и закрепленную на ней семиугольную звезду, обрамленную диском. Один из остроконечных выступов звезды он вставил в прорезь коробки.

На экране появилось:

ДОРОТИ ВУ РУТЕНБИК

CZ-49V-27-8b-WAP412

Кэрд пробежал глазами по строкам биографии и взглянул на дополнительные данные, высветившиеся на экране вслед за именем и номером нарушителя. За Рутенбиком числилось четыре ранее совершенных нарушения, однако все они относились к проявлениям сентиментальности и никак не были связаны с замусориванием улиц. Таким образом, ни предыдущие правонарушения Рутенбика, ни его сегодняшний проступок не давали Кэрду достаточных оснований для установки наблюдения за ним со спутника.

Нарушитель придвинулся, чтобы тоже посмотреть на экран.

— Простите меня, офицер, — попросил он.

— А вы подумали о своих согражданах? Что, если кто-нибудь из них поскользнулся бы на брошенной вами кожуре?

— Да, да, я виноват. Не подумал. Понимаете, офицер, у меня так много забот. У меня больной ребенок и жена пьет. Два раза я опоздал без уважительной причины — так посчитало начальство. Что они могут знать? Я только и думаю, что о своих неприятностях. У вас ведь тоже свои проблемы. Или, раз вы органик, у вас и забот никаких нет. Но поверьте, у меня их хватает. Да и у всех достаточно. Простите меня. Это не повторится.

Кэрд, почти приложив губы к передней стенке коммуникационного блока, вызвал архивную службу. На экране появилась полная информация из личного дела Рутенбика, из которой следовало, что тот уже не раз представал перед органиками с теми же оправданиями. Кроме того, оказалось, что детей у Рутенбика нет, а жена оставила его три недели назад.

— Если вы не разрешите мне сейчас уйти, я опять опоздаю, и мне опять срежут кредит. Я этого не вынесу, у меня сейчас очень маленький заработок. Семья едва перебивается.

Государство гарантирует всем гражданам минимальный прожиточный минимум. Рутенбик знал, что Кэрд проверил его рассказ и все-таки продолжал врать. А ведь для него не было секретом, что будучи пойманным на лжи, он лишится по крайней мере еще одного кредита.

Кэрд вздохнул. Ну что заставляет людей так себя вести?

Праздный вопрос. Уж об этом Кэрду следовало бы знать. Сам-то он ведь преступник куда белее серьезный, чем Рутенбик, который на самом деле совершил лишь небольшие правонарушения. Но Кэрд все же верил — по крайней мере он всегда убеждал себя в этом, — что между ним и другими преступниками существует большая разница. По его убеждению, от обычных правонарушителей он принципиально отличался. К тому же, если из-за неуместного сочувствия он отпустит Рутенбика, то сам подвергнется опасности. Несомненно, его нарушение было не только оскорбительным, но и опасным.

А я никому не причиняю вреда.

По крайней мере — сейчас. Но если поймают меня, многим не поздоровится. Джеф достал из сумки фотоаппарат и, удерживая его двумя пальцами и прицелившись сквозь крошечное увеличительное стекло, нажал на спуск. Через секунду появилась фотография, которую он вставил в другую щель коммуникационного блока. На дисплее появилось сообщение о том, что фотография передана и внесена в соответствующий файл и что виновный действительно Рутенбик. Кэрд зачитал информацию об обвинении, назначенном им Рутенбику, в коммуникатор. Спустя несколько секунд экран вновь ожил, и на нем возникло сообщение о фиксации обвинения в архиве и на личном идентификационном диске нарушителя.

Кэрд протянул диск Рутенбику.

— Сейчас я вас отпускаю, — сказал он. — Вам не обязательно представать перед судом немедленно. Можете явиться после работы. Бросьте кожуру куда положено и можете идти.

Лицо Рутенбика вполне соответствовало его жалобному хныканью. Оно было вытянутым и узким. Тонкий нос, свисающий вниз, тесно посаженные маленькие водянистые голубоватые глаза, короткая челюсть и подбородок, которому не удалось оформиться в материнском чреве. Сутулые плечи, непричесанные волосы и изношенная рубаха дополняли его портрет. От подобного неряхи Кэрд вряд ли мог ожидать чего-нибудь, кроме подобострастия. Действительно, о том, что произошло дальше, он не мог и подумать.

Рутенбик расправил цепочку с идентификационной табличкой на шее и, опустив глаза, зашагал прочь. Внезапно он резко повернулся и издал жуткий вопль. Его лицо хорька превратилось вдруг в нечто, напоминающее морду разозленной дикой кошки. Он сильно толкнул пожилую женщину, которая как раз в это время оказалась между ним и Кэрдом. Та рухнула на Джефа, повалив его на велосипед, при падении он позвоночником проехал по его педали. Джеф взвыл от боли, не успев даже подняться, как Рутенбик, высоко подпрыгнув, обеими обутыми в тяжелые сандалии ногами опустился на его грудь. Воздух словно из надутого шарика вышел из легких, не позволив даже вскричать от боли, — педаль еще раз впилась в спину.

Рутенбик ухватился за раму; поднял велосипед и побежал с ним к каналу, куда с размаху и зашвырнул машину. Сумка Кэрда вместе с коммуникационным устройством полетела в воду.

Собравшись с силами и восстановив дыхание, рыча от гнева, Джеф поднялся на ноги и бросился вперед. Рутенбик повернулся, будто собираясь убежать, но затем вдруг припал на одно колено, резко крутанулся обратно и ухватил протянутую руку Кэрда. Уцепившись за нее, он повалился на спину, и, быстро подняв одну ногу вверх, уперся ею в живот Джефа, который под силой последовавшего затем толчка перевернулся через вероломного нарушителя и полетел в воду, едва не рухнув при этом на проплывавшую мимо лодку.

Вынырнув на поверхность и захлебываясь более от гнева, чем от набравшейся в рот воды, Джеф увидел над собой ехидно усмехающееся лицо Рутенбика.

— Ну, свинья, как тебе это нравится?

Вдоль кромки велосипедной дорожки, у воды, выстроилось еще несколько человек.

— Задержите его, — закричал Кэрд, однако люди внезапно исчезли. — Вы отказываетесь выполнять долг органика! — но, кроме двух ухмылявшихся мужчин в лодке, слушать его было уже некому. Они помогли Джефу забраться в лодку и подвезли к лестнице чуть ниже моста на Двадцать третьей Западной улице. Когда он, наконец, выбрался на дорожку, Рутенбика уже и след простыл. Воспользовавшись портативным телефоном, вмонтированным в наручные часы, Джеф позвонил в участок и попросил прислать водолазов, чтобы достать из воды его велосипед, сумку и коммуникатор. Оставшуюся часть пути на работу он прошел пешком.

Полицейский участок на пересечении Двадцать третьей Восточной улицы и Вуменвэй авеню занимал четверть большого шестиэтажного здания, оно тянулось на целый квартал. Оставляя за собой мокрый след, угрюмый Кэрд проковылял по дорожке к зданию; по обеим ее сторонам стояли облаченные в униформу, окаменевшие фигуры полицейских, погибших при выполнении служебных обязанностей. Они застыли в непринужденных, естественных позах, хотя при жизни далеко не все были столь же подтянуты и энергичны. У самого входа на высоком шестифутовом гранитном пьедестале возвышалась фигура Абеля Ортега по прозвищу «ищейка», который когда-то был руководителем, а затем и партнером Кэрда. Приходя сюда, Джеф неизменно здоровался с ним, несмотря на то, что некоторые из его коллег находили в этом что-то нездоровое. На этот раз он молча миновал статую Ортеги, не посмотрев в его сторону.

Мимо дежурного сержанта Кэрд прошел, не удосужившись даже ответить на его приветствие. Заинтригованный сержант прокричал ему вслед:

— Эй, инспектор, а я не знал, что идет дождь! Ха-ха!

Не отвечая на удивленные взгляды, Кэрд покинул просторное приемное отделение и прошел через холл, затем свернул в раздевалку. В одном из шкафчиков он выбрал для себя сухую рубаху и переоделся, повесив мокрую на вешалку.

Поднявшись в лифте на третий этаж, Джеф прошел в свой кабинет. Экран на столе сообщил ему то, что и без того не вызывало у него никаких сомнений. Необходимо сразу же позвонить майору Рикардо Валленквисту. Однако сначала он зачитал свой устный отчет компьютеру, а затем просмотрел архивный файл Рутенбика — последний известный адрес обвиняемого был: Кинг Стрит, 100. Кэрд связался с двумя патрульными, дежурившими в том районе, и попросил их проверить квартиру. В ответ он услышал, что пять минут назад это уже сделано: Рутенбик не приходил домой и не явился на работу.

Скорее всего сие означало, что он уже этого и не сделает. Совершив открытое нападение на официальное лицо — первое из числившихся за ним тяжких преступлений — он, вероятно, отправился в район «минни», расположенный по соседству с Гудзон Парком. Там селились те, кто жил на минимальный гарантированный доход, по тем или иным причинам отказываясь работать. Нередко именно там и скрывались преступники, которых с охотой укрывали местные жители. Время от времени органики совершали рейды в этот район и неизменно возвращались, поймав нескольких преступников, находившихся в розыске. Настало время прочесать район еще раз.

Кэрд заказал кофе себе в кабинет, и, потягивая горячую жидкость, сам немного остыл. Вспомнив свое купание, Джеф рассмеялся. Действительно, если взглянуть на случившееся с ним со стороны, сцена вполне может показаться комичной, даже несмотря на пережитое унижение. Увидев подобный эпизод в кино, он наверняка нашел бы его очень смешным. Что и говорить, он должен отдать должное Рутенбику. Кто бы мог ожидать, что этот нытик и сопляк, совершенно ничего из себя не представляющий, способен проявить такую смелость и силу?

Выследить его — дело нехитрое. Можно поручить это патрульным. Кэрд выключил дисплей и хотел было приказать соединить его с офисом Валленквиста, но тут вспомнил, что собирался запросить лицензию на рождение ребенка. Однако не успел он ввести код отдела приема заявлений в Бюро Населения, как на настенном телевизионном экране появилось лицо Рикардо Валленквиста по прозвищу «Большой Дик».

— Доброе утро, Джеф!

Пухлое красное лицо Валленквиста буквально лучилось.

— Доброе утро, майор.

— Мое сообщение видели?

— Да, сэр. У меня было одно срочное дело. Я только что собирался…

— Зайдите ко мне, Джеф. Прямо сейчас. У меня есть нечто интересное. Поважнее, чем заурядная кража или контрабанда дистиллированной воды. Нужно поговорить лично.

— Сейчас иду, майор, — поднялся Кэрд.

Валленквист всегда придавал преувеличенное значение личным контактам, а пользование электронными средствами коммуникации считал чем-то предосудительным. Слишком они безличны и равнодушны. Нередко из уст майора Валленквиста можно было услышать тираду, вроде следующей: «Электроника создает барьеры! Волны, экраны! Вы не имеете возможности узнать человека, с которым говорите, вам не понять, нравится он вам или нет. У вас нет способа позволить ему узнать вас. Разговор с помощью машин совершенно обезличен. В этом случае вы не более чем привидения. Для общения необходимы плоть и кровь. Нужен контакт, непосредственный запах, ощущение собеседника. Электричество неспособно передать нюансы души, внутренние импульсы и порывы. Только встреча лицом к лицу, нос к носу может это обеспечить. Лишь одному Богу известно, насколько мы лишились человечности. Необходимо сделать все, чтобы сохранить ее. Плоть к плоти, глаза в глаза. Личный контакт и ощущение партнера».

«Все это, конечно, очень мило, — думал Кэрд, поднимаясь в лифте, — единственная неприятность состоит в том, что Валленквист — большой любитель лука — он уничтожал его за завтраком, в обед и на ужин — и когда он говорит о запахе, невольно возникают неприятные ассоциации. Если так настаиваешь на личном контакте, можно было бы и не есть его три раза в день».

Кабинет Валленквиста был раза в два больше помещения, в котором работал Кэрд. Так оно и должно быть. Однако сам майор превосходил в объемах своего подчиненного лейтенанта самое большее на четверть. Ростом шесть футов семь дюймов он весил двести восемьдесят семь фунтов, и добрые девяносто из них было лишними. Департамент здоровья давно и пристально следил за ним, однако благодаря своим связям майор не позволял врачам особенно докучать ему. А из второстепенных бюрократов никто не решался преследовать руководящего майора-органика; к тому же наблюдатели из Департамента здоровья сами не отличались худобой и весьма неохотно расставались с собственным жиром. Зато уж от людей маленьких, не обладающих властью и могуществом, они неизменно требовали неуклонного выполнения всех предписаний вплоть до последней буквы. И это в то время, когда общество официально считалось бесклассовым. Так было всегда, так будет и впредь.

При виде вошедшего Кэрда майор поднялся из своего огромного обитого мягкой тканью кресла и, сцепив свои руки, пожал их. Кэрд проделал то же самое со своими.

— Садись, Джеф.

Кэрд сел в кресло. Валленквист обошел вокруг стола, увенчанного сверху чем-то вроде серпа, и уселся на край стола, наклонившись вперед. «Еще свалится. Тоже мне, шалтай-болтай, — подумал про себя Кэрд. — Но эта игрушка по крайней мере не объедается луком».

— Как жена, Джеф? — улыбаясь, спросил Валленквист.

Джеф почувствовал, как холодок пробежал по его спине. Неужели Озма совершила что-то противозаконное?

— Прекрасно.

— По-прежнему раскрашивает насекомых?

— По-прежнему.

Валленквист разразился громким смехом и хлопнул Джефа по плечу.

— Молодец, не так ли! Не знаю, искусство ли то, что она делает, но зато какое внимание со стороны публики. О ней знают все. Я слыхал, что в ее честь уже устраивают приемы.

Кэрд расслабился. Майор просто ведет обычный подготовительный разговор. Чтобы собеседники успокоились, настроились друг на друга — это в его стиле: нос к носу, глаза в глаза, плоть к плоти.

— А как поживает дочь? Ариэль… Маузер… так кажется ее зовут?

— Прекрасно.

— А вы продолжаете преподавать в Университете Восточного Гарлема?

Валленквист кивнул, и челюсти его прихлопнулись, словно паруса на ветру.

— Хорошо, хорошо. Так, значит, вечеринка? И кто там будет? Я знаю кого-нибудь?

— Наверняка. Ничего особенного, подобные события в артистическом мире — явление обычное. Прием дает Малькольм Чанго Кант, куратор музея Двадцатого века.

— Конечно, конечно, я слышал о нем. Правда, я в эти круги не вхож. Хорошо, что вы имеете информацию оттуда. Органик должен знакомиться с людьми других профессий.

«Вы бы сильно удивились, узнав скольких таких людей я знаю», — подумал Кэрд, продолжая поддерживать разговор и расспрашивая майора о здоровье, о жене, детях и внуках.

— Прекрасно, — отвечал тот, — лучше и быть не может.

Наконец, Валленквист сделал паузу. Кэрд нарочно отвернулся, продолжая, однако, рассматривать майора уголками глаз. Еще несколько секунд, и он, почувствовав, что тот готовится сообщить нечто важное, открыто встретил взгляд собеседника.

— У меня тут есть довольно серьезное дело, — сказал майор. — Такое, когда следует навострить уши. Дэйбрейкер! Ага, я так и думал. Подобное заявление способно вас разбудить. Я не ошибся?

Валленквист легонько потрепал Кэрда по руке.

— Я, конечно, буду следить за ходом дела, но главное удовольствие предоставлю получить вам. Вы, слава Богу, прекрасный человек и очень мне нравитесь!

— Благодарю, — ответил Кэрд. — Я также нахожу общение с вами весьма приятным.

— Я знаю своих людей, Джеф. В этом деле нам требуется лучший из лучших, а ты, Кэрд, — настоящий гончий пес.

4

К большому облегчению Кэрда майор, наконец, поднялся со стола, прошел вокруг него обратно к своему креслу и голосом включил настенный экран, за его спиной. Затем, крутанувшись в кресле, он приготовился смотреть.

— Это не просто какой-то там обычный беглец, — произнес он еще раз.

На экране появились три изображения взрослого мужчины: в одежде, в полный рост и под различными углами. Под ними возникли еще три изображения того же человека, но уже обнаженного. Джеф и майор Валленквист, не сговариваясь, уставились на половой член мужчины, явно подвергнутый в свое время процедуре обрезания. Кэрду никогда не приходилось видеть подобное в натуре — только на фотографиях. Сейчас зрелище это показалось ему хоть и экзотическим, но все-таки довольно уродливым.

Затем последовал портрет того же мужчины, только голова и плечи, в анфас. На голове у него была зеленого цвета ермолка, из-под которой свисали длинные рыжие волосы. Кустистая, рыжая борода подчеркивала очертания строгого, широкоскулого лица с небольшими зелеными глазами, тонкими губами и широким, коротким носом с большими ноздрями. На экране появилась надпись, высвеченная крупными буквами:

ЯНКЕВ ГЭД ГРИЛЬ

ОТВЕТСТВЕННЫЙ ЗА ПОНЕДЕЛЬНИК

Затем пробежал идентификационный код. Он переместился по экрану вверх, и на его месте начали последовательно высвечиваться коды, соответствующие описанию ушей, глаз, отпечатков пальцев и ступней. Показались данные, характеризующие голос, обычный запах кожи и группу крови, а также информация, кодирующая рентгеновские снимки и сонограммы черепа и скелета. За этим последовали топография мозга мужчины, диапазон излучения, сопутствующего его мыслительному процессу, описание присущего ему баланса гормонов, химический состав волос и крови, генетическая информация, внешние антропологические данные, коэффициенты врожденных умственных способностей, психологической устойчивости, социальной активности и даже формально закодированное описание походки.

Валленквист скомандовал, чтобы информация двигалась по экрану немного медленнее. Через несколько секунд Кэрд сказал:

— Остановите! Что это? Аллергия на устрицы? Но ортодоксальные евреи не едят устриц!

— Ага! — произнес майор таким голосом, словно только что в полной темноте увидел луч яркого цвета. — А этот еврей ест! Вернее, ел. По крайней мере один раз. Посмотри-ка… что здесь написано? Появилось головокружение и тело покрылось пятнами. Видишь, он заявил, что это наказание послано ему господом Богом!

— Никто не совершенен, — констатировал Кэрд.

— Только человечество в целом благодаря Богу станет когда-нибудь совершенным!

«Это точно, — пошутил про себя Кэрд, — а еще следующим летом встретимся в Иерусалиме. Всем известно: Второе пришествие Христа может произойти в любой момент, пролетариат придет к власти, и государство скоро отомрет».

— Как видишь, — заметил Валленквист, — если не считать повышенной религиозности, он являл собой пример образцового гражданина. И затем, вдруг пуф — и все разлетелось! — Валленквист простер руки над головой. — Вчера этот человек не вышел из своего стоунера. Его коллеги в Иешиве, конечно, проверили, в чем дело, ведь семьи у него нет. Стоунер оказался пуст. Никаких сообщений, никаких указаний на то, что могло произойти.

Валленквист низко склонился над Кэрдом:

— Это означает, что сейчас этот человек находится во Вторнике! Он сейчас здесь!

Кэрд поднялся и принялся расхаживать взад-вперед по комнате.

— Янкев Гриль, — повторил он. — Я знаю этого человека.

— Ты его знаешь? Но…

— Вы не просмотрели весь его файл. Одно время он играл с другими днями в шахматы по магнитофону. Одним из его противников был я. Мне известно всего лишь его имя, и сегодня я впервые увидел его воочию. Может быть, вы знаете о том, что я чемпион Манхэттена, занял седьмое место в мировом чемпионате Вторника и двенадцатое — среди всех дней. Кстати, Гриль в турнире «Все Дни» был одиннадцатым.

— Серьезно? — удивился Валленквист. — Я, к сожалению, плохо знаком с этой игрой. Как только подумаю, что вместо этого ты мог бы посидеть с удочкой у реки… но так или иначе, я горжусь тем, что ты чемпион, пусть это всего лишь шахматы. Весь наш отдел гордится тобою.

Майор попытался вплотную приблизиться к Кэрду, но тот, уклонившись от контакта, ловко отступил в сторону, а затем, повернулся к нему лицом и спросил:

— Вы что хотите вручить мне временной пропуск?

Валленквист снова приблизился к нему:

— О, нет. В этом нет необходимости. К тому же на это может уйти слишком много красной ленты. Ты хоть что-то знаешь об этом человеке, даже играл с ним в шахматы. Именно ты должен заняться поисками его сегодня. Прошу все твое время уделить этому случаю.

— Хорошо. Сейчас основной вопрос в том, решил ли он перебраться в этот день или замыслил нарушить границы и всех других дней тоже. Почему он сделал это? Чем руководствуется? Найти мотив — означает найти человека!

— Прекрасно, — заключил майор, потирая ладони. — Я всегда знал, что умею подбирать людей.

Кэрд в очередной раз ускользнул от приближающегося к нему лица майора — идея насчет того, что нос надо держать непременно к носу, видимо, не давала тому покоя.

— Могу ли я получить разрешение на интервью его коллег из Понедельника?

— Я пошлю запрос, однако потребуется некоторое время на получение ответа.

Слово «запрос» напомнило Кэрду о требовании Озмы.

— Ну что ж, майор, — сказал Джеф, направляясь к выходу, — пока у вас не появится для меня что-нибудь новенькое, я занимаюсь этим делом.

— Да подожди ты. Чего я больше всего не люблю, так это разговаривать с затылком!

— Простите, майор, — Кэрд остановился, повернулся к Валленквисту и улыбнулся ему. — Это, я думаю, от излишнего рвения.

— Все в порядке, мой мальчик. Всегда рад видеть старание своих подчиненных. В наше время оно встречается не так уж часто.

— У вас ко мне есть что-нибудь еще, сэр?

— Держи меня в курсе, — Валленквист сделал неопределенный жест рукой. — Да, кстати, в твоем графике на сегодня я видел обед с комиссар-генералом?

Что это? Ревность. Гнев?

— Да, сэр. Комиссар и я вместе росли в одном районе, мы даже в одну школу ходили. А теперь вот любим встретиться, поговорить о старых временах. К тому же мы еще и родственники. Моя первая жена была ее кузиной.

— Хорошо, хорошо. Прости, что я вмешиваюсь.

Майор бросил взгляд на два одновременно вспыхнувших экрана.

— Прости, теперь я занят, — сказал он. — Беги, берись за дело. Желаю приятно провести время за обедом, и передай от меня привет комиссару. Только, пожалуйста, до обеда доложи о том, что удастся узнать о Гриле. Что это за имя идиотское, прости Господи!

Джеф отдал на прощание честь, однако майор уже был поглощен другим делом: переводя взгляд с одного экрана на другой, он никак не мог решить, какой из них содержит более важную информацию. Кэрд вернулся в свой кабинет и, обращаясь к телеэкрану, приказал показать ему запись последнего хода Гриля.

На экране возникла шахматная доска — шестьдесят четыре регулярным образом перемежающиеся красные и зеленые клетки, восемь горизонтальных полос по восемь клеток в каждой — с восемью красными и восемью зелеными фигурами на ней. Игра началась с первого хода игравшего зелеными Янкева Гриля: 1РГ — МС4. Другими словами, первым ходом зеленый Руководитель Группы Мирового Советника перемешался на четвертый вертикальный квадрат от той клетки, в которой находился Мировой Советник. Красные, которыми играл Джеф Кэрд, сделали первый ход, переместив своего Руководителя Группы Мирового Советника аналогичным образом.

Второй ход зеленых был: РГ — МС ГШ. Или 03. Это означало, что Гриль переместил своего Офицера-Органика на третью клетку от Губернатора Штата.

Кэрд вспомнил, что выполняя свой ответный ход, он размышлял о том, что какой-нибудь шахматист, живший в начале двадцать первого века, наблюдая за их игрой, легко разобрался бы в происшедших в ней с того времени изменениях. Для него вряд ли составило бы проблему определить, что белые и черные клетки на доске заменены соответственно на зеленые и красные. Что Короли превратились в Мировых Советников, Королевы — в Суперорганических Директоров, Ладьи — в Интраорганических Координаторов, Слоны — в Губернаторов Штатов, Кони — в Офицеров-Органиков, а пешки — в Руководителей Групп. И если бы этот гипотетический шахматист из давно ушедших времен располагал знаниями о политическом устройстве современного мира, он без труда разглядел бы за всеми происшедшими в игре изменениями самые очевидные политические причины и понял бы, что сами эти изменения носят весьма поверхностный характер.

Минут пять Кэрд продолжал следить за развитием событий на доске, хотя мысль о том, что он приносит служебные обязанности в жертву собственным удовольствиям, не давала ему покоя. Кроме того, его волновало и еще одно: где находился Гриль в тот момент, когда он совершил свой последний ход?

Он распорядился, чтобы экран показал ход РГ — МС или 04, раздумывая над тем, доведется ли Грилю когда-нибудь узнать, по какому пути пошла эта партия. Он надеялся, что удастся. Противники разыгрывали опасное и интригующее столкновение, одновременно атакуя и обороняясь. Оба Мировых Советника были открыты «беспорядочным ударам со всех направлений» — именно так однажды охарактеризовал подобную позицию один из мастеров.

«Странно, — подумал Джеф, — но то же самое можно сказать и о положении в реальной жизни».

Кэрду нужно было закончить несколько небольших дел, и только после этого он смог полностью переключиться на Гриля. На следующий Вторник был запланирован рейд на Башни Тао, многоквартирный дом на Одиннадцатой Западной улице. Согласно информации одного из осведомителей, некоторые из жильцов этого дома не только сами курили табак, но и занимались его продажей. Что за люди? Семь поколений непрерывного образования и воспитания, а они все равно только и думают, что о подобных гадостях.

В отличие от того, что предрекал Иисус, бедных в обществе более не было. По крайней мере, бедные не должны были пребывать в этом состоянии в силу каких-то объективных причин. Однако порока и сейчас оставалось предостаточно. Впечатление такое, что каждый час рождается по одному преступнику.

Рейд в район минни в поисках Рутенбика должен был состояться в пределах часа, и Кэрд не собирался участвовать в нем лично. Он предоставил возможность осуществить эту операцию детектив-инспектору Эн Вонг Кулсу и предполагал поддерживать с группой постоянный аудиовизуальный контакт.

Джеф попросил произвести поиск и слежение за Рутенбиком и Грилем со спутников и уже через десять минут получил результаты. В полете находились три спутника, которые непрерывно под тремя разными углами фотографировали Манхэттен и прилегающие к нему районы. Компьютеры переслали голографические портреты обоих нарушителей на центральную базу, где они сравнивались с лицами обитателей Манхэттена, заполнивших улицы и крыши домов. Пока поиск не давал результатов. Ничего неожиданного, однако, в этом не было, поскольку и Гриль, и Рутенбик носили широкополые шляпы и, кроме того, наверняка сейчас оба они не поднимали головы, чтобы не попасть в объектив кинокамеры. Спутники, правда, получили задание отслеживать всех обладателей подобных шляп, и все здания, в которые они входили, тут же регистрировались. К сожалению, у Департамента органиков не хватало персонала, чтобы обеспечить оперативную проверку всех подозрительных. Пока удалось проверить только здания в центре Манхэттена, да и то не все — это требовало времени.

Не так уж трудно заполучить фальшивую идентификационную карту, если вы знаете, где собираетесь скрываться. Рутенбик, судя по всему, хорошо понимал, что делает. В то же время Гриль, очевидно, был ученым, привыкшим жить и работать в уединении. Что мог он знать о трущобной жизни? Ничего — если, конечно, не задумал свой побег очень давно и не успел хорошо к нему подготовиться.

Кэрд отложил мысли о Рутенбике на потом и полностью сосредоточился на Гриле.

Раскроешь мотив — значит найдешь преступника. Прекрасная формула, очень актуальная, если не считать того, что Джефу не нужно было определять круг подозреваемых. Он и так уже знал, кто является преступником.

Понедельник решил предоставить Вторнику биоданные из архива Гриля, однако Кэрд не имел возможности допросить знакомых и коллег Гриля. Это право оставалось за Понедельником. Единственное, что оставалось в его силах, — распорядиться, чтобы информацию разослали по коммуникационным блокам всех органиков. Разыскивая Гриля, они смогут воспользоваться полученными данными. Помогут и спутники — «небесные глаза», так их называли, — которые постоянно сканируют улицы в поисках кого-либо, внешне напоминающего Гриля. Хотя Кэрд не очень-то верил в то, что Гриль может оказаться таким глупцом, чтобы шататься днем по улицам. Возможно, он уже обстриг волосы и сбрил бороду, хотя такими уловками довольно трудно сбить небесный глаз с толку. Наверняка Департамент идентификации разослал фотографии, показывающие, как бы выглядел Гриль, если бы он побрился.

Файл с биоданными Гриля содержал несколько довольно примечательных фактов. Особенно интересным могло показаться то обстоятельство, что Гриль являлся последним на всей Земле живым носителем языка идиш. Кроме того, он оказался самым авторитетным специалистом и знатоком творчества древнего писателя Церинтуса. Два исследования, выполненные Грилем, зарегистрированы во Всемирном Банке Данных. Кэрд запросил краткий обзор по Церинтусу, руководствуясь при этом скорее любопытством, нежели надеждой получить какие-то улики.

Из представленного ему отчета Джеф узнал, что Церинтус был христианином и жил около 100 года нашей эры. По происхождению еврей, он принял христианство, но в общественном мнении считался еретиком. Утверждают, что Святой Иоанн написал свое Евангелие специально для того, чтобы раскрыть и опровергнуть ошибочные взгляды Церинтуса. До того, как около трехсот облет тому назад на юге Египта был обнаружен манускрипт, рассказывающий о жизни Церинтуса, о нем было известно очень мало. Он основал просуществовавшую очень недолго секту евреев, перешедших в христианство. Секта имела явно выраженное гностическое направление. Несмотря на принадлежность к христианам, единственной книгой из Нового Завета, которую признавал Церинтус, было Евангелие от Матфея. Писатель считал, что мир создали ангелы, один из которых вручил евреям их закон. Однако закон этот оказался несовершенным. Он, например, не содержал таких фундаментальных составляющих, как обрезание и еврейская суббота.

— Такой же сумасшедший, как и все они, — пробормотал Кэрд, выключая дисплей.

Раздался громкий звонок, и еще один телевизионный экран засветился оранжевыми буквами. Появилось напоминание от Озмы о необходимости подать запрос на рождение ребенка. Кэрд отключил экран с данными о Гриле и подошел к настольному компьютеру. Однако не успел он заполнить в отображенной на дисплее форме и четырех строк, как замерцал еще один экран. Высветилось сообщение: Рутенбик обнаружен в районе Гудзон Парка.

Кэрд отложил работу по заполнению формы запроса и связался с женщиной, приславшей сообщение о нарушителе. Ею оказалась капрал патрульной службы Хатшепсут Эндрюс Руиз. Она стояла перед экраном передатчика, вмонтированного в стену какого-то здания; рассмотреть ее фигуру было невозможно. Наверно, какой-то минни швырнул в экран комья грязи, а то еще что-нибудь и похуже. Позади капрала стояли три органика, тайные агенты первого класса, один из которых, держа в руках камеру, водил ею из стороны в сторону, снимая улицу. Кэрд запросил картинку, и изображение улицы появилось на экране рядом с тем, что показывала Руиз. Возле капрала стояла женщина, сообщившая ей о местонахождении Рутенбика. В руке она держала большую сумку, набитую овощами.

Руиз отдала честь и доложила:

— Это свидетель, Бенсон Мак Тавиш Паллангули, 128…

— Данные я возьму из компьютера, — прервал ее Кэрд. — Что произошло?

— Свидетельница только что вышла из распределителя продуктов, расположенного на Вест Кларксон Стрит, держа в руке сумку с овощами, на которых сверху лежала ветвь бананов.

Кэрд хотел было попросить Руиз опустить ненужные подробности, но упоминание о бананах остановило его.

— Подозреваемый Дороти Ву Рутенбик, со всей очевидностью опознанный Паллангули, прошел рядом с ней. При этом он, протянув руку, стащил банан из ее сумки. После чего Рутенбик побежал по улице… — Руиз показала рукой в западном направлении, — …до пересечения Гринвич и Вест Кларксон. Там, в соответствии с показаниями Паллангули и двух других свидетелей, подозреваемый свернул налево, продолжая бежать, и проследовал по Гринвич Стрит. Затем он вошел в здание, обозначенное на карте символами ГСЛ1.

Кэрд затребовал, чтобы на дисплее показали план улицы, по которому он мог бы проследить маршрут преступника. К этому времени появились еще две картинки, переданные камерами патрульных, находящихся у входа в здание. Сержант, командующий операцией, Ванда Конфуций Торп, как раз входил в дверь здания. В правой руке он держал специальный электрический штык. За ним последовали еще три органика, также вооруженные штыками.

Кэрд связался с Торпом по радио и спросил его, окружено ли здание. Сержант с легкой ноткой возмущения в голосе ответил, что он несомненно позаботился об этом. Кэрд вызвал записи мониторов, находившихся с двух сторон здания, и получил с их помощью полную картину операции. Здание, в котором скрывался Рутенбик, занимало целый квартал, однако между ним и тротуаром был дворик с пальмами и платанами, с неподстриженной лужайкой, множеством одуванчиков и других сорняков. Несомненно, руководитель блока не раз получал официальные выговоры от государственных чиновников и приказы прибрать во дворе. Однако руководители квартала минни нередко оказывались столь же упрямыми и строптивыми, как и остальные жители. Зданию было примерно сорок облет, и построено оно было, когда Бюро Архитектуры обуяла страсть ко всему, связанному с морем. Стороны здания, выгнутые вверху, заканчивались плоской макушкой. Это, наряду с коническим торцом и трехэтажным пятиугольным строением в середине, напоминало авианосец двадцатого века. Комнаты на внешней стороне у верхнего этажа имели в полу окна, сквозь которые жильцы непосредственно могли наблюдать за всем происходящим во дворе.

Рутенбик находился, наверно, в одной из этих комнат, наблюдая сверху за органиками.

Кэрд трепетал от возбуждения. Три месяца прошло с тех пор, когда он выходил на охоту в последний раз. И вот сегодня сразу две погони.

Он попросил компьютер отыскать в файле Рутенбика все упоминания о бананах. Почти сразу же строки ответа побежали по экрану. Прочитав их, он соединился с Руиз и попросил ее узнать у Паллангули, не знаком ли ей мужчина, стащивший у нее банан. Капрал выполнила его просьбу, а Кэрд наблюдал за их беседой. Безликое выражение на лице женщины сменилось убежденностью.

— Нет, я никогда не видела прежде этого бродягу, а если вдруг встречу еще раз, то засуну ему банан в то место, куда солнышко не светит.

Перед тем, как обратиться к женщине с вопросом, Руиз вставила ее идентификационный диск в считывающее устройство, выдав в компьютер команду, предписывающую окрасить в оранжевый цвет и отобразить крупным шрифтом все ссылки на Рутенбика. Прошло несколько секунд, и на экране замерцал параграф текста — появился ответ на его запрос. Кэрд остановил его, чтобы спокойно прочитать. Оказывается, три обгода тому назад Паллангули и Рутенбик были соседями по четвертому этажу многоквартирного дома на Доминик Стрит.

Джеф раздраженно вздохнул. Паллангули наверняка знала, что эта информация помещена в ее файл, и все-таки солгала. Кто она — сумасшедшая или матерый преступник? Впрочем, какая разница? Необходимо ее допросить. Он поставит тридцать кредиток на то, что вся ее история состряпана. Рутенбик попросил у нее помощи, и она согласилась ее предоставить. Более того, еще двое минни по его просьбе тоже дали ложные показания. Вместо того, чтобы свернуть налево, побежать в южном направлении и войти в то здание, где его сейчас искали, он повернул вправо и скрылся… где?

Рутенбик должен находиться где-то рядом с расставленной полицией сетью, из которой он ловко ускользнул. Это так, если, конечно, он не пошел в своих расчетах еще дальше: понимая, что тот, кто будет ловить его, неизбежно станет придерживаться именно той схемы, по которой шел сейчас Кэрд, он все-таки спрятался в этом здании. Хотя вряд ли. Слишком опасно, можно перехитрить самого себя.

Если Кэрд на сто процентов был бы уверен в своей правоте, он прекратил бы прочесывание здания. Кэрд запросил подкрепление, чтобы расширить сеть и послать органиков в прилегающие здания, однако ему ответили, что более десяти человек предоставить невозможно.

Кэрд взглянул на экран, на котором мерцало предупреждение: ЗАПРОС НЕ ЗАКОНЧЕН! Времени на это сейчас не было. Запрос на разрешение Озме иметь от него ребенка придется переслать позже. На экране появилось еще одно сообщение: секретарь комиссар-генерала спрашивала, не может ли он перенести встречу на 11:30 утра. Кэрд ответил утвердительно. На дисплее отобразили: ПРИНЯТО И ПЕРЕДАНО.

Пришел ответ на запрос относительно поиска Рутенбика. Обычно ответ поступал в пределах десяти минут, однако сегодня по непонятным причинам каналы были загружены до предела. Кэрд внимательно изучил картинки и запросил полицейский участок в Гудзон Парке о подмоге. Он просил прислать еще десяток органиков, но получил отказ: в течение по крайней мере нескольких часов подкрепления не будет.

— Почему? — переспросил Джеф.

— Очень жаль, инспектор, — ответил сержант, — но на Кармин Стрит произошло жестокое и кровавое убийство. Две жертвы: женщина и ребенок.

Кэрд был потрясен.

— В этом субгоду уже второе убийство на Манхэттене, а идет всего лишь второй месяц. Боже мой, за весь прошлый субгод произошло всего шесть!

Сержант молча кивнул.

— Это похоже на эпидемию. Социальное гниение, сэр. Хотя, может быть, влияет ужасная жара.

Закончив разговор с сержантом, Кэрд сел и задумался. Если бы от каждого органика не требовали получения степени доктора философии по криминологии, то их численность была бы куда большей, и Кэрд сейчас вряд ли испытывал бы недостаток кадров для выполнения операции. Так нет же, любой кандидат должен пройти психологический тест (который одновременно являлся и довольно хитрым идеологическим испытанием). В результате половина претендентов сразу же отсеивалась. После этого необходимо было проучиться шесть сублет в Вест Пойнте. И только лишь потом те кандидаты, которые сумели выдержать дисциплину и получить по всем курсам среднюю оценку В, становились пешими патрульными Департамента органиков, и им присваивался нулевой класс.

Ну что ж, придется обходиться тем, что имеется. Прогноз погоды, отображенный на одном из экранов, дополнительного оптимизма не вселял. К трем часам пополудни обещали сильный туман, а значит нельзя рассчитывать на «небесные глаза». Нужно было действовать быстро и решительно.

5

К одиннадцати часам Рутенбика не удалось ни поймать, ни даже обнаружить. Прежде чем покинуть здание, Кэрд еще минут пять занимался неоконченными делами. Автомобиль-робот из служебного гаража провез его по Бульвару Вуменвэй к площади Колумба и оттуда мимо Центрального Парка к Семьдесят седьмой Западной улице. Коммунальный жилой Блок имени Джона Рида занимал целый квартал и включал сто зданий на Семьдесят шестой и Семьдесят Седьмой улицах и небольших боковых улочках. По соседству от него, строго на Север, находился музей Естественной Истории. Едва миновав третий уровень наклонного подъезда, охватывающего здание, Кэрд вылез из машины, которая не спеша удалилась в западном направлении. Он вошел в просторный холл, украшенный в соответствии с модным в этом году микенским стилем. Со стен, с потолка и даже с пола — отовсюду улыбались золотые маски Агамемнона [Агамемнон — царь Микен, сын Атрея и Аэроны; центральный образ «Илиады» Гомера]. В середине холла находился фонтан, украшенный скульптурой Аякса [Аякс — греческий герой Троянской войны, который убил себя, ибо был побежден Одиссеем в споре за доспехи Ахилла], бросающего вызов богам. С потолка, протянувшись в направлении надменного и обреченного Ахея [Ахей — родоначальник ахейцев — одного из древнегреческих племен; в поэмах Гомера ахейцами называются все греки] и оборвавшись посередине, свисала рваная, излучающая желтый флюоресцирующий свет, молния. Вся это композиция, видимо, подобранная каким-то чиновником, несомненно, была призвана способствовать повышению морального уровня жителей: если вы настолько глупы, чтобы оказывать сопротивление воле правительства, добра ждать не приходится.

Вся беда в том, что, несмотря на стопроцентную грамотность и введение бесплатного образования в течение всей жизни, девять десятых зрителей ни разу не слышали об Аяксе, который пронзил себя мечом, а из оставшейся одной десятой большинству подобные страсти были совершенно безразличны. От морали не осталось ничего, а искусство, думал Кэрд, слишком тенденциозно.

Он поднялся в пневматическом лифте на верхний этаж и вышел у входа в ресторан «Зенит». Часы показывали 11:26. На вопрос поспешившего ему навстречу метрдотеля он ответил, что место для него заказано комиссаром Хорн. Тот пробежал пальцами по клавишам, и на экране дисплея появилось лицо Кэрда, сопровождаемое несколькими строками биоданных.

— Очень хорошо, инспектор Кэрд. Пройдите за мной.

«Зенит» считался элегантным рестораном для избранных. Устроившись на подиуме, негромко играли шестеро музыкантов, в зале слышались приглушенные голоса. Спокойствие нарушила Энтони Хорн, поднявшись из-за столика, чтобы приветствовать его. Протянув руки, она бросилась навстречу Джефу, ее просторное оранжево-пурпурное платье взметнулось волной.

— Джеф, дорогой!

Люди, мирно обедавшие за столиками, вздрогнув от неожиданности, с интересом смотрели на нее. Джефу показалось, что он вот-вот утонет в море шелка, духов и обильной женской плоти. Прильнув поневоле лицом к мягкой груди, Джеф мысленно сравнил ее с двумя планетами-близнецами. Подобная весьма пикантная ситуация не вызывала у него особого возражения, хотя, может быть, эти чувства и не отличались благородством. На какое-то краткое мгновение он ощутил умиротворенное спокойствие, словно припал к груди некоего единого и великого материнского начала.

Она отпустила его и улыбнулась, обнажив крупные белые зубы. Затем, взяв Джефа за руку, Энтони повела его к столику в той части зала, где располагались мясоеды. Несмотря на высокий рост Джефа — что-то около шести футов трех дюймов — она на добрых шесть дюймов возвышалась над ним, хотя не менее четырех из них вполне можно было списать на счет высоких каблуков. Плечи и бедра Энтони Хорн были очень широкими, а талия, наоборот, удивительно узка. Золотые пышные волосы, убранные в высокую прическу, напоминали треуголку, распространенную в восемнадцатом столетии — последний крик моды. Маленькие, плотно прижатые к голове ушки, были украшены массивными золотыми серьгами, отмеченными китайской идеограммой в форме рога.

Они уселись, и Энтони наклонилась над столом; груди ее напряженно подались вперед, словно два белоснежных волкодава, жаждущие освободиться от сдерживающего поводка, чтобы броситься на преследование добычи. Джеф встретил взгляд ее темно-голубых глаз.

— У нас большие неприятности, Джеф, — произнесла она, понизив голос.

— Правительство что-то узнало? — негромко спросил Джеф. Брови его от удивления поползли вверх.

— Пока нет. Мы…

Она остановилась на полуслове, заметив приближающегося официанта, высокого, бородатого сикха в тюрбане. Какое-то время они были заняты изучением напечатанного на бумаге меню и заказом напитков. «Зенит» столь строго придерживался утонченных правил, что здесь считалось признаком дурного вкуса отображать меню на экране. Официант удалился, и Хорн продолжила прерванный разговор:

— Ты помнишь историю Доктора Чанга Кастора?

— Надеюсь, он не сбежал? — утвердительно кивнул Кэрд.

— Вот именно, сбежал.

Кэрд хрюкнул, словно получил неожиданный удар в солнечное сплетение, но разговор снова прервался: в этот момент официант принес его вино и заказанный Энтони джин, а минутой позже подкатил складной столик с двумя подносами, уставленными тарелками. Заказы здесь выполняли быстро. Все блюда, очевидно, были приготовлены заблаговременно — то ли в прошлый Вторник, то ли два субгода тому назад, — а затем подвергнуты окаменению, обеспечивающему абсолютную сохранность в течение неограниченного времени. После выполнения обратной процедуры еду оставалось только подогреть и подать на стол.

Пока официант не ушел, они беззаботно болтали, рассказывая каждый о своих семейных делах. Кэрд указал пальцем в спину удаляющегося официанта:

— Он что, информатор?

— Да. Я пользуюсь своими связями, благодаря которым выявляю шпионов в тех местах, где бываю. Здесь однако нет никаких скрытых микрофонов. Еще бы, тут бывает слишком много крупных фигур.

Она отрезала кусочек бифштекса и принялась жевать.

— Я… дело не в том, что ты — органик, и благодаря этому мы могли бы воспользоваться твоими услугами. Дело гораздо более личное… ты здесь что-то вроде непосредственного участника.

Проглотив кусочек мяса, Энтони сделала глоток джина. Сдержанность ее движений подсказывала Кэрду, насколько сильно она взволнована. В другое время Энтони наполовину опустошила бы высокий бокал еще до того, как принесли еду. Однако сейчас она, очевидно, опасалась притупить ясность мыслей.

Чанг Кастор был иммером и блестящим ученым, он руководил отделением физики Института передовых исследований Ретсолла. Поведение Кастора всегда отличалось эксцентричностью, но когда проявления умственного расстройства стали очевидными, иммеры сразу же начали действовать решительно. Его поставили в такие условия, в которых он казался еще более сумасшедшим, чем был в действительности. Кастора поместили в заведение, которое, хотя и находилось в собственности государства, на самом деле тайно управлялось иммерами. Там Кастор очень быстро опускался в зыбучий песок психического расстройства, из которого, казалось, ему уже не выбраться до самой смерти. Медицинская наука четырнадцатого столетия, несмотря на все ее достижения, оказалась не способной вытащить его из той ямы.

Кэрд вспомнил еще один обед с Хорн в другом месте. Тогда она сказала ему, что Кастор искренне верил, будто он Бог.

— Он же атеист, — заметил в тот раз Кэрд. — Был. Хотя в некотором смысле, вероятно, еще остается им. Он утверждает, что вселенная была создана по чистой случайности. Но структура ее такова, что в конце концов она неизбежно по прошествии множества эр и эпох дала рождение Богу. И этот Бог — он. Кастор. И теперь он ведет дела таким образом, что случайностей больше не существует. Все, что произошло с того момента, когда в недрах вселенной выкристаллизовалось его божество, — факт, явившийся последней случайностью во вселенной, — свершилось по Его воле — себя он называл не иначе как с большой буквы. Он настаивал на том, чтобы все обращались к нему так: Ваше Божество или О Великий Иегова.

Кастор утверждал, что до его появления Бога не существовало; поэтому всю временную шкалу он разделил на две эры — ДБ, то есть, до Бога, и ПБ — после Бога. Он без колебаний с точностью до секунды указывал тот момент, когда возникла новая хронология, хотя вы его об этом и не просили.

Разговор этот состоялся три обгода назад.

— Бог ненавидит тебя, — тихо произнесла Энтони Хорн.

— Что? — переспросил Кэрд.

— Негоже так смущаться, Джеф. И не надо делать такое недовольное лицо. Под Богом я имею в виду Кастора, конечно. Кастор тебя ненавидит и собирается с тобой разделаться. Поэтому я и должна была рассказать тебе об этом.

— Почему? Я хочу сказать… почему он меня ненавидит? Потому что я его арестовал?

— Ты попал в самую точку.

Иммеры направляли ту операцию, и полностью управляли ею. Хорн, в то время лейтенант-генерал, отдала ему приказ доставить Кастора в лечебное заведение, и Кэрд отправился в тот район, где находился Институт Ретсолла. По случайности, а может быть, просто так казалось, когда план операции начали воплощать в жизнь, он действовал необычайно удачно. Два иммера учинили в лаборатории разгром, а затем обвинили в этом Кастора. Однако жертва впала в неистовство и сама перешла в наступление, возмутившись лживым обвинением. В соответствии с инструкциями Кэрд как органик доставил Кастора в ближайшую больницу. Вскоре суд по совету доктора Наоми Атласа, который тоже был иммером, постановил перевести больного в Экспериментальную психиатрическую больницу Тамасуки, расположенную на Сорок девятой Западной улице, где содержали особо опасных больных. С того дня никто, кроме Атласа, и трех специально обученных сестер, больше его не видел. Разговаривать с ним разрешалось только Атласу.

— Это вполне мог быть кто-то другой, — сказала Хорн. — Тебе просто не повезло, что арестовать Кастора поручили именно тебе.

Энтони сделала еще глоток джина, поставила бокал и тихо сказала:

— В некотором смысле он приверженец манихейства [манихейство или манихеизм — по имени легендарного перса Мани — религиозное учение, представляет собой синтез зороастризма, христианства и гностицизма; возникло на Ближнем Востоке в III в.; основная идея учения — освобождение духа от материи через аскетизм]. Он разделил вселенную на добро и зло точно так же, как он разбил время на две половины. Зло — это стремление космоса внести случай в законы его развития. Но случаем нужно управлять…

— Да как, черт возьми, можно управлять случайностью?

Хорн пожала плечами.

— Не спрашивай меня. Кто я такая, чтобы ставить под сомнения мысли Бога? Да и как можно ожидать нормальной логики от сумасшедшего? Кастор запросто мог примирить свои шизофренические противоречия. В этом он, кстати, далеко не одинок. Для таких людей значение имеет только то, что думают они. С точки зрения его божественной мудрости и искаженного восприятия, ему известно совершенно точно: ты — Тайная и Злонамеренная Сила, направляющая Случай. Он видит в тебе Сатану, Великое Чудовище, Вельзевула, Ангро-Майнью [Ангро-Майнью или Анхра-Манью (авестийский) — в иранской мифологии глава зла, тьмы и смерти, символ отрицательных побуждений человеческой психики] и дюжину других подобных злодеев. Он сказал, что найдет тебя, покорит тебя, заставит выть от боли, уничтожит, спалит в глубочайшей из всех преисподних.

— Почему мне об этом раньше ничего не говорили?

— Не надо так возмущаться. Люди заметят, да и бесполезно это. Ты знаешь, что мы всегда стараемся свести распространение информации к минимуму. Я единственная, кто слышал от Атласа о Касторе. Мы встречались на вечеринках и официальных приемах и говорили об этом не так уж много.

На секунду Тони замолчала, а затем, вновь склонившись к нему, совсем тихо сообщила:

— Приказ состоит в следующем: необходимо подвергнуть его окаменению и спрятать, если удастся. Если нет — убить.

Кэрд даже привстал от удивления и вздохнул.

— Я знал, что когда-нибудь дойдет до этого.

— Ненавижу заниматься подобными вещами, — сказала Тони. — Но это нужно для общего блага.

— Для блага иммеров?

— Нет, для всеобщего. Кастор душевнобольной, он неизлечим и опасен для всех, кто встает на его пути.

— Я никогда никого не убивал, — сказал Кэрд.

— Ты сможешь это сделать. И я тоже.

— Психологические тесты показали, что это действительно так, — кивнул Кэрд, — но они не отличаются стопроцентной точностью. Я узнаю истину, лишь совершив убийство или не сумев его совершить.

— Ты уничтожишь его. Поймаешь его и выполнишь свой долг. Послушай, Джеф.

Она положила руку на его локоть и пристально посмотрела в глаза. Джеф весь напрягся.

— Я…

Тони от волнения судорожно сглотнула.

— Сегодня я получила… решение Совета… Ариэль… Мне очень жаль, Джеф. Но…

— Ее отклонили!

Хорн кивнула.

— Они считают, что она слишком неустойчива. Психологический прогноз показывает, что в перспективе она будет слишком глубоко переживать общественные проблемы. В конце концов, она может не выдержать и во всем признается властям. А если она этого не сделает — ее ждет глубокий нервный срыв.

— Что они понимают? Что они понимают? — бормотал он.

— Они знают достаточно и не могут довериться случаю.

— Нет смысла подавать апелляцию сейчас! — резко бросил Джеф. — Не такое это дело. Скажи мне, это решение окончательное или через пять лет они могут его пересмотреть? Ей же всего двадцать лет. Она может стать мудрее.

— Позже можешь попробовать еще раз. Однако психологический прогноз…

— Достаточно, — прервал ее Кэрд. — Ты закончила?

— Ну, пожалуйста, Джеф. Не так уж все плохо. Ариэль будет счастлива и не попав в иммеры.

— Зато я не буду, хотя какое это имеет значение. Они отвергли Озму и вот теперь — Ариэль.

— Когда ты сам вступал в иммеры, ты ведь знал, что подобное может произойти. От тебя ничего не держали в секрете.

— У тебя все? Ты кончила?

— Убей гонца, принесшего дурную весть. Вперед, Джеф!

— Да, да, ты права. Так нельзя, — Джеф потрепал ее по руке. — Просто… мне очень тяжело. Так ее жаль.

— И тебя.

— Да. Могу я уйти?

— Пожалуйста. Ну же, Джеф, не плачь!

Он быстро вытащил из ранца платок и вытер глаза.

— Полагаю, Джеф, тебе хочется побыть немного одному.

Тони поднялась. Джеф тоже встал с кресла. Они направились к выходу: Хорн впереди: все-таки ее чин выше, чем у Джефа. Она остановилась, чтобы служащий мог перенести информацию с чека в ее идентификационную карту. Кэрд же прошел дальше, тихо бросив:

— Увидимся позже. Тони.

— Не забудь сообщить о результатах, — откликнулась она вслед.

По передатчику, вмонтированному в его наручные часы, Кэрд попросил, чтобы ему прислали машину органика — нужно было скорее возвращаться в участок. Однако, услышав, что ждать придется двадцать минут, он подозвал такси. По такому случаю придется потратить несколько кредиток. Но не успел Джеф влезть в машину, как тут же пожалел, что не стал ждать. Силы покинули его, и он дал волю слезам. Лучше бы это произошло в машине без шофера.

К моменту прибытия в участок, Джеф уже полностью взял себя в руки. Он прошел в свой кабинет, и, связавшись с Валленквистом, доложил ему о своем возвращении.

Шеф проявлял явное любопытство по поводу беседы с Хорн, однако не осмелился задавать слишком много вопросов.

Гриль бесследно исчез, словно проскользнул куда-то в давно заброшенную древнюю канализационную систему. Не исключено, что именно так он и поступил. Десять патрульных во главе с сержантом искали его в подземных переходах в районе Университета Иешива. Однако пока им удалось обнаружить лишь проломленный человеческий череп не первой свежести, несколько огромных крыс и пару полустертых строк на стене, написанных старинным языком, видимо, в двадцать первом столетии:

Я НЕНАВИЖУ ГАФФИТИ!

И Я ТОЖЕ, А ЕГО БРАТ ЛУИДЖИ — НАСТОЯЩЕЕ ДЕРЬМО!

Рутенбик спрятался, словно заяц, юркнувший в колючий кустарник.

К его радости в три часа появилась детектив-инспектор Барневольт. Кэрд быстро ввел ее в курс дела, а потом они мило побеседовали о стремлении молодежи вновь установить моду на брюки.

— Мне они не нравятся, — сказала Барневольт. — Что они носят? Брюки слишком тесны, все формы так и выступают. Я пробовала их надеть. Они же сковывают движения. Что-то в них есть безнравственное.

— Я слышал, что Среда уже некоторое время носит брюки, — рассмеявшись, сказал Кэрд. — Причем и молодежь, и старики.

— Еще бы, — пожала плечами Барневольт, — ты же знаешь, каковы люди.

6

Кэрд вернулся домой на велосипеде, заглянул к Озме в студию и, обнаружив ее занятой раскрашиванием осы, прошел в дом. Просмотрев на экране новости, на самом деле не содержавшие никаких новостей, он спустился в подвал, чтобы позаниматься на тренажере. Потом, приняв душ, оделся: простая, длинная, белая рубаха с жабо на груди, оранжевый ремень и изумрудно-зеленая шотландская юбка. Пришла Озма, и Джеф попросил ее выкрасить ему ноги в желтый цвет — удачное сочетание с ярко-малиновыми сапогами, загнутыми вверх носками. Они перекусили, и Джеф завершил свой туалет, подобрав широкополую шляпу с высоким коническим верхом, украшенным малиновым искусственным пером.

Озма надела белую шляпу с длинным красным клювом, облегающую блузу из простой материи, зеленую с блестками юбку-кринолин, доходящую почти до лодыжек, красные с блестками чулки и зеленые туфли на высоких каблуках. Ее украшали причудливые серьги с подрагивающими при каждом шаге длинными орлиными перьями. На лице — щедро наложенная зеленая косметика, зеленая помада и румяна. Многочисленные кольца на пальцах и кроваво-красный зонт довершали туалет.

— А твой где? — спросила Озма.

— Мой что?

— Твой зонт.

— В прогнозе сообщили, что дождя сегодня не предвидится.

— Ты же понимаешь, что я имею в виду, — невозмутимо заметила она. — Зонт обязателен в вечернем туалете.

— Ты будешь очень несчастна, если я не захвачу его с собой?

— Несчастна вряд ли. Просто буду чувствовать некоторое смущение.

— И это ты — художник совершенно уникальный, — протянул он. — Просто прекрасно.

В семь часов они вышли из дома с большими наплечными сумками и сели в такси. К моменту их прихода просторный холл музея уже заполнили гости, державшие в руках бокалы с коктейлями или с напитками покрепче. Образовав небольшие группки, они неторопливо беседовали, время от времени меняя компанию. Фактические линии коммуникации, как называли их антропологи двадцатого столетия, функционировали исправно. Все беспрестанно говорили — и никто не слушал.

Поприветствовав хозяев, Кэрд и Озма присоединились к группе Целевиков, однако на Джефа они навели тоску, и он вскоре перебрался к стайке Прежуристов. Озма тоже сменила собеседников, примкнув к Супернатуралистам. Последние представляли собой объединение художников, которые отвергали современные методы письма и создали новую школу, настаивавшую на предельно реалистичном отображении действительности. Объекты своего творчества они показывали не только с внешней стороны, но и в буквальном смысле изнутри. В соответствии с их теорией одна сторона изображаемого на портрете лица должна демонстрировать то, что видно глазу, зато вторая отводилась так называемым пластам глубины. Это часть лица представала на их работах таким образом, будто с него сняли кожу и удалили череп. На передний план во всей своей красе выступали мозги, рассмотренные художником в натуре.

Кэрд затруднялся определить достоинства и значение школы Супернатуралистов, но не решался спорить об этом с Озмой. Что он понимал в искусстве. Кроме того, зачем портить жене настроение, ведь подобные ухищрения способны доставить ей истинное наслаждение. Впрочем, иногда ее восторженные разговоры на эти темы сильно утомляли Джефа.

К половине одиннадцатого вечеринка достигла своего апогея. Озма по просьбе хозяина увлечение расписывала его тело. Обнаженный, он стоял в середине зала, а Озма, склонившись, наносила на кожу импровизированную композицию. Кэрд, наблюдая за этой сценой из глубины зала, раздумывал о том, удастся ли ей сделать мужское тело похожим на тельце столь любимого ей кузнечика.

— Инспектор, вас к телефону, — сообщил один из официантов. — Экран находится рядом с дверью в комнате Абсолютного Нуля.

Кэрд поблагодарил его и прошел через указанную дверь в темноватую голубизну холодной комнаты со множеством стоящих в ней окаменевших ледяных скульптур. На экране за ближайшим углом виднелось лицо и торс комиссар-генерала Энтони Хорн.

— Прошу прощения за то, что вытащила тебя с вечеринки, Джеф.

— Ничего страшного. В чем дело?

Энтони Хорн откашлялась и сказала:

— Убита Наоми Атлас.

Джефу показалось, что в мозгу его пробежала молния.

— Это Кастор? — хотел было спросить он, но тут же сдержался: не исключено, что линия прослушивается.

— Ее тело, вернее, то, что от него осталось, пятнадцать минут назад обнаружено в кустах во дворе, рядом с жилой частью здания. Я хочу, чтобы ты… — женщина еще раз сглотнула слюну, лицо ее скривилось в гримасе, -

…я хочу, чтобы ты приехал сюда и занялся этим делом. Прямо сейчас. Узнай все, что сможешь до полуночи, и доложи мне. Я поставила тебя во главе операции, учитывая твой опыт по расследованию убийств в районе Манхэттена. Полковник Топенски, конечно, возражал, но хочет не хочет, ему придется с тобой сотрудничать, иначе я ему просто задницу надеру. Кстати, именно это я ему и обещала.

— Я сейчас же выезжаю, — сказал Кэрд.

— Патрульная машина будет ждать у главного входа. По пути я сообщу дополнительные детали.

Кэрд вышел в холл и, на ходу извиняясь, принялся протискиваться сквозь толпу к жене. Добравшись до нее, он сказал:

— Озма! Оторвись на минуту.

Озма прекратила водить кисточкой, наносившей желтую краску на ягодицы хозяина.

— Что случилось, Джеф?

— Меня вызвали на срочное дело. Я искренне сожалею, но должен уйти, — добавил он, обращаясь к хозяину.

— Конечно, конечно. Что-нибудь случилось?

— Это дело касается органиков. Какая-то информация, я думаю, появится в новостях.

Джеф поцеловал жену в щеку.

— Прости, домой тебе придется ехать без меня. Возможно, я задержусь настолько, что вынужден буду воспользоваться служебным стоунером. Вернусь домой утром.

— Разве может быть счастливой жена полицейского? — пошутила Озма.

Усевшись в машину, Джеф связался с Хорн. Прошло почти две минуты, прежде чем ее лицо возникло на экране прямо перед ним на спинке переднего сидения.

— Введи меня в курс дела, — попросил он.

Официально подозреваемых пока не было, и ни он, ни Хорн не имели возможности упоминать имя Кастора. На эту минуту она не могла ничего добавить к тому, что сообщила ему, когда Джеф еще находился в музее. Однако по ее тону Кэрд догадался, что, когда они останутся наедине, Энтони сообщит ему что-то еще.

Двор был ярко освещен — прибывшие к месту происшествия органики установили повсюду переносные лампы. Кэрд, работая локтями, пробрался через плотный слой зевак и, предъявив свою идентификационную карту и звезду, прошел за ленточку, ограничивающую запретную зону. Он увидел Хорн почти в тот самый момент, когда и она, завидев Джефа, жестом подозвала его к себе. Кэрд направился к тому месту, где в тени раскидистого платана на складном стуле отдыхала комиссар-генерал Энтони Хорн. Она поднялась ему навстречу и протянула руку. Джеф ощутил ее сильное пожатие и услышал:

— Она вон там.

Слова «вон там» звучали, конечно, как предупреждение. На самом деле можно было сказать, что Атлас находилась сразу в нескольких местах: голова под кустом, одна нога по соседству с ней, вторую засунули в глубь куста; рука висела, зацепившись за ветку, лишенное конечностей тело было прислонено к стволу дерева. Внутренности гирляндой повисли на другом кусте. Вся трава вокруг перемазана кровью, которая пропитала даже землю, и все это кровавое месиво окружено лентой, очертившей сцену совершенного преступления.

Кэрд, сжав зубы, тяжело дышал. Подобного ужаса ему не приходилось видеть, наверно, целых семь облет.

Джеф огляделся. Если бы не яркие лампы, место это могло показаться довольно темным. Правда, совсем недалеко, всего лишь примерно в пятидесяти футах, находилась мостовая, по которой то и дело сновали прохожие.

— Врачи говорят, что она умерла ровно шестьдесят три минуты назад, — сказала Тони Хорн. — Тело обнаружил шестнадцатилетний юноша, который, торопясь домой, пошел напрямую через дворик. Из того, что нам пока удалось узнать, следует, что Атлас направлялась на вечеринку, которую устраивал профессор Сторринг. Ты, конечно, его знаешь.

Кэрд кивнул. Сторринг также был иммером; встречались они друг с другом всего лишь три раза.

— Разойдясь с мужем, Атлас жила одна, — добавила Хорн. — По-моему, это произошло около двух субмесяцев тому назад. Однако…

Она замолчала и посмотрела по сторонам. Затем протянув руку и раскрыв сжатую до того ладонь, передала Джефу сложенный листок бумаги.

— Это от Кастора. Записка была прикреплена к моей двери, и я нашла ее, когда выходила, получив сообщение об убийстве Атлас. О Господи, он пришел к моей двери сразу же после того, как искромсал ее! Удивляюсь, почему он не попытался убить и меня. Наверно, хочет растянуть удовольствие, помучить меня. Садист проклятый.

Кэрд, открыв висевшую на плече сумку, положил записку в нее.

— Что там написано? — спросил он.

«Бог, — Кастор упоминает о себе в третьем лице — с гордостью объявляет о смерти и расчленении на части своего врага, доктора Наоми Атлас. Бог также предсказывает предстоящую смерть и расчленение всех других своих врагов, в первую очередь, особо отмечая комиссар-генерала Хорн и детектив-инспектора Кэрда. В дальнейшем последуют и другие объявления, в которых будут названы имена тех, кто умрет с такой же неизбежностью, с какой звезды движутся по тем орбитам, на которые поставил их Бог». Вот, что там написано. И подпись: «Бог». Каково?

— Бог!

— Ты должен поймать его, — сказала она. — Тебе это сделать будет легче всего. Я думаю, он станет дэйбрейкером, и, если так, ты сможешь путешествовать вместе с ним, лично передавая информацию иммерам о каждом дне. Они окажут тебе помощь.

— Кастор не знает о других моих образах, не так ли? — кивая, спросил Джеф.

— Вроде, не должен, но кто может сказать, какие предварительные изыскания он провел? Он всегда отличался повышенным любопытством.

— Ты поставила кого-нибудь около моего дома? Вполне вероятно, что Кастор появится там.

— Да, конечно. Там два органика, оба — иммеры.

— Я не собирался сегодня возвращаться домой, но теперь, думаю, будет лучше, если сделаю это. Кастор вполне может захотеть причинить мне боль, сделав какую-нибудь пакость… какую-нибудь гадость… О Господи, да он же убьет Озму! Он может отключить стоунер, вытащить ее оттуда и разделать на куски еще до того, как люди Среды выйдут из своих цилиндров. К тому же, я думаю, свидетели волнуют его не очень сильно. В крайнем случае, разделается и с ними!

— Как это ужасно… — голос Тони дрожал. — Настолько ужасно, что мне, видимо, придется оповестить другие дни о появлении второго Джека-Потрошителя [английский преступник; в 1888 г. совершил ряд убийств в лондонском Ист-Энде]. Конечно, я не могу им сказать, кто он на самом деле такой. Можно сделать так, что его будет искать очень много народа и…

— Но они даже не будут знать, кого искать, — возразил Кэрд.

— Официально нам неизвестно, кто — мужчина или женщина — совершил преступление и даже сколько было преступников. Кстати, удалось снять отпечатки следов?

— Да, причем следы оставили около двадцати различных людей. К тому же отсутствуют какие-либо орудия убийства, нет ни ножа, ни пилы.

— Скорее всего, он бросил их в канал.

Подошел полковник Топенски, и они продолжили разговор втроем. Если полковник и возражал против того, чтобы Джеф командовал операцией, то сейчас он этого не показывал. Суммировав всю информацию, которую удалось собрать к этому моменту, — оказалось, что ему практически нечего добавить к тому, что уже рассказала Хорн, — Топенски провел Джефа внутрь огороженной зоны. Фотографы закончили свою работу, и все пробы для лаборатории были собраны, так что их следы уже не могли никому помешать. Увидев еще раз расчлененный труп вблизи, Кэрд ощутил приступ тошноты, однако сумел все же удержать себя в руках. Ему пришлось выслушать рассказ полковника, который, как показалось Кэрду, не испытывал никаких неприятных ощущений и спокойно поведал ему о том, что он и без того прекрасно видел сам. В четверть двенадцатого части трупа уложили в специальные сумки и унесли. В морге их подвергнут процедуре окаменения, а потом, когда придет время, снова вернут в нормальное состояние, чтобы провести обстоятельные исследования.

По всему району разослали патрульных и детективов, чтобы они до полуночи допросили всех, кого успеют. Служащие в участках также обзвонят довольно большое число потенциальных свидетелей, сообщая при этом, с кем им удалось связаться. Благодаря этому можно будет избежать дублирования с агентами, работающими непосредственно в квартале. Но даже все эти меры, вместе взятые, — и Кэрд в этом не сомневался — все равно позволят охватить до полуночи лишь незначительную часть потенциальных свидетелей.

— Мы убедились в том, что преступление не могло быть совершено каким-нибудь беглецом из Тамасуки, — заметил полковник Топенски. — Они все на учете, и взяты под надежный контроль, сидят взаперти.

— Это хорошо, — проронил Кэрд. Однако его беспокоило, что кто-то смог обратить внимание на то, что перемещения Кастора фиксируются. И если кто-то в этом преуспел, у Хорн возникли бы крупные неприятности. Не удалось бы избежать неприятностей и ему самому, впрочем, как и всем другим иммерам.

Кэрд взглянул на часы.

— Мне пора домой, полковник. Я живу в Гринвич Виллидж.

— Почему бы вам сегодня не воспользоваться стоунером здесь? В участке их полно, а это всего в двух кварталах отсюда.

— Моя жена не очень хорошо себя чувствует.

Еще одна ложь, чтобы покрыть предыдущую.

— Может быть, ей следует войти в стоунер пораньше, а в следующий Вторник можно поехать в больницу?

— Спасибо за предложение, полковник, но я ее хорошо знаю. Она захочет, чтобы я находился там вместе с ней.

— Ну, хорошо, — пожал плечами полковник. — У нас осталось не так уж много времени. Что будем делать?

— Да, времени совсем мало, — подтвердил Кэрд. Он уже собрался уходить, но затем внезапно остановился. — Есть одна вещь, которую можно сделать сейчас. Тогда утром мы сэкономим уйму времени. Мы явно имеем дело с человеком, страдающим манией убийства. Считаю, нам следует подать прошение на использование в ходе этой операции оружия, тогда персонал будет чувствовать себя гораздо увереннее.

Топенски, прикусив губу, произнес:

— Похоже, что ситуация и в самом деле требует принятия крайних мер. Думаю, генерал согласится. Она вон там.

Кэрд поспешил перехватить Хорн, которая уже собиралась сесть в принадлежащий органикам автомобиль. Услышав, что ее зовут, она остановилась и повернулась к Кэрду. Он жестом призывал ее подойти к нему поближе, и Энтони поняла, что Джеф хочет поговорить без свидетелей. Выслушав его предложение о необходимости предоставить оружие в распоряжение группы, она с пониманием кивнула.

— Да, конечно. Правда, мне потребуется на это разрешение от губернатора и Совета органиков. Если они начнут упираться, я продемонстрирую им видеозапись, сделанную на месте преступления, а если понадобится, то и в морг свожу.

— Можешь ли ты получить также и разрешение на применение оружия я случае необходимости? Очень важно обладать правом стрелять на поражение.

— Да… только… после того, как преступник будет однозначно идентифицирован. Возможно, другие дни не захотят выдать разрешение стрелять. По крайней мере до тех пор, пока у них не будет идентификации преступника. Что касается нас, то, полагаю, следует отбросить всякие планы поймать Кастора и подвергнуть окаменению. Что если его найдут и приведут в чувство? Нет уж. Мы должны уничтожить его.

— Это решение хоть и трудное, но единственно правильное, — согласился Кэрд. — К тому же я подозреваю, что у нас и выбора-то особого не будет. Наверняка у него есть револьвер, а если еще нет, то он его раздобудет. Мы должны убить его. Хотя бы в порядке самообороны.

— Надо послать к дому вооруженных людей…

— Надеюсь успеть первым.

Кэрд еще раз взглянул на часы.

— Оружие необходимо мне сейчас. Вполне возможно. Кастор будет поджидать меня у дома.

Хорн вернулась к машине и включила экран на спинке переднего сидения. Не успел Джеф влезть на сидение рядом с ней, как Тони уже передала свой приказ. Водитель сорвал машину с места на максимальной скорости, которую только позволял развить электрический двигатель, и она понеслась вперед, мигая оранжевыми огнями под оглушительный рев сирены. В этот час, когда большинство людей уже находились дома, готовясь занять место в стоунерах, движения на улицах почти не было. К тому времени, когда, преодолев несколько кварталов, отделявших их от участка, они подъехали к нему, дежурный сержант как раз открывал дверь оружейной. Кэрд и Хорн прошли мимо органиков, выстроившихся в очередь на получение оружия, и приказали сержанту немедленно обслужить их. Высокий чин имеет свои неоспоримые преимущества.

Кэрд засунул полученный пистолет в наплечную сумку и попрощался:

— До завтра. Тони.

Затем он поспешил обратно к машине, которая должна была доставить его домой. Водитель, обрадованный такой довольно редкой возможностью, снова повел машину на максимальной скорости — около сорока миль в час. Еще раньше Хорн приказала, чтобы на всем пути до Бликер Стрит сигнальные огни на крыше автомобиля имели зеленый цвет — признак особой важности транспортного средства. Кэрд не знал, каким образом она смогла добиться для него столь высокого статуса, но не сомневался, что она привела достаточно вескую причину.

В пяти кварталах от своего дома Кэрд попросил водителя отключить сирену. Если Кастор действительно находится сейчас в доме, лучше его не спугнуть. А с другой стороны, пусть воет, засомневался Джеф. Это может помешать маньяку выполнить то, что у него на уме. Неужели он и в самом деле пробрался в дом?

По приказу Кэрда водитель, проезжая последний квартал, снизил скорость и остановился за два дома до него.

Часы показывали 11:22 вечера.

— Можете уезжать, — сказал Кэрд, выходя из машины. На Бликер Стрит, 200, имеется ночной приют со стоунерами. У вас еще восемь минут, чтобы добраться дотуда, — более чем достаточно.

— Да, сэр, я знаю, — ответил водитель. — Спокойной ночи, сэр.

Джеф тоже пожелал ему спокойной ночи и, проводив машину взглядом, направился к дому. Двое охранников уже наверняка ушли. Никаких огней в доме не было. Это вполне могло означать, что Озма просто решила, что он устроится в ночлежке, куда обычно отправлялись все, кто не успевал добраться до дома к полуночи или воспользоваться запасным стоунером прямо в участке. Возможно, сама она уже заняла свое место в цилиндре. Или… кто-то другой выключил свет и сейчас дожидается его прихода.

И этим другим мог быть только один человек — Кастор. Хотя и он, конечно, знал о том, что едва Кэрд вставит кончик своей идентификационной звезды в специальную прорезь на входной двери, как вся передняя сразу же зальется ярким светом. Правда, Кастор мог выключить освещение, воспользовавшись ручным выключателем. Впрочем, это как раз маловероятно: он же должен сообразить, что хозяин заподозрит неладное.

Кэрд не стал подниматься на ступеньки у центрального входа, а обойдя вокруг одной стороны дома с пистолетом и фонариком в руках, внимательно все осмотрел, надеясь обнаружить какие-нибудь признаки вторжения. Не найдя ничего подозрительного и увидев, что задняя дверь надежно заперта, он решил посмотреть и с другой стороны. Тоже ничего. Джеф повернул обратно, однако не успел он вернуться к задней двери, как в доме начал тревожно мерцать свет. Послышался приглушенный стон сирены изнутри.

Было уже 11:30.

По всему городу, в пределах этой временной зоны, в каждом населенном доме мерцали огни и стонали сирены. То же самое и на улицах: мерцание огней и вой сирен.

У всех жителей — у молодых и стариков, оставалось менее пяти минут на то, чтобы занять места в своих стоунерах — после этого будет подана энергия. Подавляющее большинство, несомненно, давно уже находится в цилиндрах — правильное воспитание, продолжающееся к тому же всю жизнь, не пропадает даром. Тем же, кто по каким-то причинам задержался, следует поторопиться. Поторопиться. Кому-то срочно нужно в туалет? Не имеет ни малейшего значения! Кто-то вот-вот родит ребенка? И это ровным счетом ничего не значит! Уважительных причин быть не может. Все — в стоунеры.

Цилиндры с закрытыми дверьми автоматически принимают энергию. Если же двери открыты — ничего не происходит. Время от 11:30 до 11:35 вечера священно. Эти пять минут отводились для тех, кто еще не успел влезть в свой цилиндр и захлопнуть за собой дверь. У них еще оставался последний шанс забраться туда и по прошествии шестидесяти секунд окаменеть на неделю. По окончании этого энергии уже нет. Теперь энергия — уже в другом, обратном качестве, выводящем из окаменения, — появится только в следующий Вторник спустя пятнадцать минут после полуночи.

Мерцание огней и вой сирен продолжались ровно шестьдесят секунд. Это последнее из трех предупреждений. Первый раз они сработали ровно в 11:00 вечера, когда Кэрд ехал на юг Манхэттена, а еще через пятнадцать минут по городу пронеслось второе предупреждение.

Прежде чем огни в доме снова погасли, Кэрд уже подбежал к черному ходу и вставил конец звезды в прорезь. Дверь успела открыться до окончания сигнала тревоги. Если Кастор находится внутри, он не сможет отличить свет, появившийся с приходом Джефа, от мерцания сигнальных огней. Правда, едва лишь те погаснут, он заметит над дверью в передней мерцание специального оранжевого фонаря и поймет, что кто-то вошел в дом через заднюю дверь. Если, конечно, Кэрд не успеет вовремя ее закрыть.

Он проделал это. Гостиная и передняя осветились ярким светом. Не погас и свет на кухне, только мерцать перестал. Установив оружие на максимальный заряд, он двинулся в направлении холла, который осветился, едва он покинул кухню, в которой свет тут же погас. Если Кастор находился в доме, то теперь-то он уж точно мог не сомневаться, что кто-то вошел.

Свет должен гореть и в той комнате, в которой находится сам Кастор. Если, конечно, тот не подавил автоматическую систему, перебросив переключатель вручную: в том, что он поступил бы именно так, Джеф особенно не сомневался: он имел дело с очень умным противником. В то же время Кастор не мог не понимать, что как только Кэрд войдет в комнату, в которой при его появлении свет не загорится, он сразу же определит, что враг находится именно здесь, и автоматическая система отключена.

Кэрд мысленно приказал себе успокоиться. Не хватало еще, чтобы он начал палить по привидениям. Нельзя исключать той возможности, что Озма еще на ногах. С другой стороны, Кэрд не хотел давать Кастору лишней секунды на размышление.

Он остановился и прислушался. В доме было настолько тихо, что у Джефа даже возникло странное ощущение, будто сам дом, затаившись и тихонько дыша, прислушивается к происходящему в нем. Держа оружие наготове — палец на спусковом крючке, он продолжил движение. Оставив позади слева дверь в туалет, он миновал затем ванную и детскую спальню справа. Все двери были закрыты, но за любой из них мог прятаться Кастор. Джеф напряженно оглядывался.

Кастор вполне мог укрыться на кухне и напасть на него сзади, ведь туда вела дверь из столовой, благодаря которой враг имел возможность обойти Кэрда.

В просторной передней вспыхнул свет: Кэрд всмотрелся в затемненную лестницу в конце холла, справа от него. Подойдя к лестнице, Кэрд положил ладонь на нижнюю ступень, и она залилась ярким светом. Там никого не было и Джеф не увидел ожидаемого лица, уставившегося на него из-за угла на верхней площадке. Никаких признаков взлома, а то, что Кастор для проникновения в дом воспользуется какими-то электронными средствами, казалось Джефу крайне маловероятным. Однако, если вспомнить, сумел же он каким-то образом выбраться из Института Тамасуки.

Джеф заглянул во все уголки передней и столовой, а затем снова прошел через кухню в длинный холл. Поднявшись по ступеням, он осмотрел наверху ванную и две спальни, заглянув и там в каждую уборную.

Когда он, наконец, спустился в подвал, уже наступила полночь. В его распоряжении оставалось пятнадцать минут. Расположенные там игровая, а также все вспомогательные помещения и комната со шкафами для личных принадлежностей также оказались пустыми — никаких людей там не было, зато разные насекомые ползали в большом изобилии. Один длинноногий паук проворно спрятался от него под биллиардный стол. Когда появится время, чтобы заняться столь незначительными делами, подумал Джеф, надо будет вызывать уборщиков. Хотя, нет, они здесь ни при чем, это не их работа. Видимо, в следующий Вторник придется самому лезть под стол и посмотреть: где-то там должна быть паутина. Как раз его очередь убирать.

Кэрд заглянул через окошко в цилиндр Озмы. Ее глаза безжизненно смотрели на него. Большинство людей встречали подачу энергии с закрытыми глазами, однако, у Озмы, как и на все остальное, и на этот счет имелась своя сумасшедшая идея: будто бы ее подсознание способно следить за тем, что происходит в этой жизни.

Вспотевший от страха Джеф испытал настоящее облегчение. Напряжение еще полностью не ушло, но по сравнению с тем, что он чувствовал лишь несколько минут назад, это казалось ему сущей ерундой. Но надо спешить, а то у него действительно могут появиться настоящие проблемы.

Он подошел к цилиндру, к которому была прикреплена табличка с его именем и идентификационными данными. Положив сумку на пол, он открыл ее и из одного из отделений вытащил небольшой телесного цвета предмет, прикрепленный к маленькому цилиндрику. Открыв дверь стоунера, Джеф положил странный предмет вместе с цилиндриком на пол и что-то набрал на поворотном диске в его торце. Предмет развернулся и, надуваясь, поднялся, превратившись в наполненную воздухом полномасштабную копию Кэрда.

Джеф защепил большой палец на правой ноге своего двойника, вытащил из расположенного на пальце клапана цилиндрик со сжатым воздухом и накрутил на клапан крышечку, плотно прижавшую ниппель, после чего положил цилиндрик обратно в сумку, в то же самое отделение. Затем, сняв с шеи цепочку с идентификационной звездой, он нацепил ее на куклу, которая, несмотря на то, что вся эта связка вряд ли весила более унции, согнулась под ее весом. Стальные шары, приклеенные изнутри к ступням куклы, тут же ее выровняли, автоматически подобрав устойчивое положение. Иначе двойник Кэрда так и простоял бы целую неделю, упершись лицом в окно.

Вытащив из сумки идентификационную звезду, которой он пользовался в Среду, Джеф продел голову в цепочку и разгладил ее на груди. Подняв с пола пистолет, Джеф заткнул его за пояс, а затем, сняв с плеча сумку, опустил ее на пол стоунера. Внутри большого цилиндра осталась стоять кукла, которая до сих пор неизменно удачно сходила за то, что на официальном языке называлось относительно молекулярно-неподвижным телом Джефферсона Сервантеса Кэрда.

Очень скоро двойник окаменеет.

Послав Озме на прощание воздушный поцелуй, Джеф взбежал по лестнице, выскочил через переднюю дверь и, закрыв ее за собой, скатился по перилам лесенки у входа, и, не останавливаясь, помчался к восточной стороне забора. Добежав до него, он перемахнул через штакетник и понесся дальше через двор к видневшимся немного поодаль деревьям, за которыми открывался вид на массивное здание с белыми колоннами, отдаленно напоминавшее особняк Скарлетт О'Хара [главный персонаж романа американской писательницы Маргарет Митчелл «Унесенные ветром»]. Взлетев по ступеням на крыльцо, Кэрд остановился перед входной дверью, чтобы вставить в нее идентификационную звезду. В холле за дверью сразу же вспыхнул свет. Толкнув тяжелую дверь, он проскочил внутрь дома, на ходу рывком закрыв ее снова, и устремился через холл по широкой лестнице на второй этаж, где, ни на секунду не снижая скорости, подбежал по устланному толстым ковром коридору к квартире с табличкой 2Е. Вставив звезду и в эту дверь, Джеф открыл ее и вошел в столовую. Промчавшись через узкий холл, он стрелой бросился налево к двери, ведущей в комнату со стоунерами. Там в полнейшей тишине, гораздо теснее, чем в подвале дома, который он только что покинул, стояли четырнадцать цилиндров. Было уже десять минут после полуночи. Никогда ему еще не приходилось приходить так поздно. Оставалось только надеяться, что такое не повторится.

7

Жена из Среды невидящим взором уставилась на него сквозь окошко своего стоунера. Он отвернулся от нее к собственному цилиндру — лишь узкий проход разделял их. На прикрепленной к цилиндру табличке значилось:

РОБЕРТ АКВИЛИН ТИНГЛ

Через окошко стоунера он рассмотрел собственное лицо. Дверь стоунера была закрыта, поскольку внутри него явно находился некто, погрузившийся в состояние окаменелости, а подобное невозможно в не запертом изнутри стоунере. Однако Кэрд каким-то образом открыл ее.

Пока он еще ничего не мог сделать с заполненным воздухом двойником. Кэрд выбежал из комнаты и направился в ванную, снимая на ходу пистолет и стаскивая пояс и широкую рубаху. Вскочив в ванную, Кэрд нажал кнопку, и из душа сразу же побежала вода — давление и температура были настроены заранее. Он снял с себя оставшуюся одежду, встал под струю и принялся энергично намыливаться. Времени на то, чтобы полностью смыть краску у Кэрда уже не было. Он выскочил из-под душа, когда на ногах еще оставались желтые подтеки. Кэрд стер их полотенцем и выбросил его в корзину. Придется выкинуть потом, хотя вряд ли жена заметит его. Сняв с вешалки еще одно полотенце, Джеф быстро растерся им, возбужденно бормоча что-то себе под нос, затем выключил душ.

Сушить волосы было некогда. Положив второе полотенце в ту же корзину поверх первого, он собрал с пола оставшуюся от Вторника одежду и, скомкав ее, засунул под полотенца. Позже, когда представится возможность, он спрячет и полотенца, и одежду в свой шкафчик для личных вещей или просто уничтожит их.

Обнаженный, с цепочкой, удерживающей идентификационную звезду на шее, и с пистолетом в руке, он пробежал через холл в комнату стоунирования. Оставалось всего восемьдесят секунд. Можно влезть в цилиндр и попытаться втиснуться рядом с твердым, несжимаемым двойником. Или лучше сделать вид, что он только что вышел из цилиндра? Второй вариант несомненно гораздо рискованней. Не исключено, что уже через несколько микросекунд после подачи энергии, выводящей все живое из состояния окаменения, жена откроет глаза. Тогда она увидит закрытую дверь. К тому же все время, пока она не выйдет, придется стоять, прикрывая спиной окошко стоунера, иначе она может заметить сквозь него то, другое, лицо. Но даже, если жена ничего не заметит, она все равно будет удивлена тем, что он выбрался из цилиндра раньше нее. Придется долго объяснять, почему он, словно истукан, стоит перед окошком собственного стоунера.

«Оба варианта очень неприятны», — пробормотал он.

Проклиная все на свете, он открыл дверь и, согнувшись, протиснулся внутрь. Осталось десять секунд. Ударившись ногой о твердую, окаменевшую сумку, которая валялась на полу, он вскрикнул от боли. Отбросив пистолет, Джеф тесно прижался к холодной, жесткой кукле. Она упала на бок, остановившись только после того, как уперлась головой в стенку. Кэрд пролез, чтобы оказаться впереди двойника, и, напрягшись, выпрямился. Любой, кто заглянул бы в окошко, неизбежно заметил бы торчащее из-за его спины лицо.

До включения дестоунирующей энергии осталось три секунды. На Кэрда она не окажет никакого воздействия: он и так ведь в нормальном состоянии. Может, пронесет. Среди беспорядочно мятущихся в голове мыслей вдруг всплыла одна — беспокойнее и назойливее других. Наверно, вид жены, напомнившей ему о той, другой, которую он только что оставил, вызвал это воспоминание:

— О Господи! Я забыл закончить запрос на ребенка! Озма убьет меня!

МИР СРЕДЫ

РАЗНООБРАЗИЕ, Второй месяц года Д5-Н1

(День-пять, Неделя-один)

8

Нокомис Дочь-луны, длинноногая, среднего роста брюнетка, облаченная в ярко-красное, долгополое, облегающее платье, вышла из своего цилиндра. Худоба, резкие формы угловатого лица делали ее похожей на балерину, что и соответствовало действительности. Остановившись у дверцы стоунера, она прищурилась.

Кэрд прекрасно понимал, что именно так сильно удивило ее: он ведь все еще находился в своем цилиндре. Он сосредоточился на «высекании из камня» — так он называл процесс вживания в образ Боба Тингла. Однако сейчас не время, придется заняться этим позже. Сейчас самое главное — не дать ей заметить куклу-двойника.

Он толчком открыл дверь и, выскочив из цилиндра, проворно захлопнул ее за собой. Бросившись к Нокомис, он сжал ее в объятиях, подхватил на руки и, кружась в танце, двинулся через холл.

— Что ты делаешь? — закричала она. — Что на тебя нашло?

— Я люблю тебя и так рад, что опять тебя вижу! — сказал он, усаживая Нокомис в кресло уже на кухне. — Неужели так трудно это понять?

— Нет. Да, — улыбнулась она. — Обычно ты неуклюже плетешься в ванную, словно чудовище, у которого между ног саднит настолько, что оно вовсе ничего не соображает. Тебе не кажется, что неплохо было бы что-нибудь надеть на себя?

— Конечно, ты права. Еще слишком рано для тебя, чтобы видеть меня обнаженным, — он наклонился и поцеловал Нокомис в губы. — Может быть, выпьем кофе и немного поболтаем? Или сначала поспим?

Темные глаза Нокомис сузились, и на лице ее появилось нечто такое, что можно было назвать зарождающейся подозрительностью — словно легкий туман, который выступает, когда подышишь на зеркало. Вздох подозрения.

— Как ты мог забыть? — спросил она. — Тебе же известно, что перед тем, как отправиться в стоунер, я проспала целых шесть часов. Да и ты говорил, что в это время вздремнул час-другой. Мы и проснулись-то с тобой одновременно. По крайней мере ты так говорил. Ты же никогда не ложишься спать после того, как подремлешь накануне. Почему же сейчас ты хочешь изменить своим привычкам?

Будучи Бобом Тинглом, он, конечно, вспомнил бы, о чем говорил раньше. Но пока он оставался еще Джефом Кэрдом, человеком, доведенным почти до отчаяния круговертью вчерашних событий и находящимся в крайне нервном состоянии вследствие сегодняшних обстоятельств. Кукла! Необходимо сдуть ее.

Джеф мысленно приказал себе не поддаваться эмоциям, взять себя в руки, собрать в кулак разбегающиеся мысли.

— Ты что считаешь меня какой-то машиной? — сказал он. — Тик-так, тик-так. Так знай, ты ошибаешься. Иногда и у меня возникают внезапные желания. Или причуды, если тебе так больше нравится. А может быть, просто несварение.

— По тому, как ты словно заводной выскочил сегодня из цилиндра, никогда не сказала бы, что тебя клонит ко сну.

Еще до женитьбы на Нокомис, Джеф убедился, что она ведет себя так, словно внутри у нее установлен некий радар, воспринимающий исключительно нестандартные, необычные явления, какой-то телевизионный канал, работающий в диапазоне, близком к паранойе. Невероятные подозрения возникали у нее даже в том случае, когда, выйдя на улицу, она обнаруживала, что идет дождь вместо обещанного солнечного неба. Если подобное утверждение и было преувеличением, то не слишком большим. Как Джеф Кэрд, он никогда не женился бы на ней, да и вообще вряд ли стал бы ухаживать за женщиной с подобным складом характера. Но как Боб Тингл, он страстно влюбился в Нокомис. Но сейчас она возмущала его своей подозрительностью, заставляя всерьез удивляться, каким образом мог он связать свою судьбу с такой костлявой злюкой. Он, Кэрд, этого никогда бы не сделал. Решение принимал Тингл.

Его снова охватило чувство, близкое к панике. Словно спрут эктоплазмы непреклонно окутывал его со всех сторон. Но кого его? Вряд ли только Джефа Кэрда. Кэрду словосочетания вроде «зарождающейся подозрительности» или «спрут эктоплазмы» и в голову-то никогда не приходили. Тингл изо всех сил старался вырваться на передний план, однако ему никогда не удастся сделать это до тех пор, пока Кэрду не предоставится возможность провести традиционную ритуальную минуту, когда он поднимет крышку на гробнице уснувшего Тингла и, устроившись на временное заточение внутри его разума, сделает своего преемника хозяином того сумбурного — нет, нет, конечно же, он хотел сказать величественного — феномена, который известен в Среде под именем Тингла. И даже в этом случае Кэрд не исчезнет бесследно. Если бы он ушел совсем, Кэрд-Тингл оказался бы совершенно не способным успешно играть свою роль и выполнять свои обязанности в качестве иммера. Первичным, изначальным все-таки являлся Джеф Кэрд.

— Заводной! — улыбаясь, воскликнул он. — Джек в ящике, помнишь такую игрушку? А как насчет Боба в ящике? Я, конечно, имею в виду твой ящичек?.. Что скажешь?

Он снова подхватил ее на руки и закружил по комнате.

— Ну же, давай!

— Нет, нет, не будем, — ответила Нокомис, улыбаясь. — И, пожалуйста, опусти меня. Ты же знаешь, мне надо заниматься. Вот потом… Я же не ледышка. Надеюсь, ты помнишь.

Он опустил ее на ноги и сказал:

— Конечно, не ледышка, правда твой термостат иногда вызывает у меня опасения. Хорошо. Как скажешь, мой попрыгунчик. Любое твое желание — мое желание. Сделай кофе, а Тингл пойдет побренчит [в англ. каламбур: Tingle will go tinkle].

Такой ерунды Кэрд тоже никогда бы не произнес. Наверно, самопроизвольное воскрешение памяти все-таки возможно.

«Пора с этим кончать, — подумал Кэрд. — По крайней мере надо как-то взять этого сумасброда под контроль. Иначе он бог знает до чего может дойти. Кстати, — отметил он про себя, — это верный знак того, что Тингл притаился где-то на пороге Среды и может появиться, даже если я не выполню положенный ритуал. Однако сейчас не время для экспериментов. Слишком опасно».

— Ты же ходил в туалет как раз перед тем, как окаменеть, — сообщила Нокомис.

Чои-ои! Как только Тингл может ее терпеть?

Хорошо, что он хоть не высказал удивления вслух. Среда на Манхэттене очень мало знакома с китайской культурой, поскольку основные ее этнические корни связаны с американскими индейцами и бенгальцами. Если бы Нокомис услышала что-то по-китайски, подозрение ее достигло бы наивысшей точки.

— Ну и что. А сейчас опять хочу.

Он поднялся и направился через холл к ванной, которая находилась справа от него. Закрыв дверь, он не поднимая стульчака, уселся на унитаз. В ящичке лежало всего три одиноких листочка: Вторник забыл заменить туалетную бумагу. Можно, конечно, оставить мужланам сообщение с выражением протеста, но Кэрду сейчас было не до этого, да и нарушение не такое уж серьезное.

Он закрыл глаза и, сосредоточившись, погрузился в бесшумный и гармоничный мир. Перед ним как Кэрдом висела его собственная копия, твердая, убедительная, в полный рост. Мысленно наблюдая за ним одним глазом, он, тоже мысленно, резко «крутанул» другой — глаз смотрел теперь внутрь. Сначала — только темнота. Затем быстро сформировалось множество провисших в середине линий, серых на черном фоне. Они, казалось, бежали из бездны, какой было его тело изнутри, пролетая мимо глаза в другую бездну наверху. Он выпрямил линии, натянув их так, что они даже начали гудеть от напряжения. Он еще более усилил давление с обоих концов, хотя и не подозревал, где эти концы находятся. Стало казаться, что линии, излучавшие теперь яркий, холодный свет, вот-вот треснут. Он метнул в них «тепло» — какие-то энергетические комплексы, принявшие в его воображении форму комет, ударявшихся в линии и поглощавшихся ими, хотя и не полностью. Какая-то оставшаяся невостребованной часть тепла стекала по линиям вверх или вниз, словно сплавившийся воск по свече. Они сами выбирали для себя направление движения. Здесь, внутри его разума, гравитация отсутствовала.

Но капли действительно напомнили ему горячий соус. Соус? Откуда он здесь? Может, ему мерещится?

Силовые линии нейтрализовывали его личность и помогали выйти на передний план Тинглу. Тингл, призванный с нижних этажей его разума, скоро поднимется словно призрак Самуэля, вызванный ведьмой Эндора, по пути превращаясь из призрака в гостя. В гостя сегодняшнего дня.

Он усилил давление на линии. Они треснули и метнулись в темноту, извиваясь и сверкая. Линии вспыхивали то тут, то там, отталкиваясь и снова соединяясь, пока все они не слились, не сплавились в одну длинную, тонкую, светящуюся колонну, которая соединила воедино два темных пространства — внизу и вверху. Он мысленно повернул колонну так, что она составила прямой угол с тем направлением, которое только что занимала, а потом начал быстро вращать ее, пока вместо колонны не образовался один сплошной затемненный диск.

Второй глаз, наблюдавший за всем происходящим как бы со стороны, констатировал, что образ Кэрда потерял свою первоначальную яркость и словно съежился. И неудивительно. Тепловая энергия, брошенная на манипуляции с воображаемыми линиями, высасывалась из Кэрда. Вокруг ступней мысленного образа Кэрда еще одна линия, изогнувшись, образовала границы люка. Иногда образ исчезал после удара невесть откуда взявшейся ракеты или устремившись кувырком вглубь некоей аллеи с призрачными, перекатывающимися булавками в дальнем конце. Сегодня образ должен скрыться через пол.

Второй паз следил за крутящимся, ярко-белым диском, который своей острой кромкой отсек кусок темноты, а затем начал нарезать на части прилегающее черное пространство. Отсекая все новые куски, диск сформировал из темноты странную глыбу, своими очертаниями напоминающую человеческую фигуру, которая, поглощая исходящий от диска свет, приобретала все более светлый серый оттенок. По мере того, как фигура принимала четкие очертания, сам диск становился все темнее и темнее.

Когда фигура Тингла была уже почти закончена, первый глаз отдал мысленный приказ, и образ Кэрда провалился сквозь люк ловушки. Линии, составлявшие ее, сразу же исчезли.

Оба глаза сфокусировались на Тингле и, едва диск сделался совсем маленьким и окончательно почернел, потеряв все тепло и полностью износив кромсающую кромку, Тингл, испуская ровный свет, поплыл в темноте.

Затем диск исчез, а образ Тингла, словно снаряд, выпущенный из пушки, устремился вверх на такой огромной скорости, что позади него образовался длинный хвост, как у кометы, преодолевающей сопротивление плотной воздушной толщи.

Глаза вывернулись наружу, и он поднял веки. Боб Тингл явился на землю в собственном обличье, хоть и сохранив черты Джефа Кэрда. Используя язык математики, можно было бы сказать, что личность, только что в муках родившаяся в сознании Кэрда, уже на девяносто восемь процентов содержала в себе черты его преемника, обитателя Среды, но на оставшиеся два процента все-таки сохранила привычки и образ мысли жителя Вторника. Но и этих двух процентов было вполне достаточно, чтобы не забыть о кукле, которая, по-прежнему надутая, красовалась в стоунере. Что он будет делать, если Нокомис вдруг заметит ее? А правду он, естественно, открыть не мог. О Господи, и зачем только он впутался в эти неприятности!

Он поднялся с унитаза и направился было к двери, но тут же остановился и, прищелкнув пальцами, повернул назад. Если Нокомис не услышит звука спускаемой воды, она сейчас же примчится галопом, чтобы проверить, в чем дело. Любые, даже мельчайшие отклонения от заведенного порядка, ситуации, когда что-то должно было произойти, но не произошло, она всегда замечала безошибочно. Он нажал кнопку и под шум устремившейся вниз воды, вышел в холл.

Обычно в эту пору он почти окончательно становился Бобом Тинглом, однако сегодня, как это часто случалось, Джеф Кэрд, исчезнув в воображаемом люке, не пропал бесследно. Кэрд всегда до поры до времени был для Тингла не более, чем пятнышком на зрачке, всего лишь легким жжением в глубине разума, и пока не появлялась веская причина, он оставался незамеченным. Сейчас подобная причина, несомненно, имелась: необходимо во что бы то ни стало выпустить воздух из этой проклятой куклы. Но еще в большей степени присутствие Кэрда ощущалось благодаря тому обстоятельству, что Чанг Кастор скорее всего находился сейчас в Среде, и игнорировать этот факт Тингл никак не мог.

Тингл обвел взглядом холл. Нокомис не видно, наверно, пошла взять что-нибудь из шкафа с личными вещами.

— Я хочу одеться! — крикнул он. — Тебе из шкафа ничего не нужно?

— Ничего, дорогой! — веселым голосом ответила Нокомис. — Кофе скоро будет готов!

Сейчас Нокомис выводит из состояния окаменения продукты для предстоящего завтрака. Дестоунер работает довольно быстро. Затем она поместит булочки в тостер. К этому моменту он должен быть одет или она начнет шарить в холле, чтобы проверить, чем вызвана задержка. Времени было в обрез.

Он устремился к стоунеру, открыл дверь и наклонился к ногам двойника. Вытащив затычку, он захлопнул дверь и бросился к шкафчику с надписью

СРЕДА.

— Открыть, — на ходу бросил Боб, и механизм, распознав его голос, освободил замок, чтобы он мог распахнуть высокую дверь шкафа. Он схватил первую попавшуюся рубаху и, просунув в нее голову, скомандовав шкафу закрыться. Убедившись, что Нокомис в холле нет, поспешил назад к стоунеру. Добежав, он снова открыл его.

«Проклятье!»

Кукла сдувалась слишком медленно.

Он нажал на нее руками, прислушиваясь не слишком ли громко шипит выходящий воздух. Слава Богу, Нокомис включила один из экранов, и доносившиеся из него голоса заглушали шипение воздуха.

Когда двойник уже почти свалился, Боб вошел внутрь цилиндра, закрыл дверь и принялся давить куклу, остановившись только после того, как она полностью сдулась. Затем он аккуратно скатал ее и просунул в небольшую бутылку, которую снова положил в наплечную сумку. Туда же он опустил и пистолет. Хотя Боб и знал, что идентификационная звезда для Вторника находится в сумке, он не смог удержаться от того, чтобы проверить, действительно ли она на месте. Пальцы его коснулись острых кончиков звезды.

Боб сделал шаг назад, вылез из цилиндра и закрыл за собой дверь. Тяжело дыша и стараясь успокоиться, он направился в кухню. Уже подходя к двери, он увидел выходящую из-за угла Нокомис.

— Ах, вот ты где, — сказала она. — Булочки совсем остыли.

Он последовал за женой на балкон, где на маленьком круглом столике уже стояли чашки с кофе, бокалы с апельсиновым соком и тарелочки с едой. Боб уселся напротив Нокомис. Проникающий с улицы свет окружал их, покрывая ровной серой пеленой. Доносилось пение древесных лягушек и стрекотание кузнечиков.

Боб отхлебнул горячего кофе и посмотрел на свой дом Вторника. В окнах горел свет, но разглядеть кого-нибудь ему не удалось. На какую-то секунду Кэрд снова овладел им, заставив подумать об Озме, стоящей в своем цилиндре. Через шесть дней им предстоит встретиться снова.

Нокомис, как всегда, выглядела очень привлекательно. Ее кожа, которая на солнце отливала изумительным медным цветом, сейчас в полумраке казалась более темной. Черные, коротко остриженные волосы в нескольких местах оживлялись покрашенными под седину пятнами — они создавали впечатление меха скунса, очень модного в Среде.

Нокомис пыталась и Тингла заставить таким же образом покрасить волосы и отрастить бороду, которой затем можно было бы придать модную прямоугольную форму. Боб, конечно же, отказался, хотя это и стоило ему большого труда: объяснить жене истинную причину нежелания следовать моде он не мог.

«Одежда в корзине, — промелькнуло в голове Тингла. — Надо не забыть перепрятать ее получше».

Нокомис, допивавшая уже вторую чашку кофе, оживилась и начала с энтузиазмом рассказывать о своей роли в новом балете «Протей и Менелай». Постановка еще только готовилась, но хлопот уже принесла немало.

— …композитор просто сумасшедшая. Ей кажется, что в атональной музыке есть хоть какая-то новизна. Даже слушать не хочет, когда начинаешь говорить ей, что эта музыка умерла еще десять поколений назад. А тут еще Роджера Шеначи замучил запор. Каждый раз, когда приземляется после высокого прыжка, так пердит, что просто ужас. Я уже сказала Фред…

— Фред?

— Ты что меня не слушаешь?. Будь внимательнее. Ты же знаешь, что я ненавижу разговаривать сама с собой. Фред Панди тоже довольно приличная куча навоза. Она написала сценарий, сочинила музыку и ставит балет, как хореограф. Так вот я и сказала ей, чтобы переписала всю эту штуку под Роджера. Название уже готово — «Газ» или нечто в этом роде. А заодно и музыку выкинула бы к черту и сочинила что-нибудь такое, подо что хоть танцевать можно…

— Я уверен, ты достаточно хорошая актриса, чтобы преодолеть подобные сложности, — поддержал беседу Тингл. — И все же с каких это пор балерина, пусть даже с такой репутацией как у тебя, может вмешиваться…

— Благодарю, но ты, видимо, не понял. Тут-то я просто обязана вмешаться. Я же член комитета, как тебе хорошо известно. У меня должно быть право голоса, но сложилась такая ситуация: композитор и дирижер — любовники. Вот они своей шайкой и ополчились на всех нас.

— Двое — это еще не шайка.

— Да что ты. Боб, обо всем этом знаешь?

— Не очень много. Но думаю, зря ты вмешиваешь сюда комитет. С каких это пор комитет способствует развитию большого искусства?

— Ты вообще когда-нибудь слушаешь, что тебе говорят? Я тебе подробно обо всем рассказывала вчера. Или это было позавчера? Не помню точно когда, но я тебе все рассказывала.

— Да, да, я помню, — сказал он. — Чья это была идея?

— Предложил какой-то чиновник. Уверена, что другие дни с подобными проблемами не сталкиваются. Это просто…

9

Хотя и не очень было благородно в такой момент позволять своему разуму пуститься в размышления, поделать с этим он ничего не мог. Гриль, Рутенбик и Кастор один за другим всплывали из глубин его сознания, словно затонувшие корабли, заполненные газами от разлагающихся трупов. Никогда прежде, ну, если быть совсем точным, почти никогда, — не было ему так трудно отринуть воспоминания других дней. Обычно, находясь в Среде, он совсем искренне считал себя Бобом Тинглом; Среда сама по себе полностью поглощала его. Но сейчас привычные ощущения и обычный ход событий разбились вдребезги. Сразу три дэйбрейкера, причем два из них очень опасны. Ну, хорошо, может быть, один. Рутенбик тоже мог на него наткнуться и узнать, но то, что он обратился к властям с заявлением о необычайном сходстве Джефа Кэрда с Бобом Тинглом, представлялось весьма маловероятным. Правда, у него оставалась возможность сделать это анонимно через телевизионный канал. Кастор… этот маньяк, может быть, скрывался где-нибудь в темноте и видел, как он перебегал из дома Кэрда в многоквартирный дом, где жил Боб Тингл. И вообще, в любой момент Кастора могли схватить, и он, как выразилась Хорн, рассыплет весь горох.

— Боб!

Тингл вытащил себя из густой трясины размышлений.

— Конечно, я с тобой согласна. Все эти комитеты давно прогнили. Но можно посмотреть и с другой стороны. Если бы ты жил раньше, то вряд ли сказал бы что-нибудь определенное об этой постановке. По крайней мере так можно хоть что-нибудь изменить.

Все эти комитеты напоминают мне воздушные шарики. Парят в воздухе, подчиняясь причудам ветра, но как только кончается газ, тут же падают вниз. Я тебе говорю, это шоу провалится. Его ожидает полнейшая катастрофа. И я погибну вместе с ним!

— Вот что я тебе скажу, — вставил он, отхлебнув кофе. — Я имею официальный доступ к Мировому Банку Данных…

— Я знаю. Ну и что?

— Я проверю, нет ли каких-нибудь материалов, которые можно использовать против членов комитета, особенно против. Панди и Шеначи. Если я что-нибудь найду, ты могла бы воспользоваться этим и заставить их подчиниться. Не сомневаюсь, что про любого члена комитета можно откопать какую-нибудь грязь.

Она встала со стула, обошла вокруг стола и поцеловала его.

— Правда, Боб? Ты думаешь — это реально?

— Конечно. Только… этическая сторона тебя не беспокоит? Это будет…

— Это для блага искусства!

— Да, а мне казалось, что главным образом для твоего блага.

— Я думаю не только о себе, — отрезала она, вернувшись на место и наливая еще кофе. — Я имею в виду всю постановку. Я думаю обо всех, кто в ней заинтересован.

— Не знаю, смогу ли отыскать способ заставить вашего композитора отказаться от ее ужасной атональной музыки. Даже если я и смогу это сделать, все равно неизбежна большая задержка, потребуется писать новый сценарий.

— Кого это волнует? — заметила она, пожав плечами. — Теперь слава Богу, другие времена. Мы не зависим от власти денег.

— Да. Я, правда, считаю, что было бы лучше, если бы зависели. Но не будем сейчас об этом. Я подумаю, что смогу сделать. Ну — разве тебе не повезло с мужем? Где твоя благодарность?

— Ты пока еще ничего не сделал, — рассмеялась она.

— Зато вполне определенно обозначил свои добрые намерения.

— Смотри, доброхот, как бы мы в ад не угодили. К тому же особых заслуг для этого не требуется, ты же знаешь. Впрочем, подождем до вечера. После репетиции у меня всегда улучшается настроение.

— В последнее время что-то я этого не замечал, — возразил он. — Ты возвращаешься домой сердитая и расстроенная.

— Тем более надо поработать, чтобы победить злость и разочарование. Надеюсь, ты не жалуешься.

Он поднялся.

— Я никогда не жалуюсь по поводу ирреального. В один прекрасный день мы оба окажемся в дурном расположении, и тогда этот наш мирок, боюсь, взлетит на воздух.

— Не хотела бы я заниматься поисками нового жилья, — заметила она, поцеловав его еще раз. — Что ты собираешься делать?

— Сегодня у меня напряженный день, — ответил он, — но я все-таки постараюсь поработать над проектом «Шантаж». Чтобы на все хватило времени, придется сегодня отправиться на работу пораньше.

— Пораньше? — удивилась она, подняв брови.

— Да, да, знаю. Могут быть неприятности. Ты можешь работать столько, сколько захочешь, и вкладывать в дело все свои силы, и никто тебе слова не скажет. Ты — артистка, а я вот чиновник. Если я буду приходить рано и задерживаться допоздна, и мои коллеги это обнаружат, они наверняка захотят проверить, чем я там занимаюсь. Я ни в коем случае не могу им позволить обнаружить, что я поглощен неразрешенной деятельностью, использую служебные каналы получения информации, не имеющей прямого отношения к моей работе. Если они что-то узнают, у меня будут серьезные осложнения.

Может, действительно, лучше, если я пойду на работу в обычное время. Просто замотаю часть своих повседневных дел. Коллегам совершенно все равно, если я проявляю лень или тружусь неэффективно: это делает меня одним из них, нормальным парнем. Начальству тоже особого дела нет, если я, конечно, не буду слишком уж сачковать. Существует что-то вроде неофициального соглашения: не работать слишком усердно. Главное — вести себя в определенных рамках и не доставлять неприятностей начальству, заставляя его утруждать себя выговорами.

Они кончили завтрак, и Нокомис ушла в ванную. Оставалось только надеяться, что она не заметит одежду в корзине для стирки. Впрочем, особых оснований опасаться этого не было: обычно она охотно доверяла стирку ему. К тому же в прошлую Среду стирала она, так что сегодня подобное желание у нее вряд ли появится.

Через пятнадцать минут Нокомис снова вышла на балкон. На ней была белая блузка и тесные ярко-красные брюки, на плече — дорожная сумка.

— О, я думала ты валяешься в постели, вроде как готовишься к труду.

— Нет, я планировал способы получения информации для шантажа, — улыбнувшись, ответил он.

— Хорошо. Я отправляюсь в гимнастический зал.

Он встал для скорого поцелуя.

— Желаю хорошо поработать, — сказал он.

— Обязательно. Я всегда стараюсь. К сожалению, пообедать вместе не удастся. Заседание комитета состоится в ресторане во время обеда.

Пока она отсутствовала, Тингл включил экран, расположенный на балконе, и еще раз сверил их сегодняшнее расписание. Он и раньше помнил, что она не может с ним сегодня пообедать. А Нокомис знала, что ему это известно. И все-таки Нокомис не была бы абсолютно уверена, что память его не подведет. Она доверяла только себе.

— Увидимся в семь в Гуголплексе, — сказал он.

— Надеюсь, салат будет вкуснее, чем в прошлый раз.

— Если нет, подыщем другое место.

Он сидел на балконе, пока не увидел, что ее велосипед, проехав по Бликер Стрит, двинулся на север вдоль канала. Как только она скрылась из виду, он поднялся и направился в ванную. Сколько раз она возвращалась через несколько минут после ухода, жалуясь на свою забывчивость. Но его не проведешь: она просто проверяла, не делает ли он чего-нибудь недозволенного. Одно время он даже подозревал, что на самом деле она тайный органик, а гражданская профессия ее — балет. Однако собственное расследование, проведенное с использованием каналов банка данных, убедило его, что это не так.

Но тогда кто же она? Чрезмерно подозрительная, возможно, даже больная паранойей женщина. Абсолютно не соответствующая тому типу, который объективно подходил для жены Боба Тингла. Однако когда он ухаживал за ней, ее истинный характер совершенно не проявлялся, и он продемонстрировал недопустимую неосмотрительность, не проверив ее личный интерес еще до женитьбы. Страстная любовь ослепила его, впрочем, это как раз вполне в характере Боба Тингла, обычно подверженного таким эмоциям, которым Джеф Кэрд никогда не позволил бы овладеть собой. И все же именно Кэрд был виноват в том, что Тинглу достался такой характер. Кэрд добровольно выбрал именно такой нрав для своей роли в Среде, потому что хотел тонко чувствовать, будучи Тинглом, то, что Кэрд ощущал лишь поверхностно.

И, следовательно, Кэрд не мог не питать к чертам личности Тингла некоторой симпатии и не проявлять интереса к тем чувствам, которые из-за постоянного самоконтроля и самоограничения были ему недоступны. И когда он, Кэрд, строил или, возможно, лучше сказать, взращивал личность Тингла, он тем самым доставлял себе удовольствие. Но сейчас приходилось расплачиваться за это удовольствие: страсть к Нокомис навлекла не него настоящую опасность. Нокомис, хотя и не состояла в числе секретных агентов государства, постоянно следила за ним. Если Нокомис обнаружит что-нибудь подозрительное, не имеющее касательства к их личным отношениям, у нее может возникнуть соблазн копнуть поглубже. Интересно, если Нокомис обнаружит нечто с ее точки зрения противозаконное, сообщит ли она властям? Он такие думал. Но она будет очень рассержена его недоверием.

На самом деле, откуда ему было знать, как она поведет себя, если любопытство заведет ее слишком далеко. Единственное, что он мог сказать наверняка: Тинглу нельзя было на ней жениться. Но если уж так вышло, следует расстаться с ней и чем скорее, тем лучше. Но Тингл все еще любил эту женщину, хотя высокая страсть, бушевавшая в его душе вначале, сменилась умеренной и теплой симпатией. Более того, если бы он объявил ей, что желает развода, то сам бы и переживал ее гнев и боль. Она была столь эгоистичной и обладала такими собственническими инстинктами, что никогда не смирилась бы с тем, что не она, а ее покидают. Однако Нокомис не только имела слабость к собирательству, окружая себя невероятным числом ненужных вещей и людей, но и яростно боролась за то, чтобы не расстаться хоть с чем-нибудь. Их шкаф для личных принадлежностей вечно заполняли разнообразные безделушки, игрушечные медведи, китайские болванчики, какие-то сувениры, подготовленные для грядущих юбилеев, всемирных, национальных и местных праздников. Там же валялись балетные трофеи, личные записи Нокомис, охватывающие период от ее рождения до самого недавнего времени. Среди других вещей можно было найти медаль за победу в забеге на стометровку среди восьмиклассниц Манхэттена, грамоту за примерное поведение, которую Нокомис вручили, когда ей было всего двадцать сублет (кстати, после этого из-за постоянных ссор с участниками балетной труппы она уже не получала никаких наград).

Тингл не раз пытался заставить ее выбросить этот хлам, поскольку все это сильно раздражало его. Достаточно сказать, что почти каждый вечер она вытаскивала из шкафа какие-нибудь безделушки и расставляла их на полках. Естественно, перед тем, как отправиться в стоунер, приходилось все убирать на место. Кроме всего прочего, шкафчик с вещами был настолько загроможден, что Тингл с трудом находил собственные вещи.

Тингл знал, что в один прекрасный день его легко возбудимый нрав возобладает над ним, и он спустит весь этот хлам в мусоропровод. Несомненно это неизбежно положит конец их отношениям, что, если мыслить логично, пошло бы ему только на пользу: присущая Нокомис жажда обладания и подозрительность неизбежно доведут его до беды.

Он вздохнул, поднялся с кресла и направился в ванную. Вытащив из корзины все еще влажную одежду Вторника, он развесил ее на просушку. Потом, когда вещи высохнут, он скатает их и уложит в сумку. Конечно, куда проще и разумнее было бы выбросить все, но, к сожалению, у него был лишь один комплект формы отряда. Чтобы получить другой, необходимо было сдать старый властям Вторника или, по крайней мере, достоверно объяснить причину его отсутствия, причем в этом случае требовалось писать специальное донесение в Департамент реализации одежды.

Ложась в постель, он не ожидал, что ему удастся быстро заснуть, однако почти сразу же он соскользнул в густую пелену сменяющихся сновидений.

Проснувшись от звука сигнального колокольчика, доносящегося из настенного экрана, из всех осаждавших его снов он прежде всего вспомнил один. Лицо Отца Тома, его собственное лицо, узнаваемое даже в парике и с фальшивой бородой, смотрело на него с экрана. Он стоял на берегу широкой, темной, медленной реки. Позади него виднелся массивный каменный мост. В правой руке Отец Том держал железный канделябр на семь свечей, похожий на канделябр в синагоге. Тингл никак не мог вспомнить, как называется эта вещь. Из указательного пальца правой руки Отца Тома струей било яркое пламя, ион, нахмурившись, никак не мог определить, какую свечу зажечь первой.

— Вот и наступил момент, — сурово произнес Отец Том.

— Какой момент? — пробормотал, просыпаясь, Тингл.

Хотя обычно ему требовалось для сна восемь часов, на этот раз он проспал всего шесть. Он надел шорты и спустился в подвал, где в одиночестве поработал на тренажере. Вернувшись в квартиру, Тингл еще раз принял душ, оделся и выпил чашечку кофе. К этому времени солнце уже палило вовсю, город находился в движении, а температура воздуха подбиралась к обещанным в прогнозе 112 градусам по Фаренгейту. Тингл, одетый в нижние шорты, белую, отделанную зеленым рубашку с короткими рукавами и кружевным манжетом на шее, в широких зеленых брюках, в коричневых сандалиях на ногах и с сумкой через плечо, снова вышел на балкон. Он стоял там и внимательно всматривался в происходящее. Кого он ожидал увидеть? Доктора Чанга Кастора?

Он, Тингл, явно не стал полностью Тинглом. Джеф Кэрд еще жил в нем. Джеф Кэрд напоминал Тинглу, что он должен установить контакт со своим агентом-иммером, ожидающим его в Среде. Но сделать это нужно из банка данных.

Перед домом сейчас находился всего один человек — какой-то мужчина на велосипеде, направлявшийся от перекрестка Бликер Стрит и Канала Кропоткина в западном направлении. Тингл видел только его спину. Шею незнакомца прикрывала широкая шляпа. Одет он был в коричневую рубаху и зеленые брюки. Тингл наблюдал за тем, как мужчина остановился, повернулся и воззрился на что-то.

— О Господи! — воскликнул Тингл. Сцепив пальцы рук, он подался вперед. Открывшееся из-под шляпы лицо поразило его своей характерной вытянутостью. Длинный, тонкий нос не оставлял сомнений — Кастор. Почему он так пристально смотрят на дом?

Тингл потряс головой и заговорил сам с собой.

«Это все твое воображение! Не настолько он глуп, чтобы сделать это!»

Что он подразумевал под словом «это»? Опасность, угрожавшую Озме?

Мужчина повернулся, предоставив Тинглу возможность рассмотреть его профиль. Действительно похоже на хищное лицо Кастора, но… Нет, это не мог быть Кастор.

Велосипед, двигаясь вдоль канала на север, скрылся за домом, а затем через некоторое время появился вновь, но тут же исчез — на этот раз уже за следующим домом. Из задней двери углового дома появился мужчина и направился к гаражу. Вскоре он вышел оттуда с велосипедом. Тингл узнал в нем Джона Чандра. Ему хорошо знакомо лицо этого человека, так же как и его жены, Адиты Ротва. Не раз приходилось ему смотреть на их лица через окна стоунеров в подвале. Он отступил назад, в глубь балкона, чтобы Чандр, взглянув наверх, не заметил его.

Впрочем, бояться особенно нечего. Даже, если сосед заметит сходство его лица с лицом Джефа Кэрда из подвального стоунера, он просто удивится самому факту подобного совпадения и больше ничего. Тингл подождал, пока Чандр скрылся за домом, и только после этого снова высунулся — взглянуть на велосипедиста. Однако того уже не было.

— Наверно, просто нервы, — пробормотал Тингл.

Через три минуты он, влившись в поток велосипедистов и электромобилей, отправился на восток. Было жарко, он почувствовал, как выступает пот, и в этот миг уголком глаза заметил лежавшую на тротуаре банановую кожуру.

10

Тингл зигзагом проскочил сквозь толпу к обочине, затормозил и, резко остановившись, поднял кожуру и бросил ее в мусорный контейнер. Затем он снова уселся на велосипед и осмотрелся по сторонам. Рутенбика не было, впрочем Боб и не ожидал увидеть его. В Среде и без него полно нерях, да и неизвестно еще, действительно ли Рутенбик находится здесь. Тем не менее, Тингл был огорчен своим непроизвольным поступком и, продолжая крутить педали, мысленно упрекал себя за него. Нельзя было останавливаться, наоборот, лучше бы побыстрее проехать.

Добравшись до Тридцатой улицы, он поднялся по пандусу к западной, затененной стороне здания Башни Тринадцати Принципов. Знаменитое здание, покрытое солнечными панелями, занимало участок, ограниченный Седьмой, Четвертой, Тридцатой и Тридцать седьмой улицами. Основной его корпус вздымался вверх на высоту четырех тысяч футов, а расположенные по периметру тринадцать башен добавляли еще тысячу четыреста. Кабинет Тингла находился почти на самом верху башни на северо-западном углу, у пересечения Седьмой и Тридцать седьмой улиц.

Съехав вниз по противоположной стороне эстакады и спустившись к стоянке на третьем из подземных уровней, он сел в лифт и поднялся в главный холл на северо-западной стороне. Там, пересев на скоростной лифт, он проехал до верхнего уровня основного корпуса, а уже оттуда — еще на одном лифте — до своего уровня.

Проходя через холл, за которым находился его кабинет, Тингл обратил внимание на вид, открывающийся через высокие и широкие окна справа от него. На крыше главного корпуса возвышались шесть причальных мачт; на трех из них уже болтались причалившие дирижабли, а еще к одной как раз в этот момент направлялся блестящий оранжевый гигант. Тингл остановился полюбоваться на эту красоту и великолепие.

Наверху, вдоль стены здания, располагались мощные воздуходувки, однако дирижабли миновали их и висели в относительно спокойном воздухе над огромной крышей, где ничто не затрудняло им свободу маневрирования. Не было никакой необходимости встречать их, притягивая, как это обычно бывает, корабль за сброшенные с него причальные канаты. Пилот имел в своем распоряжении двенадцать реактивных двигателей, способных компенсировать любые нестабильности в воздухе. Корабль не спеша приближался к специальному гнезду на верху мачты — и вот его нос уже заблокирован захватным механизмом.

Тингл с удовольствием посмотрел бы за тем, как будут перегружать находящихся в состоянии окаменения, защищенных от любых случайностей и рутинной скуки пассажиров дирижабля. Однако взглянув на часы, он увидел, что приближается назначенное время обычной встречи с боссом в начале рабочего дня. Он вошел в приемную, из которой дверь вела в его кабинет. Секретарь сидел за своим столом, глядя на него грустными, полными боли глазами, словно у него раскалывалась голова. Тингл проскользнул мимо него, бросив на ходу:

— Доброе утро, Сэлли!.. Плохое настроение? — спросил он, услыхав в ответ на приветствие лишь невнятное бормотание. — Доброе утро, Маха Тингл. Маха Паз уже…

— Знаю, знаю. С нетерпением ждет меня. Спасибо.

Куполообразный кабинет начальника был уставлен элегантной, как и сам его хозяин, мебелью. Вардхамана Паз, приветствуя Тингла, поднялся из-за стола во весь свой огромный рост — никак не меньше семи футов. Блестящая многоцветная рубаха и брюки в напряжении натянулись, удерживая огромное, словно шар, туловище и толстые ягодицы. Над тремя подбородками и отвисшей складкой на шее возвышалась округлая голова с массивным выступающим лбом. Он кивнул и протянул, словно в молитву, руки вперед; казалось, от него требуются значительные усилия, чтобы поднять многочисленные кольца. Которыми были унизаны пальцы. На каждом пальце толстяка красовалось по два кольца, украшенных массивными бриллиантами и изумрудами. Золото колец было фальшивым, а драгоценности — искусственными, да и сам Паз казался Тинглу нереальным — наверно, потому, что тучные и уродливые люди встречались столь редко.

— Доброе утро, шеф, — сказал Тингл, предварительно кивнув и вытянув в приветствии сжатые руки вперед.

— Доброе утро. Боб.

Паз, словно надувной шар, из которого сквозь малюсенькую дырочку медленно выходит горячий воздух, аккуратно опустился в кресло.

Предложив Тинглу присесть, он сказал:

— Для других, может быть, это утро и доброе, но вот для нас с тобой…

«Мерцающие персты», как его называли за глаза, взмахнул рукой, напомнившей Тинглу тяжелый плавник неуклюжего моржа. Лицо его скривилось, будто он объелся бобов.

— Я слышал о твоих неприятностях… о наших неприятностях… Мне передали по специальным каналам.

Тингл напряженно передернулся и пробежал глазами по комнате, однако ничего не сказал. Было бы глупо спрашивать Паза, проверена ли комната и включена ли глушилка. Конечно же, все, что нужно, было сделано. Кроме того, в комнате на полную громкость работали три экрана.

Тингл придвинул стул так, что живот уперся в кромку стола, и подался вперед.

— Вы связывались с Тони? — спросил он.

— Нет. Это другой канал.

— Рутенбик и Гриль сегодня меня не занимают. Вот Кастор… Думаю, информатор сказал вам, насколько он для нас опасен?

Паз кивнул. Щеки его шлепали, как листья на ветру.

— Один высокопоставленный органик ищет Кастора. Однако пока у него связаны руки, поскольку официальные меры он принять не может. Вот если бы он получил подтверждение властей Вторника, что Кастор является дэйбрейкером, можно было бы действовать быстро и решительно. Конечно пришлось бы убить его, чтобы предотвратить арест. Нельзя допустить, чтобы его стали допрашивать.

Хотя по чину Тинглу не следовало знать имя того человека, о котором упомянул Паз, оно было ему известно. Поиски, которые он провел в банке данных, не получив, однако, разрешения на них ни от сегодняшнего правительства, ни от Совета иммеров, открыли ему имя заинтересованного лица.

— Мы должны найти Кастора! — сказал Паз.

— Буду работать, как бобер на плотине, — сказал Тингл.

— Вы смеетесь? По-моему, не время.

— Нет, нет. Это просто каламбур [игра слов: Castor (англ.) — бобер].

— Каламбур? Что за каламбур? Сейчас не время для легкомыслия, Боб.

— Американский бобер принадлежит к роду Castor canadensis, — пробормотал Тингл.

— Что?

— Не обращайте внимания, — сказал Тингл, повышая голос. — Знаете, шеф, мне необходимо указать неправильное время в отчете по работе. Мой непосредственный начальник, Гэлор Писвэк [Galore Piecework (англ.) — изобилие сдельщины], слишком усердна. Она почти всегда проверяет мои отчеты.

— Гэлор Писвэк? — нахмурившись, переспросил Паз.

— Глория Питсворс. Мы, подчиненные, так ее называем.

Паз не улыбнулся.

— Я же сказал тебе. Боб. Легкомыслие… сейчас неуместно.

— Знаю, шеф. Прошу прощения.

Паз громко вздохнул.

— Я позабочусь о Питсворс. Но…

Наступила пауза. Выждав несколько секунд, Тингл спросил:

— У вас еще более плохие новости?

— Ты очень проницателен. Боб.

Он еще раз глубоко вздохнул.

— Мой информатор передал, что здесь находится один из органиков Воскресенья. Это детектив-майор Пантея Пао Сник. У нее временная виза. Боб. Временная!

— И это, конечно, касается нас. Иначе вы бы о ней не упомянули.

— Боюсь, что так, — сказал Паз. — Из сообщения информатора следует, что только комиссар-генералу известно о миссии Сник. Это свидетельствует об уровне секретности. Мой агент не смог узнать ничего такого, что могло бы порадовать меня. Не исключено, что и генерал знает далеко не все. Передали приказ — во всем помогать Сник и сотрудничать с ней. Звучит зловеще. Мы должны узнать, что она задумала.

— Возможно, причина ее пребывания здесь не связана с нами.

Паз в очередной раз вздохнул.

— Хотелось бы так думать. К несчастью, она уже интересовалась тобой. Более того, она хочет с тобой поговорить.

Да, сегодня было положительно невозможно полностью оставаться Тинглом. Вторник никак не хотел замолчать и оставить его в покое. Он просто-таки настаивал, чтобы Тингл по меньшей мере играл роль агента Джефа Кэрда. Большего Тингл просто не мог себе позволить. Кэрда следовало рассматривать как человека, который временно нанял Тингла, чтобы он представлял его в Среде.

— Мне, наверно, придется поработать сверхурочно, — сказал Тингл.

— Не беспокойся. Я дам разрешение.

Заметив, что у самого Паза пот — уж не от волнения ли? — буквально капает с лица, Тингл улыбнулся.

Придется придумать какую-то причину, чтобы мотивировать необходимость переработки. Ложь рождает ложь; своей возрастающей тяжестью она давит на то, что призвана облегчить.

Паз закашлялся, выводя Тингла из задумчивости.

— Хотите добавить что-нибудь? — предложил Паз.

— Нет. Если это все?.. — ответил Тингл, вставая.

— Да. Появится что-нибудь важное, сообщи мне.

— Конечно.

Тингл, кусая губы, вышел из кабинета начальника. Проходя по коридору, он почувствовал, что неплохо было бы заглянуть в туалет. В середине коридора он свернул в проход, над которым красовались буквы P amp;S. Первая туалетная комната переходила в просторное помещение с белоснежными стенами, полом и потолком под мрамор. По левую руку тянулся ряд настенных писсуаров — над каждым экран, демонстрирующий программы новостей. Справа рядком размещались кабинки, из которых доносились приглушенные голоса дикторов и актеров из мыльных опер, наряду с натужными вздохами и звуками спускаемой воды.

Пробежав взглядом по цепочке незанятых приборов, он выбрал тот, что находился перед 176-м каналом. Тингл всегда ненавидел Джона Фоккера Натчипаля по прозвищу «Большой» — дневного диктора этой станции. Сейчас ему представлялась редкая возможность вообразить, что он мочится на неизменно вызывающего у него раздражение Натчипаля. Через четыре экрана от него работал канал, по которому передавала новости фантастически красивая и сексапильная Констант Танг. Тингл давно уже взял себе за правило не смотреть на нее, особенно в туалетах, поскольку при этом у него наблюдалась эрекция, мешавшая естественному процессу…

На этот раз такой сознательный выбор станции все равно не помог ему. Голос Танг, хотя и приглушенный, все же доносился до него, а этого было достаточно, чтобы мысли о красавице лезли в голову. Стоя так в состоянии раздражения и досадуя на самого себя, он почувствовал вдруг присутствие другого человека в нескольких футах слева от себя. Он повернулся и взглянул туда — там стояла женщина. На ней была коричневая жокейская кепка с зеленым кружком, обрамляющим красную звезду, и коричневое платье, украшенное маленькими зелеными египетскими крестиками. На плече висела большая, зеленая, до отказа набитая сумка. Из-под подола платья виднелись ярко-зеленые ботинки с заостренными носами.

Женщина была невысокого роста, что-то около пяти футов восьми дюймов, довольно худощавая. Ее короткие, черные волосы блестели, словно мех морского котика. Лицо женщины с высокими скулами и тонкими линиями показалось Бобу треугольным. Большие темно-коричневые глаза — также напомнившие Тинглу котика — пристально смотрели на него. Хотя незнакомка была столь же прелестна, как и диктор Танг, она не оказала на него подобного же воздействия. Оскорбительность появления ее в этом месте рассердила Тингла.

— Да? — удивленно произнес он.

Женщина помахала ему рукой и со словами «доброе утро, Боб» исчезла в одной из кабинок.

— Прошу прощения за то, что беспокою вас здесь, — произнесла женщина хриплым голосом. — Не хотелось ждать. Нельзя терять время.

— Кто вы, и что я могу для вас сделать? — резко ответил он.

Смущение и гнев ослабили его пенис, однако мочиться он по-прежнему не мог.

К черту, выругался он, застегивая брюки.

С сердитым видом он направился к умывальнику, женщина последовала за ним.

— Я — детектив-майор Пантея Пао Сник. Я…

— Мне известно, — сказал он, глядя на нее в зеркало. — Полковник Паз, мой начальник, мне все рассказал. Он говорил…

— Знаю. Я побывала у него в кабинете, как только вы ушли.

Тингл подошел к сушилке и нажал кнопку. Сник опять переместилась вслед за ним.

— У меня есть права ограничиваться минимальными разъяснениями о характере моей миссии. Однако я могу и стану требовать оказывать мне полнейшее содействие.

Так. Это означало, что за ее спиной стоит Северо-Американский Суперорганический Совет. А может быть, она просто пытается преувеличить собственные полномочия, чтобы добиться помощи. Тингл, будучи Кэрдом, не раз поступал подобным образом. Но он не намеревался обвинять ее в обмане, даже если на самом деле она блефовала. Если ее направил Совет Супероргаников, она будет собирать всякие сплетни, проверять подозрения или, да поможет Бог помешать ей, факты о деятельности иммеров. Но поскольку она появилась здесь, нельзя терять время впустую.

Внутри у него пробежал холодок страха и неприятных предчувствий.

11

— Мне нужно поговорить с вами с глазу на глаз, — сказала Сник.

Сушилка, отключившись, перестала трещать, и он ответил:

— Моим кабинетом мы воспользоваться не можем. Не уверен, что у вас есть право на вход туда.

Он направился к выходу, и Сник устремилась за ним.

— Такого права у меня нет, но я могла бы его получить. Хотя это слишком хлопотно. Мне нужно всего несколько минут. Меня устроит любое место, где никто не сможет нас подслушать.

Он остановился и повернул в холл. Ее большие карие глаза заглянули в его глаза так, словно она хотела что-то в них прочитать. Глаза ее были очень красивые. «Совершенно не подходят офицеру-органику, — подумал он. Или, может быть, так именно и надо: с такими глазами она любого мужчину собьет с толку. Кто бы поверил, что за их внешней мягкостью скрывается сталь?»

Он сказал, что они могут поговорить в комнате для отдыха рядом с холлом. Она пошла с ним, торопливо перебирая ногами и едва поспевая за его быстрым, широким шагом. Он не снижал темпа. Если она столь нетерпелива, что вломилась в туалет, пускай побегает немного. Его время не менее важно.

Комната для отдыха оказалась пустой. Боб уселся в большое, комфортабельное, обтекающее тело кресло. Сник села в кресло, которое тут же сдулось, осев на несколько дюймов, настроившись на длину ее ног. Они сидели друг против друга по разные стороны узкого стола.

— Ну так что вам угодно? — спросил он, взглянув на часы.

— Вы не желаете удостовериться в моей личности?

Он махнул рукой.

— Полковник Паз говорил, что вы хотите поговорить со мной.

Вернувшись в свой кабинет, он намеревался собрать о ней всю доступную информацию, однако сейчас не следует показывать, что испытывает любопытство к ее личности.

Она вытащила из наплечной сумки маленький зеленый ящичек и поставила его на стол. Подняв экран, нажала кнопку и вставила острие звезды на идентификационном диске в прорезь. Он прочитал появившийся на экране с обеих сторон текст, взглянул на ее фото на экране и сказал:

— Отлично. Итак вы та, за кого себя выдаете.

— Мне поручили выследить одного дэйбрейкера. Это гражданин Понедельника и Манхэттена, Янкев Гэд Гриль. Доктор философии, который преподает в Университете Иешива, ортодоксальный еврей, отличный шахматист и специалист по творчеству гностика-христианина по имени Церинтус, жившего в первом столетии нашей эры.

На какое-то мгновение он решил скрыть, что ему известно о Гриле. Ее заявление оказалось настолько далеким от его предположений — хотя в действительности он не знал, чего ожидать, — что он буквально лишился дара речи.

— Гриль! — сказал он. — О, теперь понимаю, почему вы хотели со мной поговорить! Я ведь играю с ним в шахматы. Но мой контакт с ним сильно ограничен. Я даже не знаю, как он выглядит, и мы никогда друг с другом не разговаривали. Шахматные соревнования между людьми, живущими в разном времени, подчиняются очень строгим правилам.

Она кивнула.

— Я знаю. Но Гриль сейчас находится в Среде, по крайней мере, мы так считаем. Он страстный шахматист, просто фанатик…

— Он великий шахматист, — вставил Кэрд.

— …и мог бы продолжить свою партию с вами. Не думаю, что он настолько глуп, чтобы пойти на это, однако страсть к игре все-таки способна взять верх над здравым смыслом. Он может поверить, что сумеет передать вам следующий ход с какого-нибудь экрана на улице, а затем быстро скрыться. Я сказала «может», и на самом деле, мне кажется, у него хорошие шансы избежать преследования органиков. Если донесение не поступит немедленно, мы не сумеем определить местонахождение Гриля со спутника.

— Вы хотите, чтобы, приняв ход, я сообщил об этом непосредственно вам или органикам? Если я, конечно, его получу.

— Докладывайте мне. Конечно, все может сорваться. Вдруг Гриль догадается задержать ход при передаче. Тогда к моменту получения сообщения Гриля давно уже не будет на месте. И все-таки в любом случае дайте мне знать. Между прочим, вы действительно еще не получали от него хода?

Хитрый вопрос. Без сомнения, она уже проверила все контакты Боба Тингла.

— Нет, — сказал он.

Пока Гриль не находился под официальным наблюдением, ни один из его звонков не мог быть записан. Если бы он, Тингл, получил изображение шахматной доски со следующим ходом Гриля, то мог бы попросить сохранить ее в памяти коммуникационного центра, пока Гриль не запросит ее. В обычных условиях следующий ход Тингла был бы затем передан Грилю в следующий Понедельник. Очередной ход Гриля, посланный Тинглу, подлежит хранению в банке данных Среды, а также во Всемирном Банке данных в архиве Манхэттена.

Сник наверняка проверила все эти источники информации. Кроме того, она не преминула бы запросить информационные мониторы органиков Среды тотчас уведомить ее об очередном ходе Гриля. Зачем тогда просить Тингла сообщать ей о действиях Гриля?

Может быть, на самом деле ее интересует что-то другое? Не исключено, что Гриль — не более чем прикрытие для каких-то совсем других ее интересов, и она просто хочет контролировать его действия.

Он даже пожалел, что не ограничил участие своих двойников из других дней в партиях с Грилем. Тингл не предусмотрел это, и в результате ходы в партиях делали все те, кто олицетворял придуманные им роли для всех дней недели. Завтра Сник проследит линию Гриля и обнаружит, что она пересекается с Джимом Дунски. Тогда она поймет, что Боб Тингл и Джим Дунски — одно лицо. Наверно, ей уже известно, что Джеф Кэрд и Боб Тингл — одно и то же.

Нет, этого определенно не может быть. Тогда бы она немедленно арестовала его и сейчас уже допрашивала бы с пристрастием в ближайшей комнате для дознаний. Вероятно, и в самом деле она просто ищет Гриля.

Но тогда почему для слежки за дэйбрейкером из Понедельника выбрали Воскресного органика? Какова бы ни была причина, она не должна видеть его в Четверг. Хотя ей и необязательно встречаться с ним лично. Вполне достаточно будет одного взгляда на лицо Джима Дунски на экране.

— Надеюсь, я не покажусь вам излишне любопытным, — произнес он. — Удивляюсь, почему искать Гриля послали именно вас? И почему этот случай считается чем-то необычным? Мне всегда казалось, что дэйбрейкерами занимаются органики каждого из дней, не перебегая в другие дни. Никогда не слышал, чтобы для слежки за дэйбрейкером кому-то из органиков предоставляли временную визу, позволяющую нарушать границы дней.

— На это у нас есть свои причины.

— А, понимаю. Меня это не касается.

— Мой кодовый номер особенный. Х-Х. Легко запомнить. Если игра с Грилем получит продолжение, вы свяжетесь со мной? Без задержки?

— Конечно. Х-Х, — усмехнулся он. — Действительно несложно. Двойной крест.

Лицо ее ровным счетом ничего не выражало. Либо она не уловила в его словах никакого намека, либо обладала достаточным самообладанием, чтобы не подать виду.

— Янкев Гриль, да? — рассмеялся он. — Вы знаете, что эти слова — Янкев и Гриль — значат на языке идиш?

— Нет. А что, должна бы знать?

— Янкев — это Джеймс, то есть Джимми. Гриль означает сверчок. Другими словами, человека, которого вы ищете, зовут Джимми Сверчок.

— Я и не сомневаюсь, — сказала она. — Простите, не вижу в этом ничего смешного или имеющего отношения к делу. Я что-то упустила?

Она посмотрела на часы и поднялась. Он тоже встал.

— Да нет, это просто занятно. Шутки делают жизнь немного легче. Каламбуры всегда помогают жить.

— Мне подобные шутки кажутся глупыми, — заметила Сник. — Однако ничего противозаконного в этом нет. Правда, если…

— …дать вам власть, они стали бы незаконными, — закончил за нее Боб.

— Ваши мысли просто антиобщественны. Смею вас заверить, я хотела сказать совершенно другое.

Но что бы ни собиралась произнести Сник, слова ее так и не прозвучали. Не попрощавшись, она проворно удалилась, лишь в последний момент все-таки повернувшись и бросив на прощание:

— Возможно, я еще увижу вас. Маха Тингл.

— Надеюсь, что нет, — пробормотал он, вздыхая. Сник оказалась одной из самых красивых женщин, которых ему когда-либо приходилось видеть. Однако при взгляде на нее у него не возникало ни чувства восхищения, ни желания. Она просто пугала его.

Он миновал холл, просунул конец идентификационной звезды в отверстие на двери и, вошел в комнату, едва она распахнулась. Оператора, обслуживающего банк данных в первую смену, уже не было. Сама комната формой походила на куполообразный шатер диаметром у пола около двадцати футов. Стены от пола до середины потолка покрывали пригнанные друг к другу экраны. В центре стояло кресло, опоясанное столом в форме кольца. На столе располагался небольшой пульт управления. Тингл приподнял откидную крышку и попал в «заколдованный круг», а затем, опустив крышку на место, уселся в кресло. Кресло обладало повышенной комфортабельностью и проектировалось таким образом, чтобы обеспечить максимальную степень удобства при работе. Оно поворачивалось вокруг своей оси, что давало возможность рассмотреть любой экран. Кресло откидывалось назад, превращаясь как бы в небольшой диванчик, с которого без труда можно просматривать изображение дисплеев на потолке.

Тингл ввел известный только ему одному код. Экраны сразу же засветились, отобразив тексты и фотографии, которые они показывали в момент окончания работы в прошлую Среду. Недовольный тем, что ему придется сегодня отложить свой любимый проект, Тингл в течение нескольких минут не отрываясь изучал содержимое экранов. Работа эта проводилась неофициально по неформальному приказу Паза, который, в свою очередь, получил распоряжение от собственного начальника. По существующим правилам Тинглу не полагалось знать о том, кто является шефом Паза, однако втайне от. Паза он провел на этот счет собственное расследование.

Одной из основных черт характера Тингла было опасное любопытство, иногда граничащее с безрассудностью. Если бы Совет иммеров прознал об этом, он наверняка очень обеспокоился бы. Однако никакими сведениями о подобной потенциальной угрозе Совет не располагал. Ведь проверке подверглась бы устойчивость личности Джефа Кэрда, и никто из членов Совета не сомневался, что Боб Тингл и Джеф Кэрд — это одно и то же лицо. Программируя характер Тингла, Кэрд потакал собственным наклонностям, хотя и прекрасно понимал, что вряд ли смог бы развить определенные особенности личности своего двойника, если бы они, пусть в зародыше, пусть в скрытом состоянии, не существовали в нем самом.

Первый этап тайного проекта, которым занимался в это время Тингл, состоял в сборе статистических данных о количестве людей, которых на протяжении последних сублет подвергли «полупостоянному окаменению» и поместили в специальное хранилище. Это были люди, умирающие от каких-либо неизлечимых болезней или страдающие умственными заболеваниями, перед которыми современная терапия оказывалась бессильной. К их числу относились и неисправимые преступники-рецидивисты. Идея подобных мероприятий была проста: как только наука откроет способ вернуть этим людям подлинное здоровье, их можно будет вывести из окаменения и подвергнуть лечению.

Но так дело выглядело в теории. Правительство опубликовало цифры, раскрывающие количество «временно прекращенных» — так их называли в официальных отчетах. Задание, которое Паз поручил Тинглу, состояло в проверке этих цифр. Существовали подозрения, что правительство Среды говорит в этом случае неправду. Официальная статистика сообщала, что на тот момент, когда Тингл приступил к осуществлению проекта, временному прекращению подверглись в общей сложности 46.947.269 человек. В результате четырех сублет тщательного расследования с использованием самых разных каналов Тингл пришел к выводу, что в действительности это число составляло 86.927.326 человек. Эта цифра охватывала только тех, кто был полупермантизирован (правительственная терминология) в Среду.

Тингл и Паз исходили из того, что мир других дней был устроен аналогично и что общая цифра полуперманентов составляет приблизительно

609.000.000.

Затем Паз предложил Тинглу определить, не появились ли за последние двадцать сублет такие методы лечения, которые могли бы позволить успешно исцелять некоторые категории временно прекращенных. Эта задача оказалась гораздо легче первой. Тингл быстро обнаружил довольно много материалов, опубликованных за это время, в которых излагались новые терапевтические методы или описывались недавно изобретенные лекарства. Он пришел к выводу, что все эти достижения позволяют говорить о выдаче разрешения на дестоунирование по крайней мере 30.000.000 человек из числа временно прекращенных жителей Среды, или, экстраполируя эти цифры на другие дни недели, — 210.000.000 человек из всего населения. Однако из тридцати миллионов ни один человек не был приведен в нормальное состояние, и новые методы лечения и лекарства никто на них не испытывал. Собственно, публично на этот счет даже и предложений не высказывайтесь.

Докладывая Пазу о результатах проведенного им анализа, Тингл говорил:

— Во-первых, даже допуская, что скорость лечения составит один миллион человек в субгод, если, конечно, это возможно, все равно потребуется тридцать сублет. За это время не менее сорока миллионов других людей попадут в хранилище. Таким образом, общее число тех, кто там находится, — приблизительно восемьдесят семь миллионов — почти не изменится.

— В том, что правительство склонно игнорировать эту проблему, не следует искать какие-то коварные мотивы. Все достаточно просто: оно дало обещание, выполнить которое не в силах. Уверен, что не я один сделал подобное открытие и раздобыл соответствующие цифры. Дело в том, что отчетам, касающимся этого вопроса, просто не дают хода.

— Значит, все эти миллионы людей с равным успехом могли бы умереть? — поинтересовался Паз.

— Необязательно. Может быть… наступит день… когда у нас будет достаточно медицинского персонала и средств, чтобы сдержать данное обещание.

— Конечно, — заметил Паз, оглядывая свой необозримый живот, и почесывая третий подбородок. — Настанет день, когда каждый будет есть ровно столько, сколько ему необходимо.

Занимаясь этой проблемой и представив себе истинную картину, Тингл не мог отделаться от мысли, что если всех временно прекращенных действительно удалось бы излечить и вернуть к жизни, то из-за резкого увеличения численность населения возникла бы еще одна, не менее серьезная проблема. И что делать тогда? Ввести восьмой день недели?

— А для чего вам вся эта информация? — спросил Тингл.

— Допускаю, что мы, иммеры, когда-нибудь сможем воспользоваться этим оружием.

— Шантаж? Вымогательство? Угроза?

В ответ Паз лишь усмехнулся.

Вот такой разговор состоялся в тот раз.

Сейчас, когда проект уже приближался к завершающей стадии, Тингл бродил, как привидение, по записям биографий и бесед некоторых высокопоставленных лиц из правительства Манхэттена и из Всемирного правительства. Ему передали устройство, изготовленное, судя по всему, в тайной лаборатории иммеров и позволившее Тинглу раскодировать секретные диалоги. Сначала он был в полном восторге от подобного чуда, но потом огорчился, поняв, что нечто в этом роде вполне могли сделать и засекреченные ученые, которые работали на правительство. Чем они хуже иммеров? А это означало, что кодирующие устройства, которыми пользуются иммеры, в любой момент могут оказаться бессильными скрыть их тайны.

Он поделился своими опасениями с начальством, передав отчет через своего шефа. В результате было принято решение каждые несколько недель менять формат, используемый в шифровальных устройствах.

Тингл поинтересовался у Паза, чем объясняется необходимость установить подслушивание правительственных служб, однако тот ограничился заявлением в том роде, что, дескать, знать это ему необязательно. Про себя Тингл решил, что Совет иммеров на всякий случай собирает информацию, которую можно будет в определенных обстоятельствах применить для самозащиты. Вероятно, результаты его работы использовались сразу же для оказания давления на влиятельных лиц в собственных интересах Совета иммеров — непонятных, но несомненно важных.

Копаясь в архивных записях, Тингл отобрал и сохранил некоторые из обнаруженных данных. Если ему придется защищать себя, оружие и у него найдется.

Раздумывая над всем этим, он поразился сделанному наблюдению. Он, Тингл, не преминул бы прибегнуть в случае необходимости к шантажу, тогда как Кэрд, его клиент из Вторника, посчитал бы подобное поведение недостойным.

Всматриваясь в экраны, он вдруг вспомнил о том, что Нокомис ждет от него убедительной информации, необходимой для осуществления ее планов. Сегодня это никак не успеть сделать, а, значит, она будет ужасно сердита на него. Он вздохнул. Приоритет сейчас был за Сник. Если останется время, надо заняться еще и Кастором. «Необходимо как можно скорее перевести Кастора в число временно прекращенных, — пробормотал он. — Тогда удастся справиться с этим кризисом».

Совет иммеров, несомненно, в курсе того, что следует делать. Однако предписанные законом процедуры, которые придется пройти, чтобы поместить Кастора в стоунер как неизлечимого больного, предусматривали его подробнейший допрос. Возможно, он и не станет раскрывать властям факт своей принадлежности к иммерам, особенно, если будет продолжать настаивать на своей божественности. Но Совет не мог пойти на подобный риск. Не оставалось ничего другого как содержать его в больнице в качестве умственно больного пациента, имеющего перспективы на излечение.

Тингл еще раз вздохнул и, тихонько насвистывая мелодию песенки «Криминальное кредо» из оперетты Гильберта [англ. либреттист и поэт (1836–1911)] и Салливана [англ. композитор (1842–1900)] «Микадо», приступил к работе над проектом Сник. Картинка на экране сменилась информацией о кодах, необходимых для доступа в файлы органиков Воскресенья. Ключом, поступившим из банка данных иммеров, пользоваться разрешалось только в исключительных ситуациях.

Сейчас и возникло такое положение. Работать с ними нужно было предельно осторожно, поскольку операторы Воскресного банка данных могли установить защитную систему, с которой он пока еще не был знаком.

Сейчас народ Воскресенья полностью — за исключением, конечно, Сник — находился в своих стоунерах, но, проснувшись в назначенный день, они определят, что кто-то пытался добраться до их информации. Если это произойдет, ему самому придется заметать электронные следы. Не исключено даже, что тогда он вынужден будет уничтожить часть банка иммеров, чтобы не позволить органикам обнаружить виновника их неприятностей.

Не прошло и пятнадцати минут, а Тингл, просмотрев шесть различных источников, собрал всю имеющуюся биографическую информацию о Пантее Пао Сник. Потратив еще два часа на то, чтобы попытаться добыть официальный приказ, переданный ей в связи с ее сегодняшней миссией, он оставил свои попытки — все безопасные пути и схемы поиска были им безуспешно опробованы. Либо эта информация в принципе недоступна, либо приказ она получила в устной форме.

Зато теперь ему стали известны все ее уязвимые места. По крайней мере те, о которых имелось упоминание в банке данных. Тингл по собственному опыту мог судить о том, то некоторые из своих недостатков Сник вполне могла утаить от правительственных психиатров. Боб решил переключиться на Кастора, однако едва он приступил к просмотру информации, появившейся в ответ на первый его запрос, как все экраны, вспыхнув, осветились красным цветом, и данные исчезли. Пораженный, он обратился к тому экрану, что связывал его с дверью. Сердце его отчаянно билось, усугубляя и без того объяснимое отвратительное чувство беспокойства. Видимо, за последнее время он здорово устал и просто отказывался признаваться себе в этом.

— Это я, — прозвучал голос Паза.

Система безопасности была устроена таким образом, чтобы успеть предупредить Тингла и выключить все дисплеи, если кто-нибудь попытается заговорить с ним через экраны или вставит ключ в замочную скважину.

Тингл нажал кнопку, и дверь, распахнулась. Хоть он и не сомневался в том, что, будучи не один. Паз предупредил бы его, он повернулся вместе с креслом, чтобы убедиться в этом. Переваливаясь, вошел Паз. Дверь автоматически затворилась за ним.

Тингл открыл было рот, чтобы сообщить шефу, что поиск информации о Сник не отнял у него так много времени, как он думал вначале. Бледность и угрюмое выражение лица Паза остановили его на полуслове.

— В чем дело? — спросил он.

— Поступили новости по каналу органиков! Кого-то убили в доме рядом с твоим корпусом. Кого именно — я не знаю. И вообще, это, конечно, может быть простым совпадением, но Кастор…

Еще раньше Тингл поднялся навстречу Пазу. Внезапно почувствовав слабость, он опустился в кресло.

— Эй, что с тобой? — забеспокоился Паз.

За эту секунду Тингл стал немножко меньше Тинглом, зато немного больше Кэрдом.

— Кого там убили?

— Да откуда, к черту, я могу знать?! — воскликнул Паз. — Они в тот момент как раз выносили тело. Вот я и подумал, что ты живешь совсем рядом… и Кастор… Может быть, его поймали там и прихлопнули. Или он по ошибке пришил кого-нибудь в доме.

Паз понятия не имел о том, что Кэрд и Тингл были соседями. Иметь эту информацию ему было незачем.

— Я думаю… — проговорил Тингл.

— Да? — Паз выжидающе смотрел на него.

Тингл махнул рукой.

— Да, ничего. Включим этот канал. Подождем и посмотрим. Возможно, к нам это не имеет никакого отношения. Паз несколько раз тяжело вздохнул.

— Да, да, — подтвердил он. — Вероятно, я зря паникую, и это просто совпадение. В любом с случае, если Кастора загнали там в угол и убили, нам только лучше.

На экране облаченные в голубую форму органики, заполнившие тротуар и часть улицы, удерживали толпу любопытных. Три бригады новостей вели репортаж с места события. Неподалеку стояли несколько патрульных машин и скорая помощь, вызванная из следственного управления. Двое мужчин спускали по ступеням тележку, подвижные колеса которой то выдвигались, то вбирались внутрь, двигаясь по ступеням. На тележке, перепоясанный ремнем, лежал большой, словно набитый чем-то, зеленый мешок.

Появилось лицо репортера 87-го канала, Роберта Аманулла. Он сказал:

«Мы только что разговаривали с Махой Адита Ротва по…»

Экран погас.

12

— Органики выключили, — объявил Паз. — Интересно, что им тут не понравилось?

В чем бы ни состояла причина, по которой отключили эту камеру, остальные продолжали работать. Паз потребовал задействовать два другие канала, и они заработали, транслируя с двух различных точек картинку с места событий. Через тридцать секунд к ним присоединился и вновь заработавший 87-й канал. Аманулла продолжал репортаж, ни словом, однако, не упоминая об опознании жертвы. Тем временем тело перенесли в машину скорой помощи, которая начала медленно пробираться сквозь толпу. Вырвавшись из группы зевак на свободное место, она прибавила скорость, однако опознавательные огни и сирена так и не включились: торопиться было уже некуда.

Из репортажа можно было заключить, что в доме произошло убийство. Однако каких-либо подробностей пока не сообщалось. Как только репортеры получат официальную версию событий от органиков, информацию сразу же передадут в эфир. А пока… две камеры переместились в район Ист Сайд; где другие журналисты продолжили рассказ о последних городских новостях. Канал 87 по-прежнему работал с той же точки: вероятно, Аманулла действовал из принципа, настолько он возмутился проявлениями цензуры.

— Уж эти строгости! — заметил Паз. — Прежде чем мы что-нибудь узнаем, может пройти несколько часов.

— А то и вовсе никогда не узнаем.

Тингл неуверенно поднялся, подошел к стене и задействовал один из экранов. Задав несколько вопросов, он выслушал ответы и повернулся к Пазу.

— Вы слышали?

— Да, Ротва живет в этом доме…

— Я…

Тингл вовремя остановился. Он едва не проговорился о том, что знает Ротву. Он, действительно, не раз видел ее лицо через окошко в цилиндре, установленном в подвале этого дома.

Кто же был убит? Кастор? Вполне вероятно. Или Озма? Ясно, что это не один из двух жителей, занимающих дом в Среду, поскольку женщина была жива. Если бы она убила своего мужа, то ее сразу же забрали бы полицейские. Она давно уже находилась бы в окаменелом состоянии. Так обычно поступали с арестантами во избежание побегов.

Тинглу был известен код, позволяющий проникнуть в информационный банк органиков, однако в соответствии с инструкцией пользоваться им разрешалось только в самых критических аварийных ситуациях. Можно ли считать, что сейчас создалось именно такое положение?

— Необходимо точно узнать, чье тело они увезли. Мы не сможем планировать действия — а вдруг это Кастор…

Паз нахмурился.

— Если он мертв, спешить некуда. Так или иначе об этом станет известно.

— Вряд ли это Кастор, — заметил Тингл. — Разве можно убить Бога? — слабо улыбнувшись, попытался пошутить он.

Паз некоторое время пристально смотрел на него.

— Хороший ты парень. Боб. Вот только шуточки твои иногда меня сильно раздражают.

— Шуточки, да? Прошу прощения.

— Смотри-ка, ее муж возвращается домой, — сказал Паз, указывая на один из экранов. — По крайней мере, я думаю, это он.

Тингл узнал подошедшего к дому мужчину, но подтвердить правоту Паза, конечно же, не мог. Или уже пора? Может быть, уже пришло время рассказать Пазу о том, что в этом доме он живет во Вторник? Если не признаться, то придется скрывать ту болезненную тревогу, которая охватила его при одной мысли о том, что Озма, возможно, уже мертва. Если же он посвятит Паза в истинное положение дел, не исключено, что ситуация немного разрядится. Паз сразу же доложит начальству, что Кастор охотится за Тинглом и поэтому представляет опасность для всех иммеров.

Он обвел взглядом экраны. Ни одно из лиц в толпе не походило на Кастора. Тингл продолжал пристально разглядывать лица людей, плотным кольцом окруживших место, события, в надежде, что у сумасшедшего убийцы может возникнуть непреодолимое желание остаться на месте преступления и пощекотать себе нервы, наблюдая за тем, как будут выносить тело его жертвы. Хотя вряд ли Кастор так поступит. Слишком он осторожен, и наверняка уже находится далеко отсюда.

Тингл ощутил в груди какое-то мучительное, терзающее душу движение. Он не сомневался, что эта упорная, животная боль, которая глодала его изнутри, нечто иное как печаль, переживаемая Кэрдом. Однако будучи сегодня не более чем агентом Кэрда, он мог позволить себе чувствовать лишь приглушенное, ослабленное сострадание, которое он, Тингл, должен испытывать, когда убивают любимую жену его давнего клиента.

Именно это Тингл и говорил себе. На самом деле боль мучила его настолько сильно, что он все время опасался, что не сможет удержать страдание внутри, и оно вырвется наружу. Если подобное действительно случится, это будет означать пусть и неполный, но все-таки возврат к личности Кэрда и отступление самого Тингла. Нет, этого допустить ни в коем случае нельзя.

Я же не могу быть абсолютно уверен, что убили именно Озму, успокаивал он себя.

И все же сомнений у него не было.

— Ну? — произнес Паз.

— Прошу прощения, сказал Кэрд, — я задумался.

— Ну и лицо у тебя! Никогда не знал, что бывает так больно думать.

Тингл натянуто улыбнулся.

— Только, когда я смеюсь, — отшутился Кэрд. — Простите, шеф. Мы обязаны поймать Кастора. Найти его хоть в винной бочке, как сказал когда-то великий Бедфорд Форрестер… [Нейтак Бедфорд Форрестер, американский генерал; воевал на стороне Конфедерации южных в Гражданской войне 1861-65; forest — лес (англ.)]

— Форрестер? Что может знать какой-то лесничий?

— Еще раз простите, шеф. Боюсь, что это просто неудачная историческая параллель. Наверно, я излишне нервничаю. Я собрал всю информацию о Сник, какую только мог, но так и не понял, действительно ли она послана разыскать Гриля или вся эта история не более чем прикрытие, а на самом деле она охотится за мной. Мне… нам… придется прибегнуть к импровизации, общаясь с ней. Уверен, Совет уже предпринял по отношению к ней определенные действия. Так что без помощи мы не останемся.

Сейчас самое важное для нас — это Кастор. Я собираюсь всерьез заняться поиском связанной с ним информации, правда, боюсь, что в банке данных вряд ли найдется что-нибудь существенное. Действия — вот что нам требуется, а не данные. Дайте мне время обдумать ситуацию. Появится какая-нибудь продуктивная идея, — видимо, придется покинуть рабочее место. Прошу вас придумать на этот случай какой-нибудь предлог и сообщить о нем мне, чтобы я был в курсе.

— Это несложно. Тут потеть не придется, — бросил Паз, по лицу которого как раз катились крупные капли пота. — Будешь уходить, загляни ко мне, — бросил он через плечо.

— Да, да, конечно.

Боб закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Спустя две минуты позвонила Нокомис.

— У тебя для меня что-нибудь есть?

— Пока ничего, моя дорогая. Завален срочной работой. Даже и не знаю, когда я смогу добраться до… сама-знаешь-чего, — скороговоркой закончил он.

Лицо Нокомис на экране нахмурилось, и она пригрозила:

— Я хочу получить сам-знаешь-что как можно скорее. Иначе, молись Богу!

Нокомис закатила большие карие глаза и изобразила ужасную гримасу.

— Если что-нибудь можно сделать, я обязательно сделаю, — пообещал он.

Нокомис сообщила, что обед, назначенный на семь часов, переносится на восемь, и поделилась последними новостями на студии. Продюсер и хореограф во время репетиции разорались друг на друга, а потом и вовсе сцепились так, что едва удалось их разнять. Роджер Шеначи, звезда балета, принял слишком большую дозу слабительного и на сей раз, приземлившись после великолепного жете, преподнес еще больший трогательный, если не веселый, сюрприз, внезапно пулей скрывшись со сцены.

В другое время Тингл от души повеселился бы вместе с ней, но сейчас было не до того. Сообщив Нокомис, что ему нужно срочно уйти, он попрощался. Тингл ощущал себя самым настоящим участником трагедии и прекрасно понимал, что опасность, которая ему угрожает, весьма нешуточна. А ей хоть бы что, мысленно негодовал он. Я должен тут ради нее заниматься всякой чепухой. Он, однако, слишком хорошо знал ее, чтобы сомневаться: если Нокомис не получит то, что хочет, ему придется столкнуться с ее, что он называл, «не очень мягкими подходами».

Спустя полчаса, прошагав это время взад-вперед по своему кабинету, он отбросил все пришедшие на ум планы поимки Кастора. Ему просто необходимо было хоть на какое-то время отключиться от обдумывания этой проблемы. Потом можно взяться за нее с новыми силами.

Боб покинул свой кабинет и отправился к Пазу. Тот как раз поглощал обильный обед с непременной громадной отбивной, распростершейся перед ним почти на весь стол. Он посмотрел на Тингла таким взглядом, словно приглашая его прокомментировать трапезу. Тингл отвел глаза.

— Я собираюсь уйти. Увы, никаких хороших вестей для вас у меня нет. Хочу поразмять мышцы, а то и мозги могут совсем застояться. Выскочу в борцовский зал на полчасика.

— Зазря ты не пошел бы, я знаю, — ответил Паз. — Хорошо, иди.

Только не забудь, я жду, когда ты предложишь какой-нибудь план.

— Мое кредо — овладевать событиями и не дать им овладеть собой, — сказал Тингл. — Но, боюсь, на сей раз может произойти как раз второе. Ну что ж… Придется чертовски покрутиться.

— Очень не вредно уметь хорошо импровизировать, — заметил Паз, пережевывая откушенный кусок, — но лучше бы обойтись без этого. Связывайся со мной каждые полчаса.

Вид у Паза был такой словно он не волновался, а чувствовал себя в чем-то виновным. Тингл кивнул и вышел из кабинета шефа, думая, что тот слишком уж увлеченно относится к еде. Ему, Тинглу, в общем-то все равно, что ест его начальник, хотя он пожелал бы ему не объедаться до такой степени. Если же Паз и дальше станет поглощать столько еды, то в любой момент шеф Паза может выйти из себя и послать к черту все его влияние и все его ухищрения. Она просто заставит толстяка сесть на диету. А если и это не поможет, его подвергнут проверке на нарушение обмена веществ, после чего либо станут лечить электромеханическими методами, либо вообще отправят в специальное заведение, которое называют «фермой для жиряг».

Тингл перебрался с помощью лифта на двадцатый этаж, прошел по коридору и оказался в помещении перед борцовским залом. Поразмявшись минут десять, он принял участие в двух схватках — с женщиной и с мужчиной. Ни один из них не относился к иммерам и не работал в группе обслуживания банка данных. Одержав победу в обоих поединках, он хоть немного поднял себе настроение. Однако, встав под душ, снова всеми мыслями обратился к Кастору. Вывод, к которому он пришел, звучал очень неутешительно: поскольку сумасшедший знал, где он жил как Кэрд, ему вполне могло быть известно, где он обитает в качестве Тингла. Вероятность этого повышалась потому, что Тингл жил по соседству с Кэрдом. Кастор наверняка мог заметить его выходящим из многоквартирного здания.

Поскольку никаких других вариантов у него просто не существовало, Тингл решил, что самое лучшее для него будет выступить в качестве приманки. Возможно, он зря потеряет время, но, с другой стороны, все, что он способен сейчас предпринять, с равным успехом следовало бы назвать тратой времени. Нельзя забывать о невероятной фанатичности Кастора, а, значит, он вряд ли будет особенно мешкать. Если только в своем сумасшествии он не задумал подвергнуть главную жертву умственной пытке, то очень скоро он проявится, предпримет что-нибудь, чтобы добраться до Тингла. Кто ведает наверняка, какой дьявол притаился в сердцах людей? Призрак был не единственным… Бог тоже знал. А ведь именно Бог и охотится за ним, усмехнулся Тингл.

— Да, нет же, какой он, к черту, Бог, — пробормотал Боб.

Он спустился к выходу на Пятую авеню, ступил за порог в неимоверную жару и подозвал такси. Усевшись на заднее сидение и назвав водителю пункт назначения, он привычно вставил кончик своей идентификационной звезды в приемник. Водитель бросила беглый взгляд на контрольные данные о проверке личности и информацию о кредитоспособности клиента, которые тут же появились на передней панели. Особого интереса эти цифры у рее не вызвали: за всю свою жизнь она ни разу не подвергалась ограблению и не опасалась за себя.

Тингл следил за новостями на экране, вмонтированном в переднее сидение. Об убийстве на Бликер Стрит — ни слова. Несомненно, правительство наложило свою лапу на средства массовой информации. Пока чиновники не придумают какую-нибудь историю, которую можно было бы преподнести как официальную версию, ничего в новостях больше не появится. Итак… Озма убита, и сегодняшние власти решили, что широкой публике об этом лучше ничего не знать. Люди могли впасть в панику, узнав, что любого гражданина другого дня можно вот так безнаказанно извлечь окаменевшим из стоунера и убить.

Тингл вздрогнул от холодка, пробежавшего по спине при мысли о том, что Кастор мог сделать, и наверняка сделал с ней. Но это была реакция Тингла. Если бы сейчас он полностью ощущал себя Кэрдом, то вряд ли смог бы сдержать тошноту.

Он не видел никакого смысла избегать встречи со Сник. Будь у нее какие-то подозрения, это только укрепило бы их. Если же она ни в чем его не подозревала, то, заметив в его поведении какие-то странности, могла насторожиться. Надо отправляться в квартиру и ждать действий Кастора там. Или лучше просто пошататься по улицам.

Такси свернуло на восток с Пятой авеню на Площадь Вашингтона. Тингл, сидевший сзади с правой стороны, обвел взглядом площадь.

— Стой! — громко прокричал он.

— Что! — удивленно воскликнула водитель, пробираясь к обочине через строй велосипедистов. — Вы что, передумали?

— Через минуту поедем дальше.

В тридцати футах к югу от тротуара стоял довольно большой дуб, под сенью которого виднелись столики и стулья, все до последнего занятые увлеченными игрой шахматистами. Тингл приметил одного из них — коренастого, в черной рубахе, с орлиным профилем, непомерно густыми бровями и длинной, нестриженой рыжей бородой. На макушке рыжеволосой головы незнакомца красовалась маленькая круглая черная шапочка, которая, насколько помнил Кэрд, называлась ермолкой.

— Гриль! — присвистнул Тингл. Или на сей раз за него говорил Кэрд?

Примерно минуту Тингл наблюдал за ним. Гриль совершенно не походил на нарушителя закона. Если он и ждал, когда на плечо его неминуемо ляжет рука, если и прислушивался к тяжелым шагам, уголками глаз постоянно следя за приближающимися тенями, то никоим образом не выдавал себя. Казалось, единственное, что его интересует, — это шахматы. Взгляд его целиком был прикован к фигурам, и он, словно богомол, завороженный видом гусеницы, неподвижно и неотрывно следил за их перемещениями.

Тингл был поражен, каким образом Грилю удавалось так долго избежать ареста. Но тут же он понял, почему беглец все еще оставался на свободе. Органики наверняка искали человека, внешне похожего на Гриля, но им и в голову не могло прийти, что тот совершенно не изменит свою внешность: не сбреет бороду, не расстанется с ермолкой, не покроет лицо каким-нибудь темным кремом и не поместит контактные линзы в глаза, чтобы изменить их зеленый цвет. Но хитрющий Гриль решил остаться все тем же типичным ортодоксальным евреем. В качестве маскировки он выбрал свою собственную внешность. Оригинальный ход.

— Отсюда я пойду пешком, — бросил Тингл водителю. Он снова вставил угол звезды в отверстие, чтобы перенести на нее информацию о проделанном машиной пути. Если за ним кто-то следит, и этот человек пожелает расспросить его о причине, по которой он неожиданно оставил машину, Тингл со всем основанием сможет ответить, что просто решил пройтись. Другой убедительной причины мотивировать пешую прогулку, он не видел. Или нет. Можно ведь и так еще все объяснить: будучи заядлым шахматистом, он просто захотел понаблюдать за игрой. Между прочим, он и раньше не раз приходил играть на Площадь Вашингтона. Здесь собирались лучшие шахматисты Манхэттена.

Прогулочным шагом Тингл подошел к одному из столиков по соседству с Грилем и немного понаблюдал за игрой. Постоял еще и у другого столика, затем переместился к истинной своей цели. Взглянув в маленькие зеленые глаза Гриля, он испытал какое-то странное чувство. Тот не узнал его, хотя сам Тингл прекрасно знал Гриля. Ну что ж, в данной ситуации это как нельзя кстати.

Он не удержался и бросил взгляд наверх, сквозь густые, раскидистые ветви. Небесный глаз, если он дежурил там, в вышине, вряд ли смог бы в этот момент распознать его или беглеца.

Постояв примерно минуту — за это время ни один из противников не сделал хода — Тингл отошел в сторону. Никаких причин завязать беседу с Грилем, у него не было. Импульсивный порыв предупредить его, как и должно быть, прошел. Ну что такое для него Гриль, по крайней мере, сегодня?

Он медленно прошел мимо гомонящих, поглощенных своими играми детей, мимо небольшой импровизированной площадки, с которой артисты-мимы развлекали собравшихся зевак. Миновал тележки с выставленными на продажу орехами, фруктами и овощами, обогнул ряды продавцов, над которыми развевались гирлянды разноцветных шариков, прошел рядом с шумливыми уличными ораторами, изливающими на случайных слушателей причуды своей ущемленной психики. Проскочил мимо прыгунов и акробатов, мимо фокусников, достающих из воздуха кроликов и ярко-красные розы и облаченных в неизменную штатскую одежду органиков, которых по каким-то необъяснимым и в то же время очевидным признакам он всегда различал даже в самой плотной толпе.

Увидев их, он вдруг отчетливо почувствовал тяжесть пистолета в наплечной сумке. Если под каким-либо предлогом его остановят и начнут обыскивать… Он вздрогнул. Как неразумно повсюду таскать с собой оружие. Но как же иначе, если в любой момент он мог столкнуться с Кастором?

Мысль о Касторе, казалось, возымела совершенно волшебные последствия.

Тингл даже споткнулся.

Сначала Гриль. Теперь — да, нет никаких сомнений.

Впереди, футах в пятидесяти, справа от него по дорожке, которая неизбежно должна пересечься с той, по которой двигался сам Тингл, спокойно, будто прогуливаясь, шел Кастор.

Стараясь не подавать виду, Тингл попытался продолжить свой уверенный шаг. И тут же споткнулся вновь.

С левой стороны впереди и в том же направлении, гарантирующем им неизбежную встречу, шла женщина в коричневой жокейской кепочке, коричневой робе с цепочкой зеленых крестиков и в ярко-зеленых туфлях.

Это была Сник.

13

Все сочетается во вселенной, но те явления, которые имеют сходную природу, соотносятся между собой теснее других. Тингл, Гриль, Кастор и Сник — одни больше, другие меньше — были связаны событиями, последовавшими в результате противозаконной деятельности троих из них. И вот сейчас непостижимая стихия, которую вполне можно было бы назвать криминальной гравитацией, привела их всех на площадь Вашингтона. Они слетелись сюда подобно планетам, подхваченным вопреки всем законам вероятности некими непреодолимыми силами. И все они, если исключить Гриля, будто падали в невидимый для глаз центр притяжения.

Однако человеческие существа все же отличаются от бессознательных форм материи, каковыми являются планеты. Они способны принять обдуманное решение и сойти с нежелательной орбиты.

Первым, кто подтвердил этот тезис, оказался Кастор. Взглянув по ходу налево, он заметил Тингла. Глаза его от удивления расширились, и он, на секунду замедлив в нерешительности шаг, тут же побежал. Бог не бегает от опасности. Он всемогущ и ничего не боится. Но сейчас Он помчался так, как это сделал бы любой, самый маленький человек. Кастор определенно вел себя неподобающе истинному Божеству, способному лететь и плыть, способному сделаться невидимым или изничтожить своего врага, мгновенно поразив его молнией или ввергнув в оцепенение.

Резкий бросок, который совершил очень приметный благодаря своему высокому росту и необычайной худобе Кастор, предоставил Тинглу возможность передохнуть. Сник повернулась, заметив Кастора, двуногой газелью устремившегося прочь с такой проворностью, словно за ним гнался по меньшей мере гепард. Понимая, что Сник непременно обернется — посмотреть, кто преследует Кастора, Тингл отскочил в тень дуба и спрятался за ним. Делая вид, что он просто отдыхает, и изобразив праздного гуляку, беспечно прислонившегося в тенечке к дереву, он следил за переодетыми в штатское органиками. Некоторые из них заметили Кастора, но судя по всему, приняли его за любителя бега трусцой. Гриль по-прежнему стоял у шахматного столика.

Тингл ожидал, что Сник свистком призовет органиков на помощь, но этого не произошло и те, как обычно, продолжали внешне безучастно, но очень внимательно следить за происходящим вокруг. Не в силах более сдерживать любопытство, он выглянул из-за дерева. Кастор скрылся за углом одного из зданий на Четвертой Западной улице в южном от площади направлении. Сник стояла спиной к Тинглу, опустив руки на бедра и слегка наклонив голову набок. Он почти безошибочно мог представить себе удивленное выражение ее лица. По какой причине не сработал условный рефлекс, присущий любому органику, и она не устремилась за этим человеком? Значит все-таки цель ее состояла в другом, и отклоняться от ее выполнения она не собиралась. Кастор — убегает он или нет — не представлял для нее особого интереса.

Тингл издал стон разочарования. Неужели он опять ошибся? Сник, выйдя из состояния замешательства, потрусила по Томпсон Стрит. Вот она уже повернула направо и, скрывать за домами, выскочила на Третью Западную. Она преследовала Кастора.

Тингл, кусая от волнения губы, посмотрел на Гриля — тот продолжал свою партию — и вышел из тени раскидистого дуба. Солнце словно обернуло Тингла в жаркую, удушающую простыню, но внутри он по-прежнему ощущал холод. Что делать? У него не было ни малейшего желания столкнуться в создавшейся ситуации со Сник; он не хотел, чтобы в ее представлении он был связав с Кастором. Хотя, конечно, у него есть хорошая отговорка: здание, в котором он жил, находится всего в нескольких блоках отсюда.

Не переходя на бег, Тингл быстрым шагом направился вслед за ними. Если бы дежурившие на площади органики увидели, что за какую-то минуту уже третий человек срывается с места и мчится в одном и том же направлении, они могли заподозрить неладное и стали бы следить за тем, что там происходит. Достигнув поворота у пересечений Третьей Западной и Томпсон Стрит, рядом с тем зданием, которое обогнула Сник, он тоже решил повернуть. Ни преследователя, ни преследуемого видно не было. Уже у Салливан Стрит Тингл со спины заметил Сник, которая как раз поворачивала на Бликер Стрит. Улица была совершенно пуста, и он бегом бросился вслед за Сник.

Не добежав немного до Бликер Стрит, Тингл замедлил темп, а потом совсем остановился и заглянул за угол. Сник, которая уже перешла на легкую рысцу, как раз поворачивала на Макдугал Стрит. Очевидно, теперь Кастор направлялся на север. Тингл помчался в западном направлении по Бликер Стрит и остановился на углу Макдугал. Высунув голову из-за угла и наблюдая за Сник, он подождал, пока она не свернет на Минетта Лейн. Оставалось только надеяться, что никто из соседей не заметит его и не обратит внимания на его весьма необычное поведение.

Добравшись до Минетта Лейн, Тингл подождал, пока Сник скроется из виду, а затем проследовал дальше до конца квартала. Спрятавшись за деревом, Тингл украдкой следил за тем, что будет делать Сник. Она по-прежнему семенила за Кастором по дороге вдоль канала. Взмокшая от пота рубаха прилипла к ее спине. Тингл подождал, пока она скроется за домом Джефа Кэрда на Бликер Стрит, и только после этого вышел из своего укрытия.

Он побежал, привлекая к себе всеобщее внимание рыбаков, пешеходов и велосипедистов. Действительно, увидеть человека, увлеченного пробежкой в такую погоду — а жара стояла неимоверная — зрелище удивительное. Они, небось, считали, что просто выйти на улицу и то надо быть ненормальным, а тут такое. Тяжело дыша, с залитым потом лицом, Тингл остановился на углу. Не обнаружив Сник, он вышел из-за забора на тротуар. Так вот где она! Сник как раз входила в подъезд того многоквартирного дома, где жил Тингл. Кастор наверняка уже там. Днем и главный и запасной входы обычно держали открытыми, и им обоим не составило никакого труда проникнуть в здание.

Поверить в то, что приход сюда Кастора — простое совпадение, было невозможно.

Паз просил его сообщаться с ним каждые полчаса, и Тингл опаздывал с очередным сеансом связи уже на пятнадцать минут. Но сейчас времени на это не было; едва сдвинувшись с места — Тингл намеревался последовать за ними в дом — он услышал пронзительный сигнал: звонили часы на его руке. Он отключил гудок и поднес часы к губам.

— Алло, — сказал он и приложил часы к уху.

— Я волнуюсь, — послышался голос Паза. — Ты не…

— Я знаю. Слушайте.

Он вкратце изложил Пазу последние события и сказал, что собирается последовать за Кастором и Сник в здание.

— Ты думаешь это мудро?

— Сейчас мне трудно определить, что в этой ситуации мудро, а что нет.

— Я могу довольно быстро прислать пару своих людей, они разберутся с Кастором, — предложил Паз. — Жди снаружи и смотри, чтобы он не ушел.

— Он может выйти черным ходом, — ответил Тингл. Все это время Тингл продолжал бежать и теперь уже двигался вдоль здания. — Я иду за ним…

Тингл остановился на углу и осмотрелся. Кастора не было. Это означало, что он либо все еще находится в здании, либо успел выскочить через черный ход и скрыться, хотя на это ему вряд ли хватило бы времени. Кроме того, не верилось, что Кастор решится снова появиться на открытом месте, где его легко обнаружить. Наверняка он предпочтет дожидаться Сник внутри.

Поднимаясь по ступеням к двери черного хода, он еще раз позвонил Пазу и доложил ему ситуацию.

— Мне надо войти в здание. Я не хочу, чтобы он исполосовал Сник.

— А почему бы и нет? Она может представлять для нас не меньшую опасность, чем сам Кастор. Пусть он с ней разберется, а потом уж мы займемся им.

— Мы пока не знаем, что она задумала, — ответил Тингл. — Так или иначе…

Последовала пауза.

— Что — так или иначе? — резко бросил Паз.

— Если там люди… если есть свидетели… тогда органики появятся через пару минут. Это ведь нам ни к чему?

— Рядом с тобой есть какие-нибудь люди?

— Пока никого, — ответил Тингл.

— Думаю, тебе лучше убраться оттуда. Мои люди сами займутся этим делом.

— Это приказ?

— Да нет, — откашлялся Паз. — Мне отсюда трудно судить. Точно не знаю… Вот если бы я видел все своими глазами. Ты и сам хорошо соображаешь. Боб. Принимай решение по ситуации.

— Будет сделано, — ответил Тингл. — Я вхожу в здание. Позже позвоню.

— Да, но…

Тингл отключил передатчик.

Он открыл наплечную сумку, вытащил оружие и заткнул его себе за пояс, прикрыл рубахой. Затем быстро и бесшумно побежал к лестнице, которая, извиваясь, вела на второй этаж. Просторная комната была пуста, кругом — полная тишина. Холодный воздух кондиционера высушивал пот на лице Тингла, однако из-под мышек, куда прохладный поток пробиться не мог, пот катился буквально ручьем. Остановившись у лестницы, Тингл извлек оружие. Оно было довольно тяжелым — что-нибудь около четырех фунтов — и старомодным, в форме архаичного автоматического пистолета. В дополнение к пусковой кнопке оружие имело еще две регулировочные шкалы по обеим сторонам рукоятки, чуть выше места захвата. Тингл настроил пистолет, установив левый регулятор на жесткий, узкий луч, а правый, определяющий мощность заряженных частиц, — на максимум.

Подготовив оружие к бою, он начал медленно подниматься, напряженно вслушиваясь в звуки наверху. У последнего пролета Тингл пригнулся, а затем резко поднял голову ровно настолько, чтобы глаза оказались на уровне пола второго этажа. Правая рука сжимала пистолет, дуло которого он направил вверх, почти прислонив его к мочке уха.

В холле никого не было.

Он мог подождать у входа в квартиру 2Е, пока оттуда не появится Кастор или Сник. Уверенности в том, что хотя бы один из них находится там, у него не было, однако это представлялось весьма вероятным. Кастор вполне мог подняться и выше или, наоборот, спуститься по черной лестнице, обогнув Тингла. Впрочем, такие действия Кастора казались Тинглу едва ли возможными или, может быть, просто Тинглу очень хотелось, чтобы Кастор действительно оказался в его квартире, и лишился тем самым пути к отступлению. Как бы то ни было, квартиру необходимо проверить.

Он остановился у двери и стал на колени, чтобы заглянуть через замочную скважину. Внутри было абсолютно темно, значит Кастор не решился воспользоваться своим оружием, чтобы просверлить дырку в дверном кодовом устройстве. Тингл выпрямился и вставил в отверстие тот кончик своего идентификационного диска-звезды, который был предназначен для передачи опознавательного кода при входе. Через несколько секунд он надавил на дверь. Она легко и бесшумно спружинила назад, остановившись в каком-нибудь футе от внутренней стены. Прихожая и холл за нею были пусты.

Переступив порог, Тингл взялся за ручку на внутренней стороне двери и тихонько прикрыл ее. Ему совершенно не хотелось, чтобы кто-нибудь, воспользовавшись открытой дверью, вошел вслед за ним. Следующие несколько минут он посвятил тому, что, стараясь действовать абсолютно бесшумно и переходя из одной комнаты в другую, заглядывал в шкафы и даже под диваны, хотя это и казалось смешным даже ему самому.

Затем он обошел все стоунеры, останавливаясь у каждого и внимательно разглядывая сквозь окошко лицо человека внутри цилиндра. Ни Кастора, ни Сник среди окаменевших не было. Два цилиндра — его и жены, — как и положено, должны пустовать. Правда, чтобы в этом убедиться, необходимо заглянуть внутрь пустых стоунеров — а вдруг кто-нибудь скорчившись сидит там на полу и из окошка его просто не видно. Тингл решил отложить это на потом, а сначала проверить остальные цилиндры. Вообще процедура проверки стоунеров оказалась не такой уж простой, как могло показаться: осматривая один из них, Тингл вынужден был держать в поле зрения и другие, постоянно оглядываясь, следить за тем, чтобы никто не бросился на него со спины.

И та к, и в комнате, и на балконе никого не оказалось. Если кто-то и проник в квартиру, то сейчас он наверняка находится в одном из стоунеров Среды. Если они оба окажутся занятыми, то весьма вероятно, что в одном из них спрятан труп.

Пригнувшись так, чтобы его не было видно, если Кастор вдруг отважится выглянуть через окошко, Тингл подошел к ближайшему цилиндру. Направив на него пистолет, он осторожно протянул вторую руку и быстро открыл дверь. Цилиндр был пуст. Это означало, что пустым должен быть и второй, если, конечно, он не обнаружит в нем сразу двоих. В таком случае один из них уже мертвец.

Тингл повторил процедуру и со вторым стоунером и с удивлением, но облегченно, вздохнул. Там тоже было пусто. Но тогда где же они? Он практически не сомневался, что они не успели покинуть здание.

Нахмурившись, Тингл прошел на балкон и внимательно осмотрел подступы к дому. Ни Сник, ни Кастора он не заметил. Он подумал, что следует доложить Пазу о ситуации, но тут же отбросил эту идею. Какая от этого польза? Шеф ничем не способен помочь ему, зато у него может возникнуть соблазн отдать Тинглу нелепый приказ, который свяжет его инициативу. Вроде того, что надо покинуть здание, или, наоборот, не выходить из квартиры. Оставалось только одно: продолжить поиск и проверить все доступные места.

Тингл прошел в холл, чтобы осмотреть и другие выходящие в него комнаты. В дальнем конце холла была дверь, ведущая от входа, и Тингл оказался напротив нее. Только чудом ему удалось уклониться от убийственной силы луча, мгновенно превратившего в пар кодовое устройство на двери и впившегося в стену холла. Белый светящийся луч едва не коснулся его плеча. В следующую секунду дверь распахнулась с такой силой, словно ею выстрелили из пушки.

К несчастью, Тингл не обладал столь же мгновенной реакцией, какой мог похвастаться Кэрд. К тому же сегодня он вообще медленно вживался в роль, и подобная нерешительность дала о себе знать. На какую-то долю секунды Тингл пробыл в состоянии оцепенения дольше, чем находился бы в нем Кэрд. Тот мгновенно бросился бы на пол, еще падая, направив оружие на дверь. Но и Тингл, даже упустив это драгоценное мгновение, все-таки очнулся вовремя, чтобы успеть нажать на спусковую кнопку. Оставалось только узнать, кому так не терпелось войти.

14

Кастор вскрикнул, выронив оружие, схватился за левое предплечье и скрылся из виду. Тингл бросился за ним в холл. В нос ему ударил запах паленого мяса и горелой пластмассы. Выскакивая через дверь, Тингл заметил, как голова Кастора промелькнула над черной лестницей — он мчался к запасному выходу. Тингл устремился за ним, однако пока он добежал до подъезда, Кастор уже скрылся из виду. Первым желанием Тингла было обежать вокруг здания. Возможно, сумасшедший спрятался за углом или за каким-нибудь кустом во дворе. Можно сейчас же поймать и убить его. Но что если кто-нибудь увидит, как он убивает человека? Органики будут тут как тут. К тому же, начни он сейчас прочесывать окрестности, его самого могут схватить. Возможно, кто-то заметил раненого Кастора и уже вызвал органиков?

Кастор не сможет уйти далеко, не привлекая к себе внимания. Скоро его поймают, и у Тингла не возникало ни малейшего желания оказаться в этот момент поблизости.

Оставался еще один вариант: если у Кастора где-то неподалеку имелось надежное место, куда он вполне мог юркнуть, как крыса в нору, обнаружить его будет не так просто. Например, недалеко от дома, на углу небольшого парка, вплотную примыкавшего к каналу, торчала высокая желтая труба, через которую можно было попасть в подземную систему транспортировки продуктов. Если он проник туда, можно сказать, что спрятался он более чем надежно.

Тингл восстановил дыхание, а затем поднес часы ко рту и произнес код вызова Паза. Тот сразу же ответил, и Боб рассказал ему о том, что произошло. Паз, не сдержавшись, выругался. Когда, наконец, немного успокоившись, он прекратил извергать из себя богохульство и брань, еще и с десятком слов, заимствованных из хиндустани, он сказал:

— Мои агенты уже находятся в том районе. Я проинформирую их и пришлю еще несколько человек. Мы должны найти Кастора сейчасже!

— Может быть, скажете что-нибудь новенькое? — пробормотал Тингл и немного громче добавил: — Я собираюсь поискать Сник. У меня есть мысль насчет того, где она сейчас. Позвоню позже.

По закону по крайней мере в одном здании в каждом квартале должны были находиться четыре запасных стоунера. Предназначались они для всякого рода непредвиденных обстоятельств, например для быстрого стоунирования людей, ставших жертвой несчастного случая на одной из прилегающих улиц, или лиц, арестованных органиками. В последнее время полиция практически отказалась от использования наручников, предпочитая переводить подозреваемых в состояние окаменелости.

Тингл подошел к ведущей в подвал двери, на ходу кивнув паре, которая как раз в тот момент спускалась с лестницы. К счастью, он успел спрятать пистолет под рубашку. Тем не менее они посмотрели на Тингла с нескрываемым подозрением, хотя, вероятно, это было лишь плодом его разыгравшейся фантазии и непомерного возбуждения. Он спустился по лестнице еще в одну комнату отдыха. Светящийся телеэкран отбрасывал длинную зловещую тень: кто-то забыл его выключить. Если удастся установить, кто это сделал, кто бы он ни был, ему вынесут официальное предупреждение или даже наложат штраф. Тингл выключил экран.

Запасные цилиндры стояли в углу комнаты общественного пользования. Тингл прошел мимо них к настенной панели с надписью: ВКЛ АВАР ЦИЛ, и надавил на нее. Засветилась кнопка под номером 3. Тингл легонько ударил по ней, зажегся свет. Затем он подошел к цилиндру с номером 3 и открыл дверь. Внутри, словно ее впопыхах кто-то туда засунул, лежала Сник, опустив голову на задранные вверх колени. Кожа ее была серо-голубой, а тело на ощупь оказалось твердым и холодным, как металл. Кровоподтек на лбу свидетельствовал о том, что Кастор подстерег ее и внезапным ударом лишил сознания. Возможно, она вообще уже мертва. Во всяком случае, если он и собирался расчленить тело на части, как он поступил с доктором Атлас, у него не хватило на это времени.

Тингл захлопнул дверцу цилиндра, вернулся к пульту и, вновь нажав кнопку номер 3, перевел реостат мощности во включенное положение. Секундой позже реостат вернулся в прежнее положение. Тингл снова подскочил к стоунеру, открыл дверцу, склонился над Сник и приложил палец к шейной артерии. Она слабо пульсировала. Хорошо! А хорошо ли? Живая Сник представляла опасность. Впрочем, ее просто надо где-нибудь спрятать.

Переведя Сник обратно в состояние окаменелости, он на минуту задумался, а затем еще раз вызвал Паза. Крохотный скрэмблер, вмонтированный в наручные часы, не позволит перехватить их беседу: передаваемая информация будет понятна только его шефу. Правительство оставило за собой право прослушивать любой разговор, не запретив, однако, гражданам пользоваться скрэмблерами и оставив у них иллюзию свободы. Как говорится, посади собаку на поводок, только возьми веревку подлиннее — пусть порадуется.

Он рассказал Пазу о последних событиях.

— Я посылаю двух агентов, чтобы убрать ее из этого дома, — сказал Паз.

— Я должен знать, куда вы ее запрячете, — заметил Тингл.

— А это еще зачем? — резко прокричал Паз.

— Я хочу ее допросить, мне нужно понять, что у нее на уме. Я не могу чувствовать себя в безопасности, пока не узнаю, какое у нее задание. Каким образом оно связано с Кастором?

— Мы сами об этом позаботимся.

— Не люблю работать вслепую, — сказал Тингл. — К тому же я просто необходим вам для проведения допроса.

Паз вздохнул и после некоторого раздумья произнес:

— Ну хорошо. Как только положение стабилизируется, я дам тебе знать.

Голос его звучал так, словно рот толстяка до отказа был набит едой. Не иначе едва он осознал, что Тингл собирается оспаривать его приказы, у него тотчас проснулся аппетит. Получив от Паза распоряжение вплоть до получения дальнейших указаний оставаться в своей квартире, Тингл поднялся к себе. Связавшись с Департаментом ремонта и сантехнических работ, он заказал установку нового кодового замка, однако в ответ услышал, что раньше завтрашнего дня работу выполнить невозможно. Это выпадало на следующую Среду. Тингл отменил заказ. Он позвонил Пазу; в голосе шефа уже отчетливо слышались нотки раздражения и одновременно издевки. Паз пообещал прислать кого-нибудь в течение часа. Так оно даже лучше. Не очень-то мудро приглашать официальных ремонтников. Они станут задавать ненужные вопросы. Как он будет все это им объяснять? Они прекрасно понимают, что так лихо замок мог снести только пистолет, стреляющий заряженными частицами. Правда, как правило, истинная причина повреждения их не сильно интересовала. Закон предписывал персоналу Департамента зарегистрировать сам факт происшествия, но на этом дело, как правило, и кончалось, если по какой-то причине оно не привлекало внимания высокопоставленного начальника.

— Дело идет все хуже и хуже, — констатировал Паз. — Надеюсь, больше никаких трудностей у тебя не будет.

— Как будто я сам их себе создаю, — ответил Тингл, отключаясь.

Паз уже начал разговаривать таким тоном, словно он находился в точке кипения или в опасной близости от нее. Наверно, все-таки имеет смысл заявить в Совет иммеров: пусть проверят его на предмет эмоциональной устойчивости. Единственная неприятность в том, что в соответствии с существующими порядками подобное заявление Тингл должен направлять как раз через личный номер Паза. Можно, конечно, передать через шефа, который опекает его во Вторник, тогда тот проследит, чтобы информация дошла до Совета Вторника, а уж он отошлет материалы Совету Среды. Однако Совет Среды узнает о них только, когда сам Тингл выйдет из стоунера в следующую Среду.

По спине Тингла пробежала легкая дрожь. Сам-то он так ли уж спокоен и расслаблен? Да кто он вообще такой, чтобы кидать камень в Паза?

Тингл прошел в ванную комнату и, повернув колесико на своих часах, повысил громкость звонка, чтобы его можно было расслышать, принимая душ. Заперев дверь ванной, он положил пистолет на полочку. Вряд ли Кастор вернется, но оказаться вдруг в беспомощном положении Бобу не хотелось.

Внезапно задребезжал сигнал и начала моргать оранжевая лампа. Тингл выругался. Свет и звук исходили не от его часов, а от экрана как раз напротив ванной. Мыло выскочило из рук Он хотел было наклониться и поднять его, но передумал, выключил воду и потянул на себя дверь. Кто это может быть? Нокомис? Если по какой-то причине она вернулась домой раньше времени и его ждут крупные неприятности — будет очень непросто ретироваться от нее, чтобы связаться с Пазом.

Не понимая в чем дело, Боб почувствовал кусок осклизлого мыла у себя под ногой и, поскользнувшись, упал на спину.

Очнулся он в больничной постели. Широкое и прекрасное лицо Нокомис склонилось над ним.

— Нет, — пробормотал он, — я не буду столь беззаботен.

— Что ты сказал, дорогой? — переспросила Нокомис.

В голове у него была самая настоящая каша, но все-таки со слов жены он понял, что произошло. Ее вызвали прямо со сцены в самый ответственный момент репетиции. Однако не следует по этому поводу волноваться, попросила она, добавив, что он для нее гораздо важнее карьеры. Конечно, продюсер и коллеги-танцовщики очень на нее рассердились, но ему совершенно не стоит беспокоиться. Пошли они все к черту. Ей позвонили из больницы, и она примчалась, поймав такси. Она так счастлива, что он жив.

Однако она была удивлена, поскольку, как ей объяснили врачи, Тингла привезли к ним по анонимному вызову, причем звонивший воспользовался стрейнером — устройством, не позволяющим идентифицировать голос. Сообщив о том, что Тингл в бессознательном состоянии лежит в своей ванной, аноним назвал адрес, после чего сразу же отключил экран. Врачи скорой помощи, прибыв по указанному адресу, обнаружили дверь в квартиру незапертой (о поломке дверного замка она тем не менее не упомянула), а сам Тингл действительно лежал в ванной без чувств. Все это казалось ей очень странным.

Нокомис закончила свой рассказ. Она и в самом деле выглядела более подозрительной, чем расстроенной. Тинглу ничего не оставалось, как заявить, что он поскользнулся на кусочке мыла. Это все, что он помнит.

Служители больницы прикатили какую-то установку и приступили к обстоятельному обследованию его состояния. Спустя некоторое время пришел доктор, чтобы ознакомиться с результатами. Он сообщил Тинглу, что серьезных повреждений у него нет, и заверил, что домой он сможет отправиться, как только почувствует в себе достаточно сил. Однако не прошло и двух минут, как в палате появились двое органиков, заявив, что им надо допросить пострадавшего. Тингл слово в слово повторил то, что уже сообщил Нокомис. Вид у них был весьма решительный, а один даже заявил, что в следующую Среду придет еще раз.

После их ухода Тингл не смог сдержать стона в своей груди. Итак, в следующую Среду его снова ждет встреча с органиками. Если к тому времени он не придумает правдоподобного объяснения, которое могло бы их удовлетворить, а сделать ему это будет очень трудно, к нему непременно применят метод ультимативного расследования. Эта процедура была ему прекрасно знакома. Вокруг подозреваемого распыляют специальный туманистины, после чего человек переходит в состояние, органически несовместимое с ложью. Тогда он расскажет на допросе всю правду, о чем бы они его ни спросили.

И он в компании с остальными иммерами будет уничтожен.

— И когда только это кончится! — пробормотал он себе под нос. — Одна неприятность за другой, и чем дальше, тем хуже.

— Что, дорогой? — откликнулась Нокомис.

— Да нет, ничего важного.

К счастью, ей надо было сбегать в туалет. Пока она отсутствовала, он позвонил Пазу, который еще раз осыпал его кучей ругательств.

— Да прекратите вы! — резко оборвал его Тингл. — Через минуту вернется моя жена! Что со мной произошло?

Паз скороговоркой бросился объяснять. Обнаружил его агент, которого Паз послал ремонтировать замок. Тингл валялся в ванной. Агент спрятал пистолет Тингла в своей сумке, а затем позвонил в больницу. Боб быстро рассказал шефу о визите органиков и о неминуемом новом допросе.

— Думаю, этого удастся избежать, — ответил Паз. — Я отдам указание. Ну и дела! — Он сделал короткую паузу, а затем тихим, низким голосом добавил: — Для тебя, Боб, есть новости и похуже.

— Потом! — оборвал его Тингл. — Жена идет… — Прислушавшись к тому, что происходит в коридоре, он сказал: — Говорите быстро. Она остановилась в коридоре, беседует с кем-то.

— Поступила запись, — сказал Паз, — из вчера. Там говорится, что я должен тебе передать: Озма Ванг мертва. Не понимаю, что это означает, но…

— О Господи! — воскликнул Тингл. — Поговорим потом. Сейчас сюда войдет моя жена.

Он разъединил канал; рука его беспомощно свесилась с кровати. Он почувствовал внутреннюю дрожь. Какая-то сила пыталась вырваться из удерживавших ее пут и опустошить его душу. Это тоска, глубоко засевшая в нем. Это Джеф Кэрд скорбит по своей жене.

В палату вошла Нокомис.

— Ты с кем-то разговаривал?

— Нет. А что? — спросил он. Сила, пытавшаяся подняться внутри него, постепенно слабела.

— Я видела, как ты держишь часы у рта. Наверно…

— Нет. Я ни с кем не разговаривал. Просто рот рукой вытирал. Побойся Бога, Нокомис! Если бы людей классифицировали как падежи в грамматике, ты наверняка попала бы в винительный!

— Не обязательно быть таким чувствительным! — вспыхнула Нокомис, придавая лицу обычное для нее колкое выражение.

— Прости, дорогая. Что-то голова болит, наверно, сильно ударился.

По пути домой в такси Нокомис сказала:

— Все это выглядит довольно странно, правда ведь? Ну что у нас есть такого, чего бы не было у других? Может быть, кто-то ненавидит тебя, хочет тебе отомстить? Ты ничего от меня не скрываешь? Как насчет женщин? Они тут ни при чем? Ты никогда не рассказывал о людях, которые по тем или иным причинам могли бы тебя ненавидеть…

Тингл отмахнулся, сказав, что пока не почувствует себя лучше, нуждается в покое, и попросил ее хоть немного помолчать. От шума у него раскалывается голова. Нокомис нахмурилась и отодвинулась от него, а Тингл был слишком выбит из привычной колеи, чтобы еще заботиться о том, не сердится ли она на него. Сомнения и страхи носились в его голове подобно домику сказочной Дороти [в сказке Ф.Баума «Удивительный волшебник из страны Оз» (1900 г.) девочка, пережившая множество приключений], подхваченному ураганом. Надо будет непременно еще раз связаться с Пазом и убедиться, что он не забыл принять меры, чтобы оградить Тингла от предстоящего допроса в следующую Среду.

Дома Боб немного отдохнул и успокоился, а потом попытался уговорить жену снова поехать на работу. Однако Нокомис отказалась покинуть его, пока, как она сказала, «не будет абсолютно уверена в том, что он полностью оправился от своего падения». Никакие аргументы, вроде того, что обследование в больнице показало отсутствие каких-либо серьезных повреждений, на нее, естественно, не подействовали.

Тогда Тингл оставил свои попытки, и они вместе провели более-менее спокойный вечер (насколько это, конечно, возможно в обществе подобной женщины). Наконец, Нокомис объявила, что она отправляется спать. Зная, что она никогда не засыпает до тех пор, пока он не уляжется рядом с ней. Боб сказал, что и он тоже устал. Как только она начнет похрапывать, он сможет вылезти из постели и, перебравшись в соседнюю комнату, позвонить Пазу. Однако на этот раз ничего не получилось. Ожидая, пока заснет жена, Тингл сам погрузился в глубокий сон.

Проснулся он, когда зазвучал сигнал отбоя, и не сразу понял, в чем дело: слишком реален был только что увиденный сон. Сник откуда-то из густого тумана звала на помощь, но он не мог найти ее. Несколько раз ему вдруг казалось, что сквозь пелену тумана проступают неведомые расплывчатые фигуры, но подойти к ним ближе никак не удавалось.

От беспомощности в нем поднималась волна бессильного гнева на самого себя. Человек, личность которого меняется каждый день, не должен жениться. Он и сам прекрасно понимал это, но позволил неудержимой тяге к домашнему очагу взять в нем верх над логикой. Только личность Отца Тома Зурвана осталась неприкосновенной: он так и не женился; работая над этой ролью, ему пришлось приложить немало усилий, чтобы призвать себя к самодисциплине и строгости.

Перед тем, как они разошлись по своим цилиндрам, Нокомис, пожелала Тинглу спокойной ночи, поцеловала его, хотя и не столь страстно, как обычно. Сдается, она так и не приняла полностью его объяснений, почему он не смог заняться поисками компромата на ее коллег. Тингл переступил порог своего цилиндра, повернулся и помахал ей рукой. В тусклом свете через окошко стоунера он наблюдал за тем, как начинает каменеть ее лицо. Он взглянул на часы, чтобы убедиться в том, что мощность действительно уже поступает в ее цилиндр. Схема задержки, которую он тайно установил в соседней комнате, оставляла ему достаточно времени на то, чтобы выйти из цилиндра и надуть куклу-двойника.

Спустя две минуты он выбежал из своего многоквартирного дома. Пробежка через Площадь Вашингтона к зданию на ее юго-западном углу сопровождалась ревом сирен и мерцанием оранжевых огней на многочисленных экранах по всей улице.

МИР ЧЕТВЕРГА

РАЗНООБРАЗИЕ, Второй месяц года Д5-Н1

(День-пять, Неделя-один)

15

Джеймс Сварт Дунски, профессиональный тренер по борьбе, вышел из стоунера. Одновременно, Руперт фон Хенцау, его жена, покинула свой цилиндр. Тепло обнявшись, они пожелали друг другу доброго утра. Гибкое, обнаженное и прекрасное тело Руперт отливало медно-золотистым цветом. Гены ее предков — американских мулатов, африкаанс и выходцев с острова Самоа, — причудливо перемешавшись, создали в результате совершенно поразительную женщину, тело и лицо которой образовывали некое магнитное поле, неизменно притягивающее к себе внимание мужчин. Руперт немного подрабатывала, позируя художникам, но основная ее профессия была такой же, что и у мужа — тренер по борьбе.

Поприветствовав одну жену, Дунски обнял и двух других — Малию Малитоа Смит и Дженни Симеону Уайт. Обнялся он также с другими мужьями и по очереди с тремя детьми — кто из них чей, он затруднился бы ответить. С помощью генетических тестов и анализа крови давно уже можно было установить отцовство, да все как-то не до этого. Все, кроме Дунски, который целиком был поглощен борьбой с Тинглом, пытающимся протащить в сегодня хоть небольшую толику своей персоны, мило щебетали, поднимаясь из подвала на первый этаж в общую комнату. В обычные дни Дунски и остальные члены семьи наслаждались, перебрасываясь шуточками, похлопывая друг друга по заду и поглаживая грудь. Но в этот Четверг воспоминания двух последних дней волновали его, не позволяя расслабиться. Это обстоятельство сильно его сердило, хотя в глубине души он понимал, что подобное вторжение неизбежно. Джим Дунски не мог позволить себе роскошь жить только впечатлениями Четверга. Ему приходилось всегда быть готовым к тому, что в любой момент печальные происшествия, случившиеся во Вторник или Среду, могут причинить ему внезапную боль.

По крайней мере, в его положении имелся один несомненный плюс: Руперт тоже принадлежала к числу иммеров. Правда, она в отличие от него оставалась гражданкой только одного этого дня. Ему не терпелось поскорее посвятить ее во все обстоятельства той сложной ситуации, в которой они сегодня оказались, но никакого удобного повода отвести ее в сторонку и побеседовать наедине пока не представлялось. Придется им полностью пройти через давно установленные и привычные для всех ритуалы и обычаи.

Прежде всего необходимо уложить в постель детей — они прямо на ходу засыпают.

Затем, сгрудившись в огромной ванной комнате, они почистят зубы, вымоют то, что должно быть вымыто, и сделают все прочие дела, которые положено отправлять.

Третьим пунктом шел завтрак. Все вместе они прошли на кухню, чтобы выпить молока, съесть немного ягод и хлеба. К этому времени игривые шутки, прикосновения, похлопывания и поглаживания уже вызывали заметное набухание пенисов и сосков и привели к выделению естественной смазки.

Затем, переместившись в гостиную, они расселись кружком и принялись раскручивать на столике пустую молочную бутылку. Игра эта была древней; вероятно, еще тысячу лет назад так поступали дети на своих безобидных вечеринках. Однако сейчас в нее вкладывался куда более глубокий смысл: элемент случайности, сопутствующий этой процедуре, создает настроение демократичности и равенства в глазах судьбы, а эти чувства несовместимы с ревностью и фаворитизмом.

Дунски надеялся, что первой ему достанется Руперт, и тогда он в спокойной обстановке сможет сообщить ей то, что она как можно скорее должна узнать. Однако бутылка, покрутившись, остановилась, указывая горлышком на Малию. Бесшумно вздохнув, он сопроводил ее в спальню и механически проделал то, что в другое время доставило бы ему настоящее наслаждение, хотя, конечно, и не столь глубокое, как в уединениях с Руперт. Когда все кончилось, Малия сказала:

— Кажется, твое сердце, об остальном я и не упоминаю, сегодня не слишком расположено к этому занятию.

— Это ни в коей мере не отражает моей любви к тебе, — ответил Джеймс, целуя ее в смуглую щеку. — У каждого мужчины бывают дни подъема и дни, когда он чувствует себя неважно.

— Тыне подумай, я не жалуюсь, — успокоила его Малия. — Я тебя тоже люблю. Просто мне кажется — надеюсь, ты не обидишься на меня за эти слова — что как раз сегодня у тебя один из не лучших дней.

— Ты имитировала оргазмы?

— Нет, нет! Этого я никогда не делаю.

— Ну извини. Что-то сегодня тонус не тот. Наверно, нарушены биоритмы или что-нибудь еще.

— Прощаю, хотя тут и обсуждать-то особенно нечего, — ответила Малия. — Не переживай.

Они прошли в ванную комнату, и Дунски подумал: будь все эти вещи не столь уж важными для нее, Малия вряд ли стала бы высказывать претензии, пусть и в такой мягкой форме. В ванной комнате они застали Маркуса Уэллса и Руперт. Пока они мылись, Дунски все время пытался встретиться взглядом с Руперт и дать ей понять, что ему необходимо поговорить с ней наедине. Но она целиком ушла в приятную процедуру и, подставляя тело струям воды, не обращала на него внимания.

Они вернулись в гостиную и за разговором провели несколько минут, пока появилась третья пара. На этот раз судьба благоволила к Дунски: он крутанул бутылку и она остановилась, горлышком указывая на Руперт. С облегчением вздохнув, он за руку провел ее в другую спальню, благоухавшую сексуальными ароматами; простыня на кровати взмокла от пота. Ему, Дунски, к этому не привыкать, а вот выглядывающий из-за его плеча Тингл, как и Кэрд, бросающий смущенные взгляды из-за спины своего преемника Тингла, способны даже ему внушить к подобным вещам хоть и легкое, но все-таки отвращение.

Руперт легла на кровать и вытянулась, заложив руки за голову и выгнув спину. Ее идеальные, конические груди уставились острыми сосками в потолок. Джеймс присел рядом, взял ее за руку:

— Моя дорогая, любовь придется отложить на потом. Я… у нас неприятности. Надо все обсудить.

— Крупные неприятности? — спросила она, садясь.

Он кивнул и, поглаживая ее руки, посвятил жену в события последних дней.

— Так что сама видишь, надо решить, как вести себя сегодня. Придется обойтись без многих обычных занятий. Но и внимания к себе привлекать нельзя.

Она нервно пожала плечами.

— Этот Кастор… просто невероятно… такое чудовище!

— Его необходимо найти и остановить. Мне предстоит также узнать, где находится Сник, и добиться от нее правды.

— А если и она представляет для нас опасность?

— Мне эта идея не по душе, но другого выхода не вижу. Придется пропустить ее через стоунер и где-нибудь спрятать.

— Лучше уж она, чем мы, не так ли?

— Вот именно.

— Но тогда мы встанем с ней на одну ступеньку.

— Да черт с ним, — сказал он. — С этикой тут особенно считаться не приходится. Сначала надо Сник разыскать. Придется обратиться к моему агенту. Хотя не исключено, что он уже обо всем знает и позвонит мне сам.

— А как ты собираешься допрашивать Сник? Ведь нельзя же допустить, чтобы она тебя узнала. Иначе тебе в любом случае придется посадить ее в стоунер независимо ни от чего. Она все-таки органик.

— Сник будет находиться в глубоком химикогенном гипнозе и, выйдя из него, не сможет меня узнать.

— Бедная Озма, — произнесла Руперт. — Она погибла из-за того, что была твоей женой!

— Прошу прощения, я не рассказал тебе о ней раньше. Я никогда не раскрывал подробности своей жизни в других днях, если они не имеют отношения к деятельности иммеров.

— Это правильно, — согласилась Руперт. Она выпустила его руку и сложила свои кисти на коленях. — Меня всегда интересовали другие твои жизни. Особенно все, что касается женщин.

— Это не мои женщины. Я хочу сказать, что они не принадлежат Джеймсу Дунски. С ними общаются другие мужчины. Для Дунски эти женщины не более, чем мимолетные знакомые.

Это утверждение, конечно, не совсем соответствовало истинному положению вещей. Однако ему совершенно не хотелось говорить о них. Чем меньше она об этом знает, тем лучше для нее да и для него самого.

Руперт встала с кровати и крепко прижалась к нему.

— Я боюсь.

— И я тоже. По крайней мере сильно волнуюсь. Послушай. Если в манеже я скажу тебе, что мне надо уйти, это будет означать, что у меня имеется информация о Касторе или о Сник. Официально отпрашиваться я не стану, вообще не хочу, чтобы Бюро Кредитов знало, что сегодня я был на работе. Ничего не поделаешь — сегодняшним кредитом придется пожертвовать. К тому же у меня имеется кредит за переработку. Воспользуюсь им.

— А зачем тогда туда ходить?

— Необходимо чем-то заняться, чтобы просто отвлечься от всего. Нужно как-то снять напряжение. К тому же мой шеф, если захочет связаться, будет искать меня в манеже. И вообще не хочу пропускать больше тренировок, чем это допустимо, а то еще из формы выйду.

Руперт попросила его обрисовать Кастора, чтобы она смогла узнать его при встрече, и Дунски подробно описал внешность сумасшедшего и его одежду. Затем Дунски сказал:

— Кастор думает, что является Богом. А я для него, соответственно, Сатана. В некотором роде для нас это везение. Если бы он был лишь слегка помешан и хотел бы уничтожить нас, иммеров, то сообщил бы обо всем правительству. Надеюсь, ты понимаешь, к чему это могло бы привести.

— Ты принял бы цианид? — спросила Руперт, и по телу ее еще раз пробежала нервная дрожь.

— Надеюсь, хватило бы смелости. Я ведь давал клятву. И ты тоже. Мы все.

— Это единственное, что можно сделать. Я хочу сказать, единственный логичный и достойный поступок. Но…

В дверь постучали, и послышался голос Малии:

— Вы что там навсегда закрылись?

Дунски ответил, что они придут через минуту, и сказал Руперт:

— Этот наш групповой брак в последнее время что-то сильно мне поднадоел. Видимо, я не отношусь к тому типу людей, которые хорошо себя чувствуют в нем. Мне нужны более личные отношения, к тому же меня возмущает чужая требовательность.

Глаза Руперт расширились от удивления.

— Ты действительно так считаешь?

— А разве иначе я стал бы об этом говорить?

— Знаю, что нет. Это просто риторический вопрос. Сказать по правде, Джеймс, меня иногда эти отношения тоже очень сильно раздражают. Я даже становлюсь ревнивой, хотя знаю, что вот этого-то уж никак не должна себе позволять.

— Давай покончим с этим, как только разберемся с тем делом, о котором я тебе только что рассказал. Объявим контракт недействительным. Если повезет, успеем сделать это еще сегодня. Мне все это определенно не подходит, да и тебе, судя по всему, тоже. Я по своему характеру скорее принадлежу к приверженцам моногамного брака.

Она улыбнулась.

— Да. Тебе нужна только одна жена, то есть по одной на каждый день.

— Создавая личность Джеймса Дунски, я руководствовался идеей группового брака. Мне казалось, что он хорошо впишется в такой образ жизни. Но, видимо, я просчитался. Или на меня, когда я играю его роль, слишком сильно влияют персонажи из других дней. Не знаю точно, в чем тут дело, но переносить это определенно более не в состоянии.

— Поговорим об этом потом, — сказала Руперт. — А сейчас нам лучше идти.

— А пока никаких отклонений от обычного ритуала, мы не должны раньше времени привлекать к себе внимание.

Обычный ритуал диктовал, что крутить бутылку больше необходимости нет, поскольку распределение по парам на сей раз однозначно определялось двумя первыми попытками. Теперь Дунски предстояло пообщаться с Дженни Уайт. Уединившись с ней в спальне, он выполнил свои обязанности ненамного лучше, чем с Малией, то есть вполне удовлетворительно, но не настолько хорошо, чтобы по этому поводу можно было звонить в колокола, дуть в горны и пускать фейерверки.

— Тебе сегодня днем надо хорошенько выспаться, — сказала Дженни. — Я обычно немного дремлю перед ужином.

Дунски, что-то бормоча себе под нос, отправился в ванную, а затем, сославшись на замучившую его бессонницу и на желание принять сеанс на аппарате глубокого сна, улегся спать. Он забрался в специальную нишу в стене, закрепил на голове электроды и откинулся на спину. Перед тем, как включить устройство, он еще раз задумался о событиях, связанных с Кастором. Наверняка сумасшедший долго готовился к тому, чтобы стать дэйбрейкером. Для этого требовались фальшивые идентификационные карты, а также понимание, каким образом можно разместить дезинформацию в банке данных. Последнему, однако, можно научиться: подобную информацию никак нельзя считать монополией операторов банка.

Кастор вполне мог скрываться в старинных подземных переходах метро, часть которых еще сохранилась. Еду он мог просто воровать. Однако если бы он начал совершать ограбления, им сразу же заинтересовались бы органики. Они ведь ищут его и вполне могли заподозрить, что ворует именно он. Тогда они прочесали бы весь район. Вряд ли Кастору удалось бы обойти звуковые и тепловые детекторы, а также датчики, безошибочно обнаруживающие запах.

Поразмышляв еще немного над тем, где может прятаться Кастор, Джим Дунски пришел все к тому же выводу: узнать это ему не удастся. Он найдет Кастора только тогда, когда Кастор найдет его. Сумасшедший напал на него один раз, значит нападет еще.

Проснулся Дунски от звонка будильника. Предстояло выполнить еще несколько пунктов обязательной программы Сначала завтрак, сопровождаемый громкими, оживленными разговорами, затем надо помыться и помочь выпроводить детей в школу. В десять часов утра они с Руперт вышли на раскаленную от жары улицу и, насквозь вспотев, добрались вскоре до здания, которое когда-то выполняло функцию общежития студентов Нью-Йоркского университета. Ученики ожидали их в прохладном, продуваемом кондиционерами спортзале, уже облачившись в увешанную датчиками форму и держа в руках ужасающие маски. Тренеры поздоровались с учениками, и работа закипела. В другое время Дунски с энтузиазмом взялся бы за дело, тренируя своих воспитанников, особенно одного из них — гибкого юношу, обладавшего всеми задатками будущего чемпиона. Джеймс и сегодня старался изо всех сил, однако отбросить мысли о Касторе и Сник ему никак не удавалось. Юноша в поединке с ним быстро заработал два очка — датчики безошибочно сообщали на настенный экран точное место удара, звенели колокольчики и мерцала оранжевая сигнальная лампа.

— Ты очень сильно прогрессируешь, — похвалил его Дунски, сняв маску. — А я сегодня немного не в форме. Но все равно с тобой становится тяжело иметь дело.

Увидев, что в зал вошли двое незнакомых людей — мужчина и женщина, — он не только не испугался, а, наоборот, почувствовал облегчение. Хотя раньше он их никогда не видел, сомнений быть не могло — это иммеры. Улыбки на их лицах выглядели довольно натянутыми, а глаза, словно лучи радара, сверлили его. «Прости, мне нужно выйти», бросил Дунски юноше и отошел в сторону, стараясь казаться беспечным и непринужденным. Мужчине на вид было около сорока пяти сублет. Его сухопарая фигура производила странное впечатление, которое только усиливал довольно большой нос, светлая кожа и бледно-соломенные волосы. Женщина была молода и красива — судя по внешности, предки ее имели индийские корни.

Мужчина даже не потрудился представиться.

— Мы должны сейчас же забрать вас, — сказал он.

Правые руки обоих незнакомцев были сжаты в кулаки так, что большие пальцы покоились в ложбинке между указательными и средними — характерный приветственный жест иммеров. Дунски ответил на приветствие, быстро сжав кулак, и разжал только после того, как убедился в том, что гости заметили его жест.

— Я сейчас переоденусь и присоединюсь к вам, — сказал он.

Дунски направился в раздевалку, двое последовали за ним. У шкафчика, в котором хранилась одежда для Четверга, он голосом задействовал экран на внутренней стороне двери. Пятьдесят второй канал ожил, и из него понеслась громогласная мелодия «Я мчусь один на велосипеде, созданном на двоих», которая оказалась на четвертой строке последнего хит-парада по разряду молодежной развлекательной музыки. Мужчина изобразил на своем лице гримасу.

— Это что необходимо?

— Да, музыка заглушит наши голоса. Я не хочу, чтобы нас подслушали, — ответил Дунски. Снимая с себя борцовскую форму, он добавил: — Ее еще не вывели из окаменения?

— Я ничего не знаю. Подождем и все увидим сами.

— Понимаю, вам приказано молчать.

Оба одновременно кивнули. Две минуты спустя они покинули здание.

Дунски не успел принять душ и поэтому чувствовал себя несколько неловко. Однако сейчас было не до этого: нельзя терять ни минуты. И тем не менее он все же заметил про себя, что даже при таких обстоятельствах сопровождающая его пара могла бы вести себя и повежливее — совершенно необязательно идти на таком отдалении от него. «Ну да ладно», — пробормотал он себе под нос, пожимая плечами.

Воздух на улице прогрелся еще больше, хотя на западе высоко в небе уже начали сгущаться темные облака. Метеоролог, вещавший с экрана общественных новостей на столбе около перекрестка, предсказывал к семи часам вечера резкое падение температуры и сильный ливень. Услышав это сообщение, Дунски вдруг вспомнил о проблеме, которая в последнее время все в большей и большей степени угрожала Манхэттену. Шапка арктического льда по-прежнему продолжала таять, и вода все ближе подступала к верхней кромке дамбы, со всех сторон окружавшей остров. В эту самую минуту тысячи и тысячи людей не покладая рук работали над тем, чтобы поднять стены на один фут, обезопасившись тем самым от наводнения еще на десять облет.

Все трос отправились в западном направлении по Бликер Стрит, затем свернули как раз у того дома, где (Дунски изо всех сил старался не думать об этом) была зверски убита Озма Ванг, и пошли вдоль канала. Мужчина шепотом скомандовал, Дунски повернул налево и перешел вслед за ними через мост Четвертой Западной улицы. На углу Джоунс Стрит они снова свернули и остановились перед входом в многоквартирный дом. Мужчина вышел вперед, нажал кнопку рядом с большой зеленой дверью и подождал ответа. Тот, кто находился внутри, разглядев их на экране над дверью, был полностью удовлетворен. Дверь открылась, и на пороге появилась голубоглазая, темнокожая блондинка, которая жестом пригласила их войти. На вид хозяйке можно было дать что-нибудь около тридцати сублет. «Наверняка подвергалась оптическому удалению пигментации, — подумал Дунски. — Эта штука сейчас — последний писк моды, причем не только в Четверге». Правительство тщетно старалось превратить всех Homo sapiens в один подвид, с характерным коричневым цветом кожи, однако люди, как всегда, находили способы обойти официальные установки. Операция изменения пигментации — «пигчейндж», как ее называли в этом дне, — не считалась противозаконной в случае предварительного уведомления правительства.

Троица молча прошла через холл и остановилась у двери, на которой красовались таблички с именами жильцов для всех семи дней. Напротив Четверга стояло: Карл Маркс Мартин, доктор медицины, доктор философии и Вилсон Тапи Банблоссом, доктор философии. Блондинка вставила кончик идентификационной звезды в щель и открыла дверь. Они вошли в квартиру, и перед ними предстал огромный холл, простиравшийся, видимо, на всю ширину здания: по обе стороны холла располагались двери в комнаты, а в конце — просторная кухня. Проходя по холлу, блондинка бросила:

— Я здесь не живу. Мартин и Банблоссом сейчас находятся в отпуске в Лос-Анджелесе. Они к нам не имеют никакого отношения. Они и не подозревают, что мы используем их квартиру.

— Значит до наступления полуночи надо обязательно убрать отсюда Сник, — сказал Дунски.

— Конечно.

Квартира выглядела довольно неряшливо, создавалось впечатление, что здесь давно никто не живет — даже декоративные настенные экраны и те были отключены. Они прошли мимо помещения со стоунерами, в котором Дунски насчитал девятнадцать цилиндров — четырнадцать взрослых и пять детских. Лица за окошками, как обычно, напоминали статуи, невидящие глаза сохраняли абсолютную неподвижность в полном неведении о том, что они смотрят на преступников.

Блондинка открыла дверцы шкафа для личных вещей, отодвинула в сторону кипу одежды и сказала:

— Вытаскивайте ее.

Длинный вместе с темнокожей женщиной вытащили Сник из шкафа, где она, окаменелая, сидела скрючившись, словно эмбрион в утробе. Дунски наклонился, чтобы рассмотреть ее поближе. Синяк в том месте, куда ударил Кастор, стал теперь темно-красным. Глаза закрыты, и это непонятным образом принесло ему некоторое облегчение. Ухватившись руками за голову Сник, они потащили тело к одному из стоунеров и втолкнули его внутрь. Длинный закрыл дверь цилиндра, темнокожая подошла к стене и приоткрыла панель управления.

— Еще рано, — остановил ее Длинный.

16

Длинный наклонился, чтобы достать что-то из сумки, которую он положил на пол, и выпрямился, держа в руке пистолет. Протянув его Дунски, он сказал:

— Не хотите ли получить эту штуку назад?

— Благодарю, — Дунски, принял оружие. — До тех пор, пока Кастор жив, оно вполне может мне пригодиться.

Мужчина кивнул.

— Мы продолжаем искать его. Нас, конечно, посвятили в ваши дела, но я все же предпочел бы услышать рассказ непосредственно из ваших уст. К тому же нам неизвестны подробности, так что довольно трудно правильно оценить истинное положение.

— Положение действительно очень непростое. Я бы даже сказал, что мы угодили в самый настоящий переплет.

— Как насчет того, чтобы побеседовать за чашечкой кофе? — спросила блондинка. — Или вы сможете изложить все в нескольких словах?

— Кофе был бы весьма кстати, — согласился Дунски.

Они прошли в кухню и все, кроме блондинки, расселись. Она вставила угол звезды в прорезь на дверце шкафчика, на которой красовались непонятные инициалы. Дверца открылась, и блондинка сказала:

— Я заказала эту звезду, когда узнала о том, что Мартин и Банблоссом собираются в отпуск. Я настоящий друг…

Длинный покашлял.

— Достаточно. Чем меньше Ум Дунски знает о нас, тем лучше.

— Простите, Ум Гар…

Блондинка смущенно скомкала окончание его имени.

— Ты слишком много разговариваешь. Таите, — заметил Длинный.

— Буду внимательнее, — ответила блондинка. (Дунски про себя уже решил называть ее «по масти»). Она молча взяла из шкафчика два кубика окаменелого кофе, поместила их в стену, закрыла дверцу, нажала кнопку, открыла дверцу и вытащила горячий кофе в бумажной упаковке.

— Я расскажу вам о том, что нам известно, а затем уже вы дополните картину. Мы получили информацию… в устной форме. Коммуникациями мы, естественно, пользовались только для передачи сообщений своему начальству.

Пока Дунски рассказывал. Блондинка разлила кофе и молча указала на пластмассовые коробочки с сахаром и сливками. Допивая вторую чашку, Дунски закончил свой рассказ, сообщив только те обстоятельства, знать которые, по его мнению, им было абсолютно необходимо.

Наступило продолжительное молчание. Затем Длинный, постукивая пальцами по подбородку, сказал:

— Мы должны узнать, что известно этой Сник. А уж потом будем решать.

— Что решать? — спросил Дунски.

— Надо ли ее убивать до замораживания или достаточно просто пропустить через стоунер и где-нибудь спрятать. Если мы не убьем ее, останется вероятность, что ее сумеют обнаружить, а тогда она может заговорить.

Дунски издал стон, словно его ударили под ребро.

— Допускаю… возможно, это необходимо, но…

— Когда мы, вступая в иммеры, давали клятву, вы же знали, что в один прекрасный день от вас могут потребовать совершить убийство… — сказал Длинный, не сводя с Дунски суровых карих глаз. — Вы же не собираетесь оспаривать этот очевидный факт?

— Конечно, нет. Я никогда не стремился воспользоваться только преимуществами своего положения, избегая неудобных обязательств… Я принимаю все, что связано со статусом иммера. Но убийство… это приемлемо только в случае абсолютной необходимости.

— Знаю, — сказал Длинный. Он проглотил остатки кофе, поставил чашку на стол и поднялся. — Танте, подготовьте Сник, — сказал он Блондинке.

Блондинка предложила темнокожей женщине последовать за ней. Длинный опустил свою сумку на стол и начал выкладывать из нее орудия для проведения допроса. Дунски отвернулся и уставился в пустоту, за высоким и широким окном. На улице не было никого, кроме нескольких пешеходов и одинокого велосипедиста, — все сосредоточенно спешили по своим делам. Никаких праздношатающихся личностей. Если где-то поблизости и дежурили органики, никто из них не устроился рядом с окном, чтобы подсмотреть, что происходит внутри. «Счастливые, невинные и наивные люди, — подумал Дунски, глядя на беззаботных прохожих. Занимаются своими делами и понятия не имеют, что совсем рядом вот-вот произойдет нечто плохое. Да, плохое, — повторил Дунски, — но и не ужасное». Иммеры не собирались свергать правительство. Все, чего они добивались, к чему стремились, — мирно сосуществовать с ним, более или менее придерживаясь установленных им рамок и правил и не испытывая с его стороны давления. Их самые смелые планы никогда не заходили дальше того, чтобы изменить правительство всего лишь настолько, чтобы под его эгидой стала возможной истинная свобода. Что в этом плохого?

Длинный положил некоторые из инструментов обратно в сумку, а остальные перенес в гостиную.

— Положим ее здесь, — сказал он, указывая на диван. — А вы все отойдите… чтобы она не видела ваших лиц.

Длинный обвязал себе лицо Носовым платком и встал рядом с цилиндром, держа в руке газовый баллончик-распылитель. Он кивнул головой, и Блондинка включила питание. Через секунду оно автоматически отключилось, и Блондинка закрыла панель. Длинный приоткрыл дверцу цилиндра, пустил внутрь него струю газа и снова захлопнул дверь. Проделал он все это настолько быстро, что Блондинка даже не повернулась. Дунски успел увидеть расширившиеся глаза Сник, ее агонизирующее лицо — она пыталась выйти из «утробного состояния», распрямиться и подняться. В окне цилиндра промелькнули ее лицо и ладони. Промелькнули — и она соскользнула вниз. Длинный сдвинул платок на шею и прежде, чем открыть дверь, отсчитал по часам тридцать секунд. Сник вывалилась из цилиндра, ударившись головой о пол — ноги ее подогнулись, зад задрался вверх.

Дунски помог темнокожей перенести обмякшее тело Сник на диван. Длинный — Дунски теперь только так и называл его про себя — провел каким-то диском, который он аккуратно держал кончиками пальцев, вдоль вздернутого вверх лица Сник и по ее телу. Затем, попросив Дунски и чернявую перевернуть тело, он провел диском по спине. Скользя по левому бедру, диск внезапно издал пронзительный сигнал. «Ага!» — воскликнул Длинный, возвращая устройство к тому месту, на котором оно сработало. Из кармана рубахи он вытащил красный карандаш и отметил им квадратный участок на коже. Затем положил диск в карман и извлек другое приспособление — тонкий цилиндр с пузырем на конце. Прижав пузырь к коже Сник внутри очерченного квадрата, он начал медленно перемещать пузырь из стороны в сторону, пытаясь определить, где он звучит громче всего.

Длинный достал из кармана темные очки, надел их и принялся пристально рассматривать то место, где звук оказался самым громким, а затем обозначил небольшим крестиком точку в самом центре квадрата. Сняв очки, сложил их и убрал в карман.

— Передатчик. Почтовый голубь. Выключен, конечно.

— А откуда вы знаете? — спросил Дунски.

— Если бы работал, нас давно бы арестовали.

Длинный приложил к руке Сник устройство для проверки пульса.

— Несколько больше нормы, — определил он, — но после газа обычно так и бывает. — Повернув регулятор, он еще раз приложил устройство к руке. — Учитывая обстоятельства, можно сказать, что давление крови нормальное.

Дунски почувствовал импульсивное желание прикрыть отвисшую челюсть Сник, однако подавил его. Еще подумают, что он ей симпатизирует.

— Не могу точно определить, причинил ли ей ощутимый вред удар по голове, который ей достался, — сказал Длинный. — Будем надеяться, что соображать от этого она не разучится. Еще не хватало, чтобы она на наших руках умерла от повреждения черепа.

— Пока допрос не закончен, уверен, этого не произойдет, — сказал Дунски.

— Да, — подтвердил Длинный, словно не заметив в его голосе сарказма.

Длинный провел по левой руке Сник прибором для обнаружения вены и остановился в том месте, где оранжевая лампочка на его конце моргала ярче всего. Медленно поводив им из стороны в сторону, он остановился в точке самого яркого свечения. Затем он прижал прибор к коже и отвел его — оранжевое пятнышко отметило место, куда должна войти игла. Длинный протер кожу спиртом, пятно не исчезло, не растворилось. Шприцем для подкожных впрыскивают Длинный ввел три кубика темной красноватой жидкости в вену Сник. Ее веки задрожали.

Длинный, время от времени сверяясь с книгой, приступил к выполнению утвержденной Департаментом органиков процедуры допроса. Судя по всему, отметил про себя Дунски, он и сам является органиком. То, как он задавал вопросы и о чем именно спрашивал, находилось в строгом соответствии с законом, однако во всех других отношениях он позволил себе значительные отклонения от установленной процедуры. На допросе отсутствовали обязательные в подобных случаях независимые судьи, врач, представитель защиты и государственный обвинитель. Видеосъемка также не проводилась, к тому же отсутствовал и представитель банка данных, который непременно должен официально идентифицировать личность допрашиваемой как известную государству под именем Пантеи Пао Сник.

Длинный мог, конечно, воспользоваться идентификационным диском Сник, чтобы прочитать всю записанную в нем информацию, но он явно не сомневаются, что всего он таким образом не узнает, — иначе зачем ему было проводить этот допрос.

Один из моментов, несомненно никак не обозначенный на карточке Сник, — это цель ее нынешней миссии.

Длинный сразу перешел к сути дела и спросил Сник о ее задании. Однако тактика его не была слишком уж прямолинейной: он не стал задавать ей вопрос напрямую, ожидая, что она тут же все выложит. Лекарство, которое он использовал, не открывало плотину; то, что несомненно было Сник известно, предстояло вытащить из нее постепенно, факт за фактом, в процессе обстоятельного, неторопливого допроса. Тем не менее Сник не особенно и сопротивлялась его натиску: детали общей картины выскакивали из нее, словно хорошо смазанные ящики из стола.

Закончив допрос. Длинный уселся рядом с ней на стул. Кондиционер давно отключился, и по лбу его катился крупный пот.

— Я очень рад, что Сник послали не для слежки за нами. Это, действительно, большое облегчение. Но так или иначе она бы вышла на наш след. Фактически это уже произошло, просто нам повезло, что схватили ее до того, как она связалась с органиками.

Основное задание Сник состояло в том, чтобы найти и арестовать дэйбрейкера по имени Монинг Роуз Даблдэй. Это женщина-ученый, которая занимала довольно высокий пост в Воскресном Департаменте генетики. Ее подозревали в участии в некой секретной организации, поставившей себе целью свержение правительства, хотя до сего момента эта организация и не совершила никаких насильственных действий. Воскресные органики, явившись арестовать ее, обнаружили, что Роуз скрылась в неизвестном направлении. Кто-то успел ее предупредить. Скорее всего, информатор сам был органиком.

Правительство считало поимку Даблдэй настолько важной, что выдало Сник временную визу, предоставлявшую право кочевать из одного дня в другой. Когда Сник находилась в Понедельнике, ей сообщили о Гриле и попросили присмотреть заодно и за ним. Попав в Среду, она получила информацию о том, что пустился в бега еще один опасный преступник — Доктор Чанг Кастор. Власти попросили Сник, которая должна была отправиться в следующий день для продолжения поисков Даблдэй, сообщить органикам, если она что-нибудь услышит о Касторе.

Правительства всех дней старались, насколько возможно, сохранить в тайне ее подлинную миссию; поэтому в разговоре с Тинглом Сник прикрывалась тем, что разыскивает самого безобидного из всех преступников — Гриля. Она, конечно, понимала, что объяснение это неубедительное. У Тингла не могло не вызвать удивления то обстоятельство, что Воскресный органик разыскивает дэйбрейкера, скрывшегося из Понедельника. Однако ее не очень-то заботили его подозрения, поскольку она обладала иммунитетом против допроса со стороны гражданского лица.

Увидев Кастора в парке на площади Вашингтона, Сник начала погоню. Ей следовало бы сообщить о нем органикам — они бы пришли ей на помощь и арестовали Кастора. Она ошибалась в главном, считая, что Кастор принадлежит к той же организации, что и Даблдэй. В отличие от своего начальства. Сник была уверена, что эта организация существует во всех днях и опасалась, что арест Кастора лишит ее возможности выйти через него на других революционеров.

Несомненно, что в ходе допроса органикам удалось бы выведать у Кастора все, что ему известно об иммерах. Но его друзья наверняка прослышали бы об этом и пошли бы на самоубийство или, как не связанная с иммерами Даблдэй, стали бы дэйбрейкерами. В конце концов и в этом случае их неизбежно поймали бы, но к этому времени они вполне могли быть доведены до отчаяния настолько, чтобы все-таки принять яд, который по уставу всегда находился при них. Иммер мог лишить себя жизни и другим путем: произнеся специальную кодовую фразу, взорвать миниатюрную бомбу, имплантированную в тело. Многим уже пришлось пойти на это, а сейчас подобная перспектива открывалась перед Даблдэй.

— Наверно, она — настоящее чудовище! — обронила Блондинка.

— Кто? — не понял Длинный.

— Эта Даблдэй, кто же еще! Она должна была убить себя!

— Мы тоже когда-нибудь столкнемся с таким выбором, — заметил Дунски.

— Надеюсь, никто из нас не поведет себя так, как Даблдэй! — произнесла Блондинка.

— Полагаю, никого из нас не вынудят к этому, — вставила чернявая.

Дунски подумал, хватит ли на это смелости у него. Джеф Кэрд наверняка решился бы на самоубийство. Тингл тоже вполне способен на суицид. А вот отважился ли бы Дунски? Или, если вспомнить о завтра, что сделал бы в критической ситуации Уайт Репп? Наверняка умудрился бы найти в геройской смерти какое-нибудь извращенное наслаждение, удовлетворение наконец… А что другие? Про них ничего определенного он сказать не мог. Слишком далекими казались они ему в этот момент — не реальная плоть, а эктоплазма.

— Нам известно, — объявил Длинный, — что Сник собиралась допросить вас в качестве Тингла, поскольку вы имеете доступ к банку данных Среды, а она намеревалась привлечь себе в помощь несколько таких людей. Вы не единственный, с кем она пыталась наладить контакт. Она вела себя крайне скрытно и, конечно же, не выдала вам свое настоящее задание — сначала она хотела вас проверить. По ее мнению, и вы вполне могли оказаться одним из революционеров. Она не предприняла новых попыток связаться с вами, ибо считала, что вышла на след Даблдэй, однако след этот, как оказалось, не был слишком горячим.

— Ну и любите же вы говорить, — заметил Дунски. — Блондинка по сравнению с вами просто глухонемая.

Длинный, нахмурившись, поднялся.

— Вы что хотите сказать?

— Своих имен вы мне так и не сообщили. Вероятно, на то имеются причины. Но только что вы произнесли имя моего образа из Среды. Довольно глупо. Ум Длинный!

— Длинный?

— Это прозвище, которое я вам дал про себя. Вы тут набрасывались на Блондинку за то, что она будто бы слишком много болтает. Однако она не сказала ничего опасного для нас. А вот вы…

Длинный попытался изобразить улыбку.

— Вы правы. Это действительно глупо с моей стороны. Как-то случайно вырвалось. Тем не менее, я прошу прощения. Больше не позволю себе ничего подобного. Никакого вреда от этого быть не может. Она же, — он указал на Сник, — нас не слышит.

— Ее подсознание вполне может следить за нами. Ученые-органики работают над проблемой извлечения информации из подсознания. Не исключено, что в самом ближайшем будущем они найдут способ, как это делать. Если им действительно это удастся, они смогут проверить допрос и все наши беседы. Все, что Сник слышала, находясь в бессознательном состоянии, станет им известно. Даже то, что она видела в тех случаях, когда глаза ее были открыты, тоже станет их достоянием.

Длинный глубоко вздохнул:

— Зато из мертвеца они уж точно ничего вытянуть не смогут.

Блондинка затаила дыхание, темнокожая женщина уставилась на него широко раскрытыми глазами.

Дунски почувствовал слабость в коленках.

— Вы намекаете на то, что собираетесь убить ее? — наконец прервал он молчание.

Длинный, покусывая губы, взглянул на Сник. Рот ее уже закрылся; казалось, она просто спит. Она действительно красива, отметил про себя Дунски. Прямо этюд в коричневых тонах: нежный и невинный котик-детеныш. И в то же время согласно ее биоданным она была очень мобильна, решительна и изобретательна в преследовании преступников.

— Я не хочу этого делать, — объявил Длинный. — Никогда еще не приходилось убивать. Мне ненавистна даже сама идея убийства. Я думаю, что мог бы пойти на это только в случае абсолютной необходимости, когда никакого другого выхода уже не оставалось бы. Но я никогда не позволю принять это решение за меня, не соглашусь на то, чтобы попытаться уйти от ответственности, переложив решение на начальника. Я…

На секунду Дунски замолчал, почувствовав еще один приступ слабости, который, однако, на сей раз не был вызван решением Длинного. В глазах его вспыхнул яркий свет, и со всех сторон подступило тепло. Хотя это «прерывание» — как иначе описать ту странную волну, отключившую его сознание, и тут же отступившую? — было коротким, он успел все-таки почувствовать огромную любовь к Длинному, хладнокровно обдумывающему убийство, и к Сник, которую скоро могли убить.

Свет, тепло и слабость прошли. Дунски легонько потряс головой, словно хотел стряхнуть с нее капли воды. Что это было?

Он подумал, что Отец Том Зурван на секунду пробился из глубин его сознания, а затем снова растворился где-то вдали. Однако размышлять об этом ему не хотелось. Тот факт, что Зурван оказался в состоянии сделать это, свидетельствовал о его, Дунски, слабости, о том, что барьер, мысленно возведенный им на пути Зурвана, не столь уж надежен. Минутная слабость с неожиданной отчетливостью продемонстрировала ему еще одну бесспорность, которую он с радостью поскорее оттолкнул от себя: те из его персонажей, которые, если смотреть на соответствующие им дни недели, отстояли друг от друга дальше других, душевно оказывались, наоборот, ближе друг другу. Путешествие во времени не всегда происходит в хронологическом порядке.

Что бы ни вызывало в душе Дунски столь странные ощущения, заливающий все свет так или иначе перешел в непрекращающееся мигание.

— Не думаю, что от нее надо избавляться, — произнес Дунски. — Посмотрите, ну что ей известно! Преследовала Кастора, он ударил ее. Проснулась уже в стоунере, вокруг какие-то люди в масках, которые тут же снова лишили ее сознания. Наверняка в ее представлении человек, который оглушил ее второй раз, это тоже Кастор. Она…

— Неужели вы думаете, что Кастор такого же роста и сложения, как я? — спросил Длинный. — Или, может быть, я одет так же, как он?

— Нет, — медленно ответил Дунски, — но она видела вас только мельком, да и дверь наполовину скрывала вас. У нее же нет ни малейших подозрений, что в этом деле замешан кто-то, кроме Кастора. Даже если ее найдут и дестоунируют, что она сможет рассказать властям?

Он остановился, чтобы сглотнуть слюну.

— Да и вообще нужно ли сажать ее в цилиндр? Разве не лучше будет, если завтра ее найдут, хотя подождите, ведь найти ее могут не раньше следующего Четверга.

Он повернулся к Блондинке.

— Сколько еще времени они — Мартин и Банблоссом — пробудут в отпуске?

— Они возвращаются завтра, я имею в виду в свое завтра, то есть в следующий Четверг.

— Значит, до того, как ее обнаружат, у нас есть еще целая неделя, — сказал Дунски, поворачиваясь к Длинному.

— Не у нас, а у вас, — поправил его Длинный. — Остальные еще до наступления полуночи разойдутся по стоунерам.

— Под нами я понимаю всех иммеров, — сказал Дунски. — До того времени мы должны убрать Кастора с дороги. Надо разделаться с ним еще сегодня. А мы тут теряем время с этой Сник. Надо все силы направить на поиски Кастора.

Длинный сверху вниз посмотрел на женщину, которая не проявляла особых признаков волнения. Повернувшись так, чтобы его лучше слышали остальные, он по-прежнему не сводил взгляда с Дунски.

— Вы очень плохо все обдумали, — сказал Длинный. — Вы позволяете своим чувствам заглушить в вас логику, чувство ответственности и ощущения того, что для нас лучше, а что хуже.

— В этом деле Кастор для нас как нельзя кстати. Я говорю о деле Сник. Здешние органики знают, что он зверски убил уже двух женщин. Если… если в таком же виде найдут тело Сник, естественно, они решат, что это его рук дело. Благодаря этому никого другого они и не заподозрят. Пожелай правительство Воскресенья послать кого-нибудь ей на замену, это произойдет не раньше следующего Воскресенья.

— О Господи, — воскликнула Блондинка, поднеся руку к губам.

— Ты собираешься разделаться с ней как мясник!

17

— Вы… не… можете… этого… сделать, — выдавил Дунски.

Длинный, глядя на него, усмехнулся:

— И почему нет?

— Это нельзя назвать слишком просоциальным поведением, — сказала Блондинка.

Дунски против своей воли издал истерический смешок.

— О Господи, ну и слова! Просоциальное поведение! — повторил он, чуть не захлебываясь. — Мы говорим о человеческой жизни, вы что не понимаете?

— Да, — согласился Длинный. — Но это ради большего блага. Ну ладно! Хватит разговоров! Никогда не встречал таких словоохотливых говорунов. Что вы болтаете, как попугаи? Вы же, кажется, считаете себя иммерами, а на самом деле… вы!..

Дунски сумел-таки — едва ли не в буквальном смысле — взять себя в руки. Почти физически он ощутил, как невесть откуда взявшиеся, невидимые руки протянулись к нему и непостижимым образом обхватили изнутри. Что это? Отец Том?

— Я решил, что надо делать. Вы должны слушаться меня. Командую здесь я, — заявил Длинный.

— Мне никто не говорил, что вы у нас за командира, — сказал Дунски. — Кто вас уполномочил?

Длинный покраснел от злости, ноздри его раздувались.

— Разве ваш шеф не сообщил вам, что я поставлен во главе операции?

— Обычно мой шеф делится со мной только самой необходимой информацией, — холодно заметил Дунски. — Видимо, на этот раз он упустил нечто важное. Во всяком случае…

— Дунски подхватил свою сумку и набросил ее ремень на плечо. Рассерженный Длинный все-таки сохранил остатки здравого смысла, что и позволило ему усмотреть в быстром и решительном движении Дунски реальную угрозу. Он еще не забыл, что у Дунски есть пистолет.

Голос Длинного звучал твердо, хотя голова его заметно подрагивала.

— Вы справедливо заметили — у нас нет времени на разговоры. Итак, приказы отдавать буду я. Как я сказал, мы избавимся от Сник, — это самое логичное действие. К тому же повторяю: я так решил.

— Вы сами собираетесь разделаться с ней или предоставите эту честь кому-нибудь другому? — спросил Дунски.

— Какое значение имеет, кто это сделает?! — громко выкрикнул Длинный. — Важно, что это должно быть сделано.

Он бросил взгляд на свою сумку, покоившуюся на маленьком столике совсем рядом с ногами Сник. Дунски не сомневался, что у Длинного тоже было оружие. Он мысленно спросил себя, что он будет делать, если Длинный бросится к пистолету. Действительно ли он, Дунски, способен пристрелить коллегу-иммера, чтобы помешать ему убить какого-то органика? Вряд ли он узнает ответ, если не дойдет до дела, чего бы он, Дунски, крайне не хотел.

А Время, однако, текло или плыло, а может быть, бежало? Действительно, как правильнее назвать то неосязаемое движение Времени, превращающее Потом в Сейчас. В течение следующих секунд будущее должно сделать выбор. Или все не так, и просто происходит то, что и должно произойти, а никаких альтернатив нет и в помине, и случай не относится к числу факторов, влияющих на выбор.

— Не могу поверить, что это происходит! — тоненьким голоском пропищала Блондинка.

— Вот и я тоже, — вставил Длинный, продолжая пятиться от Дунски к своей сумке. — Я мог бы подать в Совет отчет о вашей эмоциональной неустойчивости.

Дунски не оставалось ничего другого, как пытаться сгладить неловкость своего положения.

— Это не очень-то похоже на убийство. Мы собираемся поступить как мясники. Мне просто не по себе от одной мысли об этом. Вы должны это понять. Меня… почти что… стошнило. Но если это необходимо…

Длинный, казалось, немного расслабился.

— Конечно, необходимо. И я это сделаю. Никогда не попросил бы кого-нибудь заменить меня…

Он взглянул на Сник.

— Поверьте, будь какая-то другая возможность… Вы, вместе с этим человеком, — добавил он, обращаясь к Блондинке, и кивая на Дунски, — засуньте ее в стоунер.

В хитрости Длинному не откажешь: если обе руки у Дунски будут заняты, он не сможет воспользоваться оружием.

— Здесь ее убивать нельзя, — сказала Блондинка. — Органики допросят всех жильцов здания. Они что-нибудь пронюхают, и тогда у нас появятся сложности…

— Благодарю, — холодно произнес Длинный. — Ее надо будет куда-нибудь унести отсюда, причем я не хочу, чтобы вам это место было известно. Ни одному из вас.

Дунски приподнял Сник, взяв тело за плечи. Какой мягкой и теплой она была. Как скоро тело ее станет твердым и холодным. А затем снова таким, как сейчас — мягким и теплым. А уже потом тела больше не станет — его расчленят на части. Джеймс чувствовал, как немеют его конечности, словно он принимал на себя частицу смерти Сник.

Блондинка ухватила тело за ноги, и они вместе понесли его к стоунеру. Они втолкнули Сник в цилиндр, усадив ее там — тело механически наклонилось вперед. Дунски приподнял ноги Сник и тоже втолкнул их в цилиндр, прижав к груди Сник. Затем он отошел, а Блондинка закрыла дверцу. Длинный включил регулятор мощности и проследил за тем, как движок через несколько секунд снова вернулся в прежнее положение.

— Все свободны, — сказал Длинный. — Можете возвращаться к своим обычным занятиям. Когда вы понадобитесь, мы установим с вами контакт.

Блондинка заплакала, а на лице Длинного появилось недовольное выражение. Дунски потрепал ее по плечу:

— За бессмертие приходится платить, вот так-то.

Его слова вызвали у Длинного еще большее недовольство. Чернявая, опустив глаза, взяла Блондинку за руку.

— Надо идти.

Они удалились через дверь в холл, Дунски взглядом проводил их. Дверь за ними закрылась; он посмотрел на стоунер. Окошко его, как и будущее Сник, было совершенно пустым.

— Ну? — вопросительно произнес Длинный.

Он стоял, положив на сумку правую руку.

— Не волнуйтесь. Я ухожу, — объявил Дунски.

Длинный посмотрел на него, а затем перевел взгляд на сумку. Слабо улыбнувшись, он сказал:

— Увидите, что я прав. Советую хорошенько выспаться. Завтра проснетесь другим человеком.

— У меня именно так всегда и бывает, — ответил Дунски. — Возможно, этим и объясняются многие из моих неприятностей.

— Что вы имеете в виду? — нахмурился Длинный.

— Ничего.

Он не потрудился попрощаться или каким-то другим способом выразить желание еще раз встретиться с Длинным. Дунски направился к выходу, слегка озабоченный тем, что Длинный не сводит с него глаз. Дунски еще не до конца расстался с идеей спасти Сник, и в голове его зарождалась мысль предпринять еще одну, последнюю попытку, на этот раз не на словах, а с помощью оружия. Это было бы, конечно, полным сумасшествием. Ну спас бы он Сник — а что потом с ней делать? У него же, в отличие от Совета иммеров, не было никакой возможности хорошенько припрятать ее. Длинный был совершенно прав: ему, Дунски, следует обратить самое серьезное внимание на свою эмоциональную устойчивость. С точки зрения простого здравого смысла, с позиций логики он был неправ? Или все-таки прав? Кто может определить, в чем заключается абсолютная истина?

Дунски уже подошел к двери, когда вдруг пронзительно заревела сирена. Он обернулся — Длинный бросился к одному из настенных экранов, мерцавших оранжевым светом. Он что-то негромко сказал в экран, и на нем появилось лицо мужчины. Дунски отступил немного назад, чтобы из-за спины Длинного рассмотреть происходящее на экране.

Мужчина на экране заметил Дунски и спросил:

— А он… должен это слышать?

— Откуда мне знать? — резко выпалил Длинный. — Мне даже неизвестно, что вы собираетесь сообщить.

— Это касается всех нас, — ответил мужчина.

— Так о чем?

— О Касторе. Он совершил еще одно убийство!

Дунски почувствовал, как внутри у него что-то оборвалось, словно умерла последняя надежда. Он знал, что сейчас скажет мужчина.

— В одной из квартир на Бликер Стрит органики обнаружили труп женщины. Ее разделали, как и всех предыдущих женщин. Убийца вытащил все внутренности, отрезал груди и прилепил их к стене. Имя женщины — Нокомис Мундотер, подданная Среды. Она была женой Роберта Тингла. Он сам вне подозрений, поскольку находится в собственном цилиндре, а убийство — в этом нет никаких сомнений — произошло менее часа назад. Кастор, видимо, проник в квартиру, дестоунировал свою жертву и разделался с ней, пока сегодняшних жильцов не было дома. Они вернулись домой и нашли ее. Почерк все тот же.

Дунски судорожно втянул носом воздух и, закусив губу, отвернулся. Затем опустился на диван, продолжая смотреть на Длинного. Тот, беседуя с человеком на экране, поглядывал и на Дунски. Дунски прошел в кухню. Дрожащей рукой он налил себе кофе, не ощущая вкуса выпил его, поставил чашку на стол и подошел к большому окну. Горе не уходило, только сжавшись, спряталось внутри него. Все его тело, от пят до кончика носа, было недвижным, безжизненным, словно кусок льда.

Уставившись сквозь занавески на открывавшуюся ему часть улицы, он едва слышно пробормотал:

— Я больше не могу этого вынести.

— Эта женщина… она была вашей женой? — спросил Длинный из-за спины, легонько откашлявшись.

— В некотором роде, — ответил Дунски, продолжая смотреть в окно.

Солнце уже не светило так ослепительно и ровно, как еще совсем недавно. Яркие вспышки — предвестники приближающейся грозы — разнообразили окрасившееся в серый цвет небо.

— Мне очень жаль, — сказал Длинный, — но… Всегда есть какое-то но, не правда ли?

Длинный еще раз кашлянул.

— На этот раз действительно есть. Надо как можно скорее добраться до Кастора. Может быть, органиков и не сильно интересует, что Кастор сделал во Вторник, но теперь им известно о его делах в Среду. Наверняка они и сегодня будут ждать от него чего-нибудь в том же роде, а значит, организуют на него настоящую облаву.

— Руперт! — выкрикнул вдруг Дунски.

— Что?

— Моя жена. Ей угрожает смертельная опасность.

— Не больше, чем вам, — вставил Длинный. — Один раз он уже пытался вас убить и, будьте уверены, не оставит своих попыток, пока один из вас не отправится на тот свет.

Дунски повернулся лицом к Длинному и с удивлением отметил про себя, насколько тот побледнел.

— Руперт нуждается в защите.

— Я уже послал двоих, чтобы взяли ее под охрану, — сказал Длинный. — Они расскажут ей, что произошло. — Он тряхнул головой. — Дело принимает все более серьезный оборот.

— Не знаю, что предпринять. Нет никакого смысла и дальше просто болтаться по улицам в ожидании встречи с Кастором.

— Да, это так, — согласился Длинный. — Думаю, надо вам сидеть дома вместе с Руперт и ждать. Кастор наверняка попытается напасть на вас. Охрана спрячется и будет наблюдать за квартирой.

— Мы станем приманкой для него?

— Мы играем с ним в игру с ожиданием. А тем временем все иммеры Манхэттена и многие в соседних городах будут искать Кастора.

— Сомневаюсь, что он попытается вломиться в мою квартиру. Там слишком много посторонних.

— Да, я знаю, — сказал Длинный, покусывая губы. — Судя по выражению его лица, он без одобрения относился к групповым бракам.

Длинный ничего не сказал о повреждении куклы-двойника Тингла, а ведь, если бы он что-нибудь слышал об этом, наверняка не стал бы молчать. Кастор свободно мог испортить двойников Кэрда и Тингла и тем самым сделать для органиков очевидным, что оба они были дэйбрейкерами. И не сделал он этого только по одной причине: он собирался собственноручно убить Кэрда. Если бы органики схватили его первыми, они тем самым лишили бы Кастора возможности осуществить свою месть и избавить вселенную от Сатаны.

— Мне кажется, я уже не выдерживаю напряжения, — произнес Дунски.

— По вашему виду действительно похоже, — согласился Длинный. — Пройдите за мной.

Они перешли в гостиную. Дунски сел. Длинный достал из своей сумки шприц и баночку со спиртом.

— Поднимите руку.

— Зачем? — спросил Дунски, но руку тем не менее поднял.

— После укола некоторое время вы будете чувствовать себя лучше. Лекарство, правда, не позволяет избежать шока, оно только оттягивает его.

Голубоватая жидкость перелилась из шприца в руку Дунски. По телу разлилось тепло, кровь побежала быстрее. Сердце забилось, и оцепенение отступило. Ему даже показалось, что он видит, как оно буквально испаряется, покидая его тело.

— Теперь лучше? — спросил Длинный.

— Гораздо лучше. Хорошо, что это не успокаивающее. Мне необходимо сохранять быстроту реакции.

— Некоторое время лекарство будет поддерживать ваш тонус, — сказал Длинный. — Правда, потом придется платить за это.

«Всегда приходится платить, — подумал Дунски. Какова вообще плата за членство в обществе иммеров? Почему я задаю подобные вопросы? Я только и делаю, что расплачиваюсь за это удовольствие, и долг мой далеко еще не исчерпан».

Он поднялся и снова направился к двери, но потом остановился, жестом указал на цилиндр и спросил:

— А она? Что…

— Да, да, — прервал его Длинный. — Вот насчет вас, Дунски, ничего не могу сказать. Мне кажется, у вас самые неизбежные вещи и те вызывают возражение. Вполне могу понять ваши чувства, по крайней мере, мне так кажется, но я не вижу в вас тех качеств, которые совершенно необходимы любому иммеру.

— Нет, нет, это просто кажется, — пробормотал Дунски. — Я думал, что так будет не совсем правильно.

— Правильный путь — это наилучший путь. А сейчас идите. Вас ждет жена.

Дунски открыл дверь и обернулся, чтобы последний раз взглянуть на Длинного. Тот сурово смотрел на него. Воля этого человека показалась Джеймсу столь же твердой, как тела, застывшие в цилиндрах. Он закрыл дверь и направился через холл к выходу. На улице шел дождь, и Дунски отступил назад под крышу. Он вытащил из сумки небольшой желтый рулончик длиной и толщиной с указательный палец. Зажав трубочку двумя пальцами, Дунски распустил ее, щелкнув кнопкой. Получился просторный плащ с капюшоном, с краев которого с треском посыпались электрические искры.

Закутавшись в плащ, он вошел под проливной ливень. Улица была пуста, только одинокий велосипедист энергично крутил педали, склонившись над рулем и разбрызгивая колесами огромные лужи. Вдалеке прогрохотал гром, и темные, суровые толщи облаков прорезала молния, словно сияющие артерии всевышнего.

Совсем не обязательно было сразу же идти домой. Руперт наверняка в безопасности. Длинный не любит, когда его приказы игнорируют, но что он сможет сделать? Ничего. В конце концов он, Джим Дунски, не собирается совершать ничего дурного. Просто по дороге домой немного побродит, пошатается туда-сюда. Вот если бы он позволил себе сотворить нечто другое — то, что так волновало его взбудораженный разум, тогда он, конечно, заслужил бы серьезное наказание. От Длинного можно ждать всего. Он запросто способен устроить ему какой-нибудь несчастный случай и избавиться от него. Хотя это вызовет цепь проблем для иммеров. Ведь с исчезновением Дунски пропадут также Ом, Зурван и Ишарашвили.

В опасности окажутся все семь ролей. С другой стороны, они же — гарантия того, что иммеры не встанут против него. Однако если ситуация обострится до предела, иммеры могут прекратить его действия и убрать его со сцены.

18

Некоторое время Джим Дунски размышлял над тем, что ему делать дальше. Настало время принимать решение. Перед ним открывались две возможности: уйти и оставить Сник умирать или попытаться ее освободить. Логика, инстинкт самосохранения и просто здравый смысл диктовали необходимость как можно скорее убраться подальше от этого места. Однако страх перед самой идей убийства и стоящий перед глазами образ убиенной Сник — на сей раз не голая идея, а живой, кровоточащий образ — не давали ему покоя.

Действительно ли цель оправдывает средства? Если у человека есть сердце, то для него существует только один ответ на этот древний вопрос.

Но поступи он несомненно правильно, непременно оказался бы неправ…

— Нужно было думать об этом, когда я клялся в вечной верности принципам тимеров, — пробормотал Дунски и, немного помолчав, добавил: — Но я ведь не собираюсь предавать их, раскрывать какие-то секреты организации. Я просто выкраду тело, где-нибудь спрячу, никакого вреда безопасности иммеров это не причинит. — И в этот момент он понял, что не позволит Длинному убить Сник. Если это окажется в его силах, Джим спасет ее. У него имелся на эту затею свой план, хотя он и казался очень рискованным и вполне мог сорваться. А провал плана — его собственная смерть.

Он осмотрел улицу в оба конца. Тех двоих, что по словам Длинного будут наблюдать за ним, видно не было, но Дунски не сомневался, что они где-то поблизости. Стоит появиться Кастору, они тут же объявятся и убьют его, впрочем, кто может гарантировать, что они поспеют вовремя, чтобы спасти своего коллегу-иммера. После общения с Длинным Дунски был убежден: тот не остановится перед тем, чтобы принести его в жертву, сделать из него приманку.

Нет, нет. В сложившихся обстоятельствах Длинный вряд ли захочет его смерти. Прежде чем это произойдет, ему надо обзавестись хорошо продуманным прикрытием.

Оглушаемый проливным дождем, Дунски шел по улице. Позади, словно они подкрадывались к нему со спины, гром и молния подходили все ближе и ближе. На углу Джоунс Стрит и Седьмой улицы Дунски остановился и оглядел открывшийся перед ним широкий бульвар. Ни пешеходов, ни велосипедистов, да и машин было гораздо меньше, чем обычно: пара такси, правительственный лимузин да патрульная машина органиков, которая медленно, не более пяти миль в час, курсировала по улице с включенными огнями, скрывая за мокрыми от дождя стеклами двоих людей. Казалось, они не обращают никакого внимания на одинокого пешехода в желтом плаще с капюшоном.

Гроза в этой ситуации была как раз то, о чем Дунски мог только мечтать. Она лишила спутников возможности наблюдать за происходящим на улице, одновременно убрав с нее лишних свидетелей. Даже случайно выглянувшие из ближних окон вряд ли бы что-нибудь разглядели.

В двух кварталах отсюда к северу по Седьмой улице двигался белый микроавтобусе черными, как у зебры, полосами. На Манхэттене таких машин добрых три тысячи, все они принадлежали подразделениям Государственного Корпуса уборки, обслуживающим жителей всех дней. Машина сбросила скорость у светофора и проехала на желтый свет, не дожидаясь зеленого. Дунски не удивился, заметив, как она свернула на Джоунс Стрит. Автомобиль мог спокойно остановиться у квартиры, после чего работники Корпуса беспрепятственно войдут в дом и вынесут оттуда большой пакет или выкатят покрытую брезентом тележку, не вызвав ни у кого особых подозрений. Если кто и увидит, так только удивится и с восхищением заметит, что Корпус уборки работает даже в такую ужасную погоду.

Дунски остановился посмотреть, как станут развиваться события — все в точном соответствии с ожидаемым им сценарием. Двое мужчин в форме Корпуса Уборки Четверга — в зеленых брюках с манжетами и в облегающих ядовито-красных плащах — вышли из машины. Один из них открыл задние двери, а второй вытащил складную тележку. Несколько секунд они постояли, видимо, давая возможность Длинному рассмотреть их физиономии на экране. Дунски заметил темную фигуру, стоящую у входа под козырьком. Наверно, один из двоих приставленных к нему охранников.

Наблюдатель, вероятно, удивился, почему Дунски еще не отправился домой. Наверняка сейчас совещается с Длинным по радио. Интересно, а где второй? Если в кустах или где-нибудь за деревом — он преуспел: хорошо спрятался.

Кроме наблюдателя у входа, единственным человеком на улице был велосипедист, который как раз в это время повернул на Джоунс Стрит с Четвертой Западной улицы. Сквозь густую пелену дождя Дунски разглядел фигуру в темном дождевике и широкополой непромокаемой шляпе. Склонившись над рулем и спрятав лицо, мужчина энергично работал ногами, преодолевая сопротивление залившей улицу воды. Дунски еще более замедлил шаги. Нужно немного подождать. Двум псевдомусорщикам потребуется примерно три минуты на то, чтобы войти в квартиру, развернуть тележку и, уложив на нее тело Сник, вернуться к автомобилю и погрузить ее. Если Длинный не задержит их для дополнительных указаний.

Дунски не хотел оказаться у машины слишком рано. Он должен появиться возле нее тотчас, как эти двое переложат в нее свою ношу, но до того, как они опустят дверцу и закроют замок.

«Я делаю это, — подумал он. — Я сошел с ума, но я это делаю…»

Он ждал. Нет, ничего не получится. Дунски выругался. Человек, торчавший у входа в здание напротив, через улицу, свяжется с Длинным по радио, и тот появится вместе с мусорщиками, чтобы самому проследить за происходящим. Или прикажет им оставаться внутри здания, пока сам не узнает, какого черта Дунски болтается под ногами. Если не захочет высовываться сам, пошлет кого-то другого — одного из мусорщиков.

— Придется импровизировать, — пробормотал Дунски.

Дверь в здание распахнулась — мусорщик, пятясь назад, тащил развернутую теперь тележку. Дунски подождал, пока появится и второй — они вдвоем несли тележку-носилки. Он двинулся. Человек у входа в здание напротив вышел из тени под дождем. Он в нерешительности остановился, словно раздумывая, что-то выкрикивая на ходу.

В это время из кустов внезапно выскочил человек, в правой руке его можно было различить темный предмет. Пистолет. Один из иммеров тоже выхватил оружие. Дунски еще раз выругался. Ему совершенно не хотелось, пытаясь предотвратить одно убийство, совершить другое.

Оба мусорщика, казалось, не слышали криков. Они сложили колеса тележки и, подняв ее на руках, втискивали в машину. Дунски побежал к ним. Просунув руку в сумку, он на бегу нащупал пистолет и вытащил его. Сейчас он набросится на мусорщиков с пистолетом, пригрозит им и заставит бросить оружие и убираться прочь. Он блефует. Удастся ли ему запугать их? Он узнает об этом только в критическую минуту.

К этому моменту кричащий человек приблизился настолько, что мусорщики могли услышать его, несмотря на сильный западный ветер и продолжающуюся грозу. Они повернулись к нему. Одновременно с этим велосипедист выпрямятся в седле; его белые зубы блеснули то ли в ухмылке, то ли в злобном рычании. Правая рука велосипедиста поднялась от пояса, сжимая пистолет. Он быстро прицелился. Протянувшись от него к ближайшему из вооруженных мужчин, блеснула белизной рукотворная молния выстрела. Расстояние было футов шестьдесят, а значит луч, достигнув цели, потерял значительную часть своей мощи. Однако человек упал лицом вперед и проехал несколько футов по скользкой от воды мостовой. Его пистолет, звякнув, ударился о камни и отлетел в сторону. Охранник, корчась и содрогаясь на мостовой, даже не пытался подняться.

Второй иммер тотчас же выстрелил в ответ, но промахнулся — белый луч прошел в нескольких дюймах за спиной велосипедиста. Захохотав настолько громко, что смех его, казалось, заглушил даже раскаты грома, велосипедист выстрелил еще раз. Луч прошел чуть выше колена иммера, наполовину отрезав ему ногу.

— Кастор! — простонал Дунски.

Оба мусорщика подбежали к автомобилю. Длинный с пистолетом в руке выскочил из здания. Пока еще они с Кастором не могли видеть друг друга. Затем Кастор, быстро работая педалями, вынырнул из-за автомобиля мусорщиков. Дунски, Длинный и Кастор выстрелили одновременно. Кастор немного затормозил, и лучи, направленные на него, пересеклись, нейтрализовав друг друга. Однако поскольку велосипед слегка занесло, прицел Кастора тоже сбился. Дунски метнулся в сторону и, падая, снова нажал спусковую кнопку. Луч с шипением ударился о мостовую.

Кастор, несмотря на свое безумие, был спокоен и расчетлив в действиях. Заметив, как Дунски падает, и оценив, что в течение следующих нескольких секунд он не сможет ему угрожать, он взял на прицел Длинного. Их лучи, встретившись, уничтожили друг друга. Однако Кастор не совершил такой ошибки, которую допустил Длинный, отпустивший кнопку, чтобы затем нажать ее снова. Кастор не прерывал своего луча, хотя подобная тактика могла привести к быстрому истощению батареи. Луч его оружия на сей раз беспрепятственно добрался до цели, прошив Длинному живот. Иммер, выпустив оружие, обхватил живот руками и рухнул на спину, ударившись головой о стену дома.

К этому времени Дунски, дважды перекатившись, застыл и, сжимая обеими руками пистолет, уперся локтями в мостовую. Он выстрелил. По мостовой, рядом с двориком дома напротив, в этот миг ударила молния — гроза достигла своего апогея. Следующий удар расщепил надвое огромный дуб.

Оба мусорщика выскочили из-за машины с оружием в руках. Дунски едва успел заметить их, как очередная вспышка ослепила его. Прозвучавший следом удар грома, словно электрический взрыв небывалой мощности, оглушил его. На какую-то секунду Дунски даже показалось, что молния угодила прямо в него. Перестрелка проходима настолько быстро, что у него просто не было времени для осознания опасности и страха. Зато удар молнии привел его в ужас. Словно под влиянием этой огромной энергии в нем пробудились и страхи и беспомощность, которые человек подспудно хранит в себе еще с тех времен, когда он обитал в пещерах, всматриваясь в небеса, где притаились разгневанные боги.

Воспользовавшись охватившим Дунски оцепенением. Кастор поднялся на четвереньки и, быстро шаря вокруг руками, нашел свой пистолет. Тот из мусорщиков, что находился ближе к нему, казалось, был парализован. Он не выстрелил в Кастора, пока тот представлял собой беспомощную мишень. Второй, тоже не сразу справившись от шока, вызванного молнией, наконец распрямился и занял позицию за автомобилем. Кастор однако уже успел найти свое оружие и рывком откатился в сторону; лучи, пущенные мусорщиками, превратили воду в соседних лужах в облачко пара. Дунски вскочил на ноги и помчался к машине. Кастор, продолжая перекатываться, все-таки сумел направить оружие на мусорщиков. Луч прорезал пластик автомобильного корпуса у правого заднего крыла и прошил ближнего к нему противника. Несчастный закричал и повалился на мостовую.

Второй мусорщик тоже нажал на спусковую кнопку, однако лучи в третий раз встретились. Кастор остановился, луч скользнул в сторону, метнулся обратно и прошелся прямо по глазам врага. Завопив, мужчина уронил пистолет, схватился руками за лицо и, шатаясь, заковылял не зная куда.

Кастор, что-то возбужденно вскрикивая, по-прежнему лежа на земле, направил оружие на бегущего Дунски. Дунски выстрелил — луч прошел рядом с плечом Кастора. Кастор завопил от ярости — батарея его оружия иссякла. Он, словно на трамплине, высоко подпрыгнул, и приземлившись, бросился бежать к автомобилю. Дунски проскочил мимо шатающегося мусорщика, ослепленного выстрелом Кастора, и еще раз из-за его плеча выстрелил. Луч однако отсек угол правой двери машины. Кастор уже добежал до машины и спрятался за ней.

Дунски, тяжело дыша, резко свернул, отлично понимая, что ему необходимо добежать раньше, чем Кастор сумеет поднять пистолет первого мусорщика. Он оказался рядом с машиной как раз в тот миг, когда Кастор, пригнувшись, выскочил из-за прикрытия заднего колеса и, схватив пистолет, хотел подняться на ноги. Дунски всем телом обрушился на него, повалив Кастора на спину.

Под тяжестью Дунски воздух со свистом вырвался из груди Кастора. Где-то неподалеку молния еще раз ударила в мостовую. Кастор ухватил Дунски за запястье и свирепо вывернул его — пистолет выпал, однако Джеймс не попытался снова овладеть им. Вместо этого, издав трубный крик, он ухватил Кастора за горло.

— Теперь ты в моей власти! — завопил Кастор. — Тебе не удастся отринуть Бога!

Кастор начал задыхаться, но несмотря на это все же успел вцепиться Дунски в горло, сомкнув вокруг него свои руки. Дунски выпустил глотку Кастора, и, резко оттолкнувшись от него, отскочил в сторону. Оказавшись на ногах раньше врага, он бросился на него еще раз, свалив Кастора с ног. Приподняв его за шиворот, он потряс его, а затем изо всех сил бросил спиной на автомобиль. Кастор обмяк и медленно сполз на землю. Дунски, ухватившись за него одной рукой, начал в исступлении наносить ему удары в подбородок. Затылок сумасшедшего при каждом новом ударе откидывался, с шумом шлепая по корпусу автомобиля. Так продолжалось, пока руна Дунски не устала настолько, что он уже просто не мог пошевелить ею.

Наконец глубоко вздохнув, — будто весь воздух, окружающий Землю, вдруг одним разом переместился в его легкие, — Дунски бросил Кастора на мостовую.

Бог был мертв.

Дунски не мог совладать с охватившей все его тело дрожью. С каким удовольствием он улегся бы на мостовую, позволив потокам дождя и ударам молнии поступать с ним по своему усмотрению. Сейчас это была бы для него лучшая в мире постель, самая желанная и в высшей мере необходимая. Но… всегда отыщется какое-нибудь но… он не мог сейчас поступить так, как ему больше всего хотелось.

Из соседнего здания выходили и приближались к нему люди. Их не останавливал даже неутихающий ливень и несмолкаемые раскаты грома, сопровождавшие немилосердные стрелы молний — гроза гремела прямо над головами. Наверняка уже и органиков вызвали. Надо уходить.

Шатаясь, Дунски обошел вокруг автомобиля, остановился около водительского сидения, повернулся, проковылял обратно, чтобы подобрать оружие, двинулся, потом еще раз вернулся, на сей раз, чтобы захватить забытую сумку, которая свалилась с плеча, когда он бросился из-за машины на Кастора. Подняв пистолет мусорщика, он установил регулятор на отметку «выжигание» и методично сжег кожу на шее Кастора, сохранившую отпечатки его пальцев. Затем закрыл задние двери машины и устало плюхнулся на переднее сидение, дыша так, словно кто-то вспорол ему ножом горло. Автомобиль двинулся с места.

Никто не пытался его остановить.

Дунски хотел было повернуть влево на Четвертую Западную — тогда свидетели скажут органикам, что он скрылся в этом направлении — но потом передумал. Там слишком близко находилась Площадь Шеридан, где всегда дежурят органики. С Джоунс Стрит он поехал направо, миновал Корнелию и переехал через мост канала Кропоткина. Нужно было как можно скорее бросить машину и спрятать Сник. Но сделай он первое, ему бы не осуществить второе.

19

Едва миновав небольшой парк, расположенный к востоку от канала, рядом с Четвертой Западной, Дунски заметил позади себя огни приближающейся машины. Ругаться уже не было сил. Патрульная машина? Скорее всего. Дунски не мог даже выскочить из машины и броситься бежать. Его без труда догнал бы и восьмидесятилетний старик. Машина преследователей вильнула в сторону, готовясь обойти его, но затем сбросила скорость, стараясь поравняться с ним. Окошко открылось, и сидящий за рулем мужчина что-то прокричал в его сторону. Однако слова его утонули в раскатах грома, к тому же стекло справа от Дунски было поднято, что, вероятно, еще больше заглушило голос мужчины. Дунски опустил стекло и что-то крикнул в ответ. Водитель не был одет в форму, к тому же номер на его машине отсутствовал. Но это отнюдь не означало, что двое сидящих в ней людей не органики. С другой стороны, почему тогда они не прилепили на крышу обычную в таких случаях подставку с оранжевым сигнальным огнем? Может, это иммеры, которых послали ему на помощь?

Дунски остановил машину и подождал, пока эти двое подойдут к нему. Они оказались органиками, но принадлежали также и к сообществу иммеров. Их послали, чтобы убедиться, что он выбрался из этой истории. Оказывается Длинный действительно получил от охранников с улицы сообщение о том, что Дунски не ушел сразу же, как это было ему приказано. Они направлялись подобрать его, когда получили из штаба приказ отправиться на Джоунс Стрит. Кто-то позвонил и сообщил, что там происходит схватка.

— Я вам все расскажу потом, — сказал Дунски. — А сейчас переложите тело этой женщины к себе в багажник. Машину я оставляю здесь.

Второй органик — это была женщина — произнесла:

— У нас приказ доставить вас к нашему шефу.

Дунски выключил двигатель и фары и вышел из автомобиля. Женщина-органик поспешила помочь перенести тело Сник.

— О, я забыл! — воскликнул Дунски и бросился протирать руль и дверную ручку машины Носовым платком.

Затем, забравшись на заднее сидение автомобиля органиков, он лег так, чтобы его нельзя было заметить снаружи. Хлопнула крышка багажника, и органики заняли передние сидения.

— Может, и его надо было поместить в багажник, — заметила женщина.

Мужчина не ответил. Женщина что-то произнесла, прижав к губам свои наручные часы, однако голос ее звучал очень тихо — Дунски не смог различить ни единого слова. «Они общаются не на той частоте, которой обычно пользуются органики», — подумал он. Мужчина поехал к Вуменвэй. Их обогнали две патрульные машины со включенными сиренами; эти направлялись куда-то на запад. Машина свернула налево, проследовала по Вуменвэй к северу, затем направо — на Восточную Четырнадцатую улицу и снова налево — на Вторую авеню. Сразу же после Площади Стайвесант они остановились у подъезда большого многоквартирного дома. Дунски видел это здание прежде — монументальное строение, формой своей отдаленно напоминающее храм Тадж Махал, но немного меньше по размеру. Тут жили высокопоставленные правительственные чиновники, у многих его обитателей здесь же находились и служебные кабинеты. В здании пристроилось множество магазинчиков, а также просторный зал для торжественных заседаний, ресторан и гимнастический манеж. Видимо, ситуация действительно была не из приятных. Раз его привезли сюда, значит Совет не видел другого выхода, и дело приближалось к критической точке.

Мужчина остался в машине прослушивать каналы органиков. Женщина проводила Дунски по широкому, отделанному мрамором коридору, по обеим сторонам которого замерли воплощенные в камне, одетые в официальную форму фигуры чиновников, когда-то важно вышагивавших здесь. Статуи давно уже нуждались в том, чтобы их избавили от пыли.

Они остановились у дверей одного из многочисленных лифтов, и женщина объявила в настенный экран:

— Он здесь.

— Пусть поднимется один, — ответил глубокий мужской голос. — Возвращайтесь на пост. После того, как он войдет в лифт.

— Слушаюсь, Ум, — сказала женщина. Она ушла лишь когда Дунски вошел в кабину и за ним закрылись двери.

Джеймс поднялся на один из этажей Куполообразной части, вышел в холл, устланный прекрасными коврами и сверкавший изысканной отделкой, и, обратившись к ожидающему его мужчине, представился:

— Дунски.

Мужчина кивнул и проводил его через холл к одной из дверей. На табличке стояли два имени: Пайет Эссекс Вермолен и Майа Оуэн Барух. Имена были Дунски знакомы, хотя их обладателей видеть ему не доводилось. Оба приходились ему троюродными братом и сестрой: Вермолен по отцовской линии, а Барух — по материнской. Поскольку они состояли с ним в родственных отношениях, он предполагал, что оба кузена входили в общество иммеров, хотя никаких доказательств тому он не имел. В квартире они жили одни, несложно было поэтому определить их принадлежность к самым высшим официальным лицам. Стены квартиры украшали обои, повсюду попадались предметы антиквариата и бесконечные безделушки, разнообразящие интерьер. Вряд ли их было бы такое множество, если бы хозяевам приходилось все это прятать на шесть дней в неделю. Положение этой пары по всем признакам было даже более высоким, нежели его подруги из Вторника, комиссар-генерала Хорн, которая делила свою квартиру с еще одной женщиной, гражданкой Четверга.

Вермолен, высокий худой мужчина, принял от Дунски его уличную, промокшую от дождя одежду и развесил ее. Маленькая, худощавая жена Вермолена спросила Дунски, не желает ли он перекусить или выпить.

— Стаканчик бурбона с бутербродом, — хрипло, заторможенно попросил он. — Спасибо. Если не возражаете, я воспользуюсь вашим туалетом.

Вернувшись в гостиную, он уселся на огромный мягкий диван, покрытый накидкой из искусственного меха. Брюки и башмаки Джеймса оставляли вокруг мокрые следы, но он не обращал на это внимания.

Майа Барух принесла выпивку, и сама села рядом. Дунски отхлебнул виски и глубоко вздохнул.

Вермолен тоже сел, но, пока Дунски не расправился со своим бутербродом, сохранял молчание.

— Ну, — сказал он, наконец, подаваясь вперед. — Расскажите обо всем, что произошло. Некоторые детали я уже слышал от своих людей по радио. Я получил также отчеты от вашего непосредственного начальника и от официальных лиц из других дней. Сейчас я хочу услышать всю историю в целом. Мне нужна полная информация — все, что так или иначе относится к этому делу.

Дунски излагал события, время от времени останавливаясь, чтобы ответить на вопросы Вермолена и Барух. Удостоверившись, что он услышал все, что возможно, удовлетворенный Вермолен откинулся на спинку кресла, сцепив ладони кончиками пальцев, походивших на луковки церковных куполов.

— Ну и катавасия. Но, думаю, можно все это уладить. Теперь органики уже не станут искать Кастора. К сожалению, остаются еще эти мертвецы. Совершенно непонятно, что с ними делать. Власти займутся выяснением их личностей, изучат биоданные, просмотрят имеющиеся записи их жизни, найдут и допросят всех их знакомых. Они попытаются связать все обстоятельства воедино, хотя не думаю, что им удастся разгадать эту загадку. По крайней мере, остается на это надеяться. Мы весьма основательно замели все следы. Увы, никогда нельзя быть уверенным, что некая на первый взгляд совершеннейшая мелочь не окажется в определенный момент существенной. Может быть, и им подвернется что-то в этом роде.

— А что насчет следующей Среды? — спросил Дунски. — Органики будут допрашивать меня как Боба Тингла. Если у них возникнут подозрения, мне не избежать тумана истины. Вы же понимаете, что это значит.

Вермолен жестом руки показал, что не принимает подобную возможность всерьез.

— А что у них есть? Замок, который уничтожил Кастор, заменили до приезда скорой помощи. Ваше оружие унесли. Произошел несчастный случай, вы поскользнулись на куске мыла и ударились головой — вот и все. Об этом позаботятся наши люди из Среды. Среди них есть весьма высокопоставленные персоны.

«Возможно, он и прав, — подумал Дунски. — Только вот слишком уж много иммеров участвует в вызволении его из этой переделки, слишком многим известны его роли в других днях».

— Вы прекрасно замели следы, — сказал Вермолен. — Однако не исключено, что свидетели все-таки найдутся: многие могли наблюдать за происходившим из окон домов.

— Шел проливной дождь, — заметил Дунски. — Было темно, к тому же на мне был плащ с капюшоном. Можно еще выпить? Благодарю. Какие-то люди повыскакивали в тот момент, когда я садился в машину, однако близко ко мне они не подходили. Наблюдение со спутников вести не могли: было слишком облачно.

— Я знаю, — сказал Вермолен. — Органики станут заниматься этим делом до самой полуночи и только потом закроют лавочку. Они оставят сообщение властям Вторника и Среды. Но те сочтут дело законченным. Кастор — совершенно очевидный психопат, уже убит. А это — конец следа. Хотя, сегодня… слишком много трупов. Это, конечно, касается исключительно Четверга, и все же следует проинформировать иммеров из других дней. Тогда они тоже смогут помочь нам замести следы, если в этом будет необходимость. Возможно, внедрят какое-нибудь ложное объяснение. Это лучше всего. — Лицо его вдруг осветилось. — Любое правдоподобное объяснение событий — лучше, чем ничего. В этом случае неразрешенное дело останется в банке данных и теоретически будет находиться там неограниченно долго. Будучи раскрытым, оно попадет в секцию истории.

Дунски с трудом удерживался, чтобы не закрыть глаза.

— Наверняка это лучший план. Только…

— Что только?

— Как насчет Сник?

— Гархар зашел с ней слишком далеко, — заметил Вермолен, тряхнув головой. (Так вот как на самом деле звали «Длинного», подумал Джеймс). — Я не смирился бы с убийством Сник, хотя должен сказать, что план возложить на Кастора вину за эту бойню был весьма удачен. Не думаю все же, что я допустил бы это. Гархара винить трудно. Ему было поручено командовать операцией, а времени на согласование действий с нами у него не было. Так или иначе… это уже в прошлом. Сник останется в окаменелом состоянии, мы спрячем ее в надежном месте.

Вермолен снова сцепил пальцы в характерном жесте.

— Сегодня ее не хватятся. Они подумают, что она занята своим собственным расследованием, если, конечно, о ней вообще вспомнят. Кастор займет у них все время. Так. А что произойдет завтра? Должна ли она явиться в штаб органиков с визой и приказами, полученными в Воскресенье? Нет, не обязана. И как Пятница узнает, что она вообще должна там появиться? Никак. Так же, как и другие дни. О ее исчезновении никто не вспомнит, пока не наступит следующее Воскресенье, когда она не предстанет с отчетом перед своим шефом. Воскресенье с этим ничего поделать не сможет, только передаст соответствующие запросы в адрес последующих дней. Когда наступит еще одно Воскресенье, они узнают, что Сник пропала в Четверг. До этого у нас еще куча времени, чтобы хорошенько ко всему подготовиться. Возможно, вообще ничего и не придется делать.

— Надеюсь, — проговорил Дунски.

Он вдруг представил себе Пантею Сник, твердую и холодную, запрятанную в некоем укромном месте навеки. Найдут ли ее когда-нибудь?

— Бедняжка, — сказала Майа Барух, поглаживая его руку.

Дунски взглянул на нее, и она добавила:

— Твои жены убиты. Так ужасно.

— Ему все-таки удалось отомстить, — заметил Вермолен.

Она отдернула руку и отодвинулась от Дунски. Еще бы! Он убил человека. И неважно, что сделал он это в порядке самообороны и что Кастора так или иначе необходимо было убрать. Сама мысль — она сидит рядом с человеком, способным на насилие, вызывала у нее неприятие.

— Я понимаю, что местью мертвых уже не вернешь, — проговорил Дунски. — Это старое клише. Но все-таки месть хотя бы доставляет удовлетворение.

Барух шмыгнула носом и отодвинулась еще дальше. Дунски, устало улыбнувшись, спросил:

— Что с Руперт фон Хенцау, с моей женой?

— Ей сообщили, — ответил Вермолен. — Она сегодня установит за вас куклу в цилиндре. Или, как предложил я, покинет коммуну сегодня же вечером, скажет им, что и она, и вы, разводитесь с ними. Все-таки объяснение. Если она решит уйти, то воспользуется аварийным стоунером. Вашу сумку на завтра она возьмет с собой. В любом случае — уйдет она или нет — Руперт позаботится, чтобы вы смогли получить свою завтрашнюю сумку. Она просила передать, что любит вас и что завтра вы увидитесь. То есть, в следующий Четверг.

Дунски не счел необходимым посвящать супругов в то, что запасные сумки припрятаны у него в укромных местах по всему городу.

Вермолен немного помолчал, а затем объявил:

— Что касается вас, то вы останетесь здесь. Я думаю, возражений с вашей стороны не будет?

— Вам известно, что моя жена из Пятницы сейчас находится в Южной Америке в археологической экспедиции?

— Конечно. Нам пришлось навести справки и о ней, чтобы составить себе полную картину вашего сегодняшнего положения.

Этот человек знает о нем слишком много, но что с этим можно поделать?

— Я очень устал, — сказал Дунски. — Хотелось бы принять душ и лечь спать. У меня сегодня был тяжелый день.

— Я провожу вас в вашу комнату, — предложил Вермолен, вставая. — Когда вы проснетесь, нас скорее всего уже здесь не будет. Позавтракаете сами, а затем можете отправляться по делам. Я оставил сообщение для вашего шефа, я имею в виду — на завтра. Я сказал ему, что всю необходимую информацию он получит от вас. Думаю, он, как только сможет, свяжется с вами.

— Все зависит от того, сочтет ли он это необходимым.

Спальня оказалась просто шикарной, с огромной, опускающейся с потолка кроватью. Вермолен нажал какую-то кнопку на настенной панели и подвешенная на цепях кровать медленно поползла вниз, а затем стала на ножки, которые, пока она опускалась, выдвинулись по углам.

— Если до того, как мы с женой отправимся в стоунеры, что-нибудь произойдет, я оставлю для вас сообщение. Будет мерцать вот этот экран, — он указал на стену. — Ночную рубашку вы найдете в шкафу.

— Это слишком шикарно, — поблагодарил Дунски. — Я не привык к такой роскоши.

— Мы несем огромную ответственность, так что заслуживаем и большего, — заметил Вермолен.

Дунски пожелал ему спокойной ночи, а когда Вермолен покинул комнату, проверил замок. Дверь была заперта. Он почистил зубы одноразовой щеткой, которую нашел в шкафчике, принял душ и лег спать. Но долгожданный сон не шел. Он, словно сошедший с рельсов поезд, затерялся где-то по дороге. Перед глазами Дункана в некоем мысленном зале проносились образы: Озма, Нокомис, Кастор… Его стала бить дрожь. Потекли и тут же прошли слезы. Дунски встал и подошел к маленькому бару в углу — еще один предмет роскоши — и налил себе стакан напитка под названием «Социальное наслаждение номер 1». «Чего тут только нет!» — подумал он. Минут пятнадцать он маятником ходил по спальне. Ноги его постепенно ослабевали, но остановиться он не мог. Дункан по-прежнему сжимал стакан в руке. Делая последний глоток, он вдруг увидел Уайта Реппа, улыбающегося из-под своей широченной белой шляпы.

— Жаль, что я не смог принять участие в этой чудесной перестрелке на Джоунс Стрит, — сказал Уайт. — Мне бы сподручнее проделать это вместо тебя! Уж я бы получил удовольствие!

— Еще даже полночь не наступила, — пробормотал Дунски, и Уайт исчез в тумане.

Дунски залез в постель и заплакал. В голове его — словно в сумасшедшем доме — со всех сторон появились вдруг зеркала, в которых отражалась одна и та же картина: холодное, твердое, как бриллиант, тело Сник. Погружаясь в беспокойный сон, он подумал: не стоит жалеть о ней больше, чем о других. Это несправедливо.

МИР ПЯТНИЦЫ

РАЗНООБРАЗИЕ. Второй месяц года Д5-Н1

(День-пять, Неделя-один)

20

Уайт Бампо Репп вразвалочку вышел из своей квартиры, прошел через холл и остановился у лифта. Вид у него был что ни на есть самый экстравагантный — во всей Пятнице подобным образом одевался только он один. Белая «десятигаллоновая» шляпа, кроваво-красный платок на шее, фиолетовая рубаха с непомерно широкими рукавами и кружевной манжеткой на шее, безрукавка из черной искусственной кожи, тяжелый ремень с массивной пряжкой, на которой изображен ковбой на брыкающейся лошади, тесные небесно-голубые джинсы, отделанные на швах кожей, и белые тисненой кожи башмаки на высоких каблуках с изображением скрещенных шестиразрядных пистолетов. Уайт Репп — знаменитый деятель телевидения, сценарист, режиссер и продюсер одновременно, был крупнейшим специалистом по вестернам и историческим драмам. Чего не хватало в этом костюме — и это сильно раздражало Реппа, — так это тисненой кобуры, а лучше двух, и игрушечных пистолетов с элегантной чеканкой. Правительство не разрешило дополнить туалет маэстро этими на первый взгляд безобидными деталями. Если маленьким детям нельзя играть с оружием, почему это должно дозволяться большим детям? Репп подавал бы им дурной пример.

Правда, то же самое правительство никак не ограничивает демонстрацию оружия и насилия на экранах и в специальных залах для развлечений — эмфаториях. Оно, как и все другие органы верховной власти, начиная, наверно, с основания древнего Вавилона, не избежало двойной морали.

Хотя жители дома, ожидавшие лифт, встречали Реппа почти каждый день, они с восхищением смотрели на него и с большим энтузиазмом пожимали ему руку. А он, как и всегда в этот момент, чувствовал легкие угрызения совести, поскольку в некотором смысле он просто прохвост, пользующийся невежеством толпы. Ни один настоящий ковбой так никогда не одевался, к тому же сумка на плече была применительно к ковбою совершенно неуместна. Кстати, все это они должны были бы знать, ведь в своих телевизионных шоу он давал совершенно реалистичные портреты ковбоев — по крайне мере, в такой степени правдивые, в какой он сам располагал новейшей информацией.

Обитатели дома громко, даже бурно, приветствовали его. Репп отвечал на их возгласы мягко, в традициях, присущих созданному им образу спокойного, с мягким голосом, героя, который настоящую жесткость проявляет только в случае серьезной необходимости. «Улыбайся, незнакомец, и я не обижусь, даже если ты и обижаешь меня немного».

Пока они опускались на лифте вниз, он охотно отвечают на расспросы пассажиров, о его новой драматической постановке. Добравшись до вестибюля, пассажиры лифта отправились по своим делам. Постукивая каблуками по мраморному полу вестибюля, Репп вышел на яркое солнце и прохладный воздух — погода стояла прекрасная. Репп сел в ожидавшее его такси и негромко ответил на приветствие водителя, который, заранее с помощью экрана узнав о местоназначении Реппа, сразу же тронулся, направляясь от перекрестка Восточной Двадцать третьей улицы и Парк Авеню к Второй авеню. Повернув такси направо, он выехал к задней стороне блочного здания, в котором когда-то размещался Медицинский Центр Бет Израэль. Манхэттенский Государственный Институт визуальных искусств представлял собой сорокашестиэтажное сооружение, более всего напоминающее своей формой обыкновенный штопор. Это обстоятельство, как не трудно догадаться, давало благоприятную почву для постоянных шуток на тему о том, что Институт делает для публики и с нею.

Водитель открыл дверцу и сказал:

— Гроза очистила воздух, Рас Репп, и все так охладила.

— Да, это точно, — отозвался Репп. — Она и очистила, и охладила очень многое. Вы даже не представляете, насколько правы.

Действительно, события снова вошли в нормальное, устойчивое русло. Кастор мертв. Сник спрятана. Иммеры занимались тем, что заметали следы. Сегодня, вполне вероятно, все пойдет, как обычно. У него останутся проблемы, но связанные с его профессиональной деятельностью, а не с проступками преступников или органиков, этих преступников преследующих. Правда, некоторые — тут Репп даже усмехнулся — считают, что сами его постановки являются преступлениями.

Настроение Реппа было приподнятым. Он пружинящей походкой пересек тротуар и ступил на дорожку, ведущую к зданию. Прохожие пялили на него глаза, некоторые из них, совершенно незнакомые люди, обращались к нему по имени. Огромный фонтан как раз посередине между тротуаром и зданием, стрелял водой из кранов, спрятанных на макушках скульптурных фигур; высеченные из камня (а не просто «окаменевшие») двенадцать мужчин и женщин — все в самом недавнем прошлом великие артисты визуального жанра, составляли композицию на пьедестале в самом его центре. Возможно, однажды здесь среди них появится и его статуя. Одна из струй достигла его лица, обдав холодком. Проходя мимо великой дюжины, Репп отдал им салют. Проследовав между рядами гигантских дубов, он вошел в девятиугольную дверь. Лифт поднял его на последний этаж, где он приветствовал сидящего за стойкой дежурного. Следующая комната с огромным круглым столом посередине имела куполообразную форму и была необычайно просторна. При его появлении мужчины и женщины дружно встали. Он ответил на их приветствия, бросил на стол шляпу, поставил сумку на пол и сел. Его слуга-Пятница (это был мужчина) — подал кофе. Репп взглянул на экран, показывающий время.

— Десять часов, — сказал он. — Как раз вовремя.

Другой экран фиксировал все его действия и слова. Он поможет государственным наблюдателям определить, что Репп нигде не задержался между моментом, когда он вставил кончик идентификационной звезды в прорезь на двери кабинета, и той секундой, когда он вошел в дверь. Артистам визуального жанра платили не за то количество часов, которые они провели на работе. Условия оплаты оговаривались у каждого в контракте, который они заключали с Департаментом Искусств. Средства на их счета зачислялись еженедельно, а сама сумма изменялась в соответствии со статусом артиста, закрепляемым правительственным указом. Если проект завершен вовремя, то артисту не нужно компенсировать определенную часть средств, выданных ему как бы в кредит. При досрочном выполнении проекта артисту начислялась премия. В тех случаях, когда правительственный комитет по визуальным искусствам высоко оценивал качество законченного проекта, артисты награждались дополнительной премией. Артистам при необходимости разрешалось для окончания проекта в соответствии с графиком или для повышения художественных достоинств затрачивать на его осуществление столько времени, сколько они пожелают.

Подобный порядок у большинства артистов восторга не вызывал. Фактически почти все, включая Реппа, испытывали к этим правилам самое настоящее отвращение. Единственное, что они могли с этим поделать, — организовать формальное выражение протеста. Несколько раз, правда, без особого успеха они прибегали к этой мере.

Тем не менее, хотя выполнение графика являлось с точки зрения правительства определяющим моментом, если, конечно, не считать соблюдения бюджетных ограничений, наблюдатели пристально, следили за тем, сколько времени артисты проводят на работе.

Некоторые порядки не изменились с древних времен, с тех далеких дней, когда еще существовал Голливуд. Репп, например, получал тройную плату, поскольку являлся одновременно главным сценаристом, главным режиссером и ведущим актером. Для сохранения за собой этих постов он использовал все свое влияние, в том числе и как иммера, на Комитет по визуальным искусствам. Политические игры и поединки стоили Реппу многих свободных вечеров и кучу кредиток — в рекламных целях приходилось давать шикарные вечеринки, однако игра стоила свеч. Сохрани он такое троевластие и на время следующего шоу, очень скоро Репп смог бы перебраться в новую, более просторную квартиру. Если, конечно, удастся ее найти.

Работа продвигалась довольно гладко, если не считать споров, постоянных ссор и выпадов в его адрес со стороны завистников. Без этого вряд ли можно представить себе телевизионный бизнес и индустрию эмфаториев. Подобные вещи неизбежны и пора бы привыкнуть к ним. Первые две сцены, предусмотренные графиком работ на сегодняшнее утро, снимались все снова и снова, пока, наконец, не удалось довести их до совершенства. У Реппа произошел короткий, но очень жаркий диспут с государственным цензором Бакаффой по поводу использования голографических титров. Репп доказывал, что они отвлекают внимание зрителей и совершенно не нужны, поскольку и без того уже использовались в таком количестве шоу, что публика давно выучила все различные слова наизусть. Бакаффа настаивал на том, что такие слова, как «ниггер», «итальяшка», «костоправ», «пушка», «менты», «морфинист» и тому подобные, будут непонятны по крайней мере половине публики. В целом для правительства в конечном счете не столь уж важно, понятны ли древние слова публике или нет. Оно безусловно требовало включения в постановку поясняющих титров — и все тут.

Репп, конечно, проиграл, однако он все-таки испытал некоторое удовлетворение, доведя Бакаффу чуть ли не до слез. Ну ничего, пусть отрабатывает свою зарплату — не зря же ему платят еще и как правительственному информатору.

В десять минут второго во время съемок третьей сцены произошло непредвиденное: нога главного героя вдруг сжалась на экране, укоротившись чуть ли не вдвое — сломался голографический проектор. Техники пытались обнаружить причину, но ничего не получилось, поскольку аппаратура для выявления неисправностей сама в этот момент внезапно отказала.

— Прекрасно, — сказал Репп. — До обеда осталось всего двадцать минут. Можно поесть и сейчас. Надеюсь, когда мы вернемся, технику уже приведут в порядок.

Перекусив, он вышел в широкий коридор первого этажа, где находился буфет. Солнце, беспрепятственно бьющее через огромные — от пола до потолка — окна, блестело на его ковбойском костюме, а каблуки весело постукивали по каменному полу. Многие узнавали его, а некоторые даже останавливали, чтобы взять автограф. Он послушно повторял в их магнитофоны свое имя и идентификационный номер, добавлял пару слов о том, как он рад их видеть и шел дальше. Случился с ним и один довольно неожиданный, хотя и не совсем неприятный инцидент. Какая-то красивая молодая женщина не на шутку пристала к нему, умоляя увести ее на его квартиру или пойти к ней, где по ее словам, он мог проделать с ней все, что его душе угодно. Он элегантно пытался охладить ее пыл, но когда женщина, упав на колени, обхватила его руками, не оставалось ничего другого, как подозвать органиков.

— Никаких претензий, — сказал он. — Только проследите, чтобы она не мешала нам работать.

— Я люблю тебя, Уайт! — кричал женщина ему вслед. — Оседлай меня, как пони! Выстрели в меня, как револьвер!

Покраснев от смущения, но не в силах скрыть самодовольную улыбку. Репп вошел в лифт. «Господи Иисусе!» — пробормотал он себе под нос.

Поскольку, расставаясь, они с женой обещали друг другу вести себя целомудренно, он ни разу за время ее экспедиции в Чили не спал с женщиной. Однако у него хватало честности признаться себе, что его воздержание не основывалось на возвышенной морали или недостатке желания. Он просто нуждался в отдыхе от секса, требовалось «перезарядить свои батареи». Хотя в каждом дне, кроме Воскресенья, у него была жена, а в Четверг даже не одна, и таким образом имелась неплохая возможность постоянно набираться новых впечатлений, подобно петуху в сельском курятнике, порой его абсолютно не привлекала перспектива новых впечатлений и свежих переживаний. Его гонады исповедуют систему или арифметику, отличную от используемой рассудком.

Чувствуя себя в приподнятом состоянии — страстное желание незнакомки сильно пощекотало его самолюбие, — Репп вошел в свой кабинет и сел за стол. На экранах скопилось довольно много сообщений в его адрес, причем одно — безусловно самое для него важное — от жены Джейн-Джон. Лицо ее лучилось счастьем — в следующую Пятницу она возвращалась домой. Пропустив ее через стоунер, завтра, в Субботу, ее погрузят в самолет, и в тот же день она прибудет в аэропорт Манхэттена. Оттуда дирижабль доставит тело к зданию Башни Тринадцати Принципов. Утром в следующую Пятницу он должен забрать ее. Если Репп не сможет приехать туда в назначенное время, жена возьмет такси.

Джейн-Джон Вилфорд Денпасат была красивой темнокожей женщиной с лишенными пигмента белесыми волосами и прошедшими такую же обработку глазами.

«Работа мне очень нравится, но и она становится утомительной: каждый день меня возят от места раскопок до ближайшей станции со стоунерами за двести миль. И по тебе я ужасно скучаю. Скоро увидимся, хвастун ты мой. Дождаться не могу».

Несмотря на подобное признание, ожидание для нее не было столь уж обременительным. Человек в бессознательном состоянии неспособен мучиться и страдать, он даже нервничать неспособен. Да и он сам, хоть и не будет все это время до следующей Пятницы покоиться в цилиндре, станет другим человеком или, вернее, другими людьми, а потому тоже отдохнет от мыслей о своей сегодняшней жене. Общество Новой Эры несомненно имеет свои недостатки, но и преимуществ у него немало. Контроль и умеренность, зуб за зуб, бери, но и отдавай, утраты и выгоды — вот как можно кратко сформулировать его суть.

Ни один из экранов не показывал ни единого шахматного хода с самого Вторника. Репп почувствовал разочарование: не было хода и сегодня. Он вспомнил Янкева Гриля — Джимми Крикета — и почувствовал искреннее сожаление, что партия их вынужденно прервалась. Где Гриль сейчас? Все еще играет у столика в парке на Площади Вашингтона? Или угодил в тюрьму? Сидит в цилиндре в ожидании суда? Или уже приговорен и подвергнут вечному окаменению?

Все остальные сообщения касались его работы. Самое главное напоминало ему, что вечером он должен в качестве гостя посетить шоу ИЛЛ. К 7:30 надо быть в студии и ровно в 8:00 он выходит в эфир.

Никто из иммеров не пытался установить с ним контакт ни лично, ни через экран. «Это упущение вполне можно считать добрым предзнаменованием», — подумал Репп.

21

По окончании рабочего дня Репп приехал на такси домой. Попотев на тренажере, он принял душ и легко поужинал. Ровно в 7:25 он прибыл в Здание Башни Тринадцати Принципов и в 7:30 уже был в студии, где его встретил секретарь хозяина шоу. Раса Ирвина Ленина Лундквиста. Попивая кофе, Репп знакомился со списком гостей на экране, перечнем предложенных для обсуждения вопросов и предложениями, адресованными лично ему, — здесь предлагались темы, по которым Репп мог бы высказаться со свойственным ему остроумием.

В 8:40 Репп покинул студию. Выступлением своим он был вполне доволен, хотя несколько замечаний Лундквиста и застали его врасплох. Участие в шоу ИЛЛ (название его образовывали первые буквы имени ведущего — Ирвина Ленина Лундквиста) обеспечивало Реппу еще большую популярность в обществе. Лундквист, по прозвищу Серый Монах — Служитель Разума, мог кому угодно сделать прекрасную рекламу. Он избегал дешевой показухи и предпочитал выбирать для своих программ серьезные, высокоинтеллектуальные темы. Интерьер его студии отличался простотой и призван был воспроизвести средневековую монашескую келью — по крайней мере, в том виде, в каком она представлялась самому Лундквисту. Облаченный в серую робу ведущий сидел за столом, установленным на платформе, более чем на фут возвышающейся над уровнем пола, где устанавливались кресла для гостей. Благодаря этому создавалось впечатление, будто Лундквист подобно средневековому испанскому инквизитору ведет допрос обвиняемых — своих гостей. В этот вечер ведущий обрушил на Реппа целый поток язвительных вопросов и комментариев, однако тот с честью выходил из затруднительных ситуаций, неизменно заставляя зрителей смеяться. Однажды он даже поинтересовался у Лундквиста, когда тот собирается принести дыбу и орудия пыток? Поскольку зрительская аудитория шоу ИЛЛ состояла главным образом из людей сравнительно образованных, по крайней мере тех, кто считал себя таковыми, Репп мог не опасаться, что подобные намеки останутся непонятыми. По этой причине он и подвергал себя насмешкам и оскорблениям, согласившись принять участие в программе. Принимая решение об участии в шоу, Репп рассчитывал проявить себя во всей красе. Особенно важным представлялось ему то обстоятельство, что Лундквист, хотя и относился к своим гостям с очевидным презрением, приглашал только тех, кто по своему интеллектуальному уровню ни в чем ему не уступал.

Лундквист атаковал Реппа под тем предлогом, что у него якобы ветреный и неопределенный характер.

— Вы, Рас Репп, — говорил он, — постоянно меняете роли и свой облик. Это форма вашего существования. Достаточно перечислить лишь некоторые из ваших картин, передающих эту страсть, эту зависимость от внешних обстоятельств, которая проявляет саму суть вашей натуры. Или, вернее сказать, отражает нехватку, отсутствие у вас четко выраженного характера. Возьмем, например, такие постановки, как «Граф Монте-Кристо», «Одиссей», «Протей в Майами», «Елена из Трои», «Кастер и сумасшедшая лошадь или Две Пересекающиеся Параллели». Все эти шоу наполнены всяческими переодеваниями, галлюцинациями и иллюзиями, касающимися внешности, то есть изменения формы, а следовательно, кажущегося изменения. Довольно любопытно, что вы наиболее известны как человек, пишущий самые лучшие вестерны. Фактически, вас считают автором, возродившим жанр вестерна, который последнюю тысячу лет практически не существовал. Хотя некоторые полагают, что и слава богу.

И все же те ваши работы, которые привлекали к себе внимание критиков и даже горячее одобрение некоторых из них, вряд ли можно отнести к этому жанру. Надо, конечно, исключить из этого списка ваше шоу «Кастер и Сумасшедшая Лошадь». Это наиболее известный из ваших вестернов. Кастер и человек по кличке Сумасшедшая Лошадь обуреваемы идеей перевоплощения. Они отправляются к какому-то лекарю, приобретают способность к изменению внешнего вида, принимают форму друг друга и доводят до смерти всех своих врагов. Ни один из них не подозревает, чем занимается другой. В итоге, Кастер в облике Сумасшедшей Лошади убивает Сумасшедшую Лошадь в облике Кастера, а затем, лишившись возможности изменить внешность, становится жертвой белых.

Лундквист улыбнулся своей печально знаменитой улыбкой, которую среди прочего некоторые даже сравнивали с вагиной с зубами.

— Из одного весьма надежного источника мне стало известно, что ваша текущая работа «Диллинджер не умер» основана на идее, которая удивительным образом связана с предыдущей. Ваш главный герой, древний преступник, грабящий банки, сбегает от ФБР — органиков двадцатого столетия, — волшебным образом превратившись в женщину. Добивается он успеха благодаря тому, что сумел уговорить свою чувиху, то есть любовницу, по имени Билли Фречетл, индеанку из племени Меномини, живущего в Висконсине, отвести его в запретное для посетителей жилище Великого Белого Зайца, шамана племени Меномини. Этот человек — персонаж древней индейской легенды и народной сказки — наделяет Диллинджера способностью превращаться в нужное время в женщину.

И вот, когда ФБР уже вышло на его след, Диллинджер уговорил Джимми Лоуренса, мелкого плута, дни которого вследствие сердечной болезни сочтены, выступить в роли него. Затем сам он превращается в Энн Сэйдж, владелицу публичного дома в Чикаго. Саму Энн Сэйдж его друзья похищают и прячут в Канаде. Затем, если, конечно, человек, рассказавший мне ваш сюжет, не ошибся, действие развивается следующим образом: Диллинджер в облике Энн Сэйдж отправляется в Биографический театр с Лоуренсом в облике Диллинджера, предварительно оповестив об этом ФБР. ФБР стреляет в псевдо-Диллинджера и убивает его. Диллинджер в качестве Энн Сэйдж избегает наказания.

Лундквист ехидно усмехнулся, а зрители в студии громко засмеялись.

— Другими словами, ваш герой принимает внешность женщины, становится женщиной. Я слышал, вы планируете снимать продолжение этого шоу. Следующая часть будет называться «Ружья и Половые Железы»… — Лундквист ухмыльнулся еще раз, а зрители снова рассмеялись, — …в которой Диллинджер испытывает значительные трудности в трактовке социального, экономического и эмоционального облика женщины. Он, то есть она, вступает в брак, заводит детей, а затем снова возвращается к преступной жизни в качестве особы женского пола, создавшей банду из сыновей и их боевых потаскух. Эта особа делает весьма экзотическую, если не сказать невероятную, карьеру под именем Ма Баркер, однако в конце концов ее убивают органики — итоговая сцена впечатляет: пистолет героини поблескивает в последнем отчаянном жесте, призванном подчеркнуть ее стойкость и непреклонность.

Однако мой информатор, имеющий доступ к банку данных, говорит, что Энн Сэйдж дожила до весьма преклонных лет и определенно не претерпела существенных перемен внешности и тем более — пола. Ма Баркер родилась в 1872 году нашей эры, тогда как Диллинджер появился на свет в 1903. Даже при самом буйном воображении трудно представить, чтобы эти два человека могли показаться похожими. Подобное только вам могло придти в голову. Знаете, Рас Репп, даже знаменитому артисту дозволено не все, даже самый талантливый может зайти слишком далеко. Я считаю, что свобода вашего художественного воображения затащила вас в сказочную страну умалишенных. — Он сделал ударение на последнем слове.

— Эти двое жили так давно, что исторический анахронизм не столь уж и важен. Согласны? Тогда почему вы не ввели в действие, ну, например, Робина Гуда? Я полагаю, он вполне мог бы преобразоваться в свою подружку Мэриан!

Аудитория улюлюкала и орала.

— Как вы считаете, не являются ли ваши повторения в теме, ваша неспособность сформулировать какую-нибудь иную идею, постоянное обсасывание проблемы самовыражения личности, прямым указанием на вашу собственную беззащитность и на глубокие сомнения относительно вашего собственного статуса? Не кажется ли вам, что такая несомненная умственная нестабильность требует проверки правительственными психиатрами?

Аудитория просто бесновалась. Репп был буквально ошеломлен такой неожиданной трактовкой его драмы. Обдумывая ответ, он мысленно перебирал всех своих коллег: кто из них явился источником утечки информации о новой картине?

Когда крики и стенания толпы утихли, он решил, что не позже следующей пятницы начнет собственное расследование. Конечно, в нерабочее время. А сейчас надо как-то противостоять натиску Лундквиста.

Он встал с кресла, заложил большие пальцы за ремень и вразвалочку прошелся по сцене к возвышению. Отсюда он мог сверху вниз наблюдать за Лундквистом, несмотря на то, что кресло его тоже было приподнято над уровнем сцены. Ведущий продолжал улыбаться, однако глаза его сердито моргали. Ему, очевидно, не нравилось смотреть на гостя снизу вверх.

— Ну что ж, слова ваши довольно круты. Я, правда, рад, что, произнося их, вы улыбались. Будь это старые добрые времена, я бы просто врезал вам в нос.

Лундквист, а за ним и зрители затаили дыхание.

— Но сегодня у нас цивилизация, и насилие не в почете. По контракту я обещал не преследовать вас, что бы вы обо мне ни говорили. И вы связаны таким же обязательством. Ваша программа не песет ничего положительного. Фигурально говоря, это удар по башке или еще кое по чему. Она напоминает выдавливание глаз, жевание ушей и не то грызню аллигаторов, не то медвежью схватку.

Так вот, я заявляю, что вы лгун, постоянно извращающий слова и факты. Из шестидесяти фильмов, которые я сделал, только девять касаются превращений и смены ролей. Любому идиоту ясно, что я совершенно равнодушен к проблеме самоопределения и самовыражения личности. Что же касается вашего необдуманного и злонамеренного замечания о моей умственной неустойчивости, то хочу заметить, что если бы я и испытывал какие-то сложности, то нашел бы силу вам этого не демонстрировать. Видите, как я спокоен? Смотрите на руки! Разве они трясутся? Вовсе нет, но даже если бы они дрожали, кто смел бы упрекнуть меня в этом?

На самом деле меня. Рас Лундквист, можно с полным основанием назвать Бахом драмы. Я способен сыграть бесконечное число вариаций, оттолкнувшись от единой темы.

— Бах кажется мне слишком напыщенным, — с ухмылкой заметил Лундквист.

Да, на этот раз шоу удалось на славу. Зрители получили истинное наслаждение, наблюдая за этим воинственным диалогом, приправленным постоянной угрозой перерастания конфликта в настоящий мордобой. Монитор показывал число зрителей, наблюдавших за программой, — 200300181. В следующую Пятницу шоу будет повторено, и те, кто сегодня в это время спит, получат возможность увидеть его.

Репп вразвалочку вышел в коридор, остановился на минуту, чтобы произнести свое имя в магнитофоны, со всех сторон протянутые к нему ретивыми поклонниками, а затем проковылял к лифту. Добравшись на такси до своей квартиры, он выпил рюмку бурбона и лег в постель. В 11:02 его разбудил сигнал тревоги, прогремевший с ближайшего экрана. Установив куклу-двойника и переодевшись, он перекинул через плечо сумку, спустился в подвал, чтобы вывести из гаража свой велосипед. Воздух показался ему более теплым, чем накануне вечером. Видимо, к Манхэттену двигалась очередная волна тепла. На восток плыли несколько легких облаков. Улицы были почти пусты. Мимо проехало несколько машин органиков. Сидевшие в них полицейские проводили его заинтересованными взглядами, однако, не остановившись, проследовали дальше. На тротуарах штабелями лежали однофутовые кубики — спрессованный и пропущенный через стоунеры мусор, вынесенный на улицы мусорщиками Пятницы. Подберут его уже в Субботу. Мусор — это было все, что, помимо информации, передавали от одного дня к другому. Кубики эти находили разнообразные применения, основным из которых являлось строительное дело. Без особого преувеличения говорили, что едва ли не половина строительного материала, использованного в зданиях Манхэттена — мусор.

В 11:20 Репп остановился перед многоквартирным зданием на Шинбоун Авеню. Внимательно осмотрев освещенный участок, прилегающий к зданию, он начал спускаться по наклонному въезду, ведущему в подвал. Ему совершенно не хотелось, чтобы органики видели, как он входит в здание. Конечно, они могли принять его за припозднившегося обитателя этого дома, но в то же время органики всегда придерживались правила — останавливать для поверки каждого седьмого прохожего, попавшегося им на глаза.

Ни машин, ни других средств передвижения видно не было, но несмотря на все старания, Реппу не удалось расслышать шелест шин по мостовой. Он повернулся и проехал до конца по хорошо? освещенному спуску в велосипедный гараж. Поставив велосипед, Репп направился к лифту, по дороге дважды зацепив валявшийся на полу мусор. «Проклятье!» — бормотал он под нос. Остановившись, Репп вытащил из сумки Субботнюю идентификационную звезду, которая, если бы не изменения, внесенные в ее конструкцию им самим, могла бы открыть дверь только после полуночи. Репп не имел непосредственного отношения к электронике, но, окончив специальные курсы, весьма преуспел в этом деле.

Едва вставив кончик звезды в отверстие, он услышал позади себя чей-то низкий голос. Репп подскочил от неожиданности, выдернул звезду из замочной скважины и обернулся.

— О Господи, ну и напугали же вы меня! — вскричал Репп. — Откуда вы взялись? И почему подкрались ко мне вот так, по-воровски?

Человек, указав большим пальцем на четыре пустых аварийных цилиндра в заднем конце гаража, сказал:

— Простите, — голос его звучал почти сипло. — Нужно было подойти поближе, чтобы разглядеть, кто вы такой.

На нем была оранжевая треуголка и светло-фиолетовая роба, украшенная орнаментом из листьев клевера — форма патрульных органиков Пятницы. На какую-то секунду Реппу показалось, что для него все уже кончено. Все потеряно, если он не успеет вовремя вытащить пистолет из сумки. Незнакомец слишком велик ростом, чтобы с ним можно было справиться голыми руками. Репп, не задумываясь, мог бы застрелить полицейского. Времени на осмысление всех последствий подобного шага, у него просто не оставалось. Безрассудность робота овладела им.

Репп все-таки не схватился за оружие: почему этот человек один? Органики всегда ходили по двое. Значит, он вполне мог оказаться иммером.

— Как только успокоитесь, я передам вам сообщение, — сказал мужчина. — Между прочим, в сегодняшнем шоу вы были просто великолепны. Ну и задали же вы жару этому снобу-наглецу.

Сердце Реппа понемногу приходило в норму, и он мог дышать вполне нормально.

— Вы же меня узнали, зачем было так подкрадываться? — спросил он.

— Я сказал же, что должен был убедиться. Вы не в обычном вашем костюме из вестерна.

— Что за сообщение?

— Сегодня вечером в 10:02 органики вышли на след одного из разыскиваемых дэйбрейкеров — Монинг Роуз Даблдэй — и преследовали ее. Мне сказали, что вы о ней знаете. Рас Даблдэй удалось убежать и скрыться в доме, который, к несчастью, оказался по соседству с тем, в котором после окаменения спрятали женщину по имени Сник, Пантея Сник.

— Когда Даблдэй окружили в этом доме, она отказалась сдаться и совершила самоубийство, взорвав имплантированную в ее тело мини-бомбу. Произошедший взрыв не только убил органиков, преследовавших ее, и семью, жившую в этом доме, но и вызвал разрушение здания с обеих сторон.

— Почему я об этом ничего не слышал? — спросил Репп. — Где это произошло?

— Не имеет значения, — ответил мужчина. — Если хотите знать, на Тридцать пятой Западной улице. Мое сообщение еще не закончено. Во время осмотра разрушенного здания органики обнаружили окаменевшее тело Сник. Они вернули ее в нормальное состояние, и она все им рассказала.

Мужчина остановился и взглянул на Реппа, будто ожидая каких-то его слов. Репп молча потряс головой. Мужчина продолжал:

— Думаю, вы догадываетесь, что сие может означать. Мне же это ни о чем не говорит. Сообщение продолжается. Все иммеры должны быть предупреждены о том, что Сник снова представляет для нас огромную опасность. Многим об этом ухе известно. Ее приметы распространены. Мне сказали, что сообщать о них вам излишне.

Все иммеры должны искать Пантею Сник. При возможности, не привлекая внимания, убить ее, надлежит это сделать. Тело необходимо уничтожить. Совет предлагает использовать для этого газовый компактор.

Если ситуация сложится таким образом, что убить ее сразу же будет невозможно, иммер, заметивший Сник, обязав сообщить об этом тем, с кем имеет контакт, и они должны помочь в преследовании. Вам, как и всем иммерам, надлежит следовать этим инструкциям до тех пор, пока они не будут отменены.

Мужчина еще раз сделал паузу и сказал:

— Совет считает, что миссия Сник состояла в том, чтобы найти и арестовать Монинг Роуз Даблдэй. Однако поскольку Сник продолжает кого-то искать, вполне вероятно, что это предположение ошибочно. Можно допустить, что ее задание включает в себя несколько целей, и арест Даблдэй — всего лишь одна из них. Не исключено, что она, например, разыскивает каких-то других членов той организации, в которой состояла Даблдэй, хотя органики не получали от Сник никаких отчетов на эту тему. Точнее говоря, ничего не получали нижние эшелоны органиков. Наверное, она передала информацию высшим официальным лицам сегодняшнего дня, что и имело результатом разрешение продолжать ее миссию, в чем бы она ни заключалась. И таким же образом Сник передаст все завтрашнему руководству.

Если завтрашний Совет узнает что-нибудь такое, что непосредственно затрагивает вас в связи с деятельностью Сник, вы будете уведомлены об этом, как только представится такая возможность.

Мужчина деловито рапортовал, словно громкоговоритель, единственной функцией которого было изложение официальной информации органиков, — такие часто попадались на улицах.

— Прежде чем сообщение будет закончено, еще одна подробность, — произнес мужчина. — В Субботе у нас есть очень высокопоставленный чиновник. Он попытается разузнать, в чем состоит миссия Сник. Вам пока следует держаться в тени. Сник живет где-то в этом районе. Она переезжает в одну из квартир в здании Вашингтон Мьюз.

— Понял, — сказал Репп. — Она сняла квартиру в этом районе, потому что тот, кого она ищет, тоже обитает неподалеку. По крайней мере, так она думает.

— Желаю успеха. — Мужчина посмотрел на валявшийся вокруг мусор. — Как только вы это терпите? — Он повернулся и, прежде чем Репп успел ответить, зашагал к спуску.

— Благодарю, мне эта информация очень пригодится, — спокойно бросил ему вслед Репп.

Дверь лифта все еще не закрылась — ждала, пока он войдет. Он ступил в кабину и нажал кнопку своего этажа. Поднимаясь все выше, Репп чувствовал, как эмоциональный его настрой, наоборот, падает. Он подумал о том, что весь день пребывал на подъеме, и вот теперь незадолго до полуночи наступила реакция — эмоциональный упадок.

Добравшись до своего этажа, Репп почувствовал ноши прилив сил, хотя и не очень продолжительный. Лицо Сник, словно метеорит, пролетало в облаках его темных мыслей. Чему ему радоваться? Тому, что она еще жива. Очень странно. Действительно, следует разобраться. Особенно, если учесть, что подвернись такой шанс, он должен ее убить.

МИР СУББОТЫ

РАЗНООБРАЗИЕ, Второй месяц года Д5-Н1

(День-пять, Неделя-один)

22

«Ом-мани-падме-хам!»

Глубокий мужской голос, жужжа, тянул эту странную мелодию. Чарльз Арпад Ом отмахнулся от нее, словно от комара, ноющего у самого уха.

«Ом-мани-падме-хам!»

— Заткнись! — сказал Чарли, залезая головой под подушку. Голос негромко и настойчиво пробирался и туда. Будто тибетский лама напевал какое-то ритуальное речение, будто его, Чарли Ома, погребли, но он еще должен возродиться.

Голос умолк. Чарли, прекрасно зная, что последует дальше, выругался. Женский голос, сменивший мужской, звучал громко и пронзительно — средоточие сварливости, занудства и ворчливости. Голос принадлежал его бывшей жене, и Чарли сам запрограммировал его в экран-будильник — только этот голос мог вытащить его из постели. Он всегда сердил, поднимал давление, будоражил, не позволяя совсем разлениться. Без этого голоса Ом вполне мог и на работу опоздать.

«Ах ты, растяпа ленивый! Задница! Пьяница! Распутник! Сорняк проклятый! Давай займись делом! Симулянт! Остолоп! Свинья! Паразит! Яйца твои грязные! Тебя только одно и способно утром поднять, но я об этом и слышать не желаю. Смотри-ка, даже оторвать свою задницу не в состоянии, вся туша спиртом пропиталась. Давай вытаскивай эту груду, которая называется твоим телом. Что ты развалился там, как квашня! Вставай, не то водой полью. Бог свидетель, душ — это как раз то, что тебе нужно!»

— Добилась своего! — закричал Чарли, переворачиваясь. Он схватил подушку и бросил ее в экран, с которого на него смотрела злобная физиономия его бывшей жены.

— Правильно! — завопила она. — Давай швыряй в меня все подряд. Ты просто пародия. Неверно, слону в задницу и то попасть не сможешь!

Чарли специально записал несколько особенно буйных тирад своей супруги, которые затем смонтировал в единую, отталкивающую филиппику. Какое иррациональное желание понести наказание (как-никак в том, что они развелись, была и часть его вины) заставило его выслушивать по утрам ее громогласные излияния?

Чарли со стоном скатился с кровати, пошатываясь поднялся и проковылял в ванную комнату, отшвырнув ногой попавшийся на пути шарик из скомканной конфетной обертки. Мысленно он обругал неряшливого жильца, бросившего фантик на пол вместо мусорного контейнера. Проходя мимо строя цилиндров, он кулаком погрозил лицу в окошке стоунера Пятницы.

— Неряха!

Хорошо хоть в этот раз простыни сменил. Уже не однажды Чарли залезал в постель, пропахшую потом, а один раз, в Пятницу — блевотиной. Но даже тогда он не пожаловался властям, поскольку это противоречило неписаному закону разгильдяев — вииди, к сообществу которых принадлежал и он сам. Но вот сообщение Роберту Чангу Селасси он непременно оставит, да еще какое!

Закончив ванные процедуры, Чарли вышел через дверь в гостиную. Позади бильярдного стола, придвинутого почти вплотную к восточной стене, в линию стояли семь цилиндров. Единственный человек, способный подвигнуть Чарли на размышления, житель Воскресенья, Том Зурван, уставился на него через окно своего стоунера. Резкое выражение лица, длинные волосы, долгая, густая борода, придавали ему вид старозаветного пророка, некоего подобия Иеремии четырнадцатого века Новой Эры. Чарли иронично благословил его. Вот уж за кем никогда не приходится убирать. Чарли всегда испытывал уверенность в том, что Зурван не одобрил бы его образ жизни.

Голос бывшей жены умолк, но если бы Чарли попытался опять прилечь на кровать, на диван или даже на пол, новые вопли не заставили бы себя ждать. Программа предусматривала слежение за ним вплоть до того момента, пока он не возьмется за первую утреннюю чашку кофе.

Чарли прошел через холл — со всех сторон работали автоматически включившиеся экраны. Разобрать что-либо было трудно. Голоса дикторов накладывались один на другой — сплошная многоголосица и неразбериха:

«…сообщили сегодня о том, что в пустыне бассейна Амазонки освоено еще десять тысяч квадратных миль…»

«…плохие новости… несмотря на гигантские усилия, Лондон снова погружается со скоростью два дюйма в обгод…»

«…ответьте на седьмой вопрос и вы выиграете еще сорок кредиток, заверенных правительством. В каком году — в исчислении Новой Эры и по старому стилю — состоялось сражение при Далласе?»

«…древний философ Вуди Аллен утверждал, что все мы — монады без глаз. Среди историков имеются разногласия относительно трактовки старинных записей. Некоторые заявляют, что Аллен говорил „странники“, а не „монады“ [англ. monad — одноклеточный организм; в философии Лейбница монада — неделимые духовные первичные элементы, составляющие основу мироздания; англ. nomad — странник, кочевник]. В этом случае…»

«…голосуя за Нучала Келли Ванга, вы голосуете против продолжения использования в питьевой воде химических контрацептивов. Остановим этот устаревший и ненадежный метод контроля рождаемости! На планете достаточно места для людей! Голосуя за Ванга, вы голосуете за будущее! Люди требуют права рожать детей, и все-таки…»

Один из нескольких экранов, содержащих напоминания о предстоящих делах, показывал, что в следующее Воскресенье Чарли предстояло пройти тест на квалификацию в качестве выборщика.

Надпись на экране гласила:

ЗАНИМАЙСЯ УСЕРДНО, БЕЗДЕЛЬНИК.

ПОМНИ, ЧТО В ПРОШЛЫЙ РАЗ ТЫ ЗАВАЛИЛ ЭКЗАМЕН.

— Какая разница, — промычал Чарли. — Ванг — единственный, за кого хотелось бы голосовать, но у него нет никаких шансов.

Экран новостей в кухне встретил его изображением Папы Сикста XI, стоящего на крыльце своего дома в Риме. Запись производилась в прошлую Субботу во время посвящения Ивана Фамифона Йети в сан сегодняшнего главы Римской Католической Церкви. Камера прошлась по лицам пятидесяти или около того верующих, собравшихся на лужайке перед домом, и переместилась в дом. Доставая из своего личного ящика кубик кофе на четыре чашки, Чарли остановился посмотреть, что будет дальше. На экране прошли лица шести других наместников Христа, разместившихся в цилиндрах в небольшой комнатушке, — лица старых людей, много повидавших на своем веку и много страдавших.

— Страдание весьма способствует становлению личности, — изрек Ом и приказал экрану переключиться на другой канал. Он не был столь уж беспечным, наоборот, испытывал чувства, справиться с которыми в этот момент было для него довольно тяжело. Однако и на этом канале он услышал нечто такое, что отнюдь не способствовало улучшению настроения: Манхэттен Мэнглерс проиграла Род Айленд Рустерс со счетом 4:5. После футбольного матча произошла настоящая свалка, одна из тех, в которых и сам Чарли обычно участвовал с большим удовольствием. Саму свалку, в которой десять человек получили ранения, не показали — Чарли услышал о ней по другой специальной сигнальной системе оповещения.

Была проведена запись со спутников, и теперь после увеличения органики изучат ее. Затем виновные в нанесении повреждений другим людям будут идентифицированы и арестованы. Зачинщики беспорядков и раненые также будут арестованы.

Чарли выключил экран, положил кубик в глубокую тарелку, а ее — в дестоунер и повернул выключатель. Открыв дверцу, он достал тарелку, налил кофе в фильтр и включил кофеварку. Ожидая, пока кофе приготовится, Чарли подошел к окну и выглянул на Вуменвэй. Небо было абсолютно чистым. Еще один жаркий день. Улицу заполняли люди — мужчины и женщины — одетые в яркие шотландские юбки, рубашки с большими кружевными жабо и широкополые шляпы с естественными или искусственными цветами. Пешеходы старались выбирать путь в тени огромных дубов и пальм, рядами стоящих по обеим сторонам улицы. У многих велосипедистов в корзинках на багажнике лежали игрушечные медведи, впрочем и пешеходы тоже по большей части держали такие же в руках. Морды игрушечных зверей лишь наполовину были медвежьи; вторая же половина воспроизводила кого-нибудь из дорогих родственников, супругов, любовников, а иногда — вот уж настоящие Нарциссы — их собственные лица.

Чарли тряхнул головой — словно сбрасывая с себя эту причуду — и налил большую чашку кофе. Споткнувшись и неуклюже наклонившись над столом, он опустился в кресло, пролив кофе на стол. Задумчиво уставившись на кофе — единственный достойный способ, которым он мог хоть как-то восстановить себя по утрам (было уже почти десять часов), Чарли попытался вспомнить события вчерашнего вечера. Домой он пришел довольно поздно, едва сумел вставить диск в замочную скважину, а затем, добавив еще внушительное количество пива, свалился в постель.

И вот теперь он не мыт, не брит и голова трещит — просто нет сил. В голове действительно стучало так, будто ее отрезали и использовали как шар, которым сбивали кегли. Каждый новый прилив крови к мозгу отдавался настоящим ударом, от которого во все стороны разлетались острые иглы, впивавшиеся в череп. И как только удалось ему заполучить такую головную боль, которую никто, даже самый грешный из грешников, не заслужил всеми своими проступками? О… да… Отработав в баре, он не пошел домой, что следовало бы сделать, а проторчал весь вечер с дружками в таверне.

— Нет, дольше никогда! — С губ его сорвался жалобный крик. — Больше никогда! — Он откинулся на спинку кресла, пораженный дикостью своего порыва. Он говорил вслух.

Чарли налил еще кофе. Что это был за сон, который так потряс его? Он помнил о нем не более, чем о подробностях буйного вечера накануне. Подождите-ка… Из темного тумана появляются какие-то смутные, фигуры. Он пытается схватить их, но видит, как они отступают назад, в туман.

Впрочем, какое это имеет значение. Сейчас он выпьет еще немного кофе, съест легкий завтрак и позанимается в гостиной на тренажере. Затем, побрившись и приняв душ, он возьмет рапиру и отправится в гимнастический зал. Потренировавшись часок, он вернется в свою квартиру, еще раз примет душ, а затем переоденется, чтобы идти на работу.

Кстати об одежде. Чего это он сидит здесь нагишом? Он вспомнил, что не раздевался после того, как доковылял до квартиры. Но он должен был это сделать. Странно, что он не видит одежды на полу. Конечно же, он снял ее перед тем, как лечь в постель. Наверно, ночью он ходил в ванную, а снова ложась, забросил одежду в свой шкаф. Даже растяпы, грязные и безответственные, антиобщественные по своей природе и ленивые до мозга костей, были настолько обработаны пропагандой, что автоматически делали некоторые вещи, входящие в противоречие с их натурой.

«И в самом деле надо меньше пить», — пробормотал Чарли. Он встал, чтобы налить себе еще кофе, но остановился с чашкой в руках. Экран на стене за его спиной громко загудел. Обернувшись, он увидел оранжевый мерцающий сигнал. Произнеся команду, чтобы отключить сигнал тревоги, он увидел на экране какого-то человека, стоящего перед дверью его квартиры, — высокого, крепко сложенного мужчину примерно тридцати сублет. Одет он был в лиловую шляпу, украшенную желтыми розами, тесную желтую рубаху с кружевными манжетами и зеленым жабо и в полосатую черно-белую юбку. На плече мужчины висела сумка из кожи аллигатора — их разводили на одной из ферм в Бруклине. Игрушечный медведь, которого мужчина держал под мышкой, был такого же цвета, что и рубаха. Мордочка игрушки напоминала своего хозяина.

— Что такое?.. — начал было Чарли Ом и осекся.

Внезапно он узнал узкое, лисье лицо этого человека. В течение нескольких последних сублет Чарли не раз приходилось, выполняя его заказы в баре, подавать ему выпить. Мужчина неизменно обращался с рюмками, словно держал в руках умирающую птицу. Три порции бурбона — и вечер в баре для Хетмана Яноса Ананда Маджа был закончен.

— …Что вы делаете здесь?

Он отдал команду на включение аудиосистемы экрана у входной двери и сказал немного громче, чем необходимо:

— Подождите минуту!

Чарли поспешил из кухни вниз по лестнице. Каждая ступенька отдавалась в голове стреляющей болью. Он прошел через узкий холл — зажегся свет — и вставил кончик звезды в отверстие под надписью СУББОТА. Спустя несколько секунд одетый в юбку Чарли быстро прошел к двери и остановился. Что делает здесь Янос Мадж? Неужели он, Чарли Ом, чем-то оскорбил Маджа вчера вечером и теперь тот пришел сюда требовать извинений? Или, может быть, Мадж — это органик и явился арестовать его, Чарли, за какой-то проступок, совершенный прошлым вечером? Что он мог натворить? Это предположение не представлялось Чарли вероятным, поскольку на экране было четко видно, что Мадж находился в холле один.

— Что вы хотите? — спросил Чарли.

По лицу Маджа пробежало… раздражение?

— Мне нужно поговорить с вами, Ом.

— О чем?

Мадж посмотрел по сторонам — в холле было пусто? Правда, это не означает, что за ним не наблюдали с каких-то мониторов. Какой-нибудь другой разгильдяй-вииди наверняка разглядывает его сейчас на своем экране.

Мадж сунул руки в карман своей юбки и вытащил тонкую квадратную черную пластину. Держа пластину двумя пальцами, он что-то произнес в нее — так тихо, что Ом не расслышал. Затем Мадж поднял ее. На экране появилось одно слово, мерцающее оранжевым цветом на черном фоне.

ИММЕР

После трех вспышек слово исчезло.

— О Господи! — воскликнул Чарли.

23

Пока Ом, увидев на экране карточку иммера, открывал дверь, боль его странным образом улетучилась. Она не просто разрядилась, а буквально взорвалась, сжалась внутрь. Фрагменты похмельных страданий, будто шрапнель, наделали дырок в личности Чарли Ома, а то, что осталось после этого, ринулось в образовавшуюся брешь, В памяти пробежали события Субботнего вечера — неясные и далекие. Как и это похмелье, испытываемое им сегодня утром, в некотором смысле существует само по себе, имея к нему, Ому, всего лишь косвенное отношение. Боль казалась ему призрачной, отражением отстраненного оригинала: само это смутное состояние он пережил, избавился от него еще в прошлое Воскресенье, будучи Отцом Томом Зурваном. Отец Том никогда не потреблял алкоголя, но тем не менее вынужден был страдать от бесчинств Чарли Ома. Отец Том принимал преследовавшую его головную боль как часть тяжелой кармы, доставшейся ему от прошлой жизни.

Похмелье отпустило пять дней назад. И все же, когда он в качестве Чарли Ома проснулся этим утром, то сразу же закутался в мысленный кокон. Все события и опасности, через которые прошли четыре его предшественника, оказались арестованными и заключенными в темницу. Или — все страсти и эмоции минувших дней он просто запрятал в цилиндры души где-то внутри себя. Он, окаменевший во всех отношениях, окаменевший Чарли Ом, не помнил ровным счетом ничего. Но он был именно им. Омом, барменом на полставки, пьяницей и разгильдяем. Дни, отделявшие сегодня от прошлой Субботы, отцепились от него, отошли вдаль, словно он и не был иммером, не пережил их лично. Даже похмелье, более не существовавшее, и то возвращалось к жизни. Невидимая рука прошлой Субботы сжимала его, пытаясь выдавить все соки других дней.

Это внезапное открытие стало первым потрясением. Вторым, нагрянувшим тут же, стало понимание: если явился иммер, значит он принес скверные новости. Иначе члены Совета не направили бы к нему посланца.

Мадж вошел, осмотрелся по сторонам с таким видом, словно полагал увидеть себя в свинарнике и очень удивлен неоправдавшимся ожиданиям.

— Одевайтесь и побыстрее, — объявил он. — Через пять минут мы должны уйти отсюда, а если можно, то и раньше.

— Сюда… придут органики? — спросил Ом, звучно сглотнув.

— Да, — ответил Мадж, — но не за вами. То есть не именно за вами. Предстоит рейд с целью проверки санитарного состояния.

Он почувствовал облегчение.

— Но тогда?..

— Я должен проводить вас… к одному человеку, — сказал Мадж. — Надо идти!

Настойчивость и властность тона Маджа подействовали на Ома. Он ринулся к своему шкафу. Вернувшись одетым, он застал Маджа возле стоунера Зурвана. Услышав за спиной шаги подошедшего Ома, Мадж внимательно оглядел его с ног до головы.

— Отлично, — объявил он. Затем, снова повернувшись лицом к Зурвану, он показал на него: — Это действительно кукла?

— Да, — ответил Ом и добавил: — Откуда вам это известно?

— Мне приказали избавиться от куклы, если она покажется мне не очень схожей с оригиналом.

— Почему? Что, ситуация и в самом деле настолько плоха?

— Достаточно плоха, я полагаю. Подробности мне неизвестны, да я и не хотел бы их знать.

Мадж бросил взгляд на экран, показывающий время.

— Все в порядке. Мы опережаем график на две минуты. Нет ли здесь записей, которые перед уходом следовало бы уничтожить? Что-нибудь такое, что органикам лучше бы не видеть?

— Да нет. Ничего такого! — успокоил его Ом. — Может быть, я и в самом деле вииди, но никак не небрежный.

Мадж вывернул наизнанку свою юбку и шляпу. Теперь он оказался в коричневой шляпе и светло-вишневой юбке. Затем Мадж запустил руку в сумку, упрятанную еще раньше в коричневый мешок, с которым хозяйки обычно ходят за покупками. Ом подумал вдруг, что сейчас гость вытащит револьвер. Кровь отлила от его головы, он напрягся, готовый, если понадобится, совершить прыжок. Однако Мадж извлек еще одну широкополую шляпу — коричневую, с высоким верхом и оранжевым пером.

Он протянул ее Ому.

— Она тоже двусторонняя. Наденьте.

Ом снял свою шляпу и отшвырнул ее. Мадж поднял брови и сурово посмотрел на него.

— Я выкину ее позже, — сказал Ом. — Вы же сами сказали, что у нас мало времени. К тому же, если органики заявятся сюда, лучше, если они обнаружат хоть какие-то признаки беспорядка. Иначе у них могут возникнуть подозрения.

Оба направились к двери. Ом, следовавший в полушаге за Маджем, спросил:

— Может быть, вы все-таки скажете, что произошло?

— Да, пожалуйста. — Мадж открыл дверь и вошел в холл.

Когда Ом поравнялся с ним, Мадж негромко произнес:

— Меня просили рассказать вам об этом, только если вы сами попросите. Обнаружили куклу Реппа. Это случилось вчера за десять минут до полуночи. То есть, кажется, в Пятницу.

— О Господи! Все кончено!

— Не кричите так, — попросил Мадж. — И вообще ведите себя естественно, что бы ни произошло. И не надо больше никаких вопросов.

— Сник в этом замешана?

— Я же сказал… никаких вопросов.

Они пошли через холл. В этот момент через три квартиры от его собственной открылась дверь, и вышла шумная пьяная парочка — мужчина и женщина. Мадж отпрянул от них, словно опасался запачкаться прикоснувшись.

— Эй, Чарли, — выкрикнул мужчина. — Увидимся в Изобаре.

— Может быть… — протянул Ом. — У меня, правда, на сегодня есть одно срочное дело. Не знаю, смогу ли вовремя придти на работу.

— Тогда мы выпьем за ваше счастье и успехи, — пообещала женщина.

— Давайте.

Уже в кабине лифта Чарли проговорил:

— Понимаю, вам не хочется, чтобы я задавал вопросы и все-таки: я сегодня должен идти на работу? И если нет, то под каким предлогом?

— Думаю, об этом позаботятся.

— Да. Может, вообще скоро эта работа станет совершенно неважной.

Мадж уставился на него.

— Лучше, дружок, вам взять себя в руки. Бог мой, вы вообще ведете себя не так, как подобает настоящему иммеру.

Как раз перед остановкой лифта Ом, не в силах контролировать свое любопытство и отбросив внутреннюю борьбу, сказал:

— Какого черта иммер вообще должен жить здесь?

— Никаких вопросов, вы не забыли?

Как он мог открыть этому человеку, что своей волей построил, нет — лучше сказать — вырастил в себе личность для каждого из дней недели? И каждый из этих характеров нес определенные основополагающие черты, которые сосуществовали, хотя и не в гармонии. А ведь он был всего лишь человеком. Он — Джеф Кэрд. Он в образах этих самостоятельных личностей был и консерватором, и либералом, и пуританином, любителем наслаждений, и атеистом, и человеком, жаждущим веры, и сторонником авторитарных взглядов, и бунтарем, аккуратистом и неряхой. Из множества противоречивых черт характера он взрастил семь различных его вариантов. Он мог совершать многое такое, что, живи он всего в одном дне, выдало бы его с головой. В одном теле существовало сразу несколько людей, и каждый из них получил шанс делать все, что хочется именно ему. Хотя в случае с Чарли Омом, если посмотреть внимательно, нужно было сказать, что тут Кэрд зашел слишком уж далеко.

В тот момент, когда они уже входили в подземный гараж, в голове его молнией промчался сон, который Чарли тщетно пытался вспомнить утром. Он видел всех семерых двойников — его вторые «я» собрались вместе в Центральном Парке и в густом тумане гарцевали на лошадях. Они появились из сумрака с различных направлений и вывели лошадей таким образом, что их крупы составили семиконечную звезду. Или, может быть, говоря фигурально, некий конский букет.

— Что мы делаем тут, на этой дорожке для новобрачных? — спросил Джеф Кэрд.

— Женимся, что же еще? — произнес Отец Том Зурван.

Чарли Ом как-то неискренне улыбнулся.

— По нашему поведению скорее скажешь, что мы собрались разводиться. Сначала развод, а уже затем женитьба. Это точно!

Джим Дунски выхватил невесть откуда шпагу, поднял ее и закричал:

— Один за всех и все за одного!

— Семь мушкетеров! — завопил Боб Тингл.

— Пусть победит сильнейший! — молвил Вилл Ишарашвили.

— И дьявол останется позади! — с ликованием добавил Чарли Ом.

Все замолчали, заслышав стук копыт приближающихся в тумане лошадей. Все ждали, сами не зная чего, и вот сквозь туман постепенно проступила фигура гигантского мужчины, верхом на огромном коне. И тут же сон оборвался.

Времени на то, чтобы попытаться разгадать его смысл, у Ома сейчас не было. Мадж вытолкнул его из здания на прилегающий тротуар, и они быстро пересекли двор, заполненный нескольким взрослыми и прыгающими детьми. Он не сомневался, что некоторые из детей не имели идентификационной звезды и не были зарегистрированы в банке данных. Мадж взглянул на него и пробормотал: «Осталась одна минута».

Ом, глядя по сторонам, не мог обнаружить никаких признаков присутствия органиков. Однако едва они вышли на Бульвар Вуменвэй, Ом увидел около тридцати мужчин и женщин, одетых в гражданское и стоящих вокруг нескольких машин. Отсутствие номеров красноречиво свидетельствовало о принадлежности машин органикам. Когда, наконец, они поймут, что это давно уже очевидно всем?

Несомненно, что в других точках с разных сторон собрались и другие группы.

«Неплохо бы выпить», — подумал Ом.

«Ничего, потерпишь, — произнес кто-то внутри него, — сейчас есть дела и поважнее».

И все-таки, когда они, направляясь по Вуменвэй на север, проходили мимо большого темного окна Изобара, он почувствовал, будто какой-то гироскоп внутри него притягивает, наклоняет его в сторону входа. Неведомая сила заставляла его вступить на путь наименьшего сопротивления, где господствуют неискоренимые привычки.

Ом весь вспотел, хотя это вполне можно было объяснить жарой. Но вот во рту у него определенно пересохло сверх всякой меры. Какие уж тут иные причины… Что сегодняшние органики предпримут после обнаружения куклы-двойника Реппа? Первая смена уже прочла записки, сделанные во вторую смену в Пятницу. По такому серьезному поводу они непременно должны принять меры. Что они станут делать? Вряд ли он узнает раньше, чем они доберутся до своего, пока еще неизвестного ему пункта назначения.

Он чувствовал тяжесть пистолета, лежащего в сумке. Хотя он сразу же с головой окунулся в свой сегодняшний образ, моментально вжился в личность Чарли Ома, это все-таки не помешало ему машинально переложить оружие в сегодняшнюю сумку. Присутствие оружия хоть как-то успокаивало его. Если Мадж задумал нечто вероломное, пистолет окажется как нельзя кстати. Однако сам Мадж знал об Оме не так уж много, а те, кто его послал, не посоветовал и его разоружать. Это наверняка насторожило бы Ома, подсказав, что беседа с ним — не единственная цель членов Совета.

«Я становлюсь слишком мнительным, — сказал он себе. Хотя причины для этого конечно же есть. Несомненно, я могу представлять для сообщества очень серьезную опасность».

— Не выходите из-под дерева, — предупредил Мадж. — Оставайтесь в стороне от открытого места.

Чарли собрался было выйти на открытый солнцепек между дубами, растущими по краю мостовой.

— Извините.

Так или иначе, все равно придется покинуть естественную крышу листвы. Здесь их могут засечь спутники, как обычно кружившие высоко в небе. Они непременно зарегистрируют тот факт, что двое мужчин, одетые так-то и так-то, вошли под прикрытие деревьев в такой-то и такой-то точке и вышли из-под кроны там-то и там-то. Само по себе это, естественно, не означает ровным счетом ничего. А вот если органики начнут выслеживать этих двух мужчин, вот тут уж пригодится любая информация.

На углу Вуменвэй и Вэйверли Плейс Мадж остановился. Он посмотрел по сторонам — с какой целью, чего он искал, этого Ом пока не знал.

— Подождите минуту, а затем следуйте за мной, — объявил Мадж.

Ом заметил, как Мадж взял из сумки какую-то короткую в прозрачном пластике трубочку. Он что-то нажал, и трубочка превратилась в небольшой зонтик. С зонтиком над головой, Мадж пересек тротуар и вошел в магазин на углу. Лучше бы он захватил такой зонт, под которым они могли бы укрыться вдвоем. Тогда, если бы им удалось спрятаться от небесного глаза, снимающего под углом, они остались бы вовсе незамеченными. Вертикальный спутник зафиксировал бы только зонт, под которым прошли двое людей, — мужчины или мужчина и женщина.

Изучи органики видеозапись всерьез, они обнаружили бы, что зонт появился из-под естественной крыши, под которую никто с зонтом не входил. Хотя сомнительно, чтобы они смогли определить точно, кто именно вышел из тени деревьев: по крайней мере еще не менее дюжины людей с зонтиками скрылись под сенью дубов или стояли где-то по соседству с ними. Четыре зонтика были как близнецы похожи на желтый зонт Маджа. Точно такой же оказался в руках женщины, которая всунула его в руки Ому, беззаботно проходя мимо с равнодушным видом, будто она вовсе не имела отношения к невидимой операции иммеров. Женщина, держа зонт над головой, передала Ому другой — сложенный.

Чарли раскрыл зонт и направился к магазину, но на его пути вырос незнакомый мужчина. Мужчина быстрым движением протянул Чарли своего игрушечного мишку.

— Возьмите это!

Затем отскочил в сторону и зашагал прочь. Однако всего в нескольких шагах он остановился, прислонившись к столбу с экраном новостей. Чарли заметил, что на незнакомце были такие же как у него шляпа и юбка. Это означает, что из-под кроны дубов в другом месте выйдет человек сходного сложения и одетый в точности как он, Чарли, но без медвежонка в руке. Чтобы отличить Ома от двойника, органикам придется прибегнуть к компьютерному анализу походки. Сочтут ли они вообще что-нибудь вызывающим подозрение?

За две последние минуты Чарли встретил больше иммеров, чем ему когда-либо приходилось видеть.

Чарли Ом сложил зонт и вошел в магазин. Мадж, торчавший в дальнем его конце, приблизился к нему. Кроме них двоих, в магазине находилось еще пятеро мужчин и две женщины. Среднего роста мужчина с широченным плечами протянул им нечто вроде мяча, свернутого из пластиковой одежды, и поспешил удалиться. Мадж негромко произнес:

— Зайдите за прилавок и переоденьтесь.

Спустя несколько минут они вдвоем покинули магазин. Мадж теперь был облачен в широкополую ярко-красную шляпу и зеленую юбку. Ом, державшийся в нескольких шагах позади него, обрядился в черное сомбреро с малиновыми перьями и зеленую юбку. Вслед за Маджем он проследовал наверх по эскалатору к пешеходному мосту через Вуменвэй. Они прошли по мосту и на противоположной стороне спустились по эскалатору к Вэйверли Плейс. Оттуда они направились на запад к Пятой Авеню, где свернули в северном направлении. Ом внимательно прочесал глазами Площадь Вашингтона, однако Янкева Гриля там не обнаружил. Тот вполне мог играть в шахматы где-то в укромном уголке в глубине площади. А может быть, испугался жары и остался дома. Но скорее всего, его уже арестовали органики. Ом размышлял о том, какие причины побуждают человека стать дэйбрейкером, хотя его интерес к этому не был столь сильным, как у Джефа Кэрда.

Мадж пересек мост перед квадратным зданием, носившим название «Вашингтонские клетки» (никаких клеток здесь не было и в помине). Ом следовал за ним — они направлялись к западной стороне Пятой улицы. Ему вспомнилась вдруг Пантея Сник и то, что квартира ее находилась как раз здесь. Наверняка слоняется сейчас в этом районе и ищет его. У органиков Пятницы, видимо, хватило времени на то, чтобы пропустить идентификационную звезду Реппа через банк данных и передать полученную информацию в Субботу. Если даже в Пятницу сделать это не успели, в Субботу уж точно сотворят.

Значит, возможны два варианта. Первый: Субботние органики станут разыскивать некоего дэйбрейкера, внешне напоминающего его, считая его обычным нарушителем. Второй: органики вполне могли догадаться сопоставить идентификационные данные Реппа с близкими к ним данными из других дней. Это требовало получения специального разрешения от Северо-Американского Высшего Совета Органиков Субботы. Времени на это у них было достаточно. Не исключено, что ищейкам известны все обстоятельства, и они разыскивают именно его.

Если это так, что ему делать? Что запланировал для него Совет иммеров?

Мадж под сенью деревьев двигался на север пс Пятой Авеню. Ом, следовавший в нескольких шагах за ним, остановился. Здание слева было одним из самых старых, построенных еще до начала помешательства на домах в форме кораблей. В нем, по крайней мере в Субботу, собирались ортодоксальные евреи, превратившие гимнастический зал в синагогу и поклонявшиеся своему богу среди запахов потных носков и рубах. Из окна второго этажа выглядывал мужчина. Сомнений не было. Это — Янкев Гриль.

Его сильное, привлекательное лицо возникло лишь на какую-то минуту. Выражение его лица успело едва заметно измениться. Но Ом не сумел разгадать эту мгновенную перемену. Что это? Неужто Гриль узнал его, но не показал виду? Не его, Чарли Ома, но его — Джима Дунски, который хоть и недолго, но все-таки постоял у стола на Площади Вашингтона, наблюдая за игрой Гриля? Или Гриль просто принял Ома за органика, не оставляющего его своим вниманием?

Как бы там ни было, но Гриль в любом случае сильно рискует, находясь в этом здании. Здесь органики будут рыскать в первую очередь. Или Гриль перебрался сюда уже после того, как они прочесали дом? А может быть, он просто заглянул, чтобы принять участие в религиозных обрядах?

Боб Тингл, имевший постоянный доступ к банку данных, установил, что всего, во всех семи днях, имеется около полумиллиона ортодоксальных евреев и еще два миллиона, принадлежащих к реформаторской церкви. Остальные евреи ассимилировались, растворились в обществе иноверцев. У самого Ома прабабушка была еврейкой, хотя и она считала себя еврейкой скорее из вежливости и почтения к родителям. Религиозные каноны были ей чужды.

Правительство так и не выработало по отношению к евреям никакой определенной политики. Оно провозгласило терпимость ко всем религиям, хотя все-таки пыталось протащить некую скрытую форму преследования евреев. Так, считалось противозаконным, если родители занимались организацией браков своих детей или в какой-либо форме принуждали их вступать в брак только с представителями своей веры. Поскольку было запрещено объявлять превосходство любой группы населения над другими по религиозным мотивам, евреям не позволялось устно или письменно утверждать, что они нация «избранная Богом». Это считалось антиобщественным и не способствующим установлению справедливости. Ортодоксальные евреи-мужчины обязывались изъять из своей утренней молитвы благодарение Богу за то, что они не родились женщинами. Подобные мысли считались еще в большей степени антиобщественными и несправедливыми.

Все священные, чтимые евреями писания по закону были доступны только в записях, которые прошли предварительную цензуру. В ходе нее тексты снабжались комментариями, сделанными представителями Бюро Религиозной Свободы.

По аналогичным причинам христианам запрещалось заявлять, что Иисус является сыном Божьим в каком-нибудь ином толковании, кроме как «все люди — дети Бога» (которого, кстати, по утверждению правительства, вовсе не существовало). Новый Завет также прошел цензуру, его слегка подправили и снабдили обильными и многословными комментариями.

24

Тринадцатиэтажное здание Башни Эволюции формой своей напоминало штопор. Ярко-зеленый витой желоб, составляющий его внешний фасад, призван был олицетворять развитие жизни, которая по спирали поднимается ко все более высокой стадии эволюции. Наверху здания возвышались статуи мужчины и женщины, держащих в поднятых над головой руках ребенка. Руки ребенка также взывали к небу, словно он старался что-то схватить в вышине.

Чарльз Ом последовал за Маджем в ярко освещенный холл и встал за ним в какую-то очередь. От нечего делать он принялся осматривать округлый зал. Через пластиковые стены проступали облака кипящей густой жидкости и голографические образы грозовых туч в сопровождении врезающейся в воду молнии. Композиция эта изображала первичную жидкую субстанцию, океаны Земли, в которых миллиарды лет тому назад зарождалась жизнь. Бесконечные экраны представляли появление первых ее форм, возникавших в причудливом и диком сплетении молний и сгустков кислорода, плавающих в плотном «бульоне». Это примитивное и роскошное насилие и положило начало самым простым проявлениям жизни.

Чарли понятия не имел, для чего понадобилось Маджу вставать в очередь, образованную туристами, но тот, видимо, понимал, что делал. Он быстро и настойчиво продвигался вперед, выражая по этому поводу очевидную радость. В холле сновали и толпились туристы буквально со всего мира — шум голосов, хоть и не оглушал, но очень раздражал.

Наконец Чарли добрался до устройства для кредитных карточек, закрепленного на столике у входа в беседку; беседку образовывали стойки, соединенные цепями. Ом вставил в традиционную прорезь кончик идентификационной звезды, увидел на дисплее ПРИНЯТО и прошел в беседку. Мадж, поднявшись на эскалаторе, оказался на втором этаже. Зажатый между мужчиной впереди него и женщиной сзади, Чарли медленно поднимался по ступеням. Мадж уже поджидал его на площадке.

Чарли обвел взглядом интерьер: огромная, почти пустая чаша, возвышающаяся на двенадцать этажей вверх. Уже не менее дюжины раз побывав здесь, Чарли наблюдал эту картину и все-таки сейчас испытывал необъяснимое благоговение. Экспозиции были развернуты в высоких и широких нишах в стене, которые в шахматном порядке тянулись вверх. Посетители поднимались по винтовым эскалаторам, которые, опоясывая стену, текли, соседствуя с морскими видами и прекрасными ландшафтами, изобилующими рыбами, птицами и растениями, характерными для той или иной геологической эпохи. Стоя на эскалаторе и устремляясь все выше, люди путешествовали от докембрийской эпохи, когда преобладали растения и животные с мягкой тканью, к собственно кембрию — периоду, когда появились беспозвоночные морские существа первой палеозойской эры. Дальше, двигаясь вверх по диагонали; зрители проходили через ордовикскую систему — время появления первых простейших рыб. Затем следовали эры мезозоя и кайнозоя, где туристы от души могли поохать и поахать, наблюдая за выполненными в натуральную величину роботами-динозаврами. Заканчивалась экскурсия почти под самым куполом, где основу экспозиции составляли фигуры людей Новой Эры. Здесь туристы, оказавшись в очередной нише, пересаживались в лифт, который возвращал их в вестибюль. По пути, раскручиваясь по спирали: они имели возможность остановиться в одной из ниш и еще раз удовлетворить свою любознательность.

Мадж, однако, не воспользовался эскалатором, а, повернувшись в другую сторону, прошел по коридору в небольшой холл. Проследовав мимо двух стоявших там мужчин, Мадж кивнул им. Видимо, это был сигнал к тому, что и Ома нужно пропустить. Холл оказался совсем небольшим, не более десяти футов в длину, и заканчивался широким экраном, на котором был представлен монтаж из изображений некоторых форм жизни в основной экспозиции. Мадж произнес что-то, но Ом еще не успел подойти к нему настолько близко, чтобы расслышать. Экран перед Омом пополз вверх и спрятался за потолком, а из-за спины Ома из проема в потолке появятся другой — в ширину холла. На какой-то момент Мадж и Ом оказались словно в тесном ящике.

Мадж вошел через открывшийся после поднятия экрана вход в кабину лифта. Он жестом пригласил Ома последовать за ним. Ом вошел в лифт.

— Вверх, — сказал Мадж.

Дверь закрылась, и лифт плавно устремился вверх. Судя по тому, что номера этажей нигде и никак обозначены не были, лифт ходил только на один-единственный этаж. Когда лифт остановился, Мадж, встав за спиной Ома, легко подтолкнул его к выходу. Чарли не понравилось, что Мадж, который все время находился перед его глазами, теперь вдруг оказался позади него. Он, правда, вряд ли смог что-нибудь поделать с этим, да и были ли причины беспокоиться?

Вышли они в большую, с низко нависшим потолком комнату, с невключенными экранами на стенах; пол устилал толстый, явно дорогой ковер. Мадж попросил Ома пройти дальше, и тот проследовал к единственной в комнате двери, выходящей на западную сторону. Перед ним открылся искривленный проход, что-то около десяти футов в ширину; на полу, как и в холле, покоился толстенный ковер, а стены сплошь покрывали безжизненные экраны. По пути Чарльз заметил на правой стороне несколько закрытых дверей — еще комнаты, по всей видимости, пустующие. Их обитателем могла быть лишь весьма знатная персона.

Пройдя по извилистому коридору около трехсот футов, они остановились в конце его перед массивной дверью. Мадж вставил идентификационную звезду в замочную скважину. Еще через несколько секунд голос, прозвучавший изнутри, предложил им войти. Мадж снова отступил за спину Ома и велел ему входить. Ом потянул дверь на себя и переступил порог. Он очутился в большой передней, уставленной весьма комфортабельными на вид креслами и диванчиками. Очевидно, он должен был пройти в следующую комнату. Ом открыл дверь и оказался в очень просторной и светлой гостиной. Из окон открывался вид на реку Гудзон, за которой простирался лес, покрывающий, насколько хватало глаз, прилегающую часть штата Нью-Джерси. Комната была элегантно и умеренно обставлена. На стене, разделенные включенными экранами, висели картины, выполненные в древнекитайском стиле. «Интересно, оригиналы или копии»? — подумал Ом. Вся обстановка также определенно была выдержана в китайской манере. Один из предметов особенно привлек его внимание — большая, бронзовая статуя Будды, упрятанная в нишу в стене.

Мужчина, сидящий в кресле в дальнем углу комнаты, рядом с окном, был одет в ярко-красную пижаму, домашние тапочки и зеленую утреннюю рубаху. Это был крупный, смуглый человек. Лицо его покрывали рельефные складки, большой нос напоминал ястребиный клюв. Портрет дополняли тяжелые брови и массивный подбородок. Чарли чувствовал в нем что-то давно знакомое, однако только подойдя к нему достаточно близко, он все понял. Уберите старческие складки наполовину, измените голубой цвет глаз на коричневый. И человек этот станет похож на Джефа Кэрда… на Отца Тома Зурвана… на него самого.

— Вы можете остановиться здесь, — сказал Мадж, очевидно, под словом «можете» понимая «должны».

Ом подчинился, и Мадж добавил:

— Я возьму вашу сумку.

Ом неохотно протянул ему сумку. Он намеревался посмотреть, куда Мадж положит ее, но в этот момент хозяин комнаты поднялся с кресла и, едва заметно кивнув, пожал ему руку. Подобное приветствие практиковали во Вторник, из чего Чарли сделал вывод, что мужчина является гражданином этого дня. Правда, подобное поведение могло означать и другое: возможно, мужчина хотел продемонстрировать, что ему известно, кем на самом деле является Ом. Впрочем, эти моменты вполне могли дружно сочетаться.

— Добро пожаловать, внучок, — улыбаясь, сказал мужчина.

— Внучок? — удивился Ом, уставившись на него и чувствуя, как кровь стучит в его висках.

— Ты мой прапраправнук как по отцовской, так и по материнской линии.

Ом, хоть и удивился несказанно, все же довольно быстро взял себя в руки. Вспомнив, что так и не ответил на формальное приветствие, он сделал это.

— Вы застали меня врасплох, — сказал он.

Это было действительно так. Единственный в мире человек мог быть его прапрапрадедушкой. Но ведь он давно уже умер.

По крайней мере такова была информация, заложенная в раздел статистики рождений и смертей Всемирного Банка данных. С другой стороны, Ом, как никто другой, хорошо знал о том, что в Банке полно всякого рода вымышленных фактов.

— Врасплох? — спросил мужчина, жестом приглашая Ома сесть, но тот, как и полагалось, подождал, пока старший по возрасту не сделает это первым. Мадж стоял позади него, рядом со столом. Сумка Ома, по-прежнему закрытая, лежала на столе. Можно не сомневаться, что по ее весу Мадж уже догадался о наличии оружия.

Ом пробежал глазами по экранам, на которых отображались экспонаты Башни.

Ом сел и, твердо глядя в глаза мужчины, сказал:

— Ну хорошо, не врасплох. Я просто удивился, признаюсь. Я и понятия не имел… нам всем говорили, что основатель движения погиб в лаборатории в результате несчастного случая.

— Да, да. Был взрыв, тело разорвало на куски. Но остались мои клетки. Не составило особого труда вырастить из них кожу, органы и кости, даже руки с моими отпечатками пальцев. При взрыве уцелел один зрачок. В общем, меня, конечно, сконструировали заново.

— Но ваши знакомые, небось, удивились, отчего это вы вдруг так помолодели, — заметил Ом. В конце концов вам пришлось инсценировать свою смерть, а затем начать все снова с другой идентификацией?

Джильберт Чинг Иммерман кивнул.

— Я не живу в этой стране постоянно. Надеюсь, это не огорчает вас. Кроме того, возможно, вам также известно, что Воскресенье не является официально тем днем, в котором мне предоставлено гражданство. Я прилетел сюда, чтобы разобраться с той кутерьмой, которая тут возникла.

«Каково бы ни было сейчас имя Иммермана, несомненно он принадлежал к числу самых высокопоставленных чиновников, — подумал Ом. — Наверняка, является членом Всемирного Совета. Только человек подобного ранга и влияния мог иметь, личную квартиру, да еще такую большую, которой он к тому же почти не пользовался. И лишь очень высокопоставленное лицо могло обладать правом переходить изо дня в день, когда сочтет необходимым. Интересно, какова его легенда? Впрочем, имеет ли это значение. Главное, что Иммерман здесь, рядом».

— Дедушка, — сказал Ом и остановился. — Можно мне вас так называть?

— Мне бы этого хотелось, — ответил Иммерман. — Никто еще так ко мне не обращался. Я вынужден был лишать себя удовольствия общаться с собственными внуками. Правда, благодаря этому, я, конечно, смог избежать подчас весьма болезненных и разочаровывающих неприятностей, которые сопутствуют удовольствию иметь внуков. Да, да, несомненно, ты можешь называть меня дедушкой.

Он умолк и улыбнулся.

— Но как мне-то обращаться к тебе?

— Что?.. — удивился Ом. — А! Понимаю. Сегодня ведь Суббота. Пожалуйста, зовите меня Чарли.

Иммерман слегка потряс головой, а затем сделал жест рукой. Рядом с Омом возник Мадж.

— Да, сэр.

— Не принесешь ли нам чайку? Наш гость, наверно, проголодался. Не хочешь ли перекусить, Чарли?

— Немного протеинового печенья, думаю, не помешает, — ответил Ом. — У меня сегодня был очень легкий завтрак.

— Не сомневался, что ты не откажешься, — произнес Иммерман. — Тот образ жизни, который ты ведешь… я говорю о сегодня. Ты удивляешь меня, Чарли. Не тем, что ты стал дэйбрейкером по указанию Совета иммеров, а уникальностью исполнения тобой ролей. Тем проникновением, с которым ты входишь в эти роли… в эти личности, скорее. Мне кажется, что каждый день ты действительно становишься другим человеком. В некотором смысле это вызывает восхищение. Хотя с другой стороны — весьма опасно.

«Вот мы и приближаемся к самой сути, — подумал Ом. — Вот причина, по которой я здесь. Тут речь не о том, чтобы воссоединилась наша семья».

— Позвольте мне немного пройтись, пока не принесут чай с печеньем? — проговорил Чарли. — Я сегодня не делал обычных упражнений и чувствую себя заторможенным. Когда играют мышцы и легко бежит кровь по жилам, думается как-то лучше.

— Будь моим гостем.

Чувствуя некоторую неловкость, Чарли поднялся и принялся ходить взад-вперед по комнате. Ом остановился у входа, затем пошел назад, всего в нескольких футах от Иммермана вновь повернул — и опять к двери. Старик — вряд ли его можно было назвать стариком: выглядел он всего лет на пять старше своего внука — сидел, сложив руки на груди, и наблюдал за ним, едва заметно улыбаясь. Прохаживаясь таким образом, Чарли заметил огромного сиамского кота, появившегося в дверях. Кот остановился, внимательно посмотрел на Чарли своими невероятно голубыми глазами, а затем потрусил к Иммерману и прыгнул к нему на колени. Старик принялся нежно поглаживать его, и кот от удовольствия выгнул спину.

— Минг — мой любимец, — негромко проговорил Иммерман. — Минг Безжалостный. Сомневаюсь, чтобы ты знал, в честь кого я так его назвал. Ему почти столько же лет, как мне. Если считать в обгодах. Время от времени я сажаю его в стоунер.

Чарли отвел взор от экранов на стене, хотя в одном из них он увидел нечто привлекшее его внимание.

— Но даже и при этом Мингу наверняка дают эликсир. Иначе он не прожил бы так долго. Не так ли?

— Да, — подтвердил Иммерман. — Только… это не эликсир. Я использую некую биологическую форму — исходную форму жизни, хоть и получаем мы ее искусственным путем. Это средство прочищает артерии и делает множество других полезных вещей. Частично оно даже подавляет те вещества, которые вызывают старение клеток. Давно пытаюсь раскрыть секрет его действия, но пока не удается.

Ом не слишком обрадовался подобным признаниям. Судя по всему, это означало, что дедушку совершенно не волновало, что станет известно внуку. Неужели уже все решено, и Чарли Ом просто не сможет передать кому-либо то, что ему рассказывают. Но способен ли человек быть столь жестоким и бездушным, чтобы лишить себя и всю семью ее неотъемлемой части, лишить своей плоти и крови? Ответ не вызывал сомнений — этот человек не остановится ни перед чем. Семья иммеров существует так долго потому, что ее лидеры всегда оказывались трезвомыслящими и логичными людьми. Возможно, Иммерману и не доставляет радости необходимость расстаться с собственным внуком, но, если надо, он пойдет на все. Прежде всего семья в целом — а отдельные ее члены — это уже потом.

— Я тоже размышлял об этом, — сказал Чарли. В кромешной тьме в его голове, казалось, приоткрылся маленький просвет, сквозь которым на какое-то мгновение промелькнул яркий свет. Что это? Уайт Репп? Казалось, Репп что-то сообщил ему. Неожиданно он понял нечто и поспешил произнести это вслух, прежде нем снизошедшее вновь исчезнет в темноте. — Минг Безжалостный, — сказал он. — Это персонаж одной из древних книг и многосерийного фильма. Главный отрицательный герой древней юмористической книги. Флэш Гордон. Кажется, так звали персонажа серии фильмов.

Иммерман немного удивленно посмотрел на него и улыбнулся.

— Действие происходит в двадцатом веке нашей эры. Не думал, что кто-то — кроме, может быть, нескольких ученых, помнит об этом. Кажется, внучок, я тебя недооценивал.

— Я ведь не только Чарли Ом, бармен, пьяница и разгильдяй-вииди.

— Знаю, знаю.

— Полагаю, вам все обо мне известно, — заметил Чарли. — Надеюсь, вы действительно хорошо меня знаете, понимаете меня. Тогда вам, наверно, ясно, что никакой опасности… для иммеров я не представляю.

Иммерман улыбнулся, словно он был действительно по-настоящему доволен.

— Значит, ты отчетливо понимаешь, зачем я тебя пригласил сюда. Хорошо.

«Для меня-то, может быть, и не очень хорошо», — подумал Чарли.

Он собирался сказать что-то, но одно лицо, крупным планом возникшее на экране, казалось, целиком поглотило его внимание. Он задрожал. Нет, этого лица здесь быть не могло. Ом отвел взгляд, но затем голова его снова повернулась, словно зажатая механической силой. Да, оно было там.

Экран показывал большую нишу недалеко от вершины Башни. В ней были установлены фигуры из прошлого — ВЫМЕРШИЕ ВИДЫ HOMO SAPIENS. Лицо, притянувшее внимание Чарли, словно пень, неуклюже торчащий на мелководье и вдруг врезавшийся в дно лодчонки, угрожая распороть ей днище и предать воде всех пассажиров, принадлежало одной из фигур композиции. Группа эта воплощала семнадцатое столетие и представляла Короля с Королевой и их окружение — королевский двор. Судя по одежде, это были времена бурной жизни — период трех мушкетеров. Король, наверно, Луи XIII, а королева — Анна Австрийская. Фигура с лисьим лицом, одетая в красную кардинальскую мантию, — не кто иной, как Ришелье.

Он изо всех сил старался унять дрожь, пользуясь одним из методов, который множество раз выручал его в самых неловких ситуациях. Он мысленно представил себе короля, королеву, весь двор и то пугающее его лицо вместе, так, чтобы оно просто стало частью общей картины. Силой воображения он сжал всю эту сцену, скатал ее в шарик и вытолкнул его из своего разума через затылок.

Не сработало. Ом не мог ничего поделать с собой: лицо — злополучное лицо — притягивало взгляд.

Стараясь изобразить улыбку, будто он думал о чем-то очень приятном, Ом вернулся к креслу и сел. Композиция находилась за его спиной. Теперь он не мог увидеть ее, не повернувшись направо почти на 180 градусов. Нет, он этого не сделает, ведь тогда Иммерман узнает, что он видел это лицо и узнал его.

25

— Это очень интересно, — произнес он твердо. — Я хочу сказать… довольно странно. Для меня это просто загадка. Почему средство, замедляющее старение — эта форма жизни, о которой вы говорите, — почему она не обнаруживается в крови при анализе?

Сейчас эта проблема, естественно, занимала его очень мало. Но приходилось как-то поддерживать разговор, а уж затем, если удастся, незаметно перевести его на ту тему, одна мысль о которой заставляла стучать его сердце.

— Она находится в бездействии, — сказал Иммерман. — Достаточно ввести всего один организм этой формы. Он дремлет, приклеившись к стенке кровяного сосуда. Затем по прошествии заранее запрограммированного интервала времени, этот организм расщепляется, и возникшие в результате миллионы клеток делают свое дело. Затем все они, кроме одной, погибают, и она ожидает, пока не приходит ее время снова вступить в дело. Тогда происходит еще одно расщепление. С точки зрения вероятности шансы на то, что анализ крови будет взят, когда клетки в крови активны, очень и очень малы. И все-таки четыре раза форма был обнаружена. Медики зарегистрировали это явление и считают его загадочным и, очевидно, непатогенным.

Мадж принес чай с печеньем. После того, как он вернулся к столу, на котором лежала сумка Чарли, Иммерман принялся потягивать чай.

— Очень хорошо, — заметил он. — Но мне почему-то кажется, что ты с большим удовольствием выпил бы сейчас чего-нибудь покрепче. Правда ведь?

— В обычных обстоятельствах — конечно, — холодно заметил Ом. — Но сейчас я чувствую себя не совсем в своей тарелке. Такое потрясение…

Иммерман взглянул на него поверх чашки.

— Ты не совсем в себе? Кто же ты тогда?

— У меня нет проблем насчет моей личности.

— Надеюсь, что так. Поступила информация, что ты проявляешь признаки эмоциональной неустойчивости.

— Это ложь! Кто подавал отчеты? Не тот ли человек, что хотел убить Сник?

— Не имеет значения. Мне лично не кажется, что ты естественно нестабилен. По крайней мере, не больше, чем большинство людей. Ты даже вполне достоин похвалы за то, как вел себя в деле с Кастором. И все-таки…

Иммерман отхлебнул чая.

— Да? — Ом поднес чашку ко рту. Рука его не дрожала, и потому он ощутил еще большую уверенность.

Иммерман поставил чашку и сказал:

— Эта женщина… Сник… о ней уже позаботились.

Ому оставалось только надеяться, что дрожь, пробежавшая по его телу призвуке этих слов, осталась незамеченной. Голубые глаза напротив пристально следили за ним, пытаясь определить, какова его реакция на эту новость.

— Сник. Уже? — Ом заставил себя улыбнуться.

— Да, сегодня утром. Рано или поздно, ее отсутствие, конечно, вызовет переполох. Но сегодняшние органики даже не подозревают об ее исчезновении. Она — довольно-таки независимый агент и не должна связываться с ними в определенные моменты по какому-то графику. Может случиться так, что до Воскресенья ее никто не хватится. Она должна сообщить о себе в том дне, где живет. Но…

— Ее ведь не убили, правда?

Иммерман вздернул брови:

— Мне говорили, что ты возражал против ее убийства. Очень рад подобному проявлению гуманности с твоей стороны, внучок мой, но благополучие семьи — прежде всего. Всегда и в любой ситуации. Мы не прибегаем к убийству до тех пор, пока оно не становится абсолютно неизбежным. Пока еще подобной ситуации не было. Если бы Гархар убил Сник, я обязательно проследил бы за тем, чтобы он был наказан.

— Гархар?

— Тот человек, которого ты… Нет не ты. Это был Дунски.

— Конечно, — сказал Ом. — Я знаю. Гархар. Дунски называл его Длинным.

— Раз ты не забыл об этом, ты должен помнить и то, что был Дунски.

— Всего лишь несколько основных моментов о нем, — сказал Ом.

Иммерман, улыбнувшись, тряхнул головой:

— Ты — уникальное явление. Когда-нибудь…

Он оборвал свою мысль на полуслове и отхлебнул чая. Затем, внимательно взглянул на Чарли.

— Тебя эта Сник лично интересует как женщина? Я правильно понял?

— Почему вы спрашиваете об этом?

— Ответь на мой вопрос.

— Конечно, нет. Вы, дедушка, говорите сейчас с Чарли Омом. Насколько мне известно, единственным, кто видел ее, были Тингл и Дунски. Я не знаю, что они чувствовали к ней. Сомневаюсь, что они испытывали к ней физическое влечение, если вы это имеете в виду. Между прочим, она была весьма опасна для них.

Всей правды он, конечно же, сказать не мог. Беспрестанное давление, которое он испытывал эти несколько последних дней, хоть и не разбили стены, отделяющие друг от друга разные его я, все-таки проделали в них брешь. Воспоминания Кэрда, Тингла, Дунски и Реппа не были его собственными; они казались ему чем-то вторичным, вроде подержанной одежды. А самые живые и яркие из них связаны были с теми людьми и событиями, которые несли в себе наибольшую угрозу для его двойников. В то же время он смутно ощущал некий намек, неуловимый след влечения к Сник; это Тингл и Дунски — только они могли как-то передать ему эти чувства.

Он вряд ли смог бы объяснить, откуда ему известно, что Гархар и есть тот человек, которого Дунски называл Длинным, он сомневался даже в том, что при встрече узнал бы и саму Сник.

— Очень жаль, — сказал Иммерман, — что личность Уайта Реппа раскрыта. У нас уже есть замена ему. Мы можем ввести соответствующую информацию в банк данных и готовы организовать все, что с этим связано. Но не будет ли лучше, если вы все семеро исчезнете одновременно, а потом появитесь под другими легендами, в виде других личностных ролей. Честно говоря, я не знаю. Какой-нибудь Шерлок Холме из органиков вполне может провести массированное и детальное изучение всей информации банка данных в той части, в которой она относится к тебе, а затем сопоставить полученные сведения. Тебя обнаружат, подвергнут допросу с использованием тумана истины. Тогда ты расскажешь все, что у тебя на уме и…

Ом взглянул прямо в глаза Иммерману.

— Вы хотите убедить меня в том, что с точки зрения логики существует только один вариант действий? Меня нужно принести в жертву? Посадить в стоунер, а затем спрятать где-нибудь до лучших времен? Вероятно, очень надолго? Может быть, вообще меня не следует никогда дестоунировать?

— Подумай о том, что ты только что сказал, — вставил Иммерман. Он сделал еще глоток чая и снова наполнил чашку.

— Вы этого не сделаете. Если вы собирались убить меня, то не стали бы возиться, доставлять меня сюда для выяснения всех подробностей. Вы просто схватили бы меня, посадили в стоунер, а затем припрятали.

— Прекрасно! Мои дети никогда не были дураками. По крайней мере, не все.

Чарли Ом вовсе не чувствовал себя родственником Иммермана. Глядя на него, он испытывал те же чувства, которые, вероятно, посещают юношу, рассматривающего фотографию своего незнакомого деда. Он понимал, что является продолжением его плоти и крови, но никогда не испытывал с его стороны проявления любви и заботы — того, что рождает ответную любовь внука. Он был почитаем как основатель движения иммеров, внушал благоговение и уважение. Но любил ли он старика, ощущал ли своим дедом в полном смысле этого слова? Нет.

— Что тогда я должен делать?

— Позабыть обо всех своих ролях. Придется спрятаться за новой личностью. Она ограничится только одним днем. Тебе более не придется быть дэйбрейкером… В чем дело?

— Мы… они… умрут! — воскликнул Чарли.

— Бог мой, сынок, держи себя в руках! У тебя такой вид, будто ты только что узнал о смерти лучшего друга.

Иммерман замолчал и внимательно посмотрел на Чарли. Затем он продолжил:

— Понимаю, в некотором смысле — даже хуже.

Покусывая губы, он пронзительным взглядом сверлил пространство за спиной Чарли, словно стараясь заглянуть в будущее.

— Я не знал, что ты зашел… так далеко. Возможно…

— Возможно что? — спросил Чарли.

Иммерман вздохнул.

— У час на это совсем немного времени. Почти ничего не осталось. Я не имею возможности лично следить за тем, как ты вживаешься в новый образ. Это будет настоящая, подлинная личность, а не просто роль, согласен?

— Со мной будет все в порядке, — ответил Чарли. — Было действительно такое потрясение. Наверно, слишком сильно я вжился в эти свои роли. Я не останавливаюсь на полпути. Я делаю дело надлежащим образом или не делаю вообще. Я справлюсь. Кроме прочего, я умею хорошо приспосабливаться. Много ли вы знаете людей, способных так быстро и плавно переключаться с одного образа на другой? Многие ли смогли бы так легко справиться сразу с семью ролями? Какие проблемы? Мне и восьмая по плечу. На самом деле я ищу новую легенду. Я устал от этой семерки.

Не зашел ли он слишком далеко, стараясь убедить Иммермана в своей способности справиться с новым заданием?

В голове его как будто звучало несколько голосов одновременно. «Я не хочу умирать!» — в один голос кричали его двойники, да так громко, что Чарли всерьез испугался, не услышит ли их Иммерман. Опасаться, естественно, было нечего, но впечатление у него создалось такое, будто комната буквально звенит от их голосов.

— Ты сейчас вернешься к себе на работу, — сказал Иммерман. — Как я уже говорил, один из наших друзей устроил так, что твое отсутствие будет легко объяснить. Имя этого друга — Аманда Траш. Прошу не забыть. Она сказала там, что ты упал в душе, ушиб спину и немного задержишься. Понял? Прекрасно. Я хочу, чтобы ты познакомился со своей новой личностью и убедился в том, что она действительно хорошо продумана. Ты станешь иммигрантом, мои люди позаботятся о том, чтобы в банке данных все было оформлено как следует. Мадж придет к тебе домой вечером, после работы будь дома. Ты скажешь ему, кем хочешь быть. Затем он примет необходимые меры и оставит сообщение для своего Воскресного коллеги. Этот коллега вступит с тобой в контакт. У тебя будет еще один последний день, который ты проживешь в старой роли, — Воскресенье. Если, конечно, не возникнут обстоятельства, которые этому помешают.

Чарли ожидал, что теперь старик отпустит его, но дед, уставившись в одну точку куда-то за его спиной молчал, покусывая губу. Чарли ждал. Сиамский кот тоже вперился в него, довольно громко мурлыкая — Иммерман левой рукой нежно поглаживал ему спину. «Тоже левша, — подумал Чарли, — наверно, я это от него унаследовал. Сразу с обеих сторон».

Минг, несомненно довольный проявлением хозяйской ласки, тем не менее поднялся и, потянувшись, спрыгнул с колен Иммермана. Затем он медленно вышел из комнаты, явно направляясь пс одному из тех таинственных дел, которыми занимаются коты когда их нет дома. Иммерман с любовью посмотрел на него.

— Коты прямо как люди. Во многих аспектах их поведение вполне предсказуемо, но всякий раз, как только ты начинаешь думать, что постиг все премудрости их характера, они выкидывают нечто такое, что предвидеть было совершенно невозможно. Мне нравится думать, что это проявление свободного духа. Мне кажется, — он взглянул на Чарли, — ты не совсем уразумел, о чем речь, что мы пытаемся сделать. Может быть, когда я все объясню, ты не будешь столь страстно сопротивляться пониманию того, что для достижения наших целей время от времени приходится прибегать к насилию.

Ом напряженно заерзал в кресле.

— Родители мне это совершенно четко объяснили.

— Это было очень давно, — сказал Иммерман. — К тому же твой случай совершенно особенный. Поскольку ты живешь в горизонтальном календаре, переходя изо дня в день и каждый раз становясь совершенно другим, новым человеком, ты постепенно утерял свежесть восприятия необычности того положения, в котором находимся все мы, иммеры. Каждая из тех личностей, роли которых ты сыграл, все они старались как можно сильнее подавить воспоминания и свои связи с другими ролями, с образами других дней. Но это отделение всегда было ограниченным и весьма условным — ведь тебе все время приходилось перевоплощаться из одного образа в другой, заметать следы. К тому же время от времени обстоятельства заставляли тебя ощущать, что ты не один, что ты расслоился и сроднился со всеми семью своими двойниками. Хотя и нечасто, но тебе все же приходилось иногда передавать сообщения из одного дня в другой. В последнее время, однако, тебе часто напоминали о том, что ты больше чем просто один человек. Обстоятельства встряхнули тебя, устроили тебе заваруху. Теперь под угрозой каждый из твоих я, все твои полуобразы сталкиваются друг с другом.

— Это все временно, — вставил Чарли. — Я приведу себя в порядок. Со мной все будет хорошо.

— Ты хотел сказать «_с _н_а_м_и_», не так ли? — слегка улыбаясь заметил Иммерман. Сложив руки на коленях, он подался вперед. Пальцы левой руки скользили взад-вперед по ноге, словно он поглаживал спину невидимого кота. — Понимаешь ли, Джеф, то есть я хотел сказать, Чарли, ты — не единственный дэйбрейкер среди нас в больших городах Западного полушария, есть еще по крайней мере дюжина, да еще несколько в Китае. Но ни один из них не вжился в свои роли так глубоко. Никто не _о_т_о_ж_д_е_с_т_в_л_я_л себя с теми личностями, облик которых принял. Все они — просто хорошие актеры. Ты же в своем роде уникален, что-то вроде супердэйбрейкера.

— Я никогда не верил в полумеры, — сказал Чарли.

Иммерман улыбнулся и сплетя пальцы откинулся назад.

— Очень хорошо. Настоящий Иммерман. Но такой же напор и энтузиазм, какой ты проявляешь в своих образах, необходим и в другой твоей роли.

— Вы о чем? — после долгого молчания спросил Ом.

Иммерман почти вонзился в Ома.

— Быть настоящим иммером!

Голова Ома от неожиданности резко откинулась назад, будто кто-то невидимый попытался ткнуть его пальцем в глаз.

— Но я… им и являюсь! — воскликнул он.

Дедушка снова сложил руки вместе, словно отбивая пальцами левой руки по правой ладони условную мелодию.

— Недостаточно. Ты проявил очевидные колебания в следовании приказам. Ты позволил своим чувствам, присущему тебе неприятию насилия — что в другой ситуации безусловно могло бы вызвать восхищение — помешать выполнению твоих высших обязанностей.

— Мне кажется ясно, о чем идет речь, — сказал Чарли, — и все же я спрошу.

— Тебе было приказано сразу же после допроса Сник отправиться домой. Но несмотря на это, ты остался там, рядом с этим домом. Не сомневаюсь, что тебя занимало только одно — помешать убийству Сник. Тебя совершенно не заботило то, что, останься она в живых, мы все подверглись бы опасности. Кстати, сейчас мне кажется, что в той ситуации ее не стоило убивать. Благодаря твоему вмешательству так оно и обернулось.

— Так ее не убили? — спросил Ом.

— Нет. Она в безопасном месте. Но все еще далеко не кончено. Время от времени приходится делать то, что не вызывает у нас восторга. И мы делаем это, Чарли, делаем ради общего блага.

— И в чем же оно?

— Достижение для всех большей свободы, подлинной демократии. Мы стремимся к созданию такого общества, которое позволит избавиться от постоянного и плотного давления правительства. Ситуация и сейчас уже достаточно плоха, а если ничего не делать, то она станет значительно хуже. Долгое время считалось, что политика правительства оправдывает наши действия, как будто оно — единственное, что вызывает сопротивление иммеров.

Он сделал глоток чая. Чарли в нетерпении подался вперед.

— Я вместе с некоторыми моими коллегами сопротивлялся неподобающему и весьма постыдному предложению. И вот сейчас мы, кажется, проигрываем.

Значит, — подумал Чарли, — он все-таки входит во Всемирный Совет.

— Предложение состояло в том, чтобы каждому взрослому гражданину имплантировали микропередатчик, который будет порождать индивидуальный код. Спутники и наземные станции сумеют принимать этот сигнал, откуда бы и когда он не был передан, кроме периода пребывания в стоунере. Они хотели бы получать сигналы и от окаменевшего человека, но это невозможно. Это означает, что правительство сможет с точностью до нескольких дюймов определить местоположение любого человека и тотчас же идентифицировать его личность.

Чарли, ошеломленный, попытался мысленно раскачать себя, вывести из оцепенения.

— Но это же значит, что никто не сможет быть дэйбрейкером. Его же сразу обнаружат!

— Совершенно верно, — подтвердил Иммерман. — Однако если забыть твою личную проблему, остается самое главное — этот проект навсегда лишит всех граждан чувства собственного достоинства. Это решение превратит людей в ничтожества, приравняет их к цифровому коду. Мы этого не хотим. Даже то наблюдение, под которым мы находимся сегодня, представляется нам чрезмерным. Человечество значительно выиграет от того, что установится демократия со всеми ее преимуществами и издержками. Тут ничего не поделаешь: одно без другого получить нельзя.

Но это — далеко не единственная наша цель. Мы знаем, что на Земле гораздо больше пространства для жизни, чем утверждает наше правительство. Не жертвуя ни комфортом, ни благосостоянием, которыми мы сейчас обладаем, можно значительно увеличить численность населения. Процесс этот, конечно, должен носить постепенный характер. Радикал Ванг требует отменить все способы контроля рождаемости, но это явное сумасшествие. Знаешь о ком я говорю?

— У Ванга нет никаких шансов быть избранным, — кивнул Чарли. — Его ни в коем случае нельзя выбирать.

— В каждом из дней есть личности, похожие на него, — заметил Иммерман. — Все они, без сомнения, работают на правительство и выполняют его приказы.

— Что? — спросил Чарли, прислушиваясь.

— Ванг и ему подобные — это провокаторы, агенты правительства. Радикальные меры они предлагают только для того, чтобы обозлить население и представить самих себя в смешном свете. Они надеются, что благодаря этому более обстоятельные и разумные идеи общество отклонит. Общественность станет путать радикалов с умеренными. Людьми просто манипулируют в интересах правительства. Оно желает сохранить статус-кво.

— Ничего удивительного, — согласился Чарли.

— Мы собираемся установить такое правительство, которое не будет пользоваться столь недостойными и неэтичными методами.

Иммерман бросил взгляд на экран, показывающий время.

— Мы вовсе не собираемся действовать неосмотрительно и прибегнем к решительным насильственным мерам лишь тогда, когда для этого наступит подходящий момент. Мы работали очень настойчиво и не спеша, и вот теперь в высших правительственных эшелонах у нас есть свои люди. Ты удивился бы, узнав, насколько велика наша семья. Но чем больше она разрастается, тем больше вероятность быть обнаруженными. И чем реальнее подобная опасность, тем плотнее мы должны контролировать наших членов. К сожалению, это так.

«Именно под таким предлогом действует и правительство», — отметил про себя Чарли.

Иммерман поднялся. Чарли последовал его примеру.

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Мы будем ничуть не лучше того самого правительства, с которым сейчас боремся, а может быть, еще хуже. Не верь этому. Мы давно разрабатываем самую лучшую из возможных правительственных систем для нынешней стадии развития человечества. В один прекрасный день наш план будет обнародован. А пока запомни вот что. Еще Томас Джефферсон сказал, что самое лучшее правительство — то, которое меньше всего управляет. Тебя назвали в его честь. Ты знаешь об этом?

Чарли кивнул.

— Мне пора идти, — сказал Иммерман.

— Еще одно, — поспешил вставить Чарли. — Мне кажется, что существует единственная ситуация, в которой убийство оправдано. Это — самооборона.

— Да, но что такое самооборона? Разве она имеет только одно проявление?

— Меня этим не смутить, — ответил Чарли. — Моя этика более привержена сути, нежели словам. Я знаю, что правильно, а что нет.

— Весьма достойно уважения, — произнес старик. — Кстати, кто из вас это говорит?

Он был удивлен, когда дед подошел к нему и крепко обнял. Сжимая в объятиях Иммермана, Ом взглянул из-за его плеча на ту композицию семнадцатого века, которая еще раньше привлекла его внимание. Никаких сомнений не осталось. Он почувствовал прилив ненависти к Иммерману за все, что он сделал.

Направляясь к выходу, он подхватил свою сумку. Она оказалась теперь значительно легче, однако Чарли промолчал. Иммерман несомненно удивился бы желанию внука сохранить оружие в ситуации, когда никаких серьезных причин для этого не было.

Путешествие в обратную сторону почти полностью, с точностью до наоборот, повторило их поход к Иммерману. Правда, Ом не стал возвращаться в свою квартиру, а вместо этого отправился в Избар, где его встретил обычный шум, запах пива и спиртного. Он помахал в знак приветствия нескольким завсегдатаям разной стадии опьянения и прошел в кабинет управляющего. Получив мягкий нагоняй от босса (никакого сочувствия по поводу его ушибленной спины), Ом надел фартук и отправился за длинную овальную дубовую стойку бара, на которой стояли статуэтки трех святых-покровителей: Фернанд Пети, изобретатель «кровавой Мери», У.К.Филдс [Уильям Клод Филдс (1879–1946) — американский комический киноактер; снимался в амплуа мошенников] и сэр Джон Фальстаф [в пьесах У.Шекспира «Генрих IV» и «Виндзорские насмешницы» толстый, пристрастный к удовольствию и деньгам рыцарь]. Только половина посетителей относилась к числу местных вииди. Остальные — обитатели трущоб или агенты-органики, которые как всегда пытались поймать контрабандистов, выменивающих спиртное на различные товары.

Ома нельзя было признать вииди в полном смысле этого слова, поскольку он не удовлетворялся жизнью на минимальное пособие, выдаваемое правительством. Однако работа его не была связана с желанием заработать на какие-то дополнительные радости. Стоя за стойкой бара в рабочие часы и по другую ее сторону после них, он имел возможность много слышать. Иногда попадалась информация, весьма полезная для Совета иммеров.

Сегодняшний день отличался необычностью распорядка. Пил Ом очень мало и был целиком погружен в собственные мысли — несколько завсегдатаев даже подтрунивали над ним по этому поводу. Не сильно погрешив против истины, Ом ответил, что влюбился. Картина, представшая его взору на экране в комнате Иммермана, голоса, без умолку звучавшие внутри него, постоянные усилия сформировать по крупицам свою новую личность — все это стучало в его мозгу, словно мощные волны, бросающиеся на волнорез. Он едва дождался времени окончания работы и, быстро попрощавшись, отправился к себе на квартиру. Проглотив легкий ужин, он принялся расхаживать по комнате взад-вперед с таким ожесточением, словно хотел протереть ковер на полу, чтобы сквозь образовавшуюся дыру обнаружить ответы на волновавшие его вопросы. Остановился он только в 7:35 вечера, когда явился Мадж.

С хмурым выражением лица Мадж поведал ему весьма невеселые новости: Иммерман изменил свое решение о местопребывании Ома. Он считает, что будет лучше, если Чарли пройдет через стоунер и затем его отправят в Лос-Анджелес в грузовом контейнере. На следующей неделе в этот калифорнийский город ожидается прибытие десяти тысяч иммигрантов из Австралии и Папуа. Все будет сделано таким образом, что Ома занесут в их списки. Сегодня вечером Мадж и Ом вместе должны разработать новую легенду. Окончательно во всех подробностях Чарли должен доработать ее уже в Лос-Анджелесе.

Чарли сел, тяжело вздохнув.

— Возражать, видимо, бессмысленно?

— Конечно, — ответил Мадж. — Гетман Иммерман сказал, что вам следует покинуть Манхэттен.

— Когда?

— Завтра вечером. Один из наших агентов, работающих в Воскресенье, обо всем позаботится.

«А какие гарантии, что меня потом выведут из окаменения? — подумал Ом. — Логика ситуации требует, чтобы я исчез из числа живых, чтобы меня спрятали куда-нибудь, где меня невозможно будет обнаружить».

Мадж достал из сумки маленький кусочек ленты.

— Это набросок вашей новой личности, антропологические данные, основа биографии.

— Уже?

— Члены Совета поднаторели в подобных делах. У них, наверно, солидный запас. Несколько изменений — и готово. Вы должны все выучить сегодня вечером, а затем стереть. В нужное время вы получите новую информацию.

«Нужное время — это может быть никогда, — подумал Ом. — Или я слишком подозрителен?»

Ему хотелось выпить, но сейчас Чарли не мог себе этого позволить.

Мадж подошел к двери и обернулся. Вместо того, чтобы попрощаться и пожелать Чарли успеха, он сказал:

— Вы несомненно доставили нам массу хлопот. Надеюсь, что в Лос-Анджелесе все будет по-другому.

— Я вас тоже люблю, — рассмеялся Ом.

Мадж еще больше нахмурился и закрыл за собой дверь. Ом включил экраны, показывающие, что происходит в вестибюле и снаружи здания: он хотел убедиться, что Мадж не болтается где-то поблизости. Затем он отправился спать, приложат к вискам электроды «машины сна»; настроил и включил ее. Спал он глубоко и без сновидений. В 9:30 вечера его разбудит встроенный в аппарат будильник.

— Я вынужден сделать это… — пробормотал он. — Может быть, я не должен, не я просто вынужден.

26

Громкие голоса перешли в шепот возможно потому, что те, другие, надеялись, что они не умрут. Успокоение этой доли внутреннего душевного смятения позволило Ому сконцентрироваться. Сидя в кресле и поставив чашку с кофе на соседний столик, он давал команды экрану. Возникающие на нем по его велению фрагменты Башни Эволюции и прилегающих территорий сменялись один за другим. В 10:15 он приказал удалить все доказательства его интереса к этим схемам. Однако полной уверенности в том, что команда исполнится, у Чарли не было. Вполне возможно, что Департамент строительства и эксплуатации зданий предусмотрел нестираемые программы. Ну и что? Даже если это и так, все равно вероятность того, что кто-то обратит внимание на сделанные им запросы и решит идентифицировать личность любопытного, казалась не слишком великой.

Он покинул свою квартиру в 10:17 вечера и старался идти под прикрытием деревьев. Небо было безоблачным, и жара по сравнению с дневной заметно спала. Движения на улицах почти не наблюдалось, хотя тротуары заполняли жильцы соседних зданий. Люди возвращались домой из мест развлечений, аллей для игры в кегли или из многочисленных таверн. Пройдет пятнадцать минут и на улице уже почти никого не останется. Придется быть еще более осторожным, но ничего тут не поделаешь. Боязнь последствий и безрассудство никогда не идут рука об руку.

Он свернул на Западную Четырнадцатую улицу и прошел до северо-западного угла Башни Эволюции. Здесь, как обычно ночью в этом месте, из отверстия в тротуаре пробивалось продолговатое пятно света. Он посмотрел вниз и увидел стоявших там двух мужчин, одетых в униформу — голубые юбки Субботнего Гражданского Корпуса транспорта и снабжения. Он нажал кнопку «вверх» на подвижной цилиндрической машине рядом с ходом под землю. Платформа начала подниматься, и мужчины заметили его. Ом кивнул им, встал на платформу, едва она остановилась на уровне мостовой, и нажал кнопку «вниз». В двадцати футах ниже уровня мостовой платформа остановилась. Ом соскочил с нее.

— Ну, как дела?

Мужчины переглянулись, и один из них удивленно произнес:

— Хорошо! А что?

Ом кончиком пальца щелкнул по идентификационному диску на груди, словно желая подчеркнуть свой чин и высокие полномочия.

— Я должен расследовать судьбу одного груза. Ничего незаконного, просто произошло недоразумение.

Сейчас он столкнулся с первым препятствием, с первым запутанным перекрестком того лабиринта, который ему предстояло преодолеть. Если у рабочих возникнут подозрения и они поинтересуются его идентификационным знаком, придется изобретать какое-то объяснение. Однако рабочие не проявили к нему никакого интереса: уверенность Чарли была убедительной.

Он проследовал мимо них в туннель и скоро, завернув за угол, скрылся из вида. Ниже ограждения, по которому он шел, находилось еще несколько хорошо освещенных этажей-горизонтов, где по конвейерам в лифтах перевозили ящики обычных и окаменевших грузов. Перед ним открылась часть огромной подземной системы транспортировки товаров и продуктов, распределяемых компьютером автоматически из разгрузочных терминалов Башен Тринадцати Принципов. Каждый конвейер или эскалатор работал почти бесшумно, однако все вместе они издавали низкий мерный грохот далекого водопада.

Ом сел в служебный лифт и опустился на три этажа вниз. Оттуда по узкому помосту он пробрался к площадке, на которой были сосредоточены сразу несколько служебных кабин. Он выбрал лифт номер три и быстро поднялся в нем к экспонату N_147, ВЫМЕРШИЕ ВИДЫ HOMO SAPIENS. Пройдя через короткий, широкий, с высокими потолками коридор, он остановился у двери. В комнате за этой дверью его ждала еще одна трудная задачка. Внутри башни насчитывалось несколько сотен экранов, и все они включались на время, установленное для экскурсантов. Может быть, сейчас они еще работают? Вандализм и грабеж давно были практически полностью искоренены, и особенно редко эти виды преступлений встречались в общественных зданиях. Ом полагал, что включенные экраны и персонал, постоянно наблюдающий за посетителями, — не более чем анахронизм. И все же, нельзя исключить, что кто-то там все-таки и сейчас торчит в апартаментах Иммермана, следя за экспозицией по экранам дисплеев. Например, Мадж. Он вполне годился на эту роль.

Чарли сделал глубокий вдох и толкнул дверь. Переступив порог, он оказался позади композиции, изображавшей французский двор семнадцатого столетия. Огромное пустое пространство внутри башни было безмолвно: туристы давно ушли, круговой эскалатор замер, информационные экраны выключены. Роботы-чудовища беззвучно застыли в неподвижных позах. Ом опасался, что внутри он встретит рабочих, занятых ремонтом или изменением экспозиции; однако на самом деле здесь не было никого. Или он просто не слышит их голоса? По крайней мере в этой нише он один.

Выйдя из-за помоста и нескольких рядом стоящих тронов, он пробрался мимо фигур Короля и Королевы, зигзагом обогнул придворных, облаченных в прекрасные одеяния и напудренные парики, миновал фигуры фрейлин в шелковых платьях и парчовых накидках, на ходу отметив необычайную ширину их платьев и высоту париков. Композиция выглядела весьма реалистично. Одна молодая женщина улыбалась, приоткрыв рот и обнажив в нем пустое место — не доставало по меньшей мере четырех зубов, да и оставшиеся были затронуты кариесом. Лицо некоего мужчины почти сплошь покрывали щербины, которые бывают только после оспы. Еще одна женщина держала в руках веер, прикрывая им лицо. Чарли с ужасом отметил, что добрая половина ее носа съедена сифилисом. Однако отсутствовали многие другие детали придворной жизни того времени. Чарли не почувствовал тяжелого запаха, исходящего от давно немытых тел, и аромата духов, призванных этот запах заглушить. Не заметил он и столь обычных вшей, вечно копошащихся в париках и досаждавших их обладателям, или пятен мочи на туфлях — придворные справляли малую нужду в углах просторных дворцовых залов.

Уловил Чарли и нечто такое, что в другое время непременно заставило бы его рассмеяться. Несмотря на многочисленные исследования и постоянные сверки с литературными и историческими источниками, художник, создававший композицию, все же упустил из виду, что в семнадцатом столетии люди имели гораздо меньший рост, нежели сейчас, в Новой Эре. Любая фигура из этой группы, окажись она и в самом деле при дворе Луи XIII, возвышалась бы над головами остальных придворных, словно башня.

Ом остановился посреди композиции. Молчаливая и неподвижная женщина в ярко-красной с желтым накидке и в золотисто-желтом парике уставилась на него большими карими глазами. Лицо ее прикрывают густой слой пудры и румян.

— Помоги нам Господь! — произнес Чарли Ом.

Приподняв парик на ее голове, Чарли, как и ожидал, увидел под ним ежик коротких, прямых, блестящих коричневых волос — мех котика да и только.

— Подонки! Старый ублюдок! Какая наглость!

Он обхватил тело сзади руками и потащил его к лифту. Высокие каблуки на туфлях Сник скреблись по полу, а потом и вовсе свалились с ее ног. Чарли остановился и, придерживая одной рукой тело в вертикальном положении, наклонился, чтобы подобрать туфли. Нельзя оставлять никаких улик, указывающих на исчезновение одной из фигур композиции. Возможно, что ее отсутствие заметят не скоро. Ему же требовалось не так уж много времени.

— Ом!

Голос прозвучал где-то совсем рядом. Это был Мадж. Чарли выронил туфли и выпустил окаменевшее тело Сник, которое с шумом обрушилось на пол. Мгновенно скользнув вокруг отчаянным и диким взглядом, он заметил двух мужчин и, к своему удивлению, понял, что не узнает их, хотя без сомнения они хорошо знакомы ему. Ому понадобилось еще несколько секунд, чтобы, сфокусировав взгляд, заставить себя вернуться к реальности. Призрачный сон охватил его, лишив дара речи и заставив оцепенеть. Затем он все понял. Двое придворных кавалеров, до этого момента молча наблюдавших за ним, теперь ожили. Это были Мадж и его напарник.

Они заблаговременно вырядились в одежды двух фигур из композиции и, задвинув их куда-то, ждали его появления. Наверняка наблюдали за ним по мониторам с того момента, как он спустился под землю. А едва он вошел через дверь в эту нишу — застыли, изображая придворных.

— Предатель! Болван проклятый! — орал Мадж, медленно приближаясь к Чарли. — Какое тебе дело до этой женщины? Она — органик, она опасна для нас! Что с тобой случилось, объясни, наконец?!

Ом выскользнул из-под ремня наплечной сумки и позволил ей упасть на пол. Он чуть согнул ноги и оглядывался по сторонам с таким видом, будто вот-вот бросится бежать. Пусть они так думают.

Второй мужчина, напарник Маджа — высокий, худой парень с горящими черными глазами — отскочил, чтобы отрезать Чарли пусть к отступлению. Чарли заметил, что парень вытаскивает из висящих на боку ножен рапиру, и понял, что тот успеет перекрыть ему выход.

— Я говорил Гетману… шефу… что ты попадешься в эту ловушку, — сказал Мадж. Он остановился, снимая с себя маскарад: длинные усы, шляпу с пером и парик. Правая рука покоилась на рукояти болтавшейся слева рапиры.

— В ловушку? — переспросил Ом.

В нем начал медленно просыпаться голос Уайта Реппа, сообщающий, что сцена, которая вот-вот будет разыграна, вполне сойдет за эпизод битвы из его последней постановки — по общему признанию, сентиментально-развлекательной работы.

«Ты исполнишь роль героя», — произнес едва слышный голос.

— Конечно, в ловушку, — отвечал Мадж. — Ты думаешь, что увидел Сник случайно. Ничего поденного. Над ее головой мы пустили свечение, которое подсознательно привлекло твое внимание. У тебя не было шансов не заметить ее. Гетман Имм… я хотел сказать, шеф… поместил ее сюда специально, чтобы проверять тебя. Он хотел убедиться, действительно ли ты страдаешь умственной неустойчивостью, способен ли ты на предательство. Теперь вам все абсолютно ясно!

— Я хотел узнать, не убили ли вы ее, — сказал Ом, придвигаясь к ослепительно разодетому придворному справа от себя.

— А какое тебе до этого дело? — поинтересовался Мадж. — Тебе же дали возможность выпутаться из этой истории без ущерба для нашей семьи.

Раздалось резкое и короткое шипение — он с силой вытащил рапиру из ножен.

— Ом, я советую спокойно отправиться с нами. Здесь больше никого нет, и тебе с нами не справиться. Если попробуешь, у меня будет прекрасное оправдание, чтобы прикончить тебя прямо сейчас.

— Она мертва?

— Этого ты уже никогда не узнаешь, — улыбаясь, сказал Мадж.

— Черта с два! — заорал Чарли. Бросившись прыжком вперед, он выхватил шпагу из ножен на боку одного из безмолвных придворных.

— En garde [в фехтовании — в состоянии боевой готовности (франц.)], ты, сучий сын! — вскричал он.

Улыбка Маджа сделалась еще шире.

— Безмозглый вииди, — сказал он. — Нас же двое, а ты один. Может быть, ты и хороший фехтовальщик — Бела говорил, что это именно так — но ты пьян, а против таких бойцов, как мы, не устоит чемпион мира. Я не так уж плох, а Бела… и вовсе серебряный медалист Олимпиады. Опусти шпагу, Ом, и прими положенное тебе лекарство как настоящий мужчина.

Казалось, Мадж с наслаждением предвкушает предстоящий смертельный бой. Его напарник, видать, тоже ждет удовольствия.

«Вот результат правительственного подхода, — подумал Ом. — Семь поколений — и все зря: никакого отвращения к насилию».

Чтобы добраться до него. Если понадобится секунд пять, может быть, даже больше. Ом не собирался терять это время зря. С диким криком, казалось многократно усиленным притаившимися внутри него двойниками — особенно голосами Джима Дунски и Джефа Кэрда, — Чарли толкнул фигуру придворного, шпагой которого он воспользовался. Манекен рухнул на Маджа, заставив его отскочить в сторону. Ом перепрыгнул через манекен и обрушился на Маджа. Заняв на бегу классическую фехтовальную позицию, он, сделав выпад, попытался дотянуться до его лица. В спортивных поединках подобный прием был строжайше запрещен, и Чарли, надеялся, что Мадж, ее привыкший к такому, не успеет вовремя среагировать. Мадж, однако, успешно отразил атаку.

Он и сам совершил молниеносный выпад в сторону Чарли. Тот парировал удар противника и отскочил назад, выбравшись за пределы зоны, занятой экспозицией. Мадж последовал за ним. Правой рукой Ом толкнул в его сторону еще одну фигуру, изображавшую биржевого брокера.

Чарли помчался к перилам и, опираясь на правую руку, перескочил через них. Он метнулся к лифту. Бела Ванг Хорват и Янос Ананда Мадж какое-то мгновение стояли рядом друг с другом, словно в оцепенении. Наконец Хорват что-то сказал своему коллеге, тот кивнул и помчался к углу ниши. Сам Хорват бросился к противоположному углу. Они явно собирались окружить его, а затем напасть одновременно и спереди, и сзади.

Чарли снова перепрыгнул через перила — на сей раз в обратную сторону — и бросился к Маджу мимо фигур Почтальона, Лысого Мужчины и Дипломата. Мадж остановился, завертелся и принял оборонительную позу.

Мадж хмыкнул. Ом усмехнулся в ответ. С того момента, когда, вооружившись клинком, он завопил первый раз, страх и сомнения покинули его. Казалось, сила всех семи его «я» слилась воедино. Иллюзия? Несомненно, но адреналин семерки словно пульсировал в его крови. Он хотел убивать. Не кого-нибудь вообще, а конкретно — Маджа.

Клинки сходились и звенели. Хотя клинок, которым Ому так ловко удалось завладеть, был гораздо тяжелее и жестче обычной рапиры, он казался ему легким, как бальза, и гибким, словно перо. Ома вела вперед холодная ярость, объединенное желание выжить всех семи его персонажей придавало ему силы. Мадж фехтовал превосходно. Однако некоторые из обстоятельств, сопутствующих этому необычному сражению, были, очевидно, против него. Правша обыкновенно испытывает определенные неудобства, сражаясь с левшой. Меняются привычные направления атак и сдвигаются мишени, ему становится сложнее добраться до противника. Левша тоже оказывается в обратной позиции, но она ему более привычна.

После непродолжительного и безуспешного обмена быстрыми выпадами с обеих сторон Ом отскочил назад и, перехватив рапиру в правую руку, чтобы обескуражить Маджа, снова бросился в атаку. Однако столкнувшись с умелым сопротивлением и даже получив незначительный укол в плечо, Ом решил больше не рисковать и вернул оружие в левую руку. Мадж бросился в атаку. Ом парировал его выпад легким движением руки, отведя острие клинка противника в сторону. Одновременно он ухитрился так сориентировать собственный клинок, что Мадж, по инерции подавшийся вперед, натолкнулся на него своим правым предплечьем. Лезвие проскользнуло рядом с локтевой костью и вышло с противоположной стороны.

Ом отпрянул назад, вытаскивая оружие из раны противника. Пальцы Маджа разомкнулись, и рапира выпала на пол. Ом бросился вперед, а Мадж, отступая, врезался спиной в фигуру Сенатора, которая рухнула на пол. Мадж по инерции свалился на него сверху. Он хотел подняться, но Ом, подскочив, нанес ему еще один удар, на сей раз в левое предплечье.

Услышав позади себя приближение тяжелых шагов второго противника, Ом быстро развернулся, и, вскинув шпагу и заняв оборонительную позицию, приготовился отразить атаку Хорвата. При этом действовал он столь стремительно, что шпага промелькнула в воздухе мгновенно, словно кнут. С кончика ее соскочила на лету капля крови, ударившая прямо в глаз налетевшему врагу и на какую-то долю секунды лишившая его возможности правильно ориентироваться. Этого оказалось вполне достаточно для Ома, который действовал решительно и уверенно, наблюдая за происходящим так, будто изучал чужой поединок в замедленном движении на экране. Он без труда замечал каждую деталь, годами тренировок подготовленный извлекать немедленную выгоду из самой незначительной промашки противника. Отразив своей шпагой выпад Хорвата и отведя его клинок в сторону, Ом послал свое оружие прямо ему в бедро.

Хорват инстинктивно отпрянул назад, и клинок Ома выскочил из его плоти, сопровождаемый фонтаном крови. Ом продолжал атаковать, однако некоторое время безуспешно пытался пробиться сквозь умелую защиту противника. С холодным спокойствием, прекрасно понимая, что теперь враг с каждой секундой будет становиться все слабее, теряя силы от потери крови, Ом продолжал оказывать на него давление. Хорват не сумел уклониться от неизбежного и, совершив несколько маневров, в конце концов тоже врезался в одну из фигур. На сей раз это был манекен Солдата, который, перевернувшись, толкнул Хорвата, опрокинув его на спину. Затем Солдат сам врезался в Нефтедобытчика, перелетевшего через Страхового Агента и сбившего по дороге Гангстера. Тот, в свою очередь, обрушился на Издателя, зацепившего Финансового Воротилу, который прихватил за собой Марксиста. Фигуры валились на пол одна за другой — прекрасная демонстрация эффекта домино. Последним из всех оказался Капиталист.

Рана в бедре и вывихнутый локоть — в ходе всей этой катавасии Хорват упал, неудачно приземлившись, — казалось, должны были лишить Хорвата возможности сопротивляться. Ом надеялся, что и Мадж более не в состоянии действовать, однако шум шагов и тяжелое сопение за спиной свидетельствовали, что это далеко не так. Взревев, Ом крутанулся как раз вовремя, чтобы успеть отразить атаку Маджа. Она оказалась слабой и весьма неумелой: противник вынужден был держать рапиру в неудобной для него левой руке. Храбрости ему, конечно, было на занимать — Ом не мог этого не признать, — но и дураком Мадж был, судя по всему, немалым. Неужели непонятно, что у него не осталось ни малейшего шанса. Кончик шпаги Ома еще раз просверлил левое плечо Маджа, выйдя наружу с противоположной стороны никак не менее, чем на три дюйма.

Мадж повалился на пол. Ом снова резко повернулся, приготовившись встретить очередной выпад второго противника, но Хорват не предпринимал еще одной бесперспективной попытки. Со стонами, оставляя позади себя кровавый след, тот ковылял к лифту. Чарли провожал его взглядом до тех пор, пока Хорват, потеряв остатки сил, не повалился лицом на пол. Руки и ноги бедняги еще некоторое время двигались, словно обозначая его единственное желание — подняться и уйти.

Ом направился к Маджу, тяжело дыша, но чувствуя в груди прилив неудержимого ликования. Мадж сидел на полу, обхватив плечи руками и уставившись на Ома.

— Тебе повезло, ублюдок!

— Хватит ныть! — усмехаясь сказал Ом. — А сейчас… мне нужна звезда, которая открывает дверь в апартаменты Иммермана.

— У меня ее нет.

— Да?! А как ты собирался снова попасть туда? Давай-ка ее, а то мне придется тебя убить, а уж потом обыскать.

— Ничего у тебя не получится. Нас не обойдешь, и ты прекрасно это знаешь.

— Так что же, по-твоему, мне делать? С понурой головой плестись на собственную казнь? Давай звезду! Быстро! — закричал Ом.

Мадж отпустил истекающее кровью плечо, порылся в кармане своего изящного плаща и извлек оттуда диск на длинной цепочке. Ом принял его со словами:

— Для тебя будет лучше, если ты дал мне именно то, о чем я просил.

Действовать следовало быстро, однако у Чарли не было такой возможности. Не потащат же эти двое вместо него тело Сник. С другой стороны, он боялся сам нести ее в сопровождении этих людей. Хорват хоть и был довольно серьезно ранен — лицо его приобретало все более серый оттенок — все еще представлял опасность. Придется оставить пока Сник здесь, а самому заняться этими двумя молодцами, решил Ом.

Ему самому пришлось затащить почти потерявшего сознание Хорвата в кабину лифта, а уже затем сопроводить туда Маджа. Уложив их обоих на пол, Ом поднялся на верхний этаж «подземелья». Диск позволил ему проникнуть в помещение напротив того, где он побывал утром. Комната со стоунерами, по счастью, была закрыта с этой стороны. Здесь находилось всего два цилиндра, и он втолкнул в один из них Хорвата, который уже был на волосок от смерти. Мадж с некоторой неохотой показал, где находится панель управления, и Чарли быстро включил аппарат на полную мощность. Затем он затолкал во второй стоунер самого Маджа, у которого осталось еще достаточно сил и духа, чтобы плюнуть в лицо Ома, прежде чем тому удалось захлопнуть дверцу. Через несколько секунд Чарли вытащил окаменевшее тело Маджа из цилиндра. Он снова направился к лифту и три минуты спустя вернулся с телом Сник. Поместив ее в цилиндр, он включил дестоунирующее питание, затем извлек тело и уложил на пол. Ом прощупал пульс Сник и убедился, что сердце хоть и слабо, но все же бьется.

Ом раздел ее, чтобы осмотреть тело — нет ли у нее серьезных повреждений. Хотя видных ран не было, Чарли прекрасно понимал: это вовсе не означает, что Сник в полном порядке. Совсем не исключено, что дело обстоит как раз наоборот. Ей вполне могли сделать укол медленно действующего яда с тем, чтобы, если ее найдут и дестоунируют, она умерла бы по прошествии весьма незначительного времени. Да что угодно! Ей запросто могли дать сверхдозу какого-нибудь болеутоляющего средства. Так или иначе, сейчас самое главное по возможности быстрее отправить ее в больницу. Но этого, не подвергая себя прямой опасности, Чарли сделать не мог. Кроме того, он не хотел раскрывать свое местонахождение. Оставалось еще достаточно времени, чтобы убраться из Башни.

Ом вернул тело Сник в цилиндр и подверг его окаменению. Осмотрев комнату, он заметил упаковочную машину и засунул в нее одежду Сник. Затем, перетащив тело в лифт, Ом спустился на этаж, где размещалась экспозиция древнего морского мира. Одним из представленных там существ был гигантский плотоядный кит, изображенный поднявшимся из морских волн. Его открытая огромная пасть находилась всего на несколько футов ниже ограды винтового эскалатора.

Отдуваясь, Ом пристроил тело на перила и уравновесил его на них — голова Сник смотрела на спокойное сейчас море.

— В некотором роде, Сник, — вслух проговорил Ом, — ты была моим Ионой [библеизм — Иона, образно: человек, приносящий несчастье].

Он истерически рассмеялся; эхо вернулось, отразившись от стен башни. Сумев взять себя в руки, он со вздохом произнес:

— Я делаю это потому, что ты все же — живое существо, а я не переношу никакого убийства. К чертям собачьим все это общее благо!

Он приподнял тело и толкнул его. Оно скользнуло до перилам и через пасть кита провалилась к нему в чрево.

— Когда-нибудь тебя найдут, — всхлипывал Ом. — Но тогда… тогда…

Что бы ни случилось с ним самим к тому времени, он не станет сожалеть о том, что спас Сник. Он заплатит за все ту цену, которую от него потребуют.

МИР ВОСКРЕСЕНЬЯ

РАЗНООБРАЗИЕ, Второй месяц года Д6-Н1

(День-шесть, Неделя-один)

27

Томас Ту Зурван, «Отец Том», священник, так и не получивший от правительства дозволения проповедовать, но наделенный этим правом самим Богом, проснулся в своей квартире. Он даже и не выругался, хотя большинство людей, оказавшись в его положении, прибегло бы к самым крепким выражениям. У него — человека, ни разу не взявшего в рот ни капли спиртного, было тяжелое похмелье. Просто ад, как иначе это еще назвать? Субботний грешник сумел избежать наказания, переправив свою головную боль Воскресному святому. Возможно, Отец Том даже упивался болью. Его плечи были достаточно широки, чтобы нести дурную карму других людей, да и голова крепка.

Тем не менее, когда он встал и прошел мимо цилиндра, с которого началась жизнь в Субботу, Отец Том не наделил его знаком благословения, как он поступил с другими пятью обитателями стоунеров.

Чего Отец Том, право, не ведал — так это, что Чарли Ом не стремился сознательно избегать последствий своих разгулов, возлагая их на других. Ом всегда просыпался в похмелье, искренне считая, что по другому и быть не может. Когда же он постигал, что передал это удовольствие ему кто-то другой, он уже либо избавлялся от похмелья; либо топил его в вине. В результате в мире, целиком подчиненном законам строгой экономики и тотального учета всего и вся, оставалось все-таки нечто неучтенное — похмелье Ома.

Проведя некоторое время в ванной, Зурван легко позавтракал, затем, по-прежнему голый, опустился на колени рядом с кроватью, чтобы помолиться обо всем живом во вселенной. Поднявшись, он сразу же переключился на насущные дела: сменил постельное белье, собрал вещи, разбросанные повсюду неряхой из Субботы (да благословит его Господь!), вымылся и избавился от того, от чего необходимо избавляться по утрам. Потом он прошел к шкафчику с личными вещами, взял из него те предметы, которыми он пользовался в своей повседневной борьбе со злом, и разложил их перед собой. То, что две из этих вещей — парик и длинная густая борода — выглядели весьма странно, не вызывало у Отца Тома особого удивления. В это время дня он, как правило, воспринимал все как нечто предопределенное и не вызывающее сомнений, не дающее ни малейшего повода для вопросов. Он забыл, что уже сдул куклу, похожую на него, как две капли воды. К моменту пробуждения Отец Том был здесь единственным человеком. Иными словами, за исключением тех редких случаев, когда ему приходилось передавать сообщения Совету иммеров. Том Зурван вовсе не вспоминал о своих двойниках. То время, когда он понимал, что он не совсем Отец Том сам по себе, быстро прошло. Вот вечером — да, тогда все было по-другому. Вечером голоса, зрительные образы и мысли, неведомые при свете яркого солнца, наваливались на него.

Он оделся и пошел в ванную, чтобы загримироваться. Спустя десять минут он уже направлялся к выходу, держа в правой руке длинную дубовую трость, изогнутую на верхнем конце. Очень редко Отец Том вспоминал о том, что родился левшой, и только в образе Зурвана он перевоплощается в человека, лучше владеющего правой рукой.

Рыжеватый растрепанный парик ниспадал сзади до самого пояса. Кончик носа Отца Тома был окрашен в голубой цвет, а губы — в зеленый. Длиннющую бороду украшало множество небольших бабочек, вырезанных из блестящих бумажек. Белую, почти до самых пят мантию Отца Тома покрывали красные круги, обрамляющие голубые шестиконечные звезды. На идентификационном диске-звезде красовалась расплющенная восьмерка, лежащая на боку и слегка надорванная на конце.

Посредине лба Отец Том нарисовал себе большую оранжевую букву S.

Ноги его, как то и положено настоящему пророку и святому человеку, оставались босыми.

Отец Том не имел при себе обычной наплечной сумки — обстоятельство, непременно приковывавшее к нему удивленные взгляды жителей Манхэттена.

Дверь отворилась, впустив яркий свет, который неизменно приводил Отца Тома в приподнятое настроение.

— Доброе утро Господне! — закричал он, обращаясь сразу ко всем пяти собравшимся в холле людям. — Благословляю вас, братья и сестры! Пусть ваши души мечтают превзойти самих себя, преодолеть собственные пороки! Сподвигни вас Господь на уважение к вашим смертным телам и бессмертным душам! И пусть каждый новый день на шаг приблизит вас к истинной человечности и божественности!

Удерживая трость тремя пальцами, Отец Том образовал большим и указательным пальцами плоский овал, а затем трижды ввел в него средний палец другой руки. Овал этот символизировал вечность и бессмертие, а следовательно, Бога. Трижды побывавший в овале средний палец призван был выразить духовное слияние человечества с Вечностью. Большой и два других пальца соответствовали Богу, человеческому телу и человеческой душе. Они олицетворяли также Бога, все живые существа и Мать Природу — естественную спутницу Бога. Имели эти знаки еще и третье символическое значение, воплощая любовь, сочувствие и познание как собственного я, так и всей вселенной.

«Благослови и вас Господь, Отец Том!» — воскликнули некоторые из праздношатавшихся в холле. Другие широко улыбались и также изображали знаки благословения, правда вкладывая в них несколько иной смысл.

Отец Том прошел мимо них величественной походкой; нос его подрагивал, несмотря на все его старания: запаха табачного дыма, спиртного и немытых тел он никогда не мог выносить.

— Дай им открыть Бога, понять, что они сами с собой делают. Покажи этим детям свет, чтобы, следуя за ним, смогли они, будь на то их воля, выйти из тьмы!

— Задай им. Отец Том! — кричал один из мужчин. — Опали их дьявольским огнем, посыпь их серой! — мужчина громогласно расхохотался.

Отец Том остановился и повернулся к людям.

— Я не проповедую дьявольский огонь, сын мой. Я проповедую любовь, мир и гармонию.

Мужчина рухнул на колени и воздел к небу руки, изображая пародийное раскаяние:

— Простите, Отец! Не ведаю я, что творю!

— Нет пророка в своем квартале, — произнес Зурван. — Я не имею власти, чтобы простить тебя. Ты должен сам простить себя, и только потом тебя сможет простить Господь.

Отец Том вышел на Аллею Шинбоун под безоблачное небо и заметно припекающее солнце. Дневной свет не мог сравниться с тем ярким свечением, которое излучалось от всего в этом мире: от дальних звезд, невидимых даже в радиотелескопы, от деревьев и травы, от камней в саду и от центра Земли. Но самый яркий источник — тот, что находился внутри самого Отца Тома Зурвана.

День пролетел быстро. Отец Том стоял на уличных перекрестках и молился, взывая ко благу всех, кто слушал его, торча у подъездов домов-блоков и частных особняков. Весь день Отец Том без устали выкрикивал призывы выйти и выслушать принесенное им Слово. В час дня он подошел к дверям ресторана и стучал в окно, пока к нему не вышел официант. Отец Том заказал себе легкий обед и передал официанту свой идентификационный диск. Тот удалился и через несколько минут возвратил священнику диск, с помощью которого он зарегистрировал потраченную им сумму, и протянул ему тарелку с едой и стакан воды.

Органики внимательно наблюдали за ним, готовые арестовать Отца Тома, если он надумает войти в ресторан босым. Обычно Отец Том с усмешкой подходил к ним и предлагал полицейским разделить с ним трапезу. Органики неизменно отказывались, ведь, согласившись, они открывали прямую дорогу для обвинений во взяточничестве. Священника тоже вполне могли арестовать за дачу взятки, но у органиков был предельно ясный приказ: наблюдать и все регистрировать. За весь прошедший субгод был отмечен всего один удручающий случай, связанный с обращением Отцом Томом в свою веру одного из органиков, который следил за ним. Этот факт явился для них полной неожиданностью, но, поскольку никакого насилия со стороны Отца Тома отмечено не было, ничего незаконного в этом деле не усматривалось. Тем не менее вновь обращенного отправили в отставку на том основании, что он излишне религиозен и подвержен вере в сверхъестественное.

В три часа дня Отец Том стоял на трибуне на Площади Вашингтона. Вокруг него собралось около двухсот приверженцев Церкви Космической Конфессии, еще не менее сотни любопытных и человек сто таких, у кого просто не нашлось других дел.

На территории парка было установлено несколько подобных трибун, однако ни одна из них не привлекала такого внимания слушателей.

Отец Том начал свою проповедь. Голос его звучал глубоко и сочно. Манера говорить, расставлять акценты и излагать свои мысли в высшей степени соответствовали содержанию и импонировали даже тем, кто отрицал истинность его Слова. Отец Том прекрасно изучил наследие великих негритянских проповедников прошлого, которые тоже были воодушевлены Словом и знали, как донести его до паствы.

— Благословляю вас, граждане Воскресенья. Пришли ли вы сюда, чтобы услышать глас Божий или вас привело нечто другое — я благословлю вас. И пусть ваши добродетели возвышаются, а пороки отступают. Благословляю вас всех, дети мои, сыновья и дочери Бога нашего!

— Аминь, Отец!

— Истину говорите, Отец!

— Да благословит Господь и вас и нас!

— Небеса преклоняются перед вашей мудростью, Отец!

— Да, братья и сестры! — кричал Зурван. — Небеса смотрят на нас, они негодуют! Не-го-ду-ют!

— Да, Отец, негодуют.

— Они побуждают вас, дети мой, внимать мне!

— Внимать Вам! Да, внимать Вам! Вы говорите правду, Отец!

С расширившимися от возбуждения сверкающими зрачками, высоко подняв над головой свой пастуший посох. Отец Том бросал громоподобно:

— Небеса шумят! Они недовольны!

— Шумят, Отец! Мы слышим!

— Но!..

Отец Том остановился и обвел толпу взглядом:

— Но… могут ли они поднимать шум втуне? Могут ли небесные псы лаять на гнилое дерево? Нападать на ложный след? [в тексте англ. идиома — bark up the wrong tree (буквально — лаять на гнилое дерево), напасть на ложный след, обвинять и т. п. не того, кого следует]

— Какое дерево, Отец?

— Я спрашиваю вас, могут ли небеса ошибаться?

— Никогда! — воскликнула какая-то женщина. — Никогда!

— Ты права, сестра моя! — сказал Отец Том. — Никогда! Бог не совершает ошибок, и Его гончие не теряют добычи! Его гончие… и наши гончие… это мы.

— Мы, Отец!

— И когда небесные гончие загоняют добычу высоко на дерево… кто это существо там, наверху?

— Это мы. Отец!

— И они тоже! — воскликнул Зурван, взмахом своего посоха указывая в сторону на гипотетических неверующих.

— Все!

— Все, Отец!!

Зурван импровизировал и в то же время говорил так, словно много раз репетировал свою роль, и ученики реагируют, будто загодя знают, что и в какой момент он скажет. Он воспевал хвалу правительству за то, что оно сделало для народа и именовал пороки, поразившие мир и принесшие в былом неисчислимые страдания. Все это, говорил Зурван, осталось в прошлом. Несомненно, это правительство — лучшее из всех, что когда-либо правили в этом мире.

— Теперь, дети мои… дети… которые в один прекрасный день станут взрослыми людьми в вере…

— А как насчет отступников? — прокричал мужчина из толпы.

— Благословляю тебя, брат, и твое твердое сердце и благодатные уста! Святой Франциск Ассизский, истинный святой, приветствовал всякого осла, которого встречал по дороге! Он всех их называл одинаково Брат Осел! Можно и мне так вас называть? Позвольте мне обращаться к вам как к приятелю из Ассизи?

Зурван остановился, улыбнулся и не сводил взгляда с толпы до тех пор, пока люди не перестали смеяться. Дождавшись тишины, он прокричал:

— И все-таки, дети мои, даже это правительство далеко от совершенства! Еще очень многое можно поменять в интересах всего народа. Но разве за последние пять поколений оно изменило хоть что-нибудь? Разве не перестало оно даже искать возможности для реформ, прикрываясь рассуждениями о том, что никакой потребности в нововведениях просто нет? Разве это не так? Я спрашиваю вас!

— Да, Отец, перестало!

— В таком случае! В таком случае! Дети мои! Небесные псы действительно лают не зря, они лают на то самое гнилое дерево! А вот про правительственных псов этого вовсе не скажешь! О, как они лают! День и ночь со всех сторон несется этот лай! Мы только и слышим о совершенстве правительства! Настал золотой век, все справедливо в этом мире. Правительство подавляет любые попытки завести разговор о необходимости реформ на благо народа! Мы совершенны, убеждают они нас!

— И что же, действительно все безупречно? Неужели правительство идеально, как сам Бог?

— Нет, нет. Отец!

Зурван сошел с трибуны. Его сторонники с криками, продолжая оживленную беседу, окружили его. Люди стонали, плакали, кричали. Отец Том переместился на другое место, пройдя ровно сто шестьдесят футов. Другие ораторы тоже занимали новые позиции. Зурван взошел на только что освободившееся место на другой трибуне. Таким образом, закон был полностью соблюден, и место собрания сместилось в пределах, предусмотренных законом времени и расстояния.

— Правительство разрешает исповедовать религию! И в то же время… оно не позволяет верующим занимать государственные должности! Это правда?

— Это правда! — подхватила толпа.

— Кто сказал, что только те, кто верит в реальность, в факты, в истину, достойны занимать государственные посты? ПРАВДА — вот что определяет государственное учреждение?

— Так говорит правительство, Отец!

— А кто определяет, что такое факт, реальность, правда?

— Это правительство, Отец!

— Кто считает религию тождественной сверхъестественному?

— Правительство, Отец!

— Кто утверждает, что нет оснований для перемен и совершенствования?

— Правительство, Отец!

— Разве мы не отвергаем это? Разве мы не знаем, что существует огромная, кричащая потребность в совершенствовании?

— Да, Отец!

— Разве правительство не утверждает, что оно заключило контракт с народом, достигло социального согласия?

— Утверждает, Отец!

— Тогда скажите мне, дети мои, хорош ли такой договор, соблюдения которого может требовать только одна сторона?

— Ни в коем случае. Отец!

Отец Том подошел к той точке своего Слова, дальше которой он сегодня продвигаться не отваживался. Он не был готов к мученичеству. Настало время переключиться на «стадию охлаждения». Он обратился к тем, кто не принадлежал к церкви, с просьбой задать ему несколько вопросов. Как всегда, его спросили, зачем он покрасил нос, что обозначает буква S, нарисованная у него на лбу, и что символизируют бабочки, разбросанные по его бороде?

Зурван ответил, что его сторонников оскорбляют и называют в насмешку «синеносыми», потому что они придерживаются высоких моральных норм; поэтому он и воплотил уничижительную брань в буквальном смысле, чтобы продемонстрировать гордость своей верой и безразличие к насмешкам и хулителям. Произнося проповеди, он показывал свой «синий нос» всем желающим.

Что касается бабочек, то они представляют последний период становления веры в человека. Души его последователей расцветают подобно бабочкам, которые, будучи прежде уродливыми гусеницами, завернувшись в кокон и преуспев в чудесной метаморфозе, превращаются в прелестные создания.

— Большая буква S на моем лбу, — гремел Зурван, — не означает святость или грех! Она никак не связана и со словом «простофиля» [англ. Simpleton — простофиля, простак], как это утверждают наши враги! Буква S означает символ, но не какой-то произвольный, а вполне определенный! S включает в себя все символы добра! Придет день — мы верим в это, не так ли, дети мои? — букву S, наш символ, будут распознавать еще быстрее, а почитать и ценить еще глубже, чем даже крест, гексаграмму и распятие, о котором я говорил ранее. Разве не об этом, дети мои, мы мечтаем? Разве не в это верим?

— Аминь, Отец!

Следующая фаза речи Отца Тома представляла собой неторопливое приближение к призыву совершить публичное покаяние. Минуты шли, и Зурван становился все настойчивее и убедительнее в самой речи, в жестикуляции, в вере и страсти. К пяти часам, когда все ораторы и проповедники должны смолкнуть, он выслушал не менее двадцати исповедей, причем одну из них произнес вновь обращенный приверженец его учения. То обстоятельство, что эта часть его программы привлекла внимание гораздо большего числа гуляющих в парке, нежели сама проповедь, нисколько не испортило Зурвану радости. Он прекрасно знал, что безбожники любили слушать исповеди из-за обилия в них «клубнички», унизительных и непристойных подробностей. Пусть так. Но иногда те, кто приходил сюда ради того, чтобы пощекотать себе нервы, вдруг переживали неожиданный внутренний взрыв и сами, проникаясь Божественным светом, изъявляли желание исповедаться.

Органики фиксировали все, что было произнесено здесь, и при желании могли использовать сказанное на исповеди против покаявшихся. Жертвенность — вот та цена, которую приходится платить за веру.

В пять часов Зурван отправился домой, усталый, но воодушевленный и торжествующий. Он летел в седле Божественного света. Поглотив символический ужин, он приступил к молитве. Затем в уединенной тишине своей квартиры он выслушал исповеди тех, кто не успел открыть душу в парке. В девять часов он отправлял краткую службу для тех, кто пришел к его жилью. Закон запрещал наблюдать за ходом проповеди из холла на экране, но органиков в это время обычно поблизости не было, а соседи ничуть не возражали. Некоторые из них, опасавшиеся открыто приобщиться к вере при свете дня, охотно наблюдали за вечерней службой на экране.

В прошлое Воскресенье, День-Пять, Неделя-Один, именно так все и происходило.

Но сегодня — в День-Шесть, Неделя-Один, Отец Том Зурван так и не появился на Площади Вашингтона. Его последователи, прождав минут пятнадцать, в течение которых они так и не смогли определить по экрану его местонахождение, отправились к нему домой на Аллею Шинбоун. Руководитель квартала совершенно правомерно отказался воспользоваться своим кодом-ключом, чтобы открыть квартиру Отца Тома, до тех пор, пока не будут извещены органики. Прошло довольно много времени, прежде чем наконец появились двое полицейских. Они вошли в квартиру вместе с руководителем квартала, толпой последователей Отца Тома и несколькими любопытными соседями.

Обстоятельные поиски не дали ровно никаких результатов — Отца Тома дома не было. Его стоунер также пустовал. Посох Отца Тома стоял прислоненным к одному из стенных экранов, на котором светилось загадочное послание:

Я УШЕЛ В БОЛЕЕ ВОЗВЫШЕННОЕ МЕСТО.

28

Том Зурван не солгал.

Место, в котором он находился, действительно было гораздо более возвышенным: Башня Тао, в квартире Тони Хорн на шестом уровне. Башня Тао возвышалась на пересечении Западной Одиннадцатой улицы и Канала Кропоткина. Он не был сейчас ни самим собой, ни одним из своих других «я».

В обычной ситуации ему нужно было бы пройти ритуал превращения в Отца Тома, а затем отправиться спать. Но Субботний кошмар прервал привычное течение событий подобно тому, как внезапная лавина, обрушиваясь в реку, останавливает ее воды. Происшедшее накануне, словно пройдясь по его душе утюгом, бросило ее, кричащую, на новый путь, следовать которому у Отца Тома не было ни малейшего желания. Кокон, оберегавший Зурвана, был прострелен, и сквозь образовавшиеся отверстия проскакивали голоса и мелькали лица и руки тех, других.

Они что-то бормотали ему, рассматривали и ощупывали его.

А началось все лишь после того, как ему — с гораздо большим трудом, чем обычно, — удалось взять себя в руки, пройти необходимую метаморфозу мысленной молитвы. (Не Боб Тингл ли высказывался подобным образом? Не Уайту Реппу ли принадлежат метафоры вроде «пройтись утюгом» или «прострелить кокон»? А может быть, это Чарли Ом подкинул мысль о том, что его кто-то «ощупывает»? — словечко-то из его лексикона?)

Он отчетливо понимал, хоть и предпочел бы, чтобы этого не было вовсе, что ветры недавнего прошлого продувают его насквозь, словно изодранный парус, и фрагментарные черты личностей его коллег-двойников сочатся через него, как молотый перец через ситечко.

«Прекратить! Прекратить это!» — мысленно вопил он.

Несмотря на то, что среди всех семи ролей — возможно, только за исключением Джефа Кэрда, — он обладал личностью наиболее сильной, он не мог сейчас сопротивляться всей их энергии, их проявлениям. Они — их способности и возможности — принадлежали не ему, но всем своим обладателям, надвигавшимся на него с разных сторон с их мыслями и неотвратимыми приказами. Его голову словно постригали со всех сторон, и сила Отца Тома утекала подобно тому, как исчезло могущество Самсона, «семь кос головы» которого отрезали филистимляне, наученные его возлюбленной красавицей Далилой; коварной и жизнерадостной парикмахершей Вельзевула.

— Прекратите это! — вопил Зурван. — Это опасно.

(«Черт побери, это действительно очень опасно! — голос Кэрда звучал издалека, но, казалось, что он приближается с каждым словом. — Да заткнись ты, Тингл! Мы вот-вот умрем, а ты тут шутки шуткуешь!»)

Зурван громко так, что голос его звенел по всей квартире, сказал:

— Именем света Божественного приказываю вам вернуться в ту темноту, из которой вы пришли!

(«Хрен тебе!» — невозмутимо отреагировал Чарли Ом.)

(«Хоть бы улыбнулся, когда выражаешься, — заметил Уайт Репп. — Да ну же, ребята. Вот сейчас развлечемся от души. Кажется, у нас тут скоро линчевание маячит. Если мы не соберемся вместе, не объединим свои силы, нас поодиночке непременно перевешают на суках. Вот и будем там болтаться вместе с кислыми яблоками — не лучше, и не хуже. Наш брат в таком трудном положении — словно на вертел нанизан. Заткнитесь все. Дадим ему возможность спасти нашу шкуру. А уж потом устроим разбирательство, кто тут из нас самая главная шишка. Это единственный способ…»)

(«Квартира Тони Хорн, — сказал Кэрд. — Быстрей туда! Это единственное место, где мы будем в безопасности! По крайней мере, на какое-то время!»)

— Тони Хорн? — вслух переспросил Зурван.

(«Да, ты помнишь ее, не так ли?»)

(«Да, — сказал Джим Дунски, — если я могу вспомнить, то что тебе мешает? Кэрду дали на это разрешение, ты забыл? Его… наш… друг комиссар-генерал Энтони Хорн. Она сказала, что в случае опасности позволяет воспользоваться этой возможностью. Сейчас как раз такой случай!»)

(«Она — тоже иммер, — напомнил Боб Тингл. — Однажды иммер — всегда Иммер. Это не каламбур. Она выдаст меня… я хотел сказать — нас».)

(«До Вторника она ничего не узнает, — сказал Кэрд. — Давай, Зурван, отправляйся! Держи хвост бубликом!»)

Молчал только один Вилл Ишарашвили. Не оттого ли, что пока не знал, что произошло? Или потому, что, будучи последним во всей цепочке, если, конечно, считать, начиная со Вторника, он представлял и самое слабое ее звено. Его голос не может прозвучать в общем хоре, пока он не проснется завтра утром? А если так, ему уже никогда не суждено заговорить. И проснуться ему уже не удастся. Так и умрет во сне.

Это обстоятельство еще более возмутило Зурвана. Если завтра он не станет Ишарашвили, то кем же тогда он будет? Может ли он пребывать самим собой, то есть Томом Зурваном? Ничего другого ему не оставалось. По крайней мере, погибать он не собирался.

— О Господи, прости меня! — воскликнул он. — Я думаю только о себе! Я отказался от братьев своих! Я — чудовище, я — Петр [библеизм; по преданию евангелистов, апостол Петр непрестанно свидетельствует Христу свою любовь и преданность, но по свершении тайной вечери Христос предрекает его троекратное отречение «в эту ночь, прежде нежели пропоет петух»; в дальнейшем Петр не только трижды отрекается от Христа, но и клянется, что не знает Иисуса], предавший своего Учителя еще до того, как трижды пропел петух!

(«Петр! Петух! Ну и идиот же ты! — встрял Чарли Ом. — Перестань нести это благочестивое дерьмо! Да и сообща пора действовать! Отправляйся спасать наши задницы!»)

(«Я не стал бы говорить в таком тоне, — заметил Джеф Кэрд, — но все-таки этот малыш прав. Прячься! Сейчас же! Иди в квартиру Хорн! Ради Бога, быстрее, органики уже, наверно, стоят у дверей! Или иммеры того и гляди нагрянут! Тебе надо избавиться от всего, что связывает нас! Иди!»)

На какое-то время голоса смолкли, оставили Зурвана в покое. Влившись в поток уличного движения и направляясь к каналу, он почувствовал себя значительно увереннее. Никаких видимых причин на это вроде бы не было, но и самообладание часто приходит не в результате какого-то богатого опыта, а из врожденной веры в самого себя.

Ему предстояло настоящее сражение, чтобы сделать то, что, как подсказывал здравый смысл, действительно следовало сделать. Глубокая печаль и непреодолимое внутреннее несогласие одолевали Отца Тома, пока он понуро расхаживал по квартире, собирая вещи, которые необходимо было уложить в компактор и стоунер, прежде чем отправить в мусорные бачки. Парик, борода и мантии — все это должно попасть именно туда. Как и кукла — его двойник. Он подумал, не прихватить ли и куклу Ома, но потом решил, что до следующей Субботы ее вряд ли кто-нибудь обнаружит. Отцепив с куклы-двойника Чарли идентификационный знак, он отправился к его личному шкафу и, достав оттуда одежду, облачился в нее. В ней он, конечно, будет выделяться, поскольку никто из Воскресных жителей не носил жабо на груди или юбку. Но тут уж ничего не поделаешь.

Необходимость обманывать своих последователей в вере доставляла Зурвану настоящую боль. Отчасти именно этим и объяснялось его грустное настроение, но все-таки это лучше, чем поколебать их веру. Да, так лучше, снова и снова повторял он себе. Гораздо лучше. Его, правда, не покидала мысль о том, скольким религиозным лидерам в прошлом уже приходилось прибегать к подобному обману.

— Если бы я был только самим собой, только Отцом Томом, — бормотал он, — я остался бы и принял на себя все последствия такого решения. Кровь жертвенников — вот семена веры. Но дело касается не меня одного. К тому же, если бы я был всего лишь Отцом Томом, разве угодил бы я в подобную ужасную переделку.

И тем не менее, когда Отец Том, ударив посохом по стене, убедился в том, что на экране высветилось прощальное послание, он почувствовал слабость в ногах.

— Правильно ли поступаю я? — вскричал он. — Нет. Я предаю свою паству, себя самого, Бога своего!

(«Теосрань», — вставил Чарли Ом свое словообразование.)

(«Ты всего лишь один из многих, — сказал Джеф Кэрд, а затем после паузы добавил: — Возможно, найдется какое-то решение, выход из этой ситуации».)

— И в чем этот выход?

(«Пока еще не знаю».)

Повернувшись в дверях, Зурван произнес напоследок:

— Прощай, Отец Том.

(«Этот парень порядком надоел, — послышался голос Чарли Ома. — Его как-то и слишком много и маловато».)

(«Прекрасное чувство драматической ситуации, ничего не скажешь, — прокомментировал Уайт Репп. — Или это, скорее, мелодрама? Не уверен, что он может отличить пафос от комичной напыщенности».)

(«Эта пара из Трех Мушкетеров?» — спросил Боб Тингл.)

— Заткнитесь! — закричал Зурван, открывая дверь и вызывая несказанное удивление двух болтающихся в холле бездельников.

Кто этот странно одетый сумасшедший? Интересно, что он делает в квартире Отца Тома?

Зурван тоже удивился. Он никак не ожидал встретить кого-нибудь в столь ранний час. Бормоча под нос что-то непонятное даже ему самому, он хлопнул дверью. В 3:12 он вышел из здания и направился к Бульвару Вуменвэй. Небо над головой оставалось безоблачным. Воздух был горячим, но прохладнее, чем утром. Несколько велосипедистов и пешеходов двигались в том же направлении, и это несколько успокоило Отца Тома: среди других он был не так заметен. Он прошел мимо нескольких машин Государственного Корпуса мусорщиков. А вот и автомобиль органиков. Поравнявшись с Отцом Томом, он замедлил ход, но все-таки не остановился. Что бы он стал делать, если бы полицейские остановились и пристали к нему с расспросами?

Отец Том пересек Вуменвэй и пошел в западном направлении но Бликер Стрит. Он миновал дом Кэрда — обстоятельство, укрепившее в его душе связанное с Кэрдом начало. По крайней мере, голос Кэрда звучал громче остальных голосов.

(«Я так любил тебя!» — воскликнул Кэрд.)

Зурван не знал, к кому обращены слова Кэрда, но печаль в его голосе взволновала священника. Он ускорил, но потом снова замедлил шаг. Если опять появятся органики, спешащий человек может привлечь и внимание.

Добравшись до улицы, протянувшейся вдоль канала; он повернул к северу. Время от времени Отец Том поглядывал за ограждение набережной и, наконец, увидев маленький реактивный ботик у причала, остановишься. Спустившись к воде по ступенькам, он вернулся немного назад по узкому проходу вдоль кромки канала к тому месту, где покачивался на воде ботик. Скорее всего он принадлежал кому-то из обитателей дома на берегу канала. Воскресные жители не беспокоили себя ранней рыбалкой. Отец Том влез в лодку, отвязал веревку от причала, запустил двигателя и направился по каналу на север. Он все же оставил позади около дюжины мелких лодчонок, в которых сидели мужчины и женщины, увлеченные рыбалкой. Попалось и несколько грузовых суденышек. Причалив к западному берегу канала у Западной Одиннадцатой улицы, Зурван вылез на берег и оттолкнул лодку, предоставив ей возможность свободно дрейфовать по течению. Еще одно преступление.

Деревья вдоль улицы позволят ему скрыться от небесных глаз. Наблюдатели не смогут определить, в какое здание он вошел. Пока не будут просмотрены видеозаписи, его исчезновение под кронами деревьев не имеет значения.

Отец Том вспомнил об Ишарашвили. Завтра его жена будет немало удивлена тем, что муж не вышел поутру из цилиндра. Она посчитает, что случилась неисправность в системе электропитания, откроет дверцу и прикоснется к телу. Она удивится еще больше, ощутив вместо ожидаемой холодной и жесткой ткани легкую пластиковую оболочку куклы.

Ее вопль отдавался внутри него.

Голос Ишарашвили тоже присутствовал, хотя он и звучал где-то вдалеке, где-то за горизонтом его разума.

Добравшись до квартиры Хорн, он внимательно осмотрел все комнаты. Квартира была гораздо просторнее его собственной и несравненно более роскошная. Поскольку Энтони делила свое жилище только еще с одним человеком, гражданкой Четверга, у нее не было необходимости прятать в личный шкаф свои многочисленные принадлежности: старинные безделушки, статуэтки, драгоценности, украшения, картины, пепельницы. Кстати, именно пепельница неприятно удивила и поразила его — Кэрда: он никогда не подозревал, что она пользовалась запрещенными законом наркотиками. Присутствие пепельницы свидетельствовало и о том, что соседка из Четверга разделяла это ее увлечение.

Сквозь окошки цилиндров он взглянул на лица их обитателей. Лицо женщины из Четверга словно в рамке проступало через овал первого стоунера.

Он перешел ко второму цилиндру и заглянул в окошко. Тони Хорн смотрела на него огромными немигающими глазами. Старина Тони, она была ему добрым другом и всегда проявляла к нему искреннюю симпатию и дружелюбие. Может быть, привести ее в нормальное состояние и рассказать, в каком положении он оказался. Она могла помочь лучше, чем кто-нибудь другой.

(«Ты что, с ума сошел? — выскочил откуда-то Ом. — Она же иммер!»)

(«Это мои мысли, — сказал Кэрд. — Зурван даже не знаком с ней. Сейчас я думаю за него. Но ты, Чарли, прав. Она нас сдаст».)

Зурван расхаживал взад-вперед по гостиной, а в мозгу его роились голоса и мелькали лица, как игрушечные фигурки, выскакивающие из ящиков, и какие-то руки, стучавшие по его сознанию, словно это было окно.

Зурван продолжал ходить по комнате, возвращаясь от одной стены к другой.

(«Словно тигр в клетке, — заметил Репп. — Хорошее упражнение, только с этой гимнастикой мы вряд ли выберемся из клетки».)

(«Если он выйдет из этой квартиры, — сказал Ом, — он просто попадет в более просторную клетку».)

Зурван как мог старался не обращать на эти голоса никакого внимания. Они были похожи на зуд: поскребешь, а он еще сильнее.

— Иаков, тот, именем которого стал Израиль и потомки которого сделались столь многочисленными, словно крупинки песка на морском берегу, — бормотал Зурван. — Иаков увидел лестницу, один конец которой опирался на Землю, а второй уходил в Небеса. По ней поднимались и спускались ангелы, выполняя волю Божью. О Господь! Мне нужна лестница! Опусти ее, чтобы я мог вознестись в обещанное обиталище!

(«Он совсем свихнулся! — сказал Ом. — Им овладевает буйное помешательство. Мы все погибнем вместе с ним!»)

— Нет! — закричал Зурван. — Я не сумасшедший, и нет для меня никакой лестницы! Я ее не заслужил!

Если бы ему и спустили лестницу, то взбираться ему пришлось бы по гнилым ступеням. Их было бы ровно семь и последняя, без сомнения, провалилась бы.

МИР ПОНЕДЕЛЬНИКА

РАЗНООБРАЗИЕ. Второй месяц года Д6-Н1

(День-шесть, Неделя-один)

29

Утром в Понедельник небо не отличалось голубизной. Сильный ветер гнал с востока густые, низко нависшие облака.

К тому немногому, что позволялось передавать из одного дня в следующий, относился прогноз погоды. К 1330 году Новой Эры метеорология достигла значительных успехов и заметно превзошла своей точностью науку предыдущих веков, которая довольно часто попадала впросак, будучи не в состоянии учесть в полной мере все те сложные факторы, что в своей совокупности определяют погоду. Теперь после полутора тысяч лет непрерывных исследований появилась возможность обеспечить надежность предсказания на уровне 99,9 процента точности. Однако Матушка Природа, словно желая продемонстрировать человеку то, что она никогда не позволит ему отвоевать оставшуюся сотую долю процента, время от времени опрокидывала все прогнозы.

Сегодняшний день как раз являлся примером подобного коварства.

Метеорологи с присущим им самодовольством объявили о том, что предстоящий день будет ясным и жарким. Но направление ветра внезапно резко изменилось, и огромное скопление облаков, образовавшееся посреди Атлантики, устремилось на запад. К утру передний фронт циклона уже висел над восточной частью Нью Джерси.

Том Зурван снова принялся ходить по комнате. Вилл Ишарашвили, рейнджер — лесничий Центрального Парка, нежная душа и муж, вечно находящийся под каблуком своей жены, слабо протестовал против изгнания из того дня, который по праву всегда принадлежал ему. Джеф Кэрд, создавая образ Вилла, допустил ошибку. Лепя личность пассивного, испытывающего отвращение к любому насилию мужчины, он зашел слишком далеко. В то же время он наделил Вилла непомерным упрямством и смелостью в сопротивлении насилию. Именно эти черты и вели сейчас Ишарашвили к смерти. Еще сохранявший жизнь, он постепенно угасал. Вместо того, чтобы прибегнуть как все остальные к силе, он строго держался заложенных в его характер принципов и скатывался на них к концу, буквально распадаясь на те элементы, из которых его создали.

Джеф Кэрд и другие вели себя по-иному. Хотя Зурван мысленно захлопнул за ними двери, закрыв их на замок, он тут же увидел, как двойники полезли через щели, о которых он и не подозревал. Оттолкнув их назад и зацементировав щели, он обнаружил, что двойники протискиваются сквозь стены, совершая своеобразное осмотическое проникновение.

(«Это на тебя не похоже, Зурван, — сказал Джеф Кэрд. — Ты же, кажется, религиозен и всегда считался человеком благородным, с высокой моралью. Истинный сын Божий. Ты должен испытывать радость от возможности принести себя в жертву ради блага других. Но, видать, это не так. Ты тверд и безжалостен, как те безбожники, которых ты хулишь в своих молитвах. Что случилось, Отец Том?»)

(«Да он просто лицемер, вот в чем дело», — вставил Чарли Ом.)

(«Конечно, лицемер, — поддакнул Уайт Репп. — Он никогда не был тем человеком, за которого себя выдает. Только и делал, что проповедовал абсолютную истину и честность. Признайся в грехах своих! Излей душу! Освободи себя от вины и стыда! Стань цельным человеком, простым и искренним! Он же все скрывал от своих приверженцев, а заодно и от всей общественности, что является иммером. Ему было даровано то, в чем он всегда отказывал своим слушателям: право на гораздо более длинную жизнь. Этот благообразный человек был и остается простым преступником. Он принадлежит к секретной и противозаконной организации. Он — самый настоящий иммер!»)

— Заткнитесь! Заткнитесь! — кричал Зурван.

(«Да. Ложись и безмолвно подыхай, — сказал Джим Дунски. — Надо же облегчить задачу лицемеру. Ну в крайнем случае можно немного похныкать».)

(«Хнычь, маленький нытик, бездушный небесный пес, — изощрялся Боб Тингл. — Только не на то дерево ты лаешь, проповедник Том. Божественный пес взял неверный след».)

— Что вы от меня хотите?! — прокричал Зурван.

Его резкий тон на какое-то время успокоил их. Что бы он ни предпринял, им ничто не поможет. Да и ему самому. Он не мог отказаться от привычки прошлого быть сегодня одним человеком, а завтра совсем другим. Такого места, куда бы они могли отправиться, чтобы вновь стать самими собой, просто не существовало. Не было такого места, где бы он снова смог быть Отцом Томом. Он стоял перед лицом смерти, так же как и все остальные. Если иммеры схватят его, то несомненно сразу же убьют. Если он попадет в руки органиков, то все пойдет по давно установленной процедуре: после суда его отправят в специальное заведение для умственно неустойчивых. Если лечение ознаменуется успехом, то его, Зурвана, просто не станет, он растворится. Впрочем, как и все остальные, включи и Джефа Кэрда. Человек, который покинет стены больницы после лечения, возможно и будет носить имя Джефа Кэрда, но личность его уже никогда не останется прежней.

Если же лечение окажется безрезультатным, он будет стоунирован и отправлен в хранилище до лучших времен, пока ученые не изобретут какое-нибудь новое, более эффективное средство. Неизбежно, рано или поздно о нем забудут: он станет собирать пыль в каком-нибудь огромном помещении вместе с миллионами других — тех, кто уже попал туда, и миллиардами, которым еще предстоит там оказаться.

— Да, я иммер, — бормотал он. — Я провалился. Почему? Я думал, что я и в самом деле сын Божий, что я верую в то, в чем пытаюсь убедить других. Я верил! Верил! Но Создатель сделал меня несовершенным!

Он прикусил губу и начал поглаживать несуществующую уже бороду.

— Не надо винить его! Он дал тебе возможность проявить свою волю! Ты обладал всеми средствами, чтобы исправить пороки! Не нужно было закрывать на них глаза! Ты был слепцом по своей воле! Творец создал тебя зрячим!

(«Ты забыл, что я твой Создатель», — сказал Джеф Кэрд. Голос его прозвучал негромко и где-то совсем рядом.)

Зурван завопил и повалился на пол. Катаясь взад-вперед по ковру, он кричал:

— Нет! Нет! Нет!

Наконец стихнув, он довольно долго лежал на спине, уставившись в потолок.

(«Черт подери, не пора ли нам положить конец этой агонии? — не выдержал Чарли Ом. — Надо сдаваться самим. Так или иначе нас поймают. По крайней мере сейчас еще не поздно избежать встречи с иммерами».)

(«Среди органиков слишком много иммеров, — откликнулся Джим Дунски. — Они до нас доберутся, найдут какой-нибудь повод расправиться с нами еще до допроса. Как бы то ни было, я не собираюсь сдаваться».)

(«Настало время решающего сражения, — сказал Уайт Репп. — И пусть победит сильнейший. Вставай с пола и будь мужчиной, Зурван. Борись! До конца! Не слушай этого неудачника, этого пьяницу!»)

Зурван поплелся на кухню, словно продираясь сквозь сладкую вату. Он выпил большой стакан воды, сходил в туалет и вымыл лицо холодной водой. Затем он подобрал свою наплечную сумку и поковылял к выходу.

(«Эй, ты это куда направился?» — спросил Ом.)

(«Он собирается сдать нас, — сказал Боб Тингл. — Органики вытряхнут из нас душу наизнанку, а затем посадят в стоунер. Подумай об этом, чудак!»)

(«Я ничего не хотел сказать плохого о тебе, — оправдывался Ом. — Просто пошутил, я хотел тебя разозлить, чтобы посмотреть, как ты будешь реагировать».)

(«Не делай этого! — просил Кэрд. — Может быть, еще есть какой-то выход!»)

Зурван закрыл за собой дверь и направился к лифту.

— Я не собираюсь сдаваться, — сказал он. — Просто пойду погуляю. Не переношу сидения в темном помещении. Мне необходимо подумать. Нужно…

В чем он действительно сейчас нуждался? В каких-то возможностях, когда все невозможно.

(«Когда лабораторная крыса не находит выхода из лабиринта, — пустился в сравнения Кэрд, — когда она сталкивается с неразрешимой проблемой, когда она в полном замешательстве, крыса просто ложится и умирает».)

— Я не крыса! — ответил Зурван.

(«Нет, конечно, нет. Ты даже не крыса, а всего лишь фантазия! Не забывай, я — твой создатель. Я — реальный человек — придумал тебя. Ты — вымысел!»)

(«Но если рассуждать подобным образом, то и все мы, остальные, тоже не более, чем фикция, — заметил Репп. — Ты сделал нас. Ну и что из этого? Ты, Кэрд, тоже фикция. Тебя создали правительство вместе с иммерами!»)

(«Любая фантазия может стать реальностью, — философски заметил Дунски. — Мы так же реальны, как и Кэрд. В конце концов, он создал нас из частей себя. Он взрастил нас подобно тому, как Мать взращивает эмбриона в своем лоне. Он породил нас, а теперь хочет убить. Убить своих детей!»)

(«Ради Бога! — сказал Ом. — Мы все хотим убить друг друга! О Господи, мне нужно выпить!»)

(«Я — твой создатель, — снова и снова повторял Кэрд. — Создатель всех вас. То, что я смог сделать, я же смогу и устранить. Я — твой создатель и твой разрушитель».)

(«Дерьмо! — завопил Чарли Ом. — Ты не Аладдин, а мы не джинны, которых ты можешь загнать обратно в бутылку!»)

(«У тебя только бутылки в голове, — набросился на Ома Боб Тингл. Пьяница; неудачник; Лазарь Убогий! [библеизм; персонаж евангельской притчи к фольклорных текстов, образ бедности] Похмелье — вот твое нормальное состояние. Мы все только и делали, что пытались избавиться от последствий твоих вечных попоек!»)

(«Вперед, сучий сын!»)

(«Действуй! Что ты замер как статуя!»)

(«Все вы — вымысел. Я вас создал, я вас и уберу навсегда».)

(«Ом-мани-падме-хам!»)

(«Хвастун, пересмешник пьяный!»)

(«Я вас сделал. Сейчас я вас уберу. Неужели вы хоть на секунду могли подумать, что я не предвидел этой ситуации. Я разработал ритуалы, по которым каждый из вас вступал в свой день. Но я создал и обратный ритуал, ритуал устранения ритуал ухода. Я всегда знал, что в один прекрасный день мне без него не обойтись. И вот сегодня этот день пришел!»)

(«Лжец!»)

(«Фикции называют своего создателя лжецом? Вы — несколько экземпляров живой лжи — называете лжецом того, кто сделал вас правдой, пусть хотя бы и временной? Я — ваш творец. Я создал вас. Я вас и ликвидирую. Вы что не чувствуете, как земля уходит у вас из-под ног? Отправляйтесь обратно туда откуда пришли!»)

Площадь Вэйверли продувал легкий ветерок, такой, что даже шляпу не снесет. Однако ветры, бушующие внутри Зурвана, казалось, подняли его и понесли вверх, к облакам. Свет помутнел, пешеходы вокруг с удивлением смотрели на Зурвана, который шатался так, что, казалось, вот-вот свалится. А когда они увидели, как он рухнул на колени и воздел руки к небу, они в испуге попятились от него.

Далеко на востоке прозвучал гром, приступив к исполнению воинственного танца, и сверкнула молния, разметав свои многочисленные копья.

Зурван закрутился еще быстрее, пробиваясь сквозь бушующую серость непогоды. Он попытался ухватиться за темную стену сырости, чтобы не упасть на мостовую. Вверх? Или вниз?

— О Господи, — он склонил голову. — Я заблудился. Избавь меня от подобной участи! Забери меня из этого серого мира, приобщи к славе твоей!

Зурван, прижав руки к глазам, завопил:

— Свет! Свет!..

Люди на тротуаре отшатнулись от него еще дальше, а некоторые поспешили удалиться.

Отец Том упал на руки и на какое-то мгновение замер.

— Надо вызвать скорую, — предложил кто-то. Зурван перевернулся, уставившись в пространство и быстро моргая. Затем неуверенно попытался встать.

— В этом нет никакой необходимости, — сказал он. — Со мной все в порядке. Просто немного голова закружилась. Я пойду домой. Я живу недалеко. Оставьте меня одного.

Джеф Кэрд, продолжая шептать «свет! свет!», перешел канал по мосту. К той минуте, когда от Площади Вашингтона его отделял всего один квартал, он уже чувствовал себя сильным и уверенным.

(«Он ушел?» — спросил Тингл.)

(«Как индеец, сложивший свой вигвам и исчезнувший в ночи», — откликнулся Уайт Репп.)

(«Он едва не забрал меня с собой, — сказал Чарли Ом. — Господи! Свет!»)

(«Это было нечто в форме клинка, — поделился наблюдениями Джим Дунски. — Эта штука опустилась и подняла его да своем лезвии и вознесла к сверкающему небу».)

Голоса их были чуть слышны. И лишь когда двойники обнаружили, что тело теперь контролирует Кэрд, звуки сделались немного громче.

(«О Бог мой, — сказал Ом, — мы потонули!»)

(«Давайте взглянем на все с другой стороны, — предложил Репп. — Зурван — не более чем пылинка. Сейчас… последний выход Кэрда. Мы получим скальп Зурвана еще до окончания всей этой истории».)

Зурван не был уверен, что эти голоса он сам не воспроизводил. Кэрд также терзался сомнениями. Не имело никакого значения то, что голоса не могли быть просто плодом воображения. Точно так же, как ничего не означало, что голоса могли принадлежать личностям столь же реальным, как он сам. Существенным оказывалось только одно: господин положения именно он. И он прекрасно знал, что собирается делать.

Он пошел навстречу все усиливающемуся ветру к высокой вертикально торчащей желтой трубе в северо-западном углу парка. Это был один из входов в подземную систему, объединяющую транспортеры для перемещения грузов, а также линии электропитания и водопровод. Экран, установленный по соседству с трубой, предупреждал о том, что вход разрешен только служащим Государственного Корпуса мусорщиков. Вблизи не было видно никаких рабочих или органиков в форме, а несколько человек, которые припозднились, гуляя в парке, уже покидали его.

Он остановился. На некотором расстоянии от него под раскидистыми ветвями большого дуба сидела одинокая фигура. Мужчина, игравший шахматную партию с Грилем, пошел домой, отрицательно качая головой. Очевидно, Гриль просил партнера закончить партию, но тот отказался, предпочитая сдаться.

Кэрд остановился у входа в трубу.

(«Ну и что теперь?» — едва слышно спросил Ом.)

Крутились подхваченные ветром облетевшие с дуба одинокие листья. Холодный ветер — предвестник дождя — трепал волосы Кэрда. Мимо пронесся велосипедист, склонившийся над рулем и энергично крутивший педали.

Гриль встал. Ветер всколыхнул его бороду и длинные рыжие волосы. Он собрал фигуры и отправил их в портфель, а затем засунул туда же сложенную пополам доску. Кэрд побежал к нему. Он кричал, но ветер относил в сторону и рассыпал его слова, словно горстку конфетти.

Гриль повернулся и увидел бегущего к нему Кэрда. Он напрягся и оглянулся по сторонам, будто желая определить, в каком направлении лучше всего скрыться. Затем он поднялся и стал ждать.

30

Кэрд замедлил бег и улыбнулся, демонстрируя Грилю свои мирные намерения. Приблизившись к Грилю настолько, что тот мог расслышать его голос, он сказал:

— Я не органик. По крайней мере, не сейчас. Я просто хотел поговорить с вами, Янкев Гэд Гриль. Я задержу вас только на минутку, не больше, клянусь. У меня у самого очень мало времени.

Гриль постепенно оправился он неожиданности, лицо его порозовело. Глубоким сочным голосом он сказал:

— Вы знаете мое имя. А я не знаю ваше.

— Вам и не нужно его знать, — ответил Кэрд. — Давайте присядем на минутку. Жаль, что вы убрали доску, а то мы могли бы закончить нашу партию.

— Нашу партию? — нахмурившись, переспросил Гриль.

Кэрд подумал, не стоит ли ему ответить следующим образом: «Помните? Я делаю первый ход 1РГ — МС4. Затем вы делаете второй: РГ — МС — ГШ».

Этого было бы вполне достаточно, чтобы Гриль догадался, что перед ним его соперник из Вторника. Вернее, экс-соперник из прошлого Вторника. Однако Кэрд хотел, чтобы Гриль знал о нем как можно меньше.

(«Что ты сам-то о себе знаешь?» — съехидничал Ом.)

— Я знаю, что вы стали дэйбрейкером, — сказал, наконец, Джеф Кэрд. — Нет, нет, не беспокойтесь. Я не собираюсь выдавать вас…

Он оглянулся. Вокруг было всего несколько пешеходов и велосипедистов. Проехало такси с двумя пассажирами на заднем сидении. Громовые раскаты все приближались. Гроза раскрывала свой огромный черный плащ, чтобы выпустить на простор могучую молнию.

Маленькие зеленые глазки Гриля, казалось, сделались еще меньше, а тонкие губы сжались сильнее.

— Что вам нужно? — сказал он.

— Я хочу удовлетворить свое неодолимое любопытство. Вот и все. Мне нужен ответ всего на один вопрос.

(«Ты что с ума спятил? — сказал Чарли Ом. — А что, если, пока ты тут смакуешь свое сумасшествие, органики заявятся? Ну, ради Бога, Кэрд».)

— Если я смогу ответить, — сказал Гриль.

Может быть, Ом прав, и он в самом деле сошел с ума. Или это в нем проявляется органик из Вторника, которому он неосмотрительно дал волю. Какова бы ни была причина, ему обязательно нужно узнать мотивы поведения этого человека.

— Насколько я знаком с вашим делом, — сказал Кэрд, — у вас не было никаких очевидных причин сделаться дэйбрейкером. Почему вы так поступили?

— Если бы я и рассказал, вы вряд ли поняли бы, — улыбнулся Гриль.

(«В любую секунду, — прорывался Репп, — в любую секунду вон из-за того угла могут появиться органики. Конечно, они вряд ли удивятся, обнаружив двоих людей, сидящих под деревом, в которое вот-вот может садануть молния, — пошутил он. — Наверняка они не подойдут и не спросят, что вы тут делаете, — продолжал он в том же духе. — И идентификационный знак не попросят, будь уверен. У них и описания-то твоего наверняка нет».)

— А вы попробуйте, — предложил Кэрд.

— Что вы знаете об ортодоксальном иудаизме?

— Думаю, немало. Не забывайте, мне известно ваше имя. Я знаю, кто вы.

Гриль через стол взглянул на Кэрда. Он так крепко сжимал портфель с шахматами, что косточки его пальцев заметно побелели.

— Тогда вы, наверно, понимаете, насколько важна для нас традиция соблюдения Субботы?

Кэрд кивнул.

— Вы в курсе, что правительство не запрещает нам этого? Оно не позволяет, правда, иметь синагоги, но при этом не выделяет никого. Ни одной из конфессий не дозволено иметь храм. Нет ни церквей, ни костелов, ни мечетей, ни синагог.

— Людям крайне необходимы земли, чтобы строить жилье и заводы, — сказал Кэрд. — Кроме того, все религии представляют собой всего лишь разные формы тлетворного преклонения перед сверхъестественным, в то время, как…

Гриль поднял вверх свою большую, покрытую рыжими волосами, руку:

— Я не желаю, чтобы меня вовлекли в спор на эту тему.

— Я тоже, — заметил Кэрд, посматривая по сторонам. — Просто я…

— Ничего, ничего. Как я сказал, нам позволено делать, что завещал нам Господь. Мы соблюдаем Субботу. Она начинается с наступлением сумерек вечером в пятницу и заканчивается через сутки, в Субботу вечером.

— Я понимаю, — сказал Кэрд.

— Да, да, но вряд ли вы понимаете, насколько важно для нас соблюдать древние традиции, выполнять Закон предков. Закон. Не какие-то там правительственные нормы. Наш древний Закон.

— Но вам же разрешены ваши Субботы.

Гриль опустил портфель и поднял вверх палец.

— Да. Но мы не можем придерживаться старинного и священного для нас календаря. Вместо того, чтоб перемещаться во Времени в горизонтальном направлении, как это было в прежние века, мы живем в вертикальном измерении. Прошлый раз День Отдохновения пришелся на Понедельник, а не в Субботу. Вернее говоря, так было бы, если бы мы следовали государственным законам.

— Мне кажется, я знаю, что вы сейчас скажете. Очень трудно…

— Пожалуйста. Скоро пойдет дождь. Ведь я вел себя с вами вежливо. А вы для меня не более чем незнакомец, взявшийся невесть откуда и который, надо думать, очень скоро исчезнет так же, как появился. В никуда…

(«Вот это правда!» — подхватил Чарли Ом.)

— …вы даже не раскрыли мне, кто вы такой и почему вы здесь. Я же прошу вас всего лишь об одном: не надо меня перебивать.

— Хорошо, — согласился Кэрд.

(«Органики идут!» — прошептал Ом.)

Кэрд быстро посмотрел по сторонам, но ничего подозрительного не заметил. Ом просто хотел, чтобы он был настороже.

— Мне совершенно не по душе идея соблюдать Субботу в те дни, которые не имеют к ней ни малейшего отношения. Почему я должен праздновать в Понедельник, а не так, как это должно быть и как завещано нам предками…

(«Этот человек столь же легкомыслен, как и ты, Кэрд», — сказал Ом.)

— …но я подчинялся государству и раввинам. Они всегда говорили, что так или иначе, независимо, приходится праздник на Субботу или нет, он все равно происходит на седьмой день. Но мне такое объяснение было не по душе. А потом, однажды, читая книгу, написанную очень мудрым человеком, хотя и он иногда ошибается и бывает предвзятым, я натолкнулся на одну мысль, которая глубоко затронула меня.

— Это был Церинтус?

Гриль от удивления быстро-быстро заморгал.

— Откуда вы это знаете?

— Неважно. Прошу прощения, что снова перебил вас.

— На самом деле автором этой книги был псевдо-Церинтус, некто подделывавшийся под него. Ученые еще раньше установили, что некоторые из книг, приписываемых Церинтусу, на самом деле сочинены другим человеком, имя которого неизвестно и которого для удобства называли просто псевдо-Церинтусом. Я же, однако… — в этот момент вид у Гриля был очень довольный, — …смог доказать, что Церинтус и псевдо-Церинтус — на самом деле одно и то же лицо. Его стиль, когда он выступал в качестве своего анонимного двойника, отличался от оригинального потому, что в этих случаях он писал, находясь под впечатлением Шехина [Шехина — («пребывание») в религиозно-мифологических представлениях иудаизма одно из имен Бога, выражающее идею его присутствия в мире].

— Под впечатлением чего?

— Присутствия Бога или света, который отбрасывает Он. Таргумиты [таргумы — переводы книг Библии на арамейский разговорный язык] использовали этот термин…

— Неважно, — прервал его Кэрд. — Какая же мысль так сильно затронула вас?

(«Церинтус и псевдо-Церинтус, — прокомментировал Боб Тингл. — Прекрасно. Еще один шизофреник. Ты что думаешь, у нас и для него место найдется? Входите, пожалуйста, наш родственник — мудрец, пророк и психопат».)

(Не остался в стороне и Ом: «Никак не могу поверить в то, что мы все стоим на открытом месте, обсуждая теологические проблемы и вопросы стилистики в то время, как опускается гроза и вот-вот нагрянут органики».)

— Церинтус, — продолжал Гриль, — верил, что мир создали ангелы. И один из ангелов передал евреям их Закон, который был несовершенен.

В этом он, несомненно, ошибался. Закон евреям достался от Шехина, а он несовершенных законов не раздает. Особенно, если дело касается избранного Им народа.

Однако псевдо-Церинтус, вдохновленный Шехиной, написал, что, если вначале Закон и был несовершенным, впоследствии евреи устранили его недостатки. Их упрямство в приверженности своему Закону, своим традициям, несмотря на все, связанные с этим наказания и лишения, их высокая выживаемость, невзирая на многочисленные обстоятельства, под воздействием которых они давно уже должны были исчезнуть с лица Земли, доказали, что они подчиняются совершеннейшему Закону. После этого пассажа псевдо-Церинтус объявил о том, что Церинтус глубоко заблуждается и по всей очевидности не слишком умен. Он упоминает о нескольких письмах, которые он послал Церинтусу, пытаясь разъяснить ему его ошибки. Ни одно из писем не было обнаружено…

Упали первые капли дождя, крупные и редкие. Ветер норовил сорвать с Кэрда шляпу. Прозвучали раскаты грома, и со всех сторон на длинных светящихся ногах качались молнии.

— Вы хотите сказать, — громко, чтобы его можно было услышать, произнес Кэрд, — что решились стать дэйбрейкером для того, чтоб иметь возможность соблюдать букву Закона?

— Буква — это душа сути! — прокричал Гриль.

Он помолчал, просветленный.

— Кроме того, была еще одна причина. Довольно веская, хотя и не настолько, чтобы она сама по себе могла заставить меня стать дэйбрейкером. Она просто соединилась с моим желанием провести хоть один раз Субботу так, как ее следует проводить.

Я — человек. Я сын того народа, который всегда составлял единое целое с ритмом Природы, как то и завещал нам Господь. Бесчисленные поколения наших предков с момента зарождения рода человеческого наслаждались тем, как медленно и постепенно разворачивается, набирая силу, каждое следующее время года. Они принимали этот феномен как нечто само собой разумеющееся, позабыв о том, что это — один из многих даров Божьих. Но Новая Эра… Новая Эра!.. они устранили нормальное течение времен года! Они сжали их, разрушили!

Весна — этот взрыв зелени — приходит и уходит за несколько дней! Лето… лето всего лишь короткая горячая вспышка! Слишком мало лета. Я вижу только палящие дни и никакой прохлады! А осень. Разве она, как положено, медленно окрашивается в свои великолепные цвета? В переходе от одного цвета к другому она уподобилась женщине, примеряющей разные платья! Сегодня все еще зелено, а завтра я уже вижу полностью оформившиеся цвета, весь спектр, а потом, на следующий день — все кончено, все мертво! Можно даже запросто вообще пропустить снег, это божественное покрывало!

— Все правда, — согласился Кэрд. — Но с другой стороны, быстрая смена времен года может приносить и радостные ощущения. Подумайте, насколько больше разных времен года вы увидите по сравнению с нашими предками. Всегда, когда что-нибудь отдаешь, что-то и приобретаешь, и наоборот…

— Нет, — возразил Гриль, энергично качая головой. — Я хочу, чтобы все было так, как завещал Господь. Я не намерен…

Кэрд уже не расслышал слов Гриля. Он быстро поднялся, уставившись через плечо Гриля на патрульную машину, выехавшую из-за здания на углу улицы, прилегающей к каналу. Можно было не сомневаться, что она окажется у входа в подземелье на северо-западном углу парка гораздо раньше, чем он сможет добежать туда. Он был отрезан.

Гриль повернулся, взглянул разок на машину.

— Может быть, они едут куда-то в другое место. — Он говорил совершенно спокойно.

В северо-восточном углу парка имелся еще один вход в систему подземных коммуникаций. Однако сейчас бежать туда нельзя. Надо подождать: вдруг машина проедет мимо.

Машина двигалась быстро. Фары разрезали мглу, высвечивая крупные капли дождя. В нескольких футах от пересечения Пятой Авеню с северным проездом Площади Вашингтона органики сбросили скорость и остановились.

Гриль было ненадолго умолк. Теперь же, глядя на автомобиль, он изрек:

— Вот наша судьба.

Он закрыл глаза и, видимо, что-то нашептывал про себя, губы его, не переставая, двигались.

— Твоя — может быть, — сказал Кэрд. — Но я-то тут при чем?

Гриль открыл глаза как раз в тот момент, когда распахнулись дверцы машины. Разверзлись и облака, обрушив на землю такой страшный ливень, словно он стремился уподобиться Ниагарскому водопаду. Ветви и листья на дубе пригнулись, сбрасывая на Гриля и Кэрда потоки воды. Кэрд почувствовал, как сразу промок до нитки и продрог, хотя дождь был лишь частично виновен в леденящем холоде, сжавшем его тело.

Из автомобиля вышли двое мужчин и женщина. Свет фар осветил зеленовато-коричневую униформу водителя, обошедшего машину спереди. На поясе его висела кобура, из которой торчала рукоятка пистолета.

Женщина что-то прокричала и побежала к Кэрду и Грилю. Оба органика вопили ей вслед. Кэрду послышалось, что она кричала им «остановитесь», но тут ударила молния, да так близко, что ему показалось, будто она вот-вот расщепит соседнее дерево. В свете молнии он разглядел лицо женщины. Это была Рут Зог Динсдейл, его… нет, нет… жена Ишарашвили. Лицо ее исказилось от злости, вопли продирались сквозь оглушительные раскаты грома.

Блок-дом, в котором она жила, находился на противоположном берегу канала, почти напротив Башен Тао. Он поступил слишком опрометчиво, пройдя открыто прямо под ее окнами. Он ведь знал, что она может заметить его. Надо было пробираться по боковой улочке. И вообще как можно было его узнать: ведь он жил в образе Зурвана. Зурван в тот момент не в состоянии был думать о таких мелочах.

Он повернулся и помчался в южном направлении. Путь к входной трубе подземелья, который он собирался совершить раньше, был слишком опасен. Его с легкостью перехватили бы. Была еще одна труба на пересечении Площади Ла Гвардия с южным проездом Площади Вашингтона.

— Удачи тебе, человек! — прокричала Гриль, что-то добавив на непонятном Кэрду языке. Иудейское благословение?

— Мне это так сейчас необходимо, — произнес Кэрд на бегу.

31

Кэрд бежал, петляя между деревьями. Когда в очередной раз вспыхнула молния, он успел оглянуться: жена его остановилась, а преследует его один из органиков. Гриль скрылся, наверно, просто ушел куда-то. Еще один взгляд в тусклый полумрак, нависший над машиной, сказал ему, что водитель вернулся на свое место. Машина тронулась и, освещаемая только что вспыхнувшими уличными фонарями, направилась к восточному проезду Площади Вашингтона. Водитель четко выполнял правило: когда один органик преследует правонарушителя, второй на машине должен обойти преследуемого спереди.

Кэрд надеялся, что успеет добежать до трубы, прежде чем туда подойдет машина, да и перед преследующим его органиком он получил довольно большую фору. Увы, от чего ему никак не убежать — так это от луча полицейского пистолета. Однако он уже домчался до трубы, но по нему еще не сделали ни единого выстрела, а если и сделали он об этом не знал.

Автомобиль был в футах шестидесяти от него. Гнавшийся за ним органик отстал футов на сто. Кэрд обогнул вход в туннель и оказался возле него со стороны улицы. Это был южный проезд Площади Вашингтона. Вход имел вытянутую, продолговатую форму, а внутри его едва освещал проникающий свет уличных фонарей. Кэрд положил руку на металлический диск, прикрепленный к стене на несколько дюймов выше его роста. На диске было изображен земной шар с вытесненными на нем буквами ГПТСМ (Государственная Подземная Транспортная Система Манхэттена). Кэрд нажал на М, а затем на Т. Диск, на первый взгляд неподвижный, подался под его рукой, нижняя его часть сместилась влево. Кэрд просунул руку в образовавшуюся щель и нащупал там две кнопки. Коду Понедельника соответствовало: левая кнопка — одно короткое нажатие, правая кнопка — одно длинное, одно короткое. Ему несказанно повезло, что Ишарашвили, обслуживавший район Центрального Парка, знал код и что сейчас образ этого человека не испарился из него настолько, что вспомнить код было бы уже невозможно.

Освободив механизм блокировки крышки люка, он склонился, подняв вставленную в ее середину откидную ручку и потянул. Крышка подалась: вес Кэрда оказался достаточным, чтобы предохранительная сенсорная пластина, обрамляющая ее, восприняла его как взрослого — детей система не пропускала.

Едва он поднял крышку, в туннеле зажегся свет, через открывшееся отверстие осветивший пролегающий участок. Прямо к входу подходила излучающая свет пластмассовая лестница. Кэрд подался вниз, остановился, поднял руку и потянул на себя крышку, ухватившись за ручку на ее внутренней поверхности. Она подалась легко и, ведомая гидравлическим механизмом, автоматически встала на место. В последнее мгновение перед тем, как она закрылась, Кэрд успел заметить промелькнувшие через щелку ноги подбежавшего охранника.

— Именем закона остановитесь! — прокричал хриплый голос.

— Чьего закона? — пробормотал Кэрд.

Преследовали его органики, но Кэрд ни секунды не сомневался в том, что они также принадлежали к обществу иммеров.

У них было явно недостаточно времени на то, чтобы заскочить в ближайший полицейский участок и получить оружие, работающее по методу пучка заряженных частиц. Но эти двое наверняка целенаправленно искали его. Когда Рут Динсдейл сообщила в полицию, что видела мужа, патруль, к счастью, для них и к несчастью для него оказался где-то поблизости от места происшествия. Наверняка полицейские притащили с собой оружие, которое хранилось у них незаконно где-нибудь в тайнике, например, в машине. Можно не сомневаться, что они не преминули бы им воспользоваться.

Кэрд, спустившись футов на тридцать вниз по лестнице, ступил на дорожку из резинопластика. Она простиралась насколько хватало глаз и в восточном и в западном направлениях. Правда, видимость была ограничена — футов сто, вряд ли больше. Куда бы ни двигался Кэрд, свет следовал за ним, подчеркивая впереди и сзади кромешную мглу.

С одной стороны дорожку обрамляла толстая пластиковая стена, с другой — страховочные ограждения. За ограждениями проходили два грузовых транспортера-конвейера, шириной в пятнадцать футов каждый. Сейчас они были выключены. Вдоль стены тянулись толстые, массивные трубы: водопровод и канализация.

Поскольку Кэрд был и иммером, и органиком, он имел достаточно возможностей досконально изучить подземную систему. Через каждые три сотни футов на стене висели таблички со схематическим изображением структуры соответствующих участков подземной транспортной системы. Рядом с идентификационными значками размещались коммутационные экраны. Ими можно было воспользоваться для осмотра туннеля. Если преследователи успели связаться с иммером, дежурившим в центре управления системой, они могли сейчас с его помощью получить картинку на экраны в туннеле. Мониторы подскажут им, где находится преследуемая жертва.

Кэрд, конечно, не знал, есть ли у иммеров сейчас свой человек в центре управления. Однако рисковать он не хотел — надо пробраться туда, где никаких мониторов нет. Хотя Кэрд знал, где находятся подобные участки и сейчас как раз направлялся в одно из таких мест, он понимал, что его преследователи — лишь одна из многих опасностей, поджидающих его.

Кэрд бежал, шлепая ногами по дорожкам. Эхо его шагов и тяжелое дыхание были единственными звуками в туннеле. Оглянувшись, он увидел, что следом за ним перемещается еще один освещенный круг. Внутри светового пятна выделялись две маленькие фигурки преследователей. Они отставали от него довольно солидно — что-то около шестисот футов. С такого расстояния воспользоваться оружием им не удастся. Дистанцию необходимо сохранить. Преследователи ни разу не остановились, чтобы связаться с центром управления туннелем. Видимо, «свой» дежурный все-таки отсутствовал.

Туннель так полого уходил вниз, что спуск не ощущался. Однако Кэрд хорошо изучил всю его систему. Сейчас туннель пройдет под Каналом Кропоткина, но прежде он должен пересечься с двумя другими туннелями, выходящими в него почти под прямыми углами. Кэрд свернул в первый же из них и помчался на север. Конвейер, пролегающий рядом с дорожкой, шел здесь ниже, чем в предыдущем туннеле. По нему не спеша плыло несколько ящиков с грузом. Звенья-пластины конвейера — очень тонкие, вряд ли толще двух микрон — не соединялись вплотную, а бесшумно догоняли друг друга, словно караван изящных гусениц. Скользили они по специальной подложке — хорошо смазанной сплошной ленте — и приводились в действие магнитными импульсами.

Кэрд бежал трусцой, все время оглядываясь, чтобы не пропустить момент, когда преследователи перейдут на бег. Таким манером он достиг того места, где туннели пересекались сразу на трех уровнях. Прямо рядом с дорожкой размещалась просторная комната, высеченная в слое, образованном мусором, камнями и цементными блоками, и расположенная непосредственно под мостовой Манхэттена. Стены, пол и потолок комнаты — все это было из толстых пластмассовых плит. Кэрд вошел в комнату — сразу же включилось освещение. Это было помещение, где рабочие хранили свой инструмент, отдыхали и пользовались туалетом. Быстро осмотревшись, Кэрд подбежал к столу и схватил фонарь, пару батареек, молоток и отвертку с длинной тонкой ручкой. Он проверил фонарь и сложил все приобретения в наплечную сумку. У выхода он ненадолго задержался попить воды из фонтанчика.

Покидая комнату, Кэрд заметил, что двое преследователей намного приблизились к нему. Один из них поднял пистолет и выстрелил. Кэрд бросился на пол, хотя и понимал, что это бесполезно. Луч прошел рядом с ним, не повредив стену. Он поднялся и потрусил дальше, преследователи постепенно настигали его, сокращая расстояние примерно на десять футов каждые десять секунд. Кэрд прибавил скорость, стараясь восстановить отрыв. Кэрд, уже начиная задыхаться, стремился к первой из своих целей — к желтой будке, обрамляющей замысловатые подпорки. Будку обнимала пара горизонтальных перил. Бежал он настолько быстро, что едва сумел остановиться, ухватившись за верхние перила. Кэрд перемахнул через них и направился вниз по еще одной пластиковой деснице. Едва только голова его исчезла во входном отверстии, свет позади погас. Не успел Кэрд одолеть половины первого пролета, как позади раздался яростный крик.

— Ну, ублюдки, — пробормотал Кэрд, — теперь уж так быстро не побежите.

Добравшись до конца лестницы, он порылся в сумке и извлек оттуда фонарь. Рыскающий по сторонам луч позволил ему рассмотреть остатки старой системы транспортировки грузов, заброшенной семьсот облет тому назад, когда на Манхэттен обрушилось второе из великих землетрясений. Пластины транспортера были выполнены из алюминиевого сплава, многие из них изрядно износились и даже прогнулись. Через зазоры между пластинами можно было рассмотреть проржавевшие и перекосившиеся ролики. Этой частью транспортной подземной системы перестали пользоваться задолго до того, как она вместе с тремя четвертями всех сооружений на острове была разрушена подземным толчком.

Катастрофа, произошедшая в тот раз, была поистине ужасной, однако последствия ее удалось устранить гораздо быстрее, чем после более сильного землетрясения 498 года Новой Эры. На этом, втором, если считать сверху, уровне, специальный быстро сохнущий пластик, который толстым слоем распыляли, чтобы покрыть стены туннеля, не был столь заметно перекручен и деформирован, как в том туннеле, что находился выше. В отдельных местах, правда, пластик, не выдержав огромного напряжения, треснул на местах изгиба. Через образовавшиеся в покрытии щели вместе с водой постепенно просачивались грязь и мусор; однако, осветив туннель фонарем, Кэрд не заметил никаких непреодолимых завалов. На этом участке их не было.

Наверху, над головой Кэрда, загорелся свет. Двое преследователей подходили все ближе. Что делать? Можно было быстрее убежать отсюда или дождаться, когда первый из преследователей покажется внизу лестницы и напасть на него, попытавшись нокаутировать его или убить. Для этого надо спрятаться, чтобы эти двое, освещая лестницу, не могли его заметить. Потом, пока первый начнет спускаться, быстро подбежать к деснице, а уж там… Нет. Если бросить молоток, то можно промахнуться или лишь легко ранить иммера. Наверняка оба полицейских будут держать пистолеты в руках, а тот, что задержится наверху, станет освещать лестницу фонарем.

Его колебания прервал луч света, проступивший сквозь входное отверстие, где начиналась лестница. Кэрд рванулся прочь — оставалось только надеяться, что он не ошибся в выборе направления. Света, проникающего через отверстие вверху, было вполне достаточно для того, чтобы видеть — пусть и не очень отчетливо — на некоторое расстояние перед собой. Кривая, вся в трещинах дорожка была завалена мусором и обломками, а однажды Кэрд едва не ступил в провал.

Понимая, что органик, спустившийся первым, непременно остановится, чтобы исследовать обстановку с помощью фонарика, Кэрд ускорил шаг. Лишь раз он оглянулся и, увидев мечущийся луч фонаря, бросился за кучу мокрого мусора, провалившегося через дыру в стене. Как раз вовремя. Луч поиграл на насыпи и исчез.

Вторая цель Кэрда, если, конечно, он все правильно помнил, находилась примерно в четырехстах футах дальше. Кэрд поднялся и поковылял вперед, ощупывая путь и ориентируясь с помощью протянувшихся вдоль дорожки перил, опасаясь споткнуться и упасть. Через несколько секунд так оно и произошло: он неосмотрительно ступил в трещину и повалился вперед. Едва не вскрикнув, Кэрд инстинктивно вытянул вперед руки, чтобы избежать травмы, если он врежется во что-то. Кэрд оказался в какой-то небольшой нише и переждал: преследователи светили в его направлении фонарями. Если бы он поднялся, то оказался бы как раз на пути луча.

Туннель усиливал звуки.

— Куда он подевался так быстро? Не по частям же он развалился? — негромко сказал один из мужчин.

— Ты говоришь слишком… — произнес другой. Его голос угасал вдали.

— …слишком громко, — закончил за него Кэрд. Они несомненно будут держаться вместе и начнут прочесывать туннель в обе стороны ярдов на сто. Наблюдая за преследователями из-за края разбитой дорожки, он увидел, как они повернули в другую сторону. Кэрд вздохнул с облегчением. Взобравшись обратно на дорожку, он продолжил путь на четвереньках. Рядом с ним опять пролег острый луч — Кэрд недвижно распластался. Можно не сомневаться: время от времени они будут пытаться достать его смертельным лучом, простреливая туннель.

Они станут совать нос во все кучи мусора и поймут, что он не пошел в том направлении, в котором они его преследуют. Кэрд мог бы попытаться перепрыгивать через кучи запыленного мусора, однако неизбежно, он оставит глубокие следы, и, вернувшись, полицейские сразу же наткнутся на них.

Кэрд быстро, как только мог, продолжал ползти на четвереньках. По его расчетам он находился где-то совсем близко от того места, куда стремился. Еще несколько ярдов — и он будет там. Кэрд держался ближе к стенам, чтобы не пропустить своей цели. Добравшись до нее, он сможет опять воспользоваться фонарем. Ну хоть недолго.

Тихонько постанывая, он остановился. Какой-то острый предмет врезался ему в правую щеку. Кэрд отдернул голову, и обожженная болью щека освободилась. Потрогав рану, Кэрд почувствовал кровь. Негромко ругаясь и морщась от боли, он сбросил с плеча сумку, открыл ее и, покопавшись внутри, нашел специальную бумагу. Прилепив ее на рану, он на ощупь поискал вокруг себя тот злополучный предмет. Вот он — обломанный кусок какой-то трубы или перил.

Снова перекинув сумку за плечи, он проскользнул между стеной и этой трубой.

Дорожка в этом месте сильно изгибалась, и Кэрд упал, наскочив на стену. Он поднялся, держась за перила. Ноги скользнули назад.

Пригнувшись, он съехал по дорожке вниз в другую сторону и, удержавшись на ногах, взлетел на следующий уклон, на сей раз — вверх. Встав в рост, Кэрд врезался головой в еще одну трубу. Он выругался от боли и улыбнулся. Руки нащупали наконец то, к чему он с такими мучениями пробивался.

Это было ограждение, прикрывающее вход на следующий нижний уровень. Щель оказалась довольно узкой, особенно вверху. Кэрду пришлось снять сумку и бросить ее вниз, в жерло входа, и только затем он сам попытался пролезть туда. Он пережил несколько неприятных секунд — ему показалось, что он застрял в дыре навсегда.

Не успел Кэрд протолкнуться через проход, чувствуя, что содрал кожу на ребрах, его ослепил яркий свет. Раздался крик преследователей. Кэрд упал, едва успев схватиться за край дыры. Пошарив ногами, он нащупал ступеньки лестницы, ведущей вниз. Он спускался по лестнице, которая извивалась и шла под уклон. Проделав добрую половину пути, Кэрд притормозил, свесив ноги и ухватившись руками в том месте, где ступеньки соединялись с новым каркасом лестницы. Он пожалел, что, бросил сумку, не вытащил фонарь. Сейчас он смог бы определить, насколько высоко над землей висит нижняя ступенька. Кэрд продолжил спуск и скоро благополучно достиг земли. Пошарив вокруг, он нашел свою сумку и включил фонарь.

Место это выглядело точно таким, каким Кэрд помнил его. Он никогда не был здесь, но всего три Среды назад видел репортаж на экране монитора. Этот участок был представлен Среде для участия в археологических раскопках и исследования раннего периода Новой Эры. Основную площадь занимали системы канализации, водоснабжения и электропитания, не представляющие особого интереса. Кэрд прошел вперед, миновав кучи грязи, погнутые и переломанные трубы и перекрученные кабели. Луч фонарика высветил на потолке и стенах слой быстросохнущего пластика, который археологи распыляли, чтобы предотвратить осыпание грязи и пыли. Пройдя около пятидесяти футов, Кэрд обнаружил еще одно ограждение, прикрывающее вход на следующий нижний уровень. Оно было совершенно новым — видимо, его установили археологи.

Уровень, на котором находилась старая транспортная система и трубы канализации и водопровода, был забит грязью, кусками цемента, каменными блоками и всякими другими обломками, оставшимися в наследство от второго землетрясения. Поскольку вследствие таяния полярного льда уровень океана постоянно поднимался, власти решили приподнять и базовый уровень расположения вспомогательных систем. Действующая сейчас подземная система была сооружена поверх старой, прямо на ней.

Тот уровень, на котором сейчас находился Кэрд, откопали несколько лет назад. В процессе раскопок археологи обнаружили изогнутое ограждение, предохраняющее вход на одну из лесенок. Его не стали демонтировать, а оставили как историческую достопримечательность. Когда впоследствии был открыт и нижний этаж, ученые решили сохранить также и лестницу. В темноте Кэрду не удалось обнаружить табличку с текстом, поясняющим значение этого исторического памятника, но по телешоу он помнил о нем.

Освещая ступеньки фонарем, Кэрд спустился по лестнице на нижний уровень. Соскочив с лестницы, он осмотрел пещеру, методично освещая ее фонарем. В верхней части ее ранее проходили трубы водопровода и канализации, пролегавшие под старой транспортной системой. После того как ученые все здесь тщательно осмотрели, обследовали и сфотографировали, предметы, вызывавшие интерес, подняли наверх. При этом был обнаружен еще более низкий пласт, представлявший собой руины того города, что был разрушен первым землетрясением. Пещера, в которой стоял сейчас Кэрд, была буквально забита двумя ярусами археологических находок.

К западу, примерно в ста футах позади лестницы, стояла прочная, образованная землей и неведомыми породами стена, из которой торчали камни, цементные глыбы и другие предметы, распознать которые было довольно трудно. По соседству отдыхала пара землеройных машин, похожих на металлических стонов, установленных на гусеницы, две машины для распыления жидкого пластика, груда подпорок для укрепления свода при раскопах и транспортеры для передачи наверх земли и мусора.

Кэрду пришлось направиться в другую сторону. Если бы иммеры знали о его маневрах, то могли бы сейчас, переместившись по верхнему этажу, подскочить к следующему выходу раньше него. Они запросто смогли бы зажать его на лестнице, успей один из них вовремя спуститься вниз.

Но сегодня, к счастью, был Понедельник, и иммеры наверняка лучше знали ту часть подземелья, которая была определена для изучения и раскопок именно этому дню. Они смотрели репортажи о раскопках, проводимых в Понедельник, а к тому участку, где сейчас разворачивались события, это не имело отношения. Только спустившись вниз, они поймут, что Кэрд направился к выходу, и отправятся туда же.

Он надеялся, что дело обстояло именно так. Хотя можно допустить, что, выполняя свои обязанности органиков, эти двое уже побывали здесь, гоняясь за каким-нибудь преступником. Если так, то район этот им тоже знаком.

Кэрд быстро двигался вперед. Свет фонаря прощупывал гигантскую полость пещеры, встречая на пути покрытые пластиком земляные глыбы, на которых покоились различные предметы старины, извлеченные при раскопках. Луч пробегал и по канавам, в которых ожидали очереди не полностью обработанные находки. Кондиционеры бездействовали, и воздух давил мертвенной тяжестью. Он был гораздо горячей, чем предполагал Кэрд. Кэрд весь вспотел, мучила жажда.

Очень неудачно, что пол здесь из мягкой, мокрой грязи, думал Кэрд. Будь он тверже, следы нельзя было бы обнаружить так легко, и иммеры бы попотели. Им пришлось бы заглядывать в толстые трубы, то тут, то там торчавшие из потолка, — проверять, не спрятался ли беглец в одной из них.

Кэрд обогнул ржавый, покореженный автомобиль — древний, еще с двигателем внутреннего сгорания. Пассажиры машины давным-давно превратились в кучку костей. За автомобилем его ждало еще одно препятствие — деформированный, массивный стальной каркас. Комментатор телешоу, рассказывая о ходе раскопок, назвал эту штуку чертовым колесом — остатками древнего городка аттракционов. Еще раз Кэрду пришлось задержаться у нагромождения обломков, происхождения которых он не помнил. Как и все другие объекты, детали в этой куче были извлечены из грунта и помечены специальными значками и табличками. Увы, времени на удовлетворение любопытства у него не было.

Кэрд обогнул глыбу грунта, на верху которой красовалось огромное зеркало, чудесным образом уцелевшее. Он остановился и неожиданно оглушительно завопил: фонарный луч осветил гигантское чудовище с невероятно большой головой, огромными многофасеточными красноватыми глазами, полными злобы, и ужасным туловищем, из которого торчали многочисленные конечности. С челюстей чудовища капала густая, вонючая слюна. Оно поджалось, готовое броситься на Кэрда в любую секунду.

32

Вопль Кэрда, усилившись, отразился от стен пещеры.

«Как я мог забыть об этом!» — пробормотал Кэрд и выругался про себя.

Ужас прошел, но сердце продолжало учащенно биться.

Выполненное из пластика чудище когда-то являлось атрибутом «комнаты ужасов». Большинство экспонатов пострадали во время землетрясения, но то тут, то там еще можно было натолкнуться на разных чудовищ, отгороженных канатами и снабженных пояснительными табличками.

Утешив себя надеждой на то, что напугавший его гигантский паук вызовет у преследователей сердечный приступ, Кэрд устремится дальше. Луч фонаря скакал по странным экспонатам, один из которых привлек его внимание: женская голова с серьезным выражением лица: голову обвивал клубок змей, полностью заменивших волосы. Медуза [в греческой мифологии самая страшная из трех горгон; на голове у нее росли змеи, а прямой взгляд на нее обращал человека в камень]. Несчастная женщина из древнегреческого мифа, один взгляд которой обращал в статуи все, на что бы она ни посмотрела. Кэрд бежал все дальше, минуя новые и новые штуковины, составлявшие в своей совокупности ярмарку веселья, пока, наконец, не остановился, изнемогая от усталости и жажды. В этом месте располагались четыре вертикальных туннеля — шахты заброшенных лифтов. Два из них были очень большими и предназначались, видимо, для перевозки оборудования и всего необходимого для проведения работ, поднимая наверх грунт и мусор. Меньшие использовались для персонала. В полумиле к востоку находился другой блок лифтов.

Фонарик Кэрда пробежался по пульту управления лифтами. Он увидел кнопки с надписью «Перерегулирование», позволяющие перевести управление кабинами в дистанционный режим.

Схема, приведенная на индикаторной панели, свидетельствовала о том, что дистанционное управление находилось на уровне новой транспортной системы. Кэрд нажал сразу три кнопки с надписью «ВНИЗ» и затем соответствующие им кнопки с обозначением «НУ» (нижний уровень). Двери трех кабин открылись, и оттуда полился яркий свет.

Кэрд надеялся, что иммеры, добравшись досюда, подумают, что он воспользовался тем лифтом, который по-прежнему будет находиться на уровне верхнего транспортера.

Кабины доехали до низа; Кэрд ступил в темноту: свет включался лишь на несколько секунд, пока открывались двери лифта. Стоя в темноте, он смотрел в западном направлении. Спустя несколько мгновений лестница осветилась: вниз спускался один из его преследователей, а второй сверху освещал ему путь.

Когда оба органика опустились, Кэрд уже мчался к следующей группе лифтов, стараясь ступать по возможности мягче — пещера обладала хорошей акустикой. Фонарик он включил только после того, как миновав полумрак, создаваемый светом из кабин, вступил в сплошную темень. Держа фонарик на уровне живота, Кэрд направлял луч вперед. От преследователей его отделяли несчетные земляные глыбы и обломки старых строительных конструкций. Он надеялся, что это помешает им заметить свет его фонарика. Двигался он весьма осмотрительно: едва луч падал на препятствие, он выключал фонарь и обходил преграду на ощупь, полагаясь на зрительную память. Проделав несколько шагов и оставив препятствие позади, он снова включал свет.

Кэрд останавливался возле лифтов передохнуть и попить воды из фонтанчика, но тяжкая усталость не оставляла его. Воздух будто уплотнялся. Воздух был мертв, поднимался от мертвой земли и мертвых предметов. Он задавал медлительность, неуклюжесть и неподвижность. Полмили, отделявшие Кэрда от лифтов, казалось, превратились в полторы мили. Едва он добрался до них, задыхаясь и обливаясь потом, все вокруг вдруг осветилось ярким светом.

Кэрд застонал, очевидно, иммерам удалось найти выключатель системы освещения всей пещеры.

Видели ли они его?

Ответ не заставил себя долго ждать. С оружием в руках оба иммера уже бежали в его сторону. Пока еще они были далеко и казались малышами, но они вырастут гораздо быстрее, чем ему хотелось бы.

Кэрд щелкнул по кнопке «ПЕРЕРЕГУЛИРОВКА», соответствующей первой кабине, а затем нажал кнопки «ВНИЗ» и «НУ». Зря он пытался обдурить органиков. Нужно было садиться в лифт еще у первого гнезда. Ничего он не добьется, если потащит их к следующему гнезду, до которого к тому же еще полмили. Надо подождать, пока кабина доедет донизу. Но появятся ли они здесь до этого? Или, если он влезет в кабину и успеет закрыть двери до их подхода, смогут ли они остановить лифт?

Конечно! Кабину можно остановить не только на любом уровне, но и на пути между любыми уровнями. Так и будет. Поймают его в ловушку, а потом возьмут тепленьким.

Можно, конечно, побежать дальше и попробовать спрятаться. Но это только отсрочит конец.

Иммеры, хотя и замедлили бег, подходили все ближе. Лица их были искажены от напряжения, они с трудом волочили онемевшие ноги, легкие вздымались так, что, казалось, вот-вот лопнут. Не пройдет и минуты, они начнут стрелять на ходу.

Двери лифта открылись.

Кэрд вскочил в кабину и нажал кнопку «ВВЕРХ» и кнопку третьего уровня — на один уровень выше того, где он сейчас находился. Может быть, удастся проскочить туда, прежде чем иммеры догадаются, что могут его остановить. Пытаться переместиться еще выше было бы для него чистым самоубийством.

Двери лифта как раз закрывались, когда по ним прошелся смертельный луч. Металл зашипел и сжался, но двери закрылись и кабина двинулась вверх.

Ровно через четыре секунды лифт остановился. Двери начали раздвигаться. Кэрд, ухватившись руками за края, толкнул их в стороны. Кэрд вывалился через щель, дверь, раскрывшись до упора, поскользила обратно. Кромешная мгла свалилась на него. Где-то на этом этаже тоже должна быть кнопка, включающая свет на всем прилегающем участке. Ему еще повезло, что иммеры, преследуя его, не успели ее обнаружить, а у самого Кэрда времени на это просто не было. Освещая фонариком пол под ногами, Кэрд побежал.

Наверняка они думают, что он устремится к следующему гнезду лифтов. Вот только к какому? Направо или налево? И на какой уровень он отправится теперь?

Будь у него сейчас возможность пожертвовать хоть единым вздохом, он наверняка рассмеялся бы. Кэрд представил себе довольно забавную картину: один из иммеров бежит назад, к первому блоку лифтов, а второй несется к тому гнезду, что находится восточнее; затем оба поднимаются на верхний уровень, к транспортной системе, расположенной прямо под мостовой; выскочив из кабин, оба мчатся навстречу друг другу, надеясь поймать его в ловушку.

Но что, если один из них сядет в средний лифт? Он может поехать на тот же уровень, что и Кэрд, и увидит свет его фонарика. Иммер бросится за ним в погоню, а он, Кэрд, изо всех сил помчится, чтобы опередить второго иммера из западного гнезда. Тогда до них дойдет, что Кэрд направляется к той лестнице, по которой он спустился на этот этаж.

Кэрд, тяжело дыша, остановился, прислушиваясь к биению сердца. Часть усталости отступила, сдавшись натиску радости: фонарик высветил еще одну лестницу.

Он быстро поднялся по ней, на сей раз не встретив никаких препятствий. Кэрд очутился в туннеле старой транспортной системы. Не в силах более бежать, Кэрд перешел на шаг. Наконец он добрался до первой лестницы. Когда Кэрд до пояса скрылся во входном отверстии, зажегся свет. Выбравшись на новый уровень, Кэрд увидел, что конвейеры, до того неподвижные, начали свой бег. Из темноты быстро выплыл большой зеленый пластмассовый ящик. Миновав световое пятно, окружавшее Кэрда, груз снова ушел во мрак. Не успел Кэрд повернуться, чтобы двинуться в западном направлении, темень искусственной ночи выдавила из себя еще один контейнер. Затем выскочили еще два ящика, двигавшиеся в другую сторону — на восток, к месту своего назначения.

Кэрд продолжал идти, пока его не догнал еще один «западный» ящик. Кэрд перебрался через ограждение и вскочил на транспортер. Яркий свет тут же осветил пространство вокруг транспортера футов на сто в обе стороны. Тут Кэрд был бессилен, зато можно было отдохнуть. Теперь он двигался значительно быстрее. Присев на холодное звено и прислонившись спиной к контейнеру, Кэрд всматривался вперед, удивляясь внезапному свечению, вспыхнувшему в ночи. Что это? Рабочие? Или там его ждут все те же двое убийц?

Спустя три минуты, конвейер выхватил из-под него ящик. Кэрд был готов к этому, он быстро вскочил и прыгнул к перилам ограждения. В этом месте транспортеры пересекались: «его» транспортер проходил под другим, идущим с юга на север. Датчики, установленные в паре механических рук, обслуживающих этот транспортный узел, считав код с прикрепленной к ящику пластинки, определили, что маршрут необходимо изменить, подняли ящик и установили его на другой транспортер. Кэрд взобрался по коротенькой лестнице и уселся на транспортер, двигавшийся в северном направлении. Какое-то мгновение он размышлял о том, не следует ли пересесть на конвейер, двигавшийся в противоположную сторону, на юг. Тогда через какие-то полмили он смог бы перебраться на конвейер, идущий на восток. Иммеры не сумеют определить, где он находится, так как света видно не будет. Но в этом случае он отклонится от маршрута, ведущего к месту его назначения. Можно было, конечно, рискнуть: вдруг иммеры его не поймают. Откуда им знать, в каком направлении Кэрд отправился от места транспортной развязки? Когда же они доберутся дотуда, им придется изрядно поломать голову. Они будут знать истину только в одном случае: если успеют добраться до пересечения, когда еще не скроется из виду сопровождающий Кэрда свет. Кэрд рисковал, сделав ставку на то, что сумеет сменить направление вовремя.

Прислонившись спиной к другому ящику, Кэрд спокойно проследовал под Каналом Кропоткина. Над головой его лежали груды камней, металла, толща воды, плавали рыбы и гремела гроза. Он был чем-то вроде земноводного чуда-юда. Он проходил сквозь мрак, словно порождая свет своим присутствием. Позади оставались уже знакомые опасности. Кто знает, какие неожиданности ждут его впереди?

(«Как банально», — сказал Репп.)

(«Это и есть жизнь», — добавил Дунски.)

(«Зажатый, скрытный, падкий на клише», — сказал Тингл.)

Следующее замечание поразило Кэрда. Ему казалось, что голос этот ушел навсегда.

(«Я ошибался, — произнес Вилл Ишарашвили. — Меня так смущала этическая сторона создавшейся ситуации, и наконец я решил, что не должен сдаваться только во имя отказа от насилия. И вот что я думаю…»)

(«О Господи! Опять этот Ишарашвили!» — вздохнул Репп.)

(«Надо дать волю хорошему человеку, — сказал Дунски. — А наш Вилл очень хорош!»)

(«Я думаю, что…» — попытался продолжить Ишарашвили.)

— Тихо! — Кэрд произнес это громче, чем намеревался. — Заткнитесь, идиоты! Меня нашли! Я не могу думать, когда вы жужжите мне в уши!

Вдали от него, в туннеле, темнота вдруг разжалась, словно кулак, выпустив на волю свет. Два лилипута лезли через ящик. Кэрд видел, как они, спрыгнув с ящика, засеменили вперед.

Он ужасно устал и был на грани отчаяния, но и состояние иммеров наверняка ничуть не лучше. Кэрд последовал примеру лилипутов: перебрался через ящик и пошел пешком. Рано или поздно он обязательно столкнется с рабочими. Но и в этом случае еще оставалась надежда. Будь он один, они скорее всего сообщили бы куда следует. Но увидев двух преследующих его органиков, рабочие подумают, что те уже обо всем доложили в штаб. Если кто-нибудь из них предложит полицейским помощь, те определенно откажутся. Иммерам совершенно ни к чему впутывать в дело других органиков.

Увидев впереди на фоне кромешной тьмы квадрат света, Кэрд заставил себя побежать быстрее и принялся перескакивать через ящики с куда большим энтузиазмом. Свет лился из какого-то конторского помещения в нише у пересечения двух конвейеров.

Приблизившись к лестнице, Кэрд спрыгнул с транспортера и ухватился руками за ограждение. Тяжело дыша Кэрд помчался вверх по ступеням. Скоро сопровождавший его свет сольется со светом, падающим из конторских окон. Хотя преследователи, конечно, заметят, что он исчез с транспортера.

Кэрд прошел под окнами. За столом внутри вагончика сидел мужчина, наблюдая за шоу на экране и потягивая что-то из бутылки без этикетки.

Если у него и был напарник, то скорее всего сейчас он торчал в туалете или спал в задней комнате. Кэрд решил не теряя времени испытать судьбу. Обогнув строение и войдя в дверь, он подскочил к мужчине за столом. Тот только что сделал очередной глоток и поставил бутылку на стол. Он заметил Кэрда, когда незнакомец уже стоял за его спиной, приготовившись напасть на него.

— Какого черта?.. — успел произнести несчастный, поднимаясь со стула.

Кэрд схватил бутылку со стола и обрушил удар прямо в лоб своей жертве. Кэрд хотел лишь оглушить его, но никак не убивать. Мужчина повалился спиной на стул с закрытыми глазами и отвисшей челюстью. Изо рта его проступила пахнущая алкоголем пена.

Кэрд бросил взгляд на полуоткрытую дверь в заднюю комнату. Сквозь нее виднелась кушетка и голова спящей на ней женщины. Рот ее был открыт, а храпела она, как настоящий мужик в беспамятстве. Легко было догадаться, что и она отведала изрядную толику контрабандного виски.

Мужчина, уже сползший на пол, застонал и заморгал. Кэрд тоже издал стон, хотя причина у него для этого была совершенно другая. Ему необходима была полная уверенность в том, что по крайней мере еще пять минут жертва останется в бессознательном состоянии.

Сжав зубы, ненавидя себя за то, что он вынужден сделать, Кэрд поднял мужчину с пола, прислонил к столу и с размаху ударил его бутылкой в челюсть. Несчастный рухнул на пол.

33

Кэрд протащил тело рабочего за ноги через дверной проем. В сорока футах к востоку находилась огромная механическая рука, перемещавшая ящики с одного конвейера на другой. Выпустив ноги мужчины, Кэрд переключил пульт на ручное управление. Просунув руку в металлическую перчатку, он принялся выполнять те движения, которые должны были повторить вслед за ним кисть и пальцы механического манипулятора.

Робот-манипулятор, обхватив тело своими пальцами (ноги, руки и голова рабочего беспомощно болтались), положил его перед одним из контейнеров на транспортер, двигавшийся на восток.

Кэрд вернул руку робота в вертикальное положение: ему не хотелось, чтобы иммеры обратили внимание на неестественное ее положение. Покончив с этим, он бегом вернулся в контору. Дыхание его совсем восстановилось, Кэрд прошел в заднюю комнату. Женщина по-прежнему нещадно храпела. Кэрд прикрыл дверь, оставив небольшой зазор, и выключил в комнате свет. Положив сумку на пол, он достал отвертку и молоток.

Спустя несколько секунд Кэрд расслышал прерывистое дыхание подоспевших преследователей. Через щель в двери он увидел, что один из них вошел в помещение конторы с оружием в руке. Иммер остановился и осмотрелся. Второй прошел мимо окон и скрылся из виду. Первый ждал, пока не вернется партнер.

— Он на восточном транспортере, — сказал второй. — Я видел его свет.

— Куда к чертям подевались эти рабочие? — спросил человек, вошедший первым. Толстые брови делали его лицо еще более суровым.

У второго иммера был очень короткий, вздернутый нос. Видом своим он походил на фотографии древнего, вымершего бульдога. Тыча в бутылку виски, которую Кэрд поставил обратно на стол, он сказал:

— Может быть, они пошли в заднюю комнату.

— Как хочется задать жару этим бездельникам! — обозлился Бровастый.

Бульдог подошел к фонтану и жадно глотнул воды. Тяжело дыша, он выпрямился.

— Пей скорей. Мы не можем стоять здесь вечно. Он убежит от нас. Он же видит, что его никто не преследует. Значит тоже передохнет.

Бровастый жадно пил, ловя губами струйку фонтана. Напившись, он смахнул рукой пот, заливавший ему глаза.

— Как думаешь, может быть вызвать подкрепление?

— Было бы неплохо, — ответил Бульдог. — Но это слишком рискованно. Мы должны поскорей поймать этого сукина сына.

— А что, если он от нас уйдет?

— А ты что, не понимаешь? — Бульдог недовольно посмотрел на Бровастого.

— Не могу дождаться, когда мы его догоним!

— Будем торчать здесь, так… Двинулись.

Едва они удалились, Кэрд подошел к фонтану. Пить хотелось ужасно, но Джеф ограничился всего несколькими глотками. Прежде чем выйти из комнаты, он, встав на колени, высунул из-за двери голову, чтобы посмотреть, куда направились преследователи. Хотя трудно сказать, кто теперь был преследователем? Иммеры, видимо, бежать уже не могли, и перешли на быстрый шаг. Наверно, считают, что раз Кэрда не видно, значит он спрятался за каким-нибудь ящиком. Несомненно, они надеются, что Кэрд настолько измотан, что вынужден будет отдыхать долго и им удастся настичь его.

Кэрду пришлось рисковать: иммеры в любой момент могут оглянуться и сразу же заметят его. Джеф поднялся и выскочил из двери конторы, заткнув отвертку и молоток за пояс. Взбежав по ступеням на дорожку, проходящую над транспортером восток-запад, Кэрд перебрался через ограждение и спрыгнул на ящик. Тут же соскочил на транспортер и спрятался между двух контейнеров. Если теперь они оглянутся, то скорее всего примут его свет за свой собственный. Правда, размер светового пятна все-таки может вызвать у них подозрения. Кэрду оставалось только надеяться на лучшее.

Высунув голову из-за угла переднего контейнера, он увидел, как оба иммера взбираются на какой-то плывущий по транспортеру ящик. Кэрд выждал, пока они слезли вниз и оказались вне видимости, а затем перемахнул через передний контейнер. Иммеры не спеша двигались вперед, а Джеф бежал позади них. Он настиг их в тот момент, когда оба перебрались через очередной контейнер. С молотком и отверткой в руках Кэрд сполз по краю ящика за их спинами.

В миг, когда он подобрался к Бровастому сзади, тот как раз поворачивал голову, чтобы оглянуться. Джеф обрушил молоток на его висок. Затем отбросил молоток и отвертку, нисколько не заботясь о шуме. Бульдог, приготовившийся соскользнуть с ящика на транспортер, при стуке упавшего молотка повернулся. Поймав беспомощно осевшее тело Бровастого одной рукой, Кэрд второй вытащил пистолет из кобуры у него на боку.

— Ну держись! — сказал Кэрд, выпуская тело Бровастого. Пистолет был установлен на полную мощность, и Бульдог прекрасно знал это.

— Убивать тебя я не хочу, — сказал Кэрд, — но придется. Вы ведь собирались уничтожить меня.

(«Надо избавиться от них, — настаивал Репп. — Это же паразиты, а мертвый враг — уже не враг».)

(«Не делай этого!» — кричал Ишарашвили.)

— Левую руку поднять вверх. Выше. Отлично. Теперь медленно, очень медленно, вытащи правой рукой пистолет. Положи его рядом с собой на ящик. Отвернись, на меня не смотреть. Вот так. Пока я не скажу, головой не двигать.

Шея Бульдога заметно дрожала, но он все-таки смотрел прямо вперед. Немного помедлив, Бульдог вытащил свое оружие и, держа его двумя пальцами за рукоятку, положил рядом с собой на ящик. Затем его правая рука присоединилась к левой, поднятой высоко над головой.

— Теперь слезай с ящика и пройди футов двадцать вперед. Руки держать над головой. Не поворачиваться. Стрелять я умею, можешь не сомневаться.

Бульдог подчинился его приказу. Джеф проворно вскочил на ящик и засунул пистолет в наплечную сумку. Спрыгнув с ящика, он подошел к Бульдогу, взял его пистолет и изо всех сил ударил органика по затылку. Бульдог с шумом рухнул на пол.

(«Не надо!» — еще раз прокричал Ишарашвили.)

— Отправляйся туда, откуда пришел, — пробормотал Кэрд.

Он снял с шеи Бульдога идентификационный знак и опустил его к себе в сумку. Может быть, пригодится, хоть и сомнительно. Затем он взвалил безжизненное тело на транспортер, направлявшийся на запад, а сам отправился в обратную сторону. Положив в сумку идентификационный диск Бровастого, Кэрд взгромоздил и его самого на тот же конвейер. Молоток и отвертка также могли ему еще пригодиться — он сунул и их в потяжелевшую сумку. С минуту он постоял, глядя на два беспомощных тела, освещенных ярким светом, а затем улегся. Кэрду показалось, что он даже не закрывал глаз, и все же мужчина, кричавший где-то рядом, самым настоящим образом разбудил его. Глаза мужчины находились на одном уровне с транспортером.

— Неожиданная проверка! — завопил Кэрд. — Ты должен радоваться, что я не застал тебя спящим!

Джеф сел и улыбался, пока мужчина не отправился обратно в контору. Времени для беспокойства о том, что может предпринять рабочий, у Кэрда попросту не было. Предстояло пересесть на другой конвейер. Если двигаться тем же курсом и дальше, то скоро окажешься под Ист Ривер на пути к Бруклину.

Прежде чем Кэрд, наконец, добрался до цели, ему пришлось девять раз пересаживаться с одного транспортера на другой. Несколько раз он был вынужден некоторое время ехать в противоположном направлении. Еще в конторе рабочих Джеф прихватил с собой их завтрак и теперь, сидя на ленте конвейера, не спеша жевал его. Раза четыре, проезжая мимо питьевых фонтанчиков, он спрыгивал, чтобы утолить жажду, а затем снова взбирался на транспортер и продолжал свой путь. Дважды пришлось ему спускаться по лестнице на нижний уровень, чтобы продолжить путешествие уже там. У одного из фонтанчиков Кэрд тщательно вымылся и снял пластырь, прикрывавший рану на щеке, так что выглядел он теперь вполне опрятно.

Добравшись наконец до вертикального туннеля, ведущего к выходу на поверхность и выбравшись из лифта, Кэрд почувствовал, насколько сильно он устал. События последних шести дней и сегодняшние приключения, постоянное напряжение, неопределенность и схватки, в которых ему пришлось участвовать, и воинственные голоса, не умолкавшие внутри него, сделали свое дело. Возможности Кэрда оказались исчерпанными полностью, его словно растянули до упора снаружи, одновременно сжав до предела внутри.

Но несмотря на это, выйдя на поверхность рядом со статуей Алисы в Стране Чудес в районе Центрального Парка, он сразу же почувствовал себя лучше. Тело его словно вновь налилось силой и окрепшей надеждой. Алиса, провалившись в дыру, сумела преодолеть множество опасностей. Джеф искренне надеялся, что в его будущем нет никакого зеркала, через которое придется пройти.

Он собирался пристроиться на ночь в каком-нибудь укромном уголке здесь же в парке. Благодаря хорошей памяти Ишарашвили, который, будучи смотрителем, провел здесь не одну ночь, он знал о существовании отличных укромных местечек. Завтра можно будет попробовать пробиться в малонаселенную местность где-нибудь в Нью-Джерси. В густых лесах, покрывающих большую часть восточных районов этого штата, скрывалось немало беглых преступников. Они примут его. А если его отвергнут? Придется умереть от голода. Кэрд не обладал ни малейшими навыками, необходимыми для выживания вне города. Даже если беглецы примут его в свою компанию, за ним будут охотиться, он станет жить в страхе.

И все-таки он сохранит себе жизнь. Когда-нибудь он сможет вернуться в город и подсунуть в банк данных какую-нибудь новую информацию о себе. Но сейчас думать об этом совершенно не хотелось. Все эти мысли казались ему не более приятными, чем порция тараканьего дерьма на завтрак.

Вид Центрального Парка начисто освободил его от подобных размышлений. Удивительно, но гроза уже прошла, и только на западе еще висели густые облака. Лицо Джефа обдувал легкий бодрящий ветерок. Все вокруг ожило, как это всегда бывает после хорошего дождя, словно Господь обновил мир к его вящей радости. Из кроны дуба доносилось щебетанье самца кардинала. Белочка, сидя на ветке апельсинового дерева, ворчала на большого черного кота, смело расхаживавшего по мокрой траве.

Однако чистое небо означало и другое: спутники обычно не спускали глаз с Центрального парка.

Правда, сейчас это его не особенно волновало. Кэрд прошел вдоль склонившихся на ветру цветов, рядком высаженных вдоль пешеходной дорожки, обогнул кусты и деревья, миновал статуи Ленина, Дороти и Льва [Дороти и Трусливый Лев — Дороти, в сказке Ф.Баума «Удивительный волшебник из страны Оз» (1900 г.), девочка, пережившая множество приключений в волшебной стране в компании Страшилы, Железного Дровосека и Льва], Ганди [Махатма Ганди (1860–1948 гг.) — индийский политический деятель, лидер движения за независимость], Дон Кихота, Спинозы [Барух де Спиноза (1632–1677 гг.) — голландский философ-материалист и пантеист], Рипа Ван Винкля [Рип Ван Винкль, герой одноименного рассказа В.Ирвинга (1820 г.)], Вуди Аллена [Вуди Аллен (настоящее имя Аллен Кенигсберг, р. 1935 г.) — американский кинорежиссер, актер и сценарист].

Ему повстречалось всего несколько пешеходов: они нашли в парке укрытие во время грозы. Пока он не встретил ни единого смотрителя или органика, но они должны быть где-то рядом.

Пройдя всего несколько сотен футов по дорожке, над которой нависли сплетающиеся с разных сторон ветви больших деревьев, Кэрд покинул ее. Он вошел в ту часть парка, которая, хотя и не была запрещена для прогулок, все же весьма редко посещалась публикой. Этот участок походил на большую заплату из ядовито-зеленой, буйной растительности, которую словно кто-то бросил на более спокойный окружающий ландшафт. В густых зарослях папоротника сгрудились статуи животных, выглядывавшие из-за огромных, напоминавших по форме слоновые уши, листьев растений. Раздвигая гигантские листья, Джеф пробрался в глубь того, что по задумке ее авторов должно было стать воспроизведением Амазонских джунглей, изображенных на картинах древнего французского художника Анри Руссо [1844–1910 гг.]. Из-за массивных, напоминавших кошмарные видения кустов выглядывали желтые глаза, светящиеся на фоне пятнистых причудливых лиц. С ветки идиотским взглядом уставилась вниз обезьяна с хоботом вместо носа — видимо, пародия на какого-то политика, которого автор сильно недолюбливал.

Кэрд продрался сквозь запретные заросли, пробился вверх на холм, обогнул какое-то окрашенное в черное гранитное божество, массивное, присевшее на корточки на своих лягушачьих лапах. Лицо его, получеловека-полуягуара, застыло в злобной гримасе. Кэрд ускорил шаг и выбрался наконец на вершину холма. Он пробрался в гущу буйной растительности на противоположном склоне и быстро спустился в густой лес, в котором росли преимущественно сосны и березы. Здесь тоже было полно статуй, созданных по мотивам народных сказок северных народов. Кого только Джеф не встретил здесь. Была тут и баба-яга, и чудо-юдо, Кащей, соловей-разбойник и лешие… У подножия холма ему пришлось брести по колено в грязи, огибая болото, из которого торчали головы русалок и водяных ведьм с зелеными, длинными, волнистыми волосами.

Этот участок был обнесен изгородью; публике разрешалось проходить сюда не иначе как в сопровождении экскурсоводов. Между забором и ручьем, протекавшим под ним в болото, был небольшой зазор, около двух футов в ширину. Встав на колени, Кэрд забрался в воду, приподнял изгородь и, согнувшись, пробрался под ней. Деревья, плотной стеной окружавшие ручей по обеим сторонам, скрыли его от бдительных небесных глаз.

Еще полмили — и он доберется до маленькой пещеры у подножья холма, надежно укрытой в густых кустах.

Пройдя несколько сотен ярдов прямо по петляющему ручью, Джеф вышел к мостику. До сих пор все шло прекрасно. Чтобы добраться до укрытия и спокойно отдохнуть, осталось совсем немного, каких-нибудь пара минут.

И тут он застыл на месте.

Неподалеку, словно тролль под мостом, стояла женщина-органик.

Она стояла на правом берегу, наполовину скрытая от него кустами. Оставалась надежда улизнуть: женщина смотрела в другую сторону.

(«Прячься!» — воскликнул Ом.)

(«Вперед, не бойся! — злобно произнес Репп. — Разделайся с ней и не обращай внимания на этого уродливого койота».)

(«Откуда ты знаешь, что она ищет тебя? — вставил Тингл. — А вдруг просто любовника ждет!»)

(«Вот именно, — сказал Дунски. — У нее может быть миллион причин, чтобы прийти сюда. К примеру, пописать…»)

Кэрд не обращал особого внимания на зудящие внутри него голоса. Он медленно взобрался на берег и осторожно пробрался сквозь кусты и густую траву, растущие по склону. Вспорхнула встревоженная им стрекоза. Кэрд вышел на дорожку, ведущую к мосту.

На какое-то время небесные глаза получили возможность совершенно беспрепятственно рассмотреть его: Джефу нужно было перебраться на другую сторону, где его вновь надежно укроет густая растительность. Если женщина-органик еще не вышла из-под моста, она не заметит его, и тогда он в безопасности.

Прежде чем выйти из-под прикрытия кустарника, Кэрд внимательно в обе стороны осмотрел дорожку. Никого не было.

Он решил перейти дорожку.

— Ну держись! — прокричал чей-то голос.

Кэрд бросился в сторону. Другой органик, на этот раз мужчина, только что показался из-за поворота дорожки. На боку у него торчала кобура. То, что органики были вооружены, свидетельствовало о важности проводимой ими операции: они явно искали какого-то нарушителя, скорее всего Вилла Ишарашвили.

Не желая вывести органика к месту своего укрытия, Джеф в отчаянии, в паническом страхе побежал по дорожке. Пробегая через мост, он услышал крик органика, зовущего своего коллегу на помощь. Бросив взгляд через плечо назад, Кэрд заметил, что органик пока еще не вытащил оружия. Но можно было не сомневаться — он это сделает.

Джеф пробежал мимо предмета, вдруг напомнившего ему нечто из далекого прошлого. Какое-то имя, связанное с этим, промелькнуло в его голове, но он тут же позабыл о нем.

Едва Кэрд решил броситься в сторону, в кусты, он услышал позади себя еще один крик. Это не была команда или суровое предупреждение. Крик выражал удивление. Кэрд обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как органик, подлетев вверх, растянулся в нескольких футах над поверхностью земли. Ноги его разлетелись по сторонам, руки беспомощно повисли. Затем он плюхнулся спиной на землю и застыл в неподвижности.

У головы несчастного валялась банановая кожура.

— Рутенбик!

Это имя копьем пронеслось в мозгу Кэрда, когда он еще на бегу заметил кожуру на дорожке.

Вряд ли Рутенбик намусорил и на этот раз — чего бы ему делать так далеко на север от Площади Вашингтона, — но сделал это, несомненно, какой-то недотепа вроде него.

Надо же, какой пустяк помог ему спастись!

Кэрд побежал в глубь леса. Бросив взгляд в сторону, он увидел сквозь ветви деревьев конический шлем и копну каштановых волос женщины-органика, которую он заметил раньше под мостом. Густые заросли тут же скрыли ее. Кэрд замедлил бег, стараясь на шуметь, пока он не отбежит подальше от дорожки. Петляя сквозь заросли, он помчался к ручью. У ручья он встал на четвереньки и выглянул из-за росшего у самой воды куста. Сначала слышались только голоса, никого видно не было. Затем в просвете между деревьями появился мужчина-органик; за спиной его висел большой зеленый ранец. Толстый провод из ранца тянулся к маленькой квадратной пластинке в руке. В другой руке органик держал длинную трубку с диском на конце. К трубке тоже тянулся провод от ранца. Органик двигал руками вверх-вниз и из стороны в сторону.

Кэрд издал едва слышный сгон. Он был знаком с этой штукой. В трубке находился прибор, способный определять тепло, исходящее от человеческого тела, фиксировать его запахи, прослушивать дыхание и биение его сердца.

Если бы только он мог перейти ручей и выбраться к пещере до дождя!

(«Если бы, да кабы!! — втесался Репп. — У тебя два пистолета! Нападай, открывай огонь!»)

(«Нет, нет!» — молил Ишарашвили.)

Внутри него вдруг промелькнул яркий свет, за которым тут же последовала густая тень. Свет, казалось, вылился из глаз, ослепив его. Слепота усилилась с наступлением тени. Кэрд вздрогнул. Что произошло? Неужели в конце концов он распался на части, находя спасение в разрушении?

(«Я вернулся!» — произнес какой-то голос.)

Кэрд прикусил губу, чтобы не закричать.

(«Ты?» — спросил Ом.)

(«Меня забрал к себе Господь. Я не оправдал надежд».)

(«Отец Том!» — вскричал Дунски.)

(«Каким, к черту, образом призрачный Бог может отвергать столь же призрачную душу?» — спросил Ом.)

(«Он наказал мне возвращаться домой к моему Создателю. — Голос Зурвана был приглушенным и отдаленным, словно звук колокола затонувшего судна, раскачиваемого легким течением. — Он вытолкнул меня из королевства славы обратно в то ничто, из которого я вышел».)

Кэрду захотелось воплем заглушить непрошеные голоса. Но тогда его немедленно обнаружат. И тогда — конец. А какая разница: молчать, кричать — все равно ему не спастись. Его вот-вот схватят. Сейчас вопрос только в том, сдаться ли сразу тихо и спокойно или вступить в перестрелку и быть убитым в открытом бою.

(«Убивать — это неправедный путь, — настаивал Ишарашвили. — Ты… Я… мы… но я хочу сказать мы все время избираем неправедные пути. А теперь ты хочешь вступить на самый дьявольский из них».)

(«Лицемер! — завопил Ом. — Лицемер! Все сплошное лицемерие. Но на сей раз ты все-таки прав, Ишарашвили!»)

Кэрд распростерся на земле, подперев подбородок руками. Голоса продолжали бурчать, перебивая друг друга. Ослепление прошло, однако видел он неотчетливо, словно сквозь густую пелену жаркого воздуха. Высокая трава впереди закачалась.

На стебелек тонкой травинки прямо у его ноги приземлился кузнечик. Прицепившись к травинке, он раскачивался вместе с ней, словно ярко раскрашенный метроном — взад-вперед, взад-вперед.

Взгляд Кэрда фокусировался и тут же расплывался. Кузнечик влетал в его поле зрения и тут же снова выходил из него. Насекомое то вырисовывалось четко, то теряло ясные очертания. И все-таки Джеф сумел рассмотреть покрытые фиолетовой краской усики-антенны, ярко-зеленую головку, золотистые глаза, оранжевые лапки и полосатое черно-зеленое тельце.

— Озма! — простонал он.

Кэрд заплакал, а кузнечик растворился в его слезах.

Он совсем разрыдался, тело его сотрясалось. Он не в силах был больше контролировать себя. Всхлипывая, Джеф вцепился руками в землю. Он предал государство, предал иммеров, возлюбленных, друзей, да и самого себя.

Голоса внутри него визжали, гремели, рвали его на части. Кэрд перевернулся на спину, чтобы взглянуть на деревья. Ему привиделось, что сверху на него смотрят двое мужчин.

МИР ВТОРНИКА

СВОБОДА, Седьмой месяц года Д6-Н4

(День-шесть, Неделя-четыре)

34

Наступило Рождество Вторника.

Джеф Кэрд выглянул из окна вниз на просторный двор лечебницы. Она находилась на 121-й Западной улице, недалеко от пересечения авеню Фредерика Дугласа и Святого Николаса. Легкий снежок падал на землю, образовывая белые заплаты на зелени травы, и тут же таял. Первый снег за эту зиму, и скорее всего, последний. Никаких праздничных украшений во дворе видно не было, и деревья стояли голые. Но почти во всех окнах многоквартирного дома на противоположной стороне улицы красовались фигурки Санта Клауса, восседающего в санях, запряженных оленем.

— Святой Николас, — произнес Кэрд. — Великий даритель. Государство.

Он встал и, пройдя через довольно большую комнату мимо стола, за которым расположилась врач-психиатр, уселся в мягкое кресло.

— Фредерик Дуглас [(1817–1895) американский аболиционист; один из создателей системы переправки негров с рабовладельческого Юга на Север США], раб, выведший свой народ из рабства. Это — я, — добавил вдруг Кэрд.

— Народ ваш мертв, — заметила врач.

— Иммеры? — удивленно переспросил Кэрд.

— Нет, — сказала врач, улыбаясь. — Я говорю не об иммерах, и вы это знаете. Я о тех, других. О ваших личностях, о ваших ролях.

Кэрд умолк.

Врач продолжала:

— Вами еще владеет чувство большой утраты?

Кэрд согласно кивнул.

— Словно наизнанку вывернули. Тот кузнечик стал для меня ключом, последней каплей, катализатором.

— Удивительная вещь, особенный феномен. Создавая свои роли, вы сумели наделить персонажей отдельными системами восприятия, индивидуальными нервными путями. Теперь эти нервные пути обязаны отмереть, ведь вы больше ими не пользуетесь. В нервных окончаниях отсутствуют какие-либо признаки сокращения. И все-таки вас вылечили. По крайней мере — от расслоения личности.

— Вы в этом уверены?

— Да. Конечно же. Насколько нам известно. Если только вы не изобрели нового способа, как обмануть туман истины. Если вам это действительно удалось, то вы тут первый, но я на сто процентов уверена, что это не так.

— Вам даже известно, что я ни разу, ни разу не думал о каком-нибудь плане спасения.

Врач нахмурила брови.

— Это еще более удивительное явление, позвольте вам доложить. Даже если у вас нет ни малейшего желания сбежать отсюда, все равно время от времени вам следует об этом помышлять. Вы по меньшей мере должны фантазировать на эту тему. Фантазии — часть вашего существа. Мне в самом деле трудно это понять.

— Может быть, меня действительно окончательно вылечили, и государство наконец-то получит совершенный тип гражданина.

Врач еще раз улыбнулась.

— Такого создания просто не существует. Так же как никогда не было и не будет совершенного государства. Наше общество столь близко к совершенству, как это вообще возможно. Его основной чертой является благожелательный деспотизм, оно вынуждено быть именно таким. Вы же немного знакомы с историей. Вам известно, что никакое другое правительство не могло обеспечить изобилие еды, хорошего жилья, предметов роскоши, бесплатного образования и медицинского обслуживания.

— Избавьте меня, пожалуйста, — сказал Кэрд, поднимая руку. — Все, что я хочу услышать, — что наступит такой день, когда я выйду отсюда и снова займу свое место в обществе.

— Это вполне возможно. Я не сомневаюсь, что вы обладаете потенциалом, чтобы полностью вылечиться. Но…

— Но?..

— Тут присутствуют некоторые политические обстоятельства, которые также нельзя сбрасывать со счета. Не хотелось бы расстраивать вас… Всемирный Совет по-прежнему весьма озабочен, и народ требует наказания.

— Значит, даже в почти совершенном обществе политика может попирать точную интерпретацию и исполнение закона, — вздохнул Кэрд.

Врач скривила лицо.

— Бывают такие ситуации… Впрочем, ладно. Вам, Джеф, как и всем иммерам, сильно повезло, что вас всех не поместили в стоунеры сразу же после суда. Вам вообще повезло, что вы дотянули до суда.

Вы, конечно, могли бы позволить государству избежать расходов на проведение всех этих допросов и суда, если бы покончили с собой еще до ареста. У вас, иммеров, для этого были все возможности, однако очень немногие воспользовались ими. Все вы слишком хотите жить.

— Еще одно предательство, — сказал Кэрд.

Никакой вины Кэрд не чувствовал. Она была смыта слезами и многим другим. Вода камень точит.

Последовало длительное молчание. Затем врач заговорила с таким видом, будто она вынуждена сделать это.

— Меня уполномочили, точнее, мне приказали сообщить вам о том, что с вами желает говорить детектив-майор Пантея Сник. Она запросила личную встречу с вами. Она хочет поблагодарить вас за спасение ее жизни. Правда, ее запрос, как нетрудно догадаться, отклонили.

— Сник? — улыбаясь, сказал Кэрд. — Она действительно так сказала?

— Зачем я стала бы обманывать вас?

— Да нет, это просто риторический вопрос, — проговорил он. — Ну и ну! Вы знаете, не могу объяснить, почему, но у меня было ощущение, предчувствие, что я увижу ее еще раз.

— Мне кажется, само сообщение порадовало вас, хоть я и не пойму причины. Вы же должны понимать, что не существует даже малейшей вероятности, что вы еще раз встретитесь с ней. Предчувствия… Сущее суеверие.

— Возможно, наши предчувствия возникают в результате работы некоего биологического компьютера внутри каждого человека, — заметил Кэрд. — Этот компьютер просчитывает все вероятности будущих событий и оценивает их реальность. Часто получается так, что для некоторого события просчитанная этим биологическим компьютером вероятность намного превышает ту, что выбрал бы обычный компьютер — дело рук человеческих. Компьютер из плоти и крови обладает гораздо большим объемом информации, чем рукотворный.

— У того, что сделан человеком, — сказала врач, — в схемах отсутствует надежда. Это не данные, не информация. С точки зрения теории электромагнитного поля — это полная бессмыслица. Она не имеет к нему никакого отношения.

— Бессмыслица. Никакого отношения? Вряд ли в нашей вселенной, в которой все так тесно связано и переплетено, отыщется нечто такое, что неприменимо, изолированно. Хотя…

Несколько секунд он помолчал, а потом добавил:

— Я слышал — не надо спрашивать от кого — что ваши усилия, направленные на изоляцию меня от всех источников информации, не были полностью успешными… Я слышал, что в новостях, когда освещали ход суда надо мной, не было сказано ни слова о наличии бактерий, замедляющих процесс старения.

Лицо врача оставалось совершенно бесстрастным, хотя она немного побледнела.

— Как вы могли что-то слышать? И о каких бактериях вы ведете речь? Это что опять ваш обычный вздор?

— Никто подобного мне не говорил, — улыбнулся Кэрд. — Я просто придумал, будто от кого-то слышал об этом. Мне хотелось посмотреть на вашу реакцию. Хотелось узнать, прав ли я в своих подозрениях. Между прочим, вполне могли бы сказать мне правду. Все равно я не имею возможности кому-нибудь ее передать. Мне известно, что каждый иммер, которого вы допрашивали, все рассказал об эликсире. Об этом открытии неизбежно должны были доложить наверх. Но мне кажется, информация о нем не прошла дальше непосредственных начальников тех, кто вел допросы, да еще, конечно, Всемирного Совета. Эти сведения засекретили.

Врач, побледневшая еще больше, распорядилась, чтобы ей показали на экране запись их беседы. Остановив запись на том месте, где Кэрд заговорил об этих злополучных бактериях, она велела стереть всю последующую часть.

— Думаете, вы очень умны! Да вы просто дурак! Вы же напрашиваетесь на то, чтобы вас немедленно поместили в стоунер!

— А какая мне разница? — заметил Джеф. — Я все это время прекрасно понимал, что меня никогда не признают здоровым и не выпустят отсюда. Ни одного иммера не освободят. Правительство выполнит все положенные процедуры, продержит нас ровно столько времени, сколько предусмотрено по закону, а затем объявит, что мы неизлечимы, и поместит нас всех в стоунеры. Нас припрячут так, что никто и никогда не обнаружит.

Правительство вынуждено поступить таким образом. Оно не может нас освободить, зная, что нам известно все об этом чудодейственном эликсире. Мне осталось жить всего два субмесяца, если, конечно, это почти одиночное заточение вообще можно назвать жизнью. Всего два месяца. Затем правительство посадит нас в стоунеры. Больше терпеть оно нас не станет. Оно вполне может это сделать. Разве ему трудно прикрыть свои действия какими-то рассуждениями о законе.

— Вы не понимаете, что несете!

— Понимаю. Можете не сомневаться. Впрочем, вам это известно. Вы должны также понимать, если у вас есть хоть капля ума, что и вы сами находитесь в такой же опасности. Самый лучший способ, который есть в распоряжении правительства, чтобы заставить вас хранить молчание. Это предложить эликсир и вам. Но, к сожалению, у них не будет уверенности в том, что вы не передадите его кому-нибудь еще. Не исключено, что вам захочется, чтобы ваш муж, ваши дети и все те, кого вы любите, кто вам дорог, старели столь же медленно, как станете стареть вы. Разве у вас не появится соблазн обеспечить их эликсиром? Вы попросите, чтобы дали и на их долю. И что вы станете делать, когда вам откажут?

Они не могут позволить себе рисковать с вами подобным образом. Я думаю, власти хотят сохранить эликсир только для себя, для тесной группы избранных. Власти ничего не сказали людям и никогда ничего не скажут. Слишком велики были бы последствия такого шага. Последствия социальные, политические и, кто может знать, какие еще. Но храня этот секрет, они совершают ту же ошибку, что допустил Иммерман. А такие, как вы и все те, кто допрашивал иммеров, а сейчас играет роль их тюремщиков, опасны для новой эпохи, для новых иммеров!

Главное различие между старой и новой элитами в том, что группа, к которой принадлежал я, по крайней мере мечтала изменить правительство в лучшую сторону!

Врач присела в кресло и смотрела на Кэрда так, словно пыталась представить его собственное будущее. Кэрд сочувствовал ей, но ему во что бы то ни стало нужно было убедиться в правильности своих подозрений. Теперь он уже почти не сомневался. Все было достаточно очевидно.

— Может быть, лучше обсудим, каким образом мы оба сможем смыться отсюда, — сказал он.

Врач встала.

— С предателями я дела не имею, — слегка дрожащим голосом объявила она.

Она отдала команду, и дверь тотчас же отворилась. Вошли атлетического сложения санитары.

— Отведите его в комнату. И смотрите, чтобы по дороге он ни с кем не разговаривал. Вы за это отвечаете!

— Я пойду спокойно, — сказал Кэрд. — А вы подумайте о том, что я сказал. У вас осталось не так уж много времени.

Вернувшись в свою маленькую, но удобно обставленную комнату, Джеф задумался. Он уставился на пустые экраны на стене с таким видом, будто пытался каким-то чудодейственным колдовством вызвать на них картины будущего. Врач в своем кабинете наверняка сидит сейчас точно так же. Однако рассчитывать, что она окажет ему какую-то реальную помощь, Кэрд не мог. Она в первую очередь будет думать о своем спасении. А тем временем сеансы терапии, которые она проводила с ним, продолжатся. Он будет и дальше объектом этих до механизма отработанных рутинных процедур, а затем однажды она исчезнет. Либо ее арестуют органики, либо она, пытаясь спастись, в отчаянии решится стать дэйбрейкером.

В следующий Вторник, если все будет так же, как и во все предыдущие Вторники, ему снова предстоит вдохнуть туман истины. Его обязательно спросят, не размышлял ли он о возможности побега.

Он скажет, что думал об этом. Он надеялся, что сможет убедить врача помочь ему. Вот и все. Никакого другого плана у него не существовало, да и этот, единственный, не оставлял особой надежды.

Кэрд вздохнул. Почему бы и в самом деле не поразмышлять, каким образом можно выбраться отсюда? Любой пленник на его месте давно бы уже изобрел дюжину способов спасения. Любой пленник. Но он придумал всего один, и случилось это не далее, как сегодня утром, перед тем как он отправился к врачу. Да и на этот единственный свой план он вовсе не рассчитывал. Думать на эту тему скорее было для него просто развлечением.

Врач сказала, что отсутствие у Кэрда мыслей об освобождении озадачивает ее.

Его самого это тоже удивляло.

35

Существовало место, где не было никакого освещения, но свет лился. И, наоборот, можно было сказать, что света нет, а освещения достаточно.

Время там отсутствовало: разве можно полагать, что старые, с одной стрелкой, часы отсчитывают время! Стрелка к тому же не двигалась. Стрелка ждала, когда Время сдвинет ее. Не просто дни и часы, а — Время.

И в месте этом — сколько же мест сомкнулось в нем! — находилось творение, не имеющее облика. Оно походило на Джефа Кэрда, но точно так же — и на других.

У него не было имени. Творение ждало верного часа, чтобы выбрать его.

Вполне можно было утверждать, что творение это не имело никаких частей и все же представляло собой некоторую совокупность.

Возникнув во Вторник, оно и прожило свою короткую жизнь только в этот день. И все же оно мечтало побывать во всех семи днях недели подряд.

Творением этим владели все те мысли о возможности освобождения, которыми жил Джеф Кэрд. Оно знало, каким образом можно выбраться из этой крепости и как уйти в леса на противоположном берегу реки Гудзон.

И все-таки именно Кэрд создал его и заключил в оболочку, оставив открытым только один канал. И по этому каналу творение выпускало на волю все мысли об освобождении, едва только они приходили в голову Кэрда. Оно самостоятельно перекрывало канал, когда Кэрду предстояло окутаться туманом истины, и снова включало канал, едва действие лекарства прекращалось.

Творение выталкивало и те раздумья Кэрда, которые в прошлом давно одолевали его, когда он создавал свое детище — существо вне времени, без единого облика, без имени.

Правительство, обнаружив его исчезновение, объявит тревогу и оповестит о побеге всех имеющих отношение к делу представителей власти. Но идентификационные данные беглеца будут ложными. Это творение, ставшее человеком, не будет походить на заключенного, известного под именем Джефферсона Сервантеса Кэрда.

Content

Фармер Филип Хосе Протест

Филип ФАРМЕР ПРОТЕСТ (Мир дней — 1)

МИР ВТОРНИКА

МИР СРЕДЫ

МИР ЧЕТВЕРГА

МИР ПЯТНИЦЫ

МИР СУББОТЫ

МИР ВОСКРЕСЕНЬЯ

МИР ПОНЕДЕЛЬНИКА

МИР ВТОРНИКА