Ольга Степнова

Беда по вызову

«Совпадения имен и событий — случайны».

Беда

Бизон

В ее ответе была глупость всех баб мира. На мой вопрос: «Куда ж ты разогналась-то?», она, протаранив мой багажник, сказала:

— Я задумалась.

Глядя на нее, этого не скажешь. Она походила на всклоченную птицу, только что принявшую грязевую ванну. Серые короткие волосенки дыбом, жуткие бифокальные очки, грязноватые джинсы и, наконец, то, что окончательно заставило меня усомниться в ее адекватности: разная обувь. На правой ноге мятая тапка без задника, на левой — вполне приличная узконосая туфля на каблуке.

— Я задумалась, — повторила она.

— И перепутала тормоз с газом, — язвительно подсказал я.

— И перепутала тормоз с газом, — послушно повторила она.

— Дура! — заорал я — Да всей твоей раздолбанной четверки не хватит на мой бампер! — Тут я слегка преувеличил. Во-первых, бампер принадлежал довольно заезженной «аудюхе», во-вторых, а это главное, принадлежал раритет не мне, а директору школы, к которому я не далее как вчера навялился в шоферы, получив при этом щедрые две тысячи прибавки к жалованью учителя истории.

— Я заплачу, — пролепетала жуткая тетка, — только сейчас у меня нет.

— А завтра будут, — съерничал я.

— А завтра будут, — эхом ответило создание.

Сзади образовалась пробка. Меньше всего мне хотелось видеть людей в погонах, будь то гаишники или менты. В моем положении эта встреча могла закончиться чем угодно. Я слишком долго мешался с тенью. Я выбрал этот заштатный городок и уже месяц как привыкаю к жизни добропорядочного учителя истории. Нужно было скорей разводить ситуацию, пока гайцов не осенила мысль выехать на место происшествия. И все-таки я не удержался и почему-то шепотом на маленькое ухо, лишенное хоть какой-нибудь сережки, спросил:

— А откуда?

Эта драная ворона поманила меня пальцем с обгрызенным ногтем и так же шепотом, так же на ухо, сказала:

— Завтра мне заплатят за книгу.

— Купи себе башмаки, — заржал я.

— У меня есть! — вдруг довольно зло заорала она, и, задрав ногу в тапке как-то очень высоко, помахала ею у меня почти перед носом. — А это — давить на газ!

Из объезжающего нас «круизера» послышалось ржание. В следовавшем за ним «мерсе» сквозь тонировку лобовухи скалились две бритых рожи и улыбался стафф. Чтобы последнее слово не осталось за ней, я крикнул:

— Флаг тебе в руки, ветер в спину! — но эта дура успела стянуть с меня бейсболку, сунула туда что-то и ловко натянула ее на мою голову, которая, кстати, находилась на высоте метр девяносто от земли.

— Швабра! — не остался в долгу я, отметив, что она не намного ниже меня и худа как щепка.

* * *

История не мое хобби. Просто очень много лет назад, еще подростком я ездил в археологические экспедиции, ползал с кисточкой по раскопкам, а потом довольно легко поступил на исторический факультет университета. Поняв через три года, что кроме пыльного архива или учительских подвигов мне это образование ничего не сулит, я запил недели на две, а потом ушел в армию. Служил я, конечно, в десанте. До сих пор об этом не жалею, хотя те три года исторического столичного образования дают мне сейчас возможность быть не тем, кто я есть на самом деле. Я лихо провожу уроки истории, а провинциальным детям еще ни разу не удалось вывести меня из себя. Конечно, мне хотелось бы думать, что они меня уважают, но все-таки, они скорее меня боятся. При моем гренадерском росте я вешу сто килограммов, а в армии, вдохновленный примером сержантов, научился сильно повышать голос. Но никому и никогда в классе не пришло в голову проверить силу моих легких. Я легко ношу маску спокойного, приветливого, интеллигентного учителя, несущего хорошие знания в эти не слишком сообразительные головы.

Денек не задался. Утром я порезался, бреясь опасной бритвой. Каждый выделывается по-своему. Я не могу позволить себе «мерс», даже старый. Я тихий, добрый учитель, поэтому утром бреюсь только опасной бритвой. Я не могу носить оружия, поэтому предпочитаю опасную бритву, пусть только для бритья. Бреюсь я каждое утро, потому что раньше носил бороду. Потом эта дурацкая авария. Гнутый бампер и не сильно мятая задница для меня ерунда. Я сам сделаю кузовной любой сложности, потрачусь только на краску. Не ждать же пока эта оглобля получит гонорар за свой шедевр. Хуже другое. Уж очень колоритной парочкой мы выглядели на дороге. Она, в разной обуви, в жутких окулярах, махающая страусиной ножкой, ее четверка со следами дурной привычки давить на газ, и я — орущий гоблин, длинным козырьком бейсболки старающийся прикрыть свое лицо. Не люблю происшествий, и особенно не люблю свидетелей.

Стараясь быть незамеченным директором, я с грацией слона прошмыгнул мимо учительской, и скрылся в классе. Директора зовут Владимир Ильич. А фамилия — Троцкий. Это — самая распространенная тема для шуток, как в стенах школы, так и за ее пределами. Причем до моего появления в школе посмеивалось над этим только взрослое население школы. Свой первый урок я посвятил тому, что объяснил не слишком благополучным детям, в чем исторический конфуз ФИО их директора. И рассказал пару анекдотов на эту тему. Дети вежливо посмеялись, но материал усвоили. С тех пор я к каждой теме припасаю анекдот и с него начинаю урок. У меня даже завелась пухлая тетрадка, куда я записываю анекдоты на исторические темы. Опрос тоже начинаю с анекдота, прося разъяснить к какой эпохе относится опус. Некоторые так втянулись в эту игру, что сами начали сочинять байки. Я ответил тем же. Теперь мои уроки напоминают капустники, правда, взрывы хохота звучат только санкционированно и по делу. Все-таки они меня боятся.

* * *

Сегодня в десятом «в» новенький. Я у них классный, поэтому познакомиться еще успею. Какой-то он слишком гладенький, причесанный. Рубашка белая и ногти чистые. Не нравится мне этот хмырь. Дело в том, что именно мой класс самый неблагополучный в школе и даже в городе. Здесь собрались те, кого выперли из других школ после восьмого и те, кто решил добалбесничать до одиннадцатого, не утруждая себя среднеспециальным.

— Тема, — рявкнул я, — 42 год, Сталинградская битва. Кто слышал про это? — Руки подняли почти все, кроме новенького и Вовочки Брецова. К сожалению, в моем классе есть классический Вовочка. Меня, правда, это не колышет, но другим достается. Все бы ничего, да папа у него большая шишка и наш Ильич у него под колпаком. Поэтому сынок регулярно переползает из класса в класс со вполне приличными оценками. Ростом он с меня, только рыхлый, с маленькой головой, и лицом дегенерата.

— Что, Вован, не слышал про такое? — тихо поинтересовался я.

— Штирлиц?.. — заискивающе проблеял сын своего отца.

— Слушай, Вован, слушай…

Жукова вызвали на совещание к Сталину. Сталин спросил у Жукова:

— Товарищ Жуков! А вы знаете, что немцы позволяют себе разбрасывать над нашими позициями листовки, где в названии героического Сталинграда пропущена буква «р» и это не лучшим образом сказывается на моральном состоянии защитников города?

Жуков ответил:

— Товарищ Сталин! У главнокомандующего Паулюса в должности пропущена буква «л» и поэтому то, чем он командует, уже окружено и скоро капитулирует.

— Хорошо, товарищ Жуков, вы свободны!

Выходя из кабинета Сталина, Жуков, вытирая холодный пот со лба, сказал:

— Жопа с усами!

Это услышал секретарь Сталина Поскребышев, зашел в кабинет Сталина и сказал:

— Товарищ Сталин! Когда товарищ Жуков вышел из Вашего кабинета, он сказал «Жопа с усами».

— Вызвать ко мне товарища Жукова!

Жуков пришел.

— Товарищ Жуков! Когда Вы вышли из моего кабинета, вы сказали «Жопа с усами». Кого Вы имели в виду?

— Гитлера, конечно!

— Так. А Вы кого имели в виду, товарищ Поскребышев?

Так вот, Сталинградом немцы подавились. Они выдохлись и поняли, что на физическую силу есть сила духа…

Все застрочили в тетрадях и новенький тоже. Ну, ни фига себе, у него «паркер» чуть ли не с золотым пером. Не нравится мне этот хмырь. Надо узнать кто у него папа, хотя вряд ли круче главы администрации города. Так что там, где Вовочке четыре, этому тройбан.

Увы, денек набирал обороты. На перемене ко мне подскочила Лиля-трудовичка и, призывно глядя снизу вверх, сообщила:

— Тебя Ильич вызывает. По-моему, проблемы.

По моим расчетам, шеф о проблеме еще узнать не должен. «Аудюху» я припарковал с черного входа под густыми зарослями. Предпочитаю его подготовить, но вполне возможно, что кто-нибудь уже донес. Та же Лиля. Она бегает туда курить и преисполнена ко мне самыми противоречивыми чувствами: от кошачьего восторга до злого презрения отвергнутой простушки.

Она бы с удовольствием покхвоктала над моей проблемой, подставила жилетку и не только.

К моему удивлению, у шефа в кабинете сидел тот тип в белой рубашке. Когда впорхнула секретарша с кофе на подносе, я понял, что совершил глобальную ошибку, приняв «золотой паркер» за ученика. Хотя понять меня можно, на уроках даже у шестиклассников трещат мобильники, а в десятых цветы жизни пару раз небрежно доставали ноутбуки.

В угодливом изгибе, наш Ильич представил меня:

— Наш новый учитель истории — Петр Петрович Дроздов. Месяц как преподает. Классный руководитель десятого «в». Читает двадцать часов в неделю, согласился на полставки… — пока он блеял, я отключился. И так ясно, это проверяющий, скорее всего из районо. Вряд ли он в восторге от моей методики «истории в анекдотах». Его щечки порозовели то ли от избытка молодости, то ли от давления — гипертония-то помолодела. Мужика явно раздирали плохие эмоции:

— Вам не кажется, что педагогика не ваше поприще?

— А я и не педагог.

— Кто же вы?

— Автомеханик.

— Что ж не в гараже?

— К детям потянуло.

— Своих нет?

— Не обзавелся.

— Вы бы хотели, чтобы ваш ребенок изучал Великую Отечественную через слово «жопа»?

— Еще я употреблял фамилии Сталин, Жуков, Паулюс, Гитлер. Через слово «жопа» эти дети лучше запоминают. Если я скажу «Сталинградская битва — перелом в Великой Отечественной», они не поймут ни слова. Когда я пришел, они думали, что Троцкий — это директор школы, а Ильич его ласковое отчество. Теперь они запросто шутят на тему любой личности в истории.

— Если ты такой же автомеханик, как и педагог, я бы не доверил тебе даже «Запорожец».

"Тебя бы, козел, в нашу роту на недельку и слово «жопа» стало бы поэзией, — этого я вслух не произнес, хотя хотелось. Тонкошеему кузнечику все-таки удалось задеть меня за живое. Ездил он явно не на «запоре», а вот круче военной кафедры в заштатном «педе» точно ничего не знал. Его нынешнее положение наверняка результат родительских заслуг. Городок этот, хоть и не столичный, но промышленный, со своими бабками, мафией и начальством.

— Свободен, — отрезал кузнечик.

Следующие минут пятнадцать я курил во дворе, на сегодня уроков больше не было. Учебный год только начался, осень стояла изумительно теплая и у большинства еще осталась летняя форма одежды, что было для меня важным, так как другой у меня просто не было. Под скамейкой, где я сидел, валялись два использованных шприца и окровавленная вата. Ну вот, а меня распекают за антипедагогические методы. Да я цветочек рядом со своими подопечными: не ширяюсь, колеса не глотаю, пью мало.

Того, что меня попрут с нового места работы, я не опасался. Жуткий дефицит учителей был не только из-за задержек зарплаты и непрестижности профессии, но и из-за методов работы в отдельно взятой школе. В конце учебного года, например, наш Ильич увольнял учителей, чтобы не платить отпускные, а в начале — вновь принимал. Копейки, которые нерегулярно давали, по-моему, могли устроить только такого, как я: преследующего свои цели. Главное, что перевесило для меня все деньги — была возможность бесплатно жить на территории школы в небольшом сарайчике, который раньше считался сторожкой, и сохранил даже некоторое подобие печки. Там я соорудил лежанку из досок, притащил из школы старый стул и стол, а на первый аванс купил электрическую плитку. Вторая моя победа была в том, что я убедил Ильича, что смогу работать его шофером и это круто, потому что и машина под присмотром мастера, и я всегда под рукой: только свистни в сторону сарая. Единственное неудобство моего школьного проживания было в том, что учительницы, как правило, одинокие и неустроенные, регулярно скреблись в мою каморку, соревнуясь в просьбах прибить или починить у них что-нибудь дома. Я для них лакомый кусочек.

Район, где я поселился — элитный, так называемая «зона А». Жилье здесь стоит как домик в Калифорнии, а школы считаются престижными: английская, французская, математическая. Оттуда без проблем поступают в столичные вузы. Только наша была без профиля, сюда стекались те, кто нигде не тянул, но и она считалась приличной, так как находилась в зоне «а». Чтобы пристроить чадо в школу элитного района, существовала негласная такса — 5 тысяч рублей. Если ребенок из другого района — 10. Конечно, суммы приписывались к нуждам школы: ремонт, праздники и еще раз ремонт. В школах и впрямь были облуплены стены, лежал драный линолеум. Но куда растворялись собранные деньги — непонятно. Стены к новому учебному году красились дешевой краской, линолеум и вовсе не трогали. Если учесть, что детей из других районов города только в нашей школе училось процентов 60, то протекающую крышу, на которую вечно ссылался Ильич, давно можно было заменить на золотые купола.

Правда, Ильич — мужик приличный. Взятки брал, но не зарывался. Сам слышал случайно, как он говорил родителю в своем кабинете: «500 рублей дашь — возьму. Пять тысяч дашь — с удовольствием возьму». Шеф отрывался на учителях: мизерные зарплаты и фокусы с летними увольнениями. Из-за текучки школа была самая слабая и единственная, которая не называлась гордо гимназией. Впрочем, Ильич и сам не шиковал: «Аудюха» 87 года и двухкомнатная хрущевка — это все, что он рисковал показать общественному взору. Может, на него отрезвляюще подействовал пример его предшественницы. Та, тоже ссылаясь на текущую крышу, взимала мзду, но таксу держала твердую — 10 тысяч. Ездила на «мерсе», купила своим детям квартиры, выглядела как леди и часто посещала курорты. Но с учителями делилась, отпуска оплачивала. Брала она много и часто, но красиво и аккуратно — просто протягивала талончик с неким расчетным счетом. Налом не баловалась. В школе до сих пор добрым словом вспоминают и ее, и ее методы. Закосила ее не прокуратура, не ОБЭП, и не налоговая, а целебная, дорогая радоновая ванна. После курорта резкое, неожиданное обострение невесть откуда взявшейся лейкемии и — вся школа рыдала на ее похоронах. Хорошая была женщина, у всех нашлось доброе слово. Но протекающая крыша до сих пор красивый повод для поборов.

А я — идеальный работник. Денег не требую, только жилье и доступ к машине, которую Ильич отвратительно водит.

— Зайди! — крикнул в окно Ильич. Он сидел один в кабинете, с несчастным лицом. Ильич — человек без «особых» примет. Средний вес, рост, возраст, а лицо с третьего раза не запомнишь.

— Как ты мог так опозориться?

— Я ж не знал. Думал, новенький.

— …ть, — шеф был самозабвенный матершинник.

— Я тут машину разбил, — заинтересовался я его упражнениями.

— …ть. Ты ж вчера только за руль сел…ц!

— Сделаю, лучше новой будет. Какая-то дура зад помяла, когда на светофоре стоял.

— Деньги стряс?

— Ей самой бы кто помог. Сам сделаю, только краску куплю.

— Иди, рыцарь…ый.

Я и ушел. Купил два пакета геркулеса на ужин. Для меня в еде главное не качество, а количество.

Но этот чертов денек не кончился. Еще саднила щека от пореза опасной бритвой, как по пути из магазина, пролезая в заборную щель на территорию школы, я застрял. Вчера не застревал, позавчера не застревал, просто не ленился перепрыгивать. А сегодня вдруг польстился на широкое расстояние между прутьями. И вот сижу как Винни-Пух в норе у Кролика. Втянул живот — без успеха. Рубашку жалко, порвется, а она одна, из прошлой жизни. Я посидел, задумавшись. Ладно, черт с ними, соберут с родаков еще и на новый забор. Раздвинул руками толстые прутья и пошел к сараю. Но и это еще было не все. В кустах что-то шуршало и похрипывало. Пришлось заглянуть. В большом полиэтиленовом мешке, наглухо завязанном, трепыхался щенок. Это детки со шприцами развлекаются. Кажется, у него уже конвульсии. Я развязал мешок, щен похрипел еще немного и задышал ровнее. Будешь Арон, если выживешь. Бог войны. Взяв его под мышку, я зашагал к сараю.

Дома щен забился под лежанку. Он был абсолютно белый, крошечный, непонятной породы, с измученным лицом. Его присутствие наполнило мою каморку каким-то живым пульсом, пусть с обидой и болью. У меня тоже «мешок» на голове, и трудно бывает дышать от обиды. И здесь я не по своей воле. Ты маленький и беззащитный, а я громадный и сильный как слон. Но обстоятельства могут быть сильнее самых сильных. Только все равно надо бороться, поэтому дыши сильнее, и лопай кашу. Я поставил на плиту кастрюлю с водой. В школьной столовой я разжился нехитрой посудой, а учитель рисования Татьяна Николаевна щедро отвалила мне из дома два ватных одеяла. Одно я кинул Рону, но он предпочел темный угол под лежанкой. Посмотрим, как ты насчет «хорошо пожрать». Геркулес сварился, и я поставил плоскую металлическую чашку на пол. Щен выполз и начал жадно хлебать еще горячую жижу. Будешь жить, обиженный. И еще поймаешь своих обидчиков за трусливые задницы.

В маленькое окошко поскреблись. Вот и десерт. Интересно, пирог или тортик, русичка или трудовичка? Я открыл дверь и увидел Татьяну, чьи одеяла скрасили мои одинокие ночи. Татьяна женщина скромная: косметикой не пользуется, декольте не носит. У нее большой нос и выразительные темные, грустные глаза. Она живет рядом со школой, конечно, без мужа и с девочкой-подростком, которая учится в нашей школе. Девочка способностями не блещет, а у Татьяны нет денег подкармливать школьные «ремонты», поэтому она за мизерные деньги преподает рисование в младших классах. Иначе ребенку пришлось бы ездить на двух автобусах в школу района «Щ». Мне с Татьяной легко, она свою заботу обо мне маскирует вполне дружескими чувствами, называет по имени-отчеству, хотя старше лет на десять. Ей явно катит сороковник, и уж точно она не готова считать этот возраст своим расцветом.

— Петр Петрович, я тут испекла… — она держала на тарелке вполне аппетитный кусок пирога. — С рыбой. По-моему, прилично получилось.

Каюсь, есть в моем здоровом теле один изъян. Не могу равнодушно смотреть на еду, особенно на пироги. Женское население это мигом просекло, и теперь по вечерам я без зазрения совести объедаю своих малобюджетных поклонниц. Самое большее, что могу сделать — это отказаться от ужина у них дома (не дай бог, еще и свечи припасли), но когда мне под нос суют тарелку с пахнущей выпечкой… Каким-то чудом они не разу еще не пересеклись у дверей моего сарая и это меня очень устраивает.

— Спасибо. Не откажусь. — К двери на запах пирога подковылял Рон, присел и сделал большую лужу.

— Ой, собачка!

— Да вот, обзавелся, — разговор опасно затянулся.

— Ну, ладно, на здоровье, — она уже стала выходить, но вдруг остановилась. — Да, я вот тут у машины нашла, когда вы приехали, думала, может ваше… — Она протянула белый прямоугольник. Еще немного и придется пригласить ее на чай.

— Если у машины, то мое, — гостеприимно заулыбался я, забирая листок и вытесняя даму за дверь.

Это оказалась визитка, простенькая, беленькая, без тиснения и логотипов. Но то, что на ней было, стоило всего: Еженедельник «Криминальный Сибирск». Отдел криминальной хроники. ЭЛЛА ТЯГНИБЕДА. И телефон.

Понятно, выйдя из машины, я снял бейсболку, и то, что сунула туда эта длинная дура, вывалилось. Интересно, за какую такую книгу она должна получить гонорар? Наверное, за детектив. И наверняка — иронический. Сейчас все бабы строчат детективы и обязательно иронические.

* * *

Женщины — тоже не мое хобби. Я больше люблю машины. С ними проще. На дороге, за рулем, или в гараже, разбирая машину любой степени убитости, я чувствую себя увереннее и спокойнее, чем в отношениях даже с легкодоступной женщиной. Эти существа для меня непонятны. Чего им надо? Если денег, то почему лезут в душу, когда опустошаешь кошелек? Если душу, то почему всегда начинает не хватать содержимого кошелька? А если того и другого, то почему все равно мало? Даже самый сложный механизм проще, чем самые примитивные человеческие чувства и отношения. Я больше люблю машины.

Два месяца назад, жарким июльским утром я ходил вокруг в хлам разбитого «паджерика» с тяжелой, ноющей головой и думал сколько же заломить чудом выжившему хозяину за ремонт машины. Итак, кузовной, стойки, электрика, ходовая… легче новую купить. Стойки, электрика, ходовая…

Вчера, мы с моим напарником Мишей Гоготом сильно перебрали. Мы не только напарники, но и совладельцы небольшого автосервиса. Нас не связывают утомительные отношения начальника и подчиненного, поэтому мы работаем и отдыхаем вместе. Раз в неделю, в субботу, мы ходим в пивбар и снимаем там напряжение рабочей недели. Кроме нас на станции работают еще четыре человека, но в воскресенье у них выходной, а мы с Мишей работаем то ли от жадности, то ли по привычке. Поэтому самый тяжелый день для нас не понедельник, а воскресенье. Вчера, закончив пивную часть программы традиционным «пиво без водки — деньги на ветер!», мы переместились в близлежащее кафе. Мы пели революционные песни, пока секьюрити не попросили нас вести себя потише. Мишка заявил, что не может петь тихо песни наших отцов, и зачем-то грохнул салатницу об пол. «Оливье» разлетелся почти по всей территории маленького зала. Большие парни заломили тщедушному Мишке руки, но тут на сцену вышел я, раздвинул охранников, один из которых все-таки успел достать мой глаз. Мишка выпал из их сильных объятий и уснул на полу. Я заплакал, потому что мне стало жаль салат. Нас потащили к выходу, где у дверей я отдал парням всю наличность, взяв с них обещание купить веник «хотя бы минимальный» для нужд клиентов, роняющих еду на пол.

Утром у меня набряк фингал, свежий, как спелая слива. Глаз с трудом открывался. Мишка растачивал коленвал, беспрерывно курил, и в сотый раз за утро сварливо поинтересовался:

— Ну зачем, зачем ты отдал этим шнуркам все наши деньги? Там же было почти триста баксов…

— Не гунди, заработаем. И вообще, ты же ничего не помнишь.

— Помню, — вздохнул Мишка, — это помню. Вижу, главное, слышу, а сделать ничего не могу. Это и обидно.

Так бы мы еще долго перепирались. Но за воротами гаража послышался шум подъезжающей машины. Слава богу, если это клиент.

— Вот и триста баксов приехали, — сказал я Мишке. В ворота гаража позвонили, я открыл тяжелую дверь. Но это был не клиент…

У нее были длинные светлые волосы до пояса, синие смеющиеся глаза и капризные губы без помады. Она не носила белья, это было ясно даже такому долдону, как я. Тонкий синий стрейч облегал безупречное тело. Машинка у нее тоже была что надо. За ее спиной красовался бордовый Ягуар — Соверен конца девяностых, с движком 3,2 литра, 6 горшков, кожаный салон, все опции, электропакет, климат и круиз контроль… Я не знаю кто из них поразил меня больше, только сердце забилось, как на тренировках в тренажерном зале. Утреннее солнце светило за ее спиной, контрастировало с темнотой гаража и добавляло этой картине фантастичности и нереальности. Наверное, поэтому я не насторожился и даже не попытался унять свою невесть откуда явившуюся тахикардию.

— Привет, — сказала она голосом классической соблазнительницы, низким и с хрипотцой. Я проклял те обстоятельства, которые заставили меня предстать перед ней в таком виде: в грязном рабочем комбинезоне, с замасленными руками, со свежайшим фингалом и без единого цента в кармане. Однако за главного она все равно приняла меня, потому что, не обращая внимания на Мишку, обратилась ко мне, смеясь синими глазами:

— Мне нужно с вами поговорить.

Я так понял, что наедине, поэтому вышел наружу, к ее машине, и закрыл за собой дверь.

— Понимаете, мне на несколько дней нужно оставить машину под присмотром. Ни обычным гаражом, ни стоянкой я, в силу обстоятельств, воспользоваться не могу. Более того, нужно, чтобы машину никто из посторонних не видел, не осматривал, не знал, чья она и как сюда попала. Ну, вы понимаете…

Я понимал, что дело нечисто, нужно пожать плечами и сказать, что у меня автосервис, а не камера хранения и не бюро нестандартных услуг. Но я промолчал, и мое молчание ее совсем не удивило, скорее всего, она привыкла, что мужики в ее присутствии теряют способность говорить. Она сейчас могла попросить меня даже отмыть кровь со своей машины и вынуть труп из багажника. Я бы сделал это, не задав ни одного вопроса. Для этого ей не обязательно было улыбаться и протягивать пачку банкнот. Но она улыбнулась и продвинула вдоль капота ко мне стопку долларов.

— Мне нужно уехать, но я вернусь через несколько дней, договорились? Как вас зовут?

— Бизон, — ляпнул я и тут же поправился, — то есть Глеб.

Но ее трудно было удивить. Она взяла мою грязную руку, немного подержала, и, улыбнувшись, сказала:

— Спасибо.

Моя крыша окончательно поехала и как в фантастическом сне я увидел: в солнечных лучах она выходит за территорию, на которой мы арендовали гараж. Я пошел к Мишке.

— Не хило, — кивнул Мишка на то, что я держал в руках. Тут я только вспомнил, что автоматически сгреб деньги, которые она мне сунула. Мы посчитали наличность — три тысячи долларов стодолларовыми купюрами.

— Вот и триста баксов приехали, — ухмыльнулся Мишка. Мы привыкли не задавать друг другу лишних вопросов, просто молча включались по ходу в ситуацию. Мишка не спросил ни кто она, ни за что отвалила немеренно денег. Раз я не сказал, значит, ему знать или не надо, или еще не время. Он просто сел за руль красавца и загнал его в гараж.

— Супербизон, — присвистнул он, покидая салон.

Был вопрос, который я все-таки хотел задать Мишке:

— Как она тебе?

— Я ж говорю — супермашина.

— Да не она, а она?

— Телка что ли? Баба как баба. Что-то ты какой-то странный.

Остаток дня я вяло ковырялся с «паджериком», к цене ремонта которого потерял всякий интерес. Баба как баба. Я даже не спросил, как ее зовут. У нее должно быть необыкновенное имя. Мишка, поохав над новым клиентом, хотел было сгонять на Ягуаре за пивом, но я как мог объяснил, что машину никто не должен видеть и мы загнали ее в отдельный ангар, повесив на него висячий замок.

— Ладно, за такие бабки я готов забыть свое имя, — сказал Мишка, и прощупал почву на предмет его доли в этой авантюре. Я отдал ему половину. Мишка радостно ткнул меня в бок, потому что выше просто не доставал. Потом снова ткнул, но уже больнее, и снова, и еще больнее. Боясь его дальнейшей молчаливой радости, я решил, что на этом его рабочий день должен быть закончен.

— Сейчас бы по пивку, и к ящику упасть, — намекнул я.

— Ну, блин, ну, блин… — Мишка исчез за воротами.

Я остался в гараже один. Я не мог уйти, не сделав этого. Я открыл ангар и начал осматривать машину. У меня оставалась еще слабая надежда, что тачку просто угнали под заказ, а мой гараж почему-то выбрали отстойником. Я достал чистую пару белых матерчатых перчаток, в которых обычно копаюсь в движке. Только надев их, я полез в салон. Он был чист, пуст, и ничем не пах. Ни ароматизатором, ни кожей, которой здесь было в избытке. Я минут пять завороженно пялился на приборный щиток, хотя крутые тачки — это мой хлеб. Эта была девственно чиста: ни фантика, ни пустой пивной банки, ни волоска, ни забытой квитанции. Почему-то это меня успокоило. Обезличенная вещь кажется менее опасной. Я вылез из салона, и багажник открыл почти спокойно. Там был труп. Я захлопнул крышку, и зачем-то быстро начал вытирать руки в перчатках. Тщательно протерев их подвернувшейся тряпкой, я снова открыл багажник. Не самая оригинальная ситуация для детектива в реальности не показалась ни смешной, ни избитой.

Мужик и вправду был мертв. Мертвее я не видел. Сердце дало сбой, и я понял, что имеет в виду мой дед, когда кряхтит, что у него разыгралась аритмия. Немного подумав, я решил, что раз уж все это оказалось в моем гараже, то будет лучше, если я буду в курсе кто этот господин, и почему он в таком виде. То, что труп ранее был господином, было видно сразу: дорогой костюм, золотой зажим на галстуке с бриллиантовой крошкой, и «Ролекс» на окоченевшей руке. Мужику было хорошо за пятьдесят, но даже после смерти у него остался холеный вид и хороший цвет лица. Почему-то он показался мне знакомым и это понравилось мне даже меньше, чем то, что он был мертв.

Я засунул руку в перчатке ему за пазуху. К моему удивлению, портмоне оказалось на месте и оно не было пустым. Техпаспорт на Ягуар, водительское удостоверение на имя Грач Юрия Юрьевича, пластиковая кредитная карточка и — куча баксов. Теперь я понял, почему мне так не понравилось его лицо: слишком часто оно мелькало на экране телевизора и рекламных предвыборных плакатах. Если я верно запомнил, то передо мной — депутат городского совета, кандидат в депутаты областного совета Юрий Юрьевич Грач. Запахло политикой, заказными убийствами и очень захотелось сделать ноги. Но в руках я держал доллары, очень много, так много, что не хотелось даже пересчитывать. В голову пришла мысль, что эти деньги — моя награда за то, что я решу эту задачку. Одно удивляло: на теле не было ни пулевых, ни ножевых, ни каких-либо других повреждений. Как будто небедный мужик просто перепил на хорошей вечеринке и прилег поспать в шикарном костюме в свой просторный багажник.

В моей голове калейдоскопом заскакали картинки из детективов и боевиков: классика Кристи и Сименона перемежалась с подвигами недалекого Сигала. Но ни одна из них не давала ответа на вопрос: куда девать труп депутата? В армии меня учили убивать, умолчав о том, что делать с трупом потом. Мысль рассказать все Мишке я отмел. Во мне поселилась уверенность, что я должен справиться с этим сам. И еще: несмотря ни на что, я все-таки надеялся увидеть ее. Ведь даже если я решу проблему с телом, останется очень приметная машина. Долго держать ангар на замке опасно, кто-нибудь из механиков обязательно найдет способ туда заглянуть.

Я осмотрел гараж. На глаза попалась смотровая яма, которой мы почти не пользовались: она была маленькая и неудобная. В принципе, у меня есть мешки с щебенкой и цементом, мы собирались бетонировать дополнительную подъездную площадку к гаражу. Правда, цемента маловато, и совсем нет песка — быстро пойдут трещины. Да и объяснить будет трудновато, зачем мне приспичило этим заниматься. Идея устроить могилу в своем гараже мне очень не понравилась. Покойники должны лежать на кладбище. Эта простая истина меня обрадовала и придала сил. Я быстро переоделся, сунул баксы внутрь многокарманного жилета и стал дожидаться ночи.

* * *

Несколько месяцев назад, в самом начале нашего бизнеса, мы с Мишкой на пару приобрели довольно разбитый Опель аж 78 года, и во многом его русифицировали. Тормозные колодки от Газели, амортизаторы от Волги, фары, ремень генератора, радиатор и сайлентблоки от Москвича, бампер от Кариба и еще много чего. Кузов битый-перебитый мы подлатали и выкрасили в белый цвет. Наши механики иначе, чем Жопель или Опель-Капут этот агрегат не называли. Но мы с Мишкой были снобы и заверяли, что любая самая старая иномарка лучше новой «четверки». Опель, действительно, довольно резво бегал, разве что с места не рвал. Багажник у него был очень вместительный. Я выгреб оттуда все лишнее, подогнал машину к ангару и стал перетаскивать тело. Сказать, что это было тяжело — ничего не сказать. Видимо, окоченение уже прошло, и короткие конечности депутата никак не хотели скомпоноваться в своем новом пристанище. Из багажника торчали то рука, то нога. Наконец, я захлопнул крышку. Подумав, взял веревку и закрепил крышку дополнительно, так как она имела обыкновение самопроизвольно распахиваться из-за слабого замка, а Мишка поленился его отремонтировать, заявив, что на скорость это не влияет.

Я сделал ставку на то, что на кладбище всегда найдется хотя бы одна свежевырытая могила. Надеюсь, также, что охотников бродить ночью по погосту кроме меня не будет. Ближайшее кладбище было Южное, до него километров пять, не больше. Закрыв ворота, я отъехал от ангара. Часы на приборной панели Опеля, почему-то установленные вместо тахометра, показывали три часа ночи. Улицы были пусты, перекрестки не регулировались. Редкие машины проносились с явным превышением скорости, только я шел положенные здесь сорок. И все-таки я попал. Скорее всего, именно мои законопослушные сорок и заставили вынырнуть из кустов гаишника и замахать полосатым жезлом. Первым желанием было втопить педаль газа. Но я остановился. Может, на это меня сподвигла история, рассказанная недавно одним клиентом. Ехал он на Лэндкруизере ночью с двумя друзьями, после воскресного отдыха. Машет жезлом им гаишник, они послушно останавливаются, тот заглядывает в салон. Там перегар, бряцают стволы, обкуренные рожи, в том числе и водителя. Машина просто нашпигована наркотиками и оружием, причем никто и не подумал это прятать. Мент взял под козырек: «Все в порядке, проезжайте». Не знаю, на что я рассчитывал, выходя на встречу с законом.

Ефрейтор был юн и розовощек. Почему-то это было заметно даже в темноте. Скорее всего, он был одним из тех сельских парней, которые решили зацепиться в городе, польстившись на довольствие и ощущение власти. Я понятия не имел, что буду делать, если он попросит открыть багажник. Скорее всего, оглушу его и попытаюсь удрать. Может, все-таки, мой вид покажется ему достаточно внушительным, чтобы сказать «все в порядке, проезжайте». Но он завел простуженным голосом:

— Почему без брызговиков?

Хороший вопрос в три часа ночи.

— Конструкцией не предусмотрены, — я покрылся холодной испариной.

— Какая такая конструкция, не знаю такой конструкции. Пятьдесят рублей.

— У меня нет, — совершенно искренне сообщил я. У меня действительно не было ни копейки, только доллары сотенными купюрами во внутреннем кармане жилета.

— Ну двадцать.

Парню явно не хватало на пиво и я перестал его бояться.

— Нету, выпишите квитанцию, я через банк оплачу.

— Слушай, — вдруг вполне миролюбиво попросил ефрейтор, — ну дай хоть десятку, как пешеход.

Я открыл абсолютно пустой со вчерашнего вечера бумажник и потряс перед его простолюдинским носом.

— Ни копья. Пустой я.

— Э-эх, черт, ехай! — махнул он разочарованно рукой.

Я и поехал, стараясь унять дрожь в коленках. Знал бы ты, парень, сколько смог бы с меня срубить, догадайся пошарить в багажнике.

К кладбищу я подъехал на одних габаритах, с той стороны, где оно прирастает свежими могилами. Оставив машину в зарослях берез, отправился искать подтверждения своих надежд. Свежевырытых могил было шесть. Слава богу, пресловутая луна светила не слишком ярко, но было достаточно светло, чтобы самому не свалиться в эти ямы. Я выбрал крайнюю, ближайшую к машине. Я почти успокоился, толстая пачка денег грела меня под жилетом. Я так понимал, что за похороны мне уже уплачено, а те неприятные ощущения, которые испытывает человек ночью на кладбище у свежевырытой могилы, всего лишь входят в цену вопроса. Черт, совсем забыл про лопату — это от недостатка опыта. Впрочем, где-то в машине валялась совсем маленькая, с коротким черенком. Я подкапывал ей снег или грязь, когда буксовал.

Несколько метров, отделявшие ближайшую могилу от машины, показались мне многими километрами, пока я тащил труп. Он был фантастически тяжел. Я слышал, что покойники наливаются особенной тяжестью, но впервые ощутил это так реально. Наконец, я скинул его в могилу. Он упал на живот, вывернув руки, лицом в землю. Почему-то это меня покоробило. Ну не лезть же вниз, не переворачивать и не складывать руки на груди. Я взял свою куцую лопатку и стал закидывать его землей, наваленной рядом с могилой. Работа шла медленно, слишком маленьким был инструмент. Закончив, я почему-то перекрестился, хотя не знал даже толком как это делается, потому что не верил ни в бога, ни в черта. Я уже отошел на несколько шагов от могилы, как вдруг в пронзительной кладбищенской тишине раздался отчетливый детский крик:

— Деда, подойди к телефону!

Меня забила такая дрожь, что, кажется, затряслась листва на деревьях.

— Деда, подойди к телефону! — вопил ребенок на одной ноте, с равным промежутком времени. Я в панике крутил головой, пытаясь понять откуда идет звук, и наконец, понял: он из могилы. Я не сошел с ума только потому, что вовремя догадался, что плохо обыскал труп и не заметил мобильника, скорее всего, крохотного и навороченного, в котором возможен голосовой сигнал вызова. Депутат не ошибся в выборе сети — она его и на том свете достала. Пришлось вернуться и накидать еще один слой земли. Телефон замолк. Надеюсь, батарейка скоро сядет, и завтрашние похороны не будут ничем примечательны.

В два прыжка я достиг машины и покинул кладбище на жуткой скорости, пробуксовывая на пыльной дороге.

Когда я запарковал машину у своего подъезда, короткая летняя ночь сменилась рассветом. Я сидел в салоне и размышлял. Теперь я не считал, что проделал эту работу правильно. Следы от машины, следы волочения… надеюсь, на сухой траве они не очень заметны. Наконец, клиент мой был не бомж, который может ни для кого не заметно пропасть без вести.

Кем она ему приходилась: жена, любовница, наемная убийца? Я готов был принять все, что ее касалось, и готов был и дальше заниматься ее проблемами. Деньги здесь были почти не причем. Просто эта женщина, деньги и опасность были почти синонимами, а словить адреналина в кровь я всегда был не прочь.

Да, я не проделал эту работу правильно. Недалеко от машины маячил мужик с сотовым. Он смотрел в мою сторону, нервно ходил кругами и тараторил по телефону. Каждый следующий его круг был все ближе и ближе к машине. Я похолодел. Еще не поздно рвануть с места и скрыться, хотя он наверняка уже видит номер машины. Я почти повернул ключ зажигания, когда услышал, что мужик говорит на чистейшем немецком. В нашем курортном городе иностранцы не редкость. Теперь он писал круги вокруг машины. Я увидел, что он пьяноват, и предмет его интереса не я, а земляк Опель. С языками у меня полный порядок.

— Да, да, он на ходу, — радостно тарахтел немец, — у него странные фары, странный бампер.

«Знал бы ты, что там внутри», — подумал я.

— Интересно, где они берут запчасти? — заорал немец.

«Где, где! В „Москвиче“. Родные только под заказ и дороже машины». Я хлопнул дверью и пошел спать.

* * *

Утро началось как обычно.

— Рота, подъем! — заорал дед у меня над ухом ровно в девять. Слава богу, сегодня укороченный вариант утренней побудки. Обычно, он приказывает еще откинуть одеяло на спинку коечки, и сообщает, что форма одежды на физзарядку: трусы, ботинки. Деду восемьдесят пять, он бывший военный, а к его и без того громовому голосу добавилась глухота и теперь он сотрясает своими командами всю округу. Моя попытка нацепить на него слуховой аппарат закончилась неудачей. «Ты еще мне челюсть купи!» — прогремел он, отвернулся, и не разговаривал три дня. Зубы у него и впрямь до сих пор свои. И про зарядку он не преувеличивает: каждое утро делает три приседания на костлявых ногах и несется на кухню варить кофе.

Проспал я всего три часа, и кошмары меня не мучили. Совесть тоже. Более того, на сегодняшнее утро у меня были свои планы. Дед сварганил яичницу, и, жмурясь от удовольствия, поедал свой завтрак. Наверное, любовь к неумеренной еде у меня от него. Со своей последней женой он развелся лет двадцать тому назад, только потому, что она никак не хотела разбивать в сковородку больше шести яиц. Дед разбивал двенадцать. При этом он был сух, бодр, не страдал маразмом и единственной его слабостью, кроме обжорства, был коньяк, желательно хороший. Я стал припрятывать бутылки, иначе к вечеру мой Сазон Сазонов веселел до неприличия, говорил еще громче, и пытался с балкона регулировать дорожное движение. Наши окна выходили на проезжую часть.

— Эй, на «шестере», — горланил дед, — куда на стрелку прешь, у него основной зеленый! Права купил, а как ездить не купил!

Утром дед прятал глаза и разговаривал тише обычного. Правда, похмельем никогда не страдал и три приседания исправно исполнял.

Московские папа с мамой сдали меня Сазону на воспитание, едва мне исполнилось восемь лет. Оба делали карьеру в журналистике и когда вдруг повалили зарубежные командировки, решили, что ребенку лучше вести оседлый образ жизни. Папин отец жил в крупном курортном городе и моя вполне заботливая мама решила, что хороший климат пойдет мне на пользу. Я был худой, бледный до синевы и играл на скрипке. Когда дед впервые увидел меня, он задал вопрос, потрясший мою детскую душу. Он гаркнул:

— Это мальчик или девочка?

Все последующие годы Сазон исправлял ошибки моих родителей. Мечте моей матушки о консерватории не суждено было сбыться.

— Мальчик посещает музыкальную школу? — кричала она в телефонную трубку из Болгарии.

— Еще как! — ревел дед в ответ.

Но скрипка была заброшена сначала на антресоли, а потом — чего добру пропадать — и вовсе продана. Музыкой дед считал только военные марши. Из всех «развивающих» мероприятий я посещал только одно — улицу. Сначала меня дразнили и били. Но к скрипке я возвращаться не хотел. Вопрос «мальчик ты или девочка?» стал на некоторое время для меня философским. Дед нашел секцию рукопашного боя и отдал тренеру немалые деньги за то, чтобы тот только согласился взять в группу «этого глиста синего». Он оплачивал тренеру еще и индивидуальные занятия со мной. За год я вырос на пятнадцать сантиметров, раздался в плечах и прибавил в весе двадцать килограммов. Меня перестали бить и дразнить во дворе. Я стал главарем, у меня появилась своя команда. Из-за габаритов, прозвище мне дали Бизон, или просто Бизя. Чужие с нашим двором не конфликтовали. Мне хотелось бы думать, что меня уважали, но, скорее всего, меня просто боялись. Шайка Бизона прославилась в городе сначала тем, что истребила в своем районе всех карманных воришек, моложе семнадцати. Очень мне нравилась идея «грабь награбленное». Мы поджидали их в укромных местах и молотили от души. Деньги при этом делили между собой. Но скоро «источник» иссяк, молодая поросль карманников просто перестала работать в нашем квартале. Тогда я объявил войну голубым. Доходов это не приносило, но нам хватало и морального удовлетворения. Душными южными вечерами мы устраивали засады в нашем парке. Роль наживки исполнял нежный еврейский мальчик Боря Бройтман, обладатель белой кожи, длинных черных ресниц и холеной, роскошной шевелюры. Он с томным взором садился на скамейку и картинно жеманился в свете фонарей. Ждать приходилось недолго. Клиент подсаживался, они мило беседовали, но на его активные действия Боря начинал визжать и стискивать коленки как заправская старая дева. И тут выходили мы с вопросом «почто ребенка обижаешь». Ребенок исчезал в кустах. Мы отрывались на клиенте, но иногда получали и достойный отпор, пару раз нас даже порезали. Вскоре забава закончилась, гомики разлюбили наш парк, хотя мы ни разу никого не ограбили. Все-таки, вопрос «мальчик ты или девочка» очень долго оставался для меня принципиальным.

Пару раз я имел приводы в детскую комнату милиции, но дед никогда меня не ругал. Для него любое безобразие было лучше игры на скрипке. Периодически дед женился, но очередная «бабка» недолго выдерживала наш казарменный образ жизни и исчезала.

Моя мама, через два года навестившая нас, вместо худенького поэтичного мальчика увидела бритого лба по прозвищу Бизон. Когда за обедом я съел трехлитровую кастрюлю каши, она поняла, что сын для нее потерян навсегда. Мы с Сазоном никогда не пользовались тарелками — чего зря посуду марать. Родители продолжили карьеру, а мы с дедом решили не расставаться. В школе у меня был полный порядок, а уличные приключения я скоро променял на экспедиции с археологическим клубом.

* * *

Сейчас меня очень подмывало подкинуть деду деньжат, но я боялся, что к вечеру Сазон разживется дорогой бутылочкой. Свою маленькую пенсию он всю тратил на продукты, а ходил безвылазно в камуфляже, который я купил ему на рынке. Все-таки, я не выдержал и протянул ему сотню долларов. Он издал что-то похожее на «йя-ах-ха», и побежал натягивать штаны. Сегодня ему будет чем заняться.

Меня раздирали два желания. И я не знал, какое осуществить первым. Наскоро попив кофе и проглотив бутерброд, я помчался к своему верному Опелю, который сиротливо поблескивал на утреннем солнце москвичевскими фарами. Парковочная площадка у дома была пуста, все разъехались, так как времени было почти десять. Еще вчера я гордился тем, как подогнал бампер от Кариба к опелевской физиономии. Он облагородил ее, как фирменная дорогая оправа может облагородить немолодое, заезженное невзгодами человеческое лицо. Бампер я нашел на свалке у гаражей, он был практически новый, только слегка треснувший. Еще вчера я мечтал заменить прогоревший глушак на японский, с разбора. Сегодня все это казалось смешным. Все эти игрушки в «очумелые ручки» меркли перед той пачкой долларов, которая отягощала правый внутренний карман моего жилета.

Я вдруг вспомнил, что почему-то до сих пор не пересчитал деньги. Полторы тысячи остались после дележа с Мишкой, и много, очень много перекочевали в жилет из кожаного портмоне. Мне хотелось думать, что все, что я сделал, я сделал не из-за денег. Но мне нравилось думать, что эти деньги я заработал. Во всяком случае, считать я их не хотел, а может, просто боялся. Непересчитанные — они просто у меня, пересчитанные — мои. А вся эта история явно только начиналась. Не в силах больше морализировать на эту тему, я набрал скорость, и порулил туда, куда хотел — на автобарахолку.

Бесконечные ряды машин тянулись почти через весь окраинный район города. На каждом лобовом стекле был прикреплен плакатик, на котором у кого распечатаны, у кого от руки нацарапаны данные автомобиля: год выпуска, пробег, коробка, привод и т. д. Сначала я завис у Гелендевагена цвета темно-зеленый металлик, но при мысли сколько деликатных дел мне придется переделать, чтобы стать его хозяином, у меня мороз по коже пошел. Да и продавец не усмотрел во мне серьезного клиента, чуть приоткрыл дремотные глаза, и снова закрыл, сидя на переднем сиденье.

Почти все продавцы, боясь потерять место, пребывали на рынке круглосуточно до тех пор, пока машина не продавалась. Ночью здесь жгли костры, готовили еду, и вообще, прокорм барахолки стал отдельным прибыльным бизнесом. Между рядами сновали продавцы всякой снеди, волоча за собой тяжелые тележки. Они больно отдавливали ноги покупателям и вопили на все лады, предлагая продукты. Сейчас на меня танком шла краснорылыя тетка с тележкой за спиной и голосом, уступающим только реву подполковника в отставке Сазона Сазонова, гремела: «Пирожки горячие, пирожки горячие…» Она благополучно перетащила тележку через мои кроссовки сорок пятого размера и безрезультатно таранила ряды дальше.

Я ее простил и переключился на леворульный Марк девяносто восьмого года.

Беленький «марковник» был всем хорош, и больше всего тем, что я мог себе его позволить. Толщина пачки стодолларовых купюр позволяла думать, что еще и останется. А если спустить все, то можно разгуляться вон на тот короткий Патрол цвета мокрого асфальта с литьем на колесах и кожаным салоном. Самое смешное, что я пришел сюда совсем не для того, чтобы купить машину. Я ходил и просто наслаждался ощущением того, что могу себе позволить крутую тачку. А не покупаю только потому, что не полный идиот: считаю нужным выждать время и не светиться раньше времени. «Пирожки горячие…» опять, уж совсем отчаянно, прогремело над ухом. Я шарахнулся, но тетка пробороздила своей ношей по моим ногам, чуть не порвав джинсы.

— С человечиной, небось? — рявкнул я на ухо противной бабе. Она молчала почти минуту. Хлопала круглыми, бесцветными глазами, подключив все свои мыслительные способности. Мне уже стало ее почти жалко, когда она растерянно и тихо ответила:

— Зато горячие.

— Давай десять.

Она закопошилась в своем бачке под гогот окружающих, которые дружно стали раскупать пирожки. Бизнес у тетки пошел. Неожиданный рекламный ход помог.

— Да у него кардан погнут, — услышал я вдруг знакомый голос, и, оглянувшись, увидел у Кариба растрепанного Мишку. Он отчаянно жестикулировал, видимо, пытаясь сбить цену на машину. Футболка на нем взмокла, а рыжие волосы сегодня даже пятерней не приглаживали. Я не стал его окликать, чтобы не смущать. Думаю, делает он здесь то же самое, что и я — просто приценивается.

Дело в том, что мы с Мишкой, как и многие, думали, что, открывая собственное дело, очень скоро встанем на путь материального благополучия. До этого мы несколько лет работали механиками в крупном автосервисе. Набрали опыт, завели связи и доверительные отношения с довольно крупными клиентами. Один такой корпоративный клиент — фирма с не одним десятком машин, которые мы обслуживали — проникся лично к нам с Мишкой таким хорошим отношением, что мы решили рискнуть и перетянуть клиента на себя, открыв собственный бизнес. Я наливался чувством бешеной гордости, носясь по городу и подыскивая помещение под гараж. Мишка самозабвенно рисовал планы его обустройства и мечтал, как через год мы закупим дорогое оборудование. На деле все оказалось иначе. Машины у фирмы-кормилицы ломались редко, так как она неожиданно обновила свой автопарк. Еще реже им требовался кузовной ремонт, на котором мы в основном специализировались. Клиентов приходилось заманивать скудной рекламой в местных газетах, низкими ценами и супербыстрыми сроками исполнения работ. Если раньше я получал зарплату и мог тратить ее куда хотел, то теперь доли моих денег в сумме дохода, при условии всех своевременных законопослушных выплат, просто не оставалось. Я всегда был всем должен. Государству — налоги, предприятию, на территории которого снял гараж — арендную плату и плату за коммунальные услуги, рабочим — аванс и зарплату, пожарным — взятку и взнос, санэпидемстанции — взнос и взятку. Клиентам я был должен сделать все быстро и желательно бесплатно. Выложив десятки тысяч долларов за свои машины, они насмерть стояли за двадцать лишних рублей. Друзьям и знакомым я должен был занимать деньги в долг, потому что у владельца автосервиса их куры не клюют. Господа, я хочу купить себе новые штаны, старые совсем порвались. А у Мишки из носков всегда торчит большой палец, чистый и трогательный, как младенец в пеленке.

Так вот, я не стал смущать Мишку, а помчался осуществлять свое второе желание. Я припарковался у крупнейшего в городе салона связи, обменял у крутившихся тут «менял» пятьсот баксов на рубли, и в два прыжка взлетел на второй этаж. Хилые менеджеры в белых рубашках на меня никак не отреагировали, наверное, их смутил мой фингал и несвежие джинсы. Я долго бродил по залу. Конечно, мне нужна была просто хорошая «звонилка», но очень хотелось, чтобы она была покруче. Единственное, от чего бы я отказался, так это от голосового сигнала вызова. Слишком свежи были воспоминания. Наконец, выбрал «Сименс МЕ 45». Я не преминул показать этим ребятам толщину кармана, откуда вытаскивал деньги. Они уже сменили обо мне мнение и запрыгали вокруг, словно кролики на выпасе. Запредлагали всякие прибамбасы: чехлы, наушники, шнурочки на шею. Я выбрал черный кожаный чехол, купил симкарту и решил на этом приобщение к красивой жизни на сегодня завершить.

В гараж я приехал только к обеду. Мишка лениво расхаживал вокруг битого «Паджерика» и чесал затылок. Видимо, он тоже потерял к нему всякий интерес и раздумывал теперь зачем ему эта головная боль. Еще вчера он с энтузиазмом рассуждал, сколько можно содрать за восстановление этого хлама, от которого отказались все приличные мастерские.

— И на фига мы его взяли? — грустно спросил меня Мишка вместо приветствия.

— Уже взяли. Посчитай так, чтобы не обидно было. Не захочет — пусть других дураков ищет.

— Он теперь вообще ничего не хочет. Ест кашки через трубочку, у него челюсть сломана. Это папашка его чудес захотел за не самые большие деньги. — Мишка опять почесал рыжий затылок. Судя по тому как у него справа на поясе оттопыривался комбинезон, после авторынка его посетила та же оригинальная идея, что и меня. Интересно, какую модель мобильника он выбрал. Я краем глаза отметил, что на ангаре по-прежнему висит замок, а наши работники возятся с микроавтобусом, не обращая на него внимания.

— Я им сказал, что краску туда затарили, «Паджерик» красить, — шепнул мне Мишка.

— Об этом нужно меньше говорить, — шепнул я в ответ.

— Понял, отстал, — обиделся Мишка.

Я ждал продолжения вчерашних событий. Они меня не пугали. Они ассоциировались с ее фантастическим силуэтом в солнечном свете, с бодрящим чувством опасности и тем ощущением полной свободы и вседозволенности, которое дают только деньги. Но все произошло быстрее, чем я думал, и совсем не так, как мечтал.

Они явились ближе к вечеру, когда механики уже ушли, а Мишка на Опеле умчался за вечерней дозой пива. Сначала я принял их за клиентов. У них за спиной маячил Паджерик с мятым крылом. Такие короткие Паджерики Мишка называет «могила неизвестного бандита». Впрочем, их принадлежность к этой категории и так не вызывала сомнения. Один был длинный, жилистый, с традиционно бритым затылком и неприятно знакомым лицом. Что-то меня стали доставать эти смутно знакомые лица. Он был весь в черном — майке и джинсах, а солнцезащитные очки с совершенно непрозрачными стеклами довершали его безрадостный облик. Второй напоминал бабушкин комод, низкий и чрезвычайно широкий. Парень малость перекачался — ширина плеч явно превышала его рост. Морду он, похоже, тоже качал, особенно челюсть. И со вкусом у него была беда. Тропические попугаи выглядят скромнее. Ярко-желтые широкие штаны с черно-белыми лампасами, маечка безумного оранжевого цвета, а на ногах синие сланцы на толстенной, и почему-то полосатой, подошве. Взгляд за зелеными стеклами очков был непроницаемым, а челюсть обрабатывала жевачку с размеренностью метронома. В принципе, мне было наплевать на всю эту их киношную неотвратимость, но я решил им пока не перечить. Они не стали просить меня выправить мятое крыло, а сразу перешли к делу.

— Одна наша чудная знакомая, — начал короткий, — просила приглядеть за одной очень хорошей тачкой. Где она?

— Знакомая?

Он снял очки и похлопал свиными глазками.

— Не, тачка.

— Она давала, она и заберет.

— Не, заберем мы.

Видно было, что он не привык много говорить.

— А почему? — решил я спровоцировать его на более длинный текст.

— А потому, — у него в руке невесть откуда появился ствол.

Я вздохнул, завел его в гараж, кивнул на ангар и бросил ключи от навесного замка. Длинный остался стоять снаружи, коротышка зашел в ангар и закрыл за собой дверь. Я успел заскучать, пока его не было. Появился он с совершенно белым лицом. С минуту он сглатывал и шумно дышал, потом произнес целую речь.

— Ну ты, это, я не понял. А где тело?

Это был удар ниже пояса. Не думал, что зададут этот вопрос. Я не был готов на него отвечать, поэтому молчал.

— Где? — повторил короткий. Потом он неуловимым движением двинул меня в пах. К стыду своему, я вырубился. Очнулся от ударов ногами по ребрам.

— Бизя, — шипел длинный, — где тело?

— Чье?

— Где?

Если бы не ствол, я бы уделал их обоих и отправил вдогонку к депутату. На Южном каждый день роют могилы. Но, видно, они знали с кем имеют дело, потому что пока длинный пинал, короткий держал меня под прицелом. Наконец, они устали, а я молчал.

— Придется прокатиться, — сказал длинный и пнул меня так, что я опять вырубился.

Очнулся я от тряски и шума дизельного мотора. Я обнаружил себя в салоне «Паджерика» со связанными руками под прицелом все того же ствола в руках коротышки. За черной тонировкой окон мелькали пирамидальные тополя. Насколько я помню, эта дорога ведет в коттеджный поселок. Плохи мои дела. В этих коттеджах с башнями и колоннами, больше походящих на дворцы, нечего рассчитывать на страх их обитателей перед правосудием.

— Дай курнуть, — попросил я коротышку, который дымил мне в лицо. Он хмыкнул и вставил мне в зубы свою сигарету. Я затянулся и зло сплюнул. Сигарета оказалась с ментолом. Сазон называет такие куревом для астматиков. Не думал, что их может курить такой неформал в желтых штанишках. Он заржал:

— Лучший способ бросить курить.

Не ожидал, что разговор пойдет о здоровье. Мы тряслись еще полчаса, за окном окончательно стемнело.

Коттедж, у которого мы остановились, очень смахивал на Большой театр. Все эти прибамбасы: автоматические ворота, камеры скрытого наблюдения, а также свора доберманов, носившаяся по зеленой лужайке, выглядели нелепо рядом с этим архитектурным шедевром. Сюда больше подошла бы группа туристов во главе с экскурсоводом. Чтобы жить в таком доме, нужно быть или потомственным царедворцем или взбесившимся плебеем, вдруг заимевшим большие деньги. Мы подъехали с черного входа, если так можно назвать тяжелые двустворчатые двери из явно ценных пород дерева. Примерно у таких в ресторане Центральный стоит швейцар. Похоже, дом был нашпигован камерами, потому что не успела машина затормозить, дверь изнутри открылась, и меня проводили в комнату, навевавшую мысли об инквизиции. Наверное, для хозяев таких домиков подобные комнаты для гостей так же естественны и необходимы как спальня, ванная и туалет. Не больше шести метров, без намека на окна, она была абсолютно пуста и обита звуконепроницаемыми панелями. Длинный звякнул снаружи замком, запирая тяжелую дверь, и я остался один. Я попытался сосредоточиться и прикинуть все плюсы и минусы своего положения. Плюс я нашел только один: меня увезли в грязном рабочем комбинезоне, жилет с деньгами остался в гараже. Впрочем, мобильник тоже. Минусом было все остальное и более всего то, что им оказался нужен не дорогой автомобиль, не куча баксов, а несвежий труп депутата. Было отчего чесать репу.

Меня недолго томили одиночеством. Лязгнули замки и все те же двое молча повели меня по коридорам, если можно так назвать помещения, где на каждом углу били фонтаны, буйствовали тропические пальмы, а лестницы подпирали замысловатые бронзовые статуи. Меня завели в комнату, скорее всего призванную быть кабинетом. Размером она была с Колонный зал, поэтому, пока я шел, человек, сидящий за огромным столом оставался довольно долго для меня просто смутным силуэтом. Чем больше по мере моего приближения вырисовывались черты этого царька, над головой которого возвышалось кресло-трон, тем больше я чувствовал, что совершенно ничего не понимаю. Сон это или глюк, бред или мистика. Я схожу с ума или приключилась белая горячка. Не было смеющейся Ее, не было трупа, не было могилы, не было баксов. Она никогда не возьмет меня больше за руку, а я так и не куплю себе новенький Патрольчик.

Передо мной сидел Юрий Юрьевич Грач.

* * *

— Бизя, — буднично произнес он, — ты неправильно понял задачу. Скажи, где тело?

У депутата был по-прежнему холеный вид и хороший цвет лица, как будто я не присыпал его могильной землицей прошлой ночью.

— Какое? — прошептал я, с трудом приходя в себя.

— За которое тебе заплатили, — резонно произнес Грач.

Что они заладили, «где тело», «где тело»? Тело восседало на троне живое и свежее, как майская роза. Поменяло только шикарный костюм на удобную футболочку долларов за триста.

— Да вот же оно! — я театральным жестом указал на него. И заржал. Ржал я долго и заливисто, пока длинный не влепил мне под дых. Когда я прокашлялся, то убедился, что передо мной действительно живой Грач. Фантомы кровью не наливаются.

— Бизя, — повторил Грач спокойным тоном человека, потратившего немало времени и средств на освоение науки владения собой и теперь пытающегося применить свое умение на практике. У него неплохо получалось, только толстая жила пульсировала на виске, выдавая весь его душевный трепет. — Где же тело?

— Господа, мы с вами так будем очень долго разговаривать. И безуспешно. Вы знаете, кто я, где я и за что мне уплачено. А я не знаю где я, кто вы, и о какой плате идет речь. Тело какое-то. — Я пожал плечами и подивился своему красноречию. Но решил, что тактику выбрал верную. Пока им что-то от меня надо, а надо им, судя по распиравшим их эмоциям очень-очень, я буду жив и относительно здоров. А там посмотрим.

— Нет Бизя, долго разговаривать мы не будем, — все еще терпеливо поправил меня Грач. — Мы никогда не разговариваем долго. И денег зря мы не платим. Тебя попросили приглядеть за машиной и заплатили.

— Так и забирайте свою машину, — хмыкнул я.

— Где тело? — заорал Грач во всю мощь своих легких, наплевав на имидж крестного папы.

— Я же говорил, что разговаривать мы будем долго. Какое тело? — я изобразил вежливое терпение и сочувствие к проблеме собеседника. Ну что ему стоит сказать: «Мое тело, Бизя!» И тогда я всерьез подумаю, что ему ответить. Но он так не сказал. Тишина повисла такая, что я, наконец, осознал как далеко я от города, что рассчитывать не на что и выберусь ли я из этой переделки, зависит только от меня.

— Значит так, — сказал Грач парням — отведите его в «гостевую». Не поить, не кормить, в сортир не водить. Припомнит что-нибудь, пусть дверь попинает. Только пинать надо сильнее — очень плохо слышно, — и он очень нехорошо усмехнулся. Черт, на такой простой ход я не рассчитывал. Думал, будут бить, пытать, бесновать, допрашивать.

Они снова повели меня длинными, безвкусно шикарными коридорами. Единственное, что я мог пока сделать, это хотя бы приблизительно запомнить сложную географию этих холлов, комнат, лестниц и переходов. Хотя, вряд ли мне это пригодится.

Паршивые мысли лезли в голову. Если скажу куда спрятал депутата, скорее всего бесследно сгину и не попаду даже в сводку криминальных новостей. Если не скажу — тоже сгину, только чуть позже. Сазон будет названивать в милицию и морги, слушать все местные новости, включая на всю громкость старенький телевизор и радио на кухне. Он перестанет кричать по утрам «Внимание, рота, откинули одеяла на спинки коечек!» и чересчур наляжет на коньячок. Эта мысль меня доконала. Я, конечно, не Джеймс Бонд, но кое-что могу.

Я сделал вид, что оступился. Ствол в руках у короткого уперся мне в бок, но меньше всего он ожидал, что я рискну вырваться из их дружеских объятий прямо здесь, в доме. В этом не было никакого смысла. Я ногой ударил его в пах и одновременно головой наградил длинного в рожу таким ударом, что вряд ли он очухается, не прибегнув к трепанации. Выстрел все же прозвучал, но он только деранул мне штанину, не задев. Парни дружно осели на пол, как марионетки, у которых одновременно обрезали веревки, а я с такой скоростью рванул по коридору, что допустил непоправимую и непростительную ошибку, даже не попытавшись завладеть оружием. Пару лестничных пролетов, ведущих вниз, я преодолел в два прыжка, практически бесшумно, если не считать грохота дурацкой напольной вазы гигантских размеров, которую я все-таки задел. С вязочками на руках, которыми меня якобы обезопасили, я разделался, не сбавляя хода. Ребята явно не служили в спецвойсках и вязали только куклам бантики.

На выход, в лапы охране, бежать было бессмысленно, поэтому я осматривал все попадавшиеся мне на пути окна. Таранить их было равносильно самоубийству. Дворцовые габариты остановили даже такого большого парня как я. Тяжелые двери комнат не поддавались. Да, то что я сделал, было бессмысленно. Я бежал и какая-то дебильная фраза стучала в мозгу «Кто остановит бегущего бизона?» Кто остановит…

Еще поворот, еще пролет. Вокруг уже что-то происходило. Завыла сигнализация, топот и крики звучали по нарастающей, и почему-то послышались отдаленные звуки взрыва. Господи, неужели все это по мою душу? Навязчивая фразочка сменилась другой «Загнанных лошадей пристреливают». А Сазон приналяжет на коньячок и одинокими вечерами будет крутить свои вонючие самокрутки, тихонько матерясь под нос, не подозревая, что его шепот услышит даже глухой.

И тут я увидел приоткрытую дверь. Она была третьей по счету в этом коридоре и я даже замер на мгновение, чтобы понять, что это мне не мерещится. Удача омрачалась тем, что навстречу двигалась чинная дама, судя по кружевному переднику, горничная. Я не смог бы причинить ей никакого вреда. Она была возраста моей матери, со взглядом хорошо вышколенной прислуги. Причесочка, скромный учительский макияжик и готовность принять все как есть. Наверное, раньше преподавала политэкономию, а теперь прислуга слуги народа. Пусть зовет на помощь. Кто остановит… И я влетел в открытую дверь.

Плохой детектив продолжался. Она сидела в плетеном кресле и качалась, высоко задрав голые ноги на комод. Перед ней не было ни телевизора, ни журнала, ни даже зеркала. Она просто грызла огромное красное яблоко и сок стекал по ее подбородку. Вопли за окном и крики в коридоре ее почему-то не волновали. Если бы она просто испугалась и завизжала как обычная баба, может, мозги бы мои встали на место, и я, наконец, увидел в ней просто телку, которую умудряется видеть Мишка даже в самой изысканной женщине. Но она смотрела насмешливыми синими глазами и жевала свое яблоко. Она отталкивалась ногами от комода, раскачивая кресло, и каждый раз ее светлые волосы, перекинутые через спинку кресла, касались пола. Это сводило меня с ума. Я скакнул к ней, схватил за плечи и захлебнулся кучей вопросов, которые хотел задать.

— Кто…

Она перекинула ногу с комода мне на грудь. На щиколотке у нее болталась золотая цепочка — единственное украшение. Она была сильная и злая, и это оказалось единственное, чем можно меня обезоружить. Я хотел вытрясти из нее душу, убить и любить одновременно.

— Дед Пихто, — прошипела она мне в лицо и с силой распрямила ногу, откинув меня к балкону. — Шуруй отсюда, уноси ноги, беги. Если сможешь, — она засмеялась. Плохой детектив продолжался. Из многочисленных автосервисов нашего города она выбрала мой, из огромного количества дверей, мимо которых я пронесся, открытой оказалась именно эта. Я выскочил на огромный балкон и посмотрел вниз. Она могла бы спокойно нацепить на меня наручники, но предпочла посмотреть, на что я способен. Если сможешь! Этаж был второй, но соответствовал нормальному третьему. Внизу в отдалении что-то полыхало, и именно оттуда раздавались вопли. У них там пожар, и это значит, что не вся суета по мою душу. Мне несказанно повезло. Когда я схватил эксклюзивную табуреточку, очень кстати стоявшую здесь, и сиганул через перила, к ней в комнату уже вломились. Хорошо отработанный в десантуре прием помог мне более-менее мягко приземлиться, хотя табуретка оказалась хлипкой и осталась лежать на газоне эксклюзивным блином. С балкона уже палили, а я бежал по бесконечным просторам депутатских владений, являясь шикарной мишенью для этих балконных снайперов. Сначала я чертыхнулся на яркую луну, но потом понял, что это просто еще один атрибут красивой жизни — хорошая иллюминнация. Плюс полыхавшее где-то в стороне пламя. Я бежал ориентировочно к воротам, хотя где они находились, понятия не имел. Я вспомнил всех богов, о которых когда-нибудь слышал — Иисуса, Аллаха, Будду и Кришну. Я бежал зигзагами, и под ногами пули портили газон. Я уже увидел ворота, они были открыты, в них влетала пожарная машина, когда сзади завизжали тормоза, и я оглянулся. Удивить меня уже было трудно, но я удивился. Меня преследовал Ягуар, тот самый, который я запер в гараже и который не понадобился моим похитителям. Надеюсь, что хотя бы дама моего сердца существует в единственном экземпляре, успел я подумать.

— Залезай, — заорал родной Мишкин голос, и дверь распахнулась. Это была вторая спасительная дверь за последние минуты. Мишка стартанул, как Шумахер, с той разницей, что последнему вслед не палят автоматы. Мишка, может, и не интеллектуал, но на уровне рефлексов ему равных я не видел. Он проскочил в автоматические ворота с той степенью точности, что они захлопнулись точно за нашим роскошным багажником, даже не поцарапав его. Мы были уже метрах в ста, когда створки снова разъехались и оттуда вылетел зверь, смутные очертания которого подходили только одной известной мне машине — Хаммеру. Вот заодно и проверим кто из этих двух красавцев быстрее. Когда еще погоняешь на таких тачках.

Конечно, они там сзади стали палить. Мне это порядком надоело, и я злился на себя, что не прихватил хотя бы тот пугач у коротконогого мучителя. Мишка выжимал все двести по загородной дороге, и мне казалось, что мы уже идем на взлет. Тяжеловес сзади поотстал, но редкие выстрелы все еще нагоняли нас. То, что стекла у Ягуара бронированные, я заметил еще в гараже, но не думал, что это пригодится лично мне. Мишка вдруг сунул руку под комбинезон и кинул мне на колени ствол. То, что я днем принял у него за мобильник под одеждой, оказалось вполне приличным Магнумом. Я пальнул назад бесприцельно несколько раз, и это им там не понравилось. Не думаю, что я попал, скорее, они слишком хорошо знали нашу машину и знали, что догнать нас невозможно. Во всяком случае, выстрелы прекратились, и мы довольно долго мчались в полной тишине и темноте.

Наконец, Мишка сбросил газ. Мы въехали в черту города, и если среди коттеджей гонки с перестрелкой обычное дело, то вовлекать в это ментов нам не хотелось.

— Мы молодцы, — сказал я Мишке.

— Не знаю как ты, а я — точно молодец, — буркнул Мишка.

— Слушай, ты же за пивом поехал…

— Когда держишь в гараже такую лялю, и получаешь за это такие бабки, нужно быть внимательным. И осторожным.

— То есть, ты не поехал за пивом.

— Я не поехал за водкой. А когда вернулся, увидел хвост «могилы неизвестного бандита» и отсутствие тебя. Я подумал, что вряд ли ты добровольно сел в этот катафалк.

— И ты следил… — я потерял дар речи.

— Да на фига! Такие тачки едут в одном направлении. В поселок. Я только не знал, в какой дом. Так ворота сами открылись, когда я подъезжал. Такая тачка одна, она как пропуск сработала. А лобовуха затонирована, фиг видно, кто за рулем.

— И как ты догадался на ней рвануть?

— А как ты представляешь себе среди этих домишек наш Жопель с гремящим глушаком и открывающимся багажником?

— Мишка, ты гений.

— Я еще и запасливый.

— Это точно, — я протянул ему ствол.

— Не то, что некоторые.

— Тебе повезло, что у них заморочка с пожаром вышла.

— Это тебе повезло. Мой фейерверк. Пальнул пару раз в канистру, вот и полыхнуло.

— Мишка, но я же чудом рванул. Что бы ты делал там, если бы я не вывалился?

— Не знаю, — Мишка пожал плечами. — Придумал бы что-нибудь. И потом, ты все равно бы рванул и вывалился.

Пришлось признать, что я плохо знал своего друга Мишку Гогота.

— Куда мы? — спросил я, невольно признавая его лидерство в ситуации.

— Ко мне, — рубанул Мишка.

— Давай сначала в гараж. Поменяем машину, эта сильно приметная.

Мишка кивнул и мы законопослушно добрались до гаража. Хорошо, что всех охранников предприятия мы регулярно снабжали пивком. Они стали ужасно нелюбопытные и беспрекословно впустили бы нас на территорию, даже если бы мы прибыли на самолете. Кроме того, что нужно было сменить тачку, я хотел забрать свой жилет с деньгами и телефоном.

Я зашел в подсобку и быстро переоделся. Баксы были в сохранности, но кто-то пошуровал в жилете, потому что лежала пачка не в верхнем внутреннем кармане, а в нижнем, огромном, куда при необходимости помещалась бутылка пива или даже зонт. Кто-то рылся в моих шмотках, и деньги не соблазнили его. Ну не тело же искали у меня в кармане. Думать было некогда. Мишка выгнал из гаража микроавтобус Делику, которую с утра чинили наши механики. Вполне приличная машина для непредвиденных обстоятельств. Мишка уже буксанул полным приводом, когда я его остановил.

— Давай ко мне. Нужно деда предупредить. Бегать мне неизвестно сколько, пусть с ума не сходит.

Мишка молча крутанул руль в другом направлении.

Сазон громыхнул из-за двери:

— Кто?

— Свои, — рявкнул я в ответ. Загромыхали замки и цепи. Сазон холил и лелеял неприступность нашей квартиры. Обзавелся панорамным глазком, двойной дверью и навороченными замками. На этом наши вложения в квартиру заканчивались, ремонт был скромным, обстановка спартанская.

Сазон был не один. У него в гостях сидел Елизар Мальцев. Они расположились на кухне, где на столе красовалась бутылочка Хеннеси и неслабая закуска: ветчина, сыр, шоколад, фрукты и даже креветки. Дед, заимев деньжата, никогда не терялся среди товарного изобилия. Сазон закатил пир и позвал друга. Елизар был младше деда лет на десять, сохранил роскошную седую шевелюру и веселый блеск в голубых глазах. Они дружили с незапамятных времен, и когда собирались, горланили под бутылочку о машинах и бабах. Лучше всего охарактеризовал Елизара сам Сазон:

— Писатель дрянной, но человек хороший, — сказал он как-то.

Мальцев действительно писал и даже издавался в местном издательстве. Иногда его печатали в газете под рубрикой «Наши таланты». Читая иногда для приличия его стишки, дед орал ему прямо в лицо:

— Херня!

Елизар не обижался.

— Зато от души, бля! — кричал он в ответ.

Я был согласен с дедом. Многие «шедевры» Елизара я помнил наизусть и пользовался ими в качестве анекдотов.

"Морозом щеки дубятся

Тверды как дверцы трактора

Чего хотим — пусть сбудется

Лучшай, работа транспорта"

Пару раз критики назвали его самобытным, и он, приняв на грудь, с усиленным рвением сочинял:

"Стою и жду автобуса

Стою и жду, а возле

Лежит громадой глобуса

Земля в застывшей позе"

Сазон Елизара любил. Тот не гнушался по несколько раз орать ему в ухо:

— Собирайся, бля, пойдем, швыранемся!

Сейчас они были хорошо закосевшие и у них был провинившийся вид.

— Сынка, хочешь? — дед заискивающе улыбнулся и придвинул мне огромный шмоток ветчины. Последний раз он называл меня сынкой, когда мне было лет двенадцать и я валялся с температурой сорок. Глянув на ветчину, я понял, что если не смету сейчас все со стола, то просто сдохну. И пуля бандитская мне не нужна. Я и бежать-то решил, когда понял, что они не бить меня собираются, а просто голодом морить. Я запихал кусок в рот, другой протянул Мишке.

— А мы тут, бля, яишенку сварганили, — залебезил Елизар.

— С колбаской! — гаркнул дед, прячась за холодильник и блестя пьяненькими глазками. Холестерина они не боялись, их пугала только аденома. Повезло хрычам, что я тороплюсь.

— Дед, мне нужно уехать на пару дней, — крикнул я, поедая подгоревшие яйца. — Если задержусь, не теряй!

— Я не киряю! С другом коньяк дегустируем.

— Не теряй, бля! — громко подсказал Мальцев.

— Не потеряю, — обрадовался дед, — езжай в свою командировку.

Мы с Мишкой доели яичницу, я выманил Сазона в коридор и я протянул ему пару сотен.

— Это тебе, чтобы прожить.

— Да почему пропить? Мы дегустируем.

— Бля, да прожить же! — проорал Мальцев с кухни. Дед повеселел и почему-то застеснялся, отведя глаза в сторону.

— Я тут это, того, утром курить хотел и…

Я достал еще сотню.

— Держи на свой самосад.

Дед засветился как начищенный самовар, но не унялся:

— Житан твой говно, я по-старинке, самокруточку, ну и…

Я очень торопился. У подъезда торчала машина, а короткая летняя ночь подходила к концу. Мы с Мишкой ломанулись на выход, и тут я сделал то, чего не делал никогда в жизни. Я чмокнул Сазона в плешивенький затылок и он захлопал от удивления прослезившимися глазками. Телячьи нежности у нас были не в почете.

— Пока, дед, не скучай!

— Я не сучара, мы дегустируем.

Не дождавшись подсказки из кухни, я вернулся с порога, и крикнул ему в ухо:

— Не скучай, бля!

Мишка вылетел на шоссе с пробуксовкой и мы взяли курс в частный сектор. Я удивился: он снимал квартиру в новой девятиэтажке. Мишка гнал под девяносто, и я хотел сказать «не гони», но потом подумал, что после всего что случилось, опасаться проверки на дорогах просто смешно.

— Ты сменил квартиру? — осторожно спросил я.

— Нет, у меня две хаты, — снова поразил меня Мишка, — и мы поедем на ту, где я реже бываю.

Я снова признал, что очень плохо знал рыжего Мишку Гогота, несмотря на море выпитого вместе пива.

Частные дома находились у моря. Почти все хозяева сдавали комнаты отдыхающим. Зачем понадобилось Мишке это недешевое удовольствие, я не понял. Наверное, девок удивлять. Домик был маленьким, чистеньким и утопленным в зелени, что мне очень понравилось. Хозяев никаких не было, весь дом оказался в моем распоряжении, и это мне тоже понравилось. Правда, потолки были такими низкими, что я не мог разогнуться в полный рост. Дверные проемы оказались еще ниже и я, как не пригибался, набил себе первую шишку за весь этот богатый событиями день. Увы, успел привыкнуть к просторной архитектуре. В единственной комнате стояли стул, стол, жесткая кровать, сервант и телевизор — древний черно-белый Рекорд. В серванте, за стеклом, валялись какие-то книги, и стояла пыльная посуда. Помещение не тянуло на любовное гнездышко, скорее на холостяцкую берлогу. Может, Мишка просто не хотел упускать курортных прелестей своего города — свежий воздух там, ночные купания, лунная дорожка… Хотя, согласен, у него вопросов ко мне больше, чем у меня к нему. Поэтому я начал первый.

— Мишка, спасибо, сволочь. Без тебя я был бы труп.

— Еще не все потеряно.

Он показал мне крохотную кухню, запасы чая в допотопном шкафу и консервы в холодильнике.

— Курева нет. Извини. До ближайшего киоска топать минут десять, но лучше этого не делать. Вырвусь — привезу. Отсиживайся.

Он явно чего-то ждал от меня, но я молчал. У нас не принято было задавать лишние вопросы, хотя сегодня Мишка имел на них полное право.

— Слушай, — сказал я ему, — лучше, если эти проблемы останутся моими.

— Как знаешь, — сказал Гогот и закрыл за собой входную дверь.

Я вытянулся на короткой кровати, не раздеваясь, и как будто умер.

* * *

Не люблю просыпаться под петухов, сильно испорчен цивилизацией. В одно давнее время меня на нашем восьмом этаже очень доставал один такой парень. Кто-то развел кур на балконе — во времена дефицита это было модно. Петух начинал орать часа в четыре утра. Не нужно работать на заводе, чтобы впасть в неистовство от такой побудки. Чего только не делали соседи: бегали к хозяевам и угрожали, в ЖЭК — жаловались, в газету — писали, в Обществе защиты животных — возмущались, и в церкви — молились. Не помогало. Петух исправно орал каждое утро ровно в четыре. Не страдал от него только Сазон, потому что просто не слышал. Но принимал горячее участие в проблеме и громко сочувствовал соседям. И даже рассказал об этом Елизару. Как бывший житель сельской местности, Елизар выдвинул версию, что петух кричит, требуя ответа. Не получив его, он кричит громче и дольше. Если ответить — кочет сразу заткнется. Тем же утром Сазон по моему знаку ответил петуху во всю мощь своих легких. Петух обрадованно кукарекнул в ответ. После Сазона попробовал я. Петух заорал сильнее. Поняв тщетность наших стараний, мы двинули с балкона, но вдруг услышали еще одно человеческое «кукареку», потом другое. Мужики в соседних окнах входили в раж, соревнуясь, кто круче кукарекнет. Я попытал удачу еще раз, но меня перепели из соседнего дома. Сазон протрубил неплохо, но ему оветили еще громче и художественнее. Настоящий петух замолк, но мужская половина человечества веселилась, пока не охрипла. С тех пор петух пропал. Наверное, умер от удивления.

Мой нынешний побудчик горланил без остановки, и дефицита в ответах собратьев у него не было. Часы были только в мобильнике и первое, что я вспомнил, посмотрев на время, что не дал номера телефона Мишке. Было не так уж рано — половина восьмого. Я встал, включил телевизор и попытался найти местный канал. Их в нашем городе было четыре и каждый боролся за место под солнцем своими методами. ННТ решил завоевать зрителя обилием криминальных новостей. За последние сутки я подкинул им немало материальчика, и с нетерпением хотел узнать, что стало достоянием гласности.

Старый ящик добросовестно поймал ННТ и вполне прилично воспроизвел его аляповатый логотип своими скромными черно-белыми возможностями. До новостей оставалось полчаса, и я, пригнув голову, пробрался на кухню, чтобы заварить себе чай. Почему-то вспомнился дедов коньяк. За всю мою бурную жизнь, такое видение впервые посетило меня с утра. Из холодильника я выудил здоровую банку с тунцом и съел всю без хлеба. Редкая гадость эта рыба, редкая. Особенно без хлеба. Потом я с запозданием нашел галеты и навернул пачечку с чифиром. Благо чай у Мишки оказался хороший, хватило пачки на стакан. Послышались бравые аккорды новостей и я так же по-пластунски вернулся в горницу (кажется, так это называется).

Знойная Мария Твен объявила, что в ближайшие минуты она познакомит меня с основными событиями прошедшего дня. У нее всего было чересчур: амбиций, грима и эмоций. Видимо, она очень гордилась своим филологическим образованием, потому что плела из эпитетов такую вязь, что я с трудом врубался в суть событий. Она попеняла городским властям на плохие дороги, длинно рассказала, до какого числа и почему не будет в городе горячей воды, поведала о конференции кардиологов, которых запечатлели почему-то на пляже с блаженными лицами. Я уже было подумал, что мои похождения остались незамеченными для родного города, но Твен вдруг огорошила таким текстом, что волосы мои встали дыбом.

— Город потрясла история, которая произошла вчера на кладбище Южном. Что это — акт беспрецедентного вандализма, небывалого цинизма работников кладбища, или неотъемлемая часть какой-то криминальной игры? — я чуть не умер от страха, пока она вопрошала с экрана. — Когда семья наших горожан хоронила свою любимую бабушку, один из родственников вдруг заметил, что могила, вырытая накануне, очень неглубокая. Это показалось ему подозрительным, и он хотел обратиться с претензией к дирекции кладбища, как вдруг из могилы раздались душераздирающие крики. Крики страха и отчаяния разнеслись далеко за пределы кладбища, и это были уже крики несчастных людей, пришедших проводить в последний путь своего близкого. Обмороки и истерики, случившиеся с родственниками, целиком лягут своим грузом на совесть двух землекопов, которые рыли эту могилу и наверняка за немалые деньги организовали бандитам еще одни нелегальные похороны. Выяснилось, что в могиле уже был покойник. При себе у него находился мобильный телефон с новомодным сегодня голосовым набором вызова. Он и создавал иллюзию человеческих криков из могилы.

Пошел видеоряд. Показали испуганно-возмущенного мужика в черном костюме, видимо, того самого родственника.

— Понимаете, я этим тварям доплатил еще тысячу рублей, чтобы могила была на хорошем месте. Они сначала сказали, что места есть только в низине, и в дождь будет заливать сильно. Я заплатил. Они нашли место. Теперь что получается, что оно уже занято было? Теперь что, штабелями хоронят?! Без гробов?!

Камеру перевели на другого парня, голого по пояс, с лицом дегенерата.

— Меня попросили повыше, я и вырыл повыше. Я туда ничего не ложил, денег не брал.

— Дирекция кладбища, — продолжила Мария Твен, — принесла свои извинения пострадавшим родственникам, предоставила другую могилу, и обязалась возместить моральный ущерб.

В кадре повеселевшие родственники столпились у свежей могилы и опрокидывали стопку за стопкой.

— Личность захороненного устанавливается, заведено уголовное дело, ведется следствие.

Я выключил телевизор. К сожалению, мерить шагами это помещение было невозможно, и я упал на кровать. Такого провала я не ожидал. Я ожидал сообщений о перестрелке на загородном шоссе, о пожаре в депутатских владениях, но только не этого. Фокус не удался. Я загреб кучу бабок и натворил кучу белиберды. Наверное, и у меня с рефлексами лучше, чем с мозгами. Хоть бы Мишка приехал. Я уже готов ему все рассказать. Правда, выходило, что в этой истории я полный кретин, а признаваться в этом не каждому приятно. Надо было все же залить труп цементом в смотровой яме. Нет, его вообще не надо было вынимать из багажника. Но в такую жару он засмердил бы уже к утру. Нет, ха-ха, нужно было позвать милицию, предварительно обчистив его карманы. Конечно, если постараться быть умным мальчиком, то нужно было просто сказать «нет» леди с синими смеющимися глазами. Но деньги и баба — ключ, который открывает практически все замки. И кто-то хорошо знал, какая женщина оставит меня без головы. Интересно, почему они не сказали, что тело принадлежит небезызвестному депутату Грачу? Хотя, наверняка он паршиво выглядел, пролежав в могиле ночь и полдня. Да и Грач в полном порядке, бегает где-нибудь и дает интервью, ведь скоро выборы. Голова моя затрещала. Захотелось напиться и забыться.

Из низкого окошка моего убежища, сквозь плотную зелень деревьев виднелось море. Аренда такого домика на берегу, несмотря на его непрезентабельность, наверняка влетает в копеечку. Впрочем, может, это наследство от бабушки. Во всяком случае, здесь можно отсидеться, подождать развития событий и подумать, что делать дальше. Может, депутат поищет меня, да успокоится. Тела ему уже не видать. Надо вернуть хотя бы машину. Его ребята наверняка посетят гараж, и, может, даже Сазона. Но Мишка прикинется валенком и просто отдаст машину, а таранить квартиру на восьмом этаже в доме-муравейнике будет только умалишенный. Чтобы убить время, я открыл пыльный сервант и достал старые книги. Это были какие-то учебники по педагогике и «Как закалялась сталь» Островского. Я решил восполнить пробел в образовании и разобраться, наконец, как прожить жизнь, чтобы не было мучительно больно. Я уже добрался до середины, когда из книги вывалилась фотография, на которой жизнерадостно улыбалась группа парней. Среди них был Мишка. Он был моложе, коротко подстрижен и без усов. Я порассматривал фотографию, признав, что нынешние Мишкины рыжие кудри и усы сильно простят его, придавая образ рубахи-парня. На снимке он был интереснее и стильнее.

Пришло время новостей, и я включил телевизор. Оказалось, что новости давно идут — экстренный выпуск. Встревоженный, всклоченный корреспондент сбивчиво толковал в камеру о каком-то заказном убийстве. Когда прозвучала фамилия Грач, я было подумал, что, наконец, опознали труп. Но в кадре появился знакомый загородный особняк, длинные коридоры, по которым я бежал, знакомый кабинет и уже надоевшее мне холеное лицо с дыркой в башке. Я почувствовал, что созрел для психиатрической больницы.

— Вот, что говорят свидетели, — тараторил чумной корреспондент. На экране появилось добропорядочное лицо женщины в кружевном переднике. Причесочка, скромный макияжик. Наверняка, раньше преподавала политэкономию.

— Он несся на меня с такой скоростью, что я думала, убьет. Только у него не оказалось времени. Он влетел в открытую дверь Карины. Я как раз у нее пылесосила и вышла на минуту, чтобы вытряхнуть пепельницы. А так у нас двери всегда закрыты — этого требует служба безопасности. Он был похож на разъяренного зверя, и я чудом осталась жива.

— Преступник убежал через открытый балкон, несмотря на высоту третьего этажа, — отчеканил усатый мужик в форме подполковника. — Он явно обладал навыками человека, служившего в спецвойсках. Это был умелый и наглый исполнитель. Как он попал на территорию дома, устанавливается. У него был сообщник, которого никто не видел. Он устроил пожар для отвлечения внимания охраны и захватил машину депутата. На ней преступникам удалось скрыться.

Снова появился заполошный журналист.

— Карина Юрьевна Грач находится в тяжелом психологическом состоянии и не готова давать какие-либо комментарии. Двое охранников депутата находятся в больнице и пока не могут давать показания. Один из них с тяжелой черепно-мозговой травмой. Мы будем держать вас в курсе событий. Мария…

Растерянная Мария произнесла свой первый за всю карьеру доходчивый текст.

— По описаниям свидетелей составлен фоторобот преступника. На вид ему двадцать пять — тридцать лет. Рост около ста девяноста сантиметров. Он вооружен и очень опасен. За информацию о нем объявлено вознаграждение.

На экране четким контуром обозначилось мое лицо. Ловушка захлопнулась. Но паники уже не было. Все, что у меня осталось — это деньги. Нужно попытаться вырваться из этого города, раствориться, смешаться с тенью. Я ждал Мишку и следующих новостей. Я попытался вспомнить все, что мне было известно про Юрия Юрьевича Грача. Известно было мало. В основном, на уровне обывательских сплетен.

Грач прославился тем, что абсолютно все жизненное пространство горожан поставил на коммерческую основу. Скоро в городе ни одна собачка не смогла бы пописать, прежде чем ее хозяева не опустят монетку в специальный автомат. Началось все с аэропорта. Там вдруг поставили турникеты, и за въезд на прилегающую к зданию территорию нужно было заплатить 30 рублей за час. Учитывая, что город курортный, эта мера вызвала у населения бурю негодования и даже панику. Больше всех пострадали таксисты, они часами простаивали на привокзальной площади, поджидая пассажиров, и за день приезжали сюда по много раз. Простым жителям это тоже не понравилось. Встречающие иногда сутки напролет просиживали в своих машинах, ожидая запаздывающий рейс. Начались жалобы, обличительные компании в прессе. Журналисты, и даже сами городские власти костерили нововведение, искали виноватых. Но турникеты продолжали исправно работать и девушки в симпатичных стеклянных будках собирали монеты, записывая на специальных талончиках номер машины и время ее прибытия. Народ постепенно попривык и уже с меньшим сожалением отдавал свои рубли, но тут случилась новая напасть. Все стоянки у всех крупных магазинов города стали платными. Крупные парни в одинаковых желтых комбинезонах бегали между машин и собирали мзду — 10 рублей. Началась новая волна возмущений в прессе. Власти опять твердили с экрана и газетных страниц, что, пожалуй, это перебор. Но крупные парни продолжали бегать у супермаркетов, рынков и торговых центров. И снова все попривыкли. И даже дружно обсудили в местной информационно-обличительной программе «Горчичник», является ли гужевая повозка транспортным средством и не стоит ли брать с нее не десять, а пять рублей, ввиду ее несовершенства. Потом случилось то, чего и представить никто не мог.

Въезд на центральный городской пляж перекрыли знакомыми турникетами и объявили таксу — будний день — 20 рублей, выходной — 50. Вход — 2 и 5 рублей. Это была катастрофа. Пляж оставался единственным самым любимым и бесплатным удовольствием всех горожан и приезжих. Первое время народу на центральном резко поубавилось. Берег был большой, а деревянные лежаки и грязные раздевалки не самые большие преимущества, за которые охота платить деньги. Любители пляжного отдыха не ленились протопать лишний километр до необустроенной части морского берега. Но опять все попривыкли и пятаки посыпались якобы в городскую казну. Только поговаривали, что казна эта у Грача в кармане.

Недавно поползли слухи, что хозяева будут выгуливать своих собак только на специальных площадках, оборудованных все теми же турникетами. Собачники завозмущались, но при этом стали усердно выяснять друг у друга, сколько будет стоить, если собачка пописает, и на сколько дороже обойдется прогулка, если она вдруг покакает.

Самое удивительное, что несмотря на такие, мягко говоря, непопулярные меры, депутат Грач уже несколько лет набирал на выборах необходимое количество голосов. И дело было не в подтасовке. За него шли валом голосовать обиженные на платежеспособных людей пенсионеры. Они не летали на самолетах, не ходили в супермаркеты и тем более на пляж. Они не держали дома мерзких дорогих собак. Они злорадно обсуждали как это правильно — драть деньги «со всех зажравшихся». И буквально на руках вносили Юрия Юрьевича во власть. Сами дедушки-старушки все же не гнушались надышаться свободой капитализма и сдавали свои гнилые гаражи и ветхие избушки за нехилые деньги.

Больше про Грача я не смог вспомнить ничего. Впрочем, может, это и не к чему. Ведь он уже труп, причем в двух экземплярах. Один целехонький, другой с дыркой.

Мишки все не было. Он мог и не прийти сегодня, побоявшись приволочь за собой кого-нибудь на хвосте. Снова начались новости. Вместо привычной Марии появился юнец с очень плохой дикцией.

— В нашем говоде этой ночью пвоизошло чвезвычайное пвоишествие. В своем заговодном доме был заствелен неизвестным депутат говодского совета, кандидат в депутаты областного совета Ювий Ювьевич Гвач.

И все сначала. Кружевной передник, усатый подполковник. И в конце:

— Составлен фотовобот пвеступника. За инфовмацию о нем — вознагваждение.

Ничего нового. Кроме произношения.

Мишка не шел. Без него я не выберусь. Я опять тоскливо посмотрел за окно. Если бы не эти чертовы обстоятельства, с каким удовольствием я бы сейчас искупался. Несмотря на то, что жить приходилось в городе у моря, на пляж я выбирался редко. Просто жариться на солнце не любил, а если плавал, то часа два, наплевав на все ограничительные буйки. Сейчас бы мне хоть какой-нибудь допинг. Если не напиться, то хотя бы поплавать. Вдобавок кончились сигареты. Я уже высадил весь Житан, который был у меня с собой и отсутствие курева меня доконало. Я готов был затянуться даже ментоловой дрянью. Мишка все не приходил. Я домусолил Островского и решил, что вся эта революционная героика меня не пронимает. Смелый парень этот Пашка, но хотел бы я посмотреть, как он справился бы с нынешними депутатами. А эта рафинированная Тоня и вовсе без градуса, за такую копья не ломают. И денежный вопрос не стоял. Одни идеи. И где они теперь? Все равно на этой опаленной революционным огнем родине получился депутат Ювий Ювьевич Гвач. Даже два.

Меня вдруг стало сильно подмывать позвонить деду. Я понимал, что делать этого не стоит, что мобильный телефон зарегистрирован на мое имя и черт их знает, докопались они уже до личности наглого преступника или нет. Но желание стало таким сильным, что пересилило сначала охоту курить, а потом и страх. Я набрал номер своего домашнего.

— Але! — рявкнул Сазон.

— Дед! Это я! Как у тебя дела?!

— …ево!

Значит, посмотрел новости. Ну, хоть жив-здоров, а так просто он не дастся.

— Держись дед! Это сделал не я. Не могу больше говорить.

— Житан твой говно, — завел снова Сазон, — я тут по старинке самокруточку, ну и…

Понятно, новостей он не видел, просто у него снова кончилось курево.

— Дед, как смогу, вышлю тебе еще денег! — и я нажал отбой.

Мишки все не было. Новостей тоже. Просто пару раз показали во весь экран грубо сварганенную компьютером, но хорошо узнаваемую мою физиономию. Я не заметил, как заснул. Хлопнула дверь. С трудом разодрав глаза, я соображал кто я и где я. Оказалась, что уже глубокая ночь, и только когда вспыхнула лампочка под потолком, я увидел Мишкины вихры.

— Ну, парень, ты попал, — сказал он, почесывая рыжий затылок.

— Ты тоже попал, — не придумав ничего умнее, ляпнул я, — Что с машиной?

— Тю-тю машина. Я не дурак из-за нее пулю ловить. Утречком выехал на городскую свалку и оставил там. Презент директору помойки. — Мишка уселся на хлипкий стул. — С утра же обзвонил всех клиентов, сказал, что гараж неделю работать не будет. Будто предприятию, у которого мы гараж арендуем, отрубили электричество за долги. Никто не развонялся, все ждут. Механиков отправил в отпуск, гараж закрыл. Побегаю, — Мишка пожал плечами. — Надо подумать, что делать с тобой.

Я боролся с желанием рассказать Мишке историю с раздвоением народного избранника. Но не знал, как начать.

— Мишка, мне нужны новые документы.

— Кретину ясно, что тебе нужны новые документы. Для этого еще нужна куча зеленых денег.

— Мишка, у меня есть куча. Ты попробуешь?

Мишка внимательно смотрел, как я лезу в жилет и достаю пачку банкнот. Я отсчитал три тысячи.

— Как думаешь, хватит?

— Думаю, хватит.

— Значит, попробуешь?

— Я уже давно пробую, разве ты не заметил?

— Спасибо, — я протянул ему еще пятисотку, — это тебе на расходы.

— Дай мне сутки. На, — он бросил на кровать блок Голуаза. Я не знаю, где ты берешь этот чертов Житан, да еще черный. Ни в одном киоске нет.

Я с ужасом думал, что еще сутки буду, пригибаясь, ползать в этой избушке, не имея возможности ничего предпринять.

— Мишка, привези мне бритву. Если я сбрею с себя всю растительность, то меньше буду похож на это рисованное пугало.

Мишка двинулся к двери, но прежде чем выйти, оглянулся:

— Бизя, а это не ты грохнул депутата?

— Мишка, я был связан, и передвигался по дому с дулом в боку. Я раскидал этих парней только в коридоре, когда они собрались захоронить меня в «комнате для гостей». Я не слышал выстрелов, я ничего не видел. Это подстава.

Мишка кивнул.

— И весь этот кикоз из-за тачки?

— Весь этот кикоз из-за бабы.

Мишка снова кивнул и вышел. Я опять остался один. Видно, все же судьба решила попытать меня заточением, несмотря на то, что я предпринял все невозможное, чтобы избежать этого. Я постарался заснуть.

Во сне мне приснился Сазон. Он был пьяненький и пытался что-то спрятать под кроватью. Я с ужасом увидел, что из-под кровати торчат чьи-то ноги и дед пытается запихнуть их поглубже.

— Один хорошо, а два-то лу-учше! — приговаривал Сазон. Потом мне приснилась она. Она жарила яйца на нашей кухне босиком, с золотой цепочкой на щиколотке. Я подошел сзади и обнял ее. Она повернулась, и я в ужасе отшатнулся. На меня смотрела чернявая, размалеванная Мария Твен. Проснулся я поздно, совершенно измученный, как будто кирпичи таскал. И сразу включил телевизор. И поплелся на кухню заваривать чай. Зашел в уборную, которая совмещалась с домом, обнаружил там старое, мутное зеркало и долго рассматривал в него чужую серую физиономию.

От чифира полегчало. Я высадил три сигареты подряд и добрался до ящика.

— Наш город продолжают будоражить криминальные страсти, — сказала Мария Твен. — Сегодня ночью произошла перестрелка на улице Мира на восьмом этаже жилого дома.

Я подлетел с кровати и больно стукнулся головой о потолок. Перед глазами пошли круги.

— Трое неизвестных парней «самого бандитского вида», как охарактеризовала их соседка, наблюдавшая в глазок, позвонили в дверь 212 квартиры. Им долго никто не открывал. Тогда они стали стрелять в замок. Изнутри им ответили тем же. Соседка вызвала милицию. Прибывшую на место происшествия группу быстрого реагирования встретил пенсионер 85 лет. Злоумышленники успели скрыться. Оказалось, у дедушки дома хранилось зарегистрированное охотничье ружье, и он сумел дать достойный ответ бандитам.

В кадре появилась наша входная дверь, сильно попорченная пулями. Дед стоял на лестничной площадке в камуфляже.

— Вы не побоялись дать отпор грабителям? — пропищала детка-корреспондентка. По лицу Сазона было видно, что он не услышал ни слова. Но он вдруг рявкнул вполне в тему:

— Я им дал просраться!

Камера пугливо уехала на соседскую дверь. Надо же, а я думал, наша двустволка давно заржавела.

Мишка не пришел ни через сутки, ни через двое.

Я выкурил весь блок Голуаза, выпил все запасы чая и съел все консервы в холодильнике. Новости долдонили одно и то же. Только один раз в кадре мелькнула она — показали пышные похороны депутата. Нежный профиль, волосы под черной лентой, опущенные глаза. Я бы не дал умереть ей от горя. Я разгреб бы все обстоятельства, только чтобы она подняла глаза, и они опять смеялись. Я терзал бы ее сильно и нежно. Так, как она терзала меня.

Ночью, когда я решил, что вплавь доберусь до границы, и будь что будет, ввалился Мишка.

— Держи, — он вывалил на стол паспорт и права. — Теперь ты Петр Петрович. Дроздов. Ха! Полетишь в Казань. Там живет подруга моей тетки, устроишься у нее. Я позвонил и сказал. Полетишь грузовым рейсом, всем уплачено. Завтра, в это же время я заеду за тобой. На, побрейся. — Он бросил рядом с паспортом опасную бритву, помазок и мыло. И умчался.

Весь остаток ночи я скоблил голову и лицо бритвой. В дрянное зеркало было плохо видно и я пару раз порезался. Зрелище было отвратительное, но я готов был уже перерезать себе глотку. День я провел ужасно. Телевизор включил только к вечеру и он опять огорошил меня.

— Установлена личность преступника, совершившего дерзкое убийство депутата Грача. Им оказался Глеб Сазонов, до недавнего времени хозяин автомастерской. У следствия нет сомнения, что убийство носит заказной характер и связано с коммерческой деятельностью депутата. Кстати, убийца является внуком того пенсионера, которого на днях атаковали неизвестные бандиты. Пенсионер оказался абсолютно глух и не смог дать органам никаких показаний. Наша съемочная группа снова побывала на месте недавнего ночного происшествия.

Опять показали нашу обстрелянную дверь. Она вдруг приоткрылась и через цепочку просунулась сухая рука. Сазон молча показал в камеру средний палец. Камера метнулась на соседнюю дверь. И где это он нахватался? Никак начал осваивать азбуку глухонемых.

Мишка довез меня ночью до аэропорта «Городской» на какой-то раздолбанной четверке. «Городской» был вторым аэропортом в городе и служил, в основном для грузовых рейсов. Мишка и мужик в комбинезоне провели меня в помещение, заваленное тюками. Мишка хлопнул меня по плечу и ушел. Мужик сказал залезть в электрокару, когда будут грузить мешки. Их прикатило сразу две, и я залез в ту, к которой ближе находился. В салоне, среди груза, я оказался не один. Какой-то грязный, заросший тип с тяжелым взглядом исподлобья, посмотрел на меня и отвернулся, давая понять, что никто никого не видел. Мы были замечательная парочка. Я — бритый, с порезанной рожей, и он — худое чмище в рванье. Наверное, тоже путешествует. Как может.

В самолете я выспался на мягких тюках. Летели долго, с посадками и дозаправками. Я подивился, как далеко этот город Казань. Уже можно в Испанию долететь. Когда самолет приземлился, я долго врубался, о чем говорит в динамике диспетчер. Почему мы приземлились в каком-то Сибирске? Потом понял. О таких бездарных приключениях я не читал ни одного детектива и не смотрел ни одного фильма.

Я сел не в тот самолет.

Я все опять сделал не так.

Я обнаружил, что ни денег, ни телефона у меня нет. Наверное, их украл тот чаврик в самолете, пока я спал. Я был гол как сокол, с чужим паспортом, в каком-то мрачном городе, и с бритой башкой, как шахид перед подвигом. Как мне пришла идея в таком виде предстать перед директором школы и объявить ему, что я хочу учить детей, я до сих пор не понимаю. Но Троцкий оказался продвинутым дядькой, и сказал, что десятому «в» как раз такой классный руководитель и нужен. И даже не попросил ни диплома, ни паспорта. Положил мизерный оклад, поселил в сарае. Теперь я педагог.

* * *

— Здравствуйте, дети! — сказал я, войдя в свой десятый «в» на следующее утро после истории с «золотым паркером». — Великая Отечественная война не обошла своим черным опахалом ни одну российскую семью! — Я пошарил глазами по классу, выискивая белый воротничок.

Дети заржали. Беленькой рубашечки нигде не было видно. Ладно, пусть 10 «в» считает это очередным анекдотом. После урока я двинул в учительскую, прихватив журнал. По дороге мне кто только не попался. Сначала завуч преградила мне путь своими ста двадцатью килограммами. Она не одобряла Ильича за мое трудоустройство. Я ей не нравился, и она каждый раз умела показать это. Я попытался проскочить в узкий просвет между ней и стенкой. Но застрял.

— Петр Петрович, — молвила она, тряся грудой подбородков, — к завтрашнему дню нужно предоставить все планы ваших уроков, которые вы провели в 10-х, 9-х и 8-х классах. Это нужно для отчетности и анализа вашей работы.

Приплыли. Нет у меня никаких планов. Только потрепанная толстая тетрадь с анекдотами.

— Вы поняли меня? — вопросила Дора Гордеевна, заметив, что застала меня врасплох и очень этим довольная.

— Так точно! — по-военному крикнул я, как кричал Сазону. Дора Гордеевна сильно вздрогнула, колыхнув телесами. В глазах у нее метнулись молнии, но она промолчала и направилась в туалет. Мне стало интересно, как она влезает в узкую кабинку с унитазом, но не подсматривать же.

Потом из-за угла вынырнула Татьяна-художница. Она посмотрела снизу вверх большими грустными глазами:

— Петр Петрович, как вы относитесь к Модильяни? — огорошила она меня. Да черт его знает, как. Никак не отношусь. В памяти возникли длинные плоские лица, нарушенные пропорции, размытые цвета. Я бы тоже так сумел.

— О, Модильяни! — протянул я. — Такое пространство, такая линия!

Она закатила глаза, ушла в себя, так и не поняв, что я ерничаю.

— Вам понравился пирог? — вернулась она на землю.

— Понравился! — не соврал я. И тут же раскаялся.

— Ой, я сегодня испеку еще. С капустой. Вы любите капусту?

— Люблю! — и добавил про себя «больше, чем Модильяни».

Она упорхнула, угловатая, как кузнечик. Я уже открывал дверь учительской, когда меня мягкой лапкой схватила за локоть трудовичка Лиля.

— Петь, — шепотом завела она, — тебе вчера, что, сильно влетело?

— Чуть-чуть, — прошептал я.

— А это как? — она игриво улыбнулась.

Наверное, по закону жанра требовалось шлепнуть ее по попке и сказать «вот так».

— А это так, что вечерами теперь я буду страшно занят. Придется писать планы уроков, представляешь? Это нужно для анализа моей работы и какой-то там отчетности.

В учительской было оживленно. Анна Ильинична, учитель русского языка и литературы, металась как птица в клетке, красиво воздевая руки:

— Они циники! Циники! Я попросила проанализировать стихотворение Пушкина «Я вам пишу». Знаете, что сказал Козлов? — От досады она закусила перламутровую губку. — Баба мужика киданула, он и обломился!

Я заржал. Но, почувствовав всеобщее молчаливое неодобрение, заткнулся. А что, по-моему, точнее не скажешь. Сразу видно — пацан произведение читал и суть уловил. Я бы поставил щуплому Ваньке Козлову из 9 «а» пять баллов.

— Зайдите к директору, Петр! — менторским тоном произнесла Анна и я, швырнув на стол журнал, с большим удовольствием направился к Ильичу. Вспоминая, где бы я сейчас мог быть, я с радостью окунался в эту школьную канитель. Наверное, раньше времени пришел к миропониманию стариков, которые в жизни ценят только жизнь.

Ильич сидел за компьютером, и скрюченным пальцем правой руки сильно бил по клавиатуре. Клава жалобно трещала от переизбытка его эмоций. Троцкий завороженно наяривал в какую-то игрушку-стрелялку. Компьютер появился у него недавно, а с ним также сканер и принтер. Это была спонсорская помощь какого-то родителя.

— Слушай, — не отрываясь от экрана, пробубнил Ильич, — разберись там аккуратненько, что за история с Брецовым Владимиром опять. Какие-то поджоги, жалобы, пытки. Ничего не понял, звонили из инспекции.

— Разберусь.

— И еще, слушай, — он замолк на минуту.

— …ять!

Послышались электронные звуки компьютерного взрыва.

— …ять!…ять! Вчера физрук уволился. Козел. В начале учебного года. Что делать, не знаю. Жопа. Давай подключайся. Десять часов в неделю у старших классов. А? Ну?…ять! Как?

— А планы не надо писать?

Ильич даже замер на секунду. Опять рвануло.

— А на…я мне твои планы?

— Тогда давайте.

Ильич кивнул, атакуя виртуального врага. Если так дело пойдет, я скоро буду вести все уроки в этой школе. Универсальный солдат. И какой бескорыстный!

— А! Слушай! Он еще это говно вел — основы безопасности жизнедеятельности. Разберись там, из чего ноги растут. Может, почитаешь, разберешься?

— Разберусь.

Инспекция по делам несовершеннолетних находилась на улице Колхиани. Кто такой этот Колхиани и почему в смурном сибирском городе улицу назвали его именем, я не знал. Но именно на этой улице находилась наша районная милиция. Ехать туда по понятным причинам мне не хотелось. Хоть и далеко этот медвежий угол от райского местечка депутата Грача, и вряд ли меня ищет Интерпол, но, думаю, всероссийским розыском меня удостоили. Нужно как-то узнать, что натворил мой Вовочка. Вован.

Нашу школу курировала инспектор по делам несовершеннолетних капитан милиции Маргарита Грачевская. В школе она появлялась раза три в неделю и я решил ей позвонить.

— Не дергайся, Дроздов. Вечером буду, — сказала она и я облегченно вздохнул. Нужно было еще посмотреть спортзал и понять, как вести эту физкультуру. Проще всего, конечно, кинуть им мяч и приказать поиграть в баскетбол. Но парни со скучными лицами, перемалывающими жвачку, станут лениво перекатывать мяч, а с девицами одновременно приключатся месячные. Поэтому, решил я, развлеку их завтра по-своему. Сложнее будет с этим ОБЖ — основы безопасности жизнедеятельности. Что это за гусь? Раньше, кажется, предмет назывался начальная военная подготовка. Изучали газ зарин, заран, и как не пропасть при атомном взрыве. А сейчас, что, объяснять как отличить гексаген он сахара?

Ритка приехала в школу, когда закончилась вторая смена. Она ездила на Оке, которая трещала двумя цилиндрами и которую я всегда боялся собой задеть, чтобы не помять. Ритка мне нравилась. У нее были веселые глаза с прищуром и полное отсутствие женской озабоченности. То есть, чувствуя себя нормальным мужиком, можно было не терзаться, что ты обязан жениться. Смеясь, она рассказала замечательную историю.

Наш Вовка стоит на учете, как только научился ходить и говорить. Подвигов на его счету много. Но вот недавно стали поступать жалобы от родителей, что детей невозможно выпустить погулять на улицу. Группа взрослых парней развлекалась тем, что подкрадывалась сзади и поджигала детям пяти-шести лет волосы. Дети пугались, орали, но успевали вовремя сбить пламя, и до серьезных ожогов дело пока не дошло. Все они, единодушно, как на организатора, указывали на Вовочку, которому стукнуло уже 16. Ритка решила предотвратить трагедию и вызвала Вована в инспекцию.

— Уж я его колола, и час, и два, и три. Бесполезно. Ушел в глухую несознанку. Тут, каюсь, не выдержала, позвала ребят из уголовки. Они его отметелили. Бесполезно. Я уже руки опустила и хотела Вовку отпускать. Но часов в шесть вечера Вовочка вдруг взмолился:

— Тетя Рита, все вам расскажу, только отпустите домой поесть!

И дал полные признательные показания. Ритка осталась довольна. Но через два дня начальству поступила жалоба. От Вовочки. В письменном виде. Суть была в том, что Маргарита Георгиевна жестоко пытала его… голодом.

— Ну я бы поняла еще, если бы он расстроился, что его побили. Но, что поесть не дали! — смеялась Ритка. — Петь, пусть он жалобу заберет, я, честное слово, пытать его больше не буду. Только бить.

Я заверил Ритку, что проблем не будет, хотя в душе был полностью согласен с Вованом. У каждого с едой свои отношения. «Люблю повеселиться, особенно пожрать!» — любил приговаривать Сазон.

Весь вечер я возился с гнутым бампером «Аудюхи» во дворе школы. Арон носился вокруг меня, пытаясь стащить инструменты. Поужинали мы пирогом с капустой, который все-таки притащила Татьяна. На этот раз она проникла в мой сарай глубже еще на метр.

— Осень! — вдруг воскликнула она. — Это так скоротечно! Такие краски, такое освещение! Нужно скорее выходить с мольбертом и рисовать, рисовать!

Арон вдруг громко завыл на лампочку. Правильный мальчик. Жаль, что я не такой непосредственный.

На следующий день я дал премьеру физкультуры. Вместо надоевших пробежек и прыжков я им забабахал урок карате. Парни визжали от восторга, а девицы позабыли про критические дни.

— Пацаны! — сказал я в конце урока, — И девушки! Мир — это большой тренировочный зал, куда мы пришли, чтобы стать сильными. Это не я сказал. Это сказал индийский философ Вивекананда. Кто может сто раз отжаться на одном кулаке? Никто. Только я. Учитесь, пока я жив. Сила каратэ — не в ударе. Сила каратэ — в умении концентрироваться. Свободны, дети!

Дети радостно замахали пятками, целясь друг другу в нос.

ОБЖ я тоже провел как мог. Я не стал их учить пользоваться презервативами. Я объяснил как добыть огонь без бумаги и спичек под дождем.

* * *

В моем 10 «в» сегодня самый настоящий новенький. Он бледненький, худенький и в очочках. Примерно такой, каким получил меня в свое распоряжение дед, только постарше. Боюсь, мои орлы его заклюют. Вчера, во дворе, я слышал как его мамаша объясняла кому-то по мобильному, стоя у своей Тойоты:

— Я перевела Славика в другую школу! Да, здесь гораздо дешевле. На ремонт сдали всего 500 рублей. В принципе, можно было дать и меньше. Здесь нет таксы, прикинь, да? В той пятой гимназии просто офанарели. Они анализируют роман «Это я — Эдичка!». Я не хочу, чтобы мой ребенок анализировал Эдичку Лимонова за мои десять тысяч трудных российских рублей. Данный герой не знал, куда сунуть свой член. А когда, наконец, сунул — оказалось, что это — политика. Вот там ему и место. А платить за это я не хочу. Во всяком случае — столько.

Этот Славик сел за последнюю парту и пытался там что-то записывать. Как хороший мальчик. Но потом плюнул, и даже швырнул тетрадью в близнецов Карелиных. Будет из парня толк.

В столовой ко мне подсела неугомонная Лиля.

— Петь, сегодня педсовет!

Я с ужасом вспомнил, что не написал никаких планов, даже приблизительных.

— Черт, что-то у меня колено заныло, наверное, шарахнулся.

Я захромал к стойке с грязной посудой.

— Петь, так ты придешь?

Я почесал голову вилкой.

— Лиль, если вдруг меня не будет, скажи, я сидел в библиотеке, прорабатывал материал. А потом у меня температура вдруг подскочила. Воспаление коленной чашечки. Ударился сильно.

— В библиотеке?

— Нет, в спортзале. Где до этого вел физкультуру. А потом уже пошел в библиотеку.

— Тогда лучше в филармонию.

— Почему? — округлил я глаза.

— Слово красивее.

Но педсовет не состоялся. Кто-то сообщил в милицию, что школа заминирована. Налетели машины с мигалками, двор оцепили, и парни в камуфляже вывели всех за территорию школы. Последним вышел Ильич. Под мышкой он тащил системный блок компьютера. Успел полюбить свое сокровище. Мне эта катавасия не понравилась, но я все же прихватил с собой Рона и толкался в тени деревьев, пока всех не впустили обратно. Никакой взрывчатки, конечно, не нашли. Но оставшиеся уроки были сорваны. Педсовет тоже.

Больше всего я не люблю теперь вечера. Днем я занят, и мне некогда думать о прошлом, но вечером, когда двери школы закрываются, и школьный двор пустеет, это прошлое начинает задавать мне вопросы. Как там дед? Что стало с Мишкой? Кем приходилась депутату Грачу его точная копия? И зачем она ему понадобилась, если от нее всячески хотели избавиться и даже заплатили за это? Почему выбрали мой гараж? Почему никому не понадобилась ни дорогая машина, ни довольно крупная сумма денег, котрую я присвоил? Почему она пришла именно ко мне? И почему дала мне сбежать? Значит, она хотела совсем не того же, чего хотел Юрий Юрьевич, хотя сама была Грач? Теперь вечерами я долго гулял с Роном, но паршивые вопросы все равно забивали голову так, что я всерьез подумал, а не начать ли мне писать планы уроков. Может, даже проверять тетради? Говорят, это долгое, утомительное занятие. Я нашел чистую тетрадь, открыл, и написал «План». А еще можно предложить Ильичу, чтобы в моем лице он заимел еще и сторожа. Нет — охранника. С собакой. Все равно сижу тут сутками безвылазно. Это будет круто. Тем более, что на охранника можно еще подсобрать деньжат с родителей. Я подумал, и написал «уроков». Получилось «План уроков». Уже хорошо. Завтра дам оболтусам контрольную и соберу тетради (вот удивятся). Буду проверять всю ночь, и заодно охранять школу. А потом схожу в библиотеку и посмотрю методичку по этому ОБЖ — надо же знать, что там по программе полагается. А потом — в филармонию! А можно даже за мольберт и — рисовать, рисовать! Будет насыщенная, полноценная жизнь. Только не моя.

Я не учитель Петр Дроздов, я — автомеханик Глеб Сазонов. Я никогда не думал, что так трудно жить не своей жизнью, откликаться на чужое имя и думать, а куда она делась-то, моя жизнь?

На утро выпал снег. Я не знал, что так бывает. Оказалось, осень — это действительно скоротечно. Вчера еще светило яркое солнце, деревья стояли в яркой листве — красной и желтой — а сегодня прямо на нее навалил снег и температура упала до минус пяти. Говорят, что здесь это обычное дело — снег в сентябре, и он еще может растаять, но стало ясно, что пора подумать хоть о какой-то зимней одежде. Моя джинсовая рубашка и для крымской зимы жидковата, а в Сибири даже на расстоянии от сарая до школы я не хочу повторять подвиг генерала Карбышева. Но главное даже не куртка, а обувь. Во-первых, у меня размер 46, а во-вторых, в нашей стране дешевле купить золотое украшение, чем пару нормальных ботинок. Дешевые, с рынка, на мне разваливаются на второй день. Как бы намекнуть Ильичу, что физкультура тоже денег стоит. Тем более моя.

После уроков я тормознул Брецова.

— Ты, это, Вован, забери из ментовки свою петицию.

— Свою, че?

— Жалобу, Вован.

— А че?! Пытали!

— Забери.

— Так ведь пытали же!

— А ты забери!

Он набычился, я сделал шаг к нему.

— Счас, счас, поеду! — Поспешно отбежав с грацией орангутанга на безопасное расстояние, он крикнул:

— Только все равно пытали, менты поганые!

К сожалению, школу больше не заминировали, и педсовет состоялся. Дора Гордеевна рвала и метала. Ильич невозмутимо играл в тетрис на мобильном телефоне. Он приобрел его только вчера и беспрестанно тыкал разные кнопки, изучая функции. Внешний мир его не интересовал. Сначала досталось Татьяне-художнице. Она упорно забывала приводить в порядок классный журнал — выставлять оценки и делать необходимые записи. Дора метала молнии, а одухотворенные глаза Татьяны наполнялись слезами. Художника легко обидеть. Но я не творческая личность. Я вчера сел и написал своей грубой большой рукой два слова «План уроков». И классный журнал у меня в полном порядке. Дора Гордеевна, поняв, что мозги мне промывать бесполезно, сказала, что «не видит большого смысла держать в школе в качестве учителя такого малообразованного и подозрительного типа» как я. Слово «подозрительного» мне очень не понравилось. Очень. Дора, поняв, что чем-то сумела меня задеть, просветлела жирным лицом. А я вспомнил, что детки между собой зовут ее Гангрена Ивановна.

Лучше всех оказалась Аллочка Ильинична. И планы у нее, и квалификация, и уровень и опыт. А детки кличут ее «болонка климактерическая».

Ильич со своим телефоном уже чего только не сотворил. Погонял игрушки, поотправлял sms-ки, проверил функцию будильника и теперь просто любовался маленьким серебристым Nokia. Ему хотелось подальше из этой душной комнаты, от этого «дружного» женского коллектива. Я решил обидеться, что он за меня не вступился, и попросить денег за дополнительные часы.

В коридоре пришлось поуспокаивать рыдающую Татьяну.

— Да плюнь ты на эту Гангрену. Все равно не уволят.

— Какой маразм этот журнал! Я не могу сидеть и проставлять эти оценки. В этом занятии нет творчества! Когда рисуешь — думаешь над линией! Нет, я не могу, когда нет никакого творчества, Петр!

Я подумал «какая творческая натура», а вслух сказал:

— Плюнь, все равно не уволят!

Для Татьяны увольнение означало бы конец бесплатного обучения в школе ее дочери.

Вечером я решил проверить, выполнил ли свое обещание Вован и позвонил из учительской в инспекцию.

— Инспекция безденежных, — услышал я. Не понял и даже испугался.

— Уже и такая есть?

— Инспекция. Без-де-нежных. — Отчеканил по слогам женский голос, и я сообразил, что это фамилия.

— А Маргариту Георгиевну будьте добры.

— Уехала по школам.

Почти одновременно со словами под окнами затрещала Ока. Ритка ворвалась в учительскую веселая, миниатюрная, в узких брючках, с короткой стрижкой. Прелесть, а не женщина.

— Ну что, мучительница?

— Забрал, забрал, — засмеялась она. — Слушай, в субботу в семь дискотека. Ильич сказал, что тебя можно попросить подежурить, за порядком последить. Можно?

— Можно.

Отчего нельзя? Не Татьяне-художнице же следить. В этом занятии нет никакого творчества.

— Слушай, а что это за инспекция у вас — безденежных?

Ритка засмеялась.

— Это фамилия у дежурной Безденежных. У нас с фамилиями много приколов. Вчера дежурили на водокачке. Наши приводят мужика бомжеватого — грязного и пьяного. Черт его знает, что он там делает, вода-то на весь город оттуда идет. Может, у него зараза какая! Спрашивают:

— Как фамилия?

Пьяный, еле язык поворачивая, отвечает:

— Уепище.

— Ты не выделывайся, говори фамилию!

— Уепище.

Они ему в глаз.

— Так как фамилия?

— Уепище.

Они ему в челюсть.

— Издеваешься? Говори быстро, как зовут?

— Уепище Иван Васильч.

Они уже бить его устали, а он вдруг говорит:

— Мужики, да вы паспорт в кармане возьмите, там написано.

Они достают паспорт, читают «Уепищев Иван Васильевич».

Мы посмеялись, и я пообещал в субботу поисполнять роль секьюрити на школьной дискотеке. Ильичу даже предлагать не пришлось свои услуги, сам догадался.

Снег не растаял ни через день, ни через два. Он благополучно пролежал до субботы. Я во всю топил буржуйку старыми газетами, но все равно к утру замерзал и разрешил Рону спать под боком. Я сгонял на «аудюхе» на барахолку и купил себе огромную, легкую, но теплую куртку всего за полторы тысячи рублей, которые Ильич, скрепя сердцем, выдал из сейфа, задолго до срока аванса. На ботинки уже не хватило, и я ходил в легких штиблетах, изгрызенных Роном. Всем костям он предпочитал мои вонючие ботинки.

Заварушка началась в субботу. Или нет, гораздо раньше. В четверг, после урока физкультуры Ильич с заговорщицким видом позвал меня к черному входу школы и… показал свою новую машину. Синий джипчик RAV4, на каких любят раскатывать дамочки до тридцати. Ильич любовно похлопывал его по выпуклым бокам, попинывал колеса, потирал носовым платочком затонированные стекла.

— Хорош? Хорош? — тараторил он. Еще не наигрался с телефоном, а уже раздобыл себе новую тачку. Я бы поостерегся. Инспекция бывает не только для безденежных.

— Вот, копил, собирал, — будто прочитал он мои мысли. Конечно, копил. Было бы с чего.

— Ты это, «аудюху» пока поделай там, посмотри, чтобы продать можно было. Лады?

— Лады.

И разберусь, и посмотрю, и поделаю, и подежурю.

В субботу я провел в разных классах в две смены четыре урока истории, три ОБЖ и четыре физкультуры. В перерывах я ковырялся с машиной, делая предпродажную подготовку. Я успел полюбить эту старую «ауди», и относился к ней почти так же нежно, как к нашему развалюхе Опелю. Вряд ли Ильич позволит мне пользоваться RAVом так же бесконтрольно, как «аудюхой». Шофером он меня, конечно, оставит, для крутости. Но и сам покрасоваться за рулем захочет, хотя машин боится, габаритов не чувствует, и единственное место, где я бы доверил ему руль — это взлетно-посадочная полоса.

К концу дня я окончательно вымотался и замерз в своих штиблетах. В школе отопление еще не дали, и в классах, а особенно в спортзале, шныряли злые и холодные сквозняки. Напоминание, что вечером дискотека, а я на ней — блюститель порядка, меня не обрадовало.

За пятнадцать минут столовая преобразилась. Откуда-то появились прожекторы, динамики, и даже микрофон. Стыдливые перетаптывания под виниловые пластинки времен моего детства остались в прошлом. Забегали декольтированные девицы и заслонялись парни со скучающими, всепознавшими лицами.

Удовольствие оказалось небесплатным. У входа восседала школьный психолог Вера Ивановна и пополняла школьную казну. С мальчиков — 25 рублей, с девочек — 20. Я до сих пор смутно представлял себе обязанности Верочки и первый раз увидел ее в деле. Надеюсь, она не уволится, и я не буду вынужден исполнять ее обязанности. Заиграла визгливая попса, разноцветные прожекторы заметались по залу. Назревал вертеп. И мне это не нравилось.

Я проверил туалеты на всех этажах. Все было пристойно: никто не пил водку, не забивал косячок. У учительской мне попался Ильич, он тащил какой-то большой пакет, был хмур и бормотнул, проходя мимо:

— Заскочи ко мне потом, слышь?

Чем там его еще осенило? Мне на сегодня трудовых подвигов уже хватало.

На первом этаже группа парней кого-то лениво пинала. Среди них я заметил Брецова и в два прыжка очутился рядом. Они не стали ждать, пока я им покажу, что умею, и разлетелись в стороны с проворностью рассыпанного гороха. На полу, пыльный и несчастный, сидел мой новенький Славик Бобров. Я за шиворот поставил его на ноги, развернул к выходу и устало сказал:

— Иди домой. Рано тебе еще мероприятия посещать.

Он подслеповато и жалобно посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но не решился. Мне стало почему-то жаль его, и вдогонку я крикнул:

— Ты приходи на занятия. Теперь по субботам, в семь, секция каратэ. Бесплатная.

Он засиял глазенками и проорал:

— Вы только маме не говорите!

Чего не говорить? Что его побили? Или, что отныне он будет заниматься каратэ под моим руководством в бесплатной секции, о существовании которой я пять минут назад даже не подозревал? Я вздохнул тяжело и поплелся в директорский кабинет.

Ильич пил водку. Водки было много. Одну бутылку он уже допивал, остальные шесть, пока еще целые, стояли в ряд на его директорском столе.

— Петька, садись.

Я стоял ошарашенный. Ни в чем таком до сих пор Ильич замечен не был. Взятки брал, но чтобы пить, да еще с таким размахом, да на рабочем месте…

— Петька, твою мать, садись. Это конфискация. У десятиклассников. Половину Маргарита Георгиевна забрала, половину я. Думаешь, чего они сегодня такие трезвые пляшут? Конфискация. Вот. Ну, давай.

Он достал огромную кружку с изображением доллара и до краев наполнил ее «Флагманом». Такое количество пойла без закуски могло свалить кого угодно и я аккуратненько намекнул:

— А за рулем кто?

Ильича я каждый день отвозил на «аудюхе» домой, а утром привозил в школу. Только последние дни он сам разъезжал на RAVе, пока я ковырялся с «ауди».

— А за рулем я, Петька. Я поеду. А как же я пойду?

— Нет уж, лучше я. Машинка больно хороша, — подмазался я.

Ильич вдруг сник, закивал и выпил залпом поллитровую кружку водки, предназначенную мне.

— Ты, Петька, не знаешь, что такое деньги. Ты плохо знаешь, что такое хорошие деньги.

Что-то у меня в глазах мелькнуло такое, что он осекся.

— Петька, правда, довезешь меня до дома? А то я ни петь, ни рисовать. Главное, закусь они, суки, не носят. Только водку. Хорошо еще, что дорогая. И где они деньги берут? А в ментовке пару раз травились конфискованной водкой. Маргаритка рассказывала. Выпили и…ц! Лечились. А я говно не пью. И мало не беру. — Он заржал. — Знаешь какой плакатик висит в кабинете у нашего начальника ГАИ? «Мало денег не берем». Ты, Петька, не знаешь, что такое деньги.

Монолог затянулся, и роль благодарного зрителя меня достала. Я сгреб целые бутылки в пакет, взял в охапку Ильича и покинул школу через черный вход. Еще гремела музыка, дискотека была в разгаре, но на пути нам никто не попался. Я решил доставить Ильича прямо к его холостяцкому дивану, чтобы никто не застукал его в таком виде.

— Петька, гад, ты за что сидел? — вдруг брякнул он.

Я опешил. Хорошего же он обо мне мнения.

— Я алиментщик.

— Я так и думал, — сострил Владимир Ильич.

Машинка шла как надо. Движок шептал, а руль вертелся пальцем. Я включил радио на всю катушку, потому что слушать, не бренчит ли что в подвеске, было ни к чему. Я первый раз сидел за рулем этого RAVа и он мне нравился. Хотя я бы предпочел что-нибудь другое, например, Патрол. Но ведь, Петька, ты не знаешь, что такое деньги. Ильич всхрапнул на заднем сиденье, а я подумал, не дать ли мне кружок по загородной трассе, просто так, для кайфа.

И я вдавил педаль газа. Мы с моим новым дружком просто лопали асфальт кусками на скорости 120 км. Всякие там выбоины и ямки обозначались лишь легкими толчками. В салоне орал Лед Зепелин и после дискотечного репертуара это был бальзам на мои уши. Я гнал и думал, что если бы не мое темное прошлое, я был бы вполне довольным жизнью человеком. Особенно, если бы эта тачка была моей. Особенно, если бы рядом была она. А дома дед. А в гараже Мишка. Так мало надо. И так много. И так невозможно собрать все эти мелкие кусочки в одно целое. Я гнал и думал, что, наверное, это нормально, когда хочешь больше, чем можешь. Вот и Ильич пересел на тачку, стоимость которой перекроет пять школьных ремонтов.

Я поздно их заметил. Сначала удивился, что кто-то идет с моей скоростью. Потом удивился, что это всего лишь Жигули. И решил, что парни хотят поиграть в догонялки. Я прибавил газу, но они не отстали. Меня это не насторожило, а раззадорило. Я влепил под 150, но они поравнялись и почти бортанули меня.

За долю секунды до выстрела, я понял, что это произойдет. Игрушки с депутатом Грачом сделали меня очень проницательным. И виртуозным. Я отработал рулем так, что когда пуля разнесла боковое стекло, она прошла по касательной, царапнула мне плечо и ушла назад, в салон. Хорошо, что Ильич, пьяный в стельку, мог держать только горизонтальное положение. Это его спасло. Я все же не удержал машину на дороге, слишком большая была скорость. Мы вылетели с шоссе, пару раз красиво перевернувшись в воздухе, и приземлились на крышу. «Перевертыш. Зато стойки целы» — почему-то подумал я под громкий рев тяжелого рока.

— Ильич, жив? — крикнул я из очень неудобного положения. Сзади замычали. Я выбрался через разбитое боковое окно и помог выбраться Троцкому.

— …ть! — вполне трезво выругался он. — В нас стреляли.

Я думал, он будет убиваться по машине, но он, видимо, свою жизнь оценил дороже. Его подтрясывало, он был бледен, и с большим кровоподтеком на лбу. Я порадовался, что не одел куртку: во-первых, она осталась цела, рубашку залила кровь, во-вторых, я бы так просто не выбрался в окно в толстенном одеянии.

— Это покушение, — мрачно заявил Ильич.

Интересно, на кого. Погоня со стрельбой никак не вписывалась в размеренную жизнь школьного учителя. Хорошо, что стреляли не из Калаша, иначе шансов было бы гораздо меньше.

— А как мы тут оказались? — Ильич растерянно огляделся. Мы стояли в чистом поле, припорошенном снегом, метрах в ста от трассы. Из салона по прежнему гремела музыка.

— Так вы же меня попросили машину прогнать, посмотреть на скорости, — соврал я.

— А… — он все-таки был в шоке и плохо соображал.

И тут случилось то, чего я меньше всего хотел. Нас с трассы заметила патрульная машина, хотя было темно. Все-таки, первым делом нужно было вырубить приемник и фары, которые чудом выдержали такой перелет. А, может, кто-то увидел нашу мертвую петлю и вызвал гаишников по мобильному.

Милицейский газик с надписью ДПС включил сирену и довольно лихо по бездорожью подлетел к месту нашего приземления.

— Пострадавшие есть? — вывалился из двери усатый капитан. Кроме него и водителя, в машине маячил какой-то юнец без формы. Теперь моя судьба зависела от того, захочет ли Ильич признать себя пострадавшим.

— Нет! — заорал он. — Все целы, командир! Подрезал козел один. — Ильич быстро зашарил по карманам. Я старался держаться вне света фар.

— Алкоголь? — грозно рявкнул усатый. Его можно было понять. Наша машина лежала на крыше, словно подстреленный жеребец вверх копытами. Музыка орала во всю мощь навороченной сабвуфером системы, а запах водки не перебивал даже легкий сибирский морозец.

— Вот жопа. Всю водку разбили. Шесть бутылок! У дочки свадьба, — пожаловался бездетный Ильич. Он, наконец, нашел, что искал и протянул капитану ассигнации таких достоинств, что усы у того поползли резко вверх, и автоматически включился задний ход. У него пропала охота осматривать место проишествия и составлять протокол.

— Батяня, — заботливо спросил он уже из Газика, — тебе точно «скорую» не вызвать?

— Не, — Ильич жестом царька отпустил законника. — Вот жопа. Всю водку разбил. Шесть бутылок.

— Давай тачку перевернем, на трассу вытащим, — заботился капитан из своей машины.

— Хер с ней, с тачкой. Ты ее не видел. Не видел?

Газик аж затрясся, так они с водилой замотали отрицательно головами. Только юнец не дернулся в угодливом экстазе.

— Тогда давай перевернем и вытащим, — распорядился Ильич.

Полная луна осветила трогательную картинку. Менты перевернули нашу тачку, нашли у себя трос и отбуксировали нас до трассы. Я всегда говорил, что прочная веревка — самая главная запчасть для любой машины. Отчалили менты очень довольные.

Я повернул ключ зажигания и с удивлением обнаружил, что наш RAV завелся. Несмотря на выбитые стекла и крышу блином, можно, пригнувшись, доехать своим ходом. О чем я и сообщил Ильичу. Мы поехали тихонечко, что-то скрежетало в подвеске, бренчало, руль било, зато фары светили как прежде. Как назло, посыпалась мелкая снежная крупа, и мне припомнилась нетленка Елизара Мальцева:

А теперь до стойла

Сквозь метель и муть

Хоть чуть-чуть пристойно

Мне бы дотянуть.

Не самые плохие стихи. Когда прочувствуешь.

— Мне не понравился этот тип на заднем сиденье, — сообщил я Ильичу.

— Петя! — с пьяной назидательностью откликнулся Ильич, — Я им дал столько, что хватит всем. Всем.

На том и порешили. Дома я помог Ильичу раздеться и уложил на диван. Я обработал его рану на лбу, видимо, у него все-таки был хороший сотряс, потому что его затошнило, и он попросил тазик. Я осмотрел свою царапину на плече, она оказалась ерундовой, но крови было много, она залила рубашку и штаны, поэтому я быстро постирал одежду и сообщил Ильичу, что остаюсь у него ночевать. Тот, держась за голову, повторил мучавший его весь день вопрос:

— Петька, а ты за что сидел?

— Я еще не сидел, — честно признался я.

— Значит, я думал о тебе гораздо лучше.

* * *

Утром Ильич сильно матерился. У него болела голова, его тошнило, и даже поднялась температура. Но о врачах он и слышать не хотел. Видимо, этот сюжет со стрельбой его не очень удивил. Он не хотел придавать это никакой огласке, даже на уровне просто набитой шишки на лбу. Знает кошка, чье мясо съела. Опасная нынче работа у директоров школ. Впрочем, на данном этапе наши интересы совпадали. Но у меня-то бурное прошлое. А кому помешал Ильич? Плохо с кем-то делится, или не делится совсем? Нужно, чтобы освободил хлебное место директора средней школы? И как нас вычислили? Ведь я в последний момент решил погонять на новой машине и изменил привычный маршрут. Получается, за нами следили, но не знали, что за рулем синего джипа на этот раз я, а не он. Значит, идея пострелять пришла недавно, с тех пор, как Ильич купил новую машину и сам сел за руль. Где-то Троцкий хорошо хапанул — сразу и много. И не удержался — начал тратить. Вряд ли это поборы с школьных дискотек или добровольные пожертвования родителей на ремонт. Ильич тоже немного «депутат Грач» со своими «турникетами». А когда ты хоть немного «депутат Грач», я не дал бы и ломаного гроша за твою жизнь. Даже если их две. Каким я стал философом!

На языке вертелось много вопросов, но не задавать же их человеку, который мне не задал ни одного, а просто дал работу и кров.

Я ополовинил запасы кофе у Ильича, выпив его столько, что сердце забухало, а в ушах зашумело. В еде главное не качество, а количество. Я выхлебал стаканов восемь. Потом нашел пельмени в морозилке и пожарил их. Жарить пельмени меня научил Сазон. Чисто холостяцкий прибамбас.

Ильич на еду смотреть не мог, и я позавтракал в одиночестве. Одежда моя высохла, и теперь меня беспокоило, как бы поскорее покормить и погулять Рона. Он впервые провел ночь без меня.

— Петька, — простонал Ильич, — как ты думаешь, мой джип можно реанимировать? Хотя бы для продажи? Поездим пока на «ауди».

— Кузовного недели на две, плюс запчасти. Справлюсь. Только гараж нужен, не во дворе же ковыряться.

— Под гараж займешь мастерскую на первом этаже, там и въезд есть. Петька, я тут думал, — он схватился за голову, — ты мне, кажется, жизнь спас. Они думали — я за рулем. Стекла-то тонированные. А, может, это вообще шальная пуля? А?

— Ага. На точной траектории нашего полета. С преследованием. Такое бывает. Но редко.

— Редко. Но бывает. Петька, а ты же можешь побыть моим… телохранителем? А? Я тебе пятьсот рублей накину. Больше пока не могу.

— Вы будете первым директором школы, у которого есть телохранитель.

— Это ты будешь первым телохранителем у директора школы, — буркнул он.

— Идет. Героика наших дней.

— Чего?

— Да это я о личном.

— Скажешь в школе, что я приболел.

— Ага, приехав на вашей приплюснутой тачке.

— Тьфу. Давай своим ходом пока. Ночером перегонишь, поставишь в мастерскую, сообщишь всем, что сам перевернул, сам и делаешь. Наши бабы в этом ни бум-бум.

Я нашел нитку, иголку и зашил дыру на рубашке большими стежками. Получилось грубо, но надежно.

В моем сарае меня поджидал сюрприз. На лежаке, в длинной, широкой юбке сидела Татьяна. На электрической плитке стояла железная кастрюля и варился геркулес. Рон валялся у порога и при виде меня так высоко подпрыгнул, что описался, не успев приземлиться.

— Петр Петрович, вы не ночевали дома, — блестя темными, грустными глазами сказала она. — Я принесла вам пирог. С грибами. Было уже поздно, а щеночек так рыдал за дверью. Я открыла дверь — ничего? Моя бабушка в деревне тоже всегда прятала ключ под порог. Я собачку погуляла, накормила кашей. Ничего? — она одернула трикотажный свитерок на невразумительной груди и расправила плечи. Я бы дал ей титул «Мисс неуклюжесть».

— Ничего? — заладила она.

— Спасибо большое, Танечка!

Я почувствовал себя неуютно. Еще немного, и я, как честный человек, обязан буду на ней жениться. Я ем ее пироги. Я сплю под одолженным у нее одеялом. Я ее утешаю, когда она плачет. Я говорю с ней об искусстве. И наконец — о, ужас — она знает, где лежит ключ от моей каморки. Только моя собака от нее воет.

— Петр Петрович, а пирог-то?! — она всплеснула худыми руками. — С грибами. Вы любите грибы?

— Люблю.

Смотря какие. Она кинулась к тарелке, прикрытой полотенцем. Под полотенцем оказалось пусто. Последовала немая сцена с гневным взором на собаку. Рон завилял роскошным хвостом. Надеюсь, грибочки были хорошие, и собака отделается просто поносом. Рон ел, как слон и грозил вымахать огромной кавказской овчаркой.

В школе я появился вместе с Татьяной под перекрестным огнем внимательных взглядов не только учителей, но и учеников. Школьные будни меня так засосали, что к середине дня я и думать забыл о вчерашней пальбе, о разбитой машине, о больном Ильиче. Я с трудом помнил, кто такой Грач и кто такой я сам. Каратэ, ОБЖ, история отечества, снова каратэ. Где-то я читал, что лучший способ отдохнуть — менять занятия. Я их так менял, что все равно устал. Когда нашел минутку, чтобы забежать в школьную столовую, там уже не осталось даже манной каши. Я же готов был слопать хоть пирог с мухоморами. И даже жениться.

К действительности меня вернула Лиля. Вся в женственно-розовом, белокурая, она явно рассчитывала на успех и помахала перед моим носом газетой.

— Видел?

Лиля была большой любительницей бульварной прессы и частенько, на уроках труда, загрузив девочек шитьем фартуков, упивалась грязненькими историями, читая желтые газеты.

— Видел? Смотри! Вон, видишь? — она потыкала запиленным ноготком в фотографию плохого качества. — Это ты, Петь? Я тебя узнала!

Я посмотрел. И подумал, что бедная баба всю ночь проспала на бигудях, а мне нет до этого никакого дела. Я молча забрал у нее газету и пошел в мужской туалет. Я затылком чувствовал, как она моргала мне вслед крашенными круглыми глазами, призванными соблазнять.

— Ты куда?

— В филармонию.

— Там есть бумага.

В туалете я развернул газету. На этом поганом снимке очень плохо, но все же различимо, виднелась перевернутая машина и я рядом с ней. В полупрофиль, в бейсболке. С некоторых пор я постоянно таскаю бейсболку с длинным козырьком, скрывающим лицо. Теперь я понял, что узнаваемым меня делает именно эта бейсболка. Ильича на снимке не было. Не менее гадким был и текст под фотографией:

"Эта авария не попала в сводки дорожных происшествий. Почему? В этом наш корреспондент, ставший случайным свидетелем, еще будет разбираться. Вчера вечером джип RAV4 на огромной скорости вылетел с шоссе и, перевернувшись, рухнул на крышу далеко от дороги. По невероятной случайности водитель и пассажир оказались живы и отказались от медицинской помощи. От них обоих разило алкоголем, но они объяснили это разбитыми в салоне бутылками водки. Один из них еще мог как-то разговаривать, другой — молодой, здоровый парень — вообще лыка не вязал и постоянно прятался от света фар. Нашему корреспонденту чудом удалось сделать эту фотографию из салона патрульной машины ДПС, куда он сел как пассажир, чтобы добраться до города. От него не ускользнуло и то, что характер ранения у парня, скрывающего лицо, сильно напоминал огнестрельное, а машина ДПС с такой скоростью покинула место происшествия, что можно предполагать о большой сумме вознаграждения за умолчание об этом происшествии. Кстати, чтобы доехать на патрульной машине до города, нужно заплатить всего лишь 50 рублей. Это дешевле, чем на такси. Мы будем держать вас в курсе, читайте рубрику «Наши расследования».

Я просто взбесился. Эти СМИ меня достали. Я почесаться не могу, чтобы это не стало достоянием гласности. Да что это за страна? Все, имеющие хоть немного власти, ставят турникеты. На школьной дискотеке выгодней прикинуться девочкой — дешевле потанцуешь. Хочешь выучить ребенка в школе — плати. Если школа назвалась гимназией — плати больше и чаще. В гимназии анализируют Эдичку Лимонова и есть такса на ремонт. И такса на экзамен. А учителя-то те же! Что были до таксы и до того, как школа назвалась гимназией. А учитель тем лучше, чем меньше ему надо платить. Например — Татьяна. Или я. Ну и что, что сидел — это даже хорошо.

Я снова попался, и только из-за того, что гаишники, оказывается, иногда занимаются извозом. И доехать с ДПС дешевле, чем на такси. Уроды. А Ильич еще говорил, что всем хватит. Уроды мало денег не берут и никогда не делятся.

Газета называлась «Криминальный Сибирск». Я побежал в свой сарай. Я в бешенстве перерыл весь дом. Рон с громким лаем носился за мной, думая, что хозяин сошел с ума. И я нашел ее. Я не растопил ею буржуйку в холодные вечера. Вот — белый прямоугольник, и на нем: «Криминальный Сибирск», отдел криминальной хроники, Элла Тягнибеда и телефон. В конце концов, она мне должна. Она — единственная, кто мне должен. За гнутый бампер.

Я помчался в учительскую. Шли уроки второй смены, у меня как раз было «окно» и мне никто не помешал сорок пять минут терзать телефон. Я все пальцы обломал, тыкая кнопки, но номер, обозначенный на визитке, был глухо занят. Все у нее не как у людей. Я плюнул на бесполезное занятие, посмотрел в газете адрес, взял «аудюху», торчавшую у сарая, и поехал в редакцию. Перед обшарпанной дверью редакции я снял свою особую примету — бейсболку и нацепил темные очки, которые давно валялись в салоне машины. Кажется, они были женские. Я влетел в накуренную комнату, где невозмутимая девица щелкала ногтями по клавиатуре.

— Скажите, где найти…

Черт, я забыл ее дурацкую фамилию.

— Вернипобеда, Заройсудьба…

Девица не дрогнула, она меня поняла:

— Беда в 220 м.

Я кинулся по коридору искать 220ю.

Она сидела в кабинете одна, задрав непомерно длинные ноги на стол. Перед собой она держала ноутбук и, видимо, в муках рождала первую строчку своего опуса, потому что экран был пуст. Для усиления творческого процесса она сосала карандаш. Не грызла, а именно сосала. Эта картинка показалась мне злой пародией на ту, которая до сих пор по ночам будоражила мое воображение. Тоже закинутые ноги, только в грязных джинсах, вместо красного яблока — уродский карандаш, вместо светлого водопада волос — зализанная стрижечка, вместо смеющихся синих глаз — толстые линзы жутких очков. Жизнь стала строить мне гримасы.

— Ну что, заплатили вам за книгу?

— Нет, но скоро заплатят, — спокойно ответила она, как будто ждала в этот момент именно меня.

— Тогда, может, договоримся по-другому?

Она сняла очки и кулаком потерла глаза.

— Есть варианты?

— Есть! В вашей г… газете напечатали ЭТО, — я сунул ей под нос заметку.

— А! Это Колька, его в штат еще не взяли, вот он и старается. — Она вдруг чихнула, но своей ковбойской позы не поменяла. — А чего от меня надо-то?

— Поговорите со своим коллегой. Пусть забудет про этот материал, про это расследование, пусть уничтожит негативы.

— Я с ним не сплю.

— Я сказал — поговорите.

— Но как же я поговорю об ЭТОМ, если я с ним не сплю?

Кретинка. Да она вообще хоть с кем-то спит?

— Да вы вообще хоть с кем-то спите? — озвучил я поток своих мыслей.

Она решила не обижаться.

— А, может, я лучше деньгами?

— Валяйте деньгами.

— А у меня нет.

— Тогда срочно переспите с этим Колькой.

— Срочно?

— Немедленно.

— А он мне противен.

— Тогда деньгами.

— Тьфу, ладно, пересплю. В смысле — поговорю. Только стоит это гораздо дороже, чем гнутый бампер.

— В смысле?

— В смысле, Колька — карьерист и из кожи вон лезет, чтобы что-нибудь нарыть. В смысле, что раз информацию надо замять, значит — она чего-то стоит. Заплатить ему я не могу. Спать с ним я не хочу. Значит, мне придется как-то очень переподвыподвернуться. И это стоит дороже, чем гнутый бампер.

Я аж вспотел под своими темными очками.

— То есть, это я вам теперь должен?

— Ну, в общем, да.

— Тогда деньгами.

— А у меня нет. Вы — вымогатель.

— А вы — шантажистка.

— Если бы вы были мужиком, вы простили бы мне этот маленький долг.

— Гони бампер, дура! Или замни это дело!

В комнату заглянул какой-то лохматый творческий тип.

— Вась, я потом к тебе зайду, у меня интервью с бойцом спецназа.

Вася посмотрел на меня испуганно и скрылся.

— Кофе будешь? — она послюнявила палец и вытерла на узконосом ботинке какое-то пятно. Кровь застучала у меня в ушах.

— Так как? — спросил я.

— Сочтемся, — она великодушно махнула рукой. В комнату засунулась девица с кольцом в носу.

— Лен, я тебе потом позвоню. У меня беседа с досрочно освобожденным.

Надо делать ноги из этой газетенки. Иначе весь городок будет знать меня в лицо под разными ярлыками.

— Кофе буду, — сказал за меня мой язык. Она, наконец, скинула свои ходули со стола и начала химичить с кофеваркой. Кофе она заварила такой, что мой чифир показался лимонадом. От первого глотка у меня глаза на лоб вылезли, но я, не дрогнув, допил отраву до конца.

— Ой, я же в чашку растворимого насыпала, забыла, и налила из кофеварки туда же вареного! Не крепко?

— Я всегда такой пью.

— Ну и хорошо, — она закурила черный Житан. Сколько живу в этом городе, ни разу не видел его в продаже.

— Ну, как договоримся? Я тебе перезвоню? — наехал я. — Когда ты переподвыподвернешься?

Она выпучила глаза.

— Ты занимался сценречью?

— Ага. В спецназе. Я много чего могу.

— Тогда я перезвоню тебе.

— Куда? Забыл визитку на рояле.

— И я много чего могу.

— Ну-ну, — я вытащил из ее пачки две сигареты и покинул кабинет.

В школе уже закончились уроки, но в учительской толпились классные дамы, что-то оживленно обсуждая. Через минуту я смог различить слова «прокурорская проверка», сказанные с ужасом Дорой Гордеевной. Потом то же выражение, но произнесенное уже со злорадством, я услышал от математички Инги Петровны. У нее сын учился в 1-м классе, и она упахивалась в две смены, исполняя также иногда и функции техничек, когда те увольнялись. Из обрывочных фраз я все никак не мог понять, в чем дело. Какая проверка, мы же не винно-водочный магазин?

В коридоре я поймал завитую как болонка, белокурую Лилю.

— Лиль, что за переполох в нашем курятнике?

— Да стукнул в прокуратуру кто-то, что деньги на ремонт собираем.

— Так ведь все собирают. Добровольная помощь.

— Раз стукнули — значит не добровольная.

— И что теперь?

— Теперь побегают-побегают и успокоятся. У прокуроров тоже дети есть. Плохо, что Ильич заболел, он бы все быстрее уладил. Петь, это ты его?

— Я?!

— Ну да, на машине перевернул! Я тебя узнала!

— А помнишь небоскребы-близнецы в Нью-Йорке рухнули? И это я.

— Там я тебя тоже узнала.

Деваться некуда от ее остроумия.

Я помчался в булочную. Куплю себе батон, намажу маслом и съем. А то после термоядерного кофе желудок требует ласки. Пронесло с мухоморами, так подорвал здоровье хохляцким напитком. Внизу, во дворе, Маргарита Георгиевна воевала со своей Окой. Та никак не хотела заводиться. Ну вот, нашлась работка по специальности. Я задрал игрушечный капот, пошуровал зажигание, Ока завелась.

— Ты опять сегодня здесь? — удивился я.

Ритка элегантно выругалась. Она всегда ругалась изысканно, как умеют только женщины в форме и звании.

— У меня сегодня день такой. Ночью по тревоге подняли. Схватила тревожный чемоданчик, пошвыряла в него, что под руку попалось, и на работу. Проверяющий открыл, а там трусы с дыркой. Вся ментовка от смеха корчилась.

— Ничего не понял. Еще раз.

Ритка повеселела.

— Объясняю взрослым, служившим парням. Тревожный чемоданчик — это сумка, портфель, или дипломат, который в случае объявления учебной тревоги, всегда должен быть при тебе. А в нем: цветные карандаши, линейка, планшет (вдруг карту местности рисовать придется), зажигалка или спички, фонарик или свечки, запас еды на два дня и смена белья. Мне хорошее белье жалко брать, я что попроще всегда кидаю. А тут трусы с дыркой оказались. Мужикам нашим понравилось.

— Насчет белья не знаю, а еда — это правильно.

— Ага. Только у наших девушек — инспекторов ПДН, зарплаты мизерные, дети маленькие и холодильники частенько пустые. В чемоданчик пихают, что под руку попадется. У меня один раз шаром покати дома было, так я в тревожный чемоданчик кабачок сунула. Проверяющий мой портфель открывает, а там — кабак.

— Это что?

— Запас еды на два дня.

— Вы веготарианка?

— Да нет, я на диете.

— Да у вас и так фигура отличная!

У мужиков запас еды на два дня это — бутылка коньяка и презервативы.

— Стратегически, Ритка, тревожный чемоданчик — очень верная вещь. Даже с драными трусами. Уж я-то точно знаю! А здесь-то ты зачем?

— Вчера Панасюка, наконец-то, замели за хулиганство. Приехала его классному руководителю доложить.

Панасюк учился в 10 «а», был мелким, рыжим и очень шкодливым. Пакостничал он постоянно и самозабвенно, но поймать его с поличным не получалось, а сам он не признавался.

— Вчера привезли в инспекцию — громко матерился в кафе, хамил посетителям, оскорблял официантов. Инспектор Славина его колола-колола, а он в лицо ей смеется: «Не было ничего! Где свидетели?» Свидетелей не привезли. Славина уже пятнами красными пошла, руки трясутся. Два часа с ним провозилась, но пришлось отпустить. Пошла она покурить, успокоиться. Вдруг дежурный прибегает: с криком: «Славина! Славина! Панасюк ссыт! Панасюк ссыт!» Вся ментовка высыпала на крыльцо и поймала с поличным Панасюка, решившего помочиться прямо на милицейский газончик. И свидетелей прихватили — двух девушек с остановки, и протокол, наконец, составили за мелкое хулиганство.

— Задам я завтра Панасюку на физкультуре!

— Задай, Дроздов! От всего нашего ПДН!

Остаток дня я провел, разбирая мусор в мастерской, которую Ильич велел использовать под гараж. Там лежали горы старых досок, валялись банки из-под краски, трубы и даже обшарпанное пианино. Его я, подумав, оттащил в свой сарай. Для интерьера. Рон, как всякая нормальная собака, при виде большой мебели немедленно описался.

То, что получилось в мастерской, мне понравилось. Помещение оказалось большим и светлым, не хватало только смотровой ямы. Зато был шикарный въезд: ворота выходили прямо на улицу, а из школы сюда было не попасть. Почему у строителей школы возникло такое решение, я так и не понял.

Очень поздно вечером, погуляв собаку, я своим ходом направился к Ильичу. Решил прогуляться пешком, не пользоваться ни автобусом, ни маршрутным такси.

Ильич с кровоподтеком на лбу сидел все на том же диване, с тазиком, и вызывал сочувствие. Он по-прежнему отказывался от врачей, а на сообщение о грядущей «прокурорской проверке» в школе, беспечно махнув рукой, дословно процитировал Лилю: «У прокуроров тоже дети есть». Из чего я сделал вывод, что прокуроры должны быть бездетны, холосты, и лучше всего — сироты.

— Петька, мне не нравится этот наш боевик со стрельбой.

— А уж мне-то как не нравится!

Я не стал грузить его больную голову сообщением о том, что усатый капитан ГАИ не только не поделился с карьеристом Колей, но и содрал с того еще пятьдесят рублей за проезд. В результате чего рьяный журналист Коля решил докопаться до истины любым путем.

— Как ты думаешь, может нас просто попугали? — с надеждой спросил Ильич.

— Для того, чтобы что-то думать, я слишком мало знаю.

«И не хотел бы знать больше» добавил я про себя.

— Чтобы просто попугать, слишком уж все по-настоящему. Неприметная машинка, от которой не жалко избавиться, слежка, догонялки на 150, и потом, пуля-то точно настоящая. — Я потер плечо.

Ильич сник и забормотал:

— Что-то я не так делаю. Что-то не так.

Он очень постарел за эти сутки, из ядреного, хитроватого мужичка превратился в дряблого и потерянного. Мне было симпатично, что он не убивался по своему джипу, а оставаясь верным себе, пытался решить проблему своей безопасности всего за 500 рублей в месяц. Он явно не знал, делиться ли со мной своими секретами и, похоже, ломал над этим больную голову с утра. Я заварил ему чай, но он замычал отрицательно:

— Кусок в горло не лезет. Отваляюсь еще дня два.

Все-таки он мне ничего не сказал. Как и я тогда Мишке. Ладно, пусть соображает своим стряхнутым калькулятором. Мне чужие проблемы ни к чему. Мне своих хватает.

Я тихонечко, задворками, пригнувшись в ставшем плоским салоне, погнал RAV к школе. Сейчас такие битые машины никого не удивляют: ну, едет себе человек после аварии. Водители смотрят сочувственно, пешеходы — злорадно. Загнав машину в мастерскую, я осмотрел салон — работы невпроворот. На заднем сиденье валялась чудом уцелевшая литровая бутылка конфискованного «Флагмана». Я подивился такому явлению и сунул водку в карман.

Подходя к сараю, я с ужасом увидел, что в моем окне горит свет. Ключ я предусмотрительно спрятал утром в другое место. Неужели Татьяна опять принесла пирог, и мне теперь придется всегда таскать с собой огромную, тяжелую, железную отмычку от сарая? Интересно, как входить домой? Постучавшись? Там все-таки дама…Я с размаху пнул дверь ногой.

На моем лежаке, поверх Татьяниного ватного одеяла, лежала, вытянув длинные ноги, Беда. У нее на животе вместо ноутбука пристроился лохматый, и уже тяжелый Рон. Беда спала, не сняв с носа свои окуляры. Она храпела, как пьяный кузнец под дореволюционным забором. Я опешил, растерялся, разозлился и умилился одновременно.

— Рота, подъем! — гаркнул я, и она спокойно открыла глаза, как будто ждала именно такого пробуждения.

— У твоей собаки жуткий понос. Ты что, кормишь его свининой?

— Грибами.

— Я так и думала. Иди сюда, Рокки, засранец! — и она чмокнула мою собаку в нос. Рон, проигнорировав мое появление, стал вылизывать ее лицо вместе с очками. Она не только дрыхнет в моей кровати. Она называет мою собаку другим именем!

— А у тебя и правда есть рояль!

— Как ты сюда попала?

— Любой дебил догадается, что ключ спрятан за косяком.

— Ты сегодня вторая дебилка, которая не знает, что нельзя лезть в чужое жилище.

Она резко села на лежаке, и ее согнутые колени оказались выше головы.

— Вызови милицию! — засмеялась она.

Рон на меня залаял. Это, что получается — я у нее на крючке?

Я достал из кармана куртки чудом уцелевшую бутылку Флагмана, отвинтил крышку и стал пить из горлышка. Она смотрела на меня с интересом. Я завершил процесс, швырнув пустую бутылку в угол. Литра водки хватило, чтобы Беда показалась мне вполне ничего. У нее породистый нос. Я содрал с нее очки. Вполне красивые глаза — наглые и молодые. Губы — свежие и яркие.

Я оттянул ее кофточку, посмотреть — может и там ничего? Белья она не носила. Зато таскала на поясе электрошокер. Если бы не моя хваленая реакция, не притупленная даже водкой, она влепила бы мне вольт 150. Я отобрал игрушку.

— Ты опять путаешь тормоз с газом.

— А ты опять подставляешь свой зад.

— Выкладывай, как ты меня нашла и что у тебя с этим Колькой.

— Таких драных «ауди» в городе не так много. Твоя всегда торчит рядом с этим сараем. А с Колькой…

* * *

Я проснулся утром, и мне было хорошо, будто я чист, как только народившийся младенец: без проблем, без мыслей, без прошлого. Я порадовался, что еще совсем раннее утро, есть время до занятий, и можно поваляться. Но, услышав рядом сопение, скосил глаза и обнаружил у себя под боком спящую Беду. Она лежала на спине, закинув за голову длинную руку. Она не забыла снять очки, так же, как и всю свою одежду. У нее было длинное, узкое тело и маленькая грудь с темными сосками. Мне никогда не нравилась маленькая грудь, да еще с такими темными сосками.

— Мадам, да вы просто шлюха! Как ты оказалась у меня под боком?

Она открыла подслеповатые глаза и уставилась на меня. Наверное, у нее осеннее обострение. У шизиков это бывает.

— Это ты у меня под боком. В моей квартире. В моей кровати. И что ты имеешь против шлюх? Милые, заблудшие существа, помогающие выжить своим голодающим родственникам. Кофе?

— Не-ет!

Точно обострение. Только у меня. Я в ее квартире, в ее кровати, в своей драной рубашке, и без трусов. Надеюсь, Коля нас не отфотал.

— Я что, с тобой спал?

— Да ты вообще, хоть с кем-то спишь?

— А как я сюда такой… доехал?

— Вообще-то, я тоже вожу машину.

— А, ну да. Как же я забыл. А где моя собака?

— Дрыхнет в коридоре. Рокки! — прибежал Рон и лизнул ее в наглые глаза.

— Его зовут Арон.

— Да? А он сказал, что его зовут Рокки.

Мы все еще лежали в кровати, строго параллельно, и мило беседовали.

— А где моя машина?

— Торчит под окном.

— Как ты все хорошо устроила.

— Да. Ты был со мной страстен, нежен, и называл — корица. Ты любишь пряности?

— Люблю пряности.

— А я люблю «чили», абсент и черный Житан.

— Не выделывайся.

— А ты не называй меня корицей.

Мне вдруг захотелось сильно сжать ее. Как лимон, чтобы выдавить сок на креветки. Она вскочила с кровати и голая пошла на кухню. Кажется, предстоял семейный завтрак, и я попытался найти трусы. Из кухни она вышла в свитере и джинсах.

— Рокки, гулять! — и ушла, хлопнув дверью. Моя линия жизни закладывала такие виражи, что я не успевал перевести дух. Я снова попытался найти свои трусы в чистенькой, крохотной, однокомнатной квартирке. Тут и было-то — диван, компьютер, шкаф и зеркало. Но трусов нигде не было. Никогда не попадал в более идиотскую ситуацию, даже когда обнаружил живым лично погребенного Грача. Хлопнула дверь, я прыгнул в постель и прикрылся одеялом.

— Вся твоя одежда осталась в сарае! — крикнула она из коридора.

— Я приехал сюда так?

— Ты был так нетерпелив, так срывал с себя одежду! Я еле довезла тебя до дивана. Кофе?

Она появилась в комнате с поводком в руке, румяная от мороза, и по-прежнему без очков. Что, уже и поводок купила? И по-прежнему хочет напоить меня кофе?

— «Чили», абсент, и черный Житан.

Она швырнула мне сигареты на кровать.

— Вставай, я тебя уже видела. Крупный парень.

— Ты о ком?

— О Рокки, конечно, о ком же еще? Чуть не уронил меня в сугроб.

Она устроила надо мной такой изысканный стеб, что я впервые осознал истинный смысл этого слова. Пора в наступление, но пока не знаю как. Я встал, скинул с себя рубашку, отодвинул ее, и пошел в ванную. Поплескался под душем минут тридцать, получая давно забытое удовольствие, вышел, и обшарил ее холодильник. Он был чистый и пустой.

— А зачем он работает?

— Вечером я покупаю кефир, ставлю в холодильник, а утром выпиваю.

— И где кефир?

— Вчерашним вечером я не купила кефир, потому что занималась твоими делами, а потом и самим тобой.

Тут я вспомнил, что память моя отрубилась на словах «… а с Колькой».

— А с Колькой что?

Она сгруппировала свое тело на крохотной табуреточке и закурила. Я тоже.

— Слушай, герой. Колька оказался еще большим карьеристом, чем я думала. В нашем деле интересная тема — это не только кусок хлеба, но и имя. Ну, тебе этого не понять.

— Да где уж мне…

— Колька Серов вцепился в эту историю мертвой хваткой. Он всю редакцию на уши поставил, заявил, что до правды докопается. Узнает, чей это был джип, почему он перевернулся, кто в кого стрелял, и самое главное, отчего уехала так быстро машина ДПС, закрыв глаза на происшествие.

— Лучше бы он раскопал, почему ГАИ занимается извозом, — буркнул я.

— Это мелко, частный случай, — снисходительно объяснила она.

— Ничего себе — мелко. Знаешь, сколько можно зашибить, если таксовать всю ночь?

— Да где уж мне…

— И вообще, он что — кретин? Где он ночью, впотьмах, увидел следы огнестрельного ранения? Если у него так развито воображение, пусть книжки пишет. Детективы.

— Он и пишет. Мы все этим балуемся. Я, конечно, понимаю, что ты плечом на крюк напоролся, но деталь интересная.

— Так что в итоге? Коля делает себе имя? Коля ищет, чей джип? Коля расследует «дело»?

— Коля получил новую игрушку. Коля в ближайшие месяцы и не вспомнит об этой мелкой заварушке. Коля получил такую тему, что забыл о дырке в твоем плече, как о ерунде. На этом имени не сделаешь.

Я даже обиделся.

— Что же за тему нарыл твой Коля?

— Нарыл не Коля. Нарыла я. И отдала ему. Ты не представляешь, что такое для нас — тема! Их воруют, караулят, предугадывают, придумывают. Только так можно кем-то стать.

— Вот это жертва!

— Я же говорила тебе — это стоит дороже, чем гнутый бампер.

— Ну, теперь как честный человек, ты должна сказать, а я должен знать — что это за тема.

— Один депутат. Он наворочал в городе таких дел, что хватит на целый роман.

Я затушил сигарету о свою голую коленку.

— Давай свой кофе. Я созрел.

И она включила кофеварку.

Мы молча выпили вполне приличный кофе.

— Я бы все-таки оделся. Холодно.

— Но ты действительно оставил одежду в сарае.

Я выжидательно посмотрел на нее, она пожала плечами.

— Сам орал, что признаешь секс только в машине. Я еле уговорила тебя дать порулить. Хочешь, я сгоняю в сарай на твоей машине? Моя сломалась.

Я представил, как она припрется к школе, перевернет все в моей каморке, потом выйдет с моими джинсами и трусами. Нет уж, лучше я останусь тут жить.

— Мои штаны на тебя не налезут.

— Ты не подумала, как я поеду обратно?

— А почему я должна об этом думать?

— Может, ты решила, что я останусь тут жить?

— Я решила, что пьяный дебош лучше совершать на моей территории. Как я понимаю, ты любишь влипать в истории.

— Много ты понимаешь.

— Ну да, такие парни как ты любят, чтобы другие были глупее, слабее и беднее.

— Да пошла ты! — заорал я и ринулся в коридор обуваться. Ботинки оказались на месте. Результатом моего гневного порыва оказалось то, что я торчал голый, в ботинках, перед входной дверью. По сюжету, ею надо было громко хлопнуть. Но я не мог.

— Жиденькие ботиночки, — сочувственно произнесла она, глядя на мои штиблеты.

Оставалось одно. Смириться. Я прорвался под шквальным огнем охраны депутата Грача, спрыгнув с третьего этажа. Я виртуозно ушел от пули, предназначенной Ильичу, проделав фигуру высшего пилотажа. А теперь стоял абсолютно голый, в рваных ботинках, перед этой дурой и не мог хлопнуть дверь перед ее наглой рожей с породистым носом.

— Там рубашечка еще осталась, — позаботилась она.

Ну что мне было делать? Я почесал яйца. Хоть так плюнуть ей в лицо.

— Гони одежонку какую-нибудь.

— Счас, — кивнула она.

И принесла вполне приличные шелковые брюки болотного цвета.

— От бабушки остались. Она была кокетка.

Кокетка была моего размера, потому что зад мой вполне комфортно разместился в этой прелести.

— Коротковато, — вздохнула она.

— Рубашку! — гаркнул я. Она послушно притащила мою джинсовку.

— Черт, забыл постирать у тебя свои шмотки. Зато помылся. Рон, ко мне! Рон! — Рон не шелохнулся. — Рон, домой!

— Не ори, разбудишь соседей. Рокки, иди домой!

Арон встал и я, наконец, от души смог хлопнуть этой дверью. Но дверь снова открылась. Эта баба не любила, чтобы последнее слово оставалось не за ней.

— Мы увидимся? — томно свесилась она на площадку.

— На том свете.

— Хотелось бы раньше.

Ключи от машины торчали в замке зажигания. Или она действительно законченная дура, или ее так захватила необузданная страсть, что нужно было скорее дотащить меня, беспомощного, до своего дивана. Подъехав к сараю, я понял, что понятия не имею, куда она засунула ключ. Как там они говорят? В деревне у бабушки — под порогом, у дебила — за косяком. Ключ лежал за косяком.

— Петь! — услышал я за спиной знакомый бархатный голосок. Я обернулся и увидел Лилю в спортивном костюме.

— Петь, у меня в кабинете стеллаж рухнул с образцами. Дора Гордеевна сказала, что тебя можно попросить починить.

— И ты для этого приперлась сюда в такую рань?

— Нет, — надула Лиля хорошенькие губки. — У меня пробежка. А ты что, только домой пришел?

— У меня тоже пробежка.

— А! Петь, ты брюки новые купил, да?

— Да. Спортивные. Беги быстрей, а то к урокам не успеешь.

— Помчалась. — Она побежала трусцой, красиво качая бедрами. — Петь, а тебя надули! Это не спортивные штаны. Это пижамные. И они женские.

Черт бы побрал этих баб. Хочу жить с Сазоном, дружить с Мишкой, и грезить о Карине. Она настоящая женщина. Тонкая, умная, изысканная. В женщинах для меня главное не количество, а качество.

* * *

В школе ко мне прицепилась Дора Гордеевна.

— Дроздов! Вы провели в своем классе хоть одно родительское собрание?

Я только что стоически выдержал педсовет, а теперь мне грозит родительское собрание.

— А что, уже пора?

Дора так захлебнулась собственным гневом, что не смогла достойно ответить.

— Проведу! И стеллаж починю!

Дора удалилась с достоинством. И как же его провести? Публичные выступления нынче не в моем вкусе. Мало ли кем могут оказаться родители? Очутился же в патрульной машине журналист Коля Серов, да еще с фотоаппаратом, а я так увлекся игрой в прятки, что даже не заметил вспышки. Теперь нужно засветиться перед родителями, среди которых может быть хоть сам начальник уголовного розыска.

«Прокурорская проверка» появилась в школе в виде миловидной, темноглазой и очень доброжелательной девушки. Она ласково зазывала в учительскую всех по очереди и о чем-то там беседовала. Чтобы избежать такого допроса, я на переменах прятался у Лили в кабинете труда, восстанавливая развалившийся стеллаж. Лиля была так рада неограниченному доступу к моему телу, что на переменах совсем не выходила из класса и трещала без умолку.

— Петь, ты меня научишь?

— Чему еще?

— Ну, что ты там на ОБЖ показываешь? Полотенцем по ушам.

— Че-го?

— Ну, самооборона!

От неожиданности я молотком долбанул себе по пальцам, и громко выкрикнул любимое междометие Ильича. Но Лилю трудно было сбить с мысли.

— Мне девочки твои рассказывали, Петь! Ну, как грузинов вырубать. Знаешь, как ко мне клеятся? Особенно грузины!

— Лиля, — отчетливо произнес я, — я никогда не учил своих учениц вырубать грузинов.

— Ну, полотенцем по ушам, Петь!

— Да о чем речь?!

— На выходные Алиса из твоего класса поехала в область, к родственникам. На поезде. В купе ее соседом оказался грузин. Стал домагаться, приставать к девчонке:

— Хачу тэбя, хачу тэбя!

Она сидела на верхней полке. Раз его отшила, второй. А он:

— Ой, нэ магу, хачу тэбя!

Ей надоело, вспомнила она твои уроки, взяла вафельное полотенце, перекинула ему через голову, и взахлест как долбанет по ушам! Грузин упал и лежит. Минута проходит, две. Грузин лежит. Алиса испугалась. Хотела за помощью бежать, но грузин очухался, открыл глаза, встал и говорит задумчиво:

— Надо же, вроде в поезде еду. А вроде как на Кавказе побывал… Маму, папу повидал…

— Понимаете, — извиняющимся голосом начала Алиса, у нас в школе на уроках преподают самооборону и…

— Предупреждать надо, — ласково прервал ее грузин.

Всю оставшуюся часть пути он, прежде чем выйти из купе, обращался вежливо к Алисе:

— Можна, я в туалэт пайду? А? Можна в туалэт?

— Да, пожалуйста, пожалуйста, идите себе в туалэт, что вы все время спрашиваете? — отвечала Алиса. Петь, ну научи полотенцем по ушам!

Я заржал.

— Не по ушам. Она влепила ему по сонной артерии. Это и ребенок может.

— А как? — доставала она меня.

Я взял со стола чей-то недошитый фартук и набросил его на Лилькину нежную шею.

— Главное, не перестараться.

— Чтоб на Кавказ к маме-папе не отправить?

— Чтоб к праотцам не отправить, а так, кайф пусть ловят…

Дверь открылась и на пороге появилась Дора Гордеевна. С нескрываемым ужасом она посмотрела на меня, на фартук, на Лилю.

— Спасибо, Петр Петрович, — вежливо и сухо сказала Лиля, снимая фартук со своей шеи. — Я все поняла. Я хорошо поняла как можно… немного растянуть изделие.

— И не забудьте намочить ткань! — назидательно посоветовал я.

От неожиданности Дора всхрюкнула, но вдруг сменила гнев на милость.

— Дроздов, вы тут, да? Ну и работайте, работайте. Ремонтируйте. Изучайте ткани.

И ушла. Я так понял, что мои прятки в кабинете труда ее вполне устраивают. Даже, если я похотливо задушу фартуком учительницу труда.

— Ты у прокурорши была? — спросил я Лилю.

— Да ну ее. Ляпну еще что-нибудь. Я поэтому здесь и сижу.

Ну, ты, допустим, не поэтому. Поэтому тут сижу я.

По-видимому, Дора во всех была более-менее уверена, только не во мне. Все-таки, я «подозрительный» тип. Хотя, если бы она была умнее, догадалась бы, что я-то как раз лишнего не сболтну.

Мне не хватило нужных гвоздей и я пошел задворками к своему сараю. Как раз такие оставались у меня дома, когда я сколотил свой лежак.

Дома царил разгром. Видимо, общение с Бедой дурно повлияло на собаку, потому что Рон перевернул в каморке все, что можно было перевернуть. Одеяло валялось в углу, по всему полу была рассыпана гречка и макароны — наши запасы еды. Даже некоторое подобие штор на единственном окне висело жалким остатком на одном гвозде. Виновник возлежал на моем лежаке и грыз некий предмет.

— Фу! — заорал я. — Что ты наделал, вонючка?

Я отобрал у него жвачку. Это оказались очки. Вернее, жуткие окуляры. Вот почему она все утро щурилась. Не только я от страсти потерял штаны. Я хотел врезать Рону по толстой заднице, но не смог, уж очень виноватый был у него вид.

— Все, счастливае детство закончилось, парень. Построю конуру, будешь охранять территорию.

Рон сел, встал, дал лапу, лег и исполнил команду «голос». Понятно, до того как заснуть, она занималась дрессировкой моей собаки. Я забрал гвозди и, решив, что очки — хороший повод опять меня найти, сунул их в карман, а ключ засунул под порог, как в деревне у бабушки. Вечером лучше пирог пожую. Пусть ищет меня в школе, а не развращает собаку в мое отсутствие.

В школе я налетел на Татьяну.

— Петр Петрович, вы уже были у прокурора? — почему-то сухо поинтересовалась она.

— А надо?

— Конечно, Елена Владимировна ждет только вас.

— Почему меня?

— Ну, она спросила, кто еще не опрошен, я сказала, что вы ведете много предметов в школе… — Татьяна была какая-то уж очень официальная, и ее почему-то совсем не волновал вопрос моего ужина. Придется пойти к прокурорше. Все равно теперь найдет. Бейсболку напялить нельзя, а так не хочется светить свою физиономию перед этой с виду безобидной девушкой. Я вспомнил про очки. В кармане джинсовки, кроме них оказалась еще какая-то тряпка, я вытащил ее — это был Лилькин недошитый фартук. Я подумал и соорудил из него бандану. Тонкая оправа окуляров оказалась сильно помята Роном. Я покрутил ее в руках, и она вдруг чудесным образом приняла нормальную форму. Я водрузил очки на нос. Уж не знаю, сколько там было диоптрий, только пол встал на дыбы, а стены наклонились. С трудом вписываясь в повороты, я направился в учительскую. По дороге мне, конечно же, встретилась Лиля.

— Ну и видок у тебя!

— Да вот, к прокурорше пошел, Танька-художница сдала.

Лиля внимательно посмотрела на меня.

— Петь, у тебя в гардеробе стало так много женских вещичек! И таких крутых!

— В смысле? — выпучил я глаза, — Лиль, фартук я потом отдам. Я в нем просто не очень умный кажусь, может, быстрей отвяжется.

— В смысле, что эти очки в «Вижене» стоят триста долларов. А пижамка, в которой ты на пробежку бегаешь, в салоне «Реноме» продается за пятьсот баксов. — И она ушла, снова красиво качая бедрами. Я стащил с носа жуткие окуляры. Триста долларов? Что-то Лилька путает. Я смело шагнул в учительскую.

Милая девушка оказалась язвой. Мой внешний вид ее не удивил и не заставил задать меньше вопросов, в виду умственной отсталости респондента.

— Вы давно работаете в школе?

— Почти месяц.

— Вам известны факты вымогательства денег у родителей? На ремонт крыши, подвала, туалетов?

— Ремонт? Туалетов? Крыши? Что вы! — я постарался остаться идиотом. — Я тут сам все ремонтирую! Бесплатно! — Я потряс перед ее носом пригоршней гвоздей, извлеченных из кармана. Она поморщилась и с усмешкой кивнула.

— То есть, вы не знаете, что за каждого принятого в эту школу ребенка, родители выкладывают кругленькую сумму?

— Что вы?!

— То есть, это неправда, что существует также некая помесячная плата, и если кто-то не может или отказывается ее платить, то некоторые учителя в открытую заявляют детям, что они, хоть заучатся, но хороших отметок не получат и в следующий класс вряд ли перейдут?

— Это гнусная неправда. То есть, клевета. Я, например, по субботам веду бесплатную секцию каратэ.

Она опять с усмешечкой кивнула.

— А говорят, в этой школе, чтобы из восьмого беспрепятственно перейти в девятый с плохими оценками, достаточно пяти тысяч.

— Да кто говорит-то?

— В прокуратуру поступило заявление, мы обязаны отреагировать.

— Анонимное? — я забыл про образ дурака.

— Да нет, почему же… Только тот ребенок, чьи родители это написали, не виноват…

Теперь кивнул я. Это непроизвольно получилось у меня с сочувствием. Она, видимо, поняла все, и устало вздохнула:

— Какая у вас тут… круговая порука. Ладно, буду еще с родителями работать. Идите.

Она была молодая, рьяная, бескорыстная и неподкупная правдолюбка. Как Павка Корчагин. Или Колька Серов. Скорее всего, детей у нее еще не было.

Стеллаж я так и не доделал. Выйдя от прокурорши, в окно увидел как в школьный двор заезжает «Волга» с шашечками на боку. В школьный двор заезжают машины разной степени крутости, но такси я видел впервые. Дверь открылась, и из машины вышел помятый Ильич. Я, сняв очки и бандану, кинулся вниз, чтобы первым узнать цель его героического прибытия на рабочее место. Выглядел Ильич плохо, с мешками под глазами, в помятом костюме, и без обычно написанного на лице пофигизма. Шишка на лбу заметно уменьшилась и была чем-то замазана, кажется, это называется «тональный крем». Лилька сразу определит.

— Как здоровье? — ляпнул я.

— Ты съел все мои пельмени. Два килограмма, — мрачно ответил Ильич. — Есть охота, сбегай в столовую, купи чего-нибудь пожрать, — и он протянул мне мятый полтинник. Я помчался в столовую, чувствуя себя виноватым перед оголодавшим шефом. Полтинника, конечно, не хватило, цены в школе были как в хорошем кафе, и я, добавив из своего кармана, сгреб на поднос винегрет, плюшки, котлеты и пельмени. В кабинет Ильича я вплыл с грацией горничной. Хорошо, что Лиля меня не увидела, а то я опять бы узнал много нового.

— Пельмешки с котлеткой? Никогда так не ел, — невесело сообщил Ильич и начал вяло ковырять вилкой винегрет. — Вкуса не чувствую. Дрянь какая-то. — Он отставил тарелку и взял руками котлету.

— Прокурорша в учительской, — доложил я.

— Хрен с ней. Никто не видел, что я приехал. Давай завтра поучаствуй в моей безопасности, мне на одну встречу надо съездить.

Я вспомнил, что теперь я еще и телохранитель.

— Поучаствую, только Дора велела собрание родительское провести. — Я рассчитывал, что Ильич скажет «да хрен с ним, с собранием» и я смогу увильнуть от неприятной обязанности, но Ильич так не сказал.

— Проведешь послезавтра. Родители у твоих — в основном, безобидные тетки, — понял он мои опасения — И не забудь: по пясот пятьдесят рублей с рыла на… на… покупку новой доски. Собирать сам будешь. Кто не сдаст — пометишь и мне принесешь список вместе с деньгами.

— А… — неуверенно начал я, — у нас тут, конечно, круговая порука, но эта прокурорская леди будет с родителями работать насчет «подтвердить поборы»…

— И ты думаешь, кто-нибудь расколется? Да никогда. Сильно много в чадо вложено, чтобы теперь правду искать. Кстати, кто стукнул в прокуратуру? — с отсутствующим видом поинтересовался он.

— Не скажет.

— Ну и хрен с ней. Дрянь какая-то, — он отставил пустую тарелку, и я опять почувствовал себя виноватым за дрянной винегрет.

— Завтра в семь вечера нужно быть на Шуйском шоссе у разъезда Вольного.

Такая вводная походила на предстоящую стрелку, но Ильич, видимо, окончательно решил не посвящать меня в детали.

Остаток дня я проковырялся с разбитым джипом, а вечер прошел на удивление одиноко. Без пирогов и визитов за забытыми вещами. Очки я положил на обшарпанное пианино, смотрел на них, и думал о Карине. Она никогда не нацепила бы на свои синие глаза эту уродскую оправу.

* * *

Вечером следующего дня, перед своей «встречей», Ильич был хмур и деловит, как министр по чрезвычайным ситуациям перед толпой корреспондентов. Видимо, в мои обязанности входило в случае опасности прикрывать его своим телом. Никаких других средств, кроме машины и моих навыков у меня не было. Ильич плюхнулся на заднее сиденье «ауди» и, по-моему, пригнулся. Если я опять вляпаюсь в какую-нибудь переделку, то… выкручиваться мне не привыкать.

Ребята, которые ждали нас на разъезде, мне не понравились. Они как под копирку повторяли шнурков депутата Грача, которых я отправил в реанимацию. Даже не внешностью и не «Паджериком», на котором прибыли, а пустой отрешенностью физиономий и нежеланием много разговаривать. Опять началось плохое кино, только теперь я был на вторых ролях.

— Это мой шофер, — «представил» меня Ильич.

— Вот и пусть посидит в машине, — отрезала боевая единица ростом поменьше. В его словах была справедливость, ведь если человек приехал на такую «стрелку», не обсуждать же деликатные дела при шофере. Ильич сильно растерялся, но я пошел в машину, решив, что в принципе, и оттуда могу контролировать ситуацию, если только им не придет в голову идея положить из Калаша вокруг себя все, что движется. Но, судя по всему, они пока хотели не крови, а каких-то разъяснений или подробностей, потому что Ильич стал много-много говорить, сильно жестикулировать, и один раз даже сильно ударил себя в грудь. Парни молча слушали, и по их лицам нельзя было понять, слышат ли они что-нибудь. Пару раз до меня долетели слова «дура», «программа», «скоро начнем» и «сраный завуч». Никаких завучей кроме Доры Гордеевны я не знал, и теперь ломал голову, какое отношение могла иметь эта скучная, толстая тетка к таким неординарным для школьной жизни событиям. Один раз во время бурного монолога Ильича парни резко дернулись, и я, «среагировав», сунул руку за пазуху. Они это отметили и стали плавнее. Густые сумерки не давали ни мне, ни им точно оценить ситуацию и, вроде, они решили на сегодня удовлетвориться страстными обещаниями Ильича.

Ильич вернулся к машине и плюхнулся на этот раз на переднее сиденье. Конфликтующие стороны мирно разъехались, и мне не пришлось больше многозначительно пихать руку под куртку, изображая наличие оружия.

— Петька, у тебя тут есть что выпить?

— Я подшился, — ляпнул я.

— Ну ни фига себе! — удивился Ильич, — А я думаю, почему ты всегда такой трезвый?

Он расслабился, почувствовал себя крутым директором с шофером и телохранителем, возвращающимся с трудных, но удачных переговоров.

— А давай в кабак!

Я готов был посетить еще пятнадцать «стрелок», только не увеселительное заведение.

— А у меня пост, — опять соврал я. — Вы сходите, а я в машине посижу.

— Ты еще и верующий? Ну ни фига себе! А я думаю, почему ты в столовой геркулес всегда жрешь? Тогда зачем пельмени мои смолотил?

— Разговелся. Покаялся. Снова пост.

— Так снова покаешься.

Вот привязался. Я замотал отрицательно головой.

— А насчет баб ты как? Давай по бабам!

Ильич разошелся. Выжив в перестрелке и побывав на разборке, он захотел прочих атрибутов: кабаков и проституток.

— А баб я не люблю!

Он присвистнул:

— А я-то думаю, чего ты так от наших куриц шарахаешься? А говоришь, не сидел! Давай за спиртным и ко мне домой.

Покупая в киоске две бутылки ненавистного мне «Флагмана», он долго трепался с кем-то по мобильному.

— Тебе сюрприз, — заявил он, садясь рядом.

Сюрпризов я не любил.

Дома Ильич засунул водку в холодильник, быстро порезал два соленых огурца и тонко построгал копченую колбасу.

— Ты как хочешь, а я не подшивался, не крестился, и женщинами всегда интересовался.

Он налил себе стопочку и подцепил на вилку огурец.

— А как там мой RAV?

— Работаю, стекла нужны и кое-какие инструменты.

— Вот деньги соберешь со своих и купишь.

— Не хватит.

— Соберешь по тысяче, остальное я добавлю. Слушай, тут такое дело. Знаешь, у нас в школе подвальное помещение с отдельным входом?

Я кивнул. Подвал был большой, с высокими потолками, но сырой, и с облезлыми стенами.

— Нужно как-то облагородить помещение, — сказал Ильич, — Причем, как-нибудь тихо, по ночам, чтобы не светить.

— Отремонтировать?

— Ну да.

— Мне?

— Ну да.

— А деньги?

— Ну да. Соберешь по три тысячи. Или нет. Скажешь, что школа начала новую экспериментальную программу по подготовке учеников к разным экстремальным ситуациям. Обучение всяким единоборствам, приемам самообороны, способам выживания, повышения сомооценки, уверенности в себе и прочей хрени. Ты же, кажется, этим с ними занимаешься? Вот. Скажешь родителям, что это новая программа, пока только в нашей школе. И соберешь по пять тысяч. Они крякнут, но наскребут. Тем более, что все дети взахлеб обсуждают твои уроки, а на переменах только и делают, что отрабатывают приемы.

Я помрачнел.

— Я обещал, что секция каратэ будет бесплатная.

— Бесплатная, Петька, только в тюрьме параша, — его опять заело на тюремной теме. — В других классах тоже пособираем.

— Так, может, бригаду нанять, денег хватит, а то я все не успею.

— Успеешь. Напрягись. Срок на подвал — три недели. И так, чтобы Дора не видела там никакого шевеления.

Значит, три недели — это время, которое Ильич может спокойно раскатывать на переднем сиденье, не пригибаясь, думать о кабаках и продажных девках. А там, все зависит от того, как я расстараюсь. В дверь позвонили, я от неожиданности вздрогнул. Ильич без тени беспокойства, шаркая тапками, пошел открывать. Вернулся он страшно довольный и не один. Его сопровождала совсем не романтического вида девица, в очень коротких меховых шортах. Ее необъятные ляжки были зарешечены колготками в такую крупную сетку, что мне невольно вспомнился «Гришка Зюкин, который сетку рабицу плетет». Так Сазон любовно называл своего соседа, с которым резался в шашки. Девицы было так много, что я посочувствовал малогабаритному Ильичу, который светился от удовольствия. Понятно, куда он долго названивал у киоска. Но это оказалось не все. Вслед за девицей на кухне появился смазливый блондин ростом с меня. Он был сказочно хорош, и я подумал, что это тот, с кем надо расплачиваться за вовремя доставленное женское тело. Но он вдруг улыбнулся и обнял меня.

— Это сюрприз, — сказал Ильич.

Я размахнулся и дал сюрпризу в челюсть. Он ушел от удара, получив по морде вскользь. Многие гомики хорошо дерутся, потому что их часто бьют. Мы стали самозабвенно обмениваться ударами, и нас вдруг посетило вдохновение. Как говорит Татьяна, занятие стало творческим. Я вспомнил наш парк, Борю Бройтмана, и главный тогда для меня вопрос «мальчик ты или девочка».

— Эй, вы мне тут все перебьете! — крикнул Ильич, и мы как по команде замерли. Девица молча отдирала свою сетку рабицу от острого края табуретки, к которой ее оттеснили. На кухне царил разгром.

— Вот жопа. Опять всю водку разбили. Ты чего? — уставился на меня Ильич.

— Сюрприз удался.

— Я на работе! — взвизгнул блондин, держась за молодую, нежную щеку. Я вдруг подумал: ведь он и правда на работе.

— Я компенсирую, — заявил Ильич. — Нет, ты, правда, чего? Сам сказал — в бога веришь, от водки подшился, бабами не интересуешься. Полный набор уркагана. Я тебе от всего сердца — сюрприз!

— Нет, правда, спасибо. — Сказал я, еле шевеля разбитой губой, — Я это дело с детства люблю. Получил удовольствие.

Ильич принес сотню баксов и сунул красавчику.

— Хватит?

Тот кивнул:

— Захотите еще помахаться, звоните. — Он посмотрел на меня с упреком, и красивым баритоном сказал:

— Какой вы грубый и неженственный.

И хлопнул входной дверью. Я тоже оделся и ушел.

* * *

За очками Беда опять не пришла. Мне было стыдно себе признаться, но я стал злиться на нее за то, что она не приходит. Она, что думает, я сам к ней поеду и, может, потеряю по дороге штаны? Утром я засунул ключ за косяк и съездил за Ильичом. В школе мы появились вместе. Он с синяком на лбу, я с разбухшей губой. Ученики хихикали. Навстречу нам двигалась Дора Гордеевна.

— Это Петр показывал мне приемы, — почему-то счел нужным объяснить ей свой вид Ильич.

— Какой он… разносторонний! — хмыкнула она. Ильич как-то сжался под ее взором. Вчера на неприятной встрече он выглядел увереннее.

Татьяна издалека мне сухо кивнула и свернула в другом направлении. Я так и не понял, что произошло, и почему ее пирожковые страсти вдруг угасли.

Вечером я провел родительское собрание. Мой десятый «в» добросовестно предупредил родителей и я, шепелявя разбитой губой, пряча от стыда глаза, оповестил пришедших мам о том, что они должны сдать по пять тысяч за то, что их детей будут учить по особой программе. Если бы это были сытые папы, я бы не чувствовал себя так плохо. Но пришли усталые женщины средних лет, не очень хорошо одетые. Особенно удивила меня мать Стариковой, самой разодетой девицы в классе. Она меняла наряды каждый день, а матушка ее сидела в не по сезону легкой, тряпичной куртке с обшарпанными обшлагами.

Мамы восприняли мое сообщение молча. Потом закивали как китайские болванчики. Неожиданно встала мать Славика Боброва, самая холеная и молодая из всех.

— А что, я согласна за это платить. Вы знаете, моего ребенка всегда били. Он скромный, интеллигентный мальчик. И очень плохо видит. Ему всегда разбивают очки. Вчера он пришел домой счастливый и рассказывает: «Мама, я шел по улице, вдруг ко мне трое пацанов подбегают и говорят: „Иди сюда, мы тебе у-шу будем показывать“. Все громадные как слоны. Я тут вспомнил, как меня Дроздов учил. Правую руку вперед вытянул — один упал. Левую вытянул — другой упал. А третий сам быстро-быстро убежал. Мам, я же ничего даже не делал, только сконцентрировался, как Дроздов учил!» — у нее на глазах были чуть ли не слезы умиления. Я отвел глаза.

— И моя дочка тоже довольна! — воскликнула мать Алины. — Она теперь настырных кавалеров очень просто отшивает.

Они опять все закивали.

— А частями можно? — тонко пискнула миниатюрная мать близнецов-Карелиных, которой все взносы всегда приходилось сдавать в двойном размере.

— Можно. — Я ушел с собрания с тяжелым сердцем.

Я сходил в подвал, ужаснулся объему работ, но решил, что справлюсь, если не сильно буду упахиваться с джипом. Вечер опять прошел в одиночестве. Окуляры зло усмехались мне с крышки пианино. Рон, чувствуя мое состояние, тихо валялся в углу, исподлобья рассматривая мою хмурую физиономию. Я покормил его и пошел в подвал крушить штукатурку. Ключ положил за косяк.

Прошла изнуряющая неделя. Днем я без продыха вел уроки, ночью орудовал в подвале, в перерывах делал кузовной ремонт. Спал часа по два. Прокурорская проверка тихо сошла на нет. Как и предрекал Ильич, ни один из родителей не подтвердил факт поборов в этой отдельно взятой школе. Мне же эти родители послушно приносили деньги, а я добросовестно вносил в список имена тех, чьи дети будут обучаться по новой программе, придуманной Ильичом за бутылкой Флагмана. Вскоре у меня накопилась приличная сумма, на которую нужно было купить стройматериалы и запчасти для RAVа. Наличные деньги почему-то больше не будоражили меня, не включали фантазию, и не поддавали адреналина. Я стух, устал и потерялся.

В субботу, когда в дверь заколотили, я спал. Было часов восемь вечера и я решил урвать пару часов сна перед ночной работой. В дверь колотили уже, наверное, давно, потому что я совсем потерял чувство времени. Рон почему-то не лаял, а тихо скулил и махал хвостом. За все время, которое я здесь жил, никто не колотил в мою дверь. За всю мою жизнь никто никогда не пинал ту дверь, за которой находился я. Я подождал немного.

В том, что дверь именно пинали, не было никакого сомнения. Я выждал еще. Удары стали реже, но сильнее. Я полежал еще и понял, что так пытаться проникнуть в помещение может только Беда. Я обрадовался. И распахнул дверь тогда, когда она очередной раз сильно долбанула по ней ногой.

Беда ввалилась в сарай и, пролетев плашмя мои скудные жилые метры, затормозила подбородком у окна. Я почувствовал себя отомщенным. Рон кинулся на нее с радостным лаем и стал лизать стриженый затылок. Она, будто всегда входила в двери только так, невозмутимо встала на четвереньки и, из такого положения спокойно сказала:

— Я забыла у тебя электрошокер.

— Очки.

— Электрошокер.

— Очки.

— Электрошокер.

— Очки.

— Электрошокер. — Она встала. Очков на ней не было и она беспомощно щурилась.

— Очки.

— Электрошокер.

— Да что ты привязалась со своим электрошокером? У меня его нет.

— Есть.

— Нет.

— Есть.

— Нет. Мне этот фаллоимитатор без надобности.

— А мне сгодиться. Он никогда не подводит.

Спокойно, Бизя. А то опять окажешься с голыми яйцами в одних штиблетах.

— Держи свой электрошокер, — и я протянул ей очки. — Убийца педагогов.

— Из тебя такой же педагог, как из меня…

— Писатель, — подсказал я. — Ты что, все это время щурилась?

— Все это время я валялась на диване. Без темы, без работы, и без…

— Электрошокера — опять подсказал я.

— Фаллоимитатора, — поправила она.

— Кстати, твои очочки стоят триста долларов. А пижамка пятьсот.

— С тобой кто-то хорошо поработал. Ты узнал истинную цену вещей. Это точно была баба. И точно не та раскладушка с ватрушками.

— Кто-о?

— Когда я тут у тебя… лежала, приходила такая, с целым блюдом ватрушек.

— Ну и?

— Что?

— Где ватрушки?

— Мы их съели.

— Мы?

— С Рокки. Он учился давать лапу.

— Вот почему у него был понос.

— Понос был от грибов.

— А рас…кладушка?

— Ушла. Я ей не понравилась.

— Ты лежала на ее одеяле. А потом сожрала ее пироги. Вернее, мои. А говорила, что осталась из-за меня без кефира.

Она пожала худыми плечами.

— Без кефира и осталась. Кефир она не принесла. Тащи мою сумку.

— Чего?!

— Моя сумка осталась за дверью.

Я почему-то послушно принес ее замшевый рюкзак, хотя собирался выгнать Беду взашей. Она напялила свои очки и снова стала драной вороной.

— Их жевал Рон, — честно признался я.

— Они из металла, который опять принимает прежнюю форму. Тебя что, не просвятили?

Она достала из рюкзака какую-то бутылку и поставила на мой стол.

— Давай рюмки, Гарик!

— Я не Гарик! — от гнева я аж подавился собственной слюной.

— Да, а кто? Ты не сказал.

— А ты не спросила. Что за манера называть всех как заблагорассудится?

— Обычно я всегда попадаю в точку. Так как?

— Гл… Б… Зови Петя.

— Петя? Петров?

— Дроздов.

— Никакой индивидуальности.

— Зато у тебя хоть отбавляй.

— Да, меня не перепутаешь. Это рюмки? — Она показала на два граненых стакана.

— Не тарелки.

— У тебя есть зеленка?

— Ее разве пьют?

— Хочешь — пей, а я рану на подбородке прижгу.

Я представил Беду с зеленым подбородком и поморщился.

— Прижигай своей водкой.

— Это абсент. Им прижигают душу, а не тело.

— Разве он не запрещен?

— Запрещен. В Европе.

Я повертел в руках бутылку с надписью «King of Spirit». На дне болтался какой-то осадок.

— Значит, мы пьянствуем?

— Я — дегустирую.

Еще одна дегустаторша нашлась. Я отвинтил крышечку, плеснул примерно половину стакана светло-зеленой жидкости и одним глотком выпил.

— Стой! — заорала Беда. Но было поздно. Я стоял посреди своей каморки, парализованный дикой горечью. Горечь — было единственное, что осталось в этом мире. Глаза полезли на лоб, а желудок подтянулся к горлу. Несколько долгих мгновений я старался не выплеснуть абсент ей в лицо прямо из желудка. Сазон называл это действие «опорожниться верхним концом». Победила воля. Я мысленно записал очко в пользу Беды, и она опять оказалась в плюсе.

— Кретин. Ты, что, никогда не пил абсент?

— Пил. Ты же видела. — Мне стало легче и веселее.

— У тебя сахар есть? — она закурила Житан. Я стрельнул у нее сигарету и затянулся крепким, вкусным дымом.

— А на фига нам сахар?

— Дырявой ложки у тебя, конечно, тоже нет.

— Да все у меня есть.

Я положил на стол почти целую пачку рафинада и алюминиевую ложку, с двумя дырками посередине, которую соорудил, чтобы вытаскивать из кастрюли свои холостяцкие пельмени.

— Какое богатство! — удивилась она, плеснула на дно стакана абсент, положила сверху дырявую ложку, в нее сахар, и через сахар начала лить обычную воду, которая стояла на столе в пластиковой бутылке. Сахар постепенно растворился, а пойло в стакане замутилось и стало выглядеть, как обычный самогон. Я рискнул проделать те же действия. Прошло помягче.

— Не кури! — сказала Беда, когда я взял сигарету.

— Почему?

— А… кури, — махнула она худой рукой, — Потом увидишь.

Я затянулся. Жизнь — не самая плохая штука.

— Каждый раз, когда я тебя вижу, ран на тебе все прибавляется, — намекнула она на разбитую губу.

— На тебе тоже, — намекнул я на разбитый подбородок. — А где твоя машина?

— Там что-то прокручивается, не схватывается, в общем, не заводится.

— Бендикс хреначит, — поставил я диагноз. Она внимательно посмотрела на меня и налила себе вторую порцию. Я тоже.

Каморка раздвинула тесные стены и яркие лучи солнца в девять вечера залили мое скромное жилище. По-моему, запел соловей.

— Тебе заплатили за книгу?

— Книгу зарубили, — она вдруг зарыдала. Рыдала она без единой слезинки и с каменным лицом, но я все равно все понял, увидел и почувствовал, как она подвывает и подскуливает там, у себя внутри. Я не стал спрашивать, кто зарубил и почему.

Меня вдруг стало двое. Один правый, другой левый. Правый я был добр и благодушен. Ему стало жаль Беду и захотелось помочь. Левый оказался желчен и скептичен, но тоже отнесся к ней почти с сочувствием.

— А хочешь, — закричал правый я, — я подарю тебе сюжет? Или как это там называется?

— Ты — сюжет?

«Ты в этом ничего не понимаешь», — подсказал левый я правому. Беда опять изобразила свой мутный напиток. Оба меня потянулись к стакану. Ни один из них не был пьян. Пьяным я себя хорошо знал.

— Ну, не хочешь, как хочешь, — обиделись на нее оба сразу и закурили.

— Не кури, — попросила она обоих. Оба не послушались.

— Давай свой сюжет.

— Не дадим, — ответили мы.

— Давай! — заорала она и так стукнула кулаками по столу, что все предметы на нем — стаканы, бутылка, сахар, и даже дырявая ложка — подскочили. — Из-за тебя я отдала свою тему, я болтаюсь без работы и только вычитываю чужие материалы. Книгу зарубили. В издательстве сказали — недоработанный сюжет. Я щурилась всю неделю, а ты даже не мог привезти мне очки!

Тот я, который был левее, хотел ее выгнать, но правый не позволил.

— Слушай, — сказал он, — слушай.

И стал рассказывать историю Бизона и депутата Грача. Он живописал все в красках от третьего лица, а левый скептик хмурился и злился. На правого снизошло вдохновение. Вот, смотри: любовь — сразу, одна, и на всю жизнь — только так и должно быть. А вот интрига — блестящая! А какой друг, какая погоня и вдруг — разоблачение, подстава и безысходность. Что делать герою? Пиши свою книгу, зачитаются.

Беда слушала, кажется, с интересом. И даже закурила.

— Не кури, — сказал ей левый скептик. Правый взял черный Житан. Они оба увидели, что она дерзкая, сильная, и абсолютно непредсказуемая.

— Какая ты классная! — заявили мы оба.

— Эк тебя тыркнуло! — непонятно выразилась она. — Давай, рассказывай дальше. И правый рассказал… как герой сел в другой самолет.

— В общем, он оказался и не герой вовсе, — закончил за него левый.

Она стала ходить по моей каморке, бормотать, потом откинула крышку пианино, и сыграла на раздолбанных клавишах что-то сложное и классическое.

— Так и дурак сможет, — сплагиатничал левый, — что-то не схватывает, не заводит.

— Бендикс хреначит, — повернулась она к нам лицом.

Беда была одна, а меня два, и я не знал, как уладить этот вопрос. Мы подошли к ней одновременно и губами стали изучать ее всю. Она почему-то пахла полынью и была потрясающе горькая на вкус. Горечь — единственное, что осталось в этом мире. И это был вселенский, бесконечный кайф. А если вселенная бесконечна, то жизнь тоже должна быть бесконечна.

* * *

Утром я проснулся отдельно от тела. Тело за мной не успевало. Ни думать, ни двигаться. Я рассмотрел над собой бревенчатый потолок, вспомнил, что теперь живу в сарае, но забыл свое второе имя. Меня лизнула в нос собака и я вдруг припомнил, что пса зовут Рокки. Это было не похмелье, это было возрождение — без головной боли и сушняка.

Рядом лежала Беда. Она, похоже, давно не спала, или не спала совсем. Ее длинное голое тело мистически отливало в утреннем свете и я понял: она не драная ворона, она ведьма. И напитки у нее ведьмовские, и очки принимают прежнюю форму, даже если их пожует собака.

— Бизя, — сказала она, — твой сюжет дрянной. Он избит как твои ботинки. Единственное, что в нем интересно, это то, что ты сел в другой самолет. И улетел в другой город. Я займусь этим делом, Бизя.

* * *

— Что за манера называть всех как заблагорассудится? Чем ты займешься?

— Твоим делом. Раз у тебя самого не хватает духу им заняться.

— Не хватает духу? — Я подлетел с лежака. Штанов на мне, конечно же, не было. — Не хватает духу? Я рассказал тебе историю, бери ее и проваливай! Только не забывай, что это пьяный бред! — Она встала, натянула джинсы и рубашку. Я испугался, что она уйдет, но она крикнула: «Рокки, гулять!», накинула куртку и вышла.

Кажется, моя жизнь с ней стала регулярной, и она даже займется моим делом, раз у меня не хватает духа заняться им самому. «Король духов». Не хватает духа. Пусть подавится моим «делом». Пусть сломает себе зубы.

Она пришла из морозного утра, и очки ее сразу запотели. Она стала вытирать их полой моей рубашки, которую я только одел. Она вытирала их так, будто мы прожили душа в душу двадцать лет. Я потянул рубашку на себя.

— Скажи, почему мой сюжет дрянной?

Она включила старый электрический чайник, поставила на плитку разогревать собачью кашу, и неудобно села на пианино.

— В нем нет ничего, что отличало бы его от других. Начиная с трупа в багажнике. Ха! Видел ли ты хоть один сюжет без трупа в багажнике? От этого мутит и сводит скулы от скуки. Шикарная девица с имечком из дешевого романа тоже не впечатляет. Двойники-депутаты — бред и фарс, Ширли-Мырли какое-то. Супермишка — друган до гробовой доски — избито и пошло. И только главный герой интересен тем, что за его суперменством скрывается полный идиотизм и рассеяность старой клуши.

— Идиотизм? Рассеяность? Старой клуши?! Я — старая клуша?!! — Я запустил в нее своим драным ботинком. Она увернулась и снаряд оставил грязный след на пианино.

— Ну вот, а говорил, что у меня манера называть всех как заблагорассудится. Я всегда попадаю в точку.

Я кивнул.

— Черт с тобой. Ты одна узнала правду, и мне от этого стало легче.

— Это любовь, — хмыкнула она. Я поискал, чем запульнуть в нее еще. Рон, попривыкнув к нашим отношениям, радостно принес мне обратно не достигший цели ботинок. Я раздумал его бросать и с трудом отыскал второй. Черт знает как трудно отыскать вещи после ночи, проведенной с Бедой.

Мы вполне мирно уселись пить чай. Она порылась в своем рюкзаке и бросила на стол блокнот с ручкой.

— Пиши.

— Добровольное признание в убийстве Грача?

— Адреса и телефоны. Мишки, Сазона, Карины…

— Ты что, офонарела? Откуда у меня телефон Карины?

— Обычно мужики узнают телефон раньше, чем имя.

— Но я-то — старая клуша. Тем и интересен.

— Пиши, герой. Ты свои дела натворил, теперь моя очередь.

Я отшвырнул блокнот и ручку.

— Зачем ты суешь свой нос дальше, чем тебе положено? Тебе зарубили книгу, я предложил сюжет. Пиши, фантазируй, дорабатывай.

— А ты будешь до конца своих дней прятать морду под козырьком, жить в этом сарае, и, напиваясь до беспамятства, представлять, что я — Карина.

Я подлетел со стула, она умела загнать иголки в самое больное место.

— Тебе-то какое до этого дело? — заорал я.

— Да я по уши в этой истории! Разве ты не заметил? — тоже заорала она.

— Ты имеешь в виду постель? — прошипел я.

— Я имею в виду…духовную близость, — закривлялась она.

— Спасибо. Спасибо за прекрасный вечер, за чудную ночь. Я на работу. Ключ сунешь за косяк.

Но она вылетела быстрее, успев схватить рюкзак и на ходу впечататься в куртку. Она хлопнула моей бедной дверью так, что у пианино заныли все струны. Они ныли в унисон с музыкой в моей душе. Это был гимн всем моим неудачам. Последнее слово опять осталось за ней.

— Ведьма! — рявкнул я в пустоту.

Дверь открылась и зашел…Ильич с Роном. Пес, оказывается, выскользнул за Бедой, но решил вернуться.

— Это что за краля? — с любопытством спросил Ильич.

— Да так… журналисточка одна.

— Стильная бабень!

— В грязных джинсах?

— Почему грязных? По-моему, дорогая вещь.

Они все посходили с ума.

— Слушай, — мрачно продолжил он, — у нас неприятности, поэтому я приехал пораньше, своим ходом.

Он повертел в руках пустую бутылку из-под абсента, бормотнул «круто», и начал излагать.

— Подвал, который ты ремонтируешь, через две недели нужно сдать в аренду. Это нужно сделать обязательно. Пусть там будет не евроремонт, но хотя бы просто свежевыкрашено, побелено, линолеум на полу. Там будет тренажерный зал.

— Я много сделал, к сроку успею.

— Понимаешь, мне кровь из носа нужно сдать это помещение, только Дора костьми ляжет — не даст. Я ее как только не уламывал, деньги совал, она одно твердит: «Не пущу бандюков качаться».

— А качаться будут бандиты?

— Да нет, конечно, зал открывают под уже существующих клиентов, готовых хорошо платить. У тех парней в городе несколько таких залов, какая-то своя методика: они за две недели из дистрофика супермэна делают. От желающих отбоя нет, ходить к ним в залы стало модно, престижно и дорого. В общем, клиентов стало больше, чем могут принять помещения и…

— Им понадобился наш подвал.

— В городе большая напряженка с арендой. Дорого, да и место подходящее фиг найдешь. Нужно придумать как справиться с Дорой.

— Грохнуть, что ли? — ухмыльнулся я.

— Что ты! — взвизгнул Ильич. — Что ты несешь? Помнишь проверяющего из районо? Это ее зять. Они давно под меня копают. Хотят Дору на мое место. А тут ты со своими анекдотами вылез — не мог заметить его гнусную рожу!

— Предупреждать надо, вид у него больно моложавый, думал, новенький.

— Да…ть, я и сам не знал, его Дора пустила по классам разгуливать. А тут ты — здрасьте, жопа, я — не педагог, я — автомеханик. В общем, они понимают, что ты — моя козырная карта. На тебе и ремонт, и экспериментальная программа, под которую деньги собрали, и вообще — куча уроков, которые, если тебя не будет, вести будет некому. В общем…

— Дора хочет пнуть меня из школы.

— Да…ть, хочет. Она там, типа педсовет решила собрать и обсудить твою кандидатуру пока на уровне школы, а там…

— А когда педсовет?

— А… его знает. Она дела воротит, как будто меня уже нет.

— Палила-то в нас не Дора, надеюсь? — заржал я, хотя мне было невесело.

— Палила не Дора, — сник Ильич. Но снова ничего не сказал.

— Может, ей денег побольше сунуть?

— Ей нужно место, а не деньги. Будет место — будут деньги. Как ее зятька в районо назначили, так она и оборзела. Ты это, на педсовет иди, и, пожалуйста, не выделывайся. Попробуй показать свою… лояльность, и полное э… подчинение.

Ильич ушел мрачный. Я вытащил из пачки Житана, которую оставила Беда, последнюю сигарету и закурил. Надо мной сгущались тучи, и самая большая была по имени «Дора».

— Фу, Петь, что ты куришь? Сигареты французских проституток?

На пороге красовалась ярко блондированная Лиля. Сегодня просто «день открытых дверей», а моя собака даже не тявкнет, все норовит подставить пузо, чтобы почесали.

— Фу, Петь, ты спишь на Танькином одеяле? Я знаю — этот жуткий атлас валялся у меня в кабинете, из него хотели шить занавес в актовый зал, но Ильич сказал, что чокнется от этого кумача. И Танька выклянчила у меня кусок на одеяло. Она такая рукодельница!

— У тебя пробежка?

— Деловой визит. Петь, если тебя попрут из школы, то в ней можно будет повеситься.

— А меня попрут?

— Сегодня вечером педсовет. На повестке — ты. Я хочу тебя предупредить, ты там сильно не выделывайся, может, пронесет. В принципе, к тебе все, кроме Доры, лояльно относятся.

Их всех сегодня заело на «лояльно» и «не выделывайся».

— Спасибо, Лиль! Я постараюсь не выделываться. В мои планы не входит вылетать из школы. Мне тут хорошо: сарайчик, одеялко, собака вот, летом курей разведу.

Лилька, не обращая внимания на мою болтовню, тараном двинулась к столу и цапнула пустую бутылку.

— Петь! Абсент! Настоящий «Король духов»! Семьдесят долларов бутылка! Где взял, его же нет у нас в городе в продаже? Петь, где ты берешь Житан и абсент?

Я вздохнул и пожал плечами:

— У французских проституток.

— Тогда не спи на Танькином одеяле! — фыркнула Лилька и ушла.

День прошел отвратительно. События катились все усиливающейся лавиной, и к вечеру я уже ждал, когда же меня завалит.

В обед примчалась Ритка.

— Дроздов, твой Вован опять натворил, черт знает что! Со своей компанией избил вчера восьмиклассника из третьей гимназии. У того перелом ключицы, сотрясение мозга, ушибы, и самое паршивое, что они, когда его били, орали: «Бей его, как Дрозд учил!» Многие это слышали.

Я опешил:

— Рит, Вован не был ни на одной физкультуре, и секцию не посещает! Он же лентяй, прогульщик и бездельник.

— Да они все помешались на твоих уроках. На переменах, и на улице только и делают, что приемы друг другу показывают. Так что и прогульщики тренируются.

— Я учу не бить, я учу не бояться.

Ритка кивнула.

— Отморозков хоть в шахматы учи играть, они отморозками останутся. А вообще, про тебя в городе легенды ходят, и многие мамаши, у кого дети вечно битые, собираются их переводить из других школ в эту.

Это сообщение напугало меня еще больше, чем новость про Вовочку. Стать легендой в моем положении было крайне неосторожно.

— Рит, ты можешь в школе пока не сообщать про… Вовкины подвиги? У меня тут и так неприятности.

Ритка прищурила свои и так вечно сверлящие глаза, и мне захотелось задвинуться за шкаф: мент он и в юбке мент.

— Не скажу, Дроздов. Если надо, не скажу. Только сам понимаешь, город маленький, все равно известно станет.

— Вовке что будет?

— Папаша отмажет, как всегда.

На перемене я увидел, как Вован нырнул в туалет. Сегодня был тот редкий день, когда он не прогуливал школу. Я одним бесшумным прыжком влетел вслед за ним. Он уже стоял в кабинке и дверь была приоткрыта, ввиду отсутствия на ней шпингалета. Ремонта туалеты так и не дождались, и Вован стал жертвой этого обстоятельства. Он стоял ко мне спиной с соблазнительно спущенными штанами. Я одним движением вырвал армейский ремень из своих штанов, одной рукой пригнул его мордой к унитазу, а другой начал хлестать по рыхлой заднице. Бил я его долго и сильно. Вован не дергался и не кричал. Он понял, что тот, кто сзади — гораздо сильнее. Он только пыхтел и посапывал, рассматривая недра унитаза. Я остановился, когда его зад стал походить на вызревший помидор. Он даже не посмел оглянуться, и я ушел неопознанный. Кажется, великий педагог Макаренко тоже не прочь был врезать некоторым своим воспитанникам. А таких, как Вован, драть нужно с пеленок, а не отмазывать.

На педсовете Ильича почему-то не было. Дора величественно сообщила всем, что единственный педагог-мужчина, увы, оказался позором школы.

— Вы, Дроздов, — ткнула она в меня жирным, в перетяжечках, как ляжка младенца, пальцем, — аморальный тип! Я ставлю вопрос о вашем дальнейшем пребывании в школе. Ваши уроки — балаган. На истории — пошлые анекдоты, физкультура — сплошное мордобитие, ОБЖ — пособие для террористов.

Я открыл было рот, но вспомнил, что не должен «выделываться».

— Дети берут с вас пример. Они стали наглые и драчливые.

— Сильные и раскованные, — пискнула Лилька.

— А с вами давно все ясно! — Дора потыкала пальцем-ляжкой в меня и в Лильку. — Вы предавались разврату прямо в кабинете, даже не заперев дверь, причем в извращенной форме. — Видимо, она имела в виду фартук. — А потом, Дроздов, вы нажрались, как свинья, и в дурацких очках, с платком на голове, шлялись по коридорам, вытянув вперед руки, заваливаясь на стены, и стукаясь лбом о косяки.

Тут я возмутился:

— У меня был гипертонический криз!

Дора опешила:

— В очках?

— Да. И голову завязал, чтоб не болела.

— Это вы расскажете доктору. А еще, — тут она выложила перед изумленным женским коллективом козырную карту, — вы извращенец! Сегодня вас видели выходящим из туалета, на ходу застегивающим ремень. Вслед за вами вышел Брецов, красный как рак и очень испуганный. Он держался рукой за зад, пугливо оглядывался, и в результате сильно ударился головой о противопожарный шкаф. Он упал, у него синяк, ушиб, и, может, даже сотрясение мозга. Что вы делали с ребенком в туалете? Вы гомосексуалист?!

Десятки женских глаз с ужасом уставились на меня. Этого я вынести не мог.

— Я его выпорол! — заорал я. — Выпорол! Можете допросить, обследовать этого подонка! Его никто не порол, а я выпорол!

— Да не порол он его! — снова подала голос Лилька. — У Брецова хронические запоры, он всегда выходит из сортира красный и держится за зад. Я знаю, моя тетка — участковый терапевт, он к ней часто ходит.

Дора схватилась за голову. Татьяна-художница подняла худую лапку:

— А еще Петр Петрович принимает у себя… девушек по вызову. Прямо на территории школы он занимается с ними… сексом.

— Ну вот! Значит, не гомосексуалист! — радостно вступилась Лилька. — Раз со мной в извращенной форме, и с девушками…сексом. Кстати, девушка — такая длинная?

— Да, — потупилась художница.

— Я знаю, это журналистка из «Криминала». Она приходила брать у Дроздова интервью о его новой экспериментальной программе.

— Лежа? — спросила Татьяна.

— А что? Новые технологии…

Дора схватилась за сердце. Педсовет пошел не по ее сценарию. Методом голосования она попыталась выяснить мнение коллектива относительно меня. Она была из тех, кто, идя к власти, хотел оставить впечатление, что представляет интересы большинства. К моему огромному удивлению против меня проголосовали меньше половины учителей. Среди них была Татьяна. Остальные отметили, что мое классное руководство пошло на пользу 10 «в» — успеваемость и дисциплина повысились, что немного учителей, которым дети смотрят в рот, и, вообще, мужики, желающие работать в школе на дороге не валяются, так что можно простить мне маленькие слабости. Обвинение в гомосексуализме — бред, а Брецова давно пора выпороть всем коллективом, наплевав на влиятельного папашу. Я и представить себе не мог, что наши консервативные классные дамы так неплохо ко мне относятся. В завершении встала пожилая математичка Антонина Савельевна и горячо воскликнула:

— Да вся школа на нем держится! У него куча часов, секция, где кого подменить — Дроздов, где что сломалось — Дроздов с молотком бежит, трубу в туалете прорвало — Дроздов, закатав штаны, воду черпает. И потом, вся экспериментальная программа на нем. Через год мы сможем подать заявление о специализации школы и присвоении ей статуса гимназии.

Я засмущался от своей положительности. Дора Гордеевна неровно покраснела, но победителем я себя не чувствовал.

* * *

После педсовета я решил отвезти Ильича домой, но нигде не нашел его, даже в собственном кабинете. Тогда я набрал его мобильный, и когда он ответил, понял, что что-то случилось.

— Петька, ты? — хрипло спросил он. — Петька, я погиб.

— Вы ранены? — заорал я.

— Нет, но я погиб.

— Куда мне подъехать?

— Подъехать? Эй, девушка, куда к нам подъехать? — крикнул он куда-то в сторону. — Слышь, Петька, это бар Элефант, в центре.

Хорошо же он погибает, если сидит в самом дорогом баре города и даже не знает об этом. Я успокоился.

На улице хлестал дождь. Сильный, безумный дождь, который разбивал сугробы, превращая их в снежную кашу. В машину я сел с совершенно мокрыми ногами. Все, завтра залезу в собранные с родителей деньги, и куплю себе ботинки. Дворники не успевали справляться с потоками воды и в конце концов их заклинило. Я притормозил у обочины и еле справился с ветхим от старости механизмом. Дворники заработали, зато я промок до нитки. Для посещения Элефанта я был слишком мокрый и слишком бедный. Охрана напряглась, но я прямо в куртке ввалился в полутемный зал. Ильич сидел за стойкой, наливался пивом, но был сильнее напуган, чем пьян.

— Петька, я погиб, — снова заладил он и швырнул передо мной газету.

Я поскорее нашел задом точку опоры — высокий барный стул, потому что передо мной лежал «Криминальный Сибирск». Статья называлась «Почем нынче директор школы?». Ответ содержал первый абзац: «Довольно дорого: новая иномарка и тысяч десять долларов на карманные расходы. Но, в общем-то, не очень — для городских воротил от спорта».

Далее шло подробное жизнеописание некоего депутата горсовета Андрея Борисова. Как тот разбогател и пробился к власти, будучи в недавнем прошлом простым тренером по греко-римской борьбе. Его воспитанники были замечены в группировках, собирающих мзду со всех торговых точек города, а также, предлагавших свои услуги в качестве «крыши». Загребя таким образом немалые деньги, и, понимая, что времена рэкета уходят, Борисов кинулся «отмывать» богатство, открыл мебельное производство, несколько мебельных магазинов, а также создал в городе сеть тренажерных залов и запатентовал какую-то собственную методику, превращающую за короткий срок человека даже со средними данными в супермена. Месячный абонемент в такой зал стоил 600 долларов, но от желающих заниматься отбоя не было, и скоро стало понятно, что еще два-три зала значительно увеличат приток зеленых денег в карман депутата. Строить отдельные помещения оказалось дорого, хлопотно и долго. Оглядевшись, Борисов и его команда поняли, что самые подходящие и недорогие помещения можно занять в школах. В просторных залах или подвалах можно без труда разместить громоздкие, профессиональные тренажеры и принять всех желающих подкачаться за немаленькие деньги по уникальной методике. Единственное, что нужно было заполучить — это разрешение директора. Не каждый согласится, чтобы на территории школы почти круглосуточно парковались машины, громко бряцали тренажеры и сновали парни небезобидного вида. Почти все школы, будучи гимназиями, отказали борисовским парням. Кроме Ильича, который просто заломил хорошую цену за свое согласие.

Мораль статьи, занимавшей целую полосу, заключалась в том, что, продавшись «борисовцам», школы перестанут быть образовательными заведениями, а станут поставщиками «неокрепшего человеческого материала» для многочисленного «депутатского войска», зашибающего для него копеечку. Под статьей красовалась подпись Николай Серов. Первое, что мне пришло в голову: парень даже не догадался взять псевдоним. В последнем абзаце он пообещал читателям цикл статей-расследований о других сферах деятельности народного избранника.

Так вот какую тему подсунула Беда Кольке Серову. Только Колька перестарался и накопал лишнего. Получалось, что кашу заварил я. Получалось, что она осталась должна мне за бампер. Эта мысль значительно улучшила мое плохое настроение.

— Я покойник, Петька. Качки Борисова решат, что я специально сдал информацию прессе, чтобы отмазаться от аренды. Они знают, что у меня трудности с Дорой. Думают, деньги взял, а сдавать нечего — сраного завуча не уломал. Я им сначала хотел ту мастерскую сдать, где сейчас джип стоит, но она оказалась мала. Потом предложил спортзал — физкультуру можно и на улице проводить, но Дора так взвилась, что пришлось замять. И тут меня осенило — подвал здоровый! Их устроило. Вот, думал, ремонт сделаем, и расквитаемся. А тут — статеечка. Точно решат, что отмазаться хочу и грохнут.

— Как же отмазаться, если вы тут главный отрицательный герой, взятки берете.

— Какие взятки? — взвизгнул Ильич. — Написать можно все что угодно, это недоказуемо. На иномарку десять лет копил, а доллары кто видел, кто считал? Это лажа, такое про кого угодно написать можно, посудачат и забудут. А вот Борисову теперь в школы не сунуться. Грохнут меня, Петька! — он забылся и стал говорить громче, чем можно на такие темы. Официант опасливо на меня покосился, решив, видно, что грохать буду я, здесь, и сейчас. Я приклеил добрую улыбку:

— Ильич, давай домой.

Ильич расплатился и долго сползал с высокого стула, ища короткими ногами опору. Все-таки он оказался пьянее, чем я думал. Я подхватил его под локоток и развернул к выходу.

— Петька, — заорал он, — не трогай меня! Ты меня замочишь!

Я ускорился, потому что официант, сделав круглые глаза, кажется, уже нащупывал тревожную кнопку.

В машине Ильич плюхнулся на заднее сиденье и сразу повалился плашмя. Вроде как спать захотел. Но я ему не дал.

— Кто знал о взятках и условиях договора? Дора?

— Никто не знал! — подлетел Ильич. — Только я и борисовцы. В том то и дело! Погиб я. Петька, сволочь, ты почему мне зонт не вынес? Я весь промок как цуцик! — Он был уверен, что его вот-вот грохнут, но нервничал из-за того, что попал под дождь.

— У меня нет зонта. У меня нет даже ботинок.

— А это что? — Он ткнул мне в плечо тупым предметом, — Неделю сзади валяется.

Я оглянулся и увидел электрошокер.

— Это, — почему-то обрадовался я, — это фаллоимитатор!

Ильич надолго замолчал, вертя в руках продолговатый предмет, и забыв пригнуться.

Я решил отвезти его к себе. Он слабо посопротивлялся, но согласился, что так лучше для его безопасности. В сарае я показал ему, где кофе и как справиться с печкой. Когда я сказал, что уезжаю, он испугался и заартачился, но потом смирился и заквохтал над своей промокшей кожаной курткой. Я позвал Рона в машину, и, буксанув в снежной каше, рванул с места. Домой я сегодня не вернусь. Я перночую у Беды и меня не интересует, хочет она этого или нет. Надо же когда-нибудь проделать это на трезвую голову.

* * *

Я запутался в похожих как близнецы четырехэтажных домах. Наконец, один мне показался похож. Дверь открыл бородатый мужик. Такого поворота я не предвидел. Мужик сильно смахивал на геолога, для полноты имиджа ему не хватало костра, луны, и гитары. Он грустно посмотрел на меня и грустно сказал:

— Элла, к тебе пришли.

Я облегченно вздохнул, поняв, что не туда попал, но в коридоре появилась Беда в шортах и с сигаретой в руке. Совсем забыл, что она Элла. Рон подскочил на высоту ее роста и лизнул в очки. До меня дошло, что я жалкий мокрый идиот с грязной собакой, нарушивший идиллию тихого семейного вечера. Беда смотрела на меня, как на беженца из Таджикистана, пришедшего попросить милостыню.

— Ты забыла у меня электрошокер.

— А говорил — очки. — Она забрала предмет, похожий на зонт.

Тут я подумал, что плевать на геолога, и в обуви прошагал на кухню.

— Чем мы будем ужинать? — спросил я, обшарив пустой холодильник.

От возмущения у нее вспотели даже очки.

— Ты что, ничего не купил? — заорала она.

Геолог жалобно заморгал, понимая, что назревает не менее семейный скандал.

— Эллочка, я ухожу, — засуетился он, поцеловал ей ручку, втиснулся в грязные кроссовки и хлопнул дверью. Значит, не муж.

— Ты осталась должна мне за бампер.

— В смысле?

Я бросил на стол газету.

— Вышло так, что дело твоего депутата и мое дело — одно и то же. Как говорит Сазон: «Тот же хрен, только в другой руке».

— Ну, извини, — пожала она плечами, взяла газету и пробежала статью глазами.

— Ты что, не читаешь издание, в котором работаешь?

— Я взяла отпуск, продала компьютер и лечу в твой город. Говори, как он называется.

Я прыжком оказался в комнате. Компьютера на столе не было, на полу валялся кожаный баул. Я порылся в нем, обнаружил пару пакетов с кешью и черное белье.

— Тревожный чемоданчик?! Запас еды и белья на два дня, карандаш, линейка, зажигалка или спички, фонарик или свечка, бутылка коньяка и презервативы.

Она вырвала у меня из рук черные трусы и запихнула поглубже в баул.

— В твоей голове хаос. Если берешь карандаш и линейку, то презервативы уже не пригодятся. Так как называется твой город?

— А что ты собираешься там делать?

— Найду, кто убил Грача.

Я совершенно искренне покатился со смеху.

— Которого из них?

— Обоих. — Она сунула в баул толстую вязаную кофту.

— В моем городе сейчас +20.

Она поменяла кофту на линялую футболочку.

— А Колька, что? Будет доканывать меня в твоем городе?

— Ой, разбирайся с этим сам. Колька, Троцкий, Борисов, качки. С этим ты справишься.

— Да этот болван вот-вот нароет, кто такой на самом деле добрый дядя Петя Дроздов, правая рука Ильича. И потом, третий депутат для меня — это слишком.

— Вот пока он нароет, я разберусь с твоим делом.

— Ну, нет! — я схватил ее за плечи, а Рон меня за штанину.

— А как поживает Сазон? — спокойно спросила она, и моя злость превратилась в тоску. — Ладно, подожди меня.

Она села на диван, взяла зеркало и стала красить губы. Никогда не видел ее с малиновыми губами. Зрелище оказалось не для слабонервных. По-моему, такие вызывающе полные губы не стоит красить малиновым. Или это называется «стильная бабень»?

— Мы в кабак?

— К Кольке. Он снимает квартиру в соседнем доме. Телефона нет.

— Он же меня узнает.

— Но ты же будешь со мной. Пошли, это единственный способ угомонить его хоть на время. Попрошу его больше в этом не ковыряться, скажу — новые обстоятельства.

— Ты же сама подсунула ему качков Борисова, — проворчал я, натягивая куртку.

— Я подсунула не качков, а Борисова. Остальное он накопал сам. Быстро и качественно. Далеко пойдет. Кто сдал ему информацию про взятки и залы?

— В том-то и дело, получается, Ильич деньги взял, сам себя оговорил и Борисова обломал. Дальше что?..

— Убийство Троцкого, — хмыкнула она.

— Или Серова, — хмыкнул я.

— Рокки, гулять!

— Рон, дома! На работу с собакой?

— У меня творческий отпуск.

На улице я пошел к машине, но Беда потянула меня за рукав.

— Эй, это соседний дом.

Не напоминать же ей про драные ботинки, в которых скопились все осадки сегодняшнего вечера. Дождь не кончился, он просто сбавил обороты, и поливал город размеренно и неторопливо. Беда сняла очки и шла, подставив стихии лицо с малиновыми губами. Взять зонт ей не пришло в голову. А может, его у нее и не было.

До соседнего дома оказалось пятнадцать минут ходьбы. Я проклял Беду с ее любовью к пешим прогулкам.

* * *

В дверь Беда звонила, звонила, а потом по своей милой привычке, пнула ее ногой. Она, конечно же, оказалась не заперта.

— Пойдем отсюда, — потянул я ее за руку. — Пойдем, а то узнаешь, откуда берутся дрянные, избитые сюжеты.

Но она с любопытством проворной молодой кошки нырнула в черное пространство.

— Колька, — крикнула она, — у тебя дверь нараспашку!

Мы прошли через темный коридор на кухню, где горел свет.

— Колька!

И тут мы увидели Кольку.

Кольку пытали, от Кольки хотели что-то узнать. Его физиономия напоминала фарш, а руки были туго связаны за спинкой стула. Двое недружелюбного вида парней уставились на нас с Бедой так, будто мы были парой тараканов, по глупости выползшие перекусить рядом с хозяином.

Но Колька решил еще поиграть в героя и крикнул:

— Элка, беги!

Элка и побежала. Она ломанулась к широкой лампе-тарелке, низко свисающей над кухонным столом, и так дернула шнур-выключатель, что, судя по звуку, лампа рухнула вместе с куском потолка. Стало темно, нервы у парней не выдержали, и они стали палить. Никто не ожидал такой прыти от бабы. Может, в их планы вообще не входила стрельба, и они хотели просто поговорить. Не убили же они до сих пор Кольку. Секунды замешательства мне хватило, чтобы толкнуть Беду на пол и наугад преодолеть метры, отделяющие меня от Колькиных гостей. Я мог иметь преимущества только в ближнем бою.

— А… — раздался сбоку полухрип-полувой, и, кажется, это был Колька.

Мне хватило двух ударов, чтобы тот, кто был правее, перестал стрелять и двигаться. А с другим я переборщил. Просто очень торопился. Когда он наскочил сзади, я с разворота не рассчитал силу удара, и он, пробив мощным телом окно, с воплем вылетел наружу. Внизу раздался нехороший стук, и настала тишина.

Потом послышались звуки открываемых балконов.

— Эй, что там? Эй, вызовите милицию! Человек упал. Ему же больно!

— Стреляют, что ли? Или выхлоп?

— Ага, выхлоп с мордобоем! — переговаривались между собою соседи.

— Ну, нет никакого покоя! Уже и дома стреляют!

— Пожар!!! — заорал кто-то.

— Не пожар, а самоубийство! Труповозку нужно вызвать.

— Может, живой?

— Тогда скорую.

— Если самоубийство, тогда психиатрическую!

— Вызывайте всех, кто-нибудь приедет!

— Эй, жива? — крикнул я Беде. В темноте ее не было видно.

— Кретин. Ты зачем наделал столько шума?

— Жива. Наделала ты.

— Если бы не я, в твой разинутый рот залетела бы пуля.

Она ползала где-то внизу, и я ее не очень хорошо видел.

— Колька, Колька, — забормотала она. — Черт, он, кажется, ранен.

Я нагнулся. Колька, привязанный к стулу, лежал на боку. Я нащупал шейную артерию, пульса не было, а рука оказалась вся в крови.

— Уходим. Он убит.

Но в дверь уже стучали. Беда ее, слава богу, захлопнула. На полу зашевелился второй счастливчик, но я пнул его в живот, чтоб не мешал думать. Этаж был третий и я, не раздумывая, сиганул бы с балкона, но предложить это сделать девушке я не мог.

— На балкон, кретин! — шепотом крикнула девушка и вытолкнула меня из кухни. Мы выскочили на балкон.

Над нами был этаж, под нами — три. Учитывая, что внизу скапливался народ, я предпочел бы побегать по крыше. Только Беду мое мнение не интересовало. В дверь стучали все настойчивее. Внизу, на асфальте, неестественно вывернув ноги, лежал мой обидчик. Скорее мертв, чем жив, а если жив, то вряд ли будет бегать. Нас уже заприметили с соседнего балкона и я собрался подтянуться на четвертый, а оттуда на крышу, но Беда вдруг светским тоном громко произнесла:

— Что случилось? Что за шум?

— Кто-то выпал из окна, — вежливо ответили ей слева. — Стреляли.

— Уже всем позвонили, — сообщили справа. — Сейчас приедут. Кстати, окно-то ваше разбито! Эй, это ваш выпал!

— Мой вот, — ткнула в меня Беда. Я стоял кулем и чувствовал себя олигофреном.

— Уходим, — шепнул я ей и сиганул с третьего этажа вниз.

— Второй грохнулся! — заорали с балкона.

— Теперь мой, — услышал я сверху.

Я приземлился в грязную жижу газона и, поднимаясь, увидел, что Беда быстро и элегантно спускается по противопожарной лестнице, которая, оказывается, находилась на расстоянии вытянутой руки от Колькиного балкона.

— Держите их, это они! — догадался кто-то наверху. Народ, толпившийся у тела, не шелохнувшись, заворожено уставился на нас. Двор освещался только светом из окон, и вряд ли они успели нас разглядеть.

Бегала она хорошо. Лучше, чем я со своей армейской подготовкой. Скоро я почувствовал боль в правом боку. Как бы не пришлось попросить ее сбавить ход. Она бежала странным, запутанным маршрутом: дворами, помойками, и пару раз, не задумываясь, перелетела через забор. Наконец, как вкопанная, остановилась у какой-то машины. Я тоже, с трудом затормозив. Оказалось, что это моя машина, припаркованная у ее дома.

— Ключи, — крикнула она. Моя рука беспрекословно протянула единственные ключи, которые были у меня в кармане — от машины.

Я глазом не успел моргнуть, как Беда оказалась за рулем.

— Закрой рот, — сказала она, — и садись в машину.

Мне стало интересно и я сел на пассажирское сиденье. Она стартанула как баллистическая ракета, закусив малиновую губу.

— Мы играем в Никиту? — поинтересовался я.

— Возись тут с тобой.

— Вообще-то, это я с тобой вожусь, — обиделся я.

Она летела по ночному городу, поднимая колесами фонтаны брызг. Дождь опять усилился, и я подумал, что она будет делать, если дворники опять заклинит.

— Я сильно обрадуюсь, если узнаю, куда мы едем.

— Спасать Ильича.

— Слушай, ты одного уже спасла. Если бы не твой прыжок пантеры, ему, может, не продырявили бы башку.

От злости она бортанула бордюр и газанула на повороте.

— Продырявили бы всех по очереди. Учи законы жанра, герой. Люди, которые не прячут лица, свидетелей не оставляют. Борисовцы переговоров не ведут, в дебаты не вступают. Если им что-то непонятно, объяснить можно только одним способом — деньгами и полным подчинением.

— Это и была твоя «тема»?

— Можно по-разному трогать проблему. Кольке захотелось всего и сразу. Он называл вещи своими именами и вставлял спицы в колеса. Такого не прощают.

— Ты слишком быстро ездишь.

— А ты тащишься, как описторхозный судак по Енисею.

Она затормозили у сарая. Ильич долго и испуганно выспрашивал из-за двери, кто мы такие, и, наконец, открыл.

— Живой, — облегченно вздохнула Беда.

На нем красовались семейные трусы в грибочек, вид у него был милый, домашний, и совсем немафиозный. Он тер кулаком заспанные глаза.

— Кольку убили, — сообщил я.

— Это кто? — удивленно уставился Ильич на меня.

— Журналист, который написал про вас статью, — объяснила Беда.

— Это не я!! — в ужасе заорал Ильич.

— Да мы знаем, — успокоила его Беда. — Хотя мысль интересная. Собирайтесь, поедем ко мне. Здесь не так, чтобы очень безопасно.

— А у тебя просто зашибись! — хохотнул я.

— У меня многоквартирный дом, никаких веревок с этим делом, последний этаж, и лестница на чердак.

— Лестница на чердак? — обалдел я.

Ильич оделся как в армии, за сорок секунд. За руль Беду я решил больше не пускать.

— Ладно, садись, — сказала она, — мы больше так не торопимся.

Странною гурьбою мы вошли в ее квартиру. Рон встретил нас обиженным лаем. Ильич разделся и по-хозяйски плюхнулся на диван, натянув до подбородка пушистый плед.

— Грохнут меня, — сказал он, и сладко заснул.

Беда влезла в свои домашние шорты, и принялась мыть пол в коридоре. Грязи мы натащили много. Я попялился на ее ноги и решил, что они мне неинтересны.

На кухне я скормил Рону засохший хлеб, который нашел в пакете на подоконнике. Зашла Беда и с заговорщицким видом положила на стол…ствол.

— Это что?! — выпучил я глаза.

— Прихватила.

Эта дура сцапала в темноте пистолет и все это время носилась с ним в кармане. Если бы нас поймали, орудие убийства Кольки Серова менты получили бы на блюдечке.

— Я подумала, тебе пригодиться. Мало ли.

— Ты идиотка. Зачем ты мне суешь паленый ствол?

Тихое торжество в ее глазах сменилось злостью.

— Я думала, ты знаешь, что с этим делать.

— От этого нужно как можно скорее избавиться.

И сунул ствол в карман джинсовки. В ее глазах опять мелькнуло превосходство.

— Избавиться от меня у тебя есть только один способ.

— Какой?

— Назвать свой город.

Я чуть не завыл.

— Ну?

— Думаю, хочу ли я от тебя избавиться.

— Тогда давай поженимся и поставим слоников на комод.

— Я не в этом смысле, — испугался я.

— Вы поживете пока здесь. Твою машину знают, можешь пользоваться моей. Она на стоянке у дома. Починишь, ты же — автомеханик.

Я вдруг подумал, что такая дура и впрямь может узнать, кто убил Грача, и почему меня сделали главным героем в этой истории. И я назвал свой город.

Всю ночь мы курили на кухне, и пили термоядерный кофе. Я рассказывал ей про свой город. Я ходил с ней по его улицам, показывал море, знакомил с друзьями и Сазоном. Она внимательно слушала, не придиралась к словам, и я почти забыл, что действует она на меня как чересчур острая приправа, с которой еда невозможна, а без нее — безвкусна. Она сказала, что будет звонить мне на этот, домашний телефон, что ей нужно недели две — как раз столько, сколько нужно мне, чтобы закончить ремонт подвала.

Утром я отвез ее в аэропорт. В кассе билет оказался последним. Мы встали в очередь на регистрацию.

— Мой город курортный, он очень дорогой. Твоего компьютера не хватит, чтобы проявить там все свои таланты.

Я вытащил пачку денег, собранных с родителей, на новую программу. Я забрал ее, когда мы заезжали за Ильичом.

— Держи, — я дал половину.

— Купи себе башмаки, — засмеялась она.

— У меня есть! — Я запихнул пачку ей за пазуху. — Слушай, где ты берешь Житан и абсент? Их не продают в этом городе.

Она засмеялась:

— У тебя есть другая баба.

— Есть!

И я сожрал с ее губ дурацкую помаду.

Беда

Женщины, глупо посмеиваясь, совершают дела, которые мужики делают с умным видом, играя мышцами, и пыжась от своего суперменства.

В тот день у меня сломался каблук. Прямо в машине. Те, кто говорят, что машину удобно водить босиком, сами никогда не водили. Поэтому на правую ногу я надела старую, мятую тапку. Эти тапки я держу в машине, чтобы от стоянки доходить до дома и обратно.

Я задумалась на светофоре над сюжетом своей новой книги, и стартанула раньше, чем заторможенный кретин на задрипанной «аудюхе» нажал на газ. С этого момента моя жизнь сильно изменилась.

Парень оказался не в моем вкусе, да и я ему не понравилась. Сначала я хотела заплатить, но он так нервничал и не хотел привлекать к себе внимание, так прятал морду под козырьком и боялся визита ГАИ, что я решила этого не делать. Мне показалось, что у парня проблемы, и стало интересно — какие. В ближайшие десять дней денег у меня не предвиделось, и отдавать последние за слегка подрихтованную мною задницу автомобиля 80-х годов выпуска, было обидно. Хуже от этого автомобилю не стало. Я отдала ему свою визитку, зная, что его проблемы гораздо серьезнее, чем гнутый бампер.

Так и получилось. Вся редакция потом выспрашивала у меня, что за громила шляется по кабинетам в женских очках-блюдцах с розовыми стеклами, образца 70го года, и не вызвать ли милицию. Я сказала, что это мой братец-раздолбай и свое он уже отсидел.

Сначала я его проверила своим фирменным кофейком, но он сделал вид, что не подавился и спер у меня напоследок две сигареты Житана. Тогда настала очередь абсента. Он заглючил и словил кайф быстрее, чем я ожидала, потому что постоянно курил, а дым усиливает действие туйона.

В постели он оказался нежный как теленок и не очень умелый. Он всю ночь называл меня Кариной, а когда заснул, пустил слюни на подушку, чем вызвал незнакомые мне материнские чувства. Я утерла его рот и закутала в одеяло.

Его история мне понравилась. Я решила, что в ней не хватает эксцентричного героя — дерзкой, сумасбродной, умной, и главное, непредсказуемой женщины. Такой как я. Только женщины с глупой улыбкой совершают дела, об которые сильные мужики с умными лицами ломают зубы.

* * *

Перед посадкой стюардесса объявила, что за бортом +22 градуса. Народ с блаженными лицами стал стягивать с себя куртки, кофты и плащи. Раздевшись, обалдевшие от счастья встречи с летом люди, толкаясь, бросились к выходу.

— Уважаемые пассажиры, — послышался в динамике панический голос, — большая просьба всем оставаться на своих местах до приземления самолета и полной остановки двигателя. Ведь не автобус же! — растерянно добавил голос. Народ нехотя потащился на свои места.

Когда самолет приземлился, я уже имела примерный план действий, с поправкой на ту сумму денег, которую Глеб сунул мне запазуху перед вылетом. Но первая мысль, пришедшая в голову, когда я сошла с трапа самолета — плюнуть на все и проваляться две недели на берегу моря в свое удовольствие. Тепло и солнце развращают, в голову лезут мысли о красивой жизни, безделье и легких деньгах. Это в Сибири природа бодрит, хочется действовать, самосовершенствоваться и самоутверждаться.

Две проблемы, которые предстояло решить — это квартира и машина, без которых мне не обойтись в эти трудные две недели.

В этом городе везде играла музыка: открытые кафе, шашлычные, стихийные рынки теснились, отвоевывая друг у друга каждый сантиметр. Запахи витали такие, что желудок сошел с ума. Я купила палку шашлыка, и сев на баул, сожрала его с первобытной страстью. Потом выкурила сигарету, и поняла, что могу жить дальше. Хотя завтра все равно брошу курить и стану вегетарианкой. Я каждый день клянусь выполнить обещание, данное бабке. Она пыталась приучить меня питаться кабачками и морковкой, и говорила, что курящая женщина — это вонючая пепельница. Я клялась, что не притрагиваюсь к мертвым животным, а сигарету курю последнюю. Бабулька померла с уверенностью, что ее девочка ведет здоровый образ жизни, и я каждую секунду чувствую себя виноватой. Правда, после ее смерти я нашла в ее личных вещах трубку, дорогой табак, специальную зажигалку и приспособление для чистки. Полный боекомплект. А также, интересный снимочек, где бабулька в интерьере дорогого ресторана, в обществе хорошо сохранного полковника, жадно впилась зубами в кусок, сильно похожий на отлично приготовленное мясо. В общем, нужно бросать. Или переходить на трубку. Трубка — не курение, эскалоп — не мясо.

Квартира мне нужна была в определенном районе города. Я взяла такси и домчалась до частного сектора. Воздух здесь был такой, что опять захотелось плюнуть на дела. Домов с надписью «сдам комнату», оказалось несколько. Когда первая хозяйка озвучила цену, я поняла, что две недели буду жить на вокзале. Я обошла все дома, пыталась торговаться, но наглые хозяйки мыслили только сутками и долларами, и мои усилия перевести счет на недели и рубли провалились. Они не уступали ни цента, заверяя, что от желающих отбоя нет, и давать скидку за две недели нет никакого смысла.

Я потеряла надежду, бросила баул на пыльную дорогу, села сверху и закурила.

— Танечка! — послышалось из-за забора. — Ой! Ой! Танечка! Не умирай! Помогите, Танька помирает!

Я подошла к низкому забору и увидела, что во дворе бегает бабка в цветастом переднике, с пуходеркой в руке, а у ее ног валяется кулем бездыханная коза. Бабка была маленькая, сухонькая, а коза большая, жирная, и судя по всему, наглая. Видимо, бабка решила надрать пуха, а коза симулировать обморок.

У моей подруги, была собака — колли. Когда ее начинали расчесывать, она тут же, закатив глаза, теряла сознание. Подруга с мамашей начинали причитать, бежали за нашатырным спиртом, и только отец знал способ оживить собаку.

— Эй, бабка! Я ветеринар! Хочешь, вылечу твою козу?

Бабка бросилась открывать калитку. Метод был прост, стар как мир, и помогал абсолютно всем симулянтам. Я сильно пнула козу под ребра. Коза с визгом подлетела на метр, и, приземлившись, вылупила на меня круглые, глупые глаза.

— Убивают! — завопила бабка.

— Спокойно, бабка. Я ветеринар. У твоей козы падучая, у коз это бывает. Надо знать куда бить.

Я забрала у бабки пуходерку, и минут за десять надрала ворох белого, отменного пуха. Коза стояла по стойке смирно, и старалась не дышать.

— Ой, деточка, тебя бог послал, — прослезилась бабка. — Танька — моя кормилица. Козы бывают или дойные, или пуховые. А она у меня и пуховая, и молоко дает. Я платки вяжу, продаю, и молоком торгую. Тем и живу. Доится-то она с удовольствием, а на пух у нее с детства болячка. А теперь, вишь, как лечат! Специалист-то и ударить, как правильно, знает. Давай, я тебе носочки свяжу!

— Пустите лучше на квартиру, я заплачу.

— Ой, я не сдаю, детка. У меня комната одна манюсенькая, ты там и ноги не вытянешь, из двери торчать будут.

Домик, действительно, был крохотный, но у него была застекленная веранда, где стоял стол, кресло, холодильник, висели гирлянды чеснока и лука.

— Пусти, бабка. Я на веранде поживу. И, потом, твоей козе уход нужен, а то помрет неровен час.

— Ой, деточка, живи бесплатно, только за свет плати.

Я затащила баул на веранду. Там меня ожидал сюрприз — старый, дисковый телефон. На таких условиях я была согласна лечить козу по несколько раз в день.

— А удобства у меня на улице.

За такие деньги и при такой погоде, можно и на улице.

Успех мероприятия я отметила, выкурив очередную сигарету. Окурок бросила в помойное ведро у крыльца. Прибежала Танька, порылась в ведре, и сожрала его. Странно, я думала, козы щиплют травку.

По дороге я купила несколько рекламных газет, и теперь, не рассчитывая ни на что хорошее, обзвонила несколько фирм, предлагавших в аренду автомобили. Результат превзошел все мои ожидания: машину оказалось дешевле купить.

Когда я пошла знакомиться с удобствами, во дворе обнаружилась конура с собакой. Огромный, беспородный кобель со времени моего появления ни разу не гавкнул, даже когда бабка оглашала воем окрестности. Надо будет им заняться.

В огороде, кроме шаткого сортира, где вместо туалетной бумаги штабелями стояло собрание сочинений Ленина, обнаружился старый, облезлый топчан. Я решила, что пара часов сна в тенечке, на свежем воздухе, мне не помешают. Тем более, что на занятой мною жилплощади спального места не было.

Проснулась я оттого, что Танька жевала мою штанину. Я встала, выкурила сигарету, скормила окурок всеядной скотине, и сообщила бабке, что ухожу до вечера. Сначала я обследовала частный сектор. Интересующий меня дом я обнаружила на соседней улице и поняла, что его должно быть видно с моего огорода, если продраться через заросли тутовника. Потом я взяла такси и поехала в город.

Редакция единственной информационной газеты находилась в центре. Другие издания были рекламные, и меня не интересовали. Я пошлялась по длинным коридорам, не встретив ни одного живого существа, и, наконец, обнаружила комнату с надписью «редактор». Я пинком отрыла дверь, ожидая увидеть безлюдный, пыльный кабинет, но декорация была другая.

Я увидела потрясающий галстук. С тканого изделия, золотом по серебру, тициановских размеров баба в позе рака являла миру свои голые ягодицы. Над галстуком нависала шикарная, дымящая трубка. На столе красовалась рекламных размеров 10-литровая бутылка Хэннеси, лимончик, и величиной с поросенка модель автомобиля Руссо-Балт. К антуражу прилагался хозяин — молодой, чернявый, со слегка безумным взглядом. На нем был пронзительно-белый костюм. От удивления я не устояла на ногах, и, споткнувшись обо что-то, приняла позу золотистой галстучной дамы.

— Осторожно, сударыня! — вскричал редактор. — Вы уроните моих девочек!

Я задрала голову и увидела, что все свободное пространство кабинета заставлено игрушечными моделями машин. Их было так много, что в глазах зарябило.

— Они же бьются!

— Ваши девки — дешевки! — заявила я, поднимаясь с колен. — У меня есть модель «Изотты Фраскини 8А» с кузовом от Кастанья 29-го года.

Он перестал моргать и дышать.

— Сколько?

— У вас столько нет.

— Глубокоуважаемая, неужели мы не договоримся?

— Договоримся. Мне нужно удостоверение корреспондента вашей газеты, аккредитация в УВД вашего города, доступ к компьютеру, подключенному к сети, и подшивка издания за год.

Он выпучил черные глаза, изо рта у него с грохотом вывалилась трубка.

— Гарик, — вдруг представился он, и я поняла, что фокус удался.

— Элла, — я сделала книксен.

Он начал манипуляции с трубкой.

— А… это… ничего криминального?

«Сплошной криминал», чуть не брякнула я, но вслух сказала, протянув редакционное удостоверение:

— Я ваша коллега. Мне кое-что нужно разузнать в вашем городе. Готовлю материал.

Он облегченно выдохнул и потащил меня по пустому коридору.

— Вы, что, здесь один работаете?

— Да козлы! Уроды! Бездельники! — взорвался он. — Типа все на задании! Завтра номер сдавать — никого нет. Вечером прибегут, вылупив глаза, начнут строчить и опохмеляться. Опохмеляться и строчить.

— Во всех редакциях так, — успокоила я его.

— Да? — он внезапно остановился, и я носом больно ткнулась в его затылок.

Он показал кабинет и компьютер, за которым я могу работать, сделал звонок-заявку на аккредитацию в УВД, и тут же, сам, сляпал редакционное удостоверение.

— Подшивка в любой комнате. Этого добра не жалко. А… когда?..

— Через две недели. Позвоню в свой город, скажу, чтоб выслали.

Он кивнул, умчался, но вернулся.

— А это… сударыня, может, того, материальчик нам сварганите? Сами знаете, как не хватает.

— Знаю, как не хватает. Настрочу.

Он стрельнул из моей пачки сигарету Житана и упорхнул.

Первым делом я засела за подшивку. Газетка оказалась так себе. Все-таки, здесь слишком тепло, чтобы хорошо работать. Криминальная хроника в «Южном Вестнике» никуда не годилась. Готовили ее время от времени, информация подавалась так, что за зловещим описанием деталей и демонстрацией собственного интеллекта было трудно понять, кто кого, где и когда. Похоже, все репортеры были махровыми филологами, ни один не имел ни журналистского образования, ни таланта. Ничего нового из скудных заметок я не узнала.

Дерзкое убийство Грача в собственных апартаментах. Глеб Сазонов объявлен в розыск. В интервью с неким Камилем Козловым, начальником пресс-службы УВД — слезы и сопли по поводу заказных убийств, ставших веянием нашего времени. Никакой хронологии, никаких подробностей. Да и фактов-то немного. Единственное открытие, которое я сделала — это то, что Карина Юрьевна — не дочь Грача, как решил Бизя, а его жена. Это кое-что меняло.

Немного лучше обстояли в «Вестнике» дела с обзором ощественно-политической жизни. Во всяком случае, из многочисленных статей и интервью я смогла составить примерный портрет Грача, и узнать о его деятельности.

Юрий Юрьевич Грач был человек «от сохи», и этим гордился. Он даже этим бравировал. О своем сельском прошлом он упоминал в каждом интервью. Он возглавлял крупнейшую на топливном рынке нефтяную компанию, и странно, что Бизя не знал, что почти все автозаправки в городе принадлежали ему.

Его любимыми репликами для прессы во время предвыборной компании были: " Я простой крестьянский парень", «Я привык работать и работать. Пахать и пахать». И добавлял: «Я ни разу не был в отпуске». Очень симпатичный получался герой. Оказывается, он — организатор многих социальных проектов, он — за положительный опыт прошлого, он — за политиков, которые не обещают, а делают. Ведь депутат — посланник народа. И ни одной разоблачительной статьи, ни одного критического материала. Хорошего человека замочил Бизя.

В разделе светской хроники попалось несколько фотографий Грача с Кариной. Похоже, они любили тусовки, и с удовольствием их посещали.

Карина мне не понравилась. У нее была слащавая, конфетно-оберточная внешность, и, видимо, достаточно ума, чтобы это понимать. Во всяком случае ее туалеты были вычурно просты, украшений она не носила, и это был не стиль — это был выпендреж. В глазах — порок, который не манил, а отталкивал. Волосы, пришлось признать — роскошные. Фигура… Обычная у нее была фигура. Только такой теленок, как Бизя, мог влюбиться в такую дешевую куклу.

Грач был старше ее лет на двадцать, морду имел холеную, сытую, и совсем не походил на человека, который ни разу в жизни не отдыхал.

Никаких сообщений об опознании тела, обнаруженного на кладбище, я не нашла.

Ближе к вечеру в редакции стали появляться сотрудники. Они поодиночке, с рассеянными взорами вваливались в комнату с одним и тем же вопросом: «Шеф у себя?», стреляли сигарету и исчезали. В конце концов я спрятала полупустую пачку, и каждый раз в открывающуюся дверь кричала: «Шеф у себя!». Дверь тут же закрывалась. Никто не поинтересовался, кто я такая. Видимо, здесь сильная текучка. И мне это на руку. Я ушла из редакции, когда уже начинало темнеть.

Шашлык, который я купила в качестве ужина в открытом кафе, оказался поджаренным на углях фаршем. Я не стала скрывать от продавца свое разочарование и крикнула ему из-за столика:

— Шакала смололи!

Продавец залопотал что-то обиженно, а очередь у мангала быстро разбежалась.

По дороге домой я снова зашла посмотреть на дом, который обнаружила утром. В нем Гогот прятал Бизона несколько дней. Как и утром, там не было никаких признаков жизни: калитка закрыта, окна занавешены, на двери замок. Я пошла к морю.

Купальный сезон уже закончился, на диком пляже никого не было. Я разделась, и оставшись в одних стрингах плавала минут двадцать, пока не окоченела. Я размышляла над скудной информацией и пришла к выводу, что Грач — типичный герой, в типичных обстоятельствах, в том смысле, что достигнув в бизнесе определенных успехов, крестьянский парень захотел власти. «Хочу быть владычицей морскою». Одних директорских рычагов ему стало недостаточно, захотелось влиять на местные законы, чтобы легче было решать свои задачи. Или эти законы самому создавать. Или, как это у них называется — совершенствовать. Ведь депутат — это посланник народа. А как еще посланнику затурникетить весь город? Клацая зубами от холода, я оделась и направилась к своему домишке. Там меня поджидал сюрприз.

Почти стемнело, и я не сразу разглядела, что бабка сидит на скамеечке у калитки не одна.

— Эллочка у нас ветеринар, — заявила она второй старушке, рядом с которой стояло существо, которое я сначала приняла за огромную собаку. На голове у собаки оказались большие рога и длинная бородка.

— Эллочка коз хорошо лечит. И козлов. Это соседка моя Феня, и козел Борис. Помоги, Эллочка!

— Вот, — сказала толстая как колобок Феня. — Дрищет и дрищет.

Я с опаской подошла к крупному Борису.

— А жрет что?

— Травку щиплет.

— И дрищет?

— Дрищет и дрищет.

Я пошла на веранду. Моя бабка Софья всегда заставляла меня таскать с собой в командировки лекарства, и хотя они ни разу не пригодились, это вошло в привычку. Я выудила из баула пакетик «Смекты» и принесла старушкам.

— Вот, разведите водой и споите.

Борис тряхнул рогатой головой, и я с трудом удержалась, чтобы не отпрыгнуть. Не то, чтобы я этого козла боялась, но его рога навевали мысль о их прямом назначении. Я все-таки потрепала его по загривку — надо же как-то отрабатывать свое квартирантство. Ведь я понятия не имею, как лечить таких козлов.

На ночь бабка напоила меня отвратительным, вонючим, козьим молоком, которое я из вежливости через силу выпила из заляпанной баночки, срочно выкурив потом три сигареты подряд. Танька сидела около меня на крыльце, как привязанная, и караулила каждый бычок. Она даже не сочла нужным обидеться на утренний пинок, лишь бы я бросала аппетитные окурки. На завтра я запланировала важные дела и теперь обдумывала, в какой очередности их выполнить. Бабка вытащила на веранду старый, драный матрас, который, когда я легла, закончился у колен. Но я осталась довольна. Надо, наконец, спросить, как зовут хозяйку, а то я знаю только имя ее козы.

* * *

Утром я напялила мини-юбку. Черт знает, зачем я это сделала. Курортная атмосфера даже в октябре действует на мозги. Юбки я ненавижу, и их у меня в гардеробе… одна. Очень короткая и дорогая кожа-стрейч.

Я давно для себя решила, что лучший способ скрыть недостаток — его подчеркнуть. Поэтому, на свои метр восемьдесят два я ношу шпильки даже с джинсами, а излишнюю худобу обтягиваю стрейчем насколько это возможно. Тогда никому в голову не придет, что я считаю это недостатком. А что считают другие, каюсь, меня не волнует. С косметикой отношения у меня не сложились, по-моему, глупо разрисовывать физиономию. И неудобно носить. Единственное, что я таскаю всегда с собой — это тюбик яркой помады. Я всегда ярко крашу губы, когда чего-то боюсь. Бабу с яркими губами трудно испугать, ее можно только бояться.

— Элка, что ты собираешься натворить? — всегда спрашивала бабка Софья, когда видела меня с красными губами.

Вещей я предпочитаю иметь немного, но самых дорогих, даже если для этого приходится посидеть пару месяцев на одном кефире. Принцип Шанель, который бабка сделала своим девизом «Отказывать себе во всем, кроме роскоши», мне подходил. Я могла долго отказывать себе во всем, только чтобы потом купить вещь, которая стоила три моих зарплаты или всех гонораров за год.

Когда я в своей юбчонке появилась во дворе, у собаки, наконец, прорезался голос. Оказывается, пес охранял дом только от девиц в мини-юбках. Пришлось минут десять устанавливать с ним дружеские отношения, пока он позволили потрепать себя за ухом. Я назвала его Жорик, но он оказался Шарик.

По дороге на остановку я встретила Феню с хворостиной в руке. Рядом понуро тащился Борис.

— Ну как? — спросила я.

— Дрищет и дрищет.

Я растроенно докурила сигарету и отбросила бычок в траву. Борис нашел его и методично сжевал.

— Ой, — испугалась Феня, — никогда так не делал!

— Так никогда не предлагали. Может, поможет? — отовралась я.

Хибара Гогота опять оказалась без признаков жизни и я поехала в УВД.

Камиль Козлов был блондин. Вернее, был им когда-то. Теперь об этом напоминали три пряди жидких светлых волос, добросовестно перетянутых справа налево через весь его лобастый череп. Как все маленькие мужики, он пришел в восторг от моего инопланетного имиджа, заканчивающегося у потолка. Ростом он не доходил мне до груди, и восхищенно глянул снизу, дав понять, что отношения наши могут быть не ограничены только выдачей аккредитационной карточки. Видимо, на это я интуитивно рассчитывала, влезая утром в тугую, неудобную юбку.

— Новенькая? — сладко поинтересовался Козлов. И сам себе мечтательно ответил, — Но-о-о-венькая. Элла? Что — немка? Не не-е-мка, — объяснил он себе. — Хохлушка. Ох и люблю я хохлушек! Лю-юблю! — продолжал он беседовать сам с собой. По-видимому, он считал, что должность начальника пресс-службы УВД и звание майора дает ему право на фамильярность с журналистами и, в особенности, с журналистками.

Я села, закинув ногу на ногу, и решив подождать, пока он вдоволь наболтается.

— Эллочка. Людоедочка? Людоедочка. Где-то я об этом слышал. В ГАИ, кажется. А почему Тягнибеда? В каком смысле? Прямо беда. Беда, как хороша. — Скорее всего, это оказалась лучшая шутка в его репертуаре, потому что он сильно обрадовался и минут пять заливисто хохотал, вбивая что-то в компьютере. Я закурила, не спросив разрешения.

— О! Житан? Житан! Сигареты французских шахтеров. Оч-чень крепкие. И такая нежная, высокая дама. Угощусь. — Он вытряхнул себе на стол полпачки. Мне это надоело, я выбросила окурок в открытое окно, и низким голосом, обещающим незабываемый секс, спросила:

— А не выпить ли?

Козлов, с затуманившимся взором лопотнул с сожалением «ох, на работе!»

— По кофейку, — успокоила я его. Он подпрыгнул как резиновый мячик.

— У меня как раз обед. Как раз. Внизу отличное кафе. И недорогое. То есть, приличный бар, не самый дешевый. Приглашаю. Держи. — Он протянул мне аккредитационную карточку, которая давала мне доступ к оперативным сводкам. — Если мы подружимся, — он схватил меня детской ручкой за коленку, — если подружимся, вся информация — твоя. Тебе — в первые руки. Эксклюзив. Выезд на место происшествия. Хочешь организую?

— Не хочу, — честно призналась я, вылезая из-под его потной ручонки.

В заведении, которое все же больше походило на дешевое кафе, чем на приличный бар, Камиль Козлов шумел и командовал. Я молчала, любуясь на его самодостаточность.

— Нам кофе? Кофе. Экспрессо? Капуччино? Нет, черный, без сахара. Коньяк туда. Нет, отдельно, сто грамм. Лучше пятьдесят. Пироженные? Нет, бутерброды. Не с икрой, а с ветчиной. Кофе с икрой? Бред.

Принесли мутный кофе, заветренные бутерброды и разбавленный коньяк. Увидев это изобилие, Камиль поскучнел и начал себя убеждать:

— Надо, надо устраивать себе праздники. Вот так, среди рабочего дня, с красивой женщиной, хороший обед. Надо, надо убегать от рутины.

— Камиль, три месяца назад, на кладбище Южном, во время похорон, был обнаружен труп. Есть информация о его опознании?

— Есть! — заорал он. И тихо добавил, — Но закрытая.

— А для меня?

— Беда с тобой. Узнаю. Сегодня. Приезжай вечером. Центральный парк, от фонтана вторая лавка.

Как у него все отлажено.

— Мне бы побыстрее, и я снимаю номер в гостинице.

Он поперхнулся кофе, и его прорвало. Видимо, в гостинице он ни с кем и никогда, только у фонтана и на лавке.

— Это же не интервью? Не интервью. Нет диктофона? Слушай, и не записывай. Где нарыла — никто не знает. Слушай. Тогда трупешник этот дактилоскопировали. Ведь никто его не хватился, никто не поинтересовался. А был он мужик небедный по прикиду. Документов, денег — никаких. Пустой. Только часы шикарные, мобильник дорогой, и заколка с бриллиантом на галстуке. Экспертиза показала — никто его не убивал. ИБС у него была. Старая, запущенная. И как у такого упакованного борова лекарства с собой сердечного не оказалось, просто непонятно и невероятно. В общем, умер он сам, и зачем его ночью в могилу было пихать, так и не поняли. Ничего криминального. Кроме одного. Сильно он смахивал на одного нашего городского депутата. Грача, — шепотом пояснил он. — Не так, чтобы точная копия, но очень смахивал. Рост, комплекция, рожа. Рожа. На роже была пластика — эксперты доказали. На фига? Грача, главное, на следующий день грохнули. По всему получалось, что сначала его копия, двойник от сердечного приступа помер, но кого-то это не устроило, и тогда его в натуре грохнули. А того никто и не хватился. И тогда…

— И тогда трупешник дактиласкопировали, — от злости я чуть не выплеснула в бывшего блондина мерзкий кофе.

— Да. И выяснилось. Выяснилось. А тебе зачем?

— Мне для работы, — вежливо и сдержанно улыбнулась я. — На эту тему практически ничего не писали. Подготовлю обзор самых интересных и необычных происшествий года.

— Ага. Ну вот. Там еще до того как его дактилоскопировали, обнаружили следы от сведенных татуировок. В общем, над парнем много, хорошо и дорого поработали. Пластика, сведение наколок. Это его Грач лепил. Под себя. А зачем? Фиг знает. Не раскрыто. Глухарь. Так и пиши.

— Да из кого лепил-то? — прошипела я.

— Лепил? Я че, не сказал? Витя Кабанов. Кабан. Грабежи, убийства. Двадцать лет сидел. Потом вышел, затих, пропал, потерялся. Как растворился. А тут видишь — откопали! — он опять заливисто рассмеялся своей шутке. — Слушай, ну давай, в девять подгребай к гостинице «Центральной». Будешь? Будешь.

Очень хотелось ему нахамить, но, боюсь, он еще пригодится. Пришло время расплачиваться за хороший обед с красивой женщиной. Камиль Козлов был к этому не готов. Он порылся в бумажнике, зачем-то вытряхнул на стол свое рабочее удостоверение и права.

— Слушай, у тебя нет полтинника? Совсем не осталось мелких денег.

Я хотела было расплатиться, но меня вдруг потянуло на эксперименты.

— А у меня нет!

— Бляха муха, — зло сказал Козлов, и зачем-то задрал штанину. Я думала, он что-то уронил, и наклонилась посмотреть. Любитель встреч у фонтана оттянул резинку синего носочка, и достал оттуда стольник. Сдачу он положил в кошелек.

— Ну, я тебя удовлетворил? Удовлетворил. — Глазки у него сально заблестели. — Теперь посмотрим, что Эллочка умеет. До вечера. Не забудь, а то весь криминал отдам другим девочкам.

Эллочка много чего умеет, она коз хорошо лечит. И козлов.

* * *

В редакции было многолюдно. Работа, можно сказать, кипела. Перегарный дух встретил меня еще на лестнице, а в коридоре попалось аж два сотрудника и одна сотрудница, которая налетела на меня с вопросом «А шеф у себя?» и выклянчила две сигареты.

Я не стала проверять у себя ли шеф, и сразу пошла к выделенному мне компьютеру. Гарик ввалился минут через десять, когда я, подключившись к сети, через поисковик пыталась нарыть что-нибудь на Юрия Юрьевича Грача. Шеф был в небесно-голубом костюме, а пейзаж на его галстуке с фотографической точностью, в цвете, воспроизводил жаркие тропики: пальма, солнце, попугай.

— Сударыня, а материальчик? Сегодня номер сдаем. Сами знаете, как не хватает. — Он попыхтел трубкой. Я чертыхнулась, и пообещала через полчаса сдать на дискете обзор рынка сдаваемых квартир в частном секторе. Он упорхнул довольный, полыхнув голубой полой роскошного пиджака.

Я все-таки нашла пару сайтов с упоминанием имени Грача. Насколько я поняла из дебатов, ведущихся в сети, Грач полгода назад проделал мульку, которая не понравилась никому — ни друзьям, ни врагам. Раньше филиалы его компании имели финансовую самостоятельность, и у каждого из них имелись свои счета. Грач, объявив, что это крайне неэффективно для компании и создает путаницу, перевел все финансовые потоки из области к себе поближе — в город. С этих пор без его ведома не покупалось даже канцелярской кнопки, поскольку правом финансовой подписи обладал только он. Или еще и Витя Кабан? Черт ногу сломит. На имя Карины Грач поисковик никак не отреагировал. Ни сведений, ни сплетен о ней в Интернете не было.

Я отключилась от сети и быстро набила материальчик о корыстных тетушках, сдающих квадратные метры за баснословные доллары. Назвала его «Куда с рублем податься?» С этой писаниной надо заканчивать, а то этот франт Гарик присядет на меня так же, как Ильич на Бизю. Глазом не успею моргнуть, как буду исписывать всю газету под разными именами, и мести пол в кабинетах. У меня пока не созрели сценарии встреч с Гоготом, Сазоном и Кариной, и я решила вплотную заняться хибарой Гогота.

На двери по-прежнему висел замок. Я перешагнула низкий заборчик, даже не попытавшись воспользоваться калиткой. Чертова юбка собралась гармошкой на поясе. Я сняла туфли и оставила их у забора. Домик так утопал в зелени, что можно было попытаться проникнуть внутрь, не боясь быть замеченной с улицы. Ключа не оказалось ни за косяком, ни под порогом. Оконные рамы были добротные, и выставить их с моими женскими возможностями я даже не стала пытаться. Домишко оказался маленьким, но крепким, и я уже хотела напялить каблуки и смыться по пустынной улице, но тут мой взгляд упал на крышу. Я добросовестно попыталась избавиться от этой мысли, но поняла, что она будет мучить меня, пока я этого не сделаю. Покойная бабка Софья всегда говорила, что лучше жалеть о том, что сделано, чем о том, чего сделать не удалось.

Я швырнула сумку к туфлям и залезла на крышу. Сделала я это легко, уперевшись ногами в открытые ставни. Хибара была построена для лилипутов и окна ее находились на уровне пояса. На крыше оказалось жарко, грязно и неудобно. Я подумала, что на чердаке еще грязнее и пожалела свою единственную юбку. Я нашла вход, и заглянула в душное жерло. Решив, что пролечу туда со свистом, свесила ноги вниз, сложила руки по швам, и стартанула. Более неприятного трюка я не совершала даже в хулиганском детстве, когда не проходило ни дня, чтобы бабка не снимала меня с забора или с дерева. Вход с крыши совпал по траектории с выходом в дом. Вместо того, чтобы сначала слезть на чердак, а потом уже в дом, я пролетела весь путь в один прием, собрав по дороге пыль, грязь, и занозы. Я грохнулась в тесных сенках, и поняла, что с четверенек можно не вставать — слишком низкий тут потолок. Когда я летела, он казался гораздо выше. Пригибаясь, я прошла на кухню, а потом в комнату.

Убежище Бизона, несмотря на свою необитаемость, хранило много информации. Ее нужно было только увидеть. Ни один мужик никогда не заметит то, что заметит женщина.

Скорее всего, дом не снимали. В нем просто редко появлялись. Причем — редко появлялась в нем женщина. Здесь был женский порядок, и женский дух. Несмотря на скудную, безликую обстановку. Не знаю, как Бизя этого не заметил. После его пребывания тут совершенно точно прибирались. Белье было свежее, плед старенький, но чистый. На кухне новые запасы продуктов — чай и консервы. Я, как ищейка ползала по дому, пригнувшись, буквально все обнюхивая и пробуя на зуб. Вот книга «Как закалялась сталь». Я перетрясла ее, но Мишкиной фотографии не нашла. Сентементальный Бизя, наверное, прихватил ее с собой. Вот телевизор, по которому он узнавал о своих подвигах. Я перетрясла белье и нашла черный волос — средней длины, скорее всего, женский. В серванте, кроме пыльной посуды и учебников по педагогике ничего не было.

Я через сенки пролезла в туалет. В отличие от дома, где я поселилась, здесь туалет был пристроен к дому, имел унитаз и слив. Рядом висел рукомойник, над ним тусклое зеркало. На рукомойнике стоял рулон дорогой двуслойной финской туалетной бумаги. Этот рулон был самым дорогим предметом в доме, что опять навело на мысль, что хозяйка женщина: вряд ли мужик будет так заботиться о своей… гигиене. Здесь тоже было чисто, но я обследовала каждый миллиметр, и снова нашла волосы, на этот раз короткие и светлые. Скорее всего, при тусклом свете плохо убрали, и это остались волосы Бизи, которые он сбрил, стараясь добиться минимального сходства с фотороботом. Со мной вдруг случился приступ телячьей нежности, и я спрятала растительность с его лихой головы в нагрудный карман своей блузки. Я вернулась в сенки, собираясь покинуть дом прежним маршрутом, но тут услышала звук открываемого снаружи замка.

Только мне могло так безумно повезти: явиться через крышу в необитаемый дом, за пять минут до того, как туда придут. Спрятаться в этом спичечном коробке было негде. Стремительно лезть на чердак в узкой юбке я не рискнула. Да и манатки мои красовались у входа. Я села на единственный стул, положив ногу на ногу, сделала невозмутимый вид, и пожалела, что не накрасила губы красным.

— Ключа нигде не было! — крикнула я, еще не рассмотрев, кому.

На пороге стоял не Гогот. Вошла пожилая, опрятная женщина в простом платье, неброским макияжем, и спокойным лицом. Вид у нее был такой, будто она привыкла, что длинные девицы в кожаных юбках, обдирая коленки, вваливаются в ее дом через чердак. Я отметила, что черный волос принадлежит не ей. У нее на голове красовалась пышная, седая прическа.

— Я увидела ваши шпильки у забора, и решила, что вы не грабитель, — тихо сказала она.

— Не грабительница, — уточнила я.

— Здесь нечего брать, — улыбнулась она.

— Кроме туалетной бумаги.

— Вы что, пописать захотели? И для этого залезли через крышу?

— Понимаете, — лихорадочно соображала я, — дело в том, что я приезжая. Отдыхаю дикарем. Всю жизнь мечтала побывать на море. Приехала, а тут тетки такие цены за комнаты заломили, что я уже две ночи на вокзале ночую. В гостиницах мест нет. Ну и смотрю, домик заросший, необитаемый. Вы не подумайте, я заплачу.

— Давайте отсюда, девушка, — устало вздохнула пожилая дама. — Этот дом не сдается. Никогда не сдавался, и не будет сдаваться. Уходите, или я вызову милицию, — она схватилась за мобильный, висевший у нее на шнурке на шее. Уже и бабушки обзавелись мобильниками.

Я пулей вылетела из хибары, схватила вещички, и босиком полетела по пыльной дороге к своему дому.

* * *

— Не дрищет! — завидев меня издали, заскандировали старушки. — Не дрищет!

Крупный Борис размеренно щипал траву.

— Помогла сигарета специальная! — радостно сообщила Феня, и смущенно протянула мне баночку с медом. — Вот, держи. Раньше дед пасеку держал, пока живой был, на машине туда ездил. А теперь сын привозит. Ешь на здоровье, это тебе не говно покупное.

— А где машина? — напряглась я.

— Какая?

— На которой дед на пасеку ездил?

— Дык в сарае уже год стоит, покупателя на нее нетути.

— Нетути?

— Нетути, — помотала Феня головой.

— А можно я посмотрю?

Она повела меня в соседний двор и открыла сараюшку.

В вечерних сумерках, блестя круглыми и глупыми, как у козы Таньки глазами, на меня смотрел старый, горбатый Запорожец. Цвета он был ржавого, а вида бывалого.

— Сколько? — спросила я Феню.

— Да сколь дашь. Все равно ржавит.

— А документы на него есть?

Бабка сбегала в дом, и принесла техпаспорт и даже талон техосмотра за прошлый год.

— Беру, — объявила я старушкам, и отрыла в сумке двести долларов.

— Ой! — обрадовались они, — Ой, Эллочка! Тебе и впрямь лучше на машине ездить, а то вон как ты неаккуратно ходишь! Все коленки расцарапала, и локти разодрала! А испачкалась как! Будто весь день в пыли валялась! И очочки запылились.

Бабки раскудахтались, а я залезла за руль горбатого. Масло там было, я проверила, бензин тоже. Он поупрямился немного, потрещал, покряхтел, и завелся. Счастливая, я выехала за ворота, и дала кружок по улице. Горбатый дымил, дергался, но ехал. Больше шестидесяти он не давал, но я решила, что мне пока хватит. На техосмотр плевать, остановят — заплачу штраф. Я вернулась к дому, отмылась из колонки в огороде, переоделась в джинсы, накрасила губы, и рванула к Сазону.

На заправке на меня показывали пальцем и смеялись. Не обращая ни на кого внимания, я, минуя очередь, проехала к колонке и встала перед носом у серебристого Мерседеса.

— Эй, блатная, я тоже в очереди стою! — крикнул из окна толстый и бритый.

— Я быстрей залью, чем ты подъедешь!

Он забыл захлопнуть рот, и замерев, смотрел, как я заливаю в ржавый агрегат 92 бензин.

Дом Сазона я нашла быстро — высотка в этом районе была одна. Я задним ходом стала втискиваться между старым Москвичем и темно-зеленым Патролом.

* * *

— Эй, дама! — раздался командирский рык с небес. — Миллиметруй! Миллиметруй! Точнее руль крути, дама! Миллиметруй! Кто ездить тубя учил? Права купила?

— Подарили, — задрав голову, сообщила я.

— А? Громче рот разевай! Ездить не умеешь! Говоришь — как рыба клювом щелкаешь!

Перевесившись через перила, со мной беседовал дедок, разодетый как боец ОМОна. Теперь я поняла, почему Бизя всегда орет так, будто вокруг него одни глухие. Захлопнув ржавую дверь горбатого, я зашла в подъезд.

Лифт не работал, и я через пять ступенек понеслась на восьмой этаж. Дозвониться я не могла минут десять. Наверное, дед до сих пор с балкона обучал народ правильно ездить. Я в дверь звонила, пинала ее и колотила. Наконец, обессилила, и уже хотела бежать вниз семафорить Сазону, чтобы впустил, как вдруг замки лязгнули и тяжелая дверь отворилась.

— Дама! — рявкнул Сазон. — Зачем ты так шумишь? Ты что — глухая?!

От неожиданности я кивнула. Дед вдруг смягчился, поманил пальцем, чтобы я нагнулась и крикнул во весь дух мне в ухо:

— Проходи!

Меня контузило, шатнуло, и я ввалилась к Бизе домой.

— Чтой-то ты неустойчивая какая-то, — чуть тише сказал дед. — Пьяная что ль?

Я еле удержалась, чтобы снова не кивнуть. С Сазоном хотелось во всем соглашаться.

— Счас! — крикнул дед и умчался в комнату. Я огляделась. Обстановка в квартире была спартанская. Стены побелены, пол — чисто выскобленный, деревянный. Из мебели в комнате виднелся только старый шкаф и жесткая деревянная кровать.

Появился дед с ворохом какого-то тряпья, и заорал:

— На! Я от старья завсегда избавляюсь! Бери — не жалко! Я понимаю — бизнес. У меня друган есть, у нас тоже бизнес. — Он великодушным жестом швырнул на пол какие-то старые одеяла, подушки, и даже рваные штаны. Я отшатнулась.

— Мне это не надо! — заорала я так громко, что он услышал.

— Да? А на хрена приперлась? У нас завсегда ходят, старье собирают. А тут ты! Авто — утиль, штанишки потертые, пенсне из восемнадцатого века!

Я сделала большое усилие, чтобы не обидеться. За эту стильную потертость на джинсах я выложила 150 долларов, а чтобы купить очки, два месяца горбатилась, строчила статейки, пристраивая их во все издания города под разными заголовками. И авто у меня не утиль, а… раритет.

И тогда я влепила Сазону в лоб:

— Я от Глеба!

Сазон сбегал на кухню и принес буханку хлеба.

— Жри, доча! А то сухая как вобла.

Я чуть не зарыдала от бессилия. И тогда, из нагрудного кармана, я достала русые волосы Бизона и протянула деду. Он схватил их скрюченными пальцами, похоже, все понял, или — узнал, потому что пальцы сильно задрожали.

— Он живой? — самым настоящим шепотом спросил Сазон.

Я закивала, закланялась всем телом, давая утвердительный ответ.

— Тогда почему его волосья у тебя в грудях? — вернулся к нему голос.

Я подумала, как бы ему объяснить, и не нашла ничего лучшего, как постучать указательными пальцами друг о друга. Дед сказал «А!» и осмотрел меня более критически.

— Яишенку будешь? — гаркнул он, и потащил меня на кухню. Там царил строевой порядочек. Кастрюльки, сковородки, чашки и тарелки расставлены были строго параллельно и перпендикулярно. Все было старое, простое, добротное, и чистое. На столе — клеенка в клетку, на окнах — короткие холщовые занавески. Только одна вещь не вписывалась в этот суровый быт — огромная, шикарная, дорогущая, серебристая микроволновка Whirlpool. Я все время откладывала покупку именно такой, потому что не хватало денег.

Сазон достал из холодильника штук двадцать яиц и стал ловко колотить их в шипящее на громадной сковородке сало. Я попыталась перехватить инициативу, но он крикнул, что я слепая, глухая, худая и ни на что не гожусь. Я вытащила из сумки, купленную по дороге бутылку Хэннеси и пачку Житана. Увидев коньяк, Сазон заметно ускорился. Он стремительно нарезал хлеб, покрошил зеленый лук, разлил коньяк по рюмкам, и сел напротив.

— Где письмо? — проорал он.

Я вдруг поняла, что совсем забыла про письмо, которое Глеб написал деду, и передал со мной. Зачем было устраивать ужастик с отрезанными волосами, если можно было просто вручить Сазону письмо? Я порылась в сумке, откопала конверт. Сазон, прежде чем начать читать, опрокинул рюмочку.

Читал он долго, держа листок в вытянутой руке, и откинув голову назад. Мысль обзавестись очками, ему, конечно, в голову не приходила. Слепая и глухая из нас двоих была я. Сазон шевелил губами, иногда бормотал, один раз у него предательски задрожали руки, он часто заморгал, но быстро справился с собой и опять тихонько забормотал, то улыбаясь, то хмурясь.

Я понятия не имела, что было в этом письме, хотя Бизон не запечатал конверт. Я не люблю читать чужие письма. Я не хотела знать, как представил меня Глеб самому близкому ему человеку. Или боялась. Я сама хочу строить все отношения, без подглядывания в чужие определения. Даже если эти определения принадлежат Бизону.

Все же, чувствовала я себя неуютно, особенно, когда дед пару раз с любопытством скосил на меня хитрые глаза. Я усиленно принялась за угощение. Никогда не закусывала коньяк яичницей с зеленым луком.

— Значит, ты не старьевщица, — объявил Сазон, закончив, чтение.

Я, едва не подавившись, благодарно кивнула.

— И Глеб не в Казани, — подытожил Сазон. Я снова кивнула. — Мишка сказал, что он не появился у подруги его тетки. Сказал, что он пропал, и с ним никак не связаться. Ишь, ты! Как вышло-то! Учитель! Ишь ты!

Он хлобыстнул еще рюмочку и, забыв про яишенку, резво забегал по кухне.

— Ишь, ты! И не позвонит, говнюк! Ну, это понятно — ищут его! Каждая собака знает, что ищут. Мишка все заходил, спрашивал, не написал ли. Баба какая-то названивала, адресок требовала. Я сказал — от хрена уши тебе, а не адресок. Больше не звонит. Ишь, ты, педагог! А ты, значит, писательница!

Ну вот и стало понятно, кто я для Бизона, а теперь и для Сазона. Дед внезапно резко остановился, и уставился на пачку Житана.

— Кто научил тебя курить это говно?

Я пожала плечами. Вроде, никто. Единственные сигареты, от которых остается впечатление. Сазон близко наклонился ко мне, и доверительно крикнул в ухо:

— Правильно он этого Грача грохнул!

Я вздрогнула.

— Это не он грохнул!

— Точно, и не охнул! Я теперь в почете хожу. Турникеты-то убрали! Нет турникетов! Все говорят, если бы не Глеб мой, то сами бы его замочили! Вот! Украл у народа подвиг.

— Он не крал подвиг!

— Знаю, он написал, что ты краля со сдвигом!

Я чертыхнулась, и решила объясняться с ним только жестами.

— За знакомство! — дед налил еще рюмочку, и выпил залпом прежде, чем я успела предложить ему чокнуться.

Внезапно зазвонил телефон. Причем, не тот допотопный, который я видела в коридоре, а мобильный, с полифоническим звучанием, исполнявший ни много, ни мало пятую симфонию Бетховена. Сазон подскочил на месте и стал отчаянно колотить себя по бокам. Серебристый Simens он нашел в наколенном кармане камуфляжных штанов.

— Але! — крикнул он, с трудом отыскав кнопку включения. — Але! Есть контакт с подводной лодкой! Але! Какая срачка? Почему беременная? — От удивления Сазон сел прямо на пол посреди кухни. — Ах отсрочка! Ах временная! Ух, ты, твою мать! — Он подскочил с пола, а я искренне посочувствовала его собеседнику. — А хрен им! Нужно в срок! Все и сразу! Или… или…

— Включим счетчик, — не удержалась я от подсказки.

— Вкрутим свечку, — повторил за мной угрозу Сазон.

— В беременную срачку, — снова не смогла сдержаться я. Сазон скосил на меня хитрые глаза и нажал отбой. Что-то не похож он на пенсионера, который живет на одну пенсию.

— Счас! — крикнул дед и умчался в комнату. Я с опаской поджидала, что он придумает на этот раз. Вернулся Сазон с огромным фотоальбомом.

— Опа! — жестом фокусника он открыл красную плюшевую обложку. — Это Глеб! Таким он был!

На большом черно-белом снимке стоял худенький, кудрявый мальчик с грустными глазами в пол-лица. Белая рубашка, костюмчик, галстук-бабочка. Нескладный как кузнечик, он держал на плече скрипку, занеся над ней смычок. Я вдруг поняла, почему громилу Бизона хочется жалеть, учить жизни и укутывать одеялом на ночь. Просто в нем живет маленький мальчик, который умеет играть на скрипке, смотрит на мир удивленными глазами и ждет от него чуда.

— Опа! — дед перевернул страницу. — И это Глеб! Таким он стал!

Снимок был сделан, скорее всего, в армии. Скрипача из мальчика не получилось. Этот парень пришел за чудом не с хрупким музыкальным инструментом, а с гранатометом на плече. Он был огромный, он был сильный, он хотел всего и сразу. Он даже готов был взять причитающееся ему силой.

— Вишь, каким стал! Подкидыш!

Я кивнула. Знаю, каким стал подкидыш.

— А скрипка где? — крикнула я, изображая игру на скрипке. Дед схватил меня за руку и потащил в комнату. Там, кроме деревянной кровати и потертого шкафа, стоял огромный, роскошный телевизор с абсолютно плоским экраном во всю стену. От удивления у меня отвисла челюсть и я еле удержала равновесие, схватившись за косяк. До сих пор я видела такие только в фильмах про красивую жизнь. Хочу быть старой, глухой пенсионеркой и пялиться в это плоское чудо, которое стоит как моя квартира. Очень непростой дед, этот Сазон, решила я про себя.

— Дрыхнуть здесь будешь! — крикнул довольный Сазон. Видимо, мою пантомиму про скрипку, он понял как отчаянное желание завалиться спать.

— Нет! — заорала я. В мои планы совсем не входило оставаться здесь на ночь. Я не хотела светиться в городе рядом с Сазоном, но он надулся обиженно.

— Почему? Ведь вы же… — и он постучал указательными пальцами друг о друга. — Живи тут, хоть отожрешься! А то краше в гроб кладут!

Я поняла, что легче остаться, чем объяснить, почему этого делать не стоит. И потом, я, наконец, смогу отмыться в душе. Плескания у колонки в огороде мне порядком надоели. Опять зазвонил мобильный, исполняя знаменитую бетховенскую тему судьбы, которая стучится в дверь. Дед снова заплясал камаринскую, колотя себя по бокам. Телефон он отыскал в нагрудном кармане.

— Але! Есть контакт! Ага! Жду! Приезжай! — коротко поговорил Сазон. Кто-то знал способ, как с ним разговаривать.

— Друган звонил. Бизнес у нас, — объяснил он, улыбаясь. — Счас!

Сазон уселся на кровать, достал откуда-то снизу бумагу, махорку, и на коленке стал старательно сворачивать самокрутку, тихонько матерясь, полагая, видимо, что я его не слышу. Потом он раскурил свою зловонную папиросу, громко и нравоучительно сообщив мне, что шестьдесят лет курит только самосад и будет курить еще шестьдесят, даже если станет миллионером. Я сильно позавидовала его оптимизму.

— Слушай, он же вернется, да? — прокричал Сазон. — Отсидится там, в Сибири у медведей, тут все забудется, мхом порастет. И он вернется. Я ему письмишко накатаю, ты передашь. У меня есть сюрприз для него! Зашибись просто, какой сюрприз! Давай спать! — он подскочил, умчался в другую комнату, и почти сразу оттуда раздался раскатистый храп. Храпел он так же, как и разговаривал: от его рулад звенели оконные стекла, и дребезжала посуда на кухне.

Я отмыла сковородку, а потом порылась в шкафу, отыскивая чистое полотенце. Там тоже был строевой порядочек. Из аккуратной стопочки я вытянула огромное вафельное полотенце и пошла в ванную. В этом доме не пахло старостью и одиночеством, тут пахло махоркой, коньяком и…деньгами.

Мылась я долго. Мне казалось, что запах частного сектора навсегда въелся в меня, и я терлась и терлась старой мочалкой, пытаясь отмыть «ароматы» старого отсыревшего дома, чесночных гирлянд, и строптивой козы Таньки. Я вспомнила, как показательно долго плескался у меня под душем Глеб, фальшиво и громко горланя на английском «Мустафа Ибрагим». А еще уверял, что ненавидит гомиков. Мне очень захотелось тогда узнать, что будет делать громадный, сильный мужик, очутившись в чужом доме с голым задом. Оказывается, мыться в душе и орать песни на английском. На его месте я бы прикинулась больной и провалялась в чужой постели дня три, требуя доктора, еды и лекарств. Лучший способ отомстить за припрятанные штаны.

Из ванной я вывалилась голая, перевесив одежду через руку, потому что Сазон по-прежнему громко храпел. Но в полумраке коридора стоял… дед, и смотрел на меня во все глаза. У деда оказалась роскошная седая шевелюра, и ясный, вдохновенный взгляд. Я с облегчением поняла, что это не Сазон, прижала к груди одежду и собралась шмыгнуть в комнату, но новый дедок преградил мне путь тщедушным телом. Он беззвучно открывал-закрывал рот, и я решила, что на этот раз дед попался немой.

— Вы немой?

— Я поэт, — отозвался голубоглазый старец, восхищенно глядя на меня. — Я вас воспою.

— Не надо, — попросила я.

— Нет, воспою, — уперся он.

— Может, завтра? — снова попросила я, обрадовавшись, что он прекрасно слышит, и вовсе не немой.

— Душа просит, — пожаловался старец, не желая пропускать меня в комнату.

Почему-то ни Сазон, ни Бизя, не предупредили меня, что в квартире может находиться поэт. Я не люблю поэтов, я их боюсь. Я сама пишу, и знаю, как нестерпимо хочется иногда поделиться с миром творчеством, даже если миру этого совсем не нужно. Лучше бы он оказался маньяком-насильником, я бы справилась. Лучше бы я не выспалась от чужого храпа, чем от чужих стихов!

Я решила таранить его голым телом, и пошла напролом. Но он, не двигаясь с места, подвывая, на одной ноте пропел:

— В мою хибару тесную, вошло виденье яркое,

Аж сразу разудалилось над миром солнце жаркое.

Меня пот прошиб, но я решила не сдаваться. И тоже на одной ноте пропела:

— Было настроение, словно панихида,

Я не привидение, я кариатида.

Поэт икнул. Сазон храпел, и не спешил прийти мне на помощь. В воздухе витал сильный коньячный дух. Видимо, поэт допил коньяк, и теперь, с таким подогревом, протянет до утра со своими серенадами. Он зашептал:

— В моей душе всклокоченной, ты заняла все место,

Хоть я и не жених тебе, а ты мне не невеста.

Я, используя преимущество роста, через его голову толкнула дверь в комнату. При этом, его ясные глаза оказались на уровне моей плохо прикрытой груди. Он опять начал беззвучно открывать и закрывать рот.

— Говорите громче, плохо слышно.

Он повозился еще немного со своим речевым аппаратом, и создал свой первый шедевр:

— Богиня, бля!

К счастью, на двери изнутри оказался шпингалет. Я прыгнула в убежище, и изо всех сил затянула тугое устройство, которым, судя по всему, ни разу не пользовались. Но поэт не унимался. Он тихо подвывал с другой стороны двери. Я заснула под сокрушительный храп Сазона, и жаркий шепот поэта.

* * *

Утро началось с кошмара. Теперь я знаю, что такое дедовщина. Это когда часы показывают начало шестого утра, а стены содрогаются от воплей деда:

— Внимание, рота! Откинули одеяла на спинки коечек! Форма одежды на физзарядку — трусы, ботинки! Рота подъе-ом!

Подумав, что я не рота, я перевернулась на другой бок, и решила поспать еще полчасика. Но тут поднялся такой грохот, что я подлетела с кровати, быстро оделась и выскочила, решив спасаться бегством. Впечатление было такое, будто в дом врезался самолет, отскочил, и врезался опять. Я залетела к деду в комнату. Там, среди скромно побеленных стен, вторым предметом мебели, кроме драного диванчика, был огромный многофункциональный тренажер — мечта всех наших редакционных дамочек. Одним из наворотов тренажера была штанга. Сазон, в трусах и ботинках, лежал под штангой и тягал ее туда-сюда. Причем, вверх-то он ее отжимал, а вниз почему-то бросал. То ли уже сил не хватало, то ли упражнение предполагало. Штанга падала с оглушительным грохотом, от которого дрожали хлипкие панельные стены. Напротив Сазона сидел поэт и считал:

— Раз, бля, два, бля, три, бля! Спорт могила, физкультура сила! Шесть, бля!

Увидев меня, Сазон снова бросил штангу, и хвастливо крикнул поэту, ткнув в мою сторону скрюченным пальцем:

— Вот и наша Элка! Она от Глеба! Книжки пишет! А это Елизар — друган мой! Он… тоже книжки пишет!

Сазон замер, сам удивившись такому совпадению, а Елизар тоскливо уставился на меня синими глазами. Я пошла варить кофе, но Сазон, обскакав меня в коридоре, прибыл к печке быстрее. Схватив жезву размером с трехлитровую банку, он крикнул, что кофе, которое варит баба — «жуткое говно». Следом за нами грустно приплелся Елизар с какой-то книжонкой в руках. Вид у него был потерянный и смущенный. Я не поняла, что смутило его больше: то, что я от Глеба, или то, что тоже книжки пишу.

Кроме кофе, Сазон на завтрак вытащил из холодильника огромную копченую курицу. Я в ужасе замотала отрицательно головой — такого пиршества с утра я не вынесу. Дед надулся и обиженно сообщил Елизару:

— Курица у деда аппетитнее, чем у внука баба.

— Ты не гурман, бля!

— Да, почему болван я? Еды и бабы должно быть много!

Пока они философствовали, я с трудом отыскала среди посуды единственную нормальную, а не пол-литровую, чашку, и налила себе кофе.

— И что у вас за бизнес? — задала я мучивший меня вопрос, прокричав его в сложенные рупором ладони.

— Ась? — дед впервые прикинулся глухим, и я поняла, что вопрос некорректный. Елизар, мечтательно глотнув кофе, протянул мне тонкую книжечку:

— Я вам дарю!

«О былом», сборник стихов, Е.Мальцев" — прочитала я на обложке, и поинтересовалась кто дерзнул это издать, перевернув титульный лист. Издательство называлось «Муза» и я искренне позавидовала Мальцеву, который живет в таком райском местечке, где козы едят даже бычки, а местные издательства лопают, не подавившись, его стихи. Я два года пытаюсь пристроить вполне приличный детектив, но меня отфутболили уже в трех местах, обозвав мое детище «сырым». А тут — немного рифмы, немного пафоса, много детской непосредственности, и — пирожок готов.

— Отдай это мне, Мальцев, — загоготал дед, — у меня в сортире бумага кончилась!

Мальцев, не обидевшись, молча и грустно присоединился к расправе над курицей. Выпив кофе, я встала и откланялась:

— Я по делам!

— Я подвезу! — подскочил Мальцев.

— Я на машине.

— Бля, и я на машине, — удивился Мальцев.

Дед переводил взгляд с меня на Мальцева, с Мальцева на меня, и было видно, что он не слышит ни слова.

— Счас! — подпрыгнул он, и, отбросив куриную ногу, умчался в комнату. Прибежал он с огромной связкой ключей.

— На, доча! Приходи когда захочешь! Только ездий осторожней, а то водишь ты как дурында! Вчера мою тачку чуть не припечатала. Я видел!

Значит, Сазон еще и при машине. И тот Москвич, рядом с которым я втискивала ржавые бока своего «запора», принадлежит ему. Тренажер, микроволновка, супертелевизор, машина и мобильник — хорошая экипировка для брошенного деда. Или Бизя мне чего-то не сказал, или за время его отсутствия что-то сильно изменилось.

— Дайте номер мобильного, я позвоню! — крикнула я деду.

— Правильно, — хлопнул дед Мальцева по плечу, — на хер дебильного, он воспевает все, что шевелится, а его потом печатают, бумагу переводят.

— Да мобильный, бля, ей нужен! — объяснил Мальцев ему в ухо.

— На! — протянул мне Сазон телефон.

— Номер! — заорали мы в один голос с поэтом, но перебрали с децибелами и получилось невнятно.

— Да кто помер-то? — перепугался дед.

Я прокляла свою инициативу, и сделала попытку сбежать, выскочив в коридор. Деды выпрыгнули следом. Мальцев что-то крикнул Сазону, и дед снова стал совать мне в руку мобильный:

— На, доча, у тебя же нет такого! Ты вон какая задрипанная. Я все равно себе новый буду брать. Этот — говно устаревшее, счас такие с цветным экранчиком есть и с фотоаппаратом внутри!

Я почувствовала, что схожу с ума. Я собиралась материально помочь деду, оставив ему большую часть денег, которые сунул мне Глеб, а деду надоела модель телефона, которая тянет долларов на двести. Брать телефон было неудобно, но объяснить почему — невозможно. Я сунула его в сумку. Пришла старьевщицей, и уйду старьевщицей.

— Спасибо! — я чмокнула деда в плешивую голову.

— Это я с мобилой красивый, а без — не очень, — заржал Сазон. Разговор опять зашел не в то русло, и я наощупь открыв замок, пнула дверь ногой. Она не открылась. Я пнула еще два раза — безрезультатно. Я разбежалась, и ударила плечом. Дверь не поддалась. Подошел Мальцев и галантно открыл дверь, распахнув ее на себя. За ней оказалась вторая — железная. Я отодвинула тяжелую щеколду, и тоже на себя дернула железную громадину. Дверь не поддалась. Я снова дернула — она не открылась. Я уже почти изнемогла, прыгая у выхода, когда сзади подлетел Сазон, и пинком открыл дверь наружу.

— Ни зайти, ни выйти по-человечески! Несообразительная ты, доча!

— И не образина я вовсе! — огрызнулась я тихо.

— Не образина, а не-со-об-ра-зительная! — грустно пояснил Мальцев мне вслед. — Но, бля! Это не я сказал.

Я прыжками через три ступеньки убежала от дедов, мечтая сохранить остатки разума.

Было раннее утро, и даже самые дисциплинированные госслужащие пока не торопились на работу. Светлое, чистое небо опять предвещало ясный и теплый день. Одна и та же, пусть и хорошая погода, вносила почему-то элемент рутины даже в мои нескучные дела. В Сибири, например, погода меняется раза три в день. И это добавляет экстрима даже в самую размеренную жизнь. Есль утром выйти на работу в босоножках, а вечером вернуться в них по снегу — это бодрит и настраивает на творческий лад. Здесь же хочется только есть, спать и греться на солнце.

Я завела «горбатого» всего лишь с третьей попытки. Он попыхтел, похрюкал, и мы поехали.

«Самый беспроблемный старичок» — только я так подумала, как он заглох. Я проехала метров сто и встала на повороте на главную дорогу. По привычке открыв впереди капот, я испуганно отшатнулась, увидев там ржавое ведро и побежала назад искать у машины ее дряхлые внутренности. Я мало что понимаю в движке, но все равно добросовестно проделала все действия заядлого автомобилиста: потрогала какие-то проводки, похмурилась на аккумулятор; уперев руки в боки, попинала колеса, протерла стекла и фары. Горбатый не заводился.

— Поспешай! — услышала я до боли знакомый рев. — Поспешай!

Я оглянулась, и увидела как от подъезда галопирует Сазон, а за ним семенит Мальцев. Сазон на ходу вытащил из кармана неизменных камуфляжных штанов ключи, брякнула сигнализация, и дед прыгнул за руль… не старого Москвича, а темно-зеленого Патрола. Я протерла очки грязной тряпкой, которой терла фары «горбатого», но Патрол остался Патролом, а Сазон Сазоном. Мальцев, правда, устроился за рулем праворульной Тойоты, но впечатления это не испортило. Они меня не заметили: со двора было два выезда, и деды рванули в противоположный от меня.

Сазон сорвался с места первый, Мальцев стартанул не так эффектно. Сазон, не притормозив, вылетел на главную дорогу, Мальцев подкрался к повороту с дисциплинированно включенным поворотником и аккуратно вырулил вслед за Сазоном. Я все терла и терла тряпкой то очки, то фары, то фары, то очки. Я хотела крикнуть им, чтобы дернули меня на буксире — глядишь, заведусь, или, может, дед подарит надоевший, устаревший джип. Но они скрылись раньше, чем я рот успела открыть. Я устала, испачкалась, и захотела поплакать. Я приехала разгадать одну загадку, а их оказалось две.

В ржавом ведре, которое стояло там, где у всех нормальных машин находится мотор, лежала веревка. Я взяла ее в правую руку, в левой зажала сто рублей, и вышла голосовать на дорогу. Но никаких машин не было. Город еще не проснулся. Я стояла как дура — одна, посреди пустой дороги, с веревкой и сотней в руках. Пролетел самолет, оставляя в небе белый след, по-осеннему громко закаркали вороны. Я порылась в сумке, заменила сто рублей на десять долларов, а веревку обмотала вокруг шеи. Мимо промчался раздолбанный грузовик, и чумазый водила, глядя на меня, повертел пальцем у виска. За свои же деньги демонстрирую чувство юмора, а меня не понимают. Опять захотелось поплакать.

Я сходила за ведром, и перевернув его, уселась на обочине, закурив с веревкой на шее. На третьей сигарете около меня затормозил красный Мерседес-кабриолет с откинутым верхом.

— Есть прикурить? — спросило создание из тех, кого принято считать «шикарной дамочкой». Она была такая безупречная, что невольно подумалось о мастерстве хирургов. Я кивнула и бросила ей в салон зажигалку. Она затянулась длинной, черной сигаретой, и тряхнув белокурой гривой, посоветовала:

— Лучше делать это при вечернем освещении.

— Что?

— Вешаться.

— Почему?

— Эффектнее. Еле различимый силуэт висящего в полумраке тела, откинутая голова. Утром лучше вскрывать вены. Кровь и первые лучи солнца — это романтично…

— Мне бы на буксир.

— Буксир?

— Ну да. Вот веревка.

— А ведро зачем?

— Посидеть. Стоять устала.

— Блин! А я тут распинаюсь! Цепляйся. Где твой автомобиль?

— Вон мой автомобиль, — ткнула я пальцем в заглохший на повороте «Запор».

— Странный какой-то, — она лихо развернулась и подъехала к «горбатому».

Через минуту роскошный Мерседес с потрясающей красоткой за рулем тащил меня на ржавом «Запорожце» по пустынной дороге, мимо бесконечного ряда пирамидальных тополей. Завидев нашу кавалькаду, редкие встречные машины визгливо тормозили, а одинокий гаишник от удивления выронил свой полосатый жезл. Даме нравилось такое внимание, и она время от времени делала всем ручкой. Я же, с паническим вниманием следила за тормозными фонарями ее машины, и очень старалась не перепутать тормоз с газом: веревка оказалась довольно короткой.

На вопрос «куда едем», я подумала, и назвала адрес предприятия, на территории которого, Гогот и Бизон держали свой автосервис. Еще, конечно, очень рано, и там никого нет, но я подожду. Дама пару раз останавливалась и выспрашивала дорогу у ранних прохожих. Когда мы прибыли, я не рискнула предложить ей десять долларов, и подарила свою зажигалку в кожаном чехле.

— Спасибо, — прощебетала блондинка, — было так интересно! Эти здания мрачные! — она описала полукруг холеной рукой. — Я никогда, никогда здесь не была, так интересно! Это что — зона?

— Нет, — разочаровала я ее, — какой-то завод.

Два охранника в будке толкались у окошка, как первоклассники у дырки в стене женской раздевалки. Дама красиво села за руль, и красиво уехала, лишь слегка напылив. Я подошла к парням в будке и сказала, что мне нужен автосервис.

— Проезжай, — равнодушно сказали они, и опустили красную веревку, натянутую в воротах.

— Я лучше тут подожду. Ездить я могу только на галстуке.

Парни засмеялись, и один посоветовал:

— Ты иди, у них там круглосуточно.

И я пошла, в надежде, что Гогот мне поможет.

* * *

Я его сразу узнала. Он был маленький, рыжий, и не такой уж простак, каким описал его Бизон. Конечно, рыжие кудри, голубые глаза и веснушки кого хочешь сделают рубахой-парнем, но у Мишки были цепкие глаза: умные и непростые. Он валялся на какой-то кушетке когда я вошла в гараж, и не дремал, а просто пялился в потолок, будто размышлял нужен тому ремонт или нет. Он перевел взгляд на меня и вопросительно приподнялся.

— У меня что-то с машиной, — заявила я.

— Где она?

— Там, у будки. Меня на буксире приволокли.

Он вздохнул, поднялся, и неохотно потащился за мной. Увидев «горбатого», Мишка сильно развеселился:

— А давай его в желтый цвет, и надпись на боку «Эх, прокачу!»

— Нет, — разозлилась я, — В зеленый, и «King of Spirits» на боку.

Мишка покатился со смеху. Для вихрастого простачка у него неплохо с юмором и с языком.

— А вообще-то мне, чтобы оно ехало.

Мишка безошибочно нашел движок, потом заглянул в бензобак и сообщил:

— Кормить надо своего зверя.

— В смысле?

— Бензин заливать.

— Я заливала! — заорала я.

— Значит, или прокатали, или отсосали.

— Отсосали! — понравилась мне больше версия.

— На святое, гады, покусились…

Пока он острил, я рылась в сумке, отыскивая еще одно письмо от Глеба — для Мишки. Но я никак не могла его найти. Попадался сборник стихов «О былом», мобильник, деньги, почему-то тут же оказалась грязная тряпка для протирки очков и фар. И снова мобильник, опять тряпка и связка ключей, которую сунул Сазон.

— Я сейчас, — Мишка ушел. Я попросила у охраны прикурить. Мишка вернулся с канистрой бензина, и с помощью шланга и воронки залил бензин в бак. «Горбатый» завелся с третьей попытки.

— Оставляй его на сутки. Я тебе зажигание выставлю, подшаманю, он перестанет дергаться и заводиться будет с полпинка. Еще десять лет пробегает.

— Сколько с меня?

— Сто долларов.

— За сто долларов я сама десять лет пробегаю.

— Ладно, семьдесят, — он вдруг уставился на мою сигарету. — Не крепко для дамы?

— Не крепче, чем для мужика.

— Я знал только одного человека, который предпочитал эти сигареты другим.

— И это была не дама.

— Это был парень. Он любил сильные ощущения.

— Почему был?

— Потому что сильные ощущения очень портят здоровье.

Мне не понравилось как он это сказал. Я протянула ему деньги и решила, что письмо отдать успею завтра.

Я потопала по дороге, в расчете поймать попутку, но потом вспомнила, что у меня есть мобильный и набрала комбинацию из шести одинаковых цифр, которые мозолили глаза на всех такси города. Машина прибыла через минуту, и я облегченно свалилась на заднее сиденье.

* * *

Гарик носился по редакции, пиная двери пустых кабинетов.

— Козлы! Уроды! Бездельники! Срочно нужен спецвыпуск! Событие такого масштаба!

Я поняла, что спецвыпуск без меня не обойдется. Шеф был в черном костюме, и если бы не желтый галстук с изображением отпечатка босой ступни, выглядел бы очень респектабельно.

— Катастрофа!

— Да где же они? — искренне возмутилась я.

— На задании!

— А позвонить?! Собрать? Мобилизовать?! Приказать!

— Куда звонить? Кому приказать? — он почти заплакал, оседлав стул задом наперед, как развратная девка в «Плэйбое».

— Ну, а наказать? — подсказала я еще вариант.

— Как? Уволить? Премии лишить? Они и так все на одних гонорарах. Гонорары копеечные. Хуже им не будет, — простонал он.

— Везде так, — успокоила я его.

— Да? — он снова сел, теперь на спинку стула. Было впечатление, что он то и дело позирует невидимому фотографу.

— Да. Пишешь статейку, сдаешь в свою газету. Потом меняешь начало, меняешь конец, ставишь другой заголовок, подписываешься псевдонимом, суешь в другую газету. Из одного материала делаешь статью, заметку, интервью, фельетон, можно даже эссе. Рассуешь где только можно, и только тогда наберешь прожиточный минимум.

— Катастрофа! Такое серьезное, дорогое, красивое мероприятие!

Я пошла к своему компьютеру, не желая ничего знать про серьезное мероприятие.

— Между прочим, шикарный фуршет! — шел аллюром сбоку Гарик.

— Я на диете.

— Концертная программа!

— Ненавижу попсу.

— Феерверк!

— Боюсь.

— Прогулка на яхте!

— Не умею плавать!

— Зачем же плавать, сударыня?

— После фуршета, попсы, и феерверка всегда плавают, даже без яхты. Не спорьте, я знаю.

— Тьфу! В других газетах и даже журналах уже передрались за эти пригласительные, а тут…

— А вы?

— Я? Я редактор, а не репортер. Я же не буду щелкать фотоаппаратом и брать интерьвью. Я — гость. — Он раздул порозовевшие щеки.

— А я не ваш сотрудник, — напомнила я.

— Ну да, ну да, — жалобно закивал он. — А как там моя…девочка? Вы уже попросили ее как-то… передать?

Я замерла, с трудом соображая, что он несет.

— А! Девочка! — хорошо, что он так их зовет, а то я напрочь забыла, какую модель ему посулила. — Передадут с друзьями на той неделе.

— Отлично. И все же… сударыня!

— Нет.

— А не бесплатно?

— Я не нуждаюсь.

Он мне сильно надоел, я хотела часик покопаться в компьютере, поизучать карту города, отыскать местную адресную базу. А он жужжал над ухом, слепил и раздражал своим галстуком.

— Черт бы побрал эту грачиху! Вторая презентация за месяц!

— Кого бы черт побрал? — осторожно поинтересовалась я.

— Грачиху! Развлекается баба, с жиру бесится. Устраивает городские развлекушечки под свой бизнес — нам не написать про них нельзя, сильно грандиозные, а ей денег платить не надо, как за рекламу. У нас подписка на носу. Как я не дам про красотку Грач материальчик, а? Месяц назад она устроила презентацию сети своих салонов одежды, устроив при этом благотворительный бал, сборы от которого пошли якобы в фонд помощи инвалидам. Все писали, шумели, в теленовостях показывали. Только мы — молчок. Теперь она придумала открытие городского театра моды. Не дома моделей, не модельного агентства, а именно театра. Культурное, так сказать, событие. И мы опять молчок. А у меня подписка! Уроды! — он встал на стул коленями и намотал на кулак желтый галстук. — Сударыня…

— Уговорили. Гоните пригласительный, деньги и фотоаппарат.

— Какие деньги, уважаемая?

— Я что туда пешком пойду?

— Вы же не нуждаетесь.

— Зато вы нуждаетесь. Как же ваша подписка?

Он шумно глотнул, вздохнул, вытащил кожаный бумажник и с пафосом трагического героя вытряс из него два мятых полтинника.

— Без ножа режете. Берите все.

«Все у тебя в носке, — подумала я, — Не прибрал бы к рукам весь бюджет газеты, не трясся бы сейчас за подписку и не искал бы своих работников по пустым кабинетам».

Через минуту он притащил вполне приличный фотоаппарат и глянцевый пригласительный билет. Среди вензелей и завитушек я разглядела текст, который сообщал, что сегодня в 20 часов состоится торжественное открытие театра моды «Карина». Среди гостей бизнесмены, банкиры, представители администрации и мэрии города, журналисты. В программе: торжественная часть, концертная программа, фуршет для журналистов, банкет в каминном зале для vip-гостей, и ночные прогулки на яхте. Внизу мелким шрифтом было приписана просьба к гостям быть в вечерней одежде. Короче, форма одежды: трусы — ботинки.

Ничего подходящего в моем гардеробе для светской тусовки не было. Но блестящий шанс познакомиться с Кариной я не собиралась упускать. И выглядеть бедной журналисткой, прибежавшей, высунув язык за материальчиком, а заодно поужинать на халяву — не хотела.

Остаток дня я пробегала по фирмам, предлагавшим напрокат вечерние наряды. Я перерыла море шмоток и пришла в бешенство от разнузданно-декольтированных полупрозрачных платьев с разрезами, не позволяющими надеть белья. К тому же размерчики попадались только на лифтершу Клаву, которая сутками жевала беляши, и сама в лифт не проходила. Поняв, что одеться худой, высокой женщине не во что, я зашла в обувной и купила безобразно дорогие серебряные босоножки на высоком каблуке. К ним в комплекте предлагалась крошечная серебряная сумочка на длинном ремешке-цепочке. Я поуговаривала себя больше не тратиться, но хамски дорогая сумка победила никчемностью дорогой безделушки, приобретая которую, твердишь себе «живем один раз». С такими прибамбасами, я устрою им первый бал Наташи Ростовой даже в джинсах.

Я побродила еще по магазинам, купила серебряные тени и помаду стального оттенка. Когда я стояла у кассы и рылась в кошельке, из открытой сумки вдруг раздалась пятая симфония Бетховена. От неожиданности я вздрогнула, но вспомнила, что это мобильник Сазона. На дисплее высветился длинный номер.

— Алло! — я решила, что звонят ребята, которые задолжали Сазону.

— Есть контакт! — закричала трубка голосом Сазона.

— С подводной лодкой! — не удержалась я.

— Ты с поддельной водкой? Доча, не бери говно! Хочешь выпить, приходи, у меня коньяк есть! Я теперь опять красивый, мобилу новую купил! У тебя номер высветился?

Я подумала, что ему услышится, если я скажу «высветился».

— Да!

— Я же тебе утром дал, зачем тебе второй?

— Тьфу! — заорала я в лицо удивленной кассирше и она стала вторым человеком за день, который, глядя на меня, покрутил пальцем у виска.

Вопрос платья меня все же беспокоил, и мне показалось, что я придумала как его решить. Я зашла в магазин «Ткани», и купила кусок черного шелка. Если им умело обмотаться, никому в голову не придет, что это не супердорогая шмотка.

В порядок я привела себя в бабкином домишке, перед маленьким старым зеркалом. Я обмотала шелк вокруг тела, пропустив его под мышками и оставив голыми плечи. Была бы у меня грудь, я опустила бы ткань пониже, но с тем что есть, придется завораживать взоры голыми ключицами и длинной шеей. Волосы я зачесала назад, а макияж сделала в серебристой гамме, в тон обуви и сумки. Оставшись довольна собой как дизайнером, я решила, что если бы имела такие деньги, как Карина, то тоже бы справилась с предприятием в сфере моды. Бабка, увидев меня при параде, сделала неумелый комплимент:

— Ой, ты как в телевизоре! Только локти поцарапаны.

— Бабуля, а как тебя зовут? — решила я выяснить наконец ее имя.

— Муза, — заулыбалась бабка. Ну что ж, зато не забуду. Бабку зовут так же, как издательство, которое печатает стихи Мальцева. Буду звать ее баба Муза. Я объяснила ей, что нашла в городе родственника и теперь буду у него иногда гостить. Муза пожаловалась, что у Таньки блохи, и я пообещала с ними бороться. Потом я вызвала такси и поехала на светский раут.

* * *

Как я успела разузнать у Гарика, Карина после смерти Грача развела бурную деятельность. Но заниматься бензоколонками она не захотела. Свой бизнес богатая вдова решила вести в области модной одежды. Сначала она открыла свое швейное предприятие, где ваяли остромодные и недешевые вещички. Потом открыла сеть магазинов одежды, обозвав их своим именем. Идея не просто демонстрировать модели, как в обычных домах моды, а делать из этого спектакли, тоже принадлежала ей. Она переманила к себе в команду не только самых перспективных модельеров, но и двух сильнейших режиссеров городского драматического театра. Более того, она умудрилась выкупить у города старое и довольно ветхое здание драмтеатра в самом центре. Драмтеатр без режиссеров и без помещения скончался, и актеры носились по городу в поисках новой работы. Кому-то повезло найти ее на радио, кому-то на телевидении, кто-то пристроился в детский кукольный театр, а самым красивым и молодым актрисам посчастливилось остаться в штате теперь уже нового театра моды «Карина». Не стоит говорить, что старое здание за два месяца было отремонтировано так, что стало достопримечательностью города. Не стоит говорить, что чтобы проделать такие штучки нужно иметь не только деньги, но и связи на уровне властей города. Или любовников на том же уровне. Как поведал Гарик, по слухам, в постели Карины вот уже два месяца, почти открыто, развлекался мэр города Владимир Вороновский. Именно поэтому Карине удавались самые сумасбродные проекты, и если бы она захотела, то выкупила бы у города даже исторические памятники.

Когда я подъехала к театру, уже почти стемнело. Но иллюминация вокруг роскошного двухэтажного здания с балюстрадами и колоннами было такая, что наступившие сумерки остались уделом тех, кто жил за городом. У театра припарковалось столько самых разных машин, что мероприятие больше смахивало на открытие автосалона. Жалко, что мой старичок в ремонте, а то я бы тут произвела фурор.

Я расплатилась с таксистом и зашла в театр. Гремела музыка, а длинный фуршетный стол, тянувшийся по всему периметру фойе стремительно опустошался по мере ценности продуктов. Сначала исчезли бутерброды с икрой и осетриной, испарилось шампанское и шоколадные конфеты. Потом настала очередь колбасы и сыра, которые мои коллеги журналисты жадно сдергивали с кусочков хлеба. За считанные минуты хорошо сервированный стол превратился в место жестокого побоища, с разбросанной одноразовой посудой, мятыми салфетками и перевернутыми бутылками. Забегали официанты, спешно наводя порядок перед заработавшими телевизионными камерами.

Я болталась в зазеркаленном холле, изредка бросая взгляд на свое отражение. Я себе нравилась. Только локти поцарапаны: последствия моего прыжка с крыши. Дамы во что только не были наряжены, мелькали шляпы с перьями и даже кринолины. Посчитав свой наряд пропуском за сервированные столики у самой сцены, я попробовала туда пройти. Охрана вежливо попросила у меня пригласительный, и еще вежливее объяснила, что мое место на галерке. Стоило тратиться на наряд, чтобы торчать наверху, среди журналистской братии в джинсах. Я поплелась наверх, злясь на себя за то, что ничего не могу придумать.

Дама, чуть не сбившая меня с ног, была восхитительно хороша собой. У нее была огненно-рыжая копна волос и огромный упругий бюст, которым она со всего размаха своего стремительного шага ткнулась мне в живот. Бюст отыграл как мячик, мы разлетелись в разные стороны, еле устояв на ногах. Я сразу же задумалась о том, устоял ли бы Бизя, прилети ему в солнечное сплетение такой снаряд. С ног бы не упал, но Карину свою точно бы забыл. И даже меня. Потому что в приступах нежности всегда ищет у меня такую грудь.

Дама, похлопав нереально длинными ресницами, заявила:

— Блин. Опять не вписалась. Забыла линзы у старого козла на тумбочке.

Как человек, родившийся с очками на носу, я ее очень хорошо понимала. Стоит забыть где-нибудь наводящее резкость приспособление, и приключения тебе обеспечены. Я порассматривала ее еще немножко из чисто женского интереса, и с радостью признала в ней дамочку из красного Мерседеса, тащившую меня утром на веревке к Гоготу. Только утром она была томной блондинкой, а вечером стала рыжей безобразницей. Когда позволяют финансы, женщина может легко баловаться со своей внешностью. На ней были умопомрачительные салатовые бриджики из змеиной кожи и такой же топик, чудом державшийся на резиновых грудях. Такая дамочка никак не может сидеть на галерке, поэтому я расплылась в улыбке:

— Привет! Мы сегодня уже сталкивались!

— Да? — она растянула пальцами внешние уголки глаз и стала похожа на красивую бурятку. — Точно! У тебя крякнулся Фольксваген Жук, ты куришь сигареты французских шансонье, и у тебя завод на окраине.

Я не стала ей перечить. Меня такой наборчик вполне устраивал, особенно завод.

— Представляешь, как мне сегодня не везет! Утром Жук сломался, а теперь потеряла пригласительный.

— Пошли! Мой старый козел остался валяться на диване, то ли заснул, то ли сердечный приступ. Пошли!

Схватив меня за руку, она торпедой пролетела мимо охраны. Парни не только не спросили у нее билеты, но, по-моему, даже сделали книксен: они пропустили бы ее даже с оравой бомжей. На ее месте я бы больше следила за здоровьем своего пожилого друга.

— Бэлла, — представилась она, когда мы уселись за столик у самой сцены.

— Элла.

— Просто торговая марка какая-то — «Бэлла и Элла». Какое у тебя платье! — она длинными ногтями потеребила необработанный край, вытянув нитку. — У тебя все такое необычное! А почему ты себе грудь не сделаешь?

— В Европе уже не носят.

— Да-а? Снимать что ли? Ладно, хоть на животе отосплюсь. А почему я тебя раньше не встречала нигде?

— Я недавно из Парижа…

— А! Ну да. Здесь никто не курит эту дрянь, — она перехватила у меня прикуренную сигарету, глубоко затянулась и сильно закашлялась.

Столики вокруг нас уже укомплектовались разряженными дамочками и их солидными спутниками. За столиками шли первые ряды зрительного зала. Где-то там мелькал оранжевый пиджак и слышался громкий говорок Гарика. Местная иерархия здесь определялась степенью близости к сцене и я, можно сказать, попала в ряды сильных мира сего. Несколько столиков, украшенных роскошными букетами, стояли и на самой сцене, поэтому я поставила себе пять с минусом за решение этой задачи.

— Расскажи мне про Карину, говорят, она в городе самая крутая.

Бэлла, едва прокашлявшись от Житана, чуть не подавилась от возмущения минералкой.

— Деревенщина! Дура! Выскочка! — жарко зашептала она мне на ухо. — Когда Грач притащил ее из какой-то деревни, она ни в одном слове ударения правильно не делала. Послушала бы ты ее говорок! Она носила юбки со стразами, красила синим веки и красным губы. Но когда девочка из деревни начинает бороться за свое место под солнцем — тушите свет. Ни одна городская баба с внешностью, умом и образованием не сделает того, что сможет хитрожопая провинциалка. Через месяц от ее говорка и следа не осталось. Морду она отмыла и предпочла холеную естественность. По-моему, у нее была пластика. Во всяком случае, я точно помню нос картошкой, пухлые щеки и лишние килограммы. Она с такой прилежностью и жадностью училась быть шикарной, что я теперь точно знаю, этот пыл можно заполучить только в коровнике.

Бэлла так самозабвенно сплетничала мне на ухо, что я решила доставить ей удовольствие уточняющими вопросами.

— Зачем же Грач ее притащил из деревни, да еще и женился?

— У Грача незадолго до этого умерла от рака жена. Она была старше его лет на двадцать, и все деньги, с которых он начинал, принадлежали ей. Грач накушался старой, властной бабы, которая держала его в узде. Захотелось рядом простую, глупую, молодую и благодарную телку. Ей семнадцать, и он для нее даже не принц. Король. Только он не разглядел ее амбиций. Мужику, который берет простушку, нужно быть очень внимательным. Я думаю, он и жениться то на ней не собирался. Просто притащил девчонку, хотел снять квартиру, пристроить на работу и навещать два раза в неделю. Но чем-то она его взяла. Через полгода он уже не стыдясь, таскал ее за собой на всякие развлечения, а еще через полгода женился.

Моя новая знакомая потихоньку наливалась спиртным, без страха мешая шампанское, сухое вино и коньяк, которые предлагали услужливые официанты.

— Когда Грач овдовел, среди наших баб на него началась охота. — По ее заблестевшим глазкам, я поняла, что и она принимала в ней участие. — Кто не мечтал заполучить его в мужья, тот хотел хотя бы просто залезть к нему в постель, чтоб хоть как-то приобщиться к его деньгам и власти. И тут он вдруг из какой-то дыры притащил эту матрешку в люрексе. У всех был шок. В обществе ей объявили бойкот, но она так освоила хорошие манеры, что на смешки в спину отвечала светской улыбкой. Она похудела, стала шикарно одеваться, перестала путать ударения в словах и даже забормотала по-английски с иностранными гостями на какой-то тусовке. Говорят, она выпрашивала у Грача какой-нибудь свой бизнес: то ли рекламное агентство, то ли ночной клуб. Но тут он оказался кремень. Сиди дома, ногти крась. Она повыступала и затихла. Зато теперь разошлась, доярка! Теперь она — Карина Грач, и чтоб я сдохла, если это не ее дружок Грача грохнул!

От ее пьяненького шепота у меня вспотело и зачесалось ухо, но я решила потерпеть и продолжить важный допрос.

— А за что?

— Блин! Да всегда найдется за что грохнуть такого как Грач!

— Тогда кто ее дружок?

— Знала бы, нашла, и своего заказала, — довольно громко заявила Бэлла.

Из закуски на столе были шоколад и фрукты. Веселящие напитки быстро добирались до мозгов, и я решила пить только шампанское. Моя профессия — вторая древнейшая, предполагала умение много пить и долго не пьянеть, но я решила не рисковать.

Торжественная часть открытия театра оказалась долгой и нудной. Разные высокие чины соревновались в наилучших пожеланиях, усаживаясь потом за столики на сцене. Важные, нужные люди улыбались друг другу и улыбались залу. Самую теплую речь толкнул мэр Владимир Вороновский.

— Правда, что он ее любовник? — спросила я у Бэллы.

— Вовчик? Он же импотент. Это все знают.

— Я не знаю, — пооткровенничала я.

— Ты приезжая, — пьяно усмехнулась Бэлла.

— Вот и она приезжая! — вздохнула я.

Мысль о том, что Грача убил дружок Карины, меня вполне устраивала. Только в эту схему никак не вписывался Витя Кабан, скончавшийся от инфаркта, и имевший при себе приличную сумму денег. Почему его тело всем понадобилось на другой день, почему никто не вспомнил про деньги? Бизя правильно рассудил: если тебе приволокли труп в багажнике, от него нужно избавиться. Если у трупа в бумажнике деньги — эти деньги твои. Попросили спрятать машину, а вернуть потребовали труп. Потребовал Грач, сам ставший трупом через пять минут. Значит, кому-то было все равно чей труп иметь в наличии: поддельного или настоящего Грача. Не получив тело Кабана, перекроенного под Юрия Юрьевича, этот кто-то решил убить самого Юрия Юрьевича, и воспользовавшись ситуацией, повесить это на Бизона. Как ни крути, а фигурой ближе всего стоявшей в этом деле и к депутату, и к Бизону — была Карина. Она приволокла тело. Она и знала больше всех.

Зазвучала космическая музыка, на сцене появилась Грач. На нее направили луч прожектора, и она шла по нему, как по дорожке, свободно и уверенно, как ходят молодые, сильные животные. На ней было платье цвета кофе — длинное и безупречно облегающее. Хорошо, что Бизя в Сибири, а то от этого зрелища он бы умер в экстазе. Или снова натворил бы глупостей.

Карина шла, с насмешливым прищуром, с превосходством девочки, заставившей аплодировать себе весь мир. Знаю, почему она так любит простые платья — они стройнят. А эта деланная естественность, которую она так подчеркнуто носит, достигается тонной дорогой косметики. Я попыталась представить утонченную вдову в дешевой китайской юбке со стразами и грубым гримом: получилось забавно. Она взяла огромный букет, подаренный каким-то банком, и села на сцене в шикарное кресло, смахивающее на трон. Что-то меня тревожило в ее безупречном облике, что-то казалось несуразным, но я не могла понять что.

— Ты думаешь, она рискнула при Граче завести себе любовника, и Грач об этом ничего не знал?

— Может знал. У него была куча осведомителей, а камеры, наверное, даже в унитазе. А может, не знал. Самая глупая баба всегда сможет обдурить самого умного мужика.

— Если везде были камеры, значит, убийца должен быть на пленке!

— Пленку порезали. Мне мой хрыч говорил. Когда менты стали пленку просматривать, момент убийства был то ли затерт, то ли вырезан — я не поняла. В общем, это кто-то свой сделал — точно.

С шампанским я все же переборщила. Мне нестерпимо захотелось в туалет. Так нестерпимо, что я стала неприлично ерзать на стуле. На сцене все еще звучали поздравительные речи и никак не начиналось дефиле. Вскакивать из-за стола и бежать на выход было неудобно.

— Как ты думаешь, прилично отлучиться в туалет? — спросила я Бэллу.

— Прилично? — она встала, шумно отодвинув стул. — Да насрать на их приличия. Пошли! Я покажу тебе лучший сортир на побережье!

Рыжий цвет волос ей очень шел и просто обязывал беспредельничать. На нас нацелились телекамеры и Бэлла сделала им ручкой. За столиками зашушукались, и последнее, что я увидела, выходя из зала — ледяной взгляд Карины. Что-то в ней не так, а что не пойму.

Сортир, и правда, был роскошный. Я покрутилась перед тонированным зеркалом, пожалев, что родилась такой плоской дылдой, подергала искусственные розы над умывальником, и отодрала одну и прикрепила к платью, потом открыла все краны на полную мощность, устроив хорошую аэрацию. Бэлла все не выходила из своей кабинки и я решила подождать ее в коридоре. Меня, конечно, понесло в служебные помещения. У комнаты с надписью «помреж», я остановилась, потому что там что-то шуршало и пыхтело. Я ногой тихонько приоткрыла дверь.

В комнате Камиль Козлов тискал девочку. Девочка была высокая, худенькая и очень юная. Настолько юная, что не могла сообразить, можно отказать этому противному дядьке в своем юном длинном теле, или нельзя. Девочка была манекенщицей и вопрос отказа был для нее вопросом карьеры. Они были увлечены и меня не видели. Девица вяло сопротивлялась, Камиль почти содрал с нее серебристый наряд и с уже приспущенными штанами, пытался занять позицию максимально приближенную к цели. Его бледная жопа вызвала у меня бурю возмущения. Я поняла, что умру, если не прищемлю ему задницу.

Возможностей у меня было немного, времени тоже, я вытащила из сумки дешевенькую зажигалку, купленную утром, отцепила от себя синтетическую розу, и подпалив ее, метнула факел в голый зад Камиля. Майор был так занят совокуплением, что не сразу заметил пылающую розу. Она упала на его приспущенные штаны, которые несколько мгновений тлели, а потом вспыхнули уверенным и ярким пламенем. Майор сильно дернулся, упал, и завыл. Девочка завизжала как автосигнализация. Я помчалась по коридору, зыбыв направление, откуда пришла. Света в этих служебных коридорах было мало. Осветив полгорода, своих работников Карина заставляла передвигаться в полумраке. Я неслась и думала о том, какая связь между майором Козловым и помрежем театра, и почему в его кабинете Козлов тискает девочек?..

Мне никто не встретился на пути, но вдруг дорогу преградила здоровая, вертикально висевшая тряпка. Я запуталась в ней, и билась несколько минут в ее тяжелых складках как рыба в сети. Когда я наконец выпуталась из душной и пыльной драпировки, то нос к носу столкнулась с субтильным типом с водянистыми глазами и пестрым платком на шее.

— Дура! — завизжал он. — Где ты шляешься? Твой выход! — Он больно схватил меня за плечи и вытолкал… на сцену.

Ничего не оставалось делать как поработать манекенщицей. Я пошла, виляя бедрами, воплощая в жизнь мечту всех недоучившихся девочек. Идти по языку под музыку было классно. Я сделала глазки залу, и мизинцем кокетливо поправила очки на носу. Жалко спалила сортирную розу, она была бы к месту. Поймав наливающийся бешенством взгляд Карины, я изобразила милую улыбку.

Все-таки я перебрала шампанского. Я хотела развлечений, хотела триумфа, я хотела мести. Но часы пробили и карета превратилась в тыкву: единственный узел на котором держалось мое платье не выдержал гонки по коридору и борьбы с зановесом — он развязался. Мое чудесное платье скользнуло на пол и стало обычной тряпкой. Я осталась стоять в серебряных босоножках, с серебряной сумочкой и в одних только стрингах перед черной пастью зрительного зала.

Успех был феерический. От визга подвыпивших гостей, аплодисментов и вспышек фотоаппаратов закачались люстры на потолке. Галерка зарыдала от восторга. Я подняла свою шелковую тряпочку, перекинула ее через плечо и пошла красивым кругом по сцене. Мэр Владимир Вороновский вежливо захлопал, за ним захлопали остальные важные и нужные люди. Карина закусила нижнюю губу.

Навстречу мне, извиваясь змеиными телами, шли две профессионалки с глазами круглыми то ли от страха, то ли от удивления, что они оказались не курсе такой крутой режиссерской задумки. Удивление быстро сменилось злым презрением и ревностью; я решила, что закулисные отношения не для меня. Зал уже чуть успокоился, я почти дошла до спасительного занавеса, как вдруг кто-то заорал истошно за кулисами:

— Пожар!

И через мгновение:

— Потоп!

— Это как? — раздался зычный голос из оркестровой ямы.

Завыла сигнализация, зрители снова громко зааплодировали, приняв происходящее за начало спектакля. Карина закрыла лицо букетом, который до сих пор держала в руках.

* * *

Занавес меня не спас. Там меня поджидали два типа, у одного из которых был здорово покалечен длинный нос. Второй, коротышка, заломил мне руки до того как я успела одеться. Они молча потащили меня куда-то. В коридоре действительно воняло гарью и дым разъедал глаза. В отдалении я заметила суету, белые халаты и носилки с майором, лежавшем на животе. Кажется, я переборщила. Но лучше жалеть о том, что сделано, чем о том, что не сделано.

Около туалета суетились женщины в синих халатах. Они собирали воду с пола большими тряпками и отжимали их в ведра. Вот уж не думала, что такая шикарная сантехника не выдержит напора воды. Интересно, куда подевалась Бэлла? Меня затолкали в какой-то кабинет и я наконец смогла обмотаться платьем.

— Ты кто, сучка? — спросил длинный.

— Кто тебе нос сломал, Буратино? — Люблю отвечать вопросом на вопрос.

Коротышка двинул мне под ребра и пока я восстанавливала дыхание, они вытряхнули из моей сумки сигареты, зажигалку, помаду, крошечный фотоаппарат, мобильник Сазона, пригласительный билет и редакционное удостоверение.

— О! Журналистка, — удивился коротконогий. — «Южный Вестник»? Те че, жить надоело? Ты как на сцену выкатилась?

— Меня вытолкал педик с платочком на шее. Не сбегать же было! Я, может, всю жизнь мечтала. — Я засмеялась им в лицо.

— Голой? — уточнил длинный.

— Платье упало случайно, но получилось неплохо. Разве не так?

Они посмотрели друг на друга с недоумением.

— Кто открыл все краны в туалете?

— Кто?

— Почему загорелись портки на майоре?

— Почему?

— Слышь, — сказал коротышка длинному, — я не знаю что с ней делать. Пресса все-таки.

— Сиди, — приказал мне длинный, — и не дергайся.

Они ушли, закрыв кабинет на замок. Из моих вещей забрали только мобильник и удостоверение. Я растянулась на огромном кожаном диване и стала ждать. До меня доносились звуки музыки, видимо, представление продолжалось. Суета в коридоре понемногу утихла. Время шло, а за мной не приходили. Я безуспешно поковырялась в замке, проверила на окнах решетки, снова легла на диван и заснула.

— Вставай!

Я проснулась от низкого хрипловатого голоса. Передо мной стояла Карина в длинном платье цвета кофе.

* * *

— Бэлка теперь в стриптизерши журналистов нанимает? Или журналистам так платят, что они подались к Бэлке в стриптиз?

Я села, и первым делом проверила узел на платье. Пока она крутила в руках мое удостоверение, я подумала, что лучший метод добычи информации — это провокация. Противника нужно спровоцировать на действие, и тогда получишь о нем максимум информации. К Карине через чердак не впрыгнешь, в форточку не залезешь, а тут она сама решила со мной побеседовать.

Некоторое время мы молча рассматривали друг друга. Если бы я была мужчиной, мне бы не хватало в ней… легкой необдуманности. Несмотря на насмешливый взгляд она была предсказуема как таблица умножения. Когда в человеке не просматривается ничего, кроме корысти, помноженной на житейскую хитрость, какой бы остросюжетной мишурой он себя не окружал — это нестерпимо скучно. Как только Бизя этого не увидел? Вот волосы у нее были действительно хороши: светлый водопад при каждом ее движении отражал, сверкал, переливался, отвлекал, и был гораздо динамичнее, чем она сама. Если ее обстричь, она безнадежно затеряется в толпе.

Она тоже шарила по мне глазами. Я не удержалась, сняла очки и попозировала в фас и профиль, давая ей себя получше рассмотреть. Этот маневр ее разозлил.

— Рассказывай, что все это значит. Бэлка решила мой театр превратить в свой бордель с шестами? Она тебе заплатила за этот цирк?

— Нет, но я бы не отказалась.

— Не паясничай.

— Ладно. Я просто заблудилась, когда вышла из туалета. Какой-то патлатый гомик налетел на меня и вытолкал на сцену. Заиграла музыка и я решила, что лучше изобразить манекенщицу, чем убегать за кулисы. Разве получилось плохо? Зрители довольны.

— Зачем разделась?

— Узел развязался. Совершенно случайно.

— Да откуда ты взялась, оборванка? — вдруг заорала она. — Причем здесь «Южный Вестник»? Причем здесь Шарова со своими притонами? Кто тебя пустил сюда в этой тряпке? Ты из психушки, да? — вдруг «догадалась» она и успокоилась. — Так это ты затопила туалет и подожгла кабинет помрежа?

— Нет! — испугалась я. — Это не я. Я корреспондент.

Этой даме отправить меня в психушку, все равно, что крошки со стола смахнуть. Парни за ее спиной стояли смирно, как натасканные псы, привыкшие действовать только по команде.

— С каких это пор Шарова так тесно общается с корреспондентами? Да она меньше чем к президенту банка близко не подойдет, не то что за свой столик не посадит. Нет, милочка, она тебя наняла, чтобы сорвать мне открытие и подпалить театр.

— А заодно и затопить, и стриптиз организовать, — ухмыльнулась я. — Слишком изощренно для такой неначитанной дамы.

— Я же говорю — ты чокнутая.

— Я корреспондент. Пришла, чтобы написать репортаж. С Шаровой познакомилась случайно, в фойе. Мы вышли в туалет, там я увидела потоп, потом увидела пожар, испугалась, побежала, запуталась в занавесе. Какой-то тип вытолкал меня на сцену со словами «твой выход». Мое платье держится на одном узле. Это, между прочим, дорогая модель, первая линия. Когда я трепыхалась в занавесе, узел ослаб и на сцене развязался.

Она буравила меня своими синими глазищами.

— А где Бэлка? Она подтвердит, что меня знать не знает.

— Бэлка утверждает, что она твоя подруга. Что вы выпили, поболтали, вам надоела тягомотина на сцене и вы решили показать, что такое настоящее шоу.

Я поняла, что влипла. Черт бы побрал эту подслеповатую, дружелюбную Бэлку. Она хозяйка то ли стриптиз-баров, то ли ночных клубов и может себе позволить на равных разговаривать с Кариной. Наверное, и правда, лучше сказать, что она моя подруга.

— Я корреспондент.

— Костя, посмотри ее мобильный, — обратилась она к длинному. Тот достал из кармана мой телефон и стал просматривать номера забитые в память.

— Ни фига не понятно, — пробормотал он. — Тут только два номера. Поэт какой-то. Второй — Зинон. То ли кликухи, то ли шифр.

— Кто это? — спросила у меня Карина.

— Понятия не имею. Это не мой телефон.

— Точно, у нее тараканы в голове, — подал голос коротышка. — А удостоверение чье?

— Мое.

Они смотрели на меня втроем и похоже никогда в жизни так напряженно не думали.

— Ладно, — решила вдруг Карина, — если ты и правда журналист, если ты не хотела сделать мне гадость, ты можешь проделать одну вещь? Тогда мы сочтемся. Я прощу тебе моральный и материальный ущерб.

Я обрадованно закивала. Мне так надоел уют этого кабинета, что я готова была пообещать ей все что угодно, а что с этим делать дальше — посмотрим.

— Напиши статью. Лучше цикл статей. Обо мне, моем бизнесе, моем стиле жизни.

«Герой дня без лифчика», — усмехнулась я про себя.

Из стола, размером с бильярдный, Карина достала сигареты и услужливый Буратино подпрыгнул к ней с зажигалкой. Курила она «Собрание», Black Russian. Не сигареты — чистый понт. Стоят как толстый детектив, а кайфа никакого.

— «Южный Вестник» — картинно затянулась она, — единственная газета в городе без налета желтизны. К тому же вечерняя, ее хорошо читают. Расценки на рекламные материалы ваш редактор загнул такие, что даже мне они бьют по карману. Так что?..

— Мне придется задавать вопросы.

— Валяй.

Она повернулась к охране:

— Свободны. Понадобитесь, позову.

Сторожевые песики удалились с большим сомнением в глазах. Карина уселась в белое кожаное кресло, а я с видом примерной ученицы взяла свой маленький блокнот и ручку. Блокнот я всегда беру для отвода глаз, потому что ручка со встроенным диктофоном. Я полгода плохо питалась, чтобы ее купить.

Не дожидаясь наводящих вопросов, Карина начала рассказывать душещипательную историю о том, как простая девочка из станционного поселка мечтала стать модельером. Она шила платья дешевым куклам и думала о том, как объедет весь мир со своими коллекциями. После школы она хотела поступить в институт легкой промышленности, но тяжело заболела мать, которой понадобились очень дорогие лекарства. Бедная Карина вынуждена была вкалывать на трех работах и забыть об учебе. И тут появился он. Предвыборная компания предполагала разъезды по захолустным деревенькам. Карина подвернула ногу и упала под колеса его машины. Он сам подхватил ее на руки, занес в машину и отвез в больницу. Там, вокруг ее совершенно здоровой ноги он собрал консилиум из местных врачей и отстал от них только тогда, когда те предоставили ему рентгеновские снимки и кучу заключений, что нога абсолютно в порядке. Они полюбили друг друга. Он был немногословен, деловит, добропорядочен, а главное — бездетный и вдовец. Он устроил маму в дорогую клинику, а ее увез в другой мир. Теперь все ее проекты, все идеи — дань его памяти. Это то, что она не успела сделать при его жизни.

Сказочка про трудолюбивую девочку мне надоела. Сейчас она скажет, что ни разу в жизни не отдыхала.

— Слушай, — сказала я, глядя ей в глаза, — слащавыми историями читателей сейчас не заинтересуешь. Хоть мы и не желтая газета, но и у нас преснятину не кушают. Давай поподробнее про убийство Грача. Об этом мало писали.

Она напряглась и кривенько усмехнулась.

— Не забывай, это ты мне должна, а не я тебе. Такие сведения — реклама газете, а я хочу рекламу собственной персоне.

— Ты очень хорошо разбираешься в моде, но ни черта не понимаешь в пиаре. Давай подадим твою персону в свете экстремальных событий, и тогда никто не отложит газету в сторону. Статью прочитают от строчки до строчки.

Она с сомнением посмотрела на меня. Умное слово «пиар» выбило ее из колеи.

— Ну хорошо. Записывай. Когда Юру убили, я была дома. Он работал в своем кабинете. У нас такая договоренность: у каждого свое личное время, свое жизненное пространство. Если он работал — его никто никогда не беспокоил. Он мог только сам пригласить к себе. Было часов двенадцать ночи, когда ко мне в комнату ворвался двухметровый громила. Он оттолкнул меня и сиганул с балкона. Прибежала охрана, но не успела его схватить. У него оказался сообщник на машине. Он умудрился поджечь ангар на территории коттеджа. Естественно, вся охрана ринулась туда. Убийцу преследовали только трое. Он убежал. Я сразу не поняла, что произошло. Когда мне сказали, что Юра убит, я потеряла сознание. Потом похороны, допросы, одиночество и безысходность. Я даже не успела родить ему сына. Меня спасла работа. Я плохо понимаю в его бизнесе — им занимаются доверенные люди. Я начала свое дело.

Мы опять вернулись к песне «я простая крестьянская девочка, привыкла работать и работать, пахать и пахать». Почему они все думают, что это до сих пор так убойно действует на народ? Понятно еще когда Грач кричал со страниц газет, что он «свой парень», но зачем это делает Карина? Собралась в госдуму? Я решила пощипать ее за холеные бока.

— Говорят, сообщник убийцы был на машине Грача?

Карина вскинула безупречные брови:

— Да. Он угнал «Ягуар», который стоял у дома.

— Машину потом нашли?

Она поморщилась:

— На городской свалке. Только кузов. Сняли даже дворники.

— Если ваш дом был напичкан камерами, значит момент убийства должен быть не пленке?

Она уставилась на меня, но красивое слово «пиар» так заворожило ее, что она ответила и на этот вопрос.

— Пленка пропала. Пока охрана носилась за убийцей, ее кто-то украл.

— Значит, еще один сообщник был в доме?

— Скорее всего это один из трех охранников, которые преследовали убийцу. Поэтому они и не задержали никого. Скорее всего он и помог убийце и его дружку проникнуть на территорию коттеджа. Всех троих сразу уволили.

Она так заученно твердила этот текст, что было очевидно: он повторялся не один раз, и каждое слово в нем продумано.

— Слушай, — отвлекла я ее от темы, — а почему майор Козлов воспламенился в кабинете помрежа? Что он там делал?

— Они родные братья. Разве ты не знаешь? — удивилась она.

— Какие разные дети, — пробормотала я.

— Только не надо об этом писать, — на полном серьезе попросила она.

«Нет, воспою!» — про себя ответила я, а вслух сказала:

— Зачем Грачу перед тем как его убили, понадобился труп Вити Кабана?

Карина замерла, перестав дышать. Как крокодил перед броском. Я поняла, что бросок будет и приготовилась. Но она почти спокойно спросила:

— Ты кто?

— Я корреспондент.

Ее руки метнулись куда-то вниз, под стол. Наверное, там находилась тревожная кнопка. В свой вопрос я вложила максимум информации, которую могли знать только участники этой истории. Знала ее и она. Ну что ей стоило сделать удивленные глаза и спросить: «Какой Кабан? Почему понадобился?» Но она срефлексировала, показав мне свою полную причастность к этому делу. Я ногой метнула в нее красивый плетеный столик, который вписался ей в коленки, но не помешал проделать манипуляции под столом.

Надо отдать ей должное, она не стала звать охрану. В ее руках оказался маленький, симпатичный пистолет. Судя по тому, как она его держала, пользоваться она им умела. Она прицелилась мне в лоб и со своей волнующей хрипотцой сказала:

— Теперь я буду задавать вопросы.

— Валяй, — усмехнулась я.

— Не забывай, это ты мне должна, а не я тебе.

— Ты не заметила новый расклад. Уже никто никому не должен.

Она ногой отфутболила плетеный столик в мою сторону. Теперь он больно долбанул по коленям меня. Я, не поморщившись, закинула на него ноги в серебряных босоножках и откровенно стала ими любоваться.

— Ты не очень правильно себя ведешь, — прошипела Карина. — Кажется, это называется «лезть на рожон».

— Люблю остренькое.

— Ты его получишь. Откуда знаешь про Кабана?

— У тебя с мозгами не очень. Лучше спроси откуда я знаю про то, что Грач перед смертью требовал его тело.

Палец на курке у нее дрогнул. Сидеть под дулом ее дамского пистолетика было интересно только первые две минуты, потом надоело.

— Может, с мозгами у меня и не очень, но у тебя еще хуже. На твоем месте я бы не стала подсказывать мне повод тебя убить. Так откуда ты знаешь Кабана?

— Я не знаю Кабана. Но знаю, что Грач очень хотел получить свою копию в дохлом виде.

— Откуда ты это знаешь? — она покрутила пистолет в руке, как будто я могла о нем забыть.

— Разве много вариантов ответа на этот вопрос?

— Не отвечай вопросом на вопрос, — прошипела она побледневшими губами. — Где он?

Она встала и подошла ближе. Но совсем приблизиться не решилась, видимо, она все-таки меня побаивалась.

Быть пристреленной в этом богатом кабинете я не хотела. Закатают в бетон экстремалку Эллочку, и никто никогда ее не найдет. Я сняла ноги со стола и с самым мирным видом вытянула их под резной столешницей.

— Не двигайся! — заорала она. Но красивый столик и пуля уже летели навстречу друг другу. Прямо в центре стола появилась дырка — маленькая и лаконичная, как яблочко в мишени. Метнув в нее ногами стол, я почти одновременно плашмя повалилась вперед и схватила эту куклу за ноги. Она упала с грохотом, неприличным для такой утонченной особы. Но пистолет не выпустила, и не закричала. Мы молча возились на полу как две сгорающие от страсти лесбиянки. В ней была прорва злости и прорва силы, я чувствовала, что не справляюсь, и следующая пуля будет моей.

Только тут мой узел снова развязался. Она попала в плен шелковой тряпки, накрывшей ее с головой. Потеряв ориентацию, эта змея все-таки пальнула наугад, прострелила мое платье и попала в картину на стене, которая рухнула на кожаный диван. Грохот мы подняли несусветный, но ее парни почему-то не спешили прийти к ней на помощь. Пока она трепыхалась в черном наморднике, я все же выкрутила у нее из рук опасную игрушку. Я уселась на нее верхом, и, содрав с ее лица черный шелк, приставила дуло под подбородок.

— Теперь опять спрашиваю я. Быстро говори зачем подсунула Кабана Бизону в гараж, и почему Грач потребовал его труп на следующий день.

— Ты отсюда все равно не выйдешь!

— Ты же видишь, я многое могу. — Я слегка придавила ее коленом. — Что, будем проверять как я стреляю? На тебя мы уже посмотрели — расстреляла весь интерьер.

— Кабан сам сдох. От инфаркта, — она стала сговорчивее.

Я сидела на ней голая, с пистолетом в руке, и брала интервью. Кадр, за который передрались бы все желтые газеты.

— Кабан подстраховывал Юру в разных неприятных или опасных ситуациях, — прерывающимся голосом сообщила Карина и облизнула пересохшие губы. Я слегка поднажала пистолетом на ее подбородок, задрав ей голову вверх и вбок. Пусть ей будет неудобно, быстрее расскажет. Хорошо, что я женщина. Бизя в такой позиции не смог бы ее пытать, его одолели бы другие желания.

— Ну? — поторопила я.

— Грач когда-то отмазал Кабана от тюрьмы, заметив, что тот сильно на него похож. Предложил сделать пластику и работать на него. Кабан согласился. В тот день у Юры была важная встреча. С человеком, который ему много должен. Юра сам не поехал. Он опасался тех, кто ему должен.

— Дальше.

— Вместо него, на его машине, с его документами поехал Витя. Он должен был забрать деньги наличными. — Она задышала тяжело, и я ослабила нажим на ее подбородок.

— Ты все равно отсюда не выйдешь, — снова зашипела она.

— Дальше.

— Дальше мне позвонил на мобильный тот, кто вернул ему деньги. Он назвал место их встречи и сказал, что Юре очень плохо с сердцем. Я не знала, что там не сам Грач, попросила его вызвать «скорую» и помчалась туда вместе с Костей, охранником…

Тут в комнату постучали. Мне очень надоело играть в гестапо, но я все же опять задрала дулом ее подбородок и сказала:

— Ну, что? Будем проверять смогу ли я спустить курок?

— Я занята, у меня интервью! — заорала Карина так, что и Сазон бы все услышал. На ее подбородке заалело пятно, и я поняла, что долго в такой роли не протяну. В детстве не могла оторвать даже мухе крылья, а брыкаться могу только когда на меня нападают.

— Быстрее.

— Когда мы туда приехали, Кабан сидел за рулем уже мертвый. Никаких врачей, никакой «скорой». Я сразу увидела, что это не Грач, я умела их отличать, — она умудрилась усмехнуться с неудобно вывернутой головой.

В коридоре послышался топот ног и женские голоса.

— Я же говорю, ты отсюда не выйдешь. В театре полно народу и охраны.

— Не ври. Я знаю программу. Все давно уехали в ресторан на банкет. Потом фейерверк на берегу и прогулки на яхтах. Это уборщицы, у них много работы. А охранники не рискнут войти без твоего приказания. Продолжай.

— Бред. Убить меня в моем театре ты не сможешь.

— Но ты же не станешь это проверять?

Она не станет проверять. Она слишком долго прожила среди людей, для которых чужая жизнь — только способ порешать свои корыстные задачи. Поэтому она снова заговорила.

— У Юры скоро были выборы. Слух о его смерти был бы очень преждевременным, мог спутать все карты, навредить предвыборной компании. Начались бы всякие разборки, сплетни. Нужно было избавиться от трупа как можно быстрее и незаметнее. Мы звонили Грачу, но у него были отключены все мобильные. Он иногда так делает, особенно в воскресенье. Костян сказал, что избавиться от трупа — это все равно его работа. Вряд ли Грач захочет похоронить свою копию с почестями. Он сказал, что часть денег нужно оставить при трупе и загнать машину в какой-нибудь автосервис якобы на ремонт, или на отстой. Тогда там ребята все правильно поймут. Деньги заберут себе, от трупа избавятся, машину вернут в целости и сохранности. Шито-крыто и руки марать не надо.

— Врешь. Зачем же было оставлять документы?

— Этот идиот в спешке плохо обыскал труп. Он сказал, что знает автосервис на окраине, где два лоха за бабки закопают хоть маму родную, а за такие бабки забудут где. Мы были в безлюдном месте и Костя перетащил труп в багажник. Потом погнал машину загород. Я поехала с ним, хотя он уговаривал меня уехать домой на той машине, на которой мы приехали. Короче, там была будка с охранниками и мы решили, что такой девушке как я будет легче проехать на территорию и договориться с парнями в гараже. Так и получилось. Твой Бизон сразу пустил слюни и готов был для меня сделать все что угодно даже бесплатно. — В ее голосе мне послышалось желание меня задеть. Я уселась на ней поудобнее. Хорошо, что она такая мягкая, на такой как я давно бы затекли ноги.

— Давай быстрее. Зачем Грачу понадобился труп Кабана?

— Грач, когда узнал как Костян избавился от трупа сам схватился за сердце. Оказывается, когда Кабан поехал на эту встречу, он прихватил какие-то важные бумаги — долговые расписки на очень большие суммы. Грач занимал фирмам под большие проценты, и разработал специальную форму расписок «на предъявителя». Такой внутренний документ, ходивший в своих кругах. Должник просто выкупал свою расписку у того, кто ее предъявлял. Кабан как-то завладел ими, может удрать хотел, может Грача шантажировать, никто не знает. Костян орал, что никаких расписок там не было, в общем, решили, что тело нужно вернуть как можно быстрее.

— Кто убил Грача?

— Твой дружок. Он заполучил расписки, а так как долг возвращался тому, у кого они на руках, Грач ему стал очень не нужен как непосредственный создатель этой системы.

— Тогда почему ты отпустила Бизю?

Она умудрилась пожать плечами.

— Он мне понравился, разве непонятно? И потом, когда я его отпускала, я же не знала еще, что Юра убит. Понимаешь, мне показалось, что я произвела на него впечатление. Мне это польстило, ведь он такой неслабый мужик.

Я опять поусаживалась на ней поудобней. Не знаю как раньше, но у нее и сейчас есть лишние килограммы.

— Из чего же Бизя убил Грача? Его что, привезли в ваш дом с оружием?

— Откуда я знаю? Оружие, из которого был убит Грач, не нашли. Ты же не совсем идиотка, и не можешь не допускать, что я могу чего-то не знать?!

Я понимала, что все ее слова нужно делить на двое, или даже на трое. Но совсем врать она не могла. Я слезла с Карины, держа ее на прицеле:

— Раздевайся, — приказала я ей.

— В смысле?

— Снимай платье. Мне надоело постоянно оголяться, я мерзну.

— Первая линия, дорогая модель, — усмехнулась она, но стала послушно стягивать с себя платье. Я следила, чтобы она не дернулась в сторону стола, может, у нее там слад оружия. Не спуская с нее пистолета, я взяла фотоаппарат Гарика и щелкнула ее голые бока пару раз, просто так, для души.

— Придется тебя связать, — сообщила я ей, когда она разделась.

— Ты абсолютно оторванная дура. И что он в тебе нашел?

— Это я в нем нашла, — буркнула я, стягивая ей руки за спиной своей черной шелковой тряпкой.

Ее платье оказалось мне велико в груди и в…бедрах. Я болталась в нем, как карандаш в стакане, но оно с плечами, и не слетит, если мне придется еще побегать. Я собрала в сумку все свои вещи, разбросанные по столу. Пистолет я сунула туда же: дурная привычка прихватывать чужое оружие, не думая о последствиях. Даже Бизю это раздражает.

— Где ключ?

Она мотнула головой в сторону стола. Я в ящике нашла ключ и тихо открыла дверь. Прежде чем я успела выскользнуть за нее, эта кукла спросила:

— А где Бизя?

— В Казани, конечно, — засмеялась я и заперла ее снаружи.

Наверное, я действую недозволенными методами. Но у меня очень мало времени.

* * *

В коридоре все было спокойно, только ведра гремели где-то в отдалении. Я оказалась права: это уборщицы убирали театр после представления. Где-то шлялись двое парней, видеться с которыми не хотелось, поэтому я старалась не цокать каблуками и, прежде чем выйти из-за угла, осматривала свободен ли путь. До выхода я добралась без приключений. Но в дверях маячили знакомые силуэты. Заложив руки за спину, Костян вяло перепирался с двумя крепкими типами, которые, видимо, хотели пройти в театр. Коротышка в переговорах не участвовал. Все четверо явно были коллегами и вели какой-то долгий, надоевший, профессиональный разговор.

Я подумала, что в театре наверняка есть другой выход, но искать его нет времени, да и не в моем вкусе. Я двинулась к команде профессионалов, болтая сумкой на длинном ремне. Все четверо уставились на меня одинаково стеклянными глазами. Каждая профессия накладывает свой отпечаток. У них больше рефлексов, у меня интеллекта.

— Всем спасибо, до свидания! — объявила я голосом телеведущей и попыталась пройти.

— Стой! — неуверенно приказал короткий. — Слышь, Костян, кажется, она переоделась. Где-то я это платье уже видел.

Костян уставился на меня, трудно думая о крое и цвете.

— Бросьте, парни. Вам не угодишь. Ни в платье, ни без. У меня срочный материал, к утру нужно успеть. Пустите.

— Кажется, это платье Карины, — неуверенно сказал Костян. — Слышь, Серый, ты к ней сходи, а эту я тут подержу. Узнай там, можно ли с ней расстаться.

Серый ушел, и сделал ошибку.

— Слышь, — сказала я длинному, преградившему путь, — лучше пусти. Пресса все-таки.

Двое других парней с интересом наблюдали за нами. Костян схватил меня за руку и больно вывернул ее назад. Его обезображенный нос оказался слишком близко к моему лицу. Поборов брезгливость, я вцепилась в него зубами. Костян заорал и отпустил мою руку. Я рванула в открытые двери, проклиная каблуки, которые мешали мне бежать быстрее. Но меня никто не преследовал. Те двое почему-то крепко держали Костяна и не давали ему броситься за мной.

— Элка! — услышала я. — Греби сюда! Я целый час не могу пробиться в этот сраный театр, чтобы тебе помочь! Они решили, что это я спалила помрежа, и открыла в сортире все краны. Они выперли меня на улицу и не впускают!

На хорошо освещенной площадке перед театром я увидела знакомый красный Мерседес и огненную шевелюру. С разбегу, не открывая дверей, я впрыгнула в кабриолет. Благо, Бэлка ездила всегда с открытым верхом.

— Гони! — проникновенно попросила я ее.

— Там мои парни! — похвасталась она, заводя мотор.

— Пока они там, нужно проверить, что может этот твой красный тазик.

— Блин! Этот красный тазик может обогнать самолет! — сказала Бэлка, дыхнув на меня перегаром. — Смотри!

Она газанула, меня вжало в кресло, а очки в переносицу. Бэлка понеслась по ночному городу, игнорируя светофоры, смело выходя на встречную и даже на пешеходные тротуары. Она шныряла из ряда в ряд, без торможения заходила в поворот, чудом минуя столбы и продуктовые киоски. Я подумала, что нужно было сдаться двум головорезам в театре, шансов выжить было бы больше. Я подумала, что в этом городе меня похоронят в общей могиле, за казенный счет. Я подумала, что Бизя так и не узнает, что не нашел какие-то расписки, по которым мог бы стричь огромные деньги. Потом я вспомнила, что в таких машинах есть подушки безопасности и они часто спасают.

— А на фига ты сняла с Карины платье? Ты что, ее грохнула? — спросила Бэлка, закладывая крутой поворот.

— Не отвлекайся!

— Блин! Да я вожу с закрытыми глазами! — И Бэлка закрыла глаза.

— Эй! Мне многое нужно сделать!

Она разлепила длинные ресницы.

— Я захожу в зал, смотрю, ты на сцене голая стоишь, а Грачиха морду в букет прячет. Супер! Я пришла босиком, в туалете воды по колено было. Я кричала: «Элка, браво!» и хохотала как сумасшедшая. Они меня выперли.

Мы мчалась теперь по загородной трассе, и скорость казалась здесь не такой опасной.

— Мы куда? — перекричала я ветер.

— Ко мне. Почти все ночные клубы в городе — мои. Но у меня есть еще один за городом! Для своих.

Почему-то ее клуб назывался «Гиена». Я пару раз перечитала неоновые буквы на одноэтажном здании, но поняла, что не ошиблась. Обстановка в клубе была почти домашняя, «своих» оказалось только двое: парочка за столиком в углу интеллигентно потягивала «Мартини». На сцене у шеста крутилась голая девочка — стыдливая, как школьница на медосмотре.

— Элка, что ты пьешь? — Бэлка была так довольна вечерними приключениями, что готова была бросить мир к моим ногам.

— Абсент. — Я понадеялась поставить ее в тупик.

— Коля! — заорала она, вспугнув влюбленную парочку и девочку у шеста. — Два прыжка с парашюта!

Отступать было некуда. Коля в белом смокинге принес бутылку абсента, бокалы, яблочный сок и с ловкостью фокусника осуществил ритуал: поджег абсент, вылил его в сок, и пока мы это пили, быстро перевернул только что пылавший бокал, и вставил туда соломинку, через которую нужно было вдохнуть сбивающий с ног дым. Затянувшись им, Бэлка закричала:

— Элка, давай ко мне в компаньонки! Баба, которая раздела Карину и подожгла ее театр, должна работать со мной! Пятьдесят процентов прибыли твоих! Давай, Элка!

Я, подышав через соломинку, посмотрела на Элку. Элка устала. Она сегодня много сделала, вернее, как говорила бабка Софья, «натворила». Элка не хочет быть компаньонкой Бэлки. Она хочет написать книгу, она хочет ее издать. Она не хочет пятьдесят чужих, она хочет сто своих. Еще она хочет вытянуть свои длинные ноги и поспать часик-другой.

— Она подумает, — сказала я за Элку.

— Бэлка подождет, — ответила рыжая за Бэлку.

— А давай еще прыгнем! — попросила я рыжую.

— Коля! Этим двум шалавам еще по парашюту! — заорала рыжая, роняя ресницы на пол.

Девка у шеста все стыдилась, сжимая коленки и пряча локтями дойную грудь. Элка крикнула ей «Достаточно!» и отпустила со сцены властным жестом.

Рыжая полезла под стол за ресницами, но по дороге потеряла парик, став коротко стриженой шатенкой.

— А где Бэлка? — спросила я у нее, вдохнув через соломинку кружащий голову дым.

— Вот, — стриженая бросила мне на колени свои запчасти — ресницы, парик — и почему-то заплакала.

— Не плачь, трансформер! Я напишу про нас книгу. Пятьдесят процентов — твои! У тебя больше ничего не отвалится?

— У меня — нет. Это все Бэлка на себя цепляет, я не могу с ней ничего поделать. Она вредная! До усрачки.

Больше ни я, ни Элка ничего не помнят.

* * *

Как девяносто процентов детей меня воспитывала бабка. Родителям было некогда. Сначала они делали карьеру. Когда сделали, оказалось, что нужно заново делать личную жизнь. Мое существование не вписывалось ни в первую задачу, ни во вторую. Зато здорово скрашивало бабкину одинокую пенсионную жизнь, наполняя ее большим смыслом и вечными ценностями.

Мой папа, став наконец директором завода, нашел новую жену и родил новых детей. Мою маму взяли на работу в иностранную фирму, она уехала в другую страну, завела другого мужа и других детей. Я даже не знаю — каких.

Это неправда, что нельзя какую-то часть жизни прожить как черновик. Можно. Можно даже начерно родить ребенка — такого как я. А потом начать все заново. Найти правильного супруга, родить и воспитать правильных детей. Я не против черновиков. Я — за. Мало ли что в жизни бывает.

Зато бабка была стопроцентно моей. Она тратила на меня все свое время, деньги, и душевные силы. Она была мачехой моей матери, и, следовательно, не моей родной бабкой. Но никто и никогда не докажет Элке, что родство определяется генами. Родство определяется степенью затрат — моральных и материальных. Следовательно, родственником может быть даже автомобиль. И это правильно.

С детства я поняла, что не такая как все. Во-первых, меня всегда ставили первой в любой шеренге, где требовалось строиться по росту, во-вторых, никто и никогда правильно не произносил мою фамилию. В-третьих, что бы я ни сделала, все оказывалось сделанным не так, как это делали другие.

В детском садике длинного, худого ребенка все обижали. Я не плакала, и никогда не жаловалась. Бабка забирала меня всю в синяках и в очень плохом настроении. Один раз она все-таки выпытала у меня про обидчиков и посоветовала:

— А ты ущипни и поверни.

— И что? — спросила я.

— Увидишь.

На следующий день все дети в саду рыдали. Кроме меня.

— Ваш ребенок сошел с ума! — орала воспитательница на бабку. — Она всех щиплет и поворачивает! Они забились в угол, боятся и плачут!

Бабка ухмыльнулась и впервые забрала меня из сада довольную и небитую. Я сделала вывод на всю жизнь: ущипнул — поверни! Иначе проиграешь.

Свой первый авантюрный роман я написала в пятнадцать лет. Он изобиловал ненормативной лексикой, стрельбой и погонями. Философия его была очень проста, и не очень нова: «украсть миллион и убежать». Прочитав роман, бабка посоветовала:

— Спрячь. И никому не показывай. Сейчас этим никого не удивишь. Пиши о вечном.

— Я и пишу о вечном, — обиделась я.

— Пиши о любви, — посоветовала бабка.

О любви я писать не умела. Поэтому снова написала о деньгах, погонях и перестрелках. Но больше никому не дала это прочитать.

Лет в шестнадцать я обнаружила, что мужикам не нравятся такие девушки как я. Им нравятся жеманные куклы с пышной грудью и оттопыренными задницами, желательно блондинки, желательно длинноволосые. Я побрилась почти наголо, выкрасилась в синий цвет, перестала носить украшения и лифчики с поролоновыми вставками. Я по-быстренькому лишилась девственности, дав партнеру на это пять минут. Партнер, мой сосед по площадке, справился с задачей в два раза быстрее. Избавившись от ненавистного комплекса, я потеряла к этой стороне жизни всякий интерес. Но сосед вдруг стал доставать меня предложениями выйти за него замуж. Я почти согласилась. Он был старше меня на десять лет, положительный, и главное — редко бывал дома, потому что работал геологом. Но все-таки я передумала и предложила ему остаться друзьями. Мне в нем всего не хватало: силы, дури, и просто тела. И звали его — Тимофей. Как бабкиного кастрированного кота.

Жаль, что я не умею писать о любви.

* * *

Утром Бэлка дала мне машину с шофером, чтобы я добралась до дома. Мы проснулись в шикарной спальне, на одной кровати, и долго рассматривали друг друга, пока калейдоскоп вчерашних событий не прояснился в наших головах. Бэлка, с взъерошенными короткими волосами и подслеповатыми глазами, давала мне указания:

— Давай, подруга, будь осторожна! Я не знаю какие там у тебя дела с Кариной, но у нее замашки фараонихи. А когда плебей одевает корону — это плохо.

Мы обменялись номерами мобильных и распрощались. Напоследок она сунула мне какой-то пакет, только в машине я заглянула в него и обнаружила там бутылку абсента. Щедрая Бэлка.

Газеты, которые я купила в киоске по дороге домой, пестрели моими фотографиями. На одних я была еще в платье, на других — форма одежды трусы, ботинки. Журналистам и в голову не пришло, что это конфуз, а не идея. Видок у меня был вызывающий, на лице ни тени смущения. Длинное тело, без намека на бедра и грудь. Только ноги и очки. Нужно снова посидеть на кефире и накопить хотя бы на грудь.

Отзывы о шоу были самые восторженные. Меня называли «новой звездой» и «блестящей находкой Карины». Одна желтая газетенка опубликовала две моих фотографии под заголовком «Угадай десять отличий». На одной я была в платье, на другой без. Это меня доканало и я разорвала пару газет.

Дома я переоделась, запихнув Каринино платье поглубже в баул. Я закурила на крыльце, наслаждаясь теплым утром и свежим воздухом. Подошла Танька и выжидающе уставилась круглыми глазами на мою сигарету. Лениво приплелся Шарик-Жорик и плюхнулся в ногах. Утро в деревне расслабляло, но я не собиралась сбавлять темп. Сделав последнюю затяжку, я пошла к калитке. Навстречу мне семенила баба Муза, вытирая руки о цветастый передник.

— У Таньки блохи. Чешется и чешется, доиться не дает, — напомнила она проблему.

— Изведем, — пообещала я, протискиваясь мимо.

— Тьфу, Танька! — закричала Муза, — Опять черте-те что жрет! А потом молоко табаком воняет!

Я оглянулась. Танька, слопав бычок, жевала довольно большую бумагу. Я разжала упрямые челюсти и в руках у меня оказался обслюнявленный конверт. Это было письмо Гоготу от Бизона, которое я так и не смогла найти. Вредная коза в мое отсутствие роется в моих вещах. Поддав ей ногой под толстый зад, я забрала письмо и поехала к Мишке за горбатым.

* * *

Мишки не оказалось на месте. В гараже копошились два мужичка в замасленных комбинезонах. Узнав, зачем я пришла, они захихикали.

— Забирайте, мадам, ваш лимузин! — ткнул один из них куда-то в угол. Мадам посмотрела туда и громко выругалась.

— Вообще-то я пошутила, — мрачно сообщила я мужикам.

— Гогот шуток не понимает, — заржали они.

Шалун Гогот добросовестно выкрасил моего старичка в полынно-зеленый цвет, а по борту вывел серебряной краской «King of Spirits». С такой «особой приметой», времени на мои деликатные дела у меня будет еще меньше. Впрочем, я теперь «звезда», «блестящая находка», а то, что стало достоянием общественности труднее убрать незаметно.

Я не стала ждать Гогота, решив заехать сюда еще раз.

Мишка знал свое дело: «запор» теперь заводился с пол-оборота и легко разгонялся до восьмидесяти. Если бы не его экзотический вид, я вполне на равных чувствовала бы себя на дороге даже с иномарками. Но зеленые бока с интересной надписью привлекали всеобщее внимание: мне сигналили, в меня тыкали пальцем, а на светофоре, по-моему, даже сфотографировали. Какая-то «Ока», обгоняя меня на приличной скорости, радостно помигала мне фарами. Когда ее заднее стекло возникло у меня перед носом, я увидела там надпись «Бешеная табуретка». Видимо, ее хозяин, увидев во мне собрата по диагнозу, решил похвастаться своим «изобретением».

В редакции не было никого, даже Гарика. Наверное, отдыхает после вчерашнего фейерверка. Я попинала закрытые двери, взяла на вахте ключ и открыла свой кабинет. Материал, который я набила меньше чем за час, я могла бы дорого продать другим изданиям. Гораздо дороже я могла бы продать его Карине. Но я совершенно бесплатно собиралась отдать его Гарику в вечерний выпуск, чтобы подписная компания газеты «Южный Вестник» прошла успешно.

Название статейке я дала довольно мирное: «Разговор за кулисами». Но уже в первом абзаце я сообщила читателям, что только нашей газете, и только под давлением некоторых неприятных для Карины Грач обстоятельств, она рассказала о новых подробностях гибели ее мужа Юрия Юрьевича Грача. Знаменательно, а может и закономерно, что признание это совпало с таким триумфальным для Карины событием, как открытие театра моды — ее главным и любимым детищем.

Итак, заявила я в первом абзаце, Карина Грач — вовсе не немой и безучастный свидетель в этой темной истории, она — ее непосредственный а, может быть, и главный участник. Далее, пользуясь записями своего встроенного диктофона, я воспроизвела те части нашей с ней душевной беседы, где она рассказала про Кабана, способ избавления от его тела и то, как сама отпустила предполагаемого преступника. Я ничего не написала про хитрые расписки, но написала, что Грач сильно захотел вернуть тело своего двойника за несколько минут до смерти. И был убит. Вряд ли это сделал тот парень, который неумело спрятал тело Кабана, закопав его в свежевырытую могилу на кладбище. Парня привела охрана Грача и наверняка обыскала его прежде чем доставить на допрос к Грачу. Кто-то просто воспользовался ситуацией его присутствия и его внезапного побега, чтобы убить депутата. Почему Карина отпустила ворвавшегося в ее комнату громилу? Вариант ее ответа «понравился» просто смешон. Таким как Карина любовь с первого взгляда не страшна. В статье я задала много вопросов на которые пока не было ответов. Может быть, я делала неправильные выводы, но я тронула осиное гнездо, и оно должно было зашевелиться. К статье прилагались две фотографии, где Карина «добровольно» стягивала с себя шикарное платье. Не мне же одной сверкать голым задом с витрин газетных киосков!

Гарик явился слегка помятый, но по-прежнему верный своему имиджу: на галстуке череп и кости, костюм в белую полоску.

— Сударыня, — пробормотал он растерянно, — по-моему, вы не та за кого себя выдаете!

— Какая разница за кого я себя выдаю? Я обещала статью? Получайте. — Я швырнула на стол дискету. — Вот это пощекочет всем нервы. Доказательства у меня есть — вот кассета. — Я помахала авторучкой перед его носом.

— Как? Еще пощекочет? Там уже во всех утренних газетах вы… обнажены… Но давайте, давайте! Сами знаете как…

Он был в каком-то ступоре. Даже не посмотрев, пообещал поставить статью в вечерний выпуск и попросил к завтрашнему дню еще что-нибудь написать. Сами знаете…

Я снова съездила к Гоготу и снова его не застала. Звонить Мишке было некуда и я решила его подождать. Я сидела в салоне своего зеленого чудовища и теребила жеваный конверт, подписанный знакомым почерком. Меня вдруг одолел соблазн прочитать письмо, которое я должна была передать верному другу Глеба Сазонова. Я поборолась с этим соблазном немножко, но потом решила, что лучше жалеть о том, что сделано.

Я не читаю чужие письма. Это было первое письмо, адресованное не мне, которое я прочитала.

…

"Здорово, Мишка! Я пишу тебе из Сибирска, в который меня занесло по собственной дури. Наверное, я залез в другую кару и поэтому сел в другой самолет. Я улетел в другой город. У меня украли деньги, но оставили права и паспорт. Ты будешь смеяться, но я теперь учитель, работаю в школе. Ты помрешь со смеху, но мне это даже немного нравится. Оказывается, нынешние детки могут быть поинтереснее самой навороченной тачки, а отдача от них превосходит реакцию самого мощного движка на нажатие педали газа. Получаю я мало, живу в сарае на территории школы, завел собаку. На душе паршиво, потому что жить с чужим именем и чужой жизнью невыносимо. Все-таки я автомеханик, а не учитель.

Мишка, я так хочу снова тебя увидеть, устроить наше субботнее «пиво без водки деньги на ветер». Хочу, чтобы мы как раньше, ковыряясь в движке, травили анекдоты, и ты на мои, которые без мата, серьезно спрашивал: «Ну и где смеяться?»

Соскучился по Сазону. Ночью просыпаюсь от того, что окна не звенят от его храпа. Хороший парень Петя Дроздов, но Глеб Сазонов мне нравится больше.

Девица, которая передаст тебе это письмо, стоит роты спецназа. Она поцеловала меня в зад, когда я стоял на светофоре и до сих пор не заплатила за гнутый бампер. Петя Дроздов не устоял перед горячей сибирской девчонкой, а Глеб Сазонов поверил, что она сможет ему помочь разобраться кто и почему убил Грача. Помоги ей, чем можешь. Надеюсь, мы скоро встретимся.

Здесь очень холодно. Это раздражает и бодрит одновременно. Хочется все время что-нибудь делать, чтобы не замерзнуть.

P.S. Ты пил когда-нибудь абсент? Если у тебя есть тайна, не пей его никогда. Бизон."

Я разозлилась. Я почти заревела от злости. Ведь я не целовала его в зад, просто я стартую раньше, чем он трогается с места. Я ему сразу не понравилась, да и он оказался не в моем вкусе. Я люблю геологов, которые редко бывают дома и принимают меня такой, какая я есть — даже с бритой и синей головой. Я не рота спецназа, я «звезда» и «находка». И я совсем не хочу, чтобы Гогот мне помогал. Мой «запор» цвета дорогого абсента стартанул как молодой мерин, я уехала, так и не передав письмо Гоготу.

На перекрестке меня тормознул гаишник. Я приготовила сто рублей, но лейтенант улыбнулся и попросил… автограф. Пришлось расписаться на газетке с моим фото, которая оказалась у него в руках. Бремя славы уже присело на меня своим толстым задом и я задумалась не приобрести ли мне темные очки-блюдца образца семидесятого года, или… бейсболку с длинным козырьком. Зато Карине труднее будет расправиться со мной незаметно. Меня теперь в лицо каждый мент знает. Я внимательно следила в зеркало заднего вида нет ли за мной хвоста, но ничего подозрительного не заметила.

Не устояв перед соблазном, я опять зарулила в придорожное кафе и заказала два шашлыка. Пока они жарились, я выбрала столик в отдалении и решила позвонить Камилю Козлову. Не знаю, что из этого выйдет, ведь я так и не пришла на лавочку у фонтана отрабатывать информацию по Кабану, и не уверена, что он не видел меня, удиравшую по длинному театральному коридору, когда у него воспламенились спущенные штаны. А то потребует оплатить ему гнутый бампер — то бишь прожженные штаны, и будет хвастаться, что я поцеловала его в зад.

Я откопала в сумке визитку и набрала его рабочий телефон. К моему удивлению Козлов оказался на месте, видимо, ущерб, причиненный его здоровью, оказался несущественным.

— Камиль! Это Элла!

— Которая? — сухо поинтересовался Козлов.

— Которая не немка, а хохлушка, которая беда как хороша, которая смолит сигареты французских шахтеров, которая…

— Элла? Элла. Обманщица? Кидальщица. Фу, как плохо, как нехорошо. Вы мною воспользовались. Грубо, грубо. Ну, видел, видел ваши фото в утренних газетах. По-моему, вы не та, за кого себя выдаете. А? Не та…

— Я звоню как раз извиниться. Понимаете, репетиции, гастроли, муки творчества. Так мало времени на личную жизнь… Я очень хочу с вами… там, на лавочке, у фонтана. — Я попыталась добавить в голос Карининой хрипотцы.

Козлов тяжело задышал в трубку.

— А гостиница, номер? Как же? Забыла? Ведь обещала, обещала!

Черт, неужели я так плохо подпалила ему зад?

— Помню! Не забыла и не обману! Завтра в восемь. Встретимся у гостиницы Центральной. Но мне очень нужна одна услуга!

— Услуга? — насторожился Козлов.

— Совсем ерундовая, она вам ничего не будет стоить.

— Совсем ничего? Ну хорошо, хорошо. Козлов джентльмен, он любит делать девочкам подарки. Говорите, что вам нужно…

— Пробейте в вашей базе по компьютеру, кому принадлежит дом по Улице Сиреневой, 15, — назвала я адрес хибары Гогота. — И все данные на имя хозяина. Можно устроить?

— Сложно, сложно… Служебная информация. Но можно. Можно. У меня есть маленькие причуды и за них я готов платить. Значит завтра?

— Завтра.

Я нажала отбой. Я узнаю через него все, что мне нужно, а там посмотрим. У меня тоже есть маленькие причуды.

Съев шашлык, и убедившись, что мною по-прежнему никто не интересуется, я поехала в зоологический магазин. Но в этом городе почему-то совсем не было никаких средств от блох. Раздобыть бутылку абсента оказалось проще, чем капли, или спрей от паразитов. Я уже совсем отчаялась помочь бабе Музе и ее Таньке, но в одном из магазинчиков все же нашла дешевый шампунь от блох и даже ошейник, «предотвращающий появление кровососущих насекомых». Я приобрела этот наборчик, соображая, как же я буду мыть козу в огороде холодной водой. Такая процедура никому не понравится. Подъезжая к дому, я решила, что помою козу у Сазона: там ванна, душ, горячая вода. И козе хорошо, и мне удобно.

Бабы Музы дома не оказалось. Наверное, пошла на рынок торговать молоком, ставшим почему-то отдавать табаком. Я подогнала «горбатый» к калитке, раскрыла дверь и стала зазывать Таньку в салон. Танька, всегда с большим удовольствием залезавшая в любые щели, тут вдруг заупрямилась. Я звала ее по имени, сюсюкала, и даже громко блеяла. Танька залезать в «горбатый» не хотела. В отчаянии я закурила. Танька подошла поближе и выжидательно уставилась на сигарету. Как же я забыла, что мадам обожает бычки?! Выкурив подряд две сигареты, я не бросила как обычно окурки ей под нос, а закинула их на заднее сиденье. Не ожидавшая такого подвоха коза, стала носиться вокруг машины и громко блеять. Наконец, она не выдержала и сунула рогатую голову в салон. Я подхватила ее толстый зад и впихнула в машину. Она размеренно прожевала добычу и только потом обратила внимание на то, что диван, на котором она сидит, быстро едет по пыльной дороге. Коза сказала «бе», немножко пободала все вокруг, но меня тронуть не решилась. Смирившись, Танька грустно уставилась в окно.

Мне опять все сигналили на дороге, тыкали пальцем, строили рожки, корчили рожи, махали из окон. Зато я даже не поинтересовалась следят ли за мной, и не покушаются ли на мою драгоценную жизнь. Держать на мушке бабу с козой в такой расписной кибитке не рискнет ни один профессионал.

Меня остановил пожилой гаишник. Я звездно улыбнулась и приготовилась дать автограф. Но он грозно спросил:

— Шо везете, гражданочка?

— Козу.

— Документы на груз.

— У меня нет документов на этот груз.

— Конфискуем.

— Валяйте.

Он бесцеремонно полез к Таньке. Танька, будучи крайне раздражена, применила рога, поддав правосудию под подбородок. Правосудие клацнуло зубами и заорало:

— Оштрафуем!

— Валяйте, — вяло согласилась я, и вытащила из кошелька сто рублей.

— Пятьсот, — твердо сказал боднутый, держась за челюсть.

— Сто и автограф.

— Какой ешо автограф? — обалдел мент.

— Я звезда, — объяснила я ему.

— Я заметил, шо ты звезданутая. Давай штраф и отъезжай, пока я наряд не вызвал.

— У меня есть наряд. От самой Карины Грач.

— Може, тебе психиатрическую? — уже вежливо поинтересовался гаишник.

Вот и он туда же.

— Меня там не берут.

Я закурила, и протянула ему газету с голой собой на первой полосе. Мент уставился на фото, потом на меня.

— Шо-то я не понял. Это ты, шо ли тут, в передовице?

— Я же говорю, бери автограф, не ошибешься.

Я расписалась на газете, и под блеяние Таньки нажала на газ.

* * *

Лифт, конечно, не работал. И конечно, Танька на восьмой этаж идти отказывалась. Вес у нее был не тот, чтобы схватить ее под мышку, поэтому единственным рычагом управления этой скотиной, оставались рога. Я схватила за них Таньку, и потащила по лестнице вверх. Три этажа мы преодолели на одном дыхании. На четвертом я устала, и спряталась за мусоропровод перекурить. Мимо шла старушка, которая, заметив роскошную козу, схватила ее за рога и резво потащила в свою квартиру.

— Эй, бабка! — выскочила я из укрытия. — Это моя коза.

— Совсем оборзели! — ругнулась бабка, — Уже коз в мусоропровод пихают. Давеча ребеночка там нашла, протокол составляли. Вот молодежь, все в отходы, все в отходы…

На пятом мне повстречалась пожилая чета. Дама ойкнула:

— Какая прелесть!

— Прелесть, — подтвердил вышколенный муж.

— Как называется ваш клуб? — дама потеребила Таньку за рога.

— Фигзнает, — задыхаясь, ответила я.

— Вася запиши.

Вася записал.

— У вас щеночки бывают?

— Бывают. Но редко, — сообщила я.

— Запишусь! Хочу! Хочу!

Дама упорхнула, уводя послушного супруга.

Сазона дома не оказалось. Я воспользовалась ключами, которые он мне отдал и с трудом открыла железную дверь. После пережитых мытарств, теплый душ и мыльную пену Танька пережила спокойно. Она только беспрестанно встряхивалась и громко стучала копытами по дощатому полу. Я надела на нее противоблошиный ошейник, и решила, что домой доставлю ее утром, сухую и свободную от паразитов. Я включила огромный плоский телевизор и заснула под звуки перестрелки.

Проснулась я от топота. По коридору туда-сюда бегал Сазон и приговаривал:

— Ой, херово мне, херово! Ой, херово мне, херово!

— Что случилось? — испугалась я.

Он резко остановился и скрюченными пальцами схватил себя за плешивую голову.

— Все, — даже не пытаясь кричать, сказал Сазон. — Допился. Хана мне, доча! Черти явились. А ведь с утра ни-ни!

— Какие черти? — крикнула я ему в ухо.

— Там. Черт. Рога, копыта. Глаза круглые, лохматый. Почему-то белый, и почему-то мокрый!

Я вспомнила, что по дому бродит мокрая Танька.

— Это коза! — проорала я.

— Это не шиза! — грустно крикнул Сазон. — Это белая горячка!

— Я привела козу! — заорала я ему в ухо.

— Зачем? — удивился и обрадовался Сазон. — Разве ее едят?

— Помыть! У нее блохи!

— Ах побрить! — оживился дед. — Это святое дело, когда мандавошки! В армии так завсегда делают!

Он сбегал куда-то и принес опасную бритву.

— Давай козу!

Я испугалась. Брить козу я не хотела, я уже очень от нее устала. И потом, что же Муза будет драть своей пуходеркой? Я начала отвлекающий маневр:

— А у меня бутылочка!

Дед задумался с бритвой в руках.

— Говно небось?

— Абсент!

— Точно говно! — не услышав ни звука, подтвердил Сазон. — Но опять же, это только коза с мандавошками, а не белая горячка! Пойдем, доча, у меня и закуска есть!

На кухне он недовольно порассматривал бутылку абсента, которую я предусмотрительно захватила с собой.

— Тьфу, буржуазия зеленая! Наливай!

Он достал граненые стаканы, и выложил на блюдо груду соленых огурцов. Я решила его не отговаривать от такой закуски, а подать личный пример. Я в стакане развела водой сахар и добавила туда абсент.

— Ты что, доча?! — заорал Сазон. — Сбрендила? Чтобы я, старый вояка, хлебал сахарную водицу?!

Он до края наполнил стакан зеленым напитком и залпом выпил половину. Часто заморгав, Сазон крикнул: «Не понял!», и так же залпом допил остальное.

— Понял! — не моргнув сообщил дед. — Может, это и букет, но по мне, так лебеда зеленая. Для бедных. Я лучше водочки.

Не успела я глазом моргнуть, как Сазон достал из холодильника початую бутылку «Истока», опрокинул стаканчик и схрумкал два соленых огурца.

Оставалось только ждать результата.

— Кыс, кыс, кыс, — позвал Сазон козу Таньку, забредшую на кухню и мечтательно уставившуюся на огурчики. И тут началось.

— Кавалерия! — заорал дед так, что стены содрогнулись. — Шашки наголо!

Он вдруг вспрыгнул на козу верхом. На сегодня это стало для Таньки самым большим потрясением. Танька понесла. Сухонький Сазон, чудом удерживаясь на ее жирной спине, одной рукой держал ее за шкирку, другой размахивал воображаемой шашкой.

— Гоп! Гоп!

Они неслись по коридору, а я не знала, что мне делать.

— Артиллерия! К бою! — донеслось из другой комнаты. Послышался выстрел, и у меня затряслись коленки. Я влетела в комнату, прижимаясь к стене так, как видела это в кино.

Коза пыхтела и бодалась, но скинуть всадника не могла. У него в руке красовался пистолет, а пуля пробила штукатурку на стене.

— Стоять! Руки по швам! Сдать оружие! Кругом! Шагом марш! — провопила я все известные мне команды. Как ни странно, подполковник в отставке в точности выполнил все приказания. Бросив ствол к моим ногам, он, чеканя шаг, с высоко поднятой головой промаршировал на кухню. Я поняла, что нашла единственно верный тон. Обогнав его, я быстро убрала со стола бутылки, сунув их под раковину, за мусорное ведро. Пистолет я спрятала в свою сумку, где уже болтался один — Каринин. Скоро я смогу торговать оружием.

Подполковник встал посреди кухни, и, вытянувшись, отдал кому-то честь. Деду глючилась война, и я решила перевести его пыл в мирное русло.

— Запевай! — заорала я, и сорвала голос.

Дед завел речитативом:

— Посею лебеду на бережку,

Посею лебеду на бережку.

Чтобы он не сбился с мысли, я стала шепотом ему подпевать:

— Мою крупную рассадушку,

Мою крупную зеленую.

Когда в квартиру зашел Мальцев, открыв дверь своим ключом, он застал Сазона, орущего про лебеду, и отдававшего кому-то честь. Я услужливо помогала деду, подпевая шепотом, подстукивая в такт ногой, и прихлопывая рукой по коленке, лишь бы он забыл про свой пистолет и боевые действия. Где-то далеко, почему-то по-собачьи, скулила Танька.

Мальцев так и не понял отчего нам так захорошело. На столе лежали лишь соленые огурчики, и стояли пустые стаканы. Мальцев грустно осмотрел остатки пиршества, взял огурчик, похрустел, и стал нам задумчиво подпевать, по возможности вставляя свое фирменное «бля».

"Погорела лебеда без дождя,

Погорела лебеда без дождя,

Моя крупная рассадушка,

Моя крупная зеленая".

Утро началось не так, как всегда.

* * *

— Рота! Подъем? — неуверенно крикнул Сазон из своей комнаты в шесть утра.

— Отбой, бля! Легли поздно, — подал голос поэт.

И мы поспали еще часик.

Попив с дедами кофе, и запихнув уже ничему не сопротивляющуюся Таньку в машину, я первым делом понеслась к газетному киоску и купила вечерний выпуск «Южного Вестника». Статьи в номере не было. Я так рассвирепела, что порвала газету в мелкие клочья. Танька тут же начала жевать единственную в городе не желтую газету. Поехать в редакцию с козой я не рискнула, поэтому сначала отвезла Таньку домой.

Баба Муза вышла с хворостиной мне навстречу.

— Таньку сперли! — грустно пожаловалась она.

— Я же оставила записку, что мы поехала лечиться от блох!

Я открыла машину и оттуда пулей вылетела белая, чистая Танька.

— Ой! — запричитала Муза. — Нашлась кормилица! Я же бумажки не читаю, я только картинки смотрю. Вчерась тебя на газете видела. Обнаженную. Худая ты, как моя доска стиральная. Давай, я тебя молоком отпою!

Пока она суетилась, я умчалась в редакцию.

В редакции никого не было. Я прошла по пустому коридору к кабинету редактора, и ногой открыла дверь.

На этот раз галстук у Гарика был безумно красный. Гарик почему-то спал, неудобно свесив голову на грудь.

— Какого черта? — накинулась я на него. — Где моя статья?

Я осеклась, потому что заметила, что галстук не только красный, но и мокрый. До меня дошло, что вопросы в этом кабинете задавать некому — редактор мертв. Чтобы убедиться в этом, я двумя пальцами взяла его за запястье и попыталась отыскать пульс. Пульса не было. Пуля пробила его грудь, повредив очередной экзотический галстук. Убили его недавно: Гарик был еще теплый, и кровь струей била через черное отверстие. Я огляделась. В кабинете был полый порядок, ничто не сдвинуто с места. Его «девочки» по-прежнему заполняли собой все свободное пространство. Значит, его убил не страстный коллекционер.

Вспомнив, что таскаю с собой два пистолета, я решила быстрее уносить ноги. Но перед тем, как выскочить из кабинета, я быстро просмотрела все на его столе — дискеты с моим материалом нигде не было. Прикрыв дверь, я быстро пошла по коридору.

Как назло, из туалета вынырнул сотрудник, на ходу застегивающий ширинку.

— Шеф у себя? — налетела я на него с дежурным вопросом, как будто только собираясь зайти к редактору.

— А… его знает, — кратко ответил сотрудник и попросил сигарету.

По лестнице вниз я старалась не бежать.

Отъехав от редакции за пару кварталов, я закурила в машине. Похоже, охота началась. И первой ее жертвой стал Гарик — редактор единственной в городе не желтой газеты, у которой скоро подписка, и которая, наконец, заполучила материал о красотке Грач.

Моя статья не вышла, значит, Гарик или побоялся ее поставить, но тогда был бы жив и здоров, или — попытался поправить свое материальное положение, но не учел правил игры и получил пулю в галстук.

На душе у меня было паршиво. Я твердила себе: «Я не виновата». Отыскав поблизости телефон-автомат, я набрала «02» и сообщила, что в «Южном вестнике» на рабочем месте застрелен редактор. Там заорали: «Кто говорит?», но я бросила трубку. Пусть органы поработают.

* * *

Когда-то, очень давно, на спор, я съела целый стручок перца «чили». Спорила я с пацанами из нашего двора на целых двадцать пять рублей. Уж где они тогда раздобыли дефицитный стручок — не знаю. Но они окружили меня плотным кольцом и терпеливо ждали, когда я сдамся в борьбе с огнедышащим драконом.

Пацаны проиграли. Я жевала пламя, слезы лились из глаз, но я улыбалась. В какой-то момент я поняла, что ощущения такой остроты мне даже нравятся. Конечно, это чересчур — и дыхание перехватило, и уши горят, и глаза из орбит, но главное — не сладко. Не приторно сладко. А перец я проглочу.

С видом победителя я собрала с грязных ладошек причитающийся мне четвертак, ухмыльнулась обожженным ртом, и сказала:

— Слабаки! Жрите мороженное.

Когда бабка узнала, что я натворила, она первый раз в жизни меня выпорола.

— Ты же девица! — кричала она. — У тебя одно здоровье! Тебе детей рожать! А ты на потеху шпане портишь себе желудок!

— Я что, желудком детей рожать буду?

Бабка, не найдя что ответить, отбросила ремень в сторону.

Желудок у меня остался в полном порядке, а заодно раз и навсегда прошел застарелый насморк с которым бабка не могла справиться никакими ингаляциями.

Когда я встретила Бизю, ко мне вернулось знакомое ощущение «чересчур». И уши горят, и глаза из орбит, и дыхание сперло. Но главное — не сладко.

«Зачем я ввязалась в эту историю?» — впервые задала я себе вопрос, сидя скрючившись в тесном салоне «горбатого». Ответ был один — не для того, чтобы получить свой четвертак.

Зазвучала пятая симфония Бетховена. От неожиданности я дернулась и больно ударилась головой о потолок.

— Есть контакт с подводной лодкой! — заорала я, уверенная, что это звонит Сазон.

В трубке повисло гробовое молчание.

— Есть контакт! — проорала я еще громче, снова охрипнув, как вчера вечером.

— Слышь, пресса, — услышала я знакомый голос Костяна, — у тебя опять обострение? Зря ты это все затеяла.

— Это вы затеяли.

— Не пыхти. Все равно тебе крышка. И быки твои не помогут.

— Какие быки? Это была коза.

Он опять замолчал, о чем-то соображая.

— Гарик — ваша работа? — спросила я тишину.

— Твоя. Нужно лучше договариваться с коллегами. За то, чтобы вернуть нам дискету со статьей и фотографиями, он запросил сто тысяч баксов. Ну и получил. У нас работа такая. И статья не вышла, и бабки целы.

— А зачем ты мне звонишь? Напугать?

— Тебя напугаешь. Звоню предупредить. Ты это, статейки больше не пиши, не надо. А то тебя два быка прикрывают, а мочить приходится невиновных, просто очень жадных людей.

И он нажал отбой.

«Я не виновата», — снова сказала я себе, закурив новую сигарету. Если бы Гарик назвал реальную сумму, может, остался бы жив. Про каких быков твердит все время этот урод? Его, что, не научили в детстве различать животных? Или меня и правда кто-то охраняет? Я повертела головой, но не увидела поблизости ни машин, ни людей. На удивление пустынный двор: только здоровые контейнеры для мусора и собаки, снующие вокруг них. Здесь меня было бы очень удобно прихлопнуть. Только почему-то у них не получается.

Если кто и мог вздумать меня охранять, то только Сазон с поэтом. Но, во-первых, они были не в курсе моих опасных делишек, во-вторых, я не могла бы не заметить такой «охраны», и в-третьих, «быки» — слишком громко сказано о двух щуплых старичках.

Статья, содержащая компромат на Карину, оказалась лакомым куском для шантажистов. Я не буду пытаться пристроить ее куда-нибудь еще. И не буду передавать в органы пленку с записью нашего разговора. Может, милицейские чины тоже захотят «договориться» с Кариной. В этом чертовом городишке так тепло, и так много солнца, что всем лезут мысли о легких деньгах. А я не хочу, чтобы из-за меня погибали просто очень жадные люди.

Опять «судьба постучала в дверь». Нужно поменять мелодию в телефоне, а то от этой в голову лезут мрачные мысли.

Я осторожно помолчала в трубку.

— Элка! — заорала труба Бэлкиным голосом. — У тебя все в порядке?

— Бэлка! — догадалась вдруг я. — Это твои быки меня пасут?

— Почему «пасут»? — обиделась Бэлка. — У меня лучшая охрана в городе. Ты не могла их заметить.

— Я и не заметила. Спасибо, конечно. А то я очень заметная мишень.

— Это точно. Хотя, это ты хорошо придумала — таскать с собой козу. Охотиться за бабой с козой, да еще если во всех газетенках ее портреты, очень трудно. Моим парням и работы-то никакой. Они сказали, что за такой цирк готовы сами приплачивать. В общем, у тебя все нормально.

— Если считать, что жива я и моя коза, то да. Бэлка, мне нужен компьютер с доступом в сеть, чтобы выложить один материальчик на сайт Компромат. ru. У меня теперь нет компьютера.

— Фу! — заорала Бэлка. — С этими выражениями обратись к моему администратору, я его предупрежу! — Она продиктовала номер телефона и отключилась.

Только я завела машину, судьба постучала в дверь снова. Я почувствовала себя очень деловым человеком. На этот раз звонил Мальцев.

— Эллочка! — бархатным голосом обратился поэт. — Сазон просит передать, чтобы вы не теряли нас вечером. Мы будем заняты, у нас дела. — Он помолчал и грустно добавил:

— Ночуйте, бля, спокойно.

Все-то обо мне помнят, все заботятся. Нужно вернуть Сазону пистолет, а то, судя по тому, сколько он зарабатывает, оружие может ему пригодиться. Интересно, что за дела могут быть ночью у двух дедов?

Я созвонилась с Бэлкиным администратором, и полдня провозилась в ее офисе, выкладывая на скандальный сайт копию статьи, из-за которой погиб Гарик. Все местные каналы наперебой сообщали об убийстве редактора. На экране то и дело возникала крупным планом его неудобно свесившаяся голова и отвратительно красный галстук. Я все время пыталась рассмотреть, что на нем изображено, но видела только черное маленькое отверстие.

«Убивать приходиться невиновных, просто очень жадных людей», — сказал мне Костян. Колька Серов был честный и неподкупный, но его тоже убили.

Корреспонденты тараторили с экрана о предполагаемых мотивах убийства. Все сходились во мнении, что оно не носит заказной характер и никак не связано с редакторской деятельностью. Газета острых тем не трогала, конкурентом никому не была. Растерянные сотрудники вяло отвечали на вопросы:

— Нет, не видели никого постороннего, нет, не знаем, не помним, не слышали, редко здесь появляемся, всегда на задании… Из кабинета ничего не пропало, даже редкая коллекция автомоделей, которая стоит недешево.

Из Бэлкиного офиса я выбралась только к вечеру в очень скверном настроении. До свидания с Козловым оставался час. Залив полный бак бензина, я выехала на загородную трассу и погнала своего конька-горбунка со всей возможной для него скоростью. Бесшабашная, сумасбродная Элка иногда очень остро чувствует свою неприкаянность и одиночество. Такие приступы я стараюсь пережить наедине с собой. Я запираюсь в своей квартире и не отвечаю на звонки, или уезжаю за город и нарезаю круги по кольцевой дороге. Не то, чтобы я себя жалею, нет — я на себя злюсь. Злюсь, что уже совсем большая девочка, скоро тридцатник, а ребенка не родила, книгу, которую бы издали, не написала. Только и умею — влипать в истории, а потом их расхлебывать. Потом я начинаю злиться на то, что на себя злюсь, попадаю в замкнутый круг и снова влипаю в историю. Влипнуть в историю — лучшее средство от меланхолии.

Я гнала по шоссе «горбатого», выжимая из него все, что можно и думала, что это за штука такая «любовь». Если это то, что берет тебя за горло, хочешь ты этого или нет, то от этого нужно искать лекарство. Не от рака, не от СПИДа, а от любви. Это самая дрянная болезнь на свете. И никто никогда не докажет мне, что за этим лекарством не выстроится самая длинная очередь в мире. «Эй, кто последний?» — крикну я и пристроюсь в хвосте.

* * *

Камиль Козлов пришел на свидание в бабочке. И без погон. Этим он сразу уравнял наш статус, дав понять, что сегодняшним вечером он не майор, а кавалер. Я не потрудилась ни переодеться, ни накраситься; сидела в вестибюле гостиницы на диванчике, вытянув джинсовые ноги и соображая долго ли еще протянут мои шпильки, если на них так носиться по городу.

Номер я сняла за сущие копейки. Поговорила с завхозом, объяснила, что у девочки маленькие странности, он вздохнул, взгрустнул, и уступил по цене поллитры свою каморку.

Козлов светился. Его лысина отражала красивое и сложное освещение богатого холла.

— В номера? — галантно спросил он, выпячивая вперед локоток, чтобы помочь мне встать.

— Реально! — хмыкнула я и повела его в подвал.

Он удивился, но вида не подал, послушно семенил сзади на коротких ножках. Я пинком открыла незапертую дверь.

— Не люкс, конечно, — пояснила я, — но тоже любовное гнездышко.

«Гнездышко» было завалено швабрами, пылесосами, тряпками, щетками и ведрами. Из удобств был только шаткий стул и обшарпанный стол, на котором стоял древний электрический чайник.

— Несколько неожиданно, — произнес растерянно Козлов. — Но понимаю? Понимаю. Мест нет. Курортный город. Да ладно, антураж не главное. — Он чихнул и швырнул на стол к чайнику пачку презервативов.

Я взяла швабру и крутанулась вокруг нее, попробовав себя в роли соблазнительницы.

— Ни фига себе! — задохнулся Козлов. — Ну ни фига! Знал, знал, что не ошибся. Мой младший брат был поражен и удивлен, когда ты там, на сцене, с твердыми грудями… Жаль не видел, жаль…

Он одним рывком содрал с себя бабочку на резиночке. Этот страстный жест означал начало нашей любви. Мне стало его жалко: маленький, плешивенький, с желанием быть значительным и пользоваться успехом у женщин, а за тонкое горло хватают жадность и похоть.

Он расстегнул у рубашки верхнюю пуговицу.

Дверь вдруг открылась, я спряталась за швабру. В каморку, громыхая ведрами, ввалилась толстая тетка в синем халате, с безучастным лицом. Не обращая на нас внимания, она свалила ведра в угол и ушла.

Козлов сбился. Он застыл с расстегнутой пуговицей. Я взяла ведро, перевернула его вверх дном и уселась сверху.

— Садитесь, — кивнула я майору на единственный стул.

— Я это, лучше стоя… — Он расстегнул вторую пуговицу. Я их мигом пересчитала, пуговиц было шесть, значит, у меня масса времени.

— Тот дом на Сиреневой…

— Сиреневой?

— Мы же договаривались!

— Ну да, услуга. Не забыл, помню. Этот дом… Черт…

Третья пуговица оторвалась и упрыгала за груду железных ведер.

— Черт! Запасной-то нет, нет запасной! — он наклонился и полез обследовать пространство за ведрами.

Дверь открылась, зашла другая толстая тетка в халате и с ведром.

— Батюшки! — сказала она, увидев зад Козлова, — Чтой это вы тут делаете? Где Семеныч?

— Инвентаризация! — нашлась я.

— А! — обрадовалась тетка, — Это правильно. А то все ведра растащили, швабры сперли, и даже тряпки тырят. Про пылесосы я и не говорю. Счас всем девкам на этажах скажу, чтобы орудия труда сюда тащили. Все пометить и переписать! Это правильно. — Она швырнула ведро в сторону Козлова и умчалась.

Козлов вылез, держа в руках маленькую прозрачную пуговичку.

— Дом… — напомнила я.

Козлов сунул пуговичку в карман.

— Ах, дом. Дом?

Козлов снова сбился.

— На Сиреневой…

Он раздумал возиться с пуговицами и внезапно расстегнул ширинку.

— Нужно дверь закрыть! — осенило его.

— Ключ у Семеныча. Очень хочется про дом!

— Странный, странный дом.

Он запрыгал на одной ноге, снимая штаны. Его почему-то совсем не волновало, что я и не думаю раздеваться. Меня это немного озадачило.

— Вы сядьте. И про дом.

— Не, я стоя, стоя. — Все-таки я прижгла ему зад, раз он так упорствует в желании все делать стоя. Он отбросил штаны на стул и остался в белых трусишках. Потом зачастил, проглатывая слова:

— Бабке дом принадлежал, второго года рождения. Задова Мария Ивановна. Пять лет назад померла бабка. Удовлетворил?

— Это все?

— Все? Нет. Там потом родственница объявилась Никитина Инна Петровна. Ей этот дом Задова завещала, на ней он теперь и числится. Год рождения ее… не помню, не замужем, приводов не имела, судимостей нет, детей… Вроде сын один — 70го года, Никитин Аркадий Васильевич, погиб в 2000 в автокатострофе.

— И кем Задова приходилась этой Никитиной? Почему дом ей завещала?

Переминаясь на кривеньких ножках, Козлов изо всех сил старался поскорее завершить официальную часть нашей встречи.

— Кем? Такие подробности у бабушек на лавочке. База-то наша не роман? Не роман. — Он громко засмеялся своей шутке. — Значит, база — это база. А не роман. Год и место рождения, судимости…

— Место!

— Что?

— Место рождения этой Никитиной.

Козлов почесал сначала затылок, потом то, что несущественно выпирало из-под беленьких трусиков.

— Забыл, — хихикнул он. — Представляешь, забыл. Нерусский город… Назрань, кажется.

Козлов потрусил ко мне. Я поняла, что за маленькие причуды одолевают майора и почему его не волнует, что я до сих пор не раздета.

— Может, Казань? — я встала с ведра и распрямилась во весь рост, оставив Козлова с его проблемами далеко внизу. Он жалобно посмотрел на меня снизу.

— Казань? Может, Казань. Говорю же, нерусский город, какая разница: Казань-Назрань. Я еще подумал про какое-то иго… монгольское, что ли.

Дверь снова открылась без стука.

— Семеныч, тряпки тут есть? Вечно тряпки все схерачат! — заорала очередная тетка в синем халате. — Ой! Чой это? — уставилась она на голоногого Козлова.

— Медосмотр! — брякнула я.

— Что, и санкнижку продлят?

— А как же?

— Ой, пойду девкам скажу! Мне бы тряпочку! — она схватила со стула скомканные штаны майора и умчалась. Козлов, не заметив потери, подскочил к двери:

— Все, закрою, закрою! Грубые люди, а вы такая… находчивая!

Он вставил швабру в ручку двери. Ловушка захлопнулась, мне стало весело.

— И зачем тебе дом этот, с твоими-то талантами?

— Купить хотела, а хозяйку нигде найти не могу, не появляется она там.

— Ну да, ну да, — ухмыльнулся он, — тогда, конечно, место рождения — первое дело. Казань-Назрань. Давай по-быстренькому, а то тут двор проходной, а не номер.

— А почему этот дом странный?

— Я так сказал? Сказал. Ну ладно, значит, от участкового была информация, что бабки-соседки жаловались. Никитина в доме редко появляется, она где-то у богатых работает, там и проживает. Дом этот она не сдает никому, родных у нее нет, а в доме этом то и дело кто-то топчется, иногда тусклый свет горит, смех оттуда слышится и даже стоны. Участковый с хозяйкой поговорил, та заявила, что бабки от старости с ума посходили, никого в доме нет и не бывает. Только бабки все равно заявления в милицию строчат, страшно им, притон там типа какой-то.

— Спасибо, Козлов! — я по-партийному пожала его потную ладошку и вытащила из сумки пятьдесят рублей.

— Не понял, — покраснел майор вместе с лысиной.

— У меня кариес!

— Дрянь! Гадость! — завопил Козлов, выхватил полтинник и заискал штаны.

— Дрянь? Дрянь, — попробовала я на вкус его словцо.

Не очень торопясь, я освободила дверь от швабры и вышла в коридор. Навстречу мне шумною толпою двигалось племя уборщиц. Они гремели ведрами, тащили швабры, пылесосы и живенько что-то обсуждали. Отчетливо слышались слова «медосмотр» и «инвентаризация».

— В очередь, девушки, в очередь! — приказала я им. Тетки послушно стали выстраиваться в ряд. Первая робко постучалась в дверь, за которой метался бесштанный Козлов.

* * *

Из отрывочных сведений, которые не очень добросовестно собрал для меня майор, следовало, что город Казань, как я и предполагала, играл в этой истории какую-то роль. Я всерьез задумалась, не смотаться ли туда дня на два, пусть южный город от меня отдохнет.

Получается, Никитина и есть та самая тетка Гогота, чья подруга живет в Казани. Только вот родственников у Никитиной никаких нет, кроме умершей пять лет назад бабки и погибшего сына. Конечно, проще всего спросить обо всем у Мишки, ведь порасспрашивала же я даже Карину. Но, во-первых, не люблю делать то, что настоятельно подсказывает логика, а во-вторых, Гогот — не мой друг, он для меня равноправный участник этой заварушки. И что-то мне подсказывает, что метод тарана и грубой провокации с ним не пройдет.

Ночевать я поехала к Сазону. Проведу ночь спокойно, одна, посмотрю шикарный телевизор, поваляюсь в горячей ванне. Гостей я не боюсь: квартиру на восьмом этаже легче атаковать с вертолета, а это дорого даже для моих недоброжелателей. В конце концов, у меня два пистолета, оба заряжены, а на стрельбу в этой квартире соседи почему-то совсем не обращают внимания.

Но мечте о спокойном отдыхе не суждено было сбыться. Когда я притормозила на пешеходном переходе, зазвонил мобильный. Я чертыхнулась, что так и не сменила мелодию.

— Слышь, пресса, — с угрозой начал Костян, — ты это, время зря не трать. Зря ты Козлова развлекаешь по гостиницам. Он хоть и тупой, и несет все подряд, но братец его на нас работает. А братцу он плохого не сделает, братец его девочками снабжает. — Костян отвратительно заржал. — А для майора это первое дело!

— Ты звонишь, чтобы показать, что знаешь каждый мой шаг? Мне на это плевать.

— Я звоню, чтобы еще раз напомнить: не подставляй других людей. И еще. Ты знаешь, где находится Бизон. И пока ты это знаешь, мы от тебя не отстанем и кататься за тобой не устанем, пусть тебя прикрывает хоть целое войско. Лучше скажи.

— Пожалей бензин, Костян! Я никогда не скрывала где Бизя. Он в Казани. Правда, сегодня появилась версия, что это Назрань. В общем, нерусский город!

В трубке послышался визг тормозов, отборный мат, и связь прервалась. Я порассматривала в зеркало заднего вида дорогу, но ничего интересного не увидела. Во всяком случае, из разговора я сделала вывод, что делать со мной то же самое, что с Гариком, они пока не собираются. Им очень хочется знать где Глеб. Скорее всего, они считают, что у него расписки, по которым можно анонимно стричь хорошие деньги. А бедный Бизя сидит в холодном сарае, в драных ботинках и мечтает о вечной любви с синеглазой слащавой блондинкой. Лучше бы он и в самом деле убил Грача. Или прикарманил эти расписки. Тогда у этого персонажа была бы смысловая нагрузка. А то приходиться распутывать историю, где главный герой все делает не так.

Когда я на светофоре послушно дожидалась зеленого, мимо меня, чуть не бортанув, промчался джип. За джипярой, тоже на красный, пролетела белая Тойота. Замигал желтый, я врубила первую и только приготовилась стартануть, как едва не задев «горбатый», мимо пронеслась машина патрульно-постовой службы с сиреной и мигалкой.

— Иномарка Ниссан-Патрол, госномер 050, — вопил громкоговоритель, — немедленно прижмитесь к обочине! Тойота-Корона, тоже к обочине!

Я прибавила газу, тщетно пытаясь догнать кавалькаду.

— В случае неповиновения открываем огонь на поражение!

— Черт! — заорала я. — Он же глухой как тетерев!

Но меня, конечно, никто не услышал. Я безнадежно отстала. Я давила на газ и ругалась на чем свет стоит. Никогда не повесит Сазон на свою машину знак «глухой водитель». Потому что он, Сазон Сазонов, прекрасно слышит, а судя по тому, что не заметил ни меня, ни ГАИ, еще и прекрасно видит. Хоть бы Мальцев ему как-то посигналил, а то и правда откроют по моим дедам огонь на поражение. Я, наплевав на все светофоры, пыталась догнать машину ДПС в надежде переключить внимание гаишников на себя, даже если ради этого мне придется совершить ДТП. Но сирена выла далеко впереди, я катастрофически не успевала.

Я догнала их только на загородной трассе. Догнала, потому что все три машины стояли у обочины. Сделав вид, что у меня заглох мотор, я остановилась неподалеку и приготовилась увидеть расстрелянный Патрол — ведь только пули могли остановить Сазона — но увидела совсем другую картину. Растерянный гаишник стоял у джипа, рядом прыгал щуплый Сазон, сильно и дружелюбно похлопывая его по плечу. Мальцев что-то усердно писал на капоте своей Тойоты. Гаишник был суровый, матерый, в чине. Он ожидал «бригады», перестрелки, крутых разборок; был готов к подвигу и повышению по службе. Вместо этого из джипа выскочил глухой старикашка, а из Тойоты вылез отрешенный поэт.

— Не серчай, командир! — орал Сазон так, что даже мне было слышно. — У меня машина — зверь! Рвет из-под седла! Еле затормозил!

Сазон громко рассмеялся и что-то сунул гаишнику. Тот сразу решил побыстрее уехать и почти побежал к своей Волге с мигалками, но тут его догнал седовласый Мальцев, дернул непочтительно за рукав и сунул тонкую книжицу. Наверное, это сборник стихов «О былом» с автографом. Сазон гоготал у Патрола:

— Это тебе для души, командир! И для тела! Мукулатура-литература!

Командир по-быстренькому развернулся и укатил, врубив сирену.

Меня раздирало любопытство и я решила последить за дедами. Сделать это было нетрудно, они решительно не замечали ничего вокруг. Не хватало только одного — скорости, мой «запор» больше восьмидесяти не давал. Деды в считанные секунды оторвались от меня, но я решила, что если просто тупо ехать в том же направлении, что и они, то может, увижу что-нибудь интересненькое. Трасса была та же, по которой гнала Бэлка в свой клуб, машин на ней попадалось мало. Ехали долго, я уж было подумала, не решили ли деды просто погонять по ночному шоссе, как вдруг увидела, что их машины свернули в чистое поле. Добравшись до этого места, я обнаружила, что там грунтовая дорога и, не задумываясь, свернула на нее, надеясь, что «горбатый» не развалится от тряски. Внезапно сильно завоняло помойкой, в голову полезли нехорошие мысли. Впереди замаячили костры и какие-то люди. Иномарки резко затормозили рядом с ними как строптивые кони. Я выключила фары и поехала в кромешной темноте в надежде поближе подобраться незамеченной.

Остановилась я довольно далеко, но все равно поняла, что место действия — городская свалка, а люди у костра — бомжи. Вонь стояла такая, что захотелось плюнуть на все, врубить фары и умчаться в город.

— Эй, жук навозный! Вылезай из помойной ямы! — донеслись вопли Сазона. — Начальство прибыло!

От костра отделилась длинная тень и не торопясь направилась к Патролу. Судя по всему, Сазон не очень заботился о конспирации.

— По коням! — проорал он.

Оборванец залез в джип. Машины пронеслись мимо меня в обратном направлении. Так как я съехала с дороги, то не попала в свет их фар и деды меня опять не заметили. Я не поехала за ними, я устала гоняться за этими ковбоями, сжигая бензин и выжимая из «горбатого» то, чего он не может. Тем более, что пока я пилила бы по грунтовке, они бы уже умчались на край света.

Мне пришла в голову другая мысль. Сработали журналистские навыки и тяга к нестандартным ситуациям. Я порылась в сумке, выбирая оружие. Пистолет Сазона был тяжелым, неудобным, и я не очень хорошо представляла как им пользоваться. Зато Каринин — легкий, маленький, почти целиком помещался в руку и у него имелась только одна пимпочка, на которую, видимо, и нужно было давить. Идти в бомжатник без оружия наготове, я, честно говоря, побоялась.

Я закурила и потопала к тому костру, от которого деды прихватили с собой аборигена. Подойдя поближе, я отбросила сигарету, чтобы достойно начать разговор.

— Жирные бычки бросаем, мадамочка! — крикнул мне косматый тип, похожий на портрет неардентальца в учебнике.

— Кучеряво живем! — дружелюбно пояснила я.

Вторая фигура, сидевшая рядом с неардентальцем, встала, оказавшись теткой в клешеном полупальто и ажурном белом платке. Она с проворством голодной Таньки отыскала окурок в траве, отряхнула его и двинулась обратно.

— Эй, тетка! Я этнограф! Изучаю обычаи и нравы местных жителей. Поможешь мне за сто рублей?

Тетка обернулась.

— Пятьсот, — густым басом сказала она. — Мы тут не бедные. Задарма не работаем.

Я решила, что это мотовство, но согласилась и присела к костру.

— Пятьдесят процентов вперед, мадамочка! — сказал косматый. — По предоплате работаем.

Я протянула им двести пятьдесят рублей и почесала дулом затылок.

— Ты зажигалочку спрячь, а то рванет ненароком, — посоветовал любитель женской одежды. — Прикурить мы тебе завсегда поможем. Ты же этнограф, зачем как на стрелку пришла?

Я устыдилась и спрятала пистолет в карман.

— Элла, — представилась я зачем-то настоящим именем.

— Да нам по-барабану. Хоть Дездемона, — усмехнулся косматый. — Говори, зачем пришла.

Он подбросил веточек в костер и вытянул длинные ноги на которых красовались абсолютно новые, шикарные кроссовки Reebok. Я растерялась, потому что к предмету разговора хотела подобраться изящно, незаметно, и как бы невзначай.

— Я диссертацию пишу. Тема: «Социальные слои современного общества и способы их выживания в новых экономических условиях России»

— А они, что — опять новые? — удивился неарденталец.

Мужик в ажурном платочке усмехнулся.

— Это тема для реферата в десятом классе. Ну, может, для курсовой. Хотя, сейчас такое «образование» за деньги, что в аспирантуре будут букварь учить, а кандидатскую про два плюс два писать, — разродился он грамотной речью.

— Вы кандидат наук?

— Я? Доктор. Бывших экономических наук.

Вот вляпалась.

— Что заставляет людей жить так, как вы живете?

— Ты пресса, что ли? — заржал косматый, обнажив свой единственный зуб. — Так и пиши, мадамочка: живем мы замечательно, лучше всех живем. Знаешь, кто самый богатый человек в городе? Начальник свалки. Просто этого никто не знает. Мы рангом пониже, но тоже не бедствуем. У нас все честно: территория поделена, никто на чужое не зарится. Даже у ворон свои участки. Тут и поесть, и выпить, и одеться, — он хвастливо ткнул пальцем в свои кроссовки. — Сливки, конечно, начальство собирает. Вот недавно тут целый самосвал компьютеров какая-то фирма выкинула. Что, почему — неизвестно, но деньжищи там немалые. А месяца два назад тут очень крутую тачку выбросили. «Ягуар» знаешь? Начальник увидел — сигарету, которую курил, сжевал и проглотил от удивления и задумчивости. Ожог пищевода заполучил. По запчастям он машину распродал и на Кипр отдыхать укатил, долечивать пищевод и фрукты кушать.

— Так это ваше начальство на джипе приезжало?

— На джипе? Не, это Зинона начальство. Он хвастался, что нашел работу по специальности.

— И кто же он по специальности?

— Он? Актер драматического театра. Бывший.

— И что… эта его актерская работа — ночная?

— Эти парни заезжают за ним примерно раз в две недели вечером. Зинон приходит утром довольный и рассказывает всем о волшебной силе искусства.

— Он что, там много зарабатывает?

— Мадамочка, говорил же, скажите прямо — что вам нужно? А то диссертация, нравы, способы выживания… Еще пятьсят и все что знаю, расскажу.

— Правильно, — поддакнул доктор бывших экономических наук. — Новые условия, знаете ли, а жить надо…

— Что, они опять новые? — снова всполошился неарденталец.

Я возмутилась обдираловке, но послушно выложила деньги.

— Зинон появился на свалке полгода назад, — начал доктор наук хорошо поставленным голосом, привыкшим работать на большую аудиторию. — Он действительно артист, причем заслуженный. Зиновий Петров. Актер одной роли. Играл Ленина во времена расцвета социалистического реализма, чем и прославился. Когда спрос на Ленина резко упал, Зинон запил. Дети у него в другом городе, жена умерла. Какие-то дельцы его облапошили, когда он квартиру на меньшую с доплатой менял, и остался он на улице. Месяц Ленина в подземном переходе изображал. Подавали ему хорошо, народ даже специально ходил на него посмотреть. Только конкуренты этого не вынесли, избили Зинона и больше в переход не пустили. Тогда он и пришел на свалку. Смотрим — Ленин идет. Руки за спиной, взгляд с прищуром, кепка… Реквизит у Зинона до сих пор остался. Ленина здесь приняли и даже полюбили, у многих наших тоска по прежним временам. Выделили ему здесь участочек, тем он и жил. Тут и поесть, и попить, и одеться.

— Значит, он по ночам теперь где-то Ленина играет?

— Может, и не Ленина, но кого-то точно играет, и платят ему за это хорошо. Реквизитик у него побогаче стал — костюмы, галстуки, дипломат кожаный, мобильник, и куча всяких очков. Что-то я не помню, чтобы Ильич темными очками увлекался. В-общем, Зинон как-то очень хорошо устроился. Говорит, к весне квартиру купит, но что и где не рассказывает.

— Этот парень седой, — встрял доктор, — его старый друг. Он поэт. Они вместе служили искусству, и вместе выпивали. А горластый, на джипе — это их главный. Режиссер, наверное, хотя с виду не скажешь.

Больше обитатели помойки ничего не знали. Как я их не пытала, рассказ ходил по кругу: пришел на свалку Ленин, прижился, но вскоре нашел денежную работу по специальности с помощью друга-поэта, стал меньше пить, и теперь собирается купить квартиру. А горластый — главный режиссер, хотя с виду не скажешь.

Я распрощалась с «бывшими», но с полпути вернулась.

— Эй! — крикнула я издалека. — А в том «Ягуаре» никаких бумаг не находили? Расписок там каких-нибудь?

Они запожимали плечами.

— Чистая вроде машина была. Ни вмятин, ни крови, ни трупов, ни бумаг, ни даже номеров.

* * *

Мозаика событий, происшедших за последние дни, сведения, добытые мною не всегда праведным путем, позволяли делать выводы. Я чувствовала, что разгадка где-то на поверхности, что я хожу рядом с ней, и не хватает буквально нескольких сильных и четких штрихов, чтобы из хаоса возникла простая и ясная картина. Я хожу где-то рядом, и, кажется, знаю как подойти поближе.

Я изменила планы и не поехала ночевать в квартиру к Сазону. Мне совсем расхотелось сидеть одной на восьмом этаже. На трассе у меня заглох мотор. Наученная горьким опытом, я не стала пинать колеса и протирать фары, а сразу сунулась в бензобак. Бензина не было. На этот раз я его прокатала: сначала лечила депрессию, нарезая круги вокруг города, потом — незапланированная гонка за дедами.

Я проторчала на дороге полчаса, прежде чем появилась первая машина. Старый «Жигуль» ехал как-то странно, зигзагами. Я решила, что водитель в стельку пьян и не стала его тормозить, но он сам притормозил у обочины.

Водитель не был пьян, он был кос на оба глаза и безнадежно заикался.

— Мар, мар, мар, — сказал водитель. — Тьян.

Я поняла, что он зачем-то представился.

— Да мне по-барабану. Хоть Квазимодо. Мне бы отсосать…

— Ыык?! — глаза у Мартьяна сошлись в кучу у переносицы и он подзадохнулся.

— Бензин! — испугалась я за него.

Он расслабился, распустил глаза подальше друг от друга и засуетился, проделывая все необходимые манипуляции.

Я сунула ему сто рублей, но он заладил:

— Бзь, бзь, бзь…

Может, это означало «бесплатно», но я сунула еще сотню, лишь бы он заглох, и побыстрее уехала. Интересно, за какие деньги он прошел медкомиссию?

На въезде в город, там где еще не было освещения, на меня упало дерево. Вернее, это оказалась большая ветка, но когда она влепилась в лобовое, показалось, что на меня рухнул целый тополь. Я резко затормозила и выскочила из машины. Ветка была ниоткуда — вокруг не росло ни одного дерева, только низкорослый кустарник. Мне это не понравилось.

Я отволокла ветку на обочину и уже почти забралась в салон, как услышала выстрел. Помня уроки Глеба, я плашмя грохнулась на дорогу рядом с машиной, очками в пыль, и зачем-то прикрыла голову руками. Судя по всему, в меня не попали, во всяком случае я этого не почувствовала. Я ждала продолжения, но его не последовало. Где-то впереди послышался звук мотора, я приподняла голову и увидела как белая машина уезжает без фар. Я попыталась получше ее рассмотреть, но только на юге бывают такие темные ночи. Одно точно: это или спортивка, или у нее прогоревший глушитель — ревела она как самолет. Я повалялась еще немного, покурила свой любимый Житан, и даже поразглядывала звезды, потом обдула очки от пыли и вползла в машину. Или меня хотели попугать, потому что не попали даже в машину, или стрелявший такой же косой как Мартьян.

Я набрала Бэлку. Раз уж так повелось, что она отвечает за мою безопасность, пусть объясняет.

— Бэлка! В меня стреляли! — крикнула я в ответ на ее томное «алло». Наверное, она сегодня опять блондинка.

— Не может быть! — всполошилась Бэлка. — Твои друзья зализывают раны, они попали в аварию. У них синяки, шишки, и сломанные челюсти. Мои парни от них ни на шаг, как няни…

Элка, ты ранена?

— Вроде нет. Только испачкалась сильно.

— Обоссалась, что ли?

— Нет. Подтерла собой дорогу. Понимаешь, когда стреляют, лучше упасть на землю, а не изображать мишень.

— Как ты интересно живешь! — вздохнула Бэлка.

— Да. Интересно, — согласилась я.

— Приезжай в «Гиену», посидим…

Я опять почувствовала себя неприкаянной, одинокой, беззащитной, и мне захотелось к Бэлке, в ее «Гиену» для своих. К ее дури, как будто мне своей не хватало.

— У тебя скучно, — сказала я, — давай ко мне.

— Блин! Это куда?

Я подумала и назвала адрес бабы Музы.

— Еду! — в трубке послышался визг колес: она или стартанула, или резко развернулась. Надеюсь, она справится с управлением, а то за ее темпераментом не поспевает даже красный «Мерседес».

Наверное, я струсила, раз позвала к себе Бэлку. Хуже всего, что я не очень хорошо представляю, кто мог быть в этой белой машине. Хотя, предположить, конечно, можно. Я хожу где-то рядом с разгадкой и меня стали бояться. Может, они думают, что после этого выстрела я соберу манатки и уеду с курорта? Я молодец, что позвала к себе Бэлку.

До частного сектора я добралась без приключений, если не считать, что у меня кончились сигареты и я ни в одном киоске не могла найти Житан без фильтра.

* * *

Привычкой курить только черный Житан я обзавелась два года назад. В Сибирск, в один из НИИ, с какой-то новой программой по переработке нефти, приехал арабский шейх, миллиардер, и большой знаток роскоши. Меня от газеты заслали на пресс-конференцию.

Я безбожно опоздала, влетела с мороза в вестибюль Дома культуры, где проходила конференция, швырнула гардеробщице дубленку и побежала в зал. Но по дороге подумала, что с такой красной мордой и инеем на бровях, появляться перед арабским шейхом неудобно. Я решила перекурить в холле, но обнаружила, что сигареты оставила в кармане дубленки. Под огромной пальмой в кадке, лицом к окну, стоял чернявый парень в черном костюме и курил.

— Эй, дай закурить! — крикнула я ему.

Он посмотрел на меня снизу вверх и протянул черную пачку Житана без фильтра. Я встала рядом и закурила.

— Там как, в разгаре? — кивнула я на двери зала.

— Скьючно, — сказал парень. — И хьелодно.

В холле стоял рояль и я сбацала ему «Мурку» так, что пальма в кадке затряслась как осина. Парень повеселел и громко свистнул пару раз в два пальца, как деревенский хулиган. Прибежал администратор, заорал, но осекся, засмущался и заговорил почему-то на небогатом английском: «sory» да «please». Мы пошли в зал, только парень не сел со мной рядом в зале, а двинулся под аплодисменты на сцену. Это и был тот арабский шейх, нефтяной магнат и миллиардер. Сигареты у него оказались крепкими, как стручок перца «чили». После них другие — паленая солома. Так что для кого как, а для меня черный Житан — сигареты королей и миллиардеров, и я ни разу не изменила им за два года.

* * *

Около домика бабы Музы стоял красный «Мерседес». Бэлка была сегодня без косметики, без парика и без накладных ресниц. Джинсики «а ля мои», черная майка, и кроссовки, на которые не позарился бы неарденталец со свалки. Бэлка сидела на крылечке, держала заляпанную баночку с козьим молоком и смотрела на звезды.

— Твою же мать! — сказала Бэлка. — Красота-то какая!

— Красота, Бэлка, это когда пуля, предназначенная тебе, пролетает мимо.

— Мои парни от твоих ни на шаг… И за Кариной-змеей присматривают. Ты хоть знаешь, кто это может быть?

— Не знаю, но догадываюсь.

— Так давай и этих оформим как надо, у меня и ставка для охраны еще есть!

— Нет, этих не надо, а то затихнут. Пусть суетятся, быстрее вычислю.

— Ну хоть бы чуть-чуть рассказала, что это такое интересненькое творится! — заканючила Бэлка.

— Потом, Бэлка, потом! Я еще сама не все понимаю. Есть у тебя курить?

— Там, пакет, — она кивнула на веранду.

В огромном пакете я обнаружила несколько пачек черного Житана, бутылку Ксенты, и кучу всякой закуски. Бэлка собиралась хорошо повеселиться.

— Мне баба Муза подарила носки, смотри! — она хвастливо помахала у меня перед носом пуховыми носочками.

— На кой они тебе?

— Понимаешь, у каждого человека должны быть в жизни свои крылечко, баночка парного молока, и пуховые носочки, — философски заметила обладательница красного Мерседеса.

— А где Муза?

— Баба Муза пошла с Танькой к бабе Фене позвать ее сюда. Я их пригласила. Стол накроем, посидим.

— Как ты тут освоилась! — удивилась я.

— Да, освоилась, хоть это и твоя конспиративная квартира.

— Ты что, собираешься накачать бабулек Ксентой?

— А что? По-моему, они не против. Все равно до утра сидят на лавочке, сплетничают, кости всем моют. Милые, классические бабушки.

— Я идиотка! — я подскочила с крыльца, чуть не повторив подвиг начальника свалки, который проглотил зажженную сигарету. — Идиотка!

Бэлка молча уставилась на меня.

— Я кретинка!

Бэлка сочувственно покивала, и я чмокнула ее в щеку, вонявшую козой.

«Подробности у бабушек на лавочке». Козлов, и тот оказался умнее меня. Феня и Муза могут знать такое, чего ни в одной базе не отроешь.

— Где они?

— Да кто?

— Классические бабушки!

— Ща придут с козой. Ты сядь.

Я заметалась по ограде, вызвав этим недовольство Шарика-Жорика, который предупредительно тявкнул, выложив лохматую голову из конуры.

— Цыц! — прикрикнула на него Бэлка, — Элка думает!

Но Элка уже скачками неслась по улице в сторону дома бабы Фени. Бабки с стояли у соседних ворот и Феня, встав на цыпочки, пыталась закрыть калитку на вертушку.

— Эй, бабули, куда же вы запропастились?

— Ой, Элла! — всплеснула сухонькими ручками Муза. — Там твоя компаньонка приехала, Бэлла! Она тоже ветеринар? Зовет нас посидеть, угостить хочет.

Когда мы пришли, Бэлка уже вытащила на середину крохотной комнаты стол и с усердием расставляла на нем готовые салатики, раскладывала фрукты. Она привезла с собой даже фужеры.

— Филиал ночного клуба «Гиена». Только для своих, — прокомментировала я, а про себя подумала, что, может, и к лучшему, что расспрашивать бабулек придется в такой обстановке. Уж точно ничего не утаят, лишь бы небылиц не наплели.

— Ой, как в телевизоре! — восхитилась Муза.

Бабки расселись вокруг стола, с интересом рассматривая экзотические салаты и ярко зеленый абсент. Мы с Бэлкой устроились на единственной кровати с продавленной сеткой.

— Бабули! Я должна вам признаться. Я не ветеринар!

Бэлка одобрительно кивнула и развела в фужерах сахар с водой. Я жестом остановила ее дальнейшие действия и она с видом послушной прислуги села смирно.

— Я из спецслужб!

Бабки ахнули. Бэлка тоже.

— Никита! — прошептала Феня. — Я так и знала!

— Ну, типа того…

Бэлка выпила сахарную водицу, забыв, что в ней нет абсента. Бабки дружно повторили ее маневр.

— Бабули! Стране нужна ваша помощь. Расскажите все, что знаете про дом на Сиреневой, 15, и его обитателей.

Бабки дружно затараторили с такой скоростью, что нельзя было разобрать ни слова.

— Цыц! — крикнула Бэлка. — Не торопясь, внятно, по очереди.

Я благодарно ей кивнула.

— Я так и знала, что Машка Задова работала на ЦРУ! — заявила Феня.

— Почему? — опешила я.

— Потому что ейный мужик к Феньке перебрался, и Фенька всю жизнь боялась, что он к Машке обратно усвистает! — доходчиво объяснила Муза.

— Я?! Боялась?! — подлетела Фенька. — Да эта курва его всю жизнь голодом морила, он и помер-то от язвы!

— Ага! Помер-то у тебя, да через сорок лет! — язвительно заметила Муза, наворачивая салат из курицы с ананасом.

— А ты думала он к тебе помирать побежит!

— Стоп! — снова заорала Бэлка. — Так, отвечаем коротко на четко поставленные вопросы. Давай! — обратилась она ко мне.

— Кем приходилась Задовой Никитина Инна Петровна и почему она завещала ей свой дом?

— Отвечает баба Феня! — скомандовала Бэлка.

Феня затянула потуже платочек под подбородком и начала:

— Петя мой был красавец. Все бабы на него вешались, каждая с ним любовь хотела. Поэтому в жизни у него получилось много жен. Работал он машинистом на железной дороге. В войну, во время каждой поездки его друзья-машинисты женили. Развлечение у них такое было — свадьбу сыграть и погулять. Свадьбы были шутейные, но бабы в них верили. Война, любой мужик — как манна небесная. А Петя был тогда на Машке Задовой женат. Машка бесплодная была и к тому же старше его на восемь лет. Тут одна бабенка из Казани, куда он часто ездил, за него всерьез взялась. Ребенка ему родила, дочку. Никитину Инну Петровну. Задова побушевала, но утихла, потому что Петька все равно при ней остался. Она даже с бабенкой этой из Казани списалась, и девочку к себе на лето брала отдыхать. Она ей вроде как дочкой стала. Даже когда Петька ко мне перебрался, девка каждое лето к Машке приезжала, по хозяйству помогала. Петька девку не любил, говорил, что не его это дочь, примазалась сирота казанская. Но у Машки там завязались отношения, любовь и привязанность. А когда мы с Петькой сына родили, он про них и думать забыл.

Бэлка опять развела в фужерах сахар и вопросительно посмотрела на меня.

— Давай! — разрешила я, и она добавила абсент.

— Это я на Петькином «запоре» разъезжаю?

— На ем! — хмыкнула баба Феня.

— И что, после смерти Задовой, Инна Петровна перебралась сюда?

— Отвечает Феня! — скомандовала Бэлка.

— Судьба у Инки не заладилась. Как мать ейная померла, так все у нее пошло наперекосяк. Институт она, правда, закончила, пошла в школу учителем работать. Родила без мужа, одна сына воспитывала. Пока сына растила, к Задовой всего раза два приехала, а Машка все с внуком хотела повозиться.

— А сын этот хулиганом вырос! — встряла баба Муза, уставшая молчать.

— Да, намучалась она с ним. Машка Задова все письма Инкины соседкам читала. Инка по милициям ошивалась, по детским комнатам. Замуж она так и не вышла, а Аркашка ее на машинах с детства был повернутый. Учиться не хотел, все в гаражи к мужикам бегал, приставал — что, да как. К четырнадцати годам мог любую машину по винтику разобрать и обратно собрать. А в школе одни двойки.

— А в семнадцать он машины угонять стал, — опять влезла в разговор баба Муза. — Задова тогда всей улице письмо читала, говорила, что если бы ей парня отдали, то из него бы вышел толк. А так — безотцовщина, мать с утра до ночи на работе.

— Да, Инка квартиру продала, чтобы сына от тюрьмы отмазать, переехала в коммуналку. Бабки приспособились говорить по очереди.

— Только зря. Все равно он плохо кончил. — Муза отхлебнула чуть-чуть абсента и утерла рот платочком. — Неверный ваш самогон будет. Сахара много. А салатики хорошие. Значит, Инка сюда пару раз приезжала, но без сына, одна. Говорила, он там захулиганился, спасу от него нет. Пить не пил, но шайку какую-то организовал, по ночам машины грабили, колеса снимали, радиво вытаскивали. Потом угонять стали. Еле Инка его от тюрьмы спасла. Затих он немного, но потом погиб через несколько лет. На машине разбился.

— А поподробнее известно?

— Поподробнее! — приказала Бэлка.

— Он вроде как обженился. Инка писала, привел девку молодую, к матери подселил. Почти у них все устаканилось, вдруг — бах! Машка тогда всей улице письмо читала. Девка эта подельницей оказалась. Шайку сынуля распустил, девку в помощницы взял. Они находили по объявлениям в газетах, кто машину хорошую продавал. Девка шла как покупательница, хозяин от девки ничего плохого не ждал и давал ей вокруг дома кружок сделать, машину проверить. Девка кружок делала и на второй заходила, вроде как стук какой-то услышала. И тогда ждал ее продавец долго, пока не доходило до него, что машину угнали. А она к своему любимому катила. Тот ее поджидал и что дальше с этой машиной делать хорошо знал. Они так много народу облапошили, хоть на них уже и охота началась. Вот. Салатики хорошие, а самогонка лебедой отдает.

— Полынью, — поправила баба Муза, отхлебнув глоточек и закусив фаршированной уткой. — Ох и вкусно мне девки! Хоть и горько.

Бэлка подкинула ей в фужер еще сахара.

— Так вот, — сказала Феня, — там вот как дело было. Просто триппер какой-то.

— Триллер, — опять поправила Муза.

— Да, ужастик. Машка всей улице письмо читала. Милиция подсадного клиента организовала. С дорогой машиной. Аркаша не устоял и девку свою заслал. Девка, как потом выяснилось, умела изменять свою внешность, поэтому ее все пострадавшие по-разному описывали. В общем, она пришла, и как обычно, попросила разрешить ей кружок сделать. Ей, понятное дело, разрешили, потому что с поличным брать решили. Она к своему хахалю рванула, он где надо к ней подсел в условленном месте. А милиции выяснить надо было, куда он эти машины гонит, поэтому их… это…

— Вели, — подсказала Бэлка.

— Вели. Только сын у Инки был стреляный воробей. Что-то ему не понравилось, стал он круги нарезать, проверять нет ли кого за ним. И тогда его решили просто с поличным… это…

— Взять, — подсказала Бэлка.

— Взять.

Я накрыла рюмки ладонями.

— Самогон, бабушки, потом. Сначала факты. Что еще известно?

— Известно, что пальбу открыл Аркаша этот. Был у него пистолет. Убил он двух в погонах, а сам уходить начал на бешеной скорости. Сбил двух пешеходов насмерть и сам влетел в столб. Машина всмятку, а его еле от руля отскребли. Вот такая неудачная операция. Машка всей улице письмо читала, а наутро померла — сердце. Хоть она этого Аркашу и видела только младенцем. Говорила, хорошо, что он разбился, все равно в тюрьме бы гнил всю жизнь.

— А девка? — спросила я.

— Что девка?

— Тоже погибла?

— Нет, девки, говорят, в машине не было. Пропала она. Сбегла. Растворилась в просторах отечества.

— А звали как?

— Кого?

— Да девку!

— Да кто же знает! — в один голос закричали бабки. — В письмах про это не было.

— И что, после гибели сына Никитина переехала сюда?

— Ну да. Машка померла, дом ей отписала. Инка говорила, что в том городе ее ничего не держит, только страшные воспоминания.

— Так почему она в этом доме не живет?

— Она почти сразу работу хорошую нашла, высо-ко-оп-лачива-емую, — по слогам произнесла Феня. Устроилась гу… прислугой, одним словом, в очень богатый дом. Там и живет. А эту развалюху даже не сдает, у нее в деньгах нужды нет.

— У кого она работает?

— Да кто ж знает-то! — опять вместе воскликнули бабки.

— Скрытная она очень стала, — вздохнула Феня. — И дом этот нехороший. Хоть и не живет там никто, а вечно там шорох какой-то, возня. Сколько всей улицей в милицию писали, Инке жаловались, только без толку. Она гордая стала, необщительная.

— Значит, Инка одинока?

— Как перст!

— И племянников у нее здесь нет?

— Да откудова?

— А фотографии ее сына Задова не показывала?

— Показывала. Всей улице. Лет двадцать назад. Карапуз как карапуз. Лупоглазый, лопоухий.

— Наливай! — сказала я Бэлке, чувствуя, что голова моя сейчас треснет от полученной информации, а нужно еще сопоставлять, соизмерять, и делать выводы.

— Дрянь эта «Ксента», — вздохнула Бэлка, разливая. — Не берет. Теперь буду только «Короля духов» брать.

— Не берет, — автоматически повторила я, думая о своем.

Бабки раскраснелись, то ли от абсента, то ли от ощущения, что приносят пользу стране.

— Эх! — сказала Феня, — У меня там в сараюшке балалайка есть! Петька мой зажигал!

— Да она под кроватью у меня давно! — хмыкнула Муза.

— Ах ты, зараза! — пухленькая Феня вскочила, чуть не опрокинув стол, и не успели мы с Бэлкой глазом моргнуть, как бабульки вцепились друг другу в ситцевые платочки.

— Брэк! — заорала Бэлка.

Бабки замерли, услышав странное, незнакомое слово.

— Ты все узнала? — спросила у меня Бэлка.

Я кивнула.

— Тогда официальную часть объявляю закрытой.

Бэлка залезла под кровать и действительно нашла там старенькую балалайку. Она отряхнула ее от пыли и протянула Фене.

— Ни один мужик не стоит испорченной прически, — назидательно сказала она старушкам. — Тем более, если он давно помер.

Феня взяла балалайку и чинно уселась за стол.

— Ну? — подначила ее баба Муза, и Феня, забренчав струнами, на самой высокой ноте вдруг пропела:

— Полюбила тракториста,

И, как водится, дала,

Всю неделю сиськи мыла

И соляркою ссала!

— Иих! — взвизгнула баба Муза.

— Классические бабушки! — вздохнула Бэлка, подперев рукой подбородок.

— Не ходите девки замуж,

Ничего хорошего,

Утром встанешь — сиськи набок,

И… взъерошена!

— Иих! — взвизгнула на этот раз Бэлка и пошла вприсядку вокруг стола, демонстрируя генетическое знание русского танца. Муза к ней присоединилась, взяв за кончики платочек, который в результате драки оказался у нее на плечах.

— Над селом херня летала,

Серебристого металла,

Много стало в наши дни,

Неопознанной херни!

Провеселились они до рассвета. Я все думала и думала, мне было не до смеха. Теперь я была готова к встрече с Гоготом.

Под утро мы проводили Феню домой.

— Как здоровье Бориса? — светским тоном поинтересовалась я.

— Хорошо, — пьяно удивилась Феня. — Так ты же не ветеринар!

— А, ну да! — вспомнила я. — Надо записывать.

Спать мы с Бэлкой улеглись на веранде валетом.

— Хорошо-то как! — сказала Бэлка, и тут же заснула.

* * *

— Караул! Снимите! Помогите!

Я почти привыкла просыпаться от чужих воплей.

— Рота подъем! — сказала я Бэлке, и мы выползли на улицу.

У крыльца, задрав головы вверх, стояли в ряд баба Муза, баба Феня, и Шарик-Жорик.

— Вот, вышла подоить! — заломила руки баба Муза. — На базар идти надо, молоко нести!

Я посмотрела наверх. На крыше дома гордо стояла Танька. Я громко присвистнула, хотя совершенно не умела этого делать.

— Ну надо же! — сказала заспанная Бэлка. — Надо же! А говорят, хорошо, что коровы не летают!

— Это коза, — строго поправила Феня.

— Какая разница! — пожала Бэлка плечами.

— Как же мне доить? — причитала Муза. — Уйдет покупатель, покупатель только с утра бывает!

Я обошла дом и увидела старенькую лестницу, прислоненную у стене. Только по ней Танька смогла бы забраться на крышу. Наверное, она испугалась ночной гулянки и, помня оседлавшего ее Сазона, поспешила спрятаться на крыше. Я позвала Бэлку и мы выкурили по две сигареты подряд, пытаясь бычками заманить козу на землю. Но Танька даже не смотрела в нашу сторону. Она осторожно перебирала копытами по скользкому шиферу.

— Как бы не упала, — озадаченно сказала Бэлка — Разобьется.

— Высота не та, — успокоила я ее.

— Уйдет покупатель! — чуть не плакала баба Муза.

— Ладно, давайте ведро, полезу доить! — распорядилась я.

Бэлка захлопала в ладоши, Муза побежала за ведром.

Полчаса я сидела на крыше и дергала Таньку за соски. Она стояла смирно, но я то и дело съезжала вниз, где меня, стоя на лестнице, поддерживала Бэлка. Сверху открывался шикарный вид на весь частный сектор. Я подумала, что сейчас я прекрасная мишень, гораздо более удобная, чем на темной дороге. Я пооглядывалась, но ничего особенного не увидела. Только у Бэлкиного Мерседеса стоял запойного вида мужик с ведром воды и задумчиво чесал затылок.

— Эй, за погляд деньги берем! — крикнула я ему. Он, увидев меня на крыше рядом с козой, быстро перекрестился и почти побежал, раплескивая воду.

Я, прикрыв рукой глаза от слепившего солнца, стала рассматривать хибару Гогота. Мне не понравилось то, что я увидела. Ставни были плотно закрыты, хотя до этого они всегда были открыты. Калитка болталась полуоткрытой, но на двери по-прежнему висел тяжелый навесной замок. В доме кто-то был, это точно. И зашел туда не через дверь. Как, впрочем, и я в прошлый раз.

Я слезла с крыши, вручив Музе добытое с таким трудом молоко. Бэлка уехала, вызвав своим отъездом дружное колыхание занавесок в окнах всех соседних домов. Бабки ушли на базар. Я с жаром заверила их, что коза сама слезет когда захочет.

— Жрать захочет, куда денется! — успокоила я их.

Я осталась одна в доме с козой на крыше. Я все думала и думала, и, кажется, все поняла. Может, не все, но главное. Оставалось встретиться с Гоготом. Я проверила свою ручку-диктофон и попыталась разобраться с устройством Сазоновского пистолета.

По дороге в город я притормозила у хибары Гогота. Все по-прежнему: калитка приоткрыта, ставни плотно закрыты, и не только на вертушку снаружи. Длинные стальные штыри были вставлены в отверстия в стене и фиксировались заглушками изнутри дома. На двери висел замок, но почему-то я была уверена, что в доме кто-то есть. Я чинно постучалась — никакой реакции. Подолбила ногами — результат тот же. Я походила вокруг дома, попинала низкие, крепкие ставни, подергала штыри, на которые они закрывались — бесполезно, штыри не поддавались. Я развернулась, закрыла калитку на вертушку, и поехала к Гоготу в гараж.

* * *

Мишку я опять не застала. Более того, гараж был закрыт. На мои расспросы охранники в будке неохотно объяснили, что автосервис не работает уже два дня, а почему — они не знают.

— Как найти Гогота?

Парни пожал плечами.

— А его никогда искать не нужно было. Он здесь практически живет, — объяснил один из них.

— На чем он ездит?

— Когда как. Что ремонтирует, на том и ездит. Прошлую неделю на Цефире разъезжал.

— А сейчас он что ремонтирует?

— А сейчас — ничего. Он уже несколько дней заказы не берет, механиков по домам распустил.

— Значит, пешком ходит?

— Да нет, Опель у него старый. Может, что передать ему, как появится?

— Сама передам.

Получалось, что Гогота я нигде найти не могу. Телефона у него нет, адрес квартиры, которую он где-то снимал, никто не знал, даже Бизон.

— Зачем мне его адрес? — сказал Бизя, когда я уезжала в этот город. — Мы же почти все время вместе, в гараже. А куда он баб водит — мне неинтересно. Знаю, где-то в новостройках он квартиру снимал, недорого. К тому же он переезжал часто: то одна хозяйка вредная окажется, то другая цену задерет. Так и кантовался.

Единственным местом, где я могла с ним пересечься, оставался дом на Сиреневой. Я рванула снова туда. Буду сидеть в этом доме, пока не дождусь или Гогота, или эту странную Инну Петровну.

Когда я проезжала мимо дома бабы Музы, Танька по-прежнему была на крыше. Она нюхала ветер в позиции лежа, видно, устала стоять. Всем своим видом коза показывала, что ей хорошо и спокойно на этой скользкой, покатой поверхности. Я бросила машину у дома с козой и пошла на Сиреневую.

Калитка была опять приоткрыта. Я точно помнила, что закрывала ее. Остальное осталось по-прежнему — на двери замок, на окнах ставни. Я попинала дверь. Тишина. Ладно, решила я, лучше жалеть о том, что сделано. И полезла на крышу.

На этот раз я проникла в дом без шума и травм. Я не стала, как в прошлый раз снимать туфли и оставлять сумку на улице, демонстрируя свой полный идиотизм. Тем более, что в сумке находились полезные, огнестрельные вещички и диктофон, чувствительности которого позавидовали бы все шпионы мира.

Я, как хорошо тренированный акробат, сползла в темные сенки почти бесшумно, если не считать, что сердце мое колотилось так, что если в доме кто-то был, то он легко сосчитал бы мой пульс. Но хибара оказалась пуста. Я с трудом нашла выключатель и зажгла свет — тусклую лампочку без абажура. Кругом царила чистота, как в гостиничном номере, который прибрали перед появлением следующего постояльца. Только покрывало на кровати было сильно примято. Я, конечно, не Шерлок Холмс, но на кровати недавно кто-то валялся. Кто-то здоровый как медведь, потому что ни щуплый Мишка, ни почтенная, невысокая Инна Петровна никогда не оставили бы такую вмятину на стареньком, дряхлом матрасе. Я прихватила пистолет Сазона и пошла на кухню. Все равно отсюда не уйду, пока не выясню все, что нужно. И эти заезженные штучки из дешевого триллерочка — смятая постель, открытая калитка, зловещая тишина — меня не испугают. Я все умею. Все могу. Даже доить козу на крыше.

Я включила электрический чайник, где уже была вода и решила позвонить Бэлке, сообщить на всякий случай где я. Но меня поджидал еще один зловещий сюрприз: телефон оказался разряжен. Я совсем забыла, что эту штуку тоже нужно кормить, и не только деньгами. Я отшвырнула бесполезную трубку и состроила рожу неведомому противнику. К чаю я нашла крэкер и вспорола банку с тунцом. Редкая это оказалась гадость, но я все равно все съела, подумав: а вдруг пирую последний раз?

После еды сильно захотелось спать, ведь большую часть ночи я прослушала матершинные частушки в исполнении классических бабушек. Чтобы не уснуть я взяла книгу «Как закалялась сталь». В книге оказалась закладка. Как раз на том месте, где «чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». В прошлый раз ее не было. Я не знаю, что больше всего меня поразило — смысловая нагрузка текста, то, что закладка появилась, или то, что в ее качестве была использована…

Черт побери, это была моя фотография, размером шесть на девять, времен моей сине-стриженой молодости. Пора объясниться с Гоготом, чего бы мне это не стоило.

Время шло и шло, я потеряла ему счет. Дом был наглухо запечатан ставнями, снаружи не пробивалось ни лучика света, часы на мобильном потухли. Я все-таки заснула и последней моей мыслью было: как Бизя просидел в этом склепе почти неделю.

Проснулась я от звука открываемой входной двери. Я подлетела на кровати, села, и спрятала руку с пистолетом под подушку. Но на пороге возник не Гогот. И не Инна Петровна.

На пороге стоял Костян. Я так удивилась, что моя нижняя челюсть отвисла как у старого паралитика. У Костяна была сильно рассечена бровь, а нос залеплен пластырем.

— Не ждала? — ухмыльнулся длинный. — Здорово, пресса!

— Здорово, Буратино! Тебе снова подкоротили нос?

Теперь понятно, кто утрамбовал матрас. Плохо работают Бэлкины парни. Костян сделал шаг ко мне, я вытащила пистолет из-под подушки.

— И что, этот пугач заряжен?

— Хочешь проверить?

Костян сел на стул рядом с которым стоял.

— Мне что, типа не двигаться?

— Двигайся сколько хочешь. Выворачивай карманы!

Он послушно вытряс из недр своей куртки что-то похожее на обрез, два ножа, и то ли резиновую дубинку, то ли электрошокер. Судя по всему, он нисколько не сомневался, что я смогу подстрелить его как перепелку.

Я пинками отфутболила боезапасы под кровать. Что делать дальше с Костяном я не представляла. Вопросы, вертевшиеся у меня на языке, были не к нему.

— Что ты тут делаешь? — задала я универсальный вопрос.

— В гости пришел, — дал он универсальный ответ.

— К кому?

— К хозяину, — заерничал Костян.

— Где хозяин, кто хозяин? — заорала я и сделала ошибку, подскочив слишком близко к Костяну, и оказавшись спиной к двери. Последнее, что я запомнила, это была ухмылка Костяна.

На мою голову сзади обрушился такой удар, что я отчетливо услышала, как череп треснул по швам, если они, конечно, у него есть. Я подумала, что сознание терять ни в коем случае нельзя, и тут же его потеряла.

Очнулась я от того, что руки и ноги кто-то пилил пополам. Оказалось, что это веревки, которыми меня чересчур крепко прикрутили к стулу. Я вспомнила Кольку Серова, который погиб точно так же привязанный к нехитрому предмету интерьера.

Очков на мне не было и я с трудом сфокусировала взгляд на второй фигуре, стоявшей рядом с Костяном.

— Вот и хозяин, — заржал длинный.

— Дай очки, — обратилась я к фигуре.

— Где Бизя? — спросила фигура голосом рыжего рубахи-парня.

— Дай очки.

— Костян, дай ей очки, я слышал, близорукие люди совсем ничего не помнят без них.

— Ага, ты не знаешь на что способна эта облезлая крыса! Она может уйти даже привязанная к стулу, и даже по вертикальной стене. Пусть лучше щурится.

— Спасибо, Костян! — я была польщена таким мнением обо мне. — Дай очки! Ты что, бабы боишься?

Костян фыркнул и криво нацепил мне на нос очки. Я посмотрела Гоготу прямо в глаза.

— Здравствуй, Мишка!

Он стоял передо мной маленький, рыжий, вихрастый, и вполне дружелюбный. Он не отвел взгляд. Я поискала глазами чем он меня ударил — ведь со своим ростом он не достал бы до моей головы даже с табуретки. В углу комнаты стояла запирка. Здоровая, деревянная запирка, которой в деревенских избах запирают дверь изнутри. Я полная кретинка, что не догадалась убрать ее из сеней.

— Где Бизя? — Мишку интересовал только один вопрос.

— В Казани ты его не дождался?

Костян влепил мне пощечину. Очки слетели, но он опять заботливо пристроил их на моем носу. Я вспомнила Кольку Серова, его изуродованное лицо, напоминавшее отбивную перед тем, как она шлепнется на сковородку.

— Где Бизя? — не теряя терпения спросил Гогот.

Я решила потянуть время.

— Как ты думаешь, я могу этого не знать?

— Нет, не можешь.

Он кивнул на мою распотрошенную сумку, валявшуюся на кровати. Среди прочего барахла там лежало письмо, которое я так и не передала Мишке. Ну вот и все, они все знают, подумала я.

— Вы же все знаете!

— Его там нет! — Мишка начал терять терпение. — Его нет в этой школе, в этом сарае, в этом сраном городе! — Мишка почти кричал. — Ты что думаешь, мы не узнали почти сразу, откуда ты приперлась, из какого города? Ты, рота спецназа! Где Бизя?

Мне стало холодно. Так холодно, как ни разу не было в Сибири даже в сорокаградусный мороз. Я застучала зубами и затряслась крупной дрожью вместе со стулом.

— Дай ей воды, — сказал Костяну добрый Миша Гогот. Тот притащил огромную железную кружку, сунул мне ее под нос, и я, клацая по железу зубами, отпила пару глотков вонючей, тухлой воды. Скорее всего, я подхвачу дизентерию, но это уже неважно.

Мне стало жарко. Так жарко, что нос под очками вспотел. Они обшарили мою квартиру в Сибирске, раз здесь моя старая фотография. Там нет ни Бизона, ни Ильича, ни Рона — их всех убили «борисовцы», как убили Кольку Серова. И лестница на чердак не спасла.

— Где Бизя?

— Не знаю!

— Не бей по лицу, — распорядился Гогот, и Костян врезал мне ногой по коленке. Я отчетливо увидела перед собой красивую радугу.

— Где Бизя?

— Где, где… — пролепетала я знакомую с детства неприличную сентенцию.

Гогот побледнел под своими веснушками.

— Говори, сучка! — он схватил запирку и замахнулся на меня.

Сначала на крыше, потом в сенях послышался грохот. Я поуговаривала себя не терять сознание, и на этот раз послушалась.

Между грохотом и тем, как открылась дверь, не прошло ни секунды. Можно сказать, что это произошло одновременно. Ни Гогот, ни Костян не успели пошевелиться.

* * *

— Никому не двигаться, господа! — вежливо попросил Бизон, держа на прицеле Гогота.

— Я и не двигаюсь, — буркнула я просто потому, что не могла ему не перечить.

Мишка замер с занесенной для удара запиркой.

— Никому не двигаться, — повторил он. — Впрочем, дама может размяться.

— Мерси, — поблагодарила дама, намертво привязанная к стулу.

На лице Костяна застыл ужас. Прыгнув к Гоготу, Бизон мимолетным движением ткнул Костяна под ребра, и тот свалился кулем около кровати. Мишка запиркой попытался выбить пистолет у Бизи, но лучше бы этого не делал. Бизя увернулся с грацией опытного кота, и, не задумываясь, пальнул в Гогота, с ювелирной точностью отстрелив ему кусок уха. Маленькое, красное мясо шваркнулось об стенку, оставив на ней отвратительное красное пятно. Я снова поуговаривала себя не терять сознание, и у меня снова получилось. Правда, тунец оказался на полу.

Гогот, белый как мел, осел на пол. Кровь медленно заливала его плечо. Бизон отобрал у Мишки запирку и вытащил у него из-за пазухи пистолет. Потом обыскал Костяна, вторично изъяв у него уже знакомый мне наборчик оружия. Взяв нож, он быстро перерезал на мне веревки. Встать я не смогла, как ни старалась — эти путы сильно нарушили мое кровообращение.

— Фу-у!!! — посмотрев на пол, поморщился Бизон. — Чем это ты обедала?

— Тунцом, — честно призналась я.

— А! Ну тогда понятно. Редкая гадость.

Гогот в углу зашевелился, пытаясь подняться, Костян не подавал признаков жизни.

— Выглядишь ты паршиво, — заявил мне Бизон, как будто пришел навестить меня в больницу.

— Как, впрочем, всегда, — я решила согласиться, чтобы не давать ему шанс задеть меня за живое.

— Ну, нет, тогда, с красными губами…

Гогот полувстал, держась за стенку, и пачкая ее кровью. Я снова попыталась приподняться на стуле, и у меня опять не получилось. Бизя взял веревки, которые меня так долго мучили и подошел к Гоготу.

— Извини, придется тебя связать.

Гогот молча позволил стянуть себе руки и сел, привалившись к стене.

— А этот? — я кивнула на длинного.

— Этот на меня не дернется, даже если я вставлю ему в руки автомат, — с отвратительной самонадеянностью сказал Бизон.

Я опять попыталась встать, но руки и ноги как будто были по-прежнему связаны. Бизя сочувственно поцыкал надо мной, взял на руки, и скрюченную переложил на кровать, отодвинув ногой Костяна. Я думала, он обо мне позаботился, но он просто уселся на освободившийся стул. Стоять ему было крайне неудобно, потому что низкий потолок не давал распрямиться во весь рост, а лампочка без абажура слепила и то и дело стукала его по носу.

— Ну, что, господа, вечер встреч объявляю открытым. Кто хочет первым рассказать свою версию событий?

— Некоторые тебя не слышат! — напомнила я.

— А, ну да! — он сходил в сенки, принес оттуда ведро воды и целиком вылил его на Костяна.

Костян зашевелился, зафыркал, пуская пузыри губами, и открыл бессмысленные глаза.

— Алле! — почему-то сказал он.

— На связи! — подтвердил его глюки Бизон и опять уселся на стул.

— Здорово, пресса!

— Здоровались, — буркнула я. Совсем сбрендил парень, а ведь по голове получила я, а не он.

— Ну, раз никто не хочет начинать, — с интонацией школьного учителя произнес Бизя, — Я начну сам. Я не могу привыкнуть считать тебя своим врагом, Мишка. Я думал, Мишка, что у меня есть друг.

Мишка криво усмехнулся, он пытался рукой зажать рану, но кровь хлестала у него сквозь пальцы.

— Друг, который не спросит лишнего, который молча поможет, который…

— Ты всегда был сентиментальным уродом. На этом и погорел. Друг, враг, ты из какого времени, д\'Артаньян? Когда у тебя в руках оказалась толстенная пачка долларов, а перед носом помаячила красивая баба, ты не вспомнил, что я твой друг. Ты промолчал, решив огрести себе побольше.

Бизя молчал. Я испугалась, что в порыве благородного раскаяния он кинется обниматься к Гоготу и потеряет контроль над ситуацией. «Сентиментальный урод», точнее не скажешь. Этак мы до утра прообъясняемся в любви, отстреливая друг другу по кусочкам уши.

— Эй, Бизя! — крикнула я. — Ты что, не понял? Ты был подставой в дикой, чужой, непонятной игре? По-моему, они и сами до сих пор не разобрались, что натворили! Ты был разменной монетой! Придурком! Клоуном!

Я очень хотела его разозлить.

— Да понял я! — грустно кивнул Бизон. — Я вспомнил этого носатого. Он приходил к Мишке, когда мы еще работали в старом автосервисе. Они курили на проходной. Сначала я думал, что это клиент. Но Мишка хлопнул его по плечу, как он хлопает только друзей. Я все не мог вспомнить, где я видел этого длинного. Почему-то решил, что мы были вместе в учебке, в армии. Но не был уверен и меня это очень мучало. И я, наконец, вспомнил!

— Я говорил, он меня видел! С самого начала я говорил… — почему-то фальцетом крикнул длинный. Кажется, его посетила истерика.

— Заткнись, — оборвал Гогот.

— И давно ты это вспомнил? — я постаралась вложить в вопрос весь сарказм на который была способна.

— Недавно, — примерно ответил Бизя. — Два дня назад.

— Молодец!

— Потом пободаемся, — буркнул в ответ человек, из-за которого мою голову чуть не раскроили запиркой.

— Когда я вспомнил, я попросил одну знакомую в милиции пробить этот казанский адрес, который продиктовал мне Мишка перед отлетом. Ритка связалась с операми в Казани и ей сообщили, что такого адреса нет.

Я засмеялась, мне стало весело. Я почти разогнула руки и ноги, усевшись на кровати поудобнее.

— То, что в Казани нет такого адреса, я узнала сразу же после того, как ты разболтал мне эту историю. Представляешь, у меня тоже есть знакомые в милиции! Не забывай, я работаю в криминальной газете.

— И ты мне ничего не сказала?

— Понимаешь, я была не уверена. Ведь тогда бы я еще там, в Сибирске, поставила под сомнение твоего лучшего друга Мишку Гогота. Ты бы мне этого не простил. И я себе не простила бы. Ведь ты мог неправильно записать адрес! Сел же ты в другой самолет…

Я опять засмеялась. Бизя позеленел от злости.

— Что ты еще знала там, в Сибирске?

— Потом пободаемся. Мне было достаточно одного небольшого сомнения относительно Мишки. Понимаешь, если Мишка отрицательный герой, то в этой истории хотя бы кое-что становится понятным. Почему они сунулись именно в твой гараж? Охранник Грача — дружок Гогота. Как Гогот оказался на территории коттеджа? Ха-ха, «Ягуар» сработал как пропуск! Да он не раз бывал в этом доме, у него мамаша там работает горничной!

— Кто?!

— Мать. Инна Петровна Никитина. Да, Аркаша? — обратилась я Гоготу.

— Кто? — как попугай заладил Бизон.

— Твой Гогот — не Гогот. Он так покуролесил в Казани с некой подругой, что ему легче числиться мертвым. Покупать чужие документы — его дурная привыч…

Я не успела договорить. Раненый Гогот подскочил, будто все это время у него внутри сжималась пружина, а теперь вдруг резко разжалась, вытолкнув его далеко вперед.

Бизя не успел выстрелить. То ли он был сильно поражен услышанным, то ли не ожидал такой прыти от Гогота, то ли просто не смог пальнуть в своего лучшего друга второй раз. Его хваленая реакция подвела в самый нужный момент. Стул, на котором он сидел, перевернулся. Ноги Бизона взметнулись вверх, и я очень некстати отметила, что он купил себе новые ботинки: пижонские, остроносые — с его размерчиком они смахивали на лыжи.

Падая, Бизя задел головой телевизор. Тот упал миллионом осколков, фантастическим, страшным снарядом. Наверное, Глеб сильно ударился, во всяком случае, его пистолет оказался у Мишки. Я ринулась к ним, но налетела на Костяна. Он заломил мне руку, я попыталась извернуться и его укусить, но Костян хорошо помнил, на что я способна, и другой рукой перехватив меня за шею, заломил мою голову назад. В этом положении я была безопасна, как змея, которую схватили за смертоносные клыки и ей просто нечем ужалить.

«Он же был связан!» — подумала я, рассматривая потолок.

— Не ожидал? — Гогот торжествовал. — Ты идиот, Бизя!

Он засмеялся.

— Связываешь мне руки за спиной, зная, что в заднем кармане штанов я всегда таскаю пассатижи! Ведь я автомеханик! Ты идиот, Бизя!

Я не видела, что там с Бизоном, я видела только потолок — чистый, беленый.

Ты идиот, Бизя, ты опять все сделал не так. Ты не связал Костяна, ты не обыскал Гогота, ты уселся посреди комнаты и устроил пресс-конференцию, уточнив, чем я обедала. Ты верил, что Гогот связан, даже когда тот был в прыжке, и потому не удержал пистолет.

— Ты идиот! — крикнула я потолку.

Честно говоря, называя Гогота Аркашей, я блефовала. У меня не было никаких доказательств. Зато теперь они были, но какой ценой. «Пропадешь как муха», — сказала мне бабка Софья, когда я заявила ей, что обожаю совать нос в чужие дела.

— Привяжи ее! — скомандовал Гогот.

Я опять оказалась привязанной к стулу, только теперь капроновым фалом, моток которого оказался у Костяна в дебрях джинсовой куртки. Мне опять было больно, но теперь я могла видеть что творится вокруг.

Бизон валялся без сознания в куче осколков от кинескопа. Гогот держал его на прицеле. Костян сгреб со стола свое оружие, которого лишался за вечер два раза.

— Этого тоже свяжи!

Костян перемотал Бизю остатками капронового фала. Он спеленал его как младенца, вместе с руками вдоль туловища, и ногами, тщательно разровняв их, как делают мамаши, опасаясь, как бы ножки у ребенка не остались кривенькими.

— Уходим! — задохнувшись от тяжелой работы, сказал Костян. — Там, в сарае, есть канистра с бензином. Мы подожжем дом.

Под ногами у них отвратительно хрустело битое стекло. Сейчас они подожгут дом. Нас связали так, что надежды выбраться нет никакой.

— Уходим! — закричал Костян.

— Сядь! — приказал ему Мишка.

Я обрадовалась, что поджигать нас они будут не прямо сейчас. Может, Бизон очухается, и найдет аргумент…

— Быстрее! — завизжал Костян.

Мишка подскочил к нему, и, подпрыгнув, сильно ударил в лицо. Длинный сел на кровать.

Бизя открыл глаза. Смерть отложилась на неопределенное время, может быть, он найдет аргумент…

— Где расписки? — навис над Бизоном Гогот.

— Что? — не понял Бизон. Гогот пнул его ногой.

— Я не знаю о чем ты говоришь…

— Не знаешь?

— Нет!

Гогот вытащил из кармана рубашки мобильный и, потыкав кнопки сказал:

— Приезжай сюда, он здесь! Что значит кто? Не будь курицей, я не буду по телефону… У тебя пять минут.

Он опять наклонился к Бизону.

— Говори где расписки, Бизя, иначе я буду отстреливать тебе по пальцу.

— Отстреливай, — согласился Бизон. — Очень легко молчать как партизан, когда действительно ничего не знаешь.

Аркаша Никитин пальнул ему в руку, и стекло, на котором лежала рука стало напоминать раздавленный гранат.

— Он не знает! — заорала я так, что окрестные бабушки наверняка должны были вызвать милицию. Костян ударил меня по лицу, очки слетели, Костян с запрограмированной прилежностью нацепил мне их на нос. Я подумала, что покупать дорогие вещи — правильно, дешевые очки бы давно разбились.

— А кто же знает? — весело поинтересовался Аркаша.

— Бизя, — еле ворочая языком, спросила я, — ты считал деньги, которые взял у Кабана?

— Какого еще Кабана? — тупо поинтересовался Бизя, как будто ему прострелили не руку, а мозги.

— Отвечай, ты считал деньги?

— Зачем считать деньги, если их много? — философски заметил раненый Бизя.

— Вот видите, он не считал деньги. Скорее всего, расписки были в пачке денег! А деньги у него украли в самолете. Значит, расписки тоже украли! Дяденька, отпустите нас пожалуйста, мы больше не будем, и ничего никому не расскажем! — это был единственный аргумент, который я смогла придумать. От Бизона помощи не дождешься.

Аркаша заметался по комнате как тигр в клетке.

— Когда тебя увезли к Грачу, я обыскал твои вещи, оставленные в гараже. В жилете была пачка денег, я просмотрел пачку, расписок не было, не было, не было.

— Были! Их украли!

— Я что, дурак? Там кроме денег вообще ничего не было! — Бизя от возмущения умудрился приподняться связанный, на осколках. — Я на следующий день покупал телефон, я давал деньги Сазону, я их не считал, но постоянно пользовался этой пачкой. Я тебе, Мишка, из этой пачки деньги тягал! Никто их не крал, их просто не было! — заявил умный Глеб Сазонов.

— Их украли! — я умудрилась привстать вместе со стулом, но Костян навалился на меня всем весом.

— Украли? Ты ими пользовался. Не знаю как, но ты ими пользовался.

— Ты ничего не путаешь? — с пола поинтересовался Бизон.

— Это ты все путаешь, — ответил Аркаша за меня и прицелился ему в руку, — Говори, где расписки!

— Уходим, Мишка! — подал голос Костян. — Там бензин, в сарае!

Входная дверь заскрипела.

В комнату влетела Карина. Она была в джинсиках и красной кофточке, трещавшей на груди. Ее роскошные волосы, были собраны сзади в хвост, болтавшийся ниже талии. Она выглядела лучше чем я, и это было единственное о чем я могла сейчас думать.

— Ого! Откуда он взялся?!

Она склонилась над Бизей. Я закрыла глаза, чтобы не видеть как он на нее смотрит.

— Свалился с крыши, через чердак, — ответил Аркаша, — у них там дорожка натоптана.

— Ты зачем прострелил ему руку? Бедненький!

Она заходила, захрустела стеклами. Я открыла глаза и увидела как ее остроносые казаки давят осколки кинескопа.

— Вы тут что, обливались и кидались телевизорами? — Она звонко рассмеялась. — О! Мой пистолетик! Я так по нему соскучилась!

Она присела и подняла с пола пистолет, который вывалился из моей сумки в процессе того, как мы по очереди разоружали друг друга. Оружие Сазона Костян забрал себе, проигнорировав дамскую игрушку.

— Ну, что? На чем вы остановились? — спросила Карина.

Бурное веселье у Бизона сменилось тоской. Он лежал и смотрел на Карину, как наркоман смотрит на дозу, которую не может заполучить. Хорошо, что он связан. Хорошо, что лежит на осколках. Хорошо, что у него прострелена рука.

— Там бензин, в сарае! — заело Костяна.

— Мы остановились на том, что Бизя не знает, где расписки, даже при условии, что я буду отстреливать ему по пальцу. Я говорил, что пытать его бесполезно, — Мишка в упор смотрел на Карину.

— И поэтому ты начал отстреливать себе уши! — засмеялась она. — Только потому, что пытать его бесполезно, ты устроил эту катавасию с Казанью, эти дурацкие игрушки! Я же говорила, грохни его и никаких проблем. Его сначала грохни, а не Юрку, который доставил бы меньше проблем.

— Заткнись. Твоих мозгов всегда хватало только на «грохни».

— Зато твоих всегда хватало на такое, что потом приходится долго и трудно разгребать.

— Эй! — прервала я их. — У вас все равно в сарае бензин! Скажите нам хоть, за что гибнем?!

Карина посмотрела на меня, как смотрят на неприятную, но любопытную тварь.

— Эти уроды, — заходил по комнате Никитин, — вычислили меня, потому что в Казани нет такого адреса. Нет такого адреса. Нет такого адреса. Я рехнусь от всего этого. Они вычислили меня в каком-то сраном Сибирске, куда он попал, потому что перепутал самолет. Он жил там в сарае, работал учителем, в то время как часть расписок давно в ходу, и этот кретин даже с простреленной рукой утверждает, что знать не знает, о чем речь! Впрочем, я предупреждал, что давить на него бесполезно.

— Зато, как хорошо все было придумано! — снова засмеялась Карина.

— Господа! — вполне вменяемо произнес с пола Бизя, — Вряд ли вы нас выпустите из этого дома. Так давайте пообъясняем друг другу что, собственно, произошло!

— Давайте! — весело согласилась Карина. — В сарае куча бензина! А соседи не станут вызывать ни пожарных, ни милицию! Им недавно неплохо заплатили, чтобы не беспокоились, что бы здесь не происходило.

— Итак, — Бизя привстал, но не смог удержаться и снова лег.

— Посади его! — приказал Аркаша Костяну. Тот с опаской подошел к Бизону и подтянул его вверх, оперев спиной на старый сервант.

— Итак. Это была клиентка. У нее были длинные, светлые волосы, синие смеющиеся глаза и капризные губы без помады.

— Тебе бы поэмы писать, герой! Давайте, делайте свой костер! Хочу гореть синим пламенем! — закричала я, подпрыгнув вместе со стулом.

— Дальше, — проворковали капризные губы без помады.

— Она могла попросить меня даже отмыть кровь со своей машины и вынуть труп из багажника. Ей необязательно было платить. Но она улыбнулась и продвинула вдоль капота ко мне пачку долларов. Когда Мишка ушел, я обнаружил в багажнике труп Грача.

— Это был Витя Кабан — рецидивист, которого Грач спас от тюрьмы, перекроив его с помощью пластики. Он сварганил из него свою точную копию, чтобы было кому за него ходить на неприятные и опасные встречи, — сказала я. Пусть Бизя не думает, что я сидела тут сложа руки.

— У этого Вити я нашел кучу денег, но никаких других бумаг там не было. Я похоронил его в свежей могиле на кладбище Южном, господа. А дальше вы все знаете. У меня потребовали его труп. Труп, а не расписки.

— Слушай, герой, — сказала я. — Кабан умер от инфаркта на одной встрече, где он присутствовал как Грач. Ему отдали долг, а с должниками сам Грач встречаться боялся. Карине позвонили на мобильный и сообщили, что Грачу плохо с сердцем. Карина примчалась с Костяном, но увидела, что плохо не Грачу, а Кабану. Она умела их отличать, — я усмехнулась. — Причем, Кабану уже вовсе и не плохо, он просто мертв. Избавиться от трупа нужно было быстро и без огласки. На носу предвыборная кампания и вид мертвого Юрия Юрьевича не укладывался ни в какие рекламные мероприятия. Карина с Костяном решили подбросить машину с трупом Мишке в гараж. Мишке, а не тебе. Ты просто как последний идиот взял инициативу на себя, польстившись на длинные светлые волосы. Мишка предпочел не узнать подругу, поняв, что дело нечисто. Тогда еще никто не знал ни про какие расписки. Они просто очень торопились, и, скорее всего, в панике или вообще не обыскали труп, или решили, что Мишка сам его обыщет и вернет документы. Когда Грач узнал, что они избавились от трупа, подсунув машину в автосервис, он сам чуть не умер от инфаркта. Кабан, поехав на эту встречу, оказывается, прихватил какие-то долговые расписки на огромные деньги, которые Грач занимал крупным фирмам под большие проценты. Расписки были на предъявителя, Грач не любил светиться как кредитор, он справедливо полагал, что это опасно. Видимо, Кабан решил свалить от Грача с этими расписками, а заодно и забрать тот долг, за которым он поехал, но сердце не выдержало бурной радости от открывшихся перспектив. Когда Костян со своим напарником повезли тебя к Грачу, у них еще теплилась надежда, что ты забрал только деньги, а расписки просто не обнаружил. Ведь любой, кто найдет такие бумаги, попытается сразу скрыться, а ты спокойно разгуливал, тратил денежки, работал в гараже. Поэтому они потребовали труп, а не расписки. Я правильно говорю? — обратилась я к Аркаше.

— Вы идиоты! — завизжал Костян. — Они все знают, уходим быстрее!

— Заткнись, мне интересно! — сказала ему Карина. — Не убежит твой бензин.

Аркаша молчал, Бизя смотрел на меня с уважением.

— Поэтому они потребовали у тебя труп, а не расписки. А ты уперся как дурак, не желая говорить, где ты спрятал тело. Может, они действительно были где-нибудь у Кабана в трусах? Не обнаружил же ты мобильный, а Костян впопыхах не вытащил даже бумажник. Ты молчал, заполучив хорошие деньги, и этим вызвал у всех уверенность, что расписки все-таки у тебя. Первым, наверное, заподозрил это Мишка, которому его подруга Карина рассказала о проблеме. И тогда Гогот с подругой решили срежиссировать свой спектакль. У тебя репутация человека, на которого бесполезно давить. Значит, тебя надо освободить, отпустить, и заставить действовать. А заодно у них появилась возможность избавиться от Грача, повесив убийство на тебя. Я думаю, что у них все равно в планах было от него избавиться. А тут такой случай подвернулся. Зря ты тогда рванул из коттеджа. Своим побегом ты дал им возможность повесить убийство на тебя.

— Зря, — вдруг согласился со мной Аркаша. — Тебя бы все равно Костян потом потихоньку выпустил. Мы решили тебя от Грача спрятать. А ты вдруг красиво побежал. Я был в доме. Я не мог упустить такую возможность и застрелил Грача. В перспективе мы все равно хотели от него избавиться. Старым богатым козлам нужно осторожнее выбирать себе юных жен. Я застрелил Грача! Он не успел даже удивиться, зачем родственник горничной вошел в его кабинет, — Аркаша довольно рассмеялся. Он был доволен своей комбинацией, несмотря на то, что она провалилась.

— Я застрелил Грача, пока ты носился по коридорам. Нужно было быть идиотом, чтобы не воспользоваться такой ситуацией. Когда ты влетел в ее комнату, — он кивнул на Карину, — у нас уже была договоренность, что тебя нужно выпустить и пасти. Она тебя выпустила. Я тебя спрятал. Я купил тебе документы. Я дал тебе адрес. Ты должен был начать действовать. Из Казани. Должен был подождать, пока все уляжется, и начать действовать. Ты же хотел денег! Много денег! То, что ты взял — мелочь! Через кого бы ты пустил в ход расписки? Через меня! Я твой единственный друг!

— Слушай, — осенило вдруг меня, — так он все-таки должен был долететь до Казани?!

— Как ты догадалась? — засмеялась Карина.

— Бизя! — заорала я. — Какой адрес ты записал?

Бизон молчал, заливаясь краской, и внимательно разглядывая осколки кинескопа на полу.

— Впрочем, я помню. Улица Мирная 4, 28.

— Улица Мерная 28, 4, — пробормотал Аркаша. — Из-за таких идиотов, как ты…

— Браво! — закричала Карина и захлопала в ладоши.

Я засмеялась. Смех — действительно полезная штука. Мне перестало быть больно, перестало быть страшно. Мне стало смешно. Даже если бы он не перепутал самолет, он не нашел бы в Казани адрес. Потому что тоже его перепутал. Он не герой, он клоун, и мне весело сгореть из-за него заживо в маленьком домике у моря.

— Она тебе кто? — мрачно спросил Бизон у Аркаши.

— Подруга. Любовница. Жена. Помощница. Как хочешь. Такие девушки, как она, не любят школьных учителей.

Карина засмеялась.

— Не любят, — подтвердила она. — Где расписки, Бизя? Я — законная наследница!

— А как они выглядят?

— Не придуривайся. Где?

— Я в глаза их не видел.

— Как же вы не побоялись выпустить из города Бизона? — спросила я.

— А чего бояться-то? — Аркаша был явно горд задуманной им операцией и охотно делился подробностями. Тем более, что неудачной она оказалась не по его вине, а из-за невменяемости ее главного участника.

— Чего бояться-то? Он в розыске. В Казани за ним должен был приглядеть один мой знакомый мент. У меня тоже есть знакомые в милицейских погонах, представляете? Иначе я давно бы был ограничен в свободе. — Мишка самодовольно усмехнулся. — Квартира, адрес которой я дал, принадлежит нашему общему с Бизоном знакомому. Помнишь Равиля? Он служил с тобой вместе. Он, а не Костян. Ты опять все перепутал. Здесь, в доме, ты видел фотографию, на которой я с друзьями, среди них был и Равиль. Он был в моей банде, в Казани. Я забыл о фотографии и боялся, что ты, увидев ее, догадаешься, что в этом городе я не случайно пересекся с тобой. Он рекомендовал тебя как человека, которого, если что, можно использовать в экстремальных ситуациях. Поэтому я устроился работать вместе с тобой. У меня то и дело возникают в жизни экстремальные ситуации. Я не набивался тебе в друзья, ты сам придумал, что я твой друг. Ты нашел фотографию, но опять все перепутал. Ты — школьный учитель, Бизя. Ты должен был поселиться в пустой квартире Равиля, я его предупредил. А мой знакомый капитан приглядеть за тобой. Как только бы ты пустил в ход через меня расписки, тебя бы повязали, ведь ты в розыске, ты убежал в Казань и спрятался у своего дружка. Ты никогда бы не доказал, что не убивал Грача! Черт, я все так классно придумал, только твой армейский дружок не предупредил, что ты полный кретин!

— И как бы полный кретин передал тебе расписки? — поинтересовался Бизя.

— Передал? Да расписки ты спрятал где-то здесь, в городе! Слушай, а может, ты ничего не путал, а специально улетел в другой город? — вдруг осенило Никитина.

— Ты шизофреник, Аркадий! — официальным тоном поставила я диагноз.

— Эта швабра все знает? — подлетела с кровати Карина.

— Ты имеешь в виду мое настоящее имя? — уточнил Аркаша, снова продемонстрировав чувство юмора. — Она же у всех берет интервью, приставив пушку к виску. И у тебя, кстати, тоже.

Карина подошла ко мне и наклонилась. Ее длинный хвост из светлых волос щекотал мне плечо. Этой щекотке я предпочла бы любые пытки, даже костерок.

— Что тебе еще известно? — пропела она мне в ухо.

— Что ты — казанская шлюха, которая воровала машины, а когда тебе с дружком прищемили хвост, умудрилась пристроить свои телеса к богатому дяде-депутату, так кстати подвернувшемуся в этом городишке. Ниоткуда депутат тебя не привозил, это твоя легенда. Скорее, ты познакомилась с ним где-нибудь на улице, прыгнув в короткой юбке под колеса его машины. Ты похудела, перестала мазать красным губы, и даже подправила свой нос картошкой, поскольку теперь позволяли средства. Ведь, наверняка, тебя искали — ты не числилась погибшей. Что ты еще подправила? Как изменила свою внешность?

Она размахнулась и ударила меня по лицу рукой, в которой был зажат пистолет. Голова мотнулась, как боксерская груша, но это была ерунда — жаль, что очки снова слетели. Костян с обидной заботой нацепил мне их на нос.

— Фея! — заорал с пола школьный учитель. — Прикасайтесь лучше ко мне! Я получу от этого массу удовольствия!

— В ход пущено только несколько расписок, — сказала Карина. — Сроки погашения долгов у многих фирм еще далеко впереди. Расписки, скорее всего, спрятаны где-то в городе, потому что фирмы регулярно отдают кому-то долги…

— Мы убьем твою курицу! — вдруг заявил Аркаша, приставив к моей многострадальной голове свой пистолет.

— Я скажу! — заорал Бизя. — Я напишу! Я нарисую, где спрятаны эти расписки! Только вы прострелили мне правую руку, а левой я не умею!

Карина наклонилась над ним и стала рассматривать его рану. Мне не понравилось, как он на нее смотрел. Как подросток на красивую актрису. Черт бы побрал эти светлые волосы.

— Не такая уж страшная рана, — сказала Карина. — Пальцы целы. Прострелена кожа между большим и указательным. Можешь пошевелить?

Бизя старательно задвигал клешней.

— Вам придется меня развязать!

Повисло такое молчание, что стало слышно, как тикают часы на кухне.

— Вам придется меня развязать!

— Не пиши ничего, Бизон! Не пиши! Пусть мне вышибут мозги, мне доставит массу удовольствия, если это произойдет на твоих глазах!

— Господа! Я умею писать, держа карандаш в зубах!

— Аркаша, это ты палил в меня вчера ночью? — решила я перед смертью выяснить мучавший меня вопрос.

— Я. Думал, испугаешься, соберешь манатки и приведешь нас к Бизе. Кто же знал, что он сам к тебе придет, да еще на мою хату!

— Дайте мне ручку! Бумагу! Вы что, оглохли?

Карина схватила мою ручку-диктофон, и я испугалась, как бы она не обратила внимание на то, что ручка слишком тяжела для того, чтобы ей просто писать. Но, видимо, дама мало писала, потому что ничего не заметила. Она вставила ручку в окровавленные пальцы Бизона и приказала Костяну освободить ему руку. Костян, бормоча что-то себе под нос, перерезал один виток капроновой веревки.

Бизон улыбнулся, вздохнул облегченно, и сказал:

— Ну ни фига себе ручечка! Там что? Видеокамера?

Чтобы успокоиться, я звонко спела Фенькину частушку «Не ходите девки замуж, ничего хорошего, утром встанешь, сиськи набок…»

— Что это с ней? — удивился Бизя.

— Шок, — объяснил Аркаша. — Пиши.

Закусив губу от усердия, Бизя начал водить моим диктофоном по бумаге.

И тут сильно запахло дымом.

* * *

— Горим, — прошептал Костян, и бросился в сенки к входной двери. Вернулся он белый как мел.

— Нас закрыли изнутри!

Он стал бегать от окна к окну, пытаясь вытолкнуть наружу стальные штыри, фиксирующие ставни. У него ничего не получалось — ставни чем-то приперли снаружи. Дым лез во все щели, Карина закашляла.

— Кто-то нашел бензин в сарае! — расстроился Бизя. — Черт, а я так хорошо нарисовал. Кладбище, могилка, тайничок…

Гогот выскочил в сени и попытался выбить входную дверь.

— Я говорил! Говорил, уходим! — взвизгнул Костян.

Дым разъедал глаза, забивал легкие. Стало жарко, как в печке, отчетливо слышалось, как пламя лижет стены снаружи. Этот спичечный коробок из старых бревен сгорит в считанные минуты.

— Крыша! — крикнула Карина.

Она закрыла лицо полумаской из светлых волос.

— Ты говорил, они пришли через крышу!

Аркаша выхватил у Глеба исписанный лист.

— Скорее всего, нас подожгли твои дружки, — сказал он мне. — Только они не в курсе, что вы тоже здесь, и вы связаны, — он засмеялся.

— Не в курсе, — согласилась я.

— Сначала проверь, не запечатали ли они и чердак! — усмехнулся Бизон.

— Открыто! — заорал из сеней Костян.

— Стойте! — закричала Карина. — Наверное, это ловушка. Раз открыт только чердак — кто-то хочет взять нас поодиночке!

— Придется рискнуть, — перебил ее Никитин.

— Убей их! — закричала она. — Убей! Они знают все!

— Зачем? — пожал плечами Аркаша. — Здесь через пять минут ничего не останется. Пошли! Костян первый!

— Нет! Я за тобой!

— Стойте! Убейте их! Они же все знают! Их нельзя оставлять!

Аркаша вскинул пистолет и прицелился Бизону в лоб. Я зажмурилась.

— Стреляй, — сказал Бизя. — Стреляй. Ведь это я придумал, что ты мой друг.

Я ждала целую вечность, не выдержала и открыла глаза. Перед носом у меня просвистел какой-то предмет. Одновременно раздался выстрел. Стекло от серванта, оперевшись на который сидел Бизон, с грохотом ссыпалось ему на голову, осколок полоснул по щеке, брызнула кровь, но это была единственная рана, которую он получил. Аркаша заорал и странно завалился набок. Вместо глаза у него на лице было кровавое месиво. Там что-то белело, алело, пульсировало, и я тоже заорала. Более отвратительного зрелища я не видела. Из раны торчала моя ручка-диктофон. Ручка, которая была слишком тяжела для того, чтобы ей просто писать. Никитин упал, выронив оружие.

Свободной до плеча, простреленной рукой Бизя осколком стекла начал резать капроновые веревки. Карина, увидев, что Никитин без сознания, стала изображать беспорядочную пальбу из своей дамской игрушки, но слышался только сухой треск: пистолет был разряжен, или в нем просто кончились патроны. На крыше послышался топот и перестрелка, наверное, Костян уже выбрался наружу. Дым из серого становился черным, и на вздохе драл горло, будто битое стекло.

Карина выхватила у Никитина из руки листок с каракулями Бизона. Пистолет, который падая, выронил Аркаша, она схватила одновременно с Бизоном. Бизя нежно выкрутил оружие из ее рук. Из всех навалившихся неприятностей — дыма, пожара, стянутого веревками тела и испорченного диктофона, эта была самая невыносимая. Бизя не вырвал у нее пистолет, а именно выкрутил — нежно и осторожно, чтобы не сделать больно. Потом обхватил за плечи и держал бережно и осторожно, как держит неуклюжий сильный мальчик хрупкую, красивую куклу. То ли от злости, то ли от дыма, у Карины брызнули слезы из глаз. Он, не шелохнувшись, смотрел на мокрые дорожки на ее щеках и кажется, был сам готов разрыдаться. Я испугалась, что он забыл о том, что пожар, что дверь заперта снаружи, что на крыше кто-то стреляет, что я связана, и что у нас остались считанные секунды, чтобы попытаться выбраться из горящего дома.

— Эй! — крикнула я. — А я тут где?

— Кто? — отрешенно поинтересовался Бизон.

Он разжал свои объятия, Карина вылетела из комнаты, как небесная комета с хвостом. Пока Бизя, кашляя от дыма, кромсал на мне веревки, я слышала, как она топчется в сенях, пытаясь выбраться на крышу вслед за Костяном.

Никитин лежал без сознания.

— Ты убил его? — я с трудом разогнула тело и встала со стула.

— Не знаю. Не думаю. Скорее, покалечил. Пошли быстрее, а то завалит!

— Ручка! Шестьсот баксов! Там диктофон, в нем записи на два часа! Надеюсь, мы уложились.

— Да? А я думал, как это они не побоялись дать мне в руки такой отличный снаряд! Я всегда лучше всех метал ножи! — похвастался он и склонился над Аркашей.

Я отвернулась, но услышала гадкое чавканье, когда он выдернул диктофон из раны.

— Немножко грязная, — сказал Бизя и вытер ручку о штанину.

В комнату вбежала Карина.

— Они убили Костяна! — задыхаясь, сообщила она. Он висит в проходе с чердака на крышу. Выведи меня! — обратилась она к Бизону. — Выведи! Я не делала тебе ничего плохого! Я же выпустила тебя тогда, а ведь Грач никогда не отпускал того, кто посидел в его комнате для гостей! Выведи! Я оставлю расписки тебе! — закашлявшись, она скомкала Бизин «план», но не бросила его, а зажала в кулаке.

Задыхаясь, мы все бросились в сени. Там, словно повешенный, болтался Костян. Он запечатал собой выход на крышу, возиться с ним не было времени. Бизя разбежался и ударил дверь плечом. Она не поддалась, чем-то надежно припертая снаружи. Он снова разбежался и ударил, рискуя сломать ключицу. Двери в маленьких избушках, где живут древние старушки, только кажутся хлипкими. На самом деле они добротные и крепкие, крепче тех, которые сделаны по всем правилам современных технологий.

Я поняла, что если Бизя сейчас не выбьет дверь, я потеряю сознание и на этот раз уже навсегда. Карина опять натянула волосы на лицо, сделав из них маску. Она не вынесла бездействия и стала дергать Костяна за ноги, пытаясь освободить проход на чердак. Я бросилась ей помогать, но Костян, зацепившись локтями за доски, торчал в потолке прочно, как пробка в шампанском.

Бизя снова разбежался и вложил в удар всю силу стокилограммового тела и отчаянье гибнущего человека. За долю секунды до того, как его плечо коснулось войлока, которым была обтянута дверь, я увидела, как она открылась.

Бизя вылетел из дома с целенаправленностью реактивного самолета. Я выскочила за ним и увидела, как сила инерции несет его прямиком в ветхий сарай, размером чуть больше собачьей конуры.

— Тормози! — на выдохе заорала я, но он уже влетел в сараюшку, где давным-давно, наверное, держали кур. Сарай рухнул с грохотом, который трудно было ожидать от такой развалюхи. Из под груды гнилых деревяшек послышалась тирада, непозволительная для человека, который небесплатно учит детей.

— Вылезай, гад! Я тебя поймала! — послышался в клубах дыма знакомый Бэлкин голос. Она возникла возле руин в образе жгучей брюнетки с алыми губами. По обе стороны от нее возвышались гренадерского роста парни с палками, сильно смахивающими на автоматы. Доски зашевелились, появилась широкая спина Бизи, его крепкий зад, он замер на четвереньках, но тут же получил от Бэлки сильный пинок и рухнул лицом в гнилые доски.

— Запишите, парни! Это я его поймала! Вылезай, казанское рыло! — и Бэлка снова занесла ногу в ажурном чулке для пинка.

— Эй, Бэлка! — крикнула я, хватая ртом свежий воздух. — Это не то рыло! Не казанское!

Забыв про пинок, Бэлка уставилась на меня, будто перед ней был черт из преисподней.

— Я тебя спасла… — то ли спросила, то ли заверила она.

Только теперь я заметила, что на улице много машин и людей. Ближе к дому стояли два огромных джипа и Бэлкин «Мерседес», чуть дальше я разглядела две «Скорые» с синими мигалками, возле которых толпился полураздетый народ. С воем сирены подъехали две пожарных машины и люди в касках стали тянуть длинные шланги к дому. Зарево от пожара освещало всю улицу, тени от пламени плясали на небе, но самым страшным в этом дурном сне был не огонь и не смерть, а злорадное любопытство на лицах зевак. У меня подкосились ноги, я схватилась за низкую калитку, подумав, что впервые в жизни не отказалась бы от помощи врача: какую-нибудь бы мне кислородную подушечку, или хотя бы ватку с нашатырем.

Командовала всеми почему-то Бэлка, она даже выругала пожарных за нерасторопность и те забегали быстрее.

— Там человек! — крикнула я, но не услышала сама себя.

— Там человек! — зычно повторила Бэлка, но никто не двинулся с места.

Тогда Бизя стартанул с четверенек, нацелившись обратно в дом. Что-то заклинило у него в голове: он решил вытащить Гогота. Или Никитина. Не знаю, кем он для него был, когда единственный из толпы, Бизя бросился в пламя. Уже нельзя, уже поздно. Да и не к чему. Я хотела крикнуть ему это, но кончился голос, кончились силы. Никто и не думал его останавливать, даже Бэлка. Я видела, что он успеет только вбежать в горящую хибару: перекрытия почти перегорели и должны вот-вот рухнуть грудой головешек. Я обнаружила, что держу в руках свою сумку, которую не забыла прихватить, выбираясь из ада.

Я метнула сумку ему под ноги, он запутался в длинном ремне своими новыми остроносыми ботинками и упал — который раз за ночь! — одновременно с прогоревшей крышей, поднявшей высокие и красивые столбы искр. Толпа зевак громко выдохнула то ли удовлетворенно, то ли разочарованно. Я тупо отметила, что Бизя порвал мою сумку, на которую я копила три месяца. Он лежал и смотрел на большой костер. Пожарные шланги зашевелились и выпустили вялую, неуверенную струю воды. Пожарище зашипело громко и страшно, как гнойная рана, на которую плеснули перекисью.

И тут я увидела Карину. Она неслась через огород, и длинный светлый хвост из волос мешал ей, болтаясь за спиной и цепляясь за кустарники. «В Казани мало блондинок», — подумала я, а вслух сказала:

— Держите ее!

Но опять себя не услышала.

— Держите ее! — завопила Бэлка. Никто не двинулся с места, только Бэлкины парни вскинули свои палки, похожие на автоматы.

— По ногам! — крикнула Бэлка, но они не успели даже прицелиться. Бизя обрушился на них, подмяв под себя вместе с оружием.

— Да это что за голубь хитровы…ый? — что есть мочи завизжала Бэлка.

— Почему голубь? — вставая, нашел силы удивиться Бизя.

— Он кто? Он что? Он чей? — бесновала хозяйка всех ночных клубов города.

— Мой! — успокоила я ее, скинула туфли и побежала.

Я всегда бегала лучше всех. Меня зазывали во все городские секции легкой атлетики, но я никогда не хотела быть похожей на плоскогрудых жилистых дылд, которые потея, несутся к финишу. Если честно, я всегда хотела быть пышногрудой блондинкой, такой, которую сейчас догоняла. Расстояние между нами быстро сокращалось. Голенастые дылды бегают лучше грудастых блондинок. Мы перемахнули через пару заборов, размолотили ногами какие-то грядки, вслед нам громко брехали собаки, а мы все неслись по огородам и темным улицам.

Я почти догнала ее, она выдохлась, тяжело дышала, зато у меня проветрились легкие и нашатырь мне был уже ни к чему. Ее длинный хвост мотался у меня перед носом — тяжелые, сильные, светлые волосы, о которых втайне мечтает каждая женщина. Я схватила ее за хвост. Она рванулась как дикое животное, готовое вырваться из капкана ценой потери любой части тела. Послышалось смачное «чпок», будто штопор выдернул пробку из бутылки. Роскошные волосы остались у меня в руках. Она замерла, я тоже, в ужасе, что сняла с нее скальп. На меня испуганно смотрела незнакомая женщина с короткими темными волосами. Такую не заметишь в толпе, не запомнишь. Я вдоволь успела налюбоваться на эту серую мышь. Она опять побежала, сначала медленно, потом быстрее, потом, поняв, что я не собираюсь ее догонять, еще быстрее.

Я зажала трофей в руке. Пусть убегает, пусть затеряется в толпе, лично мне она не больше не страшна. Я поняла, что в ней было не то. Природа любит гармонию, а она была недостаточно хороша для таких волос. Я рассмеялась, напялила парик на себя, и пошла обратно к догорающему дому. Теперь я тоже блондинка.

Это был очень хороший и, видимо, дорогой парик. Он плотно обхватывал голову специальной сеткой, но при этом не давил и давал дышать коже. Зря я тогда в театре не догадалась хорошенько подергать эту куклу за волосы. Знаю теперь, чьи короткие темные волосы я обнаружила на подушке в хибаре Гогота. Он, наверное, был единственным человеком, знавшим ее истинное лицо.

Внезапно пошел дождь. Впервые за все время, которое я пробыла в этом городе, небо расщедрилось на большие, сильные капли, которые били меня по щекам, приводя в чувство. Я шла по пыльной дороге босиком, у меня были длинные светлые волосы до пояса, разбитая щека и уставшее сердце. Да, и еще губы без помады. Я подумала, а не пореветь ли — ведь все равно идет дождь и лишняя вода не будет заметна — но как ни старалась, ничего не получилось. Пришлось снять очки, капли на стеклах сделали их бесполезными. В темноте без очков я совсем плохо видела, дома и деревья потеряли свои очертания. Я шла, ощущая приятную тяжесть волос на затылке, и размышляя о том, остынут ли чувства Бизона, когда он узнает, что его синеглазая и светловолосая мечта оказалась совсем не такой. Мне даже пришла в голову мысль, что если как следует потрясти Карину вниз головой, то можно вытрясти контактные линзы чудного синего цвета. И окажется она типичной татарочкой, темноглазой, темноволосой, с фамилией Кадырова…

Впереди, посреди дороги маячило дерево, и я хотела его обойти, но оно вдруг зашевелилось, задышало, пошло мне навстречу и стало Бизоном. Он держал в руках мои туфли и растерянно рассматривал меня в новом обличье. Он потрогал мои новые волосы, понюхал, потом подергал.

— Ну ни фига себе! — сказал Бизя.

— Теперь я тоже блондинка!

— Мечта идиотки.

— Идиота.

— Что?

— Идиота мечта.

— Да, — согласился он, содрал с меня парик и натянул на себя. — Мечта!

Я забрала у него туфли и сунула в них мокрые ноги. Мы пошли молча и медленно, как каторжники в кандалах. У моего напарника была чересчур роскошная шевелюра и окровавленная рука.

— Как ты оказался в городе? — спросила я.

— Я же говорил, — забубнил он, — попросил Ритку пробить адрес в Казани, она сказала, что такого нет, я забеспокоился… ведь ты должна была за помощью обратиться к Гоготу, а он — отрицательный герой…

— И ты за меня испугался! — засмеялась я.

— Да! — заорал он. — Испугался! Особенно, когда увидел вот это!

Из заднего кармана джинсов он вытащил смятую газету. Я развернула ее и в тусклом свете одинокого фонаря увидела на первой полосе свою фотографию в форме одежды трусы-ботинки.

— Мне очень льстит, что ты носишь мое изображение почти у сердца!

Он отобрал у меня газету и снова затолкал в задний карман штанов.

— Как она к тебе попала? Это местная газета.

— Лилька-трудовичка притащила в школу и сунула мне под нос. Ее многочисленные родственнички и друзья тащат ей со всех концов страны желтую прессу, она ее просто обожает. Тут тетка вернулась с курорта и привезла кипу местных газет. Бегу я утром на урок, налетает на меня Лилька: «Петь, — кричит, — хочу босоножки как у твоей журналистки!» Я ей: «Какая такая моя журналистка, и какие еще зимой босоножки?» Она: «Это здесь зима, а твоя на юг в стриптизерши подалась, знаменитой стала! Я все знаю, Петь!», и сует под нос мне эту газету. «Босоножки эти, — кричит, — стоят двести долларов!» Откуда у тебя, спрашивается, двести долларов?

— Сто пятьдесят, — буркнула я. — Ты сам сунул мне деньги перед отлетом.

— Я так и знал, что ты все потратишь на шмотки! — вздохнул он.

— Испугался и прилетел…

— Я понял, что ты слишком далеко зашла, что, скорее всего, одна не справишься, что…

— Откуда у тебя пистолет?

— Ты же сама сунула мне его перед отъездом!

— Ну да, и ты обозвал меня дурой! Но как ты прилетел по чужим документам, да еще с оружием?!

— Понимаешь, — он резко остановился, — я так подумал, что раз я смог проделать этот финт один раз, то почему бы мне его не повторить? Дал, кому надо, договорился с кем надо, и точно так же, на грузовом рейсе… Везде люди, у всех — дети. А я — учитель в школе элитного района города, с директором накоротке. Не последний человек.

— Хорошо, что долетел.

— Что ты имеешь в виду?

— Что самолет не разбился, в том числе.

Он снова зашагал, подставляя лицо дождю.

— Когда Ритка сообщила мне, что в Казани нет такого адреса, я очень испугался, ведь ты первым делом должна была сунуться с моим письмом к Гоготу.

Я усмехнулась.

— А на следующий день снова приехала Ритка, зазвала меня в учительскую и сообщила, что из Казани пришел запрос от какого-то мента на Дроздова Петра Петровича, и данные моего паспорта, которые знал только Мишка. Ночью я рванул сюда. Когда прилетел, сразу поехал в гараж к Гоготу, но там висели замки. Тогда я решил, что есть все шансы пересечься с ним в этой хибаре. Равно как и с тобой.

— Это ты закрыл все ставни и оставил открытой калитку? Ты валялся на кровати и читал про Пашку Корчагина? Ты приволок из дома мою старую фотографию?

— На двери был замок и я попал в дом через крышу. Я провалялся там до вечера, потом снова поехал в гараж. Охранники меня узнали и сказали, что Мишку все сегодня ищут, даже какая-то длинная баба. Я показал им газету с твоей фотографией, они сказали, что вроде похожа, только в одежде. Я помчался назад. На соседней улице увидел горбатый «запор» с надписью «King of spirits» и козу на крыше, которая рассматривала звезды. Я понял, что без тебя здесь не обошлось, и постучал в калитку. Открыла старушка божий одуванчик и запричитала. Да, живет здесь Элка, только если к утру не вернется, хана ей, бабке, потому что доить на крыше только она умеет, а покупатель лишь с утра бывает, уйдет покупатель. Я поклялся, что к утру тебя приведу. Остальное ты знаешь.

— Знаю. А где расписки? На кладбище?

Он остановился и закричал:

— Не было никаких расписок! Может, я и рассеянный, но не сумасшедший! — засмеялся он, содрал с себя парик и зашвырнул его на дерево.

Мы снова пошли молча. Впереди уже виднелись люди, машины, отвратительно завоняло пожарищем, несмотря на освежающий дождь.

— Ну как? — спросил он вдруг непонятно о чем.

— Никуда не годиться, — ответила я неизвестно про что.

— Да. Не годиться. Так может забабахаем счастливый конец?

— Да пошел ты!

Я побежала. Он остался далеко позади, раненый, мокрый, и абсолютно мне не нужный. Я все-таки заревела, потому что когда идет дождь…

* * *

От сгоревшего дома навстречу мне неслась Бэлка в узкой юбке и ажурных чулках. Сзади слышался топот Бизона, он решил все-таки догнать меня. Они налетели на меня одновременно, уставившись друг на друга удивленно и недружелюбно.

— Кто это? — в один голос, оба запыхавшись, проорали они. Я решила, что можно уже их и познакомить.

— Это Бэлка. Она хозяйка почти всех ночных клубов города и моя компаньонка.

— Ну ни фига себе! — уставился Бизя на ее дальнобойную грудь.

— А это, — я ткнула в Бизона, — тот, на которого повесили убийство Грача. Его хотели использовать втемную, только он рассеянный как девочка, поэтому так все запутал, что история превратилась в фарс.

— Блин! — выдохнула Бэлка любимое слово. — Значит, это не Никитин!

— Нет, конечно! С чего ты взяла?

— Ну ни фига себе! — снова сказал Бизон и было трудно понять что он имеет в виду.

— С чего ты взяла, что это Никитин?

— Ну, как же? — надулась обиженно Бэлка. — Я все поняла вчера ночью, у бабок. Никитин не погиб в Казани. Он жив и как-то связан с Кариной, раз она охотится на тебя, а ты на нее. Может быть даже, она и есть та подружка Никитина, его подельница. Ведь, правда?

— Правда. Только Никитин остался там, в сгоревшем доме, а это — Глеб Сазонов, школьный учитель.

Бэлка с сомнением посмотрела на Бизю.

— Ну да, именно эту рожу показывали по ящику, когда искали убийцу Грача. Только говорили, что он чинит машины, а не учит детей.

— Как ты здесь оказалась? — устало поинтересовалась я у нее.

— Я тебя спасла… — опять то ли спросила, то ли заверила она.

И тут, рассекая фарами дождь и темень, мимо нас на дикой скорости промчались две машины. Зеваки с визгом бросились к обочине, на светлых подолах ночных рубашек у тетушек затемнели пятна грязи, вылетевшей из-под колес. Машины с визгом и заносами затормозили в конце улицы, дружно дали задний ход и синхронно остановились у пепелища. Это были темный джип и белая японка.

Дверь джипа резко распахнулась и раздался голос, перепутать который было невозможно:

— Народ! Где тут дом номер пятнадцать?!

Повисла тишина. Народ сбился кучкой у противоположного забора, чувствуя себя зрителем крутого боевика в дорогом кинотеатре с эффектом присутствия. Пожарные замерли с плохо эрегированными шлангами, стало слышно как, умирая, шепчет пламя и дождь бьет по соседним крышам.

— Народ! Что — все глухие?

Их джипа вывалился Сазон в неизменном камуфляже и почему-то в темных очках.

— Эй, пацан! Который с пукалкой! — скрюченным пальцем Сазон ткнул в одного из Бэлкиных парней с автоматами. — Скажи, где на этой улке дом пятнадцатый?!

Парень дулом указал на пепелище. Дед, высоко задирая ноги, перескакивая лужи, подбежал к тому, что осталось от дома пятнадцать.

— Пацаны! — рявкнул он. — Тут что, зачистка местности? Где жилище? И где мой Санька? Он отсюда звонил!

— Ща, дед! Труповозка приедет, найдешь своего Саньку, отроют! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Баньку откроют? Здесь? На месте крематория? А Санька-то мой где?

В толпе заржали. Мы втроем завороженно смотрели, как Сазон прыгает вокруг пепелища, отыскивая какого-то Саньку. Нас он не замечал. Из белой Тойоты медленно вылез Мальцев, что-то бормоча себе под нос: наверное, сочинял стихи. Вслед за ним появился сухощавый дядька — лысинка, бородка клинышком и взгляд с прищуром. Скорее всего, это и есть Зинон — артист одной роли.

— Товарищи! — обратился он к толпе, выбросив вперед правую руку. — Товарищи! Скажите, что здесь произошло и где наш сотрудник?

— А Элка где? — как оглашенный вдруг проорал Сазон. Из его Патрола, одинаковые как горох, вывалились трое парней с автоматами наперевес.

— Ну ни фига себе! — расплылся Бизя в улыбке дебила.

— Где Санька? Где Элка? — вопил дед, а его ребята переводили свои стволы слева направо и наоборот. Толпа вжалась в забор, пожарные побросали свои шланги и попадали в грязь, на дорогу.

— Значит, это Санька дом запалил… — пробормотала Бэлка. — Только при чем тут Терминатор?! Санька, что — его кадр? Блин! Ничего не понимаю!!!

— Дед! — заорал Бизя радостно. — Я ничего не понимаю!

Сазон замер. Он стащил с носа темные очки и, щурясь, стал озирать окрестности. Под глазом у него красовался фингал такой интенсивной окраски, что его не смогла скрыть даже темная южная ночь. Глаз заплыл и плохо открывался. Бизя одним скачком допрыгнул до Сазона и сгреб его в объятия как голодный медведь-шатун долгожданную добычу.

— Черт! — прошептала Бэлка. — Почему он облапал Терминатора?

Я пожала плечами.

— Они давно не виделись. Какой еще Терминатор?

— Как какой? А, ты же не местная! Два месяца назад в городе открылся роскошный тир с боевым оружием — «Терминатор». После его открытия мои доходы упали почти вдвое. Этот старикан — его хозяин.

— А! Ну так это его внук.

Бэлка присвистнула.

— Тогда надо отпускать Саньку! — И она побежала к своим растерянным парням.

Я подошла к Бизе. Сазон уже вырвался из его лап и укрощал своих камуфляжных парней, попытавшихся заломить Бизону руки за слишком крепкие объятия своего шефа.

— Тихо, пацаны! Это сынка мой! — крикнул Сазон. Парни смирно отошли в сторонку. — Ты как тут очутился? Ты же в Сибири, детей учишь!

Сазон начал отчаянно тереть кулаками глаза, матеря дым и дождь, от которых появляются слезы и даже сопли.

— Элка, ты живая? Не в крематории? — заметил меня Сазон. — Это Санька мой тебя спас!

Я так устала, что осознавать, будто меня спас еще и какой-то Санька, было выше моих сил. Я кивнула. Санька так Санька.

К нам, сверкая ажурными коленками, подбежала Бэлка. Ее охрана вела приземистого мужичка с колючим взглядом. Я вспомнила, что видела его в гостинице, когда встречалась с Козловым. Он сидел в холле, в кресле напротив, и буравил меня глубоко посаженными глазками. Я тогда подумала, уж не возомнил ли он, что я девушка легкого поведения, но потом решила, что интеллект в глазах, очки, и полное отсутствие косметики не позволят обо мне так думать. Значит, это был Санька, которого подослал Сазон. За мной присматривало столько народу, а я и не подозревала. По пятам ездили телохранители Карины в надежде, что я выведу их на Бизона, за ними присматривали Бэлкины охранники, лучшие в городе, потом к слежке присоединился сам Гогот, когда Карина сообщила ему кто я такая, а замыкал цепочку, оказывается, угрюмый Санька, которого послал по моим следам Сазон, пардон, Терминатор. И все-таки, Гогот умудрился пальнуть в меня на темной дороге. Три с минусом этому Саньке.

К нам подошли Мальцев и Зинон, камуфляжные ребята встали полукругом, прикрывая нас от любопытной толпы. Пожарные почему-то не стали откапывать погибших, а быстренько смотали свои шланги и, включив сирену, укатили. За ними, тоже с сиреной, умчались «Скорые», так и не оказав никому помощи.

— Санька! Живой! — обрадовался Сазон. — Ты зачем дом спалил?

— Сами же приказали!

— Я?!! — подпрыгнул Сазон.

— Ну да, — хмуро забасил Санька. — Я вам позвонил и сказал, что Элку пытают на Сиреневой пятнадцать два типа. Потом примчался этот бугай, — он ткнул в Бизю, — через крышу зашагнул в дом, там поднялся грохот и пальба. Потом на тачке прикатила баба с хвостом. Снова грохот и пальба. Слышу, орет кто-то: «Бензин в сарае, поджигаем, уходим!» Я вам говорю, один не справлюсь, у них куча оружия! Еще эта сучка приехала, присылайте подмогу!

— Ну да! — радостно закричал Сазон. — Ты говоришь, ногу прихватило, ссачки надо приложить. А я тебе — зачем ссачки, если бензин есть! Я же медицинский рецепт посоветовал! Бензином ногу растереть!

Санька округлил маленькие глазки:

— Вы орете «Бензин средство хорошее!» Я подумал — действительно, отличный способ их выкурить поодиночке. Я ставни и двери снаружи припер, бензинчик в сарае взял, запалил, а сам чердак на мушку взял. Они там забегали, как тараканы в дихлофосе. Я так подумал, что тот, кто сейчас там в фаворе, первым через чердак полезет. Если это Элка — выпущу, если бандюки, повяжу поодиночке, а Элку потом вытащу. На крышу длинный вылез, начал палить без разбору, я не удержался, в лоб ему попал. Он обратно в дом свалился, неловкий какой-то. А тут эти налетели, — Санька ткнул в Бэлкину свиту, — стали меня подстреливать, руки заламывать. Еле сказать успел, что двери снаружи заперты…

— Ну ни фига себе! — сказал Бизя. Общение с тинейджерами плохо на нем сказалось.

Бэлка, отодвинув Саньку, притиснулась ближе к Сазону и крикнула ему в ухо:

— Прощения просим! Неувязочка вышла!

— Конечно, все бросим! Раз такая козявочка пришла! — разулыбался Сазон, и попытался ущипнуть Бэлку за самую выпуклую точку.

Бэлка отпрыгнула и раздумала с ним объясняться. Она стала рассказывать нам:

— Когда Карина объявила на Элку охоту, я приставила к ней охрану. Мои парни катались за Элкой, не подпуская близко людей Грачихи. Позавчера джип, который преследовал Элку, попал в аварию и Костян с Серым вынуждены были валяться в больнице. Мы заплатили врачам и сестрам, чтобы их подольше полечили. Только длинный удрал. Пошел вечером в туалет и через окно, с третьего этажа, черт его знает как…

Бизя хмыкнул. Сазон притопывал от нетерпения, он ничего не слышал и ему стало скучно. Его камуфляжные парни и Бэлкина свита обмякли, расслабились, и больше не стремились взять друг друга на мушку. Зинон и Мальцев слушали Бэлку завороженно, Мальцев даже перестал бормотать под нос свои стихи.

— Поздно вечером мне позвонила сестра из травмы, — продолжила Бэлка, — сказала, что Костян с кем-то долго разговаривал по телефону, потом схватился за живот и убежал в туалет. Минут через двадцать она спохватилась, ринулась за ним, а в туалете окно выставлено. Времени у меня на раздумья не было. Вариант был только один — искать всех в этом доме, про который Элка всю прошлую ночь бабок пытала. Я схватила охрану и сюда. А тут пожар и этот снайпер в крышу целится. Его первым делом и повалили. А он орет: «Двери откройте, там народу полно!» Мы двери открыли, а дальше вы все знаете… Карина-гадина сбежала, да?

— Наполовину, — сказала я. — Половина сбежала, половина на дереве висит.

— Как это? — удивилась Бэлка.

Я рассказала всем, как я догнала Карину, и как ее шевелюра осталась у меня в руках. Все засмеялись: Бэлка, Санька, Зинон, Мальцев, парни с оружием, и даже зеваки, которые, не желая расходиться, притиснулись поближе к нам. Не смеялся только Сазон, потому что ничего не слышал, и Бизя, потому что трудно высмеивать свою мечту.

Дождь кончился. Ночь стала отступать, давая место неуверенному, утреннему свету. Эта ночь была самой длинной в моей жизни. Меня могли пристрелить, я могла сгореть заживо, но все случилось так, как случилось, и мне не придется жалеть о том, что не сделано. Я сделала все, что могла, разворошив этот змеиный клубок. Он зашевелился, и все встало на свои места. Более или менее. Конечно, сюжетец еще не завершен. Куда подевались расписки? При чем тут Сазон? Нужно поскорее взять его в охапку и, не щадя голосовых связок, попытаться выяснить причастен ли он к этому делу. Но Сазон, гарцуя от нетерпения, прокричал:

— Сынка! Я на работу опаздываю! У меня там самый сенокос! Давайте с Элкой ко мне шуруйте, у нее ключи есть! Утром свидимся, у меня сюрприз!

Не успели мы рта раскрыть, как он умчался к своему Патролу и прыгнул за руль. За ним потянулись его одинаковые ребята, они разместились на заднем сиденье, ловко пристраивая в салоне свои стволы. Санька неторопливо сел в один из джипов, который я приняла сначала за машину Бэлкиных охранников. Мальцев с Зиноном уселись в белую Тойоту. Все они укатили с поспешностью очень занятых людей.

Когда даже зеваки устали, и стали расходиться по домам, вальяжно подкатил милицейский газик. Совсем забыла, что органам тоже могут быть интересны эти события. Бэлка бросилась навстречу ментам, замахала руками и начала что-то им объяснять. Те выслушали недоуменно и почему-то отдали ей честь. Бэлка вернулась к нам.

— Поехали! Тут без нас разберутся!

— Как это тебе удается? Почему тебя все слушаются? — поинтересовалась я.

— Ты что, не знаешь, кто мой муж? — довольно ухмыльнулась Бэлка.

Я пожала плечами.

— Старый козел! — Это все, что я смогла вспомнить о ее муже.

— Ну да! Только еще и главный прокурор по совместительству!

— Ну, ни фига себе! — снова подал голос Бизон. Бэлка посмотрела на меня с таким сочувствием, будто я мать-одиночка, растящая слабоумного сына.

— Тогда это тебе, — я залезла в карман Бизиной джинсовки и достала оттуда диктофон.

— Ручка? — удивилась Бэлка.

— Там кассета с записью разговора в доме!

Бэлка так захлопала в ладоши, что испугала ворон.

— Вас куда отвезти?

— Мы сами.

Крикнув: «Я позвоню!», Бэлка умчалась на своем Мерседесе, сзади ее прикрывали два джипа.

Я крепко зажала рукой Бизону рот, чтобы больше не слышать его глупую фразу. Он укусил меня за палец, я отдернула руку и он произнес свой первый вразумительный текст:

— А на что пирует дед? Откуда Патрол? Какая-такая работа? Какой-такой сенокос?! Я ничего не понимаю!

— Сазон после твоего отъезда открыл единственный в городе тир с боевым оружием, обозвал его «Терминатор» и отсосал кучу клиентов из ночных клубов. Небедный народ палит там на досуге, а Сазон зашибает хорошие деньги.

— Откуда у него деньги? — заорал Бизя, — На лицензию, на аренду, на взятки?! На покупку дорогого оружия?! Я давал ему только на самосад. У него пенсия — тьфу! Откуда деньги?

— Понятия не имею, — устало сказала я.

— Ну ни фига себе!

* * *

Не сговариваясь, мы пошли к дому бабы Музы. Там все было по-прежнему: у ворот «горбатый», а на крыше Танька. Баба Муза спала мертвым сном, ее не разбудил ни пожар на соседней улице, ни возня козы на крыше.

— Слушай, у меня нет никаких сил доить эту сволочь! — пожаловалась я Бизону.

— Сейчас я ее сниму.

И Бизя полез на крышу по старой лестнице.

— У тебя же рука! — крикнула я, задрав голову.

— Так не на рояле же играть!

Он сгреб в охапку Таньку, которой бежать было некуда. Жирная коза была для Бизи ерундовой ношей, но старая лестница не выдержала такой прибавки в весе и рухнула, ссыпавшись вниз гнилыми ступеньками. Бизя упал на спину, Танька на него. Я испугалась как бы они ноги не переломали, но Танька сиганула в огород с такой скоростью, что я поняла — с ней полный порядок. Бизя лежал на спине и любовался рассветом.

— Вставай!

— Не хочу!

— Вставай!

— Больно!

— Врешь!

— Дай руку!

— Чтобы ты повалил меня на травку?

— Надо больно!

— Надо!

Я протянула ему руку. Он крепко ее пожал и сел.

«Над селом херня летала, серебристого металла!» — пропела я и пошла заводить машину.

— Ну ты и нахваталась! — крикнул он вслед.

Минут пятнадцать мы ругались, кто поведет машину. Наконец, он сдался и пустил меня за руль. Согнувшись, он втиснулся на пассажирское сиденье и сказал, что эта машина мне очень подходит. Я не осталась в долгу, заявив: «То-то ты так рвешься за руль!», и так рванув с места, что он кувыркнулся назад. После этого мы молча доехали до его дома.

В квартире я попросила его не орать, не свистеть и не материться. Он молча обошел комнаты, заглянул в микроволновку, выпучил глаза на телевизор, а увидев тренажер, упал на него плашмя, схватился за голову и тихо сказал «ужас». И добавил «кошмар».

— Спи тут, — приказала я, ушла в другую комнату и закрылась на тугой шпингалет.

* * *

— Рота подъем!

Я бы не поставила ни копейки на то, кто из них это крикнул — Бизя или Сазон. Я послушно оторвала голову от подушки и выползла на кухню.

Они жарили яйца. Штук шестьдесят, не меньше. Меня чуть не стошнило, когда я представила, что все это нужно съесть. Но Бизя поставил на печку еще и кастрюльку, высыпав туда пакет геркулеса. Рука у него была небрежно перевязана какой-то цветастой тряпицей.

— Маслица не забудь! — скомандовал Сазон.

— А как же! — внучек бухнул в варево шмоток сливочного масла величиной с башмак.

Чтобы всего этого не видеть, я решила принять душ. Когда я вернулась, они уже сидели за столом. Там, где должна была сесть я, услужливо красовался пакет кефира. Я с облегчением налила себе целый стакан.

— Итак… — решила я начать допрос Сазона.

— Потом! — хором заорали они с набитыми ртами.

Я сквозь зубы выцедила кефир и все-таки подцепила на вилку одно яйцо. Просто так, из вредности, чтобы им меньше досталось.

— Откуда фингал? — Бизя пальцем потрогал у Сазона заплывший глаз.

— Фигня? Да с Санькой боксируем. Тренируемся!

Они снова принялись молча жевать.

— Сюрприз! — дожевав, крикнул Сазон и умчался в комнату.

Мне было страшно подумать, что за сюрприз приготовил дед. Но он прибежал с бумагами. Это были какие-то бланки с печатями. Бизя взял их и стал читать. Там было что-то настолько интересное, что вместо хлеба Бизя сжевал салфетку.

— Ужас, — тихо сказал он мне. — Это дарственные на какой-то дом в Испании. И на автосалон. Там же. Вот, мое имя! Кошмар.

— А моего там нет? — шепотом спросила я.

— У тебя фамилия трудная. Дед! Откуда это?

Сазон улыбался. У него были довольно хорошие зубы для такого старого человека. Он улыбался ровно столько, сколько было нужно, чтобы понять, что любимый внучек не столько рад подарку, сколько в шоке от него. Тогда улыбка у Сазона сползла, а глазки забегали по потолку.

— Хлеба дома нет! — воскликнул он, схватил древнюю плетеную сетку и попытался улизнуть. Я прыжком очутилась в дверях кухни, перекрыв ему путь. Бизя вскочил и очень непочтительно, за шиворот, усадил Сазона посреди кухни на табуретку.

— Я все скажу! — крикнул Сазон. — Я всегда хотел тебе сказать! Только ты никогда меня не слушаешь!

— Ну? — Бизя осторожно встряхнул его за плечи.

— Житан твой — говно!

Мы удивленно переглянулись с Бизоном.

— Я тебе говорил, что я по старинке, самокруточку? Говорил?!

— Говорил, — кивнул Бизя.

— Курил махорку шестьдесят лет, и еще шестьдесят лет курить буду! — топнул ногой Сазон.

Я расстроилась, что у деда гуси в голове: в таком возрасте это бывает. Но Бизя слушал его внимательно.

— Ты тогда утречком домой заявился, — плаксиво затянул Сазон. — Весь такой мятый, усталый. Я встал, курить захотел. Всю квартиру перерыл, нигде — ни бумажечки, чтоб самокруточку скрутить. Ни даже газетки.

— Ну! — крикнул Бизя.

— Ты мне не нукай! — снова топнул Сазон. — Подкидыш! Тебе кто сопли подтирал?

— Дальше! — вежливо попросила я, но дед не услышал. Он виновато опустил плешивую голову.

— Я к тебе в жилет залез. В карман. Думал, может, у тебя бумажечка какая ненужная найдется.

Бизя схватился за голову, я засмеялась.

— А у тебя там деньжищ!.. Я считал, считал, и запутался. А среди них, размером с денежку, бумажечки. Я думал, ты ими купюры переложил, чтобы не слипались. Я бумажечки выбрал, а деньгу ни одну не взял. Скрутил самокрутку, только плохо она горела, бумага больно лощеная оказалась. А вечером Мальцев пришел, стали мы с ним читать, что на бумажках написано и… в общем, дело завертелось у нас.

— Где они? — в ухо крикнул ему Бизон.

— Счас!

Сазон сбегал в туалет и принес бумажки, семь штук, величиною с купюру. Бумага была чуть розоватая, на свет просматривались водяные знаки. На ней типографским способом было напечатано:

…

Подателю сего выдать без всяких условий и объяснений

__________________________________________(сумма)

после ________________(дата).

Директор предприятия______________________________

— Вот, это те, что остались! Остальные оприходовали.

— Так, — сказал Бизя. — Так! И как же вы умудрялись эти долги забирать? Как вас не грохнули?..

— Так мы это, за половину долга расписки фирмам отдавали. За половину! Они нам спасибо говорили и долго жить желали. И потом, мы же сами с деловыми не общались. У нас в штате артист был. Знаменитый. Он каждый раз в разном обличьи на стрелки ходил, договаривался. Опять же, налом не брали, в банке счет открыли, налоги платили! Все чисто, сынка!

Дед радостно заморгал.

— Если бы ты не сбежал тогда, мы бы тебя от любой тюрьмы с такими деньгами отмазали!

Бизя сел на пол.

— Выпить бы! — жалобно сказал он.

Я пошарила за мусорным ведром и нашла там недопитую бутылку абсента.

— Фу! — крикнул Сазон, и достал из холодильника коньяк.

Бизя открыл его, понюхал, и убрал обратно в холодильник.

— Ну ладно, я в книжный магазин пошел, — сказал он, вставая.

Я потрогала его лоб, жара не было. Он мотнул головой, стряхивая мою руку.

— Я нигде не могу найти методичку по ОБЖ, — забормотал он. — Что это за гусь, и как его вести?! Может, тут они есть?

— Зачем тебе методички? У тебя дом в Испании и автосалон. Там же.

Сазон смотрел на нас заискивающе, не слыша ни слова.

— У меня куча детей. Причем, отстающих по программе. А через год им поступать в институт.

— Иди, — сказала я. — А там нельзя как-нибудь меня вставить? — я кивнула на бумаги.

— У тебя фамилия трудная.

— Хочешь, я возьму твою?

Он посмотрел мимо меня и ушел в книжный искать свои методички. Я сгребла расписки, взяла абсент, и закрылась в своей комнате на шпингалет.

* * *

Когда вернулся Бизон, я валялась на полу и гадала на расписках «любит — не любит». Абсент в бутылке закончился, оставив в голове эйфорию и легкое раздвоение личности. В дверь постучали, я крикнула, что Элки нет, она вся вышла. Тогда шпингалет легко отделился от стенки, и щерясь шурупами, упал на пол. На пороге стоял Бизон, держа в руках стопку книг.

— Напилась, — сказал он. — Ну и зря. Я же не сказал, что не хочу, чтобы ты брала мою фамилию. Я размышляю, не взять ли твою. — Он свалил книги на пол.

Я запустила в него пустой бутылкой, но неудачно — он поймал ее на лету, за горлышко. Потом наклонился и собрал расписки на полу в аккуратную стопку.

— Ну как? — он умел спросить.

— Не любит! — пожаловалась я.

— Не факт, — ухмыльнулся он.

— Ну, как же! В Испанию сам не едет, и меня не берет, — я почувствовала, что слезы сейчас позорно хлынут из глаз.

— Я могу взять тебя в Сибирск! — с омерзительной гордостью заявил он.

— Представляешь! Я сама могу тебя туда взять!

— Ну, хорошо, значит, это ты меня туда возьмешь.

— Не возьму. И не дам тебе свою девичью фамилию.

— Слава богу, а то представляешь, как будут дразнить меня в школе!

— Кто же поедет в Испанию?

— Никто. Недвижимость на то и недвижимость, что никуда не убежит.

— Автосалон! — простонала я.

Бизя уселся на пол и почесал затылок горлышком пустой бутылки.

— Учебный год только начался. Родители посдавали кучу денег на то, что их дети будут учиться в школе со спортивным уклоном. Я веду, — он начал загибать пальцы, — ОБЖ, историю, физкультуру, секцию каратэ, секцию автомеханики, я охраняю школьную территорию и выполняю функции школьного психолога, потому что Вера Ивановна ушла в декрет…

— Заткнись. И дай закурить, у меня кончились сигареты.

— Я бросил!

— Не жмоться!

— Слушай, — он повысил голос, — я работаю с детьми. Я не просто учитель, я еще и тренер. Разве тренер может курить?

— Тренер все может.

— Я тоже так думал. Пока не увидел как пацаны на лавочке смолят «Житан», и, кашляя, приговаривают: «Дрозд только такие уважает!». На следующий день я объявил на тренировке, что бросил курить. Мы пришли в этот мир, чтобы стать сильными.

— Это не ты сказал.

— Да. Вивекананда. Но курить я бросил.

— Ладно, тогда я по старинке, самокруточку. — Я полезла под кровать, где стоял старый кованый сундучок, из которого Сазон тягал махорку. Кое-как скрутив папироску, я затянулась отвратительным самосадом.

— А что мы будем делать вот с этим? — я пальцами голой ноги поддела стопку расписок на полу.

— Сазону больше нельзя рисковать, — Бизя поднял расписки с пола и засунул себе в нагрудный карман. — Хватит с него того, что он наворотил.

— Может, мы сами… того, за половину долга?..

Он посмотрел на меня как врач на безнадежного больного.

— Ну да. У тебя дети. И еще только начало учебного года. Родители сдали трудно заработанные рубли, чтобы их чада посещали секции вязания и балета. И это… ЖОБ, что за гусь? Как его вести? Бизя, ты с ума сошел? У истории феерический финал, а ты накупил учебники, бормочешь про детей, и собираешься лететь в сраный Сибирск, где сейчас минус тридцать, в пять уже темно, а утром невозможно вытащить себя из постели, потому что стучишь зубами от холода, но нужно много работать, потому что нужно много еды и очень много одежды… Кстати, тебе хватит на обратный билет?

— Займу у Сазона. А там у меня скоро аванс, — буркнул он.

— Кем ты вернешься, Дроздовым или Сазоновым?

— Тягнибедой! — рявкнул он так, что зазвенели оконные стекла.

— Дразнить будут в школе! А испанцам наплевать! В конце концов, махнешь, не глядя, автосалон на школу со спортивным уклоном.

— Дура.

— Кретин.

— Вот и поговорили, — вздохнул он, уселся на пол у кровати и начал листать свои учебники.

Это было невыносимо. Вот он — принц на белом коне. Вилла в Испании, автосалон там же. В кармане у него куча маленьких бумажек, по которым, если действовать осторожно, можно стрясти еще пару таких же наборчиков в Европе. И принцесса-то от него сбежала, превратившись в лягушку — бери его тепленьким! Только он ни фига не видит, кроме своего ЖОБ. Или БОЖ?

Мне захотелось стряхнуть с него пыль. Я стянула с себя футболку и, скомкав, запустила ему в лицо. Он отшатнулся, потом сгреб ее своей немузыкальной лапой и понюхал.

— Да, пора постирать. — Он отшвырнул футболку в угол, и снова начал читать.

Я встала и сняла джинсы. Он, посмотрев на меня, поморщился:

— Ты чего?

— Пойду постираю.

— И мое тоже, — Он встал, разделся, и швырнул свои шмотки к моим. Мы стояли друг перед другом абсолютно голые. И не знали, что делать.

— Там расписки, — кивнула я на его джинсовку. — Намокнут.

— Черт! — он наклонился и стал рыться в кармане.

— Ага, все-таки жалко!

— А как же! Такой сыр-бор из-за них. Я покажу их детям. И объясню, что деньги — не главное. Из-за них можно все потерять — дружбу, любовь, жизнь, и даже собственное имя…

Я пнула его коленкой под голый зад. От неожиданности он упал на колени и замер.

— Нам нужно поменяться местами, — вдруг тихо сказал он.

— Не факт.

— Так мы никогда не договоримся, — он вскочил, сгреб меня в охапку и бросил на кровать.

* * *

Из нее мы не вылезали два дня. Мы почти ничего не ели, а я так и не постирала провонявшие дымом, потом, и кровью вещи. Расписки Бизя положил в учебник по ОБЖ и заявил, что сделает из них учебное пособие. Именно такое пособие как нельзя лучше подходит к такому предмету, как ОБЖ. Он, наконец, разобрался, что это за гусь и как его вести.

Сазон пропадал на работе. Пару раз в квартире появлялся Мальцев, но мы не выходили из комнаты, а поэт не рискнул сунуться в нашу комнату, хотя шпингалет так и валялся на полу. Просто сильно скрипела наша кровать, а Мальцев, в отличие от Сазона, слышал нормально.

Потом позвонила Бэлка и сказала, что нас могут вызвать на допрос, но она все уладила и нам нечего опасаться: запись в диктофоне оказалась отличной. Мы сходили в прокуратуру, где нас интеллигентно допросили милые люди. После всего, что случилось, эти допросы воспринимались как светские развлечения.

С Бизона сняли все обвинения, он больше не числился в розыске, как убийца Грача. Но в одном из кабинетов ему хорошенько промыли мозги на тему, что если нашел где-либо чей-нибудь труп — нужно заявить в милицию. А не нестись на кладбище оказывать ему, трупу, ритуальные услуги.

Задали вопросы и про расписки. Не сговариваясь, мы в разных кабинетах дружно пожали плечами и нас оставили в покое.

В один из вечеров я решила свозить Бизю в Бэлкин клуб «для своих». Он долго упирался, говорил, что не понимает такого времяпровождения. Я согласилась, что нет интереса разглядывать девок у шеста. Тогда он засобирался, засуетился, нашел в шкафу свежую рубашку и крикнул: «Поехали!»

Минут пятнадцать мы перепирались, кто сядет за руль. Я уступила только потому, что рулить ему приходилось, согнувшись пополам. Он смахивал на орангутанга в детской машинке и этим добавлял мне хорошего настроения.

Бэлка встретила нас в полутемном пустом зале. Она напялила рыжий парик и Бизя, не узнав ее, тоном капризного клиента крикнул: «Девушка! Две минералки!» Бэлка смолчала, но посмотрела на меня с жалостью. Она явно не одобряла мой выбор.

Мы уселись за столик. Бизя громко и нравоучительно произнес речь о том, что пора законом запретить бабам таскать парики — от этого все беды на свете. Бэлка вежливо выслушала его и крикнула:

— Коля! Три прыжка с парашюта!

Бизя огляделся по сторонам:

— Здесь?!

— Помолчи, — попросила его я.

Он послушно молчал, пока Коля проделывал все манипуляции, но потом не выдержал и спросил:

— Так я не понял, а где парашют?

Мы с Бэлкой выпили, и затянулись дымом через соломинку.

— Не-е, мне минералки! — попросил Бизя, не притронувшись к гремучей смеси.

— Не курит! Не пьет! — похвасталась я Бэлке.

— Болеет?

— Не, здоров как бык!

Бэлка с сомнением посмотрела на принца.

— Коля, принеси бутылку «Перье»! С лимоном.

— Да он круче «Карачинской» не пьет ничего!

— Эй, девки! Я тут! — возмутился Бизон. Но мы не обратили на него никакого внимания.

Прибежали полуголые официантки и уставили стол отменной закуской.

— Люблю повеселиться! Особенно пожрать! — обрадовался Бизя и навалился на салаты.

— Что там слышно про нашу историю? — спросила я у Бэлки. — Никитина нашли?

— Нашли. Они с Костяном обгорели сильно, но мать Аркашу опознала. Ее арестовали и обвинили в сокрытии улик. Это она вытащила кассету, на которой была запись убийства Грача. Она этой кассетой пыталась шантажировать сынка, наставляя на путь истинный, чтобы он больше не ввязывался ни в какие сомнительные истории. Но Аркаша был уверен, что мать ему никогда плохого не сделает. Матушка призналась, что тогда, в Казани, знала, что сын не разбился в угнанном джипе. В тот день он поджидал свою подружку не один, а с дружком, который и сел за руль. Дружок и погиб. Инна Петровна опознала его как сына, а сынок с подружкой по чужим документам начали новую жизнь в этом городе. Карина не Карина, а Гульнара Насырова. Она подцепила вдовца Грача и даже вышла за него замуж. Никитин не возражал, он поджидал любую возможность приобщиться к капиталам богатого дядьки. Рано или поздно, так или иначе, они все равно расправились бы с Грачом. Инну Петровну Карина пристроила в свой новый дом горничной. Мишка часто бывал в доме Грача, как родственник Инны Петровны, и его хорошо там знали. Костяна Мишка перетянул из Казани, он был членом его банды. Мишка пристроил его через Карину в охрану к Грачу, видимо, считал, что чем больше «своих» людей в доме, тем лучше.

— И где сейчас Карина? — спросила я.

— Пропала. Бесследно. Испарилась. Она не бедная, думаю, замнет эту историю, купит новый парик и замутит что-нибудь новенькое.

Я покосилась на Бизю. Он ел, и, казалось, не слушал нас.

— Интересно, а где эти расписки? — прошептала Бэлка.

— Да не было там никаких расписок! — в один голос закричали мы с Бизоном.

Бэлка понимающе закивала. Я решила увести разговор в сторону.

— Куда ты дел Рокки? — спросила я Бизю.

— За Роном обещал присмотреть Ильич. Они подружились и хорошо понимают друг друга.

— У вас что, общие дети? — спросила Бэлка.

— Нет. Только собака. Одна на двоих, — пояснила я.

— А! Порода-то хоть совпадает?

— Дворняга, — сказала я.

— Кавказ, — ответил Бизон.

…и снова Бизон

Когда я остался в аэропорту один, когда она улетела, я понял, что не должен был этого делать. Не должен был отпускать ее одну, в мой город, решать мои проблемы.

Ну что может сделать женщина, чего не может сделать мужчина?

Я проводил ее взглядом, когда на взлетном поле она села в автобус, и впервые почувствовал, как это гадко — быть провожающим. Она была на голову выше всей толпы, и ее стриженый затылок маячил в окне, пока автобус не скрылся из вида. И тогда я понял, что не должен был этого делать. Нужно было ее связать, запереть, оглушить, убить, но не дать вмешаться в мои дела.

* * *

Ильич неплохо расположился в ее квартире. Опасаясь за свою драгоценную жизнь, он целыми днями валялся на диване, играл с Роном, и беспрестанно просил меня варить ему пельмени и кофе. За два дня девичья келья Беды превратилась в берлогу мужланов с грязными пепельницами на каждом шагу, плохо застеленным диваном, раковиной, заваленной посудой, и холодильником, до отказа забитым пельменями, кетчупом, и геркулесом.

Первое, что сделал Ильич утром, когда Беда улетела — вышел на лестничную клетку и осмотрел лестницу на чердак. Лестница была новенькая, свежевыкрашенная, и, судя по всему, Ильичу понравилась, потому что он одобрительно похлопал по ней рукой. То, что чердак был закрыт на замок, Ильич не заметил, а я не стал ему говорить, чтобы не расстраивать.

Мне не оставалось ничего, как попытаться самому разгрести ситуацию с «борисовцами». Скорее всего, я убил того, которого нечаянно выбросил из окна. Я понимал: глупо жить в неизвестности и ждать от них первого шага. Тем более, что их первый шаг может быть последним для нас.

Я убежал за тридевять земель от одного депутата, и сразу же наступил на пятки другому. Ступить в этой стране некуда, чтобы не задеть финансовых интересов слуг народа.

Я решил сам вызвать «борисовцев» на разговор. Нужно сесть за стол переговоров и хорошенько подумать, что делать, чтобы не дырявить друг другу головы. Я хотел объяснить им, что мы не собираемся отказываться от своих обязательств по аренде, и что статья в «Криминальном Сибирске» вышла без нашего участия и ведома. Правда, мы не смогли бы ответить на вопрос, кто кроме нас мог знать о точном размере взятки, полученной Ильичом за согласие разместить в школе элитный тренажерный зал. Но я надеялся, что смогу запудрить «борисовцам» мозги и обойти щекотливый вопрос, ответ на который знал только Колька Серов. Такой у меня был план.

Я пытал Ильича весь вечер и не сварил ему пельмени до тех пор, пока он не сдался и не назвал номер телефона того человека, который непосредственно вел с ним переговоры об аренде школьного подвала. Я позвонил ему вечером, из кабинета директора.

Пока Ильич отсиживался в квартире Беды, я перекочевал к нему в кабинет и хозяйничал там вовсю, несмотря на косые взгляды Доры Гордеевны. Я объявил всем, что Ильич заболел, и на две недели назначил меня своим и.о. Приказ о своем назначении я сам набил в компьютере и принес Ильичу на подпись. Он подписал его молча. По-моему, ему нравилось бездельничать, нравилась моя опека.

Я позвал к телефону Антона Ризмайера — управляющего сетью тренажерных залов «Богатырь». Судя по названию, с фантазией у этих ребят было не очень. Женский голос послал меня три раза в самые разные места, я даже не успел сказать, зачем звоню. Я рассвирепел, и на четвертый сначала послал ее, а потом попросил Ризмайера. Девица мгновенно соединила меня с шефом. Последовал короткий, но трудный разговор, результатом которого стала назначенная на следующий вечер встреча все на том же Вольном разъезде.

Весь следующий день я размышлял над двумя вещами: на какой машине ехать, и брать ли с собой оружие. Ствол, который перед отъездом вручила мне Беда, жег мне карман, но расстаться с ним я не мог. Хотя, сначала порывался сунуть его в глубокий сугроб: в Сибири легко прятать улики. Ехать на «ауди» я опасался, вдруг они начнут палить, не попытавшись даже начать разговор. А так я вынырну из неизвестной им «четверки» и успею выкрикнуть свое рацпредложение.

Я отыскал на стоянке «четверку» Беды. Состояние ее было ужасное. Я бы сказал «женское». В том смысле, что хозяйка устроила ей критические дни. Движок в масле, прокладки давно надо менять, и… бендикс хреначит, как я и предполагал. За день я привел машину в порядок, и она просто зашуршала.

Первый раз в жизни я ехал на стрелку, где сам должен был провести переговоры. Ствол я все-таки прихватил — помирать так с музыкой.

Ризмайер опоздал на пятнадцать минут, а когда приехал, из «Круизера» сам не вылез. Он подослал ко мне двух парней.

— Здорово! — сказал один из них, подсаживаясь на переднее сиденье. — Это ты наши кадры из окон выбрасываешь?

Второй уселся назад. С такой дислокацией я почувствовал себя неуютно и нащупал в кармане ствол.

— Что вы! — возмутился я. — Я учитель!

— Руку из кармана достань и на руль положи, учитель! — приказал мой пассажир справа.

Я подчинился. Не знаю, как выглядел пассажир, который сидел сзади, но этот смахивал на интеллигента: носил очки в тонкой оправе и знал слово «учитель».

— Ну, давай, — сказал он, — выкладывай, почему мы за свои деньги должны терпеть неустойки и скандалы, раздутые прессой. И куда подевался сморчок-директор? Это он сдал лихому писаке все наши планы? Чтобы и бабки прикарманить и нас обломать?.. Не смог своего завуча уломать, потому что зять у ней в районо!

— Понимаете, — проникновенным голосом начал я, — произошло чудовищное недоразумение!

— Недоразу… что? — спросил пассажир сзади.

— Мение, — никогда в жизни я не был так терпелив. — Школа — это сложный женский коллектив!

Парни громко фыркнули.

— По тебе заметно! — сострил очкарик.

— Никто и не думал просто присвоить деньги и отмазаться от аренды! — с жаром воскликнул я. — Подвал почти готов! Нас кто-то подставил, и мы обязательно выясним кто!

— Да кто же кроме сморчка и нас об этом знал?! Завуч знала только то, что ей сморчок сказал — факт аренды, но не размеры взяток! Кто знал? Ты?!

— Я не знал! Но мы обязательно разберемся… — Он надоел мне безмерно, я не привык так долго держать себя в руках, но я вздохнул поглубже и сказал:

— У меня есть предложение, как выйти из ситуации.

— Ну?

— Нужно устроить пиар-акцию. Сеть залов «Богатырь» дарит школе со спортивным уклоном спортивный зал, оборудованный профессиональными тренажерами. Позовем газетчиков, телевидение, устроим презентацию, шум, поздравления, благодарности за чуткое отношение к детям… Роскошная реклама вашему бизнесу и Борисову. Все поймут, что эта газетная статья — пустой наезд, непроверенная информация. На самом деле не школы вы под себя подмять пытаетесь, а помощь школам оказывать. Вот.

Я задохнулся. Я смотрел на их непроницаемые рожи и не знал — поняли они меня или нет.

— Дарит, говоришь?! — спросил очкарик.

— Формально. Через неделю все утрясется, забудется, и пожалуйста — приводите своих клиентов, тренируйте, работайте!

— Работайте, говоришь?! — все-таки очки не добавили ему ума.

— Ладно, живи пока! — вынес он приговор. — Мы подумаем. Мы подумаем.

Они вышли из машины, но он всунулся обратно в дверь:

— Но ничего не обещаем.

Я кивнул. Можно считать, переговоры прошли успешно. Они не будут стрелять. Они будут думать. Теперь предстояло решить самый трудный вопрос: как усмирить Дору и ее влиятельного зятя. Деньги ей не нужны. Ей нужно место. Будет место — будут деньги. Я понятия не имел, что мне с ней делать, но решил, что пока я и.о. директора, можно попробовать что-нибудь предпринять. Нужно только очень хорошо подумать…

* * *

Я рассказал Ильичу о своих переговорах. Он поохал, но давить диван Беды не перестал, боясь высунуться на улицу. Я же стал иногда оставаться в своем сарае, потому что ночами доделывал ремонт в подвале.

В тот вечер я погулял Рона, сварил шефу пельмени и засобирался в школу. Ильич жалобно попросил с дивана:

— Петька, оставь мне псину, а то я даже проститутку не могу сюда вызвать — боюсь! Тоскливо мне и одиноко. Полная жопа.

Я уехал без собаки. Всю ночь красил стены в подвале, угорел, устал и пошел поспать часа два перед началом уроков. Прежде чем вырубиться, я нарисовал себе прекрасную картину: беру свой класс и устраиваю им ночной урок малярно-штукатурного мастерства. Всем в руки валики, краску и… работы часа на два. Я прогнал видение и заснул.

Проснулся я от стука в дверь. Решив, что «борисовцы» стучать не будут, я открыл дверь, не спросив, кто там. На пороге стояла Лилька с большой коробкой в руках.

— Петь, а Петь! — запела она, заходя в сарай и бухнув коробку на стол. — Купи ботинки!

— У меня есть, — сказал я, с трудом продирая глаза.

— Эти? — она брезгливо тронула острым носком сапога мои драные штиблеты. — Они не есть. Они были. Тебя скоро позовут в общество босоногих — у нас в городе такое есть. Несколько шизиков бегают босиком по снегу и доказывают, что им хорошо. Купи, Петь! Всего две тысячи! Мать брату купила, а он связки порвал. Ему теперь костыли нужны, а они дороже ботинок. Купи, Петь!

Я понял, что легче купить, чем отвязаться. Ключ от сейфа, из которого Ильич тягал деньги, был теперь у меня. Правда, оставалась последняя надежда:

— Лиль, у меня такой размерчик, что…

— Да знаю я твой размерчик! — воскликнула Лилька и открыла коробку. Там лежали огромные остроносые башмаки.

Я их померил и сказал:

— Ладно! Зайдешь ко мне в кабинет после обеда, отдам деньги. Раз костыли дороже — покупаю!

Лилька упорхнула довольная в темное, морозное утро. До уроков оставался час и я поехал к Ильичу, чтобы погулять Рона и сварить шефу кофе. Если так дело дальше пойдет, то я скоро начну стирать ему бельишко. Я давно заметил, инерция — великая вещь. Особенно — инерция поведения. Если начнешь оказывать кому-нибудь бескорыстную помощь, то остановиться практически невозможно. Так же, как сбросить скорость в черте города после автомагистрали.

Ильич встретил меня довольный. На кухне, на столе, красовался огромный кусок пирога с рыбой.

— Угощайся! — сказал он. — Соседка Элке принесла, а тут я, здрасьте, жопа — холостой!

Он довольно захохотал. Поняв, что тоска и одиночество для него в прошлом, я съел пирог и, взяв с собой Рона, укатил в школу.

* * *

В последнее время Вован перестал прогуливать и на занятиях вел себя тихо. Я понимал, что надолго его не хватит, но искренне радовался этому затишью. По всей видимости, Брецов догадывался, кто выпорол его в туалете, потому что на моих уроках сидел потупившись. Только сколько волка не корми, все равно он в лес смотрит. Сколько Вована не лупцуй, кроме пакостей в его голове ничего не вызревало.

Между первой и второй сменой, когда школьные коридоры опустели, я сидел в кабинете Ильича и поедал двенадцать булочек, купленных в школьной столовой. Был тот редкий случай, когда мне кусок в горло не лез. Беда до сих пор не позвонила, хотя клятвенно обещала. С ее характером можно словить пулю еще в самолете, даже не приступив к моему делу. «Борисовцы» тоже молчали. И чье молчание было хуже, я не знал. Шестая булочка показалась неаппетитным куском теста. Заскочила Лилька, и припевая: «Петь, а Петь!», забрала свои две тысячи. Напоследок она сообщила, что по пустым коридорам школы шатается Брецов и что-то замышляет. Уж она-то это точно знает! Я отложил булочку и тоже решил побродить по коридорам.

Вовочку я нашел на первом этаже, у туалета. В одной руке он держал коробочку, другой, в перчатке, старательно выводил на стенке интернациональное слово из трех букв. И это было не слово «мир». Он то и дело совал палец в коробочку, добавляя на него краски. Краска была коричневая, вонючая… говно, одним словом.

Я подкрался бесшумно и схватил Вована за шиворот.

— Сам испражнялся, или туалет ограбил?! — шепнул я ему на ушко.

Вован обмяк у меня в руках, повис как тулуп на вешалке.

— Не бейте, — попросил он.

— Чье говнецо-то? — зачем-то упорствовал я, хотя какая была разница?

— Собачье, — промямлил Вован.

— А! Значит глисты! Сейчас языком вылизывать будешь!

— Тогда лучше бейте, — сказал Вован и вдруг быстро снял штаны.

Я испугался, что меня опять кто-нибудь увидит и обвинит в гомосексуализме.

— Одевайся! — заорал я. — Три минуты, чтобы все отмыть. Голыми руками!

Вован справился за две. Пока он мыл стену, я припомнил свое ночное видение и сказал ему:

— Раз тебя так тянет марать стены, я тебе это устрою! Пошли.

— Уже не тянет, — попробовал упорствовать Вован.

— Пошли.

И я повел его в подвал. Там я вручил ему валик, краску и показал две недокрашенные стены.

— Тебе три часа. Не успеешь — выдеру.

— Я папану скажу.

— Скажешь. Но сначала я тебя выдеру. Если не успеешь.

Я посмотрел на часы и взмахом руки дал ему старт.

— Начинай, Том Сойер!

Вован схватил валик и начал быстро размазывать краску по стенке.

— Ровнее, ровнее! И гуще! Не говном мажешь!

Я ушел, заперев его на замок. Посомневавшись, я все-таки сходил к себе и принес ему шесть оставшихся булочек. Пусть не думает, что я его пытаю. Я его воспитываю.

Пока Ильич находился в вынужденном бездействии, я развернулся в школе на всю катушку. Я подобрался близко к школьным финансам — сейфу, куда складывались поборы с родителей. Я решил, наконец, отремонтировать школьные туалеты. Я нашел недорогие стройматериалы: плитку, трубы, краску, краны. Я договорился с бригадой, которая клятвенно заверила меня, что справится с ремонтом всех туалетов за две недели. Я не мог больше видеть эти грязные сортиры с разбитыми унитазами, незакрывающимися кабинками и вечно протекающими кранами. Учить детей в школе, где ребенок вынужден писать в щербатый унитаз, стоя по щиколотку в воде и не имея возможности закрыть кабинку, по-моему, нечему. Я пущу денежки из сейфа в ход, пока я и.о. А с Ильичом потом договорюсь. В крайнем случае, с месяц ему бельишко постираю.

С унитазами вышла загвоздка. Я объездил все магазины, обзвонил все фирмы, торгующие сантехникой, но нигде не смог найти шестнадцать одинаковых, хороших, но недорогих унитазов. Тогда я плюнул и купил дорогие. С Ильичом разберусь, в конце концов, он мне жизнью обязан.

Унитазы привезли, когда я у второй смены вел физкультуру. Я показал деткам новый удар, велел отрабатывать, а сам пошел руководить разгрузкой. Я открыл мастерскую, где стоял битый RAV, и унитазы стали складировать туда. Прозвенел звонок, я ужасом вспомнил, что три часа, данные Вовочке на покраску стен, давно прошли. Я помчался в подвал. С голоду он не помрет, а вот туалета там нет, вернее, он пока не оборудован.

Вован сидел на перевернутом ведре и жевал булочку. Стены были выкрашены вполне сносно, если учесть, что их красил человек, который руками никогда не делал ничего хорошего. Завтра пройдусь еще разок краской, брошу линолеум, и — готово. Останется только туалет.

— Долго, — пожаловался Вован.

— Быстро только дерьмо намазывать. Свободен. Иди папану жалуйся.

Вован ускакал широкими скачками молодой гориллы. Видно, прижала парня нужда.

Во дворе, у сарая, я заметил Риткину «Оку». «Ока» тарахтела ровненько, и я отметил, что особых проблем у нашего инспектора с машиной пока нет. Ритка курила в салоне и не вышла мне навстречу, а пригласила подсесть рядом. Я кое-как втиснулся в салон.

— Ну? — нетерпеливо спросил я у нее.

— Привет, Дроздов! — Ритка затянулась сигаретой, сверля меня глазами. Мне захотелось убежать скачками молодой гориллы, якобы по нужде.

— Ничего утешительного, — сказала Ритка. — Такого адреса в Казани нет.

— Нет? — тупо переспросил я.

— Нет.

Сердце у меня упало, и самое страшное подозрение вспыхнуло как яркая лампочка, ослепив и лишив ориентации.

— Нет, — повторила Ритка и выбросила окурок в окно. — Ну, я поехала, у меня сегодня дежурство. Подозрительный ты тип, Дроздов. Но хороший.

Я кивнул, вышел из машины и по-гаишному отсемафорил Ритке, в каком направлении ей покинуть территорию школы. Ритка засмеялась и попробовала проехать по моим новым ботинкам. Я отскочил и крикнул «Оке» вслед:

— Я хороший!

Хороший-то хороший, только все очень плохо. Вчера утром Лилька опять сунула мне под нос желтую газету. Все бы ничего, но на первой полосе красовалась голая Беда. Я посмотрел на дату и обрадовался, что Беда до сих пор жива. Но расстроился, что ей приходится так трудно добывать для меня истину. А теперь все совсем плохо — в Казани нет такого адреса. Значит… Мишка меня обманул, значит, он не будет ей помогать, значит…

Я бросился в учительскую и сообщил, что уезжаю по делам школьного ремонта, что меня сегодня не будет, и появлюсь я только завтра ко второму уроку. Классные дамы закивали как китайские болванчики. Не кивали только Татьяна и Дора Гордеевна. Завуч даже не посмотрела в мою сторону. Но я поймал ее быстрый взгляд, когда закрывал дверь учительской.

Я позвал Рона, сел в машину и погнал к Ильичу. Я решил его подготовить к мысли, что мне придется на некоторое время уехать, и он должен будет сам вести переговоры с «борисовцами». Я решил уехать любой ценой. Она одна не справится. Теперь уже точно не справиться.

Ильич встретил меня веселый. На плите красовалась кастрюля с борщом. Борщ был самый настоящий — наваристый, с сахарной косточкой, с золотистой пленочкой. Я почувствовал как засосало под ложечкой.

— Угощайся! Нэлька-соседка сварила!

Нэлька-соседка хорошо поработала не только с борщом. Ильич стал меньше материться и практически не употреблял слово «жопа».

Я навернул борщец и изложил шефу суть проблемы.

— Не-ет! — прошептал побледневший Ильич. — Ты начал, ты и продолжай! У тебя получается, ведь ты сидел, Петька! А меня грохнут! Точно грохнут!

Я плюнул, и не стал больше его уговаривать. Сделаю как сделаю. Проглотит, куда денется. Я решил отоспаться сегодня в квартире Беды, а заодно и принять душ. Вован проделал мой ночной объем работы, остальное я доделаю завтра.

Чтобы развлечь себя, я начал копаться в вещах Беды, нашел фотоальбом и долго листал его, рассматривая снимки. Бабка у нее была красавица. Огромные глаза, роскошные светлые волосы. Даже возраст не сумел стереть ее красоту. Почему внучка на нее совсем не похожа? Вот ее фотография — это что, волосы? Почему синие? Почему клочьями? Их дурно подстригли, странно покрасили, но носят с вызовом и достоинством. Ужас. Я спрятал фотографию в нагрудный карман. Случайно, конечно.

Ильич ушел ночевать к Нэльке-соседке. Я с удовольствием растянулся на диване, пустив под бок Рона. Завтра я буду доделывать ремонт в подвале и решать как мне выехать из города, завтра…

И тут зазвонил сотовый. Ильич на то время, пока я стал его и.о. дал погонять мне свою серебристую Нокию. Но до сих пор звонил только я, мне — ни разу. «Борисовцы, — подумал я. — Раз ночью, ничего хорошего!»

— Слушаю! — рявкнул я так, чтобы эти ребята не подумали, что сложный женский коллектив можно запугать.

— Петь, а Петь! — услышал я нежный голосок.

Этого еще не хватало!

— Петь, это Лиля!

— Думаешь, тебя можно не узнать?

— Ой, не смешно. Школу грабят!

— Что?! — Я подлетел с дивана. Рон захлебнулся возмущенным лаем.

— Я ехала мимо на такси. Поздно возвращалась из гостей. Там у черного входа, где мастерская, Газель стоит и ходят какие-то люди. Ты же сказал, что тебя не будет до утра, вот я и подумала, что наверное, грабят.

— Ты позвонила 02? — заорал я.

— Нет, — растерянно сказала Лилька. — Я тебе сразу позвонила.

— Молодец! Я сейчас приеду!

Тут я вспомнил, что не закрыл мастерскую после того, как туда сгрузили шестнадцать роскошных финских унитазов. Вспомнив про Вовочку, я умчался в подвал, не заперев дверь, за которой находились не только унитазы, но и очень недешевая, пусть и битая, машина.

Я домчался до школы на «аудюхе» за три минуты, несмотря на гололед. Припарковался за квартал, чтобы не спугнуть грабителей и побежал к воротам. Я умею двигаться быстро и бесшумно. Я умею возникать за спиной внезапно.

— Петь, а Петь! — услышал я сзади шепот.

— Зачем приперлась? — набросился я на Лильку.

— Я с тобой! Там, в мастерской джип стоит, я знаю!

— Стой здесь, — приказал я ей и побежал к мастерской.

У черного входа действительно стояла Газель, и двое парней грузили в нее мои унитазы. Руководил парнями очень тучный грабитель. Такой тучный, что я знал лишь одного человека, который был так же тучен. В темноте я плохо видел, но у меня не осталось сомнений, кто именно ворует школьные унитазы.

— Эй! — крикнул я. — Дора Гордеевна! Зачем вам так много? Не отхожее место красит человека, а человек место! Возьмите один!

— Ой! — пискнула сзади непослушная Лилька, не пожелавшая остаться у ворот.

Дора вздрогнула телесами, колыхнулась, будто получила удар под дых. Парни, бросив на землю очередной унитаз, попытались заскочить в Газель и уехать. Я успел достать до их физиономий, повалил на землю, вытащил ключ из замка зажигания и велел им разгружать машину. Они повиновались.

— Ой! — снова пискнула Лилька.

— Как хорошо вы все придумали! — обратился я к Доре. — Взлома нет, ключи только у меня, а я — подозрительный тип! Значит, и попер все тоже я! Вы бы и машинку отбуксировали, не поленились! Да?

— Слышь, — сказал один из парней, — Мы здесь ни при чем. Мы грузоперевозки. Ночью по двойному тарифу возим. Она нам заплатила. Женщина вроде бы приличная, дверь без проблем открыла. Мы не знали, что воруем!

— Лилька, — крикнул я. — Вызывай милицию!

Больше всего я боялся, что Дора засмеется и скажет «Вызывайте!» Ведь она не могла не понимать, что меньше всего я хочу общаться с ментами.

— Не надо! — срывающимся голосом попросила завуч. — Не надо милицию, Дроздов! Что уж мы — не договоримся?

— Ну и ладненько! — обрадовался я.

— Езжайте, парни! — обратился я к грузчикам, — И больше никогда не работайте ночью по двойному тарифу.

— Ой-ой-ой! — пропищала Лилька.

— Тише, свидетель, тише! И чтоб никому ни слова! — приказал я Лильке грозно и громко, чтобы Дора хорошо слышала. Завуч впихнула свои телеса в кабину Газели и они укатили.

* * *

На другой день мне на мобильный позвонили «борисовцы». Судя по голосу, это был очкарик:

— Учитель? Мы тут подумали и решили, что с вами дешевле согласиться, чем разбираться. Давай, запускай свою мульку про подарок школе. Собирай журналистов, говори, Борисов школе тренажерный зал дарит. Только учти, детям час в неделю. Остальное время — наши клиенты. Причем, ночью тоже.

Я облегченно вздохнул и вежливо ответил:

— Зал почти готов.

— Давай без почти. На послезавтра открытие.

Я помчался работать в подвал, сорвав уроки истории у второй смены. К вечеру зал был готов. В школе вовсю шел ремонт туалетов. Вечером я сообщил Ильичу радостную новость о том, что конфликт с «борисовцами» я разрулил. Он может спокойно покидать диван Беды и ее квартиру. Дора Гордеевна тоже укрощена и еще долго не будет претендовать на его место. Почему — я умолчал.

Но Ильич не обрадовался, он загрустил.

— Петька, а можно я здесь еще поживу? Нэлька тут, понимаешь?! Порядок гарантирую!

И тут я ему в лоб влепил о том, что потратил деньги из сейфа на дорогие унитазы. И что через неделю школьные туалеты будут как конфетки.

— Здрасьте, жопа! — заорал Ильич. — Это что, они теперь в шикарные унитазы бесплатно ссать будут?

— Что ж туда — турникеты ставить? — удивился я.

— Турникеты дорого, — на полном серьезе заявил Ильич. — А вот Капу-техничку, посажу. Вход — рубль!

— Выход — два! — разозлился я.

Ильич заржал:

— Ну, это уже наглость!

* * *

Следующие два дня я пытался решить вопрос как по чужим документам улететь из Сибирска. Конечно, я мог попытаться выбраться и по подложным документам, но, во-первых, я хотел прихватить с собой ствол, а во-вторых — не имел права рисковать.

Я вспомнил, что у близнецов Карелиных отец работает диспетчером в аэропорту, и пригласил его вечерком зайти к себе в кабинет, якобы поговорить об успеваемости его сыновей и их дальнейших планах на будущее. Планы оказались простыми и ясными: хороший аттестат, с которым можно попытаться поступить в вуз на бюджетное место. Их, бюджетных мест, становится с каждым годом все меньше и меньше…

Слово за слово, я обозначил папаше свою проблему и пообещал, что в свою очередь сделаю все, чтобы у пацанов были отличные аттестаты. Диспетчер возбудился и пообещал, что организует мой отлет на грузовом рейсе в ближайшие два дня. Сколько мне придется заплатить, он не знал, но пообещал, что назовет сумму завтра. Он надеется, что она не будет нереальной для учителя, который временно и.о. директора. Оставалось только ждать.

У сарая меня поджидала Ритка. Она была без машины и зябко куталась в воротник черной шубки.

— Дроздов! — окликнула она меня. — Наверное, это не мое дело, но я решила тебе сказать. Может, пойдем в учительскую?

У меня заныло под ложечкой, и я послушно поплелся за ней в школу, на второй этаж.

— Дроздов! — усмехнулась Ритка, усаживаясь за стол прямо в шубе. — Что-то нечисто там с тобой и этой Казанью. Сначала ты попросил меня пробить несуществующий адрес. А теперь…

— Что теперь?.. — упавшим голосом спросил я.

— Теперь из Казани пришел запрос, правда, в частном порядке от какого-то капитана Воронина. Попросил наших оперов поискать, где в городе проживает Дроздов Петр Петрович. И вот эти данные паспорта, — она протянула бумажку, на которой карандашом были нацарапаны серия и номер моего купленного паспорта. Их знал только Гогот.

— Это номер твоего документа?

Я покрылся испариной и изо всех сил замотал отрицательно головой.

— Однофамилец! — ляпнул я, не подумав.

— Я так и думала, — кивнула Ритка и встала.

— Спасибо! — сказал я зачем-то ей вслед.

— Да вроде как не за что, — усмехнулась она.

Я остался один в учительской. Я достал из кармана фотографию Беды и долго рассматривал ее. Я понял, что мне абсолютно все равно, синяя она или красная, лысая или волосатая, толстая или худая, длинная или метр в прыжке. Главное, чтобы она была живая и, желательно, здоровая. Я должен быть рядом с ней, даже если ради этого мне придется угнать самолет.

* * *

На следующее утро было назначено торжественное открытие тренажерного зала. Я не мог светиться перед прессой, поэтому всю организационную работу поручил Лильке. Она страшно обрадовалась, вырядилась в умопомрачительный алый костюм и, строя плакатные рожицы, охотно раздавала интервью. Дора Гордеевна ходила мрачнее тучи, но, завидев меня, разулыбалась как приятному знакомому.

Я заставил Ильича занять, наконец, свое директорское кресло. Он поупрямился, покапризничал, но под моим нажимом покинул квартиру Беды. Перед тем, как я улизнул от заполнивших школу телекамер, у нас с ним состоялся разговор.

— Я должен уехать! — заявил я ему.

— Не больше чем на две недели, — обреченно вздохнул Ильич. — Как раз в каникулы уложишься.

— Мне нужны деньги. Две тысячи.

— Бери, — Ильич кивнул на сейф.

— Долларов.

Шеф икнул.

— Я директор школы, а не банка.

— Я тоже учитель, а не служба безопасности.

— …ть! А ты не свалишь насовсем?

— Что вы! У меня дети!

— Ладно! Джип подшаманил?

— Более-менее.

— Сдавай его и…уй по холодку!

Я удивился, что Ильич так легко пошел на этот шаг. Разве он мог быть уверен, что я вернусь в этот город? Наверное, он преувеличивал значение Беды в моей жизни. Или это я его преуменьшал?

Пока я копался в мастерской, делая последние приготовления перед тем, как отогнать джип на барахолку, ко мне то и дело забегал рыжий Панасюк из десятого «а». Я его гнал-гнал, потом плюнул и позвал помогать. Он подносил мне инструменты и с любопытством разглядывал внутренности машины.

— Это что? — ткнул он в радиатор.

— Радиатор.

— А это что?

— Аккумулятор. Не болтай, а то выгоню.

— Вот так всегда! Ребенок к знаниям тянется, а его взашей! А это что?

— Это ты-то к знаниям тянешься? Да ты в школе за четверть второй раз появляешься.

— Может, я потому не появляюсь, что здесь автомеханики нет?

— Чего?! Давай ключ на двенадцать!

— Это какой?

— Ладно, будет тебе автомеханика. Через две недели.

Панасюк покраснел так, как краснеют от удовольствия только рыжие люди.

* * *

Время отлета было назначено. Папаша Карелиных позвонил и назвал сумму, в которую я легко укладывался после продажи джипа. Беда так и не позвонила. Я ждал отъезда с чувством, которое испытываешь, когда, ныряя с большой высоты, не знаешь, на какой глубине находится дно. Вынырнешь или сломаешь шею? Узнать можно только одним способом: прыгнуть.

И я ждал назначенного часа, когда пилоты с равнодушными лицами, глядя мимо меня, пропустят меня на борт, и я долечу до родного города среди каких-нибудь ящиков или мешков.

Ильич и дня не просидел на рабочем месте, чтобы не ввязаться в новую авантюру.

— Петька! — заорал он, врываясь ко мне в сарай, где я собирал свой нехитрый багаж: ствол, бритва, носовой платок, газета с голой Бедой, фото с синей Бедой.

— Петька! А на фига нам школьный стадион?

— В смысле? — опешил я.

— Но есть же спортивный зал в школе! А если на воздухе надо физкультуру проводить, так на лыжи и в лес!

— В лес? — я заподозрил неладное.

— В лес!

— А стадион?

— Стадион! Стадион мы сдадим под автостоянку!

— Борисовцам?

— Ну-у… есть люди… — Поток информации, предназначенной для меня иссяк.

— Значит, у всех школ стадионы, а у нас — здасьте, жопа! Стоянка! Вы уже назвали цену своего согласия? — заорал я. — Цену за выхлоп, шум и грязь? Вы что — все забыли? Что чудом остались живы, что Колька Серов погиб, что вы только вылезли из квартиры, где самым ценным было то, что рядом лестница на чердак?!! Кстати, он был закрыт!

— Кто?!

— Чердак!!!

— Петька, не ори, — жалобно попросил Ильич, присаживаясь на лежак, на Татьянино красное одеяло. — Я знаю, без тебя бы не выкрутился. Но жить-то хочется! Сейчас, и хорошо!

— Ключевое слово «жить»!

— Ключевое слово «хорошо»! — заупрямился Ильич. — Я между прочим, скоро женюсь. На Нэльке-соседке. А у меня даже машины приличной нет! Тогда ведь из-за Доры заморочки вышли. А теперь Дора улыбается и слова не скажет, если я в школе зоопарк размещу. И как ты этого добился? Петь, ну давай рискнем! Без тебя я с этим делом не справлюсь. Ведь ты сидел, ты эти делишки как семечки щелкаешь!

— Да не сидел я! Еще.

— Мы сильно не будем веселиться. Скромненько, купим по «девяточке», на черный день отложим. Ведь понадобились же тебе две тыщи, я не спросил — зачем. Билет на самолет столько не стоит…

— Я отдам деньги. Или отработаю. Буду пахать два года бесплатно.

— Иди в жопу. Лучше помоги, закажи технику, чтобы стадион от снега расчистили.

Я заскрипел зубами от злости, но промолчал.

— И это, будка там нужна для охраны. Нужно или вагончик какой-нибудь подогнать, или твой сарай под это дело… У тебя ведь есть теперь, где жить?

— Где? — сухо поинтересовался я.

Ильич растерялся. До сих пор я беспрекословно ему подчинялся и не обсуждал даже самые бредовые его идеи.

— А вы не боитесь, — продолжил я, — что история повториться? Ведь не Дора сдала вас прессе. Не Дора точно назвала, почем нынче директор школы!

— Не боюсь! — подскочил Ильич с лежака. — Я ее уволил! Я что — не сказал?

— Кого?

— Ну как же! Таньку эту, художницу! Я тут в своем курятнике допрос учинил, с пристрастием. Каждую вызывал к себе в кабинет, и без тени сомнения говорил одну и ту же фразу: «Я знаю, это ты меня оговорила криминальной газетке. Мне рассказали в редакции и извинились». Все пищали: «Это не я! Я про этот зал только вчера узнала!» Тогда я говорил: «Спасибо. До свидания». А Танька-художница набухла вся, набрякла, покраснела, и шипеть начала: «Я не оговорила! Я сказала правду! Которую слышала собственными ушами!» Она, представляешь, взялась по вечерам техничкой подрабатывать, и когда я переговоры в своем кабинете почти ночью вел, она тряпкой за дверью махала. Ну и подслушала. Когда этот ваш Колька копать начал, она со своей правдой и припрыгала. Уж не знаю, как он на нее вышел. Кстати, в прокуратуру тоже она настучала. Так что вчера я ее уволил! Кстати, ты рисовать умеешь?

— Нет, — я даже растерялся. — Я не умею петь, рисовать и танцевать. Остальное все более-менее.

— Жаль, — сказал Ильич. — Так ты подумай, Петь! Деньги хорошие.

— Все деньги все равно не загребешь. А тех, что загребешь, все равно будет мало. А если мало, то зачем рисковать жизнью и продавать совесть?

— Петька! — округлил глаза Ильич, — А за что ты сидел?

Я не сдержался и так резко встал с табуретки, что она упала.

— Пошел, пошел! — Ильич отпрыгнул к выходу и исчез за дверью. Через секунду дверь приоткрылась, и появилась его голова:

— Только ты все равно подумай, Петька!

* * *

Чего я больше всего не понял в этой истории, так это то, почему Сазон решил, что дом и бизнес мне лучше всего иметь в Испании.

Его сюрприз сразил меня наповал. Я не знал, что с ним делать. Зато знала Беда. Она всю плешь мне проела этой Испанией. Последним моим аргументом было то, что я не знаю испанского языка. Она фыркнула и заявила:

— Ну да, с твоими способностями, тебе его никогда не освоить!

Чтобы ее разозлить, я согласился. Беда пошла красными пятнами, но разговор был исчерпан.

Я не знаю, что случилось со мной, но деньги больше не волновали меня. Меня волновало, что с Вованом в школе никто кроме меня не справится, что Славик Бобров делает такие успехи в карате, что максимум через год у него будет пояс, что я разобрался наконец с этим ОБЖ, будь оно неладно, и что… если я уеду в Испанию, Панасюк совсем перестанет ходить в школу, потому что в школе нет такого предмета, как автомеханика.

Беда не разговаривала со мной два дня. Только спала. Она была злая, от этого неутомимая, и заездила меня так, что я попросился спать на балкон. Тогда она нарушила свое молчание и гнусным голосом сказала:

— Секса в этой стране нет.

Чтобы ее разозлить, я согласился. Она разозлилась так, что я передумал спать на балконе.

Беда все время что-то писала. Она исписывала тетрадки, которые покупала по рублю в канцтоварах. Исписав, она засовывала их в свой кожаный баул. Я ее ни о чем не спрашивал. Пусть лучше пишет, чем бегает и стреляет. Правда, у нее была отвратительная привычка грызть карандаш.

— Не грызи! — просил я ее.

— Хочу и грызу! — огрызалась она.

Потом я догадался и ответил:

— Ну, раз хочешь, грызи!

Больше она карандаш не грызла.

Сазон с ума сошел со своим бизнесом. Он нахватался словечек и замашек «бизнюка», разговаривать с ним стало невозможно. Обидевшись, что я не ринулся в Испанию вступать во владение подаренным имуществом, он заявил, что я дурак, подкидыш, и ни фига не понял в жизни, как он меня ни воспитывал. Я кивнул, и у него не было возможности перепутать значение этого жеста. Тогда он заорал, что возьмет отпуск и сам поедет в Испанию хотя бы на недельку, хотя бы одним глазком посмотреть, как растут маслины на деревьях и как танцуют фламенко. Вот уж не подозревал, что мой солдафон такой эстет!

Правда, Сазон поучаствовал материально в том, чтобы с меня сняли обвинение за пользование подложными документами. Главный прокурор — муж сумасшедшей подружки Беды, тоже за меня похлопотал, совершенно бескорыстно. Так что я мог спокойно лететь в Сибирск стопроцентным Глебом Сергеевичем Сазоновым.

Был в этом деле единственный вопрос, по которому мы втроем: я, Сазон и Беда проявляли редкое единодушие. Когда нас спрашивали, где расписки, мы с Бедой орали, что не было никаких расписок, а Сазон смущал всех ответом:

— Какие письки?! У меня не сексшоп, а тир с боевым оружием!

* * *

Мы улетали утром. Нас провожала Бэлка. Сазон оказался страшно занят, у него круглые сутки на работе был «сенокос». Бэлка с Элкой трещали как сороки, обмениваясь телефонами, адресами, рецептами и еще чем-то… На них все пялились, и это неудивительно. Беда возвышалась над толпой и кажется, в ней признавали звезду стриптиза, а у ее подружки бюст был как пивной столик. Я когда ее первый раз увидел, сразу прикинул, сколько кружек можно туда поставить.

Наконец, мы зашли в самолет. Когда он взлетел, Беда ушла в туалет и вернулась с бордовыми губами.

— Тебя опять потянуло на подвиги? — спросил я ее.

— Потянуло.

Она протянула мне стопку тетрадей. Я усмехнулся и открыл первую. Наверное, это детектив. И наверняка — иронический. Сейчас все бабы строчат детективы, и обязательно иронические. Надеюсь, за этот заплатят и она рассчитается, наконец, за разбитый бампер. Я начал читать.

"В ее ответе была глупость всех баб мира. На мой вопрос: «Куда ж ты разогналась-то?» она, протаранив мой багажник, сказала:

— Я задумалась…

Content

Ольга Степнова
Беда по вызову

Бизон

Беда

…и снова Бизон