Андрей Рубанов

Великая Мечта

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

– Понятно, – сказал Юра. – А как ты мечтаешь умереть?

Я усмехнулся и крутанул руль.

– Что за вопрос? Естественно, в канаве. Русский писатель обязан умереть в канаве. Как Толстой. Как Хлебников, Грин, Платонов.

Юра поморщился.

– Взрослый человек, двадцать один год – и до сих пор хочешь стать писателем?

– Стану обязательно. А потом – помру в канаве. Вонючим грязным бродягой.

– Да, это благородно, – сказал Юра, и его глаза сузились. – И чтобы хоронить тебя приехали дети и внуки на «роллс-ройсах».

– Именно так.

Стояли в небольшой, но плотной утренней пробке, у самого выезда на площадь Восстания, имея с правого борта огромную, в полнеба, гранитную глыбу сталинского высотного дома, а с левого – вереницу граждан, спешащих ко входу в метро. Еще левее тянулся длинный ряд ларьков, переполненных высококачественными и дорогостоящими западными товарами всемирно известных брендов: спирт «Рояль», сигареты «Магна» и так далее. На фоне обычного и вечного цвета моего города – серого всех его оттенков – яркие глянцевые упаковки и блестящие этикетки словно светились изнутри. Купи и наслаждайся! Отдельно, более солидно – уже не в кривоватых сараюхах, а в магазинчиках с отдельным входом, – потребителям предлагались электрические чайники и магнитофоны, а также их гибриды, не менее престижных марок: «Мекасоник», «Акайва», «Панашарп»; все пестрело, все призывно мерцало всевозможными разноцветными огоньками, радовало глаз, победительно оттеняло унылый кирпич зданий и сулило немыслимые наслаждения в процессе эксплуатации.

Однако обитатели большого города не торопились раскошеливаться. Главным образом по причине отсутствия содержимого в кошельках. Обычное дело для тысяча девятьсот девяносто первого года.

Наблюдая обитателей через открытое окно машины (а кто в веселом месяце июне катается по городу с закрытыми окнами?), я очень их жалел. Особенно тех, кто постарше. На их глазах столица всемогущей коммунистической империи, с завораживающей, ошеломляющей стремительностью превращалась в город желтого дьявола. То, что пять лет назад беспощадно клеймилось с красных трибун, со страниц книг, с телеэкранов – теперь вовсю торжествовало, бубнило клаксонами дорогостоящих лимузинов, шелестело рекламными разворотами в газетах, глумилось, звенело монетой, золотозубо ухмылялось, безостановочно ползло; сегодня обнаруживалось там, где еще вчера царила сонная тишина.

Теперь обитатели – девяносто из ста – имели на лицах печать тревоги и недоумения. Сейчас они угрюмо спешили на свои низкооплачиваемые работы.

А мы с Юрой свою уже сделали.

– Еще благородно – издохнуть на тюремной больничке, – продолжил Юра, закуривая. – От тубика или менингита.

– Дохнут животные, – сказал я.

– Бывает – и люди дохнут.

Однажды мой друг попался на незначительной афере и год отсидел в Бутырке. Он находился на свободе двадцатый день. Когда он говорил о больничке, его лицо стало злым и гордым.

Меня, привыкшего жать гашетку до упора, езда в пробке очень утомляла. Что может быть унизительнее, чем непрерывно манипулировать рычагами и педалями и при этом двигаться со скоростью пешехода? Я ведь не пешеход. Пешеходы – вон, бредут, опустив головы, а мы с Юрой вольготно полулежим в креслах, расслабив спины и шеи, положив локти на нижние кромки окон, и рассматриваем окружающую действительность с превосходством.

– А как мечтаешь умереть ты?

Юра застеснялся.

– Представь: девяносто лет. Хрен не стоит. И вообще ничего не работает. Дышишь через раз. Пукаешь кефиром. И вот, когда понимаешь, что уже – все, незачем дальше портить общий воздух – тогда идешь в самый грязный кабак, в самый простонародный шалман. Заказываешь мяса и водки. Неторопливо ешь. Гоняешь туда-сюда халдея. И тем временем наблюдаешь за соседними столиками. Выбираешь самую стремную компанию самых что ни на есть конченых уродов – и посылаешь их всех на хуй! От души. Конкретно. Членораздельно. Словесно опускаешь. Выписываешь по полной программе. Дальше – махаловка, и тебе суют бутылочную розочку в живот... Скажи, сильно?!

– Сильно, – оценил я, в очередной раз продвигая машину на пару метров. – А назавтра в желтой прессе статьи. «Девяностолетний старик погиб в пьяной драке, которую сам спровоцировал». Юра подумал и возразил:

– Заголовок – плохой. «Которую» – вредное слово. Лишнее. Заголовки должны быть в телеграфном стиле. Чисто под Хемингуэя. Старик погиб в драке. Точка. Ниже, более мелким шрифтом: «Он сам спровоцировал свою смерть».

– Ты прав.

Юра проучился на факультете журналистики московского университета полтора года и любил порассуждать на газетные темы. Единственная опубликованная им статья писалась в соавторстве со мной шесть лет назад. Тогда мы оба еще пребывали в статусе пылких девятиклассников, пытающихся как-то дерзать по жизни, – еще по той, старой жизни при старых порядках.

– Хотя, – продолжил мой лучший друг, закидывая в рот пластинку дорогостоящей жевательной резинки, – я вряд ли доживу до девяноста. И вообще до старости. Да и не стремлюсь.

– Боишься старости?

– Нет. После тюрьмы я стал очень спокойный. Ничего не боюсь. Бояться – глупо. Чего ты боишься – то ты создаешь.

– Метафизика.

– Дурак! – со своей обычной мрачной горячностью произнес Юра. – Не метафизика, а объективная реальность, данная нам в ощущениях! Предположим, ты боишься, что тебя посадят в тюрьму. Кстати, извини, что я все время съезжаю на эту тему, на тюрьму – просто она, сука, постоянно в голове сидит... В общем, ты что-то натворил. И боишься, что тебя посадят. Представил?

– Это легко, – искренне сказал я.

– Ты становишься напряженным. Лицо делается тревожным и злым. Оно привлекает внимание. Менты в метро все чаще проверяют у тебя документы, а если ты ездишь на машине – обыскивают машину. Это тебя дополнительно нервирует и бесит. В разговорах с приятелями ты начинаешь ронять многозначительные фразы типа «не дай Бог, закроют» и так далее. Слыша такие речи, знакомые тоже напрягаются... Стой!!! Тормози!!!

Я вздрогнул и ударил ногой педаль.

– Смотри, какая девчонка! – азартно выкрикнул Юра. – Тормози! – Дернув ручку, он приоткрыл дверь и попытался встать правой ногой на асфальт, но тут трафик слегка проредился, я тронул нашу железную черепаху дальше и возразил:

– Успокойся. Я тоже ее заметил. Натуральная блондинка с желтой сумочкой. Зачем ты ей нужен? Она спешит на работу или на учебу. Одета прилично – значит, папа с мамой не бедствуют. Или муж подкидывает... Такие ухоженные – как правило, замужем... Или при постоянном мужчине.

– Не факт.

– Спорим?

– С каких пор ты стал специалистом?

– Я полгода как женат.

– Но не на этой блондинке.

– Ты что, не рассмотрел ее глаза? Запавшие, а под ними темные пятна. Явно накануне зажигала в койке как минимум полночи...

– Если ей так хорошо, – запальчиво повысил голос друг, – тогда почему она в девять утра куда-то спешит, а не спит себе до полудня? На хрен нужен такой мужчина, который свою подругу выгоняет утром на работу...

– Может, он ей денег дал. И она спешит их тратить.

Юра задумался и возразил:

– Но не в девять утра.

– Ты хотел рассказать, – напомнил я, – как сделать так, чтобы ничего не бояться.

Юра с сожалением хлопнул дверью, и она задребезжала. Да и вся машина как бы сделала робкую попытку развалиться на составные части. Но не развалилась. Все-таки хороша советская техника, подумал я. Простая и дешевая в эксплуатации.

– Однажды среди твоих знакомых оказывается кто-то, близкий к ментам, и вот уже куда следует идет информация, что такой-то – дерганый, подозрительный, весь на нервах. Так ты подсознательно делаешь свой страх реальным. Потом к тебе приходят, закоцывают руки в браслеты, а ты думаешь «Ах, я предчувствовал»... А на самом деле – не предчувствовал, а создал! Поэтому, – Юра упер взгляд в мой висок, – всегда веди себя весело и расслабленно. Генерируй безмятежность! Не бойся. Лучше – мечтай. Любил мечтать?

Я улыбнулся. Университетский жаргон очень забавен. «Любил выпить пива?» «Любил сыграть в регби?» «Любил «Стенку» Алана Паркера?»

– Любил.

– Вот и мечтай.

– О чем?

– О том, что через каких-нибудь пятнадцать лет все вокруг изменится. Люди будут веселы и богаты. И мы в том числе.

Сам он не выглядел мечтателем ни в малейшей степени.

Я не считал его внешность красивой – но по-настоящему запоминающейся, тонкой. Неординарное лицо неординарного человека, лицо с медали, лицо с флорентийской фрески – оно отличалось необыкновенной живостью. Брови то по-мальчишески резко взлетали вверх, то нагружали глазницы, обнажая непреклонность характера, а рот поминутно ломался в гримасе презрения, когда верхний край губы устремляется вверх, поднимая ноздрю, и вдоль крыла носа пролегает складка, или чаще, наоборот, раздвигался в обаятельной улыбке.

Он любил улыбаться.

Гладкие щеки скудно снабжались кровью – я никогда не видел Юру румяным или раскрасневшимся, даже если мы играли в футбол. Впрочем, он не любил футбол.

Как всегда у необычных и сильных людей, выделялись глаза. Глубоко посаженные, иногда прикрываемые тяжеловатыми, с излишком кожи, чуть дряблыми веками, они часто бывали мутными и невыразительными, но в этом угадывалось нечто вроде маскировки; едва их обладатель начинал говорить, они загорались бешеной тысячемегаваттной страстью. Взгляд прожигал собеседника насквозь, мгновенно. Он действовал кумулятивно, он валил наповал, и в результате даже самый цвет этих глаз я никогда не мог воспринять объективно. Серые? Зеленые? Голубые? – Бог знает. Они полыхали изнутри всеми красками спектра. Зраки безумца, чья бешеная воля не подавляет тебя, но демонстрирует наличие неких принципиально иных, величайшего накала напряжений и энергетик. Страшные зрительные яблоки гения, очертившего голову. Пылающие великою бедой. Глаза титана, глаза полубога – то ли великого негодяя, то ли великого подвижника – они пробивали дыру в ткани скучной повседневности.

Я умел выдерживать давление его взгляда.

Не только лицо – казалось, каждый мускул его тела непрерывно движется. То сгибается колено, то нога закидывается на ногу, то ладонь барабанит по бедру, то вторая ладонь отмахивает в такт произносимым словам; сигарета то зажигается, то заталкивается в пепельницу, выкуренная едва на треть; голова вертится чуть ли не на триста шестьдесят градусов; пальцы то сжимаются в кулаки, то хрустят, то ловко, звонко щелкают; челюсть терзает жвачку; спина то распрямляется, то торчит унылым горбом, – и все без единой паузы, без малейшей остановки.

Такова была вся его манера жить. Без малейшей остановки.

То же и с голосом. Иногда – особенно по утрам – скрипучий и севший, а в остальное время дня – высокий, хрипловатый, с резкими, почти мальчишескими модуляциями, иногда прыгающий в фальцет, в другие моменты опускающийся в многозначительный баритончик – голос звучал всякую секунду времени по-разному; клоунада мгновенно превращалась в трагический манифест, и наоборот; грусть мешалась с издевкой, поэтическая печаль – с демонстративным, болезненным хамством.

Его рост превышал метр восемьдесят пять. Фигура – редкого атлетического типа, когда плечи безразмерны и жилисты, руки длиннейшие, мосластые, ключицы рельефны; шея длинная, но и очевидно крепкая; углом там торчал дерзкий кадык, иногда резво путешествующий вверх и вниз; отдельно выделялись, справа и слева, сонные артерии, взбегающие к небольшим, аккуратно вылепленным ушным раковинам.

Длинноногий, узкий в поясе, он сейчас, в свои неполные двадцать два, олицетворял собой природную, взрывную силу, хранящуюся не в мускулах, не в каменных бицепсах, а в сухожилиях и нервах. Такие люди, может быть, и не умеют выжать рекордный вес в спортивном зале, но врага своего, в решающий момент, всегда поднимут над головой и грянут оземь.

Особый шарм его облику придавали кисти рук. Рожденный от инженера и университетской преподавательницы, он унаследовал изящнейшие интеллигентские запястья, узкие ладони и длинные, очень белые и худые пальцы. Ими бы ударять по клавишам «Стейнвея» или зажимать лады на «Гибсоне», такими вот мизинцами и указательными, где сквозь прозрачную кожу светятся, едва уловимо, фиолетовые, тонкие кости.

Он, смешно, комплексовал насчет своих рук и несколько раз признавался мне, что желал бы иметь полноценные боксерские кулачища, здоровые и грубые, эдакие пивные кружки, волосатые лапы записного мачо, а вот поди ж ты – достались от папы с мамой консерваторские паучьи лапки...

Впрочем, обязательно добавлял он, в драке маленький кулак тоже неплох. Больнее врезается в висок соперника.

Точно такой же комплекс мучил его насчет нижней челюсти. Она, действительно, могла показаться внимательному наблюдателю немного узковатой, и лицо, в результате, напоминало треугольник. Чтобы ликвидировать недостаток, мой друг непрерывно жевал резинку. По-моему, напрасно: все недочеты компенсировались рельефными скулами, идеальным римским носом и небольшим сухим ртом с опущенными вниз углами губ.

– Тормози, – опять сказал Юра и встревоженно заерзал на сиденье. – Ты что, не видишь?

Мент махнул нам рукой.

– Его проблемы, – ответил я, продолжая давить педали, продолжая продвигать наш поскрипывающий и погромыхивающий агрегат от устья площади к выезду на Садовое кольцо. – Что значит «махнул рукой?» Если бы офицер милиции захотел меня остановить, он бы свистнул в свисток и сделал отмашку жезлом, после чего этим же жезлом указал бы мне место для парковки... Надо знать правила.

– Каким жезлом?! – воскликнул Юра. – Какие правила? Ты что, на Луне живешь? Или в Москве? Соберись и очнись! Мы попали!

Я и сам понял, что мы – попали. Действительно, инспектор махнул рукой. И я это заметил. И он заметил, что я заметил. Однако я предпочел убедить себя, что ничего не случилось.

Моя, наша с Юрой (объективно говоря, на сто процентов Юрина), машина не являлась эталоном транспортного средства. В частности, отсутствовал задний номерной знак, не работал ручной тормоз, не функционировали фары ближнего света (кстати, и дальнего тоже), и габаритные огни, и фонарь заднего хода, и люфт на рулевом колесе превышал норму в пять или десять раз, и тормозной путь оставлял желать лучшего, и износ покрышек стремился к критической отметке, да и внешний вид хромал, учитывая царапины и вмятины справа и слева, на носу и на корме, – в общем, мы были те еще парни, на том еще авто. Общение с инспектором не сулило нам радостей.

– Тормози, – повторил Юра. – Выходи и чего-нибудь скажи. Денег дай, и дальше поедем.

– У меня нет денег, ты же знаешь.

– Ты этим гордишься, да? – презрительно улыбнулся друг. – Деньги – у меня возьмешь. Иди, договаривайся...

Уязвленный ударом в самое больное место, я с неохотой остановил экипаж и вышел в ревущую, гудящую, утреннюю, гулкую, неуютную улицу. Сжимая в кармане стопку документов, двинулся навстречу судьбе. С той стороны судьбы в мою сторону шагал, энергично тараня пространство мощным животом, офицер Государственной автомобильной инспекции в чине то ли майора, то ли аж подполковника, – от волнения я не смог сосчитать точное количество звезд на его засаленных погонах, к тому же они были пришиты немного криво. Немного завалены назад. Когда-то у нас в казарме такие погоны старший прапорщик Олефиренко лично отрывал «с мясом».

– Ты чего, а? – выкрикнул майор, то ли аж подполковник, тут же добавив несколько очень крепких слов. – Ты чего – вообще, а? Ты чего, не видел, как я тебе скомандовал, а?

Я не люблю хамов с детства, и оскорблений никому не прощаю, даже людям в мундирах. Я разозлился и прямо сказал:

– Пошел ты на хуй! Чего орешь? Вот моя машина. Вот мои документы. Не ори.

Красная физиономия служивого – я годился ему в сыновья – вмиг набрякла, потом провисла, потом окаменела, потом налилась коричневой державной кровью, вплотную приблизившись по цвету к кремлевской стене.

– Стоять на месте!!! – заорал он хриплым басом и жирной пятерней сильно толкнул меня в грудь. – Машину к осмотру!!!

– Пошел ты на хуй, – повторил я громко. – Вот мои документы, вот моя машина, вот я сам. Делай, чего тебе надо.

Дядька в погонах, петлицах, нашивках и значках, в сизом мундире и фуражке с изящно изогнутой тульей и замысловатой кокардой рассвирепел, схватил меня за воротник рубахи, рванул и ударил коленом в пах. Хотел пробить по яйцам. Но, ребята, мои яйца еще никто никогда не пробил, не родился такой, ни среди милицейских майоров, ни среди прочих слоев населения. Страж порядка повторил попытку, и еще раз – безрезультатно.

Сам я родился и вырос типичным холериком – такая психика, ничего не поделаешь. К тому же последний, послеармейский год моей жизни прошел под знаком тотального безденежья. Я превратился в угрюмого малого с постоянно напряженными нервами и голодными резями в желудке.

Не далее как сегодня утром я застал свою жену тихо плачущей на кухне: спросонья разбила куриное яйцо, единственную и последнюю съестную субстанцию в доме, и сидела, в одних трусах, на табурете, поджав к груди колени и уткнувшись в них мокрыми глазами. Закрывая за собой входную дверь (жене сказал «пошел на работу»; куда пошел? на какую работу?) – я сам едва не разрыдался. Недоедание способствует не только остроте мысли, но и остроте чувств. Именно теперь, летом девяносто первого года, в девять часов утра, под нависающим циклопическим утюгом сталинского билдинга – все дошло до края, до кризиса, и я стал орать что-то матерное прямо в лицо офицеру. Одновременно не забывая отражать ногами его удары. Руки держал опущенными вдоль туловища. Сдачи дать нельзя. Посадят.

В паре метров от нас дожидалась зеленого светофорного сигнала вереница машин, в том числе огромный грузовик, окутанный клубами черно-сизого выхлопа. В открытом окне его кабины маячила рябая морщинистая физиономия. Поймав ее взглядом, майор надсадно выкрикнул:

– Чего смотришь?! Помоги задержать опасного преступника!

О ком это он, подумал я.

Водила неохотно вылез – промасленный, угловатый, правая рука белая, левая – коричневая. Шоферский загар. Едва он – без особой, кстати, спешки – направился к месту задержания, как мне подоспела подмога. Возникший сбоку Юра атаковал несчастного сначала криком – «чего лезешь? чего суешься? а ну пошел отсюда!», – а затем длинной своей ногой отвесил бедняге мощный пинок.

В отличие от меня, облаченного в застиранные портки типичного охламона-лузера, Юра имел на себе белоснежный и невыносимо дорогостоящий спортивный костюм, руку отягощали золотые часы. Промасленный опознал хозяина жизни не только в служивом майоре, но и в моем друге, резко стушевался и отступил под защиту огромных задних колес собственной машины.

Тут в поле моего зрения впрыгнули еще не менее пяти фигур в форме. Проезжающий мимо патрульный экипаж обнаружил непотребную потасовку и принял решение пресечь. Вместо одного громко сопящего майора против меня выступило аж трое. Я немедленно скис. Меня ухватили под локти, пнули коленом в живот, сломали в поясе и навешали по физиономии.

Как обычно, самым болезненным прошел первый удар. Голова загудела, глаза на миг ослепли. Плюс – кратчайшая, кинжальная молния сильнейшего гнева. В такой момент животное, не мешкая, бросается в ответную атаку. Человек же – если он умный – наоборот, хитрит и медлит.

Ментовская кулачная агрессия показалась мне внешне акцентированной, на деле же – слабоватой. Погружающиеся в мою плоть натруженные кулаки пятидесятилетних служивых мужиков не нанесли особого ущерба. Перегруженные салом, неловкие, они не умели врезать всерьез, с разворота; не умели и попасть точно. Подбородок, виски и нос я уберег. Прошло везде мимо, вскользь. Моя проблема состояла только в том, что я не мог ответить.

Очень хотелось ответить, по бедрам и по ребрам, с левой и с правой, на максимальной амплитуде, по грудинам, в горла и челюсти, потом провести бросок, уложить заплывшего жиром чудака на горячий асфальт, зажать болевым приемом, с захватом ноги или шеи...

Наградив мою морду серией тычков, а зад – серией пинков, они споро поволокли меня к машине. Юру уже грузили на заднее сиденье. Запихивали деловито, словно мешок картошки. А когда втрамбовали внутрь – один из офицеров, самый толстозадый, придерживая рукой открытую дверь, несколько раз крепко саданул сапогом прямо в лицо правонарушителю.

Снаружи это выглядело жутко. Когда оно идет сапогом в лицо – это всегда жутко. Подошва ялового офицерского сапога тверда, а каблук, как правило, оснащен стальной подковой толщиной в монету. Херово, ребята, получить в торец таким армированным сталью каблуком. По лицу Юры хлынуло ярко-алое, но мой друг зачем-то решил оскалить зубы в кошмарной саркастической улыбке, – она сверкнула столь бешено и нагло, что каблук начальника, почти коснувшийся было земли, еще раз врезался прямо в ее центр.

Вылетела красная густая слюна.

Окрест места схватки рычали, гудели, дымились десятки самодвижущихся механизмов, грузовых и легковых. Многие сотни глаз наблюдали процесс задержания двух дерзких злодеев. Злодеи – красные, вспотевшие, в задравшихся надорванных шмотках, с окровавленными носами и кривыми разбитыми ртами, выкрикивали в пространство нечленораздельные проклятия и протесты, сплевывали на мостовую жидким и багровым, матерились, протестовали и дико вращали глазами. Сторонние же наблюдатели – водители машин, а также прохожие – помалкивали. Наслаждались и впитывали впечатления.

Уже горел зеленый сигнал светофора, а железная змея из нескольких десятков больших и маленьких агрегатов не двигалась: шоферюги глазели на то, как менты вяжут бандитов. Такие жадно, масляно блестящие, расширенные зрачки всегда можно увидеть в цирке, когда полуголая дрессировщица в ярчайшем вульгарном макияже тонким хлыстом укрощает облезлых тигров, страдающих от хронического недоедания.

Видит Бог – я никогда не мнил себя тигром. Какой я, на хрен, тигр? Но меня укротили, как того тигра. Деловито, сурово, демонстрируя хорошо отработанный навык.

...Отделение милиции – кто не знает – располагается тут же, в ста метрах от перекрестка.

Подъехали. Я и Юра сидели на заднем сиденье. Сопели и подбирали ладонями кровавые сопли. Спустя минуту позади нас взревело знакомым тоном – пригнали, следом за нами, нашу машину. Из обшарпанной двери кутузки неторопливо вышли несколько линейных милиционеров в форменных кепи, с потертыми автоматами. Приблизились, изучили глазами задержанных маргиналов, вяло обменялись нецензурными междометиями, повздыхали, поплевали себе под ноги. Спокойные, немногословные флегматики, с вескими жестами и равнодушными, всегда направленными в сторону взглядами.

Я давно заметил, что половина ментов моего города – флегматики. Устойчивые, малоэмоциональные люди. Безусловно, в правоохранительной системе, как в любой другой сложной системе, выживают и торжествуют именно флегматики. Спокойные, философски настроенные особи, с медленным обменом веществ, с железобетонными задницами, животами размером с подушку и бронебойными розовато-белесыми физиономиями.

Мирно сопя флегматики вытащили меня из машины. Один пробормотал рекомендации: вести себя спокойно, стоять смирно, дышать по команде. Второй ударил по моему запястью сложенным вдвое браслетом, и тот разложился, щелкнул, врезался в кожу.

Ну вот и тебя закоцали. Вот и ты сподобился. Сын учителя физики и учительницы русской литературы, брат учительницы русского языка, внук директора школы, книжный червячок, поклонник Гребенщикова и «Роллингов», ценитель Фолкнера и Кобо Абэ, любитель побренькать на гитаре, посочинять ночами стишки, постучать по клавишам печатной машинки, прилежный студент, автор пятидесяти публикаций в пяти газетах и журналах, рядовой запаса – мрачно поспешает за деловитым, пахнущим гуталином милицейским старшиной, пристегнутый к нему особым стальным механизмом, изобретенным много тысяч лет назад.

Мне заломили руку, я согнулся. Успел увидеть молодую женщину, держащую за руку маленького мальчика в крошечных джинсиках и курточке с аппликациями – то ли львята, то ли медведики, розовый кулачок сжимает нитку, а над коротко стриженной крошечной головой, удерживаемый ниткой, парит воздушный шарик, ярко-желтый; почти такой же яркий и желтый, как июньское солнце, щедро одаривающее теплом и светом всех без разбора – и меня, дурака, и конвоира в серо-сизой форме, и самого мальчика, смотрящего на происходящее широко раскрытыми смышлеными глазенками.

Вдруг подсознание подвело меня. Открылись, доселе более или менее надежно запертые снаружи, страшные люки, выскочили волосатые хохочущие демоны, заплясали вокруг – кривлялись, корчили рожи, тыкали кривыми нечистыми пальцами, вертели омерзительными тощими задницами:

– Ишь ты, какой чувствительный! Сидел бы дома, кропал статейки! Зачем связался с опасным человеком?

– Он не опасный. Он настоящий. А вы всего лишь отрыжка из мозговых глубин.

Бесы словно не расслышали. Плевались ледяной слюной, улюлюкали, продолжали вопить:

– Тебя посадят! Посадят тебя, посадят! Ай, посадят! Еще как посадят! Посадят, посадят, посадят! Закроют, арестуют, упрячут! Повяжут, сгноят, по этапу отправят, клифт лагерный наденут!..

Пришлось прямо послать распоясавшихся бесплотных придурков по известному адресу. Сгинули послушно, но неохотно. Свои, давно знакомые бесы. Сходить бы в храм, изгнать, да боязно: эти смирные, наивные, хорошо изученные, я к ним привык, выгонишь – а вдруг взамен старых выскочат обитатели самых дальних омутов разума, мне совсем неизвестные, а оттого втройне страшные?

Уже в дверях кутузки я услышал за спиной звонкий голос той самой женщины с ребенком и шариком:

– Простите, как нам пройти в зоопарк?

– Сто метров прямо по улице, – густым баритоном выкрикнул шедший последним мент, толкнул меня в спину и тоном ниже посоветовал: – Шевели поршнями.

В участке царила тишина.

– Вынимайте все из карманов.

Юра – в отличие от меня, он широко улыбался – снял часы, бросил на стол паспорт, сигареты, связку ключей, толстую пачку сложенных пополам купюр. Я положил только документы. Никакая другая собственность меня не отягощала.

– Остальное, – мирно потребовал старшина.

– Отсутствует.

Для вящей наглядности я вывернул карманы, испытав при этом особое босяцкое удовольствие.

Закрыли в клетку – честной народ правильно именует ее «обезьянником». Едва лязгнул замок, как движения Юры неуловимо изменились, приобрели утрированно-уголовную грацию: ноги чуть согнулись, зад слегка отъехал, локти раздвинулись в стороны. Сопя и шаркая ногами, он прошелся взад и вперед, сел на лавку, дождался пока дежурный удалится и тихо спросил меня:

– Что будешь говорить?

– В смысле?

– Сейчас к дознавателю поведут. Что будешь говорить?

– А что надо говорить? Друг перешел на шепот:

– Правду! – Он подмигнул. – А правда будет такая: мы знаем друг друга много лет – вместе росли в одном городе – вместе поступали в университет – потом дороги наши разошлись – сегодня утром я позвонил тебе – сказал, что купил машину, а прав не имею, и попросил тебя покатать меня по моим делам – что за дела не знаешь, куда ездили – не помнишь, потому что Москву знаешь плохо... Сам журналист, зарабатываешь статьями в газетах. Это ведь так?

– Почти.

– Забудь это слово, оно для протокола неудобное... Понял, какая правда?

– Понял. Она в том, что я добропорядочный. Юра серьезно покивал.

– Ништяк. Остальное я сам исполню, потому что у меня больше опыта. А ты – упирай на свою добропорядочность.

– Упру.

Неправды в речах Юры содержалось не более десяти процентов. Уже несколько месяцев я не писал ни статей, ни очерков, ни репортажей. Нигде никто за это не платил. Охотно брали и печатали, в том числе уважаемые столичные газеты и журналы, – но никто не платил. Хвалили, жали руку, просили еще – но никто не платил. Уважали, давали дельные советы, подсказывали интересные темы, делились сплетнями – но никто, блядь, не платил. И я решил искать другую профессию.

Своего друга Юру я возил по городу не с сегодняшнего утра, а уже три недели. С того самого дня, как он вышел из Бутырки.

Вдруг он заскучал, уронил голову на руки, запустил пальцы в волосы и глухо простонал:

– Ах, как неохота... Ей-богу, так туда неохота – обратно... Правду говорят: первый раз туда идти не страшно, страшно – во второй... Знаешь, как неохота?..

– Сам говорил – бояться не надо.

– Да не боюсь я. Неохота, понимаешь? И, кстати, ты прав. Нечего сопли жевать...

Он встал, сильно пнул ногой решетчатую дверь и громко, с кошмарными заискивающими интонациями, завопил:

– Слышь, старшенький! На два слова!

Появился, вразвалку шагая, недовольный дежурный.

– Чего тебе?

– Бумагу, ручку давай. Заяву писать буду.

– На тему?

– А что, сам не видишь? – Юра показал пальцем на собственный разбитый нос. – Телесные повреждения! Где эти, которые нас повязали? Я, конечно, все понимаю, но сапогами по лицу – согласись, старшой, это перебор. Я вам что, мальчик, что ли? Зови врача. Побои снимать будем. Если со мной по-плохому – я тоже буду по-плохому. Давай ручку, бумагу.

– Угомонись, – вяло сказал дежурный, глядя мимо. Потом он повернулся и двинулся прочь. – Скоро все будет.

– Старшенький, – вторично крикнул Юра в удаляющуюся сизую спину, – в туалет выведи!

– Скоро все будет! – не оборачиваясь, громко повторил мент и исчез.

Но он наврал: до конца дня так ничего и не произошло. Дознаватели, следователи и прочие начальники не пожелали нами заниматься. Изнывая от скуки, голода и неизвестности, мы просидели в клетке много часов. Очевидно, злой майор из автоинспекции отдал на наш счет распоряжение типа: «Пусть денек посидят и подумают о своем поведении». Не исключено также, что свою роль сыграло желание Юры написать кляузу относительно разбитых носов и губ. Так или иначе, для нас все обошлось без последствий. Периодически подсаживали других задержанных, в основной массе – нетрезвых мужчин средних лет. Но мы с Юрой не уважали алкоголиков и клошаров и в разговоры с ними не вступали.

В семь, в восьмом часу вечера, нас отпустили с миром.

Машина оказалась в целости.

– Высади меня где-нибудь на Новом Арбате, – попросил Юра. – Я куплю пива и возьму такси. Хочу съездить в гости к Иванову.

Я разозлился.

– Лучше заплати мне то, что собираешься заплатить таксисту. Я сам отвезу тебя к Иванову, а потом домой.

Юра вдруг тоже разгневался и более того – исполнил презрительную мину.

– Ты не будь халдеем и извозчиком. Ты будь серьезным человеком.

С этими словами он достал деньги, отслюнявил несколько купюр среднего достоинства, протянул мне.

– Отдашь с прихода.

Я шмыгнул носом.

Вдруг этот дьявол рассмеялся и хлопнул меня по плечу, очень крепко.

– Деньги будут, не волнуйся. Вопрос одного-двух дней. После тюрьмы я стал очень умный. Я всегда знаю, где и как взять деньги. Большое дело сделаем – и они будут обязательно. Будь уверен. Езжай домой. А по дороге помечтай о чем-нибудь хорошем. Дома – лед к губе приложи, иначе за ночь распухнет...

– Что будем делать завтра?

Друг отвел глаза в сторону и задумался, потом улыбнулся.

– В музей пойдем. Любил сходить в музей?

2

Мне нравится, что я женат. И всегда нравилось.

Я женился, когда пришло время. Наличие жены как таковой придавало мне веса в собственных глазах. Забежав вместе с другом Юрой каким-нибудь вечером, в гости к тому или иному сверстнику-приятелю, я всегда имел возможность с добрым сарказмом пронаблюдать, как после нескольких доз выпитого, часам ближе к восьми, начинается бесконечный процесс звонков нежным подругам, невестам, а чаще всего – блядям. С кем провести ночь? Куда вставить свое молодое и твердое? Как правило, поиски увенчивались успехом. Считалось, что я должен завидовать. Мол, скован узами брака, всякий вечер обязан спешить домой, а мы тут меняем женщин, как перчатки, чередуем школьниц с продавщицами и делимся захватывающими подробностями. На самом деле, наоборот – все завидовали именно мне, хладнокровно покидающему всякую веселую компанию ровно за полчаса до того, как будут постелены простыни и начнется самое интересное.

И действительно, завидовали. Часто – уже в сугубо мужском коллективе – уважительно вздыхали: тебе хорошо, ты женат. Я соглашался. Да, мне хорошо. Объективно. Я не только научился выживать в большом городе, не только прослушал курс наук у лучших в мире профессоров, не только мог себе позволить жить в отдельной квартире. Нет, я поднялся выше еще на ступень, я женился. Я серьезный, а вы – шалопаи. Однажды я поеду к жене, а вы – в венерологический диспансер.

Иногда сверстники-приятели проявляли бестактность и намекали, что женитьба – еще не повод к моногамии. Я презрительно посмеивался.

Если говорить о нежных подругах – а хоть и о блядях тоже – даже самую покладистую и нетребовательную деваху нужно как минимум проужинать и протанцевать, прежде чем приступить непосредственно к делу. Надо включать кавалера, рассказывать что-нибудь интересное и разворачивать хвост веером. Я же как-то не умел веером. Предаваясь со своей самой первой, еще школьной, дамой сердца всяким позволительным для девятиклассников шалостям, я однажды изобрел такое ноу-хау: ключевые слова анекдотов и смешных историй записывал авторучкой на ладони. В нужный момент украдкой бросал взгляд и восклицал: «А вот еще был случай!..»

Один такой спич имел большой успех. Как ловят мартышек на острове Борнео? В высушенной и пустой тыкве проделывают дыру, насыпают вкусных семечек и оставляют в лесу. Мартышка запускает руку в отверстие, сжимает семечки в кулаке, а кулак обратно вытащить уже не может. С другой стороны, разжать жменю и выпустить из руки еду мартышке жалко. Тут ее и вяжут... Смешно и с подтекстом.

А как же? Девочку надо развлекать.

Я ненавидел это все. Клоун я, что ли?

Травить анекдоты и грузить собеседницам уши я так и не научился. Это казалось мне ненужным и даже слегка унизительным. Однажды с трудом пройдя всю процедуру романа с собственной женой, тогда еще подругой, – от конфетно-букетного периода до альковного – я этим ограничился. Зачем мне много женщин? И одной-единственной бывает слишком много.

Кроме того, я женился, потому что мне было страшно одному. Жить в одиночестве – для меня значило быстро превратиться в отчаянного, забубенного бретера, которому нечего терять. Жить одному – значило однажды упиться до ступора и разбить себе висок об угол стола. Или задохнуться в астматическом приступе. Или дождаться какой-нибудь особенно темной полночью «гостей», готовых изувечить любого и всякого ради поношенной кожаной куртки и ста долларов. Жизнь одиночки только внешне выглядит красиво: захотел – выпил, захотел – женщину привел; изнутри же там плохо, страшно; человек не может быть один, потому что тогда его начинает пожирать его собственное подсознание.

Кроме того, я женился не просто так, а по любви, и это мне отдельный плюс.

Так я, репетируя возвышенный спич в адрес собственной супруги, в девять вечера возвращался домой. Небеса сулили дождь – набухли черно-фиолетовым пронзительно яркого тона. Воздух звенел. Казалось, швырни вверх камешек – и лопнет, треснет, рухнет.

Бывают в начале московского лета такие моменты, когда и непогода в радость человеку; он запрокидывает голову, смотрит, как собирается гроза, и улыбается. И думает: эх, как оно сейчас долбанет! Ну и потеха будет!

Ливень обрушился, и такой силы, что спустя минуту после того, как упали первые капли (самые увесистые, не капли – ядра), я уже вынужденно остановил машину у обочины. Лучше переждать. Изношенная резина могла подвести на мокрой дороге.

Кстати, где взять денег на новую резину? И на бензин? И квартирным хозяевам? И на еду? И на новые туфли жене? И на новые штаны для себя лично? Опять одолжить у Юры? В счет будущего прихода? А нужны ли мне такие приходы? Я нахожусь возле своего друга уже двадцать дней и досконально знаю все подробности его жизни. А иногда и соучаствую. Например, помогаю вынести вещички из квартиры, в которой Юра явно не живет. Если так пойдет дальше, дорога мне – туда же, откуда мой закадычный приятель не так давно вышел.

Ладно, сказал я себе, очень твердо, об этом не следует думать. Чего ты боишься – то ты создаешь. Деньги – найдутся. Юра сказал, что все будет делать сам, а мое дело – крутить баранку. Быть на подхвате. Обеспечивать тыл и полную исправность нашей тачки. А как поднимем хорошие деньги – займемся чем-нибудь легальным. Каким-либо бизнесом, или как там это теперь называется...

От невеселых раздумий, одолевающих меня ежедневно по десять раз, отвлек стук по оконному стеклу. Защищая голову от льющейся с неба воды газетой, на меня смотрел, стеснительно улыбаясь, пожилой человек в пиджачной паре и съехавшем набок галстуке, напоминающем о героических временах виниловых пластинок. Импровизированный бумажный зонт его не спасал.

Я приоткрыл дверь. Старик с недоверием оглядел мою морду, понемногу начинающую опухать (мне досталось по скуле, по губам и под правый глаз).

– Молодой человек, довезите до метро!

Неожиданно мой желудок устроил бунт. Не выдержав пустоты внутри себя, он сотрясся, судорога прошла вдоль, или поперек, или по диагонали, Бог разберет, – заныло, потянуло, тухло сыграло, скрутило в узел, и омерзительный вращающийся горько-кислый шарик поднялся к самому горлу. Поморщившись и засопев, я поднес руку к губам, словно первокурсница, впервые в жизни опрокинувшая стопку водки. Все длилось не более секунды, но седой оказался внимательным наблюдателем, принял кислую мину на свой счет и собрался ретироваться.

– Садитесь! – поспешно выкрикнул я, вдруг пожалев промокшего бедолагу.

Тот влез, шумно и неловко. Сразу стало ясно – человек ездит в автомобиле далеко не каждый день. Юра – тот впрыгивал в салон, словно в собственную постель. Быстро и с громкими удовлетворенными придыханиями.

– Ну и водопад! – воскликнул старик, вытирая лицо квадратной ладонью. – А сколько надо денег?

Его совершенно мокрые волосы прилипли к затылку, ко лбу, к вискам, и я смог рассмотреть череп: массивный, правильной формы. Комфортабельное вместилище серого вещества. Такие несокрушимые затылки и крутые лбы можно увидеть на парадных портретах сталинских маршалов. Я вторично проникся к незнакомцу симпатией и сказал:

– До метро метров триста по прямой. Сейчас ливень утихнет – и поедем.

Влага хлестала с такой силой, что я не рисковал даже открыть форточку. Под ударами тяжелых струй крыша гудела, как барабан.

Какое-то время сидели молча. Смотрели, как запотевают стекла. От седого шел слабый запах плохого алкоголя.

– Хорошая машина, – сказал он, оглядываясь. – Я так и не собрался купить себе такую. Мечтал, мечтал – да так и не собрался...

– А чего мечтать? – небрежно возразил я. – Пошел да купил.

Старик грустно улыбнулся. С кончика его носа капало.

– Не то чтобы мечтал, – уточнил он. – Мечтать о железках, конечно, глупо. Но приобрести – хотел...

Сильный ливень недолог. Не прошло и нескольких минут, как хляби небесные истощились. Я тронулся, несколькими толчками по педали просушил тормоза и спросил:

– О чем же мечтать не глупо?

– О чем-нибудь важном. О серьезном... Где-то так.

– Например?

Старец задумался, и я задал наводящий вопрос:

– Лично вы – о чем мечтаете?

– Я, сынок, свое отмечтал. Мне скоро семьдесят.

– А когда были моложе?

– Ни о чем особенном не мечтал. Зачем мечтать? У меня было все. Работа, дом, деньги. Жена, дети, друзья. Я прожил счастливую жизнь. Все мои мечты сбылись раз десять. Где-то так. Ну, мечтал, конечно – чтобы не было войны, чтоб все были живы и здоровы...

– Не то, – перебил я. – Неужели жили без какой-то тайной идеи?

– Вспомнил! – Старик еще раз убрал со лба воду и засмеялся скрипучим смехом. – Была мечта, да. Была.

– Расскажите.

– Не получится. Это было давно. В молодости. Началось лет в тридцать – и сидело в голове до пятидесяти, где-то так.

– И все-таки.

– Да ну его. Ерунда это все.

– Как хотите. Старик засмеялся.

– Расскажу, конечно. Мечта моя была – три жилы.

– Как?

– Три жилы! – хитро щурясь, повторил седой. – Я всю жизнь был инженером. Корабли строил. Точнее, проектировал. Чертежи чертил. Одной зарплаты, в тридцать пять лет, имел триста рублей. Попутно написал кандидатскую. Вечерами – репетитором. Натаскивал абитуриентов по физике и математике. Летом отпуск – я на шабашку. Соберем бригаду из своих инженеров, кто покрепче, едем в какой-нибудь колхоз-миллионер, коровники чинить. До тыщи рублей привозил, где-то так... Потом – беру еще две недели за свой счет, хватаю жену – и в Сочи. А то в Крым. Или на Карпаты. В Прибалтику – в Ригу, орган послушать в Домском соборе. А то в Москву. Я одного только Высоцкого четыре раза видел, два раза в театре, два раза на концертах. Осенью – к матери в деревню. Картошку копать. Картошка – своя, овощи свои, яйца, курица – все свое. Самогонка тоже своя. В магазин ходил только за хлебом. Зато одних журналов выписывал пятнадцать. «Вокруг света» с приложением «Искатель», «Смену» с приложением «Подвиг», «Огонек» с приложением «Библиотека мировой литературы»... Хорошо было. А все потому, что знал про себя: я – двужильный. За двоих работаю. Живу правильно, разносторонне. И мечтал третью жилу иметь, чтоб еще лучше все наладить и устроить для детей, для жены, для матери с отцом... Все искал эту третью жилу. Уставал, вкалывал – и искал. Хотелось еще больше сделать, придумать, увидеть. Барахло не копил, зато всю страну объездил, сына и дочь музыке выучил, рисованию, английскому языку... Выросли – купил им по кооперативу, по машине...

– А потом? Старик тяжело вздохнул.

– Потом жена заболела. Рак. Все деньги на лечение ушли. Потом – умерла жена... А я на пенсию...

– А третья жила?

– Так и не отыскал. Вот – инфаркт перенес. Язва еще. Прободная... Варикоз, артрит, давление. Камень в почках. Зрение – минус пять. Зубы десять лет как вставные. Не нашел я третьей жилы, сынок. Но знаю точно – она есть. Сейчас вот сижу дома, а дети мне лекарства таскают сумками. Это, говорят, тебе, папа. Вчера взял я одну такую сумку, отнес в аптеку. Посчитайте, говорю, девочки, на какую здесь сумму медикаменты. Мне сказали – я чуть второй инфаркт не получил. Выходило, что я своих собственных детей все это время натурально грабил. В общем, снял я с книжки последние деньги, купил билет – и сюда, в Москву. Переночевал у старого друга – и в министерство. Помогите, говорю, хоть чем-нибудь, дайте скидку на лекарства, или в больницу положите, я ветеран труда, лауреат Ленинской премии... Не персонально, правда, а в составе коллектива конструкторов, но все равно – лауреат! У меня одних почетных грамот одиннадцать штук, где-то так... Нет, говорят, фондов. Денег, то есть... Я говорю – что же мне делать? А мне знаешь, что ответили? «В войну было хуже!»

Неожиданно я понял, что потерял интерес к своему случайному знакомому. За мной есть такой недостаток: в середине беседы вдруг наскучит человек – и все, едва не зеваешь, смотришь в сторону, ищешь повода свернуть диалог. Я сунул старику руку и деловым тоном произнес:

– Удачи вам и счастливо. Старик добыл из кармана штанов влажные деньги.

– Хватит?

– Не надо. Зачем мне ваши деньги? У меня свои есть.

– У меня тоже есть. Возьмите. Я протестующе махнул рукой и нажал на газ, чтобы поторопить пассажира хриплым рычанием двигателя. Без лишних слов симпатичный старец исчез – неожиданно энергичной походкой, неожиданно ловко перебросив из руки в руку портфель, неожиданно прямо развернув костлявые плечи.

Иди, иди, наивный счастливый старик. Доберешься до друга, разопьешь с ним полштоф и ляжешь спать. Интересно было бы посмотреть, как выпивают на пару два семидесятилетних патриарха. Два товарища, чьей дружбе – полвека. Когда-нибудь и мы с Юрой станем такими вот ветхими исполинами, будем раз в год гостить друг у друга... То я к нему – в Ниццу, то он ко мне – в Майами... Но все-таки, как выпивают старики? Быстро пьянеют или медленно?

– Доживешь – узнаешь, – сказал я себе и выбрался из машины. Прошелся, перешагивая дымящиеся лужи. Впервые поймал себя на пораженческой мысли: не факт, что доживу до семидесяти. Седой – дожил, потому что спокоен и рассудителен. Флегматик. А я – холерик. Взрываюсь, возбуждаюсь, бестолково суечусь. Изнашиваю себя. Нет, не доживу. Вряд ли. Ты, старик, дожил, а вот насчет себя я не уверен.

Иди себе, добрый седой человек. Никто тебе не поможет. Ни министры, ни замминистры. На дворе капитализм, все считается на деньги. Тебя, старик, содержать невыгодно. Ты свое отработал, нарезал свои витки на государственный болт – теперь иди с миром, держи в карман пенсию из расчета пятьдесят граммов сливочного масла в день. И жди, когда твои медали понесут впереди тебя. Бегай по кабинетам. Проси лекарства от родного государства. Тебе правильно сказали – в войну было хуже. Привыкай, отец.

Или ты до сих пор думаешь, что мы живем в мирное время?

Заскучав и даже слегка озябнув – ветер задувал под разорванный ворот рубахи, – я снова влез в салон.

Странно – еще год назад я обожал пешую ходьбу, а сейчас предпочитаю размышлять в положении сидя. Двигаются только пальцы. Постукивают по рулевому колесу.

Могу еще выйти, присесть на капот. В любом случае, от машины не отделяюсь. Важно, чтобы общество воспринимало нас как единое целое. Вот, оказывается, как важны для большинства из живущих так называемые признаки успеха. Точнее, видимые признаки успеха.

Сверстники смотрят с уважением. Девочки – с интересом. Старшее поколение – с горьким раздражением. Сравнительно простой механизм, железный ящик, едва не полностью собираемый и разбираемый мною с закрытыми глазами, вдруг, подобно сверхновой ракете, выбросил своего обладателя на орбиту нового миропонимания.

Хорошо вот так сидеть, в окружении рычагов и интимно подсвеченных приборов, на исходе длинного летнего дня, в городе Третьем Риме, и размышлять.

Мимо по тротуару прошел человек, похожий на переодетого мента, и я слегка напрягся, но запахи июньского вечера и вид солнца, погружающегося в фиолетовые закатные облака, быстро успокоили.

Домой спешить не стоит. В крошечной, плотно заставленной наглухо закрытыми шкафами однокомнатной квартире с включающимся через раз черно-белым телевизором, меня ждет не только подруга, но и трехмесячный щенок колли. А я страдаю врожденной аллергией на шерсть животных. Сосуществовать в одном помещении с собакой для меня почти пытка. Щекочет в носу, отекает лицо, глаза слезятся. Мучает одышка. Зато я наслаждаюсь, когда вижу, как абсолютно счастливая жена целые вечера напролет возится с крошечным жизнерадостным зверем, целует его в мокрый нос и всерьез переживает за то, чтобы его уши росли правильно: загибались вперед ровно на одну треть.

Когда жена счастлива – я тоже счастлив, а аллергия – дело десятое. Можно и потерпеть.

Если завтра я умру – вылечу на высокой скорости на встречную полосу, или получу в уличной драке камнем по голове – и если спросится с меня, при входе в загробный мир: ради чего ты жил и чего желал? – то я отвечу, что желал, чтобы были счастливы те, кого я люблю. И больше ничего не желал. Зато этого желал – ежесекундно, со всею силою души.

Жаль только – не очень получается добиться желаемого.

Мне двадцать один год, я живу в столице трехсотмиллионного государства, арендую отдельное жилье, имею юную красивую супругу и надежный автомобиль, простой и дешевый в эксплуатации. Плохо, правда, что желудок сводит от голода и болит разбитая скула, но это детали. Беспокоит другое. Прочно сидящая внутри, почти не беспокоящая, но и никогда не исчезающая смутная тревога, в груди оформленная как неприятное жжение, в голове же – как вопрос. Да, конечно, живешь, имеешь. Но чем, все-таки, мил человек, ты занимаешься?

Черт знает чем.

Едва взглянув на меня с порога, жена испуганно вскрикнула.

– В спортзале был, – небрежно объяснил я. – Пропустил пару ударов.

– Не ходил бы ты уже в этот свой спортзал.

– Нельзя. Надо быть в форме.

– У тебя все в порядке?

– Вполне.

– Ужинать будешь?

– Позже.

– Ты что, целый день был в спортзале?

– Нет, конечно.

– А еще где?

– Что значит «где»? Я работал. С Юрой.

– Деньги принес?

– Деньги будут завтра.

– Надо срочно погасить долг по квартплате.

– Понял.

– И за телефон.

– Заплатим.

– Кстати, скоро осень. Мне нужны новые сапоги.

– Купим.

– И еще. В доме нечего есть.

– Добудем.

– А вообще, я устала. Тебя все время нет. Денег все время нет. Когда это прекратится?

– Информации, денег, любви и патронов никогда не бывает много. Кто-нибудь звонил?

– Илья.

Да, подумал я. Вот что мне сейчас нужно. Вот что мне требуется, на исходе глупо и бесполезно прожитого дня. Поговорить с другом детства. Не с флибустьером Юрой, способным в любую секунду жестоко высмеять, а со спокойным и рассудительным Ильей. Я очень не люблю впустую тратить свое время, и когда это происходит, хорошее средство погасить зреющую внутри досаду – поговорить с человеком, который мне симпатичен, но при этом имеет другой темперамент и другие взгляды на жизнь. Способ не единственный, но самый лучший. Все наилучшие способы обретения душевного равновесия связаны с общением. Старый друг Илья – мы с ним росли в одном дворе – прекрасно подходит для этого. Я мегаломан, романтик, молчун, идеалист и холерик – он циник, практик и экстраверт. Я скрытный и авантюрный – он осторожный.

Не обязательно беседовать о высоких материях. Достаточно произнести два десятка ни к чему не обязывающих фраз, обсудить футбол, погоду и цены. Главное – обмен энергиями. Живущему на адреналиновых качелях, мне важно не забывать, что есть и другие варианты строительства своей судьбы. Менее драматические.

Долго накручивал телефонный диск. Родной город – в шестидесяти километрах, но, судя по электрическим хрипам, завываниям, щелчкам и шорохам – находится не ближе, чем в соседней галактике.

Впрочем, так оно и есть.

Илья обрадовался.

– Как в твоей Москве?

Это обычное его начало. Он всегда подшучивал надо мной – беглецом, покинувшим родной город ради огромного бестолкового мегаполиса. В отличие от меня, с детства мучимого тяжкими и особо тяжкими амбициями, Илья был осторожным и скромным человеком. Очень прагматичным. На журавлей в небе не смотрел. Зато свою синицу в руке держал крепко. После школы я отправился покорять столицу – он выучился на инженера и пошел работать на завод. Там мало платили, зато давали жилье. Пока я метался по редакциям в попытках заработать денег – Илья обратился в обладателя собственной комнаты.

Характером его Бог не обидел. Он всегда точно знал чего хочет. Он хотел дом, семью и детей. С его женитьбой вышла романтическая, даже гусарская история. Влюбился в однокурсницу. В технических институтах девушки всегда в сильном дефиците, однако Илья ухитрился отодвинуть в сторону не менее полутора десятков конкурентов и почти торжествовал победу, как вдруг девушка объявила о разрыве отношений. Едва не год Илья горевал и ненавидел всех женщин на свете. К счастью, возлюбленная вернулась. На мой взгляд – правильно сделала. Далее Илья действовал очень решительно: немедленно увез подругу из сытого комфортабельного Третьего Рима к себе. Очень редкий в наши времена поступок, требующий большой отваги. Так постепенно я стал ловить себя на мысли, что не только люблю своего товарища по подростковым игрищам, футбольно-портвейного корефана, но и горжусь дружбой с ним. Он сражался за свою мечту – и победил. Отвоевал у мира.

– Нормально, – ответил я.

– Чем занимаешься?

– Борюсь за денежные знаки.

– Успешно?

– Ясный перец. Стою, как свая. Процветаю со страшной силой.

– Тогда возьми меня к себе. Бороться за денежные знаки. Наверняка тебе нужен толковый инженер.

– Лучше ты меня возьми к себе. На завод. Наверняка там нужны хорошие журналисты.

Посмеялись.

– Нужен совет, – сказал Илья. – Хочу поставить себе железную дверь в квартиру.

– У тебя, вроде, комната.

– Сосед скоро съезжает. Вся хата отходит мне.

– Поздравляю.

– Пока рано. Года два подождать еще придется.

Я давно уже не загадывал больше, чем на сутки вперед, и рассмеялся.

– Дверь тебе не нужна. Профессионал откроет любую дверь палочкой от мороженого. Поставишь бронированную дверь – люди станут думать, что тебе есть что прятать за этой дверью. И однажды твою хату обязательно выставят. Брать у тебя, насколько я знаю, нечего...

– У меня есть цветной телевизор, – с обидой сказал Илья.

Я вспомнил Юру и авторитетно прогудел:

– Телевизоры уже не выносят. Выносят видео, компьютеры, шубы и золото.

– Этого у меня нет.

– У меня тоже.

Солидные женатики, мы закончили разговор взаимными приветами своим вторым половинам.

Ночью меня разбудил телефон. Звонил Юра. Он плакал.

– Андрюха, – позвал он, – извини, что беспокою... Извини, пожалуйста...

– Ерунда, – ответил я. – Что случилось?

– Извини, ради Бога... Мне просто некому больше позвонить... Я звонил Иванову, но его нет дома...

– Что случилось?

– Ничего. Ничего не случилось. Абсолютно ничего. Можешь выполнить одну мою просьбу?

– Конечно.

– У тебя ведь есть Лимонов? «Эдичка» есть?

– Естественно.

Юра всхлипывал, словно ребенок.

– Почитай мне, пожалуйста, последнюю страницу. Самый конец. Извини за такую просьбу...

Я никогда не видел и не слышал, как он плачет, но почти не удивился. Слезы – это мужская привилегия.

Книг я имел в доме совсем немного, но это были отборные книги, наши книги: «Остров Крым», «Аквариум», «Эдичка», «Понедельник начинается в субботу», «Крестный отец», «Триумфальная арка». Тексты, выученные едва не наизусть и цитируемые при всяком удобном случае целыми абзацами. На ощупь я нашел зачитанный до дыр томик в мягкой обложке, прошел, едва не наступив на спящего щенка, в туалет, зажег свет, закрыл за собой дверь – хорошо, что недавно купил длинный, в пять метров, шнур к телефонному аппарату.

Из трубки доносились тяжелые вздохи и сопение.

Когда через несколько минут обеспокоенная жена отыскала меня в сортире, я сидел на унитазе и негромко, однако с выражением, бубнил:

– «Идите вы все на хуй, ебаные в рот суки! Идите вы все на хуй!»

3

Мы родились в шестьдесят девятом году. С разницей в девять дней. Юра Кладов – шестнадцатого июля. Я – двадцать пятого.

В тот год и в тот месяц весь мир, затаив дыхание, следил за тем, как американские астронавты высаживаются на Луну. Думаю, что в городе с неблагозвучным, зато современным именем «Электросталь», расположенном в полусотне километров к востоку от Москвы, наши отцы были единственными существами, которых не волновали подробности первого в истории человечества космического десанта. Вместо того чтобы слушать сводки новостей, молодые папы с цветами и шоколадками паслись под окнами родильного отделения.

Как провел первые отрезки своей жизни Юра – мне неизвестно. Лично меня, годовалого, увезли в деревню, где я провел все детство, настоящее, полноценное, деревенское. Зимой – валенки, летом – кеды, зимой – коньки, летом – футбол, в межсезонье – резиновые сапоги до колен, а что вы хотите, Нечерноземье, полгода коричнево-серо-бурая, звонко чавкающая грязь, зато зимой такое раздолье, такой крахмально скрипящий снег, такие норы и тоннели в сугробах, такие умопомрачительные вояжи на затянутую сизым льдом поверхность речки, такая беготня, такие обветренные губы, такой восторг, такое все холодное и белое, в каждом овраге волшебный клад, в каждой проруби бездонная пропасть – а тут и лето, еще лучше зимы, майка и штаны, пыль, любой тракторист подсадит прокатить по свежей, жирно пахнущей пашне; лопухи, репейники, все зеленое; может, даже слишком зеленое, а может, и не слишком; где та лишка, с которой мерить?

Я рос хилым. Такой – с вечно красным мокрым носом. Тщедушная жертва простуд и гриппов. К десяти годам развилась астма. Однажды стало понятно, что мне не угнаться за сверстниками ни на футбольном поле, ни на хоккейной площадке. Альтернативой выступили книги.

Я не читал, а глотал и пожирал. Полностью отдалился от приятелей, умеющих вколачивать мяч под перекладину. Если гулял, то в одиночестве, бормоча себе под нос на ходу сочиняемые длиннейшие, с продолжением, истории о приключениях летчиков, альпинистов и капитанов дальнего плавания, но главным образом – межпланетных путешественников. К моей чести, главным героем всякого ракетно-космического эпоса выступал никак не сам я – лопоухий, сутулый и вечно задыхающийся мальчишка – а выдуманный персонаж, не имеющий с автором ничего общего.

Родное село тем временем постепенно превращалось в крупный железнодорожный узел. Появившиеся вдруг в огромном количестве строители валили лес, устраивали насыпи, мосты и путепроводы. Отсидев школьные уроки, я затем до вечера пропадал в лабиринтах загадочных металлоконструкций и бесформенных холмов песка и щебня, – слишком все там было похоже на дикие пейзажи далеких планет. Во время одной из вылазок вдруг обнаружил брошенный, как мне показалось, циклопический строительный механизм, ярко-оранжевый бульдозер высотой с двухэтажный дом. В приоткрытую дверь кабины вела лестница. Обмирая от восторга, я полез.

Естественно, не в кабину бульдозера, а в люк сверхмощного космического супервездехода. Но на пороге сотрясся от ужаса: внутри, уронив голову на рычаги, полулежал пьяный в говно механизатор. Открыв один мутно-желтый глаз, он прохрипел в мой адрес нечто нечленораздельно-угрожающее, и я в панике бежал.

С этого момента процесс замещения реального мира воображаемым пошел все быстрее. Деревня цвела и пахла, гнала самогон пятидесяти сортов, дралась, портила девок, с замиранием сердца смотрела индийские фильмы, пасла коров, самозабвенно разводила свиней, индюков и кур, гоняла на мотоциклетах и посильно разворовывала колхозное имущество – я же не то чтобы презирал или ненавидел эту жизнь, я ее не замечал, с головой уходя в Жюля Верна, Казанцева, Конан Дойля и Стивенсона. Сходи погуляй с друзьями, нехорошо быть букой, укоряла меня мама – однако без особенной настойчивости. Видимо, хорошо понимала, что мне не уготовлено другой участи, кроме как расти погруженным в мечты и фантазии мальчиком набоковско-бунинского толка.

Она преподавала в школе. Отец – тоже. И бабка. А дед, в статусе директора, руководил всеми. Понятно, что в моем распоряжении находилась не только домашняя библиотека, но и школьная. Ничего, кроме книг, меня не интересовало, и никакой другой запах, кроме запаха книжных полок, не заставлял трепетать мои ноздри.

Неизвестно, что бы сделалось со мной дальше и насколько далеко оторвался бы я от окружающей действительности образца времен начала упадка развитого социализма, – но вскормленного на картошке и клубнике тощего болезненного отрока тринадцати лет вдруг переместили из деревни в город. Инициатором побега выступила мать, предлогом – мое нездоровье. Глубинной же причиной, как я потом стал догадываться, оказалась неспособность и нежелание родителей, честнейших, порядочнейших и совестливых людей, интеллигентов до мозга костей, наблюдать кошмарные картины вырождения и упадка, в который год за годом безостановочно и безвозвратно погружалось отечественное крестьянство.

Переезд пошел на пользу. Я окреп, стал захаживать на стадион и с головой погрузился в насыщенную жизнь юного городского интеллектуала. В число интересов, помимо книг, вошли магнитофонные записи Высоцкого и «Машины времени», а также фильмы, резко отличающиеся от индийских. В четырнадцать я отстоял многочасовую очередь на двадцатиградусном морозе, чтобы добыть абонемент на ретроспективу фильмов полузапрещенного Тарковского. Во время демонстрации «Соляриса», не в силах постичь гениальность замыслов великого мастера, потерял сознание. Впоследствии много раз пересматривал фильм, но не мог припомнить, какой же именно момент так поразил меня.

Окончил восемь классов, получил паспорт гражданина Союза Советских Социалистических Республик и следующим летом в составе отряда из полутора сотен школьников десантировался в палаточном городке трудового лагеря, под названием, естественно, «Юность», близ города Егорьевска Московской области – где впервые и увидел Юру Кладова.

Тут бы вставить пару глумливых абзацев – вот, мол, проклятые коммунисты, так и норовили подверстать детское сознание к лагерю, к казарме, к зоне – только ничего такого ни я, ни мои сверстники не чувствовали ни в малейшей степени. Да, носили комсомольские значки с обратной стороны лацканов – но исключительно для смеха. Мы не забивали себе голову политикой. Мы были слишком заняты – спортом, девчонками, гитарами, дискотеками, построением планов на ближайший и последний школьный год, потайным распитием винища, мечтами о модных штанах, всевозможными соревнованиями и конкурсами веселых и находчивых.

Самый первый такой конкурс мой отряд проиграл. Гран-при досталось конкурентам, чей лидер в решающий момент продемонстрировал коронный номер: пантомиму «штангист». Невообразимо тощий и длинношеий парнишка, раздевшись по пояс, имитировал взятие рекордного веса, со всеми положенными раздуваниями щек, придыханиями, спортивно-боевыми выкриками и непременным звонким пуканьем в момент приложения максимума усилий. Когда он воздел руки с воображаемой штангой вверх, то все его ребра обозначились под кожей столь потешно, что зрители хохотали до икоты.

– Знаешь его? – спросил меня одноклассник Горохов.

– Нет.

– Это Кладов из шестнадцатой школы. Чемпион города по штанге.

– Чемпион? – не поверил я.

– Да. В своем весе он выступал один.

И мы оба засмеялись, забыв про уплывшую из-под носа победу.

Не знаю, как насчет тяжелой атлетики, – но вот устным русским языком Юра Кладов владел на уровне заслуженного мастера. Именно ему молва приписывала авторство классического пятиэтажного шедевра: «заебал, бля, пиздеть, мудак хуев». Устный русский, как известно, свободно преподается во всякой средней школе, только не в классах, а в коридорах, на переменах – или, как в нашем случае, на вольном воздухе, меж туго натянутых брезентовых стен просторных армейских палаток, под отчаянный звон жестокого подмосковного комарья, на виду у одноклассниц, щеголяющих штанами в обтяжку.

Правда, при девчонках не матерились. Чего не было, того не было.

В том лагере – пятнадцать палаток, в каждой по пятнадцать девятиклассников из четырех школ, рядом столовая, поодаль футбольное поле, вечерами горят костры, хрипят магнитофоны и бренчат гитары – штангист Кладов имел популярность. Острый и быстрый на язык малый, неподражаемо балансирующий на грани отважной бравады и отчетливого хамства, отрицающий всякие авторитеты нахал, за которым никогда не заржавеет надерзить взрослым или сунуть в челюсть сопернику, превосходящему в росте и силе. Он очень отличался от большинства. Он цитировал Ремарка и Кортасара – но мог организовать рискованный вояж группы недорослей из места дислокации лагеря до ближайшей деревеньки, где в винном отделе магазина приобретались и немедленно выпивались две-три бутылки вина (Хванчкара, Ркацители, Цинандали, Ахашени, Киндзмараули, Напареули, – в том сельпо мы ощущали себя, словно на холмах Грузии). Он читал наизусть главы из «Онегина», но обожал громко рыгнуть после сытного – перловка с настоящей, армейской запайки, тушенкой – обеда. Многие его шутки находились за гранью фола и проваливались, но всякий раз он делал вид, что ему плевать.

Мы так и не сблизились в тот летний месяц. Из всей банды гитаристов, баскетболистов и меломанов Юра Кладов выделял и приближал к себе единственного человека, своего одноклассника Иванова, щуплого и бледноватого мальчика в очках, известного своей невероятной принципиальностью. В ответ на всякую мало-мальски обидную шутку в свой адрес Иванов бледнел еще больше, аккуратно прятал очки в карман и лез драться.

Дальше – последняя школьная осень и все четче проглядывающая впереди твердыня высшего образования.

Выясняется, что в стотысячном городе есть только два гордеца, собирающихся штурмовать факультет журналистики московского университета: я и некто Кладов. Тот самый, чемпион по штанге. Октябрь восемьдесят пятого – мы слушатели подготовительных курсов, едем вдвоем в полупустой электричке, оба настроены серьезно, зубрим и экзаменуем друг друга. Выходим в предместье столицы, на полустанке с индустриальным названием «Чухлинка», а может быть, «Черное», покупаем ноль семьдесят пять портвейна, отыскиваем в кустах кусок ржавой арматуры, проталкиваем пробку внутрь увесистой бутылки коричневого стекла и пьем, вдыхая запахи новорожденной осени. Непрерывно говорим, перебивая друг друга – два сапога пара, ушастые и тощие, не мужчины еще – цыплаки, подрощенные, а может, уже и мужчины, поскольку настроены были, стоит повторить, куда как серьезно.

Страшно ругались, сплевывали направо и налево, цинично высказывались на темы секса и политики, вели себя некрасиво – но настроены были очень, очень серьезно.

Учеба в школе нас не интересовала. В преддверии вступительных экзаменов те из нас, кто был поумнее, посещали только необходимые предметы – остальное хладнокровно прогуливалось. Лично я забросил физику и химию. Кстати, потом много раз жалел.

Высидев свои десять лет за партами, мы отвоевали свободу и в последние школьные месяцы делали что хотели. Хорошим тоном считалось сняться с занятий почти всем классом и отправиться через весь город в гости – в другую школу, в дружественный нам такой же десятый. Педагог, войдя, с изумлением видел перед собой полный аншлаг в виде оравы из полусотни хитро притихших оболтусов, половина – неизвестно кто и откуда. К чести преподавателей, ни один из них никогда не подал виду – невозмутимо начинали новую тему и спокойно доводили дело до звонка на перемену, благо дети в проявлении свободолюбия не перебарщивали.

Родители Юры жили скромно, но мне нравилось бывать в их квартире, сухой, очень опрятной, неярко освещенной по вечерам – на европейский манер, настенными светильниками (в моей семье всегда упорно жгли верхний свет). Две комнаты и прихожая, остроумно оборудованная под библиотеку, книжные полки висели над входной дверью; тут и там находилось место и для картин, из них две даже маслом; пианино, на верхней крышке – стопка нотных альбомов; из кухни слегка тянет запахом еды, чем-то благородным, даже чопорным – кофе с гренками, что ли, или каким-нибудь пирогом; выходила его, Юры, мать, такая тонкая, с такими блестящими черными длинными прямыми волосами, что иногда, как рассказывал сам Юра, молодые люди со спины принимали ее за сверстницу и норовили познакомиться; она улыбалась мне и здоровалась упругим негромким голосом. Если отец был дома, выходил и он – невысокий, крепко сложенный, в очках, человек с крепкой ладонью лыжника, по профессии – производитель некой секретной техники на секретном предприятии; Юра приглашал меня в свою комнату (тесно, стол, лампа, книги, на стене плакат с «Битлами», везде порядок, форточка во всякое время открыта) – и мы опять говорили. Правда, я не был любителем ходить в гости, даже к друзьям – стеснялся. Гораздо комфортнее общаться куда-нибудь шагая. Кстати, и Юра разделял мое пристрастие к пешим прогулкам. Вдобавок мы жили в разных концах города и исходили – то он провожал меня до дверей, то я его – многие километры, жестикулируя, заглядывая друг другу в лицо и обмениваясь мнениями насчет мироустройства.

По всем вопросам – соглашались.

Литература – говно. Надо делать новую литературу. Острую и точную. Безжалостную и невесомую. Солнечную и яростную. Читателя не стоит жалеть – его надо бить по голове. Хорошая книга – это всегда пощечина.

Журналистика – говно. Как только мы поступим в университет, мы начнем создавать новую журналистику. Во главе угла там встанет технология добычи факта, а не теория употребления деепричастного оборота.

Политика – говно. Пусть эти уроды там, наверху, вконец передерутся, или перемрут, пусть затевают Перестройку, Ускорение, Гласность, Новое Мышление, пусть разваливают державу или разворачивают ее на сто восемьдесят градусов – наши собственные жизненные планы подлежат реализации при любой политической системе.

Бабы – говно. Непоследовательные и ненадежные существа. Провоцируют, канифолят мозги, а как доходит до дела – включают заднюю.

Футбол – говно. И вообще все командные виды спорта. Один дурак может напортить команде из десяти человек. Заниматься следует только индивидуальными видами.

Деньги – говно. Однажды мы добудем их столько, что не сможем унести физически. О деньгах не стоит и разговаривать. Очень скоро они появятся в любом количестве.

Вино – говно. От него голова болит и никакой пользы. Говорят, что поэты и беллетристы напиваются, а потом сочиняют – вранье; в пьяную голову хорошая идея не придет.

Кино – говно. Но не все. «Сталкер», «Поезд-беглец», «На гребне волны» и «Однажды в Америке» – великие фильмы, их следует знать наизусть, особенно Монолог Писателя У Бездонного Колодца или Монолог Мэнни Про Пятнышко.

Страна – говно. С таким экономическим, сырьевым и людским потенциалом давно бы поставили раком весь мир – а поставили только полмира.

Весь мир – говно. Устроен хуево. Несправедливо, глупо, нерационально и очень ненадежно. Один хороший толчок – цивилизация рухнет ко всем чертям...

Однако в ближайшие два с половиной года ничего не рухнуло.

Летом нас зачислили на первый курс: меня – на вечернее отделение, Юру – на дневное. Злые языки утверждали, что моему другу помогла протекция его матери. Но я знал – Кладов самостоятельно выдержал весь конкурс. Во всяком случае, его английский на два порядка превосходил мой немецкий, он наизусть напевал и «Дурака на холме» и «Земляничные поляны».

Он любил Битлов, и здесь мы с ним совершенно не совпадали. Мои музыкальные вкусы сформировал мой отец. Большой любитель Высоцкого, он и меня приобщил. Юра же, во-первых, в детстве посещал музыкальную школу, по классу фортепиано; во-вторых, его папа был продвинутый меломан. Подозреваю, что в молодости он даже понемногу стиляжничал. Юра был весь в рок-н-ролле, в барабанах и бас-гитарах. Я же предпочитал русскоязычных текстовиков в диапазоне от Окуджавы до Гребенщикова.

Первый – говорят, самый романтический – студенческий учебный курс оказался скомканным: осенью нас призвали в армию.

А когда я, спустя два года, вернулся, то увидел: кое-что все-таки рухнуло. Не вся цивилизация, конечно. Однако страна, которую нас учили защищать с оружием в руках, перестала существовать.

Родной городишко еще кое-как держался под напором перемен. Столица же ходила ходуном, пронзаемая молниями новых эмоций, – к сожалению, по большей части отрицательных. Зависть – к тем, кто богат. Презрение – к себе, за то, что беден.

Я ездил туда почти каждый день. Хлопотал о восстановлении на родной факультет.

Москва теперь виделась мне как другая планета, именно так. Даже сила тяжести здесь была как будто меньше. Электростальские люди на своем электростальском полуразрушенном перроне загружались в электрический поезд тяжело и прочно, а по приезде в столицу выбегали, едва не подпрыгивая, дышали шумно и глубоко, переговаривались зычно и бодро.

Все смешалось и перевернулось. Цены и стандарты жизни поползли вверх. Еще вчера широкая публика весело спешила на заводы и стройки народного хозяйства, а после терпеливо парилась в очередях за разливным пивом. Но неожиданно – буквально в течение года – оказалось, что такая жизнь убога. Стопроцентно убога, без всяких скидок. Оказалось, что можно не задыхаться в очередях, не штопать подштанники, не звенеть медными копейками в карманах, не бегать от автобусных контролеров, не экономить на собственном желудке.

Уже проезжали, сексуально сверкая, по Моховой улице мимо меня – вдумчивого студента двадцати лет, видавшего виды дембеля, значкиста ГТО, обладателя разряда по гиревому спорту – новенькие лимузины с затемненными стеклами, а я все твердил себе, что не стоит смотреть по сторонам, а следует сконцентрироваться на своих прямых задачах – овладевать профессией и трудоустраиваться.

Стиснув зубы, я зубрил науки. А в перерывах стирал – через два дня на третий – свои единственные джинсы.

Действовал армейским способом. Мочил водой, затем распластывал на дне ванны и драил жесткой щеткой. Так солдаты стирают свое «хэбэ». Тот, кто никогда не стирал предмет под наименованием «хэбэ», никогда не достигнет подлинных высот в мастерстве стирки джинсов. Настоящая джинса от применения «хэбэ»-метода только выигрывает, становится пронзительно голубой и мягкой. Ласкает и лелеет тощие студенческие чресла.

Я много работал. Производил по статье в неделю. Меня хорошо брали московские газеты, и даже «Московский комсомолец» (тираж три миллиона) дважды взял мои статьи. Я делал переводы из немецких журналов и продавал в русские журналы. Ночами, как полагается, стучал на машинке. Писал медитативно – нецензурную, в стиле Венички Ерофеева, повесть о молодом человеке, которого пырнули ножом. Шатаясь и падая, он едет домой в общественном транспорте. Его принимают за пьяного, оскорбляют и стыдят. А он молчит и едет, гордый и окровавленный.

К деньгам я относился предельно просто. Недоедал, не пил и не курил, в поездах и автобусах катался бесплатно. У студентов вообще оплата проезда в общественном транспорте считается ужасным моветоном. Далее – с гибкими девчонками не общался. Гибкие мне были не по карману, другие же не очень интересовали.

Но однажды я выложил астрономическую сумму в пятьсот рублей за профессиональный диктофон – вещь для журналиста необходимую.

И в будущем, предвидя годы безденежья, я намеревался поступать так же. Экономить максимально на всем, но покупать раз в год крутые, дорогостоящие штуки. В этом я видел стиль.

Мечтал о собственном видео. В конце восьмидесятых собственное видео прочно стояло по престижности на втором месте после собственного авто. Не стану врать – я регулярно захаживал в заведения под вывеской «видеосалон», дабы посмотреть боевик со Шварценеггером или другим героем экшна. Все-таки душа жаждала красок, восторгов, зрелищ. Фильмы, сделанные американцами для тринадцатилетних подростков, в России теперь, затаив дыхание, жадно смотрели вместе со мной сорокалетние мужчины. Иные приходили с семьями.

Умник, штудировавший Сартра и Камю, Кафку и Джойса, Кортасара и Маркеса, Кобо Абэ и Акутагаву, я с большим удовольствием позволял себе на полтора часа расслабиться в темноте, наблюдая за приключениями неуязвимых супермужиков в исполнении голливудских звезд восьмидесятых. Интересно, что спустя три месяца после прочтения очередного Камю я не мог воспроизвести ни единой фразы оттуда – а многие классические голливудские боевики запомнил наизусть. Такова массовая культура. Она действует максимально эффективно, она въедается в подкорку, она бьет наотмашь.

Вот господин Майер, одесский портной, бежал от коммунистов в Америку и там изобрел застежку, которую сейчас называют «молния». И сколотил на производстве таких застежек миллионы. И вложил их в кино. «Метро Голдвин Майер» – это его контора. Там, в Голливуде, знатоки Сартра функционируют в роли уборщиков и шоферов, а у руля стоят люди, исповедующие сугубо портняжный подход к делу. Там берется все самое яркое, сногсшибательное, бешеное и дикое, крепко сшивается, и получается фильм, от которого захватывает дух у любого ценителя Камю.

Мне скажут, что я должен был мечтать не о электрическом сундучке для развлечений, а о счастье для всех людей, сколько их есть. Ну, или о своем «феррари», о своей яхте, о своем бунгало на Мальдивах и так далее.

Где юношеский романтический максимализм? Где жажда успеха, победы, где желание пробиться на самый верх?

Нет, с максимализмом все обстояло нормально, даже зашкаливало, но я хотел думать о себе как о прагматике.

Однако я ошибся. Я им не стал.

Минул год, как я вернулся из армии. Мозгами, интеллектом я был весь в Камю и Сартре. Лекции и семинары не прогуливал. Угрюмо дрочил древнерусскую литературу. Получал пятерки на экзаменах. В моей жизни все было разложено по полкам, упорядочено и распланировано на годы вперед. Единственное, для чего я забыл отвести отдельную полку, – мое самолюбие.

Я мог сколь угодно сильно топтать и душить его в себе, но так или иначе оно вонзалось в меня каждый день, в переполненной электричке с беготней от контролеров, в стремительном проходе вдоль ряда уличных лотков с интеллектуальной жратвой (книги, журналы, диски, кассеты – все требует вдумчивого ознакомления и анализа, а ты шагаешь мимо, потому что тебе, блядь, вместо книг надо купить макароны и крем для обуви).

Небогатые люди всегда имеют тщательно начищенные штиблеты. Потому что берегут.

Я все пытался найти для больной гордости полку, находил, помещал – а она с грохотом падала ежедневно.

Она постепенно тянула меня в более примитивный, но яркий и цветной мир, – туда, где автомобили с пятилитровыми моторами, где длинноногие девки, где беспринципные дельцы таскают в кожаных чемоданах зеленые деньги.

Ладно, согласен: я мог бы какое-то время потерпеть и без пятилитровых девок с длинноногими моторами, – но почему я в свои годы не имею приличного пиджака?

Что это за перестройку затеяли в моей стране, если я, работая на двух работах, годами откладываю деньги, чтобы купить себе элементарные штаны?

Если честно, я очень спокойно относился ко всему излишне длинноногому и пятилитровому – но без приличных штанов как-то себя не мыслил.

Конечно, страна, которую я семьсот тридцать дней мерил кирзовыми сапогами, не должна мне ничего длинноногого и пятилитрового, – но штаны явно должна. Возможно, не сами штаны как таковые – но возможность заработать и купить...

Так я мысленно глотал сопли и выстраивал в уме длиннейшие демагогические цепочки, тем временем то забивая сваи в комплексной бригаде, то переводя для журнала «Видеопремьер» немецкую статью о любительских порнофильмах, то отправляясь в спортзал выпустить пар, то что-то наколачивая на машинке, выкупленной в бюро проката по списанию – эдакий напыщенный дурачина.

Три или четыре раза, ноябрьскими утрами, когда воздух холоден и влажен, когда с пустых ветвей на подмерзлую за ночь землю падают радужные капли, когда солнце перестает греть, а душа погружается в смертную печаль, уже выпрыгивали из меня безжалостные, мелкие, волосатые, издевались хрипло:

– Упертый кретин! Сворачивай с дороги, философ херов! Закрой свой книжный шкафчик, выбрось пластиночки с заумными песенками! Все это бред, мудовые рыдания! Не сиди на красивом холме, спускайся вниз, поцарапай шкуру! Не корчи из себя всезнайку! Ты трус, ссыкло, у тебя очко играет окунуться с головой в реальную действительность, в действительную реальность, или как там у вас, заумных, это называется?!

Так прошли осень и зима, а в марте появился Юра. И еще как.

4

В ситуациях, схожих с моей, нужен какой-то внешний толчок, чтобы все вдруг изменить. Воздействие извне. Судьбу каждого человека меняют новые встреченные им люди, а никак не его личные умозаключения и размышления.

Вернувшись домой, я не пытался восстановить дружбу, не искал его. Я никогда никого не ищу – пусть все, кому надо, сами меня ищут. Единственный раз мы случайно встретились на факультете. Он с презрением посмотрел на мои, пошитые мамой, клетчатые брюки. Мы осторожно пообщались – оба знали, что от дружбы двух восемнадцатилетних мальчишек через три года может не остаться ничего. И разошлись в разные стороны.

Но он возник снова. В марте девяностого года приехал ко мне на машине, на белоснежных «Жигулях», и не один, а в компании двоих вполне взрослых молчаливых парней в скромных, но очень приличных пиджаках. О своем визите предупредил телефонным звонком. Увидев в окно белый экипаж, я вышел во двор. Обменялись рукопожатиями. Юра выглядел на миллион долларов, хотя я еще не знал, как выглядит миллион. Меня наповал сразило то, что он одновременно жевал резинку и курил сигарету. Я, и он тоже, ни разу не оглянувшись по сторонам, знали, что на нас смотрит весь двор, все старухи в валенках, все малолетние мамы с колясками, все чемпионы домино. Во многих окнах отодвинулись занавески.

Мы поднялись в квартиру. Корректные спутники Юры, несмотря на мое приглашение, остались в машине.

– Рад тебя видеть, – сказал Юра с удовольствием.

– И я, – честно ответил я.

– В школе бываешь? – спросил он, энергично мучая челюстями свою резинку. «Школой» назывался между своих наш факультет.

– Каждый день.

– Учишься, что ли? Я кивнул.

– Журналистом стать хочешь?

– Да.

– Дурак, – весело констатировал он.

Я бесстрастно пожал плечами и спросил:

– А ты что же – уже не хочешь?

– Нет.

– А кем хочешь?

Он поглядел на меня с вызовом. Взгляд был очень жесткий.

– Сказать, кем я хочу быть?

– Да.

– Крестным отцом. Я не понял его сразу.

– Крестным отцом?

– Ага. Главарем мафии. Читал?

– Что?

– «Крестного отца».

– Это книга, что ли?

Он снисходительно и печально улыбнулся. Так улыбается папа, когда его сынок задает наивный вопрос. Папа, а кто кого поборет – кит слона или слон кита? А кто круче – крестный отец или вор в законе?

– Книга, – кивнул Юра. – Еще какая!

– Я не читаю такие книги, – высокомерно ответствовал я. – Это не литература. Это бульварщина. Мозговая жвачка.

– Дурак, – снова твердо произнес Юра. – Дай мне пива. У тебя есть пиво?

– Я не пью пива. И вообще не пью. Как твои родители?

– Развелись, – небрежно ответил Кладов. – Мать выходит замуж за гражданина Чили.

– Круто, – сказал я, чтобы что-нибудь сказать. Старый друг посмотрел на мои бицепсы.

– Тренируешься?

– Качаюсь и бьюсь. Каждый день.

– Черт, – Юра вдруг рассмеялся, – мне нравится твоя прическа! Прическа «рэкет»!

– Экономлю, – ответил я. – Чем короче волосы, тем реже их надо стричь.

– Фигня, – высказался друг безапелляционно. – Короткая прическа хороша тем, что за волосы тебя не схватить! В этом ее достоинство!

В то время мои кулаки имели темно-багровый цвет. Я не вылезал из спортзалов. В подмосковных городах такой образ жизни считался чуть ли не единственно правильным. Половина города, насмотревшись по видеосалонам кунфу-муви, тотчас мчалась отрабатывать удары и стойки. Наиболее рьяные сколачивались группами по три-четыре человека, собирались где-нибудь в лесопарке и уродовали друг друга до самозабвения. Секции бокса и борьбы осаждались. Вдруг открылись клубы восточных единоборств – туда рванули сотни и тысячи мальчишек и взрослых мужиков. Брюс Ли и Джеки Чан стали первыми национальными героями новой России.

– Ты страшный зануда и дурак, – с наслаждением объявил мне Юра свой приговор. – Но умный дурак. У меня к тебе дело. – Он показал пальцем в окно. – Видишь машину?

– И что же?

– Меня не сегодня-завтра посадят. Тачку – конфискуют. Уже завели дело. Вопрос решенный.

Я не удивился. Только один спортивный костюм друга, белый, с ярко-синими лампасами, явно стоил столько же, сколько три или четыре моих диктофона. Про автомобиль я и думать не хотел – в нашем с Юрой возрасте автомобиль иметь не положено. Во всяком случае, легально заработанный автомобиль. Так не бывает, чтобы мальчишка двадцати одного года катался на личном авто. Мой отец, тяжко работая всю жизнь, не скопил денег на такую машину. Очевидно, что деньги на все свои дорогостоящие цацки Юра добыл преступным путем.

– За что посадят? – спросил я деловым тоном.

– Мошенничество. Сто сорок седьмая, часть первая. Дадут года три.

Я сделал приличествующую случаю скорбную гримасу.

– Но это все хуйня, – сказал Юра беспечно. – А дело вот какое. У тебя же есть водительские права?

– Да.

– И водить умеешь?

– Более-менее.

– Слава Богу. Cобирайся. Поедем сейчас к нотариусу. Я оформлю на тебя доверенность. С правом продажи и получения денег. Если меня посадят – возьмешь машину, срочно переоформишь на свое имя. Вот такая просьба.

– А потом?

– А потом будешь пользоваться.

– А ты?

– А я буду сидеть.

– А машина?

– Я же сказал, пользуйся.

– А почему тебе не помогут в этом твои новые друзья? – Я многозначительно указал подбородком на окно. – Я нищий студент, журналист. Зачем я тебе нужен?

– Мне нужен не ты, а твоя порядочность. А мои новые друзья ни на что не годны, – презрительно и легко бросил Юра. – Они умеют только жить за мой счет. Они не умеют водить. Они не знают, с какой стороны подойти к машине! Зачем им машина? Тебе она нужнее. Ты самый умный человек из всех, кого я знаю. Серьезный и талантливый. Такому, как ты, машина принесет много пользы. Я бы попросил Иванова, но он тоже не разбирается в технике. А эти, – он кивнул в сторону окна, скопировав мой жест, – через месяц ее разобьют. Или в карты просадят. Таких друзей – за хуй и в музей! Собирайся, поедем. Времени мало...

Отказывать людям, попавшим в беду, в их просьбе – не мой стиль. Совершенно одуревший от неожиданности, однако с непроницаемым лицом, я натянул черную майку, обнажающую сильные плечи и руки, и пошел вслед за Юрой – в новую для себя жизнь.

...Его посадили через неделю. «Новые друзья», о которых он отозвался с беззаботным пренебрежением, действительно оказались отчетливыми распиздяями, хотя вид имели солидный. Впрочем, у них водились деньги, и они при каждой встрече со мной не забывали как бы между делом спросить, есть ли таковые у меня. Я молча качал головой, и они совали мне две-три крупные купюры. Очевидно, перед тем как сесть в СИЗО, Юра отдал на мой счет четкие распоряжения. А встречались мы каждый месяц, поскольку надо было отвозить в Бутырскую тюрьму, на улицу Лесная, передачу для Юры. В такой день машина, вместе со мной, была в полном распоряжении «новых друзей». В остальные дни эти необычные люди меня не беспокоили.

Подошло время весенней сессии. Однажды день визита в Бутырку совпал с днем экзамена, но я хладнокровно пренебрег экзаменом. Какой экзамен, когда человек сидит за решеткой? Новые друзья между тем не забывали благодушно посмеяться над моей тягой к учебе. Сами они занимались игрой в карты, а также поиском тех, кто был им должен деньги после сеансов игры в карты. Между прочим, оба числились студентами того же факультета журналистики, но в стенах альма матер я их никогда не видел.

Меня в стенах альма матер тоже охватывала тоска. На происходящие тут процессы я смотрел теперь другими глазами. Половина моей группы вместо учебы каталась в Югославию или Польшу, продавая бинокли и покупая китайские пуховики. На семинарах они садились в задних рядах аудитории, доставали калькуляторы и углублялись в подсчеты. Вторая половина группы происходила из старых московских семей, обеспеченных, со связями, с положением. Мажоры, они демонстрировали непоколебимую уверенность в завтрашнем дне. Их папы и мамы гарантировали им трудоустройство в столичные редакции. Мне, однако, этого никто не гарантировал. Факультет выпускал по сто профессиональных журналистов в год. Каждый из них был готов на все, лишь бы зацепиться в Москве. Я не считал себя готовым на все – мешали гордость и щепетильность. У меня, «кухаркиного сына», не было шансов. Старательный в учебе, я не искал нужных знакомств и не обладал необходимой в столице пробивной силой. Я ясно понимал, что по окончании престижного, лучшего в Империи, высшего учебного заведения я тихо вернусь в родной городишко, где, может быть, для меня найдут местечко корреспондента в городской газете...

Сессию я не сдал. В каких-нибудь десять дней в моей голове все перевернулось, и к началу лета девяностого года я обнаружил, что наполнен свирепым презрением к журналистике и студенческой жизни. Поменять масло в машине, перехватить рублей сто у «новых друзей», загнать Юре передачу, навестить его отца – вот чем была забита моя голова.

Кататься в белых «Жигулях» оказалось не сильно прибыльным делом, но деньги у меня завелись. Однажды я даже возил свадьбу. Заработал на этом четыре бутылки водки и пьяный, но очень искренний поцелуй невесты. Водку обменял на мясо. Провернул «бартер». В том примечательном году такие акции практиковались повсеместно. Кушать было нечего, господа.

Юра явно пытался набить себе цену, пророча для себя три года лишения свободы – его выпустили через одиннадцать с половиной месяцев.

Бутырская тюрьма имеет много общего с Московским государственным университетом. Она тоже московская и тоже государственная. Неполного года отсидки Юре вполне хватило, чтобы пройти полный курс наук и сдать экзамены.

Мы встретились в тот же день. Друг выглядел утомленным. Перемещение из несвободы в свободу шокирует человека. Но Юра хорошо владел собой.

– Твоя тачка в порядке, – сказал я и протянул ему ключи от автомобиля.

Друг повертел их в руках. Глядя на меня, он не скрывал своего изумления. Его провожал в тюрьму унылый студент, поборник морали, правильный мальчик из хорошей семьи, а встретил – поджарый и твердый боец, во взгляде которого ясно читалась готовность вписаться в любое денежное дело, за исключением убийства детей и старух.

– Я слышал, ты женился? – весело спросил Юра. Я солидно кивнул.

– Держи. – Он протянул ключи мне. – Это мой свадебный подарок.

– Спасибо, Юра, – искренне сказал я, – но тебе сейчас машина нужнее.

Он не опустил руку, в которой держал ключи. Но и я не пошевелился. Я всегда считал, что получать дорогие подарки еще хуже, чем одалживать деньги.

Но Юра смог настоять на своем.

Вечером того же дня мы пили пиво и разговаривали на любимую тему двадцатидвухлетних дураков, а именно о планах на жизнь. Юра твердо решил делать уголовную карьеру, ибо эта дорога наверх – самая короткая. По крайней мере, сам он в это верил. Я не спешил разделить его точку зрения. Снова, как год назад, я колебался. Снова умел глядеть по сторонам, но не умел видеть, что происходит.

Граждане города Вавилона, а затем постепенно и всей страны, в девяносто первом году уже скорректировали свою мораль и нравственность. С большой помпой прошел по экранам американский эпос «Унесенные ветром». Издатели отпечатали и с успехом распродали одноименную книгу Маргариты Митчелл. Вся страна, от Белого моря до Черного, рыдала, наблюдая за приключениями несгибаемой девушки Скарлетт. С дрожью сердца публика внимала финальному монологу из первой части. Там девушка Скарлетт с развевающимися на фоне закатного неба волосами бросает в пространство выстраданную фразу:

– Бог мне свидетель, я скорее украду или убью, но не буду голодать!

Очень важно, что такие слова произнесла женщина (призвав вдобавок в свидетели Бога). Ведь именно женщины являются основными носителями морали в обществе. Мужчина же по своей природе аморален, он убийца и насильник. Вчера он мочил мамонта, сегодня – банкира, ему без разницы, ему важно накормить свою женщину, иначе ее унесет ветром.

Таким образом, воровать и обманывать вроде как стало разрешено. Конечно, политики, министры, газеты и ти-ви этого не сказали и никогда не скажут, и слава Богу. Но девушка Скарлетт вполне справилась одна за всех.

Миллионы ее пламенных поклонниц каждое утро швыряли своим мужьям в их похмельные лица упреки. Васька нашел, где взять деньги, и Петька добыл деньги, и Гришка достал деньги, почему ты не возьмешь, не добудешь, не достанешь?

На мой взгляд, тюрьма никак не изменила Юру Кладова. Он не стал более грубым, или более циничным, или более жестоким. Не сделал себе даже татуировки на память. Наколка как была одна, так и осталась. Исполненная еще во время срочной службы надпись в две строки на левой икре. Цитата из Кена Кизи:

Тот, кто идет не в ногу —

Слышит другой барабан.

5

Проснулся в начале восьмого. Кто рано встает – тому Бог дает. К тому же за окном играло красками и ароматами лето. Грех валяться в постели, когда за окном ярко-зеленая листва упоительно сопротивляется теплому ветру, а густо-синее небо, перечеркнутое пополам белым следом пролетевшего самолета, обещает не только длинный безоблачный день, но и то, что таких дней впереди еще очень и очень много. Что там много – вся жизнь впереди!

Завтрак, состоящий из пустого чая, размышления над оторванными пуговицами единственной приличной рубахи, боль в разбитой губе, глаза, слезящиеся от летающей по комнате собачьей шерсти – все ерунда по сравнению с тем, что впереди вся жизнь.

Все тысячу раз заживет, и тысячу раз наполнятся карманы, и тысячу раз упадет в мой стакан самый сладкий сахар.

От телефонного звонка я вздрогнул и тут же услышал возмущенный возглас жены – она терпеть не могла, если ее утренний, самый пользительный для сохранения красоты сон что-то нарушало. Я поспешил снять трубку и услышал голос своего бывшего одноклассника Горохова.

– Ты еще помнишь меня?

– Естественно.

– Ты ведь живешь у метро «Беляево»? Он сейчас находился неподалеку и хотел меня увидеть.

Не потому, что стряслось что-то, требующее немедленного рандеву – а просто именно сегодня и сейчас он оказался в двух кварталах от моего дома и счел это достаточным поводом.

Мы не виделись больше года.

Будь я проклят, если когда-либо делил людей на ярких и серых, интересных и неинтересных. Самые незаметные и безынициативные однажды начинают пачками спасать детишек из пожара или, наоборот, оказываются серийными убийцами, демонстрирующими уникальную фантазию и творческий подход к делу. Общаясь с человеком – будь он хоть самый что ни на есть заурядный – достаточно поймать и понять его волну, и тогда можно в центре всякой заурядности отыскать бездонный колодец драгоценной уникальной индивидуальности, или индивидуальной уникальности, или что там еще есть.

Но иногда волну не чувствуешь – она столь слабая, что даже и не волна вовсе, а несущественная зыбь. И колодца тоже нет. Вместо него – мелкая ямка. Так у меня случилось с Алексом Гороховым.

Одноклассники, мы едва не ежедневно общались много лет подряд. Но ничего никогда никак не резонировало. Горохов был слишком закрытым и осторожным. Учился – средне. В старших классах мы все пили и курили (хотя бы пробовали), беспредельно прогуливали уроки, дрались и любили пощупать девчонок за вторичные половые признаки, – Горохов не курил, не дрался, не прогуливал и не щупал. Всегда сам по себе и в себе, он предпочитал пребывать в сторонке. Не дурак и не дикарь, он что-то почитывал, слушал много разной музыки – но опять же, впечатлениями не делился. В друзья ни к кому не лез. Не откровенничал. Я определил его как законченного двухсотпроцентного интраверта. По окончании школы мы редко общались. В основном, случайно сталкиваясь на улице. В стотысячном, компактно отстроенном городе, легко пересекаемом от окраины до окраины за сорок минут спорого пешего хода, в такой встрече не было ничего удивительного.

В моей стране в мое время распадение школьных связей происходило одним и тем же способом: все мальчишки отправлялись служить в армию и спустя два года возвращались в отчие дома другими людьми. Взрослыми. Или почти взрослыми. Алекс Горохов не пошел тянуть солдатчину. Поступил в столичный технический вуз, где студентам предоставлялась отсрочка. Ведь государству нужны не только солдаты, но и военные инженеры. Так одноклассничек неожиданно опередил меня в жизненном развитии ровно на двадцать четыре месяца. В восемьдесят девятом, отслужив свое, я маячил в статусе третьекурсника – а он уже обрел полноценный диплом. Кстати, туда же прилагались и офицерские погоны, что немало меня забавляло: два года пробегавши в сапогах и портянках, я вышел на дембель в почетном чине рядового срочной службы, тогда как Горохов, однажды посетив двухмесячные институтские сборы, заделался аж лейтенантом и в случае войны мог бы мною командовать, а я бы отдавал ему честь и орал «так точно!!!»... Ей-богу, хохма.

Теперь, подъехав к перекрестку Профсоюзной и Миклухо-Маклая и рассмотрев знакомую сутуловатую фигуру, я видел, что диплом никак не помог Алексу Горохову продвинуться в жизни. Одноклассник выглядел, как обсос. Его брюки, круто засаленные на заду, в области колен имели внятные пузыри, края штанин обмахрились. Полуразрушенные ботинки внушали скорбь. Рубашечка, вышедшая из моды две эпохи назад, умиляла. Впрочем, весь прикид был кое-как приглажен и почищен, и даже украшен галстуком с узлом подозрительно правильной вязки, заставляющей подозревать, что справа и слева от узла пришиты фабричные резинки. То есть малый переживал за свой внешний вид.

– Привет, – сказал он глухим голосом.

– Рад тебя видеть. Как ты жив?

– Жив. – Горохов поджал губы. – А ты?

– И я жив.

– Вижу, ты больше жив, чем я.

Он кинул взгляд на мою обувь – толстая, неубиваемая кожа, крепкие каблуки, вся конструкция оснащена стальными заклепками; подарок Юры; шузы достались мне слегка поношенными; безусловно, Юра их где-то украл, но мне было все равно.

Главное же – за моей спиной, в свете утреннего солнца, отсвечивал благородной белизной автомобиль. Простой и дешевый в эксплуатации.

– Где работаешь? – спросил я.

– Нигде. А ты?

– Везде.

– Понятно.

Он смотрел то вниз, то в стороны. Неглупый парень, крепко дезориентированный по нынешней, образца девяносто первого года, жизни. Старается держаться с достоинством. И видит Бог, в отдельные микросекунды ему это удается.

– Возьми меня к себе, – твердо попросил он.

Я оторопел.

– Куда?

– Туда, где ты работаешь.

– Слушай, Горохов, там, где я работаю, – все иначе. Там не всех берут.

– А меня возьмут?

– Нет.

– Почему?

– Долго рассказывать.

Одноклассник кисло вздохнул. Как на грех, в этот же момент рядом с моей телегой шикарно притормозил шикарный ярко-синий автомобиль, из него шикарно выпрыгнул шикарно одетый сопляк лет едва ли больше двадцати. Вальяжно метнулся к ближайшему ларьку, прикупил сигарет, вернулся за пульт управления, взвизгнул покрышками и был таков. Не менее пятидесяти унылых безденежных граждан, пасущихся окрест, проводили везунчика завистливыми взглядами, отравляя его карму отрицательной энергетикой – но тот уже скрылся за поворотом.

Горохов переступил с ноги на ногу и твердо сообщил:

– Я хочу работать и зарабатывать.

– Обратись в кадровое агентство.

– Я иду туда через полчаса. У них здесь офис. Назначили на девять утра. Мне пришлось вставать в шесть часов, чтобы не опоздать...

– Думаю, они тебе что-нибудь подберут. Горохов уныло качнул головой.

– Вряд ли. Это шестое агентство, куда я обращаюсь. Везде предлагают только одно: продавцом в ларек.

– Нормальный ход.

– Мне бы хотелось чего-то более серьезного.

– Если ты хочешь для себя чего-то серьезного, тебе надо самому стать более серьезным.

– Как это? Мне стало жаль старого приятеля, но я не подал виду.

Наоборот, выпятил челюсть.

– Слушай, Алекс. Для начала – оденься прилично. Внешний вид все решает. Ты в таком виде хочешь идти искать работу? В таких штанах нельзя искать работу. Подари их папе и купи себе новые.

– Это как раз папины штаны.

– Значит, верни их папе. И купи другие. Приличные. И туфли. Оденься круто. Не для понтов, а для своей же пользы. Поверь мне – пары туфель вполне достаточно, чтобы тебя зауважали.

– А где я возьму деньги?

Я подумал, потом решил цинично усмехнуться, потом передумал.

– Деньги – насади.

– Не понял.

– Укради. Горохов слегка побледнел.

– Это криминал.

– Да.

– Я так не сумею.

– Научись.

– Как?

– Как все. Методом проб и ошибок. Постепенно освоишь.

Алекс слегка переменился в лице.

– Значит, ты в криминале?

– Я этого не говорил. Кстати, мне пора. Звони. Если появится что-то интересное – я с тобой свяжусь...

В конце концов, я – это я, а Горохов – это Горохов. У него есть диплом, он всегда может выжить, устроившись по специальности на завод. Там почти не платят, но и с голоду умереть не дадут. Инженеры нужны стране во все времена. А вот журналисты, типа меня – вряд ли... В итоге мне пришлось спортивным движением размять шею и плечи, деловито выдернуть из кармана ключи от авто, по-мужски крепко хлопнуть старого знакомца по плечу, коротко попрощаться и уехать прочь. Горохов хороший парень, но увы – скорее травоядный, таким ныне худо, я же иду по пути хищника, и все детали и подробности моего пути так просто не объяснить.

От разговора остался неприятный осадок, гуманитарная душевная муть. Вот, значит, ты каков, Андрюша, ловкач херов? Сам еще ничему не научился, а уже снисходительно окормляешь другого? И откуда, кстати, такая снисходительность? Гуру включил, да? Почему честно не сообщить своему корефану, еще недавно списывающему у тебя домашние задания, что сам ты висишь на волоске, что тебя фактически кормит твой друг, и машина принадлежит ему, и ботинки тоже, что ты по уши в долгах и весь твой капитал – чрезвычайно уверенный вид? А на самом деле ты понятия не имеешь, что вокруг происходит, как жить и чем заниматься?

Постепенно я себя успокоил, чему хорошо поспособствовали и отменная гладкая дорога с минимумом светофоров, и резвый мотор, и череда опрятных современных многоэтажных домов справа по курсу, и густейшая зелень Битцевского парка слева по курсу. До Юры – пятнадцать минут езды. Юра ждет. Он знает, что делать. Он научит тебя, ты – Горохова, тот – еще кого-нибудь. И так, понемногу, мы все заживем той жизнью, о которой мечтали.

Обиталище друга – даром что съемная однокомнатная квартиренка – выглядело не совсем обычно. В причудливой пропорции здесь смешались келья и гнездо гедониста.

Мне нравилось приходить сюда. Мой собственный дом переполняли художественно разбросанные тут и там предметы гардероба жены, и бесчисленные флаконы с косметикой, и смятые салфетки, и грязные тарелки, и расчески с торчащими меж зубьев волосами. Бороться с могущественным монстром семейного беспорядка я не умел. Жена – тоже.

А здесь, у Юры, торжествовал порядок – аристократический, или военный. Здесь пахло хорошими сигаретами и тонкими духами женщин, ушедших отсюда, может быть, полчаса назад. Из магнитофона престижной фирмы «Панафоник» мелодично нон-стоп базлали четверо из Ливерпуля: «Хей, Джуд», «Земляничные поляны», «Желтая подлодка».

Хозяин квартиры не терпел грязных пепельниц, плохо вымытых чайных чашек и несвежих носков. Он жил очень чисто. Полдня в неделю, я доподлинно знал, он посвящал стирке одежды и постельного белья, но развешанных по веревкам мокрых простыней я у него никогда не видел. Заходя в его ванную комнату, я наслаждался. Лично я терпеть не могу захламленных ванных комнат, где по углам маячат тазы с замоченными интимными тряпками. Здесь я наблюдал благородный и опрятный способ жизни. Сухое, солнечное логово одинокого волка, благовоспитанного злодея, ежемесячно уплачивающего за апартамент чудовищную сумму в восемьдесят американских долларов.

Его кухня сверкала. За окном колыхался безбрежной зеленью Битцевский парк. Из такой красивой, стерильной кухни он смотрелся, словно Бискайский залив.

Юра открыл дверь, сделал приглашающий жест. Увидев его распухший нос и малиновое, неестественно торчащее ухо, я едва удержал себя от смеха.

– У тебя рожа не лучше, – буркнул Юра.

Он дождался, пока я сниму обувь, и негромко осведомился:

– У меня блевотиной не пахнет?

– Вроде нет...

Юра зевнул и тихо сообщил:

– Вчера были девчонки. Две. Малолетки. Обе упились в хлам с одной бутылки белого. А из закуски – только яблоки... Ты же знаешь, я любил закусывать яблоками...

Он проводил меня в комнату – там сидел в кресле еще один гость.

– Познакомьтесь, – провозгласил Юра, запрыгивая с ногами на диван. – Это Сережа. Это Андрей.

– Приятно, – глухим голосом произнес мой новый знакомый и сунул сухую твердую ладонь. Я молча пожал ее и кивнул, чувствуя скрытое неудовольствие. Видимо, тут у них шла беседа один на один. Появившись, я явно испортил интимный, на пределе доверия, деловой разговор.

За двадцать совместно проведенных дней Юра познакомил меня со множеством совершенно разных особей мужского пола – главным образом сверстников, либо молодых людей в районе тридцати. Почти все они выглядели откровенными бедняками и знакомству со мной – еще одним таким же бесштанным засранцем – особо не радовались. Однако все арендовали квартиры. И даже двухкомнатные. Плюс имели то, чего не имел я: разнообразные и четко сформулированные планы на будущее.

– И вот они упились этим вином, – продолжил Юра, переводя взгляд с одного гостя на другого и обратно, – зажевали яблоками – а через пять минут наблевали! Прямо в коридоре... Я подбегаю, смотрю – блевотина, а в ней – только вино и яблоки... Согласитесь: противно, но и красиво же! Эстетично, аж пиздец! Только вино и яблоки!..

Привыкший к подобным речам, я переключил внимание на третьего участника беседы. Довольно бестолково одетый, примерно мой ровесник, с неопределенно-дураковатым выражением некрасивого белесого лица, он, однако, держался очень уверенно и вел себя, словно сгусток энергии. Он то вставал, то садился, то отхлебывал чай, то закуривал, то тушил сигарету, то принимался расхаживать туда и сюда, то бежал в туалет, то извлекал толстую записную книжку и кому-то звонил. Впрочем, насколько я мог расслышать, на другом конце линии все были длинные гудки.

Исходящие от него нервные волны показались мне столь сильными, что я на миг испытал нечто вроде робости: он все время что-то делал, размышлял, придумывал на ходу – действовал, в то время как я всего лишь сидел в кресле.

В конце концов гиперактивный чувак перебил рассказ об эстетично наблевавших малолетках:

– Знаю, пацаны, это невежливо, но я побегу. У меня сегодня тяжелый день.

Почти тут же он исчез – быстрый, словно молния.

– Видел его? – спросил Юра. – Перспективный. Очень. Сережа Знаев. Самый серьезный из всех, с кем я знаком. Не считая тебя.

– А я серьезный?

– Да. И он тоже. Не рискует, в криминал не лезет, пытается коммерцию делать. Интересный парень. Мы с ним друзья. Я ему денег в долг дал. И кстати, имей в виду: я сказал, что деньги – от нас двоих.

– Зачем?

– Дурак ты! Затем, что если со мной что-нибудь случится, типа посадят или убьют, – Сережа Знаев отдаст долг тебе.

– Понял, – солидно ответил я, солидно засопел и солидно развалился в кресле – вроде как солидный человек солидно приехал обсудить солидные дела; на самом же деле банально наслаждался покоем и уютом. Я ни минуты не сомневался, что Юра набивает себе цену. Никто его не посадит и тем более не убьет. Кому и зачем он нужен? Таких деловых сейчас – полгорода. Таких, как я, – вторые полгорода.

А между первыми и вторыми ловко снуют коренные жители, не забывая вовремя собирать арендную плату.

– Деньги есть? – спросил Юра.

– Нет.

– А чего молчишь?

– А что – нужно кричать?

– Деньги будут. Завтра. Край – послезавтра. Ты чего думаешь – я такой спокойный? Жду прихода. После тюрьмы я стал очень суеверный. Боюсь мазу спугнуть. Пока – вот, возьми пятихатку. Заткнешь первоочередные дырки...

Я печально потер пальцами лоб. Человек старше меня всего на десять дней – почему у него всегда есть лишняя пятихатка, а у меня ее нет? Неужели десять дней разницы так много значат?

– Пятихатка меня не спасает. Завтра – крайний срок за хату платить.

– Продинамь хозяев, – посоветовал Юра, приглушая «Земляничные поляны». – На пару дней. А это – возьми.

Я получил в ладонь пять купюрок и мрачно сунул в задний карман. Рассыпаться в благодарностях меж нами было не принято.

– Не клади в задний карман, – строго сказал друг. – Знаешь, как профессионалы называют задний карман?

– Нет.

– Чужой. Положить в задний карман – все равно что в чужой.

Кстати, продинамить квартирную хозяйку я не мог – и так уже тянул вторую неделю.

Нельзя сказать, что в этот момент я обозначился как некий сопляк-мудак, а Юра как гуру и пахан. Гуру мне никогда на хуй не были нужны – а вот помощь друга требовалась. Друг имел деньги, я не имел – почему не принять помощь друга?

Все взятые суммы я помнил и числил как долг.

– Теперь – в музей, – провозгласил Юра и стал стягивать с длинных жилистых голеней штаны.

После тюрьмы он носил только спортивные костюмы. Объяснял так: «Примут – заеду в хату в удобной одежде».

Мне стало тоскливо. Вместо непонятного похода в музей я предпочел бы сейчас срочно объехать нескольких относительно денежных приятелей с просьбами ссудить хоть десять долларов. Как ни хитри, как ни маневрируй, а какие-то деньги, хоть три бумажки, владелице квартиры завтра надо отдать. Иначе – выселит. Я и так уже балансировал на грани. Спасался только демонстрацией изысканных манер. Слава Богу, родители научили...

Друг проигнорировал мою кислую мину: подшучивая над собой, надо мной и подпевая Джону Леннону, он облачился, нацепил часы, потом добыл из ящика стола увесистую золотую цепь и деловито украсил себя ею.

– Вчера купил, – пробормотал он. – Сто пятьдесят баксов отдал.

– Тебе что, деньги некуда девать?

– Не в этом дело. По нашей жизни на себе нужно иметь как можно больше ценного. Однажды ты будешь убегать от мусоров в одних трусах. В окно прыгнешь. Вот тогда тебе и пригодится золото на шее. Или дорогие часы на руке.

Юра вышел в кухню. Я остался один и по старой привычке стал было рассматривать книжные полки, но тут громко щелкнул замок двери, ведущей в ванную, и мимо меня, обдав приятным запахом разогретого горячей водой молодого тела, прошла девчонка – невысокая, широкобедрая, стройная особь с маленькими, эстетически безупречными ступнями и чрезвычайно богатой грудью. Такой рубенсовско-кустодиевской, но при этом как бы невесомой, – обладательница несла ее с изрядным изяществом. Лицо имело выражение «а вот посмотрите, какова я!» Облачением юной даме служил пеньюар, практически полностью прозрачный – он не скрыл от моего взгляда ни ярко-розовые соски, ни круглый правильный живот с аккуратным пупком, ни даже грамотно подбритую промежность.

Я застеснялся. Дама – нисколько. Она деловито и тщательно вытерла полотенцем длинные светлые волосы. Бросила полотенце на пол. Взяла сигареты. Вольготно расположилась в кресле. Закурила. Мелодично представилась:

– Я – Света.

– Андрей. Она была как минимум на два года моложе меня, но смотрела чрезвычайно взросло, даже с превосходством. Ее взгляд я оценил как весьма неглупый.

– Ты тот самый Андрей, который теперь работает с Юрой?

– Типа того. А ты?

Таким вот практически голым теткам лучше сразу говорить «ты». Незачем миндальничать и включать интеллигента. Когда мужчина обращается к женщине на «ты», это ее резко дисциплинирует.

– Я? – деваха беззаботно хохотнула. – Я нигде не работаю. Сиськи по пуду – работать не буду.

Очень привлекательная, пронеслось в моей голове. Однако мне следует не чужих женщин разглядывать, а думать о том, как накормить свою.

– Слушай, – произнес я, глядя в пол. – Ты бы, мать, прикрылась.

– А что, не нравлюсь?

– Дело не в этом.

– В этом.

Она выпустила длинную струю дыма. Курила очень жадно. Я собрался было встать и уйти, но из кухни, что-то торопливо дожевывая, появился Юра и весело оглядел нас обоих.

– Ты бы прикрылась, – посоветовал он своей подруге.

– Зачем?

– Это просьба.

– Мне после ванны – жарко.

– А мне перед другом неудобно. Он, кстати, женат.

– Глубоко сочувствую.

– Накинь нормальный халат. Прикройся.

– Щас, все брошу и пойду накидывать халат.

Юра окаменел лицом и попытался взглядом внушить упрямой девчонке тысячелетнее превосходство самца над самкой – но самка, похоже, только забавлялась. Сидела на диване, закинув одну красивую ногу на другую, не менее красивую (в бедрах обозначились длинные мускулы), и теребила в пальцах невысохшие пряди волос. Дымила уже второй сигаретой.

– Ты делаешь ошибку, – проскрежетал мой товарищ.

– И ты, – легко парировала обладательница пудовых сисек. – Ты мне говорил, что в твоем доме я могу делать все, что хочу. Вот я и делаю, что хочу. А твой женатый друг пусть дышит ровно.

Меня задело.

– Я дышу так ровно, как тебе вовек не научиться.

Света рассмеялась. Очень красиво, далеко откидывая голову назад – так, что мне стали видны ее немного желтоватые верхние коренные зубы. У Юры был отменный вкус.

– Вижу, мальчики, вас всерьез возбудила. Кладов, ты куда-то собрался?

– Да, – мрачно ответил друг, деловито снимая с полки увесистый альбом репродукций Айвазовского. – Отъезжаем по делам.

– Вот и отъезжайте. Что ты хочешь на ужин, кроме меня?

Юра сдался и выдал широкую улыбку.

– Сама что-нибудь придумай. Пошли, Андрей.

Мы вышли в коридор и натянули куртки. Дерзкая девчонка осталась в комнате. Вдруг крикнула в наши спины звонким низким голосом:

– И кстати, тут пахнет блевотиной! Чужими бабами и блевотиной! Пока я ездила к маме, ты тут время зря не терял! Приводил девок! И они – наблевали! И ты, наверное, с ними! За компанию! Я это чувствую!

Юра пришел в несвойственное ему состояние паники, поспешил открыть дверь и выскочить прочь, увлекая меня за локоть. Уже в лифте признался:

– Иногда я ее боюсь.

– Бояться женщин – наша привилегия.

– Прекрати говорить афоризмами. Это дурной тон.

– А зачем тебе Айвазовский?

Друг протянул альбом мне.

– Открой на любой странице. Назови любую картину. Мне – не показывай.

– Пожалуйста. «Черное море».

– Сто сорок девять на двести восемь сантиметров, тысяча восемьсот восемьдесят первый год, холст, масло, находится в Третьяковской галерее.

– Верно.

Я помедлил и спросил:

– Хочешь выставить Третьяковскую галерею? Юра бросил на меня значительный взгляд.

– Я тебе этого не говорил.

Спустились во двор, уже изрядно нагретый жестковатым солнцем. Сели в машину. Выкатились со двора – и тут же едва не нажили себе неприятностей. Чудом избежали столкновения с мчащимся словно пуля огромным автомобилем, немецким или американским – Бог знает. Хищно прижимающийся к асфальту сухопутный крейсер резко оттормозился, загудел басом, взревел и помчался дальше.

– Скоро и мы так будем ездить, – сказал Юра, задумчиво, но без капли зависти провожая взглядом мощную обтекаемую корму миллионерского экипажа.

– Интересно, кто там внутри сидит.

– Кто-нибудь из «Алисы».

– Откуда?

– «Алиса» – мировая система бирж. Центральный офис – на Уолл-стрит. Владелец – миллиардер и наш с тобой ровесник.

– Разве так бывает?

– Бывает. Это мы с тобой – дешевые папуасы, не умеющие копейку поднять. А есть другие люди. Они крутят такие дела, какие нам и не снились.

– А откуда у них деньги?

– Спиздили, естественно. Откуда еще могут взяться деньги? Когда у человека вдруг внезапно появляются деньги – значит, он их где-то спиздил.

– Все равно не могу осознать. Кем надо быть, чтобы повседневно кататься на такой дорогой тачке? Сколько денег надо иметь? Миллион? Десять миллионов? А если она – сломается? На дороге такой сундук не бросишь...

Юра расхохотался.

– Такие машины не ломаются! Это тебе не советская техника.

– Советская техника – простая и дешевая в эксплуатации...

Катились на белой машине с черными сиденьями через лениво просыпающийся город. Слушали «Ветер перемен» Скорпионов. Обменивались шутками, хохотали, комментировали особо ярких женщин, вальяжно, но и с надрывным визгом тормозов (это я уже умел), останавливались, чтобы купить сигарет, воды и жвачки; ехали не медленно, вставляли, вжаривали, вроде как спешили, хотя на самом деле никуда не спешили, ординарно наслаждались статусом. Черные майки, широкие плечи, морды кирпичом. Взглянешь – оробеешь. Серьезные едут, рисковые. Ржут себе, хулиганят, скалятся, нарушают все мыслимые правила, швыряют на мостовую окурки. А вот и отлить решили, нагло включили аварийную сигнализацию, в самом неудобном месте, один, типа, капот открыл, проверить мотор (а чего его проверять, хрипит себе – и ладно), а второй тем моментом разъял, сволочь, ширинку, не удосужившись даже углубиться в придорожные кусты, и поливает – ментов на них нет... а мерзавцы уже дальше мчат, обгоняя тех, кто обогнал их...

От точки А до точки Б нас никто так и не обогнал – не считая дельца с мировой биржи.

Невзирая на ранний час, у входа во всемирно известную культурную сокровищницу стояли уже два автобуса с гостями столицы. Гости, правда, смотрелись разно, и автобусы тоже. Первый – огромный сверкающий кашалот, серебристый двухэтажный лайнер с умопомрачительно гармоничными обводами, прибыл, казалось, из параллельной вселенной – из тех мест, где все чище и слаще. Окрест ультрасовременного омнибуса переминались миниатюрные, в ярких одежонках, мужчины и женщины с круглыми смуглыми личиками и никогда не исчезающими улыбочками – японцы? корейцы? У каждой особи на шее болтались видеокамера или фотоаппарат с огромным объективом. Объективы меня впечатлили. Бывший репортер, я хорошо знал, что такие линзы стоят целое состояние.

Второй снаряд для перевозки человеков имел гораздо менее презентабельный вид. Угловатый рыдван отечественного производства, с неказистым, тронутым ржавчиной кузовом, кое-где небрежно подкрашенным чуть ли не гуашью, он подкатил, очевидно, не более двух минут назад, его мотор еще работал, из криво торчащей черной выхлопной трубы в утреннее небо рвались клубы дыма. Водители таких кошмарных колымаг почему-то имеют привычку смачно прогазоваться, перед тем как заглушить двигатель. Здесь случилось то же самое. Несколько раз взревев – японцы испуганно сбились в кучу, – железный сундук со стонами и лязгами издох, и из его чрева высыпали дети.

– Смотри, – тихо сказал Юра.

– Собрался интуриста на гоп-стоп взять? Каждая фотокамера потянет не менее чем на тысячу долларов.

– Дурак ты, – с неожиданной горечью посетовал друг. – Не туда смотришь.

Сам он наблюдал вовсе не пенсионеров-миллионеров из Страны восходящего солнца, а маленьких русских. Их оказалось неожиданно много. Десятка четыре мальчиков и девочек покинули салон перекошенного советского скул-баса – и тут же затеяли игры, толкотню, захлопали глазами, вознамерились искать развлечений и приключений.

– Детдомовские, – произнес Юра.

– Вижу.

– Любил детей?

– Да. Друг помолчал и осторожно спросил:

– Хочешь серьезный вопрос?

Я кивнул.

– Может быть, чересчур серьезный.

– Любой.

– Представь себе такую ситуацию: ты идешь на дело. На большое. Короче, на дело своей мечты идешь. И берешь на этом деле – сто тыщ долларов. Нет – миллион берешь! Все чисто сделал, свидетелей не оставил, взял бабки, погрузил, обратно тронулся... И в последний момент видишь: стоит такой маленький мальчик, лет десяти, с такими большими-большими синими глазами, кудрявый такой ангелочек. И улыбается. Здрастье, говорит, дяденька. И ты ему – здрастье, мальчик, позволь-ка пройти... И понимаешь, что этот мальчик с синими глазенками обязательно тебя запомнит. А ты – с дела идешь. С миллионом в мешке. Какие твои действия? А?

– Мимо пройду.

– Он тебя опознает, – с расстановкой сказал Юра. – Покажет пальцем. Ты сядешь пожизненно. Или попадешь под вышку...

– Значит, не судьба.

Я считал себя реалистом и не верил в головокружительные мгновенные дела на миллион долларов.

– А будет ли мальчик?

– Будет, – пообещал Юра. – Можешь не сомневаться. И глаза у него будут синие-синие...

Несколько минут мы молча рассматривали детей. Колготки с оттянутыми коленками, босоножки с облезлыми носами и стоптанными каблуками, линялые спортивные курточки поверх застиранных платьиц, небрежно заплетенные косы и кое у кого жирно, неумело накрашенные ресницы – у девочек. Видавшие виды, не по росту, порточки, съехавшие к ступням носки, развязавшиеся шнурки, короткие, ежиком, безобразные стрижки и фланелевые, с мятыми воротничками рубашки в розовых и голубых цветах – у мальчиков.

Где и как нашли художничка, высосавшего из пальца эти голубые узоры? Такому нельзя доверять даже дизайн солдатских портянок, а вот поди ж ты – детдомовские мальчишки, сколько я себя помню, носили фланель, разрисованную бездарным дураком.

Черепа не у всех правильные. У многих уши торчат, нижние челюсти увесисто выпирают. Большие рты, а губы – всегда полные и слегка мокрые, глаза глубоко посаженные, светлые, большие и злые, а ресницы красивые, длинные и пушистые. Лбы выпуклые, низкие. Зубы не видны: такие дети редко смеются или широко улыбаются – по большей части способны лишь на осторожную ухмылку. Девочки все некрасивые, неяркие, с мелкими чертами лица. Мальчики иногда откровенно уродливы. Хищно скалящиеся кроманьонцы.

Задыхаясь, я смотрел на потомство, зачатое пьяными папами и мамами. Вырождающиеся ветви дерева человеков. Сельские учителя называют таких «самогонные». Сделанные по пьянке. А после появления на свет – тут же оставленные в родильных домах, под крыльцом у соседей, на улице, на лавке в скверике. Выброшенные в мусоропровод. Насильно отнятые у невменяемых мамаш. Снесенные в казенный дом малютки нищими бабками.

– Пошли, – сказал Юра. – Поможешь.

Он бросился, почти бегом, к ближайшему коммерческому ларьку. Стратегически грамотно расположенный у самого входа в музей, лабаз предлагал к продаже амаретто, кюрасао и прочие неслыханно дорогостоящие излишества.

– Дайте «Сникерс», – потребовал Юра трудным голосом.

– Сколько? – бодро донеслось из амбразуры.

– А сколько есть?

– А сколько надо?

– Коробку.

– Коробки – нет.

– А сколько есть?

– Полкоробки.

– Давайте сколько есть. И положите в пакет.

– Пакетов нет.

– А что есть?

– Коробки.

Продавца, отважно хамящего из глубины полутемного вагончика, я – заглянув внутрь – идентифицировал как одного из «наших»: очки в хорошей оправе, аккуратно причесанные рыжеватые волосы, неглупое лицо с упрямо торчащим клинышком подбородка, свеженькие брючки с наглаженной стрелкой – интеллигент, явно; такой же, как и мы с Юрой, неудачник; потерявший ориентиры и цели, злой на весь мир дурак, не нашедший себе лучшей участи, кроме как подрядиться смотрителем в нечистую палатку из ржавого железа.

Я счел нужным изобразить суровую мину и глухо прохрипеть сквозь решетку:

– Слышь, ты не играй в слова, а сделай быстро, чего тебя люди просят.

Юра еле заметно ухмыльнулся. Он, видимо, ждал от меня примерно такого поведения. Забеспокоившийся продавец (не дай Бог, еще по ушам навешают!) залязгал сложными замками, приотворил с опаской боковой люк своего блиндированного павильона и протянул картонную емкость с шоколадками; Юра сунул деньги, схватил, убежал. Эх ты, отпрыск университетской преподавательницы! – грустно посетовал я. – До сих пор обращаешься к продавцам из ларьков на «вы»...

– Сдачу давай, – велел я. – И скидку. За опт. Продавец, поспешно оттягивающий на себя дверь, густо покраснел.

– Это не опт, – упрямо возразил он через все сужающуюся щель, но я применил старый, как мир, хулиганский прием: вставил каблук.

– За опт положена скидка.

– Полкоробки – это не опт.

– А что тогда?

– Мелкий опт! За мелкий опт – скидки нет.

Я отступил, чувствуя, что проиграл в знании как современных терминов коммерции, так и современных способов ее ведения. Тем временем Юра уже стоял с несколько вымученной улыбкой в центре толпишки из детей, норовя сунуть бумажный параллелепипед с лакомством в руки предводительницы группы, пожилой сутулой женщины с дряблыми щеками и чрезмерно ярко накрашенными губами сублимантки, – та, однако, руки подставлять не спешила.

Засовывая в карман рубахи полученную от дерзкого вьюноши сдачу, я поспешил на помощь. Но ничем не помог. Юра, к моменту моего появления, уже растерянно глядел себе под ноги, а картонный бокс с шоколадом держал, как держат святые дары: на полностью вытянутых руках, но без всякой надежды на то, что возьмут.

Воспитательница сухо улыбалась.

– Нет, нам не требуется, – произносила она вежливо и энергично мотала головой, отворачивая от нас лицо, как от прокаженных. Ее округлые серые уши отягощались мощнейшими клипсами из первосортной пластмассы. Четвертая пуговица на блузке отсутствовала. Я увидел маленький фрагмент сморщенной, рыхлой кожи живота.

– Нам не требуется, – повторила она в пятый раз, строго сжала губы и окинула меня и Юру – побитые мрачные молодые морды – осторожным взглядом. – Дети сыты, одеты и обуты. Спасибо, молодые люди, но нам не требуется. Мы не нищие и не несчастные. Мы такие же, как и все...

Обступившие место событий дети молчали, все до единого. С серьезными лицами ждали, что произойдет дальше. Иные пары глаз показались мне абсолютно равнодушными.

Юра, явно через силу, продолжал улыбаться.

– От чистого сердца.

– Спасибо, нет. Заберите. Заберите свои подарки. Нам не требуется.

На лице друга я обнаружил гнев, злобу и растерянность; он сунул коробку мне, еще раз криво состроил неловкую улыбку и выдавил:

– Дело ваше.

Словно оплеванные, мы двинулись прочь, но тут меня дернули за штанину. Я посмотрел вправо и вниз. Возле моей ноги обретался крошечный шкет лет восьми, в дерюжных штанах с заштопанной коленкой, в полосатых, фиолетово-зеленых носках и сандалетах из кожзаменителя, кустарно проклепанных в местах сочленения ремней с подошвой. Мальчишка поднял вверх круглую конопатую физиономию, сощурил глаз и басом, но тихо, произнес:

– Слышь, мужик. Лучше дай закурить.

– Я не курю.

– Ну и дурак, – отреагировал пацанчик и независимой походкой двинулся прочь, генерируя почти взрослый цинизм. Ничего не удалось получить от двух странных простофиль, ни тебе шоколадки, ни даже сигаретки.

– Стой, – позвал Юра. – Хочешь курить? Держи.

– От души, – солидно выдохнул маленький наглец, принимая и поспешно пряча пачку курева, затем умело сплюнул и поспешил прочь – пока он разводил доброго мужика «на закурить», гомонящая шобла его друзей устремилась ко входу в храм живописи.

– ...Я спрячу коробку в машину.

– Только не в салон, – посоветовал Юра. – В багажник. Увидят через стекло – утащат.

– Захотят – утащат и из багажника.

– Захотят, – сурово сказал друг, – утащат что угодно, откуда угодно. Не умничай. Пошли покупать билеты... Стой! Смотри, какая девчонка!

– Какая она тебе девчонка. Ей лет тридцать.

– Ну и что? А фигура? А шея?

– Не фонтан. Плечи костлявые. И макияж плохой...

Объект – утомленная жарой и работой предводительница группы восточных туристов, экскурсовод – действительно выглядела неплохо. По сравнению с хозяйкой сиротского дома – как кинозвезда. Особенно впечатляли тонкие, слегка суховатые губы. Такие бывают у женщин циничных, умных и умелых.

– Попка тяжеловата, – сказал я. – Слегка висит.

– Ну и что? – азартно возразил Юра, пожирая глазами цель. – Мне нравятся тяжелые попы! Хорошая жирная попа иногда очень кстати. Возникает эффект обволакивания...

– И ноги так себе. Видишь – повыше пяток наклеены пластыри? Она много ходит и устает.

– Работает, – зафиксировал Юра. – Значит, мужа нет. Если бы я был ее мужем, я бы не заставлял ее работать...

Мы исполняли наш любимый финт: подробное обсуждение внешних достоинств женщины в ее присутствии, – однако так, чтобы до ее ушей доносились только обрывки фраз. Дискуссию следует вести горячо, эмоционально, а краем глаза наблюдать, как объект проявляет все большую и большую заинтересованность, перемещается, словно бы невзначай, поближе, для уловления деталей, и старательно отводит взгляд.

Большеротая предводительница уже густо покраснела, но совладала с собой и несколькими фразами направила отряд подопечных ко входу в музей. Фразы состояли из красивых цепочек напевных трехсложных слов, и я узнал японский язык.

Психика наша была здоровая. В две минуты мы выкинули из головы унизительные речи строгой детдомовской бонны, забыли и про девчонку с пластырями на пятках – чинно зашагали в интересовавшие Юру залы.

Музей мне понравился. Атмосфера одной из крупнейших в мире картинных галерей отсылала сознание гостя к постулатам настоящего искусства: создающегося нервами, кровью, личными драмами и усилиями характера. Седенькие бабушки-смотрительницы в казенных халатиках мирно провожали нас глазами, пока мы рассматривали величайшие золотовалютные шедевры нации: «Апофеоз войны», «Явление Христа народу», «Царь Иван Грозный и сын его Иван». Верещагина и Иванова я уважал с детства; любил и преклонялся. Брюллова и Врубеля – тоже. В передвижников пытался вникнуть, и почти вник, но не отыскал у них божественного сияющего накала и не смог им простить отсутствия такого накала. Думаю, в наше время живописцы школы передвижников стали бы профессиональными фотографами.

– Пришли, – через час скитаний сказал Юра. – Зал Айвазовского. Проверишь меня?

– Попозже, – ответил я, проникаясь бурями, стихиями, ударами изумрудных радужных волн, дикой энергией, экспрессией, переливами красок. Бешеной, сумасшедшей, радужно накатывающей, почти гипертрофированной романтикой. Смотрел – и в голове помимо воли рождался торжествующий рев того, что было до человека и пребудет после него.

А мрачный человек с фингалом под бледным нижним веком впечатляется и сопит себе под нос, пытаясь понять работу гения.

– Вид на Неаполитанский залив?

– Нечестно, – обиделся Юра. – У Айвазовского этих «Видов на Неаполитанский залив» – полтора десятка, включая этюды. Давай другое...

Пока я выбирал второй вопрос, позади послышался деликатный топоток многих ног, и в зал втекла группа давешних японскоподданных. Опять увидев Юру с перебитым носом и меня с распухшей щекой, большеротая чувиха остановилась, и вся группа дисциплинированно последовала ее примеру. Юра шмыгнул носом. В наступившей тишине он громко, несколько раз, чавкнул жвачкой. Блядовато-хитроватый взгляд девчонки-гида стал испуганным. Она произнесла мелодичную фразу и спешно повела туристов мимо. Один нацелил на фотогеничного Юру объектив, но тот улыбнулся одной из самых дружелюбных своих улыбок, и японец, мгновенно опустив свою линзу, едва не в панике поспешил вслед за согражданами.

– Мы что, – тихо, расстроенным голосом осведомился Юра, – выглядим подозрительно?

– Наверное, да.

– Это плохо. Ладно, продолжим... Потратив не менее часа на изучение волн, прибоев, штормов, лазурных рассветов и закатов, а также всевозможных кораблей со сложным парусным вооружением и для вида заглянув в остальные залы, мы вернулись в неприятно нагревшийся к полудню переулок. Я подождал, пока Юра выкурит сигарету, и спросил:

– Ты что, всерьез собрался ограбить Третьяковскую галерею?

– С чего ты взял?

– А зачем тебе тогда Айвазовский? Друг утробно хохотнул.

– Я не собираюсь грабить Третьяковскую галерею. А Айвазовский мне затем, что я собираюсь ограбить музей Айвазовского в городе Феодосия.

Неподалеку прошелся человек, похожий на переодетого мента, и я слегка напрягся.

– Пообедать бы надо, – высказал Юра мысль, мучающую и меня. – Только где? Не ходить же каждый день в «Макдоналдс». Так можно все деньги спустить.

– Говорят, в Европе на каждом углу можно пожрать пива с сосисками.

– И у нас так же будет.

– Не верю.

– Вот увидишь.

– Мечтать не вредно.

– Это не мечта. Так будет, и все. Лет через пятнадцать... Любил пожрать в «Макдоналдсе»?

– Нет. Сэкономим.

Юра прислонился спиной к стене дома и подставил лицо солнцу. Он явно наслаждался – удавшимся походом в музей, обилием жизненных планов, уверенностью в себе, хорошей погодой, приятно задувающим с набережной ветром, настырно теребящим воротник его расстегнутой рубахи, а также мечтами о светлом, сытом будущем, в котором повсеместно продают сосиски с пивом.

– Тогда на Курский вокзал! – провозгласил он. – Возьмем хоть пирожков с мясом. А оттуда – в офис к Шульцу. Любил съездить в офис к Шульцу?

– Я не знаю Шульца.

– Познакомишься. Кстати, давно пора... От Шульца завернем еще в одно место. В гости к адвокату. А потом – домой! Переоденемся – и купаться! В Серебряный Бор. Там девчонки топлес ходят. Вторую неделю плюс двадцать пять. Вода теплая...

– А работать – не будем?

– Нет. Отдыхать будем. Фраза произнеслась так, словно речь шла о разгрузке вагона с углем.

– Если работы нет – надо отдыхать. Готовить себя к тому времени, когда работы будет навалом. Заводи машину.

Курский вокзал был изучен нами снизу доверху. Еще в бытность ежедневных поездок на подготовительные курсы нашей альма-матер. У пирожков, изготовляемых на территории вокзала, было одно, но существенное достоинство: они горячие.

Взяли по паре, купили воды, расстелили на капоте газету и потом стояли, глотали, пряча друг от друга счастливые ухмылки; снисходительно посматривали на вспотевших приезжих с чемоданами – те отбивались опасливыми взглядами: черт его знает, что в этой Москве теперь творится, вон какие жуткие малолетние морды на собственных машинах разъезжают...

Наполнив нутро обжигающим и жирным, я понял, что жизнь поистине прекрасна, и несколько минут стоял, ощущая, как кровь покидает мозг, вся устремляясь в желудок. Хорошо бы подремать. Хищники всегда спят после еды...

Тряхнув головой, я решил, что мне до настоящего хищника еще далеко. Плеснул из бутылки водой в ладонь, обтер потное лицо и пошел звонить квартирной хозяйке. С трудом нашел исправный телефон и долго обещал в пахнущую табаком и пылью трубку, что деньги привезу или сегодня поздно вечером, или завтра рано утром... Поздно вечером не нужно, испугалась трубка; и рано утром тоже. Позвоните после десяти мне домой...

Долгонько же ты спишь, мамаша.

6

Слово «офис» звучало для меня, как тайный код. В коммерческие офисы я заходил за последние две недели несколько раз. Все время вслед за Юрой. И до сих пор не избавился от известного благоговения. Очень хотелось понять, что же, черт возьми, происходит в помещениях со столь нерусским, притягательно благозвучным названием? Что за таинства творятся там? Как энергия и разум их хозяев преобразуются в хрустящие купюры? Как расшифровать их новояз, все эти «отксерить», «загнать по факсу» и «проплатить безналом»? И почему, произнося «заплатить», ты рискуешь нарваться на пренебрежительную ухмылочку? В чем разница между «платить» и «проплачивать»?

О, эта разница между «платить» и «проплачивать», она сгубила многих, кто пренебрегал ею!

Итак, офис Шульца смотрелся как помещение, кое-как приспособленное для работы – и больше ни для чего не приспособленное. Вдоль дальней стены громоздились разноцветные картонные ящики из-под компьютеров. Упаковка. Я уже заметил склонность новых русских предпринимателей не выбрасывать такие прочные, удобные боксы. Пригодятся! А вдруг завтра – съезжать?

По покрытому слегка вздувшимся линолеумом полу змеились провода. Приходилось переставлять ноги с большой осторожностью.

Все было скромно, функционально, по-мужски, по-деловому, по-походному. Однако в изобилии имелись всевозможные приятно меня возбуждающие элементы коммерческого быта. В частности, висящие на стене огромные электронные часы в виде плоского экрана, с мерцающими, размером с пачку сигарет, цифрами. А также привинченный к столу кронштейн с укрепленным на особой пластмассовой ладони телефонным аппаратом: хочешь позвонить – придвинь к себе, не хочешь – оттолкни прочь, чтобы не мешал. А главное – в углу, на опрятной тумбе, покоился специальный электронный агрегат для пересчета наличных купюр. Увидев его, я тут же стал мечтать о том, что в своем собственном офисе – а у меня обязательно будет свой собственный офис, это неизбежно, это даже не обсуждается – я поставлю такой механизм на самое видное место. Чтоб всякий визитер видел: здесь умеют считать деньги и делают это часто и с удовольствием.

Сначала я не поверил, что обитатель помещения – бизнесмен. В целом он выглядел как человек, которого можно до полусмерти напугать зубочисткой. Щупловато-подслеповатый мужчина лет тридцати без малейших признаков спортивности. Далее: его свитер имел дыру в районе локтя; ремень выглядел убого – затянутый на последние дырки, каковые пробивались явно ножницами, и теперь края отверстий неряшливо порвались. Даже я знал, что дыры в ремнях делают специальной машинкой.

Радужки глаз нового моего знакомца имели разный цвет. Левый – серый, правый – зеленый. Не бизнесмен, а клоун.

Однако уже через пару минут мне пришлось изменить свое мнение. Шульц разговаривал быстро, умно, швыряя в собеседника крепкие короткие фразы, жестикулировал выразительно, красиво и с достоинством.

Он пододвинул нам обоим стулья.

– Чай? Кофе? Виски? Коньяк?

– Кофе и виски, – мрачно ответил Юра, после чего бесцеремонно, с шумом, развернул свой стул на сто восемьдесят градусов и уселся верхом: ноги в стороны, имея спинку впереди себя – на нее он утвердил локти. Такой у него был способ показать, что он – человек особенный.

– А твой друг?

– У него спроси.

Мне пришлось отозваться:

– Чай.

Еще месяц назад я бы произнес: «Чай, пожалуйста!» Или: «Чай, если можно». То есть попытался бы соблюсти вежливость. Сейчас мне уже хватало ума понять, что Юра – бандит, именно так его воспринимают люди. Стало быть, его спутники тоже бандиты – надо соответствовать.

– Когда ты уже заработаешь миллион, Шульц? – развязно спросил Юра. – Ты же зрелый рюх! Какого черта ты до сих пор без миллиона?

Формулу «зрелый рюх», что переводилось как «серьезный, опытный человек», Юра использовал редко, но всегда очень к месту.

Шульц выдал тонкую хитрую полуулыбку.

– Миллион можно заработать только одним способом. Тысячу раз по тысяче.

– Не умничай. Не люблю.

– Понял. – Шульц вздохнул. – Тем много, Юра. Сейчас разрабатываю три магистральных направления. Первое – алкоголь. Эти козлы – я имею в виду наших с тобой сограждан – пили, пьют и будут пить. Импортируем дешевое бухло, здесь скидываем с колес – и вперед. Вторая тема – фондовый рынок. Акции, облигации, векселя. Очень перспективная тематика. И наконец, моя любимая идея. Хороший спортивный клуб для богатых женщин. В городе ни одного такого нет – а богатые женщины уже водятся. И в приличном количестве...

– Кстати, как твоя жена? Шульц поморщился.

– Никак. Дома сидит. С дипломом психолога. Кому сейчас нужны психологи, а? Я ее жалею, жену. Пять лет проучилась – а теперь не способна заработать даже себе на тампаксы... В итоге я наладил в семье домострой. Прихожу в полночь, говорю «ужин» – через пять минут она мечет на стол еду. Говорю «ванна» – она бежит включать воду. Говорю еще пару нужных слов – она прыгает в горизонтальное положение... С одной стороны – комфортно, с другой – слегка противно...

– Не забудь привет передать.

– Обязательно, – искренне сказал обладатель драных локтей.

– Зачем звал?

– Дело есть.

– Надеюсь – на миллион?

– Пока нет.

– На меньшие суммы я не подписываюсь.

– Ты сделаешь для меня исключение, – упрямо возразил Шульц, и я вторично поверил, что зубочисткой его не напугать. – Ты меня давно знаешь, Юра. Я во всем стараюсь придерживаться обратного хода мыслей. Я не хочу денег. Я намерен сделать так, чтобы деньги меня хотели.

– А если ты хочешь есть?

– Если еда меня хочет – она сама появляется.

Юра зевнул. Он не любил отвлеченного философствования.

– Ладно. Научишь меня этому. Потом. Так что за дело?

Я сидел, повернув голову в сторону, но боковым зрением заметил, что Шульц многозначительно перевел взгляд на меня.

– Говори свободно, – разрешил Юра. – Андрей в курсе всех раскладов.

– В общем, – с натугой начал Шульц, – есть одна сволочь. Надо ее наказать. Согласно принципу обратного хода мысли, всякая сволочь, которая обманывает людей, хочет, чтобы ее за это наказали... Короче говоря, должник у меня появился.

– Кто такой?

– Никто! – с неожиданной горячностью воскликнул Шульц, и по нервическому всплеску рук я догадался, что обида ему нанесена нешуточная. – В том то и дело, что никто! Человек, не способный заработать даже себе на штаны! А друзей обманывать – уже научился... Пригнал из Польши фуру спирта, товар встал на таможне, этот деятель стал собирать деньги на взятку, занял в том числе и у меня, вытащил груз, кое-как продал, получил в руки налик, а людям пятый месяц сочиняет, что ничего у него не получилось... Тем, кто посерьезнее, долги вернул. Чтобы, значит, не убили. А мне, старому приятелю, врет в глаза... И сумма вроде бы не та, чтоб его закапывать...

– Что за сумма?

– Четыреста долларов. Без малого.

– Ничего себе! – воскликнул Юра. – Четыреста долларов! Да я за четыреста долларов воробья в поле загоняю! Будем твоего приятеля казнить. Давай адрес.

– Никакой мокрухи, Юра, – возразил Шульц. – Это будет перебор.

– Про мокруху никто не говорит, – строго сказал мой друг. – Поломаем, и все.

– Это как?

– Каждую кость – надвое. Кроме черепных и позвоночника.

– Перебор, – с сомнением повторил зрелый рюх.

– Тогда просто морду разобьем. Можем даже его подключить, – Юра кивнул на меня, – только он тебе, Шульц, явно не по карману. У него один удар сто долларов стоит...

Я не подал виду. И ничего не сказал. Помалкивать и внимательно слушать – одно из моих любимых занятий.

Почти что жизненная позиция. Вообще, тема беседы меня не очень трогала. Таких разговоров я уже слышал множество. При мне ни один из них так и не дошел до дела.

– А твой удар сколько стоит? Юра ухмыльнулся.

– Я людей за деньги больше не бью. Я с ними более серьезные вещи делаю...

– Наслышан, – буркнул Шульц.

– От кого?

– От общих знакомых.

– Ох уж эти мне общие знакомые... Офис у твоего сволоча есть?

– Да.

– Тогда войдем в офис и поломаем, но не его. А всех, кто там находится. Жути нагоним. Одному кофеварку на голову наденем, другому устроим вывих мандибулы...

– Не та сумма, Юра. Перебор.

– Сумма – самая та! Ты же, Шульц, зрелый рюх! Должен понимать: если человек не хочет отдать четыреста баксов, значит, надо сделать так, чтобы он расстался с этой суммой по-любому. Потратил на врачей, на заглаживание материального ущерба...

Я не выдержал и засопел носом. На мой взгляд, Юра говорил слишком много, слишком правильно и округло. Как начитанный юноша из хорошей семьи, а не как отпетый маргинал без флага – без родины, без чести – без совести, без отца – без матери. Впрочем, его собеседник принадлежал к сходной социальной группе и тоже явно не замечал некоторого излишнего интеллигентского комизма диалога. А может, сказывался недостаток опыта. В ныне воцарившиеся лихие времена бандитом объявлял себя любой студент филфака, ежели масса его тела превышала восемьдесят килограммов. Бандитов в социуме был дефицит, тогда как филологов, журналистов и прочих божьих одуванчиков мира сего – явный перебор.

– Машина у него есть?

– Конечно.

– Сожгу машину.

– Это будет перебор.

– Выставлю его хату.

– Не надо. К тому же в его хату так просто не зайдешь. Дверь – железная.

Юра громко фыркнул.

– Кого и когда останавливала железная дверь? Ладно, не буду выставлять хату. Но проблем – создам. Приеду ночью, выбью шилом глазок, вставлю трубку. По ней налью бензина. Двух литров хватит, чтобы полквартиры дотла выгорело.

Шульц сморгнул правым, зеленым, глазом.

– Перебор. У него жена и дочка. Они могут пострадать.

– Согласен. Семьи мы не трогаем. Не по понятиям. Мы тогда его выпасем в подъезде и выстрелим в лицо из газового пистолета. Никакого ущерба для здоровья – но день испорчен.

– Думаю, Юра, достаточно будет ему стекла в офисе побить. Для начала.

– Слушай, он должен тебе четыреста долларов – а ты хочешь всего лишь выбить ему стекла? За такое глаз выбить можно, не то что стекла! Я на четыреста долларов полгода живу!

– Я хочу выбить ему стекла, – повторил Шульц. – Самое то. Вдруг одумается.

– Если он, как ты говоришь, конченый гад – он никогда не одумается. Он и дальше будет кидать и обманывать друзей.

– Хочу выбить стекла, – в третий раз сказал Шульц. – Пока только стекла.

– Ладно. Беремся. Какой там этаж?

– Третий.

– Надо делать рогатку, – Юра посмотрел на меня. Пришлось подыграть – солидно смежить веки. – И из нее – гайками. Впрочем, Шульц, это наши проблемы. Половину денег, естественно, вперед.

– Подъезжайте завтра. В это же время. Юра посмотрел на меня и сказал:

– Заводись.

Я встал, коротко кивнул хозяину места и вышел, ощущая досаду. Очередной холостой рейс, очередной многозначительный мафиозный разговор, закончившийся ничем. Завтра утром Юра скажет мне, что зрелый рюх Шульц перезвонил и отменил свой заказ. Передумал. Так уже бывало. Люди, гордо называющие себя бизнесменами, с удовольствием приглашали моего друга в гости, угощали хорошим алкоголем и дорогими сигаретами, советовались, жаловались на обидчиков, вполголоса обсуждали головоломные планы самых разных уголовно наказуемых деяний, деньги считали исключительно в американских долларах, – но претворять в жизнь свои хитрые затеи не спешили. Проявляли качество, напрочь отсутствующее и у Юры Кладова, и у меня самого: осторожность.

До адвоката доехали около трех часов дня, в самую жару. Однажды машина даже сделала попытку закипеть. Но со мной такие фокусы не проходят. Ловко припарковавшись в неположенном месте, я одолжил у Юры денег, купил бутылку кока-колы (другую воду из холодильника не продавали) – и долил в радиатор.

Вокруг дома, заботливо помещенные хозяевами в тень, стояло несколько десятков машин – дорогих и очень дорогих. Дом был непростой. У подъезда прогуливался человек, похожий на переодетого мента. Консьерж имел характерный вохровский прищур. В лифте лежал ковер.

– Много говорить не будем, – предупредил меня Юра, нажимая кнопку звонка. – Пообщаемся в дверях и уйдем. Я покажу тебя ему, а его – тебе. Познакомитесь. Когда меня опять посадят, ты всегда сможешь связаться со мной через этого адвоката. Да и вообще, тебе полезно иметь среди знакомых – адвоката. На всякий случай, понимаешь?

– Понимаю.

Адвокат Сергеев выглядел примерно на тридцать пять. Или на сорок. С точки зрения моих неполных двадцати двух всякий солидный мужчина казался патриархом. Существом из другого теста. Я мигом зауважал адвоката Сергеева: за прочную доходную профессию, за просторную квартиру, за тихий голос и умные глаза, за благородное лицо и молодежные ярко-синие джинсы. Еще за то, что в разгар рабочего дня, когда подавляющее большинство взрослых мужчин бегает и напрягается в поисках денег, адвокат Сергеев сидит себе в прохладной квартире с самым благодушным видом.

Вряд ли он сильно обрадовался незваным гостям, особенно таким, как мы, малолетним оболтусам с неясными моральными ориентирами. Но я не уловил даже намека на неудовольствие.

– Мы на минуту, – вежливо произнес Юра. Хозяин благородно отмахнул рукой:

– Я понял. Проходите. Я сделаю чай.

Пришлось освободить ступни от башмаков, поблагодарить судьбу за то, что с утра надеты свежие носки, – и прошествовать по паркету в некое подобие приемной. Одна из комнат имела особый вид, была разгорожена диваном на две равные половины; в ближней половине велись деловые беседы, в дальней – жили, там сейчас продефилировала красивая женщина в нарядном халате; дежурно улыбнувшись мне и Юре, каждому – отдельно, и даже изобразив подобие легчайшего книксена, она исчезла в глубине дома, а сам хозяин усадил нас в кресла, исчез и спустя минуту возник с подносом: салфетки, минеральная вода, стаканы, лед в вазе, пепельница, чашки с чаем, лимон. Поднос, я понял, постоянно, дежурно находится на кухне, укомплектованный во всякое время.

– Как жизнь? – фамильярно спросил адвокат Юру.

– Мы на минуту, – повторил мой друг.

– Я понял. Пейте чай.

– Спасибо.

Юра не пошевелил и пальцем. Я взял пример и тоже даже не взглянул на дымящийся стаканчик тонизирующего, хотя выпил бы стаканчика три, сразу.

День вышел жаркий.

– Моего друга зовут Андрей.

– Я понял.

– Сейчас у меня будет много работы, – Юра комически развел руками, мол, мы все тут не дураки и осознаем, что за работа такая, – и как оно все обернется – неизвестно... Ну, вы меня понимаете...

– Я понял.

– В общем, если что – Андрей остается моим доверенным человеком на воле.

– Я понял, – сказал адвокат и внимательно посмотрел мне в лицо. Запомнил. – Я все понял, Юра. Что у тебя еще?

Легкая тень раздражения заскользила поперек адвокатова лица. Ему не привезли работу. Никого пока не посадили, не предъявили обвинение, не возбудили уголовное дело. Клиент приехал превентивно, всего лишь для того, чтобы показать свое доверенное лицо. Сергеев немного заскучал, но Юра заметил и встал, по-солдатски упруго.

– В общем, это все.

Прошли обратной дорогой – от приемных кресел до входной двери. Юра поискал рожок для обуви, нашел, вставил ступню в ботинок.

– Послушай, Юра, – мягко сказал адвокат Сергеев. – Я твою маму хорошо знаю. Я не хочу, чтобы она переживала. Не делай глупостей.

– Никогда, – улыбнулся Юра, распрямляясь. – Какие глупости? Я вообще решил завязать. Буду делать бизнес. Импортировать дешевое бухло. Здесь скидывать с колес – и вперед. Или уйду на фондовый рынок... Акции, облигации, векселя... Очень перспективная тематика...

Адвокат грустно улыбнулся.

– Я понял. Звони в любое время.

– Спасибо. До свидания. Позвоню или я, или он. Мой друг нацелил в меня подбородок. Я подумал, что не знаю, какую рожу скорчить, и мирно опустил очи долу.

– Я понял, – сказал адвокат. – Звони, Юра, в любое время. И Андрей твой – тоже пусть звонит. Всего хорошего, господа...

На обратном пути Юра почему-то сделался меланхоличен и больше не заговаривал про купание в Серебряном Бору. Курил, наблюдая, как за окном сменяют друг друга каменные пейзажи. По мере удаления от центра трех – и четырехэтажные особняки старого города – с высокими окнами и нарядными, затейливо украшенными фасадами – сменялись сталинскими номенклатурными глыбами, с не менее высокими окнами, но при этом фасады, согласно традициям имперского стиля, навевали не ощущение уюта, а трепет и тревогу; там были вазочки и цветочки – тут широкоплечие грудастые колхозницы яростно сжимали в руках увесистые снопы и почетные грамоты. Следом за престижными районами потянулись убогенькие коробочки хрущевской эпохи. Здесь фасады отсутствовали как таковые. Дальше, квартал за кварталом, километр за километром – спальные районы, сорокаметровые железобетонные шкафы, нелепо затянутые стеклом балконы, хулиганские граффити на дверях подъездов, чахлые деревца кое-как затеняют лавочку и детскую песочницу, тут же гниет чей-то ржавый мотоцикл, тут же за углом распивают алкоголь – наблюдаемые формы жизни были не новы.

У дома Юра сунул мне ладонь для прощания, но из машины выходить не спешил. Негромко произнес, глядя в сторону:

– Я работаю один. На деле мне никто не нужен. И ты – в первую очередь. Ты мне нужен до дела и после дела. Второго такого, как ты, я не найду. Если тебя что-то не устраивает, или ты чего-то боишься, или у тебя есть какие-то свои планы – говори сейчас.

Подумав, я ответил:

– Мой месячный доход составляет двести рублей. А штаны стоят триста. Теперь посмотри на меня. Я здоровый, метр семьдесят семь, физически крепкий, энергичный, умный человек. Умею работать и головой, и руками. Днем я могу класть кирпичи, а вечером – переводить из журнала «Штерн» в журнал «Видео-асс». Кой хер же я при таком трудолюбии подыхаю от голода?

Юра выслушал мой прочувствованный монолог с почти равнодушным видом.

– Ты же знаешь – подохнуть от голода очень благородно. Однажды я шел по улице, курил – и упал в обморок, прямо с зажженной сигаретой в руке. Очнулся оттого, что мне прожгло штаны. Кому ты жалуешься? Хочешь дальше подыхать – подыхай. Хочешь подохнуть от голода – подыхай от голода. Хочешь подохнуть от отчаяния или от усталости – давай! Нет проблем! Я – не хочу подыхать. Я намерен выжить... И, кстати, открой-ка багажник, дай мне пару шоколадок, я хоть вечером чаю попью...

Багажник я открыл, но коробка «Сникерсов» отсутствовала. Очевидно, ее украли прямо у музея – пока мы ходили изучать Айвазовского. Возможно, подсуетился тот же самый интеллигентик – продавец. Или у них там целая банда орудует. Один торгует, двое других сидят в кустах, ждут момента... Иначе говоря, пока мы изучали виды на Неаполитанский залив – нас обчистили.

Юра смеялся долго, в голос. Отдышавшись, хлопнул меня по плечу.

– Ты украл, у тебя украли – это жизнь, брат. Не расстраивайся. И насчет денег тоже не переживай. Завтра утром мне привезут долю с одного очень большого дела. Возможно, не утром, а днем. Ты приезжай где-нибудь в полдень. Только предварительно позвони...

Я кивнул. Друг мгновенно – он это хорошо умел – прервал веселье и смерил меня тяжелым, почти неприятным взглядом.

– Спрошу еще один раз: работаешь со мной?

– Да.

– Твердо решил?

– Да.

– Тогда слушай внимательно: завтра получаешь у меня бабло – и едешь в командировку. В Крым. В город Феодосия. Любил съездить в Крым?

– А жена?

– С собой возьмешь. Думаю, она будет рада.

– И что там, в Феодосии? Музей Айвазовского?

– Картинная галерея, – уточнил Юра. – Посмотришь, что там и как. Ты же писатель. Значит – наблюдательный. Нечего тебе в Москве торчать и стекла бить в офисах у придурков. Это работа для малолеток. Мы за нее не возьмемся. Мы будем готовить большое дело. И заодно расслабимся перед работой. Ты – в Крыму. А я, – Юра потянулся и зажмурился, – наверное, в Чили махну. К матери. На доске покатаюсь... В Тихом океане...

Я ощутил легкое головокружение. Вот, значит, как все просто. Стоит твердо сказать другу «да» – и ты уже не голодный бесштанный недотепа, а серьезный человек, отправляющийся к теплому морю, чтобы готовить большое дело.

Однако большие дела – сами собой, а мое маленькое дело тоже надо провернуть. Внести квартирную плату. Юра сказал, что деньги привезут утром или днем – меня это не очень устраивает. Лично я своей квартирной хозяйке назвал точное время расчета. Теперь настало время выполнить обещание.

Деньги я добуду и без помощи Юры. Я их добуду там же, где их добывает Юра. Я их украду.

7

Этот инспектор – в отличие от краснолицего майора, позапрошлым утром ударившего меня кулаком в ухо, – действовал с соблюдением всех норм закона. Громко свистнул в дудку и замахал палкой. Я и не надеялся проехать мимо. Ночью машин на дорогах совсем мало. И нарваться на пикет проще простого.

Грамотно остановив свой бомбовоз – как бы слегка не доехав до фигуры в сером кителе – я бодро выпрыгнул в фиолетовую прохладу и продемонстрировал все положенные ксивы. Бдительный полисмен с подозрением покосился на мои черные штаны и резиновые кеды а-ля Олимпиада-80.

– Куда следуете?

– Домой. Куда же еще. Время-то позднее...

– Счастливого пути.

Почти поверив в свою удачу, я вернулся за руль и срочно стартовал, наблюдая в зеркало, как офицер смотрит мне вслед. В свете уличного фонаря было заметно, как он резко меняется в лице. Заднего номерного знака у меня нет. Конфисковали еще зимой за правонарушение, сейчас уже забытое мною. А без знака ездить запрещено. Именно поэтому я остановил машину особым образом: носом в сторону обладателя дудки и палки. А он не догадался обойти мою тележку кругом и обнаружить недочет. И лишился заработка.

Извини, старшой. Голь на выдумки хитра. Конечно, сейчас ты свяжешься по рации со своими коллегами и дашь ориентировку на проходимца, незаконно разъезжающего по дорогам общего пользования, но я – тоже не дурак. На ближайшем же перекрестке уйду вправо или влево, а там – в переулок; только меня и видели. А если замечу перспективный двор – и вовсе остановлюсь, закрою машину и пройдусь пешком.

Работать пока рано. Всего лишь двенадцатый час в начале. На западе, меж домов, еще видна узкая полоска отгоревшего заката. Оранжевое знамя, недавно полыхавшее в полнеба, выродилось теперь в бархатно-перламутровую, неверно переливающуюся ленту, задвигаемую за край небосвода непрерывно огустевающим мраком. Ночь обещает быть неудобной – лунной, ясной и безоблачной, но мне не приходится выбирать. Я пообещал жене, что привезу деньги – кровь из носу. То же самое было сказано квартирной хозяйке. Западные психологи сказали бы, что я «конвенциальный робот». Пообещав, выполняю обещанное в ста случаях из ста, и неважно, какой ценой.

Первое правило: забраться подальше от дома. Нельзя воровать там, где живешь, это всем известно. К тому же район моего обитания совсем новый, для работы очень неудобный. Мало деревьев и кустов, много ярких фонарей и ненужных глаз. Умный человек не сунется туда, где слишком много глаз. Вдобавок современные районы строят блоками, располагая здания по сторонам квадрата. Звякнешь металлом о металл – родится звук, днем не слышимый с расстояния в три метра, ночью же, во влажном, уплотнившемся воздухе, взлетающий, дробящийся и прыгающий от одной железобетонной громадины к другой. Нет, новые дворы я не любил.

Второе правило: выбирай места для своих операций тщательно и в большом количестве.

Перспективные точки, как правило, отыскиваются в двадцати минутах езды от центра города, близ промышленных зон, в районах, некогда по приказу Хрущева застроенных дешевыми панельными халупами. За тридцать последующих лет здесь буйно разрослись тополя и клены, а проживающая публика не очень переживает за разбитые уличные лампы. Если такой двор вдобавок расположен рядом с каким-нибудь шоссе или проспектом, то он считается идеальным, поскольку шум проезжающих неподалеку машин полностью заглушает все постукивания и побрякивания, сопровождающие процесс вскрытия чужого багажного отсека.

Правда и то, что в таких местах люди живут небогато. Взломаешь замок – а взять нечего.

Третье правило: найдя удобные места, жди удобной погоды. Хотя бы дождя. Лучше ливня. С градом. И ураганным ветром. Зима, с ее вьюгами и морозами – лучшее время. Весна же и лето – не сезон. Но мне, повторяю, некуда деваться.

Первый раз я выехал на дело именно зимой, в феврале. Тот месяц был совсем плохой. Я не мог отыскать для себя никакой работы. Возвращение на стройку считал глупостью. Там платили сто пятьдесят в месяц. Квартира обходилась почти в полторы тысячи. Из университета меня отчислили. Друг Юра сидел в Бутырке. Прочие друзья жили еще хуже меня и открыто мне завидовали, поскольку я хотя бы имел автомобиль. Советовали мне заняться частным извозом. Я попытался, целенаправленно провел несколько суток, катаясь по городу в поисках клиентов, однако желающих воспользоваться моими услугами было мало, а те, что появлялись, мне активно не нравились. Они сходу начинали говорить мне «ты», закуривали без разрешения и норовили исчезнуть, не заплатив, а хуже всего – лезли с разговорами. Либо нудно и неостроумно жаловались на жизнь, либо, наоборот, одаривали советами разной степени глупости. Я же в том голодном и бессмысленном феврале вообще не хотел никого видеть. Тем более – общаться. Тем более – с явными дураками. Тем более – выслушивать от явных дураков советы. Моя жизнь, некогда тщательно распланированная, сворачивала куда-то не туда, следовало искать и прокладывать новый курс, в соответствии с новыми реалиями новой действительности.

Медленно качусь по городу, дожидаясь, пока он уснет и погаснут окна в домах. Слушаю, как Моррисон с дьявольской вкрадчивостью камлает своих «Всадников шторма». Может, проехаться в центр? Куда-нибудь на Тверскую, на Кутузовский, или лучше на Новый Арбат, где ширина проезжей части и прочная огромность зданий создадут хотя бы кратковременную иллюзию того, что я и мир пребывают в гармонии? А то, наоборот, развернуть оглобли в противоположную сторону и через час с небольшим оказаться в родном городишке? Искупаться в озере, послушать ночную тишину и позабыть, хоть на полчаса, о тревогах и дурных напряжениях столичной жизни? Или никуда не ехать, вообще никуда, – вернуться домой, к жене, пощекотать за ухом дремлющего щенка и уснуть, полагаясь на то, что завтра деньги появятся как-нибудь сами собой?

Но снова выпрыгнули мелкие и волосатые, засуетились вокруг, кривя поганые рожи в диких ухмылках и ублюдочно вереща:

– Сами собой только прыщи вскакивают! Тупица! Догадайся, что деньги не появятся, пока их не вырвешь у мира, не выгрызешь, не вытянешь хитростью! Давай, не мечтай! Делай, что задумал!

В конце концов я обнаружил себя рядом с метро «Академическая», в местах, когда-то исхоженных вдоль и поперек. Здесь, на улице Шверника, в общежитии университета, легендарном ДАСе, я когда-то впервые напился до бессознательного состояния, впервые увидел карикатуру на Ленина. Одно время я мечтал здесь жить, какое-то время побыть беспечным и бесшабашным гаудеамусом. Но быстро передумал.

Через улицу от семнадцатиэтажных корпусов знаменитой общаги есть квартал старых пятиэтажных домов, где всякий двор чрезвычайно перспективный. Здесь я остановил машину и вышел. Пора за дело. Зашагал по асфальту, покрытому тонким, как бумага, слоем осевшей дневной пыли. Утром подошвы пешеходов и колеса автомобилей опять взметнут эту серую пудру в воздух, и она будет плавать и реять до следующей ночи.

Двигаться нужно обязательно быстрым шагом. Как будто по делу, как будто в поисках дома или подъезда с нужным номером. Никакой бесшумности, никакой игры в ниндзя. Шагаешь раскованно. Можешь шумно сплюнуть. Ветка хрустнет под ногой – еще лучше. Ординарный прохожий, шагающий по своей ординарной надобности. А что обут в кеды – так это его личное дело. В карманах – только ключи и документы. Типичный добропорядочный гражданин. Вот, товарищ сержант, вчера подвез сюда девушку, напросился на сегодня в гости, приехал – и не могу вспомнить адрес, а телефон потерял, а девушка очень красивая, жалко такую из виду потерять...

Советская техника простая и дешевая. Охранные замки багажных отсеков устроены элементарно. Они капитулируют после секундного нажима. Только важно знать, куда и как прилагать усилия. И конечно, иметь специальный инструмент. В моем случае – особенный самодельный ключ из чистой меди. Его можно легко согнуть в пальцах. Он открывает девять замков из десяти. Подвешенный к общей связке, выглядит вполне невинно.

Еще секунда уходит на то, чтобы выдернуть запасное колесо. Иногда – редко – оно закреплено специальным крюком, а чаще просто валяется среди разного хлама, и мне приходится терять несколько важных мгновений, осторожно отодвигая в стороны всевозможные ключи, монтировки и промасленные тряпки. Кстати, хороший набор ключей тоже можно взять. Инструменты стоят денег.

Финал: аккуратно и тихо закрыть крышку багажника. Так, словно машина – твоя собственная. Добычу тащить с собой, естественно, не следует. Пройдя десять-пятнадцать шагов, я бросаю ее в кустах и деловым аллюром покидаю место работы. В этот момент я уже чистый. Никто меня не видел. Товара при себе нет. В следующем дворе вскрываю еще один автомобиль, но меня подстерегает неудача: колесо есть, но оно обмотано внушительной цепью, сбоку болтается амбарный замок.

Отхожу в тень. Несколько минут стою, наблюдая за окнами. Нет, никто не услышал. Можно продолжать.

Третий заход – очень удачный. Еще одно колесо, вдобавок совсем новое, а также нелишний бонус: отличный импортный домкрат в красивом кожаном чехле. Выбираю угол потемнее и кусты погуще, припрятываю все.

Вдруг показалось, что воззвали из среды куста:

– А ну-ка, говнюк, отнеси все обратно и больше никогда так не делай!!!

Ничего подобного, ответил я мысленно. Колесо мне нужнее. Я продам его и куплю еду и бензин. Считайте это экспроприацией, отсечением от человека избыточной собственности. Если некий дурак не удосужился оборудовать свою дорогостоящую самодвижущуюся повозку элементарными охранными устройствами – я его накажу и перераспределю его собственность как плохо защищенную. Впредь он будет умнее. Честный и неглупый человек бережет свое имущество – ведь оно заработано его трудом. Мой отец не дурак – он установил на свой «Запорожец» две секретных кнопки и три хитрых замка. Ни один угонщик экстра-класса не сумеет украсть автомобиль моего папы. А все потому, что деньги на этот автомобиль зарабатывались полжизни.

Бедный папа! Когда я впервые приехал к нему на новенькой белоснежной бричке и объяснил, что ее купил мой друг Юра, родитель рассмеялся и снисходительно возразил мне, что двадцатилетний сопляк никак не мог купить такую машину, – слишком, мол, она дорого стоит. Машины покупают взрослые люди. Они долгими годами копят деньги и ждут очереди. Они заводят себе сберегательные книжки и влезают в долги...

Теперь надо вернуться к машине. Сделать паузу. Еще раз послушать чрезвычайно успокаивающую нервы песенку «Странные дни» того же Моррисона. А затем – проехаться по местам работы и забрать весь надыбанный балабас.

Возможен вариант, когда хозяин взломанного авто заметил меня. Допустим, вечером он крепко выпил, а ночью проснулся от приступа похмельной жажды, подошел к окну полюбоваться своей «чайкой» – а тут некто в черном деловито потрошит его ненаглядную собственность. Чувак, конечно, выбежит – с собакой, фонарем, ножом или, как вариант, с пистолетом. Но найдя пропажу и водворив ее на место, а также выругавшись и переставив машину ближе к окнам, он не станет устраивать засаду и в милицию не сообщит. А если и сообщит – в органах ему не обрадуются, и опергруппа суперменов на быстроходном луноходе не примчится. На хрен ты кому нужен с твоим колесом, когда у нас двойное убийство и разбойное нападение. Милиция не любит мелкие кражи. Совершая именно мелкую кражу, я свожу риск до минимума.

Да, я объективно рисковал – но о том, что меня могут изловить и, что очень возможно, засадить в тюрьму на год, а то и два, совершенно не думал. Не то чтобы такая мысль была, а я ее от себя гнал – она не появлялась, вообще, и даже намек на нее отсутствовал. В неудачу я не верил. Не могла логика моей двадцатилетней жизни привести к тому, что книжный маньяк, бывший комсорг класса, бывший студент-интеллектуал, автор блестящего реферата «Протестантская этика Макса Вебера» и внештатный сотрудник четырех газет, вдруг окажется взятым с поличным в момент тайного хищения автомобильного колеса. Я-то ладно, отсижу и выйду, ничего страшного – вон, Юра, отсидел же и вышел без проблем! – но мама же сойдет с ума, она не для того меня растила, она ведь гордится мною, она танцевала в обнимку с моей сестрой, когда я объявил, что успешно сдал вступительные экзамены в престижное столичное высшее учебное заведение...

Нет, меня не возьмут сегодня. И утро нового дня я встречу не в кабинете следователя – а дома, возле жены, с деньгами в кармане. Будет именно так, и никак иначе. А завтра, может быть, и Юра сдержит свое обещание, провернет какую-нибудь головокружительную операцию, в которую я, конечно, сам не полезу, но другу своему помогу, прикрою его, и за это получу свою долю. А потом возьму жену, оставлю щенка у тещи и поеду в пахнущем вареной курицей и кремами для загара поезде на море. Подруга будет купаться и есть шашлыки, а я – изучать входы и выходы в картинную галерею величайшего художника-мариниста, чьи полотна коллекционеры покупают за огромные деньги.

Давно уже всякому человеку, умеющему внимательно смотреть по сторонам, известно одно из главных правил новой жизни: неважно, что ты делаешь, важно – как и с кем.

Загружая товар, я краем глаза заметил прохожего. Молодого парня, возвращающегося, судя по бодрой походке и нарядной светлой курточке, с затянувшегося свидания. Он тоже увидел меня, но поспешил отвернуться. Не ускорил и не замедлил шага. Я не стал нервничать. Нежелательные очевидцы моих действий появляются часто. Как правило, мужчины. Все они делают вид, что ничего не происходит. Благоразумные, они норовят держаться подальше от человека в черном, неторопливо обделывающего свои ночные делишки. Если сунуться к такому – можно ведь и ножом в живот получить.

Кстати, это ошибка. Нож в живот – не мой вариант. Я не ношу с собой оружия. Не намерен калечить людей. Если меня спугнуть – я просто убегу, очень быстро и далеко, петляя и перепрыгивая заборы, в своих удобных кедах, которые почти ничего не весят, плотно облегают ступню и никогда не скользят.

Итак, полдела сделано. Мой собственный багажный отсек вмещает четыре колеса. Я добыл два. Предстоит взять еще два. Еще четыре можно положить на заднее сиденье, но это перебор. Нельзя быть жадным. Если машину остановят для проверки, инспектор обязательно заглянет в салон. Такая у него работа. И спросит, откуда дровишки. Зачем тебе, парень, столько разномастных колес? Что тогда ответить? В первый свой выезд, февральский, я о таком развитии событий не подумал, сорвал большой куш, но уже утром, дома, пересчитывая выручку, покрылся холодным потом. Понял, что мне повезло. Битком набитого балабасом, меня обязательно повязали бы, остановив случайно для обычной проверки. Новичку подфартило. Тогда же я пообещал себе, что впредь за один заход буду брать не более пяти штук товара. Наполняю багажник – и сваливаю. Четыре-пять колес – нормально. Всегда можно заявить, что это мои собственные колеса, а что рисунок протектора везде разный – так я ж паренек небогатый и на комплект новой резины пока не заработал.

Переместившись на два километра, в район улицы Вавилова, я сделал еще заход, но облюбованная тачка в момент щелчка побежденного замка разразилась дикими электрическими воплями и замигала фарами. Сигнализация! Пришлось покинуть не только заманчивый, погруженный в почти полный мрак двор, но и район. Переместиться южнее, к станции метро «Профсоюзная» – и там есть удобные места.

Здесь я добыл третий свой приз. Как обычно, перед последним, четвертым заходом испытал легкий мандраж. Последний рейс всегда самый нервный. Посмотрите любой криминальный фильм – там вам в два счета докажут, что всякий вор терпит поражение именно на своем последнем деле. Однако к черту фильмы. А также и книги. К черту все эти приключения, выдуманные писателями, редко покидающими свои диваны. Я и так едва не утонул в пыльной книжной премудрости, едва не отравился яркими, словно конфетные обертки, кинематографическими картинками. Теперь расплачиваюсь: как мелкий поц, тащу, что плохо лежит.

Нравится ли мне то, чем я занимаюсь? Конечно, нет. Я сам себе омерзителен. Не об этом я мечтал десять лет назад, прогуливаясь по деревенским тропинкам и запрокидывая лицо в ярко-голубое небо. Аркадий Гайдар в мои годы уже командовал полком. Сейчас, в девяносто первом, многие уже ловко сумели забыть этот всем известный факт – но не я.

Бог воров явил мне свою любовь: на четвертом номере я опять взял почти новое колесо и вдобавок обогатился десятилитровой канистрой из дефицитного алюминия. Забрал, бесшумно завернув в тряпицу, несколько хромированных гаечных ключей. Надо же – машина старая, ржавая, а внутри – изобилие ценностей. Хозяин с юмором. Крупно начертил на тетрадном листочке «магнитофона нет!» – и положил под лобовое стекло. Что же – нет, значит нет. Магнитофон дорого стоит, его всегда можно выгодно продать, но выемка магнитофона – рискованное дело, требующее вскрытия дверей, проникновения в салон и долгой возни в горизонтальном положении, ковыряния в пластмассово-железных недрах. И все это без возможности осмотреться по сторонам. Магнитофоны мы оставим для тех, у кого голова ничего не соображает.

Мир тебе, веселый обладатель машины без магнитофона! Извини, что украл у тебя твое. У меня нет другого выхода. Завтра мне нужны мои сорок американских долларов. Конечно, за четыре потертых колеса мне никто не заплатит столь огромной суммы – но как минимум пятнадцать я добуду во что бы то ни стало. Я обещал родителям, что буду жить самостоятельно и отдельно. Обещал жене, что мы поселимся в собственном жилье и будем любить друг друга в полный голос. Обещал квартирной хозяйке вносить плату вовремя.

Всем наобещал, идиот. Всем дал слово.

Удивительны здесь не безрассудство и легкомыслие при раздаче обещаний – а то, что их тем не менее из месяца в месяц удается выполнять.

...Разумеется, сбыт происходил в районах, максимально удаленных от места преступления. Отработавшись на юге, я поехал сдавать хабар на север.

Все шиномонтажные лавки держали единую твердую цену: новая резина – столько, изношенная – столько. Тринадцать дюймов – дешевле, четырнадцать – дороже. Кованые и литые диски – дороже штампованных. Спицованные – дороже кованых. Хорошо отбалансированные – дороже плохо отбалансированных. Импортная резина – дороже отечественной. Зимняя – дороже летней. Шипованная – дороже нешипованной. Шипованная плавающими шипами – дороже шипованной обычными шипами. Направленная – дороже ненаправленной. Низкая – дороже высокой. Гравийная – дороже асфальтовой. И так далее. Любой специалист скажет вам, что автомобильные колеса – это наука.

Съездив второй раз, я подобрал из имеющегося товара два одинаковых диска, покрасил их из пульверизатора в нарядный белый цвет, прилепил неразборчивые бумажки с какими-то бессмысленными фрагментами оттисков каких-то бессмысленных печатей, украл у жены целлофановый мешок из-под одежды, завернул красиво – и продал добычу как новье.

– Будет что-то такое – заезжай в любое время, – сказал покупатель, мастер шинных дел, насквозь пропитавшийся грязью. Его деньги были мятые, все в следах нечистых пальцев и пахли потом и бензином.

Впервые – в том голодном и бессмысленном феврале – повертев в пальцах нетрудовые доходы, я понял, что голос из среды куста не врет: затея вышла если не бессмысленная, то чрезмерно рискованная. Заправлю машину, поменяю масло, куплю еду, что-то жене, продержусь три дня от силы, а потом – опять поеду? Слишком много дырок, чтобы затыкать их таким опасным способом.

Конечно, гораздо выгоднее снимать колеса комплектами. Особенно с дорогих авто. Но тогда нужна бригада – еще три человека. А мне подельники не требуются. Вчера вечером Юра сказал мне, что работает один – вот и я работаю один. Никто ничего не знает. Так безопаснее.

Товарчик ушел к пяти часам утра. В одном ларьке я сбыл все, что поновее. Три колеса, канистру. Взяли, не торгуясь. Цены, повторяю, были всем известны. Абсолютное новье шло ровно за половину его магазинной стоимости. Потертое, поцарапанное, хоженое, езженое, бывшее в употреблении – уходило за копейки; но я такое и не брал. Покупатель дал сверх пачушки скомканных отечественных купюрок бумажку в пять американских долларов – я долго и неловко мусолил ее сбитыми грязными пальцами и рассматривал на свет, пока не сообразил, что наблюдаю портрет президента Гранта, тогда как пять баксов осеняет собой президент Джексон. Обнаружив наебалово, я состроил мрачную рожу и молча вернул фуфло. Покупатель – веселый татарин лет тридцати, в грязном свитере с неимоверно оттянутым воротом, в одиночку шурующий в своей собственной шинной будке, – не обиделся, даже не изменился в лице, и тут же заменил зеленую денежку на вторую пачку рублей. На том и распрощались.

На ближайшей же заправке я залил полный бак, следуя всем известному правилу: машина – это святое, она тебя кормит, поймал деньги – тут же залей под завязку, запасись топливом. Денег еще оставалось навалом. Можно было даже по абсолютно пустым улицам промчать до Белорусского вокзала, где на втором этаже продают горячие пельмени с черным хлебом, или в круглосуточное кафе для таксистов «Зеленый огонек». Но я мудро рассудил, что утром, дома, пожрать будет проще и дешевле.

Возле второй шиномонтажной лавки стояла милицейская машина. Пока я смирно катился мимо, сидящие внутри четверо с автоматами проводили меня внимательными взглядами. Ну вас к дьяволу, поеду подальше, в Бибирево, в Строгино...

На рассвете, как обычно, я ощутил прилив сил и почти младенческое желание жить. Любовь ко всему сущему. Спокойный и прекрасный восторг. Городской рассвет хорошо наблюдать из движущегося автомобиля, открыв окна – тогда тебя бьет по лицу прохладный утренний воздух, такой плотный, что кажется – его можно откусить. Романтически-задумчивый, я в шестом часу утра добрался до третьей точки, где меня знали и брали мой балабас, но пришлось обломаться. За мутным стеклом грубо сколоченной из ржавого железа сараюхи, в яично-желтом свете электрической лампы, различались пустые пивные бутылки и двое полуголых, нечесаных, сидящих за столом и уронивших головы на сложенные руки. Переработали.

У меня оставались еще два колеса, почти новый огнетушитель и кое-что по мелочи. Можно было отправиться домой, отложить остаток дел на завтра. Но я уже поймал тот легчайший эйфорический приход, мучающий всякого, кому едва перевалило за двадцать лет, кто женат на самой красивой женщине и живет в лучшем городе Земли. Набрав полную грудь воздуха, длинно сплюнув и с наслаждением выругав себя, мудака, и весь этот мудацкий мир, я отправился в четвертое, и последнее, место. Там, на самой окраине, в отдельно стоящей будке по соседству с кольцевой дорогой, сидела банда хамоватых, но неимоверно трудолюбивых азербайджанцев: с одной стороны своего владения они продавали шашлыки, с другой стороны ремонтировали обувь, с третьей чинили автомобильные колеса – в общем, ребята делали миллионы.

В шесть утра в их заведении густо пахло анашой. Принесенные мною колеса они ощупали, как женщин.

– Якши, – сказал один.

– Олды, гагаш, – сказал второй.

– Плохой, – сказал первый, обращаясь уже ко мне. – Не будем брать.

– Я в армии служил, – ответил я. – Ругаюсь на одиннадцати языках. В моей роте половина были – азербайджанцы. Я по-вашему немного понимаю. Сколько денег даете?

Сыны солнца изобразили на лицах чудовищную обиду, затем первый с запредельным отвращением отсчитал мне деньги.

– Заезжай в любое время.

– Олды, гагаш, – ответил я и срочно свалил. Солнце уже взошло. Захотелось спать. Говорят, сон – священен. Один из моих школьных друзей цитировал свою семидесятилетнюю бабку, поучающую сорокалетнюю дочь: «Если моешь полы и вдруг захотела спать – брось тряпку, перешагни через нее, ляг и спи». Похожий совет я читал в журнале «За рулем». Тянет в сон – останови машину и поспи хотя бы четверть часа – оно освежит и укрепит... С другой стороны, спать на шумной обочине в железной коробке, насквозь пропахшей разнообразными техническими жидкостями, в получасе езды от дома, от прохладной ванны и стакана горячего чая – бессмысленно. Вместо тормоза я нажал на газ. Упрямцы и гордецы всегда так делают. Помимо их воли нога сама тянется к левой педали – дурак же стискивает зубы, шепчет себе под нос: «Ни хуя!» – и жмет правую педаль. Вперед, к цели.

Эстетически безупречным виражом я обошел огромную оранжевую колымагу, поливающую водой асфальт. За ней обнаружилась еще одна, такая же. Цугом шли. Я исполнил второй вираж, увидел красный светофор и мирно стоящую перед стоп-линией нарядную ярко-красную тачку, поновее моей и подороже, и попрестижнее. Но заметил поздно.

Мокрая дорога шоферу не товарищ – меня понесло, повело, и я с грохотом приехал.

Выпрыгнул, рванулся осмотреть повреждения. Как всегда, они оказались совсем не катастрофические. Из салона всякое пустяковое столкновение воспринимается, как катастрофа. На собственные вмятины я даже не взглянул. Изучал только ущерб пострадавших. Тут подоспели и сами пострадавшие, двое. Нарядно одетые чуваки моего возраста или чуть старше, с уверенными сытыми лицами, они выглядели враждебно. Я, правда, особо не мандражировал. В случае конфликта побился бы с удовольствием.

– Спишь за рулем?!

– Бывает – и сплю.

– Таксовал, что ли, всю ночь?

– А тебе какая разница, что я ночью делал?

После внимательного осмотра последствий аварии меня отпустило. Дорогостоящие железные углы и плоскости протараненного мною экипажа уцелели. Повредился только бампер. Я быстро исчислил в уме свои финансовые потери: деталь, плюс работа, плюс некую сумму сверху, нечто вроде морального ущерба – и озвучил сумму. Достал и показал деньги.

– Отдам прямо сейчас. Не согласны – вызывайте ментов.

– Каких, бля, ментов?! Деньги – я уже знал – не следует передавать из руки в руку. Надо положить их на что-либо горизонтальное. Бросить, швырнуть, обойтись с презренной бумагой максимально небрежно. Я так и сделал. Ударил сверху ладонью. Железная поверхность капота загудела басом.

– Сколько здесь?

– Сам считай.

Друган пострадавшего тут повел себя слегка неправильно. Вместо того чтобы руки в брюки пыхтеть неподалеку – все-таки люди говорят один на один, иначе получается не разговор, а базар и митинг, – он согнулся пополам, залез физиономией в мятое железо и вполголоса заныл: вот, мол, краска облупилась, кронштейн съехал, и вообще, зачем нам весь этот геморрой, тут работы на два дня... Я молчал. Советская техника очень простая и дешевая. Бампер меняется в двадцать минут, при помощи кувалды, двух гаечных ключей и бутылки пива. Таким образом, второй обозначил себя как лох. Первый же, обильно послюнявив пальцы и пересчитав деньги, внимательно осмотрел мои черные, удобные в работе джинсы, на три размера больше, чем мой собственный, а также специфическую обувку, цыкнул зубом, рванул из кармана сигареты, отошел в сторону, о чем-то думая – несколько проехавших мимо машин вежливо изменили траекторию, – и крикнул:

– Гриша, двигаем!

Гриша резко закруглил свои речи, влез в руля и завелся. Они уже тронулись, и даже прокатились метров десять – но вдруг опять остановились. Первый вылез и вразвалку вернулся ко мне. Глядя в сторону, он достал мои деньги, отделил от купюр одну, весомую, и протянул мне: – Держи. Последнее вор не берет.

Когда я вернулся домой, жена еще спала. Мне удалось сравнительно бесшумно проскочить на кухню. Несмотря на ранний час, ее уже основательно нагрело солнцем. В воздухе плавала мелкая пыль. Щелкал холодильник.

Что теперь делать? Выпить чаю? Повеситься?

Мое презрение к самому себе было так велико, что я не осмелился даже сесть на стул – согнул ноги и сполз вдоль стены, приземлившись задом на липкий линолеум. Коснулся локтем пакета с мусором – он зашуршал. Вывалилась скомканная конфетная обертка.

За стеной мирно сопел самый лучший и дорогой человек на всем белом свете.

Зачем ты вышла за меня замуж? Я никто, и звать меня никак. Крепкий, здоровый и неглупый мужик, я не умею даже свести концы с концами. Я неудачник. Не умею заработать. Не умею воровать. Не умею принести в дом жратву. А главное – не знаю, что делать дальше.

Хорошо, что есть Юра. Через два часа я ему позвоню – и мой друг мне поможет.

8

Хищники живут особенно. Они не спят и вообще не отдыхают, пока не поймают еду. А как завалят жертву, перережут ей горло и насытятся – так и дремлют себе сколько душе угодно. Однако ко мне все это не относится. Я сегодня почти ничего не добыл. Точнее – добыл, но не донес до берлоги. И отсыпаться не собирался. Разрешил себе только снять сопревшие носки и прилечь, на десять минут, чтобы отдохнули ноги и спина. Лежал, проклиная и презирая себя и все на свете, – но постепенно проклятия утратили связность и точность формулировок, превратились в бессмысленный гул внутри черепа и затухли. Когда я снова открыл глаза, был почти полдень.

В груди было тесно. Веки чесались и опухли. Жить рядом с подрастающей собакой становилось все труднее. Проглотив две таблетки супрастина, я позвонил Юре – но тот не брал трубку. Через полчаса повторил, и опять безрезультатно.

Жена – видя меня, чрезвычайно мрачного, обеспокоенно вращающего телефонный диск, – избегала задавать вопросы. Мирно накрасилась, получила от меня банкноту, ту самую, единственную, последнюю, которую «вор не берет», и ушла приобретать колготки – предмет, абсолютно непонятный мне, но почему-то требующийся моей женщине в бесконечном количестве.

Через два часа мне все надоело, и я поехал к Юре домой.

На полдороге остановился возле таксофона и еще раз набрал те же семь цифр. Безрезультатно. Я стал постепенно раздражаться. Кладов не слыл особо пунктуальным человеком, но известных границ никогда не переходил, и если приглашал к себе домой – как правило, сам находился именно у себя дома, а не где-то еще.

Тоже мне, деловой, досадовал я. Мне приходится не спать сутками, чтобы добыть копейку, а этот деятель даже не соизволит сообщить о том, что планы изменились...

Я долго стоял в подъезде, бессмысленно тыкая в кнопки домофона. Потом кто-то вышел – и я проник. Поднялся на этаж. Нажал кнопку звонка. И еще раз, и еще.

С той стороны ничего не происходило. Я с досадой ударил кулаком в обшитое кожей дерево – скрипнули петли, щелкнул замок. Дверь оказалась незаперта.

В квартире густел неприятный полумрак. Я занервничал. Юра никогда не задергивал шторы – он любил дневной свет. Воздух был теплый, спертый, почему-то отчетливо нежилой. Я занервничал еще больше. Юра держал окна открытыми едва не круглый год.

Двинулся в комнату. На втором шаге увидел голые, полусогнутые в коленях, неестественно вывернутые ноги. Ступни были очень чистые. Здоровые копыта молодого мужчины. Под средними и мизинцами – небольшие белые натоптыши.

Шагнул в третий раз – и обнаружил всего Юру, лежащего на полу, плотно завернутого в собственный купальный халат, в белую с красным широкую полосу.

Он лежал ногами в дверь, головой к центру комнаты, грудью и лицом вниз и слегка на бок. На ладонях, на ковре, на полах задравшегося халата – многие бесформенные большие и маленькие пятна, на коже – коричневого цвета, на ткани – бурого. Капюшон халата туго обтягивал голову, и она казалась несоразмерной телу, слишком маленькой. Шею, поверх капюшона, обнимал плотный черный шнур, ниже затылка он перекрещивался, оба конца увенчивались узлами и петлями. Несколько часов назад кто-то вставил в эти петли сильные пальцы и тянул, ломая моему Юре трахею. А я в это время потрошил чужие багажники. Или спал.

Возле плеча лежащего посверкивал в луче солнца небольшой фрагмент золотой цепочки. Украшение увиделось, словно дохлая, разлагающаяся змея.

Я не развернул лицо вверх, не стал искать признаки жизни и никак не удостоверился в факте физической кончины. Я понял сразу. Каждый кубический миллиметр воздуха здесь пах смертью, совсем недавней. Свежая смерть, казалось, стекала прямо со стен. Она заполняла собою все.

Присел и дотянулся до почти безволосой голени кончиками пальцев – но ничего не почувствовал. Слишком грубы подушечки, сбитые в спортзалах, ободранные во время многочисленных ремонтов автомобиля. Положил ладонь. Ощутил прохладу. Как будто коснулся ствола дерева, растущего в густом лесу, где даже в солнечный летний день всегда немного зябко.

Юра был мертв. Сейчас он остывал.

Безобразен мертвец, и вид его ужасен взору живых.

Думаю, психика человека снабжена особым защитным механизмом, позволяющим сравнительно безболезненно переносить такое зрелище. Даже на прибранного покойника в аккуратном гробу с бахромой смотреть куда как непросто. Чего же говорить о еще вчера невредимом, а сегодня насильственно умерщвленном человеке, лежащем сейчас среди собственных вещей и предметов, хранящих следы его прикосновений, несущих на себе его энергетику? Но я не задрожал от ужаса, не бросился прочь. Холод сгустился в груди, вдруг я почувствовал запредельную трезвость и воспринял увиденное только интеллектом – как еще один имеющий место быть элемент мирового порядка.

Возможно также, что мои реакции нетипичны, слишком рассудочны. Таково свойство моей психики. Моя жена неоднократно упрекала меня в черствости. Другой бы, вероятно, упал на колени, вонзая пальцы в волосы, заплакал бы и завыл, проклял всех и вся. Я не заплакал, не проклял. Осторожно переступил тело, чтобы пройти в глубь комнаты. Потом дошло – зачем? куда? – шагнул обратно.

Юра, несколько часов назад смеющийся, покашливающий, похохатывающий, сопящий и хохмящий, вкусно раскуривающий сигарету, что-то рассказывающий – теперь лежал передо мной, забрызганный собственной кровью.

Равнодушно я посмотрел на его магнитофон. На его книги. На его чисто вымытую пепельницу. На цветной журнал с какими-то глупейшими полуголыми блядчонками, он его купил не далее как прошлым вечером, в моем присутствии, бегло перелистал, выругался и попытался подарить мне, а я брезгливо отверг, женатый...

Журнал лежал неправильно, в центре комнаты. Его взяли, понял я, из любопытства. Поглядели, потом швырнули на пол и ушли. Вы же не станете, убив человека, думать о порядке в его доме?

С той стороны зашторенного окна гудел ветер. Пространство, безучастное ко всему, продолжало обеспечивать людей воздухом и небом. Предполагалось, что об остальном люди позаботятся сами.

Немного поколебавшись, я все же вновь перешагнул через тело и прошел в комнату. Дверцы мебельных емкостей, шкафов и тумб все были распахнуты. Но содержимое – стопки белья и одежды, какие-то мелочи, вроде батареек от фонарика и старых фотографий, – оказалось нетронутым. В лучшем случае, там вяло поковырялись. Из любопытства. Но разгрома не учинили.

Я вернулся – пришлось в третий раз перешагнуть – и осмотрел кухню и ванную комнату. Полку над умывальником целиком занимали банки и тюбики с косметикой, и я вспомнил о Юриной подружке. Где она? Очевидно, что ночь она провела не здесь. Иначе, может быть, я нашел бы сейчас не одно, а два тела. Либо, наоборот: именно обладательница пудовых сисек и навела убийц. Юра не делал секрета из того, что имеет деньги. Наоборот, бравировал этим, небрежно демонстрировал увесистую пачку даже малознакомым людям. Света наверняка все знала. Дверь не взломана – стало быть, душегубы имели ключи. Кто им дал эти ключи? А может быть, их кто-то впустил?

Однако мне быстро стало ясно, что работали не воры и не налетчики. Эти бы внимательно обнюхали все популярные места: меж книжных страниц, в холодильнике. В унитазном бачке. На антресолях и под раковиной. Обстоятельно отработали бы все тайники, используемые обывателями для хранения наличных. Нет – здесь орудовали убийцы, и пришли они, чтобы лишить жизни, а не ограбить. Больше того – и инсценировать грабеж не удосужились. Не взяли даже золотую цепь. Шкафы осмотрели – на всякий случай. Умертвили, а напоследок обшмонали комнату в поисках чего-либо необычного. Оружия? Крупных сумм?

Уйти, сейчас же... Кто, за что убил – не важно... Бежать, и немедленно... Зайдет случайный человек, сосед – а я расхаживаю здесь над трупом... Где выход? Ага, вот... Опять перешагивать... Прочь отсюда... На воздух, к живым... На этой земляничной поляне мне больше нечего делать...

Возле двери я помешкал. Стало ясно, что в эту квартиру я никогда не вернусь. Того, кто здесь жил, нет. Друга нет. Все надежды и планы рухнули.

Здесь я осознал, что нервы вот-вот сдадут, торопливо шагнул за порог – и меня накрыло. Ударило в виски, застучало. Затряслись руки.

Зачем ты позволил им себя убить? Разве не ты мечтал въехать в Париж автостопом? Или сыграть в волейбол на Копакабане? Или выкурить сигару на Варадеро? Разве не ты убедил меня в том, что мечты – сбываются?

Вышел в общий, на четыре квартиры, коридор, панически осмотрелся – никого; за дальней дверью кто-то с кем-то вяло переругивался; мирно пахло едой.

Кое-как совладав с собой, аккуратно потянул на себя дверную ручку. Масляно, гулко щелкнули замки. Очевидно, убийцы побоялись именно этого низкого, вибрирующего лязга – придали двери вид закрытой и тихо удалились. Я же, оглушенный и дезориентированный, с мерцающими звездами в глазах, и не подумал уйти бесшумно. Точнее, вообще ни о чем не подумал. Мысли все куда-то сгинули. В голове глухо булькало, как в кастрюле с супом. Неверными ногами потопал прочь, слегка пошатываясь и больно ударившись коленом в какие-то ящики и коробки – в общих коридорах всегда складирован разнообразный безмазовый скарб, отслужившие свое детские коляски и саночки, стеклянные банки, перевязанные бечевками связки книг.

За три или четыре шага до лифта страх стал конкретным. Показалось, что убийцы еще здесь, рядом. Вот-вот выскочат, чтобы убрать нежелательного свидетеля. Я не собирался выступать в роли мальчика с голубыми глазенками. Поспешно нажал кнопку – в шахте загудело и заскрипело, но теперь я испугался уже лифта и рванулся к лестнице: полумрак, тишина, в воздухе тончайшая цементная взвесь. Постоял несколько секунд, прислушиваясь. Зашагал вниз. Кое-как преодолел шестнадцать маршей, толкнул дверь подъезда и задохнулся от кошмарного несоответствия двух картинок – там, наверху, в полутемной комнате лежал мертвый человек, а здесь светило солнце, благодатный ветер осторожно шевелил зеленые листья, дворник деловито громыхал мусорными контейнерами, некая дорогостоящая собачка, пристегнутая кожаным ремнем к заспанной владелице, деловито мочилась на забор, две обязательные в каждом дворе ветхие старухи в ватных камилавках тихо жаловались друг другу на жизнь, а в песочнице играли маленькие дети.

– Ты убит! – крикнул один другому и взмахнул пластмассовым автоматом.

– Нет, ты! Я тебя быстрее убил!

– Нет, я быстрее!

Вдруг они все посмотрели на меня – и вооруженные дошколята, и их мамы, и пыхтящий папиросой дворник. Протянули в мою сторону пальцы, закричали:

– Он, он убил! Вяжите, держите, ловите!!! Зажмурившись и стиснув зубы, я прогнал дурной морок. Не вовремя шутит со мной шутки мое подсознание. Где машина? Ага, вот и машина. Не бросить ли ее прямо здесь? Ведь это – не моя машина. Это – его машина. Бог знает, что он натворил, чтобы ее купить. Может быть, из-за проклятой машины его и порешили? Машину надо оставить, и забыть про нее, и про Юру забыть, и про все, что с ним связано. Ты надеялся, что твой друг научит тебя, как решать проблемы? Этого не будет. Юры больше нет. Проблемы разгребай сам, и решения принимай – сам, и надейся – только на себя.

Признайся, идиот, что в глубине души ты ожидал чего-то подобного.

Машину я не оставил. Она была часть меня, без нее жизнь теряла последние остатки смысла. Завелся, куда-то поехал. Осознал – домой. Через пять минут пути обнаружил, что качусь по летней городской жаре с наглухо задраенными окнами. По лицу текло соленое. Провел ладонью, думал, слезы, но нет – всего лишь пот. Истерично завращал ручками, открыл левое окно, и правое тоже – чтобы продуло. Тут же закашлялся от удушливой бензиновой гари. Действительно прослезился. Может, и не от бензиновой гари. А может, и не прослезился. Контроль над физиологией то исчезал, то мгновенно полностью восстанавливался. Я давил педали автоматически. Дороги перед собой не видел. Или видел – но не асфальтовую, а ту, другую, мою собственную. Куда теперь она сворачивала? Где азимут? Вектор? Куда? Каким способом?

Нет, рано так думать. Чтобы понять, каковы должны быть мои действия, надо уяснить, что произошло. Кто убил, зачем, почему, с какой целью? Что за люди работали против Юры Кладова? Не ударят ли они по мне? За три недели друг Юра перезнакомил меня со всей своей креатурой. Десятки людей видели нас вместе. В моем присутствии обсуждались две банковские аферы, ограбление офиса торговцев шоколадными батончиками, взятие на гоп-стоп валютного менялы, поджог продуктового магазина и не менее десятка квартирных краж. Я, правда, рта нигде не раскрывал, компанейского парнишку не исполнял и визитные карточки направо и налево не раздаривал – как за отсутствием желания раздавать, так и за отсутствием самих карточек. Меня знали как Андрея, немногословного Юриного приятеля в дешевых джинсиках. Вряд ли они ударят по мне. Все равно – вдруг ударят? Дверь моей квартиры выбивается ударом ноги. Сам я за себя постою, но ведь я не один, со мной – жена, мне придется биться за двоих. В доме из оружия – только кухонные ножи. Самые скверные боевые снаряды из всех, мне известных. Гнутся и в руке не держатся. Вдобавок – слишком легкие. Не помчаться ли срочно в магазин, с целью приобретения какого-нибудь легкого и острого топорика, удобного в ладони – чтобы было, чем отмахаться? Войдут втроем, вчетвером, в начале ночи, в десять, когда половина соседей жрет водку и бурно выясняет отношения. Войдут, прожмут меня, шестидесятикилограммового, в комнату, собьют с ног, выкрутят ручку громкости телевизора до отказа – и вперед. Убивать.

Я яростно расхохотался и прибавил газ. А телевизора-то у меня и нет! Нет телевизора! Точнее – есть, но не работает! И магнитофона нет! И радио. Ничего нет – бедный я. Чем будете маскировать мои боевые, а впоследствии предсмертные выкрики?

Нет, я им неудобный. Кто таков, что на уме, на что способен – они обо мне ничего не знают.

Мои лицевые мускулы против воли сложились в гримасу. Прискакали, безумно хороводя, мелкие черти, уселись, непристойно пихая друг друга и шумно ругаясь, на приборную панель.

– Что, придурок, допрыгался? Хотел исполнить мафиози? Теперь обосрался, да? Страшно? Теперь дрожи, психуй, спасай жизнь! К Юре пришли – и к тебе придут! Они придут, придут, придут! Ой, придут! Ай, придут! Ко всем приходят – и к тебе придут!

– Приходите, кто хотите. Приходите в любом количестве, с любым оружием. Приходите и попробуйте. Двоих – любых – сразу положу, а там видно будет...

Волосатые захохотали, утробно захрюкали, затрясли кривыми пальцами, завертели грязными хвостами.

– И опять врешь! Не твоя фраза!

Да, не моя. Так говорил мой командир роты, капитан Мантров, стокилограммовый дядька с квадратным лицом – нижняя челюсть шире лба – и такими же квадратными плечами, конкурирующими в объеме с не менее квадратным задом; остойчивость всякого бойца, как известно, пребывает ниже пояса.

Капитан имел популярность у солдат. На утреннем разводе, в присутствии командира части и двух десятков офицеров, он любил в полной сбруе – сапогах, шинели и портупее – вдруг сесть на шпагат. С покряхтываниями и несколько старческими проклятиями в собственный адрес. А затем объяснить ближестоящим членам младшего офицерского состава:

– Захотелось.

Это он, капитан, снисходительно втолковывал собравшимся вокруг рядовым бойцам, в том числе двухметровому сержанту Берзиньшу, мастеру спорта по академической гребле, а также не менее двухметровому ефрейтору Кацуеву, мастеру спорта по боксу:

– Молодые люди, не грубите. Двоих из вас – любых – я, если что, сразу положу, а там видно будет.

Бойцы уважительно хмыкали. Каждый демонстрировал уверенность в своей мускульной силе, но никому не хотелось очутиться среди тех, первых двоих, кому светила перспектива сразу лечь.

Капитану безоговорочно верили. Дужки его очков перехватывала пониже затылка прочная резина. Капитан то мог постричься наголо, то отпускал бороду. Это был воин от Бога. Пистолет Макарова в его ладони выглядел игрушкой. Бедра капитана вдвое превышали по объему голову всякого рядового солдата, а коричневые прямоугольные кулаки маячили исключительно красноречиво. Вдобавок капитан не только не курил, но и бесконечно остроумно высмеивал курильщиков, а сам, заступая на дежурство по части, любил ночью выйти из казармы на свежий воздух и проделать получасовой комплекс дыхательных упражнений...

Жаль, кулаки мои не столь кирпично-несокрушимы, как у того симпатяги-капитана, и весом я не вышел. Но двоих – любых – положу. А пойдут на жену – положу всех. Кулаками, ногами, головой, кухонным ножом, топором, пивной кружкой, стулом, рожком для обуви, шнуром от кофемолки – положу любого и всякого...

Еще одно страшное, невыносимое переживание ждало меня дома – когда вошел, и ко мне из комнаты выбежала жена, слегка пританцовывая и гордо держа в руках какую-то цветную тряпочку. Только что купленную то ли кофточку, то ли блузочку. Хотела продемонстрировать, похвалиться. В ее ногах, весело повизгивая, путался рыжий мини-зверь, тоже спешащий встретить меня, своего хозяина. Не так больно было мне наклоняться над окровавленным трупом лучшего друга, как осознать, что сейчас я произнесу два слова, выдохну пять звуков, и выражение безмятежного счастья на лице моей женщины сменится гримасой ужаса. Я позвал ее в свою жизнь для того, чтобы исполнять ее мечты, дарить цветы и подарки – а сейчас принес смерть.

– Что с тобой? – спросила жена.

– Ничего.

– Скажи, что случилось?!

– Юру убили.

Она схватилась руками за щеки и убежала. Я позвонил адвокату Сергееву и в двух словах объяснил ситуацию.

– Он там сейчас лежит, мертвый, – сказал я. – Что мне делать?

Судя по голосу, адвокат совершенно не удивился. По-моему, он что-то жевал. А может, мне показалось. В отличие от Юры, он был жив, и я с трудом простил ему это.

– Что делать? Успокойся и иди в милицию.

9

Через два дня я его закопал.

Все расходы и хлопоты, связанные с похоронами, взял на себя отец Юры. Я участвовал только в качестве грубой физической силы. Таскал домовину. Очень устал. Покойники – существа тяжелые. Живого Юру я без особых проблем поднимал над головой и даже слегка подбрасывал, силой бицепсов, в воздух – мертвого Юру мы еле тащили вчетвером. Я, отец, два одноклассника. Пока несли от дверей морга до автобуса – почти выдохлись. Потом вернулись обратно – получить свидетельство о смерти. Напоследок санитар – рукастый, животастый, мясистый чувак с апоплексически багровыми щеками – щепетильно вернул Юрину золотую цепь и попросил расписаться в особой квитанции. Отец Юры выполнил просьбу. Его руки крупно тряслись.

Гроб взяли скромный, эконом-класса: доски, обтянутые багровым ситчиком. Я разозлился, увидев такой гроб, и хотел было подойти к отцу Юры, предложить заказать что-либо получше, дорогого дерева, полированное-лакированное. И вообще не жалеть денег на ритуал. Мне похороны друга виделись чем-то безумно-торжественным. Блестящий саркофаг и катафалк с кондиционером. Усыпальница черного мрамора. На деле все вышло до обидного скромно.

Вынесли из автобуса, втащили в квартиру, поставили в комнате на два табурета, сняли крышку – и сбежали из квартиры во двор. Кто курил – закурили. Я отошел в сторонку. Разговаривать ни с кем не хотелось. Вокруг сновали какие-то старухи. На всяких похоронах обязательно во множестве появляются пожилые деловитые женщины, досконально знающие всю процедуру – как правило, дальние родственницы. Теперь они то проносили мимо образа, то деловито раскидывали на асфальт еловые ветки, то читали над покойником. Хотя Юра, возможно, даже не был крещен. Отец – военный инженер, мать – преподаватель высшей школы, наверняка они состояли в партии коммунистов, никогда не приветствовавшей церковные обряды.

Отпевать не повезли. В нашем городе, построенном на болоте в середине двадцатых годов, храм отсутствовал.

По обычаю, дом открыли всем, кто хотел проститься. Таковых было человек двадцать: соседи, родственники и друзья по школе. Не приехала только мать Юры. Впрочем, из обрывков разговоров я понял, что ее никто не осуждает. Лететь из тридевятого царства, из Чили, через всю планету, чтобы несколько минут постоять над безобразным куском неживой плоти – зачем? Что это изменит? Как это облегчит горе?

Город наш – маленький. Чуть более ста тысяч жителей. Все всех знают. Кто, с кем, зачем, почему, как и с какой целью. Вообще, гибель двадцатилетнего человека для подмосковного городишки – событие. Одно дело – когда хоронят отжившего свое старика; чинный, спокойный, деловой ритуал; повздыхали, помянули и разошлись. Бывает, и порадовались невзначай. На закоп обычно приезжают самые дальние родственники, и похороны зачастую превращаются во встречу старых друзей. Другое – когда гибнет молодежь.

Дальше прибыл второй автобус – местная похоронная команда. Мы вынесли гроб на улицу и снова сняли крышку – в этот момент заплакали все, кто был, бабы постарше закричали и запричитали.

Лежащий в ящике холодный, пахнущий формалином труп имел мало общего с человеком, научившим меня ничего не бояться. Наклонившись к восковому уху, я прошептал что-то несвязное, банально-дежурное – то ли про то, что обязательно отомщу, то ли про то, что никогда не забуду, – и поспешил отвести взгляд от дряблой, истончившейся шеи с заметным провалом пониже адамова яблока; изжелта-коричневую, глубокую странгуляционную борозду в морге замаскировали кусками целлофана, а поверх натянули воротник рубахи, но не слишком искусно, все было перепачкано гримом и выглядело жутко. В итоге я убежал ото всех, схватил рукой лицо, оперся обо что-то и тоже сильно заплакал и забормотал в пространство нечленораздельные слюнявые проклятия.

Четверо равнодушных мужиков с лицами запойных алкоголиков дунули в медные трубы, безбожно фальшивя. Я в третий раз за день подставил плечо под дощатый угол ящика, пронес Юру до автобуса, поставил, деловито вернулся к своей машине, открыл все двери – тут же влезли какие-то незнакомые мне женщины, вытирающие платками обильно текущую по опухшим щекам тушь.

На кладбище, у свежевырытой ямы – над ней кружились насекомые, – музыканты еще раз от всей души продудели в свои валторны и угомонились. Кто-то сказал какие-то слова.

Родной дед Ильи жил на одной лестничной площадке с родителями Юры. Поэтому Илья тоже пришел закапывать.

– Вот вам ваша Москва, – выдавил он, подойдя ко мне. – Уехал живой, вернулся – мертвый. Чего поймал? Чего добился?

Последние слова он произнес на сильном выдохе, и я уловил запах спиртного.

– Я его с пяти лет знал! Он был порядочный и честный. Не просто порядочный и честный – он был самый порядочный и самый честный! Кому и как он мог насолить, чтобы его – вот так? Черта лысого я поеду в вашу проклятую Москву! Там только бардак и смерть...

– Пойдем, еще выпьем.

– Скажи, – он словно не расслышал меня, – зачем нужна такая Москва, если в ней – убивают?

– Не плачь, друг.

– Я не плачу. Я горюю. Это разные вещи. Кто его? За что его?

Илья кивнул на свежий холм, который сейчас кладбищенские работяги – двое дюжих малых моего возраста с индиферрентными мясистыми физиономиями – деловито обхлопывали лопатами по бокам, – формовали, создавали могилу.

– Не знаю. А если б и знал – не сказал бы.

– Ты туда больше не езди. Оставайся. Как я остался. Забудь и забей. Иначе – тоже пропадешь.

– Я уже там. Я уже пропал...

Илья махнул рукой и отошел прочь. Возможно, он внутри осудил меня за безучастный внешний вид. Я же, отплакав и отпереживав свое, теперь не ощущал внутри ничего, кроме некой ступорозной досады. Зачем ему знать, кто и зачем убил? Что, оторвет от забора доску и побежит мстить? Или просто любопытствует? А какое любопытство – на кладбище? Какая разница, кто и зачем? Какая-то мне увиделась в этих вопросах дремучая провинциальность. Сидят себе тихо, в таком месте, где ничего не происходит, а когда видят, что где-то что-то произошло – высовывают носы и интересуются...

Тут же я сурово осудил себя за цинизм. Илья ни в чем не виноват. У него свое лекало, у меня – свое. У Юры было свое. Глупо сравнивать...

Прибыли даже «новые друзья» – на собственной машине. Прибыл бледный Иванов. Мы обменялись рукопожатием. Мне показалось, что старинный Юрин приятель хотел меня обнять, но в последний момент удержался.

Cамым неожиданным визитером оказался Сережа Знаев. Приехал на такси – прямо к началу погребения. Выглядел всерьез подавленным. Курил безостановочно. Кивнул мне, отцу Юры, мрачно помыкался возле гроба, а когда настало время опускать – схватился за веревку едва ли не первым из всех мужчин. Все это время таксист ждал его в отдалении.

Когда наконец зарыли, Знаев коснулся моего локтя и сказал:

– Отойдем.

По жаре мы все взмокли и устали. От Знаева, сквозь парфюмерно-карамельную защиту, тянуло тяжелым потом. Но дышал он ровно и спокойно. Наклонившись к самому моему уху, тихо произнес:

– Во-первых, за мной должок. Отдам с процентами в течение двух месяцев. Сам тебе позвоню и все привезу. Если не захочешь забирать сразу все – скажи заранее, и я отдам столько, сколько нужно... А во-вторых, там, у обочины, стоят гости. По-моему, дожидаются тебя.

Оглянувшись, я заметил в пятидесяти метрах потертую машинку с московскими номерами. Возле прохаживался некто очень серьезный и очень похожий на переодетого мента. Заметив мой взгляд, незнакомец решительно, но неторопливо приблизился и спросил:

– Ты Андрей?

– Да.

Суровый дядя предъявил удостоверение. Мне пришлось достать и развернуть свой паспорт.

– Зайди к нам завтра. Минут на десять. К тебе есть вопросы. Пиши адрес.

– Нечем.

Суровый без особых эмоций извлек из кармана немного чрезмерно помятых брюк блокнот и авторучку. Записал, рванул, протянул.

Мне тоже пора иметь при себе блокнот и авторучку, подумал я. У всех серьезных взрослых людей постоянно есть под рукой блокнот и авторучка. Пора бы и мне повзрослеть. Только что я похоронил своего лучшего друга. Хороший повод для того, чтобы повзрослеть.

В мрачной толпишке скорбящих и соболезнующих обнаружился и Горохов. Мы поздоровались.

– Слушай, а за что его? Я разозлился.

– Не знаю. А если б и знал – не сказал бы.

– Понятно.

– А ты молодцом, – тихо сказал я. – Хороший костюмчик взял.

– Только вчера купил. Специально в Москву ездил.

– Жатый шелк?

– Сказали – да.

– Ты выглядишь совсем другим человеком.

– Спасибо.

Меня вдруг осенило. Я понизил голос до шепота.

– За моей спиной, справа, стоит человек. У него волосы на голове слегка дыбом. Видишь? Это – Сережа Знаев. Бывший партнер Юры. Коммерсант из Москвы. Перспективный. Я сейчас тебя с ним познакомлю. Может быть, он поможет тебе найти работу.

– Спасибо.

– Пока не благодари. А пиджачок действительно хорош. Где денег надыбал? Неужели украл?

– Я не умею. В долги влез.

Надо было сказать Горохову, чтоб в комплект к костюму взял нормальную обувь, а главное – перестал бы сутулиться и ходить, втянув голову в плечи, словно черный раб с хлопковой плантации. Но я промолчал. Нечего, нечего корчить из себя учителя жизни. Особенно когда твой собственный учитель лежит в деревянном ящике на глубине двух метров.

Все хотят знать, зачем и почему его убили. А разве неясно? Разве секрет, что каждый день на протяжении десяти лет он приходил в школьные классы, чьи стены украшали цитаты из классиков. «Кто не горит, тот коптит». «Надо жить так, чтобы не было мучительно больно». «Пока свободою горим, пока сердца для чести живы, мой друг, Отчизне посвятим души прекрасные порывы». Все имелось у моего друга в великом избытке: и талант гореть свободой, и абсолютное честолюбие, и душа, готовая рваться в куски, – только вот с отчизной вышла заминка. Сгнила и рассыпалась, сука, прямо на глазах у всех нас.

Нельзя простить собственной стране ее гибель.

А жить ради того, чтобы делать толще собственные задницы и кошельки, нас не учили.

Да, внутри нас прятались бесы. Но покажите мне того, в ком их нет, и я ему посочувствую.

Да, мы воровали. Да, мы зарабатывали на жизнь мордобоем, кражами и поджогами. Не потому, что не умели добыть хлеб другим путем. Не потому, что родились злыми. Нас переполняли гордыня и самолюбие. Отчаянная отвага била фонтаном. Мы хотели сражаться, разрубать гордиевы узлы, рисковать, задыхаться от приливов адреналина и погружать мечи в тела врагов. Мы погибли на том поле боя, которое смогли отыскать. На первом попавшемся.

Впрочем, не все. Лично я уцелел. Погибнуть не хватило духу. Не поставят мне памятник в сквере. Вот – уползаю прочь, легко раненный, напуганный и прозревший.

Отойдя в сторону, легкораненый нарвал пучок травы, обтер сырую могильную глину с ботинок и зашагал прочь, ни с кем не попрощавшись. Дело сделано. Друг зарыт. Идти поминать – сил нет. Надо думать о будущем. Что делать? Чем заняться? Где добывать средства к существованию? Вернуться в университет? На стройку, в рабочие? Съехать с московской квартиры? Пожить у родителей? С кем сблизиться? На кого опереться?

Страшно, одиноко, холодно стало мне на той дороге, ведущей с кладбища к городу. Солнце пригоршнями кидало в меня золотой свет – я проклинал солнце; деревья примирительно шелестели листвой, цеплялись ветвями за ветер – я проклинал и деревья, и ветер. Асфальт доброжелательно стлался под мои подошвы – я проклинал асфальт. И если бы мне сейчас повстречалось на пути все самое светлое и доброе, что есть на земле, я проклял бы это, грубо отодвинул в сторону и зашагал бы дальше.

Бог его знает, куда я шагал, – мне было важно, что я шагаю.

На следующий день в назначенное время я переступил порог отделения милиции номер шесть, располагавшегося в одном квартале от места смерти Юры Кладова, напротив кинотеатра «Ханой». Назвал дежурному фамилию и номер кабинета, показал паспорт, поднялся на второй этаж – и в коридоре обнаружил Свету. Она сидела на грязном подоконнике и беззвучно плакала.

– Успокойся, – сказал я, устраиваясь рядом.

– Не могу. Мне страшно.

– Они тебе ничего не сделают. Отстанут, как только увидят твои основные аргументы.

– Сиськи по пуду?

– Именно.

– Думаешь, прокатят за аргументы?

– Еще как. Потрясешь слегка – и все будет хорошо.

– Щас, все брошу и стану перед ментами сиськами трясти.

Когда женщина улыбается сквозь слезы, хочется жить. Только что шмыгала носом и аккуратно, мизинцем пыталась удержать стекающую с век тушь, а ты протягивал ей свой носовой платок, потом тебе удалось пошутить и одновременно сделать комплимент – и вот она уже подхихикивает. Они все любят комплименты. Даже когда сидят на подоконнике в коридоре отделения милиции, ожидая допроса.

– А тебе? – спросила Света. – Тебе они тоже ничего не сделают?

– Нет. Я же ни при чем. Мне сказали зайти на пять минут, уточнить кое-какие детали.

– Тогда подождешь меня? Ты же на машине? Подвезешь до дома?

– Конечно... Кстати, у тебя мысли есть?

Сообразительная Света сразу поняла, какие именно мысли меня интересуют. Тихо ответила:

– Нет. Абсолютно.

– А я на тебя грешил.

Она покрутила пальцем у виска.

– Я скорее бы себя убила. Ради него. Я каждый день Бога благодарила за то, что у меня Юра есть. Красивый, умный, богатый... Мама в Чили... Вот оно, думаю, счастье... Сбылась мечта...

– Как думаешь, – я показал пальцем на дверь, – они найдут?

– Кого они могут найти? Волки позорные! – произнесла она, растягивая звонкие согласные, с удивившей меня ненавистью. Впрочем, нечему тут было удивляться – граждане моей страны относятся к представителям закона, как к врагам. Так сложилось исторически.

– Ты только им этого не говори, – посоветовал я. – В смысле, про волков. И вообще, не веди себя вызывающе.

Света грубо, но вполголоса, хохотнула, продолжая меж тем невзначай приводить в порядок свой макияж.

– Я? Вызывающе? Щас, все брошу и стану вести себя вызывающе. Ты же меня не знаешь. Я же великая скромница.

– Заметно.

– Я серьезно! Целый год в педагогическом проучилась. Институт имени Крупской Надежды Константиновны. А потом подумала, что с такими буферами в средней общеобразовательной школе мне ученики жизни не дадут...

– Резонно.

– Если бы, например, такие сиськи были у Надежды Константиновны – еще неизвестно, как бы сложилась мировая история... В общем, сбежала я. Потом полгода замужем была. За одним мудаком конченым. Опять сбежала...

– И оттуда сбежала, и оттуда.

– Ага. Я на подъем легкая. Несмотря на то, что сиськи по пуду. В общем, ушла от мужа. У подруги поселилась. Денег – ноль, перспектив – ноль, что делать – неизвестно... Подруга мужиков водит... За доллары... Мне тоже предлагает... Ты, говорит, с такими внешними данными пойдешь как эксклюзивный товар... Я – нос ворочу. Я ж не товар, а живой человек. Сам понимаешь, еще вчера в педагогическом училась, а тут – панель... Как-то это все не по-людски... Горевать стала. Много думала. Водку пила...

– Нашла бы работу.

– Искала. А что я умею? Предлагали в основном продавцом в ларек. Предлагали, а сами главным образом на сиськи смотрели, будь они прокляты...

– Сиськи?

– И сиськи, и те, кто глазел. В общем, такое дело вышло: возвращаюсь с очередных смотрин, вечером, почти ночью... темно, страшно... останавливается машина, дорогущая, вся сверкает, внутри мужик, на вид – нормальный... Давайте, говорит, девушка, подвезу и все такое. Везет, смотрит, глаза сверкают, сам брюнет не хуже Муслима Магомаева, и говорит: поедемте, мол, ко мне, все для вас сделаю, обеспечу, денег дам, одену-обую, только будьте со мною, вы мне чисто внешне очень нравитесь, никто никогда так не нравился...

Тут Света сменила ногу, поправила волосы, обгладила свитерок вокруг верхней части тела, и я внял тому брюнету, понял его.

Света меж тем продолжала:

– А я ж девушка приличная. Молчу, слушаю – жду, что дальше будет. Довез он меня до места. Обходительный, в возрасте, хорошо пахнет – мечта, а не мужик. Марлон Брандо, только из Махачкалы. И надо ж было ему глупость сделать – свет внутри машины включить. Ошибка получилась с его стороны... Включил он свет, сует визитную карточку, что-то бормочет... А я смотрю – у него волосы торчат отовсюду, и не просто волосы, а шерсть какая-то, ужасная, черная, кольцами и клоками... Из-под манжет рубахи, из ворота на груди, и из ушей растет, и из ноздрей, и пониже кадыка, и повыше щек... Такой ужас... Еле-еле сил хватило вежливо попрощаться. Продиктовала телефон с одной неправильной цифрой, сумочку схватила – и ходу... Он уехал. А я стою и реву. Обидно, страшно, тошно... Пойду, думаю, в круглосуточный магазин, куплю водки и ножик, а потом в аптеку забегу, йода и ваты возьму и на кухне у подруги отпилю, на хрен, проклятые сиськи, чтоб мужики во мне не станок для ебли видели, а живого мыслящего человека...

Мимо нас по коридору деловито протопал субтильный паренек в сизом, с погонами сержанта.

– Видел? – печально хмыкнула Света. – И этому мои сиськи понравились... В общем, стою, сопли вытираю, а тут мимо идет пьяный парень в дорогом спортивном костюме. Идет – глаза горят. Сигарету курит и жвачку жует.

– Юра, – угадал я.

– Смотрит на меня и спрашивает: «Девушка, вы с моря?» Я говорю: «Нет». А он: «И я не с моря. Давайте поебемся с горя...» Хотела я ему глаза выцарапать, но в итоге через два дня к нему переехала...

Дверь кабинета открылась, и некто сильно переутомленный назвал мою фамилию.

Я вошел. Поздоровался. Обитатели кабинета, трое, не отреагировали. Один, глядя мимо, произнес:

– Паспорт.

Внимательно сверив мою физиономию с фотографией и медленно перелистав документ – все страницы, включая пустые, – он спрятал его в ящик стола, обратным движением руки вынул лист бумаги и негромко зачитал.

Казенное постановление гласило, что я арестован на трое суток по подозрению в совершении убийства.

10

Опера беспрерывно курили. От кислого дыма у меня слезились глаза и першило в горле.

– Это ты его убил.

– Я не убивал.

– А кто же тогда его убил, если не ты?

– Я не знаю.

– Что значит «не знаю»? Он же был твой друг?

– Был.

– Значит, ты про него знаешь все.

– Не все.

– Хорошо. Не все. Но кто убил – ты знаешь. Убил либо ты, либо тот, кого ты знаешь. И за что убили – тоже знаешь. А мы – досконально знаем всю вашу публику. И тебя, поганого урода, видим насквозь. Такие, как ты, нам хорошо известны. Все, что ты нам тут скажешь, мы уже слышали тысячу раз. «Не знаю», «не помню», «не в курсе», «я не убивал»... Говори, зачем ты его убил?!

– Я не убивал. Он был мой лучший друг. Зачем мне убивать лучшего друга?

– Тогда почему же ты не хочешь нам сказать, кто и зачем убил твоего лучшего друга?

– Мне ничего про это неизвестно.

Они сменили позы: сидящий за столом откинулся на спинку стула, сидящий сбоку закинул ногу на ногу, а тот, кто располагался напротив, полуприсев на столешницу, – отделил от нее сухой зад и наклонился надо мной.

– Не крути здесь нам тут! Иначе мы тебя закроем очень надолго! Лет на двенадцать! Тебе сейчас сколько?

– Двадцать один.

– Ну вот. Освободишься взрослым мужчиной, в тридцать три года. В возрасте Христа. Начнешь новую жизнь... Сто раз будешь думать, прежде чем поднять руку на человека. Зачем ты его убил?!

– Я не убивал.

– А кто убил?

– Я не знаю.

– Не свисти.

– Я не знаю, кто его убил. Я – не убивал.

– Хорошо. Не убивал. Тогда смотри, что получается: он был твой лучший друг – и ты не знаешь, чем он занимался? Кто были его друзья? Кто были его враги? Чем он жил, к чему стремился?

– Я не знаю.

– Так не бывает. Если бы я был твоим лучшим другом, я бы всегда находился в курсе всех твоих дел, и был бы рядом, и помогал бы тебе, а ты помогал бы мне, потому что мы доверяем друг другу, как никому другому! Потому что мы – друзья. Потому что мы – близкие. Я что, неправ? А? Неправ?

– Я не убивал.

Сидящий сбоку сильно ударил меня кулаком в плечо.

– Хватит! Что ты заладил, как попугай? По тебе и так видно, что ты не убивал. Кого ты, вообще, способен убить? Ты же не мужик, а фуфло. У тебя духу не хватит даже вшу убить на собственной жопе. То, что убил не ты – на твоей роже нарисовано... Ты слабак, говно... Но ты, сука, если сам не убил – знаешь, кто это сделал!!!

– Не знаю.

– Знаешь. По глазам видно. Зачем мне в глаза не смотришь?

– Мои – болят. Слишком много дыма. Сидящий сбоку снова сменил ногу. В милицейском институте он, безусловно, имел твердый высший балл по теории допроса. Он исполнял то доброго следователя, то злого, переходя из одной роли в другую без видимых усилий: то угрожающе пыхтел и сверлил меня глазами, то наоборот – отечески возлагал длань на мой загривок, полусжимал-полупохлопывал, – поощрял.

– Может, в туалет хочешь сходить?

– Нет.

– А то сходи, пописай. Когда страшно – всегда ссать охота... По себе знаю.

– Мне не страшно.

– Чего же, твою мать, ты тогда трясешься, как профура?!

– Нервничаю.

– Ты врун и говно. Плохой человек. Нечестный. Мы тебе не верим. Откуда у тебя машина? И кожаная куртка? Где ты работаешь?

– Везде.

– Понятно. И все-таки: откуда машина?

– Заработал и приобрел на заработанное.

– Где заработал?

– Я журналист. Профессиональный. У меня пятьдесят опубликованных статей.

– Не свисти. В наше время журналисты девятый хер без соли доедают. Сколько стоит твоя машина?

– Семьсот долларов.

– Журналисты таких огромных денег не зарабатывают. Ты, дружище, – очень мутный хлопец. Нехороший человек. А возможно, и убийца. Зачем ты его убил?

– Я его не убивал.

– А где ты был, когда его убили?

– Я не знаю, когда его убили. Я распрощался с ним в девять вечера, обратно вернулся – в час следующего дня. Стало быть, умертвили – именно в этот промежуток времени...

Опера изменили выражения лиц. Теперь они внимательно слушали.

– Кладов был очень осторожный. Без предварительного телефонного звонка я к нему не входил. Незваному гостю он вообще не открывал дверь. То есть в момент убийства в квартиру вошел кто-то, ему знакомый. А следом – еще не менее чем трое. Юра был парень крепкий. Осторожный и ловкий. В молодости штангу тягал. Год в тюрьме отсидел. Умел за себя постоять. Где-то большой романтик, но при этом – лишенный всяких иллюзий... Понимаете?

– Говори, говори.

– Убить такого быстро и тихо – нужна целая банда...

– И что это была за банда?

– Не знаю.

– Знаешь. И врешь. Это плохо. Это твоя ошибка. Это тебе большой минус. Сейчас мы все поедем к прокурору. Заметь – уже седьмой час вечера. Нас дома ждут жены и дети. Но мы поедем не по домам, а к прокурору. Чтобы получить санкцию и закрыть тебя на тюрьму. Будь уверен, прокурору твои показания не понравятся. Видно, что ты врешь.

Сидящий сбоку включил доброго следователя: снова по-свойски хлопнул меня по плечу и заулыбался.

– В принципе, мы понимаем, что ты не убивал. Мы – за тебя. Но, видишь ли, прокурор может подумать иначе. И выпишет санкцию на твое содержание под стражей. Тогда тебе светит минимум год под следствием. Потом еще год – суд. Даже если убил не ты, а кто-то другой – два года будешь гнить. Два года, парень! Сейчас – снимаешь ремень, вытаскиваешь шнурки и идешь в камеру. Вечером приедет конвой, вывезет тебя на Бутырку. Или – в Матросскую Тишину. Если, конечно, ты прямо сейчас не скажешь, кто убил...

– Я не знаю.

Они опять сменили позы. Сидящий за столом уронил лицо в ладони, сидящий сбоку раздвинул руки в стороны и устало, с покряхтываниями и постанываниями, потянулся, а тот, кто заглядывал мне в лицо, шепотом выругался и прижег очередную сигарету.

– Все! Стоп! Ты свой выбор сделал... Иди сейчас в камеру и собирайся на тюрьму.

Сидящий за столом вдруг оглушительно прокашлялся и встал, и оказался мужчиной немалых габаритов, длинноруким и гибким в поясе; он лег животом на столешницу и грубо сгреб в кулак ворот моей рубахи.

– Подождите. Мы его оформим только к утру. А до утра – времени полно. Давайте его отмудохаем. Отвезем в лес, пристегнем к дереву и пообщаемся по-людски...

– Я позвоню адвокату.

– Позвонишь, позвонишь. Сейчас договорим – и позвонишь. Мы все законы соблюдаем до мельчайшего миллиметра. Звонок адвокату – будет обязательно. Но учти: мы всех твоих адвокатов на хую провернем десять раз. А тебя – закроем по-любому. Ты нам надоел. Ты все время врешь и не желаешь нам помогать. А мы – из МУРа. Кто нам не желает помогать – тот, значит, плохой человек. Злой и нечестный. Если хочешь, чтобы мы были на твоей стороне – будь тогда на нашей. Ты, вообще, на какой стороне? На нашей? Или – как сейчас модно – на своей?

– Никогда об этом не думал.

– Тогда иди в камеру. И подумай, на чьей ты стороне. Часов в одиннадцать будь готов. Придет автозэк. Будем тебя оформлять по сто второй статье Уголовного кодекса. За убийство с особой жестокостью.

– Дайте телефон.

– Телефон – вот, на столе стоит. Но прежде чем ты снимешь трубку – имей в виду, что до того момента, как ты ее снимешь, – ты у нас пока подозреваемый. А если снимешь – станешь сразу обвиняемым. А это очень серьезно. Совершено убийство. Особо тяжкое преступление! Не имеет срока давности!! Наказание – вплоть до высшей меры!!! Ты едешь в тюрьму прямо сегодня...

Но меня обманули. Никуда не повезли. Вызвали конвоира, и тот отвел меня в камеру предварительного заключения. Цементный пол, вереница из шести стальных, крашеных черным лежаков, щербатые темно-зеленые стены. Не тюрьма, но и не свобода.

Я сидел в шестиместке один.

Одному хорошо. Одиночество я принял как подарок. Очевидно, внутренние правила предписывали содержать подозреваемых в особо тяжких преступлениях отдельно от остальных злодеев. Хуже было бы, если бы ко мне подселили какого-нибудь урку с десятью судимостями, или взятого за пьяную поножовщину бытовика, или беспаспортного бродягу с тремя классами образования, или какого-либо другого носителя элементарного сознания. Нет, я сидел уединенно и неплохо отдохнул.

Здешняя жизнь мудро организовывалась по мексиканскому принципу. Арестованных не кормят – на это есть родственники. Арестованным не выдают постельное белье – незачем. Арестованных не водят на прогулку – не предусмотрено. Арестованный ведь не в тюрьме, а значит, государство не взяло на себя обязанность его содержать. Арестованный – считайте, свободный человек. Однако сидит под замком, одновременно исподволь начиная проникаться правилами казенного быта.

Допустим, с утра тебе понадобилось поссать, а в сортирной дыре вода не течет – экономия. Следует подойти к двери и заорать что есть силы, чтобы старшой пустил воду.

Если старшому не лениво, он крутит вентиль, и во всех десяти – или сколько их там есть – камерах из дырок в стене начинает изливаться холодная струя. В моей хате две дыры, одна над другой – из верхней льется предназначенное для обмыва лица, из нижней очищается параша. За две минуты надо успеть опростаться, сполоснуть рожу и рот и особой маленькой тряпочкой минимально привести в порядок желтый кафельный пол окрест урыльника. Потом старшому надоедает, и он крутит вентиль в обратную сторону. Следующие две минуты будут в обед, и еще две – в ужин, хотя ни обеды, ни ужины, повторяю, не предусмотрены. Еду мне носит жена, каждый раз в середине дня. Хлеб, колбаса и бутылка питьевой воды. Пожевав, я подходил к затянутому железом оконному проему и грустил. Слишком заманчивым и вкусным казался запах воли. Вдобавок к решетке снаружи прилагался сплошной железный лист, укрепленный вертикально. Весь в дырах. Всякая дыра диаметром не более сигареты. Мизинец – и тот не просунуть. Еще бы. Просунутым мизинцем преступник всегда может подать сигнал своим оставшимся на свободе друзьям.

Кто-то ведь трудился над этой железной простыней, размышлял я. Пробивал дрелью отверстия. Потел. Прерывался на перекуры и обеды. Получал оклад и премию. Дырки усеивали правую сторону гуще, левую – реже; безусловно, в какой-то момент работяга притомился и стал филонить. Иди пробей двести пятьдесят отверстий в железном листе!

В любом случае я ничего не рассмотрел ни с правой стороны, ни с левой. Слишком малы дыры. Глаз уловил какие-то пятна, фрагменты неизвестно насколько отдаленных строений. Я перестал всматриваться, сунул руки в карманы, от души пнул ногой ближайший стальной угол ближайшей шконки и неожиданно для самого себя вполголоса задудел какую-то пенитенциарную мелодию – гибрид «Мурки» и «Таганки».

На улице-то лето, пацаны, июнь, плюс двадцать пять. Хорошо в такой день вытащить себя, угрюмого и погруженного в заботы, куда-нибудь к озеру, в компанию одноклассников. Побегать, попинать в удовольствие футбольный мяч, чтоб вышел первый пот – кислый, бытовой, потом второй – табачно-алкогольный, нездоровый, а также и третий – самый соленый и молодой, – и после часовой беготни искупаться в непрозрачной, серо-зеленой воде, у поверхности почти горячей, а на глубине едва не ледяной из-за бьющих со дна ключей; всласть наплаваться, нахохотаться, обшутить друг друга и обстремать, а потом выпить: кто пешком – пьет пиво, кто за рулем – водичку; еще полчаса постоять, потрепаться, а потом разойтись; конные развозят пеших. И вернуться в работы, в дела, в расклады, к женам и детям.

Хорошо все это проделать в московском июле, когда воздух утром сырой и карамельно-терпкий, а к одиннадцати часам накатывает жара, плотная, как прожаренное бабушкой на балконе ватное одеяло, а после полудня – почти невозможно дышать, а к пяти вечера набегает скоротечная гроза с пятиминутным ливнем – и вот вечер; свежо, славно, сладко, город пахнет, как булочная. Хорошо втянуться в это, наслаждаться и участвовать – если только ты не сидишь в отделении милиции, обвиненный в убийстве с особой жестокостью.

Меньше пяти суток прошло с того момента, как я в последний раз видел Юру Кладова живым, и вот, на второй день отсидки, мне стало его не хватать, и тогда само собой сочинилось развлечение: я стал представлять друга находящимся рядом. Природа не обидела меня воображением, и вскоре покойник возникал практически сам собой. Правда, не всегда вел себя так, как мне хотелось.

Я видел его то сидящим напротив, в тюремной позе, сильно ссутулившимся и сложившим ноги по-турецки, то неторопливо расхаживающим взад и вперед; одетым то в белоснежный спортивный костюм, то в обильно испачканный кровью банный халат, с капюшоном, накинутым на голову, или даже в неказистую, светло-серую пиджачную пару – последнюю свою одежду, в ней он был положен во гроб. Я видел его то ухмыляющимся и жующим резинку, то серьезным, исподлобья за мною наблюдающим и теребящим рукой куски целлофана, кое-как прикрывающие страшный глубокий шрам на шее. Казалось даже, он вот-вот заговорит. Видения не содержали в себе ни грана безумия, они образовались усилиями моей памяти, они не пугали меня – наоборот, я всматривался, пытаясь понять про своего товарища, единомышленника, несостоявшегося подельника что-то, чего недопонял при его жизни. Потом был предвечерний час, когда в камере воцарился полумрак – солнце уже не проникало внутрь, а электрический свет еще не включили, и в этой сумеречной серости, в тишине, я помимо своей воли что-то прошептал в адрес убитого. И услышал негромкий, скрипучий голос:

– Чего ты шепчешь? Говори нормально.

Я не удивился. Сразу ответил:

– Представляешь – сижу в тюрьме. По обвинению в том, что я тебя убил.

– Это не тюрьма, – строго возразил бесплотный Юра. – Всего лишь КПЗ. В тюрьму они тебя не посадят.

– С них станется. Мало, что ли, по лагерям невиновных гниет? Сам рассказывал.

– Не психуй. Убийства расследуются с особой тщательностью. Без крепких улик по сто второй статье никого не закрывают.

– Хотелось бы верить.

Друг обнадеживающе улыбнулся.

– Ты мне живому верил – верь и мертвому. Тебя не арестовали. Всего лишь временно задержали. На трое суток. Сегодня – вторые сутки. Завтра выйдешь на свободу.

Я помолчал и подумал. Редкую ситуацию – явление мертвеца с того света – следовало использовать с максимальной пользой. Даже если пришелец существует только в моем воображении. Или, может быть, это сам дьявол явился посмеяться надо мной на свой дьявольский манер? Мерещились же мне несколько раз мелкие бесы. Возможно, настал черед их предводителя?

– Скажи, кто тебя убил? – попросил я.

– А зачем тебе это? Ты что, собираешься мстить? Он произнес «мстить» с крайней степенью сарказма, в два отдельных звука, издав на первом из них издевательское мычание.

– А что, – осторожно поинтересовался я, – разве ты бы этого не хотел?

– Там, где я теперь, и так полно народу.

– Скажи тогда, что мне делать. Мертвый друг молчал.

– Я очень рассчитывал на тебя, Юра. У тебя в жизни все получалось. Люди шли к тебе. Мне нравилось быть рядом с тобой. Я хотел бы и дальше быть рядом с тобой...

– Зачем?

– Чтобы двигаться вперед и выше. Видишь, что за жизнь настала? Приходится забыть все, чему меня учили в детстве. Искать себе новое дело. Я думал, ты мне поможешь...

– Новое дело? – презрительно переспросил друг. – Воровать и обманывать?

– Не совсем так...

– Ага. Ты думал, что воровать и обманывать буду я, Юра Кладов? А ты – устроишься где-нибудь сбоку? В виде, типа, коммерсанта, прокручивающего криминальные деньги? Или лучше так: Юра организует большое дело, типа ограбления галереи Айвазовского в городе Феодосия, берет тебя в сообщники, ты получаешь долю и говоришь: «Все, Юра, я теперь не преступник, выхожу из игры, куплю свечной заводик и заживу тихо»? Так ты думал?

Я опустил глаза.

– Примерно так.

– Обломайся. Ничего теперь не будет. Ни Юры Кладова, ни свечного заводика. Кстати, для тебя это – к лучшему.

– Что именно?

– Моя гибель.

– Для меня? – Я задохнулся. – К лучшему? Издеваешься? Да я на тебя едва не молился! Каждый день я благодарил Бога за то, что у меня есть такой друг!

– А что, если бы твой друг со временем втянул бы тебя в разбой и бандитизм? Не в мелкие кражи, а в страшные расклады с кровью? Пошел бы ты с другом на бандитизм?

Я не стал спешить с ответом. И вовсе не нашел его. Тихо признался:

– Не знаю. Наверное, нет.

– А я думаю – пошел бы! – глаза мертвого Юры засверкали. Он произносил слова с большой горечью. – За лучшим другом – пошел бы на край света! Друг взял ствол – и ты бы взял ствол. Друг выстрелил – и ты бы выстрелил. Для тебя дружба – святое...

– Но и чужая жизнь – тоже.

– Фигня. Выстрелить в чувака, которого первый раз видишь и больше уже никогда не увидишь – легко.

– А ты стрелял?

– Кто ж тебе скажет... – Друг недобро усмехнулся. – Не спеши, Андрей, упрекать мертвых за то, что они мертвы. Признайся, ты не слишком боишься, что тебя посадят. Не за что сажать. Наоборот: камень упал с твоей души. И ощущаешь ты сейчас – облегчение. Горюешь – но и чувствуешь облегчение! – Он вздохнул. – Бог на твоей стороне. Он недаром убрал бандита Юру с твоей дороги. Это тебе знак. Помни друга Юру – но забудь навсегда его профессию. Не веришь мне – у жены своей спроси, что думает она насчет моей смерти... У матери спроси. У отца. Они тебе скажут одни и те же слова. Жаль Юру, друга твоего, очень жаль. До слез жаль. Но то, что его теперь нет – это хорошо. Свою голову надо иметь на плечах, а не за другом бегать...

– Страшные слова ты говоришь.

– Не бойся страшных слов. Даже когда сам себе их говоришь. И вообще, хватит разговоров. Ляг, расслабься. Помечтай о чем-нибудь хорошем.

Вечером третьего дня меня привели в знакомый кабинет. Никого из тех, кто меня допрашивал, я не увидел. За одним из столов сидел незнакомый мне седоусый человек в твидовом пиджаке. В отличие от давешних оперов, этот курил чрезвычайно дорогие и редко встречающиеся в продаже сигареты «Житан», и я опознал в нем начальника. Напротив него, закинув ногу на ногу, расположился адвокат Сергеев.

– Слушай, – с ходу приступил седоусый, смерив меня взглядом, – а где твоя машина?

– Разбил, – ответил я, пожимая адвокату руку.

– Носишь с собой ключи от разбитой машины?

– На память.

– Не хами, – равнодушно произнес начальник. – Машина ранее принадлежала Кладову. Год назад ты переоформил ее на себя. Так ведь было?

– И что?

– А то, что это – мотив для убийства.

– Перестаньте, – небрежно, но вежливо сказал Сергеев. – Тоже мне, мотив. Верните человеку его вещи, и мы пойдем.

Седоусый ткнул в мою сторону сигаретой.

– А я б его закрыл. Ненадолго. На годик, на полтора...

– За что? – спросил адвокат. – Он не убивал.

– Знаю, – бросил начальник. – Но все равно бы закрыл. Ему будет полезно. Научится вести себя прилично в присутствии подполковника милиции...

– Уже научился, – быстро сказал я.

Твидовый подполковник двинул по столу в моем направлении лист бумаги.

– Распишись. И иди отсюда. Пока – свободен.

Адвокат принужденно рассмеялся.

Этажом ниже мне вернули ремень и документы.

Вышли на крыльцо. Я – первым, потому что спешил и боялся. Вдруг седоусый передумает в последний момент?

На свободе за три дня моего отсутствия ничего не изменилось. Пожалуй, звезды на бледном закатном небе горели чуть ярче. И воздух был чуть слаще.

– Тебя били? – осведомился адвокат.

– Нет.

– Подвезти домой?

У него было спокойное, даже немного равнодушное лицо человека, давно и успешно занимающегося своим делом, и я ему позавидовал.

– Спасибо, – ответил я. – У меня машина. В соседнем дворе стоит.

– Я понял, – сказал адвокат. – А ты хитрый.

– Юра научил.

– Тогда счастливо.

– Наверное, я вам что-то должен.

Адвокат помолчал.

– Конечно, должен. Ты должен забыть про старую жизнь. С Юрой Кладовым. И начать новую.

– Воспитываете?

– Это совет.

Сергеев потрогал пальцем висок.

– У тебя с собой нет никакой еды?

Я удивился и предложил:

– У меня квартира в десяти минутах езды. Моя жена чем-нибудь нас накормит. Приглашаю.

– Ладно, – махнул рукой адвокат. – Обойдусь.

– Тяжелый день был?

– Обычный. Прощай, Андрей. Очень надеюсь, у тебя никогда не будет повода обращаться к моим услугам. Но если понадоблюсь – звони.

Несмотря на мои опасения, машина завелась легко. Я тронулся, обогнул кинотеатр «Ханой» и нажал было педаль, чтобы привычным и любимым способом, посредством резкого ускорения, привести в порядок нервы. Но стремительный полет над серой асфальтовой лентой, еще несколько дней назад возбуждавший меня и одаривавший ощущением свободы, сейчас не вызвал никаких эмоций.

Дернув пепельницу, обнаружил окурок. Нашарил спички. Поджег, неумело глотнул дым, закашлялся. И поехал домой, докуривая сигарету своего мертвого друга.

Зачем Ты, Господи, отобрал у меня моего друга? Чем я провинился? Знаю доподлинно: я смертный грешник, обуянный гордыней, и меня следует наказать – но не так же! Не так же!!!

...Наш щенок тоже погиб. Через две недели после смерти Юры. Мы стали выводить собаку гулять на улицу, она отравилась крысиным ядом и издохла.

Жена плакала и часто потом говорила, что Бог не зря прибрал маленького зверя. Ведь у меня – аллергия.

Но я запрещал ей рассуждать подобным образом.

Кто может знать, зачем Бог прилепляет живое к живому? И зачем отделяет живое от живого? И зачем делает живое – неживым? Ответ сокрыт от живых. Остается одно: верить, что всех нас на той стороне ждут земляничные поляны.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Я стоял на пороге своей конторы, и мне хотелось швырнуть гранату.

Выдернуть чеку и кинуть. С небольшим замахом. Чтоб загремела, закатилась под шкаф и там созрела для взрыва. Сам же я тем временем закрою за собой дверь и побреду прочь.

Может, еще успею и сигаретку прикурить.

Или так: ставлю на пол канистру с бензином, открываю горловину, ударом ноги опрокидываю, потом быстро развожу в углу костерок из нескольких листов бумаги и опять же ретируюсь, пока смрадная, быстро увеличивающаяся лужа не дотянулась до живого пламени.

Третий вариант – обойтись без пожаров. Просто взять ближайший стул и все разгромить.

Особенно сладко уничтожать именно то, что создал сам, своими руками и головой.

Мне не по душе слово «офис». Я предпочитаю обозначать свое рабочее место как «контора». Когда убили Юру, оперативники дважды вывозили меня на место преступления. Выясняли, как я действовал, обнаружив тело. Как перешагивал, наклонялся и дотрагивался. Закончив, сажали меня в машину и будничным тоном приказывали водителю: «В контору!» Прошло пятнадцать лет, а в памяти отпечаталась всякая мелочь.

А восемь лет назад я обслуживал финансовые интересы нескольких крупных торговых воротил, гнал их миллионы в Европу через банки сопредельной Латвии – тамошние бизнесмены предпочитали говорить «бюро». Я быстро сориентировался. Господа, позвоните мне завтра в мое московское бюро! Господа дружелюбно кивали и совали розовые пухлые балтийские ладошки.

А семь лет назад меня посадили в тюрьму, и продержали там три года; в обвинительном заключении мой кабинет именовался «помещением, приспособленным для коммерческой деятельности».

Однако «контора» – звучит гораздо лучше. Отличное слово. Скромное, ненавязчиво подванивающее советской еще пылью: чернильницами, нарукавниками, арифмометрами и непременными настенными лозунгами типа «Социализм – это учет».

...За неимением гранаты и емкости с легковоспламеняющейся жидкостью я громко выругался. Нецензурные звуки вольно прогулялись по пустому помещению и затухли. Протяжный крик выбил воздух из нижнего отдела легких, и я уловил то, что обычно не чувствую: свой собственный стойкий многодневный перегар. Однако стало легче.

Тяжелое, ярко-багровое январское солнце вдруг осветило комнату особенным образом, и стало видно, что столы и экраны компьютеров покрыты тонким слоем пыли.

Последние несколько недель здесь никто не работал.

На стене висела огромная картина, высокохудожественно изображающая фасад двухэтажного капитального гаража. Еще полгода назад я всерьез собирался его построить. Напротив, в опрятной рамке, пребывал Юрин портрет. А у хорошего портрета, как у православной иконы, есть особенность: где бы ты ни находился – в стороне или непосредственно перед изображением – глаза смотрят прямо на тебя. Под тяжелым взглядом зрачков покойного друга я немного отрезвел, подобрался, сделал несколько шагов вперед и стал собирать манатки.

Предполагалось, что я сяду в этой конторе, как очень реальный босс, и стану руководить стройкой, одновременно продавая всем желающим нужное количество квадратных метров и манипулируя бухгалтерами и секретаршами. Предполагалось – но не получилось.

С одной стороны, это была мучительная, на скрежете зубов, попытка состояться. С другой – чистая авантюра. Или даже блажь.

Может, не совсем авантюра. Когда-то, семнадцатилетним сопляком, я год проработал плотником-бетонщиком. И еще год – уже в зрелом возрасте, после тюрьмы, – каменщиком, сварщиком и кровельщиком. Дорога из-за решетки в строительный бизнес типична для мужчины. Скажем, в той, образца восемьдесят седьмого года, бригаде едва не половина работяг имела за плечами судимости. В стране развитого социализма людей с пятном в биографии не брали на работу в приличные места. А вот месить раствор и забивать гвозди – пожалуйста.

К тому же я с детства имел перед собой положительный пример в виде собственного родителя, умевшего делать руками решительно все. Строгать, пилить, резать, паять, клепать, ковать, крутить гайки, забивать сваи и отличать переменный ток от постоянного. Папа, в частности, знал секрет загадочных глаголов «проштробить» и «расшабрить» – в детстве они казались мне то ли изысканными ругательствами, то ли именами неведомых таинств. Правда, уже через пару месяцев после старта трудовой карьеры, когда я примерил ватник и оранжевую каску, священный язык строителей зданий и сооружений стал мне ясен. Тем более, что состоял не столько из терминов, сколько из крепких выражений. На хуя до хуя нахуярили? Расхуяривайте на хуй! Ебал я такую ебаную еблю! Этот пиздюк пиздит так, что я опизденеваю от его пиздежа! И так далее.

Армия. Университет. Развал самой большой в мире страны. Юра на белом автомобиле. Его смерть. Одиночество. Отважно начатые и благополучно лопнувшие бизнесы. Разнообразные партнеры и компаньоны. Большие деньги. Лефортовский изолятор. Тюрьма Матросская Тишина. Исход на волю. Долги и бедность. Опять стройка – как способ заработать на жизнь. Новые отважно начатые бизнесы.

И вот однажды – мне сравнялось тридцать три – черт надоумил меня затеять настоящее капитальное строительство.

Безусловно, стать строительным боссом мне будет легко, рассуждал я. С одной стороны, я знаю, что такое опалубка и нивелир. С другой – хорошо разбираюсь в финансах. С третьей – у меня есть свободное время, силы и энергия, а также возможность не переживать из-за куска хлеба на семейном столе. Я привлеку заемные средства. Немного. Чтобы начать. А дальше само пойдет. Подберу объект, который мне по силам, и погружусь в работу. Немного смущает то, что я никогда не построил с нуля даже курятника. Но не беда. Найму толкового помощника. Возможно, не разбогатею – но и не прогорю. Девелоперы не прогорают. В крайнем случае, остаются при своих.

Ах, Андрюха, голова – два уха! Всю жизнь, сколько себя помнишь, ты лезешь не туда, где выгодно, тепло и сладко, а туда, где интересно. И, кстати, не считаешь это недостатком. Жаль только самых близких – жену и родителей. Им постоянно приходится за тебя переживать. Даже страдать из-за твоей запредельной самонадеянности. А ведь когда-то ты мечтал положить жизнь ради счастья тех, кого любишь. Вот, уже полжизни прошло – и что же, добыл ты хоть горсть, хоть чайную ложечку счастья?

Вряд ли, вряд ли.

Постепенно созрела идея гаража. В черте города. Два уровня. Сорок восемь машиномест. Скромно, но со вкусом. Возникла организация с уставом и печатью – заказчик и инвестор будущей стройки. Отыскались знакомые среди чиновников, обещающие помочь с поиском подходящего места. Приобретя два костюма и четыре галстука, я стал проводить неделю за неделей в походах по кабинетам, ловко делая вид, что у меня есть деньги. Землеотвод, генплан, топосъемка, градопроработка – солидные, весомые, дорогостоящие словечки летали между мною и моими собеседниками, как шарики в пинг-понге. Деньги, кстати, нашлись. Под серьезное дело они всегда отыщутся. Я расхаживал гоголем и приобрел третий костюм. Наконец инвесторы отслюнявили капиталы: действуй!

На кураже я взял еще и банковскую ссуду. И рванул вперед и выше. Смета. Архитектор. Проект. Опять походы по кабинетам. Восемнадцать инстанций. Вдруг показалось, что все получится.

Не прошло и года, как я обнаружил себя надутым от осознания собственной значимости арендатором выгодно расположенного земельного участка. Город Москва давал мне, тридцатитрехлетнему сомнительному типу без высшего образования, ранее судимому, целых полгектара. Чтобы там возник полезный обществу дом.

Подписав договор, я приехал на свою поляну – глинистый, заросший бурьяном пятак, на самой окраине, однако вблизи нескольких многоквартирных домов, где жили сотни потенциальных покупателей – поставил машину в центр, вышел, сунул руки в карманы и так стоял, не веря в то, что моя звезда вот-вот взойдет, и свет ее будет ослепителен.

Когда-то, в прошлой жизни, я фигурял по столице серьезным и очень обеспеченным молодым человеком, нажатием кнопки приводящим в движение огромные суммы. Но арест и три года под следствием все перечеркнули. Сейчас, спустя годы, вновь начав с нуля, я понял, что не просто уверен в себе, а дважды уверен. Дважды из нищеброда вырос в масштабного парня. Значит, опустившись на дно в третий раз – опять выберусь. Выберусь отовсюду.

Тогда мне показалось, что погоня за редкими и сильными эмоциями увенчалась успехом. Найдено нечто по-настоящему уникальное.

Абсолютная эйфория.

Ощущение собственной непотопляемости.

Оно пережилось мною тогда, как мерные удары мягких теплых волн в лицо и грудь, как мелкое подрагивание паховых мышц. Я был приятно, возвышенно пьян, как бы под воздействием легчайшего вина. Первый секс, первые деньги – ерунда, детский сад по сравнению с этим чувством – не менее сильным и острым, но гораздо более тонким в силу его выстраданности.

Так минул сезон. За ним второй. Оформление бумаг затянулось. Но знающие люди успокаивали – у всех так, ничего страшного. Главное – не останавливайся. Инвесторы стали понемногу проявлять недовольство, но я, вальяжный и отважный, приезжал к ним в четвертом, самом лучшем, костюме и легко рассеивал все сомнения, мгновенно пуская в ход свой главный козырь: респектабельный внешний вид. В уме, как мантру, повторял всем известные три правила Аристотеля Онассиса: 1) всегда бери в долг; 2) всегда отдавай долги; 3) всегда имей на лице ровный свежий загар.

Вечерами вдохновлялся старым голливудским фильмом о гангстере Багзи Сигеле. Согласно легенде, именно он придумал Лас-Вегас. Построил в дикой пустыне первое казино. Деньги взял у приятелей-мафиози. Сам придумывал проект, сам вникал в каждую мелочь. Он превысил первоначальную смету то ли в пять, то ли в десять раз. В итоге братва Лос-Анджелеса заподозрила его в обмане и казнила. Я не собирался повторять судьбу несчастного Багзи, поэтому снова и снова изучал посвященный его судьбе фильм. Искал, где отважный малый ошибся.

Дальше: вступаю в третий сезон. Никого и ничего не боюсь. Так учил покойный Юра. Неудачи тоже не боюсь. Ее не боюсь в первую очередь. Чего ты боишься – то ты создаешь. Зачем создавать собственную неудачу? Ее не будет. Я смогу, сделаю. Тридцать пять лет – пора бы уже что-то сделать. Что-то серьезное. Хоть гараж на сорок восемь мест. Хоть его, что ли. Буром пру дальше, уточняю смету, арендую нарядное помещение в хорошем месте. Контора должна выглядеть солидно! Телефоны взорвались звонками потенциальных покупателей. Спрос – бешеный. Все хотят иметь каменный гараж, да с круглосуточной охраной, да задуманный просторно. Въезжаешь на большой машине, распахиваешь двери – и они не ударяются о стены! Круто, бля! Сильно.

Осознаю, что денег осталось в аккурат на то, чтобы огородить участок забором и нанять экскаватор. Чтобы копал. Чтобы все видели: процесс пошел. Это – Рубикон, дальше надо начинать продажи. Такова общепринятая практика: продавать то, что еще не построено.

Я сделал девяносто девять шагов из ста, но стал медлить – показалось, что забыл что-то важное. Уже пригласил инвесторов и друзей на церемонию закладки первого камня. Уже обставил контору (офис, бюро) шикарной мебелью. Уже приценился к пятому костюму.

Однажды пришел домой и включил телевизор. Не скрою, иногда за мной такое водится: включать телевизор. Уж сколько сказано о том, что нечего его включать, этот глупый ящик, ничего там нет хорошего и, судя по всему, не будет, – а все равно раз в месяц, но включу.

Попал на новости и увидел красочный репортаж: толпа дурно одетых людей, все в годах, выкрикивает протесты (хором) и ругательства (вразнобой). Коммунисты? Обманутые вкладчики? Жертвы коммунальной реформы? Нет. Оказалось, что жильцы одного жилого дома возражают против того, чтобы рядом возвели другой жилой дом.

В секунду прозрев, я добрел до ближайшего питейного заведения, нахлебался крепкого и ужаснулся своей недальновидности.

Все предусмотрел, просчитал и обдумал – а о людях забыл. Точнее и честнее сказать: забыл не о людях, а о себе, с детства приученном думать в первую очередь именно о людях. Ничего не поделаешь, не вырос я в толстокожего жлоба, которому на всех наплевать.

Согласно проекту, выезд из моей крепости придется практически в окна соседнего дома. Его обитатели не смогут даже форточки открыть. Шум и угарный газ станут частью их жизни. Стоимость их квартир резко упадет. Кому понравится, если в сорока метрах от спальни станут круглосуточно реветь разнообразные автомобили?

Багзи Сигел не знал такой проблемы. Он строил в пустыне. Хорошо было Багзи Сигелу.

Реклама в газетах и на кабельном телевидении уже была оплачена. В конторе сидели секретарша и бухгалтер. Владелец экскаватора ждал сигнала, чтобы стартовать. Бригада плотников неторопливо пьянствовала на мои деньги, приноравливаясь ставить забор.

Я мог запустить дело несколькими телефонными звонками. Два-три дня – и покупатели станут драться возле моего кассового окошечка.

Но что дальше? Вкладываться в кирпич и бетон, закапывать в землю чужие деньги, чтобы однажды получить из какой-нибудь зловещей надзорной инстанции приказ: прекратить и заморозить? Акционеры останутся ни с чем. Разорвут меня на части. Затаскают по судам.

Так все рухнуло. Амбиции, собранные по крохам деньги, претензии к миру – все обратилось в дешевый понт, в жлобский финт легкомысленного эгоиста. Иллюзии растаяли.

Я страшно напился в тот день. Без остатка погрузился в понимание своей неудачи.

Они не дадут тебе ничего сделать. Они будут протестовать и жаловаться. Если ты рискнешь продолжить, ты потеряешь все, наживешь себе врагов и будешь десятилетиями выплачивать долги.

Месяц я беспробудно пьянствовал, периодически читая в газетах о тех или иных околостроительных скандалах (почему раньше не обращал внимания на такие статьи?). Задним числом выяснилось, что всякая стройка обязательно сопровождается бурными протестами местных жителей. Даже возведение «Макдоналдса» в моем родном городе едва не утонуло в потоке жалоб, в том числе в прокуратуру. Требуем пресечь, нам не нужна под окнами капиталистическая обжираловка, гости которой будут приезжать на своих машинах и хлопать дверями – а нам спать надо!

Пресса охотно муссировала эту тематику. Едва какой-нибудь наивный деятель находил свободный пустырь и пытался возвести дом, магазин, гараж, офисный центр или, не дай Бог, мойку для автомобилей, как местное население поднималось на борьбу. Бурлили митинги, приезжали депутаты и телевидение. Старухи бросались под ножи бульдозеров. Отцы семейств совершали ночные вылазки, крушили и поджигали заборы. Мы тут давно сидим, а вам не позволим. Сами пользуемся, а вас не пустим. Понаехали тут. Нашим детям негде гулять. Нашим собакам негде производить дефекацию. Нам не нужны новые соседи – они поставят свои машины на наши места. Нам не нужны новые магазины – там станут продавать спиртное, и наши мужья окончательно сопьются, а молодежь возьмет за правило уринировать в наших подъездах.

Что тогда говорить о моем гараже, источнике грязи, пыли и шума, объекте, нарушающем экологию?

Меня бы съели с потрохами.

Собравшись с духом, я объявил кредиторам о приостановке работ. Те, возможно, обиделись бы. Надавили на меня по-взрослому. Пустили под пресс. Поставили на счетчик. Однако побоялись. Знали, что недавно я «мотал срок», – как говорят те, кто никогда не мотал срок.

Багзи Сигела из меня не вышло. Во-первых, потому что ничего не построил. Во-вторых, потому что уцелел.

Еще через два месяца созрел эпилог. Или, объективно глядя, – хэппи-энд. Изловчившись вернуть разочарованным бедолагам их кровные дензнаки, я присовокупил еще кое-что за моральный ущерб и с легким сердцем обанкротился. Тем более, что строительство гаражей было не единственным моим источником доходов. Осталось рассчитаться с банком и съехать с арендованных площадей – спасти хотя бы столы и стулья, и компьютеры, и портрет старого друга.

Всю осень я потратил на то, чтобы собрать деньги для погашения кредита. Свернуть контору не доходили руки. Я выбрал время только сейчас, в самом конце января две тысячи шестого года. Точнее – заставил себя. Все-таки разрушать то, что создано своими руками и головой, сладко только в определенные, особенные моменты – в другие же моменты горько и тяжело.

Мрачный и торжественный – дурак дураком – несостоявшийся создатель недвижимости добыл из портфеля пластиковый мешок и нервными движениями пораженца стал сметать в хрустящий черный зев всевозможные канцелярские мелочи. То, чем деловые люди обставляют свой быт. Скрепки, склейки, фломастеры, дыроколы, калькуляторы, подстаканники, зажимы, скоросшиватели, папочки, блокнотики, календарики, точилки для карандашей, и сами карандаши, и маркеры, и авторучки, и пепельницы, и ножницы, и линейки, и штемпельные подушечки, и сами штемпели – «оплачено», «отгружено», «принято», «выдано», «оприходовано», «аннулировано» – и бланки, и квитанции, и накладные, и ордера, и особые книжицы для хранения визитных карточек, и полиэтиленовые файлы, и бумажные конверты, и еще десять тысяч приспособ, всегда необходимых предпринимателю, если он знает, что предпринимать.

Вышеупомянутый канцбум когда-то закупался с двумя целями. Во-первых, для удобства работы, во-вторых – чтобы клиенты-покупатели легче расставались со своими деньгами. Вы приходите в офис – в мою контору – и видите, что все тут оборудовано по первому разряду. Вы видите, что даже скрепки позолоченные. Вы видите, что всякая мелочь продумана и возведена в абсолют. Вы наблюдаете идеальный бизнес как таковой. Пальцы манагеров порхают над клавиатурами ультрасовременных компьютеров, и интимно клацают степлеры, сжимая в единое целое многостраничные контракты, кажинный не иначе как на миллион баксов ассигнациями. Вы видите процветание в чистом виде. И тогда вы достаете из кармана свои деньги, кладете на стол и произносите:

– Возьмите и мои, пожалуйста.

...Не прошло и пяти минут, как появился наименее желательный мне гость. Комендант здания Хабибуллин. Сборщик арендной платы. Отставной полковник милиции, изо всех сил играющий роль отставного военного. Застегнут на все пуговицы, узел галстука подпирает кадык, обильно подернутый мягким жиром уроженца заволжских степей.

Его я довольно быстро понял. Вояки, пусть и отставные, смотрят открыто и честно. Словно в переносицу верховного главнокомандующего. Или в лицо своей горячей самурайской смерти. Комендант же имел взгляд типичного правоохранителя. Скользяще-шарящий, вроде бы бесцельный, но в реальности очень прицельный. В целом – неприятный.

Впрочем, и он меня разгадал. Так и не поверил, что вечно куда-то спешащий малый в возрасте едва за тридцать с хаотической мимикой неврастеника есть хозяин капитального строительства. Не исключено, что он даже проверил меня, через бывших коллег, по милицейским архивам. И выяснил, что я – судим. И подозревал как афериста.

Однажды мы с ним пропустили пару рюмок, на новогодних праздниках. Но и под хмельком зрачки коменданта, полуприкрытые тяжелыми татарскими веками, оставались недружелюбны. Липкие чупа-чупсы.

– Меняешь дислокацию? – невинно осведомился бывший полковник.

– Так точно.

– Прогорел?

– Вроде того. Пердячим паром серьезное дело не делают.

– А должок по аренде?

– Погашу в ближайшие дни.

– Ответ неверный, – твердо выдал комендант и насупился. – По договору срок у тебя истек два дня назад. Я дам тебе еще один, третий день. Деньги нужны завтра.

– Значит, они будут завтра.

– Поверю. Но учти: пока не рассчитаешься, оргтехнику и мебель выносить не разрешу. Должок надо отдавать. Сам знаешь – эти деньги не твои и не мои; их надо вернуть.

Мне невыносимо захотелось рвануть застежку портфеля, достать пачку бабла и немедленно отдать все до последней копейки – на, забирай и проваливай! – но я привычно сдержался. За пятнадцать лет коммерческой практики я хорошо научился изображать нищего. Правило здесь одно: изображай последовательно и до упора.

Внезапно Хабибуллин резко смягчил складки желтовато-серой мордахи и исполнил сочувственную улыбку.

– Молодежь... – отеческим тоном выскочило из мордахи. – Все спешите, все хотите разбогатеть в пять минут. Нет бы сидеть тихо и дело делать с девяти до шести... Пойдем уже. Я тебе и мешки твои помогу донести...

– Спасибо. Сам справлюсь.

– Ответ неверный. Сказал – помогу, значит – помогу. Он потянул пластиковую емкость. Нечто вывалилось и жалко хрустнуло. Я едва не заорал от ярости. Портрет Юры ударился об пол. Тонкое стекло осыпалось острыми треугольниками.

– Незадача, – мирно констатировал комендант. – А рамочка в целости... Твой любимый актер?

– Старый друг. Погиб пятнадцать лет назад. Ненавязчиво-ментовский прищур стал навязчиво-ментовским.

– Деньги надо внести завтра.

– Вас понял.

– Сам знаешь – они не твои и не мои...

– ...и их надо вернуть.

– Уловил. Пойдем, доведу до выхода. Икону не забудь...

Сейчас он еще и ее уронит! – подумал я. Поспешно подхватил образок Казанской Божией Матери и бережно сунул в карман пальто. Нехристи, да еще бывшему менту, нечего зырить на мою икону. Она в трех тюрьмах намолена.

Здание не новое, но облагорожено хорошим ремонтом. Специализированный офисный центр. Панорамное остекление, центральное кондиционирование, электронная пропускная система, скоростные бесшумные лифты. Везде хай-тек. Проходя по здешним коридорам, где звуки шагов ненавязчиво амортизируются коврами, а гнилой твой похмельный выдох ненавязчиво уносится прочь токами высокомощной вентиляции, а перекошенная твоя серая морда еще более ненавязчиво отражается в зеркальных плоскостях стен, вежливо и небрежно раскланиваясь со знакомыми – хорошо выбритыми мужчинами в костюмах тонкой аристократической полоски, а также с женщинами в белоснежных, невыносимо сексуальных блузочках с глубоким вырезом, где непременно виден старт грудной ложбинки, а в самом интересном месте обязательно помещено сердечко золотого, а то и с камешком, кулончика, – протыкая злым собою весь этот улыбчивый, нейтрально-доброжелательный, в полный рост процветающий, стопроцентно толерантный русский капитализм, ты вроде бы готов причислить себя сюда же, к сонму этих морально устойчивых, невыносимо адекватных, калькулирующих личные дивиденды особей обоих полов. Но у тебя не получается.

Кулончики, юбочки чуть выше колен, платочки в нагрудных карманах и поджаренные в соляриях лицевые покровы тебя не обманывают. Ты видишь другое. Нервных, жадных, хитрых, лицемерных мужчин, строящих жизнь по американскому лекалу. Переутомленных матерей-одиночек, чьи сиськи есть единственный капитал. Испитых боссов средней руки. Жилистых мошенников. Случайных засранцев, попавших в струю. Содержанок, трудоустроенных покровителями. Магистров дачи взяток и получения откатов, а также посредничества при даче взяток и получении откатов. Это пародия на все сразу, понимаешь ты, подхватываешь вещички и валишь отсюда на хуй.

Сбежать, исчезнуть, оставить вас. К черту ваши деньги. Бегайте, суетитесь, считайте плюс и минус. Я-то знаю, что плюс на минус дает не плюс, а ноль. Не будьте, блядь, нулями, будьте людьми...

– Не унывай, – приказал Хабибуллин, нажимая коротким большим пальцем кнопку лифта. – Моя визитка у тебя есть. Если помощь нужна – звони. Но в первую очередь – про деньги не забудь.

Я разозлился и почти выкрикнул:

– Сказал же: бабло будет! Значит – будет!

Многим – и мне в том числе – было доподлинно известно, что кресло под комендантом здорово шатается. Подвластное ему королевство – девятиэтажный билдинг, когда-то принадлежавший всесильному Госплану, в первые годы перестройки проданный бывшим сотрудникам Госплана и первоклассно отремонтированный на бывшие деньги Госплана – представлял собой, как все подобные офисные центры, большую и вполне самодостаточную систему со своим гаражом, магазином, цирюльней и рестораном, где я, как ежедневно выпивающий человек, здоровался за руку с барменом и имел кредит (нехарактерный случай – в моем городе почему-то редко наливают в кредит). Вышло так, что однажды ресторан закрыли для банкета. Праздновался юбилей одного из друзей Хабибуллина. Или, возможно, присвоение очередного воинского звания. В тот вечер не менее тридцати офицеров милиции, почему-то без жен и подруг, в званиях от капитана до целого полковника, почти все в цивильном, но некоторые при оружии, гуляли допоздна, выпивая за большие звезды, удачу, погибших друзей, здоровье и отсутствующих женщин. Бармен повел себя правильно, и с ним захотели подружиться сначала майор, потом два или три капитана, потом полковник – дальше объективно мало пьющий чувак просто сбился со счета. Когда спиртное практически иссякло, что неудивительно (тридцать офицеров, ни одной дамы), пьяный в дым целовальник отправился в отдаленную кладовую. Вышел в коридор и обнаружил отряд плечистых воинов в масках и с полной боевой выкладкой. Большие люди гуляют сегодня, смекнул бармен, раз у них такая охрана...

– Что, парни, – посочувствовал он, – начальство ваше, значит, гуляет, а вам, бедолагам, даже выпить не поднесли? Вот вам бутылка водки! Отдыхайте! Делайте все красиво!

Тут же ему сделали красиво. Он получил удар прикладом в лицо, был завален на пол, обыскан и награжден серией пинков. Те, кого несчастный принял за охрану милицейских папиков, оказались отрядом быстрого реагирования, прибывшим по тревоге: пока шло гульбище, в соседнем офисе некие отважные злодеи обчистили сейф. Бармен этого не знал. Отплевываясь кровавой слюной, он заорал от боли и обиды. Майоры и капитаны повскакивали, опрокидывая бутылки и отбрасывая хоть и раздобревшими, но сильными задницами стулья; кое-кто уже туго соображал; потная пьяная орава рванула к месту событий, сдергивая с мощных шей галстуки и норовя обнажить стволы. СОБРы в ответ закричали и залязгали затворами. По чистой случайности никто никого не убил. Друзьями коменданта были начальники, однако разбираться в инциденте прибыли еще более высокие начальники, довольно быстро назначившие виноватыми бармена и самого коменданта. По удивительному совпадению тот и другой оказались единственными гражданскими лицами, участвовавшими в скандале. Хозяев здания срочно вызвали из Таиланда и Испании, где они проживали практически безвылазно, вспоминая добрым словом Госплан, и приказали бояться, платить больше налогов и уволить коменданта к чертям. Комендант надел медали, пал ниц и умолял приостановить действие приказа об увольнении. Его временно простили. Кстати, уцелел и бармен. Директором ресторана значился сын одного из хозяев – он избегал вникать в детали работы, в основном налегая на молт, поэтому ровно половина проходившего через заведение алкоголя очень тихо завозил сын самого коменданта Хабибуллин-младший; бармен имел малую долю. Именно он сообщил мне все вышеизложенное, осторожно шевеля не совсем удачно сросшейся челюстью. В отличие от официантов, бармены имеют мало чаевых – только с тех, кто приземляется непосредственно за стойкой; всякий мало-мальски щедрый клиент бармену первейший друг, которому иногда можно доверить внутреннюю информацию.

Чудом спасшийся Хабибуллин стал надзирать за порядком на вверенной ему территории с небывалым рвением. И сейчас, стоя в тесноватом лифте перед застегнутым на все пуговицы седым татарином и вдыхая исходящий от него слабый запах жирного жареного, я не сомневался в том, что долг нужно погасить именно завтра, ни днем позже, – иначе с позором изгонят, притом отобрав все ценное имущество.

На выходе меня словно ударило током. В круглом прозрачном тамбуре с вращающейся, прозрачной же дверью, в многократно отраженных небьющимися стеклами бликах, в беспорядочной игре прихотливо преломленных, негреющих солнечных лучей увиделась фигура, и лицо, то самое, треугольное, до боли знакомое, тот же беспорядок коротких светлых волос, и ярко-белый костюм с синими лампасами... Выронив мешок, заглотив порцию ледяного уличного воздуха, я рванулся, но тут же сообразил: не может быть, обознался. Откуда взяться мертвому среди временно живых? Бред, схожу с ума. Перенервничал. Жестокие шутки подсознания.

Напьюсь сегодня.

И не просто сегодня, а немедленно.

2

Уж сколько тысяч лет люди пьют – а все никак не могут договориться, что же такое пьянство. Болезнь? Бич? Порок? Хобби? Искусство? Наука? Осанна? Путь? Тупик? Забава? Терапия? Трагедия? Неудача? Маневр? Отдых? Приключение? Привычка? Фишка? Страсть?

Нет ясности.

Чем глубже ныряешь туда, в стаканчик, тем больше вариантов ответа.

Ты обращаешься к классикам, к теоретикам жанра – от Омара Хайяма до Чарльза Буковского.

Теоретики снисходительно дают понять: продолжай, брат; не останавливайся, и сам достигнешь истины.

Потом, наработав стаж, употребив свою тонну, ты осознаешь, почему люди пьют.

Они пьют, потому что им больно. Потому что им страшно. Потому что их мечты не желают сбываться.

В кабаке, сквозь колеблющиеся слои сигаретного дыма, можно наблюдать раскрасневшиеся физиономии приобщившихся. Неверными пальцами они тянут крупные купюры из засаленных лопатников и громогласно призывают официанток «повторить». После смешных каких-нибудь двухсот граммов чуваки уже хороши, раскованны, благодушны, в их глазах балуется сливочное мерцание, оно все ярче – и вот становится видно, как спины и загривки образовывают прямую линию, плечи разворачиваются, щеки обретают багрянец, из мокрых ртов выпрыгивают непристойности, лбы запотевают, как автомобильные стекла в ненастный день, и подрагивающие поплавки зрачков начинают бегать в попытке зафиксировать наиболее возбуждающие моменты окружающей действительности.

Далее, как правило, начинается поиск приключений на свою жопу.

Сам я приключений не ищу – пока мне хватит – а тихо себе сижу в уголке, в одиночестве, и надираюсь. Так получилось, что в свои тридцать шесть я могу уединиться только в ресторане. Тут меня никто не трогает и не достает.

Рожа моя чрезвычайно мрачная, осанка – спортивная, одежда – дорогая. Никогда, ни один, даже самый пьяный и дерзкий винопийца, не бросил в мою сторону ненужного взгляда. Не говоря уже о попытках заговорить.

Я сижу, жру, тупо сканирую. В какой-то момент начинаю думать, но потом прекращаю. В какой-то момент выхожу в сортир. Возвращаюсь преувеличенно-бодрой походкой, неторопливой, слегка вперевалку, но одновременно и пружинистой, упруго-тигриной. Медленной рысью спортсмена и злодея. Аллюром киллера.

Две или три выпивающие и закусывающие компашки, заметив мое дефиле, погружают лица в свои харчи и стаканы. Мне забавно. Ребята, это только понты, поза. На самом деле я есть классический интеллигент из династии сельских учителей, человеколюбивый и добрый малый, правдолюбец и среброненавистник. Простите меня – просто сегодня я, как и вы, злоупотребил. И теперь позволяю себе маленький маскарад. Каменную морду победителя жизни и еще более каменную осанку душегуба.

Жаль, нет бумаги. Записать бы это все, в нескольких абзацах. Интимно освещенную, продымленную кабацкую вселенную. Парочку за соседним столом – хорошо одеты, но прибыли не на машине, пешком, потому что оба пьют вино; стало быть, живут неподалеку; явно не семья, уж больно интересно им друг с другом, он то и дело наклоняется к ней, что-то рассказывая, она помаргивает жирно накрашенными ресницами и внимательно слушает. Нет, не семья – любовники. Скорее даже – потенциальные любовники. Вино пьют дорогое. Возможно, впоследствии она выйдет за него замуж и не будет разрешать тратить по пятьдесят долларов за бутылку красного. Он перейдет на пиво, а она совсем перестанет употреблять, она и сейчас едва отхлебывает, а когда он пытается ей долить – закрывает пальцами бокал... У женщин свои отношения с алкоголем.

Мне нравился этот окраинный кабачок. И кухня, и обслуживание. Достаточно сказать, что шустрые официантки мигом меняют пепельницу, едва я убиваю очередную сигарету. Первое время я даже прогонял девчонок – незачем бегать туда-сюда из-за ерунды – но они упорно шуршали.

Собирающаяся под вечер публика – мужчины двадцати пяти тире пятидесяти и их всевозможных возрастов подруги – вся состоит из таких же, как и я, пассажиров среднего класса. Или, в точных понятиях въедливых американцев, низшего среднего класса. Тех, кто худо-бедно научился сводить концы с концами и ежегодно меняет старый телевизор на новый. Разнокалиберные синие и белые воротнички, все с усталыми, слегка отягощенными жиром физиономиями, эдакие пельмешки, как правило – в дорогих брюках и скверной обуви, с бесконечно забавными кожаными мини-портфельчиками, чье название без запинки произнесет почти любой китаец или турок: barsetka. Я всегда симпатизировал обладателям barsetka – так или иначе, все трудовой народ, эксплуатируемые, даже в девять вечера обсуждающие в основном свою работу (я, естественно, подслушиваю всегда, когда удается), – они были не чета клиентам клубов и ресторанов Тверской улицы или Нового Арбата. Тут, в часе езды от центра города, никто не хамил персоналу, не щелкал холеными ногтями по платиновым кредиткам, не бегал в клозет нюхать кокаин. Напрочь отсутствовали высокомерные топ-менеджеры, охотящиеся на них бляди, бандюки в дешевом золоте, клоуны, пидоры, звезды шоу-бизнеса, обкуренные мажоры с ключами от подаренных папами кабриолетов и прочие беспонтовые персонажи. Сюда приходили не убить скуку, а перевести дух.

С другой стороны, в воздухе чувствуется и некая аура победы. Здесь каждый вечер слегка, самую чуточку, но празднуют отрыв от нижнего класса. Избавление от стыда бедности. Наверное, и я тоже прихожу сюда за этим.

Впрочем, не сегодня. Сегодня я глушу бухаловкой презрение к самому себе.

Снова вышел в туалет. Умылся. Большим и указательным пальцами убрал воду из глазниц. Вдруг вздрогнул. За моей спиной, хорошо различимый в высококачественном зеркале, стоял Юра Кладов собственной персоной. Привалился к стене, жует резинку, руки в карманах, широко улыбается и поедает меня глазами.

Несколько секунд мы рассматривали друг друга. Старый товарищ совсем не изменился. Спортивный костюмчик с пижонскими лампасами, пятнадцать лет назад вызывавший у меня восторг, теперь показался убогим. Наверное, он и тогда был такой, подумал я; а ведь мы копили на это синтетическое поддельное дерьмо месяцами...

Я подмигнул ему, одновременно прислушиваясь к ощущениям. Все-таки не каждый день наблюдаешь столь объемную и фактурную алкогольную галлюцинацию.

Допился, значит, до белой горячки, паскудный ублюдок.

Зачем-то вспомнился самый первый мой стакан вина, выпитый в четырнадцать лет, в Евпатории, в пионерском лагере. Лето, Крым, вечер, море – дальше можно не продолжать. У битлов есть альбом «Вкус меда» – там все песни примерно про то же самое. Я в тот вечер опьянел бы и без вина – просто от избытка юного счастья. А сейчас нет ни счастья, ни юности, только вино осталось – но и опьянеть, как тогда, никак не получается...

Резко обернулся. Сзади, естественно, никого не оказалось. Опять к зеркалу – там маячила только собственная надоевшая рожа, очень похожая на фотографию в паспорте. Обвисшие щеки и слегка отмороженный кончик носа. Все-таки этой зимой изрядные отрицательные температуры.

Пригладил волосы. Вышел в дымный, гомонящий зал. Несколько женщин в годах заинтересованно стрельнули глазами. Иногда я нравлюсь таким женщинам. Полубрюнет, полушатен, выправка почти военная. Живот отсутствует. Поджарый, точный в движениях мужичок.

Зря вы так со мной, дамы. Никакой я не поджарый. Если я поднимаюсь с первого этажа на четвертый, у меня одышка. Я хронический алкоголик. Весь в долгах. Почти ничего не зарабатываю. Имею бронхиальную астму, уголовную судимость, невралгию и дырку в правом носке. Я продвинутый, закоренелый неудачник с большим стажем.

А Юра, подлец, уже сидел на моем месте, за моим столом, курил мои сигареты и стряхивал пепел в мою пепельницу. Развалясь в своей обычной, излишне вольготной, почти хамской позе. Казалось, еще секунда – и положит ноги на стол.

– Чего тебе надо? – грубо спросил я. – Откуда ты взялся? Тебя же нет. Тебя убили пятнадцать лет назад.

– Все так, – ответил Юра. – Убили и закопали. Считай, что я плод твоего воображения. Обитатель темных глубин мозга.

– Тогда убирайся обратно. Туда, откуда взялся.

– Извини, я пока тут побуду. Здесь интересно. Весело.

– Вам повторить? – спросила, появившись сбоку, утомленная официантка с плохо накрашенными ногтями.

– Мне – коньяку, – сказал я. – Моему другу – виски. Четыре порции в один стакан.

– А где ваш друг?

– Она права, – мягко сказал Юра. – Не надо мне четыре порции в один стакан. Обойдусь.

– Только коньяк.

Девчонка пожала плечами и исчезла. Помимо моего, она обслуживала еще пять столов. За каждым выпивали шумные бесцеремонные компании. В их окружении я, одиноко сосущий что-то дорогостоящее, выглядел нетипично. То ли пиздострадатель в поисках сговорчивой подруги, то ли опытный пьяница, оттягивающий момент возвращения в семью.

– Ну ты и жук, – произнес Юра с восхищением. – Я за тобой уже два часа слежу.

– Следишь? – враждебно переспросил я, не веря, что он – это он. – Следят следователи!

– А чего ты к словам цепляешься? – обиделся старый друг.

– Ладно, извини. Что же ты уследил? Юра хмыкнул.

– Ты приобрел в дешевом магазинчике флягу коньяка, усосал ее в укромном месте, а потом, уже готовый, хороший, пошел в ресторан, взял копеечную чашку кофе и полстакана того же коньяка. Я понял про тебя, что ты пьяница. Хитрый. Не хочешь много платить за мало алкоголя. Или наоборот: хочешь много платить за мало алкоголя...

– Есть такое, – признался я, ощущая очень редкую для себя эмоцию – стыд. – На сегодняшний день мой дозняк очень крутой, Юра. Равняется примерно килограмму крепкого в течение дня.

– То есть ты увлекся, – понял друг.

Его глаза не утратили яркого блеска, но если минуту назад этот блеск казался теплым, золотым, то сейчас зрачки отливали ледяной ртутью.

– Увлекся? Наверное, да.

– Ты даже и не пополнел.

– Извини, – с гордостью сказал я.

– Какой твой боевой вес?

– Сейчас – семьдесят.

– Молодец. Бьешься?

– Уже несколько лет не бьюсь.

– Не с кем, что ли?

– Некогда.

– Это плохо. Бейся, брат. Хоть изредка.

– Я бы рад, брат. Но времена изменились.

– Перестань. Времена всегда одни и те же.

– Это спорная телега.

– Времена всегда одни и те же, – повторил друг. – В любые времена проще всего напиваться, а потом вяло дрейфовать вдоль алгоритма... Ты плоховато выглядишь. Кстати, возьми-ка мне еще жвачки.

– Зачем я стану покупать тебе жвачку, если тебя – нет?

– А ты купи. Это действие будет означать, что для тебя я – есть. Существую.

– Ты и так существуешь. Со жвачкой или без жвачки. Ты для меня особая фигура. Все эти пятнадцать лет ты всегда находился рядом со мной. Я советовался с тобой почти каждый день. Для меня ты не погиб. Мертвые спасаются в нашем подсознании, словно в ските, в дальнем монастыре. В нужный момент они приходят на помощь. Влияют и советуют...

Друг с интересом огляделся и даже ухитрился подмигнуть каким-то дамам.

– Значит, тебе понятно, почему я здесь. А теперь ответь, с какой стати ты пьешь посреди рабочей недели? У тебя что, праздник? Или отпуск?

– Отмечаю очередную коммерческую неудачу.

– А может, тебе вместо пьянки все-таки следует в спорт-зальчик сходить? Побиться с кем-нибудь? Постучать по груше? Или по челюсти спарринг-партнера?

– Здоровый образ жизни, – саркастически отреагировал я, – есть натуральный самообман. У меня же все подсчитано. Регулярные походы в спортивный зал отнимут у меня около сорока часов и около пятисот долларов в месяц. Проще и выгоднее снимать стресс в кабаке, нежели в фитнес-центре.

– А что такое «фитнес-центр»?

– Спортивный зал.

– Почему это теперь так странно называется?

– За пятнадцать лет язык изменился. Тебе, как журналисту, процесс перерождения языка должен быть понятен.

Юра усмехнулся, но появившееся было в его глазах озорство опять сменилось печалью.

– Какой я журналист. Я не написал ни одной статьи. Я вор и бандит. За это меня убили. Лучше бы меня убили за статьи в газетах, чем за кражи и вымогательства.

– А за что, кстати, тебя убили? И кто? Я не смог это выяснить.

– А выяснял?

– Так... – уклончиво ответил я. – В основном коллекционировал слухи. Менты убийц не нашли.

– Я знаю.

– Кто это сделал? Принесли жвачку, и друг засунул пластинку в рот, поломал белыми зубами двадцатилетнего мальчишки и громко зачавкал.

– Кто ж тебе скажет. Я разозлился и решил, что надо выпить еще.

– Не хочешь – не говори.

– Не скажу, – ответил друг. – И, кстати, больше не пей. Тебе хватит. Пойдем-ка лучше пройдемся. Счет, пожалуйста!

– Может, ты за меня еще и заплатишь?

– Могу. Я все могу за тебя сделать. И даже без твоего согласия.

– Откуда у тебя деньги?

– Все деньги в этом мире принадлежат мертвым.

Тут Юра извлек из кармана пачку купюр толщиной с «Капитал» Карла Маркса. Я развеселился и выхватил богатство из его рук.

– Немецкие марки! Швейцарские франки! Послепавловские тысячерублевки! Где ты это взял?

Старый друг обиделся и отобрал у меня свое богатство.

– Я от своих денег неотъемлем.

– Прекрати говорить афоризмами. Это моветон. А бумажки свои спрячь и никому не показывай. Франки, кроны, марки, крузейро, песеты и лиры больше не имеют хождения. Теперь существует единая валюта. Евро. Выглядит вот так.

Юра осторожно взял желтую бумажку и провинциальным жестом рассмотрел ее на свет.

– Какая-то фигня, а не деньги. Фантики.

– Тем не менее. За пятнадцать лет произошло много важного, брат. Два дефолта, реформа и деноминация... Вот, полюбуйся. Это новые русские деньги.

– Новые?

– Да.

– А старые?

– Выбрось.

– Еще чего. Все-таки деньги. Пригодятся... Я уплатил по счету и повел друга прочь, ощущая в голове дурноту. Впрочем, я крепкий винопийца и потерей самоконтроля не страдаю. Никогда не шатаюсь и веду себя смирно. Непонятно только, почему сейчас на мне белые спортивные штаны с синими лампасами? И почему так спокойно и легко на душе, словно мне не тридцать шесть, а двадцать, словно я еще не отравлен неудачами?

– Стой, – сказал я и вытер пьяные сопли воротником распахнутой дубленки. – Давай-ка, Юра, здесь расстанемся. Что-то мне не по себе.

– Перестань, – беспечно ответил друг. – Пройдемся. Покажешь мне новую жизнь.

Но мне не хотелось прохаживаться на публике в прикиде времен расцвета солнцевской братвы, и я с усилием пробормотал:

– Тебя – нет. Ты всего лишь один из обитателей моего подсознания. Глубоководная рыба. Из тех, у кого перед носом болтается светящийся маячок. Дураки во тьме приплывают на свет, а там – пасть с зубами...

– Зря ты так. Я не тварь зубастая. И никогда ею не был. Я лишь хотел, чтобы мои мечты сбылись. А сейчас – не мешай.

Ресторан являлся частью огромной торговой колоннады, и друг издал восторженное восклицание, увидев ярко освещенное пространство, забитое нарядно одетыми гражданами. Неторопливо двинулся мимо идеально чистых витрин, где застыли в индиферрентных позах плоскогрудые манекены, обряженные в замысловатые дизайнерские причиндалы текущего модельного года. Вышагивал, словно на прогулке по ботаническому саду, то и дело притормаживая и с любопытством рассматривая разнообразные формы местной жизни: вот группа старшеклассников интенсивно пожирает гамбургеры, вот блондинка с силиконовыми грудями увлекает спонсора в золотой магазин, вот обеспеченная мамка деловито тащит стесняющуюся дочку в отдел нижнего белья, вот усталые предприниматели средней руки отовариваются импортным пивом.

– Понятно, – произнес он. – Комфорт, чистота, красивая одежда... Мечты сбылись...

– Не для всех. В этот миг прямо по курсу нарисовался чрезвычайно щуплый, но очень уверенно выглядящий юноша лет эдак, на глаз, семнадцати, с однозначно кавказским орнаментом лица, – классический архетип тифлисского кинто, невесть каким образом занесенный на московскую окраину. Нет, известно, каким образом – в силу логик имперских миграционных процессов.

Такие парнишечки ныне тысячами и десятками тысяч устремляются из нищих бывших колоний в центр, в столицу, дабы здесь приискать себе лучшей доли. Ведут себя – дерзко. Их можно понять. Тут они ощущают себя хоть и жирно, но неуютно. Все-таки чужая земля, чужое место, чужой город – ходи, блатуй, понтуйся, изображай серьезного – а хрена лысого изобразишь. Не твоя земля, не твое место, не твой город. Чужаку кисло тут.

Черные штаны, такая же курточка, такая же стрижечка, такая же походочка, узкие плечики недоросля – однако движется так, словно вся галерея отстроена на его деньги. Хотя мне, полуседому злодею, с первого взгляда понятно, что в карманах черных штанов более ста рублей одномоментно отродясь не водилось.

Парнишечка и не подумал убраться с моей дороги. То ли был он природный хам, то ли дурно воспитан, без уважения к старшим, то ли и то и другое вместе – в общем, я тоже не свернул. И врезался, своими семьюдесятью килограммами тухлого жира и дряблых мышц, плечом в плечо. А как вы хотите? Дураков надо учить.

Мальчишка завибрировал и отпрыгнул.

– Чего такое?! – с глубокой обидой выкрикнул он и принял, кретин, боевую позицию.

Юра, отстранив меня рукой, улыбнулся своей фирменной улыбкой и провозгласил:

– Ничего такого, братан! Не стой на моей дороге!

– Чего?! – отважно взвыл кинто. – Чего ты поешь?

– Пою? – переспросил Юра. – Я и не умею петь. Я ж не певец. Я ж чисто маньяк. Тихий. Но настоящий.

Я людей – люблю. Очень. Но на моей дороге – стоять не надо. Иначе я стану грубым. В принципе, могу и лицо от головы оторвать...

– Что за базар? – угрожающе понизил голос парнишечка. – Чего ты хочешь?

– Я? – улыбка старого друга стала кошмарно доброй. Он шагнул вперед. – Хочешь узнать, чего я хочу?

Добропорядочные граждане – мужчины и женщины с сытыми лицами, скромнейшие обыватели столичной окраины, – скользя себе мимо, увеличили скорость скольжения. Я и мой нервный визави оказались посреди свободного пространства. Издали к месту событий уже поспешал секьюрити, что-то боромоча в отворот пиджака.

Парнишка опешил. На него агрессивно, резко пер взрослый, на полторы головы выше дядя, сильно пьяный, хорошо одетый, с налитыми кровью глазами, с самыми однозначными намерениями.

– Чего ты хочешь? – отчаянным дискантом повторил парнишка, торопливо отшагивая.

– Убить тебя, – добрым голосом ведущего передачи «Спокойной ночи, малыши» сообщил Юра и продолжил: – С трудом удерживаюсь, веришь, нет? Шагай себе, мальчик, и тихо будь! Еще раз увижу тебя на своем пути – изувечу сразу. Теперь вали, сынок, пока живой... Ты меня понял?

Смуглый мальчишка страшно обиделся. Засверкал глазами. Его достоинство задели. Но я уже опомнился. Это стоило большого усилия воли.

– Юра, – сказал я, – так сейчас не надо. Сейчас по-другому надо. Прилично и культурно. Извинись перед гражданином и пойдем домой...

Заблаговременно набычившийся секьюрити уже приблизился и намеревался в корне пресечь драку.

– Я не понял, – тихо сообщил Юра. – Что делать? Извиниться перед ним? Или кадык ему вырвать?

– Извинись.

– Как скажешь.

Друг осклабился и сделал в сторону кавказца еще один шаг.

– Прости, уважаемый. Случайно вышло. Я не хотел. Был неправ.

– Ничего, – с облегчением выдохнул оппонент. – В следующий раз будь внимательней...

Имея на душе омерзительнейший осадок, какой всегда остается после всякого подобного бессмысленного конфликта, я улыбнулся охраннику и торопливо поспешил к ближайшему выходу. Холодный колючий воздух почти успокоил.

– Надо было его поломать, – задумчиво сказал Юра. – Чтобы знал то, что знаем я и ты: не все то солнышко, что встает.

– Слушай, я тебя прошу – исчезни. Зачем ты не возник в хорошие времена, когда я был весел и спокоен? Например, пару лет назад? Когда я имел на руках мешок денег и собирался заняться серьезным делом? Зачем ты появился именно теперь, когда я всем должен и мне хуево? И почему ты вдруг решил, что можешь говорить с людьми вместо меня? И принимать решения за меня? Уйди, Бога ради. Изыди.

– Хорошо, – примирительно кивнул фантом. – Только не прямо сейчас. Ты мне не очень нравишься. Слишком пьяный и нервный. Я тебя до дома доведу – и растворюсь. Ты далеко живешь?

– Десять минут пешком.

– Тогда пойдем. Расскажи, как ты жил все эти годы? Рано ложился спать?

Я улыбнулся любимой цитате из любимого фильма.

– Ничего подобного.

3

Cнег хрустел под подошвами. Хмельной, я не чувствовал сырого городского мороза. Брел, наблюдая, как качается перед глазами надоевшая картинка: череда шестнадцатиэтажек, рекламные щиты, два огромных магазина.

Никогда я не сидел так долго на одном месте. Пять лет – в подмосковной Электростали. Два года – в армейской казарме. Потом еще один год, последний, – в родительском доме, дальше – Москва, одна чужая квартира за другой. Меняясь примерно раз в год. Теперь осел здесь – и понимаю, что все приелось. Стало чрезмерно понятным.

– Послушай, Юра. Я опытный пьяница. Трезвею быстро. Особенно на сильном холоде. Почему мне до сих пор кажется, что ты – рядом?

– Потому что ты этого сам хочешь.

– Наверное, ты прав.

– Так что ты делал все эти годы? Как жил?

– Cтранный вопрос. Ты пятнадцать лет пребывал в моей голове – сам все знать должен.

– Знаю, да. И все равно расскажи.

– С самого начала?

– Да. С начала. Со смерти.

– После того, как тебя не стало – несколько месяцев в себя приходил. Потом очнулся, собрал людей, устроил бизнес. Естественно, через год спекся, прогорел и задолжал, но устроил еще один бизнес. Тогда, ты же знаешь, бизнесы набухали и лопались, словно презервативы в ходе хорошей групповухи. В девяносто четвертом – наладил новый бизнес. Серьезный. Банк. Не в одиночку, конечно. С компаньоном...

Юра печально улыбнулся и посмотрел на меня так, словно не я, а он был старше меня на пятнадцать лет.

– А зачем ты мне сразу про дела, про бизнес? Про компаньона? Лучше скажи – с женой как? Развелся?

– Нет.

– У вас вроде бы к этому шло.

– У нас до сих пор к этому идет.

– Ясно. Так что твой банк?

– Через два с половиной года мы сколотили полтора миллиона долларов. Жили на широкую ногу. Приценивались к особнякам в Коста Брава. Создали тридцать пять рабочих мест. Я даже осуществил одну свою старую мечту. Купил отцу приличный автомобиль. Потом родился сын. А еще через полгода я сел в тюрьму...

– За что? Теперь уже я улыбнулся.

– Как все. Ни за что. Взяли по обвинению в мошенничестве, продержали три года, в итоге осудили за неуплату налогов и нагнали из зала суда. Освободился – оказался без копейки. Правда, в тот момент мне крепко повезло: теща, дай Бог ей здоровья, устроила нам квартиру. Подарок судьбы... Я тогда был на седьмом небе, потому что реально сидел пустой... В общем, начал с нуля. Покрутился там и здесь. Даже в Чечне слегка поучаствовал. Год оттянул прорабом в строительной конторе. Пытался развестись с женой – не смог. Я не могу без жены, ты же знаешь. Полтора года прожил отдельно, потом вернулся. Вспомнил про другую мечту: сделаться писателем. Сочинил два романа – оба провалились. Какое-то время сидел с голой жопой. Хотел делать третий роман – но тут смешная вещь произошла, друзья и родители стали меня подталкивать вверх, предлагать варианты... То есть я никому бедный не был нужен, понимаешь? А всем я был нужен богатый и преуспевающий... Мама помогла, приятели поддержали... В общем, что-то с кем-то я замутил, где-то как-то склеил, там исхитрился, здесь спосредничал – пошла капать копейка... До сих пор капает. Так и маюсь потихоньку. Не голодаю. Не рискую. На жизнь не жалуюсь. Довольствуюсь малым. Вверх лезть не желаю, потому что уж очень больно оттуда падать... На пару дринков в кабаке, на бельишко жене, на игрушку сыну у меня всегда есть. Каждый год отправляю семью в Европу. А то сам езжу... В общем, научился жить...

– Значит, свечной заводик ты под себя не подмял. Забился в щель. А я-то думал – ты сейчас сидишь, как паук в паутине, как профессор Мориарти... Миллиардами ворочаешь...

– Ну их на хуй, эти миллиарды. После тюрьмы я стал очень скромный.

– А мечтал-то ведь о другом.

– Все мечты давно в прошлом.

Юра вздохнул.

– Значит, пятнадцать лет в бизнесе?

– С перерывом на тюрьму.

– И довольствуешься копейками?

– Именно так.

– Жаль... – разочарованно сказал друг. – Так жаль... Не этого я ожидал. Потратить пятнадцать лет, чтобы научиться довольствоваться малым... Я в тебя очень верил. Если кто и должен был стать нефтяным воротилой, промышленным магнатом – так это именно ты. Не пил, не курил, работал, как зверь...

– Для магната я слишком добр. Многое прощаю людям.

– А что теперь у вас здесь творится? В стране?

– Укрепляем рубль, поднимаем экономику. Покупаем в кредит квартиры, автомобили и телевизоры.

– Красавцы. И что, получается у тебя такая жизнь?

– С трудом, но получается... Все, Юра. Мы пришли. Прощай.

– Не торопись. – Друг оглядел меня с ног до головы. В точности как тогда, в последний вечер своей жизни, перед тем, как предложить мне командировку в Крым.

– Я бы хотел тебе помочь, – произнес он.

– Чем? Упреками?

– Там видно будет.

Всякий раз, входя в свой дом, я заново самоидентифицируюсь. Весь день бегаю, езжу, с кем-то встречаюсь, вращаю направо и налево смертельно надоевший руль, сиплю фразы в мобильную трубу, тяну из кармана то крокодиловый лопатник, то паркер с золотым пером, мусолю ладонями выбритые щеки, умащенные дорогим одеколоном. Аристократическим, бля, жестом поддергиваю манжеты рубахи. И думаю про себя: ах, какой я мощный, какой серьезный, солидный и деловой! Какие разговоры разговариваю! Какие планы в голове, какие ярчайшие идеи!

А в ежевечернем финале такого круговорота возвращаюсь домой и наблюдаю убогую берлогу с ободранными подоконниками и обоями, отставшими от стен.

Стоит, правда, посреди дерьма телевизор с огромным экраном, диван кингсайз, компутер последней модели. Развешаны по стенам, для блезиру и радости глаза, антикварные географические карты. Одно время я всерьез планировал поездку на Крымский Вал, на ярмарку художников, – накупить картин непризнанных гениев и завесить ими неприглядные вертикальные плоскости. В итоге выйдет дешевле, чем сделать полноценный ремонт. Но дело так и не дошло ни до похода по художникам, ни до ремонта. Моя квартира – убежище неуравновешенного и бестолкового человека, имеющего устойчивую вредную привычку приобретать вещи верхней ценовой категории.

С другой стороны, дом есть дом. Место, где меня ждут и где мне рады. Место, где находятся те, ради кого я живу.

А вот и жена. Как всегда, она прекрасна. Ее взгляд пронзает меня насквозь. Чувствую себя нанизанным на вертел, на шампур. Еще жив, но уже поджариваюсь.

– Где ребенок? – спросил я.

– Время – десять вечера, – с легким презрением сообщила супруга. – Где может быть твой ребенок? Спит давно. У тебя все в порядке?

– Вполне.

– Ужинать будешь?

– Позже.

Она видит, что я пьян, но эту тему не поднимает. Привыкла.

– Где ты был?

– Что значит «где»? Работал. Где я еще могу быть?

– Деньги принес?

– Деньги будут завтра.

– Надо срочно погасить долг по квартплате.

– Понял.

– И за телефон.

– Заплатим.

– Кстати, скоро лето. Мне нужны новые туфли.

– Купим.

– И еще. В доме нечего есть.

– Добудем.

– А вообще, я устала. Тебя все время нет. Денег все время нет. Когда это прекратится?

– Информации, денег, любви и патронов никогда не бывает много.

– Прекрати говорить афоризмами. Это дурной тон...

– А ты прекрати повторять за мной мои фразы...

По прошествии долгих лет меж нами установилась особенная близость, стократ превосходящая интимную.

Слишком многое пережито. Гибель Юры, рождение сына, нищета, внезапно упавшее и столь же внезапно исчезнувшее богатство, три года тюрьмы, полтора года в разводе – в итоге, мы, как мне иногда казалось, даже внешне стали похожи. Говорят, такое бывает. Во всяком случае, привычки, мимику, жесты и словарь друг у друга переняли. Я, вослед супруге, полюбил расхаживать по дому нагишом. Кстати, отменно расслабляет. Жена научилась у меня искусству говорить по телефону кратко, сжато, строго по существу дела. Я, как и моя женщина, приходя поздно вечером домой, ложился на диван, задрав на стену затекшие усталые ноги – чтобы кровь отлила.

А вот ругаться мы перестали. Все обидные слова (включая бранные), которые можно было сказать, уже сказались сотни раз.

Нет, речь не о равнодушии и не об охлаждении чувств, а о том, что жизнь, неостановимая, как вода, так или иначе однажды приводит мужчину и его женщину к некой гармонии.

Притерлись, слюбились.

Моя жена, в повседневном быту сложный человек, при наступлении критических ситуаций всегда проявляла самые лучшие качества. Не далее как год назад, когда я подыхал от сильнейшего приступа астмы, она тащила меня, хрипящего и бессмысленно вращающего выпученными зенками, на себе, с шестнадцатого этажа на первый.

Лифт не работал.

Она дотащила.

Поэтому я испытывал к ней любовь особого рода. Любовь полена к очагу. Любовь патрона к пистолету.

К двадцати трем ноль-ноль мне удалось, при помощи некоторых нехитрых трюков, выпроводить благоверную спать. Спрятавшись в теплой кухне, около полуночи, я пил себе крепкий чай и тянул сигареты.

Страшно и трудно мне было понять, что старый друг, фантом из девяностых, оказался во всем прав.

С тех пор как его не стало, сменились эпохи и эпохи. В чем он меня обвинил? В том, что я отяжелел и стал осторожным? В том, что моя кровь остыла? В том, что я пустил по миру идеалы молодых лет?

– Юра, друг, ты ничего не понимаешь! – воскликнул я, очень тихо, про себя, одновременно закуривая очередную сигарету. – Юра, друг, ты обязан все понять! Еще пара лет – и окружающие, да и сам я, начнут думать обо мне, как о сорокалетнем. Прости, но я обязан соответствовать! Возраст – он и есть статус! Люди со статусом не вступают в драки со случайными болванами. Люди со статусом занимаются, главным образом, всесторонним обеспечением упомянутого статуса. Они не ищут себе забав и развлекух, они хладнокровно двигаются к цели...

Старый друг, однако, не отвечал на мои реплики. Исчез. Обиделся, что ли?

Здесь мне пришлось вздрогнуть: жена, дезабилье, прибредя с сонным, но очень красивым лицом из спальни, лениво шаркая подаренными мною на восьмое марта удобными махровыми шлепанцами, подозрительно смерила меня взглядом, кинула краткую уничижительную реплику, шумно посетила уборную и исчезла в глубинах просторной квартиры.

Я вновь остался один.

За окном зима, январь, из полуоткрытой форточки тянет стужей. Однако тепло. Я задействовал электроплиту, варю себе кофе. Что может быть лучше, чем вареный кофе, употребляемый ближе к полуночи?

Юра молчит. Не отзывается. Пропал.

Я добыл из укромного места полштоф, наполнил рюмку и опрокинул – тщетно. Друг детства не вышел на связь. Ну и пусть, сказал я себе. Нет никакого Юры. Он давно погиб и оплакан. Давно погибла и оплакана молодость. Погибли и оплаканы мечты, жаркие импульсы юных сознаний, яркие грезы незрелых интеллектов.

Прислушавшись – домочадцы вроде бы уснули, – я прокрался по темной квартире, залез в еще одно укромное место и вытащил увесистую пачку денег, завернутую в газету.

Род приходит и род уходит, а деньги по-прежнему заворачивают в газету.

Сбережения я храню в особом месте. Мною отсижено три года, и десятки часов проведены в беседах с квартирными ворами всевозможных квалификаций; не скажу, где я прячу деньги, зато поясню, где их прятать ни в коем случае нельзя. Нельзя – в унитазном бачке, в бельевом шкафу, в холодильнике и в книгах. Вор же, если в чужую квартиру влез – он ведь нервничает и спешит, у него сердечко бьется. Адреналин. Он вдумчиво шарить по сусекам не станет. Покопается, где побыстрее и поудобнее, да и сбежит от греха...

Достал я свои деньги – они сегодня еще пока мои, а завтра уже будут совсем не мои; пересчитал – сошлось; плеснул себе еще и опять покурил.

Посмотреть со стороны – зрелище сколь пошлое, столь и будоражащее. Сидит человек в удобном махровом халате за столом, заваленным пачками купюр, у локтя бутылка дорогого пойла, на волосатом запястье сверкает хронометр, рядом в огромной бронзовой пепельнице дымится ароматная сигарилла, лоб наморщен – не иначе, обмозговывает большое дело. На самом же деле ничего не обмозговывает, а крутит в голове одну-единственную краткую мысль: когда же я, дурачина, поумнею?

За окном глухой шум. Там, внизу, оживленная улица. По ней день и ночь несутся автомобили. Куда несетесь? Отдавать долги? Делать новые? Давайте, ребята. Вперед. Попутного вам ветра. Сам я иду спать. Счастливый момент, поистине исполненный глубокого смысла для всякого, кто способен придать всякому глубокий смысл.

Ночью мне приснились гробы и сугробы.

4

Проснулся в десять часов. То ли пьяный, то ли трезвый; то ли оклемался, то ли нет; то ли восстановил силы, то ли израсходовал последние. Однако утро есть утро. Хочешь не хочешь, а надо вставать и функционировать.

Несколько минут валялся, уставившись в потолок. Подождал, пока совместятся и отождествятся меж собой мои многочисленные тела – физическое, астральное, ментальное и какие там еще есть. Далее попытался побороть прогрессирующую алкогольную амнезию и припомнить вчерашний вечер.

Вроде бы – мирно нажрался. Затем почему-то вспомнил старого друга, покойного Юру. И вспомнил как-то ведь по-особенному, очень крепко вспомнил, зримо, четко. Вообразил въяве. Зачем-то именно вчера, черным, зимним городским вечером, когда за бортом минус двадцать пять и затемненные окна ресторана покрываются изнутри тонким слоем белесого инея, он, Юра, Царствие ему Небесное, мне особенно понадобился.

Помню, беседовал. Обменялся репликами. Даже пытался угостить выпивкой.

Помню, появление друга испугало меня, но и помогло, вылечило, как-то зарядило некими новыми энергиями, свежими вибрациями.

Помню, шагал из кабака, в говно убитый, но внешне адекватный, и неожиданно для себя задрал какого-то смуглого мальчика замысловатой окраинной национальности, и хотел было его поломать, свернуть шею, урыть, отмудохать, наказать хама, болвана и сопляка за невоспитанность и дерзость – но тот грамотно ретировался... И было мне странно и неуютно, как будто вовсе не я собирался затеять драку, а кто-то другой, молодой, сильный и ни в чем не сомневающийся, безрассудный и дерзкий... чуть ли не сам Юра...

Помню, опять явился мне покойный друг, и показался он мне, в своих древних, образца девяносто первого года, понятиях, очень недовольным. Якобы не того он, Юра, от меня ожидал, и выглядел я в его глазах мягкотелым слабаком. Якобы протух я и завял, не стал тем, кем хотел, обрюзг и в целом попросту проиграл...

Отважно откинув одеяло, я встал и поежился. Квартирка не сохранила вечернего тепла.

Варю кофе. Из морозильной камеры извлекаю пластиковую лохань, доверху наполненную кубиками льда. Две чашки кофе и ведро со льдом – непременные атрибуты всякого моего утра. Нельзя ликвидировать алкогольную отечность иначе как погрузив морду в лед. Хороший метод, имеющий, однако, побочный эффект в виде никогда не прекращающегося насморка. Но лучше быть сопливым, нежели опухшим.

Телевизор, магнитофон, радио не активирую. Люблю и ценю тишину. В последние годы в моем городе она, тишина, превратилась в чрезвычайно дефицитный товар. Иди найди тихое место в пятнадцатимиллионном Третьем Риме. Только поздним утром, в собственном жилье, когда жена уже убежала на работу, а сын – в школу.

За окном все та же смертельно надоевшая московская хмарь и хрень, в нескольких местах перечеркнутая серыми дымами, вертикально поднимающимися из заводских труб.

А что ты хотел увидеть, придурок? Пальмы, солнце, океанскую волну и белый парус на горизонте? Извини, не завезли.

Налил горячую ванну, погрузился, содрогнулся в ознобе. В положении лежа долго чистил зубы, вспоминая два места, где я провел годы и где не бывает ни ванных комнат, ни ванн: армейскую казарму и следственную тюрьму.

В казарме, помнится, имелся у нас отдельный небольшой отсек – «сушилка». Там, в грубо обделанном кафелем закутке, на мощных ребристых радиаторах, всякий воин мог свободно расположить свои портянки и сапоги, дабы просохло и оттаяло; и в шесть утра, когда начнется новый трудный день, когда просигналят «подъем», зевающий и почесывающий подмышки контингент бойцов первым делом семенил именно туда, в «сушилку». Что может быть сладостнее, нежели ранним зимним утром ощупать грубыми пальцами личные кирзачи, отменно нагретые подле раскаленной батареи центрального отопления, а ведь рядом имеются еще и портянки – голубоватая теплая фланель, прямоугольники ткани, пропитанные юным потом юных ног... оберни ступни, суй их в раструбы сапог, шагай себе на завтрак и размышляй о том, что дембель – неизбежен...

С сожалением вылез из горячего озерца и изучил себя в зеркале.

От предков мне досталось узкое, сухое, легкое тело. Регулярными упражнениями его в каких-нибудь полгода можно довести до идеальных пропорций. Пренебрежение физической культурой, наоборот, стремительно превращает меня в подобие Кощея. Что поделать – быстрый обмен веществ. Время от времени, раз в год примерно, я вспоминаю боевую спортивную юность, ныне далекую – когда кулаки не ощущали боли, а живот был подобен камню, – и возобновляю тренировки. Организм благодарно отзывается, плечи едут вширь, икроножные мышцы начинают щекотно беситься, иной раз норовя подбросить своего хозяина едва не до потолка. Однако потом происходит очередной стресс, и запой, и непременные ежесуточные полторы пачки сигарет – на данном этапе своей жизни я типичный Кощей. Убить умею, а сильно ударить не могу. Для непосвященных – парадокс; для тех, кто в теме, – печальная истина.

Грубо тру полотенцами кожу. Нет, ребята, хрен вам всем. Я еще в силе. Пока не выдохся. Если надо – пробегу на руках стометровку. Только дайте две недели, чтобы вспомнить, как это делается.

Но не дает мне мир эти две недели. Мир говорит – иди и работай.

Утренний туалет увенчивается бритьем, опрыскиванием лица одеколоном и, наконец, процедурой выдергивания волос из ноздрей. Болезненное, но полезное действо. По его окончании вытираю выступившие слезы и ощущаю себя полным живительной злости.

Важно отличать злость от злобы. Злость продуктивна. Она мобилизует. Злость – это состояние, тогда как злоба – качество. Злые люди либо разрушают, либо создают, в любом случае – действуют. Тогда как злобные способны только шипеть и завидовать.

Из ванной в кухню прошел если не свежим и бодрым, то, по крайней мере, полностью проснувшимся. Тут же появляются первые связные мысли, касающиеся настоящего момента, и эти мысли – о необходимости опохмела. Но здесь важно соблюдать основные правила, первое из них – не спешить. По опыту известно, что тремор накрывает меня через час-полтора после пробуждения, так что время еще есть, и я снова затеваю кофе.

Выкуриваю сигарету.

Второе правило: крайне желательно похмеляться именно тем, что пил накануне. В моем случае – коньяком. Третье правило: пить залпом, не вдыхая запах, иначе может стошнить. Четвертое правило: закусывать. В моем случае – позавтракать.

Продвинутому алкоголику еда не требуется; однако сытый человек (в моем случае – плотно закусивший человек) не так сильно распространяет вокруг себя аромат спиртного, столь нелюбимый ханжами, автоинспекторами и женщинами. Завтракать – надо.

Торопиться мне некуда. Я сам себе хозяин, сам на себя работаю. Такова моя привилегия, отвоеванная годами упорного труда. Теперь я совладелец собственной фирмы. Хочу – иду и занимаюсь делами. Не хочу – сижу дома и кино смотрю.

Денег, правда, негусто. Я – посредник. Мой основной бизнес – промышленное оборудование. Запчасти для насосов, качающих нефть. Компаньон занимается покупкой и продажей, на мне – финансы и бухгалтерия. Делаем две-три сделки в месяц. Моя доля – примерно три тысячи долларов. Иногда – две. Иногда – пять. Но мне хватает. Любовницы не имею, по ночным клубам не хожу, кокаин не нюхаю, казино не посещаю. К золоту, бриллиантам, спортивным автомобилям, мотоциклам, катерам, яхтам, горным лыжам и аквалангам равнодушен. Одежда, шмотки? Ну да, висят в шкафу несколько хороших костюмов, дорогих галстуков и рубах. Но то не одежда, а спецодежда.

Мне скажут: что-то ты, чувак, какой-то странный. Мутный. Нетипичный хлопец. Вроде бы еще молодой, неглупый – а ничем не интересуешься, ничего тебе не надо...

Ну, во-первых, моя работа, при всей ее кажущейся простоте, занимает по десять-двенадцать часов в день. Позвонить, договориться, поторговаться, а то подъехать для личной беседы; подготовить сделку, принять деньги, отвезти деньги, нарисовать документы, заплатить налоги – в итоге, приходится еще и выходные прихватывать.

Во-вторых, у меня дом, жена и сын. Квартирная плата, перегоревшие лампочки, двойки в дневнике и т. д. и т. п.

В-третьих, признаюсь – да, есть скелет в шкафу. Имеется стыдная страстишка. Мараю бумагу по ночам. Сочиняю романы. Не знаю, почему. То ли хобби, то ли проклятие.

Много лет я пытался не писать. В юности – да, сочинял запоем. Мечтал о литературной карьере, с этою же мечтой и поступил в университет. Но впоследствии все похерил, презрел и забросил. Стал деньги делать. Были паузы по два или два с половиной года, когда я не родил ни строчки. Затем – уже после тюрьмы, на четвертом десятке – пришлось с грустью себе признаться, что не писать я не могу. Желание писать меня изнутри жжет и мучает, толкает и насилует. Вне всякого сомнения, я хронический графоман...

...Вернемся в текст. Доходы мои можно обозначить как средние. И сам я – средний, с какой стороны ни посмотри. Не высокий и не низкий, не толстый и не тонкий, не урод и не красавец. Вот – овладеваю наукой жить по средствам. Уже овладел. Последние два года все излишки, сбережения и накопления уходили в стройку, в проклятый гараж. Но сейчас, очередным январским утром, я предпочитаю об этом не думать. Противно.

Уже почти полдень. Пора идти. В глаза – визин. В ноздри – семакс. В рот – мятная конфета. Костюм, рубаха, часы, носки, галстук, поверх всего – модный дубленый пальтуган. Шарфы и шапки я не применяю с пятнадцати лет, а вот перчатки уважаю, потому что кисти рук основательно поморожены еще в армии. В сильные холода тыльные части ладоней неприятно ноют.

Короче, наш бизнесмен готов к бою. Оснащает себя бумажником, телефоном, авторучкой. Нормальный, опрятный, весьма достойный мужчина. Моложе средних лет. Уверен в себе. Чуточку пьяноват, но сейчас он выйдет на свежий воздух, в минус тридцать, и протрезвеет до нуля.

Ключи, сигареты, зажигалку он кладет в кейс. Набивать мужской мелочью карманы брюк – ужасный моветон.

Правильно опохмелившийся, сейчас он почти весел и шагает бодро. Едет в лифте. Вежливо здоровается с консьержкой. Возле двери, ведущей непосредственно на улицу, задерживается. Рядом есть окно – через него с предельной внимательностью изучает двор. Высматривает подозрительные автомобили. Незнакомые. С затемненными стеклами и работающими моторами. Стоящие удобно – носом к выезду на улицу. Тревожные. Машины соседей давно известны, даже их номера выучены наизусть. Чужаков же следует опасаться. В портфеле – сумма, достаточная для того, чтобы трое-четверо отважных уголовников безбедно жили на протяжении нескольких месяцев, не отказывая себе ни в чем. Когда-то покойный Юра грезил о таком варианте. Намекал друзьям и знакомым, что хорошо заплатит за информацию. Одинокий коммерсант, скромно пересекающий малолюдный двор в обнимку с портфельчиком, битком набитым деньгами, – удобнейшая жертва для налетчика. Не жертва, а мечта.

Солнце в последние годы, кажется, напрочь покинуло столицу моей страны. Смог, дым сотен фабрик, выхлопы миллионов автомобилей – желтые лучи больше не ласкают эту часть суши. Осень, зима, ранняя весна осуществляются в декорациях, окрашенных разными оттенками серого, при низком, давящем, плотном небе.

Безрадостно, мрачно, зябко. Машины не заводятся. В метро беспощадные сквозняки готовы враз защекотать любого до насморка и ангины. Граждане сплошь «продрогши» и «выпимши».

Тухло, кисло, скользко. Пар изо ртов, головы втянуты в плечи, руки в карманах, воротники подняты. Варежки, перчатки, багровые носы. Сопли, иней, мороз. Дворники истово скребут железными лопатами сухой голубой снег. Деловая активность стремится к нулю. Продавцы незамерзающих жидкостей для омывания лобовых стекол автомашин азартно подсчитывают барыши. Удачно вышедшие замуж женщины гордо щеголяют в шубах. Студенты, вибрируя, кутаются в поддергайки на рыбьем меху.

Кое-кто в валенках. Кое-кто в зипунах и кроличьих шапках. Кое-кто вообще не вышел на работу: в шесть утра термометр упал до минус тридцати четырех. Даже на зоне в такую погоду могут актировать день...

Школьники ждут, что учебу отменят.

Холодно, очень холодно.

Но я не такой, мне погоды нипочем, и машина моя стоит в тепле, и никакой мороз не в силах отменить мой график, и сам я привык, и отрицательные температуры мне не мешают.

Утренний выезд из подземного гаража – возможно, лучшие минуты всякого дня. Особенно зимой. Маленький пароксизм любви к комфорту. Не надо соскребать с машины снег. Не надо беспокоиться – заведется или не заведется после морозной ночи. Просто отомкнуть дверь, небрежно зашвырнуть внутрь портфель, сесть – и вперед. Январская стужа наблюдается через надежное стекло, как некий аттракцион. Нет, Юра, ты не прав. Кое-чего я все-таки достиг. Избавлен от главного шоферского кошмара: холодного запуска.

Выкатываюсь на дорогу. Автомобиль мой – черный, громоздкий и вместительный. Правда, не новый. Но выглядит, почти как новый. Грузовики притормаживают, пропуская меня вперед. Уважают. Благодарю, мужики! Когда-нибудь у каждого из вас будет такая же карета. Прочная, безопасная и мощная. Искренне желаю...

– Согласен, – сказал Юра. – Бричка твоя некислая. От неожиданности я едва не выпустил из рук руль.

– Я думал, ты исчез.

– Как исчез, так и вернулся.

– Что тебе нужно? Друг засмеялся.

– Побыть рядом.

Ну и ладно, подумал я. Пусть побудет, если хочет. Мне не жалко. Даже любопытно. Главное – держать его под контролем.

В отличие от меня – мрачного серолицего абстинента – Юра был возбужден, одухотворен и весел. Его глаза сильно блестели. Ни на секунду не переставая работать нижней челюстью, он пожирал взглядом проносящиеся мимо вереницы домов и группы суетящихся граждан. Вертел головой, как турист.

– Город изменился, – сказал он.

– В какую сторону?

– Я пока не понял. Наверное, в лучшую.

– Да. С тех пор, как ты погиб, здесь стало чище и ярче.

– Фигня это все – «чище», «ярче». Лица у людей другие.

– Расскажи, – попросил я. – Интересно. Тебя не было пятнадцать лет. Что ты увидел в лицах? Только подробно говори. Как журналист.

– Я такой же журналист, как ты – строитель гаражей. Никакой. А лица – новые. Более открытые. Свежие. Жизнерадостные. Улыбки, положительные эмоции...

– Людям дали больше жизни.

Мой друг поерзал, поудобнее пристраиваясь на кожаных подушках.

– И, кстати, все выглядят молодо.

– А старики теперь в основном по домам сидят. Средняя пенсия равняется цене одной пары приличных ботинок.

– Это плохо.

– Хуже, чем плохо.

– Кстати, ты едешь, как дурак. Помнится, в мое время ты совсем по-другому ездил. Меньше ста верст не выжимал.

– Это было давно, – буркнул я, задетый за живое.

– А сейчас что? Протух? Под дедушку косишь? На тебя жалко смотреть. Шестьдесят километров в час, ремнем пристегнулся, все окна закрыл... Разве на такой машине так рулят?

– Я рулю так, как позволяют обстоятельства.

– Да ладно! – с чувством воскликнул призрак из прошлого. – Ты пытаешься проканать за добропорядочного. И у тебя это не получается. Мы сами себе создаем свои обстоятельства! Давай, брат, надави на гашетку! Вруби музон! Открой форточку, чтоб все чувихи видели, какой ты козырный чувак! Давай!

– Прекрати.

– Или лучше дай я поведу!

– Еще чего. Ты и водить толком так и не научился...

Тут в мое лицо ударили лучи выскочившего из-за туч солнца, я на секунду зажмурился, а когда открыл глаза – Юра уже сидел на моем месте. Момента подмены я не заметил.

С гениальной стремительностью он разобрался с многочисленными кнопками и рукоятками панели управления. Через секунду оба передних окна моей машины оказались открыты, а из динамиков загремели, мощно сотрясая воздух в радиусе не менее ста метров, тугие гитарные басы и фальцетные взвизги какого-то американского певца (или певицы – по их нынешней жизни и не разберешь).

Мотор загудел, словно шмель-убийца.

Дорога в это морозное утро показалась мне тяжелой, сложной для вождения – лед, снег, смог, пробки – но я понесся, как бомбардировщик, словно какой-нибудь «Энола Гей», везущий первую в мире атомную бомбу по адресу «Япония, город Хиросима».

Ледяной воздух – сухой, как бумага, – ворвался в салон, обжег мое лицо.

– Вот так мы ездили! – выкрикнул Юра поверх бешено гремящих аккордов.

Нескольких подрезал. Еще двоих или троих обогнал по встречной. Пару раз едва не занесло, но Бог миловал. Настырно смещаясь из ряда в ряд, подтормаживая и атакуя, активно оперируя как ручным, так и ножным тормозами, пролетая перекрестки на красный свет, раз-бибикивая дураков, я мчался, как полный идиот, – и вдруг остыл, потух, пришел в себя. Опомнился, стормозился, влился в поток, и черное мое авто вновь покатилось с буржуазной плавностью.

– Ну тебя к черту, – сказал я. – Зачем ты меня керосинишь? Мне твоих экстремальных заморочек не надо. Я еду к цели. Туда, куда мне надо. Цель, и только цель, диктует порядок движения. Умоляю тебя – исчезни. Ты мне мешаешь.

– Ладно, – кивнул друг и сделал примирительно-успокаивающий жест. – Исчезну. Дай мне пять минут. Напоследок.

– Еще минуту. И больше так не гони. Мне нельзя нарушать правила.

– Почему?

– Я везу деньги.

– Деньги? – старый друг заметно возбудился. – И много?

– Лимон с болтом.

– Новыми?

– Именно.

– Сколько это в долларах?

– Пятьдесят тысяч.

– Немало. И куда везешь? Я грустно выдохнул.

– Отдавать.

– Задолжал, что ли? Пришлось состроить утвердительную гримасу.

– Я его знаю?

– Кого?

– Того, кому ты задолжал.

– Да. Кстати, именно ты меня с ним и познакомил.

– Кто таков?

– Сережа Знаев.

Юра смачно расхохотался, но неожиданно прервал веселье, задумался и закурил сигарету.

– Ты должен Сереже Знаеву пятьдесят тысяч долларов? Этому Сереже? Этому фантику? Этому коммерсанту, который поднялся на деньгах Юры Кладова? Ему ты задолжал пятьдесят тысяч?

– А что в этом страшного?

– Страшно не то, что ты ему задолжал, а то, что ты собираешься отдавать.

– А что – не отдавать?

– Конечно. Зачем отдавать, если можно не отдавать? Тем более – Сереже Знаеву.

– Позволь тебе напомнить, что на дворе – две тысячи шестой год. Самые резкие и дерзкие, как ты, давно погибли. Извини за аналогию – вымерли, как динозавры. Уцелели осторожные и дальновидные. Такие, как Сережа Знаев...

– Все равно – не могу поверить.

– А придется. Сережа Знаев теперь Председатель правления коммерческого банка. Миллионер. К Сереже Знаеву просто так не подойдешь. Сережа Знаев дал мне ссуду только по дружбе, в качестве исключения из общих правил. Кстати, тебя вспоминал, когда договор подписывали...

– Меня? – враждебно уточнил Юра, перемалывая челюстями резинку.

– Да. Иду, сказал, навстречу ради общей памяти о Юре...

– И сколько ссудил?

– Миллион.

– Новыми?

– Новыми, новыми.

– А ты теперь отдаешь полтора?

– Именно так.

– Не понял. Там был миллион, здесь – полтора, откуда взялось остальное?

– Проценты.

– Ага! – Мой старый друг хищно стиснул длинными пальцами боковые поверхности своих узких бедер. – Проценты! Значит, Сережа Знаев теперь – процентщик?

– Банкир, – поправил я, удобнее пристраивая на груди ремень безопасности.

– Одно и то же. И сколько же, извини за назойливость, он с тебя брал, этот Сережа?

– Пятнадцать в месяц, с капитализацией.

На лице Юры появилась гримаса злобы, разочарования и изумления.

– И ты – согласился?!

– А что было делать? Больше никто не давал. Дал только Знаев. И то, сказал, по дружбе.

– По дружбе, значит... А он не в курсе, что процентщиков и процентщиц бьют топором по голове? А он не в курсе, что это отражено в великой русской литературе?

Я завздыхал.

– Пойми, Юра, тогда я эти темы не педалировал...

– Ускоримся! Поедем к Знаеву, и шибче!

– Мы и так к нему едем.

– А мы поедем быстро! Потому что мне не терпится в его глаза посмотреть...

– Осторожно!!!

Ускориться не удалось; на ближайшем повороте я вошел в большую наледь, меня снесло, я излишне нервно завращал рулем и в итоге, несмотря на все маневры и торможения, слегка протаранил красиво отсвечивающую корму впереди стоящей машины.

– Приехали, – сказал я мрачно. – Все из-за тебя.

– А меня нет, – беспечно ответил Юра. – Я давно умер. Сам и разбирайся.

Я выскочил в смрадный уличный холод, не забыв нажатием особой кнопки заблокировать все дверные замки машины. Не хватало еще вот так, запросто, лишиться чемоданчика с миллионом. Мой город переполнен ушлыми ловкими ребятами, провоцирующими мелкие аварии: пока ты скандалишь подле помятого капота, за твоей спиной в секунду обчищают салон.

Все-таки помогает, помогает, господа, маргинальная выучка, приобретенная в бурной молодости. Что бы с тобой ни произошло – ты первым делом ожидаешь подвоха.

Однако вместо красных от ярости атлетов из поврежденного мною неимоверно фильдеперсового ландо появилась молодая женщина – яркая и дорого одетая.

Первым моим желанием было – обаятельно улыбнуться (иногда у меня это получается) и, невзирая на мороз и уличный шум, исполнить бархатную джентльменскую тираду в том духе, что, мол, мадам, не извольте абсолютно беспокоиться ни грамма, приношу вам искренние и глубочайшие извинения, что поделать, аварии и прочие скучные траблы суть атрибут нашей с вами нелегкой жизни, не так ли, нижайше прошу позволить мне сей же момент оплатить весь причиненный ущерб... Однако мадам меня опередила.

– Ты чего, козел?! Вчера, ..., за руль сел?! Или, ..., ослеп?! Сходи в аптеку – купи, ..., очки!! Смотри, что ты, ..., сотворил, в натуре!! Ты мне новую, ..., машину реально изуродовал!!

Ее голос – хриплое контральто насквозь прокуренной шалавы – показался мне знакомым.

Неоднократно я уже говорил, что не выношу хамства ни в каком виде. Иногда еще могу выслушать оскорбительную тираду от мужчины – все-таки он есть существо дикое и грубое, волосатое и немытое. Но от женщины – увольте. Что может быть хуже, нежели красивая молодая женщина, которая хамит? Еще больше раздражает использование красивой молодой женщиной всевозможных тюремно-бандитских терминов. Что может знать красивая молодая женщина об истинном значении звукосочетания «в натуре»?

Мы сблизились, и тут я обнаружил, что женщина не так уж и красива. И не молода. Правильное прямоугольное лицо оказалось сплошь покрыто мелкими морщинами, а сквозь шоколадный загар предательски просвечивал натуральный цвет кожи – чудовищно нездоровый, изжелта-серый. Такой я видел в тюрьме у больных желтухой.

Мадам, невзирая на пятитысячную шубу и сверкающие в ушах камни, банально переживала процесс гниения.

Подобных дорогостоящих дев я хорошо знал – много их уж нынче развелось в главном городе моей страны – и теперь сходу выбрал единственно верную линию поведения: беззвучно, на выдохе, рассмеялся, далее угрожающе осклабился, далее – мрачно ощерился, принял позу однозначного спокойствия и прорычал влажным басом:

– «В натуре»? В какой «натуре»? В натуре – собачий хер в ослиной шкуре! Слышь, кобыла! Давай-ка тормозни свои левые вопли – культурно базарь чисто по теме!

Так я дал понять нервной собеседнице, что перед нею не какой-то наивный пионер, хлопчик-новичок, а реально врубной мужчина, видавший и не такие виды. Без всякого сомнения, блестящий автомобиль и престижная одежда оплачены содержателем (спонсором, мужем) пострадавшей леди; содержатель (спонсор, муж) очень богат и очень занят; меньше всего на свете он хочет сейчас, на старте очередного тяжелого рабочего дня, получить звонок от своей пассии – вот, мол, милый, не хотела тебя расстраивать, но опять случилось дорожное происшествие; это будет явно не первый такой звонок, и не второй; и сама женщина не очень желает беспокоить своего толстосума по пустякам. И сейчас предпочтет решить проблему самостоятельно. Так и произошло.

– Зря вы так, мужчина, – тоном ниже возразила мадам (ловкая дрянь – сразу перешла на «вы»). – Это же вы виновны...

– Кто виновен – тех сажают! – Я продолжал напористо гнуть свою линию. Исполнял прожженного. – Давай, делай, чего тебе надо. Вызывай инспектора.

Собеседница ладошкой в лайковой перчатке старательно подтянула вверх норковый рукав, изучила циферблат часиков, заскучала лицом и еще больше подурнела; теперь она вызывала у меня отчетливую гендерную антипатию; то есть в постель бы я с ней не лег.

– Боже мой, – заныла она, – мне сейчас только инспектора не хватало...

Слух резанул специфический, лениво-протяжный говор, ныне известный как чиста массковский акцент. Особый, невыносимо похабный вариант произношения. Его легко можно добиться, пустив по ноздре небольшую дорожку кокаина, запив шампанским и догнавшись косячком первоклассной марихуаны. Слова тогда вылетают из тебя, как бы хватаясь друг за друга в легкой панике – так бредет пьяная компания, взаимно удерживась под локти – речь то тупо тормозится, то нервно ускоряется; тебе, годами изучавшему правильный русский язык в главном университете страны, такой бездарный, аритмичный, жестяной говор кажется запредельной дикостью, надругательством над основополагающими правилами произношения, но этой глянцевой бабе до балды были все правила.

Она мельком оглядела мою машину и поморщилась, словно увидела повозку ассенизатора. Потом осмотрела свой экипаж.

– Здесь ремонта – на тысячу долларов!

– Здесь ремонта – на сто пятьдесят с мелочью. Рядом со мной возник Юра – и вдруг издал тихий выкрик восторга. Отодвинул меня рукой, подошел к мадам вплотную, интимно прикоснулся к предплечью.

– Света, ты что, меня не узнала? Теперь и я ее вспомнил. Секунду спустя она вспомнила нас обоих. Запрокинула лицо в морозное серое небо и засмеялась так, что вся ее былая красота почти вернулась к ней. Потом посмотрела по сторонам и прониклась ситуацией. Из десятков разнообразных авто, объезжающих место аварии, на нас глазели и тыкали пальцами. Физиономии сплошь были злорадно искривлены: ха-ха, полюбуйтесь, богатенький дурак забодал богатенькую дуру! Теперь паситесь на морозе, разбирайтесь, поделом вам... Однажды увидев в лицах соотечественников такое вот неприкрытое злорадство, поневоле перестаешь их уважать.

– Давай-ка откатимся к обочине, – предложила старая знакомая.

– Нельзя, – буркнул я, – переставлять машины до приезда ментов.

– К черту ментов. Сами разберемся. Без лишних слов я вернулся в руля и отъехал к краю проезжей части. Света каталась гораздо более нагло, как и положено обладательнице сверхновой стотысячной ракеты – взревела двигателем так, что все прочие оробели и беспрепятственно позволили ей перестроиться. При этом две или три телеги поскромнее даже пошли по снегу юзом. Затем старая знакомая переместилась в мой салон. Процесс загрузки полноразмерной норковой шубы, а также ее хозяйки в автомобильное кресло я наблюдал с усмешкой. Моя жена сталкивалась с той же проблемой – меховые полотнища надо было складывать на коленях аж в четыре приема.

– Я что, так постарела?

– Изменилась, – дипломатично поправил я.

– Занюхай с мое – и ты изменишься.

– Вот это встреча, – вставил Юра. Я пожал плечами.

– Ничего удивительного. Москва – это большая деревня. Пятнадцать миллионов – а друзей и знакомых встречаешь регулярно. И в самых неожиданных местах.

– Ты тоже постарел, – сказала Света, вглядываясь в меня, словно в чек из супермаркета.

– Глупо было бы не постареть.

– Судя по твоей машине, ты не на нефти сидишь. И не на газе.

Не то чтобы я сильно любил свою машину – но меня задело.

– Прости, мать. Пока я сижу только на своей заднице. Зато – ровно сижу.

– Короче, тебе не повезло... Я не люблю разговоров про «не повезло». Когда мне говорят «повезло» или «не повезло», я всегда представляю себе некое абстрактное, абсолютно безмозглое, но очень энергичное, жутко мускулистое существо – то ли лошадь, то ли бык – но безусловно разумное. Оно «везет» куда-то одних, а других – «не везет». Лично мне не доставляет удовольствия представлять себя на спине такого монстра.

– Не надо стремать мою машину. Она легко делает двести сорок верст.

Света закурила. Снова вгляделась в меня и заулыбалась.

– Значит, твой кайф – это двести сорок верст?

– Мой главный кайф сейчас ходит в четвертый класс.

– Я своему тоже родила... Девочку...

– А чего не мальчика?

– От такого жлоба рожать – такого же жлоба? Никогда.

– Нельзя говорить такое про отца своего ребенка.

– Да пошел он... Давно бы сбежала. Решиться не могу. Он, гад, богатый...

– На нефти сидит или на газе?

– На нефти. – Супервалютное, волшебное слово «нефть» произнеслось с кошмарнейшим отвращением. – Член совета директоров. Официальный доход – два миллиона долларов в год. И еще столько же – откаты... А я – простая баба. Он сидит на нефти, а я каждый вечер сижу на его... В общем, ты понял.

– Выходит, твоя мечта сбылась.

– Мечта? – изумилась Света. – Какая?

– «Сиськи по пуду – работать не буду».

Рассмеялись, эдак по-доброму, как старые приятели, которым есть, что вспомнить. Теперь и я закурил. Юра помалкивал и даже не глядел в сторону своей бывшей пассии.

– У меня была другая мечта, – призналась Света. – При чем здесь сиськи?

– Что за мечта?

– Семью хотела. Нормальную. Как у всех. Чтоб муж любил. А я – его. Чтоб дети. Двое. Мальчик и девочка. Чтоб в кино ходили все вместе... А вечером – собирались ужинать за большим столом...

– В чем же проблема?

– Ты смог бы любить человека, который делает четыре миллиона в год?

Я подумал и ответил:

– Не знаю. Не пробовал. Наверное, нет.

– Вот и я не смогла. Думала – смогу, но не смогла.

– Понятно.

– Кстати, сиськи давно уже не по пуду, – цинично хохотнула супруга члена совета директоров. – Мой, представляешь, не любит пятый номер. А любит третий. И никакой другой. Заставил меня сделать операцию. Я, говорит, предпочитаю не бидоны, а бидончики.

– Интересный, наверное, человек. Четыре миллиона долларов дохода, любит бидончики... Познакомишь?

– С таким, как ты, он даже разговаривать не станет.

– Понимаю.

– А со мной? – вдруг спросил Юра.

– С тобой – тем более, – ответил я, не разжимая губ. – Четыре миллиона в год! Чтобы с этим парнем пять минут поговорить, люди месяцами ждут очереди.

– Я Юра Кладов, – веско заметил друг. – Меня весь город знал.

– Знал, да забыл. Этот город и себя-то плохо помнит.

– ...Да и ты с ним не станешь разговаривать, – подумав, вдруг произнесла Света. – Ты порядочный человек. А мой – людоед. Любому хребет переломит за свои миллионы. Поехали отсюда, а? Посидим где-нибудь... Выпьем, поболтаем...

Я почувствовал досаду. Посидим, поболтаем... Ей явно нечем заняться. Но какого черта тогда она не сидит дома, или в каком-нибудь косметическом салоне, а куда-то едет, в разгар рабочего дня, мешая тем, кто занят делом? Днем дороги принадлежат работающим людям. А бездельникам и прочим содержанкам остаются вечера и ночи. Разве не так?

– Извини, спешу, – сухо сказал я. – Сколько я тебе должен?

– Ничего не должен. Запиши мой телефон...

Едва мы попрощались и машина миллионеровой жены исчезла из виду, я скомкал бумажку с ее номером и выбросил в окно. Конечно, интересно было бы посидеть, порасспросить ее о житье-бытье, вспомнить молодость и покойного друга Юрия Кладова, только не то у меня сейчас время, чтобы устраивать приятные посиделки и вечера воспоминаний. Нет ни настроения, ни желания. Проклятая неудача и долговой кризис отравили меня. Как ни стараюсь отвлечься и забыть – не получается; сидит внутри мешающая, щекочущая маета – словно проглотил таблетку, не запив ее водой, и теперь она застряла в пищеводе, колючая и сухая.

– Ну, как она тебе? – спросил я.

– Никак, – ответил друг. – Несчастная.

Банкир Сергей Знаев славился глубоким презрением к внешней стороне всякого дела. Его фирма занимала скромное – хотя пятиэтажное – здание близ Таганской площади, где был, конечно, отремонтирован фасад и облагорожены близлежащие участки тротуаров, однако в этом чувствовалось нечто вынужденное, простая уступка широко распространяющейся моде богатых людей столицы на превращение своих резиденций в помпезные дворцы.

У самого крыльца имелась тщательно расчищенная от снега выгородка, стоянка «для своих» – там сейчас отсвечивали серебристыми боками несколько новеньких, очень дорогих вездеходов, а также расположенный слегка наособицу шикарнейший раритетный аппарат а-ля «страх и ненависть в Лас-Вегасе».

– Это его машина, – сказал я Юре. – Полюбуйся, на чем теперь катаются русские миллионеры.

Авто банкира впечатлило и меня, и моего друга. Ярко-желтый зверь, пожиратель асфальтовых прерий, узкий, длинный нож на огромных колесах, предназначенный для радикального вспарывания пространства. На такой агрегат можно было обменять душу. Чья болезненная гениальная воля однажды выродила и сочинила это прихотливо исполненное чудовище? Каков собой тот энтузиаст-фанатик, выложивший крупную сумму в обмен на возможность обладать суперкаром? И что за мудила сподобился ввести такую редкость в эту страну, в этот город, где девять месяцев в году зима, где всякий адекватный автолюбитель мечтает о тракторе?

– Знатная техника, – признал Юра. – Я б на такой покатался. Но только день-другой. Больше нельзя. Лишние понты, и к тому же – засветка.

– Нынче богатые люди засветки не боятся. А понты – вообще обязательны. И машинка эта стоит тут прежде всего – для понтов. Подойдет к банку потенциальный вкладчик, увидит эксклюзивную бричку и подумает: ага, тут парни сидят серьезные, отнесу-ка я свой мешочек денег именно сюда, авось и сам таким же серьезным стану...

Призрак озадачился.

– Смотри, как все хитро сделалось за время моего отсутствия... А что будет, если лихие ребята однажды выкинут нашего банкира из его кабриолета? И исчезнут? В сторону солнца?

– А ничего не будет. Он себе тут же другой купит. Такой же. А в машине его наверняка установлен милицейский радиомаяк. Дело раскроют в три дня.

– Хорошо. А что будет, если эта тачка сильно понравится какому-нибудь налоговому инспектору?

– Тоже ничего не будет. Нынче у богатых все декларации о доходах в идеальном порядке. Валовая прибыль выводится в офшоры, активы и недвижимость записываются на дальних родственников. Пятнадцать лет, Юра – достаточный срок, чтобы научиться грамотно защищать свою собственность...

– А что будет... – друг помедлил, – а что будет, если... А что будет, если я сейчас нацарапаю гвоздем на капоте «хуй»?

– Тут все просматривается видеокамерами. Тебя повяжут секьюрити.

– А я убегу.

– Вряд ли. А убежишь – за ремонт заплатит нерадивый охранник. А никак не сам банкир...

Оставив озадаченного друга размышлять над удивительными для него реалиями новой жизни, я подхватил кейс с деньгами и вышел.

5

Захожу в банк – любой – и накатывает ностальгия.

Финансовый бизнес считается сложным, для непосвященных – загадочным, сродни алхимии. Но не для меня. Десять лет назад я сам был алхимиком, и довольно успешным.

Сглатывая воспоминания, словно сладкую слюну, прохожу через охрану. Когда-то и меня охраняли не хуже. Улыбаюсь операционисткам. Когда-то целый взвод таких девушек ловил каждое мое слово. Смотрю на клиентов, выстроившихся в очередь за получением наличных. Сплошь грузные дамы в дорогих пальто и солидные дядьки в галстуках. Бухгалтеры и директора. Когда-то и моя касса работала на полную мощность, услаждая слух присутствующих треском купюросчетного агрегата.

Сам же я сидел в кожаном кресле: слева – огромный монитор, справа – огромный хумидор, по центру – клавиатура, пепельница и батарея телефонов. Гипнотизируя взглядом шевелящиеся на экране ряды цифр, я запускал руку в хумидор, доставал сигару, жевал ее, дымил ею и творил ежедневный сеанс магии приумножающегося бабла. Клиентура робела, слыша от меня отрывистые, сдобренные бранью монологи о депозитах, овердрафтах, индоссаментах и инвойсах. Мне, двадцатисемилетнему, капитал виделся пятой и основной стихией, связующей и оплодотворяющей четыре прочих: землю, воду, огонь и воздух. Более горячий, нежели огонь, более текучий, нежели вода, более твердый и надежный, чем земля. Про воздух и упоминать нечего. Определенная категория моих знакомых – в основном, криминалитет – прямо именовала деньги «воздухом». И то и другое рассматривалось как первейшее условие жизни.

Впрочем, я так толком и не продышался. Последовал арест.

Монитор изъяли. Хумидор спиздили.

Пока я сидел, друг и компаньон изловчился промотать и растратить общий груз в размере полутора миллионов американских долларов. Прикарманил, и прокарманил талантливо и с размахом. Со средней скоростью в одну тысячу шестьсот сорок долларов в сутки. Выбравшись из-за решетки, я оказался в безвоздушном пространстве.

Однако не вовсе задохнулся. В тридцать лет начать все заново не слишком сложно.

Однажды случилось так, что я купил машину – слегка помятую таратайку отечественного производства, чрезвычайно ценимую мною за то, что это была первая машина после тюрьмы, первое свидетельство того, что я вышел из штопора – и в предзимний месяц ноябрь отправился, как все остальные порядочные автовладельцы, в шиномонтажную мастерскую, менять резину. Прибыл поздно вечером, чтобы не торчать в очереди. Кроме меня, возле грязной будочки обретались только двое молодых людей, розовощекие парни из потрепанного авто, изготовленного в Германии лет десять или двенадцать назад. Тонированные стекла, кованые диски, бухающие изнутри маргинальные басы то ли рэпа, то ли хип-хопа, то ли какой-то другой столь же немелодичной и дикарской дряни, – чуваки мне понравились, и я похвалил их.

– Крутая тачка. Ставьте низкую резину, пацаны. Она в быстром ходу удобнее.

– Разбираешься в теме? – осведомился один.

– Я на такой же год отъездил. Двести лошадей, кожаный салон, электропакет...

– Ну-ну. А сейчас – на чем катаешься? Я показал пальцем и застеснялся. Парни синхронно сплюнули – не в мою сторону, но явно в мой адрес – и презрительно отвернулись, что означало: не свисти нам, дядя, про то, на чем ты когда-то ездил, если вообще ездил. Садись в свою помойку и вали отсюда.

Я так и сделал. Подхватил свои колеса и ретировался. Словесно опущенный. Но потом, когда выкурил сигарету и кровь отлила от лица, признался себе, что парни, в целом, совершенно правы.

Хочешь ностальгировать – делай это молча. Никого не интересует то, что у тебя когда-то было. У всех у нас что-то когда-то было. Важно только то, что есть в настоящий момент.

А лучше – и в мыслях не унижаться до ностальгии. Она – та же жалость к самому себе.

Поэтому сегодня я с некоторым усилием, но прогнал прочь не нужные сейчас эмоции грусти и умиления. Прошел через весь первый этаж, опустив глаза. Мой путь лежит наверх, на последний, четвертый этаж, в кабинет Хозяина.

Моя ноша оттягивала плечо все сильнее. Давно подмечено, что набитые деньгами чемоданы, когда несешь их, чтобы отдать чужому человеку, по мере приближения к цели становятся ощутимо весомее. Оставь нас себе, умоляют схваченные резинками пачки купюр, не расставайся с нами.

А придется.

Однако перед дверью приемной я остановился. Руку, поднятую было для того, чтобы постучать – опустил. Неправильно, все неправильно. Что с тобой, братец? Раскис? Ослаб? Нервишки шалят? Или, может быть, тебе жаль денег? Забыл поговорку своей старой бабки, матери своего отца? «На вине пропьешь – на спичках не сэкономишь!» Тебе ли, сменившему восемь профессий, десять квартир и двадцать автомобилей, сожалеть о деньгах? Соберись. Расправь плечи. Улыбайся. Не напоказ улыбайся, не маску фальшивую цепляй на себя – улыбайся искренне, от осознания собственной внутренней силы.

– Давно бы так, – одобрительно произнес Юра.

– Отвали, – тихо сказал я, дыша носом. – Мешаешь сосредоточиться.

Я крепок, спокоен, весел и тверд. Удачу сменяет неудача, падение перерождается во взлет. Дорога вниз и дорога вверх есть одна и та же дорога, и это твоя дорога, шагай, улыбайся и будь собой.

Вежливо ударив несколько раз согнутым пальцем по массивной дверной панели натурального дерева, я вошел.

– Ничего себе! – тут же воскликнул друг. – Смотри, какая девчонка!

– Угомонись. Это тебе не девчонка, а секретарь-референт владельца банка. Она знает больше секретов, чем ты можешь себе представить...

– При чем тут секреты! Смотри, какая шея! И грудь!

– Грудь первоклассная, но насчет шеи ты не прав. Второй подбородочек имеется. Очевидно, слабая щитовидная железа... Не вздумай заигрывать. Момент неподходящий. Я пришел по делу.

– Ты-то, может, и по делу, а я – своего не упущу. Доброе утро, сударыня!

Сударыня недоуменно захлопала богатыми, искусно подкрашенными ресницами. Разлепив фантастические, плотно исполненные в мясе, губы – до того строго поджатые, – она одарила меня сравнительно заинтересованным взглядом и снобским образом хмыкнула:

– Вообще-то, уже второй час дня...

И побарабанила шикарным маникюром по шикарной поверхности шикарного стола.

– Да? – Юра в секунду включил все актерство, на которое был способен. Гримаса изумления на его треугольной физиономии вышла идеальной.

– Второй час дня? – ужаснулся он. – Я изумлен! Искренне прошу прощения! Я, видите ли, веду ночной образ жизни, и мои биологические часы спешат. Или отстают – какая, к дьяволу, разница? В общем, открою вам страшную тайну. Сейчас на моем циферблате – раннее утро. Но я не об этом. Позвольте заметить, что вы изумительно смотритесь но фоне этой великолепной копии обожаемого мной Айвазовского. Прекрасная работа! «Берег моря ночью. У маяка», одна тыща восемьсот тридцать седьмой год, холст, масло, метр сорок три на метр десять...

– Разве это не подлинник?

– Ну что вы, – снисходительно взмахнул рукой фантом. – Подлинник находится в Феодосийской картинной галерее... Кстати, как вас зовут?

– Татьяна, – призналась девчонка.

– Ужель та самая Татьяна?! – вскричал Юра с восторгом. – Умоляю, Татьяна – один вопрос!

Девчонка строго выпрямила спину – вроде бы совершила телом ход отторжения, протеста, но вышло наоборот: впечатляющий бюст ее неплохо обозначился, как бы надавил на окружающее пространство, еще более впечатляя каждого, кто способен впечатляться.

– Только один, – произнесла она.

– Вы любите Пушкина?

– В общем, да.

– Я обожаю Пушкина. Юра поддернул штаны, изящнейше снял с головы воображаемый цилиндр и густо, по-актерски, процитировал:

Мне день и ночь покоя не дает

Мой черный человек.

За мною всюду,

Как тень, он гонится.

Вот и теперь

Мне кажется,

он с нами сам-третей

Сидит.

– Спасибо, я поняла, – девушка опомнилась и официально опустила нос в бумаги. – Вам назначено?

– Нам назначено? – тихо спросил у меня Юра.

– Да.

– Как вас зовут?

– Да, – еще тише сказал Юра. – Как нас зовут?

– Андрей Викторович, – выдохнул я ртутным баритоном солидного бизнесмена и незаметно приосанился, как будто и в самом деле думал о себе как об Андрее Викторовиче, взрослом и серьезном самце; хотя в действительности, понятное дело, по мягкому ковру приемной банкира расхаживал никакой не Викторович, а Андрюша, мудила гороховый, без пяти минут банкрот и в высшей степени легкомысленный простофиля – типичный статист на замысловатой сцене столичного делового мира.

– Кстати, а как ваше отчество? Джентльмену не пристало с первых секунд знакомства обращаться к даме только лишь по имени.

Секретутка вдруг продемонстрировала блестящее самообладание. Она еще более окаменела гладкой мордашкой и оправила лацканы приталенного пиджачка.

– Неважно.

– Нет, все-таки? – Юра продолжал атаку.

– Прекрати, – сказал я. – Ты смотришься пошлым папуасом.

– Нормально, – отважным шепотом отреагировал Юра, изобразил вдохновение и повернулся к теребящей свои очечки Татьяне. – Татьяна! Позвольте осведомиться, что вы читаете?

– Журнал.

– Возможно, я выгляжу излишне назойливым, но нельзя ли и мне поинтересоваться содержанием вашего журнала?

– Пожалуйста.

– «Коммерсант власть?» Не отрывая блестящего взгляда от кукольного личика секретутки, Юра перелистал страницы, поднес к носу и алчно втянул ноздрями воздух.

– Прекрасный запах, – искренне сказал он. – Возбуждающий. И оформление тоже. Вообще, внешний вид этого журнала внушает... – тут его взгляд, направленный прямо в глаза уже порядком смущенной жертвы, обрел сладостную влагу и маслянистую медовость. – ...Внушает... э-э... столь сложную гамму чувств, что даже мой словарный запас профессионального журналиста не поможет мне выразить его вербально... Позвольте осведомиться, а что же лично вы думаете о коммерсантах, идущих к власти?

– Я думаю, они туда придут, – ответила девчонка с неожиданно упрямыми тембрами отличницы выпускного класса. И снова помацала красивыми пальцами свои элегантные окуляры.

– Вижу, вы идете прямой дорогой к статусу профессионала коммерции.

– Вообще-то я окончила экономический факультет МГУ...

Диалог я наблюдал со стороны. Юра был неподражаем. Кисти его рук ни разу не покинули карманов штанов – за исключением того момента, когда ему пришлось взять в руки журнал. Вернув полиграфическое изделие в руки обладательницы, он снова наполнил карманы собственными кистями.

Вдруг – присел на край стола.

– Кстати, – сказал он тихо, – я ведь я знаю ваш секрет.

– Не поняла, – резко зарделась деваха.

– Ваши очки – с простыми стеклами.

Девчонка вдруг проиграла, сдалась сразу. Не выдержала, потерпела фиаско. Покраснела так густо, что мне пришлось отвести глаза.

– Как вы догадались?

– Видите ли, Татьяна, – с чудовищной скромностью признался Юра, – я очень, очень и очень наблюдательный... – Далее его интонация обрела гибкие обертоны провинциального искусителя. – Вам, очевидно, кажется, что вы выглядите чересчур молодо, наивно и невинно. И вы придумали – для придания себе более солидного имиджа – использовать очки!.. Я вас понимаю. Я ведь и сам такой. Однажды в тюрьме я встретил человека, тоже носившего очки с простыми стеклами. Ему грозило десять лет строгого режима, но он стал ездить на суд в очках, для придания своей внешности большей респектабельности. Получил, в оконцовке, всего четыре года. Через три вышел «по УДО».

– Как? – переспросила девчонка, обмирая от страха и любопытства.

– По УДО, – снисходительно повторил Юра, глядя прямо в голубые глаза и улыбаясь во все зубы.

– Не поняла.

– Если вы согласитесь провести со мной вечер, я буду счастлив сообщить вам все исчерпывающие подробности.

– А вы бывали в тюрьме?

– Пару раз забегал. По своим делам...

Здесь массивная дверь дорогого дерева слегка приоткрылась, и из проема высунулась островатая физиономия единоличного хозяина банка, Сергея Витальевича Знаева. С глубоким подозрением он обшарил глазами происходящее и нелюбезно прохрипел:

– Прошу.

За тот краткий миг, пока я переступал священный порог финансового воротилы, мне удалось обернуться к Юре и прошептать:

– Разговор будет трудный. Не мешай.

– Как скажешь, – беспечно улыбнулся друг, а сам уже, через мое плечо, жадным взглядом ребенка изучал обстановку личной берлоги банкира.

Сам банкир упруго, интенсивно расхаживал по кабинету и болтал по телефону, активно употребляя непарламентские выражения.

Мы встречались редко, но регулярно, примерно два раза в год – и я ни разу не видел Знаева пребывающим в неподвижности. Едва мы сблизились для рукопожатия, как мне показалось, что я слышу гул и потрескивание, словно стою под высоковольтной линией. Банкир Знаев был сгустком энергии, законченным хроническим трудоголиком. О его замашках эксплуататора ходили легенды. Свои миллионы он сколотил, успевая там, где никто не мог успеть, делая то же самое, что и конкуренты – но в три раза быстрее.

Я положил на его стол свой чемоданчик и раскрыл.

Глаза Знаева, снабженные мутно-зелеными роговицами, едва заметно сверкнули, выдавая застарелую страсть. Что поделаешь, любит человек деньги, давно любит. Однолюб. И предмет его чувств отвечает ему взаимностью.

Перемещая пачки на стол, я не удержался от общепринятого приема, уже перешедшего даже и в кинематограф: швырял нарочито небрежно, выказывая этим не столько презрение к проклятым цветным бумажкам, сколько то, что они – приручены, послушны, взнузданы и объезжены.

Содержимое чемодана собиралось мною постепенно, в течение нескольких месяцев. Меньшая часть – заработана, большая – одолжена везде, где только можно одолжить. Собрана по друзьям и приятелям. Я ограбил семейную кассу, выпотрошил кредитную карту, вывернул наизнанку всего себя и сейчас, глядя на деньги, добытые унижениями и драмами, чувствовал отвращение. Однако градус эмоции был довольно низкий. Подобные эпизоды случались много раз, и я выработал кое-какой иммунитет. Конечно, тяжело оказаться на краю долговой ямы. Драма – но никак не трагедия. Круговращение золота, его переход от дураков к умным, от умных к ловким, от ловких к жестоким, от жестоких к сирым и убогим и от тех опять к дуракам продолжится до тех пор, пока люди не придумают другой способ овеществлять и сублимировать гений и энергию. Глупцы полагают, что капитал любит покоиться в сейфах, бронированных подвалах – на самом деле подвижность есть его основное свойство; если он вовремя не сменит хозяина – он исчезает...

– Философствуешь? – презрительно спросил Юра. – Продолжай. Тебя поимели, на тебе наварились, теперь ты отдаешь мешок бабла чужому дяде и делаешь вид, что все в порядке? Давай, давай. Продолжай. Философствуй.

– Тут, я вижу, не все, – невзначай заметил банкир.

Я поспешил капитулировать:

– Угадал.

– Вроде бы мы договаривались на полную сумму, согласен?

– Не сложилось, – траурным басом ответил я. – Тут не хватает десяти тысяч.

– Старый фокус, – с отвращением произнес заимодавец. – Основную сумму отдать, остаточек замылить? Со мной, Андрей, такие штуки не прокатывают. Ты сказал, что принесешь шестьдесят, а принес пятьдесят. Да еще в рублях. Хотя разговор был за доллары, согласен?

– Ты банкир, – произнес я. – Разве тебе не все равно, в какой валюте прибыля хавать?

Заимодавец проигнорировал мой гуманитарный вопль.

– Тобою подписан кредитный договор. Сегодня – последний день. До двадцати ноль-ноль верни мне шестьдесят тысяч. Не пятьдесят. А шестьдесят. Не вернешь – завтра инициирую судебный иск. У тебя, я знаю, есть хорошая машина. Я ее заберу.

– Твоя лучше.

– Ты про какую?

– Я видел у крыльца твой коллекционный родстер.

– Это не мой, – пренебрежительно отмахнулся воротила. – Это – моего зама... Поганый агрегат. Нерациональный и некомфортабельный. Предназначен исключительно для проезда из Лос-Анджелеса в Лас-Вегас. И обратно. По русской зиме – абсолютно бесполезная машина. Единственное, что мне в ней нравится – пепельница. Специально спроектирована под сигары... забавно, скажи? А твою тачку я у тебя заберу. Согласен?

Тут Юра не выдержал, резко вышагнул вперед и весьма лучезарно улыбнулся, – но в упомянутой лучезарности сквозанула столь тяжелая, эшелонированная угроза, что я крупно вздрогнул.

– Сережа! – дружелюбнейше воскликнул обаятельный призрак. – Ты, по ходу, забылся. Ты так со мной не разговаривай. Ты, по ходу, меня с кем-то перепутал. Что значит «заберу машину»? Может, ты еще и жену мою заберешь? А может, ты хочешь забрать мою голову? Если ты такой резкий и дерзкий – давай, вперед! Приходи в мой дом и забери все, что сможешь! Если сможешь, конечно...

Однако банкир не услышал монолога и даже не догадался о его произнесении. Опять забулькал его ультрасовременный телефон. Знаев отвернулся к окну, бросил пару негромких реплик, нажал пару кнопок.

Трудно, ах, как трудно общаться с такими вот банкирами, подумал я. Его телефон трезвонит каждые полминуты. Сосредоточиться невозможно.

– Я сказал все, что хотел, – резюмировал он. – Недостающие десять тысяч нужны мне сегодня к вечеру. В противном случае – подам в суд.

Юра опять шагнул, чтобы высказаться, но я быстрым жестом остановил его, вдобавок сделав зверское лицо.

– Ты так сверкаешь глазами, как будто я тебе враг, – равнодушно заметил Знаев, запустил пальцы в стоящие дыбом волосы и энергично расчесал. Даже я знал, что он до сих пор принципиально стрижется в дешевых парикмахерских. – А ведь я тебе не враг, согласен? Я тебе кредит дал. А ты его вовремя не вернул. Подвел меня.

– Обстоятельства.

– Обстоятельства – это всего лишь обстоятельства. А деньги – это деньги...

Заимодавец вдруг вздохнул и тоном ниже пожаловался:

– Надоел мне банк. Хочу в реальный сектор. Страсть как хочу. Сейчас пытаюсь построить супермаркет. Вопрос застревает на стадии землеотвода. Взяток раздал – пять мешков крупными купюрами, а в итоге никаких подвижек...

– Не связывайся со строительством, – посоветовал я. – Пролетишь. Как я пролетел.

– Ты пролетел, потому что у тебя жопы нет! – грубо выкрикнул банкир и совершил некое особенное неприличное движение, чтоб я понял, что его филейная часть – в наличии. – А у меня – есть! Поэтому я – не пролечу.

– По тебе не скажешь.

– Чего?

– Что у тебя жопа есть.

Банкир усмехнулся. За пятнадцать лет занятий коммерцией он не набрал и грамма жира. Его седалище, как и мое собственное, было плоским, словно доска.

– Мощная жопа – понятие не конкретное, а абстрактное, – строго сказал он. – Философское. Ты, Андрей, умный парень. Но того не понимаешь, что деньги делаются не только головой, но и жопой тоже. Голова рвется в бой – а жопа боится. Голова проектирует – а жопа предостерегает. Головой ты деньги производишь, а жопой – на них сидишь. Процесс правильного взаимодействия головы и жопы есть важнейший элемент бизнеса. Кстати, тебе, я так понял, моя секретарша понравилась, да?

– Минутная слабость.

Банкир Знаев добро улыбнулся.

– Предупреждаю – она очень разборчивая девушка.

– Разберемся, – цинично ответил Юра.

– Действуй, – разрешил банкир. – Но учти: если с ней закрутишь – я ее уволю в шесть секунд. Мне тут в моем банке секс-бомбы без надобности... Слушай, – банкир понизил голос, – когда ты вошел в приемную, она журнальчик читала, да?

– Нет, – солгал я. – Работала. Принимала телефонные звонки.

– Ладно, ты меня не путай. Ты давай деньги возвращай. Сейчас ступай, и найди, и принеси мне мое.

– Твое – у тебя в штанах! – грубо ответил за меня Юра. – Слушай, Сережа, ты ведь человек не бедный. С моих десяти тысяч тебе ни холодно ни жарко не станет. Обожди хотя бы пару дней...

– Нет! – выскочило из банкира. – Ждать – не имею возможности. Объективно! Я поклонник строжайшей финансовой дисциплины. Обещал – верни вовремя. Я же тебе не свои личные дал. А выделил из капиталов банка. Эти деньги не твои и не мои – их нужно вернуть.

– То же самое я сам себе говорил час назад.

– Значит, – примирительно усмехнулся великий заимодавец, обращая взор в клавиатуру своего телефона, – мы все-таки понимаем друг друга... А сейчас – извини. Через пять минут у меня другая встреча.

Юра в третий раз попытался выдать что-то грубое, сформулированное на молодежно-криминальном жаргоне начала девяностых, но я уже шагал прочь – другу ничего не оставалось, как поспешить следом; его место было рядом со мной, и нигде больше.

Обратно ехали молча.

Окрест царил тот послеполуденный отрезок столичного рабочего дня, когда улицы относительно свободны. Манагеры и их суровые боссы не только употребили, но и практически переварили свои бизнес-ланчи и снова потихоньку втягивались в трудовой ритм, – только тот ритм был уже гораздо более медленный. Сытые, отяжелевшие мозги функционировали вяло. Команды отдавались реже, менее лихорадочно. И наоборот – все чаще в иссушенном сознании офисных тружеников, продающих все на свете, от нефти до пеленок, появлялись идеи, никак не относящиеся к текущей работе: как и где провести сегодняшний вечер? Как и где частично потратить благополучно взращенные капиталы? В каком баре напиться? В каком найт-клабе развлечься, обнюхаться, обкуриться, забыться, дотанцеваться до обморока?

Общей тенденции следовали и грузовые водилы. Сухогубые и деловитые циники, они выкатывались в восемь утра, в десять загружались и аккурат к трем пополудни, развезя в четыре-пять мест свой товар – бумагу и памперсы, хлеб и бензин, – лукаво теперь принимали соломоново решение: на второй рейс не заходить. А зачем? И так нормально.

Именно теперь, в пятнадцать ноль-ноль, наступало в столичной коммерческой круговерти относительно спокойное время, предвечерняя пауза. В пять вечера все изменится. Закончится рабочий день для тех, кто ходит на работу к восьми. Впрочем, фабричные, заводские и строительные рабочие в основном катаются на метро. Еще через шестьдесят минут сорвется из своих стойл основная подневольная масса: те, кто трудится с девяти до шести. Эти покатятся из офисов и контор на машинах. Эти поднимают больше денег, нежели пролетариат, и уровень их жизни более высок.

Потом все встанет. Дороги, ведущие от центра к окраинам, окажутся забитыми под завязку. Еще через час или два, или под самый вечер, отправятся по домам хозяева, боссы и начальники. Паханы и шефы.

Боссы-паханы есть особь статья. Столичные пробки и трафики их не колеблют, ибо они имеют личных водителей. Не они, а их шоферы расходуют нервные клетки на ускорения, торможения и перестроения. Не они, а их шоферы переживают за литраж бензина и количество незамерзающей жидкости в бачке для омывания ветрового стекла. В девять вечера паханы и боссы будут вальяжно листать газеты, полуразвалясь в креслах, а водилы – психовать и нервничать...

А пока – есть полчаса для таких, как я. Для всяких подозрительных внеклассовых субъектов. Для чуваков, исполняющих фриланс. Для парней, не имеющих подчиненных, но зато не имеющих и начальников.

Так получилось – в свои тридцать шесть я попал как раз в упомянутую категорию фрилансеров. И, в целом, остаюсь доволен таким положением вещей.

Жаль, правда, денег нет. Чего нет, того нет. Или почти нет... Зато есть свобода и возможность свалить из загазованного, плотно застроенного центра города до того, как полубезумные толпы высоко– и среднеоплачиваемых корпоративных функционеров всех мастей покатятся опосля продуктивно проведенного рабочего дня по насквозь промерзшим эстакадам в свои хорошо отапливаемые трехкомнатные хазы, в Бутово, в Митино, в Курки-но, в Марьино...

Юра после беседы с банкиром Знаевым сделался мрачен. Его светло-серые брови нагрузили глазницы. Отяжелела, освинцовела физиономия. Поразмыслив, я примерно догадался, в чем дело, и решил не беспокоить призрака, но спустя время не выдержал и все же вбросил вопрос:

– Чего молчишь?

– А надо говорить?

– А ты не хочешь?

– Нет.

– Ладно.

– Не хочу. Говорить – не хочу. Но если хочешь ты, – тут Юра тяжко вздохнул, – давай поговорим.

Машина моя катилась резво, быстро, то упруго ускоряясь, то еще более упруго замедляя ход, – а по временам шла плавно, солидно, на достаточно средней скорости, убеждающей всякого наблюдателя в том, что при всей упомянутой средней скорости обладатель авто есть человек далеко не средний.

Я давно заметил, что хорошая езда на хорошем авто по хорошей дороге – отменное средство успокоения. Род психотерапии, или что там есть.

Мне удалось пару раз втопить. Пару раз мощно стормозиться. Пару раз заложить крутейший вираж. А все для того, чтобы сердце, печень, легкие и прочие селезенки и кишки сотряслись, протрамбовались, а потом заняли свое место после некоторых резких, полезных для нервов колебаний.

– Ладно, скажи, – попросил я своего друга. – Скажи все, как оно есть.

– Скажу, – сказал Юра. – Ты стал – фантик. Травоядный. Я разочарован, Андрей. Ты готов проглотить любое дерьмо, лишь бы спастись. Или даже просто время выиграть...

– Не любое, – грустно, но твердо ответил я. – Да, я готов проглотить говно – но не любое.

– Готов проглотить говно, но не любое? – с отвращением переспросил Юра и сменил позу. – Можно, я это запишу?

Его сарказм вызвал во мне приступ внезапной ярости – не ураганной, животной, когда взрываются и убивают любого, кто рядом, но ярости человеческой – желчной, вязкой, наполовину сублимируемой в зубовный скрежет.

– Запиши! – ядовито ответил я. – Карандашик дать? Нет? Что, свой есть? Записывай, записывай! Диктую по буквам: Я ГОТОВ СХАВАТЬ ДЕРЬМО – НО НЕ ЛЮБОЕ.

– Кем ты стал?! – горестно воскликнул мой несуществующий брат. – Как ты говорил с этим сгнившим коммерсантом? Как халдей! Кто он, а кто ты? Зачем ты позволил так с собой общаться? Да, я понимаю: ты взрослый, солидный, у тебя бизнес, у тебя семья, у тебя ребенок, у тебя ответственность – но нельзя, никак нельзя позволять всяким барыгам и процентщикам так разговаривать с тобой! Где твое достоинство? Где твоя вера?

– Прости, брат. Если я во что-то верю, то только в Бога. Никак не в себя. В данной ситуации я – проигравшая сторона. Я обещал – и не сделал. Задолжал – и не вернул. Потерял деньги. Испортил деловую репутацию. И теперь – вынужден наблюдать, как деловой мир собирается поставить на мне крест...

– Хуйня это все! – крикнул Юра, прожигая глазами окружающее. – Крест, деловой мир... На хуй деловой мир! Есть только ты, и нет вокруг ничего, что бы не зависело от тебя самого...

Не выдержав, я выбрал относительно сухой участок дороги, посмотрел в зеркало – нет ли машин сзади – и изо всех сил нажал на тормоз. Юру швырнуло вперед. Он ударился головой о лобовое стекло и ошеломленно смолк. А ведь сам когда-то научил меня простому способу успокоить распоясавшегося пассажира.

– Заткнулся? – спросил я, дергая рычаги и вращая руль. Мой крейсер с визгом и ревом развернуло на сто восемьдесят градусов.

– Раз вышло так, что сегодня – день встреч со старыми приятелями, давай проведаем еще одного старого приятеля.

– А работать? Ты, кстати, работать сегодня собираешься?

– Работать? Нет. Я только что отдал в чужие руки пятьдесят тысяч. В такой день я работать не намерен. Я намерен мрачно праздновать. Я даже телефон выключил.

– И куда мы едем?

– К Шульцу. Любил навестить старого приятеля Шульца?

– Не знаю, – осторожно ответил покойный друг. – Он что, сделался таким же, как Сережа Знаев?

– Сам увидишь.

6

Удачно выкатились из центральной части города. Я даже повеселел. Вот оно, убогонькое счастьице столичного автовладельца: избежал пробок – считай, день удался. Выскочили на шоссе Энтузиастов – бестолковое, мною глубоко нелюбимое; думаю, здесь катаются главным образом энтузиасты этого шоссе. Тут же выяснилось, что я рано радовался. Застрял почти сразу. Плотно, основательно. Едва не полчаса стоял почти без продвижения, наблюдая за тем, как наименее терпеливые не выдерживают и разворачиваются в надежде найти объезд. Прочие мирно ждали, нагревая пространство выхлопными газами. Иные листали газетки и журнальчики, совершали телефонные звонки. Дамы подкрашивались. Иные выходили из салонов, разминали затекшие спины и плечи, вытягивали шеи – что там впереди?

Впереди то же самое, господа. То же самое. Пробки, толпы, стада механизмов. Назойливые рекламы. Дорожные инспектора в тулупах. Серые, черные, сизые, белесые дымы. Автокатастрофы с жертвами и без жертв. Песцовые шубы и телогрейки. Холеные содержанки и побирающиеся старухи. Лед и грязь, песок и соль. Вспышки сверхмощных фар и беспомощное моргание светофоров. Подгоняемые ветром обрывки газет и пивные жестянки. Бездомные псы с заиндевевшими мордами. Рев сирен и мелодии модных шлягеров, вдруг сменяющиеся выпуском радионовостей: упал самолет, обрушилась под тяжестью снега крыша, маньяк надругался над школьницей; взорвали банкира, зарезали журналиста; террористы расстреляли милиционеров, милиционеры расстреляли террористов; министры встретились с капиталистами, капиталисты подкупили министров, и те и другие – арестованы; футболист куплен за сто миллионов, ученый продан за сто рублей; фондовый индекс, инфляция, потребительская корзина, экономический рост, гламур, тужур, бонжур, перекур – все то же самое.

Тесно, шумно, нервно. Слишком мало места. Слишком много событий.

Сам хронический астматик, я чувствовал, слышал дыхание города: трудное, неритмичное, свистящее. Больное.

Предполагаю, что астматики, подобно эпилептикам, способны в моменты сильных приступов болезни видеть нечто тайное.

Нечего вдыхать. Некуда выдохнуть. Ничего не слышишь – в ушах шумит. Почти ничего не видишь – перед глазами мерцающая, радужно плещущаяся пелена. Говорить не можешь – трудно. Из горла выходят сдавленные хрипы. После каждого слова делаешь паузу. Думать тоже не можешь – все внимание приковано единственно к тому, чтобы набрать в грудь побольше воздуха. Происходящие вокруг события не важны. Стоять вертикально невозможно. Хочется сгорбить спину и наклонить корпус вперед, чтобы облегчить работу мышц, раздвигающих пузыри легких. Ждешь, когда отпустит, но не знаешь, когда, – приступ может длиться часами. А самое главное и страшное состоит в том, что ты – неизлечим. Неизлечимость не беда; беда – осознавать ее. Стань атлетом, бегай быстрее всех, бей сильнее всех, отправься в горы, в лес, потребляй чистейший кислород и годами не вспоминай о своей ущербности – но однажды тебя все равно накроет, и ты опять захрипишь, и прозреет твой агонизирующий мозг.

Так хрипел и мучился сейчас вокруг меня мегаполис, обожаемый и ненавидимый собственными обитателями, битком набитый людьми и машинами, золотом и нефтью, огромный, самоуверенный, всеядный и всесильный – но насквозь, насквозь больной.

Окрест же на тысячи километров простирались черные пространства, местами скудно населенные полусонными и полупьяными народами, исполненными тысячелетнего презрительного равнодушия к тысячелетней столице и ее тысячелетней агонии.

– Шульцу сейчас лучше всех, – сказал я. Юра явно предвкушал встречу.

– Расскажи. Неужели он сделал миллион? Тот, который «тысячу раз по тысяче»?

– Все гораздо серьезнее.

– Что же может быть серьезнее миллиона?

– Работящая и преданная жена.

– Брось. – Друг сделал круглые глаза. – Я же был с ней знаком. Полумертвая девочка. Полевая мышка. Психолог. Всю жизнь сидела без работы...

– А теперь – высидела. Нынче психологи в цене. Ни один серьезный работодатель не станет принимать на работу человека без предварительного собеседования с психологом. Теперь у этой мышки твердый оклад, какой тебе в твоем девяносто первом и не снился. А также уверенное продвижение по карьерной лестнице. Теперь она купила в кредит квартиру и авто, родила мужу троих детей и наладила всю его жизнь... За такой женой он – как за каменной стеной...

– За женой – как за каменной стеной? – Юра презрительно хмыкнул. – Можно, я это запишу?

– Не надо иронии. У меня масса знакомых, чьи жены зарабатывают больше мужей. Еще и детей рожают. И полноценно шуршат по хозяйству. Это сейчас очень распространенное явление, русский вариант феминизма... А мужья, как тот же Шульц, в основном ковыряют в носу и мечтают заработать миллион.

– Так он сделал миллион или не сделал?

– Какой миллион... Как сидел пятнадцать лет в глубоком анусе, так и сидит. Планы строит. Мечтает. Полтора года назад взял у меня в долг денег, на пару дней – до сих пор не отдал ни копейки. Звоню, приезжаю, прошу, ругаюсь – плачет, волосы на себе рвет, но не отдает.

– А ты?

– А что я? У него трое детей. Я же не людоед, чтобы человеку судьбу ломать из-за пяти тысяч долларов.

– Пять тысяч?! – возопил друг. – Да я за пять тысяч воробья в поле загоняю! Пять тысяч! Этого как раз хватит, чтобы успокоить Знаева! Давай, прибавь ходу. Сейчас мы стрясем все до копейки с нашего старинного друга... Далеко ехать?

– Далеко.

Свернули. Долго петляли меж сугубо индустриальных заборов.

Cтаринный наш с Юрой приятель, как и сам я, принадлежал к числу везунчиков, успевших купить себе квартиру в столице в самый первый год нового столетия, до начала резкого взлета цен на недвижимость. Платила, собственно, мадам Шульц – сам отец троих детей давно уже нигде не работал, и семья его, на моих глазах, в каких-нибудь два года превратилась в вариант цыганской: муж занимается детьми, жена добывает деньги. Забашляв за драгоценные квадратные метры, мадам финансово иссякла и как-то вдруг резко устала, погрузилась в род апатии. Так бывает и с мужчинами, и с женщинами: годами тяжело трудишься, пашешь, производишь потомство, вьешь гнездо – и вдруг, когда уже распахано и свито девять десятых, кончаются силы, и физические, и моральные. Доводить до ума приобретенную на вторичном рынке грязноватую пещерку, делать ремонт, покупать и устанавливать ежедневно необходимую бытовую технику пришлось самому Шульцу, но здесь он сплоховал, не хватило навыков, а главное – времени. Все оно без остатка уходило на беготню по детским садам, врачам, молочным кухням и химчисткам. Дом Шульцев погрузился в хаос.

Возле входной двери я задержался – с той стороны слышался глуховатый голос зрелого рюха:

– Да, золотце, да... Куплю... Запомнил... Молока, хлеба и яблок... Чего еще? Виноград? Боюсь, у меня не хватит на виноград... Хорошо... Конечно, сделаю... Да... Обязательно... Собаку? Конечно, выведу... Естественно... Можешь не беспокоиться... Целую...

– Слышал? – прошептал я Юре. – А ты мне не верил. Шульц не выказал восторга относительно моего появления.

– Рад тебя видеть, – сказал он, даже не удосужившись замаскировать неудовольствие мимическим образом. – Чай? Кофе? Виски? Коньяк?

– Виски. По квартире приходилось передвигаться осторожно, перешагивать через игрушки и внимательно следить, чтобы под ноги не обрушились складированные в углах санки, лыжи, коньки и прочее снаряжение для активных игр, а также рулоны обоев, мотки электрического кабеля, тазы, тряпки и ведра, швабры и веники, коробки с гвоздями и шурупами. В воздухе реяли белесые нити собачьей шерсти. Сам ее обладатель, пес неопознанной мною породы, размером не более портфеля, для порядка издал несколько грозных звуков, но предусмотрительно отступил под защиту ног своего хозяина. Тот, посреди гладильных досок, стопок с чистой одеждой и куч грязной, то и дело спотыкающийся о детские ботинки, сапожки и валеночки, в портках с отвислым задом и огромных шерстяных носках едва не по колено, грустный и обремененный, выглядел пятном, сливающимся с фоном. Казалось, сделай он еще полшага вбок, прислонись к стене – и станет вовсе неотличим от предметов быта.

Я подавил в себе жалость. Трое детей – это счастье, а не груз. Другой бы расхаживал – руки в карманы – и весело гордился. А этот сопли подбирает.

В кухне я не отказал себе в удовольствии исполнить небольшой буфф: заглянул под стол и в холодильник.

– Что ищешь? – подозрительно спросил старый приятель.

– Миллион. Когда уже ты наконец заработаешь свой миллион, Шульц?

– Скоро, – убежденно ответил зрелый рюх, – быстрее, чем ты думаешь. Считай, он уже в пути.

– Твое «скоро» длится пятнадцать лет. Пока ты заработал только свое брюхо.

– А что? – улыбнулся мой собеседник, протягивая мне стакан с прекрасно пахнущей жидкостью. – Тоже капитал...

– Сомневаюсь. Живот Шульца, отросший на моих глазах в последние три года, действительно сильно раздражал меня. Такой мешочек мягенького сала, постепенно нажратый на добром, вдумчиво и неспешно поглощаемом, обильном и сытном трехразовом питании. Добро бы его обладатель имел склонность к полноте – нет, Шульц остался таким же тонконогим и узкоплечим человечком, однако теперь в геометрическом центре его тела образовался овальный контейнер с жиром. По такому рыхлому, едва не полужидкому чреву хорошо с размаху ударить открытой ладонью, как по щеке, и звук получается похожий, звонкий; кстати, это очень больно и сильно подрывает боевой дух соперника.

Впрочем, боевой дух и Шульц – несовместимые понятия.

– Ты бы хоть позвонил, – промямлил он. – А то мне надо через пять минут бежать...

– Если бы я позвонил, ты бы убежал раньше, чем я приеду.

Отношения должника и кредитора противоестественны для человеческой психики и разрушают как личность должника, так и личность кредитора. Каких-нибудь полтора часа назад, в просторных хоромах банкира, я вел себя очень смирно, смотрел в основном на носки собственных ботинок, лебезил и осторожно подбирал слова – а сейчас расхаживаю по чужой комнате, словно хозяин. Потому что там я был должен денег, а тут – должны мне. Там я был кругом виноват – а тут, считай, Наполеон. А на самом деле кто?

– Зачем тебе, – спросил я, – вдобавок к двум сыновьям и дочери еще и собака?

– До кучи, – стеснительно улыбнулся Шульц.

– Тогда завел бы себе какую-нибудь дылду килограммов на сто. Чтоб квартиру стерегла.

– Большая собака много ест. К тому же красть у меня нечего. Денег нет, ценностей – тоже.

– Значит, пять тысяч для тебя не деньги?

– Какие пять тысяч? – удивился Шульц. – Откуда у меня пять тысяч...

– Значит, ты не приготовил для меня пять тысяч? Отец троих детей опустил глаза.

– Нет.

– Ты же обещал.

– Не получилось.

– А сколько – получилось? Три месяца прошло. Ты же знаешь – я сам терпеть не могу подобные беседы. Деньги – грязь и мусор, я ненавижу разговоры о деньгах. Я и так слишком много о них говорю и думаю...

Старый приятель с подозрительной сноровкой (тренировался, что ли?) запустил руку в карман штанов и выудил ключи. Поджал губы и произнес с трагизмом, показавшимся мне чрезмерным:

– Вот. Это от машины. Забирай. Я за нее не держусь. А наличных у меня сейчас нет.

– Старая хохма, – ответил я. – Ты брал у меня живые деньги, а отдать пытаешься ржавую колымагу. Сколько она стоит? Пятьсот долларов? И потом, согласно принципу обратного хода мысли, твоя тачка вряд ли хочет сменить своего хозяина...

– Слушай, – вдруг громко перебил Юра, – а почему он тебя совсем не боится?

– Я же сказал, мы – добрые знакомые, – аккуратно объяснил я. – Знаем друг друга пятнадцать лет. С тех самых пор, как ты нас свел. Бывало – он меня выручал. Бывало – я его выручал. В общем, я никогда не стану пускать его под пресс. И он это знает...

– Но он тебе задолжал! Полтора года не возвращает! У него – дом, вон – печка микроволновая, посудомоечная машина... Виски наливает! У него богатая жена! Пусть отдает!

– Видишь – не отдает.

– Давай-ка я с ним поговорю. Отдаст сразу...

– Не надо. Ничего он не отдаст. Нет у него. Всеми деньгами жена заправляет.

– Зачем мы тогда приехали?

– Ради тебя, Юра. Чтоб ты посмотрел, как наш умник распорядился пятнадцатью годами жизни.

– Не вижу изменений. Живот только. И больше ничего...

– Да, живот твой хорош, Шульц, – сказал я мрачно. – Прекрасный живот. Эстетичный, практически безупречный дзенский живот. Пупка не видно, но наверняка это тоже отличный, правильно расположенный дзенский пупок... Наличие такого живота и такого пупка свидетельствуют о прекрасно налаженных дыхательных и пищеварительных процессах, что, в свою очередь, указывает на стабильность в быту и вообще в жизни...

– Понимаю твое состояние, – горячо произнес бывший зрелый рюх. – Слушай, у меня хорошее время сейчас! Идей – масса! В самом ближайшем будущем собираюсь наладить выпуск аудиокниг. Вложения – минимальны, а спрос устойчивый. Второй проект – еще лучше. Берем старые автомобили, пятидесятых годов выпуска, реставрируем, продаем богатым дуракам. Очень перспективная тематика! Есть еще одна идея...

– Хватит, – оборвал я. – Сегодня, до половины шестого вечера, мне нужны пять тысяч.

Шульц покраснел и отвел глаза.

– У меня нет.

– Выбей из этого живота все сало и пойдем отсюда, – мрачно порекомендовал Юра, поднялся и грубым толчком ноги отодвинул стул. Мне пришлось вежливо вернуть предмет мебели на прежнее место.

– Плохи дела, да? – тревожно осведомился Шульц.

– Еще как. Час назад я имел очень серьезную беседу с очень серьезным человеком. Повторяю, мне нужны деньги. Срочно. Сегодня. Как раз примерно столько, сколько ты мне задолжал. Верни хотя бы что-нибудь. Когда у тебя были проблемы – я тебе помог. Теперь проблемы у меня. Но я не прошу тебя мне помогать. Я прошу всего лишь вернуть мне мое...

Зрелый рюх словно уменьшился в размерах. На его лице отразилось глубокое раскаяние.

– Не могу. У меня ничего нет.

Я отхлебнул из стакана (на его краю заметил след губной помады; небось, он сюда еще и блядей водит), постоял с минуту молча – Шульц терпеливо ждал – и вдруг меня накрыло, бешено. Кошмарно и крепко. Пятнадцать лет я общаюсь с этим человеком, и вот он теперь имеет меня, пользуется мною, вытянул из меня деньги и даже не пытается вернуть хоть как-нибудь, хоть что-нибудь... Где же его порядочность? А также гордость, честность и благородство? А также более мелкие качества личности, группирующиеся рядом с основными? Щепетильность, аккуратность, деловая культура? Где это все? Исчезло, что ли, в складках живота?

Если я однажды обнаружу у себя такой живот – я немедля застрелюсь.

– Ты бы заранее предупредил... – продолжал меж тем мой приятель, стремительно перестающий быть таковым. – Хотя бы за неделю... Я бы собрал долларов триста...

Движением неверной, запутанной хмелем ладони я отодвинул от себя вялые резоны Шульца и стал застегивать пуговицы на пальто. Прекрасное занятие, отлично успокаивающее нервы.

Чем мельче моторика – тем лучше она успокаивает нервы. Буйные психи, я знаю, вышивают крестиком и плетут макраме.

– А ведь ты, Шульц, счастливый человек. Ты мечтал жить так, чтобы не иметь проблем. Чтобы проблемы тебя не хотели. Помнишь – звал к себе Юру? За сутки до его гибели? Намеревался его руками отомстить врагу? И все твердил: «Перебор, перебор...» Теперь наладил все так, что ни в чем у тебя нет перебора. Сидишь уютно, тихо. Самодостаточно. Пятнадцать лет – хороший срок, чтобы научиться отодвигать от себя проблемы. Когда сможешь вернуть долг?

– Не знаю. Не готов сказать. Буду собирать и гасить частями...

– Тогда я пошел. Сам позвонишь, когда совесть замучает.

– Постой, Андрей! – позвал вечный соискатель миллиона. – Не уходи! Скоро все будет! На подходе – стопроцентный проект! Прибыль гарантирована! Надо просто обождать немного! Просто обождать!..

Мне было муторно и гадко. Почему-то вспомнил тюремное прошлое. Грубо ответил:

– Просто – это жопа.

Шульц осекся.

Я вышел.

Эпитет «просто» меж отсидевшими людьми никогда не употребляется. Такого слова нет в лексиконе арестантов и зэков. Бывает, садятся играть в карты двое, новичок и старый урка; второй всегда играет «на интерес», то есть на деньги, на вещи, на материальную прибыль; новосел же – если добрые люди его не предупредили – может сказать, что играет «просто так», и это значит, что он фактически ставит на кон собственную задницу. Если ты сел за игру, и тебе в случае проигрыша нечего отдать – чем тогда рассчитается наивный болван, кроме собственного заднего прохода?

Семь лет прошло, как я освободился, – а до сих пор ни в какой беседе слова лишнего не скажу, а буде такое озвучено собеседником – тут же опознаю его как парня из чужого круга, не сподобившегося пройти зарешеченную плавильню...

Однажды моя жена сообщила мне: «Отсидеть – это сейчас очень модно».

– Вот и поговорили, – сказал я Юре, когда вышли на крыльцо здания. – Ты грустный, да?

– Не грустный, – тихо и хрипло ответил друг, глядя в сторону. – Я разочарован. В Шульце. Что может быть хуже, чем разочароваться в человеке? Разочароваться в человеке – еще хуже, чем убить его.

– Нет, – возразил я. – Не хуже. Это другое. Он выглядел подавленным. Словно надеялся на что-то и вдруг обманулся в надеждах, а потом понял, почему. Его взгляды утратили прицельность, а спина – прямизну.

Еще бы! В течение дня встретить трех старых знакомцев и увидеть, на что они израсходовали свои лучшие пятнадцать лет.

А я? На что израсходовал – я? На попытки выжить? На то, чтобы осчастливить родных и близких? Что-то они не выглядят счастливыми... Или на финансово-коммерческие фрикции? Тогда где их результат?

– Почему ты не поставил вопрос ребром? – спросил Юра. – Почему не обострился? Взял бы пример с Сережи Знаева. Вот кто умеет жестко разговаривать!

– Ничего подобного. Я не собираюсь брать пример с Сережи Знаева. Он – Сережа, я – Андрей. Ему хорошо, потому что он – Сережа, а мне неплохо в качестве Андрея...

– Давай вернемся! – зло выкрикнул призрак из прошлого. – Давай унасекомим этого толстопузого хитрована! Распотрошим его лавку! Пусть, на хрен, карманы вывернет! Кошелек предъявит! В раскрытом виде!

– У него трое детей.

– И что? Пусть он думает о своих детях, а ты – о своих! Давай вернемся! Скажем ему пару ласковых! В рыло дадим! Чтоб ему перед собственными детьми стыдно стало!

– У него трое детей!

– Да хоть восемь! Взять деньги на пару дней и не отдавать полтора года? За такое в мое время могли и шило в ухо вставить! Давай вернемся! Хоть в лоб ему дашь по-человечески, облегчишь душу!

– Мне не двадцать лет, чтобы я махал кулаками.

– Ах, тебе не двадцать лет?! Завял, что ли? Как цветочек? Мхом оброс? Я тебя не понимаю. Почему ты не хочешь биться за свое благополучие? Почему не вытрясешь из этого бездельника все до копеечки? И почему, кстати, ты выбросил телефон Светы? Ты что, не рассмотрел ее машину? У этой чувихи карманы лопаются от денег! Позвонил бы, одолжил немного!

– Одалживаться у любовницы друга, погибшего пятнадцать лет назад? Это бред.

– Я хоть и погиб, но мозги мои до сих пор на месте. А ты хоть и выжил, да не поумнел. Перед сильными прогибаешься, а слабых жалеешь!

– Я пытаюсь жить мирно. Я навоевался. Намахался кулаками.

– Вот и вспомни старые навыки!

– Бесполезно. Нет у нашего зрелого рюха ничего. Ни в карманах, ни в кошельке. Он давно мною расшифрован. Он – прожектер.

– Да, я понял, – печально согласился призрак. – Слабак.

– Сейчас говорят – «неудачник».

– Мне такое слово неизвестно. Оно из лексикона взрослых, тридцатипятилетних. Таких, как ты...

Ссоры и размолвки меж умными людьми скоротечны. Я понял, что пришел в норму. Хотя еще минуту назад готов был устроить истерику. Юра все-таки поднял больную для меня тему... Тут мимо прошел человек, сильно смахивающий на переодетого мента. Я слегка напрягся, выбросил сигарету – естественно, в урну – и окончательно успокоился. Почувствовал, что сильно замерз. Обернулся, поднял глаза и вдруг увидел в низком грязноватом оконце изумленную физиономию Шульца – очевидно, он видел все. Как я нервно расхаживаю взад и вперед, размахиваю руками и разговариваю с кем-то, кто никому не виден.

В долю секунды я сам себе опротивел до крайности. Отчаяние смешалось с презрением. Вот, стою на краю грязной, шумной улицы. Полупьяный и злой. Только что разругался со старинным приятелем. Из-за денег. Какого же черта я – здоровый, молодой, неглупый мужик – вместо того, чтобы изобретать корабли, самолеты и лекарства от смертельных болезней, запускать в космос ракеты, строить дома и дороги, школы и больницы, университеты и храмы, превращать раскаленные пустыни и вечную мерзлоту в цветущие сады, писать книги и растить хлеб, катать семью в театры и музеи – все глубже и глубже погружаюсь в буржуазные задрочки? Занимаюсь невообразимо омерзительными скандалами из-за мелких денежных сумм? Какого черта, вместо того, чтобы ходить с высоко поднятой головой и улыбкой на лице, я пробегаю мимо людей с видом бледного неврастеника?

– Вообще, ты прав, – сказал я. – Так нельзя. Надо вернуться. Прямо сейчас.

И зашагал обратно в дом.

Шульц открыл сразу, как будто бы, проводив меня, остался стоять рядом с дверью. Я отвел глаза и сказал:

– Ты прости меня, гада. Я не должен был так с тобой разговаривать.

– Ерунда, – ответил зрелый рюх, тоже глядя мимо. – Проходи на кухню, выпьем еще по пятьдесят.

Молча выпили. Юра стоял рядом, смотрел с сарказмом. Собака сопела и стучала когтями по грязноватому, местами вздувшемуся линолеуму.

– Я такой же мудак, как и ты. Слишком добрый для этой жизни. Слишком люблю детей, жену. Друзей. Это вредно для коммерции. Для коммерции полезно любить деньги, а уже потом все остальное. Вот отчего мы с тобой сидим сейчас, после пятнадцати лет работы, не в пентхаузе с видом на Кремль, а в этой дыре.

– Ебал я пентхаузы с видом на Кремль.

– И я тоже.

– Послушай. Я верну тебе деньги. Перспективные направления есть, и много. Сейчас в доме и семье немного разгребу – и займусь. Два, от силы три месяца... И оно само пойдет... Миллион – неизбежен...

– Ебал я эту цифру. Пока, Шульц. Звони, если что...

За двадцать минут отсутствия салон машины выстудило полностью. Проклятый кусок железа совсем не хранил тепло. Вдобавок стекла тут же запотели, выдавая во мне нарушителя закона, усевшегося за руль в нетрезвом состоянии.

Пожалев уныло замолчавшего друга, я предложил:

– Давай забудем. Переключимся. Хочешь – в магазин поедем. Любил съездить в магазин? Мне надо еды купить...

– Тебе виднее. Я же мертвый. Мне ни дом, ни еда не требуются...

– Дай жвачку.

– Сам возьми. Это же твоя жвачка.

– Прекрати грубить. Если честно, я очень благодарен Шульцу. Он хотя бы научил меня обратному ходу мысли...

– Видел я его обратный ход. Что-то не помог такой ход ему в жизни.

– Зато мне помог. Согласно принципу обратного хода, сам этот принцип помогает только тому, кто действительно нуждается в помощи. А Шульц – не нуждается. Его проблемы решает его жена.

– Беспонтовое умничанье.

– А ты никогда не думал, что судьба может подвести к тебе человека только затем, чтобы он произнес одну-единственную фразу, только одну – но такую, которая намертво в тебя въедается, кодирует... или, наоборот, раскодирует... меняет тебя?

– При чем здесь Шульц?

– С его обратным ходом мысли мне стало легче жить. Понял я про себя одну вещь трудную. Ты ее еще не понял, хоть и знаешь меня много лет. А я – понял.

– Что же ты понял?

– А понял я, друг, что деньги меня не хотят.

– Это спорная телега.

– Ты мертвый – тебе виднее.

Отчалил от дома зрелого рюха – хмельной, грустный, однако с легкой душой – и снова угодил в плотный затор. Бампер в бампер. Вдруг мне моргнули фарами. Проезжай, дядя.

7

– Так. А здесь что?

– Супермаркет.

– Магазин, где всё продают?

– Не всё. Только продукты.

– Такой большой магазин – и продают только продукты?

– Да. Не стой на проходе.

В дверях девушка в яркой курточке сунула мне в руку рекламку – я взял, прошел несколько метров и, не читая, выбросил в мусор. Я всегда беру у таких девушек рекламки. Из вежливости. Уважаю чужой труд. Особенно такой неблагодарный и низкооплачиваемый, как раздача бесплатных листовок.

Фантом не спешил. Он рассматривал торговый зал, как музейную экспозицию. Он даже слегка приоткрыл рот, во все глаза наблюдая, как деловитые домохозяйки степенно везут свои телеги вдоль бесконечных, уходящих за горизонт стеллажей с разноцветными упаковками.

Помимо отоваривающихся женщин и семейных пар тут и там в немалом количестве наблюдались и люди совершенно новой, чисто столичной генерации: средней упитанности мужчины, иногда совсем молодые, с розовыми, младенчески-гладкими щечками, неспешно прочесывающие сектор за сектором, вдумчиво принюхивающиеся к рыбе, надолго зависающие в мясных рядах, погружающие пальцы в сосиски и ветчины, далее смещающиеся в отделы приправ и фруктов, сыров и солений. Год от года таких особей появляется все больше. Их задницы отменно широки. Снять бы оттуда кожу и натянуть на барабан – прекрасно будет звучать такой барабан, гулко и громко. Если найдется барабанщик. Озабоченные поддержанием уровня собственной сытости, в продуктовых магазинах они никуда не спешат. Они размышляют, сомневаются, они взыскуют идеальной жратвы, наилучшей услады для желудка. Они по три-четыре раза гоняют свои перегруженные тележки из овощного отдела в винный и обратно. Самоуглубленные одиночки, неторопливо мастурбирующие собственные вкусовые пупырышки. Их бабки вскормлены сталинским жмыхом, а матери – брежневским маргарином, им же самим повезло жить в сытые времена, и они используют эту возможность на все сто, как будто гены вечно недоедавших предков приказывают им: спешите, пользуйтесь, жрите.

Возле стойки с периодикой Юра задержался. Все-таки какой он, на фиг, бандит, подумал я. Журналист – и есть журналист.

– А это что?

– Глянцевые журналы.

– Ты так сказал, как будто это не журналы, а бывшие в употреблении унитазные сиденья.

Пришлось признаться:

– Я не люблю глянцевые журналы. Пятьдесят человек целый месяц упорно делают такой журнал – а ты его прочитываешь за двадцать минут, после чего выбрасываешь в мусор...

– Стой! – крикнул призрак. – Смотри, какая девчонка!

– Остынь, дружище. Она слишком хорошо выглядит. Наверняка занята.

– Кольца на пальце – нет!

– Сейчас это ничего не значит. Времена полноценных мужей давно прошли. На дворе времена спонсоров и бойфрендов. Папиных дочек и маминых сынков. Успокойся. Ее сапоги стоят в пять раз дороже, чем твоя золотая цепь.

– Не может быть, – убежденно произнес Юра и провел пальцем по волосам проходящей мимо девахи, несущей свой ярко-шоколадный загар, как некую реликвию. Идеально промытые шампунем пряди были отменно протравлены краской «арктический блондин», длина ногтей пребывала на грани фола, великолепно вырезанные тонкие ноздри слегка подрагивали – она смотрелась, словно ленивая юная ведьма и двигалась так, словно на витринах перед нею лежали не омары и крабьи клешни, а мужчины. Каждый с ценником на груди.

– Не вздумай с ней заговорить, – предупредил я. – Она тебя просто не поймет. Ты выглядишь, как конченый лох.

– Да? – Юра критически осмотрел свой прикид и гордо подтянул штаны. – Не может такого быть, чтобы сапоги стоили дороже, чем золотая цепь. Сапоги – это всего лишь обувь, а золотая цепь – насущная потребность.

– Посмотри в ее тележку. Внимательно. Видишь – эта чувиха умеет кушать. Маслины, зеленый салат, икра, хорошее красное вино, мартини, овсянка, клубника, бразильские орехи и маленькая плитка горького черного шоколада. У нее отменный вкус. У нее, по всей видимости, не только бойфренд богатый, но и папа. Она уже лет десять как хорошо ест и разбирается в тонкостях. Видишь эту маленькую плитку горького черного шоколада? Знаешь, что такое эта маленькая плитка горького черного шоколада? Маленькая плитка горького черного шоколада – это как маленькое черное платье. Свидетельство вкуса. Большинство женщин – шоколадные наркоманки, но вынуждены ограничивать себя, чтобы не растолстеть. Поэтому она – я показал пальцем на плавно удаляющуюся безупречную тонкую спину арктической блондинки – позволяет себе только маленькую плитку, и именно с горечью, чтобы постепенно отучать себя...

– Ей просто по жизни нечего делать, – сказал Юра. – Вот она и забивает себе голову. Черный шоколад, белый шоколад – какая разница, какой он? Пошли, договоримся на пистон, если она не замужем...

– Иди. Только учти, на стоянке ее может ждать машина с водителем абсолютной весовой категории...

Друг засверкал глазами.

– Заебал пиздеть, мудак хуев, – сказал он. – Хватит изображать экскурсовода по миру сытых и богатых. Я тоже не вчера родился. Люди, у которых есть водители, сами в магазин не ходят, а посылают водителей!

Произнеся самолюбивую тираду, он подобрал в ладонь и демонстративно бережно сунул обратно вывалившийся было из ворота фрагмент своего сверкающего желтого украшения.

Неужели в девяносто первом году мы выглядели клоунами? – горько усмехнулся я и решил купить еще выпивки, но путем резкой волевой блокировки отказался от вредной затеи. Приобрести следует не алкоголь, а каких-нибудь дорогостоящих ягод – жене. Такой, на первый взгляд, нехитрый маневр иногда смягчал агрессию супруги до приемлемого минимума...

– А это что? – продолжал глумиться Юра. – Очередь? В кассу? Что, сейчас опять вернулись очереди? Все стало, как при Брежневе, да?

– Не совсем.

– А зачем они так много всего берут? Смотри, этот вот мужик, красномордый, одного пива набрал двенадцать бутылок. Две упаковки! Шесть литров! Он что, все это выпьет?

– Безусловно. Более того – он вечером, перед сном, прогуляется – зайдет и купит себе еще.

– Лучше бы вместо пива водку пил. Кстати, а сколько теперь стоит водка?

– Какая?

– Обычная.

– Юра, она бывает разная. Вон, иди, взгляни. Сто пятьдесят сортов.

– Сто пятьдесят сортов? – Привидение зажмурилось и затрясло головой, отчего моя собственная – немного заболела. Все-таки вчера я усидел в кабаке не менее полулитра.

– В этой стране свободу еще никто не отменял. Всякий желающий может изготовить собственную водку и пустить ее в продажу...

Призрак громко фыркнул. В точно такой же позиции он стоял девятнадцать лет назад на крыльце столовой трудового лагеря «Юность». Кто-то из учителей отчитывал его – а он, не вынимая рук из карманов, мрачно изучал горизонт.

– Хорошо. Пусть всякий дурак делает водку и ставит ее на полку. А лично тебе это зачем? Лично тебе? Водку же пьешь – ты? Разве лично тебе – удобно бродить здесь, наматывать километры? Смотри – они же гуляют, словно в Третьяковской галерее! Наслаждаются!

– Они выбирают.

– Что?! Водку?!

– Водку, пиво, колбасу, журналы, жвачку, шоколад, кетчуп...

– Кетчуп?! А его что, тоже надо выбирать? Где он? Барышня, простите, а где тут у вас кетчуп?.. Ага, вот и кетчуп!!! Тоже сто пятьдесят сортов?!!

– Поменьше. Может, сорок или пятьдесят...

– И что, тоже надо выбирать?

– Да.

– Слушай, а разве тебе не по хую, какой в твоей тарелке кетчуп?!

– Мне – по хую. А им – нет.

– Тогда зачем ты ходишь в их магазины?! Подумать только! – пятьдесят сортов кетчупа!!! Пятьдесят сортов кетчупа!!! Пятьдесят сортов кетчупа!!!

Я не ожидал такого от своего друга. На его глазах блестели слезы, плечи развернулись – он словно захотел стать шире, чем стеллаж с красными бутылками. В каждой ждал своего часа помидорный соус, везде практически одинаковый; хитрость заключалась главным образом в самих емкостях – пластмассовых и стеклянных, высоких и низких, больших и маленьких, с иноязычными надписями и без таковых.

– Пятнадцать лет рвать жилы, чтобы теперь выбирать кетчуп?

– Слушай, ты мне друг, но не надо лезть мне под кожу.

– Да здравствует кетчуп! – не унимался покойник.

– Ага! Слышу отважную критику общества потребления! И от кого? От бывшего вора? Клиента следственной тюрьмы? Кто ты такой, чтобы судить людей за то, что они хотят быть сытыми?

– Я воровал, чтобы выжить! – хрипло и звонко выкрикнул старый друг.

– Вранье! Ты воровал, чтобы тебя не мучило твое самолюбие. Ты воровал, чтобы иметь машину и золотую сбрую тогда, когда никто этого не имел! И тоже, кстати, любил пожрать. Хватит критиковать то, что может критиковать любой недоучка! Нечего тут критиковать. Свобода – это возможность выбора. Всего. В том числе и кетчупа.

Друг иронически зааплодировал.

– Узнаю интеллигента! Всякий разговор о кетчупе он мгновенно превращает в разговор о свободе. Но скажи мне, почему из бесконечного числа свобод выбирается самая мелкая, трусливая, самая узкая, скучная, воняющая сортиром свобода? Молчишь? Ну и молчи. Я тебя понял. – Юра затряс пальцем. – Я тебя понял! Именно теперь я тебя понял! Вот именно теперь я понял, что ты имел в виду, когда сказал, что готов жрать говно, но не любое! Ты хочешь жрать говно не просто так! А вот с этим кетчупом!..

Он ударил кулаком по красным бутылкам. Грохот показался мне невыносимым и улетел под своды зала. Ближестоящие любители шопинга отшатнулись, ударяя друг в друга телегами. Стеллаж задрожал. Товар рухнул. Одна бутылка разбилась. Закапало густое багровое. Я с грустью смотрел, как вприпрыжку подбегает усталая женщина в форменном темно-синем, и торопливо прикидывал в уме, сколько есть в карманах денег и хватит ли их на то, чтобы загладить ущерб.

– Случайно вышло, – попытался объясниться я, чувствуя искренний стыд и удивляясь этому редкому для себя ощущению. – Погашу убыток немедленно... Обсчитайте весь испорченный товар...

– Я вызову супервайзера! – выкрикнула усталая, явно опасаясь слишком сближаться; очевидно, приняла меня за психически больного.

– Вызывай, кого хочешь, только говори по-русски! Подоспел румяный мальчонка лет двадцати двух, в черном костюме. Охрана. Я повторил краткие оправдательные речи.

– Что значит «случайно»? – возмутился хлопец, преисполняясь официального негодования. – В зале ведется видеонаблюдение! Я все видел на мониторе! Вы спокойно стояли, а потом вдруг взяли – и ударили. Вдобавок вы еще и нетрезвый! Я имею право вызвать сотрудников милиции!

– Молодой человек! – воззвал я, включая дипломатию. – Давайте не будем делать скандала из-за копеечных неприятностей. Предлагаю отойти в сторонку, чтобы не мешать людям отовариваться, и тихо решить вопрос миром. Я ваш постоянный покупатель...

– Никогда вас раньше не видел.

– Наверное, вы работаете здесь недавно.

– Второй год.

Пришлось достать увесистую пачку денег и показать. Известный и очень выигрышный ход.

– А я живу тут пятнадцать лет. Уладим все миром. Кстати, я помогу убрать весь беспорядок.

– Не надо, – буркнул мальчонка. – Мерчендайзер все сделает. Пройдите к первой кассе.

– А что такое «мерчендайзер»? – спросил Юра, порезавший при ударе руку и теперь озабоченно облизывающий окровавленный кулак.

– Помолчи, – зло ответил я. – Твоя выходка обошлась мне в сто долларов.

– Извини, – деловито буркнул друг. Он совсем не выглядел раскаивающимся. Скорее, наоборот – искал, куда бы врезать еще раз. – Это ты виноват, – упрямо выговорил он, доставая носовой платок. В отличие от меня, он всегда имел при себе чистый носовой платок. – Это ты дурак. Ты ходишь не в те места, занимаешься не тем делом и связан не с теми людьми. Ты не должен жить такой жизнью, потому что готовил себя к другой.

Ягод для жены я так и не купил.

На стоянке возле магазина Юра погрузил пораненную кисть в свежий сугроб и так стоял несколько минут. Я подождал, потом замерз, поторопил своего спутника, но тот отделался афоризмом – мол, ничего страшного, постоишь, потерпишь, низкие температуры способствуют ясности мысли...

С полчаса как стемнело. Зажглись уличные фонари, и в их свете лицо друга изменилось – выглядело сухим, птичьим, очень жестоким.

– Посмотрел я на людей, – сказал он, вытаскивая руку из снежного плена и наблюдая, как с костяшек капает слегка дымящееся красное, – и их не понял. Чего они все хотят? Они хотят жить, хотят есть и пить, иметь дом... Размножаться... Но ведь все это Бог и так им даст. Если они не круглые дураки... А вот чего они желают на самом деле? Только жрать и размножаться? Тогда выходит, что они у Бога – нахлебники? Бог им дает, они пользуются – и все? Жрут, размножаются, а потом идут в магазин и выбирают себе кетчуп... А Бог же – старый!

Ему помогать надо, а не на шее у него сидеть. Кому понравится, если внуки сидят на шее у дедушки?

– Прости им. Они не знают, чего хотят. И боятся рисковать.

– Они не правы. Не знаю, как это доказать, как подобрать слова, но точно знаю – они не правы. Я не хочу и не умею, как они. Я хочу хотеть, и хотеть сильно. Бешено. Неважно, чего я хочу. Допустим, самолетики из бумаги вырезать. Но пусть это будет такая страсть к вырезанию самолетиков, такое желание, такая любовь к этому делу, чтобы я за свой самолетик любому горло перегрыз. Потому что мой самолетик – самый лучший. Потому что я в него душу вложил. Всю, без остатка. Потому что я хотел – и смог. Потому что я потел, переживал, мучался, мозги напрягал. И вырезал свой самолетик, вырезал! А эти – они даже самолетика не могут вырезать. Чего уж говорить о более серьезных вещах? Человек есть не пожиратель кетчупа, не нахлебник у Бога, а ему помощник первый...

– А ты его видел? – вдруг спросил я.

– Бога?

– Да.

– Пару раз. И то – мельком. А может, это и не он был. Я же не знаю, как он выглядит.

8

От магазина отвалили очень вовремя. Выезд со стоянки был еще свободен, тогда как с противоположной стороны уже скопилась вереница из многих десятков машин. Закончившие трудовой день граждане – в массе своей клерки нижнего и нижнесреднего звена, ровно в восемнадцать ноль-ноль беззаботно исчезающие с рабочих мест, – спешили делать шопинг. Примерно через час-полтора к ним присоединится публика побогаче – те, кто занимает более ответственные посты и задерживается возле своих компьютеров допоздна. Я опередил и тех и этих, вырулил на дорогу и вспомнил, что сегодня ничего не ел. Пора обедать. Или ужинать.

Не то чтобы пора – организм никак не требует, он с утра отравлен и введен в заблуждение водкой и сигаретами – но надо. Белков каких-нибудь напихать в него, жиров, углеводов... Иначе подведет в неподходящий момент... Заодно и выпить тоже. После скандала с кетчупом необходимо выпить обязательно.

– Не молчи, – сказал Юра. – Лучше вот что мне скажи: как это – быть тридцатипятилетним? Интересно же...

– Ха! Это легко. Сейчас попробую...

Тут я осекся. Задумался и напрягся. Даже сбавил скорость, чтобы собраться с мыслями. Когда от точки А до точки Б – пятнадцать лет дистанции, не так просто сформулировать, чем же, собственно, отличается одна точка от другой.

Посмотрел на друга, удобно устроившегося на сиденье в ожидании подробного ответа, или даже рассказа, – и показался он мне не просто молодым парнем, а юнцом, чья наивность стремится к бесконечности. Тогда, эпоху назад, в девяносто первом, мы ведь никогда не загадывали больше, чем на десять лет вперед, и пребывали в твердом убеждении, что к тридцати – почему-то именно к тридцати, не позже – обязательно будем иметь все, что положено иметь целеустремленным и уверенным в себе мужчинам: любимую работу, жену, детей, дом, надежных друзей, деньги, уважение окружающих. Дальше смутно предполагалась некая отдельная жизнь. Солидная. Безпроблемная. Всерьез исполненная серьезных смыслов. Более спокойная. Взрослая.

Дожив до рубежа, я обнаружил, что многократно перевыполнил планы. Одних только профессий сменил не менее пяти. И все очень любил. Друзей – имею обильный сонм. Правда, надежных всего несколько. К тому же испытывать их надежность нет никакого желания. Деньги? Есть и они. Немного, но есть. Вон, лежат по карманам, притихли. И черт с ними.

Однако где покой? Где солидность и прочие нематериальные дивиденды?

– Во-первых, здоровье, – медленно начал я. – Оно уходит. Постоянно происходят мелкие поломки. То почки заболят, то желудок. Скажем, в двадцать я мог по двое суток не спать – сейчас не могу. А в двадцать пять мог работать по шестнадцать часов – сейчас не могу. А в тридцать мог выпить литр водки – сейчас не могу...

– Так пей поменьше. И работай тоже.

– В том и беда, что работать меньше нельзя. Наоборот, работать приходится больше, а сил остается все меньше, поэтому и пить приходится тоже все больше. Хотя лично мне больше пить тоже нельзя, потому что столько пить уже невозможно... Но это не главное. Главное – моральные мучения. Возраст есть статус, ты же знаешь. Кстати, если завтра все мои бизнесы и источники заработка прикажут долго жить, я не смогу найти приличную работу. Везде нужны молодые и энергичные. Такие, как я, – отбраковываются в девяноста случаях из ста. Посмотри на меня – за пятнадцать лет я ни разу не работал по найму, не служил, не получал в кассе аванс и зарплату. Работать на начальника – не умею. Не владею искусством приходить к девяти и уходить в восемнадцать ноль пять. Кто возьмет такого?

Друг пренебрежительно скривился.

– Не надо так трагично. Надоест бизнес – вернешься в журналистику.

– Вряд ли. За хорошую аналитическую статью платят стоимость ужина в ресторане средней руки. Или, если перевести на кир: за страницу текста дают бутылку качественной водки... А между тем кое-кто в мои годы уже миллиардами ворочает. Возьми того же Сережу Знаева...

– Он нам не ровесник. Он старше нас с тобой на три года.

– Согласен, это аргумент. Даже на четвертом десятке разница в три года ощутима. Но все-таки – сверстнички наши именно к тридцати пяти начинают активно расслаиваться. Кто оседает на дне, кто цепляется в середине, а кто вылезает наверх... Именно на четвертом десятке.

– Выходит, на четвертом десятке – хуже?

В этот момент из соседнего дорожного ряда, поперек моего курса, стал активно влезать сильно подержанный, украшенный боевыми узорами экипаж под управлением коротко остриженного хлопчика из разряда тех, кого я на дух не переношу, – такой резвый кадыкастый птеродактиль с глазами, прозрачными до бессмысленности. Нынче в моем городе новая мода: к восемнадцатилетию любящие родители, кто побогаче, дарят сыночку машину. Бывает – быструю и мощную. На дороге такие водители самые опасные. Этот еще и знак мне сделал. Посторонись, мол. Я в ответ посигналил.

Птеродактиль выдвинул нос в окно.

– Дай проехать!

Я тоже высунул на мороз голову, а для пущего эффекта и руку выставил, испачканную подсыхающей коричневой кровью. Заорал:

– Слышь, мальчик! Может, тебя еще и усыновить? Или ты тут самый опасный?! Или твои дела моих важнее?! Обломайся и взрослого дядю не раздражай, учись культуре, а если некому научить – на курсы запишись, понял, нет?! И не надо щуриться, ты же не в прицел смотришь, а если дойдет дело, у меня и свой прицел найдется, понял, нет?!

В таких ситуациях не следует употреблять оскорбительные выражения, не нужен, в общем, и криминальный жаргон; главное – не давать оппоненту раскрыть рот; он должен сразу уяснить, что твоя грозная тирада продлится сколь угодно долго. В данном случае я легко победил. Не исчерпал и десятой доли словарного запаса, как разрисованный оскаленными тигриными мордами автомобиль хама поотстал.

– Вот тебе и преимущество возраста. Всегда можно грамотно одернуть невежливую молодежь... Но это, к сожалению, не сильно утешает, Юра... Ты спросил, хуже ли на четвертом десятке? Хуже. Гораздо хуже. По-крайней мере, мне.

– Чем же тебе хуже?

– Мечтать разучился.

Ехали медленно, заглядывая в окна многочисленных ресторанов – везде, по позднему зимнему времени, в большом множестве оттягивались и расслаблялись уставшие мужчины и женщины, имеющие возможность потратить вечером трудного дня пару сотен рублей на кружку пива или дринк коньяку.

Наконец нашли и приземлились в сравнительно уютном месте условно-средневекового дизайна: низкие сводчатые потолки, деревянные столы, тяжелые стулья с высокими спинками; хороший запах свежего жареного мяса; харчевня. Я сбегал в туалет, обмыл горячей водой разбитый кулак, умылся; мокрые ладони дикарским способом вытер об волосы. Вернулся за стол. Заказал крепкого и пожрать. Очень быстро принесли то и другое. Юра индифферентно сидел напротив. Ничего не ел и не пил. Однако выглядел, как и с утра, абсолютно сытым, благополучным и как бы полупьяным, или на четверть пьяным, в общем, пьяным в самой благодатной и грамотной степени. Сейчас он вяло пролистал меню, ничего не понял и вернул кожаную папку на стол. Человеку из девяносто первого года довольно мудрено осознать смысл буквосочетаний «бешамель» и «пармезан».

Рядом с нашим столиком в большом аквариуме шевелили клешнями и ползали друг по другу раки. Их, стремящихся переместиться из подсвеченного лампой центра территории в полутемные углы и щели, можно было бы легко уподобить большинству отечественных предпринимателей – точно так же предпочитающих действовать в тени – если бы я давно уже перестал упражняться в уподоблениях, раз и навсегда сказав себе, что уподобить можно что угодно чему угодно.

Я выпил водки, стал было алчно отрезать от куска дымящейся свинины – вдруг расхотелось. Повело, поплыло перед глазами. Отодвинув тарелку, закурил и едва не уронил голову на стол.

– Перенервничал? – язвительно спросил нечуткий Юра, но я взмахом руки отправил его по известному адресу. Что может знать двадцатилетний, полный энергии дурачина о моем состоянии? Я ведь не врал, когда рассказывал про поломки организма.

В моем состоянии хорошо бы иметь отпуск месяца в четыре. А лучше – отгулять все положенное. С девяносто первого года я работаю сам на себя и кодекс законов о труде, с его ежегодным календарным месяцем безделья, меня никак не ебет. Я не был в отпуске никогда. В итоге накопилось больше года. Провести бы теперь эти больше года в наслаждениях и расслаблениях, съездить туда и сюда, выкупаться в море, позагорать, расслабиться, очнуться, перевести дух, забыться, абстрагироваться и продышаться – а все недосуг, некогда, денег жалко и времени, проще и дешевле водку пить.

Между тем накатывает переутомление, а также дотоле неизвестная комбинация ощущений и выводов – то ли разочарование, то ли жалость к себе, то ли грусть: вот и ты ослаб, вот и ты подвержен тлену. Вот и ты гниешь. Разрушаешься.

Мне тридцать шесть. Признаки износа я обнаружил около года назад. Они касались и физического, и нервного состояния. Мускулы и жилы вдруг забыли, что такое тонус. Пятнадцать лет назад, проснувшись утром, я ощущал веселую готовность разорвать весь мир пополам. Плечи горели и играли. В бицепсах и икрах щипало. Обросшая за ночь морда наслаждалась горячей бритвой. Теперь исход ото сна превратился в медленное, пластилиновое дело. Собрать себя, заставить, настроить... Работа – священное для меня занятие, божественная панацея, универсальное лекарство от всех недугов – перестала радовать. Не греет и ее материальный результат, деньги; еще один повод продолжать пить.

Регулярно собираюсь бросить, коплю силу воли. Но мысль о том, что следует навсегда отказаться от выпивки, сама по себе требует немедленной выпивки. Так и бегаю по кругу...

– Кстати, – сказал Юра, – не хочешь включить телефон?

– Нет. Не хочу. Есть такая модная болезнь – боязнь оказаться вне зоны доступа; я ею не страдаю.

– Болезнь?

– Именно. Человек забывает дома трубку – и весь день не может найти себе места. Ему кажется, что все его разыскивают, что произошло что-то серьезное и плохое. Что-то, требующее его немедленного вмешательства... Кстати, могу продемонстрировать оригинальный фокус. Сейчас я достану телефон, включу его – и он сразу станет звонить. Как только я пожелаю выйти на связь с миром – в ту же секунду найдется человек, намеревающийся сделать то же самое. Двадцать-тридцать секунд максимум.

– Не верю.

Я нажал кнопки. Аппаратик заморгал, приветствуя своего хозяина. И тут же засигналил. Входящий вызов! Юра расхохотался.

– Это Илья, – сказал я, взглянув на определившийся номер.

– Передавай привет.

– Боюсь, он не поймет...

– Ты куда пропал? – со своей обычной несколько обиженной интонацией спросил Илья. – Целый день тебя разыскиваю.

– На переговорах был.

– У тебя все нормально?

– Нормальнее некуда. Стою, как свая. Процветаю со страшной силой.

– Завтра мы с женой тебя ждем.

– Куда? – испугался я. – Зачем?

– Ты забыл, – укоризненно сказал друг детства. – У меня день рождения.

– Прости. Действительно, забыл. Я не запоминаю, у кого когда день рождения. Это мой недостаток. А что тебе подарить?

– Ничего не надо. Главное – сам приезжай.

– Нет, ты скажи. А то я куплю какую-нибудь ерунду ненужную...

– Вот и купи ерунду. Начало в восемнадцать тридцать.

– Буду обязательно, – сказал я. – Не знаю, в котором часу, но буду. – И снова, нажав кнопки, вышел из эфира. Иначе опять кто-нибудь возникнет, и создастся очередной повод куда-то двигаться. А я не хочу никуда двигаться. Зачем я включил телефон? Стоило на минуту оживить идиотский механизм – и я сразу попал. Придется завтра полдня провести в дороге. День рождения – тут не отвертишься...

– Еще и подарок искать, – поддакнул Юра с издевкой.

– С подарком проблем нет. Обычно я дарю либо нож, либо электрический фонарь, либо пивную кружку. И то, и другое, и третье – необходимо всякому мужчине. Но зачем я включил этот проклятый телефон?

– Сволочь ты, – вдруг с большой искренностью произнес покойник. – Человек тебя любит. Уважает. Считает своим другом. Пригласил тебя в гости. А ты недоволен. Тебе, видите ли, жалко времени. Ты сволочь, гад и паскуда.

– Не забывай, что тебя нет. Я говорю сам с собой. Сам себя обвиняю. Сам себя называю сволочью. Если бы я был сволочью объективно – я бы не поехал к другу. Соврал бы, придумал причину – и не поехал. А я – всего лишь мысленно посетовал на то, что завтра придется тащиться восемьдесят километров по битком забитой дороге. Не более того...

– Да, я помню, – с чудовищной желчью сказал Юра. – Ты же журналист. Профессиональный словоблуд. Всегда сумеешь придумать причину для оправдания собственной низости. Только не забудь, что мысль – это тоже поступок... – Неожиданно он осекся и прошептал: – Обернись. Ты видишь то, что я вижу?

Я посмотрел и искренне сказал:

– Не может быть.

– Сам говорил, что Москва – большая деревня...

Татьяна, секретарша Знаева, здесь, в ресторане, выглядела немного иначе, нежели в приемной своего босса. Волосы распустила по плечам, расстегнула пуговку на блузке – но явно не для пущей завлекательности, а чтобы тело отдохнуло. Моя жена тоже, входя в дом после работы, первым делом рассупонивала пояс на брюках. Девчонка сидела за три стола от моего. Было видно, что и туфли она сняла. Медленно шевелила пальцами ног. Разминала суставы. Жевала нечто овощное. Тянула водичку из бокальчика. Жертва фитнеса и дресс-кода. Умаялась, бедолага. Запарил ее босс Сережа Знаев, заэксплуатировал.

– Действуем, – азартно велел мне друг.

– Ничего подобного. Человек отдыхает. Зачем мешать? И потом, я очень хочу в туалет.

– Идиот. А вдруг это твой шанс?

– Какой, к черту, шанс? Я женат пятнадцать лет. Давай лучше закажем еще двести...

– Никаких «двести». Ты и так почти в говно. Ты обязан усугубить знакомство. Иначе я сделаю это вместо тебя.

– Не забывайся, – решительно и раздраженно выговорил я. – Почему весь сегодняшний день ты что-то делаешь вместо меня?

Но Юра, игнорируя возражения, уже молнией метнулся к цели, не забыв элегантно-пацанским движением поддернуть слегка обвисшие свои портки с лампасами.

– Простите за беспокойство, сударыня! Сегодня днем я имел честь познакомиться с вами...

Девчонка хлопнула ресницами. Было заметно, что сдержала улыбку.

– Да, я вас помню.

– А не будет ли мне позволено отнять у вас пару минут времени? Уверяю, мой порыв носит чисто платонический, общечеловеческий характер... Я ни на что не претендую... Хотелось бы, так сказать, обменяться... А заодно и несколько развеять...

Девчонка промокнула углы губ углом салфетки. Вообще, ела она красиво.

– Слушайте, если нас увидят вместе – меня уволят.

– Перестаньте, умоляю. Ваш босс известен мне пятнадцать лет. Он никогда не выгонит дельного работника. Я ведь знал его еще практически нищим юношей...

Татьяна пожала плечами.

– Боюсь, меня тогда не было и в проекте. Сейчас я знаю его другим. Мне запрещено общаться с клиентами нашего банка неформально.

– Видит Бог, я и не настаиваю. Хотя бы – формально!

– Мой рабочий день закончен. Я отдыхаю. Что вам нужно?

Компания подвыпивших чуваков, расслабляющихся за соседним столом, с большим интересом прислушивалась к диалогу. Как же, аттракцион, мужик прилюдно девку клеит! Я посмотрел, что они пьют и едят (пиво и ломти сушеного картофеля – чипсы или какая-то такая же гадость), угадал в них вполне безобидных городских тюленей, изучил их переносицы, каждую отдельно – все отвернулись. Вообще, окрестная публика показалась мне так себе. Группы толстошеих мужчин в несвежих синтетических куртках.

– Зачем такая тонкая, элегантная девушка, как вы, уважаемая Татьяна, оказались в столь странном, слишком грубом для вас месте?

– Есть хотела. Так что вам нужно?

– Развеять ваш сплин. Не более того. Поддержать морально.

– Присядьте, – наконец, разрешила она. – И учтите – через пять минут я ухожу. И еще учтите – я не нуждаюсь в поддержке. Ни в моральной, ни в материальной.

– Это делает вам честь, – веско кивнул я.

– Чего ты мнешься? – воскликнул Юра. – Открывай лопатник, покажи ей деньги, закажи дорогого вина или шампанского...

– Гнилое купечество образца девяносто первого года. Сейчас такие ходы не в моде. Возможно, она богаче меня. Сейчас я скажу ей что-нибудь глубокомысленное – и уйду. Забегу в туалет – и домой...

– Какой туалет? Какое «богаче тебя»? Так не бывает. Она малолетка, ей максимум двадцать пять, а ты – зубр! Когда ты учился пить водку стаканами, она еще играла в песочнице! Посмотри, ей уже с тобой интересно.

– Она пришла отдыхать...

– В общем, отойди-ка в сторону, – распорядился друг. – Дальше я все сам сделаю. Хочешь – иди в свой туалет... Эй, парень! Да, тебе говорю! Меню принеси, и быстро!

– И сто пятьдесят коньяку, сразу, – успел вставить я.

– А вашей даме? – спросил официант.

– Это не моя дама. Я присел за этот столик с ее любезного разрешения и через минуту исчезну.

– Лимончик нужен?

– Неси, родной. И лимончик, и икорки красной, и хлеба белого. Масла неси, льда, воды минеральной. Оливок давай, без косточек, и сигарет хороших пачку. Видишь – стол пустой?

– Прошу вас, не надо, – запротестовала Татьяна. – Мне пора.

– Умоляю – пару мгновений! Во-первых, позвольте выразить восхищение вашей красотой... А также самообладанием... Но в первую очередь – красотой... Не нужно краснеть...

– Я не краснею.

– Краснеете. Просто это видят только очень наблюдательные люди. Я как раз такой. А что касается вашего шефа – с ним вы долго не проработаете. Он слишком жесткий...

– А кто не жесткий? – невесело усмехнулась девчонка. – И потом, меня его жесткость устраивает. Она меня дисциплинирует.

– Вам не требуется ничья дисциплина. Насколько я вас понял, у вас есть своя дисциплина. Врожденная. Ага. Вы опять покраснели... Да, любезный, ставь сюда... Зря ты, кстати, бокал не нагрел... Я говорю, бокалы коньячные – нагревать надо! Особенно в такой мороз... Нет, уже теперь не уноси, давай сюда... И тащи сразу счет. Девушка спешит, да и я не бездельник...

В два глотка выпил. Достал сигареты. Предложил собеседнице – та брезгливо отказалась. Не пьет, не курит – очень правильная девушка... Глотнул дыма. Сколько раз запрещал себе закусывать выпивку никотином! Тут же развезло. В принципе, это случилось еще в гостях у Шульца. Сто пятьдесят утром, столько же у изобретателя обратного хода мысли, сотню – пять минут назад, теперь – двести, все – натощак. Пора завязывать. Завтра же. Сегодня напьюсь – и все. В принципе, уже напился... Пора бы, в самом деле, добежать до отхожего места... Кстати, я же собирался втереть ей нечто глубокомысленное...

– А ведь я вашему боссу денег должен!

– Сочувствую, – холодно ответила Татьяна и засобиралась.

– Не дай ей уйти, – посоветовал Юра.

– Пошел ты к черту, суфлер херов! Пусть идет, куда хочет! Я вот напоследок ей стихотворение прочитаю – и пусть идет. Послушает – и идет. Стихотворение. Не Пушкина, другого хорошего парня...

Встал, опершись руками о столешницу и попав неверными пальцами в икру и масло. Выпрямил спину. Прокашлялся, возвысив голос. Великие стихи нельзя бормотать. Их надо швырять в мир, как бомбы.

Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен.

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь.

Голова моя машет ушами,

Как крыльями птица.

Ей на шее ноги

Маячить больше невмочь.

Черный человек,

Черный, черный,

Черный человек

На кровать ко мне садится,

Черный человек

Спать не дает мне всю ночь.[1]

Хотел было я прочесть ей всю поэму, особенно любимые мои места. «Был человек тот авантюрист, но самой высокой и лучшей марки». Или: «Словно хочет сказать мне, что я жулик и вор, так бесстыдно и нагло обокравший кого-то». Или: «Этот человек проживал в стране самых отвратительных громил и шарлатанов»... Но девушка Татьяна прервала меня.

– Прошу вас, перестаньте. На вас смотрит ползаведения.

Я оглянулся. Она была права.

– К тому же про черного человека я уже сегодня от вас слышала.

– Слышать – это одно, – скорбно прохрипел я, сел и подпер кулаком подбородок. – А вот видеть его... Или, не дай Бог, говорить с ним... Чувствовать, что он тобой распоряжается... О, уверяю вас, милая, это совсем, совсем другое... Публика сидела, как в театре.

– Спасибо, я поняла. До свидания.

– Передайте вашему боссу, что я ему все прощаю. Я ему ничего не должен! Ничего не должен! Я никому ничего не должен! Хрена ли ты вылупился?! Я тебе должен? Нет? Что?

До меня донеслось какое-то ответное восклицание, но я его не расслышал. Важен был сам факт. Восстав из-за стола, я сделал два неверных шага. В меня уперлись напряженные взгляды.

– Или я не прав? – грубо вопросил я. – Или я тут кому-то должен?

Массивная мужская фигура выдвинулась и распрямилась. Недруг оказался выше меня и едва не вдвое шире. Меня внятно послали. Я улыбнулся и показал головой в сторону выхода. Направляясь к дверям, слышал, как оппонент тяжело топает сзади, враждебно сопит и издает звуки гнева. Вспомнилось: я же собирался в уборную. Ну и пусть. Сразу ударю головой в лицо. Он ослепнет на пару секунд, и здесь нужно попробовать повалить его на землю, это будет уже как бы победа, тут подоспеет охрана, нас растащат, вызовут милицию, я суну всем денег и срочно свалю...

Очутившись под открытым небом и вдохнув свежего воздуха – или, если говорить о городе, по которому перемещаются три миллиона автомобилей, условно свежего воздуха, – я быстро понял, что последний стакан выпит зря и к бою я не готов.

Вообще, пьяные драки омерзительны. Эту я сразу проиграл. Сильно переоценил собственную реакцию. Не успел повернуться – а в лицо уже летел кулак, огромный, как пивная кружка. Удар вышел отменно сильным. Я рухнул. Из моих карманов на ледяной асфальт посыпались деньги, авторучки и записные книжки. Но самое удручающее заключалось в том, что мой мочевой пузырь не выдержал внезапного резкого сотрясения всего тела, – и я обоссался, леди и джентльмены.

Аминь. Фиаско. Финиш. Абсолютная катастрофа самолюбия. Горячая влага помчалась вдоль бедер. Брюки намокли. Что может быть ужаснее, чем валяться на мостовой в центре столицы нашей Родины, холодным и черным зимним вечером, с окровавленной рожей, с вытекающей из штанин гадко дымящейся мочой?

Чьи-то грубые руки ухватили меня за грудки и рывком подняли с тротуара. Кто-то произнес какие-то слова. Кто-то прислонил меня к стене. Какие-то женщины завизжали. Широкоформатный дядя приложился еще раз, столь же сильно, но гораздо менее точно. После чего скрылся, обхваченный за плечи своими приятелями, сделавшими все очень ловко: с одной стороны, они действовали как психологическая подмога, с другой – в нужный момент как бы выступили миротворцами. С понтом разняли и утихомирили.

Пьяный и злой, пахнущий потом, со свисающими из ноздрей длинными красными соплями, я долго приходил в себя, потом еще дольше собирал выпавшие из карманов предметы. Охрана ресторана суетилась. Девки соболезновали и совали надушенные платочки. Юра тряс за плечи.

Все знают, что происходит, ежели невзначай обмочиться на крепком морозе. Штаны во мгновение ока обмерзают, немилосердно обжигая голую кожу ног, – это минус, а плюс в том, что желтый лед спустя несколько минут можно кое-как отбить, далее отчистить снегом.

Самое страшное, что пришлось возвращаться обратно в кабак – чтобы заплатить. Глумливо-злорадные ухмылки ослепили, словно фотовспышки.

Сумрачно матерясь, апеллируя к Богу и судьбе, я загрузился в машину и поехал домой. На сегодня, пожалуй, достаточно.

9

Подле моего дома – современный подземный гараж в два уровня. Здесь я арендую стойло для своего железного коня. Паркинг отстроили в спешке, халтурно. Сверху капает, снизу течет. Шумно, грязно, перепутано и непродумано. В воздухе реет неприятная, мелкая, но всегда улавливаемая моими аллергическими ноздрями цементная взвесь. Дурное, нечистое место, слаженное без какого-либо уважения к людям. Если бы только я смог построить свой гараж – там все было бы устроено совсем иначе...

Однако своего я не построил. Ныне – довольствуюсь чужим. Вынужден мириться. Все удобнее, нежели держать дорогостоящую повозку на открытом воздухе, под ударами морозов и метелей.

На въезде – шлагбаум и пост охраны. Толстое стекло, окошко, внимательные глазки сторожа-распорядителя. Я улыбаюсь. Не подхалимски, а из хулиганского озорства (или из озорного хулиганства?). Разбитая час назад губа с одного края уже начинает опухать, и глаз ощутимо подплывает и неприятно дергается, поэтому приветственная гримаса получается несколько инфернальной, но я, подлец, вдобавок к улыбке еще и подмигиваю по-свойски. Дескать, дело житейское. Подумаешь, схлопотал пару апперкотов. С кем не бывает... Зато из сторожевой амбразуры не видно моих изгаженных штанов.

– Добрый вечер!

– Добрый. Вами тут интересовались...

Взгляд сторожа скользнул вверх и одновременно слегка вбок, посылая легко расшифровываемое сообщение: приходили люди оттуда. Понятно, откуда.

– Сейчас они там, внизу. Вас дожидаются...

Я возбудился. Мне по душе истории с продолжением, когда события происходят, происходят, происходят, напряжение нарастает, нарастает, нарастает – вот уже и нажрался в хлам, и алкогольной шизой пострадал, и поскандалил, и по морде получил, и на дворе поздний вечер... Кажется, уже пора бы перевести дух, ан нет – на самом деле все только начинается...

Лихо скатившись по тоннелю – колеса оглушительно и немилосердно хрустели по дикой смеси снега, льда, соли и грязи, – вырулил непосредственно к месту парковки и сразу увидел скромную, плохо ухоженную машинку с особыми номерами. Белые буквы на синем фоне. Подле с независимым видом прохаживался человек, очень похожий на переодетого мента. Мешковатая теплая куртка, перчатки, черная шерстяная шапочка, плотно обтягивающая верх круглого черепа, под локтем – пухлая кожаная папка. Второй сидел в руле. Такие ребята в одиночку дела не делают. Страхуют друг друга. Уважаю...

Свет в гараже плохой, на электричестве вовсю экономят, и на вентиляции тоже. Происходящее окутано серым сладким дымом, угар щекочет ноздри, въезжающие и выезжающие постояльцы подсвечивают себе, сквозь клубящийся пар, собственными фарами – слегка сутулящаяся фигура незваного гостя отбрасывает множество разновеликих теней и выглядит демонически. Впрочем, только на расстоянии. Вблизи это довольно приятный дядька с лохматыми бровями и плохо выбритой шеей.

Он с видимым недоумением оглядел меня – взъерошенного клоуна, маскирующего полами пальто собственные мокрые брюки – но совладал с собой и громко, но с известной казенной вежливостью сказал:

– Добрый вечер, уважаемый! Вы – Андрей, правильно?

– Может, и Андрей.

– А это – ваша машина, так?

– Что за вопрос? Какая вам разница, чья машина?

– Разница большая, – гораздо более жестко ответствовал незваный гость, достал из внутреннего кармана красную книжечку и сунул мне ее в раскрытом виде.

Я не стал читать. Чего там читать? И так все ясно.

– Судебный пристав Диколаев, – отрекомендовался плохо выбритый. – На ваше имя предъявлен судебный иск. Я здесь для того, чтобы его удовлетворить. На вашу машину налагается арест.

– Покажите решение суда.

– Его нет, – слегка замялся дядька. – Точнее, пока нет. Будет завтра. В десять ноль-ноль.

Мне удалось правильно выпятить челюсть.

– Тогда прошу пардона. Поговорим завтра в десять ноль-ноль. Моя собственность может быть отторгнута от меня только по решению суда. Отойдите в сторонку. Мне надо припарковаться...

– Что за фрукт? – осведомился встревоженный Юра.

– Судебный пристав.

– Чего хочет?

– Отобрать мою машину.

– Не понял.

– Машину отбирают, – тихо и терпеливо втолковал я. – Отбирает наш Сережа. Руками вот этого мужика с удостоверением.

– Теперь понял, – произнес Юра. Его глаза засверкали. – А что за мужик? Место работы? Звание? Должность? Ну-ка, дай, я с ним поговорю. Один на один. Без тебя.

– Как ты с ним поговоришь без меня? – грустно возразил я. – Ты же мертв. Тебя нет.

– Может, меня и нет, но поговорить я сумею. Кто сказал, что мертвый не может одернуть живого? Слышь, ты! А ну-ка, продерни отсюда! Это моя машина! Хочешь ее забрать – давай, попробуй! Если духу хватит...

Пристав Диколаев скис, завздыхал, подмигнул приятелю, так и не удосужившемуся вылезти из теплого салона служебного авто, и выдал культурную улыбку.

– Не груби, парень. С огнем играешь. Нельзя идти против закона...

– Идти можно против чего угодно! И потом, какой я тебе парень, мне тридцать шестой год! Посторонись, от греха, или я вызову охрану. И, кстати, завтра же подам встречный иск...

Некоторое время молчали. Юра щедро генерировал безмятежность. Его треугольное лицо украшала благодушнейшая полуулыбка. Челюсти перемалывали резинку. Поза тела выражала радость жизни. Абсолютно все указывало на то, что человек взбешен до крайности, но талантливо сублимировал бешенство в счастливое предвкушение драки и теперь счастлив именно предвкушением. Адреналиновый гурман.

Жаль, что я не такой.

Пришлось негромко посоветовать:

– Веди себя прилично. Считай, что машина – ушла. К Сереже Знаеву.

– А ну, дай телефон – я позвоню этому Сереже...

– Незачем. Я же ему должен. Ты же присутствовал при разговоре. Сегодня к концу дня я был обязан вернуть ему ссуду. Я ее вернул, но не в полном объеме. Теперь, по условиям договора, наш банкир может взыскать с меня любое мое имущество. Он решил взыскать автомобиль. Автомобили удобно взыскивать. Они – ликвидны. Сегодня взыскал, завтра быстро продал и компенсировал убытки...

– Ебал я убытки, – тихо ответил мне мой товарищ. – Ебал я ликвидность. – Тут он повысил голос. – Ебал я все, что можно взыскать! Ебал я такую систему жизни! Дай телефон!

– Не дам. Ты все испортишь.

– Дай телефон!!! – выкрикнул Юра высоким голосом, очень хрипло и грубо. – Дай телефон!

– Ты все испортишь, – повторил я, запуская ладонь за борт пиджака и вытаскивая мобильную трубу.

Судебный пристав Диколаев посмотрел на меня с вдумчивым подозрением, засопел и переложил свою папку из руки в руку. Без сомнения, он, как и я, в конце ледяного январского дня сильно устал и явно хотел побыстрее разобраться с текущими делами. Он не желал скандала. Он всего лишь работал. Я же – сражался. В этом и заключалась разница.

– Алё! – выкрикнул Юра. – Банк? Подруга, дай-ка мне Сергея Витальевича! Он еще на месте? Вот и славно. Кто спрашивает? А тебе не все равно, кто спрашивает? Представиться, говоришь? А оно тебе надо, чтобы я представлялся? А вдруг ты потом будешь плохо спать? Ты об этом подумала?

– Переключаю на службу безопасности, – осторожно прошелестело в ответ.

– Переключай куда хочешь, но только потом. А сейчас соедини с Сережей. Моя фамилия Кладов...

– Рубанов! – выкрикнул я в трубку.

– Не поняла...

– Девушка, – любезнейше, вполголоса, произнес Юра. – Кладов, Рубанов – какая разница? Помните песню Высоцкого: «У меня было сорок фамилий, у меня было семь паспортов, меня семьдесят женщин любили, у меня было двести врагов...» Соедините, и все. Очень прошу. Настаиваю. Вопрос одной минуты. Пустяковый разговор. Срочно.

– Хорошо, – сдалась девчонка. – Так как вас представить?

– Представь меня высоким, широкоплечим, голубоглазым, богатым, щедрым, умным и веселым...

– Прекратите. Я серьезно.

– Скажите – старый друг беспокоит. Знаете, как бывает: старые друзья беспокоят, как старые раны...

– Соединяю.

– Кто говорит? – нервный фальцет банкира задрожал в моей голове.

– Слышь, ты! Ты чего творишь, Сережа?

– Кто говорит?

– Я говорю, я. Ты понял, кто. Что происходит? Что за движения? Сейчас возле моей машины пасутся мусора и чего-то хотят. Ссылаются на тебя.

– Мусора? – аккуратно переспросил Знаев. – Ты хотел сказать – сотрудники правоохранительных органов?

– Это ты сказал – сотрудники. А я сказал – мусора!

– Они действуют в соответствии с законодательством.

– С каким законодательством? Ты что, все забыл? Ты забыл, кто я? Сережа, дорогой, не сделай ошибки! Отзови своих людей и не трогай мою машину. Ты же знаешь: моя машина – это все, что у меня есть! По понятиям, последнее даже вор не берет.

– Прости, – сухо ответил банкир. – Проблема в том, что деньги не твои и не мои. Их надо вернуть, и все.

Юра помолчал. Его лицо сделалось как бы асфальтовым. Серым и твердым.

– Прошу прощения, Сергей Витальевич, – сказал он. – Видимо, я просто сорвался. Перенервничал и все такое... Я приложу все усилия, чтобы рассчитаться с вами до конца вечера... Извините за беспокойство... Всего хорошего...

– Что? – злорадно спросил я. – Поговорил?

– У тебя деньги есть?

– Немного.

Юра сплюнул на цементный пол.

– Немного достоинства, немного денег, немного чести – удобно живешь, правда?

– Прекрати. Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Дай этому менту денег. Пусть отвалит до завтра. Пообещай, что утром представишь свое имущество ко взысканию в лучшем виде...

Многому не научился я в свои годы. Рисовать, например, не умею. И играть на пианино. Делать арабское сальто. Гнать самогон. Легко переживать неудачи. Кататься на серфе. Объясняться по-французски. А вот правильно разговаривать с представителями закона – умею хорошо.

Подходит, например, такой представитель часа в четыре утра на общем корпусе следственной тюрьмы Матросская Тишина, к дверной кормушке, пьяный и грустный, и просит арестантов: «Бандиты, а ну дайте чего пожрать». Понятно, что не у всех есть пожрать, но у тебя – есть, и ты выполняешь просьбу. Не из великодушия, конечно, а в расчете на будущую ответную любезность. Завтра этот прикормленный контролер закроет глаза на какое-либо, тобою совершенное, мелкое нарушение режима. Или позволит лишние пять минут подышать воздухом на прогулке. Или, по крайней мере, не станет бить тебя по ребрам резиновой дубинкой. Или ударит, но вполсилы. Ты суешь ему хлеба, луковицу, кусок сыра; он уходит, удовлетворенный, а ты остаешься внутри битком набитой Общей Хаты, – хлеба тебе совсем не жалко, и луковицы тоже, потому что тебе явлена была изнанка сущего. Охранник, который клянчит еду у того, кого он охраняет, – вот вам олицетворение закона; кто хоть раз кормил с руки вертухая, тот лишен иллюзий и всегда договорится с любым человеком в погонах. Пристав Диколаев сначала категорически возражал, но я использовал несколько простейших приемов красноречия – заглядывал в глаза, шутил и эмоционально жаловался на жизнь – и сделка все же состоялась. Банкир Знаев находился далеко – я же был рядом. Там, где банкир заплатил тысячу – я обошелся парой сотен. Предлагаемые мною здесь и сейчас наличные денежные знаки мгновенно перевесили для пристава все выгоды от сотрудничества с банкиром, и слуга закона, вместе со своим другом, испарился, взяв с меня честное благородное слово, что утром, на этом же самом месте, он в полном объеме получит с меня все, что надо. Хотя и я, и он прекрасно понимали, что такой вариант исключен. Правоохранительный экипаж взревел изношенным двигателем и укатил. Я же повернулся к другу и спросил:

– Что ты там говорил про честь и достоинство?

– Что лежало на душе – то и сказал.

– Зря ты так со мной. Мы все-таки очень разные. Ты остался там, а я вынужден жить здесь. И приноравливаться к обстоятельствам. На моем веку слишком многое случилось. Перестройка, перелом исторических эпох...

– К черту перестройку! – заорал Юра и выплюнул свою жвачку мне под ноги. – К черту перелом эпохи! К черту обстоятельства! К черту все это словоблудие! Получается, что любое блядство можно оправдать переломом эпохи!

– Я не собираюсь перед тобой оправдываться.

– А тебе и не надо! – Друг ударил ногой по крылу моей машины, и из-под арки колеса на пол обрушились черные комья мокрого снега. – Тебе главное – перед собой оправдаться! Вижу, в этом деле ты большой мастер!

Помнишь, как ходил на комсомольские собрания? Тебе не нравилось, но ты оправдывал все эпохой. Я хороший, говорил ты себе, я очень хороший, честный и порядочный, но эпоха не та! Хуевая эпоха! Потом ты бегал в кожаной куртке и потрошил багажники чужих автомобилей. Тебе не нравилось, но ты снова оправдывал свои поступки эпохой. Еще хуже стала эпоха! Совсем никуда не годная. Безобразная и жестокая. Но ничего, думал ты. Побуду пока таким же. Буду пока воровать помаленьку. Подожду, пока эпоха сменится...

Я не хотел его слушать, совсем. Если бы передо мной стоял реальный человек из плоти и крови, я бы зажал ладонями уши. Но как уберечься от голоса, раздающегося прямо в голове?

– И вот, – мой мертвый друг обвел руками окружающее пространство, – у тебя получилось! Дожил! Будущее – настало! Магазины длиной в километр! Кредитные карточки! Теплые гаражи под землей! А ты – кланяешься в ноги барыгам и процентщикам, и тебе опять не нравится! Снова виновата эпоха, да?

– Я не о таком мечтал.

– Эпоха не виновата. Эпоха всегда одна и та же. Разгадка внутри тебя. Ты, дружище, демагог, трус и приспособленец. Обладатель чрезвычайно гибкого хребта. Более всего жаль твой интеллект. Вместо того, чтобы производить полезные идеи, он занят поддержанием равновесия твоей психики...

– Замолчи.

Он опустил голову. Я поймал себя на том, что не знаю, как к нему относиться теперь. Он устарел, как броненосец. Он не понимал реалий, он лез на рожон, он не думал о последствиях, он манкировал благоразумием и осторожностью. Всякое его слово и движение разили чрезмерностью и избыточностью. Он был лишний для меня и чужой человек, не говоря уже о том, что он был призрак, – но, черт побери, он был во всем, во всем прав... Нельзя молчать. Нельзя проглатывать. Нельзя хавать дерьмо. Как только ты дашь понять миру, что готов хавать дерьмо – мир тут же накормит тебя дерьмом по самые гланды, потому что дерьмо есть главный продукт, производимый человечеством.

– Что будем делать?

Юра посмотрел на меня, как на неизлечимо больного.

– Что за вопрос?

– И все-таки.

– «Что делать?» – грубо переспросил он. – «С чего начать?» «Кто виноват?» Вечные вопросы. Толстовщина – достоевщина. Трехсотлетняя подвешенность русского разума. Что делать? Что делать? Что делать?

– Не разглагольствуй. Говори реально и конкретно.

– Что ты знаешь о реальности и конкретности? Ты, человек из две тысячи шестого года? Жертва похмельного тремора, исчадие дикого русского капитализма? Неужели ты не понимаешь, что делать? Неужели ты до сих пор не отыскал ответа на такой простой вопрос? В свои тридцать шесть, имея за спиной полтора десятка лет опыта, ты, значит, не понимаешь, что тебе сейчас делать?

Я вздохнул.

– Не понимаю. Так что же делать? Разреши вековую загадку. Что делать?

– Обрез пилить! – Друг захохотал и ударил меня по плечу. – Любил обрез пилить?

– Нет, – честно сказал я.

– А придется.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Утро – новое, но действия мои те же самые. «Сегодня тот же день, что был вчера».

Тот же электрический вопль будильника, возвращение из забытья в явь, осуществляемое грубым рывком. И, как реакция на слишком резкий прыжок с той стороны на эту, – мгновенный, сильнейший панический накат и бешеный стук сердца. Я ведь алкоголик. Страдаю учащенным сердцебиением. А? Что? Где? Зачем? Что-то случилось? Ничего не случилось. Все нормально. Всего лишь еще один новый день наступил.

Из темноты проявляются те же стены и потолок.

Те же несколько минут неподвижности. Нежелание расставаться с одеялом. Поэтапное выползание. Погружение ступней в ледяные шлепанцы. Медленный проход в ванную. Та же вода из-под крана. Те же пропахшие табаком собственные пальцы, разминающие колючую кожу шеи и щек. Та же минута животной жалости и любви над сладко спящим сыном. Будить не поднимается рука. Ребенок слабым высоким голосом умоляет позволить ему еще минуту дремы.

То же извлечение ведерка со льдом из холодильника. Из зеркала зырит побитая рожа. Губа опухла, глаз заплыл. Но, слава Богу, не катастрофически.

Появление шальной мысли: похитить у жены немного тонального крема и замазать отметины. Мгновенный отказ: с тональным кремом на лице меня могут принять за метросексуала, а в кругах, где я вращаюсь, таких не любят.

Через полчаса, когда помогал потомку утвердить на плечах весомый рюкзак с учебниками, услышал вопрос:

– Пап, а мы богатые?

– Почему ты спрашиваешь?

– Чтобы знать. Вот у нас в классе есть мальчик, Коля Степанов. Он бедный. Он вчера на физкультуре штаны на коленке порвал и плакал. Говорил, что мама будет его сильно ругать за это. А папы у него нет. И я ему тогда хотел свои штаны подарить, но он отказался. Сказал – не надо.

– Ты правильно сделал. И он тоже.

– Значит, мы богатые?

– Нет. Мы не богатые и не бедные. Мы средние.

– Понятно.

Я закрыл за сыном дверь, но через полминуты с обратной стороны раздался стук. Мальчишка вернулся. Его нижняя губа дрожала.

– У нас велосипед украли, – тихо сказал он.

Я перешагнул порог. Действительно. Велосипед, поставленный на зимнее хранение, исчез. Кто-то из соседей не закрыл на замок вторую дверь, отделяющую лифт от общего коридора, и облегчил ворам работу.

Ребенок, опустив плечи, заплакал. Я присел перед ним на корточки и большим пальцем вытер с маленькой упругой щеки слезу.

– Не горюй. Подумаешь, велосипед украли. С кем не бывает. Мы пойдем и купим тебе новый.

– Нет, – твердо ответил сын. – Если мы не богатые, мы не можем так сразу взять и купить другой велик.

– Я же сказал, мы хоть и не богатые, но и не бедные. Мы сегодня же пойдем и купим. Обещаю.

– Нет, папа. Подумай сам. Сейчас зима. Зачем мне велик – зимой? Давай лучше сходим вечером в кино. Мы так давно не ходили вместе в кино...

– Договорились.

– Только как я с тобой пойду? У тебя же синяк под глазом. Все будут на тебя пальцем показывать. Мне будет стыдно.

– Синяк к вечеру пройдет. Иди. Опоздаешь. Едва створки лифта сомкнулись, Юра сказал:

– Слушай, а твой сын – хороший человек.

По случаю раннего утра друг, как и я, был одет в халат. Тот самый – в широкую красно-белую полосу. Покрытый пятнами высохшей бурой крови.

– Спасибо, – грустно ответил я.

– Расстроился?

– Да.

– Из-за велосипеда?

– Может, и из-за велосипеда.

– С каких пор ты переживаешь из-за того, что у тебя что-то украли? Ты украл, у тебя украли – это жизнь, брат.

Философствующий покойник с накинутым на голову капюшоном и свисающими с плеча концами удавки был неприятен, и мне не удалось удержать рвущуюся наружу досаду.

– Жизнь? Ты, наверное, не все понял про мою жизнь. Деньги на этот велосипед я не украл. А заработал. Не украл, а заработал! Чувствуешь разницу?! Не украл, а заработал!!!

– «Заработал», – передразнил Юра. – Вагоны разгружал, что ли? В шахте киркой махал?

– Хуже! Я нервы свои убил! Мозги угробил!

– Скорее, пропил.

– Это тебя не касается.

– И, кстати, сегодня не пей. У тебя будет трудный день.

Кроме велосипеда, в коридоре покоился вместительный мешок со старыми детскими игрушками. Неловко задетый моим коленом, он повалился на пол, и прямо под ноги мне упал большой пластмассовый пистолет.

В гараже пришлось пережить минуту отчаяния – машина на обычном месте отсутствовала, но тут же я вспомнил, что сам перегнал ее вечером в укромный двор. По этому поводу Юра едко прошелся в том смысле, что алкогольная амнезия вещь страшная, но я не стал его слушать.

Возле моего движимого имущества, припорошенного выпавшим ночью снегом, прогуливался, глубоко сунув руки в карманы, щуплый, сутулый, дурно одетый человек. Его я бы принял за переодетого мента, если бы не особенная походка и известный набор специфических жестов и движений. Быстрые взгляды по сторонам и ловкое припрятывание сигаретного огня в ладони указывали на долгие годы, проведенные по тюрьмам и лагерям.

Сразу узнав его, я, с одной стороны, обрадовался – все же старый приятель, годами из одной посуды баланду жрали, – с другой стороны, слегка затосковал и даже разозлился: не к месту и не ко времени была нежданная встреча.

– Здорово, братан. Обнялись.

– Как ты меня нашел?

– Я ж не фуцан, – ответил братан. – Пацаны сказали, что ты живешь возле метро «Братиславская» и у тебя черная тачка. Три дня покрутился – и вот она! А вот – ты. Москва – большая деревня.

Давнишний приятель Слава Кпсс выглядел неважно. Его лицо с правой стороны как бы слегка провисло, с левой – как бы слегка окосело. Подглазья украшали дряблые мешочки коричнево-серой кожи. Лоб перечеркивали несколько неглубоких длинных морщин. Углы рта стремились вниз.

Весь последующий диалог можно было предугадать с точностью до фразы.

Мои отношения с друзьями по тюрьме, бывшими сокамерниками – особенные, специальные отношения, не похожие ни на какие другие. Не совсем правильные отношения. Но я сам во всем виноват. Я попал в тюрьму, будучи не нищим. Это меня спасло. Русская пенитенциарная система – в целом довольно понятное место; имея здесь ежемесячно сотню американских долларов, можно нормально устроиться. По крайней мере, не сдохнуть от голода, туберкулеза и менингита. Однако, обжившись и обосновавшись, я совершил тяжелейшую ошибку: раздал авансы. Никому ничего не обещал – но зачем-то повел себя так, что обещания как бы подразумевались.

Едва не еженедельно я выписывал с воли учебники для тренировки памяти, внимания и развития интуиции, теоретические курсы биржевой игры, богословские монографии, узкоспециальные работы по теории вероятности, книги Лосева и Ильина; под моей, провонявшей кислым камерным потом, подушкой покоился фундаментальный труд Ле Бона «Психология толп». Я изображал маргинала-интеллектуала. Возможно, тогда, в тысяча девятьсот девяносто восьмом году, я им и являлся. И так снискал уважение сокамерников. Все они желали добыть мой домашний или любой другой телефонный номер, чтобы впоследствии разыскать меня на воле и что-то заработать с моим участием.

Меня держали за интересного, перспективного, выгодного знакомого.

Я цинично фильтровал потенциальных друзей; отсеивал; но все же сообщил координаты своего местопребывания многим и многим. А когда освободился – был потрясен их настойчивостью.

Братаны звонили по пятнадцать раз в день. Они выискивали мой адрес в Интернете. Они слали письма. Они приезжали в семь утра и поджидали меня у дверей квартиры. Они подключали третьих лиц. Они проявляли чудеса изобретательности.

Они во что бы то ни стало желали продолжить дружбу.

Я человек циничный и хитрый, но все же не злой. В первые послетюремные полгода я встретился по меньшей мере с десятком пацанов, и всякий раз понимал, что говорить нам не о чем. И предложить мне было нечего. По выходе из застенка я оказался у разбитого корыта. Партнер и компаньон предал и продал меня. Деньги – огромные, почти полмиллиона долларов, – исчезли без следа. Вместо того, чтобы резко трудоустроить всех своих приятелей, хотя бы в качестве водителей или особо доверенных порученцев, и одним щелчком пальцев наладить их судьбы, – я сам вынужден был спасаться от нищеты.

Мне не в чем было винить тюремное братство. Прямодушные и добрые парни находились в поиске лучшей доли. Выходцы с нищих окраин, они пытались выплыть к сытым берегам. Получалось, что я их обманул.

Так всегда бывает: начнешь доискиваться причины происходящего с тобой, копаешь там и здесь, сомневаешься, эксплуатируешь интеллект – в итоге же осознаешь, что корень событий пребывает в тебе, и только в тебе. А где еще? Кого винить в происходящем, как не себя?

Во всем, что с тобой происходит, виноват ты, и никто больше.

Слава Кпсс со специфической молниеносной внимательностью оглядел меня с ног до головы. Задержал взгляд почему-то на бортах дубленого пальто.

Его выцветшие тусклые глаза выражали, конечно, не зависть – хитрые и дальновидные люди легко умеют ее маскировать, – а некую философическую, общего характера, глубокую тюремно-лагерную грусть. Хорошо мне знакомую. Я и сам одно время страдал упомянутым недугом – правда, в легкой форме.

Ты живешь, окруженный друзьями, подругами, родственниками, приятелями, деловыми знакомыми и еще пятью десятками мужчин и женщин, так или иначе заинтересованных в тебе, как ты заинтересован в них. Но вот – ты исчезаешь. Арестован, осужден и посажен. Закрыт и отправлен по этапу. В жирной, полнокровной ткани вольной жизни на твоем месте образовалось свободное место, дыра. Природа не терпит пустоты, и эта дыра затягивается свежими покровами, как ножевая рана; проходит год, потом пять, потом десять, потом ты возвращаешься – а твое место заросло, его нет, друзья и подруги научились обходиться без тебя, и когда ты появляешься – ты лишний. Никому не нужен. В лучшем случае тебя банально терпят.

И тогда тебе трудно бывает не запечалиться, наблюдая старых друзей, снискавших квартиры и автомобили, устойчивые бизнесы и загородные особнячки, депозиты и кредитные карты, золотые часы и ботинки с кожаными шнурками, шелковые рубахи, заграничные паспорта, телевизоры с плазменными экранами и прочие повсеместно признаваемые обществом элементы достатка, – пока сам ты долгими годами кормил вшей, доходил на баланде и подставлял загривок под дубинки кумовьев.

Усилием фантазии я проделал быстрое путешествие в голову бывшего сокамерника и ухитрился осознать его органами чувств – себя: престижно и по сезону одетого, насквозь пропахшего дорогим парфюмом и еще более дорогим алкоголем, в целом вполне солидного, с идеально подстриженными ногтями и чисто выбритыми щеками мэна на фоне огромной сверкающей брички, всегда готовой разорвать вселенский хаос ревом мотора и ослепительным светом сверхмощных фар. Наблюдая сей впечатляющий интерфейс, посторонний человек легко может принять меня за преуспевающего человека, – и ведь не объяснишь, что на самом деле я никто, мелкий дурень, банкрот, бес и балбес...

– Красавчик ты, – хмыкнул мой тюремный друг.

– В смысле?

– Тачка. Прикид. Поднялся, да?

Мне стало смешно и горько.

– Нечего мерзнуть, – сказал я. – Садись в машину.

– А что у тебя с лицом?

– Спортивная травма.

Слава хрипло кашлянул, отошел в сторонку и сплюнул, обильно и жидко – так аквалангист плюет на стекла своей маски перед погружением в океан. Когда вновь подошел, его глаза слезились. Прежде чем утвердиться на сиденье, тщательно обстучал снег с ботинок. Скрипуче, с натугой заговорил:

– Есть много интересных тем, братуха... Вот, на днях, надыбал пару сладких коммерсантов. Неприкрученных. Лохи – конченые. Ничего не боятся. Собираюсь прикрутить. Чисто нужно найти грамотный подход. Надеюсь, ты мне что-то присоветуешь. Нагружу фуцанов по полной программе – и буду в шоколаде. Ты же знаешь – мне много не надо... Нормальная хата, тачка, пару штук в месяц на жизнь...

Вдруг меня крепко прорубило на общегуманитарные эмоции.

Жалость, как и зависть, на мой, сугубо субъективный, взгляд, относится к числу основных, базовых колебаний человеческой психики – хочешь или не хочешь, а подвержен; испытывая теперь самую банальную, резкую жалость к своему тюремному другу – в общем, доброму человеку, – я поежился и замаскировал замешательство раскуриванием сигареты.

Да, он был добрый, именно добрый – несмотря на одиннадцать лет, отсиженных тремя сроками.

– Кто такой? – осведомился Юра.

– Мой братан. Я с ним сидел.

– Сидел? Это святое дело. Чего хочет?

– Денег.

– Ну и дай ему денег. Рублей двести. Новыми.

– Двести ему мало. Он рассчитывает на большее. Он думает, что я устрою всю его жизнь.

– Скажи ему, чтоб так не думал.

– Он сильно расстроится. А я не хочу расстраивать братана.

– Зато ты будешь с ним честен.

– Попробую...

– Пробуй, – разрешил друг. – Только быстро. У тебя куча дел.

– Как давно ты на воле, Слава?

– Почти три недели.

Это «почти» мгновенно опрокинуло меня в юмор. Не просто «три недели», а «почти три недели», – чувак считает каждый свободный день, так же, как считал там, за решеткой, каждый отсиженный день, – с ума сойти, неужели и сам я когда-то был таким же?..

Рядом с мной сидел реликт похлеще Юры Кладова. Динозавр, мамонт, доисторический монстр. Тот – погиб, а этот – сгнил и отстал от жизни. Но ухитрился выжить и вернуться. По моим подсчетам, на реабилитацию и врастание в послетюремную реальность ему требовался минимум год.

– Послушай меня, брат. Сейчас – ничего не делай. Совсем ничего, вообще. Сиди дома. Плавай в ванне и жри коньяк. Привыкай. Адаптируйся. Появись у меня через месяц. Лучше – через два...

Слава горько улыбнулся.

– Братан, у меня денег нет. Совсем. Нисколько.

– Деньги я тебе дам. Насчет денег не волнуйся. Но – ради Бога, не делай ничего. Времена изменились. На дворе другая эпоха...

Услышав слово «эпоха», Юра выразил лицом крайнюю степень отвращения, но я сделал вид, что не заметил, и продолжал:

– Не ходи по коммерсантам. Не вымогай у них ничего. Иначе очень быстро окажешься там, откуда вылез три недели назад... После тюрьмы я стал очень осторожный. И ты таким же будь. А сейчас мне пора ехать...

– Спешишь, да?

– Не то чтобы спешу, но работа не ждет. Cлава помолчал. Сложил в замок красные с мороза руки и подышал в них.

– Я знаю, что ты подумал, братан, – сказа он. – Шел себе, спешил по своим делам, и вдруг хуяк – и вылезает навстречу какой-то крендель... Гость из прошлого... Считай – мертвец... Чего-то от тебя хочет... Темный, дикий, ни во что не врубается...

– Я так не думал, – соврал я.

– Помолчи! – вдруг грубо сказал Юра. – И послушай.

– Это все правильно, – продолжал Слава, не глядя на меня, трудно выдавливая фразы, – только не стану я, как ты мне присоветовал, дома сидеть и в ванне плавать. У меня, во-первых, дома нет. У мамани пока живу, а там и без меня трое в двух комнатах... А во-вторых, не хочу я дома сидеть. Двигаться хочу. Что-то делать. Насиделся я уже. Шевелиться мне надо, братан. Ходить, бегать, летать, ползать – мне без разницы. Главное – двигаться. Иначе – навсегда отстану...

– Понял теперь? – тихо спросил Юра.

– Нет.

– Ну и дурак. Люди из прошлого – тоже люди. Такие же, как и ты.

– Ты себя имеешь в виду? Или его?

– Обоих.

– Но ты – мертвый. В отличие от него.

– Мертвый, живой – какая разница?

– Все. Хватит. Многовато для меня на сегодня гостей из прошлого.

– Что поделать. Мертвых вообще больше, чем живых.

– Слава, – сказал я, – вот номер моего телефона... Позвони вечером. Завтра – приезжай. Заберешь у меня денег. Много не обещаю, но пока я жив – ты с голоду не умрешь.

– Не по душе мне, братан, сидеть у тебя в нахлебниках.

– Зато мне так проще. Часов в семь вечера буду ждать твоего звонка. А завтра – словимся. Посидим, вместе подумаем, как быть...

Слава шмыгнул носом.

– Учти – я за тебя любого порву. На части порежу. Только скажи. Кто бы ни был – поломаю. Любой рамс раскачаю. Если ты там кому должен, или что-то в таком роде – разведу на пальцах, легко. Я – Слава Кпсс. Меня вся Москва знает.

– Нам пора, – веско напомнил Юра.

– Куда?

– В магазин. Оружейный. Купим нормальный ствол. Лучше – пистолет.

– Ты ж хотел обрез пилить.

– Дурак. Это было сказано метафорически.

– Пошел ты со своими метафорами!

Пока мы препирались, Слава благодарно сжал мое плечо несильными пальцами зэка, в некотором замешательстве поискал ручку на двери, наконец нашел и побрел прочь. Завтра надо будет встретиться, пообещал себе я. Денег дать. А главное – доходчиво объяснить камраду, что времена палеолита русского капитализма уже закончились, толком так и не начавшись. Что легких денег больше никогда не будет, что образ беспечного русского бандита, мордатого широкогрудого хлопчика, кандидата в мастера спорта по вольной борьбе, с кинжалом во внутреннем кармане кожаной куртки, ныне принадлежит истории. Что гранитные подбородки и хищные прищуры ныне не пользуются спросом. Что ныне каждый пятый взрослый мужчина носит те или иные погоны, а организованная преступность постепенно отдрейфовала туда, где ей самое место – на улицу.

Слава, неглупый человек, должен был это понять. Обязан.

– Ах, дурак я! – неожиданно сказал Юра. – Останови его! Этого, как его, Славу твоего! Останови!

– Зачем?

– Возьмем его с собой. В банк. На разговор с банкиром Сережей.

– С ума сошел?

– Почему нет?! – азартно выкрикнул друг. – Сколько, говоришь, твой Слава отсидел? Одиннадцать с половиной лет? Тремя сроками? В самый раз! Он Сереже быстро растолкует, что почем! Исполнит пару распальцовок – и нет проблемы! Напугаем нашего банкира старым синим уголовником! Может, и пистолет не понадобится!

Я нажал на тормоз, бросил руль, запустил пальцы в волосы и завыл.

– Замолчи! От твоих идей у меня сейчас голова взорвется! Мало того, что в моей голове сидит троглодит – так он еще второго троглодита подтянуть хочет! Нынче у всякого банкира таких блатных и синих – по двадцать человек на зарплате! Не для того, чтобы в работе помогали – а просто чтобы были под рукой! А пальцы тебе сейчас любой автослесарь раскинет по всем правилам! Лучше пропади и исчезни, Юра, иначе я наделаю ошибок!

Друг покачал головой.

– Нет. Если я исчезну, банкир тебя сожрет. Я не оставлю тебя одного. Я рядом побуду.

2

Так получилось, что я никогда не торчал на оружии. Не сделался милитаристом. Пистолеты и револьверы, автоматы и полуавтоматы, карабины, винтовки, ружья и прочие ножи, кинжалы, мачете, выкидухи и заточки напрямую ассоциировались в моем сознании с физической смертью, гибелью, концом бытия живой мыслящей ткани. Лязганье ловко пригнанных сложных стальных деталей, запахи пороха и оружейной смазки никогда не возбуждали меня, не вызывали притока тестостерона.

Возможно, я не мачо.

Бывали, конечно, периоды в жизни, когда я чувствовал потребность вооружиться, – но так никогда и не вооружился, полагая своим основным оружием собственные мозги.

Однажды, будучи примерно десяти лет от роду и находясь в том возрасте, когда начинаешь тщательно исследовать родительскую квартиру в поисках то ли пиратского клада, то ли запретного плода, я, перерыв шкафы и ящики с розовыми мамиными бюстгальтерами и хитрыми папиными паяльниками, залез на антресоли – и вдруг обнаружил там самый настоящий пистолет.

Это был, понятно, пистолет отца. Очевидно, привезенный из армии, обменянный у какого-нибудь пропойцы-прапорщика на пару банок тушенки, или на пару бутылок водки, или что там у них в ту пору, в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году, в бесшабашные хрущевские времена, пользовалось повышенным спросом. Потом папа вернулся в родное село, припрятал трофей в укромном углу и, очевидно, забыл.

Зачем школьному учителю в тихой, мирной русской деревне пистолет Макарова? Отца и без помощи Макарова все уважали, и еще как.

Честный и прямодушный ребенок, я показал находку родителям. Реакция папы меня удивила. На моих глазах, ничего мне не объясняя, он тут же деловито разобрал смертоносную машинку на составные части, каковые, одну за другой, хладнокровно отправил в ближайший колодец. Он швырял красивые, отливающие сизым, ловко сработанные железные причиндалы, крючки и пружинки, а черная колодезная вода утробно булькала.

Так папа, опытный и мудрый педагог, чрезвычайно наглядно продемонстрировал мне как опасность владения оружием, так и крайнее презрение к нему.

Через восемь лет я сам отправился учиться защищать Родину, будь она неладна. И там, на срочной службе, за два года вдоволь насмотрелся таких страшных, хищно вытянутых ракет, таких бронебойных снарядов, таких кумулятивных бомб, таких пуль со смещенным центром тяжести, таких крупнокалиберных скорострельных пушек, таких огнеметов и гранатометов, что сознание мое навсегда изменилось. Тот, кто хоть раз видел противопехотную шрапнельную кассетную бомбу, начиненную несколькими сотнями поражающих элементов, разрывающуюся над головой солдатика и убивающая его раскаленными стальными шариками размером с треть куриного яйца, или танк Т-90, увешанный жирными параллелепипедами активной брони, с первобытным ревом прущий непосредственно на тебя – отдельно взятого бойца – по жидкой грязи со скоростью курьерского поезда, – никогда не будет мастурбировать на пистолетики.

– Здесь мы ничего приличного не купим, – предупредил я Юру перед входом в оружейный магазин. – Всякий серьезный ствол можно в наше время приобрести только по предъявлении охотничьего билета и особого разрешения из милиции. Ни того ни другого у меня нет. Так что обломайся. Мы не сможем взять даже нормального кинжала.

Юра, как и я, тоже не особо кайфовал от всего огнестрельного – но, войдя в пропитанный резкими запахами масла торговый зальчик, заметно оторопел, оробел и слегка возбудился.

– Что же нам светит?

– Какая-нибудь игрушка. Газовая пукалка...

– Тогда, – сказал друг, – я сам поговорю с продавцом.

Продавцы в оружейных лавках исполнены аристократического спокойствия. Они не назойливы. Не кричат всякому вошедшему «что интересует, уважаемый?». И так понятно: если гость явился приобрести нечто колюще-режущее, а тем более огнестрельное, – он человек уважаемый. Как минимум, сам собою.

– Слушай, брат, – Юра небрежно облокотился о прилавок и понизил голос, – это... такое дело... поохотиться мне надо.

– Что за дичь? На кого пойдете?

– На козла, – ответил друг без тени многозначительности.

Торговый человек, одетый в гармонирующий с обстановкой кожаный жилет, прищурился и посмотрел мне прямо в глаза, но я не испытал замешательства. Потому что Юра его никогда не испытывал.

– Наилучший вариант – карабин «Сайга». Нарезной. Практически тот же автомат Калашникова... Однако в вашем охотничьем билете должен быть указан стаж. Если стажа нет...

Юра развел руками.

– Считай, нет. Вернее, есть... Стаж – солидный. Я с девяносто первого года козлов гоняю. Но в билете это не указано. И самого билета нет. И ментовской справки тоже.

– Без документов я вам ничего не продам.

– Договоримся, – Юра не предложил, а, скорее, поставил перед фактом.

Продавец покачал головой.

– Исключено.

– Деньги не проблема.

– Деньги и для меня не проблема, – с вызовом произнес кожаный жилет. – Но сейчас не девяносто первый год.

– Кстати, я об этом жалею.

– А я – нет.

– И все-таки. Скажите, сколько...

– Закроем эту тему.

Юра вроде бы послушно покивал головой и поднял ладони, демонстрируя понятливость, – но с места не сошел и взгляда с собеседника не сводил. Он был очень терпелив и верил в свой дар убеждения.

– Может, передумаете?

– Вообще-то, – враждебно сказал жилет, – о таких разговорах, как сейчас у нас с вами, я обязан сообщать. Куда следует. Вы этого хотите?

– Нет.

– Тогда – до свидания.

– Может, в виде исключения?..

– Юра, умолкни, – не выдержал я, возвращая себе контроль и чувствуя уже привычную досаду – я ощущал ее всякий раз, когда избавлялся от влияния своего покойного друга. – Он не будет рисковать лицензией. Сегодня он тебе незаконно продаст ствол, а завтра его магазин прикроют. А вдруг ты – контролер и ходишь по оружейным лавкам с проверками? Сейчас он нас выгонит и вообще ничего не продаст...

– Извините, – сказал я. – Вы правы. Глупый разговор. Бес попутал. У меня нет ни билета, ни разрешения. Что порекомендуете?

Продавец открыл витрину.

– Вот это. Пневматический пистолет МП-365. Бьет трехмиллиметровыми медными шариками на расстояние в пятнадцать метров. Внешне – точная копия «ТТ».

– У меня такой был. На деле – абсолютно несерьезная вещь. Не пробивает даже лобовое стекло автомобиля...

– Зря вы так, – басом возразил продавец и ловко поиграл стволом, зажатым в широких коричневых ладонях. – Убить, конечно, нельзя, но изуродовать – вполне. На козла ходить – в самый раз. Насажать какому-нибудь пьяному гопнику в задницу шариков – святое дело. Потом противник не меньше месяца пролежит в больнице... – Чувак активно иллюстрировал свои речи жестами и выпячиванием челюсти, одновременно бросая быстрые косые взгляды на мою украшенную гематомами физиономию. Судя по всему, он меня хорошо понимал. – Усиленно рекомендую! Только в глаз – не надо.

Пожизненное увечье. Уголовная статья и все такое... Вам завернуть?

– Дайте подержать.

– Кстати, есть новые поступления. Взгляните. Оружие нового поколения. «Оса». Бьет резиновыми пулями. Сила удара колоссальная. Опять же, в лицо – очень нежелательно. И в живот тоже. Возможны разрывы внутренних органов. Бейте в грудь или в бедра, сблизившись на два-три метра. Очень, очень эффективно. В комплекте прилагаются светошумовые гранаты. Неприятель слепнет и глохнет на десять минут. Хотя и на «Осу» нужно разрешение...

Глаза продавца сверкали. Я им залюбовался. Он вертел в руках вороненые механизмы, щелкал затворами, прицеливался, прижмурив глаз, в воображаемого врага – и наслаждался. Счастливый человек, имеющий любимую работу. Большая редкость в наши дни.

– И что, берут у вас эти стволы?

– Продаем по три-пять штук ежедневно.

– А еще говорят, мы живем в мирное время. Кожаный жилет не понял. Похоже, просто не мыслил такими категориями.

Тут в магазин вошел очередной покупатель, крепко сколоченный мужичок с обветренным лицом, сходу устремившийся к стенду с охотничьими двустволками; сейлсмэн переключился на нового гостя, а я обвел глазами витрины, где во множестве красовались помповые «Ремингтоны», и сказал:

– Что, дружище? Из какого ствола ты бы замочил своего мальчика?

– Какого еще мальчика?

– А того, с синими глазенками. Того маленького кудрявого мальчика со смышлеными синими глазенками. Своего нежелательного свидетеля.

Юра помрачнел.

– Мальчика завалить – ствол не нужен. Горловой хрящ можно сломать двумя пальцами. Забудь о том мальчике. И мне не напоминай.

Через десять минут мы покинули оружейную лавку. Пуляющий шарики пистолетик «МП», уложенный в картонную коробку, я нес в пакетике, как какой-нибудь йогурт, непрерывно размышляя о том, что покупку надо обмыть.

– Обойдешься, – сказал друг.

– Нет. Мне надо выпить. Это не каприз, а биологическая потребность.

– Сегодня ты не пьешь. Ствол не обмывать надо, а опробовать.

– Зачем? Я не собираюсь стрелять.

– Это понятно. Но надо же проверить. Вдруг он бракованный и все такое. Поедем в какой-нибудь лес.

– Какой лес?! Здесь Москва. До ближайшего леса два часа езды.

Тут я понял, куда поеду испытывать покупку в действии. Однако перед тем как отправиться в путь, мне следовало забежать в другой магазин, книжный, и уточнить кое-что очень важное.

Для тех, кто не знает: из оружейного магазина путь всегда лежит прямиком в книжный. А лучше наоборот: сначала в книжный, а уже потом в оружейный.

Через десять минут, сидя в теплом салоне машины, под драматические аккорды песни Ревякина «Назад в подвалы», я раскрыл только что купленный уголовный кодекс, нашел нужную статью и обогатился знанием того, что в моей стране угроза убийством наказывается двумя годами лишения свободы.

Кстати, а что со мной будет дальше? Самое время смоделировать ситуацию и ее возможные последствия.

Допустим, войду к банкиру Сереже. Продемонстрирую увесистую волыну с рифленой рукояткой. Пусть не настоящую, но внешне вполне настоящую. И скажу: ты, Сергей, не с тем парнем связался; ты ведешь себя со мной так, как со мной вести себя нельзя; я не отдам тебе деньги; вернее, отдам, конечно – но не сегодня; со временем; обождешь, уважаемый банкир; от тебя не убудет; а захочешь повоевать – я повоюю с большим моим удовольствием; то есть, естественно, без удовольствия; какое, к дьяволу, удовольствие в боевых действиях, в городских условиях; но со знанием дела; заодно и молодость вспомню, а ты – свою; тронешь мою семью – я убью тебя в любом случае; взорву, казню, сожгу и выжгу, разрежу, уничтожу, изрешечу, выдерну ноги из задницы, оторву лицо от головы, скальп сниму, выбью зубы и поломаю ребра – уважаемый банкир, ты не представляешь, что может сотворить отчаявшийся бывший злодей с плотью и костью своего неприятеля; самого же меня достать тебе будет хлопотно и, в итоге, выйдет дороже; ты – финансист, возьми листочек и сведи дебет и кредит; присылай хоть бандитов, хоть ментов – мне, уважаемый господин Знаев, терять нечего; если ты за-ради столь смешной суммы готов cотворить себе полноценного врага, ты обозначишь себя как недальновидного глупца; польский философ Лец сказал: «Настоящий враг никогда тебя не покинет»; я изобрету тебе столько проблем, сколько ты не видел никогда в своей благополучной банкирской жизни; теперь – я уйду, а ты выпей граммов сто хорошего алкогольного напитка и подумай, кто ты, а кто – я...

Банкир, понятно, обидится. Он серьезный человек. Обладатель нескольких миллионов долларов. Богатые люди очень самолюбивы и не склонны прощать оскорбления. Бедные, конечно, тоже самолюбивы, однако отсутствие денег делает их менее защищенными. Бедный человек тысячу раз подумает, прежде чем наносить ответный удар. Богатый же заплатит, и вместо него такой удар нанесут другие люди.

Квартиру, конечно, не отберут. Как ни жесток и кровожаден нынешний мир отечественного бизнеса – жилье отбирать, в общем, не принято. Во всяком случае, я о таком давно не слышал. В квартирах прописаны и живут жены и дети, которые всегда считаются нейтральной стороной. Бывает – выселяют семью из пятикомнатной хаты в престижном сталинском доме, перевозят в двухкомнатную халупу на окраине – но то не мой случай. Да и не та сумма.

Разбомбят бизнес? Торговлю запчастями для нефтяных насосов? Нечего бомбить. Бизнес находится в моей голове и голове компаньона. Нет ни офиса, ни склада, и вырученные деньги лежат вовсе не в банке Знаева, а совсем в другом банке. Ни я, ни мой компаньон не настолько глупы, чтобы держать все яйца в одной корзине. Скажем так, все четыре наших яйца...

Посадят в тюрьму? Это меня страшит меньше всего. Два года не дадут, дадут – год; через шесть месяцев освобожусь условно-досрочно. И по понятиям будем мы с банкиром Сережей в полном расчете.

Накажут физически? Отловят в подъезде и изобьют до полусмерти? Вряд ли. Слишком мелко и явно не в стиле Знаева.

А что тогда в его стиле? Очень просто: в его стиле сделать вид, что ничего не произошло. И паузу выдержать. На год, на полтора года. Предоставить мне возможность расслабиться и поверить в то, что инцидент исчерпан. А заодно и продумать ответный удар и нанести его с той стороны, откуда я буду его меньше всего ждать...

Чем дальше я раздумывал, тем более пошлым казалось мне происходящее со мной. Масштаб моей затеи был убогим, а сам я – пребывающим внутри изъезженного, банального сюжета. Бедный, но решительный недотепа затевает контры против заплывшего жиром толстосума. В кинематографе, как правило, первый одерживает победу. В действительности – не всегда.

Мне четвертый десяток. Жена, ребенок, дом. Бизнес. И что я делаю? Играю в игрушечки. Собираюсь скандалить из-за мизерной суммы, вооружившись муляжом пистолетика. Вот он, мой уровень: десять тыщ долларов. Правильно, правильно твердит мое второе, двадцатилетнее «я», погибшее пятнадцать лет назад: не об этом мечталось. Сражаться – так за вечное счастье. Если в деньгах – не менее чем за миллион. Стрелять – не менее чем из крупнокалиберного пулемета, чтоб при попадании во врага разлетались в разные стороны куски горячего мяса. Вот каковы были мечты! И вот как я их воплотил...

Мимо, втянув головы в поднятые воротники, пробегали прохожие, каждый второй бросал неприкрыто завистливый взгляд на сурового, при галстуке, малого, полулежащего в кресле мощного автомобиля. Малый же тем временем листал уголовный кодекс и дрожал от отвращения к самому себе.

3

Все-таки я очень старался, закупая мебель и ковровое покрытие для своей конторы. Она выглядела отменно даже после того, как я вывез все мелочи. Медно-желтый, густой свет низкого зимнего солнца свободно вливался в чисто вымытые окна и отражался в никелированных спинках стульев. Хорошо пахло кожей. Возможно, я немного не угадал с дизайном и создал, скорее, не деловое пространство, а нечто вроде бюро политического деятеля, чуть пережал с пафосом, переборщил с красным деревом – но теперь все это не имело никакого значения. Юра оставался самим собой – безошибочно выбрал самое лучшее кресло (между прочим – мое; в мебельном магазине оно так и называлось: «кресло руководителя»), вольготно расположился и закинул ноги на стол.

– Значит, здесь ты собирался ковать миллионы?

– Из меня плохой кузнец.

– Доставай ствол.

– Куда будем шмалять?

– В стенку, – азартно ответил Юра. Судя по всему, ему не терпелось. – Давай вешай мишень. На стенку вешай.

– Направо или налево?

– Без разницы!

– Разница есть. Мои соседи справа – таможенные брокеры. Эти ребята почти всегда тесно связаны с ментами. Думаю, звук ударяемых в перегородку пулек им не понравится...

– Ясно. А кто слева?

– Непонятные. Думаю – аферисты. Их всего трое. Тихие, вежливые. Даже дружелюбные. У каждого на руке – золотые часы, а морды – против моей шире в четыре раза...

– Нет, этих тоже не будем беспокоить. Такие большие и позолоченные бывают еще хуже ментов... Лепи мишень прямо на дверь.

– Согласен. На высоту груди, да?

– Отойди, я сделаю пробный залп...

Едва Юра прицелился, как в дверь вежливо и тихо постучали. Я спешно упрятал пистолетик под задницу и издал приглашающее восклицание. В проем вдвинулись два бледноватых лица.

– Извините, мы насчет гаража...

Мне стало томно и кисло. Ко мне в гости явились потенциальные инвесторы моей стройки. Люди, готовые дать деньги.

Они смотрелись в полном соответствии с классическими канонами. Скромно, но чисто и прилично одетая семейная пара. Хорошие прямые взгляды. Немного слишком хорошие. Добрые и робкие. Лично я, входя в незнакомое место – особенно если это коммерческий офис, – на всякий случай цепляю на лицо напряженную и мрачную гримасу, отягощенную особым, ковбойско-самурайским прищуром; на всякий случай. Жизнь научила...

Гости мне понравились. Они чуть ли не за руки держались. На двоих – не менее чем сто десять лет. Такие пары обычно ездят вместе даже в магазин автозапчастей. Он – утомленный, но при опрятных брючках. Меховая куртка чуть вытерта на отворотах рукавов. Чисто выбрит, однако прическа безобразна. У нее – енотовая шуба и перманент. С покатого плеча свисает объемистая сумка, надежно прижатая твердым локтем. Сразу стало понятно, что внутри – деньги.

Бог мой, я даже знал, как они уложены, эти деньги. По десять листов. Девять купюр в стопку, десятая – поперек, сломана вдвое и обнимает всю пачушку. Богатство помещено в потрепанный, чуть надорванный конверт. Так хранят наличные те, кто очень редко имеет дело с наличными.

– Нам в «Гаражспецстрой», – звучно произнесла дама. – Это здесь?

– В общем, да.

Визитеры огляделись и явно остались довольны. Все-таки я старался, закупая мебель и ковровое покрытие.

– Извините, мы хотели бы побеседовать... Заключить договор... И сразу сделать первый взнос.

– Желаете выкупить пай и внести долю?

– Конечно. А вы, извините, кто?

Пришлось приосаниться.

– Генеральный директор. Вот моя визитка...

За пятнадцать лет коммерческой практики я так и не научился как следует представляться Генеральным директором. Хотя успел подиректорствовать, по меньшей мере, в десяти различных организациях. Директора, на мой взгляд, все обязаны иметь лысины, животы, бронебойные задницы, каменные затылки и респектабельные баритоны. В моем случае упомянутые качества и признаки напрочь отсутствовали.

К тому же левый глаз Директора здорово заплыл, после вчерашней потасовки.

Я бы такому Директору не доверил и рубля.

– Не обращайте внимания, – весело попросил Директор, указывая на синяк и юмористически жмурясь. – Спортивная травма...

Здесь Юра победно рассмеялся, вскочил с кресла и еврейским жестом потер ладонь об ладонь.

– Вот ты и решил свои проблемы! – воскликнул он. – Я всегда знал, что тебе – везет! Это судьба! Забери у них бабки, и поедем к Знаеву. Заткнем ему пасть.

Он лучезарно улыбнулся сладкой парочке и сделал солидный приглашающий жест.

– Добро пожаловать в «Гаражспецстрой», господа! Проходите и присаживайтесь! Желаете кофе?

– Идиот, – прошептал я. – Кофеварки – нет. Я ее еще вчера вывез.

– Чепуха, – отмахнулся призрак. – Они все равно откажутся.

– Спасибо, нам не надо, – сухо произнесла дама, еще плотнее прижимая локтем свой кошель. – Нам бы взнос сделать. Мы проживаем совсем рядом с местом строительства. Наша машина третий год стоит на улице. Нам очень нужно машиноместо. Желательно на первом этаже, недалеко от входа...

– Да, конечно. Я вас отлично понимаю. Для пожилого человека пройти пешком лишние сто метров – уже неудобство. Присядьте.

– Благодарствуем, – сипло подал голос джентльмен, и я вмиг уловил кислое перегарное амбре, одновременно краем глаза замечая, как подруга джентльмена быстро пнула своего спутника носком сапога в щиколотку. Естественно, именно она играла первую скрипку в их брачном союзе.

Я вздохнул.

– Чего ты тянешь? – поторопил Юра. – Действуй! Оформляй их – и поедем. Улыбайся, любезничай и взимай бабло. Не будь дураком. Это судьба.

– Это не судьба, а мошенничество. Чистая статья сто пятьдесят девять. Часть вторая. Уголовный кодекс лежит в машине. На заднем сиденье. Не веришь – сам прочтешь.

– Мошенничество – статья сто сорок семь, – с большим апломбом возразил друг. – Если ты помнишь, меня закрывали именно по этой статье.

– По старому кодексу – да. А сейчас – действует новый...

– Новый кодекс, старый – все равно! У вас тут, я вижу, везде много всего нового, а на самом деле – все по-старому. И даже хуже. Давай, облегчи этих людей на их деньги. Ты что, не видишь, что это типичные лохи?

– Вижу. А что мне делать потом?

– Через пару месяцев вернешь. С извинениями.

– С каких доходов? Я банкрот.

– Об этом – будешь думать потом! Если ты не заберешь их деньги – заберет кто-нибудь другой.

Пока я препирался с Юрой, лохи – они же потенциальные инвесторы – мирно ждали. Обычные обыватели, явно не сорвавшие куш в казино и не имеющие в собственности акции «Газпрома». Безусловно, лежащее в сумке женщины сокровище зарабатывалось тяжелым трудом. Откладывалось годами. Рублик к рублику.

Визитеров стоило пожалеть, а потом страшно отругать, прочесть обстоятельную лекцию о видах и типах афер в сфере девелоперского бизнеса – и проводить на выход. Но я медлил.

– Извините, но мы очень хотим стать пайщиками вашего кооператива, – стеснительно высказалась дама. – Мы понимаем, что пришли слишком поздно... Мы только вчера увидели вашу рекламу... Наверное, все лучшие места уже раскуплены, да?

– К сожалению, да, – талантливо посетовал Юра. – Но для вас мы что-нибудь подберем.

– Заткнись, – велел я.

– А ты не упусти свой шанс.

– Все дорожает, – пожаловалась женщина, изучая взглядом висящий на стене цветной плакат с изображением фасада моего гаража. – То, что вчера стоило десять тысяч, завтра будет стоить одиннадцать. Пожалуйста, молодой человек, найдите и для нас местечко! Деньги при нас! Мы прямо сейчас готовы сделать первый взнос.

Ее бархатное контральто мне понравилось, и я дополнительно пожалел и дуру, и дурака – по нынешней нелегкой жизни они уже кое-как умели сколотить капиталец, но еще не освоили хитрую науку его удержания.

Я набрал полную грудь воздуха. Вдруг заколебался.

Взять у дураков деньги, сразу поехать к Знаеву, кинуть на стол. Произнести с тонкой издевкой несколько остроумных фраз. Гордо уйти. Выиграть так еще несколько недель, найти других инвесторов, попытаться спасти дело... Все-таки вложено два года тяжелого труда... Потрачены силы и нервы...

Нет. Спасибо. К черту. С меня хватит.

– К сожалению, прием вкладов временно прекращен. Оба гостя издали почти одинаковые звуки крайней досады, а Юра шепотом взвыл, схватился за голову и отпрыгнул от меня, как от прокаженного.

– Зайдите на следующей неделе. А лучше – позвоните. На карточке есть мой телефон.

– Все уже раскуплено?

– Не совсем так. Сейчас мы затеяли небольшую реорганизацию... Да и кассира, как видите, нет... Приболел... Позвоните во вторник или в среду...

Видеть расстроенные лица несостоявшихся пайщиков было так тяжело, что я встал и отвернулся к окну.

Глазеть на забортное пространство – род психогигиены. Там, за стеклом, безостановочно происходили одни и те же процессы. По небрежно расчищенной от снега улице катились разнообразные машины. Пешеходы, в попытках согреться, перемещались едва не бегом. То же самое происходило вчера и позавчера, и произойдет завтра и послезавтра.

– Извините, но нам можно на что-то рассчитывать? Пришлось усилием воли аккумулировать остатки оптимизма и еще раз обнадеживающе улыбнуться.

– Безусловно. Места еще есть. Не волнуйтесь. Всего вам хорошего...

– Жалко, – тихо выскочило из мужчины.

– Мне тоже, – сказал я. Но про себя.

– А мне – нет, – произнес Юра.

Когда за визитерами закрылась дверь, я испытал тонкое, очень горькое и благородное чувство. На несколько секунд ощутил себя полубогом, вершителем судеб. Мог бы ведь легко, в течение каких-нибудь десяти минут, обманом выманить у людей крупную сумму, испортить им жизнь и, возможно, укоротить ее на несколько лет...

Они теперь уходят, тихо переругиваясь, досадуя, сетуя на невезение – и не подозревают, от какой беды я их отвел... Поумнейте же, наивные дураки! Когда уменьшится ваш неисчислимый легион? Когда вы перестанете отдавать первому встречному проходимцу последние сбережения только потому, что на его двери – красивая вывеска, а на шее – красивый галстук? Когда вы поумнеете, дураки всея Земли?

– И ты дурак, – печально сказал Юра и грубо сплюнул в угол. – Теперь я понимаю, почему ты завалил свой бизнес. Ты такой же лох, как и они, и даже хуже...

– Пошел ты на хуй! – выкрикнул я, приходя в ярость и обращаясь из вершителя судеб в того, кем являлся на самом деле: в дерганого, злобного, испитого неудачника с разбитой мордой; пнул ближайший стул ногой; задохнулся и захотел заплакать. – Пошел ты на хуй!!! Что ты понимаешь?! Тебе двадцать лет, мне тридцать пять – ты собрался меня учить?!

– Да я кого хочешь научу! – Друг тоже выглядел взвинченным и злым. Он остервенело дернул застежку на куртке, сорвал с плеч слегка потертую черную кожу и грубо отшвырнул ее. – Ты в двадцать лет сопли жевал – и в тридцать пять продолжаешь то же самое! Деньги сами шли к тебе в руки – а ты? Включил честного, да?

В ответ я рванул борта пиджака. Посыпались пуговицы.

– Я не включал! Я таким и являюсь! И на том стою! После тюрьмы я стал очень дальновидный! Стараюсь не рисковать! Ты думаешь – это первые мои гости? Ошибаешься! Дураки, лохи и болваны приходят каждый день! И все – при деньгах! В обмен на глупую бумажку с печатью и подписью они готовы отдать мне в руки то, что накоплено десятилетиями! Ты ничего не понимаешь, брат! Они зарабатывают годами – но расстаются с результатами своего труда в две минуты! Это не глупость, а сумасшествие! Если бы я был профессиональным мошенником, я бы запускал стройку – ежегодно! И с каждой операции собирал бы урожай в полмиллиона! Я живу – в стране дураков!!!

– Так и пользуйся этим!

– Не буду.

– Значит, ты сам такой!

– Получается – да.

– Пятнадцать лет назад ты не был дураком! Ты был резким и жестким. Ты – месяцами рисковал, чтобы поднять лишнюю сотню долларов. А теперь тебе приносят десятки тысяч и умоляют взять – а ты отворачиваешься от собственной удачи!

– Ебал я такую удачу. Ебал я такую страну. Ебал я всех на свете дураков. Где пистолет?

– Ты держишь его в руке.

Я передернул ствол. Поднял железную машинку на уровень глаз и нажал на курок. И еще раз. И еще. Агрегат сухо защелкал. Кисло запахло газом.

В кого я стрелял, кого именно воображал на линии огня?

В жизнь, несправедливую и жестокую, с ее укладом и ее принципами, согласно которым одни рождаются глупцами, другие – гениями, а третьи – перебежчиками из одной группы в другую и обратно.

4

...Бывает – едешь себе по бесконечному, хитро запутанному, насквозь промерзшему городу; и не просто так едешь, а спешишь на деловую встречу, где ты всерьез намерен разругаться с важнейшим деловым партнером, с банкиром-миллионером, и все идет к тому, что банкир превратится из доброго приятеля в неприятеля, или даже во врага; едешь, угрюмый и трагический; ожесточенно куришь, щеришься и проклинаешь себя – беспонтового, бестолкового, безмазового лузера, недальновидного кретина, легкомысленного придурка, легковесного чмыря, глупца и неврастеника. Окружающий мир кажется тебе исполненным вражды и зла; вокруг стыло, мрачно и хуево; ловишь косые взгляды уставших от зимы людей – и кажется, что не одному тебе плохо, а всем на свете плохо, и, может быть, еще хуже, чем тебе.

А ведь должно быть наоборот, ребята! Должно быть всем хорошо. В любое время года.

Дворники скребут лопатами ледяные тротуары. Молодежь в легких курточках бежит от метро домой. Собаки спасаются от стужи у теплых крышек канализационных колодцев.

И в этот момент появляется старый друг. Самый старый, самый лучший. Ныне – покойный. Он возникает, чтобы излечить тебя от свинцовой хандры, от депрессии. Он затем появляется, чтобы ты очнулся и даже нашел в происходящем некий юмор.

– Не люблю зиму, – сказал Юра. – Зимой девчонки кутаются в пальто и шубы. Фигуры и ноги – прячут. Познакомишься, приведешь домой, разденешь – а там целлюлит...

Я улыбнулся. Меня слегка отпустило. Ссора, произошедшая меж нами полчаса назад, ушла в прошлое.

– Тогда, Юра, тебе надо в ночной клуб. Эти заведения хорошо отапливаются. Приходишь, накатываешь граммов пятьсот, или семьсот, и смотришь, как они танцуют. Выбираешь любую...

– Останови машину. Надо купить сигарет и жвачки.

– Здесь нельзя останавливаться, – строго сказал я. – Это же самый центр.

– И что?

– Тут сплошные министерства, ведомства, федеральные агентства и прочие серьезные казенные заведения. Тут лучше не озоровать.

– Что же мне теперь – и сигарету не выкурить, если кругом министерства и ведомства? Вон ларек. Останови машину.

– Знак висит.

– Смотри-ка, какой ты стал законопослушный!

– Когда-то нужно начинать.

– Согласен. Надо уважать законы. А тем более – дорожные знаки. Но нет такого знака, чтобы запрещал человеку покурить. Тормози. В крайнем случае – сделаешь вид, что ты сломался, а я тем временем быстро за табаком спорхаю...

Действительно, я выбрал на редкость неудачное место – рядом с огромным административным зданием, где у подножия паслись три или четыре десятка новеньких черных лимузинов с правительственными номерами; тут бурно все шевелилось; кто-то подъезжал, кто-то отбывал по делам безотлагательной государственной надобности; то и дело мерцали милицейские маяки; казенным галопом пробегали отягощенные дорогостоящими портфелями чиновники всех мастей и прочие слуги народа с лицами, раскрасневшимися то ли от мороза, то ли от служебного рвения.

Я остановился, включил аварийную сигнализацию и собрался было выскочить (всех дел – на тридцать секунд), но сзади подкатил, визжа тормозами, очередной кортеж из двух огромных сверкающих самоходок, хрипло взревели специальные электрические фанфары, коими разрешается оборудовать только экипажи высокопоставленных сановников, и усиленный мегафонами голос потребовал от меня очистить поляну. Подбежали мордовороты в униформе, с возмутившей меня грубостью застучали в мои стекла, забарабанили по крыше, замахали руками – отваливай, освободи проезд, не мешай начальникам руководить страной!

Уважая крупных чиновников и где-то хорошо понимая всю важность их деятельности, я, однако, терпеть не мог их челядь – холопов, бодигардов и опричников всех мастей. Выпрыгнув на мороз, я сильно толкнул ближайшего урода основанием ладони в грудь. Не ожидая отпора, тот поскользнулся на накатанном снегу и упал. Вообще, я очень не люблю, когда трогают мою машину.

Электронные сигналы продолжали оглушительно хрипеть. Широкие двери ближайшей ко мне самоходки распахнулись, и вылезли двое – в дорогих костюмах, дешевых рубахах, бездарных галстуках и ультракоротких ефрейторских стрижках. Общая масса тел – не менее двухсот килограммов. Квадратные сытые лица выражали азарт.

Я загрустил.

Массивные – изо ртов шел сизый пар – придвинулись. Вдруг один обнажил ствол и сунул вороненый металл мне в лицо.

– Вали отсюда на хрен, придурок! – выкрикнул он басом, тыча теплым железом в мою щеку. – Иначе порешу, на хрен! Даю десять секунд, чтоб исчез, на хрен! И чтоб я тебя здесь вообще, на хрен, никогда, на хрен, не видел!

– Пошел ты в жопу! – заорал я в ответ и нажал телом, а потным носом, резко двинувшись, оттолкнул пахнущее маслом огнестрельное дуло. – Что, пальбу откроешь? В центре города?

Первый оторопел, но второй – очевидно более хладнокровный – шумно вдохнул и со скучным выражением лица ударил меня кулаком в левую скулу.

«Правша», – подумал я и упал.

Чрезвычайно крепкие руки – сильные не натренированной, не в спортзалах наработанной, но бычьей, природной, от рождения, силой, – ухватили меня за ворот, рывком подняли с ледяного асфальта, утвердили вертикально, и тут же я был с короткого замаха награжден оглушительной полновесной затрещиной.

«И этот правша», – подумал я и опять упал.

– Не убей его, – деловито посоветовал второй первому.

– Слышь, – позвал меня первый, нависая сверху лоснящейся лакейской мордой. – Давай поднимайся, садись в руля и отваливай. Иначе – изуродуем. Давай, щенок. Вставай. Приди в себя и исчезни. Тебе сказали – убери свою телегу, значит – убери...

Вдруг я услышал знакомый высокий голос:

– Прекратить!

Из второй самоходки вальяжно, но вместе с тем почти торопливо извлек себя некто упитанный и гладкий, в изящнейших очечках удачно продавшегося интеллектуала, в идеально пошитом, немного слишком легком для нынешних морозов номенклатурном пальто, в шелковом кашне и отменных крокодиловых ботиночках.

– Андрей, – произнес он, – это ты?

Адвокат Сергеев покачал головой, движением указательного пальца угомонил охранников, а движением большого пальца показал себе за спину:

– Сядь в мою машину, быстро. Иначе будет скандал. Пришлось выполнить просьбу старого знакомого, предварительно отряхнув от снега брюки.

От снега – отряхнул; но в моем городе, в период зимних снегопадов, тротуары, проезжие части и прочие горизонтальные поверхности щедро обрабатываются замысловатыми химическими смесями, солями и реагентами; в общем, штаны мои пропали.

От ярости меня сильно колотило. Упав на мягчайший диван заднего сиденья, я растер трясущимися пальцами напрочь отбитое ухо и прохрипел:

– У меня в багажнике есть отличная монтировочка, совсем новая. Очень удобная... Килограмма на два с небольшим... Никелированная, бля! Сейчас переведу дух, вылезу – и поломаю ваших башибузуков! Разобью обоим головы!

– Я тебя понял, Андрей, – сказал адвокат, устраиваясь рядом. – Только ломать никого не надо. Посиди неподвижно и выкури сигарету. Ребята делают свою работу. Они не хотят ее потерять. Им хорошо платят...

Примирительно и негромко выговаривая слова, Сергеев добыл из какого-то хитрого загашника увесистую флягу, протянул мне, и я сделал то, что в старых романах называется «добрый глоток». Подышал носом. Громко, изощренно выругался. Русская брань изобилует сочетаниями звонких согласных – «зд», «бл». Произносимая в полный голос, она, безусловно, оказывает хороший терапевтический эффект.

– Поломаю обоих!

– Вряд ли, – грустно улыбнулся адвокат. – Они профессионалы. Со стажем. Они покалечат тебя...

– Изуродую!

– Кстати, что ты здесь делаешь?

– Сигареты покупаю...

– Нашел место.

– Что же мне теперь, внутри Садового кольца и сигарет не купить?

– Кури мои.

– Благодарю.

– Ты, я вижу, драчливый парень. Откуда синяк под глазом?

– Спортивная травма.

– Я тебя понял. Чем занимаешься?

– Борюсь с бедностью.

Сергеев вздохнул. При ближайшем рассмотрении его глянцевая упитанность показалась мне одутловатостью сродни алкогольной, а неглупые глаза за стеклами ультрамодных окуляров смотрели хоть и уверенно, но явно весьма грустно.

В салоне его кареты мне понравилось. Лучше, чем у меня. Более просторно и мягко. Более чистые коврики под ногами. Звукоизоляция идеальна. Пахнет чем-то сладким и не совсем приятным.

То ли блевотиной, то ли властью.

– Давно не виделись, – сказал Сергеев.

– Пятнадцать лет.

Он протянул мне платок. Я пробормотал благодарную фразу и собрался было утереть кровавые сопли, но заметил на белоснежной ткани искусно вышитый знак и промедлил.

– Монограмма?

– Угадал.

– Вы носите платки с личной монограммой?

– И рубашки тоже. Положение обязывает.

– И чем же занимаетесь – вы?

Адвокат еще раз вздохнул.

– Работаю на правительство. Сейчас государству очень нужны грамотные юристы. На всех уровнях. Так получилось, что я – забрался на самый верхний. Я, Андрей, теперь сижу очень высоко. Так высоко, что из моего кабинета одинаково хорошо видна как Колыма, так и Калифорния...

– Рад за вас.

Сергеев невзначай изучил сбоку мою, дважды за сутки отмудоханную, морду и сказал с участием, которого я от него, в принципе, не ожидал:

– Ты плохо выглядишь, Андрей. У тебя проблемы, да?

Я гордо поднял подбородок – как человек, не имеющий абсолютно никаких проблем, – но тут из моего носа предательски обильно потекла теплая солоноватая юшка, и пришлось-таки испортить шикарный адвокатов платочек, опоганить плотненькую, уютно пахнущую, дорогостоящую ткань. И вместо четкого однозначного ответа прогундосить нечто самоуверенно-нечленораздельное.

– Вот моя карточка, – устало выговорил высокопоставленный юрист. – Положи в нагрудный карман и всегда про нее помни. Я решу любую твою проблему. Милиция, прокуратура, бандиты, банкиры, кредиторы, суды – все, что угодно. Одним телефонным звонком... В любое время...

– Благодарствую, – проскрежетал я замогильным голосом боксера, отстоявшего двенадцать раундов. – У меня – нет проблем. А если и есть – я сам их решу. И решаю...

Визитную карточку Сергеева, исполненную с неслыханной простотой, однако на очень дорогой бумаге, украшал державный триколор и золоченый двуглавый орел. Должность бывшего уголовного адвоката ныне именовалась столь мудрено, что я осознал ее вес только после третьего прочтения.

Осознав – резко проникся.

– Тогда иди, – напутствовал Сергеев. – Меня ждут в министерстве. А тебя – в травмпункте.

К этому моменту беседы я уже почти уравновесил свою психику и смог вполне беспечно отмахнуть ладонью:

– Какой травмпункт... Забегу сейчас в кабак, возьму виски со льдом. Лед – к губам, виски – внутрь, и порядок...

– Лучше зайди в магазин. Купи себе новые брюки. Я компенсирую прямо сейчас...

– Это абсолютно лишнее.

– Звони.

– Непременно...

Вылез из адвокатовой кареты, отогнал ужасным громогласным матом какого-то бедолагу в униформе, сел в руля, рванул с места, пронесся квартал, другой – вдруг остановился. Выскочил. Ощутил панику. Что-то исчезло. Чего-то остро не хватало. Машинально ударил себя ладонями по карманам – документы? деньги? телефон? ключи? Вроде все на месте...

Какой, бля, телефон, какие ключи – Юра пропал!

Диким, задыхающимся сайгаком обежал вокруг машины, глотая сухой ледяной воздух, смешанный с выхлопными газами в пропорции один к одному – нет Юры! Заглянул в салон – пусто.

Все на месте. Все персонажи московской улицы на своих положенных местах или следуют своим положенным маршрутом. В квадратном оконце газетного киоска маячит индифферентная рожа. Подле мерзнет бродяга в драном зипуне, сшибает с сердобольных копеечку. Пробегают, влача увесистые торбы, невыспавшиеся гости столицы. Деловито фланирует некто, чрезвычайно похожий на переодетого мента. А моего призрака – нет.

Где Юра? Неужели исчез? Неужели канул, хизнул, испарился, дематериализовался? Стало так жутко и одиноко, как никогда раньше. От души выругался в голос. Сделал более широкий круг. По тротуарам, меж семенящих, продрогших прохожих, меж тесно припаркованных машин – нет Юры! Где Юра?

Менее двух суток прошло с тех пор, как он явился мне в алкогольном кошмарном тумане, в пьяном туманном кошмаре – и теперь, в самый решительный момент, кинул меня, швырнул, бросил, оставил один на один с диким, жестоким миром, чью дикость и жестокость сам же когда-то привил моему естеству, как прививает врач оспу годовалому младенцу, – а теперь сбежал, да?

Через несколько мгновений я немного успокоился, зато стало еще хуже – вдруг испугался своего предыдущего страха. Попал, значит, под влияние? И так глубоко увяз, что готов заплакать?

Нет, не сбежал старый друг. Вон идет, руки в карманах, куртка нараспашку. Глаза умные и злые.

Я перевел дух и осторожно тронулся.

– Молчишь?

– А чего говорить? – Юра саркастически хмыкнул. Он был суров. – Про тебя все понятно. Судьба ежедневно и ежечасно дает тебе один шанс за другим – а ты высокомерно отказываешься. Три часа назад бывший сокамерник предлагал тебе порвать всех твоих врагов – ты отказался. Два часа назад дураки совали тебе деньги – ты не взял. Десять минут назад адвокат предлагал тебе помощь – ты не принял ее. Ты играешь против всех. Хочешь выгрести против течения.

Мучимый сложными чувствами – с одной стороны, раздражением, с другой стороны – сожалением о непоправимо испорченных штанах, с третьей – неприкрытой щенячьей радостью (все-таки друг не оставил меня, вернулся), – я выкрикнул:

– Это ты научил меня так жить! Это ты меня сделал!!! Это ты нас всех перезнакомил! Меня, Сережу Знаева, Шульца, адвоката и еще добрую сотню человек... Даже моя жена – и та возникла благодаря тебе...

– Это еще почему?

– Ты отдал мне машину. Я ездил на этой машине. Однажды – подвез красивую девушку. Дальше – свадьба...

– Понятно.

Я помолчал, заново обдумывая то, что только что сказал.

– Ты создал всю мою жизнь. Ты проложил рельсы – а я до сих пор еду по ним. Я – это ты. Я – продолжение тебя.

– Слишком заумно.

– Тем не менее оно так. Ты пришел, взбаламутил, изменил судьбы многих и многих, а потом исчез. Ты, как какой-нибудь Джеймс Дин, толком так ничего и не создал, а когда тебя не стало, все поняли, что без тебя плохо. Ты выскочил, полыхнул – и сгорел дотла. А мы, оставшиеся, теперь вяло бродим, тлеем себе... словно сырые дрова... и вспоминаем тебя, жившего иначе...

– Хватит громкого базара, – грубо прервал меня друг. – Если ты думаешь о себе, как о сыром полене, значит, тебе так о себе удобно думать. Что касается меня, то я никого ничему не учил. Рельсы никому не налаживал. Я жил, как умел, как считал нужным. На этом закончим теоретическую часть. Тормози, я вижу хороший магазин...

– Зачем нам магазин?

– Тебе надо купить новые штаны. Пойдем. Ствол возьми с собой. А то опять по морде получишь – а ответ дать не сможешь.

В дверях торговой точки я столкнулся с кем-то сладко пахущим и лощеным, но увидев грязного и растерзанного меня, чувак резко передумал заходить. В общем, я отпугнул потенциального покупателя.

Едва вошел, как подскочил продавец. Искусно покачивающий бедрами изящный мальчонка с длинными волосами и серьгами в обоих ушах. Юра с отвращением смерил его взглядом.

– Он что, пидор?

– Сейчас говорят – «гей».

– Гей? А по-моему, типичный пидор.

– А таких, как ты, сейчас называют «гомофобы».

– Сам ты гомофоб! Какой же я гомофоб? Я не гомофоб. Просто пидоров не люблю.

– Молодой человек, – вежливо сказал я. – Мне нужны штаны.

– Какие именно?

Не расположенный к беседам Юра грубо пояснил:

– Штаны! Такие, чтоб надеть и ходить.

– Что-нибудь поскромнее, – уточнил я.

– Стоп, – прервал мой друг. – Не надо поскромнее. – Он обернулся ко мне и понизил голос. – Ты идешь на серьезный разговор – с какой стати надевать скромные штаны? Купи самые козырные штаны, какие здесь есть. А лучше – целый костюм.

– А старый, чем плох?

– Мятый.

– Мы собрались дело делать или шмотки покупать?!

– Крутые дела делают в крутых шмотках, – просветил меня Юра и погладил себя по бортам пиджака, в котором его похоронили. – Ты идешь за бабки сражаться! Десять тысяч спасать! И должен нормально выглядеть. Сколько твоя семья может жить на десять тысяч?

– Полгода. Опять же, если вести себя скромнее.

– Вот. Тебе предстоит самый важный разговор на ближайшие полгода, а ты жмешься взять себе новый костюм.

В итоге я обогатился рубахой, галстуком и пиджачной парой. Перед тем как уйти, придирчиво оглядел себя в огромном зеркале, поправил торчащий из-за пояса пистолет и боковым зрением поймал взгляд продавца – испуганный, этакий овечий. Так даже геи не умеют смотреть – а только пидоры.

5

Машину, как полагается, мы оставили в квартале от цели. Дальше двинулись пешком. Юра вдруг занервничал – забегая то справа, то слева, заглядывая мне в лицо, затеял инструктаж. В общем, это мне не требовалось, даже слегка раздражало. Но не затыкать же рот другу, действующему из самых лучших побуждений.

Прохожие задерживали на мне взгляды. Не каждый день встречаешь на улице хорошо и дорого одетого человека с разбитым носом и заплывшим глазом, с устремленным в пустоту взглядом, шагающего преувеличенно энергично, практически не разбирая дороги, слегка пошатываясь и что-то бормоча себе под нос.

Через каждые два десятка шагов приходилось приостанавливаться, чтобы поправить пистолет, норовящий вывалиться из-за пояса. Это только в кино гангстеры совершают акробатические прыжки, разместив свою «Беретту» повыше ширинки. На деле пистолет лучше носить если и за поясом, то сзади, на спине.

– ...Войдешь – в дверях не стой, – бубнил друг. – Не здоровайся. Если он поздоровается первым – не отвечай. Сразу доставай волыну и двигайся к нему. Быстрым шагом. Не улыбайся. Сделай самую страшную морду, на какую способен.

– Не улыбаться?

– Нет.

– А не ты ли пятнадцать лет назад цитировал мне «Аквариум» Суворова. «Улыбайся, когда будешь убивать; улыбайся, когда будут убивать тебя...»

– Но ты же идешь не убивать! Ты идешь – напугать. Наехать. Прессануть. Ты идешь – закошмарить. Унасекомить. Ты идешь напомнить Сереже Знаеву, что он – никто, и звать его никак. Левый пассажир, фуцан, барыга-процентщик – вот кто он такой... Ты идешь для того, чтобы поставить его на место. Как только ты рванешься к нему со стволом – он отпрыгнет. Испугается. Кабинет у него большой, и он ломанется от тебя, как северный олень... И все. В этот момент ты уже победил. Дальше – скажешь ему пару нужных слов – и уходишь спокойно... Ствол на него не направляй. И вообще никак им не манипулируй. Чисто держи в опущенной руке. Кстати, какого черта я тебя учу? Ты же три года отсидел! Сам все знать должен. Ты что, никогда рамсов не качал? Не знаешь, как психологически задавить гада?

– Знаю. Качал. Пару раз. Но не с оружием в руках. И не с миллионерами, имеющими по двадцать человек личной охраны. Сам знаешь эти рамсы в общей хате. Не то сказал, не туда полотенце повесил... Нельзя сравнивать.

– Можно.

– Ладно, испугаю я его, унижу, словесно опущу – а как пойду обратно? Через охранников с автоматами?

– Будь уверен – ты выйдешь спокойно. Так же, как зайдешь. Окончишь беседу, повернешься к нему спиной, спрячешь машинку за пояс и исчезнешь. Кстати, секретарше как раз можешь улыбнуться. Знаев будет приходить в себя не меньше минуты. – Юра философски осклабился. – Я же видел его рожу. Она слишком круглая и сытая... Не думаю, что к нему каждый день приходят гости с огнестрельным оружием, чтобы объяснить ему, кто он таков есть... Он не отдаст охране никакой команды. Он не будет знать, что твой ствол – фуфло. Побоится, что ты устроишь пальбу в его заведении. Он попытается достать тебя потом.

– Он меня посадит. Мы же вместе читали кодекс.

– Не посадит.

– У него в кабинете наверняка ведется видеозапись.

– Ну и что? Твой пистолетик – считай, муляж. С таким же успехом ты можешь идти с пластмассовой игрушкой своего ребенка. Это первое. Второе – ты оружием не размахивал, в рожу не совал. Разговаривал более или менее спокойно. И потом, одной видеозаписи мало. Должны быть свидетели. По закону – двое. А видео можно было сфабриковать еще в девяносто первом году, в мои времена...

– Пришли.

Иногда можно простить московским банкирам всю их жадность и снобизм только за то, что они умеют красиво облагородить свои резиденции. Покрасить фасад, накрыть нарядной крышей, подсветить разноцветно и ярко, закатать близлежащие тротуары опрятной плиточкой. Заплатить деньги специальным людям, чтобы те мгновенно убирали городской мусор: бумажные пакеты, окурки, бутылки и банки. За то, что способны отвоевать у хаоса и дикости хотя бы несколько квадратных метров пространства.

В другие моменты за то же самое банкиров презираешь. Почему только несколько метров? Почему не весь город? Почему не всю страну?

– Давай выкурим по сигарете, – предложил друг. – Психуешь?

– Ты психуешь больше.

– Дурак ты, – печально констатировал Юра. – Нет у тебя криминального мышления. Одно дело – когда у вас с Сережей Знаевым отношения должника и кредитора. Тут ты в проигрыше. Ты внизу, он наверху. Ты в говне, он в белом костюме. Другое дело – если ты его на хуй пошлешь. Пойдешь на принцип. До конца. Тогда отношения складываются полностью равноправные: ты враг ему, а он – тебе...

– Он мне никогда не простит.

– Да и черт с ним! – возопил друг. – Посмотри на его банк. Твой должок для него – копейки. Семечки. К тому же, как я понял, он уже на тебе заработал.

– Ты прав.

– Кстати, я с тобой не пойду.

– Я так и понял. И, кстати, это правильно. Говорить надо один в один...

– Слушай, тебя трясет.

– Холодно. К тому же я сегодня не опохмелился.

– Час назад в машине адвоката Сергеева ты глотнул коньяку.

Мне стало весело.

– Дружище, моя доза – полкило в день.

– Хочешь – можем зайти в магазин. Возьмем водки. Согреешься и успокоишься.

– Я в порядке...

Юра напоминал тренера, участливо бубнящего подопечному боксеру советы в перерыве между раундами.

– Думаю, тебе хватит пяти минут... Ты же не собираешься там лясы точить... Повторим еще раз?

– Хватит.

– Нет, – упрямо возразил друг. – Повторим. Вламываешься, достаешь пушку – и погнал сходу: ты чего, Сережа, все на свете перепутал? Или за кого-то другого меня принял? Ты что, решил последнее у меня забрать? А ты знаешь, как называются такие движения? А ты знаешь, как называется тот, кто такие движения совершает? Может, знал раньше, но забыл? Клянусь – я тебе память освежу в любое время! Мозги твои прочищу! А если не прочищу, то вышибу! Могу – прямо сейчас! Не веришь – давай проверим! Чего ты глазами сверкаешь? Злишься? Так ты на себя злись! Ты же сам меня на край поставил! Ты сам меня к черте подвел! Над кем ты решил поглумиться – надо мной? Отвечаю – у тебя не получится! Ни у кого не получалось – и у тебя не получится! А теперь – сядь на жопу ровно, тихо будь и слушай сюда: не дай Бог я в ближайшие полгода тебя в поле зрения увижу, или твой голос в трубе услышу, или запах твой рядом учую, или твоих псов! А через полгода – я сам тебя найду. Долг – остается за мной. Я его признаю. Но отдавать начну – когда дела налажу. И буду отдавать частями. Так, как удобно мне, а не тебе... Я все сказал. Теперь – ухожу. А ты думай, в кого ты превратился и правильно ли ведешь себя с людьми... Если по нормальному рассудить, надо бы серьезно спросить с тебя – за твои корявые жлобские ходы, за гнилые разговоры, за предъявы козлиные, за жадность, за то, что мусоров на меня навел и жену побеспокоил, – да только добрый я, и не стану с тебя спрашивать. А ты цени. И на полгода, повторяю, испарись с моего горизонта... – Юра перевел дух и улыбнулся. – Примерно так. На весь наезд – меньше двух минут. Еще пару минут – на дорогу туда, и столько же – обратно. Итого, повторяю, пять-шесть минут, не больше. Коротко объяснишь дураку, что он дурак, – и прощайся. Иди, брат.

– Постой. У меня телефон звонит.

– Не бери трубку! – выкрикнул Юра. – Плохая примета.

– Это сын.

– Ладно. Иди. Я буду ждать тебя здесь.

– Папа, – сказал ребенок. – Ты ничего не забыл?

– В смысле?

– Значит, уже забыл...

– Что именно?

– Как «что»? Мы же сегодня вечером идем в кино... Ты обещал...

Как всегда в такие моменты, раскаленный лемех стыда развалил мою душу на составные части. Действительно, было. Утром. Наобещал, идиот, с три короба. И велосипед, и поход в кино. А раз обещал – надо сделать. У нас с сыном только так. У меня всегда со всеми только так.

– Обещал – значит, пойдем.

– Когда ты вернешься домой?

– Вечером.

– А какой фильм будем смотреть?

– Сам выберешь.

– Я бы посмотрел ужасы.

– Ужасы – стало быть, ужасы.

– А ты? Что хочешь посмотреть ты?

– Слушай, мне сейчас немного неудобно разговаривать. Я перезвоню тебе минут через пять, и мы договоримся обо всех деталях. Мама с нами пойдет?

– Не знаю. Надо спросить.

– Предлагаю пойти втроем. Организуй это. Семейный культпоход по полной программе. А после – все вместе сходим в ресторан и как следует поужинаем.

– Точно! Я закажу себе чипсы и мороженое.

– А я – большой кусок жареного мяса.

– Наверное, и я тоже буду мясо.

– Тебе давно пора начать есть мясо. Ты же мужчина.

– Только мама, наверное, с нами не пойдет. Она допоздна работает.

– Жаль. Придется идти вдвоем. Без мамы.

– Тогда пока, папа. Удачи тебе. Жду тебя вечером.

– Я перезвоню, сынок...

Пока я говорил, Юра не сводил с меня внимательного взгляда, и едва телефон был выключен, он упер ладонь в мою грудь.

– Не ходи никуда.

– Это еще почему?

– Ты не готов. Я сам пойду. А ты – стой здесь. Думай об ужасах и мясе.

Прежде чем я успел что-нибудь возразить, он подмигнул мне, широко улыбнулся, кинул в рот новую пластинку жвачки и легко взбежал по ступеням.

Подступы к парадному входу банка наверняка контролировались видеокамерами. Поэтому не стоило рисковать и в очередной раз поправлять проваливающийся в трусы пистолет. Пришлось идти навстречу своей судьбе слегка сутулясь, придерживая зловещий механизм мышцами живота.

6

Он вежливо поздоровался с охранником и показал пропуск.

– Как дела?

– Нормально, – вежливо ответил секьюрити. – А у вас?

– Не твое дело. Не болтай, а давай работай. Собеседник в черном был лет на десять старше Юры и счел нужным оскорбиться.

– А ты мне не груби, – покраснев, произнес он. – И не указывай.

Юра цыкнул зубом. Он чувствовал возбуждение и наслаждался сознанием того, что может, если только захочет, тут же, начиная со входа, инициировать процесс разрушения всей этой гнилой конторы, возглавляемой гнилым человеком. И чем большее отвращение овладевало им, тем обаятельнее делалась его улыбка.

– Что значит «не указывай»?! Надо будет – укажу, расскажу и на жопу посажу, понял? Где тут лифт?

– Сам найдешь! – с ненавистью бросил оппонент.

– Ладно. Будем искать.

Пошагал дальше. Развлекаясь, подставил плечо под проходящего мимо субтильного паренька в громко скрипящих ботинках – очевидно, одного из клиентов банка, – тот жалобно, несколько по-заячьи, вскрикнул и уронил свой кейс. Рассыпались какие-то бумажки, и Юра с наслаждением наступил в них. Развязно воскликнул:

– Извините! Случайно вышло.

– Осторожней надо быть!

– Спасибо за совет. Важные документы, да?

– А как вы думаете? – возопил клерк.

– Ага. Так ежели в твоем чемоданчике важные документы – держи покрепче свой чемоданчик!

Не найдя, что ответить, паренек упал на колени и стал подбирать испещренные синими оттисками печатей листы, а Юра стоял над ним, намереваясь перешагнуть и тем окончательно унизить незнакомца. Неизвестно, что бы еще натворил гость из прошлого, – но тут подоспел я. Регбийным приемом ударил корпусом в корпус. Его восемьдесят пять килограммов сопротивлялись, но мои шестьдесят пять обладали большей кинетической энергией. Он был весел, я же – разъярен, и тем победил. Схватил за локоть, оттащил, замахал оскорбленному клерку пятерней.

– Ради Бога... Умоляю... простите... Тяжелый день... Нервишки сдали...

На мое счастье, уже приглашающе раздвигались двери лифта. Из кабины совершало исход нечто стройное, юное, благоухающее, с талантливо подкрашенными пушистыми ресницами.

– Подожди, – друг едва не хохотал, – подожди! Смотри, какая девчонка!..

– Заткнись! Заткнись! – диким шепотом заорал я, и мы сбежали с места событий, оставляя за спиной недоуменные и возмущенные лица.

Сгинь, угомонись, исчезни. В подсознание, в могилу, в девяносто первый год.

Вошел в лифт. Конечно, на пятый этаж можно – и нужно, для общей тренировки, – подняться по лестнице, но силы вдруг покинули меня. По телу пробегала крупная дрожь. Ноги подгибались.

Надо было все же опохмелиться. Зря я пошел сухим на серьезный разговор.

Впрочем, это еще вопрос – надо ли идти сухим на серьезный разговор. Мне известны случаи, когда на серьезные разговоры люди приезжали капитально пьяными, либо обкуренными, или унюханными, или даже втертыми героином. Как правило, в бригаде, подъехавшей на стрелку, все, кроме одного, были трезвы, мрачны и помалкивали, зато последний – лидер и исполнитель распальцовки – мог употреблять кайф даже и прилюдно, в процессе беседы... И ничего – разговаривали. Кстати, очень серьезно. Это первое, а второе – самые серьезные разговоры, как известно, ведутся не в офисах, в рабочее время, а ближе к одиннадцати часам вечера, в отдельных кабинетах престижных ресторанов, под обильные возлияния «Чиваса» и «Хеннесси».

Сам я четыре года назад, в сладчайшем московском мае, однажды был вызван на чрезвычайно судьбоносную беседу. Базар шел, конкретно, за триста тысяч долларов. Тогда, как и теперь, это была весомая сумма. Имелся у меня старинный должничок, некогда друг и обожаемый компаньон, Михаил Николаевич Мороз, однажды растворившийся в тонком воздухе со всеми деньгами, – и вот его разыскали и привезли в Москву. Деньги стребовать.

Понятно, я разволновался, принял душ и облекся в лучшие одежды. Мне порекомендовали сидеть в определенный час в некоем баре некоего кинотеатра; далее прибудет человек и доставит меня к месту стрелки. Ладно, сел я в назначенном месте, оправил слегка болтающийся пиджачок, заказал зеленый чай и стал ждать. В моих карманах покоилось порядка шестидесяти или семидесяти рублей наличными российскими ассигнациями, то есть около трех долларов. А разговор предстоял за триста тысяч.

Прибыл гонец – ужасно адекватный пацан, весь на флегме. Он изучил меня бесцветными глазами наглухо аморального человека и произнес:

– Слушай, брат, тебя трясет.

– Волнуюсь, – совершенно честно признался я.

– Базар будет тяжелый, – сообщил адекватно-аморальный чувак. – Волноваться на таком тяжелом базаре – неправильно. Накати-ка граммов сто водки. Тебя отпустит. Реально рекомендую.

– Прости, братан, – ответил я мрачно. – Предпочту я на важный разговор приехать конкретно трезвым, чтобы глаза мои всякое мельчайшее движение ловили, а уши всякий незначительный звук фиксировали. И вообще, там вопрос за триста тонн, судьба моя решится. Подъехать на мероприятие будучи пьяным – значит, проявить неуважение к тем, кто все организовал...

Паренек помотрел на меня с интересом, которого я никогда не забуду, погрузил в свою машину и отвез на разговор, где должничок Михаил поспешно признал свою неправоту, обещал все вернуть, переночевал у хозяина дома, после чего опять скрылся. Что поделать – есть такой талант у человека. Убегать. К слову, до сих пор бегает...

Вслед мне в зеркальную кабину упругой рысью вбежал некто щуплый, превосходно одетый и сладко пахнущий. Теребя в холеных пальцах записную книжку, он прижимал к уху телефон наипоследнейшей модели и вещал плотным самоуверенным баритоном:

– А мне эти траблы – без мазы, ясно? Я хочу, чтобы ты всегда делал, как я тебе велю, ясно? А я тебе говорил реально вчера, что все форварды хеджируются по умолчанию! Иначе весь минус возьмешь на грудь, лично. Все, я отрубаюсь. Сейчас к боссу забегу – и на маникюр. Вечером у меня самолет. Но перед вылетом – я тебя наберу, и ты мне доложишь, как разрулил ситуацию!

– Горохов, – сказал я, – это ты, что ли?

– Я, – ответил Горохов после небольшой паузы. Зеркала в лифте имелись и на правой, и на левой стене, образуя, во взаимном отражении, бесконечную перспективу. В ней размножились двое: прилизанный банковский функционер в тонких очках и его визави с синяками на отекшей морде.

– Тебя и не узнать, – искренне произнес я.

– Тебя – тоже.

– Плохо выгляжу?

– Как-то ты... – Горохов замялся, – в лице прибавил.

– Опух, – объяснил я. – Алкогольная отечность. Бухаю.

– Это очень вредно.

– Послушай, а на каком языке ты только что разговаривал?

Бывший одноклассник улыбнулся особенной тонкой улыбкой, где в пропорциональных дозах смешивались самодовольство и гордость, слегка пригашенные очевидным переутомлением.

– На нашем, – ответил он.

– Значит, процвел, да?

– Возможно, – беззаботно ответил Горохов, опуская телефон в нагрудный карман рубахи с элегантностью, которой я не мог от него и ожидать. – Устаю, правда. Как собака. Работы – валом.

– А ты на маникюр пореже ходи.

– Нельзя. Внешний вид – все решает.

Лифт остановился, и мы вышли в коридор, но не расстались – глядели друг на друга, я – с удовольствием, Горохов – тоже.

– И солярий посещаешь?

Он обиделся.

– У меня натуральный океанский загар. Барбадос плюс Мадейра, по две недели там и там...

– Фитнес? – предположил я.

– По умолчанию. Два раза в неделю с личным тренером.

– Я рад за тебя, Горохов. Ты не представляешь, как я рад за тебя. Приятно хоть однажды встретить человека, у которого все хорошо.

– Не все, – аккуратно поправил одноклассник. – Но в целом – я доволен.

– И давно ты здесь?

– Пятнадцать лет. С тех самых пор, как на похоронах Юры ты меня познакомил с Сергеем Витальевичем.

– Почему я тебя здесь раньше не видел? Горохов повторил банкирскую улыбочку.

– Я – ветеран фирмы. Особо доверенное лицо. В основном – по командировкам...

– Хоть бы раз позвонил. За пятнадцать лет...

– Как-то не сложилось. Пойми, когда по четырнадцать часов в день говоришь по телефону, на личные звонки просто никаких сил не остается... К тому же, говорили, ты в тюрьме сидишь...

– Шесть лет как освободился. Одноклассник посерьезнел и даже понизил голос:

– Я знаю, что ты клиент банка и что у тебя тут ссуда висит... Но хозяин ненавидит, когда сотрудники с клиентами дружбу водят... Он человек тяжелый, для него главное – дело... А дружба, старые школьные связи – ему это все даже объяснить невозможно...

– Понимаю.

– Слушай, на самом деле я тебе очень и очень благодарен. За то, что помог с трудоустройством...

– Я здесь ни при чем. Ты Юру покойного благодари. А то в храм сходи, свечку поставь. Это он, мертвый, твою судьбу наладил...

Горохов сурово поджал губы. Сквозь идеальный барбадосский загар проступила бледность человека, вдруг посреди офисной беготни задумавшегося о вечных категориях.

– А ты зачем здесь? – осторожно спросил он. Я поправил ствол за поясом и тухло выдавил:

– По мелкому делу.

– Может, помощь нужна?

– Справлюсь. Ты к Сереже направляешься?

– Да.

– После меня будешь.

Бывший одноклассник поспешил кивнуть.

В приемной хозяина банка за столом референта сидела круглолицая, необычайно ухоженная женщина трудно определимого возраста – впрочем, не юная грация, а вполне себе тетка.

Подсмотрев краем глаза, я заметил, что она читает дешевый детектив в мягкой обложке.

– Вам назначено?

– Так точно.

Ее бедное на мимику лицо выдавало пристрастие к ботоксу.

Говорят, самые лучшие секретарши получаются из климактеричек. Такие не заводят на работе романов, равнодушны к лести и подкупу. Их интересует только собственное внутреннее состояние.

– А где Татьяна? – спросил я.

– Татьяна здесь больше не работает.

Лихо, – подумал я, вдохнул поглубже и, постаравшись усилием воли унять сердцебиение (не вышло; надо было все же опохмелиться), рванул на себя дверь.

Знаев стоял в геометрическом центре кабинета, сжимая в обеих ладонях по телефону. Оба звонили. Белки глаз банкира показались мне абсолютно красными. Волосы стояли дыбом.

Увидев меня, не удивился. Быстро спросил:

– Что у тебя с лицом?

– Спортивная травма.

– Зачем пришел?

Я оторопел.

– Как «зачем»? Долг отдать. Я ведь только вчера у тебя был...

– Вчера? – Знаев всерьез изумился. Движениями больших пальцев утихомирил верещащие аппаратики и сунул в карманы брюк. Подошел к компьютеру, потыкал пальцем в кнопки. На экране возникли некие сложные разноцветные таблицы.

Подсмотрев краем глаза, я понял, что банкир умеет организовывать личную рабочую информацию гораздо лучше меня.

– Действительно, – пробормотал он. – Ага, вот... Понял. Ты же мне должен...

– Ты вчера говорил – не тебе, а банку.

– Да, конечно. Вчера приходил... Должен мне... Или банку... Какая, блядь, разница... А я, представляешь, не помню. Ничего не помню. Приходится все записывать. Видимо, это от недосыпания...

– Мало спишь?

– Почти совсем не сплю. Устаю, как собака.

– Блажен бодрствующий.

Знаев посмотрел на меня с презрением.

– Может, и весь стих расскажешь?

– Нет.

Заимодавец чуть прикрыл воспаленные веки.

– Вот послушай, как звучит полный вариант: «Блажен бодрствующий и хранящий одежду свою, чтобы не ходить ему нагим и чтобы не увидели срамоты его».

Пора было действовать. Я расстегнул пальтуган. Сунул руку и достал из кармана ключи от машины. Протянул.

– Это тебе, Сергей. Автомобиль стоит в ста метрах отсюда. По переулку до первого поворота налево... Вот документы на машину.

– Ясно, – ответил великий заимодавец без эмоций. – Что еще?

– Ничего. Я пошел.

– Подожди. Неужели тебе нечего отдать, кроме последней машины?

– Последняя – у попа жена.

– Насколько я помню, у тебя есть компаньон. Почему он тебе не помог?

– У компаньона отпуск. Не стоит портить человеку отдых из-за ерунды. К тому же он в моей стройке никак не участвовал.

Пистолетик мой, давеча здорово остывший на уличном морозе и неприятно холодивший сквозь ткань рубахи живот, теперь нагрелся, я забыл о нем. Неловко повернулся, сделал излишне резкое, ненужное движение, и проклятая железяка с грохотом обрушилась на устланный ковром пол.

Мне стало стыдно. Я нагнулся и подобрал.

– Ого, – равнодушно произнес Знаев. – Ствол, да? Чего это ты в мирное время расхаживаешь с оружием?

– Думаешь, мы живем в мирное время?

Заимодавец грустно посмеялся.

– Ты прав. Какое, к черту, мирное время, если вокруг такие дела творятся?

Он подошел к стенному шкафу и сдвинул тонкую зеркальную дверь.

Подсмотрев краем глаза, я увидел циклопический, намертво вмурованный в стену сейф, и мне невыносимо захотелось полюбопытствовать о его содержимом, ибо, как всем известно, заглянуть в сейф – все равно что заглянуть в душу его хозяина.

– А мой ствол видел? – спросил банкир. Позвенев ключами, он едва не по пояс углубился в недра личного стального хранилища и извлек нечто огромное, сизо-серого цвета. Деловито пояснил:

– Стечкин. Отдали за долги. Чеченцы. Смотри: новье. В масле. Бьет очередями. Отдача такая, что двумя руками не удержишь...

– Там в комплекте должна быть кобура. Деревянная. Она же – приклад.

– Извини, я в мелочах не разбираюсь. Мое дело – деньги считать. А в живое я ни разу не стрелял...

Произнеся эту фразу, банкир, как мне показалось, с чрезмерным, настораживающе-подозрительным глубокомыслием взвесил в руке чеченский подарок и рассмотрел его со всех сторон. Его лицо сделалось очень хищным, почти ястребиным. Сухогубый рот обратился в тугой лук с сильно опущенными углами, глаза сузились, а взгляд сверкнул тускло-желтым, редко мною последнее время встречаемым блеском, и я подумал, что в живое Сергей Знаев, может, и не стрелял, но желание наверняка испытывал. И не раз.

Не зря среди банкиров так много заядлых охотников. Стоит только перелистать журнал «Медведь» – там они все, как на параде. Видимо, судьба профессионального заимодавца уже сама по себе предполагает определенную кровожадность.

– Наверное, – осторожно предположил я, – для стрельбы по живому у тебя имеются другие люди.

Банкир резко помрачнел.

– Есть, и много, – признался он, очевидно нехотя. Потом попросил: – Купи ствол. Недорого возьму.

Пришлось усмехнуться. А также – слегка возгордиться. За душой у меня был ломаный грош, а мой собеседник владел огромным капиталом, однако в данную конкретную минуту мы общались на равных и даже играли в игру: толстосум пытается что-то продать практически нищему старому приятелю. Оценив благородный душевный жест собеседника, я скромно пожал плечами:

– Прости, не куплю. Я ж – банкрот. Денег – нет.

– Тогда иди, банкрот, – отрезал Знаев. – Через семь минут ко мне нефтяники подъедут. Хотят семь лимонов грина кэшем. Я вот думаю – зачем им семь лимонов грина кэшем? Президенту, что ли, взятку дать решили? Очень темные люди. Боюсь я их. Но деньги выдам. Я ж банкир... А через полчаса – строители. Ты ведь в курсе, я магазин делаю. Большой продуктовый супермаркет. Эксклюзивный бренд! Знаешь, как звучит?

– Скажи.

– «Готовься к войне!» – продекламировал заимодавец. – Это будет название головного предприятия. Нравится? А? Готовься к войне! Концепция такая: продаем самые что ни на есть дешевые, кондовые товары. Тушенка, рыбные консервы, гречка, крупы, рафинад, соль, спички... То, что можно запасти впрок. То, что долго лежит и не портится. Сопутствующий товар – свечи, керосин. Возможно, что-то из медикаментов, если лицензию выбъем... Вся линейка – в этом роде. Этикетки – чисто под Совдепию. Цены – бросовые. Пойдем на демпинге! Расчет идет на нижние слои населения. На стариков, малоимущих. Они же сразу клюнут! Они сразу прибегут! Они все раскупят. Потому что войны боятся... Только эти гады не разрешают мне товарный знак зарегистрировать. Пытаются даже под статью подвести. Мол, не те настроения нагнетаешь среди граждан и все такое... В общем, там целая банда юристов орудует, а я только деньги отсчитывать успеваю... Но все равно своего добьюсь... Я за такую золотую идею любого сокрушу и раздавлю... Готовься к войне! Не бренд, а мечта!

– Мечта? – переспросил я. – Продуктовый супермаркет – это твоя мечта?

– Нет, конечно. Когда я начинал все это, – Знаев обвел руками свой кабинет, – я мечтал, что буду жить в Швейцарии, дышать чистым горным воздухом, а бизнесом управлять – по телефону.

– Так не бывает.

– Говорят, у некоторых получается.

– Надеюсь, и у тебя получится.

Знаев еще раз повертел в руках свой огромный пистолет, и я почти поверил, что безумный проект со скандально названным магазином – станет реальностью. Вдруг дикая парадоксальная идея пронзила меня снизу доверху, и я спросил:

– Слушай, а Юру не ты убил?

– Не я, – ответил банкир чрезвычайно спокойно. – Зачем мне было это делать? Мы с Юрой дружили. Еще и дела делали. Ступай себе. И больше такого вопроса мне не задавай...

Уже возле двери, стоя спиной к заимодавцу, я опять услышал его резкий голос:

– И, кстати, о твоей машине мне все известно. Ее – пробили. Еще вчера. Если ее быстро продать, банк выручит максимум девять тысяч. А ты задолжал – одиннадцать с копейками... Так что у нас с тобой еще не все закончено.

– У меня в офисе, – сказал я, не оборачиваясь, – есть хорошая мебель. Столы, кресла, шкафы, тумбы – все в отличном состоянии. А также три почти новых компьютера. А также телефонные аппараты, факс и копировальная машина. Как раз хватит, чтобы погасить остаток. Присылай людей. Только срочно. Прямо сейчас. Там, кроме тебя, еще претенденты имеются.

– Понял, – деловым тоном произнес миллионер. – Прямо сейчас. И не держи на меня зла, Андрей. Бизнес есть бизнес.

– Зло – это не член, чтобы его держать. Удачи тебе. Нефтяникам – привет.

Хотел было я его спросить про Горохова, но потом подумал, что если Знаев узнает, что Горохов – мой одноклассник, он, чего доброго, уволит человека. И не стал ломать парню жизнь. Пусть и дальше ходит на свой маникюр.

Потом шагал по коридорам банка, и было мне легко и хулиганисто. Всех проходящих мимо девчонок хотелось ущипнуть за туго обтянутые тканью попки, а мужчинам – отвесить пинка. Потом захохотать и убежать. Еле удерживался. После тюрьмы я вообще стал сдержанным.

Груз с моей души упал. Пусть заберут все. Пусть подавятся. И оставят меня в покое. Зато сегодня вечером я навещу старого школьного товарища, а потом пойду с сыном в кино.

Сегодня я иду с сыном в кино, ясно вам? А вы тут бегайте, сходите с ума и мастурбируйте на захеджированные форвардные контракты, на пистолеты, стреляющие очередями, на супермаркеты, подготавливающие людей к войне, на идеальный океанский загар, на маникюр, на лимоны грина кэшем, на нефтяников – на всю эту с понтом мечту, которая застит вам глаза...

Сердце, правда, стучало как-то не так, и немного кружилась голова. Безусловно, надо было опохмелиться. Но ничего, тщета все и пыль – сейчас выскочу в морозный февраль, вдоволь продышусь, немного успокоюсь, поймаю таксо – и поеду, наверное, в контору. Если я правильно понял великого заимодавца, то его ребята прибудут туда с минуты на минуту. Мне следует их опередить.

Бодрым малым в новеньких брюках выпрыгнул я из зеркальных дверей ссудно-кредитного учреждения, пробежал по превосходно очищенному от снега тротуару метров двадцать, и вдруг почувствовал: что-то не так. Мир вдруг стал враждебен. Я остановился. Ощутил в ногах сильную слабость.

Юры нигде не увидел. Да и не искал его.

Сердце колотилось, молотком ударяло в ребра.

Наивный призрак из прошлого всерьез думал, что я войду к обладателю нескольких миллионов долларов и стану размахивать у него перед носом игрушечным пугачом, в попытке разрешить проблему ценою в три копейки. Прости, Юра, сейчас так дела не делаются. Только ты не поймешь. Тебе – без малого двадцать один. Мне – без малого тридцать шесть. У тебя своя правота, у меня – своя. И если я вместо скандала и ругани пошел на попятную и отдал кредитору последнее свое ценное имущество – это вовсе не малодушие, а обыкновенные поминки по навсегда ушедшей молодости.

Я ведь знаю, зачем ты пришел ко мне, старый друг. Зачем пытаешься овладеть моей волей и лезешь на рожон. Ты появился, чтобы вместе со мной отметить эти поминки. Чтобы не было мне так горько и одиноко.

Пятнадцать лет назад я был быстр, горяч и всегда готов отстаивать свою правоту, в том числе и с оружием в руках. И не особенно задумывался о последствиях. Попросту не умел. Потому что впереди была целая жизнь.

На все хватит времени! В том числе и на то, чтобы уплатить по счетам.

Сейчас – все иначе. Сейчас приходится оплачивать счета сразу. В момент их предъявления.

7

Побрел прочь, ощущая сильное неудобство. По вискам тек пот. Надоедливый молоток неприятно стучал изнутри в грудину. Перед глазами плыло. А самое главное – правая нога отказалась работать. Получала однозначный приказ согнуться в колене и переставить ступню на семьдесят сантиметров вперед – но не подчинялась. Неизвестно, почему. Бунт на корабле.

Ерунда, – пронеслось в мозгу, – перенервничал, переутомился, вдобавок – не опохмелился... Надо просто глубоко подышать носом...

Глаза отыскали какую-то лавку. Ныне в моем городе на лавках сидят особенным образом: верхом, задницей на верхней кромке спинки, ногами же – на сиденье. В основном, молодежь практикует. Лавочка, в общем, не годилась для того, чтобы сидеть, но я сел. Молоток продолжал стучать так, что отдавалось в голове. Не следовало вчера так много пить. И вообще, не следует так много пить. В конце концов, пить вообще не следует.

Надоевший пистолет я выбросил в ближайшую урну. Прощай, оружие.

А сейчас – дышать. Потом – неторопливо пройтись. Прямо до ближайшей аптеки...

Холод перестал чувствоваться. Сдернув перчатку, я провел ладонью по лбу, посмотрел – с ладони капало. Сама ладонь – крупно дрожала. В ушах гудело. Ага, вроде легче... Закурить сигарету? Достал, поджег, втянул дым – выбросил, выплюнул. Организм не желал никотина. Ладно, ему виднее... Пошли, пойдем... Вот и аптека... Держась за стену, я прохрипел в окошко:

– С сердцем плохо. Корвалолу мне. И нашатыря.

– Может, «скорую» вызвать?

– Спасибо, не надо... сейчас все будет нормально...

Теперь и вторая нога норовила подогнуться. Как говорил пятнадцать лет назад мой первый тренер по карате: «А теперь растягиваем следующую заднюю ногу...» Прочь из аптеки, свежий воздух – лучшее лекарство.

Сжимая в обеих руках по пузырьку, отхлебывая из одного, отнюхивая от другого, я доковылял до проезжей части и поднял руку. Подкатил, крахмально хрустя скатами по ледяному асфальту, безбожно заиндевевший драндулет с трещинами в лобовом стекле. Заменить такое стекло – вопрос тысячи рублей, или тридцати американских долларов, или четырех бутылок престижной водки. Не умеющий заменить лобовое стекло – сам себя определяет как нищеброд и теряет деньги при торговле за свои услуги.

Господа бомбилы! Меняйте треснувшие лобовые стекла на новые, и вам будет легче и проще назначать нормальные цены...

Чтобы не пугать чувака, я заранее сунул пузырьки в карманы; назвал адрес, посулил много денег и через минуту уже полулежал в относительно мягком кресле, в относительно теплом салоне, изо всех сил стараясь не обращать внимания на запахи бензина, никотина, пережженного машинного масла и всего того, чем пахнет внутри всякая старая неухоженная железная колымага.

– Что-то ты бледный, друг, – сказал шофер. – Совсем бледный.

Мне понравилось его широкое славянское лицо, многочисленные пивные подбородки и мягкие розовые уши флегматика.

– Нормальный.

Пришлось снова достать склянки. Молоток ударял совсем лихо, а главное, быстро. Чрезмерно быстро. Так быстро не должно быть, понимал я. Все вокруг мерцало и вращалось. Свое состояние я оценивал как новое и странное. Голова не болела. Желудок не беспокоил. Органы чувств действовали на пять баллов. Сознание фиксировало окружающую действительность с отменной четкостью. Но поднести флакон лекарства ко рту я не смог. Слишком сильно тряслись руки.

Родился страх, кошмарный своей чудовищной новизной. Что со мной происходит, я не понимал. Ноги не повиновались. Нашатырь не помогал. Семь лет назад, в следственной тюрьме Матросская Тишина, на жаргоне героиновых наркоманов мое состояние называлось «отъезжать». Куда я отъезжал – известно. На последний полустанок.

Вдруг полегчало. Даже вспомнилась сигарета.

– Вообще, ты прав, – произнес я в адрес бомбилы. – Тряхануло меня. Крепко. Я ведь думал, что вечный. Оказалось – зря размечтался.

– О таком и не мечтай. Никто не вечный.

Сигарета вспомнилась опять. Корвалол, что ли, помог? Или я сам себя накрутил истеричными своими нервами шизоалкоголика? Может, не так все и страшно? Доберусь до дома, куплю полштоф, опохмелюсь, приму теплую ванну и лягу спать... Машины теперь у меня нет, офиса тоже нет, только сам я, горемычный мудила, у себя остался... И еще семья.

– А ты мечтать любишь? – спросил я. Шофер грустно помотал головой.

– Нет. Зря оно. Только понапрасну расслабляет.

– И все-таки? Неужели ни о чем не мечтаешь?

– Мечтаю, – признался круглолицый дядька. – О бутылке пива.

– Твоя мечта – бутылка пива?

– А что – не мечта? Вот смотри, как оно у меня налажено. В час пик я не езжу. Оно себе дороже. К началу часа пик, к шести вечера, я нарулю где-то тысячу рублей. Ну, плюс-минус. В среднем берем тысячу. На пятьсот – налью бензина. Останется пятьсот. Правая лампа ближнего света перегорела – куплю новую. Это минус сто двадцать. Вечером жене дам триста. Если будет хорошо себя вести. Останется восемьдесят рубликов. Дочери – двадцатку. Если пятерку из школы принесет – тридцать. Итого пятьдесят рублей остается в полном моем распоряжении. Как раз на сигареты и пару бутылок пива. А без пива вечером я не могу. Оттягивает оно. Устаю, как собака...

Рулил он довольно ловко, влезал в любую щель меж конкурентами по асфальтовому полю – но, на мой взгляд, излишне насиловал и мотор, и тормоза.

– Полчаса назад я с человеком говорил – у него пять миллионов долларов в кармане, свой банк. Между прочим, тоже устает, как собака. Именно так и сказал...

– А что ж, банкиры – не люди? Такие же, как и мы с тобой...

– Тогда с какой стати, по-твоему, ты за пятнадцать долларов в сутки баранку крутишь, весь в мыле, с мечтой о пиве, а он – золото лопатой загребает?

Бомбила весело рассмеялся.

– А ты не понимаешь? Оно так в природе устроено! Чтобы все были разные. Бедные и богатые. Умные и дураки. Толстые и худые. И еще одно выслушай: я вот вечером приду домой, денег жене дам, если будет хорошо себя вести, пиво откупорю – и еще неизвестно, кто из нас больше счастлив, я или твой банкир...

А поменять бы всех местами, подумал я. Банкиров – с таксистами. Вертухаев – с арестантами. Министров – с трактористами. Ассенизаторов – с модными дизайнерами. Погрязших в гламуре обитательниц элитных подмосковных поселков – с жителями захолустных деревень, куда хлеб подвозят раз в неделю. Пусть нефтяные магнаты будут мойщиками автомобилей, а каменщики и землекопы сядут в высокие сановные кресла. Пусть кухарки управляют государствами. Пусть шоферы грузовиков повяжут карденовские галстуки и станут дипломатами.

Поначалу, конечно, установится большой бардак. Но потом, без сомнения, все наладится. Потому что наша жизнь, как я всерьез предполагаю, вращается и крутится без малейшего нашего участия, сама собой. Мы же, наивно предполагая, что можем что-то изменить, в реальности – не боле чем статисты.

Только как совершить подмену? Такие штуки иногда возможны в литературе, но в жизни – никогда...

– Тормози, – прохрипел я, в очередной раз доставая корвалол. – Тормози. Ищи ближайшую аптеку...

– Плохо стало, да? – озабоченно, но спокойно осведомился бомбила.

В ответ я утвердительно выругался вполголоса, почти нечленораздельно, потому что онемели теперь не только ноги, но и лицо. Извозчик мой оказался молодцом, мигом включил все фары, все мигающие огни, доблестно нарушил все мыслимые правила движения, пересек все запретные линии и довольно лихо подрулил к двери с зеленым крестом.

До второй за десять последних минут аптеки я едва дошел. Симпатичный круглолицый дядька счел нужным сопроводить меня. Я сунул чуваку купюру и даже неким образом извинился. Тот махнул рукой – бывает – и исчез. По лицу текло холодное. Стоять я не мог. Паника заползла во все углы сознания.

– «Скорую». Вызовите «скорую». Сердце.

Тетки в застиранных белых халатах удивились, но не сильно. Позвонили, куда следует. Осведомились о возрасте и симптомах. Симптомы я описать не сумел: щеки и углы губ стали, словно каменные. Руки ходили ходуном. Мне сунули валидол, и я старательно стал сосать. Напряг все силы и выдавил из себя вопрос: скоро ли прибудут?

– Смотря откудова, милый. Ежели с четырнадцатой больницы, то минут пятнадцать. А уж ежели с восемнадцатой, то фиг его знает, могут и час добираться...

Смертельно хотелось лечь, или даже упасть, прямо на пол. Молоток бил и бил, со все возрастающей силой. Но физические проблемы отступали прочь по сравнению с ужасом гибели. Подумалось, что вот сейчас и сдохну, прямо здесь. А чего? Не мальчик. Тридцать шесть лет. Хороший возраст, чтобы сдохнуть. Благородно и честно, от инфаркта, на полу в аптеке, в неизвестном мне районе ненавидимого и любимого города, морозным зимним днем, в окружении незнакомых людей.

– Согласен, – тихо произнес Юра. – Благородно.

– Я думал, ты пропал. Навсегда.

– Еще не время... Чувствуешь его, да?

– Что?

– Страх смерти.

– Я только из него и состою. Когда же «скорая» приедет?

– Когда меня убивали, я тоже мечтал, что кто-нибудь приедет и спасет. Чуда ждал. Но никто не приехал и не спас.

– И ко мне не приедут?

– Бог знает.

– Прости, что я тогда не приехал и не спас тебя.

– Ерунда. Не думай об этом. Ты ни в чем не виноват.

– А кто тебя убил?

– Кто ж тебе скажет...

Он был очень серьезен. Он сидел передо мной на корточках и внимательно смотрел в мое лицо. Он исчез, когда открылась дверь и вошли две женщины в ярко-синих робах, пожилая – налегке, молодая же тащила огромный пластмассовый чемодан.

– Я так и знала! – громко, почти весело провозгласила пожилая. – Абстиненция! Допился, сынок?

– Помираю, – выдавил я.

– Помрешь в другой раз. Идти сможешь?

– Попробую...

В фургончике было холодно. Меня уложили на кушетку, измерили давление, вкатили в задницу семь кубов папаверина с дибазолом. Велели ждать и не двигаться.

– Зачем столько пьешь? – строго осведомилась пожилая.

– А что еще делать?

– Вокруг дома бегать! – с неожиданной страстью рекомендовала врач. – А то – велосипед себе купи и катайся... Что, полегчало?

Закрыв глаза, я прислушался к себе и признался:

– Вроде да...

– Давай тогда нам денег. На тортик.

– Обязательно, доктор. Естественно. Спасибо вам большое. Со мной такое – в первый раз. Представляете – шел, шел, и упал...

– Вы все падаете.

Я очень люблю докторов и вообще всяческих врачей и часто жалею, что не пошел в медицинский институт. На лице у всякого опытного доктора проступает столь здоровый жизнеутверждающий цинизм, что кажется – такой человек живет проще и спокойнее, чем всякие прочие банкиры, бизнесмены, таксисты и бандиты.

– Доктор, а что со мной было?

– Абстинентный синдром. Пить тебе больше нельзя. И кофе нельзя. И крепкого чая нельзя. И курить нежелательно...

Я улыбался. Пот на лбу высыхал. Врач теребила пуговицу на халате.

– И вообще, притормозить тебе надо. Поменьше бегать. И нервничать. Например, спускаешься в метро, видишь поезд, который вот-вот отойдет – а ты не беги к этому поезду, потому что через пять минут приедет другой такой же...

– Мой поезд давно ушел, доктор.

– Вот, о чем я и говорю. Другой приедет.

– Думаете, приедет?

– Конечно, – уверенно заверила доктор. – А сейчас тебе надо домой. Отдохни, поспи. Отлежаться тебе надо обязательно.

Я грустно улыбнулся. Отлежаться, поспать. Мечта последних лет.

Подписал особую бумагу, что отказываюсь от госпитализации, и через пятнадцать минут, на слегка ослабевших ногах, уже опять ловил такси. Еще можно успеть в офис. Возможно, его еще не до конца разграбили. Возможно, я кое-что еще успею сделать.

В моей (уже бывшей моей) конторе кипела работа. Судебный пристав Диколаев и комендант Хабибуллин, расположившись в центре диспозиции, руководили процессом, одновременно не забывая время от времени для понятной надобности разворачиваться в сторону накрытой поляны: газетка, водка, колбаска. Пластиковые стаканчики. Тем временем несколько хлопцев в комбезах, обмениваясь друг с другом рабочими междометиями, выносили мебель.

Несколько секунд я оставался незамеченным.

Мои эмоции, думаю, понятны всякому. Еще две недели назад я здесь работал. Потел, нервничал и расходовал себя. Каждый кубический дециметр здешнего пространства пропитался мною. А теперь – финита. Равнодушные функционеры рушат и корежат то, во что я вложил душу.

Вот рабочие столы – прекрасные, почти новые рабочие столы, я взял их на распродаже, слегка воспользовавшись деньгами партнера альфа, впоследствии заткнув дыру деньгами партнера бета, и далее крупно заработав на партнере гамма и покрыв все текущие убытки. А вот новейший компьютер, приобретенный на средства партнера икс, – он ничего не заметил, поскольку я тут же пихнул в него средства партнера игрек, перекрылся от партнера зет, а тут и все прочие партнеры помогли – в общем, таков бизнес, господа.

Ладно. Какой, к черту, бизнес? Какой я, к черту, бизнесмен? Бизнесмены любят деньги. Они любят их делать и тратить. А я не люблю. Если лишняя купюра материализуется в моем кошельке – я не рад. Если она тут же пропита в ближайшем злачном месте – я не расстроен. Я моим деньгам – никто, и они для меня ничто.

– Заходи, Андрей, – пригласил комендант Хабибуллин и без лишних слов наполнил новый стаканчик. Протянул мне. Я автоматически взял. Не люблю пластиковых стаканчиков. Кроме того, я не люблю, когда меня гостеприимно приглашают в мой собственный дом.

Пристав и комендант улыбались. Добродушно, но и слегка хищно. Оба активно жевали – видимо, только что опрокинули по дозе. Их глаза слезились.

– Не переживай. Всякое бывает. Давай, за тебя...

Я пригубил и поставил. Где они берут такую ужасную водку, смердящую то ли тормозной жидкостью, то ли авиационной спиртсодержащей смесью, в нашем гарнизоне называемой «султыга»?

– Чего не допил?

– Люблю половинить.

– Хорошие мебеля, – произнес комендант. – Мне они сразу понравились.

– Мне тоже, – ответил пристав, чавкая. – Давай так: мебеля мне, компутеры – тебе.

Я отвернулся и отошел от стола.

– Нет, мебеля мои.

– Компутеры дороже.

– А мебеля красивее.

Обернувшись к спорящим, я сделал шаг к столу – мне опять немедленно шедро налили.

– Ты, Андрей, не грусти, – говорит пристав. – Ты молодой парень, у тебе еще все получится. Один раз обжегся – второй раз никогда не обожжешься...

Пришлось опять пригубить и опять улыбнуться. Что поделать – так меня учили. Юра учил. Тебя станут бить, а ты – улыбайся. Тебя будут убивать – а ты смейся.

– Ты сам виноват, что до последнего довел.

– Представляешь, сколько теперь нам головной боли – продавать за полцены твое барахло, сто бумажек оформлять...

Комендант обернулся и грубо порекомендовал рабочим быть поаккуратнее. Пристав тоже отвлекся. В этот момент я быстро и незаметно ото всех достал из ящика стола книжечку в кожаной обложке и торопливо сунул себе в карман.

– Давай. – Комендант снова поднял стакан. По-моему, он спешил. – Сам знаешь, эти деньги... – Мы еще раз сдвинули стаканчики: – ... не твои и не мои, и их надо отдать!

– Схожу-ка я в туалет, – провозгласил я хмельным голосом и покинул собутыльников.

В коридоре моя походка и движения стали гораздо более уверенными, я достал из кармана ключи от офисной двери и осторожно положил на пол рядом с дверью, отдал двери сначала пионерский салют, затем – по-солдатски приложил ладонь к виску, затем соединил ладони в замок в жесте миролюбия, затем показал фигу и «фак», затем подмигнул и двинулся в сторону лифта.

В лифте вместе со мной спускалась девушка в офисном прикиде, но мой взгляд, очевидно, показался ей неприятным, и она отвернулась.

Достал из кармана украденную из-под носа коменданта и пристава кожаную книжицу и ловко поймал выпавшие из нее ключи от автомобиля.

На улице потемнело и потеплело. Падал снег – крупный, словно в мультфильме. Я шел, сунув руки в карманы и глубоко дыша носом. Отошел пятьдесят метров от здания. Свернул за угол. Оказался на территории скромной автостоянки. Посетив вагончик, обменялся рукопожатием со сторожем и угостил его сигаретой, затем одолжил у него особый пластмассовый веник, подошел к одной из машин и счистил с нее снег.

Это очень простая машина отечественного производства. Кстати – моя. Я завел мотор и некоторое время посидел в размышлениях. Выехал со стоянки. Вдруг остановился. Сквозь снегопад мне стал виден приближающийся Юра.

Он сел. Осведомился почти равнодушно:

– Что за машина?

– Моя.

– Значит, у тебя есть еще одна машина?

– Естественно.

– Я не знал.

– А никто не знал.

– Новая? – Юра одобрительно хлопнул ладонью по передней панели.

Я покачал головой.

– Та была лучше, – сказал друг.

– Эта тоже ничего. Советская техника. Простая и дешевая в эксплуатации.

– Не боишься, что и эту отнимут?

– Нет. Чего ты боишься – то ты создаешь.

– Согласен.

– Кстати, и деньги у меня тоже есть. Лежат в надежном месте. Немного. Хватит на полгода безбедной жизни.

– Значит, ты всех обманул, – печально констатировал друг. – Даже меня.

– То есть – себя.

– Я так и сказал.

– Да, обманул. Немного. Извини. Я не мог иначе. После тюрьмы я стал очень дальновидный. Приходится обманывать всех. И самого себя тоже.

– Останови машину.

Я послушно затормозил. Друг, однако, не спешил выходить.

– Пора мне, наверное, – задумчиво, старым голосом произнес он.

– Совсем уходишь?

– Да.

Вместо облегчения я почувствовал беспокойство и даже сделал руками несколько мелких лишних движений.

– Не может быть. Не верю, что ты так просто уйдешь. Шизофрения сама собой не вылечивается.

Юра покачал головой.

– Ты не шизофреник. Ты просто устал. И не потому устал, что слишком много дел делаешь, а потому, что делаешь не свое дело. Ты что, с детства мечтал строить гаражи? Или продавать нефтяные насосы?

– Нет, конечно.

– Вот и подумай об этом. Помолчали.

– Оставайся, – предложил я. – Обещаю больше тебя не обманывать.

– Сначала выполни те обещания, которые уже дал. А потом новые раздавай.

– Оставайся, Юра.

– Нет. Здесь все не мое. Я в твоей жизни ничего не понимаю. Ты тратишь слишком много сил для достижения слишком мелких целей. Я ухожу.

– Вернешься?

– Может быть.

– Через пятнадцать лет?

– Бог знает. Справишься без меня?

– Попробую. Завтра компаньон вернется – вдвоем легче будет.

– Кстати, ты так и не сказал, кто твой компаньон.

– Иванов, – признался я, почему-то застеснявшись. – Кто же еще. Ты ведь создал всю мою жизнь. Я теперь доверяю только тем людям, которым доверял ты. А ты, кроме меня, доверял только Иванову...

– Привет ему передай. А мне пора. К своим.

Юра показал рукой.

Я повернул голову и увидел их всех.

Они стояли неисчислимой тесной толпой и молчали. Ни одного старого лица. Ни единой седой головы. Все как один молоды и серьезны. Солдаты в пятнистых маскировочных халатах. Бандиты в кожаных куртках. Шоферы в ватниках. Рабочие в спецовках.

Ушедшие до срока. Насильственно умерщвленные. Сгинувшие в автокатастрофах, зарезанные в пьяных драках, подорвавшиеся на фугасах, издохшие от наркотиков. Расстрелянные, задушенные, обезглавленные, закатанные в бетон, разорванные на куски, прошитые автоматными очередями, закопанные живьем. Сгоревшие в танках, расплющенные колесами грузовиков, отравившиеся ядовитой водкой. Русские и таджики, украинцы и калмыки, казахи и чеченцы. Атлеты и доходяги, интеллектуалы и неучи. Иные взгляды были прямы и ясны, другие мутны и подозрительны. Иные лица красивы и благородны, другие перекошены и отмечены печатью порока. Но все как один – юны, чудовищно юны, непростительно юны. И все – мертвые.

Юра вышел и махнул мне рукой.

Мимо на бешеной скорости пронеслась огромная машина, переполненная хохочущими обдолбанными блядьми, коим ныне нет числа в благословенном отечестве моем.

Из переулка я выкатился было на проспект – но асфальтовая река, сколько хватало взгляда, была запружена сотнями стальных туловищ. Кое-как докатившись до ближайшей станции метро, я решил дальше двигаться пешком.

8

Добираться вечером из Москвы в пригород – дело хитрое. Самый быстрый путь – на метро до вокзала, оттуда час с четвертью на электрическом поезде, далее на такси до места. Быстро оно быстро, но очень некомфортабельно. Пригородный поезд в пятом часу вечера представляет собой клоаку.

Когда-то, восемнадцать лет назад, я катался ежедневно – в университет и обратно – и неплохо себя чувствовал. Грамотный студент всегда знает, как, когда и на какой поезд ему ловчее сесть, чтобы и в проходе не маяться, и билетных контролеров избежать. Потом появился Юра, и автомобиль – начиная с того же девяносто первого года я годами не заходил в зеленые вагоны. Затем – на рубеже девяностых и нулевых – количество машин на московских и подмосковных дорогах резко увеличилось, и перемещение в пространстве потребовало ловкости и расчета: где-то на авто, где-то на метро, где-то на поезде, потом такси поймать, или, если хочется большего комфорта – едешь на автобусе, в мягком кресле; в общем, спустя десять лет я снова стал практиковать поездки на пригородных электропоездах – и поразился перемене. Все стало гаже. Грязнее. Опаснее. Появились (стихийно, естественно) «курящие» вагоны – нечто неслыханное во времена моей юности; изобретение ежевечерне возвращающихся со столичных фабрик в свои предместья пролетариев. Эти ушлые и дошлые ребята еще на Курском вокзале лезли во все двери и окна, как балтийские матросики в Зимний дворец, занимая по десять – пятнадцать мест каждый. Туда положил газетку, сюда – сигаретку, занято!!! На последующих станциях подсаживаются громогласно матерящиеся корефаны; откупориваются фанфуры с водярой, достаются карты – и понеслась. В иные вагоны без пистолета заходить было нельзя. Охлос гужевался со страшной силой. Раскрасневшиеся физиономии, помутневшие глаза, прилипшие к губам окурки, брань и хохот, бухло всех видов и цветов, там вольно блюют, здесь меж делом выясняют отношения – я очень люблю людей, но вид многих сотен торжествующих хамов подвергал мою любовь сильнейшему испытанию.

Здесь я могу быть неправильно понят. Меня действительно учили любить людей. Конкретно – пролетариат.

Начиная с «Букваря» и заканчивая мощным томом «Истории КПСС». Общим числом – одиннадцать лет меня упорно, вдумчиво и поэтапно учили любить пролетариат.

Но сегодня вечером, пережив сердечный приступ, имея в заднице семь кубов дибазола, отдав за долги последние столы и стулья, стоя на подламывающихся ногах в насквозь продымленном вагоне, слушая, помимо воли, доносящуюся отовсюду ругань (и ругань-то у них вся какая-то плоская, неинтересная, невкусная), изливающуюся из насквозь сожженных Бог знает какими жидкостями глоток, наблюдая во множестве некие замысловато деформированные лица, материализовавшиеся, кажется, прямо из второго тома сочинений Николая Алексеевича Некрасова, – я вдруг взял и перестал любить людей – всех, кроме самых близких. Не возненавидел, нет. Кто они такие, чтобы я удостоил их своей ненавистью? Но любить – перестал.

Такое бывает. Идешь себе, спешишь по своим делам, симпатизируешь, бля, человечеству – да вдруг перестаешь.

Если бы в этот момент за моим поясом оказался нож – я перерезал бы полвагона. Или весь вагон.

Впрочем, может, и не перерезал бы. Интеллигенция часто склонна переоценивать свою отвагу.

В трех тюрьмах сидел, а таких лоснящихся сальных морд, таких маргариново отсвечивающих, свисающих брылей, такой дикой, ничем не мотивированной, быдловато-хамоватой идиотической веселухи – отродясь не видел. Как говорил в таких случаях лауреат Государственной премии академик Лихачев: «Я таких бушлатом по зоне гонял».

«Однако, – сказал я себе, – и тебе не стоит снимать с себя вины. Не сам ли ты, когда-то поспешно сбежав отсюда в кожаное кресло собственного личного комфортабельного автомобиля, простого и дешевого в эксплуатации, отдал эти зеленые вагоны на растерзание дикарям? Не сам ли ты с удовольствием поучаствовал в процессе расслоения, безоглядного дележа общей земли, домов, улиц, дорог и магазинов на то, что отошло избранным и то, что осталось для всех прочих? Теперь вот задыхайся и нюхай. Тут ныне не твоя территория. Ты сам ушел отсюда. По доброй воле. Вместе с миллионами таких же любителей так называемой «лучшей жизни». Завели себе машины, запрезирали остальных, поехали – и вдруг оказалось, что вас, таких, слишком много! А места – мало! Кошмар! Пробки! Вернулся обратно, в зеленый вагон – а там уже другие ребята устроились, с пивом и сигаретами, и теперь они смотрят на тебя, как и должны смотреть; так смотрят, как и сам бы ты смотрел, если бы остался с ними – с великим злорадством. А пролетарии они или нет – это не важно.

Кое-как добрался. Рассчитал время до минуты: в районе половины седьмого вечера я – у Ильи, там – двадцать минут, визит вежливости; затем обратно на вокзал, в семь с копейками трогаюсь обратно, в районе половины девятого я снова на вокзале, в девять с четвертью – в кинотеатре, жду сына, берем попкорн и ныряем смотреть фильму. Сыну – одиннадцать, ничего страшного, если он пойдет на поздний вечерний сеанс. Брошенная посреди города машина постоит до утра. Советская техника дешевая. Интереса для воров и угонщиков не представляет.

Одно привходящее обстоятельство мешало: после приступа я ощущал сильную слабость, быстро шагать не умел и пару раз прибегнул к нашатырю. Второе привходящее – помогло. Мороз дал слабину, упал до приемлемых минус пятнадцати. И стало все вокруг мягко и почти сладко: и воздух, и хрустящий снег под ногами.

Небо поднялось выше, обрело глубину, проступило сотнями острых звезд, словно рассеялись крупинки сахара, словно уставший Бог решил попить чайку, да не удержал ложку сладости в дрожащих руках, рассыпал, бедолага, по Вселенной. Завздыхал, запереживал, да так и оставил.

Из душного грязного вагона я вышел раздраженный и злой, а к школьному другу приехал обновленным и вдохновленным, с байроническими вибрациями сердца.

Почти уложившись в график, я наконец позвонил в дверь одноклассника.

С той стороны двери, фоном, классически доносились классические шумы классической пьянки: громкие нечленораздельные возгласы, некие победные выкрики, оглушительный женский хохот и звон посуды.

Женский хохот, впрочем, пришелся мне по душе. Я люблю женский пьяный хохот – этакий призывный, раскованный и жизнеутверждающий. Он, как минимум, забавляет. Как максимум – помогает жить.

Мощно отнюхав от склянки нашатыря, я успел заховать снадобье в карман, прежде чем раскрасневшийся друган мой и брат по крови распахнул свои врата и срочно заключил меня в жаркие хмельные объятия.

– Я думал, ты не приедешь!

– Плохо думал. – Сильно дыша носом, я вошел, разулся и решительно двинулся в залу, где в мою сторону, поверх фужеров, бокалов и рюмок, повернулись два десятка ярко-розовых, слегка вспотевших физиономий.

– Добрый вечер!

Ответом был бравый гомон нетрезвых глоток. Какие-то багровые лица сложились в приязненные гримасы. Кто-то что-то мгновенно кому-то налил. Какие-то дамы ненавязчиво оправили слегка задравшиеся лифчики. Какие-то дети требовательно ухватили меня за штанины. Шум, гам, дым коромыслом – все происходило как положено.

– Господа! – провозгласил я. – Позвольте мне, так сказать... В целом... Выразить...

В ушах шумело.

– Бесконечный восторг и обожание...

– Штрафную ему!

Когда в правом кармане есть нашатырь, а в левом – корвалол, чувствуешь себя королем любой вечеринки.

– И поздравить нашего, всеми любимого... А также пожелать...

Что ему пожелать? Что пожелать человеку, у которого все есть?

Или наоборот, ничего нет у него, кроме тесноватой двухкомнатной квартирки в старом трехэтажном доме, где отсутствуют горячая вода и мусоропровод. Но разве это имеет значение?

Ты, обнюхавшийся нашатыря, запутавшийся в долгах шизофреник, вечно куда-то спешащий и ничего не успевающий, что ты намерен пожелать человеку, который никогда никуда не спешил и тем не менее во всем тебя опередил?

Мне поднесли не менее ста пятидесяти граммов. Ухватив фужер за ножку, я понюхал – воняло гадостно – потом заявил, что до дна не пью по техническим причинам, затем изловчился и закончил витиеватый тост, затем пригубил – вкус бухаловки показался мне кошмарным – улыбнулся на публику и кое-как, спиною, раком-боком, отступил в кухню.

– Ты чего? – озабоченно спросил появившийся следом Илья.

– Хуево мне, – честно ответил я. – Извини.

– Ерунда. Бывает.

– Мне через десять минут надо обратно. Домой. Тяжелый день был.

– Понимаю.

– Прости – не поучаствовал в веселье.

– Да и хрен с ним, с весельем... Ты плохо выглядишь.

– Я знаю.

– Это все ваша Москва, – убежденно сказал Илья и деловито прикрыл кухонную дверь, да еще и нажал ладонью, закупорил плотно. Мне показалось, что хмельная орава гостей ему надоела.

Установилась тишина, и мне стало хорошо.

В моем городе, вообще, тихо. Очень. Особенно вечерами.

Здесь, на кухне у друга, пахло свежим хлебом и тушеным мясом. Здесь с черных оконных стекол стекали капли. Здесь в газовых конфорках гудело синее пламя. Здесь торжествовал тот особенный уют, какой не найти в самом комфортабельном пятизвездочном отеле. Здесь к белой стене холодильника были приклеены детские рисунки, наивные разноцветные каракули: пузатые нескладные человечки с ножками-палками; трогательные стрелочки, надписи – «мама», «папа», «Дениска», «Настя» – мне бы одеяло, я б улегся прямо здесь, на полу, и погрузился в благостную дремоту. Все, что я видел вокруг, лечило меня. Вкачивало некие нужные соки.

– Чайку налей, что ли, – попросил я. – Жиденького... Скоро мне бежать. Через двадцать минут – поезд. Вот, обещал сегодня сына в кино сводить. Сам понимаешь, иногда надо и о семье подумать...

– Всегда. Всегда надо о семье думать.

– Знаю. Но проклятая работа отнимает все время.

– Работа – это всего лишь работа. А семья – это семья. В вашей Москве работа – главное. А для меня жизнь начинается только тогда, когда рядом жена и дети... Посиди-ка здесь, я сбегаю, фотографии принесу. Мы неделю как из Шри-Ланки вернулись...

– Молодец ты. В Шри-Ланку прокатился... Старый друг деловито поджал обветренные губы.

– У меня мечта есть. Только не смейся. Я детям семь морей хочу показать. И три океана. Вот, Черное море показал. Каспийское. Балтийское. Средиземное. Эгейское...

– Хорошая мечта. Мне нравится, – сказал я и пошутил: – Есть еще Белое море. И Баренцево...

– Это по твоей части. Ты у нас старый зэк, экстремал. Любитель северных морей.

– В гробу я видел такой экстрим.

– Съешь хоть что-нибудь.

– Прости, не лезет.

– Бледный ты. Неужели нельзя позвонить какому-нибудь другу, чтоб приехал на машине, тебя забрал?

– Своего друга я закопал. Пятнадцать лет назад. Кстати, и ты поучаствовал. Больше друзей у меня нет.

– А я?

– Ты – друг детства. Это немного другое. Я, брат, приезжаю к тебе, сажусь вот на этой кухне вот на эту табуретку, пью вот этот чай, смотрю вот в это окно – и отдыхаю...

– Ну и отдыхай, не езди никуда.

– Я сыну обещал.

– Тогда я вызову тебе такси.

– Не надо. Тут до вокзала десять минут, быстрым шагом.

Илья засмеялся.

– Ты в зеркало на себя глядел? Ты на него способен, на быстрый шаг?

Я тоже засмеялся, и мне стало еще легче. Почти совсем хорошо.

9

Из кино возвращались почти ночью. Не ночью – тем поздним вечером, который уже практически ночь, и все-таки не ночь, потому что слишком весело и ярко горят окна в домах, слишком шумно несутся по дорогам автомобили. Третий Рим не спешил засыпать, он продолжал торопиться, вращаться, мчаться, действовать, он слишком медленно гасил и сублимировал накопившееся за тяжелый рабочий день возбуждение, он не верил в то, что сегодня вот-вот превратится во вчера.

Я двигался медленно. Ковылял. Так сильно мои ноги болели только в тюрьме. Сын – как и положено одиннадцатилетнему человеку, которому в виде исключения позволили нарушить режим дня, – был перевозбужден и бегал вокруг меня кругами, изображая то ли пароход, то ли самолет. Я смотрел на него и завидовал. Почему энергия в живых существах с возрастом убывает? Лучше бы наоборот: чем старше и взрослее, тем активнее... Вот какую мечту дать бы людям: вечную неизбывную силу. Неспособность уставать.

Мимо деловито прошел человек, очень похожий на переодетого мента, но я почему-то совсем не занервничал. Наоборот, захотелось слепить снежок и запустить в квадратную спину. Когда морозы к концу московского января наконец сходят на нет, когда фиолетовый полночный воздух начинает едва ощутимо отдавать предвесенней сыростью, можно приблизиться к ближайшему сугробу, пробить рукой плотную, гладкую корку наста и нащупать второй, более рыхлый слой снега, смешанного с маленькими бесформенными льдинками, – отменные, увесистые снежки получаются из такого материала, и летят они далеко и точно. Конечно, я выбрал мишенью не незнакомца, а собственного сына. Тот вскрикнул от возмущения и поспешно стал готовить ответную атаку. Мы затеяли стрельбу очередями. Победил, естественно, сильнейший, то есть – ребенок.

– А тебе понравилось кино? – спросил он, отдышавшись.

– Еще бы.

– Все-таки монстры были очень страшные, правда?

– Согласен.

– Особенно тот, с зубами. Когда он в первый раз прыгнул, мне стало так страшно, что даже голова заболела. Но потом сразу прошла. А тебе было страшно?

– Нет, сынок.

– Ты что, совсем ничего не боишься?

– Не боюсь.

– А разве так бывает?

– Бывает. И потом, ты должен понимать, что всех этих монстров из кино придумали люди. Такие же, как мы с тобой. Сценаристы и режиссеры. Они их специально из своей головы нафантазировали. Создали силой своей мечты. Они вытащили из собственного подсознания монстров, потому что именно их и боялись. Чего ты боишься – то ты создаешь.

Поразмыслив, ребенок признался:

– Я не понимаю.

– Потом поймешь.

– Когда?

– Лет через пятнадцать.

Потомок разочарованно вздохнул.

– Это много.

– Нет. Это очень мало.

– А «подсознание» – это что такое?

– Это дно твоего разума.

– Разве у разума есть дно?

– Дно есть у всего на свете.

– А дно разума глубоко находится?

– У одних людей глубоко. У других – не очень.

– А вот мой разум – он глубокий или нет?

– А как ты сам думаешь?

– Думаю – очень глубокий. Только я не чувствую его дна. Это плохо?

– Нет. Это хорошо.

– А почему ты такой грустный? Если ты ничего не боишься, ты должен быть веселый. А ты – грустный...

– Пойдем, – ответил я. – Нас мама ждет. Солгал ли я ему? Или сказал правду? Наверное, не солгал.

Спрашиваю себя каждый день, много раз, в тех обстоятельствах и этих, утром и вечером – боюсь ли чего-нибудь? И если боюсь, то чего именно? Ищу в себе всю честность, на которую способен перед самим собой, – и все равно понимаю: нет, ничего не боюсь. Никого и ничего.

Я боюсь только Бога, и этим создаю Его.

Постояв и подышав вкусным воздухом, я немного подтолкнул ребенка в спину, знаком показал, чтобы шагал веселее, и двинулся вслед за ним, наслаждаясь тем, как царапают и ранят мой голый мозг острые звезды.

Примечания

1

С. Есенин. Поэма «Черный человек».

Content

Андрей Рубанов
Великая Мечта

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Примечания