Анна Богданова

Пять лет замужества. Условно

Русь, куда ж несёшься ты? Дай ответ.

Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо всё, что ни есть на земли, и косясь постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства.

Н.В. Гоголь. «Мёртвые души»

Часть первая

Анфиса сказала, что соберёт свои вещи сама. Её компаньонке Люсе и так предстояло сделать слишком много. Проверить машину – всё ли с ней в порядке, с этой второпях купленной «Нексией» серебристого цвета. Совершенно неожиданная покупка! – но нельзя ведь ехать за четыреста километров от Москвы на старом, раздолбанном «жигуленке». Потом собраться самой – сейчас февраль и неизвестно, сколько им придётся проторчать в этом захолустном городе N, будь он неладен. Нет, понятно, конечно, что не больше трёх месяцев, но это тоже срок немалый – совсем скоро весна – вдруг резко потеплеет, и тогда уж точно не обойтись без демисезонных вещей. Всё так глупо, так глупо. Даже во сне не приснится этакая глупость, какую сумела учинить тётка после смерти.

По крайней мере, я сделала для неё всё, что могла. Всё что от меня требовалось, так думала Анфиса, со злостью заталкивая в изрыгающий тряпки чемодан кожаные светло-коричневые перчатки.

Она действительно выполнила все предписания своей тётки. Во-первых, как та и просила, ни одной слезинки не проронила, а всё больше смеялась. Варвара Михайловна всегда говорила племяннице:

– Я помру – не вздумай плакать. Смейся! И смейся как можно громче. Радоваться надо, что я наконец-то из этого земного ада в рай возношусь! – тётка отчего-то не сомневалась, что стоит ей только испустить последний дух, как она немедленно вознесётся к небесам, пролетит сквозь облака, уворачиваясь от самолётов, а потом космических кораблей и спутников, минует всё это и окажется прямо перед вратами рая. Откуда в ней такая уверенность взялась, неизвестно, но Анфиса на похоронах смеялась от души, искренне, откровенно, как не смеялась, пожалуй, никогда в жизни.

Три дня, словно муха навозная, вокруг новопреставленной кружилась её сиделка – Наталья Егоровна Уткина, которая истово верила в Бога и регулярно ходила в церковь «Благостного милосердия и щемящей сострадательности», вечно бубнила себе что-то под нос и поминутно возводила глаза к небу – то ли спрашивая о правильности своих действий, то ли требуя помощи от небес, то ли надеясь знак какой увидеть свыше.

Ну, насчёт веры тут можно сделать поправку или предположение – это как читателю будет угодно. Может, больше всего верила Уткина в пастора церкви «Милосердия и сострадательности», которая непонятно к какой христианской конфессии принадлежит и неизвестно доподлинно, что исповедует (одно лишь ясно, что есть у них такие понятия, как рай и ад, и что адепты вышеуказанной церкви придерживаются Библии, только вот толкуют они сию священную книгу по-своему, как, впрочем, и все сомнительные религиозные объединения, отделившиеся от какого-либо вероучения, иначе именуемые сектами) – в Филиппа Ивкина, которого она называла не иначе как «святой отец». Что касается пастора Филиппа, то тут сразу надо сказать, что имелось у него одно пристрастие – уж больно любил он строить. Дело, конечно, благородное, нечего спорить, но у него оно достигло такого размаха, что уже территории, принадлежавшей церкви, стало не хватать. Святой отец первым делом построил общественный туалет для прихожан.

– Собрания долгие, а человек слаб, – так аргументировал он свою первую постройку, вслед за которой воздвиг библиотеку духовных (хоть и довольно сомнительного содержания) книг, сказав, что любому человеку надобно развиваться, а верующему и подавно.

За библиотекой как грибы вырастали всё новые и новые сооружения – трапезная, лавка сопутствующих товаров № 1, лавка сопутствующих товаров № 2, где продавались разнообразные брошюры о создании церкви «Благостного милосердия и щемящей сострадательности» в России, о её самых лучших представителях и т.д. и т.п., разноцветные шнурки, стеклянные шарики и много чего ещё малопонятного и необъяснимого. К библиотеке был кишкою пристроен читальный зал, дабы благочестивые прихожане церкви могли просветиться после собрания, так называемый административный блок прирос к трапезной, оттяпав по длине два метра чужой земли. Засим был построен детский блок: «Что это за безобразие, если рядом с церковью нет помещения для малолетних деток наших прихожан, которым на собрании высидеть трудно по причине недозрелого ума и беспокойного поведения?!» – взывал на проповедях пастор Филипп к своим ведомым беспрепятственно прямо в рай «овцам». Вообще, надо признать, святой отец был слишком речист, талант имел особый не только ораторствовать, но и проникать голосом в сердца «овец» – так что на вопрос, который он неизменно задавал в конце каждого своего наставления:

– Ну что, поможем церкви «Милосердия» и себе? Построим детский блок? – паства возбуждённо кивала головами, крича на все лады:

– Построим! Поможем! А как же!

– И зачтётся вам это на том Свете! – говаривал пастор и, тяжело сходя с трёх крохотных ступенек, немедленно пускался в ежедневный марафон по присутственным местам, отвоёвывать соседний клок земли, на котором городские власти решили было построить многоэтажный дом. А прихожане, находясь в эйфории от пламенной и многообещающей его речи, чуть ли не в очередь становились, дабы внести свою лепту в общее богоугодное дело – опустить с любовью свёрнутый в четвертушку денежный знак на очередную постройку в огромный ящик из оргстекла.

Вскоре святой отец так плотно усадил лоскуток земли, отведённый храму самыми разнообразными постройками, что пришлось перенести общественный туалет за его пределы, подальше от святого места, за автотрассу, на другую сторону. Однако и это не помогло – после сооружения небольшого домика для обращения неофитов в молодую и ещё не до конца сформировавшуюся у нас, в России, религию «милосердянства», свободной земли не осталось вовсе – и «овцам», чтобы попасть на собрание, приходилось передвигаться к церкви то на цыпочках, то на пятках, то выпячивая грудь колесом, то поджимая заднюю свою часть. Именно тогда на отца Филиппа снизошло озарение свыше – отвоевать соседнюю землю, которую власти почти уже заняли под высотку (даже забором огородили), и воздвигнуть на ней какое-нибудь богоугодное заведение. Какое именно? Над этим пастор ломал голову целый месяц. В начале второго опять произошло у него внезапное прояснение сознания, и он понял, что на территории, отведённой властями под высотное здание для толстосумов (так он неизменно определял в своих проповедях тот слой людей, которые должны были поселиться в ещё не воздвигнутой многоэтажке), подобает красоваться благотворительной больнице для нищих, одиноких, покинутых и позабытых всеми стариков с витражами и колоннами при входе. Святой отец предполагал выстроить ещё молельное помещение для болящих:

– А как же без молельни! – горячо выкрикивал он на проповедях.

Он решил уже, что весь обслуживающий персонал больнички будет состоять из тех его прихожан, что стремятся попасть в рай и имеют диплом врача. А их, надо заметить, было не так-то мало. Имелся свой стоматолог, три терапевта, окулист, отоларинголог, пять медсестёр, один медбрат, который давно протаранил дорожку к церкви «Благостного милосердия и щемящей сострадательности» и одной ногой уж твёрдо стоял в раю – ему оставалось лишь перекинуть вторую, поработав в благотворительной больничке, и со спокойной совестью можно менять так называемое место жительства, вельми улучшив его условия: с бренной Земли в обитель вечного блаженства. Одним словом, среди паствы сам собою набрался весь медперсонал будущей больницы (пастору исповедовались врачи с такими специфическими профессиями, как два проктолога, уролог и гинеколог, что Ивкин сомневался, понадобятся ли они в богоугодном заведении). Все они рвались в бой, жаждали работать бесплатно, во имя человеколюбия, милосердия и той самой обители, о которой автор упомянул выше. Но сначала как-то не ладилось с участком земли – власти ни в какую не желали отказывать его в пользу больницы для страждущих. Когда же красноречие святого отца достигло апогея и он умудрился своими ораторскими способностями склонить чиновников отдать в пользу церкви землю, отведенную под строительство высотки, произошёл совершеннейший затор со средствами. В огромном ящике из оргстекла вот уж больше недели небрежно валялись, подобно первым листьям, сорванным робким ещё осенним ветром, пять червонцев и никакого прибавления к этим одиноким бумажкам ничто не предвещало. Видимо, паства те деньги, которые могла дать церкви, давно отдала, и сколько бы ни взывал к ним отец Филипп, ничего не помогало – лишь в одну из суббот, ближе к вечеру, пастор рассмотрел приземлившуюся на дно ящика буроватую бумажку достоинством в сто рублей.

Но оставим святого отца с его проблемами. Бог даст, и он их решит как-нибудь: может, снова на него озарение снизойдёт, а может, и чудо какое случится, как знать...

И носильщиков Анфиса не мучила, не напрягала, как тётка велела.

– Когда душа моя от тела отлетит, мне всё равно будет, как меня из квартиры вынесут! Запихните гроб в лифт стоймя – ничего страшного, если я там побултыхаюсь.

Так и везли тётку с двенадцатого этажа стоймя – Анфиса же, притиснувшись к дверцам, хохотала что есть сил, и наплевать ей было, что носильщики, которые многое повидали на своём веку, вытаращились на неё удивлённо.

Короче говоря, похороны Варвары Михайловны Яблочкиной прошли превосходно – весело, без сучка и задоринки. Даже набожная, вечно всех осуждающая, томимая постами, которые заключались среди «милосердивинян» в отказе от сладкого каждую последнюю неделю квартала, Наталья Егоровна была весела как никогда и всё хихикала в ладошку, будто стремилась все смешинки в кулак собрать, не потерять ни одной, для подходящего какого-нибудь случая сберечь.

Ну от Люси ждать было нечего – она, как обычно, тенью шла за Анфисой чуть приоткрыв рот и уставившись в одну точку. О чём Людмила Подлипкина думала в тот момент, сказать сложно. Пожалуй, даже она сама не ответила бы вот так с ходу, в какое русло направлены её мысли. Да и вообще были ли они у неё – мысли, русло?..

Анфиса, бросив в могилу последнюю горсть ледяного песка, крикнула на всё кладбище:

– Пока, тётя Варя! Мягкой тебе посадки! – этот, кстати, возглас тоже был последней волей покойной. Так что Анфисе не в чем было себя упрекнуть.

– Я перед ней ни в чём не виновата! – со злостью воскликнула она, когда чемодан повёл себя в высшей степени скверно – он выплюнул кожаные светло-коричневые перчатки с мохеровым ярко-красным джемпером и щёлкнул, закрыв пасть, чем напомнил Анфисе того самого семиметрового крокодила, который тридцать лет назад так же щёлкнул зубами, лишив пятилетнюю Фису матери (родной сестры Варвары Михайловны, ныне почившей).

Анфиса осталась без мамы в пять лет, именно в тот момент, когда аллигатор, живший неизвестно сколько на острове Мадагаскаре, точнее, на территории Малагасийской республики, куда Елена Михайловна Распекаева отправилась в качестве герпетолога, оставив малолетнюю дочь на руках у сестры, зевнул, широко раскрыв пасть свою с постоянно обновляемыми зубами и, вероятнее всего, случайно, находясь в полусне, проглотил маленькую хрупкую женщину, сделав таким образом пятилетнюю девочку глубоко несчастной. Как там было всё на самом деле – точно никому неизвестно, налицо лишь факт – Елена Михайловна Распекаева не вернулась из экспедиции на остров Мадагаскар, а коллеги объяснили её отсутствие именно таким образом.

Если свою бедную мать Анфиса помнила достаточно туманно, но всё же то какие части тела в отдельности всплывут перед глазами, то запах польских духов, которыми родительница любила пользоваться – кажется, назывались они «Быть может», то вспыхнет перед ней пламенем тициановая копна волос безвозвратно исчезнувшей мамы, то отца она не помнила вовсе. Ни его образа, ни запаха, ни тёмно-каштановой шевелюры, которую героиня, несомненно, унаследовала от него, ни силуэта, склонённого над детской кроваткой, ни голоса – ничего.

Это может показаться удивительным, неправдоподобным даже, но он тоже исчез при самых что ни на есть загадочных обстоятельствах. И так же, как в случае с матерью, к Варваре Михайловне явились коллеги отца – лётчики сельскохозяйственной авиации – и поведали ей совершенно невероятную историю о том, как Григорий Распекаев три дня без передышки трудился на ниве авиационного способа обработки полей, раскинувшихся между деревнями Горшково, Клячкино и Срыкино. Четвёртый его рабочий день был уж на исходе, когда откуда ни возьмись засвистел ветер, поднял песок с карьеров, небо потемнело почти как ночью... И в этой кромешной тьме, в пелене песка Як-12, на котором Анфисин отец проработал четыре года – он, можно сказать, прирос к стальной, ставшей ему родной машине (здесь уместно будет сравнить Григория Распекаева с всадником на любимом коне или ещё лучше кентавром каким-нибудь), борясь с вредителями, разбрызгивая и распыляя пестициды над необъятными русскими просторами, взмыл ввысь, затарахтел в последний раз, взревел и... пропал во мраке разбушевавшихся небес.

Григория с его верным ЯКом-12 искали три дня и три ночи, но так ничего и не найдя, коллеги отчаялись и отправились к сестре съеденной уже к тому времени аллигатором на острове Мадагаскар супруги героя полей Варваре Михайловне. Они сказали, что между деревнями Горшково и Срыкино произошло странное природное явление – не то ураган, не то тайфун, не то буря, что впрочем, одно и то же.

– Самое важное во всём произошедшем то, что Григорий Распекаев исчез вместе с самолётом самым что ни на есть таинственным образом, – чеканя слова, проговорил друг Григория, тоже лётчик сельскохозяйственной авиации – статный, чернобровый, очень интересный мужчина, после чего выдвинул несколько туманных, таких же, как и само исчезновение Анфисиного отца, версий, одна из которых заинтересовала тогда Варвару Михайловну, ее она и поведала племяннице пять лет спустя.

Как оказалось, месяцем раньше, в начале лета, работая над полями трёх вышеуказанных деревень, Григорий Распекаев ничего не опрыскивал и не орошал. Дело в том, что от местных жителей поступила жалоба – мол, все наши огороды перебуровлены и обезображены из-за натурального вторжения землероек и полевых мышей. Они просили, требовали, настаивали немедленно принять меры. И меры были приняты, только о том, какие именно, обитателям перерытых огородов сказать то ли забыли, то ли не сочли нужным – история об этом умалчивает.

Анфисиному отцу поручили сбросить с самолёта клубки безвредных змей для истребления вредителей огородов трёх деревень кряду. Спустя месяц над тремя деревнями стоял визг, вопли, верещание и самый что ни на есть изощрённейший русский мат. Люди все как один ходили знойным летом в длинных резиновых сапогах – кто с лопатой, а кто и с топором. Землеройки с полевыми мышами перевелись, зато три несчастные деревеньки постигла новая трагедия, пострашнее перерытых огородов – настоящее нашествие змей. Две недели они только и делали, что сражались с пресмыкающимися, а в тот роковой день исчезновения Григория Распекаева обитатели деревень Горшково, Клячкино и Срыкино узнали, кто явился виновником появления в их регионе мерзопакостных аспидов (в скобках надо заметить, что факт безвредности выброшенных чуть больше месяца назад змей никого не волновал).

Варвара Михайловна связывала эти события воедино и предполагала, что местные жители наказали её зятя за распространение змей, а самолёт разобрали и растащили по домам:

– Теперь они пользуются в быту мотором, крыльями и хвостом от самолёта. Что там ещё есть у этого ЯКа! Ужас! Ужас! Одну якобы съел крокодил, другого унесло в небо, а мне приходится тратить свою молодость, красоту и лучшие годы на воспитание их дочери! Ужас! Ужас! – кричала Варвара Михайловна, когда изредка брала племянницу из интерната на выходные. Она ломала руки, задыхаясь от негодования и, в конце концов, падала на мягкую постель с батистовым бельём, утопая в нем и неестественно сотрясаясь от рыданий.

С самого детства Анфиса возненавидела всех подряд пресмыкающихся – будь это безвредный уж, черепаха или ящерица.

– Она никогда меня особо не любила! – расходилась Анфиса, набивая цветастыми тряпками огромную спортивную сумку. – С шести лет отдала в интернат! И это называется, потратить на меня лучшие годы? А? Люська?! – неожиданно спросила она свою компаньонку, чего раньше никогда не делала – Людмила Подлипкина для нашей героини значила не больше, чем холодильник, дверцу которого она открывала лишь по надобности, или шкаф, в котором ковырялась, ища, что бы ей эдакое надеть, дабы выглядеть выигрышно в том или ином месте, в зависимости от того, куда собиралась. Девица тупо посмотрела на неё и, поправив белёсую непослушную прядку, что приклеилась к пухлым, влажным полуоткрытым губам, торопливо закивала головой; правая щека её вдруг задёргалась в нервном тике, глаз непроизвольно и слишком часто замигал, словно неисправная фара грузовика:

– Ага, ага, ага, Анфис Григорьна! Ага, ага! – торопливо, с азартом даже поспешила заверить её Людмила.

– А после интерната?! – и Анфиса, уперевв руки в довольно плотные круглые бёдра, продолжила, растолковывая скорее для себя, нежели для Люси причины и следствия сложившейся ситуации. – Я сразу переехала сюда, в мамочкину квартиру, и сразу стала зарабатывать деньги! Копейки у неё никогда не попросила! А она?! Как она могла со мной так поступить! Старая кошёлка! Это ведь кому сказать, не поверят! Умудрилась мне и после смерти нагадить!

– Ага, ага, Анфис Григорьна! Ага! – Люся вошла в раж, поддерживая всем сердцем и душой свою «Анфис Григорьну»: щека её дергалась с большей силой, глаз судорожно моргал, жмурился даже. Одним словом, лицо Людмилы Подлипкиной не выдержало несправедливого отношения усопшей тётки к своей племяннице.

– Нет! Ну надо же оставить после себя такое завещание! Это ж надо было додуматься до такого! Это ж кому рассказать!.. – Анфиса буквально захлёбывалась от злости на почившую тётку. – А Егоровна?! – спросила она скорее у стен, чем у Люси, стоящей перед ней в полной готовности поддержать. – Бегает по квартире, как бешеный таракан, и смеётся! Вот чему тут смеяться?! Она что, думает, я этого не сделаю? Она сомневается в моих способностях?! Клюшка престарелая!

– Ага, Анфис, ага! И то правда!

– Всё хихикает ходит! Думает, им всё перепадёт! Не тут-то было! Не на ту напали!

– Вот именно! – горячо воскликнула Люся и попыталась по-товарищески пожать Анфисе руку, но та схватила сумку, встряхнула её как следует, чтобы утрамбовать вещи, и сказала так, будто пожалела о минутной слабости, будто подумала, что не стоило вываливать свои мысли на глупую Люсину голову.

– Иди-ка машиной займись, а то темнеет уже, – и Люся, накинув на плечи искусственную шубу приглушённо-лимонного цвета, имитируюшую цигейку, но так долго ею носимую, что теперь она могла сойти только за грязного игольчатого дикобраза, нахлобучив ядовито-розовую шапку, купленную прошлой зимой на рынке, всю уже в катышках и свалянную до такой степени, что носить подобный головной убор не только было неприлично, но просто непозволительно, ринулась с невероятной готовностью на улицу проверить новую серебристую «Нексию» перед дальней дорогой. Анфиса со своей злостью, негодованием и раздражением в душе осталась одна.

Действительно, Варвара Михайловна Яблочкина, перед тем как покинуть наш бренный мир, оставила завещание, где всё имущество (как движимое, так и недвижимое) отписала своей племяннице, единственной родственной душе на этой ненормальной, доведённой до агонии достижениями прогресса планете – Анфисе Григорьевне Распекаевой. Казалось бы, чем тут можно быть недовольной на месте нашей героини? К тому же и наследство-то было не какое-нибудь там плёвое, как бывает нередко – проеденные молью пальто, например, или трикотажные костюмы нереальных расцветок середины прошлого века, напольные часы, которые невозможно починить – стрелки их застыли пятьдесят лет назад, либо подведя некую черту в жизни владельца, либо ставя значимую, невидимую никем точку.

Ах! Чего только не оставляют некоторые люди после себя в качестве наследства, всерьёз думая, что хлам, скапливаемый порой в течение всей жизни, представляет немалую ценность. И швейные машинки, настолько допотопные, что к ним в наше время – время стремительного научно-технического прогресса, не подобрать ни одной детали, чтобы привести их в движение. И разобранные автомобили, лет пять стоявшие под окнами, от коих остался лишь каркас, глядя на который, с трудом определишь, какой марки перед тобой машина. Что уж говорить про различные коллекции, над которыми трясутся всю жизнь их владельцы! Вам повезло, если ваши родственники собирали что-нибудь весомое – картины, предположим, ну на худой конец, кузнецовский фарфор, палехские брошки или жостовские подносы. А ведь все люди разные и собирают бог весть что! Я знаю одну женщину, которая получила в наследство от родной сестры десять мешков дырявых колгот и чулок, причём мешки были огромными, в какие обычно просушенную картошку по осени складывают. Наследница и подумала поначалу, что в мешках картошка или что-то в этом роде, потому что покойная сестра, подбирая повсюду предметы для своей необычной коллекции (Интересно, где она их подбирала? А ещё интереснее было бы понаблюдать, каким образом она умудрялась их прикарманивать), затем сматывала их в клубок, лихо делала узел и бросала в мешок – потому-то на ощупь они действительно напоминали овощи вроде свёклы, редьки или картофеля. К слову сказать, квартира ее отошла лечащему врачу – милому мальчику, который был очень добр к коллекционерке колгот – всегда посочувствует, никогда от чашки чаю не откажется. Да и что такое квартира? Клетка о четырёх стенах! Куда важнее и ценнее десять мешков колгот с гигиеничной ластовицей или уплотнённой верхней частью в виде штанишек или чулок с выделенным мыском, рисунком и т.д. и т.п.

Другие собирают стеклянные пузырьки от духов, и им всё равно, что у некоторых отколоты горлышки, третьи – старые пожелтевшие трухлявые по углам газеты с определёнными статьями – о покорении человеком космоса или с некрологами достойным лицам страны. Однако куда нас занесло! Мало ли что оставляют после себя люди! Это их дело – нам же интересно, что оставила Варвара Михайловна своей единственной племяннице и что именно вызвало в душе Анфисы Григорьевны столь враждебное чувство по отношению к своей почившей неделю назад тётке.

Итак. Под движимым и недвижимым имуществом, которое было упомянуто в завещании, подразумевались отнюдь не проеденное молью тряпьё, модное полвека тому назад, не сломанная швейная машинка, не остановившиеся на роковой отметке напольные часы и тем более не коллекция драных, подобранных неизвестно где чулок.

После тёткиной кончины Анфисе причиталось:

1. Шикарная трёхкомнатная квартира с двумя туалетами в высотном сталинском доме на набережной.

2. Двухэтажный коттедж под Москвой с центральным отоплением и всеми удобствами, с садом, в котором, гуляя, можно заблудиться меж тополей, елей, яблонь и вишен.

3. Три килограмма золотых украшений, включая вес бриллиантов, которые хранятся от греха подальше – в ячейке банка, где тётка была постоянной клиенткой и аккуратно выплачивала определённую сумму за сбережение ценностей.

4. И самое, пожалуй, главное – это счёт, но уже в швейцарском банке с невероятным количеством нулей – стоило Анфисе только взглянуть на многозначное число, как у неё круги пошли перед глазами, завертелись в виде голубоватых колечек дыма, закружились, и она чуть было в обморок не упала от неожиданности и счастья.

Казалось бы, с чего нашей героине выражать своё недовольство? Мало кому жизнь бросает подобную, обросшую мясом, никем не тронутую, кость, которую можно всю жизнь глодать, ещё останется. Ан нет! Всё оказалось не так-то просто. Была в этом завещании одна загвоздочка. Хотя... Загвоздочка – это слишком слабо сказано, по крайней мере неточно. Настоящий камень преткновения таило в себе тёткино завещание, можно сказать, преграду, барьер, просто-напросто дамбу какую-то, сдерживающую плавно текущую реку Анфисиной жизни, которая двигалась куда надо вместе с её глуповатой компаньонкой Люсей, с налаженным бизнесом и хоть и взбалмошным, горячим, страстным и азартным до болезненности Юрием Эразмовым – любовником героини. Серьёзным препятствием явилось условие, что было начертано на оборотной стороне завещания. Иными словами, условие Варвары Михайловны Яблочкиной гласило:

«Всё вышеупомянутое имущество может перейти моей племяннице Анфисе Григорьевне Распекаевой лишь в том случае, если она выполнит следующие пункты:

1. В течение трёх месяцев после моей кончины выйдет замуж за жителя города N или его окрестностей, откуда родом я и её мать Елена Михайловна Распекаева (в девичестве Яблочкина).

2. Проживёт с ним в законном браке не менее пяти лет, для чего молодожёны могут воспользоваться моей квартирой.

3. Приживет от мужа ребёнка, пол которого не имеет значения. В случае медицинского подтверждения того, что одна из сторон не может иметь детей по состоянию здоровья, супруги обязаны усыновить младенца из детского дома.

Только при выполнении вышеприведённых условий моя племянница Анфиса Григорьевна Распекаева может со спокойной совестью вступить в право наследования по истечении пяти лет со дня моей смерти.

В случае невыполнения хотя бы одного пункта из вышеперечисленных всё движимое и недвижимое имущество автоматически переходит в распоряжение церкви «Благостного милосердия и щемящей сострадательности» для построения богоугодных заведений, по усмотрению пастора сей церкви для спасения моей грешной души».

Вот такую свинью подложила Анфисе её единственная родственница! Конечно, наша героиня могла бы выйти замуж за первого встречного, но в завещании чётко сказано, что избранником её должен стать не кто иной, как житель забытого Богом городишки N, откуда семья Яблочкиных переехала полвека тому назад. Стало быть, нужно ехать в N и искать мужа там. Именно искать, а не бросаться на шею первому попавшемуся энцу, потому что этот первый попавшийся может оказаться кем угодно: маньяком, хроническим алкоголиком или находиться в плену ужасающих, а может, нелепых каких-нибудь страстей. Автор знает много примеров того, как самые невинные привычки человека, которые, на первый взгляд, вроде бы не могли причинить никаких неудобств его близким, на самом деле оказывались губительными для семьи – ячейки общества и не приводили ни к чему, кроме разводов и раздела имущества.

Так, одна моя знакомая – Андромеда Завжикина, безумно влюблённая в своего мужа, развелась с ним, несмотря на ещё пылающую в её сердце страсть к благоверному, на седьмом году их совместной жизни из-за одной лишь его дурацкой привычки класть дырявый блин прямо на клеёнку (не на тарелку, заметьте, а на стол), мазать его смородинным вареньем, затем, свернув в трубочку, отправлять, пофыркивая от удовольствия, в рот. В первый год знакомая моя была настолько ослеплена любовью к супругу, что вообще вокруг себя ничего не слышала, никого не видела, кроме туманного силуэта своего неистового влечения. Про блины, едомые на клеёнке, и говорить нечего! На второй год туман спал, развеялся, и Андромеда узрела непосредственно образ ненаглядного супруга. Весь третий год она только и делала, что умилялась ему, этому милому сердцу образу, и радовалась, что выбор её остановился именно на нём. Четвёртый и пятый год Завжикина поставила себе целью при помощи мужа сделаться опытной женщиной, что касается любовных утех, которые, надо сказать, между ними происходили настолько редко, что при всём желании моя знакомая не смогла бы стать особой, искушённой в сексе. Шестой год – весь напролёт – она пыталась забеременеть, но из этого тоже ничего не получилось по причине крайне редких связей с собственным мужем. Седьмой год в их совместной жизни выдался поистине роковым – у неё, словно у лошади, шоры с глаз спали, и она увидела себя вздыбленной над пропастью: одно неверное движение – и падение в бездну ей обеспечено. В качестве провокатора падения в бездну Андромеда Завжикина признала своего благоверного, который, облизываясь, стаскивал очередной дырявый блин с тарелки, с наслаждением потягивая его за края, укладывал прямо на новую, неземной красоты, привезённую из Германии клеёнку и принимался покрывать его смородинным варением. Супруга, потеряв дар речи, с ужасом смотрела, как через дырки блина просачивается жидкое, чернильного цвета варенье прямо на заморскую, головокружительной красоты клеёнку. Она вдруг почувствовала, что если не скажет сию секунду острое, как лезвие скальпеля слово, то непременно полетит вниз, в бездну. И она его сказала, неожиданно обретя дар речи:

– Развод! – и через месяц знакомая моя была свободна, как птица в небе.

Однако куда нас снова занесло!..

Вернёмся к нашей героине. Итак, ей за три месяца предстояло найти такого мужа, с которым можно было бы не только прожить пять долгих лет (а это не шутка!), но ещё и родить ребёнка. Но самым главным для Анфисы Распекаевой являлось то, чтобы её избранник был человеком до такой степени богатым, что её наследство показалось бы ему настолько ничтожным по сравнению с собственным капиталом – каплей в море просто-напросто, что и делить-то его после развода для него было бы смехотворным и бессмысленным занятием. Вторым требованием к энцу со стороны Анфисы была непременная щедрость и доброта. А то ведь встречаются и такие представители противоположного пола, которые и заводы, и фабрики, и огромные счета во всех мыслимых и даже немыслимых банках имеют. Да что там говорить! Чего они только не имеют, а всё равно стремятся жену как липку ободрать и оставить её голью перекатной. Иногда мужья делят имущество не по жадности, а, скажем, из злости и вредности. Исходя из этого, Анфиса определила третье условие или лучше сказать черту характера суженого – простодушие и бескорыстие.

Ребёнка она рожать не собиралась, а решила на время удочерить или усыновить чужого, пока пять лет не пройдёт. Она понимала, конечно, что это не так-то просто, но давно привыкла к тому, что «не подмажешь – не поедешь». Уговорить, перетянуть человека на свою сторону она давно научилась – кого нужно попросит, перед кем-то слезу пустит, кому «на лапу» даст, а перед некоторыми и на колени упасть ей не затруднительно. Главное, знать, на кого что действует безотказно.

Да и как за три месяца найти наидостойнейшего человека в городе N, очаровать его настолько, чтоб он рассудок от любви и страсти потерял, да ещё успеть за столь короткое время выйти за него замуж? В загсе уж точно придётся подмаслить, чтобы месяц не ждать, думала Анфиса, решительно закрывая очередную спортивную сумку с нарядами.

– Всё продумала. Нигде, кажется, не просчиталась. Еду за женихом! А Егоровне фиг на постном масле по всей её кислой физиономии с поджатыми губами! – прокричала она на всю квартиру и, подскочив к зеркалу, так сладко улыбнулась, будто только что халву в шоколаде проглотила. – Вот, наилюбезнейшая Наталья Егоровна, мой супруг. Знакомьтесь, Наталья Егоровна. Наконец-то я нашла свою вторую половинку! Если бы вы знали, госпожа Уткина, как я счастлива! Если бы вы только представить могли! Но где вам, убогой женщине, этакое счастье представить! Я слышала, вы до шестидесяти трёх лет прожили на этом свете, да любви-то так и не познали, – в её голосе прозвучало сочувствие, сожаление, боль даже к бывшей тёткиной сиделке, а на глаза слёзы навернулись. Анфиса хрюкнула от души и продолжала: – Надеюсь, что вы ещё будете счастливы, найдёте себе мужичка какого-нибудь, ничего что лысенького, хроменького, слепенького – в этом деле сие не так-то и важно. Уж поверьте мне, Наталья Егоровна, бедняжка вы моя! Будет и на вашей улице праздник! – Анфиса сотрясалась от слёз умиления, – А тётушкиного наследства ни вам, крыса сектантская, ни вашему святому отцу не видать как собственных ушей! – вдруг без всякого уже сострадания и умиления воскликнула она и засмеялась во всю глотку сардоническим смехом. Несколько успокоившись, Анфиса хотела было продолжить разговор с представляемой Натальей Егоровной, как в комнату влетела Люся. Одна половина её лица дёргалась, можно сказать, ходуном ходила, она была до смерти напугана, но толком ничего не могла объяснить:

– И-а, и-а, т-т-а, т-т-а, – стоило только Подлипкиной произнести одну из этих недоразвитых словоформ, как она подпрыгивала – так, что непонятно было: ей требовалось подпрыгнуть, чтобы из её уст раздалось что-то более членораздельное, или это издаваемые звуки заставляли ее подскакивать чуть не до потолка.

– Что? Что? Что! – разозлилась Анфиса и затрясла её за плечи.

– Он! Он – там! И-а, и-а! Увидел! Я домой!

– И что ты никогда ничего толком сказать не можешь! Вечно идиотничаешь! – рассердилась «Анфис Григорьна».

– С машиной всё в порядке. Ваш Маразмов у подъезда ошивается. Кажется, меня заметил, – отрапортовала компаньонка как ни в чем не бывало.

– Туши везде свет, дверь входную закрой и сиди тише воды ниже травы! И не Маразмов он, а Эразмов, сколько раз тебе говорить, бестолочь!

– А мой сериал? – растопырив руки, спросила Люся; нижняя губа её отвисла от обиды, будто кто-то к ней гирьку привязал. – Сегодня 256-я серия, – она чуть не плакала.

– Цыц! Делай, что я сказала!

Свет в квартире мгновенно погас, в темноте щёлкнул замок, звякнула цепочка, и воцарилась тишина, слышно лишь было, как чей-то ребёнок канючит:

– Не качу домой! Качу на качели!

– Задница примёрзнет! На качели он хочет! – возмутился басистый женский голос.

Этажом ниже кто-то ломился в закрытую дверь паспортного стола:

– Работники! Ё-к-л-м-н! Восемь вечера – а они уже закрыты! – дальше последовал поток нецензурной лексики, которая сиюминутно была подхвачена ребёнком, отчего требования покачаться прозвучали намного серьёзнее и весомее.

– Анфис Григорьна, можно я тихо-онечко телевизор включу? Ну, пожалуйста! Сегодня самая интересная серия! Сегодня Кончита должна сбежать с Хуаном! – взмолилась Люся.

– Только попробуй! – прошипела «Анфис Григорьна». – Ты что, совсем дура? Это ведь не дом, а картонная коробка. Слышно всё, что на улице говорят! Не хватало, чтобы Юрка узнал, что мы затеяли! Нас нет и точка. Не дай Бог, он разнюхает, что мы уезжаем! – пробубнила она и в напряжении уставилась на компаньонку, хлюпающую от досады, что ей сегодня ну никак не удастся стать свидетельницей побега Кончиты с Хуаном и посопереживать любимым героям в 256-й раз.

Предосторожности были приняты не напрасно – буквально через минуту Анфиса непроизвольно вздрогнула от пронзительного, наглого, беспрерывного звонка в дверь; глаз компаньонки замигал в темноте, щека запрыгала:

– О, висельник! – пискнула она. – Всё же заметил меня! – добавила Люся чуть слышно, широко раскрывая рот, чтоб «Анфис Григорьна» могла прочитать по губам.

– Молчи! – шикнула та.

Звонок внезапно оборвался, будто последний лепесток ромашки под порывистым ветром или гнилая нитка, которой пытались залатать дыру на пройме ветхого пальто, или... Опять нас несёт куда-то не в ту сторону! Да что ж это такое!

Итак, звонок оборвался, затем последовала мёртвая тишина. Анфиса взглянула на компаньонку – у той глаз всё продолжал мерцать, словно неоновая реклама на щите.

– Ушёл, – не то вопрошающе, не то утверждающе сказала Анфиса, но... Не тут-то было! В дверь самым что ни на есть бесстыжим образом забарабанили, вернее, залупцевали по ней ладонями.

– Фиска! Открой, каналья! Я знаю, что ты дома! Открывай! Я видел твою малахольную во дворе! – За дверью возбуждённо орал наглый мужской голос. Люся сделала неопределённое движение – некий порыв в сторону входной двери.

– Сиди! Нас нет дома! – прошептала Анфиса.

– Ща дверь выломаю! Фиска, ты меня знаешь! Ща всю твою квартиру к чёртовой бабушке разнесу! Спорим?

– Этот ваш Маразмов совсем с ума сошёл! Прямо ничего не соображает! – пролепетала Люся таким тоном, будто изрекла что-то чрезвычайно умное и в высшей степени мудрое.

– Давай спорнём! Вот на что угодно! Давай? – всё больше входил в раж Юрий Эразмов, крича что было сил в замочную скважину. – На сто баксов! А? Согласна? Или хочешь, Фиска, хочешь, я на крышу залезу и с девятого этажа прыгну? А? Ну чо ты молчишь-то, как неживая?! Отвечай! – и он снова забарабанил в дверь. Однако через минуту-другую, видимо, напрочь отбив руки, довольно миролюбивым тоном проговорил, – Фиска, дай сто долларов, и я уйду!

– Опять проигрался! Вот подлец! – буркнула Фиска.

– Ну будь человеком! Небось уже наследство получила! Хоть раз в жизни помоги материально! Ну хочешь, хочешь... – застопорился Юрик – он не знал, что предложить любимой, чтобы выцыганить у неё необходимую для короткой радости, надежды и счастья сумму. – Хочешь, ща кому-нибудь по морде дам?! Давай ща вместе выйдем на улицу, и я при тебе кому скажешь, та-ак двину, что у него прям искры из глаз посыплются! А хочешь, королева моя, Люське твоей ряшку намылю? – с жаром осведомился он. – Спорим на стольник, что намылю? А? Любовь моя, красавица, единственная, ненаглядная, ты только слово молви! – Эразмов умолк – соображал, видать, что ещё может предложить ненаглядной красавице, но так ничего и не придумав, гаркнул: – Дай стольник! – и опять в неистовстве каком-то забарабанил в дверь. – Тьфу! – плюнул он и, в сердцах обозвав свою королеву гадюкой, галопом сбежал по лестнице.

– Во дурак! Опять все деньги просадил! – проговорила Анфиса, чувствуя, что опасность миновала и за дверью уж никто не стоит.

– Ушёл? Ушёл, кажется. Анфис Григорьна, можно я телевизор включу? Ну, пожалуйста, – заканючила Люся. – Там сегодня самая важная серия... Там сегодня Кончита с Хуаном должны...

– Шла бы ты в задницу со своими Хуанитами! – вспылила Анфиса. – Сиди тихо! – не успела она это произнести, как с улицы донеслось:

– Распекаева! Открой дверь! Распекаева!

– Во дурак! Ну дур-рак! – прорычала Распекаева, будто для неё именно в этот момент открылась великая тайна о том, что её поклонник не большого ума человек.

– Распекаева, спорим на сто долларов, если ты сейчас не согласишься мне дверь открыть, я беру камень... Беру... Беру! И ща ка-ак в окно шваркну! – прокричал он, но вдруг решил ещё раз попытаться пойти на мировую: – Распекаева, открой дверь! Я всё прощу! Ра-спе-ка-е-ва! Вот стерва! Никогда денег не даст! Подлюка! – Юрик, доведённый до бешенства, сел в машину и с диким рёвом отчалил от подъезда ненаглядной, единственной королевы и стервы в одном лице.

– Включай свою Кончиту! – великодушно молвила Анфиса и удалилась в свою комнату, дабы отдаться Морфею нынче пораньше из-за грядущего длинного и утомительного путешествия.

Однако Морфей нашу героиню в объятия заключать не торопился. Поначалу ей всё мерещился разъярённый Юрик Эразмов за дверью, в ушах ещё эхом отзывались удары его ладоней о железную дверь, угрозы разбить окно, мольба о ста долларах. Потом на губах её появилась едва уловимая улыбка, освещая лицо, словно солнечный утренний луч комнату. И какой он всё-таки идиот, подумала Анфиса, и мысль эта, а может, воспоминание непосредственно о самом идиоте, заставили биться её сердце чаще, а в душе внезапной и непонятно откуда взявшейся искрой вспыхнуло сожаление: «Жаль, я не могла пустить его сегодня! Попрощались бы! Шутка ли – ведь я бросаю его, выхожу замуж!». Хоть эта мысль навевала тоску и печаль на героиню нашу, но она уж всё для себя решила. Нет, не решила даже, а наперёд знала, что в самом скором времени (а именно не позднее чем через два месяца с небольшим) она станет замужней женщиной, несмотря на то что Анфиса понятия не имела, кто будет её законным супругом в течение ближайших пяти лет.

Тут надо заметить, что она не особо убивалась по поводу разрыва с любимым человеком, с которым регулярно (едва ли не каждый день) встречалась вот уж четыре года, испытывая при этом самые что ни на есть нежные к нему чувства, более того – временами она любила его настолько страстно, что однажды (может, о подобных вещах и неуместно писать в книге, но автор не в силах удержаться, потому как нижеизложенный факт упоминается не ради красного словца или шокирования уважаемого читателя, но рисует характер героини) в порыве, во время любовных утех, так сказать, в пылу, в бреду Анфиса взяла и укусила господина Эразмова за нос, да так сильно, что бедолага потом целую неделю проходил с распухшим органом обоняния, то краснеющим, то синеющим, то зеленеющим, то желтеющим, покуда тот снова не вернулся в прежнее нормальное состояние.

Нельзя отрицать, что Анфиса Распекаева любила своего непутёвого, азартного до болезненности поклонника, но была в ней одна черта – не знаю, хорошая ли, плохая, но в собственных интересах, если нужно было выбирать между пускай даже ничтожной какой-нибудь выгодой и любимым человеком, она, не сомневаясь ни секунды, бросила бы любимого человека. И особо по этому поводу расстраиваться б не стала – был возлюбленный, да весь вышел.

Вот и теперь, лёжа на широкой постели своей в одиночестве, слыша отчаянный сочувствующий рёв Люси из соседней комнаты (вероятно, у Кончиты с Хуаном снова что-то не срослось, снова не удалось им совершить побег, и он был отложен – теперь на 257-ю серию), Анфиса, будто прощаясь со своей любовью, выудила из бочки памяти, кишмя кишевшей разными воспоминаниями, определённые, только теперь ей нужные, связанные с Юриком Эразмовым. Таким образом она прощалась с ним, чтобы более никогда не возвращаться к нему, потому что пламенный поклонник оставался за бортом её новой жизни – жизни обеспеченной дамы с богатым прошлым. Пускай он захлёбывается, барахтается, машет руками посреди огромного океана бытия, где повсюду подстерегает опасность, где только и шныряют акулы с поразительно равнодушными непроницаемо-холодными глазами, где огромными стаями шастают пираньи в поисках добычи и, напав на нее, вырывают куски мяса из тела жертвы – они за минуту способны очистить до скелета такого видного, крупного мужчину ростом под два метра. Да что там говорить! Мало ли чудовищ в огромном океане бытия! Самое важное в этой жизни (сие Анфиса уразумела ещё в шесть лет, оказавшись в интернате, на пятидневке) быть в лодке, а не за бортом, и чтобы лодка эта нигде не протекала, была прочной и надёжной – лучше даже, если б не какая-нибудь двухвесельная или парусная, а военная, канонерская с несколькими орудиями для боевых действий, которой, собственно, она и пыталась обзавестись, заполучив тётушкино наследство.

А сейчас пришло самое время проститься с сумасбродным, но безвредным Юрием Эразмовым, и Анфиса откопала наконец в голове первое воспоминание, касающееся объекта своей четырёхлетней привязанности.

Тогда, четыре года назад, героиня наша ещё не имела собственного магазинчика нижнего женского белья на первом этаже крытого и довольно бестолкового рынка неподалёку от дома. Она только перебралась с улицы под его крышу и торговала лифчиками и трусами с лотка в узком проходе. Вернее, не она торговала, а Люся – Анфиса же суетилась больше по снабженческой части.

Надеюсь, терпеливый и многоуважаемый читатель простит автора за столь извилистое повествование. Чувствую, чувствую, что снова заносит нас! Это метание от страстной любви к торговле лифчиками! Но, поверьте, без подобных скачков не получится полной картины романической истории между героиней и Юрием Эразмовым – пострадают, потерпят урон и описываемые характеры, появятся разные вопросы, недоумение возникнет. Например, один читатель спросит:

– Откуда вообще взялась эта Люся с дрожащей щекой?

– А на какие, позвольте узнать, средства существовали эти две девицы? – заинтересуется другой.

– И почему они в одной квартире живут? Что это за безобразие такое! – недоуменно возмутиться третий.

– И всё-таки не понимаю, какая может быть связь между торговлей трусами и любовной историей Распекаевой с Эразмовым? – с нетерпением воскликнет критик.

– Интересно, а откуда у старухи Яблочкиной мог взяться такой огромный капитал?! Она что, крестная мать мафии? – с пристрастием спросит ещё какой-нибудь пытливый читатель.

Но не спешите отбрасывать книгу! В повествовании все события связаны, одно тянет за собой другое, словно при вязании крючком, вытягивает из одной петли новую – хлоп накид, ещё петля, глядишь, и выйдет какой-нибудь чепчик. Так, слово за слово, событие за событием, автор, подобно крючку при помощи словоформ вывязывает полотно романа. Главное в вязании – петлю не упустить: иначе весь ваш чепец в дырах получится. Нам тоже важно ничего не утаить, обо всём рассказать, а то роман будет похож на шерстяную вещь, изъеденную молью.

Так вот, торговля лифчиками в проходе крытого рынка связана очень плотно и имеет самое прямое отношение к Юрию Эразмову и уж тем более к Люсе Подлипкиной. Но лучше копнуть поглубже, изобразить карьерный рост героини с самого начала, прежде чем она достигла таких высот, как торговля нижним женским бельём.

А дело было так.

Анфиса, ещё находясь в интернате, мечтала заработать много денег, ни в чём себе не отказывать, одним словом, жить (как любила выражаться её тётка) «как королева испанская». Хотя сомневаюсь, что Варвара Михайловна знала в точности, какова она, жизнь испанской королевы, но сердцем чувствовала, что катается данная монархическая особа с утра до ночи как сыр в масле, не ведая ни горечи, ни печалей, ни какой бы то ни было тоски. Уже в детстве Фиса Распекаева поняла, что заработать приличные деньги в этом мире можно тремя способами: либо воруя, либо торгуя, либо используя два эти способа вместе.

Как только героине нашей стукнуло восемнадцать лет, она немедленно начала действовать. Знаменательная карьера её началась с торговли в углу овощного рынка дешёвыми мужскими носками. Её не смутило невыгодное расположение торговой точки, она и там с помощью своего звонкого голоса и обаятельной улыбки ещё до обеда умудрялась сбыть с рук всю дневную партию носков. Через два дня работы у неё уже была своя клиентура – дамы от двадцати восьми до шестидесяти лет, которые, проявляя заботу к своим мужьям, будто под гипнозом скупали всю хлопчатобумажную продукцию у очаровательной весёлой девчушки, к которой тянуло, как магнитом. Девчушка эта, несмотря на свой юный возраст, рассуждала о жизни, браке и мужчинах, как опытная, видавшая виды женщина, она всегда могла дать ценный совет, но только в том случае, если её об этом просили. Через неделю Анфиса поняла, что сама в состоянии съездить в выходной день на самый дешёвый вещевой рынок Москвы и купить там всего по три рубля оптом носки, которые отлично у неё расходились по пятнадцать рублей. Спустя две недели она, почувствовав запах легко заработанных денег, бросила лоток с носками и перешла в ларёк мужских рубашек – клиентура, скупив у неё носки всех мыслимых цветов и оттенков, утеплённые и тоненькие, с махрой на изнанке и начёсом сверху, перебазировалась и накинулась в каком-то неистовстве на рубашки, будто никогда в жизни их не видела. Мужские сорочки принесли Распекаевой более значимый доход по сравнению с носками (разница между их стоимостью на местном рынке и оптовой ценой превосходила в пять раз, а порой и в шесть, разницу в ценах мужской чулочной продукции).

Через полтора года героиня наша поняла, что нужно двигаться дальше (не торговать же весь век рубашками!), и перешла в «Бутик модной верхней женской одежды» , хлипкий, сооруженный из престранных строительных материалов, больше похожий на курятник. В этом «бутике», столь напоминающем помещение для содержания домашней птицы, продавались дублёнки и шубы (последний писк сезона!), якобы привезённые сюда из Италии, Англии, а некоторые модели из мирового центра моды, законодателя, так сказать – города Парижу. И те самые клиентки, что пару лет назад буквально давились за мужскими носками, а потом и за сорочками для своих благоверных, выстраивались теперь в очередь за стильными полушубками, кожаными плащами, меховыми пальто, привезёнными, положа руку на сердце, вовсе не из Италии, Англии и Парижа, а всё оттуда же, что и мужские носки с сорочками – с самого дешёвого рынка Москвы. Тут Анфисин навар побил все прежние рекорды, тут – в «бутике», похожем на курятник, она задержалась на семь лет, умудрившись сколотить приличный капитал, пока поздним январским вечером, вернее ближе уж к ночи, не случилось на рынке ужасающего по своему размаху пожара. И что самое подозрительное во всей этой истории, как выяснилось потом, огонь занялся именно с «Бутика модной верхней женской одежды». Виноватых, как это часто бывает, не нашли, но странное дело: после пожара вся квартира нашей героини была завалена дублёнками и шубами. Нет, нет, нет! Автор ни в коем случае не может голословно бросать тень подозрения на несчастную сиротку, домысливая и предполагая, что-де она, Анфиса, каким-то образом причастна к воспламенившемуся, как карточный домик, рынку. Но то автор. А вот хозяйка бутика, как, впрочем, и начальство сгоревших торговых рядов думали иначе. Многие! О, очень многие считали виновницей бедствия нашу героиню, к тому же у этих многих имелись кое-какие факты, которые, собственно, и дали почву для такого рода подозрений.

Во-первых, Анфиса все три дня до того, как рынок был охвачен пламенем, трудилась на ниве торговли модной верхней одеждой в гордом одиночестве, поскольку её начальница была наповал сражена гриппом и, даже приложив нечеловеческие усилия, не могла бы подняться с постели и появиться на рабочем месте. Все три дня её отсутствия «бутик» бесчисленное количество раз закрывался, через полчаса открывался вновь, а саму Анфису Распекаеву некоторые её коллеги видели бегущей сломя голову то из «бутика» навьюченную, яко ослицу, странного рода поклажей, – за ней и рассмотреть было весьма затруднительно, кто несётся из курятника модной верхней одежды, – то обратно, уже без ноши, налегке. Во-вторых, в тот злополучный день вообще никто не видел, как она покидала своё рабочее место – такое впечатление возникло у соседок-продавщиц, что Распекаева растворилась в воздухе или... или... Или вообще никуда не выходила, а решила заночевать прямо посреди дублёнок и шуб. Это последнее туманное предположение (туманное, потому что в нём никто наверняка не был уверен) и породило множество сомнений в душе хозяйки «бутика», которой всё же пришлось приложить нечеловеческие усилия, подняться с постели, плюнув на высокую температуру, ломоту в суставах и головную боль, и появиться следующим утром на пепелище, а также у руководства рынка, которому теперь предстояло заново отстраивать торговые ряды.

Больше всех возмущался директор – Акоп Акопович Колпаков, мужчина лет пятидесяти пяти, лысоватый, склонный к полноте – нет, скажу точнее – уже, пожалуй, к ней склонившийся и более всего боявшийся оказаться в тюрьме. У него была своего рода мания или паранойя на этот счёт – как кому угодно. Он то и дело говорил о темницах, застенках с пытками, которые применялись к арестантам в средние века, два раза в неделю даже посещал психотерапевта, надеясь посредством вялотекущих разговоров избавиться от терзающих его истощённый ум мыслей, но не помогали ни беседы с врачом, ни сеансы гипноза, ни лечебный профилактический сон. Мозг его отдохнул лишь тогда, когда пошли шушуканья по углам о том, что в поджоге виновна некая Анфиса Распекаева – особа двадцати семи лет, которая торговала модной верхней одеждой. Акоп Акопович моментально мысленно перепроецировал свои страхи по поводу средневековых пыток в каменных мешках и истязаний при допросах на неё и расслабился сразу, выкинув из головы навязчивую идею о том, что он непременно проведёт остаток жизни в тюрьме. Директор вызвал Распекаеву на ковёр, требовал от девицы признания, крича поначалу так громко, что вопли были слышны за чёрными обугленными стенами его чудом уцелевшего кабинета. Но с каждой минутой ор Колпакова становился всё приглушённее, и вскоре вовсе ничего слышно не стало, сколько бы не прикладывала своё острое, вытянутое кверху, будто у эльфа, ухо хозяйка сгоревшего бутика верхней модной одежды. Что там наговорила Акопу Акоповичу Анфиса – неизвестно, все видели только, как сам Колпаков, препровождая подозреваемую из своего кабинета, ласково, по-дружески так похлопал её по плечу и, сердечно пожав её мягкую ручку, гаркнул во всеуслышание:

– И чтоб мне никакой травли! Никаких наговоров на эту кристально чистую, честную девушку! Она тут среди вас всех как луч в этом, ну как его... – замялся он, вспоминая известную цитату, – сонном царстве! У самих рыло в пуху! Вот и перекинуть вину на невинного человека! – Акоп Акопович явно нервничал, а когда он волновался, речь его становилась косноязычной, прерывистой, похожей на лай взбесившейся собаки. – Не пойманный не вор! Только ещё троньте мне её! – заключил он и удалился в свой чудом уцелевший кабинет. Обескровленные и обанкротившиеся продавцы переглянулись в недоумении, хозяйка сгоревшего «бутика» схватилась за голову и, прошипев:

– Я тебя, суку, со света сживу, – пошла куда глаза глядят.

Тут надо заметить, что со свету она Анфису не сжила – более того, побаиваться её стала: никогда с ней в дальнейшем не заговаривала, стараясь спрятаться за шубами и дублёнками в новом отстроенном крытом рынке.

Что же касается нашей героини, то после той знаменательной ночи она решила работать только на себя, никому не подчиняться, иными словами, организовать своё дело. Средств у неё к тому времени было для этого достаточно – настолько, что она позволила себе передохнуть год – пока строился новый рынок, пока время не стёрло в умах коллег неприятные ассоциации, её касающиеся.

А по прошествии двенадцати месяцев, накупив всё на том же дешёвом рынке Москвы, где приобретались носки, рубашки и супермодные дублёнки с шубами, гору лифчиков и трусов, Анфиса арендовала место на первом этаже недавно отстроенного крытого и бестолкового рынка и принялась бойко торговать женским нижнем бельём с лотка в узком проходе, соединяющем вещевой рынок с рынком продуктовым.

Торговала бы она сама так и торговала, если б одним хмурым, серым, слизистым даже каким-то, словно шляпка гриба после проливного ночного дождя, мартовским утром перед ней не предстала в бежевом прорезиненном плаще с навесной кокеткой, какие были очень распространены в пятидесятых годах прошлого столетия, грузная девица со здоровым свекольным румянцем на щеках, который давно исчез, стёрся с лиц жителей больших городов.

«Этой нужно что-нибудь попроще, какой-нибудь хлопковый бюстгальтер с широким кружевом», – подумала тогда Анфиса, но барышня со свекольными щеками и в бежевом плаще с навесной кокеткой, кажется, покупать ничего не собиралась. Она стояла, глядя телячьим, каким-то водянистым, отсутствующим взором на прилавок – рот её постепенно открывался всё больше то ли от многообразия ассортимента, то ли от собственных, невесть каких мыслей.

Так и простояла она минут десять, как истукан, а героиня наша уж и не мечтала продать ей простой хлопковый лифчик с широким кружевом, поняв, что эта пышная особа подошла к её лотку по какой-то совсем другой причине. Анфиса незаметно принялась с любопытством разглядывать её – то кося глазами, то исподлобья, нагнувшись над коробками с товаром, делая вид, что страшно занята, пересчитывая его.

Если говорить о внешности девицы, то она была полной противоположностью хозяйке лотка с нижнем бельём – Бог обделил её какой бы то ни было контрастностью. Вся белёсая – брови, волосы, которые очень низко обрамляли лоб, были настолько светлыми, что казалось, незнакомка всю жизнь свою провела под палящим солнцем. Губы её, слишком пухлые и влажные, придавали лицу не столько выражение наивности или чувственности, сколько глуповатости, даже, осмелюсь заметить, некоторой дебилости.

– Девушка, может, вам помочь? – любезно осведомилась Анфиса, когда уж столь долгое стояние странной девушки у её лотка стало несколько подозрительным.

– Да! Да! Да! Помочь! Да! – возбуждённо заголосила та. – Мне нужно, нужно... – и она словно выключилась.

– Я думаю, вам подойдёт вот этот, взгляните, – Анфиса протянула ей тот самый простой хлопковый лифчик с широким кружевом. – У меня глаз намётан, можете не сомневаться!

– Крас-сивый, – протянула девица. – Но он мне не нужен.

– Не понимаю, – Анфиса играла роль дурочки – она уже минут пять назад поняла, что престранная девица ничего у неё не купит и стоит возле неё по какому-то совершенно другому поводу, по какому именно, Распекаева ещё не разгадала, но то, что толстуха оказалась в безвыходном положении, она почувствовала сразу, потому как не только глаз у нашей героини был намётан касательно размеров бюстгальтеров, но и вообще у нее от природы имелся поразительный для её возраста жизненный опыт.

– Мне работа нужна. Я у вас хочу работать, помогать! Я бы для вас всё делать стала! – горячо заговорила девица, и по щекам её будто разливался свекольный сок, выступая на висках, ушах, подбородке, с поразительной быстротой просачиваясь на шею.

Видимо, Анфиса явилась конечной остановкой в её поиске работы – никто на рынке, как вещевом, так и продуктовом не желал брать её. И на то имелось две веские причины. Во-первых, девица была явно туповата и оставлять её торговать одну слишком опасно – непременно будут недостачи, просчёты и, ещё чего доброго, скандалы с покупателями. Во-вторых, ей негде было жить и кроме паспорта, где указано, что престранную особу звать-величать Людмилой Матвеевной Подлипкиной, что прописана она в никому неизвестной деревне, какой и на карте-то не отыскать, с чудным названием Бобрыкино, в доме № 15, что она не замужем и ей двадцать пять лет, никаких документов у неё не было.

Наша же героиня, пока Людмила Подлипкина рассказывала ей душещипательную историю о своей нелёгкой судьбе и о причине, которая, собственно, и побудила её приехать в столицу, присматривалась к ней, пытаясь разгадать натуру девушки из Бобрыкино и думая, как она, Анфиса, сможет использовать её в своём бизнесе.

Оказалось, что Людмила Подлипкина прибыла в Москву, дабы отыскать обманщика и кобелину (она так и выразилась в порыве гнева – «кобелину»), некого Гошу Монькина – студента ветеринарной академии, что приезжал к ним в Бобрыкино этой зимой из Москвы на двухмесячную практику. Он увлёк её на сеновал, соблазнил хмурым студёным вечером, обесчестил, растоптал её девичье достоинство, а через неделю, уезжая, обещал вернуться и забрать Люсю в Москву, да, видно, напрочь забыл о существовании Подлипкиной, стоило ему только миновать вывеску с перечёркнутым названием деревни.

Ни через неделю, ни через месяц, ясное дело, за бедной Люсей никто не приехал, а сама она почувствовала что-то неладное в своём организме – больно часто тошнота стала к горлу подступать, да голова кружиться, чего раньше с ней никогда не бывало. (В скобках замечу, что Люся Подлипкина обладала крепким здоровьем и немереной силой – ни разу в жизни не болела, если не считать ветрянки в нежном возрасте, которая оставила на её круглом лице несколько крупных рытвин, да время от времени дёргающейся в нервном тике щеки, что явилось последствием её встречи с медведем в зарослях малины в чаще леса. Шестилетняя Люсенька даже попыталась было постоять за свою территорию, но когда Топтыгин встал на задние лапы и громко заревел... нет, пожалуй, то был не рёв, а нечто похожее на истошное мычание коровы, девочка, побросав палку и лукошко в разные стороны, помчалась куда глаза глядят. Дома она появилась под вечер с дёргающейся правой щекой и судорожно мигающим правым же глазом.)

Через две недели после отъезда кобелины обесчещенная девица знала уж наверняка, что носит у себя под сердцем не то сына, не то дочь того самого прыщавого студента, который обманом, уговорами и обещаниями затащил её на холодный влажный стог сена в деревянном кособоком сарае с дырами и щелями, похожем на дуршлаг.

– И забеременела я ни с того ни с сего, – плакалась Люся нашей героине и, надо сказать, совершенно не лукавила – она действительно не поняла, как это получилось – она отчётливо помнила, как Гоша, пообещав подарить флакон духов, заманил её на сеновал, помнила, как карабкалась на него (на сеновал), помнила жаркие объятия и поцелуи... Последней её отчётливой мыслью было: «Странно, тут должно быть очень холодно, а я вся горю – и уши у меня горят, и щёки, и всё остальное! С чего бы это? Наверное, от стыда». После этой случайно забредшей в её голову мыслишки, она словно рассудок потеряла и обрела его лишь тогда, когда Монькин вжикнул молнией на ширинке и торжественно вручил ей пузатую склянку с одеколоном, на этикетке которого крупными буквами было написано: «Lisht» и «Made in France». Удивительно, но аромат этого «Made in France» чрезвычайно походил на запах вонючего аэрозольного препарата, именуемого дихлофосом, для истребления таких опасных насекомых, какими являются мухи, которые способствуют распространению многих инфекционных заболеваний, как то: дизентерия, брюшной тиф, полиомиелит... Да что там говорить! Даже яйца глистов переносят эти широко распространённые двукрылые насекомые!

После сего события влюблённая Люся пару раз встречалась с Гошей Монькиным, предварительно надушившись подаренным ей одеколоном, но надо сказать, что более не было между ними никакой связи, кроме воздушно-капельной (если таковая существует в природе). Может, студент из Москвы нашёл в Бобрыкино кого-то получше Люси Подлипкиной, посимпатичнее да постройнее, может, его вкус замыкался исключительно на девственницах (бывают и такие представители мужской части населения земного шара, уверяю вас), а, может, его отталкивал запах того одеколона, который он сам же и подарил ей знаменательным вечером на сеновале в дырявом сарае.

Напоследок, скорее всего, ради красного словца Гоша пообещал наивной, доверчивой Люсе, честь которой была поругана и утеряна теперь безвозвратно, вернуться за ней через неделю. Но, как, наверное, читатель уже догадался, никто за бедной Люсей не приехал, не забрал её в столицу с ребёнком под сердцем и, надо заметить, насколько бы Подлипкина ни была глупой и наивной, она тоже это поняла и засуетилась. Купила билет до Москвы и прибыла в столицу сама – мол, если гора не идёт к Магомету, то Магомет должен идти к горе, оставив в доме № 15 деревни Бобрыкино отца, сильно увлекающегося самым популярным напитком, да и продуктом вышеназванной деревни – самогоном. Да, да, продуктом! Некоторые жители деревни Бобрыкино вовсе ничего не ели, а только пили, потому что тратить деньги на продукты питания считали поступком сверхлегкомысленным.

Приехать-то в Москву она приехала, но вот адреса так называемой «горы» она не знала, и вообще всё Люся представляла себе по-другому, не так, как оно оказалось в действительности. Она-то думала, сойдёт с поезда, спросит у первого встречного: «Где тут живёт обманщик и кобелина Гоша Монькин?» И тот самый первый встречный – она даже представила его себе – несомненно, будет похож на Дениса Петровича Затикова – местного предпринимателя, который прибыл лет семь назад в Бобрыкино вместе с семьёй и первым делом бросился восстанавливать, поднимать из пепла сельское хозяйство. Сначала он приобрёл трактор и, вдоволь намучившись с безалаберными и безответственными жителями деревни, у которых не было никакого желания поднимать из пепла сельское хозяйство – всё они делали спустя рукава, на трактор садились в состоянии совершеннейшей отчуждённости от реальности, пару раз чуть было не угробили новенькую самоходную машину, господин Затиков пошёл на крайнюю меру – решил обучить вождению трактором восемнадцатилетнюю Людмилу Подлипкину, единственного человека в деревне, который не познал ещё всей прелести винопития. И надо сказать, не безуспешно – спустя три месяца напыщенная от гордости и собственной значимости Люся уже рассекала на тракторе по родным лугам и полям.

Однако идея возрождения сельского хозяйства потерпела фиаско – то ли звёзды были расположены не для его развития, то ли техники было маловато, то ли погодные условия не благоприятствовали, то ли всё вместе – одним словом, сельское хозяйство деревни Бобрыкино как было в упадке, так в нём и осталось. А господин Затиков решил попытать счастья на ниве предпринимательства. Он отправил Люсю переучиваться на вождение легковых машин – теперь Денис Петрович хотел видеть в её лице своего личного водителя. Он продал трактор, купил «Волгу» и спустя два месяца открыл в Бобрыкино продовольственный магазин, а ещё через неделю бар с пятью столиками под названием «Дымина», который впоследствии пользовался большой популярностью у местных жителей, потому, наверное, что работал круглосуточно, там всегда можно было купить в розлив кружку пива или рюмку водки и к тому же приятно провести время с друзьями-приятелями – по крайней мере, по-человечески – в тепле, за столиком, как в зарубежных фильмах.

Питейные заведения росли в округе, как грибы после дождя (судя по всему, именно для такого рода деятельности в тот год, да и во все последующие семь, звёзды были расположены самым что ни на есть благоприятным образом). И всё было бы хорошо, и Люся продолжала бы развозить целыми днями своего начальника и благодетеля, раздобревшего, розовощёкого, с окладистой бородой, чёрными умными с хитрецой глазами и вихром, всегда устремлённым назад (такое впечатление, что Затиков всё время стоял на сильном ветру, даже находясь в машине), отчего казался Подлипкиной чрезвычайно интеллигентным человеком. Вот на него-то и должен в воображении Люси быть похож тот самый первый встречный, у которого она спросит, сойдя с поезда: «Вы не подскажете, где тут живёт гнусный обманщик и кобелина Гоша Монькин?»

Но всё случилось не так, как это себе представляла бедная обманутая девушка. Очутившись на платформе, она увидела тьму первых встречных. Они передвигались с невероятной скоростью (в Бобрыкино так быстро никто не ходит – размеренно и спокойно течёт жизнь бобрыкинцев – им некуда торопиться, никто их не ждёт, и никто ничего не спрашивает с них; они забыли, что это значит «опаздывать на работу» – работала в деревне одна только Люся, да и от неё господин Затиков не требовал вставать чуть свет и гнаться сломя голову, дабы вовремя приступить к своим обязанностям). Пока Подлипкина с удивлением наблюдала за москвичами, которые будто с цепи сорвались, рот её открывался всё больше и больше; она стояла как столб, а её пинали сумками, тележками, чемоданами, какой-то лысый мужик наступил ей на ногу, и Люсе показалось, что сделал он это нарочно, со злостью – отдавил её пальцы и дальше побежал.

– Здравствуйте, – поприветствовала она гражданина, который остановился на мгновение, взглянул на часы и помчался обратно. – Здрассте! – крикнула она рядом стоявшей женщине средних лет, что-то подсчитывающей на калькуляторе. Дама посмотрела на неё поверх очков, фыркнула и, вернувшись к подсчётам, воскликнула с досадой и злобой:

– Опять накололи! Да что ж это такое! Гады! – после чего крепко выругалась и, подхватив светлый чемоданчик, сорвалась с места, подобно торпеде с заданной траекторией – три, два, один... Столкновение с гадами и... взрыв!

У Люси рябило в глазах, голова кружилась от непривычного движения толпы, но она не отчаялась, продолжая здороваться с кем попало. К великому изумлению ей в ответ никто не желал здоровья – люди в основном проносились мимо, некоторые недоуменно глядели на неё, а посмотрев, шарахались, как от прокажённой.

Странно, почему это тут никто не здоровается, думала она, наконец сделав первый шаг в сторону светло-зелёного здания вокзала, у нас в Бобрыкино все друг с другом здороваются; значит, в деревне люди культурнее, сделала Люся вывод, остановившись у газетного киоска. Но надо ведь узнать, где живёт этот кобелина – Гоша Монькин, размышляла она и, взглянув на киоскершу, сидящую без дела, решила рискнуть:

– Здрассте! – крикнула она в окошко.

– Что хотели? – неохотно отозвалась та и оторвалась от вязания бесконечного шарфа, хотя... Хотя, может, это был и не шарф, а что-то другое, но длинное и полосатое.

– Вы не подскажете мне, где живёт Гоша Монькин?

– Какой ещё Монькин! Вы совсем, что ли, девушка, с ума сошли!

– Почему? Я, я, я, иа, иа, – и правая Люсина щека задёргалась, глаз замигал непроизвольно. – Пр... Пр...

– Вам что, плохо? – испугалась женщина и отложила своё полосатое, удивительно длинной изделие.

– Я сп-пециально из Б-б-бобрыкина приехала! Эта сволочь об-бманула меня, об-брюхатила! И никто не зна-, зна-ет, где он живёт! И что мн-не делать? Куда идти? К-куда? Тут со мной даже никто не здоровается! Не то что у нас в деревне! У нас в Бобрыкино все друг с другом здороваются-я-я! – и Люся вдруг заревела белугой.

– Ну это тебе не Брыкино, это город! А если идти некуда, так могу сдать угол на пять дней, но не больше, а там ко мне внук приедет.

– Некуда. Совсем некуда идти, тётенька! Совсем! Ага, ага, – и Подлипкина затрясла головой.

Как велела ей «тётенька», Люся просидела в вокзальном зале ожидания до восьми вечера, а к восьми подошла к киоску и тем же вечером уже пила чай с Клавдией Павловной (так звали «тётеньку»), рассказывая ей про свою работу на тракторе, потом на «Волге», про бар «Дымина», который, в конце концов, оправдал своё название – жители Бобрыкино действительно напивались там в дымину. Рассказ её венчала история о сеновале, пузатом флаконе духов под названием «Made in France» с подозрительным и противным запахом дихлофоса, которым, собственно, и была оценена её девственность, кою она хранила двадцать пять лет (и если уж честно, то никому из деревенских парней её невинность особо не была нужна – их больше интересовал бар «Дымина» да походы за цветными металлами на соседнюю разграбленную ферму).

– И забеременела я ни с того ни с сего, – заключила она, после чего Клавдия Павловна велела ей укладываться на узенькой кушетке в кухне, сама же отправилась почивать в комнату на широкой арабской кровати.

Ночью Люся проснулась от резкой боли внизу живота. Чего-то не то съела, подумала она, и метнулась в туалет, однако из неё вышло совсем не то, чем потчевала её Клавдия Павловна за ужином, а та самая причина, из-за которой, собственно, она и приехала в столицу разыскать отца своего ребёнка. Теперь же ребёнка никакого не стало и поиски Гоши Монькина потеряли всякий смысл.

Почему произошёл выкидыш, остаётся только гадать: может, резкий контраст между деревней и городом так шокирующе повлиял на несостоявшуюся роженицу, или тот факт, что в Москве никто ни с кем не здоровается, а может, отчаяние по поводу того, что не оказалось на Люсином пути первого встречного, похожего на господина Затикова, который бы с ходу отчеканил ей адрес лжеца Монькина.

Известно лишь, что к врачу Подлипкина идти наотрез отказалась, обосновав это тем, что она здоровая, никогда ничем не болела, кроме ветрянки, и докторам ни разу в жизни не показывалась.

– Ну, тогда хоть полежи, что ли, сегодня, – посоветовала ей Клавдия Павловна и отправилась на работу – довязывать свой полосатый шарф да торговать свежими новостями, которые тухнут чрезвычайно быстро. Новость, пожалуй, если можно так выразиться, самый скоропортящийся продукт на свете – смотришь, то, что было поражающим и занимающим умы большинства людей вчера, сегодня уж никого не занимает и не волнует.

Многое за сутки передумала Люся. О себе, о своей жизни, о москвичах. Никогда она так много не думала и сама себе удивлялась. Я как в город приехала, словно умнее стала, решила она, и на следующее утро вышла из дома вместе с Клавдией Павловной.

– Учти, до вечера гулять придётся! Я тебе ключи не доверю! – предупредила её киоскерша и, записав на клочке газеты свой адрес, чтобы жиличка не заблудилась в городских джунглях, снова отправилась на вокзал, торговать новостями и вязать своё бесконечное изделие.

Люся же шла по улице, разинув рот – то в одну сторону посмотрит, то в другую, то обернётся, а то и поздоровается с незнакомым человеком по старой привычке. «Машин-то, машин! – удивлялась про себя Подлипкина. – Не то что у нас в Бобрыкино – одна „Волга“ товарища Затикова. А тут их как муравьёв в муравейнике – видимо-невидимо! Толкаются, вперёд лезут, прямо как люди на вокзале!

Особенно впечатлила Люсю мигающая реклама: «Казино. Без проигрыша», «Восьмёрочка. Самые низкие цены», «Аптека: уценка стимулирующих препаратов для мужчин», «Магазин. Продовольственная авоська»... Вот бы нам такую картинку на «Дымину», мечтала Люся, мы б ее, конечно, утром выключали, а то что это за расточительство такое!

Озадачила её одна престранная вывеска: «Булочная „ГАДЮША“. Что это за „гадюша“, задалась вопросом Люся, и до того ей стало интересно, отчего булочную так чудно назвали, что она зашла внутрь и спросила у полной чернобровой продавщицы, предварительно поздоровавшись, почему это „Гадюша“ называется „Гадюшей“?

– Дак первая ж буква развалилась! Кто-то булыжник швырнул ночью, всё никак исправить не можем!

– А какая первая буква была?

– «В». Вообще-то булочная называется «Вадюша» – это наш директор её в свою честь назвал. Его Вадимом зовут. Да, – растолковывала она, – А хулиганы ночью булыжником шваркнули... Да так удачно, что получилось «Гадюша», – прошептала чернобровая продавщица, и тело её затряслось от хохота.

Ходила Люся, знакомясь с окраиной столицы до обеда, и всё ей тут нравилось, казалось намного веселее, чем в Бобрыкино, где кроме неё да господина Затикова не встретишь ни одной трезвой физиономии. И дома большие, высокие, и народу много, и вывески красивые, как фонарики на ёлке в доме культуры, что в районном центре построили лет двадцать назад – каждый день тебе Новый год, – размышляла Люся, и вдруг её осенило, что обратно домой она не поедет, а тут останется.

– Нужно найти работу и угол, у Клавдии Павловны жить осталось три с половиной дня, потом к ней внук приедет, а я окажусь на улице. Надо о себе позаботиться, – проговорила она вслух довольно громко – так, что толстая тётка в сером пальто и с огромным, обтянутым чёрной бархатной бумагой ободком на голове с золотой пряжкой, позаимствованной с солдатского ремня, остановилась и, в упор глядя на Подлипкину, произнесла загробным голосом:

– Все в этом городе с ума сошли. Ходят – сами с собой разговаривают. Ой, не приведи Господи вот так ходить и на всю улицу с собой трепаться!

– Здравствуйте! – ещё громче и со всей выразительностью, на какую была способна, проговорила Люся.

– Ку-ку, – прошептала тётка и сорвалась с места, как ошпаренная.

– Ну никто не здоровается! Надо же! Наверное, уже не модно, – буркнула себе под нос Людмила, и ноги её сами привели на местный рынок. – Вот где нужно работу искать! – воскликнула она и, окрылённая, ринулась в рыбный отдел.

Но ни в рыбном, не в молочном, ни в кондитерском, ни в мясном, ни в каком-либо другом отделе в Люсе Подлипкиной никто не нуждался – никому не нужна была девушка без московской прописки и без жилья, да ещё в придачу и подозрительного вида – с раскрытым ртом и то и дело дёргающейся щекой. Та же участь поджидала её и на вещевом рынке – тут продавцы тоже от неё шарахались, мотали головой в знак того, что им никто не нужен. Наконец Люся, совершенно разочарованная огромным городом, где никто не здоровается и не нуждается в ней как в рабочей силе, уже собираясь выходить, узрела аппендиксный коридорчик, присоединённый к узкому проходу, соединяющему вещевой рынок с рынком продуктовым. Узрела и поняла, что это её последняя надежда, спасительная соломинка, за которую надо ухватиться и держаться, пока тебя не вышвырнут вместе с соломинкой.

Именно в этот момент, момент отчаяния и безысходности, Людмила Подлипкина и предстала перед нашей героиней в то самое хмурое мартовское утро в бежевом прорезиненном плаще с навесной кокеткой, какие были очень распространены в пятидесятые годы прошлого столетия. После того как Люся заявила, что ей нужен вовсе не хлопковый лифчик с широким кружевом, а работа, Анфиса не стала сразу отказываться от девицы из Бобрыкино, а всмотревшись в неё повнимательнее, спросила:

– Что ж ты делать умеешь?

– Много чего! Возьмите, не пожалеете! Только мне жить негде и денег почти нет, но я отработаю. Всё отработаю, не сомневайтесь!

Анфиса интуитивно почувствовала, что провинциальная девица может ей быть полезной – она сразу распознала в ней какую-то нечеловеческую, даже, пожалуй, собачью преданность и поразительную готовность выполнить всё, что она ей не скажет, а главное – так это то, что девица всегда будет относиться к ней с глубочайшим почтением что ей в голову не придёт считать себя ровней Анфисе. Разгадав таким образом Люсину наивную натуру, Распекаева сделала вывод, что из всего этого можно извлечь немалую выгоду. К тому же наша героиня переживала тогда не лучшие времена – её тётушка (ныне почившая) два месяца назад взгромоздилась на стремянку, чтобы достать с антресолей шляпку, да то ли неудачно её установила, то ли стремянка уже была стара, но завершилась эта идея со шляпкой крайне плачевно – Варвара Михайловна покачнулась, взвизгнула от испуга и неожиданности и, не успев как следует вздохнуть, рухнула на блестящий дубовый паркет «ёлочкой», которым всегда очень гордилась. Результатом лазания за шляпкой явился перелом тазобедренного сустава. Тётка, не привыкшая к боли, выла теперь целыми днями, требовала повышенного внимания со стороны племянницы. Племянница же по причине крайней занятости продажей лифчиков и трусов на крытом и бестолковом рынке на окраине города склонила свою бывшую опекуншу нанять сиделку.

Первый месяц после выписки из больницы Варвара Михайловна забавлялась тем, что ежедневно устраивала кастинг подходящей сиделки. В доме побывало много женщин, готовых за немалые деньги не отходить от жертвы модных шляпок, но тётка капризничала, посылая кандидаток куда подальше:

– Эта слишком молода! Зачем она мне?! Я – лежачая, встать не в состоянии, проследить за ней не могу. Знаю я, чем она будет в моей квартире заниматься! Воровать да мужиков водить! Воды не принесёт! Не дозовёшься! Иди, иди, откуда пришла, – и только за кандидаткой захлопывалась дверь, тётка, забыв про свою больную ногу, заливалась гомерическим смехом.

Если приходила женщина в летах, Варвара Михайловна спрашивала ее, серьёзно так:

– Простите, а кто из нас за кем ходить будет? Вам уж самой, голубушка, сиделка нужна! Ступайте, ступайте с миром! – и снова, откинув кудрявую, надушенную дорогими французскими духами (не то что там каким-то подозрительным «Made in France», пахнущим дихлофосом) голову на пышные подушки в батистовых наволочках, тётка заливалась диким хохотом.

– Фисочка, а как ты думаешь, не нанять ли нам с тобой какого-нибудь симпатичного медбратика из больницы? А? Как ты на это смотришь? – ещё прыская, лукаво, кокетливо даже, спрашивала она.

– Отрицательно, – шипела в ответ Фисочка и приводила на следующий день новых кандидаток.

– Нет, нет, это всё не то, – насмеявшись, говорила привередливая тётушка, – Мне нужна ответственная женщина, которая понимала бы всю серьёзность своей работы. Я плачу, я и музыку заказываю! Тут требуется человек, который сознавал бы, что его наняли дежурить у постели тяжелобольной, несчастной женщины! – обычно подобные слова тётка произносила перед тем, как в очередной раз завыть.

Сиделка нашлась лишь спустя два месяца. Варвара Михайловна вдруг заявила, что допустит к себе только глубоко верующего человека, который посещает каждую неделю церковь, молитвы разные знает и т.д. и т.п. Лёд тронулся, так думала Анфиса, когда сломя голову летела к ближайшей церкви, которой оказалась, как назло, церковью «Благостного милосердия и щемящей сострадательности» (Фиса, естественно, тогда не ведала, что творит). Дождавшись конца собрания, Распекаева подошла к лавке сопутствующих товаров с красочными брошюрами, разноцветными шнурками, стеклянными шариками и, проникновенно глядя на пожилую бесцветную женщину с конским седым хвостом на макушке, поделилась своей проблемой. Та, подумав с минуту, посоветовала обратиться ей к Наталье Егоровне Уткиной, которая в тот момент пыталась заполучить ярко-зелёный свитер, вырывая его из рук маленькой сухонькой старушенции, хотя та, несмотря на свой небольшой рост и худобу, вцепилась в него мёртвой хваткой и дарить никому не собиралась.

– Что это они делают? – поинтересовалась Анфиса.

– Гуманитарную помощь делят, – спокойно ответила женщина с конским хвостом на макушке и кивком указала на огромную гору тряпья, что была навалена поодаль, у окна.

Делёжка свитера закончилась плачевно для обеих «милосердиянок» – тот рукав, за который тянула Наталья Егоровна, затрещал по шву, и большая часть вожделенной вещи осталась в руках немощной с виду старушки. Уткина злобно посмотрела на соперницу и оставила её в недоумении изучать изуродованный свитер – сама же подскочила к лавке сопутствующих товаров и принялась что-то возбуждённо, в экстазе даже, нашёптывать бесцветной женщине с седым конским хвостом на макушке. Высказав наболевшее, Уткина удостоила наконец Анфису взглядом – более того, когда услышала, сколько ей будут платить за сидение у постели больной, закивала головой в знак согласия, сразу сказала, что одинока и родственников у неё никаких нет – мол, могу вообще не отходить от вашей тётушки ни днем, ни ночью, поселиться-де у неё, у вашей благодетельницы могу. Проговорив это, Наталья Егоровна затеребила поясок длинного и широкого коричневого платья с протёртыми, просвечивающимися локтями, явно не с её плеча, и впала в странное сомнамбулическое состояние.

Тем же вечером Уткина ввалилась в роскошную тёткину квартиру, держа в руках скромный узелок, видимо, с самыми необходимыми вещами, и с порога заявила, что никуда отсюда теперь не уйдёт, потому что идти ей некуда, поскольку свою квартиру она уже умудрилась сдать.

В то хмурое, серое, слизистое, словно шляпка гриба после проливного ночного дождя, мартовское утро, когда перед нашей героиней предстала круглолицая белёсая девица со свекольными щеками, Наталья Егоровна Уткина ещё не знала о том, что в скором времени станет сиделкой у капризной, эгоистичной дамы с переломанной шейкой бедра, что они будут с ней ругаться с утра до ночи и находить в этой ругани особую прелесть, из-за которой до самого конца не смогут расстаться.

Фисочке в тот момент остро, как никогда, нужен был человек, который мог бы заменить её за прилавком, пока она не найдёт для тётки подходящую сиделку.

– Что ты умеешь делать? – повторила Анфиса свой вопрос, хотя теперь её это мало интересовало – она уже приняла решение взять девицу в помощницы.

– На тракторе умею ездить! – с нескрываемой гордостью, даже хвастливо воскликнула Люся.

– Ну на тракторе-то по городу вряд ли поездишь, – задумчиво проговорила торговка нижним бельём – так, словно сама с собой разговаривала. – Раз трактором управлять умеешь, значит, и машину водишь? Ну, легковую машину? – в Анфисиной голове уже зрели поистине наполеоновские планы: «Можно будет купить какой-нибудь подержанный автомобиль, взять в аренду целый магазинчик и возить бельё не на себе, а на машине... Эту девку за прилавок поставить, а самой по снабженческой части...».

– И на «Волге» могу, – заносчиво сказала Люся и от волнения сглотнула слюну так, что видно стало, как кадык её заходил ходуном. Засим Подлипкина подробно, можно сказать, в красках поведала знакомую уже читателю историю о Денисе Петровиче, о том, как рассекала на тракторе по родным лугам и полям, как потом стала личным водителем товарища Затикова и о печальном конце – об обманщике и кобелине Гоше Монькине, которому как-то незаметно для себя отдала девственность за флакон духов с запахом дихлофоса под названием «Made in France» и по вине коего, собственно, попала в Москву.

– Так ты беременна? – в голосе Анфисы прозвучало удивление и разочарование – ведь Люся в положении ей была совсем ни к чему.

– Да нет уже – ребёночек выкинулся прошлой ночью сам собой, ни с того ни с сего, как и появился, – утешила Анфису Подлипкина и блаженно заулыбалась.

С того самого дня (вот уж четыре года) Анфиса ни разу не расставалась с Люсей более, чем на день. Поначалу героиня наша предоставила ей маленькую комнату, предупредив, что будет удерживать деньги за съём из зарплаты, потом оказалось, что компаньонке для полного счастья надо очень мало – чтоб было где спать, питалась она чем угодно – ела много и что попало, могла, к примеру, за один присест уписать огромную кастрюлю макарон без масла и каких бы то ни было соусов и приправ. В конце концов, Людмила Подлипкина вообще оказалась для нашей героини подарком судьбы – деньги ей были особо не нужны, а всё без чего она не могла обходиться, у неё было. Рядом находился человек, намного умнее и смекалистее её, который руководил ею, направляя на путь истинный; крыша над головой, полная кастрюля любимых макарон или сковорода жареной картошки на ужин. В одежде Подлипкина была столь же неприхотлива, как и в еде. Единственное, без чего не могла жить Люся, так это без телевизора, в котором её интересовали одни бразильские или мексиканские сериалы. После приключившейся истории с Гошей Монькиным, в которого она влюбилась и который так жестоко обманул её, Люся стала умнее. С мужиками не связывалась, шарахалась даже от них, приговаривая: «От этих гадов одна только беда!» Никому не верила, кроме своей хозяйки, которой была, как и предполагала Распекаева, по-собачьи предана и относилась к ней с подобострастием, раболепием, а иной раз и страх перед Анфисой испытывала, если что не так сделала. «Анфисой» называть её Люся позволяла только в особых случаях – когда Распекаева бывала весела или какую промашку допускала, а так Подлипкина называла ее «хозяйкой» или «Анфис Григорьной». Сразу замечу, что страсть к мыльным операм только укрепляла Подлипкину в убеждении, что верить никому нельзя. Вперившись глазами в экран, она, обливаясь слезами, бормотала:

– Все мужики коварные, все обманщики, никому верить нельзя!

Люся терпеливо ждала хорошего конца, какой обычно бывает в подобных фильмах, сопереживая героям сериала годами, не пропуская ни одной серии, а по окончании действа со счастливой улыбкой на устах и с ликованием в сердце, что все злодеи получили своё, а положительные персонажи вышли в «дамки», изрекала с тяжёлым вздохом:

– Так только в кино бывает!

О, куда нас, однако, занесло! От Юрия Эразмова в деревню Бобрыкино, к предпринимателю Затикову, в его бар «Дымина», на сеновал в дырявом, как дуршлаг сарае! Не преминули мы заглянуть и в привокзальный газетный киоск, где увидели добрейшей души женщину – Клавдию Павловну с её бесконечным полосатым шарфом, хотя, может, вовсе и не шарф она вязала, а что-нибудь другое... Также уважаемый читатель узнал о сердцееде и обманщике Гоше Монькине и о том, что не перевелись на Руси наивные девушки – дожив до двадцати пяти лет, они и не знают, откуда дети берутся. И заметьте, никакой корысти в таких девицах не наблюдается – ведь подумать только! За флакон с сомнительными духами подарить первому заезжему молодцу свою честь! Своё достоинство!

Автор приносит глубочайшие извинения читателю за столь зигзагообразное повествование, но поделать ничего не может, и в дальнейшем будет придерживаться подобного стиля изложения, потому что по-другому плести данный роман невозможно – такая уж ломаная линия жизни у наших героев – вихляет из стороны в сторону, петляет, того и гляди потеряешь её из виду или, не дай Бог, оборвётся она где-нибудь на самом интересном месте... Вот и приходится, чтобы не упустить из виду эту самую линию, гнаться за героями – к благополучному или печальному финалу истории (как знать, каким оно будет – окончание романа?), останавливаться, выжидать, подглядывать за ними, подобно шпиону, в замочную скважину, назад возвращаться, потому что то одно неясно, то другое непонятно...

Но вернёмся, наконец, к Анфисе, которая всё лежит на широкой постели в одиночестве, пытаясь выудить из бочки памяти, кишмя кишащей разными воспоминаниями, определённое, связанное с Юриком Эразмовым. Вот-вот! Подцепила. Тянет, тянет... Вытащила.

Это случилось спустя два месяца после знакомства с Люсей Подлипкиной. Приближались майские праздники, но Анфиса не собиралась их отмечать никоим образом – она была настроена работать, работать и ещё раз работать. Дело в том, что у неё теперь появилась цель, к которой она шла целеустремлённо, никуда не сворачивая. Цель состояла в открытии собственного бутика женского нижнего белья, название которого она уже давно придумала. Да, собственно, и думать-то особо долго ей не пришлось, потому что бутик мог называться не иначе как «Анфиса». Ну не могла же Распекаева назвать свой магазинчик «Люся»! Смешно просто!

Героиня наша всё уже рассчитала, наметила и решила взять в аренду помещение, где буквально месяц назад её бывшая хозяйка ещё торговала модной верхней женской одеждой, скупленной на вес, оптом, на самом дешёвом рынке Москвы, выдавая её за последний крик сезона Италии, Англии и самого города Парижу. Что-то у неё снова не заладилось – может, опять не повезло с молоденькой продавщицей, которую она наняла, как только обосновалась после пожара на новом месте, может, снова настигло её банкротство и во второй раз хозяйка магазина не смогла этого пережить, а может, часто болеющей гриппом женщине надоело торговать шубами и дублёнками. Как знать? Да нам это и не нужно знать. Важно лишь то, что наша героиня приметила это светлое квадратное помещение за стеклом и буквально заболела навязчивой идеей снять его в аренду. Она даже ходила к директору рынка – Акопу Акоповичу Колпакову, разузнать поподробнее о цене. Цена показалась ей запредельной, космической, просто-напросто фантастической, отчего рвения у неё поубавилось, однако идеи своей она не оставила и всё думала над тем, как бы ей заполучить вожделенное помещение по минимальной стоимости.

И вдруг прямо накануне майских праздников к лотку с нижним женским бельём подходит охранник с редким именем Касьян – светловолосый здоровенный детина лет двадцати пяти с перебитым носом и рассечённой бровью и говорит:

– Кто из вас того... Ну... Этого... – изрёк и замолчал. Судя по всему, при виде такого богатого и разнообразного выбора на одном прилавке интимнейших предметов женского туалета у Касьяна вылетело из головы, зачем он вообще сюда явился.

– Не поняла, какого «того-этого»? – бойко спросила Анфиса.

– Ну-у-у, – протянул он, – Распекаева тут кто будет?

– Я Распекаева! А в чём дело?

– Ты это, ну... Тебя Акоп Акопыч к себе требует, говорит, сходи, Касьян, за Распекаевой, что в аппендикоксе нижним бельём торгует.

– Хорошо, Касьян, сейчас приду.

– Не-е, я должен тебя препроводить, – отрезал он, и взгляд его устремился на белый бюстгальтер десятого размера с широченными бретелями. – Неужто и такие бывают? – спросил Касьян ошалело.

– Бывают и не такие. Пошли, хватит на лифчики пялится, – Анфиса не церемонилась со служащими рынка низшего эшелона, к которым относила охранников и уборщиц, однако и на рожон не лезла.

Увидев Распекаеву на пороге своего кабинета, директор рынка порывисто вскочил из-за стола (настолько порывисто, что опрокинул на пол своё директорское кресло) и бросился к ней с распростёртыми объятиями:

– Касьян, иди, иди, охраняй, работай, давай, давай, – суетливо затараторил он, буквально выталкивая охранника своим внушительным брюшком, которое напомнило Анфисе бугристый нарост, наподобие гигантской чаги, или нет – скорее капа дерева грецкого ореха, который она когда-то видела на картинке в энциклопедии и который может достигать двух метров в диаметре. Когда же Акоп Акопович протянул ей руку, то и на тыльной её стороне она увидела жировые наплывы... И на холке огромный нарост... Надо же, как он раздобрел, а я и не заметила, думала Распекаева, широко улыбаясь начальнику, обнажая свои белые от природы, будто вставные фарфоровые, зубы. И теперь, спустя год после рокового пожара, что занялся с бутика модной верхней женской одежды, больше сходного с курятником, уж никак нельзя было назвать товарища Колпакова лысеющим: все его тоненькие волосы, похожие на пух, отчего голова его напоминала отцветший одуванчик, на который подул сильный ветер, снеся добрую половину пушинок, окончательно вылезли – осталась лишь уморительная бороздка на затылке, которой директор страшно гордился. Отчего за год с Акопом Акоповичем произошли такие метаморфозы? Скорее всего, он облысел и прибавил в весе на нервной почве. Весь год его голову занимала лишь одна мысль – она была главной, центральной, стержневой – как бы за ним ни пришли из-за случившегося пожара, да не упекли в каталажку, как бы удержаться на своём посту и сохранить всё, как есть. И весь год бедный Акоп Акопович мучился, лысел и молотил всё, что мог переварить его многострадальный желудок. Так длилось до тех пор, пока неделю назад он не увидел Анфису Распекаеву в своём кабинете, которая зашла справиться о цене светлого квадратного помещения, где совсем недавно продавались шубы и дублёнки. Увидел – и будто током его ударило, будто электрический заряд пропустили через него... Одним словом, Акоп Акопыч влюбился, а как подступиться к объекту своей любви, не знал. Думал он, думал, ломал голову, ломал и вдруг, очнувшись, заметил, что страшная мысль о застенке и средневековых пытках оставила его, и во второй раз произошло это благодаря Анфисе. Тогда Колпаков поставил перед собой цель. «Эта девушка должна стать моей», – сказал он себе и решил перейти к активным действиям, первым пунктом которых явилась вечеринка в ночном клубе «Искры и молнии» в честь праздника весны, любви и труда – Первого мая. Ради приличия и того, чтобы всё выглядело не слишком явно, Акоп Акопович пригласил на вечеринку своего заместителя, бухгалтера, продавщицу из отдела «Всё по десять рублей», дородную женщину лет сорока восьми с кривыми, перехлёстнутыми друг на друга передними зубами, вечно пурпурной физиономией и перегарным запахом изо рта, мясника с продовольственного рынка – настоящего фаната своего дела (вы бы только видели, с каким упоением он рубит мясо на колоде!), охранника Касьяна тоже позвал: «Пускай охраняет», – решил Колпаков. И все эти вышеперечисленные особы были приглашены на банкет в клуб «Искры и молнии» только ради того, чтобы Анфиса не заметил никакого подвоха, и их история любви началась бы самым естественным образом (по крайней мере, Анфисе бы так казалось).

– Не смейте, не смейте отказывать! – и Акоп Акопович замахал коротенькими толстыми ручками, будто говоря, что никаких отказов и отговорок он не потерпит. – Я ваш директор! Я вас пригласил в «Молнии и искры» или как там его... И вы не отвертитесь! Все идут! Все, кого я позвал! И вы пойдёте! – речь его с каждым словом становилась всё больше похожей на лай взбесившейся собаки, он явно нервничал, боялся, что девушка его мечты сейчас ответит ему отказом и тогда наверняка в голову снова внедрится эта жуткая, болезненная мысль о застенке и средневековых пытках, от которой у него мурашки бегают по всему телу, а на лбу периодически, в самые неподходящие моменты выступает холодный пот.

Однако героиня наша и не думала отказывать милому Акопу Акоповичу – напротив, его приглашение она восприняла, как очередной подарок судьбы, который даёт возможность поговорить о снижении цены на аренду пустующего светлого помещения, где ещё совсем недавно торговали мехами и дублёнками. Она была уверена, что в неофициальной обстановке беседа будет вестись куда раскованнее и непринуждённее, нежели в кабинете с грозным директорским креслом (хоть и опрокинутым).

– Да с чего вы взяли, что я откажусь?! Я с удовольствием составлю вам компанию, это большая честь для меня, – Анфиса минут пять рассыпалась в благодарностях. Голос её гипнотизировал Колпакова, сначала он показался ему журчащим весенним ручейком, а потом Акопу вдруг почудилось, что ангел сошёл с небес и, стоя перед ним, обещает, что никто и никогда не посадит его, Колпакова, в тюрьму и уж тем более не подвергнет средневековым пыткам.

– Я так счастлив, так счастлив! – вне себя от радости заголосил Акоп Акопович. – Мы собираемся завтра в девять вечера у центрального входа на вещевой рынок.

– Вот и чудненько, вот и замечательно, – промурлыкала Анфиса и одарила директора неземной улыбкой. – До завтра, – сказала она и собралась было выйти из кабинета, но Акоп Акопович засуетился, кинулся ей навстречу, потом вдруг встал посреди комнаты, как столб, и членораздельно проговорил:

– В двадцать один час ноль минут, – бедняга очень боялся, что Распекаева не придёт и на всякий случай уточнил время.

На следующий день наша героиня, разодетая, как куколка (если бы Варвара Михайловна увидела её в тот момент, сказала бы непременно, что племянница выглядит ну точь-в-точь, как испанская королева) без пятнадцати девять уже была на месте – она боялась опоздать, потому что от этого вечера зависела вся её дальнейшая коммерческая деятельность. Распекаева не сомневалась в успехе – ей ничего не стоило в неофициальной обстановке убедить директора рынка сдать ей в аренду вожделенное помещение, скинув от начальной цены процентов тридцать.

Естественно, Анфиса была не так глупа, чтобы совсем не понимать, почему её пригласили в клуб «Искры и молнии». Всё она прекрасно знала и была готова к обороне и одновременно к дипломатической беседе с противником в лице влюблённого Акопа Акоповича. Её стратегия заключалась в правильности и своевременности действий. Первым делом нужно было очаровать Колпакова до такой степени, чтобы он потерял голову с истерзанным мозгом, который превратился в подобие плотной спрессованной массы из опилок по вине навязчивой и выматывающей мысли о пытках и застенках. После сей нехитрой операции надо действовать твёрдо и напористо, так сказать, атаковать противника, пустив в ход весь свой обвораживающий арсенал – от ораторских способностей, которые героиня наша тесно связывала с тембром голоса, интонацией, даже ритмикой произносимых слов, до мельчайших движений, как то: незаметное, будто случайное прикосновение своей изящной ножкой к слоноподобной ножище Акопа Акоповича, или глубокий вдох, от которого высокая Анфисина грудь соблазнительно приподнялась бы, подобно дрожжевому тесту...

Но не буду мучить многоуважаемого читателя разработанной накануне тактикой и стратегией нашей находчивой героини, а сразу перенесу его в мерцающий разноцветными огнями ночной клуб «Искры и молнии», где в первую майскую ночь наблюдалось большое скопление народу. Однако этот факт ничуть не помешал Анфисе очаровать Акопа Акоповича. Она уже успела околдовать его своим мелодичным голосом, умудрилась скользнуть по его здоровенной ножище своей десятисантиметровой шпилькой настоящих австрийских туфель (а не купленных на самом дешёвом рынке Москвы), оставалось лишь глубоко вздохнуть... и Колпаков, несомненно, потеряет рассудок.

– Ах, – томно вздохнула Анфиса. Взгляд Колпакова, уже разгорячённого и изрядно нахлебавшегося заморских спиртных напитков, сфокусировался на соблазнительной пышной груди сотрудницы.

– Что вы со мной делаете, Фиса! Вы сводите, сводите меня с ума! – возбуждённо воскликнул он и хотел было дотронуться до круглого Анфисиного плечика, но сил у него, отяжелевшего от обильной еды и питья, хватило лишь на то, чтобы громко, по-исполински, заглушив на несколько секунд зажигательную латиноамериканскую музыку, рыгнуть. Продавщица из отдела «Всё по десять рублей», одетая по случаю праздника в своё лучшее синтетическое платье нагло оранжевого цвета с явным излишком люрекса, из-за чего напоминала воспламенённое, набитое тряпьём и соломой чучело, олицетворяющее зиму и сжигаемое на Масленицу, заржала как лошадь и тоже довольно громко и неприлично икнула ему в ответ.

– Перестрелка началась, – заметил бухгалтер – худосочный мужичок, как пить дать язвенник. Он усмехнулся и, прикрыв локтём тарелку с отбивной котлетой на рёбрышке, вернулся к своему занятию: одной рукой он сгребал всё, до чего мог дотянуться – бутерброды с сыром, икрой, ветчиной, бананы, апельсины, ухитрился даже кисть винограда смахнуть в бумажный пакет, что стоял у него на коленях, другой пытался закрыться от окружающего мира, надеясь, что никто не видит, как он таскает со стола.

– Акоп Акопыч, а бухгалтер бутерброды тырит, – шепнул Касьян директору на ухо, считая своим святым долгом (его ведь и позвали сюда в качестве охранника) незамедлительно поставить в известность товарища Колпакова, что в компании завёлся вор.

– Отстань, болван! – шикнул на него Акоп Акопович, разозлившись, что ему не дают как следует пообщаться с дамой сердца, – Анфис-сочка! Конфет-тка вы моя! Яг-годка! Помид-доринка! – мучительная икота как зараза перешла с продавщицы в огненном платье на директора рынка; он злился – злился на бухгалтера-клептомана, на остолопа Касьяна, на отрывистые непроизвольные звуки, исходящие из собственной глотки. – Всё против того, чтобы я признался вам в любви! – успел выпалить он и снова икнул.

– Да что вы, дорогой Акоп Акопович! Миленький, это не так! Вот, выпейте, промочите горло, – и «помидоринка» подсунула директору стакан сорокапятиградусной водки. Тот выпил залпом, не отрываясь и, закусив солёным огурцом, огляделся по сторонам пьяным взором и ошеломлённо проговорил:

– Помогло! Спас-сительница ты моя! Проси, что х-хочешь! – теперь директор не икал, не рыгал – язык его заплетался, натыкаясь на зубы, расположенные в шахматном порядке, высовывался, будто ему места во рту не хватало, сворачивался в трубочку, пытался даже дотянуться до кончика носа.

– Сдайте мне за полцены в аренду помещение, где торговали дублёнками! – «спасительница» решила скостить вместо тридцати процентов пятьдесят. «Чего уж там мелочиться-то! » – подумала она.

– Неслыханно! Вот хамство! – взъелся бухгалтер.

– Молчать! Мазурик! – гневно, тяжело дыша, проговорил Акоп Акопович. – Обязуюсь... За пятьдесят процентов от стоимости сдаю! – директор собрал все свои силы, чтобы сказать это, и довольно развязно провёл ладонью по гладкой декольтированной почти до талии Анфисиной спине. – А вы – свидетели! – Колпаков ударил кулаком по столу и, уронив голову в вазочку с фруктами, моментально громоподобно захрапел.

– Наглость какая! Это ж какие потери! – не мог уняться бухгалтер, однако на сей раз он выразил своё негодование шёпотом, чуть слышно, почти одними губами.

– Танцевать хочу! Касьян, пригласи меня танцевать! – настаивала продавщица из отдела «Всё по десять рублей», и хотя речь её была ещё достаточно разборчивой, вид, а скорее выражение лица, не предвещали ничего хорошего – на нём застыло тупое удивление одновременно с ярко выраженной угрозой – мол, если сейчас меня не пригласят танцевать, разнесу весь этот паршивый клуб на кирпичики – так, что и в самом деле и молния вам засверкает, и искры посыплются. – Кась-я-ан! Пошли дрыгаться! Пошли!

– Нужно мне очень с тобой дрыгаться! Кривозубая! – отозвался охранник.

– Что?! Я спрашиваю, что ты сказал?

– Кривозубая! – Касьян никогда не отступался от своих слов. И что тут началось! Отвергнутая и оскорблённая женщина вдруг вскочила со стула и влепила обидчику такую сильную пощёчину, что, кажется, серьёзно повредила Касьяну челюсть. Затем схватила свой стул, подбросила его в воздух и пошла крушить всё вокруг. Остановить её не представляло ни малейшей возможности. Анфиса, не будь дурой, незаметно встала и улизнула в раздевалку, не дожидаясь разбирательства с охраной клуба «Искры и молнии», который в тот день, несомненно, оправдал своё название.

И тут в раздевалке, если можно так выразиться, на сцену нашего романа, наконец-то вышел Юрий Эразмов. Точнее не вышел, а влетел на нее, словно ураган – высокий, атлетически сложённый, с тёмной вихрастой головой, смуглый, с выразительными, почти чёрными глазами, какие обычно называют вишнями. Всё его существо говорило: «Я не могу ждать! Мне нужно всё и сразу! Немедленно! Сию же секунду! Жизнь и так короткая!»

– Девушка, а я за вами выбежал! Успел! Успел! Думаю, если ща застану её в раздевалке, моя будет, а не застану – стало быть, не судьба!

– Что это ещё за разговоры такие?! Что это за «моя»? Я вам что, мобильный телефон или шариковая ручка?

– Позвольте, позвольте! – и он, буквально вырвав из рук гардеробщика Анфисино пальто, с готовностью растопырил перед ней его рукава. – Да не обижайтесь вы! Я ведь не маньяк! Пойдёмте гулять! А? Пешком, к Москве-реке! Ночь-то какая! Ночь-то – волшебная!

– Да отстаньте вы от меня! Я по ночам не гуляю! Я сплю по ночам!

– Кто сказал, что сейчас ночь? Уже три часа утра! Утро на дворе! Кто ж по утрам спит? Пошли гулять, а? – и он схватил её за руку.

– Да отвяжись ты! – воскликнула Анфиса и, вырвавшись, кинулась на улицу ловить такси.

– Подожди! Постой! – он снова схватил её за руку.

– Не прикасайся ко мне! – процедила она сквозь зубы.

– Как тебя зовут? Скажи! Королева! Ну, чего тебе, жалко имя, что ли, своё назвать? – Анфиса молчала, стиснув губы, такси, как назло, не было, а к частнику садиться она побаивалась – мало ли что. Вообще наша героиня – человек осторожный, всегда обходит острые углы. – Спорим! Королева, спорим? Вот если ты со мной гулять пойти не согласишься, я сию секунду кидаюсь под машину. Говори, идёшь или нет?

– Нет! – рявкнула Анфиса, и Юрик Эразмов с невероятной готовностью встал посреди проезжей части – такое впечатление, будто он только того и ждал, что она ему откажет.

– Сумасшедший! Уйди с дороги!

– Пока не скажешь «да», так и буду стоять! – легкомысленно заявил он, и Распекаева, увидев приближающуюся фуру, крикнула что было сил:

– Да! Да! Пойду! – Нет, ну а что ей ещё оставалось делать? Спокойно смотреть, как человека давит длиннющая груженая фура? К тому же... К тому же, если честно, то героиню нашу чем-то привлёк этот бесшабашный, взрывной, отчаянный потомок Адама. Чем? Она так и не поняла этого до конца.

Тут надо сделать небольшое отступление, касающееся Анфисиных отношений с противоположным полом. Естественно, что внезапно появившийся в раздевалке клуба «Искры и молнии» Юрик Эразмов был не первым мужчиной в жизни нашей героини, но до знакомства с ним она ни с кем долго не встречалась, да и не влюблялась никогда. Её связи с мужчинами всегда носили больше рациональный характер и, если можно так выразиться, имели второе, потаённое дно – Анфиса бывала близка только с теми из них, кто мог бы ей в чём-то пригодиться, помочь, посодействовать, замолвить словечко.

Когда же необходимость в партнёре отпадала, из жизни Распекаевой исчезал и он сам – так, будто и не было его. Никогда Анфиса не страдала, не тосковала, не скучала по покинутому кавалеру. Да и некогда ей было – она пробиралась сквозь тернии бизнеса к его звёздам, торгуя по будням и скупая товар оптом по выходным на самом дешёвом рынке Москвы. Лишь после знакомства с Люсей Подлипкиной у нашей героини появилось больше времени и стало намного легче с закупкой товара.

Дело в том, что через неделю после буйного празднования Первомая в клубе «Искры и молнии» Анфиса заняла просторное помещение, где некогда продавались меха и дублёнки, а спустя ещё неделю приобрела старенький, но в хорошем состоянии «жигулёнок» шестой модели. И дело сразу пошло в гору: со среды по понедельник Люся стояла за прилавком, два первых дня недели были всецело посвящены закупке нижнего женского белья по смехотворным ценам. Теперь на рынок Анфису возил собственный водитель в лице благодарной и преданной Подлипкиной. Теперь героиня наша изыскивала дешёвые склады, где можно было бы ещё прикупить красивое недорогое бельё, придавала трусам и лифчикам товарный вид, упаковывая их в отдельные прозрачные пакетики, приклеивая к ним лейблы известных фирм – даже таких, которые никогда и не изготавливали нижнее женское бельё, а производили, например, одни только духи или с 1953 года шили исключительно джинсы. Однако над подобными мелочами никто из покупательниц не задумывался – узрев на бюстгальтере знаменитую торговую марку швейцарских часов, они, не колеблясь, выкладывали за него половинную стоимость самых качественных часов в мире – в действительности же они приобретали турецкий или китайский лифчик, сшитый в каком-нибудь грязном, антисанитарном подвале, кишмя кишащем крысами.

Но стоп, стоп, стоп! Эдак автора может занести в подполье, в Турцию, в Стамбул, отбросить в Константинополь, и окунётся он в жизнь Византийской империи, чего доброго пустится в описание длительной осады Царьграда турецкими войсками 1453 года. А это ой как далеко от Анфисы Распекаевой, её компаньонки Люси и Юрика Эразмова! Что там далеко! Честно говоря, вообще никакого к ним отношения не имеет, как впрочем, и к ныне почившей Варваре Михайловне Яблочкиной, которая оказала огромное влияние на племянницу, особенно по части отношения её к противоположному полу.

Действительно, оставим на время историю знакомства нашей героини с Юрием Эразмовым. Пора бы поговорить об Анфисиной тётушке и ответить на недоуменные вопросы некоторых читателей, которые, дойдя до сего места, никак не могут понять, откуда это у старухи Яблочкиной мог взяться такой огромный капитал? Уж не была ли она часом крёстной матерью какой-нибудь мафиозной группы, тайно и преступно действующей в своих интересах?

Нет! Ни в коем случае! Автор может поручиться за Варвару Михайловну, что никогда в жизни она не имела ничего общего с мафией. Откуда ж тогда у неё трёхкомнатная роскошная квартира с двумя туалетами в доме на набережной? Откуда шикарный двухэтажный особняк под Москвой с таким огромным садом, в каком и заблудиться немудрено? Откуда счёт в швейцарском банке с невероятным количеством нулей и три килограмма золота, включая бриллианты?

Как бы это парадоксально ни звучало, хоть покойная и не работала в своей жизни ни одного дня, наследство, которое она завещала племяннице, было нажито честным трудом. Хотя... Лучше сказать не трудом, а путём, потому что ту деятельность, или нет, то времяпрепровождение, которое Варварой Михайловной было выбрано самостоятельно, как только ей стукнуло восемнадцать лет, назвать сложно.

Приехав пятьдесят лет назад в Москву из города N, восемнадцатилетняя Варенька поселилась поначалу в съёмной квартирке своей старшей сестры, которая к тому времени уже окончила институт и работала в Московском зоопарке в качестве герпетолога. Стоило девушке оказаться в столице, как она сразу поняла, что внутри у неё есть нечто такое, чего нет ни в сестре, ни в тех девушках, с которыми она сталкивалась по жизни – что-то совершенно особенное, что притягивает и неудержимо манит к ней мужчин разных социальных и возрастных категорий. И ни в одной ангельской наружности тут было дело. Никто не спорит, Варвара обладала неповторимой внешностью, но ведь это ещё ни о чём не говорит – каждый человек наделён Природой личными, свойственными лишь ему обликом и характером, но Анфисина тётка, сама того не желая и ничего для этого не предпринимая, выделялась на любой вечеринке, в любом обществе, в толпе, в метро, в салоне автобуса. Ни один мужчина не мог пройти мимо, не обратив на неё внимания, и, если уж взгляд его останавливался на юной прелестнице, то забыть её образ бедолага не в силах был до конца своих дней. Несомненно, тут большую роль сыграли внешние данные Варвары Михайловны: изумительная, необычайно белая мраморная кожа, точёная фигура (не убавить не прибавить), рост... она была не слишком высока, чтоб её можно было назвать каланчой или дылдой, но и не слишком мала, чтобы был повод бросить ей вслед что-то вроде «коротышка», «пигалица» или «фитюлька». Золотистые волосы, зелёные глаза, ровный нос, великолепный, нежно очерченный овал лица, длинная лебединая шея... Но что толку в этих описаниях красоты! – подобные женщины встречаются не так уж редко. Тут другое – была в Вареньке какая-то особая сила. Иной раз писатели обозначают её природным магнетизмом, мистической сверхъестественной способностью привлекать к себе людей. Я же скажу проще – Варенька обладала редким для человека даром, который можно сравнить со свойством нашей планеты – она так же притягивала к себе мужчин, как Земля притягивает к себе всё, что можно притянуть. Варенька очень быстро это поняла и сразу решила не размениваться на мелочи, поставив себе невыполнимую для некоторых девушек её возраста задачу – никогда ни в кого не влюбляться и ни к кому не испытывать привязанности.

Варенька была очень умна и осмотрительна – она умудрилась уже через год получить однокомнатную квартиру в Москве благодаря тому, что весь год она просто-напросто сопровождала одного очень влиятельного чиновника на банкетах, в загородных поездках по выходным, провела с ним две недели на море. И не более того! Между ними так и не произошло той близости, о которой мечтал Варенькин покровитель (поджарый и довольно интересный её поклонник, имени которого автор не может раскрыть читателю по ряду причин, одной из которых является та, что человек этот был слишком известен в свое время) – девушка только год была украшением его жизни.

Заполучив квартиру, красавица тут же рассталась с господином... Хотя, пардон, в те годы господ в нашей стране не было – были одни только товарищи! Назовём его условно товарищ А. Бросив товарища А, Варенька буквально через неделю схлестнулась с товарищем Б, который занимал и пост повыше товарища А, и возможностей имел куда больше, чем его предшественник. Б страдал. Ему было мало платонических, чисто духовных отношений с юной девой – он молил о любви плотской, горячо шепча ей на ушко о своих желаниях и мечтах, и до того дошептался, что Анфисина тётка вообще пожалела, что связалась с ним, но пораскинув мозгами, заявила влюблённому в неё до одури обожателю, что она девственница, тонко при этом намекнув – мол, невинность свою просто так никому не отдам, и точка. Б в лоб, напрямую, спросил, что она хочет в обмен за свою непорочность (Б вообще отличался прямолинейностью, вечно он резал правду-матку, за что, собственно, и пострадал в дальнейшем – был уволен с занимаемой должности, смещён самым гнусным и отвратительным способом – его заместитель подстроил все так, что Б был уличён на месте преступления при получении взятки в собственном кабинете). Варенька, не долго думая, выпалила, что её сбережённая девственность вполне может стоить роскошной трёхкомнатной квартиры в доме на набережной. Через полгода юная дева получила желаемое, перестала быть девой и вскоре рассталась с товарищем Б в надежде подцепить на крючок рыбу покрупнее. И, надо заметить, ей это удалось. Вообще до сорока лет она только и делала, что занималась этаким несколько необычным видом спорта – ловлей крупной рыбы. За эти годы она сумела обольстить до безумия гражданина В, очаровать министра путей сообщения – товарища Г, влюбить в себя до самозабвения посла одной дружеской страны – господина Д... И алфавита не хватит, чтобы перечислить всех воздыхателей Яблочкиной, впрочем, речь в нашем романе идёт не о Варваре Михайловне и не о её многочисленных и влиятельных поклонниках, больше читателя интересует вопрос о завещании с условием, которое Анфиса должна была выполнить во что бы то ни стало, дабы заполучить немалое наследство, которое Варвара и сколотила благодаря своей магической силе притяжения, уму и красоте.

Тут читатели, а скорее всего читательницы, могут, конечно, усомниться и воскликнуть с подозрением и недоумением в голосе:

– Да кто ж поверит, что посредством мужской части населения можно скопить такой огромный капитал?! И счёт в швейцарском банке с невероятным количеством нулей, и двухэтажный особняк в Подмосковье с садом, в котором, по словам автора, заблудиться можно! И три килограмма золота с бриллиантами! Всё это надумано! Притянуто за уши! Не может такого быть! Это мужики с нас, с бедных женщин, сорвать хоть что-нибудь норовят, а вы нам о каких-то трёхкомнатных квартирах с двумя туалетами талдычите!

Тут не только я соглашусь с многоуважаемыми читательницами, но и Варвара Михайловна, если б была жива, тоже бы подписалась подо всеми этими словами обеими руками. Только нужно учесть, что все вышеописанные поклонники дарили свои чувства и щедрые подарки красавице Яблочкиной в шестидесятые годы прошлого столетия, а тогда, как говаривала Анфисина тётушка, мужчины умели ценить женскую красоту, не были столь корыстными, инфантильными, жадными и эгоистичными, как в веке нынешнем.

– Лучше вообще с мужиками не связывайся! – учила племянницу Варвара Михайловна ещё до своего падения со стремянки. – От них теперь одни проблемы. И помочь не помогут бедной одинокой девушке, а только дрянью какой-нибудь заразят! Ох, Фиска, ты не представляешь, сколько новых венерических болезней появилось со времени моей юности! И откуда они только берутся! Аж подумать страшно! Потом эти нежелательные беременности – тоже ничего хорошего...

– А как же любовь? – спрашивала Анфиса.

– Какая любовь! В своём ли ты уме, душечка?! Запомни: любовь хуже геморроя! Одни нервы, пустые ожидания, унижение и потерянное время! Сама я не любила, но знаю об этом губительном чувстве всё – во-первых, приятельницы делились со мной своим горем, а потом все мои поклонники этой заразой переболели, отчего только материально пострадали. Вот тебе и любовь!

– Но ведь замуж-то выходить надо! – не отступалась наша героиня.

– У тебя квартира есть?

– Есть.

– Деньги есть?

– Ну, да. Хватает.

– Работа твоя нравится? – спросила тётка, и Анфиса задумалась тогда – представила, что бы она делала, не будь у неё лотка с лифчиками и трусами, ужаснулась, потому что без торговли нижним бельём жизнь её стала бы пустой, никчёмной и неинтересной, и ответила:

– Работу я свою люблю.

– Так зачем тебе замуж? Что-то я никак этого не пойму! – недоумённо воскликнула тётка. Судя по всему, поняла она это только тогда, когда сломала шейку бедра и пообщалась с верующей фанатичкой из церкви «Благостного милосердия и щемящей сострадательности» Натальей Егоровной Уткиной, иначе не стала бы приписывать к завещанию нелепое и абсурдное условие на оборотной его стороне. Это же надо потребовать от племянницы найти мужа в захолустном городе N и ухитриться женить его на себе за три месяца! – С мужиками в наше время можно связаться лишь в двух случаях – если у тебя головы на плечах нет или если тебе от данной особи что-то нужно, при этом зная наверняка, что он сможет помочь.

Однажды Распекаева имела глупость привести к Варваре Михайловне Юрика Эразмова. Тётушка встретила его хорошо, коньяка предложила, вдоволь насмеялась с ним и даже, вспомнив старое, принялась кокетничать, но потом, когда племянница посетила её одна, раздражённо крикнула, не дав Анфисе с дороги отдышаться:

– Не нужен тебе этот Юрик! Он пустой человек! Фантик, воздухом надутый! Фантик! – «фантиками» тётка называла тех мужчин, которые ничего не могли дать женщине, а рождены на свет только для того, чтобы трепать нервы прекрасной половине человечества. – И поверь уж ты моему опыту! Твой Эразмов – игрок! Больной человек! Неровен час, он тебя разорит! – Анфиса не говорила ни слова – она знала, что в данный момент лучше всего помалкивать. – Скажи честно, – вкрадчиво спросила Варвара Михайловна, – он у тебя уже просил денег?

– Пойду чай заварю, – Анфиса попыталась сменить тему и хотела было встать, потому что сей разговор ей был малоприятен – Эразмов уже не раз просил у неё денег, а точнее, он постоянно их у неё требовал, но тут надо отдать должное нашей героине – она за четыре года близких отношений с азартным до болезненности Юриком не дала ему ни копейки. Как бы он ни умолял её, как не заверял, что отыграется и отдаст, как бы не шантажировал сброситься на спор с девятиэтажного дома, какие бы золотые горы он не обещал, Распекаева отвечала всегда одно и то же: «У меня в кошельке сто рублей, все остальные деньги вложены в дело». Героиня наша в этом отношении была всё равно что кремень. К тому же если Юрик выигрывал и у него заводились деньги, он запросто с ними расставался, может оттого, что они так легко к нему приходили. Если Эразмов не играл, то все финансы, которые у него имелись, он, не задумываясь, спускал на даму сердца, преподнося ей довольно необычные сюрпризы.

Как-то гуляя с Анфисой по ночной Москве, он, ещё издалека увидев лошадь, воскликнул:

– Фиска! Королева! Давай я тебе лошадь куплю! Вот ща сторгуюсь с её хозяйкой, и у тебя лошадь будет! А?

– К чему мне кобыла? Где я её держать стану? – Распекаева потому так серьёзно отнеслась к порыву Юрика, что знала – он действительно способен на безрассудные поступки, и купить лошадь для него ничего не стоит – благо деньги у него в ту ночь были.

– Как это, к чему тебе кобыла?! – искренне поразился он. – Вот представь, – с жаром заговорил он, – сломается твоя задрипанная колымага, на чём ты за своими лифчиками поедешь? А тут лошадь. Оседлала и поскакала! И бензина не надо – с лета травки насушишь, и корми её всю зиму! Какая экономия! Ты ведь, Фиска, жлобка! Ужасная скупердяйка, я отродясь таких не видел! Ну, давай я тебе лошадь куплю!

– Не нужна мне никакая лошадь! Где мне её держать?

– Утром она будет на улице пастись, а ночью на рынок, в свой магазин станешь ее загонять. А что, удобно! Ща с девицей о цене сговоримся, и лошадь твоя! – Юрик загорелся своей идеей, находя, что она очень удачная, и он всё здорово придумал – лучше некуда.

– А я говорю, не нужна мне никакая лошадь! – упрямо, сквозь зубы процедила Анфиса. – Она за ночь все лифчики у меня в магазине сожрёт!

– Ничего не сожрёт! Лошадь – не свинья! – настаивал Эразмов и действительно кинулся к девушке, что вела кобылу за поводья, торговаться. – Продай, чего тебе стоит?! Я ведь хорошие деньги предлагаю! – девица сначала уставилась на него удивлённо, потом принялась уверять, что кобыла не её, она является коллективной собственностью, но Юрик уже так разошёлся, что остановиться он никак не мог. – Девушка, девушка, спорим, вот если ты мне ща не продашь эту клячу, я до гола разденусь и буду до утра за тобой без порток ходить! – и, к счастью, пока Эразмов стягивал с себя брюки, девица стремительно взобралась на лошадь и поскакала прочь во весь опор. – Ах ты стерва, загалопировала! – Разочарованно проговорил он.

– Вот и чудненько! – облегчённо сказала Анфиса.

– Что, чудненько, что чудненько?! – выкатив глаза-вишни, орал он, стоя на Тверской улице с упавшими на асфальт брюками. – Что мы без лошади остались, чудненько?! А куда я столько тугриков дену? На что их тратить прикажешь? Накупить на все трусов для твоего магазина?! – возмущению Эразмова не было предела – он в тот момент был совершенно подавлен, не зная, как с умом потратить крупный выигрыш. Кончилось тем, что он пригласил любимую в Сочи на один вечер, чтобы поужинать, глядя на море; по приезде купил ей за баснословную цену борзого щенка в клубе, остальные деньги просадил в рулетку. Щенка, конечно, Распекаева отдала ему обратно, объяснив это тем, что тот изгадил ей всю квартиру, что из-за него пришла в негодность половина товара, который хранился дома, и ни ей, ни Люсе некогда воспитывать Шнырика (Эразмов уже успел дать щенку имя).

Эх! Куда нас снова занесло! Но вернёмся к тому самому событию, от которого мы несколько отвлеклись – а именно к знакомству Анфисы с Юрием четыре года назад в раздевалке ночного клуба «Искры и молнии», где, словно жонглер, продавщица из отдела «Всё по десять рублей» подбрасывала в воздух стулья.

Итак, Анфиса согласилась совершить небольшую прогулку ранним утром с ненормальным, но симпатичным незнакомцем, которого едва не придавила длиннющая груженая фура. Они бродили вдоль Москвы-реки, героиня наша о себе старалась ничего не рассказывать, а всё больше слушала нового знакомого с редкой фамилией Эразмов, который взахлёб излагал ей одну фантастическую историю за другой, ещё более невероятной. «Врёт», – думала она, когда Юрик повествовал ей о том, как будучи в Индии, вступил в схватку с тигром и победил хищника, не применив к нему никакой силы:

– Только сцапал его за передние лапы, как кошку, и смотрю ему в глаза! Минуты три смотрели, не отрываясь – я на него, он на меня. И что ты думаешь? Я его пересмотрел! Не выдержал он моего взгляда и убежал! Только хвостом вильнул и был таков! Ты что, мне не веришь? Ты не веришь, что я ездил в Индию и победил тигра?

– Верю, верю, – ответила Анфиса, потому что чувствовала, не скажи она это сейчас, Эразмов снова чего-нибудь выкинет, как с фурой у ночного клуба.

Вдруг Юрий умолк – не думаю, что у него закончились фантастические истории, скорее всего он очухался – вспомнил, зачем вообще пригласил симпатичную девушку на прогулку по рассветной Москве, и, посмотрев пристально на Анфису, сказал с жаром, схватив её за руку:

– Королева, повелительница! Я как тебя увидел, обо всём на свете забыл, побрёл за тобой, как слепой за собакой-поводырем! Знаешь, собаки такие есть, их в специальной школе обучают слепых сопровождать повсюду – в магазин или на почту или просто так, прогуляться. – Эразмов ещё долго распространялся про собак-поводырей, описывая их нелёгкую жизнь и какие именно породы собак пригодны для такой службы, перекинулся неожиданно на псин, которые на таможне наркотики вынюхивают, и, заключив, что поводырями берут в основном сук, а на таможню отбирают кобелей, снова замолк. Анфиса из всей сумбурной речи своего кавалера уяснила для себя одно – раз она для него равноценна собаке-поводырю, за которой он отправился, бросив все дела, друзей или что там ещё мог оставить Эразмов, и побежал за ней, как слепец, стало быть, она не иначе, как сука в его глазах. «Это прямо ужас какой-то! Теперь от него не отвяжешься!» – подумала она и собралась уж было перейти к решительным мерам – сказать, мне, мол, некогда, дома дети, муж, одним словом, семеро по лавкам и блуждать бесцельно по туманной Москве ей некогда и не кажется уж столь романтичным, потому что она давно вышла из юного возраста. Но всё это произнести ей так и не удалось – Юрик, импульсивно дёрнув её за руку, притянул к себе и горячо выпалил: – Я, как увидел тебя, королева моя, сразу понял: влип ты, друг Эразмов, пришёл тебе конец. Полюбил я тебя, Анфиска! Страсть как полюбил! Будешь моей? – спросил он и уставился на неё своими «вишнями».

– Да вы с ума, что ли, сошли?! – оторопела наша героиня и даже на «вы» перешла.

– Хочешь сказать, что моей не будешь? – и во взгляде Юрия скользнуло некоторое презрение. – Вот так я и думал с самого начала! – Разочарованно воскликнул он на всю набережную. – Гулять со мной пошла, ходила аж полночи, а любви ко мне никакой не чувствуешь! Это как же такое может быть? Я так и знал! С самого начала знал, что двуличный ты человек, Анфиска! Э-эх! – и он то ли вид сделал, что смахивает со щеки скупую мужскую слезу, то ли она, слеза эта скупая, действительно пролилась из правого его глаза.

– Мне домой пора, – решительно заявила Распекаева, пытаясь освободить руку.

– Э-э! Не финти! – взревел, подобно медведю, Эразмов. – Ты мне скажи, будешь со мной встречаться или нет? Я во всём ясность люблю, а то вот ходишь с девушкой, ходишь, время на неё тратишь, а она потом тебе – хлоп – я, мол, ничего и не подозревала, ничего такого-рассякого себе и представить не могла, думала, мы просто гуляли, воздухом дышали, кислородом заряжались. Ну уж нет, я такого не потерплю! – рявкнул он.

– Не буду я с тобой встречаться! Отпусти руку, мне домой надо!

– А спорим, что будешь?! Вот на что хочешь спорим! Давай! Спорим, если я ща с этого моста в реку прыгну и живым останусь, ты будешь моей девушкой?

– Да что за глупости вам в голову постоянно приходят?! То чуть было под машину не попали, теперь в реку прыгать собрались. На улице хоть и май, а погода всё равно, что в марте! – вразумляла его Анфиса. – И вообще, что вы меня всё время шантажируете?! В конце-то концов, хотите – прыгайте! Я вам не мамочка, я вам совершенно посторонний человек! – разозлилась Анфиса, и тут вдруг произошло то, чего она совершенно не ожидала: Эразмов в чём был, в том ка-ак сиганёт в грязную мутную воду с моста – только его и видели.

«Господи, какой дурак! Но и я не лучше! Тоже идиотка! Как неосторожно я повела себя с самого начала! Как это глупо! И что меня дернуло пойти с ним? Пускай бы стоял там, около клуба на шоссе, очень мне нужно было его спасать!» – думала Распекаева, ошеломленно глядя на плещущиеся внизу незначительные волны Москвы-реки, выискивая в них, прищурившись, дурака Эразмова. И что самое удивительное, ей и в голову не пришло позвать кого-нибудь на помощь – она подобно кукушке в часах делала резкие выпады всем своим торсом над гранитным парапетом моста, свисая над замусоренной рекой, пытаясь рассмотреть хоть какую-нибудь часть тела своего навязчивого ухажёра, но он и вправду будто под воду ушёл – нигде его было не видать, и Анфиса, сделав вывод, что Юрий утоп («Может, у него ногу судорогой свело, а может, он и вовсе плавать не умеет», – именно такая мысль пронеслась у неё в голове), собралась уйти от греха подальше как можно быстрее.

И почти миновав мост, Анфиса вдруг застыла на углу как вкопанная – перед ней, словно восставший из мёртвых, возник Эразмов собственной персоной с синими губами и довольной улыбкой до ушей. С Юрика ручьём текла вода, и попахивало от него как-то неприятно...

– А я там, под водой, рыбу с тремя головами видел! – восторженно воскликнул он, и глаза его загорелись. – Веришь?! Я её хотел поймать – хвать за хвост: увернулась, зараза! Скользкая такая! Не веришь?!

– Да оставьте меня в покое! Знать вас не хочу!

– Что это ещё за новости? Я ради неё в ледяную воду сиганул, а она: отставьте меня! Ты мне скажи, я что, зря нырял? Зря, что ли? Уговор дороже денег! Мы поспорили, если я в воду прыгну, значит, быть тебе моей! – и он мокрой рукой, увешанной, словно новогодняя ёлка мишурой, странными какими-то невиданными водорослями цвета детской неожиданности, крепко вцепился в Анфисино плечо.

– Отвяжись! – со злостью рявкнула она.

– Щаз! Так вот и отвязался! Я спрашиваю: я, что ли, зря в эту помойную лужу нырял? Я зря жопу морозил?

– Ты ненормальный! – воскликнула Анфиса, пытаясь высвободить плечо, но Эразмов вцепился намертво и никуда отпускать её, судя по всему, не намеревался – губы его расплылись в неожиданно доброжелательной, блаженной какой-то улыбке, и он трогательно проговорил:

– Ты испугалась, что ли? Испугалась за меня? Да? Что я разобьюсь? Дурочка! Да я это место хорошо знаю! Тут безопасно и не слишком высоко, тут разбиться никак невозможно! Я здесь всегда на спор прыгаю! А теперь давай такси ловить, сейчас к тебе поедем.

– Никуда ты ко мне не поедешь! С какой это стати?! У меня муж дома!

– А что муж – не человек, что ли? Мне обсохнуть надо, чаю горячего попить...

– Вот и обсыхай у себя дома!

– Я тебе не тряпка какая-нибудь! Я – настоящий мужик! Я не могу даму до дома не проводить, потому как считаю это натуральным свинством! – патетически воскликнул он и рванул с моста ловить машину – Анфисе ничего не оставалось делать, как последовать за ним.

– Ну и что же, что мокрый?! Это как это я тебе салон-то изгажу? Я ведь не дерьмом измазан, а просто в речке искупался! Ну и что же, что в одежде! Не твоё дело! – Юрик пререкался с водителем «Вольво», а вокруг него очень быстро образовывалась внушительного размера лужа. – Постой, постой! За сто повезёшь? Смотри, смотри, какая бумажка зелёненькая, красивенькая! Ну за две таких бумажки! А? Давай! Я с дамой! Фиска, Фиска, садись, довезу тебя до дома за двести долларов! Поехали! – Распекаева села впереди, её взбалмошный кавалер уселся на заднее сиденье и всю дорогу издавал подозрительные всасывающие и чмокающие звуки.

Очутившись в гостях у Анфисы и увидев широкую Люсину спину, Эразмов кивнул в её сторону, спросив:

– Это, что ли, муж? – присмотревшись получше и разглядев, что широкая спина принадлежит дородной белёсой девице, усмехнулся хитровато. – А мужа-то никакого и нет! – и радостно цокнул языком.

Приходил в себя, обсыхал и чаёвничал Юрик три дня и три ночи кряду – до тех пор, пока их отношения с Анфисой не определились и не стали романтично-любовными. Только тогда Эразмов, успокоенный тем, что теперь у него есть дама сердца, поехал к себе домой переодеться и привести себя в порядок.

За эти три дня героиня наша поняла, что познакомилась с человеком хоть и взбалмошным, импульсивным, неординарным – одним словом, личностью колоритной, но наивным и в душе ещё совершеннейшим ребёнком, к тому же щедрым. Во всём этом она увидела один жирный плюс, который перечёркивал малюсенький, практически незаметный минус. Из жирного плюса Распекаева решила извлечь выгоду, как учила её мудрая и опытная в общении с противоположным полом тётушка, а минуса не замечать, попросту его игнорировать. Только потом, со временем, Анфиса поняла, что испытывает к баламуту Эразмову те нежные чувства, которые никогда ни к кому в жизни не испытывала и которые можно со всей серьёзностью назвать ну если не любовью, то уж влюблённостью-то точно. И даже все его причуды, враньё о том, как он на спор то врукопашную завалил медведя, то загипнотизировал гадюку, что та уснула, будто ей снотворное ввели, то выпил залпом ведро шампанского и глазом не моргнул – не охмелел даже, его периодические прыжки в воду в одежде, безумные подарки (будь то кобыла с Тверской улицы, которую, к счастью, ему не продали, или щенок, или гипсовый Аполлон во весь рост, коего он приволок неизвестно откуда и, поставив в коридоре, сказал:

«Пусть сия скульптура будет вам вместо вешалки», – и, надолго задержав взгляд на причинном месте покровителя поэзии и изобретателя лиры, добавил: – А что, сюда можно сумки вешать!) со временем перестали раздражать и приводить Анфису в замешательство. Напротив, ей казалось, не будь у Эразмова таких странностей и закидонов, жизнь её так и осталась бы серой и скучной. Основным и главным правилом, можно сказать, девизом в общении с Юриком у Анфисы было – никогда и ни при каких обстоятельствах не давать ему денег. И надо отдать должное нашей героине – ни разу за четыре года плотного общения с неисправимым азартным игроком она не дала ему ни копейки и ни разу из её квартиры ничего не пропало – может, потому что она сразу предупредила его, мол, если у меня хоть какая-то ничтожная вещица из дома исчезнет, если даже самого обыкновенного лифчика не досчитаюсь, между нами будет всё кончено раз и навсегда. А может, Эразмов от природы не имел такой привычки – воровать, а если он чего и прибрал к рукам, так Анфиса этого не заметила.

И автор с полной уверенностью заявляет, что Анфиса Распекаева любила своего непутёвого, азартного до болезненности поклонника, но как бы ни жаль ей было с ним расставаться, она всё же не могла впадать в разные там сопливые сантименты, вроде: «Не в силах я его бросить! Люблю! С милым рай и в шалаше! И гори оно ярким пламенем, это тёткино наследство! Не нужно мне ничего, коли нету рядом милого сердцу Юрика Эразмова!» Нет, героиня наша была совсем другим человеком и, вспомнив перед сном накануне поездки в захолустный город N, а лучше сказать, прокрутив перед мысленным взором весь свой роман с Юриком, она, конечно, расстроилась, что придётся теперь забыть его навсегда, но сия расстроенность чувств длилась не более одной минуты, затем Анфиса прошептала: «Да ну его, этого Эразмова! Нужен он мне сто лет! Мне наследство нешуточное светит, а тут Эразмов какой-то! Пусть как хочет, так и живёт – меня это теперь совершенно не касается! Пришло время с ним проститься! Только вот не пустился бы он вслед за нами... Не разнюхал бы, куда мы с Люськой уехали, а главное зачем! – и вдруг сердце у Анфисы забилось сильно-сильно от внезапно осенившей её мысли. – Хотя как он узнает? Глупость. Ничего он не узнает, – решила она и, перевернувшись на другой бок, подмяв поудобнее подушку под ухо, моментально захрапела, выкинув навсегда из своего сердца Юрика Эразмова, оставив его захлёбываться, махать руками, барахтаться посреди огромного океана бытия, где человека повсюду подстерегает опасность от акулы и пираний, коих развелось во множестве...

А пока наша героиня забылась сном перед долгой дорогой, ваша покорная слуга воспользуется моментом (право же, грех упускать такое обстоятельство!) и расскажет немного о ней.

Пришло, пришло время, когда, наконец, нужно сказать несколько слов о самой героине! А то что ж это такое получается?! О Людмиле Подлипкиной, о Юрии Эразмове, о Варваре Михайловне Яблочкиной читатель знает больше, чем о центральной, самой важной и главной фигуре романа – о ней он имеет лишь туманные, обрывочные сведения. Да что там говорить! Даже об Акопе Акоповиче Колпакове, который блеснул в нашем повествовании подобно одной из тысяч звезд на небосклоне, да и упал камнем вниз, забытый и выброшенный из памяти, автор рассказал куда более подробно. Да взять хотя бы Наталью Егоровну Уткину! – тут хотя бы известны её религиозные настроения! И практически ничего об Анфисе Григорьевне Распекаевой! Читатель толком-то и не представляет, как она выглядит, он только может догадываться, что героиня не слишком уродлива, раз в один вечер в неё влюбились сразу двое – директор рынка и азартный до болезненности игрок.

Итак, Анфиса Распекаева недурна собой, хотя и писаной красавицей её назвать нельзя. Среднего росту; не сказать, чтоб слишком толста, но и худышкой обозначить её весьма затруднительно (особенно учитывая нынешние стандарты) – размера эдак полного 48-го с покушением на 50-й, с длинными каштановыми волосами, черноброва, румяна, белокожа (о таких часто говорят «кровь с молоком»), с приятным грудным, даже каким-то завораживающим голосом. Но просто так ничего не даётся! – Анфиса поддерживала свою молодость и красоту разнообразными масками, рецепты которых вычитывала в маленьких пухлых календарях, что выпускаются под такими названиями, как «Хозяюшка», «Сад и огород» или «Красота и здоровье», кремами, скрабами, различными лосьонами, в основном отечественного производства, потому что была твёрдо убеждена, что вся импортная косметика изготовлена с добавлением совершенно недопустимых для женского организма гормонов. Она свято помнила страшную историю, которую ей как-то рассказала тётушка (а Варвара Михайловна была буквально помешана на своей внешности и перепробовала все возможные косметические средства) об одной своей приятельнице Стелле Клушиной. Так вот эта Стелла в течение пяти лет пользовалась одним очень дорогим заморским кремом, который ей привозили откуда-то из-за границы. Наносила его Клушина утром и перед сном долгие годы, а закончилось всё это очень плачевно – у Стеллы вдруг ни с того ни с сего стала расти борода, и ничем невозможно было остановить этот буйный рост волос совершенно не в том месте, где следовало – дошло до того, что тёткина приятельница начинала свой день с бритья. История эта крепко засела в Анфисиной голове, и она ни разу в жизни не соблазнилась на рекламу чудодейственной заграничной косметики, от которой и морщины-то через пять дней разглаживаются, и лицо-то отбеливается, и прыщи моментально исчезают. К тому же и стоимость отечественных средств по уходу за кожей значительно доступнее – компоненты же натуральные.

Свой голос Распекаева тоже любила (она, замечу, вообще ценила себя чрезвычайно, так как считала, что всё в ней прекрасно от макушки до пятки) и, зная, какое чарующее, почти гипнотическое действие он способен оказывать на людей, лелеяла его, как могла – утро для неё не начиналось без сырого яйца, мороженое она растапливала в ковшике до сметанообразного состояния даже летом, зимой не выходила на улицу без шарфа.

Имела наша героиня и одну довольно странную слабость – книг читать не любила, зато обожала изучать самые разнообразные рекламки, инструкции и памятки, особенно занимали её аннотации к лекарственным препаратам – их наша героиня перечитывала по нескольку раз. Для подобных руководств у неё имелась специальная коробка, которую она собственноручно аккуратно оклеила цветастыми обоями, что остались после ремонта.

Читатель уже, вероятно, понял, что Распекаева – человек прижимистый и беззаветно любящий себя, поэтому вредных привычек, портящих здоровье и высасывающих из кошелька деньги, она не имела – будь то чрезмерное употребление спиртных напитков или никотиновая зависимость. Да что там говорить, Анфиса даже в питие кофе и чая себя ограничивала, особенно по вечерам, дабы не возбуждать перед сном нервную систему. Но ничего она не могла поделать со своим аппетитом, на который ей грех было жаловаться – поесть Анфиса любила и, в отличие от своей компаньонки, которая удовлетворялась кастрюлей пустых макарон или сковородкой жареной картошки, являлась настоящей гурманкой. Непрочь, к примеру, она была отведать тоненьких блинков с чёрной икоркой или с нежно-розовой, цвета бледного коралла, слабосолёной семужкой или, сложив блин треугольником, обмакнуть его, положим, в густую деревенскую сметану или липовый медок, привезённый вчера с пасеки. Не отказалась бы и от запечённого в духовке до золотистой корочки цыплёнка с картофельным пюре и непременно с квашеной провансальской капусткой. Не устояла бы перед густой мясной солянкой с лимончиком и оливами непременно с косточками, дабы, проглотив мякоть плода, выплюнуть засим деревянистое ядро как можно дальше. На десерт бы с удовольствием отправила в рот мисочку клубники со сливками или ещё тёплый, не успевший остыть добрый кусок шарлотки. Да от многого бы не смогла отказаться наша героиня, и если автор примется всё это перечислять, книги не хватит, да и читательского терпения, пожалуй, тоже – откинул бы читатель сию книгу куда подальше да побежал бы на кухню блины печь.

Такой же интерес, как к еде, Анфиса питала и к одежде. Она обожала красивые вещи – шубки, дублёночки, костюмчики, юбочки, джинсики, не говоря о нижнем белье, обуви и ювелирных украшениях. Короче говоря, любила себя наша героиня больше всех на свете и ублажала собственную утробу, равно как и свою наружность.

Что же касается её общения с окружающими, то близко она к себе никого не подпускала, душу ни перед кем не раскрывала – в разговорах ограничивалась общими фразами, больше интересовалась собеседником – тут всё волновало её: и пьющий муж, и неустроенные дети, и начальник-самодур, и расстройства со сном и неполадки со стулом. Стоит, головой кивает понимающе – смотришь, и глаза у неё слезами наполнились из сострадания и сопереживания – ещё мгновение, и тяжёлая капля быстро скатится по её щеке, исчезнув где-то в нашейном платке. И от переполнившей её сердце боли при виде страданий ближнего, обнимет она этого самого ближнего, к груди прижмёт, по спине утешительно похлопает... «Ах, какой человек, эта Анфиса Распекаева! – думают о ней все, с кем она имела хоть раз в жизни даже мимолётный, короткий разговор, – золото, а не человек! Наидобрейшей души девушка!» И самому после общения с ней легко так становится, спокойно, будто камень, что лежал на сердце долгие годы, упал, исчез, растворился в кипятке, словно вовсе и не камень то был, а кусок сахара.

Такова в общих чертах наша героиня – не просто приятная дама, а дама приятная во всех отношениях.

Однако ж мы снова задержались! Вперёд, вперёд! Вместе с приятной во всех отношениях дамой в город N, искать жениха – человека наидостойнейшего: честного, щедрого, простодушного и бескорыстного, богатого настолько, что ему и в голову не может закрасться такая нелепая и скверная мыслишка, как раздел Анфисиного имущества после развода, имущества, доставшегося ей в наследство от тётушки – Варвары Михайловны Яблочкиной.

Часть вторая

Новенькая серебристая «Нексия» проскочила вывеску с названием города N и, значительно сбавив скорость, въехала на странную улицу, по одной стороне которой стояли кособокие, занесённые снегом до окон, тёмно-серые, почти чёрные деревянные домики, а по другой вилась, уходя вдаль, неприглядная кирпичная стена с глубокими выбоинами. Стоило только машине свернуть с трассы и очутиться на территории города, как она запрыгала, заскакала по разухабистой, занесённой февральскими метелями дороге, взвизгнул пару раз, остановился, зарычал и с усилием двинулся дальше. Две бабы, похожие друг на друга как две капли воды (их можно было различить лишь по валенкам – у одной белые, у другой чёрные), неопределённого возраста, в телогрейках и цветастых платках, что гремели вёдрами у колодца, увидев автомобиль, греметь моментально прекратили, затаились, с нескрываемым любопытством наблюдая, как стальной зверь пытается преодолеть их энские непролазные заносы.

– Далеко не уедут, сейчас на углу и застрянут! – сказала одна.

– А можт, до конца стены доберутся, но не дальше. Там такой сугробище! – не объехать!

– Не-е, до сугроба не доберутся – кишка тонка. До угла только!

– Надо в объезд было – по эрской дороге!

– Ну, да это ж совсем с другой стороны! Это ж не из Москвы, а из города R нужно было ехать! – возмущённо прокричала та, что щеголяла в белых валенках.

– О том и говорю! Зимой к нам удобнее ехать из города R, а весной, опосля того как сугроб растает, да вода высохнет – из Москвы, – со знанием дела изрекла та, которая была в чёрных валенках, после чего обе они кинулись к дверце колодца и, распахнув её, чуть было не полетели вниз.

«Нексия» остановилась в двадцати метрах от них, бабы отпрянули от колодца и замерли, разинув рты, наблюдая, как из авто вылезла тучная девица в искусственной шубе приглушённо-лимонного цвета и ядовито-розовой шапке. Девица бежала к ним, лихо перепрыгивая через сугробы, размахивая руками, как ветряная мельница:

– Тётеньки! Тётеньки! Скажите, как нам к гостинице подъехать! – кричала она издалека во всю глотку.

– А до гостиницы тут никак не доедешь, потому что впереди будет огромный сугроб!..

– Ей-ей! – кивая со всей серьёзностью, подтвердила слова товарки тётка в белых валенках, – ну чисто Китайская стена, а не сугроб!

– Эт-то к-как же? К-к? – Девица в розовой шапке от волнения и навалившейся на неё паники не могла и слова вымолвить: правая щека её неожиданно задёргалась, ходуном заходила.

– Да чо это тебя так затрясло? Поворачивай обратно, а как выедешь на шоссе, километр проедешь и прямёхонько вкатишься в город с другой стороны.

– Со стороны города R. Три раза повернёшь налево, два раза направо, церковь минуешь, ещё поворот налево и окажешься аккурат нос к носу с самим отелем «Энские чертоги».

Девица тупо посмотрела на неё и, натянув на уши свою ядовито-розовую, в катышках шапку, сказала скороговоркой:

– Три раза направо, два раза налево. Три раза направо, два раза налево. Ага, ага! Понятно! – и кинулась к машине, повторяя одно и то же, чтобы из головы не вылетело.

– Во чумичка!

– Всё перепутала! – хихикнули бабы и снова, как по команде, не желая уступать друг другу, кинулись к раскрытой дверце колодца, гремя вёдрами на всю улицу.

Анфиса с компаньонкой ещё долго катались вокруг города, поворачивая то налево, то направо. На улице уже наступили густые сумерки, а они всё плутали, натыкаясь то на гигантские сугробы, то на кирпичные стены.

Ничто не ёкнуло в сердце нашей героини, которая проделала немалый путь, чтобы оказаться в непосредственной близости к городу N, несмотря на то что здесь были её корни по материнской линии – именно отсюда полвека тому назад приехали в Москву её родительница (почившая преждевременно так глупо и нелепо) и тётка. Не ощутила Фиса ничего близкого, кровного в окрестностях N, подумала лишь: «И что это за город такой дурацкий, в который никак попасть невозможно! Как тут жениха найти?!» Подумала и тут же, закрыв глаза, задремала. И привиделся ей странный, неприятный сон. Приснилась ни с того ни с сего ей вдруг Наталья Егоровна. Стоит она возле тёткиной кровати в обычном своём широком псиво-коричневом платье, держит в руке связку ключей и хохочет прямо Анфисе в лицо, приговаривая:

– Всё равно все ключи у меня. От всех комнат, шкафов и ларчиков!

И такой реальной Уткина показалась Анфисе, что она приняла её за действительность, а часовое катание вокруг города N за кошмарный сон.

– Ну-ка, давай сюда ключи, сектантка поганая! – возмутилась Анфиса во сне, но сектантка ключи отдавать и не думала, а провела, словно волшебница, рукой по воздуху над кроватью, и на постели вдруг нарисовалась Варвара Михайловна Яблочкина как живая – лежит и тоже хохочет. Анфиса поразилась – ржёт-то тётка и впрямь словно при жизни, во всю глотку заливается. – Давай сюда ключи, а сама иди, откуда пришла! – вне себя прокричала Распекаева.

– Дулю тебе, а не ключи! – серьёзно так заявила Варвара Михайловна, будто и не смеялась вовсе до этого. Уткина сорвалась с места и забегала по комнате, бренча связкой, дразня Анфису, а тётка (о, ужас!) встала с кровати, забыв про свою сломанную ногу, и грудью вытолкнула племянницу из шикарной трёхкомнатной квартиры с двумя туалетами. Выпихнув Анфису на лестницу, она со всей силой захлопнула у неё перед носом дверь. От этого звука героиня наша проснулась в холодном поту и, ещё не отойдя от жуткого сна, прошептала вне себя:

– Надо же, как спелись-то! Кто бы мог подумать!

– Простите, Анфис Григорьна, чуть на столб не наткнулись! Понаставили столбов!

– Мы приедем когда-нибудь? – раздражённо спросила «Анфис Григорьна».

– А кто его знает?! Ни единой живой души! Даже дорогу спросить не у кого! Вымерли все! – Люся ещё что-то бубнила себе под нос, но героиня наша этого уже не слышала – она думала о своём – о том, что Уткиной и на самом деле каким-то таинственным образом удалось втереться в доверие к покойной тётке, раз та в случае невыполнения ею, Анфисой, указанных в завещании условий, отказала всё имущество уткинской церкви.

А ведь Наталья Егоровна не любила старуху, осуждала её, постоянно они с тёткой ругались... Уткина каждое утро приходила в ужас, когда видела, как Яблочкина, едва продрав глаза от сна, красила губы яркой, алой до неприличия помадой и смотрелась по часу в круглое зеркальце с витой позеленевшей, как памятник Пушкину на одноимённой площади Москвы, мощной ручкой в виде змеи, которое всегда, сколько помнила свою тётку Распекаева, лежало на прикроватной тумбочке.

Варвара Михайловна до последнего дня тщательно следила за собой – спала в бигуди, делала макияж и переодевалась к обеду, хотя это было совершенно бессмысленно и нелепо – тётушка в последнее время пожелтела вся, пошла старческими пигментными пятнами. Анфисе даже однажды пришло на ум странное, но удивительно точное сравнение по поводу её вида: «Она похожа на банан с коричневыми штрихами, которые разрастаются с невероятной скоростью и словно кляксы на промокашке заполняют всю его поверхность». Яблочкина похудела так, что домашнее шёлковое платье, скользившее по постельному белью, стало ей велико – того и гляди она выскользнет из него, как обмылок из рук. И сколько бы тётка не поливала себя терпко-сладкими дорогими французскими духами, всё равно сквозь них просачивался неприятный запах прелого, залежалого, жирного когда-то сыра.

Ровно за месяц до своего семидесятилетия Варвара Михайловна, по обыкновению, с трудом разлепив веки, первым делом схватила зеркало с прикроватной тумбочки, посмотрелась в него внимательно и, будто увидев в нём чьё-то чужое лицо, сердито, капризно потребовала:

– Натаха! Егорьевна! Быстрее, быстрее подай мою косметичку, массажную щётку и лак для волос! Ну, шевелись, шевелись!

– Срам-то какой! Тьфу! – И набожная сиделка, которую Варвара Михайловна выбрала сама из десятка претенденток, плюнула ей в лицо.

– Мерзавка! Духи! Духи почему не принесла? Каждое утро одно и то же, одно и то же! Бестолочь!

– Уж восьмой десяток, а вы всё физиономию свою штукатурите! Стыд, да и только! – прокомментировала Наталья Егоровна и вразвалочку пошла за флаконом терпко-сладких духов, за которыми неделю назад, вымаливая прощения у Господа и пастора Филиппа, так громко, чтоб окружающие слышали, ездила на Тверскую улицу в парфюмерный магазин, где у неё голова закружилась от бесчисленного множества пузырьков, тюбиков, коробочек, запахов, сверкающих витрин да окон так, что она чуть было лбом не проломила огромную стеклянную дверь, пытаясь как можно быстрее вырваться из дьявольского логова.

«Да-а, ругались-то они каждый день! Непонятно, почему тётка так распорядилась по поводу наследства!» – гадала Анфиса, но на этом месте мысли её были прерваны, потому что серебристая новенькая «Нексия» наконец-то остановилась у горящей сине-красными огнями вывески «Отель. Энские чертоги».

Единственный отель города N ничем не отличался от гостиниц, а лучше сказать, пожалуй, от постоялых дворов всех захолустных городишек (милых сердцу каждого гражданина нашей необъятной родины) средней полосы России, что существуют, скорее всего, для порядка, только потому, что «так нужно». И в самом деле, что это за город такой, если в нём нет гостиницы?! Это уж не город, выходит, а село! А вдруг кому-нибудь вздумается полюбоваться историческими достопримечательностями, которых в N не сказать чтоб уж очень было много – та самая кирпичная стена с глубокими выбоинами напротив колодца, у которого стояли две похожие друг на друга, как две капли воды, бабы в разных валенках, да каменный столб, на который наткнулась Люся Подлипкина на самом въезде в город, только не из Москвы, а по пути из города R. Хоть достопримечательностей и было маловато, но энцы ими невероятно гордились. Только гордились, и не более того – стена осела и накренялась не по дням, а по часам, подобно почерневшим деревянным домикам напротив, чем вельми напоминала падающую Пизанскую башню. Поговаривают, что сия стена осталась от крепости, которая была построена в городе N за чрезвычайно короткий срок с целью отражения натиска польской интервенции в 1613 году, направленной на расчленение России-матушки и ликвидацию её государственной самостоятельности. Натиск поляков был с честью и с немалыми потерями энцев сдержан, более того – поляки с позором обратились в бегство, только пятки сверкали. А выбоины в знаменательной стене, по глубокому убеждению горожан, остались после той незабываемой осады крепости, от вражеского обстрела её то ли каменными, то ли железными, то ли чугунными ядрами, но уж никак не начинёнными порохом, полыми внутри, потому что если б интервенты использовали последние, то в стене были бы не пробоины, а скорее всего, сама стена вряд ли сохранилась до наших дней. Хотя... Можно поставить под сомнение вообще всю эту историю о построении и осаде крепости – согласитесь, странно, что часть стены осталась целой – если б по ней вели огонь ядрами, пусть и чугунными (а надо заметить, в 17-м веке уже вовсю использовались ядра полые, снаряжённые порохом), тут дело бы не ограничилось одними выбоинами. Но энцы упрямо настаивали на своём – мол, были у нас в 1613 году интервенты, и отражали наши бесстрашные, отважные предки натиск польского войска, а то, что стена цела осталась, так этому есть простое объяснение – у врага закончились ядра, и им ничего не оставалось делать, как отстреливаться тем, что под руку попадётся. А под руку, уверяли энцы, шляхтичам попадались случайно отвалившиеся от копыт лошадей подковы, железные шлемы с голов – в ход шло буквально всё, даже предметы утвари, как то: походный котёл для варки похлёбки для солдат, ножницы или неподъёмные чугунные утюги. Однако зачем брать с собой на войну тяжёлые утюги – непонятно, как непонятно и то, откуда в 1613 году вообще взялись эти самые чугунные утюги? Многое в этой истории остаётся тёмным, неясным и беспочвенным. Но вы только попробуйте намекнуть или хотя бы заикнуться о своих сомнениях касательно того, что к городу N за всё время его существования и близко-то никогда ни одного поляка не подходило и что стена – никакая не часть крепости, которую энцы якобы построили четыреста лет назад, а всего лишь фасад бань, пользующихся огромной популярностью в начале прошлого столетия! Буквально через пятнадцать минут в городе не останется ни одного человека, который имел бы охоту с вами общаться – вы бы стали жертвой массового бойкотирования со стороны горожан: булочник не продал бы вам батона хлеба и даже в местной больнице вам бы никто не оказал медицинской помощи, если бы, к примеру (не приведи Господи!), у вас случился гипертонический криз или ещё что-нибудь страшное и опасное для жизни.

Сразу предупрежу читателя, что здесь, в городе N, слухи распространяются с невероятной скоростью. Взять хотя бы прошлую неделю! Вся прошлая неделя была посвящена обсуждению кем-то высказанной мысли о том, что семнадцатилетняя дочь аптекаря – Инна Антоновна Косточкина находится в интересном положении. Кому именно пришла подобная мысль в голову, теперь не знает никто, да это и не суть важно. Умы энцев занимало лишь одно – кто отец ребёнка и как в свою очередь родитель самой Инночки – Антон Петрович будет выкручиваться из столь щекотливой ситуации. А с чего всё началось? Смех сказать! Инночка завалилась в сугроб, не дойдя до дома пару метров и, вставая, имела неосторожность вслух посетовать на то, что у неё закружилась голова. Через четверть часа об Инночкиной беременности знали на другом конце города, и лишь спустя семь дней энцев постигло разочарование: оказалось, что голова у дочери аптекаря закружилась вовсе не от того, что она носила под сердцем плод запретной любви, а оттого что тайком от родителей пьёт уксус и периодически падает в обморок, чтобы поиграть на нервах у предков.

Столь же трепетно и ревниво, как к стене с выбоинами, в городе относятся к мемориальному каменному столбу – серому, неприглядному, по форме напоминающему береговой маяк, уменьшенный раз в сто или двести, что стоит на окраине, по дороге, ведущей в соседний город R, и который по распоряжению мэра (Савелия Дмитриевича Коловратова – человека, коему не чуждо чувство прекрасного) каждую весну и осень заодно со стволами яблонь подвергают побелке, чтобы достопримечательность № 2 сразу в глаза бросалась, вызывая в душах граждан патриотизм, гордость, любовь и почтение к дням минувшим, к предкам, заложившим сей прекрасный град и поставившим в честь его основания этот неприглядный каменный столб.

Но вернёмся в гостиницу «Энские чертоги», которую два года назад переименовали по приказу мэра в «отель»:

– Что это за название такое?! – возмутился градоначальник одним чудесным летним утром, увидев на сером, длинном, как барак, здании вывеску «Гостиница Энская». – Только у нас в городе до сих пор гостиница зовётся гостиницей! Нигде такого не увидишь! Безобразие! – расходился он всё больше и больше, и его хомячьи отвисшие щёки затряслись от злости.

– А как же, Савелий Дмитриевич, как же её назвать? Гостиница она и есть гостиница! – удивился вице-мэр и с опаской заглянул Коловратову в глаза.

– Хотель! Как же ещё! Во всём цивилизованном мире гостиница – это хотель!

– Отель, вы хотите сказать? – совсем растерялся его заместитель.

– Все больно умными стали! Отель, хотель! Какая разница! Не гостиница же ведь! – грохотал Савелий Дмитриевич. – Вот одного я не пойму, Сеня!

– Чего, Савелий Дмитриевич?! – еле слышно спросил вице-мэр и совсем забился в угол государственной «Волги».

– А того, Сеня, я не пойму, почему это меня в моём городе никто ни во что не ставит! Будто я кукла какая! Никто к моим словам не прислушивается! Распоряжений не выполняет! – кричал мэр, и щёки его, за которыми, казалось, был припрятан завтрак на тот случай, если по каким-то причинам он вдруг лишится обеда, покраснели, как клубника на солнце. – Кто в городе хозяин?!

– Вы, Савелий Дмитриевич! Вы, конечно! Кто ж ещё?! – в один голос воскликнули вице-мэр Сеня и личный водитель Коловратова – Аркадий; воскликнули и на глазах у обоих выступили слёзы умиления, любви и преданности своему хозяину.

– То-то! – не без гордости гаркнул Савелий Дмитриевич и ногой притопнул в знак своего могущества.

На следующий же день был объявлен конкурс среди населения на лучшее название отеля, который выиграл почётный гражданин города – ювелир Иосиф Львович Форшмак, за что получил разрешение от градоначальника на открытие в своём магазинчике ломбарда. Лучше было назвать этот отдельчик скупкой, потому что Иосиф Львович, приобретая за копейки золото у населения, как то: серьги с расшатанными замками, кольца с выпавшими камешками, цепочки с повреждёнными звеньями – приводит весь этот хлам в порядок и потом продаёт его по нешуточной цене – отшлифованное и блестящее.

Бывшую гостиницу перекрасили из сиротского серого цвета в жёлтый, приближенный к оттенку яичного желтка, повесили на фасад мигающую и днём и ночью сине-красными огнями вывеску «Отель. Энские чертоги», и на том с «хотелем» было покончено. Крыша как протекала в 26-м номере, так и продолжает это делать, тараканы как жили в столовой, которая с переменой названия гостиницы в «отель» стала именоваться рестораном, так и живут припеваючи – размножаются, переносят заразу и греются за батареей под обоями у стойки портье. Вторая ступенька на крыльце как прогнила несколько лет назад, так и осталась прогнившей, только ещё больше осела и, когда на неё ступала нога человека, издавала на всю округу полный отчаяния и страдания стон, что у нас, на Руси, песней зовётся. Пыльные тёмно-вишнёвого цвета занавески на грязных окнах, обшарпанные тумбочки, железные койки на пружинах с весьма сомнительной чистоты покрывалами тускло-зелёного цвета с геометрическим рисунком в виде петухов и ослов, засиженные мухами матерчатые плафоны терракотового цвета на потолках, отсутствие телевизоров и уборных в номерах – вот в общих чертах краткое описание отеля «Энские чертоги», около которого остановилась «Нексия» серебристого цвета. Однако автор несколько сгустил краски, уж не так плохо было в единственной гостинице города N – туалет, как и ванная на втором этаже, где расположено десять номеров, всегда были свободными, потому что, кроме Николая Васильевича Ведрищенко, начальника ГАИ, которого в очередной раз выгнала жена, окончательно вышедшая из себя по причине его необузданного пьянства (она так и сказала ему: «Проваливай, Ведрищенко, в свою гостиницу! Ты меня вывел из себя своим беспробудным пьянством!»), там никто не жил. Блюститель порядка на энских дорогах в который раз уж собрал в полиэтиленовый пакет носки с трусами, выдернул из пластмассового стаканчика свою зубную щётку с изгрызенной ручкой (при взгляде на неё возникало впечатление, что Ведрищенко предпочитает чистить зубы другим ее концом) и отправился на временное проживание (пока супруга не придёт в себя обратно) в отель. Ванную он посещал чрезвычайно редко, как, впрочем, и туалет – для удобства у него в номере стоял тазик, который Николай Васильевич с недавних пор перестал таскать из дома, а хранил в гостинице, в пожарном шкафу, запертым на ключ, чтоб никто не утащил.

На первом этаже, в ресторане, тоже не было народу – так что на кухне ничего не готовилось, кроме яичницы с колбасой для гражданина Ведрищенко. В зале, где в ряд стояло стульев десять, а в углу у зачахшего фикуса красовался сломанный телевизор, тоже никто не мог побеспокоить нашу героиню, если б ей вдруг пришло в голову отдохнуть тут от дел праведных или призадуматься, скажем, о смысле жизни.

Короче говоря, в «Энских чертогах» царила атмосфера спокойствия, уравновешенности, блаженной безмятежности, какую не найти в столице и подобных крупных городах, отчего у любого приезжего, стоило ему только появиться тут, от сердца отлегли бы все печали, из головы улетучились тревожные, беспокойные мысли и установился бы мир в его душе. А это, согласитесь, дорогого стоит!

Однако нашей героине вышеописанное идиллическое состояние души не грозит – у неё есть цель: теперь уж меньше, чем за три месяца не только найти себе достойного жениха, но ещё и замуж за него умудриться выйти. Так что не до отдыха ей сейчас и не до расслабления в общей зале в обществе зачахшего фикуса и сломанного телевизора. Какие там спокойствие, уравновешенность и блаженная безмятежность! Ей нужно действовать, и чем скорее, тем лучше. Распекаева отлично это понимала и, оказавшись в отеле и обведя взглядом убогую обстановку сего заведения, в ужас не пришла, а поздоровавшись с толстой женщиной с мужским клетчатым носовым платком на голове, четыре конца которого были завязаны в микроскопические по сравнению с ней самой узелки, надетом как обычно носят бандану, возраста... (Возраст энских женщин определить довольно сложно – утром посмотришь на одну из них и скажешь: «Нет, ну ей точно не больше сорока, вполне возможно, что и тридцать восемь». Взглянешь на неё же днём и усомнишься в своём утреннем выводе и вообще в том, а её ли ты видел утром? Вроде бы похожа, но на сорок лет никак не тянет – ей как пить дать около пятидесяти пяти! А вечером её и вовсе не узнать – как есть старуха. Такое создаётся впечатление, будто бы вянут ближе к ночи энские женщины, подобно некоторым цветам, а утром снова расцветают), так мы о толстухе – возраста она скорее постпенсионного, проговорила сахарным голоском:

– О! Какая уютная у вас гостиница! Стоило подняться по лестнице и войти сюда, как я тотчас ощутила себя дома. Редко, поверьте, очень редко возникает такое чувство в отелях, даже в самых дорогих и комфортабельных, – заливала Анфиса с обезоруживающей улыбкой на устах, несмотря на то что несколько минут назад чуть было ногу не сломала на проклятой второй ступеньке, которая служила портье вместо колокольчика – раздался полный отчаяния и страдания стон за дверью, стало быть идёт кто-то.

Женщина в клетчатой бандане зевнула (видимо, до Анфисиного появления она крепко спала от скуки, пригревшись у батареи на своём боевом посту), часто заморгала и с удивлением посмотрела сначала на Распекаеву, потом на её компаньонку.

– А мне-то подумалось, что снится, как кто-то по лестнице поднимается, когда ступенька заскрипела, – ошеломлённо проговорила она и, поправив съехавшую на правое ухо «бандану», продолжила: – Я ещё удивилась, что это Ведрищенко так рано сегодня! Он ведь так рано никогда не приходит! У него ведь, как его жена выгонит, начинается двухнедельный запой!

– Да что вы говорите?! – ужаснулась Анфиса, хватаясь за голову, будто сто лет была знакома с самим Ведрищенко и с его бедной женой, которая периодически выходит из себя из-за мужниного пьянства и прогоняет его в «Энские чертоги», чтобы снова в себя войти.

– Да! Вот так вот! А вы, собственно, кто такие будете? Я вас что-то не видела раньше. Хотя! Постойте, постойте! По городу пронёсся слух, что по Московской дороге к нам пыталась въехать серебристая машина, но так и не смогла. Оно и понятно – там ведь сугроб огромный! Там только весной можно проехать, когда совсем сухо... Так это вы и есть – те, что на серебристой машине приехали?

– Да, да, да! – живо ответила Распекаева, удивляясь, откуда толстуха могла узнать об их с Люсей приезде.

– Ну надо же! А мы все думали, что вас случайно к нам занесло! Где ж вы целый час плутали?

– Вокруг города круги наматывали! Ага, ага, ага, – посетовала Люся и изо всех сил закивала головой. – А вообще я есть хочу, и там фильм мой скоро начнётся! Вот, – заключила она и уставилась на портье.

– Так вы у нас хотите остановиться?! В «чертогах»?! – воскликнула толстуха в бандане.

– А что, у вас ещё гостиница есть? – полюбопытствовала Анфиса.

– Нет, нет, нет! Я подумала, может, вы к кому-нибудь приехали! А вы к нам! А вы к нам! – запела она и, достав из ящика стола пухлый, обгрызенный по углам крысами журнал, в котором красовалось две записи – одна была сделана в ноябре 1992 года, о прибытии некоего Ивана Ивановича Дыркина, вторая – о его отъезде в декабре того же 1992 года. Записей о проживании Ведрищенко не велось, поскольку он был частным гостем отеля и за постой не платил ни копейки. – Сейчас я вас зарегистрирую, – толстуха с удовольствием облизала указательный палец и, сглотнув слюну, с наслаждением принялась выписывать сегодняшнюю дату. – Как вас звать-величать?

– А паспорт вам не нужен? – спросила наша героиня.

– А на какой шут?! У нас, в городе N, люди друг другу доверяют и паспорта не проверяют! Что ж я слепая, что ли, не вижу, что вы – люди приличные, порядочные, интеллигентные. Сейчас всё зафиксируем и ужином займёмся. Только вот телевизора у нас нет – сломался лет десять назад, а починить некому.

– Вот! Вот, Анфис Григорьна! А вы отговаривали меня! Хорошо, я не послушала, с собой телевизор прихватила! Хоть малюсенький, но Кончиту с Хуаном рассмотрю! – восторженно прокричала Люся и опрометью поскакала на улицу, вытаскивать вещи из машины.

– Меня зовут Кларой Тихоновной Зюзиной, а вас как?

– Анфиса Григорьевна Распекаева.

– Оч-чень приятно, так и запишем, – и Клара Тихоновна, дыхнув на шариковую ручку, с аккуратностью первоклассницы, которая начинает писать в новой тетради, вывела имя нашей героини. – А с какой, позвольте узнать, целью вы пожаловали к нам в город? И откуда?

– Из Москвы. Знаете ли, м-м, – Анфиса замялась, но тут же собралась с мыслями и определила цель своего приезда в город N. – Видите ли, Клара Тихоновна, определённых мотивов для временного проживания в вашем чудесном, волшебном городе у нас с сестрой нет, – проникновенно глядя Зюзиной в глаза, затянула Распекаева. – Понимаете, в жизни каждого человека, который является обитателем такого огромного мегаполиса, как Москва, если, конечно, человек этот имеет тонкую душевную организацию, то он в конце концов начинает тяготиться просто ненормальным каким-то столичным ритмом существования. Вот и я затяготилась. Так тошно мне вдруг стало, настолько заела суета первопрестольной, и до такой степени захотелось покоя и тишины, что я всё бросила и, прихватив сводную сестрицу свою – Людмилу Матвеевну Подлипкину, рванула куда глаза глядят – прочь от сутолоки, машин и бетонных стен. Так плутали мы по февральским заснеженным дорогам и совершенно случайно, можно сказать, наткнулись на ваш чудо-город. Тут по обоюдному желанию мы и решили провести месяц-другой, чтобы вдоволь насладиться величественным и строгим молчанием природы, – заключила она и, заметив на себе озадаченный взгляд Клары Тихоновны, поняла, что несколько переборщила насчёт «строгого молчания природы». – Может, купим где-нибудь тут скромный домик, – добавила Анфиса, чтобы развеять сомнения толстухи.

– А! Домик – это дело хорошее! – оживилась та. – Так и запишем: цель приезда – покупка дома, – и чиркнув что-то в журнале, она возбуждённо воскликнула. – Пойдёмте, пойдёмте! А может, вы хотели в разных номерах поселиться? У нас весь этаж пустой!

– Да нет, не стоит! – поспешила отказаться Распекаева – ей не очень-то хотелось платить за два номера.

– Почему не стоит? Вас двое. Неудобно в одной-то комнате! Особенно ночью – знаете, кто, бывает – храпит, а кто и иные какие непотребные звуки издаёт. Днём-то люди себя контролировают, – ввернула она, – а ночью-то весь организм человеческий расслабляется и творит чёрт знает что! Давайте я вам второй номер за половину стоимости сдам!

– Ну что вы, Кларочка Тихоновна, – и Распекаева сердечно прижала толстуху к своей груди – она несколько растерялась, чувствуя, что Зюзиной во что бы то ни стало приспичило сдать им ещё одну комнату и наварить хоть сколько-нибудь денег, потому что истосковались они тут, в городе N, по приезжим. И их можно понять – ни одного постояльца (Ведрищенко не в счёт) с декабря 1992 года – шутка ли! С одной стороны, Анфисе очень хотелось оказать услугу женщине с мужским носовым платком на голове, но с другой – Анфиса не хотела попусту тратить деньги, она это, пожалуй, больше всего на свете не любила. – Какой же вы замечательный человек! Страшно даже становится, не появись мы тут, проскочи мимо города N – никогда бы в жизни не познакомились с вами! – и глаза Распекаевой увлажнились от умиления и тихой радости.

– Ай! Была не была! За четверть стоимости! – махнула рукой Зюзина и надолго заключила в объятия томимую суетой и бетонными стенами москвичку – так, что та едва не задохнулась. Ничего другого ей не оставалось, как выкрикнуть:

– По рукам! Сестрица! Будем в отдельных комнатах проживать! – Люся удивлённо посмотрела на свою хозяйку, открыла было рот – видно, хотела сказать – вы, мол, Анфис Григорьна, обознались, никакая я вам не сестра, но Распекаева так сильно, а главное неожиданно ущипнула свою компаньонку за мягкое место, что у той искры из глаз посыпались, а телевизор чуть было на полу не оказался.

– Ага, ага, ага, ясно! – понимающе закивала Людмила и, нагнувшись, зашептала ей на ухо. – Это чтоб никто не смекнул! Это для пользы дела! Ага, ага, ага, всё ясно! Я только, Анфис Григорьна, жрать хочу до невозможности! – последнюю фразу Подлипкина произнесла громко, чтобы Клара Тихоновна услышала.

– Кларочка Тихоновна, а у вас в гостинице ресторан есть?

– Как же не быть! Конечно, есть! Именно! Ресторан! На первом этаже. Залу минуете и прямо в ресторане окажетесь – там и вывеска есть, только кроме тараканов в нем больше ничего нет. Народу-то нету-тить, а Ведрищенко в городе столуется. Сейчас вам номера покажу, потом сбегаю за Игнатихой, она ужин вам по-быстренькому сварганит...

– А кто такая Игнатиха?

– Это повариха наша. Вкусно готовит – пальчики оближете!

– Зачем бежать – у вас что, телефона нет? Позвонили бы.

– Мы от телефона семь лет как отказались. Только лишние деньги платить! Нам это ни к чему, – объясняла Клара Тихоновна, тяжело переставляя ноги с одной ступеньки на другую.

– Скажите, а ваш директор не будет против, когда узнает, что вы один номер за четверть цены сдали? – Анфиса решила таким образом узнать, кто хозяин гостиницы – что если «Энские чертоги» – так, прикрытие для местного миллионера. Вдруг это то, что надо?! Тогда и искать не придется больше никого – знай себе очаровывай и дело с концом.

– А я и есть – хозяйка! – (планы насчёт миллионера сию же секунду рухнули), – И никто мне не указ, кроме мэра нашего, конечно, но он у нас человек занятой, ему не до гостиницы! Один раз только вмешался – велел переименовать нас в «отель» да стенки снаружи покрасил. Доброго ему здоровья! Вы какие номера предпочитаете – рядом с туалетом или рядом с Ведрищенко? – спросила большая хозяйка маленькой гостиницы, и приезжие выбрали номера, что расположены в непосредственной близости с отхожим местом, на безопасном расстоянии от гражданина Ведрищенко, – Анфис Григорьна, а почему тебя сестра «Анфис Григорьной» называет, да ещё и на «вы»? – полюбопытствовала Зюзина, когда Люся удалилась в свой номер, чтобы побыстрее установить телевизор на обшарпанную тумбочку.

– Исключительной культуры девица! Никак не может себе позволить даже родной сестре тыкать!

– Да! Это в наше время большая редкость! – преисполнившись уважением к постоялицам, проговорила Клара Тихоновна и вдруг как заорёт: – Не включай телевизор! Ты что, с мороза-то! Хоть час погоди! Вон Игнатиха новый купила себе прошлой зимой, приволокла на брюхе и врубила сразу...

– И что? – напряжённо спросила Подлипкина, выглянув из номера.

– Что?! Теперь у неё окно вместо телевизора – вот что! – с особой гордостью воскликнула Зюзина и отправилась за Игнатихой.

Плотно поужинав на сон грядущий, Анфиса ещё побеседовала с хозяйкой гостиницы, расспрашивая ее с неподдельным интересом, от которого Клару Тихоновну так и распирало вместить в свою эмоциональную речь, сопровождаемую энергичными жестами рук и выразительной мимикой лица, о городе всё, а главное о гражданах, его населяющих. Но кроме того, что с противоположным полом в N дело обстоит туго, впрочем, как и везде, Распекаева не узнала для себя ничего нового из эмоциональной речи Зюзиной. Подтверждением чему стало появление Николая Васильевича Ведрищенко – вторая ступенька лестницы жалостливее обычного простонала, послышались нечленораздельные возгласы скабрезного содержания, дверь медленно открылась, толкаемая твёрдым лбом блюстителя порядка энских дорог, затем на четвереньках вполз он сам, похожий на огромного, раскормленного борова в форме, с лицом, отдалённо напоминающим человеческое, только слишком уж красное, пурпурное даже, с выражением, полностью лишённым какого бы то ни было смысла. Он прополз мимо стойки портье, призадумался, на минуту остановившись у Анфисиной ноги, обтянутой чёрным чулком со швом сзади, хрюкнул и двинулся дальше по лестнице в свой номер.

«Хороши тут женихи! Нечего сказать! А может, тётка сознательно приписку в завещании сделала, зная, что я в её родном городе мужа вовек не найду! Вот ракалия [1] !» – подумала наша героиня и решила для верности уточнить:

– И много у вас таких, как Ведрищенко?

– Да весь город! И вообще, хочу тебе, Анфисочка, сказать, что наш Николай Васильевич ещё не самый худший экземпляр! Он-то, по крайней мере, хоть иногда бывает в своём уме – так сказать, в сознательном состоянии. Правда, когда он трезвый, жуть какой злой – нормально ни с кем не может разговаривать: всё больше рычит да рявкает, всё равно что зверь дикий! Жена его, Любушка, сама мне жаловалась – мол, не знаю, что и лучше – пьяный хоть не орёт, у вас проживает – мне, говорит, спокойнее. Ну, пойду я, поздно уж, до завтра, душечка! – и Зюзина, нацепив телогрейку и пуховый платок поверх банданы, вышла на крыльцо – Анфиса услышала, как застонала ступенька, как Клара Тихоновна крепко выругалась, обозвав Ведрищенко так, как обычно называют мужчин, ни к чему не пригодных. На втором этаже хлопнула дверь, на пол первого полетела штукатурка, загрохотал таз, будто скача по каменной лестнице. Когда же, наконец, в отеле воцарилась полная тишина, Распекаева на цыпочках пробралась в свой номер и поспешила лечь в постель.

Накрывшись с головой одеялом, Анфиса ожидала, что на неё немедленно навалится сон, но сон, как назло, не наваливался, вероятно, от дикой усталости, что принёс ей сегодняшний день. Мысли закружились в её голове сначала беспорядочно, подобно снежинкам в февральскую метель – так, что казалось, непонятно какой ветер дует – северный или южный, кружа их в воздухе взад и вперёд, вверх и вниз. Зюзина, Игнатиха, Люся, Уткина, кирпичная стена с выбоинами, каменный столб, удивительно похожий на береговой маяк – всё это перемешалось в Анфисиной голове. Потом метель разом прекратилась, оставив после себя одну-единственную жирную снежинку – не снежинку, а скорее снежный ком в образе Юрика Эразмова.

Он как живой стоял перед глазами нашей героини – высокий, атлетически сложённый, с тёмной вихрастой головой, смуглый, с выразительными почти чёрными глазами, какие обычно называют вишнями, и будто всем своим видом говорил:

– Какая ж ты, Фиска, стерва! С самого начала я знал, чувствовал – двуличный ты человек! Куда ж сбежала?! Воровка, скупердяйка, аферистка! Всё о тебе знаю! Смотри! Не поделишься тёткиным наследством – я тебя со свету сживу! Замуж она, видите ли, собралась! Я т-те дам замуж! Я что, зря за тобой четыре года ухаживал? Зря душу рвал? А? Говори, змея подколодная! – и Анфиса, подпрыгнув, перевернулась на другой бок, чтобы избавиться от неприятного видения, но это не помогло – Юрик вместе с ней перепрыгнул и продолжал: – Эх Фиска, Фиска, неблагодарная ты свинья! Я тебе чуть было лошадь не купил! Щенка борзого подарил! Какой щенок был! – чудо, а не пёс! Усы какие, а бородавки на щеках! Отдала Шнырика – выкинула! И меня, как щенка из своей жизни выкинула! Стерва же ты, Фиска! А кто тебя в Сочи ужинать возил? Вот кроме меня тебя ещё хоть кто-нибудь в Сочи ужинать возил? – и Эразмов пытливым взглядом уставился на бывшую зазнобу свою. – Э-эх! – отчаянно проговорил он и, обречённо так махнув рукой, произнёс уже совсем другим тоном: – Фиска, будь человеком, дай сто долларов!

– Тьфу! – Анфиса плюнула в темноту и снова, подпрыгнув, перевернулась на другой бок.

Так прыгала она, лёжа без сна на пружинистой кровати, словно в гамаке, и плевалась до раннего утра, и с каждой минутой образ некогда любимого человека становился всё ближе и явственнее. К великому удивлению нашей героини пламенный поклонник ни в какую не желал оставаться за бортом её новой жизни – жизни обеспеченной дамы с богатым прошлым. Наотрез он отказывался захлёбываться, барахтаться и махать руками посреди океана бытия, где повсюду так и шныряют акулы, норовящие оттяпать то ногу, то руку, а то и всего вместе с ногами и руками проглотить. Брошенный Юрик, в свою очередь, норовил забраться в Анфисину канонерскую лодку с орудиями для боевых действий. Да что там забраться! У штурвала встать! На меньшее он не соглашался!

– Я с тобой попрощалась! Всё! Пока! Между нами не может быть ничего общего! Так что ж ты лезешь мне в голову, подлец! Пшёл! Пшёл! – шептала Распекаева в отчаянии – уж никак не ожидала она, что будет думать об Эразмове. Подобные сантименты совершенно не свойственны её натуре – был возлюбленный да весь вышел – вот девиз её жизни, а тут непонятное что-то происходит, невероятное просто-напросто! Будто тоска взяла её в свои клешни, будто скучает она по неудачнику – азартному до болезненности игроку. До того дошло, что в её голове промелькнула мысль совершенно идиотская и недопустимая: «А что если плюнуть на завещание, вернуться в Москву, в свой магазинчик и выйти за Эразмова замуж?!» Распекаева сию же секунду выкинула эту бредовую идею, зарывшись с головой под подушку, но и это не помогло – из бочки памяти, кишмя кишащей самыми разнообразными воспоминаниями, всплыло, как нарочно, то, которое непосредственно касалось Юрика.

Года два назад (зимой это было), посреди ночи (Анфиса с Люсей уж спали и видели сто пятый сон) в дверь вдруг позвонили – несколько раз, нервно и отрывисто.

– Кто? – спросонья спросила Распекаева, зевая и протирая глаза.

– Открой, королева! Я это, я! – возбуждённо кричал за дверью Юрик. – Ну, быстрее, быстрее! Холодно ведь!

Анфиса щёлкнула замком, звякнула цепочкой, распахнула дверь и увидела своего воздыхателя в одних плавках. На улице стоял в то время скрипучий мороз, а Юрик в трусах перепрыгивал с ноги на ногу на кафельном полу лестничной клетки.

– Что это... Что это с тобой?!

– Всё, королева моя, всё продул! До порток! Всё! Часы швейцарские, башмаки по тысяче долларов за каждую туфлю, заметь! Шапку ондатровую, дублёнку! Перстень золотой, печатку с брулликом! Да что там! – махнул он рукой. – Крест проиграл! Ты помнишь, какой у меня крест был?! Здоровенный! Как у попа! С сапфиром! Одним словом, всё! Всё!

– А машину?

– Нет. Вот машина осталась! А как бы я, по-твоему, приехал? На чём? Мне что, голым, что ли, на дороге, в сорокаградусный мороз голосовать?! Нет, машина – это неприкасаемо! – И вдруг настроение у Юрика резко улучшилось, будто он не проиграл, а, напротив, выиграл крупную сумму. – Машина – святое! Всё остальное – дело наживное! – и он разразился громким хохотом. – И тебя, Анфиска-аферистка, не проиграл! Ха! Ха! Ха!

«А ведь и правда, кончилось бы тем, что он проиграл бы меня! Хорошо всё-таки, что я его бросила! Молодец тётка, что условие в завещание приписала: не приписала бы – этот ирод и меня, и всё её наследство вместе с Люськой просадил бы!» – подумала Распекаева, в который раз подпрыгивая на кровати, и хоть она сознавала правильность собственных действий, образ Эразмова висел в воздухе прямо перед глазами, подобно мечу, что на конском волосе подвесили над Дамоклом во время пира в его честь. От тоски, сжимающей сердце, как крабовые клешни, от ощущения навсегда потерянного за бортом канонерской лодки дорогого человека, Анфиса вдруг пришла в состояние тревожной растерянности и озлобленности на саму себя. «Вот дура-то! Какая ж я дура! – поразилась она и даже с кровати привстала. – Ну зачем? Зачем я его тётке показывать водила? И ведь не один раз! – Анфисе стало жарко, на лбу выступил пот, и она принялась обмахивать себя верблюжьим одеялом.

– Что мы имеем? – спросила у стен Распекаева. – Подлец Эразмов знает адрес тётки, и если он захочет разыскать меня, а он это обязательно захочет сделать, то, естественно, отправится туда. И не дай Бог, он встретит там старую калошу, сектантку поганую – Уткину, что тоже вполне вероятно, потому что у неё есть ключи от квартиры! Да что ключи! Она наверняка там живёт! И тогда мне конец! Точно конец! – Анфиса вскочила с постели и принялась ходить взад-вперёд по номеру. – Бат-тюшки! Ужас-то какой! Не сомневаюсь, эта кошёлка скажет ему, куда и зачем я уехала – ей же выгодно сорвать мою свадьбу. Нет моей свадьбы с энцем – нет у меня и наследства – всё оно исчезнет, как в чёрной дыре, в уткинской церкви! Ой-ой-ой! – простонала наша героиня так же жалостливо, как и вторая ступенька крыльца «Энских чертогов», и так стало тяжело, беспокойно, тревожно на душе, что хоть вот прямо сейчас в петлю лезь.

Часы показывали четверть четвёртого утра, когда, наконец, героиня наша заставила себя улечься в кровать и выбросить из головы все дурные мысли, повторяя про себя одно и то же: «Никуда он не пойдёт, ни с какой Уткиной не встретится, потому что, во-первых, Эразмов – не большого ума человек, а во-вторых, ему теперь не до меня – он, как Ведрищенко – наверняка пьёт да в карты режется!»

– Нет оснований для переживаний! – в рифму крикнула она, после чего, наконец, заснула, но и во сне Юрик не желал оставлять её – он гнался за своей королевой по незнакомой безлюдной улице, тщетно пытаясь схватить её за рукав, и один раз ему это почти удалось сделать, но Анфиса вовремя увернулась и была такова.

Проснулась Распекаева в одиннадцатом часу совершенно разбитая, с головной болью – словом, её физическое, да и душевное состояние мало чем отличалось от Ведрищенского, который тоже минут двадцать назад пробудился и всё никак не мог попасть ногой в брючину и вот уж четверть часа как скакал по номеру, снося пустые бутылки на своём пути, гремя алюминиевым тазом. Голова у Фисы болела безбожно, во рту словно все кошки города N собрались скопом и сделали своё тёмное, мерзопакостное дело, на сердце всё те же кошки скребли и скребли, скребли и скребли – Распекаева боялась, неровен час как в N прибудет Юрик собственной персоной и испортит то, что ещё пока и налажено-то не было. А у блюстителя подобное состояние было по причине его полнейшего беспамятства относительно вчерашнего вечера. Где был, с кем пил, кому чего наговорил? – Николай Васильевич не помнил совершенно. «Был-то я не иначе как в „Колокольчике“, – размышлял он, призвав на помощь логику. – Пил, понятное дело, с Квакиным, а вот кому чего наговорил... – и он, впав в задумчивость, почесал затылок. – А вдруг в трактир Савелий Дмитрич заходил?! Вот решил он, положим, взглянуть, как в городе обстоит дело с питейными заведениями... И что ж он там увидел? Ужас! Ужас! О, горе мне!» – Николай Васильевич, схватившись за голову, тяжело осел на кровать – медленно, подобно тому, как оседает кофейная гуща в чашке. Но больше всего блюстителя порядка волновало даже не то, что градоначальник увидел его свиноподобную физиономию с синими губами, а то, что эти губы молвили в тот момент.

У Ведрищенко все вышеописанные недуги были последствием вчерашнего веселья, у нашей героини, в меньшей мере, разумеется – от переживаний, страхов (надо заметить, весьма обоснованных) и дурно проведённой бессонной ночи. Но и той и другому нужно было немедленно брать себя в руки и приступать к своим непосредственным обязанностям, иначе говоря – действовать, действовать и ещё раз действовать.

Анфиса порывисто встала с кровати и, накинув на плечи бледно-сиреневый, напоминающий утреннюю рассветную дымку пеньюар, вышла в коридор и направилась в уборную, дабы привести себя в чувство после первой беспокойно проведённой ночи в безмятежном городе N.

Ведрищенко тоже вышел в коридор, крепко держа в руках алюминиевый тазик, стараясь изо всех сил не растянуться на полу вместе с ним и, увидев вдалеке туманно-прекрасный женский, движущийся в ту же сторону, что и он, силуэт, не выдержал – ноги его подкосились, голова закружилась, и он с грохотом рухнул на пол:

– Конец! Это конец! Говорила мне Любка – допьёшься до белой горячки! И ведь права, права была! Ух, стерва! Убью! – заорал Николай Васильевич – ну истинно труба иерихонская.

Анфиса, испугавшись не на шутку, в один прыжок оказалась в душевой, а Ведрищенко, оставив тазик, рванул на первый этаж за помощью к Кларе Тихоновне.

Спустя полчаса, когда всё объяснилось и начальник энского ГАИ узнал, что в гостинице теперь кроме него будут жить ещё две очень интеллигентные и почтенные дамы, он сначала облегчённо вздохнул, а потом гаркнул:

– Допрыгается у меня Любка! Всё-таки убью её! Клар, вот скажи, зачем она мне кровь портит? Зачем белой горячкой пугает? Я одно тебе скажу, Тихоновна: пил, с малолетства, пью и буду пить, и никакая горячка меня не возьмёт! Так-то! – и он, будто демонстрируя это, запил жёсткий кусок бекона, вставший у него в горле, жидким позавчерашним чаем и отправился выполнять свой служебный долг.

Анфиса тоже позавтракала с компаньонкой, оделась с необыкновенной тщательностью и, велев Люсе сторожить машину, сбежала с гостиничного крыльца, перепрыгнув вторую ступень. Она отправилась на разведку – посмотреть, что это за город N, какие люди в нём живут (в основном её интересовала та часть населения, которая представляет сильный пол), но главное – это приложить все усилия и всё своё обаяние, чтобы завести нужные знакомства – те, которые могли бы помочь ей решить задачу, ради какой она, собственно, и находится здесь, а не в своём уютном и родном магазинчике нижнего женского белья.

Город N ничем не отличался от других маленьких городишек Средней полосы нашей необъятной страны, столь милых сердцу каждого русского человека, как впрочем, и гостиница и энцы – они тоже мало чем отличались от соседних эрцев или, скажем, эмцев. Люди обычно в подобных городах спокойнее, открытее, чем в столице; на здешних улицах вы не увидите сутолоки – граждане передвигаются чинно, с достоинством даже, показывая себя и с неподдельным вниманием рассматривая других; на дорогах тут нет тех умопомрачительных пробок – настоящего бедствия всех крупных городов – в лучшем случае проедет за день по центральной улице машина мэра или прокурора, иной раз кто-нибудь в Энский район заедет по личной надобности. По расписанию курсирует из конца в конец лишь единственный автобус «А», делая три круга в день (после завтрака, обеда и, соответственно, ужина) – больше никакого транспорта в N нет.

Савелий Дмитриевич пару лет назад хотел вплотную заняться строительством энского метро, и даже взялся было за это дело, но ничего не вышло по причине того, что выход второй и конечной станции приходился в аккурат на то место, где располагалась мэрия. Коловратов три месяца ломал голову над тем, целесообразно ли ради строительства метрополитена с двумя станциями разрушать мэрию и, в конце концов, пришёл к выводу, что игра не стоит свеч, успокоился и ограничился тем, что переименовал уже известную читателю гостиницу «Энскую» в отель «Энские чертоги», перекрасив её фасад. А те средства, которые предполагалось потратить на строительство подземки, испарились самым загадочным образом – будто и не было их никогда в городской казне, будто никто никогда и не собирался строить в городе N метро.

Наша героиня с трудом шла по занесённой дороге, которую никто не намеревался чистить, надеясь, что люди сами протопчут её за день – то ли руководство города экономило и дворников нанимать категорически отказывалось, то ли дворники каждый вечер проводили в трактире «Колокольчик» и поутру не в состоянии были убирать снежные заносы – неизвестно. По дороге Анфисе всё больше встречались женщины – полные от спокойной, безмятежной, неторопливой жизни – одни останавливались и смотрели ей вслед с удивлением, другие – с любопытством, третьи с нескрываемой завистью пожирали глазами её норковую светло-коричневую шубку-разлетайку с капюшоном, сшитую из широких пластов, длинные шоколадного цвета замшевые сапожки и модную, небольшую замшевую сумочку под стать сапожкам.

«Такое впечатление, что мужики в городе все вымерли! Один только Ведрищенко остался в живых по недоразумению!» – в отчаянии подумала Анфиса и тут увидела тряпку не первой свежести, что тянулась от одного двухэтажного дома к другому. На тряпке кривыми буквами было написано:

«Мэр поздравляет энцев с днём города!»

Внизу ещё стояла какая-то закорючка – видимо, мэр хотел что-то пожелать горожанам, но места на тряпке не хватило, и он ограничился сухим и ёмким поздравлением. «Интересно, очень интересно», – Распекаева от этого объявления пришла в восторг и скользнула в аптеку. Там женщина лет пятидесяти (хотя кто знает, сколько на самом деле этой даме лет?), грудастая, с узким тазом, невероятно худыми ногами, похожими на верёвки с металлической леской внутри – казалось, они вот-вот запутаются, не выдержат тяжести чрезвычайно мощного её торса, согнутся, и она рухнет на деревянный, выкрашенный в апельсиновый цвет пол, с жаром доказывала молоденькой девушке за прилавком, что она ничегошеньки не ест, а её отчего-то несёт во все стороны, словно на дрожжах:

– Особенно верхнюю часть! – и она вдруг с необычайной злостью принялась щипать себя за плечи, руки, грудь и живот, приговаривая: – Ненавижу весь этот жир! И откуда всё это берётся! Дай мне что-нибудь такое, такое... – мечтательно проговорила она. – Чтобы можно было лопать всё, что душе угодно, и худеть! Есть такое? Есть? – пытала она девицу с длинным тощим хвостом над ухом. – Только, чтоб не химическое, чтоб натуральное!

– Ой, Катерина Андреевна, я даже не знаю, что вам и предложить, – задумалась та. – Если только кору крушины... Вот! – и аптекарша подала ей бледно-зелёную картонную коробочку с фотографией куста, листья которого напоминали вишнёвые, а мелкие, редко разбросанные ягоды – чёрную смородину. – Природного происхождения и недорого.

– А поможет? – недоверчиво спросила Катерина Андреевна.

– Должно.

– Правда ли?

– Ну, по крайней мере, вреда никакого не принесёт – трава, она и есть трава.

– Ох, извините меня, пожалуйста, – вмешалась Анфиса, её чрезвычайно заинтересовала кора крушины, а главное, что употребляя её, можно «лопать» (как выразилась Катерина Андреевна) все, что душе угодно, и не толстеть. – Нельзя ли и мне, голубушка, аннотацию дать? Я хочу поподробнее узнать об этом чудо-препарате!

– Возьмите, – и аптекарша дала ей серый листочек, который Распекаева трепетно спрятала во внутреннем кармашке сумки.

– Позвольте, позвольте, я вас, кажется, не знаю, – интерес Катерины Андреевны немедленно переключился с коры крушины на Анфису. – Вы не здешняя?

– Только вчера вечером приехала с сестрой в ваш прекрасный город, н-да, великолепный город...

– Правда? С какой же целью? Как вас зовут? Простите меня за расспросы, но в наш город не каждый день кто-нибудь приезжает. Лучше сказать, к нам и вовсе никто не приезжает! – и Катерина Андреевна, расплатившись, схватила чудо-препарат от излишнего веса и всё своё внимание направила на Распекаеву. Наша героиня в свою очередь с нескрываемым любопытством посмотрела на новую знакомую и непроизвольно едва заметно отшатнулась. Не знаю, что уж так поразило Анфису во внешности Катерины Андреевны – автор может сказать о ней лишь одно: страдающая полнотой пятидесятилетняя женщина была совершенно бесцветна и лицо её было ничем не примечательно – увидев его раз, во второй ни за что не узнаешь – всё оно у неё будто бы расплывалось в разные стороны. Лишь по исполинской груди можно узнать Катерину Андреевну, да по тоненьким ножкам.

– Анфиса Григорьевна Распекаева, – наша героиня взяла себя в руки и заговорила бойко и приветливо. – Приехала из Москвы. Видите ли, многоуважаемая Катерина Андреевна, – затянула она уже известную читателю песню, – определённых мотивов для временного проживания в вашем чудесном, волшебном городе у нас с сестрой нет, – и она проникновенно заглянула в водянистые, бесцветные глаза собеседницы. – Понимаете, в жизни каждого человека, который является обитателем такого огромного мегаполиса, как Москва, если, конечно, человек этот имеет тонкую душевную организацию, наступает момент, когда он начинает тяготиться просто ненормальным столичным ритмом существования. Вот и я затяготилась. Так тошно мне вдруг стало, настолько заела суета Первопрестольной, и до такой степени захотелось покоя и тишины, что я всё бросила и, прихватив сводную сестрицу свою – Людмилу, рванула куда глаза глядят – прочь от сутолоки, машин и бетонных стен. Так плутали мы по февральским заснеженным дорогам и совершенно случайно, можно сказать, наткнулись на ваш чудо-город. Тут по обоюдному желанию и решили провести месяц-другой, чтобы вдоволь насладиться величественным и строгим молчанием природы. А может, и домик какой-нибудь тут присмотрим, – заключила Анфиса выученную со вчерашнего вечера речь, которая произвела на бесцветную женщину с расплывчатыми чертами лица самое что ни на есть благоприятное действие – её даже не смутили, как давеча Клару Тихоновну, слова о «строгом молчании природы».

– Как это благородно, как похвально, что вы хоть на время оставили шумную столичную жизнь и приехали сюда посмотреть, как тут люди живут! И какая на вас шубка великолепная, а сапожки, а сумочка, просто чудо! Простите меня за любопытство, а кем вы там, в Москве-то, работаете? – последние слова Катерина Андреевна произнесла почти шёпотом – тоном, который лучше всего будет определить, пожалуй, скорее подобострастным, чем интересующимся. И это вполне объяснимо. Мало ли кем на самом деле может оказаться эта привлекательная особа в дорогущей шубе – никто в городе не знает истинной цели её приезда. Вдруг она сюда прикатила вовсе не от того, что её заела, как она изволила выразиться, московская суета, а с проверкой: всё ли у них тут, в городе N, в порядке, по назначению ли тратятся деньги из государственной казны, платят ли здесь налоги и т.д. и т.п.?

– В торговой фирме «Коркес» заведующей отделом по внешним связям с заграничными партнёрами, – придумав на ходу, выпалила Анфиса, а для себя отметила: «Только бы не забыть, что вру, только б не забыть».

– Правда ли? – раскрыв рот, спросила Катерина Андреевна.

– Вас это удивляет?

– Нет, нет! А чем вы торгуете в вашей фирме?

– Да всем подряд! – и Распекаева чуть было не попалась на крючок – чуть было не пустилась рассказывать о том, чем турецкие лифчики отличаются от китайских, но вовремя опомнилась. – От топлива до нижнего белья.

– Надо же! – ошеломлённо пробормотала Катерина Андреевна, крутя в руках коробочку с корой крушины, но в слова приезжей особо не поверила – она вообще относилась к разряду людей, которые вечно во всём сомневаются и до конца не доверяют никому. – А меня Катериной Андреевной Арашковой звать, я жена здешнего прокурора.

– Да что вы говорите! – Анфиса даже подпрыгнула от неожиданной и такой быстрой удачи – не успела она и город-то как следует посмотреть, а сразу же свела знакомство с самой супругой прокурора! – Я полагаю, это великий труд – быть женой прокурора, – защебетала она. – Тут нужно особый талант иметь, способности! Ведь это настоящая профессия – быть второй половиной прокурора целого города! Это ж какая нагрузка! – делить нелёгкую жизнь такого важного должностного лица, которое осуществляет надзор за точным исполнением законов! – увлажнив глаза, воскликнула Распекаева.

– Ах, душенька, и не говорите! Многие, очень многие нарушают закон – только одни по незнанию, а другие из-за злости – знаете ли, из одного упрямства – мол, у вас в Конституции так-то и так-то написано, а я всё наоборот сделаю! И если б вы только могли представить, как мы с моим супругом Пал Палычем переживаем за первых и ненавидим вторых!.. Вот я бы лично или душила этих вторых собственными руками, или, право же, все законы переписала, чтоб они, наоборот, из своей вредности всё делали! – с жаром выговорилась непонятно прокурорша и тут вдруг опомнилась, почувствовала – что-то слишком много болтает она с незнакомкой, которая представилась заведующей отделом по внешним связям с заграничными партнёрами в загадочной фирме «Коркес». «Может, она вовсе и не там служит, может, она ревизорша из Москвы?! Приехала проверить, всё ли у них в районе по прокурорской части в порядке, соблюдается ли высший надзор со стороны Пал Палыча, обеспечивающий соблюдение законности?!» – от этой мысли у Арашковой мурашки по спине забегали и, чтобы как-то исправить ситуацию, она проговорила: – Хотя у нас в городе вообще никаких нарушений закона не наблюдается, у нас в N всё тихо, спокойно.

– О да! Я заметила! Такой милый город, просто диву даюсь! – подпела ей Анфиса.

– Да что мы тут стоим-то? Идёмте на свежий воздух, – и две дамы вышли на улицу. – А знаете ли, Анфиса Григорьевна, что у нас сегодня великий праздник!

– Что вы говорите! – воскликнула Распекаева и навострила ушки. – Какой?

– День города! Да, да. N сегодня исполняется четыреста лет, как наши доблестные предки заложили первый камень той самой крепости, которую можно увидеть сразу, при въезде в город по Московской дороге, – и прокурорша затянула на полчаса самую любимую историю всех энцев без исключения о том, как четыреста лет назад была построена крепость для отражения натиска польской интервенции и как с честью этот натиск был отбит. Поведала и о том, что выбоины на крепостной стене остались от лошадиных подков, железных шлемов, котлов, ножниц и даже чугунных утюгов, потому что ядра у врага закончились, и пришлось им отстреливаться тем, что под руку попадёт. Не забыла Катерина Андреевна поведать новой своей знакомой и о мемориальном столбе, который был поставлен тогда же в честь основания города. – Вам необходимо, просто необходимо взглянуть на наши местные достопримечательности! – стрекотала прокурорша. – А сегодня ровно в семь вечера дома у самого мэра будет банкет, посвящённый этому великому событию. Вам непременно, непременно нужно там быть! У Савелия Дмитрича соберётся весь бомонд нашего города, самые лучшие его представители! Элита! – заговорщицким тоном проговорила она, а у Анфисы запульсировало в голове: «Вот где жениха-то надо искать! Муж сам в руки идёт!»

– Я бы с удовольствием, но меня никто не приглашал! – с ангельским выражением лица заметила Распекаева и вздохнула в расстроенных чувствах.

– Пустяки, душечка! Я сейчас же побегу к Светлане Тимофевне и всё улажу!

– Кто такая Светлана Тимофевна?

– Ка-ак! – удивлённо протянула прокурорша. – Вы ещё не знаете, кто такая Светлана Тимофевна?! Так это ж наша градоначальница! – воскликнула она и зашептала Анфисе на ухо: – Отвратительная особа – развратница старая, вступает в связь со всем, что движется, на банкетах ничего не ест – боится вставные зубы обронить. Понаблюдайте сегодня – ухохочетесь. Но предупреждаю – она очень опасна! Не представляете насколько! – оторвавшись от Анфисиного уха, Катерина Андреевна подмигнула и вслух сказала: – Это между нами, как вы понимаете – без передачи.

– Как можно! За кого вы меня принимаете! – всё Анфисино существо говорило, что дальше неё эта информация никуда не пойдёт, что она умеет тайны хранить – мол, могила и точка.

– Я просто вас предупредила. Итак, сегодня в полседьмого вечера за вами заедет водитель Савелия Дмитрича. Где вы остановились?

– В гостинице. То есть в отеле, – поправилась Распекаева, уже зная, насколько важна для энцев разница между отелем и гостиницей.

– В «чертогах»? В этом гадюшнике? Ну, да ладно – машина вас будет ждать в полседьмого у отеля, так что будьте готовы, а я помчалась к градоначальнице. До встречи.

Дальнейшие блуждания по городу Анфиса сочла совершенно бессмысленными, поскольку за утро она выполнила то, что не надеялась выполнить и за неделю, и направилась быстрым шагом в «Энские чертоги», дабы пообедать, отдаться на часок-другой послеобеденному восстановительному сну и вплотную заняться приготовлениями к банкету в доме у самого мэра.

Придя в отель, Распекаева Клары Тихоновны на ее посту не обнаружила, Люся сидела в своём номере, уткнувшись в телевизор и уплетая гору плова с огромного блюда. Компаньонка пребывала в состоянии блаженства и сладостного спокойствия – она, может, впервые была по-настоящему счастлива, потому что имела возле себя всё, что ей для этого требовалось – голубой экран и много еды. Мало того, только сегодня её посетило новое, ещё неиспытанное чувство познания того, что раньше ей было неизвестно, и неизвестное это ей очень нравилось – а именно, Подлипкина узнала, что помимо мексиканских и бразильских сериалов существует ещё и просто хорошее кино. Так, она с большим интересом просмотрела за утро, в отсутствие хозяйки, два с половиной фильма и находилась в состоянии, близком к эйфории.

– К машине никто не подходил? – приоткрыв дверь, поинтересовалась Анфиса.

– Не, не, – торопливо ответила Люся, утирая слёзы сопереживания с глаз.

– Да ты, я вижу, и не смотрела! – вспылила хозяйка.

– Как же так, Анфис Григорьна! Как же! Всё время выглядываю! Как реклама – так и смотрю – два раза даже на улицу выходила.

– Ладно. Скажи Тихоновне, пусть обед принесёт, потом я спать лягу. Растолкай меня ровно в половине пятого.

– Ага, ага, ага! – отрешённо проговорила Люся – она вся была в телевизоре.

– Что ага, ага? Смотри, только попробуй меня не разбудить в половине пятого! Если забудешь, я из тебя все кишки повыдергаю и на руку намотаю без наркоза! А потом пешком отсюда пойдёшь и не в Москву, а своё Бобрыкино! – Эти слова сразу перенесли компаньонку из притягательного и волшебного мира кино в мир суровой реальности, где могут «повыдергать» кишки и намотать на руку без наркоза, но главное даже не это, а то, что она опять попадёт в родную деревню Бобрыкино, где ничего интересного нет и никогда не было, а из всех достопримечательностей один лишь затрапезный бар «Дымина».

– Полпятого разбудить. Я всё запомнила, Анфисочка Григорьна, можете быть спокойны. Я вот сейчас и будильник для верности заведу, – и Подлипкина, схватив с тумбочки ржавый будильник, демонстративно поставила стрелку на шестнадцать тридцать. – А что стряслось-то?

– К мэру на ужин иду, – гордо, с некоторым высокомерием молвила Анфиса.

– Ну и ну!

– Так-то. Да, кстати, если тебя кто-нибудь спросит, почему ты на банкет не пошла, скажи, не захотела. И не забывай: пока мы тут, ты мне сестрой приходишься! – Люся на эти слова «агакнула» по обыкновению и помчалась к Кларе Тихоновне за обедом для своей «сестры».

Героиня наша, переодевшись в ночную сорочку с вышитыми на груди невиданными цветами – то ли это были ромашки, то ли астры, может, и хризантемы – не разобрать, одним словом, мифическими какими-то цветами, выдвинула из-под кровати коробку, оклеенную весёленькими обоями с рыбками и утками и, поставив её перед собой на стол, принялась аккуратно перебирать листочки разной величины и окраски. Каких только инструкций и аннотаций здесь не было! И к средствам по уходу за телом, и к разнообразным кремам – ночным и дневным, была даже одна бумажка с пояснением для послеобеденной косметической мази, которую Анфиса использовала лет пять назад и с тех пор не встречала больше ни в одном магазине. Особое место в коробке занимали разнообразные инструкции по медицинскому применению всевозможных лекарственных препаратов – особенную страсть Анфиса питала отчего-то к снотворным и слабительным средствам – аннотаций к этим препаратам у героини нашей было великое множество. «Интересно, что будет, если выпить слабительное и снотворное одновременно? Наверное, эффект будет ошеломляющим!» – частенько размышляла она.

Распекаева вынула из внутреннего кармана замшевой сумочки аннотацию к волшебному препарату растительного происхождения, который никакого вреда организму не приносит, но в то же время позволяет есть все, что душе угодно, при этом не толстеть, и подобно читателю, что слишком долго ждал выхода новой книги любимого писателя в свет, принялась с неподдельным интересом читать показания к применению:

– Запоры, вызванные вялой перистальтикой толстого кишечника, – бормотала она себе под нос, – регулирование стула при... Странно, но тут ни слова нет о похудании! – недоумевала Анфиса и перешла к противопоказаниям. Больше всего, пожалуй, её волновали побочные эффекты и противопоказания. Почему – неизвестно, может, потому, что препарат, который используется при каком-то определённом заболевании, благодаря своим побочным действиям может применяться и при других, диаметрально противоположных недугах.

– Поставь, поставь, – бросила она вошедшей с подносом Люсе. – Иди, не мешай! – и компаньонка выскочила из номера хозяйки пробкой.

Анфиса же, ознакомившись с инструкцией вплоть до сведений, каким образом надлежит хранить кору крушины и как сие растительное сырьё отпускается из аптек, хихикнула отчего-то и, разгладив ладонью бумажку, припрятала памятку на самое дно коробки. Вдруг безымянный палец её скользнул по чему-то острому, будто по игле прошёлся. – Чёрт! Что ещё такое! – и Распекаева нащупала что-то хрупкое, рассыпающееся прямо в руке, – дурацкая роза! И зачем я её сюда запихнула?! – и она выудила со дна коробки то, что осталось от некогда яркого, алого, как гигантский сгусток крови, цветка. Хоть героиня наша, как было сказано выше, не склонна к сантиментам, всё же она засушила на память розу, которую ей однажды преподнес Юрик Эразмов. Но отнюдь не в память о том событии, по поводу которого роза в числе остальных цветов была им подарена, а по причине её несказанной красоты. А красоту Анфиса ценила больше всего на свете после здоровья и материальной обеспеченности. Впрочем, она считала, что без денег не может быть никакой красоты, да и вообще ничего не может быть.

И мысли о Юрике снова заползли в её голову...

Это было в конце прошлого лета. У Эразмова в жизни насупил тот редкий счастливый период, когда ему, проигравшемуся до трусов, улыбнулась фортуна и дала отыграться по полной программе – он у кого-то занял денег и не напрасно – Юрий выиграл солидную сумму и явился к своей зазнобе в шикарном светлом костюме, в шляпе и с охапкой кроваво-красных роз. Прямо на пороге он пал на одно колено и молвил:

– Королева моя! Выходи за меня замуж! Я завязал с прошлой своей беспутной жизнью, встал на путь истинный – обязуюсь быть тебе верным мужем и трепетным отцом наших будущих детей!

Распекаева тогда сразу отказывать ему не стала – она отлично знала, чем может ей обернуться отказ (Юрик снова вздумает прыгать с крыши или с моста) и промычала что-то вроде: «Конечно, конечно, но не сейчас, нужно немного подождать».

– Немедленно! – воскликнул Эразмов и потащил её в тот же день в загс. Они умудрились даже заявление подать, и Юрик начал было усиленно готовиться к свадьбе, растрясая свой довольно солидный выигрыш направо и налево – так, что уж через неделю у него в кармане не было ни копейки, и он снова стоял на коленях перед Анфисой, только совсем по другому поводу. – Фиска! Дай двести долларов! Не дашь – повешусь! – кричал он на весь подъезд.

– Вешайся! Делай, что хочешь, а денег у меня нет и замуж я за такого дурака не пойду! – Наша героиня была непреклонна даже в тот момент, когда Эразмов ползал по кафельному полу возле входной двери её квартиры и осыпал поцелуями Анфисины точёные, хоть и несколько полноватые ноги. – Пусти меня! – кричала она, пытаясь выдернуть свою красивую нижнюю конечность из его цепких рук. – Фантик ты, Эразмов, пустой человек! – она умудрилась высвободиться и захлопнуть дверь прямо перед носом у несостоявшегося супруга.

Потом, сидя на кровати, она представила себя в свадебном платье цвета топлёного молока с открытыми плечами и с бриллиантовым колье на мраморной шее, которое ей обещал подарить Юрик, да так и не подарил, погоревала минут двадцать, но не по поводу расстроившейся свадьбы, а из-за неподаренного колье и, взглянув на ещё не успевшие увянуть розы, восхитилась их красотой и решила засушить одну на память опять же не из-за своей несостоявшейся свадьбы, а по причине отсутствия неземной красоты колье на своей прекрасной шейке.

Анфиса взглянула на плов – блюдо показалось ей в высшей степени непривлекательным – так в дешёвых затрапезных столовых подают, к тому же от воспоминаний об Эразмове у неё пропал аппетит, что само по себе было явление редкое, даже исключительное, пожалуй, для нашей героини. Распекаева задвинула коробку обратно под кровать, сама же с тревожными мыслями забралась под одеяло подремать перед ответственным мероприятием – банкетом у мэра, где она обязана присмотреть для себя достойного мужа – не то что Юрик, который проиграет тебя и глазом не моргнёт. Но неспокойно, мерзопакостно было на душе у нашей героини – она всё прыгала в постели, переворачиваясь то на правый, то на левый бок, как ночью, и как ночью её то и дело одолевала, сводила с ума одна и та же мысль: «Вдруг Эразмов всё-таки пойдёт к Уткиной? Конечно же, эта старая клюшка расскажет, что я уехала в N за женихом! И расскажет это с удовольствием! Что тогда? Конец. Тогда всему конец! Не плыть мне в канонерской лодке по медовым рекам меж кисельных берегов! Не видать мне тёткиного наследства, как своих ушей в отсутствии зеркала! Всё достанется уткинской церкви! Всё!» На этом «всё» Анфиса наконец погрузилась в беспокойный, зыбкий сон, в котором Эразмов, выкатив в недоумении и удивлении свои глаза-вишни, гонялся за ней со скалкой в руке, крича: «Анфиска-аферистка, стой! Стой! Или я тебя ща убью!»

Полпятого вечера, когда за окном уж почти стемнело, Люся разбудила хозяйку, которая во сне, как ей показалось, отмахивалась от комаров, надрывно всхлипывая.

– Анфис Григорьна! Половина пятого! Анфис Григорьна! Как просили! Да что с вами?

– Ах! Ох! Что такое? Что случилось? – ничего не понимая, Распекаева вскочила с койки и, схватившись за голову, Проговорила: – Всё хорошо. Половина пятого, говоришь? Ладно, ступай, машину сторожи. Мне нужно привести себя в порядок.

Героиня наша долго потягивалась, зевая и потирая глаза, потом подошла к зеркалу и, высунув язык насколько это возможно, минуты две-три с большим вниманием рассматривала его. Осмотрела дёсны, зубы, оттопырила нижнее веко, будто проверяя, надёжно ли вставлен глаз и не вылетит ли он, повертела носом, словно опасаясь, не отвалится ли он в самый ответственный момент, на банкете у градоначальника. Затем кинулась к допотопному полированному двухстворчатому шкафу и, перевернув в нём всю свою одежду, выудила вечернее атласное платье густого тёмно-зелёного цвета с открытой спиной чуть ниже линии талии, со стойкой, что крепилась к платью спереди посредством четырёх тоненьких перемычек, с камушками под изумруды. При этом с довольно глубоким соблазнительным декольте спереди – настолько, что если сделать в таком вот платье глубокий вдох, то, уверяю вас, далеко не у одного энца на банкете закружится голова при виде пышной, высоко поднимающейся, подобно дрожжевому тесту, Анфисиной груди. Платье хоть и было несколько откровенным, но сидело на Распекаевой великолепно, облегая её не толстую и не худую фигуру и открывая все прелести нашей героини (прямо скажем – на грани разумного). На уши она нацепила подаренные ей два года назад воздыхателем Эразмовым висячие серьги на английских запорах с изумрудными вставками, на ноги – туфли на шпильках, на голове соорудила огромный классический пучок (убранные волосы чрезвычайно шли к её лицу, подчёркивая правильные его черты), не забыла надушиться сладко-терпкими французскими любимыми тёткиными духами, конфискованными у Варвары Михайловны после её же поминок. В полной боевой готовности Анфиса посмотрела на себя в зеркало и, оставшись чрезвычайно довольной своим отражением, не могла удержаться, чтобы не воскликнуть:

– Эх! Во всех ты, душенька, нарядах хороша! Прямо смотреть даже больно на такую красоту! – и Распекаева обворожительно улыбнулась сама себе, обнажив ровные белые, будто фарфоровые зубы. – Грех от такой-то красоты голову не потерять!

И тут ей на ум неожиданно пришла очень мудрая мысль: «А что если я своим видом вызову зависть и даже ревность у женщин города N? И будут они мне всю дорогу палки в колёса вставлять! Неужели переодеваться? Ну уж нет!»

Анфиса решила идти в чём была, потому что для неё значительно важнее было то впечатление, которое она произведёт на мужчин города N, а вовсе не на слабую половину, поскольку ей нужен муж. А во избежание осложнений и всяких там палок в колёса со стороны женщин надо разработать правильную тактику поведения с ними вплоть до интонации разговора. К тому же времени до приезда за ней водителя мэра оставалось ещё сорок минут, и их Анфиса решила провести с пользой.

Она снова посмотрелась в зеркало и попробовала изобразить из себя несчастную, Богом обиженную девушку. И что самое поразительное в том сногсшибательном наряде, в который была одета наша героиня, ей без особого труда удалось это сделать – она вроде бы стала меньше ростом, голова её в робости перед сильными мира сего пригнулась, губы скривились, однако не настолько, чтобы вызвать в собеседнике отвращение к её персоне. Единственное, что могла породить Распекаева подобным видом, так это щемящую жалость и желание помочь ей во что бы то ни стало:

– Работаю, работаю, света белого не вижу, сестру нужно на ноги поднимать! Ведь я в ответе за неё перед покойной матушкой моей! – проговорила Анфиса не своим голосом и, всхлипнув, затянула песню о том, что сестра её – уже девица на выданье, мол, ей бы жениха хорошего. – Мы люди небогатые, но исключительно порядочные и интеллигентные, но жизнь жестока, непроста, вечно посылает нам испытания, – Распекаева горько вздохнула и, оставшись довольной этим полным печали вздохом, продолжала: – Но вы не подумайте, я не ропщу – просто увидела хорошего человека и разоткровенничалась. Со мной такое редко случается – как вы понимаете, хорошие люди не каждый день встречаются, – на этом месте Анфиса хотела было всплакнуть, но испугалась за мастерски (почти профессионально) нанесённый макияж (в частности за тушь – несмотря на то что на той и было написано, что она водостойкая, героиня наша не слишком-то доверяла такого рода надписям) и ограничилась тем, что заключила свою душещипательную речь простым словосочетанием: – Вот так.

Затем открыла окно, высунулась по пояс и, завидев рядом со своей серебристой ласточкой чью-то «Волгу», накинула на плечи шубу и выпорхнула на улицу:

– Вы от Савелия Дмитрича? – спросила она в открытое наполовину окошко водителя.

– Н-да, – очень весомо ответил Аркадий. – Вы – Анфиса Григорьевна?

– Я, я! Открывайте скорее! Холодно на снегу в туфлях стоять. Надеюсь, после банкета вы привезёте меня обратно?

– Это как Савель Дмитрич скажет: скажет довезти – довезём, скажет – пусть пешком топает, стало быть, так тому и быть. Мы, как говорится, люди подневольные.

– И вы можете даму вот так вот по снегу, в мороз, в одних туфлях пустить? – и Анфиса, скинув с плеч шубу, повела своим прелестным, округлым плечиком.

– Я, к-как г-говорится, – запинаясь, пробормотал Аркадий, поражённый прелестным плечиком пассажирки, её голой спиной и пышной, то и дело поднимающейся, словно дрожжевое тесто, грудью, – да я вас, Анфис Григорьна, на руках донесу!

– То-то же, проказник! – прыснула Распекаева, и довольная собой скомандовала: – Трогай!

* * *

Дом мэра можно смело и без каких бы то ни было натяжек назвать ну если уж не замком, то роскошным особняком точно: двухэтажный, с пятью дорическими колоннами при входе, с мансардой и широкой лестницей в двенадцать ступеней, он размещался в самом центре города N. Поначалу наша героиня приняла сияющий огнями дом за мэрию, но Аркадий тут же развеял её недоумение, ткнув указательным пальцем в сторону скромного прямоугольного панельного дома без всяких лестниц, дорических колонн и мансарды с одной лишь вывеской, которая гласила, что это невзрачное строение и есть, собственно, мэрия.

– Анфиса! Григорьевна! Не забудьте! Я вас до «Чертогов» на руках донесу! – крикнул Аркадий, когда Распекаева вылезла из машины, ощутив под десятисантиметровыми шпильками рыхлый снег.

– Аркадий, а у тебя жена есть? – в лоб спросила она водителя мэра – так, на всякий случай, подумав: «А что если я тут вообще не найду не одного представителя противоположного пола, который смог бы на мне жениться? Аркадий, конечно, гиблый вариант, но, как говорится, за неимением гербовой, пишут на простой».

– Есть. Дома с детьми сидит, – просто, по-детски как-то, ответил «гиблый вариант».

– Вот и таскай её на руках!

– Да что вы, Анфис Григорьна! Она ж в два раза толще вас! Я и поднять-то её не могу!

– Счастливо тебе, голубчик, – сухо выдавила из себя Распекаева, будто говоря – мол, хороший ты, Аркадий, мужик, но не орёл – и осторожно ступая по снегу, направилась к лестнице, устланной ковровой дорожкой с какими-то арабскими мотивами, в надежде найти настоящего «орла». И тут за рукав её схватила Катерина Андреевна Арашкова, утренняя знакомая из аптеки:

– Рада вас видеть, душечка! Прекрасно выглядите!

– О, вы тоже! Превосходно! Просто чудо эта ваша причёска, а серьги – сапфиры, не так ли?

– Да, да, – второпях бросила прокурорша, и, дотронувшись до начёсаных и густо налаченных волос, которые имели большое сходство с вороньим гнездом, затараторила: – Вот – обещала, и вы здесь! После того как мы с вами, уважаемая Анфиса Григорьевна, расстались, я первым делом побежала к Светлане Тимофеевне. Говорю – так, мол, и так, приехало к нам в город из Москвы очаровательное создание, и тонко ей намекнула, что негоже этому самому созданию – то есть вам, сидеть в одиночестве в наших «Энских чертогах»! Светлана Тимофеевна тут же вошла в ваше положение и пригласила на банкет, – Арашкова всё тараторила, раскорячившись на лестнице – правая нога прокурорши почему-то оказалась на четвёртой ступеньке, а левая на первой. Автомобилей на площадке перед домом мэра становилось всё больше и больше, нарядно одетые люди то и дело хлопали дверцами и проходили мимо, Катерина Андреевна, продолжая нашёптывать в Анфисино ухо, едва шею не сломала, поворачивая голову и поминутно здороваясь. Что уж там ещё говорила она нашей героине, точно неизвестно – известно лишь то, что врала она как сивый мерин, и Анфисе не терпелось как можно быстрее оказаться на безопасном от Арашковой расстоянии по причине дурного запаха, исходящего изо рта прокурорши, причём настолько сильного, что Распекаеву даже замутило слегка. Единственным правдивым фактом из всей речи Катерины Андреевны являлось то, что как только она рассталась с нашей героиней у аптеки, прокурорша, не теряя ни секунды, помчалась сломя голову к Светлане Тимофеевне. Влетев в дом мэра, она, несмотря на протесты домработницы, прорвалась в гостиную и, выкатив свои рыбьи, бесцветные глаза, завопила не своим голосом:

– Матушка, Светлана Тимофеевна! Спасительница вы наша драгоценная! Мы все, кажется, пропали! – на вопрос градоначальницы о том, что сие бесцеремонное вторжение означает, Арашкова рухнула на колени и, возведя руки к расписному потолку с изображением сатиров, нимф и купидонов с малинового цвета щеками и стрелами, направленными на полутораметровую звенящую всю и переливающуюся люстру, просипела: – У нас в городе – чужие! Из Москвы! Не иначе как с проверкой! Инкогнито! Себя называет Анфисой Григорьевной Распекаевой, а мнимую сестру Людмилой Подлипкиной. Конечно, имена вымышленные. Что же делать, Светлана Тимофеевна, мать родная, что делать-то будем?

И ничего лучшего для начала, чем пригласить Анфису на банкет, женщины не придумали, после чего «мать родная» велела прокурорше осторожно предупредить всех достойных людей энской округи о нависшей опасности, дабы те были с незнакомкой поласковее, держались по-дружески и показали ей верх гостеприимства:

– Хорошо, если б она не рыскала с проверками по городу, а весело провела время у цвета нашей новой, так сказать, русской буржуазии – в их имениях, подальше от N, – задумчиво произнесла Светлана Тимофеевна и, резко повернувшись лицом к собеседнице, твёрдо и требовательно отрезала: – И пусть продержат её там, как можно дольше!

– Сверхгениально! – самоотверженно воскликнула Арашкова, ударив себя кулаком в грудь. – Пока она то у одного погостит, то у другого – время и выйдет! Не век же ей у нас торчать! – и Катерина Андреевна, довольно хмыкнув, испарилась из комнаты, а к вечеру о том, что из Москвы с проверкой прибыли две дамы под вымышленными именами, знал весь город.

Наконец прокурорша оторвалась от Анфисиного уха и потащила её в дом:

– А почему вы без сестры? – словно опомнившись, спросила Арашкова.

– Людмила у меня девица скромная, я бы даже сказала нелюдимая – любит побыть в одиночестве... Понимаете ли, склад ума у неё такой – философский, поразмышлять о смысле жизни, о бренности существования, так сказать, любит. Это для неё представляет больший интерес, чем общение с людьми, – несколько высокопарно молвила Анфиса, в то время как девица с философским складом ума, сидя в «Энских чертогах», поглощала цыплёнка табака, вперившись глазами в маленький экранчик переносного телевизора, с жадностью следя за слишком уж мудрёной и зигзагообразной, но в то же время (как ни парадоксально), не движущейся с мёртвой точки любовной историей Кончиты и Хуана, которым до сих пор так и не удалось совершить побег.

Оказавшись в огромном холле, Анфиса была буквально ослеплена ярким светом хрустальных, чрезвычайно пошлых бра на стенах и необычайного множества зеркал в рамах, из стекла же высокого сорта, с бьющим в глаза неестественным блеском, а также переливающимися нарядами собравшихся здесь дам. «Вот мещанство-то!» – пронеслось у Распекаевой в голове.

– Красота-то какая! Будто в рай попала! – восхитилась она вслух и вдруг, посмотрев на Катерину Андреевну, заметила, что и без того бесцветная и бледнолицая прокурорша побелела, как снег за окном, а её рыбьи глаза того и гляди сейчас выпрыгнут из орбит.

– Вам нехорошо? Что с вами? – испугалась Распекаева, если Арашкова вздумает вот теперь в обморок упасть, кто ж её здесь со всеми познакомит?

– Ой! – воскликнула прокурорша и схватилась за живот. – Не знаю, что со мной такое творится! Ой! Ой! Будто схватки! Светлана Тимофеевна! Голубушка! – и она вцепилась в кремовое шёлковое платье, проплывающее мимо них. – Это Анфиса Григорьевна Распекаева. Я говорила вам сегодня о ней. Возьмите её под своё крылышко. А я не могу, – речь прокурорши стала отрывистой, похожей на тревожное уханье совы. – Мне немедленно... Нужно... В туалет... Простите... – и она галопом ринулась вон из холла.

– Вы – Анфиса Григорьевна? Очень приятно, очень. А я Светлана Тимофеевна – жена Савелия Дмитриевича Коловратова, здешнего мэра. Но что это я! Вы уж, наверное, знаете! – и градоначальница умолкла и с любопытством и даже какой-то жадностью впилась глазами в нашу героиню.

Воспользуемся моментом, пока Светлана Тимофеевна с нескрываемой завистью к белой мраморной коже, покатым плечам и пышным волосам Анфисы пожирает её взглядом, и скажем несколько слов о ней самой, поскольку никто, кроме автора, не может так открыто и объективно (права такого попросту не имеет) в городе N говорить о жене мэра, которую жители боялись (а значит, и уважали), пожалуй, больше, чем её супруга – грозного с виду мужчину пятидесяти восьми лет, плотного телосложения, если не сказать, толстого, с хомячьими щеками – такое впечатление, что он вечно боится остаться с пустым желудком и оставляет за отвисшими ланитами припасы на случай внезапного мирового голода. И не приводили в трепет энцев его трясущиеся в гневе щёки, которые запросто можно было увидеть даже в том случае, если Савелий Дмитриевич повернётся к вам спиной. И не ужасали его гневные громогласные возгласы вроде: «Это почему это меня в моём городе ни во что не ставят?!» или «Кто в городе хозяин?!» Потому что чувствовал народ, что хоть и нечист на руку господин Коловратов, а сумел, однако ж, прожив на этом свете более полувека, сохранить поразительную детскую наивность (тут, конечно, можно поспорить и усомниться – действительно ли мэр города N не утратил детской наивности или же попросту преждевременно впал в детство?) относительно своей жены, к которой имел и после многолетнего их брака трепетные чувства и доверял ей, как никому другому, что с его стороны, возможно, было довольно легкомысленно и опрометчиво. В свободные от непосильной службы в качестве мэра минуты Савелий Дмитриевич успокаивал нервы вязанием носков, уверяя всех и каждого, что в этом деле самое главное – пяточка. И как, позвольте спросить, можно трепетать или воспринимать всерьёз столь премилого человека, который на досуге с наслаждением вывязывает пяточку очередного носка?!

Его жена – это совсем другое дело... Градоначальница – женщина весьма жесткая, если не сказать жестокая, ей чужды такие качества души, как простодушие или наивность. Жители города N, в особенности те из них, кто был так или иначе приближен к семье мэра и вхож в его дом, хоть и ненавидели её, но тихо, как говорится, «про себя» или «между собой» и больше всего на свете боялись впасть к ней в немилость, а потому и метали перед ней бисер с утра до вечера, а кое-кто умудрялся делать это и по ночам... Это и понятно – Светлана Тимофеевна не вязала ни носков, ни свитеров, ни шапок, ни шарфов – она вообще не представляла себе, каким образом может что-то получиться посредством клубка ниток и спиц.

«Светику» или «Солнышку», как звал её муж, два месяца назад стукнуло пятьдесят пять лет, однако это событие ничуть не озаботило и не огорчило её, поскольку госпожа Коловратова ощущала себя на восемнадцать и знать ничего не желала. Она и одевалась, как подобает одеваться восемнадцатилетней девице – единственное, что спасало её от смешных для её возраста девчачьих бантиков, шорт, маек до пупка и пластмассовых украшений, так это то, что Светлана Тимофеевна, как она всегда сама говорила, любит и уважает в одежде строгий английский стиль. И хоть сегодняшнее кремовое шёлковое платье открывало её острые коленки и худые некрасивые ноги, обтянутые белыми плотными колготами, дряблую шею и несвежие плечи землистого цвета, градоначальница всё же не выглядела настолько смешной, насколько могла бы, не люби она строгого английского стиля.

Пока госпожа Коловратова оценивающим взором уставилась на подаренные два года назад Юриком Эразмовым серьги с изумрудами в Анфисиных ушах, скажем ещё, что... Право же, неловко как-то говорить об этом, но и скрыть никак нельзя, поскольку невозможно лишить читателя полного представления о главном человеке города N.

Итак, Светлана Тимофеевна – развратная женщина с резко выдающейся нижней челюстью и вставными пластмассовыми протезами, начавшими синеть у «корней», из-за коих, как метко было подмечено Катериной Андреевной Арашковой, в данный момент мучившейся в туалете после трёх выпитых стаканов крепко настоянной коры крушины, градоначальница опасается прилюдно есть – боится, как бы зубы не выпали. Ещё пара штрихов, и образ госпожи Коловратовой будет завершён.

Недостатки Светланы Тимофеевны, которые оглашались ею самой, чудесным образом превращались в достоинства, стоило им только слететь с её уст, подобно стайке бабочек с капустной грядки, а поскольку супруга мэра (как, наверное, уже догадался читатель) состояла из одних пороков и изъянов, то если её слушать – в целом мире не сыскать женщины правдивее и добродетельнее:

– Да! Я не скрываю, что люблю выпить и пью много и говорю об этом! Я – алкоголик и тем горжусь! – кричала она на всех углах. – Да! Я люблю мужчин! И что из этого? Разве это плохо – мужчин любить? Это прекрасно, и я тем горжусь!

Вообще говорит она резко – слово, сказанное ею, было похоже на булыжник, летящий в бездну.

Вот кого уж действительно любила эта «наидостойнейшая» женщина – так это своего единственного семнадцатилетнего сына Митеньку, который похож с отцом, как две капли воды – та же стать, те же трясущиеся в недовольстве щёки... Только прыщав он еще в отличие от своего батюшки, но ничего – это возрастное. Замечу, что Дмитрий Савельевич уже вовсю испытывал настоящий мужской интерес к слабому полу, только вот слабый пол ответного интереса к нему не чувствовал – то ли из-за прыщей, то ли из-за матушки, которая всем в городе уши просверлила, что для своего Митеньки она подыщет достойную девицу с капиталом.

Однако вернёмся в холл, к нашей героине, а то ещё чего доброго Светлана Тимофеевна проделает дырки в Анфисиных серьгах с изумрудами своим испепеляющим взглядом.

– Надолго ль к нам? – спросила Коловратова гостью и расплылась в улыбке, отчего её нижняя челюсть ещё больше выдвинулась вперёд. Распекаева в ответ улыбнулась своею фирменной, очаровывающей улыбкой и снова затянула песнь о суматошной столичной жизни, о бетонных, душащих её стенах – одним словом, о том, что приехала она в великолепный, поистине волшебный город N исключительно по причине заевшей её московской суеты. Надо заметить, что в речи нашей героини то и дело сквозила наглая, неприкрытая лесть, которую, несмотря на весь свой рационализм, прямолинейность и отсутствие детской наивности, госпожа Коловратова приняла за чистую монету. В душе градоначальницы на мгновение даже зависть к длинным серьгам с лучшими уральскими изумрудами и мраморной коже собеседницы приутихла, но вспыхнула тут же подобно тлеющему костру при порыве сильного ветра, в роли которого выступила оголенная чуть ниже талии прекрасная Анфисина спина, когда та нагнулась поправить съехавшую перемычку на туфельке. Наша героиня моментально уловила недоброжелательный, полный негодования взгляд и разгоревшееся чувство досады на лице Светланы Тимофеевны, вызванное роскошной, слишком уж открытой её спиной, и тут же исправила ситуацию:

– Ой, и не говорите! – воскликнула она тем тоном, который, несомненно, был рассчитан на сочувствие хозяйки особняка. – Материала не хватило, чтоб спину прикрыть! Вот так и живу! Всё ради сестры, всё для неё – я ж ведь Люсе вместо матери! Выпросила она два метра себе на топик. Сами посудите, могла ли я отказать сиротке? Уж лучше, думаю, буду с голой спиной ходить, чем единственную родную душу обделю в такой малости, как два метра какой-то тряпки! – и на глазах у неё выступили слёзы.

– Ах, бедняжка! Сиротинушка! Такая молодая, а уж о сестре заботитесь! – Коловратова всхлипнула, хрюкнула несколько неприлично и, вытянув из того места, где по идее должна быть соблазнительная складка груди, бесконечно длинный носовой платок не первой свежести, высморкалась в него от души – трубно, с удовольствием. И в секунду все страхи и переживания по поводу того, что эта столичная штучка отобьет у неё всех верных поклонников и воздыхателей, улетучились, растворившись в заряженном праздником воздухе по поводу четырёхсотлетия основания города. – Идёмте, идёмте, я вас со всеми познакомлю! – и Светлана Тимофеевна, проникнувшись к нашей героине тем чувством, которое напоминало её трепетное отношение к единственному, обожаемому сыну Митеньке, схватила Фису за руку и поволокла в залу.

Тут зеркальный паркет уже топтало великое множество самых что ни на есть разнообразных пар обуви – туфель, босоножек, топорных лодочек, грубых башмаков, лаковых ботинок, подпрыгивали в нетерпении даже одни кеды; переминалась, пружинисто отрываясь от пола, пара кроссовок.

– Ах, голубушка, все эти люди не так интересны, как может показаться со стороны человеку, так сказать, с незамыленным глазом, не испорченному предвзятыми идеями и отсталыми захолустными порядками. Хотя бы взгляните на Иосифа Борисыча! Да вон он у колонны топчется – маленький, худой, с горбатым носом, в своём единственном чёрном костюме!

– У той, что слева от окна?

– Ну да, ну да! Наш ювелир, миллионщик, а строит из себя такого голяка! Вон его жена – стоит, задницу свою выставила! Ещё та жучка! А знаете, какая у этих двоих фамилия?

– Нет, откуда ж? – удивилась Распекаева.

– Форшмаки! – прошипела ей на ухо Коловратова и залилась беззвучным хохотом, отчего тело её затряслось самым неприятным образом. – Скажите, скажите, голубушка, ну можно ль жить с такой фамилией?! – прыская, спросила она. – Это ж не фамилия, а одно сплошное кушанье из рубленой селёдки! Охо-хо-ха-ха! Давайте выпьем, милочка! – и Светлана Тимофеевна потащила Анфису к столу, который тянулся по всей зале в виде литеры «П». – Ну, за встречу под столом! – выкрикнула градоначальница и, хлопнув рюмку водки, потянулась за второй. – Пошли, я тебя с ними познакомлю, – через несколько секунд Анфиса стояла рядом с Форшмаками, утвердительно кивая головой в знак полного согласия с высокопарной, касающейся её речью, сыплющейся из уст Коловратовой подобно булыжникам в бездну – на самом же деле Анфиса с большим любопытством разглядывала эту странную пару.

Иосиф Борисович Форшмак, как было сказано выше, являлся в городе N человеком весьма влиятельным и уважаемым, особенно после того, как выиграл в конкурсе на лучшее название отеля и получил возможность скупать за копейки золото у местного населения в своём ломбардике, выписывая липовые квитанции. Как только он узнал о появлении в их городе некой особы из Москвы, что прибыла в N, несомненно, с проверкой, в богатом воображении господина Форшмака непрестанно крутились довольно реалистичные картинки его недалёкого будущего: вот взвешивают на электронных весах скупленное за копейки золотишко, вот просматривают подложные бухгалтерские бумажки, а вот и он сам – идёт по этапу в сбитых башмаках в Сибирь, рубить лес до конца своих дней...

На вид ему можно было дать лет семьдесят, хотя на самом деле он был значительно моложе. Худенький, с горбатым носом, как точно заметила Светлана Тимофеевна, плешивый, однако судя по его пышным, необычайно буйно растущим кудрявым бакенбардам, можно предположить, что в молодости Иосиф Борисович обладал весьма завидной шевелюрой. И на нём действительно (как метко вывела градоначальница) был единственный выходной костюм чёрного цвета, в котором он когда-то, давным-давно, словно в другой жизни, женился и, вообще, похоже, что он в нём родился на свет и в нём же будет похоронен. Двигался Иосиф Борисович с большой осторожностью, боясь испачкать брюки или за что-нибудь зацепиться пиджаком. Но что ещё можно сказать о Форшмаке, помимо его уникального костюма? Да, пожалуй, то, что человек этот был явно не смелого десятка, жизненный девиз его – я ничего не знаю, моя хата с краю, и еще то, что он чрезвычайно прижимистый, если не сказать, жадный и при всём этом невероятно любопытный.

В то время как он любезно расшаркивался перед Анфисой и Светланой Тимофеевной, его жена Белла Львовна Форшмак, которой не так давно исполнилось сорок пять лет и которая, как и её супруг, выглядела намного старше своего возраста, уплетала, стоя за столом, салат оливье, воровато оглядываясь по сторонам. Это была дородная женщина с задом, похожим на чемодан, при взгляде на который всегда возникало ощущение, что на сомнительной талии, под широким свитером есть таинственная ручка, которую стоит только дёрнуть и потянуть вниз, как чемодан откроется, и из него полетят скопленные за всю жизнь прижимистыми супругами бриллианты, сапфиры, изумруды, рубины, жемчуга... Ноги госпожи Форшмак напоминали букву, с которой начинается то похабное слово, коим исписано больше половины заборов в городе N, волосы ее, как у мужа, некогда густые, чрезвычайно поредели, повыпадали к сорока пяти годам. Ещё у Беллы Львовны был огромный зоб, какой встречается у некоторых птиц, насекомых и моллюсков, где накапливается и предварительно обрабатывается пища. Вообще лицо Беллы Львовны очень напоминало совиное, наверное, из-за крючковатого носа и круглых глаз, кажущихся огромными по причине постоянно сидящих на переносице плюсовых очков.

– Белла Львовна! Милочка! Подойдите сюда! Познакомьтесь с Анфисой Григорьевной! – Иосиф Борисович наконец оторвал супругу от уничтожения салата оливье.

– Очень приятно! Очень! И каким вихрем, позвольте узнать, вас занесло в наш скромный N? – любезно улыбаясь, спросила Белла Львовна, которая грассировала на французский манер – казалось, будто она говорит с мягким акцентом, отчего складывалось впечатление, что она эмигрировала лет десять назад из столицы моды в этот захудалый городок. Однако госпожа Форшмак не только никогда не бывала в Париже, но и не знала французского языка.

И опять, в который уж раз последовала история о столичной суете и бетонных стенах.

– А скоро ль к нам выйдет Савелий Дмитриевич? – поинтересовался ювелир, а Анфисе в эту минуту в голову пришла престранная мысль: «Хорошо бы, если б этот Форшмак не был женат. Я бы в два счёта окрутила его и преспокойно прожила бы со стариком пять лет. Могли бы в разных городах с ним жить. И нужно же было ему в своё время эту кадушку подцепить!»

– Выйдет, выйдет, никуда не денется. Речь сидит повторяет. Неделю учил, никак запомнить не может! – злобно прокричала Коловратова и, вцепившись в Анфисину руку, потащила её в противоположный конец зала. Пропустив очередную рюмку водки, она указала на главного аптекаря города Антона Петровича Косточкина и с новыми силами поведала нашей героине, что ему сорок пять лет, что он имеет пять аптечных киосков, один аптечный пункт и аптеку в центре города, жену Агнессу Даниловну (да, да – Коловратова так и сказала – мол, помимо аптечных заведений, имеет и жену), сорока лет, болезненную, худую, юркую и писклявую, которая всюду суёт свой длинный нос (даже пытается сунуть его и в дела мужа, но безуспешно).

– Есть у них и дочь – Инка, препротивная девка! Ровесница моему Митеньке! Эгоистка жуткая, вечно всем недовольна, постоянно чего-то требует, закатывает истерики, изображает из себя ужасно больную. А тут недавно прошёл слух, что она беременна – видите ли, у неё голова закружилась, и она рухнула в сугроб, не дойдя до дома каких-нибудь двух метров! Это настоящий анекдот! Оказалось, что чертовка вовсе не беременна, а тайком от родителей пьёт уксус и периодически падает в обмороки, чтобы поиграть у них на нервах! – и Коловратова потащила Анфису в центр зала, дабы представить её чете Косточкиных. Снова история о московской суете, бетонных стенах, снова восторженные возгласы по случаю знакомства и т.д. и т.п.

Пока героиня наша пыталась оказать на аптекарскую семью самое благоприятное впечатление, позволю себе поведать об Антоне Петровиче то, что упустила в своём рассказе о нём Светлана Тимофеевна.

Господин Косточкин действительно помимо своей жены имел пять аптечных киосков, один аптечный пункт и аптеку в центре города, мухлевал с лекарствами, продавая подделки, и успешно уворачивался от налогов. Ему действительно сорок пять лет, и он довольно грузный для своего небольшого роста. Больше всего на свете любит вкусно поесть потому, что сладко спать ему не удаётся из-за ночных терзающих его кошмаров, связанных с налоговой инспекцией и людьми в милицейской форме. Также снится ему сон, будто бы он в зале суда. Он почему-то делает доклад о пользе активированного угля, и вдруг оказывается, что вовсе не доклад он делает, а говорит своё последнее слово перед вынесением приговора. И так он по ночам орёт, бедолага, что будит не только свою жену с белёсой дочерью, но и всё семейство начальника отделения связи, что живет с ним по соседству. Когда неприятная новость о прибывшей в N ревизорше из Москвы достигла его опушённых ушей, Антон Петрович сразу понял, что проверка эта касается только его одного и таинственная Анфиса Распекаева прибыла из Аптечного Управления по поводу именно его тёмной фармацевтической деятельности.

– Жаль, Кокосова нет! – с искренним сожалением проговорила Светлана Тимофеевна, отойдя от супругов Косточкиных.

– А кто такой Кокосов? И почему его нет сегодня? – оживлённо спросила Анфиса – её чрезвычайно заинтересовал человек с редкой ореховой фамилией.

– Единственный порядочный и безумно богатый человек! Наичестнейший человек! Наш банкир. Сейчас в Швейцарии. Его пригласили на съезд банкиров. Так-то! – с гордостью заявила Коловратова, будто говоря – мы, мол, тоже не лыком шиты! – Поехал укреплять сотрудничество между нашим, энским, и швейцарским банками, обмениваться опытом, развивать экономические, инвестиционные и научные социальные программы. Так мне перед отъездом и сказал!

– А когда, когда он обратно-то приедет? – с нетерпением спросила Анфиса, почувствовав, что поймала на крючок крупную рыбу, сравнимую, наверное, только с китом, хотя кита, конечно, на крючок вряд ли поймаешь.

– Не раньше чем месяцев эдак через пять, а то и шесть, – мечтательно сказала градоначальница.

– Да что ж там, в Швейцарии, столько времени делать-то можно? – сердце нашей героини обливалось кровью – не успела рыбка заглотить приманку, как сорвалась и исчезла в бездонном, мутном океане бытия – даже при огромном желании Анфиса ну никак не успела бы окрутить его за три месяца, отведенных её безжалостной полоумной тёткой.

– Ха! Что?! Развитие перспективных экономических, инвестиционных, научных и социальных программ времени требует – это вам не в бирюльки играть! Ах, какой мужчина! Мечта, а не мужчина! – и Светлана Тимофеевна закрыла глаза, пытаясь детально восстановить в своей памяти образ самого богатого и честного человека в городе. Он, пожалуй, один среди всех оставался равнодушен к бесстыжему вихлянию бёдер жены мэра, потому что не боялся никого и ничего, твёрдо стоял на ногах, ни от кого не зависел и никому не был должен.

– А он женат? – на всякий случай спросила Распекаева.

– Нет! Сорокалетний красавец, умён, не женат, сказочно богат и... обаятелен до помутнения рассудка, – с блеском в глазах и нескрываемой страстью в голосе проговорила супруга мэра.

«Всё как будто складывается против меня! Все как будто бы сговорились! И нужно же было единственному богатому человеку города уехать именно тогда, когда приехала я! И на такой долгий срок! Это катастрофа!» – в отчаянии думала Анфиса, в то время как Светлана Тимофеевна указала кивком на группу хорошо одетых мужчин и женщин, что вели между собой неторопливую беседу ни о чём с серьёзным выражением на лицах.

– Это представители так называемого слоя новой русской буржуазии. Все они за городом живут, в собственных коттеджах, – прокомментировала Коловратова.

– Да что вы говорите?! И все, наверное, своё дело имеют? – оживилась Анфиса, надеясь найти для себя мужа из прослойки новой русской буржуазии, раз уж с Кокосовым не получилось.

– Кто имеет, а кто в столице наворовал и теперь на проценты живёт. Взять, к примеру, Коноклячкиных, – и градоначальница подбородком своим ткнула в сторону довольно приятного человека (если не сказать красивого) лет тридцати восьми, светловолосого, светлоглазого, с незначительным излишком веса, с мягкими, инфантильными чертами лица. Вообще, если присмотреться к этому довольно приятному человеку, скоро заметишь в облике его детскость какую-то и необычайную флегматичность – он чем-то напоминал сонную муху, которую некстати раньше времени разбудили. – Никанор Иваныч Коноклячкин – дурак дураком. Представляете, голубушка, открыл завод по изготовлению резиновых перчаток для ног! Это ж дикость какая-то!

– Для ног?! Зачем? – изумилась Распекаева.

– Говорит, раз существуют перчатки для рук, то почему же не может быть перчаток для ног. Если авария какая-нибудь – кран, предположим, сорвёт и весь дом водой зальёт. Что тогда делать? По горячей воде босиком ходить и нежные пятки шпарить? Надел, говорит, на ноги перчатки, и порядок. Ну не глупо? Скажите на милость. Я вообще не понимаю, как он себе капитал сумел сколотить! Совершенно ничего делать не умеет! Размазня, одним словом! Но рассказывают, что живя в Москве, он, лёжа на диване, подписывал какие-то фальшивые бумаги. Что за бумаги, неизвестно, я лишь знаю, что почерк у него великолепный – каллиграфический. Это-то, наверное, и есть его единственный талант. За счёт этих подписей он скопил нешуточный капитал, вовремя, как говорится, сделал ноги и обосновался тут, в тридцати километрах от города выстроил дом, скупил достаточное количество земли и назвал это место в свою честь – Коноклячкино. А рядом – вон, видите, в голубом шёлковом платье, его жена – Ульяна Прокоповна, под стать мужу, поддерживает все его идеи, – Светлана Тимофеевна осушила рюмку водки, дабы промочить горло, и продолжила: – С виду очень мила. Не правда ли? Но глупа, как пробка. Они даже похожи – как будто не муж с женой, а брат с сестрой.

– А кто вон тот солидный господин во фраке? – спросила Распекаева.

– Пётр Мироныч Долгополов – король энских бензоколонок, разведён, двое детей от первого брака, живёт за городом с некой Аглаей Швабриной – видите, рядом с ним стоит высокая такая каланча в красном? Он её сюда привёз из М. О ней одно скажу – девка с придурью. Будет вас к себе зазывать – не вздумайте ехать, замучает своей картинной галереей. Возомнила себя коллекционеркой – всякую бредятину скупает! – сказала и тут же осеклась. – Впрочем, если позовут – съездите, может, вам и понравится эта самая картинная галерея. А вон Тютюркины, у окна стоят. Опять ругаются! Они вечно ругаются. Захар Олегович у нас – владелец игорных автоматов, Ирина Викторовна – два года назад родила наследника и буквально заболела детьми – постоянно собирает деньги для эрского детского дома.

Наша героиня была представлена не только всем этим вышеназванным достойным гражданам, но и начальнику отделения связи города N, который смотрел на всех так, будто, распечатывая чужое письмо, пытался прочесть украдкой и разобраться, в чём же секрет того или иного человека, его тёмные стороны и тайны. Познакомилась с его женой, с нотариусом и женой нотариуса, главным врачом единственной в городе больницы и его супругой, с начальником милиции – Квакиным Трифоном Афанасьевичем, другом Ведрищенко, который имел необыкновенную с ним схожесть относительно габаритов и пурпурного цвета лица. С огромным количеством людей в тот вечер свела знакомство наша героиня, только вот толку от этого, как ей показалось, было мало. «Какой странный город! Просто пример семейственности! Нет ни одного свободного мужичка, пусть даже самого захудаленького, плохонького, завалящего какого-нибудь! Был один, да как нарочно уехал в страну банков, часов и шоколада!» – думала Анфиса, пленительно улыбаясь Коноклячкиным, которые наперебой звали её в гости:

– Милочка, душенька, Анфиса Григорьевна, не откажите, посетите нашу скромную деревеньку Коноклячкино, скрасьте досуг одинокой пары... – говорил Никанор Иванович, голос которого был сравним только, пожалуй, с приторным, тягучим мёдом. – По эрской дороге всего тридцать километров...

– Осчастливьте, просим вас!.. – вторила ему Ульяна Прокоповна, часто моргая длинными, почти белыми ресницами.

– Непременно. Это большая честь для меня, – с умилением глядя на счастливую чету Коноклячкиных, промурлыкала Анфиса, решив, что поездка к ним совсем не помешает – напротив, вполне возможно, что именно там, в Коноклячкино, она и отыщет вполне достойного холостяка. Если нет, то, по крайней мере, прозондирует почву – есть ли вообще в N и его окрестностях хоть один нормальный неженатый мужчина.

– И ко мне, пожалуйста... Тоже... Окажите такую честь... – отрывисто проговорил Петр Миронович Долгополов.

– А к нам извольте к первым! – воскликнула Ирина Викторовна Тютюркина. – К нам тоже тридцать километров от N только по эмской дороге – сначала выедете на эрскую, проедете пять километров и свернёте на ту, что ведёт в город М.

– Это почему к вам первым? – взвилась сожительница Долгополова – Аглая Швабрина. – К нам, к нам! К нам и добираться проще: во-первых, по московской дороге, а во-вторых, всего двадцать километров в сторону столицы! Я Анфисе Григорьевне свою галерею могу показать, а вам и продемонстрировать-то нечего, кроме своего двухлетнего сына! Ха! Тоже мне – эка невидаль!

Обстановка вокруг нашей героини с невероятной скоростью накалялась. Ещё минута – и между ними произошёл настоящий скандал, несмотря на то что Распекаева пообещала посетить всех, кто пригласил её, поклялась даже здоровьем своей сводной сестры – Люси Подлипкиной. Но и это не помогло – самые достойные люди N уже готовы были перегрызть друг другу глотки и отказывать себе в этом удовольствии не собирались. Остановить их смог лишь громкий зычный голос, раздавшийся за Анфисиной спиной:

– Что за шум, а драки нет?

– Ой! Отец Афиноген!

– Здравствуйте, батюшка!

– Здравствуйте, матушка Ирина Викторовна!

– Знакомьтесь, это Анфиса Григорьевна Распекаева, приехала к нам из Москвы, отдохнуть от столичной суеты, – представила гостью госпожа Тютюркина. – А это батюшка нашей церкви на Виличках – отец Афиноген Лодыжкин.

– Очень, очень приятно, – залебезила Распекаева, – именно так, отец, я приехала сюда подумать о смысле жизни, о высоких, так сказать, материях.

– Что ж, похвально, похвально, дитя моё, – благосклонно молвил Лодыжкин – Анфиса с первого взгляда ему очень понравилась, почему, он и сам понять не мог – совершенно беспричинно, а может, потому что в церкви на Виличках, где отец Афиноген был настоятелем, проверять особо нечего – бедность там царит и скудость. И батюшка, выпятив свой и без того внушительный живот, который мало чем отличался от живота матушки, что стояла рядом с ним, и в настоящий момент, находясь на седьмом месяце беременности, вынашивала восьмого ребёнка, почтительно нагнувшись над супругой, молвил: – Это моя вторая половинка – Перпетуя Лодыжкина. Прошу любить и жаловать, – и вдруг ни к селу ни к городу (отец Афиноген вообще имел обыкновение цитировать святых отцов совершенно не к месту – только потому, наверное, что он знал некоторые выдержки на память. Смысл этих изрекаемых им цитат касался исключительно темы блуда и борьбы с ним). – Не то беда, что борют нас страсти, и мы должны бороться с ними, но то бедственно, что если, поблажив себе, падём перед сопротивниками. Противостой же палящей тебя похоти, чтоб избежать никогда неугасающего пламени.

– Поразительно! – воскликнула Ирина Викторовна Тютюркина.

– Потрясающе! – поддержала её на сей раз Аглая Швабрина.

– И как метко! – не удержалась и Ульяна Прокоповна.

– Ну, а теперь пойдёмте, осушим по чарке вина для укрепления душевного и весёлости телесной, – и толпа, возглавляемая настоятелем церкви на Виличках и его второй половинкой, которая была одета в трогательное широкое небесно-сиреневого цвета фланелевое платье с рюшечками и кружавчиками, рванула к столу со всевозможными салатами, ингредиенты которых плавали в майонезе.

Все осушили фужеры с шампанским, и Тютюркина вдруг с ноткой зависти в голосе сказала:

– Счастливая вы, Перпетуя! Каждый год – у вас приплод!

– Да, таково предназначение женщины на Земле! И в том я вижу счастье! – гордо заявила Лодыжкина, поглаживая себя по круглому животу.

– Я вот как решил... – затянул отец Афиноген любимую песнь о том, кем станут все его многочисленные дети, когда вырастут. – Гришка, мой старшенький, будет генералом.

– Ой, ну что вы, батюшка, право! – пискнула Перпетуя, которая ни в какую не хотела отдавать своего первенца в военное училище.

– Я как сказал – так тому и быть! – батюшка оставался непоколебим, – Гришка пойдёт у нас по военной части! Мишка, следующий, врачом станет – знаменитым хирургом. Константин пойдёт по моим стопам. Илларион... – отец Афиноген призадумался и пошёл по второму кругу, – он тоже будет генералом. Лаврентий – доктором, Пафнутий пойдёт по моим стопам, – и батюшка снова резанул: – При воспламенении в теле похоти приводи себе на мысль неугасимый огонь и неокончаемого червя, и тотчас угаснет разжение членов; иначе, расслабев, будешь побеждён и станешь раскаиваться, и обымет тебя огонь скорбию раскаяния, и привыкнешь грешить, хотя будешь раскаиваться.

– Поразительно!

– Потрясающе!

– И как метко!

– А Марфа, Марфушенька? – с тревогой спросила матушка.

– Марфа пойдёт по твоим стопам. Выдадим её замуж за священника, и дело с концом, – о том, кем станет новорожденный, присутствующие уточнять не стали, так как об этом не трудно было догадаться. К тому же в этот момент полукруглые высокие двери распахнулись, и на пороге залы появился долгожданный мэр города N в ядовито-зелёном сюртуке в талию с бесчисленным количеством золотых пуговиц и красной широкой лентой, плотно охватившей его внушительный торс, в белых брюках и жёлтых лаковых туфлях. Сзади, дыша ему в затылок, стояла Светлана Тимофеевна уже в ярко-розовом смело декольтированном платье с атласным верхом и юбкой из тафты – она как никогда в эту ответственную минуту уважала, чтила супруга и даже в глубине души преклонялась перед ним, осознав, наконец, что именно он самый главный человек в этом городе.

– Зрысси! – весомо произнёс градоначальник и, пройдя в центр залы пружинистой походкой, заговорил напыщенно: – Дамы инд господа! Я пригласил вас с тем, чтобы сообщить вам пренепри-преприятнейшее известие. Сегодня нашему славному городу N исполняется ровно четыреста лет со дня его... Его... – Савелий Дмитриевич замолк – то ли забыл речь, над которой бился целую неделю, да так и не выучил её хорошенько, то ли ждал бурных и продолжительных аплодисментов – непонятно, но энцы и не думали хлопать в ладоши – они застыли все как один, вылупившись на Коловратова, боясь пропустить хоть одно слово, с горем пополам, но всё же вылетавшее из его уст. – Короче, городу нашему сегодня исполнилось четыре сотни лет. Поздравим его с днём рождения, пожелаем здоровья, любви и счастья в личной жизни... – градоначальник снова умолк, видимо, пытался сообразить, что ещё эдакого можно пожелать в четыреста лет, и не придумал ничего лучше, как сказать: – Ну и всего, чего он сам себе желает, – тут Коловратов облегчённо вздохнул и пригласил всех присутствующих в залу № 2 – плавно перейти от лёгкой закуски к более существенным, горячим блюдам, которые составляли... Ах чего только не было на столе в зале № 2! И телячьи мозги, запечённые в молочном соусе, и говядина по-бургундски, и медальоны из телятины по-итальянски, и гуляш по-трансильвански, и пудинг из телячьей печёнки с грибами. Было даже вымя, жаренное в сухарях, и ушное из свинины! Но венцом, главным блюдом, так сказать, королём стола явился откормленный, напоминающий гигантский слиток золота, поросёнок в гречневой каше с короной между ушами из яичного белка. Однако довольно! Если автор примется перечислять да описывать, что ещё было на столе мэра в день четырёхсотлетия города, книги не хватит, да и читательского терпения тоже. Скажу лишь, что стол ломился от самых что ни на есть разнообразных яств, а для Анфисы этот вечер стал настоящим праздником живота, на котором она умудрилась попробовать ну если не всё, то почти всё.

– Пал Палыч, а куда, позвольте узнать, ваша жена запропастилась? – спросила Светлана Тимофеевна у прокурора, поглощающего медальоны из телятины по-итальянски.

– Не имею ни малейшего понятия, – оторвавшись от медальонов, ответил Арашков и поспешил вернуться к ним опять.

– Странно, – подозрительно проговорила Коловратова и залпом выпила бокал с красным, невероятно дорогим вином. Светлана Тимофеевна, как предупреждала прокурорша Анфису нынче утром у аптеки, действительно ничего не ела – наверное, и вправду боясь выронить свои зубные протезы на тарелку при таком количестве народу – она всё больше пила, но к удивлению Распекаевой отчего-то совершенно не пьянела. Что касается загадочного исчезновения Катерины Андреевны, то ничего загадочного в нём не было, да и вообще прокурорша никуда не исчезала, а до сих пор сидела в туалете и никак не могла покинуть его. И всё из-за этой коры крушины! Может, госпожа Арашкова что-то не так сделала, плохо прочитав инструкцию, и заварила слишком крепкий настой, может, выпила она этого настоя слишком много, или его вообще не рекомендуется пить перед выходом из дома – неизвестно. Автору известно лишь одно – только вроде бы всё утихнет, уляжется в желудке у прокурорши, только она соберётся выйти из проклятущей уборной, как снова у неё начинаются болезненные схватки, и ей ничего не остаётся делать, как опять сесть (пардон!) на толчок.

– Анфиса Григорьевна, дорогая, а как вы смотрите на благотворительную помощь деткам эрского детского дома? – спросила Ирина Викторовна Тютюркина.

– Прекрасно! Это так трогательно, так благородно – помогать бедным сироткам! – от всего сердца поддержала её Анфиса, чудом подавив сытую отрыжку.

– Дурь это, и больше ничего! Вот моё мнение, если это кому-нибудь интересно! – прогремел господин Тютюркин.

– Почему это дурь? – разозлилась его супруга.

– Благотворительность – дело богоугодное, – заступился за Ирину Викторовну отец Афиноген и по обыкновению не к месту процитировал слова св. Ефрема Сирина. – Блаженны соблюдающие святыню в смиренномудрие! Но никто да не надеется достигнуть покоя, предавая себя в послушание внушениям врага, ибо тогда мучитель сей будет держать их в плену чрез помыслы и услаждения похотные, хотя без дел срамных, – молвил он и огляделся с таким видом, словно и сам не понял, что сказал.

– Поразительно!

– Потрясающе!

– И как метко!

– А я говорю – дурь! – стоял на своём господин Тютюркин и менять свою точку зрения, казалось, не собирался. – Ты, Ирина Викторовна, только семейное добро растрясаешь, а пользы никакой не приносишь! Один от тебя ущерб! Знаете, с чем она сюда к вам приехала? – спросил он у затаившихся и навостривших уши гостей. – Чтоб собрать с вас деньги для этого сама эрского детского дома. И всё для чего? На пошив одинаковых шапочек сиротам из бархата с золотыми кисточками! Очень нужны им эти шапочки!

– Да, милочка, с шапочками, это вы явно переборщили! – вынесла свой вердикт Светлана Тимофеевна; после этих слов собирать средства на бархатные головные уборы Ирине Викторовне уж было неудобно, да никто и ни копейки бы не дал по причине боязни ослушаться и вызвать гнев градоначальницы.

– Хватит воздух сотрясать! – у мэра вдруг прорезался голос. – Всё это пустое! Музыку! Давайте танцевать! – распорядился он, но гости были слишком заняты сами собой, к тому же отяжелели от обильного ужина и никак не прореагировали на слова Савелия Дмитриевича. Супруги Форшмаки вообще весь вечер просидели, как две церковные мыши – такое впечатление, что до сегодняшнего вечера у них во рту и крошки хлеба не было – они всё жевали и жевали, работая челюстями и изредка перешёптываясь. Тютюркины, как обычно, ругались, и причиной их очередной склоки явились, как уже, наверное, догадался читатель – бархатные шапочки с золотыми кисточками для эрских сирот.

Антон Петрович Косточкин, вообще, казалось, никого и ничего, за исключением своей тарелки, наполненной до такой степени, что куски мяса, веточки укропа, зелёный горошек скатывались на стол, не замечал – он всецело отдался поглощению деликатесов, потому, наверное, что нет у него в жизни никаких удовольствий, кроме как вкусно поесть. Его жена – Агнесса Даниловна то и дело с беспокойством поглядывала на мужа, боясь, что тот вот-вот лопнет и умрёт на её глазах и на глазах у всех присутствующих от обжорства.

Перпетуя Лодыжкина выражала свой решительный протест по поводу того, что Илларион с Григорием в скором времени будут отданы в военное училище. Батюшка Афиноген вразумлял матушку, приводя очередную цитату из писаний св. Ефрема Сирина, совершенно не относящуюся к теме их разговора:

– Кто украшает одежды свои и наполняет чрево своё, тот потерпит много браней, а трезвенный страшен противникам, – разносился над столом его зычный голос.

– Какой чудный вечер! – умиленно воскликнула Ульяна Прокоповна.

– А сколько интересных людей, душечка! И заметь: в одно время в одной комнате! – вторил ей муж.

Начальник энской милиции сидел по правую руку от нашей героини и изо всех сил пытался ей услужить: то подвалит в тарелку салата из свежих помидоров и огурцов, то наполнит её бокал игристым, то невзначай, будто нечаянно, заденет своей шершавой рукой её гладкое, мраморное плечико... Анфиса же, в свою очередь, начала подумывать: «А что, если охмурить этого Квакина! Он, кажется, один тут без жены! Вполне возможно, что он вообще холостяк! Хоть он и порядочный идиот, но от безысходности, учитывая моё положение, стоит попробовать его как вариант», и тут же спросила:

– Трифон Афанасьевич, а почему это вы сегодня без супруги?

– Так у неё ж мигрень вот уж третий день! Да, да! Три дня кряду сидит, как пень – ноги в тазу, на голове – тюрбан из махрового полотенца!

«Да что ж это такое! Даже такой недоумок, и тот женат! Это какой-то город сплошных брачных союзов! Все условия, похоже, созданы для поганой сектантки – Уткиной!» – в душе героини нашей свирепствовала настоящая буря, но лицо её сохраняло поразительное спокойствие и доброжелательность.

– Давайте выпьем! Предлагаю тост! За встречу под столом! – крикнула во всю глотку Светлана Тимофеевна, бросив говорящий взгляд на Трифона Афанасьевича Квакина. Взгляд этот говорил, что именно с ним сегодня Светлана Тимофеевна не прочь встретиться под столом.

И тут совершенно неожиданно, как гром среди ясного неба, господин Коловратов, потеряв всякое терпение, прогремел:

– Это почему это меня в моём городе ни во что не ставят?! – и пытливым взглядом обвёл гостей. – Кто в городе хозяин?!

– Вы, Савель Дмитрич!

– Вы!!!

– А кто ж ещё!

– Помилуйте!

– Отец родной! – наперебой заголосили участники празднования четырёхсотлетия города.

– Тогда отрывайте свои задницы от стульев и танцуйте! Во всех приличных домах после ужинов да обедов танцуют! А у меня что, дом неприличный?! – и он, прищурив левый глаз, правым обвёл собравшихся.

Гости моментально вскочили с насиженных мест. Грянула музыка из колонок, расположенных под потолком в двух противоположенных углах. И задрожали, зазвенели хрустальные светильники, заскрипел зеркальный паркет под ногами отяжелевших наидостойнейших людей города N. Кто танцевал твист, кто пытался изобразить танго, кто – кадриль, кто-то, не слыша ритма, выбрасывал вперёд руки и залихватски дрыгал ногами... Отец Афиноген водил с матушкой хоровод, потому как в положении Перпетуи Лодыжкиной ничего большего позволить было невозможно. Белла Львовна не на шутку разошлась – она, схватившись большими пальцами рук за широкие лямки бюстгальтера, выступающие под тонким длинным свитером, галопом скакала от одной стенки залы к другой, затем делала нечто похожее на пируэт, разворачивалась и опять гналась, как сумасшедшая, к противоположенной стене. Так она бегала, пока задняя её часть, похожая на чемодан, набитый драгоценностями, не перевесила, и она не растянулась на зеркальном паркете. На том с танцами было покончено, и градоначальник любезно пригласил всех в залу № 3, играть в лото на деньги. Это может показаться странным, но в городе N настольная игра лото пользовалась невообразимым успехом. Ни карты, ни рулетка – словом, ни одна игра, в которой выигрыш зависит от воли случая, не интересовала энцев так, как лото – хлебом их не корми, дай только сыграть конок-другой.

Анфису усадили рядом с мэром на стуле из красного дерева с высокой спинкой, как почётного гостя города. Савелий Дмитриевич хорошенько перемешал длинные узкие карты и в высшей степени профессионально начал метать их на зелёное сукно, покрывающее большой овальный стол.

– С каждого по сто рублей на кон, – сухо оповестил всех градоначальник и добавил. – Я кричу! – это прозвучало так, что если б кто и захотел «кричать» вместо него, то не рискнул бы предложить свою кандидатуру.

– Ой! Я совершенно не ожидала, что у вас играют. Видите ли... – замялась Распекаева, – стыдно сказать, но я не при деньгах.

– Ах! Какие пустяки! – и грозный градоначальник воском растаял. – Я, душенька, за вас поставлю с превеликим удовольствием.

– Спасибо! Огромное спасибо! Вы не представляете, как вы меня теперь выручили!

– Не стоит благодарности! – легкомысленно отмахнулся Коловратов, но тут же, будто смекнув кое-что крайне важное, добавил зага-адочно так: – Очень даже хорошо представляю, милочка: сегодня я вас выручил – завтра вы меня...

– Да, да, конечно же, – отмахнулась Анфиса, раскладывая карты.

– Одиннадцать – барабанные палочки! – заорал Савелий Дмитриевич на весь дом и, послюнявив зачем-то пальцы, схватил пузатый деревянный бочонок с выжженными цифрами и с удовольствием закрыл номер наверху третьей карты. – Дед – ему девяносто лет! Два лыбледя – двадцать два! Чёртова дюжина! – он кричал и кричал, пока Анфиса не оповестила, что у неё «квартира».

– Выиграла! – с огнём в глазах воскликнула она и сгребла все деньги, что были на кону – никому и в голову не пришло проверить, действительно ли у неё сошёлся ряд.

Так играли до полуночи, в результате чего наша героиня выиграла три тысячи рублей.

– Пора закругляться, а то вы нас, Анфис Григорьна, всех тут без штанов оставите, – испугался Коловратов, но боялся он, конечно же, не материальных расходов – просто очень уж он не любил проигрывать.

Распекаева торжественно вернула долг господину мэру, после чего гости медленно, ведя между собой неторопливый разговор, поплыли к выходу. В холле среди хрустальных пошлых, переливающихся всеми цветами радуги бра металась взад-вперёд прокурорша, с выпученными, ненормальными глазами.

– Катерин Андреевна! Что это с вами, мать моя?! – удивлённо глядя на Арашкову, всплеснула руками градоначальница.

– Это не я! Это всё кора крушины из аптеки нашего всеми уважаемого Антона Петровича Косточкина! К вашему сведению, он плут!

– Да что вы такое говорите! Вы ответите за подобные оскорбления! – горячо заступилась за супруга Агнесса Даниловна, в то время как её муж, прижавшись к стене, желал теперь только одного – исчезнуть за этой стеной навсегда.

– Я бы больше сказала, да стыдно! – выпалила порядком похудевшая Катерина Андреевна и, подойдя к Коловратовой, возбуждённо зашептала ей на ухо – уши и щёки её с каждой секундой всё больше и больше заливались краской стыда, а Анфиса, стоявшая как раз рядом с градоначальницей, сумела расслышать следующие слова, вылетавшие из уст госпожи Арашковой: «Выпила... Пришла... Думала... А получилось... Вы уж, извините, но это всё Косточкин! Это он во всём виноват! Я там... Одним словом... Короче говоря... весь толчок... теперь отмывать придётся».

– Где ты была, Катенька?! – прокурор, разгребая гостей, подобно волнам морским, продирался к жертве диет и похудания.

– Идём домой! Не здесь же я тебе буду рассказывать о тех муках, которые мне пришлось пережить! – воскликнула Катенька и потащила мужа в гардероб.

– Анфис Григорьна, позвольте нам с супругой подвезти вас до отеля! – своим тягучим, приторным голосом предложил Коноклячкин.

– Ну уж нет! – возмутился Пётр Миронович Долгополов. – Позвольте вам не позволить! Мы её подвезём с превеликим удовольствием!

– Вот именно! – с жаром поддержала его Аглая Швабрина. – С какой это стати вы подвезёте нашу очаровательную Анфису Григорьевну?!

– Что стоишь как тюфяк! – разозлилась Ирина Викторовна Тютюркина и ткнула даже указательным пальцем мужа меж рёбер.

– Мы подвезём! – отозвался заведующий игорным бизнесом города N, в отместку ущипнув исподтишка супругу довольно больно за мягкое место.

– Ох! Мне так приятно, право же, что вы все меня так быстро полюбили! Но, поймите правильно – вы ставите меня в щекотливое, неловкое положение! – рассыпалась Анфиса. – Не могу же я разделиться на четыре части, чтобы всем вам сделать приятное!

– Давайте бросим жребий! – предложил Долгополов.

– Гениально! – воскликнули в один голос все присутствующие, и Пётр Миронович уж повернулся было спиной к толпе, дабы разломать одну спичку из трёх, как в этот момент в холл ворвался Аркадий, который, похоже, только и ждал всё это время на улице, когда закончится банкет (даже Анфисину шубу предусмотрительно держал наготове) и слишком уж как-то возбуждённо крикнул:

– И ничегошеньки подобного! Я обещал Анфис Григорьевне её до нашего хотеля на руках дотащить и дотащу! – произнёс он эти слова таким тоном, каким обычно выкрикивают «Нате! Стреляйте в мою грудь!», после чего обычно рвут на этой самой груди рубаху. И к всеобщему удивлению (никто даже понять ничего не успел), водитель градоначальника, укутав нашу героиню в шубу, подхватил её на руки и пустился наутёк по пустынным, освещённым полной луной улицам города N.

– Пусти, пусти! Поставь меня на землю! Идиот несчастный! – сопротивлялась Распекаева, болтая ногами что было сил.

– Ни за что! – задыхаясь, отвечал Аркадий. – Я дал вам слово и сдержу его, потому что я настоящий жентльмен! – он остановился на минуту, чтоб дух перевести, и выдал вдруг совершенно неожиданно. – Я, Анфис Григорьевна, как вас увидел, сразу голову потерял, а сердце моё куда-то вниз падать стало! Короче говоря, я влюбился в вас, милая Анфиса, до беспамятства.

– Да в своём ли ты уме, голубчик?! У тебя ж супруга дома с детьми сидит! – и Распекаева с невероятной быстротой прокрутив в мозгу, что могло бы получиться, брось он свою жену и детей и, поняв, что ничего хорошего из этого получиться не может: «Развод, дележка имущества, алименты... Не успеет. Нет, пожалуй, этот вариант не подойдёт даже в самой безвыходной ситуации», – подумала она и потребовала самым что ни на есть серьёзным тоном: – Поставь меня на землю!

– Да уж мы скоро на месте будем! Что вы капризничаете-то, как ребёнок? Плохо, что ли, вам? Поди, не своими ногами снег месите! Куда ж вас опускать-то в туфлях! Ещё простудитесь, – своё опасение Аркадий высказал нежно-трепетным голосом, затем склонился над Анфисиным лицом и... подарил ей такой долгий поцелуй, что героиня наша чуть было не задохнулась.

– Подлец! – отплёвываясь и жадно глотая воздух, крикнула она на всю безлюдную улицу города N, освещённую полной луной. – Да пусти ты меня, наконец!

Распекаева вырвалась из цепких объятий водителя мэра и кинулась к отелю, плюнув на снег под десятиметровыми шпильками настоящих (а не купленных на самом дешёвом московском рынке) австрийских туфель.

– Только не надо говорить, что вам, Анфис Григорьевна, был неприятен мой поцелуй! – кричал ей вдогонку Аркадий. – Я, между прочим, лучше всех в нашем городе целуюсь!

– Кретин! – крикнула Распекаева и, крепко выругавшись, мгновенно утешилась тем, что метрах в двадцати узрела ставшую уже родной и милой сердцу вывеску «Отель. Энские чертоги», призывно горящую сине-красными огнями.

Оказалось, что дом мэра находится не так далеко от гостиницы, и Аркадий, когда вёз Анфису на банкет, видимо, полчаса колесил по городу из-за скверных нерасчищенных дорог.

Героиня наша стремглав подлетела к крыльцу, напрочь забыв о прогнившей второй ступеньке, которая служила Кларе Тихоновне вместо колокольчика, издавая на всю округу полный отчаяния стон. Анфиса бойко наступила на неё: раздалось душераздирающее стенание – десятисантиметровая шпилька Анфисиных австрийских туфель оказалась в плену сырой полуистлевшей древесины.

– Тьфу! Чёрт бы их всех побрал, этих энцев, их поганый город, где нет ни одного свободного мужика, эту замшелую гостиницу с развалившимся крыльцом и мою полоумную тётку! – злилась Распекаева, пытаясь выдернуть каблук из западни, но кончилось это весьма и весьма плачевно – десятисантиметровая шпилька баснословно дорогих туфель оторвалась с корнем и так и осталась в проклятой второй ступеньке. И сколько она будет там торчать, одному Богу известно. Может, Анфисиной шпильке уготовано увидеть расцвет города, когда, наконец, все дороги будут приведены в порядок, а с наступлением зимы – регулярно расчищаться, когда отреставрируют знаменательную кирпичную стену, что чудом уцелела от крепости, возведённой основателями города с целью отражения натиска польской интервенции, когда заштукатурят выбоины, оставшиеся после осады той самой крепости подлыми шляхтичами в 1613 году, когда, быть может, отель снова переименуют в гостиницу – это название русскому уху всё же значительно ближе и милее, когда... Но стоп, стоп! Эдак автора снова занесёт неизвестно куда – одно очевидно, что очень далеко от нашей героини и её компаньонки Люси, которая в данный момент отражала, подобно храбрым предкам современных энцев натиск поляков, вторжения крепко пьяного начальника ГАИ.

Он уже давно грязно домогался Подлипкину – в то время как её хозяйка лихо выигрывала одну за другой партии в лото, Николай Васильевич лбом постучал в дверь самого крайнего номера у туалета. Люся увлечённо смотрела очередную серию, вновь посвящённую подготовке побега Хуана с Кончитой, плакала – сладко так, от души... Услышав стук, она недовольно фыркнула, но всё же решила отпереть дверь, подумав, что Клара Тихоновна снова ей цыплёнка принесла или ещё чего-нибудь перекусить. Каково же было удивление Анфисиной помощницы, когда вместо Клары Тихоновны с аппетитной золотистой жареной курицей в руках она увидела существо, представляющее собой нечто среднее между человеком и огромным раскормленным боровом в форме. Оно стояло на четвереньках и издавало невнятные, гортанные и характерные для вышеупомянутого парнокопытного животного звуки.

– Дрищщщенко! – смачно и разбрызгивая слюну, представился он.

– Идите отсюда! Вон! В-вон! – правая Люсина щека задёргалась в нервном тике, глаз невольно часто замигал, словно сигнальный огонь маяка.

Подлипкина, конечно, перепугалась, но поначалу её выводило из себя и раздражало то, что ей мешают смотреть любимый сериал, что она упустит ту путеводную ниточку сюжета, который должен привести её к счастливому концу. Но это, как поняла она, было лишь начало – так сказать цветочки – грибочки с ягодками ждали её впереди.

Николай Иванович, казалось, и не слышал Люсиного «вон отсюда», как впрочем, и не видел её дёргающейся щеки – он, миновав порожек, вполз в комнату и забрался в ботинках на кровать любительницы мыльных опер. Не сразу, естественно, с четвёртой попытки, но это и не важно – важен сам факт его наглого и бесцеремонного вторжения.

– Мифическая! Одень свою прозрачную ночнушку! – взмолился он, сложив ноги по-турецки на Люсиной постели. Судя по всему, Ведрищенко принял Подлипкину за Анфису, которую увидел нынче утром, после чего вельми обеспокоился по поводу начавшейся белой горячки.

– Вон! Откуда пришёл, туда и иди! – осмелела Люся, однако и Николай Васильевич был не робкого десятка – он обнял девушку за нешуточную талию (хотя тут можно усомниться: была ли то талия или что другое, поскольку фигура Анфисиной компаньонки напоминала бревно поваленного, видавшего виды, многовекового дуба, и притянул к себе. – Ах, ты, гад, гад! Приставать вздумал! Не выйдет! Учёная уже!

– Что т-ты там всё супротивляешься? – промычал незваный гость и счёл нужным в этот момент, для размягчения сердца «мифической», облобызать её почтенных размеров плечо.

– Да что это вы об меня сопли-то вытираете! – взбесилась Люся и хлобыстнула блюстителя порядка энских дорог своей тяжёлой рукой по пурпурной щеке – так, что на ней остался след от пятерни девицы и небольшое вздутие, а сам блюститель несколько даже протрезвел от сего зубодробительного удара.

– У-у-у, какая строптивая! – отчего-то радостно воскликнул он. – Укрощ-щу! – пригрозил он и беспомощно рыгнул.

– Я тебе сейчас укрощу! И не таких видали! Один уже укротил – подарил пузырёк каких-то вонючих духов, которые, между прочим, «Маде ин Франсе» назывались, обманным путём заманил меня на сеновал, я отяжелела, а он сгинул – ищи ветра в поле! Все вы мужики – обманщики коварные, никому верить нельзя! Это только в кино хороший конец бывает! А ну пшёл вон!

– Неправда! – колотя себя в грудь кулаком, взревел Ведрищенко – его вывели из себя вышеприведённые слова Люси, – Сучка не захочет – кобель не вскочит! – прогремел он.

После долгих пререканий и жестоких схваток на Люсиной постели, после очередной крепкой пощёчины с её стороны, Николай Васильевич буквально озверел. Он, собрав все свои силы, повалил Анфисину компаньонку на спину – так, что она стала похожа на огромную, беспомощную, перевёрнутую черепаху, и придавил её всем весом своего грузного, оплывшего жиром тела.

Подлипкина дрыгала ногами и руками что было сил, кусалась, пыталась даже царапаться коротко подстриженными, квадратными ногтями, кричала на всю гостиницу, будто её резали, но Клара Тихоновна уже давно ушла домой – тут кричи не кричи, всё равно никто на помощь не придёт. Барахтались они на койке в жестокой схватке минут пятнадцать – ржавые пружины жалостливо скрипели, подушка отлетела в угол у окна, одеяло, распластавшись, выстелилось у кровати вместо ковра. И возня эта продолжалась бы неизвестно сколько, если б Люся случайно не задела головой тяжёлый железный поднос, на котором три часа назад хозяйка «Энских чертогов» принесла ей цыплёнка табака и стакан вчерашнего чая, жёлтого цвета, без лимона, с сахаром вприкуску. Тут она быстро сориентировалась и, с трудом вытащив свою правую руку из-под Николая Васильевича, цепко ухватилась за поднос, после чего изо всей силы и с нескрываемым удовольствием огрела начальника ГАИ по его мало чего соображающей голове. И в этот момент произошло нечто невообразимое – Люся несколько минут вообще ничего не могла понять. На всю комнату сначала раздался треск, лязг, будто сломалось что-то или лопнуло, потом невероятный грохот, за чем последовало короткое падение и резкая боль в спине...

Она оказалась на полу. На ней без чувств, весь какой-то ватный лежал Ведрищенко с закрытыми глазами, а над ним зияли прорванные ржавые пружины допотопной койки.

– Бат-тюшки! Я его убила! Грех-то к-какой! – заикаясь, ужаснулась Люся и, приложив нечеловеческие усилия, умудрилась высвободиться из западни.

Она стояла и тупо смотрела на бесчувственного Николая Васильевича, который сполна поплатился за своё некорректное, бестактное, да что там говорить – безобразное поведение по отношению к целомудренной девушке и для которого в полной мере подтвердилась его же грубая поговорка, не зная, что ей делать с бесформенным телом.

Как раз в эту самую минуту Анфиса, «хромая на один каблук», приблизилась к Люсиной двери и распахнула её, дабы узнать, всё ли в порядке с её новенькой серебристой машиной.

– Что тут происходит? – в недоумении глядя на погром в номере компаньонки и на откляченный зад в серых форменных брюках, горой возвышающийся из прорванных ржавых пружин, спросила она.

– Я его, его, его... – щека Подлипкиной лихорадочно дёргалась – она не могла больше произнести ни слова.

– Что? Что? Что! – разозлилась Анфиса и затрясла её за плечи.

– Его! Тюк! Тюк! Подно-о-осом! – и компаньонка заревела белугой.

– И что ты никогда ничего толком сказать не можешь! Вечно идиотничаешь! – рассердилась Анфиса. – Это Ведрищенко? – присматриваясь к бесформенному телу, напоминающему мешок с... Однако это совершенно неважно, что может находиться в сделанном из серой рогожи вместилище.

– Он, – коротко ответила Люся, боясь снова разозлить хозяйку своим заиканием.

– За что ты его подносом-то огрела? – спросила Распекаева, увидев рядом с «мешком», овальной формы блестящий поднос.

– Приставал! Висельник! Да, Анфис Григорьна, прямо в ботинках ко мне в кровать залез, плечо моё всё измусолил, потом завалил, охальник! Даже мой фильм не дал посмотреть, сволочь! Я так отбивалась! Так отбивалась! По щекам его лупила – ничего не помогало! Только поднос вот помог, – растерянно проговорила она. – А что с ним делать-то будем, Анфис Григорьна? – опешила Люся.

– Ой! С тобой одни проблемы, Людмила! – деловито сказала «Анфис Григорьна».

– Ага, ага, ага, Анфисочка Григорьна! Вот именно! Лезут гады всякие ползучие, когда их совсем не просят! Ага, ага, ага! – оперилась Люся, поняв, что хозяйка не оставит её в бедственном положении, что непременно поможет.

– Выгребай его из-под кровати, я сейчас переоденусь и приду.

– Ага, ага, ага! Будет сделано, – и Подлипкина рьяно взялась за дело.

Часа два (никак не меньше) провозились они, волоча бесчувственное тело начальника энского ГАИ от двадцать девятого номера, что находился в непосредственной близости к туалету, до номера двадцатого, который располагался у лестницы. И всё это время обеих дам волновал один-единственный вопрос – жив ли Николай Васильевич или от сильного удара железным подносом по его безмозглой голове отправился в мир иной. Анфиса то и дело подносила к губам его маленькое зеркальце, виновница всей этой ситуации через каждые пять минут бросала ноги Ведрищенко на пол и прикладывалась ухом к его груди в надежде услышать биение сердца. Но, к великому их сожалению, никаких признаков жизни не обнаруживалось.

– Что же делать? Что делать? – паниковала Люся.

– Сейчас затащим его на кровать и воткнём ему в руки поднос. Пусть все думают, что он с собой покончил. Сам себя подносом саданул.

– Может, предсмертную записку напишем? Все самоубийцы посмертные записки оставляют. Так, мол, и так, прошу в моей смерти Люсю Подлипкину не винить – это я сам себя по башке тюкнул.

– Не стоит. Это лишнее, – убеждённо заявила Распекаева.

Наконец, когда Николай Васильевич, в результате несказанных усилий двух представительниц слабого пола был взгромождён на временное свое ложе, произошло чудо: он вдруг гортанно и отрывисто хрюкнул и перевернулся лицом к стене.

– Слава Богу, живой! – облегчённо вздохнула Анфиса.

– Ага, ага, ага! Вот именно, Анфис Григорьна! А то я уж не знала, что и делать-то! – вне себя от радости заголосила Люся, и обе они тут же разошлись по своим номерам: завтра их ждал новый день – он не обещал быть лёгким. Ведь именно завтра Анфиса решила нанести визит супругам Коноклячкиным, надеясь в спокойной домашней обстановке разузнать поподробнее о завидном женихе Кокосове – умном, свободном, сказочно богатом сорокалетнем красавце, обаятельном (если верить госпоже Коловратовой) до помутнения рассудка.

«Может, градоначальница наврала, что он вернётся только через пять месяцев, – думала Распекаева, лёжа в кровати. – Да и вообще, откуда она может знать это наверняка? К тому же я могу разнюхать у Коноклячкиных какую-нибудь полезную информацию. Есть же в городе ещё холостяки, кроме обаятельного до помутнения рассудка Кокосова!» – именно такие мысли крутились в сонной голове нашей героини. Потом все они разом куда-то провалились вместе с Анфисиным сознанием, и она оказалась заключённой в крепкие объятия Морфея, одного из сыновей Гипноса. И привиделся ей исключительной реалистичности сон.

Будто бы сидит она на песчаном берегу у моря и смотрит вдаль, на едва уловимые волны, а вокруг ни души – ни людей, ни живности – даже птиц, и тех нет. И странное дело, всё вроде бы наяву происходит, но небо какое-то чудное, какого в жизни не бывает – без солнца, без облаков, желто-лилового цвета, размазанного, неконкретного. Песок матовый, не искрится; бледно-голубое море спокойное – будто не море это вовсе, а огромных размеров озеро. Ни холодно, ни жарко там – лишь лёгкий ветерок играет с её полупрозрачной нежно-коралловой туникой. Именно одета Анфиса была как древняя римлянка – в тунику и сандалии с длинными ремешками, доходящими до колен. Сидит она, пересыпает песок из одной руки в другую, и такое у неё на душе удовлетворение и спокойствие, какого никогда не испытывала она в жизни – вот так бы сидеть всегда, больше ничего и не нужно.

Вдруг вдалеке она увидела человека в светлой тунике и, хотя лица никак невозможно было рассмотреть, её не потревожило его появление. Он подходил всё ближе и ближе, и вот Анфиса уж рассмотрела его: высокий, атлетически сложённый, с тёмной вихрастой головой, смуглый, с выразительными чёрными глазами, какие обычно называют вишнями...

– Юрик! Откуда ты тут? Как тебя в рай-то пропустили? Ты ведь великий грешник!

– А кто тебе сказал, что это рай? Это и не рай вовсе! Это сон. Я, чтоб к тебе в сон попасть, всё на кон поставил. На сей раз даже, прости меня, и штаны проиграл, но мне сказали, что сюда голым никак нельзя – вот и дали тряпку какую-то. Фиска! Спорим, что у меня под этим, – и он хотел было приподнять тунику, – ничегошеньки нет? Давай! На сто долларов!

– Ах, Эразмов, надоел ты мне в жизни со своими спорами, ты хоть тут посиди спокойно, посмотри на море, на небо, подыши воздухом. Ты заметил: воздух здесь какой-то необыкновенный – сладкий, что ли, не пойму.

– Ну вот ещё! Что я, дурак, что ли, сидеть рядом с тобой и воздух нюхать? Я ведь тебя сто лет не видел! Всё хотел спросить, куда ты подевалась? К тебе домой несколько раз приходил – дверь никто не открывает – ни тебя, ни Люськи твоей сумасшедшей! В магазине вас тоже нет: вместо нижнего женского белья почему-то шапками торгуют. Куда это вы подевались? Если так будет продолжаться, мне придётся к твоей тётке на квартиру сходить. Там-то мне точно скажут, куда вы смылись. Пока недосуг всё, но отыграюсь, имей в виду, навещу эту буржуйскую квартиру с двумя туалетами!

– Ни в коем случае этого не делай, Юрик! Слышишь? – Анфисин голос стал вдруг похож на сладкоголосое пение сирены. – Это гибель для тебя. Не пойдёшь? Отвечай, любовь моя?

– Не пойду, королева! Единственная, ненаглядная! Соскучился по тебе – жуть как! – и Юрик, заключив Анфису в объятия, подарил ей долгий, нежный поцелуй. И только теперь, во сне, она вспомнила, как упоительно Юрик целуется и, только оказавшись на дне собственного подсознания, Фиса вдруг поняла, будто кто-то иголку в сердце воткнул, что и правда она любит его, только натура её не даёт признаться в этом самой себе. И тут уж ничего не поделаешь! Характер у нашей героини такой от природы: самое важное для неё в этой жизни – быть в лодке, а не за бортом и чтобы лодка эта была не какая-нибудь там двухвесельная, а военная канонерская с несколькими орудиями для боевых действий. Анфиса обхватила Эразмова за его крепкую шею, откинулась назад всем своим торсом и боковым зрением увидела аппетитный румяный калач на том самом подносе, которым Люся сегодня чуть было не лишила жизни господина Ведрищенко. Не прошло и секунды, как Распекаева расцепила руки и, оставив Юрика, кинулась к подносу с калачом. Откусив от него, она очутилась в пустом доме мэра, где никакого Юрика уж не было, и блуждала по залам, освещённым пошлыми хрустальными лампами, до самого утра...

Часть третья

Незаметно пролетели два месяца пребывания Анфисы и её мнимой сестры Люси в Энском районе, и автор мог бы сразу раскрыть пред читателем все карты – мол, так-то и так-то: героиня наша жениха нашла или не нашла, и дело с концом. И быстренько завершить сие извилистое, зигзагообразное повествование. Но, согласитесь, это, по меньшей мере, было бы нечестно и недобросовестно со стороны вашей покорной слуги. Хотя бы в общих чертах, кратко, чтобы не утомлять читателя, автор всё же намерена изложить самые узловые события в жизни Анфисы Григорьевны за эту пару месяцев.

Как было уже сказано выше, на следующий день после банкета, посвящённого четырёхсотлетию со дня основания города N, Распекаева отправилась к супругам Коноклячкиным, чтобы поподробнее узнать о завидном женихе Кокосове и получить информацию о других достойных свободных мужчинах Энского района.

Плотно позавтракав – съев четыре внушительных куска холодной телятины, стакан густой деревенской сметаны, пирог с капустой и запив всё это тремя чашками кофе со сливками, Анфиса порывисто поднялась из-за стола и, просунув голову в дверь Люсиного номера, скомандовала:

– Пора!

– Ага, ага, ага! Сейчас только телевизорик захвачу...

– Давай быстрее, пока Ведрищенко спит, – поторопила компаньонку Распекаева и спустилась к машине.

На улице было не по-весеннему холодно – февраль заехал на март и не собирался, казалось, сдавать свои позиции. Колкий снег кружился вокруг воронками.

– Ну что ты там ковыряешься?! Садись да поехали! Носится со своим телевизором, как с писаной торбой! – разозлилась Анфиса, и Люся тут же завела новенькую, серебристого цвета «Нексию».

– Сейчас, Анфис Григорьна, разогреемся и тронемся! И чего мы так рано? Только светать начало, – канючила Подлипкина. – Будто мы бежим от кого...

– Ой! Люся, делай что тебе говорят, а не рассуждай!

И автомобиль, наконец, тронулся, развернулся и, миновав мемориальный столб, напоминающий береговой маяк в миниатюре, вскоре выехал на эрскую дорогу.

– Куда ехать-то? – решила спросить Люся.

– Тридцать километров по эрскому шоссе до первого поворота. Там будет вывеска «Коноклячкино» – оно нам и нужно.

– Ага. Понятно, – кивнула компаньонка и надолго замолчала. О чём думала Люся все эти тридцать километров – неизвестно: может, вспоминала гнусного обманщика, гада Гошу Монькина или висельника Ведрищенко, а может, скучала по уютному магазинчику нижнего женского белья или по деревне Бобрыкино, по своему благодетелю – розовощёкому Денису Петровичу Затикову с окладистой бородой, чёрными умными с хитрецой глазами и вихром, всегда устремлённым назад, отчего он казался Подлипкиной чрезвычайно интеллигентным человеком, или по бару «Дымина»... Одному Богу известно, о чём думала Люся до того момента, пока не притормозила у первого поворота, проехав тридцать километров по эрской дороге.

– А указателя-то тут никакого и нет, – растерялась она.

– Я и сама вижу, что нет! – раздражённо воскликнула Анфиса.

– Неужто заблудились, а, Анфис Григорьна? Чего делать-то будем? – озадаченно спросила Люся, почесав затылок всей пятернёй через свою ярко-розовую сваленную шапку, купленную прошлой зимой на рынке.

– Поворачивай! Что ж ещё делать?!

Миновав километров пять по занесённой снегом дороге, путешественницы вдруг завидели впереди деревеньку, что несколько утешило их. Ещё больше их окрылили две бабы, которые стояли у колодца и жарко о чём-то спорили, размахивая руками, как ветряные мельницы. Удивительным и странным это может показаться нашему многоуважаемому читателю, но жительницы безымянной деревни как две капли воды были похожи на тех самых женщин, которых встретили Анфиса с Люсей, когда впервые въехали в N по московской дороге. Те тоже стояли у колодца и о чём-то спорили. И эти, как и те, отличались лишь цветом валенок – на одной из них были чёрные, другая щеголяла в белых.

– Вы не подскажете, как нам проехать к деревне Клячкино? – приоткрыв окно, крикнула Анфиса. Бабы немедленно прекратили горячий спор и уставились на Распекаеву.

– Коноклячкино, может быть, а не Клячкино? – бойко спросила та тётка, что была в чёрных валенках.

– Ну да, Коноклячкино, – нетерпеливо поправилась Распекаева.

– Коноклячкино! Вот проедете ещё пять километров, опосля налево повернёте и ещё пять километров проедете. Там и будет вам Коноклячкино, а Клячкина тут никакого нет!

– Не-е! Никакого Клячкина тут нет! – поддержала свою недавнюю противницу баба в белых валенках, но стоило только машине отъехать, как тётки снова отчаянно заспорили перед открытой дверцей колодца.

Однако «сестры» наши, проехав и пять и десять километров, не увидели окрест себя больше ни одной деревни, ни вывески, ни указателя, ни поворота – ни справа, ни слева. Плутали они меж заснеженных, нетронутых ногой человеческой полей довольно долго – так, что уж небо темнеть начало, а домом господина Коноклячкина и не пахло.

– Что ж мы, так и заночуем тут?! В этой безмолвной степи? – спросила Анфиса скорее у этой самой, окружавшей их степи, нежели у своей компаньонки, совершенно отчаявшись. – Может, ты, дубина, поворот не заметила?

– Ничего я не не заметила! Поди не слепая! – и Люся надула щёки, обидевшись.

Однако не перенестись ли нам, пока наши «сёстры» кружат вокруг да около нужной им деревни, в дом к этим самым супругам Коноклячкиным.

Итак, пока путешественницы в состоянии крайней безнадёжности и отчаяния оставляли за собой километр за километром, отдаляясь от города, Никанор Иванович, одетый в стеганый халат цвета прелой вишни, и в красных резиновых перчатках на ногах сидел поодаль от камина, держа в своей белой, изящной, женоподобоной руке чашку с английским чаем. Напротив него, уютно расположившись в кресле, сидела Ульяна Прокоповна в точно таком же стеганом халате с запа#хом, только голубого, «под глаза», цвета и тоже в красных резиновых перчатках на ногах. Обои этой просторной комнаты с высоким потолком тоже, кстати сказать, выбирались по цвет глаз госпожи Коноклячкиной – они были в серо-синюю широкую полоску, при взгляде на которую создавалось впечатление, что стены точь-в-точь, как очи хозяйки – цвета едва нахмурившегося перед дождём неба.

Что касается мебели, то вся она была сделана из красного дерева (что в наше время большая редкость) на заказ ещё в Москве и перевезена сюда из столицы: круглый стол на одной витой ножке, стулья тоже все какие-то витые с загогулинами, комод с затейливыми ручками в виде изогнувшихся, готовых к нападению гадюк. Всё это великолепие освещала люстра матового стекла с десятью круглыми плафонами, которую включали в исключительных случаях – по праздникам – в обычные же дни супруги использовали свечи, потому что яркий свет действовал на Никанора Ивановича самым что ни на есть отвратительным образом – резал глаза, вызывая слезоточивость.

– А как ты, душечка, думаешь, приедет ли к нам наипочтеннейшая Анфиса Григорьевна?.. – спросил господин Коноклячкин свою вторую половину, сделав глоток чаю.

– Хорошо бы, Никанор Иванович, если б она приехала... – мечтательно проговорила Ульяна Прокоповна, пристраивая ноги на низенькой табуреточке. – По вечерам, особенно зимой, тут так скучно... Я слышала, что наилюбезнейшая Анфиса Григорьевна собирается у нас в окрестностях дом купить... Ах, как было бы чудесно, если б она построила дом в непосредственной близости с нами!.. Философские беседы долгими вечерами, чаепития – то она к нам в гости, то мы – к ней...

– Да уж... Всегда приятно поговорить с умным человеком... – надо заметить, что говорили супруги в странной манере – предложения их всегда были незаконченными, будто вслед за последним словом должно обязательно последовать нечто важное – то, для чего, собственно, сия словесная конструкция и произносилась, однако ничего важного далее не говорилось, а само предложение обрывалось на середине и повисало в воздухе.

– Это так тонко с вашей стороны замечено... Вы бы показали ей наш заводик по изготовлению ножных перчаток... Это было бы так мило... – Восторженно пролепетала Ульяна Прокоповна и минут на пять в комнате воцарилась мёртвая тишина.

– Я вот что подумал, душечка... Как бы хорошо было открыть нам ещё один заводик... – молвил Никанор Иванович – Ульяна Прокоповна смотрела ему в рот: ей было интересно, какой заводик на сей раз вздумал выстроить её гениальный супруг. – Даже не заводик, а скорее, типографию организовать... Как бы это было чудесно!..

– Великолепно!.. – воскликнула Коноклячкина и благоговейно замолчала, ожидая длинных и подробных описаний будущей типографии.

– И не простую типографию... А такую, чтобы книги печатались... Задом наперёд!.. Ведь есть же на свете, душечка, люди... – промурлыкал он, и на лице его отразилось чувство наивысшего душевного удовлетворения, – люди, которые читают слова и предложения задом наперёд... Подобно арабам...

– Действительно... И как им, таким людям, наверное, тяжело живётся... – проникновенно проговорила Ульяна Прокоповна и промокнула носовым платком глаза, которые вечно у неё находились на мокром месте.

От поистине наполеоновских планов о создании типографии для несчастных людей, которые не могут по природе своей читать, как вся нормальная публика нашей необъятной России-матушки, супругов Коноклячкиных отвлёк шум машины, притормозившей недалеко от окна той просторной комнаты с мебелью из красного дерева, где они чаёвничали.

– Что это за звук, душечка?.. – Никанор Иванович прищурился, повернувшись лицом к окну.

– Будто бы подъехал кто-то... – Ульяна Прокоповна вскочила с кресла и повисла на подоконнике. – Голубчик!.. Да это ж Анфиса Григорьевна!.. – взвизгнула вне себя от радости она и прямо в халате понеслась на улицу. Никанор Иванович тоже будто с цепи сорвался и как был в халате выбежал на крыльцо.

Встречу описывать нет смысла: эти крепкие объятия, радостные возгласы, слёзы умиления, затем обмен любезностями, как то:

– Пройдите вы первыми – ведь вы наши дражайшие гостьи!.. – уговаривают хозяева.

– Нет, нет, нам неловко, не затрудняйтесь, пройдите первыми вы!

– Нет, вы!..

– Нет, вы! Мы настаиваем!

– Мы тоже настаиваем!..

– Позвольте, позвольте!

– Позвольте вам не позволить!.. – и т.д. и т.п. Чем заканчивается подобный обмен любезностями, многоуважаемый читатель и сам прекрасно знает.

Когда же нашим путешественницам, наконец, удалось, хоть и с большим трудом войти в дом Коноклячкиных, им отвели по отдельной роскошной комнате (замечу в скобках, что Люсе никогда не приходилось до сих пор жить в подобной шикарной обстановке) и оставили на полчаса в одиночестве, дабы «сёстры» приуготовили (именно так и выразилась Ульяна Прокоповна – мол, приуготовьте себя) к скромному, незатейливому ужину.

За незатейливым ужином, который состоял из индейки с абрикосами, зайца, приготовленного по-французски и который ещё утром был цел и невредим (перебегая тропинку, ведущую от леса к дому, он и предположить не мог, что станет жертвой конюха Гаврилы и украшением стола супругов Коноклячкиных), из запечённых в молочном соусе телячьих языков, корейки с черносливом, фаршированной форели, блинчиков с чёрной паюсной икрой, сметанных крендельков, выглядевших очень аппетитно, клубничного мороженого и суфле с миндалём, поданным со сливками, Анфисе с «сестрицей» были представлены дочери радушных хозяев.

– Анфиса Григорьевна, Людмила Григорьевна!.. – с сахарной улыбкой, произнес Никанор Иванович.

– Позвольте представить вам наших... – продолжила Ульяна Прокоповна.

– Дочурок...

– Это... – и Коноклячкин довольно манерно выкинул руку в сторону отроковицы лет двенадцати в точно таком же, как и у родителей, халате с запахом, нежно-розового цвета, – Ноябрина.

– А это... – Ульяна Прокоповна сделала идентичный жест и указала на отроковицу лет девяти, – Августина.

– Какие миленькие девочки! – умилилась Анфиса.

– Да, да... – пропел отец семейства, – наша Августина имеет необыкновенный, редкий дар...

– Может без труда закинуть правую ногу за левое ухо... – не без гордости заявила госпожа Коноклячкина.

– Да что вы говорите! Это надо же! – Анфиса от удивления всплеснула руками.

– Да, да... А Ноябрина умеет шевелить крылышками носа и ушами, – похвастался Никанор Иванович.

– Ноночка, покажи нашим дорогим гостьям, как ты это делаешь... – и Ноябрина, выплюнув в тарелку кусок телячьего языка, запечённого в молочном соусе, продемонстрировала к всеобщему восторгу и удивлению свои необыкновенные способности.

– Ах! Какие чудесные детки! И какие у них красивые имена! – щебетала Анфиса, в то время как Люся поставила себе цель – набить свою утробу до отказа.

– Это потому что Августина родилась в августе...

– А Ноябрина в ноябре... – объяснили родители.

– Надо же, как оригинально! Просто поразительно! – умилению Распекаевой не было предела.

За десертом хозяин затронул тему своего перчаточного резинового заводика, после чего плавно перешёл к новой, посетившей его сегодня идее о создании собственной типографии по производству книг для тех, кто читает исключительно задом наперёд и по-другому, хоть ты его убей, никак не может. После ужина, в сладком полусне от обильной, калорийной пищи супруги Коноклячкины, отправив девочек к себе в комнаты постигать науки, пригласили Анфису с «сестрой» поиграть конок, другой в излюбленную игру энцев – настольное лото. Просидев за игорным столом до часу ночи, Анфиса умудрилась обыграть хозяев на семьсот рублей, а Люся так и не поняла в чём, собственно, заключается смысл этой глупой игры – всё порывалась уйти к себе в комнату и посмотреть очередную серию о Кончите и Хуане, но Распекаева в знак протеста отдавила ей под столом обе ноги. Лишь во втором часу гостьи, пожелав «спокойной ночи» супругам Коноклячкиным, разошлись по своим комнатам. И стоило им только оказаться в постелях, на воздушных, взбитых перинах, да укрыться пуховыми одеялами, как они мгновенно заснули младенческим сном.

– Какие они милые, добрые, умные, интеллигентные..., – блаженно говорил Никанор Иванович, уже лёжа в кровати и поправляя сеточку на голове, которую он надевал каждую ночь, чтобы хоть немного прилизать свою кудрявую шевелюру.

– Преприятнейшие дамы во всех отношениях... – пролепетала Ульяна Прокоповна, и предложение так и повисло в воздухе неоконченным. – Ах! Как было б чудесно, если они остались у нас насовсем... – мечтательно добавила она, подтыкая по бокам одеяло.

И в большом доме Коноклячкиных наступила тишина, изредка нарушаемая храпом Никанора Ивановича, Люсиным похрюкиванием и посапыванием Анфисы.

Следующий вечер нисколько не отличался от предыдущего – всё те же мечтания у камина, незатейливый ужин, от обилия которого тут же в сон клонит, затем игра в лото до полуночи, сладкий сон на воздушных, взбитых перинах...

Однако мы ничего не сказали о первой половине дня! А утром, пробудившись от сна и с удовольствием проведя два часа за завтраком – потягиваясь, зевая и попивая свежесваренный ароматный кофе, Анфиса тонко и дипломатично задавала Ульяне Прокоповне вопросы, так или иначе связанные с наличием в городе N и его окрестностях свободных и достойных мужчин. Но, не узнав ничего нового, кроме некоторых штрихов к образу завидного жениха Виктора Константиновича Кокосова, сделала определённые для себя выводы... Вот тут нужно рассказать поподробнее – о штрихах к образу и определённых выводах.

Если верить госпоже Коноклячкиной, то самый богатый человек города N не являлся тем красавцем-мужчиной, образ которого обычно сидит в умах наших женщин – напротив, по словам Ульяны Прокоповны, временами энский банкир бывал даже страшен до такой степени, что встреть вот такого ночью где-нибудь на безлюдном пустыре – небо с овчинку покажется:

– Здоровенный... Глаза – наглые-пренаглые... Зубы крупные, белые... Он ими мясо рвет, как дикий зверь... И, знаете ли, душечка, Анфиса Григорьевна, мясо он без крови и есть не станет... Одним словом – вампир, а не человек... – шептала Ульяна Прокоповна гостье, и такое впечатление сложилось у нашей героини, что хозяйка будто и теперь, когда господин Кокосов находится от них на безопасном расстояние, в самой Швейцарии, так его боится и трепещет перед ним, что у бедняжки душа в пятки уходит. – Хотя... – молвила Ульяна в голос, – Светлана Тимофеевна относится к нему в высшей степени благосклонно... И в этом ничего странного нет, конечно же – Виктор Константинович никогда никому ничего плохого не сделал... Только уж больно он, как бы это получше сказать... – и Ульяна Прокоповна надолго задумалась над тем, как бы ей получше облачить свою мысль в словесную форму, – непредсказуемый, понимаете ли... От него можно всего ожидать... Страсти в нём так и кипят... – снова перейдя на шепот, проговорила она так, будто открыла Анфисе великую тайну.

– Да, да, я вас очень хорошо поняла, очень, – заверила хозяйку Распекаева. – Это как раз то, что называется роковым мужчиной.

– Точно!.. Вы, наилюбезнейшая, в самое яблочко попали!.. – обрадовалась Ульяна Прокоповна, что собеседница так скоро смогла понять её сумбурное и довольно невнятное описание энского банкира.

– А правда ли, что господин Кокосов вернётся из-за границы только через пять месяцев? – затаив дыхание, спросила Анфиса.

– Да... По крайней мере, он так сказал Светлане Тимофеевне... Кстати, а как вам наша градоначальница?.. – с нескрываемым интересом спросила госпожа Коноклячкина и уставилась на гостью своими серо-голубыми глазами.

– По-моему, наидостойнейшая женщина! Очень приятная дама!

– И какая гостеприимная!.. – поддержала Анфису Ульяна Прокоповна, однако лицо её приобрело то выражение, какое обычно бывает у человека, который только что взял в рот дольку лимона.

– Да, да, хлебосольная и умная к тому же!

– А вы не видели младшенького Коловратова?..

– Не имела такой чести, – ответила Анфиса, и вдруг ей в голову пришла мысль: «А что ж я действительно о сыночке градоначальника-то ничего не узнала! Он-то, поди, не голь перекатная! Капиталы, наверное, имеет! Не оставит же его родной отец без капиталов! Это же блестящая партия!» – А сколько ему годков? – тут же не преминула спросить Анфиса и затаила дыхание в ожидании ответа.

– Семнадцать... Премилый мальчик... Правда, школу так и не окончил, но Савелий Дмитриевич то ли на покраску фасада директору отписал определённые средства, то ли на шпатлёвку стен... Точно не знаю... И мальчик получил красный диплом об окончании средней школы... В следующем году, мне Светлана Тимофеевна сама сказала, его или в Кембридж или в Оксфорд отправят учиться... Но только это, душечка, Анфиса Григорьевна, между нами... Хорошо?..

– Разумеется! Я по природе своей, Ульяна Прокоповна, человек неболтливый. Если меня просят то-то и то-то никому не рассказывать – могила! – успокоила наша героиня слишком уж боязливую хозяйку, а сама подумала: «Эх! Невезуха! Два приличных жениха в городе – так один уехал за тридевять земель, а другой и вовсе молокосос. Да что ж это такое!»

– Вы такая деликатная женщина!.. Так, знаете ли, можете соблюсти тактичность, душевную тонкость, чуткость... У меня просто слов не хватает... Пойду на кухню, распоряжусь насчёт обеда... А вы, голубушка, не скучайте – там, на столе, разные журналы модные, посмотрите... – пролепетала Коноклячкина и удалилась на кухню.

Анфиса же взялась за журналы, бывшие модными лет пятнадцать назад, зевнула, захлопнула пыльный каталог и, чихнув с наслаждением пять раз кряду, твёрдо решила завтра утром оставить семейство Коноклячкиных и отправиться в гости к господину Долгополову и его сожительнице Аглае Швабриной: «Может, от них узнаю что-нибудь новенькое», – подумала она и вскоре была приглашена к обеденному столу. После обеда последовал двухчасовой сон, после сна чаепитие в каминной комнате, затем долгий ужин и игра в лото до полуночи...

За ужином Анфиса огласила своё решение о завтрашнем отъезде, чем вызвала недовольство и даже некоторую растерянность со стороны хозяев, затем последовали долгие и нудные уговоры остаться, и длились они до тех пор, пока Распекаева не пожелала всем «спокойной ночи» и не отправилась к себе в опочивальню.

Однако не всегда то, что мы загадываем или намереваемся сделать в самом недалёком будущем, нам удаётся осуществить. Так, ничего не получилось и у Анфисы.

Под утро неожиданно начался снегопад. Около трёх часов плотной стеной шёл снег, образовав под окнами высоченные, непролазные сугробы. К полудню небо так и не просветлело, осталось тёмным и мутным, словно в вечерний сумрачный час.

Несмотря на превратности погоды, Анфиса после завтрака всё же решила ехать:

– Пока дороги окончательно не замело, – объяснила она.

– Душенька!.. Анфиса Григорьевна!.. Куда ж вы собрались?.. Вы же где-нибудь в снегу увязнете и будете неизвестно сколько стоять – может, день, а может, неделю!.. – вразумляла её Ульяна Прокоповна.

– Анфис Григорьна, не погубите! – брякнула Люся и упала перед своей хозяйкой на колени, напрочь забыв, что временно исполняет роль её сестры.

– Ох, сестрица! – воскликнула та с той лишь целью, чтобы напомнить компаньонке, что она ей сейчас никакая не «Анфис Григорьна», а близкая родственница. – Исключительной культуры девица! Никак не может себе позволить даже родной сестре тыкать! – словно оправдываясь, проговорила Распекаева. – Деточка, никто тебя губить не собирается – просто нам уже давно пора ехать. Погостили – нужно и честь знать, а то надоедим нашим дорогим друзьям, – и она очаровательно улыбнулась.

Друзья наперебой, конечно же, принялись убеждать её, что она никогда им не надоест, что они только рады продлить хоть каким-то способом их с сестрой у себя пребывание и т.д. и т.п. Пока хозяева с гостями обменивались любезностями, за окном поднялась настоящая метель, в которую ехать куда бы то ни было, да и вообще высовывать нос из дома стало довольно опасно и в высшей степени неблагоразумно.

К ужасу нашей героини метель бушевала две недели, угрюмо, подобно волку, завывая в печной трубе, громыхала крышей, укутывая дом Коноклячкиных снегом, как няня младенца перед долгой зимней прогулкой в теплую шубу. Слышно было даже, как глухо, устрашающе, будто море в сильный шторм, шумел лес вдалеке, едва проглядываемый за снежной мглой.

И потянулись монотонные и однообразные дни – плотный двухчасовой завтрак, просмотр модных журналов пятнадцатилетней давности, за чем следовал обед, тихий час, чай в каминной комнате, обильный ужин, игра в лото до полуночи и снова сон... И эти невыносимые разговоры о перчаточном заводике, работа которого приостановлена в связи с неблагоприятными погодными условиями, о никому не нужной типографии, в которой печатались бы книги для тех, кто умеет читать задом наперёд, каждодневные демонстрации способностей Ноябрины и Августины, сахарные улыбки, обмен любезностями... Эта безвыходная ситуация доконала нашу героиню: «Катастрофа! Катастрофа! В середине марта февральская метель! Время на вес золота, а я торчу в этой глуши, в абсолютном бездействии с какими-то дураками тронутыми! Эдак я никогда жениха себе не найду, а, стало быть, лишусь всего! Всего! – нешуточного тёткиного капитала, который бы с избытком обеспечил мою привольную, беззаботную жизнь! Всё достанется уткинской церкви! Всё!» – паниковала она, но поделать ничего не могла. Даже Люся, и та, несмотря на непривычную роскошь, в которой она жила у Коноклячкиных, была недовольна и даже раздражена. Дело в том, что из-за снежной бури перестал показывать телевизор, и кроме серой ряби на экране больше ничего невозможно было рассмотреть. Для Подлипкиной это было не меньшей катастрофой, чем для её «сестры» потеря времени.

Но и это ещё не всё. По истечении двух недель, с окончанием метели, мучения наших путешественниц не закончились, поскольку дороги были настолько занесены снегом, что не представлялось ни малейшей возможности преодолеть на новенькой серебристой «Нексии» и пары метров.

– Что же делать? – мило улыбаясь, спросила Анфиса у Ульяны Прокоповны. Однако в душе её не было и тени улыбки – там, внутри, всё клокотало от злости и негодования.

– Ничего, душечка... Наслаждаться жизнью... – прощебетала госпожа Коноклячкина. – Пока трактор не приедет... И дорогу не проложит...

– А когда он приедет? – Анфиса жадно впилась взглядом в хозяйку – её вдруг показалось, что в конце туннеля блеснул свет.

– Так кто ж его знает?.. У нас один трактор на весь Энский район...

«Черт! Пропади они тут все пропадом!» – пронеслось в Анфисиной голове, но она лишь улыбнулась своей обворожительной улыбкой и проговорила ангельским голосом:

– Если б вы знали, милая Ульяна Прокоповна, как я счастлива эти две недели! С вами! Никогда в жизни мне не было так хорошо и покойно! Только вот боюсь вам наскучить!

– Да что вы, любезная наша Анфиса Григорьевна!.. Как можно так думать!.. Вы для нас, что свет в оконце!.. Ах, как бы мне хотелось, чтоб вы остались здесь навсегда... – и хозяйка даже всплакнула от переполнявших её нежных чувств к нашей героине.

Трактора всё не было и не было, как не было у Анфисы и твёрдой уверенности, что он вообще когда-нибудь приедет. Дни всё мелькали, пугая своим однообразием – уж три недели прошло с тех пор, как серебристый автомобиль остановился у большого кирпичного дома на горушке, принадлежащего семейству Коноклячкиных...

На двадцать второй день Распекаеву разбудил шум за окном – что-то выло, ревело, лязгало и дребезжало. Она подскочила к окну и увидела, наконец, спасительный и столь долго ожидаемый трактор. Анфиса кинулась в соседнюю комнату к «сестре» и, велев ей немедленно приготовить машину к отъезду, собралась так быстро, как солдат при сигнале учебной тревоги.

– Куда же вы?.. – в растерянности опустив руки, хором спросили гостью супруги Коноклячкины, увидев в коридоре её чемоданы.

– Спасибо вам, дорогие мои, родные, за всё! Пора и честь знать! Что-то уж слишком я у вас загостилась! Встретимся в городе! Ну, ну, не расстраивайтесь! – она расцеловала в обе щёки сначала Ульяну Прокоповну, а потом и Никифора Ивановича. – Всенепременно встретимся!

– А как же завтрак?..

– О нет, нет, некогда, простите, извините!

– Но возьмите хотя бы в дорожку мясную кулебяку и термос с кофе...

– Премного, премного благодарны! – и Анфиса, трогательно погладив по головке сначала Ноябрину, которая растянула правую ногу в результате каждодневной демонстрации своего таланта, закидывая её за левое ухо, потом Августину с оттопыренными ушами и раздутым носом от большого рвения переплюнуть в способностях родную сестру, откланялась и была такова.

Коноклячкины ещё долго стояли на крыльце и махали вслед удаляющейся серебристой машине. Даже тогда, когда автомобиль совсем исчез из поля зрения, они всё стояли и размахивали руками...

– Анфис Григорьна, куда едем-то? – поинтересовалась Люся, остановившись у поворота на «Коноклячкино».

– К Долгополову с Швабриной. Выезжай на московскую дорогу, а там двадцать километров в сторону Москвы, – приказала Распекаева.

– Ха! Легко сказать «выезжай»! Как на неё выехать-то?! Карты-то у нас нет!

– Как, как! – передразнила Анфиса компаньонку. – Спроси у кого-нибудь!

– Так у кого ж тут спросишь? У дерева разве что!

– Прекрати пререкаться! И делай, что тебе говорят! – рассердилась наша героиня, а Люся, испугавшись, что хозяйка её может отправить за подобное гнусное поведение в Бобрыкино, где кроме бара «Дымина» нет никаких достопримечательностей, послушно закивала, часто моргая левым глазом:

– Ага, ага, ага, Анфис Григорьна, сейчас спросим, – и изо всей силы нажав на газ, поехала куда глаза глядят, рассекая слепящую белизну нескончаемого поля.

Они всё ехали и ехали. Уж солнце гигантским оранжевым апельсином стремительно скатывалось к горизонту, уж сумерки спускались на землю, а путешественницы наши всё катились по однообразной, нескончаемой, бескрайней степи, посреди которой кто-то, наверное, по ошибке проложил дорогу.

– Сколько ж мы будем ехать? – забеспокоилась Анфиса, глядя вдаль и ничего в этой дали не видя, кроме всё той же занесённой снегом равнины.

– Пока до Швабриной не доберёмся! – оптимистично заявила Люся.

– Как же мы до неё доберёмся, когда ты, верно, поворот пропустила или ещё чего хуже, не той дорогой поехала! Остолопка!

– Куда она денется – эта Швабрина! – с завидным спокойствием молвила Подлипкина.

– Вечно ты идиотничаешь! – рассердилась Анфиса и от нечего делать задремала. Когда проснулась, на улице было так темно, что хоть глаз коли. Машина стояла посреди степи. Люся храпела, уронив голову на руль... И ничего другого нашим путницам не оставалось, как заночевать среди снегов.

Так колесила новенькая «Нексия» стального цвета по лугам и полям (однажды даже въехав в лес, на просёлочную дорогу) три дня и три ночи. И ни единой души им за всё это время не попалось. Встретился лишь косой, который с невероятной скоростью пробежал впереди машины, волк на окраине леса вильнул хвостом и скрылся в чащобе, но у них, понятное дело, дорогу не спросишь, а если и спросишь, всё равно – ответа не получишь.

Многоуважаемый читатель скажет – мол, такого быть не может, это всё фантазия автора, его больное воображение, ничего подобного в жизни не бывает. Но было! Истинно так всё и было! Скитались наши горе-путешественницы, наматывая круги по одному и тому же полю, и с каждым кругом к их великому удивлению дорога становилась всё лучше и лучше:

– Раз дорога улучшается, значит, скоро на трассу выберемся, – со знанием дела заявила Люся.

– Ох! Это кошмар какой-то! Столько времени потерять! Столько времени!.. Ты меня убиваешь!

– Я сама есть ужас как хочу! – недовольно отозвалась Люся – кулебяка с кофе закончились ещё утром второго дня. – Но ничего, дорога-то всё ровнее, всё лучше – сейчас на трассу выйдем и через час-другой уж будем у Швабриной за столом сиживать, – утешила хозяйку Люся, и действительно некоторое время спустя (ранним туманным утром четвёртого дня) серебристая машина выехала на какую-то совершенно новую стезю, что лентой вилась меж елей и сосен. И уже через каких-то полчаса дамы, завидев впереди нечто похожее на большой двухэтажный замок, облегчённо вздохнули в унисон.

– Говорила ведь! А вы, Анфис Григорьна, не верили! – победоносно, едва сдерживая восторг, воскликнула Подлипкина.

– Давай, давай! Подъезжай к парадному, – деловито распорядилась «Анфис Григорьна», и когда автомобиль остановился, она, еле разогнув затёкшие от трёхдневного сидения ноги, выкатилась на снег.

– Анфиса Григорьевна, милочка, мы знали!.. Мы знали, что вы вернётесь!.. – послышался до боли знакомый голос. – У Никанора Ивановича предчувствие было!.. – и вдруг из густого, вязкого даже тумана показались белые худые руки Ульяны Прокоповны и заключили в крепкие объятия Подлипкину, видимо, перепутав её с Анфисой.

– Как? Вы? – наша героиня была потрясена, удивлена – она не понимала ровным счётом ничего: как это возможно – три дня и три ночи проехав столько километров, снова оказаться у дома Коноклячкиных? Всё это напоминало знаменитую историю о многострадальном Одиссее, который кружил вокруг родной Итаки, да никак не мог рассмотреть её.

За обильным завтраком в доме гостеприимного семейства Анфиса с «сестрой» долго рассказывали о своих злоключениях, затем обе были препровождены в свои комнаты, дабы во сне набраться сил, после чего снова были втянуты в обыкновенную размеренную жизнь супругов Коноклячкиных: обжорство за обедом, тихий час, чаепитие в каминной комнате, долгий ужин, игра в настольное лото до полуночи... Мечтания о типографии, упоительные рассказы о перчаточном заводике, демонстрация необыкновенных способностей Ноябрины с Августиной, обмен любезностями и т.д. и т.п.

На Анфисино заявление о её намерении уехать из Коноклячкино завтра утром Ульяна Прокоповна вдруг захлюпала носом, а потом разревелась так, что остановить её не было никакой возможности – разве только пообещать остаться у них ещё на пару дней. Рёв матери с готовностью поддержали дочери – они тоже завыли, то и дело громко сморкаясь в носовые платки. Даже Никанор Иванович и тот обмяк весь как-то, разнюнился, уронив скупую мужскую слезу, которая упала в тарелку с осетриной.

– И зачем?.. Зачем вам нужно непременно уезжать?.. Скажите, к кому вы так рвётесь?.. Вам что, у нас плохо?.. – сотрясаясь всем телом от рыданий, спрашивала госпожа Коноклячкина, и когда узнала, что рвётся любезная Анфиса Григорьевна не к кому-то, а непосредственно к безнравственной и распущенной Швабриной, что самым бесстыжим образом сожительствует с господином Долгополовым, который ради неё бросил двух прелестных малолетних мальчуганов, пришла в ужас и оцепенение. Минуты две она сидела так, будто на неё столбняк нашёл, потом медленно, растягивая слова, проговорила:

– Если вам уж так непременно нужно ехать, так что ж, поезжайте... – и тут Анфиса почувствовала, что своим отъездом она окончательно испортит отношения с семьёй Коноклячкиных, которые ей удалось наладить, пожертвовав месяцем своего драгоценного времени. А это было совсем не в её пользу. И поэтому она согласилась провести у почтеннейших супругов ещё три дня, отчего Ульяна Прокоповна едва не задушила её от радости и благодарности, а Никанор Иванович позволил себе от души расцеловать гостью в обе щёки.

По истечении трёх дней Анфиса с компаньонкой наконец-то покинули поместье Коноклячкиных и вечером того же дня благодаря наиподробнейшему объяснению Никанора Ивановича (он даже им как смог, карту начертал) подъехали к большому длинному серому дому, где обитал Пётр Миронович Долгополов с безнравственной и распущенной Аглаей Швабриной, которая, если верить Ульяне Прокоповне, отбила мужа у семьи, принудив его тем самым бросить двух прелестных мальчуганов.

Надо сказать, хозяйка гостям была несказанно рада – она открыла им дверь в красном шелковым тюрбане на голове, приглушённо-жёлтом, полинялом китайском шёлковом халате до пола, порядком поизношенном, в бледно-голубых летящих бабочках; на ногах у неё не было ничего, кроме алого, под цвет тюрбану, маникюра.

– Как я рада! Я несказанно рада вам, Анфиса! Это ваша сестра?

– Да, да, Люся, – поторопилась уверить Швабрину наша героиня в том, что стоящая перед ней дородная девица в лимонного цвета шубе, напоминающей грязного игольчатого дикобраза, и ядовито-розовой шапке, купленной прошлой зимой на рынке, с дёргающейся в нервном тике правой щекой действительно приходится ей сестрой.

– И вам, Люся, я тоже несказанно рада! – сказала Аглая, уставившись в одну точку, в какую именно – разобрать было очень сложно, оттого что взгляд её, отрешённый и пустой, будто сквозил мимо собеседника. Никогда она не смотрела в лицо тому, с кем разговаривала. – Вы необходимы мне, как воздух, как вода, живительный источник, потому что... Да потому что тут совершенно не с кем общаться! Что там общаться! – словом-то порой перекинуться не с кем! Долгополов с самого утра укатил в город – у него там какие-то проблемы... Как всегда. Он же у нас – король энских бензоколонок! – хихикнула она и потащила гостей в дом, поить зелёным чаем.

Дом короля энских бензоколонок отличался от дома семейства Коноклячкиных как снаружи, так и внутри самым разительным образом. Комнаты здесь все как одна были несоразмерно длинные и узкие, деревянной мебели не было вовсе – всё больше из стекла и металла:

– Так современнее! – пояснила Аглая, когда показывала гостям дом. – Я ненавижу мебель! Была б моя воля – вообще бы без неё жила, в голых стенах. Какой простор бы был! Но Петруша не разрешает. Пойдемте, я вам покажу мою гордость! Мою коллекцию! Мою картинную галерею! – и на мгновение взгляд Швабриной сделался осмысленным. Хозяйка снова схватила гостей и поволокла их вдоль длинного серого коридора, затем распахнула двери, и они очутились в огромном помещении, где все стены были увешаны картинами весьма странного свойства и содержания.

– Красота-то какая! Великолепно! – восторженно воскликнула Анфиса, абсолютно не понимая, что хотел изобразить художник на многочисленных холстах. Через минуту она заметила поразительное сходство между картинами – на всех на них был написан неизвестным мастером один и тот же предмет (если, конечно, то был предмет, а не что-то иное), с тем лишь различием, что предмет сей на всех полотнах имел разную окраску – от белой до чёрной.

«Интересно, что бы это могло быть», – подумала Анфиса, мучительно пытаясь разгадать, чем это так озаботился живописец, раз пишет одно и то же. Это «одно и то же», если посмотреть сбоку, напоминало отдалённо головку чеснока, если стоять и глядеть на картину прямо, то, кажется, что это вовсе и не чеснок, а какое-то недоделанное сердце, а если взглянуть на всё это художество снизу, то можно заметить сходство с двумя булками, положенными рядом.

– Я знала! Я чувствовала, когда приглашала вас к себе, что только вы одна из всего скопища кретинов, собравшихся у градоначальницы, способны понять эту школу живописи.

– Спасибо, спасибо на добром слове, – и Анфиса принялась рассыпать любезности налево и направо, после чего всё же решилась уточнить, кто автор сих гениальных рисунков.

– Самородок! Истинный самородок! Живёт в ближайшей деревне Грибулино – Яков Жгучкин. Я непременно вас с ним познакомлю! – и Швабрина остановила свой пустой взгляд на Анфисе – казалось, будто она рассматривает её, хотя утверждать наверняка не берусь. – Я закажу ему ваш портрет! Да! Да! У вас необыкновенная внешность! И лицо... Лицо такое открытое, сейчас ни у кого нет таких лиц! Вы согласны?

– О, мне, право же, неловко, – запела Распекаева и хотела было сказать, что приехала она ненадолго – на денёк-другой, не больше, но как раз в этот момент из N вернулся господин Долгополов в превосходном настроении, насвистывая себе под нос что-то невразумительное, настолько же, насколько непонятными Анфисе показались картины кисти местного самородка Якова Жгучкина.

«А что, надо непременно взглянуть на него, на этого Якова, – мелькнуло в голове нашей героини. – Кто знает, при такой катастрофической нехватке свободных мужчин в N он может стать вполне достойной кандидатурой в мужья».

После лёгкого ужина (а питались в доме Петра Мироновича в высшей степени скромно, особенно если сравнивать его стол со столом хлебосольных Коноклячкиных), в лото играть не стали (тут, кажется, это было не принято), глава семейства, лукаво подмигнув Анфисе и извинившись, удалился в спальню, а Аглая, вцепившись в локоток Распекаевой, потащила её в подвал, дабы, как она сказала, показать нечто необычайное – её последнее летне-осеннее увлечение, о котором она до сих пор ещё никому не говорила). Люся, разочарованная скудной кормёжкой, поплелась в гостиную посмотреть свой любимый сериал, в котором действие при всей мудрёной и зигзагообразной линии сюжета не двигалось с мёртвой точки – Кончита, несказанно мучаясь и обливаясь слезами, так всё ещё и не убежала со своим возлюбленным Хуаном: то строила козни злая мачеха, которая сама тайно была влюблена в жениха падчерицы, то кто-то им шины спустил – так что пришлось вернуться обратно, чтобы починить машину, то насчёт побега что-то пронюхал престарелый отец Кончиты и, сочтя простого парня Хуана недостойным его дочери, запер ее на чердаке своего дома, то вдруг неизвестно откуда взялся богатый жених для несчастной девушки, вполне её достойный – так, что серий десять ушло на приготовление к свадьбе и стенания невесты... Спустя одиннадцать серий, к великому Люсиному счастью, новоиспечённый жених Кончиты оказался подонком и аферистом без гроша за душой (пять серий ушло на его разоблачение). Сейчас (в который уж раз) готовился побег главных героев, и Подлипкина, включив телевизор, моментально углубилась в действие любимого фильма, напрочь забыв о скудном ужине и своём пустом желудке, время от времени издающем клокочущие, рычащие звуки.

В то время как Люся утирала кулаками слёзы, размазывая их по щекам, наша героиня стояла посреди небольшой комнаты, которая вся была уставлена, увешана и завалена плоскими ящичками со стеклянными крышками, за которыми на бархатных подкладках красовались (если, конечно, можно так сказать) жирные навозные мухи с переливающимися брюшками цвета неразведённой зелёнки и распластанными крылышками, отливающими всеми цветами радуги.

Анфиса с минуту вообще произнести ничего не могла, но скоро поняв, что дальнейшее ее молчание недопустимо, попыталась похвалить сию необычную коллекцию, но кроме невразумительного возгласа:

– О-о! – ничего у неё больше не вышло, однако хозяйка это самое «О-о!» восприняла как знак восхищения и, всплеснув руками, вне себя от радости, снова повторила те слова, которые говаривала в картинной галерее – мол, я знала, чувствовала, когда приглашала вас к себе, что только вы одна из всего скопища кретинов, собравшихся у градоначальницы, способны понять моё увлечение копрофагами [2] . В то время как у героини нашей было лишь одно желание – поскорее покинуть этот дом. «Не зря же меня Коловратова предупреждала, что эта Швабрина девка с придурью, возомнила из себя коллекционерку и скупает всякую бредятину! Это градоначальница ещё про навозных мух не знает! И зачем я приехала! Только время тут потеряю и больше ничего – она всё равно ничего важного для меня не скажет!» – так думала Анфиса, пока Швабрина разглагольствовала по поводу красоты крылышек несчастных, пронзённых булавками насекомых.

– Да! Удивительно! Сколько всего вокруг нас необычайного, завораживающего, а мы этого совершенно не замечаем! – «искренне» умилилась Распекаева.

Ещё добрых два часа хозяйка расписывала свою коллекцию, показывая её редкие экземпляры, которые ничем не отличались от остальных, а в Анфисиной голове крутилась одна мысль – она была столь же навязчива, как все эти насекомые под стеклом, когда, будучи живыми, они кружились над... Да мало ли над чем могут кружиться навозные мухи!.. «Вон отсюда! И как можно быстрее! Завтра утром! Вон! Вон! Иначе не видать мне того сказочного, несметного богатства, что оставила после себя противная тётка Варька! Всё достанется уткинской церкви!»

Но ничего не получилось у нашей героини. Не смогла она уехать от госпожи Швабриной ни на следующее утро, ни через день, ни через три...

Только она проснулась поутру, сразу же собрала свои вещи, пребывая в твёрдом намерении покинуть этот унылый, вытянутый, похожий на барак дом, как в дверь её спальни постучала хозяйка и попросила гостью немедленно следовать за ней:

– Я тебя, Анфисочка, сейчас с таким человеком познакомлю! С таким человеком! Настоящим гением и самородком! У него дар! Дар свыше! – возбуждённо лепетала Швабрина. Она распахнула дверь в галерею, и Анфиса увидела...

Гений стоял посреди залы, без штанов (простите уж за такую подробность!), проще будет сказать, что на нём было одето, нежели наоборот.

Итак, самородок с торчащей лопатою бородой стоял посреди залы в красной длинной косоворотке, прикрывая её подолом своё мужское достоинство, в берете с помпоном, какие в средние века носили художники, с зелёным, цвета молодой, только что пробившейся весенней травки задом. Возле него стоял чан с краской цвета этой только что пробившейся травки, а чуть поодаль, на скамейке, был разостлан чистый холст.

– Это Яков Жгучкин – самый прогрессивный художник современности, – шепнула Аглая на ухо Распекаевой, словно боялась помешать гению в написании величайшей картины его жизни. Жгучкин в этот момент, не обращая ни малейшего внимания на присутствующих, уселся своим зелёным задом на нетронутый холст, посидел минуты две, ерзая да переминаясь округлой половиной мясистой части человека, представляющей собою переход от поясницы к бёдрам, встал и неожиданно громко крикнул:

– «Космическая зелень» готова! Подсохнет – повесишь!

– Великолепно! Анфиса, взгляни! Нет, ты только посмотри, как меняется колорит – в центре яркий, насыщенный, по краям – холодный, смазанный, неопределённый. Ты не видишь, дорогуша, в этом тайного, мистического смысла?

– Несомненно, – поддержала Распекаева Аглаю, встав у «картины» в позу критика, который собирается превознести полотно самого прогрессивного художника современности, – несомненно, – повторила она и заикнулась было о своём отъезде, как Швабрина, совершенно её не слушая, обратилась к самородку, который натягивал на свой зелёный зад терракотовые широкие, видимо, ни разу не стиранные за многие годы брюки.

– Яков! Ты не напишешь портрет моей гостьи из Москвы! У неё необыкновенное лицо! Правда?! – спросила Аглая.

– Нет, нет, нет, не стоит! – воспротивилась Анфиса, подумав: «Только этого мне не хватало!» – Я бы с удовольствием, но не могу занимать время такого великого художника рисованием своей ничтожной персоны...

– Глупости! Напишешь, Яков?

– Не портрет. А всю, с ногами. Голую! – заявил гений.

– Нет, нет! – отмахивалась Анфиса.

– Да, да! – настаивала Швабрина.

– Я ни за что голой позировать не стану! – твёрдо заявила наша целомудренная героиня. В конце концов порешили на том, что Жгучин изобразит её в одежде в полный рост, в результате чего Распекаева провела в гостях у господина Долгополова и его ненормальной сожительницы около двух недель, чтобы не испортить с ними отношений. Анфиса вообще относится к тому типу людей, кто не привык конфликтовать с окружающими, мало ли что... Особенно в чужом городе, где она была просто обязана найти себе мужа, ей как никогда требовались свои люди, которые в любой момент встали бы на её сторону.

За то время, пока писался портрет, Анфиса не узнала для себя ничего нового, правда, автор не может утаить того происшествия, которое случилось в последний день (вернее ночь) её пребывания в доме господина Долгополова. Собственно, из-за этого инцидента Распекаева плюнула на неоконченный ещё свой портрет и уехала.

Героиня наша, прочитав на сон грядущий несколько инструкций из своей коробки, скинула на стул бледно-сиреневый, цвета утренней рассветной дымки пеньюар и, оставшись в полупрозрачной ночной сорочке, выключила свет и начала было медленно проваливаться в сон, как сквозь дремоту услышала настойчивый стук в дверь.

– Кто? – спросила она, не сомневаясь, что это наверняка Швабрина.

– Открой, я на минутку, – голос, шептавший снаружи, однако не был похож на Аглаин.

– Кто?

– Да открой, тебе говорят! На минутку! Не съем же я тебя! – настаивали по ту сторону двери, и Анфиса, решив, что её действительно не съедят, повернула ключ в замке и открыла. Перед ней в полосатой пижаме, с взъерошенными волосами стоял Петр Мироныч. – Спала уже? – спросил он и, переступив порог Анфисиной комнаты, быстро закрыл дверь на ключ.

– Вы что? Как вы смеете? К незамужней женщине! В присутствии жены в доме! – шептала она, боясь себя скомпрометировать.

– Никакая мне Глаха не жена! – и он бесцеремонно уселся на кровать, широко расставив ноги. – Я вот чего пришёл-то... – и Долгополов умолк на мгновение, соображая, как ему получше да поубедительнее сформулировать своё бредовое предложение. – Глашка же дура!

– Да как вы смеете подобным недостойным образом отзываться о своей жене! – ревностно прикрикнула Распекаева.

– Ой! А то ты сама не видишь, что у неё не все дома! Её тут все считают девкой с придурью. Я что подумал-то... Глашку выгнать – пускай катится в свой М, а тебя на её место взять, – наконец-то разродился он.

– Ты что, меня на работу, что ли, берёшь? Я что тебе, кухарка или горничная?!

– Не-е, кухарка хоть и никудышная, но есть, – на полном серьёзе рассуждал он вслух, – я тебя сожительницей возьму, – бухнул он.

Анфиса напряжённо думала: «А что, это не такое уж и плохое предложение. Мужа я себе тут, чувствую, не найду. Вот если б он женился на мне... Тогда другое дело».

– В сожительницы не пойду. Я не какая-нибудь там жрица любви или дама полусвета! Вот если замуж... Над этим еще можно подумать, – отрезала Распекаева, после чего Пётр Миронович изложил своё жизненное кредо:

– Скажу сразу – я человек честный и добропорядочный. Мне не чужды такие понятия, как нравственность, и разные там моральные кодексы, и нормы этические. Я настоящий джентльмен и потому сразу говорю женщинам, что от меня ждать, а чего они от меня никогда не дождутся. Так вот, замуж я тебя никогда не возьму – этого ты от меня, ясное дело, не дождёшься, а за сим похорони эти свои глупые бабские мечтания. Был я уж раз женат, имел глупость однажды такое сотворить – теперь поумнел и вовек подобной дури не выкину! Предлагаю тебе содержание, будешь как сыр в масле кататься, машину тебе подарю шикарную, не то что сейчас у тебя, бензин – бесплатно, наряды там любые... Ну чего хочешь, кроме замужества и детей. Не будь идиоткой, соглашайся!

– Или замуж, или ничего! Я женщина порядочная! – отрезала Анфиса, добавив. – И нечего меня компрометировать, пользуясь моей слабостью и беззащитностью!

– Да ладно финтить-то! Все вы порядочные! – и тут вдруг Долгополов накинулся на Анфису с жаркими поцелуями, она же в свою очередь, хоть и была женщиной слабой и беззащитной, дала достойный отпор гнусному развратнику и сластолюбцу. Пока тот осыпал её тело поцелуями, Распекаева, сохраняя олимпийское спокойствие, не торопясь, но целеустремлённо выдёргивала волоски с лысеющей, взъерошенной головы Петра Мироновича. Поначалу он не обращал никакого внимания на лёгкое покалывание в области темечка, лобзая Анфисины белые ноженьки, но когда героиня наша нечаянно выдрала приличный клок из шевелюры короля бензоколонок, он как ошпаренный шарахнулся от неё, воскликнув:

– Ты что, с ума сошла?! Последние волосёнки выдирать?! Да ты такая же чокнутая, как Глашка! Все вы бабы – дуры! Я к ней с предложением, можно сказать, с чистым сердцем, а она мне последние волосёнки повыщипала! У, стерва! – Рассерженный Пётр Миронович вскочил с кровати и немедленно ретировался.

Анфиса почувствовала, что тут становится что-то уж слишком жарко и дальнейшее её пребывание в этом доме может повлечь за собой самые нежелательные для неё последствия. Поэтому наутро (благо сам Долгополов уехал в город по делам, касающимся его бензоколонок) она вышла в галерею, полностью одетая к отъезду, и сказала, что по ряду причин больше не сможет позировать гениальному самородку из соседней деревни Грибулино.

– Нет, нет! Вы не можете вот так всё бросить и уехать!

– Аглаюшка, голубушка, пусть Яков закончит работу по памяти. Мне срочно нужно в город, – врала Анфиса, потому что рвалась она вовсе не в город, а в гости к супругам Тютюркиным, которые были столь благосклонны к ней, что пригласили её к себе на банкете у градоначальника в день четырёхсотлетия N.

– Но ты хоть взгляни, взгляни на этот шедевр! Яков обычно не любит показывать свою работу заранее, но тут случай особый. Так что покажи, Яков! Анфисочка посмотрит и останется!

Жгучкин неохотно, с недовольством на лице, отошел, и героиня наша имела честь посмотреть на неоконченную работу самого прогрессивного художника современности.

На холсте... Нет, автор не в силах описать, что было изображено на нём, одно ясно – то была никак не Анфиса Григорьевна Распекаева! Это вообще не понятно что было! Вместо головы светило солнце, какое обычно малые дети рисуют на асфальте – с лучами, напоминающими морковь, с глазами, носом и почему-то безо рта, торсом служило нечто похожее на грушу, отчего-то ядовитого синего цвета, вместо ног торчало два перевёрнутых вверх тормашками гриба, а руки, как сказал «живописец», он дорисовать не успел.

– Будет особая прелесть в том, если он допишет мои руки по памяти! – сказала Анфиса и кинулась в комнату к своей компаньонке.

– Ты действительно так думаешь? – задумчиво спрашивала хозяйка, неотступно следуя за гостьей, будто привидение.

– Конечно, бесспорно, наверняка! Это не подлежит никакому сомнению! – заверила её Распекаева и, открыв дверь Люсиной комнаты, крикнула. – Собирайся, мы немедленно уезжаем.

И уже через четверть часа наша героиня тряслась в своей новенькой серебристой машине по разухабистой эмской дороге. (В скобках заметим: для того чтобы найти мужа в городе N и его окрестностях, у Анфисы оставалось ровно две недели).

* * *

С полчаса наши путешественницы обивали порог кирпичного двухэтажного особняка с косой треугольной крышей и балконом. Внутри, судя по громогласным выкрикам, за которыми следовал артобстрел из упреков, несомненно, находилось как минимум два человека. Видимо, бранящиеся метались по дому, так как их голоса то удалялись, становясь похожими на лай взбесившейся псарни, то приближались, и тогда можно было явственно расслышать, какие претензии выдвигают друг другу эти два разъярившихся человека:

– Ты не любишь его! Ненавидишь! Будто это не твой сын! – возмущался женский голос, принадлежащий, судя по всему, госпоже Тютюркиной.

– Ты ненормальная! Ненормальная! Ты позволяешь Добромиру всё, что бы он ни захотел! Из него ничего хорошего не вырастет! Ублюдком станет! Он уже в два года ублюдок! – изо всех сил орал отец семейства – Захар Олегович Тютюркин.

– Весь в тебя!

– Как бы не так! Он весь в твоего идиота-братца!

– Не трогай Тихона! Он лежит и никому не мешает!

– Ха! Не мешает! И сколько он будет лежать неподвижно, как труп смердящий в нашей гостиной?

– Сам ты воняешь! А он сколько нужно, столько и будет у нас гостить! Не твоё дело! Или, может, нам с Добриком и Тихоней уехать? А? Собрать вещи и уехать к маме? Говори? – настаивала Ирина Викторовна.

– Да отвяжись ты от меня! Никакой жизни в собственном доме! Тьфу на вас! – смачно плюнул Захар Олегович и удалился на второй этаж.

Анфиса всё это отлично слышала и подумала: «Вот оно замужество!» Её даже сомнение в этот момент посетило: а стоят ли шикарная трёхкомнатная квартира с двумя туалетами, двухэтажный особняк в Подмосковье, бешеные деньги, что сейчас без дела лежат в швейцарском банке, три килограмма золота, включая бриллианты, её нервов, которые, несомненно, будут расшатаны вследствие жизни с каким-нибудь индюком вроде Долгополова или Тютюркина? И ответив на свой вопрос положительно – да, мол, игра стоит свеч – неужели всё богатство, которое принадлежит ей по праву, вот так, без боя, подарить уткинской церкви? «Не бывать этому!» – решила Анфиса и изо всех сил забарабанила в дверь.

– Вы? – растерялась Ирина Викторовна – она стояла на пороге в длинном ситцевом платье с рукавами в мелкий синенький цветочек на нежно-голубом фоне, с заплаканными глазами и растрёпанными волосами. – Проходите! Проходите! Как я рада вам! Но, честно скажу, мы с Захаром Олеговичем ждали вас много раньше, – Захар! Захар! – воскликнула она.

– Ну что, что ты от меня ещё хочешь, ракалия?! – прогремел он со второго этажа.

– Да как же тебе не стыдно-то! Рожа твоя кривая! Спустись хоть посмотри, кто к нам приехал! – и тут на лестнице появился отец семейства в тёмно-синем, порядком уже поношенном спортивном костюме с вытянутыми коленками и локтями.

– Анфис Григорьевна! Я так счастлив вас видеть! Верите ли, меня вот эти спиногрызы – жёнушка со своим братцем, совсем доконали! И ребёнка против меня настраивают! С ума свести хотят! Как хорошо, что вы приехали! Разоблачайтесь, располагайтесь! Ирка, приготовь для девушек комнаты и распорядись на кухне насчёт обеда! – и главный владелец игорных автоматов города N сбежал по лестнице, чтобы помочь гостьям разоблачиться.

Засим последовало знакомство с двухлетним, не в меру крикливым наследником Добромиром, который к болезненному неудовольствию отца и умилению матери постоянно что-то требовал, повторяя одно и то же: «Дай! Дай! Дай!» У Анфисы с непривычки моментально разболелась голова, и было лишь одно желание – бежать из детской, заваленной всевозможными игрушками, куда глаза глядят.

– Это невозможно! – в конце концов взорвался господин Тютюркин. – Вот ты мне объясни, почему, почему он постоянно что-то требует и орёт, как сирена?! – Спрашивал он у жены.

– Потому что он ещё совсем маленький! Беззащитный! А ты жестокий и бессердечный!

– А ты дура! – не удержался Захар Олегович. – Ты во всём ему потакаешь, как, впрочем, и своему ненормальному братцу!

– У вас есть брат?! – оживилась Анфиса, увидев огонь надежды впереди.

– Да, милый мальчик! Он вам понравится!

– Мальчик? – разочарованно проговорила Распекаева.

– Ага, мальчик. Этому мальчику тридцать семь лет! – возмущённо сказал Захар Олегович.

– Мы погодки – я на год старше него, – пояснила Ирина Викторовна. – Идёмте, я познакомлю вас, – и все последовали за хозяйкой вниз по лестнице, в гостиную.

Там на диване возвышалось нечто, напоминающее издалека горушку, на которой стоял дом господ Коноклячкиных. На более близком расстоянии сразу стало заметно, что это вовсе не гора, а желеобразная бесформенная масса, прикрытая клетчатой тряпкой. Подойдя к дивану вплотную, Анфиса увидела невероятно толстого человека, настолько оплывшего жиром, что глаз его практически не было видно, а лицо деформировано настолько, что сразу и не разобрать, что это лицо. И вовсе не тряпкой был прикрыт его необъятный живот – толстяк был одет в клетчатую рубаху, от которой отлетели две пуговицы; сквозь прореху виднелась его пурпурно-синяя, будто слоновья кожа.

– Знакомьтесь! Это мой брат – Тихон Викторович Хорчин.

– Очень, очень приятно! – сказала Анфиса и не соврала – ей действительно было очень приятно, что у Ирины Викторовны есть брат. Нашу героиню совершенно не смущали его габариты – ей абсолютно было наплевать на внешность будущего мужа, поскольку женихов в городе N больше не наблюдалось.

– Тихоня, это наша уважаемая Анфиса Григорьевна из Москвы! А это её сестра – Людмила.

– Хорошо, – с трудом выдавил из себя Тихоня и, тяжело вздохнув, с нетерпением спросил, – Риша, скоро ль обед?

– Скоро, скоро, – отмахнулась она и увлекла гостей в «светёлку» (так она называла свою комнату, где трудилась на благо эрского детского дома). – Шапочки я всё-таки сшила, – она показала на стройный ряд бархатных скорее тюбетеек, чем шапочек, с золотыми кисточками. – Теперь вышиваю крестиком слюнявчики – вот, – и госпожа Тютюркина сунула под нос сначала Анфисе, а потом Подлипкиной пяльцы с жёлтым аляповатым подсолнухом.

– Чудесно! Замечательно! – нахваливала Распекаева изо всех сил, к тому же и настроение у неё было великолепное – наконец-то она нашла для себя мужа. В том, что она без особого труда окрутит Тихона Викторовича, героиня наша не сомневалась ни секунды.

Однако не всё было так просто, как показалось Анфисе вначале.

Она решила остаться в гостях дня на три, ибо именно за это время Фиса собиралась женить на себе Хорчина. Жизнь в доме Тютюркиных для неё была не из лёгких – эти каждодневные, практически непрекращающиеся скандалы между супругами, ор Добромила, доносящийся, несмотря на старания няньки, со второго этажа, и утренний труд на благо эрского детского дома – хозяйка вовлекла гостей в вышивание слюнявчиков, хотя зачем детям плеваться в калёные, вышитые тряпки, оставалось загадкой.

Лишь после обеда, когда весь дом вместе с Добромилом ложился спать, у героини нашей появлялась возможность пообщаться с Тихоном Викторовичем. Общение это проходило тяжело, несмотря на все старания Распекаевой, потому что Тихоня все два свободных послеобеденных часа неумолимо клонился ко сну. Что только ни делала Анфиса! Как только ни пыталась она заинтересовать его своей колоритной персоной, по которой сходили с ума не только директор крытого и бестолкового рынка Акоп Акопович Колпаков, отчаянный и азартный до болезненности игрок и красавец Юрик Эразмов, господин Долгополов, водитель мэра – Аркадий, но и многие другие (если обо всех писать, то и десяти томов не хватит!).

Она и улыбалась ему своей неповторимой обворожительной улыбкой, показывая ровные, белые от природы, ослепительные зубы, и шептала вкрадчиво разные приятные слова своим грудным, завораживающим голосом; она будто нечаянно касалась своей изящной ножкой желеобразной ноги Тихона, но ничего не помогало – голова Хорчина падала между подушек, и он, закрыв глаза, начинал сладко посапывать. На третий день героиня наша решила пустить в ход своё последнее оружие – она склонилась над оплывшей физиономией Тихона, ещё не успевшего заснуть, сделала глубокий вдох, от которого высокая Анфисина грудь соблазнительно приподнялась, подобно дрожжевому тесту, выдохнула... И вдруг... То ли грудь нашей героини вызвала определённые ассоциации в нездоровом мозгу Хорчина, то ли сильно у него в желудке засосало – неизвестно, но он впервые за три дня (не считая их знакомства) заговорил:

– Ты это... Не принесёшь мне с кухни большой кусок кулебяки? – попросил он.

– Конечно! – обрадовалась Анфиса, заметив несомненный прогресс в отношениях с будущим мужем.

– Только побольше!

Распекаева на радостях принесла ему всю кулебяку, в результате чего семья осталась без ужина.

С того дня взаимоотношения между Хорчиным и Анфисой пошли на лад: она таскала ему еду с кухни – он хоть скупо, но всё же начал с ней разговаривать.

На пятый день наша героиня поняла, что действовать надо решительно – как говорится, нужно брать быка за рога или ковать железо, пока горячо. Когда весь дом спал, она принесла Тихону батон хлеба, половину курицы, полный поддон с холодцом и брякнула:

– Тихон, женись на мне! – «Господи! До чего ж я дошла! Сама себя такой образине предлагаю!» – подумала она, а Тихон, обгладывая куриную ногу, застыл на минуту – Анфисе показалось, что от удивления у него даже глаза больше стали.

– Зачем? – словно переварив её предложение вместе с куриным мясом, недоуменно спросил он.

– Будешь женатым человеком. Это даёт определённый вес в обществе... – Распекаева напряжённо думала о преимуществах женатого мужчины над холостым, и тут её осенило: – Я тебе столько еды стану готовить, что ты постоянно будешь жевать и никогда голодным не останешься!

– Серьёзно?

– Ну, конечно.

– Надо подумать. Я подумаю.

– Долго? Мне нужен ответ как можно быстрее.

– Женитьба – дело серьёзное. Так сразу нельзя.

– Ночь подумай, а завтра ответ дашь, – настаивала Анфиса.

– Не-е, ночью я сплю, – отрезал Хорчин.

– У тебя есть сегодняшний вечер и завтрашнее утро. Завтра в полдень дай ответ.

– Ха! Вечером я ужинаю, утром завтракаю, в полдень у меня ланч...

– Так когда? – Распекаева теряла терпение.

– Через три дня дам ответ. Раньше никак не смогу. В этом деле надо всё продумать, – лениво протянул он и мгновенно уснул.

– Вот боров чёртов! – Анфиса вылетела из гостиной вне себя от злости – ждать три дня было довольно рискованно: времени, чтобы найти другого кандидата в мужья, почти не оставалось, а этот через три дня мог отказаться от женитьбы. Но делать нечего – к великой радости Ирины Викторовны Распекаева решила подождать и потерпеть ещё три дня скандалы супругов Тютюркиных, надрывные крики их сына и благотворительное вышивание крестиком до обеда. Кстати, во время этого занятия наша героиня узнала очень полезную для себя информацию, жаль, правда, поздно – в предпоследний день её пребывания в доме Тютюркиных.

А именно Ирина Викторовна между делом поведала гостье о том, что сыну мэра – Дмитрию Савельевичу Коловратову ровно через шесть дней исполнится восемнадцать лет.

– Сам Савелий Дмитриевич проболтался моему ироду, напившись до чёртиков, что со дня совершеннолетия его сын становится владельцем огромной суммы, которую тот положил на его имя в швейцарский банк, бесчисленного множества гектаров земли как в России, так и заграницей... Ну, естественно, плюс квартира в Москве, машина и так по мелочи...

– Да что вы говорите?! – Анфиса остолбенела от такого заявления.

– А чего им? Мало наворовали, что ли? – озираясь, прошептала Тютюркина, боясь, что помимо Люси и Распекаевой её услышит кто-нибудь ещё.

– А у него невеста есть?

– Да от него все девки в городе шарахаются! Коловратиху боятся! А сам-то он уж давно на женские прелести засматривается. Только вот мамаша его говорит – я, мол, достойную жену для своего Митеньки найду, не то что вы тут... Ну и так далее. С ней, конечно, никто связываться не желает. Она преопаснейший человек. На многое способна.

– Да, да, понятно, – пролепетала Анфиса, её не интересовала степень опасности госпожи Коловратовой – в данный момент её волновали сказочные капиталы сына градоначальника и тот факт, что он уже через неделю вполне может жениться.

«Раз он сам богат, стало быть, на моё добро рот разевать не будет. Мог бы, да ещё слишком мал и неопытен. А поскольку уже неравнодушен к женщинам (оно и понятно – восемнадцать лет парню) и наверняка у него ещё никого не было, то вскружить ему голову мне не составит особого труда», – именно такие мысли крутились в голове нашей героини, в то время как непослушные пальцы пытались воткнуть иглу в нужное место.

Перед обедом Распекаева сказала Люсе, что завтра утром они отправляются в город – она ещё надеялась на положительный ответ Тихона, который тот должен был дать сегодня вечером. Тогда бы Анфиса не стала связываться с семейкой мэра, понимая опасность, которую представляет собой развратная женщина, пошло вихляющая бёдрами Светлана Тимофеевна.

Однако Анфисе ничего другого не оставалось, как вступить в бой с воинственной семейкой градоначальника, поскольку господин Хорчин дал ей вечером отрицательный ответ, добавив, что ему и так неплохо живётся и ни в какой жене он не нуждается. Сказал и тут же провалился в глубокий, беспробудный сон. Да оно было и к лучшему: как потом оказалось, Тихон вообще не был прописан ни в N, ни в Энском районе – он год назад приехал к сестре из Тулы погостить да познакомиться с племянником, однако его пребывание к необычайному раздражению господина Тютюркина, как, впрочем, и знакомство с драгоценным племянником, затянулось на год и продлится ещё неизвестно сколько.

«В путь! В путь! В путь!» – пела Анфисина душа.

Утром она распрощалась с Тютюркиными. Тихон лениво махнул ей с дивана рукой – что это жест мог значить, неизвестно – может, им Хорчин хотел сказать «скатертью дорожка» или «пока», или «уезжаешь, и слава тебе Господи». Ирина Викторовна плакала, убиваясь по поводу того, что Анфиса так и не успела до конца вышить слюнявчик для какого-нибудь несчастного эрского ребёночка, а Захар Олегович зычно сказал:

– Да кто тебя, дуру такую, вынесет больше двух дней! Наша гостья просто ангел, что продержалась почти неделю! – Анфиса в ответ сердечно пожала ему руку и, сев в машину, укатила в город.

– Сам дурак! Коловратова будет крайне недовольна! Она ведь просила держать их у себя чуть ли не силой! Если б не ты, Анфиса с сестрой ещё б недельку погостили! А теперь что? Скажи мне, болван, что теперь скажет Светлана Тимофеевна? – в бешенстве кричала госпожа Тютюркина, когда автомобиль скрылся за пригорком.

Далее события разворачивались стремительно – так сказать, в бешеном темпе, с быстротой молнии.

По приезде в N Анфиса, не медля ни секунды, узнала у Клары Тихоновны, где проживает прокурорша, затем, приняв душ и приведя себя в порядок после долгого утомительного путешествия, оставила Люсю сторожить машину, а сама отправилась пешком с визитом к Катерине Андреевне Арашковой.

Дом прокурора был точной копией дома градоначальника, только чуть поменьше, чуть скромнее и с тремя вместо пяти дорическими колоннами при входе, без мансарды, с лестницей в шесть ступеней.

Прокурорша, увидев ненаглядную Анфису Григорьевну, повисла у неё на шее, приговаривая:

– И куда ж это вы, наша драгоценнейшая, подевались?! Куда запропастились? На кого нас покинули? – стенания Катерины Андреевны продолжались ещё минут десять, пока Распекаева не спросила её о том, что в городе произошло нового в её отсутствие. Только тогда прокурорша прекратила своё нытьё и сказала как-то уж слишком торопливо – так обычно говорят, когда очень мало времени, а поговорить нужно о многом.

– Что у нас может быть нового?! Всё по-старому! Городок у нас маленький, сами понимаете, ничего здесь не происходит. Правда, Инка Косточкина на прошлой неделе опять в обморок рухнула, да сильно так, что, кажется, все мозги отбила о каменные ступеньки. Ведрищенко снова из отеля домой, к жене, переехал – полторы недели вот будет, как не пьёт. Злющий ходит, как пёс бешеный: ни с кем не разговаривает – рычит, да и только. Белла Львовна Форшмак тогда ещё, помните ли, когда галопировала на банкете у мэра по паркету, как ненормальная, и свалилась-то?..

– Ну да, ну да, – нетерпеливо отозвалась Анфиса, поскольку в данный момент её меньше всего интересовали госпожа Форшмак, трезвенник Ведрищенко и Инка Косточкина.

– Так вот, – неспешно продолжила рассказ свой прокурорша, – рука у неё всё болела, болела, пошла она к врачу – оказался перелом локтевого сустава.

– Да что вы говорите! – Распекаева из последних сил пыталась быть любезной.

– Да, да! – заверила её Катерина Андреевна. – Теперь в гипсе ходит! А прохвост Косточкин позапрошлой ночью как был в одной пижаме, так и выскочил на улицу. Полночи бегал, весь квартал перебудил, кричал всё: «Невиноватый я! Они сами! Они сами! Помилуйте! Не погубите!» А чего «они сами», я так и не поняла! Но так ему и надо – не будет продавать слабительные препараты вместо лекарств для похудания! Если б вы знали, что я пережила тогда, на банкете у Савелия Дмитриевича, и как мне потом было стыдно!..

– Кстати, как поживает мэр и его семейство? Что у них нового? – воспользовавшись паузой, спросила Анфиса.

– Да всё так же. Поговаривают, что Квакин, наш начальник милиции, остался после банкета в доме Савелия Дмитриевича. Спрятался под столом, выждал момент... Ну, а потом произошло у них со Светланой Тимофеевной то, что, собственно, у неё происходит со всеми мужчинами нашего города, – прошептала прокурорша на ухо Анфисе, и героиню нашу замутило от скверного, неистребимого запаха изо рта Катерины Андреевны. – Но это между нами.

– Конечно, конечно. Могила. А я тут слышала, что у сына мэра, у Дмитрия Савельевича, скоро день рождения... Совершеннолетие, кажется...

– Да! Совсем забыла! По этому поводу в доме градоначальника намечается грандиозный праздник. Говорят, даже салют будет. Соберутся самые наидостойнейшие люди нашего города. Мне уж и приглашение прислали.

– А мне – нет. Впрочем, сами посудите, зачем меня звать? Я в этом городе человек заезжий, можно даже сказать, лишний! – безотрадно и явно выбивая жалость из прокурорши, пролепетала Анфиса.

– Да что вы такое говорите! Мы о вас тут каждый день вспоминали – какая вы добрая, изумительная, отзывчивая, как вы умеете войти в положение другого человека, понять его проблемы, будто они ваши, а вовсе не чужие. Просто мы подумали, что вам стало скучно у нас, и вы уехали в Москву, но когда Тихоновна сообщила, что за номера заплачено до конца месяца, мы вообще не знали, что и думать! – с пеной у рта доказывала прокурорша.

Анфиса провела у Катерины Андреевны еще около часа и за это время со свойственной ей дипломатичностью, тактичностью и душевной тонкостью выудила из хозяйки всё, что ей было надо. А именно: нашла подтверждение словам госпожи Тютюркиной о том, что Савелий Дмитриевич, напившись до чёртиков, проболтался не только ироду – Захару Олеговичу, но и прокурору Павлу Павловичу, что со дня совершеннолетия его сын становится владельцем огромной суммы, которую тот положил на его имя в швейцарский банк, бесчисленного множества гектаров земли, как в России, так и за границей, квартиры в Москве и т.д.

Также героиня наша выяснила, чем Митенька интересуется, где бывает и что делает – учится или работает. Оказалось, что отпрыск мэра города нигде не учится, не работает, а все дни напролёт гоняет шары в бильярдном клубе на набережной под названием «Золотая луза». После чего наша героиня поторопилась с прокуроршей распрощаться, напомнив ей напоследок, что с нетерпением ждёт приглашения на Митенькин день рождения. Вылетев на улицу, Анфиса бросилась было на набережную, в клуб «Золотая луза», где надеялась увидеть молодого и, пожалуй, самого достойного из всех энцев кандидата в мужья, дабы очаровать его и влюбить в себя до такой степени, чтоб тот потерял рассудок и пошёл наперекор родителям в том случае, если они будут выступать против их брачного союза.

Но на полпути резко вдруг остановилась, внимательно посмотрев на свои модные замшевые сапоги, потом уставилась на сумочку в тон этим самым сапогам и, ударив себя кулаком по лбу, кинулась обратно в отель «Энские чертоги». Ей пришло в голову, что никак невозможно предстать в таком наряде перед юношей, которому ещё нет и восемнадцати лет. «Да он не обратит на меня никакого внимания! Подумает, что это за старая кошёлка пришла шары покатать?!» – именно такие мысли суетливо кружились в Анфисиной голове, когда она, миновав вторую прогнившую ступеньку, что на веки вечные поглотила каблук её шикарных, дорогущих австрийских туфель, открыла дверь гостиницы. Влетев в номер подобно смерчу, героиня наша перевернула вверх дном все свои сумки и чемоданы и, выудив оттуда фирменные джинсики, которые превосходно сидели на ней, плотно обтягивая её аппетитный зад, коротенькую, довольно откровенную (до пупа) молодёжную кофточку с дерзким вырезом впереди, яркую короткую спортивную куртку. Вместо замшевых сапог она надела привезённые из Германии симпатичные кроссовки – абсолютно новые и зрительно уменьшающие ногу размера на два. Завязав на голове два забавных хвостика и несколько вызывающе накрасив губы яркой, под цвет куртки, помадой, Анфиса посмотрелась в зеркало и, видимо, понравившись себе, побежала обратно на набережную, не теряя времени.

Распекаева действительно в этом новом наряде выглядела значительно моложе – она буквально лет тринадцать скинула – так что больше двадцати двух ей бы никто сейчас не дал, в особенности такой неопытный юноша, как Дмитрий Савельевич Коловратов. Тут надо отдать должное нашей героине – не напрасно она столь трепетно следила за своим здоровьем и уделяла массу времени своему внешнему виду, используя, кстати, кремы, тоники и лосьоны исключительно отечественного производства. Может, благодаря этому она в свои тридцать пять лет не выглядела смешной с двумя хвостами и голым животом...

Отдышавшись у двери клуба «Золотая луза», она вошла в полутёмную залу, где было три бильярдных стола, обтянутых тёмно-зелёным сукном, у одного из которых, прицеливаясь кием к шару, стоял, пригнувшись... Боже мой! Да это же Савелий Дмитриевич! Только с отсутствием седины на висках и с прыщами по всему лицу! Конечно же, несомненно – это был не кто иной, как Дмитрий Савельевич – отпрыск градоначальника.

– Играешь? – бойко не то спросила, не то предложила сыграть ему Анфиса.

– Ага, – развязно ответил Митенька и нагло прищёлкнул языком, оценивающе глядя на незнакомку.

– В «пирамиду»?

– Лучше в «американку», – предложил тот.

– В «американку» так в «американку», – согласилась Распекаева. Анфиса на самом деле превосходно играла в бильярд, а научилась она этому давно, отдыхая с тёткой на море. Варваре Михайловне всё было некогда тогда – она крутила один за другим курортные романы, а её племянница с утра до ночи гоняла шары в прокуренной бильярдной со сбежавшими сюда от своих жён мужьями.

Помимо того что она лихо выигрывала партию за партией к великому неудовольствию Митеньки (он, как и его отец, тоже не любил проигрывать), Анфиса использовала эту ситуацию в своих целях и в ходе игры умудрилась показать неискушённому юнцу все свои прелести – то при наклоне над столом промелькнёт перед глазами младшего Коловратова соблазнительная, вздымающаяся в порыве игры грудь, то аппетитный зад Анфисы вдруг окажется прямо перед его носом, то нечаянно она отпрыгнет от стола да очутится аккурат в его объятиях... Одним словом, через полчаса Митенька напрочь забыл об игре, ему было абсолютно наплевать, что его обыгрывают – он то краснел, то потел, прерывисто дыша, с жадностью созерцая нашу героиню, боясь упустить хоть одно её движение, хоть один её жест.

Вечером того же дня, сидя с новой своей знакомой в соседней забегаловке и потягивая шампанское из фужера, Митенька был уверен в своём чувстве, и переубедить его уж никто не смог бы – а именно отпрыск хозяина города по уши влюбился в приезжую девчонку из Москвы, которая была старше него на пару лет. Хоть Анфиса и не сказала ему своего возраста, он был уверен, что ей не больше двадцати – да это и неважно, потому что, во-первых, любви все возрасты покорны, во-вторых, в наше время это даже модно, когда женщина старше своего воздыхателя, а в-третьих... Да какое значение вообще может иметь возраст, когда Митенька первый раз в жизни полюбил, да так сильно, что голову просто-напросто потерял от этой своей любви! А он, надо сказать, её действительно потерял – голову-то! Глядя на предмет своего страстного влечения масляными, осоловелыми глазами, он нёс всякую чепуху, пытаясь развлечь гостью из Москвы, у самого же было только одно желание, только одна мысль, подобно дятлу, била в его воспаленном мозгу: «Эх! Повалить бы её в сугроб и целовать, целовать до одурения! Грудь её целовать, ноги, плечи, руки. В губы её б поцеловать – так, чтоб уж совсем ничего больше не соображать! А ещё б лучше посмотреть, что у неё там – под кофтой и джинсами скрывается!»

Целовались до одури они с Анфисой уже к концу второго дня знакомства. Однако ж посмотреть, что там, у гостьи из Москвы, под джинсами и кофтой, Митеньке так и не удалось ни на третий, ни на пятый день, поскольку Распекаева несмотря на всю страстность и пылкость своего молодого и неопытного кавалера, для которого вся эта любовная возня с объятиями и поцелуями была в новинку, твердила одно и то же – мол, я девушка приличная и хоть ты мне и нравишься, сам понимаешь, ничего большего, кроме поцелуя, тебе подарить не могу.

– Да что ж я должен сделать-то, чтоб ты мне... Чтоб ты мне... – замялся было Митенька, прижав даму сердца к водосточной трубе. – Что-нибудь посерьёзнее подарила, кроме поцелуев-то! – в ответ Анфиса только смеялась – легкомысленно и совершенно как-то отстранённо, чем только ещё больше распаляла желание младшего Коловратова.

– Я... – глухим, сдавленным голосом начал он. – Я... Я люблю тебя! – разрешился, наконец, он признанием. – Я вообще ещё никого не любил – так, некоторые девчонки нравились, да и то просто интересно было... Ну... Эта... Инка Косточкина. Но она дурная: всё время в обмороки падает. Шибздонутая какая-то. А таких как ты я ещё никогда не встречал! – признался он и покраснел, словно стыдливая девица, что ещё больше рассмешило нашу героиню.

– Да где уж тут тебе встретить-то! – покатывалась она со смеху, а Митенька в этот момент, набравшись храбрости, скользнул своей пухлой рукой ей под кофту и нащупал там волнующийся пышный бюст. От этого голова его пошла кругом, и он едва в лужу не кувырнулся.

– Будь моей! – задыхаясь от возбуждения и ударившей ему в голову молодой горячей крови, выкрикнул он. – Так что, что я должен сделать-то? Что? Ты только скажи! – на лбу его выступила испарина, глаза заблестели лихорадочным блеском, и Анфиса решила, что её обожатель достиг той наивысшей точки кипения, когда можно требовать от него все что угодно – промедление же в этот момент не сулит ничего хорошего: ещё секунда, и он повалит её в мартовскую лужу возле водосточной трубы и... И тогда сраму не оберёшься!

– Женись на мне и дело с концом! – брякнула она и улыбнулась ему своей обворожительной улыбкой.

– Правда? Ты не шутишь? И ты согласна выйти за меня замуж? – обалдело спросил он, чувствуя, что именно в этот момент ему привалило небывалое счастье, какого не было в его жизни никогда.

– Я такими серьёзными вещами не шучу, – серьёзно ответила Анфиса и, сказав, что ей пора в гостиницу, выскользнула из его ослабевших объятий и полетела в «Чертоги», оставив своего воздыхателя наедине с самим собой.

На следующий день Митенька перво-наперво пригласил её на свой день рождения и сказал, что именно завтра, на празднике в его честь, перед салютом или сразу же после него (он ещё не решил) он объявит о своём намерении жениться на ней – на своей любимой Анфисе.

– А родители? Они не будут против нашего брака!

– Да я на них плевать хотел с высокой колокольни! Я с завтрашнего дня совершеннолетний! – несколько агрессивно заявил он (такое впечатление, будто его мамаша с выдвижной челюстью уже выразила своё недовольство по поводу будущего его брака) и заключил невесту в крепкие объятия, из которых не так-то просто было высвободиться.

Этого-то и ждала Распекаева. Всю ночь прыгала она с боку на бок на своей гостиничной койке, гадая, сделает ли ей предложение градоначальников сын или нет.

А Светлана Тимофеевна, надо заметить, не дремала – она уж на второй день знала, что у её мальчика с кем-то бурный роман. Ну, во-первых, мальчик совершенно перестал есть, а этого до сих пор не случалось никогда, во-вторых, слухи – слухи, которые в городе N распространялись с невероятной скоростью. Поначалу никто из энцев не мог распознать в девчонке с двумя забавными хвостиками Анфису Григорьевну Распекаеву, но на третий день она была разоблачена, о чём незамедлительно узнала супруга мэра. Узнав, она с час металась без чувств по залам огромного дома с переливающимися всеми цветами радуги пошлыми светильниками на всех без исключения стенах, потом решила навестить мерзавку Распекаеву и велела уже Аркадию подогнать машину к подъезду, но тут же отчего-то передумала и ограничилась тем, что послала домработницу за Катериной Андреевной Арашковой.

Та явилась через пятнадцать минут запыхавшаяся, вся взмокшая, в состоянии крайней взволнованности. Дамы закрылись в спальне градоначальницы и шушукались около получаса. О чём они там беседовали – автору дословно неизвестно, но кое-что – отдельные фразы всё-таки подслушать удалось, из чего стало ясно, что прокурорша остудила страстное желание Светланы Тимофеевны «нагадить мерзавке». Коловратова так и сказала сгоряча – мол, сейчас поеду в отель и так мерзавке нагажу, что мало не покажется! На что Катерина Андреевна довольно рассудительно проговорила:

– Ой, как бы, матушка, Светлана Тимофеевна, дров не наломать!

– А что такое? – вылупилась «матушка» на прокуроршу, и челюсть её еще больше выдвинулась вперед то ли от злости и негодования, то ли от того, что она каким-то образом дров может наломать вследствие её визита к Распекаевой.

– А такое! – взвизгнула Арашкова и даже на диване подпрыгнула. – Мы вообще не знаем, кто она такая! Может, она вовсе и не служит этой... Ну этой... – она натужно пыталась вспомнить, кем и где работает Анфиса, – заведующей отделом по внешним связям с заграничными партнёрами в фирме под названием «Коркес»! Может, и фирмы-то такой вовсе не существует! – с каждым словом глаза прокурорши округлялись от ужаса и страха. – Скорее всего, никакая она не заведующая, а приехала к нам в город из Москвы с проверкой! Инкогнито! Может, по части моего Пал Палыча, а может, относительно, относительно... – тут Катерина Андреевна запнулась, видимо, сомневалась говорить ей то, что она хотела сказать, или всё-таки не стоит.

– Что относительно? Относительно – чего?

– А может, и относительно вашего Савелия Дмитриевича! – напыщенно и весомо заявила прокурорша.

– Бат-тюшки! – и Светлана Тимофеевна в бессилии откинулась на спинку кресла, обтянутого гобеленом с аляповатыми красно-оранжевыми тюльпанами.

– Да! Никакая она не заведующая. Она – проверяющая из Москвы, вот кто она! – выпалила Катерина Андреевна эти последние слова так, будто открыла градоначальнице имя серийного убийцы, которого не могут найти несколько лет.

– Ох! – всхлипнула Коловратова и лишилась чувств, но прокурорша быстро привела её в нормальное состояние, обдав холодной водой из графина, что стоял на столе.

– Что будем делать-то, мать родная, спасительница вы наша?!

– Ждать, – отрезала «спасительница». – Там видно будет.

– А как же с днём рождения Митеньки? Она ведь приглашена!

– Вот и ладно! Пусть приходит. И смотрите мне! Если кто-нибудь хоть каким-то действием, словом или взглядом ей намекнёт, что знает об их с Митенькой романе – уничтожу! – пригрозила Коловратова, бросив яростный взгляд на прокуроршу.

– Я поняла, поняла, поняла! Это очень разумно! Очень! – Пригнув голову и стараясь не смотреть на «мать родную», прощебетала прокурорша и попятилась к выходу, – До завтра, до вечера!..

– И не смейте пить эту свою крушину для похудания! – раздраженно бросила ей Светлана Тимофеевна напоследок.

– Ни в коем случае! Ни в коем случае! – заверила её Катерина Андреевна и бесшумно закрыла за собой дверь.

* * *

Следующим вечером Анфиса, разодетая и блистательная – пуще, чем в прошлый раз, на банкете по случаю четырёхсотлетия города N, подъехала к дому мэра на своей серебристой новенькой машине и велела Люсе ждать тут, у подъезда, до тех пор, пока она, Анфиса, не выйдет, и никуда не отлучаться.

– А если я в туалет захочу? – спросила та, приоткрыв от удивления рот, отчего лицо её стало ещё глупее.

– Потерпишь! – раздражённо бросила Анфиса и, выйдя на улицу, хлопнула дверцей.

Нет смысла утомлять уважаемого читателя подробным описанием празднования дня рождения сына градоначальника, поскольку оно проходило по тому же плану, что и банкет, посвящённый четырёхсотлетию основания города, ну, может, за некоторыми незначительными исключениями, о которых автор обязательно упомянет.

У дома мэра было полно машин, нарядно одетые люди (уже знакомые читателю) толпились на лестнице. Белла Львовна Форшмак одной рукой крепко вцепилась в мужа, другая её рука, замурованная в гипсе, безжизненно болталась на перевязи. Семейство Косточкиных было сегодня в сборе – Антон Петрович как-то странно отмахивался руками, будто пытаясь защититься от кого-то, Инночка стояла рядом с отцом с трясущейся головой – видать, ещё не совсем оправилась от падения, а Агнесса Даниловна играла роль санитарки, успокаивая то дочь, то мужа.

Тютюркины, по обыкновению, ругались. Захар Олегович всё бубнил:

– Тут почти все во фраках! Зря я тебя послушал и фрак не надел! Вечно ты лезешь со своими советами!

– На всех фраки сидят нормально, а на тебе, как седло на корове!

– Дура!

– Сам неумный!

Супруги Коноклячкины стояли поодаль и смотрели друг на друга влюблёнными глазами – такое было впечатление, что они только что встретились и поняли, что их дальнейшее раздельное существование невозможно.

Пётр Миронович Долгополов насвистывал что-то себе под нос, в то время как его сожительница – Аглая Швабрина, облачённая в несуразное ядовито-зелёное платье с неровным, будто разорванным собаками подолом, отрешённо смотрела не пойми куда... Думала она тоже не пойми о чём – может, о местном гении и самородке Якове Жгучкине, может, о его необычных, странных картинах, может, о том неординарном способе, каким тот создавал эти самые полотна, а может, о своей коллекции насекомых... Бог весть о чём она думала!

Отец Афиноген что-то говорил вице-мэру – наверное, приводил очередную цитату из писаний святых отцов на тему борьбы с блудом и скверными помыслами, которые нередко посещают голову слабого грешного человека. Матушка Перпетуя внимательно слушала супруга, сложив ручки на своём огромном круглом животе.

Прокурорша тенью ходила за Светланой Тимофеевной, время от времени шепча ей что-то на ухо.

И вдруг на пороге появился виновник торжества, одетый в строгий чёрный костюм, чрезвычайно худивший его, оглядел всех присутствующих и, узрев объект своих страстных желаний, решительно направился к нему, схватил за руку и потащил в дом. Анфисе было несколько не по себе, когда все те люди, с которыми она уже была хорошо знакома, называли её при Митеньке «Анфисой Григорьевной», на «вы», однако именинник не обратил на это никакого внимания – он вообще, кроме своей невесты, никого и ничего не видел и не слышал. Распекаева, в отличие от жениха, чувствовала себя, словно на вулкане – ещё мгновение, и грянет неминуемый скандал. К тому же от её проницательного, острого взгляда не ускользнули любопытные, подчас даже наглые взгляды окружающих, таившие в себе знание о взаимоотношениях между сыном градоначальника и залётной пташкой из Москвы. Надежды на то что дело выгорит, у героини нашей оставалось с каждым шагом под руку с Митенькой всё меньше и меньше, несмотря на то, что собравшиеся ей приветливо улыбались и любезно перед ней расшаркивались. Анфиса сердцем чувствовала провал – всё её существо наполнилось дурным ожиданием чего-то страшного и неизбежного.

– Ой! Совсем забыла! Я тебе ведь подарок принесла! – как ни в чем не бывало воскликнула она и вручила Митеньке бархатную коробочку с яшмовыми запонками, которые конфисковала у тётушки после её кончины и которые, видимо, торопясь, случайно оставил у той один из её многочисленных поклонников. Жених подарку несказанно обрадовался, хотя и не понял для чего ему, собственно, могут понадобиться серёжки.

Гости сели за стол, тут же последовали тосты в честь Дмитрия Савельевича. Все пели дифирамбы молодому Коловратову и пили шампанское. Савелий Дмитриевич – пожалуй, один из всех присутствующих знать ничего не знал и ведать не ведал о сложившихся щекотливых отношениях его сына с Анфисой, а потому пребывал в великолепном расположении духа, смеялся, острил, насколько мог, и пыжился от гордости за достойного своего отпрыска. Светлана Тимофеевна тоже пыталась улыбаться, но это у неё плохо получалось, потому как в момент улыбки она становилась похожей на Бабу Ягу и своим видом пугала Инночку Косточкину, которая то и дело пыталась спрятаться от градоначальницы под стол. Ещё надо добавить, что госпожа Коловратова в этот знаменательный вечер не выпила и капли за здоровье и счастье сына, предпочитая остаться к концу вечера в здравом рассудке и твердой памяти.

После обильного и длительного ужина последовали танцы. Танцевали все, за исключением наученной горьким опытом госпожи Форшмак да её мужа, который весь вечер так и продержал супругу за локоть здоровой руки.

В лото на сей раз не играли. Вместо этого гости высыпали на улицу посмотреть на фейерверк, во время которого Митенька умудрился поцеловать Анфису в щёку и шепнуть, что вот сейчас всё у них и решится. Супруги Коноклячкины, держась за руки, в умилении смотрели на разноцветные огни, как на диво дивное. Тютюркины снова ругались:

– Принеси мне пальто! – требовала Ирина Викторовна.

– Ага! Сейчас всё брошу и побегу! – возмущённо кричал Захар Олегович.

– Мне холодно!

– Помёрзнешь!

– Изверг! Кому сказала, принеси пальто!

– Обойдёшься!

– Это нужно запечатлеть! Непременно! На холсте! – воскликнула Аглая Швабрина, завороженно глядя на салют. Хотя, может, и вовсе не на разноцветные огни она смотрела, а на ночное небо, желая именно его запечатлеть на холсте...

После фейерверка все вернулись в дом и приступили к десерту. Митенька задул восемнадцать свечей на праздничном торте и вдруг громко сказал:

– Мамаша и папаша! В этот день... В день моего совершеннолетия я ставлю вас в известность, что женюсь на Анфисе. Вот на ней, – и он указательным пальцем ткнул в сторону раскрывшей от удивления рот нашей героини. За столом раздался удивлённый не то «ах», не то «ох», одним словом вздох, вслед за чем наступило гробовое молчание, которое продлилось не более минуты.

– Что?! – хором прогремели мамаша с папашей.

– Что слышали! Я теперь совершеннолетний, и вы мне не указ! – распетушился Митенька. И тут в один миг рухнули все грани приличия:

– Совершеннолетие, говоришь! – взревел мэр города N. – Что?! Женилка выросла?! – «Фу, какая пошлость!» – пронеслось в Анфисиной голове. – Да я тебя без копейки оставлю! Из дома выгоню! Бомжем сделаю! Будешь у меня землю грызть! – расходился Савелий Дмитриевич. – В застенках сгною! – в неистовстве орал он, а господин Косточкин, как только о застенках услышал, вскочил со стула и кинулся бежать куда глаза глядят. – Это почему это меня в моём городе ни во что не ставят?! Родной сын, гадёныш, и тот ни во что не ставит! Что-то не пойму я! – понизив голос и зловеще прищурившись, молвил Коловратов и снова вдруг как гаркнет: – Кто в городе хозяин?!

– Вы, Савелий Дмитриевич!

– Вы, конечно!

– Кто ж ещё?! – в один голос воскликнули все собравшиеся, за исключением нашей влюблённой пары и господина аптекаря, который прятался в гардеробе между шубами и пальто.

– То-то! – удовлетворённо воскликнул Савелий Дмитриевич и по привычке ногой притопнул в знак своего могущества. – Этого хмыря совершеннолетнего на чердаке запереть и жратвы ему три дня не давать! А с вами, красавица, я завтра разберусь! Я вам покажу, как младенцев развращать! Ишь чего вздумала! – замуж за моего сына! Я т-тебе покажу замуж! Я т-тебя...

– Ой, что будет-то! Что бу-удет! – пискнула прокурорша, схватившись за голову, но на это никто не обратил внимания.

– Успокойся, Савушка, успокойся, – госпожа Коловратова в полной растерянности подскочила к мужу и, положив его седовласую голову к себе на грудь, принялась как-то уж особенно старательно её гладить. Присутствующие тоже пребывали в смятении – они вообще не знали, что им делать: ещё неделю назад Анфиса Григорьевна Распекаева была самым почётным человеком в городе, ее буквально на части разрывали, заманивая к себе в гости, а теперь она являлась для всех врагом номер один.

Героиня наша (надо отдать ей должное) поднялась со стула, не теряя чувства собственного достоинства, и вышла из залы с высоко поднятой головой.

– Беги! Катерин Андревна! Беги за ней! – скомандовала Светлана Тимофеевна, и прокурорша кинулась вслед за Анфисой. Нагнав её уже на улице, она вцепилась ей в руку и проговорила с опаской и некоторым подобострастием:

– Анфисочка Григорьевна! Вы не обращайте внимания на Савелия Дмитриевича! Он порой уж больно горяч бывает! Всё образуется, – утешала её Арашкова. – Только я вам от себя скажу, ну, чтобы это между нами было... Оставьте вы эту мысль о Дмитрии Савельевиче! Ничего у вас не получится! Уж поверьте мне!

– А это мы ещё посмотрим – получится или не получится! – грозно сказала Анфиса, садясь в машину, хотя и сама слабо верила после всего произошедшего в то, что она может выйти замуж за сопляка Коловратова.

По пути в гостиницу наша героиня находилась в полнейшем смятении и задавала себе один-единственный извечный русский вопрос: «Что делать? Что делать? Что делать?» Она разрывалась между решением уехать из этого города и потерять тёткино наследство навсегда, потому что до окончания срока выполнения условия завещания оставалось (смех сказать!) два дня, а женихов, кроме Митеньки Коловратого, больше не было, и желанием остаться ещё на ночь и совершить побег с влюблённым в неё по уши сыном градоначальника, подобно Кончите и Хуану из любимого Люсиного сериала. Но человек никогда не знает, что ждёт его в недалёком будущем – человек даже не знает, что с ним через минуту-то произойдёт! Не ведала этого и наша героиня...

А произошло вот что.

Оставив машину под окнами, путешественницы поднялись в свои номера. Клара Тихоновна уже давно ушла ночевать домой. Часы показывали два ночи.

Анфиса металась по комнате, не зная, что ей делать, в то время как в доме у мэра разворачивались следующие события.

Гости и не собирались расходиться – они все как сидели за столом в тот момент, когда их покинула Анфиса, так и просидели до сих пор, решая, как бы им лучше поступить с загадочной особой из Москвы.

– Да я вам говорю! А вдруг она с проверкой к нам прикатила?! – стояла на своём прокурорша.

– А если нет? – сомневался вице-мэр.

– Давайте рассуждать логически, – предложил начальник энского отделения связи. – Если б она с проверкой приехала, то непременно какое-нибудь, ну хотя бы плюгавенькое письмишко или телеграммку отправила бы с отчётом – так, мол, и так, в городе непорядок, воруют все, кто может.

– Ой! Ой! Ой! – схватившись за голову, простонал градоначальник. – Что ж ты меня, изверг, без ножа-то режешь!

– Так я о том и говорю! Ведь ни одного письмишка, ни одной телеграмки, пусть даже самой заплюгавенькой не отправила! Я бы знал, если б отправила!

– Ха! Да можт, она кому надо позвонила! – не сдавалась прокурорша.

– Ой! Ой! Ой! Что же делать?! – взвыл Савелий Дмитриевич.

– Постойте, постойте! – вдруг прорезался Квакин, который весь сегодняшний вечер молчал, вел себя скромно – не пил даже. – Я как начальник милиции хочу знать! А кто она вообще такая? Кто-нибудь у неё документы проверял?

– В том-то и дело, что нет! Я спросила как-то Клару Тихоновну из простого любопытства – ты, говорю, голубушка, у наших приезжих паспорта проверяла? Так эта малахольная, знаете, что мне ответила? Знаете?

– Что?

– Ну, что?

– Да не томи ты!

– А на кой шут мне у них паспорт, говорит, спрашивать. Я людям доверяю, и документы мне незачем проверять! Что ж я, слепая, что ли, не вижу, что они дамы приличные, интеллигентные?! И так с их слов всё и записала! – с пеной у рта рассказывала прокурорша.

– Ох, подведёте вы меня под монастырь! – стонал Коловратов. – Ох, подведёте! Давно нужно было мне вас всех тут бросить на произвол судьбы и бежать куда-нибудь в Ниццу. Жил бы, горя не знал! А теперь что? Что теперь? Я спрашиваю! – и он окинул всех гневным взором. – Молчите? Свистульки глиняные, краснобаи, словоблуды!

– Постойте, постойте! А зачем ревизорше нужно было крутить роман с вашим сыном? – позволила себе заметить госпожа Форшмак.

– А чтобы выудить из этого малолетнего дурака какую-нибудь компрометирующую меня информацию, умненькая вы наша, Белла Львовна!

– А у меня, между прочим, после отъезда этой самой Анфисы Григорьевны с её тронутой сестрицей пропало бриллиантовое колье и две тысячи долларов! – выдала Ирина Викторовна Тютюркина. – Я, конечно, ни в чём не уверена и не привыкла напраслину возводить, но всё это пропало именно после её отъезда!

– Откуда это у тебя две тысячи долларов? Подворовываешь у меня! – взъелся Захар Олегович.

– Да перестаньте вы! Сейчас не до ругани! – цыкнула на них Светлана Тимофеевна.

– А у меня брошка исчезла... Помнишь, котик, ты мне на Новый год подарил?.. – механическим голосом проговорила Аглая Швабрина.

– Эта та самая, за которую я пятьдесят тысяч нашему Форшмаку отдал? – взбесился Пётр Миронович Долгополов.

– Ну, да...

– А у меня кольцо с сапфиром пропало, очень дорогое, старинное, прабабушкино, ещё и двадцать тысяч рублей. Я-то думала, что сама это кольцо куда-то подевала, а деньги... Я на домработницу грешила... Я никак, никак на Анфису Григорьевну подумать не могла! – и на глаза Ульяны Прокоповны Коноклячкиной навернулись слёзы.

– Воровка! – обличительно выкрикнула Ирина Викторовна.

– Их с сестрой нужно немедленно арестовать! – вынес приговор Трифон Афанасьевич Квакин и от осознания собственной значимости преобразился как-то даже – нос вздёрнул, грудь колесом выгнул. – Да! Надо устроить обыск у них в номерах, отыскать награбленное и под замок их обеих!

– А что! Это мысль! – у мэра даже от сердца отлегло. – Вот завтра с самого утра, часиков эдак в восемь, и пойдём все туда. Возьмём её ещё тёпленькую, – с наслаждением протянул Савелий Дмитриевич. – И с позором! Непременно с позором, на глазах у всего города! А теперь давайте-ка спать! Сегодня останетесь у нас, а завтра вы мне нужны как свидетели, – распорядился он, и все со спокойной совестью легли спать. Хоть кроватей на всех и не хватило, но гости разместились – кто как – и заснули почти счастливые – в тесноте да не в обиде, и не подозревая о том, что творится в это время в отеле «Энские чертоги».

А в гостинице происходило нечто невообразимое.

В три часа ночи, когда Анфиса, так ничего конкретного и не решив, уже лежала в постели, в коридоре вдруг послышались шаги, а вскоре и настойчивая, словно барабанная дробь в дверь. «Бежать!» – мелькнуло в её голове, но бежать было поздно...

– Фиска! Открой, каналья! Я знаю, что ты там! Открывай, не то ща дверь выломаю! Я тебя выследил! Фиска, ты меня знаешь! Ща всю эту вшивую гостиницу к чёртовой бабушке разнесу! Спорим? Ну ты и стерва! Просто редкостная! Я ведь у твоей Уткиной был! Она-то мне всё и выложила! Рассказала, что ты в этот занюханный городишко поехала мужа себе искать! И про завещание я всё знаю! И про условия! Я всё, всё теперь знаю! Я б и раньше к ней пошёл, но поискал тебя – нет вас нигде с Люськой. Я запил с горя. Потом проигрался, потом бегал по городу, деньги искал, потом отыгрывался... Короче, недосуг мне было! – и он замолк на минуту, после чего разразился с новой силой. – Вот я с самого начала знал, что двуличный ты человек – Анфиска! Значит, я в мужья не гожусь! Рожей не вышел! Открывай, тебе говорят! – и Распекаева, почувствовав, что Юрик, доведённый до бешенства, сейчас действительно способен разнести гостиницу в пух и прах (а шум ей был совершенно ни к чему), открыла дверь, и в номер ворвался, словно ураган, Эразмов – высокий, атлетически сложённый, с тёмной вихрастой головой, смуглый, с выразительными глазами, какие обычно называют вишнями. Глядя на него, Анфиса вдруг поймала себя на мысли, что она очень соскучилась по этому взбалмошному, страстному и азартному до болезненности человеку, но она сию же секунду отогнала от себя эту глупую мысль, встала в позу «руки в боки» и, надменно подняв голову, спросила ледяным металлическим голосом:

– Позвольте узнать, чем обязана вашему появлению, господин Эразмов?

– Фиска! Ты что? Что ты? – растерялся Юрик – он не ожидал такого приёма, думал, что Распекаева пустится в объяснения, начнёт оправдываться, почувствует свою вину и, в конце концов, уедет вместе с ним, плюнув на замужество, а стало быть, и на наследство. На её месте он бы сделал именно так. Но характер у нашей героини был совсем иным и тут уж ничего не поделаешь! Самым важным для неё в этой жизни – быть в лодке, а не за бортом, и чтобы лодка эта была не какая-нибудь там двухвесельная, а канонерская с несколькими орудиями для боевых действий, которой она ещё надеялась обзавестись, заполучив тётушкино наследство. – Ради денег со мной порвать! Ради какого-то дома, квартиры человеком пожертвовать?! Э-эх! – несколько наигранно проговорил он и вдруг как закричит: – Да я тебя как вошь раздавлю! Вот так, смотри, к ногтю, – и он наглядно показал, каким образом он её раздавит, – и от тебя мокрое место останется! – На Эразмова нахлынула очередная волна ярости и ненависти к бывшей своей возлюбленной, он схватил её за плечи и затряс, лихорадочно шепча. – Ну что, пройдоха, воровка, аферистка, мужа-то нашла?! Нашла?! Отвечай, кому говорят!

– Да ну что ты, Юрик! О чём это ты говоришь-то? Что-то я тебя не пойму!

– Нечего из меня дурака делать! Не поймёт она меня, видите ли! Да плевать я хотел на твоих женихов! Я тебя так ославлю на весь этот поганенький городишко, что ты не только замуж не выйдешь, но и не уедешь отсюда никогда! Спорим? На сто долларов! А? Я ведь приехал сюда в восемь вечера, внизу какая-то чумичка сидит толстая с сопливым платком на башке, спрашиваю – не тут ли, случайно, Анфиса Распекаева остановилась? Она мне – тут, мол, только сейчас её нет, они с сестрой поехали на день рождения к градоначальникову сыну, будут поздно. И я, чтоб время скоротать, узнал у неё, где тут казино. Казино не оказалось, зато есть автоматы... Я туда... Проигрался... И вот пришёл... Дай стольник, Фиска! Отыграться хочу!

– На, на! Только оставь меня в покое! – и Распекаева, торопливо раскрыв сумку, сунула ему две зелёненьких бумажки.

– Глазам своим не верю! Первый раз в жизни Анфиска-аферистка деньги даёт! Значит, рыло у тебя в пуху, вот что я на это скажу! – и Эразмов уселся напротив неё на колченогий стул с облупившимся лаком. – Ты ж ведь, милая моя, клептоманка. Ничего с собой поделать не можешь – у тебя руки как будто клеем намазаны – всё к ним так и липнет, так и липнет! Уже, наверное, успела опозориться, да?

– Получил деньги и иди прочь!

– Я-то уйду, но можешь не сомневаться, отыграюсь и вернусь. И если ты со мной утром не уедешь в Москву, я тут такую бучу подниму, что тебе мало не покажется! А чтоб ты за это время никуда не смылась, я тебя закрою. – Эразмов покрутил у неё перед носом ключом от номера и, спрятав его в карман брюк, вышел – только замок звякнул снаружи.

– Вернись, гад! Отдай ключ! – закричала Анфиса, но тут же смекнула, что у всех номеров этой гостиницы наверняка одинаковые замки. Она выждала, пока Юрик не удалился на безопасное расстояние, и изо всех сил заколотила в стенку, за которой, притаившись, сидела Люся.

– Что, Анфис Григорьна? Что стряслось-то? Что от вас этот ваш дурак, Маразмов хотел? – плевала она в замочную скважину.

– Люся! Слушай меня внимательно! – возбуждённо заговорила Распекаева. – Сейчас возьми ключ от своего номера и попробуй им открыть мою дверь!

– Ага, ага, ага, Анфис Григорьна! – с готовностью воскликнула Подлипкина, но тут же, будто опомнившись, тупо спросила: – Так это ж мой ключ! Он к вашей двери не подойдёт!

– Делай, что говорю! – в бешенстве прошипела Анфиса, и расчёт её оказался верным – ключ, как по маслу, повернулся два раза в замке, и героиня наша снова была на свободе.

– Не поняла... – пролепетала компаньонка, раскрыв рот.

– Что тут непонятного?! Как же, разорятся они на десять разных замков! Ты сама-то подумай! Я сразу смекнула – это как в камерах хранения в супермаркете.

– А откуда вы знаете, как в супермаркетах? – совсем растерялась Люся.

– Хватит задавать глупые вопросы! Что ты вечно идиотничаешь! Быстрей неси все наши вещи в машину! Мы уезжаем.

– Насовсем?

– Да, да, немедленно! – и Распекаева возбуждёнными, суетливыми движениями принялась собирать свои вещи и запихивать их кое-как в сумки и чемоданы.

Через четверть часа мигающая сине-красными огнями вывеска отеля «Энские чертоги» осталась позади, а ещё спустя десять минут промелькнула кирпичная стена с выбоинами от вражеского обстрела её интервентами при осаде города всем, что попадалось супостатам под руку четыреста лет назад.

Потонул в предрассветной сгустившейся тьме город N со всеми его жителями и их мелкими, повседневными заботами, с сомнительными достопримечательностями, с Юриком Эразмовым, который играл, пребывая в полной уверенности, что его лукавая, хитроумная возлюбленная сидит в убогом номере энской гостиницы... Всё дальше и дальше становился город N от наших путешественниц, уж смешными Анфисе казались все его Коноклячкины, Лодыжкины, Коловратовы, Арашковы, Форшмаки и Тютюркины... Плотный туман всё сильнее окутывал этот город, и теперь чудилось, что и нет его вовсе на свете, и на карте-то его вряд ли кто отыщет, что это одна лишь выдумка, плод воображения автора – мыльный пузырь, а не город.

Километров сорок проехали от N наши путницы, как вдруг впереди, около придорожного деревянного трактира с двумя фонарями по бокам, Анфиса узрела человека с бутылкой в руке, с трудом сохраняющего равновесие посредством причудливых и замысловатых телодвижений, дабы не свалится в грязь. При всём этом незнакомец ещё пытался поймать попутку, периодически выбрасывая, будто в конвульсии, руку.

– Останови! – приказала она компаньонке.

– Зачем?

– Возьмём его, – отрезала Распекаева. Дело в том, что в её голове, стоило ей только увидеть раскачивающегося во все стороны мужчину, от безысходности родился план. Правда, план этот ещё не успел сформироваться, скорее это был импульс – схватить на дороге первого попавшегося представителя противоположного пола, пока ещё не успели они далеко отъехать от мифического города N. Уж очень хотелось нашей героине заполучить тёткино наследство, и теперь она была готова на всё и, подобно тонущему человеку, хваталась за соломинку.

– Вам куда? – спросила она, приоткрыв окошко, с интересом разглядывая поклонника Бахуса.

– С тобой – хоть на край света, – промямлил тот и всем телом навалился на машину.

– Вылезай, давай затащим его на заднее сиденье! – распорядилась Распекаева к великому Люсиному удивлению.

– Какого-то грязного незнакомого мужика в новенькую машину... – бубнила та.

– Делай, что говорят!

– Да! Делай, что говорят! – как попугай повторил незнакомец и нырнул в машину.

Нельзя сказать, чтоб поклонник Бахуса был красив, но и страшным его при всей невменяемости тоже назвать было довольно сложно: под два метра ростом, крепкого телосложения – здоровый, одним словом – не худ, не толст; с каштановыми волосами, глазами цвета вчерашнего желтого чая с некоторой мутью, вероятно, от хмеля в голове. Одет он был в тёмно-синий костюм и чёрное английское пальто, однако сейчас по причине его неоднократного падения в весеннюю жижеобразную грязь уже нельзя было определить, насколько дорого эти вещи стоили в момент их приобретения.

– Вас как звать-то? – по-простому спросила Распекаева.

– Витёк, – икнув, представился он.

– А меня Анфиса. Её Люся. Будем знакомы.

– Очч приятно. Очч. И вы тоже вся такая приятная. И мне очч приятно, что вы меня подобрали, – скорее промычал, чем проговорил он.

– Вы из какого города будете? Из R, M, N, а, может быть, из Москвы?

– Не-ет, не из Москвы.

– Тогда откуда?

– Угадай!

– Из R?

– Не-ет! – и он пригрозил Анфисе пальцем.

– Из N?

– Откуда ты знаешь? А?

– Ты не энец, – Распекаева сделала вид, что не верит.

– Энец я!

– Паспорт покажи!

– Энец я! У нас там стена и столб есть! – с гордостью молвил он.

– Кто ж об этом не знает? Об этом все знают! Ты паспорт покажи!

– Какая подозрительная! Я тоже подозрительный! – и Витёк, найдя паспорт, принялся перелистывать странички, чтобы найти нужный лист с пропиской. – Вот смотри! – Анфиса хотела было взять паспорт в руки, но тот не дал, снова повторив, что он тоже подозрительный и никому свой паспорт не даёт. – Ты читай, читай! Город N, улица Фёдора Колбаскина, дом пять, строение один.

– А квартира?

– Какая квартира? У меня дом, а не квартира!

– Изба, что ль? – усмехнулась Анфиса.

– Хата!

– Слушай, Витёк, а ты женат? – между прочим спросила наша героиня.

– Так и скажи! Тебе не прописка моя нужна, а узнать, женат я или нет! Так?

– Так, так.

– Смотри! – и он, перевернув несколько страниц, показал ей пустой лист – в графе о семейном положении не было ни одной печати. – А вот пошла бы ты за меня замуж?

– Пошла бы.

– Выходи, а? А то я всё один да один... Скучно... Выйдешь?

– А ты не обманешь?

– Слово чести!

– Так договорились. Завтра и распишемся!

– Завтра так завтра! – согласился Витёк, будто не свою женитьбу обсуждал, а уточнял время завтрашней рыбалки.

– Точно?

– Слово чести! – подтвердил он и, хлебнув из бутылки джина и надёжно припрятав паспорт во внутренний карман пиджака, сложился вдвое на заднем сиденье и заснул.

– Вы что, и вправду, Анфис Григорьна, за него замуж собрались? За такого-то?

– Правда, – задумчиво проговорила Анфиса, глядя на остановившийся джип на обочине противоположной стороны дороги, около которого стояли трое хорошо одетых мужчин и горячо о чём-то спорили, размахивая руками.

Всю дорогу наша героиня была занята тем, что пыталась добраться до паспорта нового знакомого. Она и так и сяк пыталась снять с него пальто. И так и сяк пробовала проникнуть во внутренний карман пиджака... Но вот беда! – именно на этом боку и спал Витёк, придавив всем своим телом вожделенный документ. Утром, когда машина въехала в Московскую область, «жених» лёг на спину, Анфиса протянула свою белу рученьку к вишнёвому уголку паспорта, торчавшему из кармана, но в этот момент Витёк зашевелился и открыл глаза.

– Где я? – спросил он, явно ничего не понимая.

– В моей машине, – ответила Анфиса.

– А, невеста! Я не забыл! Мы сегодня женимся или как? – уточнил он и залпом выхлестал полбутылки джина.

– Сегодня, – Распекаева была настроена решительно и решила ковать железо, пока горячо. – Сегодня пойдём в загс, как раз суббота.

– А куда мы едем?

– В Москву.

– Это хорошо.

– Витёк, а кто вы по профессии? Кем в N работаете?

– Бухгалтер я, у аптекаря нашего работаю.

– У Косточкина? – оживилась Анфиса.

– У него, – сказал Витёк, усмехаясь.

И тут же завязался разговор о энцах, из которого наша героиня хоть ничего нового для себя и не узнала, но на сердце у неё полегчало – по крайней мере, новый знакомый и её будущий муж в одном лице действительно был из N, раз знает всех этих гнусных людишек, с которыми Анфиса провела чуть больше двух месяцев своей жизни. Потом жених решил узнать побольше о будущей супруге, спросив в свою очередь, где она работает, есть ли у неё дети, и была ли она когда-нибудь замужем. Узнав, что Анфиса торгует нижним женским бельём, детей у неё нет, а в браке она, как и он, никогда не состояла, Витёк пришёл в полный восторг и, допив джин, крепко поцеловал Распекаеву в губы:

– Я тебя прям как увидел, сразу полюбил! У нас в городе и баб-то нормальных нет – все какие-то с приветом! А тебя мне Бог послал! – на этой радостной ноте новенькая серебристая «Нексия» припарковалась у Анфисиного подъезда и с горем пополам наши путешественницы, поддерживая окосевшего Витька, ввалились в квартиру.

Люся носила вещи из машины. Жених потребовал выпить чего-нибудь, Анфиса налила ему рюмку коньяка и засуетилась, забегала...

Первым делом она, наказав компаньонке сторожить Витька, чтоб тот никуда не сбежал, кинулась на родной рынок и купила ему чёрный свадебный костюм со скидкой, белую рубашку и пару носков. Примчавшись домой, Распекаева нашла пустую бутылку коньяка и жениха на грани невменяемости, но это ничуть не смутило её, к тому же Витёк, натягивая новую кипенную сорочку, уверял будущую жену, будто он вообще-то не пьёт, и если он сейчас в таком виде, так на то есть веская причина.

Ровно в полдень новенькая серебристая «Нексия» уже стояла у входа в загс. Анфиса в алом атласном платье, накинув на плечи шубу, вылетела из машины, держа в руках набитую деньгами сумочку, и, велев жениху с «подругой» ждать её тут и никуда не отходить, ринулась в храм Гименея.

Там, натыкаясь на невест в пышных белых юбках и женихов, похожих на кузнечиков в своих чёрных костюмах, на их подгулявших родственников, она искала нужный кабинет, где ставят печати и женят (она даже спросила у полной радостной дамы с красной лентой на внушительном бюсте: «Где тут ставят печати о вступлении в брак?»). Как вдруг увидела женщину в лиловом костюме, что открыла неприметную серую дверь и крикнула:

– Зайцевы! Пройдите! – но Зайцевы отчего-то не проходили – то ли испугались, то ли передумали вступать в законный брак, и тогда Анфиса, не будь дурой, просочилась в кабинет вместо Зайцевых.

Что там было да как – об этом история умалчивает. Брачующиеся видели лишь, что дама в алом платье скинула на пол шубу и рухнула в кабинете на колени. Наверняка, она умоляла, приводила веские аргументы, пускала в ход придуманные только что трагические истории о том, например, что она на третьем месяце беременности, а Витя (виновник её теперешнего положения) – капитан дальнего плавания, и что если их сейчас же не распишут, то оставят будущего ребёнка без отца, а её саму глубоко несчастной, потому что жених её слишком легкомысленный тип и в любую минуту способен найти другую женщину и обвенчаться с ней. Естественно, не обошлось и без так называемого «подмазывания», потому что вышла она из кабинета со сдувшейся, плоской сумочкой. Но Анфиса уже давно привыкла к тому, что «не подмажешь – не поедешь». Она уговаривала, просила, даже слезу, наверное, пустила... Да мало ли что она там, в кабинете, делала? Согласитесь, это совершенно неважно – главное результат. А он был.

Пока невеста осыпала Зайцева упрёками за его непростительное опоздание и ревела, размазывая тушь по щекам, наша героиня выгребла из машины, конечно, не без Люсиной помощи, своего энского жениха и приволокла его в кабинет.

– Вот! Вот он! Быстрее, быстрее! Вот паспорта! Пожалуйста, поскорее! – суетилась она, подпихивая женщине в лиловом костюме два паспорта.

– Невеста! Вы не будете менять свою фамилию на фамилию...

– Нет, нет, нет, – поспешила ответить невеста.

– Вы согласны взять в жёны... – хотела было спросить сотрудница загса, но Анфиса перебила её, торопливо заверив, что и он и она на всё согласны.

– Да не убегу я, голубка моя! – промямлил Витёк и, трогательно прижав невесту к груди, прилюдно поцеловал её в губы, пока оформлялись бумаги. Люся стояла и блаженно смотрела на брачующихся, после чего восторженно пролепетала:

– Прямо как в кино!

– Вот, свидетельство о браке, паспорта, – и женщина в лиловом костюме отдала Анфисе документы. – Мы поздравляем вас от всей души. Кольца потом, надеюсь, купите.

– Купим, купим, спасибо вам огромное! – поблагодарила Анфиса, и они с Люсей снова поволокли жениха к машине.

Бракосочетание подействовало на Витька должным образом. Он пришёл в восторженно-возбуждённое состояние, не желал выпускать молодую жену из объятий и поминутно просил выпить, отметить сие светлое и важное событие в его жизни. Это продолжалось до следующего утра – купив на обратном пути ящик шампанского и пять бутылок коньяка, Витёк усадил законную жену в спальне напротив себя и, не отпуская ни на минуту, пил за их совместное счастливое будущее. Анфиса всё надеялась, что её муж, наконец, опьянеет и уснёт, но он отчего-то пил и не пьянел, в туалет водил её под конвоем, в результате чего наша героиня целые сутки провела, отбиваясь от настойчивых приставаний и законных требований супруга получить то, что обычно должен получить от жены муж в первую брачную ночь.

– Вы пьяны! Оставьте меня! – кричала Анфиса.

– Ты должна выполнить свой супружеский долг! – настаивал Витёк. – Для чего ж я на тебе женился?

– Я к тебе ещё не привыкла! Нельзя подождать?

– Не-ет! – и он кидался на неё, как дикий зверь, разрывая крепкими белыми зубами её ночнушку.

– Да вы с ума сошли! Пустите меня! Я даже вашей фамилии не знаю! Вы мне даже не дали прочитать «свидетельство о браке»!

– А чего его читать? Нечего его читать! Главное – чувства! – стоял на своём муж. Так продолжалось до восьми утра понедельника. В конце концов героиня наша, совершенно обессилевшая от борьбы с новоиспечённым супругом, сдалась. Закрыв глаза, она попыталась уснуть, не обращая внимания на страстные поцелуи и нежные объятия Витька, но этого ей сделать не удалось, потому что свалившейся с неба муж целовал её так, как не целовал никто на свете – ни старый хрыч Акоп Акопович Колпаков, ни сопливый Митенька, ни все те нужные ей любовники, что были до них. Даже Юрик Эразмов, которого она всё-таки любила когда-то – и тот не умел так отменно целоваться. «И чего я, дура, больше суток сопротивлялась! Право же, иногда я бываю такой глупой!» – промелькнуло у неё в голове, и она отдалась этому своему необъяснимому, безрассудному чувству к совершенно незнакомому ей человеку. И сейчас, именно сейчас, как никогда, ей было наплевать на Эразмова, который, не обнаружив её в гостинице, гнался за ней в Москву, на всполошившихся энцев, которые как раз в этот момент распахнули дверь её номера и, никого там не увидев, остолбенели, изобразив немую сцену, описанную великим Гоголем в «Ревизоре». Её даже не волновало в эту минуту тётушкино наследство – она будто забыла о нём, будто квартира на набережной, счёт в швейцарском банке, золото, дача, бриллианты – всё это стёрлось из её памяти, а сама она оказалась в том своём сне с матовым, не искрящимся песком на берегу моря, с небом без солнца и облаков, жёлто-лилового цвета... Как будто лежит она на поверхности голубого, слабо волнующегося моря, и лёгкий ветерок играет её длинными волосами... Но главное даже не это, а то, что Анфиса наверняка знает – никакой это не сон. Это явь, и она в раю.

– Анфис Григорьна! Анфис Григорьна! Уж десятый час! – за дверью послышался Люсин голос, который мгновенно заставил нашу героиню покинуть эдем и вспомнить о тётушкином завещании и о сегодняшней встрече с нотариусом.

– Что это за девка ненормальная? Она твоя сестра? – выпуская из объятий свою жену, недовольно спросил Витёк.

– Мне нужно немедленно съездить по одному делу.

– Я с тобой, – твёрдо сказал Витёк и, посмотрев Анфисе в глаза, серьёзно заявил. – Запомни, ты теперь моя! Изменишь – убью!

– Да что это за разговоры-то такие!

– Ты мне понравилась во всех отношениях. Будем жить, – решил глава семейства и, промочив горло коньяком, спросил: – Так куда мы едем?

– В нотариальную контору.

Анфиса ждала этого дня три месяца. Она всё-таки сделала невозможное – она умудрилась самым невероятным образом выйти замуж за энца, и теперь ей оставалось предъявить нотариусу свидетельство о браке и мужнину прописку. Всю дорогу по пути в нотариальную контору Витёк не выпускал её из объятий, не веря своему счастью и боясь, что она вывернется и улетит – потом уж не поймать. Вместе с ней он потащился и к нотариусу, опасаясь, что жена может сбежать от него, выпрыгнув из окошка кабинета должностного лица.

– Добрый день, Станислав Борисович, – поприветствовала Анфиса крепкого холёного мужчину лет сорока пяти (душеприказчика Варвары Михайловны Яблочкиной), и сердце у неё заколотилось неистово от того, что настал, настал её звёздный час. Что сейчас она наконец-то утрёт нос старой кошелке и прохвостке Наталье Егоровне Уткиной.

– А! Анфиса Григорьевна! Здравствуйте, здравствуйте. Проходите, пожалуйста, присаживайтесь. А этот мужчина с вами?

– Это мой муж. Он из города N. Вот наши паспорта, вот свидетельство о браке, – и она протянула сложенную вдвое бледно-сиреневую бумажку с водяными знаками, в которую так ни разу и не заглянула – возможности не было. – Можете всё проверить. Тут всё по-честному, так что наследство полагается мне – я выполнила все условия.

– Я ничего не понимаю, – пробормотал Витёк.

– Я тебе всё объясню, – шепнула ему на ухо супруга.

– Так, так, так, – Станислав Борисович бегло просмотрел документы и вдруг сказал то, что совершенно не ожидала услышать Анфиса: – Но вы разве не в курсе, что ваша покойная тётушка написала ещё одно завещание для спасения своей грешной души, за неделю до своей кончины, в котором всё движимое и недвижимое имущество завещала церкви под названием «Благостного милосердия и щемящей сострадательности» для построения богоугодных заведений по усмотрению пастора вышеупомянутой церкви.

– Врешь! – Анфиса будто с цепи сорвалась и накинулась на Станислава Борисовича.

– Ах! Успокойтесь, пожалуйста! Я понимаю ваше негодование, но теперь уже ничего не поделаешь – такова последняя воля покойной.

– Я не верю! Этого не может быть! Врёшь!

– Да вот завещание, прочтите и обратите внимание на дату, – и нотариус протянул Распекаевой бумагу.

– И квартира, и дом, и деньги, и золото! Всё! Всё! Так зачем же я ездила в этот проклятый город?! Почему мне никто ничего раньше не сказал?! Гады! Сволочи!

– Я ничего не понимаю, – повторил Витёк.

– Да отстань ты от меня!

– Так вы не поинтересовались. Кстати, вам тётушка письмо оставила. Возьмите, – и Станислав Борисович, вытащив из ящика стола конверт, протянул его Анфисе.

– А что если вы об этом завещании забудете? Я вам денег дам! Много! Порвите его! – Анфиса впала в истерику.

– Да что вы такое говорите! Что значит – порвать? О нём знает вся эта церковь, как её... «Щемящего умиления» или как там... И потом, это противозаконно! Вы понимаете, что при свидетеле мне взятку предложили? Я прошу вас немедленно уйти!

На том и закончилась охота за наследством. Анфиса схватила со стола нотариуса документы и всю дорогу домой молчала, несмотря на однообразные вопросы супруга, который то и дело повторял, что он ничего не понимает.

Она ни с кем не разговаривала весь день, сидя на кровати, уставившись в одну точку и пребывая в шоковом состоянии. Анфиса никак не отреагировала на приход Юрика Эразмова, который, по обыкновению, шумел, угрожал Витьку, ни в какую не желая верить в то, что его королева вышла замуж, пытался поспорить на крупную сумму и спрыгнуть с какого-то моста, потом попросил денег и крикнул, чтоб весь дом слышал:

– Вот с самого начала я так и думал! С самого начала знал, что двуличный ты человек, Анфиска! Э-эх!

Кончилось тем, что законный супруг спустил бывшего Анфисиного поклонника с лестницы, пригрозив, что если тот ещё хоть раз ему на глаза попадётся, он с него шкуру спустит.

К десяти вечера Распекаева вышла из оцепенения, но хоть и встала с постели, разговаривать всё же не начала, а взяла со стола бутылку коньяка, выпила из горла граммов сто. Потом ещё и ещё и наконец-то удосужилась спросить своего супруга:

– Как твоя фамилия-то?

– Заговорила! Голубка моя! Заговорила! А я, знаешь ли, ничегошеньки не понял!

– Я расскажу, – произнесла Анфиса с трудом. – Так как твоя фамилия?

– Кокосов я. Виктор Константинович Кокосов.

– Что? Ты? Кокосов? – говорить нашей героине сразу стало легко, она невероятно оживилась, подумав: «Не наследство, так Кокосов! Это, может, и к лучшему!» – Какая редкая фамилия! Но всё равно, Кокосов, веришь ли, друг Кокосов! Полюбила я тебя сразу же, как увидела на обочине дороги! – и она улыбнулась своей фирменной, обворожительной улыбкой. – И чего я твою фамилию не взяла? Потому что не знала. Но это ведь никогда не поздно? Правда?

– Конечно! Я так рад, что встретил тебя! Вот прямо бы съел тебя от радости, чтоб никому не досталась! А что это за придурок приходил? Всё грозился с моста прыгнуть!

– Да он ненормальный! – и Анфиса рассказала в этот вечер Виктору о себе всё, но в выгодном для нее свете. О том, что осталась в пять лет сиротой, о том, что случайно заехала в город N с целью найти хорошего доброго мужа, что единственная родная тетка оставила свою квартиру не ей, а уткинской церкви (об истинном размере наследства она не сочла нужным распространяться) и т.д. и т.п. Своей «исповедью» наша героиня только вызвала чувство сострадания у банкира города N и разожгла в нём ещё большую любовь к себе.

Виктор, в свою очередь, тоже поведал ей о том, что он банкир, что ездил за границу по делам и попал на вручение банковской премии «Золотая монета» особо продвинутым банкирам (он так и выразился «особо продвинутым»), учреждённой с целью укрепления сотрудничества банков, повышению престижа банковской системы, обмена опытом, развития перспективных экономических, инвестиционных, научных и социальных программ и т.д. и т.п.

– Я никак не ожидал, что мне эту премию дадут! – с жаром говорил он. – И вдруг на весь зал называют моё имя! Представляешь, какая неожиданность! Ну у меня радости полные штаны, конечно! Премию я получил! Всё держался, держался, а в аэропорту, в Москве, плюнул, засел в ресторане и отметил это событие с охранниками. Они, правда, не пили – им нельзя – ведь они меня должны охранять. А я так набрался, что заснул. Проснулся уже в машине – смотрю, родные просторы. Ну, меня сразу и потянуло на приключения: потребовал остановить машину – мол, по нужде надо, и сбежал от охранников в ближайшую забегаловку. Эти олухи, наверное, до сих пор стоят на обочине и ждут. Выпил там водки, взял с собой бутылку джина, выхожу... И ты подъехала... Вообще-то я не алкоголик, ты не бойся – пью в исключительных случаях, например, когда премию дают, – заключил он свою историю и засмеялся.

Так они говорили и наговориться не могли, а под утро, когда Виктор заснул, Анфиса достала из сумочки тётушкино письмо и прочла следующее:

«Дорогая Фисочка! Ха! Ха! Ха!

Поздравляю с законным браком (я не сомневаюсь, что ты приложила все усилия и нашла себе достойного энца – ведь ты не могла поступить иначе, зная, какое наследство тебя в этом случае ожидает)! Желаю счастья в личной жизни и много-премного детишек!

Целую. Извини, если что не так. Твоя бездыханная тётушка.

Хи! Хи!»

– Ну надо же! Ещё издевается! – прошептала наша героиня и добавила с горечью, с затаённой обидой даже: – Никогда она меня не любила! Хотя... Кто знает, что она чувствовала по отношению ко мне? Неважно. Главное, что я богата и счастлива! – и Анфиса, с умилением взглянув на своего супруга, легла к нему под бочок и заснула сладким младенческим сном.

Эпилог

Три года прошло с тех пор, как Анфиса Распекаева вышла замуж за Виктора Константиновича Кокосова.

Много воды утекло за это время. Анфиса была счастлива в браке с бывшим энцем – бывшим, потому что вскоре после свадьбы Виктор перебрался в Москву, основал тут своё дело, в котором, надо заметить, преуспел. Купил четырёхкомнатную квартиру в центре города, ничуть не хуже той, что отошла церкви «Благостного милосердия и щемящей сострадательности», за городом приобрёл двухэтажный комфортабельный коттедж... Одним словом, наша героиня, связав свою жизнь с энским банкиром, всё-таки оказалась в лодке, а не за бортом, причём лодка эта была настолько надёжной и прочной – не какая-то там парусная или двухвёсельная и даже не военная канонерская с несколькими орудиями, а образно говоря, подводная, оснащённая баллистическими и крылатыми ракетами, торпедами и т.д. и т.п. Спустя год после свадьбы на этой лодке появилась новорожденная, которую Анфиса, забыв все обиды, назвала в честь покойной тётушки своей – Варварой.

Что же касается Юрика Эразмова, то он остался за бортом Анфисиной жизни. Он всё барахтался посреди огромного океана бытия, продолжая играть и оказываясь то на гребне волны, то на самом дне, однако ж, надо отдать ему должное, он всегда выныривал.

Люся Подлипкина через полгода после свадьбы своей хозяйки тоже вышла замуж. За заместителя Виктора Кокосова – Константина Панюшкина, очень порядочного человека, которому несколько месяцев назад она подарила наследника. Этот самый Константин как увидел Анфисину компаньонку, сразу голову от любви потерял. Всё нравилось ему в Подлипкиной – даже дрожащая время от времени щека приводила господина Панюшкина в неописуемый восторг, вызывая в душе самые трепетные и трогательные чувства. Заместитель Кокосова увидел в Людмиле то, что искал в женщинах всю свою сознательную жизнь и то, что не сумел оценить в девице гнусный обманщик и кобелина Гоша Монькин – истинную, исконно русскую красоту, которую Константин узрел с первого взгляда и, сказав сам себе:

– Эта и коня на скаку остановит, и, пожалуй, что в горящую избу войдёт... – в тот же день сделал ей предложение, от которого Люся ну просто никак не смогла отказаться, потому что почувствовала к господину Панюшкину ответное нежное и одновременно страстное влечение.

Бывшая Анфисина компаньонка по-прежнему обожает бразильские и мексиканские сериалы, только теперь, когда наблюдает счастливый конец, утирая слёзы радости, она говорит с тяжёлым вздохом не свою обычную фразу: «Так только в кино бывает!», а «Прямо как в жизни!».

Наталья Егоровна Уткина вот уж несколько месяцев как поселилась в недавно отстроенном на деньги Варвары Михайловны Яблочкиной богоугодном заведении – больничке для страждущих – нищих, одиноких, покинутых и позабытых всеми стариков. Уткина сдала свою квартиру на год вперёд и была чрезвычайно занята тем, что с утра до вечера перепрятывала полученные с квартирантов деньги – то в чулок запихнёт и под подушку укроет, то с кухни стянет банку, в неё положит и в тумбочке на ключ закроет, а недавно до того дошла, что стащила у сторожа лопату и закопала темной ночкой презренные бумажки под окном своей комнаты.

Филипп Ивкин (пастор церкви «Благостного милосердия и щемящей сострадательности»), получив в дар от Варвары Яблочкиной внушительный капитал, разошёлся не на шутку – наконец-то у него появилась возможность воплотить в жизнь все свои строительные планы, которыми он был просто-напросто одержим.

Возведя больничку, он кинулся отвоевывать землю под детский садик для ребятишек прихожан его церкви, вслед за садиком у него по плану намечается подземный гараж, кинотеатр для просмотра фильмов духовного содержания, столовая для нищих... Однако снова нас заносит куда-то не туда! Если автор станет говорить обо всех тех грандиозных планах, которые роятся в голове отца Филлипа, придётся написать ещё один том, где в качестве главного героя будет выступать не Анфиса, а господин Ивкин. А эту книгу, как ни прискорбно, пора заканчивать, дабы не подпортить финал. Остановимся на сей оптимистической ноте и оставим наших персонажей на том отрезке их жизненного пути, когда все они вполне довольны друг другом и счастливы. Хотя... Надо было бы в заключение сказать несколько слов о городе N и его жителях, но автору это сделать весьма затруднительно, потому что там ничего нового и знаменательного со времени бегства нашей героини не произошло.

Там всё тихо и спокойно. Стена с выбоинами как стояла, так и стоит по сей день, впрочем, как и мемориальный столб... После отъезда Анфисы энцы поговорили о ней с месяц и, перемыв ей все косточки, забыли о её существовании, как обычно и происходит в этом мифическом городе, потонувшем в предрассветной сгустившейся тьме со всеми его жителями и их мелкими повседневными заботами, с сомнительными достопримечательностями...

– Существует ли в действительности город N? – спросит пытливый читатель.

– Ведь такого и на карте нет! – воскликнет другой.

Но ничего вразумительного не ответит автор, потому что сам не знает уж наверняка – выдуман этот город или нет.

Скажу лишь одно: таких захолустных городишек по всей Руси пруд пруди! Стоит отъехать от Москвы на двести километров в любую сторону, и вам покажется, что вы попали в тот самый город N, с той лишь разницей, что живут там не Коноклячкины, Лодыжкины, Коловратовы и Тютюркины, а какие-нибудь Ивановы, Гороховы, Фёдоровы и Саламатины. Но это не суть важно, не правда ли?..

Примечания

1

Ракалия – (устаревшее) здесь бестия, негодяйка.

2

Копрофаги – животные или насекомые, питающиеся экскрементами, в т.ч. личинки многих мух и др.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

28.08.2008

Content

Анна Богданова
Пять лет замужества. Условно

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Эпилог