Степнова Ольга

Своя Беда не тянет

Ольга Степнова

Своя Беда не тянет

«Он бросил курить. Он не пьет даже пиво. А о том, что я рядом, вспоминает, когда соседский телевизор за стенкой подает бодренькие сигналы начала полуночных новостей. Тогда он подходит сзади, утыкается мне носом в затылок и, шепча прерывисто в ухо „Я так соскучился, что просто беда“, тащит в постель. Хотя до этого сидит весь вечер на кухне, уткнувшись в школьные тетради, и на мои попытки обратить на себя внимание отвечает взглядом, будто я холодильник. Белый, старый, и абсолютно пустой.

Меня он зовет — Беда. Эта производная от моей фамилии Тягнибеда его больше устраивает, чем нормальное имя Элла. Он говорит, что ему приятно звать меня так, потому что «в сущности, это определяет твою сущность». Я спрашиваю: «Это комплимент?», он отвечает: «Это факт». Я стараюсь приглушить в себе злость, потому что ничто не забавляет его так, как мои бурные эмоции.

Две недели назад он подарил мне ноутбук. Якобы, чтобы мне было легче писать свои детективные опусы. Я засунула ноутбук подальше, потому что писать люблю карандашом в тетрадях, и знаю: ноутбук он притащил потому, что его раздражает до дрожи, когда я грызу карандаш, задумавшись над очередным фортелем героя.

Неделю назад он притащил мне кактус. Сказал, что зовут его Кузя, цветет он раз в сто лет, и он до безобразия похож на меня. Я объявила, что если это чудовище будет стоять здесь, то звать его будут Сомерсет.

— Ты что, обожаешь Моэма? — удивился он.

— Да нет, я обожаю кактусы.

Он не понял юмора, пожал плечами, и водрузив колючку на подоконник, заявил, что наконец-то у нас появился семейный уют.

Теперь, просыпаясь, он каждое утро орет:

— Беда, гульни Рона и не забудь полить Кузю!

Словно старый маразматик, он забывает, что час назад сам выбегал во двор, чтобы погулять Рокки, и уже вылил в Сомерсета ведро воды.

Он богатый человек. Он очень богатый человек. У него дом в Марбелье, а что по нынешним временам может быть круче дома в Марбелье?!

Правда, денежки достались ему, благодаря одной темной истории. Как водится, в темной истории были бабы, любовь, преступления, трупы и предательство, поэтому он решил не прикасаться к этим деньгам. Хотя раньше наличность его возбуждала, особенно доллары. Но…

Он что-то там переосмыслил. Переоценил. Он заделался школьным учителем, кричит, что счастлив, и нашел смысл своей жизни. Народник чертов.

Он надоел мне до зубовного скрежета. Я жду, когда кактус сгниет от передоза воды. Я выпру Бизона в его школьный сарай, раз дом в Марбелье — это не главное. Собаку я оставлю себе, собаку я не отдам. Хотя бы потому, что он зовет ее неправильным именем».

* * *

Я захлопнул тетрадь, не в силах больше читать карандашные каракули, и стал собирать чемодан. Вернее, конечно, сумку, но принято говорить чемодан, иначе теряется драматизм ситуации.

Зачем ждать, когда кактус сгниет? Пара рубашек, джинсы, учебники, тетради, которые к утру нужно проверить. Хорошо, когда мало вещей. Кактус я заберу с собой. Ровно, как и собаку. Хотя бы потому, что это моя собака, я ее спас, и я дал ей имя.

Перед триумфальным уходом из квартиры своей гражданской жены, я зашел на кухню, открыл холодильник и допил все запасы омерзительного фруктового кефира, который она обожала. Пусть теперь говорит всем, что я не оставил даже пожрать. Уходя, мужья-негодяи должны уносить какие-нибудь житейские мелочи, подтверждая, как они мелочны и ничтожны. Уносить было нечего, и я выпил кефир, оставив пустые упаковки стоять в холодильнике. Что может быть мелочнее и отвратительнее?

— Рон, гулять!

Я бросил сумку на плечо, взял кактус под мышку, и открыл дверь. Огромный белый кавказ, занимавший весь коридор, не тронулся с места. Он даже не открыл глаза. Минуту я раздумывал, как поступить: поднять его пинком под зад, или позвать собаку вторым именем — тем, которое дала она. Я не стал делать ни того, ни другого. Пусть остается здесь. Холодильник пустой, а ей до зарплаты тянуть и тянуть. Есть захочет, сам прибежит в мой сарай, дорогу он знает.

Я захлопнул дверь и прыжками помчался на первый этаж, насвистывая пошлый мотивчик.

Надоел, так надоел.

До зубовного скрежета, так до зубовного скрежета.

На первом этаже есть почтовые ящики, я брошу ключ от квартиры туда.

Когда я прицелился, чтобы двумя пальцами пульнуть ключик в узкую щель для газет, почтовый ящик странно качнулся вместе со стенкой. Ключ упал на пол. Я подивился своим глюкам, поднял ключ и прицелился второй раз. Ящик снова поехал на меня, я покачнулся, кактус больно боднул меня в подбородок.

Я ничего не понял. Я схватился рукой за голову и вышел на улицу, очень обеспокоенный своим здоровьем. Когда я выходил, подъездная дверь сильно качнулась, пол под ногами странно завибрировал, и я панически стал вспоминать все известные мне диагнозы, которые ставят, когда у человека непорядок с координацией. Первое, что пришло мне на ум — это алкоголизм и давление. С гипертонией я не знаком, но ведь все случается когда-то впервые. С алкоголизмом я вплотную тоже не успел познакомиться, но я выпил много кефира, а некоторые кисломолочные продукты могут неслабо ударить в голову. Может, кефир перебродил? Или это был фруктовый кумыс?

Земля под ногами опять заходила ходуном. Мне стало мерещиться, что соседние дома раскачиваются. Было семь часов вечера, время, когда зимой уже совершенно темно. Улицу освещали фонари, свет из окон, и немножечко — хилый месяц. Эти источники света вдруг качнулись, перемигнулись, и я окончательно понял, что серьезно заболел.

Впрочем, если бы я сейчас находился в своем родном южном городе, то решил бы, что это землетрясение. Только откуда в холодной Сибири землетряс? Сибирь находится в центре тектонической плиты, если и тряхнет, то отголоском, чуть-чуть, а тут… баллов шесть, не меньше. Нет, это что-то с головой, срочно нужно посетить томограф.

Я опять потрепал себя по щеке, в раздумьях: мозги мои выдают кренделя или природа? Может, все-таки гипертонический криз? Нет, наверное, кефир был паршивый.

— Зем-ле-тря-сение!!!

Вопль издали сразу несколько голосов, и двор, до этого пустынный, стал стремительно заполняться людьми. Они были странно одеты, вернее, полураздеты, у многих на ногах было по одному сапогу, а шубы натянуты прямо на белье. Практически каждый тащил в руках обезумевшее домашнее животное, каждый второй успел собрать внушительный баул.

— Зем-ле-тря-сение!!!

Я обрадовался. Значит, со мной все в порядке. Я немножко расстроился: триумфального ухода от жены не получилось, в толпе с баулами я затерялся и стал походить на обычного паникера. Черт!

— Во, тряхнуло! — крикнул дядька в одном ботинке, в дубленке, одетой на одну руку и с рыжим котом на плече. — Я только зубы водкой почистил, тут и шандарахнуло! Думал сначала — водка хорошая! Потом думаю — нет, плохая! Потом смотрю, по подъезду соседки в лифчиках бегают, тонометры друг у друга спрашивают! И тогда доперло, землетрясение это!

— До меня сразу доперло! — сказала тетка, державшая в руках одну поварешку, на ней не было никакой верхней одежды, только байковый цветастый халат.

— Господи, — закрестилась старушка с крысой в руках, — а я лекарство выпила, настоечку на спирту! В ложечку накапала, проглотила, а тут как все закачается! Все, думаю — анафилактический шок.

— А я ванну принимала, — сообщила деваха в норковой шубе, — вдруг, штормить стало! Я в подъезд выглянула, смотрю, всеобщая эвакуация! Я вот только шубу спасти и успела!

— Граждане! — обратился я к разномастной, разнокалиберной, взволнованной толпе. — В нашем регионе разрушительных землетрясений быть не может! Мы находимся в центре тектонической плиты и…

— Ты поэтому кактус прихватил? — заорал дядька с рыжим котом на плече.

— Да он тут первый оказался! — взвизгнула старушка с крысой. — Вишь, и одеться как следует успел, и сумочку аккуратненько упаковал!

— Да это хахаль Элкин! — поддержала разговор тетка в цветастом байковом халате. — Он с югов откуда-то, у него больше навыков эвакуации!

— Я вообще не по этому поводу вышел из дома, — начал было я.

— Это с кактусом-то?! — хохотнула девка в крупных бигудях и сапогах на голую ногу.

— Понимаете, мы находимся в центре тектонической плиты…

И тут снова тряхнуло. Здорово так тряхнуло. Я видел, как дом наш покачнулся и, кажется, даже послышался треск. У машин, припаркованных во дворах, сработала сигнализация, поднялся жуткий, разноголосый вой. Толпа ухнула и синхронно перекрестилась. Из соседних домов снова стали выскакивать полуодетые люди. Многие из них бежали к своим машинам, спешно впихиваясь многочисленными семьями в Жигули, Волги и старые иномарки.

— Разрушительных землетрясений в этом регионе быть не может, — промямлил я, — ведь мы находимся в центре…

— Чего же ты тогда кактус прихватил? — прошамкала у меня под локтем старуха в шапке, изъеденной молью, и старом мужском пальто. — Небось, он много денег стоит и цветет раз в сто лет?

Я не стал объяснять ей, что кактус мне ничего не стоил, он просто погибал в учительской от того, что его вечно забывали поливать. Ведь даже кактусу нужно чуть-чуть внимания и немного воды. Я не стал объяснять ей, что сколько стоит вещь — не главное, и если бы это было главное, то я сидел бы сейчас на вилле в Марбелье, а не стоял бы как дурак тут, на заснеженной улице, с кактусом в руках.

Я развернулся к старухе спиной и пошел к своей старой, верной «аудюхе».

— Лю-юся!!! — надрывно закричал сзади какой-то мужик. — Люся!

Я бросил сумку в багажник, кактус пристроил на пассажирское сиденье, и завел движок. Никак не могу привыкнуть в этой Сибири к двум вещам: тепло одеваться, и прогревать движок, прежде чем тронуться с места. Я устроился за рулем и приготовился терпеливо ждать, когда стрелка температуры двигателя на табло выйдет из синей зоны. В общем-то, было не холодно, и даже не валил снег; я по привычке включил дворники, и они шваркнули два раза по стеклу старой резиной чисто символически, просто чтобы показать, что еще живы и помнят, что им нужно делать, когда зануда-хозяин их побеспокоит.

В зеркало заднего вида вдруг ударил свет фар. Кто-то летел на меня сзади с такой скоростью, что я понял: даже если успею врубить передачу и рвануть вперед, этот лихач все равно догонит меня на гололеде. Поэтому я не стал дергаться, а вцепился в кресло руками и приготовился к сильному удару. Я даже успел прикинуть, сколько мне понадобится времени и денег, чтобы снова отрихтовать «аудюхе» задницу. Снова — потому что делал я это не так давно. Видно, судьба у моей «селедки» такая.

Но удара не произошло. Сумасбродный кретин остановился в миллиметре от моего заднего бампера. Я вылетел из машины с зудом в кулаках и с выражениями, которые не могут не облегчить душу.

Только пыл мой сразу пропал. Я стух, как раскаленный уголь, на который выплеснули ведро воды.

Из драной «четверки», припечатавшей меня, выпрыгнула Беда.

— Чего-то я не поняла, — сказала она, сделав в слове «поняла» акцент на первый слог, — чего-то недопоняла! Какого черта в городе народные гуляния с домашними животными и прочей ценной утварью? Один с компьютером по улице носится, другой с микроволновкой у подъезда сидит? О, — она заглянула в салон «аудюхи», — а ты Сомерсета прихватил! Что за замута? Что за эвакуация? Война? Террор? Что?!! — Она стащила с носа очки и вплотную подошла ко мне. Я с тоской посмотрел на ее стриженый затылок — шапок она не носила даже в самый сильный мороз — и отрапортовал:

— Землетряс!

— Да? Странно… Вроде бы это единственная неприятность, которой не бывает в Сибири. А я думаю, что за хрень, машину по дороге колбасит? Сначала решила — в буфете отравилась, потом думаю, нет — машина сломалась. Потом — нет, отравилась, потом — нет, сломалась. Разогналась получше, думаю, если в тебя не впишусь — значит, отравилась.

— Не вписалась, — вздохнул я.

— Жаль, — фыркнула она и пошла к дому. — Зато не отравилась!

— Жаль, — буркнул я, взял сумку из багажника, кактус из салона и поплелся за ней.

— Лю-юся! — кричал, надрываясь, какой-то мужик.

У подъездов образовались гомонящие группки жильцов. Группки собирались по возрастному признаку — молодежь к молодежи, старики к старикам. Средний возраст, такие, как мы с Бедой, большей частью остался в квартирах. Он самый уравновешенный — средний возраст. Или самый уставший. Его не сдвинет с диванов даже стихийное бедствие.

Группки громко и бурно обсуждали невероятность, невозможность и ужас происходящего. Некоторые активные граждане уже успели развести костры и даже кинуть пару палаток, собираясь, ни много ни мало, ночевать на улице.

— Лю-уся! — истошно орал какой-то мужик.

На улице появились импровизированные столы из старых ящиков, добытых из мусорных контейнеров. На ящики народ стал щедро метать из прихваченных сумок разносолы. Я просто диву дался, сколько продуктов успели прихватить с собой паникующие граждане: консервы, баночки с соленьями, баночки с вареньями, рыбу, много вяленой рыбы, кастрюльки дымящиеся, видимо, только что сорванные с плиты. Тетка, прихватившая поварешку, оказалась нарасхват. И конечно, спиртное. Спиртного было много, больше чем рыбы. От домашней настоечки в бутылках, любовно подписанных от руки «Клюковка», «Кедровка», до свински дорогого коньяка, который прихватили, не успев вынуть из помпезных коробок. Хорошо народ собрался. Хорошо эвакуировался.

Банальный землетряс перерастал в большой, незапланированный, всенародный праздник с тостами, тамадой и песнями около костра.

Элка плечом протаранила толпу. На ней была коротенькая тоненькая дубленочка, которую она никогда не застегивала. Мне кажется, она назло мне ходила в мороз полураздетой, с намеком на то, что я мог бы обеспечить ей более теплый климат. Ладно, пусть терпит меня до утра. Уйти от Беды так, чтобы она не прочувствовала драматизм ситуации, я не мог. А как его прочувствуешь в такой обстановке?

— Лю-юся! — орал мужик.

— Не думала, что ты такой паникер пугливый! — вполоборота кинула мне Беда. — Почему ты взял кактус, а не собаку?

— Понимаешь, мы находимся в центре тектонической плиты, и разрушений в этом регионе быть не может…

— Я-то понимаю, а ты чего выскочил?

— Я не выскочил, я…

«Ушел», хотел сказать я, но меня переорал сержантский голос из громкоговорителя ментовской машины, которая с воем неслась по улице вдоль домов.

— Граждане! — словно на построении орал милицейский чин. — Всем отойти от подъездов! Всем немедленно отойти на безопасное расстояние от подъездов!

Впрочем, орал он абсолютно справедливые вещи: зачем выскакивать из дома в одном носке, опасаясь, что тебя завалит, но при этом оставаться торчать у подъезда? Народ на приказы отреагировал вяло; топтался, переминался, но от подъездов не отходил.

— Отойти от подъездов! — заорал рупор, и одна из компаний, неохотно привстав, перетащила стол-ящик на пару метров от дома.

— Я не выскочил, — снова начал я, — я…

Мое «ушел» на этот раз перекричал мужик, потерявший Люсю.

— Лю-уся! — крикнул он так, что заглушил ментовский говорильник.

И тогда я понял, что мне сегодня не судьба не только свалить от Беды, но и даже просто сообщить ей об этом. Третью попытку я делать не стал.

Беда шагнула в подъезд.

— Эй! — крикнул ей я — Всем отойти от подъездов!

— Понимаешь, — она развернулась ко мне, ловя очками отсветы от горящих окон, тусклых фонарей и хилого месяца, — понимаешь, мы находимся в центре тектонической плиты, и нам ничего не угрожает. Ну, абсолютно.

— Тогда менты чего носятся? Они чего-то знают! — резонно возразил я, но она уже не слышала, она прыжками через три ступеньки неслась на самый верхний, четвертый этаж.

Я пошел за ней. Поплелся.

Уйду завтра. Утром. Когда она, ежась от холода, выползет из-под одеяла, натянет свитер, джинсы, и, выпив литр крепчайшего кофе без сахара, уедет в свою редакцию. Уйду завтра, завтра уйду.

Дома Беда залезла с ногами на диван и строчила весь вечер в своей тетрадке карандашом. Она выкурила пачку сигарет, и открыла форточку только тогда, когда Рон стал без остановки чихать. Я знаю, она курит так в доме лишь потому, что считает, что я, в прошлом заядлый курильщик, в конце концов, не выдержу и тоже схвачусь за сигарету. Она не понимает две вещи: когда найдешь себя в жизни — не нужны никакие допинги, и нет ничего лучшего, чем не зависеть от своих привычек.

Прошло четыре часа. Толчков больше не было.

Народ разделился на смельчаков, которые вернулись в теплые квартиры, и на смельчаков, которые решили ночевать на морозе, греясь спиртным и теплом от костра. Многие примостились на ночлег в своих машинах. Менты поносились еще по улицам, проорали свой незатейлевый текст и укатили. К двенадцати ночи все угомонились, даже песни у костров стихли.

Соседский телевизор за стенкой подал бодренькие сигналы начала полуночных новостей. Беда посмотрела на меня выжидательно. Я ухмыльнулся и засвистел. Она ухмыльнулась тоже, пожала худыми плечами и пошла на кухню. Хорошо, что свистеть она не умеет.

Запиликал телефон, я сорвал трубку и рявкнул:

— Да!!! Слушаю!

— Элка! — заверещал телефон. — Элка, телека-то у тебя нет! Ты как там, эвакуировалась? Вас трясло? Ужас! В новостях передают, что администрация города просит всех держать наготове документы и деньги, и при новых толчках быть готовыми покинуть дома! Особенно высотные! Элка! Ты не в высотном, но все-таки! По ящику говорят, соберите документы и деньги, слышишь, Элка! Во время толчков меня очень тошнило! И маму тошнило! И соседку Ленку тошнило! А тебя тошнило, Элка?! Тебя тошнило?

Пулеметную очередь по мозгам заело на этом важном вопросе.

— Ну, тошнило тебя, Элка?!

— Меня и сейчас тошнит, — подтвердил я.

— Во! Всех тошнит, Элка! Администрация города просит всех, Элка……

Я хотел сказать, что мы находимся в центре тектонической плиты, но передумал и повесил трубку. Хватит того, что меня тошнило за Элку.

— Глеб! — крикнула Элка с кухни. — Я купила кучу пельменей! Хочешь, сварю? А то ты, бедный, вылакал весь мой кефир с голодухи! Я не успела его выбросить, он просрочен! Тебя не пронесло? Нет? Нет, правда, ты ничего не чувствуешь? От просроченного непременно пронесет! А? Глеб! Не пронесло?

— Пронесло! — заорал я и бросился в туалет.

Туалет в однокомнатной халупе был совмещен с ванной. Я сделал себе ледяной душ и проторчал под ним, пока зубы не стали стучать громче, чем шумела вода.

Спокойно, Бизя, он же Глеб Сергеевич Сазонов, он же бывший Петр Петрович Дроздов. Спокойно, тебя не тошнит, и не пронесло, ты просто очень заводишься от этой длинной, худой, стриженной, вздорной бабы. Заводишься во всех смыслах. Ты не любитель экстрима, ты педагог. Поэтому уйдешь завтра. Красиво, спокойно, не хлопнув дверью, и забросив ключ в почтовый ящик. Надоел, так надоел.

Перед сном, прежде чем упасть рядом со мной на разложенный диван, Беда спросила:

— Ты считаешь, нам правда ничего не грозит?

Я хотел уточнить в каком смысле и что она имеет в виду: стихию или отношения, но не стал этого делать. Какая разница, что имеет она в виду, если у нее от меня сводит скулы?

Я пожал плечами и сказал:

— По ящику передали, что администрация города просит граждан держать наготове деньги и документы.

Беда тоже пожала плечами и сказала:

— Странно. Зима. Сибирь. Землетряс. Странно. Будем спать.

Она плюхнулась рядом со мной с размаху, но вдруг вскочила, разогнув свое длинное тело, и абсолютно голая пошла на кухню.

— На, — принесла она большую чашку.

— Ну, Лю-уся! — проорал белугой мужик за окном.

— Что это? — спросил я, взяв чашку с какой-то светло-желтой жидкостью.

— Корки гранатовые. У тебя же… того, расстройство. От пельменей даже отказался.

Я офигел от такой заботы и послушно, до дна, выпил безвкусный, вяжущий отвар. Пусть теперь всем рассказывает, как она обо мне заботилась, а я ее бросил. Пусть.

Только я стал проваливаться в сон, как снова тряхнуло. Зазвенела посуда на кухне, залаял Рон, в прихожей по зеркалу мелко застучали висевшие на нем крупные бусы, доставшиеся Беде от бабки. Беда уже заснула. Спала она крепко, на спине, иногда всхрапывая, как подвыпивший мужик, и стянув на себя все одеяло. Я полежал, размышляя над тем, не послушаться ли администрацию города и не эвакуироваться ли с деньгами и паспортом, но решил не дергаться. Ведь мы не в высотном здании. Я потянул на себя край одеяла, куце укрылся и постарался заснуть. Только-только я задремал, с улицы раздалось громкое:

— Лю-уся!!!

— Люся! — чуть не рыдал неизвестный мужик.

Беда открыла глаза, сонно и длинно сказала что-то про козлов, повернулась на бок и снова заснула.

Я отвоевал еще сантиметр одеяла, пригрелся и снова стал засыпать.

— Ну, Люся! — завопил мужик уже сорвавшимся голосом.

Беда подскочила, сорвала с меня одеяло, закуталась в него, и стала рвать на себя балконную дверь. Она сражалась с ней долго, шпингалет был тугой, а я не спешил ей на помощь — меня о ней никто не просил. Наконец, она открыла дверь и вывалилась босиком на заснеженный балкон. Морозный воздух хлынул в квартиру, Рон, задышал, потянул носом, но к балкону не пошел.

— Люся! — почти плакал мужик.

— Эй, горластый! — крикнула с балкона Беда как капитан с капитанского мостика. — Я Люся!

— Люся! — взмолился мужик. — Позови Тему!

Беда тихонько ругнулась и шагнула в квартиру.

— Тема, это тебя! — сообщила она мне.

Я вздохнул, оделся, и пошел на балкон.

— Ну? — спросил я щуплого мужичка, стоявшего внизу, на заснеженной дорожке. — Я Тема!

Было темно — только тусклые фонари, догорающие костры, свет редких окон и хилый месяц, а так было очень темно. Но даже в темноте было видно — мужик сник, потерялся, расстроился, махнул рукой отчаянно и безнадежно. Все, нет надежды, ничего не поможет, жизнь прахом — и Люся не та, и Тема не тот! Он развернулся и пошел от дома прочь, сгорбившись, втянув голову в плечи.

И такая тоска меня вдруг взяла, глядя на его удаляющуюся спину, такая тоска, что… точно так же, махнув рукой, прочь от этого дома — и Люся не та, и Тема не тот!

Я перелез через балкон.

Отматывая пленку событий назад, я думаю, что не перешагни я тогда через перила, не проделай свой любимый десантский трюк — прыжок с четвертого этажа — ничего бы потом не случилось. Ничего бы не произошло. Жил бы себе спокойно у Элки под боком мужем-занудой, и никогда бы она меня не выперла в школьный сарай, потому что любит меня нежно и преданно, как своенравная кошка хозяина.

Но я перешагнул через перила и сиганул вниз, как был — в рубашке, джинсах, без сумки, без кактуса. Когда я небольно приземлился в глубокий сугроб, в душе моей заиграли фанфары.

Никто у костров не заметил моего приземления, а если и заметил, то виду не подал: мало ли кто и как эвакуируется. Я побежал к своей «аудюхе», ключи от машины я всегда таскаю в кармане штанов. Я побежал вприпрыжку, насвистывая. Надоел, так надоел.

Я не стал долго греть машину, выкрутился по миллиметру из припиравших меня машин, газанул на льду, с пробуксовкой сорвался с места и помчался к своей школе, своему сараю, своему холостяцкому логову. На поворотах нешипованную «аудюху» сильно заносило, и в этом был кайф — поймать и удержать машину. Шипы — это для дамочек, думал я, разгоняясь, шипы для дамочек, гидроусилитель для дамочек, и коробка-автомат для дамочек. А я ей надоел, поэтому можно в землетряс, на гололеде, идти под сто двадцать.

У сарая я дал по тормозам, машину закрутило в бешеной карусели, и я не стал рулем спасать положение — пусть крутит, интересно, оденет на дерево или нет? «Аудюху» закинуло бортом в сугроб, я плюнул, не стал красиво парковаться, оставил машину в снегу и пошел к сараю.

На сарае висел огромный амбарный замок, ключ от него я всегда хранил под крыльцом, и тайны никогда из этого не делал.

Тусклая лампочка под низким потолком, красное стеганое одеяло на деревянном лежаке, стол и стул из школьной столовой, буржуйка, старое пианино, на котором я не умею играть и… бесконечная свобода, в том смысле, что нет боязни сделать что-то не так, не соответствовать, нет боязни быть занудой и не быть героем. Свободен, счастлив и одинок. Я напихал в буржуйку старых газет, запас которых всегда хранил под деревянным лежаком, и затопил печку. Скоро станет теплее. Но спать я все равно завалюсь, не раздеваясь — слишком давно эти стены не прогревались чьим-либо присутствием.

Отматывая пленку событий назад, мне кажется, что все началось, когда я перелез через балкон. Когда я прыгнул. Я должен был подождать до утра. Я должен был уйти по-человечески.

* * *

Что такое землетряс в Сибири?

Это шок.

В Сибири может быть все, что угодно, кроме войны и землетрясов.

Войны быть не может, потому что в минус сорок нельзя воевать — холодно.

Землетряса быть не может, потому что в минус сорок не станет трясти — очень холодно.

Какие-то мелкие драчки здесь, конечно, когда-то происходили, но ничего глобального. Какие-то несильные толчки бывали, но ничего разрушительного.

Тут же заговорили о пяти-шести баллах и трещинах в некоторых кирпичных домах. Оказалось, что тряхнуло на Алтае. То есть это был не отголосок какого-то там далекого Афганского землетрясения. Эпицентр находился в нескольких сотнях километрах от нашего города. Это здорово напугало народ.

Землетряс в Сибири — это шок.

При первых толчках население поделилось на две половины: первая начала скрупулезно анализировать, чего и сколько выпила накануне, вторая бросилась к тонометрам замерять свое артериальное давление. Была еще и третья — самая малочисленная часть, которая просто ничего не заметила, потому что бегала, прыгала или просто спала.

Толчки продолжались целую неделю. В городе поселилась паника.

Паника — это зверь, который неизвестно куда кинется в следующую секунду, поэтому непонятно как от него спастись. Через два дня даже самые разумные и спокойные граждане при самой легкой тряске, от которой только слегка позвякивает посуда на кухне, хватали приготовленные заранее сумки и выскакивали на улицу. А как же не поддаться этому зверю — панике, если все местные газеты и телеканалы только и трезвонили о том, что эпицентр — совсем рядом, на Алтае сильные разрушения, и толчки ожидаются на протяжении всего месяца, а то и полугода. Центральные СМИ тоже подливали масла в огонь: алтайское землетрясение стало первой новостью всех «Новостей». Региону пророчили долгую сейсмическую активность. Квартиры в городе стали катастрофически дешеветь, а некоторые граждане вынуждены были потесниться в своих жилищах, так как к ним нагрянули родственники с Алтая.

Появились провокаторы. Они ходили или звонили по офисам и квартирам, сообщая: «А вы знаете, сегодня в тринадцать часов ожидается сильнейший толчок, и мэрия объявила, что всем нужно эвакуироваться!» Люди выскакивали на улицу, на ходу названивая по мобильникам всем друзьям и знакомым: «Ты еще не эвакуировался?! Срочно уходи из дома, сейчас будет самый сильный толчок!» Работа встала, учеба замерла. Все или готовились к эвакуации, или эвакуировались, или приходили в себя от эвакуации.

Я тоже поддался этому зверю — панике. А как не поддаться, если все вокруг твердят, что эпицентр рядом, что на Алтае разрушения, а в нашем городе полно домов с огромными трещинами? Местные СМИ, правда, вскоре поняли, что перегнули палку, и бросились успокаивать народ с привлечением в программы сотрудников МЧС. И даже объявили охоту на провокаторов, но…

Целую неделю в школе занятий практически не было. Учителя и ученики слонялись вокруг школы одетые, с сумками, ожидая самого сильного подземного толчка в истории Сибири. Младшие дети иногда затевали игры, старшие балбесничали и в результате разбредались по домам.

Сначала я игнорировал это ставшее модным действо — эвакуацию, оставался в школе, чинил что-нибудь или проверял тетради, но потом стал выходить вместе со всеми.

— Петька-Глеб, тебе что, жить надоело? — спросил меня как-то Владимир Ильич Троцкий — директор школы, натягивая на ходу черную трикотажную шапочку, делавшую его похожим на боевика.

Я подумал и решил: нет, не надоело, очень даже не надоело мне жить. Я взял с собой толстую тетрадь с планами уроков и… эвакуировался. И провел урок истории на улице. Десятый «в», конечно, не обрадовался, но недовольства не выразил. А зачем недовольство выражать, если через год в институт поступать, а пустоты в голове больше, чем знаний. По моему примеру скоро и другие учителя стали проводить на улице опросы и объяснять новые темы. Землетряс землетрясом, а программа программой, ее за день потом не нагнать.

Прошла неделя, началась вторая. Беда не звонила и не появлялась. Не появлялась и не звонила. Я ее понимал — ей было на что оскорбиться. Не от каждой мужик убегает с балкона четвертого этажа в одних штанах.

Рон ко мне тоже не прибежал. Наверное, ему есть, чем питаться. И имя, которое дал не я, его больше устраивает. Будем считать, что дележ детей и имущества закончился в пользу Беды. Ведь из детей и имущества у нас только собака и кактус.

* * *

В тот день все пошло кувырком.

С самого утра. Нет, с ночи. Не заладилось, как принято говорить, чтобы усилить впечатление неотвратимости.

Ночью я почему-то ворочался и не мог заснуть, хотя с тех пор, как я вернул себе свое настоящее имя и из Петра Петровича Дроздова превратился в Глеба Сергеевича Сазонова, я спал всегда хорошо. Просто отлично я спал. Только касался подушки, и меня не было до тех пор, пока Беда не тыкала меня утром в пятку своим электрошокером. Правда, она уверяла меня при этом, что в шесть я уже погулял собаку, но, думаю, она врала, чтобы выставить меня идиотом.

Но той ночью я почему-то не спал. Я долго ворочался, потом встал со своего лежака и выглянул в маленькое окошко сарая, отодвинув газету, выполнявшую роль занавески. Хилый месяц за полторы недели превратился в полную, наглую луну, но я не нервная дамочка, которая плохо спит из-за полной луны. Я ничего себе парень, почти два метра ростом, весом под сто килограмм и физической подготовкой такой, что хоть завтра устроюсь в спецназ. Я не нервная дамочка, но вдруг себя ей почувствовал, стоя у окна в своем сарае, залитым светом полной луны. Теперь я думаю, может, это и есть то, что называется — предчувствие? Но я не силен в тонких материях и тогда подумал, что просто замерз. Мое красное стеганое одеяло — подарок одной классной дамы — абсолютно не грело, когда температура на улице опускалась ниже пятнадцати градусов. Я достал из-под кровати ворох газет и растопил буржуйку. В тепле всегда хочется спать. Я снова лег, но понял, что ни согреться, ни заснуть не могу. Я ворочался, крутился как слон на своем лежаке и решил, что если не встану, то он подо мной развалится: не выдержит такого подвижного пресса. Я встал и решил выпить кофе. Раз уж не спится, нужно взбодриться. Я все перерыл в шкафу, но все банки с кофе оказались пусты. Не заладилось, как принято говорить, и точнее не скажешь.

Пустой оказалась даже та банка, в которой был кофе с пониженным содержанием кофеина. Его случайно купила Беда, польстившись на стильный дизайн упаковки, и не заметив приписки про кофеин. Потом она долго орала, что пойдет в отдел по защите прав потребителей и выведет всех на чистую воду.

— Кофе без кофеина, пиво без алкоголя, мясо из сои! — кричала она. — Кофе называется кофе, потому что в нем должен быть кофеин! Пиво, которое не ударяет в голову, это не пиво, это другой продукт! А соя это соя, а вовсе не мясо! И ведь мелкими буквами пишут, гады! А у меня зрения ноль, времени ноль, и в конце дня спазмы от голода! Я не замечаю эти хитрожопые приписки! — она топала ногами и хотела выбросить банку в форточку, но я отобрал и унес в свой сарай, где между уроками гонял кофе литрами. Пусть без кофеина, здоровее буду, главное — много.

Все банки с кофе были пусты. Я сунулся за чаем, заварки тоже не оказалось. Впервые за долгое время мне захотелось закурить. Я вышел из сарая на улицу, на мороз. До школьного стадиона метров пятьдесят, если сделать по нему пару кругов бегом, то, может, захочется спать.

И я побежал. Снег скрипел под ногами, луна светила так, что хотелось зажмуриться. Я начал вразвалочку, потом ускорился, потом — еще, чтобы лучше почувствовать мышцы и тело. Мои охламоны назвали бы это «словить драйвику», а ловит его каждый по-своему.

Я пошел на пятый круг, когда в заснеженных кустах, мимо которых я бежал, раздался стон. Я убедил себя, что это мне показалось, и побежал дальше. На шестом круге кусты опять застонали — громче, отчетливее, настоятельнее, и я вдруг подумал: ну их к бесу, гражданский долг, человеческое сочувствие и прочие нормы морали! В конце концов, я не должен в три ночи делать пробежку на школьном стадионе, я должен спать беспробудным сном в своем хорошо протопленном сарае и не слышать никаких стонов. В конце концов, у гражданского долга есть другое название — совать нос в чужие дела, решил я.

Я так решил и пошел в кусты, до колен проваливаясь в сугробы. Я раздвинул ветки и увидел, что в снегу лежит человек. А что я там еще мог увидеть? Глубокие следы шли от школьного забора к этим кустам. На ночь я закрывал ворота, значит, он перелез через ограждение. Чего он хотел? Почему тут свалился и стонет? Сломал ногу или вдрободан пьян? Черт меня дернул спортом заниматься в три часа ночи!

— Эй! — я потряс за плечи крупного мужика, лежавшего лицом в снегу. — Ты здесь как оказался?

Мужик замычал, задавив слова стоном. Я перевернул его на спину и чуть не заорал, как дама при виде таракана. Лица у мужика не было. Вместо лица было месиво из кожи, крови и прочей органики. В лунном свете зрелище это проняло даже меня. Одет он был в телогрейку, ватные штаны и кирзовые сапоги, каких уже днем с огнем давно не сыщешь. Алкоголем от него не пахло.

Нужно было что-то делать, раз уж я залез в эти кусты. Вариантов было не много — вызвать «скорую», вызвать милицию. Мужика, наверняка, жестоко избили, и он, спасаясь бегством, перемахнул через высокий школьный забор, в надежде, что в сарае есть какой-нибудь сторож, и этот сторож ему поможет. Он просто не добежал, бедолага. Мужик опять застонал, громко, протяжно, будто пел пьяную, горестную песню.

Черт меня дернул спортом заниматься в три часа ночи! Лучше бы я курил.

Я взвалил мужика на плечо. Он оказался габаритами с меня: здоровый, широкоплечий и очень тяжелый. Кто умудрился измочалить такого бугая? Пьяным он не был, это точно. Теперь придется тащить его в свой сарай, укладывать на лежак, открывать школу, идти в учительскую, чтобы по телефону вызвать «скорую», а потом квохтать над его здоровьем до приезда врачей. И объяснять, где я его нашел. И рассказать, что по ночам совершаю пробежки. И помогать водиле укладывать его на носилки, тащить в машину, запихивать в салон. И слушать благодарность за помощь, или раздражительные реплики про ночную работу и чертовых алкоголиков. Черт меня дернул не спать и ворочаться, искать кофе и не найти, смотреть на луну и оригинально бороться с бессонницей!

Тяжелый он был, как конь. Я дотащил его до сарая, здорово запыхавшись. Матрас, одеяло и белье я сбросил на пол, положив мужика на голые доски. Я снял ключи от школы с тайного крючка за пианино и обреченно пошел выполнять свой гражданский долг — звонить в службы, у которых никогда не бывает ни перерывов, ни выходных.

— Слышь, парень, — отчетливо вдруг сказал мужик, — не ходи никуда, не надо.

Я замер. В его голосе мне послышалась угроза, поэтому, когда я повернулся к нему, я ожидал в руке у него увидеть «ствол». Мне ведь и в голову не пришло обыскать его: разве могут быть плохими намерения у человека, лицо у которого похоже на фарш?

Я оглянулся, мужик лежал, как лежал, он только пытался разодрать окровавленные, заплывшие веки и даже изобразить разбитыми губами улыбку.

— Слышь, парень, не надо медицины. Ты мне водочки плесни, если есть. Лучше нет анестезии. Я не синяк, пью только когда больно.

Водочки у меня не было. Но в самодельном шкафу над столом стояла мензурка со спиртом, которую я взял в кабинете химии, чтобы прежде чем склеить развалившийся ботинок, обезжирить его подошву. Не знаю, почему я послушно достал мензурку и протянул ее мужику.

Я протянул ему мензурку, забыв предупредить, что это спирт и нужно бы разбавить. Он вылил содержимое в свою окровавленную пасть, проглотил, и, кажется, потерял сознание, или умер, потому что перестал дышать и замер, уронив руку с мензуркой на грудь. Открыты или закрыты у него глаза, в этом кровавом месиве было непонятно.

Я испугался здорово — труп на моем лежаке, в моем сарае, с моей мензуркой в руке. Я только что выпутался из одной истории, обрел спокойствие, уверенность, свое настоящее имя, и вдруг опять такая… «замута», как выражается Беда. Я дал задний ход, спиной открыв дверь, впуская холодный воздух в сарай. Я решил: на этот раз никакой самодеятельности, иду в учительскую, звоню ментам, пусть осматривают, пусть допрашивают, пусть фиксируют. Я готов через все это пройти, потому что абсолютно ни в чем не виноват. Я уже вышел на улицу и хотел закрыть дверь, но труп вдруг задышал и внятно сказал:

— Не надо ментов, брат. Я отлежусь и уйду. Дай, оклемаюсь маленько.

Я закрыл дверь, но не снаружи, а изнутри, взял мужика за руку и нащупал пульс — он был частый, поверхностный, готовый прерваться в любую секунду.

— Ты можешь не дотянуть до утра, — сказал я, усмехнувшись, хотя весело мне не было.

— Эх, — тоже усмехнулся мужик, дернув размолоченной физиономией, — мне бы зубы вставить, да жениться за три дня до смерти!

Я вдруг понял, что он еще долго протянет, и медицина тут не при чем. Я это понял, успокоился, расслабился, и решил — к черту ментов, не хочу, чтобы они осматривали, допрашивали, фиксировали. Я ощутил, что физкультура помогла, я дико хочу спать, время четыре утра, а мне в семь нужно открыть школу, чтобы технички успели помыть классы до начала занятий.

— Не беспокойся, брат, я оклемаюсь немного и уйду. Я дотяну до утра, не волнуйся. — Он опять затих, перестал дышать, но я устал беспокоиться, устроился на полу, на матрасе, и, едва коснувшись подушки, заснул, как убитый.

* * *

Утром я проснулся от того, что кто-то тряс меня за ногу.

Я улыбнулся, раскинул руки, чтобы поймать Беду, скрутить, и не дать ей чинить безобразия.

— Что, батарейка в шокере сдохла? Теперь палкой по пяткам? — блаженно спросил я и открыл глаза.

Надо мной нависала рожа, страшнее которой я не видел ни в одном ужастике. Вместо глаз красно-синие отеки, на щеке рваная рана, разбухшие губы, беззубая улыбка. Я не удержался и позорно заорал, как старуха, услышавшая шорох за дверью.

— Да ух ты господи, да не ори же ты так, брат! Это я, Женька Возлюбленный, ты меня ночью от смерти спас!

Я протер глаза, потряс головой, как собака, и все вспомнил.

— Какой ты, говоришь, Женька?

Он загоготал, открыв пасть с сильным перекосом влево, видимо, справа отек был сильнее, и это делало его мимику ассиметричной. Мне опять настоятельно захотелось заорать и, как в детстве, спрятаться с головой под одеяло.

— Женька я, Возлюбленный! Фамилия моя такая, могу паспорт показать!

— Не надо, — отмахнулся я. Мне совсем не хотелось проверять у него документы: жив и ладно. Я встал и пошел включать чайник.

— Я тут похозяйничал немного, — смущенно сказал Женька, и я обнаружил, что чайник уже горячий, буржуйка растоплена, а в жестяном баке умывальника свежая порция воды, налитой из ведра, которое я каждый вечер приносил с собой из школы.

Я посмотрел на мужика. Здоров он был сильно: ростом с меня, широченный в плечах, костистый; лет ему было, не поймешь сколько: может, тридцать, а может, шестьдесят. Он снял сапоги и телогрейку, остался в растянутом свитере и босиком.

— Только ни заварки у тебя, ни кофе, — сказало чудовище по фамилии Возлюбленный. — Все баночки пустые. Что, хреново сторожам платят?

— Хреново, — согласился я и налил в граненый стакан кипяток из железного электрического чайника.

— А ты сахарку туда кинь, веселее будет, — посоветовал Женька. Говорил он с трудом из-за разбитого рта, но советы давал охотно.

Я взял из коробки два куска рафинада и алюминиевой ложкой размешал его в кипятке.

— Присоединяйся, — позвал я Возлюбленного разделить со мной трапезу.

Он шагнул к столу, взял железную кружку и повторил мои манипуляции с кипятком и сахаром.

— Да, — вздохнул он, отхлебнув кипяток, — скуден быт доблестных сторожей.

— Я учитель, — счел нужным я на этот раз поправить его, и достал из шкафа пакет с сушками. Вообще-то по утрам я варю себе пакет геркулеса, но сейчас на это не было времени. Женька взял одну сушку и бросил ее в кружку с кипятком. Я усмехнулся потихоньку — с его зубами только манку-размазню хлебать.

— Скуден быт самоотверженных учителей, — сказал Женька, жадно рассматривая, как набухает в кипятке сушка.

— А ты знавал лучшие времена? — хмыкнул я.

— Хочется сказать, что да, но придется признать, что нет. — Для своего бомжеватого вида он очень витиевато выражался. — Но я точно, брат, скажу: стакан кипятка и крыша над головой — это уже хорошо.

— У тебя все цело — руки-ноги? Кто тебя такого коня так уделал? Ты что, не отбивался?

— Так пацаны, дети еще! Я если такого пацанчика ударю, даже вполсилы — убью сразу! Подошли, говорят, дай, батя, курить! А я уже год не курю — не на что! — он гоготнул. — Так и сказал, не курю я, пацан, и тебе не советую. Их трое подошло, а потом человек пять еще откуда-то налетело. И столько в них злости! Не столько силы, сколько злости! Повязки какие-то белые на рукавах, на них черный крест нарисован. С ног меня сбили, пинать начали. Я думаю, если задену кого — сяду потом, у них мамы-папы, а я — бомж, хоть и Возлюбленный, но отброс общества. Поднялся я на корточки и побежал, сначала на четырех, потом на двух. Слышу, они сзади догоняют и орут кому-то: «Игореха, стреляй!» И ведь, правда, пальнули, гады, только темно, промазали. Гнались они за мной метров двести. Стрелять больше не стреляли, но гнались. Я уже все, думаю, выдохся. У меня ноги больные, почки они отбили, глаза кровью залило, не вижу ничего. Тут смотрю, забор высокий, я через него и перемахнул. Думаю, раз забор, может, охрана какая есть. Слышу, сзади кричат: «Отбой, пацаны, там Дрозд в сарае, он от бабы своей свалил!» Я до кустов добежал и сознание потерял. — Он потер заскорузлой ладонью-лопатой висок. — Сотрясение у меня, наверное, ну ничего, оклемаюсь, да пойду потихонечку.

То, что я услышал, мне не понравилось настолько, что расхотелось и пить и есть.

— Дрозд в сарае — это ты? — спросил Женька.

Я кивнул. Хоть я и стал официально Глебом Сазоновым, погоняло Дрозд, данное мне детками, когда я был Петром Дроздовым, приклеилось ко мне намертво.

— Будем знакомы, — тоже кивнул Женька и посмотрел на меня, странно вывернув шею, как косые люди рассматривают иногда вблизи предмет. Я не сразу понял, что он так смотрит на меня, потому что левый глаз у него не открывался вообще, превратившись в синюю сливу, а правый он все-таки раздирал в узкую щель.

Женька вилкой подцепил размокшую сушку и закинул ее в несимметрично открывшийся рот. Я отвел глаза и не стал смотреть, как беззубый Возлюбленный справляется с размоченной сушкой. Кстати, для беззубого человека он на удивление чисто говорил — не шепелявил, чудом выговаривая все буквы, не коверкал слова.

Я отвел глаза и задумался. Мне было о чем подумать. Из рассказа Женьки следовало, что на него напали и избили подростки. Подростков было человек восемь, и на рукавах у них были белые повязки с черным крестом. Одного из них звали Игорь, и у этого Игоря было огнестрельное оружие. Подростки не рискнули преследовать Женьку на территории школы, потому что знали, что «Дрозд в сарае, он от своей бабы свалил». Значит, подростки эти учились в моей школе. Или, по крайней мере, некоторые из них.

* * *

Неделю назад, когда в городе начались первые толчки, в школу пришла Ритка Грачевская, инспектор по делам несовершеннолетних, курировавшая нашу школу. Всегда подтянутая и веселая, Ритка была встревожена, не накрашена, и чем-то сильно расстроена. Она была в форме капитана милиции, хотя редко ходила в погонах, предпочитая узкие брючки и свитера.

— Слышь, Петь, — начала она.

— Глеб, — поправил я, не собираясь мириться с не своим именем.

— Глеб, — кивнула Ритка. — Пойдем в учительскую, поговорить надо.

Мы устроились в учительской, Ритка в дерматиновом кресле, я — верхом на стуле, спинкой подперев подбородок. Я никогда не видел Ритку в таком виде, поэтому приготовился к тому, что не услышу ничего хорошего.

— Петь, тьфу, Глеб, тут такая история, вся инспекция на ушах стоит! У нас, конечно, план на группировки, и в некотором смысле для нас это подарок для галочки, но такое…!

— Какой Галочки? — испугался я. — Скинуться что ли надо?

— Галочка, Глеб, тьфу, Петь, это отметка в отчетности, усек? Понимаешь, — Ритка достала из кармана кителя пачку дешевых сигарет и спросила:

— Можно?

— Кури, — кивнул я и открыл фрамугу, впустив в комнату поток морозного воздуха.

— Понимаешь, как это ни несуразно звучит, у нас в инспекции существует план, его спускают сверху, и зачастую, чтобы поставить галочку о проделанной работе, на какие только ухищрения не приходится идти! Наши иногда писающего пацана в кустах ловят и тащат на учет ставить, для галочки. Но самое ужасное, это план по группировкам. Где взять преступные группировки подростков для галочки, если их нет? Вот мы их и выдумываем, чтобы наверх отчетность отправить. Иногда до смешного доходит. Идешь на дискотеку дежурить, смотришь, ага, Вася Пупкин поздоровался за руку с Ваней Попкиным — ура, группировка! Парням потом в армию идти, в институт поступать, их любой по компьютеру пробьет — бац! — член преступной группировки. Мы-то, инспектора, знаем, что это фигня полная, но для других — член! Короче, кроме придуманных, не было у нас группировок, хоть тресни! До недавнего времени. И вот неделю назад в городе началось такое! Слышал про Андрея Хабарова?

Я кивнул. Слышал я про Андрея Хабарова, жуткая история. Он учился в соседней шестой гимназии, в одиннадцатом «а». Недели две назад город облетела новость, которая повергла в шок не только взрослое население, но и самых невпечатлительных деток. Хабаров пригласил свой класс на загородную дачу родителей, чтобы отпраздновать день рождения. Поздно вечером подвыпившие подростки возвращались в город и пошли на электричку. Хабаров со своей девчонкой решили не подниматься на мост вместе со всеми, а пошли через пути. Встали на рельсах, чтобы пропустить встречную электричку и не заметили, что сзади идет товарняк. Машинист товарняка сигналил отчаянно, но парень, решив, что гудит электричка, оттащил девчонку назад, под колеса товарняка. Машинист предпринял экстренное торможение, но было уже поздно. В последний момент Андрей понял, что происходит, и буквально выкинул девчонку из-под поезда. Она осталась жива, Хабаров погиб. Все это видели его одноклассники с моста, и они поделились на тех, кто забился в истерике, и тех, кто буквально отскребал Андрея от поезда. Трагедия эта потрясла весь город и почему-то обросла такими подробностями, которые превратили Андрея в безусловного, стопроцентного героя, пожертвовавшего собой ради любимой девушки.

— Так вот, — продолжила Ритка, — спустя несколько дней, после того, как шестая гимназия отрыдала на похоронах Хабарова, в городе стали твориться странные вещи. Вечером, когда стемнеет, на улицах появляются группы подростков с белыми повязками на рукавах, на которых нарисован черный крест. Они нападают на людей с криками: «Ты, гад гнилой, живой, и, падла, землю топчешь, а Андрюха, молодой, здоровый, в земле гниет, червей кормит!» И нападают они, главное, только или на пожилых, подвыпивших, с виду бомжеватых людей, или хромых, увечных… Двое из них уже умерли в больницах от побоев, успев перед смертью рассказать, кто их избил, но описать никого не смогли: темно было, подростки все на одно лицо, в черных, надвинутых на глаза шапочках…

— Вот тебе и подарок для галочки, — я озадаченно почесал затылок. — Ты считаешь, что в этой компании есть и мои охламоны? Голову даю на отсечение, моих там нет!

— Верю, — кивнула Ритка. — Только что у тебя там с мужским одиннадцатым «в»? Ведь это бывшая восьмая гимназия, которая по соседству с шестой, очень уж они там между собой дружили…

Я снова почесал затылок и еле удержался, чтобы не попросить у Ритки сигарету.

В середине учебного года приключилась грустная, но забавная история. Одна из гимназий — восьмая, вдруг получила вожделенный статус «женской». Не в силах ждать следующего года, дирекция и учителя, в порыве творческого вдохновения, взяли и расформировали классы, а точнее, отправили всех своих мальчиков подыскивать себе новые школы. Превращение восьмой гимназии в «женскую» было обставлено с помпой, как очень важное событие в городе. Неделю все средства массовой информации умильно рассказывали и показывали, какое уникальное учебное учреждение появилось в городе. И форма-то у девочек: пилоточки, галстучки, манжетики; и предметы-то: кулинария, танцы, этикет. Вот только к директорам других школ зачастили замотанные мамаши, умоляя их взять доучиться своих сыновей хотя бы до конца года.

После того как я был схвачен за руку в коридоре очередной взмыленной родительницей, я пошел с ней к Ильичу и убедил его набрать пару старших и пару младших классов из мальчиков, пообещав, что буду вести у них почти половину предметов. Ильич повздыхал, поохал, намекнул на прохудившуюся крышу, старые трубы и отсутствие в школе евроремонта, но пообещал что-нибудь придумать. После этого я каждую родительницу тащил к нему, и он, покивав, посочувствовав от души, в конце беседы с хитрым видом двигал по столу бумажку, где был распечатан расчетный счет, на который нужно было перечислить деньги на ремонт крыши и замену гнилых труб. Еще совсем недавно Ильич беззастенчиво брал родительские деньги налом и прятал в сейф, но с тех пор как по телевизору часто зазвучали слова «операция чистые руки», он, не разобравшись, что они имеют отношение только к правоохранительным органам, срочно сменил схему взимания «спонсорской помощи» с родителей. Если же какой-то родитель все же сильно желал расплатиться немедленно и наличными, то Ильич под диктовку заставлял писать его расписку о том, что деньги переданы школе «строго добровольно, в качестве спонсорской помощи». Когда я первый раз прочитал такую расписку, то чуть не помер со смеху — внизу была приписка: «данная расписка написана по собственному желанию, без всякого принуждения».

Ильич, озадаченный моим хохотом, осторожно спросил:

— Что, Петька, что-то не так?

— Глеб, — поправил я. — Глеб, Владимир Ильич. Все, в принципе, так.

— Ну и ладненько! — довольно потер Ильич коротенькими ручками.

В общем, появилось в нашей школе, в середине учебного года четыре мужских класса — пятый, четвертый, восьмой и одиннадцатый. В одиннадцатом «в» я взял на себя классное руководство, хотя мне выше крыши хватало моего неблагополучного десятого «в». С родительских денег, собранных в честь такого прибавления, я отжал у Ильича средства на оборудование в школе тира, убедив его в том, что ни в одной школе военно-патриотическое воспитание, входящее в программу предмета ОБЖ, не будет обставлено с таким размахом. Я две недели ездил ему по ушам фразой «патриотическое воспитание требует применения различных форм и методов работы». Наконец, он завопил: «Делай, как хочешь, только отстань!» и выдал деньги на тир. Ни в одной школе не было тира, а в нашей был. Я страшно этим гордился.

— Значит, ты считаешь, что твои парни здесь не при чем? — спросила Ритка.

Я вскочил со стула и заходил по учительской. Все это мне очень не нравилось.

— Понимаешь, Ритка, я считаю, что парни из одиннадцатого «в» не могут быть при чем. Исключительно благополучные дети. Они, скорее, сволочные карьеристы, чем ночные разбойники. У них в голове только отличный аттестат, хорошие характеристики и набор экзаменов, которые нужно сдавать. Нет, никто из них не подходит на роль мстителя. Нет, — подумав, отрезал я, — никто не подходит. А почему есть подозрения на моих?

— Да нет особо никаких подозрений, — вздохнула Ритка. — Никто из избитых не может описать нападавших подростков. Люди-то, как правило, пожилые, больные, иногда подвыпившие. Твердят только: белые повязки с черными крестами.

— Я понаблюдаю за новенькими, — пообещал я, чтобы успокоить Ритку.

— Понаблюдай, Дроздов!

— Сазонов.

— Тьфу, да какая разница! Тебе легче на Дроздова откликаться, чем всех переучить!

— Мне, Ритка, легче переучить, чем откликаться.

— Ну, ладно, — Ритка затушила сигарету и встала. У нее был такой несчастный вид, что я не удержался и спросил:

— Что, сильно от начальства влетит, если с группировкой не разобраться?

— Не то слово, — Ритка снова села и вытянула из пачки еще одну сигарету. — Не то слово, Дроздов, тьфу, Сазонов! Галочка галочкой, а группировку мы должны обезвредить. Дается установка на дискредитацию лидера.

— Это как?

— Чтобы разбить группировку, нужно выявить лидера и дискредитировать его в глазах членов группы.

— Это как?

— Обычно, это наговор на лидера. Работаем с операми из уголовки. Они вызывают пацанов к себе и говорят, что их любимый Вася Пупкин дал показания, всех сдал, и машут перед носом мифическим протоколом допроса. Иногда получается — пацаны ломаются и начинают колоться. Иногда начинаем работу с родителями. Узнаем, есть ли бабушки-дедушки где-нибудь в деревне и просим на время отправить чадо к ним в гости. Иногда тоже получается. Все в гостях — и нет группировки.

— Ясно. А за галочку премия? — усмехнулся я.

— Какая к черту премия. Если ты группировку разбил, тебя, по крайней мере, не…

Ритка не успела закончить глагол, который не имел права звучать в стенах школы, но очень точно отражал сущность работы инспектора по делам несовершеннолетних и его отношения с начальством.

Фрамуга задребезжала шатким стеклом, на столе забряцали карандаши в стакане. Ритка вскочила, и, не затушив сигарету, бросилась к двери.

— Опять трясет! Давай быстрей эвакуироваться, Дроздов!

— Сазонов, — поправил я и пошел за ней.

— Один хрен, эвакуация, — пробормотала Ритка. Стремительно добежав до гардероба, она схватила свою шубу и, поднабрав еще скорости, первой выскочила из школы. Я видел, как она понеслась к своей крошечной «Оке», припаркованной у школы.

* * *

Выслушав рассказ Возлюбленного, я понял две вещи: по крайней мере, один из нападавших был из моей школы, по меньшей мере, имя одного из группы мне известно — Игорь. «Игореха, стреляй!»

Женька встал из-за стола, достал из-под лежака какое-то свое тряпье и, обмотав им ноги как портянками, напялил кирзовые сапоги.

— Ну, спасибочки, — сказал он и взял со стула замусоленную телогрейку. — Пойду я.

— И куда ты с такой рожей? — хмуро спросил я. — Тебя сразу в ментовку заметут и навесят все глухари за последние полгода. Для галочки.

Женька натянул на себя женскую трикотажную шапочку, островерхую, с немыслимым ярким узором.

— Да не, я дворами пойду, доберусь до домов двухэтажных, деревянных, там замков кодовых на подъездах нет, и подвалы — роскошь, а не подвалы, теплые, с электричеством, и наших там еще нет, не расчухали. Я, можно сказать, единственный квартиросъемщик. Пойду я потихонечку, жаль, что только спасибо тебе и могу сказать. — Он несимметрично улыбнулся своей распухшей, лилово-синей физиономией, помахал мне рукой-лопатой и вышел за дверь осторожно и быстро, чтобы не впустить в комнату холодный воздух.

Нужно повесить в дверной проем брезентовую штору, чтобы мороз не лез, когда дверь отрывается, подумал я и вылил сахарную воду из стакана в помойное ведро под умывальником. Давно у меня на душе не было так паршиво.

Я вышел на крыльцо и посмотрел Возлюбленному в след. Он шел медленно, нелепо размахивая руками, высоко и неуклюже поднимая ноги, словно боясь повредить свежевыпавший снег.

Он был страшен как смерть, этот Женька Возлюбленный. Он был плохо одет. От него пахло сырым подвалом и немытым телом. Он возбуждал щемящее чувство вины, от которого хотелось вылезти из собственной шкуры. Хотя в том, что он стал таким, виноват только он, а никак не общество, и уж ни в коем случае не я. Если бы он попросил у меня денег, или хотя бы съел весь пакет сушек, это чувство вины, может, и не взяло бы меня за горло. Но он просто закрыл за собой дверь — аккуратно и быстро, чтобы в мое жилище не проник холодный воздух. И как это ни смешно, я почувствовал себя лично ответственным за его разбитую морду, отбитые почки, и то, что он чудом не замерз в кустах, потеряв сознание.

— Эй! — крикнул я Женьке. Он не понял, что это ему, и продолжал шагать, высоко поднимая ноги.

— Возлюбленный! — заорал я, и это слово странно прозвучало в пустом, заснеженном школьном дворе.

Женька застыл на секунду и резко обернулся.

— Куда ты шагаешь? — крикнул я, злясь на себя. — Ворота там. Ключ у меня.

— Да я перелезу, — махнул рукой-лопатой Женька. — Чего тебе бегать?

— Ходи сюда, — приказал я, и Женька потрусил ко мне, высоко задирая ноги в кирзовых сапогах.

— Ты бы, брат, зад не морозил, мне этот забор перемахнуть как два пальца… обплевать, — запыхавшись, сообщил он мне радостно.

— У тебя же почки отбиты и ноги болят, — буркнул я и пошел зачем-то к воротам, хотя ключей у меня с собой не было.

— Да ух ты господи, справился бы, — бежал за мной Женька вприпрыжку.

Мы подошли к воротам.

— Ключи забыл, — хлопнул я себя по карманам и пошел обратно в сарай.

Женька попрыгал за мной.

— Да через забор я, чего ноги топтать…

В сарае я взял ключ от ворот, положил его в карман, но никуда не пошел, а сел на лежак. В конце концов, подумал я, я в этом сарае только ночую. Ну, иногда между уроками прибегаю сюда, чтобы попить кофе или чай — уж больно они в столовой паршивые.

— Знаешь, — сказал я Женьке, — я в этом сарае только ночую. Иногда кофе пью днем. Куда ты попрешься с такой рожей? Оставайся.

Женька вытаращился на меня глазом, который мог открыть.

— А можно? — шепотом спросил он.

— Я же говорю, оставайся, — раздраженно ответил я. Терпеть не могу чувствовать себя благодетелем. Не дай бог, руки кинется мне целовать. Но Женька не кинулся. Он сказал:

— Ты это, не думай, я не нахлебник. Если в школе чего надо… Хочешь, я территорию от снега чистить буду?

— Хочу, — сказал я. — Принесу тебе из школы лопаты. Ты только пока не высовывайся с такой рожей. Тут дети ходят, и учительницы… того, дамы все-таки.

Женька закивал и стал усиленно тереть свой единственный худо-бедно открывающийся глаз. Я испугался, что его прошибла слеза, схватил ключ от школы и выбежал из сарая.

* * *

Я люблю школу утром. Когда коридоры пустые, звуки шагов гулко отлетают от стен и уносятся вверх, на третий этаж. Когда технички гремят ведрами и возят мокрыми тряпками по полу, делая его блестящим и чистым, словно миллион ног не носились по нему вчера вечером. Я чувствую себя королем в этой утренней, пустой школе, и жду, когда хлопнет входная дверь, и первые ученики поднимут гомон в раздевалке. Девчонки оккупируют все зеркала, а пацаны походят-походят, да найдут повод начать дружески-боевые действия друг с другом. Я очень люблю школу утром. Только утром тут бывает какой-то особенный запах, до сих пор не знаю, что это такое — может, это просто запах свежевымытого пола? Только утром бывает ощущение, что новый день принесет что-нибудь неожиданное и приятное. Например, охламоны из десятого «в» выучат, наконец, по датам ход Великой Отечественной войны, а то беда у них с датами. Я с трудом смог вдолбить им сорок первый и сорок пятый года, остальные же вехи этой войны они озвучивают даже с цифрой «тысяча восемьсот». В общем, есть, над чем работать. И это радует.

Открыв школу, я стал командовать техничками, распорядившись, особенно тщательно промыть спортзал и помещение тира. Тиром я особенно дорожил. Пацаны визжали от восторга, когда помогали мне его обустраивать — продумывать ловушки и отражатели для пуль, устанавливать мишени. Помещение под свою идею я выклянчил у Ильича на первом этаже, и все, что было связано с тиром, обставил особой, важной атрибутикой: оружие выдавалось только под роспись, комната была на сигнализации, на двери дорогущий кодовый замок. А также я взял за правило каждый раз, когда закрывал тир, опечатывать его.

Я содрал бумажную полоску с двери, открыл замок, и впустил в тир техничку с ведром и шваброй. Мытье полов здесь происходило исключительно под моим присмотром.

— И чего ты меня всегда караулишь? Что, думаешь, я твои ружья попру и торговать ими пойду? — раздраженно проворчала под нос баба Капа, начиная возить плохо отжатой тряпкой по полу.

— Тряпочку получше отжимайте, — посоветовал я ей. — Каждый должен делать свое дело хорошо.

— Вот и делай. Я же не учу тебя патроны вставлять.

— И слава богу, что не вы меня учите вставлять, только тряпочку все равно получше отжимайте, а то сохнет долго и разводы остаются.

— Это у тебя разводы, а у меня — узоры, — пробурчала баба Капа.

Странные люди, эти женщины. Даже если ей без двух дней сто лет, даже если ей можно играть Бабу Ягу без грима, и даже если ее статус определяет ведро и тряпка, все равно последнее слово должно остаться за ней. Бабе Капе плевать, что я не последнее лицо в школе, правая рука директора, и вообще, незаменимый человек. Она тоже и правая рука, и незаменимый человек. Потому что, помыв полы, бежит вниз, исполнять обязанности гардеробщицы. А кто пойдет махать тряпкой за пятьсот рублей в месяц, а потом весь день таскать тяжелые дубленки учеников за то же количество рублей?

Я промолчал, не дав ей больше возможности тренировать свое остроумие. Устал я от женского юмора.

Дождавшись конца уборки, я закрыл тир и пошел в учительскую. Там, у зеркала, уже крутилась новая учительница рисования и музыки Марина Анатольевна. Она устроилась в школу недавно и была самой молодой, самой хорошо одетой, самой стройной и самой красивой учительницей города. Еще она была самой натуральной блондинкой, и никогда не закалывала длинные волосы. По-моему, она искренне не понимала, почему я — единственный в школе мужик востребованной внешности и возраста, до сих пор не извелся от любви к ней. Впрочем, сегодня она пошла на абордаж.

— Глеб, — намеренно грудным голосом обратилась она. Марина была единственным человеком в школе, который никогда не называл меня Петей, потому что в школу пришла, когда я уже стал Глебом. — Глеб, я зацепилась. — Она подергала задранной вверх рукой.

Я посмотрел, за что она там зацепилась, и вынужден был признать, что самая-самая не врет. На запястье у нее красовался золотой браслет, а на нем висюлька — якорек, выполненный до безобразия натуралистично, с запилами в виде рыболовных крючков с обеих сторон. Этими крючками она намертво запуталась в своих распущенных волосах. Может, она и специально это сделала, но не оставлять же девушку с задранной рукой ходить по школе. Я стал осторожно отцеплять якорь, распутывая светлые волосы.

— Глеб, ты не знаешь, какой идиот утащил с подоконника мой кактус? Это очень редкий вид, ему нужна солнечная сторона и особый режим полива. Я принесла его из дома, потому что у меня все окна на север, вдруг смотрю, нет моего кактуса.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Мне показалось, он вечно сухой, думал, может, домой кто забрал поухаживать.

— Поухаживать! — фыркнула Марина. — Зальют ведь, заразы! Его зимой ни в коем случае нельзя поливать. Тогда он зацветет. Раз в сто лет.

— Можно не дождаться, — вздохнул я, борясь с паутиной светлых волос.

— А может, повезет, — продемонстрировала Марина оптимизм, легкость характера и добрый нрав, чуть приблизившись ко мне, но я сделал вид, что не заметил маневра.

Я тянул очередную длинную светлую прядь, когда дверь учительской открылась. Я обернулся и увидел на пороге… Беду. Тонкая дубленочка распахнута, джинсы заправлены в сапоги на шпильке, короткие волосы вздыблены каким-то особым, художественным, дорогим манером, и очки — она подхватила их мизинцем, словно надеялась, что все увиденное ей просто померещилось без нужных диоптрий.

Сердце мое забыло, что должно биться. Я отбросил Маринины волосы, будто случайно схватил оголенный провод, и не придумал ничего лучшего, как вытереть вспотевшие ладони о штаны.

— Ну, ну, — сказала Беда.

— Ну и ну, — добавила она.

— Ну-ну, — заело ее как кучера в разговоре с норовистой лошадью.

— Это Марина, — сказал я зачем-то.

— Ну-ну, — Беда стащила с носа очки, сдула с них воображаемую пыль и закрыла дверь. В коридоре раздались ее энергичные шаги.

— Что это за дылда? — спросила самая красивая учительница города.

— Это моя жена.

— Ой.

— Ничего, — простил я ее и помчался вслед за Бедой.

Не заладилось, думал я, скачками преодолевая расстояние до лестницы.

— Эй! — крикнул я ее дубленочной спине. — Стоять!

Она послушалась и, не оборачиваясь, спросила:

— Ну?

— Это Марина, — опять брякнул я. — Баковая группа.

— Какая?

— Швартовая. Якорь у нее там.

— Где?

До сих пор я считал, что она понимает мои шутки, но…

Не заладилось, снова подумал я.

— Не делай гнусных намеков.

— Я?! — она захлебнулась возмущением, обернулась, и уставилась на меня.

— Это Марина, — снова зачем-то сказал я, словно это имя стопроцентно меня оправдывало.

— Мне нет дела, как зовут твою швартовую группу, — с металлом в голосе сказала Беда, развернулась и умчалась по ступенькам вниз, оставив в воздухе аромат незнакомых, дерзких духов.

Я не стал ее догонять. Я гордый. Я надоел и я ушел.

Права была баба Капа — у нее узоры, а у меня разводы.

Какого черта Беда приперлась в учительскую?! Она никогда не приходила в школу, только в сарай.

Я вернулся в учительскую и выплеснул злость на Марину.

— Ты это, монисты попроще на себя цепляй. А то, не дай бог, где-нибудь в уединенном месте зацепишься.

Но это было только начало дня. Перед тем как прозвенел звонок, меня схватила за руку Лилька-трудовичка. Неделю назад она вышла замуж и с тех пор ходила томная и загадочная.

— Петь, а Петь! Ты забыл закрыть свой сарай. Я видела. Шла мимо — замка нет.

— Я не Петь. У меня там нечего брать.

Лилька женственно пожала плечами и красиво пошла по коридору с видом пресыщенной женщины, которую мужики достали своей тупостью.

Навстречу мне из-за угла вылетел Ильич. Он был красный и тяжело дышал. У Ильича новый бзик — он решил худеть и укреплять сердечную мышцу. Ради этого он отказался от моих шоферских услуг, оставив свою «аудюху» в мое полное распоряжение. Теперь он встает ни свет ни заря, и в стиле спортивной ходьбы чешет от своего дома до школы. К школе он подходит уже никакой: красный как рак, ловит ртом воздух, кричит, что устал, как ломовая лошадь, плюхается в директорское кресло и кемарит в нем, пьет кофе и снова кемарит.

Ильич стянул с себя черную трикотажную шапочку, вытер ею вспотевшее, несмотря на мороз лицо, и сказал:

— Петька, у тебя сарай открыт. Я мимо пробегал, видел.

Не сбиваясь со спортивного шага, он направился в свой кабинет, мягко перекатываясь с пятки на носок.

— У меня там нечего брать, — сказал я ему в спину и не успел два шага сделать, как ко мне бочком подошла Машка-отличница. Она носила тугие косицы, несмотря на то, что училась в десятом, и всегда напрягала меня наивным взглядом.

— Глеб Сергеич, — робко начала она, — я шла в школу и обратила внимание, ну, в общем, я увидела, что ваше жилище не закрыто. Обычно там висит замок, а сегодня… Наши ребята, конечно, хорошие, не залезут, но из других школ такие заходят…

— Спасибо, Маша, — прервал я ее, и решил, что после первого урока обязательно закрою Женьку на замок, иначе мне житья не дадут.

Ситуация с Бедой мне не давала покоя. Было ощущение, что я проглотил пчелу и она жалит меня то в желудок, то в печень, то в сердце. Я кое-как объяснил восьмому классу новую тему и твердо решил, что на перемене позвоню Беде. Зачем она приходила в учительскую? Выяснять отношения не в ее правилах. Она скорей заведет любовника и вычеркнет меня из своей жизни, чем будет ковыряться, кто и в чем был не прав. В крайнем случае, она выплеснет эмоции на бумагу, потому что все свободное время пишет свои романы, но припереться ко мне на работу, зная милый нрав, цепкий взгляд и вездесущие уши женского коллектива… Я твердо решил позвонить Беде.

На перемене в учительской было не протолкнуться. Естественно, мне не захотелось радовать трудовой коллектив разговором со своей бывшей женой. Я покрутился немножко с деловым видом и пошел в директорский кабинет.

— Ильич, — сказал я, — мне нужно сделать очень личный звонок!

— Здрасьте, жопа! — Ильич оторвался от компьютера, и уставился на меня осоловелыми глазами. Раздался виртуальный взрыв. — Сколько раз тебе говорить, купи мобилу! Мобилы есть даже у уборщиц и детей третьих классов. А ты — здрасьте, жопа! — очень личный звонок!

— Очень личный, — подтвердил я.

— Нет! — Ильич по-бабьи схватился за виски. — Никуда из кабинета не пойду. Я устал. На, — он протянул мне свой мобильник, — позвони. Вычту потом из зарплаты.

Я взял телефон и пошел в мужской туалет.

В туалете никого не было. Я ввел моду в своей школе на здоровый образ жизни, поэтому пацаны заходили сюда только по честной нужде, а не покурить и поширяться. Я потыкал кнопки, набирая номер, который без запинки произнес бы и во сне, несмотря на то, что в нем было десять цифр. В отличие от меня, у Беды был мобильный.

— Да! — рявкнула она в трубку, и я понял, что настроение у нее не радужное.

— Это я, — только и смог сказать я, в очередной раз признавая, что она действует на меня, как удав на кролика.

— Здорово, ангел мой, — вдруг пропела она, — ты когда сегодня освободишься?

— Ты переигрываешь, — прошипел я, от злости чуть не укусив серебристую трубку.

— А, это ты, — старательно сыграла она разочарование.

— Ты зачем приходила сегодня?

— Я?! Да просто ехала мимо, смотрю, твой коттедж не закрыт, замок не висит, швейцар не стоит, а ты по времени уже должен быть в школе. Думала у тебя опять утренний приступ забывчивости.

— У меня там нечего брать, — сказал я и понял, что не должен был звонить. Теперь счет стал не в мою пользу.

— Не скажи, — усмехнулась она и отсоединилась. Она набрала себе кучу очков тем, что первая отсоединилась. От злости я швырнул трубу на пол.

«Не скажи», усмехнулась она.

Она одна знала, что в сарае есть тайник и в тайнике лежит «ствол». Она одна знала, что, разгребая свои прежние делишки, я не смог, не захотел от него избавиться, и предпочел хранить оружие под половицей у изголовья лежака, чем превратиться в до конца законопослушного гражданина и учителя. Сейчас пойду и навешу на сарай амбарный замок. Мне все надоели. Я устал. Как Ильич.

Я наклонился и стал разыскивать на полу телефон. Я хотел рассмотреть его останки, чтобы с зарплаты купить Ильичу такой же. Ну, или с пяти зарплат. Телефона нигде не было, и я заглянул под батарею. Там лежала пустая пластиковая бутылка, в каких продают минералку. Я вытащил ее, еще больше свирепея от злости на засранцев-учеников и лентяек-уборщиц. Я хотел швырнуть бутылку в урну, но заметил, что это странная какая-то бутылка. У нее было срезано дно и вместо него внутрь вставлен полиэтиленовый мешок, к мешку привязан шнурок, горлышко вместо пробки запечатывал наперсток. Это была какая-то приспособа: бутылка воняла гарью, была закопчена, видно было, что ей пользовались совсем недавно. Ничего хорошего эта находка означать не могла.

В моей школе не курят, в моей школе не пьют — это культ, это стиль, это образ жизни, примером которого стал я сам. Когда я понял, что дети — и старшие и младшие, смотрят мне в рот и во всем подражают, я завязал с вредными привычками. Я бросил курить, я не пью даже пива, я своим примером доказал, что сильному и свободному человеку не нужны никакие допинги. И они мне поверили.

И вдруг — эта бутылка.

Я понюхал ее, запах резкий, сладковатый, я не знаток, но, кажется, так пахнет травка. От злости я ударил кулаком в кафельную стенку, чуть не сломал пальцы и выскочил из туалета, забыв про телефон. Я помчался к Ильичу, словно сзади меня подгоняли палками.

— Это что? — сунул я ему под нос сооружение.

Он сфокусировал на нем взгляд и прилежно ответил:

— Бутылка. С мешком и наперстком.

— Я вижу, что это не флакон духов. Что это?! — чуть не заорал я.

— Не знаю, — пожал плечами Ильич. — Бутылка. Не духи, конечно, но… тоже воняет. Где ты ее взял, Петька?

Я дернул за шнурок, полиэтиленовый пакет с шумом выскочил наружу.

— Да не переживай ты так, — махнул рукой расслабленный Ильич. — Ты где работаешь? В школе. Этим уродам чего только в голову не взбредет. Если бы я на все так реагировал, то сдох бы давно. Выбрось и забудь!

Я развернулся и пошел из кабинета.

— Эй, Петька, а мой телефон?

— Я не Петька! — заорал я, хлопнул дверью, и пошел в туалет искать телефон.

Только я в школе мог так разговаривать с директором. Особенно он зауважал меня, когда я из Дроздова превратился в Сазонова. Я особо не стал объяснять ему подробности превращения, и, по-моему, он сделал вывод, что я ни больше ни меньше — тайный агент, и со мной лучше дружить.

Я на карачках облазил весь сортир, подключил двух пацанов, но мобильника так и не нашел. Видно, его прикарманил тот, кто зашел в туалет сразу после меня.

— Это что? — сунул я бутылку под нос двум восьмиклассникам, помогавшим мне искать телефон.

— Бутылка, — честно глядя мне в глаза, сказали хором они. — С мешком и наперстком.

Я треснул бутылкой себе по коленке и ушел. Пропавший мобильник меня волновал меньше, чем эта вонючая бутылка. Кто-то бросил мне вызов, а я понятия не имею, кто, и даже не могу разобраться в этих гнусных приспособах. Прозвенел звонок, но у меня было «окно». Я нашел на первом этаже пустое ведро, налил в него воды и пошел в сарай.

Возлюбленный ползал в углу, в руках у него была рулетка, он что-то вымерял.

— Слышишь, брат, — сказал он, когда я зашел, — ты так и не сказал как тебя зовут.

— Глеб Сазонов, — я поставил ведро около умывальника. — Помойся, там под столом таз есть.

Женька криво улыбнулся разбитым ртом.

— Я тут это, печку тебе положу, а то с буржуйкой — это не жизнь.

— Это что? — я поднес к его чуть приоткрытому глазу бутылку.

Женька посмотрел на нее внимательно и серьезно, словно сразу понял всю важность задачи.

— Бутылка. С мешком и наперстком.

— Ясно. Я закрою тебя на замок снаружи, а то вся школа всполошилась, что мой коттедж не закрыт.

Женька кивнул, я вышел и навесил снаружи тяжелый замок, но закрывать его не стал, просто пристроил скобу так, чтобы он выглядел как закрытый.

Честно говоря, я думал Женька знает всю изнанку жизни, а то, что бутылка из этой области, я не сомневался.

Из учительской я позвонил в инспекцию по делам несовершеннолетних.

— Грачевскую, пожалуйста, — попросил я дежурную.

— По школам, — отрезала она.

Это означало, что Ритка может появиться в школе с минуты на минуту, а может и к вечеру. Это означало, что ответ на свой вопрос я получу не прямо сейчас. От злости и беспомощности я размахнулся и швырнул бутылку в угол. Она, ударившись об стенку, сделала два бодрых скачка, и закрутилась в центре учительской, будто ей решили поиграть в бутылочку.

Дверь открылась, зашла Марина. Видимо, у нее тоже было «окно», и она не прочь была снова оказаться со мной наедине.

— Ой, — округлила она красивые глазки, — бутылочка! С мешком!

— И наперстком, — закончил я за нее. Мне надоело радоваться чужой наблюдательности.

— А зачем? — спросила она.

Глупо было надеяться, что учительница музыки и рисования знает то, чего не знает Женька Возлюбленный. Ничего не ответив, я вышел из учительской. Если честно, я боялся нахамить Марине. Марина не виновата в том, что она смазливая блондинка, а у меня стойкая аллергия на смазливых блондинок. Вот только Беда этому не верит.

В пустынном коридоре меня осенило, что за бутылкой, судя по тому, как она любовно изготовлена, должен кто-то прийти. Идея посидеть в засаде мне не понравилась, но, похоже, это был единственный способ установить хозяина загадочного устройства. Я направился к туалету, размышляя о том, явится изобретатель за своим шедевром или нет. Я так погрузился в проблему, что поймал себя на том, что бормочу под нос как городской сумасшедший. В конце концов, я решил: это глупость — сидеть в засаде, да еще во время урока, и зашел в сортир по прямому назначению.

Когда я собирался выйти из кабинки, скрипнула дверь. Я понял, что в туалет зашел кто-то еще. Я вскочил на унитаз, чтобы внизу, из-за перегородки не было видно моих ног, и проклял свою инициативу по поводу добротного ремонта школьных туалетов: в пластиковой кабинке и мечтать не приходилось о щелях, у меня не было ни малейшего шанса подсмотреть, кто это зашел, и что он будет делать.

Их было двое.

— Ну, — сказал один голосом Игоря Грибанова из мужского одиннадцатого «в» класса, — давай!

— Слушай, — кому принадлежал второй голос, я не смог определить, средненький такой был голосок — никакой, — ты это, подожди до завтра, завтра все сразу принесу.

— Сколько ждать-то можно? В долг не дам.

— У меня аванс завтра, я в хлебном киоске ящики таскаю.

— В долг не дам.

— Может, это возьмешь?

— Откуда у тебя?

— Нашел.

— Ладно, давай.

Они зашуршали чем-то. Я подскочил на унитазе в полный рост, чтобы поверх перегородки увидеть, чем они там обмениваются, но опоздал. Грибанов уже выходил из туалета, я видел только его крупную руку на ручке двери, сильное плечо и светлый затылок. Грибанов был одним из первых, кого я зачислил в мужской класс. Его мать оказалась самой настырной, самой энергичной, и самой платежеспособной из родительниц. Она перечислила на расчетный счет столько спонсорских денег, что Ильич, довольно потирая ручки, сказал: «Давай, Петька-Глеб, набирай свой пацанячий класс, а там посмотрим, что с ним делать».

Грибанов — патологический красавчик. Высокий блондинчик с темными глазами, атлетически сложенный. От него потеряла голову вся женская половина школы, включая юных учительниц младших классов. Умненький до безобразия, он легко шел на золотую медаль, при этом особо не утруждаясь. То, что другим медалистам давалось упорным трудом, Грибанов делал как бы между прочим. И все же, он меня настораживал, этот Грибанов, мне всегда казалось, что у него двойное дно. Особенно, когда он смотрел на меня насмешливо, всем своим видом говоря: «А какие ко мне претензии»?

Сейчас идут уроки, Грибанов никогда не прогуливает, значит, он попросился выйти, чтобы переговорить с этим хлюпиком, который стоит ко мне спиной.

Пацан был в потрепанной джинсовой куртке, штанцы у него тоже знавали лучшие времена. Что за делишки у него с Грибановым? Грибанов сноб, его мало интересует бедное население школы.

После того как дверь за Грибановым закрылась, пацан долго хлебал воду из-под крана. Я наблюдал за ним, стоя на унитазе. Наконец, он оторвался от воды и… нагнулся.

И тут я сделал ошибку. Я выскочил из кабинки в полной уверенности, что поймаю его с поличным: шарящего под батареей в поисках бутылки. Только пацан оказался проворней. Когда я схватил его за шкварник, он с самым невинным видом завязывал шнурки.

— А че? — поднял он на меня тупенькие глазки, оказавшись Ванькой Глазковым из девятого «а». Они все умели делать такие тупенькие глазки; все — такие как Ванька, в драненьких курточках и старых штанцах. Это Грибанов принадлежал к касте «Какие ко мне претензии?», смотрел насмешливо и высокомерно.

— Не это разыскиваешь? — я стукнул его по плечу бутылкой, злясь на себя за то, что не смог подождать секунду и удостовериться, что он шарит под батареей, а не у себя в шнурках.

— А это че? — уставился Глазков на бутылку.

— Бутылка, — усмехнулся я. — С мешком и наперстком.

— Ага, — кивнул Ванька. — А я-то тут при чем?

Я отпустил его, развернулся и ушел из туалета.

Это было второй моей ошибкой. Я должен был вытрясти у этого Ваньки все карманы, я должен был вытрясти из него всю душу — за что он задолжал Грибанову, что нашел, что отдал, что взял взамен? Хотя, тут и ежу все было ясно. Только не мне.

Я шел по коридору, когда задребезжали оконные стекла, а цветок на подоконнике затряс широкими листьями, словно решил станцевать цыганочку. Двери классов стали открываться одна за другой: кто-то поспешно, кто-то вразвалочку, но абсолютно все привычно начали эвакуироваться. Дети — с радостью, учителя — с легкой паникой. Коридоры заполнились гомоном, у раздевалки закрутилась толпа, и баба Капа, тихонько ругаясь, начала метать в окошко дубленки и шубы. От учеников к учителям и обратно перекатывались веселые фразочки типа: «А сегодня десять баллов обещали!», и «Вот увезли алтайскую принцессу археологи, теперь трясти будет, пока не вернут!»

Я усмехнулся, действительно, по городу ходили байки, что землетряс — это месть богов за то, что сибирские ученые откопали на Алтае мумию принцессы и увезли ее в институт для изучения.

Мимо меня вприпрыжку, а не с пятки на носочек, промчался уже одетый Ильич. Он крикнул:

— Петька, отдай телефон! Я без него как без рук!

Я поплелся за всеми на улицу. Надеюсь, Женьке не придет в голову выскакивать из сарая, а то от его вида народ убежит обратно в школу — это тебе не принцесса алтайская, а обитатель подвалов Возлюбленный.

Я послонялся вместе со всеми во дворе, толчков больше не было. Следующий мой урок — физкультура. Если не перестанет трясти, то прогоню пацанов по стадиону бегом, а девицам… девицы пусть отдыхают.

— Петька, у тебя сарай открыт, замок на одной скобе висит, — ко мне подошел Ильич, он растирал руками красные уши, видимо, впопыхах забыл натянуть свою черную шапочку.

— Черт с ним, с сараем! — отмахнулся я. Посвящать Ильича в то, что я пустил пожить к себе бомжа, я пока не собирался.

— Петька, дай телефон! — жалобно попросил Ильич.

— Я не Петька. И я потерял телефон.

— Как потерял? — Ильич оставил в покое свои уши и уставился на меня испуганно и удивленно.

Я туманно объяснил ему, что в панике эвакуации выронил где-то телефон и со следующей зарплаты, ну, или с трех…

— Да караул! — завопил Ильич. — Жопа! Жопа! И здрасьте, жопа, и прощай! Да ты оф… ох… без ножа…

Ильич пошел винтом вокруг своей оси. Вот уж не подозревал, что он так расстроится! Я привык, что у меня щедрый, немелочный, ненапряжный шеф. Ему не фиг делать снова залезть в спонсорские деньги и купить себе новый, самый навороченный сотовый. А он так верещит из-за старого!

— У меня там все! Все телефоны, все мэйлы, все дни рождения! И Нэлькины! У меня же ни одной записной книжки нет, я только в телефон забивал! — орал он, будто сам не мог точно так же потерять трубу и остаться без адресов и телефонов всех своих знакомых.

— К Нэльке можно и в гости зайти, — напомнил я ему. Нэлька жила этажом ниже Беды, и вряд ли Ильич об этом забыл.

— Чудак ты на букву… — он не успел сказать, какую. Как сайгак, широкими скачками, а не с пятки на носочек, он помчался в школу. Я пожал плечами, глядя ему вслед. Ведь я даже не сказал ему, где потерял телефон. Я снова пожал плечами и поймал на себе удивленный взгляд математички.

Толчков больше не было. Если их не будет еще минут двадцать, можно возвращаться в классы. Толпа учеников, правда, сильно поредела, детки не упустили возможности сачкануть.

И тут я увидел Ильича. Он стоял на крыльце школы белый, как мел, и отчаянно махал мне руками. То, что он машет именно мне, я понял сразу, хотя Ильич не произнес ни слова и смотрел в никуда — бессмысленно и дико.

Надо же так расстроиться из-за трубы, подумал я, и вразвалочку пошел к нему. Ильич вцепился в мою руку так, будто он был утопающим, а я случайно проплывающим мимо бревном. Он попытался что-то сказать, но только беззвучно открыл и закрыл рот. Я опять удивился: надо же так расстроиться!

Он затянул меня в вестибюль первого этажа.

— Глеб, — Ильич впервые назвал меня правильно, и я понял, что дело плохо.

— У нас труп.

Он сказал это шепотом, но мне показалось, что последнее слово громыхнуло мне в ухо, и пустые коридоры подхватили его, понесли вверх, чтобы на каждом этаже прозвучало «труп, труп, труп…»

— У нас эвакуация, — сохраняя спокойствие, подсказал я Ильичу. — В школе никого нет.

Белыми губами Ильич прошептал «Есть!», и больно потянул меня за локоть в направлении тира. Я пошел за ним с тем же чувством, с каким ночью полез в заснеженные кусты.

В двух шагах от приоткрытой двери тира лежал человек.

Он лежал не так, как должен лежать труп. Издалека было похоже, что он бил челобитную, да так и замер на коленях, уперевшись лбом в пол. Я отцепился от Ильича и одним прыжком оказался у широкой, склоненной спины. На парне был кожаный пиджак, в центре спины крутой прикид был испорчен рваной дыркой. Я глазам своим не поверил — такую дырку мог оставить только огнестрел. Крови было немного, не было почти крови, и это удивило меня даже больше, чем рваная дырка в спине.

— Скорую! — шепотом прокричал я. — Скорую! Скорую! И милицию. Быстрей!

То, что парень стоял на коленях, давало маленькую, мизерную надежду на то, что он еще жив.

Я узнал его. Ильич не узнал: у него плохая память на лица, на детали одежды, у него хорошая память только на суммы. Но я-то узнал — только один ученик в школе носил кожаный пиджак, только у одного парня такие широкие плечи, такие светлые волосы: длинные, зачесанные назад.

У дверей тира, на коленях, умирал от выстрела в спину лучший ученик школы Игорь Грибанов — красавчик, с вечным вопросом в глазах «А какие ко мне претензии?»

— Быстрей! — я вскочил с колен, на которые опустился, чтобы попытаться заглянуть в лицо парню.

— Глеб, давай не будем милицию! Давай…

— Ты что, сдурел?! — не при людях я был с Ильичом на «ты».

— Того, давай его за ноги, и через черный ход на улицу, — продолжал бормотать Ильич, от страха у него повредились мозги. — Того, давай, чтобы к школе отношения не имело… Убийство, проверки, наизнанку вывернут, уволят, посадят, Глеб…

— Скорую! — заорал я и помчался на второй этаж.

— А почему тир открыт? — заорал в ответ Ильич.

Я не знал, почему тир открыт. Я его закрывал. После того, как Капа помыла в тире пол, я закрыл сложный замок и не поленился снова опечатать дверь бумажной лентой. Код навороченного замка знали только я, зам. директора по учебно-воспитательной работе Дора Гордеевна Доценко, и… Ритка Грачевская. Я не знаю, почему тир был открыт.

— Все свалят на тебя, — уже тише сказал Ильич, догоняя меня. — Тир — это твоя идея! Оружие в школе!

— Пневматическое! Пластмассовыми шариками даже кошку не поранишь!

— Они все умеют стрелять! Все! И вот результат! — он коротким пальцем ткнул почему-то в потолок. — Слушай, — он опять умолял, — давай его за ноги и на улицу!

Я ускорился, Ильич с трудом и одышкой еле поспевал за мной.

— Это убийство! — отчаянно прокричал он мне в спину, будто я мог подумать, что это несчастный случай.

— Убийство в школе! Нас всех во все щели… всех с насиженных мест… твою мать, давай его за ноги и на улицу, Глеб! Это тебе нечего терять!

Очень даже мне есть что терять, подумал я, влетая в учительскую и хватая телефонную трубку. Не скрою, перед тем как ринуться звонить, у меня было большое желание захлопнуть дверь тира и налепить на нее бумажную ленту.

Я набрал 03.

— Огнестрел, — сказал я. — Школа номер двадцать, улица Обская.

— Совсем ошизели, — вздохнули на том конце провода и повесили трубку. Я так и не понял, приняли они вызов или нет, и набрал почему-то не 02, а инспекцию по делам несовершеннолетних.

— Грачевскую, — попросил я дежурную.

— Да по школам она, — раздраженно буркнула дежурная, — и вообще эвакуация.

— У нас труп, — брякнул я зачем-то. Видимо, подсознательно я до сих пор очень боялся уголовки, и предпочитал иметь дело с милыми и приветливыми женщинами из инспекции по делам несовершеннолетних.

— И что? — мне показалось, что она там зевнула.

— Вас что, не интересуют трупы? — я так старался сохранить спокойствие и не орать, что некорректно сформулировал вопрос.

— Меня не интересуют шизофреники, — не осталась она в долгу. — Как землетрясение, так обострение! И мальчики кровавые в глазах.

— Откуда вы знаете, что это мальчик? — испугался я.

Приветливая женщина из инспекции бросила трубку.

Я посмотрел на Ильича, он устроился на краешке дерматинового кресла и усердно расковыривал скрепкой обивку. Трагически-отрешенным видом он говорил: топи меня, тебе-то нечего терять!

Я собрался с мыслями, сжал волю в кулак и, набрав 02, более-менее внятно объяснил, что произошло.

* * *

Скорая все-таки приехала. Врачи констатировали смерть от проникающего пулевого ранения, которая наступила минут тридцать-сорок назад. То есть, примерно тогда, когда началась эвакуация и школа бурлила паникой вперемешку с весельем.

В окно коридора я видел, как уехала машина с красными крестами, а на смену ей примчалась милицейская Волга с опергруппой и следователем прокуратуры. Учеников и учителей, слонявшихся на улице, попросили не заходить в школу, и на входе, у дверей, встал коренастый парень в штатском, который озирал окрестности с грозным видом. Я тупо смотрел в окно, пока на первом этаже, у тира, творилась эта страшная профессиональная кухня. Приехал даже кинолог с собакой. Огромный овчар, нюхая пол, деловито сновал между тиром и туалетом. Все правильно: Грибанова убили после его разговора с Глазковым в туалете, и собака просто повторяла его маршрут. Ильич скрылся в своем кабинете, не обмолвившись со мной ни словом; он переживал отчаянно, предполагая крах своей директорской карьеры и относительно безбедной жизни.

Потом начались допросы.

Мимо меня безликие люди пронесли черный пластиковый мешок, и коренастый парень на входе стал впускать в школу учителей, завуча, и учеников мужского одиннадцатого «в». Ко мне подошла Лилька-трудовичка. Спесь замужней дамы слетела с нее, как шелуха, глаза у нее были красные, заплаканные, впервые без косметики.

— Петь, сейчас всех опрашивать начнут. Это пока не допрос, а просто беседа. Я знаю. — Она хлюпнула носом и пошла куда-то, впервые забыв про выразительность своей походки.

Меня на допрос почему-то пригласили не первым. Может, у профессионалов свои резоны и правила, и того, кто обнаружил труп принято допрашивать в последнюю очередь? До меня в учительской, которую оккупировал следователь, побывали почти все ученики класса, где учился Грибанов, учителя, которые проводили в этом классе уроки, и завуч. Последним туда нырнул Ильич — бледный, с гордо поднятой головой. Он даже не посмотрел в мою сторону.

Я нервничал, измеряя шагами пустой коридор. Уроки на сегодня все отменили. Почему меня так долго не вызывают? Я должен сказать, что немедленно нужно найти и допросить Глазкова. Он что-то знает, должен знать, не может не знать. Как я ни высматривал его среди учеников, так и не увидел. Скорее всего, не слишком прилежный пацан сачканул, как только в школе началась эвакуация.

Через пятнадцать минут из учительской выскочил Ильич с видом мыши, которая случайно вырвалась из мышеловки, оставив там пол хвоста.

— Тебя, — бросил он на ходу, и с пятки на носочек покатился в свой кабинет.

Я зашел в учительскую.

За столом сидел дядька лет сорока и грыз ручку. Я невольно поморщился — терпеть не могу, когда грызут то, чем пишут.

— Присаживайся, — дядька ткнул ручкой в кресло и одернул на себе мятый пиджак.

Я опять поморщился, на этот раз с большим основанием — терпеть не могу, когда мне тыкают, не спросив даже имени.

— А мы тезки! — воскликнул вдруг дядька.

— Что вы говорите! — притворно порадовался я вместе с ним.

— Да-да! — дядька лучился наилучшими чувствами, но его положительный настрой совсем не расположил меня к нему.

— Я тоже Петр Петрович! Только не Дроздов, а Питров! Следователь прокуратуры, разрешите представиться!

От злости я пальцами подцепил край дырочки, расковыренной Ильичом в кресле, и рванул его на себя. Под дерматином обнаружился желтый поролон.

— Не Пе-тров, а Пи-тров, с ударением на первый слог! — радостно засмеялся Петр Петрович и поправил очень мятый галстук. — Мой дедушка был болгарин.

Как будто мне было дело до его дедушки!

— Меня зовут Глеб Сергеевич Сазонов, — с трудом выдавил я из себя, ладонью прикрывая желтое пятно на кресле.

— Ах, черт! — Петр Петрович хлопнул себя по лбу так, как на занятиях по актерскому мастерству изображают прозрение. — Мне же говорили, что у вас два имени! Просто я забыл, какое из них настоящее.

Это меня окончательно добило, ладони взмокли и прилипли к креслу. Скорее всего, этим тонким психологическим этюдом недоделанный болгарин хочет заставить меня рассказать историю обретения мною двух имен. Но он вдруг хлопнул в ладоши, воскликнул: «К делу! К делу!» и задал конкретный вопрос:

— Что вы можете сказать по факту обнаружения в школе трупа ученика одиннадцатого класса Игоря Грибанова?

Я так обрадовался такому повороту событий, что подробно выложил ему все: про бутылку, про разговор в туалете, про то, что закрывал и опечатывал тир и этому есть свидетель — Капа.

— Кстати, там ничего не пропало? — доброжелательно прервал он меня.

— Нет, я вместе с оперативниками заходил туда. Ничего не тронуто. Двенадцать пневматических винтовок и пять софт-пистолетов — все на месте. Впечатление, что в тир никто не заходил. Или не успел зайти.

Он кивнул, кивнул, и еще раз кивнул.

Я решил, что разговор закончен, отлепился от дерматина и встал.

Питров снова кивнул. Не успел я сделать и шага, как он весело, как у родного спросил:

— Вы влюблены?

От неожиданности я сам себе больно наступил на ногу. В голове одна за другой пронеслись догадки: кто-то видел, как я утром отцеплял Марину от якоря, кто-то видел, как я догонял Беду и пытался объясниться с ней, кто-то решил, что все это имеет отношение к делу и думает, что я причастен к убийству. Я с ужасом подумал, что Грибанов мог быть неравнодушен к Марине, а незамужняя Марина запросто могла заигрывать с Грибановым. Я впервые в жизни пожалел, что не прислушивался к сплетням в учительской.

— Вы влюблены?! — пристал ко мне с дурацким вопросом Питров, словно был ведущим телешоу.

— Что вы, — ляпнул я, — в моем возрасте у меня менее романтические потребности.

— И все-таки! Вы нежно относитесь к своему сожителю? — спросил Питров с доверительностью врача, который интересуется, какой у вас стул.

Я рухнул в дерматиновое кресло.

— К кому я нежно отношусь?

— Ну, ни для кого не секрет, — весело отмахнулся от моего недоумения Петр Петрович, — что вы недавно расстались с женой и живете с мужчиной. У вас бурные, сложные отношения. Сегодня он хотел от вас уйти, а вы носились за ним по школьному двору и кричали: «Вернись, возлюбленный!» Я не просто так вас об этом спрашиваю. Что за человек ваш возлюбленный? Можно ли ему доверять? Ведь он имеет свободный доступ в школу, а если у него нетрадиционная ориентация… сами понимаете!..

Он верещал, как канарейка по утру, которую можно заткнуть, только набросив на клетку черную тряпку.

— Это наши бабы вам пропели? — я выдернул из дырки в кресле кусок желтого поролона.

— Завуч, — он с интересом посмотрел на желтый кусок в моей руке. — Она утром водит внука в садик. Мимо школы. Случайно видела.

— Значит так, — я пульнул желтый ошметок в мусорное ведро, но не попал. Питров, не скрывая спортивного интереса, вздохнул разочарованно. — Возлюбленный — это фамилия. Я кричал не «вернись», а «ходи сюда». Это разные вещи.

Питров кивнул, соглашаясь, что это разные вещи.

— Это больной, пожилой человек, насколько я понял, без определенного места жительства. Ночью его избили подростки, и он спасся бегством, перемахнув через школьный забор. Он потерял сознание, и я не мог ему не помочь. Я оставил его переночевать, накормил, напоил, и разрешил остаться на некоторое время. Ему отбили почки, он еле ходит. Я ответил на ваш вопрос?

Питров поскучнел, и без лучезарной улыбки стало ясно, что он потрепанный жизнью человек, с не очень удавшейся карьерой.

— Его избили подростки из вашей школы? — неожиданно жестко спросил он.

— Не знаю, — честно признался я, встал и ушел.

Я лопатками чувствовал его насмешливый взгляд. Не такой уж он весельчак, этот мятый-перемятый Питров. Развел меня, как девчонку-наивницу.

* * *

Говорят: пришла беда, отворяй ворота.

В моем случае это звучит довольно двусмысленно, так как Беда для меня — имя собственное. Мне больше нравится выражение про черно-белые полосы. Если началась черная полоса, нужно покрепче сжать зубы и быть ко всему готовым.

Неприятности в тот день липли ко мне, как репьи на лохматого пса.

Едва я вышел от следователя, на меня налетел красный, как рак, Ильич.

Он менял окраску сегодня, как медуза в зависимости от цвета морского дна.

— Петька, жопа в подвале, жопа! Трубу прорвало! А там арендаторы-хераторы! Тренажеры как вся школа стоят. Вызывай аварийку! Там воды по колено! — кажется, шеф забыл про то, что жестоко на меня обиделся.

Я помчался вниз, преодолевая лестничные пролеты широким балетным шагом. Ильич за мной не последовал.

Внизу, у выхода, спиной ко мне, низко наклонившись, стояла Марина. Я удивился ракурсу, слегка притормозил, но вовремя заметил, что она не может отцепить руку от сапога: зацепилась якорем за молнию.

— Пришвартовалась? — крикнул я, ускоряясь.

Марина посмотрела на меня глазами бездомного котенка, которому неоткуда ждать помощи. Я не поддался.

— Горим! — зачем-то крикнул я, пробегая мимо.

Она поверила, бедняжка, и побежала, как стояла — запястьем прикованная к молнии сапога. Может быть, завтра она сменит украшение.

Я выбежал на улицу. Вход в подвал, в котором был оборудован тренажерный зал, был со двора. Профессиональные тренажеры стоили тысячи долларов, и ссориться с арендаторами было нельзя. Я открыл помещение, слава богу, там никого еще не было: тренировки начинались ближе к вечеру. Ильич не преувеличил, воды в зале было почти по колено. Я, закатав штаны и сняв ботинки, добрался до телефона — эти ребята организовали себе отдельную связь. Набирая аварийную службу, я поймал себя на том, что очень устал сегодня бегать и общаться со службами, у которых короткие номера телефонов и раздраженные непонятливые дежурные. И если убийство в школе — событие редкое, вопиющее, и из ряда вон…, то свищ в трубе целиком на совести Ильича. Только он знает, какую прорву денег перечисляют родители на якобы школьные нужды. На деньги эти можно проложить золотые трубы и украсить их изумрудами. Но у Ильича на очереди то установка джакузи в своей холостяцкой квартире («А ты знаешь, Петька, пузырьки эти очень даже щекотливые ребята, ха-ха-ха!»), то покупка ноутбука («Ужас, Петька, зашел случайно на порнушный сайт, теперь машина виснет, ну та-а-кого наприсылыли, ха-ха-ха!»), то недельный отдых в недешевом санатории («У меня, Петька, артрит, гастрит, отит, ринит, и… дисплазия соединительной ткани!»).

Я нашел, откуда хлестала вода, отыскал два полиэтиленовых мешка, проволоку, и соорудил временный хомут, который кое-как продержался до приезда аварийки. Полчаса я носился с ведрами, черпая воду и спасая тренажеры, стоимость которых Ильичу не возместить, даже если он начнет продавать в школе воду из кранов, воздух, и сделает платным каждый урок.

Когда рабочие, наконец, приехали — вальяжные, с легким пивным духом — у меня перед глазами стоял туман, а руки автоматически пытались сделать черпательное движение. Тренажеры я спас. Ремонт я спас. Теперь пойду спасать себя. Я вернулся в школу, чтобы забрать куртку.

Занятия отменили, школа опустела, оперативники уехали, да и времени оказалось четыре часа. Я вздрогнул, когда, открыв учительскую, увидел там завуча Дору Гордеевну. Она неслабыми габаритами перекрывала свет из окна, поэтому в комнате казалось темно и тесно. В руках у нее была телефонная трубка.

Дора Гордеевна меня не любила. Она меня ненавидела. Но зачем афишировать то, с чем нечего делать? Поэтому она скрывала свои негативные чувства. Поэтому она широко улыбнулась рыхлым лицом, давая очередной раз понять: ну что нам делить?! Она старая добрая тетка, вечерами стряпает ватрушки, а утром отводит внука в садик. Я — молодой, здоровый, почти холостой мужик. Почти сыночек.

— Вас к телефону, — переборщив с любезностью, пригласила она, протягивая трубку.

Я удивился. Наверное, это Ритка узнала о школьной трагедии от оперов.

— Рит?! — спросил я эфир.

— Мне нет дела, как зовут твоих рит, — ответил эфир жестким голосом Элки.

Я пропел в уме марш Мендельсона и скосил глаза на Дору Гордеевну, давая понять, что разговор очень, ну очень личный. Дора легко, словно толстая девочка, подорвалась, протиснулась быстро в тесную дверь, закрыв ее за собой подчеркнуто плотно. Только нет никакой гарантии, что она не припала ухом с той стороны, грациозно, как любопытная горничная. У Доры был зять, который работал в районо, Дора давно метила на место Ильича, поэтому она страстно охотилась за любым компроматом.

— Мне нет до этого дела, но… мне нужна твоя помощь, — Элка попыталась и это жестко сказать, но у нее получилось жалобно. Вызывать сочувствие — не ее репертуар, и я зачислил себе десять очков.

— Мне очень нужна твоя помощь! — мне показалось, что она там заплачет, как девчонка в песочнице, у которой отобрали совочек.

Я позавидовал тем, кто смог выжать из нее женскую слабость и выкрикнул: «Всегда готов!» чересчур поспешно.

— Только не подумай, что это повод, — прошипела она, — это гнусная необходимость. Немедленно приезжай ко мне!

— Еду! — крикнул я и кинул на свой счет еще двадцать очков.

— Только не думай…

— Понял — гнусная необходимость! — переусердствовал я с сарказмом.

Я бросил трубку, напялил куртку, и помчался заводить «аудюху».

Наверное, она залетела, думал я, плюхаясь за руль. Она беременна, и ей надо сообщить мне об этом. А что еще она может назвать гнусной необходимостью?

Я ударил руками о руль, вслух фальшиво пропел Мендельсона, и стартанул со второй передачи.

Будет пацан, и я назову его…

* * *

Дверь она открыла, кутаясь в драную вязаную кофтенку с дыркой на плече. Никогда она не куталась в вязаные кофтенки. Все, теперь она добрая, милая, домашняя. Она абсолютно моя.

— Какой срок? — выпалил я, не сдержав улыбки дебила.

Выглядела она так, будто переела вареного лука, потом сходила на прием к плохому стоматологу, а затем слопала все запасы пургена. Точно беременна. Точно моя.

— Приговора еще не было, — отрезала Беда, двумя пальцами, за отворот, втягивая меня в прихожую.

— Какого приговора?

— А какой еще срок?

Я понял, что пацана не будет, не будет даже никакой завалящей девчонки. Я понял, что кофту просто моль сожрала. А, может, не моль. На самом деле — дорогая это кофта, из бутика, она на нее целый месяц копила. И вообще, не дырка это, а крутейший дизайн, тем более вон вторая такая, и третья… я просто в этом ни черта не понимаю.

Я сел на пол, вытер пот со лба, и чмокнул в нос подбежавшего Рона.

— Пойдем, — она кивком позвала в комнату и я, тяжело поднявшись, поплелся за ней.

Комната была завалена тюками, баулами и огромными клетчатыми сумками, с которыми носятся торговцы на рынках. В квартире пахло чем-то чужим, незнакомым, или может быть, кем-то?

— Ты занялась оптовой торговлей?

— Я занялась гостиничным бизнесом, — в ее голосе не было сил, и я опять позавидовал тем, кому удалось этого добиться.

Мы зашли на кухню, там было не лучше: баночки, скляночки, свертки, пакеты, коробки, и все это на полу. Учитывая метраж в восемь метров, ступить было некуда. Я присел на край табуретки и стал ждать объяснений. Беда включила кофеварку, засыпав туда столько кофе, что я попросил чай.

— Рассказывай, — скомандовал я, решив, что имею на это полное право. Примчался же я, как акушер, решив, что в наших отношениях победило разумное, доброе, вечное.

— Неделю назад позвонила Наташка из Ташкента, попросила приютить одну знакомую тетку на три дня. Сказала, она к вам за лекарством едет. Я говорю, да ради бога на три дня, тем более от меня муж через балкон удрал, я холостая и мне даже скучно. Приехала! Тетке сорок лет, ничего себе еще тетка, только девственница, о чем она сочла нужным мне сообщить, едва переступив через порог. Приехала! Только не одна — с подружкой!!! Одной, видите ли, сейчас опасно ездить девственнице. Начали они в квартиру эти баулы метать, как доперли их, не знаю! Я ей: «Вы же на три дня, за лекарством!» А она: что ты, я на три месяца, у вас тут миому лечат, а у нас — режут. И вообще, мы тут поторгуем немножко, вот и товар привезли, жить-то надо как-то! Тетку Салима зовут, подружку Надира, еле заучила. Я говорю, у меня и диван-то вон один, и в ванну только через унитаз, а они: что ты, мы не капризные, мы на полу с удовольствием, а ванна нам и не нужна, унитаза хватит! Они не капризные! Три недели! Я повешусь.

— Что-то мне не верится, что у тебя не хватает духу выставить их за дверь. Гостиниц в городе полно.

Она все-таки разрыдалась — слезы хлынули прямо в стекла очков. Они так сильно хлынули, что я автоматически поднял левую руку, чтобы включить дворники, но спохватился и взял чашку с чаем, куда Беда щедро сыпанула сахар, зная, что сладким я пью только кофе.

— Не хватает! — рявкнула Беда. — Я у Наташки полгода в Ташкенте жила, когда…

— Ясно, — прервал я ее. — Тогда придется терпеть.

— Не могу! — взвыла она. — Они каждый день готовят свой плов на хлопковом масле! Как оно воняет! Я провоняла, вещи провоняли, квартира провоняла, даже собака пахнет не псиной, а хлопковым маслом! Они мажут волосы кислым молоком! И не смывают! Оно тоже воняет! Я не пойму, что хуже — молоко или масло! Я живу в махалле!!! Они сидят на полу, спят на полу, молятся на полу, едят на полу! Руками! Жирный, вонючий плов! А меня просят курить на балконе! Три месяца! Это же до весны! Я застрелюсь.

— А я-то чем помочь могу?

— Давай, ты будешь моим мужем!

— Давай! — слишком поспешно обрадовался я.

— Который внезапно вернулся с зоны, — также поспешно договорила она.

— Почему с зоны?..

— Ну, тогда они испугаются, — не очень уверенно предположила она. — Девственницы все-таки! А тут мужик в доме, да еще уголовник!

Я вздохнул и снял куртку, в которой парился до сих пор.

Ясно, она решила попугать мною невинных девушек. Очень, очень лестно.

— А где они, хлопковые девчонки-мусульманки?!

— Сейчас придут. На рынке местном торгуют. Носочки, платочки, всякая дребедень. Какой-то особо дешевый хлопок, пенсионеры с руками отрывают.

Я поискал глазами, куда пристроить куртку.

— Давай, — протянула она руку. Никогда раньше она не старалась мне помочь, глядишь, еще ботинки расшнурует.

Я отдал куртку, и она, переступая длинными ногами через баулы, как цапля на охоте, пошла в прихожую.

Вернулась Беда сильно повеселевшая и без соплей.

— Ну и как? — она потрясла у меня перед носом вонючей бутылкой с мешком и наперстком. Я вспомнил, что когда началась эвакуация, я, одеваясь, сунул бутылку в безразмерный карман.

— Что — как?! Ты обшмонала мои карманы?

— Ага! — она так интенсивно кивнула, что очки чуть не свалились с ее носа. Беда подхватила их мизинцем и уставилась на меня весело, как Питров на допросе.

— Ага, ага! Искала любовные письма, а нашла «ракету»! Ты балуешься ганджубасом?

— Я балуюсь педагогикой. Давай, объясняй, что это такое и с чем это едят.

— Сейчас! — она бросила бутылку на свободный угол стола и снова умчалась в коридор, перескакивая через тюки. Я услышал, как хлопнула входная дверь.

Пришла она быстро, я едва успел споить Рону свой сладкий чай.

— Значит так, — она вертела в руках маленькие бумажные пакетики. — Это — «ракета». — Она потрясла у меня перед носом вонючей бутылкой. — Это — боеголовка. — Она пальцем ткнула в наперсток, вставленный в горлышко. — Это — ганджубас! — Она потрясла бумажными пакетиками у себя над головой, будто угрожая высшим силам за мою непонятливость и тупость. — Ганджубас!

— В каком смысле?

— План!

— Чего?

— Не придуривайся!

— Не выделывайся!

— Каннабис сатива! План, трава, марихуана, анаша, блин! Ганджубас — по-цыгански! Ты что, только что из пансиона благородных девиц?!

— Откуда в твоем доме наркотики?!! — заорал я так, что посуда зазвенела.

— О, господи! — она заткнула уши руками. — Наркотик! Детская забава. Привыкание не больше, чем к шоколаду! И не в моем доме, я у Сереги-массажиста, соседа, стрельнула. Сам же попросил-наехал: как это работает, с чем это едят?!

— В мои времена у соседей стреляли соль…

— Твои времена прошли, ты прокис, устарел, покрылся плесенью. Пол-Европы признало: конопля — двигатель культуры. Очень скоро она заменит человечеству еду, лекарство, топливо, одежду, жилье и книги! Ты отстал! Наркотик!

Я подавился возмущением и стал смотреть, как она засыпает траву в наперсток и поджигает ее. Заправским жестом босой ноги она наступила на веревку, привязанную к мешку, и потянула бутылку вверх. Со смачным чпоком бутылка наполнилась дымом.

— На, глотни, — протянула она агрегат.

— Ты что, сдурела?!

Она ртом запечатала горлышко и вдохнула дым. Пакет со звонким треском втянулся обратно в бутылку.

— Эй! — крикнул я. — И частенько ты этим занимаешься?!!

— Второй раз. Грех такую шикарную «ракету» не опробовать! — Беда снова сыпанула травы в наперсток и чиркнула зажигалкой. — Зажигалочку лучше использовать марки «Федор», видишь, эта дрянь «Крикет» плавится. И все другие плавятся. А «Федор» делают в Голландии, а там ганджубас любят, уважают и не преследуют.

— Это наркотик! — я треснул кулаком по столу. — Садить за это надо!

— Британские политики открыто признаются, что курят анашу, и не видят в этом ничего плохого. На, — она опять протянула мне бутылку, начиненную дымом.

— Я не британский политик, — буркнул я.

— Увы. Ты педагог. Значит, должен знать, с чем бороться. Держи!

— К черту!

— Я все-таки повешусь. Вокруг меня одни педагоги и девственницы. — Она поднесла бутылку ко рту.

Я отобрал у нее «ракету». Отобрал и высосал дым. Она умела брать на «слабо». Пусть подавится, пусть запишет на свой счет двести очков и опять перетянет весы на свою сторону. Зато я знаю все теперь про эту бутылку.

Я глотнул дым, но ничего не почувствовал. Курево как курево, только залпом и много. И кстати, экологически чисто — в комнате не остается ни дыма, ни запаха.

Беда снова зарядила боеголовку.

— Слушай, — сказал я, — а зачем эти навороты с бутылкой? Траву, по-моему, в косяки забивают и курят.

— Ха! Темнота. Трава денег стоит. Поэтому особо экономные люди придумали, как сделать так, чтобы ни капли драгоценного, веселящего дыма не уходило в атмосферу. Все внутрь, все в организм.

Свою порцию я заправил сам. Я, конечно, не британский политик, но и не ташкентская девственница. В конце концов, нужно знать, с чем бороться…

— Ну, как? — спросила она.

— Детская забава.

— Я и говорю, — она сыпанула в наперсток последнюю порцию травы.

— Дрянь трава, — Беда поморщилась, но выглядела она довольной, будто не брызгала слезами в окуляры десять минут назад. — Бурятская, наверное. Хуже только сибирская и алтайская.

— А лучше? — я решил пройти ликбез по полной программе.

— Казахстан, Киргизия. Если повезет, можно нарваться из Чуйской долины. Про Афган я вообще молчу.

— Я жил с наркоманкой.

— Ты жил с репортером криминального еженедельника «Криминальный Сибирск».

— Ну да, вторая древнейшая. А ты весь криминал пробуешь на собственной шкуре?

— Не весь.

Я кивнул. И громко заржал. Здорово она это сказала: «Не весь»! В отличие от нее я понимал чужой юмор.

Она посмотрела на меня внимательно, как кошка, которая впервые увидела рыбку в аквариуме. Мне стало смешно.

— Я не рыбка, — хихикнул я.

— Больно-то надо тебя ловить! — хохотнула Беда.

— Тогда я пошел, — я встал и перешагнул через пару баулов.

Она засмеялась.

— У тебя походон, как у аиста на болоте. Эй, Бизя, у тебя проблемы?

— Ты каркаешь про мои проблемы прежде, чем они успевают появиться. Кстати, это у тебя проблемы! На полке появились книги! Донцова, Акунин, Коран и «Партнерский секс». Нет, каков наборчик! — Я покатился со смеху и плюхнулся с размаху на какой-то тюк. Хорошо, он оказался мягким, словно был забит ватой. Мне вдруг расхотелось уходить. Здесь тепло, светло и очень весело. Донцова, Акунин, Коран, и «Партнерский секс»! Никогда не видел, чтобы Беда читала: Элка — не читатель, Элка — писатель. Я снова заржал.

Она подскочила и, перепрыгивая через сумки, подскакала ко мне.

— Это не мой наборчик! — Беда плюхнулась на соседний тюк. — В этом доме не осталось ничего моего! Здесь живут Надира и Салима. Значит, ты мне не поможешь…

— А с чего ты взяла, что у меня проблемы?..

— Ты так лихо оприходовал «ракету»! Где ты ее взял? Не сам же смастерил на коленке!

— Я?! — от возмущения я хотел вскочить, но не справился. Тюк был округлый, неудобный, верткий, он поехал под коленки и я кувыркнулся назад, головой в какую-то сумку, кажется, забитую кирпичами. Пока я барахтался и вставал, приводил в порядок слух и зрение, Беда куда-то исчезла. Вместо нее в комнате стояла баба — смуглая, черноволосая — и щербато улыбалась. Я потер глаза, но потом вспомнил про хлопковое масло и затянувшуюся невинность:

— Фатима?

— Салима, — поправила она.

Может, ей и сорок, может, она и девственница, но я бы сказал, что ей пятьдесят и у нее климакс.

Я спохватился, что должен ее попугать и спросил с угрозой:

— Лошадь страшная, ты откуда?

— Где лошадь? — удивилась она на хорошем русском.

Лучше бы она спросила, почему страшная, я бы знал, что ответить.

— Да это собака! — выкрутился я и потрепал за загривок подбежавшего Рона.

— А Надирка на рынке осталась! — радостно сообщила мне Салима, даже не думая меня пугаться. — Сейчас будем делать плов и самсу греть! Вы теперь с нами будете жить? Комната большая, располагайтесь!

— Да не, пошел я…

— Что вы! Плов! Самса! Элка совсем ничего не кушает. Только пьет кефир и курит! Так воняет, так воняет! А крупному мужчине надо много кушать!

Мне понравился ход ее мыслей. Я почувствовал, что слюноотделение опережает всякие другие мои рефлексы. Плов! Самса! Коран, Акунин и «Партнерский секс»! Да, и Донцова тоже. Блин, да ничего эта Салимка, и чего Беда волну гонит?!

Я как пес по команде «рядом», пошагал за Салимой на кухню. Салима на удивление ловко маневрировала среди завалов. Она вообще все делала ловко и быстро — «шуршала», как сказал бы мой дед-богатей Сазон. Не успел я глазом моргнуть, как на плите, в огромном казане уже жарились лук и мясо. Казан, наверное, она тоже привезла с собой. Я успел забыть о существовании Беды, когда она выскочила из ванной, с мобильником в руке, и заговорщицкими жестами вызвала меня в коридор.

Я нехотя покинул кухню.

— Мне звонил следователь Питров, — сообщила она.

— Кто?! — если честно, я не сразу вспомнил, кто это такой и хихикнул:

— А что у тебя с ним?

— У него со мной почти допрос. Он спросил, звонил ли мне днем на мобильный ученик школы номер двадцать Игорь Грибанов.

Я перестал хихикать и больно прикусил губу. Обрывки мыслей замельтешили в мозгу, одни из них были смешные, другие не очень, третьи и не мысли были даже — так, мыслишки. Например: когда она успела схлестнуться с Грибановым и зачем? Я жил с наркоманкой, а может — убийцей? Ей не фиг делать пальнуть в особь мужского пола, если эта особь не пляшет под ее дудку.

— Откуда ты знаешь Грибанова? — спросил я, принюхиваясь. Из кухни так пахло, что я бы сменил веру, чтобы так питаться, и… изучил «Партнерский секс».

— Из школы номер двадцать я знаю только тебя, — сказала Беда, буравя меня глазами через очки. — И днем, с номера, который назвал мне Питров, звонил мне ты. О чем я и доложила следователю Питрову.

Я ошарашено молчал. Потом в голове моей начало проясняться. Значит, у Грибанова нашли мобильник Ильича. Значит, Глазков за порцию травы расплатился с Грибановым мобильником, который нашел в туалете, пока я бегал с бутылкой к Ильичу. Искал, наверное, бутылку, а нашел телефон. Или нет, телефон нашел сразу, а бутылку искал уже тогда, когда получил порцию травы…

— Я же говорила, у тебя проблемы, — усмехнулась Беда. — Давай, Бизон, выкладывай, откуда у тебя «ракета» и почему телефон, с которого ты звонил, у следователя. — Она завелась, заблестела глазками. Запахло приключениями и, кажется, я перестал быть для нее занудой.

Сначала мне стало грустно, потом смешно: чтобы я стал представлять для нее интерес, нужно, чтобы в моей жизни появилась пара — тройка криминальных трупов и мной заинтересовались правоохранительные органы.

Я поддался ее безудержному любопытству, я выложил ей все прямо тут, в темном тесном коридоре, шепотом, с подробностями, которые обошел на допросе у следователя.

— Говорила же, у тебя проблемы! — она приблизилась максимально и цапнула зубами меня за ухо. Я не очень-то обольстился от ее обкуренной нежности. Пусть сделает это на трезвую голову.

— Забавная история, — засмеялась она. — А ты уверен, что этот твой Женька действительно не причем? Ведь сарай-то был открыт, все это видели! Посуди сам: его чуть не убили подростки, одного из которых звали Игорь. «Игореха, стреляй!» Конечно, там, один против этой «группы здоровья» он не попер. А тут отлежался, оклемался, высунул из сарая нос, Игореху того опознал и, воспользовавшись кутерьмой, возникшей во время землетряса, его пристрелил.

— Бред, бред и бред! Сама посуди: у него не рожа, а кусок мяса! Он практически ничего не видит, как он его разглядел и опознал? Он голоден, болен, и за крышу над головой готов языком вылизывать школьный двор. Кто сказал, что «Игореха, стреляй!» и медалист Грибанов одно и то же лицо? Домыслы и совпадение. И кто сказал, что у Женьки-бомжа есть оружие? Если бы оно было, то палить он бы стал не в школе, а там, где его били.

— Если бы было… — тихо засмеялась она.

— Это не он.

— Не он, так не он.

Я посчитал, что разговор закончен, вставил палец в дырку на ее кофте — крутейший дизайн! — и притянул к себе.

— Слушай, а может быть это был все-таки повод, а не гнусная…

— Мальчики-девочки! — звонко крикнула Салима с кухни. — Где застряли, где потерялись?! Самсу кушать!

— Девочки! — фыркнула Беда и отцепила кофту от моего пальца.

«Мальчики» ее почему-то не возмутили.

— А где сейчас твой Возлюбленный? — Она предпочла не заметить мой душевный порыв.

Я пожал плечами.

— Сидит, наверное, в моем сарае, кипяток с сахаром гоняет.

— Идиот, ты что, не зашел к нему после всех этих событий?!

— Ты же сказала, приезжай немедленно!

— Кретин, да твой сарай опера уже по досточкам разобрали, а Женьку наизнанку вывернули! Хочешь, я позвоню знакомому «урке», узнаю информацию по этому делу?

Я ухмыльнулся. Она знает, что я владею терминологией не хуже нее — «урками» называют ребят из уголовки. Я засмеялся. Она знает, что я и сам могу узнать все по этому делу, если позвоню Ритке Грачевской. Инспекция по делам несовершеннолетних в РОВД находится на первом этаже, уголовный розыск на втором. Ритка, как правило, в курсе всех дел и уж ее информация будет поточнее, чем та, которую дает не очень щедро прикормленный «Криминальным вестником» опер.

— Пойдем самсу жрать. За дело взялись профессионалы, какого черта совать свой нос?

— Да? — ехидно спросила она, ловя очками в темноте коридора свет, доходивший из комнаты. — А ты уверен, что хорошо спрятал свой «ствол»?

Я почувствовал, что вспотел.

Это был единственный незаконопослушный момент в моей жизни. Пережив недавно кучу неприятностей, я так и не собрался с духом избавиться от пистолета Макарова, доставшийся мне в результате разборок с одной местной группировкой, именуемой «борисовцы». Я предпочел соорудить под лежаком маленький тайничок — незаметный и надежный, следовало только знать, где и как подцепить нужную доску в полу. Одна беда: я постоянно забывал и про тайник и про оружие: слишком втянулся в мирную жизнь педагога. Лучше бы все-таки от него побыстрей избавиться.

— Поехали, — Беда потянула меня за руку.

— Куда?!

— В сарай!

— Девочки-мальчики!

Я сгонял на кухню, прихватил самсу, рассовав пирожки по карманам, заверил Салиму, что мы скоро вернемся, и быстро оделся в коридоре.

Беда тоже натянула тонкую дубленочку и гарцевала на месте, от нетерпения пристукивая ногой. Кажется, ей все это нравилось: «ракета», «ствол» у меня под кроватью, бомж, готовый за стакан кипятка чистить от снега школьный двор, и я — впервые в жизни попробовавший ганджубаса.

* * *

«Аудюха» почему-то не открывалась. Может, замок замерз, а, может, от старости его просто заклинило? Я плюнул на неподатливый ключ, нашел проволоку, поковырялся недолго и открыл дверь.

— Эй! — засмеялась Беда. — А зачем ты повесил знак «инвалид за рулем»?!

Я посмотрел в зеркало заднего вида: на заднем стекле желтел небольшой квадрат.

— Ну-ка, отдери! — скомандовал я. Элка поковыряла знак пальцем.

— Слушай, тут без ножа никак! Серьезно прилипло! А ты какой инвалид — на голову?

Я заржал. В отличие от нее я понимал чужой юмор.

— Нет, гораздо ниже! Там, что, не написано?

— Нет! — покатилась она со смеху. — А должно быть?

— Конечно. Это ученички мои шутки шутят. Завтра зубами отдирать заставлю.

Беда плюхнулась на сиденье рядом со мной, и я мысленно поблагодарил ее за то, что она не рвется за руль. Терпеть не могу ездить пассажиром, она тоже, и это одна из причин, почему мы не можем долго находиться в одной машине.

Ключ в замок зажигания почему-то не вставлялся. Я пихал его, пихал, и так и эдак, но он, как неродной, не стыковался. Но попробуйте-ка куда-нибудь что-нибудь вставить, когда на улице минус тридцать! Я разобрал панель и отсоединил замок от блока зажигания.

— Ну, ни фига себе, техническое состояние! — покатилась со смеху Беда, глядя как я отверткой завожу машину. — А мы доедем?

— Да куда мы денемся! — заорал я, отмечая с удивлением, что движок еще горячий. Мне казалось, что я провел у Беды часа два, а в минус тридцать и за десять минут остынет все что угодно.

Мы классно ехали, уличные фонари и фары освещали зимние улицы. Кое-где уже установили новогодние елки, обвешали их гирляндами и это улучшало настроение, веселило, смешило, добавляло кайфа. Скоро Новый год, а в Сибири самый новогодний Новый год. Ну, какой может быть праздник в Марбелье? Там и так каждый день праздник.

Я догадался, почему Элка не рвалась за руль, она решила поиграть в водителя: крутила воображаемый руль, вжикала как пятилетний пацан, давила на несуществующие педали и переключала передачи.

— Слушай, — заорала она, — а где ручка скоростей?! Какого черта у тебя вдруг автомат? Ученики шутки шутят? — Она так заржала, что согнулась пополам и стукнулась головой о бардачок.

— Шутят, гады! — поддался я ее веселью, обгоняя «круизер» и подрезая «чероки».

— Вот сволочи, и руль слева направо переставили! Я думаю — где руль? А руль у тебя, блин!

Я вдруг заметил, что Элка на водительском сиденье, я — на пассажирском, но руль почему-то у меня. Я рассмеялся, ну и задам я завтра десятому «в»! Все вернут на свои места.

— А ничего твоя «селедка» бегает! С места сотню рвет. Давай, махнем не глядя! Ну, ни фига себе — кожаный салон!

— Кожаный? — удивился я.

— Ни одной дырочки! Обивка как с завода. Давай, я твоим охламонам свою тачку подгоню, пусть тюнингуют!

— Это все Вован, пакостник, из моего десятого «в»…

Молоденький, игрушечный гаишник прыгнул на дорогу и взмахнул своей смешной, фаллической штучкой в черно-белую полоску. Меня задушил приступ хохота. Ну, чего он прыгает и машет маленьким таким и полосатым? Дать ему в рыло, нет, на лапу — сотню, две; пусть не бегает, не машет, а сидит в тепле и из горла хлебает пиво.

— Тпр-рр! — скомандовала Элка, натянув какие-то поводья. — Командир голосует.

Я тормознул, поймав обочину. Включил «аварийку», но заработали почему-то дворники. Они плавно и мягко поехали по стеклу, будто им не двадцать лет и у них не старая резина. Нащупав документы в кармане, я удивился: и зачем они мне? Я здоровый, сильный, веселый пес. А зачем собаке паспорт? Тем более права.

— Гав, — сказал я.

— Мяу, — ответила Элка и, согнувшись от хохота, с треском вписалась головой в бардачок.

Я взял документы в зубы и, виляя лохматым хвостом, на четвереньках выскочил навстречу смешному парню в погонах со шлагбаумом в руке. Я поскакал к нему как к верному хозяину, который дал мне команду «апорт».

— Езжайте, товарищ инвалид, езжайте! — заорал парень и замахал мне руками. — Это я не вас тормознул!

Я поскакал обратно, отметив, что четыре лапы удобнее, чем две.

Выключив дворники, я тронулся с места.

— Нет, ну ты какой инвалид? — привязалась Беда.

— У меня блохи, — пожаловался я.

— Черт, значит и у меня тоже, — погрустнела она и левой ногой попыталась почесать за ухом.

Здорово, что охламоны переставили руль. Он не достался Элке.

* * *

Дверь сарая была открыта. Ее трепал холодный ветер, и я почувствовал, как сердце провалилось в желудок, потом ниже, ниже, и, наконец, оно запульсировало в пятках.

— Дверь открыта, — сказала Беда, будто я был инвалид по зрению.

Я вдруг остро осознал, что за меня не вступятся добрые тети из Общества защиты животных, что я не пес, а тип с подмоченной репутацией, двумя именами и чужим пистолетом под своей кроватью.

Я помчался в сарай.

Я не думал, что мое нехитрое хозяйство можно так разгромить. Самодельный шкаф был открыт и болтался на одном гвозде. Пустые банки из-под кофе, стаканы, вилки, ложки, пара тарелок валялись на полу, газета, выполнявшая роль занавески, содрана, таз почему-то на столе, умывальник сорван с крючка, ведро перевернуто и даже пианино отодвинуто от стенки. Одеяло я нашел под столом.

Я кинулся к лежаку. Доска в полу, служившая крышкой для тайника, была отодрана. Пистолета не было. «Макаров» исчез, и не было смысла искать, не завалялся ли он где-нибудь среди тарелок. Я окончательно понял, что я не собака и ближайшие лет десять буду кормить не блох, а тюремных вшей.

— Вот это шмон! — удивилась Беда. — А ты говоришь — не он. Хорошо твой бомж повеселился. Отрыл «Макаров», грохнул этого Грибанова и смылся. Черт бы побрал твое человеколюбие!

Дверь заскрипела, мы вздрогнули, но это был порыв ветра. Ветром в сарай намело снега, и это добило меня окончательно — мне показалось, что жизнь моя разгромлена, как и мое жилище.

— Телефон, — еле слышно попросил я.

— Те-ле-фон! — громко позвала Беда, и ее вопль полетел в школьный двор.

Я испугался и плотно закрыл дверь.

— Обкурилась, — цыкнул я на нее, залез к ней в карман и вытащил мобильный.

Честно говоря, я не очень хорошо понимал, что собирался сделать. Звонить в милицию и сообщать, что меня обокрал бомж, которого я поселил у себя? Причем, единственное, что он взял — это мой любимый, заряженный тремя боевыми патронами пистолет Макарова, который я незаконно храню под кроватью?

Беда смотрела на меня с любопытством.

— Ты куда? — спросила она, глядя, как я тыкаю кнопки.

— В милицию.

— Обкурился! — она попыталась вырвать телефон, но силенок у нее не хватило.

— Грачевскую! — крикнул я в трубку.

— Слушаю.

Я не ожидал, что Ритка так быстро ответит, и растерялся.

— У меня проблемы, — выпалил я.

— Знаю, вся уголовка на ушах, — ответила Ритка. — Твой Возлюбленный уже во всем признался.

— В чем он признался? — заорал я, теряя над собой контроль.

— В убийстве Игоря Грибанова. Оружие у него нашли. Экспертизу уже сделали — отпечатки, все такое… Грибанов убит из его оружия.

— Какого оружия? — прошептал я.

— Пистолет Макарова. Глеб, какого черта ты впустил этого бандита в свой сарай?!

Черт, когда дело плохо, они никогда не путают мои имена.

— Где он сейчас?

— В «нолевке» сидит, — вздохнула Ритка. — Его привезли пару часов назад. Пока экпертиза, то, се… Минут через двадцать поведут на допрос. Глеб…

Я нажал отбой. И как послушный мальчик рассказал Беде все, что сказала мне Ритка.

— Ну, и как поживает твое человеколюбие? — ехидно спросила Беда, застилая одеялом лежак и усаживаясь на него с ногами. — Кошки на душе не скребут? Мяу?

— Гав! — рявкнул я, и она заткнулась.

Я со всего размаха плюхнулся рядом с ней, лежак качнулся, и она клацнула зубами.

— Хорошо, что мы в центре тектонической плиты, — тихонько сказала она, не в силах держать долгую паузу.

— Женька не мог убить, — я руками потер голову. Мне не хотелось выглядеть идиотом, который пригрел возле школы убийцу и я стал искать аргументы.

— Если даже он и нашел оружие, он почти ничего не видит. Один глаз заплыл, другой — щелочка. Шансов прицелиться — ноль. Как он прошел в школу? Баба Капа — цербер! Мимо гардероба незамеченным не пройдешь. В отличие от других бабушек-вахтерш она не дремлет, а бдит. При виде этого чучела Возлюбленного она подняла бы такой ор, что всем чертям тошно стало.

— Черный ход! — заумничала Беда.

— К тиру не пройти, минуя гардероб, даже через черный ход. Да пойми ты, такое сумасшедшее число совпадений не могло случиться! И пистолет-то он отыскал, и Грибанова-то рассмотрел и опознал, и в школу-то проник незамеченным — это с его-то рожей и габаритами! — и попал-то во время уроков, когда коридоры пусты, и самое главное, повстречал Грибанова одного! Грибанов отпросился с урока в туалет на минуту! Кто об этом мог знать? И потом — выстрела никто не слышал. Значит, стреляли, когда все выбежали из школы? И потом, — у меня оставался последний аргумент, — я сказал Женьке, что закрою его на замок снаружи. Не закрыл, конечно, просто пристроил замок, чтобы от меня все отстали, но он-то думал, что он закрыт! И потом, — оставался еще один маленький, никчемный аргументик, я не должен был его говорить, но я все-таки сказал, — он добрый.

Беда захохотала, как сумасшедшая, повалилась на спину, задрыгала ногами. Я разозлился на себя — ведь знал же, что нельзя этого говорить.

— Вот за что я тебя люблю, песик, так это за то, что ты веришь в добро и зло, малюя мир черно-белыми красками! А когда ты последний раз проверял оружие?

Лучше бы она книжки писала, чем травила меня своими вопросами.

— Когда? Ну, когда?

— Да не проверял я оружие! Как положил тогда при тебе, так и не проверял!

— Браво.

Я посмотрел на часы и вскочил.

— Поехали!

— Куда?

— Только Женька сможет все объяснить!

— Уж не свидание ли тебе с ним пообещали?

— Не свидание. Быстрее, времени мало!

Я за руку сдернул ее с красного одеяла. Беда упиралась своими длинными конечностями и даже попыталась меня укусить.

— Но он же признался! — заорала она.

— Будто ты не знаешь, как признаются в ментовке. Он отброс, на него навесят все, что не раскрыто за последний квартал!

— Ладно, — она перестала выкручиваться. — Только за руль сяду я.

— Валяй! — крикнул я и помчался к машине.

* * *

Движок молотил на морозе, я его не выключил, не было времени возиться с отверткой. Я заскочил слева, и все-таки сделал попытку поискать руль, но Беда уже рванула с места, в миллиметре пролетев мимо школьных ворот.

— Колхиани, шестнадцать! — крикнул я. — Женька сейчас в «нолевке» сидит. Это такой «аквариум» на первом этаже, там всех задержанных перед допросом маринуют! Потом ведут на второй этаж, там уголовный розыск. Пока Женька внизу, попытаюсь с ним поговорить. Меня вся ментовка знает, я каждую неделю туда мотаюсь по делам школы. Быстрее, пока его на допрос не увели!

Моя «селедка» понеслась как реактивный самолет. Беда была неплохим пилотом — педаль в пол, руль на себя. За окном мелькали смешные улицы, плохие фонари, дурацкие дома, прикольные машины…

Нет ничего страшнее обкуренных мозгов. Но понял это я только на следующий день.

— Приехали! — крикнула Беда у металлических ворот.

Я выскочил и помчался в здание РОВД. Дежурный мент, стоявший на входе, кивнул, узнав меня.

— Грачевская у себя, — сказал он и отвел отсутствующий взгляд.

Наверняка, все знают, что убийцу задержали в моем сарае. Стараясь не бежать, я прошел мимо стеллы в честь погибших в Чечне милиционеров, и увидел, что Женьки в «нолевке» нет. Вместо него в прозрачной будке сидел омерзительный тип с глазами, как колючая проволока. Я развернулся и рванул обратно, пробормотав на выходе: «Черт, забыл в машине…», чтобы дежурный не удивлялся, что до Грачевской я так и не дошел.

Я вышел на крыльцо. Вот, собственно, и все. Что наплетет на допросе Женька? Что нашел оружие в моем сарае? Почему тогда сразу об этом не сказал?

Я не пошел к машине. Я обогнул здание, зайдя с неосвещенной стороны. Где-то здесь был черный вход и черная лестница на второй этаж. Мы с Риткой часто выходили туда поболтать о школьных делах; она курила, а я нюхал дым, слушая ее рассуждения о детской преступности и о том, как с нею бороться.

Я нашел эту дверь, подергал, она поддалась. Спроси меня сейчас, на что я тогда рассчитывал, поднимаясь по лестнице, скажу — не знаю. Спроси об этом тогда, сказал бы — всегда нужно пытаться что-то сделать, даже когда сделать ничего нельзя. Ничего нет страшнее обкуренных мозгов. Только халатность органов, чьи запасные двери не должны быть открыты для посторонних.

На лестнице было темно и накурено. Свет едва пробивался со второго этажа, и я шел к этому свету, плотно прижимаясь спиной к стене, чтобы не было предательской тени. Добравшись до темной площадки, я замер: по коридору на меня, высоко задирая длинные ноги, шел Женька Возлюбленный. Меня умилила милая, уютная и провинциально-добрая обстановка местной милиции — Женьку вела, пристроившись сзади, юная девочка с детской припухлостью щек. Может, она и лейтенант милиции, может, и с оружием, но ведь точно в обморок грохнется, если топнуть на нее ногой. Я подумал вдруг, черт с ним, с этим Возлюбленным, ведь признался же он, что убийца, и до сих пор не сказал, что пистолет взял под моей кроватью. Пусть посидит, будет хоть крыша над головой.

Я развернулся, чтобы уйти незамеченным, но лестница вдруг качнулась под моими ногами. Она брыкнулась так, что я едва не упал. Девчонка завизжала как резаная.

— Сюда! — крикнул я Женьке, и на секунду высунувшись из темного колодца черного хода, махнул ему рукой. Женька скакнул ко мне как неуклюжий молодой жеребец, с грохотом приземлившись рядом. Лестница снова качнулась, затряслась, послышался треск, звуки открываемых дверей, шаги, и крики: «Трясет!». Таких сильных толчков в городе еще не было. Я сильно дернул Возлюбленного за руку, и мы помчались вниз. Сзади слышался топот, но я голову мог дать на отсечение — это не погоня, это эвакуация. На выходе Женька, неуклюжий, как дровосек, но здоровый и сильный, как шальной снаряд, опрокинул мусорный контейнер, и тот грохнулся, звоном бутылок выдавая свое содержимое.

Мы помчались к воротам, и никто не обращал на нас никакого внимания, все тоже бежали подальше от трещавшего здания. Беда предусмотрительно открыла двери машины, и мы влетели в салон — я на переднее сиденье, Женька — на заднее.

— Педаль в пол, руль на себя! — приказал я бабе-пилоту, но она как всякая баба сделала все по-своему: дала задний ход и, исполнив полицейский разворот на месте, рванула не по дороге, а какими-то темными дворами, пугая людей и собак, рискуя пересчитать на пути все деревья. Жаль, что водитель не я, а то показал бы высший пилотаж. И все-таки, почему руль у «селедки» стал справа?

— Я не хотел, — тихо сказал Возлюбленный, и Беда покатилась со смеху, лбом уткнувшись в гудок. Я дернул ее назад, чтобы она вела машину, а не веселилась.

Мы неслись по дороге, машин было мало, и я понятия не имел, куда и зачем мы едем. Каким-то хитрым путем Беда выехала на пригородное шоссе.

— Что же будет-то? — снова подал голос Женька.

Словно в ответ на его вопрос на дорогу выскочил парень в форме с полосатым жезлом в руке. Он ткнул им в нашу машину, но Беда прибавила газу. Не прошло и пяти секунд, как на хвост нам села патрульная «Вольво».

— «Мицубиси Ланцер», госномер 031, прижмитесь к обочине! — заорал говорильник.

— Не прижимайся! — в отчаянье попросил я Беду.

— Да не имею такой привычки! — заорала она, неплохо справляясь с машиной на скорости. Жаль, не я за рулем.

— Слушай, — сказала Беда, — ты что, поменял машину?

— Я?!

— Твоя «селедка» была старой «Ауди». А эти орут про «Ланцер». И номер не тот.

— Ну, значит, не нам орут, — вздохнул с облегчением я.

— Открываем огнь на поражение! — нагнал нас истерический вопль, и я увидел, что «Вольво» заходит слева.

— Вы как хотите, ребята, а я тут прилягу, — вежливо предупредил нас Возлюбленный, и салон сильно качнуло — он плюхнулся на пол.

— Нет, это нам орут, — вздохнула Беда, налегая на газ.

— Ты намекаешь, что я угнал чужую машину? У инвалида?

— Это они намекают. По мне так ничего тачка. Твоя бы уже давно развалилась на таких скоростях. Опять же — кожаный салон. Ни пятнышка, ни дырочки… — Она захохотала.

Я тоже.

Женька внизу странно хрюкнул.

— Я думал, ты парень, учитель.

— Учитель! — подтвердила Беда, на скорости заходя в поворот.

Женька шумно вздохнул.

И тут грохнул выстрел. Почему-то он показался мне музыкой и не вызвал желания пригнуться. Беду, очевидно, посетили те же эмоции, и она с потрясающей для бабы ловкостью вывела машину из серьезного заноса. Грохнул второй выстрел. Женька громко икнул. Нам прострелили колесо, и машина завиляла задом как бульварная девка. Беда чертыхнулась, но скорость не сбросила. Жаль, не я за рулем, я и на ободе ушел бы от любого преследования. Я припомнил, что в данный момент на меня можно навесить: незаконное хранение оружия, угон транспортного средства, организация побега опасного преступника, и это — в состоянии наркотического опьянения. Да, и еще у меня есть сообщница. Значит — группировка! Такой наборчик привел меня в состояние веселого ужаса. Господин учитель чересчур увлекся драйвом, кайфом и любовью. Чересчур.

Машина ДПС почти цепляла нас бортом. Беда, вцепившись в руль, топила газ, но «Ланцер» и «Вольво» — почти равноценные машины.

— Отрывайся! — крикнул я Беде и автоматически сунул руку в карман. В кармане я нащупал… самсу. Жирненькие такие пирожочки. Эх, не успел попробовать. Я опустил боковое стекло и метнул самсу в лобовик патрульной «вольвухи». Водитель ДПС так резко дал по тормозам, что, чуть не перевернувшись, новенькая «Вольво» закрутилась на дороге, как юла. В нее чудом не влетели другие машины, и я, для закрепления успеха запульнул в нее еще две жирные самсы. Одну я все-таки запихнул в рот, не смог удержаться.

Беда успела хорошо оторваться, она вцепилась в руль так, что, кажется, с ней приключились судороги. С каждым мгновением гайцы все больше отдалялись от нас.

— Ну, ты даешь, учитель! — заорала она.

— Да это не я даю, это девственница твоя дает! Надо же испечь пирожки размером и формой с боевую гранату!

— Что дальше? — спросила Беда.

— Дальше нужно сменить маршрут. Иначе гайцы по рации передадут, в каком направлении мы несемся, и там что-нибудь для нас придумают.

Беда кивнула, но было уже поздно. Впереди, на кольцевой развязке, где она собиралась свернуть в сторону, путь нам преграждала высокая и плотная стена. Мы летели в нее с неизбежной стремительностью, и была одна возможность ее миновать — взлететь.

— Руль на себя! Приготовиться на взлет! — заорал я, но как всякая баба, Беда сделала все по-своему. Когда расстояние до нашей ловушки стало таким, что стало понятно — это выстроенные в ряд две огромные фуры, она, не сбавляя скорости, вылетела на разделительную полосу и, пропахав неглубокий сугроб, нырнула в узкую щель между двумя «Уралами», также стоявшими поперек дороги. Я поставил ей пять и даже добавил плюс, учитывая, что мы ехали на ободе, и что она точно вписалась в узкий проем. Я видел, как за нами рванул патрульный джип, он попытался повторить наш маневр, но с грохотом застрял между «Уралами» как пуля в стенке. Гайцы накупили толстомордых джипов, а водить их не научились — ездят как с габаритами «шестерки». Развернувшись назад, я смотрел, как мы уносимся прочь от ловушки.

Беда прерывистым торможением снизила скорость и ушла в поворот, на какую-то заснеженную дорогу, где еле угадывалась колея. Она подозрительно хорошо знала все окольные пути.

— Ты куда? — спросил я.

— Тут можно срезать и выехать в двух кварталах от моего дома.

— Ты сдурела! Возвращаться туда, откуда мы сперли тачку? Давай к Ильичу, там нас никто не будет искать!

Но она закусила удила, и спорить с ней было бесполезно.

— Заткнись. Я в этом больше понимаю.

— Ну да, — вспомнил я, — вторая древнейшая! С криминалом накоротке! Куда нам — педагогам.

— Я это, не понял, ребята, вы кто — проститутка и сутенер? — подал голос Женька.

— Вторая, батя, это журналистика, — объяснил я.

Погони за нами не было. Беда сумела уйти, у нее опять куча очков, но то, что мы натворили, придется расхлебывать вместе, хочет того она или нет. И если британские сенаторы точно так же решают политические проблемы, то непонятно, почему Англия такая скучная, стабильная страна.

Мы притормозили в каком-то темном дворе, оставили там многострадальный «Ланцер» с простреленным колесом и двинули к дому Беды. Народу на улице поубавилось, толчки прекратились, и граждане вернулись в свои теплые квартиры. Женька вышагивал сзади, покорно и молча поджидая, в какую переделку он еще может попасть с учителем и журналисткой. Я не сразу заметил, что у Женьки руки в наручниках, просто удивился, отчего он их держит все время за спиной. Какая-то бабка шла мимо и буркнула:

— Ходют тут в кандалах! И где же охрана?

— Отступай, мамаша, я прикрою! — крикнул я, и она ускорилась, прижав к груди раздутую сумку.

Не доходя до своего дома, Беда приказала нам:

— Стойте здесь, я сейчас приеду.

Мы с Возлюбленным покорно остались ждать ее за углом дома, но она вдруг вернулась большими скачками и, запыхавшись, скомандовала:

— Ключи давай! Я отверткой не умею заводить.

Я покорно вручил ей ключи от «Ауди», и через минуту около нас притормозила моя родная, верная «селедка». И как я мог перепутать свою машину? У них даже цвет разный: моя вишневая, та белая.

До Ильича мы добрались без приключений. Нас больше не душил смех, мир перестал казаться веселым, а опасности нереальными.

Ильич открыл дверь голый по пояс, в кальсонах с оттянутыми коленками, и физиономией, на которой ясно читалось, что никаких гостей так поздно он не ждет.

— Ильич, — запыхавшись, прошептала Беда, протискиваясь в узкий коридорчик, — в прошлой серии мы тебя спасали, теперь ты нас спасай!

— А, ребята! Так вы кино снимаете! — заорал вдруг Возлюбленный, и заулыбался разбитым ртом.

Ильич с ужасом уставился сначала на его жуткую сине-красную рожу, потом на руки в наручниках. Троцкий молча нащупал на вешалке дубленку, натянул ее прямо на голое тело, поймал босыми ногами ботинки и выкатился из квартиры со словами:

— Вы уж тут без меня поснимайте, а я к Нэльке пошел.

Вот за что я люблю Ильича, так это за то, что он никогда не задает вопросов. И чем подозрительнее ситуация, тем больше он смотрит на нее сквозь пальцы.

* * *

— Дрянь трава, — сказала утром Беда, проснувшись.

Я с трудом въехал в действительность, и обнаружил себя в квартире шефа, на его холостяцком диване. Рядом лежала Беда. Как и я, она была в джинсах. Женька спал на полу. Свет почему-то был включен, и люстра слепила четырьмя роскошными рожками.

Я поискал глазами часы, они висели на стене — роскошные, старинные, с боем. Они совсем не вписывались в холостяцкий быт, даже украшенный джакузи. Большая стрелка не добралась до шести, за окном темень, значит, еще очень рано. Надеюсь, Ильич хорошо устроился у своей Нэльки. Я знаю, там у него есть весь необходимый запас одежды — от носков до рубашек и пиджаков. Вот только день вчера был неявочный. Он бегает к толстой веселой Нэльке по вторникам, четвергам и субботам, а сегодня пятница. Или среда? Или что? Или где? Или как?

Я не я, и натворить такого не мог. Я объявляю «траве» войну. А заодно и всем политикам, которые не видят в ней ничего плохого.

— Дрянь трава, — повторила Беда, — Афганская, наверное.

— Или из Чуйской долины, — вспомнил я ее уроки.

— Да, с бурятской такого не накуролесишь.

— Ты что-нибудь помнишь? — спросил я с надеждой на то, что все, что помню я — неправда и глюк.

— «Ланцер», который ты угнал, разгромленный сарай, здание РОВД, ты, выводящий Женьку, землетряс, паника, погоня и снова ты — с гранатой.

— С гранатой?! — подскочил я.

— Да, — она с силой потерла виски и села. — С гранатой, которую испекла Салима.

— Ребята, вы кто? — с пола жалобно спросил Возлюбленный.

— Учитель и журналист, — вежливо напомнил я.

— Писатель и педагог, — почти согласилась со мною Беда.

Но Женьку это не успокоило.

— Давайте, ребята, я того, обратно в ментовку пойду. Скажу, что не удрал, а эвакуировался!

— Сначала, — сказала Беда, садясь, и натягивая на себя тонкий свитерок, — ты расскажешь все нам.

— Никаких разборок натощак, — приказал я и пошел на кухню обшаривать холодильник. Уже имеем то, что имеем, и глупо придумывать, что делать дальше, на голодный желудок. В холодильнике я обнаружил скучный холостяцкий наборчик: пельмени, кетчуп, пиво, вобла, кофе и пачки презервативов — вот уж не знал, что их тоже хранят в холодильнике.

Пока я варил пельмени, Беда плескалась в душе и отвратительно пела. У нее хватало для этого бодрости духа, у меня же руки тряслись, когда я расставлял тарелки. На кухню приплелся грустный Возлюбленный, понюхал воздух, как голодная собака и тяжело вздохнул.

— Да у него руки в наручниках! — примчалась на кухню Беда. — Чего ж ты молчишь-то? — засмеялась она, и я вздрогнул от этого смеха. Теперь я всегда буду вздрагивать от чужого смеха, и вспоминать про британских политиков.

— Кто вы, ребята? — грустно спросил Женька.

Физиономия у него за прошедшие сутки лучше не стала. Отеки как будто усилились, синяков прибавилось, и правая бровь сильно рассечена, хотя брови у него были в порядке, я помню. Наручники оказались как из «Детского мира» — поддались одному повороту отвертки. Женька не смог сразу действовать руками, так и сидел, держа их за спиной. Свои пельмени он не съел, а всосал, прямо из тарелки без помощи рук. Беда с интересом посмотрела, как он это сделал, и отдала ему свою порцию.

— Ну, рассказывай, — ухмыльнулась она, откидываясь на спинку стула и затягиваясь первой на сегодня сигаретой.

— Может, его в ванну сначала? — спросил я.

— Ванна не убежит, — резюмировала Элка, и как всегда, ее слово оказалось последним. Женька сразу понял, чья дудка тут первая, развернулся своим неуклюжим корпусом к Беде и спросил:

— Вас как зовут?

Беда засмеялась в облаке сигаретного дыма, она, как и я поняла, что Женька по-прежнему пытается выяснить ответ на свой главный вопрос: «Ребята, вы кто?»

— Элла, — сказала она тоном, каким признаются, что на главных ролях.

Женька кивнул своей безобразной башкой и, положив руки-клешни на стол, стал рассказывать.

— Когда Глеб принес ведро с водой, я под печку место в сарае искал. Буржуйка — дрянь, я в подвалах теплее живу, чем он со своею буржуйкой. Я печки-конфетки кладу, потому что печных дел мастер. Только кирпича бы где стыр… достать.

— Глеб с ведром пришел, — не дала ему Беда рассказать, какой он небесполезный человек.

— Да, принес какую-то бутылку и ведро с водой. Говорит, помойся, а то вонючий очень…

— Я так не говорил…

— Да ух ты господи, намекнул только. А я, между прочим, на баню копейку всегда нахожу, хоть и в подвалах проживаю.

— Глеб принес бутылку и…, — Беда опять не позволила рассказать ему о себе симпатичные подробности.

— И сказал: «Сиди тихо с такой рожей, не высовывайся. Ученики — дети, учителя — дамы, испугаются». Сказал, что закроет меня снаружи на замок. Сказал, что мыться нужно из тазика. А куда писать не сказал! Вот, — Беда фыркнула, и мне показалось, что Женька покраснел под своими синяками. — Не сказал! — чуть не плача, повторил Женька.

Я достал из холодильника второй пакет пельменей. Беда посмотрела на меня с отвращением. Большие мужики должны много кушать, но понимают это только сами большие мужики и восточные женщины. Я снова включил печку, чтобы вода закипела.

— Не сказал, — подтвердил я. — Я всегда пользуюсь школьным туалетом. После ремонта там тепло, светло, и не капает. Как-то я не подумал про эту сторону жизни, а ты не напомнил.

— Я постеснялся, — сказал Женька, и Беда опять фыркнула. — Прижало меня сильно. Почки отбиты, скрутило — сил нет. Думаю, в тазик — неудобно, человек там моется все-таки, в ведро помойное под умывальником — вонять будет. В общем, прости, брат, вышел я из сарая.

— Вышел?! — заорал я.

— Вышел, — Женька опустил косматую голову. — Вернее, вылез. Ты же закрыл меня на замок. Окно у тебя выходит не на школу. Там сугроб, елка, забор и снова сугроб. Я окно подергал, не открывается. Тогда я раму выставил, хилая такая рама, одинарная. Думал сначала просто из окна на улицу… того, пописать, но как представил, увидит кто… Вылез я и под елку побежал, за сугроб, никто меня не видел. Уже обратно помчался, а тут — как тряхнет! Алтайские боги продолжают сердиться, — продемонстрировал Женька свою осведомленность и замолчал, уставившись на Беду щелочкой-глазом.

— Дальше, — сказала Беда, выпустив струю дыма мне в лицо. Она щурилась, как кошка, от удовольствия, и трудно было понять в чем это удовольствие — первая сигарета за день или эта струя дыма мне в лицо с подтекстом «От мужика должно пахнуть табаком, а не пельменями».

— А дальше, извините, мне в сарай расхотелось бежать. Я за сугробом, под елочкой толчки пересидел. Потому что неохота мне потом в руинах валяться. Сараюшка, конечно, маленькая, только балкой по башке прилетит — мало не покажется. В общем, пересидел я за сугробом. Когда трясти перестало, я еще маленько подождал, и тем же путем в сарай вернулся. Раму на место вставил, смотрю — в сарае полный разгром. Впечатление — кто-то что-то серьезно искал. Даже пианино сдвинуто.

— Как разгром? — заорал я. — Так это не менты все перевернули?

— Менты позже пришли. Гораздо позже. Я порядок решил сначала навести, думал, может, ты заходил, что-то отыскивал. Потом, думаю, нет, в своем доме так не ищут, и решил все оставить, как есть, чтобы тебе показать. Я, честно говоря, с перепугу сначала свалить хотел, потом, думаю, нет, дождусь тебя и расскажу, как было. Ждал, ждал и заснул. Просыпаюсь, на пороге трое в штатском, но на лбу написано — менты. Стали задавать вопросы: кто такой, откуда, почему в таком виде и почему здесь. Я врать не стал, рассказал как меня пацаны избили, как стреляли, как ты меня спас. И паспорт показал. Он всегда у меня с собой, в кармане телогрейки, а телогрейка на гвозде у двери висела. Я без нее в окно вылезал, и то застрял. Короче, стал я паспорт доставать, а мент и говорит один, ты лучше покажи, что в том кармане такое тяжелое лежит. Я руку сунул и достал пистолет. Он его двумя пальчиками забрал, в целлофановый пакетик положил и спрашивает: «Ты парня из одиннадцатого убил?» Я говорю, не убивал никого, и пистолет первый раз вижу. Они заржали, в ребра дали, потом в глаз, потом в челюсть. Я говорю, ладно, парни, я убил и пистолет тоже мой! Они обрадовались, наручники на меня нацепили и в машину повели. Остальное — как в кино. Которое вы видели.

— Лучше бы ты в тазик помочился, — усмехнулась Беда, давя окурок в пепельнице так, что побелели пальцы.

— Или в окно, — согласился я с ней. — Скажи, ты, когда за сугробом сидел, то сарай в поле зрения держал?

— Да какое там поле! — Женька помотал головой, демонстрируя свой единственный глаз.

— Я думаю, — сказала мне Беда, — что зашли через дверь. Кого-то не обманул твой бутафорский замок. Я думаю, что «ствол» подкинули тебе, а не Женьке. Просто сунули оружие в первую попавшуюся верхнюю одежду. Никто же не знал, что у тебя гость! Я думаю, что пистолет кто-то давно отыскал в твоем сарае, ведь каждая собака знает, что ключ лежит под крыльцом.

Она встала и заходила по тесной кухне — два шага туда, два обратно. Ей негде было развернуться на шести метрах, и Женька услужливо поджал свои длиннющие ноги.

— Каждая собака знает, что у меня там нечего брать! — выкрикнул я, и от беспомощности шарахнул кулаком по столу. Тарелки подлетели, стаканы подскочили, и только мраморная пепельница удержала свои позиции.

— Не скажи, — усмехнулась Беда. — Кто-то знал про оружие. Кто-то кроме нас двоих.

— Я не знал! — поспешно вставил свое слово Женька в непонятный для него разговор.

— Не про тебя речь, — отмахнулась Беда. — Кстати, зачем ты признался?

— Так били, — философски заметил Женька. — Признался — бить перестали. Пушку-то я все равно в руках держал! Все мои пальцы там вместе с ладонями: я от удивления ее пару раз из руки в руку переложил. И потом, я так подумал: от того, что я признаюсь, всем хорошо будет. У меня надолго будет крыша над головой и казенный харч, у ментов — быстро раскрытое убийство, у Глеба — никаких хлопот с объяснениями по поводу меня. Разве нет? Всем хорошо.

Пельмени закипели и всплыли. Я выудил их на тарелки — свою и Женькину.

Еще немного и у меня слеза навернется от его благородства. Только как этот хмырь оказался на помойке? Нигде не учился? Никогда не работал? Пил? А теперь косматый, беззубый, в старых ватных штанах и растянутом свитере сидит живым укором всему человечеству передо мной.

— Почему ты бездомный? — рявкнул я, и Женька поперхнулся пельменем, который на этот раз цивилизованно подцепил вилкой.

— Я не местный, — охотно объяснил он. — В деревне жил, Павловка, тридцать километров от города. Там у меня дом был, огород, хозяйство.

— Вот и езжай в свою Павловку! Почему ты бродяжничаешь? — я сам удивился своей искренней злости.

— Так не могу. Дом отдал жене. Развелся и отдал все до нитки.

— Если ты такой щедрый, что ж на новый себе не заработаешь? Чего ты шляешься по подвалам? — пока я орал, Беда закурила новую сигарету. Голову даю на отсечение — наш разговор ее забавлял. Женька свесил длинные руки вдоль тела плетьми. Дровосек дровосеком. Страшный, неуклюжий и… добрый.

— Печки в городе никому не нужны. Я грузчиком иногда подрабатываю. На постоянную работу не берут — прописки нет, да и судимый я.

— За что сидел? — ласково поинтересовалась Беда.

— За убийство, — тихо ответил Женька и покаянным рывком свесил косматую голову на грудь.

Беда попыталась присвистнуть, но свистела она еще хуже, чем пела.

— Слушай, — сказала мне она, — твой тюфяк и добряк — все-таки убийца. Что я тебе говорила!

— Да ух ты господи, я свои три года отсидел, вину признал и не отпирался.

— Всего-то три? — удивилась Беда.

— Да. Смягчающие обстоятельства. Вот скажи мне как мужик мужику, — Женька уставился на меня своим глазом-щелочкой, — что бы ты сделал, если бы твоя жена завела любовника, открыто приводила его домой и спала с ним в соседней комнате, не обращая внимания на твое присутствие? Что?!

Беда уставилась на меня с неподдельным интересом.

— Что? — с энтузиазмом продублировала она вопрос.

— Не знаю, — честно признался я. — Наверное, убил бы обоих.

— Вот и я сначала не знал, — вздохнул Женька. — Терпел, терпел, а когда они ночью очередной раз завздыхали, завозились, заохали, взял я ружьишко старое и пинком дверь в их комнату открыл. Баба моя завизжала и под кровать закатилась. А я в хахаля ее пальнул, не сдержался. Судьи признали, что у меня было особое состояние, помутнение мозгов. Всего три года дали. Баба моя в суде кричала, что дождется меня и не бросит, почему-то я ей сразу очень нужен стал. Только я ей все имущество оставил, отсидел, и в прошлую жизнь больше не вернулся. Вот и все.

— Трогательно, — хмыкнула Беда. — За душу берет. И часто это у тебя бывает — помутнение мозгов?

— Один раз. Теперь если и женюсь, то за три дня до смерти.

— Кому ты нужен! — фыркнула Беда. — Теперь понятно, почему ментам понравилась версия, что именно ты убийца лучшего ученика в городе. У них просто все сошлось: судимость за убийство, бомж, да еще избитый ночью подростками, да еще с пистолетом в кармане!

— Подарок для галочки, — пробормотал я.

— У тебя еще и Галочка в ментовке, кроме Риточки? — сухо осведомилась Беда.

— Галочка — это отметка о проделанной работе, — как терпеливый профессор на лекции объяснил я ей.

— Короче, ты идеальный убийца, — не обратив на меня внимания, подвела итог Беда.

— Я убил только хахаля своей жены, — мрачно заявил Женька и быстро доел все пельмени.

— Мы ему верим? — весело спросила меня Беда.

Я пожал плечами, кивнул, и снова пожал плечами. На Женьку я не смотрел, и Женька на меня не смотрел.

— Ясно, — сказала Беда. — Значит так — мы ему верим. Так будет лучше для нас.

— Ребята, давайте я в ментовку пойду и скажу, что не удрал я, а эвакуировался.

— Ага, на угнанной нами машине.

— Всем будет так лучше — ментам, вам, мне.

— Если ты не врешь, то тот, кто убил Грибанова, хотел выдать за убийцу Бизона. Ты тут случайно подвернулся со своей подходящей биографией. Нет, Возлюбленный, мы тебе верим. Ты убил хахаля, но не убивал Грибанова. Так будет лучше для нас. Потому что в этом случае мы докопаемся до истины, а тебе не впаяют на полную катушку сомнительных казенных благ.

— Пусть впаяют, — упорствовал Женька, уставившись единственным глазом в пол. — Так будет лучше.

Я встал и вышел из кухни. Ильич жил в маленькой однокомнатной квартирке, почти такой же, в какой жила Беда. Только балкон у него — пусть и крошечный, был застеклен и любовно отделан изнутри деревянной рейкой. Я вышел на него и уставился в темноту за стеклом. Было так рано, что в соседних домах еще не зажглись окна; самые ранние будильники еще не прозвенели, чтобы вырвать своих хозяев из теплых постелей.

Я прислонился лбом к холодному стеклу. Не прошло и месяца после той заварушки, а я уже влип в новую историю. Как могло так случиться, что я не избавился от оружия, а как последний пацан, еще не словивший свою долю адреналина, припрятал «Макаров» в своем жилище? Бездарно припрятал, тупо, глупо, с отвратительной, ни на чем не основанной уверенностью, что никто и никогда не сунется в мой холодный, нищий сарай и уж тем более не будет что-то искать под некрашеными, старыми досками пола. Ведь чтобы там что-то искать, нужно знать. А знали только я и Элка. Только Элка и я.

— Ну и что дает глубокий анализ произошедшего? — в проеме балконной двери стояла Беда и шрапнелью вопросов расстреливала меня в маленьком, узком, холодном пространстве. — Каемся в собственной глупости, слабости, тупости? Думаем — дальше что? Прятаться? Бегать? Сдаваться?

— Мы обкурились, угнали машину, и помогли сбежать опасному преступнику, — напомнил я ей.

— Он не опасный. Он добрый, — засмеялась Беда.

— Хлебом тебя не корми, дай выставить меня идиотом.

— Хлебом меня не корми, дай докопаться до истины. Это ты — любитель ретироваться через балкон. Что сделано, то сделано. Может быть, ты скажешь потом спасибо, что все так произошло.

— Спасибо, — сказал я заранее, и зачем-то раскланялся.

— Смейся, паяц! И что ты думаешь дальше делать?

— Прийти к ребятам из уголовки. Рассказать как все было. Дадут условно.

— Кретин. Слабак. Учитель. Ты даже не смог напугать девочку.

— Девочка сама кого хочешь напугает, а потом накормит. А что предлагаешь ты?

Она сняла очки. Говорят, когда очкарики снимают очки, их взгляд становится беспомощным и беззащитным. Может, у других очкариков он таким и становится, но только не у Беды. Она уверенно уставилась на меня взглядом вздорной бабы, которая сделает все по-своему, даже если мир перевернется.

— Я предлагаю не прятаться, не паниковать, и уж тем более не бежать сдаваться. Вести себя так, будто ничего не произошло. Ходить на работу, жить так, как мы жили, — она усмехнулась, — и там, где мы жили. Есть большая вероятность того, что никто не видел, как мы угнали машину, как ты тащил Возлюбленного по черной лестнице вниз, и уж тем более никто не знает, что перед этим мы опробовали в действии «ракету». Все может пройти без последствий, и тогда у нас будут развязаны руки, чтобы попытаться выяснить, что произошло на самом деле. Нужно понять, кто и зачем хочет упрятать тебя за решетку.

Она развернулась и пошла в коридор. Она все решила. Постановила. Утвердила. И никакое другое мнение ее не интересовало.

— Эй! А как же Женька? — я поплелся за ней. В коридоре она натянула дубленочку.

— Пусть живет здесь, не высовывается, пельменей ему на неделю хватит. Крыша и харч — все как он мечтал. Ильич перекантуется у Нэльки, ее достали его трехразовые набеги, она мне жаловалась. Она хочет семью, уют, детей и борщи в воскресенье.

— Стой! Ты куда? — заорал я, глядя, как она сражается с замком входной двери.

— Домой. Потом на работу. Потом снова домой. Не собираюсь прятаться по углам и тебе не советую.

— Ребята, давайте я сдамся в ментовку! — выполз из кухни Женька. — Ну, эвакуировался, заблудился, вернулся и сдался — с кем не бывает?!

— Я тебя подвезу, — сказал я Беде, в надежде, что она не уйдет так быстро и просто.

— Тачка до моего дома стоит тридцать рублей. И они у меня есть. — Она вышла и захлопнула дверь перед моим носом.

Она ушла так, будто мы не спали с ней под одним одеялом, не умирали от хохота над одними и теми же шутками, не сидели долгими вечерами в ее маленькой, тихой квартирке. Она пишет и курит, курит и пишет, а я проверяю кучу тетрадей, контрольные, в которых так трудно разобраться из-за хаоса, царящего в пятнадцатилетних головах. Я читаю ей бред, что Ленин — это «дедушка с фронта», она хохочет и орет: «Заткнись! Не мешай мне работать!». Как будто не она устраивала мне ночи, от которых на первых уроках у меня тряслись ноги в коленках, и я путал слова, вызывая взрывы хохота в классе. Будто не от нее я удрал с балкона четвертого этажа от отчаяния и неравнодушия.

Она заявила, что такси стоит тридцать рублей. Она сказала, что эти рубли у нее есть. Я бы многое дал, чтобы у нее их не было, и она хоть на миг бы зависела от меня.

* * *

Я все сделал, как сказала она. Я оставил Женьку в квартире Ильича, приказав ему сидеть тихо. Я собрался, оделся, сел в машину и как ни в чем не бывало, поехал в школу. До начала уроков оставалось время, и я навел порядок в сарае.

В положенное время я открыл школу, и долго ходил по пустым коридорам, прислушиваясь как тетки-технички, моя полы, перекрикиваются, обмениваясь подробностями вчерашнего происшествия в школе.

Не пришла только баба Капа.

Она не пришла ни к открытию школы, ни к началу занятий, когда первые ученики уже стали толпиться у закрытого гардероба. Я попросил заменить ее Веру Петровну — тетку лет шестидесяти, сказав, что, наверное, Капа приболела. Вера Петровна фыркнула и, поджав сухие, тонкие губы заявила, что за последние тридцать лет работы в школе Капитолина Андреевна никогда не болела, и заставить ее не явиться в школу могло только что-то из ряда вон выходящее.

Мне не понравилось это. Мне не понравилось это настолько, что я почувствовал, как похолодело в желудке и сердце дало сбой.

Я рассчитывал поговорить с Капой о вчерашних событиях, но она не пришла в школу впервые за последние тридцать лет. Мне очень плохо верится в такие совпадения.

Я встал у гардероба и стал высматривать Ваньку Глазкова. Я промаялся там до звонка, но Ванька так и не появился. Это не понравилось мне еще больше. Я хотел учинить Глазкову свой личный, пристрастный допрос, но он не пришел в школу. Впрочем, он заядлый прогульщик. Узнаю сегодня его адрес и сгоняю к нему домой. Как там сказала Беда? «У нас будут развязаны руки, чтобы попытаться выяснить, что же произошло».

На второй перемене ко мне, блестя подведенными очами, подбежала Марина и заговорщицким тоном сказала, что меня ищет Ильич. Я удивился, как меня можно искать, на переменах я всегда ошиваюсь в учительской.

Ильич в кабинете дремал. Компьютер был выключен, шеф не гонял, как обычно, игрушки, а, развалясь, сидел в кресле, полуприкрыв глаза. Вид у него был цветущий и свежий — рубашечка, галстучек, костюмчик что надо. Нэлька ему чуть ли не ногти отполировала.

— Что-то мне, Петька, хреново.

— Не выспался? — изобразил я заботу.

— Да нет, гипертония…ть, и до меня добралась.

Такое заявление могло обозначать только одно: мне придется за него проделать какую-нибудь неприятную работу.

— Что делать-то надо? — в лоб влепил я ему.

Ильич забегал глазками по кабинету, и не найдя на чем остановить свой взгляд, не очень уверенно посмотрел на меня.

— Как ночь прошла? — спросил он с явным намеком на то, что мои темные делишки требуют какой-то отмазки.

— Нормально. Спасибо.

— Твой дружок с разбитой мордой сильно смахивает на фоторобот, который суют в экраны с утра. Он убийца Грибанова, который сбежал вчера вечером из ментовки. Говорят, у него был сообщник, но о нем ничего не известно.

— Да?! — я очень удивился, что Ильич решился на разбор полетов. Что-то ему сильно надо.

— Да, Петька, но я готов тебе оставить хату, пользуйся, если надо, только…

— Что?!

— Помнишь, ты как-то исполнял мои обязанности?

Я кивнул. Я почти понял, что сулит мне этот разговор.

— Вот приказ, — он двинул по столу ко мне какую-то бумагу, — ты снова мой и.о. А я, Петька, заболел. В больницу ложусь, на обследование. У меня колит, гастрит, отит, ринит и… дисплазия соединительной ткани.

— Гипертония, — напомнил я.

— И она тоже, — Ильич, не выдержав моего взгляда, опять забегал глазками по потолку.

Я понял — Ильич испугался. Запаниковал, что в связи с убийством его ждут проверки — прокурорские, из районо, многочисленные объяснения — устные и письменные, ковыряния в школьных делах — мало ли что накопают?

Ему есть что терять — теплое, насиженное место, и он решил спрятаться в больнице. Он думает, я все разгребу. Его не пугает даже преступник в собственной квартире, потому что привел его я. Он думает, что раз я в этом деле… черт, да что он вообще думает?

Я пробежал глазами приказ о своем назначении, увидел срок — месяц. Месяц я буду сидеть в его кожаном кресле, объясняться, отписываться, ходить по инстанциям и принимать эти инстанции у себя. Ужас. Я схватился за голову.

— Говорил тебе, Петька — за ноги и на улицу, — тихо сказал Ильич. — Дело получило огласку. Папа у Грибанова — важная шишка. Кем-то там в администрации города. Опять же твой долбаный тир! Хоть ничего не пропало, но он был открыт! Теперь проверка на проверке. Как посторонний мог проникнуть в школу? Почему выстрела никто не слышал?

— Ладно, — прервал я его. — Когда ложитесь?

— Да прямо сейчас, — оживился Ильич. — Тебе дела передам, и в больничку. Меня в первую клиническую кладут. Палата отдельная, телевизор. Ты не боись, скоро Новый год, длинные каникулы, настроение у всех предпраздничное, долго с нами возиться не будут. Пообъясняешься, и все замнут. — Он тараторил эту чушь, быстро натягивая на себя шарф, шапку, дубленку, переобуваясь из легких туфель в теплые ботинки. Он очень спешил, этот хитрый, скользкий, странный Ильич. Он никогда не спрашивал лишнего, но и сам всегда чего-то не договаривал.

— Ты мне звони, — он у двери сделал мне ручкой. — Сообщай, как делишки.

— Куда? — удивился я.

— Так на мобильный. Мне вчера его следователь вернул. Его у Грибанова нашли, представляешь? Простучали — оказалось мой. Полчаса меня вечером допрашивали, как телефон у ученика оказался. Я сказал, что тебе дал бабе своей позвонить, а ты его потерял. Наверное, Грибанов нашел. Вот и все. Вопросы отпали, телефон вернули. — Он повертел у меня перед носом серебристым «Nokia». Я ошарашено посмотрел на трубу, с которой началась вся эта история. Ильич расценил мой взгляд неправильно.

— Ладно, Петька-Глеб, — сказал он и сунул мобильник мне в руку. — Ладно, бери, пользуйся. А то — здрасьте, жопа, — директор без мобильного. Я из него все адреса и телефоны переписал. Я себе новый куплю. А сейчас хочется пожить отрезанным от мира. Нэлька, я, больничная койка. Ну, может, сестричка симпатичная попадется. Процедуры, все такое, — он довольно заржал.

Я сунул телефон в карман, закрыл за ним дверь, сел в кресло и схватился за голову.

День прошел относительно спокойно. Я провел четыре урока истории, две физкультуры, и три ОБЖ. Правда, я отменил занятия в тире. Меня угнетала всякая мысль об оружии, пусть даже пневматическом, путь безобидном.

Никакие проверяющие меня не посетили. Не посетили меня также оперативные работники, видимо, они сочли свою работу сделанной: преступник пойман, преступник сбежал, и виной тому стихийное бедствие.

Школьная общественность восприняла мое назначение спокойно. Марина стала называть меня Глебом Сергеевичем, и за весь день в моем присутствии ни разу ни за что не зацепилась. Дора Гордеевна натянуто улыбалась, трясла подбородками, и так подчеркивала свое дружелюбие, что в ее присутствии меня стало подташнивать.

Аллочка Ильинична, сражавшаяся за знания детьми русского языка и литературы, и недолюбливавшая меня так, как может недолюбливать утонченная хрупкая женщина грубого мужлана, соблаговолила печально улыбнуться мне в учительской, и рассказать очередную ужасную по ее мнению историю.

— Представляете, Петр Сергеевич! — Я вздрогнул, услышав новый вариант своего имени.

— Глеб Сергеевич, — мягко поправил я.

— Представляете, — не обратила она внимания на нюансы, — девятый «а» совсем не желает думать. Думать, читать, и вникать! Знаете, что мне сегодня заявила отличница Вика Сергеева?

— Что? — я приготовился повеселиться.

— Мы проходим «Грозу» Островского. Я спросила, нет, я даже не успела ничего спросить, Вика сама поднимает руку и со слезами в голосе говорит: «Алла Ильинична, я от корки до корки прочитала „Грозу“, но какой такой луч света в темном царстве? Нет там ничего ни про луч, ни про царство!» И заплакала. Представляете?! — Она красиво заломила руки.

Я заржал.

Аллочка Ильинична посмотрела на меня с легким презрением. Так, как смотрит утонченная женщина на солдафона. Справившись со своими тонкими чувствами, она завершила рассказ:

— Мне пришлось ее успокаивать! Мне заново пришлось терпеливо объяснять материал про статью Добролюбова. Они не желают думать! Даже лучшие из них. Про худших я и не говорю.

Я вспомнил, что она классная девятого «а», в котором учится Ванька Глазков, и попросил его домашний адрес. Она вздохнула, порылась в пухлом блокнотике и, не спросив, зачем мне это надо, назвала улицу, о существовании которой я слышал впервые.

Почти два часа я потратил на то, чтобы найти в Интернете всю возможную информацию по марихуане. Раз уж я овладел предметом на практике, то неплохо бы укрепить и теоретическую базу. Я мало-мальски разобрался со сленгом, прочей терминологией и почувствовал себя готовым к разговору с Глазковым.

Беда не позвонила. И я ей не звонил, хотя мобильный теперь болтался в моем кармане. Что она имела в виду, заявив, что «нам надо во всем разобраться»? Как «мы» будем разбираться, если она хлопнула дверью перед моим носом и теперь даже не звонит?

Рабочий день подходил к концу. Прозвенел звонок с последнего урока второй смены, я дождался, когда последний ученик забрал в гардеробе у Веры Петровны свою одежду и выпытал у нее домашний адрес бабы Капы. Она поломалась немножко, но я поднаехал:

— Да что вам, жалко что ли! Я же не свататься к ней иду, а о здоровье справляться.

Вера Петровна фыркнула, ее мое директорство почему-то не впечатлило. Женщин после пятидесяти вообще мало что впечатляет, особенно малооплачиваемых.

— Капитолина не любит гостей. Особенно мужского полу. Ну да ладно, наведайся, может, и правда приболела Андреевна. — И она продиктовала адрес.

Садясь в машину, я поймал себя на том, что внимательно посмотрел на ее номера, цвет и наличие руля слева. Улицу, которую назвала Вера Петровна, я нашел в центре города. Дом впечатлял «сталинскими» габаритами, а дверь, в которую пришлось постучаться, никак не была похожа на вход в жилье получающей копейки старушки-уборщицы. Она была обита бежевой кожей, а косяки почему-то украшала резьба по дереву. Я поколотил кулаком по обивке, потому что не рискнул сунуть палец в раскрытую пасть льва, где находилась кнопка звонка. Я колотил долго, пока дверь не открылась внезапно и тихо, будто не была закрыта изнутри на замок.

— Ну и что мы ломимся? — спросила огромная девица с водянистыми глазами навыкате, облаченная в цветастый, короткий халат, который трещал под напором ее мощного тела. — Чего мы ломимся? — спросила она уже ласково, увидев, кто именно ломится. Не знаю, как Капа, а девушка не возражала против гостей мужского пола. В руках у девицы было мороженое, и она лизнула его огромным, мокрым языком.

Я обалдел от картинки и забыл, что должен сказать.

— Заходи, — неправильно поняла мое молчание девушка и отошла, освобождая мне путь.

— Не, — замотал я головой. — Капитолину Андреевну, если можно.

Девица поскучнела и перестала уступать мне дорогу.

— Уехала бабка, — отрезала она, навалившись огромной грудью на дверь.

Поняв, что Капа жива и невредима, я почему-то перекрестился, не зная точно, как это делается. Девица округлила и без того выпученные глаза и спросила, забыв лизнуть мороженое:

— А тебе она зачем?

Я растерялся, не говорить же девушке, что ее бабушка может быть единственным человеком, который видел убийцу лучшего ученика нашей школы.

— Я из школы. Мы просто очень беспокоимся. Она первый раз за тридцать лет не вышла на работу.

— Заходи, — предприняла еще одну попытку девица. Мороженое на палочке опасно оплавилось, грозя свалиться белой массой на яркий халат.

— Нет! — я энергично замотал головой, как лошадь, которую кусает гнус.

— Из школы! — фыркнула девица. — Тридцать лет! Ври больше. Тридцать лет назад тебя еще не сделали. И меня тоже. Откуда тебе знать, что было тридцать лет назад в школе?

— Я просто очень хорошо сохранился, — эта девка меня пугала, хотелось поскорей закончить разговор и убежать вприпрыжку, как в детстве от врача со шприцем. — А куда она уехала?

— Да от вас подальше!

— От нас?

— От вас, свидетелей Иеговых! Креститесь и то не по-человечески. Достали бабку, сектанты проклятые! — поняв, что в квартиру заманить меня не удастся, она дала выход своему раздражению.

— Я не свидетель. Я учитель. — Выпытать у нее что-нибудь можно было только одним способом — зайти. Я сделал шаг в квартиру. Девка затуманилась и сделалась сговорчивей.

— Правда, уехала бабка.

— Куда? — я сделал вид, что с интересом заглядываю в вырез халата.

— В Тверь, — прошептала она. — У нее там ухажер-старпер.

— Что ж она так сорвалась и уехала? Никому ничего не сказала?

— Сказала, — снова шепотом пояснила девка, отбросив мороженое на стеклянный столик. — Сказала, что все ее задрали: я, мать, папаша, подружка Серафима-сектантка. Сказала, что хочет пожить по-человечески, а не батрачить на нас с тряпкой. Сказала, что Федя в Твери тридцать лет зовет ее к себе, что у него дом, пасека, и полное отсутствие спиногрызов. Она вчера вечером купила билет в плацкарт, собрала котомочку и укатила в чем была, не оставив адреса. Мать моя до сих пор кроет небо грязным матом. Никто ничего не понял. — Девка привалилась ко мне плотной грудью. — Какой Федя, какая Тверь, какая пасека?

— Странно, — сказал я, сделав шаг назад. — Странно. — Я побежал вниз по лестнице, скачками преодолевая пролеты.

— Куда? — взвыла вслед цветасто-грудастая девка, испортившая ради меня мороженое.

В машине я снова подумал, что странно все это: Федя, Тверь, пасека. В таком возрасте не принимают скоропалительных решений и резко не меняют климат. Значит, она что-то знала или что-то видела.

Улица, на которой жил Глазков, называлась Героев Чубаровцев. Наверное, название осталось с глубоко советских времен, потому что даже я, сделавший историю своей специальностью, плохо помнил подвиги этих ребят. Кажется, они отличились в гражданскую. Не обнаружив улицы на карте, которую я всегда вожу с собой, я объездил полгорода, останавливал прохожих и, опуская стекло, приставал к ним с одним и тем же вопросом:

— Где бы мне Героев Чубаровцев найти?

Народ шарахался, стучал пальцем по лбу, и только одна бабка высказалась:

— Все герои давно на Владимирской, вот туда и езжай.

На Владимирской находился психоневрологический диспансер, я это точно знал, поэтому развернулся и поехал домой. Будем считать, что с этой задачей я не справился.

По дороге я изменил маршрут, решив заехать на квартиру к Ильичу проведать Возлюбленного.

* * *

Женьки в квартире не было. Я открыл дверь ключом, который утром нашел на вешалке и обошел квартиру, включая последовательно свет в коридоре, ванной, комнате, кухне. Последним я посетил балкон. Женьки не было. Я даже заглянул под диван. Женьки не было. Он тщательно вымыл утреннюю посуду и исчез, захлопнув дверь — замок позволял. Я приказал сидеть ему тихо, не высовываться и ждать моих распоряжений, а он свалил, не оставив даже записки. Черт с ним, пусть шляется по подвалам. Или он побежал сдаваться в милицию? Не очень приятное предположение, учитывая, что он теперь точно знает, чей пистолет был обнаружен в его кармане. Я не поленился и сгонял в подвал. Может, он просто переселился в более привычные условия? Но и там Женьки не было. Там шныряли жирные коты, среди которых случился переполох при моем появлении.

Я вернулся в квартиру.

Я выхлебал немереное количество кофе, думая, что делать дальше и как дальше жить. Вернуться в сарай? Остаться здесь? Плюнуть на все и уехать в Марбелью, пока Возлюбленный не заложил, чей «ствол» болтался у него в кармане?

Я пил и пил крепкий кофе без сахара. Мне было горько, тоскливо и одиноко, как провинциальной стареющей барышне, так и не дождавшейся своего принца, своего звездного часа.

Позвоню своему богатею-деду, попрошу у него денег на билет, на визу, на загранпаспорт, уеду, умчусь в теплые, благодатные края и пусть Беда кусает свои острые локти, что не вцепилась мне в штаны, чтобы удержать возле себя. Уеду. Захотелось пустить скупую мужскую слезу.

Нет, не уеду. Разве найдешь в Марбелье такую дуру, которая, обкурившись халявной травы, уйдет на угнанной тачке с простреленным колесом от погони, протаранив два «Урала»? Глянь налево, глянь направо, нет ли русского «Урала».

Уеду. Найду полнокровную, плодовитую испанку, женюсь, и в испанской школе буду учить испанских детей… чему? Истории русского отечества? Приемам рукопашного боя? Основам безопасности их жизнедеятельности?

Нет, не уеду. Завтра урок автомеханики, пацаны ждут его с трепетом, а больше ни один дурак в городе не будет преподавать автомеханику на общественных началах.

Я откопал в шкафу у Ильича бутылку коньяка и, нарушая свои принципы, сделал два больших глотка прямо из горла. В последнее время я только и делаю, что нарушаю свои принципы. Стало полегче, но только телу, в душе продолжала противно играть отсыревшая скрипка в неумелых руках.

Я открыл кошелек и пересчитал в нем деньги. Вместе с мелочью оказалось ровно пятьсот рублей. Я еще раз обдумал свой замысел, родившийся под влиянием коньяка, и решил, что с такими деньгами можно попробовать его осуществить.

Я доехал до ближайшего супермаркета, и в живописном, благоухающем лоточке со скучающей продавщицей, стал выбирать цветы. Их было много, от них рябило в глазах и одуряюще пахло, но самое поганое было в том, что я совершенно в них не разбирался. Абсолютно. То есть, розу от одуванчика я бы, конечно, отличил, но это изобилие сбило меня с толку.

— Вам для жены или подруги? — оживилась продавщица с внешностью продавщицы.

— Для ведьмы, — сострил я, но она не удивилась, а сунула мне в нос три бордовые розы — мрачные, почти черные, колючие, наглые и напряжные.

— Сколько? — я достал кошелек.

— Шестьсот.

Я убрал кошелек.

— Скину, — не сдалась продавщица.

Я достал кошелек.

— Пятьсот пятьдесят.

Я вздохнул и убрал кошелек.

— Пятьсот, — прощупала она почву, но я не сдался.

— Четыреста восемьдесят, больше не могу, — сказала она.

— Я тоже не могу, — я протянул ей деньги, без мелочи ровно четыреста восемьдесят рублей.

Я спрятал розы под куртку и начал заучивать текст.

«Я знаю, что ты ненавидишь цветочки, но мужики, когда мирятся, дарят цветы. Поэтому получи свою порцию и только попробуй спустить меня с лестницы. Я с тобой справлюсь, скручу, свяжу, и останусь жить рядом с тобой. Я знаю, что все, что я могу тебе дать — все равно всегда мало. Я знаю, что ты без меня проживешь. Я знаю, что все теплые слова для тебя — слюни и сопли, поэтому я не буду их говорить. Хочешь, поедем в Марбелью, ведь что может быть круче…»

Это был не очень хороший текст, но другого я придумать не мог и выучил этот, как трудный урок. Пока коньяк еще бродил по мозгам, я решил к ней поехать.

«Я знаю, что ты ненавидишь цветочки, но мужики, когда мирятся… поэтому получи свою порцию… скручу, свяжу, но останусь жить рядом…»

Я твердил про себя это, пока ехал, я не хотел бы сбиться при ней, потому что если собьюсь, то сначала уже не начну.

Дверь открылась, и в темноте коридора обозначился ее высокий силуэт.

— Я знаю, что ты ненавидишь цветочки, но мужикам когда хочется, скручу и свяжу, только попробуй спустить меня с лестницы, слюни и сопли — получай свою порцию! — Я с размаху прямой правой воткнул ей букет в лицо. — Хочешь, поедем в Марбелью, — вспомнил я, — только мне не фиг там делать.

— Ой! — вскрикнул силуэт мужским голосом. — Больно шипами по морде!

Из этого я понял только одно — у Беды в квартире мужик. Я не стал долго думать на эту тему, просто размахнулся и вмазал ему свободной левой рукой туда, куда только что сунул цветы. Послышался грохот и дружный женский визг. В коридоре зажегся свет, там обозначилась толпа народа, среди которой не было Элки. На полу, с изумрудного цвета лицом, лежал Женька Возлюбленный, на груди у него красовались три бордовые розы. Над ним склонилась Салима в красном фартуке, рядом стояла крупная женщина восточной наружности и с нескрываемым ужасом смотрела на меня.

— У нас нэчэго брать, — еле слышно, с акцентом, сказала она.

Я понял, что она приняла меня за грабителя, и попытался отшутиться:

— Кроме дэвичьей чэсти.

Она пронзительно завизжала.

— Не бойтесь, я не причиню вам вреда, — попытался я перекричать ее визг.

Женька открыл глаза, и я понял, почему у него такое ярко зеленое лицо: кто-то заботливо обработал его раны зеленкой.

— Женя, — сказала Салима, когда Надира оборвала свою песню, — тебя опять избили. — Она утерла его нос красным фартуком и сказала Надире:

— Это муж Элкин, не бойся. И чего вы тут не поделили?

— Муж? — привстал Женька. — А говорил, учитель!

От всего этого у меня голова пошла кругом.

— Где Элка? — рявкнул я. — Как ты здесь очутился?

Женька сел, потер затылок, потрогал разбитый нос, из которого алой струйкой на зеленый подбородок бежала кровь.

— Пропала Элка, — сообщил он тоном, каким говорят, что несовершеннолетняя дочь не пришла ночевать домой.

— В смысле?

— Приехала ко мне туда в шесть, как только стемнело, сказала «У меня поживешь», увела, в машину посадила и сюда привезла.

— Да, — засмеялась Салима, — Женечку сюда привела и говорит: «Вот, знакомьтесь, опасный преступник, за убийство сидел, теперь у меня жить будет!» Только какой же он опасный, если его все время бьют?! — Она опять утерла уголком фартука кровоточащий Женькин нос.

— Где Элка? — спросил я, стараясь быть терпеливым.

— Да ух ты господи, пропала! — Женька попытался встать на ноги, но не удержался и съехал по стенке вниз. — Пошла погулять с собакой и нет ее уже часа три.

Ясно, Беда решила попугать девушек очередным уголовничком, а сама смотала удочки, в надежде, что ташкентские девицы в панике съедут с ее квартиры, и дай бог, умотают в свой Ташкент. Как же она могла, не предупредив меня, распорядиться, что делать с Женькой!

Я поднял с пола темные розы и прямо в ботинках прошел в квартиру. Перешагивая через баулы, я добрался до кухни, нашел там трехлитровую банку и сунул в нее цветы.

— Все бы ничего, — приплелся за мной на кухню Женька, — только ушла она в домашних тапочках, без шапки, и одета налегке!

— Она всегда налегке, — отмахнулся я от него. — К подруге поехала.

— С собакой? — удивилась Салима. Надира так и стояла в коридоре, словно каменная баба. Она меня боялась.

— С собакой. На машине.

— Не, — замотал головой Женька, — вон машина ее под домом стоит. Она меня на ней сюда привезла.

Я выглянул в окно, старенькая «четверка» стояла у подъезда. Я вытащил сотовый Ильича и набрал номер мобильного Беды. «Абонент временно недоступен», — сообщил равнодушно-услужливый голос.

— Абонент временно недоступен, — вслух повторил я для всех. — Да не волнуйтесь вы, Элка абсолютно безбашенная особа, она может в одних тапочках, с собакой, на такси укатить ночевать к подруге!

— Ну, тебе, наверное, лучше знать! — беспокойство испарилось с Женькиного разбитого лица.

— Мальчики, кушать?! — засуетилась Салима у печки.

— Неплохо было бы, — оживился Возлюбленный. — Неплохо.

Но мне не захотелось составить им компанию. Мне вообще ничего не хотелось. В коридоре я отодвинул изваяние-Надиру и вышел из квартиры.

— Эй, а мне что делать? — крикнул Женька мне вслед.

— Сиди тихо, кушай и не высовывайся. Жди Элку. Надеюсь, она знает, что делает.

Я хотел поехать в сарай, но по дороге передумал, представив, что полночи мне придется топить буржуйку, а потом мерзнуть в плохо прогретых стенах. Я приехал в квартиру к Ильичу, час провалялся в его джакузи, и завалился спать на просторном диване, не воспользовавшись постельным бельем.

Пару раз я набирал номер Беды, но автоматическая дама сменила репертуар, заявив, что «абонент отключил телефон». Я набрал ее домашний, но Салима, взявшая трубку, вздохнув, сказала, что Эллочки дома нет, что она первый раз не ночует дома.

Я поразмышлял над этим фактом и решил, что Беда завела любовника. Он был на машине и забрал ее от подъезда в тапочках и с собакой. Она завела любовника, и это ее ответ на мой геройский прыжок с балкона. Черт с ней. Нужно только забрать собаку. Это моя собака.

* * *

Проверки все-таки нагрянули.

На следующий день заявилась шумная комиссия из районо, и меня колбасили по полной программе: акты проверки, отчеты, прочие важные бумаги. Мне было простительно чего-то не знать или не ведать: ведь я же все-таки и.о. К полудню я обезумел, пошел перекусить в буфет и встретил там Ритку, которая брезгливо ковыряла манную кашу в тарелке.

— Ну, как? — кисло спросила она.

— Повешусь, — ответил я.

— Я тоже, — кивнула она. — У нас все на ушах, ищут твоего бомжа, ориентировки на каждом углу. С сегодняшнего дня объявлена операция «Сигнал», прочесывают все подвалы, чердаки и теплотрассы. Странно он как-то сбежал. По черной лестнице. Про нее только свои знают, и то, там дверь редко бывает открыта, только когда мусор выносят в контейнеры. — Она посмотрела на меня своими сверлящими глазами, и мне стало нехорошо. — И ведь кто-то на машине его там поджидал. Кто? Ведь не дружки же бомжи!

— Почему на машине? — я старался не смотреть ей в глаза. — Может, он ногами удрал?

— Наши там в округе такой чес устроили, что ногами бы он не удрал. И потом, видели, как двое в какую-то иномарь скакнули и с места рванули. Какую — не рассмотрели, темно было. Нет, все было запланировано.

— Да? — я, наконец, смог в упор уставиться на нее. — И землетряс запланирован? Ведь не тряхни вовремя, не случись паники, фиг бы он удрал!

Я смотрел на Ритку, а Ритка на меня — своим фирменным ментовским взглядом.

— А откуда ты, Дроздов, знаешь, что Возлюбленный сбежал во время землетряса? По телевизору об этом не докладывали.

Я открыл рот, закрыл, и мысленно попросил алтайских богов, чтобы и сейчас тряхнуло хорошенько. Я так привык, что трудные моменты моей жизни подкреплены подземными толчками!

— Я не знаю, я предположил. А что, было не так?

— Ладно, — Ритка отодвинула от себя тарелку с кашей. — Пойду я. Кстати, там твоя собака по двору круги пишет, ко всем бросается, скулит, тебя ищет.

— Рон?!

— Ну да. У тебя, что, две собаки?

— Собака одна. Имени два.

— Ну, это мне неведомо. — Она опять придвинула тарелку с кашей и ковырнула в ней вилкой. Впервые за все время общения с ней я услышал в ее голосе раздраженные нотки. Но мне некогда было думать об этом. Все-таки, Ритка была женщина, хоть и мент, и она имела право на перепады настроения.

— Держи, — я ссыпал ей в тарелку свои котлеты, но она не оценила мой рыцарский жест и мрачно заявила:

— Я на диете.

— Врешь, у тебя зарплата маленькая, — пошутил я, но Ритка не засмеялась в ответ, как всегда, а вилкой молча продолжала ковырять манку. Я уже пошел, когда она меня окликнула:

— Эй, Дроздов, тире Сазонов! Ребята из уголовки говорят, там много разных пальцев.

— Где?

— Да на пистолете этом, Макарове. И это пальцы не только бомжа этого.

Я разозлился.

— Ты не боишься разглашать служебную информацию?

— Не боюсь. — Она снова отодвинула от себя тарелку. — Убийство в школе! Дело на контроле у генерала.

Зачем она мне это сказала? Затем, что я — подозрительный тип с двумя фамилиями и темным прошлым. Я развернулся, и строевым шагом ушел из столовой.

В школьном дворе действительно носился Рон и громко лаял. Вообще-то, Рон не был брехливой собакой, поэтому я удивился тому, что он оглашает окрестности своим собачьим басом. Еще я удивился тому, что он был очень грязный. Его длинная белая шерсть свалялась серыми сосульками, которые появлялись у него осенью, в очень дождливые дни, когда на улице были грязные лужи. Сейчас кругом лежал белый снег, и я разозлился на Беду: где она таскала собаку? И с какой радости он прибежал? Рон бросился на меня, чуть не сбив с ног, и громко заскулил. На нем был ошейник, но не было поводка. Я оглянулся вокруг — может, и Элка бродит где-нибудь рядом? — но никого не увидел. Я открыл сарай, запустил туда Рона и сел на лежак. В дверь постучали, на пороге появилась Марина и сочувственно сообщила:

— Глеб Сергеевич, комиссия тир закрыла и опечатала. Говорят, до выяснения обстоятельств.

— Хрен с ним, с тиром, — я махнул рукой, давая понять, что она свободна, но Марина мялась на пороге.

— Хрен с ним, — повторил я жестче и набрал номер мобильного Беды.

«Абонент отключил…»

Я набрал домашний.

— Эллочки нет, Женечка спит, — грустно сообщила Салима.

Я набрал рабочий.

— Тягнибеда на работу не вышла, — сообщил голос, похожий на «абонент отключил…»

Я припомнил телефон ее подруги Ленки.

— Понятия не имею, — сказала Ленка простуженным голосом и добавила: — На твоем месте я бы не волновалась.

Я не стал уточнять, что она имеет в виду.

— Глеб Сергеевич, — только тут я заметил, что Марина еще не ушла.

— Что? — заорал я. — Что еще?

Марина вздрогнула, и глаза ее опасно повлажнели. Черт, я все время забываю, что не на плацу, а в женском коллективе.

— Извини, я думал, ты ушла.

— Там, — она махнула рукой в сторону школы, — один ученик стоит на подоконнике четвертого этажа и говорит, что спрыгнет, если ему… — она замолчала.

— Ну?! — я вдруг понял, что вполне могу залепить ей — жеманной и медлительной — звонкую пощечину.

— Если ему не принесут героин.

Я выскочил из сарая и помчался к школе.

— Глеб! — запищала сзади Марина. Я оглянулся на ходу. Она пыталась побежать за мной, но вместо этого дергалась на месте, словно прибитая к полу. Я вернулся и увидел, что высокая шпилька ее сапога намертво застряла в щели между досками пола. Рон отчаянно лаял: на меня, на Марину, на весь белый свет. Никогда в жизни он так не лаял. Я схватил Марину за ногу и дернул вверх. Она заорала, каблук отделился от пола.

— Петр Петрович! — к нам, запыхавшись, без верхней одежды, подбежала тучная Дора Гордеевна. — Пока вы тут барышень лапаете, там… — она пальцем-сосиской ткнула куда-то вверх.

Я закрыл собаку в сарае и побежал к школе.

* * *

В оконном проеме четвертого этажа стоял Ванька Глазков.

— Геру мне или сброшусь!

На нем была все та же потертая джинсовочка и сомнительные штанцы.

— Слава богу, проверяющие уехали, — тихо сказала Лилька, подбегая к нам. Внизу собиралась толпа из учеников, учителей и прохожих.

— Геру мне! — орал Глазков, и нога его опасно скользила вниз, нащупывая карниз.

— Эй! — крикнул я. — А где мы тут геру-то тебе возьмем?!

Ванька помолчал секунду и снова заорал:

— Геру мне!

— Звоните в милицию! — сказал кто-то сбоку.

— Нет, это не школа! — подбегая, озвучила свои мысли Аллочка Ильинична. — Это зона! Колония общего режима!

— Геру мне!

— Надо же! — ко мне быстрым шагом подошла Ритка. — И когда это Глазков на героин успел подсесть? Он все больше по кашке из конопли прикалывался, летом его пару раз к нам в инспекцию невменяемым доставляли.

— Легкие наркотики всегда провоцируют попробовать более сильные! — громко и назидательно, чтобы слышали дети, сказала математичка Валентина Антоновна и смахнула крупную материнскую слезу. — Эх, Ванечка! Без мамы, без папы растет, бабушка тянет!

Я прикинул: Ванька стоял на краю углового окна четвертого этажа, в кабинете химии. Заходить в кабинет и начинать с ним переговоры — опасно. С психикой у него явно проблемы, один неверный шаг — поскользнется и рухнет вниз на глазах у всей толпы. И хотя наша школа начинает потихоньку привыкать к мертвым мальчикам, нужно любым способом избежать трагедии. Можно попробовать тормознуть его с крыши.

— Геру мне!

— Будет тебе гера! — заорал я, и Глазков замер, выжидательно уставившись вниз, на меня.

— Говори, где геру брать! В школе геры нет!

— Видите, дети, до чего доводит ломка! — Валентина Антоновна продолжала использовать момент в педагогических целях.

— Адрес! — крикнул я.

— Березовая шестнадцать, квартира два! — проорал Ванька.

— Давай, Ритка, шуруй по адресу, заодно и хата тебе для галочки, где отравой торгуют!

— Деньги! — Ритка проявила полную готовность сгонять на своей «Оке» куда угодно, лишь бы Глазков хоть на шаг отступил назад с опасного карниза.

Я сунул Лильке ключи от директорского кабинета и сейфа.

— Выдай Маргарите Георгиевне на дозу!

Ритка с Лилькой умчались в школу. Я видел, как они через пару минут выбежали оттуда, запрыгнули в машину, и «Ока», стрельнув глушаком, умчалась в неизвестном направлении. Надеюсь, Ритка знает город лучше, чем я, и быстро найдет нужную улицу.

Полчаса я вместе с толпой болтался у школы. Глазков сидел на подоконнике, свесив ноги вниз. Ни «Скорая», ни милиция, вызванные сердобольной математичкой, все не приезжали. Я не стал упражняться в психологических этюдах и вступать в переговоры с юным самоубийцей. Я сел на лавочку и почувствовал, что очень хочу курить. Очень. Просто сил нет, как хочу курить. Я пару раз набрал Беду, но ответ был один: «Абонент отключил телефон». Голос, сообщивший мне это, уже не казался равнодушным, он был издевательским. Хоть бы она завела любовника! Я мысленно закурил воображаемую сигарету и глубоко затянулся.

Время шло, уроки опять были сорваны, Ритка с Лилькой не приезжали, и Ванька занервничал.

— Геру мне! — снова заорал он, и теперь уже обеими ногами встал на карниз. За эти тридцать минут успел подняться сильный, пронизывающий ветер и худого, как щепка, Ваньку, могло просто сдуть вниз. Я затушил воображаемый окурок и решил, что пора действовать.

Я сгонял в спортзал, взял толстую веревку, почти канат, накинул его на шею и полез по противопожарной лестнице на крышу. Я лез с торца здания и Ванька видеть меня не мог. Только бы стоявшая внизу толпа меня не выдала, но все внизу все поняли, стояли тихо и ничем не выдали мой маневр. Одна Марина пискнула «ой!» и побежала на своих шпильках ко мне, задрав голову. Я показал ей кулак, она заткнулась, опустила голову и, кажется, заплакала.

Я лез вверх, ветер хлестал меня по щекам, лестница была скользкая, но я ни на минуту не сомневался, что этот трюк у меня получится — с крыши схватить Ваньку за шиворот и устроить ему на свежем воздухе такую прилюдную трепку, что он навсегда забудет и про геру, и про ганджубас.

Крыша была обледенелая, ботинки скользили, и я решил передвигаться ползком. Меня вдруг осенило позвонить отсюда Беде, мне показалось романтичным — набрать ее номер, рискуя свалиться с крыши. Я это сделал, но зря старался, сеть почему-то здесь потерялась. Я пополз тихонечко, держа наготове веревку. Только бы не случилось очередного землетрясения, а то я скачусь отсюда, как бильярдный шарик. Скользко. Так скользко, что кажется, сдует ветром. Но я служил в десанте, а круче нас только морпехи, и то не факт.

Я нашел выход на чердак, закрепил веревку за трубу отопления, а другим концом обвязал себя. Стало легче передвигаться, и до края крыши над окном, где на карнизе стоял Глазков, я добрался быстро.

— Геру мне! — услышал я истеричный вопль, нагнулся и увидел клочкастую, плохо стриженую голову Ваньки. Он был близко, казалось, если перегнуться через невысокое ограждение, можно дотянуться рукой до его затылка. Снизу на меня смотрели десятки глаз, и я боялся, что невольно они выдадут мое присутствие.

— Где гера? — крикнул Ванька и поскользнулся.

Я кинулся вниз, перебросив корпус через ограждение. Видимо, оно давно сгнило, потому что под ударом моего тела решетка треснула, сломалась, и полетела вниз, разгоняя толпу. Веревка оказалась неожиданно короткой и я повис на ней, с трудом дотянувшись до Ванькиного загривка. Я схватил его за шиворот и проклял его бабку, которая наверняка покупала ему вещи в комиссионке. Ветхая джинсовочка затрещала по швам, но я успел зашвырнуть Ваньку на крышу, как паршивого котенка, подтянулся сам, и первое что сделал — вмазал ему по шее с риском ее сломать. Ванька отрубился и это было к лучшему: я беспрепятственно смог дотянуть его до входа на чердак, отвязал там веревку, и, взвалив нетяжелую ношу на плечо, стал спускаться на школьный чердак. В темном помещении, пахнувшем пылью и голубиным пометом, Ванька шумно всхлипнул и зашевелился. Я скинул его с плеча.

— Что, герой Чубаровец, подвиг не получился?

— Где я? — прошептал Ванька и я понял, что он может и не помнить своего чудесного спасения.

— На том свете, — зашипел я.

Ванька заорал так, что у меня заложило уши. Я решил, что роль Господа Бога выдается не каждый день, и взял быка за рога.

— Ну что, Иван, наркота не довела до добра? — спросил я замогильным голосом.

Ванька опять заорал.

— Да не визжи ты, как девица, а то на сковородку посажу и жарить буду без масла. Слышал про такие забавы?

Глаза стали привыкать к темноте, появились проблески света сквозь щели крыши. Пока Глазков не очухался, нужно его прессовать.

— Давно наркота по школе гуляет?

— Не, с месяц. Как мужские классы появились. — Ванька стал послушным.

— Кто, кроме Грибанова, торговал отравой в школе?

— Никто. Один он.

— Многие у него покупали?

— Человек десять, я всех не знаю.

— Чей адрес ты дал?

— Геры.

Ладно, с этим Ритка разберется.

— Что знаешь про Грибанова, почему его убили? Кто мог знать, что в это время он вышел в туалет из класса?

— Ничего не знаю! — снова истерично заорал Ванька. — Меня уже допрашивали! Мы с ним каждый день в туалете встречались, каждый раз в разное время. Во время уроков в туалете никого. Он мне утром говорил, во сколько с урока отпросится, я на часы смотрел и тоже отпрашивался. Никто об этом не знал! Я все это говорил следователю… следователю…

— Питрову.

— Да.

— Кто бомжей ночами избивал в белых повязках с черными крестами? Грибанов? Ты? Кто еще?

Ванька замолчал. Наверное, он увидел свет и понял, что он не в преисподней. Я легонько дал ему по шее.

— Я. Грибанов. Из мужского одиннадцатого три человека: Сорокин, Малявин и Башмаков, и из шестой гимназии трое.

— И зачем вы их били? — искренне удивился я.

— Грибанов сказал, что всех убогих убивать надо. Старые и больные занимают место молодых и здоровых. Сказал, что мы чистим город от падали. А повязки с крестами затем, что мы не бандиты, а санитары. Хабаров, которого поезд зарезал, был его лучшим другом.

— Откуда у Грибанова оружие было?

— Не знаю, где он обрез достал.

Какой-то голубь взметнулся рядом с нами, захлопал крыльями, и Ванька, махнув рукой, утер лицо рукавом.

— А говорите — сковородка! Да тут говно на голову падает!

— То ли еще будет! — Я потянул его на выход, вниз, и он послушно спустился за мной по чердачной лестнице на площадку четвертого этажа.

Навстречу нам бежали Дора Гордеевна, Валентина Антоновна, Марина и два громадных санитара в белых халатах. Кто-то догадался вызвать скорую психиатрическую помощь. Один из бугаев, обняв Ваньку за плечи, повел его вниз. Ко мне подошла Марина и стряхнула с моих плеч чердачную пыль. Я мягко ушел в сторону и стал спускаться вместе со всеми.

Едва мы вышли на улицу, в школьные ворота на бешеной скорости влетела «Ока». Почти на ходу из нее выпрыгнула Лилька, за ней выскочила Ритка, и они вместе вытащили из салона какую-то девушку без шапки, с длинными черными волосами и испуганным лицом. Увидев живого невредимого Ваньку, которого в обнимку вели санитары, Ритка громко рассмеялась.

— Гера! — С Ванькой снова приключилась истерика.

Черноволосая девушка заплакала.

— Ну что, где доза? — усмехнувшись, спросил я у Ритки.

— Да вот же она! — Ритка указала на девицу. — Поругались они. Любовь у них!

Девица кинулась к Глазкову, но санитары отстранили ее.

— Гера! — орал Ванька.

— Ваня! — орала Гера.

Все кругом засмеялись: дети, санитары, Ритка, учителя. Только я не смеялся, я закурил воображаемую сигарету.

— Все равно подлечим! — сказал один из санитаров и повел сопротивлявшегося Ваньку в белую машину.

Права была вчера бабка — всем героям место на Владимирской.

* * *

Я снова набрал Беду.

«Абонент отключил телефон».

«На твоем месте я бы не беспокоилась», — сказала Ленка. Жаль, я не уточнил, что она имела в виду.

В четыре у меня был урок автомеханики. Я проводил его в гаражах: договорился с мужиками, которые занимались автоуслугами по ценам гораздо ниже тех, которые драли на СТО. Мужиков было двое — Сашка и Серега, специализировались они на «костоправстве» — кузовном ремонте, поэтому часто красили машины и в гараже у них, да и от них самих постоянно воняло краской, растворителем и прочей химией. Сашку прозвали Ацетон, а Серегу — Запах. Клички приклеились к ним намертво, и уже никто не помнил точно, как их зовут на самом деле. Клиентов у них было много, они не успевали, не справлялись со всем объемом работы, и я предложил, чтобы мои пацаны им помогали под моим присмотром.

Все бы ничего, да только квасили мастера по-черному. Пивная точка под завлекательным названием «Карасик» находилась прямо в гаражах, и какая тут работа, если мимо дефилирует народ с канистрами и пластиковыми бутылками, заполненными холодным, янтарным разливным пивом. Хозяева пивного ларька небанально подошли к рекламе заведения. На въезде в гаражи они поставили самодельный щит, на котором написали «За пивком? Чудненько! Не к нам? Странненько!» Пить пиво стали даже те, кто его не очень любил.

Ацетон и Запах гоняли за пивом по узким гаражным проездам на тех машинах, которые им отдавали в ремонт. Частенько они уезжали на тачке, у которой было помято только крыло, а приезжали с разбитым в хлам передком или задницей. Потом они быстро и старательно выправляли новые раны на битых машинах; все-таки мастера они были хорошие, только пили по-черному. Поэтому занятия проходили исключительно под моим присмотром. Ацетон и Запах немного приплачивали моим парням из денег клиентов и все были довольны.

Запах, встретивший меня в гараже, был уже хорошо поддатый. В углу валялась пустая канистра, в которой они таскали пиво из «Карасика», и воняло в гараже не краской, а пивным перегаром. Вместе с мужиками в гараже практически жил ученик моей школы Санька Панасюк. Из всей образовательной программы его интересовали только машины и возня с ними. Я долго боролся за его посещаемость уроков, но потом плюнул и решил, пусть посещает, как хочет. Главное — он теперь не на улице ошивается, а в гаражах машины ремонтирует. За последние два месяца у него не было ни одного привода в детскую комнату милиции, и это была победа.

— Здрасьте, Глеб Сергеевич, — вылез из-под машины Панасюк. На нем был замасленный комбинезон и даже рыжие кудри его были замаслены.

— Что сегодня? — спросил я у него.

— Да вот, тачку поцарапанную пригнали, красить надо. И подвеску подшаманить — разбита.

Я посмотрел на объект ремонта и снова в уме закурил сигарету. Передо мной во всей красе стоял белый «Ланцер», на котором мы с Бедой куролесили позапрошлой ночью. Это точно был он — правый руль, знак «инвалид за рулем», на месте простреленного колеса стояла запаска. У «Ланцера» был сильно поцарапан бок: все-таки Беда бортанула один из «Уралов».

— Ну, ерунда работка! — нарочито весело сказал я парням. Пока я осматривал машину, подошли еще пятеро моих учеников и начали переодеваться в рабочую одежду.

— Кто пригнал? — небрежно поинтересовался я у Ацетона.

Ацетон пьяно улыбнулся, зажал себе рот рукой и сказал сквозь грязные пальцы:

— Авторитет один. Смех, а не история. Остальное — секрет! Клиент серьезный, попросил не распространяться.

Я затушил воображаемый окурок и закурил новую сигарету. Этак я сегодня целую пачку высажу.

— Тачка только с виду скромненькая, на самом деле она по полной программе заряженная: движок турбированный, два глушака прямоточных…

— Кожаный салон, — зачем-то сказал я.

— А ты откуда знаешь? — удивился Ацетон и я заткнулся.

Работа закипела, я пообъяснял своим парням, что и как делать, вытер руки ветошью и засобирался.

Ситуация с Бедой засела у меня в печенках. Я решил заехать к ней на работу, заехать домой, к Ленке, я хотел найти ее хотя бы для того, чтобы узнать, где она с собакой нашла такую грязь. Еще нужно было решать, что делать с Женькой. Я понятия не имел, что с ним делать. Прятать? Сдавать его и сдаваться самому? Рассказать ментам все как есть? Ритка что-то подозревает — что? Может, меня скоро выловят как угонщика, как сообщника убийцы Грибанова, как… Ужас.

Нужно срочно найти Беду.

Есть же кто-то, кто нашел мой «Макаров», кто решил свалить вину за убийство на меня. Я сел в «аудюху» и завел движок, но дверь салона открылась и на переднее сиденье, рядом со мной, прыгнул замасленный Панасюк.

— Ну, что, прогульщик? Я тороплюсь.

— Вы же хотели узнать, кто «Ланцер» пригнал.

— Да не особо и хотел. Так спросил.

— Хотели.

— Так спросил.

— Никогда не спрашивали, чью тачку делаем, а тут спросили. И потом, я видел, как вы на нее смотрели. Ну, ладно, не надо, так не надо! — Панасюк открыл дверь и хотел уйти.

— Стой! Кто «Ланцер» пригнал?

— Четверка по истории во второй четверти.

— Тройка, гад!

— Четверка. А еще пятерки по физре и ОБЖ.

Я заржал.

— Не поверит никто!

— А вы всем расскажете, какой я хороший стал. Уроки дома делаю.

— Тебя же в школе не видит никто!

— Ладно, пошел я, работы невпроворот.

— Стой! По физре и ОБЖ тоже четверки. Или катись.

— Идет. «Ланцер» пригнал Лешка Гон. Лешка свою карьеру на угонах сделал, за что отсидел немеренно и все такое. Все думают, Гон — это погоняло, а это фамилия, чесслово! Его весь город знает. Он сильно хромает, где-то когда-то словил пулю и теперь еле ходит. Потом он, конечно, официальным бизнесом обзавелся — СТО и все такое, но начинал с того, что тачки дорогие под заказ угонял. Он крутой, Лешка этот, его все боятся, а тут он приехал на квартиру к бабе своей и пока у нее кувыркался, его «Ланцер» угнали! — Панасюк загоготал, показав щербатую пасть. — У него сигнализации отродясь не было! Его тачку все в городе знают и подальше обходят. Да он и не закрывал ее толком никогда. В общем, вышел он от бабы, а «Ланцера» нет! Угнали. Я слышал, как он Запаху все это рассказывал. Запах — племянник его какой-то двоюродный. В общем, он и заявлять-то никуда не стал, решил — сам разберется. Вернули ему машину часа через два поцарапанную и с простреленным колесом. За квартал от дома его бабы подбросили. Говорит, подстреленная машина. Гайцы его тачку по шоссе гнали, но он им бабки отстегнул, чтобы они там лапами не сучили и все такое. В общем, рвет он и мечет, кто посмел у Лешки Гона машину угнать? Говорит, это была показательная акция, вызов ему, и все такое. Говорит, найдет и убьет того, кто это сделал. Он в свои СТО ее даже на ремонт не погнал — стыдно, разговоры пойдут. Он машину Запаху подсунул. Сказал, подшамань, чтоб никто не знал, а я этого урода найду и разберусь. Вот, что я слышал, Глеб Сергеевич, если вам это интересно. Не забудьте про оценки.

— Лучше не забудь, что мне это было неинтересно.

— Понял, — скосил на меня Панасюк хитрый глаз и вышел из машины.

Я набрал Беду.

«Абонент отключил…»

Она никогда не отключала телефон. Даже когда спала, даже когда…

«Найду и убью», сказал Леша Гон.

Я дал задний ход и нагнал Панасюка.

— Эй! — крикнул я.

Панасюк змеей юркнул в салон. Парни, которых воспитывает улица, очень понятливы.

— Мне нужен адрес Лешки Гона, — сказал я ему и протянул две тысячи рублей — деньги, которые не понадобились на героин, и которые вернула мне Ритка.

— Не, нереально, — замотал Панасюк рыжей головой и отодвинул купюры.

— Я могу организовать тебе в четверти четверки по всем остальным предметам.

Панасюк подумал, кивнул, взял деньги и сказал:

— Заезжайте через пару часов.

Эти пару часов я потратил на то, чтобы убедиться, что Беда действительно пропала. Сначала я заехал к ней домой. Дверь открыла Салима в фартуке, и сказала, приложив палец к губам:

— Тсс! Женечка покушал и спит. Эллочка не появлялась. Может, она уехала в командировку?

— Может быть, — горько усмехнулся я.

Салима заулыбалась, идея, что Элка уехала по рабочим делам в тапках и с собакой, ей понравилась.

Из машины я позвонил Ленке и задал вопрос в лоб:

— Что ты имела в виду, когда сказала, что на моем месте не волновалась бы, что Элка пропала?

— А она пропала? — сонно спросила Ленка.

— Что-то типа того. Ушла в тапочках по снегу с собакой, и ее нет уже вторые сутки. Мобильный не отвечает, машина под домом, собака вернулась грязная.

— О господи! — зевнула Ленка, — скорее всего, ей кто-то позвонил на мобильный и сообщил, что где-то кто-то кого-то замочил при чрезвычайно интересных обстоятельствах. Собаку она отпустила, схватила тачку и помчалась куда-нибудь в область. Телефон, скорее всего, разрядился, она вечно забывает… Ты же знаешь, у нее есть информаторы, ты же знаешь, она репортер криминальной хроники, ты же знаешь, они за эксклюзив друг другу глотки пере… — Ленка снова зевнула. Значит, Ленку тоже устроила версия командировки в тапочках. Я нажал на отбой и поехал в редакцию.

Время с шести до семи, когда все нормальные люди уходят с работы, в редакции самое оживленное. Народ сновал в коридорах, перебегал из кабинета в кабинет, никто не курил на лестнице. Похоже, сегодня был тот день, который Элка с ужасом называла «номер сдаем».

Я попытался заговорить с двумя сотрудниками, но меня, не выслушав, отправили в комнату номер ноль. Я нашел дверь с изображением нуля, открыл и очутился в прокуренном туалете с грязным унитазом. Рассвирепев, следующего сотрудника я схватил за грудки и оторвал от пола, чтобы он не сбежал.

— Минуточку! — заорал сотрудник, засучив ногами в воздухе. — Вы же у нас не в штате! А раз не в штате, то гонорар по двадцатым числам!

— Сегодня двадцать первое, — зачем-то вспомнил я.

— Ладно, ладно, — миролюбиво согласился мужик, пытаясь ногами нащупать пол. — Идите к Леночке, скажите, Полянский распорядился выдать!

Я вспомнил, что Полянский — главный редактор этого вертепа, поставил его на пол, заботливо одернул на нем пиджак и вежливо сказал:

— Я не пойду к Леночке, если вы скажете мне, куда могла подеваться Тягнибеда. — Я вкратце описал ему картину ее исчезновения. Полянский выслушал меня по стойке «смирно».

— На вашем месте я бы не волновался, — высказал он «свежую» мысль. — Элка могла: а) нарыть потрясный материал, б) уйти к подруге, в) сбежать к любовнику. И все это она могла проделать в тапках. Уж вы поверьте. Никакого криминала с ней случиться не может, если вы это имеете в виду. Уж вы поверьте.

Он развернулся и трусцой побежал по коридору. Я не стал его останавливать.

До визита к Панасюку оставалось время и я решил заехать в сарай, выгулять Рона, а заодно убедиться, что Беда не дрыхнет преспокойно на моем лежаке, пока я трясу за грудки ее подруг и начальство.

Беды, конечно, в сарае не оказалось. Зато вокруг сарая бегал следователь Питров. Он стучал энергично в дверь, пытался заглянуть в окно, и даже зачем-то смотрел на крышу. Рон из-за двери исходил истеричным лаем, но, видимо, Питров не боялся собак, он упорно хотел проникнуть в мое жилище.

Не было никакой охоты встречаться с ним, я хотел дать задний ход, развернуться и уехать, но, оказывается, следователь хорошо знал мою машину, потому что даже в темноте, заметив «аудюху», бросился мне наперерез и замахал руками. Пришлось сделать вид, что я тоже страшно рад его видеть.

— Здравствуйте! — радостно крикнул Питров и протянул мне руку в перчатке. Я вяло пожал его лапку, боясь раздавить ее своей клешней.

— Вот, решил не вызывать вас на допрос, а так побеседовать, за чайком… — Он жестом пригласил меня в мой же сарай.

— Заварка кончилась. — Я открыл сарай и выпустил Рона на улицу. — Да и топить тут часа два надо, чтобы шапку снять и перчатки.

— Да, да, скромно живете. Что так?

— Как?

— Скромненько?

— Мне мало надо.

— Да? Я слышал, у вас есть средства.

Слышал он! Если минуту назад я еще раздумывал, не выложить ли ему все начистую, включая хранение оружия, организацию побега и исчезновение Беды, то теперь решил, что буду молчать, даже если он меня арестует и учинит настоящий допрос.

— Средства есть не у меня, а у моего деда, — буркнул я себе под нос.

— Да, да, странная история.

По-моему, он хотел сказать «темная».

Я молча уселся на единственный стул. Он тоже согнул в коленях ноги, зацепился худеньким задом за край лежака, да так и остался в загадочной позе — ни сидя, ни стоя; и это выводило меня из себя, мешало сосредоточиться.

— Убийца какое-то время проживал вместе с вами…, я сделал запрос по вашей личности…

Я, несмотря на холод, вспотел.

— И что, она вам не очень понравилась?

— Ну что вы! — Он радостно засмеялся. — Героическая личность! Из теплых краев вдруг переехать в Сибирь только за тем, чтобы учить детей! Чертовски благородно, особенно если учесть, что дедушка ваш — Сазон Сазонов внезапно разбогател! И вам кое-что обломилось.

Наверное, он имел в виду дом в Марбелье.

Я почувствовал, что вполне могу придушить этого весельчака Питрова, пусть к моим грехам прибавится еще один.

— Вы пришли рассказать мне обо мне? — Я постарался не орать.

— Не кричите, — поморщился Питров. — Я пришел спросить вас, что вы делали позавчера с девятнадцати до двадцати одного часа. Заметьте, без протокола пришел спросить.

Я подышал поглубже, представил сигарету, глубоко затянулся и расслабился. Я даже улыбнулся, представив его рожу, если я прямо сейчас, без протокола выложу напрямую, что тогда делал. Покурил ганджубаса из «ракеты», угнал машину у короля угонов Лехи Гона, вывел из ментовки через черный вход предполагаемого убийцу своего ученика, ушел от погони, отстреливаясь жирной самсой, а потом спрятался на квартире директора школы, отправив того ночевать к любовнице. Мне стало весело, но я вежливо, делая вид, что старательно вспоминаю, сказал:

— В это время я у своей гражданской жены Эллы Тягнибеды чаи гонял.

— Эллы Тягнибеды, — повторил Питров. — Она подтвердит?

— Запросто, — заверил я.

Он наконец-то разогнулся, но двинулся не к двери, а к пианино.

— Музицируете? — Петр Петрович открыл крышку и одним пальцем наиграл «Собачий вальс».

— Да нет, на дрова берегу.

— А вот с оружием, я слышал, вы хорошо обращаетесь!

— Раз слышали, значит, обращаюсь. Я, вообще-то, в армии служил.

— Ха-ха-ха! — заливисто рассмеялся Питров и пальцем наиграл «Марсельезу». — О вас хорошие отзывы!

— Здорово!

— Хочу узнать ваше мнение…

— О чем?

— Как вы думаете, почему выстрела никто не слышал?

— Я думаю потому, что в школе на момент убийства уже никого не было. Здание старое, стены толстые, с улицы могло быть не слышно. Ведь это случилось во время землетрясения — шум, гам, паника.

— Ну да, ну да, — он захлопнул крышку пианино. — Такое впечатление, что стихийное бедствие — главное действующее лицо в этом деле! — Он улыбнулся, натянул дешевые трикотажные перчатки и открыл дверь.

— Вы в курсе, что убийца сбежал?

— Весь город в курсе.

— И как вы тут живете? — искренне удивился он.

Я не стал отвечать. Я так понял, что разговор окончен, и он собрался уходить. Я так понял, что разговор не для протокола, и я могу не отвечать на вопросы, особенно не имеющие отношения к делу.

Не попрощавшись, Питров вышел. Не успел я расслабиться, как он снова зашел, и, выпуская клубы пара изо рта, сказал:

— А вы знаете, я думаю, это не Возлюбленный его убил.

Я не стал спрашивать, почему он так думает. Он сам сказал:

— Возлюбленный — простак, тюфяк, деревенщина. Откуда у него такое серьезное оружие? Но если бы даже оно было, почему он не стал палить там, где его избивали? И потом, если он убил, то почему не сбежал, не скрылся, не избавился от пистолета, а преспокойно сидел в сарае и дожидался ареста? Я думаю… И удрал он как-то странно. Ему кто-то помог.

— Землетрясение.

— А откуда вы знаете, что он удрал во время землетрясения? В прессе об этом молчок.

Я открыл рот, закрыл, решил, что мозгами у меня совсем беда, и если я окажусь за решеткой, то это будет закономерно и справедливо.

— Предположил, — сделал я нелепую попытку исправить положение.

— Жаль, что у вас нет заварки, я очень люблю крепкий чай! — Питров вздохнул и закрыл за собой дверь.

Как будто мне было дело до того, что он любит!

Я почувствовал, как пересохло во рту, взял бутылку с питьевой водой и поискал глазами стакан. Стакана не было. Я точно помнил, что он на столе стоял, но сейчас его не было. Наверное, у меня поехала крыша. Я напился прямо из бутылки.

Прежде чем поехать к Панасюку, я завез Рона в квартиру Ильича и накормил его. Мыть собаку было некогда, и грязная скотина оседлала диван, застеленный роскошным, дорогим покрывалом. Воспитывать его было бесполезно, поэтому я решил, что потом просто постираю накидушку: благо, на родительские «спонсорские» бытовую технику Ильич себе покупал самую навороченную, и его стиральная машина стирала все что угодно, нужно было только сухое положить и сухое достать.

* * *

Леша Гон жил на окраине. Но не в коттеджном поселке, как водится, а в новом элитном доме с двухэтажными квартирами. Кто додумался построить элитное жилье с видом на железную дорогу, я не знаю. Удивительнее то, что кто-то решился купить в этом доме за бешеные деньги квартиру. Но у богатых свои причуды.

Я был уверен: Гон каким-то образом вычислил, что Беда причастна к угону его машины и теперь она отдувается за нас двоих где-нибудь в плохо проветриваемом помещении. Она, конечно, героиня и не сдаст меня; будет маяться, молчать, пудрить мозги своим мучителям и ждать, когда я — благородный герой, приду, и, положив всех одним ударом, вынесу ее на руках из темницы. Впрочем, на руки она не дается. Говорит, что таскать девушку ростом метр восемьдесят смешно и неэстетично.

А если серьезно, то я уже задыхался от неизвестности и готов был зубами порвать этого Лешу, лишь бы узнать, где Беда и что с ней стряслось.

— У вас назначено? — спросил охранник, когда я сообщил ему, в какую квартиру иду.

— Гон будет рад меня видеть, — заверил я его.

— И все же я доложу, — схватился охранник за телефонную трубку, с неодобрением оглядев мой небогатый прикид. — Как вас представить?

Я сильно задумался. И как меня представить?

— Петр Дроздов, — воспользовался я своим вторым именем. — Который на машине катался и колесо проколол.

— Петр Дроздов, — невозмутимо повторил охранник в трубку, — который катался на машине и проколол колесо. — Проходите.

Я шагнул в лифт. В большом зеркале, призванном отражать холеных господ с лоснящимися лицами, появилась моя осунувшаяся физиономия с тяжелым взглядом исподлобья. Порепетировав приветливую улыбку и доброжелательный взгляд, я сказал себе: «Не верю!»

Дверь открыл молодой кореец, одетый во все черное. От неожиданности я забыл текст, который хотел сказать. Не то, чтобы я плохо отношусь к корейцам, но когда я их вижу, то всегда хочу хе. Я большой любитель специфической корейской кухни. Почувствовав, как рот наполнился слюной, я сказал:

— Отпустите ее. Это я угнал вашу машину.

Кореец за воротник куртки втянул меня в квартиру, и я позволил ему сделать это.

— Эй, Чен, — крикнул из комнаты голос Марлона Брандо, — тащи его сюда!

Я не стал дожидаться, когда Чен меня «потащит», и сам шагнул в огромное пространство гостиной, интерьер которой был исполнен из стекла и металла. В странном кресле с прозрачной спинкой сидел пожилой кореец с лицом, изъеденным оспой. Я некстати вспомнил о том, что в посуде, которой готовится хе, от крепости маринада облезает эмаль. Еще я подумал, глядя в это лицо, что Беде уже ничем не поможешь, а меня закатают в ковер и отвезут на ближайшую свалку.

— Это я угнал вашу машину, — сказал я пожилому корейцу, сообразив, что Леша Гон — это он.

— Странно, — сказал Леша Гон и замолчал.

Сзади меня, словно лакей, стоял Чен.

— Это получилось случайно, — как можно более смиренным тоном сказал я. — Моя «селедка» стояла в двух шагах…

— Странно не то, что ты ее угнал, а то, что рискнул в этом признаться.

Я понял, что убивать он меня будет не прямо сейчас, и быстренько выложил ему все: про «ракету», про ганджубас, про то, как я обкуренный перепутал машины и гонял по городу, отстреливаясь самсой от гайцов. Не рассказал я только про то, как вывел из ментовки Возлюбленного, Я решил, что к делу это не относится.

Честно говоря, я думал, что Гона эта история повеселит, но он ни разу не улыбнулся, и смотрел глазами-щелками куда-то мимо меня.

— Отпустите ее, — попросил я.

— Кого?

— Элку. Мою жену. Она наверняка строит из себя героиню и молчит.

— Ты не похож на учителя. — Его манера вести разговор, не обращая внимания на реплики собеседника, стала меня раздражать.

— Я служил в десантных войсках, если вы имеете в виду мой рост и телосложение.

— Вот с этого и надо было начинать. — Он крутанулся на своем странном прозрачном кресле и оказался ко мне спиной. Глядя в черный затылок Гона, я с тоской подумал о том, что корейцы в большинстве своем люди скромные, трудолюбивые, тонкие, детей своих музыке учат…

Перед Гоном зияло окно с черным небом за стеклом. Квартира была на последнем этаже, и штор в этом сумасшедшем интерьере почему-то не предполагалось. Наверное, Гон любил вечерком посидеть и полюбоваться на звезды, потому что в огромной комнате не было ничего, на чем можно было задержать взгляд — ни картин, ни фотографий, ни даже телевизора, только огромный черный квадрат окна.

— Ты не машину у меня украл, — сказал наконец Гон своим глухим, странным голосом. — Ты репутацию у меня украл.

Я почувствовал, как парень в черном за моей спиной напрягся.

— Я отстегнул немалую сумму, чтобы дело в ГАИ замяли, но знаю, они смеются у меня за спиной. У Гона угнали машину! Да ты знаешь, кто я такой?! — Он резко развернулся на своем кресле ко мне лицом. Я усиленно закивал головой и некстати подумал о том, что все стекла в этой гостиной, наверное, пуленепробиваемые, включая это странное кресло…

— Я только сегодня узнал, — торопливо поправился я, — а когда… угонял, не знал. Я не так давно в этом городе.

— Дай документы, — приказал Гон, и я протянул ему паспорт. Он поизучал с минуту его и вернул. — Похоже, ты, и правда, не местный. Прописки нет.

— Отпустите ее! — Мне надоело быть просителем и извиняющимся. В теле появился знакомый зуд, который появляется у меня перед тем, как тело независимо от мозгов начинает махать кулаками. Их тут двое. Всего двое. Этот Гон стар, худ, немощен, кажется, он инвалид и еле передвигается, поэтому ездит на кресле с колесиками, как паралитик.

— Ну что мне с тобой делать? — спросил Гон тоном Господа Бога. Похоже, ему эта роль доставалась чаще, чем мне. «Это мне что с тобой делать», подумал я про себя, а вслух сказал:

— Денег у меня нет.

Я думал Гон захохочет, ведь пошутил я! Но он даже не улыбнулся, он не умел веселиться. Или мои шутки не понимает никто?

— А я за свою репутацию деньгами и не возьму.

— А чем, натурой что ли? — снова попытался я пошутить.

— Типа того. Ты сделаешь для меня кое-что.

— Смотря что.

— Выбора у тебя нет.

— Выбор всегда есть.

— Не хорохорься, учитель. Ты провинился, и думаю, не очень хочешь перед судом отвечать как наркоман, угонщик и пр.

Он так и сказал «пр», наверное, неважно знал русский язык.

— Что нужно сделать?

— Другой разговор. Съездишь на вокзал, заберешь из камеры хранения кейс и привезешь его сюда.

— Что в кейсе?

— Ты ведешь себя глупо.

— Я сделаю все, но сначала вы ее отпустите.

— В этой игре я говорю, кто и что должен сделать сначала. Ты привезешь сюда кейс, а потом мы поговорим о твоей проблеме.

— Номер и код ячейки.

Гон назвал незатейливую комбинацию цифр. Я повторил ее в уме, ощущая себя полным ничтожеством. Самое невыносимое — быть марионеткой. Глупой, послушной, без права на выбор. У меня опять кулаки зачесались, но я вспомнил про Элку, которая, наверное, сутки не ела, и самое страшное — не курила.

— Действуй, — слегка оживился Гон. — Задача ясна? Найдешь пятьсот вторую ячейку, заберешь чемоданчик и постараешься живым и невредимым доставить его мне. Впрочем, твое здоровье меня не волнует. Главное, чтобы кейс был целый.

Значит, заполучить этот кейс много охотников, ячейку, скорее всего, пасут. Мне опять придется побегать, попрыгать, а может, и пострелять.

— У меня нет оружия, — сказал я Гону.

— Я тоже законопослушный гражданин! — поднял Гон вверх свои короткие широкие брови.

— Понял, отстал. Мне нужно два часа.

— Полтора, — отрезал Гон и опять одним движением развернулся на кресле спиной ко мне. Я повернулся и пошел к двери.

Когда я вижу корейцев, я всегда хочу хе.

До вокзала я долетел за тридцать минут. Вокзал находился почти в центре, и проспект, который вел к нему, недавно отремонтировали. Я гнал под сто двадцать — предельная скорость, на которую способна моя «селедка» — рискуя нарваться на гайцов. Был гололед — обычное для Сибири явление, и встречные машины, завидев меня, заметно сбавляли скорость и пугливо прижимались к обочине.

«Аудюху» я припарковал максимально близко к зданию, потратив десять минут на ожидание, пока огромный джипяра не освободит облюбованное мною место.

Вокзал жил своей жизнью: толпы у касс и большого справочного табло, гулкий голос диспетчера, приглашающий на посадку. Я огляделся, принюхался — особый тут запах, запах отъезда, перемен и… опасности. Я решил, что, наверное, не прочь сгонять на недельку в Марбелью и посмотреть, что за дом мне там принадлежит; я решил, что, наверное, даже не прочь сгонять туда с Элкой, пусть и она посмотрит…

В камеру хранения путь лежал через зал игровых автоматов. Двое крепких парней, увлеченных игрой, при моем появлении переглянулись. Я не стал их радовать своим маршрутом, и, отыскав в кармане горсть мелочи, тоже уселся за автомат. Парни расслабились и переключили внимание на яркие экраны, где светились не очень понятные мне комбинации. Я просидел меньше минуты и, убедившись, что никому не интересен, метнулся туда, куда шел.

Мне повезло: никто не прятал и не забирал свои чемоданы. Длинные ряды безликих ячеек навевали мысли о самоубийстве. Какой кретин придумал эту систему? Я почувствовал себя принцем-придурком, вынужденным среди тучи одинаковых голубиц опознать свою красавицу-принцессу. Я пошел между рядами, отыскивая нужный мне номер. Трехсотый, триста первый, и вдруг — шестьсот второй. Я развернулся и пошел обратно. Сотый, сто первый… В помещении было душно. Тысяча двести двадцать второй! Цифры поплыли перед глазами, и я ощутил дурноту, словно беременный. Тысяча триста сорок… Блин, на фиг, как говорят мои ученички! А мне-то какой номер нужен?.. Я ощутил, как волосы от ужаса встали дыбом под трикотажной шапчонкой. Мне-то какая ячейка нужна? Беда погибнет из-за того, что я — полный кретин и запутался в длинных рядах одинаковых, мерзких клетушек, не в состоянии вспомнить номер…

И тут я увидел одного из парней. Он стоял довольно далеко от меня, и я так понял, что стоял он около нужной мне ячейки. Я развернулся и побежал в противоположную сторону. Парень срефлексировал и помчался за мной. Это было глупо, но на это я и рассчитывал. Я дал ему себя догнать и с разворота, внезапно, ударил его корпусом и головой с силой, неожиданной для человека, который хотел удрать. Парень кулем свалился на пол, а я помчался туда, где он недавно стоял. Пятисотый, пятьсот первый, пятьсот второй! Код я, слава Богу, вспомнил мгновенно. Открыл я ячейку одновременно с тем, как парень, лежавший в проходе, вскочил на ноги и помчался ко мне. Выхватив кейс, я побежал.

Я догадывался, что второй гаврик караулит меня на выходе, я догадывался, что безнадежно запутался в этих бесконечных рядах, и понятия не имею, где выход. Еще я понял, что это не последняя неприятность этого вечера. Я бежал, и в глазах у меня рябило, словно не ячейки мелькали рядом, а бесконечно длинный товарняк мчался на полной скорости мимо меня. Тот, кто гнался за мной, почему-то отстал, скорее всего, тоже запутался в поворотах. Я сбавил ход. Двести тридцать восьмой. Если идти по убыванию номеров, то, наверное, можно дойти до двери. Так я и сделал. Около сто десятой я увидел мужика совершенно мирной наружности. В одной руке он держал решетку яиц, другой пытался открыть дверцу. Увидев меня, мужик почему-то вдруг испугался и стал убегать. Я пристроился за ним, в надежде, что он точно знает, где выход из этого ячеистого, душного ада. Я потерял его из виду на одном из поворотов, а когда увидел, то он плашмя лежал на полу — видно, не справился с управлением, поскользнулся и упал.

— Яйца-то целы? — успел поинтересоваться я, перепрыгивая через него.

— Яйца целы, голова болит, — ответил мужик, и я увидел, что это совсем другой мужик — пьяный в стельку. Мой бежал впереди, ловко удерживая на весу свои яйца. Я двинул за ним, но уже не бегом, а быстрым шагом, преследователь мой где-то потерялся. Кейс я спрятал под куртку, чтобы не мозолил глаза своим многозначительным, дорогим видом. Мужик с яйцами безошибочно вывел меня к двери, но радоваться мне не пришлось: там меня поджидали широкоплечие друзья. Тот, который гнался за мной, каким-то другим путем попал сюда раньше, чем я. Первым на выход метил гражданин с решеткой яиц. Увидев этих привратников, он передумал, метнулся назад, но напоролся на меня.

— Хульганье, — неуверенно заявил он.

— Есть маленько, — согласился я, забрал у него решетку и метнул в парней. Они не ожидали такого решения и под градом многочисленных хрупких снарядов стояли смирно, с недоуменными лицами. Их секундного замешательства мне хватило на то, чтобы протаранить дверь, корпусом разметав ротозеев. Один достал меня все же ударом ноги, и я чуть не распластался по полу, но вовремя схватился за игровой автомат, со звоном и грохотом повалив его на бок, под ноги этому прыткому уроду. Он упал, поскользнувшись на яйцах, с треском вписавшись головой в поваленный автомат. Вряд ли он снова будет меня догонять. Зато второй парень отмер и бросился за мной. Я сбавил ход и даже дал ему себя ударить. Так себе оказался ударчик, до лица он не достал, попал в дипломат под курткой. Послышался треск его сломанных пальцев, и пока он морщился, я уложил его рядом с товарищем. Времени было мало: с минуты на минуту на шум могли нагрянуть местные менты, с какой-нибудь своей операцией «Антитеррор». Нужно было быстрее уносить ноги. Я бы чинной походкой дошел до выхода из здания вокзала, но мужик, у которого я отобрал яйца, вдруг завизжал «Грабят!», и помчался за мной. Бить его мне не хотелось.

— Батя, — стал я увещевать его, — веди себя тише, и проживешь дольше.

— Убивают! — прокричал мужик гораздо громче, чем «Грабят!»

Я выгреб из кармана какие-то деньги, метнул их в него, и помчался на выход. Хорошо, что машина была припаркована у дверей.

До Гона я домчался за двадцать минут. Охранник пропустил меня в лифт без лишних вопросов. Предательское зеркало отразило мою осунувшуюся угрюмую рожу со щетиной на щеках и темными кругами под глазами.

Дверь открыл Чен и молча проводил меня в комнату. Гон сидел, как сидел, даже не поменяв позы. Я бросил кейс ему на колени. Он накинул на него свои ручки-сучочки и заскреб крючковатыми пальчиками по кожаной поверхности.

— Я знал, что получится, — глухо произнес он.

Мне захотелось проломить его маленький череп с жесткими волосами, которые почему-то не тронула седина.

— Отпусти ее.

— Кого?

Я представил, как его тонкую шейку можно ударить ребром ладони, как хрустнут хрупкие позвонки, и Гон никогда не задаст мне больше глупых вопросов.

— Элку. Мою жену. Она была тогда в твоей машине и ты ее…

— Я не знаю никакой Элки, понятия не имею, что с ней, и вообще не понимаю, чего ты приперся с повинной, ведь никто не видел, кто и как угонял мою машину. — Он засмеялся, сначала тихонько и вкрадчиво, потом набрал обороты и загоготал во всю мощь, открыв пасть. Я зачем-то отметил, что у него целы все зубы, но самое паршивое было то, что я понял — Гон не врет и Элка не у него. Ржал он долго, я наконец увидел как он смеется. Узкоглазый Чен тоже заулыбался, скорее, из сочувствия к веселью шефа.

Они не ждали от меня нападения. Интересно, почему? Я не похож на человека, над которым можно смеяться.

Я ударил Чена внезапно ребром ладони — так, как мечтал. Может, он и обладал какими-то навыками, но от удара по сонной артерии вырубаются и не такие парни, как Чен. Его хорошо тренированное тело с буграми бицепсов под черной рубашкой рухнуло на пол, почти не наделав шума. Гон, оборвав свой смех, успел достать пистолет. Похоже, он был у него всегда наготове. Гон выстрелил одновременно с тем, как я распластался по полу. Пуля зацепила мне то ли ногу, то ли бедро, но это была ерунда, меня не остановило бы, даже если она снесла мне полголовы. Я сдох бы, вцепившись в горло этому шутнику. Я успел дотянуться до кресла и, из положения лежа, со всей силой, на которую был только способен, толкнул это сооружение на колесиках в стену. Маленький легонький Гон вписался в нее сначала коленками, потом лбом — так, что зазвенели все стекла в квартире, завибрировал весь металл. Гон повис на прозрачной ручке кресла как игрушка, у которой сдохли батарейки. Пистолет отлетел к моим ногам, кейс упал на пол около кресла.

Ему не нужно было надо мной смеяться.

Ни минуты не сомневаясь, я схватил кожаный чемоданчик, подхватил «ствол», и побежал по лестнице, ведущей на второй этаж квартиры. Квартира находилась на последнем этаже, попробую уйти через крышу, пока охрана не прибежала на выстрелы. Наверху оказалась просторная спальня со вполне человеческой обстановкой — кровать, мягкие кресла, ковры. В одном из кресел сидела девушка. Почему-то я не подумал, что в квартире мог находиться кто-то еще. Девушка была юная, испуганная, с длинными, светлыми волосами, и глазами, полными слез. Она слышала выстрелы, и было бы здорово, если бы она еще не успела позвонить в милицию.

Видок у меня был еще тот: с пистолетом в руке, с окровавленной ногой, и с этим чертовым кейсом, словно я только за ним и охотился. Я не знал, зачем прихватил его с собой. Просто, раз он не поможет Элке, то останется у меня.

Девушка забилась в кресло с ногами, но не закричала.

— Как отсюда уйти? — спросил я ее.

— Туда, — прошептала губами девчонка и тоненьким пальчиком ткнула в окно. Я без труда открыл стеклопакет и выглянул на улицу. Задача оказалась проще, чем я думал. Несмотря на то, что окно находилось на последнем, восьмом этаже и думать о своем фирменном прыжке было нелепо, я увидел, что на крышу можно попасть легко. На расстоянии вытянутой руки находилась водосточная труба, и оставалось только проверить ее на прочность. Мне очень мешал кейс и я взял его в зубы, отметив, что он на удивление легкий. Зачем я его забрал? Если там деньги — развею их по ветру. Не нужно было надо мной смеяться.

Труба оказалась крепкая, и я без проблем преодолел пару метров, отделявших окно от крыши. Уже ступив на скользкую черепицу, я подумал о том, что перемудрил с акробатикой. Можно было рискнуть спокойно выйти через подъезд. Пронизывающий ветер добрался до костей. Боли в ноге я не чувствовал, только саднящее чувство где-то внутри, словно по нервам пилили пилой. Это была вторая крыша за сегодняшний день, и эти прогулки под небом меня достали. Я вспомнил про идею позвонить Беде с высоты и, достав телефон, набрал ее номер при свете луны. «Абонент отключил…»

Я без помех спустился через чердачное окно соседнего подъезда, и, подняв воротник и надвинув шапку на глаза, вышел из дома. Охранник в мою сторону даже не взглянул — в маленьком автомобильном телевизоре транслировался футбольный матч, и, судя по накалу страстей, момент был не из легких. Стараясь не бежать, я дошел до машины и сел за руль.

Что дальше? Я не знал.

Главный вопрос: «Где Элка?», остался без ответа, несмотря на бурно проведенный вечер.

* * *

Если попытаться разложить все по полочкам, то картинка получалась безрадостная.

Существует некто, кто при помощи оружия, которое я незаконно хранил, убил Грибанова, и снова подсунул это оружие мне. Знал ли этот некто о существовании Возлюбленного — неизвестно, но то, что пистолет оказался в кармане его телогрейки, очень даже созвучно истории его появления в сарае, и кидает на него несомненную тень.

«Мы ему верим?» — спросила Беда, и сама настояла: «Мы ему верим. Потому что так будет лучше для нас». Я понимал, что она имела в виду. Если принять удобную версию, что Возлюбленный нашел у меня оружие и отомстил Грибанову за избиение, то… этот некто легко отделается. И непонятно, что еще натворит. Так что Женьке я верю. Но тогда…

Кому помешал мальчик-отличник? Кто знал про мое оружие? Почему разгромили сарай? Что искали в убогом жилище? Преступник воспользовался суматохой и паникой во время землетрясения или ему случайно повезло со стихийным бедствием? Почему выстрела не слышал никто? Почему так внезапно уехала школьный цербер баба Капа? Что за мысли и подозрения витают в профессиональных мозгах следователя Питрова? Какого черта он приперся со своим неформальным допросом? Поймать меня на слове? Поймал! Что дальше?

Куда пропал мой граненый стакан?

Куда пропала Беда?

Куда они оба пропали? Я их обоих…, я к ним привык и не хочу без них обходиться.

Беда со своей сумасшедшей активностью могла начать расследование сразу, как только покинула квартиру Ильича, заявив, что не нуждается в моих услугах шофера. Вечером она привезла Женьку к себе домой и пошла гулять с собакой. Обычно, перед тем, как позвать на улицу Рона, она сидит и строчит в своей тетради. Тетрадь! Это не совсем дневник, так — что вижу о том и пою, в ней всякие мысли и поводы написать потом детектив, отправить в издательство и ждать безнадежно ответа, что выйдет наконец ее гениальная книжка с ее гениальной фамилией. Тетрадь. Может быть, она успела там что-нибудь накропать перед тем, как пропасть?

Теперь я знал, куда ехать.

* * *

— Тише, девочки спят, — прижал Женька палец к зеленым губам, открыв дверь Элкиной квартиры. Какие тут нежности, как здорово все устроились!

Отодвинув его, я прошел в темную квартиру прямо в ботинках и включил свет. Пиная тюки и баулы, я добрался до Элкиного рабочего стола. Тетрадь лежала на самом видном месте.

— Ой, кровь! — воскликнула Салима, лежавшая на полу рядом с Надирой под нашим с Элкой одеялом. Надира сделала попытку заорать, но Салима зажала ей рот.

Как сквозь туман я увидел: Салима вскочила, оказавшись в трогательной детской пижамке, забегала, засуетилась, доставая из сумок бинты, какие-то склянки и пузырьки.

Я схватил тетрадь и начал искать то место, на котором бросил читать в прошлый раз. Я ушел из реальности, пытаясь лихорадочно разобрать корявые буквы. Кто-то стащил с меня штаны, зацыкал, засокрушался, трогая рану, обтирая кровь. Запахло то ли спиртом, то ли зеленкой, небольно обожгло ногу, и как сквозь вату я услышал голос Возлюбленного:

— Огнестрел, однако! Повезло, пуля вскользь прошла. Бинтуй, Салима, а я ему сейчас обезболю.

Рот обожгла какая-то жидкость, наверное, водка. Я послушно проглотил ее, но мозги мои не могло затуманить ничто.

* * *

«Конечно, я наврала.

Я не второй раз попробовала марихуану. Не второй раз, а первый. Мои знания были чисто теоретические — и про траву и про «ракету». В силу своей работы в криминальной газете я нахваталась сведений на разные темы, но все, что я знала про коноплю — результат сеансов массажа, который делал мне сосед по площадке Серега. Он был профессиональным массажистом и работал на дому, имея постоянных клиентов. Снимая мне приступ хондроза, он каждый день по тридцать минут ездил мне по ушам о том, в какой отсталой стране мы живем. Отсталой, потому что нигде на Западе давно не преследуется употребление марихуаны. Он так поэтично поведал о полезных свойствах этого растения, что я ему почти поверила. Он даже доверительно показал мне на подоконнике несколько любовно выращенных кустиков индийской конопли, семена которой ему привезли друзья-иностранцы. Он же продемонстрировал мне принцип действия «ракеты», похваставшись тем, что сам изобрел это устройство для рационального и эффективного курения травы. Серега взахлеб рассказал о том, как ездил в Голландию, где в специальных кафе-шопах продают кексы с анашой.

— А наши бабы-дуры на ночь кексов налопались и весь приход проспали! — хохотал Серега. И добавлял:

— Все! К черту из этой страны! В Голландию! В Голландию! Там много разной анаши!

И чего только якобы эта трава не лечит — и глаукому, и артрит, и гипертонию, и онкологию. А главное — никакого привыкания. Я почти поверила, что косяк безобиднее и полезнее обычной сигареты. Правда, на его предложения затянуться косячком или «ракетой» всегда отвечала отказом. Мне это было неинтересно. Интересно мне стало только тогда, когда подобную «ракету» я обнаружила у Бизи в кармане.

Бизон купился, сдался и накурился. Строит из себя праведника, но ничего нет проще, чем поймать его на «слабо». Когда после второй затяжки моя крыша безнадежно отделилась от тела, я поняла, что Серега был не прав. Я поняла, что есть принципиальная разница между табаком и коноплей.

А, может, у голландцев крыши крепче?

Или конопля мягче?

Дрянь трава, одним словом.

Никогда в жизни мне не было так феерически весело и так невыносимо стыдно потом за последствия. Никогда так близко не светила мне скамья подсудимых. Я так думаю, что не дай бог жить там, где каждый может безнаказанно обкуриться травы, когда захочет.

На работу я сегодня не пошла. Работа в газете всегда дает шанс отмазаться от жесткого графика рабочего дня. Достаточно позвонить в редакцию и сказать: «Я на задании». Впрочем, можно и не звонить, все и так поймут, что ты на задании. Или в командировке. Мне всегда интересно, сколько нужно отсутствовать в нашей газете, чтобы тебя спохватились. Однажды я решила сменить место работы и, никого не предупредив и не написав заявления об уходе, устроилась в один глянцевый дамский журнал. Я проработала там целый месяц, с омерзительной щепетильностью боясь опоздать утром, а вечером уйти на минуту раньше. И хоть зарплаты в этом журнальчике вполне хватало на то, чтобы безбедно дотянуть до следующей, мне стало там тошно. Так тошно, что когда мне вдруг позвонили из «Криминального Сибирска» и сказали: «А чегой-то ты, Тягнибеда, до сих пор зарплату свою не забрала?», я с радостью помчалась в родную газету. И получила зарплату за месяц, который проработала в другом издании. Я без сожаления уволилась из журнала и вернулась в газету. Все равно тех денег, которые дают абсолютную свободу, журналистом не заработаешь. Так пусть за небольшие деньги я получу хотя бы возможность заниматься интересной работой. А то в журнале я чуть от скуки не сдохла, объясняя дамам, как сохранить привлекательность, если тебе стукнуло далеко за шестнадцать.

Короче, на работу сегодня я не пошла. Я приехала домой, и, не обнаружив в квартире ташкентских девушек, сварила себе кофе — такой, какой люблю: из трех сортов зерен, без сахара, но с корицей. С тех пор как Бизон сбежал через балкон, я стараюсь ловить кайф от одиночества и независимости. У меня это почти получается, только я стала замечать за собой, что вечерами жду, когда балконная дверь откроется, и Бизя шагнет с мороза в теплую квартиру, впустив клубы холодного воздуха, зажав под мышкой стопку тетрадей, которые нужно проверить к утру. Шагнет, и, не заметив меня, пройдет на кухню. И просидит весь вечер ко мне спиной, словно я мебель, которой стукнуло далеко за шестнадцать. Он сбежал без вещей, он даже не зашел за ними. Ходит в потрепанной демисезонной куртке, висевшей в сарае, в одних штанах и одной рубашке. Ему мало надо. В отличие от меня. Мне нужно все и желательно сразу. Он это знает, потому и удрал через балкон, расписавшись в своем бессилии. Нет, не бессилии, а нежелании…

В общем, на работу я не пошла. И звонить туда не стала. А зачем звонить, если и так все поймут, что я на задании. А я и есть на задании. Если порыться в этом «грибановском» деле, то можно написать сенсационный материальчик, порешав при этом свои проблемы. Напившись кофе так, что почувствовала его возле ушей, я пошла к соседу Сереге.

Он, конечно, был занят. На массажном столе возлежала клиентка лет двадцати в одних стрингах. Серега всегда уверял, что клиентка для него не женщина, а просто тело — «мясо и кости», только почему-то всегда это тело принадлежало блондинкам лет двадцати. Все как одна они боролись с целлюлитом и платили Сереге за сеанс немалые деньги. Просто представить себе не могу, чем бы зарабатывал он на жизнь, если бы человечество не придумало проблему «апельсиновой корки».

— Ты говорил, Серега, — начала я с порога, — что «ракету» сам изобрел.

— Тс-с! — Серега округлил глаза в неподдельном ужасе. Он держал на весу блестевшие от массажного масла руки и всем своим видом показывал, что не намерен сейчас со мной беседовать на щекотливые темы, и уж тем более впускать в квартиру.

— Ты говорил, Серега, — я отодвинула его накачанное постоянным физическим трудом тело — «мясо и кости»! — и прошла в комнату. Блондинка скосила на меня подведенный глаз. Я сунула ей под нос какой-то журнал.

— Знаете, девушка, по новой методике, каждые пять минут нужно делать перерыв в разминании мышц. Но это стоит дороже.

— Я заплачу, — кивнула блондинка и уткнулась в журнал.

— Ну, вы даете, коллега! — восхитился Серега и повел меня на кухню, где на подоконнике буйствовали зеленью кусты индийской конопли.

— Ты говорил, что «ракета» — твое изобретение? — повторила я вопрос.

— Ну, в общем, в какой-то мере… Принцип, конечно, известный…, чтобы из маленькой дозы извлечь наибольшую пользу… — Серега вытер вафельным полотенцем руки. — Можно сказать, я эту идею усовершенствовал, наперсток придумал и как закрепить…

— Понятно, тогда скажи, откуда такая «ракета» могла появиться в школе? — Я помахала перед его носом бутылкой, которую прихватила с собой. Серега взял ее, мечтательно понюхал и сообщил:

— Да, палево реальное. Это, наверное, Лялька-зараза своим клиентам рассказала, как экономичнее траву расходовать и быстрее кайф словить.

— Кто это, Лялька-зараза?

— Цыганка, которая ганджубасом торгует. У нее свои покупатели-оптовики есть. А те, в свою очередь, своих клиентов имеют — тех, кто непосредственно употребляет. Вот они и учат друг друга всяким приспособам. Я Ляльке «ракету» как—то показал в действии, она и растрепала всем.

— В долг она работает?

— Нет, только за наличку. В день до десятка тысяч имеет. Вот те, кто потребителям дозы продает, уже, бывает, в долг работают. А Лялька… она скидки хорошие дает, если ты ей понравился. А если так понравился, что она и переспать с тобой не прочь, то можно и бесплатно партию срубить. — Серега потупился, как красна девица, из чего я должна была сделать вывод, что именно таким способом он и получает свой вожделенный ганджубас.

— Фамилия Грибанов тебе ничего не говорит?

— Грибанов? Да она всем обо всем говорит. Ты что — сбрендила? Или место работы сменила и все забыла? — Серега заговорил в полный голос, забыв, что в соседней комнате томится клиентка, готовая отвалить ему денег за простой. — Грибанов — начальник департамента здравоохранения мэрии! Это все знают, для этого и журналистом быть не надо.

— Начальник? В мэрии? Дура я, дура.

— А какая связь между Лялькой-заразой, «ракетой», Грибановым и тем, что ты дура?

— Не знаю. Говори адрес Ляльки.

— Да не будет она с тобой разговаривать.

— Будет. Ты ей сейчас позвонишь и скажешь, что она будет со мной разговаривать, — я сунула ему в руку свой мобильный.

— Не понял, — нахмурился Серега. — Это что, для газеты? Я в эти игры не играю. Ты же всех наших заложишь, мне потом в городе никто ганджубас не продаст. Не-е, Элка, я в эти игры…

— Сына у Грибанова убили, а отоваривался сыночек, скорее всего у этой Ляльки, потому что приспособа эта, «ракета», по школе гуляла, — забормотала я, не слушая Серегу. — Сыночек был красавчик, малолетний, правда, но скидочку наверняка имел у этой знойной Ляльки. Как ты думаешь, за долги его могли грохнуть? Что они там не поделили — деньги или Лялькино цыганское тело?

— Я так понимаю, — подключился Серега к моим размышлениям, — у твоего парня большие неприятности в школе. Это палево оттуда? — Он повертел в руках «ракету».

— Оттуда.

— Ну, так ты не там роешь. Лялька и долги — ерунда. Не нужно ей звонить. — Он сунул мой мобильник мне в карман. — В долг она не работает. Бесплатно — бывает, а в долг никогда.

— Я вас умоляю!!! — Дверь внезапно открылась и в проеме появилась блондинка. Она забыла одеться, и ее наглое тело отливало массажным маслом. — Я вас умоляю! Да всем давно ясно, почему убили сына Грибанова! Все эти сказочки по ящику про бомжа, который якобы признался в убийстве — смешны! Всем понятно — раз «глухарь», нужно найти козла отпущения. Какого-нибудь бедолагу из подвала вытаскивают и вешают на него нераскрытые убийства! А уж как они признаются, хорошо известно: отметелят всем отделением по очереди и порядок! Им, убогим, легче признаться и сесть. — Блондинка так трещала, что я с трудом улавливала суть сказанного. — Я вас умоляю! — Девица по-хозяйски включила чайник и села за стол, закинув ногу на ногу. Из одежды на ней были только стринги, цепочка из металла, похожего на платину и педикюр цвета перезрелой сливы. — Вы, конечно, извините, что я вмешиваюсь, но вы так громко разговаривали… Грибанов! Да все давно ждут, когда грохнут или его, или кого-нибудь из его семьи!

— Да?! — поинтересовалась я.

— Да! — Блондинка тряхнула острыми грудями. Может, она тоже считала, что массажист не мужик, и нечего его стесняться?

— А кто ждет? — Я услужливо развела ей растворимый кофеек, который Серега всегда держал на столе для клиентов.

— Да все! Муж мой, например, ждет. Грибанов! Да он стольким людям бизнес обломил, что без охраны давно не ходит! Была у моего мужа фирма, торговала одноразовыми стерильными изделиями: белье, одежда, бинты, салфетки. Товар этот, как хлеб для клиник и больниц. Спрос огромный и постоянный. Только с сертификацией заморочки выходили. Трудно, долго, и практически невозможно. Поэтому все приспособились, и продавцы и покупатели. Те, кто продавал, просто брали изделия, у которых ткань сертифицирована. А покупатели глаза закрывали на то, что сама продукция без сертификата. Всем ведь ясно, сертификация — это взятки, взятки и взятки. Все всё понимали. И вдруг — бац! — департамент здравоохранения мэрии издает указ, запрещающий больницам покупать не сертифицированную одноразовую продукцию. А это значит, что покупать ее можно только в одном месте — фирме «Медитекс». У конторы этой все везде схвачено, взятки розданы, весь товар сертифицирован. И контора эта принадлежит зятю Грибанова. Семейка монополистов получилась. Больше этим никто не торгует, а зятек огребает бешеные бабки. Представляете, как некоторые любят эту семейку? В бизнесе и за меньшие пакости головы лишаются. Я вас умоляю, пацана убили, чтобы папашу наказать. Предупредить. А то одни — бомж, месть! Другие — Лялька, долги! Ерунда. Конкуренты! — Она отхлебнула кофе и поморщилась.

— По-моему, логичнее было бы убить папашу, — осторожно заметила я, чтобы, не дай бог, не сбить ее с нужной информационной волны.

— Не логичнее. Зять — пешка, убьешь пешку, деньги все равно в семье останутся. Папу не замочишь — шумно это и хлопотно, одно из первых лиц администрации города мочить. А сынишку в школе, как бы случайно, непонятно за что… Изящное предупреждение сильным мира сего, что за их козни отвечать будут их дети. Красиво.

— Не очень, — не согласился Серега и тоже налил себе кофе. — Но Ляльке теперь точно звонить не надо.

— Не надо, — кивнула блондинка и встала. Она развернулась к нам сильной, красивой спиной и уже выходя из кухни, небрежно и быстро договорила:

— Если это типа частное расследование, то позвонить нужно Мишину Дмитрию Олеговичу, директору и учредителю фирмы «Медодежда». Он от Грибанова больше всех пострадал.

Я ушла от Сереги с полным непониманием того, что делать дальше.

Найти этого Мишина и спросить его напрямую, не он ли заказал убить сына Грибанова из пистолета школьного учителя Глеба Сазонова? Не по его ли наводке разгромили Бизин сарай и подсунули оружие в карман чужой телогрейки? Сложно все как-то и замысловато для того, чтобы дезорганизовать конкурента. И все же это была зацепка. И я бы была не я, если бы не попыталась задать эти глупые вопросы господину Мишину, в одночасье потерявшему доходный бизнес из-за одного распоряжения свыше.

Ташкентские девушки, слава богу, все еще были на рынке. На кухне, как всегда, воняло перекаленным хлопковым маслом. Я заглянула в казан и поковыряла остывший плов. Эта узбекская кухня меня доконает. Она жирная, пряная, острая, и такая запашистая, что жить не хочется. Еле отплевавшись от чесночной шелухи — они суют в плов нечищеный чеснок! — я подумала, а не переехать ли мне на время в гостиницу? Сначала я еще надеялась, что ташкентские гостьи здесь долго не протянут, думала, сибирские морозы они не переживут. Но они прикупили где-то по дешевке унтики, собачьи шапки, теплые пуховики, и прекрасно себя чувствуют, с ужасом вспоминая жаркий и душный Ташкент.

Я, конечно, сама виновата, что вляпалась в эту историю, но сначала все выглядело совсем невинно. Я едва пришла в себя от Бизиного нестандартного способа от меня уйти, как позвонила подруга из Ташкента и попросила на три дня приютить знакомую своих знакомых Салиму. Мне понравилось имя Салима. Я думала, что за три дня развлекусь и наберусь новых впечатлений с национальным колоритом. Как объяснила Наташка, знакомая знакомых прослышала о новой разработке сибирских ученых — лекарстве под названием «Иммуномодулятор». Как водится, лекарство с таким умным названием лечило абсолютно все. Со всех концов страны и даже из-за рубежа в наш город потянулись гонцы, скупавшие в сибирском институте бутылочки с темной вязкой жидкостью. И хотя времена шарлатанских эликсиров давно прошли, сибирским ученым верили почему-то абсолютно все. А поскольку ташкентские врачи славились тем, что даже насморк лечат хирургическим путем, то Салима собралась в дальнюю дорогу, чтобы обеспечить себя и свою семью новомодным лекарством.

Когда она возникла на пороге с подружкой, сорока баулами и сообщила, что кроме здоровья, собирается поправить еще и свое материальное положение, поторговав на рынке узбекским, дешевым хлопком, я поняла, что вляпалась. Выгнать их я не могла. Я переселилась на кухню и жила практически на табуретке. Выяснилось, что гостьи надолго, что они вообще не прочь у меня поселиться, что им тут все нравится: и климат, и люди, и научные достижения, и даже моя собака. Они привезли с собой абсолютно все: от специальной посуды для плова и уникального издания Корана, до годового запаса хлопкового масла и крупы маш, которых у нас днем с огнем не сыщешь. «Иммуномодулятор» они купили. Они купили его всем родственникам, знакомым, знакомым знакомых, забили бутылками все пространство по периметру квартиры, место под столом, диваном. И благополучно про него забыли. Их увлекла новая, трудная, веселая жизнь в снежном, холодном краю. Меня бесила их привычка рано ложиться и рано вставать, много и каждый день готовить, а национального колорита я на всю жизнь накушалась.

Наверное, они были добрые, наверное, они были славные, только понятие «радушная хозяйка» — не про меня. Я хотела, чтобы в моем доме не пахло чужим духом, особенно женским, я хотела наслаждаться одиночеством, курить в кровати, ходить голой, не натыкаться на чужие вещи и не слушать вечерами длинные истории о несостоявшейся любви.

Может, мне попробовать вечерком, когда стемнеет, перевезти сюда Возлюбленного? Он огромный, страшный, вонючий, у него на роже написано уголовное прошлое. Сбегут, не сбегут? Точно сбегут. Или в Ташкент, или в гостиницу.

Чтобы узнать телефон фирмы «Медодежда», мне не пришлось прибегать к помощи моего знакомого опера, который при необходимости пробивал мне адреса и телефоны по ментовской базе в компьютере. В потрепанном справочнике «Желтые страницы» я без труда отыскала координаты ООО «Медодежда» и даже прямой телефон директора. Видно, дела у фирмы и правда шли из рук вон плохо, потому что трубку взяла не секретарша.

— Слушаю! — рявкнул вполне директорский бас.

— Дмитрий Олегович? — Я не ожидала такой быстрой связи и не была готова к разговору.

— Ну не Анжелика же Павловна! — вроде как пошутил бас. — Слушаю!

— Здравствуйте! — Я хотела было выдать себя за оптовика, желающего купить большую партию белых халатов, назначить встречу, а там уже прощупать почву насчет своих подозрений, но язык мой часто действует отдельно от мозгов. — У меня есть доказательства! — выпалил враг мой. — По делу Грибанова…

— Молчите! — бас сорвался на фальцет, будто никогда и не был басом. — Умоляю вас, молчите! Давайте, через полчаса в баре «Гараж»… — Он бросил трубку.

Такого результата я не ожидала. Я не была к нему готова. Бар «Гараж» находился в пятнадцати минутах езды от моего дома и был не баром вовсе, а рестораном, просто в городе пошло новое поветрие называть рестораны барами, чтобы избежать излишних придирок со стороны санэпидемстанции. «Гараж» был недешевым заведением, но сейчас было дневное время и можно заказать бизнес-ланч — самое недорогое удовольствие в любом ресторане. Я порылась в кошельке и решила, что вполне могу себе позволить поболтать за обедом с господином Мишиным, который так боится доказательств его отношения к делу Грибанова.

Я не стала приводить себя в порядок и помчалась на стоянку, чтобы успеть прогреть машину. День стоял солнечный, но морозный. Солнца в Сибири так мало, что каждое светлое мгновение придает необыкновенный оптимизм. Может быть, все обойдется?

Садясь в машину, я поймала себя на том, что внимательно посмотрела на ее марку, цвет и номера. Я гнала, но все равно опоздала. Пару раз пришлось объезжать по встречной пробки, но на красный я не решалась пролетать — все же не на «мерсе» еду. Наконец, я воткнулась на стоянке, найдя приличное местечко поближе к выходу: кто знает, может, и удирать придется.

В баре было темно. Антураж заведения деликатно воспроизводил обстановку гаража — любимую и желанную для многих представителей мужского пола. За столиками сидели в основном мужики и тянули пиво. Я неприкрыто усмехнулась, оглядев стены, на которых были развешаны гаечные ключи, монтировки и старые колеса. По-моему, для полного счастья посетителей нужно повесить табличку «Женщинам вход воспрещен». Я попыталась определить, который из мужиков и есть господин Мишин. У всех был вид расслабленный и умиротворенный, и только один чернявый дядька за самым дальним столиком маялся, бегал глазками по потолку, потел в костюме с галстуком. Заметив меня, он впился глазами в мои сапоги, потом дубленку, сумку, рассмотрел даже руки: так смотрят, когда хотят решить, сколько заплатить надоевшему, но опасному свидетелю. Я уселась напротив него за столик, на котором стояли два коктейля, украшенных яркими фруктами. Я понятия не имела, как начать разговор, но он облегчил мою задачу.

— Я вас узнал, — прошептал вдруг Мишин, перегнувшись через стол. Это сообщение меня огорошило.

— Да?! — Я губами схватила спасительную соломинку, торчавшую из коктейля.

— Ну да, — энергично зашептал главный по медодежде, — вы репортер из криминальной газеты, с какой-то дурацкой фамилией про счастье.

— Про беду, — поправила я.

— Что?!

— Моя фамилия не про счастье, а совсем наоборот.

— Да черт бы вас побрал с вашей фамилией и вашей скандальной газетенкой!

— Он забегал черными глазками по столу, взял пачку «Парламента», но она оказалась пуста. Я достала из сумки «Житан» и закурила, не предложив ему. Коктейль оказался алкогольный, но я решила, что лишний градус в этом разговоре мне не помешает.

Я бы сказала, что все пошло не по моему сценарию, если бы этот сценарий у меня был. Самое большее, чего я ждала от этого разговора — это личные впечатления об этом человеке и возможности его причастности к странным событиям. Оказалось же, что он знает не только, где и кем я работаю, но и имеет какое-то представление о моей фамилии. Может, я ему чем-то когда-то насолила и он, как говорит блондинка, изящно меня предупредил, подставив моего мужа?

— Давайте ваши доказательства! — выпалил он, снова схватился за «Парламент», и снова увидел, что пачка пуста.

— Что значит — давайте?

— Ну что там — негативы, диски, дискеты, кассеты? Что? Деньги я принес. Надеюсь, три тысячи долларов вам хватит, чтобы ваша гнусная желтая газетенка обошлась без очередной порнографии?

Внезапно я поняла, что сделала холостой выстрел. Мне стало скучно, грустно, и захотелось поскорее уйти. Я промолчала.

— Давайте по быстрому, вы мне компромат, я вам бабки. Только прошу, настаиваю, это единственная и последняя сумма, которую я могу заплатить. Дайте слово, что вы больше никогда у меня ничего не попросите.

Я опять промолчала. Черт его знает, как должна вести себя приличная шантажистка… Наверное, он тоже не знал, потому что вдруг разоткровенничался, ему вдруг захотелось поплакать мне в жилетку.

— Вы не понимаете, вы ничего не понимаете! Вам лишь бы падали кусок схватить и прибежать в свою скандальную газетку. Смотрите, как интересно, Мишин спит с дочкой Грибанова! Его зять — рогач, дочка — шлюха! Что у вас там — тираж, подписка, гонорар, премии? Так вы делаете свои бабки? Каждый делает их, как может, как умеет. Когда моя фирма разорилась, мне пришлось несладко. У меня тоже, знаете, дети, мама, жена, мама жены. И все хотят кушать, учиться, одеваться, развлекаться! А я — один! Один я! И дело у меня одно! Годами наработанные связи, поставщики, оптовики — личные отношения! И все вдруг рушится по одному указу сверху. Мы с Верочкой Грибановой вместе учились, в одном классе, она была в меня влюблена. Хорошая девочка, но стра-ашненькая! В семье, говорят, не без урода, младшенький-то у них красавец получился. Конечно, на нее охотников долго не находилось. И папа у нее тогда еще чиновником средней руки был. — Мишин опять схватил пачку «Парламента», и досконально изучил ее внутренности, убедившись, что она действительно пуста. — А когда Вася-умник нашелся, все поняли, какого дурака сваляли.

— И вы поняли?

— Да ладно вам! Кто же знал, что папа станет тем, кем стал! В общем, когда кислород мне перекрыли, я вспомнил, что Верочка ко мне неравнодушная была.

— Подкараулили вечерком на улице, назначили свидание?

— Ой, да ладно! На ярмарке медицинской повстречались, она на стенде у муженька своего сидела. Обменялись визиточками, дело обычное на выставке, все контакты новые ищут. — Мишин вдруг хихикнул. — Ну и созвонились. У меня к тому времени бизнес на ноль сошел. Остатки товара еле рассовал по знакомым за бесценок, а что дальше делать — не представлял! Рынок медтехники переполнен, не сунешься. Чуть в сетевики не подался, какой-то новый полушарлатанский аппарат продавать. Уже бабушек себе подобрал, сетевичек. И тут Верунчик: «Я тебя всю жизнь ждала!» В общем, никакого разврата, сплошная любовь. Где вы нас застукали? На даче?! Говорил ей, только съемные квартиры и каждый раз новые! Эх, женщины! «Я не желаю на чужих диванах!» На своем супружеском будто лучше. — Он снова хихикнул. Я хотела прервать его исповедь, но не успела.

— Ни папка, ни муж ее, ни сном, ни духом. Не дай бог, узнают, что из семьи и жену и деньги уводил. Кранты мне, и детям моим, и маме, и жене, и маме жены… Мы с Веркой умно делали. Все эти салфетки-простынки ведь подлежат обязательной стерилизации, а у Васьки ее участка стерилизации никогда не было. Он все в Москве заказывал. А у меня этот участок уже год, как простаивал. Вот Верунчик, как директор по развитию, и подписала со мной договорчик на стерилизацию их продукции. Да еще часть каждой партии продавалась под моей маркой. Все честно, без криминала, только если Грибанов с зятьком об этом узнают, мне в этом городе не жить. А Верка… Она меня всю жизнь любила. А помочь любимому человеку — разве не благородно? Это вы, газетчики, во всем грязь видите. Давайте так, вы мне ваши материалы, я вам три тысячи зелени, и разойдемся, как в море корабли. Дело не очень интересное, частное, видите ли, дело. — Он достал из кармана пухлый конвертик и продвинул его мне по столу двумя пальцами. Я щелчком отбила конвертик обратно.

— А я, видите ли, совсем не по этому делу, — сказала я.

Мишин покраснел как свежесваренный рак и с патетикой крикнул:

— Как не по этому? А по какому? Что вы имели в виду, заявив, что у вас есть доказательства по делу Грибанова?

— Ничего не имела. Понт это был чистой воды. Под делом Грибанова я подразумевала убийство его младшего сына Игоря.

— Вы с ума сошли, — прошептал горе-любовник. — Его убил какой-то бомж, об этом все новости передали. При чем тут вообще я?!

— Ни при чем, — искренне согласилась я и встала.

— Катастрофа, — закрыл лицо руками Мишин. — И что вы теперь будете делать с тем, что я вам рассказал? Возьмите деньги. Больше у меня нет, дома дети, мама, жена мамы…

— Успокойтесь, все останется между нами. Вы правы, это не очень интересное дело, слишком частное.

Он опять схватил сигаретную пачку, но теперь заглянул в нее так, будто точно знал, что она пустая. Я швырнула ему на стол свой «Житан», пусть подавится крепким куревом.

— Можно, я задам вам один вопрос не для прессы, а для своего личного, женского опыта? Если бы вы знали, что папа у Веры займет такой нехилый пост в администрации города, вы бы женились на ней, а не на своей жене?

— Да идите вы со своим женским личным опытом! Если бы, да кабы… да во рту росли грибы…

— А откуда вы меня знаете?

— Господи, да вы же моду завели в газетенке своей статейки с фотографиями авторов давать. А что еще в этом городишке интересного почитать? Только криминал. Кто же вас не знает? Внешность — Хакамада отдыхает, фамилия — Черномырдин просто Иванов.

— Ясно, — прервала я его политизированные ассоциации.

Из бара я вышла, повторяя про себя девиз сегодняшнего дня: «Дура я, дура!»

Машина еще не успела остыть, и я поехала, сама не зная куда. Дура я, дура. Нужно было хоть деньги зеленые у него забрать, все не зря бы съездила. Чувство у меня было такое, будто я купила дорогую новую шмотку и в первый же день вляпалась в ней в какую-нибудь дрянь. Вроде бы и постирать можно, но настоятельно хочется выбросить. Из всего произошедшего следовало, что… дура я, а не Пинкертон. Понеслась по первой наводке сомнительной девицы, которая, наверняка, преследовала какие-то свои цели. Наверное, муженек ее имел какие-то счеты с Мишиным, и она захотела с моей помощью потрепать ему нервы. Ну и ладно, господин Мишин заслуженно попотел, потратился на два коктейля, жаль только, что узнал меня с первого взгляда. Я всегда была против идеи, недавно посетившей Полянского, помещать рядом со статьей фотографию автора. Но на мои возражения он орал, что «пиарил, пиарит и будет пиарить» и свою газету и своих авторов. Многие редакционные дамочки были не прочь засветиться в выгодном ракурсе на страницах родного издания, только мне казалось, что если ты хоть чуть-чуть серьезно хочешь писать на криминальные темы, твоя физиономия, а лучше и фамилия должны оставаться за кадром. Сегодня я в этом убедилась.

Что дальше? Есть хороший вариант потрясти плохиша Глазкова, а также расспросить хорошенько бдительную бабу Капу, но надеюсь, у Бизона хватит мозгов, чтобы самому этим заняться. Я же вернулась к первоначальной мысли поговорить с этой Лялькой.

Я набрала Серегу, но он не ответил, наверное, мял очередную блондинку. У него правило: когда работает, отключает телефон. Тогда я решила все сделать на свой страх и риск. Если мне что-нибудь приходит в голову, то лучше этому не сопротивляться. Я ни разу не пожалела, что следую своему старому принципу: «Лучше жалеть о том, что сделано, чем о том, что не сделано».

В городе было одно место, где наблюдалось сильное скопление цыган — автомобильный рынок. Чернявые тетки в цветастых юбках и ярких платках сновали между машинами, вершили свой странный, нечистый бизнес, предлагая погадать на судьбу и на удачу томящимся в ожидании продавцам и заполошным покупателям. Цыганок было так много, что их гомонок перекрывал разговоры автолюбителей, а вели они себя так нагло и по-хозяйски, что в голову невольно приходили мысли о приличных взятках милиции, чтобы их не касались никакие правила и законы.

Я с трудом нашла место на платной стоянке возле автобарахолки, заплатила охраннику за час, и пошла бродить по бесконечным рядам машин, выставленных на продажу. Плана действий у меня не было, сценария разговора — тоже. Я надеялась, что ко мне пристанет какая-нибудь цыганка, а я уж ей объясню, что мне очень нужна Лялька с ганджубасом. Но цыганская братия почему-то не спешила приставать с услугами к длинной девушке со скучающим лицом. Они сновали вокруг, гомонили, но обращались совсем к другим людям. Я поразмышляла над этим феноменом: ведь, по идее, я блестящая мишень — молодая, одна, без обручального кольца, но со старинным бабкиным перстнем на пальце, явно с неустроенной личной жизнью и лишними деньгами, раз болтаюсь среди продаваемых машин. Я поразмышляла над этим фактом и пришла к лестному для себя выводу, что, наверное, в моих глазах прорва ума, раз даже этим одноклеточным понятно, что такая не сдерет с себя золото и не отдаст под гипнозом последние деньги за обещанное счастье в личной жизни. В общем, все пошло не по плану. В общем, я сделала странную штуку — пристала к цыганке сама. Я достала сто рублей, и, вытянув ногу, поставила подножку летящей навстречу мне молодой ромалэ в невообразимо пестрой юбке и вязаных кофтах, одетых одна на другую. Она с трудом удержалась на ногах и завопила с темпераментом холерички:

— Швабра! Оглобля! Раскидала костыли по дороге, я чуть не на…

Я сказала: «Извините» и протянула ей сотню. Она не договорила, улыбнулась и хотела улизнуть с деньгами.

— Эй, а погадать? — преодолевая брезгливость, я схватила ее за замызганный рукав. Цыганка встала, как лошадь, которой резко натянули поводья.

— А оно тебе надо? — без акцента спросила она.

— Слушай, — наклонилась я к ее уху. Меня просто раздирал профессиональный интерес, — а по каким таким признакам видно, что мне это не надо?

— Ты похожа на ОБЭП, РУБОП, СЭС, ОМОН и УБН в одном лице.

Я расстроилась. А какая женщина не расстроится, услышав о себе такое? Каждая рассчитывает, что сначала в ней видят женские прелести, а потом профессию.

— Но если есть охота, — продолжила цыганка, — давай, погадаю. Пятьсот рублей.

— Дороговато.

— За риск. Больно физиономия у тебя знакомая. Ты по ящику интервью не даешь?

— Нет, это Хакамада дает, перепутала ты. Вот тебе еще пятьдесят, пойдем за тот киоск, ты мне все изложишь.

Цыганка сцапала полтинник и порысила за указанный мною киоск, подметая длинной юбкой грязный, затоптанный снег.

— Ну, что хотела? — спросила она, когда мы оказались в безлюдном пространстве между забором и длинным рядом киосков.

— Погадать, — стояла я на своем. Она пожала плечами. И кто сказал, что цыганки красавицы? Больших страхолюдинок в природе не существует, разве что женщины каких-нибудь африканских племен. В двадцать они выглядят на сорок, в сорок — на шестьдесят. Они из другого теста, и мне неохота знать, из какого.

— Муж от тебя ушел, — сказала цыганка. — Странно как-то ушел, по воздуху.

— Правду говоришь, — похвалила я. — Мужик у меня чистый Карлсон, усвистал с балкона, не предупредив: «От винта!»

— Но потом вернулся, любит он тебя, и ты его любишь, только оба вы бестолковые, поэтому не жизнь у вас, а маета.

— Эй, может тебе руку дать, у меня что, на морде все написано?

Но цыганка на меня не смотрела, стояла с отсутствующим видом и монотонно бубнила:

— Оба вы по краю ходите, вместе вам и быть и не быть, и быть и не быть. В гробу его вижу: и он, и не он, и он и не он… Металл какой-то в гробу.

— Заткнись! — заорала я.

— А все из-за тебя получается. Ты в жизни чего-то ищешь, чего-то добиваешься, а когда получаешь, не знаешь, что с этим делать. Ты разрушаешь, потом снова создаешь, маешься ты, и никто рядом с тобой счастья не находит. Чтобы все исправить, надо кольцо дорогое заговорить…

Чтобы остановить этот чревовещательный поток, я толкнула ее в плечо. Цыганка пошатнулась, запуталась ногами в юбке и шлепнулась в снег.

— Говори, где Ляльку найти, которая ганджубасом торгует! — крикнула я. — А то позвоню в милицию, скажу, обокрала ты меня, кольцо хотела выманить.

Цыганка подскочила, отряхнулась, неожиданно достала из-под кофт свою вялую грудь и брызнула мне в лицо молоком. Я отскочила в брезгливом ужасе, лучше бы в меня из пистолета палили, чем поливали грудным молоком.

— Я честная! — заорала цыганка. — У меня ребенок грудной! Буду я из-за твоего вонючего кольца мараться! Деньги ты мне сама дала, свидетелей полный рынок!

Я нашла чистый снег и умылась им. Цыганка попыталась унести ноги, но я догнала ее и сказала:

— Ты не ошиблась, я имею к ментам отношение, но сейчас решаю свои личные проблемы. Скажи, где найти Ляльку? Все останется между нами, и я заплачу тебе еще сто рублей.

Мы стояли между киосками и основным потоком барахолочной толпы, она могла нырнуть в поток, раствориться в нем, что она и решила сделать. Я помчалась за ней, распихивая чьи-то спины и слыша ругательства вслед. Народ с интересом смотрел, как, продираясь сквозь толпу, улепетывает цыганка, а за ней несется долговязая девица с купюрой в руке.

— Возьми деньги! Где Лялька?

— Не знаю Ляльку! Не знаю ганджубас!

Я выдохлась и отстала — больно прыткая оказалась цыганка. Вдруг кто-то сзади дернул меня за полу распахнутой дубленки.

— Эй, припадочная! Давай мне деньги, я все скажу!

Я оглянулась и увидела парня лет пятнадцати, совсем не цыганской наружности. От злости я чуть не залепила ему подзатыльник. Цыганка растворилась в толпе, а вокруг я видела только ухмыляющиеся рожи. Народ повеселила сценка, бездарным режиссером которой оказалась я.

— Запомни, юноша, я не припадочная. Если ты решил срубить денег по-легкому, то…

— Что знаю, то скажу, — перебил меня пацан. — Только не за стольник, а за пятьсот. Не хочешь, гоняйся за цыганами, только если ты им не понравишься, хорошо тебе не будет.

Торговаться у меня не было сил. Я сунула мятую пятисотку пацану и пошла с ним за киоски.

Парень честно отработал свои деньги.

— Если тебе нужна Лялька, которая ганджой торгует, так это она и была, — сказал он с усмешкой заядлого пройдохи.

— В смысле? — как последняя дура удивилась я.

— А сколько тут может быть смыслов? Ты орала: «Где Лялька?» И гналась за Лялькой. Она орала: «Не знаю Ляльки! Не знаю ганджубас!» Значит, ты попала на Ляльку, а она в этом не призналась, чего-то испугалась. Больно вид у тебя… цензорский.

— Слова ты сильно умные знаешь!

— Школу посещаю. Ты что, травы хотела оптом у нее купить?

— Чего я хотела, тебя не касается. Говори, где Ляльку поймать и как ее прижать!

— Поймать ее можно вечером, в девять, в квартире триста пятидесятой, доме номер восемь по улице Плановой. Квартира на первом этаже находится, там двери деревянные, в дверях дырка есть. В дырку деньги сунешь, из дырки тебе траву подадут. Там Ляльку и можно поймать, а насчет прижать… смотри, как бы тебе самой хвост не прижали. У них все менты прикормлены и своя, цыганская служба безопасности существует. В квартире склад оружия, говорят, даже гранатомет есть. Туда ни один спецназ не сунется. Да и зачем? С них все имеют, и, в сущности, они никому не мешают. А что отраву продают, так ее все равно продают. Через окна первых этажей в городе чего только не получишь: и водку паленую, и спирт технический, и героин. У этих хоть сервис — дырочка в двери, на улице зад морозить не надо. Все по-человечески, и трава хорошая.

Этот парень меня достал своей рассудительностью.

— Слушай, — прервала я его, — ты не знаешь такого клиента Лялькиного — Грибанова?

Пацан нахмурился.

— Не знаю. Что знал, то сказал.

Он развернулся и ушел. Я осталась одна в узком пространстве между киосками и забором. Внезапно мне стало холодно, и я первый раз за зиму застегнула дубленку на все пуговицы. Только я могла так вляпаться: из толпы цыган найти, поймать и ополчить против себя именно ту, которая мне была нужна. Я подняла воротник и поплелась на стоянку.

Может, позвонить Бизону? Нет, не буду. Моя бабка учила меня, что мужик должен звонить первым.

Я села в машину, завела движок и задумалась. Пожалуй, я не рискну вечером одна сунуться в квартиру, где главным предметом мебели является гранатомет. Пожалуй, не рискну. Я все же позвоню Бизону в школу, пусть составит мне компанию в набеге на наркопритон. И плевать на старомодные бабкины принципы, она сама названивала своим престарелым кавалерам и устраивала им телефонные истерики. Я помню.

Я надеялась, что хоть одно дело у меня сегодня получится: перевезти к себе Возлюбленного и потрепать нервы своим квартиранткам.

Женька переезду не воспротивился. Он молча натянул телогрейку, надвинул на глаза свою цветастую шапочку и пошел за мной в машину. Он напоминал мне старую, больную и послушную собаку. Он даже не спросил, куда я его везу. Просто пошел за мной в подъезд моего дома, где я предусмотрительно выключила свет, чтобы случайные соседи не рассмотрели моего спутника, чью физиономию наверняка показывают все местные новости.

Когда я объявила ташкентским девушкам, что Женька — уголовник, и отныне будет жить у меня, они не испугались. По-моему, они даже обрадовались. Потому что забегали и заквохтали: «Ну, с кем, не бывает, кто не сидел!» Салима торжественно откупорила бутылку с «Иммуномодулятором» и из ложечки напоила Возлюбленного дорогим лекарством, сказав, что от побоев это первое средство. Потом Надира достала из баулов мотки ваты, зеленку и они принялись обрабатывать Женькину расквашенную физиономию. Я поняла, что и это дело провалила, и теперь в этом доме мне нет места даже на табуретке.

Не буду звонить Бизону. Я просто перееду к нему в сарай, и ночью мы штурмом пойдем брать цыганское логово. Он говорил, что круче десанта только морпехи, и то не факт. Сейчас погуляю собаку, еще раз все обдумаю, а вечером, когда все улягутся спать, улизну из этого дома, провонявшего пловом, самсой и зеленкой.

— Рокки, гулять!

Лавируя между баулами, белый огромный пес подбежал ко мне и ткнулся носом в колени. Это значило: «Давно пора!»

* * *

— Что, что там, ну что? — жужжал над ухом назойливый голос Возлюбленного.

Он пытался через мое плечо заглянуть в раскрытую тетрадь. — Ну что там? Это Элкина тетрадь? Она вела дневник?

Я отшвырнул тетрадь на стол, порылся в шкафу и, найдя запасные джинсы, переоделся. Испачканные кровью штаны у меня по-хозяйски забрала Салима. Нога совсем не болела. Или болела? Это не имело значения, потому что мне нужно было идти.

— Ой, вы никуда не пойдете! — повисла у меня на руке Салима в уютной, детской пижамке. — Потеря крови, голова закружится! Я подъезд только что отмыла, вы и там кровью испачкали. Вам кушать надо, а не ходить!

— Ты, брат, ложись! — бормотал Женька. — Если что сделать надо, говори, я сделаю. Мне терять нечего.

Я понял, что они меня просто так не отпустят, а отмахнуться от них как от ненужных и неважных для меня людей я не могу.

— Женька, я в машине дипломат забыл с важными бумагами. Сбегаю за ним и вернусь.

Кажется, они поверили. Салима отпустила мой рукав, и я вышел из квартиры.

Лестница действительно блестела мокрыми ступеньками. Пока я читал, Салима отдраивала в подъезде следы моей крови. Голова и правда подкруживалась. Скорее всего, это последствия влитой в меня водки.

Моя «селедка» завелась с полпинка. Я не стал ее прогревать, сразу рванул с места, включив дворники, которые со скрипом отскоблили налипший на лобовуху снег.

Адрес, накарябанный в тетради, намертво врезался мне в мозги. Я натворил немало глупостей, но то, что натворила Беда, не лезло ни в какие ворота. Интересно, она что, напрямую хотела спросить эту Ляльку, не из их ли цыганской компании убийца Грибанова? Вряд ли у меня есть шансы найти живую, невредимую Элку.

Улицу Плановую я нашел быстро. Здесь жил один мой нерадивый ученик, и я пару раз приезжал к нему домой на воспитательные беседы. Восьмой дом оказался девятиэтажкой, выстроенной в форме буквы «п» с двумя арками для проезда машин. Я бросил машину в этой арке, выключил фары и пошел пешком искать нужный подъезд. По дороге вспомнил, что прихватил у Леши Гона не только кейс, но и оружие, вернулся к машине и достал пистолет, который оказался «Магнумом». Я проверил обойму, она оказалась полной, не считая патрона, который был потрачен на меня. В голову пришла философская мысль, что все, что ни делается, все к лучшему. Не сунься я, как последний идиот, на разборки к старому корейцу, пришлось бы брать этот притон голыми руками.

Я осмотрел окна квартиры на первом этаже, они оказались зарешечены по последнему слову новейших технологий. Ломиться через них было бессмысленно. Я зашел в подъезд и изучил дверь. Обычная деревянная дверь, с окошечком чуть выше замка, которое было закрыто сейчас фанерой. Над окошком находился большой панорамный глазок.

Я нажал кнопку звонка, послышалась затейливая, громкая трель, но за дверью была тишина. Я подождал минуту, и снова позвонил, на этот раз тремя короткими резкими нажатиями. Результат был тот же. Меня не оставляло ощущение, что в глазок на меня кто-то смотрит. Я еще позвонил, и еще, потом пнул дверь здоровой ногой — тишина.

На лестничной клетке горела тусклая лампочка. Я нашел возле почтовых ящиков выключатель и погасил свет. Мне лишние зрители из соседних квартир ни к чему. Подошел к двери и выстрелил в замок. Пуля, внезапно отрикошетив, попала в стену напротив. Посыпалась штукатурка, запахло порохом и ремонтом. Дверь оказалась только замаскирована деревянной рейкой, на самом деле она была металлической, и штурмовать ее можно было только с гранатой. Грохоту я наделал много, но жильцы предпочли не высовывать нос. По идее, нужно было уносить ноги, потому что могла нагрянуть милиция, но без Элки я этого сделать не мог.

Я снова выстрелил, на этот раз в окошечко. И отчего я решил, что оно закрыто фанерой? Это была металлическая пластина. Пуля опять отрикошетила и опять пропорола стену напротив. Получалось, что я расстреливаю не дверь, а несчастную стенку, на ремонт которой потом у ЖЭУ не будет денег.

От злости я снова пальнул, на этот раз точно в глазок. Он брызнул осколками внутрь, но никакого тела по ту сторону с грохотом не свалилось. Его там просто не было. Я понимал, что делаю глупости, но у меня отказали тормоза. Я не знаю, чего я хотел добиться этими выстрелами. Тишина, наступившая после выстрела, была пронзительна.

— Господа! — вдруг раздался интеллигентный голос со второго этажа. — А нельзя ли рвать петарды где-нибудь на улице? Спать очень хочется. Все-таки два часа ночи!

— Извините! — крикнул я. — Мне бы кого-нибудь из квартиры триста пятьдесят!

— Ой! Да нет там никого, — миролюбиво объяснил невидимый дядька. — Они к девяти приходят, а в двенадцать все уходят.

— Куда?

— Что, куда?

— Уходят куда?

— Помилуйте, откуда же я знаю? Квартиру цыгане снимают. Кочуют они. Вы не цыган, простите?

— Я не цыган.

— А чем это вы там шумите?

Я не заметил, как он спустился и теперь стоял на площадке между первым и вторым этажом. Мужик находился в освещенном квадрате и рассматривал мою руку, сжимавшую пистолет. У него был щуплый голый торс, а ниже — пресловутые кальсоны с оттянутыми коленками.

— А чем это вы там шумите? И запах такой… как на учениях с боевым оружием!

Откуда, интересно, этот хлюпик знает, как пахнет на учениях?

Он спустился, прищурился, пригнулся и в упор уставился на мой пистолет.

— Ой, — сказал он. И шепотом вдруг добавил: — Вы знаете, давно пора ликвидировать этот притон!

Я понятия не имел, что делать дальше. Последняя зацепка оказалась пустышкой. Мужик протянул мне вдруг худую ручонку.

— Плюшко. Александр Григорьевич. Старший научный сотрудник. Бывший.

Я не ожидал, что он будет знакомиться, сунул пистолет в карман и от удивления тоже зачем-то протянул ему руку:

— Сазонов Глеб Сергеевич, школьный учитель. После всего, что случилось, наверное, тоже бывший.

— Пойдемте ко мне, — зашептал мужик, — а то соседи, небось, к дверям припали. Милицию, конечно, не вызовут, все знают — милиция от этой гадкой квартиры мзду получает, но все равно, пойдемте. — Он настойчиво потянул меня за руку на второй этаж.

— Раздевайтесь, — шепнул он, когда мы зашли в распахнутую дверь его квартиры, и начал стягивать с меня куртку.

И тут на голову мне что-то обрушилось. Что-то мягкое, теплое, тяжелое и очень колючее. По лицу полоснули ножами, от неожиданности я заорал и решил, что попался, как последний дурак. Этот хмырь — цыганский барон, содержатель притона. Он взял меня голыми руками, и держит теперь, ухмыляясь, мою куртку с оружием в кармане. По лицу хлынула кровь, я кулаком отбил то, что в меня бросили. Оно вдруг хрипло, надрывно заорало и плюхнулось на пол серым полосатым мешком.

— Брысь! — затопал ногами бывший научный сотрудник и пинком отправил орущий мешок из коридора в комнату.

— Ой, как нехорошо получилось! Это Барсик. Он на вешалке сидел. У него после кастрации сильно испортился характер. В ванную, в ванную! Смойте кровь, я сейчас принесу йод! — Он помчался на кухню, а я шагнул в тесную ванную с оббитым кафелем и пожелтевшей сантехникой. Холодной воды почему-то не было, из крана хлестал только кипяток.

Значит, он не цыганский барон, а, действительно, научный сотрудник со своим шизанутым котом. Меня десять раз за этот вечер могли убить, я мог сорваться с крыши, но в результате мне разодрал лицо подлый кастрированный кот.

— Ой, — прибежал Плюшко. В одной руке он держал пузырек с йодом, в другой кусок ваты. — Как нехорошо получилось! У нас холодную воду ровно в двенадцать выключают. Даже смешно — цыгане уходят, и воду отключают одновременно! Как сговорились! Остается один кипяток.

— Я понял, — я закрутил кран, взял у него вату и промокнул царапины. Йодом я не воспользовался, не хватало еще выглядеть клоуном с разрисованной мордой.

— Это Барсик. Он терпеть не может посторонних.

— Я понял.

— Вы, наверное, удивлены, что я не побоялся вас позвать в квартиру?

Я пожал плечами.

— Ну, может, вам и все равно, но я объясню. Пойдемте на кухню.

Мы прошли на крошечную кухню, обставленную не лучше моего сарая.

Плюшко налил мне жиденький чаек, заварив его прямо в высоком стакане с отбитым краем. Заварка хаотично плавала и набухала причудливыми лохмотьями, а я думал о том, что у меня не осталось больше никаких вариантов, где искать Элку.

— Понимаете, от меня недавно ушла жена.

Ясно, мужику тошно, не с кем поговорить, и он готов скоротать ночь даже с жутким громилой, который расстреливает соседскую дверь.

— Понимаю, — кивнул я. — Меня тоже недавно того… жена бросила.

Зачем я пошел за ним, как корова за пастухом?

— А меня еще и с работы уволили, представляете? — Плюшко словно обрадовался, что он не одинок в своих несчастьях. — Я попал под сокращение! Наш НИИ совсем развалился, остаются только родственники и знакомые начальства, а у меня отродясь никакого блата…

— Меня теперь тоже уволят, — подхватил я. — Еще и посадят.

Он замолчал и я понял, что крыть ему нечем, в тюрьму его не возьмут.

— Я вас понимаю, — наконец тихо произнес он. — Если вы учитель, то только так и могли поступить.

— Как?

— Взять в руки оружие и расстрелять этот притон. Это от бессилия, я понимаю. Вы наверняка уже писали в госнаркоконтроль, и в милицию, и на телевидение, и в газеты, и, наверное, даже президенту. Мы с соседями тоже писали. А наркоточка как была, так и есть. И ваши дети, ваши ученики продолжают бегать по этому адресу, чтобы получить свою порцию отравы. Если бы я был учитель, я бы тоже так сделал. Если бы я был отцом, я бы тоже так сделал. — Он хлебнул чая и, отплевавшись от хлопьев заварки, похлопал меня по плечу.

Мне от такого понимания вдруг рыдать захотелось. Я раскис, и даже губы у меня задрожали. Господи, если бы я только знал, что делать дальше, куда идти, в кого стрелять! Оказалось, что эту фразу я произнес вслух, потому что Плюшко вдруг прошептал:

— А знаете, кажется, есть еще одно место, где обитает это цыганье!

— Да?! — Я отхлебнул чай, выплюнул заварку и сказал: — Дело не только в детях-наркоманах.

Неожиданно для себя я выложил ему практически всю свою историю, от убийства Грибанова, до исчезновения Элки, умолчав только про Гона и его кейс.

— А вы уверены, что это цыгане уволокли вашу жену в тапочках и с собакой? — серьезно поинтересовался Плюшко.

— Это единственный вариант в сфере последних событий. Элка всегда лезет на рожон и ведет себя так, будто у нее девять жизней, а не одна.

Плюшко вдруг чрезвычайно оживился, сбегал в комнату, напялил на себя большие, не по размеру камуфляжные штаны, свитер и черную трикотажную шапочку.

— Пойдемте. Если вы правы, то ваша Элка не здесь. Это же съемная квартира, ее только как точку для продаж используют. Я знаю, где их апартаменты! Случайно как-то забрел в частный сектор, смотрю, у кирпичного, роскошного дома стоит поросячьего цвета «Лэнд Круизер». Такой только один в городе и он частенько торчит у нашего подъезда. И номер у него дьявольский — три шестерки! Это точно их логово. Пойдемте!

Я вскочил.

— Вы что, со мной?

— Послушайте, — он вдруг захныкал, — возьмите меня, а? Это такая Тмутаракань, что без меня вы не найдете. А точного адреса я не знаю. После того как от меня ушла жена, и меня сократили, вернее, наоборот: сначала сократили, потом ушла жена… мне хочется наложить на себя руки. Мне хочется мужских дел! — Он расправил худые плечи и выпятил впалую грудь.

— Так дел или руки наложить? Если вы рассчитываете словить пулю, то я вам не дам! — Я вскочил и стал натягивать куртку.

— Ой, не цепляйтесь к словам! Вы прекрасно все понимаете. Кстати, у меня есть отличный охотничий нож! — Из кармана камуфляжных штанов он достал перочинный ножик, годный разве что только для затачивания карандашей. — Вы на машине?

Мы оделись и тихо вышли в подъезд. Плюшко неслышно закрыл дверь на ключ.

— А как вы думаете? — зачем-то спросил я и помчался по лестнице вниз.

— Я думаю, что да, — он понесся за мной, не отставая, несмотря на то, что мой шаг — его два. — Такие парни, как вы, всегда на машинах.

— И не всегда на своих, — буркнул я себе под нос.

* * *

— Значит так, — сказал он, плюхнувшись рядом со мной на сиденье. Кейс он взял в руки и стал действительно очень похож на научного сотрудника. — Давайте на юго-западный жилмассив, там частный сектор, знаете?

Я кивнул, и мы поехали. Город спал, движения почти не было, и светофоры монотонно мигали одним только желтым светом. Я ехал быстро, но не гнал, если честно, то очень боялся, что и этот выстрел будет холостым.

— Я думаю, ваша жена жива, — рассуждал Александр Григорьевич, обнимая дипломат. — Сами подумайте, цыганская мафия в нашем городе существует давно. У них все отлажено, деньги капают ровненьким непрерывным потоком и им, и тем законникам, которые их прикрывают. Ну, зачем, скажите, нарушать идиллию мокрухой? Да еще вы говорите, что она небезызвестный в городе журналист. Знаете, я думаю, ее похитили с целью привлечения на свою сторону. Ну, чтобы она не очень там расписывала в своей газете про цыганский наркобизнес. Может, даже ей предлагают взятку, а она не берет, вот ее и держат! Вы же говорили, что она особа принципиальная и взбалмошная.

— Взбалмошная — да, а насчет… значит, ей еще столько не предложили, чтобы она забыла свои принципы, — сказал я.

Хотелось бы верить в предположения этого Плюшко. Все-таки он научный сотрудник. Хоть и бывший, зато старший.

— Вот! — заорал я, когда мы въехали в юго-западный жилмассив. — Грязь! Здесь грязь! Видите, теплотрасса проходит! Снег растаял — глина и песок! Моя собака прибежала грязной!

Плюшко кивнул, но промолчал. Я и сам понимал, что место, где проходит теплотрасса, не может быть единственным в городе. Было глупо радоваться и орать, но я обрадовался и газанул так, что педаль газа заклинило. Машина заревела, пришлось погасить движок и руками вернуть педаль в исходное положение. Завтра загоню «селедку» в гараж к Панасюку, пусть разберется, а то у меня все руки не доходят.

Мы ехали по частному сектору, фонарей здесь практически не было, зато сугробы по обочинам стояли почти в человеческий рост.

— Стой! — заорал Александр Григорьевич. — Вот этот дом, около него розовый «круизер» стоял! Точно он!

Я притормозил у двухэтажного дома из красного кирпича. Рядом с одноэтажными деревянными собратьями он казался зданием районной администрации. Высокий кирпичный забор и железные ворота подтверждали серьезность его хозяев. В одном их окон второго этажа горел неяркий свет. Я сдал назад и припарковал машину за поворотом, чтобы не мозолить глаза тем, кто не спит в это время.

— Слушайте, — Плюшко рысцой побежал за мной, — там свет горит, значит, не спят! Ворота, конечно, забор! Но со стороны соседей очень даже ветхий заборчик — деревянный и низкий. Нужно к соседям со стороны огорода пробраться и…

— Собаки! — напомнил я. Мы шли вдоль заборов и старались, чтобы снег не скрипел под ногами, но некоторые особо бдительные псы уже начали свой брехливый концерт.

— Ерунда, — шепнул Плюшко. Кажется, он задумал руководить операцией. — Будем действовать легально!

— В смысле, представимся госнаркоконтролем? — усмехнулся я.

— Ну что вы, конечно, нет. Просто я их отвлеку! Я точно знаю, чем можно отвлечь настоящего цыгана! А вы со стороны соседей зайдете на территорию дома. У вас пушка, вам и карты в руки.

Не успел я рта раскрыть, как он поскакал к высоким воротам и нажал на звонок. Я помчался в окружную, чтобы успеть попасть в соседний огород. Собаки во дворах вовсю заливались лаем, не осталось ни одной шавки в округе, которая бы не подключилась к разноголосому хору. Уж не знаю, как насчет легальной, а тихой нашу операцию никак не назовешь. Я быстро сориентировался, вычислил нужный мне дом и, проваливаясь по колено в сугробы, преодолел чужой огород. Оказавшись перед ветхим заборчиком, за которым виднелся просторный двор, освещенный двумя фонарями, я увидел, как открылась парадная дверь, и из дома вышел пожилой цыган в овчинном тулупе, накинутом на плечи. Звонок заливался, Плюшко по ту сторону ворот трезвонил, не переставая. Интересно, чем это можно отвлечь настоящего цыгана, подумал я, перемахнув через забор. Два огромных лохматых пса заходились басистым лаем, рвали цепи, которыми были привязаны. Цыган открыл калитку, даже не посмотрев в глазок. Наверное, он, и правда, ничего не боялся, раз открывал двери неизвестно кому среди ночи, держа своих собак на привязи.

— Послушайте, — дрожащим голосом, но с экспрессией киногероя сказал Плюшко, — это не ваша лошадь отбилась от стаи?

«От стада, идиот!» — чуть не заорал я, прячась за сугроб.

— Какая лошадь, хрюндель? — ответил спокойный голос цыгана. — Наши кони давно в гаражах стоят, на сигнализации и на центральных замках.

— Я и говорю, — залепетал Александр Григорьевич, — там, за углом, ваш небесно-розовый «круизер» с разбитой мордой…

«Нежно-розовый!» — я зажал себе рот, чтобы не начать подсказывать бывшему научному сотруднику.

— Где?! — взревел цыган, и я услышал топот ног, удаляющийся от дома. Зачем было ноги ломать и лазить по чужим огородам, когда спокойно можно было пройти через калитку? Только кто же знал, что Александр Григорьевич так силен в психологии цыган!

Я проскользнул в прихожую и лоб в лоб столкнулся с высоким черноволосым парнем, который от неожиданности отшатнулся назад. На его месте я бы тоже так отшатнулся, если бы встретил ночью в своем доме громилу, шляющегося с пистолетом в руке. Выбора у меня не было — я перехватил его сзади левой рукой за горло, а правой приставил дуло «Магнума» к виску.

— Где Элка? — в ухо прошептал я ему.

Он молчал.

— Длинная, худая баба в тапочках и без шапки?! Она была с собакой! Вы ее похитили?

Сейчас он скажет: «Какая Элка? Какие тапочки? Понятия не имею о чем это вы!» И я вынужден буду ему поверить.

Парень захрипел выразительно — я переусердствовал с нажимом на его горло. Пришлось ослабить хватку.

— Там, во дворе, летняя кухня, ключ у отца, я не знаю…

— Рома! — заорал откуда-то сверху женский голос и выдал тираду на незнакомом тарабарском языке.

— Скажи, что все нормально, — тихо приказал я. И добавил: — Только на великом русском!

— Сейчас приду! Это соседи! — крикнул парень.

Нужно было торопиться, потому что было неизвестно, сколько сможет старший научный сотрудник прогонять по ночным улицам старого цыгана. По пути к выходу мне попалась тесная кладовочка с тяжелой щеколдой снаружи. Я впихнул туда парня.

— Сиди тихо! И все будет хорошо.

Он послушался меня. Я бы на его месте тоже послушался.

Летняя кухня — одноэтажная пристройка к дому, — находилась с торца дома.

Я быстро ее нашел. Окошко там было маленькое, с одинарной рамой. На двери висел массивный навесной замок. А чего я еще хотел?

Я взвесил все за и против — расстреливать замок, или потихоньку выдавить раму? Решив, что патроны еще пригодятся, локтем ударил в раму, и она с тихим звоном плюхнулась внутрь. Собаки зашлись в новом приступе лая, но, перекрывая его, из кухни раздалось мычание. Когда я рыбкой нырнул в окошко, то думал о только том, что парень, наверное, пошутил и отправил меня в коровник. Внутри было темно, но запаха стойла не ощущалось. Я зря не снял куртку, потому что застрял в узком окошке до пояса — ноги на улице, плечи и голова в темном пространстве.

— Элка? — крикнул я негромко, пытаясь протиснуться внутрь. Опять замычали, и я признал, что коровы так не мычат. Так вполне могла мычать Элка.

— Элка! — заорал я и изо всех сил дернулся вперед.

И тут я почувствовал, что кто-то схватил меня за ноги.

Я так удивился этому обстоятельству, что даже позволил дернуть себя назад. Это был кто-то не очень сильный, потому что он практически не сдвинул меня с места. Я лягнулся, как молодой жеребец. Руки, державшие меня, разжались, что-то хрустнуло под моей ногой, застонало и отлетело со звуком плюхнувшегося мешка. Я в отчаянии дернулся и прорвался таки в этот сарай, порвав по бокам куртку.

— Элка, черт тебя побери!

Понятия не имею, что буду делать, если это не Элка. Мне показалось, что я вечность шарил по косяку в поисках выключателя. Наконец нашел плоскую кнопку, нажал и одновременно зажмурился, чтобы не сразу увидеть, что я напрасно разорил это цыганское гнездо. Вспыхнул свет через веки, и я разлепил их медленно, как в детстве, когда мне обещали, что под елкой будет подарок.

Подарок сидел на железной кровати, весь обмотанный скотчем с тщательностью, которую проявляют к грузам, которые нельзя кантовать. Под плотным слоем прозрачной ленты несомненно была Элка, и судя по выражению ее лица, она была не очень рада меня видеть. С нее не сняли очки, зато запечатали рот широким скотчем. Я подошел и дернул ленту изо всех сил. Стон слился с воплем — никогда не слышал, чтобы Элка так орала. Кожа вокруг ее губ стала ярко красного цвета, словно там долго стоял горчичник.

— Спокойно, Элка, это эпиляция. Я Дубровский, — нашел силы пошутить я.

— Только я не Машка, — огрызнулась она.

— Не Машка, — не стал я перечить, отдирая от нее метры прозрачной ленты и сворачивая ее в липкий большой рулон.

Она была в своей расстегнутой дубленке, майке, джинсах и тапках на босу ногу.

— Как ты здесь очутился?

— Это ты как здесь очутилась!

— Господи! Ты все мне испортил!

— Я?! — Я замер на секунду, потом стал заматывать ее скотчем в обратном направлении. Он плохо прилипал, но ничего, я справлюсь.

— Эй! Что ты делаешь?!

— Отыграю все назад, чтобы ничего тебе не портить! Сиди в цыганском сарае, связанная по рукам и ногам, получай свой кайф. — Я попытался заклеить ей рот.

Беда лягнула меня в колено, тапка слетела с ее ноги. Конечно, она попала в простреленную ногу. Я заорал как теленок на бойне.

— Ты чего? — удивилась Беда.

— Я?! Понимаешь, прогуливался ночью по юго-западному жилмассиву, вдруг вижу — дом красивый. Думаю, дай зайду, может, там моя Элка сидит, чаем угостит. Пока шел, пулю словил, представляешь?

— Низковато целились, — огрызнулась она, и сама стала выпутываться из липкого плена.

Я приладил ей тапочку обратно на ногу.

— Так что я тебе там испортил?

— Все!!! — заорала она. — У меня наклевывался классный материал о двух враждующих группировках, делающих деньги на наркотиках! Классный! Я бы всех умыла! Урыла! Репортаж из логова цыганского наркобарона!

— Слушай, они, что, и правда, давали тебе интервью за чашечкой чая? Здорово тебя упаковали перед угощением! Как тут все изысканно… Из ложечки поили?

— Заткнись!

— Уходим! Времени мало!

Я подскочил к окну, Беда, на плохо гнущихся ногах, заковыляла за мной.

Но вдруг дверь резко открылась, и ствол автомата указал нам на железную койку.

— А ну, не дергаться! — приказал знакомый голос старого цыгана.

Ствол принадлежал «калашу», и дергаться мне расхотелось. Элка тоже забыла про свой гонор и свое красноречие, она уселась на железную сетку как примерная девочка и потупила глазки.

В дверном проеме возник цыган. Овчинный тулуп на плечах, седая шевелюра, глаза — наверное, когда-то черные, а теперь тоже седые и жесткие. Мне не сильно хотелось проверять, хватит ли у него духу дать очередь, очень уж он привычно держал «калаш» правой рукой у бедра.

— Не дергаться, — снова сказал он и закрыл за собой дверь, словно жалея тепла этой плохо протопленной кухни. — Не дергаться! — заело его.

— Да кто дергается-то, батя? — показал я мирные намерения, подняв руки вверх. Элка, стрельнув в меня глазами, тоже задрала руки.

— Оружие есть?!

— Нет! — замотал я головой.

— Нет! — бодро подтвердила Элка. Бывают редкие моменты в жизни, когда она предпочитает мне не перечить. Только ради этого стоило постоять под дулом «калаша».

— Так все-таки вы от Кондрата, — мрачно сказал цыган.

— Нет, Яков, нет, — ласково пропела Элка.

— Банда! — заорал вдруг цыган. — Банда! Не по закону живете! Я в ваши дела лезу?! В дома ваши врываюсь? Дитям носы ломаю? — Он так затряс автоматом, что я зажмурился, ожидая очереди. Но повисла тишина, и я осторожно поинтересовался у Беды:

— Элка, это ты цыганских детей калечишь? Тогда понятно, почему тебя спеленали.

— Мы не от Кондрата, Яков, — сказала Элка тоном, о котором я мог только мечтать, когда мы жили вместе. — Никто из нас не претендует на ваше место под солнцем. Отпустите нас! Я журналист, а это — мой друг.

— Друг! — мне тоже хотелось с ней во всем соглашаться. Обыскивать он меня сейчас не будет — побоится опустить автомат.

Интересно, куда подевался научный сотрудник? Интересно, сколько в доме мужчин и оружия? Интересно, на что я рассчитывал, в одиночку штурмуя этот притон?

— Сидеть! — приказал мне цыган, и я сел рядом с Элкой на продавленную сетку. Под моим весом она опустилась практически до пола, колени оказались выше головы, и я подумал о том, что из такого положения ничего не смогу предпринять, даже если представится удобный момент.

— Значит, ты журналистка, — мрачно сказал Яков. — А это твой друг. Но это же глупость. Хочешь сказать, что приперлась на барахолку и поймала за подол Ляльку, чтобы взять у нее интервью о том, как она торгует наркотиками?

— Ну, дура я, дура! — буркнула Беда. — Вам не нужно было меня выслеживать и пихать в свой джип вместе с собакой. Мне нет дела до передела вашего гнусного рынка сбыта, я не знаю Кондрата, это не он меня заслал! Я журналист! Хотела сделать статью о… цыганской диаспоре. Как живете, обычаи. А вы меня за шиворот и в джипяру! Говорила же, — она вдруг голосом набрала обороты, — я не последний человек в городе! И меня нельзя держать взаперти сутки. Меня спохватятся! И не Кондрат за мной придет, а большие парни из ОМОНа. Много больших парней. Ваш дом окружен, сдавайтесь, — ляпнула она совсем не тем тоном, которым нужно было это сказать.

Я перестал дышать и приготовился к смерти. Яков вдруг побледнел, опустил автомат и спросил меня с укором старого человека:

— Так зачем дитям носы-то ломать? Прихожу, возле сарая лежит мой внук, кровище хлещет, нос переломан.

Я вдруг понял, что это ребенок пытался вытащить меня из окошка за ноги, а я лягнул его.

— И старший сын пропал, где он?

Наверное, парень в кладовке до сих пор сидит тихо. На его месте я бы тоже так сделал.

Я понял, что Яков не будет стрелять, вытащил из кармана «Магнум» и приказал цыгану:

— Оружие, наркотики, все… сдать!

Яков бросил автомат к моим ногам. Беда уставилась на меня так, будто видела впервые. Вернее, уставилась на мой «Магнум». Я уже стал потихоньку привыкать, что он мой. Она подхватила «калаша» с видимым удовольствием.

— Остальное все в доме, — обреченно сказал цыган и вышел из летней кухни.

* * *

Кажется, на улице стало теплее, и снег повалил хлопьями. Беда ступила за дверь и провалилась по щиколотку в белый пушистый ковер. Наверное, она простынет в своих тапках, и мне придется растирать ее длиннющее тело водкой. Нет, просто дам ей аспирин, дешевле обойдется.

У парадных дверей стояла женщина в длинной юбке и в голос рыдала. За плечи ее тряс какой-то мужик, и по камуфляжным штанам я понял, что это Александр Григорьевич. У ворот возвышался детина с ружьем в руках, увидев нас, он заорал:

— Оружие на пол, руки за голову, всем лежать, стоять и не двигаться!

Он так истошно орал, что даже собаки перестали брехать. Я с удивлением признал в нем Женьку Возлюбленного и от удивления раскрыл рот, ловя челюстью хлопья снега.

Цыган плашмя упал на землю, заложил руки за голову и замер. Тетка в руках у Плюшко зашлась новым приступом рыданий.

— Я же говорила, что вы окружены! Я же говорила, что не последний человек в городе! — заорала Беда и потрясла «калашом» над головой.

Я подскочил к Женьке. В руках у него была какая-то палка, и он старательно изображал, что это ружье. Рожа у него была… страшная у него была рожа, и даже в темноте почему-то было видно, что зеленая.

— Ты как здесь?

— Потом! — крикнул он.

— Оружие, наркотики, все… сдать!

Я вдруг почувствовал такой же кураж, как когда обкурился травы. Мы — банда, мы — сила! И эти смуглые инородцы больше не будут пичкать моих детей отравой.

— Именем Российской Федерации! — заорал вдруг Александр Федорович дурным голосом. Он что-то еще хотел сказать, мысль била в его глазах, но он повторил только:

— Именем Российской Федерации!!! — и заломил пожилой цыганке руку назад.

— Ванда, скажи парням, пусть все выносят! — прохрипел, приподнявшись Яков, не убирая сцепленных рук с затылка.

— Я же говорила! — проорала Беда, зачем-то высоко подпрыгнув. — За мной ОМОН придет, а не Кондрат вшивый!

Из дома, как горох, посыпались чернявые парни — трое или четверо, я не успел пересчитать. Наверное, они были братья, потому что все были на одно лицо. Парни понуро стали скидывать в кучу ружья, пистолеты и даже винтари. Стволы бряцали друг об друга, и это была странная музыка в зимней ночи. Александр Григорьевич забрал у Беды автомат, а Женьке вместо дубины он всучил двустволку.

— Именем Российской Федерации! — снова заорал Плюшко, и я стал сильно опасаться за его рассудок.

Я понятия не имел, что делать с этим складом оружия, и не только оружия, потому что вслед за парнями вышла молодая цыганка и бросила сверху на «стволы» большой полиэтиленовый мешок, по всей видимости, набитый наркотой.

— Элка, подгони машину, она за углом! — крикнул я и пнул Якова под ребра. — Вставай!

Яков встал и присоединился к цепочке парней, которые стояли вдоль дома лицом к стене, вскинув руки над головой. Все окрестные псы перестали брехать, видно поняли, что дело запахло порохом.

Я понятия не имел, что со всем этим делать. Но тут Александр Григорьевич опять оживился.

— Именем Российской…

Он стал обстукивать карманы пленников так, как, наверное, видел это по телевизору. Элка умчалась за машиной, громко хлопнув металлической калиткой. Женька стоял, облокотившись на ружье-двустволку, которое всучил ему Плюшко. Молодая цыганка вдруг взвизгнула и помчалась через двор, к соседскому забору, повторяя маршрут, которым пришел сюда я. Она сиганула через ветхий заборчик и скрылась из виду, преодолев чужой огород со скоростью резвой белки.

— Не стреляйте! — повисла на моей руке Ванда, будто я собирался стрелять.

Женька сграбастал ее в охапку и поставил в ряд с сыновьями лицом к стене.

— Слышь, — сказал я ему, — у нас в ОМОНе с амуницией напряженка, сгоняй в дом, поищи веревку! — Возлюбленный побежал в дом, высоко задирая ноги в кирзовых сапогах, словно их обжигал снег. Вернулся он быстро, держа в руках моток скотча. Мне так надоело сегодня возиться с этой липкой гадостью, что я велел Плюшко:

— Действуйте, Александр Григорьевич!

Он меня понял и с энтузиазмом взялся за дело, перематывая запястья пленников. Скотч бодро трещал на морозе, Плюшко ловко орудовал своим перочинным ножиком, отрезая нужную порцию.

— Эй, там в кладовке еще один! — вспомнил я. Женька опять, как цапля, побежал в дом и вывел оттуда высокого парня с перепуганным лицом. Ему тоже досталась порция скотча, и он пополнил ряды пленников.

— А где пацан, которому я нос сломал? — спросил я.

— Удрал, — сообщил Возлюбленный. — Огородами.

— Ну и… с ним! — сильно выразился господин Плюшко, и я успокоился по поводу его рассудка.

Я осмотрел результат операции. Семеро лиц цыганской национальности стояли шеренгой, с руками, неумело перемотанными скотчем. Рядом высилась гора «стволов» самых различных калибров и марок. Верхушку сооружения украшал полиэтиленовый мешок, набитый наркотой. Я потер руки. Если и сяду, то с чувством выполненного долга. Отсижу от звонка до звонка и выйду героем. Своим, российским. Хорошо, что я не уехал в Марбелью.

— Именем Российской Федерации! — взялся за старое Александр Григорьевич. Женька зеленел в темноте своим страшным лицом. Немудрено, что пятеро цыганских парней предпочли сдаться без единого выстрела, чем иметь с ним дело.

— Эх, жаль, что в машину это все не поместится! — вздохнул я, услышав, как за воротами зарычала пробитым глушаком моя «селедка».

— Есть большая машина! — скромно потупившись, сообщил Возлюбленный.

— В смысле?

— Там «ПАЗик» какой-то стоит, — сообщила Элка, заходя во двор.

— В смысле? — я почувствовал, что начинаю понимать природу симптома одной фразы. — В смысле? — заорал я и выскочил за ворота.

На улице действительно стоял древний автобус омерзительного желтого цвета с черной полосой по борту. Дверь-гармошка была открыта, и Элка прыгнула в салон, как любопытная кошка, которой нужно знать подробности всех углов.

— Я это, — залепетал Женька, выходя на улицу, — не мог тебя, брат, одного отпустить. Мне же терять нечего. Ты меня обманул, уехал раненый. Салима голосит, что ты сознание потеряешь. Ну, я в тетрадку залез, адрес там подсмотрел, вышел на улицу, а ехать на чем?..

— Ты угнал автобус?! — я понял, что сюрпризы этой ночи еще не закончились.

— Да ух ты господи, он же стоял без пригляда…, ключи в замке, дверь нараспашку… Я приехал по адресу, смотрю, вы с этим бойцом выходите, ну я за вами, потихонечку, без фар. Я раньше трактор в деревне водил, ничего, справился. Думал, может, помощь понадобится, мне терять нечего.

— Гроб! — шепотом заорала Элка, выскакивая из желтой развалюхи. — Там гроб, Бизя!

— В смысле? — я с силой потер виски.

— Там красный ящик, в котором хоронят людей!

— Кто в ящике? — спросил я Женьку.

— Не знаю, — пожал он плечами. Вид у него был растерянный. — Я в салон не заходил. Что мне там делать? Я за рулем сидел.

Я обошел автобус вокруг, вернулся к дверям и заржал. Ржал я долго, и почему-то не мог остановиться. Беда с видимым удовольствием залепила мне пощечину.

— Он угнал ритуальный автобус! — объяснил я ей причину своей истерики. — Там на борту написано «Прощальный кортеж», «Печальный телефон», и номер! Наверное, такие машины не боятся держать открытыми! — Я опять заржал, запрыгнул в салон и осмотрел гроб. Он, слава богу, был пустой, обитый дешевой красной тканью, внутри лежала подушечка с белыми рюшечками. Теперь я знал, что делать.

— Всех сюда, по одному! — крикнул я, и Женька радостно продублировал мою команду Плюшко.

Первым в автобус шагнул Яков. Увидев гроб, он замер.

— Это произвол! — прошептал он и шагнул назад. — Я буду жаловаться!

— Молчать! — заорал Плюшко страшным голосом ублюдка-сержанта и подтолкнул его в спину так, будто всю жизнь проработал тюремным надсмотрщиком. — А то скотчем рот заклею! Все по одному заходят, красиво рассаживаются и сидят тихо, как на похоронах! Именем…

Черт, как опасно маленьким людям давать даже маленькую власть.

Плюшко остался в автобусе караулить пленников, а мы с Элкой и Женькой перенесли оружие и полиэтиленовый мешок в салон. Мы положили все в гроб. Получилось живописное зрелище. Поучительное. Символичное. День был прожит не зря.

— Рокки! — заорала Беда.

— Рон хрючит на покрывале за пятьсот баксов у Ильича в квартире, — успокоил ее я.

— Все-таки он удрал! — засмеялась она.

— Ну, ты-то, понятно, а Рон как здесь очутился?

— Понятно тебе, да? — прошипела Элка. — Понятно? — Она топнула ногой в тапке. — Да я здесь из-за него очутилась! Меня цыгане от автобарахолки выследили! Уж не знаю, откуда они узнали, что у меня кобель, только когда я с Рокки погулять вышла, то он как чесанул за какой-то течной сучкой! Я за ним в тапках! Сучка в машину, Рокки за ней, я за Рокки! Там меня под локоток и «Спокойно, барышня!». Старый способ собачников уводить породистых собак. Все вы, кобели, одинаковые!

— Поводком нужно пользоваться! — усмехнулся я.

— А, — отмахнулась она, — больно надо! Руку тянет и мозги грузит. Черт, телефон! Он где-то в доме, они его отобрали!

— Поехали, — я пихнул ее к «аудюхе». — Мы тут такие широкомасштабные действия развернули, что скоро настоящий ОМОН пожалует. Не думаю, что в соседних домах спят. Вон, видишь, занавески колышутся.

Она не стала перечить. Она села в «Ауди», и, конечно — за руль.

— Куда ехать? — высунулся Женька с водительского сиденья «ПАЗика»

— Давай за нами! — приказал я и уселся рядом с Бедой, взяв на колени кейс.

Мы поехали, но автобус не тронулся с места. Беда тормознула.

— Слышь, брат, завестись не могу! — крикнул Женька.

Беда дала задний ход. Для бабы она очень прилично ездила задним ходом — быстро и ровно. Я выскочил и побежал к автобусу. Женька повернул ключ зажигания, но ритуальный уродец чихнул, рыгнул, пальнул черным дымом, но не завелся. Сюрпризы не кончились, и мне предстояло решить, что делать дальше.

— Веревку! — крикнул я Беде, и она притащила самую нужную для любой машины запчасть. Женька быстро помог мне приладить трос.

— Куда ехать-то? — спросила Беда, когда я снова уселся рядом.

— Адрес известный — Колхиани, шестнадцать, здание РОВД. Подкинем туда автобус с начинкой, а сами свалим.

— В ментхауз, — кивнула она, нажимая на газ.

Моя «селедка» крякнула, затрещала, забуксовала, но все-таки сдвинула с места тяжелый гроб на колесах. Более странной кавалькады этот город еще не видел. Слава богу, что ночка выдалась темной.

* * *

— Твоя баба регулярно наращивает ногти? — буркнула Беда, бросив взгляд на мое лицо.

— Это Барсик. Он не любит посторонних.

— В прошлый раз это была Марина.

— Ну, а в этот раз — Барсик!

— Ясно. Зоофилия косит наши ряды.

— Наши ряды косит шизофрения. Господи, как ты была хороша с заклеенным ртом!

Беда газанула, Женька сзади коротко мигнул фарами, давая понять, что такой скоростной режим не для дряхлого катафалка. Элка нехотя сбавила скорость.

— А что за боец с именем Родины на устах? Где ты его нарыл?

— Доброволец.

— Крутой дядька. Не сдаст?

— Что ты!

— Что за груз? — кивнула она на кейс.

— Трофей. Еще не вскрывал.

У нее заблестели глаза.

— Бабульки?

— Говорю же, еще не вскрывал!

— Так вскрой, блаженный!

— Ты бы за дорогой следила, а то опять цыгане украдут!

Она заложила такой поворот, что Женька засигналил сзади хриплым надрывным гудком.

— Поаккуратней! — заорал я. — Он отродясь кроме трактора ничего не водил! Не хватало еще ДТП тут устроить с гробом, боеприпасами, наркотой и зеленым водителем, который к тому же еще и в розыске.

Мы поехали тихо. И молча. Но недолго.

— Ты знаешь, — сказала она, — это не они убили Грибанова.

— Да ну? Я и забыл, что мы ищем убийцу. Они, что, так и сказали: «Не мы!»?

— Хорошо, я ничего не скажу.

— Нет уж, скажи! Я натерпелся, разыскивая тебя. У меня огнестрел, и морда, расцарапанная котом. Я мог упасть с крыши.

— А там что ты делал?

— Гулял! С Барсиком.

Она хмыкнула. Эта версия ей понравилась.

— Ладно. Они когда меня привезли, начали пытать: «Ты от Кондрата?» Из разговоров я поняла, что Кондрат этот имеет большой рынок сбыта наркоты в городе и хочет еще больше иметь, вытеснив цыган и переманив клиентов. Войнушка у них конкретная. Еще у Кондрата большая сеть наркокурьеров, которые переправляют отраву на Дальний Восток. Короче, прессовали они меня долго. Лялька эта, которая через забор убежала — дочка Якова. Она сказала, что я на нее на автобарахолке напала и избила. Еще она твердила, что морда у меня больно знакомая и видела она меня не иначе как у Кондрата. Кондрат якобы решил не только их точку в квартире накрыть, но и с барахолки цыган попереть. А я типа почву прощупывала. В общем, надоело мне, и раскололась я, сказала, что журналист.

— Ну да, не последний человек в городе! — хмыкнул я.

Беда зыркнула на меня, но продолжила:

— И что одного из клиентов их убили, и… В общем, они с трудом припомнили, кто такой Грибанов, и это был не цирк! Припомнив, они не напряглись, а снова стали меня утюжить по Кондрату. Кажется, они за меня у Кондрата выкуп запросили. А тут… ты!

— А тут я! Здрасьте, я Кондрат! Слушай, почему они так быстро и дружно лапы вверх задрали? Мужиков полный дом, склад оружия под рукой, а они — мордой в снег?!

— А ты не слышал, что смуглые черноглазые парни — не самые смелые люди? И чем криминальнее их бизнес, тем больше они трясутся за свою шкуру. Хотя точно знают, что рано или поздно столкнутся с недобрыми намерениями.

— Значит, не они?!

— Точно, не они!

— Ну и славненько! Здорово ты в этом убедилась. Хорошо, в тетрадке накалякала, что и где. Если бы не я…

— Если бы, да кабы… — она покосилась на меня.

— Да, зря я лапами сучил. Кондрат бы заплатил за тебя выкуп. Обязательно!

Напрасно я это сказал. Она втопила педаль газа в пол. И педаль заклинило. Чего только не случается с машинами, год выпуска которых обозначен прошлым веком. Мотор взревел, как турбина самолета перед взлетом. От неожиданности Беда резко дала по тормозам, чего не успел сделать Женька Возлюбленный. Катафалк припечатал сзади мою «селедку» так, что Элка ударилась грудью о руль, а я чуть не поцеловал лобовое стекло, потому что не был пристегнут ремнем. Думать о безопасности в своей «аудюхе» мне не пришло в голову.

— Твою мать! — заорала Элка.

— Моя мама тут не при чем! — заорал я и нырнул ей в ноги, чтобы вернуть педаль в первоначальное положение.

— Елы-палы! Вы что тут, сексом занимаетесь? — завопил Женька, подскочив к нам и открыв водительскую дверь.

— Типа того, — выпростался я из длинных Элкиных ног. Движок наконец унялся и заурчал нормальным голосом старой иномарки.

— Все нормально, пацаны? — из автобуса высунулся Плюшко.

— Груз стереги, без тебя разберемся! — махнул я ему рукой, выходя из машины.

Задница у «селедки» выглядела хуже некуда. Оптика накрылась: оранжевое крошево фонарей лежало на асфальте, а багажник открылся, став похожим на сломанную челюсть. «ПАЗик» выглядел лучше — он почти не помялся, а фара у него разбилась только одна.

Беда тоже вышла, держась за грудь и покашливая.

— А че, нормальный «универсал» получился, — попыталась пошутить она.

— Знаешь, кто из моих учеников будет круглым отличником в этом году?

— Конечно, не знаю, — удивилась она.

— Санька Панасюк, заядлый прогульщик.

— Ребята, вы о чем? — жалобно спросил Женька.

— По коням! — скомандовал я.

— Брат, только ты сам за руль сядь, — взмолился Женька, — и не тормози резко, а то я отродясь кроме трактора не водил ничего.

Беда послушно пошла на пассажирское сиденье. Я сел за руль.

— А почему? — спросила она в машине.

— Что — почему?

— Почему прогульщик Панасюк станет отличником?

— Потому что он умеет чинить машины.

Она замолчала, и мы поехали. Я любил редкие, тихие минуты, когда она чувствовала себя виноватой. Но молчала она недолго.

— Ты даже не спросил меня, сильно ли я ударилась, — жалобно сказала она.

— Сильно?

— Может, сломала ребра.

Я протянул руку и пощупал ее там, где должны быть ребра. Она схватила вдруг мою руку и перенесла ее чуть повыше, туда, где должна быть грудь. Я то знал, что она там есть, но за время плена Беда совсем отощала, и я не нашел то, что искал. А когда нашел, то остановиться не смог и как теленок потянулся губами к забытым Элкиным губам. И приключился тот редкий момент, когда и она потянулась ко мне, и остановиться уже не было сил. Я видел, что дорога делает поворот, и на развилке монотонно мигает желтым светофор. Я думал, что справлюсь с такой ерундовой задачей — повернуть руль, целуясь с Элкой взасос. Но светофор поймал мою «аудюху» раньше, чем я начал маневр. Мы с грохотом, который может издать лишь груда старого железа, вписались в мигающий столб. Через секунду в наш зад с похожим аккомпанементом вписался «ПАЗик». Я ударился грудью о руль и заорал:

— Твою мать!

— Моя мама тут не при чем, — подозрительно спокойно ответила Элка.

— Ёлы-палы, ребята! — прибежал Женька. — Вы чего тут?

— Да сексом занимаемся, — усмехнулась Элка.

Я выскочил из машины. Мы ехали на небольшой скорости, поэтому светофор не упал, а только сильно накренился. Передок у «Ауди» был всмятку, осколки фар валялись на асфальте и мерзко скрипели под ногами. Я зашел сзади — заднице хуже не стало, только багажник задрался почти на крышу.

— Все нормально, пацаны? — высунулся из автобуса Александр Григорьевич. К груди он любовно прижимал автомат.

— Все идет по плану! — крикнул я ему.

— А, ну ладно, а то тут цыгане с лавок попадали, по салону разлетелись. Дед орет: «Жаловаться буду!» — Плюшко исчез в салоне.

— По коням, — вздохнул я.

— Может, того, она опять за руль сядет, а то я окромя трактора ничего не…

Элка с победным видом пошла за руль, а я поплелся на пассажирское сиденье. Как же я, идиот, сразу не догадался, что просто так она не целуется!

— Слушай, — сказала она в машине, — ты можешь сделать Панасюка медалистом!

— Там пост гаишный, давай в обход, по пьяной дороге.

Зря я это сказал.

А Элка зря меня послушалась.

Бывают такие рьяные гайцы, которые выходят «на поля» — так это у них называется — в четыре утра. В четыре многие едут с затянувшихся вечеринок, частенько навеселе, и стараются объехать пост ГАИ по окольной дороге, которую сами же и накатали. Едва мы выехали с объездной дороги на шоссе, из-за кустов выскочил гаец с полосатым жезлом. Такого подарка он не ожидал, и потому от радости прыгнул нам прямо под колеса. Элка дала по тормозам, я зажмурился, ожидая удара сзади, но, видно, Женька поднаторел, потому что затормозил ювелирно.

— Битый небитого везет? — ехидно поинтересовался лейтенант, приложив руку к козырьку. — Лейтенант Свинарь, — представился он.

Что делать, я не знал. Денег у меня не было, откупаться было нечем.

— Оружие, наркотики? — по его тону я понял, что он шутит.

— Отпусти, командир, — плаксиво попросила Элка. — С отдыхаловки едем!

— Документики!

Я протянул ему доверенность, но он, не взглянув, вернул ее мне и кивнул на машину:

— Авария?!

— Отпусти, командир, — заканючила Элка. — С отдыхаловки едем. Гонялки в аэропорту были, автоклуб организовал, ну, нас там и занесло маленько. Обычное дело — поцеловались!

— Гонялки? Автоклуб? — удивился лейтенант и оглянулся на автобус. — Там написано: «Прощальный кортеж», «Печальный телефон»!

— Лучше отпусти, командир, — сказала Элка, и в ее голосе мне послышалась угроза.

— А почему водила зеленый? — лейтенант вдруг попятился.

Я оглянулся и увидел, что на нас идет Возлюбленный с зеленой рожей и поднятыми вверх руками. Вид у Женьки был мирный, но лейтенант побледнел, и это было заметно, несмотря на то, что единственным источником света была единственная уцелевшая фара.

— Все нормально, пацаны? — из автобуса выглянул Плюшко, с автоматом наперевес. — А то тормозите часто, у меня «стволы» из гробов рассыпаются! — Он увидел гайца и заткнулся.

Лейтенант Свинарь вдруг поднял руки вверх. Женька руки опустил, свесив их вдоль тела длинными плетьми.

— Ведь говорила же, лучше сразу отпусти! — Элка явно была довольна. — Давай за руль, Фантомас! — крикнула она Женьке и добавила, обратившись к лейтенанту:

— Очень тебя прошу, Свинарь, забудь о том, что ты видел и не передавай по рации про наш прощальный кортеж!

Лейтенант кивнул так, что фуражка слетела с его головы и упала на утрамбованный снег.

Остаток пути мы преодолели без приключений. Здание РОВД окружал редкий лесок, и я попросил Элку припарковаться со стороны черного входа, где не было освещения, и росли пушистые елки. Мы виртуозно проехали между сугробами, для конспирации выключив фару. Я выскочил из машины и приказал Плюшко и Возлюбленному пересесть в «аудюху». Александр Григорьевич неохотно расстался со своим автоматом, с грохотом швырнув его в гроб, на кучу оружия. Цыгане сидели тихо и выглядели очень испуганными.

— Вести себя тихо! — приказал им Плюшко.

— Это произвол. Я буду жаловаться! — завел опять старый цыган, но Плюшко снова пообещал заклеить ему рот. Мы закрыли автобус, и с трудом разместились в сплющенном салоне «селедки».

Элка нажала на газ, и мы поехали.

— Стой, — сказал я, когда мы отъехали за квартал. Звонить по мобильному я не рискнул, поэтому разыскал телефон-автомат и набрал номер дежурного. Телефон не отвечал. Я дал отбой и снова набрал хорошо знакомые цифры районного отделения милиции. Опять никакого ответа. Я уже было признал провал операции, как на том конце кто-то взял трубку. Но вместо привычного: «Дежурный слушает!» повисло молчание. Такого финта от родной милиции я не ожидал.

— Эй! — крикнул я. Как оказалось, корзинка с сюрпризами этой ночью еще не иссякла.

— Эй! Дежурный! Есть кто у телефона?!

— У телефона одна Сапта есть, — неуверенно ответил высокий, полудетский голос.

Я чуть не выругался прямо в трубку. Дондук Сапта, как мне рассказывала Ритка, был тувинец по национальности, в милиции работал недавно, плохо знал русский язык, и отличался редкой… мягко говоря, несообразительностью. То, что у телефона «одна Сапта» означало, что наша блестяще проведенная операция по захвату наркопритона и целого склада оружия была пустой тратой времени.

— Слушай, Сапта, — взмолился я, — хватай дежурную опергруппу и гони к черному входу. Там, в елках, стоит ритуальный автобус, в нем гроб с оружием, наркотиков на миллион, и цыгане, которые всем этим торговали…

— Подождите, Сапта пишет! Ёлки, ружья, автобуса, гроб, цыгана…

— Шуруй быстрее, Сапта, миленький!

— Шуруйбыс, Сапта, маленький…

— Уйдут цыгане! — заорал я.

И снова повисла тишина.

— Эй!

— Сапта дежурная.

— Хватай опергруппу и к черному входу! Там автобус ритуальный. Тебе премию дадут!

— А цыгана живая?

Я вспотел.

— Была живая.

— А гроб зачем?

— Так автобус ритуальный!

— А елка зачем?

— А как без елки?

Сапта замолчал. Я подумал, а не позвать ли мне Плюшко, может, он силен и в психологии тувинцев?

— Так ты идешь, Сапта?! — спросил я эфир без всякой надежды на ответ.

— А кто говорила?

— Фантомаса.

Я бросил трубку. Будь, что будет. Все, что смог, я сделал.

* * *

— Куда едем? — спросила Беда, когда я обессилено плюхнулся в машину.

Я пожал плечами. Я устал думать, стрелять, говорить и шутить. Мне даже не хотелось вести машину, и я был искренне рад, что за рулем Беда. У меня сильно разболелась нога. Так сильно, что я бы не отказался от какого-нибудь обезболивающего.

— Куда едем? — повторила Беда.

— Там Салима волнуется, — подал голос Возлюбленный. — Девочки не спят. Поедем, успокоим!

Элка пожала плечами, и мы поехали.

— По-моему, это дело надо обмыть, — сказала Беда, когда мы остановились у ее дома.

— Я не пью, — чересчур поспешно выпалил Александр Григорьевич.

— И я не пью, — поддержал его я.

— А я пью! — возвестил вдруг Женька и тихо добавил:

— По-моему, мы чудом остались живы!

— И я пью, — Беда вышла из машины и захлопнула дверь. — Раз уж жива осталась.

Я тоже вышел и с чувством острой горечи осмотрел свою «селедку». Кузовного здесь на гораздо большие деньги, чем стоит сама машина. Придется Панасюку и правда пообещать золотые горы. Куплю только краску, шпаклевку, малярный скотч, с остальным он справится.

— Господа! — без автомата Плюшко снова заговорил светским тоном. — Я могу сходить в киоск за бутылкой.

— Пошли, — усмехнулась Элка. — У Салимы и Надиры в баулах все есть. Даже водка.

Мы гурьбой зашли в подъезд. Я вспомнил, что оставил кейс в машине, но решил — черт с ним.

Не успела Элка позвонить, Салима открыла дверь. Она открыла дверь, увидела нашу компанию и, по-бабьи всплеснув руками, затараторила:

— Мальчики! Как я волновалась! Глеб! Что с вашим лицом? Опять пуля? Эллочка! Ты вернулась?! Слава Аллаху! Я же говорила, что все будет хорошо! А где песик?

— В надежном месте! — я отодвинул ее и вошел в квартиру.

Испуганной тенью из коридора в комнату метнулся крупный силуэт Надиры. Не удержавшись, я показал ей «козу». Надира зажмурилась и прижалась к стенке, как делают это в фильмах особо женственные героини. Визжать она не стала, и я сказал ей «Спасибо», отчего она плотнее вжалась в стену.

Элка скинула свою дубленку, тапочки, и посиневшими ногами протопала на кухню, довольно уверенно лавируя между баулами.

— Александр Григорьевич Плюшко, бывший старший научный сотрудник, — Плюшко схватил Салиму за ручку и припал к ней долгим поцелуем. Салима зарделась, Женька нахмурился зеленым лицом. Плюшко отлип от Салимы и протянул ему руку:

— Плюшко, бывший старший, бывший научный… Мы ведь так и не познакомились. Вы так вовремя пришли мне на помощь! Представляете, Глеб, когда старый цыган понял, что я пудрю ему мозги, гоняя по ночным улицам в поисках угнанного джипа, он меня чуть не убил. И вдруг мимо нас медленно, без фар, проезжает «Прощальный кортеж» по направлению к его дому. А там калитка открыта. Цыган бросился к дому, а ваш друг меня посадил в автобус, и мы обсудили, как будем действовать дальше. Я, конечно, опешил немного: ритуальная машина и ваше лицо зеленое в ночи — не для слабонервных! Но… большое вам человеческое спасибо! — Плюшко схватил худыми ручонками лопатообразную лапу Возлюбленного и затряс ее с энтузиазмом старого, доброго знакомого. — А вас как зовут?

— Возлюбленный, — буркнул Женька, — Бывший заключенный.

— Что вы говорите? — удивился Плюшко и отпустил его руку.

— Женька у нас терпеть не может, когда к его женщинам пристают всякие нахалы, — вышла из кухни Беда. — Он их просто мочит. Слушайте, а что за разгром на кухне? Дырка какая-то в стене… Вы что, тут так освоились, что расширяться начали?

— Ой, — всплеснула Салима руками, — это Женечка придумал. Он, представляете, камин на кухне хочет сделать. Как в крутых домах. Этаж, говорит, последний, дом старый, дымоход есть — почему бы не сделать? Крутые за это большие деньги платят, а он — в подарок!

— Я печки-конфетки кладу, — оживился Возлюбленный, — а камины только учусь. Печки в городе не нужны никому, а за камины деньги будут большие платить.

— Ясно, — вздохнула Беда, — решил потренироваться.

— У меня получится!

— И у меня получится! — заорала Беда. — С вязанкой дров на четвертый этаж переться! Салима, Надира, где там у вас алкоголь? Сил нет от всего этого! Накапайте мне, всем накапайте, чтобы дальше можно было жить!

— Плов! Самса! — засуетилась Салима. — Я погрела!

Погрела она. В пять утра!

— «Антовка»! Надира, тащи «Антовку», она в пятой сумке от окна!

Надира отлепилась от стенки и с грацией слона полезла через заграждение баулов.

— Мне у вас нравится! — сообщил Плюшко. — У вас уютно!

— Оставайтесь, — звонко рассмеялась Салима. — Квартира большая, места всем хватит!

Да, ничего эта Салимка. И чего ее Беда так невзлюбила? В пять утра держать разогретыми плов и самсу не способна ни одна российская женщина. Я пристроился на табуретке и заглотил порцию плова, не дожидаясь, пока остальные разместятся вокруг маленького стола. Женьке места не хватило, и он примостился в углу, на полу, сложив свои огромные конечности, и став похожим на гигантского кузнечика. Надира, сторонясь меня, поставила на стол бутылку водки, с неизвестным мне названием «Антовка».

— Паленая? — прищурилась Беда. — По дешевке схватили? В Ташкент попрете?

— Что ты! Водка китайская! Слеза, а не водка! С собой из Ташкента привезли, нам сказали, что в Сибири водка — валюта.

— Валюта, — кивнул Женька, опрокинул в себя стопочку и заложил в пасть самсу, как дрова в топку.

— Слеза, — кивнул Плюшко, и осушил рюмочку мелкими, быстрыми глотками, позабыв свои уверения, что он не пьет.

Беда резким движением влила в себя половину прозрачной жидкости, как вливают неприятное лекарство. Плов она проигнорировала, самсу тоже, закурила только так жадно, как делают первый глоток воды во время жажды.

— Может, и слеза, может, и китайская, может, и валюта. Только гадость редкая, эта ваша «Антовка». — Она выплеснула остаток водки в кактус, и я грустно подумал о том, что Кузя теперь точно загнется. Зря я его уволок из учительской. — Сдуреть можно, водку из Ташкента переть! — Беда с интересом смотрела, как сухая земля впитывает жидкость. — В Сибири все свое. И водка. И даже землетрясения.

— А знаете, я у вас тут действительно поживу! — заявил вдруг Александр Григорьевич. — У меня дома, знаете, холостяцкий разгром. Жена от меня ушла и теперь мою однокомнатную квартиру разменивает. Господи, как это мерзко, муторно и гадко! Я поживу тут, душой отдохну! Надирочка, вы не против?

— Надирочка не против, — из своего угла ответил Возлюбленный с набитым ртом.

Надира, жевавшая плов, взяла рюмочку и одним глотком осушила ее. Я думал, у нее язык развяжется, но она молча закусила самсой и молча уставилась на Плюшко темными, раскосыми глазами.

— Живите, живите, — усмехнулась Беда. — Хуже не будет.

— Ой, спасибо! Я по хозяйству помогать буду! В этой квартире столько душевного тепла, уюта, и пахнет пирогами! За всю свою жизнь я ни разу так вкусно не ел! И у меня никогда не было столько друзей! Поживу у вас, хоть немножечко! Только кота своего перевезу завтра!

— Барсика? — подозрительно спросила Беда.

— А откуда вы знаете? — почему-то смутился Александр Григорьевич.

Элка встала и вышла из кухни. Мне показалось, что она мне хочет что-то сказать, и я поплелся за ней. Она стояла в комнате, между тюков, и листала «Коран». Потом поставила его на полку и взяла «Партнерский секс».

— Слушай, а на фига тебе «Партнерский секс»? — съязвил я.

— Лучше спроси, зачем мне «Коран».

— Зачем?

— Чтобы понять, что «Партнерский секс» занятнее.

— Поняла?

— Ты что, в партнеры мне набиваешься?

— Я?! Мастерица ты все передергивать!

— То есть, места, где переспать, у тебя нет!

— Есть! — заорал я чересчур громко, и тише добавил:

— Ильич залег в стационар, его квартира свободна, ключи у меня… Там пельмени, коньяк, кофе и покрывало за пятьсот баксов!

— Подходит, — кивнула Беда и поставила книжку на место, впихнув ее между Донцовой и Акуниным.

Мы тихонько оделись в прихожей и выскользнули за дверь.

* * *

— Мы не сдвинулись с места, мы остались в отправной точке, — сказала Беда, когда уселась за руль.

Я хотел зашвырнуть кейс на заднее сиденье, но передумал и остался сидеть, прижав его к груди.

— Да, и наворотили новых дел, — я пальцем постучал по чемоданчику и коротко рассказал ей о своих приключениях.

Элка попыталась присвистнуть, но только бездарно шамкнула губами.

— Открой! — распорядилась она.

— Дома. А то баксы в рот залетят, опять куда-нибудь въедешь.

— Ведру с болтами хуже не будет, — хохотнула Элка. — Я надеюсь, у тебя хватило ума расспросить бабу Капу и глюколова Ваньку Глазкова?

— Ванька клянется, что ничего не знает и к делу отношения не имеет. У него башка любовью так забита, что его на Владимировку забрали. А Капа… Капа, скорее всего, что-то видела, потому что на следующий же день свалила в Тверь. Там у нее какой-то Федя и какая-то пасека.

— Негусто. Какая Тверь? Какая пасека? Зима на дворе. А позвонить нельзя этому кадревичу Феде?

— Капа домашним объявила, что ее все достали. Уехала и координат своих не оставила.

— Слушай, может, у Грибанова любовь какая-нибудь роковая была? Соперник там какой-нибудь?! Смерть за наркотики отпала, идея отмщения его папе какая-то неубедительная, остается смерть за любовь.

— Может быть. Только ты в эти игры больше не играешь. Большую часть времени я ищу тебя, а не убийцу.

— Черта с два! Играю!

Я понимал, что уговорить ее можно только одним способом, поэтому вздохнул и сказал:

— Ты поедешь в Марбелью.

— Повтори.

— Ты поедешь в Марбелью.

— Повтори!

— Поедешь. В Марбелью! У тебя проблемы со слухом, или с мозгами?

Элка исполнила на автомобильном гудке сложный, бравурный марш. В ее распоряжении была только одна нота, но она справилась.

— Тихо! — заорал я.

— Ты поедешь со мной.

— Ну, может быть. Скоро начнутся каникулы…

— Ты поедешь со мной!

— Ну…

— Ты же понимаешь, сейчас это лучший выход — взять и свалить в Марбелью, пока они там не разобрались, кому на самом деле принадлежал пистолет.

— Ну, я подумаю.

— Слушай, да, попытайся подумать. Я еду в любом случае. А ты, если хочешь, бодайся с наркоманами, цыганами, корейцами, следователями, бомжами, котами…

До дома Ильича она ехала, фальшиво напевая «Над Канадой, над Канадой». Я не понял, почему «Над Канадой», но спрашивать не стал.

Кейс я взял с собой в квартиру. «Магнум» лежал у меня в кармане: почему-то я не решился от него избавиться, подкинув в гроб, в общую кучу оружия. Трофеем сегодняшнего вечера была и Беда, поэтому я пропустил ее вперед для гарантии, что она опять не исчезнет.

Рон проспал наше появление. Он сонно приоткрыл глаза на диване, лениво махнул хвостом и снова заснул.

— Кажется, нам придется спать на полу, — сказала Беда и забрала у меня кейс.

Я решил позвонить своему деду Сазону. Ничего, разорю Ильича на междугородние переговоры. Когда я набирал код родного южного города, то ощутил нечто вроде ностальгии. В моем городе сейчас тепло, может быть, даже идет дождь — пахнет мокрым асфальтом и мокрой землей, а о приближении Нового года напоминает только перемигивание ярких гирлянд в витринах магазинов и кафе.

— Але, — раздался в трубке неожиданно тихий голос Сазона.

Дед плохо слышал и потому всегда орал так, что на него жаловались соседи с первого этажа, хотя сам он жил на восьмом.

— Але, — тихо и грустно повторил он. Наверное, он заболел. Я испугался, и гаркнул в трубку так, как обычно разговаривал с дедом — во всю мощь своих неслабых легких.

— Дед! Это я, Глеб!

— Сынка, ты что ли? — по-прежнему тихо спросил Сазон. — А чего ты орешь, как голодный медведь на Севере?

От неожиданности я чуть не выронил трубку.

— Дед, ты что, купил слуховой аппарат?

— У меня нормальный слух, — отрезал дед. — Был. А сегодня Галка вставила мне одну хреновину.

— Какая Галка? Какая хреновина? Куда вставила? — заорал я.

— Ну, — вроде как смутился дед, — Галка, это секретарша моя. Она привезла из Японии новомодную хрень, которую в ухо вставляешь и… в общем, мужская сила удваивается. Я попробовал, помогает. Только орут все кругом, как слоны перед случкой, башка трещит. Я и тебе такую заказал!

— Не, дед, дай отбой, а то у меня от этой самурайской хреновины мужская сила из ушей попрет.

— Ну, как знаешь, — обиделся дед. — А чего ты так орешь? Оглох что ли?

Я мысленно поставил пять баллов секретарше Галке за то, что она все-таки умудрилась вставить Сазону в ухо слуховой аппарат, сопроводив это действие единственно возможной легендой. Наверное, дед задрал своей глухотой всех своих подчиненных в тире, который ему принадлежал. Учитывая, что он подполковник в отставке, Сазон наверняка требует от служащих армейской дисциплинки, а сам при этом ни черта не слышит. Теперь он слышит нормально, но все орут по привычке, разговаривая с ним.

— Башка болит от криков этих, — снова пожаловался он.

— Это скоро пройдет, — я постарался говорить тише.

— А чегой-то ты меня хоронишь? — неожиданно рявкнул дед своим прежним командирским рыком. — Звонишь зачем? Надо чего?!! — Совсем невыносимым стал старый с тех пор как обзавелся деньгами и собственным бизнесом.

— Денег надо! Я отправляю Элку в Марбелью!

— Ладно, сынка! Будут вам конфетки, будут вам баранки! Будет Элке Марбелья! Завтра ей бабла подкину переводом. А тебе, сынка, деньжат не подкинуть? — ехидно поинтересовался Сазон, и я понял преимущества его глухоты: не сильно-то он раньше был силен в перепалках.

— Нет! — рявкнул я.

— Ну, как знаешь, — дед повесил трубку.

Беда ковырялась с замком кейса, я не стал ей помогать, а пошел на кухню варить кофе. Мне не было дела до того, сколько зелени лежит в этом кожаном чемоданчике.

Кофеварки у Ильича не было, кофе он варил в турке. Я начал колдовать, отмеряя нужное количество кофе и сахара. Когда пенка поднялась ровно настолько, что нужно было снимать турку с огня, на кухню зашла Беда. На ней почему-то не было очков, и смотрела она беспомощно, как человек, который не просто снял очки, а безвозвратно их потерял. В руках она держала какие-то бумаги, кассету, фотографии, и пыталась что-то сказать, но только открывала и закрывала беззвучно рот. Меня это зрелище так заворожило, что я проворонил кофе. Он с гнусным шипением выплеснулся на печку и залил голубое газовое пламя.

— Я не поеду в Марбелью, — наконец сказала Беда.

— Поедешь.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Да.

Я забрал у нее бумаги, фотографии, просмотрел их и положил на кухонный стол.

— Тем более ты поедешь в Марбелью.

— Нет.

— Да. — Я выключил газ, взял тряпку и с тупым усердием стал оттирать печку. — Мой дом, между прочим, расположен рядом с домом скульптора Руставели.

— Мне плевать на Марбелью, плевать на дом, плевать на скульптора Руставели.

— Может, тебе плевать на меня?

— Может, и на тебя. Я сделаю эту работу. Я всех умою. Урою. Во все газеты дам материалы, а потом напишу детектив.

— Ты можешь плевать на скульптора, можешь плевать на меня. Но ты не можешь мне запретить не плевать на тебя. Ты не сунешь свой нос в это дело. Ты поедешь в Марбелью, будешь сидеть там тихо, наслаждаться теплом и элитным российским обществом. — Я отмыл печку и почему-то начал мыть подоконник. — Хочешь, я подарю тебе этот дом? Ведь хочешь!

— Подари его той дуре с якорями!

— Она здесь не при чем. Она вообще нигде не причем. Это Марина.

— Карина, Марина, какая разница? У тебя слюни на длинные светлые волосы, голубые глаза и большие си…

— Заткнись, — я запустил в нее первым, что попалось под руку. Попался пакет с собачьим кормом. Пакет порвался в полете, и до Беды долетел град твердых вонючих шариков.

— Да, и большую плебейскую грудь! — закончила она мысль, набрала в пригоршню рассыпавшегося по столу корма и запихала его в рот.

Зубы у нее были отличные, я не сомневался, что она справится, но все же спросил:

— Водички?

Она кивнула, давясь слезами и «Фрискисом».

* * *

Если бы я знал, что в этом кейсе!

Если бы я знал, то не притащил бы его в эту квартиру, и уж тем более бы не показал содержимое чемоданчика Беде.

Я бы… подкинул кейс в гроб, увенчав им груду оружия и наркотиков. Глядишь, нашим доблестным органам не пришлось бы придумывать себе подвиги «для галочки».

Элка не была истеричкой, но бумаги из кейса привели ее в такое буйство, что она до шести утра орала, что это станет делом всей ее жизни. Тираж «Криминального Сибирска» взлетит до небес, подписчики передерутся, а она станет героиней и напишет еще один детектив.

Лучше бы там были деньги.

К семи утра Беда наоралась, нарыдалась, устала, плюхнулась на диван рядом с Роном, и заснула мертвецким сном, уткнувшись носом в собачий затылок. Я остался не у дел, выпил кофе и спрятал кейс со всем содержимым в тайничок, который Ильич использовал для хранения наличности. Туда же я сунул и пистолет. Тайничок находился на кухне, под подоконником. В старых домах там расположен шкафчик-холодильник с отверстием на улицу. Ильич дверцы убрал, сделал панель и, кроме него, только я знал, как она открывается.

Спрятав чемодан и оружие, я решил, что бессонная ночь и раненая нога не повод не пойти на работу. Зная Элку, можно предположить, что она сутки продрыхнет на этом диване. Собаку я заберу с собой, а то не дай бог, она опять поведет ее гулять.

Покидая квартиру, я подумал, что с Бедой у меня опять не мир, не война.

Не мир, не война.

Уж пусть она лучше уедет в Испанию.

Еще я подумал, что больше ни шага не сделаю, чтобы самому разобраться в «грибановском» деле. Пусть им занимается Питров. Он профессионал. Я покорюсь, даже если он решит упрятать меня за решетку. В тюрьме тоже люди живут.

* * *

День начался не так, как обычно.

С утра женское большинство школы доставало меня вопросом:

— А что это у вас с лицом?

Я честно отвечал, что кот поцарапал, но они ухмылялись, и в хитрых женских глазах я ясно читал: «Знаем мы кота этого!»

Поэтому, когда Марина, десятой по счету, спросила: «А что это у тебя с лицом?», я ответил:

— Неудачный сексуальный опыт.

И похромал в директорский кабинет. Навстречу попалась Дора Гордеевна, тоже задала вопрос, но другой:

— А что это у вас с машиной?

Я задумался, что бы такое ответить, но ей, похоже, это было неинтересно, потому что она, тряхнув подбородками, вдруг заявила:

— Вы помните, Глеб Сергеевич, что сегодня вечером в Доме культуры церемония награждения лучшего классного руководителя года?

Я не помнил. Я забыл, что победил в городском конкурсе и стал лучшим классным руководителем года. Зато Дора Гордеевна вспомнила, увидев меня с расцарапанным лицом, сильно хромающего, да еще на машине, разбитой в хлам. Лучший классный руководитель. Я думаю, Дора будет довольна. Она всегда говорила, что я подозрительный тип.

Я провел кучу уроков. Провел даже физкультуру, несмотря на сильную боль в ноге. На перемене я забежал в медкабинет и попросил медсестру Танечку сделать мне перевязку. Она ойкнула, увидев рану, но лишних вопросов не задала и быстро наложила повязку.

Лучший классный руководитель!

Пацаны канючили: «Ну, когда откроют тир?» Я не знал, когда его откроют. Тир опечатали «до выяснения обстоятельств», так сказала Марина. Или Лилька? Кто-то из них так сказал. Я боялся и ждал выяснения этих обстоятельств.

К обеду я так устал, что даже не пошел в столовую. Попросил Лильку купить мне в буфете «чего-нибудь» и принести в кабинет. Лилька, зная мои аппетиты и пристрастия, выпросила в столовой кастрюльку, навалила туда пельменей, котлет, винегрета, геркулесовой каши и восемь пирожков. Я даже обиделся, когда она поставила эту бадью на директорский стол перед моим носом. Я же не поросенок какой-нибудь. Я лучший классный…

Я обиделся, но все съел, и мне было вкусно.

— Петь, — грустно пропела Лилька, — родители собрали деньги на венки от школы. Завтра похороны Грибанова.

Это так страшно прозвучало в стенах школы: «Завтра похороны Грибанова», что я опять задумался — может, попытаться что-нибудь сделать для выяснения истины? Такие, как Питров, мало что могут. Такие, как Питров, работают не для истины, а для «галочки».

После обеда я провел два урока ОБЖ в девятом и десятом. С настырностью старой мегеры я сорок пять минут твердил о вреде наркотиков и всего, что с ними связано. Под конец я устал, плюнул, и сказал:

— А, впрочем, это ваша жизнь. И ваш выбор. Грибанов торговал отравой, вы знаете. Завтра похороны.

Кажется, их пробрало, потому что они сидели тихо, прятали глаза, и не дышали.

На перемене я пошел в кабинет, сел в кожаное кресло и… заснул. Мне приснился цыганский табор вокруг костра. Какая-то цыганка танцевала, размахивая широким цветастым подолом, и била в бубен. Цыганка была подозрительно длинная и подозрительно плохо плясала. Я попытался разобраться в этом, и разглядел, что не цыганка это, а Элка. И в руках у нее не бубен, а «Магнум», и не «Магнум», а кейс, и не кейс, а…

Разбудил меня телефонный звонок. Я выхватил из кармана мобильный и сиплым, заспанным голосом ответил:

— Да.

— Живой? — усмехнулись на том конце трубки. Голос принадлежал мужику средних лет, и почему-то сразу было понятно, что ничего хорошего он не скажет.

— Жив, — подтвердил я. — А что, есть варианты?

— Есть, — опять усмехнулся голос. — Были. Но, кажется, ты везунчик. Уж раз так случилось, пересмотри свои взгляды на жизнь. Верни то, что взял, или заключай договор.

Я хотел заорать, что пусть подавятся своим кейсом, но вовремя сообразил, что мобильник не мой и звонят, скорее всего, Ильичу. Глянул на табло — номер не определялся. Мужик на том конце угрожал, и угрожал Ильичу. За что? Почему? Я так устал от своих головняков, что мне было не до чужих.

— Слышь, — сказал я в трубу, — ты сюда больше не звони. Не звони и не пыхти. Я устал. Я очень устал. Я так устал, что мне лень пересматривать свои взгляды на жизнь. Учти это и больше никогда не интересуйся моим здоровьем.

На том конце захлебнулись какой-то тирадой, но я нажал отбой. Я был доволен собой. Как я ему: «Не звони и не пыхти!» Ильич бы так никогда не сказал. Что он должен вернуть? Какой договор заключить? Опять вляпался в какую-нибудь авантюру, чтобы огрести немного денег в свой карман? Ильич делал это регулярно и неумело. Мне надоело вникать в его аферы, и я на многое закрывал глаза. Чего стоили только «спонсорские» поборы с родителей и возня с арендаторами.

До церемонии награждения в Доме культуры оставалось пару часов. Я решил протопить сарай и накормить Рона. Каша была почти готова, и Рон носился вокруг меня, нюхая воздух, когда в мой сарай постучали. Открывал дверь я с мерзким чувством, что ничего хорошего мне этот визит не сулит.

На пороге стояла Ритка. Я улыбнулся, потому что, в принципе, был рад ее видеть. Свою «Оку» она припарковала около сарая, рядом с моей разбитой «аудюхой». В нижнем правом углу ее игрушечной машинки я увидел гордую надпись «Лэнд Круизер».

— Заходи, — сказал я Ритке. — Что, типа поменяла машину?

— Поменяла взгляды на жизнь.

— Мне тоже сегодня советовали.

— Тогда давай к нам на курсы.

— Какие?

— Какие-то мудреные психологические курсы, где учат оптимистично смотреть на вещи.

— Денег не жалко? Зачем менту психологические курсы?

— Ну, спасибо, Дроздов.

— Сазонов.

— Черт ногу сломит. У собаки два имени, у тебя два имени, еще у кого?

— У кактуса.

— У кактуса. — Ритка отрешенно уставилась на старое пианино. — А насчет того, зачем вороне зонтик, в смысле, менту психологические курсы, так отвечаю тебе, что тяжелее работы в милиции, наверное, только работа шахтера. Ну, зарплата, это отдельная песня. На этой неделе уже два раза ночью по тревоге поднимали. Оба раза — учебные. Знаешь, как я спать ложусь? Свисток с вечера в китель, китель на спинку стула, стул поближе к кровати, на стуле телефон. Ложишься и думаешь — зазвонит, не зазвонит? У меня уже интуиция, Дроздов!

— Сазонов.

— У меня интуиция. Я просыпаюсь за минуту до звонка! — Ритка встала, скинула шубу, осталась в красном вязаном свитерке и джинсах. Она подошла к пианино и присела на крышку. Не зря я приволок сюда старый инструмент — хоть какой-то комфорт гостям.

— Ни разу не ошиблась. За минуту! Беру трубку, соображаю с трудом, и всегда происходит один и тот же диалог. Дежурный, непременно со злорадством:

— Спишь?

— Нет, пирожки стряпаю.

— Лучше бы сухари сушила.

Я нашариваю в темноте форму, одеваюсь.

— Ну что, оделась?

— Да, роликовые коньки нахлобучила.

— Давай, шуруй по холодку. Тревога! Целую.

Ну, думаю, хорошо хоть поцеловал. Хватаю тревожный чемоданчик и бегу. На построении выясняется, что свисток у меня одной, у остальных — дети дома из карманов повытаскивали. Начинаю его за спинами передавать. Каждый мой свисток показывает проверяющему, он его рассматривает и кричит: «Молодец, боец!» А ты говоришь, зачем менту психологические курсы! Чтобы с ума не сойти! Кстати, в твоем классе ученичок есть, Баранов. Он у меня раньше на учете стоял, но как ты классным стал, он в примерные заделался.

— Что, опять подрался?

— Да нет, в телефонные террористы заделался!

— Брось! — От удивления я вывалил кашу мимо собачьей миски. Рон отпихнул мои руки мокрым носом и стал подъедать горячее варево прямо с пола. — И кого он терроризирует?

— Меня! Дроздов, Сазонов, поговори с ним, миленький! Спасу от него нет! Он ничего такого не делает, шутит просто, но спасу от него нет! Он же картавый! Звонит по десять раз на день мне в инспекцию, и каждый раз старательно меняя голос, спрашивает:

— Махгахита Хеохгиевна, угадайте с тхег хаз, кто вам звонит?

Я ору:

— Ты, Баранов, ты!

А он мне восторженно:

— И как это вы дохадываетесь?

Ну не говорить же ему, что он картавый. Травма у ребенка будет. Достал, сил моих нет.

Я заржал.

— Ладно, Ритка, больше он звонить тебе не будет. Я найду аргументы, не травмируя его самолюбие. Ты за этим пришла?

— Нет, — отрезала она жестко и присела на табуретку к столу. Когда она начинала говорить таким тоном, глаза ее становились стальными и, если честно, хотелось найти массу срочных дел, чтобы только не слушать, что она дальше скажет.

— Кашу хочешь? — решил я оттянуть неприятности.

— Собачью? Нет, спасибо.

— А что? Я солил. И масла кинул.

— Сам и лопай.

Я взял ложку и стал из кастрюли поглощать остатки каши. Рон чавкал в углу, вылизывая пол.

— Дай попить! — попросила вдруг Ритка.

Я удивился, нашел жестяную кружку и плеснул туда минералки.

— Не могу из металлической, дай стакан.

— Нет стакана.

— Был.

— Разбил.

Ритка открыла свою сумку-баул и вытащила оттуда полиэтиленовый пакет. В пакете лежал… мой стакан, пропавший после визита Питрова. Это был точно он — из школьной столовой, прозрачный, граненый стакан с отбитым, щербатым краем.

— Твой, — сказала Ритка, и, сканируя мои мысли, добавила:

— Упертый из школьной столовой, граненый, с отбитым краем.

Почему-то мне не было охоты признаваться, что это мой стакан.

— Если и мой, то как он у тебя очутился?

Ритка выпила из кружки минералку, и отвела от меня сверлящий взгляд.

— Наш эксперт-криминалист за мной ухлестывает.

— Молодец! — похвалил я эксперта-криминалиста.

— Вечерами он зовет меня в свой кабинет пить чай, покупает дорогие конфеты, хорошие сигареты.

Я кивнул. Шутить у меня отпала охота.

— Вчера вечером, когда мы пили у него чай, я заметила на столе твой стакан. Узнала по отбитому краю и спросила, что за трофей. Он сказал, что Питров из прокуратуры попросил его пальцы сличить с отпечатками на «Макарове», который по делу Грибанова…

Я почувствовал, что желудок мой больше не хочет собачьей каши, и поставил кастрюлю на стол.

— Сличил? — спросил я Ритку голосом, который не мог принадлежать мне.

— Не успел, — по-прежнему не глядя на меня, сказала Ритка. — Стакан я незаметно сперла. Ведь Питров незаконно его у тебя изъял. Украл, можно сказать. А экспертизу попросил по дружбе сделать. Так, для себя.

Я решил не срывать своего облегчения. Меня опять потянуло на шутки.

— Может, ты и «Макаров» от пальчиков протерла?

— Протерла, — кивнула Ритка. — Я, Сазонов, Дроздов, на пенсию через месяц решила уйти. Двадцать лет работы в милиции. Хватит.

Я не знал, что сказать. Я решил помыть кастрюлю из-под каши и налил воды в умывальник.

— Ты мне ничего не хочешь сказать? — неожиданно жалобно спросила Ритка.

— Спасибо, Рит. Понимаешь, меня в эту историю упорно кто-то замешивает. Я разберусь.

Ритка резко встала, наверное, она ждала признаний. А, может, более нежной благодарности? С какой это радости она так печется обо мне, что готова рисковать служебным положением? Я не мог ничего предложить ей взамен. Кроме благодарности. Я снова сказал:

— Спасибо.

Она надела шубу и пошла к двери.

— И еще, — не оборачиваясь, сказала она, — в тот день, когда удрал этот бомж, перед землетрясением, дежурный Луговой сказал, что ты приходил в отделение, ко мне. Но вернулся с порога в машину и больше не возвращался.

— Я уехал. Передумал.

Она кивнула с таким видом, словно давала понять — правды от тебя не дождешься.

— А что у тебя с лицом? — Ритка все не выходила из сарая, хотя я очень на это рассчитывал.

— Мой друг кастрировал кота, — начал я осторожно. — Кот теперь на всех кидается.

— Обычно на всех кидаются кошки, — усмехнулась Ритка.

Жаль, что я не умею обращаться с женщинами. С Риткой всегда было легко, весело и беспроблемно, но в наших отношениях появилась новая нотка, и я не знал, что с этим делать.

— Ты, Дроздов, можешь мне не врать. Тебе же не жениться на мне. Что у тебя с машиной?

Может, поцеловать ей ручку? Можно ли менту целовать ручку?

Я вспотел. И хлебнул минералки прямо из бутылки.

— Автоклуб гонялки в старом аэропорту организовал. Вот, поучаствовал.

— Ой, как неудачно. А у нас, представляешь, ночью к отделению кто-то автобус ритуальный подогнал. Внутри куча оружия, наркотиков, и толпа цыган. Все повинную написали. Говорят, их ОМОН захватил, представляешь? Бред какой-то. — Она опять сверлила меня серыми глазами, и я натянуто рассмеялся.

— Пока, — сказала мне Ритка.

— Пока, — сказал я Ритке.

Может, стоило пригласить ее в кафе, а не пытаться угостить собачьей кашей?

Она ушла, а я взял стакан со стола и раздавил его в руке. Конечно, порезался, но это была ерунда по сравнению с бурей, которая бушевала у меня внутри.

* * *

Церемония награждения состоялась в Доме Культуры, в шесть часов вечера. Мероприятие сопровождалось новогодней мишурой: елкой, Дедом Морозом, и символическими подарками в виде блокнотов и ручек. Народу собралась тьма — учителя и ученики со всех школ города. Номинации предполагались самые разные — от лучшего в городе учителя пения до лучшего завхоза. Победители были известны заранее, и зачем нужна была эта канитель с таинственностью, торжественностью и многозначительностью, я не понимал. «Селедку» припарковал с торца здания, чтобы она не очень мозолила глаза своим трагическим видом. Я хромал, у меня было расцарапано лицо, и перевязана рука. Бинта в сарае не оказалось, и я соорудил повязку из… тонкого белого шарфика, который когда-то забыла у меня Беда. Наверное, вид у меня был не совсем учительский, потому что охранник на входе попросил предъявить документы. Я уже было хотел развернуться и уйти, но положение спасла Дора Гордеевна. Она царственной тучей проплыла мимо в шубе из черной нутрии и, не глядя на меня, сообщила парню в камуфляже, что я не террорист, а преподаватель.

В холле, у елки, грустила Марина. Я хотел прошмыгнуть незамеченным, но она окликнула:

— Глеб Сергеевич!

Пришлось подойти и изобразить улыбку.

— Можно, я с вами в зале сяду, а то тут столько народу, что голова кружится! И никого из приятных знакомых.

— Вон Лилька, — сделал я попытку улизнуть от соседства с Мариной.

Марина поморщилась, давая понять, что Лильку она терпеть не может.

— Лилька! — заорал я, и Лилька закрутила белокурой головой. Когда она подошла, я понял, какую ошибку допустил. Этих дам нельзя было ставить рядом. На них красовались абсолютно одинаковые платья — сиреневые, с глубокими, словно порванными декольте, поясками на бедрах, и в лоскуты рваными подолами, будто их обладательницы только что стали жертвами взрыва в метро. Рукава были тоже как бы оторваны, а потом снова надеты. Наверное, это мода такая, я в этом ни черта не смыслил. Не думаю, что они так одинаково порвали свои платья. Одно я точно понял — в зале рядом они не сядут.

Марина пошла красными пятнами, Лилька поджала губы. Я здорово испугался. Гнев свой они выместили на мне.

— Глеб, — прошипела Марина, — а что это у тебя с рукой?

— А заодно с машиной, рожей и ногой? — прицепилась Лилька.

— В аварию попал, — дал я единственно правильный ответ.

— А-а! — протянула Лилька. — Теперь что, в больницах перевязки делают женскими крепдешиновыми шарфиками за сто баксов?

— Двести, — поправила Марина. — Двести долларов, бутик «Триумфальная арка».

— Сто. Сто, салон одежды «Прет а порте», — парировала Лилька.

Разговор под елкой затянулся.

— Девушки, — взмолился я, — вы тут без меня о моде поговорите. Мне этот шарфик даром достался, мне плевать, где и сколько он стоит.

— Ты это платье в «Прет а порте» брала? — подозрительно спросила Лильку Марина.

— Естесстно! — усмехнулась Лилька. — Я что, дура в «Арке» переплачивать?

Марина опять пошла красными пятнами, а я резво дал задний ход.

— Петь, а Петь! — заорала Лилька. — Ты при мобильном? Дай позвонить, а то меня муж порвет, как Тузик грелку, если я вовремя домой не приду. Забыла предупредить, что у меня вечером мероприятие!

Я готов был отдать ей все, что угодно, лишь бы от меня отвязались.

— Держи! — я сунул в ее нежную руку мобильный и умчался в зал, где получил ручку, блокнот, и пожелания успехов в Новом году.

Диплом мне вручили торжественно, на сцене, под громкие аплодисменты. Я старался не хромать, перевязанную руку прятал за спину, и улыбался, потому что когда человек улыбается, неважно, что у него поцарапано лицо. Про меня со сцены сказали так много хороших слов и ученики и учителя, что я почувствовал ком в горле, и глаза защипало как в детстве, когда, балуясь, мы брызгали друг в друга перцовый раствор.

Все бы ничего, но моей соседкой оказалась Дора Гордеевна. Она плохо помещалась между ручками кресел, беспрестанно ворочалась, шумно вздыхала и косилась на меня, давая понять, что наше соседство — не лучший момент в ее жизни. Мне это так надоело, что я твердо решил свалить, не дождавшись конца мероприятия. Я извинился, пригнулся, и полез между рядами на выход. По пути мне попались знакомые Лилькины коленки, едва прикрытые сиреневыми лоскутками, и я вспомнил про телефон.

— Лилька, отдай трубу! — шепотом попросил я.

— Ой! — всколыхнулась Лилька. — А я ее Василь Иванычу отдала, физруку из десятой гимназии. Ему тоже жену предупредить надо!

Я схватил Лильку за руку и поволок за собой. Лилька не очень сопротивлялась.

— Слушай, — жалобно пискнула она в фойе, — он сидел рядом со мной, попросил телефон на минутку и вышел жене позвонить. Так до сих пор и не вернулся. Наверное, он в туалете.

Я зашел в мужской туалет, но там никого не было.

— Слушай, Петь, — верещала Лилька, чувствуя себя виноватой, — он, наверное, на улице курит. Иди, на крыльце посмотри.

— Я понятия не имею, как выглядит физрук из десятой гимназии. И потом, он же у тебя трубу брал. Представляешь, если такой упырь, как я, подойдет и попросит его отдать мобильник? Да он все карманы с перепугу вывернет!

— Ой, Петь, ты, как все мужики, хочешь казаться круче, чем есть на самом деле! Все вы одинаковые! — решила пофилософствовать Лилька, протягивая гардеробщице номерок, чтобы забрать одежду.

На улице было темно и холодно.

— Наверное, в зал вернулся. Нет его здесь, — хмуро сказала Лилька, оглядывая окрестности. — Только какой-то алкаш валяется.

Внизу, у ступенек, лежал какой-то мужик. Я спустился вниз и пихнул его в бок ногой.

— Эй, парень, вставай, а то околеешь!

Парень не встал. Я подхватил его под мышки и потащил на лавочку. Из его руки выпал мобильник. Лилька завизжала как милицейская сирена.

— Ты чего? — спросил я, уложив свою ношу на скамейку.

— Василь Ивыныч это, физрук из десятой гимназии. — Она сунула мне мобильный. Физрука я не знал, но телефон был точно мой. — Чего с ним? Сердце? — спросила Лилька.

В желтом свете фонаря я рассмотрел молодое и мужественное лицо физрука. На Василь Иваныче не было верхней одежды — ведь вышел только позвонить! — и под тонким свитерком угадывались бугры мышц. А еще — у него были светлые волосы, зачесанные назад.

— Там снег красный! — прошептала Лилька, показывая на место, где лежал физрук.

Я нащупал на запястье место, где должен быть пульс. Пульса не было.

— Только не визжи, — сказал я Лильке. — Он мертв.

Во всех этих обстоятельствах было так много знакомого, что я почти не сомневался в том, что увижу, когда повернул тело на бок. Тонкий свитерок в центре спины был испорчен дыркой и кровью. Дыркой и кровью.

Лилька честно не завизжала. Она залепила рот руками и вытаращила глаза. Слава богу, прохожих не было, только в отдалении прошел какой-то дядька с собакой.

— Нужно вызвать милицию, — сказал я. — Тело еще теплое, он убит только что.

— Слава богу, что он не из нашей школы! — прошептала Лилька, отнимая руки ото рта. — Ты не испачкался кровью?

Я осмотрел себя, но пятен не заметил.

— Слушай, — затараторила Лилька, — он уже все равно труп, тащи его туда, где он лежал. — Я зачем-то послушался Лильку, перетащил тело и придал ему позу, в которой нашел.

— Вали отсюда быстрее, — шепотом сказала мне Лилька, энергично затаптывая следы волочения на снегу, — Вали, я ментов сама вызову, с вахты. И никому не скажу, что мы обнаружили его вместе. И про телефон никому не скажу. Он у меня его шепотом просил, я незаметно передала. Проверь, он успел дозвониться жене?

— Последний вызов сто пять триста восемь.

— Это мой номер. Не успел. Вали отсюда! Ты и.о. директора нашей школы, опять труп, опять в спину, опять ты нашел! Вали! Я скажу, что сама его обнаружила, покурить вышла. Давай, нас никто не видел, охранник шляется где-то. Гардеробщица только видела, но я скажу, что ты к машине сразу пошел, а я курить на крыльце осталась. Я девочка-припевочка, с меня спроса нет, а ты весь перевязанный, с рожей расцарапанной, двумя именами и вторым трупом за короткое время. Уходи!

Лилька молотила меня кулаками в спину и толкала по направлению к стоянке.

— Спасибо, Лилька, — я пожал ее заледенелую лапку.

— Вали! — шепотом заорала она, и я скачками помчался к машине.

Я тронулся, не включая фар. А когда включил, вспомнил, что уцелела только одна. Вспомнил, что машина разбита и будет лучше, если я как можно быстрее отгоню ее в ремонт.

Сегодня меня весь день спасают женщины. Чем я это заслужил?

Я пригнал «селедку» в гаражи. Ацетон и Запах возбудились, увидев объем работы, но я подозвал Панасюка, пряча глаза, пообещал ему беспроблемный переход в следующий класс, и попросил управиться за три дня. Санька кивнул, загнал машину в гараж и не задал ни одного лишнего вопроса. Черт знает, как много понимают пацаны, которых вырастила улица.

Без машины я не мог, поэтому решил забрать «четверку» Беды, доверенность на которую она мне написала еще во времена нашей семейной жизни.

Идиллия, которую я застал в квартире у Элки, привела в изумление даже меня. Женька мыл посуду в красном фартучке. По-моему, лицо его стало еще зеленее, наверное, его регулярно протирали зеленкой. Дырка в стене на кухне была отделана неизвестно откуда взявшимся кирпичом, и действительно напоминала камин. Александр Григорьевич в трогательных кальсонах тянул из стакана кефир, читал газетку, и моего присутствия, кажется, не заметил. Тюки и баулы приобрели упорядоченный вид, выстроились шеренгами и стали занимать меньше места. Надира при моем появлении нырнула в ванную. Салима сидела у дивана на корточках с кусочком мяса в руке и с мольбою в голосе звала:

— Кыс-кыс, кыс-кыс! Представляете, Глеб, Барсик залез под диван и никого к нему не подпускает. Как только кто-то садится, он вцепляется в ноги. Нам всем пришлось надеть шерстяные носки! И вы, вы тоже близко не подходите! Вы и руку уже вон поранили. Кыс-кыс, кыс-кыс! Я его выманю, заверну в одеяло, и отнесу в ванную.

— Не советую, — сказал я, забирая в прихожей ключи от машины. — Ванная важнее дивана, там унитаз находится.

— Да? — Салима встала с колен и положила кусочек мяса себе в рот. — Наверное, вы правы. Пусть сидит себе под диваном. Мы на него Сашу положим, а сами на полу, как всегда. На полу Барсик никого не трогает.

* * *

Беда курила на кухне. Курила она давно, потому что сизая дымка висела стеной и не давала в подробностях рассмотреть Элку.

Рон, за которым я заехал в сарай, отчаянно начал чихать. Беда, сжалившись над собакой, открыла форточку.

— Я взял твою машину, — сообщил я ей.

Она пожала плечами, и расценивать это можно было как «делай что хочешь».

— Я испортил твой шарф, — я показал руку.

Она кивнула, и понимать это нужно было как «чего от тебя еще ждать».

— Я стал лучшим классным руководителем года!

Она усмехнулась и выпустила струю дыма мне в лицо.

— Я опять обнаружил труп, — тихо сказал я, и она раздавила сигарету так, что побелели суставы на пальцах.

— Где?

Я начислил себе очко за то, что она начала задавать вопросы, перестав изображать скорбь и загадочность.

— В ДК было торжество по поводу вручения дипломов победителям конкурса на звание «лучший». Произошла цепь каких-то мистических совпадений. Я дал Лильке мобильник, чтобы она позвонила мужу. Лилька передала телефон физруку из десятой гимназии. Физрук вышел на крыльцо, чтобы позвонить жене. Зачем он вышел на мороз — непонятно. Я решил уйти пораньше, попросил Лильку отдать телефон и мы пошли искать физрука. Мы нашли его у крыльца мертвым. Его убили. Так же как и Грибанова — в спину. Лилька взашей выпихала меня оттуда, заявив, что сама вызовет милицию. Я уехал.

— Слава богу, что он не из вашей школы. Надеюсь, свой новый «ствол» ты не таскаешь с собой?

Я не стал отвечать. Хлебом ее не корми, дай выставить меня идиотом. Я уселся напротив и сказал:

— У физрука были светлые волосы, он был высок, широк в плечах, он был молод и, в принципе, очень хорош собой…

— Считаешь, что орудует маньяк? Мочит школьных красавчиков? — оживилась она.

— Я ничего не считаю. Я просто перечисляю факты. Для маньяка в первом эпизоде слишком много загадок и сложностей.

— Да и во втором немало. Скажи, кто знал, что физрук выйдет позвонить на улицу? Кто рискнет караулить жертву на таком многолюдном мероприятии?

Я взял со стола пачку сигарет и покрутил в руках. Я почувствовал такое сильное желание закурить, что перехватило дыхание. Я схватил зажигалку. Кажется, Элка в уме уже начислила себе баллы, но я решил ее обломить и отшвырнул наборчик на столик у раковины.

— Не надо так много курить, — сказал я. — Все-таки это чужая квартира.

— А мне показалось, что ты и сам не прочь, — усмехнулась Беда.

— Когда кажется…

— Выпить надо, — закончила она. Я почему-то послушно достал из холодильника коньяк и плеснул его в пустые фужеры, которые Ильич никогда не убирал со стола.

Мы выпили, не чокаясь, словно это было нашей милой привычкой — хлебать коньячок вместо чая.

— Город потрясли наши подвиги, — сказала Беда, через стекло рассматривая темную полоску коньяка на дне. Она ловила жидкостью свет люстры и баловалась, болтая электрический зайчик в фужере.

— Да? Ты смотрела местные новости?

— Я смотрела центральные новости. У Ильича клевый ящик — стогерцовый, с диагональю двадцать девять дюймов. Мечта, а не ящик.

— Выкладывай!

— Криминал по центральным каналам был забойный. В некоем городе Сибирске объявилась банда Фантомаса. Предводитель ходит в страшной, зеленой маске. Банда угоняет ритуальные машины и чинит самосуд над наркоторговцами. Ночью произошло нападение на наркоточку — квартиру на Плановой. Квартира обстреляна, жильцы в ужасе, пишут письмо президенту. Через час происходит побоище на юго-западном жилмассиве.

— Побоище?

— Да. Семь человек избиты, связаны, усажены в катафалк и подброшены к районному отделению милиции. Но главный кадр дня — гроб с оружием! В мешке — наркоты на три миллиона рублей. Цыгане перепуганы, и рады, что оказались в милиции. Все дали признательные показания по факту торговли наркотиками и оружием.

Установлен владелец ритуальной машины, но у него алиби: всю ночь он играл в преферанс с друзьями и проиграл даже гроб. Когда друзья спустились за призом, автобуса на месте не оказалось.

Я заржал.

— Но это не все. — Беда одним глотком осушила бокал, безжалостно проглотив веселого зайчика. — Это не все. В аэропорту того же города Сибирска, этой же ночью, но раньше, произошла грандиозная драка, в которой пострадали два парня-студента. Их избил какой-то громила, внешность которого парни описать не смогли.

— Не смогли?

— Парни в больнице с черепно-мозговыми. Врачи говорят, будут жить, но вряд ли чего-нибудь вспомнят в ближайшее время.

— Про кейс?..

— Ни слова.

— Зато в этом же городе Сибирске, некто маленького роста блондин учинил разборки с бывшим местным авторитетом Алексеем Гоном, проживавшем в элитном доме на окраине. Гон давно обзавелся легальным бизнесом, но разборки, скорее всего, связаны с его криминальным прошлым. В результате Гон получил перелом основания черепа, а у его секретаря Чена сломаны шейные позвонки. Оба в бессознательном состоянии и прогнозы врачей неопределенны.

— Их уложил маленького роста блондин?

— Так описала нападавшего жена Гона — молоденькая девушка. Она же сказала, что преступник ушел через окно. Охранник тоже подтвердил, что убийца невысокий, худой блондин.

— Про кейс?

— Ни слова.

— Надо же так насолить жене, что та отмазывает убийцу собственного мужа!

— Парень с вахты, похоже, тоже не прочь ей поспособствовать.

— Думаешь? — Меня удивил ход ее мыслей.

— А что еще думать? — Она замолчала, и я опять плеснул ей коньяк. Мне понравилось, как она ловит зайчика, как глотает его, а он не сдается до последней капли.

— Про кейс?

— Ни слова.

Я встал и прошел в комнату. По легкому разгрому, который царил в квартире, я понял, что кейс она искала и не сочла нужным скрывать это.

— Что будем дальше делать? — Элка подошла сзади и, словно собака, положила подбородок мне на плечо.

— На твой счет должны упасть деньги от Сазона. Дамы из твоей редакции сдохнут от зависти, если ты проведешь Новый год в Испании.

— Не сдохнут, — проскулила она и прижалась всем телом к моей спине. — Самый лучший Новый год в Сибири. Тут снег и елки первозданной красоты.

Я вдруг подумал: верная гарантия, что она не высунет нос из этой квартиры — это ее уверенность, что кейс спрятан где-то здесь.

— Что мы будем дальше делать?

— Через неделю начнутся каникулы. Может, и мне, наконец, ознакомиться с планировкой своего дома в Марбелье?

Она отлепилась от моей спины, зашла спереди, и влепила мне в лоб:

— Ты хочешь удрать?

— Не забывай, у нас еще один труп.

— У нас?

— Я не понимаю, что происходит! Я не знаю, что будет дальше! Я не могу повлиять на события! Я боюсь, что Лильку уличат во лжи, что кто-нибудь видел, как я таскал на себе физрука… В конце концов, я боюсь охоты на кейс и понятия не имею, что с ним делать.

— Ты его спрятал? — сладко спросила Беда.

— Он в надежном месте.

Она поскучнела, ушла на кухню и, кажется, налила еще коньяка.

— Что-то давненько нас не трясло, — сказала она, вернувшись.

Зачем она это сказала? Может, потому что ее саму колотил озноб?

— Алтайские боги перестали сердиться, — дал я популярный в народе ответ. Никогда не видел, чтобы Элку трясло. Я решил прекратить это дело, схватил ее в охапку и сжал, чтобы она не вибрировала. Беда замерла, и от моего дыхания у нее запотели очки.

— Не дыши, — попросила она.

— А ты не трясись.

— Это от страсти.

Зря она так сказала, потому что я понял это буквально. Диванчик у Ильича оказался совсем хлипкий: модный, узкий, на тонких металлических ножках. Зато покрывало было просто роскошное. Мы прогнали с него Рона, стащили на пол, и устроили такое, что соседи энергично забили по стояку.

— Перед смертью не надышишься, — сказала Элка, отлепив от меня, наконец, свое длинное тело. — Ну, говори, где ты спрятал кейс?

— Я так и знал.

— Что?

— Что просто так ты не…

Она вцепилась в меня губами, и нам стало плевать на соседей. Рон заскулил на диване, требуя назад свое покрывало.

* * *

На следующий день в школе было затишье. Занятия шли только в младших классах. Официально траур никто не объявлял, но так уж получилось, что почти все ученики и учителя поехали провожать в последний путь лучшего ученика нашей школы.

Полдня я потратил на разъезды по городу, посещая «разборы» в поисках оптики на свою «селедку». Деньги на фары я без зазрения совести взял из сейфа Ильича — так называемые «спонсорские». В конце концов, «аудюха» давно стала частью школьного инвентаря и не грех починить ее за счет родительских пожертвований. Я нашел «аудюхе» родные фары и задние фонари, купил краску нужного цвета, шпаклевку, и отвез все Саньке Панасюку в гараж. Я даже поболтал с ним двадцать минут о том, о сем — о жизни, о машинах, и это был тот редкий случай, когда я не пытался промыть ему мозги.

В школу я вернулся с надеждой, что Лилька сегодня все же придет и расскажет мне, чем завершился вчера вызов милиции в Дом культуры. Я бесцельно шатался по пустым коридорам, когда вдруг натолкнулся на Дору Гордеевну. Она внезапно возникла передо мной необъятной горой, вывалившись из женского туалета. От неожиданности мы отшатнулись друг от друга и это инстинктивное, не прикрытое светским лицемерием движение выдало наше истинное отношение друг к другу. Я не стал изображать радость при виде многокилограммового завуча, я даже не стал с ней здороваться. Я засвистел веселый мотивчик и пошел по коридору вразвалку.

— Глеб Сергеевич! — от неожиданности, что она вспомнила мое правильное имя, я остановился, как вкопанный. Голову даю на отсечение — она решила доставить мне пару неприятных минут.

— Да, Дора Гордеевна, — светски отозвался я. Всегда боюсь обозвать ее так, как кличут детки — Гангреной Ивановной.

— Вы вчера так поспешно ушли…

— Я торопился.

— А знаете, что произошло в конце торжества?

— Что?!

— Очередное убийство!

— Господи!!! — Я схватился за сердце. Она усмехнулась кривенько маленьким ртом, который тонул в щеках и подбородках и не мог полноценно выполнять свои мимические функции. Зря я схватился за сердце, это был явный перебор.

— Разве вы не знали? Вы же ушли раньше и наверняка видели труп Василия Ивановича, физрука из десятой гимназии! Он был убит выстрелом в спину, точно так же как и Грибанов.

— Физрука? Что вы, Гангрена Ивановна! Я припарковал машину с торца, вы же знаете, у меня сейчас не очень целая машина, я ее прячу… Я вышел из здания и пошел не прямо, а вправо, там тоже ступеньки. Я никого не видел! Лилька меня проводила и осталась курить на крыльце.

Дора залилась краской. Зря я не умолчал про «Гангрену». Крыть ей было нечем, но она с собой справилась и спокойно спросила:

— Петр Петрович, а когда, наконец, в школе начнутся работы по установке противопожарной сигнализации? Деньги управление финансов выделило. Давно. Где?! Проверки нагрянут! Троцкий сбежал в больницу, в платную палату, между прочим! А вас подсунул, как мальчика для битья. Так отрабатывайте! Или денежки с Ильичом вместе проели?! Вы же его правая рука!

Я сосчитал в уме до десяти и сказал:

— Все нормально, Дора Гордеевна. Работы начнутся с той недели.

Она повернулась с углом разворота тяжелогруза и довольно быстро ушла.

Я понятия не имел, о каких деньгах и какой сигнализации она говорит. По-моему, оборудование школы противопожарной системой планировалось на летние каникулы. Кажется, пришло время навестить Ильича в больнице. Впрочем, какая-то папка лежала в сейфе, подписанная от руки «ПЖ», может, она имеет отношение к делу? Я направился в кабинет.

У кабинета суетился следователь Питров. Он дергал ручку, постукивал в дверь и даже ее попинывал. Я совсем забыл про веселого следователя прокуратуры Питрова, сразу покрылся испариной, но удирать было поздно.

— Здравствуйте, Петр Петрович! — Я открыл дверь и пригласил его зайти.

— Здравствуйте, здравствуйте! — Питров не зашел, а впрыгнул за дверь, словно ребенок на вожделенную, но запретную территорию.

Мы оказались в приемной. Из приемной шла дверь непосредственно в директорский кабинет, но я помнил про фокус со стаканом и решил ни в коем случае не впускать туда Питрова. Мало ли что он сопрет с моего стола и с чем помчится к экспертам! Приемная — нейтральная территория, пусть здесь со мной и беседует.

— Раздевайтесь, садитесь, — кивнул я на кресло.

Питров скинул курточку-пуховичок и шапку-ушанку, оказавшись в трикотажном джемпере, из которого торчали вытянутые нитки, и со всклоченной головой. Он так наэлектризовался от верхней одежды, что трещал-потрескивал, словно неисправный электроприбор. Я решил, что не дам ему в этот раз вить из себя веревки, ловить на слове, провоцировать. Я широко улыбнулся и сказал:

— Придется поговорить здесь! В кабинете наша техничка провела санобработку. Тараканы замучили, знаете!

— Надо же! И никакого запаха!

— Да порошочек какой-то, но до вечера рекомендовано не входить. Очень сильнодействующее средство!

Он кивнул. И снова кивнул. И еще.

Его часто заедало на этом жесте. Он открыл рот, но я снова опередил его.

— Вот, видите, попал на машине в небольшую аварию. Руку повредил, лицо, и слегка хромаю.

Питров снова кивнул, сел, и с легким электрическим разрядом закинул ногу на ногу. Я уселся на место секретаря, которого в нашей школе отродясь не было. Его функции время от времени исполняла Лилька. Питров вздохнул, набрав воздух для реплики, но я сделал скорбную мину и сказал:

— Знаю, знаю. Вчера опять произошла трагедия. Мне только что сказала об этом Дора Гордеевна. Убили учителя физкультуры из десятой гимназии. Так же как и Грибанова. Выстрел в спину. Это ужас! Впечатление, что орудует какой-то маньяк!

Он снова кивнул и мне стало жалко Питрова — так он искрил и так много вытянутых ниток болталось на его джемперочке. Мужику явно не хватает женской заботы, но я не мог ее ему предложить.

— Чай? — спросил я, включив электрический чайник.

— Буду признателен, — умудрился вставить он фразу и, пользуясь случаем, зачастил, глотая слова: — Ну, раз вы все знаете, то и помочь не откажитесь. Ведь вы были на этом мероприятии! Были, и ушли раньше за ручку с той дамочкой, которая ведет в вашей школе труды. Она обнаружила тело. Как так случилось, что вы ничего не заметили, а она его увидела только когда вы ушли?

— У меня машина разбита, и я поставил ее с торца. Мы вышли, я пошел сразу направо, там тоже ступеньки… А Лилька осталась курить на крыльце.

— Почему вы ушли раньше? Почему вместе с Лилией Алексеевной?

— Нога разболелась. А Лилька за мной увязалась покурить… она еще та курилка, двадцать минут без сигареты не проживет…

— Ничего необычного вы не заметили? Никого не увидели? Убийство произошло почти одновременно с тем, как вы вышли.

— Одновременно? — глупо удивился я. Хотел налить ему чай, но вспомнил про отпечатки и передумал.

— Черт, заварка кончилась!

Питров с легким электрическим треском пригладил свои волосы.

— Следующий раз приду со своей, — любезно пообещал он.

— Я очень надеюсь, Петр Петрович, что следующего раза не будет! К сожалению, я ничего необычного не заметил. И никого не видел. А если бы видел и слышал, то сам бы прибежал к вам и все рассказал. А так я узнал обо всем только что, от Доры Гордеевны.

— Кстати! Я так и не поговорил с вашей женой, Эллой Тягнибедой. На работе говорят, что она в командировке, дома разные голоса уверяют, что она на работе.

— Она на работе в командировке, и даже я не знаю — где.

— Ну да, ну да, криминальные репортажи — хлопотное занятие. Жаль, что у вас нет чая. А вот знаете, гардеробщица в этом Доме культуры сказала, что физрук вышел, чтобы позвонить. В руках он держал мобильный. А когда обнаружили тело, телефона не оказалось.

— Наверное, убийца украл телефон, — предположил я.

— Выстрелил в спину, чтобы украсть мобильный?! Тогда почему не забрал кошелек?

— Ну, уж это ваша работа! Я не знаю.

— Тело таскали, — грустно сказал Питров и намотал на палец длинную нитку из джемперочка. — Там такие странные следы волочения! Они затоптаны, но они есть. Физрук крепкий парень, высокий, поднять его мог только физически сильный человек.

— Вы на что намекаете?

— Ни на что, — Питров улыбнулся, потом засмеялся. — Я перечисляю факты.

— А зачем вы мне их перечисляете?

— А затем, что вы потрясающе нелюбопытны, дружище! Другой бы уже завалил вопросами: что, где, как, почему?

— Вы же следователь, а не сосед по подъезду! Я думал, что следователь сам задает вопросы. — Я почувствовал, как кровь застучала в висках.

— Ну, знаете, человек обычно не в силах совладать с любопытством, особенно, если дело касается убийства.

— Я в силах. Я не любопытен, и особенно, если дело касается чужой смерти. На вашем месте я бы не тратил зря времени. Я бы обратил внимание на то, что второй раз одним и тем же способом убивают молодого, здорового, парня. Светловолосого и могучего. Вам не кажется это странным?

— Кажется. Поэтому я и пришел к вам. Жаль, что вы ничего не видели и ничего не слышали. Жаль, что у вас опять кончилась заварка. — Он встал, быстро напялил свой пуховичок, шапку-ушанку с опущенными ушками, и стал похож на ребенка-детдомовца. — До свидания, — сказал он.

— Прощайте, — сказал я.

Когда дверь за ним захлопнулась, я почувствовал себя так, будто разгрузил вагон кирпичей. Разгрузил, а потом опять загрузил. Я открыл кабинет, подошел к сейфу и достал папку с надписью «ПЖ». Я изучал верхнюю бумагу, когда дверь кабинета открылась, и на пороге возник сияющий от счастья Питров.

— Ай, как неосторожно! Зачем вы находитесь в протравленном помещении?

От возмущения я подавился и закашлялся.

— У меня последний вопрос, — вещал с порога Питров, и мне показалось, что уши от шапки хлопают его по щекам, как это случается у спаниелей. — А откуда вы знаете, что физрук из десятой гимназии — молодой, могучий парень со светлыми волосами?

— Мы, знаете ли, учителя, иногда между собой общаемся, — прошипел я как злобная баба.

Он рассмеялся:

— Не думаю, что вы успели пообщаться. Василий Иванович устроился работать в гимназию неделю назад. Он приехал из другого города и устроился! Ха-ха-ха! Все-таки вы осторожней с отравой, а то надышитесь, неровен час, заболеете и помрете, до свидания!

— Мышиная отрава меня не возьмет, — сказал я, сжимая кулаки.

— Тараканья! — воскликнул он. — Запомните, вы травите тараканов!

Он захлопнул дверь, а я обессиленно рухнул в кресло.

Пять минут медитации с закрытыми глазами, и я почувствовал, что снова могу вернуться к бумагам в папке. Первым оказалось письмо на имя директора школы Троцкого В.И., отправленное из районо. В письме сообщалось о том, что нашей школе по представлению Управления образования Управление финансов мэрии выделяет миллион рублей на обеспечение противопожарной безопасности школы. В том числе на установку противопожарной сигнализации. Я присвистнул. Миллион рублей! Хорошие деньги. Пожалуй, хватит на то, чтобы бассейн пристроить к школе, а не только чтобы оборудовать здание сигнализацией. Ильич ничего не говорил мне об этом, укладываясь в больницу. Мои размышления по поводу огромности суммы подтвердили другие бумаги. Это были прайсы фирм, занимающихся установкой оборудования, и цены в них разнились от двухсот пятидесяти тысяч до трехсот. Ничего себе вилочка, в семьсот тысяч рублей! Кажется, это тысяч двадцать пять долларов. Пришло время навестить Ильича в больнице. Последним в папке лежал прайс, где красным фломастером была обведена самая низкая цена на установку и оборудование — двести тысяч рублей. Прайс принадлежал фирме «Эталон» и содержал уточнение, что в эту сумму входит еще одна услуга — страхование здания и имущества на сумму два миллиона рублей. Странно, что Ильич ничего не сказал мне об этом. Я хоть в темных делишках его и не участвовал, но он всегда пытался получить у меня совет.

Я отыскал в мобильнике телефон Нэльки, но позвонить не успел. Телефон запиликал у меня в руках. На дисплее высветился домашний номер Ильича.

— Жаль, что мой телефон остался в доме у цыган, — сказала мне в ухо Элка. — Как ты думаешь, по мобильнику не вычислят, что я причастна к расправе над наркоторговцами?

— Скажешь, что у тебя его украли, — усмехнулся я. — Слушай, раз ты так послушно сидишь дома, может, сварганишь какую-нибудь еду к вечеру? Суп, например.

— Суп? Я?!

Я сильно рисковал, предложив это Элке. У нас только наметился позитив в отношениях, слабый, нестойкий мир…

— Бизя, я звоню тебе сказать, что я позвонила в редакцию и заявила в план цикл статей-расследований об «откатах». Бизя, ты не представляешь как это сейчас актуально!

— Представляю, — буркнул я. — Ты опять за свое? Ты деньги со счета сняла? Тебе нужно сделать визу, загранпаспорт и заказать билеты.

— Я хочу быть лучшим журналистом года! Бизя, где кейс?!

— Ты будешь лучшим покойником года! — я начал терять терпение и то, что у нас называлось миром, опять дало жирную трещину. Мне захотелось нажать отбой раньше, чем я услышу ее ответ.

— Бизя, а какой суп ты любишь? — спросила Элка так, будто всю жизнь сидела дома в халате и пекла пироги.

— Борщ! — заорал я и все-таки нажал отбой.

* * *

Нэлька без тени сомнения сдала мне отделение и номер палаты, где лежал Ильич.

— Только паспорт возьми, там охрана сидит, — предупредила она.

Кажется, шеф хорошо позаботился о своей безопасности.

В школьном дворе тарахтела «Ока». Ритка сидела за рулем и пыталась сдвинуться с места. «Ока» буксовала, Ритка психовала, и вместо того, чтобы пытаться вылезти из сугроба враскачку, давила со всей силы на газ, отчего машина ревела, но с места не двигалась. Я подошел сзади, приподнял «Оку» и вытолкал из сугроба. Удрать я не успел.

— Мерси! — вылезла из машины Ритка. Я еще не отошел от разговора с Питровым и не был готов к новым неожиданностям. Но передо мной стояла прежняя Ритка. Вместо шубы на ней была легкая куртка, глаза блестели, а не сверлили.

— Зря приехала, — сообщила она. — В школе никого нет.

— Похороны.

— Да. Я знаю. И новое убийство. Просто маньяк какой-то завелся.

— Я, слава богу, раньше ушел. Лилька милицию вызывала. Слушай, забываю тебе сказать, — нужно было срочно уходить от скользкой темы, — я тогда на крыше допросил немного Глазкова. Он признался, что в банду Грибанова, которая охотилась за бомжами, входили Малявин, Сорокин и Башмаков из мужского одиннадцатого, как ты и предполагала. Еще трое из шестой гимназии, но фамилий он не знает.

— Знаю, — кивнула Ритка, — допросила уже Ваньку в психушке. Он все рассказал. Я всех прошерстила, все признались. Так как парням больше четырнадцати, на всех завели уголовное дело. Грибанов их здорово обработал. Он называл больных и нищих «лишние люди». Парни свято верили, что делают правое дело. Грибанов и наркотой-то торговал, чтобы очистить землю от слабаков и уродов. Только сам Ванька на траву и подсел, слава богу, до героина еще не дошел. Психика у него слабая, наследственность не очень…

— Как он там?

— Лечится.

Она села в машину, махнула мне рукой и уехала. Похоже, мне все померещилось в прошлый раз. Ритка «свой парень» и настоящий друг.

Я забежал в киоск, купил пачку виноградного сока, бутылку водки, и поехал в больницу.

Ильич в больнице шикарно устроился. Одноместная палата была укомплектована хорошей мебелью, телевизором, холодильником, душевой кабиной и больше напоминала дорогой гостиничный номер. Охранник на вахте платного отделения был при оружии, и шутить с ним совсем не хотелось. Он тщательно проверил мои документы, попросил надеть белый халат, бахилы, и выписал пропуск. У меня осталось впечатление, что мне разрешили посетить секретное химическое производство.

Медсестры здесь все почему-то были молодыми блондинками одного роста, возраста и телосложения. Они сновали по коридорам в голубеньких брючках, и казалось, что вот сейчас они возьмутся за руки и спляшут канкан. На секретном химическом производстве.

Ильич порозовел и потолстел в этом раю. Одобрительно кивнув, он забрал у меня водку и сунул ее в холодильник. Пакет сока взболтал как виртуозный бармен и поставил на тумбочку у кровати.

— Это девчонкам. Тут такие девчонки!

Я почувствовал, что устал. Что я тоже не прочь полежать в этой палате, на этой широкой кровати, и посмотреть по ящику какой-нибудь боевик. Я даже не прочь, если девчонки-блондинки станцуют передо мной канкан. Не став противиться своему желанию, я повалился на кровать, закинул ноги на спинку и закрыл глаза. Ильич, судя по звуку, придвинул к кровати кресло и сел.

— Устал? — с неподдельным сочувствием спросил он.

— Еще как! — не открывая глаз, сказал я.

— И как ты меня нашел?

— Позвонил Нэльке.

— Ты знаешь ее телефон?

— Во-первых, у меня твой мобильный, а там все телефоны. Во-вторых, Нэлька — соседка Элки, и я всегда могу ее найти.

— Ах, черт, ну да! — судя по звуку, он ударил себя ладонью по лбу. — Вы же с Элкой того, на ножах вроде были… Помирились?

— Что-то вроде того.

— Она баба правильная, — не очень уверенно сказал Ильич. — Хоть и резкая.

Какой-то он был сегодня странный, Ильич. Не матерился, не стал сразу пить водку, не поинтересовался как дела в школе. Я открыл глаза и в упор посмотрел в его розовое, отдохнувшее, излишне простецкое лицо. В его хитрые, бегающие глазки. Я давно заметил, что именно на таких простецких лицах бегают именно такие хитрющие глазки.

— А почему ты не спрашиваешь, как дела в школе? — спросил я его.

— Ты бы и так сказал, если что не так!

— Опять труп.

— Здрасьте, жопа! — подлетел Ильич с кресла как упругий мячик. И схватился за сердце. — Чей?! — побелевшими губами прошептал он.

— Вчера на церемонии награждения убили физрука из десятой гимназии. Вышел покурить на улицу, и… точно так же — выстрел в спину. Физрук молодой, светловолосый, высокий, чем-то похож на Грибанова.

— Фу, слава богу, — Ильич с размаху рухнул в кресло так, что тонкие никелированные ножки накренились и он чуть не опрокинулся назад. — …ть!…ть!…ть! Зачем ты так говоришь — опять труп?!!

— Так труп же! И убит точно так же!

— Так не у нас же! Мы то тут при чем?

— Ни при чем, — хмуро согласился я.

— Вот и пусть менты работают, следователи расследуют… а мы тут ни при чем!

Я вдруг разозлился. На себя в первую очередь. Мне пришла мысль, что, таская физрука на лавочку и обратно, а потом сбежав с места происшествия, я поступил так, как советовал когда-то Ильич: «за ноги его, и на улицу!» Я разозлился, снова закрыл глаза и сказал:

— Ильич, на твой телефон звонят какие-то ублюдки и угрожают!

— Кому? — снова перешел на шепот Ильич.

— Думаю, что тебе. Это твой телефон! — Я услышал, как он шумно сглотнул.

— И… что они говорят… мне?

— Отдавай то, что взял, или заключай договор. Что ты там опять взял? Какой договор?

— Ой, Петька, ерунда это все! Не обращай внимания! — шеф ненатурально изобразил беспечность.

— Да я и не обращаю. Не хочешь, не говори.

Я встал. Что-то пропала охота у меня отдыхать и смотреть канкан. Оставался последний вопрос, ради которого я и пришел.

— Слышь, Ильич, что там у нас с оборудованием школы противопожарной системой? Вроде, сроки уже поджимают, а ты мне ничего не сказал. Вроде, как проверки на носу, а я ничего не знаю. И деньги давно выделены.

— Какие сроки? Какие проверки? Какие деньги? — Ильич из розового стал белым. — Кто тебе это сказал?

— Папочка в сейфе лежит. Там бумага о том, что деньги выделены. Я так понял, что ты остановился на услугах фирмы «Эталон». Там гораздо дешевле и страховка входит в сумму. Скажи мне, что дальше нужно делать, я сделаю. Да и Дора копытом бьет, спрашивает, где противопожарка?

— Дора Гордеевна? — из белого Ильич стал бледно-голубым. — Дора тебя об этом спрашивала?!

Мне захотелось дать ему нашатыря. Наверное, он и правда болен, раз так лихо меняет цвета.

— Ну да, говорит, проверки вот-вот.

— Петь, слышь, ты эту папку спрячь, сожги, уничтожь, — шепотом попросил Ильич.

— На фига? — удивился я.

— Я тебе потом все расскажу. Точно Дора об этом говорила?

Я заржал.

— Вряд ли я мог ее с кем-нибудь спутать.

Ильич помассировал себе виски.

— Спрячь папку, Петь!

— Глеб.

— Глеб! — он опять схватился за голову. Наверное, он, и правда, болен.

— Гипертония? — спросил я, собираясь уходить.

— У меня почки, — простонал Ильич и перебросил руки с головы на поясницу.

— У меня тоже, сначала тараканы, потом мыши. Записывать надо.

— Что-о?!

— Что с сигнализацией-то делать? Вломят нам по первое число.

— Глеб, никаких сигнализаций пока. Проверок не будет. Дору посылай. — Ильич лег на бочок, подтянул к подбородку колени, накрылся одеялом, вызвав у меня приступ жалости и доверия.

— Понял, отстал, — пожал я плечами и ушел.

* * *

Элка шлялась по дому в моем длинном свитере на голое тело и босиком. Может, это было и сексуально, но я не рискнул ее шлепнуть по попе, как сделал бы это пришедший с работы законный муж. То, что Элка стала такой домоседкой, с одной стороны меня радовало, с другой пугало. Зная Беду, можно было предположить, что она или заболела, или сошла с ума. Может, конечно, Беда рассчитывала найти в квартире кейс, но где у нее гарантия, что я не унес его с собой, пока она дрыхла?

Элка шлялась по дому в длинном широком свитере, ступая босыми ногами по паркетному полу, и вызывала своим несчастным видом у меня почти жалость. Я понюхал воздух — в квартире странно пахло. Будто долго размораживали рыбу и квасили капусту.

— Ужинать будешь? — спросила Элка. Я огляделся, чтобы убедиться, что в квартире никого нет, и она сказала это мне.

— Ты приготовила ужин? — удивился я.

— Борщ, — кивнула она. — Ты же просил.

Я ущипнул себя за ухо. Этот глюк был почище, чем тот, когда я обкурился и угнал «Ланцер» с правым рулем. Значит, семейный ужин. На первое — борщ, на второе — рыбный пирог. Я пошел на кухню на цыпочках, боясь спугнуть нестойкий мираж, опасаясь проснуться. На кухне Элка, неумело орудуя поварешкой, налила в тарелку нечто действительно похожее на борщ. Пахло немного странно, но я смело зачерпнул ложкой красное варево. Элка села напротив и, подперев рукой подбородок, внимательно смотрела, как я глотаю. Как я пытаюсь проглотить.

Я справился. Я почувствовал Элкин борщ в желудке, и теперь мне предстояло решить трудную этическую проблему: похвалить Беду за первый в нашей семейной жизни ужин, или дать ей понять, что пища — не лучший способ сводить со мной счеты. В любом случае выглядеть дураком мне не хотелось.

— Неплохо, — сказал я осторожно.

— Старалась, — кивнула Элка.

— Только рыбу в борщ не кладут. Особенно мелкую, речную. И свеклу чистят.

— Да?! — Элка мизинцем подхватила очки и уставилась в мою тарелку. — А мяса в холодильнике не было. И свеклу в рекламе всегда нечищеную режут.

— А посолить?

— А на фига солить, если капуста кислая?

Я кивнул. И правда, на фига солить, если кисло. Интересно, где она нашла у Ильича кислую капусту? Вроде, он не квасил.

— На балконе бочонок стоит, — прочитала Элка мои мысли, — ему Нэлька квасила. И вообще, не нравится, не ешь.

Я съел еще одну ложку.

— Это блюдо надо запатентовать.

— Издеваешься!

— Я?!

— Ну не я же. Ты запер меня в этой клетке и вынуждаешь варить борщи.

— Я?!

— Ты мечтал из меня сделать клушу в халате? Получай!

— Ты клуша в свитере, и я не мечтаю из тебя ничего сделать.

Наверное, я неудачно выразился. Она побледнела, резко встала, взяла тарелку с борщом и медленно вылила мне его на голову. Мерзкая, теплая жидкость попала в глаза, уши, потекла за шиворот. Наверное, от того, что капуста была кислая, глаза сильно защипало. Но отвратительнее всего был запах. Рыба, сваренная с кислой капустой, дает неповторимый аромат.

Я подошел к печке и взял кастрюлю. Не очень большая была кастрюлька — литра три. Суп остыл до вполне комфортной температуры, и я без опаски выплеснул варево в сторону Элки. Взвизгнув, она выскочила из кухни, но часть помоев все же попало ей на спину. Я удовлетворенно потер руки. Чудный вечер. Классный ужин. Вонь стояла невообразимая. Под ногами скользила мойва, валялась крупно резаная свекла и шмотки капусты. Рон прискакал на кухню и стал энергично вылизывать пол.

Я пошел в комнату. Беда сняла свитер и металась голая в поисках своей одежды. Я схватил ее в охапку, прижал к себе и на ухо спросил:

— Ты сняла со счета деньги, которые перечислил Сазон?

— У тебя капуста в ушах застряла.

— А у тебя мойва к заднице прилипла. Сняла деньги?

— Нет денег. — Она уставилась на меня в упор, через очки. — У Сазона, наверное, склероз. Денег на счету нет, Испания отменяется. Позволь мне стать лучшим криминальным репортером года! Отдай кейс!

Ее губы шевелились почти на уровне моих. Все-таки, она была очень длинная. Длиннющая. И упертая, как стая баранов. Нет, стадо.

— Не лень было возиться, изобретая помои? Кислая капуста и вареная мойва пахнут бедностью!

— Отдай кейс! Сейчас это самая актуальная тема — «откаты». Новая форма взяток! Способ увода денег с фирм и предприятий! Отдай кейс! Об этом нельзя молчать. Тем более, там материал на все крупнейшие страховые компании города. Представляешь, сколько темных делишек раскроется! «Откаты» составляют до семидесяти процентов от страховых премий. Убеждает какой-нибудь лихой заместитель своего директора завода застраховать станочный парк на десять миллионов рублей. Все же прекрасно понимают, что ни фига станкам не сделается — в огне не сгорят, в воде не утонут. Но страхуют и от страховой премии в десять миллионов рублей, получают в карман «откат» — семь миллионов черного, отмытого нала. Страховщики кладут в карман три миллиона, тоже чистых, тоже отмытых. Отдай кейс, Бизя!

— А тебя не смущает, что ты будешь пользоваться результатами чужого труда? — заорал я. — Ведь кто-то собирал этот компромат! Фотографировал бумаги, записывал переговоры!

— Ой, — поморщилась Беда, — да этот труд уже давно оплачен Гоном! Трудился, скорее всего, какой-нибудь частный детектив. Трудился не очень профессионально, потому что засветился. Не зря же кейс пасли. Кто-то еще гонялся за бумагами, может, служба безопасности одной из страховых компаний. Гон, скорее всего, заказал это расследование для своего бизнеса. Наверняка его империя до сих пор занимается тем, что перебивает номера агрегатов на угнанных машинах и продает их. Чтобы машины сходили за «чистые», нужна страховка — это своего рода гарантия их «чистоты». А с таким чемоданом компромата ему все страховые компании города бесплатно застрахуют любые его машины! Отдай кейс, Бизя!

— Нет, это опасно.

— Отдай. Бизнес должен быть честным. Это относится не только к страховщикам. Если опубликовать статьи-разоблачения по «откатам», может, кто и задумается. Ведь сейчас все покупают себе заказы! Все покупают себе клиентов! Хочешь клиента? Заплати ему черным налом от той суммы, которую он платит тебе, и предоставь «чистые» документы! Нэлька вон, Ильичовская, открыла свое рекламное агентство, сидит и удивляется — где клиенты? Цены — самые низкие в городе, на рекламу потратилась, а клиентов нет! Нэлька в панике — прогорит вот-вот! И не допрет до нее, что клиентов покупать надо, а не своим высоким профессионализмом завлекать! «Откаты» — бич нашего времени. И слово то какое шикарное! Взятка это взятка — негатив в самом названии. А «откат» — изящно, умно, изысканно. И никто не докопается, ни налоговая, ни ОБЭП. Отдай кейс, Бизя. Гон в больнице, пока очухается, дело будет сделано. Ну, ты же сам борец за правду!

— Я, Элка, давно никакой не борец. Я хочу, чтобы все были живы, и как минимум, здоровы. Если денег на твоем счету еще нет, значит, они будут завтра. Сазон глухой, но склерозом не страдает. Ты поедешь в Испанию.

Я снял с себя вонючую одежду, взял свитер, в котором была Беда, и пошел загружать стиральную машину. Рон вылизал пол так, что никакая тряпка не отдраила бы лучше. Он залег на диван и портил воздух рыбной отрыжкой.

— Боюсь, после свеклы его придется часто гулять, — пробормотала Беда.

— Боюсь, что часто придется гулять меня, — я был рад, что она сменила тему.

— Ну, это уже не моя забота, — сказала Беда и быстро натянула свои джинсы.

Значит, опять война.

— Ты куда? — спросил я, хотя спрашивать ни о чем не стоило.

— Искать новые темы. Нужно в номер сдавать статью, а у меня ничего нет. Может быть, опять займусь делом Грибанова. — Она стояла в коридоре, в распахнутой дубленке, без шапки, и рассматривала узкие носки своих сапог.

— Запомни, я не буду больше тебя искать! Я не буду больше тебя спасать! — заорал я. Наверное, следовало ее скрутить, связать, и не выпускать из квартиры, но вдруг чертова гордость встала во мне на дыбы. Может, она и не встала бы, не слопай я пару ложек борща с мойвой, мойвы с борщом.

Она захлопнула дверь.

Война так война. Наверное, она заберет свою «четверку».

Я пошел на кухню и допил остатки коньяка, утешая себя тем, что это лекарство.

Все воскресенье я провалялся на диване, пялясь в телевизор. Из дома я выходил, только чтобы погулять собаку.

* * *

Сюрпризы понедельника меня доконали.

Утром выяснилось, что Беда забрала не свою машину, а мой мобильный телефон. Ее «четверка» стояла на стоянке у дома, занесенная воскресным снегопадом, зато мобильник Ильича, который я швырнул на столике в прихожей, исчез. Я рассвирепел и начал названивать ей с городского, но понял вдруг, что и половины цифр не помню из длинного номера. В редакции мне сообщили, что Тягнибеда до сих пор в командировке, домой я ей звонить не стал — ясное дело, «разные голоса» скажут мне, что она на работе.

Я психанул еще больше, когда увидел, что машину завалило снегом так, что прежде чем тронуться с места, придется поработать скребком и лопатой. Когда железный конь был откопан, выяснилось, что у него к тому же спущено колесо, а запаски в багажнике нет. Правильно, а зачем Элке запаска, если она все равно не сумеет ее поставить? Поняв, что безбожно опоздал, я вернулся в квартиру, позвонил в школу и попросил Лильку занять чем-нибудь мой десятый «в». Лилька загадочно хмыкнула и сказала, что десятый «в» и так уже сильно занят.

— Чем?!! — заорал я, но она еще раз хмыкнула и, буркнув «Увидишь!», положила трубку. Бабы — странные существа. На конкретные вопросы они никогда не дают конкретные ответы. Даже начальству.

На такси я сгонял на шиномонтажку, перебортовал колесо, и в школу приехал только ко второму уроку. У гардероба мне попалась Лилька.

— Ну, ты попал! — шепнула она и унеслась. Я не успел схватить ее за плечо.

Настроение, бывшее на нуле, упало на отметку со знаком минус. Кто там еще по мою душу?!

— Пли!!! — громыхнул голос из прежней жизни и послышался треск из пневматических ружей. От неожиданности я подпрыгнул на месте, как перепуганный кот, и помчался к тиру.

С тира была содрана печать, тир был открыт. Парни из десятого «в», выстроившись в шеренгу, палили по мишеням, девицы ждали своей очереди.

— Пли! — орал голос из прежней жизни, и я протер глаза, чтобы удостовериться, что плешивый, щуплый дедок в камуфляже — это Сазон. От голоса подполковника в отставке всегда звенели стекла, открывались двери и перегорали лампочки.

— Сынка! — заорал дед так, будто никакая Галка не вставляла ему в ухо аппарат для усиления потенции. — Здорово, сынка! Я приехал, а полигон бумажками обклеен! Пукалки заржавели, мишени запылились! В ружье, парни!

Я обнял Сазона. Я не мог его не обнять. Никого я не был так рад видеть, как его. Сазон вырастил меня, и из жалкого хлюпика превратил в сильного человека.

— Ты как тут очутился? — крикнул я ему в ухо.

— Точно, капут училкам! Все по классам разбежались, носа не кажут! Особенно толстая быстро бежала, я ее ущипнул немножко. — Он заржал так, будто ему не восемьдесят пять, а пятнадцать, и его скорее нужно поставить на учет в инспекцию по делам несовершеннолетних. Десятый «в» зашелся от хохота, и я не стал их одергивать. Я хмуро осмотрел сорванную бумажную ленту с печатью.

— Не сердитесь, коллега! Ну, содрал печать, что такого?! Я всем сказал, что директор тира, так пацаны запросили: «Дай пострелять!». Они же не виноваты, что бюрократы двери залепили! — Я попытался вывести Сазона из класса, но он уперся железным кулачком мне в живот. Тогда я решил — все равно дело сделано, печать на место не приклеишь, и сказал:

— Парни, это мой дед — Сазон Сазонович Сазонов. Черт с вами, тренируйтесь!

Пацаны заорали «Йес!», а Сазон радостно закивал головой:

— Бес! Бес, а не учитель! Уйдите, коллега!

Одно меня радовало, это был прежний Сазон — шумный, бесшабашный и энергичный. Я развернулся и пошел в учительскую за журналом.

Там меня тоже поджидал сюрприз.

Перед зеркалом Марина расчесывала длинные светлые волосы. Наши глаза встретились в зеркале. Вернее, взгляды пересеклись. Я не сразу заметил, что вокруг нее гарцует импозантный старикашка: седая шевелюра, синие глаза, голубой костюм, и шейный платок — почему-то оранжевый. А заметив, понял, что теперь мой долг — спасать Марину от поэта Елизара Мальцева, натуры тонкой, но чрезвычайно доставучей. Судя по выражению лица Марины, поэт уже зачитал ей пару своих опусов и теперь заходил на новый вираж, потому что закатил глаза, ушел в себя и даже не заметил, как я зашел. Мальцев был закадычным другом Сазона, его партнером по бизнесу, получившим почетное звание «оруженосец». Время от времени он писал стихи и даже умудрялся издавать их. Поговаривали, что в местном издательстве у него то ли родственница, то ли любовница. Во всяком случае, все называли его поэтом, если только сборнички, изданные тиражом в пятьсот экземпляров, дают на это право.

— Здорово, Мальцев! — я решил взять удар на себя. Мальцев сфокусировал взгляд на действительности и широко, белозубо улыбнулся, став похожим на юношу.

— Нашелся, бля! А то мы думаем — тот ли город, та ли школа? — Мальцев радостно вцепился мне в локоть. Марина удивленно уставилась на нас в зеркало, занеся руку с расческой над водопадом светлых волос. Я похлопал Мальцева по плечу, в принципе, его я тоже был рад видеть. Моя прежняя жизнь так стремительно и неожиданно ворвалась в нынешнюю, что было ощущение нереальности происходящего. Мальцев, дед, школа, тир — это разные песни, они в разных тональностях и вместе — голову даю на отсечение! — будет такая какофония, что мало не покажется. Как теперь объясняться по поводу тира, я не представлял.

— Мальцев, как вы тут очутились?!

— Прилетели, бля. На самолете. Во, страху натерпелся! Сазон коньячка на грудь принял и начал девчонок-стюардесс пугать, что он террорист. Что тут началось! В Омске стальную птицу посадили. Шмон, ОМОН, допросы! А Сазон кричит, что его неправильно поняли. Что он — сексуальный террорист! Еле долетели, бля! Весь оставшийся полет до Сибирска нас стюард обслуживал. Вооруженный, бля.

Ужас. Ужас, даже если половина из того, что говорит Мальцев — правда.

— Да за каким чертом вас сюда принесло?

— Сазон сказал, что Сибирь посмотреть надо. Что Сибирь — это все равно, что Африка, только наоборот. Сказал, что деньги Элке сам передаст, и в Испанию ее сам отвезет, а то захиреет с тобой девка, солнца не увидит, без тепла загнется. — Мальцев замолчал, и в учительской повисла тишина. Я не знал, что и сказать. Бля.

— Глеб, я зацепилась, — жалобно напомнила о себе Марина. Я совсем забыл, что она тут… расчесывается. Зря забыл, потому что весь этот бред, который нес Мальцев, теперь будет страстно обсуждаться нашим женским коллективом. Неизвестно еще, до какой интерпретации они додумаются.

— Глеб! — пискнула Марина. Чертова кукла опять нацепила свой якорь, и стояла с задранной рукой, намертво пришвартовавшись к собственным волосам.

— Мальцев, — усмехнулся я, — помоги даме. — Мальцев ринулся к Марине, как тигр к добыче. Она была ваше его на голову, но я предоставил ему самому решать эту проблему. Я взял журнал и вышел из учительской. Прозвенел спасительный звонок, и почти одновременно с ним внизу прогремел взрыв.

От неожиданности я даже присел, и из такого положения рванул на первый этаж, преодолевая лестничные пролеты в два прыжка. У гардероба я понял, что взрыв прогремел в тире. Со всех сторон туда бежали перепуганные учителя и ученики. Кто-то вдруг заорал: «Землетрясение!» и толпа поделилась на тех, кто ломанулся на улицу, и тех, кто не сбился с пути. Распихав чужие спины, я ворвался в класс. Беглого взгляда хватило, чтобы понять — жертв и разрушений нет. Даже стекла целы. Сазон блестел глазками из-за стоек с оружием, а десятый «в» светился так, будто у двадцати с лишним человек было одно лицо — счастливое и улыбающееся.

— Вот, — крикнул Сазон, — показал парням, как в окопах лежать! А чего вы все сбежались, коллеги?

— Что ты взорвал? — заорал я ему в ухо.

— Что ты, сынка, ничего я не крал! Пацаны из кабинета химии марганцовку притащили и магния чуть-чуть. Мы в пакетик бумажный засыпали, спичку вставили и подожгли. Рвануло не по-детски, правда, парни?!

— Гы-гы-гы, — в один голос ответил десятый «в».

— Кто замок открыл? — спросил я у Тесленко — самого примерного ученика всех десятых классов.

— Дора Гордеевна. Она сначала не хотела, но Сазон Сазонович кричать стал, что он главный по окопам, приехал тиры городские проверять, и даже корочки какие-то показал. Печать содрал, дверь приказал открыть.

— Покинуть помещение! — вышел я из себя. — Вон отсюда!

Все притихли и стали потихоньку выходить, но Сазон вдруг заметил Мальцева с Мариной, которые тоже примчались на взрыв.

— Барышня, ваш выстрел! — заорал он. — Ваш выстрел, и я не буду тут больше никому мешать! Занимайтесь ботаникой, коллеги, ради бога! Но, барышня, ваш выстрел! Блондинки должны стрелять! — Все захохотали, даже учителя, даже серьезная Валентина Антоновна. Она сказала, прищурив добрые, смеющиеся глаза:

— А что, Мариночка, уважьте генерала! Сделайте выстрел, может, он и правда отвяжется, и больше не будет взрывать нашу школу!

— Пальни, Маринка! — заорала где-то Лилька, и все опять засмеялись. Это было истерическое веселье — разрядка после шока. Марина, польщенная всеобщим вниманием, подошла к стойке, выбрала себе пневматический пистолет и с десяти метров, не целясь, пальнула по мишени. Она попала в десятку. Такой красивой случайности я в жизни не видел, поэтому зааплодировал вместе со всеми.

— Браво! — крикнул Сазон. — Как вы удачно промазали! В яблочко! Блондинки должны стрелять!

Я закрыл тир. Толпа, оживленно переговариваясь, стала расходиться. Слышались смешки и шутки — давно наша школа так не веселилась, пожалуй, никогда. Я поймал Марину за локоть, и она подняла на меня томный взгляд, наверное, решила, что я собираюсь восхищаться ее снайперскими способностями.

— Слушай, займи мои уроки чем-нибудь! Я отвезу стариков домой. А то это стихийное бедствие почище землетрясения будет.

Марина кивнула разочарованно — не дождалась комплимента. Наверное, она чувствовала себя героиней. Никитой.

— А мы у Элки остановились! — сказал Мальцев, когда мы сели в машину. Сазон обиженно молчал на заднем сиденье.

— У Элки, так у Элки, — кивнул я и порулил по знакомому адресу.

* * *

Дверь Элкиной квартиры Сазон открыл своим ключом. Первое, что я увидел в коридоре — тощий зад Александра Григорьевича. Плюшко драил пол. Не мыл, а именно драил, и в этом действе читалось, что поселился он здесь всерьез и надолго, что, может быть, он даже строит какие-то планы насчет своей холостяцкой, неустроенной жизни. На голове у Александра Григорьевича был в виде банданы повязан платок, и это придавало ему необычайно современный и моложавый вид.

Странное дело, баулы из квартиры исчезли, ташкентские девчонки не путались под ногами, и пахло не пловом, а чем-то с детства знакомым. Я заглянул на кухню, в ванную, но никого там не обнаружил. Даже Женьки Возлюбленного.

— Где все? — спросил я Плюшко.

— Сбежали девчонки. В гостиницу, наверное. Как вчера Сазон Сазонович приехал с другом, так они и сбежали.

— С баулами?

— Сазон Сазонович баулы на балкон выставил. Говорит, нельзя так захламлять квартиру.

Через балконное стекло, и правда, виднелись штабеля баулов, припорошенные снегом.

— Как же они сбежали? А товар? Чем они на рынке торговать будут?

— Не знаю, — пожал плечами Плюшко. — Сазон Сазонович сразу как приехал, стал поросенка на гриле жарить. Салима с Надирой с рынка вернулись, принюхались и убежали, не сказав ни слова.

— Свинины они испугались, — вмешался Мальцев и постучал указательным пальцем по Корану. — Мусульманки они. Сазон хотел Элку покормить, по дороге из аэропорта хряка купил, ну и… Девушки пришли, а он кашеварит, да еще Коран почитал, да как заорет им: «На молитву шапки долой!» Они и убежали, роняя перчатки.

Сазон, присев на диван, молча переводил взгляд с Мальцева на меня, с меня на Мальцева. Он не слышал ни слова, но кивал головой, соглашаясь со всеми, чтобы сделать мне приятное.

— Женька где?

— Салиму пошел на рынок искать, — сказал Плюшко, расстилая мокрую тряпку на выходе из коридора в комнату. — Вот, теперь в обуви никого в квартиру не пущу. Коридор-то легче помыть. А то все прутся, не разуваясь.

— Он же в розыске! — заорал я.

— Я ему повязку на лицо наложил. Только глаза, ноздри и рот видно. Все равно его не удержать было. У него с Салимой… того… романтические отношения.

— А Элка где?

— На работе.

Где же ей еще быть.

— Дед! — крикнул я. — Ноги подожми, кот под диваном! Покусает!

Сазон не услышал ни слова, но улыбнулся и усиленно закивал. Он всегда так кивал, когда хотел мне угодить.

— Да нет там кота, — тяжело вздохнул Александр Григорьевич. — Сазон Сазонович его… с балкона выбросил. Барсик ему в ногу вцепился, а Сазон Сазонович его с четвертого этажа…, за хвост… хорошо внизу сугроб высокий.

— А Григорьич как заорет! — встрял Мальцев. — Даже Сазон услышал, что это его личный кот, помчался на улицу и притащил кота обратно. Но…

— Но это оказался другой кот, — закончил грустно Плюшко. — Барсик убежал.

Это оказалась кошка. Беременная. Она спит под ванной и никого к себе не подпускает, наверное, рожать собралась. Я назвал ее Муркой.

Я загоготал. Сазон тоже громко рассмеялся, довольный тем, что доволен я.

— Елизар, а почему Сазон опять глух как тетерев? Когда я ему звонил, он прекрасно слышал. Сказал, что Галка ему штуковину какую-то вставила, для… усиления потенции.

— Наврала Галка. Обманула. Григорьич штуковину эту посмотрел и определенно сказал — слуховой аппарат это, а не… Григорьич ваш ученый, бля!

— Ну, не такой уж я и ученый, — засмущался Плюшко, — так… радиофизик, кандидат технических наук. Но штуковина действительно оказалась слуховым аппаратом, правда, хорошим, японским. Сазон Сазонович как про это узнал, так побежал его в унитаз спускать.

— Спустил? — спросил я без всякой надежды.

— Не успел, — замотал головой Плюшко, — Женька отобрал, сказал, в хозяйстве пригодиться.

— Что ж вы так неосторожно, Александр Григорьевич? — пристыдил я его. — В кои-то веки Сазону проблему со слухом решили!

— Кто же знал! — искренне расстроился Плюшко. — Кто же знал! Сазон Сазонович хотел мне этот аппарат подарить для… Ну, в общем, я его осмотрел и объяснил, что к потенции он отношения не имеет. Его теперь Женька в ухе носит. Он, кажется, мне не поверил.

Голова моя пошла кругом. От Плюшко, драящего полы, от свинины на гриле, от Барсика, выброшенного с балкона, от беременной Мурки, от слухового аппарата, который чудом не спустили в унитаз, который носит теперь Женька, у которого забинтовано лицо, который бегает в поисках Салимы и Надиры, которые…

Голова пошла кругом, и я взял с полки не Коран и не «Партнерский секс», а Донцову. Мой женский коллектив утверждает, что когда совсем не осталось сил, когда действительность прессует мозги так, что не хочется жить, нужно взять Донцову и прочитать хотя бы пару страниц. Я почти увлекся, признав, что женские фантазии имеют право на жизнь под яркой обложкой, как Сазон вдруг подскочил с дивана и крикнул:

— А не полечиться ли нам, коллеги?

Все оживились чрезвычайно и гуськом побежали на кухню. Заинтригованный, я поплелся за ними. Без баулов кухня выглядела на удивление просторной, но… не такой уютной. Дед безошибочно отыскал в навесном шкафчике рюмки, достал из холодильника огромную копченую курицу, банку маслин, сыр, батон колбасы диаметром с трехлитровую банку, и откуда-то из-под стола жестом фокусника извлек бутылку «Иммуномодулятора».

— Вы что… это пьете? — удивился я, изучив бутылку на просвет. Внутри блестела коньячного цвета вязкая жидкость.

— Это, сынка, почище любого коньяка будет! Тут этого добра в квартире навалом! Вроде, говорят, лекарство, но градусов восемьдесят будет! Букет! Послевкусие! И никакого похмелья. Удивительный продукт!

— Да, да, — поддакнул Плюшко, — очень симпатичный напиток! Настоян на целебных травах.

— Слушайте, но тут же написано: чайную ложку после еды. А вы его глушите.

— Помилуйте, — возмутился Плюшко, — мы и так чайную ложку, и конечно, после еды. Наливай! — скомандовал он Мальцеву. Мальцев с точностью аптекаря накапал в рюмки равное количество «Иммуномодулятора».

— За поэзию! — поднял рюмку Плюшко.

Как ни странно, дед расслышал тост и усмехнулся:

— Со стихами Елизар завязал, взялся за прозу.

— Что вы говорите? — проявил Плюшко горячий интерес. — Детектив? Любовный роман? Чем порадуете?

Так и не присев, они одновременно выпили и одновременно закусили, будто исполняли эстрадный номер и долго репетировали синхронность движений.

— Эссе, — засмущался Мальцев. — Глубокие тексты, знаете ли, всегда актуальны. Это, бля, вам не Донцова какая-нибудь.

— Да, да, — пробормотал Плюшко, разливая вторую порцию средства от всех болезней, над которым трудились лучшие умы Сибири, и главным достоинством которого была крепость в восемьдесят градусов.

Они снова повторили синхронный номер, и он в еще большей мере напомнил изысканный мужской танец.

— Я почитаю, — молвил Елизар и завел глаза к потолку. — Эссе. Называется «Суть Сад». «Сад этот был рассадником зла. Зло зарождалось в нем; и сущность его, желтоватая застарелым жирком, местами посеревшая в приступах добреца, копошилась тяжко, неповоротливо, насущно. Он был изрезан секторами, как развалившийся домик Лего — и выпрямленные ряды его деревьев, подобно тетиве, посылали острые свои стрелы лишь в тину пустоты»…

Плюшко подавился и закашлялся. Он не ожидал, что Мальцев знает свою прозу наизусть, и что она у него всегда наготове, как баллончик с перцовым раствором против грабителя. Сазону было лучше всех — он ровным счетом ничего не слышал. Потому и был, наверное, единственным, верным другом Мальцева.

— «Сад был высажен на глине, как развалины детских городков; и от того казался он бестелесным привидением, и от того, налившиеся ядом плоды его казались очами дракона, застилающего свет своими перепончатыми крыльями, очами, пожирающими мир огнем беспощадности и жадности…»

— Я, знаете ли, физик, в лирике не очень, — Плюшко попытался отбить поток «глубоких текстов», но Мальцев не услышал.

— «Вероятность же его была значительнее и упрощеннее одновременно. Поелику суть Сад, иначе Суть-Сад, али Сад Сущностный, на каждый погляд по-своему. Головоногое солнце по утрам путалось желтыми своими лучами в разверстых сетях его ветвей, шевеля их жарким телом стареющей шлюхи, пытаясь сорвать хотя бы гниющий плод для поддержки усыхающего естества. Но тщетно все — сад был мертв, и плоды его мертворожденными цеплялись за сухие ветви, не желая ронять семя в ядовитую почву, изрытую похотливыми корнями»…

Плюшко опять разлил лекарство в рюмки, превысив рекомендованную дозировку раз в пятнадцать. Сазон руками разломил жирную курицу на четыре части. Мне в голову вдруг пришла дельная мысль, и я улизнул с кухни, так и не притронувшись к своей рюмке.

Я решил позвонить следователю Питрову и, не дожидаясь его гнусных провокаций, доложить ему о сорванной с тира печати. Я сам ему все расскажу, тогда он не припрет меня к стенке за самоуправство, а с Сазона взятки гладки.

— Прокуратура? — тихо, чтобы меня не услышали на кухне, спросил я. — Мне срочно нужен следователь Питров.

— Питров в командировке, — ответил казенный голос.

— Как в командировке? — глупо удивился я. — В какой командировке? Надолго?!

— Ну, разве в Тверь быстро сгоняешь? — перестал быть казенным голос, но тут же испугался, что сболтнул лишнее и сухо добавил:

— Звоните через неделю.

От неожиданности у меня пересохло во рту. Значит, Питров где-то нарыл адрес любовничка бабы Капы. О чем-то он узнает раньше меня, этот неунывающий, въедливый Питров. Мне захотелось пойти на кухню и заглотить свою порцию «Иммуномодулятора», поймав ритм синхронных упражнений веселой троицы. Но мой порыв был прерван звонком в дверь.

Плюшко помчался в коридор, как расторопная домохозяйка, поджидающая мужа домой. Послышался звук открываемой двери и проникновенные возгласы научного сотрудника:

— Нашлись! Вернулись! Слава Богу, и Аллаху слава! У нас курочка на обед! Ботиночки снимаем! Теперь всегда снимаем ботиночки! Надира, разрешите вашу ручку!

Живописная толпа ввалилась в комнату. Плюшко пятился задом, за ним гуськом шли — Возлюбленный с головой-коконом из грязных бинтов, улыбчивая Салима, потолстевшая от свитеров, одетых друг на друга, и угрюмая Надира, которая, заметив меня, вернулась в коридор.

— Женечка нас на вокзале нашел, мы там ночевали! — сообщила мне зачем-то Салима, и по-хозяйски засеменила на кухню.

— Ой, мальчики, — заверещала она оттуда, — нельзя же холодное кушать! А лекарство разбавлять нужно, если рюмками употребляете! Давайте знакомиться! Салима!

— Мальцев, прозаик. Очень приятно.

— Вон там Надира. Надира, девочка, иди сюда, не бойся!

— Прозаик Мальцев. Приятно. Очень.

— Отряд! В одну шеренгу становись! — рявкнул дед. — Я здесь командир!

— Это Сазон, — представил его Мальцев. — Он слышит неважно. Контузия, бля.

Ко мне подошел Женька.

— Здорово, брат! Разбинтуй меня, а то кушать хочется, а рот не открывается.

— Ну, вы даете! — я начал разматывать несвежие бинты. — Кто этот маскарад придумал?

— Слушай, а мне понравилось! — хохотнул Женька. — Все передо мной расступаются, места уступают, двери придерживают!

— Проще говоря, шарахаются.

— Нет, что ты! Жалеют!

Я еще раз убедился, что Женька — человек, в сущности, добрый. Главное, его женщин не трогать.

Разбинтовав Женьке лицо, я его не узнал. Зеленка почти отмылась, отеки спали, глаза открылись, и в чертах его проявилась скупая мужская красота.

— Мальчики, кушать! — пропела с кухни Салима.

— Да ух ты господи, — поморщился Женька, — похоже, это, и правда, слуховой аппарат! — Он снял с уха нечто, похожее на клипсу, и сунул в карман. — Слушай, тут Элка твоя приходила, в тетрадке что-то писала. Тебе это нужно? — Он из-за батареи вытащил тетрадку и протянул мне.

Я задумался: нужно ли мне это? Я сказал, что больше не буду ее искать.

— Нет, Женька. Я поклонник «глубоких текстов».

Женька пожал плечами и ушел на кухню, чтобы присоединиться к теплой компании.

Как только он скрылся из вида, я сунул руку за батарею и достал пухлую тетрадь.

* * *

«Наверное, Бизя решил, что пока я не найду кейс, я из квартиры не выйду. Что буду пялиться в ящик, варить борщи, и в его отсутствие перерывать дом вверх дном. Я и правда искала кейс так, как никогда ничего не искала. В квартире не осталось ни миллиметра, который бы я не исследовала. Оставалось только отодрать паркет и снять сантехнику. Но мне в голову пришла мысль, что Бизон мог вынести чемодан из квартиры. Ведь когда он ушел, я спала, измученная истерикой.

И тогда я сварила ему борщик. Омерзительнее рыбы, сваренной с кислой капустой, нет ничего на свете. Вечер удался. Но кейс я так и не получила. Пришлось уйти с гордо поднятой головой.

Все собаки принюхивались, когда я шла мимо. Мне никогда в жизни теперь не отмыться от этого запаха. Я решила, что не поеду домой. При мысли, что буду пятым человеком на одиннадцати квадратных метрах, захотелось вырыть нору в сугробе, да там и остаться. Я подумала, и решила пойти к Ленке. Ленка жила одна в двушке, до нее было минут пятнадцать ходьбы. Подняв воротник и застегнувшись на все пуговицы, я двинулась вдоль дороги, освещали которую лишь фары редких машин.

Ленка открыла дверь, и в нос мне ударил знакомый запах перекисшей капусты. Темень в квартире меня не удивила. Ленка вечером кроме настольной лампы ничего не включала. Даже телевизор у нее потреблял электроэнергию строго по расписанию — во время утренних новостей и вечернего сериала. Дело в том, что Ленка была одержима идеей экономии так, как некоторые одержимы идеей родить ребенка. Впрочем, мужа и детей Ленка не завела тоже исключительно из экономии.

Ленка не была бедной, она хорошо зарабатывала. У нее была собственная аудиторская фирма и постоянные клиенты. Благодаря своему скупердяйству, она довольно быстро накопила на двухкомнатную квартиру, дачу, и подумывала о машине, приобрести которую не решалась только потому, что железный конь лопает дорогой бензин. Кроме меня у Ленки не было подруг, потому что только я легко обходилась в гостях без чаепитий, длинных задушевных бесед и прочих угощений. Курево я всегда приносила с собой. Я не считала, что Ленка плохой человек. Скорее всего, ее бзик был из области психиатрии. А у каждого свой диагноз.

— Ленка, я у тебя переночую, — сообщила я ей с порога.

— С мужем поругалась, — резюмировала Ленка.

— Да он и не муж мне вовсе. Просто в моей квартире каждый день народу все прибавляется. Все милые, славные люди, им весело и хорошо вместе, но… мне не осталось там места.

— Заходи, я постелю тебе на диване, — сказала мне Ленка, и это был самый широкий жест в ее жизни.

Я разделась, принюхиваясь к отвратительному запаху, которым я пропиталась насквозь. Воняло еще чем-то, но я не могла понять чем.

— Слушай, я в душ. Мой на меня борщ вылил, вот кислой капустой и несет!

— Да это от меня несет! — Ленка показала мне марлевый мешочек чем-то заполненный.

— Что это?

— Ковер чищу. «Ваниш» знаешь, сколько стоит?! А у меня капуста перекисла, пропадает! Ее нужно в тряпочку завернуть и этим ковры чистить. Старый бабушкин способ.

Я поняла, что судьба у меня сегодня такая — до утра придется жить в этом духмане и никакой душ не поможет.

— Ленка, пиши книжку полезных советов для бедных!

— Издеваешься? — фыркнула Ленка, встала на карачки и поползла по ковру, отскабливая марлевым мешочком невидимую грязь. В тусклом освещении эта картина выглядела мистической и попахивала извращениями. Я уселась с ногами на диван. Чудный вечерок. Захотелось зареветь, и не просто зареветь, а повыть, поскулить и попричитать.

— Ой! — Ленка, несмотря на то, что имела упор на четыре конечности, потеряла вдруг равновесие и завалилась на пухлый, уютный бочок. Капуста из мешочка вылетела странным фейерверком и разлетелась по ковру. Я засмеялась, а Ленка надулась.

— Весело тебе! Придется теперь ковер на улицу тащить, снегом чистить от рассола. Тьфу! — Ленка скатала ковер в рулон и потащилась в коридор.

— Элка, я твою дубленку одену, а то я шубу свою бензином натерла, она в ванной сохнет!

— Чем ты шубу натерла?!

— Бензин со стиральным порошком мешаешь, шубу раствором мажешь, сушишь, а потом счесываешь. Шикарное средство! Химчистка сейчас знаешь, сколько стоит?

— А я думаю, чем это еще так воняет!

Ленка с трудом втиснулась в мою дубленку, взвалила на плечо ковер и ушла.

Бензина в Ленкином репертуаре еще не было. Впрочем, как и перекисшей капусты. Стирала она, добавляя в воду картофельный сок, из старых колготок делала трусики, зубы чистила… осиновой веточкой, размочаленной на конце в кисточку, а вместо дезодоранта использовала отвар дубовой коры. Где она доставала в Сибири кору дуба, я понятия не имею.

Мне расхотелось рыдать, подвывать, скулить и причитать. Мне захотелось есть. Но рассчитывать здесь даже на бутерброд с маслом не приходилось.

Ленка вернулась быстро. Она вломилась в квартиру как торпеда и почему-то без ковра.

— В меня стреляли! — выкатив глаза, прошептала она.

— В тебя… что?!

— Элка, в меня стреляли, и спасло меня только… меня спас ковер! Я им взмахнула, чтобы забросить на турник, слегка пригнулась и… пуля пробила его в двух местах… Сухой щелчок и две дырки в ковре! Я упала и лежала, пока какая-то тень не умчалась к машине. Машина уехала, я встала, побежала и… наверное, тот кто стрелял, думал, что убил меня. Элка! За что?!!

— Где ковер?!

— На улице бросила. Я к нему теперь не притронусь! Элка, за что?!

Не одеваясь, я помчалась во двор, приволокла ковер, включила свет во всем доме, и стала ползать по ковру, как это делала недавно Ленка. Плотный ворс был действительно пробит в двух местах. В происхождении маленьких дырочек сомнений быть не могло. Я ни черта не понимаю в калибрах, но такие отверстия кого угодно жизни лишат. Даже ковер.

— Доэкономилась, — сказала я Ленке. — Купила бы «Ваниш», не пришлось бы в двенадцать ночи во двор переться.

— Элка, за что?! — затряслась в истерике Ленка. — Я квартиру «чистую» купила, живу одна, экономность моя кроме меня никого не касается… а-а-а… Элка!!! Это же в меня баптисты стреляли!.. А-а-а!!!

Вторым бзиком, после экономии, у Ленки была боязнь баптистов. Кто и когда напугал бедную девочку, я не знаю, но она панически боялась сектантов вообще, и баптистов, в частности.

— Элка, — зарыдала Ленка, — я знаю, они выслеживают одиноких людей и пытаются завладеть их квартирами! Элка, а-а-а!!! — Слезы и сопли придали Ленке вполне симпатичный вид, гораздо более симпатичный, чем когда она раздумывала, чем заменить дорогую бытовую химию.

— А-а-а!!! В милицию! Позвони-и-и…

— Заткнись, — я толкнула ее в плечо, и она плюхнулась на диван, растеклась по нему квашней. — Заткнись, Ленка, и не ори. Стреляли не в тебя.

— Ка-ак… не в меня?..

— Стреляли в меня. Просто ты была в моей дубленке. Росточком тебя бог не обидел, стрижка короткая, на улице темно, вот и… перепутали.

— Элка… за что?! — завела она старую песню. — А ты знаешь, — вдруг вполне вменяемым голосом сказала она, — ведь это была баба. Я видела. Силуэт был женский.

Конечно, я не стала звонить в милицию. В последнее время появилось столько обстоятельств, из-за которых я бы не хотела иметь дело с людьми в погонах, что я предпочитаю разбираться со своими проблемами сама. Ленку я тоже убедила никуда не звонить. Она порыдала немного, но успокоилась и даже напоила меня чаем без сахара перед сном.

— А это точно в тебя стреляли? — спросила она, когда я утром в воскресенье собралась от нее уходить.

— Ленка, ты же знаешь, что по роду работы я всегда ковыряюсь в делах, в которых не стоит ковыряться.

— Да уж, — засмеялась Ленка. Кажется, она мне поверила и была счастлива, что лично ей ничего не грозит. — Элка, а ты мне теперь за ковер должна! Он был почти новый.

Все воскресенье я проторчала на работе. В редакции никого не было, и я весь день просидела за компьютером, раскладывая пасьянс за пасьянсом. Весь день я пыталась честно ответить себе на вопрос: действительно ли я верю, что стреляли в меня, а не в Ленку. Я снова и снова взвешивала все «за» и «против», и каждый раз приходила к выводу — никаких «против» нет, есть только «за».

У Ленки был маленький, но стабильный бизнес, она никогда никому не переходила дорогу, вела замкнутый образ жизни и выделялась только своими чудачествами вроде тех, что могла облить шубу бензином, или начать марать свой ковер кислой капустой. У Ленки не было друзей, но и врагов не было, она не нужна была никому, даже… баптистам. В нее некому было стрелять. Зато в меня… Кто только не мог мечтать продырявить мне дубленку!

Этого могли хотеть те, кто узнал, что я очень интересуюсь делом Грибанова; те, кто мог знать, что кейс у Бизона и я не упущу возможности придать огласке компромат на все крупнейшие страховые компании города; мне могли мстить оставшиеся на свободе люди наркобарона Якова — ведь не всех же мы упрятали за решетку! В меня могли стрелять люди Гона, чтобы отомстить Бизе за нетрудоспособность шефа, в конце концов, меня могла ненавидеть какая-нибудь истеричная, длинноволосая учительница, имеющая серьезные виды на «супербизона» Глеба Сазонова и считающая, что именно я — помеха для ее счастья. Доходя до этого места, я пела песенку про «Муси-пуси», и опять начинала сначала.

Ленка не нужна даже баптистам. Мне могли мстить за копание в деле Грибанова, за компромат в кейсе, за угон машины у Гона, за то, что Гон на больничной койке, за ликвидацию наркопритона, за то, что как мы с Бизоном ни ссоримся, нас тянет друг к другу, как… — чего там друг к другу тянет? — магнит к холодильнику. Белому, старому, и абсолютно пустому. Муси-пуси.

Я думала и думала, почти физически ощущая, как мозги ворочаются в голове. Я сказала Бизону, что опять возьмусь за дело Грибанова, и это было правдой. Завтра опять примусь за «разработку» идеи, что убийство парня — месть его отцу, высокопоставленному чиновнику, который сумел монополизировать семейный бизнес. Пока это единственная ниточка.

Жаль, с кейсом не получилось. Там материала на десять статей — фотографии и копии документов, кассеты с переговорами. Бизя, кретин, уперся, а ведь ему все равно что-то надо делать с этим кейсом. Компромат сослужит благородную службу, если его предать огласке. Мои статейки бы как гнойник вскрыли гнилую систему «откатов». Бизнес должен быть честным. Деньги нужно зарабатывать, а не «уводить». Уж я бы смогла об этом написать! Муси-пуси… А Ленка не нужна даже баптистам.

Я почему-то заснула и проснулась от назойливого пиликанья, точно воспроизводившего еврейскую мелодию «Семь сорок». Прошла почти минута, прежде чем я сообразила, что мотивчик раздается из кармана моей дубленки, а исполняет ее мобильник, который я вчера забрала у Бизона. Мой сотовый остался в цыганском логове, а без связи мне еще хуже, чем без колес.

— Да! — рявкнула я, в полной уверенности, что это Бизя звонит выяснить отношения.

На том конце повисло молчание, и оно мне не понравилось.

— Ты кто? — спросил, наконец, жесткий мужской голос.

— Дед Пихто, — объяснила я любопытному.

— Ты откуда, матрешка?!

— От верблюда, — заело меня на банальностях.

— Ясно, — усмехнулся голос. — Телефон по наследству достался? Мои соболезнования, барышня. Я пришлю венок на могилу твоего любимого.

— Ты, урод! — заорала я. — Мой любимый жив-здоров, и еще выпьет на твоих похоронах! — Я напела ему «Семь сорок», просто так, чтобы он не думал, что меня напугал.

— Не понял, — сказал голос, но я не стала слушать, чего он там не понял, и нажала отбой.

Бизя полный кретин, что не отдал мне кейс. Предав компромат огласке, можно было бы обезопасить себя от таких уродов. Убивать за то, что уже предано огласке, не имеет никакого смысла…

Черт, а может, он не так уж жив и здоров? Я набрала номер квартиры Ильича и заспанный, без тени страдания голос произнес:

— Внимательно.

— Решительно, — буркнула я и швырнула трубку.

Может, стоило предупредить его, что парень с голосом замполита мечтает видеть его в гробу? Как убедить Глеба отдать мне кейс? Скоро Гон очухается, выйдет из больницы и тогда…

Я оделась, выключила компьютер и поехала домой. Мне очень не хотелось возвращаться в свой дом-муравейник, но делать было нечего. К Ленке, с ее бензином, капустой и одной тусклой лампочкой на всю квартиру, мне идти хотелось еще меньше. Чтобы отдалить сомнительную радость возвращения на собственную кухню, я поехала на троллейбусе и не ошиблась, выбрав этот способ потянуть время. На маршруте выключили электричество, и я два часа проторчала в промерзшем пустом салоне, дыханием отогревая окошечко на замороженном стекле и рассматривая заснеженные темные улицы. Наверное, в Марбелье сейчас светит солнце, изысканные растения буйствуют зеленью, а вином в бокале можно поймать солнечный зайчик и проглотить его или помиловать, оставив несколько темных капель на дне. Там нет Полянского, нет Ленки, нет зеленого Женьки и нет ташкентских девственниц. Там мощеные улочки сохранили следы Дон Кихота, а скульптор Руставели черпает вдохновение у синего Средиземного моря.

Домой я пришла промерзшая, с инеем на бровях, посиневшими губами и негнущимися пальцами на руках и ногах. Очки в квартире мгновенно запотели, и я не сразу заметила, что в комнате нет ни одного баула, а Салима не прыгает в засаленном передничке по кухне. Зато я сразу почувствовала восхитительный запах. Это была не вонь разогретого плова, это был аромат жареного молочного поросенка.

— Эй, девки, а как же ваш Аллах? — крикнула я, отыскивая, чем бы протереть очки. — Поросенка разрешает кушать?!

— Доча! — громыхнуло у меня где-то в районе талии. — А я бабла тебе решил привезти! Лично! Из рук в руки! До чего ж ты страшная стала! Рыло красное, губы синие, брови седые, окуляры мутные! А тоща, как блудная корова! Иди, я тебе свинью поджарил, хоть отожрешься! Надеюсь, у тебя-то не намаз?!

— Сазон! — заорала я. — Ты приехал?! — Содрав очки, я протерла их шторой.

— Да не хам я! Кто же знал, что у вас тут вера хитрая! Все поразбежались. Знал бы, гуся купил! Надеюсь, ты не убежишь, сломя голову?

— Нет!!!

— Ну, и слава богу! — услышал на этот раз Сазон и потащил меня за собой. На кухне, непривычно просторной без баулов, галантный Мальцев подхватил меня под локоток.

— Ух, как вы замерзли! У вас даже свитерок холодный, бля!

Плюшко в бандане и кальсонах, прикрытых красным фартучком, резал зеленый лук, который Салима выращивала на подоконнике. Отбросив нож, он подлетел ко мне и подтащил к дырке в стене, отделанной красным кирпичом.

— Вы должны, вы непременно должны отогреть ноги у камина! Евгений очень грамотно его соорудил! Сейчас я разведу огонь, вы сядете, вытянете ноги, будете греться, и смотреть на огонь, как делают это английские леди. Чем вы хуже?!

— Ничем, — согласилась я. — А чем его топить?

— Помилуйте, голубушка! Там под столом дровишки имеются, я в частном секторе купил!

Он действительно растопил камин, усадил меня в низкое кресло и я, вытянув длинные ноги, почувствовала как тепло — нет, жар! — пробирается от ступней к сердцу. Чем я хуже английской леди? Огонь плясал, как тысяча чертей, и я простила Женьку за испорченную стенку.

Плюшко дорезал лук, посыпал им золотистого поросенка, притащил из комнаты дополнительные стулья и мы сели пировать.

— А где все? — спросила я у Александра Григорьевича, когда первая порция жареного мяса провалилась в мой желудок.

— Девочки…, — скорбно начал Плюшко.

— Молчите, я угадаю! — остановила я его. — Сазон пожарил поросенка, девчонки пришли с рынка, увидели в доме свинью и убежали. Как я раньше не догадалась пожарить свинью! Сазон не стал долго церемониться и выставил все баулы на балкон. Женька… Женька, скорее всего, побежал за девчонками, он к Салиме неровно дышит. Как же вы его отпустили? Он же в розыске!

— Я ему повязку на лицо наложил. Тугую.

— Лучше бы ты ее девчонкам наложил, чтобы их найти труднее было.

Сазон грыз косточку и хитровато на нас поглядывал. Иногда мне кажется, что он просто притворяется глухим, чтобы была возможность повернуть ситуацию в свою пользу.

— А сынка где? — проорал он, когда поросенок был уничтожен.

— Отдыхает на конспиративной квартире, — крикнула я ему в ухо. — Позвать?!

— Конечно, насрать!!! Я ему завтра устрою дебют в школе! Там есть, где пострелять?

— Есть! — заверила я его.

— А выпить в этом доме есть? — задумчиво спросил Мальцев. — А то я почитать могу. Из неопубликованного.

— Есть! — заорала я и, нырнув под стол, вытащила оттуда бутылку «Иммуномодулятора». Это была чистая импровизация с целью отвлечь Мальцева от идеи озвучивать свои опусы. Маневр удался, бутылка с яркой этикеткой заинтересовала всех так, что Мальцев сразу забыл о своей гениальности, и принял самое горячее участие в дегустации незнакомого напитка.

Поздно вечером, когда утомленные застольем деды заснули, я сидела у камина и грелась, глядя, как яркий огонь дразнит опасностью теплый уют моей кухни. Пожалуй, я не просто прощу Женьке испорченную стенку, но еще и спасибо скажу. Теперь на последние деньги я буду брать не кофе и сигареты, а вязанку дров у какой-нибудь бабушки в частном секторе. С этим трепещущим в камине огнем у меня началась новая жизнь. Новые ценности. Другое мироощущение. Я вспомнила, что полдня не курила и пошла в прихожую за сигаретами.

Плюшко в красном фартучке мыл посуду. Он мыл ее тщательно, и прежде чем поставить в сушку, так же тщательно вытирал полотенцем. Неудивительно, что от него сбежала жена. Только редкий зануда будет насухо вытирать тарелки перед тем, как поставить их в сушку.

Сигарет ни в кармане дубленки, ни в сумке не оказалось. Я забыла пачку «Житана» на работе. Махорку, которую курил Сазон, я даже нюхать не могла, поэтому оделась и, заглянув на кухню, сказала:

— Григорьич, я в киоск за сигаретами сгоняю.

— Вы бы поменьше курили, — посоветовал зануда, и я с трудом удержалась от того, чтобы не напомнить ему, на чьей кухне он моет посуду.

Обегав три киоска, чтобы найти свой «Житан», я опять замерзла и снова устала. В квартиру зашла на цыпочках, чтобы не будить постояльцев. Но Плюшко не спал. Он сидел за столом на кухне и терзал старый радиоприемник «Рига». Вид у «Риги» был плачевный. Привезенный Салимой из Ташкента вместе с массой других «полезных» вещей, он имел оплавленный корпус. Где-то когда-то, среднеазиатское солнце нагрело этот корпус так, что он потек вниз, словно горькие слезы трудной судьбы, да так и застыл, оставшись плачущим, скорбным, стекающим вниз, как воск на свечке.

Плюшко терзал радиоприемник с озадаченным видом, извлекая своими настройками только треск, хрипы и какой-то невыносимый писк. Когда я зашла на кухню, писк усилился до такой степени, что заломило зубы.

— Отойдите! — скомандовал вдруг Плюшко. Я хотела было напомнить ему, на чьей кухне он крутит приемник, но почему-то молча отошла. Гнусное пиканье стало чуть тише.

— Дальше! — приказал Плюшко.

Я ушла в коридор. Азбука Морзе звучала отчетливо, но уже не так врезалась в мозги.

— Подойдите! — крикнул Плюшко.

Я подошла. Звуки стали невыносимыми.

— Ближе!

Я ткнулась коленями в его кальсонные ноги. Писк из приемника пошел такой, что в висках появилась боль.

— Раздевайтесь! — ошарашено произнес Плюшко.

Меня вдруг осенила мысль, что этот чудак решил так изысканно пофлиртовать.

— Да идите вы к черту! — возмутилась я.

— Голубушка, это черт знает что! — воскликнул бывший старший научный сотрудник. — Это ни в какие ворота не лезет!

— Не лезет, — согласилась я.

— Вы таскаете на себе маячок!

— Что, простите, я на себе таскаю?

— Да маячок, черт побери! Я вынужден буду вас раздеть и обыскать!

Такого дешевого домогательства я отродясь не видывала, и уже было открыла рот, чтобы незатейливо послать Плюшко, но он вдруг воскликнул:

— Я радиофизик! Кандидат технических наук!

— Старший научный сотрудник! — подсказала я. — Выключите пищалку, сил нет это слушать!

— Зря насмехаетесь! Я кое-что понимаю в специальных технических средствах! У вас нет даже телевизора, и я решил послушать свою любимую волну «Ночной джаз». Это очень малоизвестная радиостанция, она недавно начала свою работу в эфире и только такие любители джаза, как я…

— Что вы несете? Вам «Иммуномодулятор» в голову ударил? Выключите эту дрянь немедленно. Голова раскалывается.

— Вы что, не поняли?! — заорал вдруг Плюшко, перекричав невозможный писк радиоприемника, забыв, что он интеллектуал и вообще, воспитанный человек. — Вы таскаете на себе маячок! Он улавливается на волне двадцать девять и девять FM! Вы приближаетесь — сигнал усиливается! Отходите — сигнал слабеет! Вы таскаете на себе маячок, и я сильно сомневаюсь, что вы сами себе его нацепили! Вас пасут, голубушка!!!

— Кто?! — как последняя дура спросила я у Плюшко.

— Ну, уж этого я не знаю! Для начала давайте вас обыщем.

— Давайте! — Сердце заколотилось у меня в ушах, а в глазах запрыгали красные черти длинных языков пламени, хотя камин давно погас, и угли мрачно светились изнутри умирающим светом.

— Давайте! — Я скинула с себя дубленку, стащила свитер, и уже начала стягивать джинсы, как в голове моей щелкнуло, мыслительные механизмы сцепились, и все разрозненные события последних недель вдруг сложились в ясную и понятную картину. Какой редкостной идиоткой я была! Каким кретином был Бизя! Мы не усмотрели в убийствах такой простой, такой очевидной закономерности! Как две чумные, необученные собаки, мы все время брали не тот след, неслись, искали, и прибегали обратно, сталкиваясь лбами в отправной точке.

— Что с вами? — спросил Плюшко, глядя на меня, застывшую в приспущенных джинсах.

Наверное, лицо у меня перекосилось от этих мыслей, потому что бывший старший бросился меня успокаивать. — Да не волнуйтесь вы так! Наверное, в этом нет ничего страшного! Может, вас муж ревнует, и решил таким образом отслеживать, где вы бываете?! Не надо снимать штанишки, давайте проверим все пуговицы, обшлага, места, где вшиты молнии, а также заклепки! Современные маячки очень маленькие, их легко замаскировать под разного рода фурнитуру…

— Не надо пуговицы, не надо обшлага, не надо заклепки, — прошептала я и достала из кармана дубленки мобильный телефон. — Держите. Ищите здесь.

Плюшко как-то странно на меня посмотрел, и ловко снял с сотового заднюю панель.

— Ну, как же! — радостно воскликнул бывший. — Вот же он! — Плюшко протянул мне крышку от мобильника, где изнутри была прикреплена маленькая серебряная таблетка, похожая на батарейку для часов. — Вот же он!

Я нагнулась и поцеловала Плюшко взасос. Он отчаянно засмущался и пробормотал:

— Мне это, того, Надира нравится, а у вас муж… я его чересчур уважаю…

— Вы гений, Плюшко! А гении бесполы. Я целую не вас, а научную мысль, всех радиофизиков в вашем лице! Здорово, что вы любите джаз!

По-моему, он слегка обиделся.

— Ну что, будем удалять? — спросил он тоном стоматолога, указав на металлическую таблетку.

— Ни в коем случае! — горячо заверила его я. — Ни за что! И давайте договоримся — вы никому не расскажете о нашем открытии. Никому! Даже Бизону!

— Как вам угодно, — кисло согласился Плюшко. — Если вам это ничем не угрожает…

— Ничем! — я забрала у него крышку от телефона и приладила ее в исходное положение. — Ничем! Это шуточки моих коллег! А как этим пользуются?

— Вас пасут с радиоприемником, у которого однонаправленная антенна. В отличие от обычной антенны, она позволяет ловить сигнал передатчика только в том случае, когда она своим улавливающим сектором направлена на передатчик, то есть — маячок. С обычной антенной можно понять только дальше или ближе находится объект, а с однонаправленной — точно определить, где и у кого именно этот маячок находится, даже если два человека будут стоять совсем рядом.

Сегодня я лягу спать. А завтра буду действовать. Я поймаю убийцу на живца и докажу Бизону, на что способна».

* * *

Я на мгновение потерял сознание. Наверное, давление скакнуло так, что я отключился. Когда действительность вернулась открытой тетрадью на моих коленях, я снова прочитал: «Я поймаю убийцу на живца и докажу Бизону, на что способна».

На кухне вовсю шло веселье. Все абсолютно забыли про меня.

— Знал бы, гуся купил! — орал Сазон, оправдываясь перед ташкентскими девственницами за вчерашнего поросенка.

— Я почитаю, бля!!! — перекричал его прозаик Мальцев.

— Господа, господа! — вклинился Плюшко. — Прозу мы отложим на завтра. Я предлагаю спеть! Есть хорошая песенка со среднеазиатской тематикой! — Он неожиданно чисто и хорошо запел:

«Сладострастная отрава — золотая Бричмула,

Где чинара притулилась под скалою, — под скалою…

Про тебя жужжит над ухом вечная пчела:

Бричмула, Бричмулы, Бричмуле, Бричмулу, Бричмулою…» [1]

Песенку подхватили Салима, Женька, Мальцев, и даже Надира — глухим низким голосом. Все дружно продемонстрировали хорошее знание бардовской песни. Только Сазон ничего не понял, не услышал про среднеазиатскую тематику, и не в тему заорал:

— Асса!!!

Всем было весело, только не мне. Нужно было куда-то бежать и что-то делать. «Я поймаю убийцу на живца». «Живец», я так полагаю — это Элка. Вздорная баба, которую я совершенно заслуженно называю Бедой. Если с ней что-то случиться, то я не смогу дальше жить.

— Асса!!! — снова крикнул Сазон.

Послышался перезвон рюмок и возгласы: «За встречу!», «За знакомство!», «Я почитаю!»

Я позвонил в редакцию, выслушал надоевшее «Тягнибеда в командировке», стремительно оделся и выскочил из квартиры. Думать было некогда.

Машины у подъезда не оказалось. Я сначала протер глаза, а потом, приложив к ним руку козырьком, обозрел внимательно окрестности. «Четверки» нигде не было. От досады я громко выругался и топнул ногой так, что случайный прохожий, отпрыгнув от меня на метр, побежал, сломя голову. В Сибири в декабре рано темнеет. В пять вечера уже сумерки, а фонари еще не горят. Всякие темные личности частенько срывают с прохожих меховые шапки и отбирают сотовые телефоны. Прохожий припустил со всех ног, а я вдруг подумал, что если эта история хорошо закончится, я сгребу в охапку Элку, Сазона… ладно и Мальцева, черт с ним, и Женьку, так и быть — девушек из Ташкента тоже, а может быть даже Плюшко с его кошкой, и все мы поедем в Марбелью встречать Новый год. Дом мой наверняка побольше Элкиной квартиры. Мы будем греться на пляжах, ходить в аквапарки, а вечерами пить вино и распевать песенки на среднеазиатскую тематику.

Машину вряд ли угнали. Кому нужна древняя ржавая «четверка»? Машину забрала Элка. Она подошла к дому, увидела свою «четверку», села и уехала. Запасные ключи она всегда таскает с собой. Значит, с ней все в порядке, и мы еще пободаемся. Беда приступила к решительным действиям, раз ей понадобились колеса. Посмотрим, чья возьмет.

Я тоже кое-что понял.

Бричмула, Бричмулы, Бричмуле, Бричмулою…

Поймав такси, я поехал в гаражи. Как я и расчитывал, Панасюк кузовной ремонт уже сделал, и даже оптику поменял. Он не успел только покрасить «аудюху», но я заявил ему, что на скорость это не влияет, дал немного денег — за сроки, и погнал на Ильичовскую квартиру.

Без тени сомнения я достал из тайника «Магнум», и только когда ощутил его холодок за поясом джинсов, стал чувствовать себя немного увереннее, чуть спокойнее, и маленько… умнее. Как она там писала? «Каким кретином был Бизя, что не усмотрел в убийствах такой простой, такой очевидной закономерности»!

В моей голове созрел план. Плохой ли, хороший ли, но впервые за последнее время я знал, что мне делать.

Я заехал в школу и взял из папки «ПЖ» две бумаги. Письмо о выделении школе денег на противопожарное оборудование и прайс-предложение фирмы «Эталон». Еще шли занятия второй смены, в коридорах было тихо. Меня никто не заметил, даже Вера Петровна, которая в отличие от бабы Капы, любила подремать в гардеробе. Я хотел попросить Марину, чтобы она завтра чем-нибудь заняла мои уроки. Наверняка у меня сегодня будет очередной бурно проведенный вечер, и я не совсем уверен, что смогу завтра выйти на работу вовремя. У Марины было меньше всех часов в школе. Музыка и рисование — не самые главные предметы, и самая красивая учительница в городе частенько бездельничала в учительской, любуясь своим отражением в зеркале. Но Марины нигде не было. Я заглянул в учительскую, в буфет, обошел все кабинеты и коридоры, но нигде ее не нашел и решил, что с завтрашнего дня вплотную займусь дисциплиной своего трудового коллектива.

Потом я заехал на рынок и купил маленький радиоприемник с наушниками. Конечно, у него не однонаправленная антенна, объект с маячком я смогу вычислить только приблизительно, но это уже что-то…

Я тоже кое-что понял.

Уже совсем стемнело, на улицах зажглись фонари, замигали гирлянды в витринах. Предновогодняя суета захлестнула город. На светофорах скапливались огромные пробки, а пешеходы носились с безумными лицами, перебегая из магазина в магазин.

До первой клинической больницы я ехал долго. Печка в машине работала плохо, я замерз и очень устал от нетерпения. Я мог опоздать.

«Четверки» Беды у больницы не оказалось, но это ничего не значило: когда ее тянет на подвиги, она начинает проявлять чудеса конспирации. Скорее всего, Элка бросила машину в соседнем квартале.

Я показал охраннику документы, надел халат, бахилы и прошел в отделение.

В холле воткнул наушник в ухо и поймал волну двадцать девять и девять FM. Сначала послышался треск, потом изысканный джаз. Я убавил громкость на минимум. Слабый писк пробился сквозь музыку, когда я шел по коридору к палате Ильича. Но у палаты саксофон в наушниках одержал верх над сигналом. Я удивился, пнул дверь ногой, но она оказалась закрыта. Я вернулся к тому месту, где писк наиболее сильно заглушал джаз. Оказалось, что я стою у спортзала. Глазам своим не поверил, но на табличке, украшавшей двустворчатые двери, так и было написано: «Спортзал». Платное отделение вообще много чем отличалось от бесплатного. Вместо клеенчатых кушеток в коридорах стояли кожаные кресла, вместо чахлых гераней на подоконниках буйно зеленели экзотические растения, а рядом с процедурной располагался спортзал. Курорт, а не больница. Курорт с охраной.

Я пнул дверь. Она распахнулась, с грохотом ударившись створками о стены. Апоплексичного вида тетка, крутившая велотренажер, прервала свое занятие, тяжело сползла на пол и, переваливаясь, как утка, поспешно покинула зал. Кажется, она меня испугалась. Я плотно закрыл за ней двери, скинул с себя халат, бахилы, и в упор уставился на Ильича. Покраснев от нагрузки, Ильич в хорошем темпе шел по электрической беговой дорожке.

— Петька, ты че? — сбившись дыханием, спросил меня шеф и сильно побледнел.

— Меня зовут Глеб Сазонов, — отчетливо произнес я, подходя к нему вплотную. Похоронив собой джаз, сигнал пульсировал в ухе, вызывая головную боль и холодную ярость.

Значит, у Элки хватило ума не делать мишень из себя.

Ильич хотел спрыгнуть с движущейся под ним дорожки, но я ногой преградил ему путь. Ильич вынужден был продолжить шагать по движущейся ленте.

— Здесь была Элка, — усмехнулся я.

— А откуда ты знаешь? — Троцкий хотел выключить дорожку ключом, торчавшим на панели управления, но я положил на ключ руку с «Магнумом».

Ильич отшатнулся и чуть не упал, вынужденный без остановки перебирать ногами.

— Дрянь охрана в больнице, — ухмыльнулся я. — Даже не обыскивают на входе. «Ствол» пронести не фиг делать. Зря ты тут прячешься.

Ильич пошел красными пятнами, вцепился побелевшими пальцами в поручни. Он шел и шел, он даже не мог сменить темп — его задавала движущая лента. Он запомнит эту тренировку на всю жизнь. Я все для этого сделаю.

— Дай мне сойти, — задыхаясь, попросил Ильич.

— Сначала ты ответишь на мои вопросы.

— На какие?! — заорал Троцкий, сбился с ноги и снова чуть не упал.

— На все. Честно и откровенно. Или будешь шагать здесь, пока не сдохнешь.

— Петька!!!

— Глеб. Меня зовут Глеб Сазонов. Элка приходила к тебе недавно и отдала мобильный!

— Да. Откуда ты знаешь?!…ть! Что происходит?! — Он попытался, оперевшись на поручни, поджать под себя ноги, но не провисел и секунды, сорвался и опять задвигал ногами в заданном темпе.

Я выдернул наушник из уха, чтобы сигнал не бил по мозгам, не ввинчивался в сознание, не мешал думать.

— Что происходит?! — теряя силы больше от страха, чем от нагрузки, задыхаясь, спросил Ильич. — Да, Элка приходила, принесла яблок и всучила мне мобильник. Сказала, что ты купил себе другой. Ребята, если вы разосрались, это ваши проблемы… личные!..

Он снова попытался спрыгнуть с дорожки, но я подставил ногу, преградив ему путь.

— Ты хочешь меня убить?! — прошептал шеф, ртом ловя воздух.

— Да, — я посмотрел ему прямо в глаза. — И чтобы смерть выглядела естественной.

Он странно хрюкнул, и я испугался как бы он, и правда, не откинул коньки. Но Ильич взял себя в руки и попытался восстановить дыхание.

— Глеб, сделай хотя бы темп помедленнее, я устал!

Я переключил джойстик на пульте управления, чтобы дорожка стала крутиться медленнее. Ильич сбавил ход, его терзала жестокая одышка.

— У тебя есть шанс объясниться, — сказал я. — Раз ты взял телефон, значит, ты ничего не знал. Если бы ты его не взял, ты бы полностью подписался под своей виной.

— Ты что несешь, Глеб?! Какой виной? Какой шанс? Ты что-то путаешь, Глеб! Убери пистолет. Я больной человек, у меня колит, отит, гастрит, ринит… Ну, сделай хотя бы помедленнее!

Я еще немного сбавил скорость, Ильич пошел совсем тихо, как на неторопливой прогулке. Мне не нужно было, чтобы он скопытился раньше, чем ответит на мои вопросы.

— Где Элка?

— Элка… пришла, яблоки отдала, телефон всучила… — он одной рукой отцепился от поручня и показал на нагрудный карман рубашки, где торчала его «Nokia», — и ушла твоя Элка! Ребята, если вы разосрались, это ваши личные проблемы…

Он боялся, Ильич. Он очень меня боялся. И это указывало на большую часть его вины. На большую.

Я прибавил скорость, и он засучил ногами быстрее.

— Петька, черт тебя побери!

— Слушай теперь меня. Из-за тебя погибли два молодых и здоровых парня. Моральный облик одного из них оставлял желать лучшего, но это неважно. Из-за тебя чуть не погибла молодая женщина, которая вечером вышла выбивать ковер. Из-за тебя мог погибнуть я, могла погибнуть Элка.

— Что ты несешь?! Какой ковер?

Я прибавил скорость. Шеф побежал в хорошем темпе, как спортсмен на тренировке. Лицо его приобрело сизый оттенок, но я не сжалился. Пусть сдохнет, но скажет правду.

— Какие парни, Глеб? Почему из-за меня?

— Грибанов и физрук из десятой гимназии. Ты же знал, что охотятся за тобой! Ты подозревал, что Грибанова убили по ошибке, вместо тебя! Ты поэтому спрятался в больнице?!

— Нет, Глеб! Я болен! У меня справка есть! И потом… ну ладно, Грибанова по ошибке, а физрук-то тут при чем?!! Я знать его не знал! Его застрелили не в нашей школе! При чем тут я?

— Почему ты мне отдал телефон?

— Просто так, Глеб! Я хотел быть отрезанным от мира. Я ни о чем слышать не хотел, не хотел ничего знать! У меня гипертония!

— Почки.

— Да, и почки тоже. Это связано, Глеб. Убавь скорость! Дай мне сойти. Я и так отвечу на все твои вопросы.

Я ему не поверил. Как только он перестанет бояться, задыхаться и сучить ногами, он сразу начнет врать и изворачиваться. Я ему не поверил, но скорость чуть убавил; черт его знает, может, у него и правда гипертония.

— В прошлый раз ты очень не советовал мне совать нос в дело установки противопожарной сигнализации в школе. Я нашел письмо из районо, где говорится, что школе будет выделен миллион денег для этой цели. Нашел также и предложение фирмы «Эталон», которая обещает проделать эту работу всего за двести тысяч. В прошлый раз ты очень испугался, когда я сказал, что Дора интересовалась у меня о сроках установки противопожарного оборудования. Ты попросил сжечь эти бумаги. Я не сжег их. Вот они. — Я сунул Ильичу под нос бумаги, которые прихватил с собой. Теперь говори, кто тебе звонил и угрожал, куда ты дел деньги, и о заключении какого договора шла речь?

— Глеб, это какое-то недоразумение! — Лоб у Троцкого покрылся испариной. — Не было никаких денег.

Я не стал прибавлять скорость. Я вспомнил, что у электрической беговой дорожки можно изменять угол наклона. Теперь Ильич бежал в том же темпе, но как будто бы в гору. Испарина его превратилась в крупные капли пота, они побежали градом по синюшно-красному лицу.

— Это чистой воды недоразумение. Глеб, не было денег! Пришло письмо из районо, что школе якобы выделяют огромную сумму на противопожарку. Наверное, в сумму закралась ошибка, и я решил ей воспользоваться. Нашел фирму, крупнейшую, кстати, в городе, которая специализируется на продажах и монтаже этого оборудования. У них же есть дочерняя страховая компания, тоже под названием «Эталон» и тоже крупнейшая в городе. Они обещали сделать все за маленькие деньги, еще и застраховать, а документы мне выдать… документы сделать на всю сумму. И выплатить разницу мне. Наличкой.

— Ты взял «откат»?! — заорал я, не удержался и прибавил скорость.

Ильич хотел соскочить с дорожки, но я не дал. Я сильно ткнул его пистолетом в бок.

— Да, я взял «откат», восемьсот тысяч. Я взял эти деньги, а перечислить им миллион не смог, потому что, как оказалось, районо никаких денег школе не выделяло. Это какая-то ошибка. Я не смог заключить с «Эталоном» договор ни на установку оборудования, ни на страховку. Мне нечем было им платить. Я позвонил в районо, узнал… про деньги, но они сказали, что никакого письма не посылали, они вообще таких писем никогда не посылают! Это даже не недоразумение, это подстава, Глеб! Меня захотели, убрать из школы, посадить, кто-то знал, что я сделаю так, как сделал, и я знаю кто… Сделай помедленнее!

Я переключил скорость на минимум. Он пошел, тяжело сгорбившись, опустив низко голову, еле перебирая ногами. Пот лил с него, словно веселый летний дождь.

— Неужели ты успел потратить всю сумму «отката»?

— Да, — прошептал Ильич, — я купил в элитном поселке землю и фундамент под дом. Нулевой цикл. Хотел заложить квартиру и начать строиться. Я хотел жениться, Глеб. На Нэльке.

— Кто тебе угрожал?

— Эти страховщики. Они очень… коррумпированные ребята. Им не нравится, когда их кидают. Они способны убить за копейку.

— Ты знал, что Грибанова застрелили случайно, вместо тебя?

— Я… догадывался.

— Но ты не понял, почему?

— Нет, не понял. Нас трудно перепутать.

— Зачем ты отдал мне свой сотовый?

— Просто так, я же говорил. При чем здесь этот сраный сотовый?

— Ясно. У тебя потрясающая интуиция и чувство самосохранения…

— О чем ты? Да, я спрятался здесь, но это мое право… мои проблемы… При чем тут физрук из десятой гимназии?! Глеб, дай я сойду, я и так все расскажу. Это Дора меня подставила. Ты же знаешь, она давно мечтает занять директорское кресло. У нее зятек работает в районо, это они организовали подставное письмо, иначе откуда бы она знала про деньги на противопожарку?! Ведь никто ничего не выделял! Это они решили спровоцировать меня… они знали, что я поступлю так, как поступил. Меня обложили со всех сторон, Глеб! А причем тут мой телефон?

— Ты с этими страховщиками из «Эталона» лично разговаривал?

— Да, и не один раз.

— Выпивал?

— Ну… да, символически, на переговорах, как же без этого? Я хотел объяснить им по-хорошему, как меня подставили, чтобы они подождали, пока я как-нибудь разрулю ситуацию.

Ясно. Этого идиота подпоили, и засунули маячок в телефон, чтобы грохнуть потом руками наемника. Все чисто: наемник не знает ни заказчика, ни своей жертвы. Он получает задание убрать того, у кого маячок. Убийца даже не знает, где этот маячок установлен, у него приемник с маленьким наушником и цель — убрать того, от кого исходит условный сигнал. Эдакое спортивное ориентирование. Детская игра «Охота на лис». Все ясно. Парни из компании «Эталон» справедливо решили, что сотовый телефон — очень личная вещь и она всегда при хозяине. Никто и предположить не мог, что мобильник пойдет гулять по рукам. Это чудо, что я не получил пулю в спину. Это чудо, что Элка осталась жива.

— Глеб, пусти!

— Ты знаешь, что убийство пытались повесить на меня? Подсунули «ствол» в мой сарай?

— Не на тебя, Глеб! На того бомжа.

Я не стал ему ничего объяснять.

Я выключил беговую дорожку. Ильич рухнул на колени, уперевшись лбом в замеревшую ленту. Он стоял в позе, будто бил челобитную — так же, как стоял красавчик Грибанов, когда мы нашли его застреленным.

— Ты пойдешь в прокуратуру, и все расскажешь, — сказал я ему.

— Хорошо, — безучастным голосом ответил Ильич.

Кажется, он ответил бы «хорошо», даже если бы я вложил в его руку «Магнум» и приказал застрелиться. Наконец, он тяжело поднялся.

Вдруг створки дверей распахнулись. На пороге возникла медсестра со шприцем в руке. Голубенькие брючки, белая блузка, шапка-колпачок, надвинутая на самые брови, на лице — повязка, оставляющая открытыми только глаза, скрытые в свою очередь темными стеклами стильных очков.

— На укольчик, больной, пройдемте! — пропела она.

Хорошо, что я успел спрятать «Магнум» в карман.

Ильич, словно загнанный зверь, поплелся за ней по коридору в свою палату. Сестричка шла, виляя бедрами, и чем-то смутно меня тревожила.

— А вас я попрошу подождать, — она попыталась не пропустить меня в палату.

Я отодвинул ее, уселся в модерновое кресло на тонких никелированных ножках и дал единственно верный ответ:

— Не для того тут деньги плачены, чтобы вы посетителей гнали, правда, Ильич?

— Правда, — прошелестел белыми губами Троцкий. Он лег на кровать и, закатав рукав, приготовил руку для инъекции. Сестричка зыркнула на меня темными стеклами, но возражать не стала, начала протирать место укола ваткой со спиртом.

Что-то в ней было не так, а что, я не мог понять.

Она привычным движением стала искать иголкой вену. Я вдруг вообразил, как девчонки-блондинки танцуют канкан. Из какого-то дешевого пижонства в это платное отделение больницы набрали медсестер, похожих друг на друга, как близнецы. Я мысленно поставил в ряд эту, и заставил ее сплясать вместе со всеми. Она здорово выбивалась из красивой шеренги — была выше ростом, крупнее в груди и бедрах.

Медсестра нашла, наконец, вену и осторожно ввела иглу. Рукав белой блузки приподнялся, приоткрыв тонкое запястье. На нем блестел и болтался до безобразия натуралистично выполненный из золота…

Я выбил шприц одновременно с тем, как она начала давить на его поршень. Он отлетел к стене, Ильич заорал, а я схватил медсестру в охапку и сорвал с нее шапку-колпачок, марлевую повязку и стильные очки с темными стеклами. Из розового уха я вырвал маленький наушник. Водопад светлых волос рассыпался по ее плечам, голубые глаза уставились на меня с ненавистью. Она привычным жестом поправила волосы, мелькнув у меня перед носом золотым якорьком. Он зацепился за длинную прядь, но она рванула руку, освободилась, и зубами вцепилась мне в руку. Мне плевать было на ее укусы. Я не разжал объятий. И как я раньше не допер до простой мысли, что на учительскую зарплату не нацепляешь на себя столько золота?!

Дверь палаты внезапно открылась, и на пороге возникла еще одна медсестра — брючки, шапочка, повязка, очки.

— Ваш ужин, — сказала она и втолкнула в палату столик, на котором стояли банки с градусниками.

Эту и близко нельзя было ставить в шеренгу, отплясывающую канкан. Она торчала бы там как жираф над ладными зебрами. Голубые брючки доходили ей только до щиколоток, а рукава блузки и близко не приближались к запястьям.

— Это Марина, — сказал я зачем-то вновь прибывшей медсестре.

— Ну-ну, — стервозно усмехнулась она. — Швартовая группа.

— Баковая, — поправил я. — На флоте своя терминология.

Марина продолжала грызть мою руку, как оголодавшая собака кость.

— Воды, — попросил с кровати Ильич умирающим голосом.

— Не твой стиль, — кивнул я на костюмчик Беды.

— Эта лошадь сперла из сестринской самый большой размер, — поджала губы Элка. — Хватит ее тискать!

Мне надоело, что Марина слюнявит мой локоть, и я слегка пихнул ее в бок. Она ослабила хватку.

— А как же твой фирменный выстрел в спину? — прошипел я ей в ухо. — Побоялась шуметь? Что в шприце?

— Морфий — подсказала Беда. — Очень большая доза. От такой и слон копыта откинет.

Ильич взвыл на кровати.

— Петька, это она, она, она!!!

— Да вижу я, что она!

— Она же в школу устроилась недели три назад, как раз, когда на меня началась охота. Только почему она грохнула не меня, а…

— Она не знала, кого должна убивать. Ей давали задание убрать того, у кого маячок.

— У кого что?! — простонал Ильич.

— Маячок. — Я вытащил из кармана Марины маленький радиоприемник, почти такой же, как я купил на рынке. — Она не знала, кого должна убить. И не знала, где спрятан этот маячок.

— А где он спрятан? — перешел на шепот Ильич.

— В твоем мобильном!

— Черт! — заорал Троцкий, как резаный. — Элка, ты это знала и подсунула мне мобильник?! Черт!!! Она могла меня убить! — Он выхватил из нагрудного кармана телефон и отшвырнул его к стенке.

— Не надо разбрасывать доказательства, — Элка подняла телефон, подняла шприц и осторожно положила их рядом на столик.

Марина перестала кусаться и женственно обвисла в моих руках.

— Перестань ее тискать, — прошипела Беда. — Ты и так мне опять все испортил! Если бы не ты, я поймала бы убийцу сама! Грибанов и физрук погибли, потому что к ним случайно попал телефон. Ленка тоже чуть не погибла, напялив мою дубленку, в кармане которой лежал мобильник. Скажи, дрянь, — обратилась она к Марине, — каждый раз, когда заказчик понимал, что погиб случайный человек, он платил тебе заново?!

Марина промолчала. Мне до жути надоело ее держать, но я не очень хорошо представлял, что делать дальше. Кажется, придется прибегнуть к помощи милиции. Я оттолкнул от себя Марину, она безвольно упала в кресло как тряпичная кукла и уставилась в какую-то точку в полу.

— Петька, убери ее от меня! — Ильич забился в угол кровати, прижавшись к стенке, как истеричный ребенок. — Позови милицию! Охрану! Делай что-нибудь!

Я взял телефон со стола.

— А я слышала ваш разговор в спортзале! — вдруг хвастливо заявила Элка.

— И как это тебе удалось? — вяло поинтересовался я, набирая номер районного отделения милиции.

— Ильич, когда яблоки брал, сказал, что пойдет в спортзал жирок растрясти, а там душевая есть! Я ведь тоже караулила, не придут ли его убивать, ну и спряталась там. А тут ввалился ты и устроил такое гестапо, что я диву далась. Откуда ты узнал про маячок?!

— Есть источник, — усмехнулся я и сбился, набирая номер.

— Говорила тебе, Бизя, по «откатам» давно нужно нанести хороший удар. Глядишь, такие, как наш Троцкий, и задумались бы, стоит ли уводить деньги таким способом!

— Дура ты, — сказал я и опять сбился.

— Сам дурак, — удивила меня Беда детсадовской простотой ответа.

Я дождался первого гудка в трубке, но нажал отбой. Я подумал, что есть вопрос, задать который я должен лично и ответ получить прямо сейчас.

— Скажи, Марина, как ты нашла в моем сарае оружие и почему все решила свалить на меня?!

Марина молчала, уставившись в одну точку. Она решила играть в молчанку, и у меня не было ни одной идеи, как ее разговорить.

— Я знаю, Глеб, — простонал Ильич из своего кроватного рая. — Я знаю! Она, когда только устроилась, я ее клеить начал. Ну, коньячком в своем кабинете угощать, то, се… Короче, она, наверное, виды на тебя имела… потому что много о тебе расспрашивала. Ну, я и ляпнул, что ты крутой и вообще, темная лошадка, суперагент, твою мать! Ляпнул, что «ствол» у тебя имеется и ты мой личный телохранитель!

— Откуда ты знал про оружие?

— Да не знал я! Похвастался просто, приврал, вот и… попал…ть!

— Только кретин будет хранить пистолет под гнилой половицей! — ухмыльнулась Беда и сняла с лица идиотскую повязку. — Сарай-то был открыт в тот день, все это видели. А тут и землетряс, и прочие благоприятные обстоятельства. Даже Женька, о существовании которого эта дрянь не подозревала, вылез в окно, чтобы пописать. Она зашла в сарай, устроила там разгром, нашла оружие, сделала свое дело, и успела подсунуть оружие обратно в сарай, пока Возлюбленный трясся за сугробом, пережидая толчки. Он ведь и после толчков там какое-то время сидел! На нее же и внимания-то особо никто не обратил, что она ходила туда-сюда, своя же.

— Петька, звони охране, звони в милицию, делай же что-нибудь! — Ильич схватился за сердце.

Я снова начал тыкать кнопки на мобильнике.

И тут… градусники зазвенели в банках.

Мелко, противно, тревожно.

Как по команде мы уставились на них. Даже Марина оторвала взгляд от пола и вперилась взглядом в букеты термометров, стоявших на столике, который вкатила Беда.

— Алтайские боги, — пробормотала Элка.

— Без паники, — сказал я и схватил Марину за руку.

— Караул, — прошептал Ильич из своего убежища и зачем-то натянул одеяло на голову.

Градусники зазвенели сильнее, к ним присоединилась посуда на тумбочке.

— Ничего, — попытался я всех успокоить, — потрясет немного и перестанет. Все-таки мы находимся в центре тектонической плиты и разрушительных землетрясений…

— Не знаю, не знаю, — перебила Беда. — Здание очень старое…

— Здание старое! — заорал Ильич, стремительно выскочил из палаты и убежал с одеялом на голове. Будто он сегодня еще не набегался!

— Я не хочу умирать в руинах, — сказала Марина и подняла на меня большие голубые глаза. А я подумал — чем землетряс хуже беговой дорожки? Может быть, у меня есть шанс ее разговорить.

В коридоре послышались шаги и возбужденные голоса. Столпотворения особого не было — в платном отделении лежит не очень много народу.

— Ты не погибнешь в руинах, — пообещал я, — если быстро и честно ответишь на мои вопросы.

Следующий толчок подтвердил серьезность намерений алтайских богов. Люстра над нами закачалась с противным скрипом, а банки с термометрами звонко столкнулись и чуть не упали.

— Вы и так все знаете, — прошипела Марина.

— Кто тебя нанял?

— Никто. Я на работе. В городе давно существует секретная группа ликвидаторов. К нам обращаются серьезные люди, платят большие деньги. Преимущества работы с нами в том, что никто никого не знает. Я не знаю, кого должна убить, не знаю, кто его заказал. Все задания получаю по телефону от человека, которого знаю только по кличке Куратор. Деньги за работу перечисляют на мой счет. Это дело было трудное. Каждый раз приходила информация, что я убрала не того человека. Мне было плевать — за каждого я получала свою плату. Ведь работу-то я свою делала и не моя вина, что случалась накладка. Каждое недоразумение оплачивал заказчик. Дело было трудное, но денежное, — усмехнулась она.

От следующего толчка телевизор поехал по тумбе, но не упал, а замер в миллиметре от края.

— Глеб! — кажется, Элка готова была променять острые ощущения на тихий и безопасный вечер.

— Как ты в школе-то оказалась, ликвидатор хренов?! — заорал я.

— Нас частенько просят устроиться куда-нибудь на работу. Понятно, что поближе к объекту, но это не оговаривается. В школе всегда кого-нибудь не хватает, а у меня музыкальное образование.

— Значит, ты действительно не знала, кого должна убить.

— Конечно, нет. Надевала незаметно наушник и ориентировалась на сигнал. Тебе повезло, Глеб, что я ни разу не получила задание, когда телефон был у тебя. Больше всего тебе повезло тогда, когда Лилька забрала у тебя телефон. Я надела наушник, когда труба была уже у физрука из десятой гимназии.

— Значит, ты не случайно промазала в «яблочко». Ты профессионал!

Она промолчала.

— Бизя, — подала голос Беда, — мне жизнь дорога как память. Черт с ней, с этой Мариной! Пойдем!

— Зачем ты меня подставила?

Я думал, Марина опять промолчит, но она, усмехнувшись, сказала:

— Ты не обращал на меня никакого внимания. Это было обидно. Я не самая незаметная женщина. Троцкий как-то по пьянке сказал, что у тебя есть оружие. Я решила рискнуть. Убить так, чтобы подставить другого, в нашем деле — высший пилотаж.

— Эх, Элка! — вздохнул я. — Жаль, что у тебя нет диктофона!

— Есть! — фыркнула Беда и постучала себя по нагрудному карману. — Я тоже профессионал!

Следующего толчка испугался даже я. Стены затрещали, а оконные стекла выдали затейливый перезвон. Банки с градусниками рухнули на пол с отвратительным звуком, тарелки и чашки слетели с тумбочки, словно их уверенно смахнула невидимая рука, они разлетелись на крупные осколки. Только телевизор почему-то устоял на опасном краю тумбы. Элка выскочила из палаты, не утруждая себя комментариями. Я за руку выдернул Марину из кресла и тоже ринулся в коридор. Марина была моим трофеем, и я не собирался этот трофей упускать ни при каких обстоятельствах. Я крепко держал ее за руку.

Мы неслись по пустым коридорам — все давно уже покинули здание. Марина бежала неплохо — не хуже Элки, не хуже меня. И как я раньше мог думать, что она очень медлительная, неловкая и жеманная?

У меня внезапно разболелась нога. Я совсем забыл о своем ранении, перевязок не делал, обходился пластырем. Наверное, я побежал чуть медленнее. Элкина длинная спина мелькнула за очередной больничной дверью, и мы с Мариной остались в коридоре одни. Она вдруг оказалась чуть впереди меня. Я крепко сжимал ее правое запястье, но она, действительно была профессионалом, потому что как будто из воздуха в ее левой руке вдруг возник пистолет. Если бы не моя десантная подготовка, она влепила бы мне пулю в лоб. Или в грудь. Не знаю, куда бы она мне ее влепила.

Падая на пол с переворотом, я обругал себя козлом за то, что даже не подумал ее обыскать. Наверное, Беда меня сбила с толку своими претензиями, что я без конца тискаю эту Марину. Пуля прошла надо мной, пропела свою страшную песню и прошила стенку, обдав меня тучей пыли от штукатурки. Я выхватил из-за пояса «Магнум».

Марина не менее ловко ушла от моего выстрела. Она проделала такой бросок с кувырком в сторону, что сшибла кадку с роскошной пальмой. Комья земли рассыпались по больничному полу, пальма, повалившись на бок, заслонила собой Марину. Она спряталась за зеленым укрытием и взяла меня на прицел. Не стала палить с разворота, как тогда, в тире, а именно взяла на прицел. Я не видел, но чувствовал это. Она не хотела еще раз промазать. Я с тоской подумал о том, что Элка, наверное, резво бежит, не оглядываясь, подальше от этой больницы, от этого старого здания, которое может не выдержать сильных толчков.

Мы выстрелили одновременно. Было странно и неприятно воевать с бабой. Даже мысль, что баба — профессиональная убийца, не приносила мне облегчения. Я нажал на курок с чувством, что обижаю слабого, и успел закатиться за кресло, прежде чем вторая пуля разорвала его кожаную обивку. Мы оба промазали только потому, что выстрелы совпали с очередным толчком. Марина укрылась за кадкой, я за креслом. Мы опять разрядили свое оружие — я сделал еще одну дырку в кадке, она еще раз продырявила кресло. В такой диспозиции мы могли бы развлекаться, пока у одного из нас не закончатся патроны. Мне так не понравилась эта перспектива, что я громко выругался. Марина ответила тем же из-за своей кадки, и я еще раз подумал о том, как мог я считать ее медлительной и жеманной.

За спиной у Марины тихо открылась дверь. Я хотел заорать: «Элка, беги!», но в проеме увидел громилу с перебинтованной головой. Лицо его тоже скрывала повязка, и был на свете только один человек, который ходил в таком виде по городу. Только один человек мог зайти во время землетрясения в здание тогда, когда все бежали подальше от опасных, старых и ненадежных стен. Громила в бесшумном прыжке долетел до Марины, сцепил кулачищи в замок, и тюкнул ее со всего размаха по темечку. Марина обмякла, и кулем свалилась на пол, параллельно зеленой пальме. Это был такой простой и красивый ход, что я не удержался и на радостях пальнул в потолок.

— Женька, ты как здесь?!

— Да ух ты… господи, тетрадку почитал и за тобой рванул. Думал, вдруг помощь понадобиться!

— Опять угнал автотранспорт?

— Зачем? Я на такси, мне Сазон денег дал. Таксисту слежка понравилась, он даже в раж вошел. Ты нас здорово погонял по городу, я ему кучу денег отвалил. Только в отделение пройти не смог, потому что здесь охранник сидит, он меня в «травму» отправил, — засмеялся Женька.

Пока он бормотал, я ремнем стянул Марине руки, стараясь не смотреть на золотой якорек — трогательное, женственное украшение.

— Ой, а чего это вы тут делаете? — раздался за спиной у меня недовольный голос Беды.

— Любим друг друга, — рявкнул я.

Элка обозрела картину, увидела расстрелянную кадку, испорченное кресло, комья земли на полу, но не угомонилась. Она сказала:

— Ну и ну!

Я взял Марину на руки и пошел к двери. Женька здорово ее приложил, она никак не приходила в сознание.

— Ну-ну, будем считать это хэппи-эндом, — сказала Беда и двинулась за мной. Завершал нашу процессию Возлюбленный.

Мы вышли на темную, морозную улицу. Толпа была далеко, кое-где уже даже горели костры. Все давно освоили правила безопасности, и никто больше не торчал у подъездов. От толпы вдруг отделился маленький человечек. Он пошел нам навстречу, сначала медленно, неуверенно, потом быстрее, еще быстрее и, наконец, побежал. Чем больше он приближался, тем сильнее мне хотелось бросить свою ношу на землю и раствориться в плохо освещенном пространстве. Краем глаза я заметил, как Женька сиганул за ближайший сугроб. Человечек закричал голоском, пробравшим меня до самых печенок:

— Здравствуйте, здравствуйте! А я вас ищу! Что, имеются жертвы?!

Я все-таки бросил Марину, но не на снег, а на лавочку.

— Вы же в Твери, — обреченно прошептал я, оглядываясь вокруг. Элки нигде не было. Она, вероятно, скрылась вслед за Возлюбленным. Меня все бросили в самый тяжелый момент.

— В Тверь сгонять — плевое дело! За два дня обернулся! — бодро воскликнул Питров. — Я вызвал сюда опергруппу, но, кажется, опоздал! Да?! Опоздал?

— Черт бы вас побрал!

— Зря вы так, — скуксился Петр Петрович, став похожим на обиженного ребенка. — Я, между прочим, свидетельские показания ценные привез!

Ноги у меня подкосились, и я рухнул на лавочку. Прямо на Марину.

— Какие? — прошептал я.

— Осторожнее! — всполошился Питров. — А то мы останемся без обвиняемой!

Марина подо мной зашевелилась и застонала. Я встал, все-таки во мне было сто килограммов веса.

— Вы все знаете? — опять почему-то шепотом спросил я.

— Я профессионал! — надул щеки Питров.

— Устал я сегодня от профессионалов!

— Не знаю, что вы имеете в виду, но я сделал для вас неоценимую вещь. Отыскал Капитолину Андреевну и поговорил с ней.

— Вы сделали это для меня?!

— Вы понимаете, о чем я говорю. — Он сбросил свою веселость, став усталым и жестким.

— Как вы тут очутились, Петр Петрович?

— Вы не даете мне договорить, дружище. Я весь день сегодня слежу за Мариной. Как с самолета сошел, так и слежу. Вот только когда она села в свою «девятку», я ее потерял. Я ж без колес, понимаете… Как нашел — отдельная история. Капитолина Андреевна оказалась свидетелем убийства Грибанова. Она видела, как Марина выстрелила в спину ученика, слышала выстрел. Это, действительно, случилось во время паники, поэтому никто ничего не услышал. Она побежала к завучу, Доре Гордеевне, и все рассказала ей. Но та запугала бабку, приказала молчать, дала много денег и попросила уехать из города.

— Так это Дора Гордеевна открыла дверь тира! — вдруг осенило меня. — Кроме меня и Троцкого, только она знает код замка!

— Да, завуч почему-то очень хотела бросить на вас тень! Тир — это ваша затея, а тут убийство возле склада оружия! Бабы не очень хорошо понимают, что пневматика — это просто игрушки. О, вот и опергруппа приехала! Я как увидел у больницы полный наборчик машин — вашу «ауди», и «девятку» Марины, понял, что без перестрелки не обойдется. Вызвал ребят! Вставайте, душенька, правосудие хочет вас видеть в своих объятиях!

Марина застонала в унисон с сиреной милицейской машины.

— Эх, я так сегодня и не пообедал! — вздохнул Питров.

Как будто мне было дело до того, обедал он или нет!

— Я бы с вашего позволения, того… свалил… — без всякой надежды на успех прогундосил я.

— Но я с вами не прощаюсь, — снова начал излучать свет дружелюбия Питров.

— Об этом я и не мечтаю, — буркнул я и внезапно повторил Элкины слова:

— Будем считать это хэппи-эндом!

* * *

Я искал Элку, а нашел Ильича. В стороне от толпы, он сидел на пеньке, завернутый с головой в одеяло и выдавал зубами такую дробь, что с нижних ветвей соседней елки слетал снег.

— Глеб! — окликнул меня Троцкий. — Меня все равно убьют! — Он застучал зубами сильнее.

— Марину забрали.

— Да какая разница! Не будет Марины, будет кто-нибудь другой!

— Ты сам виноват.

— Глеб, придумай что-нибудь!

— Что?! Продай свой нулевой цикл, верни деньги.

— Продай! Это же не готовый дом, его трудно продать! И потом, они деньги возьмут, а меня все равно грохнут! Чтобы другим неповадно было. Они… принципиальные ребята.

— Тогда не знаю, — пожал я плечами. — Ты не видел Элку?

— Петька, спаси!

— Я устал тебя спасать!

— Глеб!

Мне стало жалко его. В своем одеяле он походил на древнюю старушку, которую трясло от немощи.

— Что я могу сделать?

— Поговори с этими парнями из «Эталона».

— Нет!

— Ты умеешь говорить с такими людьми!

— Нет!

Я развернулся и пошел к машине.

— Глеб!

— Нет!

Если он останется жив, то вряд ли снова захочет затеять какую-нибудь авантюру.

Элка стояла у моей «аудюхи». В руках она держала мою куртку и свою дубленку. Непостижимым образом она успела избавиться от униформы медсестры, и была в своих джинсах и свитере.

— Ты сбежала, — усмехнулся я.

— Я?! Мне просто стало противно смотреть, как ты прижимаешься к этой… Марине. Я пошла в гардероб и забрала нашу одежду.

Усевшись за руль, я спросил для приличия:

— Поедешь со мной?

— Я на машине. — Она развернулась и пошла, на ходу надевая дубленку.

От досады я кулаками долбанул по рулю.

Не мир, не война.

Будем считать это хэппи-эндом.

* * *

Мы встретились с Бедой у дверей ее квартиры. Я заехал за Роном, но все равно почему-то успел к тому моменту, когда она ковырялась ключами в замке. Посмотрев на меня, Беда победно усмехнулась, и, наверное, записала очко в свою пользу. Я не стал объяснять ей, что имею право видеть Сазона, раз уж он приехал и поселился у нее в доме.

Мы вместе шагнули в темный коридор.

— Это не дом, — вздохнула Элка. — Это терем-теремок какой-то! Эй, кто в тереме живет?!

— Я, мышка-норушка, — тихо сказал Сазон и вышел из комнаты на четвереньках.

— Дед, ты надел слуховой аппарат! — удивился я.

— Ага. Я тут подумал, хер с ней, с потенцией! Мне все равно никто не… Я лучше волосы себе на темечке наращу. Шансов больше будет.

— Больше, — засмеялась Элка. — А почему ты на карачках?

— Выпили мы. Вроде голова светлая, а стены трещат, пол качается! Да мы все тут на четырех ходим, так удобнее.

— Это землетряс, дед! — пояснил я.

— Да?! В Сибири? — Сазон попытался встать на ноги, но не удержался и снова рухнул на четвереньки.

Из кухни вышел Возлюбленный.

— У кого землетряс, а у кого «Иммуномодулятор»! Крепкое лекарство, все в лежку, даже дамы. Я меньше всех выпил — за тобой побежал.

— Ты как тут раньше нас очутился? — удивился я.

— Так тачку поймал, за скорость доплатил. Мне с тем веселым дядькой прокурорского вида неохота было встречаться!

Всю ночь мы с Элкой проговорили на кухне. Я научился топить камин, и признал, что штука это отличная, даже если находится на шести метрах пространства, а не в просторной гостиной. Беда пила кофе, курила, снова пила кофе и снова курила.

— Что ты собираешься делать с кейсом? — пытала она меня, щурясь в сизой завесе дыма.

Я молчал, пожимал плечами и подкладывал в камин дрова. Она злилась, ломала в пепельнице сигарету, закуривала новую, и снова пытала:

— Скажи, что ты будешь с ним делать?

— Если тебе нужны скандальные разоблачения, — не выдержал я, — поищи другой материал. Бороться с «откатами» со страниц криминальной газеты — глупо. Тебя раздавят, как муху. Я этого не хочу.

— Когда сведения будут опубликованы, да еще с конкретными примерами и доказательствами, — начала она, но я перебил:

— Не будь дурой. Тебя раздавят просто так, чтобы другим неповадно было. Они… принципиальные ребята!

— Из-за таких трусов как ты, в нашей стране никогда не будет честного бизнеса.

Я промолчал. Мне вдруг в голову пришла неплохая идея.

— Ты хочешь искать правду, — сказал я Беде, — а я хочу спасти человека.

— В смысле? — Она помахала рукой перед своим носом, разгоняя сигаретный дым.

— Я отдам содержимое чемодана страховой компании «Эталон». За это они оставят в покое Троцкого.

— Ты думаешь, Ильич это заслужил? — задумчиво спросила Беда.

— Конечно, нет. Но он же человек все-таки! Маленький, жалкий, хитрый человечек. Который всегда хочет больше, чем может.

— Скажи еще, что он добрый, — усмехнулась Беда.

— Не злой, — не стал я ее разочаровывать.

— А что ты будешь делать, когда Гон очухается и потребует у тебя чемодан?

— Вот когда очухается и потребует, тогда и буду решать.

— Ладно, черт с тобой. Спасай Ильича. А я забабахаю статейку о некой секретной группе ликвидаторов. Нет, каково название, а?!! — она потрясла над головой худым кулаком.

Я так удивился ее сговорчивости, что помешал дрова в камине рукой.

* * *

Любая история заслуживает эпилога.

Ильич вдруг действительно заболел и попал в отделение кардиологии в предынфарктном состоянии. Это укрепило мою решимость поговорить с принципиальными ребятами из фирмы «Эталон». Я связался со службой безопасности «Эталона» и без проблем объяснил, кто я и чего хочу. Принципиальные ребята сильно возбудились от моего предложения, и мы заключили джентльменское соглашение: они забывают, кто такой Троцкий, а я называю им номер ячейки камеры хранения на вокзале, где будет храниться кейс с компроматом на крупнейшие страховые компании города. И пусть они делают с ним, что хотят.

Марина находится под следствием. Ее вина доказана по всем эпизодам и, как водится в таких случаях, она отсидит за все и за всех, потому что не знает ни имени заказчика, ни имени своего Куратора.

Конечно, я намекнул Питрову на допросах, что службы безопасности некоторых фирм сильно смахивают на организованные преступные группировки, но… все это недоказуемо.

С Петром Петровичем я почти подружился за время долгих бесед. Сначала я нервничал и хамил ему, особенно когда он называл меня «дружище», но потом расслабился и научился даже получать удовольствие от словесных перепалок. Вскоре наши разговоры и вовсе приняли частный характер и стали происходить на Элкиной кухне. Сазон дал отведать Питрову «лекарства от всего» и Петр Петрович вместе со всеми запел про Бричмулу. Он тоже оказался поклонником бардовской песни. Такое родство душ пошло мне на пользу. Питров так и не смог доказать, что «Макаров» принадлежит мне, вернее, он не очень старался. Как-то вечерком он сказал мне, что нельзя садить за ерунду такие ценные кадры, как я, а то учить детей будет некому. Дело о побеге Возлюбленного тоже замяли, нельзя же привлекать к ответственности человека, который пообещал тебе сделать лучший в городе камин. Элка вздыхала и говорила, что зря Салима не захватила с собой еще одну подружку, а то Питров остался «неохваченный». Зачахнет мужик без женской заботы, без конца повторяла Элка и предлагала ему познакомиться с Ленкой. Питров смущался, но от Ленки наотрез отказывался.

Дора Гордеевна обходит меня стороной. Лилька говорит, что она «вынашивает планы». Пусть вынашивает, я не Ильич, и меня трудно поймать на такую туфту, как липовое письмо из районо.

Внезапно, перед самыми каникулами из Твери вернулась баба Капа и приступила в школе к своим обязанностям.

— А как же ваш Федя? — язвительно поинтересовался я, когда она махала тряпкой в коридоре.

— Козел он. И пасека у него козлиная, — проворчала Капитолина Андреевна.

Я не стал уточнять, что такое «козлиная пасека».

Сазон наотрез отказался лететь в Испанию. Он заявил, что круче Сибири только Африка.

— И то не факт, — добавил я. Дед согласился и решил погостить еще с месяцок. Элка поджала губы и заявила, что никогда не жила хорошо, не фиг и начинать. Хотя на ее месте я бы не жаловался. Денег, не потраченных на Испанию хватило на то, чтобы купить ей новую машину — роскошный «бумер» нетрадиционно красного цвета. Плюшко называл его — «коррида», Возлюбленный — «вождь краснокожих», Салима — «клевенькая машинка», Мальцев — «огненная стрела», Надира — «бэмэвэ», Сазон — «не самая крутая тачка», а я… я называл его «Бедоносец».

Кстати, я наотрез отказался менять свою машину и ездил на «селедке» с зашпаклеванным носом и задницей. Все недосуг было загнать машину на покраску. Я очень привязываюсь к вещам. Наверное, поэтому до сих пор не избавился от «Магнума», прихваченного у Гона.

Перед новогодними праздниками мне на работу позвонила Элка.

— Есть две новости, — сказала она. — Приятная и плохая.

— Давай плохую, — с замирающим сердцем сказал я.

— Кошка Мурка родила под ванной десять котят!

— Что же в этом плохого? — я вздохнул облегченно. — Она должна была родить.

— Десять!!! — завизжала Беда. — И под моей ванной!

— Ну ладно. А приятная та, что ты их утопила?

— За кого ты меня принимаешь? — возмутилась Элка. — Кактус расцвел!

— Что ты говоришь!!!

Номер удался. Элка не поняла, что цветочек искусственный. Лилька научила девчонок на уроках труда делать из ткани такие цветочки, что от настоящих не отличишь. Я спер один из кабинета труда и прицепил к кактусу. А что еще оставалось делать? По законам жанра в конце третьего акта ружье, висящее на стене, должно выстрелить. А кактус — расцвести. Ведь это уже эпилог. Не ждать же сто лет.

На Новый год Сазон притащил домой огромную голубую ель. Как потом выяснилось, он спилил ее в центральном городском парке и заплатил за это такой штраф, что можно было купить пару составов леса.

На новогоднем столе у нас не было только свинины и… «Иммуномодулятора», потому что его уже выпили. Когда все подняли бокалы с шампанским, и пожелали друг другу удачи, Женька вдруг встал и объявил, что он сделал Салиме предложение.

— Ты же бомж! — фыркнула Элка. — К тому же беззубый.

Женька потупился и сказал, что он получил уже пару заказов на камины в коттеджном поселке, взял аванс и снял маленький домик в частном секторе. Салима согласилась переехать к нему. А зубы в этом деле не главное.

— Не главное, — подтвердил Сазон.

— А как же Надира? — растерянно спросила Беда.

И тут слово взял Александр Григорьевич Плюшко.

— Друзья! — воскликнул он, наполняя бокалы. — Пацаны и девчата! Скоро я перестану быть бывшим. Скоро осуществится мечта всей моей жизни. Я написал заявление о желании служить офицером в Федеральной службе безопасности. Кажется, вопрос решается положительно! Так хочется мужских дел!!! Надирочка согласилась стать подругой всей моей жизни. Мы переезжаем ко мне. Жена моя не стала делить квартиру, она укатила в Америку на ПМЖ. Ура! Именем Российской Федерации!

— Браво, — буркнула Беда. — Только котят заберите, а то под ногами кишит.

— За дружбу! — заорал Сазон. Он носил теперь слуховой аппарат постоянно, но иногда забывался и орал как прежде. — Подарочек всем! Оп-па! — Дед из-за пазухи вынул веер бумажек и раздал всем по одной. Я посмотрел на свою — это был чек на предъявителя на пять тысяч долларов.

— Ну, дед, ты даешь! — возмутился я. — Кто же деньги дарит!

— А чего еще дарить—то? — надулся Сазон. — Бабки — лучший подарок! А что, кто-то что-то имеет против?!

— Не-ет! — заорали все, по-моему, даже кошка с котятами.

Я остался в меньшинстве.

— Господа, — подал голос Мальцев, — у меня тоже подарок. Я вам сейчас почитаю. Из нового.

— Ой, кажется, курица пригорела! — подскочила Салима.

— Сигареты закончились, в киоск сгоняю, — пробормотал Плюшко и тоже встал.

— Иди в жопу, Мальцев, — озвучил мысль, витавшую в воздухе, Сазон. — Ты сейчас весь народ распугаешь! А ведь хорошо сидим! А?!

— Хорошо! — заорали все и остались на своих местах.

— Ну и ладно, — обиделся Мальцев. — А, между прочим, местное издательство очень заинтересовалось моей прозой. Они собираются издавать сборник моих эссе!

Сазон хитро усмехнулся и я понял, что он отвалил издательству немалую сумму, чтобы проза Мальцева увидела свет.

— Интересно, каков тираж? — шепнула мне на ухо Элка.

— Чего вы там шепчитесь? — возмутился дед. — Элка, теперь твой тост!

Элка встала, разогнув свое длинное тело, и… замялась.

Она не умела говорить тосты. Все умела, даже борщи варить, а тосты говорить не умела. Но Беда вдруг открыла рот и выдала хороший, но избитый постулат:

— Делай, что должен!

— И будь, что будет! — заорали все.

— И никогда не жалей о сделанном! — поправила Элка.

Я скосил глаза и увидел, что на стуле, где сидела Беда, лежит тетрадка. Интересно она ее сегодня припрятала. Я взял тетрадь и убрал под рубашку.

Пойду на кухню. Посижу у камина и почитаю.

* * *

«Людям свойственно верить в сказки, потому что в сказках счастливый конец.

Все отчаянно делают вид, что верят в такие глупости, как одну любовь на всю жизнь, всепобеждающее добро и обязательное счастье.

Что кактус, который цветет раз в сто лет, раскроет свой скромный цветок сразу, как только ты притащишь его домой и поставишь на свой подоконник.

Как будто я не отличу настоящий цветок от искусственного, пусть даже и отлично сделанного! Но я оценила подарок. Я даже его понюхала. Он пах дешевым канцелярским клеем. Бизя даже не потрудился узнать, что кактусы зимой не цветут. Но на этом подарки его не закончились. Он решил воплотить мечту об одной любви на всю жизнь, всепобеждающем добре и обязательном счастье в романтическом поступке. Он решил вернуться ко мне через балкон. То есть, так же, как и ушел.

Поздно вечером, когда было совсем темно, он пополз по водосточной трубе, зажав в зубах белую розу. Морозец был так себе — градусов пятнадцать, а физическая подготовка у Бизи — что надо! Он без труда добрался до четвертого этажа, но когда зацепился руками за балконную решетку и оттолкнулся ногами от трубы, то обнаружил, что балкон почти до крыши забит баулами, и зайти через него в квартиру нет никакой возможности.

Кричать Бизя не мог, потому что категорически не хотел ронять розу. Его обнаружила соседка Валька, возвращавшаяся домой. Она прибежала к нам и очень неудачно выразилась, сообщив, что там… «Глеб Сергеич повесился!» Всех обитателей моей квартиры вынесло на улицу, будто опять случилось землетрясение. К нам присоединились почти все соседи по подъезду.

Светила луна, мелкий снежок кружился в воздухе, Бизон висел на балконе, как охотничий трофей, которому в зубы зачем-то всунули розу.

— Во дает, десантура! — восхитился Сазон. — Сынка, ты че, как корова цветы жуешь?

— Ой, что же делать? — заломила руки Салима.

— Он умеет прыгать с высоты, — успокоила я ее. — Сейчас повыделывается и сиганет в сугроб.

— Ну, нет, — вмешался Плюшко, — для прыжка с такой высоты нужно суметь правильно сгруппироваться. Из такого положения это вряд ли получится. Мужики! — крикнул он всем собравшимся. — Давайте ковер из дома притащим, натянем, он туда и прыгнет!

От толпы отделилась группа добровольцев и исчезла в подъезде. Но выйти они не успели. К дому вдруг подкатила огромная пожарная машина, из нее, как по волшебству, вылезла длинная лестница и прижалась к балкону, где висел Бизя. Он нащупал ногами ступеньки и спустился вниз. Из пожарной машины выпрыгнул… Женька Возлюбленный.

— Во дает, пехота! — заорал Сазон.

— Как в сказке, бля! — восхитился прозаик Мальцев.

— Нужно было все баулы обратно в комнату перетаскать! — запоздало осенило Надиру.

— Где ты взял эту прелесть? — спросила я Женьку, указав на машину.

— Да ух ты…, господи, в соседнем дворе стояла, дверь нараспашку, ключи в замке, мужики в киоск побежали, за сигаретами.

— Верни немедленно! — посоветовала я Женьке.

Бизя подошел ко мне с розой в зубах. Я забрала цветочек. После долгого пребывания на морозе шансов выжить у него не было никаких.

— Номер посвящается Беде, — сказал Бизя. — Тебе понравилось?

— Очень!

Я была искренна.

Ковер, который притащил Плюшко, почистили всем двором, чтобы доказать будущему офицеру ФСБ, что он не зря старался.

Кстати, для Бизона у меня есть тоже подарочек.

Из осведомленных источников стало известно, что Алексей Гон пришел в себя на больничной койке. Но у него начисто отшибло память. На все попытки его ближайшего окружения объяснить ему, кто он такой и чем занимается, Гон реагировал вяло. Он объявил вдруг, что собирается открыть детективное агентство, специализирующееся на поиске угнанного автотранспорта. Некоторым очень полезно стряхивать мозги.

В Испанию я решила не ехать. Разве в теплой благополучной стране есть повод собраться совершенно разным людям и на шести метрах крошечной кухни, у камина, пропеть, проорать, мечтая о тепле:

«И душа рисовала картины в тоске,

Будто еду в арбе на своем ишаке,

А Чимганские горы царят вдалеке

И безумно прекрасны собою!»

В Испанию я решила не ехать. У нас тут и так все для счастья есть. Даже землетрясения».

Примечания

1

Стихи Дмитрия Сухарева

Content

Степнова Ольга Своя Беда не тянет

Ольга Степнова Своя Беда не тянет