Фридрих Незнанский

Возьми удар на себя

Пролог

— Всем встать, суд идет!

Зальчик Электродольского городского суда был маленьким и душным, на предыдущем заседании матери стало плохо, и теперь Михаил с тревогой глянул в белое, словно бумага, лицо матери, помогая ей подняться из тесного и жесткого кресла. Он почти не почувствовал, с какой силой вцепились пальцы сестры в его вторую руку. Не услышал ее тихого, сквозь сжатые до боли зубы, стона, вырвавшегося в тот момент, когда чтение приговора подошло к концу.

У Михаила и у самого едва хватило сил выслушать лишенное интонаций бормотание пожилого судьи, в сознании застревали лишь отдельные фразы: «По совокупности статей сто восемьдесят три, части первая, вторая… двести девяностая, часть третья УК РФ…» И, наконец, главное: «Восемь лет лишения свободы…» И сразу вслед за этим — отчаянный крик Кати: «Нет!..» Гул в зальчике. Жалкое, осунувшееся лицо отца, с трудом выпрямившегося возле скамьи подсудимых, отделенной от зала недавно выкрашенными дурацкой зеленой краской прутьями решетки.

«Это конец, — мелькнуло у него в голове, — папа не выдержит… И мама, и Катя… Конец!..»

— Это конец… — эхом его собственных мыслей отозвалась сестра. — Папа не выдержит, он погибнет… Папа!..

Удержать ее он не успел. Метнувшись к отцу, она мертвой хваткой вцепилась в прутья, сквозь которые тот обнял ее, не обращая внимания на растерявшегося, замешкавшегося на минуту охранника. Михаил видел, как его губы коснулись Катиного уха. Охранник наконец спохватился и положил здоровенную лапищу на плечо Ивана Ильича Пояркова — в недавнем прошлом ближайшего помощника мэра, человека, имя которого знал весь их немаленький город. Ныне — осужденного за взятку в особо крупных размерах, полученную им как лицом, занимавшим государственную должность. Для него это действительно был конец.

Теплый августовский день клонился к закату, когда Поярковы покинули наконец здание суда. Адвокат отца, Валерий Кириллович Хватан, догнал их уже возле машины.

— Анна Константиновна!

Михаил автоматически взял мать под руку, хотя сегодня она держалась молодцом — в отличие от Кати, бредущей, словно сомнамбула, с окаменевшим лицом. Все трое остановились, ожидая спешившего к ним Хватана.

— Апелляционная жалоба у меня уже готова. — Адвокат слегка запыхался, нагнав их. — Мы еще поборемся, не отчаивайтесь. Ни секунды не сомневаюсь, что это подстава! Екатерина Ивановна, что вам сказал Иван Ильич?

Михаил с тревогой посмотрел на сестру: отцовская любимица, как-то она переживет весь этот кошмар? Ей ведь едва исполнилось семнадцать. Ему и самому было всего на два года больше, но за последние месяцы он, казалось, повзрослел на добрый десяток лет.

На вопрос адвоката Катя не ответила. С видимым усилием разжав спекшиеся, словно от высокой температуры, губы, задала свой — медленно выговаривая слова. Возвращение к реальности давалось девушке с трудом:

— Где… эта… сволочь? — И, перехватив недоуменный взгляд адвоката, тяжело сглотнула, затем пояснила: — Этот проклятый трус, заявившийся с повинной? Где он?! Это он… он во всем виноват! Почему его не судили?!

— Вы имеете в виду бизнесмена? — Адвокат сочувственно посмотрел на Катю. — Он уехал сразу после дачи показаний на первом заседании, к себе в Москву… По статье двести четвертой, если человек сам является с повинной, он от уголовной ответственности за коммерческий подкуп освобождается, проходит как свидетель.

В Катиных огромных — отцовских — глазах полыхнул темный огонь:

— Ах вот как? Ну это мы еще посмотрим! — Она повернулась к брату и матери, вырвала у Михаила свою руку. — От меня этот гад не уйдет! Клянусь, я отыщу его, найду и… Я убью его!

— Катька, что ты несешь? — Анна Константиновна горько улыбнулась и покачала головой. — Дурочка… Маленькая моя дурочка!

За порогом здания городского суда Вику встретил ветер, дувший прямо в лицо, почти ледяной, несмотря на середину мая. Впрочем, ветер в их городе дул всегда и всегда казался ледяным, даже в разгар лета. Недаром же их город когда-то назывался Симбирск, что в переводе, кажется, с чувашского означает «семь ветров»… Где Оля?! Вика в отчаянье огляделась: как она могла ее упустить?

Суд проходил в закрытом режиме, тем не менее народу в день вынесения приговора набралось достаточно, чтобы оттеснить ее от подруги, в какой-то момент исчезнувшей из поля зрения, словно растворившейся в воздухе. Вика еще раз оглядела полупустую площадь и, немного поколебавшись, бросилась в сторону Венца, мысленно моля Бога, чтобы не ошибиться: в тяжелые минуты своей жизни Оля всегда уходила к Волге, на Венец — старую, но благоустроенную набережную. Вид мощно несущей свои воды реки, достигавшей в этом месте почти четырехкилометровой ширины, действовал на нее успокаивающе. «Только бы не случилось самое страшное, — молила Вика. — Господи, если Ты есть, сохрани Олечкиного младенца!.. Господи, если Ты…»

И в этот момент она ее увидела: до Венца Оля не дошла. Она сидела на скамейке в конце площади, на самом солнцепеке, неловко согнувшись пополам, лица подруги Вика не видела.

— Лялька! — Она бросилась к ней бегом, уже понимая, что случилось непоправимое. — Что с тобой? Что? Господи, я сейчас…

Вика трясущимися руками нашарила в своей сумке мобильный телефон, с трудом попала на нужные кнопки.

Потом они ждали «неотложку», казалось, целую вечность, крепко обнявшись, на жесткой и, кажется, грязной скамье. Ольга молчала, Вика говорила и говорила — не останавливаясь, словно в этом и было спасение:

— Лялечка, милая, солнце мое, держись, ты должна держаться! Вы с Сашкой еще молодые, всего пять лет, а еще и выпустят раньше, вот увидишь… Олечка, держись…

«Неотложка» наконец приехала и долго — слишком долго! — везла их в больницу — куда-то в Засвияжье. Потом Вика еще целую вечность сидела в унылой, лишенной окон приемной, выкрашенной отвратительной желтой краской. Потом, когда все было кончено, ее все-таки впустили к Оле в палату, и она едва узнала лицо подруги: бледное до синевы, с большими темными глазами, в которых плескалось одно только отчаяние и… и ненависть. Ольга заговорила первая.

— Это был мальчик, — сказала она.

Вика не выдержала, заплакала, стараясь не глядеть в изможденное лицо подруги, которое никак не могло принадлежать взрослой двадцатисемилетней женщине: горе не состарило ее, а словно наоборот, превратило в ту семнадцатилетнюю девчонку, какой она была, когда девушки подружились. И отчего-то это оказалось еще страшнее.

— Не плачь, — жалобно попросила Ольга.

— Я не плачу, — пробормотала Вика, поспешно вытирая лицо ладонью. — И ты не плачь… Сашке всего тридцать пять, он выйдет, и вы сможете все начать сначала! И детей еще целую кучу нарожаете!

— Да… — каким-то странным тоном ответила Оля. И Вика насторожилась.

— Лялька!

— Это все из-за него… — перебила она подругу. И сосредоточенно сдвинула тонкие брови.

— Ты… о чем?

— Об этом трусливом подонке, сдавшем Сашу… Никогда не прощу!

Вика вздохнула и нежно взяла подругу за почти прозрачную тонкую руку, лежащую поверх серого больничного одеяла:

— Выкинь его из головы, Лялечка… В наше время каждый дрожит за свою шкуру…

— Выкинуть? Ни за что!.. — Она внезапно резко села на постели. — Я… Я найду его и отомщу! Отомщу и за Сашу, и за мальчика…

Вика тихо ахнула: она знала, что Оля склонна к таким резким перепадам настроения, знала, как именно надо себя с ней вести во время таких вспышек: прежде всего — разумно, логично.

— Успокойся, милая… Во-первых, ты его не найдешь, адвокат же говорил, что он уехал еще неделю назад, после первого заседания… Во-вторых, даже если найдешь, а это вряд ли, поскольку Москва большая… Ну что ты, такая маленькая и тоненькая, ему сделаешь? Кроме того, адвокат готовит апелляцию, и, скорее всего, ее удовлетворят: все-таки Саша работал в администрации пять лет, без единого замечания… Подумаешь, взятка! Кто их в наше время не берет?.. Тем более и сумма-то, если подумать, плевая…

— Зимушкина? — Дверь в палату распахнулась, на пороге стояла медсестра с подносиком, на котором лежал шприц, наполненный каким-то лекарством. — Сейчас уколемся — и под капельницу… Девушка, освободите палату, завтра придете, после шестнадцати!

Вика поднялась и еще раз пристально вгляделась в лицо подруги: Олины губы по-прежнему были сжаты в знакомую ей упрямую линию, но нехороший огонек в глубине зрачков погас… Завтра. Она придет к ней завтра не «после шестнадцати», а прямо с утра, заберет Ляльку под расписку и отвезет к себе.

Оставлять ее одну в их с Сашей огромной квартире пока нельзя, ее вообще пока нельзя оставлять одну. А никакой родни в Ульяновске у Ольги нет. Есть, кажется, тетка где-то в Москве, да и та — седьмая вода на киселе… Да, пока, даже если она начнет протестовать, жить Оле придется у нее, Вики.

— …Определить гражданину Елагину Василию Григорьевичу следующую меру наказания…

Слова, которые произносила судья — сухощавая женщина, чем-то похожая на акулу, почти не видная под просторной мантией, смотревшейся на ней нелепо, как маскарадный наряд, доходили до Пашкиного сознания сквозь какой-то ватный туман. Этого не могло быть, просто потому что не могло быть вообще.

Василий — старший брат, гордость родителей, умница, сделавший блестящую карьеру в префектуре и не собиравшийся ни секунды останавливаться на достигнутом, намеревавшийся в следующем, две тысячи пятом году баллотироваться в городскую думу… Этого не могло быть! Особенно не могло потому, что во всем виноват он, Пашка!.. Если бы мать знала об этом…

Павел покосился на нее — заплаканную, с резко постаревшим, без косметики лицом. Как же трудно было теперь угадать в этой пожилой, убитой горем женщине ту веселую, всегда оживленную светскую даму, знал которую весь Саргов!.. Он вдруг понял, что мать может и не пережить этого позорного для семьи крушения… И все из-за него, из-за него, дурака, из-за его проклятой, неизлечимой страсти… Разве бы Василий пошел на ТАКОЕ, если бы он, Пашка, любимый вопреки всему младший братец — проклятый идиот, бездарь, охламон, — не попал на ТАКИЕ деньги… Все, все из-за него!..

Судья все говорила и говорила, мать все бледнела и бледнела, а в Пашиных ушах все звучал и звучал голос Василия в тот роковой день, когда он, трясясь от страха и безысходности, едва ли не валялся у брата в ногах, наверное, в сотый раз клянясь, что, если все обойдется, к проклятому казино и близко больше не подойдет…

— Встань, — Василий смотрел на него без отвращения, просто устало. — Ты хоть понимаешь, что такой суммы у меня нет и быть не может? Мы же только-только расплатились за дачу… Да прекрати ты выть!.. Хватит, я что-нибудь придумаю… Занять можно, хотя мы с Людмилой и так в долгах из-за этого особняка… Ладно, будем думать!

А потом, как выяснилось во время следствия, ему и думать не пришлось: случай найти деньги, да еще сумму, вдвое превышающую Пашкин проигрыш, из-за которого его поставил «на счетчик» хозяин казино, повязанный с бандой, державшей в страхе половину Саргова, сам пришел в руки… Ах, Васька-Васька, наверное, впервые в жизни польстившийся на дармовые баксы… И все — из-за него, непутевого младшего братца…

Чтение приговора завершилось, пошатнулась и не села — упала на жесткую скамью мать.

— Мам… — У него получился какой-то писк, словно двадцатипятилетний Павел вдруг снова сделался пятилетним мальчишкой, диковатым и капризным, постоянно жавшимся к матери. — Мам, ты…

— Паша… — Ирина Васильевна едва шевельнула побелевшими губами. — Василия подставили… Найди… найди этого поганца… Пусть сознается… Адвокат говорит, это возможно, он должен сознаться, что все сделал нарочно… Найди!.. Мы заплатим, я все продам… все!.. Заплатим…

— Мам, ты о чем?.. Мам, тебе плохо?.. Мам!..

Спустя четыре с половиной часа, после того, как мать забрала «скорая» прямо из зала судебных заседаний, Павел Григорьевич Елагин вышел из кардиологического отделения Первой городской больницы впервые в жизни совершенно одиноким человеком. Очередную развеселую подружку Верочку можно было не учитывать, несмотря на то что все это время она прождала его в холодном, продуваемом сквозняками нижнем холле кардиологии. А теперь, услышав традиционное врачебное «Мы сделали все, что могли, но…» искренне хлюпала носом где-то рядом, хотя мать ее и вовсе не знала.

Павел Григорьевич Елагин вышел из больничного здания другим человеком. На Верочку он не обратил никакого внимания. Достав мобильный телефон и записную книжку матери, которую ему отдали вместе с ее сумочкой еще днем, когда она была жива, он открыл ее на букве «А», нашел нужный номер Васиного адвоката и набрал его.

Было одиннадцать часов вечера. Холодного, зимнего вечера, безветренного, но морозного.

— Здравствуйте, — сказал Павел, дождавшись, когда возьмут трубку по ту сторону связи. — Вас беспокоит Елагин… Да, младший… Нет, я не в связи с апелляционной жалобой. Мне нужно срочно с вами встретиться и поговорить! Я знаю, что сейчас уже одиннадцать вечера… У меня только что умерла мать!..

Адвокатский баритон в трубке булькнул и затих. Павел даже подумал, что прервалась связь и сказал: «Алло?»

— Господи… — пробормотал адвокат. — Подъезжайте прямо ко мне домой… Какое горе… Примите мои соболезнования, — спохватился он в самом конце. И назвал адрес.

— Я приеду, — сказал Павел. — Буду максимум через полчаса…

Светский раут

— Ну вот, а ты боялся!

Лена рассмеялась и, отступив на шаг от мужа, с удовлетворением оглядела его с ног до головы.

— Отлично выглядишь, и, пока я жива, твой галстук всегда будет завязан, как положено.

Сергей Павлович Кожевников невольно улыбнулся в ответ и придирчиво покосился на себя в зеркало. Следовало признать, что новый костюм действительно сидел на нем неплохо, но он в принципе не любил новые вещи. Особенно если впервые надевать их приходилось на мероприятие из разряда сегодняшних: большая часть гостей на предполагавшемся банкете будет ему наверняка незнакома, а сама хозяйка этого, с позволения сказать, приема…

— Сереж, — снова заговорила Лена, — ну скажи мне, ради бога, за что ты так не любишь Люду? Ну не из-за того же, что она…

— И из-за этого тоже, — поморщился Кожевников, автоматически касаясь рукой только что завязанного Леной галстука, узел которого ему зверски хотелось расслабить.

— Ой, не трогай! — тут же всполошилась она. — И вообще, ты же вроде бы человек без предрассудков? А Людку просто на дух не переносишь…

— Я действительно человек без предрассудков, — усмехнулся Сергей. — Однако предпочел бы, чтоб моя собственная жена держалась от таких, как Голдина, подальше!

Елена нахмурилась и покачала головой:

— Я дружу с ней со второго класса, и тебе это прекрасно известно. Так же, как и то, что к ее… особенностям я никакого отношения не имею!

— Ленка, давай прекратим этот бессмысленный разговор, тем более что я и так знаю все, что ты скажешь дальше, включая твою благодарность Голдиной за то, что помогла тебе выбрать профессию и даже поступить в институт… Да такому папочке, как у твоей Людмилы, нажать на приемную комиссию хоть в Москве, хоть в Гарварде, вообще ничего не стоило! Все, дискуссия закрыта. Тем более что твоя любимая подруга, со своей стороны, меня тоже, мягко говоря, недолюбливает! Что скажешь?

— Ничего, — вздохнула Лена. — Ну нам пора выходить. Как я выгляжу?

Сергей с удовольствием оглядел Елену и улыбнулся:

— Ты у меня — красавица, а уж в этом наряде…

Жена Кожевникова и впрямь была красива: густые темно-русые локоны, собранные в нарочито-небрежную высокую прическу, обрамляли слегка скуластое личико с большими зеленовато-карими глазами и вздернутым носиком, в котором было что-то от шаловливого котенка: помнится, мысль насчет котенка пришла Сергею еще семь лет назад, когда он увидел свою будущую супругу впервые.

Конечно, мысль о женитьбе ему тогда и в голову не пришла, да и не могла прийти: Кожевников за месяц до их встречи с Леной пережил развод с Альбиной, оставивший у него в душе, как он тогда полагал, неизгладимый осадок. И когда все наконец осталось позади, дал сам себе «страшную клятву» оставаться впредь холостяком. Желательно навсегда. Он вообще в тот послеразводный период по-настоящему оценил и полюбил одиночество. Не случись этого — он бы и с Леной, возможно, не познакомился никогда: его круг общения никак не пересекался с ее окружением, да и не мог пересечься.

Однажды, жарким июльским днем, Кожевников просто-напросто поехал отдохнуть за город, подальше от плавившегося под солнцем столичного асфальта: было у него свое собственное любимое местечко, куда изредка ездил с друзьями на шашлычки, чуть в стороне от Рижского шоссе. Чудом не обнаруженное, а следовательно, не засиженное москвичами крошечное озерцо, окруженное негустым лесочком, с полузаброшенной деревней на одном из берегов.

Кожевникова интересовал, разумеется, противоположный берег, представлявший собой поляну, обрывавшуюся крутым, но невысоким спуском к воде.

Пристроив машину в упомянутой деревеньке, названия которой он не знал и по сей день, Сергей, прихватив спортивную сумку с бутербродами, бутылкой хорошего полусухого вина и томиком Солженицына, который все никак не мог прочесть из-за занятости и Альбининых истерик, оставшихся теперь, слава богу, в прошлом, он пешком направился в обход озера на противоположный берег, предвкушая чудесный день, преисполненный вожделенного спокойствия и лени.

Он уже почти дошел по знакомой узкой тропинке до своей поляны, как вдруг невольно замер, словно споткнувшись о невидимое препятствие: до ушей Кожевникова донесся тоненький женский голосок, напевавший какую-то мелодийку… «Вот дьявол!..» — Он разочарованно нахмурился, постоял еще немного и решительно раздвинул кусты, из-за которых слышалось пение. За кустами, насколько он помнил, была еще одна полянка. Так и есть! А вот и сама «певица»: спиной к нему стояла худенькая светловолосая девчонка в одном лифчике и джинсах. Перед ней — мольберт с какой-то мазней. Рядом валялся потрепанный рюкзачок, какие-то разноцветные тряпки и, кажется, кисти.

Сергей переступил с ноги на ногу, девчонка, услышав треск попавшей под его кроссовки ветки, ойкнула и, подпрыгнув, круто развернулась: на Кожевникова уставились два огромных испуганных глаза, как ему тогда показалось, невероятного темно-зеленого цвета… Не женщина — насмерть перепуганный котенок…

— Извините, — пробормотал он, обнаружив, что внезапно осип. — Я не хотел вас пугать… Я случайно, извините…

Незнакомка ничего не ответила, продолжая молча глазеть на Кожевникова. Потом, сообразив, что стоит перед ним в одном, да еще и полупрозрачном, лифчике, ойкнула и, выхватив из кучи тряпья футболку, поспешно прикрылась ею.

Сергей смущенно отвел глаза и довольно глупо спросил:

— Вы… художница? — Ничего иного ему в голову не пришло. Но она неожиданно замотала головой и наконец-то открыла рот:

— Нет-нет, я не художница… Я это так, для себя…

…Сергей Павлович Кожевников усмехнулся, как усмехался всегда, вспоминая свое знакомство с Леной, и только тут сообразил, что жена давно уже зовет его, и, кажется, сердито, из небольшого холла, в который они превратили прихожую и одну из комнат, когда перестраивали два года назад свою квартиру.

— Сережка, ты что, уснул? — Елена действительно сердилась. — Мы теперь точно опоздаем!

— Не опоздаем. Ленок, скажи, только честно: ты меня еще любишь?

Она удивленно глянула на него:

— Что это вдруг на тебя нашло? Конечно, люблю!

— Просто я сейчас вспомнил, как мы с тобой познакомились. Все-таки семь лет прошло, могла и разлюбить за такой-то срок… Моей первой супруги, как ты знаешь, и на год не хватило!

Елена глянула на мужа исподлобья и покачала головой:

— Ты когда-нибудь перестанешь нас сравнивать?

— Я и не думал вас никогда сравнивать. — Кожевников открыл входную дверь, попутно включив сигнализацию, и пропустил жену вперед. — А вспомнил потому, что на днях случайно столкнулся с Альбиной, прямо на улице…

— Вот как? — В голосе Лены явственно прозвучал холодок, но Сергей, запиравший в этот момент двери снаружи, его не заметил. — Ты мне об этом не говорил.

— А-а-а… Забыл, значит. Да мы и перекинулись-то всего парой слов! Вообрази — она о нас все знает, как тебе?

— Что — все?

— Что ты — искусствовед и вообще красавица! — Он улыбнулся и нажал кнопку лифта. — Ленка, не ревнуй!

— Я не…

— Ревнуешь-ревнуешь!

— Что еще она о нас знает?

— Что у меня небольшая фирма.

— Это… все?

— Слава богу, все! — Он серьезно посмотрел в глаза жены. Она ответила ему таким же серьезным взглядом.

Хозяйка галереи «Прима» Людмила Голдина задумчиво курила возле окна своего кабинета, наблюдая за прибывающими на открытие выставки гостями.

Людмила была высокой, ужасающе худой, некрасивой и умной женщиной, раз и навсегда замершей в возрасте «вероятно, около тридцати». Сколько ей было лет на самом деле, в модной и замкнутой тусовке живописцев, которую Людмила создала вокруг себя лет десять назад, не знал никто. Включая бесценную помощницу и секретаршу Голдиной, ее тезку Люсеньку. Стиль, которого придерживалась хозяйка «Примы», не позволял разгадать эту тайну: Людмила всем туалетам на свете предпочитала длинные юбки до пола из материала, напоминавшего мешковину, такие же жилетки и всевозможные блузки из натурального шелка сложных фасонов. Ко всему этому прилагалось немыслимое количество украшений и фенечек, включая длинные, почти до плеч, серьги ручной работы и разнокалиберные бусы и мониста, под которыми едва обозначалась и без того маленькая грудь Голдиной.

Прическу — если можно назвать прической распущенные до самого пояса темные густые волосы, почти всегда требующие мытья, она не меняла никогда.

Среди своих клиентов и гостей Людмила слыла не только умной женщиной, но и обладательницей прекрасного вкуса, блестяще разбирающейся в живописи: в «Приме» никогда не выставлялось ничего традиционного. Тусующиеся вокруг Голдиной художники и их спутницы были бы, вероятно, потрясены, доведись хотя бы одному из них побывать дома у хозяйки галереи… Стены ее личной квартиры, очень дорого отделанной, украшало всего три полотна: не отмеченный ни в одном из каталогов этюд Врубеля и два бесценных портрета Рокотова… Но к себе никого из гостей и клиентов «Примы» Голдина не приглашала. Это относилось в том числе и к Люсеньке, преданной своей хозяйке душой и телом.

Сама галерея, приобретенная Людмилой восемь лет назад, располагалась на втором этаже старинного особнячка, который она отремонтировала и приспособила к своим нуждам. И за последнее десятилетие это был единственный случай в ее жизни, когда пришлось воспользоваться связями отца, человека властного и богатого: уж очень приглянулся Голдиной этот предназначенный в тот момент на снос домик, затерянный во дворах центра. На то, чтобы заполучить не особняк даже, а место, на котором он стоял, собственных связей Людмилы не хватало.

Но теперь все это было позади, небольшая, ставшая со временем престижной частная галерея приносила хозяйке стабильный доход. Просторный, отданный под экспозиции зал на втором этаже одной из двух торцевых стен — той, что располагалась рядом с лестницей, — упирался в две двери. Одна вела в кабинет хозяйки, вторая — в небольшой зал для банкетов — неизбежных спутников проходивших здесь выставок. На нижнем этаже Людмила отделала еще два помещения, которые сдавала под офисы.

Голдина оторвалась наконец от своих наблюдений за съезжающимися гостями и, небрежно ткнув сигарету в стоявшую на подоконнике пепельницу, негромко поинтересовалась у замершей за ее спиной в почтительном ожидании Люсеньки:

— Что там с банкетом?

— Все в порядке, девочки уже начали накрывать. Я им сказала, что ориентировочно на девять часов… Мальчики напитки уже сгрузили.

Девочками Люся называла официанток, присланных из соседнего ресторана, услугами которого Голдина пользовалась уже много лет. Мальчиками — двоих из постоянных охранников, работавших в галерее, в обязанности которых входила посильная помощь в организации банкетов для особо приближенных гостей. Еще двое находились внизу, на входе, и в экспозиционном зале.

Людмила Голдина затушила очередную, едва раскуренную сигарету и решительно направилась к двери: главные для нее гости, на которых хозяйка рассчитывала как на покупателей, только что прибыли один за другим. Семен Семенович Лабанин, известный в столице старик коллекционер, приехал вместе с одним из бизнесменов, Валентином Сумко, и его нынешней подругой — тощей длинноногой девицей с крохотным личиком и большими телячьими глазами, имени которой хозяйка «Примы» не помнила.

«Опель» второго потенциального покупателя — начинающего коллекционера и опытного предпринимателя Карякина — подкатил следом за лабанинской «субару». Женщину, прибывшую с его владельцем, Людмила видела впервые и привычно оценила новую пассию Жоры на ходу: весьма яркая, но явно крашеная блондинка с капризным выражением на перегруженном косметикой личике и с шикарной фигурой. Издали Голдиной показалось, что дамочке как минимум тридцать. Если иметь в виду вкусы Карякина, предпочитавшего, как помнила Людмила, исключительно нимфеток, это было что-то новенькое… Впрочем, какое ей дело? Приятельницы ее клиентов менялись со скоростью узоров в калейдоскопе. Супруги — те и вовсе существовали где-то в другом, не пересекавшемся с голдинским мире…

Конечно, если не считать Елену с ее сумеречным Кожевниковым. Кстати, где они? Опаздывают, как обычно.

Людмила на мгновение задержалась на пороге экспозиционного зала и слегка нахмурилась: ее цепкий взгляд моментально выхватил из увеличивающейся на глазах толпы гостей троих, совещавшихся о чем-то возле одной из картин: старика Лабанина и обоих авторов выставки, молодых художников Игоря Кима и Евгения Расина. Чуть поодаль с недовольным видом переминались их подружки — две ничем, с ее точки зрения, не примечательные девчонки. А ведь просила парней ни в какие переговоры с потенциальными покупателями в ее отсутствие не вступать! Гениям, однако, каковыми оба себя числят, с их точки зрения, можно все!

Через минуту Голдина была уже рядом с «переговорщиками»: в том, что разговор у них именно деловой, она не сомневалась, поскольку чуяла такие вещи нюхом.

— Ну что, Семен Семенович, нравится? — Людмила еле заметно улыбнулась тонкими сухими губами и незаметно оттеснила от старика стоявшего с ним рядом, тут же вспыхнувшего Расина. Картина, перед которой они столпились, была как раз его. Из двоих художников Евгений казался Голдиной куда более талантливым, его полотна явно составляли ядро экспозиции.

— Недурно-недурно… — пробормотал Лабанин и тяжело вздохнул.

— Что ж, у нас будет время поговорить об этом на банкете… Мальчики, идите к гостям. — Она холодно глянула на Расина. — Да и подружки ваши что-то заскучали! Давайте-давайте, работайте, времени на осмотр ровно два часа…

И убедившись, что авторы приступили к своим обязанностям, Людмила, кивнув старику, направилась к входившим в этот момент в зал Кожевниковым:

— Как всегда! — Она ласково обняла подругу, едва кивнув Сергею. — Надеюсь, на банкет останетесь?..

— Конечно! — Лена, рассеянно чмокнув Голдину в щеку, жадно окинула взглядом зал. — Как обычно — юные гении?

— А то!.. Сама увидишь. Что с вами, Сережа? — Голдина слегка вздрогнула, поскольку в этот момент супруг Елены неожиданно чертыхнулся. Глянув на него, Людмила проследила за взглядом Кожевникова, направленным куда-то за ее спину, и обнаружила, что столь необычную для в общем-то сдержанного мужа подруги реакцию вызвала у него та самая обладательница роскошной фигуры, которую привез с собой Жора Карякин. — В чем дело?

— Да так, ни в чем… — буркнул Сергей и виновато покосился на жену.

Лена тоже обнаружила, на кого именно смотрит ее супруг, и улыбка тут же сползла с ее губ.

— Здорово… — процедила она. — Только этого нам и не хватило!

— Вы можете внятно объяснить мне, в чем дело? — тихо, но твердо спросила Голдина.

— Я могу, — сверкнула глазами Лена. — Видишь вон ту крашеную блондинку с титьками восьмого размера?.. Не знаю, кто ее сюда приволок, но это — моя предшественница, Сережкина женушка номер один, госпожа Крутицкая Альбина — как ее там!

Голдина невольно поморщилась и покачала головой:

— Дамочку приволок сюда Жора Карякин, лично я ее вижу впервые.

— Жорик же всегда предпочитал молоденьких! — Лена повернулась к мужу, сдвинув тонкие бровки. — Сергей, ты что, говорил этой… что мы будем сегодня здесь, на выставке?..

— Ленка, успокойся, — вздохнул Кожевников. — Ничего я ей такого не говорил. Это она говорила, что вроде бы у ее приятеля и у тебя есть общая знакомая, называла Люду… Если тебе так неприятно ее присутствие, давай уедем!

— Еще чего! Коли ей это интересно, пусть хоть весь вечер на нас любуется, плевать я, в сущности, хотела… Другой вопрос, что ей от тебя явно что-то надо. Или… правда случайность?..

Елена вопросительно посмотрела на Людмилу.

— Дорогая, откуда же мне знать? — Голдина недовольно пожала плечами: она терпеть не могла двусмысленные ситуации. — Говорю же, вижу ее впервые в жизни, что касается Жорика, он всех своих баб за собой таскает, пока очередная ему не надоест. Думаю, действительно случайность… К сожалению, мне надо идти, пообщаться с остальными.

— Иди, конечно… Черт с ней, прорвемся. — Но на мужа Лена при этом взглянула так, что и слепому стало бы ясно: после завершения данного светского мероприятия его ждет разговор с женой, да такой, что мало Кожевникову явно не покажется!

Елена Николаевна была своему супругу прекрасной женой, верной, преданной и любящей. Во всем, кроме одного: ревности. Умом Лена понимала, что никаких оснований ревновать Сергея, тем более к прошлому, у нее нет и никогда не было. Но поделать с собой ничего не могла. Что же касается Альбины — тут и вовсе тяжелый случай. Ей все время казалось, что Кожевников сравнивает их — своих двух жен… И пусть как человек Елена могла дать глупой Альбине сто очков вперед, зато по части сексуальности та ее явно опережала. Одна только мысль об этом приводила Лену, видевшую до сих пор свою предшественницу всего один раз, да и то много лет назад, в ярость. А теперь эта актриска погорелого театра будет вертеться у нее перед глазами целый вечер! Но не уезжать же, в самом деле, домой, оставив поле боя за противником? Нет уж, дудки!

— Ленка, ты сумасшедшая! — Муж коснулся ее уха губами и приобнял за плечи. С тем, что она почти патологически ревнива, Сергей давно смирился, но сейчас он действительно почему-то чувствовал себя виноватым. Возможно потому, что, прощаясь с ним после случайной встречи тогда на улице, Альбина проронила что-то насчет того, как глупо было с ее стороны развестись с ним и как она теперь об этом жалеет. А он, вместо того чтобы вовсе пропустить слова бывшей супруги мимо ушей, пробормотал, что теперь уже ничего не поделаешь, слишком много лет прошло. Не потому, что сожалел о разводе с ней, а потому, что вид у Альбины был какой-то жалкий…

— Поговорим об этом дома, — улыбнулась, явно на публику, Лена. Но глаза у нее при этом не улыбались, а стали, напротив, злыми и, как обычно в таких ситуациях, ярко-зелеными.

— Не злись, — Сергей усмехнулся уже вполне искренне. — Хотя ладно, злись, поскольку тебе это идет!

Спустя два с половиной часа (разумеется, рассчитать время точно на таких мероприятиях просто невозможно!) Людмила Голдина, стоя среди приглашенных на банкет гостей, с удовольствием потягивала свой первый за этот напряженный вечер коктейль. Люсенька, исполнявшая обязанности барменши, отлично знала вкус хозяйки и смешала его именно так, как та любила.

Людмила Голдина мысленно подвела итог и сочла себя вполне удовлетворенной: с ходу «прошли» три картины Жени Расина, причем одну из них приобрел сам Лабанин, весьма осторожный и, несомненно, знавший, что он делает, никогда не ошибавшийся старик. Это означало, что завтра об этом узнает вся заинтересованная столица и новые клиенты хлынут на Евгения рекой. Контролировать процесс будет, безусловно, хозяйка галереи. Киму, можно сказать, тоже повезло: Валентину Сумко приглянулись две его акварели — действительно неплохие. Жора сказал, что еще подумает, а это значит, что и он не останется в стороне, хотя, по своему обыкновению, и осторожничает. «Только думай не слишком долго, — усмехнувшись, посоветовала ему Людмила, — а то покупать будет нечего!»

Очевидно, ее слова и правда заставили Карякина призадуматься: он и сейчас стоял в стороне от остальных, с озабоченным видом нахмурив лоб и начисто позабыв про свою спутницу… Надо же, эта крашеная кукла оказалась первой супругой Кожевникова! Хотелось бы знать, на что он тут позарился! Неужели действительно на титьки энного размера? Хотя это — явный силикон: Голдина в таких вещах разбиралась.

Она глянула на Альбину, с оживленным видом и фальшивой улыбкой стоявшую возле раскрасневшихся от своего успеха художников, и отметила, что та пьет уже третий коктейль: баба еще к тому же и не дура выпить. А как оживились подружки художников! Вот глупышки… Не понимают, что они — принцессы на час. Одна из них, беленькая, пожалуй, действительно ничего. Как ее зовут? Кажется, Лиза, она пришла с Игорем… Вторая, с хлестким именем Вика, не в ее вкусе, слишком яркая: а вот с Лизочкой можно было бы от скуки свести и более близкое знакомство…

— Поздравляю! — Лена обняла подругу сзади за плечи, старательно не глядя в сторону молодых авторов, к которым направился с поздравлениями ее супруг. — Ты довольна, правда?

— Правда, — тихо ответила ей Голдина. — Тем более что это только начало!

— Расин действительно талант, — подчеркнуто радостно произнесла Елена и повернулась при этом к художникам спиной, — конечно, чтобы не видеть мужа в одной группе гостей с Альбиной… Хорошо, что она это сделала. Голдина, глянувшая в этот момент через плечо подруги, увидела, как нахальная актрисуля придержала намеревавшегося выскользнуть из толпы Сергея за рукав пиджака и что-то сказала ему, едва приоткрыв пухлые (тоже силиконовые!) губки. Кожевников бросил встревоженный взгляд в их сторону и, наткнувшись на насмешливую гримасу Людмилы, моментально вспыхнул и, поспешно кивнув бывшей супруге, все-таки двинулся к ним, освободив рукав из цепких пальчиков Альбины.

«Что-то все-таки и впрямь происходит, — подумала Голдина. — И лично мне хотелось бы знать, что именно».

Ответ на свой неозвученный вопрос Людмила Голдина получила гораздо быстрее, чем предполагала, и совсем не тот, который был вроде бы почти ожидаем.

Пробравшись сквозь продолжавших поздравлять авторов гостей к подругам, Кожевников с явным облегчением перевел дыхание.

— Уф! Терпеть не могу кого-нибудь с чем-нибудь поздравлять, — неожиданно признался он. — Говоришь всегда одни и те же слова, получается фальшиво… Тем не менее, девочки, предлагаю выпить за успех, поскольку он налицо… А потом, вероятно, нас пригласят наконец за стол?

Вопрос адресовался хозяйке банкета, и она, улыбнувшись одними губами, кивнула и приподняла свой бокал с остатками коктейля. Сергей Павлович коктейлей не признавал, в его наполовину наполненном округлом фужере, судя по цвету, плескался либо чистый коньяк, либо виски. Люсенька вкусы приближенных хозяйки знала отлично.

Что касается Лены, то в ответ на предложение мужа она слегка пожала плечами, неохотно коснулась своими губами стакана, но пить не стала, придирчиво следя за тем, как, в отличие от нее, Сергей Павлович одним глотком отправил в себя почти все содержимое своего бокала.

— Ну, знаешь, Сережа, — зло прошептала Леночка и тут же оборвала себя, слегка приоткрыв рот, изумленно уставившись на Кожевникова.

Голдина вслед за подругой перевела взгляд на ее супруга и на мгновение окаменела.

В считаные секунды, как ей это запомнилось, а может, показалось, побагровевшее лицо Сергея исказила какая-то жуткая гримаса, рука с растопыренными, нелепо скрюченными пальцами, дергаясь, как в старом, еще рапидном кино, поднялась и вцепилась в узел галстука, но расслабить его он не успел: Сергей Павлович Кожевников резко согнулся пополам и рухнул под ноги ахнувшим и тут же отскочившим от него гостям. Из его горла вырвался и оборвался сдавленный хрип, наконец, все тело Кожевникова содрогнулось в мучительной судороге и замерло, словно окаменев… То, что муж Елены мертв, Голдина поняла сразу, потому что живые люди, просто потерявшие сознание, никогда не бывают неподвижны такой необратимой неподвижностью, свойственной лишь неживым предметам…

Некоторое время она остолбенело смотрела на его согнутую в локте руку, сведенную немыслимой судорогой, торчащую вверх над посиневшим на глазах ухом Кожевникова, но так и не выпустившую фужера…

А потом рядом с ней отчаянно, жутко закричала женщина, и Людмила не сразу поняла, что кричит Елена…

Крутой поворот

— Я тебе и без вскрытия могу сказать: угостили вашего бизнесмена не чем иным, как цианидом. Не в чистом виде, конечно, какое-то соединение… — Прекрасный специалист и невыносимый брюзга Арнольд Алексеевич Цанин, проработавший в судебной медицине не менее четверти века, грузно опустился на стул возле накрытого стола и посмотрел на следователя окружной прокуратуры так сердито, словно именно он, Валерий Лаконин, и было виновен в случившемся.

Как и большинство следователей, Валерий Иванович Лаконин дела, связанные с подозреваемыми и свидетелями из среды так называемой творческой интеллигенции, терпеть не мог. Весь его десятилетний опыт свидетельствовал о том, что творческие личности, попавшие в аховую ситуацию, даже будучи обыкновенными свидетелями, начинают лгать так изощренно и правдоподобно, как никто другой. Сами же первыми в эту ложь и веря. Врут не из злонамеренных побуждений, а потому что от природы обладают расстроенным воображением и больной фантазией. А отделить правду от «художественного» вымысла — пойди попробуй!

Ну а в данном конкретном случае речь шла именно о художниках. Валерий Лаконин прекрасно знал, что галерея Людмилы Иосифовны Голдиной — авангардистская. Или постмодернистская? Черт их там разберет, возможно, это и вовсе одно и то же. Как-то, в период очередного романа убежденного холостяка Лаконина, одна из девиц, покоренных арийской внешностью Валерия, затащила его сюда на какую-то выставку. После чего они и расстались навсегда, ибо признать заляпанные разноцветными кляксами полотна гениальными картинами он решительно отказался, а девица оказалась фанаткой абстракционизма, жаждавшей просветить «тупого мента».

Тяжело вздохнув, Лаконин с сожалением вспомнил свой родной рабочий стол с незаконченной писаниной, еще час назад казавшейся ему наказанием Божьим, и оглядел небольшой банкетный зальчик.

Труп, возле которого хлопотали все, кому положено хлопотать, находился возле бара. Перепуганные гости, вкупе с хозяйкой, жались у противоположной стены, на деревянных, с красной бархатной обивкой, стульях, откуда доносились неизбежные в подобных ситуациях рыдания: рыдала, как, поморщившись, отметил Валерий, причем весьма театрально, пышногрудая блондинка в вечернем наряде, похожем на оперение птички колибри. Над ней хлопотала, тоже заплаканная, пухленькая особа с простоватым лицом — явно из обслуги.

Коллектив плакальщиц дополняли стоявшие чуть ли не в обнимку за барной стойкой две официантки. Рядом с ними топтались четверо мрачных молодцев в камуфляжной одежде, — вероятно, охрана.

Пока что гости виделись Лаконину одной разноцветной массой с множеством почти одинаковых лиц — компания была разодета пестро и довольно ярко… Исключением была одна женщина, на которую он обратил внимание, едва войдя в зал: светловолосая, хрупкая, в темно-зеленом платье. Она сидела отдельно от остальных, напротив входа, абсолютно неподвижно, словно окаменев. Бледная, почти до синюшности, в больших миндалевидных глазах стыло отчаяние… Валерий решил, что перед ним — жена погибшего, хотя выла в голос вовсе не она, а та самая блондинка.

— Извините… На свою беду, я организатор и хозяйка этого мероприятия. Могу я узнать, как долго… все это… продлится?

Лаконин внимательно глянул на некрасивое, длинное лицо женщины, одетой в какие-то дорогие лохмотья — под стать здешним сумасшедшим картинкам, — сообразив, что перед ним хозяйка «Примы».

— А в чем, собственно, дело, госпожа Голдина? Кто-то куда-то спешит?

— Нет, но… люди нервничают, и хотелось бы просто знать…

«Начинается!..» Валерий вздохнул и переглянулся с хорошо знакомым ему оперативником Игорем с «земельки», презрительно скривившим губы, потом нехотя кивнул:

— Что ж, сейчас прямо и начнем.

— Спасибо… э-э-э-э…

— Лаконин Валерий Иванович, следователь окружной прокуратуры, — представился он, и Людмила Голдина с облегчением кивнула. — Есть тут у вас какое-нибудь более подходящее для опроса помещение?

— Да, конечно. Думаю, мой кабинет вам вполне подойдет.

— Что ж, кабинет так кабинет… Чего тебе?

Последнее относилось уже не к Голдиной, а к доктору, завершившему осмотр трупа жертвы.

— Что — что? — сердито буркнул Цанин, стягивая прозрачные резиновые перчатки. — Что сказал вначале, то и есть… Я ж тебе не химлаборатория, чтобы сразу выдать формулу дряни, которую ему подсыпали или подлили…

— Но точно — подсыпали?

— Или подлили! — упрямо повторил Арнольд Алексеевич. — А точнее некуда… На сем позвольте закруглиться и отбыть, господин Лаконин.

— Когда? — вздохнул Валерий.

— Когда очередь дойдет, тогда и получишь все результаты! — немедленно взъелся доктор. — Ты у нас что, один такой на весь округ?

— Ладно-ладно, уймись… Может, и не один, да только у остальных твоих клиентов либо огнестрельное, либо обычная поножовщина, в худшем случае молотком по башке. Что я, не знаю?

— Все-то ты знаешь, — проворчал Цанин. — Ладно, до завтра!

— Уже лучше, — усмехнулся следователь и перехватил взгляд Голдиной, смотревшей на него то ли с отвращением, то ли с ужасом. Видимо, она сочла его жутким циником. Не объяснять же этой выхухоли, что дела, связанные с отравлением, настолько же редкие в наше время, насколько и вязкие и практически безнадежные для расследования, если с самого начала не возьмешь след, не ухватишь убийцу, а ухватив не ошибешься. А если и не ошибешься, поди еще докажи, что именно он не только, как выразился Цанин, «подсыпал или подлил», но еще и отследи вначале, где и как именно он эту отраву раздобыл. Плюс мотив. Словом, «повезло»!

Лаконин вновь вздохнул и кивнул Голдиной:

— Что ж, Людмила Иосифовна, ведите в ваш кабинет…

Хозяйка галереи успела сделать всего один шаг к двери, когда за спиной следователя раздался тихий, сдавленный возглас:

— Подождите…

Валерий обернулся и в некоторой растерянности уставился на ту самую даму в зеленом, с окаменевшим лицом, — вероятно, жену убитого. Ее глаза по-прежнему были полны отчаяния, но бледные щеки слегка порозовели. Женщина с заметным усилием шевельнулась и поднялась с дивана.

— Подождите меня, — произнесла она по-прежнему негромко. — Мне… нужно вам кое-что сказать…

— Лена! — Голдина буквально метнулась к ней и обняла за плечи. — Дорогая, ты о чем?.. Валерий Иванович, это Елена Николаевна Кожевникова, жена…

Она не договорила, видимо, не в состоянии оказалась произнести слово «покойного», но и так было понятно.

Елена Николаевна на Голдину никак не прореагировала, продолжая смотреть на следователя.

— Вы не понимаете… Мне нужно! — Ее губы сжались в прямую линию.

— Конечно-конечно, Елена Николаевна, — спохватился Лаконин. — Давайте пройдем!..

Он пропустил обеих женщин вперед. Людмила по-прежнему обнимала Кожевникову за плечи, заботливо поддерживая ее. Тем удивительнее оказалось то, что произошло затем уже в кабинете хозяйки «Примы».

Кожевникова внезапно решительно сбросила с себя руки Голдиной:

— Люда, выйди, пожалуйста! То, что я должна сказать… сделать то есть… Пожалуйста, выйди!

Голдина изумленно уставилась вначале на нее, потом на следователя, с искренним недоумением пожавшего плечами. Наконец, несколько обиженно кивнула:

— Ну, если так… Как хочешь!

Дождавшись, когда за той закроется дверь, Елена Николаевна повернулась к Валерию.

— Мне нужно позвонить, — твердо произнесла она. — Мобильный остался дома… Я должна позвонить, вам все объяснят!

— Но… Я не имею права позволять вам сейчас звонить! — невольно воскликнул Лаконин.

— Вам придется! — Женщина покачала головой. — Дело в том, что мой муж не бизнесмен… И никогда им не был…

— Что?

После этого Елена Николаевна произнесла всего несколько слов, но их хватило, чтобы Валерий Иванович сдался и отступил в сторону, давая ей доступ к телефону.

Номер Лена помнила наизусть — Сергей когда-то заставил выучить — и, боже мой, как же она надеялась, что эти проклятые цифры никогда ей не пригодятся… Вот, понадобились…

— Вас слушают! — Обладатель глубокого баритона, взявший трубку по ту сторону связи, не счел нужным представляться. Но она и не ждала этого: только бы хватило сил сказать все, что нужно, только бы хватило!..

— Я жена Сергея Павловича Кожевникова… Моего мужа только что убили… — На этом голос женщины сорвался, но она все-таки сумела взять себя в руки. — Здесь… оперативная группа…

— Адрес? — после очень короткой паузы спросил баритон. Она назвала. — Следователь от вас сейчас далеко?

— Рядом…

— Передайте ему трубку.

Елена Николаевна поняла, что на этом ее разговор с безымянным собеседником закончен и, молча отдав трубку Валерию, словно враз обессилев, почти упала в стоявшее рядом со столом кресло: все, что еще можно было сделать для Сережи, она сделала… По щекам Лены потекли слезы, но она их не замечала.

Валерий, все еще до конца не осознавший, сколь крутой поворот сделала сейчас ситуация, растерянно назвал свою должность и имя.

Обладатель баритона счел возможным ему представиться и после этого попросил кратко изложить суть случившегося, что Лаконин и сделал, изредка косясь на вновь замершую в своей неподвижности Елену. Но она его, казалось, не слышала, погрузившись в несчастье с головой… Это был настоящий шок, и Валерий пожалел, что отпустил Цанина.

— Сейчас к вам приедет наш следователь. — Собеседник, теперь уже лаконинский, перешел к инструктажу, в его голосе появились командные нотки. — А также представитель Генеральной прокуратуры и оперативники из Первого департамента… Остановите до их появления все оперативно-следственные мероприятия!

— Есть, — буркнул Валерий Иванович и с облегчением положил трубку. Организацию, сотрудником которой представился обладатель баритона и безликой фамилии «Петров», он, как практически и все его коллеги, мягко говоря, не любил.

— Черт! — вырвалось у него. — Вот черт!..

И он тут же смущенно покосился на Лену.

Женщина слегка вздрогнула и подняла на него глаза:

— Вы… огорчены? — Ее губы неожиданно тронула вымученная улыбка. — Но ведь вам, — с горечью произнесла она, — это только на руку, не придется заниматься этим делом… Да, думаю, не придется…

Хлопнула входная дверь, и Ирина Генриховна Турецкая на секунду замерла, не выпуская из рук сковородку, которую как раз собиралась водрузить на плиту: ее муж, старший помощник Генерального прокурора России, обещал сегодня вернуться домой пораньше… Вот и вернулся. После стольких лет совместной жизни она легко определяла настроение Александра Борисовича, стоило ему переступить порог родного дома. Для этого ей не нужно было даже глядеть на супруга — достаточно услышать, как он, к примеру, хлопает той же входной дверью… Ирина вздохнула и поставила сковородку с жареной картошкой на плиту, покачав головой: как она и предполагала, вслед за появлением любимого мужа в прихожей раздались еще два звука: в разные углы полетели сброшенные как попало ботинки Турецкого.

— Ир, ты где?

Хмурый Шурик возник наконец на пороге кухни и с недовольным видом уставился на жену.

— Зову-зову, а ты молчишь! — буркнул он.

Возражать она не стала, сделав вид, что не замечает его мрачного настроения и жажды немедленно выместить его… На ком?.. Ну разумеется, на самом близком и, несомненно, любимом человеке!

— Извини, задумалась, — улыбнулась Ирина. — Ты руки вымыл?

И пока муж, молча нырнувший в ванную, долго плескался там, быстро и ловко накрыла на стол.

— А где Нинка? — уже чуть мягче поинтересовался Турецкий, возвращаясь на кухню и усаживаясь за стол.

— У себя в комнате… Сидит, зубрит что-то там к завтрашней контрольной по математике… Вкусно?

— Угу… — промычал супруг, вгрызаясь в прожаренный до коричневой корочки — в точности как он и любил — кусок курицы. Ирина удовлетворенно кивнула и, поправив рассыпавшиеся по плечам темно-каштановые локоны, присела напротив мужа, терпеливо ожидая, когда дело у него дойдет до чая, к которому намеревалась присоединиться. Очень жаль, что Шурик явился сегодня в неважном настроении: серьезный разговор, который она запланировала, затевать явно не стоит, придется подождать… Ну чего-чего, а ждать Ирина Генриховна за годы супружеской жизни научилась!

Разлив в свой черед крепкий черный чай по чашкам, она, расположившись за столом напротив мужа, посмотрела на него вопросительно, ничуть не сомневаясь, что сейчас услышит наконец о причине его мрачного настроения. И, конечно, не ошиблась.

— Знаешь, Ирка, — уже куда смиреннее начал Александр Борисович, — иногда мне хочется взять да и бросить все к чертовой матери… Надоело копаться в человеческой грязи — во как!

Он провел ребром ладони по горлу и тяжело вздохнул.

— Судя по всему, — осторожно предположила она, — у тебя новое дело?

— Нет, ты представляешь? — Турецкий возмущенно отодвинул от себя чашку. — Костя словно нарочно грузит меня в последнее время самыми, я бы сказал, двусмысленными делами!

— То есть?

— «То есть», «то есть…» — он с некоторым сомнением посмотрел на жену, потом, видимо решившись, махнул рукой: — А-а-а… Вот, представь себе: на какой-то там светской тусовке убивают бизнесмена, причем убивают каким-то, я бы сказал, устаревшим способом — будто убийца предварительно начитался детективных романов старушки Кристи…

— Отравили, да? — округлила глаза Ирина.

— Умница. — Турецкий посмотрел на жену с удовлетворением и усмехнулся. — Угадала… Может, теперь еще и угадаешь, чем?

— Неужели цианид?

— Точно!.. Ну, Ирка, ты даешь — вот что значит быть замужем за мной, любимым!.. Ну так вот: и бизнесмен-то отнюдь не крутой — так, серединка на половинку: владелец электронной фирмешки, где имеется штуки три постоянных сотрудников и с десяток «контрактников» по вызову. Ну, знаешь, таких фирмочек, если судить по объявлениям на столбах, у нас сотни — разного, правда, калибра. Установка Интернета, компов, у него еще и какие-то там новые технологии… Словом, разбираюсь я в этом, сама знаешь, в общих чертах, поскольку далее рядового пользователя продвигаться было до сих пор ни к чему.

— Так тебя что же, раздражает то, что теперь придется углубиться в электронику? — удивилась Ирина.

— Если бы! — Турецкий одним глотком допил остывший чай и поморщился. — Нет, ты слушай, что оказывается на поверку! А на поверку оказывается, дорогая моя, что этот средненький бизнесмен — никакой не предприниматель, и фирма в реальности принадлежит не ему даже, а известной тебе организации, о которую мне в последнее время приходится спотыкаться чуть ли не в каждом втором деле!..

— Неужели?.. Он что, работал под прикрытием ФСБ?

— А то! И не простым топтуном, а одним из лучших их сотрудников, выявляющих взяточников среди чиновников самого высокого ранга!

Ирина Генриховна прищурилась и недоверчиво посмотрела на мужа:

— Шурик, ты же не хочешь сказать, что он просто-напросто самым топорным образом предлагал подозреваемым взятки? — И, поскольку Турецкий промолчал, слегка пожав плечами, взволнованно продолжила: — Если это так, то это же… Это же статья «Коммерческий подкуп», если не ошибаюсь, двести четвертая, да еще во второй части — то есть с использованием служебного положения!..

Наступила очередь Александра Борисовича изумленно уставиться на супругу: конечно, будучи столько лет женой «важняка», в каких-то вещах поневоле начнешь разбираться, поскольку любимая тема мужа — его проклятая работа… Но чтоб вот так, наизусть, цитировать с ходу Уголовный кодекс Российской Федерации?! Ирина же Генриховна между тем продолжила, словно и не заметив, как ошарашенно смотрит на нее Турецкий.

— Хотя… Погоди, кажется, если взяткодатель явится с повинной по собственной инициативе, от уголовной ответственности он освобождается… Все равно — это подстава!..

— Слушай, откуда ты?..

— Так подстава или нет? — нетерпеливо перебила его Ирина.

— Понятия пока не имею! Я ж только сегодня это дело получил, к тому же там не все так просто! Забыла, что замочили его на великосветской тусовке?

— И что?

— А то!.. Среди гостей — а это был банкет в честь открытия художественной выставки — присутствовала как минимум одна персона, у которой, вполне возможно, имелся мотив… Его бывшая супруга!

— И давно она в «бывших»?

— Пока не знаю. Но черт их, баб, знает… Прости, ты у меня не «баба», ты у меня — Женщина с большой буквы!.. Да, кстати, откуда ты так хорошо знаешь насчет уголовной статьи?..

Ответить Ирина Генриховна не успела, поскольку на пороге кухни появилась Нина, она же Ника, — их с Александром общее и, несомненно, лучшее на свете произведение, унаследовавшее от своих родителей (в этом не сомневались оба!) все хорошее и почти ничего плохого.

— Пап, привет!.. — На хорошенькой (в маму!) мордашке девочки красовалась озабоченная гримаска и упорное стремление (в папу!) немедленно разрешить возникшую проблему.

— Приветик! — Александр Борисович моментально растаял при виде Ниночки, с удовольствием окинув взглядом с ног до головы ладненькую и хрупкую дочку. Но Ниночка не являлась особой, склонной к сантиментам.

— Просто чудо, что еще не утро, а ты уже дома, — мне повезло!

— Э-э-э… Что ты хочешь сказать?

— То, что и сказала, а кроме того, мне срочно нужна твоя помощь! Не могу понять, в чем тут фишка, не могу — и все!.. Вот ты мне и поможешь ее решить!

— К-кого? — Сердце Сан Борисыча сжало дурное предчувствие: что там говорила Ирина насчет контрольной по математике? Чтоб ему провалиться на месте, если он разбирается в их нынешней школьной программе!

— Задачу, конечно!

Саша бросил на жену отчаянный взгляд: отцовский авторитет явно был под угрозой.

— Во-первых, — спокойно произнесла Ирина, — сколько раз я тебя просила, Ника, чтоб никакими «фишками» и «прикольчиками» ты свою речь не засоряла хотя бы дома? Во-вторых, отец устал, у него новое сложное дело… Пойдем, думаю, вдвоем с тобой мы разберемся, ведь разобрались же в прошлый раз?

— По моим наблюдениям и подсчетам, — ядовито произнесла Нина-Ника, — у нашего папули что ни день, то «новое дело»!.. Ладно, мам, пошли!..

И, круто развернувшись, покладистый ребенок, на глазах преобразовывающийся в не столь уже покладистого тинейджера, исчез в направлении своей комнаты.

— Ничего не поделаешь, — невесело усмехнулась Ирина. — Возраст такой… Придется перетерпеть!

— Может, лучше наоборот, натянуть поводья потуже? — нахмурился Александр. — Больно уж бойкая стала на язык…

— Яблоко от яблони… — Ирина поднялась из-за стола и, быстренько собрав посуду, перегрузила ее в раковину. — В кого это ей быть мямлей, не умеющей связать двух слов? По-моему, ни один из нас этим недостатком не страдает!

— Мам, ну ты где? — раздался из глубины квартиры недовольный возглас. — Хватит меня обсуждать, иди сюда!

— Видал? — Ирина Генриховна подмигнула мужу и покинула кухню, оставив его в одиночестве.

Александр Борисович смущенно и виновато посмотрел вслед жене, посидел немного, вздохнул и покачал головой, осуждая сам себя: как ни крути, как ни верти, а дочка права — дома он бывает мало, все семейные процессы на Иркиных плечах… И когда только успевает? Все-таки с женой ему повезло необыкновенно — умница, красавица, кто скажет, что и ей вот-вот стукнет сороковник? Никто!.. Не жена, а мечта, во всяком случае, для такого трудоголика, как он. Точно повезло!..

Дама нетрадиционной ориентации

Людмила Иосифовна Голдина небрежно сбросила на руки старшего оперативника Первого департамента МВД Владимира Яковлева расшитый бисером тулупчик. Окинув равнодушным взглядом мужчин, присутствующих в кабинете Турецкого, Голдина, не дожидаясь особого приглашения, прошла к столу Александра Борисовича и, сев на стул для посетителей, спокойно посмотрела «важняку» в глаза.

По всему выходило, что опасения хозяина кабинета насчет того, что слишком большое, на его взгляд, количество присутствующих на дознании смутит Голдину, оказалось излишним. Хозяйка галереи держалась уверенно и почти безмятежно. Поправив на коленях мягкую большую сумку — нечто среднее, на взгляд Турецкого, между кошелкой и мешком для картошки, она замерла в вопросительной позе с таким видом, словно и понятия не имела, для чего ее сюда вызвали. Яковлев, сидевший рядом с Турецким у маленького столика с записывающей аппаратурой и бланками протокола дознания, слегка усмехнулся: в день убийства Кожевникова ему уже довелось пообщаться с Людмилой Иосифовной, и другого поведения он от нее и не ожидал.

Зато в глазах остальных — яковлевского непосредственного начальника Вячеслава Ивановича Грязнова, следователя Генпрокуратуры, только что вернувшегося из отпуска Валерия Померанцева, угодившего, как водится, непосредственно с корабля на бал, и даже полковника Анисимова, представлявшего ФСБ, явно читалась повышенная заинтересованность: как правило, попадая в этот кабинет, хотя бы и в качестве свидетелей преступления, практически все посетители нервничали. Чего о Голдиной сказать было никак нельзя.

Спокойно и неторопливо она ответила на первые вопросы Турецкого, касавшиеся ее места жительства и рода занятий, подождала, пока Яковлев перепишет в «шапку» протокола ее паспортные данные, и, попросив разрешения, закурила извлеченную из изящного кожаного портсигара тоненькую коричневую сигаретку.

— Давайте, — предложил Александр Борисович, — начнем с того, как давно вы знакомы с погибшим и по каким причинам пригласили его с супругой на открытие выставки и банкет?

Людмилу ничуть не смутило то обстоятельство, что на аналогичный вопрос она уже отвечала Яковлеву непосредственно в вечер убийства. Кивнув, она заговорила низким хрипловатым голосом:

— Собственно говоря, пригласила я скорее не его, а Лену, хотя и Сергей вполне мог оказаться мне полезен… Лена… Елена Николаевна Кожевникова — моя давняя и близкая подруга. Сколько лет мы с ней знакомы, сейчас и сказать трудно, а с Сергеем — семь лет. Ровно столько, сколько они женаты…

И, не дожидаясь уточняющего вопроса, пояснила сама:

— Говоря насчет пользы, я имела в виду, что Кожевниковы в числе остальных были для меня еще и потенциальными покупателями… Конечно, Сергей в живописи практически не разбирается… не разбирался. Но Лена, так же как и я, по образованию искусствовед, мы учились с ней вместе, на одном факультете университета. К тому же она сама немного занимается живописью… Словом, Кожевников к ней в этом отношении всегда прислушивался.

— С Сергеем Павловичем вы тоже дружили?

Голдина слегка поколебалась, прежде чем ответить, но потом, видимо, решила, что скрывать правду нет смысла: если уж дело дошло по каким-то неясным причинам до Генпрокуратуры, все равно докопаются…

— Нет, — покачала она головой. — Если честно, говорить о взаимной симпатии между нами совсем не стоит… Сергей был убежденным консерватором и нашу с Леной дружбу не одобрял именно по этой причине… Иногда мне казалось, что он меня просто-напросто терпеть не может…

— То есть? Что вы имеете в виду? — Александр Борисович недоуменно поднял правую бровь и посмотрел на Голдину поверх очков.

— Ему, как большинству ортодоксов, не нравилась моя сексуальная ориентация… Надеюсь, вас это не шокирует? — Людмила Иосифовна усмехнулась и посмотрела на Турецкого с нескрываемой иронией. — Только не подумайте, что я бравирую. Просто констатирую факт. Кстати, вам придется в этой связи поверить мне на слово, но между мной и Леной никогда никакого намека на такого рода отношения, какие он подозревал, не было. Мы действительно дружили, и более ничего!

Александр Борисович перехватил взгляд Михаила Анисимова, в котором мелькнуло нескрываемое отвращение, и на секунду уткнулся в лежавшие перед ним бумаги, подумав, что все-таки это был весьма разумный шаг — усадить остальных мужиков так, чтобы во время беседы с хозяйкой «Примы» все, кроме него и Яковлева, находились вне поля зрения Голдиной. Достаточно и того, что Володька так же, как и Анисимов, не сумел скрыть легкого шока от только что прозвучавшего признания, проступившего в данный момент на его физиономии более чем отчетливо… Черт бы побрал эту творческую интеллигенцию с их вывертами!

— Ясно, — спокойно вздохнул Турецкий. — С этим, по крайней мере… Пойдем дальше. За сколько дней до открытия выставки вы озвучили Кожевниковым свое приглашение?

Людмила ненадолго задумалась, потом слегка пожала плечами.

— Вообще-то выставка готовилась около месяца, и я несколько раз советовалась с Леной по разным деталям в процессе подготовки. То, что они будут на открытии, — само собой разумелось… Но о конкретном времени сообщила, как всем, дня за два-три. Точнее, боюсь, не помню.

— Но не больше, чем за три? — уточнил Турецкий.

— Нет, не больше.

— Сколько человек и кто именно были приглашены на банкет?

— Вообще-то моя помощница Люся ответила бы на этот вопрос точнее, но я попытаюсь… Так, во-первых, сами авторы с их девицами, во-вторых, возможные покупатели: кроме Кожевниковых Валя Сумко, Жора Карякин… Оба бизнесмены и коллекционеры, хотя назвать их людьми, разбирающимися в живописи, особенно Карякина, трудно… Известный коллекционер, старик Лабанин, Семен Семенович…

— Стоп! — прервал Голдину Александр Борисович. — Вы, по-моему, забыли упомянуть, что оба бизнесмена пришли со спутницами. Их вы тоже приглашали?

— Зачем? — Людмила слегка округлила брови. — Это предполагалось само собой… Конечно, кто-то из них мог прийти и в одиночестве, но на всякий случай…

— Кто из двоих мог прийти один с наибольшей вероятностью?

Голдина снова ненадолго задумалась, но ответила вполне уверенно:

— Да оба… Но, если уж говорить о неожиданностях, Жора меня несколько удивил…

— Вот как? И чем же?

— Знаете, обычно он западает на таких девиц — типичных моделек, причем молоденьких. Чем моложе — тем лучше… И брюнеток. А тут приволок крашеную блондинку, явно за тридцать… Впрочем, вкусы у людей могут меняться, а у Карякина денег для удовлетворения своих прихотей вполне достаточно!

Турецкий кивнул, отметив про себя, что, несмотря на дружбу, Елена Николаевна Кожевникова, видимо, не сочла нужным сообщить подруге, кого именно «приволок» с собой на роковой банкет бизнесмен. И задал следующий вопрос:

— Получается, часть гостей вы либо не знали, либо знали плохо?

— Я отлично знаю всех, кому передала приглашения лично, а это не менее десяти человек. Каждый волен был привести с собой на выставку любое количество гостей, но на банкет — только одного, так сказать, самого близкого. Из этих близких я совсем не знаю человек пять. Остальных знаю плохо… Ну, как, например, тех двух девиц, подружек авторов: знаю, что одну зовут Лиза, вторую, кажется, Вика, видела их несколько раз — и все. Знакомиться поближе просто нет смысла, по моим наблюдениям, подружки у нынешней молодежи, так же как и бойфренды, меняются чаще, чем солнышко всходит-заходит… Всех не запомнишь. Я могу перечислять дальше?

Александр Борисович кивнул, и Голдина продолжила, старательно перебирая в памяти по возможности всех участников банкета, коих в итоге оказалось не так уж много. Александр Борисович знал, что в вечер гибели Кожевникова в банкетном зале собралось восемнадцать человек. Сейчас он преследовал иную цель: ему хотелось услышать, кому из них какую характеристику даст хозяйка галереи, прежде чем начать беседовать с попавшими в свидетели гостями лично. Кто из них, с точки зрения Голдиной, более всего подходит на роль убийцы?.. В том, что убийца был участником этой тусовки, сомневаться не приходилось — оставалось только огорчаться, что вычислить его по горячим следам не удалось, несмотря на то что опрашивали всех там, на месте, не по разу, до самого утра… Опрашивали специалисты совсем не слабые! М-да…

— Людмила Иосифовна, — Турецкий вздохнул, — давайте попробуем, так сказать, реконструировать сам момент убийства Кожевникова… У вас, как у человека, связанного с живописью, должна быть хорошая зрительная память. Пусть вас не смущает, что на этот вопрос вы уже отвечали в тот вечер… Вдруг всплывет еще какая-то важная деталь? Тогда вы, насколько понимаю, были в шоке…

— Да, конечно, — кивнула Голдина. — Возможно, что-то и припомнилось, естественно, я эти два дня постоянно думала о Сергее, о Лене…

— Начните с момента, когда Кожевников подошел к бару за коньяком…

— А вот этого я как раз и не видела, — возразила Людмила. — Я вообще вошла в банкетный зал последней, потому что дожидалась, когда обычные посетители покинут галерею, и отдавала охране кое-какие распоряжения… Выставка прошла даже лучше, чем я ожидала, народу было довольно много, хотя афишу я вывесила для начала всего одну — у входа. Ну, конечно, обзвонила знакомых… Словом, когда вошла в зал, думала о своем, вполне удовлетворенно… И тут ко мне подошла Лена — уже с коктейлем. Вероятно, и Сергей успел к тому моменту взять что-то в баре… Я его увидела, собственно, в тот момент, когда он поздравлял авторов… У меня сложилось впечатление, что он, как это ни странно, знаком с этой блондинкой-актрисулей, которую приволок с собой Жора Карякин… Во всяком случае, она на нем в тот момент висла… А Лена нервничала, по-моему, как раз из-за этого…

— Вы только что сказали, что спутницу Карякина видели в тот вечер впервые, — напомнил Турецкий. — Откуда же вам известно, что она актриса?..

— Это единственное, что я запомнила, когда он мне ее представил, — пожала плечами Голдина.

— Почему вы решили, что она знакома с Кожевниковым, и что значит «висла»?

— Почему решила?.. — Людмила Иосифовна, кажется, впервые за все время разговора с Турецким слегка растерялась. — Ну, не знаю… Просто она так себя вела… Вряд ли, едва познакомившись с человеком, начнешь хватать его за рукава пиджака и что-то шептать прямо в ухо, чуть ли не целуя…

Голдина брезгливо поморщилась.

— Помню, я еще порадовалась, что Ленка этого не видит. Она жутко ревнивая, вышел бы скандал… Но Лена и без того злилась… Возможно, она была в курсе, что ее муж знаком с этой дамочкой?.. — Голдина отвела глаза.

— Разве вы ее об этом не спрашивали? — поинтересовался Турецкий, отметив, что лжет Людмила Иосифовна вполне мастерски.

— Я Лену после банкета не видела, долго дозванивалась, а когда она все-таки ответила и услышала, что я хочу приехать, попросила этого пока не делать и положила трубку… Это в ее характере, она всегда, если случалось с ней что-то плохое, какое-то время ни с кем не общалась, всегда самый острый период предпочитает переживать в одиночестве… Тут уж ничего не поделаешь, обижаться бессмысленно.

— Значит, — задумчиво покачал головой Александр Борисович, — вы не в курсе, что эта, как вы выразились «актрисуля», Альбина Викторовна Крутицкая, первая жена Кожевникова…

Невозмутимая доселе Голдина проявила-таки хоть какие-то эмоции, издав негромкий удивленный возглас:

— Неужели?.. — Она слегка покраснела и резко подтянула к себе свою кошелку. На какое-то короткое мгновение замерла, переваривая полученную информацию. Затем чертыхнулась. — Черт бы побрал Ленку с ее скрытностью… Ну и ну! Угораздило же Георгия притащить именно ее… И что теперь? Думаете, это она?

Людмила вопросительно прищурилась на Турецкого.

— Пока мы ничего не думаем, следствие только началось, — возразил тот. Но никакого впечатления на Голдину, уже включившуюся в это соображение, его осторожный ответ не произвел.

— Хотя столько лет прошло, — произнесла она с сомнением, — вообще-то это возможно, тем более что…

— Что? — на этот раз прищурился Турецкий.

— По тому, как она на нем повисла, и по тому, как покраснел Кожевников — а он покраснел, особенно когда понял, что я на них смотрю, — все выглядело так, как будто они с этой… как ее?..

— Альбина Викторовна.

— С этой Альбиной общаются не так уж редко… Кожевников вообще, когда перехватил мой взгляд, повел себя так, словно его поймали на месте преступления…

— Это ваше личное мнение? — заметил Турецкий.

— Я бы на вашем месте, — усмехнулась Людмила, — ему доверилась, я постоянно общаюсь с людьми, поневоле станешь психологом! Возможно, они вообще договорились встретиться на этом банкете?.. В любом случае, если у них за Ленкиной спиной затеялась новая романтическая вспышка, все эти актриски… Все они сплошь истерички и эгоистки! Уж вы мне поверьте!

Тут Турецкий поверил ей вполне охотно, поскольку и сам был того же мнения об актерской братии.

— Словом, если допустить, что Сергей вначале ей поддался, а потом дал задний ход…

— К сожалению, Людмила Иосифовна, — прервал Турецкий разгулявшееся воображение Голдиной, — следствие исходит не из предположений, а из фактов, на коих и выстраиваются версии.

— Что ж, вероятно, что касается фактов, Лена вам их даст: не зря же она так нервничала и злилась на Сергея… Теперь понятно, что из-за этой дамочки!

— Скажите, пожалуйста, вы не можете припомнить, кто еще, кроме Крутицкой, находился возле авторов выставки среди поздравляющих их в тот момент?

Голдина снова задумалась, потом слегка кивнула:

— Конечно, основное внимание у меня было сосредоточено на нем и этой Альбине… Но, по-моему, там же были Сумко, его девица, Семен Семенович… Нет, остальных не помню! Но большая часть гостей уже отошли к столу, ожидая банкета.

— А сам Карякин?

— Жора стоял возле нас, ждал, по-моему, Лабанина, чтобы посоветоваться со стариком насчет покупки картины, которая ему явно приглянулась: он своему вкусу и чутью не доверяет пока, и правильно делает. А девица стояла возле художников, совершенно точно, по-моему, ей Женя Расин приглянулся. То, что он был с подружкой, а она пришла с Сумко, ее явно не смущало…

— Она что же? Заигрывала с Расиным?

— Не то чтобы, но выпендривалась перед ним — точно.

— Это которая Елизавета Абрамовна Лискина?

— Наверное, — пожала плечами Голдина. — Кажется, он ее пару раз Лизой называл… Ее я видела впервые, так что…

— Ну что ж, единственный человек, которого вы, видимо, забыли назвать, — ваша помощница-барменша, — напомнил Саша. — Художники, насколько я понимаю, расположились справа от бара, верно?

Голдина, прежде чем ответить, неожиданно рассмеялась:

— Знаете, если вы подозреваете, что моя Люсенька могла кого-то отравить… — Она снова фыркнула. — Ну тогда можете заранее распрощаться с идеей поймать убийцу!.. Чтоб вы знали — второй такой трусихи, как она, к тому же доброй, как древняя христианка, в наше время просто не найти! Добрая, вплоть до полнейшей глупости. Способна оплакать не то что человека — голубя, которого переехала по случайности машина!

— Что ж, Людмила Иосифовна, — улыбнулся Турецкий, — на сегодня пока что все, позвольте ваш пропуск… Что касается наших подозрений и поимки убийцы, должно быть, вы в курсе, что цыплят считают по осени?..

— Малоприятная дамочка, — не выдержал и процедил сквозь зубы Анисимов, едва за Голдиной закрылась дверь кабинета. Остальные мужчины предпочли обойтись без комментариев, молча передвигая свои стулья поближе к столу руководителя оперативно-следственной группы Турецкого.

Александр Борисович задумчиво посмотрел на молодого полковника, которому недавно исполнилось тридцать шесть лет. Спортивный, ладный, несомненно, прекрасный профессионал. Судьба сводила их на общих делах не впервые, и хотя знакомство было не столь долгим, за прошедшее время Анисимов успел защитить диплом в юридическом вузе, получить следующее звание и поменять должность: несколько месяцев назад он был руководителем одной из опергрупп ФСБ.

В общем и целом Михаил Иванович Турецкому нравился, но сейчас он собирался говорить с ним достаточно жестко. Чтобы избежать в ближайшем будущем недоразумений, всегда возникающих в процессе сотрудничества с упомянутой организацией в связи с их высокой степенью засекреченности, следовало расставить все точки над «и» сразу…

— Что я тебе скажу, Саня, — неожиданно подал голос заместитель начальника Первого департамента МВД и близкий, старый друг Турецкого Слава Грязнов, — дамочка и мне не понравилась… Вполне возможен вариант, что насчет своих отношений с Кожевниковой она лжет! А среди этих баб розового оттенка ревность — вполне достаточный повод для убийства!

Валерий Померанцев, подчиненный Турецкого и один из лучших его сыщиков, не выдержал и фыркнул, за что немедленно получил от Вячеслава Ивановича возмущенный взгляд.

— Давайте не опережать события, — осторожно возразил Александр Борисович. — Если вы не забыли, на первом нашем совещании мы остановились на двух рабочих версиях, приняв их за основные: личная неприязнь и профессиональная деятельность. Я бы хотел сейчас поговорить не о результате беседы с Голдиной, до этого еще дело дойдет, а о второй из них…

Турецкий отметил, что в глазах Анисимова мелькнула настороженность.

— Михаил Иванович, — Александр Борисович повернул свой стул так, чтобы смотреть полковнику прямо в лицо, — в прошлый раз я просил вас подготовить нам список всех так называемых командировок Кожевникова за последний год.

Анисимов кивнул, но промолчал.

— Теперь, поскольку эта информация необходима всем здесь присутствующим без исключения, я попрошу вас, во-первых, подробно рассказать нам, каким образом работал ваш агент, выезжая на место, во-вторых, о принципе, по которому это место избиралось. И наконец, в-третьих, рассказать о его последних заданиях подробно.

Михаил нервно усмехнулся и поинтересовался:

— Это что-то вроде допроса?..

— Это что-то вроде сбора информации, между прочим, оперативной.

— Наши оперативники готовы выехать на места сами по первому вашему распоряжению…

— Позвольте вам напомнить, — сухо произнес Турецкий, — что этим делом я занялся по личной просьбе президента… Это его решение, а не наше и даже не нашего с вами начальства. На формирование опергруппы мне при этом дан полный карт-бланш, соответственно на места поедут люди, проверенные в работе мной, люди, которым я доверяю как профессионалам целиком и полностью. Что касается всех необходимых бумаг о неразглашении, они подписаны каждым из присутствующих, несмотря на то что, к примеру Валерий Александрович Померанцев будет, во всяком случае пока, заниматься версией «личной неприязни». А там видно будет.

В кабинете воцарилось молчание — довольно тяжелое. Наконец, Анисимов коротко вздохнул и заговорил:

— Хорошо. Начну я, с вашего позволения, с принципа, по которому избирались… э-э-э… пункты назначения.

Александр Борисович кивнул.

— Здесь все просто: жалобы граждан, пострадавших от коррупции государственных чиновников на местах.

— А что, у нас есть такие места, где граждане от этого не страдают? — ядовито поинтересовался не отличавшийся выдержкой Померанцев, частенько получавший от начальства щелчки за свой неуемный темперамент.

— Не знаю. Лично я о таких не слышал, — спокойно отозвался Анисимов. — Но дело не только в наличии жалоб, а еще и в их количестве… Вы удовлетворены?

— Вполне, — буркнул Турецкий, бросив на Валерия сердитый взгляд.

— Тогда продолжу. Приехав в город в качестве бизнесмена, Кожевников для начала устанавливал связь с нашими местными сотрудниками, которые и выводили его на нужного человека… Разумеется, не как подполковника ФСБ, а как предпринимателя, вознамерившегося приобрести в данном городе предприятие, наиболее соответствующее его целям. Общение с разными людьми длилось разное время, прежде чем дело доходило до… до сути… Как вы понимаете, предоставлять постороннему человеку сведения, составляющие коммерческую или банковскую тайну, запрещено законом. Взяточничество в этой сфере как раз и зиждется на его нарушении.

— И что же, все его… командировки были успешны? — мрачно поинтересовался Грязнов.

— Сергей Павлович был одним из лучших специалистов в этой сфере, за пять лет — ни одного прокола. Это не значит, что все подозреваемые становились обвиняемыми, что честных людей, ошибочно заподозренных во взяточничестве, не было вовсе. Но где-то в восьми случаях из десяти…

— Подстава срабатывала! — брякнул бестактный Померанцев, заставив Анисимова вспыхнуть и крепко сжать губы, дабы не сорваться на грубость.

— Теперь последнее, — поспешно произнес Турецкий, едва сдержав абсолютно неуместную улыбку. — Я имею в виду адреса, точнее, города, в которых он побывал за последние год-полгода!

— Да, я помню, что у нас в-третьих, — буркнул полковник, стараясь не смотреть в сторону Валерия. — Мы проанализировали пять последних командировок Сергея Павловича, все операции были успешными, две из них — более чем, поскольку подозрения не подтвердились. Оставшиеся три операции проходили в Электродольске, в Ульяновске и в Саргове.

— Где раньше, а где позже?

— Раньше всех, еще прошлым летом, в Электродольске. Затем, весной, был Ульяновск.

— В прошлом году?

— Да.

— Он что же, не выезжал никуда все время между Электродольском и Ульяновском?

— Я же сказал, что две операции прошли с положительным результатом!

— А последняя?

— Да, ну и последняя — Саргов. Ноябрь прошлого года, то есть совсем недавно… Это все. Как правило, — добавил Анисимов, хотя об этом Турецкий его не просил, — между операциями проходило довольно много времени, иногда месяцев семь-восемь. Кожевников был блестящим сотрудником, им старались не рисковать. После суда должно было пройти не менее двух-трех месяцев… Лично я не думаю, что Сергея Павловича Кожевникова убили из-за его профессиональной деятельности.

— Мы учтем ваше мнение, — чуть мягче пообещал Турецкий. — А сейчас, если можно, остановимся на каждом из трех городов подробнее. Давайте прямо по порядку: что там у нас раньше всех? По-моему, Электродольск?

Мышеловка и сыр

Сергей Павлович Кожевников относился к тому счастливому типу людей, которые никогда не изменяют своим однажды и навсегда избранным принципам, делу, которому служат, и женщине, сумевшей стать не просто любимой, но единственной, то есть искренне разделившей с ним его убеждения. Все это — и принципы, и дело, и женщина — в его жизни было, а следовательно, и сама жизнь удалась. Так он считал, и был, несомненно, прав.

В свое время, сразу после блестящей защиты диплома в «Бауманке», получив предложение стать сотрудником государственной безопасности, система которой как раз находилась в процессе реорганизации, он согласился, практически не колеблясь. По его глубокому убеждению, Россия находилась на пороге возрождения, в государственных службах остро требовались люди принципиально иные, чем те, что довели страну до ее плачевного состояния: активные, молодые, дееспособные. А он всегда стремился находиться в гуще событий, считая это своим первейшим долгом.

Конечно, за прошедшие годы у Сергея случались разочарования, и сомнения порой тоже возникали. Однако двойная жизнь агента очень быстро затянула его, другой он к моменту встречи со своей второй женой уже давно не мыслил. Кожевников полюбил свои командировки, в огромном значении результатов которых никогда не сомневался, и полагал, что именно благодаря им гораздо лучше знал теперь свою страну, чем прежде.

В Электродольск, расположенный в двенадцати часах езды от столицы, просторно раскинувшийся на берегах петлявшей по городу Клязьмы, Сергей Павлович прибыл ранним июльским утром, обещавшим, как повелось тем летом, очередной жаркий и душный день. Здесь редкая для средней полосы России жара осложнялась еще и недопустимой, однако имевшей место задымленностью города, виновато в которой было не только большое количество заводов, в том числе военных, но и отсутствие соответствующих очистных сооружений, о наличии которых в советские времена не слишком заботились. Теперь же, как обычно, на них не хватало средств.

Впрочем, заводы, тем более военные, его не интересовали: «материальной базой» командировки, пресловутым куском сыра, который был уже практически уложен в мышеловку, рассчитанную на здешнего главу администрации, были три весьма успешных частных предприятия. Как обычно, к своим поездкам Сергей Павлович Кожевников готовился долго и тщательно, по возможности стараясь предусмотреть любые возможные накладки. Он не только внимательно изучал все поступившие от граждан города жалобы на очередного проштрафившегося и зарвавшегося чиновника, не просто собирал всю возможную информацию о его частной жизни и общественной деятельности, а также об окружении, конечно же и о самом городе тоже, — но и всегда, прежде чем отправиться в дорогу, еще в Москве пару раз встречался с местным агентом, который в конечном итоге и выводил его на подозреваемого во взятках.

Электродольск произвел на Сергея Павловича именно то впечатление, какое он ожидал: на своем веку Кожевников успел повидать десятки таких почти миллионных, однако не утративших своей провинциальной специфики городов. Именно эта специфика, по его наблюдениям, и являлась хорошо удобренной почвой для взяточничества: несмотря на солидное для России число жителей, круг тех, кто испокон веку «делал погоду» в подобных городах, был узок, чтоб не сказать — тесен. По преимуществу — здешняя политическая элита, благополучно перекочевавшая из советской эпохи в постперестроечную. Все друг друга знали, все находились друг с другом в давно устоявшихся отношениях и, соответственно, «рука руку мыла»… Что ж, как говорится, сколько ни виться веревочке, а конец все равно будет.

До гостиницы Сергей Павлович добрался на такси, почти не глядя по сторонам: индустриальные пейзажи, вполне ожидаемые, как обычно, сменились приземистым «сталинским» центром с неизбежной улицей Ленина, которую позабыли вовремя переименовать, а теперь просто махнули рукой. С сизыми, как и большинство московских, троллейбусами и едва дышащими на ладан автобусами львовского производства, катавшимися когда-то по всему Союзу и давно уже позабытыми в столичных городах. И конечно, лучшая в городе гостиница, без излишних затей названная именем самого города.

Уже в номере — действительно хорошем, уют которого напоминал всем людям среднего возраста о лучших годах детства, Сергей, сделав один-единственный деловой звонок своему здешнему коллеге, приезжавшему к нему в Москву, заказав завтрак по местному телефону, еще раз просмотрел бумаги, связанные с делом, прокрутил мысленно ту информацию, которая отражению в документах не подлежала, а хранилась исключительно в его голове…

«Легенда» Кожевникова была всегда одной и той же: успешный столичный бизнесмен, решивший не просто расширить свой бизнес за счет освоенного профессионального пространства, но и попытаться переориентировать его, присовокупив к уже имеющейся фирме предприятие, успешно работающее на ином рынке. Желательно — занятое обработкой сырья. Начать решил с провинции, где, как это понятно, подобная затея хоть и влетит в копеечку, однако не в столь увесистую, как в Москве… Естественно, относительно успешности предприятия, его доходности, ситуации с налогами предприниматель желает знать заранее, причем наверняка. Следовательно, ему необходимы сведения, разглашению не подлежащие, за которые он готов платить… Разумеется, в пределах разумного. А если пределы превысятся, что ж, в таком случае у него должен быть выбор между парой-тройкой предприятий различного направления.

Такого рода сведения можно получить, ясное дело, только через чиновника очень высокого ранга, которому их беззвучно предоставит как само руководство фирмы, так и местные налоговики. Именно таким чиновником и являлся глава электродольской администрации Иван Ильич Поярков, об аппетитах которого по части взяток ходили легенды.

На протяжении последних двадцати лет Иван Ильич трудился исключительно в местных властных структурах. Наиболее же заметный взлет в его карьере обозначился в последние пять лет. По сведениям Сергея, Поярков, кроме всего прочего, собирался при ближайшей возможности баллотироваться в депутаты Государственной думы: очевидно, провинциальная жизнь его больше не устраивала, тем более что старший сын Ивана Ильича уже второй год учился в столичном вузе, очевидно, и младшая дочка, любимица отца, только что закончившая здешнюю гимназию, поступать в институт собиралась тоже в Москве.

Если в качестве чиновника Поярков был, по всеобщему мнению, человеком властным, самоуверенным и бесчестным, в семейной жизни он проявлял качества диаметрально противоположные: верный муж и любящий отец… В семье Поярковых, насколько знал Сергей Павлович, царила редкая по нашим временам гармония. Даже дети, находившиеся в том самом возрасте, который во всем мире признан самым проблемным для родителей, судя по всему, приносили отцу с матерью сплошную радость. И учились оба на «отлично», и в пресловутых тусовках «золотой молодежи» в качестве участников замечены ни разу не были, и между собой жили дружно, и послушанием завидным, особенно по отношению к Ивану Ильичу, во всяком случае на людях, отличались.

Впрочем, эта сторона Кожевникова интересовала как раз менее всего — разве что в тех пределах, в каких могла помочь ему выработать наиболее точную линию поведения с самим Поярковым.

Местный коллега Сергея довольно долго искал подход к Ивану Ильичу, во всяком случае, цепочка, по которой сведения о вполне надежном «московском бизнесмене» дошли, наконец, в должном виде до ушей чиновника, на этот раз оказалась несколько длиннее обычного. Разумеется, и сведения о Кожевникове непосредственно в Москве Поярков тоже проверял, о чем в ФСБ было хорошо известно. И лишь решив, что со столичным предпринимателем «все в порядке», Поярков согласился встретиться с ним на своей территории, заранее назвав сумму, в которую тому обойдутся необходимые сведения: пятьдесят тысяч долларов…

Сумма для провинциального чиновника была крупная и Сергей для вида поторговался. В конце концов сошлись на том, что отдавать ее он будет частями: вначале двадцать «косых» за половину нужных ему документов. Если документы окажутся действительно полезными, оставшиеся тридцать тысяч Поярков получит за вторую половину — за сведения, предоставленные налоговиками…

Как и было задумано изначально, электродольская операция прошла без сучка без задоринки: Ивана Ильича Пояркова взяли в местном ресторане во время обеда с «московским бизнесменом», в момент, когда тот вручал Кожевникову налоговые декларации и отчеты о движении денежных средств по всем трем интересующим клиента предприятиям, успев получить оговоренный остаток суммы. «Аванс», переданный ему тремя днями ранее, нашли во время обыска в квартире Поярковых, на котором Сергей, разумеется, не присутствовал.

Обвинение Ивану Ильичу, соответственно, было предъявлено по двум статьям УК: 183, часть третья — «Незаконное разглашение сведений, составляющих налоговую тайну, из корыстных побуждений». И по 290-й в ее четвертой части — «Взятка в особо крупных размерах»… Суд проходил в закрытом режиме и, как обычно в таких случаях, Сергей Павлович Кожевников, дав свои показания на первом же заседании, ради которого ему пришлось еще раз, уже в августе, побывать в Электродольске, окончательно покинул город на Клязьме, завершив таким образом свою очередную операцию.

Полковник Анисимов закончил свой не слишком пространный рассказ, и в кабинете Александра Борисовича на некоторое время установилась напряженная тишина. Все присутствующие обдумывали услышанное, и даже лицо Померанцева, не склонного к пессимизму, выглядело хмурым. Первым подал голос Вячеслав Иванович Грязнов:

— Скажите, Михаил Иванович, сами-то вы как думаете — могла, скажем, супруга Пояркова или кто-то из его очень близких друзей попытаться отыскать «бизнесмена», подставившего ее мужа, и расплатиться с ним… Точнее, отомстить?..

— Да бросьте вы! — Анисимов раздраженно пожал плечами. — Во-первых, я абсолютно уверен, что профессиональная деятельность Кожевникова никакого отношения к его гибели не имеет! Господа, на дворе, если вы обратили внимание, давно уже не девятнадцатый век! Во-вторых, согласен: отравление вполне справедливо считается «женским» способом убийства. Соответственно, как говорится, «шерше ля фам»… И среди гостей эта самая «ля фам», насколько мне известно, имеется, а если добавить к ней лесбиянку и лгунью Голдину или ее подружку и помощницу…

— Все-таки вы уходите от ответа на мой вполне конкретный вопрос, — прервал полковника Грязнов.

— Ничуть! Супруге Пояркова сильно за сорок, среди гостей выставки ее единственная ровесница — все та же барменша. Да и где это вы видели среди избалованных чиновничьих жен-бездельниц хотя бы одну дееспособную? Чушь это все!

— Допустим, — вмешался молчавший Турецкий. — Тем не менее проверять и эту версию мы тоже будем, хотите вы этого, Михаил Иванович, или нет. И поэтому желательно знать, есть ли в вашем распоряжении фотоснимки хотя бы членов пострадавших семей?

— «Пострадавших»? — Анисимов сердито глянул на Александра Борисовича, но далее комментировать не стал. — Разумеется, нет. Зачем? К тому же все документы по завершенным операциям уничтожаются, даже если бы они и были…

— Понятно… Что с остальными командировками? Методическую часть можете опустить. Мы уже поняли, как именно это происходит: несколько недель, иногда и месяцев подготовки, в процессе которой собиралась вся возможная информация о подозреваемом и определялись люди, способные не только выйти на «клиента», но и сделать ему «нехорошее» предложение. Затем, видимо, в большинстве случаев, определенный период, во время которого подозреваемый проверяет по своим каналам будущего взяткодателя, собирая сведения о нем и о его фирме. Наконец, сама операция на месте… Все верно?

Анисимов неохотно кивнул:

— В целом — да. Разумеется, какие-то вариации неизбежны в зависимости от местной специфики.

— Интересно, — пробормотал Валерий Померанцев, — если на самом деле фирма принадлежала не Кожевникову, а вашей организации… Сам-то покойный что, получал процент к зарплате с каждой операции, в зависимости от суммы взятки?

— Валерий! — Турецкий не дал ответить вспыхнувшему до ушей Михаилу Ивановичу. — Прекрати немедленно! Тебе что, эта информация остро необходима для расследования? Извините, товарищ полковник… Так что там насчет остальных командировок? Нас в первую очередь интересуют, как вы понимаете, члены семей, ближайшие друзья, вообще окружение. Конечно, если такая информация у вас имеется.

На то, что и Грязнов, и Яковлев по поводу выпада Померанцева дружно ухмыльнулись, не слишком стараясь скрыть свои улыбочки, Александр Борисович внимания подчеркнуто не обратил. Анисимов, в свою очередь, тоже проявил чувство собственного достоинства, однако с этого момента разговаривал исключительно с Турецким, словно остальных мужчин в кабинете и вовсе не было.

— Как вы, вероятно, уже поняли, — произнес полковник, — эти сведения у нас самые минимальные: документы по всем трем операциям уничтожены, то, что я вам рассказываю сейчас, в весьма скудном виде имеется в рабочем компьютере Кожевникова… Если говорить об Электродольске, могу сказать, почему еще лично я его вообще исключаю: адвокат Пояркова прямо на суде заявил, что его подзащитного подставил из зависти вполне конкретный человек, и назвал фамилию заместителя этого типа, некоего Сухорукова. Как видите, о Сергее Павловиче и речь не шла.

— Хорошо, — устало произнес Турецкий. — Я вам верю. Давайте перейдем к оставшимся командировкам.

— Интересующая вас информация по Ульяновску — это весенняя операция — вообще минимальна: ее субъект — некто Зимушкин Александр Кириллович, довольно молод… Заместитель мэра, кажется, по жилищному строительству…

— Кажется? — удивился Грязнов.

— Сведений о семейном положении, — «не заметил» его реплики полковник, — немного: жена есть, детей нет. Срок получил с конфискацией имущества, статьи, как вы понимаете, те же, что и в предыдущем случае. Последняя командировка — Саргов.

Анисимов ненадолго задумался и слегка пожал плечами:

— Там, как ни странно, тоже помощник мэра по строительству жилых зданий… Поскольку город расположен близко к Москве, всего-то шесть часов езды, и земельные участки, и квартиры куда дороже, чем в Ульяновске. Обвиняемого зовут Елагин Василий Григорьевич. Женат, есть двухлетняя дочка, об остальных родственниках и тем более друзьях сведения отсутствуют. Можно добавить еще, что из троих взяточников он самый молодой, ему двадцать девять лет.

Полковник умолк и с безразличным видом уставился в окно, демонстрируя тем самым и то, что сказать ему больше нечего, и в принципе свое отношение к происходящему.

— Что ж, — Турецкий внимательно посмотрел на Анисимова поверх очков, — спасибо, что вопреки собственному мнению пошли нам навстречу…

— Следует ли это понимать в том смысле, — сухо поинтересовался Михаил Иванович, — что в данный момент я вам больше не нужен и могу вернуться к своим текущим рабочим обязанностям? Тем более что от наших оперативников вы отказались?..

— Если вы спешите…

— Я действительно спешу, — чуть мягче кивнул полковник. — Да и вряд ли могу быть сегодня еще чем-нибудь полезен… Если понадоблюсь, вы знаете, как со мной связаться. В любой момент пожалуйста!

Спустя несколько минут Михаил Иванович, на ходу отзвонив кому-то весьма кратко и пообещав появиться буквально через полчаса, действительно покинул кабинет Турецкого в заметной спешке.

Слава Грязнов, покрутив головой, крякнул, поднимаясь со стула, и с видимым удовольствием перебрался в свое любимое кресло у окна.

— Утомительный мужик! — подвел он черту под своим мнением об Анисимове. — Как думаешь, Сань, почему это он насчет Электродольска разглагольствовал так подробно, а насчет остальных командировок — в двух словах?

— Очевидно, — вмешался Валерий Померанцев, — Электродольск ему показался самым ярким примером того, что заниматься подобной версией могут только законченные м…ки типа нас!

Турецкий усмехнулся и кивнул:

— Ответ принимается… Ладно, главное — теперь ясно, с чего начать разрабатывать эту версию… Володя, — он повернулся к Яковлеву, — тебе, конечно, понятно, что впереди у тебя замечательно интересные командировки по заранее заданным маршрутам?

— Куда ж я денусь-то? — Яковлев добродушно улыбнулся.

— Во-во… Кстати, надеюсь, ты нашего коллегу и его повествования тоже записал?

— Конечно, Сан Борисыч, — Володя улыбнулся еще шире. — Правда, чтоб не смущать полковника, на одну кассету с Голдиной — вместились впритык… Я его потом перепишу на отдельную, а эту сотру.

— Хитер бобер! — развеселился Померанцев. — А я был уверен, что после Голдиной ты запись не включал. Когда успел-то? Вроде и вообще не шевелился!

— Уметь надо! — хвастливо сообщил оперативник.

— Разминка закончена, — прервал их диалог Турецкий. — Давайте кончать заседание. Если кто-нибудь заметил, рабочий день движется к завершению, а у нас с вами по данной версии план пока что висит в воздухе. Так, Володя, значит, в первую очередь отправишься в Саргов. По-моему, туда можно добраться даже на электричке, он к нам ближе всего. С их Генпрокуратурой я сам созвонюсь, завтра с утра. С горуправлением, думаю, ты, Слава. — Он подмигнул Грязнову. — Соответственно, все координаты к обеду у тебя будут и — флаг тебе в руки, вперед!

— Сан Борисыч, — кивнул Яковлев, — это все ясно. Но если вытянем пустышку, я вот о чем хотел сказать. Наверное, есть смысл выписывать командировку не одну, а сразу в три пункта… Если вы помните карту, от этого Саргова ближе всего Ульяновск, а от него, уже в сторону Москвы, — Электродольск. Я прав?

— Наверняка, — хохотнул Турецкий. — Видишь ли, у меня по географии в школе была тройка с натяжкой, и то исключительно за счет моего личного обаяния!.. Слава, как думаешь, может, правда сделать, как он предлагает, насчет командировок?

— Думаю, это разумнее всего, — кивнул Вячеслав Иванович. И повернулся к своему подчиненному: — Значит, прежде всего, чтобы время и деньги зря не тратить, раздобываешь снимки членов семьи обвиняемых и — сюда по электронной почте…

— Это и так понятно, Вячеслав Иванович. — Володя посмотрел на шефа чуть ли не с обидой. — Сведения обо всех все равно собирать придется. Мало ли, вдруг у кого-то любовница мстительная или друг, которому он дороже мамы с папой?

— Молодцы! — похвалил Александр Борисович чуть насмешливо. — Всю работу за меня сделали, мне самому и добавить нечего… Ладно, теперь давайте по первой версии… Слава, где, кстати, Галя Романова?

— Я знаю где, — вмешался Померанцев. — Вы ж ее в прошлый раз ко мне прикомандировали? Вот я ее и отправил сегодня утром за билетами в театрик, где Крутицкая играет, затем наказал привести себя в соответствующий вид, а вечером — на спектакль, в котором эта дамочка занята… С букетом цветов, в роли журналистки и восторженной поклонницы необыкновенного таланта Альбины Викторовны…

— Смотри, — ухмыльнулся Грязнов, — чтобы та мою Галку не заподозрила в дурных наклонностях вроде этой козы Голдиной!

— Кто сказал, что эти наклонности дурные? — не преминул поддразнить Вячеслава Ивановича Померанцев.

— Ортодокс сказал! — не счел нужным обидеться Грязнов. — Да! И очень этим, между прочим, горжусь!

— Да уж, есть чем… — непритворно вздохнул Турецкий. — Скоро быть ортодоксом, если и дальше так дело пойдет, станет считаться верхом оригинальности… Так что вы с Анисимовым начнете вызывать в людях восхищение!

— Анисимов мне не компания! — тут же поморщился Вячеслав Иванович. Но Турецкий на этот раз со своим старым другом не согласился.

— Зря вы так, ребята, — покачал он головой. — Я с Михаилом не первый раз сталкиваюсь и могу вас заверить — мужик он совсем неплохой и профессионал что надо!

— Что же ты тогда от его оперов-то отказался? — ревниво поинтересовался Грязнов-старший, которого так называли довольно часто, дабы отличить от имевшегося в наличии Грязнова-младшего, племянника Славы, возглавляющего известный в столице ЧОП «Глория».

— Ты знаешь почему. Повторять комплименты твоим сотрудникам, да еще в присутствии одного из них, не стану… Насколько знаю, ты и сам, Слав, предпочитаешь иметь дело с людьми, за которых в состоянии поручиться. Кстати, о таких людях — на всякий случай: как дела в «Глории» у твоего Дениса?

— Как всегда, с переменным успехом, если иметь в виду число клиентов… Ты ж не собираешься привлекать его ребят к этому… э-э-э… совместному делу?..

— Совместными, если ты не в курсе, бывают предприятия, а не дела, — проворчал Александр Борисович. — А там — кто знает? Вдруг да Анисимов прав и наша единственная реальная версия — Крутицкая и иже с ней?

— Вот получим все комплекты снимков, предъявим остальным гостям и этой Голдиной, тогда и выясним, — справедливо заметил Вячеслав Иванович. — А теперь, ребята, давайте действительно по коням, мне еще на работу надо заглянуть.

— А мне к Меркулову, — вздохнул Турецкий, подымаясь из-за своего стола и собирая разбросанные по нему бумаги в более-менее аккуратную пачку.

Константин Дмитриевич Меркулов, непосредственный начальник Саши и давний друг как его, так и Славы Грязнова, действительно ждал Турецкого в своем кабинете — в надежде что уже сейчас, на самом первом этапе расследования, тому будет что сказать… Увы, пока оправдать его надежды Александр Борисович не мог и заранее злился на шефа за то, что тот, видимо, считает его кем-то вроде профессионального волшебника.

Интервью со звездой

— Обычно меня интервьюируют мужчины. — Альбина Крутицкая кокетливо улыбнулась и посмотрела на Галю Романову с явной симпатией. — Они — основные поклонники моего таланта… Так что вы меня, можно сказать, приятно удивили!

Ресторанчик, в который Галя пригласила бывшую супругу Кожевникова, представившись ей журналисткой и поклонницей таланта актрисы, был небольшой, уютный и, поскольку открылся он не так давно, не столь дорогой, как остальные, известные капитану Романовой.

Альбина Викторовна оказалась особой легковерной, а вранье из ее пухлого ротика, как отметила Галочка почти сразу, вылетало легко и непринужденно, словно пушинки одуванчика. Едва глянув на журналистское удостоверение Романовой, которое ей для подобных случаев в свое время состряпал Грязнов-младший, она тут же заявила, что прекрасно знает журнал, указанный в «документе», хотя такого издания на свете и вовсе не существовало.

Что касается самого интервью, упомянув, что обычно берут у нее его мужчины, Альбина вновь солгала: Галя ни секунды не сомневалась, посмотрев спектакль, что вряд ли хоть кто-то заинтересовался когда-нибудь талантом Крутицкой. Собственно говоря, таланта, на взгляд Романовой, и вовсе не было, если не считать за него умение в деталях продемонстрировать со сцены все особенности своей фигуры вперемешку с ложным пафосом, режущим слух… Актриса Крутицкая произвела даже на Галю, никогда не увлекавшуюся театром, весьма жалкое впечатление…

— Ну что ж… — Альбина с подчеркнуто усталым видом откинулась на спинку стула. — Пока нам принесут заказ, давайте ваши вопросы.

Капитану Романовой не в первый раз приходилось выступать в роли журналистки, идеально соответствующей ее настоящей цели в подобных ситуациях. Кивнув Крутицкой, она извлекла из сумочки диктофон и, поставив его на столик между ними, почти сразу нажала кнопку записи.

— Вы, конечно, в курсе, что наш журнал старается в первую очередь рассказывать о звездах театра, эстрады и телевидения как о лицах частных, с теми же проблемами и бедами, что и у читателей?..

— Конечно-конечно! — Альбина Викторовна откровенно просияла, обнаружив себя причисленной к звездной когорте, очевидно, такое понятие, как «грубая лесть», для актрисы не существовало. Впрочем, Романова в этом и не сомневалась.

— Понимаете, — продолжила Галя, — читателям приятно осознавать, что в чем-то наши звезды — такие же люди, как они, что и у них в жизни случаются трагические ситуации… Кстати, я слышала, что у вас буквально на днях именно такая ситуация и сложилась, верно?

— Что вы имеете в виду? — Кукольное личико актрисы на мгновение застыло, словно с него смахнули разом все эмоции.

— Мне сказали, что буквально на ваших глазах погиб ваш то ли супруг, то ли просто любимый мужчина. Неужели солгали?!

Альбина Викторовна слегка нахмурила аккуратно выщипанные брови и бросила на Галю недовольный взгляд:

— Ну… Не то чтобы солгали… — Она немного поколебалась, но все-таки продолжила: — Вообще-то муж, но бывший… Хотя весьма настойчиво стремился в последнее время ко мне вернуться… Даже не знаю, как бы я в итоге поступила… Скорее всего, сдалась бы и приняла его обратно!

Альбина отвела в сторону взгляд голубых глаз с густо накрашенными ресницами и слегка покраснела. «Врет, — отметила Романова. — Врет, но по крайней мере краснеет…»

Следующую порцию откровений актрисы она слушала особенно внимательно. В интерпретации Крутицкой ее визит на открытие выставки выглядел весьма интересно для следствия. Альбина Викторовна утверждала, что пригласил ее туда на самом деле вовсе не Георгий Карякин, а сам Кожевников. «Жорку мне еще пришлось уговаривать, чтобы взял меня с собой вместо какой-то своей девицы!» — заявила она. Сергей же ее «буквально умолял», объясняя это тем, что ему срочно нужно ей что-то сказать.

— Тогда совершенно непонятно, — заметила Галочка, — для чего он привел с собой свою нынешнюю жену, от которой, по вашим словам, собирался уйти к вам? Или почему не встретился с вами в другое время и в другом месте?

— Ах, вы плохо меня слушаете! — капризно поморщилась Крутицкая. — Сказать нечто ему требовалось очень срочно, понимаете? А на следующий день он собирался куда-то уезжать по делам своего бизнеса!.. Ну а что касается этой бабы — она за ним сама увязалась, по словам Сережи, она его буквально преследовала своей ревностью: видели бы вы, как она на меня смотрела! Но… Послушайте, какое это все теперь имеет значение — тем более для интервью?.. Кроме того, мне тяжело об этом говорить… К тому же эти ужасные люди, я имею в виду, разумеется, ментов… Разве им доступно понимание сочувствия женщине в подобной ситуации, в конце концов, элементарная тактичность?! Они посмели прислать мне повестку, вызывают куда-то в прокуратуру!

Галочка сочувственно покачала головой, мысленно отметив, что Померанцев, инструктируя ее перед походом в театр, кажется, тоже что-то такое упоминал насчет нынешней жены Кожевникова, связанное с ревностью… Так что возможен вариант, при котором Альбина Викторовна не лжет. Или — лжет наполовину, на треть, на четверть… Нет ничего труднее, чем отделить ложь от правды, когда имеешь дела с людьми ее типа!

Единственное, что можно, пожалуй, сказать наверняка, — Крутицкая отправилась на выставку, заранее зная, что там будет ее бывший муж со своей второй женой. А вот насчет всего остального — поди разберись!

Пока капитан Романова пыталась решить, как же отделить ложь от правды, Альбина Викторовна уже сменила тему, сосредоточившись исключительно на себе самой и начав излагать все свои беды и неприятности чуть ли не с детства. Решив не переводить пленку, Галя незаметно выключила диктофон, сделав вид, что просто поправляет его. Актриса ничего не заметила, поскольку именно в этот момент подводила черту под автобиографической справкой:

— Теперь вы и сами видите, сколько препятствий было всегда на пути моего дара!.. Но настоящий талант пробьется всегда, и наш с вами разговор — лучшее тому свидетельство!..

Галя слегка приподняла брови, не поняв, с чего это вдруг Крутицкая так резко закруглилась, но ответ на невысказанный вопрос получила тут же: заказ им наконец принесли, и первым делом на столе появилась бутылка красного полусухого вина, вытребованная Альбиной.

Дождавшись, когда официант, разлив каждой из клиенток по трети бокала, отойдет подальше, Крутицкая смущенно улыбнулась и, взяв бутылку, долила вина в свой бокал.

— Мне просто необходимо расслабиться как следует, — выдохнула она. — Сами видели, на спектакле я отдавала себя, как всегда, полностью… И это — несмотря на трагедию с Сергеем! Если бы только окружающие люди знали, как дорого мне обходится все время держать себя в руках, думать в первую очередь не о себе, а о деле! Наверное, все ужасные интриги в тот же момент прекратились бы, завистники поняли бы, наконец, что завидовать мне просто незачем! Да, я позволила бы Сергею вернуться ко мне, мы начали бы все сначала, если бы… Если бы не этот ужас! Но не могла же я сразу ему об этом сказать?.. И вот — вот результат!

— Что вы имеете в виду? — Галя вновь незаметно включила диктофон. — У вас что же — есть своя версия случившегося?

— Да! — Крутицкая одним махом осушила свой фужер. — Но это, во всяком случае, пока не для печати… Давайте подождем, когда эти люди сами докопаются до сути… Конечно, если докопаются!..

— Даю слово, что в интервью об этом упомянуто не будет, — с чистой совестью пообещала Романова.

— Ни секунды не сомневаюсь, — Альбина перегнулась к ней через стол и перешла на шепот, — что Сергей сам наложил на себя руки — из-за меня… Из-за того, что я на его предложение начать все сначала ответила отказом… Да, я это сделала, и никогда себе этого не прощу!

Голубые кукольные глаза актрисы наполнились слезами и, вновь откинувшись назад, Альбина поспешно, дрожащими руками, наполнила свой опустевший бокал.

Галя смотрела на нее с искренним недоумением: неужели Крутицкая впрямь держит «журналистку» за полную дурочку и всерьез надеется, что та подхватит, а главное, разовьет в своем журнале версию самоубийства вполне благополучного мужчины из-за какой-то там бывшей жены?.. «О господи! — вздохнула про себя Романова. — Либо она законченная идиотка и совершенно тут ни при чем, либо намеренно валяет ваньку, то есть в данном случае не ваньку, а маньку… Зачем?»

Очевидно, эти мысли отразились у нее на лице, поскольку Крутицкая, глянув на свою собеседницу коротко и неожиданно пристально, покачала головой:

— Зря вы мне не верите! Я ведь знаю Сережу почти десять лет, знаю, на что он способен от… отчаяния… Ладно, так и быть: можете использовать мое признание в вашем интервью! Все равно рано или поздно об этом станет известно… Вы даже можете выдать то, что я сказала, за свое собственное предположение… Да, так будет лучше! Поскольку к публичному покаянию я еще не совсем готова… Но это будет мучить меня всю жизнь… Всю оставшуюся жизнь!

— Да уж… — пробормотала Галочка, решительно не зная, как следует реагировать на данное заявление.

Альбина между тем опустошила в очередной раз свой бокал и, еще раз наполнив его, продолжила:

— Ну что мне стоило оставить ему хотя бы лучик надежды, что?! Ведь в итоге я бы все равно сдалась… Так нет же, вот оно — наше женское самолюбие и упрямство: как вы понимаете, актриса я отличная, судя по всему, мой отказ прозвучал для него более чем убедительно! Бедный, бедный Сережка, до чего ж нам с тобой не повезло…

Теперь слезы уже не просто стояли в глазах Альбины, но торопливо, одна за другой, скатывались по щекам, и капитан Романова, оценивающе глянув на бутылку вина, опустошенную Крутицкой наполовину, внутренне запаниковала: если с актрисой сейчас случится истерика, что делать? Между тем именно к истерике дело и шло…

— Вы наверняка правы! — поспешно воскликнула Галя. — И я, с вашего позволения, действительно дам это в интервью как журналистскую, авторскую версию!

— Вот и отлично. — Крутицкая успокоилась так же внезапно, как и разволновалась и посмотрела на Романову неожиданно трезво и испытующе. — Только давайте уговоримся: прежде чем публиковать материал, вы дадите мне его прочесть…

— Можете не сомневаться! — заверила ее Галочка, и в этот момент очень кстати подал голос ее мобильный телефон. Романова схватилась за трубку как за спасательный круг. А зазвучавший голос Померанцева уже не вызывал в ее душе столь бурной радости.

— Галочка, ты сейчас очень занята? — поинтересовался Валерий и, несомненно, удивился, услышав в ответ поспешно произнесенную Романовой фразу:

— Где и когда?..

— Э-э-э… — протянул Померанцев, тут же сообразивший, что его звонок по каким-то причинам пришелся весьма кстати. Тем более что ответить ему Галя не дала.

— Я тебя поняла, — произнесла она торопливо. — Скоро буду, по дороге тебе перезвоню!

И отключила телефон.

— Что-то стряслось? — Актриса обеспокоенно посмотрела на Галочку, потом на стол, уставленный закусками.

— Ничего особенного, просто в редакции, как обычно, очередной пожар… Не волнуйтесь, все как мы договорились: обед за наш счет! К счастью, мы с вами все успели, материала мне для публикации вполне хватит!

Романова извлекла из сумочки несколько купюр и положила их на стол — между своим почти нетронутым салатом и тарелкой Альбины.

— К сожалению, мне действительно пора… Ничего, что я вас тут оставляю?.. Извините, что так получилось!

— Не страшно, я довольно часто ужинаю в ресторане одна. — Крутицкая продемонстрировала в улыбке свои удивительно ровные для того, чтобы быть собственными, зубы. — Ах, не подумайте, не потому, что не с кем! Просто мне иногда остро требуется одиночество!

Она окинула взглядом постепенно заполнявшийся посетителями зал, на секунду задержавшись на соседнем столике, за который официант как раз усаживал троих мужчин в весьма дорогих костюмах и отличном настроении. И добавила:

— Бегите, а то и правда опоздаете!

С огромным облегчением покинув ресторан, капитан Романова и правда перезвонила Померанцеву.

— Ну? — поинтересовался он. — Избавилась с моей помощью от актрисули?

— Откуда знаешь?!

— Ха!.. И знать нечего: по времени ты с ней должна была уже с час трепаться в каком-нибудь пищеблоке. Вполне достаточно для того, чтобы не только вытянуть информацию, ежели она имеется, но и слегка сдвинуться от неизбежных актерских штучек-дрючек!..

— Молодец! — искренне похвалила Валерия Галочка. — Все в десятку.

— В двух словах можешь сказать по сути?

— Крутицкая — отъявленная лгунья и лицемерка, утверждает, что бывший муж сам наложил на себя руки, причем из-за нее, любимой… Уговаривал ее вернуться к нему, а она слишком правдоподобно отказала… Там еще куча всего, и хоть бы что-нибудь поддавалось проверке!

— Я бы сейчас с удовольствием посмеялся, если б не мировая печаль, владеющая моей душой, — усмехнулся все-таки Померанцев. — Проверке же, Галчонок, поддается все, ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным!

— Какой ты умный и образованный! Библию наизусть цитируешь… А по делу что-нибудь можешь сказать?

— Не сердитесь, капитан, — моментально уловил ее раздражение Валерий. — Я вообще-то еще в конторе: дуйте сюда, послушаем ваше «интервью», а там и по делу будет… О’кей?

— Буду минут через тридцать, — вздохнула Романова и, глянув на свои наручные часики, ускорила шаг, двинувшись по направлению к сияющей впереди, почти слившейся уже с переливчатыми огнями реклам букве «М», воздвигнутой над входом в ближайшую станцию подземки.

Опер на старте

Это был удивительно красивый городок, пожалуй, его можно было даже назвать самым красивым, во всяком случае, на фоне таких же, как он, с населением не более шестисот тысяч, из всех, которые успел до сих пор повидать Володя Яковлев. А повидал он их на своем веку немало — вероятно, ничуть не меньше, чем человек, убийство которого сейчас расследовал.

Аккуратный, недавно отремонтированный вокзал по отношению к самому Саргову находился на возвышенности. Так что, выйдя на небольшую площадь перед ним, Яковлев получил возможность увидеть панораму города, находившегося ниже, в огромной чаше, противоположный край которой терялся в серо-белом тумане, объединявшем Саргов с небом такого же цвета. От этого и оттого, что случайно выскочивший откуда-то солнечный лучик на мгновение высветил золотые луковки куполов (Володя насчитал их не менее шести), казавшиеся издали игрушечными, создавалось ощущение, что городок внизу, постепенно взбираясь на пологие склоны, уплывает ввысь, за облака…

— Здорово… — невольно пробормотал он вслух.

— Нравится? — Яковлев вздрогнул от неожиданности и, повернувшись, обнаружил возле себя сухонького улыбающегося мужичонку с усами, которым позавидовал бы и сам знаменитый Эркюль Пуаро.

— Нравится, — кивнул он, с интересом разглядывая неизвестно откуда взявшегося на совершенно пустой площади собеседника. И невольно улыбнулся: мужичок, которому было на вид никак не меньше шестидесяти, поразительно напоминал адвоката Горошка из сказки про Чиполлино: сухонький, слегка сутулившийся, с узким, вытянутым лицом и заметно выдающимся вперед подбородком, над которым красовались упомянутые усы, он и впрямь походил на гороховый стручок, который забыли вовремя снять с куста.

— У нас всем нравится, — удовлетворенно кивнул незнакомец и неожиданно добавил: — А вы, никак, Владимир Владимирович Яковлев, московский гость?

Володя удивленно приподнял брови: ни на представителя местного УВД, ни, тем более прокуратуры «адвокат Горошек» никак не походил.

— Что ж, — улыбнулся тот, — давайте по такому случаю знакомиться: Никонов Федор Ипатьевич… В прошлом — полковник КГБ, ныне — он же, но отставной ФСБ… Пенсионер, словом… Если вы не против, буквально в ста метрах отсюда, за углом вокзальчика, нас поджидает экипаж: не то чтобы шикарный, но бегает, слава богу, преотлично!

Успевший за то время, пока Никонов все это говорил, переварить полученную информацию, Володя невольно покачал головой:

— Однако… Быстро же у вас работает система осведомления! Как правило, если меня и встречает кто-нибудь, то коллеги. Либо люди из прокуратуры…

— А что вы хотите, дорогой Владимир Владимирович? — Отставной полковник уже развернулся и бойко засеменил в сторону вокзала. — Город у нас на самом деле небольшой, друг друга все знают — во всяком случае, люди, работающие в правоохранительных органах… Между прочим, половина из них — мои бывшие ученики. Вот один из них, тот, что вел Васино дело, мне и позвонил, поскольку знал, насколько я в нем заинтересован… Ну а я, соответственно, с ним и договорился, что встречу вас самолично и, куда надо, доставлю…

— Заинтересованы? — растерянно переспросил Яковлев. Это был один из тех редких случаев, когда старший опер Первого департамента МВД ну никак не мог, как говорится, «въехать» в ситуацию.

Между тем они уже успели завернуть за угол здания вокзальчика и, спустившись по пологой лестнице, очутились на небольшой площадке с несколькими канареечно-желтыми такси и припаркованном чуть поодаль от них шестым «жигуленком» цвета топленого молока, к которому и направился Федор Ипатьевич. От площадки вниз вела заасфальтированная дорога в сторону города.

— Вот и мой экипаж… Получен в дар от органов, когда уходил в отставку! — Он открыл переднюю пассажирскую дверцу. — Прошу вас, Владимир Владимирович… А на вопрос ваш ответ мой будет довольно-таки долгим. Потому предлагаю вам, прежде чем вы отправитесь куда положено, — насколько я понимаю, в нашу горпрокуратуру, заехать позавтракать в «Молочницу»… Очень приличное кафе! Так как?

— Ничего не имею против! — Яковлев смирился с неизбежностью, кроме того, Никонов успел его заинтриговать, а завтракать все равно где-то было надо.

«Молочница» оказалась маленьким, чистеньким заведением в пятнадцати минутах езды от вокзала, Федора Ипатьевича здесь отлично знали и приветствовали самыми искренними улыбками. Молоденькая официантка, после того как они уселись за столик, поинтересовалась, что именно он будет брать, только у Володи. Очевидно, вкусы Никонова были ей хорошо известны и заказывал тот всегда одно и то же. Как выяснилось, вкусы у них с Яковлевым оказались схожими: обоим принесли по пышущей жаром яичнице, тосты, нарезанный ломтиками сыр и кофе. Вот за кофе Федор Ипатьевич наконец и заговорил, отвечая на Володин вопрос:

— Ну, прежде всего, — начал он, — единственное, что нам сообщили из столицы, так это то, что командирован к нам человек в связи с делом Василия Григорьевича Елагина. В прокуратуре у нас, как и вы, вероятно, предполагаете, всполошились: известное дело — где Москва, там и жди проверки, а далее непременно и ошибки в следствии вскроются, и все прочее в том же разрезе… М-да!.. А человек-то между тем, если память мне не изменяет, скоро полгода будет как срок мотает…

Никонов отхлебнул кофе, а Володя воспользовался возникшей паузой:

— Видите ли, Федор Ипатьевич, на этот раз тревога ложная: приехал я совсем не с целью проверки, информация мне нужна совсем другого рода.

— Вот как? — Его собеседник прищурился и пристально посмотрел Яковлеву в глаза. — И какого же рода требуется вам информация?

— Ну… В том числе, например, хотелось бы знать, что за личная заинтересованность в деле Елагина имелась у вас?..

Никонов помолчал, допил свой кофе и, поняв, что продолжать Володя не станет, невесело кивнул:

— Все куда как просто: Василия я знаю всю его жизнь, начиная с пеленок, поскольку он — сынок моего самого близкого, ныне покойного друга и сослуживца Гриши Елагина. И когда эта беда грянула и я, как выяснилось, поимел к ней немалое отношение. Я ведь, Владимир Владимирович, ни одной секунды не верил в то, что Васька способен эдакое учинить: парень он всегда был честный, весь по отцу! Не то что его младший братец Пашка… Про таких говорится, в семье не без урода.

— А можно подробнее и по порядку? — осторожно поинтересовался Яковлев.

— А это смотря какой смысл вы в слово «порядок» вкладываете.

— Как я понимаю из ваших же слов насчет того, что не верили, будто Елагин — взяточник, вы знали, что его в этом обвиняют, еще до того, как он был взят с поличным?

Никонов вздохнул и нехотя кивнул:

— Верно… Примерно за месяц до ареста Василия был у меня разговор с одним из моих, можно сказать, учеников, которому после моей отставки моя же должность и досталась… Не подумайте, что он меня подсидел, боже упаси! Хороший человек, честный и меня уважает. Потому и разговорились… Видать, хотел он через меня Василия предупредить насчет того, чтоб поосторожней был: мол, жалобы на него поначалу в нашу прокуратуру шли, насчет взяток, а теперь уже и в столицу пишут… Кто — не сказал, но выразил уверенность, что это завистник, претендующий на Васину должность… Ну а я, зная Ваську с пеленок, только отмахнулся: пускай, мол, проверяют, сами убедятся, что кто-то волну зазря гонит…

— То есть с самим Елагиным вы об этом не говорили?

— То-то и оно, что нет… Вылетело у меня, старого дурака, из головы: не сомневался я ни секунды, что никакие проверки Василию не страшны! Да только и это не все…

— Что же еще?

— Вот вы, Владимир Владимирович, — усмехнулся Никонов, — все вокруг да около ходите, а ведь небось в курсе, каким образом парня-то поймали, да еще и с поличным?

Яковлев нахмурился и слегка пожал плечами:

— Надо полагать, Федор Ипатьевич, в курсе прежде всего вы, коли уж по отношению к вам бывшие ученики-коллеги служебную тайну не соблюдают… Я здесь представляю органы, ни малейшего отношения к таким методам работы с подозреваемыми не имеющие.

— Ну-ну!.. — Никонов неожиданно сердито сверкнул глазами. — А то вы, милицейские, и впрямь ангелочки! То есть лично вас обидеть не хочу, может, вы и не балуете с подставами вроде этой. Однако о том, как ваши подчиненные, особенно на местах, с людьми «разбираются», причем с людьми ни в чем не виноватыми, и вы должны знать!

Володя почувствовал, что краснеет, но… Словом, ответить ему, по сути дела, было нечего, что ни скажи — выходит, словно оправдывается.

— То-то и оно! — удовлетворенно констатировал Никонов. И, помолчав, продолжил: — Давайте все-таки не будем заниматься межведомственными разборками. Я и дальше вам расскажу о том, что вас интересует, да только при условии, что и с вашей стороны без недомолвок: о цели своей командировки вы мне так ничего и не сказали…

— А вас, вероятно, упомянутый ученик-коллега именно это и попросил выяснить? — Яковлев усмехнулся, а Никонов промолчал.

Володя подумал, что сейчас легко мог бы послать этого отставника куда подальше, тем более что рассказывать посторонним людям, с какой целью заявился в славный город Саргов, не только был не обязан, но и права-то не имел. Однако, с одной стороны, данный Федор Ипатьевич, похоже, и так знал достаточно много. С другой, судя по его информированности, то ли бывшие коллеги не считают его посторонним, то ли в здешних местах служебная тайна и вовсе понятие расплывчатое. С третьей — ну пошлет он его куда следовало бы, а дальше что? А дальше все, что не положено, Никонов и так узнает — от бывших коллег. Зато он, Володя, лишится при этом, возможно, весьма важной информации и, скорее всего, навсегда…

Все-таки некоторую осторожность Яковлев проявил.

— Я, Федор Ипатьевич, — сказал он, — участвую в расследовании убийства одного из свидетелей, выступавших на судебном процессе по делу Елагина.

Никонов зябко поежился, хотя в кафе было очень тепло, почти жарко, и горько усмехнулся:

— Дальше можете не говорить… — Ничего не скажешь, соображал отставной полковник быстро, даже имени свидетеля и то не спросил. — Вас, разумеется, интересует, не отсюда ли ножки растут?

Володя промолчал, спокойно отхлебнув кофе.

— То бишь, — продолжил Никонов, — имеется ли в Саргове человек, у которого есть все основания расплатиться с этим самым «свидетелем»? Имеется! И этот человек — перед вами…

При всей своей сдержанности Яковлев не сумел скрыть изумления, очевидно, ясно проступившего на его физиономии, потому что полковник покачал головой:

— Правда, я этого не делал и, надеюсь, сумею свою непричастность доказать… Как, кстати, его убили?

— Отравление, — коротко ответил Володя. И тут же спросил: — Вы что же, настолько горячо относитесь к сыну своего друга, что…

— Нет, дело не в этом… Хотя, конечно, и это тоже… Отравили, говорите, вашего бизнесмена?

— Во-первых, я не говорил, что отравили именно бизнесмена, — заметил Яковлев. — Насколько знаю, в деле фигурировало несколько свидетелей. Во-вторых, если уж говорить о бизнесмене, он скорее ваш, чем наш.

— Вот тут вы в точку, — с печалью произнес Никонов. — Ну а то, что убили именно его, тут, извините, не надо быть семи пядей во лбу… Речь идет о Кожевникове, не так ли?.. — И, поскольку Володя вновь промолчал, он продолжил: — Молодой мужик, насколько помню… Да, дела!..

— Вы с ним что же, общались?

— Мое личное горе в том, что именно я и познакомил их с Василием… Так что среди свидетелей на процессе ваш покорный слуга также фигурировал!

— Дела я пока что не видел. — Яковлев разглядывал Никонова все с бо€льшим интересом. — Как же это получилось? Я имею в виду знакомство?

— Меня попросили, не пояснив для чего. Так вот и получилось… Попросил тот же человек, от которого я узнал насчет того, что Васю подозревают во взятках, а я, старый дурень, одно с другим не увязал: мало ли какие дела могут быть у богатого столичного предпринимателя к человеку, занимающему такой пост, как Василий? Свел их — и забыл… Все остальное, надо полагать, вам известно.

— Следовательно, в детали посвящены вы не были…

— Не забывайте: я хоть и полковник ФСБ, но отставной, — произнес Никонов. — Кстати, отравили его, говорите?.. Ну, я бы, молодой человек, если б дело до такого дошло, травить никого бы не стал! У меня именной «макаров» в полном порядке! Уж вы-то, наверное, в курсе, что упомянутый вами способ убийства чаще всего привлекает женщин?.. Думаю, мать Василия за ценой не постояла бы, очень она его любила… Да беда в том, что Ириша не пережила этого позора и умерла прямехонько в день вынесения приговора… Обширный инфаркт… Такое вот горе, была семья — и нет ее… Ну что, пожалуй, пора нам с вами двигаться в прокуратуру.

— А что же его брат? — Володя, несмотря на то что Никонов встал, продолжал сидеть. — Кроме того, если не ошибаюсь, есть еще жена?

— Вы бы еще их дочку двухлетнюю упомянули, — сухо бросил Федор Ипатьевич. И с болью в голосе добавил: — Как там Люда с Машенькой, я не знаю, они меня после суда на порог не пускают… Людмила-то в курсе, кто ее мужа с Кожевниковым свел… Пашка — и тот дверью перед моим носом хлопнул, хотя получилось все из-за него, подлеца… Так что с ними вы уж как-нибудь сами пообщайтесь…

— А почему из-за него? — Яковлев тоже поднялся.

— А потому, что Василий ни в жисть бы ни на какую взятку не клюнул, он в принципе был парень честный, если б Пашкиной жизни угрожать не стали… Огромную сумму тот просадил в казино, после в долг играл и еще к ней добавил, вместо того чтобы отыграться… А хозяин этого казино — бандит, хотя и ни разу за руку не пойманный: дали Павлу две недели, пообещав после этого поставить на ножичек… А если вас интересует, откуда я это знаю, — так от самого Василия. Был я у него в тюрьме сразу после суда… Он, в отличие от родственников, меня ни в чем не винит, только себя… Такие вот пироги. Ладно, поехали, а то Леша Козырин, пожалуй, уже заждался нас с вами. Дело вел он.

— Я понял… Федор Ипатьевич. — Яковлев придержал старика за локоть. — Я думаю, что Елагин прав, а вы вот себя грызете, насколько понимаю, зря.

— Неужели? — Полковник вяло улыбнулся и, задержавшись на выходе из кафе, повернулся и пристально посмотрел на Володю: — Вы, похоже, незлой человек, а?.. Ну и то хлеб… А винить я себя, Владимир Владимирович, все равно буду: и за Василия, и за Иришку в особенности… Как ни крути, как ни верти, а даже служебным долгом тут не оправдаешься, поскольку никакого служебного долга у меня в тот момент давно уже не было, сплошная отставка! То, что староват стал и сообразиловка отказывать начала, — это, скажу я вам, не оправдание.

Он круто развернулся и открыл двери кафе. Уже в машине Володя, покосившись на хмуро возившегося за рулем Никонова, все-таки не удержался:

— Вы, Федор Ипатьевич, прежде всего — офицер, неважно, отставной или нет. А офицеры, особенно из службы госбезопасности, насколько я могу судить, в отставку вообще уходят чаще всего сугубо формально. О чем, в частности, свидетельствует и ваша информированность…

— Хотите сказать, — вяло поинтересовался Никонов, — что, случись все это в период моей службы в органах, я вынужден был бы поступить в точности так же, даже зная все… в деталях?

— А разве нет?

Старик пожал плечами и покачал головой — то ли согласившись с Яковлевым, то ли подвергнув его слова сомнению.

Женская дружба

С точки зрения Галочки Романовой, оперативника Первого департамента МВД и коллеги Володи Яковлева, дамочка, выскочившая из служебного входа театра, одета была, мягко говоря, не по погоде.

Мороз, давным-давно обещанный синоптиками, в который не верил ни один здравомыслящий человек, все-таки сковал столицу, привыкшую за последние годы к кислым зимам. И даже закаленная Галочка успела замерзнуть за те десять минут, которые провела у входа, поджидая бывшую, как она успела выяснить, подружку Альбины — Нинель Каплер. В этот день Романова не рисковала столкнуться заодно и с самой Крутицкой: в отличие от Альбины, Нинель числилась во втором составе театра и, поскольку дублировала она как раз свою прежнюю приятельницу, то и работали актрисы в разные смены.

Нинель Каплер оказалась яркой кареглазой брюнеткой с пышными, вьющимися волосами, распущенными почти до пояса, и веселой мордашкой с ямочками на щеках и подбородке, портил которую немного крупноватый нос с четко вырезанными ноздрями. Несмотря на воцарившиеся в Москве минус двадцать, Нинель была без головного убора, в короткой кожаной курточке с огромными золотистыми пряжками, высоких и явно незимних сапогах на шпильках и коротенькой, тоже кожаной, юбчонке, позволявшей любоваться ее длинными, стройными ногами всем желающим.

— Здрас-сте!.. Если не хотите, чтобы я превратилась в ледышку, давайте-ка бегом в «Голубку»!..

К капитану Романовой она подскочила сама, удивительно ловко скользя по ледяным колдобинам на своих шпилягах, ничуть не сомневаясь, что обратилась именно к той девушке, которая и звонила ей по телефону, договариваясь с встрече. Впрочем, в переулке возле театра было пусто, никто никого не ждал, кроме Гали, очевидно, фанатами артистки театра похвастаться не могли.

Представив, как себя чувствует в своем мини-прикиде Нинэль, Романова даже не поинтересовалась, что это за «Голубка» такая, покорно бросившись за летевшей, словно стрела, впереди нее актрисой. И буквально через две минуты они входили в небольшое кафе-стекляшку за углом.

— Если хотите — разденьтесь, вон там, справа, вешалка, — кивнула Каплер. — А я пока так посижу… В театре такая холодрыга, вы просто не представляете! А я все второе действие играю в летнем платьице, изображая, как мне жарко… Как назло!..

Галя, так пока что и не успевшая вставить в монологи Нинель ни слова, молча кивнула и последовала ее совету, пристроив свою дубленку на круглую вешалку. Несмотря на то что вечер был в самом разгаре, народа оказалось не так уж много, девушкам даже удалось сесть за вполне удобный столик на двоих, освободившийся как раз в момент их прихода.

— Знаете, здесь самообслуживание, — сообщила Нинель. — Вам что взять? Лично я беру всегда одно и то же: салат, гамбургер и кофе…

— Я не голодна, но чаю бы выпила… Чай тут подают?

— Кажется, да… А еще есть отличные пирожные. — Каплер вздохнула. — Конечно, если вы не соблюдаете диету, как я, несчастная…

— Нет, не соблюдаю! — Романова невольно улыбнулась. — Сколько это будет стоить?

— Пара пирожных и чай — думаю, не больше полтинника.

Взяв протянутые Галей деньги, Нинель отправилась к длинной стойке, а Романова, воспользовавшись ее отсутствием, извлекла из своей сумки и пристроила на коленях диктофон.

— Ну вот… — Актриса возвратилась с подносом, нагруженным тарелками и чашками, и, быстренько переместив все на столик, сам поднос сунула на ближайший подоконник. — Ничего, найдут и уберут, — беззаботно махнула она рукой с ярким темным маникюром. — Жутко хочу есть.

Пока Нинель, подтверждая собственные слова, активно расправлялась с салатом и гамбургером, Романова наконец получила возможность разглядеть ее получше.

Благодаря молодежному стилю одежды Каплер и выглядела моложе своих лет, но здесь, в ярко освещенном зале кафе, было видно, что лет ей не так уж мало: где-то около тридцати пяти, уверенно констатировала Галочка. И дождавшись, когда актриса пододвинет к себе чашку с двойным кофе, незаметно нажала кнопку записи на диктофоне.

— Знаете, — сказала она, — вы меня немного удивили…

— Правда? И чем же, если не секрет?

Каплер достала из кармана курточки пачку «Мальборо» и зажигалку.

— Даже не спросили, по какому такому делу с вами собирается встретиться сотрудник МВД. А сейчас не поинтересовались моим удостоверением… Судя по всему, вы нелюбопытны и к тому же весьма доверчивы.

Нинель улыбнулась и торопливо прикурила извлеченную из пачки сигарету, после чего возразила:

— Ну, что касается удостоверения, я как раз собиралась его у вас попросить… Я, когда голодная, о делах просто не в состоянии говорить, такая у меня особенность организма!.. Ага, спасибо! — Она наклонилась и внимательно вгляделась в удостоверение Романовой, протянутое ей через стол. Галя отметила, что актриса, похоже, не первый раз в жизни имеет дело с представителями правоохранительных органов: ни малейшей попытки взять документ в руки та не сделала… Значит, в курсе, что делать это нельзя… Интересно!

— Очень приятно… А можно я буду звать вас просто по имени? Мне кажется, мы ровесницы…

— Можно. — Галочка еле сдержала улыбку: по ее подсчетам она была моложе Каплер минимум лет на семь. Ну да бог с ней, ровесницы так ровесницы!

— Ну а что касается второго вашего вопроса, я как раз весьма любопытна, но в данном случае гадать, чем объясняется ваш интерес ко мне, не приходится: весь театр только и говорит о том, что Альбининого мужа убили чуть ли не на ее глазах… Я имею в виду — бывшего мужа, конечно. Второго дурака после Кожевникова, который бы вздумал на ней жениться, так и не нашлось… А учитывая все предыдущее, Альбину Викторовну нашу просто не могли не заподозрить!..

— Что вы имеете в виду, говоря о предыдущем? — Внешне Романова никак не проявила, насколько неожиданной оказалась для нее последняя фраза Нинель.

— Ну для начала хотя бы их бурный развод.

— Как я понимаю, вы знакомы с Крутицкой очень давно, верно?

— Вместе учились в Щуке… Вообразите себе, дружили когда-то, до тех пор, пока… Словом, Сергея я знала отлично. А что касается развода, Альбина в тот день, когда выметалась от него окончательно, еще бросилась на него с ножом… Представляете? Это было при мне, она сама попросила меня зайти к нему вместе с ней за вещами… Ужас!

— Что, действительно всерьез бросилась? — Галя уставилась на актрису с недоверием.

Каплер усмехнулась и покачала головой:

— Зря вы так скептически относитесь к моим словам. Действительно бросилась, и действительно всерьез! Если бы не отличная реакция Сережи, еще неизвестно, чем бы это закончилось: руку она ему все-таки тогда порезала, когда он нож перехватил: кровищи было столько, что я только чудом не грохнулась в обморок! Еще и вопила, что все равно рано или поздно его убьет… Я готова повторить это под присягой, потому что это чистая правда!

— Альбина Викторовна, судя по всему, по натуре склонна к истерикам? — предположила Романова.

— Мы все, я имею в виду артистов, склонны к истерикам, — усмехнулась Нинель. — У меня тогда тоже едва истерика не случилась… Но с Крутицкой, на мой взгляд, все еще хуже: с одной стороны, она агрессивная, с другой — способна на самый подлый и холодный расчет, в чем я лично убедилась спустя несколько лет! А тогда я была слепа, как новорожденный котенок, целиком и полностью находилась на ее стороне, считая, что Сергей поступил с ней подло…

— Интересно. И в чем же было дело?

— А дело в том, что у Альбины даже квартиры отдельной не было, только совершенно кошмарная комната в коммуналке на пять семей, три из которых пили по-черному. И он ее выставил туда без сожаления, поскольку в его квартире она прописана не была… Уж не знаю почему!

— И после этого они продолжали общаться? — с сомнением спросила Галочка.

— Что вы, конечно нет! Тем более что Кожевников вскоре женился. Насколько удачно — не знаю, врать не стану. Но ведь прожил же он со второй женой, кажется, не меньше пяти лет?

— Семь… — задумчиво произнесла Романова. — Да, все их общие друзья утверждают, что жили они дружно… Все, кроме Альбины Викторовны: она как раз утверждает обратное, вроде бы ее бывший муж собирался вернуться к ней, оставив свою вторую жену…

— Да знаю я! — Нинель махнула рукой и поморщилась. — А заодно и весь театр об этом слышал. Только никто ей не верил, а я меньше всех! Еще чай будете? А я, пожалуй, возьму себе вторую порцию кофе… Я сейчас!

Вернувшись за столик с дымящейся чашкой напитка, Каплер продолжила, не дожидаясь следующего Галиного вопроса.

— Ее последний неудачный роман накрылся шляпой с полями где-то с месяц назад, вот тогда она и начала брехать насчет Сергея… Зная Алечку как облупленную, ничуть не сомневаюсь, что она его где-нибудь подкараулила и закинула пробный шар, получив при этом щелчок по носу. Только Крутицкая — не из тех, кто легко сдается, если вобьет себе что-нибудь в голову! Она в последнее время сдружилась с нашей новенькой гримершей Настенькой, очень хорошая девочка, но язык у нее без привязи. Так что все, что она ей говорила, знали все.

— И что же она ей говорила?

— Несла, конечно, ахинею насчет того, что Кожевников якобы все эти годы о ней, любимой, сожалел и теперь чуть ли не на коленях умоляет ее вернуться. А она, мол, еще должна подумать… Ха! Подумать!.. Да она, когда узнала, что Сергей за эти годы стал богатым человеком с собственной фирмой, чуть ли не на стенки от злости лезла, по Настиным словам!

— Когда это случилось? — быстро спросила Романова.

— Что именно? — не поняла ее Нинель.

— Когда она узнала, что Кожевников стал богатым человеком?

— Ну… По-моему, где-то за месяц до того, как он якобы встал перед ней на колени… Да, похоже, где-то в декабре. Но точно я не помню, это вы у Насти спросите, она в курсе.

— И каким образом узнала, тоже не имеете понятия?

— А вот тут вы ошибаетесь! Еще как имею! Узнала она это как раз от своего предыдущего любовника перед самым финалом их романа. Я это точно знаю, потому что знакома с ним отлично, — неплохой мужик, хоть и татарин… Или дагестанец… Точно не знаю, не стану врать.

— Как его зовут и, если можно, как его найти? — поинтересовалась Галина.

— Зовут его Рахтан, фамилия — Мамедов, а вот найти? — Нинэль неожиданно фыркнула. — С одной стороны — проще некуда: у него метрах в ста отсюда свой магазинчик. А с другой… — Она оценивающе посмотрела на Романову. — Видите ли, это не просто магазинчик, а секс-шоп! Ой, только не подумайте, что мы с ним познакомились на такой почве… Рахтанчика я знаю с тех пор, как себя помню: мы в одном доме жили и росли в одном дворе… И еще не подумайте, что он на почве секса сдвинутый — это для него просто доходный бизнес!

Понимаете, он еще в детстве поставил себе цель разбогатеть! Семья у них была, можно сказать, нищая — еще бы, восемь человек детей! Он где-то в середине… В общем, беднота… Ну и выбрал такую сферу торговли, чтоб, значит, всегда наверняка того… Процветать!

Галя слегка покраснела и покрутила головой.

— Странно… — пробормотала она. — Как же в таком случае он пересекся с Кожевниковым?

— Разве я сказала, что они пересекались? — Нинель снова двусмысленно улыбнулась. — Нет, конечно. Просто Рахтанчик в последнее время подумывал сменить свой, если так можно выразиться, профиль, понимаете? В общем, история вышла презабавная! Он мне сам рассказывал. Заела его тоска от собственного товара, тут еще и дети подросли, жена пилить стала: мол, узнают, что я им скажу? У них, восточных людей, с этим вообще-то строго, не то что у нас…

Нинель на секунду задумалась и продолжила:

— Вы, конечно, в курсе, что фирма Кожевникова тоже расположена здесь неподалеку?

Галя кивнула.

— А если точнее — прямехонько напротив мамедовского магазинчика. Я так думаю, что он смотрел-смотрел на ее вывеску с каким-то там электронным — я точнее не помню — названием…

— «Интеркласс», — автоматически подсказала Романова.

— Возможно, — кивнула Каплер. — Но у них в витринах там компы всякие новомодные стоят, сама не видела, а Рахтанчик говорил. Он думал, они ими торгуют, вот и решил, прежде чем свои решения принимать, проконсультироваться по-соседски с хозяином этого заведения. И, как вы понимаете, был разочарован. И как-то по пьяни, начал жаловаться при Альке на свою горькую судьбу. Рахтан вообще жуткий нытик! Вот, мол, есть же умные люди — такие, как Кожевников Сергей, не помню по отчеству, но Мамедов запомнил, поскольку явно ему позавидовал. Он еще и завидущий, как все бывшие бедняки!.. Ну Алька уши-то и навострила, и тут же брякнула ему, что это, мол, судя по всему, ее бывший… Мало того, на следующий день поперлась проверять — мало ли, вдруг просто тезка?.. Короче, Рахтан засек нашу Алечку за тем, как она крутилась возле Сережиной фирмы, и самолично видел, как та его подкараулила и подошла к нему, а потом села к Сереге в машину… Надо знать восточных людей, чтобы понять, какова была реакция Мамедова на «измену» любовницы!.. У них же мужикам все можно, а женщинам — ни-ни!

Каплер неожиданно глянула на часы и умолкла, после чего бросила быстрый взгляд в окно.

— Знаете, — несколько смущенно повернулась она к Гале, — у меня времени минут двадцать осталось, не больше… За мной должны сюда заехать… Вы еще что-нибудь хотите узнать? Вообще-то можно ведь еще раз встретиться.

— Знаете, Нинель, — пояснила Галя, — вероятно, с вами в следующий раз встречаться будет следователь, а не я… Но пара вопросов у меня еще действительно есть. Вы считаете, что Альбина Викторовна вполне способна была убить бывшего мужа, в случае если он не пошел ни на какие отношения с ней исключительно потому, что когда-то сами стали свидетельницей того эпизода при разводе?

— Нет, не только. Просто, зная Алю, вполне могу допустить, что если Сергею удалось во второй раз в жизни существенно задеть ее самолюбие — а этого я даже своему врагу не пожелаю! — она вполне могла задумать такую месть и осуществить ее. Ничуть в этом не сомневаюсь!

— А основания?

— Знаете, на чем сгорела наша дружба? — Нинель отодвинула от себя опустевшую чашку из-под кофе и нахмурилась. — Три года назад я собиралась выйти замуж за очень, как мне казалось, приличного человека… Поверьте, я его действительно любила, хотя бедным он не был… У нас уже заявление лежало в ЗАГСе, когда я их познакомила…

— И она его у вас увела, — уверенно кивнула Романова. — Верно?

— Ну, чтобы догадаться, особой мудрости тут не требуется, — усмехнулась Нинель. — Но весь вопрос в том — как она это сделала… Знаете, мне до сих пор неприятно вдаваться в подробности, поэтому в двух словах… Узнала я все за пять дней до регистрации, когда платье свадебное, причем дорогое, было уже куплено. А выбирать его и даже слегка подгонять по фигуре мне помогала дорогая подруженька, уже прекрасно знавшая, что никакой свадьбы мне не видать, как собственных ушей без зеркала.

Галочка Романова невольно ахнула:

— Она что же… действительно такая садистка?!

— Вот видите, вы сами произнесли это слово! Не я — вы!.. Заметьте, так она поступила со мной, ни разу в жизни ничего плохого, кроме хорошего и очень хорошего, ей не сделавшей! От бывшего жениха, уже после того как их отношения лопнули и он приполз каяться, я узнала, как тонко и упорно она его арканила, как интриговала против меня, не гнушаясь никакой ложью… А тут речь идет о бывшем муже, которого Альбина после развода ненавидела, грозилась его убить… При мне грозилась!.. Говорила, что все равно его убьет рано или поздно… Выводы делайте сами.

Нинель в очередной раз взглянула в окно и тут же вскочила со своего места:

— Извините меня, пожалуйста, но мне действительно пора! Если хотите, можете еще здесь посидеть, тут публика вполне спокойная, в основном местные жители заглядывают, ну и наши, из театра…

Романова кивнула, понимая, что Каплер просто не хочет выходить из кафе вместе с ней. В Галином поле зрения только что оказалась за слегка подмерзшими стеклами окон паркующаяся возле кафе белая «девятка».

— Если что — звоните, — приветливо улыбнулась Нинель, на ходу застегивая свою мини-курточку. — Или теперь мне повестку пришлют, если следователь?..

— Вы знаете, да, скорее всего…

— Ничего страшного, не беспокойтесь, я приду. И ни от своих слов, ни от своего мнения точно не откажусь… Удачи вам!

И Каплер дробно застучала своими шпильками в сторону выхода.

«Теперь по крайней мере ясно, — усмехнулась про себя Галя, — почему она так легко оделась!»

Романова с интересом уставилась в окно. Из машины буквально через минуту выбрался улыбающийся, высоченный блондин, а спустя еще секунду ее бывшая собеседница оказалась в его объятиях. Блондину было никак не больше двадцати пяти лет, и в этой связи Галочке стало понятно и то, почему Нинель предпочитает молодежный стиль, с большим трудом вписывающийся в ее возраст…

Отчего-то ей сделалось грустно, и, дождавшись, когда белая «девятка» с исчезнувшими в ее недрах пассажиркой и водителем отчалит от кафе, она тоже поднялась из-за столика и направилась к выходу.

Актриса против «важняка»

Александр Борисович Турецкий, во многом благодаря своей работе, давно уже научился относиться к людям снисходительно, прекрасно зная, что очень многие человеческие недостатки, бросающиеся в глаза, по сути дела — оборотная сторона тех внутренних комплексов, которые присущи любой человеческой натуре. Однако истеричных дамочек он на дух не переносил… А сегодня ему, увы, если верить сведениям о Крутицкой, собранным Галей Романовой, предстояло общаться не просто с истеричкой, но еще и истеричкой злопамятной и мстительной… Словом, настроение у Саши было далеко не из лучших, что и ощутил немедленно на своей шкуре Валерий Померанцев, опоздавший к шефу на какие-то пять минут и получивший за это по полной программе так, словно задержался минимум на сутки.

В другое время Валерий непременно обратил бы в ответ внимание дорогого шефа на то, что самой подозреваемой, на собеседовании с которой он должен был присутствовать, пока что и в помине нет, иначе ему, Померанцеву, доложили бы о ее приходе из дежурки. Но сегодня, оценивающе посмотрев исподтишка на Турецкого, Валерий счел за благо промолчать и с самым тихим и покорным видом заняться записывающей аппаратурой: что означает тщательно скрываемое, но все равно заметное брюзгливое выражение на физиономии начальства, он знал преотлично и испытывать судьбу не собирался.

«Наверняка со своей половиной повздорил с утра пораньше!» — решил Померанцев. И в этот момент подал наконец голос внутренний телефон: с двадцатиминутным опозданием актриса все-таки явилась. Кабинета Турецкого она достигла спустя еще десять минут, хотя требовалось для этого ровно вдвое меньше. «Наверняка по дороге пудрила носик», — вновь молча констатировал Валерий и на сей раз не ошибся.

В Генеральную прокуратуру Альбина Викторовна заявилась в изумрудно-зеленой коротенькой шубке из овчины, скинув которую вполне небрежно на руки Померанцева, галантно встретившего даму у дверей, осталась в столь же ярком костюмчике и алой блузочке — в тон ее сапогам, сумочке, длиннющему шарфику и залихватски заломленному берету… У Валерия, грешным делом, запестрило в глазах от такого обилия красок, в обрамлении которых оценить внешность Альбины Викторовны с первого взгляда представлялось затруднительным.

— Я, наверное, опоздала, как всегда? — У актрисы был немного капризный, грудной голос, разукрашенный массой интонаций. — Ради бога, простите, я всю жизнь такой хронотуп… Здравствуйте!

— Здравствуйте, — сухо ответствовал Александр Борисович, — кто вы, простите?

— Да хронотуп же! Хронотуп, если вы не в курсе, человек, не чувствующий хода времени… Так бывает очень часто с творческими людьми, понимаете? Поскольку большинство из нас мысленно чаще всего пребывает в иной, скорее, виртуальной, чем вещественной, реальности!

Альбина уже успела усесться на стуле для посетителей и, пристроив на коленях крошечную красную сумочку на длинной массивной цепи вместо ручки, слегка игриво поинтересовалась:

— Надеюсь, курить у вас можно? Я, знаете ли, без сигарет просто неспособна разговаривать.

— Можно, — окончательно помрачнел Александр Борисович. — Тем более что разговор у нас с вами впереди некороткий…

— Ах, я понимаю… — Вместе с тоненькой сигареткой Крутицкая извлекла из сумочки носовой платок и изящным быстрым движением коснулась им глаз. — Если бы вы знали, каким потрясением это для меня стало, если бы знали!

— Серьезно? — Турецкий усмехнулся. — Но ведь с момента вашего развода прошло столько лет!

— Вы не понимаете! — Альбина резко затянулась сигаретой. — То есть просто не в курсе… Наши отношения с Сережей давно уже возобновились. Да-да, не удивляйтесь!.. Его второй брак, увы, не сложился, он собирался буквально со дня на день сообщить этой… своей супруге номер два, что уходит… Уходит ко мне! Теперь вам понятно, что именно я сейчас чувствую?

Крутицкая обессиленно откинулась на спинку стула и с горечью уставилась в окно, а Турецкий невольно крякнул:

— М-да… Действительно новость… Особенно если учесть, что все друзья и знакомые Кожевниковых дали в этой связи, я бы сказал, диаметрально противоположные показания: прекрасная, дружная пара, друг друга явно любили… Как думаете почему?

Альбина Викторовна иронично усмехнулась и вскинула на Турецкого чистые, правдивые глаза:

— Ясно почему: разве Сергей обязан был демонстрировать своим знакомым и даже друзьям, насколько на самом деле несчастлив? Докладывать о своих проблемах?.. О, поверьте, он был не из таких людей! Скорее, наоборот: всегда все о себе скрывал до последнего момента.

— Скажите, Альбина Викторовна, отправляясь на банкет, ставший для вашего бывшего супруга роковым, вы знали, что он будет там?

— Разумеется, знала. — Она пожала плечиком. — Собственно говоря, Сереженька и попросил меня там быть, ему нужно было что-то срочно мне сказать… Конечно, так, чтобы эта его ревнивая баба не слышала, видимо, собирался улучить момент…

— Но если он собирался с ней разводиться, тогда для чего, по-вашему, он пришел на открытие выставки с женой и не желал ей демонстрировать ваши… новые отношения?

— Ах, вы не понимаете!..

Крутицкая сердито загасила сигаретку и поморщилась.

— Надо знать Сережу… У него все и всегда было четко распределено: когда, кому и что сказать, сделать, сообщить… К тому же со мной он переговорить так и не успел — его, как вы знаете, убили.

Платочек вновь взлетел к глазам Альбины Викторовны, затем на свет была извлечена новая сигарета.

— Зато сами вы, насколько я знаю, что-то успели сказать Кожевникову буквально за несколько секунд до его гибели, — холодно произнес Турецкий. — Не поделитесь — что именно? Конечно, если это не секрет… Свидетели-то считают, что как раз секрет, поскольку вы шептали это чуть ли не на ухо своему бывшему мужу, кажется, он даже едва не расплескал свой напиток, поскольку вы задели его бокал… А спустя пару мгновений Сергей Павлович Кожевников бокал свой осушил, и что произошло следом, вы знаете…

По мере того как Александр Борисович говорил, Крутицкая постепенно менялась в лице, косметика на котором стала заметнее, поскольку актриса явно побледнела под слоем пудры.

— Что?.. Что вы хотите этим сказать?! — Она почти взвизгнула, моментально утратив бархатную переливчатость голоса. — Да как… как вы смеете делать мне подобные намеки?! Я… Я буду жаловаться на вас!

— И за что, простите? — Турецкий невинно улыбнулся. — Это же не я говорю — свидетели!.. Кстати, Альбина Викторовна, говорят они не только это. А, например, то, что вы еще семь лет назад пытались в момент развода убить своего мужа, кинувшись на него с ножом, а впоследствии неоднократно грозились довести это дело до конца…

— Боже, какая ложь… — Она вновь обмякла на стуле, прошептав эту фразу едва слышно. И тут же, выпрямившись, воскликнула, яростно сверкнув глазами: — Это все Нинка, погань завистливая!.. Она лжет, лжет! Не может забыть, как Валерка бросил ее ради меня!.. О господи!.. Нет, я не желаю больше разговаривать с вами, не желаю, пока не найму адвоката!..

— Ваше право, — усмехнулся Александр Борисович. — Хотя мой вопрос относительно того, что именно вы шепнули на ушко Кожевникову, на сегодняшний день и так был последний.

— Не стану отвечать, не стану, это мое… наше с ним личное дело! — актриса была на грани той самой истерики, которую с таким отвращением и ожидал от нее Саша. И тут же, противореча самой себе, выкрикнула: — Я всего лишь сказала ему: «Привет, дорогой, какой сюрп…»

Альбина Викторовна задохнулась на полуслове, поняв, что проговорилась, и в изнеможении прикрыла глаза: из-под густо накрашенных ресниц показалась слезинка, на сей раз подлинная.

— Иными словами, — произнес Турецкий, не испытывающий к актрисе ни малейшей жалости, — насчет предварительной договоренности о встрече с убитым на банкете вы солгали: встреча эта, по крайней мере для него, была, как вы сами только что констатировали, сюрпризом!

— Боже мой… — Крутицкая подняла на Турецкого слезный и на сей раз умоляющий взгляд. — Я… Я не солгала, всего лишь чуть-чуть преувеличила… Мне просто так хотелось его увидеть!.. А накануне он мне сам сказал, что будет на этой проклятой выставке… То есть не совсем сказал, просто я знала, что хозяйка галереи — подруга этой его… второй!

Она, теперь уже по-настоящему, прижала платочек к глазам.

— Поймите… — В голосе женщины появились трагические нотки. — Подумайте сами… Ну где бы я взяла цианид, чтобы отравить Сережу, где?..

— Откуда вы знаете, что это был цианид? — резко поинтересовался Турецкий, прекрасно осведомленный о том, что название яда не фигурировало в допросах остальных свидетелей ни разу. Тем более что соединение, которым отравили Кожевникова, использовалось в достаточно узкой сфере, но отнюдь не в фармакологии. Эту самую сферу в данный момент шерстили по полной программе — пока безрезультатно… Наконец, цианидом использованный яд называли условно, поскольку подлинное его название было практически непроизносимым для людей, не имеющих специального образования в области химии.

Однако на этот раз его вопрос не вызвал у Крутицкой дополнительного шока, она лишь вяло махнула рукой:

— Я же была там, видела, как Сережа умер. Тут и знать нечего, детективы сейчас читают все, я тоже… Например, у Агаты Кристи постоянно кто-нибудь кого-нибудь травит цианидом и описываются такие же симптомы… Господи, да вы что — всерьез думаете, что это я… я могла такое сделать?!

Валерий очень точно ухватил момент, когда потребовалось его вмешательство. До сих пор он сидел молча, уткнувшись в протокол, который вел на этот раз сам.

— Александр Борисович, вы позволите? — поинтересовался Померанцев и, не дожидаясь ответа, протянул актрисе заранее приготовленный стакан с водой: — Выпейте, пожалуйста, Альбина Викторовна… И не нужно думать, что мы вас в чем-то конкретном обвиняем. А подозреваем мы решительно всех, кто присутствовал на банкете… Ведь кто-то же бросил в стакан Кожевникова яд?.. Кто-то из тех, кто, как и вы, был рядом… Я прав?

— Конечно-конечно… Спасибо! — Она с благодарностью посмотрела на Валерия и, сделав несколько глотков, вернула ему стакан.

— И возможно, как раз вы-то и заметили, кто именно это сделал, — продолжил тот, — просто тогда не обратили особого внимания, а после стало не до этого, верно?.. Так как, заметили что-нибудь?

Альбина некоторое время смотрела на Померанцева широко распахнутыми глазами, с детски-невинным видом, после чего беспомощно пожала плечами:

— Я не знаю… Там такая толкучка была, все авторов поздравляли… Мне надо подумать, может быть, я и вспомню… Я сейчас просто не могу, не в состоянии… Ну не этот же старик… как его?..

— Лабанин, коллекционер? — подал реплику Турецкий.

— Он, кажется, ближе всех стоял, если художников не считать… Нет, не помню!..

— Что ж, на сегодня достаточно, — поспешно произнес Турецкий, поняв, что еще минута — и Крутицкая вновь начнет рыдать. — Прочтите протокол и, если все верно, распишитесь на каждой странице.

— Вы уж не расстраивайтесь, — вкрадчиво добавил Валерий, — но это касается не только вас, но и всех, кто был на банкете: я имею в виду подписку о невыезде…

— Но я не собираюсь никуда уезжать, у меня спектакли!.. Господи, зачем?.. Словно я и впрямь преступница…

— Считайте это на данном этапе формальностью, мы ведь тоже люди подчиненные, обязаны соблюдать правила. — Валерий торопливо пододвинул Крутицкой листки протокола, вынуждая ее переключиться на чтение.

После того как Альбина Викторовна, с трудом справившись с протоколом и подпиской, поднялась с места, Померанцев собственноручно принес ей не только изумрудно-зеленую овчину, но и шарф с беретом.

— А… здесь нет зеркала… — пробормотала она чуть ли не с отчаянием.

— Действительно нет! — развел Валерий руками. — Пойдемте, я вас к нему провожу!..

В кабинет своего шефа он вернулся только через полчаса и, издав звук, похожий на пыхтение старинного паровоза, картинно брякнулся на стул перед Турецким:

— Ну я вам доложу, Сан Борисыч!.. — Валерий фыркнул. — У меня такое чувство, словно я не даму выпроваживал, а вагон с кирпичами разгрузил! Несмотря на все расстройства, штукатурила физиономия не менее часа и столько же обряжалась… Тьфу!.. Как думаете, дамочка действительно наш клиент?.. Лично я сказал бы — фифти-фифти.

— Я бы и больше поставил, — с ноткой удовлетворения произнес Турецкий, успевший за время отсутствия Померанцева выпить кофе и восстановить равновесие. — В последний раз, на этом стуле сидючи, знаешь кто брехал столь же обильно и артистично?

— И кто?

— Пять лет назад, некий Вася-Кат…

— Киллерюга?! — Померанцев присвистнул.

— Во-во… Ладно, давай к делу. Галя здесь?

— Давно, у Клавдии, в приемной Константина Дмитриевича прячется… Позвать?

— Я сам, — отмахнулся Саша и нажал на селекторе клавишу, соединявшую его с приемной Меркулова.

Дождавшись, когда Романова явится в кабинет и, приветливо поздоровавшись, устроится рядом с Валерием, Саша удовлетворенно кивнул:

— Значит, так, ребятки… От имени и по поручению Грязнова-старшего Грязнов-младший навострил своих замечательных оперов проверять и перепроверять все фирмы под названием «Кодак»… Имеются в виду не их пункты приема пленок на проявку и выдачи готовых снимков, а заведения, где эти пленки проявляются… В Москве их, как вы понимаете, уйма, поэтому фээсбэшные опера занимаются тем же самым, пришлось их все-таки подключать. Заодно и Анисимов свои обидки проглотил и переварил…

— А для чего это нужно, Александр Борисович? — простодушно поинтересовалась Галочка.

— А, да… Ты же не в курсе, — спохватился Турецкий. — Дело в том, что яд, которым отравили Кожевникова, используется в наше время вполне официально исключительно для проявки цветных фотоснимков…

— Да что вы? — Романова покачала головой. — Ну и ну… Так мы и до будущего года никуда не приедем, ведь кроме «Кодака» есть еще и фотохудожники всякие…

— Вот! — Саша удовлетворенно посмотрел на Галю. — И я к тому же!.. То есть проверить их всех невозможно, даже если бросить на сие дело весь оперативный состав МВД. Зато на данном этапе возможно совсем другое: все эти актрисули, так же как и модельки, всегда имеют эти… Как их?.. Ну такие альбомы с собственными снимками…

— Портфолио! — подсказала Романова. — Ой, я, кажется, поняла!..

— Молодец, лично я давно понял, — ревниво произнес Померанцев.

— Оба умные, успокойтесь, — усмехнулся Турецкий. — Так что далее у нас с вами на очереди как раз фотохудожники, связанные с театром, в котором играет эта фифа, прости господи!.. Ведь наверняка она предпочитает кого-то одного, или театр кого-то одного предпочитает. Это нужно выяснить первым делом, Галочка, а пообщаться с ним… сами решите, кому лучше: тебе или Валерию… Думаю, пары дней вам вполне на это хватит… Валерий, ты с вдовой Кожевникова уже встречался?

— В последний раз звонил вчера, — покачал тот головой. — Она пока не в состоянии… Похороны только позавчера были, Александр Борисович, сами знаете…

— Знаю… Ладно, попробую сам к ней съездить, если ты не против! — Он подмигнул Померанцеву, на лице которого проступило выражение явного облегчения: Валерий, и это было известно всем, не любил общаться с близкими жертв убийства. Впрочем, не любил этого никто, однако для Померанцева это всегда почти кончалось едва ли не недельной депрессией. О том, что его следователь настолько чувствителен к чужому горю, что даже годы работы в прокуратуре не сделали его иным, знал только Турецкий. И частенько брал эту часть работы, если дело вел Померанцев, на себя…

Именно по этой причине многие коллеги Валерия считали его любимчиком Саши и, грешным делом, завидовали, не желая видеть того, что по служебной лестнице он двигается вовсе не потому, что этому способствует его шеф, а благодаря собственному высококлассному профессионализму.

— Спасибо, Александр Борисович, — немного виновато произнес Померанцев и отвел глаза, перехватив любознательный взгляд капитана Романовой.

— Я пойду? — поинтересовалась Галочка. — Мне бы хотелось побывать у директора театра сегодня, потому что завтра в спектакле занята Крутицкая и, наверное, пока мне все еще не стоит с ней сталкиваться в качестве оперативника?

— Ни в коем случае! — подтвердил Турецкий. — Твое журналистское амплуа еще может нам пригодиться. Эта дамочка лжет так же легко, как дышит… Заодно пообщаешься с той ее новой подружкой, Анастасией Кудриной. Сними с нее показания официально, под протокол, ладненько?

— Конечно, Александр Борисович! Я, собственно, и сама собиралась с ней поговорить! Так я пойду?

— Давай, счастливо тебе.

Валерий, дождавшись, когда Романова покинет кабинет, неуверенно глянул на своего шефа, вздохнул, поерзал и, наконец, решился.

— Если вы не против, — пробормотал он, — к вдове можно вдвоем съездить…

Саша внимательно посмотрел Померанцеву в глаза, прежде чем ответить, потом неожиданно тепло улыбнулся:

— Только не вздумай закомплексовать. Знаешь, поначалу очень многие тяжело контактируют с близкими людьми убитых… Да что там многие — почти все! Потом… Словом, с годами у большинства это проходит…

Валерий невесело кивнул.

— Ну, так вот… Можешь считать меня садистом, но мне почему-то не хочется, чтобы у тебя это прошло… Совсем не хочется!

Семейные тайны

Трудовой день Турецкого, как обычно, выдался длинным и насыщенным не самыми, мягко говоря, положительными эмоциями, на фоне которых собеседование с Крутицкой постепенно утратило свою остроту. Подумав об этом, Александр Борисович в очередной раз похвалил себя за неизменное правило — наиболее неприятные дела назначать всегда на утро: еще будучи юным студентом юрфака, он понял, насколько бессмысленно оттягивать неизбежные в жизни каждого человека испытания, и в этой связи, к великой радости своих сокурсников, все экзамены всегда шел сдавать в числе первых смельчаков. Независимо от степени готовности.

Ну а какой смысл, спрашивается, тянуть с роковым свиданием с экзаменатором, если оно все равно рано или поздно состоится? И если рано, а значит, нервотрепка так или иначе завершится быстро? Коли уж суждено сдать — так сдашь, а не суждено сделать это с первого захода — совсем ни к чему упомянутую нервотрепку растягивать во времени!

Бог весть, почему именно в этот вечер припомнились Саше далекие студенческие годы в тот момент, когда он наконец покидал в десятом часу вечера здание Генпрокуратуры. За его порогом Турецкого поджидал и настоящий зимний мороз и его темно-синий четыреста шестой «пежо», одиноко темневший на служебной стоянке. Даже непосредственный начальник и старый друг Турецкого Костя Меркулов, разговор с которым не добавил ему сегодня хорошего настроения, уже с час, как отбыл домой, в семейные объятия заботливой супруги. А вот он, вполне традиционно, покидает родную Генпрокуратуру опять позже всех, если не считать дежурной бригады…

Было, впрочем, и в этом свое преимущество: благодаря позднему часу и морозу знаменитые московские пробки давным-давно рассосались, и ему удалось добраться по полупустым улицам до дома всего за двадцать семь минут, даже не слишком превышая скорость. Да еще и припарковаться вполне по-семейному — рядом со стареньким «дэу» собственной жены… Судя по полностью заиндевевшим стеклам ее машины, Ирина Генриховна давно уже была дома. И Александр Борисович немедленно заключил сам с собой пари: скажет или не скажет сегодня Ириша какую-нибудь гадость по поводу его позднего, хоть и не слишком, возвращения в родной дом?..

Ириша, разумеется, сказала.

— Надо же! — произнесла она, высовываясь в прихожую на звук хлопнувшей двери. — Еще и полуночи нет, а наше Солнышко уже в лоне семьи… Привет, дорогой, рада тебя видеть! Главное — ужин еще не совсем остыл!

— Ирка, перестань. — Он посмотрел на жену как можно жалобнее. — И без тебя — не день, а сплошной кошмар… Чем быстрее ты меня накормишь, тем быстрее он наконец кончится!

— Бедненький… — без особой жалости в голосе произнесла Ирина, покосившись на прозрачную синюю папку-уголок в руках мужа. — Судя по всему, после ужина ты этот «кошмарный день» намерен продолжить!

— Совсем ненадолго, — виновато пробормотал Саша. — Всего минут на пять в комп загляну, а документы утром просмотрю… Мне по одному проклятому дельцу надо ехать к жене убитого… Да я тебе, по-моему, рассказывал, помнишь?.. Насчет подстав…

— Конечно, помню! — Ирина Генриховна мгновенно поменяла свой слегка ироничный тон на вполне серьезный и заинтересованный. — Между прочим, собиралась тебя спросить, как идет дело…

— «Как», «как»… Ка€ком кверху, прошу прощения!.. — Саша хмуро посмотрел на жену и направился в ванную. Пока он плескался под краном, как обычно, долго отфыркиваясь и умываясь так тщательно, словно намеревался смыть с себя всю сегодняшнюю усталость, Ирина успела не только накрыть ужин, но и налить себе чай: это тоже было у них чем-то вроде традиции — в случае если Саша являлся с работы раньше, чем жена укладывалась спать. К сожалению, в последнее время такие условные супружеские «посиделки» случались у них все реже и реже…

Ирина с грустью взглянула на Сашу, несколько оживившегося после умывания, и подумала, что и сегодня вряд ли стоит затевать с ним серьезный разговор… Возможно, и вовсе есть смысл подождать до лета, когда она…

— Да, так вот, — прервал ее размышления муж, усаживаясь за стол и плотоядно глядя на тарелку с горячими котлетами и жареной картошкой. — Единственная отрада в этом деле — то, что у нас появилась такая подозреваемая — пальчики оближешь!..

— Неужели все-таки та самая бывшая супруга, о которой ты упоминал? — прищурилась Ирина.

— Надо же, помнишь… — Он ласково посмотрел на жену. У него самого такого внимания к Иришкиным рабочим делам давно уже не было, слишком далека оказалась ее любимая музыка от его профессии…

— Конечно, помню!.. Так что же, неужели она? — В голосе Ирины Генриховны прозвучали нотки сомнения.

— Тьфу-тъфу-тьфу, чтоб не сглазить, — пробормотал уже активно жующий Саша, — но пока все, что удалось нарыть моим ребятам, ведет к этой актрисуле. Между прочим, знатной лгунье… Я сегодня с ней пообщался! Ну и мерзкая, доложу тебе, бабенка!..

— Я смотрю, ты просто жаждешь, чтобы именно она оказалась вашим клиентом. — Ирина осуждающе покачала головой. — Что-то прежде я не замечала в тебе, дорогой, такой… тенденциозности!

— Какая еще тенденциозность? — Турецкий нахмурился и, проглотив очередной кусок котлеты, сердито сверкнул на жену глазами. — Не думаешь ли ты, что я отнесся к этой дамочке предвзято?! Ну, Ирка, ты даешь… Не сказал бы, да скажу: обидеть Сан Борисыча всякий горазд! Но от тебя точно не ожидал… Непонятно разве, что последнее, чего нам всем хочется, а главное надо, так это лезть в рабочие делишки убитого?! Тем не менее именно этим мы сейчас и заняты. Яковлев уже два дня как сидит в командировке, при этом молчит наглухо…

— Я тебя, Саня, и не думала обвинять в предвзятости, — улыбнулась Ирина, — не понимаю, с чего ты так раскипятился? Просто, в отличие от тебя, я смотрю на ситуацию со стороны, точнее, смотрю на нее как на схему, понимаешь?

— Тоже мне структуралистка… — проворчал он. — Нет, не понимаю!

— Просто не хочешь понять, а зря! Потому что есть схемы правдоподобные, а есть — решительно неправдоподобные, и к ним как раз, с моей точки зрения, относится то, чему ты так явно рад! Сам подумай: бывшая жена убивает мужа спустя семь лет после развода! С какого такого перепуга, спрашивается?!

— Надо же, ты даже время их развода помнишь… — пробормотал Турецкий. — А я что говорил тебе об этом, и то не помню… И вообще, жалею уже, что рассказал тебе об этом деле, между прочим, нарушив служебную тайну!

— Ты ее, дорогой, уже столько лет подряд нарушаешь со мной, причем вполне безнаказанно, что и говорить-то об этом вряд ли стоит, — улыбнулась Ирина.

— Ирка, где-то ты права, — тоже улыбнулся он, отодвигая от себя опустевшую тарелку. — Но все дело в самой этой бабе. Ее надо видеть и слышать! Я с ней говорил не более сорока минут, а того вранья, которое успел услышать, хватило бы на парочку трехчасовых допросов профессионального преступника! Добавь к этому, что бабенка, по мнению людей, которым можно доверять и показания которых вполне поддаются проверке, мстительная и агрессивная, а также на редкость злопамятная.

— Ну, не знаю… — засомневалась Ирина. — Конечно, я ее не видела и показаний ее не читала.

— И не прочтешь! — заверил ее Саша, поднимаясь из-за стола. — Вот тут у нас с тобой, как всегда, начинается табу.

— А жаль… — вздохнула она.

— Поверь, жалеть правда не о чем… Компьютер наш свободен, или Нинка в Интернете?.. Кстати, где она, почему я ее не вижу и даже не слышу?

— Ох, Шура-Шурик… — Ирина Генриховна вздохнула и покачала головой. — Ты дома уже больше часа, а только что заметил отсутствие своей единственной дочери… Свободен компьютер, свободен! Поскольку Ника сегодня ночует у Верочки, в соседнем подъезде…

— Верочка у нас кто? — виновато переспросил Саша.

— Верочка у нас лучшая подружка, которая боится ночевать одна, когда мама работает в третью смену, — сухо ответствовала Ирина. — Обычно там бабушка есть, но сегодня бабушка отсутствует, у ее второй дочери внук заболел, а бабулька — детский врач на пенсии… Тебя что-нибудь еще интересует про девочку, с которой наша дочь, к слову сказать, дружит со второго класса?

— Спасибо за ужин, ужасно вкусные были котлеты! — пробормотал Турецкий, боком продвигаясь к двери. — Прости, Ирка, я действительно заработался… Сейчас быстренько «сбегаю» в Интернет — и на боковую… Подождешь меня?..

— Это вряд ли! — сердито отрезала Ирина Генриховна, тряхнув пышными локонами. — Во-первых, твое «быстренько» мне хорошо известно, во-вторых, я, на минуточку, тоже не бездельничаю на работе и соответственно устаю!

— Что ж, — ухмыльнулся Саша, — в таком случае придется мне, тоже «на минуточку», выступить в роли садиста и потревожить сладкий сон своей супруги!..

И воспользовавшись тем, что Ирина Генриховна невольно улыбнулась, он выскользнул из кухни с почти что чистой совестью, собираясь нырнуть в Интернет действительно совсем ненадолго. Александра Борисовича, когда он просматривал далеко не в первый раз документы по делу об убийстве Кожевникова, чисто интуитивно заинтересовало, почему в городе Саргове, где в настоящий момент пребывал Володя Яковлев, покойный Кожевников нацелился исключительно на туристические фирмы: в Ульяновске и Электродольске «бизнесмен» для реализации своих замыслов использовал по крайней мере предприятия, связанные, пусть и косвенно, с электроникой…

На этот вопрос ему мог бы ответить Анисимов, но тот оказался вне пределов досягаемости, застряв на весь день на каком-то, видимо, суперважном и, разумеется, секретном совещании. До Яковлева Турецкий тоже не сумел дозвониться — такой уж выдался сегодня вредоносный день. И даже Славка Грязнов, которому можно было поручить связаться с его же опером любыми путями, ни по одному из своих телефонов не отозвался.

Саргов, по сведениям Александра Борисовича, был довольно большим городом, что-то за полмиллиона населения. Что же, в нем не нашлось более солидных предприятий, чем несколько крупных, но всего лишь туристических фирм? Что-то здесь было не так, и Турецкий, коли уж все его источники информации оказались временно перекрытыми, решил заглянуть в этой связи в Интернет. Однако, видимо, денек нынешний и впрямь не задался, а фаталисты оказались правы насчет того, что спорить с судьбой — дело дохлое…

Александр Борисович Турецкий компьютер не слишком любил, хотя пользователем был не самым плохим: поневоле пришлось освоить «железо» с тех пор, как все документы приходилось составлять и хранить в электронном виде. Совсем недавно благодаря стараниям Меркулова они обрели несколько вполне приличных «Пентиумов» с приличной скоростью загрузки, чего нельзя было сказать о домашнем компьютере Турецких.

Разглядывая от нечего делать возникшие на уныло-зеленом поле рабочего стола файлы в ожидании, когда наконец исчезнут песочные часики возле курсора, Сан Борисыч и не предполагал наткнуться на что-нибудь новенькое: любимые игры своей единственной дочери, использующей домашний «ящик» в основном как игровую приставку, он знал наизусть… Именно поэтому и привлек его внимание новый файл с весьма серьезным названием «Диплом». Саша невольно усмехнулся: «Кажется, дочка изволила пошутить… Какой еще диплом в средней, пусть и специализированной, школе?..»

Он вздохнул и, вспомнив упрек, прозвучавший в словах Ирины Генриховны, когда он поинтересовался, кто такая Верочка, обнаружив тем самым полное незнание Нининой жизни, воровато покосившись на слегка приоткрытую дверь спальни, щелкнул мышкой по новому файлу… То, что увидел Саша Турецкий после того как тот охотно открылся, заставило его слегка приоткрыть рот: «Характерология делинквентного (преступного) поведения» — прочел он набранный крупным жирным шрифтом заголовок, увенчивающий идущий сплошняком текст количеством… Скосив глаза вниз, Александр Борисович обнаружил, что данный текст включает в себя ни много ни мало — целых сто семьдесят три страницы…

— Чертовщина какая-то… — пробормотал Саша, напрочь забывший в этот момент о городе Саргове, который еще минуту назад так его интересовал.

Строго говоря, список глав этого неопознанного «Диплома» был доступен по своему смыслу не больше, чем его общее название: «Описание истероидного радикала», например… Или, того хлеще, «Подструктуры психологического портрета личности при преобладании эмотивного радикала. Прогнозирование и управление поведением личности в означенной ситуации»… На этом Александр Борисович и сломался окончательно.

— Ирка!!! — Его вопль мог бы поднять, вероятно, и пребывающего в коме больного, не то что безуспешно пытавшуюся задремать хрупкую женщину! А Ирина Генриховна была, с одной стороны, как раз хрупкой, с другой — тоже как раз пыталась безуспешно задремать.

— Что… Что случилось?! — Жена вылетела из спальни, распахнув дверь так резко, что та грохнулась о косяк. — Что с то…

В этот момент она, глянув на экран компьютера и обнаружив, чем именно он заполнен, слабо ойкнула и перевела взгляд на лицо своего супруга, круто развернувшегося к ней на стуле. Надо признать, здесь было на что посмотреть: такой растерянности на физиономии своего Шурика Ирина не видела уже много лет. Возможно, с тех пор как он, удивляясь безмерно себе самому, делал ей предложение…

— Т-ты это видела?! — Теперь его взгляд, обличающе направленный на жену, напомнил ей об инквизиции. — Нинка что же, все-таки бросила спецшколу и поступила… Поступила черт знает куда?! И все это — за моей спиной?!

— Не ори… — тихо выдохнула Ирина Генриховна. И поскольку никакой надежды на то, что он последует ее совету, не питала, тут же, гораздо громче и весьма поспешно, сказала правду: — Это не Нина, это я!..

Во время немедленно воцарившейся вслед за ее словами паузы Ирина Генриховна, подчеркнуто спокойно подобрав подол ночной сорочки — подлинного произведения искусства прибалтийских мастеров, — прошла мимо мужа и, пододвинув поближе к нему мягкое полукресло, присела рядом.

Пауза явно затягивалась, а прищуренные глаза супруга, разглядеть выражения которых теперь было невозможно, наблюдали за каждым ее движением, и Ирина Генриховна поняла, что тот самый серьезный разговор, который она все время откладывала, все-таки состоится именно сегодня… Впрочем, она давно была к этому готова. И поскольку ее муж продолжал непонятно смотреть и непонятно молчать, Ирина в конце концов заговорила.

— Попробуй меня не перебивать, что бы ты ни услышал, — вздохнула она, зная темперамент своего Шурика. — Договорились? Ну и славно… Я, Шуринька, просто-напросто решила поменять профессию и, собственно говоря, практически это уже сделала…

Турецкий издал какой-то неопределенно-вопросительный звук, но Ирина сердито мотнула головой и продолжила говорить с каждой фразой все горячее и горячее:

— Просила же помолчать! Ты, дорогой, вообще-то отдаешь себе отчет в том, что происходит с нами в последние годы? Молчи, говорю, это риторический вопрос, поскольку ответ на него существует один: нет! Ты… Ты, в отличие от меня, об этом просто не думаешь и потому не замечаешь, что семьи у нас с тобой фактически давно уже нет!..

— Ирка… — Он все-таки не выдержал, но она вновь не дала ему продолжить.

— Нет, Шура, и не спорь… У тебя, холостяка, есть любимая работа и где-то, на задах сознания, мысль о наличии Нинки и ее матери — я имею в виду нас с Нинкой, — видишь которых в основном в состоянии глубокого полуночного сна… Есть у тебя и что-то вроде чувства долга: жену и дочку необходимо содержать — ты это делаешь… Но семья в эти и еще несколько аналогичных понятий не укладывается!.. Теперь обо мне… Я в этой ситуации, будучи формально замужем, по сути дела, одинокая женщина с ребенком-подростком, обремененная к тому же работой, которая вполне могла бы существовать для меня на правах хобби… Не спорь!..

— Ирка…

— Нет, ты невыносим: я еще не все сказала! Самое главное состоит в том, что при всех вышеописанных условиях понимаю, что ты не просто какой-нибудь банальный трудоголик, для которого помимо работы жизни и вовсе не существует: просто у тебя работа действительно ТАКАЯ. Требует почти круглосуточной занятости… И я стала думать, искать выход. Думала долго и упорно, можешь не сомневаться. И я абсолютно уверена, что выход этот нашла!.. И не теоретически, а практически, поскольку сумела отыскать еще и то самое, между прочим, единственное в России и в Москве место, где мне сумели помочь!

— Господи… — пробормотал начавший наконец что-то понимать Саша. — Ты что же — серьезно решила поменять?.. Променять музыку?..

— Да! Черт с ней, с музыкой, Гнесинкой и прочей фигней, которая ничего не стоит по сравнению с нашими отношениями! Ни-че-го!.. Словом, дорогой, в июне у меня защита диплома — этого самого, на который ты и наткнулся… Не думай, что это какие-то паршивые курсы, это фактически второе высшее образование, по которому я буду вполне профессиональным психологом-юристом!..

Вот. Главное она, кажется, наконец произнесла. Остальное, возможно, куда легче… Или, напротив, труднее?..

— Шурочка, — Ирина изящным, молниеносным движением, на которое во всем мире только она и была способна, скользнула на колени мужа, и Саша, глубоко растроганный, с трудом сумевший сглотнуть внезапно возникший в горле ком, ощутил, как быстро бьется у его груди сердце жены, которую он, дурак набитый, все-таки сумел недооценить. — Шурочка, я хочу помогать тебе по-настоящему, общаться с тобой как коллега, а не только… понимаешь? Помогать профессионально, возможно когда-нибудь, когда поднаберусь опыта, работать с тобой… И тогда — тогда мы снова опять будем вместе… У нас в Центре эффективных технологий обучения высококлассные преподы! Нас обучают, например, методике, разработанной в секретных службах, благодаря которой можно с огромной степенью достоверности определить, насколько склонен подозреваемый к правонарушениям или вообще не склонен…

К Александру Борисовичу наконец вернулся дар речи, он нежно прижал к себе жену.

— Иринка, милая моя… Какой же я все-таки идиот!.. Слепой, глухой, тупой идиот… Хочешь, я прямо завтра возьму тебя к себе, скажем, секретарем? Наташка тем более в декрет намылилась… Хочешь?

— Нет, не хочу! — Ирина сердито мотнула головой и, отстранившись от мужа, посмотрела ему в глаза. — Я не секретарем хочу! А официально пока и вовсе не хочу… Я хочу тебе помогать! ТЕБЕ! И больше никому… И чтоб эта твоя проклятая служебная тайна тебя никогда не смущала, вот!.. К тому же, пока что диплома у меня нет, будет только в июне, после защиты… Зато знаний уже вполне достаточно, чтобы тебе пригодиться хоть сейчас!

Саша неожиданно вспомнил, как несколько дней назад, как раз в тот день, когда у него появилось нынешнее «проклятое» дело, Ирина удивила его, на ходу и с легкостью, приличествующей разве что юристу со стажем, назвав статьи Уголовного кодекса, по которым должны были идти под суд обвиняемые в результате подстав… Да, он тогда удивился, но… тут же благополучно и позабыл об этом, даже не удосужился спросить жену, откуда она их знает так, что они у нее, что называется, от зубов отлетают… Кажется, Ниночка тогда его отвлекла от вопроса, вертевшегося на языке, а потом… Потом он об этом действительно забыл… Бедная Иришка, какой же из него в итоге получился отвратительный муж!

Александр Борисович, положа руку на сердце, ни секунды не верил во все эти методики, разработанные якобы во глубине спецслужб. И конечно же никогда ничем подобным не интересовался: ему претила и сама мысль о возможности управлять чьим бы то ни было поведением! Но Ирка… Ирка!.. Это ж какое мужество нужно иметь, чтобы решиться на такой шаг, как надо его, остолопа, любить, чтобы осуществить этот шаг… Ну разве мог он здесь и сейчас сказать ей о том, что и без всяких ее дипломов, смены профессии и прочих отчаянных и кардинальных шагов готов хоть каждый день делиться со своей женой проблемами, советоваться с ней… Так ведь и было когда-то, в самом начале их общей жизни! Никто не знает, а он, Саша Турецкий, меньше всех, почему так получается. Почему после полутора десятков лет совместной жизни лучшее, что в ней есть, вдруг начинает уходить, исчезать?.. Или это только у таких мужиков бездушных, как он, происходит?..

В этот момент Александр Борисович и впрямь готов был, презрев все служебные правила, а заодно и отсутствие у его Иришки соответствующего образования, встать на колени перед начальством с просьбой взять его жену в прокуратуру хоть кем-нибудь… Или, стукнув кулаком, выдвинуть сумасшедший ультиматум… Хотя ведь Ирина, кажется, сама этого не хочет? Да и вряд ли захочет… О том, что она может — в ее-то возрасте, увы! — стать действительно полезным специалистом, юристом-психологом, он и вовсе не думал. Так не бывает, считал Александр Борисович, поднимаясь из-за компьютера и одновременно поднимая на руках свою легкую как пушинка жену.

«Так не бывает, но Иринке я этого не скажу. Никогда в жизни не скажу!..» Еще он подумал, что такой волны нежности и страсти, которая вдруг охватила все его существо, после стольких лет супружества тоже не случается, однако вот, произошло… И все это благодаря ей — его лучшей в мире женщине, жене…

Первая страница Ирининого диплома еще какое-то время одиноко светилась с экрана компьютера в опустевшей гостиной. Потом экран погас. Но обнаружить это было уже решительно некому, и невыключенный процессор так и гудел в доме Турецких до самого утра…

Интуиция против фактов

Несмотря на почти бессонную ночь, проснулся Саша рано — еще до того, как должен был зазвонить будильник. Он осторожно высвободил руку из-под головы крепко спавшей Ирины и с грустью всмотрелся в ее лицо. Во сне она выглядела и вовсе неправдоподобно юной… «Ах, Ирка, Ирка, как же тебе не повезло с мужем!..» Вчерашний вечер он будет помнить долго, возможно всегда. И, как вчера же и решил, никогда напрямую не скажет жене о том, что думает на самом деле о ее затее… Тридцать девять лет — это почти сороковник, как бы молодо при этом она ни выглядела, а в таком возрасте профессию не меняют…

Саша еще некоторое время лежал рядом с Ириной неподвижно. Наконец, дав самому себе страшную клятву впредь как можно чаще действительно «советоваться» с женой, во всяком случае там, где это не чревато нарушением служебного долга, а сегодня треснуть, но выбрать время и купить ей цветы, он тихонько, стараясь не нарушить Иринин сон, выскользнул из постели и направился в ванную, выключив по дороге обиженно гудевший компьютер. Он, конечно, понимал, что Ирина, коли уж решилась на этот, как полагал он, детски-наивный шаг, действительно намерена впредь претендовать на большее, нежели необязательные разговоры. Понимал, что впереди — дополнительные семейные проблемы. Но как вести себя в этой связи, пока не представлял: ведь рано или поздно придется объяснить ей всю наивность ее затеи… Вот беда! Главное, помимо упомянутых «советов с супругой», ничего путного в голову Саши не приходило…

«Как-нибудь рассосется», — успокоил он сам себя, стоя под колючими струями прохладного душа. И, как выяснилось, буквально спустя минут двадцать, ошибся!

Верная себе, Ирина Генриховна к тому моменту, как он вышел из ванной, успела проснуться и уже хлопотала на кухне возле кофеварки.

— Ирка, ты даешь, — улыбнулся Саша, обнаружив, что его отсутствие в супружеской постели, как обычно, подействовало на жену не хуже будильника. — Спишь условно, как сторожевая собака… Я думал, мне вчера удалось тебя утомить!..

— Еще как удалось. — Ирина усмехнулась и, не пожелав развивать тему дальше, поинтересовалась: — Ты сейчас прямо на работу?

— Не совсем, — рассеянно ответил он, с удовольствием принюхиваясь к аромату жарящейся на плите грудинки с яичницей. По утрам он всегда был голоден не меньше, чем после работы.

— И куда, если не секрет?

— К жене Кожевникова… А что? — Он наконец спохватился и настороженно глянул на жену.

— Садись ешь, вот что…

Она и сама села, как всегда, напротив него. Только завтрак Ирины Генриховны разительно отличался от завтрака мужа: на сей раз это были замоченные с вечера в воде овсяные хлопья и зеленый чай. Саша решительно не понимал, как подобную гадость вообще можно взять в рот… Но, как выяснилось вчера, он в принципе многого о своей половине не понимал!

— К ней я поеду к десяти, а пока хочу еще раз просмотреть кое-какие бумаги…

— Небось показания ее предшественницы? — усмехнулась Ирина Генриховна.

— В том числе… — Саша бросил на жену удивленный взгляд. — Как догадалась?

— Ну ты же сам говорил, что эта дамочка врунья… Не знаю, что именно она тебе лепила, но кое-что из этого наверняка можно проверить через его настоящую супругу, задав ей те же вопросы… Я права?

— Допустим… — Александр Борисович задумчиво посмотрел на Ирину. — Только не говори мне, дорогая, что такой проницательности тебя обучили на этих курсах… Ты и без них всегда была умницей!

— Ум и проницательность — разные вещи, — серьезно ответила она. — Проницательность, к твоему сведению, связана непосредственно и в куда большей мере, чем с осознанным мышлением, с интуицией… А вот этому меня действительно научили. Только не на «курсах», как ты выразился, а в нашем Центре.

Саша крякнул, откашлялся и уткнулся в тарелку, лихорадочно соображая, как бы половчее сменить тему: Иринка, похоже, двинула с места в карьер, к чему он был решительно не готов. Вчерашний порыв насчет того, чтобы взять ее на работу своей секретаршей, не в счет: мало ли что брякнешь на волне эмоций… Слава богу, что у нее самой хватило ума это понять: достаточно хорошо знает темперамент своего мужа.

— Ты по-прежнему полагаешь, что его первая жена не только вруша, но и убийца? — Поменять тему он не успел, а Ирина Генриховна и не собиралась. — А вдруг и вторая начнет врать?

Она посмотрела на мужа с загадочной полуулыбкой.

— Что ты, Санечка, станешь делать тогда? Гадать, которая из двоих?.. Способ-то убийства ведь действительно «женский»!

Александр Борисович впервые со вчерашнего вечера почувствовал легкое раздражение.

— У тебя есть какие-то соображения по этому поводу? — немного сухо поинтересовался он. — Надеюсь, не детектор лжи.

— Нет, не детектор, — спокойно возразила она. — А предложение действительно есть: вряд ли ты решишься взять меня с собой в гости к вдове… Да не делай ты круглые глаза, я ведь и не прошусь! Зато дать мне посмотреть показания первой супруги ты, если захочешь, можешь… А если еще бы и запись прослушать… Вы ведь пишете за ними, правда?

Грудинка с яичницей доедены еще не были, но аппетит у Саши вдруг пропал напрочь. Никогда в жизни прежде жена не пыталась заглянуть в его служебные бумаги. Да ей бы и мысль такая в голову не пришла! Он уже совсем, было, собрался сказать все, что по этому поводу думает, однако вовремя прикусил язык: а как же твердое решение не обижать Иринку впредь никогда и при этом никогда в жизни не признаваться ей, что именно думает он о ее «профпереориентации»?

«Вот черт! — Он сердито отодвинул от себя тарелку, но тут же спохватился и уже вполне спокойно пододвинул чашечку с кофе. — В конце концов, может, и правда дать? Никакой государственной тайны в показаниях той вертихвостки не содержится, один-единственный раз можно пойти жене навстречу. Даже интересно, для чего ей это надо: то, что актрисуля лжет, ему и так ясно…»

— И что же ты надеешься узреть в ее показаниях такое, что и так не понятно на любой взгляд? — не желая сдаваться сразу, поинтересовался Саша. — Кстати, записи у меня с собой нет, и не надейся. Только протокол дознания.

— Конечно, с записью работать легче, но на худой конец и протоколы сойдут… Дашь взглянуть?

Она с надеждой уставилась на Сашу, и он едва не расхохотался, обнаружив в глазах жены умоляющий огонек: так клянчат лишнюю конфетку пятилетние девочки, а вовсе не взрослые тети… У кого, скажите на милость, хватило бы духу ей отказать, да еще после нынешней ночи? Только не у него!

— Да рада бога! — ухмыльнулся он. И легко поднявшись, действительно сходил в гостиную, где вчера оставил папку с документами, быстро нашел среди них нужные страницы и возвратился на кухню. — Читай на здоровье, а я пока хоть кофе спокойно выпью, — добродушно сказал он.

Ирина слегка нахмурилась, уловив в его интонации снисходительные нотки, но ничего не сказала. Аккуратно взяв листки протокола, она углубилась в чтение, а Саша, наблюдая за сосредоточенным лицом жены, даже получил удовольствие — ну какая же его Иринка трогательная! И как он, черт возьми, посмел об этом позабыть, годами принося ей куда больше неприятностей, чем радости!..

Его покаянные размышления Ирина Генриховна прервала совершенно не подходящим к Сашиному сентиментальному настроению деловым тоном:

— Шурка, не обижайся, но психолог ты отвратительный. Остается удивляться, каким образом ты умудряешься раскрывать свои дела! Да, кстати: могу держать пари, что эта Альбина Викторовна отнюдь не ваш клиент!

От неожиданности Турецкий, ожидавший услышать что угодно, кроме того, что услышал, не сразу нашелся. Некоторое время он просто молча, недоуменно смотрел на жену, которая, казалось, и вовсе не замечала его реакции, словно разговаривала сама с собой:

— Конечно, если бы запись послушать… Скажи-ка, как она была одета? Небось, во что-нибудь яркое, например в ярко-красное?..

— Одета? — Саша не выдержал и фыркнул. — Ну яркое… Ярче, пожалуй, только попугай какаду одевается… Красное там тоже что-то было, но в основном кислотно-зеленое… Господи, да при чем тут это и, главное, почему ты считаешь меня плохим психологом?

— Я факт констатирую… Шура, я сразу подумала, когда ты назвал ее актрисой, что дамочка эта наверняка обладательница истероидного радикала в качестве ведущего… Он в этом качестве наличествует почти у всех людей творческой профессии, а у артистов вообще обязателен!

— А перевести это на человеческий язык — слабо? — прищурился Турецкий.

— Запросто! — в тон ему ответила Ирина. — В реальной жизни поведение таких людей отличается манерностью, театральностью, чаще всего оно ролевое: например, наша дамочка на данном этапе избрала роль женщины, которую невозможно забыть ни одному мужику на свете, в частности, и бывший муж не стал исключением. Так что это не совсем вранье, скорее, очередная созданная ею иллюзия, в которую она и сама уже почти что поверила. Добавь к этому, что радикальные истероиды помешаны на особой ценности своей личности. Проще говоря, переоценивают себя, ничуть не сомневаясь, что и окружающие к ним относятся так же. А как только обнаруживается, что это не так, запросто порвут с неугодным человеком отношения и кидаются на поиски новой дружбы… Или того, что считают дружбой!

— Та-а-ак… В общем, понятно! — усмехнулся Турецкий. — Однако при чем тут моя бездарность как психолога, я так и не понял.

— Разве я назвала тебя бездарным? — Ирина покраснела.

— Ну плохим, что, на мой взгляд, одно и то же…

— Я погорячилась… — поспешно признала она. — Просто у тебя нет той информации, которая есть у меня: на людей типа этой актрисы, если тебе нужен с ними контакт, ни в коем случае давить нельзя. Наоборот, нужно вести себя так, чтобы они продолжали себя чувствовать значимой фигурой. Комплименты там и все такое прочее…

— Ирочка, а с чего ты взяла, что я стремился установить с дамочкой контакт? — насмешливо поинтересовался Саша. — А вдруг я ее как раз и намеревался вывести из себя?

— Не слишком-то гуманная метода! — нахмурилась Ирина. — Тебе ж нужна была от нее правда, верно? А не глубокое убеждение в том, что она лжет, лишенное существенных подтверждений с ее стороны!

— Подтверждения мы и сами найдем.

— Не сомневаюсь. А вот доказать, что Кожевникова отравила она, не сможете никогда, потому что она его не убивала!

— Да ну? — В этот момент все недавние благие намерения по отношению к жене действительно готовы были выскочить из его головы. — Это почему же?

— Не кипятись, Шура… — неожиданно устало произнесла Ирина. — Просто такие люди, как Альбина Викторовна Крутицкая, даже если они еще и кроме всего прочего агрессивны, пусть даже и злопамятны… Словом, убить они могут исключительно в момент взрыва ярости. А подготовить убийство заранее, да еще продумав его столь тщательно, как в данном случае, — никогда! Понимаешь? Ни-ког-да. На вашем языке «их» убийства называются «убийства в состоянии аффекта». Насколько я поняла из протокола, на банкете она была в отличном расположении духа. Так что…

— С чего ты взяла, что в отличном?

— Ну что ты, такая возможность подразнить его настоящую жену! Да ни одна самовлюбленная истеричка ничего подобного не упустит, целый спектакль разыграет! Она и начала его разыгрывать, когда шепнула Кожевникову на ухо какую-то чушь… На самом деле играла на публику. Впрочем, наверняка, как всегда. И наверняка при этом ухитрялась наблюдать за реакцией его жены, полагая, что унизила ту по полной программе.

— Черт-те что! — сердито сказал Турецкий. — Ух, бабы…

Он уже почти что поверил Ирине, но тут же спохватился:

— Все это весьма красиво и где-то даже правдоподобно звучит, но факты — вещь упрямая, моя дорогая! И вести следствие на основе одной только психологии, извини меня, нонсенс… Все, дискуссия закрыта! Мне через час выезжать, а я еще не просмотрел документы!

Ирина Генриховна и не подумала обидеться на мужа, протянув ему с улыбкой протоколы. Однако последнее слово она все-таки оставила за собой:

— А кто же говорит, что вести следствие нужно исключительно на психологической основе? Однако, Шурочка, юристы-психологи для того и нужны, чтобы помочь следователю сориентироваться в обстоятельствах дела и среди его фигурантов… Особенно когда фигурантов много, а улик мало.

Возражать жене Саша на сей раз не стал: в конце концов, чем бы дитя ни тешилось…

Володя Яковлев нажал кнопку звонка во второй раз и снова прислушался. Наконец за дверью, возле которой он стоял, раздались шаркающие по-старушечьи шаги, щелкнул замок и она распахнулась. Женщина, стоявшая на пороге, старухой отнюдь не была — скорее, наоборот, куда моложе, чем он ожидал: худенькая, словно подросток, блондинка с самыми заурядными чертами лица, лишенного косметики, с волосами, небрежно собранными на затылке в конский хвост.

— Здравствуйте, Людмила Васильевна. — Володя улыбнулся и покачал головой. — Напрасно вы вот так открываете двери, даже не спросив, кто пришел…

— Вы же звонили. — На улыбку она не ответила. — А к нам после того как Вася… как с Василием это случилось, никто не ходит… Почти никто…

Людмила отступила в сторону, пропуская Яковлева в довольно большую квадратную прихожую, до понятия «холл», однако, явно не дотягивающую.

— Обувь можете не снимать, у меня грязища, — виновато бросила женщина на ходу, направляясь к одной из трех дверей, выходивших сюда. — Не всегда успеваю вовремя убраться, из-за Машеньки… А тут Паша еще…

Что именно «Паша еще», пояснять она не стала, а Володя счел, что задавать вопросы прямо с порога нелепо, всему свое время.

Комната, в которую его провела хозяйка, впрочем, выглядела вполне, с его точки зрения, опрятно и, судя по всему, выполняла функции гостиной. Мебели — совсем немного, но гарнитур явно дорогой, сработанный, и совсем неплохо, под старину периода стиля рококо… Из дела Елагина, которое Яковлев успел внимательно просмотреть в прокуратуре Саргова, он знал, что Елагин был осужден с конфискацией имущества. В списке фигурировал загородный дом с довольно обширным участком, машина, кое-что по мелочам… Квартира, в которой он сейчас находился, в нем не фигурировала — как принадлежащая матери Людмилы Васильевны.

Василий Григорьевич Елагин даже не был здесь прописан — так и не выписался из материнской двушки, хотя с момента женитьбы жил именно тут, вместе с женой и дочкой. И судя по тому, насколько дорогой оказалась обстановка, обустраивался основательно… Что это — меры предосторожности или просто полное доверие к супруге и теще?

— Присаживайтесь, — вздохнула Людмила, кивнув на одно из двух кресел возле окна, между которыми стоял небольшой столик весьма тонкой работы, инкрустированный розовым перламутром — в тон портьерам. — Я сейчас…

Из гостиной, помимо двери, ведущей в прихожую, еще одна дверь вела в соседнюю комнату. Женщина осторожно, стараясь сделать это как можно тише, приоткрыла ее и выскользнула из комнаты.

«Очевидно, там сейчас спит ребенок…» — догадался Яковлев. И вскоре, вернувшись к нему и так же бесшумно, но тщательно прикрыв за собой дверь, хозяйка подтвердила его догадку.

— Машенька недавно уснула… Ночью я с ней почти не спала, после того как Васю арестовали, она стала очень беспокойная…

Яковлев отметил, что до сих пор Людмила Елагина не задала ни одного вопроса о цели его визита — ни по телефону, ни лично. Хотя даже простое любопытство заставило бы сделать это почти любого человека, услышавшего, что с ним хочет встретиться представитель МВД России… Что ж, возможно, эта хрупкая женщина-девочка просто слишком робкая или, услышав, что делом ее мужа заинтересовались в Москве, ощутила надежду на его скорое освобождение и теперь боится разочароваться прежде времени…

Людмила словно услышала его мысли, потому что заговорила первая:

— Вы меня извините, я действительно почти не спала сегодня ночь с малышкой, потому так и выгляжу, и чувствую себя неважно — я вообще плохо соображаю по утрам, потому что гипотоник… Пока кофе не выпью, мало что понимаю… Вы ведь из-за Васи приехали, да?

В серых глазах Елагиной вспыхнул и сразу же погас огонек надежды: очевидно, умом она понимала, что на самом деле надеяться ей особо не на что…

— В определенной степени — да, — поспешно произнес Яковлев, отводя глаза. — Вот, кстати, мое удостоверение, а то мы с вами никак не сведем знакомство окончательно…

Людмила бросила недолгий, безразличный взгляд на документ, явно думая о чем-то своем и совершенно не интересуясь им.

— Меня зовут Владимир Владимирович, — он решил продублировать записанное черным по белому в удостоверении, поняв, что Елагина и впрямь относится к людям, не умеющим схватывать информацию на лету. — Я занят расследованием дела, косвенно связанного с делом вашего мужа…

— Да? — В ее глазах наконец мелькнула искорка интереса. — Неужели этот подонок Урюпов все-таки погорел?

— Урюпов?..

— Ну да, бывший Васин зам… Мы с Павликом и с Васиным адвокатом ни секунды не сомневаемся, что моего мужа подставили, понимаете? Подставили!.. И кто, кроме Урюпова, мог это сделать? Никто!.. Вы же наверняка знаете, что именно он сейчас занял Васечкину должность, правда, пока «и. о.», но это только пока, до выборов…

Людмила, казалось, оживала с каждым произнесенным ею словом, бледные щеки порозовели, в глазах утвердился горячий, сухой огонек.

— Не сомневайтесь, все это организовал именно он… он!.. И бизнесмена этого проклятого из Москвы вашей — тоже он… А дядю Федю… Федора Ипатьевича они наверняка обманули!.. Не знаю как, но обманули… — Румянец на щеках Людмилы вспыхнул еще ярче и, смущенно помявшись, она пробормотала: — Я его сгоряча выгнала… Теперь жалею…

Володя понимал, что самое лучшее сейчас — дать Елагиной выговориться и только потом задавать вопросы.

— Конечно, и бизнесмен этот — настоящий подонок, но Урюпов — хуже, хуже в тысячу раз! Он всегда завидовал Васе, всегда!..

Она умолкла так же внезапно, как заговорила, и опустила глаза в пол, съежилась, точно ожидая, что Яковлев ее сейчас ударит…

— Людмила Васильевна, — мягко сказал Володя, — в целом я с вами согласен насчет того, что вашего мужа подставили… Но согласитесь, что взятка, тем не менее, имела место… Верно?

Она немного помолчала, потом подняла на Яковлева глаза, вновь усталые и безразличные.

— Вы мне, наверное, не поверите, но с Васей это случилось один-единственный раз в жизни… Конечно, я все понимаю… И если бы у Василия был другой выход!.. Все вышло из-за…

— Я уже знаю почему, — торопливо прервал ее Владимир.

— А-а-а… Ну да, кажется, все уже знают… Павлик у нас непутевый, но Вася его очень любит, понимаете?.. Он его намного старше, отец у них умер, когда Паше всего четыре года было… Вот они с моей покойной свекровью его и избаловали вдвоем… на свою голову… Хотя от природы Паша совсем неплохой, безвольный только…

— Скажите, Людмила Васильевна, в последнее время ваш деверь не уезжал из города?

— Павел? — Она явно удивилась. — Нет, ему не до этого было, вы же знаете наших бюрократов… Пока мы переписали на него квартиру, пока нашли покупателя…

— Покупателя?

— Вы, видимо, не в курсе, — Елагина вздохнула. — Мы ведь после суда и похорон свекрови совсем без денег остались: Васин счет был арестован и пошел государству… Что было делать? Я из-за Машеньки работать пока не могу, Паша… Словом, работы у нас в городе очень мало, он до сих пор не может устроиться, тем более все знают, что он иногда пьет… Васенька сам нам велел продать квартиру, а Паша теперь с нами живет…

Она автоматически покосилась на дверь, ведущую в прихожую.

— Так он сейчас здесь? — удивился Яковлев.

— Да, но… — Людмила снова порозовела. — Он спит… Раньше полудня точно не проснется…

— В очередной раз перебрал? — прямо спросил Володя.

— Не совсем… Вчера они с покупателем… ну, как положено, продажу квартиры… словом, обмыли… Вы не подумайте, все деньги Паша отдал мне! На мое имя сразу же положили в банк, как велел Васенька!..

— Так вы сделку оформили только что?

— Ну да, дня три, что ли, назад… Да, три.

Она посмотрела на Яковлева недоуменно:

— А какое это имеет значение?

— Большое, — серьезно кивнул Володя. — Если все эти дни Павел Григорьевич был занят продажей квартиры, следовательно, к делу, которое меня интересует, он вряд ли имеет отношение…

— Вы его в чем-то подозреваете?! Господи…

Она автоматически протянула руку к гортани, халатик, в котором Людмила встретила Яковлева, слегка распахнулся, и он увидел на груди Елагиной маленький золотой крестик, за который она ухватилась пальцами.

— Наверное, уже весь Саргов знает, что моя свекровь просила Павлика отомстить за Васеньку… Весь Саргов!..

На глаза Людмилы навернулись слезы.

— В чем… В чем вы его подозреваете и почему он должен был куда-то ехать?

— Да не волнуйтесь вы так, — и сам заволновался Володя. — Ни в чем мы его не подозреваем, просто проверяем всех, с кем контактировал тот самый московский бизнесмен, о котором вы упоминали…

— Что-то случилось?..

— Его убили несколько дней назад… Если точнее — неделю назад.

Елагина слабо улыбнулась и покачала головой:

— Что ж, я всегда говорила — Бог видит, кто кого обидит… Вы в Бога верите?

Яковлев неловко пожал плечами, потом все-таки кивнул.

— Я — верю. — В голосе Елагиной появилась, впервые за весь разговор, твердость. — И никакого мщения не признаю, я так Паше и сказала, еще в самом начале: вот увидите, Урюпин свое тоже получит… Обязательно получит, хотя убийство — это… это ужасно!..

Елагина содрогнулась, секунду помолчала, но потом продолжила:

— Значит, неделю назад… — Она нахмурилась, перебирая что-то в памяти. — Это была пятница? Точно, пятница… Значит, у Павлика есть это… как его?

— Алиби?

— Кажется, наверное… В прошлую пятницу мы почти весь день были в банке, клали в ячейку деньги за квартиру… Не полностью, а только аванс… Потом, уже вечером, ездили к нотариусу, мы там вместе с Машенькой пробыли очень долго… Очередь оказалась огромная, девочка вся измучилась, плакала… Но нас все равно никто вперед не пропустил: люди сейчас такие… Сами знаете, наверное… Когда мы все, наконец, оформили, было уже совсем темно.

— Нотариус частный?

— Частный, — кивнула Людмила, — я вам дам его адрес. Вы ведь все равно будете проверять?

— Буду, — согласился Володя. — А потом вы, насколько я понял, поехали домой, сюда?.. Павел Григорьевич ведь теперь живет здесь?

— Да. Но прописки пока нет, я собираюсь начать его прописывать в понедельник… А домой мы поехали не сразу, мы еще к Васиному адвокату заезжали.

— Для чего?

— Чтобы он по своим каналам сообщил Васеньке побыстрее, что все в порядке, квартира продана… У него есть такая возможность.

— Не помните, во сколько приехали домой?

— Помню, в половине двенадцатого ночи, я посмотрела на часы, потому что никак не могла решить, будить ли Машеньку, чтобы покормить: она в конце концов так измучилась, что уснула.

— Понятно… — Володя сочувственно посмотрел на Елагину и, поколебавшись, спросил: — А что же ваша мама — совсем не помогает?

— Моя мама, — тихо ответила Людмила, — второй год лежит у сестры после инсульта…

— Извините, — пробормотал Яковлев и поднялся. Конечно, так или иначе, проверять сказанное Людмилой придется: и с покупателем квартиры встретиться, и с Павлом, когда проспится, и с адвокатом. Но, положа руку на сердце, он и без всякой проверки верил жене Елагина. Верил интуитивно. А интуиция опера пока что не подводила.

Кому нужны новые подруги?

Елена Кожевникова с первого взгляда произвела на Турецкого благоприятное впечатление. Она явно относилась к той категории людей, которые свое горе предпочитают носить глубоко в себе, по возможности не демонстрируя его окружающим. Единственное, что выдавало в ней внутреннюю боль, было почти лишенное мимики, застывшее выражение тонкого, нежного лица. Ожидая визита следователя, она нашла в себе силы слегка подкрасить покрасневшие от слез глаза, аккуратно причесать пышные, видимо, так же, как и у его Ирины, вьющиеся от природы волосы. И никаких черных, подчеркнуто траурных одежд: простой брючный костюм серого цвета и в тон ему тонкая водолазка.

— Проходите, пожалуйста, сюда… — Ответив на Сашино приветствие, вдова Сергея Павловича провела его в гостиную, обставленную удобной, но не слишком дорогой мебелью. Украшением комнаты служили разве что многочисленные картины, под которые были отданы две стены из четырех.

Усадив следователя возле окна за небольшой, но высокий стол, сама хозяйка устроилась напротив и заговорила первой:

— Там, за шторой, розетка — на случай, если она вам понадобится для диктофона… У вас ведь наверняка ко мне немало вопросов?

— Спасибо, — кивнул Саша, — но диктофон у меня работает автономно, на батарейках… А вопросов действительно немало.

Женщина спокойно кивнула и, увидев, что Александр Борисович достает из своего портфеля еще и бланки протоколов, слегка удивилась.

— А разве протоколы все еще ведутся? — поинтересовалась она. — Я думала…

— Вы правильно думали, — доброжелательно улыбнулся Саша. — Сейчас вполне позволительно обходиться одной лишь записью. Но я, знаете ли, привык работать по старинке, переучиваться поздно… Надеюсь, вас это не смутит?

— Нет, конечно, — серьезно кивнула Елена. И, дождавшись, когда Турецкий будет готов писать, сама, без дополнительных вопросов надиктовала ему шапку. Александр Борисович с уважением посмотрел на свою собеседницу, столь естественным образом облегчившую ему начало общения.

— Елена Николаевна, — осторожно поинтересовался он, — мой первый вопрос, возможно, покажется вам не совсем в контексте ситуации…

— Не беспокойтесь, — она слабо улыбнулась, — я как-нибудь это стерплю… Вся моя жизнь в последние годы проходила тоже, я бы сказала, вне видимого контекста… Я вас слушаю.

— Когда произошла трагедия, вы позвонили по определенному номеру телефона. Могу я узнать, откуда у вас появился этот номер?

— Мне его еще несколько лет назад дал Сережа. До этого номер тоже был, но другой. Он велел выучить его на память, не записывая. Я это сделала… Я ответила на ваш вопрос?

— Каким образом он это аргументировал?

— Просто сказал, что, если сложится экстремальная ситуация, при которой сам он окажется… недееспособен… Я должна этим номером воспользоваться.

— Значит ли это, что вы знали о своем муже больше, чем окружающие?

Лена кивнула:

— Конечно! После того как мы подали с Сережей заявление в ЗАГС, он сказал мне правду о своем «бизнесе». Сказал, что, если мне, как подавляющему большинству интеллигенции, его служба покажется несовместимой с… Ну, с представлением о порядочности… я могу разорвать с ним отношения. Сергей был предельно честным человеком во всем!

В глазах Кожевниковой мелькнуло что-то вроде вызова, когда она произносила последнюю фразу, но Турецкий сделал вид, что не заметил этого.

— Что ж, судя по всему, никакого значения для вашего отношения к нему это не имело, — кивнул он.

— Мы любили друг друга, — негромко отозвалась Елена, и на мгновение ее губы дрогнули. Однако она тут же взяла себя в руки. — И мы абсолютно доверяли друг другу.

— Давайте, — мягко произнес Саша, — перейдем к тому, что произошло. У вас есть какие-то свои соображения на этот счет?

Лена горько усмехнулась и покачала головой:

— Вы можете задавать свои вопросы более прямо, Александр Борисович, не щадя меня. Я понимаю, сколь серьезное расследование вы ведете, и я выдержу. Вы имеете в виду, есть ли у меня соображения относительно возможной личности убийцы?

Турецкий молча кивнул.

— Как вы, вероятно, понимаете, я думаю об этом почти не переставая, все время… Ничего подходящего так и не надумала. Мне кажется, ответ стоит поискать в Сережиной службе, но вы это, вероятно, и так уже делаете? Я вообще считала, что следствие будут вести его коллеги.

— Они и ведут — совместно с Генпрокуратурой, — пояснил Александр Борисович. — Вы что же, совсем не принимаете в расчет того, что кто-то мог сделать это из личной неприязни?

— Кто? — Она слегка пожала плечами. — Ну не Альбина же! Они с Сергеем не виделись много лет, правда, накануне, перед открытием выставки, случайно столкнулись на улице. Мне Сережа говорил… Я, конечно, допускаю, что она каким-то образом прознала о банкете и специально просочилась на него, чтобы потрепать мне нервы, — она, насколько я знаю, как раз из таких мелочных дамочек. Но убить?! Они с Сережей и женаты-то были меньше года, кажется, месяцев десять. А потом, столько лет прошло…

— Елена Николаевна, — прервал ее Саша, — по нашим сведениям, картина складывается несколько иная.

— Что вы имеете в виду? — Она удивилась, как отметил Турецкий, вполне искренне.

— Видите ли… — Он немного замялся, не зная, каким образом помягче довести до сведения вдовы тот факт, что муж, которому она, несмотря на ревнивый нрав, явно доверяла, до конца откровенен с ней не был.

— Говорите прямо, — Кожевникова моментально заметила его колебания. — Я же просила вас.

— В последнее время, насколько нам известно, Сергей Павлович сталкивался с бывшей супругой несколько раз. Проще говоря, узнав, что ее экс-муж за прошедшие годы сделался владельцем фирмы, Альбина Викторовна его… Ну, не то чтобы преследовала, но что-то вроде того.

Обнаружив, что его собеседница стремительно краснеет, Саша поспешно добавил:

— Наверняка он не говорил вам об этом, не желая попусту волновать?

— Нет, не поэтому. — Бледность покинула Елену Николаевну окончательно. — Нет смысла скрывать, что я… В общем, я довольно ревнива, так что… Да, Сережа вполне мог скрыть, если Альбина вдруг начала за ним бегать, полагая, что я не просто разволнуюсь, а начну с ним ссориться… Он очень дорожил нашими отношениями! И я тоже!

«Хотелось бы верить, что это правда, — мелькнуло в голове Турецкого. — Черт… Иришка была права, возможно, и вдовушка тоже выдает желаемое за действительное или, того хуже, что-то скрывает?»

— Понимаю, — соврал он вслух. — Ничуть в этом не сомневаюсь… Давайте пока оставим тему Крутицкой, перейдем к самой ситуации убийства… За сколько времени до открытия выставки вы с мужем знали, что станете ее гостями?

Кожевникова кивнула, показав, что поняла вопрос и его цель и, понемногу успокаиваясь, ненадолго задумалась.

— Знаете, вообще-то я не могу ответить точно… Люда — моя близкая подруга, у нас одинаковое образование, мы обе искусствоведы и ценим вкус друг друга… Словом, она всегда в процессе подготовки очередной своей экспозиции со мной советуется, а то, что я и муж придем на открытие, — это как-то само собой подразумевается, тоже всегда.

— А что остальные гости?

— Мне кажется, Людмила рассылает приглашения особо важным для нее, в смысле бизнеса, гостям за несколько дней, точнее тоже не в курсе. Рекламу дает примерно за месяц, раньше нет смысла.

— Получается, что заранее о новой экспозиции знал довольно ограниченный круг людей, — задумчиво произнес Турецкий. — Сама хозяйка галереи, вы с мужем… Кто еще?

— Конечно, сами авторы, — продолжила список Лена. — Наверняка Семен Семенович…

— Лабанин? Старый коллекционер?

— Да. Во-первых, он всегда все ухитряется знать заранее. Во-вторых, он такой человек, которого лучше заинтриговать раньше остальных возможных покупателей, чтобы разжечь. Не знаю, как это объяснить поточнее… Есть и в-третьих: заинтригуешь Лабанина, он, в свою очередь, ни за что не утерпит и заинтригует еще парочку-тройку полезных и нужных людей.

— Иными словами, о том, что готовится новая выставка, на самом деле могло знать больше народу, чем кажется на первый взгляд?

— Да, но ненамного больше, — уверенно покачала головой Лена. — Конечно, если иметь в виду любителей живописи… Я думаю, если вы у него спросите, Семен Семеныч вам сам скажет, с кем поделился новостью. Ну а кому там похвастались сами авторы заранее, можно узнать у них.

— Таким образом, если учесть рекламу, публикуемую за месяц, число знавших о банкете заранее и потому сумевших к нему подготовиться, возрастает в геометрической прогрессии, — усмехнулся Турецкий. — Но нас из всей упомянутой массы интересуют исключительно гости. Остальные бизнесмены могли знать?

— Наверняка мне известно только насчет Вали Сумко: он знал… И относительно Карякина, который, напротив, узнал о выставке только из приглашения… Про остальных ничего сказать не могу… Кстати, рекламу в этот раз Люда не давала, только афишу вывесила у входа в «Приму», по-моему, за неделю.

— Почему?

— Авторы, если вы обратили внимание, совсем молодые: одному двадцать три, второму — на год больше… Люда хотела вначале посмотреть на реакцию, если так можно выразиться, «знатоков». Ну и, если повезет, парочку картин продать… В этом отношении, — Лена печально улыбнулась, — ей неожиданно повезло, несколько картин купили, причем одну из них Семен Семенович…

— А Сергей Павлович тоже намеревался что-то приобрести? — Вопрос Турецкий задал с самым невинным видом, намереваясь вслед за этим задать следующий, более важный, о взаимоотношениях между подругой Елены Николаевны, ее мужем и ею…

Но Кожевникова в очередной раз облегчила ему задачу:

— Сережа в живописи разбирался еле-еле, картины у Люды, если такая возможность имелась, покупала на самом деле я… Сергей вообще не любил там бывать. Ни на открытии выставок, ни просто так…

— Почему?

Лена еле заметно улыбнулась и покачала головой:

— Александр Борисович, вы ведь наверняка уже говорили с Людмилой, а значит, отлично знаете почему… Кажется, едва ли не первое, что она делает, знакомясь с новыми людьми, дает всем подряд понять, какая именно особенность отличает ее от большинства женщин…

— Да, я в курсе, — вынужден был признаться Саша. — А также в курсе, что Сергею Павловичу это не нравилось.

— Если вы полагаете, что он… ревновал, то заблуждаетесь, — сухо заметила Лена. — Ему не нужно было ничего подозревать, он твердо знал, что у меня с Людмилой другие отношения, знал, что мы дружим с детства. Дело всего лишь в том, что Сергей в принципе придерживался на этот счет других взглядов.

— А вы? — прямо спросил Турецкий.

— А что — я? — Она вновь слегка покраснела. — У меня, как вы понимаете, совершенно нормальная ориентация… Если говорить о моем отношении к Людмиле в этой связи… Видите ли, я, в отличие от Сережи, знаю, можно сказать, изнутри, какая была трагедия для самой Людмилы, когда она все это про себя окончательно поняла… Ей тогда было всего пятнадцать… В общем, она влюбилась в одну нашу учительницу и жутко страдала, все происходило на моих глазах. Кому еще она могла тогда довериться?.. Это потом уже, спустя годы, все устоялось, а тогда она едва не наложила на себя руки.

— Судя по всему, вы с тех пор вообще предпочитаете не иметь своего мнения по данному вопросу? — догадался Саша.

— Вы абсолютно правы, — кивнула Елена. — Я стараюсь никого не судить и не осуждать… Тем более ее. К тому же от Людки за эти годы знаете сколько людей отвернулось? В том числе ее отец, когда узнал! У них и сейчас весьма натянутые отношения.

— Вероятно, неприязнь между ближайшей подругой и мужем вас часто огорчала? — безразличным тоном поинтересовался Саша. И вновь недооценил проницательность Кожевниковой.

— Если вы предполагаете, что Сергея могла отравить Людмила из какой-то мифической ревности, это просто-напросто большое и вредное для поиска истины заблуждение! — отрезала она. — Конечно, радости особой их взаимоотношения мне не доставляли. Но и огорчение — сказано слишком сильно! Слава богу, виделись они крайне редко, при этом оба — люди достаточно хорошо воспитанные и выдержанные… Лично я считаю, что вопрос исчерпан.

— Ну что ж, Елена Николаевна, — Турецкий выключил диктофон. — На сегодня, пожалуй, и у меня все… Если что-то понадобится уточнить, ваш основной следователь — Валерий Александрович Померанцев. Возможно, он предпочтет пригласить вас к нам, но в любом случае свяжется с вами предварительно по телефону…

Директор театра, в котором Крутицкая числилась примой, оказался маленьким, кругленьким и, вдобавок ко всему, перепуганным человечком с аккуратной лысиной, начинавшейся ото лба, и кудрявым венчиком остатков волос сзади. Перепуган он был, как решила Галочка Романова, в принципе, по жизни. А ее визит в этом смысле привычное состояние Кирилла Кирилловича Пазова разве что усугубил. Хотя никакой причины для волнений лично у него не просматривалось, возможно, такова была реакция директора на представителей органов вообще.

Нужно отдать ему должное: несмотря на слегка дрожавшие пальцы и взволнованный взгляд синих глаз, обрамленных по-женски длинными ресницами, Альбину Крутицкую он характеризовал самым что ни на есть отличным образом: «Талантливая… умница… красавица… к сожалению, недооцененная…» И характер, как выяснилось, у Альбины Викторовны, с его точки зрения, тоже был замечательным!

Словом, очень быстро поняв, что ничего существенного от господина Пазова она не услышит и не узнает, капитан Романова вполне официальным тоном заявила о своем намерении побеседовать с гримером театра Анастасией Петровной Кудриной. И хотя столь невинное намерение вызвало в директорских глазах новую вспышку паники, возражать он не стал, — скорее всего, не посмел. И вскоре, после кратких переговоров с его секретаршей по селектору, гримерша Настенька уже входила в тесноватый директорский кабинет.

Иначе как Настенькой, называть это юное создание было бы сущей нелепостью: девушке едва ли сровнялось двадцать, а выглядела она и вовсе не старше шестнадцати. Невысокая, пухленькая, с круглой оптимистичной мордашкой: на пухлых губах — едва сдерживаемая улыбка, в серых небольших глазах — веселая искорка, и все это — в обрамлении целой копны густых русых кудряшек… Словом, полная противоположность своему пугливому начальнику. Галя тут же поняла, почему, как ей сказала Нинель Каплер, девушка пришлась в театре ко двору. Относиться к ней с антипатией было просто невозможно. К тому же благодаря столь непритязательной внешности вряд ли хотя бы одна актриса труппы способна увидеть в ней соперницу.

— Не буду вам мешать! — Кирилл Кириллович поспешно поднялся и, пробормотав на ходу Насте, что «вот товарищ хочет с тобой поговорить», скрылся за дверью своего кабинета. А Настя вопросительно уставилась на «товарища» с таким видом, словно едва сдерживается, чтобы не фыркнуть. Галя невольно улыбнулась и кивнула девушке на место рядом с собой на мягком диванчике, куда ее усадил Пазов.

— Присаживайтесь, Анастасия Петровна, у меня к вам и правда несколько вопросов… Я — оперативник Первого департамента МВД, зовут Галина Михайловна. Вот мое удостоверение…

На документ девушка не обратила никакого внимания, а на слова Гали прореагировала без малейшего волнения, глянув на Романову с любопытством.

— Меня все зовут просто Настя, — сообщила она приветливо и, пройдя в глубь кабинета, спокойно села рядом. — Значит, вы из милиции?

— Можно и так сказать, — усмехнулась Галочка Настиной наивности и прямоте. Что ж, тем легче будет с ней говорить!

— Вы, наверное, из-за Альбины пришли, да? — проявила та неожиданную догадливость. — Правда, я даже представить не могу, чем тут помочь!

Она на секунду нахмурила светлые бровки, но тут же снова улыбнулась.

— Вполне достаточно правдиво отвечать на вопросы, — ответила Романова, внимательно наблюдая за Настей. Но девушка только кивнула, не выдав никакой дополнительной реакции. Мол, слушаю вас!

— Судя по всему, вы уже в курсе насчет того, что случилось с вашей подругой?

— Ну да, конечно! — Слово «подруга» по отношению к Крутицкой, которая была ее старше наверняка почти в два раза, Настю ничуть не смутило. — Знаете, Аля так переживает, просто ужас. Она ведь столько готовилась к этому банкету, один только макияж я ей, наверное, часа два делала, представляете?

— Значит, она знала, что ее бывший муж там будет и… вынашивала по отношению к нему какие-то планы? — немедленно среагировала Романова. Но Настю это опять не смутило.

— Конечно, знала! А иначе с какой стати ей было идти на выставку, если ей эта живопись вообще по фигу? Ой, простите… Я хотела сказать, что на картины Але вообще наплевать… То есть…

Она наконец немного покраснела, обнаружив, что запуталась, пытаясь выразить свою мысль.

— Я поняла, — поспешила Галочка на помощь. — Похоже, живопись оставляет Альбину Викторовну равнодушной.

— Во-во! — обрадовалась ее собеседница. — Я так и хотела сказать.

— А что за планы тогда были у вашей… подруги на тот вечер?

Только сейчас Настя отчего-то немного замялась, а в ее глазах мелькнула растерянность, которую она тут же пояснила:

— Тут нужно немного раньше начать, чтобы было понятно…

— Я с удовольствием послушаю, — кивнула Романова, подумав, что девочка всем хороша, кроме одного: речь у нее не слишком развита… Интересно, на чем именно прожженная баба Крутицкая сошлась с Настей? Вроде бы ничего общего между ними не только нет, но и быть не может. Впрочем, довольно скоро ответ на этот вопрос стал для Галочки ясен: Крутицкую в театре, мягко говоря, не любили. Все, кроме директора, который относился к ней, как выразилась Настя, «очень-очень хорошо». С остальными эта обладательница «замечательного», как выразился Пазов, характера умудрилась рассориться в той или иной степени. Одного взгляда на Настю хватало, чтобы понять: вот с гримершей-то как раз рассориться невозможно вообще, поскольку у нее, в отличие от Альбины Крутицкой, характер и впрямь замечательный без всяких кавычек!

— Знаете, — Настенька постепенно все-таки разговорилась, — Альбине всю жизнь ужасно не везет, ну просто ужасно… Хотя поклонников у нее много, но все это не то…

Галя отметила, что наверняка Настенька так говорит, да и считает, со слов самой Крутицкой. А та, вздохнув, продолжила:

— Вот ведь правильно, получается, говорят «не родись красивой, а родись счастливой». Это как раз про Алю! Ну ей же ужасно это обидно, и любому бы было обидно на ее месте! Ну и потом, когда она узнала про своего мужа, что он стал богатым, стало еще обиднее. Она же сама от него ушла, получилось, что зря!

В этом месте Галя сочла необходимым кивнуть.

— И что же она предприняла, когда это узнала?

— Да ничего особенного! — махнула Настя рукой. — Просто от обиды решила, что во всем виновата его новая жена… Она мне рассказывала, что он… ну бывший муж… Он с ней очень хорошо говорил, как будто и не было никакого развода, представляете? Аля сказала, что если бы он не был женат, наверняка бы у них все закрутилось по новой! Представляете?

Вот этого-то как раз Романова и не представляла, поскольку от Нинель Каплер слышала немного другое: что Альбина уверяла всех вокруг, будто у них с Сергеем «все по-новой» уже закрутилось.

— Это вам кто-то из наших сказал? — Вопрос Настеньку ничуть не смутил. — Ничего удивительного, потому что Аля нарочно всем это говорила, чтобы не думали, будто все подряд ее бросают и она никому не нужна! Я одна только и знаю, что было по правде… вправду.

— И что же там было «по правде»? — серьезно спросила Галя.

— Ничего особенного и не было! Аля просто решила от своей обиды этой… ну его нынешней жене… нервы потрепать! Так и сказала: «Я ей устрою веселый банкетик! Повисну на Сережке как пиявка, пусть и она побесится, не все же мне локоток кусать! Я Сережку знаю, он деликатный и отлуп мне дать, да еще на глазах своих знакомых, не решится. А там — кто знает? Может, так поссорятся, что и вовсе расстанутся, и тогда…»

Настенька замолчала, и Романова подтолкнула ее:

— И что тогда?

— Не знаю, — честно призналась девушка. — Аля не говорила, что тогда. Но я сама догадалась: наверное, она все-таки на что-то такое надеялась… Может, и не зря, верно? Теперь уже не узнаешь!

Настя горестно вздохнула и совершенно по-бабьи покачала головой:

— Такое горе… Аля так переживает, плакала даже… Мне кажется, она была уверена, что обязательно добьется, чтобы он к ней вернулся.

— Почему вы так думаете? — недоверчиво поинтересовалась Романова.

— Потому что так, как Аля плакала, бабы только по своим мужикам воют — вот почему! Я видела, у нас в деревне сколько мужиков помирало — все так выли…

Девушка внезапно спохватилась и, вспыхнув, умолкла. Очевидно, проговариваться насчет своего деревенского происхождения в ее намерения не входило.

— А откуда вы родом? — поинтересовалась бестактная Галя.

— Из Башкирии… Только я давно уже в Москве, и с пропиской у меня все в порядке. У меня тут тетка живет… А в Москве я пять лет… почти шесть живу.

— Сколько же вам лет? — удивилась Романова.

— Двадцать шесть! — гордо ответила Настя и посмотрела на свою собеседницу с видом победительницы: девушке явно нравилось, что все ее принимают за несовершеннолетнюю, а когда узнают, сколько ей лет на самом деле, таращатся, открыв рот, — в точности как эта оперативница.

Спустя полчаса Галочка Романова покидала театр, запасшись предварительно домашним адресом фотохудожника, сотрудничавшего со здешней труппой.

Александр Борисович Турецкий оказался прав: фотохудожник здесь был один и постоянный, хотя в штате не числился, а получал гонорары за каждую серию снимков по спектаклям. Все бы хорошо, но после разговора с Настенькой уверенность капитана Романовой в том, что убийцей скорее всего является Альбина Викторовна Крутицкая, сильно пошатнулась. Отчего-то она интуитивно доверяла мнению и, соответственно, рассказу уроженки Башкирии. Артисткам — в том числе и понравившейся ей Нинель Каплер — доверяла не слишком, а вот Настеньке — вполне… И если все так, получалось, что в данном случае тянут они «пустышку». И радовать это не могло никого: лично ей, Гале, работать по версии— «пустышке» не доводилось уже давно.

«Живописцы, окуните ваши кисти…»

В то время как Александр Борисович Турецкий общался с вдовой убитого, его подчиненный Валерий Померанцев проводил время куда более познавательно: так уж вышло, что до сих пор ему не приходилось тесно сталкиваться с представителями современной братии живописцев. И единственная ассоциация, которую они у него вызывали, была разве что строчка из известной песни Булата Окуджавы, которую во дни его юности распевали почти в каждом доме.

Конечно, Валерий мог вызвать авторов роковой выставки, Евгения Расина и Игоря Кима, вместе с их подружками в прокуратуру — хоть всех вместе, хоть по одному. Однако для начала он всегда предпочитал понаблюдать свидетелей, проходивших по тому или иному делу, в их естественной среде. Ну а поскольку оперативников, на профессионализм которых можно было положиться, катастрофически не хватало, Померанцев почти всегда эту часть работы делал сам.

Мастерская у художников была одна на двоих, что существенно облегчало его задачу. Правда, находилась она далеко от центра, на Дубнинской улице, и Валерий, которому пришлось пробираться на своем «жигуленке» сквозь пробки, закупорившие Дмитровское шоссе сразу в нескольких местах, едва не опоздал к назначенному им же самим часу. Неизвестно, что именно он ожидал увидеть, входя в мансарду живописцев, расположенную на верхнем этаже вполне современного и явно не так давно выстроенного особняка, но просторное, пропитанное букетом каких-то химических запахов помещение удивило следователя своей прибранностью. Ведь если верить фильмам и романам о художниках, в их мастерских всегда царит хронический беспорядок…

Женя Расин, вопреки утверждениям все тех же упомянутых источников, тоже выглядел вполне опрятно: никаких пятен от красок на джинсах, и то ли новехонький, то ли недавно выстиранный красный свитерок в обтяжечку… Женя, насколько знал Померанцев, из двоих авторов выставки был не только лидером продаж, но был им вполне заслуженно: кажется, действительно талантливый парень. Тогда как его товарищ Игорь Ким относился скорее к категории просто способных. Оба художника были хрупкими, невысокими и носили традиционные для их профессии прически: длинные волосы, собранные сзади в хвостик. Но на этом сходство между друзьями кончалось.

Блондин Расин, вопреки субтильности своей фигуры, отличался крупными, сугубо славянскими чертами лица. Ким — наполовину кореец — гармонично сочетал природную хрупкость с узкими, черными, как угольки, восточными глазами и высокими скулами. Вот он-то по части своего внешнего вида Померанцева не разочаровал: и джинсы оказались запятнаны краской по полной программе, и потертая кожаная куртешечка-«косуха» напялена прямо на голое тело и, разумеется, не застегнута.

Помимо друзей-художников в мастерской находилась девушка — высокая, стройная блондинка с симпатичным, правильным личиком, которое портило абсолютно пустое выражение кукольно-голубых глаз. Валерий, внимательно изучивший все банкетные снимки, легко припомнил, что девушку зовут Елизавета Максимовна Синицына: москвичка, работает в модельном агентстве, но не моделью, а секретарем на телефоне. А вот чьей подружкой из двоих друзей она является, вспомнить никак не мог… И где, кстати, вторая из них — Виктория Степановна Крикунова? По предварительной договоренности по телефону, здесь должны были находиться обе девицы. Если верить снимкам, эта Крикунова значительно ярче и красивее Синицыной. Брюнетки, с точки зрения Валерия, были в принципе привлекательнее блондинок.

— А что, Виктория Степановна опаздывает? — между делом поинтересовался он после того, как Расин провел его в глубь просторной мансарды — туда, где явно был жилой уголок: целых две широкие софы, стоявшие параллельно друг другу изголовьями к стене, между ними стол. В стороне — газовая плита на четыре конфорки, несколько стульев, кухонный шкаф-пенал и настоящая, выкрашенная ярко-красной краской садовая скамейка… «Оригинально!» — подумал Валерий, с любопытством оглядывая мастерскую со своего места. Одна стена и часть потолка — застекленные. Ну, это понятно… Еще на одной из стен на довольно большом расстоянии друг от друга три картины — очевидно, не вошедшие в экспозицию «Примы». В углу слева от входа гора коробок с красками, длинный, покрытый разноцветными пятнами стол с целой батареей бутылок, заполненных какими-то то ли маслами, то ли растворителями, и множеством разнокалиберных кистей и кисточек. Мольберты, укутанные серой тканью, — справа от входа. Там же — маленький подиум, в данный момент пустой, несколько стульев разной высоты. Все, кажется…

Увлеченный «рекогносцировкой местности», Померанцев не сразу обратил внимание, что в ответ на его замечание по поводу опоздания Крикуновой в мастерской воцарилось несколько напряженное молчание. И лишь перехватив странные взгляды, которыми обменялись художники, насторожился.

— Что-то не так? — Свой вопрос он адресовал Жене Расину, почему-то сочтя его главным из двоих. Однако в ответ заговорил как раз Ким:

— Понимаете, Валерий…

— Александрович, — подсказал Померанцев, поворачиваясь к корейцу, сидевшему на той же софе, на которую усадили его самого, с абсолютно невозмутимым выражением лица. — Мы вам пообещали, конечно, пригласить Вику, но выполнить просьбу не смогли.

— И почему же?

— Не дозвонились, — коротко ответил Ким.

— Вы что же, за прошедшие с момента нашего разговора два дня ни разу с ней не виделись? Поссорились, что ли? — высказал догадку Валерий.

В конце концов, не мог же художник не знать, где живет его подружка! Следовательно, и съездить к ней тоже бы мог, предупредить о встрече: даже самый легкомысленный человек должен понимать, что убийство — дело серьезное, что одним только опросом на месте происшествия дело наверняка не обойдется!

— Я со своими женщинами, — сухо улыбнулся Игорь, — никогда не ссорюсь… Это вы у Евгения спрашивайте, как и что.

— Я с ней не ссорился! — Расин не стал дожидаться вопросов и, плюхнувшись на вторую софу, напротив Померанцева, сердито сверкнул на своего друга глазами. — Ты ж видел, как она тогда психанула, прямо при тебе! Я-то тут при чем?

— И я видела и слышала, — подала голос Лиза, до этого момента молча поглядывающая на Валерия.

— И что же вы видели? — поинтересовался следователь, переводя взгляд на девушку.

— А то… — Блондиночка порозовела. — Когда нас — ну тогда, когда… В общем, когда этот человек умер и приехала милиция и всех держали почти до утра… В общем, когда нас отпустили, Вика так разоралась на Женьку, что просто ужас!.. Сказала, что он ее якобы втянул… Жень, во что? Я уже не помню точно…

Расин вздохнул и отмахнулся от Лизы как от надоедливой мухи.

— Понимаете, — он хмуро поглядел на Померанцева, — мы и так все были тогда не в себе, а тут еще Вика ни с того ни с сего завелась. Обвинила меня, что я ее чуть ли не в историю с убийством втянул, а у нее папаша вроде бы пост какой-то высокий занимает, чуть ли не в Думе, что ли… Словом, скандал там ни к чему. Авторитет отца и все такое прочее… Словом, психанула как следует, поймала какого-то левака и свалила от нас.

— И вы что же, так ее с того момента и не видели?

— Я ей звонил! А после того как вы попросили нас сегодня тут собраться, вообще обзвонился.

— Что, телефон не отвечает?

— Она мне только мобильный дала… Ну, вначале просто не включала связь, а вчера и позавчера по ее номеру автомат отвечал вообще чушь какую-то: мол, неправильно набран номер.

— Съездить к ней домой, как я понял, вы не пытались?

— Откуда я знаю, где она живет? Говорила, что в центре, но к себе меня не приглашала — опять же из-за папаши: дом с охраной и все такое… А адрес конкретно она вашему сотруднику дала, я его не запомнил, не до того было тогда… Помню, что называла, а он записывал…

— Стоп-стоп! — Валерий нахмурился. — Она его называла или сотрудник переписывал адрес с паспорта?

— Называла, это я точно помню, потому что паспорт Вика с собой на банкет не взяла… Это я точно помню, потому что она еще сказала, что в ее сумочку, кроме пробника духов и пудры с тушью, никакой паспорт не влезет, да и зачем он ей? Она что — ясновидящая, чтобы предположить, что вместо банкета тут человека убьют? Этот опер, который нас опрашивал, поворчал-поворчал, но делать-то нечего.

— Значит, адрес записан со слов… — задумчиво кивнул Валерий. — Ясненько… Что ж, Евгений Иванович, давайте в таком случае и начнем с вашей пропавшей подружки. С самого начала: как и где познакомились, долго ли встречались… Словом, все, что вы можете о ней сказать…

Фотохудожник, интересовавший Галю Романову, проживал недалеко от центра, в громоздкой, обремененной архитектурными излишествами «сталинке», да еще и в одной из немногих сохранившихся в этом районе коммуналок. Звали его весьма звучно: Арнольд Герасимович Каплер, а в упомянутой коммуналке ему принадлежали две комнаты из четырех, отчего остальные жильцы — дряхлая, но от этого не менее скандальная старуха и семейство, состоявшее из четырех человек, — ему яростно завидовали и периодически писали на Каплера и его «излишки жилплощади» кляузы по инстанциям, не понимая, что времена давно переменились и стукачи сейчас не в чести…

Все это Арнольд Герасимович ухитрился изложить капитану Романовой за краткий промежуток времени, понадобившийся на то, чтобы дойти от входной двери до двери его личных апартаментов по не слишком-то и длинному коридору.

— Вот — прошу… — Он сделал галантный жест, пропуская Галочку вперед. — Такая моя жизнь: эти плебеи не понимают специфики моей профессии, не понимают, что без второй комнаты я просто не смогу работать, зарабатывать на мой весьма скромный кусок хлеба… Поверьте, даже без масла!

Оглядевшись в просторной, очень старомодно обставленной комнате, Романова и впрямь готова была прямо с порога поверить в то, что «без масла»… Мебель — так совершенно точно откуда-то из тридцатых годов, чудо, что сохранилась, пусть и в обшарпанном виде. Что уж говорить о плюшевых темно-красных портьерах, выцветших и впитавших в свои блеклые кисти пыль не менее чем целого века!

— Да и комната-то, на которую они претендуют, — это ж не комната даже, а настоящий чулан! Сами взгляните, сейчас свет включу…

«Взглянуть» Галя и не подумала отказаться, сразу же сообразив, что вторая из комнат используется хозяином в профессиональных целях. И не ошиблась.

Окно, одно-единственное, было явно навсегда тщательно затянуто плотной черной бумагой. На двух столах, стоявших впритык друг к другу, помимо здоровенного увеличителя, стояло несколько кювет — пустых и с какой-то мутноватой жидкостью. Тут же находился прибор, названия которого девушка не знала, зато предназначение его было понятно с первого взгляда: на длинной металлической штуковине с округлыми металлическими боками были налеплены в большом количестве влажные фотоснимки… сушилка для фотографий! Помимо этого на столах теснились какие-то круглые пластмассовые коробки-катушки, как предположила Галя, в них-то и проявлялись пленки, те самые, которые в дополнение к интерьеру повсюду свисали с потолка. Пленки тоже сушились, но самым примитивным образом — как белье на балконе. На веревках их и удерживали обыкновенные бельевые прищепки.

В комнатушке, действительно тесной, было душно и чем-то крайне неприятно пахло… Капитан Романова, бросив последний взгляд на навесной буфет в дальнем углу, с облегчением вернулась в жилую комнату Каплера.

— Сами видите, завидовать тут решительно нечему! — подвел итог хозяин почему-то радостным голосом. — Присаживайтесь… Да, так вы, насколько я расслышал, из МВД? Неужели и туда уже успели на меня капнуть? Вот гады! Неплохо звучит, а? Капнуть на Каплера… Ха-ха-ха!

Галя вежливо улыбнулась в ответ, поняв наконец, с какой стати Арнольд Герасимович прямо с порога обрушил на нее информацию о коммунальных склоках: он ее просто не за ту принял! Похоже, директор театра не потрудился сообщить фотохудожнику, кто и зачем собирается нанести ему визит. Возможно, это и к лучшему.

— Вообще-то я к вам, Арнольд Герасимович, — улыбнулась Романова, — совсем по другому поводу. Вот мое удостоверение.

— Да? Не по жалобе? — И густые, брежневской модели брови, Каплера, весьма забавно смотревшиеся на его мелком и узком лице, удивленно взлетели вверх, к густой, растрепанной шевелюре, когда-то тоже черной, теперь же являвшей собой образец цвета «соль с перцем». Арнольду Герасимовичу было никак не меньше пятидесяти лет.

— Нам понадобилась ваша консультация, — слукавила Галочка.

— Моя? — Брови окончательно скрылись под дебрями шевелюры, а небольшие каре-зеленые глаза Каплера уставились на Романову с неподдельным изумлением.

— Да. Вы ведь фотохудожник?

— Это очевидно… Но почему именно меня избрали в качестве консультанта?

— Нам вас рекомендовал директор театра, в котором вы частенько снимаете артистов.

— Которого же? — Подвижные, как гусеницы, брови стремительно сиганули вниз и сошлись над переносицей. — Я почти во всех театрах работаю…

— Директор «Аполлона»…

— А-а-а, Пазов… Надо же!.. Что ж, я весь внимание, хотя какого рода консультация могла понадобиться столь солидному министерству от скромного художника, даже вообразить не могу.

— Сейчас объясню, — заторопилась Романова. — Но вначале скажите… Хотя и так ясно, если судить по вашей лаборатории, что пленки вы проявляете сами, верно?

— Ну, не на фирму же «Кодак» их отдавать, этим халтурщикам! Конечно, сам и только сам! То, что сделано собственными руками, — действительно сделано, а то, что чужими и равнодушными…

Он безнадежно махнул рукой и уставился на девушку вопросительно, ожидая продолжения.

— Скажите, какими химикалиями вы пользуетесь для проявки цветных пленок?

Больше всего Галя боялась, что Каплер задаст ей вполне закономерный с точки зрения логики вопрос: отчего бы ей не поинтересоваться тем же самым у эмвэдэшных специалистов? Вопрос-то пустяковый, любой ответит! Но Арнольд Герасимович, видимо, так не считал, сочтя его не основным, а «подъездом» к главной теме будущего разговора.

— Есть специальный проявитель для цветных пленок, — терпеливо пояснил он. — Пойдемте, я вам его покажу… Он у нас в Союзе появился, дай-то бог памяти, в шестидесятых годах только. Поначалу исключительно для государственных фотографий, и лишь спустя какое-то время в относительно широкой продаже…

Все это он говорил на ходу, уже направляясь к своей фотолаборатории, а в ней — к навесному шкафу, который тут же распахнул перед неохотно последовавшей за ним Романовой. Ни названия реактивов, ни их внешний вид Гале ни о чем не говорили, если не считать предупреждения на некоторых пакетах о том, что находящееся внутри вещество ядовито…

— Что, — поинтересовалась она, попытавшись дотронуться до одного из них, — и правда яд?

Каплер молниеносно перехватил Галину руку и, извинившись, подтвердил:

— Правда! Проявкой цветных пленок можно заниматься исключительно в резиновых перчатках…

— А не проще все-таки отдавать их в тот же «Кодак»?

— Проще. Но ни один уважающий себя художник этого себе не позволит!

— Неужели такие реактивы имеются в свободной продаже? — удивилась Галя.

Каплер вздохнул и пожал плечами:

— В наше время, милая девушка, купить можно все, хоть портативную атомную бомбу, — были бы деньги и связи… Вы ведь это и хотели от меня услышать?

Он пристально и серьезно посмотрел Романовой в глаза.

— Не только, Арнольд Герасимович, — искренне ответила она. — И я надеюсь, что вы ответите на мой вопрос честно, даже если он покажется вам странным…

— Не покажется. — Каплер усмехнулся. — Я ведь в курсе, что ваш департамент занимается «особо тяжкими»… Что, кого-то отравили с помощью этого реактива?

— Скажите, кто-нибудь из артистов «Аполлона» бывает у вас в гостях? — Вопрос фотохудожника, упорно называвшего себя просто художником, она проигнорировала.

— Из артистов — нет. Однажды, года полтора назад, был Пазов, да и то заезжал на минуту, забрать снимки к спектаклю.

— И никто из них в последнее время не задавал вам вопросы по поводу этого ядовитого реактива, аналогичные моим?

— Клянусь прахом моей мамы — никто! — твердо произнес Каплер. — И, возможно, вы, милая девушка, все-таки скажете мне, что случилось? Я ведь всех артистов «Аполлона» не первый год знаю! Почти каждому и снимки для портфолио делал, они их частенько меняют, на киностудии отправляют…

— С помощью цианистого соединения, которое входит в состав этого проявителя, действительно отравили человека, имеющего отношения, правда, косвенное, к театру… Скажите, Нинель Каплер — ваша однофамилица или дочь?..

Именно этот момент Галя Романова сочла наиболее удобным для своего самого коварного вопроса, — во всяком случае коварным она считала его сама. В том, что бывшая подруга Крутицкой вряд ли фотохудожнику просто однофамилица, она почти не сомневалась. А еще Галочке настолько хотелось самой «нарыть» в версии, по которой она работала, что-нибудь воистину сенсационное, что относительно совпадения фамилий Нинель и Арнольда Герасимовича она пока что не доложила ни Турецкому, ни Померанцеву. Правда, сказать, что Романова понимала, какое значение может иметь подобное обстоятельство, было нельзя. Но какое-то иметь обязано: в просто совпадения она не верила… Слишком редкая была фамилия!

— Нелька-то? — Каплеру вопрос если и показался коварным, то внешне он этого никак не проявил. — Ни то и не это. Дочка двоюродного братца, то бишь двоюродная племянница.

— Вы сказали, что артисты «Аполлона» у вас не бывают… Но не может же быть, что и Нинель входит в их число?

— Еще как может! — Арнольд Григорьевич вздохнул. — Вы о семейных конфликтах когда-нибудь слышали?.. Ну вот то-то и оно. Не смею утомлять вас подробностями, но с тех пор, как упомянутый конфликт произошел, Нинель даже портфолио заказывает у другого художника!

В глазах Каплера мелькнула искренняя обида.

— А ведь когда-то именно она меня порекомендовала Пазову как отличного специалиста!.. И вот уже третий год…

— Простите, — прервала его Романова. — Утомлять подробностями все-таки придется. Если не меня, то следователя…

Арнольд Герасимович поморщился, но сдался, предварительно пробормотав что-то относительно того, что среди ортодоксальных евреев, если Гале это неизвестно, родственным и даже просто национальным связям придается непомерное значение…

Далее выяснилось, что вина Каплера перед многочисленной родней состояла «всего лишь» в том, что он «был вынужден» поместить собственную мать в дом престарелых, скрыв при этом от родственников данный факт…

— У меня просто-напросто не было выхода! — с ноткой раздражения в голосе произнес он. — Мать была больна, ей требовался уход, свежий воздух и все такое, а у меня тут реактивы, в том числе ядовитые, как вы правильно заметили, порой не то что на всю квартиру — на весь дом воняют… Денег на сиделку нет… Что я должен был делать? И с какой стати докладываться родственникам, тем более что заранее мог предположить их реакцию?..

Далее Арнольду Герасимовичу и вовсе не повезло: его мать скончалась через три недели пос-ле того, как была помещена в дом престарелых. Этот факт скрыть было уже никак нельзя, а вместе с ним всплыло и все остальное…

— С тех пор я для семьи — хуже гоя! — завершил он свой малоприятный рассказ. — Ну и для Нинель — особенно… Она даже пыталась интриговать, чтобы «Аполлон» мне больше не давал работы… Ничего не вышло! Такие специалисты, как я, сегодня на вес золота, и Пазов это отлично понимает. К тому же я нежаден и беру по-божески…

От Арнольда Герасимовича Галочка Романова в итоге вышла с неприятным осадком на душе: это же надо — собственную мать, к тому же больную и старую, затолкать в богадельню… Такой и соврет — недорого возьмет… Придется проверять каждое его слово, причем самым тщательным образом! И снова встречаться с его племянницей. Она, решив не откладывать это в долгий ящик, достала мобильный телефон и записную книжку, в которой был номер Нинель. Но телефон в этот момент зазвонил сам, высветив на мониторе номер Померанцева.

— Слушаю тебя, — сказала Галя, со вздохом включая связь. И в самом деле некоторое время слушала, прежде чем ответить: — Я поняла, но лучше повтори адрес этой девицы еще раз… По-моему, это как раз недалеко от того места, где я нахожусь. Как фамилия? Крикунова?.. Да запомню я, запомню!

Она снова помолчала, внимательно вслушиваясь в слова Валерия. Наконец прервала его слегка раздраженным тоном:

— Валера, ну зачем сто раз одно и то же повторять? Я поняла, что светиться перед Викторией, тем более ее родителями, не нужно, просто посмотреть, что к чему, со старушками у подъезда… Остальное ты пробьешь по компу из прокуратуры. Все верно? Тогда до встречи, у меня тоже кое-что есть… Потом, Валера, потом… Хорошо, буду сразу, как только!

«Похоже, будешь раньше меня…» — пробормотал Померанцев уже после того, как Романова отключилась, поскольку он находился в этот момент в очередной пробке — под Дмитровским мостом, которая и не думала рассасываться. Напротив, стала еще безнадежнее с того момента, как он проезжал здесь тремя часами раньше — в другую сторону, к Дубнинской. Вздохнув, Валерий выключил движок, чтобы зря не транжирить бензин, и задумался, подводя итог всему, что услышал от художников.

По поводу того, кто мог подлить или подсыпать Кожевникову яд, никто из них ничего нового не вспомнил. Оно и понятно: Сергея они до банкета никогда в глаза не видели, никакого особого внимания на него не обратили. К тому же, взволнованные неожиданным и первым в их жизни успехом, вообще плохо различали лица поздравлявших их гостей.

Еще хуже обстояло дело с куда-то исчезнувшей Викой. Как выяснилось, Евгений Расин познакомился с ней случайно: молодые люди одновременно вышли из какого-то кафе, девушка подвернула каблук и упала Жене чуть ли не в объятия. Так и познакомились. А поскольку Вика оказалась красоткой, кто б на его месте не попытался это самое знакомство с ней продлить?.. До роковой выставки они успели повстречаться всего пару-тройку недель, все у них было, по словам Евгения, «просто прекрасно», девушка оказалась удивительно веселой, милой, совершенно, в отличие от других таких же красавиц, нестервозной. К тому же где-то на горизонте маячил властный папа, весьма строгий, но… Кто знает, если Расину повезет и он станет известным, может, и папа смягчится? А о такой жене, как Вика, можно только мечтать!

Евгению даже нравился ее трепет перед отцом, доходивший до смешного: девушка, например, ни разу не позволила ему проводить ее после свидания до самого дома. Высаживалась из пойманного левака чуть ли не за квартал, а порой и вовсе предпочитала метро, делая вид, что едет от подруги… Что ж, послушная дочь наверняка и женой будет послушной, а главное, верной. Словом, того, что произошло после убийства Кожевникова, от нее никто не ожидал! И Игорю, и Лизе, его девице, не говоря о самом Расине, Вика казалась абсолютно бесхарактерным существом — и вдруг такое! Настоящий скандал, истерика, причем грубая…

— А вам не приходило в голову, — поинтересовался Померанцев, — что если ее отец и впрямь занимает какой-то значимый пост, то вряд ли его дочь будет появляться на людях без охраны?

Однако и этому нашлось вполне правдоподобное объяснение: охранник был, но «понимающий» — проще говоря, корыстный. За небольшую мзду он терпеливо поджидал Вику в заранее обусловленном месте.

В каком? Каждый раз в другом, но ни к одному из этих мест доступа Жене тоже не было: жизнь уже успела научить Вику глобальному недоверию ко всем, кто ее окружал, а к тем, кому платят за услуги, — особенно.

— Так вы ни разу этого охранника и не видели? — спросил Померанцев.

— Один раз видел, — сознался Расин. — Правда, издали и со спины. Мне любопытно стало, а вдруг обманывает? Конечно, девочка интеллигентная, мягкая… Ну, словом, домашняя — это ведь сразу видно. Ну и пошел за ней потихоньку, посмотреть решил.

— И что же?

— Ничего. — Расин пожал плечами. — Действительно вышла из кафе не одна, с каким-то качком — я далеко был, особо не вглядывался… Сели в машину, он за руль, она — сзади. И уехали.

— Что за машина?

— Точно не скажу, я действительно был далеко, но, по-моему, «лендровер», цвет «металлик».

Валерий Померанцев давно уже ощущал некий холодок в области солнечного сплетения — признак того, что он, следователь, подошел наконец совсем близко к сути произошедшего на банкете: еще не горячо, но уже «тепло»…

— Качок, говорите?

— Ну да, камуфляжная форма, затылок бритый… Как все эти, из охраны, — пожал плечами художник.

А Померанцев подумал, что в камуфляже и с бритым затылком, да еще и издали, любой хлюпик качком покажется.

…Пробка наконец ожила. Прежде чем включить движок, Валерий, наверное, уже в десятый раз покосился на снимок, лежавший на соседнем сиденье и, тоже в десятый раз, поморщился: и куда, спрашивается, успели подеваться хорошие спецы-эксперты?! Надо же было так щелкнуть эту девушку Вику, чтобы копна роскошных черных волос скрадывала овал лица!.. Впрочем, зато глаза… Такие вряд ли, увидев один раз, забудешь: огромные черные очи, опушенные длиннющими ресницами… Настоящая красавица… Неужели действительно ее рук дело?..

Верить в это просто не хотелось, но очень уж странно вела себя девушка по имени Вика со своим бойфрендом… Как-то неправдоподобно, что ли… Вот черт! А вдруг она пропала совсем по другой, трагической причине? Увидела, кто именно добавил яд Кожевникову, а убийца увидел, что она увидела, и… Да нет, случись такое, они бы об этом уже знали… Хотя тоже не факт… Валерий с облегчением миновал Дмитровский мост и убедился, что дорога впереди вполне свободная, все вокруг дружно прибавили скорость, а он, напротив, вынужден был ее сбросить: зазвонил мобильный. Романова! Не могла дотерпеть до Генпрокуратуры?

— Валер, — звонко произнесла Галочка, — никакая Крикунова по этому адресу не проживает! Там вообще никто не проживает, дом затянут сеткой, он давно на реставрации…

— Не понял… — пробормотал Померанцев, хотя на самом деле понял все прекрасно и почти что не удивился.

— А что тут не понимать-то? Зелененькая такая сеточка, затянут весь фасад, а внутри — ничего, пусто… Адрес небось со слов писали?

— Угадала, — вздохнул Валерий.

— Ладно, до встречи, я еду к вам!

Сзади раздалось сразу несколько истеричных сигналов автомашин, возмущенных водителем-«ползуном»: вот такие раззявы и создают московские пробки!..

Валерий еще раз покосился на Викину фотографию и переключил скорость, констатировав, что Галочкин звонок его действительно почти не удивил: подсознательно именно чего-то такого он и ждал… И дождался.

Пропавшая фигурантка

Вячеслав Иванович Грязнов басовито откашлялся и, шевельнувшись на жалобно скрипнувшем под ним стуле, завершил свой доклад:

— Таким образом, и Яковлев, и я сам считаем, что Саргов из нашего списка можно исключить… Собственно говоря, в данный момент, — он для верности глянул на свои наручные часы, — Володя уже находится в поезде, двигающемся в сторону Электродольска.

— Почему Электродольска? — Александр Борисович вопросительно посмотрел на друга. — Если не ошибаюсь, по плану следующим у нас должен быть Ульяновск?

— Там, Саня, с железнодорожным расписанием оказалось неудобно, — пояснил Грязнов-старший. — Если бы, как мы обговаривали, он поехал вначале в Ульяновск, ему бы больше суток пришлось сидеть в Саргове без дела, время терять. Ну, я и взял на себя смелость поменять последовательность поездок… А что, это так важно?

— Да нет… — вздохнул Саша и невесело поглядел на сидевших в его кабинете и уже успевших отчитаться о проделанной за эти дни работе оперативника Романову и следователя Померанцева.

Ребята, как всегда, потрудились результативно. Галочка даже успела более-менее проверить показания фотохудожника Каплера, во второй раз переговорив с его племянницей. Нинель, выразив удивление, что «эта скотина Арнольд» сам рассказал ей о своем подлом поступке по отношению к «тете Риве, которая всю свою жизнь посвятила сыну», косвенно подтвердила показания своего опального дядюшки. Добавив в качестве, как она полагала, отрицательной характеристики «этого типа», что он не только артистов к себе домой не приглашает, но и вообще каких бы то ни было гостей — тоже. Нелюдь, словом! Наверняка прячет где-то там свои долларовые сбережения, потому и не общается ни с кем на собственной территории, чтобы не обокрали… И вообще, близких друзей у него отродясь не было!

Если добавить к этому показания гримерши Насти, получалось, что Альбина Викторовна Крутицкая, какой бы неприятной особой она ни являлась, к гибели своего бывшего супруга вряд ли имеет отношение… «То есть, — невесело усмехнулся про себя Турецкий, — моя Ирка сегодня в течение дня оказалась права дважды: и с вдовой трудно понять и невозможно проверить, правду ли говорит, и с этой пестрой козой — тоже…»

— Валерий, — обратился он к задумчиво сидевшему в углу Померанцеву, — не знаешь, как это по лучилось, что данные пропавшей Виктории Степановны Крикуновой записали со слов и не потрудились даже перепроверить вовремя?

— Вы, Сан Борисыч, сами понимаете, — откликнулся следователь, — если бы ее опрашивал Яковлев, он бы ее наверняка задержал до выяснения — никакая дамская красота на него бы не подействовала… Но в качестве дознавателя выступал представитель ФСБ… То ли опер, то ли следак… Я не в курсе, кто из них туда приехал… Спасибо, хоть пальчики у всех догадались взять!

— А что это нам дало? — буркнул Саша. — Пузырек из-под альбуцида, в котором находился яд, они сразу же нашли, ты в курсе… Убийца забросил его под барную стойку… Чистенький такой пузыречек, без единого пальчика… Про отпечатки сейчас разве что новорожденные младенцы не в курсе, так что… Ну что ж, пропавшая красотка — это уже хоть что-то… Ты насчет моргов и больниц распорядился?

— Сразу же, — кивнул Валерий. — Снимки паршивые, но опознать можно, яркая девица эта Вика Крикунова.

— А может, и не Вика, а может, и не Крикунова, — усмехнулся Турецкий. — Какой возраст она назвала этому художнику?

— Девятнадцать лет.

— Во-во, а может, и не девятнадцать, а двадцать с хвостиком, а то и вовсе шестнадцать: они нынче взрослыми девицами начинают выглядеть чуть ли не в третьем классе средней школы!.. В общем, Валерий, деваться некуда — садись за компьютер и начинай пробивать относительно господина Крикунона, занимающего существенную должность в Госдуме. Пароль доступа я тебе дам. А если надо, позвоним Анисимову, попросим еще оперов — у нашего дяди Славы, — Турецкий покосился на Вячеслава Ивановича, — по его словам, все лучшие сотрудники в разъездах…

— Ты что, сомневаешься, что ли? — немедленно завелся Грязнов. — Или согласен на кого попало? Сам знаешь, с кадрами — полный обвал! И чему их только нынче учат?!

Чувствовалось, что кадровый вопрос для Вячеслава Ивановича не просто больной, но занимающий его постоянно. Тема, на которую генерал заводится с полоборота.

— Александр Борисович, — поспешно вмешался Померанцев, — очень вас прошу… Не надо, во всяком случае пока, звонить Анисимову! Сами видите, его «спецы» уже успели нам напортачить в самом начале!

— Ну, «спецы» на самом начале были не его, а в принципе от их конторы, — уточнил Турецкий. — Но если ты считаешь, что вы с Галей справитесь… Учти, Валерий, при таких исходных данных, а точнее, при полном их отсутствии поиск иголки в стоге сена — дело малоподъемное. Ты и сам это знаешь!

— Знаю, — согласился Померанцев. — Но я думаю, пока не стоит привлекать их оперов, а не вообще… Честно говоря, я надеюсь на Володьку Яковлева, он наверняка что-то нароет.

— Полагаешь, что версия личной неприязни и вовсе «пустышка»? — Турецкий слегка прищурился.

— Я этого не говорил… Точнее, просто не договорил: спросить хотел, нельзя ли этим ребятам поручить полностью проверку остальных гостей? Иначе мы с Галкой действительно либо разорвемся пополам, либо будем заниматься этим не меньше полугода.

— Лукавый ты человек, Померанцев! — вздохнул Александр Борисович. — Ничего-то прямо не скажешь, ни на один вопрос не ответишь… Если бы ты хоть на секунду допустил, что кто-то из остальных гостей банкета помимо Крутицкой приложил руку к убийству из сугубо личной неприязни, хрен бы ты отдал их проверку в чужие руки… Я что, не прав?

— Вы хотите сказать, что я еще и эгоист: наиболее перспективную дамочку Вику оставляю нам? Ну и что? Разве вы сами собирались поступить по-другому?

— Нет, не собирался. Пока. Ибо кто знает, в какие дебри нас этот поиск заведет? И скорее всего, заведет он нас к известной присказке: «Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что». И вот тогда, дорогой Валерий Александрович, для осуществления хотя бы чисто технической работы по версии загадочной девушки нам в любом случае понадобится увеличивать оперативное сопровождение.

— Если все сложится так хреново, как вы говорите, тогда и увеличим! — упрямо произнес Померанцев.

— Ага… А тебе не приходит в голову простая такая штука: что у тамошних оперов, а главное, у самого Анисимова тоже есть собственная гордость? В частности, профессиональная?.. Я ведь с Михаилом Ивановичем общаюсь регулярно, регулярно обсуждаю результаты нашей — заметь, совместной — работы! И о том, что одна из фигуранток по этому делу растворилась внезапно в воздухе, тоже вынужден буду сказать. А он — среагировать… Так что, дорогие мои, готовьтесь принять в свои ряды еще одного человечка, знамо дело, оттуда… У тебя, Валера, почти сутки для того, чтобы сочинить ему персональное задание… Все понятно?

— Есть, сочинить задание! — буркнул Померанцев.

— Вот и славненько, — кивнул Александр Борисыч. — А теперь, как обычно, перейдем к плану следственных и оперативных действий на ближайшее время…

Прежде чем навестить семью Поярковых, Володя Яковлев на сей раз, после тщательного изучения дела в Электродольской прокуратуре, решил встретиться с адвокатом осужденного.

Валерий Кириллович Хватан был для Ивана Ильича Пояркова не просто случайно нанятым адвокатом или лучшим в своей профессии в Электродольске: будучи ровесниками, они учились когда-то в одном классе, и не просто учились, а дружили с тех пор. Все это Яковлеву поведали в прокуратуре.

Изучив многочисленные анонимки, а также подписанные вполне реальными людьми жалобы на Пояркова, Володя пришел к выводу, что бывший помощник здешнего мэра, пусть и через подставу, но получил, судя по всему, по заслугам. Действительно взяточник, да еще и вполне беззастенчивый. К сожалению, с конфискацией неправедно нажитого богатства практически не получилось ничего: все имущество он предусмотрительно записал на имя жены, кое-что по мелочам — на своего сына Михаила, студента МГУ.

Словом, картина здесь складывалась принципиально иная, нежели в Саргове, где все жалобы на фигуранта являлись анонимными и в своем подавляющем большинстве огульными. То есть организованными кем-то одним, весьма заинтересованным лицом. Скорее всего, упомянутым женой осужденного его замом. К сожалению, ни доказать это, ни как-то облегчить участь ее супруга возможным не представлялось… К тому же взятка, пусть и одна-единственная, место все же имела. А как действуют на людей свалившиеся с неба деньги, Володя знал хорошо: один раз — в силу роковых обстоятельств. Но кто даст гарантию, что человек на этом остановится и спустя несколько лет не пополнит ряды по-настоящему коррумпированных чиновников? Конечно, никто, и, скорее всего, именно по такому пути и пошел бы осужденный, не останови его вовремя. Деньги, будь они неладны, да еще легкие!

Валерий Кириллович Хватан оказался вальяжным, очень ухоженным господином с благородной физиономией, красиво седеющей темной шевелюрой. Одет он был отнюдь не по-провинциальному — в дорогой фирменный костюм с иголочки. Адвокат принял Владимира Владимировича в собственной конторе — небольшой, но тоже дорого обставленной. Дела у Хватана явно шли совсем неплохо не только по электродольским но и, пожалуй, по столичным меркам.

— Эта история, — произнес он после тщательного изучения яковлевского удостоверения, — с моей точки зрения, просто возмутительная!

— Что именно вы имеете в виду? — поинтересовался Володя. По телефону он не стал уточнять цель своего визита, сказав лишь, что приехал в связи с делом Пояркова.

— То, что от начала и до конца это была хорошо организованная подстава! — отрезал адвокат. — Кем, гадать не приходится, я человек достаточно информированный, как вы понимаете: профессия у меня такая — знать не только то, что положено, но и что не положено.

— Отчего ж вы в таком случае не предостерегли своего друга вовремя? — усмехнулся Яковлев.

— Если бы был в курсе, что именно происходит, непременно бы предостерег. К сожалению, людей моей профессии вводят в курс тогда, когда поправить уже практически ничего нельзя. Вы, вероятно, знаете, что даже апелляционную жалобу нашу отклонили? Но можете не сомневаться, мы уже направили ее в следующую инстанцию. Точнее, направил я сам, по личной инициативе, поскольку семья была против.

— Против? — Володя удивленно посмотрел на своего собеседника.

— А-а-а, вас это изумляет, вероятно? Но там у каждого свои причины. Аня… Анна Константиновна — женщина, я бы сказал, недалекая, она без всяких к тому оснований боится, что после нового суда может лишиться того, что удалось сохранить, хотя и самый крупный счет в банке, и дом загородный — на ее имя. Ну а Миша с Катей… Это Ванины дети… Они в первую очередь боятся за отца. Даже не того, что ему могут увеличить срок, а что его здоровье может не выдержать повторного разбирательства, необходимости пройти через этот позор еще раз.

— Я слышал, — осторожно поинтересовался Яковлев, — что семья у него была чуть ли не идеальная?

— Еще бы! — оживился Хватан. — Знаете, каким он был мужем и отцом? Таким, что дети его просто обожают, что сейчас, согласитесь, крайне редко случается! Даже не знаю, как они, бедные, это все пережили. У Катюши должны были быть вступительные экзамены, Миша — только что после сессии… Конечно, ни о каком поступлении Катеньки и говорить не пришлось. Слава богу, у Ани хватило ума отправить девочку на отдых. Вместе с Мишей, конечно… Лето выдалось для них для всех просто адское, какая уж тут учеба? Да и зима не лучше.

— Вы хотите сказать, что из-за случившегося сын тоже бросил университет?

— Миша взял академический отпуск. Не мог же он оставить больных мать и сестру одних, без присмотра? Аня тоже поначалу едва не слегла.

— Ну и ну! — покрутил Яковлев головой. — А не подскажете, где именно дети поправляли свое здоровье?

— А для чего это вам? — Адвокат тут же уставился на Яковлева с подозрением.

— Я проверяю все обстоятельства дела, — уклончиво ответил тот.

— А их поездка никакого отношения к делу отца не имеет! Она хоть и за рубеж, да только отнюдь не из дорогих, вполне укладывается в те деньги, которые Миша подзаработал. Это во-первых. А во-вторых, на отдых они ездили в начале нынешней зимы, уважаемый господин оперуполномоченный, то есть спустя почти полгода после суда. И, повторяю, отношение к делу все это совершенно не имеет! Катя действительно долго болела, у нее с детства слабые легкие. А теперь — давайте, если хотите, чтобы я и дальше с вами разговаривал откровенно, вы перестанете наконец темнить. Для начала: вы в самом деле из МВД?

— В самом деле! — Володя сурово глянул на адвоката. — Более того, если вы обратили внимание, я старший оперативник Первого департамента МВД, а по нему идут, как известно, «особо тяжкие», они же «особо важные». Подставами мы, уж поверьте на слово, не занимаемся. Не потому что такие белые и пушистые, а потому что у нас и без подстав есть кем и чем заниматься, соответственно, начальству и в голову не придет ставить перед своими сотрудниками подобные цели. Ему, начальству, разгрести бы хоть то, что само на голову валится, а уж организовывать дополнительные дела — извините, при нынешнем раскладе и нехватке профессионалов просто смешно!

— Вряд ли дело Ивана может быть отнесено к вашему департаменту, — Хватан усмехнулся.

— Вы совершенно правы, — легко согласился Яковлев. — Чуть больше недели назад в Москве убит Кожевников Сергей Павлович, тот самый бизнесмен…

— Который, — перебил его адвокат, — судя по всему, никакой не бизнесмен, а сотрудник известных всем органов. Я предупреждал вас, что владею информацией не только общедоступной, а также отлично знаю, что в этой системе существует с недавних пор спецподразделение, задача которого — борьба с коррупцией среди высокопоставленных чиновников. К коим, как известно, Иван и относился.

— И со сколькими же людьми, уважаемый Валерий Кириллович, вы успели за последнее время поделиться данной информацией? — сухо спросил Яковлев.

— Вы меня за мальчика держите? — Адвокат неприязненно усмехнулся. — Ни один человек из окружения Ивана от меня ничего подобного не слышал и не услышит. Когда убили Кожевникова?

— Около десяти дней назад.

— Ясно. Судя по всему, одна из ваших версий — мщение близких или друзей за пострадавшего. Отсюда и наше с вами неожиданное знакомство.

— Вы проницательны. Кстати, имея соответствующие московские связи, совсем не обязательно делать все своими руками. Поярков ведь ваш давний, близкий друг?

— А вы откровенны, — легко парировал адвокат. — Должен, однако, по поводу своей персоны вас разочаровать: во-первых, за все эти месяцы я ни разу не покидал Электродольск. А киллеров вообще-то и нанимают лично, и расплачиваются с ними тоже с глазу на глаз. Правда, в наше время существует еще и Интернет, но все проверяемо: оба моих компьютера в вашем распоряжении… Далее, я, конечно, мог бы нанять «специалиста» и в нашем городе, хотя о таковых в родных моих местах что-то не слышал. Я имею в виду — надежных, профессиональных, с гарантией. Но любой из вариантов стоит денег, и немалых. Мои счета со всеми передвижками и поступлениями тоже в вашем распоряжении. Бумаги по конторе — на здоровье, но сразу предупреждаю, наличкой я никогда не пользуюсь, даже секретарше зарплату перевожу на счет, это выгоднее — меньше процент подоходного.

— Конечно, — прервал адвоката Володя, — все, что необходимо, мы проверим…

— Да и черт с вами, — не выдержал и все-таки сорвался Хватан, — проверяйте и перепроверяйте сколько влезет! Меня это, пардон, не колышет!

— Очень хорошо… А что там относительно жены, детей, родственников?

— Детей? Вы бы еще несчастную семнадцатилетнюю Катьку заподозрили! Только тут вам крупно не повезло: из поездки оба они с Мишей вернулись неделю назад. Так что на интересующий вас момент ребятишек, слава богу, ни в Москве, ни вообще в России не было. К тому же Катенька сразу заболела: там было куда теплее, а здесь, как вы понимаете, морозильник грянул… Что касается Ани — сами увидите и сделаете вывод, хватило бы ее мозгов на подобную затею или нет… Ну а остальные родственники и друзья… Их просто нет.

— Совсем-совсем? — Яковлев недоверчиво посмотрел на Хватана.

— Ну нельзя же считать друзьями тех акул, которые их окружали на всевозможных приемах и прочих тусовках? Да они от зависти лопались, глядя на Ванино благополучие и, в особенности, на детей: их-то собственные отпрыски — кто спился, кто на игле сидит, кто и вовсе из-под суда едва вытащен… У этой швали, когда Ваньку взяли, можно сказать, праздник души случился… А касаемо родственников, их действительно нет. Совсем. Его родители были детдомовскими и оба давно умерли. Это все.

— Тем не менее встретиться я намерен не только с супругой Пояркова, но и с его детьми, — предупредил Яковлев.

— Встречайтесь. Но исключительно в моем присутствии! Надеюсь, вы не забыли, что Катеньке еще нет восемнадцати?

— Не забыл. Поэтому и отправился вначале к вам. Что ж, буду обязан, если вы позвоните Поярковым и договоритесь о встрече тоже сами.

Еще «пустышка»!

— …А Турецкого и Померанцева попрошу задержаться! — Константин Дмитриевич Меркулов завершил ежеутреннюю летучку и, дождавшись, когда остальные подчиненные покинут его кабинет, кивнул Саше: — Подсаживайтесь поближе…

Затем нажал клавишу селектора, соединявшего его с приемной:

— Клавдия, если Вячеслав Иванович пришел, пусть заходит!

— Пришел, Константин Дмитриевич, — отозвалась его преданная и бессменная секретарша. Дверь кабинета распахнулась, пропуская Грязнова-старшего.

— Ну вот, кажется, все в сборе, — удовлетворенно кивнул Меркулов.

— Как же все-то? — усмехнувшись, возразил ему Саша. — А наш друг полковник Анисимов?

— Михаил звонил мне с утра, у него какое-то срочное совещание чуть ли не в Кремле. Да ему, собственно говоря, и докладывать-то пока нечего. Разве что порадоваться на тебя, Саня, что ты его команду не слишком-то сильно и перегружаешь…

— Настучал, значит, — с неожиданным удовлетворением кивнул Турецкий. А Грязнов с Померанцевым дружно усмехнулись.

— Что за словечко такое — «настучал»! — поморщился Константин Дмитриевич. — Судя по тому, что ты нам сегодня изложил на летучке, результатов у тебя, Саня, пока что минус единица. А ведь со дня убийства Кожевникова уже две недели минуло!..

— Во-первых, — нахмурился Турецкий, — отрицательный результат, как известно, тоже результат. Во-вторых…

— Саня, прекрати! Я и так знаю, что язык у тебя подвешен лучше некуда, только заниматься демагогией мне, как ты, возможно, догадываешься, недосуг… Что-либо более конкретнее, помимо того, что я уже слышал, сказать можешь?

— Могу! — Александр Борисович сердито посмотрел на Меркулова. — Прежде всего, не предполагая, что Анисимов сегодня совещается, я ему еще утром послал факс с просьбой выделить дополнительно оперативное сопровождение по делу Кожевникова. Если нельзя двоих, то хотя бы одного опера. Это — что касается твоих претензий по поводу нашего мнимого нежелания сотрудничать с коллегами. Теперь дальше… За прошедшее время сняты подозрения по версии личной неприязни с бывшей супруги убитого Алевтины Викторовны Крутицкой… Это целиком и полностью заслуга Гали Романовой. Относительно Яковлева и итогов его работы в Саргове я уже докладывал на летучке… Так же, как и о дальнейшем следственном плане ближайших оперативных и иных мероприятий.

— Каким образом собираешься использовать анисимовских сотрудников?

— Пусть проверяют по своим каналам остальных гостей. — Саша пожал плечами. — У них, к слову сказать, возможностей для этого больше, чем у нас…

— А Романова?

— Что — Романова? Они с Померанцевым сейчас будут заниматься исчезнувшей фигуранткой…

— Так ведь и она относится к числу «остальных гостей». — Меркулов покачал головой. — Ты, Саша, сам сказал, что у анисимовских ребят больше возможностей для поиска. Вообще, по сбору информации. А из списка, который им переслал, ведь наверняка эту девицу исключил?..

Грязнов откашлялся, Турецкий молча пожал плечами, а Померанцев не вытерпел:

— Извините, Константин Дмитриевич, но зачем же делать двойную работу? Мы с капитаном Романовой уже вовсю заняты оперативно-следственными мероприятиями по этой фигурантке. Конечно, если в ближайшие дни это ничего не даст…

— Что-то не припомню, товарищ Померанцев, чтобы я вас спрашивал, чем именно вы заняты! — сверкнул на невыдержанного Валерия глазами Меркулов, который на дух не переносил, в отличие от Саши, нарушений субординации.

— Простите… — вспыхнул Валерий.

— Просто учтите это на следующий раз… А вот теперь — вопрос действительно к вам: какие именно следственные мероприятия вы сейчас имели в виду помимо тех, о которых докладывал ваш начальник?

— В частности, лично я еще вчера занимался тем, что «пробивал» по компьютеру информацию об отце Крикуновой, якобы занимающем должность в Госдуме… — На своего шефа Померанцев, произнося данную фразу, старательно не смотрел: дело в том, что Валерий сегодня ухитрился не то чтобы опоздать на летучку, о приглашении на которую знал еще с вечера, но влетел туда в последний момент. И, соответственно, о результатах своей работы в закрытом сайте Интернета доложить Турецкому не успел. Как-то не предполагал, что ему придется сделать это в кабинете Меркулова раньше, чем он доложит Александру Борисовичу… Что по этому поводу подумает, а главное — непременно скажет Турецкий, лучше было и вовсе не знать! Никакие аргументы типа того, что результат был получен Валерием поздно вечером, и шефа в конторе уже след простыл, а звонить ему домой он постеснялся, ему не помогут…

— Почему «якобы»? — донесся до него, видимо, уже во второй раз повторенный вопрос Меркулова.

— Потому что… — Померанцев все-таки бросил косой взгляд на Александра Борисовича и тут же поспешно отвел глаза. — Потому что ни одного Крикунова ни среди сотрудников Госдумы, ни среди депутатов нет и не было. И что касается Мосгордумы — то же самое. Правительство Москвы я тоже проверил… Вообще всех, до чьих фамилий получил доступ по паролю…

В кабинете наступила по меньшей мере полуминутная тишина, нарушил которую, как и предполагал Валерий, Александр Борисович. Правда, сказал он совсем не то, чего ожидал Померанцев.

— Костя, — ядовито произнес Турецкий, — если ты решил вместо меня возглавить оперативно-следственную группу по делу об убийстве Кожевникова, лучше так и скажи…

Далее и Меркулов, и молчавший все это время Грязнов заговорили одновременно, окончательно вогнав в смущение Померанцева, которого смутить было нелегко в принципе.

— Саня, не заводись… — начал было Вячеслав Иванович, но Меркулов, явно разозлившийся не меньше Турецкого, выиграл пальму первенства:

— По-твоему, это я виноват, что твои сотрудники опаздывают на работу, не успев тебе доложиться?!

— Мои сотрудники не только опаздывают на работу, но еще и пашут до полуночи, то бишь в то время, когда и ты, и подавляющее большинство остальных уважаемых коллег давно наслаждаются мирной семейной жизнью!

На этом месте Померанцев не выдержал, глубоко растроганный заступничеством шефа, и, рискуя нарваться на неприятности, вскочил со своего места:

— Разрешите идти? — Больше всего на свете ему захотелось зажмуриться, когда в ответ на следователя уставились сразу три пары сердитых очей.

— Иди, Валерий, работай! — демонстративно произнес Турецкий, тем самым давая понять, вопреки сказанному, что уступать свое лидерство не собирается.

Разумеется, ожидать возможных комментариев по этому поводу со стороны Меркулова Померанцев не стал, на приличной скорости вылетев из начальственного кабинета, в котором, после того как дверь за следователем захлопнулась, снова повисла тишина.

Константин Дмитриевич с сурово сжатыми губами перекладывал на своем столе какие-то папки с документами, Турецкий с принципиально безразличным видом смотрел в окно…

— Ну, ребята, вы даете, — подвел итог Слава Грязнов. И тут же продемонстрировал, на чьей он на самом деле стороне. — Слушай, Костя, ты что же, с утра пораньше от генерального по затылку схлопотал?

Меркулов ничего не ответил, продолжив хмуро копаться в документах.

— Не понимаю, — Грязнов пожал плечами, — что в этом такого катастрофического: ну схлопотал от начальства, ну испортили тебе с утра настроение… Первый раз, что ли? К тому же из двух месяцев, отпущенных на следствие, всего две недели прошло. С какой стати такое давление?

Константин Дмитриевич по-прежнему молчал, зато заговорил Турецкий:

— Да неужто неясно с какой? — Он повернулся к Славе, демонстративно не глядя на своего шефа. — С такой, что убитый, понимаешь ли, своего рода ВИП-персона, а мы, нахалы эдакие, полезли в святая святых, в делишки его служебные… Понятно? Да еще и без его драгоценных коллег пытаемся обойтись по мере возможности! Чем тебе не преступление? Одна беда: преступление это, так же как и наказание за него, УК РФ не предусмотрено! Но беда эта не наша, а их ведомства, хотя и оборачивается почему-то тупым предметом по затылку именно нашему!

Турецкий немного помолчал и решительно обратился к Меркулову:

— Вот что, Костя… Я тебе совершенно серьезно говорю: либо нас перестают дергать, дают мне возможность вести следствие так, как я считаю нужным, задействовать тех людей, которых мне необходимо и там, где решаю сам, либо забирай у меня это дело на х… как у не справившегося!

Меркулов, не переносивший мата, слегка вздрогнул и оставил наконец свои бумаги в покое, уставившись на Сашу с удивлением: уж от него-то он нецензурной брани точно не ожидал… И, осмыслив данный факт, видимо, оценил совершенно правильно масштабы разрухи, поскольку заговорил совсем другим тоном.

— С ума сошел? — поинтересовался он и даже, сделав над собой усилие, слегка улыбнулся. — Тоже мне «не справившийся»… Я же единственное, о чем просил, — активнее привлекать к следствию оперативников ФСБ. Они наверняка будут полезны там, куда твои сотрудники не доберутся… ну, по чисто техническим причинам.

— Иными словами, куда упомянутые дорогие коллеги нас не впустят? Нет, Костя, либо пусть впускают, либо я отказываюсь от дела! И ты можешь заранее набросать приказ о выговоре лично мне! Кстати, хотелось бы знать, что именно их так взбесило, коли настучали генеральному на нас?

— Я не говорил, что на нас «настучали», — поморщился Меркулов. — Но обида в связи с тем, что по местам боевой славы погибшего отправили Яковлева, даже не придав ему в помощь никого из бывших коллег Кожевникова, высказана действительно была…

— А не хотели ли бы они пойти на…

— Прекрати! — не выдержал Костя. — Как видишь, не хотели, однако ты их вынудил!

— Молодец, Санька! — неожиданно заржал Грязнов. — И я молодец! Ведь была у меня мыслишка, не придать ли Володьке кого-нибудь из ихних… А потом решил: придашь для проформы, а мешать и путаться под ногами будут реально… Даже тебе, Сань, не стал эту мысль высказывать! А ты, Костя, потерпи: что делать? Мы ведь убийцу ловим, а не налаживаем межведомственные отношения!

— Ладно, — Меркулов тяжко вздохнул и махнул рукой: — Валите отсюда оба, у меня и без ваших обличений работы полно… Да замолчи ты, Саня! — Константин Дмитриевич остановил открывшего было рот Турецкого. — Работай, как знаешь, просто учитывай хоть изредка, что оперативно-следственная группа у тебя по этому проклятому делу межведомственная… Все, пока!..

Через приемную Турецкий с Грязновым прошествовали молча — так же, как и по коридору. И только в предбанничке Александра Борисовича, прежде чем войти в его кабинет, где их наверняка поджидал Померанцев, Слава придержал друга за локоть:

— Мне Володька звонил вчера… По мобильному, конечно. Пока ничего особого нет, кроме того, что местные коллеги Анисимова, ну, электродольские, явно за ним наблюдают. Он по этому поводу, к слову сказать, похихикал слегка и спрашивал, нельзя ли их, чтобы время зря не теряли, озаботить проверкой одного типа — адвоката тамошнего, который защищал осужденного чиновника? Может, подбросим им?

— Почему бы и нет? — Все еще мрачный, как туча, Турецкий пожал плечами. — Хоть действительно займутся делом, Володьку разгрузят… Я ему сам по этому поводу позвоню!

Квартира, в которой проживала супруга бывшего заместителя мэра Электродольска со своими детьми, оказалась двухуровневой и располагалась на девятом и десятом этажах нарядной бело-голубой башни. Слегка оглядевшись в просторном холле с неизбежным для новоявленных российских богачей камином, Володя прикинул, что изначально это была, должно быть, четырехкомнатная квартира, в данный момент перестроенная. Анна Константиновна принимала их с Хватаном на девятом этаже. На вид ей можно было с легкостью дать как сорок, так и все пятьдесят: арест мужа и все последующие события явно наложили на эту теперь уже бывшую светскую львицу местного розлива свой отпечаток. От былой ухоженности остались только следы. Платиновые волосы Анны Константиновны были кое-как собраны в небрежный узел, а их цвет, судя по сильно отросшим темным с проседью корням, она давно не поддерживала.

— Присаживайтесь, — она безразлично кивнула Володе, проигнорировав его удостоверение, указав вместо этого на мягкий лайковый диван в эркере, и тут же обратилась к адвокату: — Валерочка, что там с квартирой?

— Пока ничего, Аня, — ласково произнес тот. — Но ты не волнуйся, найдем.

И, перехватив вопросительный взгляд Яковлева, счел нужным пояснить:

— Анна Константиновна решила продать эту квартиру, купить что-нибудь подешевле: необходимы деньги на оплату учебы детей, а то, что имеется, теперь придется беречь… Анечка, это оперативник из Москвы, из МВД. Я тебе говорил, что он хочет побеседовать и с тобой, и с детьми… Разумеется, в моем присутствии.

— А что, собственно, произошло? — Анна Константиновна слегка нахмурилась. Потом криво усмехнулась: — Неужели на Ивана все еще продолжают жаловаться, не успокоились? Мало им, этим крысам?!

— Нет-нет, — заговорил Володя, поспешно прерывая Пояркову. — Меня привело к вам дело, никак не касающееся Ивана Ильича, во всяком случае непосредственно.

— На самом деле, Аня, в благословенной столице кто-то прихлопнул того типа, который и подставил Ваню. Теперь — извольте видеть, решили для начала проверить всех, кто был заинтересован в страшной мести… Меня, кстати, в том числе!

— Господи боже мой! — Анна Константиновна внезапно побледнела. — Его что, убили?!

— Убили, Анна Константиновна. — Яковлев бросил на адвоката строгий взгляд и продолжил: — Одну из основных версий — личная неприязнь тех, кто так или иначе сталкивался с Кожевниковым в течение последнего года, — мы просто обязаны проверить.

— Господи, в каком смысле — проверить?

— А не мы ли его, голубчика, пришили, Анечка, — снова вмешался Хватан. — А поскольку точно — не мы, то и волноваться, дорогая, не о чем!

— Ну да… — Она растерянно пожала плечами. — А при чем тут тогда Миша с Катенькой? Уж они-то точно не могли убить, они и стрелять-то не умеют…

— Я не говорил, что Кожевникова застрелили, — усмехнулся Володя. И, не дожидаясь нового вмешательства адвоката, добавил: — Его отравили во время довольно узкого по числу гостей банкета. А поскольку люди там были и молодые, помимо гостей среднего возраста, мне и придется пообщаться с вашими детьми. Надеюсь, вы все понимаете правильно.

— Наверное, — протянула Пояркова, хотя было видно, что на самом деле она ничего не поняла, поскольку тут же перевела вопросительный взгляд на Хватана: — Дети наверху… А при чем тут они-то?

— Действительно, — усмехнулся Валерий Кириллович. — В конце концов, гостей упомянутого банкета наверняка тут же переписали всех до единого. В Москве, насколько знаю, без паспортов даже в гости никто не ходит!

— Если вы так неплохо осведомлены, — спокойно возразил Яковлев, — то должны знать, что в наше время, и уж тем более в Москве, подделать любой документ ничего не стоит. Тем более что убийство выглядит как весьма тщательно продуманное.

— Кстати, если это не одна из тайн следствия… Чем его отравили? — поинтересовался Хватан.

Володя поколебался, но все-таки ответил, внимательно наблюдая за реакцией адвоката:

— Одним из цианистых соединений, которое входит в состав вещества, используемого в фотографии.

Адвокат на секунду нахмурился и уточнил:

— Само это вещество или соединение?

— А что, это так важно?

— Думаю, да, — кивнул Хватан. — Но, вероятно, ваши специалисты знают это и без меня.

— Вы имеете в виду то, что цианид вначале нужно было выделить из химической среды других реактивов?

Валерий Кириллович пожал плечами:

— Честно говоря, я не в курсе, нужно его выделять или можно и так угробить человека. Но если нужно, значит, искать следует еще и профессионального химика…

Он снова нахмурился и, поднявшись, направился в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. В ожидании, когда адвокат приведет детей, Анна Константиновна не произнесла ни с лова, Яковлев тоже молчал. В сторону лестницы он поглядывал с видимым нетерпением, однако, когда все трое спустились наконец в холл, своего разочарования при виде Михаила и Кати оперативник скрыть не смог… Он прекрасно помнил лица всех более-менее молодых гостей банкета, и уж тем более лицо девушки, которая, как оповестил его накануне по телефону Вячеслав Иванович Грязнов, бесследно исчезла, дав оперативникам фальшивый домашний адрес и, скорее всего, имя тоже. Ни Катя, ни Михаил ни на одного из присутствующих при убийстве Кожевникова не походили.

Старший сын Пояркова оказался откровенно некрасивым светло-рыжим парнем с неизбежными для людей его «масти» веснушками, щедро рассыпанными по щекам и носу. Катя была, пожалуй, вполне симпатичной девочкой со стройной фигуркой и большими печальными глазами. Но к той же пропавшей Вике она явно никакого отношения не имела: девушку если что и портило — так это прирожденная бесцветность. Глаза бледно-голубого, почти серого цвета, льняные, коротко стриженные волосы, так же как и у матери, небрежно причесанные. В целом она напомнила Володе какую-то актрису, видимо, часто мелькавшую на голубом экране в сериалах, которые любила смотреть его мать, но фамилии которой он решительно не помнил.

Таким образом, беседа с детьми носила характер практически формальный, во всяком случае, для Яковлева.

Да, последние два месяца Катя с Мишей провели за рубежом. Где именно? В Лимасоле, если это товарищу оперуполномоченному о чем-нибудь говорит… Вообще говоря, о чем-то это «товарищу» действительно говорило, но о чем именно, вспомнить он, хоть убей, не мог… Возможно, там отдыхал кто-то из его знакомых и упоминал об этом?

Впрочем, какое это могло иметь значения для следствия? Задав еще несколько вопросов о планах Михаила по части учебы и планах Кати и, узнав, неизвестно для чего, что девушка, закончившая год назад спецшколу, собирается поступать в тот же столичный университет и даже на тот же факультет, где учится ее брат, то бишь оба отпрыска Пояркова намерены стать, в конечном итоге, юристами. Яковлев потихоньку свернул бесполезный разговор.

Анна Константиновна к концу их общения совершенно успокоилась, так, судя по всему, и не поняв, за каким лешим этот московский мент к ним вообще зарулил.

С Валерием Кирилловичем Хватаном Яковлев предпочел распрощаться у подъезда дома-башни, в которой жили Поярковы, хотя тот и предлагал подвезти его до горпрокуратуры.

— Спасибо, я лучше пройдусь, — отказался Володя, ощущавший какой-то внутренний дискомфорт после визита в семью осужденного чиновника.

— Да бросьте вы, — неожиданно проявил заботу о нем Хватан. — Еще простудитесь на таком морозе! Идти никак не меньше двадцати минут.

— Я закаленный, — усмехнулся Яковлев, — так что поезжайте по своим делам, дойду!

Он отметил про себя, что и адвокат почему-то после визита к Поярковым несколько скис. Он-то отчего? Или он не из-за визита, а из-за грядущей проверки его персоны, которая, как он наверняка понимает, неизбежна? Впрочем, черт с ним!

Дождавшись, когда зеленый «опель» Хватана, пофыркав, тронулся наконец с места и неохотно пополз в сторону выездной дороги, Владимир Владимирович набрал на своем мобильном московский номер Турецкого. Александр Борисович откликнулся сразу, но, судя по голосу, был явно не в настроении. Впрочем, Володе он почти обрадовался:

— А-а-а, хорошо, что позвонил! Что у тебя?

— У меня по-прежнему главный подозреваемый здешний адвокат, Хватан, — сообщил Яковлев. — Дети и супруга Пояркова, под наших фигурантов не подпадают. Снимки отсылать или привезти? Я их на этот раз просить не стал, атмосфера была не та. Девушку хочу выклянчить в ее спецшколе, там наверняка есть, а фото парня на факультете в Москве возьмем… Только я вам сразу, Сан Борисыч, могу сказать — пустой номер…

— Снимки раздобывай в любом случае, — твердо произнес Турецкий. — Нароешь — и дуй сразу в Ульяновск: адвокатом займутся местные коллеги из ФСБ по распоряжению Анисимова!

— Вас понял, — отозвался Володя. — Что-нибудь еще?

— Пока все, до связи!

Химики и медики

Как бы ни сердился Александр Борисович на своего старого друга и шефа Меркулова, он и сам понимал, особенно после Володиного звонка из Электродольска, что следствие по делу об убийстве Кожевникова вот-вот зайдет в тупик. Если и Ульяновск «просвистит» мимо, все придется начинать сначала… Придется, в частности, проверять по меньшей мере еще две-три командировки Сергея Павловича помимо выбранных ими последних трех. И поскольку наверняка отсутствие результатов уже проделанной работы наверху расценят как несостоятельность оперативной части группы, отдавать следующий этап действительно придется команде Анисимова.

— Что у тебя, Валера, по Голдиной? — поинтересовался он у Померанцева, едва вошел вместе с Вячеславом Ивановичем в свой кабинет.

— Сам я пока с ней не встречался, но повестку с просьбой явиться ко мне завтра в одиннадцать утра ей уже вручили…

— Меня интересует, что именно нарыла о ней Романова, — уточнил Турецкий.

— Да, собственно говоря, ничего особо нового, — неохотно признал Валерий. — Она же только что на нее переключилась после театра и этого фотографа… Дом, в котором она проживает, элитный, соседи друг с другом общаются мало, а сплетничать друг о друге и вовсе не принято. Галя, правда, исхитрилась разговорить какую-то бабку—домработницу из квартиры напротив голдинской.

— И что?

— Ну насчет ее сексуальной ориентации, похоже, ни для кого никаких секретов не существует. В данный момент, например, у нее проживает, как выяснила Романова, еще и без регистрации, юная пухленькая блондиночка — по легенде, дальняя родственница из провинции… Бабулька утверждает, что таких «родственниц» видела за пять лет работы у соседей Людмилы Иосифовны «не менее десяти штук». И все похожи одна на другую, как куклы Барби одной серии…

— Иными словами, — вздохнул Саша, — тип внешности, ничего общего с вдовой убитого не имеющий.

— Разве что с натяжкой, за исключением цвета волос… Но голдинские блондинки все, как одна, «химические». Елену Николаевну Кожевникову бабулька, правда, тоже знает, та появляется у подруги довольно часто, но, по ее словам, ненадолго. Так что наша осведомительница с уверенностью причислить ее к любовницам Людмилы Иосифовны не может.

— Не бабулька, а клад какой-то, — усмехнулся Турецкий. — Интересно, когда она успевает справляться со своей работой? Если судить по обилию информации, большую часть времени она проводит у замочной скважины.

— В ее обязанности входят прогулки с собакой три раза в день, — улыбнулся Померанцев. — Отсюда и такая осведомленность. А что, это важно?

— Да нет, так, к слову пришлось…

— Слушай, Саня, — Вячеслав Иванович, внимательно наблюдавший за хмурым Турецким, решил подать идею. К слову сказать, весьма здравую. — Все это, конечно, интересно, но не прощупать ли нам Голдину с другой стороны?

— С какой?

— Со стороны самой отравы!

— То есть? Погоди-ка… — Александр Борисович, пытавшийся одновременно с разговором навести порядок у себя на столе, углядел на нем новый документ. — Ну наконец-то разродились!

— Кто? — поинтересовались хором Грязнов-старший и Померанцев.

— Да эксперты наши сладчайшие… Биохимики!

Он с самым скептическим видом начал просматривать экспертное заключение и вдруг нахмурился.

— Твою мать!.. — выругался он уже в третий раз за это утро. — Нет, ты подумай, а?.. Нет, это когда ж наконец к нам начнут вовремя поступать бумаги, а? Я вас спрашиваю — когда?! Разгильдяи чертовы, ведь русским языком было сказано и даже написано: «Цито»! То бишь срочно!!!

— Сань, ты можешь наконец сказать, что именно они там нарыли? — не выдержал Вячеслав Иванович.

— Сам посмотри! — Турецкий сунул в руки Грязнова страницу и ткнул пальцем. — Вот здесь… Сразу-то что, не могли сказать?!

Он сердито схватил трубку городского телефона и, быстренько пролистав свою записную книжку, набрал нужный номер.

— Анне Васильевне звонишь? — догадался Грязнов. — Только не ори на нее, Сань, ссориться с завлабом — последнее дело!

Померанцев, все это время молча переводивший взгляд с Турецкого на Грязнова и обратно, улучил наконец момент и, заглянув в экспертное заключение через плечо Вячеслава Ивановича, углубился в чтение.

Ему пришлось перечитать несколько абзацев дважды, прежде чем он понял, что именно так разозлило его шефа: из документа следовало, что Сергей Павлович Кожевников действительно был отравлен цианистым соединением (тут следовало труднопроизносимое название и формула), входящим в состав проявителя для цветных фотопленок. Однако следов сопутствующих реактивов в организме убитого обнаружено не было…

— …Как это вовремя?! — Турецкий все-таки разбушевался. — Я ж вам, Анна Васильевна, сам лично звонил, просил! А вы что сказали?

Трубка разразилась целой дробью быстро произносимых визгливым женским голосом слов, вынудив Турецкого замолчать. Выслушивать возмущенную даму ему пришлось не менее трех минут, прежде чем удалось завершить бесполезный разговор. Правда, последнее слово Саша все-таки умудрился оставить за собой, сообщив своей собеседнице, что из-за медлительности биохимиков они искали «иголку в стоге сена» почти две недели. После чего бросил трубку на аппарат и мрачно посмотрел на неодобрительно поджавшего губы Славу:

— Уверяет, что анализы, которые привели их к указанному выводу, сделать быстрее было нельзя! Как думаешь, врет?

— Вряд ли, — покачал головой Вячеслав Иванович. — Там же, насколько я знаю, всяких разных реакций ждут, некоторых по неделе… Ты бы, Сань, все-таки умерил свой темперамент, что ли! И как только тебя Иришка терпит с твоим характером?

— Александр Борисович, — робко вмешался Померанцев, успевший обдумать прочитанное, — я правильно понял, что наш отравитель, прежде чем использовать этот яд, каким-то химическим способом выделил его из среды реактивов?

— Парочка способов там, ниже, тоже описана, — мрачно буркнул его шеф.

— Иными словами, искать нужно не просто фотографа, а фотографа со специальным образованием. Химика! И не шерстить всех подряд, а искать этого типа в ближайшем окружении наших «гостей». А обычный фотограф не может, значит, дотумкать, как это делается?

— Завлаб утверждает, что нет, для этого необходима хотя бы самая примитивная химлаборатория.

— Что ж, нашим легче! — подвел итог Вячеслав Иванович. — И анисимовским операм — тоже. Будешь туда звонить?

— Буду. Только не операм, а Михаилу, когда с совещания своего вернется.

— Кстати, ты меня перебил, — вспомнил Слава, — а я ведь дело хотел сказать! Эта Голдина… Насколько знаю, во всех галереях тоже фотохудожники имеются…

— Точно! — оживился Валерий. — Как это у меня из головы-то вылетело? И насчет наших фигурантов-авторов… Они ж наверняка свои драгоценные картинки на пленке запечатлевают, а?

— Наверняка, Валера, наверняка… — Саша впервые за все это утро, стремительно двигавшееся к полудню, улыбнулся. — Давайте, вместе с Галей и займитесь. Особое внимание — дружку этой пропавшей Вики. А Голдиной я прямо сейчас позвоню, выясню, с кем она сотрудничает по этой части… А может, и сама щелкает?.. Хотя нет, вряд ли!

Турецкий глянул на часы, потом, вопросительно, на Грязнова:

— Как думаешь, проснулась уже наша Людмила Иосифовна?

— Побойся бога, Саня, — мотнул головой Вячеслав Иванович, — скоро полдень уже… Кто ж в такое время спит?

— Плохо же ты знаешь привычки нашей богемы, — фыркнул Турецкий. — Вот сейчас и выясним, относится к ней Голдина или нет.

И, подмигнув Померанцеву, он потянулся к телефону.

Спецшколу, в которой училась Катя Пояркова, а до нее наверняка и ее старший брат, Володя Яковлев нашел довольно быстро — минутах в пяти ходьбы от дома-башни. Несмотря на то что зимние каникулы были в самом разгаре, возле входа в солидное четырехэтажное здание стоял здоровенный детина в камуфляже — охранник. «И как только он тут не окоченел, на таком морозе?» — Володя с сочувствием поглядел на парня, который, не снимая толстых шерстяных перчаток, протянул руку к его удостоверению.

— Извини, браток, в руки не положено, — улыбнулся Яковлев, подивившись неопытности охраны. — Замерз здесь небось?

— Да нет, ничего… Мы с напарником, который внутри, каждые пятнадцать минут меняемся, дольше-то и правда не выдержишь… А вы, собственно говоря, по какому делу к нам и кто нужен-то?

— Дело у меня пустяковое, — заверил его Володя. — Снимок одной из ваших прошлогодних выпускниц нужен… А к кому, ты уж сам реши…

— Ну, это к завучу, пожалуй…

Парень собственноручно открыл двери школы, откуда немедленно вырвался целый клуб пара.

— Костя, проводи товарища к Инне Георгиевне, это из Москвы…

В отличие от своего напарника, Костя оказался хлипким парнишкой, которого даже камуфляжная форма не делала солиднее.

— Что, и правда из Москвы?

— Правда-правда, и времени у меня, парень, в обрез, — пресек Яковлев дальнейшие расспросы. — Где тут ваша Инна Георгиевна?

Костя слегка покраснел и, уже молча кивнув Владимиру, прытко двинулся влево по просторному, уставленному растениями в кадках коридору. По одну сторону коридора, как и в большинстве школ, располагались окна, забранные массивными решетками, по другою — двери, между которыми были развешаны доски с объявлениями, стенгазета, какие-то стенды со снимками. Возле одного из них, сообщавшего, что здесь запечатлены лучшие выпускники-медалисты, Володя задержался.

Катю он узнал сразу, хотя девочка на фотографии здорово отличалась от той вялой, опустошенной какой-то девушки, совсем недавно коротко, «да — нет», отвечавшей на Володины вопросы. Оно и понятно: здесь ее снимали, видимо, еще до того, как на семью обрушился арест отца. У Кати оказалась очень привлекательная, милая улыбка, а сияющие глаза невольно притягивали к себе взгляд. И вновь она напомнила Яковлеву какую-то артистку. Или не артистку?

Он задумчиво уставился на снимок, но в этот момент его окликнул охранник, и Владимир поспешил нагнать уже успевшего побывать в кабинете завуча и предупредить ее о неожиданном визите Костю.

Инна Георгиевна была немолода, сухощава и носила старомодную прическу: косу, уложенную вокруг маленькой, аккуратной головки. В небольших карих глазах женщины, поднявшейся навстречу Яковлеву из-за письменного стола, читался встревоженный вопрос: чем, мол, обязаны? Оперативник постарался объяснить цель своего визита как можно скорее, только потом предъявил завучу свое удостоверение.

— Присаживайтесь… — В голосе Инны Георгиевны не чувствовалось облегчения от того, что непосредственного отношения к школе визит московского гостя не имеет. — Конечно, снимок Катеньки найдется… Но могу я узнать, для чего он вам понадобился?

— Во всяком случае, к тому, что случилось с отцом Кати, непосредственного отношения это не имеет, — Володя точно угадал цель вопроса завуча. — Да и к самой девушке тоже. Не волнуйтесь, ничего плохого ей не грозит, просто мы проверяем всех гостей одного… Одного светского мероприятия, завершившегося несчастным случаем…

— И что, Катюша была на светском, как вы выразились, мероприятии?!

Инна Георгиевна с сомнением покачала головой.

— Скорее всего, нет, — ответил Яковлев, которого дотошность завуча уже начала раздражать. — Но проверить, хотя бы формально, мы обязаны.

— Конечно же нет, — вздохнула Инна Георгиевна. — Поярковы и в лучшие-то времена избегали этих… тусовок, а уж сейчас?.. Они очень хорошие дети, очень! А почему вы не попросили снимок у самой Катеньки?

— Потому что к слову не пришлось! — довольно жестко отрезал Яковлев. А Инна Георгиевна, поняв, что, с его точки зрения, задает слишком много вопросов, ничуть не смутилась.

— Вы поймите и меня тоже, — покачала она головой. — Сейчас любое удостоверение можно сделать на каком-нибудь цветном принтере, легковерные люди попадаются…

— Вот мой паспорт, — вздохнул Владимир. — Надеюсь, в том, что и он фальшивый, вы меня не заподозрите? В конце концов, можете позвонить в вашу горпрокуратуру, там в курсе.

Звонить в городскую прокуратуру Инна Георгиевна не стала, но паспорт Володин просмотрела внимательно.

— Ну ладно… — вздохнула она. — Сейчас скажу секретарю директора, она даст вам Катино фото из ее личного дела, кажется, там осталась запасная карточка три на четыре. Она вас устроит?

— А такой, как на вашей Доске почета, нет? — поинтересовался Володя. — Катя там прямо как живая…

— Понравилась, да? — Неожиданно Инна Георгиевна оживилась. — Это Валя снимал, он у нас кружок ведет… фотокружок…

И с гордостью добавила:

— Это мой сын…

Володя, решивший уже про себя, что завуч — типичная старая дева, удивленно глянул на нее. Но Инна Георгиевна его удивление трактовала на свой лад:

— Он очень хороший фотохудожник! У него талант… Сейчас я его позову, наверняка у него есть еще экземпляры!

Она вышла из кабинета минуты на три и вернулась вместе с сыном — тоже сухоньким, но, в отличие от матери, высоким. Фотографии Кати действительно нашлись, Валентин принес несколько — на выбор. Очевидно, держал их под рукой. Отдавая снимки, он явно смущался. «Влюблен он в Пояркову, что ли?.. По возрасту вполне возможно, — подумал Яковлев, украдкой оглядывая молодого человека. — Впрочем, это-то уж точно не мое дело…»

Он взял один из снимков, почти не выбирая, и заспешил: впереди у Яковлева было еще полно дел. Надо было организовать с помощью коллег из местного УФСБ и горпрокуратуры «ковровую» проверку адвоката Хватана, например. Еще раз созвониться с Вячеславом Ивановичем и, желательно, с Турецким тоже. А вечером у него был поезд на Ульяновск. Последний из трех городов, в которые Володя был командирован. Между тем пока что результаты были в лучшем случае весьма неопределенные, в худшем — нулевые. Это Яковлев понимал ничуть не хуже своих шефов…

Город на Волге встретил его такой погодкой, по сравнению с которой электродольский мороз под тридцать показался Владимиру Владимировичу легкой разминкой нынешней зимы. В Ульяновске мало того, что было на пару градусов ниже, так еще и ветрище, едва не сбивающий с ног, поприветствовал оперативника прямо на платформе… Ну и ну! Ничего удивительного, что никто из коллег не удосужился его встретить.

К счастью, такси ему удалось взять сразу, а рабочий день только-только начался.

— В горпрокуратуру, — бросил Володя враз онемевшими на морозе губами. — Ну и холодрыга тут у вас!..

— Ничего, сейчас согреетесь, чай, не с югов? Откуда будете-то? Из Екатеринбурга?.. Так ведь и у вас там нынче того…

Поезд, которым прибыл Яковлев, и впрямь был из Екатеринбурга. Словоохотливый водитель немедленно выложил ему сводку погоды чуть ли не по всему региону между Волгой и Уралом с точностью до градуса.

— А что касаемо нас, — сообщил он, — так мы, брат, не зря Симбирском-то звались, чай, не знаешь, что «Симбирск» «семь ветров» означает? У нас, брат, и в июле не сильно согреешься… Вот твоя горпрокуратура, приехали!

До входа в здание, стоявшее на открытой всем упомянутым водителем семи ветрам площади, Яковлев то ли добежал, то ли вообще долетел кувырком, искоса бросив взгляд на видневшуюся далеко слева мрачно-серую, скованную почти полностью льдом Волгу.

Коллеги, точнее, один из них — следователь Рыльский московского гостя встретил не очень приветливо: вероятно, как и его сотоварищи из предыдущих городов, он заподозрил проверку. Пришлось Владимиру Владимировичу в очередной раз избавлять собеседника от подозрений и подробно рассказывать, что именно его сюда привело. После чего Рыльский подобрел:

— Значит, вас интересует не сам Зимушкин, а его близкие? Ну, я как раз вчера вечером, готовясь к вашему приезду, просматривал дело. Из архива запросил… Если не ошибаюсь, здесь, в Ульяновске, у осужденного из близких только жена молодая… Сдается мне. Ольгой Петровной ее зовут…

— А родители, братья-сестры — есть?

— Родители вроде в деревне где-то, а про других не знаю, — развел руками следователь. — К делу-то они никакого касательства не имели… Придется вам самому выяснять.

В последней фразе Яковлеву почудилось что-то вроде издевки. И он сделал то, что в принципе делал крайне редко: сухим, почти начальственным тоном истребовал в свое распоряжение машину. Тем более что с учетом здешнего климата мысль о самостоятельном передвижении по Ульяновску с его семью ветрами не просто не грела, а заранее леденила душу и тело.

После примерно получасовых переговоров как по городскому, так и внутреннему телефону Рыльский с кислым видом кивнул Яковлеву:

— Машина будет у подъезда минут через двадцать, как вы и просили — с водителем. Что-нибудь еще?

Володя косо глянул на дело Зимушкина Александра Кирилловича, которое как раз закончил просматривать, и, захлопнув довольно пухлую папку с материалами, задержал напоследок взгляд на фотографии осужденного. Александр Зимушкин был так же, как и сарговский чиновник, довольно молод, не больше тридцати трех — тридцати пяти. Яковлев еще раз посмотрел на первый лист дела: точно, тридцать три. И даже на снимке, сделанном сотрудниками милиции, выглядел он симпатичным. Приятное лицо, которое не испортила стрижка «под ноль» на фотографии, соседствующей с той, на которой Зимушкин еще не лишился пышной белокурой шевелюры.

— Насколько я понял, — сказал Володя, — служебная гостиница у вас отсутствует?

— У нас — да, а у ваших коллег из милиции имеется. Но я бы порекомендовал вам лучше остановиться в «Венце», это рядом. Там номера есть, я узнавал.

— А там дорого?

— Если отдельный номер.

— Да нет, можно и на четверых, например.

— Ну, тогда не очень, во всяком случае, ваше МВД вряд ли разорится.

Водитель излишней разговорчивостью не грешил: очевидно, был не слишком доволен тем, что вместо теплого гаража и забивания козла в комнате для шоферов придется мотаться по стылым улицам.

Яковлева это, впрочем, не волновало. Назвав ему домашний адрес Ольги Петровны Зимушкиной, он с наслаждением откинулся на спинку сиденья: в машине было тепло, почти жарко. Он даже пожалел, что на место они прибыли так быстро, через каких-нибудь десять минут. Улица называлась именем Ленина, дом, находившийся почти на ее углу, сразу после какого-то тощенького сквера, — был старой постройки. Входной код Яковлев предусмотрительно выписал из дела.

Квартира, расположенная на удобном третьем этаже, вряд ли втянула в себя соседские жилища: Владимир отметил, что все три двери, выходившие на площадку, выглядели совершенно по-разному. Разумеется, самая солидная, обитая натуральной кожей, — у Зимушкиных. Вторая оформлена обыкновенным дерматином, а третья и вовсе выкрашена вездесущей коричневой краской.

Ни на первый его звонок, ни на второй никто внутри квартиры не прореагировал: ответом была глубокая, глухая тишина. Володя нажал клавишу звонка в третий раз, и тут за его спиной хлопнула дверь — та самая, выкрашенная.

— Зря стараетесь, — произнес молодой и насмешливый женский голос. — Оля уже давно живет у Вики!..

— У Вики?! — Имя пропавшей фигурантки заставило Яковлева чуть ли не вздрогнуть. Он резко развернулся и тут же наткнулся на два темно-синих глаза, разглядывающих его действительно насмешливо и в упор. Правильного овала личико, пухлые капризные губы, тонкие брови вразлет и модно подстриженные каштановые волосы были ничуть не хуже синих очей.

Яковлев не удержался и скользнул глазами сверху вниз по стройной фигурке, затянутой в джинсы и желтый свитерок. Чем окончательно развеселил красотку.

— А что вы так уставились? И кто вы будете-то? Чего к соседям звоните?

Яковлев немедленно извлек на свет свое удостоверение и представился.

— А вы кто? — Он улыбнулся, хотя и так было ясно, что перед ним соседка Зимушкиных.

— Я Татьяна Ивановна, лет мне двадцать пять полных, в данный момент не замужем. Да что мы тут стоим-то, Владимир Владимирович, входите, я вас кофе угощу… Или вы «чайник»?

— «Чайник»? — растерялся Володя, а Татьяна расхохоталась:

— Ой, простите, я не в этом смысле. Ну там «я — Наполеон», а «я — чайник»! Просто все люди делятся на любителей либо кофе, либо чая!

— Тогда я — «кофейник», — усмехнулся Яковлев, входя вслед за хозяйкой в тесную, пахну€вшую на него теплом и ароматом каких-то хороших духов прихожую.

Спустя десять минут Володя в обществе очаровательной Татьяны сидел в тоже тесной, но очень чистенькой кухоньке и внимательно слушал девушку, которая то улыбаясь, то хмурясь, а то явно печалясь рассказывала ему прелюбопытную, с его точки зрения, историю.

— Понимаете, с Лялей в тот день, когда закончился процесс, случилось несчастье… В общем, они с Сашей уже четвертый год живут, а детей — нет как нет. А они оба страшно хотели детей, и после какого-то курса в швейцарской клинике у них получилось… Вот радости-то было! Только ненадолго… В общем, у Оли в тот день, когда Сашу судили, случился выкидыш. И хотя срок у нее был большой, почти семь месяцев, спасти мальчика не удалось.

Яковлев сочувственно качал головой.

— Я, между прочим, всю жизнь с Лялькой дружила, с детского садика, а Вика к нам только в десятом классе прибилась. — В голосе Татьяны прозвучала обида. — Куда бы естественнее было, если б за ней я присматривала… Но наша Викуся, видите ли, медик, а у Ляльки, как она выражается, «тяжелейшая депрессия», нужен профессиональный присмотр.

— Она, эта Вика, что же, психиатр? — поинтересовался Володя.

— То-то и оно, что нет! Обыкновенная терапевтиха! И то пока что еще в этой… как там у них называется?

— В ординатуре?

— Во-во! Даже диплома нет, что-то вроде практикантки. Однако в Ляльку вцепилась мертвой хваткой, после больницы к себе ее забрала и сюда приезжают всегда вдвоем. Словно меня и на свете никогда не было! А мы, между прочим, с Ольгой росли вместе, родители наши…

— А где эта коварная Виктория… Как ее?

— Ой, отчества ее я не знаю, — немного смутилась Татьяна, — а фамилия — Сухорукова. Слушайте, — она вдруг спохватилась, — а зачем вам они? Ну Оля и Вика?

Володя усмехнулся про себя: надо же, додумалась, наконец, спросить! Но говорить правду болтливой красотке он не собирался.

— Чистой воды формальность, — сказал Яковлев, с самым искренним видом. — В Москву пришли документы по делу Зимушкина, в которых имеются пробелы, родственники не указаны… Так где эта Сухорукова проживает?..

— В Засвияжье, точнее сказать не могу, зато могу показать.

— А телефончик у нее имеется?

— Точно, сейчас позвоню! Только она теперь, наверное, в своей ординатуре. Но Лялька точно там, и маманя Викина там же! Они обе над ней кудахчут, а толку чуть! С самого лета никаких улучшений! Тоже мне врачихи!

— И мама врач?

— Ага… — Татьяна пожала плечами и неохотно добавила: — Психиатр. Правда, давно уже на пенсии!

Как найти женщину?

— Ну-с, мадам психологиня, коли уж ты сама навязалась, плюнь-ка на свою посуду, и пошли со мной!

Саша обнял жену за плечи и действительно отстранил ее от кухонной раковины.

— Что? — В глазах Ирины Генриховны, вскинутых на мужа, вспыхнула такая детская надежда и радостное изумление, что Турецкий снова невольно растрогался. И едва не разразился похвалой в адрес супруги за ее предсказание о невиновности Крутицкой. Однако вовремя вспомнил, что именно сказали по этому поводу Грязнов и, конечно, Меркулов, с которым он помирился ближе к вечеру, и прикусил язык. Ибо оба они, выслушав данную историю, дружно переглянулись, после чего минут пять чуть ли не хором рассуждали на тему невероятного терпения жен, чьи мужья трудятся на собачьей работе, и вообще о том, как же повезло на подруг жизни двоим из них и как правильно не женится третий — то бишь Славка.

Правда, Меркулов решительно не одобрял затянувшегося и теперь почти наверняка окончательного холостячества Вячеслава Ивановича и вытекающего из него образа жизни Грязнова-старшего. Однако вынужден был признать, что не всем везет так, как им с Саней. Завершилась сия содержательная беседа рекомендацией уделять Ирине Генриховне побольше внимания и как можно реже объяснять свой не в меру затянувшийся рабочий день особенностями службы. В итоге Александр Борисович почувствовал себя не то чтобы дураком, но чем-то вроде наивного мальчишки — точно. И страшно пожалел, что вообще рассказал про Иришину попытку «профпереориентации», ощутив себя по отношению к ней чуть ли не предателем. Дернуло его за язык! Мог бы и заранее догадаться, как именно прореагируют на это его друзья — профессиональные волки сыска!

Именно по этой причине — из-за возникшего в итоге чувства вины перед женой — он и прихватил, возвращаясь домой, запись своей беседы с Еленой Николаевной Кожевниковой. И теперь намеревался дать ее Ирине прослушать и поинтересоваться ее мнением о вдове.

— Ой, Сань, какой ты молодец, что принес… А тебе на работе за это не влетит? — Ирина Генриховна взглянула на мужа с тревогой, но легкая складочка между бровей тут же разгладилась: радость от предстоящего сотрудничества пересилила отрицательные эмоции.

— Я что, по-твоему, докладываться там собираюсь? — усмехнулся Саша, увлекая ее в сторону спальни. — Вряд ли это понравится тому же Косте… Но знать ему совсем не обязательно!

Бросив взгляд на диктофон, который он уже намеревался включить, Ирина неожиданно остановила мужа:

— Подожди… Во-первых, дай мне сосредоточиться. Во-вторых, скажи, что именно тебя интересует? Что — так же, как с Крутицкой, правду ли она говорит?

— Ну, и это тоже… Но вообще-то, если уж говорить о вопросах, интересует меня многое. В том числе и то, что ни один психолог, по-моему, вычислить не в силах.

— Ты не можешь об этом судить! Погоди, я возьму блокнот и ручку. Давай свои вопросы!

Саша улыбнулся и покачал головой:

— Иришка, да пойми ты, меня интересуют вполне конкретные вещи! И психология тут совершенно ни при чем, поверь…

— Саша!

— О господи… — Он уже пожалел, что все это затеял: лучше бы и в самом деле цветы купил. — Ну как ты можешь по записи определить такую вещь, как, например, являются ли ее отношения с ближайшей и чуть ли не единственной подругой… э-э… скажем, не просто дружественными? У подружки нетрадиционная сексуальная ориентация, но наличие такого рода отношений обе активно отрицают!

Ирина Генриховна неожиданно рассмеялась:

— А ты, Санечка, как собираешься это сделать? Установить в доме подруги камеру видеонаблюдения? Я, например, в отличие от тебя, в состоянии назвать степень вероятности упомянутых отношений со стороны, во всяком случае, вдовы! Кстати, судя по твоим словам, она тоже попала в число подозреваемых? Означает ли это, что насчет виновности Крутицкой у вас все еще остаются сомнения?

— Признаю, с актрисой ты оказалась права! Но это не значит…

— Еще как значит! — с торжеством в голосе перебила его Ирина. — И вообще, хватит дискутировать, давай работать!

Александр Борисович вздохнул, махнул рукой и включил диктофон. После этого примерно с полчаса ему пришлось просидеть молча, поскольку Ирина Генриховна прослушала запись целых четыре раза, затем долго что-то чертила и помечала в своем блокноте, и ничего другого, как наблюдать за ее сосредоточенным личиком, Турецкому просто не оставалось. К своему собственному удивлению, он вдруг поймал себя на том, что ждет результата с ничем не оправданным нетерпением.

— Та-а-ак… — Ирина наконец оторвалась от блокнота и улыбнулась мужу. — Теперь для начала будем проверять меня… Осмелюсь высказать предположение, что Елена Николаевна придерживается в одежде строгого стиля, скорее всего, встретила тебя не в халате, а в чем-нибудь классическом… Зря удивляешься, это самое простое.

Саша действительно не сумел скрыть своего удивления, когда взглянул на жену, но признаваться в этом не собирался.

— Ну такой вывод можно сделать из того, что она и в разговоре особа весьма сдержанная, — возразил он.

— Возможно, — на удивление легко согласилась Ирина Генриховна. — Это так — разминка. Теперь о более существенном: с точки зрения характера очень интересная женщина… Кстати, ты говорил, она немного рисует?

Турецкий кивнул.

— Понятно, почему немного: наверняка художница она не очень даровитая. Вероятно, предпочитает запечатлевать пейзажи — неважно, пленэр или индустриальные… Да, наверняка… И также наверняка у нее неплохо поставлен рисунок. А вот искусствоведом должна быть хорошим.

— Почему? — Александр Борисович и сам не заметил, что слушает жену со все возрастающим интересом.

— Видишь ли, думаю, изначально в ее характере почти на равных присутствовали два радикала: эмотивный и паранойяльный… Это большая редкость! Потому что первый из них гарантирует высокую эмоциональность, характерную для людей творческих. Зато оба — крепкую, сильную нервную систему. Именно поэтому-то ее супругу и удалось сделать жену под себя. Подавить эмоциональность и развить в ней почти маниакальную сдержанность. Только, ты об этом сам сказал, в одной-единственной сфере их отношений не удалось — в сугубо личной: я имею в виду ее ревнивость. Кстати, насчет сексуальной ориентации можешь не сомневаться: с подружкой она действительно просто дружит!

Саша молча смотрел на жену, решив перетерпеть и объявившуюся у нее склонность к употреблению идиотских, с его точки зрения, терминов, и, как ему казалось, вдруг возникшую самоуверенность.

— Да, самое главное. Кожевникову удалось сделать ее под себя как раз благодаря наличию в натуре Елены Николаевны паранойяльного радикала, который обеспечивает склонность застревать на содержательной стороне жизни. А у нее после замужества была еще и необходимость хранить его секрет! К тому же такие люди, как она, обожают во всем порядок и дисциплину. И при этом почти фанатично! Ну а как эмотив, она при этих условиях развила и приумножила в себе очень редкие по нашим временам качества: патриотизм, гражданственность, добросовестность. Словом, добропорядочность! Нет, Саша, Елена Николаевна Кожевникова была с тобой вполне честна, она не лгала. А если чего-то и недоговорила, так это наверняка касается не убийства мужа, а каких-нибудь его профессиональных секретов, которыми он поделился с ней вопреки своей суперзасекреченности…

Ирина Генриховна замолчала и закрыла блокнот. А ее муж, задумчиво покачав головой, тяжко вздохнул:

— Твои бы слова — да Богу в уши… Если бы все это можно было подкрепить фактами, тебе б, Ирка, и впрямь цены не было!

— Ты не понимаешь, — Ирина Генриховна посмотрела на него с грустью, — то, что я сказала, и есть факты. Те моменты, которые остались расплывчатыми, я вообще упустила… Просто для тебя факт — труп, а вот в науке…

— Поздравляю! — Оба супруга дружно вздрогнули и обернулись на голос любимого чада, прозвучавший со стороны, как выяснилось, широко распахнутой двери.

Нина, видимо только что заявившаяся домой, стояла на пороге прямо в дубленке, успев скинуть только обувь:

— Кричу-кричу, а в ответ ни звука! — Она сердито поглядела на родителей. — Думала, случилось что… А вы, оказывается, решили теперь папиными трупами на пару заниматься? Здорово! У меня теперь что, обоих предков не будет?!

Саша с Ириной переглянулись и одновременно поднялись с софы, на которой сидели рядом, с самым что ни на есть виноватым видом. Во всяком случае, у Ирины вид точно был виноватый, как отметил Александр Борисович.

— Ты как с нами разговариваешь? — не слишком уверенно произнес он, памятуя, что глава семьи просто обязан отстаивать свое лидерство. — Что значит — обоих не будет? По-моему, ты растешь во вполне полноценной семье, к тому же мы пока еще, слава богу, не предки, а родители!

— Извини, папочка, но я не расту, во-первых, а уже выросла. А то, что ты этого не заметил, с твоей точки зрения, видимо, как раз и есть свидетельство полноценности семьи?

— Немедленно прекрати хамить отцу! — Ирина наконец пришла в себя и взорвалась. — У тебя что, случилось что-то? Конечно, случилось, иначе не стала бы грубить с порога, срывая на нас свое дурное настроение… Фу, Ника!

— У меня все в порядке, у вас, я вижу, тоже. И я уже извинилась! И вообще, я есть хочу!

Девочка круто развернулась и исчезла в направлении прихожей и кухни, а Александр Борисович Турецкий, грозный шеф своих подчиненных, суперпрофи, за десятки лет своей работы не поимевший практически ни одного висяка, беспомощно опустился обратно на софу и уставился на Ирину:

— Что это с ней?

— У нас, Санечка, — вздохнула Ирина Генриховна, — переходный возраст, сразу два конфликта в школе и, насколько я догадываюсь, неудачная влюбленность… Ничего такого, из-за чего стоило бы ужасаться, но придется потерпеть.

— У Нинки влюбленность?! И кто этот тип?

— Не вопи так… Почему же сразу «тип»? Обыкновенный парень, учится в девятом: ни плохой, ни хороший… насколько я знаю… На данный момент встречается с Никиной подружкой. Обидно, но не смертельно, а за всю историю человечества повторялось столько раз, сколько успело на земле пожить людей… Я же сказала, ничего особенного.

— Это ты как психолог говоришь или как мать семейства? — поинтересовался Саша у жены тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

Но на Ирину Генриховну никакого впечатления это не произвело. Снисходительно посмотрев на мужа, она улыбнулась:

— Как конгломерат этих двух составляющих на данный момент мою личность. А как мать семейства я сейчас отправляюсь на кухню кормить наше голодное и озлобленное дитя: сытная пища в ее возрасте — лучший помощник в борьбе со взбунтовавшимися гормонами!

Подруга Ольги Зимушкиной Вика проживала далеко от центра города, в районе, который здесь называли Засвияжье. К своему удивлению, Яковлев узнал от говорливой Татьяны, что Свияга — вполне самостоятельная река и в Волгу не впадает, а сама по себе катит свежие свои не слишком бурные воды в Каспий.

Молчаливый водитель, предоставленный Володе горпрокуратурой, родной город знал как свои же пять пальцев и, ни разу не заблудившись, доставил его к подъезду нужного дома — унылой пятиэтажки, окруженной ее близнецами с такой же ободранной штукатуркой. Дома стояли кучно, хаотично, и было не понятно, каким образом водитель вычислил нужный им.

Сухоруковы жили на третьем этаже, и на лестничной площадке их дверь была единственной, снабженной «глазком» и обитой новенькой клеенкой.

По телефону Яковлев договаривался о своем визите с Викиной матерью, как он отметил, обладательницей весьма интеллигентного голоса и речи, лишенной столь любимой в Поволжье приставки «чай», добавляемой местными жителями чуть ли не к каждому второму слову.

Внешность хозяйки дома его тоже не разочаровала: дверь открыла если и не молодая, то, во всяком случае, моложавая дама в строгом темно-синем платье, совсем не похожая на пожилую пенсионерку, как отозвалась о ней Татьяна. На продолговатом лице Галины Викторовны Сухоруковой светились умом и ироничными искорками яркие карие глаза, в волосах — ни единого седого волоска.

— Проходите, Владимир Владимирович, — приветливо улыбнулась дама. — Прошу простить, но пока на кухню… Ляля сейчас спит, разговаривая в соседней комнате, мы можем ее разбудить: у нас здесь звукопроницаемость почти идеальная… Нет-нет, обувь не снимайте.

Володя отметил, что имя его она запомнила сразу, во время телефонного разговора. Очевидно, и кратко обозначенную цель визита (ничего нового по сравнению со сказанным ему Татьяне) — тоже.

Кухня в доме Сухоруковых была просторнее, чем в обычных двухкомнатных квартирах, и совсем неплохо обставлена и оборудована. Приметив даже посудомоечную машину, Яковлев подумал, что хозяева, видимо, не бедствуют.

— Кофе? Чай? — Галина Викторовна вопросительно посмотрела на оперативника, одновременно включая электрочайник. — Кофе, правда, растворимый, но хороший, «Черная карта». Дочь посмеивается надо мной за пристрастие к растворимым напиткам, но о вкусах, как говорится, не спорят.

— Если можно, лучше чай, — улыбнулся Володя, — я сегодня по части кофе побил свой личный рекорд.

— С Танюшей, вероятно? — догадалась Сухорукова. — Она все еще на нас обижается из-за Лялечки?

— Скорее, ревнует, — осторожно заметил Яковлев.

— И совершенно напрасно, — хозяйка покачала головой. — Ляле сейчас, помимо всего прочего, просто-напросто не на что жить. Таня ей тут ничем не поможет, сама едва концы с концами сводит… Я же очень неплохо по нынешним временам зарабатываю, особенно после того как ушла на пенсию… — И заметив удивленный Володин взгляд, пояснила: — Официально я пенсионерка, а неофициально работаю в частной лечебнице в пригороде… Впрочем, вам это вряд ли интересно. Вы хотели поговорить с Лялечкой? Сейчас попьем чайку, и я ее разбужу.

— Как она? — поинтересовался Володя и на всякий случай пояснил: — Мне Татьяна Ивановна рассказывала о несчастье с ребенком.

— Ну то, что у Тани язык как помело, не новость. Оля сейчас практически в норме. Она, слава богу, молодая женщина, просто обязана была оклематься, хотя удар был очень сильный… У них с мужем очень давняя и почти патологическая привязанность друг к другу. Все было крайне нелегко, я имею в виду — депрессия у Ляли оказалась не только тяжелая, но и затяжная. Только с недавних пор я, как специалист, могу с уверенностью говорить, что мы с ней справились.

— Возможно, Ольге Петровне для скорейшего выздоровления следовало поменять на время обстановку? — попытался забросить крючок Яковлев.

— Конечно! Именно поэтому она до сих пор у нас!

— Я имел в виду, возможно, стоило вообще увезти ее на время?

— Куда? — вздохнула Галина Викторовна. — Родители у них обоих живут здесь, в области. Есть какая-то родня в Самаре и, кажется, в Нижнем, но это — седьмая вода на киселе.

— А у вас?

— У нас? Нет, у нас родня в основном в Питере и в вашей благословенной столице — тоже. Но ведь одну Лялечку отпускать было нельзя, а отправляться с ней ни я, ни дочь не могли: работа, учеба… Ага, вот и Вика!

Даже если одна из Сухоруковых все-таки сочла необходимым отправиться в столицу, вряд ли бы ему об этом сказали. Поэтому на донесшийся из прихожей щелчок ключа, поворачиваемого в замочной скважине, Володя повернулся с невольно замершим сердцем: неужели?..

— Мама? — Женский голос был очень приятным, с грудными обертонами. И как выяснилось спустя минуту, его обладательница оказалась ничуть не менее приятной…

Если бы Володя составлял словесный портрет ульяновской Вики, он во многом совпал бы со словесным портретом пропавшей фигурантки… Длинные, небрежно распущенные по плечам волосы, правда, не вьющиеся — но это, как известно, дело техники. Огромные черные глаза. Но у пропавшей они были миндалевидными, а у здешней, скорее, круглыми… И овал лица разный, насколько можно судить даже по крайне непрофессиональному снимку «москвички» (руки бы тому фотоспецу оторвать!).

Яковлев помнил, что у девушки, явившейся на банкет с художниками, были высокие, очень красивые и четко выраженные скулы. О Виктории Сухоруковой этого не скажешь — обычное овальное личико.

Девушка между тем непроизвольно коснулась пальцами щеки:

— Что-то не так? — Яковлев слегка вздрогнул, поскольку вопрос был адресован ему. — Вы так смотрите…

— Простите, просто вы напомнили мне одну мою знакомую, очень похожи… Разрешите представиться, я…

— А я знаю, кто вы! — весело улыбнулась Виктория. — Я Тане звонила, она мне все рассказала! Мам, а мне чаю можно? А то я скоро опять убегаю. Как Оля?

Девушка вела себя вполне естественно, как отметил Володя, ни тени встревоженности при виде московского оперативника. Где-то в глубине души Яковлев отлично понимал, что и на сей раз, во всяком случае с этой Викой, «просвистало-пролетело» мимо…

Конечно, один шанс из тысячи оставался, что кто-то помог ей, допустим, вполне профессионально, изменить внешность! Вполне возможно, например, подправить разрез глаз, так наложить косметику, чтобы овал лица выглядел иначе — особенно на снимке. Наконец, наклеить дополнительно ресницы на свои собственные, кстати, вполне заурядные.

Но, во-первых, это уж какой-то вовсе одержимый человек получается, чтобы так постараться ради подруги, а на одержимую Вика Сухорукова никак не походила. Во-вторых, вариант явно натянутый даже для вполне заинтересованного лица. Наконец, есть и в-третьих: если бы девушка прибегла к столь обильному, да еще профессиональному гриму, ее бойфренд — художник — наверняка бы это заметил.

— Так вас интересуют родственники Ляли и Саши? — Девушка уже успела налить себе чай и теперь сидела напротив Яковлева рядом с матерью. Сразу стало видно, что они очень похожи друг на друга.

— Да, интересуют, — уныло кивнул Володя. — А что — вы всех их знаете?

— Только тех, кто в Ульяновске живет, — ответила Вика. — Сашины родители…

— Он у них один? — перебил Яковлев.

— Нет, есть еще два брата-близняшки. Два десятилетних охламона, типичные поздние дети: Сашиной маме уже пятьдесят три, а папе, по-моему, здорово за шестьдесят… Так, ну, конечно, Лялькины родители. Но он вообще-то в деревне живут, в Горшихе…

— Ты о чем?.. Здравствуйте…

Все трое — Галина Викторовна с Викой и Яковлев — повернулись к кухонным дверям, в проеме которых стояла немного заспанная молодая женщина, растеряно переводившая взгляд со своей подруги на Володю, потом на Галину Викторовну и — снова на Яковлева.

— Проснулась? — хором и при этом немного, как показалось Володе, фальшиво спросили Сухоруковы.

— Как видите… А что здесь, собственно, происходит? — Женщина с беспокойством посмотрела на оперативника и вошла, наконец, в кухню.

Это была очень коротко, «под мальчика», стриженная шатенка с серыми, как здешнее неприветливое небо, глазами и бледным до синевы лицом. Хрупкая, как ребенок, она ни единой своей черточкой не могла заинтересовать Яковлева в качестве пропавшей фигурантки.

Уже усаживаясь в машину с прождавшим его не меньше часа водителем, Володя мрачно просмотрел список ближайших родственников и двоих «оставшихся верными Саше», как выразилась его жена, друзей осужденного. Список получился не маленький, к тому же, если интерес к друзьям Зимушкина он сумел объяснить, то относительно фотографий подозреваемых, которые обязал его при любом раскладе добывать Турецкий, даже стараться не стал: их придется по всему списку раздобывать самостоятельно, одновременно проверяя алиби каждого и каждой… Даже говорливой Татьяны.

Все, вместе взятое, означало, что, во-первых, задержаться в ледяном Ульяновске ему придется дольше, чем в Саргове и Электродольске. Во-вторых, нужно срочно звонить Вячеславу Ивановичу или Турецкому и запрашивать разрешение на привлечение к работе местных оперов из ГУВД. Или — из УФСБ. Одному ему по чисто техническим причинам не управиться и за неделю.

Но самым неприятным было «в-третьих». Вся его интуиция опера, отточенная за годы работы, не просто подсказывала, но вопила о том, что и здесь их ожидает очередная «пустышка». И в этой связи расхожая истина, что отрицательный результат — тоже результат, душу Владимиру Владимировичу Яковлеву совершенно не грела. Возможно, потому, что столь безрезультатных расследований, как в этой тройной командировке, вести ему уже давно не доводилось.

— В гостиницу, — буркнул он водителю.

Вечер он решил провести за тщательнейшим анализом всех собранных материалов, еще раз «перетереть» факты по Саргову и Электродольску, а здешними делами заняться завтра. Мысль о том, что он мог что-то упустить, прохлопать нечто важное, что-то недоделать, мучила его уже не первый раз. И если это действительно так, Володя очень надеялся докопаться до упущенного самостоятельно.

Кроме того, завтра с утра он позвонит в Электродольск: у тамошних оперов, возможно, уже появилось что-нибудь интересное по подозрительному адвокату Хватану.

Приняв решение, Яковлев немного успокоился и ощутил наконец голод: день уже перевалил на свою вторую половину, а у него, кроме нескольких чашек кофе и чая, во рту и маковой росинки еще не было.

— Слушай, друг. — Он вдруг сообразил, что не помнит имени водителя. Точнее, не расслышал, что именно тот буркнул в момент знакомства. — Где тут у вас можно пообедать нормально?

— Меня Юрий зовут, — хмуро отозвался водитель. И, подумав, добавил: — В прокуратуре столовка хорошая, если в ресторане дорого.

— Дорого! — заверил его Яковлев. — Давай тогда в прокуратуру, там и поедим. Потом я созвонюсь с парочкой людей, и будет видно, что дальше делать…

— Так в гостиницу, значит, не едем? — уточнил Юрий.

— В гостиницу позже… Надеюсь, номер свободный отыщется?

— У меня рабочий день до семи, — предупредил водитель.

— Не бойся, не перегружу. — Володя усмехнулся и вздохнул, подумав, что вот его-то рабочий день точно никто не разгрузит, и завершится он неведомо когда, а скорее всего, за полночь…

Идеал художника

Связь с Ульяновском была просто отвратительная: голос Володи Яковлева звучал так, словно оперативник находился не в городе, в общем-то, и не столь уж сильно удаленном от столицы, а на дне Ледовитого океана. Почему именно Ледовитый океан всплыл в качестве ассоциации у Турецкого, гадать не приходилось: за окнами столицы столбик ртути впервые за три десятка лет опустился ниже тридцати градусов Цельсия. Столь же убедительный холод, казалось, сковал и ход следствия по делу Сергея Павловича Кожевникова…

Саша дождался паузы в Володином устном докладе и вздохнул:

— Ты меня хорошо слышишь? — С трудом уловив положительный ответ, продолжил. — А я тебя почти не слышу, так что можешь особо не стараться реагировать… Короче, свяжешься с местным УФСБ, передашь им все материалы за исключением снимков, и — домой. Что касается снимков, пусть делают для себя копии. Что?

Яковлев все-таки среагировал. Половину того, что он сказал, Турецкий, как ни напрягался, не расслышал, однако все-таки уловил, что по каким-то причинам Володя просит продлить ульяновскую командировку еще на два дня.

— Надо — значит, на здоровье, — легко согласился Саша, доверявший Яковлеву и уверенный, что зря тот подобных просьб не высказывает. — Только учти, что завтра утром в город приедет наш коллега от Анисимова. Было бы идеально, если б ты его встретил, ознакомил с ситуацией и материалами, а местным передавал всю информацию в его присутствии.

Яковлев никак не отозвался, возникшую паузу заполнили шорохи и потрескивания эфира.

— Ты меня слышишь? — вновь поинтересовался Турецкий.

И на этот раз уловил короткое «да». Снова шорохи и далекий голос оперативника: «Все будет сделано, Александр Борисович!»

Саша положил трубку и посмотрел на вышагивающего по его кабинету Славу Грязнова.

— Ну что? — Вячеслав Иванович замер напротив его стола.

— Судя по тому, что удалось расслышать, — то же, что и у нас… Тьфу, забыл ему назвать имя анисимовского опера!..

— Узнает и без тебя, — вздохнул Слава. — Тамошние его коллеги наверняка уже в курсе… Слушай, а не зря ли мы все-таки придаем столько значения этой девице? Лично я с трудом представляю, какой мотив может руководить девушкой, если она решилась на убийство. В жажду мести, извини, не верю!

— Смотря кем упомянутая девушка доводится пострадавшему… И не забывай, пожалуйста, что из всех гостей банкета эта Вика — единственная буквально растворившаяся в воздухе. Все остальные живут себе поживают, благополучно выкинув из головы случившееся.

— Саня, девушка могла «раствориться» и даже назвать придуманное имя совсем по другим причинам! — возразил Грязнов-старший. — Ну не захотела с самого начала случайному знакомому назваться! Что тут особенного? Многие девчонки так поступают, и даже взрослые бабы…

— Я согласен, так могло быть, — кивнул Турецкий. — Но вполне могло быть и иначе. А что придаем девушке слишком большое значение, ты, Слав, не прав: чем же, в таком случае, занимается Романова?

— Сам знаешь, окружением Голдиной и вдовы… Если хочешь знать, наиболее подозрительной выглядит как раз эта Голдина.

— И почему же? — рассеянно поинтересовался думавший, видимо, о чем-то своем Турецкий.

— Потому что в характере убийцы всегда имеется патология, делающая его убийцей! А не ты ли сам недавно говорил, что патология, причем любая, никогда не присутствует у личности в единственном числе?

Александр Борисович, прекрасно знавший, до какой степени его друг Слава не любит, когда кто-нибудь вместо реальных фактов начинает оперировать «психологическими штучками», удивленно воззрился на Грязнова.

— Ну ты даешь, — констатировал он. — Лупишь меня, бедного, той палкой, которую я сам дал тебе в руки? Ай-я-яй! Только упомянутую палку у меня, если ты не запамятовал, успела перехватить собственная супруга…

— А ты, значит, теперь, против психологии? — ухмыльнулся Вячеслав Иванович.

— Ничуть! Ибо до сих пор Иришка, на мой взгляд, ни разу не ошиблась!

— Ты ее что же, со всем ходом следствия теперь знакомишь?

Грязнов-старший насмешливо прищурился, а Турецкий покраснел:

— С чего ты взял? Просто ее психологические портреты фигурантов — всего двоих, между прочим, — оказались абсолютно точными, и прогноз по Крутицкой тоже верным… На момент, когда факты были против актриски… Кстати, ты с Денисом связался?

Денис Грязнов-младший, родной племянник Вячеслава Ивановича и владелец ЧОПа «Глория», как выяснилось, еще не вернулся из Финляндии, где пребывал уже пару недель, реализуя свой законный отпуск. Иными словами, привлечь его сотрудников — разумеется, неофициально — к поискам Вики Крикуновой пока было невозможно. Что не прибавило Турецкому хорошего настроения: Денис и его ребята не раз и не два выручали их со Славой в патовых ситуациях.

— Ладно, — вздохнул Вячеслав Иванович, почему-то чувствуя себя виноватым в том, что Дениску так не вовремя унесло в Финляндию, — я, пожалуй, пойду. Посижу, покумекаю в тиши собственного кабинетика, вдруг да что надумаю?

— Давай… — вяло отозвался Александр Борисович. — У меня сегодня художники вызваны, у Валерия — Голдина на повторный опрос. Если что новое всплывет, проинформирую… В пятницу в любом случае собираю всю группу, включая Анисимова, так что жду!..

Авторов голдинской выставки на этот раз вызывал к себе сам Александр Борисович и — по одному. Первым явился неудачливый бойфренд Вики Евгений Расин. Турецкий обратил внимание на то, что художник явно нервничал. Впрочем, в стенах Генпрокуратуры нервничают все, независимо от наличия или отсутствия реальной вины.

— Вашу подругу, Евгений Константинович, — начал Саша, — в тех кругах, которые она назвала вам как свое окружение, отыскать не удалось — за неимением там девушки с таким именем. Остальных Викторий Крикуновых с отчеством Степановна, в Москве, как вы, возможно, догадываетесь, немало. Их сейчас проверяют наши оперативники, на это уходит и еще уйдет масса времени. А его у нас мало: чем дольше длится расследование, тем больше возможностей у убийцы замести следы…

— Не верю я, — неожиданно дернулся Расин, — что Вика убийца!

— Почему, позвольте узнать?

Саша внимательно смотрел на художника: а вдруг Вика за это время все-таки объявилась, и он это просто-напросто скрывает?

— Это трудно объяснить, не верю — и все…

Он хмуро посмотрел на следователя исподлобья и отвел глаза.

— Вероятно, полагаете, что на человеке, способном убить ближнего, лежит особая печать? Это не так, поверьте. На этом стуле, на котором вы сидите, за последние годы сидели десятки обаятельнейших мужчин и очаровательных женщин, которые в итоге и оказывались убийцами.

Женя снова дернулся, скрипнув стулом, и побледнел: ему явно захотелось куда-нибудь пересесть, причем немедленно, и Турецкий невольно улыбнулся про себя. «Ирка, — подумал он, — сейчас наверняка пришла бы к заключению, что Расин — этот… Как его?.. Эмоционал? Или эмоционист?.. Тьфу, о чем я думаю?!»

Его собеседник между тем мотнул головой, словно отгоняя от себя неприятные мысли, и в свою очередь спросил:

— А от меня-то вы чего хотите? Я уже все, что знал, рассказал вашему… сотруднику… Добавить мне точно нечего, даю слово! Я бы и сам с удовольствием повидался с Викой. Она… Она такая… То есть, наоборот, не такая, как все…

— В чем же ее своеобразие выражается? — спросил Саша.

Расин ненадолго задумался и вдруг улыбнулся.

— Вы уже… ну не старый, конечно, — брякнул он неожиданно, — но и не молодой, поэтому девушек наших не знаете…

— Ваших? — Турецкий не знал, смеяться ему или обижаться на «не молодого».

— Ну нынешних девушек. Верно?

— Вообще-то у меня дочь-подросток, — тоже неожиданно для себя сказал Саша.

— Ну, это не считается!

— Почему?..

— Кто ж со своими родителями откровенничает? Никто! Поэтому у всех отцов и мамаш представление о своих чадах совершенно не то!

Александр Борисович с трудом заставил себя вернуть к происходящему собственные мысли, немедленно метнувшиеся к Нинке, отогнав заодно возникшую перед глазами сцену вчерашнего «выступления» дочери…

— Возможно, вы действительно правы, — кивнул он. — Только я пока не понимаю, к чему вы ведете.

— К тому, что современные девчонки первым делом смотрят не на парня, а на его кошелек, уж поверьте! — В голосе художника звучала такая убежденность, что Александр Борисович даже и не попытался возразить. — А Вика… В общем, она совсем другая… Не знаю, как это объяснить, но другая, и не потому, что не нуждалась в деньгах! И вообще, почему вам не приходит в голову, что с ней случилась беда?! Вдруг она… она…

— Морги и больницы начали проверять в первую очередь, — прервал его Саша и вдруг понял, что испытывает к парню что-то вроде сочувствия. — Я вам верю, — сказал Турецкий уже значительно мягче. — Верю, что девушка произвела на вас, если не считать сцены после банкета, очень хорошее впечатление…

— Знаете, — немного оживился Расин, — я, честно, думал, что таких, как она, уже нет… Во всяком случае, в Москве… Москвички вообще жесткие и нахрапистые, как мужики…

— Хотите сказать, — задумчиво произнес Турецкий, — что, встреться вы с этой девушкой в провинции, удивились бы ее мягкому, женственному характеру меньше?

— Наверное… — Евгений пожал плечами. — Правда, в провинции я давно не был, возможно, и там теперь народ другой… Не знаю!

— Евгений Константинович, — попросил Саша, — не могли бы вы еще раз, для меня, повторить историю вашего знакомства, вообще отношений? Поподробнее, если так можно выразиться, в деталях?

— Могу, конечно, куда ж я денусь с подводной лодки? — усмехнулся Расин. — Мы совершенно обыкновенно познакомились, в кафе.

Он немного помолчал, собираясь с мыслями.

— Я, если не ошибаюсь, в тот день собирался к Людмиле Иосифовне, надо было обсудить кое-что по выставке. Ну и зашел вначале позавтракать туда, по дороге…

— Простите, вы что — это кафе выбрали случайно или?..

— Или, — кивнул Расин. — Мы с Кимом его еще в прошлом году присмотрели, там готовят хорошо и берут почему-то по-божески.

— Часто вы там завтракаете?

— Не то чтобы именно завтракаю, но время от времени забегаю и один, и с Игорем, и с девушками… Ну, я немного опаздывал тогда в галерею и спешил. Поэтому и оказался таким неловким — толкнул на выходе Вику, а она, знаете, такая хрупкая, легкая, будь у меня реакция хуже — точно бы упала и расшиблась… А так только сапог пострадал… То есть каблук.

— Каблук? — Саша слегка приподнял одну бровь. — Это как же надо толкнуть девушку, чтобы у нее каблук сломался?

— Говорю же, спешил… — Расин покраснел. — о, возможно, этот каблук и без меня бы отвалился, может, плохо приделан был… Так, во всяком случае, Вика сказала. Она на меня ничуть не рассердилась, словно даже виноватой себя почувствовала, представляете?

— Как это — виноватой?

— Ну улыбка у нее такая, немного виноватая… Если б Вика согласилась, чтобы я написал ее портрет, я бы ее именно с этой улыбкой и писал, в ней весь ее характер… по-моему.

— А дальше?

— Дальше мы познакомились, вернулись в кафе — я ей помог добраться до столика… Голдиной я перезвонил и никуда не поехал. И ни один нормальный мужик никуда бы не поехал, если б повезло на такую девушку наткнуться!

— Виктория интересовалась живописью?

— До нашего знакомства только мечтала узнать о современной живописи побольше. Она считала, что в этом смысле ей со мной здорово повезло.

— Вы с ней спали? — в лоб и совершенно неожиданно для Расина спросил Саша.

— Нет! — Художник вспыхнул и сжал губы. Потом сердито посмотрел на Турецкого. — А вас не упрекнешь в излишней тактичности!

— Работа такая, — Александр Борисович пожал плечами и посмотрел на Евгения в упор.

— Я ведь говорил вам, что Вика не такая, как все, — сухо бросил тот. — Мы с ней несколько раз были в Третьяковке и Пушке, к Людмиле Иосифовне я ее тоже возил… Ну и в нашу мастерскую, конечно.

Он немного помолчал и тоскливо добавил:

— Вика… Если бы не эта кошмарная история… Она была бы для меня идеальной подругой, понимаете? Она из тех девушек, на которых нормальные люди женятся, а не в постель затаскивают через час после знакомства.

— Понимаю, — кивнул Турецкий. — Скажите, Евгений Константинович, а у вас не было ощущения, что до вашего знакомства вы Крикунову, скажем, где-то видели?..

Расин посмотрел на Александра Борисовича с удивлением и, прежде чем ответить, немного помолчал.

— Странно, что вы об этом спросили… — пробормотал он в конце концов.

— Почему? Потому что угадал?

— В общем-то да… Я даже спрашивал Вику, не могли ли мы с ней сталкиваться где-нибудь раньше…

— И что она ответила?

— Сказала, разве что случайно, на улице… Потом призналась, что и у нее такое же ощущение. Мы тогда долго перебирали всякие варианты, но так ничего и не нашли… И Вика, помню, пошутила, что, должно быть, это случилось в другой жизни, предыдущей…

— Она что же, верит в переселение душ?

— Не сказал бы, она, по-моему, просто пошутила… Нет, точно не верит! Как-то Вика сказала, что моду признает только в одежде, а поскольку сейчас модно быть религиозным, особенно буддистом, предпочитает в Бога не верить вообще.

— Вообще, без веры, по-моему, не обходится ни один человек: не вера — так суеверие, — заметил Турецкий.

— Нет, суеверной она тоже не была! Вика верила в людей, так она говорила. В человеческую волю… А вообще мы на эти темы говорили мало, все больше о живописи и… и о будущем… Она считала, что у меня большое будущее!

«Ясно, — вздохнул про себя Турецкий. — Не только художник, любой человек любит поговорить о себе, любимом… Отличный способ создать ощущение полной гармонии отношений, разговаривая с партнером исключительно либо о нем самом, либо о деле его жизни!.. Женщины это знают едва ли не с пеленок… Мужчины, впрочем, тоже, но все равно попадаются!»

Больше ничего достойного внимания Александр Борисович от Расина не услышал. И, отпустив художника с миром, глянул на часы: до назначенного Голдиной времени у них с Померанцевым образовалась возможность пообедать. А заодно можно будет обсудить еще раз план их беседы с Людмилой Иосифовной. Александр Борисович нажал клавишу селектора и, услышав характерное померанцевское «Вас слушают!», ознакомил его со своим намерением, встретившим со стороны Валерия полное одобрение.

«Интересно, — думал Турецкий, неторопливо двигаясь по коридору в сторону лифта, — если интуиция меня не подводит и загадочная Вика действительно наша клиентка… Что может испытывать такая молодая девушка, убившая человека?.. И если не ужас, не раскаяние, то насколько сильным должен быть мотив, ненависть к Кожевникову?..»

Вопрос этот был для Турецкого действительно актуален: за все годы работы в его следственных делах под подозрение в убийстве не попадала такая молодая девушка, как Виктория Крикунова. Он очень надеялся, что информация, собранная Яковлевым, несмотря на бесплодность его поисков, хотя бы немного продвинет следствие вперед.

Между тем особа, способная ответить на возникший у Александра Борисовича вопрос, на самом деле в данный момент не испытывала ничего… Ни еще совсем недавней ненависти к Кожевникову, ни почти безумной жажды справедливого возмездия, ни ужаса, ни раскаяния. Не было даже страха за себя и, что самое невероятное, чувства удовлетворения, которое, как она думала еще совсем недавно, просто обязано было появиться. Но не появилось. Впрочем, что-то она все-таки испытывала, если так можно было сказать о заполонившем ее душу безразличии, таком глубоком и обширном, что, будь она одна на всем белом свете, возможно, просто-напросто покончила бы с собой. Жизнь вдруг сделалась ей почти отвратительна и вовсе не интересна. И это было самым ужасным из того, что могло произойти…

Пасьянс

В отличие от ожидаемого, Михаил Иванович Анисимов, заехавший к Турецкому утром в пятницу, вел себя вполне доброжелательно и на человека, вознамерившегося оттеснить представителей Генпрокуратуры и МВД от руководства следствием, не походил.

— У вас, Владимир Владимирович, утомленный вид, — заботливо кивнул он Яковлеву, только что возвратившемуся из поездки и явившемуся сюда прямо с поезда.

Володя кивнул и ничего не ответил: а что тут скажешь? Таких неудачных командировок, как нынешняя «тройная», у него давно уже не случалось. К тому же ощущение, что он сам упустил что-то важное, по-прежнему не давало ему покоя. Ни одного сколько-нибудь осмысленного предположения по этому поводу в голову Яковлева, кажется, выучившего за прошедшее время наизусть показания всех опрошенных им людей, так и не пришло. Вот будет «радость», если его прокол обнаружат анисимовские опера!..

Саша, прекрасно знавший Володю, видел его беспокойство, но при полковнике Анисимове спрашивать ни о чем не стал. Он успел уже дважды просмотреть привезенные Яковлевым протоколы дознания и письменный отчет, который он успел написать еще в ульяновской гостинице. И теперь, изредка поглядывая на задумчиво расхаживающего по его кабинету Михаила, рассеянно перебирал, перекладывая с место на место, привезенные Владимиром фотоснимки, словно намереваясь сложить из них пасьянс. Пауза затягивалась, не нарушал ее даже Померанцев, в расслабленной позе стоявший у окна: планировавшийся за два дня до этого допрос Голдиной неожиданно сорвался по крайне заурядной причине: Людмила Иосифовна простыла и явиться в Генпрокуратуру не смогла. Вспомнив об этом, Саша вопросительно посмотрел на Валерия:

— Кстати, что там с Голдиной?

Валерий слегка вздрогнул, отрываясь от собственных размышлений, и кивнул:

— Я как раз хотел вам сказать: Голдина звонила мне полчаса назад, сказала, что уже в порядке и готова приехать… Назначил ей на одиннадцать тридцать… Ничего?

Александр Борисович быстро заглянул в свой настольный перекидной календарь, испещренный одному ему понятными пометками, и кивнул:

— Сойдет. Смогу поприсутствовать, возможно, не с самого начала, но смогу…

Анисимов между тем перестал мерить кабинет Турецкого шагами и, присев к его столу, красноречиво глянул на привезенные Володей документы и снимки.

— Пожалуйста, Михаил Иванович, — улыбнулся Саша и пододвинул бумаги поближе к полковнику. — Сейчас попрошу секретаршу, она сделает вам ксерокопии… Снимки тоже скопируем.

— Снимки можно не копировать, просто дайте взглянуть, — Анисимов кивнул. — У меня неплохая зрительная память, всех фигурантов помню отлично… К тому же фото гостей банкета у меня имеются, мои ребятишки постарались…

Он быстро перебрал фотографии и тут же вернул их Турецкому, не сумев скрыть разочарования, проступившего на его физиономии вполне отчетливо.

— Вы по-прежнему считаете, — спросил он Александра Борисовича, — что «рабочая» версия убийства Сергея имеет шансы оказаться результативной?

— По-прежнему, — твердо произнес Турецкий.

Некоторое время они с Анисимовым смотрели молча в глаза друг другу, первым сдался Михаил. Слегка пожав плечами, он отвел взгляд:

— Что ж… Руководитель оперативно-следственной группы вы, вам и решать… Какие будут предложения в этой связи? Я имею в виду, если после завершения проверки опрошенных моими оперативниками ничего нового не всплывет?

— Будем проверять поездку Кожевникова, предшествовавшую Саргову, — с вашей помощью, разумеется. Вы в курсе, куда именно он был командирован и когда?

— Пока нет, — покачал головой полковник. — И мне тоже понадобится на это какое-то время… Чтобы узнать. Не забывайте, к подразделению, в котором служил Кожевников, я никакого отношения не имею и никогда не имел…

— Да? — Турецкий посмотрел на Анисимова подчеркнуто сочувственно. — Надо же! В нашем ведомстве мне достаточно было бы набрать телефон нужного коллеги, и через пару часов вся информации легла бы мне на стол.

— У нас все несколько иначе, — сухо сказал Анисимов, и в его голосе мелькнула нотка раздражения.

Александр Борисович решил больше не дразнить гусей и, вызвав свою секретаршу Наташу, попросил отксерокопировать документы для Анисимова, после чего заговорил о другом:

— Как думаете, Михаил Иванович, когда можно ждать первые результаты работы ваших оперативников?

— Думаю, к концу следующей недели, точнее сказать трудно… А вы, судя по вашему вопросу к Валерию Александровичу Померанцеву, уже вызываете фигурантов вторично?

— Не всех, но вызываем. В основном гостями занимаются ваши, разве не так?

— Так. — Анисимов улыбнулся и поднялся со стула, на котором сидел. — Но стоит, однако, напомнить, что наиболее вероятных претендентов на роль убийцы вы поручили своим оперативникам? Так что отсутствие результатов у моих ребят, вас, по-моему, удивлять не должно… Ради бога, Александр Борисович, только не обижайтесь! Я ведь не упрекаю вас в тенденциозности, я…

— И правильно делаете, что не упрекаете! — сердито прервал его Турецкий. — Прежде всего потому, что упрекать не в чем. Шансов на то, чтобы обнаружить среди гостей кого-то, кто заметил манипуляции убийцы, у всех оперативников абсолютно равные!

Полковник внимательно взглянул на Турецкого, хотел что-то возразить, но передумал, вместо этого направившись к двери.

— В целом вы правы, — бросил он уже с порога. — Поживем—увидим. Не исключено, что отыскать этого существующего пока исключительно теоретически наблюдателя действительно доведется моим операм…

…Как выяснилось буквально спустя два часа, надежды Михаила Ивановича Анисимова оказались напрасными: судьба снисходительно кивнула все-таки не ему, а Александру Борисовичу Турецкому.

Людмила Иосифовна Голдина явилась на допрос точно в срок, не опоздав ни на минуту. На сей раз вместо расшитой узорами дубленки на ней была обыкновенная мутоновая шуба черного цвета почти до пят, голову она обмотала какой-то старушечьей шалью, а на ноги натянула настоящие унты: очевидно, то, что она считала красотой и свидетельством высокого художественного вкуса, отступило перед заботой о собственном здоровье. Впрочем, под упомянутой шубой на Голдиной был тот же или почти такой же наряд, как в прошлый раз, состоявший из шелковой блузки, юбки из мешковины и бессчетного числа цепочек.

— Как вы себя чувствуете? — с искренней заботой в голосе поинтересовался Валерий, и Александр Борисович в очередной раз подумал, насколько же важно для следователя такое качество, как артистизм: Голдина тут же улыбнулась Померанцеву и минуты три рассказывала историю своей болезни, прежде чем спохватилась и вспомнила, что вызвали ее сюда наверняка не для этого.

— Извините. — Она замолчала на полуслове. — Все это уже позади и не слишком интересно. А у вас ведь наверняка возникли ко мне какое-то вопросы?

— Здоровье — тема всегда актуальная, — важно произнес Валерий. — Ну а что касается вопросов, — да, правда, фактически всего один… Сами-то вы, Людмила Иосифовна, ничего новенького не вспомнили?

— Да нет… — Она слегка пожала плечами. — В прошлый раз рассказала все, что могла. И между прочим, вспомнить действительно старалась, обзвонила за эти дни всех приглашенных на тот проклятый банкет, поговорила о том о сем… Никто ничего, а не только я, припомнить не в состоянии, честное слово!

— Так-таки и всех? — подал голос Александр Борисович, намеренно устроившийся почти за спиной владелицы галереи.

— Ну почти, — спокойно поправилась она. — Конечно, с девчонками моих художников я не созванивалась, я их почти не знаю. Да и что они могли увидеть? Обе весь вечер висели на своих кавалерах как приклеенные, особенно после того как стало ясно, что их кавалеры достигли успеха… Современные девицы — куда более корыстные создания, чем были мы в их возрасте… — Людмила Иосифовна явно загрустила.

— А мы как раз хотели спросить вас об этих девушках, точнее, об одной из них, — тоже вздохнул Валерий. — Той, которая «висела» на Расине… Вы, вероятно, не в курсе, но она пропала.

Широкие брови Голдиной моментально взлетели вверх.

— Про… Как — пропала?

— Ну как пропадают люди? — вновь вмешался Турецкий. — Исчезла, растаяла в воздухе, а адрес, записанный оперативником с ее слов, оказался фальшивым.

— Ничего себе! А Женя мне ничего не говорил… — Людмила Иосифовна покачала головой. — Знала бы — пригляделась к этой… Вика, кажется?.. повнимательнее… А с ней ничего плохого не могло случиться?

— Если вы имеете в виду несчастный случай, таких данных пока нет, — ответил Померанцев. — А вообще, какое впечатление она на вас произвела? Возможно, все-таки было что-то странное, необычное в ее поведении, бросившееся вам в глаза? Ведь запомнили же вот вы ее имя, хотя и видели всего пару раз, по вашим словам.

Голдина задумалась, потом с сожалением покачала головой:

— Да нет… Вела себя, как вела бы на ее месте любая девчонка… Разве что Женьке в рот все время заглядывала, демонстрируя восхищение… Выглядело это жутко фальшиво, уж вы мне поверьте! Но Женька клюнул и вел себя, как павлин — хвост перед ней распускал… Я в какой-то момент подумала, что эта Вика — наверняка не москвичка, но Расин утверждал обратное… Похоже, она его по всем пунктам вокруг пальца обвела!

— А почему вы решили, что она не москвичка? — поинтересовался Турецкий, вспомнивший, что в чьих-то показаниях по этому делу такая мысль уже мелькнула. Кажется, и сам Расин что-то такое говорил.

Людмила Иосифовна вновь пожала плечами и спокойно ответила:

— Потому что в Москве парики уже лет пять как вышли из моды, наши девочки их давным-давно не носят. Да и носили-то их, если я ничего не путаю, всего пару сезонов — вместо шапок зимой…

— Парики?! — Оба следователя спросили об этом хором, заставив Голдину нервно вздрогнуть.

— П-парики… — Она по очереди посмотрела вначале на Валерия, потом на Турецкого. — Вы что, не знали?.. Очень дорогой японский парик из натуральных волос… Вместо шапки, хотя было еще не так холодно, как сейчас. А… в чем дело, почему вы так среагировали?..

Вслед за этим в глазах Голдиной мелькнула искра понимания, она хотела что-то сказать, но Турецкий не дал.

— Людмила Иосифовна, одну минуту! Я сейчас принесу кое-какие снимки, вы… Вы просто гений!.. Я сейчас…

Голдина, слегка приоткрыв рот, поглядела на захлопнувшуюся за сорвавшимся с места Турецким дверь, потом поглядела на Валерия, и на ее щеках выступил румянец.

— Господа, — произнесла она, — конечно, я не гений… Просто, в отличие от вас, я женщина… И замечаю какие-то вещи, которые вы, мужчины, наверняка не замечаете…

— Но при этом, — возразил взволнованный не меньше Турецкого Померанцев, — женщин на банкете хватало, однако насчет парика углядели только вы и, не сомневаюсь, уже успели понять, что это может значить?

— Кажется, да, — кивнула Голдина. И собиралась добавить что-то еще, но в этот момент вернулся слегка запыхавшийся Турецкий с пачкой снимков, привезенных Яковлевым.

— Поскольку у вас острое зрение, — он протянул Людмиле фотографии, — попытайтесь присмотреться: нет ли среди этих девушек нашей пропажи?

— Я, конечно, попробую, — окончательно засмущалась Голдина, — но гарантировать, что узнаю ее, не могу!

— Учтите, ее тут может и не быть, — признался Турецкий, моля при этом Бога об обратном. В противном случае предстояло бы проверять огромное количество людей, составлявших окружение покойного Кожевникова, а также тех, с кем судьба сводила его в остальных командировках, о чем даже и думать не хотелось.

Людмила Иосифовна между тем углубилась в разглядывание фотографий целиком и полностью, пересматривая их по нескольку раз каждую, перекладывая с место на место. Теперь она так же, как и несколькими часами ранее сам Турецкий, напоминала человека, пытающегося сложить пасьянс…

Прошло не менее десяти минут, прежде чем Голдина не вполне уверенно отложила все снимки, кроме одного, который продолжала разглядывать. Оба следователя терпеливо ждали затаив дыхание.

Наконец Людмила Иосифовна подняла голову от фотографии и неуверенно посмотрела на Турецкого, явно признав его тут за главного:

— Мне кажется, эта… Правда, глаза у нее голубые, но… Если она использовала парик, почему же не использовать линзы? А накладные ресницы сейчас в любом ларьке продаются… Учтите, я не уверена, могу запросто ошибиться, хотя могу и угадать, поскольку имею дело с художниками, они часто со мной советуются, потом правят детали, если соглашаются… Детали очень меняют целое! Но в данном случае я все равно не уверена…

Александр Борисович подошел к Голдиной и через ее плечо взглянул на снимок, потом слегка нахмурился:

— Но ведь что-то же заставило вас выбрать именно эту фотографию?

— Улыбка, — сказала она. — Когда я случайно глянула на Вику, она улыбалась в этот момент Женьке вполне искренне… Еще, по-моему, овал лица совпадает… Но у вас же есть возможность все это проверить — наверняка есть?

— Да. — В голосе Турецкого, как отметил Валерий, радости почему-то не слышалось. Странно… — Конечно, есть. И мы сегодня же обратимся к нашим специалистам-художникам…

— Наверное, это те, что фотороботы составляют? — полюбопытствовала Голдина. И, видимо только тут обнаружив подсевшее настроение Турецкого, пробормотала: — Извините, забыла, что вопросы здесь задаете вы… Я вам еще нужна?

— Спасибо вам огромное, Людмила Иосифовна, — тепло произнес Александр Борисович, моментально взявший себя в руки. — Вы даже не представляете, до какой степени нам помогли!

— Я могла ошибиться, — напомнила она, поднимаясь.

— Это не важно… Речь идет в принципе о возможности изменения внешности, в сущности, легко доступной любой женщине. Эта простая мысль пришла бы нам в голову еще не скоро — если бы вообще пришла…

— Да, ситуация незаурядная, — согласилась Людмила. — Я бы сказала, нежизненная какая-то… Такое могло прийти в голову разве что начитанному ребенку… Но откуда у ребенка может взяться такая ненависть к Сергею и где они вообще могли столкнуться?! Вы не беспокойтесь, Леночке я ничего не скажу… Кстати, если б и сказала, она все равно не поверит!

Померанцев, проявив незаурядное терпение и выдержку, проводил Голдину до лифта, так и не сделав попытки взглянуть на отобранный ею снимок.

Вернувшись в свой кабинет, он обнаружил, что его шеф разговаривает с кем-то по телефону, — он даже догадывался с кем… Наконец, положив трубку, Саша молча протянул Валерию фотографию. Поглядев на нее, Померанцев понял, наконец, почему так внезапно подсело у Турецкого настроение: он знал Александра Борисовича ничуть не хуже, чем тот его самого, а Саша знал, что он знает, — ну и так далее…

— Вы с Вячеславом Ивановичем говорили? — Это был единственный вопрос, который Валерий задал шефу. И, получив утвердительный ответ, кивнул. — Когда едем в МВД?

— Прямо сейчас, одевайся. Слава утверждает, что ввиду срочности договорится с художниками сразу.

Грязнов-старший их не подвел, и точно так же не подвели всех троих специалисты. Точнее, один из них, как заверил Слава, самый опытный.

Внимательно рассмотрев оба снимка, пожилой, благородного вида художник, о котором скорее можно было сказать, что он принадлежит к актерскому клану, чем к сотрудникам МВД, удовлетворенно тряхнул красиво седеющей гривой и принялся за дело…

В полутемном зале стояла тишина, нарушаемая лишь гудением аппарата, более всего похожего на кинопроектор.

Вначале на маленьком экране возникло улыбающееся девичье лицо коротко стриженной светловолосой девушки. Затем вместо короткой стрижки появилась пышная копна темно-каштановых, почти черных длинных кудрей, слегка прикрывшая низ лица… Наконец ясные голубые глаза сделались карими, с густыми пушистыми ресницами… На молча сидевших в зале мужчин смотрела, безмятежно улыбаясь, пропавшая Виктория Степановна Крикунова, выглядевшая несколько старше своего светловолосого оригинала…

Прошла, наверное, целая минута, прежде чем Вячеслав Иванович Грязнов, скрипнув расшатанным стулом, крякнул и поднялся на ноги.

Александр Борисович посидел еще несколько секунд, прежде чем последовать его примеру.

— Спасибо вам огромное. — Он повернулся к находившемуся где-то за проектором художнику. — Можно включать свет… Сколько понадобится времени, чтобы это распечатать?

— Если вы подождете минут пятнадцать — двадцать…

— Мы будем в кабинете Вячеслава Ивановича, — кивнул Турецкий и направился к выходу вслед за Грязновым-старшим.

В кабинете мужчины еще некоторое время молчали, наконец Слава заговорил:

— Я бы не стал предъявлять претензии к Яковлеву, — осторожно начал он. — А ты?

Вопрос адресовался Турецкому, погруженному в какие-то явно нелегкие мысли.

Тот посмотрел на друга несколько удивленно и пожал плечами:

— И в мыслях не было… С чего ты взял? К тому же пока мы не знаем, в чем причина столь странного преображения… Я хотел сказать, какой-то шанс на то, что вовсе не она интересующая нас фигурантка, есть…

В этот момент он перехватил пристальный взгляд Померанцева и смешался, но тут же продолжил:

— В любом случае впереди у нас расследование непосредственно на месте: поедем мы с Валерием и, если ты ничего не имеешь против, Володя… Галю пока можешь задействовать по своим делам.

Ни Померанцев, ни Грязнов-старший ничего ему не ответили, одновременно и молча кивнув.

— Воспользуюсь твоим телефоном, — буркнул Саша и, сняв трубку, быстро набрал номер Анисимова. Михаил оказался на месте.

— Приветствую еще раз, — сухо произнес Турецкий. — У меня есть подвижки… Рассказывать долго, но вы можете отзывать своих оперативников из Ульяновска… Нет, Саргов нас тоже пока не интересует. И еще — большая просьба, Михаил Иванович: мы с Валерием Александровичем Померанцевым завтра выезжаем в Электродольск. Позвоните туда своим людям, попросите их до нашего появления в городе абсолютно никаких оперативно-следственных действий не предпринимать.

Завершив разговор с Анисимовым, Саша повернулся к Грязнову-старшему:

— Тебе, Слав, придется взять на себя таможенную службу… Что выяснять, и сам знаешь — пересекали ли границу в сторону Лимасола в означенный период Катя и Михаил Поярковы. Если да, когда возвратились…

Растаявшая в воздухе

Телефон зазвонил снова — уже в третий раз за это утро. Катя бросила взгляд на аппарат и тут же отвернулась к окну: во-первых, она догадывалась, кто звонит, и разговаривать с ним не собиралась. Во-вторых, вставать с постели, на которой лежала в расслабленной позе, ей было лень. Точнее — не было сил. Позвонит-позвонит и заткнется, поскольку в доме нет никого, кроме крепко спящего Миши. А его и пушками не разбудишь, не то что слабым треньканьем. Мать с дядей Валерой Хватаном, кажется, уехали смотреть какую-то квартиру — Катя слышала вчера краем уха их разговор… И чего мама так суетится? Как будто в этом есть какой-то смысл… В жизни вообще нет никакого смысла…

Аппарат продолжал надрываться и вдруг заткнулся на половине звонка. Девушка прикрыла глаза, намереваясь еще поспать, хотя время близилось к полудню. Но она в последнее время вообще много спала. Вздремнуть ей, однако, не удалось: за дверью комнаты послышалось шлепанье босых ног, дверь приоткрылась, и в образовавшейся щели показалось заспанное лицо брата.

— Кать, возьми трубку, — смущенно произнес Михаил. — Кошечкин твой… Я спросонья брякнул, что ты дома…

— Он не мой, — равнодушно бросила его сестра и, вздохнув, потянулась к телефонному аппарату.

— Катенька?.. Наконец-то я тебя застал! — Голос Вальки, как всегда, был богат просительно-униженными интонациями. — Сходим сегодня в клубешник? Мишка сказал, ты в полном порядке, а я соскучился…

Катя на мгновение сжала зубы, ощутив неведомо откуда взявшийся, подкативший к гортани клубок тошноты. Впрочем, почему «неведомо откуда»? Ее всегда тошнило от этого урода Кошечкина, особенно от его вонючих слюнявых поцелуев… Просто раньше все было по-другому… зато теперь…

— А я по тебе не соскучилась, — Катя на мгновение отстранила трубку от уха и поглядела на нее брезгливо. — И вообще, не звони мне больше…

— Что?.. — Он, должно быть, не поверил своим ушам, потому что голос у него все еще был тот же.

— Оглох? Не понял? — равнодушно произнесла она. — Тогда растолковываю: больше мне не звони! Ты, урод, когда на себя в последний раз в зеркало смотрел? Видимо, давно. Иначе бы и сам понял, что соскучиться по тебе невозможно!

Дожидаться реакции Кошечкина она не стала. Просто вернула трубку на место и, прикрыв глаза, натянула одеяло на грудь.

Дверь скрипнула.

— Может, зря ты так? — На пороге снова возник брат.

Катя поглядела на него, чуть-чуть размежив веки, и едва заметно вздохнула.

— Не зря… Уйди, Миш, я спать хочу…

Михаил покачал головой, с горечью посмотрел на сестру, потом на портрет отца, который она сразу после суда повесила в изголовье своей кровати, и, стараясь ступать бесшумно, вышел из Катиной комнаты, плотно прикрыв за собой дверь… Знать бы раньше, чем обернется все это… Это все… Он и сам не смог бы сейчас объяснить, почему пошел тогда на поводу у сестры, как мог он, старший брат, позволить ей, нежно любимой сестренке, сорваться в эту, оказавшуюся бездонной, пропасть, ринуться в нее вслед за Катькой… Наверное, до последней секунды просто-напросто не верил, что все это всерьез…

Катька всегда была отцовской любимицей, но Михаил его к ней никогда не ревновал — сам обожал сестренку. Да и как ее было не любить? Ласковая, красивая (в отличие от него, удавшегося физиономией и мастью в деда). Ну и вообще родная душа… Кажется, только с матерью у Кати отношения не то чтобы не складывались, а вот мама-то точно ревновала своего мужа к дочери. Правда, теперь Михаил иначе относился к ее мнению, которое та высказывала ему не раз и не два: мол, Катино отношение к папе — настоящая ненормальность! Взрослая девица, а ластится к нему при любой возможности, как пятилетняя, только что на колени не садится!

Однажды Михаил даже случайно подслушал что-то вроде скандала между родителями: отправился ночью в туалет, а дверь в их спальню до конца прикрыта не была, вот и услышал, сам того не желая, потом долго переживал: подслушивать и подглядывать в их семье считалось последним делом!..

Но услышал, во всяком случае, мамины слова, поневоле — говорила-то она на повышенных тонах! Упрекала отца за то, что он поощряет Катькину, как сказала тогда мать, «патологию», а то, что это патология, ей, мол, психоаналитик сказал, к которому обращалась… И еще сказал, что Катерина из-за такого ненормального отношения к отцу может даже замуж не выйти…

— Ты с ума сошла! — Отец в конце концов тоже повысил тон. — Что ты вообще вообразила?! Это что, ненормально, если дочь любит отца?

— Если так, как Катька, — да, ненормально! А ты поощряешь!..

— Я?!

— Ну не я же бегаю встречать ее в аэропорт после каникул с букетами роз, а ты! Не я же хожу в театр не с женой, а с ней, да еще под ручку, словно она барышня твоя, а не ребенок… А кто с ней лижется каждый раз после того, как вы расстаетесь на пару часов, словно век не виделись?!

Дальше Миша слушать не стал, и в туалет идти сразу расхотелось. Вернулся к себе и долго не мог уснуть — лежал, молча глядя в темноту, не в силах отделаться от материных слов, продолжавших звучать в ушах… Конечно, он, так же как и отец, не мог с ней согласиться. Но почему-то мысль о том, что из-за папы сестренка не выйдет замуж, все-таки застряла в его голове. Он вдруг подумал, что все Катькины ровесницы вовсю гуляют с парнями, а у нее не было никого, хотя в почти что семнадцать лет вроде бы пора… Ведь и правда, всех посылает куда подальше, да еще высмеивает очередного претендента в кавалеры, остроумно перемывая его косточки на пару с отцом…

Ему тогда с трудом, но все-таки удалось избавиться от мысли, что в чем-то мать права. А буквально через полгода случилось это несчастье, и единственное, что имело значение, — то, что Катька сойдет с ума, если ее не поддержать, просто спятит от горя. А кому поддерживать, если не ему? С матерью ее отношения в последнее время и вовсе разладились…

Вот и поддержал, рыжий дурак. Вот и поддержал…

Михаил спустился в кухню и, автоматически включив кофеварку, заправленную с вечера, вставил на место чашку. Потом присел за стол и погрузился в свои невеселые мысли.

Да, поначалу все это напоминало какую-то пусть и опасную, но игру: мало ли на свете остросюжетных игр в том же Интернете?.. Катя после суда замкнулась на какое-то время целиком и полностью. То есть он так думал, что замкнулась: на самом деле, разрываемая изнутри ненавистью, она тщательно обдумывала все то, что затем они осуществили вдвоем… А поначалу он и не понял и даже обрадовался, дурак, когда Катя вдруг заявила, что сегодня вечером отправляется в клуб «Сапфир», облюбованный местной молодежью, с Валькой Кошечкиным. Разве что удивился выбору сестры: такие парни за ней бегали, а она выбрала Валентина, сына их завучихи, мягко говоря, красотой и умом не блещущего… Впрочем, на вкус и цвет…

Его заблуждения хватило на два дня, именно столько оно и длилось. Вечером, точнее, уже ночью второго из них Катя, вернувшись из клубешника, проскользнула к брату в комнату и, разбудив Михаила, выложила ему все: и сам замысел, и то, каким образом намерена его осуществить! Она ни секунды не сомневалась, что может рассчитывать на Мишину помощь: ведь речь шла о папе!.. О том, чтобы достойно расплатиться с подонком, отнявшим у них, а не только у нее, Кати, папку, без которого вся жизнь пошла вразнос, без которого жить почти невозможно… Оставить все как есть — подлость и предательство по отношению к отцу, а этот хлюпик Хватан доходчиво объяснил им всем, что апелляции если что и дадут, то сущий мизер, а главное — ТОТ ПОДОНОК будет и дальше жить себе преспокойно, словно и не он подставил их папку, словно не он разрушил их жизнь… Где справедливость, где?!

— Справедливость зависит от людей! — Глаза Кати горели в полутьме комнаты, почти светились, и Михаилу тогда на какое-то мгновение сделалось страшно. — От нас с тобой, Мишка!.. Если я не расплачусь с тем гадом — жить не смогу!

Он всмотрелся в лицо сестры, абсолютно белое, какое-то неживое в свете луны, заливавшем комнату, и понял, что, попытайся он сейчас переубедить сестренку, станет ей врагом на всю оставшуюся жизнь… Михаил почувствовал тогда неприятный холодок в душе, на секунду вспомнилась та ночная ссора родителей: «А вдруг Катька и правда слегка… сумасшедшая?..» Мотнул головой, отгоняя от себя дурацкую мысль.

— Я все продумала, — она и не заметила его реакции, — слушай внимательно…

Судя по тому, как легко все у них поначалу складывалось, продумала она действительно все. Включая шашни с Валькой Кошечкиным, хотя именно с ним-то и вышла тогда едва ли не единственная накладка: ни Катя, ни Михаил и предположить не могли, что Валентин в те дни, когда задерживается в клубешнике, ночует не дома, а прямо в школе, на продавленном диване в своей фотолаборатории — месте занятий кружка. Нужный реактив Катюша у него взяла, сочинив, что якобы благодаря Кошечкину увлеклась цветной фотографией. Пробраться в школьную лабораторию — а она в их «химической» спецшколе была оборудована преотлично! — ничего не стоило: все ходы-выходы им, проучившимся здесь столько лет, были прекрасно известны. И пока Катя под неодобрительным взглядом брата (он все еще надеялся тогда, что со временем сестренка остынет к своей затее) возилась за лабораторным столом, Валька и возник за их спинами…

Куда его понесло в три утра — неизвестно, но, увидев свет в лаборатории, над которой его мамаша дрожала, как над собственным первенцем, поперся его выключать, решив, что преподаватель химии забыла это сделать. И застукал их там, можно сказать, на месте преступления… Интересно, поверил он тогда той ерунде, которую на ходу состряпала Катька, объясняя внезапно вспыхнувший среди ночи интерес к химическим опытам?.. Скорее всего, нет… Но и углубляться во все это не стал, наверное, боялся с Катей поссориться. Он-то влюблен в нее по-настоящему, и не первый год, вся школа это знала, включая его мамашу…

Михаил едва не забыл про кофе, погрузившись в воспоминания. Тот почти остыл, и, слегка поморщившись, Миша его все-таки выпил. Думать больше не хотелось ни о чем: слишком тяжелыми оказались воспоминания, несмотря на видимую легкость, которая продолжала им сопутствовать до самого конца — в том числе и в Москве.

Путевки в Лимасол, купленные из-за матери и полетевшие в одну из столичных урн где-то между нужной им станцией метро и домом отцовского друга, у которого они остановились и с которым их мать поссорилась много лет назад. Здание фирмы, принадлежавшей подонку, загубившему их отца, они отыскали в первый же день, поскольку все данные о ней и о ее хозяине находились в деле у адвоката, которое Катя просмотрела перед отъездом у Хватана в конторе. Тот должен был готовить очередную апелляцию, а девушка «хотела знать», на каком основании на этот раз, — чем не предлог? Тем более брат, с которым вместе пришла к адвокату, — будущий юрист. Все дальнейшее было делом техники: звонок, уже из Москвы, в платную справочную, всего и дел-то.

Самыми трудными оказались те несколько месяцев, в которые они вначале на пару пытались следить за подонком, собирать информацию о нем и его жене. Был момент, когда поняли: это им не по силам. Но Катя и тут нашла выход, сообразила: три дня копалась в справочниках и нашла-таки частного детектива-одиночку. В агентство обращаться было рискованно, а вот к одиночке — в самый раз. За такие деньги, какие они ему заплатили, любой бы носом землю рыл, не только бывший мент-неудачник!

А потом им просто-напросто повезло — если это можно вообще назвать везением. Совершая нечто вроде ознакомительной экскурсии в галерею «Прима», куда систематически наведывалась жена Кожевникова, Катя углядела этого парня Женьку… Поначалу-то их целью была как раз жена негодяя, хотя конкретный план по ее «охмурению» и дальнейшему проникновению в квартиру Кожевниковых в качестве частой и желанной гостьи пока отсутствовал. Сестру это ничуть не смущало: каждый вечер она раз за разом читала и перечитывала собранную детективом информацию о семье и ближайших друзьях Кожевниковых и ничуть не сомневалась, что рано или поздно что-нибудь придумает. А тут как раз и подвернулся этот Женька, оказавшийся лохом… Может, и талантливым, но лохом…

— Есть одно «но», — с горящими от возбуждения глазами говорила Катя. — Он блондин, а таким нравятся исключительно брюнетки…

— Собираешься покраситься? — Он криво усмехнулся, поскольку вся эта тягомотина, грозившая затянуться не знамо насколько, уже начинала ему надоедать, а в трагическую развязку он тогда почему-то не верил. Да и папин друг, несмотря на то что был холостяком, начинал проявлять недовольство их затянувшимся визитом.

Катя вместо ответа подошла к зеркалу, некоторое время внимательно разглядывала себя, что-то прикидывая, потом улыбнулась.

— У меня к тому же стрижка короткая, а художники любят лохматых… Да и зачем светить свою физиономию без особой надобности? Глупо… Завтра едем на ВВЦ!

— Зачем?

— Мы были там с папочкой в прошлом году, я хорошо помню одно место, где продаются роскошные парики на любой вкус… Японские, из натуральных волос… И наверняка где-то там же можно купить цветные линзы!

— А линзы-то зачем? — вытаращил Михаил глаза.

— Брюнетки редко бывают сероглазыми, кроме того, я же сказала — не хочу светиться…

Катя тогда была такая энергичная, возбужденная, такая… такая… Михаил даже не мог сейчас подобрать подходящее слово… Кто бы подумал, что буквально на другой же день после того, что произошло и во что ему самому до сих пор почти не верилось, она станет тем, чем стала сегодня, кто?.. И главное — почему?..

Он этого не понимал. Совсем не понимал. И вновь приходили мысли о том, что с сестрой что-то неладно, мать права — неладно… Конечно, убить человека, пусть и подлого, пусть и погубившего любимого отца, даже убить его в полной уверенности, что жить он не имеет права, страшно… И как он, взрослый парень, будущий юрист, мог позволить Катьке, одержимой этой идеей, но на самом деле все равно маленькой и глупой девчонке, в это ввязаться, как?! Как мог пойти у нее на поводу, до последнего дня не веря, что она на такое способна?

А собственно говоря, почему только до последнего дня? Того самого, когда они после проклятого банкета мчались прямо оттуда, где он ее подхватил в качестве «левака» на позаимствованной у детектива машине, в сторону вокзала, с трудом уже успевая на свой поезд? Он и здесь, дома, продолжал думать, что Катька ничего ТАКОГО не сделала, отсюда и депрессия… Врет она ему все. Она всегда умела врать классно — матери, например… Отцу — никогда: у них и правда были свои, доверительные отношения.

Поверил он только тогда, когда несколько дней назад к ним заявился этот московский мент — под каким-то предлогом, в который Михаил как раз не поверил…

Он снова включил кофеварку и привычно глянул на потолок, прислушался: наверху стояла глубокая тишина. Видимо, Катя и в самом деле уснула… Надо ее отсюда увозить, и чем быстрее, тем лучше. Увозить по-настоящему, за границу. Только нужно придумать для матери подходящий предлог. И делать это следует как можно быстрее. Михаил вспомнил того самого столичного мента — круглолицего, спокойного, с добродушным выражением лица и… очень умными светлыми глазами… Да, как можно быстрее!..

Время перевалило за полдень, когда Александр Борисович завершил телефонный разговор со Славой Грязновым и хмуро оглядел довольно обшарпанное купе, в котором они с Померанцевым и Яковлевым находились втроем, слава богу, без четвертого попутчика.

— Ну что? — поинтересовался Валерий.

— То, что и следовало ожидать, — вздохнул Турецкий. — В интересующий нас период границу дети Пояркова не пересекали… Ты что, Володя?

Он удивленно посмотрел на Яковлева, ни с того ни с сего вдруг хлопнувшего себя по лбу: жест для сдержанного оперативника решительно не характерный.

— Сан Борисыч, я дурак!.. — простонал тот в ответ. — Самый настоящий дурак… Я понял, что именно упустил в Электродольске: спецшколу!..

— Ты о чем? — вяло поинтересовался Померанцев, настроение которого тоже оставляло желать лучшего.

— О спецшколе… Какого черта я решил, что школа с гуманитарным уклоном? Наверное, из-за того, что ее брат на юридическом… А сейчас вспомнил название их стенгазеты, понимаете?

— При всем желании… — начал Турецкий, но Яковлев его перебил.

— «Юный химик»!.. И там в центре еще снимок был какой-то девчонки с кучей колб на столе… Вот же я дурак-то, а?.. И фотограф этот ихний, сын завучихи… Мне еще тогда подумалось, что он вроде бы влюблен в Пояркову, целую кучу ее фотокарточек приволок и смотрел так, что любой идиот бы догадался… кроме меня!

— Перестань себя поливать. — Саша вздохнул и покачал головой. — Я бы на твоем месте тоже не дотумкал: она же совсем ребенок… всего на несколько годиков моей Нинки старше… Чертова история, будь они неладны — наши коллеги!..

— Да уж! — на мгновение вдохновился Померанцев и тут же снова помрачнел. — Если все действительно так… Жалко девчонку…

И поколебавшись, крепко выругался. Замечания от Александра Борисовича в его адрес не последовало. Они немного помолчали. Потом Володя Яковлев махнул рукой, глянул на свои часы и уныло произнес:

— Через час будем на месте… Я, пожалуй, в туалет…

Валерий, подождав, когда за Яковлевым закроется дверь купе, покосился на Турецкого и, немного поколебавшись, сказал:

— Да не переживайте вы так, Александр Борисович… Она несовершеннолетняя, к тому же обстоятельства… Дадут по минимуму…

— Если ты не запамятовал, есть еще и старший сын, — покачал головой Турецкий. — Не сомневаюсь, действовали эти два дурака вдвоем… Впрочем, почему дурака?.. Вот черт! А?..

— Все-таки не стоит забывать, — негромко произнес Померанцев, — что эти юные брат и сестра — убийцы…

— Да, — кивнул Александр Борисович. — Ты прав… Если все так и есть, главное, если сумеем там, на месте, это доказать… Что-то я подустал в последнее время.

— Это все морозы, — бросил Валерий. — Морозы…

В этот день произошло еще одно событие, имеющее значение для дальнейшего развития следствия. Как раз в тот момент, когда поезд, в котором ехали Турецкий и его команда, замедлив вначале ход, замер у перрона Электродольска, Валентин Кошечкин вытер наконец слезы и поднял голову на свою мать: плакал он, стоя перед Инной Георгиевной на коленях и уткнувшись лицом в ее грудь.

Плакал давно, не менее сорока минут…

— Зачем, — прохрипел он, — зачем ты меня, такого урода, вообще родила?..

Завуч, и сама с трудом сдерживающая слезы, встряхнула сына за плечи и буквально впилась взглядом в его покрасневшие глаза:

— Не смей… Никогда не смей о себе так говорить! Ты не только не урод, ты высокий, стройный и очень симпатичный парень… Да как она, эта сучка, дочь взяточника и арестанта, посмела тебя вообще оскорбить, не стоя даже кончика твоего мизинца?!

Валентин замер под взглядом матери, как замирал всегда, с самого детства. Приоткрыл рот и неуверенно кивнул:

— Ты думаешь…

— Я знаю! — отрубила Инна Георгиевна. — Кончика твоего мизинца не стоит, ясно тебе? Запомни это раз и навсегда! Белобрысая, омерзительная тварь она — вот кто! Нашел же ты, сынок, в кого влюбиться — с твоей-то внешностью!.. Да ты не просто симпатичный парень, ты — красавец!

— Я не люблю ее больше. — Он улыбнулся матери, очень робко, с трудом. — Мне даже кажется, я ее… ненавижу, вот!

— Конечно, не любишь, конечно, ненавидишь, а как же иначе? Да за такие слова…

— Я ей отомщу! — Он резко оттолкнулся от материнских колен и поднялся на ноги.

— А вот это — лишнее. — Она обеспокоенно посмотрела на сына. — Плюнь — этого вполне достаточно. Да и каким образом ты собираешься мстить?

— Не знаю, — искренне ответил Валентин. — Но если бы представился счастливый случай, отомстил бы обязательно… Мама, меня в жизни никто так не оскорблял!

Валентин Кошечкин и думать не думал, что упомянутый случай предоставится ему совсем скоро. Сказал он это просто так, от обиды. Очень глубокой обиды: всю жизнь, начиная с первого класса школы, он был сыном завуча, обижать его, даже если он того заслуживал, никто из ребят не рисковал. Все знали, что Кошечкина — особа мстительная, а уж за своего обожаемого сыночка кому хошь голову оторвет. Вон, учителя — и те не рисковали ставить на редкость тупому в учебе Вальке двойки, со вздохом вписывая во все ведомости хилые трояки.

Наверное, Катя Пояркова была первым в мире человеком, посмевшим оскорбить Валентина. А если учесть, что после окончания школы он сделался руководителем фотокружка здесь же, под материнским крылышком, занявшись единственным делом, которое любил и которое у него действительно получалось, Катя была не только первой, кто посмел его обидеть, но наверняка и последней… Во всяком случае, на ближайшие годы.

Развязка

Александр Борисович Турецкий с невольной неприязнью посмотрел на физиономию молодого человека по фамилии Кошечкин. Парень, с его точки зрения, был на редкость неприятным типом: неужели Яковлев прав, и у Кати Поярковой, судя по снимкам, очень симпатичной девушки, действительно с ним что-то было?.. Вытянутая узкая физиономия с юношескими прыщами, бегающие красные глазенки… Это какая же нужна воля к достижению своей жутковатой цели, чтобы, будучи столь привлекательной девочкой, связаться с подобным типом?..

О том, что она с ним действительно «связалась», правда, неизвестно, насколько далеко позволила зайти этим отношениям, Саша уже знал. И знал, в том числе, о внезапно настигшем Пояркову увлечении цветной фотографией.

До этого момента допрос Кошечкина вел Померанцев, задавая вопросы таким образом, чтобы о конечной цели дознания Кошечкин не догадался. Хотя, пожалуй, спроси они его в лоб, ничего бы не изменилось: руководитель фотокружка производил впечатление парня удивительно тупого, для своих двадцати лет. «Наверняка и школу-то закончил исключительно благодаря своей мамаше!» — подумал Турецкий, и тут же все присутствующие в кабинете химии, предоставленном им здешней директрисой — вялой, толстой теткой с безразличной физиономией домохозяйки, — вздрогнули, дружно повернувшись к резко распахнувшимся дверям: упомянутая мамаша оказалась легка на помине.

Александр Борисович, едва увидев эту женщину на пороге, ни на мгновение не усомнился, что перед ним Кошечкина собственной персоной: мать и сын, если не считать рост, очень походили друг на друга. Но основная разница заключалась, пожалуй, во взгляде. Не потому, что маленькие глаза завуча в данный момент сверкали от бешенства. Ее ярость не помешала Саше увидеть, что взгляд у Инны Георгиевны — проницательный, в отличие от туповатого взгляда сына…

— Как?! На каком основании вы задержали Валентина?! — Распахнутая ею половина двери стукнулась о косяк, за спиной женщины мелькнули бледные, испуганные лица директрисы и их общей секретарши, потом дверь по инерции закрылась сама.

— Так! — Турецкий резко поднялся из-за учительского стола, за которым сидел рядом с Померанцевым и Володей. — Немедленно покиньте комнату! Иначе и вашего сына, и вас мы действительно задержим!

Он отлично знал, как нужно разговаривать с такими людьми, как Инна Георгиевна: об этом подумал Валерий, не успевший среагировать на разгневанную мамашу и с удовлетворением отметивший, как та замерла, словно споткнувшись о невидимую преграду, уставившись на драгоценного Сан Борисыча, словно на невиданное доселе чудо.

— Я… — Она судорожно сглотнула и совсем другим тоном произнесла: — Простите… Я думала…

— Повторяю, выйдите из помещения и не мешайте процессу дознания! — Турецкий оставался непреклонным.

— Да, но я думала, что смогу быть полезна…

— С вами мы побеседуем в свой черед!

Инна Георгиевна с беспокойством глянула на сына, но больше не проронила ни слова. И, круто развернувшись, действительно вышла из кабинета химии.

— Продолжим, — вздохнул Валерий, взглянув на Кошечкина, сидевшего втянув голову в плечи, с перепуганным видом. — Итак, по вашим словам, Екатерина Ивановна Пояркова, увлекшись цветной фотографией, попросила у вас специальный проявитель для цветных пленок, и вы ей его дали… Все верно?

— Так я ей свой дал, не казенный! — всполошился неожиданно Валентин. — В школе его не закупают, я сам, за свои деньги…

— Что, и администрация школы вам никак не компенсировала эти затраты? — усмехнулся Валерий.

— Премию раз в квартал выписывали… — Кошечкин обеспокоенно покосился на дверь. — Я ведь много снимал, честно, снимал… И учеников лучших, и для стенгазеты каждый месяц, и на природу с членами кружка ездили… Тоже снимали.

— И что же Пояркова? — подал голос Яковлев. — Много наснимала цветных фотографий?

— Не знаю… — Валентин нахмурился. — Я ни одной не видел… Она проявитель на другое извела…

В кабинете на некоторое время замолкли все, и после небольшой паузы вопрос задал уже Александр Борисович, предварительно предупредив Валерия взглядом, который тот прекрасно понял.

— А почему вы так думаете?

— Про что? — Кошечкин посмотрел на Турецкого с опаской: этот молчаливый дядька, сверливший его взглядом как шилом, ему сразу не понравился.

— Про то, что Пояркова «извела», как вы выразились, фотопроявитель на другое?

— Да видел я…

— Что именно и когда?

— Не помню когда, давно уже… Еще до того, как она отдыхать уехала… Они с Мишкой сюда ночью влезли, опыты какие-то делали, а я увидел…

— Вы что же, ночью были здесь?

— Мы с Катей в клубешник ходили, а я, когда поздно возвращаюсь, чтоб маму не беспокоить, ночую здесь… Охрана знает…

— Расскажите поподробнее, — сухо произнес Турецкий.

— Да как… тут и рассказывать нечего, правда, я тогда удивился… — Он задумался и наморщил узкий, покрытый красными пятнами лоб. — Ну, значит, я лег, но уснуть не мог, все про нее думал, думал тогда, что мне повезло!

В глазах Кошечкина мелькнула обида, потом он зло поджал губы.

— Дальше, — поторопил его Валерий.

— Дальше я, раз уснуть не мог, решил пойти с Васькой… Это наш охранник, он тогда дежурил, пойти побалакать. Тем более у него всегда пиво в запасе. Иду — гляжу, в этом кабинете свет горит — ну, думаю, либо маман, либо наша вторая химичка выключить забыли! Захожу — никого, а в лаборатории голоса…

Упомянутая Кошечкиным лаборатория сообщалась с кабинетом химии еще одной дверью, находившейся за спиной следователей.

— И вы не побоялись туда заглянуть? — с сомнением спросил Турецкий.

— А чего бояться-то, если я Катькин голос узнал? — вытаращился на него Валентин. — Ну и зашел туда, конечно. А она как раз какие-то реактивы в колбе смешивала… Не знаю какие, я давно школу кончал, так не определю…

— Пойдемте-ка с нами, покажете, как это было, где кто стоял, — Александр Борисович поднялся из-за стола и шагнул к двери, ведущей в лабораторию.

Лаборатория оказалась довольно просторной, вытянутой в длину комнатой, напоминавшей все школьные химлаборатории в мире: запертые шкафы с какими-то баночками, видневшимися сквозь их стекло внутри, длинный стол, уставленный стеклянными колбами, колбочками и пробирками, в середине которого высилось устройство, больше всего напоминавшее самогонный аппарат; маленькая газовая плита и вытяжка в углу, сейф в другом…

— На том конце они стояли, — ткнул пальцем в дальний торец стола Кошечкин. — Я глаза вылупил от удивления. А Катя… Словом, она сказала, что вроде бы они с Мишкой эксперимент проводят, чуть ли не открытие какое-то вроде бы она сделала… Я точно не помню, товарищ следователь!

Он страдальчески сморщился, а Яковлев, неслышно просочившийся в лабораторию вслед за Кошечкиным и следователями, негромко поинтересовался:

— Не помнишь, парень, запаха никакого от этого… открытия в комнате не было?

— Да нет вроде… — Он снова сморщился, старательно припоминая. — Но и Катька, и братец ее были в масках таких… Правда, у нас так положено, на всех лабораторных работах все школьники в масках, хирургических… Это правило мать ввела!.. Запах потом был какой-то такой… ну странный… Но у химиков все запахи странные, а тогда вроде бы нет. Но они, сами видите, от меня далеко стояли. И Катька тут же от стола отскочила, и мы с ней в кабинет вышли. А потом она попросила не мешать, мол, сейчас они все закончат и уйдут.

— И ты послушался? — усмехнулся Володя.

— Ну да… Я их здесь ждал… Недолго, они правда скоро вышли. Катька сказала, что подробно все мне расскажет потом, а тогда она спать здорово хотела.

— А что же охранник? — спросил Саша. — Молча впустил их посреди ночи, а потом выпустил?

— Не-а, они черным ходом пришли и ушли… Он только с виду заколочен досками, все, кому надо, знают.

— Ну а при чем тут твой проявитель? — спросил Валерий, возвращая Кошечкика к нужной теме.

— Так я потом, когда их проводил, сюда вернулся, чтоб в лаборатории и кабинете свет выключить — за болтовней-то снова забыли… Ну и подошел к столу, где они эксперименты свои ставили, — любопытно было… Да и шкаф с реактивами закрыть, он открыт был: маман утром второй «химичке» башку бы оторвала. Уж не знаю, то ли она его правда запереть забыла, то ли Мишка с Катькой как-то замок расковыряли…

— Кстати о замках: а кабинет химии на ночь, что же, совсем не запирается?

— А зачем? — Кошечкин пожал плечами. — Школа-то под охраной, к тому же уборщица поздно приходит. У нас только приемная запирается, кому тут что надо-то?

— Ну вот Поярковым же понадобилось? — вздохнул Турецкий.

— Всего один разочек, а так — кому охота? И так школа всем надоедает за день, — убежденно оказал Валентин.

— Вернемся к проявителю, — снова напомнил Валерий.

— Я же сказал, что поглядеть хотел, может, догадался бы, что они там делали… Но еще больше запутался: под столом пакетики от него валялись, смятые, больше ничего… А приборы они вымыли и перчатки в сушилку повесили, как положено.

— Сколько было пакетиков? — задал вопрос Турецкий.

— Три… И один еще в урне.

— Сколько ты ей их давал?

— Четыре и давал… — Кошечкин пожал плечами. — Но, может, она еще себе докупила? Не знаю!

«Это вряд ли… Судя по всему, светиться в магазине, наверняка единственном на весь городишко, в планы девушки не входило…» — хмуро подумал Александр Борисович, а вслух сказал:

— Сейчас покажешь, где кто стоял, когда ты вошел в лабораторию, и где лежали эти пакетики… Володя?

Яковлев уже доставал из папки, которая была у него в руках, чистые протоколы осмотра места происшествия.

Инна Георгиевна не стала дожидаться особого приглашения, после того как ее сына выпустили из кабинета. Правда, на сей раз она сочла необходимым постучаться. Александр Борисович встретил завуча несколько благосклоннее, чем до этого.

— Присаживайтесь, Инна Георгиевна, — он кивнул ей на специально придвинутый с другой стороны к учительскому столу стул. — У нас к вам действительно появились вопросы…

— Вы в чем-то подозреваете Валю? — В ее глазах метались теперь тревога и страх.

— Нет, не беспокойтесь… Вопросы, можно сказать, чисто технические, в основном как к специалисту. Вы ведь химик с высшим образованием?

— Разумеется! — Она возмущенно пожала плечами: как это нахальные москвичи посмели в данном факте усомниться?!

— Скажите, — без всякого перехода спросил Турецкий, — у вас в лаборатории хранятся какие-нибудь яды?

Инна Георгиевна округлила глаза, молча посмотрела на Турецкого, потом, словно что-то припоминая, на Володю Яковлева, потом снова на Турецкого. Ее следующая фраза свидетельствовала о том, что, в отличие от своего сыночка, тупицей она явно не была.

— Так… Вот, значит, о каком несчастном случае упоминал в прошлый раз ваш товарищ — простите, забыла имя…

Яковлев промолчал, не сочтя нужным представляться этой дамочке вторично. Не дождавшись ни от кого из присутствующих никакой реакции на свое предположение, она пожала плечами и продолжила:

— Разумеется, есть. Иногда они бывают необходимы для лабораторных работ: они у нас гораздо сложнее, чем в обычной школе. Но и разрешение на них, вообще все документы, включая проверку наличия реактивов, способных вызвать отравление, тоже есть! И правила техники безопасности соблюдаются тщательнейшим образом… К тому же речь идет исключительно об учащихся выпускных классов!

— Где вы их храните? — задал Саша следующий вопрос.

— Разумеется, в сейфе. Ключ имеется только у меня, шифр знаю тоже только я, мой сын — не исключение! Вы не можете подозревать его в том, что эта потаскушка с помощью Вали влезла в сейф!

В голосе завуча вновь послышались визгливые нотки, и Александр Борисович поспешно прервал ее:

— Его никто ни в чем не подозревает, успокойтесь! Лучше скажите, имеются ли среди ядов цианистые соединения?

— Да вы что! — Глаза Инны Георгиевны едва не вылезли из орбит. — Когда я говорила о том, что яды имеются, я вовсе не имела в виду смертельную отраву! В сущности, это довольно невинные реактивы, не вреднее серной кислоты или, допустим, медного купороса! И вообще-то… Не только «купрум-о-два», вообще любой реактив для человека вреден, мы все храним под замком! Можете пройти в лабораторию и убедиться сами! У нас с этим крайне строго!

— Ясно-ясно… — Александр Борисович поспешно протянул Инне Георгиевне листки бумаги. На каждом из них красовались тщательно скопированные им из экспертного заключения столбики формул, решительно не ведомых самому следователю химических соединений. Единственное, что ему было известно, — именно с помощью данных реактивов и можно было выделить цианистое соединение, которым отравили Кожевникова, из прежней химической среды.

— Взгляните, пожалуйста, — попросил он завуча, — все ли указанные реактивы есть в вашей лаборатории?

Инна Георгиевна изучала оба листочка довольно долго, прежде чем поднять на Турецкого немного растерянный взгляд:

— Да, но… Никаких ядов среди них вовсе нет… Вот это, — она ткнула пальцем в первый список, — например, обычный катализатор, это…

— Спасибо! — прервал ее Турецкий не совсем вежливо. — Больше у меня вопросов к вам нет.

— Нет?

Она удивленно оглядела мужчин, сидевших за столом и, снова пожав плечами, встала.

— Нет так нет… А к Валентину?

— Инна Георгиевна, — на сей раз заговорил Померанцев, — ваш сын в качестве подозреваемого нас решительно не интересует. На этот счет вы можете успокоиться. Хотя повторять то, что он нам сегодня рассказал, ему наверняка еще придется, и не раз…

Кошечкина нахмурилась и, пробормотав себе под нос что-то вроде «всего хорошего» или «всего доброго», поспешно покинула комнату.

— Помчалась допрашивать сыночка, — поморщился Александр Борисович. — Потом сложит два и два, и завтра к вечеру уже весь город будет знать, что именно произошло и зачем мы сюда заявились…

— М-да… — Померанцев поднялся первым и, прерывисто вздохнув, поглядел на своего шефа: — Что, Сан Борисыч, — едем к Поярковым?

— Едем… — мрачно кивнул тот. — Володя, ты с участковым насчет понятых созвонился?

— Созвонился, — отозвался Яковлев. — Наверное, нас там уже заждались, опорный пункт прямо у них во дворе, в соседнем доме.

Турецкий вздохнул и тоже поднялся, подумав о том, что очень скоро ему предстоит наконец-то лично увидеть девушку, на поиск которой потрачено столько нервов и времени, но предчувствие этой встречи, резко приблизившей финал расследования, отчего-то не радует. В тот момент знаменитому «важняку» и в голову не могло прийти то, что ожидало его в доме Поярковых на самом деле…

…Под окном ее комнаты, выходившем на противоположную от подъезда сторону, почему-то очень часто стукались машины. Когда-то Катю это даже забавляло, особенно в связи с тем, что на другой стороне совсем не узкой улицы находился шиномонтаж и гаражи, на одном из которых имелась вывеска «Автосервис». Словно криворукие водители специально выбирали это место, чтобы стукнуться, помять свои капоты и бамперы и тут же начать ремонт.

Сегодня она подошла к окну автоматически, на звук металла, столкнувшегося с металлом.

Катя равнодушно поглядела на белую «девятку», уткнувшуюся левой фарой в зад серой иномарки, и зевнула. От окна она не отошла только потому, что лень было сделать это сразу. И лишь поэтому увидела три милицейские машины, показавшиеся в конце улицы, затем замедлившие ход и, одна за другой, свернувшие перед их домом во дворы.

Девушка нахмурилась, потом отвернулась от окна, направилась к дверям и, приоткрыв их, выскользнула из своей комнаты. Пройдя по небольшому коридорчику, в который выходили двери еще трех комнат, она остановилась на круглой площадке, венчавшей лестницу, уходившую вниз, в гостиную, и замерла прислушиваясь.

В гостиной шел по-прежнему, как и час назад, весьма оживленный разговор между матерью и Хватаном. Изредка бросал свои реплики и Миша. Все трое обсуждали присмотренную для них адвокатом квартиру. Катю это совершенно не интересовало, в смысл разговора она не вникала, тем не менее осталась стоять наверху, внимательно вслушиваясь в происходящее внизу.

Простояла она так не меньше двадцати минут и уже собралась возвращаться к себе, когда из глубины квартиры донесся до нее перелив дверного звонка… Впервые за эти долгие и вязкие, как патока, недели Катя почувствовала, как екнуло, а потом забилось в два раза быстрее ее сердце. И, крепко вцепившись в перила лестничной площадки, обратилась в слух… Чтобы понять, что это не ошибка, ей понадобилось гораздо меньше времени, чем матери, Хватану и даже Михаилу, которого, судя по всему, кто-то вынудил остаться там, внизу, иначе Мишка давно бы уже был здесь…

На мгновение девушка прикрыла глаза, потом быстро и бесшумно метнулась назад, в свою комнату. Ее губы искривила какая-то странная усмешка.

Дверь Катя запирать не стала — ни к чему, минуты три от силы понадобится, чтобы ее выломать. И стараться не стоит… Бумага и ручка всегда лежали у нее на прикроватной тумбочке на всякий случай. Вот и пригодились… Быстро черкнув на чистом листе несколько слов, она опустилась на пол, засунула руку под подушку, потом еще дальше: между периной и спинкой кровати находилось то, что Катя искала.

И прежде чем совершить задуманное еще тогда, несколько месяцев назад, то, что существовало в ее сознании только как теоретическая возможность, не более того, и исключительно потому, что она привыкла продумывать и просчитывать все, как минимум, в двух вариантах, вдруг сделалось реальностью. Увесистой, как бетонная плита, сырой, как комья земли под выворачивающей их лопатой…

Катя Пояркова подняла глаза на портрет отца, висевший в изголовье ее кровати, и, не поднимаясь с колен, жалко улыбнулась.

«Прости, папочка… — прошептала она. — Пожалуйста, прости…»

Вместо истерики, которую готовился пережить в этом доме Турецкий, у Анны Константиновны случился шок. Или что-то вроде шока, когда суть происходящего до нее наконец дошла. Женщина побледнела и медленно повернула голову к сыну, возле которого, положив ему руку на плечо, стоял Яковлев, а рядом — участковый и еще какой-то молодой здоровяк в камуфляже. Второй такой же маячил за спиной тяжело осевшего в своем кресле Валерия Хватана. Лица остальных она различала плохо, хотя смысл слов старшего из двоих до нее дошел…

— Миша, — прошептала Анна Константиновна, — Мишенька… Скажи, что это неправда… Что это ошибка, гнусная ложь, оговор, так же, как с отцом… Миша!..

Михаил Поярков не выдержал отчаянного взгляда матери, ее белого, как бумага, лица, расширившихся от ужаса зрачков. Он ничего не сказал, только опустил голову и закрыл руками лицо, как делал это, будучи маленьким мальчиком, в тех редких случаях, когда ему доводилось провиниться перед родителями. Именно в этот момент, в момент упавшей на них всех тягостной тишины, где-то наверху и послышался глухой удар… Если б не эта тишина, никто б его, вероятно, и не расслышал.

Первым среагировал Яковлев. Бросив что-то на ходу местному спецназовцу, он стремительно кинулся к лестнице, ведущей на следующий уровень квартиры. Лишь спустя секунду вслед за ним метнулись Турецкий и Померанцев.

Но не только они — и Владимир Владимирович мог не спешить, все трое опоздали: Саша понял это, едва переступив порог Катиной комнаты и отстранив замершего в проеме дверей Яковлева. Личная встреча с Катей Поярковой отменялась… Одного взгляда на скорчившееся на полу тело — в странной позе, на коленях, словно в последние секунды жизни она молилась перед портретом отца, было достаточно, чтобы понять: она мертва. И так же как и ее жертва, Сергей Павлович Кожевников, погибла мгновенно, не успев до конца проглотить ту же самую отраву, которую в суете поздравлений, в сгрудившейся возле художников толпе гостей сумела плеснуть в бокал своей жертвы…

В точности такой же пузырек то ли из-под альбуцида, то ли из-под пенициллина, валялся рядом с телом девушки, в нем еще оставалось немного прозрачной, как слеза, жидкости…

Рядом с Александром Борисовичем, придя наконец в себя, тихо чертыхнулся Яковлев, все еще наглухо молчал Валерий. Саша заставил себя сделать шаг вперед — туда, где скорчилось тело Кати, и взгляд его наткнулся на лежавший поверх смятого одеяла листок бумаги с одной-единственной фразой, написанной крупным, неровным почерком, Саша Турецкий прочел эту фразу со своего места без труда:

«Папочка, я тебя люблю!»

И все — больше ничего, даже подписи.

В комнате Кати Поярковой снова установилась тишина, и стало слышно, как внизу отчаянно рыдает Михаил, как что-то глухо бубнит, то ли успокаивая его, то ли инструктируя, адвокат Хватан. Анны Константиновны слышно не было. Саша вспомнил ее бескровное лицо, ее окаменевшую позу, ее глаза с расширившимися зрачками, устремленные на сына, и почти до боли сжал зубы.

Это был один из тех редчайших моментов, когда он всем своим существом ненавидел дело собственной жизни и проклинал тот день, в который понял, что это действительно дело, которое стоит того, чтобы посвятить ему жизнь…

Пуля—дура…

Константин Дмитриевич Меркулов сочувственно посмотрел на своего старого друга и подчиненного Сашу Турецкого и тут же отвел глаза, уткнувшись в документы, которые тот только что молча положил на его стол.

С момента возвращения Александра Борисовича, Померанцева и Володи Яковлева из Электродольска прошло уже десять дней. Днем раньше в Москву был этапирован Михаил Поярков, находившийся в данный момент в СИЗО. И все это время Саша пребывал в столь сумеречном настроении, что Константину Дмитриевичу все чаще приходило в голову пренеприятнейшее слово «депрессия».

Накануне он даже позвонил Ирине Генриховне — в робкой надежде, что причина Сашиного состояния кроется вовсе не в рабочих, а в семейных делах. Ирина, однако, моментально развеяла Костины иллюзии, не преминув высказать свое мнение в этой связи в столь резкой форме, что Меркулов, сам того не желая, начал оправдываться перед ней, как провинившийся школьник, не понятно, собственно, в чем. Кто ж мог подумать, что дело об убийстве Кожевникова обернется для ее мужа, вопреки своему удачному с точки зрения следствия завершению, чуть ли не стрессом?.. Уж такая у них работа — ничего тут не поделаешь! Сашиной вины в гибели девчонки нет — так же, как в том, что убийцами оказались, в сущности, совсем еще дети… Кто, скажите на милость, мог такое предположить?..

Что касается остальных выезжавших в Электродольск, то и Померанцев, к примеру, отличным настроением тоже не блистал. Однако средство «реабилитации», с точки зрения Константина Дмитриевича, выбрал вполне достойное, углубившись в работу с головой. Бо€льшую часть дня Валерий проводил вне стен Генпрокуратуры, мотался то в СИЗО к Михаилу Пояркову, то к экспертам, то в Первый департамент МВД к Грязнову-старшему. В отличие от Турецкого, ведущего жизнь затворника в собственном кабинете.

Меркулов быстро просмотрел очередную порцию документов, доставленных ему Сашей, и отодвинул от себя папку с делом.

— Вообще-то, Сань, тебе полагаются отгулы… Не хочешь воспользоваться? Спешки особой сейчас нет, с текущими делами вполне справится Померанцев, экспертное заключение медиков из Электродольска придет не раньше чем через неделю, так что…

— Я что, просил у тебя отгулы? — сварливо отозвался Александр Борисович. — К тому же у меня и без этого расследования дел выше крыши… По одному уже срок вот-вот истекает, там конь не валялся — придется продлять… Вопросы ко мне есть?

Он кивнул на кожевниковскую папку.

— Да нет, все ясно…

— Тогда давай, я пошел — работать надо!

И не успел Константин Дмитриевич глазом моргнуть, как его подчиненного словно ветром сдуло. Некоторое время Меркулов посидел, огорченно глядя на захлопнувшуюся за ним дверь, потом задумчиво покачал головой. «Ничего, — подумал он, — Сашка — человек сильный, без нашей, порой и впрямь проклятой, работы, как и все мы, жизни на самом деле не мыслит… Значит, рано или поздно обязательно оклемается… Хотя, конечно, лучше бы пораньше!»

Между тем Александр Борисович, вернувшись к себе после визита к Меркулову, с удивлением обнаружил, что за окном уже сгущается вечерняя синева. И когда только успел пройти очередной рабочий день? Накануне небывалый мороз, истязавший столицу больше месяца, наконец переломился. Хорошо, конечно, но кроме всего прочего это означало, что на улицах сегодня наверняка будут адские пробки: все, кто не мог завести свои тачки еще пару дней назад, наверняка сегодня завелись, и улицы, скорее всего, забиты под завязку.

Саше вдруг смертельно захотелось прямо сейчас, немедленно очутиться дома. И чтоб Нинка там обязательно была, а не моталась по каким-то неведомым подружкам… И чтоб Ириша, как все последние дни, сидела за компьютером над своими умными и где-то даже заумными, но, кажется, и впрямь полезными текстами, серьезно и мило хмурясь, в каком-нибудь уютном халатике, коих у нее великое множество. И чтоб из кухни тянуло обворожительным запахом уже почти готового ужина, и чтоб…

Он посмотрел на часы: до конца рабочего дня оставалось каких-то пятнадцать минут. Так уж получилось, что в последние дни Саша уходил с работы вовремя, как какой-нибудь записной бюрократ… Может, и правда взять положенные после командировки отгулы? Вот бы Иринка обрадовалась…

Тепло на улице все-таки не было. Александр Борисович, покинув свое родное «присутственное место», некоторое время постоял на крыльце, вдыхая отдающий ледком воздух, после чего направился к служебной стоянке, где стоял его «Пежо-406» вполне, с точки зрения хозяина, пристойного темно-синего цвета. В отличие от большинства московских транспортных средств, заводился он при любой температуре — максимум со второго раза. Тем не менее это свое приобретение признать до конца удачным Турецкий почему-то не мог…

Именно почему-то, поскольку, спроси его кто более конкретно, что именно не устраивает в этом красавце, ответить Саша вряд ли бы сумел. Не скажешь же, что просто-напросто не хватает какого-то внутреннего уюта, когда оказываешься за рулем?..

Через десять минут автомобиль покинул стоянку и понемногу влился в оказавшийся не таким плотным, как предполагал Турецкий, поток машин. Очевидно, часть автолюбителей решила все-таки выждать, не рисковать своими «колесами». Вот и хорошо!

Домой он возвращался всегда одной и той же дорогой: маршрут был выбран как самый рациональный еще несколько лет назад, и на всем его протяжении Александр Борисович давно уже управлял своим транспортным средством почти автоматически. Так, автоматически после второго светофора, попадавшегося по пути, не спеша перестраивался в правый ряд: между этим светофором и следующим очень удобно, прямо у обочины, стоял табачный киоск, в котором всегда имелись его любимые сигареты.

Потихоньку прижимаясь к бордюру тротуара, он вдруг понял, что впервые за все дни после возвращения из Электродольска что-то тихонько насвистывает…

Все-таки удивительное существо — человек… Нет, дело не в бесчувственности или, упаси бог, жестокости… Кто это так удачно сказал, что людская душа не может долго жить на пепелище, что она обязательно начнет что-нибудь строить на нем заново?..

Вспомнить, кто именно высказал эту мысль, Александр Борисович Турецкий так и не успел. Точно так же не успел он услышать и звона треснувшего и осыпавшегося в мгновение ока стекла правой, пассажирской дверцы, увидеть стремительно летевшего на него, сверкающего багровыми стоп-сигналами темного бампера чужой машины: почти непереносимая боль, обрушившаяся с внезапностью молнии, скрутила в мгновение ока, швырнула его в огненно-алую бездонную воронку, и ослепительная вспышка положила конец этой боли, уступившей место тьме и тишине…

Синий «пежо» дрогнул, дернулся и, словно нехотя, впечатался-таки в чужой бампер, лишь после этого заглохнув и замерев на месте. И спустя несколько секунд над улицей раздался истошный женский крик: «Уби-л-и!.. Уби-и-и-ли-и-и!.. Я видела, видела, уби-л-и!..»

Ирина Генриховна Турецкая перечитала последнюю набранную ею фразу дважды и, удовлетворенно кивнув, поставила точку, завершавшую очередную главу ее будущего диплома.

Сладко потянувшись, она выключила компьютер и после этого посмотрела на часы: пора приступать к приготовлению ужина, Саша в последнее время приходит домой вовремя. Правда, той радости, которую она испытывала бы по данному поводу еще месяц назад, Ирина сейчас не ощущала. Уж лучше бы задерживался до полуночи, чем бродить по дому с потерянным видом. На ее памяти подобное случалось с ним уже не раз, и она прекрасно понимала: самое лучшее сейчас — Саню не трогать… То есть не лезть с утешительными разговорами, не стараться отвлечь какими-нибудь культурно-оздоровительными мероприятиями и уж конечно не обременять семейными проблемами, которые, если хорошенько поискать, всегда найдутся!

Сейчас рядом с ним надо просто жить. Изо дня в день. До тех пор пока тяжелейший осадок от дела Кожевникова не растворится сам по себе: в том, что такой момент настанет, она, зная своего мужа, не сомневалась ни секунды.

Ирина Генриховна еще раз глянула на часы и заторопилась: надо срочно ставить мясо в духовку, чтобы оно успело дойти до нужной кондиции. Саша может появиться и раньше, если учесть нынешнее отсутствие пробок.

До кондиции мясо дошло через сорок минут, но мужа все не было: неужели Меркулов додумался подсунуть ему какое-то новое интересное дело, и ее супруг вышел наконец из своей депрессии?..

Ирина Генриховча вздохнула и, выключив плиту, вернулась к компьютеру: начало следующей главы уже сложилось в ее голове, так что есть все основания посидеть и поработать еще.

В следующий раз от работы ее оторвал телефонный звонок, и обнаружив, что незаметно для нее пролетевшее время уже близится к полуночи, Ирина, мысленно ахнув, бросилась к телефону, ничуть не сомневаясь, что звонит тоже засидевшийся за работой муж.

Но это был не Саша: по ту сторону связи раздался приглушенный голос Славы Грязнова:

— Ириша?..

— Кто же еще? — Она усмехнулась. — Если тебе нужен Саня, то его…

— Нет-нет, как раз ты… — Грязнов-старший покряхтел, издав несколько неосмысленных звуков, словно не решаясь продолжить. И только тут Ирина Генриховна почуяла неладное.

— Что-то случилось?.. — Она ощутила ледяной холодок, вдруг образовавшийся где-то в области солнечного сплетения.

— Ты только не пугайся! — Никогда прежде она не слышала, чтобы голос Славы дрожал. — В Сашку стреляли, но он жив!.. Ир… Ирка, ты меня слышишь?.. Я за тобой машину послал, то есть не я, а Костя… Иринка, все уже в порядке! Ты слышишь меня?..

— Слышу… — Она с трудом разлепила судорожно сжавшиеся губы и обнаружила, что сжимает телефонную трубку, почему-то сидя на полу, хотя рядом стоит стул. Мелькнула ни с того ни с сего нелепейшая мысль: «Славку надо успокоить…» И сразу же выдохнула наконец то, что произнести никак не могла: — Как — стреляли, как?!

— Ириш, ты же мужественная девочка, боевая, можно сказать, подруга… Ничего рокового, его уже прооперировали, пулю достали, машина сейчас подойдет, успеешь за десять минут одеться?..

— Кто?.. — Она начала медленно, с трудом подниматься с пола, одновременно чувствуя, как внутри нее закипает ярость. — Кто?!.

— Мы эту суку найдем, — хрипло произнес Слава. — Там, на месте, лучшая опергруппа сейчас работает. С Володей Поремским во главе… Ир, ты как?

— Через пять минут буду внизу.

Она сказала это твердым, насколько хватило сил, голосом и положила трубку на аппарат. Однако сдвинуться с места сразу не смогла. У Ирины кружилась голова, кружились, как будто играя в чехарду, обрывки мыслей в потрясенном сознании… Слава сказал «пулю извлекли», а она, дура, не спросила, откуда ее извлекли… Слава сказал «мы эту суку найдем», значит, взять по горячим следам не удалось…

Вниз она спустилась не через пять минут, а, наверное, через целую вечность, потому что руки, когда одевалась, слушались плохо, а ноги никак не желали попадать в сапоги. Потом еще целую вечность новенький милицейский «мерс» с кучей мигалок летел сквозь ночную Москву от их дома в сторону Склифа. Уже в самом Склифе были какие-то бесконечные лесенки, медлительные лифты и слишком много слепящего белого цвета вокруг, на фоне которого она едва углядела знакомые лица людей, сидевших в крошечном холле, прерывавшем совершенно, как ей показалось, бесконечный коридор.

Что-то говорил шагнувший ей навстречу Костя Меркулов, за спиной которого маячил почти такой же бледный, как эти белые стены, Померанцев. Ирина их почти не слушала.

— Где он? — Вот все, что ее интересовало.

— Ты, Ирка, только не психуй!

Из-за спин своих товарищей возник Слава Грязнов, отстранил продолжавшего что-то говорить Меркулова и с неожиданной силой прижал Ирину Генриховну к себе:

— Сейчас у него доктор, выйдет — может, и тебя впустят…

— Еще как впустят! — почти выкрикнула она.

— И я о том же… По счастью, стрелял явный дилетант, потому и ничего особо страшного не произошло, попал в правое плечо, пуля застряла в мягких тканях, кость не задета… Через пару недель будет как новенький… Ир, ты чего?..

Она не ответила. Крепко прижавшись к надежной Славкиной груди, боевая подруга Александра Борисовича Турецкого наконец разрыдалась…

Следующее утро первым за долгие и хмурые зимние дни вдруг выдалось ясным и солнечным, словно сама весна выглянула из-за тяжелых туч, много недель подряд нависавших над московскими крышами. Эти тучи, похожие на мокрые серые одеяла, колыхались на ледяном ветру в тяжелом ночном сне Саши, норовя хлестнуть по лицу, облепить его своей вязкой плотью, не давая дышать. Потом одна из них все-таки добралась до него, сорвавшись всей своей тяжестью с низкого темного неба на пытавшегося увернуться Турецкого, обожгла болью, от которой он невольно застонал и… открыл глаза.

Открыл — и сразу же зажмурился, поскольку на самом деле вокруг было светло настолько, что он едва не ослеп. Боль, в отличие от вражьих туч, оказалась реальной, хотя и не такой сильной, как ему приснилось. Голова — тяжелой, память вязкой… Он снова приоткрыл глаза, на этот раз осторожно, и совсем близко от себя увидел Иришкино лицо — бледное до синевы, с покрасневшими глазами, без косметики… И этого оказалось вполне достаточно, чтобы в голове прояснилось, а боль в правом плече сделалась чем-то несущественным.

Он вспомнил: в него стреляли… Кажется, это было вчера… В себя он пришел по дороге в больницу, в салоне реанимационной машины, но сил хватило лишь на то, чтобы назвать доктору, уже успевшему посмотреть его удостоверение, телефон, по которому следовало сообщить об этом Косте Меркулову. Кажется, «неотложка» слишком долго (а когда она это делает быстро?) добиралась до места происшествия, и он потерял довольно много крови, прежде чем появились врачи, оказавшие первую помощь. Ребята из ближайшего отделения домчались куда быстрее, и когда Александра Борисовича загрузили наконец в нутро этого салона, работали уже вовсю…

Что касается операции — от нее в памяти остались только белые стены да огромная, похожая на прожектор космического корабля люстра операционной. Еще, кажется, комариный укус укола, после которого и обступили его эти отвратительные тучи.

— Шуринька, ты… не спишь?..

Ответить сразу ему не удалось — просто потому, что губы, оказывается, пересохли и спеклись.

— Иришка… — Он попытался улыбнуться. — Ты как?.. Попить бы…

— Пить тебе пока нельзя, тошнить будет! Я сейчас!..

Она стремительно исчезла из его поля зрения, почти сразу же появилась снова, и тут же его губы ощутили приятную прохладу.

— Доктор разрешил просто смачивать! — Иринка говорила нарочито-бодрым тоном, и это растрогало его до глубины души: именно этот маршевый тон в сочетании с бледным, лишенным косметики, наверное, впервые за все годы их жизни, лицом сказали ему сразу все о том, как она пережила эту ночь…

— Не суетись, Иришка, сядь и просто посиди. — На этот раз улыбка уже получилась. — Я, как видишь, в порядке… Его не поймали?

Она молча покачала головой и пристально уставилась на мужа:

— Ты… все помнишь?

— Почти ничего… Как последний лох, отключился сразу…

— Доктор сказал — от болевого шока…

— Главное, — ответил Саша, — диагноз этот дуремар поставил верный: пациент скорее жив, чем мертв…

— Шурка, ты дурак, — нежно произнесла Ирина, — нашел над чем шутить…

Саша снова улыбнулся — на этот раз значительно бодрее, видимо, наркоз действительно сдал свои позиции. И, глянув на жену с проницательностью самого близкого ей человека, ответил на вопрос, который с легкостью прочел в ее взгляде:

— Ребята обязательно его найдут, не сомневайся.

Ирина Генриховна прищурилась, закусила губу — как делала всегда, если доводилось отстаивать свою, очень важную для нее точку зрения и, словно забыв на секунду, что ее муж только что после операции, упрямо мотнула головой:

— Я сама его найду!

— С-спятила?.. — Он автоматически сделал попытку сесть и тут же скривился от боли. — Дурочка… — перешел Саша на шепот. — Ребята найдут его сами, увидишь…

— Прости, Шурочка… — Ирина поспешно схватила с тумбочки возле его кровати салфетку и нежно промокнула покрывшийся испариной лоб мужа. — Я не точно выразилась…

Она на мгновение отвела глаза:

— Я хотела сказать, что, если Костя разрешит, если даст посмотреть твои последние дела, я его вычислю… Помнишь, я же не ошиблась с Крутицкой? И с этой…

— Иришка, уймись. — Он хотел добавить еще что-то, но в этот момент дверь палаты распахнулась, пропуская хорошенькую и свежую, как майская роза, медсестричку.

— Вы проснулись? — Девушка замерла посреди комнаты и ласково улыбнулась. — Вот и отличненько… Обход через десять минут…

Она повернулась к Ирине Генриховне и красноречиво на нее посмотрела:

— Поезжайте-ка домой, вам просто необходимо поспать… — И тут же наябедничала Турецкому: — Всю ночь возле вас просидела, ни на минуточку глаз не сомкнула!..

— Та-а-ак… — Саша сурово нахмурил брови. — Слышала? Домой и спать немедленно!..

Его жена явно собиралась что-то возразить, но потом, глянув на сестричку, все-таки передумала:

— Есть, домой, есть, спать… После обеда приду, что тебе принести?..

Александр Борисович хотел сказать, что ничего, что одна мысль о еде повергает его в ужас, но передумал:

— Ты лучше знаешь что, — покорно произнес он. И дождавшись, когда Ирина Генриховна достигнет двери, окликнул ее еще раз: — Ириш…

— Да? — она живо развернулась, с тревогой уставившись на него.

— Ребята найдут его обязательно, слышишь?.. Обязательно найдут!

Дождавшись, когда жена этого явно высокопоставленного пациента покинет наконец палату, медсестра снова улыбнулась Александру Борисовичу.

— Замечательная у вас супруга! — ласково произнесла девушка. — Вы уж мне поверьте, не каждая будет так вот сидеть… всю ночь!..

— Красавица и умница… — пробормотал Саша, которому вдруг снова зверски захотелось спать.

— А кто она у вас?

— То есть? — не понял он.

— Ну я имею в виду по профессии?..

Александр Борисович, прежде чем ответить, на секунду задумался, потом в его глазах мелькнула лукавая искорка.

— Ирина Генриховна по профессии юрист-психолог! — сообщил он. И тут же вполне искренне добавил: — Между прочим, прекрасный специалист в своей области.

После чего с чувством выполненного долга закрыл глаза и через мгновение провалился в сон — на этот раз куда более легкий, чем прежде.

Content

Фридрих Незнанский
Возьми удар на себя

Пролог

Светский раут

Крутой поворот

Дама нетрадиционной ориентации

Мышеловка и сыр

Интервью со звездой

Опер на старте

Женская дружба

Актриса против «важняка»

Семейные тайны

Интуиция против фактов

Кому нужны новые подруги?

«Живописцы, окуните ваши кисти…»

Пропавшая фигурантка

Еще «пустышка»!

Химики и медики

Как найти женщину?

Идеал художника

Пасьянс

Растаявшая в воздухе

Развязка

Пуля—дура…