Фридрих Незнанский

Африканский след

В основе книги — подлинные материалы как из собственной практики автора, бывшего российского следователя и адвоката, так и из практики других российских юристов. Однако совпадения имен и названий с именами и названиями реально существующих лиц и мест могут быть только случайными.

ПРОЛОГ

Ночь выдалась безлунная. Поэтому мужская фигура, затянутая в черный спортивный костюм, медленно карабкавшаяся по темной кирпичной стене четырехэтажного особняка, со стороны была почти незаметна. На это он и рассчитывал, отправляясь сюда в самый глухой час суток, когда даже бессонный мегаполис забывается ненадолго в ненадежной дреме.

На мгновение мужчина замер, крепко вцепившись обеими руками в оконный карниз над своей головой, проверяя прочность едва заметного выступа под ногами. Выступ показался ему надежным. Стараясь не обращать внимания на предательскую дрожь в коленях, бывший спецназовец, не желавший верить в то, что за последние годы он утерял даже малую часть прежних навыков, осторожно разжал пальцы правой руки, медленно согнул ее в локте и коснулся небольшой, но тяжелой фигурки, висевшей у него на груди под футболкой. Этот амулет он носил уже добрых двадцать лет. Возможно, и впрямь благодаря ему он когда-то вырвался в конце концов из того ада, вырваться из которого уже никто из них не чаял…

Антон Плетнев перевел дыхание и внимательно оглядел тянувшуюся в полутора метрах от него водосточную трубу, прикидывая, выдержит ли она его вес.

По идее, должна выдержать: водосток поменяли совсем недавно, в прошлый раз он проходил чуть левее и даже на вид был трухлявым, проржавевшим насквозь. Сейчас, несмотря на плотную тьму, округлые змеиные бока трубы отливали тусклым серебром.

Плетнев поднял голову, прикидывая, не ошибся ли, высчитывая нужное ему окно. Похоже, не ошибся, хотя все окна детских спален и с земли, и отсюда выглядели одинаково: темные, чуть приоткрытые, с узенькими белыми шторами. Но в этаже он по-прежнему уверен не был: третий? четвертый?.. Проклятая память… «Ладно, мужик, — мысленно приказал он сам себе, — будь что будет! Вперед!..»

Бросок был стремительным, профессиональным, абсолютно точным. Труба выдержала. Острая боль обожгла ладони, но боль его не волновала. На краткое, почти неуловимое мгновение он замер, чтобы потом с акробатической ловкостью скользнуть вверх, преодолевая оставшиеся до цели метры, и совершить еще один бросок — в сторону обитого жестью подоконника.

Ставшее вдруг на удивление послушным тело взлетело одновременно вперед и вверх, на секунду зависнув в воздухе. Но руки Антона уже вцепились в подоконник, он легко подтянулся и перевалился через него внутрь, тяжело упав на жесткий дощатый пол… И не сразу понял, что одновременно с его падением что-то вокруг него взвыло — по-звериному страшно, до боли знакомо… Он понял, что это сирена, только когда вокруг него вспыхнул показавшийся слепящим свет, а на спину обрушился удар, вынудивший Плетнева распластаться на полу.

— Ах ты, с-сука! К мальчикам, значит, полез, извращенец хренов?!

Следующий удар должен был обрушиться на голову, второй раз охранники не промахнутся, и тело Плетнева, удивительно памятливое, вновь сработало само, сгруппировавшись и почти молниеносно откатившись в сторону…

— Стой, гад!.. Колян, звони ментам, я с ним сам разберусь!..

— Заткнись! — Плетнев тоже рявкнул и тут же, вскочив на ноги, совсем другим голосом, гораздо тише, добавил: — Детей не пугай, идиот… Никуда я не денусь.

Испуганные детские лица только сейчас попали в поле его зрения: Антон понял, что приземлился точнехонько между двумя рядами кроватей, на которых спали мальчишки, и теперь с каждой из них на него взирали огромные, полные не столько страха, сколько любопытства, детские глаза… Васьки среди них не было: он опять ошибся то ли окном, то ли этажом… Ребята здесь были совсем малыши, гораздо младше Васьки. Значит, скорее всего, этажом.

Он легко увернулся от бросившегося на него вновь охранника и тут же попал в железные объятия другого здоровенного детины в камуфляже, со злобной заспанной рожей. Через несколько секунд бывший спецназовец Антон Плетнев лежал на полу со скрученными за спиной руками, на которых эти двое защелкнули наручники, осыпая его при этом матерной бранью. Присутствие вовсю слушавших их малышей, уже успевших повыскакивать из своих кроваток, после того как незваного ночного гостя скрутили, двоих стражей порядка не смущало…

«Сволочи… суки…» — Плетнев прошипел это едва слышно, но тот, которого звали Колян, видать, отличался тонким слухом, и его пудовый кулак немедленно обрушился на затылок Антона. В глазах на мгновение потемнело, и в тупом бессилии он уже сам выматерился вслух, позабыв об этих мальчишках, с явным восторгом наблюдавших теперь этот ночной спектакль, нарушивший однообразие их существования.

«Попались бы вы мне, гады, тогда… там… Да хотя бы лет пять назад!.. — вот о чем думал он, пока лапы Коляна, вцепившиеся Плетневу в плечо, грубо, бесцеремонно и зло, словно он был не живым мужиком, а неодушевленной куклой, волокли его по полу прочь из детской спальни. — Нет, не пять, год… год назад… Да знали бы вы, сволочи, что бы я с вами сделал!..»

О том, что и от Коляна, и от его дружка он отбился бы и сейчас, может, и не с той ловкостью, о какой теперь только мечталось, но отбился, если бы… Нет, об этом думать сейчас было нельзя. Но все равно перед Антоном в бессчетный раз за последние годы мелькнуло возникшее словно ниоткуда, мертвое, навеки искаженное маской боли лицо Инны… И вслед за тем — их крошечная, когда-то светлая и уютная, а теперь превратившаяся в грязную нору квартирка, потемневшие, засаленные стены, не далее как нынешним — или теперь уже вчерашним — утром ставшие свидетелями очередного тяжкого плетневского похмелья…

И вновь лицо Инны: на этот раз живое, смеющееся, сверкающие сапфировым огнем глаза, опушенные темными ресницами, золотистые локоны, рассыпавшиеся по плечам…

Боль, родившаяся от этих не отпускавших его, кажется, ни на минуту воспоминаний, как всегда, была столь непереносимо сильной, что другой боли — от продолжавших сыпаться на него ударов отмороженного охранника Коляна — он почти не чувствовал, просто фиксируя их сознанием, как будто вот так унизительно, жестоко и с наслаждением били не его, а кого-то постороннего, кому Плетнев помочь был не в силах.

Да так оно и происходило на самом деле, ибо помочь себе он и впрямь уже не мог, не мог даже просто пожалеть, как жалеют, например, выброшенную на улицу после смерти хозяина собаку. Он в этом смысле давно уже ничего не чувствовал. Даже в те случавшиеся все чаще дни, когда выныривал очередной раз из отвратительного ему самому запоя в тяжелое серое похмелье и долго лежал на скомканной, провонявшей потом постели, глядя в потрескавшийся желтый потолок. Все вокруг было в эти моменты мутным, расплывчатым, тошнотворным. Он знал: если сейчас преодолеть эту неустойчивость, заставить себя выбраться из постели и доползти до кухни, там найдется еще пара глотков пойла, после которых станет легче. И все равно не торопился это сделать, абсолютно равнодушный к тому, что требовало от него собственное тело, до сих пор не желавшее мириться с тем, что сделалось вместилищем выгоревшей дотла души…

— Кончай, Колян, загнется еще…

Его сознания достиг голос охранника, пытавшегося остановить Коляна, только что отвесившего Плетневу очередной пинок, которого тот почти не почувствовал. И ответный смешок этого отморозка:

— Не боись, Мишаня, ни х… ему не сделается, они, суки, маньяки эти, живучие, гады!

Но пинать Антона все-таки перестал.

— Брось… — неуверенно проговорил Мишаня. — Менты вот-вот заявятся, увидят, как ты его… того… Вони не оберешься!

— Да они его сами покрасивше моего уделают! — Колян снова ткнул ботинком Плетнева, неподвижно лежавшего на полу в углу тесной комнатенки без окон, куда охранники доставили поверженного Антона волоком. — Они этих маньяков…

— Думаешь, маньяк?.. — В голосе Мишани звучала нотка сомнения.

— А кто ж он, по-твоему?! — с неожиданной злобой рявкнул Колян. Второй охранник ответить ему не успел.

Проклятое слово пробилось наконец в сознание Плетнева и моментально острый, словно бритва, спазм сжал его гортань. Резко крутанувшись на полу, он ухитрился перевернуться на спину, судорожно глотнул воздуха. Оба парня умолкли и замерли от неожиданности. И в образовавшейся тишине где-то за стенами дома послышался далекий вой милицейской сирены.

Должность начальника отделения милиции испокон века считалась среди милицейских не чем иным, как трамплином перед решающим карьерным прыжком и давалась заполучившим ее счастливчикам одновременно со следующим по протоколу званием полковника или подполковника. В самом крайнем случае — майора… Далее, в несомненно светлом будущем, просматривалась еще одна руководящая должность в районном УВД, а для особо везучих, с нужными связями, бери выше: МУР, например, а то, чего доброго, и какой-нибудь департамент МВД… У полковника Виталия Ивановича Никитина все было совсем не так.

На «земельку» он попал, оставив за плечами несколько горячих точек, чтобы благополучно досидеть до пенсии, на которую собирался в следующем году — без особой радости и нетерпения. Так уж сложилось, что ни о каком карьерном росте думать Никитину не приходилось, только о заслуженном отдыхе. Виноват в этом был (и полковник сам понимал это прекрасно) его собственный тяжелый характер. В силу которого он, стоило ему принять пару рюмашек, для кого-то вполне невинных в смысле дозы, испытывал непреодолимую потребность говорить своему начальству «правду в глаза»… Почему-то происходило это с ним всегда на каких-нибудь юбилейных банкетах, на которых упомянутое начальство отмечало очередную круглую дату. И самое обидное, как раз в момент, когда карьера Никитина готова была двинуться с места вперед и вверх… Конечно, после очередного «антитоста» никуда она не двигалась. Оставалось лишь дивиться смирению его супруги, давно махнувшей рукой на неуместное правдолюбие мужа и на то, что к своим пятидесяти с хвостиком он добрался хотя бы до нынешнего звания и должности.

Впрочем, несмотря на некоторые завихрения характера, проявлявшиеся не только с начальством, но и с подчиненными, в целом в отделении Никитина любили, зная, что интересы своих сотрудников он всегда отстаивает, не взирая на лица, в любых инстанциях, если того требуют обстоятельства. А что касается странностей, то у кого, спрашивается, в наше время нет в башке своих тараканов?..

Именно об этом и подумал молоденький лейтенант, дежуривший нынешней ночью и только что завершивший свой утренний доклад о ЧП в детдоме, в кабинете Никитина. Сам Виталий Иванович сидел за столом, слушая лейтенанта, как тот отметил, весьма рассеянно. Казалось, пейзаж за окном интересовал его куда больше, чем поимка маньяка…

Лейтенант завершил свой доклад минуты две назад, а полковник по-прежнему продолжал изучать упомянутый пейзаж, ничем оригинальным не отличавшийся: обыкновенный двор с обыкновенными пятиэтажками и большими розовыми башнями с квартирами улучшенной планировки на втором плане, закрывавшими дальнейший обзор. Пауза затягивалась. Молоденький офицер, начавший свою службу в отделении около месяца назад, переступил с ноги на ногу и негромко кашлянул. Это подействовало: полковник отвел наконец взгляд от окна и посмотрел на него.

— Маньяк, говоришь? — спокойно спросил он. — Напомни-ка мне еще раз его имя…

— При нем обнаружен паспорт на имя Плетнева Антона Владимировича, — начал было тот, но Никитин его вновь прервал:

— И где ж это ты, мой милый, слышал, чтобы маньяки выходили надело, прихватив с собой документы?..

Лейтенант от неожиданности замолк и уставился на начальника с изумлением. А тот, осуждающе покачав головой, вздохнул:

— Ладно, давай его сюда… Да наручники не забудь снять… Надо же, «маньяк»…

— Есть, доставить сюда ма… гражданина Плетнева… — растерянно пробормотал тот и, круто развернувшись, выскочил из кабинета, чувствуя, как лицо покрывается красными пятнами.

Наручники с задержанного он снял все же только перед самой дверью Никитина, подумав, что все-таки странности полковника начали заходить далековато.

Плетнев, впрочем, и не думал никуда бежать. Войдя в сопровождении лейтенанта к начальнику, он сделал несколько шагов вперед и замер посреди кабинета, безвольно ссутулившись и опустив голову. Некоторое время Виталий Иванович пристально разглядывал задержанного, к изумлению лейтенанта, едва ли не сочувственно. Потом вздохнул и хмуро поинтересовался:

— Ну что, опять по ночам не спится?..

Плетнев поднял голову, демонстрируя присутствующим почти полностью заплывший глаз, и коротко подтвердил:

— Не спится.

Никитин, внезапно побагровев, ударил кулаком по столу, и впервые за недолгое время службы в отделении лейтенант услышал, как его начальник орет:

— Я т-те дам — не спится!.. Сукин ты сын!.. Ты, герой всяческих там войн неопознанных… ты мне до чертиков надоел, понял?!

— Там Васька… — пробормотал задержанный.

— Раньше надо было о Ваське думать!.. — снова рявкнул полковник. И неожиданно мгновенно успокоился, заговорив спокойным тоном, лишенным интонаций: — Ты хоть понимаешь, что я тебя сейчас при желании в одну секунду закрою обратно?.. Ты знаешь, мудила, что сейчас в городе творится?

Плетнев поднял голову и исподлобья вопросительно поглядел на Никитина.

— Детский дом в Мневниках буквально на днях едва не взорвали… Понял, сыч чертов?

Задержанный тяжело сглотнул и промолчал, а полковник снова завелся:

— Я те, Плетнев, помолчу!.. А ну быстро: прямо сейчас говоришь мне, что больше такого не повторится… Не слышу!..

— Больше такого не повторится, товарищ полковник, обещаю…

— То-то… — Никитин переложил с места на место какую-то папку на своем столе и сердито глянул на лейтенанта: — Проводите задержанного на выход, после зайдете ко мне… А ты, Антон Владимирович, легионер хренов, запомни: не дай тебе бог данное слово нарушить, еще раз — и каюк! Можешь хоть с головы до пят своими медалями увешаться — все равно посажу… Я кому сказал — марш отсюда!..

Когда лейтенант, так ни черта и не понявший из разыгравшейся перед ним сцены, выпроводив Плетнева, возвратился и, робко постучавшись в дверь, вновь объявился у полковника в кабинете, Виталий Иванович пребывал за своим столом в той же позе и с тем же сердитым выражением на лице.

— Ты вот что… — Он посмотрел на подчиненного почему-то зло. — Парень этот бывший из наших… Спецназовец. Из таких мест живьем выбирался, какие и чертям в аду не снились… В детдом он рвется потому, что сын у него там… А родительских прав его, видишь ли, по ряду причин наши чинуши лишили.

— Как так? — пролепетал лейтенант. — А жена?..

— Погибла, — коротко отрубил Никитин. — Словом, суть не в этом, он мне уже три раза клялся-божился, что туда ни ногой… Вы тут, молодые-храбрые, у нас недавно, а «старички» наши Плетнева знают, поорать поорут, а вот насчет того чтобы в клетку его запентерить, так этого пока что не было… Ты все понял, лейтенант?

— Так точно, товарищ полковник: чтоб в клетку в следующий раз ни-ни…

— Молодец, соображаешь, следовательно, далеко пойдешь… Все, свободен!

И, дождавшись, когда подчиненный покинул кабинет, полковник еще раз от всей души опустил кулак на столешницу, отчего сразу две трубки на двух его телефонах подпрыгнули и жалобно звякнули слаженным дуэтом.

1

Получить место в этом абсолютно закрытом госпитале для такой молоденькой медсестры, какой была Лиля Рассадина, — это вполне можно расценивать как чудо… Правда, у Лилиного чуда имелся вполне конкретный автор — ее собственная тетушка, проработавшая здесь четверть века и обожавшая свою племянницу. Ну и что, что работа досталась ей по блату? Лично для Лили это только осложняло существование: девушка испытывала почти постоянную необходимость доказывать прежде всего самой себе, что она лучшая из лучших и очутилась здесь по праву… А вовсе не потому, что за секретность сотрудникам платили немного больше, чем в остальных лечебных учреждениях.

Собственно говоря, секретность сводилась на самом деле к тщательному соблюдению медицинской этики: имена пациентов не подлежали разглашению за стенами госпиталя. Особенно тяжелых больных. И совсем уж «особенно» тех, кто находился в реанимации, которую в числе еще нескольких, куда более опытных, чем она, медсестер и обслуживала Лилия Владимировна Рассадина.

Обо всем этом девушка размышляла чуть ли не ежедневно, по дороге на работу, на очередное дежурство: в их подразделении легких дежурств не существовало, и следовавшие за ними отгулы все сотрудники всегда использовали по назначению — отсыпаясь после очередных шоковых суток. В данный момент, выспавшаяся и бодрая как никогда, Лиля была вполне готова, как выражался ее отец, «к новым подвигам» и пребывала в прекрасном настроении, вполне соответствовавшем ясному и теплому июльскому утру.

Терпеливо переждав, пока строгие охранники на проходной в очередной раз просмотрят ее паспорт (одного входного пропуска на территорию, с точки зрения руководства, было мало), Лиля быстро миновала пешеходную дорожку, идущую рядом с подъездной дорогой к главному входу в основной корпус, и спустя пять минут уже оказалась на своем этаже. И сразу же, едва сделав пару шагов в сторону сестринской, поняла: случилось что-то из ряда вон выходящее… В обычно пустых и тихих коридорах этажа то тут, то там мелькали докторские халаты и шапочки медсестер. В сторону первой реанимации, куда всегда клали особо тяжелых и особо важных пациентов, быстрым шагом направлялся сам Курочкин, главврач.

Лиля, торопливо проскользнув в сестринскую, едва ли потратила даже полминуты, чтобы переодеться, хотя до начала ее сегодняшнего дежурства оставалось еще около получаса: девушка сразу взяла себе за правило приходить на работу пораньше, чтобы успеть заполучить у своей предшественницы необходимую для работы информацию. Редкая ночь в их госпитале обходилась без поступления новых больных, порой доставленных сюда на специальном самолете из той же Чечни… Чаепитие в обществе ночной дежурной, ставшее здесь традиционным завершением «суток» задолго до появления Лили, давало возможность войти в курс того, что успело случиться в ее отсутствие. Но сегодня никакого чаепития явно не предполагалось, сестринская была пуста, а чайник «Тефаль», который девушка успела потрогать уже на ходу, холодным.

— Как хорошо, что ты уже здесь! — Инночка, у которой Лиле и предстояло принять дежурство, едва не сбила Рассадину прямо в дверях. — Я буквально с ног валюсь…

Она и правда почти свалилась на узкую белую кушетку, и Лиля отметила, что впервые за два месяца работы видит всегда ухоженную и тщательно накрашенную медсестру, никак не тянущую на свои тридцать лет, со смазавшейся косметикой и темными кругами под глазами.

— У нас ЧП, мало того что крупная шишка из Генпрокуратуры, так еще и жертва теракта… О взрыве в детдоме слышала?

Лиля ахнула:

— В детдоме?!

— Детка, да ты что?.. По всем каналам передавали, уже почти сутки только об этом и говорят… А-а-а, ты ж наверняка все продрыхла!

Инна устало усмехнулась:

— Я совсем забыла, что сегодняшнее дежурство у тебя вместо Марины, не по графику, второе подряд… Вот подфартило нашей Марише, как всегда, небось уже валяется на морском песочке пузом кверху… А мы…

Далее она коротко поведала Лиле о том, что случилось в Мневниках, и задумчиво покачала головой:

— Честно говоря, не думаю, что он выживет. Он же был доставлен весь в кровище. Правда, потом выяснили, что это была в основном кровь его товарища, который закрыл его собой. Просто жуть взяла! Но и сам тоже пострадал: масса порезов, ссадин, ужас. Вызывали самого Раппопорта, всю ночь реаниматоры откачивали. Электрошокер, искусственная вентиляция — трудно передать, что было, всего полтора часа назад закончили… Профессор, кстати, спит в ординаторской, отключился буквально через десять минут после того, как вернули, как импульсы пошли.

— А больной, что с ним сейчас и почему ты считаешь, что он…

— Тут и считать нечего, — перебила ее Инна. — Больной в коме, а на моей памяти из виданных мной коматозников был всего один случай, когда человек выбрался… Сказать тебе, сколько их, таких, я здесь видела за десять лет?..

— Ты говорила, он шишка?..

— Ну!.. То ли помощник, то ли заместитель генпрокурора, точно не помню… Во всяком случае, начальство подняло на ноги из-за него всех кого надо и не надо. Хотя лично я про него отродясь не слышала… Погоди, сейчас я тебе скажу, как его зовут, карту, как ты понимаешь, заполняла я… Черт, фамилию помню, смешная такая фамилия — Турецкий! А вот имя — хоть убей… Эй, Лиль, ты чего?..

Как ни устала Инна после хлопотной ночи, ее наблюдательность все же притупилась не до такой степени, чтобы не увидеть, как побелела и буквально обмерла на месте молоденькая медсестричка.

Некоторое время медсестры смотрели друг на друга, наконец Рассадина еле слышно переспросила:

— Турецкий?..

— Ты с ним что, знакома?!

Но девушка ее словно не расслышала:

— Если это он, то зовут его Александр Борисович… Инна, вспомни, его имя-отчество Александр Борисович?!

— Да не помню я!.. Вот только этого и не хватало — я имею в виду, если он твой знакомый… или, чего доброго, родственник… тогда тебя точно отстранят от дежурства, а я и так на ногах не стою!

Лиля посмотрела на всполошившуюся медсестру и всеми силами постаралась взять себя в руки, заговорить как можно спокойнее:

— Нет, не родственник и не знакомый, даю тебе честное слово, я его даже ни разу в жизни не видела… Просто слышала…

— И что же ты о нем слышала? — подозрительно прищурилась Инна.

Девушка уже полностью овладела собой и взгляд коллеги сумела выдержать с невозмутимым выражением лица.

— Слышала, что он очень хороший следователь по особо важным делам, — спокойно сказала Лиля. И так же спокойно добавила: — Что ни разу, никогда по его вине… Нет, не так: благодаря ему никогда в делах, которые он ведет, не страдают невиновные люди, даже если все складывается против них.

— Не ведет, а вел… — поправила ее Инна. — Я уже свое мнение высказала: вряд ли этот твой Турецкий выйдет из комы, чудес не бывает!.. Между прочим, Курочкин уже минут пятнадцать пытается объяснить это одному типу из Генпрокуратуры, который сидит тут почти сутки… Представляешь, какова шишка, коли его сюда впустили?

Лиля, если бы она слышала последнюю реплику медсестры, нашла бы, что возразить: даже она, проработавшая в госпитале едва несколько месяцев, давно знала, каким образом несанкционированные посетители, родственники и друзья пациентов проникают изредка на территорию госпиталя, минуя грозную охрану. Но Лиля Инну уже не слушала, думая о своем. И когда та засобиралась наконец домой, попросив девушку начать чуть раньше свое дежурство, Рассадина кивнула ей в ответ чисто автоматически.

Подробности этой истории Лиля Рассадина узнала много позже свалившейся тогда на их семью беды — внезапного ареста отца. Да и кто бы стал посвящать четырнадцатилетнюю девчонку в эти самые подробности? Во всяком случае, не мать, рыдавшая день и ночь, и не бабка, всю жизнь не любившая зятя и охотно поверившая в его вину.

Кажется, только она, Лиля, любившая отца больше всех на свете, не сомневалась в том, что произошла какая-то ужасная ошибка и вот-вот все разъяснится.

Ее папа, сколько она себя помнила, работал, как выражались все их общие знакомые, в «ящике». Это означало, что завод, на котором Владимир Сергеевич возглавлял огромную химическую лабораторию, засекречен, проще говоря, трудится на оборонку. Кроме того, исследования, которыми занимался отцовский коллектив, были настолько важны, что печально знаменитая конверсия завода не коснулась, обошла стороной.

Что касается случившегося, то, как потом стало известно, началась история, приведшая к папиному аресту, за семь месяцев до этого. Соответствующие органы обнаружили, что в столице и ее окрестностях появился новый наркотик, галлюциноген, превосходящий по своему действию знаменитый ЛСД, но куда более дешевый, а следовательно, доступный в первую очередь подросткам. При этом даже самое незначительное превышение дозы приводило к летальному исходу…

Расследованием занимался поначалу специальный отдел Московского уголовного розыска. Но когда спустя три месяца следы неизвестного ранее наркотика объявились в городах и губерниях, прилегающих к Подмосковью, дело было передано под контроль Генеральной прокуратуры, а следственная группа, в которую вошли также представители МВД и ФСБ, переформирована.

Процесс с этого момента пошел быстрее, а следы в итоге привели на отцовский завод, непосредственно в лабораторию, возглавляемую Рассадиным… Судя по всему, визит туда сотрудников правоохранительных органов неожиданностью стал только для Лилиного папы, но никак не для подлинного преступника. Потому что в процессе обыска именно в отцовском сейфе, а затем и в его личном портфеле были обнаружены неопровержимые улики — упаковки той самой наркоты. Владимира Сергеевича, не отрицавшего, что ключ от сейфа имелся только у него одного, арестовали прямо на рабочем месте. Об этом им с матерью сообщил по телефону его потрясенный случившимся заместитель.

Следующие три месяца прошли для Лили в сплошном тумане: автоматически она продолжала ходить в школу, сидеть на уроках и даже получать какие-то оценки. Правда, учителя старались, надо отдать им должное, лишний раз девочку не трогать: весть о том, что ее папа арестован, удивительно быстро стала достоянием гласности…

Она слышала разговоры взрослых о том, что статьи, по которым проходит отец, серьезные, что все улики против него — неопровержимы, что суд — исключительно вопрос не слишком длительного времени. И все-таки продолжала верить в его невиновность, в то, что все разъяснится, и ждать… Она возненавидела в тот период собственную бабку, чуть ли не ежедневно выговаривавшую матери злорадным голосом за то, что в свое время та ее не послушалась и вышла замуж за «этого бандита». Однажды Лиля не выдержала и, ворвавшись на кухню, где бабка читала матери очередную нотацию, белая от бешенства, налетела на обалдевшую от неожиданности старуху как коршун, вырвала у нее из рук тарелку, которую та собиралась водрузить на стол, и грохнула ее об пол вместе с супом.

— Еще раз услышу, что ты говоришь гадости о папе, — прошипела Лиля, — придушу… Слышишь? Так и знай!..

Бабка ахнула и заголосила, а девочка выскочила с кухни, изо всех сил хлопнув дверью, и заперлась в своей комнате до самого вечера. Ни к обеду, ни к ужину она тогда не вышла. Когда тьма за окнами сгустилась до чернильно-черной, Лиля включила настольную лампу и пересела из кресла, в котором провела весь день, на свою кровать: сон не шел к ней, хотя время близилось к полуночи.

Из-за соседней стены доносился храп унявшейся и теперь безмятежно дрыхнувшей бабки: мать, видимо, тоже спала, во всяком случае, ничто больше не нарушало глубокую тишину их квартиры. За прошедшие страшные недели слух Лили — так же как и все остальные чувства — обострился, стал чутким, словно у охотничьей собаки. Поэтому, как ни тихо повернулся ключ в замке входной двери в прихожей, которая располагалась далеко от ее комнаты, Лиля услышала знакомый щелчок и, прежде чем что-либо успела сообразить, уже летела сквозь темноту гостиной на звук отцовского ключа, ни секунды не сомневаясь, что это именно он, и никто другой… И была вознаграждена в полной мере за все эти страшные месяцы ожидания, посреди мутного и липкого тумана беды, окутывавшего ее, за свою веру в торжество справедливости и — в него, своего папу, который просто не мог быть, а следовательно, и никогда не был преступником…

Уткнувшись в пропахшую какой-то хлористой вонью одежду Владимира Сергеевича, едва успевшего подхватить вылетевшую на него из глубины темной квартиры дочь, она рыдала горько и отчаянно — впервые за все эти месяцы. Намертво вцепившись в своего папу, который почти что умер, а теперь ожил, как она надеялась и верила вопреки всему!..

А уже утром за столом, где они втроем — Лиля, папа и все еще начинавшая время от времени плакать мама — пили чай, собственноручно заваренный Лилей, переодевшийся, помывшийся и чисто выбритый отец, осунувшийся и исхудавший за время, пока они не виделись, почти до неузнаваемости, сказал:

— Меня спас один-единственный человек, поверивший мне и усомнившийся в работе своих коллег… — Он повернулся к Лиле. — Следователь по особо тяжким преступлениям из Генпрокуратуры, возглавивший расследование три месяца назад… Дочка, я хочу, чтобы ты запомнила его имя: Александр Борисович Турецкий… Он не пожалел времени на то, чтобы начать все сначала, после первого же моего допроса, заново проделать работу, которую до него, как считали все, уже была сделана. Запомни его имя, доченька, кто знает, что и когда ждет впереди… Видишь, мы теперь на собственном опыте испытали народную мудрость: «От тюрьмы да от сумы не зарекайся».

Лиля запомнила. Как и просил папа — на всю жизнь. А иначе и быть не могло: ведь именно он, этот неведомый Александр Борисович Турецкий, вернул ей отца, а вместе с ним постепенно воцарилось в их доме спокойствие, радость, благополучие… То, что испокон века называется семейным счастьем. Он нашел истинного преступника — того самого отцовского заместителя, считавшегося папиным другом и первым сообщившего им об аресте.

2

Лиля неожиданно обнаружила, что стоит посреди сестринской одна: она и не заметила, когда ушла Инна. Нахмурившись, девушка решительно вышла из комнаты и зашагала в сторону первой реанимации.

Людей в коридоре стало меньше, жизнь госпиталя постепенно возвращалась в свою обычную колею. Только возле нужной ей двери стояли двое: хмурый Курочкин и бледный пожилой мужчина в темно-синей форме Генпрокуратуры. Определить, в каких он чинах-званиях, Лиля не могла, поскольку в таких вещах не разбиралась совершенно.

— …Главное — он жив, — услышала она голос Курочкина. — Это уже почти чудо, Константин Дмитриевич… Очень вас прошу: уезжайте, в ближайшие дни вряд ли что-нибудь переменится.

— Я не могу… — пробормотал его собеседник. — Саша… Я отправил его туда сам… Он для меня не просто коллега, поймите, он мой самый близкий друг! А вы даже не хотите четко и ясно пояснить, что с ним… Ведь какой-то диагноз вы в свои бумаги вписываете?..

Лиля замерла, вслушиваясь в их разговор, почти вжавшись в стену, у которой стояла. Курочкин тяжело вздохнул и коротко ответил:

— У Александра Борисовича тяжелая контузия. Кризис миновал, сейчас он в коме.

— В коме?..

— Поймите, приданной ситуации это, если можно так выразиться, нормально! Я вам больше скажу: вашему другу необыкновенно повезло… Он находился в эпицентре взрыва, и при этом практически ни одного осколочного ранения… Возможно, все дело в том, как считает Раппопорт, что взрывная волна прошла выше и все осколки получил его коллега, — можно только гадать, и не более того… Один случай из миллиона, потому я и говорю о чуде!

На лице собеседника главврача появилось, как отметила Лиля, умоляющее выражение:

— Скажите, Саша… Он будет… жить?..

— Если вы насчет того, выйдет ли он из комы… — Курочкин замялся, а Лиле показалось, что ее и без того частившее сердце сейчас просто-напросто вырвется из груди. — Знаете, честно говоря, на сей счет сказать вам ничего не могу… Теоретически возможно, а вот на практике… Во всяком случае, в своей я такого не помню, извините…

Доктор круто развернулся и зашагал в сторону своего кабинета, не заметив Лилю, мимо которой прошел. Девушка тяжело сглотнула и вздрогнула от неожиданно раздавшейся телефонной трели, особенно неуместной в тишине коридора. Она посмотрела в сторону реанимации, откуда та прозвучала, и увидела, как человек, которого главврач называл Константином Дмитриевичем, тоже вздрогнув, достал из внутреннего кармана своего мундира мобильный телефон.

— Меркулов на связи, — глухо произнес он голосом, лишенным интонаций. И, послушав где-то с полминуты, нахмурился. — Да, Катя, я вас помню, вы звонили мне вчера… Саша жив, но он в коме… Вы ведь, кажется, врач?.. Тогда и сами все понимаете… У меня к вам только одна просьба: ни слова Ирине, ни в коем случае, сделайте все, чтобы она ему не звонила, Ирина Генриховна не должна знать… Что?!

Лиля видела, как побелел еще больше Меркулов, как опустился на узкий диванчик, возле которого стоял, словно у него подогнулись ноги, слушая свою собеседницу.

Потом, тяжело сглотнув, заговорил снова:

— Как получилось, что она узнала?.. Катя, насчет ребенка… это точно?.. — Он снова помолчал. — Убил бы этих телевизионщиков… Какого дьявола в роддоме оказался вообще телевизор?! Ну да… да… Катя, вы должны убедить ее, Саша действительно жив, говорят, это настоящее чудо, но он жив!.. Должна поверить! Вы же ее подруга, найдите такие слова, чтобы поверила, назовите, в конце концов, госпиталь, может, это ее убедит… Да, я пока здесь… Не знаю сколько, — пока смогу, буду сидеть… Конечно, звоните!

Он отключил связь и тяжело откинулся на спину, привалившись к стене, а Лиля наконец сдвинулась с места.

— Константин Дмитриевич? — Она нерешительно подошла к Меркулову, оказывается прикрывшему глаза. Он вздрогнул и, обнаружив возле себя женщину в белом халате, взглянул на нее испуганно:

— Что… Что-то с Сашей?!

— Нет-нет, я всего лишь медсестра, буду возле него сегодня дежурить… Я просто хотела сказать: вот увидите, мы его из этой проклятой комы вытащим! Я… Я от него не отойду, пока не вытащим, вот увидите…

На лице Меркулова мелькнула тень удивления:

— Спасибо, милая… Как вас зовут?..

— Лиля… Я… Александр Борисович шесть лет назад спас моего отца от тюрьмы, от страшного обвинения… Я была еще совсем девчонкой, но все помню… Я даю вам слово, что не отойду от него ни на секунду!.. А Ирина Генриховна — она ему кто?

— Жена… — Меркулов пристально посмотрел на девушку и, немного поколебавшись, решился: — У нее тоже беда… Понимаете, она сейчас находится в больнице, то есть в роддоме… Должен был родиться ребенок, только теперь уже не родится… Ирина услышала по телевизору о взрыве, а там брякнули, что Саша тоже погиб. Словом, ребенка она потеряла…

— Убила бы этих журналюг! — Лиля непроизвольно сжала кулачки. — Да их судить надо!..

Меркулов вздохнул и махнул рукой:

— Без толку, Лилечка… Отмажутся, как всегда… Плохо то, что Ирина Генриховна никому не верит, что Саша жив, даже своей близкой подруге…

Дверь реанимации в этот момент приоткрылась, и оба они — и Меркулов, и Лиля — вздрогнули: в образовавшейся щели показалось красное и сердитое лицо старшей медсестры. На Константина Дмитриевича она не обратила внимания.

— Ты уже здесь? — резко поинтересовалась Клавдия Петровна. — Стоишь лясы точишь?! А ну-ка за работу… Инна что, уже ушла?

— Ушла, — смущенно пробормотала девушка. И, бросив на Меркулова последний взгляд, покорно шагнула к дверям первой реанимации.

Они оба лгали ей… Лгали!.. И Екатерина, которой она так доверяла, и Зоскин… Боже, как же она устала от лжи, которой была, казалось, пропитана вся ее жизнь… Как он может быть жив, если по телевизору ясно и четко было сказано о гибели обоих?.. А тот бредовый звонок на грани бытия и небытия ей просто почудился, пригрезился — не было никакого звонка! Теперь она даже не помнит, мужским или женским был голос… Господи, почему все они не оставят ее в покое?!

Ирина ощутила горячую и душную волну ненависти, внезапно всей своей бетонной тяжестью придавившую ее к кровати. Это не была ненависть к кому-то конкретному, нет… Скорее всего — к тому чудовищу, представлявшемуся ей почему-то сейчас в виде омерзительного серого спрута, который именуется государственной машиной… Государственной машиной, убившей Шурика… Но ведь он сам — сам, так охотно, почти радостно скользил все эти годы в ее отверстую пасть, служил ей, забывая о собственной жене, дочери, будущем ребенке… Как, как она скажет теперь их дочери, что у нее нет больше отца, нет и обещанной маленькой сестрички или братика и не будет уже никогда?..

— Иришка, — она не заметила, когда Катя успела войти в палату, — я тебя прошу, выслушай меня спокойно: клянусь тебе здоровьем моей матери, твой Саша жив! Понимаешь? Жив! Эти телевизионные суки передали непроверенные сведения, ты же знаешь, им главное — опередить коллег, сообщить первыми об очередном ЧП… Ну почему ты мне не веришь?!

Катя устало опустилась на край Ирининой постели в ногах у подруги.

— Ну как мне тебя убедить? — В ее голосе послышалось отчаяние. — Если это поможет тебе прочистить мозги, я назову тебе адрес госпиталя, где он сейчас находится! Завтра Зоскин разрешит тебе встать, позвонишь туда — убедишься сама.

Ирина Генриховна насмешливо посмотрела на подругу:

— У меня, между прочим, есть мобильник, отчего же позвонить я могу только завтра?

— Оттого, что Саша сейчас жив и дышит, но без сознания! Его реанимировали всю ночь… Самый лучший реаниматолог Москвы! Ну сама подумай, какой смысл мне врать?

— Действительно… — Ирина посмотрела на подругу еще внимательнее и только тут отметила почти синюшную бледность Кати, темные круги под глазами… — Ты не спишь из-за меня уже вторые сутки, верно?

— Неважно… — пробормотала та.

— Иди приляг… Все равно караулить меня смысла больше нет… Иди!

Катя хотела было что-то возразить, но, судя по всему, чувствовала она себя и впрямь отвратительно, потому что, поколебавшись, кивнула:

— Ладно… Только дай слово… если почувствуешь себя хуже… Немедленно разбудишь! Я в коридоре на диванчик прилягу.

— Договорились, — кивнула Ирина Генриховна. — Так, говоришь, Шурик в госпитале?

— Конечно! — Катя назвала госпиталь, известный на всю страну, и, успокоенно поглядев на подругу, кивнула: — Дошло наконец, что никто тебя не обманывает?.. Пожалуй, немного вздремнуть мне действительно не мешает… Будь умницей!

Некоторое время Ирина Генриховна Турецкая лежала без движения, бездумно глядя в потолок, внимательно прислушиваясь к своим ощущениям. Несколько минут спустя она, видимо сочтя их вполне удовлетворительными, для того чтобы реализовать пришедшую в голову идею, для начала осторожно села на постели. Немного выждав, решительно выскользнула из-под одеяла и, сделав несколько шагов, замерла посреди палаты. Голова кружилась. Но куда меньше, чем ожидала даже она сама… Ирина огляделась. Ее взгляд задержался на сиротливо висевшем в углу цветастом больничном халате: что ж… выбирать, судя по всему, не приходилось!

Накинув на себя это чудо дизайна явно еще советских времен, она осторожно приоткрыла дверь и выглянула наружу. Как и ожидалось, Катя крепко спала, свернувшись клубочком на коротком диванчике — том самом, на котором провел столько ночей ее Шурик… Как только он умудрялся на нем умещаться!

Ирина перевела взгляд на Катины босоножки, аккуратной стоявшие под диванчиком, и, воровато оглядев пустой коридор, слегка улыбнулась: хорошо, что у них с Екатериной один размер обуви! Халат халатом, но сбегать отсюда в больничных шлепанцах на пять размеров больше ее ноги, пожалуй, затруднительно!

Спустя десять минут, миновав с самым безразличным видом пост дежурной медсестры, она уже торопливо шла по саду, но не в сторону проходной, а в сторону калитки, которая — это знали все пациенты и их родственники — никогда не запиралась.

А дальше? Дальше Ирине Генриховне Турецкой повезло два раза подряд. Первый, когда она почти сразу же поймала машину, собиравшуюся как раз в эту минуту покинуть стоянку, и, честно предупредив какого-то толстого и, как выяснилось, еще и доброго мужика, что денег у нее нет, попросила отвезти ее в госпиталь. Мужик почти не колебался: у него самого, как он рассказал Ирине по дороге, тут лежала жена, к которой он приезжал. Сейчас же возвращался к себе на работу, а названный ею госпиталь, как заверил толстяк, был ему по пути.

— А вы что же… того?.. — Он покосился на Ирин наряд, не решившись произнести слово «сбежали».

— Скорее, возвращаюсь, — солгала Ирина, сама удивившись легкости, с которой это сделала. — Пока там не обнаружили мое отсутствие. А здесь у меня подруга лежит, в тяжелом состоянии, очень близкая… Кроме меня, ее некому проведать!

Возможно, у этого добряка и возникли какие-то сомнения в ее версии, поскольку в ответ он вздохнул, но дверцу машины все-таки перед ней распахнул. Однако делиться сомнениями вслух с Ириной не стал. А возможно, ему просто-напросто остро требовался собеседник. Даже, скорее, слушатель. Потому что всю дорогу до госпиталя он рассказывал Ирине, как они с женой всю жизнь хотели детей и как ни разу задуманное у них не получилось, и вот теперь последняя надежда…

Второй раз Ирине Генриховне повезло уже в самом госпитале, точнее, на его проходной. Охранник, принявший ее за здешнюю больную, каким-то образом, вопреки всем запретам, улизнувшую с территории (на это она и рассчитывала, обряжаясь в больничный халат), строго отчитал Ирину за нарушение дисциплины и непослушание, пригрозив, если еще раз подобное повторится, пожаловаться главврачу, но главное — впустил «беглянку», предварительно уточнив, из какого она корпуса.

— Хирургия… — пробормотала Ирина, старательно отводя глаза. И, очутившись наконец в просторном госпитальном дворе, со всех ног бросилась к ближайшему зданию по дорожке-аллее, укрытой от солнечных лучей громадными, густыми липами. Когда-то Ирина Генриховна была здесь вместе с Шуриком у его раненного «при исполнении» коллеги и помнила, что именно в этом корпусе на третьем этаже располагается хирургическое отделение. К тому моменту как она вышла из лифта и устремилась вперед по длинному пустому коридору, усиленно разглядывая на ходу двери и пытаясь вычислить, где тут реанимационная палата, о собственном самочувствии Ирина не только не думала, она просто-напросто позабыла о нем.

Где же все-таки эта самая реанимация, где?.. Она, кажется, достигла конца коридора, и теперь впереди была только глухая стена с точно таким же, как и в роддоме, стоявшим у нее диванчиком. Слева широкая застекленная, но замазанная изнутри белой краской дверь. Ирина растерялась: куда дальше?.. Кажется, позади, в коридоре, был какой-то поворот, может быть, зря она его проскочила?

В этот момент стеклянная дверь приоткрылась и из нее аккуратно выскользнула белокурая и, как показалось Ирине, очень молодая девушка в белом халатике, с озабоченным, почти сердитым лицом. Увидев Ирину Генриховну, девчушка вздрогнула, а потом замерла на месте, уставившись на незваную гостью большими синими глазами, в которых моментально вспыхнула настороженность.

— Вы… Что вы здесь делаете? — Она спросила об этом очень тихо, почти шепотом.

— Я ищу мужа, — выдохнула Ирина. — Турецкий… Александр Борисович… Это правда, что он… жив?..

Ей показалось, что глаза молоденькой сестрички сделались еще больше, теперь в них читалось уже изумление, девушка смотрела на нее молча, и Ирина едва не выкрикнула:

— Скажите мне правду!

— Он жив, жив, — поспешно ответила та, продолжая смотреть на Ирину Генриховну с изумлением. — Он пока в коме, но жив… Господи, как же вы к нам попали?!

Казалось, медсестра только тут заметила, во что была одета ее собеседница, которая, услышав последние слова Лили, без сил опустилась на диванчик.

— Нет, да что же это такое? — Старшая операционная сестра, все еще находившаяся в реанимационной, вылетела оттуда, оттолкнув Рассадину с дороги. — Я спрашиваю: что это такое?! У нас тут что, проходной двор или новый режим ввели?!

Лицо Клавдии Петровны сделалось багровым от возмущения. Она повернулась к Ирине Генриховне и, грозно уперев руки в бока, поинтересовалась:

— Вы с какого этажа, больная? И кто вам позволил сюда войти?

— Я не с этажа, — выдохнула Ирина. — Я жена Турецкого, пустите меня к нему!..

— Что-о?.. — Перед такой наглостью даже Клавдия Петровна потеряла дар речи. Правда, ненадолго. — И думать не смейте!.. Не знаю, как вы сюда проникли, да еще… в таком виде, только в реанимационную, да еще первую, никто, кроме докторов и сестер, входить не имеет права!.. А ты чего стоишь ушами хлопаешь? — Она повернулась к замершей на месте и тоже красной как кумач Лиле, которая старшую медсестру боялась, как школьница строгую учительницу. — Я тебя, кажется, за медикаментами послала, а не лясы точить!

— Да, сейчас, Клавдия Петровна, — пискнула та и, бросив сочувственный взгляд на Ирину, торопливо зашагал по коридору.

— Не смейте на меня кричать! — Тон, каким это произнесла жена пребывавшего в коме безнадежного больного, заставил старшую медсестру снова потерять дар речи. — И запомните: пока я не увижу Шурика, никуда отсюда не уйду!..

…— Ты, Слава, только время потеряешь, даже если тебе действительно выдадут пропуск, — вздохнул Константин Дмитриевич Меркулов и отвел глаза от посеревшего, осунувшегося лица генерала Грязнова. — Саша без сознания, они это комой называют, войти к нему даже на секунду нереально. К тому же там сегодня какая-то мегера дежурит…

— Что они говорят? — глухо спросил Вячеслав Иванович.

— Ничего определенного…

Оба ближайших друга Турецкого — заместитель Генерального прокурора России и заместитель главы Первого департамента МВД генерал Грязнов, только что потерявший своего единственного племянника, а по сути, почти сына, Дениса Грязнова, погибшего при взрыве, — стояли возле госпиталя посреди пыльной, раскалившейся под жарким июльским солнцем улицы.

Некоторое время оба молчали. Паузу нарушил Меркулов.

— Я пробуду тут еще пару часов, — сказал он. — Потом… Потом заеду в прокуратуру, хочу сам допросить этого гада Муштаева, брата девчонки-террористки… Собственноручно душонку из него вытрясу!

Вячеслав Иванович ничего не ответил. На его лице не отразилось никаких чувств. Бросив последний взгляд на проходную, преодолеть которую ему не удалось, несмотря на удостоверение, он все так же молча повернулся и, забыв попрощаться с Константином Дмитриевичем, медленно побрел к ожидавшей его машине.

— Слава… — нерешительно окликнул его Меркулов. Тот на секунду притормозил и обернулся. — Я заеду к тебе завтра, прямо с утра.

Грязнов кивнул и продолжил свой путь, так и не проронив ни слова. Да и какие тут слова?.. Они столько лет знали друг друга, столько лет работали вместе рука об руку, что обоим хватало и общих мыслей вместо слов…

Константин Дмитриевич вздохнул и отправился обратно, в очередной раз предъявив на проходной свой пропуск и с безразличием дождавшись, пока охранник сверит его фамилию со списком.

Погруженный в свои мысли, Меркулов, войдя в вестибюль, не сразу услышал свое имя, уже дважды произнесенное взволнованным женским голосом где-то за его спиной. Наконец до Меркулова дошло, что окликают именно его, и он, нахмурившись, резко обернулся. После чего изумленно замер на месте, обнаружив, что за ним бежит растрепанная женщина в белом халате и явно врачебной шапочке, но при этом почему-то босая.

— Константин Дмитриевич, подождите!.. — Женщина дышала тяжело, судя по всему, неслась она за ним едва ли не от самой проходной. — Констант… Ой, господи, вы меня, конечно, не помните, я Катя, Иринина подруга… Катя!

— Д-да?.. — Меркулов по-прежнему не понимал сути происходящего.

— Да!.. Ирка… Иринка сбежала…

— Как — сбежала? — Он мгновенно напрягся. — Куда?..

— Сюда! Стащила мои туфли и сбежала, конечно, сюда, больше некуда! Где она?!

— Н-не знаю… Я ее не видел, представить не могу… Только этого не хватало!

— Где эта самая реанимация, в которой Турецкий?

Катя наконец отдышалась.

— Пойдемте… Это лифтом надо, на третьем этаже. Но Ирина не могла сюда пройти, ее бы ни за что не впустили, понимаете? Славу Грязнова и то… А вы-то как прошли?

— На раз-два! — резко ответила Екатерина. — Знать надо: в каждой больнице есть забор, а в заборе дыра, и ее перекрывает доска, которая отодвигается, или пролом…

— Пролом?.. — Меркулов даже остановился на секунду, удивленный столь простым вариантом, который лично ему и в голову бы не пришел.

— Ну да… Достаточно присмотреться, в какую сторону тянутся посетители, родственники пациентов с пакетами, и пойти следом — и вы у дыры… Господи, да пойдемте же!.. Ой, вот она!..

Как раз в этот момент они, выйдя из лифта, повернули в основной коридор и оба одновременно ахнули, увидев сидевшую неподвижно на диванчике Ирину Генриховну. И Катя, опережая окончательно растерявшегося Меркулова, со всех ног бросилась к подруге. При этом совершенно не обращая внимания на молоденькую медсестру, пытавшуюся вручить Ирине стакан с какой-то жидкостью.

— Иришка, ну что ты опять устроила?! — Екатерина отодвинула в сторону сестру вместе с ее стаканом и, неожиданно опустившись на колени прямо на пол возле Ирины Генриховны, обняла ее ноги. — Дурочка… Совсем о себе не думаешь!..

Константин Дмитриевич сглотнул образовавшийся в горле ком и двинулся по направлению к женщинам, по дороге ласково обняв медсестру:

— Вас ведь, кажется, Лилей зовут?.. Идите, Лилечка, мы сами с ней поговорим…

Девушка послушно исчезла, а Меркулов, подойдя к диванчику, тяжело опустился рядом с Ириной. Та подняла голову и посмотрела на него взглядом, в котором смешалось все: презрение, ненависть, отчаяние, злость… Все, кроме симпатии, с которой всегда относилась к другу мужа.

— Что, Костя?.. — Голос ее слегка звенел от сдерживаемых чувств. — Ну давай начинай…

— Что начинать? — пробормотал он, отводя глаза.

— А то, что и всегда: очередную ложь, благодаря которой, благодаря целой цепи которых Шурик теперь здесь! — Она кивнула на дверь реанимации.

— Ириш, ну зачем ты так?..

— А ты — зачем?.. А вы — зачем?.. И Шурик — он тоже: лгал, лгал, лгал… А в итоге я — я сама вслед за тобой отправила его в этот проклятый детдом… Сама!..

— Ирка, уймись! — Катя произнесла это совсем другим, лишенным сочувствия тоном и, резко поднявшись на ноги, тоже села на диван по другую сторону от молчавшего Меркулова. — Константин Дмитриевич здесь, к твоему сведению, вторые сутки торчит без сна и отдыха, не нужно с ним так разговаривать!

Ирина Генриховна растерянно посмотрела на подругу, потом на собственные руки, в которых крепко сжимала ту самую пушистую сову, которую ей оставил перед поездкой в детдом Шурик. И жалобно спросила:

— Почему меня к нему не пускают?

— Пустят обязательно! — поспешно произнес Меркулов. — Конечно, пустят… Только немного позднее, ты же понимаешь, Ирина, что врачам виднее, что ему сейчас полезно, а что нет…

Ирина Генриховна внезапно горько усмехнулась и покачала головой:

— Вы все… разговариваете со мной, словно я сумасшедшая… Но что может быть нормальнее, чем жене находиться возле мужа, когда ему так плохо, что?.. Разве я могу нанести ему вред?!

— Ириш, — нерешительно произнес Меркулов, — я попробую завтра договориться с главврачом, даю тебе слово… А сейчас будь умницей, тебе нужно отдохнуть! Не хочешь в больницу, я тебя домой отвезу…

Ирина Генриховна посмотрела на него почти с жалостью:

— Ты, Костя, не понимаешь… Я никуда отсюда не уеду! Пока не увижу Шурика — никуда.

Вышедшая в этот момент из реанимации старшая медсестра, разумеется, и Иринины слова услышала, и что народа в коридоре стало еще больше, тоже увидела. Однако от комментариев на сей раз сочла за благо воздержаться. Зло фыркнув, она с независимым видом двинулась в сторону ординаторской.

И сразу же вслед за этим из-за двери реанимационной палаты выглянула раскрасневшаяся Лиля. Воровато посмотрев вслед начальнице, она окликнула Ирину:

— Ирина Генриховна… Быстрее сюда… Клавдии не будет десять минут минимум… Она лекарства пошла раскладывать для уколов, всегда сама это делает, нам не доверяет…

Но Ирина была уже рядом с девушкой, и на глазах изумленно переглянувшихся Кати и Меркулова обе они скрылись за плотно закрывшейся дверью реанимации…

В первое мгновение она его не узнала. Человек, с головы до пят забинтованный, словно мумия, — ее Шурик?.. Не может этого быть. Спустя секунду, вглядевшись в восковое, неестественно желтое лицо, выглядывающее из белоснежных бинтов, поняла: он… Только цвет лица не его и черты заострились, словно… словно…

— Шурик, — негромко окликнула она, пристально глядя на плотно смеженные веки мужа. — Турецкий, это я… Здравствуй!..

Она немного помолчала, отвела взгляд от мужа, поглядела на собственные руки со все еще зажатой в них игрушкой.

— Ах да… Я же тебе эту твою сову принесла, она тебе сейчас нужнее, чем мне! Когда проснешься, увидишь… Посмеешься, наверное. Скажешь что-нибудь такое, как всегда, забавное, и я тоже посмеюсь вместе с тобой — совсем как раньше, да?..

За спиной Ирины подозрительно шмыгнула носом медсестра, но жена Турецкого этого даже не заметила. Нахмурившись и умолкнув всего на секунду, продолжила:

— А может, ты, Турецкий, просто так устал за все эти годы, что решил наконец взять да и выспаться как следует? А?.. Ох, о чем это я? — Она снова помолчала. — Давай-ка я тебе лучше расскажу, что происходит за окнами, пока ты дрыхнешь!.. Сегодня жуткая жара, а до этого, позавчера кажется… нет, вчера ночью, был дождь. Настоящий ливень. Целая стена воды. Потом он кончился, и к утру остались только лужи. Я лежала и слушала, как по ним проезжают машины: если закрыть глаза, похоже на шелест волн на пляже… Турецкий, ты помнишь, когда мы последний раз были на море?.. Ты еще так смешно ходил по гальке, босиком… А потом поранил ногу и жутко ругался! Помнишь?.. Конечно, помнишь… Правда, было это жутко давно… Вот проснешься, и мы с тобой опять туда поедем… Только не вздумай, как всегда, мне пообещать и обмануть!..

Лиля, беззвучно стоявшая в углу реанимационной, осторожно вытерла влажные глаза: от слез у нее все вокруг начало двоиться и плыть, и даже показалось, что Александр Борисович шевельнул пальцами руки. Девушка сморгнула вновь навернувшуюся на глаза слезинку и посмотрела на часы: Клавдия вернется с минуты на минуту, и тогда… Тогда ее, скорее всего, уволят…

Наверное, жена Турецкого тоже обладала чувством времени, потому что прерывисто вздохнула:

— А теперь, Шурик, мне уже пора… Ты хоть снись мне, Турецкий, пока, что ли… Пожалуйста… — И внезапно этой удивительной женщине, как решила Лиля, выдержка все-таки отказала. Потому что, прежде чем выскочить из реанимационной, она все-таки закричала — на своего все равно ничего не слышавшего и не чувствующего мужа: — Очнись же ты, эгоист чертов!.. Слышишь?! И думать не моги меня бросать, и не надейся, врун несчастный!..

Спустя секунду Ирина уже рыдала в объятиях Меркулова, крепко прижавшего к себе жену друга и самого едва сдерживающего отчаяние.

Самой твердой и мужественной оказалась Екатерина.

— Все! — Она решительно взяла Ирину Генриховну за локоть. — Добилась своего? Добилась! А теперь — в больницу! Иначе в следующий раз тебя и на порог не пустят… Что случилось, девушка?..

Последнее относилось к Лиле Рассадиной, внезапно вылетевшей следом за Ириной из реанимации.

— Он… Там… — Девушка явно не находила слов.

— Что с ним?!

Ирина Генриховна моментально вырвалась из объятий Меркулова и, побелев, уставилась на Лилю.

— Он смо… смотрит!..

В следующую секунду все трое, позабыв обо всех запретах, ворвались в реанимацию. И первое, что увидели, — широко открытые глаза Александра Борисовича Турецкого, вполне осмысленно уставившиеся на их компанию…

— Что здесь происходит?! Вы что, совсем оборзе… Лиля!

Старшая медсестра выглядела так же неотвратимо и грозно, как статуя Командора, но на молоденькую нахалку Рассадину, получившую работу по блату, никакого впечатления это не произвело. Более того, неприлично взвизгнув, она кинулась на шею этой психопатке, супруге коматозного больного, и до ее начальницы, уже в который раз за этот сумасшедший день онемевшей от негодования, не сразу дошел смысл того, что девчонка выкрикивала:

— Он очнулся, очнулся!.. Александр Борисович очнулся, вышел из комы! Вы поняли? Вышел!..

3

Оперативный сотрудник Первого департамента МВД Галя Романова всхлипнула и, отвернувшись, уткнула опухшее от слез лицо в плечо своего коллеги, старшего опера того же департамента, как и она, непосредственного подчиненного генерала Грязнова — Владимира Яковлева.

У Галочки не хватило сил дальше смотреть на застывшую поодаль, возле свежего могильного холмика, скрытого множеством венков и живых цветов, фигуру генерала, не только ее шефа, но и крестного, на глазах которого нынешняя капитан Романова выросла… Володя Яковлев, неестественно бледный, с окаменевшим лицом, автоматически прижал к себе девушку. На Вячеслава Ивановича он, в отличие от нее, смотрел не отрываясь, ожидая момента, когда будет уместно подойти к нему и увести отсюда…

День похорон Грязнова-младшего выдался жарким, солнечным, и Ваганьковское кладбище напоминало сейчас куда больше парк, предназначенный для прогулок горожан, чем место упокоения. Горькая церемония завершилась более получаса назад, огромная толпа присутствующих на ней постепенно рассеялась. Помимо Вячеслава Ивановича, замершего у могилы с металлическим крестом, возвышающимся почти наполовину из горы венков и цветов, чуть позади Грязнова-старшего молча стояла еще одна группа людей — осиротевшие с гибелью их владельца и руководителя сотрудники ЧОПа «Глория».

— Ребята… — всхлипнула Галя, поднимая зареванное лицо на Володю. — Они… Они, когда прощались с Дениской… Я слышала, как они клялись отомстить за него…

— Я слышал, — коротко ответил Яковлев и вновь прижал к себе девушку.

Ему показалось, что момент, когда можно подойти к Вячеславу Ивановичу, наступил, но сделать этого он не успел, его опередили.

От группы подчиненных и очень давних товарищей Дениса отделился человек, даже в этот тяжелый, трагический момент выделявшийся среди толпы своим каким-то по-особому ухоженным, элегантным видом, вопреки всему не вызывавшим ни у кого из стоявших вокруг свежей могилы ни осуждения, ни подозрений в неуместности. Алексей Петрович Кротов относился к тому редчайшему типу мужчин, которым элегантность не просто присуща от рождения, но является неотъемлемым качеством их натуры, составляющей той самой глубокой и подлинной интеллигентности, проявляющейся не менее чем в третьем-четвертом поколении потомков людей, как говаривали когда-то, голубой крови…

Яковлев слышал, что за плечами Кротова несколько поколений блестящих офицеров-дворян, преданно, с честью служивших в свое время государству Российскому в лице самого государя… Алексей Петрович не был сотрудником «Глории», однако по мере необходимости и по первому зову Дениса оказывался рядом, участвовал во многих расследованиях ЧОПа, когда они касались сфер, в которые рядовому сотруднику, мягко говоря, доступа не было. Да что там рядовому! Речь в таких случаях всегда шла о ситуациях, в которых даже Генпрокуратура оказывалась ограниченной в своих возможностях… Никто и никогда не говорил вслух о том, где именно числится на службе Кротов. Но лично Володя ни секунды не сомневался в том, Алексей Петрович давно и прочно связан с ГРУ.

Между тем Кротов, подойдя к Грязнову, коснулся его локтя.

— Пойдем, Вячеслав Иванович, — произнес он тихо и твердо. — Пора…

Грязнов-старший едва заметно шевельнулся и, с трудом отведя взгляд от могилы Дениса, медленно повернулся к Алексею Петровичу.

— Пойдем, — повторил тот.

Вячеслав Иванович беззвучно шевельнул пересохшими, побелевшими губами и лишь спустя несколько секунд заговорил — глухо и хрипло:

— Я сам… Собственными руками послал Диньку туда… Своими руками — в могилу…

В глазах генерала была такая почти нечеловеческая мука, что любой человек на месте Кротова не выдержал бы этого взгляда отчаяния и скорби. Но Алексей Петрович глаз своих не отвел, напротив, теперь он смотрел на сраженного горем Вячеслава Ивановича еще тверже и сосредоточеннее:

— Это ложная мысль, выбрось ее из головы: от судьбы, какой бы жестокой и несправедливой она ни была, уйти никому из нас пока не удавалось!.. Пойдем к ребятам, они ждут тебя, хотят кое-что сказать. И Юра Гордеев там…

Возможно, имя адвоката Юрия Петровича Гордеева, близкого друга Дениса, тоже часто помогавшего «Глории» в ее самых сложных расследованиях, подействовало на генерала. Вячеслав Иванович вздрогнул и вновь отвернулся к могиле… Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы прочитать в этот момент его мысли… Юрий и Денис родились не только в одном году, но и в одном месяце…

— Возьми себя в руки, Вячеслав Иванович, — произнес нахмурившийся Кротов. — Ребята, все Денискины ребята, дали клятву найти подонков, стоящих за взрывом, и расквитаться с ними так, как решат сами…

Грязнов вновь повернулся и посмотрел Алексею Петровичу в глаза.

— Я знаю, — сказал он, тяжело сглотнув застрявший в гортани ком. — Я хочу, Алексей, чтобы «Глорию» и, само собой, следствие по… по Диньке и Сане Турецкому возглавил ты. Именно ты!..

— Нет. — Услышав это, генерал вновь застыл на месте. — Ты в курсе почему… Но и я из тех, кто давал клятву!

Впервые за долгие годы их общения Алексей Петрович Кротов вслух и практически прямо заговорил о своей скрытой от посторонних глаз службе. И Вячеслав Иванович, несмотря на всю тяжесть горя, сумел это оценить. Молчание длилось совсем недолго, и нарушил его Кротов, почувствовавший, что Грязнов его понял верно.

— Думаю, «Глорию» и следствие, которому сейчас будут отданы все их силы и время, должен возглавить Головач… Всеволод Михайлович Голованов…

— Сева? — Генерал сосредоточенно нахмурился. Он и сам высоко ценил этого бывшего майора-«афганца», появившегося в «Глории» много лет назад вместе со своими друзьями, тоже бывшими «афганцами», Володей Демидовым, Филей Агеевым и Колей Щербаком, а сейчас именно эта четверка давно уже была подлинным ядром ЧОПа. Но прежде Вячеславу Ивановичу как-то не приходило в голову, что Кротов знает этих ребят куда лучше, чем может показаться на первый взгляд, несмотря на то что генерал помнил: в Афгане они служили как разведчики, на самом тяжелом и опасном участке той страшной войны, их группа получила тогда у врагов особое прозвище — «Русские волки», и за голову каждого душманы обещали огромное вознаграждение… А разведка — это и есть ГРУ…

— Да, — кивнул между тем Кротов. — Поверь мне, Вячеслав Иванович, Головач справится. Что касается меня, я буду рядом. До тех пор пока подонки не будут пойманы.

— Я тебе верю, — пробормотал Грязнов. И, ссутулившись, повернулся наконец к молча толпившимся поодаль от могилы сыщикам.

— Подожди… — на секунду придержал его Кротов. — Вот еще что… Официальное следствие, которое возбудит или уже возбудил Меркулов, на этот раз помощи от нас не увидит… Я имею в виду, так решили ребята, а не я. Они не могут простить органам не сам факт того, что случилось, а что звонку Дениса не поверили и не выехали туда сразу. Среагируй они вовремя, все могло сложиться иначе, так что прекрати себя винить, Вячеслав Иванович, есть и без тебя виновные, причем реальные!

— Костя Меркулов тут ни при чем, — с горечью бросил генерал. — Он тоже человек подчиненный…

— Костя — человек системы, к которой у ребят вполне закономерные претензии, — мягко возразил Кротов.

— Так ведь и ты человек системы…

— Конечно, — кивнул Алексей Петрович. — Разница в том, что система другая… Вот теперь пойдем к ребятам!

Последнего замечания Алексея Петровича Грязнов не понял, но сил на обдумывание не было. Совсем не было. И он, опустив голову и еще больше ссутулившись, покорно двинулся рядом с Кротовым к ожидавшим его чоповцам.

— Пойдем, Галинка, — вздохнул Володя Яковлев, слегка отстраняя от себя все еще всхлипывающую Романову. — Думаю, ему сейчас действительно будет лучше с ними… Кротов всегда знает, что делает… Поехали ко мне, помянем Дениску сами, не будем им мешать… Мать с отцом ждут нас и стол, наверное, уже накрыли.

— Владимир Михайлович здесь был, я его видела. — Галочка удивленно посмотрела на Володю. — Разве он уехал?

— Был, конечно, — кивнул Володя. — Отец с Вячеславом Ивановичем, считай, целый век вместе проработали… Еще в МУРе начинали. — Кстати, ты, если хочешь, поезжай в «Глорию», все-таки ты ж не просто сотрудница Вячеслава Ивановича.

— Нет, я с тобой, — мотнула головой Галочка, — я там реветь буду как дура, ни за что не удержусь, а дядя Слава и так… Ох господи, неужели это все правда?!

Она снова разрыдалась, а Володя обнял девушку, понимая, что никаких слов, способных ее утешить сейчас, просто-напросто нет.

— Галя, Володя! — Они и не заметили осунувшегося, бледного Гордеева, подошедшего к ним. — Пойдемте, я вас подвезу… Поминать Диньку собрались на Неглинной…[1] Поехали, твой отец, Володя, кстати, уже там…

— Я не знал… — пробормотал Яковлев. — Кто-то еще из муровцев будет?

Юрий Петрович мрачно покачал головой:

— Нет… «Глория» начинает свое расследование, ничего общего с правоохранительными органами, во всяком случае на данный момент, иметь не собирается…

Галя удивленно посмотрела на адвоката:

— Как — не собирается?.. Но… Но ведь и Меркулову, и дяде Славе может потребоваться их помощь! Они же не откажут?!

— Откажут, — мрачно бросил Гордеев. — Я имею в виду, Меркулову откажут точно. А Вячеслав Иванович с ними… Я понимаю, Галина Михайловна, почему вы об этом спросили. Но ответить, будут ли с вами и с Володей сотрудничать ребята, не могу. Просто не знаю… Так поехали? Пора…

Адвокат, если учесть его давнюю дружбу с погибшим Денисом, держался, возможно, и из последних сил, но держался хорошо. Володя с уважением глянул на Гордеева и решительно взял Галочку Романову под руку:

— Пойдем, Галка.

— Куда?..

— Ты же слышала, на Неглинную… Придется взять себя в руки и лишний раз не травить Вячеславу Ивановичу душу своими слезами… Поняла?

Капитан Романова поняла. Бросив последний взгляд на могилу Дениса Грязнова, она прерывисто всхлипнула и крепко вцепилась в руку Володи Яковлева.

…Люди, собравшиеся несколькими часами позже в кабинете заместителя Генерального прокурора России Константина Дмитриевича Меркулова, вели себя не просто тихо, но почти беззвучно. По крайней мере, двоим из них — срочно отозванному из командировки Володе Поремскому и темпераментному, не отличавшемуся почтительным отношением к дисциплине Валерию Померанцеву — это было несвойственно. Но сейчас оба «важняка», успевшие побывать на похоронах Грязнова-младшего выглядели непривычно молчаливыми и хмурыми. На общем фоне относительно спокойным и почти безмятежным казался только третий следователь, один из помощников Меркулова, Дмитрий Колокатов. Оно и понятно: ни с погибшим, ни с Турецким особо тесных отношений у него никогда не было.

— Начнем, — коротко бросил Константин Дмитриевич, обводя глазами лица присутствующих. — Для начала я хочу вас на самом деле обрадовать…

Несколько пар глаз буквально впились в Меркулова.

— Да… — Он слабо улыбнулся. — Именно это я и хотел сказать: произошло, по словам врачей, то, что они называют чудом: Александр Борисович вышел из комы!..

Померанцев и Поремский, как и предполагал Константин Дмитриевич, вскочили со своих мест и заговорили одновременно, однако Меркулов пыл их остудил сразу:

— Тихо-тихо… Ваши вопросы мне понятны, а праздновать окончательную победу пока рано…

— Что вы имеете в виду?! — с тревогой воскликнул Валерий.

— Турецкий целиком и полностью осознает действительность, но прогнозы докторов, мягко говоря, неутешительны…

— Это вы о чем? — поинтересовался во вновь установившейся тишине Колокатов.

— Сулят, по крайней мере на данный момент, неподвижность… Ходить он, по их словам, не сможет…

— Не верю… — пробормотал Померанцев. — Они еще не знают нашего Сан Борисыча… Не верю — и все!

Меркулов с горечью посмотрел на Валерия и покачал головой:

— В любом случае это инвалидность…

— Н-да… — Кол окатов вздохнул. — Вот она — жизнь… Верно говорят — от судьбы…

— А не пошел бы ты на… со своей судьбой?! — взорвался внезапно умолкнувший после пояснений Меркулова Поремский и бросил на коллегу взгляд, вполне способный прожечь в оппоненте дырку.

— Но-но, господа!.. — Константин Дмитриевич сдвинул брови и постучал по столу карандашом, который вертел в пальцах. — Прошу вас не забываться… Володя, в чем дело?

— Извините, — буркнул Поремский. — Скажите, а к нему пускают?

— Пока что не советую в этом смысле испытывать судьбу: там Ирина Генриховна почти круглые сутки, охраняет не хуже Цербера, особенно от сотрудников Генпрокуратуры. Я скажу, когда визиты будут разрешены врачами, а сейчас давайте к делу.

Он бросил быстрый взгляд на стоявший в дальнем углу журнальный столик с лежавшим на нем объемистым и тщательно упакованным в целлофан пакетом. Затем продолжил:

— Значит, так: в связи со всеми известными вам обстоятельствами Генпрокуратурой будет возбуждено два уголовных дела… Первое из них — исчезновение и дальнейшая гибель пятнадцатилетней Эммы Скудоумовой, по заявлению ее дяди. Скудоумова Леонида Юрьевича, бизнесмена из Казани… Дело должен был возбудить Саша Турецкий, но не успел… Кто-нибудь из вас знает о нем?

— Я, — мрачно отозвался Померанцев. — Сан Борисыч мне рассказывал по телефону, правда без деталей… Девочка исчезла из психушки, попала в которую после внезапной гибели родителей. Дядюшка вроде бы находился в отъезде за рубежом…

— Да, — кивнул Меркулов, — все верно: вернувшись, узнал о гибели брата и его семьи, поехал в Москву за племянницей, а она пропала… Затем позвонила ему с просьбой не искать ее, а буквально через пару дней труп девочки был обнаружен на Горьковской трассе… Забирай, Валерий, займешься делом Скудоумовой сам. Предыстория девочки — почти точная копия того, что на данный момент нам удалось узнать о погибшей террористке… Но для объединения дел оснований пока нет…

Константин Дмитриевич пододвинул Померанцеву через стол тоненькую рабочую папку.

— Здесь заявление ее дяди. Прежде всего, как только напишешь постановление о возбуждении, встретишься с ним… Словом, не мне тебя учить. Теперь с тобой, Поремский… Точнее — с тобой и с Димой.

При этих словах Володя Поремский слегка поморщился, косо глянув на Колокатова, с которым, как он понял, ему предстояло работать в одной упряжке. Спустя секунду Меркулов его предположение подтвердил:

— Значит, так… Дело о гибели Дениса и покушении на жизнь Саши вести будете вдвоем. Постановление я, как руководитель следственной бригады, уже написал… Оперативников нам на этот раз, причем по обоим делам, дают коллеги из ФСБ… Кое-какая информация, интересующая нас, ими собрана: в частности, как я уже упоминал, взорвавшая себя террористка Майя Игоревна Колычева — одна из тех девочек, исчезновение которых из психоневрологических стационаров обнаружено оперативниками ФСБ в связи с первым делом в процессе проверки этих лечебных учреждений… Опознана по фотографии и сотрудниками больницы, и девочками из детдома в Мневниках, успевшими, как выяснилось, с ней пообщаться…

— Володя, — Меркулов повернулся к Поремскому, — ты первым делом съездишь в эту лечебницу… Из бумаг следует, что выписана она тем же временно работавшим у них психиатром, что и остальные четыре найденные девчонки… Да, пока обнаружено их четверо… После чего не только Майя, но и сам психиатр бесследно исчезли… Кстати, у погибшей как раз родственники-то и имеются: отец и мачеха, а в психушку она попала после самоубийства ее матери и с подачи как раз папеньки: подозреваю, там имела место крупная взятка…

— Теперь ты, Дима, — Меркулов повернулся к Колокатову, — заберешь все вещдоки и экспертное заключение по ним, — он кивнул на журнальный столик с пакетом. — Изучи внимательно то, что понаписали эксперты, съезди к Саше в больницу, как только позволят лекари, и свяжись с операми из ФСБ, — словом, работаем по обычной схеме… Что касается оперативников, ты, Валерий, надеюсь, понял, что с ними тебе тоже необходимо пообщаться в первую очередь?

— Разрешите вопрос, Константин Дмитриевич? — мрачно бросил Померанцев. И, не дожидаясь реакции Меркулова, задал его: — Мы что, не можем по собственной инициативе привлечь даже оперов из МВД?

— Я этого не говорил, — пожал тот плечами.

— Тогда почему здесь нет ни Гали, ни Володи?..

— Думаю, они сейчас на поминках, — вздохнул Константин Дмитриевич. — Но прежде чем их привлекать, мне необходимо поговорить с коллегами из ФСБ…

Померанцев и Поремский невольно переглянулись: оба подумали об одном и том же… Никогда в жизни Александр Борисович Турецкий не произнес бы ничего подобного! Он бы добивался — и добился! — чтобы вся оперативно-следственная группа формировалась по его, и только его, усмотрению как руководителя!..

— Ну вот… — Валерий нагнал Владимира в коридоре, едва они покинули кабинет Меркулова. — Кончилась нормальная жизнь… А, браток?

— Тебе пока что полегче, — вздохнул Поремский, — а мне еще и на пару с этим хмырем работать… Терпеть его не могу!

— Зато наш Димочка Меркулову нравится! — ядовито ухмыльнулся Валерий. — Ты не находишь, что у Константина Дмитриевича чутье на людей притупляется?

— Возможно… А вот такого чутья, как у Сан Борисыча, вообще ни у кого нет… — Володя покачал головой. — Но, может, мы с тобой судим пристрастно: говорят, Димка пока что ни одного дела не завалил, профи, говорят, неплохой. А мы с тобой, не исключено, просто-напросто завидуем его успешному продвижению по служебной лестнице!

— Я не помню его дел, чтобы судить о его профессиональных качествах. И вообще, он, по-моему, больше спец по административной линии.

— Терпеть не могу карьеристов его пошиба! — мотнул головой Померанцев. — К тому же он дешевый франт… Тоже терпеть не могу!..

— С чего ты взял, что он франт? — удивился Поремский. — Насколько знаю, он из мундира не вылезает!

— Ага… Только я его один раз в ресторане засек, и не где-нибудь, а в «Савое»!

— А сам-то что там делал?

— Сам я по работе там был, по одному делу мэтра ихнего за шкирку тряс! — обиженно пояснил Валерий. — А Димыч восседал за столиком, и не каким-нибудь, а на двоих, и еще с рыжей девицей. Видел бы ты его прикид!

— И что за прикид? — поинтересовался Поремский голосом заправского сплетника.

— Ха!.. Костюм в полосочку, рубашка с рюшечками и «бабочка» с блестками!.. Говорю, тот еще видок… — Он поглядел на покатившегося от смеха Поремского, видимо живо представившего Колокатова с его круглой, простецкой физиономией в подобном костюмчике, и тоже улыбнулся. — Ты абсолютно прав: если бы мне не было противно тогда на него смотреть, я и сам бы только поржал!

— А что там было?

— В общем-то ничего особенного… — Валерий пожал плечами. — Но с официантом разговаривал так, словно тот раб с его личной плантации, я случайно краем уха услышал… Пижон, короче!

— Может, перед девкой выпендривался?

— Выпендриваться там было уже не перед кем: девица была в лохмотья пьяная, рыгала ему чуть ли не в рожу…

— Красивая хоть?

— Не в моем вкусе: рыжая, веснушки, хотя прикид на пару тыщ «зеленых» тянет…

Они достигли кабинета Володи Поремского и вошли туда вдвоем, прикрыв за собой двери.

— Слушай, — поинтересовался Померанцев, — я так и не успел тебя спросить насчет Коксанской командировки… Успел ты там разобраться?

— Пожалуй, да… — Володя вздохнул и присел на край стола. — Как ни грустно, однако генпрокурор, довольно-таки противный и явно не святой тип, оказался прав… Кстати, забыл спросить у Меркулова, кому мне теперь это дело сбагрить!

— Не думаю, что сбагрить получится, разве что мне возвернут… Так что там конкретно?

— Откат, — коротко пояснил Поремский, а Валерий нахмурился. — Знаешь, что это такое?

— Ну знаю, конечно. Но у них-то откуда?

— Ты садись, поясню на конкретном примере!

— Валяй!

Следователи расположились возле стола, и Поремский приступил к своим пояснениям:

— Да очень просто: в Коксанске, как в большинстве таких городов, половина жилого фонда — ветхое жилье…

— Я в курсе, — кивнул Померанцев.

— А на это, как ты понимаешь, средства выделяет Федерация.

— Росгосстрой, — снова кивнул Валерий. — Так что, ты полагаешь, дальнейшее расследование придется проводить непосредственно в столице нашей Родины.

— Вот видишь, ты оказывается, сам умный! — рассмеялся Володя. — Все понял?

— Нет, еще не все, дуй дальше…

— Средства-то выделяются, но при этом господа чиновники в частных разговорах с мэром и его замом по строительству ставят интересненькие условия: денежки мы вам конечно же переведем. Но десять процентов будьте любезны вернуть на счета фирмочек, которые мы вам дадим, за что и вам отстегнется некая сумма…

Валерий присвистнул:

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Недурственно… Фирмочки, разумеется, подставные!

— Разумеется! — кивнул Поремский. — Ну а остатки, как ты понимаешь, после отчисления этих десяти процентов уже не те, что была сама сумма! То бишь на все — и на снос ветхого фонда, и на постройку новых домов для граждан — их не хватит. А посему возникают еще фирмы-подрядчики, между прочим, вполне реальные, перед которыми ставится трудновыполнимая задача: ветхий фонд подремонтировать, а не сносить, пару домов для отвода глаз и впрямь построить, причем обойтись примерно двумя третями требуемой на это суммы. А за подряд тех, кто вам эту «радость» сорганизовал, еще и отблагодарить, мол, не мешает!.. Короче, коксанские подрядчики, получившие упомянутый «подарок» от властей, воют от напряжения, остаются практически в убытке и, конечно, химичат со стройматериалами, чтобы вовсе не вылететь в трубу: по ведомостям материалы проходят куда дороже, чем в реальности, а само качество продукта — ты понимаешь! Вот эту цепочку и заловил нелюбимый тобой горпрокурор!

— Я не понимаю только одного: эти десять процентов от суммы… Если чутье мне не изменяет, ведь для наших московских акул это гроши!

— Конечно! — согласился Поремский. — Если не учитывать, что откат — схема долгоиграющая, а не одноразовая: мы там с одним типом из горпрокуратуры, ушлым таким счетоводом, откопали по меньшей мере один несомненный факт: за последние три года на счета московских подставных фирмочек «уехало» восемь миллионов «зелени»… А? Как тебе?

— Жить можно, — ухмыльнулся Померанцев. — Ну а мэр что же, замазан наряду с этими?

— Во всяком случае, чиновники, по чьей вине сперли деньги, к слову сказать находящиеся в данный момент под арестом, показывают в первую очередь на него.

Следователи некоторое время помолчали, после чего Померанцев с грустью поглядел в окно на ярко синеющее и даже на вид жаркое небо и все-таки задал риторический вопрос, который вертелся в головах обоих, несмотря на то что он не имел отношения к теме их разговора:

— Слушай, Володь, а ты-то веришь, что Сан Борисыч… Ну… я имею в виду… не встанет… Отойдет отдел… Вообще?

— Нет! — жестко произнес Поремский. — И не сомневаюсь, что ты тоже в такое не веришь! Вот погоди, как только к нему начнут пускать, руководить следствием реально будет он!

— Ты что, серьезно? — скруглил брови Валерий.

— Не знаю, как ты, но я при первой же возможности введу его в курс дела, даже если ФСБ наложит на него все свои грифы секретности!..

— Ты на минуточку соображаешь, о чем говоришь? — покачал головой Померанцев. — Человек еще полностью из комы не вышел.

— А я тебе другое скажу: вот увидишь, не пройдет и недели, как он сам позвонит! Наш Сан Борисыч живучий!

— Ага… Ты бы еще сказал «живее всех живых», как Ленин… И не смотри на меня так!.. Я первый от счастья потолок башкой пробью, если ты окажешься прав! Только у меня невеста — врач, причем врач хороший, она говорит, что…

— Знать не хочу, что она там тебе говорит! — перебил Поремский. — А врачам я, даже самым лучшим, вообще не верю!

— Почему? — поинтересовался Валерий.

— Потому, что они не учитывают в своих прогнозах и диагнозах самого главного: силы духа! Ты хоть знаешь, каков процент выхода человека из комы?..

— А ты откуда знаешь?

— У меня тоже есть с кем консультироваться, — заверил его Володя. — Так вот, процент выхода из комы впавшего в это состояние человека минимальный, даже не процент, а полпроцента. Поэтому и Константину Дмитриевичу доктора там про чудо лепят. А все дальнейшее Турецкий доделает сам. Не без помощи своей Ирины!.. Вот это женщина так женщина! Я от нее просто в восторге.

— Только учти, что на взаимность по части восторгов можешь заранее не рассчитывать: говорят, она самого Меркулова там под орех разделала и выгнала из больницы, к чертовой матери, предупредив, чтобы никто из наших туда носа не совал…

— Знаю! Но она женщина, а значит, в итоге все равно отойдет, перестанет злиться… А вот что касается ребят из «Глории» — тут куда хуже…

Насчет «Глории» Валерий и вовсе ничего не знал. О том, что они в чем-то обвиняли правоохранительные органы в целом и Генпрокуратуру в частности, он слышал краем уха и не поверил: слишком много пудов соли было съедено с чоповцами во время совместных расследований!

— Не поверил ты напрасно, — возразил ему Владимир. — Дениска свой единственный звонок сделал Меркулову, а в итоге спецназовцы, да и сам он, появились там с опозданием…

— При чем тут Константин Дмитриевич? Ты что, сомневаешься, что все, что в его силах, он сделал?

— Я не сомневаюсь. Но Денискиным товарищам ты это не втолкуешь никогда… Лучше бы Динька тогда им позвонил… Но, видимо, так сложилась ситуация, что звонить надо было представителям официальных органов… Не знаю, показаний свидетелей я, как ты понимаешь, еще не читал. Как бы там ни было, но в сухом остатке у нас малоприятная ситуация: я почти уверен, что «Глория», кто бы ее после Дениса ни возглавил, начнет собственное расследование, до которого нас с тобой не допустят.

Валерий немного подумал над словами Поремского и не согласился с ним:

— Не думаю, что ты прав. Ты с кладбища уехал в числе первых, а я еще какое-то время там пробыл. И видел, как Денисовы ребята разговаривали с Вячеславом Ивановичем… Там были кроме них и Кротов, и Юра Гордеев… Потом они уехали все вместе, прихватив с собой Яковлева и Романову: то ли на двух, то ли на трех машинах. Надо полагать, Первый департамент в стороне от следствия тоже не останется, верно? Вячеслав Иванович вряд ли это допустит!

— Не забывай, — напомнил Валерию Поремский, — что самому Вячеславу Ивановичу вести это следствие точно не дадут: все знают, что они с Дениской отнюдь не однофамильцы, а близкие родственники! А по закону это не положено…

— Зато Романова с Яковлевым — люди якобы посторонние, а значит, вполне объективные — все по тому же, как ты выразился, закону — и никаких оснований отстранять их от следствия нет! А они в департаменте лучшие!.. Короче, я не сомневаюсь в том, что «Глория» будет работать с ними, а значит, и с нами. Иного и представить нельзя, Вячеслав Иванович все сделает для того, чтобы они негласно сотрудничали, как это было всегда, когда возникала необходимость.

— Мне бы твою уверенность, — буркнул Володя Поремский, с сомнением поглядев на Валерия.

— Вот увидишь, прав буду я!

Валерию Померанцеву действительно и в голову не приходило, до какой степени он на этот раз заблуждается: он искренне не понимал всей глубины возмущения, сплотившего в тот момент обезглавленный ЧОП, всей силы стремления боевых товарищей погибшего Дениса ответить за его гибель. Даже в том случае, если их действия будут в итоге расцениваться законом как самосуд…

4

Петру Щеткину, майору милиции, большую часть жизни прослужившему в уютной и относительно спокойной Коломне, а ныне переведенному в МУР, Москва и теперь не нравилась — как не нравилась она ему в далекие студенческие годы, когда они с Сашей Турецким учились в одной группе, на одном курсе крупнейшего столичного вуза. Именно в те далекие годы будущий майор милиции получил забавную кличку — Сэр Генри, между прочим, как раз с подачи Турецкого.

В общем, маленькая и неторопливая Коломна была куда больше по сердцу спокойному и вдумчивому Щеткину, чем этот мегаполис с его неизбывной суетой, бензиновыми выхлопами вместо нормального воздуха и не поддающимися измерению расстояниями от точки А до точки Б. С расстояниями, на взгляд Петра Ильича, в Москве вообще была какая-то мистика: вот дом, который тебе нужен, кажется, до него рукой подать. А начинаешь шагать в заданном направлении, и оказывается, что он куда дальше, чем думал, и тратишь на продвижение к цели вместо прикинутых пяти минут хорошо, если десять… Точно мистика!

Ничего, однако, не поделаешь: в МУР он попал как лучший следователь Коломенского утро, не заваливший за все годы ни единого расследования, и, будучи человеком служивым, а следовательно, глубоко уважавшим дисциплину, отправился в столицу беззвучно. Но помимо множества достоинств, главным образом профессиональных, у Петра Щеткина имелся один существенный недостаток, вроде бы и не имевший прямого отношения к профессии сыщика: он не был дипломатом. И его правда-матка, скорее всего, и была причиной того, что он до сих пор носил майорские погоны.

Сейчас, стоя возле приемной Константина Дмитриевича Меркулова, расположенной в самом конце длинного коридора, Сэр Генри не только не жалел об этом, но, скорее, был рад: узнай он в своей Коломне о взорвавшей себя юной террористке, о том, что при этом пострадал Саня Турецкий, которого Щеткин и сейчас считал своим близким другом, майор прилетел бы в Москву без всяких способствующих этому обстоятельств — даже если б для этого пришлось вовсе уйти в отставку. Разве мог он остаться в стороне, когда речь идет о жизни Турецкого?..

Генерал Грязнов, потерявший во время взрыва единственного племянника, наслышанный в свое время от Александра Борисовича о Сэре Генри, включил майора в следственно-оперативную бригаду без малейших сомнений и колебаний. Но прежде чем самому включиться в официальное расследование, Щеткину необходимо было представиться руководителю бригады — Константину Дмитриевичу Меркулову. А вот с этим-то как раз и была напряженка…

Петр Ильич прекрасно понимал ситуацию: во-первых, бригада и без него наверняка неплохо укомплектована, в том числе сотрудниками ФСБ. Во-вторых, поскольку взрыв московский и по протоколу участие МУРа неизбежно, его появление будет воспринято как формальность: серьезных сыщиков тут и так хватает. В-третьих, легко представить, сколько дел одновременно свалилось на голову Меркулова, так что удивляться тому, что возле приемной майор милиции толчется уже не меньше часа, а вызовом в кабинет по-прежнему и не пахнет, не приходится! На глазах Сэра Генри за означенное время в кабинете Константина Дмитриевича побывало никак не менее дюжины человек.

Майор вздохнул и решил еще раз прогуляться по коридору — на этот раз вполне целенаправленно: совсем недавно, когда из кабинета Меркулова вывалилось сразу несколько человек, пробывших там около получаса, ему показалось, что среди них мелькнуло знакомое лицо: еще один бывший сокурсник, Димка Колокатов. С ним Сэр Генри, правда, не виделся с момента выпуска, так что мог и ошибиться, как-никак годиков прошло немало…

Стоило, однако, майору двинуться в сторону двери, за которой тот скрылся, как за его спиной хлопнула другая дверь: та самая, заветная! И, резко повернувшись, Щеткин с облегчением вздохнул — в зоне его видимости появился сам Константин Дмитриевич со стопкой папок в руках и отсутствующим выражением на лице… Неважно!.. Главное — вот он! Петр Ильич решительно преградил заместителю генпрокурора дорогу:

— Здравствуйте! — И, увидев, как вздрогнул от неожиданности Меркулов, тут же смутился: — Извините… Но дело в том, что я Щеткин…

— Что?.. — Константин Дмитриевич глядел на него с искренним недоумением. — Какой Щеткин?

— Майор Щеткин из МУРа. Было назначено, вам звонили…

— Ах да!.. — Меркулов тяжело вздохнул и, немного поколебавшись, повернул назад к своему кабинету, на ходу бросив не самым приветливым голосом то ли «войдите», то ли «проходите».

Что ж… Другого Петр Ильич и не ожидал и прекрасно понимал, что сейчас его воспринимают как человека в данных обстоятельствах лишнего и непременно постараются отшить…

— Присаживайтесь, — буркнул Константин Дмитриевич, возвращаясь обратно за стол, заваленный бумагами. И добавил совершенно неискренним голосом: — Слушаю вас очень внимательно!

Петр Ильич Щеткин из неловких ситуаций всегда выкарабкивался с немалым трудом, поскольку дипломат он был, прямо скажем, никакой. Вот и сейчас…

— Я… — Он закашлялся и смешался окончательно. — Как бы… Словом, я хотел бы каким-то образом посодействовать в деле о взрыве в детском доме… Вячеслав Иванович включил меня в это дело и… так сказать, благословил… и я хотел бы поподробнее…

— Генерал Грязнов включил вас в бригаду?! — Теперь на лице Меркулова уже читалось не желание немедленно отделаться от посетителя, а искреннее изумление. — Он мне об этом ничего не сказал… Странно.

Они немного помолчали, разглядывая друг друга. Наконец Константин Дмитриевич слегка пожал плечами:

— Что ж, товарищ майор, если нам понадобится помощь вашего ведомства, мы обязательно к вам обратимся…

В ответ щеки Петра Ильича начали медленно, но верно наливаться румянцем. Последнюю фразу Меркулова и тупой бы расценил однозначно, переведя на доступный пониманию язык как просьбу проваливать ко всем чертям и не путаться под ногами у серьезных людей. Однако майор отлично знал: прояви он сейчас это самое «понимание», к материалам следствия его не допустят никогда, ни за что и ни под каким видом… А посему с некоторым усилием все-таки взял себя в руки.

— И все-таки я бы очень хотел ознакомиться с делом… У нас слишком мало материалов, а соображений и вопросов, наоборот, много… Хотелось бы обсудить, поделиться…

— Что ж… — Меркулов обреченно вздохнул. — Делитесь… Только, если можно, сжато… Меня генеральный ожидает, так что…

— Во-первых, — почти перебил его посетитель, — девчонка, которая устроила этот взрыв в детском доме, наверняка имела сообщника. Я посмотрел наши материалы: от момента, когда Саша, эта самая Майя и Денис Грязнов выбросились из окна детдома, и до момента взрыва прошло около трех минут… Денис как раз успел добежать до Сани и оттащить его, иначе погибли бы оба. Но он — Денис, я имею в виду — это сделал, значит, видел, что девчонка в тот момент была неопасна, иначе обезвредил бы поначалу взрывное устройство…

— Погодите-ка! — Константин Дмитриевич вновь смотрел на Щеткина с удивлением. — Вы что же, знакомы с Турецким?

— Мы однокурсники по юрфаку, были друзьями… Я вообще-то Сэр Генри, если он рассказывал… Да, так я вот о чем: взрыв произошел не оттого, что она соединила контакты! Где-то рядом находился ее сообщник с дистанционкой, — скорее всего, в машине на парковке… Там большая парковка рядом, я ездил, посмотрел: спрятаться на ней проще простого… Когда он увидел, как все трое вылетели из окна, и понял, что операция провалилась, нажал кнопку. Скорее всего, с мобильного телефона…

Меркулов внезапно усмехнулся и откинулся на спинку стула:

— Ну и ну… Вот так Щеткин… Сэр Генри, значит?

— Ачто, я что-то не так сказал? — растерялся тот.

— Как раз все так, — продолжая улыбаться, заверил его Константин Дмитриевич. — Наши эксперты обнаружили неподалеку от тела девушки фрагменты радиовзрывателя…

— Я из МУРа! — растерянно брякнул Щеткин, среагировав наконец на вопрос Меркулова, чем окончательно развеселил заместителя генпрокурора.

— Ну я уже понял, что из МУРа! Давно там?

— Два месяца, — честно признался Щеткин.

— Отлично… А до этого где?

— В Коломенском РУВД…

— Это у Паныпина, что ли?

— Нет, я имел в виду Коломну, город…

— Понятно… А что ж ты за столько-то лет всего лишь до майора добрался?.. В твоем возрасте у нас уже в полковничьих погонах шастают…

На этот вопрос Щеткин, вновь начавший краснеть, предпочел отмолчаться: ну не рассказывать же прямо в момент знакомства, да еще и помощнику Генерального прокурора России, за что и почему его, Сэра Генри, не сильно любило коломенское начальство?.. Скажешь правду: мол, за принципиальность, за то, что взяточников среди коллег пару раз за руку хватал, — получится, хвастаешь… Лучше уж промолчать!

— Ну ладно, — кивнул Меркулов, — бывает… Продолжай, что там у тебя еще?

— Вопросов у меня больше нет, — серьезно ответил Щетка. — Только вот не пойму я никак: почему сразу никто не приехал и район не оцепили?

Меркулов нахмурился и посерьезнел:

— Потому, что не поверили звонку! Перезвонили в детдом, спросили, что у них происходит, а там ответили: все, мол, в порядке, концерт идет… И охрана то же самое сказала… События, как ты понимаешь, разворачивались не в канцелярии и не на входе, а в актовом зале… Потом, когда выяснили, что есть в Лефортове такой человек — Петр Муштаев, выехали… Как понимаешь, доехать не успели, рвануло…

— Этот Муштаев за что сидит?

— За бандитизм. Связь с террористами отрицает, проверяем сейчас по всем статьям, но одно уже ясно: девушке этой он не только не брат, вообще не родственник.

— Константин Дмитриевич, — попросил осмелевший к концу разговора Сэр Генри, — можно мне и правда посмотреть материалы дела и вещдоки?.. Ну и показания свидетелей почитать бы… Понимаете, странная получается история!

— А именно?

— Ну обычно террористы захватывают заложников с целью обмена, правда? Здесь же только какое-то упоминание о брате, оказавшемся вовсе не братом… Еще они, террористы эти, всегда требуют телевидение, прессу, депутатов там. Тут же ничего такого не было. Верно?

— Верно.

— И еще… Не мог Сашка… я имею в виду, не мог Турецкий сделать попытку обезвредить девчонку и тем самым подвергнуть опасности собравшихся в зале детей, если не было реальной угрозы взрыва…

Константин Дмитриевич внимательнейшим образом оглядел успевшего подняться на ноги Щеткина и, более не колеблясь, нажал клавишу селектора:

— Клавочка?

— Да, Константин Дмитриевич? — отозвалась его бессменная секретарша.

— Сейчас к тебе подойдет майор Щеткин из МУРа. Выпиши ему допуск к материалам о взрыве в детдоме!

И, не дожидаясь ответа, отключил связь, вновь поглядев на майора:

— Ну что, коломенский детектив… Иди работай! А вещдоки посмотришь у нашего следователя Дмитрия Колокатова…

— Значит, это все-таки Дима… — пробормотал Сэр Генри.

— Дмитрий Сергеевич… Стоп, ты что же, и его знаешь?

— Так мы все на одном курсе учились, только Дима в другой группе был… Разрешите идти?

— Разрешаю. — Меркулов, прямо скажем, сделал это охотно. Как ни расположил его в конечном счете к себе бывший Сашин однокурсник, однако времени на разговор с ним и так ушло куда больше, чем Константин Дмитриевич мог себе в данной ситуации позволить.

…В отличие от Щеткина, Дмитрий Сергеевич Колокатов узнал бывшего однокурсника сразу.

— Ба-а-атюшки, — пропел он, увидев майора на пороге своего кабинета, — какие люди у нас ходят… Сэр Генри!

— Здравствуй, Митя, — улыбнулся Петр Ильич, тоже вполне искренне.

— Ну надо же… И каким ветром к нам из твоей этой… Коломны, кажется?

— Ну и память у тебя, — подивился Щеткин. — Рад тебя видеть, господин помощник заместителя генерального прокурора и, как я понимаю, следователь по особо важным! Как только у тебя это все в корочке помещается?

— Легко… Про Сашку слышал?

Майор молча кивнул и серьезно посмотрел на бывшего однокашника.

— Собственно, потому я и здесь, — сообщил он. — Я, Митя, сейчас в МУРе тружусь, дело о взрыве веду…

— Ты?.. — На лице Колокатова читалось искреннее недоумение. — Погоди, почему ты? Дело проходит по нашему ведомству, при чем тут МУР?

— Ну… Можешь считать это моей личной инициативой…

Дмитрий Сергеевич усмехнулся, скользнув взглядом по майорским погонам Щеткина:

— А!.. Ну и как, много накопал?

В его голосе слышалась нескрываемая ирония. Но Петра Ильича это ничуть не смутило.

— Пока маловато. Можно сказать, сплошные воображения… умозрительные… Мне бы результаты экспертизы вашей и на вещдоки взглянуть.

— Ну, Петя, ты даешь. — Колокатов вздохнул и посмотрел на Шеткина с сожалением. — Ты меня ставишь в неловкое положение: знаешь же, что не имею права…

— У меня, Митя, допуск есть, Меркулов дал… Вот! — Он протянул Дмитрию Сергеевичу бумагу и посмотрел на него вопросительно.

— Вот как? — Колокатов пожал плечами. — Ну коли так — на здоровье… Заключение я тебе могу просто пересказать, пока что есть только по девчонке этой, террористке… На обрывках ее куртки обнаружены микрочастицы взрывного вещества: очень качественный военный пластит… Что касается биохимической экспертизы — следы мощного психостимулятора растительного происхождения в крови. Наши спецы считают, что принимала она его систематически, вместе с жидкостью…

— Наркоманка? — поинтересовался майор. Колокатов пожал плечами:

— Может, да, а может, ее кто-то таковой сделал… Почитаешь, у меня среди свидетельских показаний есть показания двух девчонок детдомовских, говорят, что вела она себя странно. Они с ней успели поболтать еще до взрыва…

— Ладно, почитаю, — кивнул Щеткин. — И экспертное заключение тоже прочту сам…

— Для этого тебе придется отловить моего коллегу Поремского, — поморщился Колокатов. — Все бумаги у него… Впрочем, он на месте, кажется.

— А что значит «психостимулятор растительного происхождения», не помнишь?

— Точно не помню, — сухо произнес Дмитрий Сергеевич, которого навязчивость бывшего однокурсника начала раздражать. — Кажется, что-то из арабского мира… Вроде бы где-то то ли в Йемене, то ли в Иордании он за наркотик не считается, обычное успокоительное, там его все жуют…

— Как это — жуют?..

— Легко! — Колокатов сердито поглядел на дотошного майора. — Растение это такое, а жуют они его там, особенно мужики, перед своими стрелками… Говорят, оно страх смерти заглушает!..

— А-а-а… — Щеткин удовлетворенно кивнул. — Знаю, слышал! Растение «ката» называется, а то я вначале насчет стрелок не понял. Ты имеешь в виду перед боем?

— Ну да… Они ж дикари, разборки между племенами и все такое. Слушай, Сэр Генри, ты действительно насчет этого лучше свяжись с Володькой Поремским! И вещдоки, коли у тебя допуск, гляди на здоровье, а то у меня со временем…

И, развернувшись к сейфу, в замке которого торчал ключ, Колокатов извлек наружу картонную коробку, а в руках Щеткина неведомо откуда моментально появилась лупа. Дмитрий Сергеевич усмехнулся и с трудом сдержал зевок.

Петра Ильича явное пренебрежение бывшего однокашника никак не задело: он уже успел сосредоточиться на содержимом коробки. И даже зацепиться взглядом за не совсем обычный предмет, лежавший в ней поверх остальных вещдоков.

— Слушай, Мить, а это что?

Щеткин аккуратно вытянул наружу заинтересовавшую его вещицу: маленькую фигурку из черного камня на длинном шнуре.

— Что за жуткая рожа?

Фигурка представляла собой нечто вроде языческого божка с действительно отвратительной физиономией.

— Это? — Колокатов равнодушно взглянул на нее. — А черт его знает! Сашку в госпиталь доставляли на вертолете, уже в воздухе обнаружили данный сувенир, говорят, за его куртку зацепился.

— Вряд ли это принадлежит ему… — с сомнением покачал головой майор. — Как думаешь?

— Честно говоря, никак, кому она принадлежит, по-моему, без разницы.

Он уже вполне откровенно зевнул и потянулся к телефону. Щеткин молча пронаблюдал за тем, как тот набирает номер, слушает гудки, наконец выражение лица Дмитрия Сергеевича резко переменилось.

— Привет, зайка… — Кол окатов расплылся в сладкой улыбке. — Как насчет сегодняшнего вечера?

«Зайка» что-то ответила, судя по тому, что ее собеседник начал убеждать даму относительно своих планов, разговор обещал затянуться. Петр Ильич едва заметно покачал головой и тихо опустил странный сувенир в карман… Все его успешные расследования, как полагал он сам, строились на повышенном внимании даже к самым мелким и вроде бы незначительным деталям. От своих принципов майор не собирался отступать и сейчас, сейчас особенно. И твердо решил выяснить непосредственно у самого Турецкого, кому принадлежит фигурка: Александру Борисовичу, погибшему Денису или девушке-смертнице.

Еще раз поглядев на продолжавшего упевать свою «зайку» Колокатова и убедившись, что тот не заметил его вопиющего поступка, Щеткин аккуратно закрыл коробку и пододвинул ее под нос Дмитрию Сергеевичу.

Тот поморщился, прикрыл трубку рукой и вопросительно уставился на назойливого майора.

— Погоди, дорогая… Что еще, Петр?

— Ничего, я пошел! — сообщил тот и действительно направился прочь из кабинета, решив, что с Поремским он познакомится в следующий раз. С его точки зрения, сейчас куда важнее было добраться до Сашки Турецкого, раз уж он так кстати пришел в себя…

Петр Ильич, разумеется, не забыл о том, что возле его друга дежурит, как он успел услышать, когда переговаривающиеся между собой подчиненные Меркулова покидали его кабинет, супруга Александра Борисовича. Он знал, что зовут ее Ирина Генриховна, а вот познакомиться лично как-то не довелось… Кто-то из подчиненных, проходя мимо Щеткина по коридору, бросил фразу насчет того, что «Иринка никого к Турецкому в ближайшее время за версту не подпустит»… Что ж, как говорил когда-то герой одного детского фильма для взрослых, весьма в свое время любимого майором, «нормальные герои всегда идут в обход»!..

Он понимал, что на данный момент «обводить» придется не только Сашину жену: сам когда-то, лет семь назад, лежал в том же госпитале и даже в том же отделении, с ранением, полученным при задержании парочки головорезов…

Именно поэтому Петр Ильич, добравшись до места, и не подумал идти к проходной. А понаблюдав несколько минут, куда именно двигаются граждане с битком набитыми сумками и пакетами, пришедшие сюда, как и он, в неурочный обеденный час, двинулся следом. Народная тропа, как и ожидалось, привела Щеткина к небольшой, но вполне подходящей дыре в заборе, и спустя три минуты он уже как ни в чем не бывало шагал к нужному ему корпусу травматологического отделения. Правда, не к центральному входу, а к черному, через который вывозились и кухонные отходы…

Дождавшись, когда очередная мусорка отъедет, Петр Ильич подошел к санитару, задержавшемуся снаружи с сигареткой.

— Слушай, мужик… — В данной ситуации никакого смущения Щеткин не испытывал. — Хочешь полтинник заработать?

Санитар — крупный детина в бывшем белом, а ныне испещренном подозрительными пятнами халате — поглядел на майора с сомнением:

— Ну?.. А че надо-то?..

— Халат одолжи минут на десять?..

Детина нахмурился, докурил сигарету, отшвырнул в сторону и молча протянул пятерню. После того как пятидесятирублевка перекочевала в его лапу, он так же молча начал стягивать свой халат.

Процесс переодевания прошел без лишних слов, и вскоре майор уже бодро шагал по коридору нужного третьего этажа, пытаясь сообразить, как вычислить нужную ему палату: он знал, что из реанимации Турецкого уже перевели. В конечном счете, поняв, что ничего другого не остается, Петр Ильич начал аккуратненько заглядывать во все двери, попадавшиеся по пути… Ему повезло на четвертой из них: заглянув в небольшую щелку, он увидел картину, способную растрогать даже каменного идола. Но главное — услышал пусть и слабый, но зато знакомый голос драгоценного друга Саньки…

Конечно, это был он, Саша Турецкий, правда весь перебинтованный и опутанный какими-то проводами, а худенькую, пышноволосую блондинку, с которой тот разговаривал, майор видел пока что только со спины.

— Иришка… — Даже отсюда, из-за дверей, Щеткин почувствовал, с каким трудом дается раненому каждое слово. — Прости меня, девочка, прости, я во всем виноват…

— Тебе нельзя много разговаривать, Шурик… — отозвалась жена.

— Ерунда… Иришка, я всегда буду с тобой… Если, конечно, ты этого захочешь…

— Помолчи, Шурик, тебе нельзя…

— Но ты должна знать… Я никогда не смогу быть другим… Даже если придется лежать мешком всю оставшуюся жизнь…

— Если ты скажешь еще хоть слово!.. — Голос Ирины Генриховны слегка зазвенел.

— Скажу… Ирка, как только я поправлюсь, знаешь, что мы сделаем в первую очередь? Поедем на море… Придем на пляж и будем гальку в воду бросать… Мы же с тобой так давно не были на море…

— Шурик… — Ирина вздрогнула, ее спина сделалась прямой и натянутой, словно струна. — Ты… Значит, ты все слышал?.. То, что я говорила, когда ты… И все-все слышал?

— Я всегда тебя слышу… И теперь мне жутко хочется оказаться на море, на пляже…

В палате на некоторое время воцарилась тишина. И снова ее нарушил сам Турецкий:

— Меркулов приходил?..

— Приходил. А я его прогнала, — твердо произнесла Ирина.

— Почему?

— Потому что!

Именно этот момент, когда трепетный разговор между супругами начал напоминать Петру Ильичу выяснение отношений, он и выбрал, чтобы вначале для приличия постучаться в палату и сразу вслед за этим объявиться на пороге. Женщина вздрогнула и обернулась: у нее оказалось удивительно красивое, правильное, но очень бледное и осунувшееся лицо с огромными голубыми глазами.

В настоящий момент в очах женщины было изумление, готовое вот-вот перерасти в возмущение.

— Здравствуйте, я не помешал? — невинно поинтересовался майор. Первым, как ни странно, среагировал Александр Борисович.

— У меня начались глюки, — убежденно произнес он. — Вижу Сэра Генри, которого здесь нет и быть не может…

— Как вы сюда попали?! — Ирина Генриховна вскочила со стула и грозно уставилась на майора. Глянув на моментально разъярившуюся жену друга, Щеткин наконец смутился:

— Я?..

— Вы-вы!..

— Я… Там никого не было… Здравствуй, Саша… Я ненадолго, только узнать, как ты…

— Как?.. Рассказ «Шерлок Холмс при смерти» помнишь?.. Иришка, знакомься: это Сэр Генри, я тебе о нем рассказывал… В общем, Петя Щеткин… А это моя жена Ирина…

— Очень приятно! — Майор покраснел.

— А мне — нет! Что вам, черт побери, всем от него нужно?! Теперь-то что?!

— Ира… не надо… — Александр Борисович слегка шевельнулся и тут же невольно сморщился от боли. — Прошу тебя… Я должен найти того, кто все это с нами сделал, а сам я вряд ли справлюсь…

Он снова поморщился, а Ирина Генриховна, плотно сжав губы, круто развернулась и выскочила из палаты… Но сразу же вернулась и, просунув голову в дверь, сурово поглядела на Щеткина:

— У вас пять минут! Я схожу к доктору и тут же вернусь, и тогда…

— Я понял! — умоляюще пролепетал Щеткин. — Я правда ненадолго!

Спустя секунду мужчины остались вдвоем и некоторое время просто смотрели друг на друга. Первым, вспомнив о предупреждении строгой супруги Турецкого, спохватился Петр Ильич:

— Саня, твоим делом от МУРа я занимаюсь…

— Нашли что-то, хоть какие-то зацепки? — тихо поинтересовался тот.

— Нет пока…

— А-а-а… Слушай, ты куришь?

— Нет, у меня ведь легкие слабые после ранения…

— Вот черт! — почти простонал Александр Борисович. — Давай так: я тебе что знаю расскажу… Значит, первое: девочка эта была под гипнозом, точнее, зомбированная… Бомбу привела бы в действие в любом случае.

— Почему так думаешь?

— Сама сказала…

— Значит, история с братом точно блеф, — покачал головой майор. — А цель террористов непонятна. Ни политических, ни каких-то иных требований… дурдом!

— Тупик… — отозвался Александр Борисович и на мгновение прикрыл глаза.

— Что с тобой? — испугался Петр Ильич.

— Нет-нет, ничего, просто голова почти не варит…

— Я, пожалуй, пойду. — Щеткин поднялся со стула, на краешек которого присел после ухода Ирины Генриховны, и только тут спохватился. — Слушай, чуть не забыл… Твое? — Он извлек из кармана каменного черного божка. — Нашли, между прочим, на тебе… То есть на твоей куртке…

— Гадкий какой… — поморщился Турецкий. — Зачем мне такая пугалка?.. Нет, не мое, конечно… Похож на какую-то восточную ритуальную фигурку… — Александр Борисович слабо улыбнулся. — Может, это он меня и спас, что-то вроде талисмана, а?..

— Может…

— В таком случае оставь его мне, Петь, вдруг еще раз поможет?.. Кстати, ты его как добыл?

— Вообще-то, честно говоря, спер у Колокатова, — признался Сэр Генри. — Из вещдоков… Хотел вернуть как можно быстрее!

— Нет уж, оставь! Обойдется Колокатов… А что, Костя Меркулов его в следственную бригаду ввел?

— Кажется… Нуда, ввел, но главный не он, кажется, а этот… Как его…

— Померанцев?

— Не-а, иначе как-то…

— Поремский?

— Точно, он. Митька у него вроде помощника… Так я пойду, Сань…

— Держи меня в курсе, Сэр Генри… лады?

— В курсе чего? — Вопрос произнесла объявившаяся вновь в палате Ирина Генриховна.

— Ириша…

— Ладно-ладно, молчу! Ты, Шурик, и впрямь неисправим.

Она вздохнула и неожиданно улыбнулась майору:

— А почему вы Сэр Генри все-таки?

— Это все Саня, — смутился Щеткин. — Мы в колхозе были, на картошке, там один пес, здоровый, как собака Баскервилей, меня невзлюбил… А ваш муж однажды от него меня спас… Как вмажет ему по морде томом Конан Дойла. Словом, с тех пор я и стал Сэром Генри…

И, окончательно смешавшись от Ирининого смеха, прозвучавшего едва ли не впервые за последние недели, выскочил из палаты, со всех ног бросившись в сторону черной лестницы: молчаливый санитар, истинный владелец халата, наверняка успел его заждаться и, возможно, мысленно проститься со своей собственностью.

5

В тот момент когда Сэр Генри, он же майор Щеткин, благополучно покидал строго охраняемый госпиталь через общедоступную дыру в заборе, возле проходной затормозила великолепная белоснежная иномарка — «Лендровер» последней модели. Из нее, покинув водительское кресло и на ходу нажав пульт сигнализации, выбрался среднего роста брюнет в элегантном светлом костюме с букетом пунцовых роз.

Войдя в помещение проходной и небрежно сунув в нос возникшему на его пути охраннику свои корочки, после чего тот беззвучно и довольно поспешно отошел в сторонку, Алексей Петрович Кротов уверенно зашагал к центральному входу корпуса, в котором находился Турецкий.

Прибыл он сюда, собственно говоря, с той же целью, что и майор, после первого совещания по делу погибшего Дениса в «Глории». Ради справедливости следует сказать, что Алексей Петрович непременно навестил бы его и безо всякой на то причины, но позднее, дождавшись, когда Александр Борисович почувствует себя хоть немного лучше, а прогнозы докторов станут более определенными. Однако в сегодняшних обстоятельствах, когда дорог был буквально каждый день и час, откладывать визит он не мог.

Слухи о том, что Ирина Генриховна выгоняет подряд всех посетителей, хоть как-то связанных с органами, Кротова не пугали, разве что вызывали улыбку: человека, способного выгнать его откуда бы ни было, Алексей Петрович как-то не представлял… И был, как выяснилось, прав.

Возможно, свою роль сыграло и то обстоятельство, что Турецкий в свое время не раз и не два делился с женой собственными предположениями о подлинном месте службы Кротова. Возможно, еще и то, что тот был другом погибшего Дениса. Однако, так или иначе, очень часто на людей, сталкивающихся с Кротовым, сама его натура, манера держаться и проницательный взгляд темно-синих с прищуром глаз действовали почти гипнотически.

Ирина Генриховна, к немалому удовольствию ее мужа, совсем не способного сейчас противостоять решительности супруги, исключением не стала. Врученный ей Алексеем Петровичем дорогущий букет свое дело тоже сделал: вспыхнув от смущения, Ирина скомканно поблагодарила посетителя и, пробормотав что-то насчет вазы, которую следует найти, исчезла из палаты. Что самое удивительное — беззвучно!

— Ты, Алексей, просто волшебник… — прошептал Турецкий, которому после визита майора стало гораздо труднее говорить вслух.

— Ерунда… Должен извиниться перед тобой, Саша, не следовало бы тебя сейчас беспокоить, но… Во-первых, дело не терпит отлагательств, работать нужно, пока следы не остыли окончательно… Во-вторых, к тебе на днях собирается Слава Грязнов… Думаю, тебе нужно быть готовым к тому, в каком он сейчас состоянии. Он уже дважды пытался к тебе прорваться, пока ты валялся тут без сознания…

— Представить не могу, каково ему… — Лицо Александра Борисовича исказила гримаса боли: не физической — душевной…

— Кое-что я тебе намереваюсь рассказать в этой связи, — спокойно кивнул Кротов. — Ну и пара вопросов к тебе тоже есть… При любой возможности обходись, если тебе так легче, кивком «да — нет», вряд ли тебе сейчас можно много разговаривать.

— Не беспокойся об этом, — тихо попросил Турецкий. — Давай говори… Я так и не осознал пока, что Дениски больше нет, а уж Слава…

— Слава осознал, — коротко возразил Алексей Петрович. — И все расследование по делу поручил целиком и полностью «Глории». Возглавит ее временно Сева Голованов, я на подхвате… А там видно будет.

— Понимаю… Ну и Генпрокуратура, и само МВД… Думаю, Славку к следствию не допустили…

— Ты, Саня, меня не понял, — покачал головой Кротов. — На этот раз с органами «Глория» сотрудничать не станет. Ребята дали слово, что все расследуют сами, без… без посторонней помощи.

Александр Борисович некоторое время молча смотрел Кротову в глаза, затем облизнул пересохшие губы:

— Понял… Меркулов в курсе?..

— Если пока и не в курсе, введут в ближайшее время. Ты правильно понял: если бы они среагировали вовремя, поверили звонку, Дениска сейчас был бы жив, а ты здоров. И давай больше об этом не будем. Ты в состоянии отвечать на мои вопросы?

— Надеюсь, в случае успешного расследования, они не собираются устраивать самосуд?

— А я на что? — Кротов слегка улыбнулся.

— Действительно… — прошептал Турецкий. — Давай спрашивай…

Дальнейший разговор занял у них ровно пятнадцать минут, к концу которых Алексей Петрович знал об истории взрыва ровно столько же, сколько и Турецкий.

— Ну что ж… Не буду тебя больше мучить, — улыбнулся он. И, бросив взгляд на тумбочку Александра Борисовича, покачал головой: — Среди твоих посетителей, как я посмотрю, водятся люди со странной фантазией.

— Если ты про подвеску с божком, так это, между прочим, почти вещдок, его Петька Щеткин, мой бывший однокашник, в Генпрокуратуре слямзил… Он от МУРа в следствии участвует.

— Серьезно? — Кротов покосился на божка неодобрительно. — А тебе-то он зачем? Главное — почему это вещдок? По-моему, обыкновенный самодельный уродец.

— Не скажи! Его после взрыва на мне нашли, говорят, к куртке прицепился… Вот я и решил: что-то вроде талисмана, все-таки жив-то я и вправду чудом остался… — Турецкий помолчал и задумчиво добавил: — И вообще, что-то мне этот урод напоминает, а что — не могу вспомнить… Башка пока что ни хрена не варит…

— Что такая самоделка может напоминать? — махнул рукой Алексей Петрович. — Разве что витрину какой-нибудь турецкой лавчонки… Ладно, Саня, я пойду: обещал сегодня жене побывать с ней на одном светском рауте. Терпеть не могу эти тусовки, а куда ж денешься, если твоя супруга бизнесвумен и ей подобные связи нужны как воздух?

— Сочувствую… — вошел в положение Турецкий. И тут же поморщился. — Хотя, наверное, от такого полутрупа, как я, о сочувствии слышать весьма странно, верно?

— Ничуть, — заверил его Кротов. — Тем более что мой нынешний вечер у нормального человека, кроме сочувствия, действительно ничего вызвать не может.

Можно только догадываться, насколько был бы изумлен Александр Борисович Турецкий, доведись ему несколькими часами позже услышать разговор, состоявшийся между супругами Кротовыми.

Состоялся он в самом центре Москвы в момент, когда Алексей Петрович помогал своей жене — элегантной блондинке — выйти из машины, припаркованной у подъезда одного из элитных столичных домов.

— Знал бы ты, Алеша, — вздохнула она, — как мне осточертели эти твои «светские» вылазки… У меня дел на фирме невпроворот, а тут твой Ионов справляет день рождения… Если память мне не изменяет, четвертый раз в году?

— В прошлый раз были именины, — невозмутимо поправил супругу Кротов. — И мне, дорогая Инночка, очень не хотелось бы кое о чем напоминать…

— И не надо! — поспешно отреагировала воплощенная элегантность. — Могу и сама все повторить наизусть: и за кого замуж шла, знала, и с чьей помощью фирму свою открыла, тоже помню. И вообще, я тебя люблю!

Супруга Кротова улыбнулась, продемонстрировав мужу очаровательные ямочки на щеках, и изящно зашагала в сторону знакомого подъезда.

Свой, как упомянула Инна, «четвертый за год» день рождения Иван Герасимович Ионов, владелец небольшого, вполне стабильного банка, справлял скромно, но достойно. Не больше десятка гостей, в основном тоже бизнесмены с женами (доступ любовницам в этот дом был закрыт), пара родственников его собственной супруги Нины Алексеевны, от которой большинство из женского окружения банкира, что называется, воротило нос. Нина Алексеевна, с точки зрения дам, вела странный и даже, можно сказать, непозволительный для банкирши образ жизни: салоны красоты игнорировала, дорогие бутики откровенно презирала, за фигурой и не думала следить и, что самое потрясающее, не держала прислугу, предпочитая вести хозяйство собственными руками, далекими, к слову сказать, от совершенства… Просто удивительно, что «эту толстую клушу», как определяли ее жены бизнесменов, Ионов до сих пор не поменял на «нормальную» жену… Более того, кажется, умудрялся сохранять ей верность и чуть ли не какие-то чувства к ней…

Впрочем, приемы в их доме всегда были организованы на уровне, и в особенности это касалось угощения: тут уж ничего не скажешь, стряпухой Нина Алексеевна была преотличнейшей!..

Ради упомянутого угощения даже панически боявшиеся растолстеть дамочки давали себе на один вечерок волю, а их супруги покорно терпели, когда примерно после пятой рюмки отличнейшего коньяка хозяин дома в сотый раз приглашал мужчин полюбоваться его коллекцией холодного оружия, которую собирал много лет и каждый из предметов которой все присутствующие могли бы представить с закрытыми глазами.

Но на этот раз гостям повезло. После четвертой рюмки, когда хозяин приближался к кондиции и заметно повеселел, муж вполне успешной бизнесменши, доводившейся Ионову то ли племянницей, то ли двоюродной внучкой, которого в их компании считали настоящим альфонсом, жившим за счет жены, сам напросился взглянуть на какой-то там ионовский раритет. И, что самое приятное, банкир никого не успел пригласить в кабинет, где размещалась коллекция, так стремительно увлек его за собой этот Кротов.

После их ухода гости заметно повеселели, поняв, что на сей раз пронесло, тем более что Нина Алексеевна как раз водрузила на стол очередной шедевр своего кулинарного искусства: утку, запеченную с яблоками и черносливом.

Надо думать, все члены застолья испытали бы немалое недоумение, обнаружив, что на коллекцию, войдя в кабинет и плотно прикрыв за собой двери, ни Алексей Петрович, ни сам хозяин внимания не обратили…

— Нучто, товарищ генерал… — почтительно произнес Алексей Петрович, опускаясь в кресло, указанное ему Ионовым, на лице которого, едва они переступили порог, и следа веселья не осталось. Так же как и следа опьянения. — Дело у меня действительно срочное и, как только что выяснилось, с одним-единственным следочком, весьма странноватым…

— Я это понял, — кивнул Ионов. — Единственная просьба: в следующий раз напрашивайся ко мне в гости пораньше, хотя бы за недельку. Впрочем, насколько могу предположить, речь пойдет о взрыве в детдоме. Как там, кстати, Александр Борисович?

— Пока не очень, — слегка нахмурился Кротов.

— Так что насчет следа?

Генерал Ионов устало опустился в соседнее с гостем кресло.

— Как вы понимаете, пока у следствия ни единой зацепки, сплошные странности: террористка, фактически не выдвигавшая никаких требований. Из числа тех девушек, которые исчезли из нескольких психоневрологических лечебниц Москвы и Подмосковья не без помощи какого-то неизвестного психиатра кавказской или восточной внешности, владеющего гипнозом. «Ката», обнаруженная экспертами в крови этой якобы шахидки… Наконец, весьма высококачественный пластит, имеющийся исключительно в распоряжении военных… Как видите, полная неразбериха, помесь негра с мотоциклом. С одной стороны — редкий восточный наркотик, с другой — трудно доставаемая даже в наши дни военная взрывчатка… Как это все увязать в один узел, вроде бы совершенно неясно…

Кротов умолк.

— Ты сказал «вроде бы», — поторопил его генерал.

— Я сегодня был у Саши Турецкого в госпитале. И первое, что мне бросилось в глаза прямо с порога, — тотем племени мбунду у него на тумбочке…

— Что?!

Ионов едва не подскочил в своем кресле.

— Точнее, — спокойно продолжил Алексей Петрович, — маленькая копия этого тотема… И копия абсолютно точная, я очень хорошо помню оригинал, хотя лет прошло, дай бог памяти…

— Двадцать, Алеша, — вздохнул генерал. — Ангола у нас была двадцать лет назад… Оригинал — почти пятиметровое чудовище — я тоже хорошо помню, и тотемы, которые эти дикари носили на шее, ты прав, были из того же черного камня, производства минимум трехсотлетней давности… Вот только этот уродец у них не бог войны, а, скорее, гарант бессмертия. Считается, что носящий его на шее ни в одном бою не погибнет…

— Вам, товарищ генерал, виднее, — скромно заметил Кротов. — Вы там от звонка до звонка пробыли, а я к вам, в штаб командования, со спецзаданием на десять дней прилетал… Честно говоря, они мне тогда за десяток лет показались…

Мужчины помолчали, после чего вопрос снова задал Ионов:

— Как попало это «украшение» к Турецкому?

— После взрыва оказалось у него на куртке, обнаружили уже в вертолете, когда в госпиталь доставляли.

— Интересно девки пляшут, — задумчиво произнес Ионов, — сразу по четыре в ряд… Вот что, Алеша… Крутится у меня в памяти одна ангольская историйка, но рассказывать я ее тебе пока что не буду, надо уточнить кое-что. Подождешь?

— Сколько?

— Приезжай завтра в семнадцать ноль-ноль на нашу квартирку, буду ждать, тогда и поговорим. А сейчас пора к гостям возвращаться, а то мы с тобой засиделись слегка с моими раритетами, не находишь?

— Как скажете, товарищ генерал. — Кротов улыбнулся и поднялся.

Кобра возникла перед ним неожиданно, готовая к бою, с раздутым мешком. Она взметнулась из высокой травы и замерла на пути человека за секунду или две до своего смертоносного броска. Это была на редкость крупная особь. Но человек и не думал пугаться. Усмехнувшись, он тоже замер посреди едва заметной тропы, по которой бесшумно двигался в сторону близкого леса через эту поляну. Впереди у него было около полутора километров пути по диким и опасным джунглям, но и их он больше не боялся.

Кобра все еще находилась в боевой готовности, едва заметно раскачиваясь, и огромные черные «очки» отливали в лучах палящего солнца сизым и золотым.

Мужчина спокойно поглядел в глаза гадине и, подняв правую руку, коснулся висевшего на его груди тотема… Мысленно он начал отсчет: «Один… два… три… четыре…» Бросок она совершила на слове «семь». Но не в сторону человека, а в пространство справа от него, словно никакого мужчины и не возникало на пути змеи. Сзади послышалось шуршание пересохшей на жаре травы, но оглядываться мужчина не стал, продолжив свой путь к темной стене леса.

Руку с тотема Георгий больше не убирал: в джунглях водились гадины и пострашнее кобр: древесные змеи, которых здесь называли дрофами. Разглядеть их среди переплетения ветвей деревьев и лиан было невозможно, и нападали они без предупреждения, сверху, обвивая шею своей жертвы… Георгий не раз за прошедшие месяцы находил скелеты жертв, удушенных этими дрофами и дочиста обглоданные затем здешними обитателями джунглей. Его и еще шестерых товарищей из батальона специального назначения это больше не должно было беспокоить. Их могло быть больше на одного человека, то есть восемь, но Юлик не поверил вождю, посмеялся, назвав остальных законченными придурками, и выбросил свой тотем. На следующий же день он погиб в простой перестрелке, хотя опыта у него было не меньше, чем у остальных: так же как и они, Юлик находился в Анголе семь с половиной месяцев. И все же самым проницательным и разумным оказался он, Георгий, склонившийся перед вождем, — вопреки тому, что все должно было быть наоборот…

Это они в том бою отбили его маленькое племя с труднопроизносимым названием «мбунду» от врага, а не дикари помогли им покинуть поле боя победителями… Но теперь Георгий твердо знал: мбунду справились бы и без них, однако благодарности вождя к «белым братьям» это не отменило. После того как вождь склонился перед ними в сложном ритуальном поклоне, Георгий — единственный из всех — догадался повторить все его движения, не постеснялся встать на колени — и с этого момента в глазах вождя сделался вожаком Белых Братьев, Главным Белым Братом…

…Он сделал еще несколько шагов в сторону стены джунглей. И вот стена эта начала чернеть на глазах, словно невидимый огонь сжигал лес изнутри, превращая его в уголь, а потом… потом, в точности также как и в прошлый раз, и раньше, на фоне тьмы возникло пятно света. Свет все расширялся и расширялся, и Георгий замер в ожидании — с тяжело бьющимся сердцем, обливаясь горячим, как кипяток, потом… «Ма-ма…» — пробормотал он сквозь сжатые до боли зубы.

Она стояла в самом центре светового круга, — такая, какой запомнилась ему в тот день, когда провожала его: темное платье с белоснежным воротничком, гладко причесанные русые волосы с заметной проседью. Мать смотрела на него невидящими глазами, протягивая к нему руки — к нему, но словно мимо него. Он запомнил ее такой потому, что ровно через месяц после его отъезда сюда, когда они воевали еще плечом к плечу с кубинцами, а не рассредоточились по раскаленным пескам и терпким тропическим лесам, матери не стало. Он узнал об этом еще через месяц. Она была доктором… Прекрасным доктором и, прощаясь с сыном, не могла не знать, что смертельно больна и, скорее всего, никогда с ним больше не увидится.

… Мать все тянула и тянула к нему руки — неловко, медлительно, слепо, а потом, не размыкая губ, позвала: «Горочка… Горик…» Он хотел отозваться и не мог, сердце уже почти вырывалось из груди, а пот почти закипал на обожженных плечах и спине… Георгий издал низкий, звериный стон и проснулся…

Какое-то время он лежал на жестком, продавленном диване, не в силах нащупать грань между сном и явью, все еще ощущая адский жар африканского солнца и влажный, липнущий к телу воздух субтропиков, но уже не позволяя себе издавать стонущие звуки. Наконец реальность начала проявляться, подобно снимку на фотобумаге. Сквозь обступивший его предрассветный полумрак первыми начали прорисовываться грани и углы мебели… Если только предметы, заполнявшие огромную комнату, напоминавшую мастерскую, можно было причислить к мебели.

Собственно говоря, это и была мастерская, помещение, вполне способное удовлетворить самого придирчивого скульптора. Располагалось оно среди брошенных гаражей в неприглядном и высоком строении, напоминавшем барак.

Георгий ощутил спиной жесткость лежбища, на котором проспал не более трех с половиной часов (ему этого вполне хватало), в тот момент, когда первые рассветные лучи солнца окрасили столичное небо в зеленовато-розовые пастельные тона: день вновь обещал быть жарким.

Он сел резко и сразу, одновременно опустив ноги на дощатый пол, на мгновение встретившись взглядом со сверкающим черным лаком двухметровым идолом, высившимся в углу, напротив него. Привычно коснулся пальцами каменного тотема на своей груди — идол у стены был точной, во много раз увеличенной его копией — и лишь после этого бросил внимательный взгляд в другой угол, на топчаны, где спали девочки.

Аня действительно спала, широко раскинув руки и сбросив одеяло на пол. А вот Настя… Настя, как выяснилось, сидела на своем топчанчике, глядя на него широко распахнутыми глазами. Георгий нахмурился: девчонка в последнее время ему нравилась все меньше и меньше…

— Доброе утро, — пискнула она, по-прежнему глядя на него во все глаза.

— Давно не спишь? — Вместо того чтобы ответить на ее робкое приветствие, он прищурился.

— Только что проснулась… — Настя поспешно отвела взгляд, следовательно, солгала.

— Что случилось? — Он недобро усмехнулся.

— Мне показалось, дядя Юра, что кто-то закричал, я поэтому и проснулась…

Некоторое время он молча разглядывал девушку, затем поднялся и прошагал к своему рабочему столу, заваленному древесным материалом, деревянными болванками, обрезками, инструментами и прочими необходимыми для дела вещами. Равнодушно повернувшись к ней спиной, бросил через плечо:

— Буди Анну, вам пора на пробежку…

— Хорошо, дядя Юра. — Настя с готовностью выбралась из постели и толкнула вторую девушку — такую же светловолосую, как она сама, но более крупную и крепкую. — Анютка, просыпайся, пора…

Георгий дождался, пока за его спиной девочки проснутся окончательно и переоденутся в спортивные костюмы, и лишь тогда повернулся к своим подопечным:

— Выпейте вначале сок, не забудьте… Жду вас к завтраку через полчаса.

Настя молча кивнула, вторая девушка искренне улыбнулась ему и первая потянулась к тумбочке, на которой стояли две чашки сока, приготовленные для них с вечера.

Спустя несколько минут Аня, еще раз улыбнувшись Георгию, распахнула дверь мастерской, которая выходила в самую глухую часть огромного Измайловского парка.

— Дядя Юра, засекайте время, мы пошли! — весело выкрикнула она и первой выскочила на тропинку, начинавшуюся от порога мастерской.

6

Нина Алексеевна Ионова была идеальной офицерской женой: так считал сам Ионов, и ничуть не ошибался. Чего стоили хотя бы те два с лишним года, когда она ждала его из Анголы, прекрасно понимая, где он и что именно там происходит, хотя советское правительство так до конца и не признало своего участия в той войне, — несмотря на то что российские ракеты «земля — воздух», окончательно решившие судьбу вмешательства ЮАР, говорили сами за себя! Летали же они там на пространстве от Намибии до побережья Атлантики не реже, чем кондоры над ангольскими пустынями, о чем систематически сообщали «вражьи голоса»…

Несмотря на все свои страшные переживания и тревоги, жена Ионова не только стойко верила в возвращение мужа из тропического ада, но еще и ухитрялась не выпускать из рук воспитание двоих сыновей, пребывавших в тот момент в самом «опасном» переходном возрасте: словечко «тинейджеры» в середине восьмидесятых было еще не в ходу.

Но самое главное — Нина Алексеевна всегда удивительно точно и тонко чувствовала настроение своего мужа, его состояние, которое генерал вполне успешно умел скрывать от окружающих, если того требовали обстоятельства. От окружающих, но никак не от жены…

Вот и сегодня, дождавшись, когда Иван Герасимович отужинает и понаблюдав за его дальнейшими действиями, сводившимися к извлечению на свет божий бутылочки коньячку, она точно угадала момент, когда можно было заговорить о главном.

— Ваня, — мягко начала Нина Алексеевна, — тебя сильно тревожит что-то, связанное с прошлым, о котором мы уговорились не вспоминать. Давай временно отменим уговор и все-таки поговорим, а то, не ровен час, сопьешься у меня совсем…

— Нинок, — усмехнулся генерал, — в следующий раз можешь не отрицать, что обладаешь редким даром ясновидения! А?..

— Конечно, я буду это отрицать, потому что никаким даром не обладаю!

— Тогда откуда ты взяла, что…

— Ой, Ванечка, да достаточно за тобой понаблюдать! — Она улыбнулась. — Позавчера, после того как вы с Алешей уединялись, а потом гости разошлись, ты целый час сидел в своем кабинете с синей папкой… Ну той, где у тебя хранятся ангольские бумаги, архив. Я так и уснула, не дождавшись тебя! И уже сквозь сон слышала, как ты с кем-то созванивался…

— И что?

— А то!.. Во сколько ты лег — часа в три?.. Наверняка не раньше! А улетел из дома сразу после завтрака, вернулся к ужину. Вчера то же самое. Сегодня — снова… И все время хмуришься, губами шевелишь, вопросов моих не слышишь!.. Спрашиваю тебя: ты детям звонил? А в ответ слышу знаешь что?..

— Что?

— «Да-да, кажется, году в восемьдесят четвертом или пятом…» Ну и что я после этого должна предполагать?..

Генерал отодвинул от себя уже наполненную коньяком рюмку и расхохотался.

— Да-а-а… — протянул он. — Как все, оказывается, просто… Видать, старею я, Нинок, а?..

— Прекрати! — Она махнула рукой. — И не уходи от темы: что там еще стряслось?

Иван Герасимович задумчиво посмотрел на жену и, немного помолчав, согласно кивнул:

— Ладно, умница моя, так и быть, поделюсь… Ты ведь в курсе насчет взрыва в Мневниках?

— Еще бы! Что, Турецкому снова хуже?

— Слава богу, нет, но и не лучше… Вряд ли он сможет вернуться к работе… — Иван Герасимович нахмурился. — А насчет Анголы ты, Нинок, угадала: похоже, в этом деле, как это ни поразительно, просматривается след одной престранной истории, случившейся там с нашими ребятами… Сам я о ней только слышал, в Луанде тогда был, а они в самом пекле, в джунглях… Как раз в тот момент к нам в командование приезжал Алеша Кротов со спецзаданием, и об упомянутой истории он краем уха тоже наслышан… Он и зацепил этот самый ангольский следок, побывав в госпитале у Турецкого.

— Да что за история-то, Ваня?..

— А история сплошь и насквозь мистическая! — заявил генерал. — Взвод наших ребят где-то в лесах ввязался в бой на стороне одного из племен: племя маленькое, но крайне воинственное, мбунду называется… Живут прямо в джунглях, а сколько столетий подряд — никому не известно. Верят во всякую чертовщину, которой сами же и занимаются…

— Колдуны, что ли? — простодушно поинтересовалась Нина Алексеевна.

Генерал покосился на жену: не собирается ли, часом, его высмеять?.. Но она выглядела вполне серьезной, а главное — заинтересованной.

— Колдуны! — подтвердил он. — И главное их поклонение предназначено огромному каменному идолу, черному как смоль, с такой омерзительной харей, что не приведи господи на ночь увидеть… Имя у этого идола, поверь на слово, для нормального человека непроизносимое, а камень, из которого его высекли, какой-то редкий…

— Ты говоришь так, — нахмурилась Нина Алексеевна, — словно видел его собственными глазами…

— Самого — нет, а вот его точные копии из того же камня, сделанные, чтобы на шее, значит, носить, видел. Там у нас один археолог среди офицеров затесался, так он утверждал, что этому чертову тотему не меньше чем лет четыреста будет.

— Тотему?

— Так они их называют, считается, что тотем — что-то вроде непробиваемой для врагов брони… Колдовская охрана, понятно?

— Вполне… А при чем тут солдатики наши?

— Двое из ребятишек в том бою погибли, а восьмерым вождь племени, за то что помогли им, подарил эти хреновины, заверив, что теперь они бессмертные, поскольку ихний идол охраняет того, кто его всегда при себе держит, от гибели на войне… А может, и вовсе от смерти оберегает…

— Оберег, значит… Это ясно, — кивнула Нина Алексеевна. — Но остальное…

— Погоди, я тебе еще главное не рассказал. Значит, как ты понимаешь, ребята эти с мбунду после всего подружились, ну и ладно бы… Только всерьез они, конечно, к этому тотему не отнеслись: все-таки комсомольцы-добровольцы, не так воспитаны и прочее… Особенно один из них, если не ошибаюсь, как раз комсорг, когда они в свое расположение вернулись, не только сам черную побрякушку с шеи снял, но потребовал, чтобы остальные сделали то же самое. Никто его не послушался.

— И что?.. — Нина Алексеевна затаила дыхание.

— И то!.. В ту же ночь на них напали и как раз того, который без тотема был, убили… Остальные семеро каким-то чудом, несмотря на то что застали ребят врасплох, не только живы остались, но и ни единой царапины ни на одном. Ты, Нинок, уж поверь мне, что в тамошних условиях и при тогдашнем раскладе это было просто необъяснимо!

— Ну и ну…

— Согласен… Как понимаешь, после этого оставшиеся в живых поверили в тотем куда крепче, чем в партию Ленина. В этом племени стали бывать частенько, да и вождю ихнему они, похоже, приглянулись. Ходили слухи, что вроде бы он охотно обучал кого-то из них своим колдовским штучкам, хотя кого — неясно. Ходили-то, почитай, все. И, к слову сказать, до самого конца этой бойни ни один из них не погиб и, кажется, ранен не был… Вот тебе и бабушкины сказки!..

Дело дошло до того, что вождь кому-то из них доверил обучение ребятишек из их племени. Парень, говорили, на неделю в джунглях исчез с этими малышами, вот тогда, когда его недосчитались в отряде, эта история и всплыла… Думали — погиб, на змею напоролся — это там раз плюнуть… Или на зверье какое, которого тоже на все вкусы… А потом наши же его и обнаружили, когда джунгли прочесывали — на случай если заблудился… А пацанов этих диких еще с неделю вылавливали…

— Что за парень?

— Кто ж теперь это вспомнит-то, Нинок?..

— Хорошо. Последнее: при чем тут Саша Турецкий? Насколько я знаю, он в восьмидесятых только-только пришел в Генпрокуратуру, я с матерью одной из его подружек знакома. Вот и знаю.

— А ты вообрази себе такую мизансцену… — усмехнулся генерал. — Алеша Кротов входит в его палату, и первое, что видит — упомянутый тотем, черный божок бессмертия у него на тумбочке… Нам тогда в штаб, как раз при Алеше, такого одного божка доставили, его погибший комсорг проигнорировал… Ну Алешка, конечно, в госпитале у Турецкого и ухом не повел. А как бы между прочим выяснил: этот уродец был найден после взрыва на Сашиной куртке, к замку прицепился… Ни ему, ни Денису покойному он не принадлежал. Остается одно: висел он не где-нибудь, а на шее девочки-смертницы… Такие вот дела, Нинок!

— Получается, — произнесла вдумчиво Нина Алексеевна, немного помолчав, — что за этим ужасом… жутью… стоит кто-то из тех ребят, воевавших в Анголе и друживших с племенем?

— Знать бы кто, — вздохнул генерал. — Единственное, что мне удалось сделать, — достать список оставшихся в живых и вручить его вчера вечером Алексею…

Игорь Викторович Колычев оказался невысоким, крепко сбитым мужчиной с крупной физиономией и с двумя глубокими залысинами. На бизнесмена, во всяком случае крупного, он никак не тянул.

Войдя в кабинет Поремского, он затравленно оглядел присутствующих и растерянно замер посреди комнаты. Отец Майи явно не ожидал, что здесь окажется такое количество народа. Кроме Владимира, встретившего его хмурым взглядом, и Яковлева, возившегося за спиной Поремского с записывающей аппаратурой, возле стола, за которым оба они расположились, сидел Колокатов, а в дальнем углу, стараясь вести себя как можно незаметнее, приткнулся Щеткин…

— Доброе утро… — пробормотал Колычев. Поремский, молча кивнув, указал ему на стул для посетителей, в одиночестве стоявший по другую сторону стола, за которым устроились «важняки».

Покончив с формальными вопросами, касавшимися паспортных данных Колычева и его места жительства, Поремский, взявший на себя основное ведение дознания, перешел к сути:

— Игорь Викторович, вы в курсе, по какой причине мы вас пригласили?

— Да… Поверить не могу… Неужели это правда?

— Правда, к сожалению. Майя назвала свое имя девочкам из детдома, а среди девушек, попавших на подозрение в совершении теракта, с таким редким именем была только одна… Мы предъявили свидетельницам снимок, и они ее опознали…

— Жена говорила мне, что к ней заходили… ваши… за фотокарточкой… Только это давно было, и они представились, кажется, от…

— От ФСБ, Игорь Викторович. Мы в курсе… Игорь Викторович, не могли бы вы подробно рассказать о причинах, по которым поместили свою дочь в психоневрологическую больницу?

Колычев слегка дернулся и, достав из кармана огромный клетчатый носовой платок не первой свежести, вытер мокрый от пота лоб.

— Видите ли… Это ужасная история… Дело в том, что Майя… — Он запнулся и в короткой паузе вновь вытер взмокший лоб. — Майя дважды покушалась на жизнь моей жены…

Поремский посмотрел на Колычева с недоверием, и тот снова заговорил, на этот раз без пауз, торопливо:

— Вы, возможно, в курсе, что ее мать… Моя первая жена, узнав, что я… Что у меня возникли новые отношения, наложила на себя руки… Дочка пришла из школы и первой нашла Милу… в петле… Она считала, что в Людмилиной смерти виновна моя нынешняя супруга. А если вы не верите, что она пыталась ее убить…

— Каким образом она это делала? — сухо перебил Колычева Колокатов.

— Первый раз просто бросилась на нее и едва не задушила, расцарапала ей все лицо, мы даже вызывали «неотложку»… Во второй раз умудрилась подсыпать ей в еду битое стекло… Согласитесь, после такого жить им под одной крышей было невозможно! И вообще, это же… Я решил, что у Майи нелады с психикой, доктор тоже так счел, ну не в тюрьму же ее было…

Мужчины немного помолчали, затем вновь задал вопрос Поремский.

— Мы, конечно, проверим ваши показания, — произнес он. — Но вам не кажется, что лечение Майи слишком затянулось? Девочка провела в больнице несколько месяцев, ее там многие считали сиротой, поскольку никто ни разу Майю не навещал.

Игорь Викторович начал стремительно краснеть, потом закашлялся и, наконец, видимо так и не придумав никаких объяснений, сказал правду:

— Моя жена была категорически против того, чтобы забрать ее домой, и ее можно понять… К тому же, несмотря на лечение, никаких улучшений, по словам доктора, так и не наступило… Я звонил раза три, спрашивал…

— Ну а прежде, когда ваша первая жена была жива, у дочери не наблюдалось каких-либо отклонений в психике?

Игорь Викторович, прежде чем ответить, ненадолго задумался.

— Как вам сказать… Мне всегда казалось, что Майя для девочки ее возраста слишком сильно любит Милу… У нее на все случаи жизни была только мама, даже подружек не водилось. Они очень похожи, обе нервные… были… А каких-то отклонений — нет, не наблюдалось, все началось потом…

— Вам имя Петра Муштаева о чем-либо говорит? Вопрос задал вновь Колокатов.

— Что?.. — Колычев слегка вздрогнул от неожиданности. — Какой Муштаев?.. Это что, тот психиатр, который ее забрал из больницы?.. Так я его ни разу не видел… Как зовут, тоже не знаю.

Поремский пододвинул Игорю Викторовичу фотографию, заранее изъятую из дела Муштаева:

— Взгляните сюда, может быть, припомните? Некоторое время Колычев разглядывал снимок с видимым отвращением, наконец, уверенно мотнул головой:

— Никогда в жизни этого типа не встречал. Сразу видно, отморозок! — И, немного помолчав, совсем другим голосом, тихим, с хрипотцой, поинтересовался: — Товарищ следователь, я спросить хотел… Когда мне можно будет забрать Майю… Я насчет похорон…

Дмитрий Сергеевич Колокатов опередил Поремского:

— Если вы имеете в виду нормальные похороны, то хоронить там, по сути дела, нечего! — И, не обратив ни малейшего внимания на то, как побелел Колычев, добавил: — Вы же наверняка служили в свое время в армии, должны представлять, что остается от человека, погибшего в эпицентре взрыва!

— Боже мой… — пролепетал бизнесмен, и Поремскому показалось, что этот здоровый мужик сейчас грохнется в обморок. Но Володя Яковлев уже протягивал ему стакан с водой, среагировав раньше остальных.

Поремский бросил на Колокатова красноречивый взгляд и, дождавшись, когда Игорь Викторович допьет большими глотками воду, гораздо мягче, чем прежде, произнес:

— Мы выдадим вам останки и все необходимые бумаги максимум дня через два, эксперты уже завершают свою работу… Вы в состоянии сами добраться до дома?

— У меня внизу машина… — пробормотал Колычев. — За рулем жена… Я могу идти?

— Распишитесь в протоколе и давайте ваш пропуск, — вздохнул Поремский. И, дождавшись, когда отец Майи покинет кабинет, резко развернулся в сторону невозмутимо сидевшего на своем месте Дмитрия Сергеевича: — Ну Колокатов, твое счастье, что на моем месте не Александр Борисович сидит! А главное — не Меркулов! После таких штучек тебя вмиг от следствия отстранили бы!

— Меня?! И за что же, спрашивается? — Казалось, Колокатов изумлен вполне искренне.

— Соображать надо, что девчонке он отец. — Володя Яковлев смотрел на Дмитрия с сожалением.

— Да ну? Скажешь тоже, отец! Дерьмо он!

— А кто ты сам, если элементарных вещей не понимаешь? — вновь взорвался Поремский. — А если б мужик тут в обморок грохнулся или, того хлеще, прямиком от нас да в лечебницу?

— Митя, ты не прав… — Щеткин поднялся со своего места. — Разве так можно? Он не просто свидетель, он, можно сказать, пострадавший…

Дмитрий Сергеевич криво усмехнулся и, оглядев ополчившихся на него коллег, пожал плечами:

— Я смотрю, у вас тут… дружная компания единомышленников подобралась… Ладно, понадоблюсь, обращайтесь в любое удобное для вас время… Оревуар!..

И он при полном молчании остальных покинул кабинет Поремского.

— Вот же… — вздохнул обычно скупой на проявление эмоций Яковлев. — Случись что с этим Колычевым во время дознания, нас ведь и самих могли запросто от следствия отстранить… Не понимает, похоже?

— Да все он понимает! — огрызнулся Поремский. — Сволочь и карьерист, завидует, что не его во главе расследования поставили, вот и гадит… Никогда в жизни Сан Борисыч не ввел бы этого типа в бригаду.

— Как он там, кстати, — поинтересовался Яковлев, — есть новости?

— Он более-менее так же, — негромко сообщил Щеткин. — Я был у него…

И, обнаружив, что оба Владимира уставились на него с удивлением, пояснил:

— Мы с Сашей учились вместе и вообще-то друзья…

— Правда? — спросил Поремский. — Вот так так!.. Слушай, а как ты туда прорвался? Там же Ирина Генриховна! Она даже Меркулова оттуда вытолкала чуть ли не в спину.

— Я? — улыбнулся Щеткин. — Пробрался через дырку в заборе, в палату просто постучал и вошел… А там уж Саня сам за меня заступился. Я совсем недолго был.

— И что?

— Если честно, пока неважно… Весь в проводах каких-то лежит, бинты, конечно… Говорит пока с трудом…

— Я слышал, — мрачно бросил Поремский, — доктора ему инвалидность пророчат.

— Насчет инвалидности не знаю, но выглядит он не очень… — вздохнул Щеткин.

Мужчины хмуро помолчали, наконец со своего места поднялся Володя Яковлев.

— Ладно, мужики, мне через полтора часа нужно быть в психбольнице… С главврачом встречаюсь.

— По-моему, наши коллеги из ФСБ его уже сквозь все свои прессы пропустили… У меня копия протокола дознания этого типа есть. Клянется-божится, что он тут и вовсе ни при чем, брал того психиатра на временную работу заведующий отделением, а главный вроде бы и в глаза этого типа не видел: подписал бумажку вслепую.

— Я в курсе, — кивнул Яковлев. — Поэтому встреча с главным у меня формальная, а неформально буду отлавливать остальных… Заведующий отделением как-то очень кстати ушел в отпуск, и в Москве его нет, ты в курсе?

Поремский кивнул.

— Причем, — продолжил Володя, — что интересно? Уехал он на юга, но не в конкретное место, а путешествует по побережью на своей машине.

— Юга наши?

— Не-а, Крым… Пока с Украиной свяжешься, пока то да се… Словом, про заведующего можно забыть. А вот старшая медсестра там, мне коллеги шепнули, вроде бы его любовница… Если так, должна знать чуть больше остальных… Ладно, мужики, пока!

В тот момент когда Володя Яковлев подходил к ближайшей станции метро, Константин Дмитриевич Меркулов, совершенно безрезультатно пытавшийся дозвониться с самого утра до генерала Грязнова и решивший в итоге поехать к нему самолично, как раз выбирался из своей машины, припаркованной на служебной стоянке.

Спустя еще десять минут, убедившись, что Вячеслав Иванович в данный момент находится в своем служебном кабинете, просто, видимо, трубку не берет, Меркулов уже стучался в нужную ему дверь. Которую и распахнул, не дождавшись никакой реакции изнутри.

— Слушай, Слава… — Что именно собирался сказать Грязнову, Константин Дмитриевич забыл сразу же, как только увидел открывшуюся ему картину.

В кабинете генерала царил настоящий разгром: распахнутые шкафы и даже сейф, выдвинутые ящики письменного стола, огромная картонная коробка посередине помещения, в которую в момент появления Меркулова Вячеслав Иванович как раз опускал какую-то фотографию в рамке. В другой руке Грязнов держал сверкающий золотистыми ножнами кортик…

— Э-э-э… — промычал растерявшийся от увиденного Меркулов. — Я хотел сказать: привет, Слава…

— А?.. — Генерал слегка вздрогнул и секунду смотрел на прибывшего непонимающе. — А, это ты, Костя… Привет.

Константин Дмитриевич медленно прошел в кабинет, закрыл за собой дверь и еще раз огляделся.

— Никак ремонт затеял? — неуверенно поинтересовался он.

— Типа того… — хмуро кивнул Вячеслав Иванович и кивнул на один из распахнутых шкафов. — Наливай… Там на полке стоит… Ну ты знаешь… Санька как?

— Стабильно плохо, — буркнул Меркулов, одновременно пробираясь к указанной полке, на которой стояла початая бутылка водки и несколько рюмок.

— Ясно…

Генерал с самым мрачным выражением на лице на мгновение замер над своей коробкой, сжимая кортик в руках.

— Вообще-то я к тебе по делу, Слав, — вздохнул Константин Дмитриевич. — На совещании ты сегодня не появился, послал вместо себя какого-то довольно странного мужичка, правда, тот утверждает, что он Санин друг, но… Словом, мне не этот Щеткин нужен, а ты и твои ребята, которые сразу после взрыва собирали материалы на месте. Время идет, а версий никаких…

Меркулов только тут и углядел, что генерал его вроде как не слушает, разглядывая вместо этого все тот же кортик.

— Слав, ты меня слышишь?..

— Знаешь, — слабо улыбнулся Грязнов, — мне этот кортик один адмирал флота подарил лет, пожалуй, уже пять назад… Хороший мужик был. Я его, пожалуй, все-таки заберу…

— Погоди… — Меркулов нахмурился. — Куда заберешь?.. И что тут у тебя вообще происходит?!

— Ничего особенного не происходит, — спокойно ответил Грязнов. — Я ухожу в отставку, Костя, вот и все.

— Ты… Да в какую еще отставку?! Слав, ты с ума сошел, никто тебя никуда не отпустит!..

— Уже…

— Что — уже?

— Заявление подал три дня назад. В тот же день его приняли…

Константин Дмитриевич некоторое время потрясенно смотрел на Грязнова, потом, словно у него подкосились ноги, почти упал на стоявший рядом стул.

— Славка, ты что?..

— Только не говори мне, что это слабость и все такое… — Вячеслав Иванович впервые за время общения посмотрел Меркулову в глаза, и тот увидел в них такую боль, что слова буквально застряли у него в горле. — Слабость, да!.. Я собственными руками племянника угрохал, а я да, слабый… Старый и слабый человек! Только молчи, Костя, и ничего не говори, просто выпей — и все… Все!

— Разве я меньше твоего виноват? — выдавил наконец из себя Константин Дмитриевич. — Но я же…

— Молчи, сказал! Просто выпей… Думай что угодно, но молчи… Я все решил… Считай, своего чувства вины, в отличие от тебя, не выдержал…

Меркулов и сам не заметил, как одним махом проглотил свою порцию, не поморщившись. Они молчали довольно долго — столько, сколько понадобилось времени Константину Дмитриевичу, чтобы вначале осознать случившееся, а потом поверить в него.

— Так вот почему ты передал дело этому Щеткину, — пробормотал он наконец.

— Основное следствие будет вести «Глория», — неожиданно твердо произнес генерал. — Я попросил Голованова, он возглавит пока ЧОП. Я… я подожду результатов, после этого уеду…

— Куда? — обреченно поинтересовался Меркулов.

— К Ваське Егорову в заповедник, зверюшек охранять… Людей, как видишь, у меня не получается… И не смотри на меня так, черт бы тебя побрал!

— Давай выпьем, — предложил теперь уже Константин Дмитриевич, обнаружив наконец, что держит в руках пустую рюмку.

Они выпили. Потом Меркулов, еще раз глянув на картонную коробку, поднялся со стула:

— Пора мне, Слав…

— Давай, — равнодушно кивнул генерал.

— «Глория», значит… — вздохнул Меркулов. — Ну что ж, значит, еще увидимся.

— Это вряд ли! — Грязнов мрачно усмехнулся. — Не будут они с тобой по этому делу сотрудничать, Костя, и не надейся…

Константин Дмитриевич хотел спросить почему, но слова вновь не сошли у него с языка. Он не думал, что такое возможно, но моментально понял, почему товарищи Дениса впервые за все эти годы отказались работать с органами…

— Вот, получается, как, — пробормотал он.

— Да, вот так. Так что прощай, Костя, как говорится, не поминай лихом…

— Прощай… — глухо отозвался Меркулов и, больше не глядя по сторонам, покинул бывший кабинет Грязнова.

На автомате Константин Дмитриевич добрался до машины, автоматически сел на свое место рядом с водителем и еще долго сидел молча и неподвижно, уставившись в одному ему видимую точку пространства.

Наконец, почувствовав на себе недоуменный взгляд водителя, Меркулов с усилием взял себя в руки.

— В прокуратуру, Сергей, — коротко бросил он и, прикрыв глаза, откинулся на спинку сиденья. В висках шумело, но выпитая в кабинете Вячеслава Ивановича водка была тут совершенно ни при чем.

7

«Сегодня великий день…» — пробормотал Александр Борисович Турецкий и, так и не уняв дрожь в руках, бессильно откинулся на подушку.

— Иринка, победа… Я сел! — хрипло произнес он, стараясь не замечать навернувшиеся на глаза жены слезы. И уже, как ему показалось, вполне нормальным голосом продолжил: — Ты видишь? Сел! Сам! И главное — отлично чувствую спиной даже спинку кровати… А?!

— Ты весь мокрый, Шурик… — прошептала Ирина Генриховна, изо всех сил стараясь взять себя в руки.

— Ну и что? Подумаешь, мокрый… Еще бы, столько дней подряд валяться спеленатым, как мумия… Вот увидишь, я эту пакость победю… То есть побежу… Тьфу! Как это? Я имею в виду — сказать?

— Одержишь победу! — Она улыбнулась, с нежностью посмотрев на мужа. И тут же вздрогнула от звука открывшейся за ее спиной двери. Однако, обернувшись, тут же расслабилась, поскольку вошел не очередной посетитель, подлежащий, с точки зрения Ирины Генриховны, решительному изгнанию, а доктор.

Улыбнувшись ему, она тут же поднялась со стула, приставленного к кровати Турецкого, и покорно направилась на выход.

— Что я вижу?! — Доктор широко и, по мнению Александра Борисовича, не вполне искренне заулыбался. — Ну вы молодец! Все бы мои пациенты были такими…

Турецкий, успевший уже отдышаться от своего поистине акробатического трюка, с сомнением посмотрел на врача и задумчиво покачал головой:

— Ну-ну… По-моему, насчет всех вы слегка перегнули палку… Простите, запамятовал ваше имя-отчество…

— Александр Сергеевич… — поспешно произнес тот и слегка порозовел.

Турецкий невольно улыбнулся и сразу же подозрительно прищурился:

— Только не говорите, что и фамилия у вас Пушкин!..

Александр Сергеевич прерывисто вздохнул и, окончательно зарумянившись, произнес таким голосом, словно признавался «важняку» в совершении тяжкого преступления:

— Мои родители страдали отсутствием чувства юмора, так что… Словом, вы угадали!.. Должен сказать, мучаюсь всю жизнь!..

Сдержать смех его пациенту стоило немалых усилий, однако он все-таки нашелся:

— Готов стать хоть Михаилом Юрьевичем Лермонтовым в обмен на то, чтобы вновь подняться на ноги… Послушайте, доктор, судя по всему, вы пришли сказать мне кое-что не вполне оптимистичное…

— Почему вы так думаете?

— Интуиция… Даже могу предположить, что именно… Что-нибудь вроде того, что вот ходить-то я как раз и не буду, а? Или еще того хуже… Угадал?

Доктор вздохнул и, крякнув, уселся на стул.

— Александр Борисович, вы хоть отдаете себе отчет в том, что выход из комы всегда чудо?.. — Турецкий промолчал, пристально глядя на него. — Поэтому не советую вам искушать судьбу подобными предположениями!

— Александр Сергеевич, а давайте-ка поподробнее, идет?.. Мы ведь с вами не в яслях, верно?

Теперь умолк, нахмурившись, врач, тут же начав перебирать бумаги, которые принес с собой. А продолжил, не дождавшись его реакции, Турецкий:

— Поймите правильно: я не маленький мальчик, не трудный подросток, а вполне зрелый мужик, мне нужно знать правду, чтобы как-то спланировать свое дальнейшее существование.

Александр Сергеевич поднял наконец голову и пристально посмотрел на своего пациента:

— Вас успокоит, если я скажу, что ваши шансы пятьдесят на пятьдесят?.. Кстати, что за жуткий сувенирчик вы заполучили?

Турецкий усмехнулся: он действительно, едва увидев в дверях палаты доктора, почему-то тут же взял с тумбочки черного божка, оставленного ему Щеткиным, и теперь крутил его в пальцах, изредка поглядывая на странное украшение, словно оно чем-то невидимым и непонятным притягивало его к себе.

— Есть мнение, — серьезно сказал он, — что чудо моего воскрешения связано с этой штукой… Уж очень он напоминает какой-то древний оберег, правда не наш… Его, знаете ли, нашли на мне после взрыва, а откуда взялся, не знает никто, в том числе я сам… Хотя что-то такое эдакое он мне напоминает, а вот что… Ничего, еще вспомню! Уродом он мне, во всяком случае, не кажется, вполне традиционная африканская рожа… Давайте-ка лучше вернемся к нашим баранам. Вопрос: так через сколько дней я смогу встать и пойти?..

— Как с вами трудно… — вздохнул врач и, подумав, достал из кармана халата рублевую монетку. — Вы уверены, что хорошо понимаете, что такое «пятьдесят на пятьдесят»? Вот смотрите…

Александр Сергеевич подкинул рубль в воздух и, дождавшись, когда монета упадет на пол, продолжил:

— Сейчас, например, выпал орел… Скажем, это у нас будет означать, что вы станете в недалеком будущем вполне здоровым человеком… Кидаем еще раз!

С некоторым усилием наклонившись, он поднял свой рубль и вновь подбросил его в воздух…

— Вот видите… Гм!.. Опять орел…

— Классно!.. — просиял Турецкий. — Получается, все мистические силы голосуют за меня! А вы говорите — жуткий сувенирчик… Нет, очень, судя по всему, полезный парень, хоть и не наш!..

— О господи! — Доктор невольно улыбнулся. — Наверное, женщины все-таки правы, полагая, что все мужчины — малые дети… Ладно, вы хотели правду. Так вот, контузия — это не то же самое, что травма. Так или иначе, но это поражение центральной нервной системы… Вот сейчас к вам вернулось сознание и ваш мозг взял командование над вашим телом, но не полностью: отдать команду ногам ходить он пока не в состоянии. И если вы начнете его насиловать, от ваших пятидесяти шансов под знаком орла может остаться только воспоминание…

— Что ж… — Турецкий нахмурился. — За правду спасибо. Во всяком случае, ваши пожелания я учту… Только, дорогой Александр Сергеевич, я скорее сдохну, чем буду лежать здесь, как баклажан в коробке, и ни хрена не делать… Извините.

— Я вас понимаю, — серьезно кивнул доктор, поднимаясь со стула. — И тем не менее постарайтесь хотя бы набраться терпения…

Александр Борисович молча кивнул и, дождавшись, когда врач покинет палату, снова уже куда пристальнее уставился на фигурку в своих руках.

«Ну… — пробормотал он, — а ты что скажешь?.. По-моему, упомянутая этим эскулапом центральная нервная система у меня функционирует вполне нормально… Так что давай действуй дальше в том же духе… И все-таки где я тебя мог видеть прежде, а?..»

В это же самое время за дверями палаты, в коридоре, с его лечащим врачом разговаривала Ирина Генриховна. Точнее, не с самым довольным видом выслушивала его рекомендации, касавшиеся, как полагала она сама, вовсе не медицинской сферы.

— Понимаете, — стараясь выглядеть как можно внушительнее, говорил доктор, — ваш супруг относится к той редкой категории людей, которым в такой ситуации покой почти что противопоказан. Ему необходимо общение как отвлекающий фактор…

— Но я и так здесь фактически живу! — обиженно произнесла Ирина. — Кроме того, я сама по профессии психолог и…

— Говорят, психологи, — мягко перебил ее врач, — в сложных ситуациях делаются куда беспомощнее своих клиентов, это чуть ли не один из признаков профессионализма. — Ирина Генриховна вспыхнула и прикусила губы. — Так что все-таки прислушайтесь ко мне: вашего мужа, как теперь говорят, достает изоляция от внешнего, привычного ему мира куда сильнее, чем наличие посетителей, которые будут приносить ему ту самую информацию, от которой вы его пытаетесь оградить… Кстати, гляньте-ка в конец коридора! По-моему, это как раз к Александру Борисовичу…

Ирина глянула и тут же побледнела:

— Да… Но этого человека я бы и так впустила… Со стороны лифтов в сторону палаты медленно, тяжелой походкой двигался генерал Грязнов… Вид у него был растерянный, как показалось Ирине Генриховне, он оглядывался по сторонам, всматриваясь в номера палат, почти затравленно, не замечая ни ее, ни доктора, умолкнувшего на полуслове.

— Слава, — тихо окликнула она, — это здесь! Вячеслав Иванович вздрогнул, услышав голос Ирины, и на мгновение остановился, ища ее глазами, потом продолжил свой путь — уже целенаправленно.

Они встретились молча и также молча обнялись, постояли немного на глазах притихшего Александра Сергеевича, потом она сама приоткрыла дверь палаты и тихонечко подтолкнула Грязнова в спину.

Проводив девушек на утреннюю пробежку, Георгий некоторое время стоял посреди мастерской, мрачно глядя в пол и явно не видя его. Наконец, слегка шевельнувшись, он поднял голову и перевел взгляд на черную фигуру, высившуюся в углу, медленно двинулся к ней и вскоре замер, совсем близко, неотрывно глядя теперь в лицо идола. Наконец он с усилием заговорил:

— Скажи мне, что я сделал не так? Я служу тебе верой и правдой много лет, почему ты оставил Майю?.. Не покидай меня, вернись… Я исполню твою волю до конца, я твой верный слуга, я твой преданный раб… Только вернись!..

Он зажмурился, сунул руку за пазуху, извлек наружу тяжелый каменный амулет — точную копию идола — и прижался к нему губами. И тут же по всему его телу молнией пробежала дрожь, болезненная, как электрический разряд… Он открыл глаза, улыбнулся:

— Спасибо тебе… — и добавил несколько слов на языке, почти непроизносимом.

Затем, круто развернувшись, Георгий уже совсем в другом настроении направился к старенькому холодильнику, стоявшему в дальнем от идола углу, заглянул туда и, убедившись, что еды для девочек на сегодня хватит, засобирался. Он и сам уже испытывал чувство голода и, зная это заранее, специально назначил встречу, время которой приближалось, в кафе по ту сторону парка.

До заведения было ходу ровно двенадцать минут, а вышел он с запасом. Он всегда приходил на встречу с этими людьми с запасом, поскольку не доверял им… Но никуда не денешься, это была необходимость. В наши дни дороже информации нет и не может быть ничего. Однако и переплачивать тем, кого считал обыкновенными паразитами, Георгий не собирался: не такие уж огромные деньги имелись в его распоряжении. Правда, сумму, которую он получал от квартирантов за большую, расположенную в центре квартиру, Георгий со следующего месяца собирался увеличить…

В кафе с невинным названием «Бабочка» было почти пусто: во-первых, час ранний, во-вторых, далеко не все в округе знали, что кормят здесь недорого и просто отменно, а обслуживают быстро.

Прошагав через весь зал к дальнему столику, за который он обычно и садился, Георгий улыбнулся сразу же поспешившему к нему официанту:

— Здравствуй, Сева, мне как обычно.

И спустя всего несколько минут перед ним уже стояла, несмотря на утренний час, большая тарелка с наваристыми, почти домашними щами… Ах какие щи готовила когда-то его мать! Его любимое блюдо! И когда она только успевала?.. Ведь уходила, когда ее Горик только-только просыпался, а возвращалась почти всегда едва ли не к ужину…

Эти горькие воспоминания все еще изредка мучили его: после Анголы служба для Георгия закончилась вместе с советской властью, спустя шесть лет… Да нет, даже пять. Точно — пять, демобилизовался он в девяностом. И еще целый год или больше того не мог понять, что происходит. Считал, что на работу не может устроиться по чистой случайности, невезению… Затем сообразил: а ведь и впрямь он никому здесь больше не нужен… Ни он, ни те, кто вернулись оттуда инвалидами… Спасибо вождю, если бы не тот, Георгий тогда вряд ли бы выжил… Слишком брезглив был, чтобы идти в киллеры, как Женька Старкин, а диплом художественного училища, которое в свое время закончил, с легкостью можно было повесить на стенку в качестве украшения: люди этой, с позволения сказать, профессии тогда никого не интересовали!

Вот тут-то он и понял свое истинное призвание, прав был вождь, пророчивший Георгию великое будущее и большие деньги! Конечно, пришлось потратиться для начала на диплом психолога и объявления в газетах. Но вскоре очень быстро появившаяся клиентура компенсировала и те двести долларов, которые стоил упомянутый диплом, и прочие затраты… Людям нужна была помощь, а помочь могло многим из них только чудо. И он это чудо совершал! Таково было его высшее призвание: Ангола и все, что там с ним случилось, оказались самым важным событием в жизни Георгия… Тем более важным, когда стала ясна и сама суть его призвания!

Среди всех несчастных, растерянных, порой и вовсе обезумевших людей, приходивших к «чудо-психологу», самыми несчастными были дети. Что ожидало их в будущем посреди развалин страны, оказавшейся колоссом на глиняных ногах?.. Никто ведь и не собирался эти развалины разгребать, прямо на них, словно грибы-поганки на помойке, вырастало нечто отвратительное, совсем не похожее на прежнюю Россию, на прежнюю страну, которую он продолжал любить вопреки всему…

Георгий далеко не сразу все понял, во всем разобрался, потом еще годами искал решение, прежде чем найти его и нужных людей… Но все эти годы продолжал помогать тем, кто в нем нуждался, а ему в свою очередь помогал он, бог Мбунду помогал за его преданность и верное служение, которому обучил Георгия вождь…

…Он едва не упустил момент, когда возле кафе затормозила потрепанная синяя «шестерка», хотя периодически поглядывал в витринное, во всю стену, окно.

Мужчина, выбравшийся из ободранного авто, вряд ли мог у кого-либо вызвать симпатию. Единственным достоинством его внешности в определенных условиях была разве что неприметность. Одно из тех лиц, которое, даже увидев несколько раз, ни за что не запомнишь.

И вскоре он уже входил в зал, а затем, окинув его быстрым взглядом, уверенно направился в сторону Георгия.

— Свободно?.. — Мужчина хихикнул. — Здорово!

— Сядь, Цветков, не маячь! — Георгий поморщился, не переставая есть.

— Ну сел. Эй, официант! Шашлык, только быстро!

Его манера говорить тоже в первую очередь вызывала неприязнь, держался Цветков скорее нахально, чем свободно.

— Ну-с, Гоша… — Он потер руки ладонью о ладонь. — Все отлично! Девка твоя «важняка» прокурорского с его помощником взорвала… То есть тех, кто твое дело, скорее всего, и крутил бы!.. Помощник сразу с копыт, «важняк» в лечебнице, но явно не жилец. Так что перст судьбы, как говорится…

Георгий поднял голову от тарелки и устремил на Цветкова тяжелый взгляд, от которого тот невольно поежился.

— Запомни, ты… Она тебе не девка… Язык свой поганый укороти!.. Эта девочка мне как дочь была, а погибла зря: месть ментам — это не то, что мне надо!..

— При чем тут месть? — Цветков отвел глаза. — Чего ты так переживаешь? «Как дочь»… Купишь новую, этих сирот пруд пруди, бери сколько хочешь, никому не нужны…

— Советы свои при себе оставь, по вашей милости теперь все дело под угрозой… Что, вознамерились свои проблемы моими руками решать?..

— Ты о чем? — Теперь глаза Цветкова забегали. — Я не понимаю!

— Все ты понимаешь! Эти двое, они же вам мешали, я угадал?

К радости Цветкова, ему выпала пауза для обдумывания ответа, поскольку как раз в этот момент официант принес тарелку с дымящимся шашлыком. Дождавшись, когда он отойдет, Цветков попытался перехватить инициативу:

— Стоп! Мневники — твоя личная неудача, никакого отношения к ней мы не имеем! И ты это прекрасно знаешь! Зато мы воспользуемся сложившейся по воле судьбы ситуацией, чтобы следствие, едва начавшись, захлебнулось. Найдем им козла отпущения — и кранты ихнему расследованию… Из наших же и отыщем! Единственное, что… Надо бы обсудить момент финансирования.

— А вот это я тобой обсуждать не собираюсь, — недобро усмехнулся Георгий. — Все давно обговорено — и точка!

Цветков открыл было рот, чтобы возразить, но, наткнувшись на очередной тяжелый взгляд собеседника, счел за благо молча пожать плечами и заняться шашлыком.

— Значит, так, ребятушки… — Всеволод Голованов обвел глазами серьезные лица сотрудников «Глории», собравшихся в кабинете погибшего Дениса: это было единственное их помещение, вмещавшее в себя всех. — В общем, как бы мистически ни выглядела история, которую я вам сейчас изложил с подачи Алексея, — он автоматически глянул на спокойно сидевшего поодаль ото всех Кротова, — это наша, как мы с ним считаем, единственная реальная зацепка. По этой версии и будем работать.

— А что там в Генпрокуратуре? — поинтересовался с места Филя Агеев.

— Насколько знаю, они пока отрабатывают вместе с ФСБ лечебницы, пытаясь выйти на след преступников через них. Наша задача, как вы понимаете, другая. Алексей Петрович достал полный список фамилий тех ребят, которые входили в состав спецбатальона и вернулись из Анголы живыми и невредимыми, как считали и, видимо, продолжают считать они сами благодаря тому, что судьба свела их с этими дикарями… — он заглянул в бумаги, лежавшие перед ним, — мбунду.

— Язык сломаешь… — проворчал Коля Щербак.

— Из них, — не обратил внимания на реплику Щербака Голованов, — четверо иногородние и только трое москвичи. Адреса, правда старые, у нас тоже имеются… Кто-то из них, а возможно, все трое, на взгляд Кротова, да и мой тоже, имеют прямое отношение к тому, что случилось…

На мгновение в комнате повисла тяжелая тишина, но Голованов тут же поспешно продолжил:

— Значит, так, если помните, я уже говорил вам, что таинственного психиатра описывают все, кто его видел, как человека то ли восточной, то ли южной внешности. В этой связи, Филя, твое задание выглядит наиболее перспективным: записывай — Алиев Ренат Алиевич. Теперь адрес…

— Знаете, — неожиданно подал голос Алексей Петрович, — я бы не стал слишком концентрироваться на этой стороне дела… Я имею в виду внешность психиатра…

— Почему? — удивился Сева Голованов. Кротов усмехнулся и пояснил:

— Просто на днях моей Инне Александровне вздумалось поменять масть… Если помните, она убедительная блондинка… Словом, когда Инна вернулась от мастера из парикмахерской, я едва узнал собственную супругу! Разве что по голосу, которым она причитала, проклиная свою затею…

Мужчины невольно заулыбались, даже Голованов, но тут же посерьезнел:

— Ты, Алексей, хочешь сказать, что наш клиент мог изменить внешность?

— Почему бы и нет? Мог сделать это, когда начал осуществлять свою явно маниакальную идею, мог сделать это и сейчас: наверняка ведь понимает, что засветился…

— Думаю, ты прав, — поддержал его Агеев.

— Ну возможно, — кивнул Голованов. — Что ж… Нашей версии это никак не меняет… Значит, второго из них, Антона Плетнева, возьмешь на себя ты, Щербак… Третьего оставляю пока себе. Думаю, работа нам предстоит очень нелегкая: адреса старые, еще советских времен, снимков этих ребят нет нигде… Или есть?

Вопрос адресовался Кротову ответившему не сразу.

— Не знаю, Сева, — произнес наконец Алексей Петрович. — Я, конечно, попробую и разузнать, и, если повезет, раздобыть… Хотя, думаю, все понимают, что любые сведения, связанные с Анголой, все еще находятся под грифом…

— Черт бы побрал это все… — вновь проворчал Щербак. — По-прежнему рассекречивают через полвека даже то, что и так всем известно, — достаточно покопаться в Интернете…

— Что поделаешь, Коля, — вздохнул Кротов. — Этот принцип действует во всем мире, не только у нас. В некоторых странах срок еще больше, почти в два раза… Я же сказал: попытаюсь. Но на это потребуется какое-то время… Сказать точно какое, сейчас не готов.

— Во всяком случае, терять его зря мы не будем… Приступайте, ребятки, если сумеете, прямо сегодня…

Да, Юра Гордеев просил всем передать, чтобы, если понадобится его помощь, звонили в любое время суток.

Мужчины начали подниматься со своих мест, но, несмотря на звук отодвигаемых стульев, вопрос, заданный Агеевым, расслышали все:

— Сева, а почему Вячеслав Иванович не появился? Голованов немного помолчал, перебирая какие-то бумаги, потом покачал головой:

— Он, скорее всего, и не появится… — Всеволод поднял голову и посмотрел на вновь притихших товарищей. — Все в курсе, что Вячеслав Иванович подал в отставку? Пока он в Москве, но собирается уезжать, как только все прояснится. Уезжать не на время, если кто не понял. Насовсем…

8

Самые тяжелые, первые минуты встречи остались позади, и теперь оба они, старые друзья Слава Грязнов и Саша Турецкий, просто молча разглядывали друг друга.

— Эх ты-и-и, рыжий дурень… — Александр Борисович тепло улыбнулся и покачал головой. — Не послушался меня, мудрого змея, и все-таки по-своему сделал…

Вячеслав Иванович молча отвел глаза. Рыжим Турецкий его в последний раз называл, пожалуй, лет десять назад…

— Слав, ну сам подумай: что ты станешь делать в этом чертовом заповеднике, в этой хреновой глухомани? Зверюшек охранять?.. Так я что-то не припомню, чтоб ты состоял в Гринписе!..

— Все уже решено и, как говорится, подписано, — негромко, но твердо сказал Грязнов. — А животных я всегда любил. С детства… Все хотел собаку завести, да с нашей службой — сам понимаешь…

— Дурень… — снова пробормотал Александр Борисович.

— Тебе небось Меркулов насчет меня настучал? — поинтересовался Вячеслав Иванович.

— «Настучал» — сильно сказано. Сегодня, пока Иринка к врачу моему бегала посекретничать, я ее мобильным воспользовался и позвонил Косте… Между прочим, он от твоего решения в шоке!

— Я все думаю, — прерывисто вздохнул Грязнов, — что, вот если бы не твой Меркулов… Все могло бы быть по-другому! Все!..

— Слушай, ты что, винишь Костю?

— Нет, — перебил его Вячеслав Иванович, — я себя виню, себя! Но сейчас хотел сказать совсем о другом… Разве не он нас с тобой вернул обратно в эту проклятую систему?[2]

— У-у-у… — протянул Турецкий. — Ты бы еще вспомнил времена, когда в школу ходил…

— И вспомнил бы! — нахмурился Вячеслав Иванович. — А разве я не прав? Сейчас ты бы, Сань, уже успел сделать себе имя… Криминальная журналистика нынче в чести, а газета, в которой ты работал, «Новая Россия», верно?..

— Верно… — усмехнулся Турецкий.

— Говорят, разбогатела, тиражи хорошие… Жива-здорова и процветает!

Оба они ненадолго замолчали, думая об одном и том же.

Когда-то в середине девяностых все трое — Меркулов, Грязнов и Турецкий — действительно уходили из органов, считалось, что навсегда. Тогда-то Вячеслав Иванович и затеял создание нынешней «Глории», руководил которой около двух лет, а его друг Александр Борисович действительно вполне успешно опробовал себя на поприще журналистики. Да сбил их, как полагал Грязнов, с панталыку действительно Меркулов: в Генпрокуратуре сменился ее глава и предложил Константину Дмитриевичу занять кресло своего заместителя по следственной работе. Эту должность Меркулов покинул как раз из-за конфликта с его предшественником. Ну а вернувшись, он, разумеется, потянул за собой и Турецкого…

— Послушай, — неуверенно произнес Александр Борисович, — мне помнится, к твоему возвращению в систему Костя все-таки не имеет отношения… Тебя тогда в МУР, кажется, новый замминистра вернул… Я ничего не путаю?..

— Не путаешь, — неохотно кивнул Вячеслав Иванович. — Только, если бы вы с Константином не вернулись в Генпрокуратуру, ни на какие уговоры, даже самого президента, я бы не поддался…

Они вновь помолчали, после чего Турецкий осторожно спросил:

— Слушай… А ты не в курсе, где сейчас твоя Ниночка Галактионова?..

Вячеслав Иванович усмехнулся и посмотрел в окно:

— В курсе только, что она давно уже не моя… Турецкий поглядел на своего друга с некоторым сомнением. Он прекрасно помнил, сколь бурным был когда-то этот роман между Славой и Ниной, проходившей свидетельницей по одному из дел, которое они расследовали со Славкой… Галактионова была секретаршей убитого бизнесмена — в те годы их убивали куда чаще, чем, слава богу, нынче… Именно она помогла открыть «Глорию». Помнил Александр Борисович и о том, что виновен был в их в общем-то тихом разрыве как раз его друг: в свое время Слава, что называется, обжегся на крайне неудачном браке, жениться больше не желал, а Ниночке, как всякой женщине, нужна была семья…

Давно это было. Но с тех пор — вот в чем Турецкий не сомневался! — ни одна женщина не вызывала больше у Вячеслава Ивановича таких сильных, нежных и теплых чувств, как Галактионова…

— Ладно, — произнес наконец Александр Борисович, — об этом не будем!

— Так же, как не будем больше делать попыток переубедить меня, Саня, с помощью трогательных воспоминаний…

— Черт с тобой, — буркнул Турецкий. — Хотя если я чего и не понимаю — так это твоей поспешности: тебе не кажется, что ты все-таки обязан хотя бы дождаться результатов следствия, коли уж не в состоянии в нем участвовать?

Вячеслав Иванович хмуро, исподлобья глянул на друга:

— Результатов я дождусь… Только вряд ли это вернет Диньку, а с меня снимет вину… Я вас, Саня, послал туда сам… Сам!.. Разве такое забудешь? Прости меня, я хотел тебе это сказать — и вот теперь говорю… Прости…

— За что? — Александр Борисович и сам не заметил, как еще немного подтянулся на руках и сел прямее. — Нет, вы только посмотрите на него! Отыскался виноватый! Никогда не задумывался над тем, что от судьбы не убежишь?.. Послушай, есть же, в конце концов, такое понятие, как Промысел Божий. А что касается меня, извиняться не за что вообще! Во-первых, я скоро буду здоров, обязательно встану на ноги, мне мой доктор это как раз сегодня, с полчаса назад, сказал очень твердо. А во-вторых, в отличие от тебя, я еще повоюю с отморозками!

— Если ты сейчас вслед за Меркуловым начнешь упрекать меня в слабости…

— Не начну, успокойся! Тебе и по возрасту отставка вроде как положена, и ты уже не раз собирался уходить из органов до… до всей этой истории…

— Следствие по этому делу я поручил «Глории», — перебил Турецкого Вячеслав Иванович. — Дождусь, пока они что-то нароют, и все равно уеду… Не уговаривай меня, Сань!.. Вижу же, что ты собираешься навязать мне руководство ЧОПом… Нет. Пока его возглавил Сева Голованов, дальше будет видно… Но не я!

Александр Борисович подозрительно посмотрел на своего друга, однако к чему можно было бы придраться в его словах, так и не нашел. Поэтому вернулся к разговору о Меркулове:

— Все-таки на Костю ты зря наезжаешь, Славка… Ей-богу, зря! Все, что мог, он сделал, а уж что от него не зависело… На мой взгляд, их версия по этому делу вполне перспективная, хотя и несколько громоздкая. Костя будет держать меня в курсе, вот Иринка немного подостынет, он приедет ко мне и расскажет все что нужно.

— Какие версии у «Глории», я не знаю, — сухо произнес Грязнов. — Я попросил Севу звонить мне, когда будет какой-то результат. Так что, в отличие от твоего Меркулова, поделиться информацией не могу. Уж прости…

— А я и не рассчитывал, — слегка покривил душой Александр Борисович. — Я рассчитывал на другое: если уж не удастся тебя, осла упрямого, образумить, так хотя бы уговорить изредка заглядывать ко мне… Но боже тебя упаси от дурацких извинений!..

— Ладно, Сань… До отъезда зайду точно… Там твоя Иринка, по-моему, под самой дверью топчется…

— Пусть еще немного потопчется, — ухмыльнулся Турецкий. — Ты лучше все-таки скажи, кто, по твоему, за этим всем стоит: действительно террористы или какой-нибудь маньяк-одиночка, обладающий техникой зомбирования? Только не говори мне, что ты над этим не думал…

Вячеслав Иванович поглядел на Турецкого почти сердито и поджал губы.

— Саня, я тебя прошу… — Он болезненно поморщился. — Не могу я об этом думать, понимаешь? Вообще не могу…

— Куча странностей в этом деле… — Александр Борисович словно и не услышал своего друга. — Помнишь, когда ты трудился в МУРе, я слегка помог тебе с одним тоже весьма странным дельцем. Думали тогда, что маньяка ищем, а отыскали простого негодяя, помнишь?

Вячеслав Иванович слегка пожал плечами:

— Ты имеешь в виду дело с исчезновением трупов из морга? Ну помню…

— Ага!.. — Турецкий словно обрадовался. — Причем все трупы были женские, имеющие отношение к роддому, в котором неожиданно резко повысилась смертность при преждевременных родах. Не помнишь на сколько?..

— Примерно две женщины в месяц… — буркнул Грязнов.

— Во-во!.. Жуткое было дельце! Но этот докторишка-убийца маньяком и близко не был, зато был редкостным подонком, торговавшим подпольно плацентой пяти-шестимесячного срока беременности…

— Да помню я! Какой-то идиот шел с ним в паре, омолаживал этой плацентой баб богатых… Тьфу!.. Какого черта ты это вспомнил, Сань? Я тогда еще с месяц кошмары видел: трупы он сам хоронил, чтобы эксперты не обнаружили ядовитую гадость, которой он у женщин преждевременные роды вызывал… Ну и что?

— А то, что, когда все думали, что за этой историей стоит маньяк, у меня было странное такое ощущение, что никакой не маньяк, а незаурядный преступник, помнишь? Потому и стали тогда проверять не морг и его сотрудников, а тот роддом!

— И что? В морге ему тоже какой-то мерзавец санитар помогал.

— А то, Слава, что в этом деле с террористкой у меня в точности такое же ощущение, как тогда, возникает, словно где-то мы делаем аналогичную ошибку… Что-то в нем такое кроется, о чем никто из нас пока не догадывается…

— Ладно, Саня, пора мне… — Вячеслав Иванович резко поднялся со стула. А Турецкий умолк на полуслове, почувствовав, что продолжать и впрямь не стоит. Впервые за все годы их дружбы и совместной работы генерал Грязнов действительно выкинул белый флаг…

Александр Борисович был далек от того, чтобы обвинять Славку в слабости, потому что, возможно, больше всех знал, насколько на самом деле тот был мужественным человеком, понимал, что и это его нынешнее решение потребовало от Вячеслава Ивановича именно мужества — особого, далеко не всем понятного. И еще долго после того, как Грязнов покинул палату, Турецкий с горечью смотрел на закрывшуюся за ним дверь, как будто втайне надеялся, что сейчас она откроется и на пороге появится вовсе не Ирина, а его Славка…

Николай Щербак — светловолосый, не слишком приметный внешне чоповец, несомненно относившийся к числу лучших сотрудников «Глории», припарковал свой старенький «Москвич» неподалеку от белых панельных башен — основной застройки окраинного микрорайона.

Прежде чем отправиться по адресу жившего в одной из упомянутых башен Антона Плетнева, Щербак не только проверил, проживает ли тот на старом месте, но и поговорил с участковым, на территории которого тот, как выяснилось, по-прежнему обитал.

— Гарантий, что он дома, дать не могу, — вздохнул пожилой, с усталым лицом служака. — Плетнев изредка пускает квартирантов, поскольку жить-то ему, бедолаге, по сути дела, не на что… У него кроме этой квартиры еще где-то, то ли за городом, то ли на окраине, домишко есть, от прежних времен остался… Ну и пьет он, конечно, будь здоров как!.. Только никто его за это тут у нас не осуждает…

— Почему? — поинтересовался Николай.

— Так ведь о трагедии-то все знают, поскольку живут здесь подолгу. Вы не в курсе разве?

— Нет.

— Жуткая история… — Участковый вновь вздохнул. — Несколько лет назад, точнее не скажу, жену у него двое ублюдков изнасиловали и убили, ну Антон их и того… В расход, словом, пустил. От правосудия и не пытался уйти, однако вместо тюрьмы его в психушку сумели направить люди, которые следствие вели… А сынишку маленького, значит, в детдом…

— Черт-те что… — пробормотал Щербак.

— То-то и оно, — кивнул участковый. — Вообще-то эта психушка его, можно сказать, от пожизненного спасла, вот только родительских прав парня лишили, а кроме сына, у него на всем белом свете никого не осталось. Тут любой запьет, между нами говоря…

— Да-а-а… история… — задумчиво протянул Николай. И все время, пока добирался до нужного ему дома, напряженно размышлял. В истории гибели Дениса Грязнова и ранения Александра Борисовича Турецкого психушка тоже фигурировала — так же как и ребенок… Даже дети, правда подростки и девочки, а сыну Плетнева было, по прикидкам участкового, от силы лет семь-восемь. И все-таки некоторое совпадение налицо… Неужели он действительно вышел на след?.. Хотя, по описанию все того же участкового, Плетнев был скорее блондином, чем брюнетом, да и никакими чертами лица, которые могли бы сойти за типичные кавказские или восточные, не отличался. Но не зря же Алексей Петрович Кротов предупреждал, что на этой стороне не следует зацикливаться?..

Подъезд, в который несколькими минутами позже вошел Щербак, вопреки его предположениям оказался чистым, светлым и даже заново окрашенным, а лифт исправно сновал с этажа на этаж. А вот дверь, нужная оперативнику, действительно оказалась обшарпанной, с облупившейся рыжей краской, и даже на самый поверхностный взгляд запор ее держался, что называется, на соплях…

Впрочем, она и вовсе оказалась незапертой, в чем Николай убедился, слегка толкнув ее. Все-таки он на всякий случай нажал кнопку звонка и даже некоторое время прислушивался к резкому звону, не услышал бы который разве что глухой… Неужели хозяин и впрямь отсутствует?..

— Эй, есть тут кто живой? — поинтересовался Щербак, распахивая дверь и переступая порог маленькой, неосвещенной прихожей, меблированной одной-единственной тумбочкой, заставленной, как отметил он, пустыми бутылками из-под водки.

Справа от него, возле упомянутой тумбочки, зиял проход на кухню, перед оперативником оказалась еще одна приоткрытая дверь, ведущая, судя по всему, в комнату. Из-за нее-то и раздались наконец звуки, свидетельствующие о том, что кто-то живой в квартире имеется. И если судить по тому, как чертыхнулся охрипший мужской голос, после чего послышался шорох, а затем звон стекла, был это сам хозяин.

— Кого там еще дьявол принес?

— Свои, не боись! — отозвался, усмехнувшись, Щербак.

— Я и черта не боюсь, а уж тебя-то с какого хрена должен?

Дверь в комнату, до этого немного приоткрытая, резко распахнулась, и на пороге возник Антон Плетнев собственной персоной… Если бы не явно похмельная отечность его физиономии, не покрасневшие белки серых, как сталь, глаз под набрякшими веками, его, возможно, кто-нибудь мог даже признать видным мужиком… Во всяком случае, обнаженный торс с четкими и выпуклыми буграми мышц, в который уперся взгляд Николая Щербака, все еще выглядел, несмотря на запои, крепким и накачанным… Однако в данный момент Щербак об этом не думал. Его взгляд был прикован к предмету, болтавшемуся посреди плетневской груди на крепком кожаном ремешке.

Это был черный, даже на вид тяжелый божок с жутковатой физиономией, в точности соответствующий описанию загадочного идола, которое дал им Алексей Петрович Кротов… А заодно, следовательно, он был еще и точной копией того самого «сувенира», который в настоящий момент находился у Александра Борисовича Турецкого в качестве, как он сам сказал Кротову талисмана.

Еще один такой же каменный божок Мбунду как раз в тот момент, когда Коля Щербак разглядывал его двойника, украшавшего грудь Плетнева, грел, почти обжигая, ладонь Георгия, незаметно сжимавшего его и мысленно бормотавшего слова, которые Щербаку, например, показались бы полной абракадаброй. Конечно, следовало произносить их вслух, однако вряд ли стоило рисковать: парк в этот час был почти пуст, но в любой момент кого-нибудь могло случайно вынести к скамейке в его дальнем уголке, на которой сидел Георгий.

Наконец заклинание было произнесено полностью. Но прежде чем отправиться в мастерскую к девочкам, Георгий, еще раз внимательно оглядевшись, убедился, что никаких случайных гуляк и ищущих уединения влюбленных парочек не видно, после чего достал мобильный телефон и набрал номер.

Ему пришлось набирать его еще трижды, прежде чем соединение с абонентом наконец состоялось.

— Это я, Ренат, — произнес он, не поздоровавшись.

— Что случилось?

— Ничего. Но нужны деньги и материалы.

По ту сторону связи некоторое время молчали. Потом собеседник Георгия что-то недовольно пробормотал, прежде чем заговорить членораздельно:

— Не слишком часто насчет денег?

— Не слишком, — коротко отрезал он.

— Насчет материалов тебе позвонят. Дату и место тоже назовут.

— Придется подождать со следующей акцией хотя бы с месяц, — хмуро произнес Георгий. — Ищейки подвели.

— Твоя вина, не надо было связываться, я тебе говорил… Ладно, пусть месяц, но не больше. Товар тоже будет к тому же времени.

Связь оборвалась.

Георгий поглядел на аппарат, криво усмехнулся и, еще раз оглядевшись, поднялся со скамейки. Пора было идти заниматься с девочками, приближалось время очередного сеанса.

Вспомнив про своих подопечных, «дядя Юра» тут же снова нахмурился. Одна из них — Аня — была совсем неплохим материалом, а вот вторая, Настя, чем-то его беспокоила, хотя сказать точно, чем именно, он пока что не мог… Но только пока!

9

— Ты кто? — Плетнев широко, со вкусом зевнул и, почесав грудь, с видимым безразличием оглядел Щербака с ног до головы.

— Вообще-то я твой гость… А звать Николаем… Дело у меня к тебе!

Антон безразлично пожал плечами и, поморщившись, направился в сторону кухни.

— Тоже мне гость… — проворчал он. — А дел ко мне ни у кого в этом паршивом городе нет и быть не может… Чего стоишь? Проходи, если уж пришел, только не обессудь: в апартаменты не зову, моя домработница сегодня выходная, прибрать там было некому…

К удивлению Николая, на кухне оказалось более-менее чисто. Никакой грязной посуды в раковине, не говоря об обнаглевших тараканах. Правда, и здесь было полно водочных бутылок, но аккуратно составленных на полу под подоконником. Щербак запоздало посетовал на себя за то, что не догадался, отправляясь к Плетневу, прихватить с собой и горючее… Разговаривать с похмельным мужиком без бутылки — глупая затея…

Он вздохнул и опустился на указанный хозяином скрипучий табурет у чисто вытертого стола с пластмассовой столешницей. Антон между тем, не обращая на него внимания, открыл один из навесных буфетов, расположенных над газовой плитой, извлек оттуда непочатую бутылку водки, две стопки и, наконец, тоже расположился со всем этим добром напротив гостя. Уже сидя, протянул руку к небольшому холодильнику и, распахнув его, достал коробку с каким-то подозрительного вида вьетнамским салатом и пакет с заранее нарезанным батоном.

— Будешь? — коротко поинтересовался он. И, не дожидаясь ответа, ловко свинтил с бутылки пробку и разлил прозрачную жидкость по стопкам.

— Вилки забыл, — буркнул он. И, исправив свою оплошность, моментально опрокинул в себя свою порцию и проглотил, не поморщившись. На то, что Щербак к водке не притронулся, он вновь не обратил ни малейшего внимания, только теперь начав разглядывать его в упор и с некоторым интересом.

— Так кто ты, говоришь, будешь, Николай? Вижу, что человек служивый, а вот откуда… черти принесли — неясно!

Щербак невольно улыбнулся:

— Почему ты решил, что я человек служивый?

— Глаз у меня наметанный.

— Ишь ты… Ладно, давай знакомиться!

Коля достал свое глориевское удостоверение и протянул хозяину, отметив, что Антон не сделал ни малейшей попытки взять его в руки, но взгляд, брошенный им на раскрытые корочки, был внимательным.

— Ишь ты… — наконец пробормотал он. — Опер, значит, из ЧОПа?

— Точно…

— Хм!.. Небось и в горячих точках успел потрудиться?

Он окинул Щербака более доброжелательным взглядом и, когда тот молча кивнул, покачал головой:

— Ну-ну… Не все, видать, такие невезучие, как я… А ко мне-то тебя чего привело, опер?

— Помощь твоя понадобилась, — произнес Николай после секундного колебания. Вопреки всему Плетнев почему-то вызывал у него симпатию.

— Неужто я еще кому-то помочь могу? Ну и ну!

Антон улыбнулся, продемонстрировав собеседнику неожиданно белые и ровные зубы, и тряхнул густыми, на взгляд Николая, слишком длинными волосами.

— Забавная у тебя висюлька, — улыбнулся в ответ Щербак, а Плетнев моментально погасил улыбку и сурово уставился на него.

— Чего это ты вдруг моей висюлькой заинтересовался?

— Недавно погиб мой самый близкий друг, подорвали его. Еще один человек… очень хороший человек… инвалидом стал. А на месте взрыва в точности такую же штуку обнаружили, вот и заинтересовался…

Решение действовать в лоб пришло к Николаю Щербаку само собой, а продиктовала его внутренняя уверенность, что этот бывший спецназовец, видимо так и не переживший постигшей его трагедии, не может быть убийцей. Тем более детей. У Антона было открытое, несмотря на следы возлияний, почти красивое лицо. Интуитивно Щербак чувствовал, что человек с такой улыбкой и таким взглядом просто не способен на столь тяжкое и подлое преступление. Да, он уничтожил негодяев, убивших его, видимо, горячо любимую жену. Но сделал это, что называется, с открытым забралом, от закона уйти, как поведал Щербаку участковый, не пытался.

— А у друга твоего имя есть? — неожиданно спросил Плетнев.

— Есть… Звали его Денис Андреевич Грязнов… Антон прищурился, взгляд его сделался не просто пристальным — острым.

— Знакомая фамилия… — негромко произнес он. — Знакомая и редкая.

— Не такая уж и редкая, — пожал плечами Николай. — А что знакомая, такты, возможно, сталкивался когда-то с Денисом… Или с дядей его Вячеславом Ивановичем Грязновым.

Плетнев еще некоторое время смотрел странным взглядом на Щербака, потом поинтересовался:

— Ну а второй, которого подорвали?

— Вот тут фамилия действительно редкая: Турецкий… Может, и о нем слышал?

К удивлению Щербака, Антон резко выдохнул воздух и… расхохотался… Физиономия оперативника изумленно вытянулась, а Плетнев, отсмеявшись холодным и сухим смехом, мгновенно посуровел, и теперь в его взгляде, устремленном на Колю, ни малейшей симпатии не улавливалось.

— Н-да-а, — протянул он. — А все-таки интересная штуковина жизнь… Говоришь, любезный Александр Борисович — кандидат в инвалиды? А господину Меркулову, часом, хотя бы самая малость там не досталась?

Щербак слишком поздно понял, что совершил ошибку, он даже догадывался, какую именно… Плетнев между тем продолжил:

— Привет от меня всей честной компании, — ядовито произнес он. — Воистину Бог видит, кто кого обидит… Друзья твои, опер, в свое время меня в психушку спровадили, сына лишили… А ты, значит, за помощью ко мне пришел? Уж извиняй, оперок, а только придется тебе без моей помощи обойтись: сами разбирайтесь, что да как… А теперь будь любезен — прощай!

И, опрокинув в себя вторую стопку, Плетнев с самым суровым видом поднялся из-за стола.

Николай не сомневался, что пытаться исправить ситуацию бесполезно, и спорить с хозяином не стал… Прикрывая за собой дверь плетневской квартиры, он услышал, как смачно, в три этажа, тот выматерился за его спиной…

Уже из машины Щербак позвонил Севе Голованову и, доложив виноватым голосом о своем неожиданном проколе, вздохнул:

— Знаешь, я по-прежнему не сомневаюсь, что к взрыву этот мужик никакого отношения не имеет, не тот характер. Вздумай он кому отомстить, поступил бы так же, как в случае убийцами жены. Но ты все-таки прицепи к нему Самохина, пусть Самоха пару дней за ним присмотрит, не исключено, что Плетнев попытается связаться с кем-то из своих, чтобы если не разрулить, то хотя бы разнюхать ситуацию. Самоху я тут подожду, пока доберется — на случай, если клиент захочет позвонить кому… У него самого телефон давно отключен… Черт! Давно я такие лажался…

— Ты не мог знать, что следствие по его делу вели наши, так что не самоедствуй. Машину он твою видел?

— Нет.

— Значит, будете с Самохиным на пару вести наружку за Плетневым… Думаю, он действительно попытается выйти на кого-то из тех, кто, с его точки зрения, может быть в этом деле замазан… Все, до связи… Самоха прибудет не раньше чем через два часа, он сейчас с клиентом. Держи с ним связь сам, лады?

Щербак отключил мобильный, вздохнул и устроился на водительском сиденье поудобнее. До самого приезда своего тезки Коли Самохина, объявившегося не через два, а через три часа, он не спускал глаз с плетневского подъезда. Но Антон из дома так и не вышел.

Терпкий, сладковатый запах курящихся на треноге трав заполнил большое помещение мастерской минуты через три после того, как Георгий поджег их от черной свечи, установив треножник на его традиционное место, в ногах идола.

Сегодня травы загорелись с первого прикосновения пламени, после первой голубоватой вспышки тление их сделалось ровным, дымок, поползший от треножника, как по заказу, поднялся вначале вверх тонким сизым столбиком и, лишь достигнув лика Бога, потянулся в пространство комнаты. Это означало, что Бог благосклонен к ним, что удача не изменила Георгию, несмотря на осложнившиеся обстоятельства.

Обе девочки лежали неподвижно, с плотно закрытыми глазами, на своих топчанах, выдвинутых на время сеанса на середину мастерской и установленных точно напротив изваяния.

Эта неподвижность была сродни неподвижности мертвого тела, и Георгий, завершив необходимые заклинания, произносимые им на странном, гортанном языке, казалось состоящем из одних согласных звуков, глубоко вдохнул аромат дыма и сосредоточил взгляд на девочках.

— Взгляните на эту яркую золотую точку… Вот она возникла перед вашими глазами… — тихо заговорил он. — Вот она становится больше… это уже круг, яркий, словно маленькое солнце… Смотрите, это действительно солнце, освещающее прекрасный луг, усыпанный цветами… Какое синее, чистое небо… Как прекрасны женщины, идущие к вам издали… Вы знаете этих женщин…

Губы Ани дрогнули, девушка еле слышно выдохнула: «Мама…» — и снова замерла. Настя не шевельнулась.

— Вам, — продолжил он, — хорошо там, хорошо… Вам хочется остаться там навсегда, потому что это не сон, это явь… Сон — там, куда вы попадете, после того как бог Мбунду оставит вас, вернет в этот грязный, мрачный мир, в котором вы испытываете только боль и тоску, слышите только крик и ругань, где вы никому не нужны… Просите Мбунду оставить вас там навсегда…

— Мамочка!.. — чуть громче произнесла Аня, а Настя неожиданно глубоко вдохнула.

— Золотое солнце… — снова заговорил он. — Золотой круг… Золотая точка… Неизбежное возвращение во тьму…

— Точка… Она стала голубая… — пролепетала Аня и открыла глаза. Настины веки тоже дрогнули и приоткрылись, по щеке девочки скатилась маленькая, почти старушечья слезинка.

Георгий поднялся с колен. Протянув руку к стоявшему чуть поодаль от него столу, он взял с него большой бокал, наполненный розоватой жидкостью. Сперва подошел к Ане и, заботливо приподняв голову девушки, поднес питье к ее губам.

— Семь глотков, — напомнил он.

Аня в точности исполнила его распоряжение и улыбнулась.

— Так хорошо сегодня было, дядя Юра, — я маму видела. Так странно: на ней было ее любимое платье, хотя оно на самом деле осталось висеть в шкафу…

— Там ей просто дали точно такое же. — Он тоже улыбнулся и перешел к молча лежавшей Насте. — А что видела ты? — спросил он уже без улыбки.

— Поляну, — прошептала девушка. — На ней было полно земляники. Я хотела попробовать, но почему-то не получилось… Мы с бабулей часто ходим… ходили за земляникой, специально в лес ездим… ездили на электричке…

— Тебе было хорошо там? — Он едва заметно нахмурился.

— Да… Мне показалось, я видела бабушку, я ее позвала даже, но потом… Почему-то она пропала… Я не хотела возвращаться, я хотела ее поискать… Там очень красиво!

— Скоро мы все туда уйдем, но пока еще рановато. Путь в прекрасный мир, где вас ждут любимые и близкие вам люди, нелегок. Двери в него открываются трудно: у нас с вами есть важные дела здесь, открыть двери вечности без них нельзя…

— Вы говорили… — прошептала Настя и, увидев, что Аня уже поднялась со своего топчана, тоже встала.

Георгий, немного понаблюдав затем, как девочки вместе двигают топчаны на их обычное место, незаметно для Насти сосредоточился на ней. Он все еще силился понять, что именно его тревожит в этой девушке. Очевидным было лишь одно: ее видения во время сеансов не вполне совпадают с его требованиями. Почему она вновь и вновь видит свою бабку?.. Конечно, та долго воспитывала ее, а мать она едва помнит… Но ведь помнит же! И снимки, по ее словам, в их доме были… Но видит всегда бабку… Чем это может обернуться, когда дело дойдет до Настиной персональной акции?

Ответа на этот вопрос Георгий с абсолютной уверенностью дать не мог. Наверное, впервые с тех пор как начал работать с этими бедными, обездоленными детьми, впереди у которых не было ничего, кроме перспективы прожить убогую, нищую жизнь, скорее всего, спиться годам к сорока и закончить свое жалкое существование на какой-нибудь помойке или в подвале чужого дома… Какое же счастье для этих девчонок, что судьба свела их с ним, Георгием, способным этого не допустить!..

Он коснулся рукой тотема, мысленно прочел краткое благодарение Богу и, сев за свой стол, задумчиво посмотрел на Аню с Настей, неторопливо накрывавших стол к ужину. К каждой из них у него был свой подход — вождь в свое время научил его многому, в том числе и наблюдать за людьми, чтобы познать их натуру. Увидеть, какими жестами они пользуются, как смотрят, ходят, едят, какое у них выражение лица, когда думают, что никто их не видит… Всего этого достаточно, чтобы понять, кто перед тобой, и безошибочно избрать нужный подход.

Георгия нельзя было обмануть — он знал, когда человек лжет: он бессознательно будет двигаться или шевелить пальцами определенным образом. Это знание облегчает работу с людьми, позволяет правильно их оценивать, не обольщаться, например, по поводу таких шавок, как Цветков и его начальничек… Наконец, не переплачивать им, хотя деньги для Георгия после югославских событий не проблема…

Он слегка улыбнулся, вспомнив про Югославию. Точнее, о том, как сложно, но успешно кружными путями — через Украину, Карпаты, Польшу — пробирались они с Ренатом на ту войну… На тех, кто их нанял, вышел Ренат — здесь, в Москве, у него были свои, давние связи со здешними исламистами. Недаром он, после того как бойня завершилась, назад не вернулся.

Даже ему, Георгию, он так и не сказал, в какой именно стране осел — среди арабов? Турок?.. Каждый раз, когда предстояло выходить на связь, Георгий засекал новый роуминг. В последний раз это была Турция.

Возможно, Ренат был прав, когда уговаривал его не возвращаться в эту проклятую Богом страну?.. Правда, уговаривал недолго. Видимо, кто-то, кто был постарше и поважнее Алиева, объяснил Ренату, что его друг куда нужнее здесь, чем в какой-нибудь ЮАР…

— Дядя Юра! — Анин голос был веселым и звенящим. — Вы меня что, не слышите? Ужин, говорю, готов!

— Я задумался, девочка, — мягко отозвался Георгий. — Что там у нас сегодня?

— Сырный пирог, салат, бананы и чай со шербетом, — бодро отрапортовала девушка. — Вообще-то завтра пора покупать продукты.

— Составишь, как обычно, список, я привезу все, что нужно.

Его мобильный ощутимо завибрировал в нагрудном кармане легкой сорочки. Георгий поднялся, отошел в противоположный от девушек, все еще хлопочущих возле накрытого стола, угол и включил связь.

— Товар вам доставят сегодня в полночь, две коробки, — сказал мужской голос по-русски с легким, едва заметным акцентом.

— Хорошо, буду ждать, — коротко ответил он. В соответствии с распорядком дня Аню с Настей он уложил ровно в одиннадцать часов.

Спустя час, как и говорил, он вышел из мастерской и, обогнув густо росший кустарник, оказался перед довольно широкой, уходившей вниз, к безымянному ручейку, затем идущей вдоль него хорошо утрамбованной дорожкой.

Вскоре послышалось далекое, постепенно нараставшее тарахтение, затем мелькнул яркий свет галогеновой фары… Спустя минуту перед Юрием лихо затормозил, насколько он, ослепленный светом фары мог судить, «Харлей». Мотоциклист заглушил двигатель и легко спрыгнул с седла. Он оказался широкоплечим, приземистым — ниже Георгия. На этот раз человек говорил на чистом русском, без малейшего акцента.

— На. — Он протянул плотный пакет. — Здесь тридцать штук, пока хватит… «Зеленых», конечно… Коробки сам сгружай.

— Мне сказали, товар будет только через месяц, — буркнул Георгий.

— Месяца у тебя нет, — сухо возразил мотоциклист, так и не снявший шлем и не подумавший поднять забрало. — Акция через две недели. Готовь девку.

Он ничего не ответил, хотя сказать ему хотелось многое. Просто было некому: курьер и есть курьер, передал что велено, а дальше не его проблемы.

— Коробки сгружать будем вместе, — зло бросил он. — Один провожусь дольше.

Мотоциклист глухо фыркнул, но, немного поколебавшись, подчинился и, круто развернувшись, шагнул к багажнику, на котором высились два картонных ящика из-под телевизоров, упакованные фабричным способом.

Через полчаса оба ящика стояли в мастерской, у самого входа. Звук мотора давно уже исчез вдали. Лица курьера Георгий не видел даже мельком: свои шлемы эти типы на его памяти не снимали никогда.

Подойдя к спящим девочкам, он проверил, насколько глубок их сон, и снова вспомнил идиота на «Харлее». Для того чтобы узнать его, Георгию и не нужна была физиономия курьера. Вполне достаточно весьма характерной и глубоко индивидуальной осанки и шрама на мизинце: перетаскивая с ним коробки, наездник вынужден был снять перчатки… Чертов пижон!

10

Легкая, ненавязчивая мелодия мобильного раздалась сразу после того, как Константин Дмитриевич завершил летучку и на некоторое время остался в своем кабинете один. Глянув на определитель номера, он слегка вздрогнул и, поспешно схватив аппарат, включил связь: это был номер Ирины Турецкой. Неужели?.. Однако в следующую секунду брови его взлетели вверх, а на лице расцвела восторженная улыбка:

— Санька… ты!..

В своей палате Александр Борисович Турецкий воровато глянул на дверь, за которой только что скрылась его супруга, уже во второй раз забывшая свой телефон на прикроватной тумбочке.

— Конечно, я, кто же еще? — нарочито ворчливо произнес Турецкий.

— Ты как?.. — Голос Меркулова едва заметно прервался от волнения.

— Нормально… Слушай, времени мало, Ирка вот-вот вернется и начнет отрывать мне голову. Я хотел узнать, что там с рейдерским делом? Только не вздумай читать мне лекции на медицинские темы, ясно? Я тут, к твоему сведению, от безделья дохну, а не от контузии. Ну?

— Ты неисправим… — Меркулов вздохнул и сдался. — Что с делом… Ведут его по-прежнему твои Поремский и Померанцев на пару… Только что на топтушке докладывали… Слушай, твоя Ирка меня убьет — и будет права!

— Та-а-ак… Ты что, хочешь, чтобы у меня на нервной почве наступила вторая кома?

— Боже упаси! — ахнул Константин Дмитриевич. — Ладно-ладно… Словом, стройку нам на этом месте ценой, как выяснилось, пятьдесят миллионов долларов, удалось временно остановить… Но главное не это: наши электронщики уже почти вычислили всю цепочку, по которой деньги за распроданное НИИ уходили на конечные счета!

— Кто лоббировал в Госдуме эту затею?

— Имена тебе ничего не скажут, но одного из них мы вызвали на завтра под вполне нейтральным предлогом…

— Что с гендиректором?

— Выпустили под подписку о невыезде, Яковлев работает как профессиональная землеройка, уверен, доказать, что уголовное дело против директора сфабриковано, удастся со дня надень… Сань, пока больше ничего, клянусь!..

— Плохо, медленно работаете, — озабоченно буркнул Турецкий, не переставая поглядывать на дверь. — По убийствам главбуха и главного конструктора, как я понял, ничего нового?..

— Слушай, Саша, неужели я и тебе должен рассказывать, сколько у нас дел на каждого следака?! — обиделся Меркулов. — И так это дело на контроле на самом верху, каждый день дергают, что да как…

— Еще бы! — Александр Борисович усмехнулся. — Распродать за здорово живешь и уничтожить на корню оборонное предприятие, спохватившись уже после того, как там супермаркеты начали возводить и прочие стоянки… Конечно, на контроле!..

Ручка на двери шевельнулась, и Турецкий моментально спохватился:

— Все, Костя, больше не могу, попробую завтра перезвонить!

— Шурик!.. — Ирина Генриховна уже стояла на пороге палаты, с упреком глядя на своего неугомонного мужа.

— Что, Ириша? — с самым невинным видом отозвался он.

— Кому ты собрался перезванивать? Турецкий отметил, что на сей раз в голосе жены почему-то гораздо меньше возмущенных интонаций, чем обычно, — в случаях когда Ирина Генриховна приступает к исполнению обязанностей Цербера при муже.

— Мне что, уже и друзьям позвонить нельзя? — поинтересовался он капризным голосом.

Она покачала головой и, закрыв за собой дверь, присела у кровати мужа.

— Ох, Шурик… Ну я что, не понимаю, по-твоему, для чего ты им звонишь? Пойми и ты: тебе нельзя волноваться, совсем нельзя! Я вот только что об этом говорила с доктором… Могу поспорить, что ты звонил либо Меркулову своему, либо Померанцеву… В крайнем случае Поремскому.

— А тебе не приходит в голову, что я гораздо больше волнуюсь, когда не знаю, что у них там происходит? — неожиданно даже для себя самого огрызнулся Турецкий. — У меня в производстве было по меньшей мере пять сверхважных дел… Я что, не имею права узнать, как они продвигаются?..

— Шурик… — Ирина растерянно смотрела на разозлившегося супруга. — Конечно, узнать ты можешь, разве я спорю? Но согласись, узнать — одно, а пытаться руководить расследованием из палаты — совсем другое… Ты же, дорогой, меры ни в чем не знаешь, а грани, за которую лучше не соваться, вообще никогда не чувствовал!

В голосе Ирины Генриховны Турецкому почудились близкие слезы, и он мгновенно сдался:

— Ладно-ладно, Иришка, ты права, а я, как обычно, свин эгоистичный… Ну хочешь, я, чтобы ты не нервничала, сейчас же улягусь и посплю?

— Хочу! — Жена улыбнулась. — Вот и врач говорит, что днем тебе обязательно надо спать часа два-три!

— Все, я сплю!

Александр Борисович моментально сполз в положение лежа и послушно закрыл глаза.

— Дурачок… — прошептала Ирина Генриховна. И, немного посидев около мужа, тихо зашуршала страницами очередной книжки, которых успела, сидя возле мужа, перечитать целую уйму.

Что касается Александра Борисовича, то на самом деле он и не собирался спать, тем более что сна у него не было ни в одном глазу. А вот восстановить в памяти дело, о котором он говорил с Меркуловым, с его точки зрения, следовало непременно, чтобы в следующий раз не общие вопросы задавать, а попробовать отработать через Костю парочку идей, которые наверняка придут в голову… Какая жалость, что все следственные документы для него теперь вне досягаемости!..

Дело, столь сильно заботившее Александра Борисовича Турецкого, было типичным рейдерским — то есть одним из тех, с которыми Генеральная прокуратура начала сталкиваться все чаще и чаще в последние годы. Но данное являлось даже на общем мрачном фоне, с точки зрения «важняка», вопиющим. Ибо в центре его находилась судьба оборонного, глубоко засекреченного предприятия НИИ «Прибор», которое, собственно говоря, на данный момент просто-напросто исчезло с лица земли… Именно на этом этапе Генпрокуратуре сия история и досталась!..

Несчастное НИИ было в свое время размещено чуть ли не в самом центре города, рядом с Лужниками, где, как известно, цены на землю давно уже поднебесные. Именно данное обстоятельство, судя по всему, и стало для предприятия роковым… Для начала с разрывом в пару недель были застрелены главный бухгалтер НИИ и главный конструктор. И хотя одного из киллеров сумели изловить, ничего существенного это органам не дало: заказ снайпером был получен через Интернет, деньги — наличные — оказались в оговоренное время в его почтовом ящике…

С генеральным директором института расправились не столь кардинально: на него «всего-навсего» было заведено уголовное дело, факты по которому вполне тянули на срок до десяти лет… Разумеется, дело, как и предполагал Турецкий, а оперативники Первого департамента МВД вкупе с Поремским и Померанцевым, по словам Константина Дмитриевича, уже почти доказали это, оказалось сфабрикованным…

Основная трудность, которая стояла теперь перед «важняками», — добраться до самих рейдеров, до тех, кто позарился на участок, на котором и находилось НИИ. Легко сказать — добраться: земля была распродана, так же как и оборудование института, по частям, проследить все цепочки, состоящие наверняка из массы подставных фирм и однодневных счетов, дело нелегкое. Радовало уже то, что обширную стройку, которую новые владельцы, прятавшиеся вновь за целой системой все тех же подставных фирм, все-таки удалось заморозить… Надолго ли?.. Насколько понимал ситуацию Александр Борисович, лобби этих вражин в Госдуме вряд ли сейчас сидит сложа руки… Можно лишь догадываться, сколь фантастические суммы в валюте стоят за этой грязной историей!

— Шурик, — вздохнула Ирина Генриховна, — ради бога, прекрати маяться, изображая, сколь крепко и сладко ты спишь… Я уже видеть не могу твои муки!

— Но я честно спал… Только что проснулся. — Александр Борисович открыл глаза и уставился на жену честнейшим взором.

Она не выдержала и улыбнулась:

— Ты хуже ребенка, знаешь?

— Почему это хуже?

— Потому что большинству детей все-таки присуще чувство самосохранения… Ладно, кончай притворяться, тем более что сейчас принесут обед.

— Опять есть? — Турецкий страдальчески возвел глаза к потолку. — Не успеешь позавтракать, как тебя снова кормят! При таком режиме, Ирка, ты скоро будешь женой жирного борова!..

— Вот и славно! — ехидно отозвалась Ирина Генриховна. — Может, хоть тогда ты перестанешь заигрывать с медсестрами?

— Это я-то заигрываю с медсестрами?! — От возмущения Александр Борисович в одно мгновение подтянулся на руках и сел, откинувшись спиной на подушку.

— Конечно, ты, — невозмутимо подтвердила его жена. — Особенно с той рыжей курицей, которая, по твоим словам, «гениально ставит уколы». Скажешь, я не права?

— Но она действительно ставит их… э-э-э… гениально, — несколько смутился Турецкий. — Я их даже не чувствую… Почему бы и не похвалить человека за хорошую работу?

— Действительно! — Голос Ирины был, с точки зрения ее супруга, просто пропитан ядом. — Почему бы и нет? Особенно если человек этот женского пола и двадцати лет отроду… Правда, рыжая и толстая!.. Но это нам никогда не мешало, верно, Шурик?

Александр Борисович хотел возразить относительно упомянутой медсестрички, что, во-первых, она не рыжая, а русоволосая, во-вторых, вовсе не толстая, но, глянув на сердитую физиономию супруги, счел за благо сменить тему.

— Ладно, — буркнул он, — так и быть: съем этот паршивый обед… Странно, но, кажется, я действительно проголодался…

Всеволод Михайлович Голованов все еще неловко чувствовал себя за столом Дениса, поэтому и первое совещание с Филей Агеевым и Колей Щербаком решил провести в их общей комнате, тем более что результаты у них у всех на данный момент были, можно сказать, ничтожные.

— В общем, — вздохнул Щербак, — из дома Плетнев в тот день, а заодно и ночью, так и не вышел. Только сегодня утром, около одиннадцати, посетил винно-водочный отдел ближайшего гастронома и вернулся обратно. Сейчас его Самоха караулит, я связывался с ним минут двадцать назад — все без изменений…

— Телефон у него точно отключен? — хмуро спросил Сева.

— Уже с полгода — за неуплату… Нет, связаться с кем-либо он на самом деле не пытался. Сидит дома и нажирается в одиночестве.

— Продолжайте наблюдение, рано или поздно твой Плетнев двинется с места… Что у тебя, Филя?

— У меня не лучше, — покачал головой Агеев. — По указанному адресу Ренат Алиев давно не живет. Но кое-что выяснить удалось, я отыскал его бывшую подружку, некая Лиля Сагиева… Девушка на Алиева очень сердита, поскольку осталась из-за него, можно сказать, у разбитого корыта…

— То есть? — нахмурился Голованов.

— В общем, мне удалось ее разговорить, и выяснилось, что во время событий в бывшей Югославии ее, как она полагала, жених отправился туда вместе с каким-то своим дружком. Как зовут друга, Лиля не в курсе… Обещал вернуться и жениться… Ни одного из упомянутых обещаний не выполнил.

— Может быть, погиб? — предположил Сева.

— Ничего подобного! Девушка утверждает, что уже после того как там все успокоилось, он ей звонил откуда-то из-за рубежа сказать, чтоб не ждала возлюбленного обратно… А девушка к тому моменту успела и подругам, и, что хуже всего, родителям нащебетать про скорую свадьбу…

— Ты, часом, не интересовался, на чьей стороне собирался этот Алиев участвовать в заварушке? — спросил Щербак.

— Интересовался, — усмехнулся Агеев. — И как раз на этом месте глазенки у Лили начали бегать туда-сюда, а сама она врать, что на сей счет ей ничего не известно… Допытываться явно не стоило, тем более что девушка мусульманка и наверняка верующая: на шее у нее на цепочке золотой полумесяц болтается…

— Думаю, — произнес после небольшой паузы Сева, — относительно дружка, отправившегося с Алиевым в Югославию, сомнений почти нет: явно «мой» персонаж, Некто Георгий Георгиевич Грозов… Остальные в Москве не проживают, как вам известно.

— Откуда ты знаешь? — возразил Филя. — Может быть, он кого-то, с кем и после Анголы дружил и связь не терял, как раз из провинции вызвал и с собой пригласил? Боюсь, проверять надо всех!

— Кротов сейчас этим и занимается, — ответил Голованов, — двоих уже успел проверить, оба живут в родных своих городах, в последние пять лет никуда не выезжали… А насчет Грозова я сейчас объясню, в чем дело.

Сева быстренько пролистал свой блокнот и, найдя нужные записи, продолжил:

— Вот… Адрес, который раздобыл Алексей Петрович, в известном смысле действующий…

— Что значит — в известном? — удивился Щербак.

— Не перебивай, Коля, я все объясню. А значит это, что Георгий Грозов по-прежнему прописан в очень хорошей трехкомнатной квартире по указанному адресу в Центральном округе. Однако уже почти шесть лет сдает ее одним и тем же людям: вполне приличная семья — муж, жена, десятилетний сын, очень приветливые люди, особенно жена… Слава богу, когда я там объявился, мужа дома не было. Обычно мужья словоохотливость жен несильно приветствуют. Вот от этой дамочки я и узнал, что своего хозяина они, с тех пор как сняли квартиру, в глаза не видели…

— Как такое возможно? — на этот раз удивился Агеев. — А деньги? Я имею в виду плату за жилье?

— Я понял, о чем ты. Мужики, вы чего такие нетерпеливые? Значит, в первые годы по договоренности квартиранты отправляли ему деньги на почтовое отделение. — Он заглянул в блокнот. — Ага… Индекс, до востребования. Получение он аккуратно подтверждал по телефону. Я выяснил: отделение находится в Северном округе. Третий Нижне-Лихоборский проезд. Звучит жутковато, на самом деле езды от Кольца на машине не больше пятнадцати минут. Я уже отправил Демидова в данный микрорайончик: пусть пошурует, с участковым пообщается. Вдруг такого человека кто-нибудь припомнит по описанию? Наверняка он там какую-то комнатенку снимал.

— Черт, как же снимка не хватает… — пробормотал Щербак. — Может, у этих его квартирантов есть?

— А то бы я сам не догадался спросить! — сердито бросил Сева. — Семейные альбомы и минимум вещей Грозов забрал с собой сразу, когда освобождал им квартиру. Кротов пока на сей счет тоже молчит, а с Плетневым ты сам все завалил… Ладно, не завалил, так вышло!

Коля, моментально пунцово покрасневший, с обидой посмотрел на Голованова, но промолчал.

— Наконец, самое интересное — в связи с твоей, Филя, информацией насчет Алиева. Пока ты рассказывал, я сопоставил кое-какие даты. Поэтому и предположил, что ездил твой клиент в Югославию вместе с Грозовым. Как раз в это время тот позвонил своим квартирантам и попросил их вместо переводов отправлять деньги на банковский счет. Номер его мне дали, банк находится в Выхине.

Теперь слушайте внимательно: если верить, правда приблизительной, датировке, которую мне предоставила квартирантка, получается, что сразу после этого их хозяин на несколько месяцев исчез: не звонил, не справлялся, как обычно это делал, о квартире. Как раз в это время цены на съемное жилье резко пошли вверх, а он поднял им плату не сразу, как сделали все нормальные хозяева, а через длительное время: впервые позвонил… примерно, конечно, по ее словам, точно она не помнит, но в любом случае заваруха в Югославии к тому моменту месяца два как закончилась.

— Странно, — пробормотал Агеев, — судя по всему, Алиев ведь воевал там на стороне мусульман? А Грозов… Грозов… По-моему, фамилия русская… Или нет?..

— Я бы не стал это утверждать наверняка, — покачал головой Сева. — На Кавказе, например, такого типа фамилии мне тоже встречались…

Филипп Агеев нахмурился.

— Проклятое дельце, не находите? — мрачно произнес он. — Сплошная мистика — то колдовское племя какое-то, то теперь еще экстремисты религиозные явно намечаются.

— Да уж, — поддержал его Щербак, — география вырисовывается от Словакии до Африки. А в середине мы с вами… Ты, Сев, не знаешь, что за это время нарыли в Генпрокуратуре?

— Кажется, ничего существенного, — ответил Голованов. — Я пока с Кротовым на эту тему не разговаривал, он-то наверняка в курсе… В любом случае, мужики, при всей скудости нашей информации мы с вами на шаг впереди. Думаю, если бы дело вел Сан Борисыч, вряд ли бы у нас имелось преимущество. Так, все. Пора подумать о дальнейших наших действиях.

— Ясное дело, за банком надо установить наблюдение, — сказал Агеев. — Лезть к его сотрудникам с расспросами я бы пока не стал.

— А я бы стал, — не согласился Голованов. — Более того, сделаю это сегодня же! Чтобы наблюдение дало результат, Филя, нужно знать хотя бы внешность клиента, которого мы ждем!

— Сам говорил, снимка пока нет, а словесный портрет и так имеется…

— Чей? — усмехнулся Всеволод Михайлович. — Психолога, что ли, который девчонок из больниц уводил?

— Ну!

— А гарантировать, что Георгий Грозов и этот психолог — одно и то же лицо, ты можешь?

— Сам же говорил насчет того, что именно Грозов ездил с Алиевым… А если ездил он, то и террорист он!

— А если ездил он, а террорист вовсе не он, и психолог вовсе третье лицо?

Агеев смущенно умолк, потом посмотрел на Севу Голованова с некоторым уважением.

— Ладно, согласен: следак у нас ты по праву. Так что действуй на свое усмотрение!

— Уже!

— Что — уже? — не понял Филя.

— Свидание у меня «уже», сегодня в девятнадцать ноль-ноль…

Оба оперативника уставились на Голованова с недоумением. Удовлетворенно оглядев их растерянные физиономии, он ухмыльнулся и пояснил:

— Девчоночка там одна в оперативном окошечке сидит, которая счетами занимается и бабки выдает… Словом, пригласил я ее в ресторан, а она, как ни удивительно, согласилась…

— Скорее всего, деньги он через банкомат снимает, — покачал головой Щербак.

— Скорее всего, — легко согласился Сева. — Вот и узнаем осторожненько в частном порядке, каким именно банкоматом он чаще всего пользуется.

— А это возможно, — кивнул Филя, — и если нам повезет, будем хотя бы примерно знать, в каком районе этот тип обитает!

— Повезет обязательно! — ухмыльнулся Агеев. — Ты ж у нас кавалер хоть куда, ни одна одинокая девушка перед тобой не устоит… Но есть опасность!

— Какая? — насторожился Голованов.

— Если твоя про это свидание узнает, боюсь, мало тебе не покажется!

Той уверенности в везении, которую испытывал, судя по всему, Филя Агеев, явно недоставало Володе Яковлеву, именно в это время находившемуся в психоневрологической клинике, расположенной в ближнем Подмосковье, неподалеку от Орехово-Зуева, в весьма живописном месте.

С заведующей ПНБ, в которой еще полтора месяца назад лежала одна из исчезнувших девочек — Анастасия Ляпунова, — он разговаривал уже не менее пятнадцати минут, а конкретного результата пока что не было даже в перспективе.

Яковлев вздохнул и в очередной раз пристально посмотрел на Анну Олеговну Крикунову — пышную даму с крупным, в данный момент покрытым красными пятнами лицом, избегавшую глядеть собеседнику в глаза. Анне Олеговне, на удивление, не шла врачебная шапочка, едва державшаяся на высокой прическе, кроме того, заведующая явно переборщила с косметикой. Во всяком случае, ярко-зеленые тени, наложенные до самых выщипанных в ниточку бровей, наводили оперативника на мысль о цирке, а жирная коричневая помада, густо наложенная на тонкие от природы губы и слегка размазавшаяся, выглядела, с его точки зрения, неопрятно…

— Ну хорошо, — вздохнул Володя. — Допустим, этого психолога вам рекомендовал на замену ваш коллега из Москвы. — Заведующая тут, видимо, не солгала, поскольку назвала имя, уже фигурировавшее в деле: того самого доктора, который в данный момент путешествовал по Крыму. — Но почему никаких документальных следов, помимо копии контракта, у вас не осталось, я все равно не понимаю: должна быть ксерокопия диплома, к примеру… Я уж не говорю о реквизитах трудовой книжки… Да и внешность его вы описываете крайне невнятно… И куда могла подеваться доверенность от бабушки, которую она ему, по вашим словам, дала?..

— Ну это была не совсем доверенность, скорее, записка… — пролепетала Крикунова. — Поймите, бабушке семьдесят восемь лет, она из дома почти не выходит… За девочкой сама приехать не могла, вот и попросила доктора, а мне записку написала… Ну почему я не должна была доверять дипломированному доктору, к тому же проявившему себя блестящим специалистом? Его назначения… результаты лечения некоторых больных были просто удивительными! За три недели он сделал больше, чем мой постоянный сотрудник, ушедший в отпуск!

— Действительно, куда больше, — не выдержал и съязвил Володя. — Например, похитил девушку!

— Откуда я могла знать? К тому же Настя могла и сама сбежать, уже после того как побывала дома… То, что бабушка утверждает, что и в глаза ее не видела, еще не факт… Она старушка, к тому же тоже с диагнозом… Могла просто забыть!

— Антонина Петровна, — резко возразил Яковлев, — вполне адекватна, полностью в своем уме, и с памятью у нее все в порядке! Вместе со мной ее посетил психиатр, профессор… — Яковлев назвал фамилию, услышав которую Анна Олеговна поежилась. Но молчала она недолго.

— Поймите и меня тоже, — с некоторым пафосом произнесла докторша. — Платят у нас гроши, специалистов днем с огнем не сыщешь… Врач, которого подменил на время отпуска Юрий Николаевич Грушев, два года с лишним не отдыхал, заменить было некем…

Имя психиатра было тем же, которое называли и в московских больницах, однако имелся камень преткновения: если москвичи описывали его как «человека кавказской внешности», то Анна Олеговна и ее сотрудники принадлежность исчезнувшего вместе с девочкой психиатра к южным или восточным национальностям отрицали категорически, и, похоже, искренне. Не могли же они все сговориться, упоминая при этом «обыкновенное русское лицо, столь же заурядного среднерусского цвета довольно светлые волосы и светло-голубые глаза»?!

Так ничего существенного и не добившись от Крикуновой, Володя Яковлев покинул лечебницу, в которой Настя лежала с нервным срывом, как и остальные пропавшие девочки, и, прежде чем отправиться через негустой, но очень симпатичный лесок к станции, набрал телефон Меркулова.

— Константин Дмитриевич, — хмуро поинтересовался он, — никаких сведений по диплому на имя Грушева не появилось?

— Появилось! — расстроенно буркнул Меркулов. — Только что коллеги из ФСБ звонили: диплом на это имя утерян его владельцем более десяти лет назад, им же давно получен дубликат… Сейчас их оперативники выясняют детали, будут этого типа проверять… Но, судя по всему, так оно и есть…

— Судя по чему — по всему? — на всякий случай переспросил Володя.

— Ты про интуицию когда-нибудь слышал? — внезапно рассердился Меркулов. — Так вот меня она в таких случаях пока не подводила.

Яковлев вздохнул и спрятал замолчавший телефон на место. Что ж, не всегда же, в конце концов, везение начинается сразу, с первых дней расследования? Неторопливо двигаясь в сторону станции и даже изредка останавливаясь, чтобы надышаться необыкновенно чистым, почти пьянящим после Москвы воздухом, Володя не переставал размышлять. В частности, припомнил он и одно из дел, которые расследовал несколько лет назад под руководством Турецкого: там убийца тоже менял свою внешность, да так ловко, что поначалу они считали, что действуют двое.

11

С участковым, на которого так рассчитывал Всеволод Михайлович Голованов, ему действительно повезло — правда, не сразу. Поначалу обнаружилось, что из милиции тот и вовсе ушел — около года назад, на вполне заслуженный отдых, поскольку на своем участке проработал почти четверть века.

Не испытывая особого оптимизма по части ближайшей перспективы, Сева все-таки отправился по домашнему адресу Александра Семеновича Жупикова. И был почти удивлен, обнаружив, что тот в столь замечательный летний день оказался дома, а, скажем, не на своих шести сотках, которые у него наверняка имеются.

Человек, открывший Голованову дверь, внешне на свои шестьдесят с хвостиком никак не тянул: крепкий, невысокий мужичок в джинсах и светлой футболке, без единого седого волоска в густой темно-русой шевелюре, с серьезным, приятным лицом.

Сева представился и был приглашен в комнату, очень чистую, уставленную цветами в горшочках и кашпо в огромном количестве.

— Присаживайтесь, — Жупиков кивнул на небольшой диванчик, накрытый клетчатым пледом, — я освобожусь через минуту, только цветы на балконе полью… Приходится пока что одному хозяйничать, супруга сейчас у дочки живет, помогает с новорожденной внучкой!

— Значит, вас можно поздравить с прибавлением семейства? — улыбнулся Сева.

— Можно! — просиял Александр Семенович. — Удочери подряд два парня родились, а она так хотела девочку, что решила рожать до победного конца… И вот теперь — как говорится, прямое попадание!.. Так, вот я и свободен.

Насчет внучки он поведал Голованову, одновременно кончая поливку цветов на балконе. И теперь, появившись в комнате, присел рядом на диванчик:

— Слушаю вас очень внимательно. Всеволод Михайлович коротко и ясно изложил суть дела бывшему участковому, слушавшему его молча, сосредоточенно, лишь изредка кивая каким-то собственным соображениям.

— Ну что ж… — произнес он, когда Голованов завершил свой рассказ. — Дело, как я понимаю, серьезное, никаких отлагательств не терпит… Конечно, сказать вам точно не могу, но если иметь в виду мой участок, была у меня там одна коммуналка, как раз на Лихоборах, — не приведи бог! Настоящая «Воронья слободка»… И единственная из всех коммунальных квартир, в которой какое-то, надо сказать, недолгое время одна из четырех комнат действительно сдавалась.

— А мне казалось, — искренне удивился Сева, — что большинство коммуналок как раз заселены квартирантами, а не хозяевами комнат!

— Только не в нашем микрорайоне. — Жупиков покачал головой и поднялся. — Чтобы сдавать комнату, нужно иметь еще одно жилище — для хозяина. А здесь народ живет бедный, по преимуществу пьющий… Вторые квартиры, можно сказать, ископаемая редкость. Вот, например, на примыкающем участке, у моего коллеги, там народ побогаче будет, да и коммуналок уже нет: сдавать сдают, но целые квартиры… Если у нас тут вытащим пустышку, придется вам к нему идти.

— А сами вы этого человека, описание которого я вам дал… или кого-то похожего на него не припомните в качестве жильца?

— Видите ли, в комнате, о которой я говорю, квартиранты, хотя она и сдавалась недолго, менялись как узоры в калейдоскопе…

— Были причины?

— Еще какие! В упомянутой квартире поначалу жили две семьи. Две смежные комнаты занимали мать с дочерью. Еще две — муж с женой и ребенком… Причем жена та еще штучка! Из таких баб, про которых говорят, что она, мол, в брюках ходит. То есть раньше говорили, теперь эта поговорка вымирает, поскольку реально половина женского пола штаны предпочитает…

Сева не выдержал и усмехнулся, а Жупиков поднялся и двинулся впереди гостя в прихожую.

— Пойдемте, я вам по дороге расскажу, — пообещал он. — Ну вот. Что касаемо этой пары, муж был тихий, совсем не пьющий, но в один прекрасный день характера своей командирши все же не перенес, а в итоге они разошлись. И тут же, конечно, встал вопрос размена: жена временно поселилась у своей сестрицы. Как вы понимаете, сейчас, чтобы разменяться, поначалу следует жилье приватизировать, а потом — купля-продажа… И не успели они эту самую приватизацию завершить, как та гнойная баба свою комнату сдала. Пока квартира являлась государственной, она могла сделать это только с разрешения соседей, а после приватизации — что хочу, то и ворочу…

— Могу представить, — покачал головой Сева, — что там началось!

— Это вряд ли, — не согласился Александр Семенович. — Она ведь, чтобы мужу, а заодно и соседке, которую подозревала в подстрекательстве к их разводу, насолить, специально отыскивала чуть ли не бомжей в свою комнату… Говорю ж, гнойная бабенка!.. Соседка, бедолага, через ночь в отделение наше носилась за помощью: то какая-то пьянь в ее комнаты ломится, а дверь гнилая была и хлипкая, то девочке спать не дают: орут всю ночь и матерятся за стеной… Дом хоть и сталинской постройки, а перекрытия деревянные, звукопроницаемость чуть ли не из подъезда в подъезд, не то что в одной квартире!

— Паршивая история, — пробормотал Голованов. — И чем же она закончилась?

Всеволод Михайлович огляделся: за время разговора они дошли до уютного, зеленого дворика, но дома здесь были обыкновенные кирпичные пятиэтажки, а не сталинки.

— По счастью, разъехались они, — кивнул Жуликов. — Повезло и соседке, и мужу… Бывшему. Он, правда, плюнул и взял деньгами, да еще меньше, чем его комната стоила, отдав той бабе однокомнатную. А соседка с дочкой вот тут и живут, мы как раз пришли… У них хоть и маленькая, а двухкомнатная квартирка. Несколько лет прошло, а Анна Сергеевна, по-моему, до сих пор своему счастью не верит!

Анна Сергеевна оказалась очень симпатичной дамочкой лет тридцати восьми, белокурой и пухленькой. Жупиков не сомневался, что они с Головановым застанут ее дома, поскольку работала та, как выяснилось, на дому. Сева понял, что ее деятельность была как-то связана с Интернетом.

Воспоминания о финале ее коммунальной жизни, похоже, и впрямь еще не изгладились из памяти Анны Сергеевны, поскольку, услышав, зачем к ней наведались незваные гости, она зябко поежилась.

Внимательно выслушав Голованова, описавшего как мог интересующего его человека, она на некоторое время задумалась, прежде чем ответить.

— Знаете, — произнесла после паузы Анна Сергеевна, — я вам честно скажу: помню я не всех этих бандитов, но как вы описываете, так больше всего ваше описание подходит самому приличному из них, он у нас почти до самого разъезда жил, дольше остальных… И особого вреда, если не считать дыма, от него не было, тихий…

— Дыма? — насторожился Голованов.

— Да, — кивнула она и усмехнулась. — В первый раз я тоже перепугалась. Помню, было уже поздно, во всяком случае, после одиннадцати. Мы с Машкой спать легли, я почти заснула и вдруг почувствовала запах гари… Не совсем гари, — поправилась она. — Дым вроде бы даже сладковатый, но дым…

Ну, думаю, все, этот хоть и тихий, а решил нас спалить!

— И что же было на самом деле?

— Вы не поверите, — покачала головой Анна Сергеевна. — Я, конечно, вскочила тогда и к его двери кинулась. Стучу-стучу — никакой реакции!.. Я Василия, соседа, будить, начали вместе стучать, хотели уже дверь ломать, тут он только и открыл. Абсолютно трезвый, но злой как черт!.. Я все равно в комнату сунулась, хотя он и попытался не впустить… А там, вообразите, посередине, перед открытым балконом, треножник стоит, а на нем что-то тлеет… Я обалдела от неожиданности! Видимо, дым-то как раз через балкон в мое открытое окно дошел… Но и в коридоре пахло!..

— Н-да-а-а, история, — покрутил головой Жуликов. — А мне вы тогда ни слова не сказали. Так ведь он действительно мог вас там всех спалить!

Анна Сергеевна смущенно покосилась на участкового:

— Знаете, он нам тогда объяснил, что верит в Бога и таким образом молится ему… Ну вроде бы это такая религия особая… Заверил, что никакого пожара от этого не будет, а дым даже, я бы сказала, приятно пах… К тому же эта религия запрещала алкоголь, и вообще он тихий был… До этого она нам какого-то психа с рынка вселила, он мне дверь ночью ломал! Я наряд тогда вызвала, его увезли, а утром он явился и все по новой…

— Как звали этого тихого квартиранта? — прервал женщину Голованов.

— Кажется, Юрий… Да, Юрий!

— Анна Сергеевна, — прищурился Сева, — он ведь вам приплачивал за ваше терпение, верно?

Женщина вспыхнула до ушей, бросила на Голованова быстрый смущенный взгляд, но лгать не стала:

— Да… Пятьдесят долларов… Не каждый месяц, но вы угадали.

Жупиков снова укоризненно покачал головой:

— И мне вы ни слова… А ведь понимали, наверное, что религия тут ни при чем?.. А если и при чем, так травы эти только сумасшедшие жгут или, того хуже, сатанисты какие-нибудь… И спалить он вас мог запросто!

— Вы не помните, когда именно он от вас съехал? — спросил Сева.

— Месяца за полтора до разъезда… Можно уточнить, у меня же документы есть купли-продажи… Сейчас!..

Анна Сергеевна явно обрадовалась возможности не отвечать Жупикову и тут же, вскочив, устремилась в соседнюю комнату.

Записав все нужные ему даты, Голованов извинился за беспокойство и откланялся, потянув за собой бывшего участкового, которому явно хотелось задержаться у хозяйки на пару минут и прочесть лекцию, текст которой у него наверняка уже сложился. А посему из подъезда Анны Сергеевны, захлопнувшей за ними дверь с нескрываемым облегчением, Жупиков вышел в довольно мрачном настроении.

— До чего ж наш народ корыстным стал, — буркнул он. — Так рисковать за паршивые пятьдесят «зеленых»!

— Ну, во-первых, тогда они были не то что сейчас, — не согласился Сева, — я имею в виду курс. Во-вторых, одинокая женщина с ребенком вряд ли зарабатывает большие деньги. А в-третьих, Александр Семенович, огромное вам спасибо: вы мне здорово помогли.

— Полагаете, это и есть ваш клиент?..

— Очень похоже, — кивнул Голованов.

— Н-да!.. Значит, Анна Сергеевна действительно рисковала, укрывала, можно сказать, террориста!.. А вы ее еще защищаете!..

Всеволод Михайлович как мог попытался успокоить старого служаку, но Жуликов в своем мнении так и остался непреклонным. На том они и расстались.

Валентин Евгеньевич Селюкин, хотя и занимал в Минздраве должность, название которой звучало вполне солидно, считал себя невезучим человеком. Все ведь познается в сравнении! А что касается Валентина Евгеньевича, как бы там ни звучала его должность, а связана она была с обыкновенным инспектированием подведомственных лечебных учреждений. Конечно, в упомянутых учреждениях встречали его с распростертыми объятиями, щедро накрытыми столами и прочими улыбками, однако делиться взятками, которые наверняка ведь получали от своих пациентов, не спешили! Вот и выходило так, что жил он фактически, в отличие от некоторых коллег-чиновников, на свою пусть и неплохую, однако всего лишь зарплату.

Супруга и дочь давно уже махнули рукой на главу семейства, уверившись, что он, как считали обе, просто-напросто трусит, по слабости характера не решаясь хотя бы намекнуть кому надо, что не грех бы и оплатить результаты очередной инспекции не только очередным банкетным столом, но и наличными. На столы, к слову сказать, он уже и смотреть не мог, а на неизбежную их принадлежность — красную икру и белую рыбу — у Селюкина вообще была аллергия.

Признать такое мнение о себе Валентин Евгеньевич никак не мог, а потому предпочитал отвечать на презрение членов своей семьи напыщенными лекциями на тему частности и принципиальности. А уж когда один из его коллег, парочкой рангов повыше, погорел на крупной взятке, он распространялся на данную тему не меньше недели, за каждым семейным ужином. До тех пор пока жена не стукнула кулаком по столу и не разрыдалась, заявив, что пусть его коллега и отправится теперь временно в места не столь отдаленные, но уж семья-то его в отсутствие отца и мужа бедствовать точно не будет!.. А вот случись что с ним, Селюкиным…

Далее следовало описание картины ужасающей нищеты, в которую немедленно попадут его жена и дочь.

Валентин Евгеньевич слушал это открыв рот, сидя посреди совсем неплохо обставленной (итальянский гарнитур) гостиной, напротив серванта, полки которого сверкали польским и чешским хрусталем, за столом, ломившимся от еды, но возразить расходившейся супруге не мог, поскольку все описанное благополучие и впрямь не шло ни в какое сравнение с тем, что та по меньшей мере раз в неделю видела в домах своих приятельниц…

С карьерой у Валентина Евгеньевича тоже не заладилось: как застрял он на своей недоходной должности пять лет назад, так и ни с места, словно околдовал его кто! В общем, скандал в результате все-таки вышел, и на следующий день он впервые в жизни решил доказать супруге, что не такой уж и бесхарактерный, как она считает. И начал с того, что в положенное время не явился домой к ужину, как делал это много лет подряд изо дня в день, а отправился в ресторан. В одиночестве. Конечно, можно было бы пригласить туда, например, секретаршу шефа, чтобы месть жене вышла повесомее, но Селюкин был мужиком довольно прижимистым и решил, что на секретарше лучше сэкономить.

Как выяснилось, это было не просто правильное — счастливое решение. Ведь именно в тот вечер и подсел к нему за столик, можно сказать, будущий источник дохода, причем абсолютно безопасный! Позднее Валентин Евгеньевич так и не смог припомнить, кто оказался инициатором знакомства, он или все-таки этот Юрий? А главное — что это произошло после очередной рюмки: не привыкший к алкоголю, он тогда опьянел довольно быстро. Однако не настолько, чтобы не успеть оценить выгодность предложения, сделанного случайным собутыльником. (Селюкин был бы крайне изумлен, узнай он, что на самом деле собутыльник случайным вовсе не был…)

Единственное, что требовалось этому Юрию, оказавшемуся опытным психиатром — кажется, он даже показывал ему тогда диплом, — так это совершенно невинная статистика, касавшаяся сферы деятельности Валентина Евгеньевича, и рекомендация с его стороны главврачу лечебного заведения взять Юрия на временную работу по профессии… И за эту сущую ерунду новый знакомый обещал выплачивать Селюкину ежемесячно такую сумму, что, услышав ее, Валентин Евгеньевич едва не подавился.

Спроси его позднее кто-нибудь, почему он так охотно согласился предоставлять новому знакомцу в общем-то закрытую информацию после каждой своей инспекторской поездки по психоневрологическим больницам, Селюкин никогда не сумел бы ответить на этот вопрос. Просто из-за стола он тогда, не без помощи Юрия, поднялся в полном убеждении, что такое везение выпадает раз в жизни и что, предоставляя упомянутую информацию, в сущности, незнакомому человеку, он, во-первых, делает доброе дело, во-вторых, почему-то просто обязан это делать. А главное — уж теперь-то жена и дочь точно перестанут его пилить за неумение зарабатывать деньги… И вообще, отправит-ка он их на Мальдивы на целый месяц, хоть отдохнет от сварливых баб и поживет в свое удовольствие…

В общем и целом, так и вышло. И жизнь, к которой добавились пара-другая светлых тонов, радовала Селюкина впервые за много лет куда более прежнего. Отчего-то ему казалось, что теперь так будет всегда, и именно поэтому последний звонок Юрия стал для Валентина Евгеньевича настоящим ударом.

— Нам с вами, — даже не поздоровавшись, сообщил тот, — пока не следует встречаться. Деятельность временно прекращаем.

— Что? — не понял Селюкин. — К-какую деятельность?

— Валентин Евгеньевич, — чуть мягче сказал Юрий, — вам следует взять отпуск и отдохнуть. Уехать, и лучше всего куда-нибудь за границу. Кроме того, желательно на какое-то время вообще забыть о нашем знакомстве… Особенно если кто-нибудь станет этим интересоваться специально.

— Интересоваться? Специально?.. Но кто?! — Он наконец встревожился.

— Органы, — коротко произнес его собеседник и отключил связь. То есть, по сути дела, прервал ее, не оставив Селюкину ни единой возможности ни возразить, ни уговорить, ни хотя бы переспросить, при чем тут органы? Юрий, ни отчества, ни фамилии которого Валентин Евгеньевич не знал и, судя по всему, теперь уже не узнает никогда, всегда звонил ему сам, а деньги за труды переводил на специально открытый Валентином Евгеньевичем тайно от жены счет.

Селюкин оторопело посмотрел на трубку, из которой в данный момент доносилось игольчатое стаккато коротких гудков, и похолодел: он вдруг сообразил, что с той самой встречи в ресторане он своего щедрого собутыльника ни разу больше не видел, а номер, по которому Юрий (а может, и не Юрий) звонил ему на работу, никогда не высвечивался, хотя прямой городской, установленный в кабинете Валентина Евгеньевича, был с определителем… И еще он понял, очень отчетливо, каким идиотом на самом деле был, прямо отсюда, с рабочего места, наговаривая этому типу интересующую его информацию, да и рекомендовал очередному главврачу Юрия в качестве сотрудника по временному трудовому соглашению он тоже из кабинета…

Впрочем, вряд ли последнее имело значение: если дело дошло до органов, первый же или в крайнем случае второй из докторишек назовет интересующимся его фамилию как рекомендателя…

Единственное, чего не мог в этот момент понять взмокший от ужаса Селюкин, — почему он вдруг оказался таким идиотом и пошел навстречу едва знакомому типу? Он, всегда такой осторожный, даже порой слишком осторожный!.. Как?! Загипнотизировал он его, что ли?!

Вряд ли Валентин Евгеньевич, буквально окаменевший на своем месте с трубкой в руках, мог всерьез предположить, до какой степени был в своей последней мысли вовсе не риторичен, а близок к истине.

Фамилию Селюкина Володе Яковлеву назвал на самом деле третий опрашиваемый. Точнее — назвала. Профессор Лапидо Эльза Юрьевна оказалась весьма прямой, привыкшей командовать подчиненными как генерал своей армией дамой, даже не пытавшейся скрыть от Яковлева те мелкие нарушения, которые и здесь тоже имели место. Эльзу Юрьевну последнее обстоятельство не пугало и даже не смущало: она полагала, что в своей епархии имеет право распоряжаться и устанавливать правила сама.

— Вы наверняка в курсе наших трудностей! — В голосе Лапидо звучало раздражение человека, которого отрывают от важнейшего дела по пустякам. — Докторов не хватает, зарплаты микроскопические, палаты, особенно, увы, подростковые, переполнены. Аня Русакова лежала у нас почти полгода! Вы хоть представляете, что это такое для нашего жалкого бюджета?! Бесплатная пациентка поступила из интерната, круглая сирота… Лежала у нас уже дважды: в двенадцать лет, затем в тринадцать и, наконец, в пятнадцать… то есть почти в шестнадцать!

— Меня интересует ее точный диагноз, переведенный на русский язык, — вздохнул Володя. — В деле все в медицинских терминах…

Он покосился на профессоршу: гренадерского вида, сухопарая при этом дама за пятьдесят, стриженная почти налысо, даже «под мальчика» такую прическу не назовешь.

Если он ожидал, что в ответ на его просьбу Лапидо для начала съязвит, то ошибся. Профессорша отнеслась к вопросу с пониманием:

— Значит, так. Во-первых, у Ани был не вполне проявленный эписиндром, повышенная агрессия. В интернате в последний раз она едва не убила девочку, свою ровесницу… Во-вторых, она была довольно близко знакома с легкими наркотиками… Детям с ее диагнозом это не просто противопоказано, как всем нам, но в девяти случаях из десяти приводит к нервному срыву, обострению хроники. В принципе они становятся практически опасными для окружающих. Добавьте к этому истероидный характер, склонность к депрессиям, — и вы получите такую клинику, что и опытный профессионал схватится за голову!

— Вы держали ее на медикаментах?

— Конечно!.. В первые недели на нее смирительную рубашку было впору надевать. К собственно лечению приступили где-то через месяц.

— А эта… этот синдром что, лечится?

— Нет, — коротко ответила Эльза Юрьевна и сердито посмотрела на Яковлева. Словно именно он был виновен в данном случае в беспомощности медицины.

— В таком случае каким образом сумел привести в норму девочку Юрий Николаевич?

— Думаю, он владел гипнозом, — спокойно ответила Лапидо. — Если вам кажется, что это шарлатанство, то, по мне, пусть мои врачи хоть шаманят, на здоровье, лишь бы был результат! Все лучше, чем пилюли и инъекции…

— Вы, предполагая за ним такую особенность и, по сути дела, совершенно не зная человека, разрешили этому, с позволения сказать, Юрию Николаевичу забрать пациентку с подобным диагнозом?

Володя посмотрел на профессоршу с нескрываемым возмущением, но Эльза Юрьевна его взгляд выдержала не дрогнув.

— Начнем с того, — произнесла она через короткую паузу, — что пациентку Анну Ефимовну Русакову я никому, как вы выразились, «забирать» не разрешала. Мне в день ее выписки позвонила директор интерната, за девочкой ни в тот день, ни на следующий ехать было некому. Она до этого разговаривала с Юрием Николаевичем и договорилась, что он подбросит Аню по дороге с работы на своей машине. Я, уважаемый Владимир Владимирович, не ясновидящая, чтобы знать, что после этого оба они растворятся в воздухе: этот Грушев, в соответствии с трудовым соглашением, должен был работать у нас еще с неделю!

— А во-вторых?

— Во-вторых, я не совсем поняла, почему вы говорите «с позволения сказать, Юрий Николаевич»? Его диплом я видела, он, уж поверьте, подлинный. Паспорт видела моя завотделом кадров…

— А вам не пришло в голову, почему у человека с южной внешностью ни с того ни с сего чисто русские имя, отчество и фамилия? — позволил себе перебить профессоршу Яковлев.

— С южной? — Лапидо прищурилась.

— Именно так его описывают почти все, кто с ним общался, включая ваших сотрудников…

Эльза Юрьевна фыркнула и презрительно пожала плечами:

— В наше время люди в таких ситуациях крайне глупы и ненаблюдательны. Достаточно человеку быть брюнетом и как следует позагорать где-нибудь на юге, как он уже становится в глазах окружающих чуть ли не кавказцем.

— Значит, вы думаете, что на самом деле… — Володя уставился на свою норовистую собеседницу с немалым интересом.

— Думаю? Да нет, я уверена! Даже несмотря на то что нос у него действительно с горбинкой. Ну, возможно, была какая-то примесь поколения три-четыре назад. А вот волосы Грушев просто-напросто красит, уверяю вас! Уж это-то я как-нибудь отличу, поскольку и сама давно крашу. Если же убрать загар и краску, получится обычный наш мужик… Кстати, если вы не в курсе, волосы у южан вообще не такой структуры, как у европейцев, в том числе русских! А что нынешние мужчины не гнушаются подправлять свою внешность в сторону, как им кажется, улучшения, по-моему, тоже не новость… Повторяю, я не ясновидящая, а если бы знала, чем все это обернется, естественно, на все эти штрихи — волосы крашеные и на те же линзы, — как вы понимаете, взглянула бы совсем иначе…

— Линзы?! — Яковлев едва не подпрыгнул на стуле.

— Ах да, я же не упоминала… Да, я сразу заметила, что у него линзы: люди, которые их носят, моргают несколько неестественно поначалу… Я спросила, он подтвердил, сказал, что зрение совсем недавно начало подводить. Не верить ему у меня никаких оснований не было. Сейчас могу с точностью сказать: скорее всего, это были линзы цветные, коли уж за этим такая история обнаружилась… И если в результате окажется виноватым этот тип из Минздрава и его наконец сбросят с его стула, лично я буду только рада! Терпеть не могу этого слизняка!

Покидая лечебное заведение, подведомственное Эльзе Юрьевне, Володя Яковлев испытал отчетливый прилив хорошего настроения: впервые за прошедшие недели в деле появился, во-первых, просвет, во-вторых, конкретная и подлинная фамилия подозреваемого, да еще и занимающего должность в Минздраве: Селюкин Валентин Евгеньевич…

Но прежде чем повидаться с ним, Владимир Владимирович собирался еще раз пообщаться с предыдущей докторессой — той, что так любила неумеренную косметику. Конечно, она заявила, что рекомендацию ей дал якобы коллега из ПНБ. Но наверняка дамочке имя Селюкина знакомо. В лечебнице, которой руководила Лапидо, Яковлев выяснил время последней инспекции. Тоже самое он собирался сделать еще в двух больницах: той, где лежала погибшая Майя, и в подмосковной, откуда исчезла Настя. И лишь после этого намеревался отправиться с докладом к Константину Дмитриевичу Меркулову.

Невольно в этот момент Володе припомнились все прежние расследования в компании с Генпрокуратурой, неизменно под руководством драгоценного Сан Борисыча, и сердце его тоскливо сжалось: вчерашняя попытка прорваться, минуя Ирину Генриховну, к Турецкому завершилась для опера полным провалом.

12

— Вы уж простите меня великодушно, Вячеслав Иванович… — Майор Щеткин смущенно переступил с ноги на ногу, стараясь не смотреть в глаза генералу. — Но я вам звонил, трубку никто не берет… Словом, вот и решил зайти…

Произносил он все это, стоя на лестничной площадке перед дверью квартиры Грязнова. Сам хозяин с самым мрачным выражением на лице замер в распахнутых дверях, как будто и не собираясь впускать в свое жилище незваного гостя. Скорее всего, и не впустил бы. Но в этот момент дверь квартиры напротив раскрылась и из-за нее выглянула пухленькая дамочка, кудрявая, как ухоженная болонка, пребывающая в том самом возрасте «слегка за пятьдесят», в котором у большинства одиноких женщин наблюдается последняя попытка обрести «мужчину своей жизни».

— Ой, а я-то думаю, кто тут у нас разговаривает? — сладко пропела она. — А это, оказывается, вы! Я к вам сегодня стучала-стучала, когда поняла, что звонок не работает, а вы, Вячеслав Иванович, видимо, в магазин выходили, да?

В глазах генерала вспыхнула паника, и, буркнув в ответ соседке что-то неразборчивое, он поспешно посторонился, пропуская Щеткина в квартиру. После чего не просто закрыл, а запер дверь изнутри на два замка и еще какое-то время гремел цепочкой.

— Проходите в комнату, — вздохнул он. И добавил: — Правда, там беспорядок.

— Ничего, — отозвался Щеткин, входя в гостиную, обстановка которой демонстрировала следы сборов в дальнюю и долгую дорогу. Окна, лишенные штор, мелкие предметы, сваленные кучей на диване и на столе, одежда, извлеченная из пустого, распахнутого шкафа и сваленная в кресло… В углу, на единственном свободном от хлама столике, большой портрет Дениса, перевязанный черной лентой, на котором взгляд майора невольно задержался.

— Присаживайся, Петр, — переходя на «ты», обронил Грязнов, отодвигая с сиденья дивана какие-то вещи и коробки и освобождая место.

— Спасибо, я ненадолго, — смущенно возразил тот, понимая, до какой степени некстати генералу его визит… Впрочем, как и чей бы то ни было вообще. Однако вопрос, на который упрямый служака желал получить ответ, было смысл задавать исключительно либо Грязнову либо Меркулову. К Константину Дмитриевичу ни вчера вечером, ни сегодня утром попасть Щеткин так и не сумел. Конечно, был еще сам Турецкий. Но воспоминания о его строгой супруге заставили Петра Ильича из двух зол выбрать меньшее: женщин он вообще втайне побаивался.

— Садись, — раздраженно произнес генерал, и на сей раз ослушаться его майор не посмел.

— Коли уж пришел, давай-ка помянем племянника моего Дениску…

Вячеслав Иванович на минуту вышел из комнаты и вернулся, держа в руках ополовиненную бутылку водки и две рюмки. Щеткин искоса глянул на бутылку, потом на самого Грязнова, на его щеки с двухдневной щетиной… Вячеслав Иванович, угадав его мысли, горько усмехнулся:

— Не волнуйся, я не сопьюсь… Потому и предлагаю помянуть, что один пить не привык, тяжело… Давай, Петр, не тяни…

Майор поглядел на наполненную и уже оказавшуюся у него в руках рюмку и, не колеблясь, опрокинул ее в себя одним махом.

Генерал, сделав то же самое, тяжело опустился рядом со своим неожиданным гостем на диван.

— Ты знаешь… — Он тоскливо посмотрел на портрет племянника. — Дениска ведь по профессии доктором был… А в детстве рисовал очень хорошо, мог бы и художником стать… А какие модельки самолетов собирал!.. Значит, и конструктором мог бы… А я, идиот, взял и собственными руками его в органы привел… За смертью, как теперь выяснилось…

Щеткин нахмурился и поглядел на Вячеслава Ивановича сочувственно. Потом, немного помолчав, упрямо мотнул головой.

— Напрасно вы себя вините, — выпалил он. И, не дав Грязнову возразить, продолжил: — Я Дениса Андреевича почти не знал, видел пару раз у Саши Турецкого, когда еще из Коломны заезжал… Но с первого взгляда было понятно, что такой человек, как он, жить может только так, как решит сам… Если бы ему не пришлось по душе в органах работать, тем более в «Глории», никто бы его не уговорил, даже вы!..

Генерал едва заметно усмехнулся, явно не согласившись с майором, и сменил тему:

— Ты ко мне по какому-то делу ведь зашел?

— Да, — кивнул Щеткин, спохватившись, — по делу… Я тут думал много, проанализировал все несколько раз… Словом, вот что получается у меня, Вячеслав Иванович… Думается мне, что Саню Турецкого точно кто-то заказал, а для отвода глаз привлекли этих странных террористов…

— Саню?.. Заказал?! — Грязнов крякнул и поставил бутылку с остатками водки, которую все еще держал в руках, прямо на пол. — Ты, Петя, думай, что говоришь-то… Если б заказали, так и меня б с ним заодно… того… Мы с ним из десяти дел девять в одной упряжке распутывали! Наши клиенты не такие идиоты, как ты полагаешь, чтобы следака своего заказывать, я бы сказал, даже наоборот: Сане куча писем с зон приходило, многие чуть ли не благодарили за человеческое отношение! Нет, ты…

— Да я ведь, Вячеслав Иванович, не подследственных имел в виду, — смущенно пробормотал майор. А Грязнов в ответ замолк на полуслове, изумленно уставившись на собеседника. Щеткин этим немедленно воспользовался, чтобы пояснить свою мысль. — Вот смотрите… С одной стороны, уже всем, и прежде всего самому Саше, ясно, что девчонка в любом случае нажала бы кнопку… С другой — где это и кто сталкивался с террористами, не выдвигающими никаких реальных требований?.. Просто назвавших первую попавшуюся фамилию мужика, оказавшегося обыкновенным бандюком?.. Остается одно: какая-нибудь секта!.. Но и на секту не похоже.

— Почему? — задал наконец вопрос генерал.

— Секты, если какие акции устраивают, всегда с листовками, — пояснил Щеткин. — Потому что цель у них одна: втянуть кого-нибудь в свой круг, охмурить и обдурить. У нас в Коломне такие случаи были, я сам два из них расследовал и поэтому в курсе… Ну, с большой натяжкой может быть еще такой вариант: все-таки это террористы, но устроившие не акцию, а что-то вроде репетиции, чтобы проверить «на слабо» наши спецслужбы, а заодно и свою команду… Только ради такой проверки они смертницей вряд ли бы пожертвовали!..

— И поэтому, — покачал головой Грязнов, — ты делаешь выводы, что это заказ?..

— Методом исключения, — кивнул майор. — Просто ничего другого не остается… Я хотел у вас спросить, кому мог Саня до такой вот степени перейти дорогу? Потом — кто знал заранее про поездку в детдом?.. Ну и сопоставить… Чтобы круг подозреваемых выяснить!..

Вячеслав Иванович поглядел на Щеткина с глубоким сомнением:

— Ну а с чего ты взял, что спрашивать об этом надо у меня? В нашем ведомстве перейти дорогу, как ты выразился, Турецкий никому не мог… Вопрос твой, Сэр Генри, адресован Меркулову должен быть, только я бы его даже спрашивать об этом не стал: чушь это все собачья!..

— Нет, не чушь! — упрямо нахмурился Щеткин. — А до Меркулова, чтобы спросить, еще добраться надо. Второй день не могу к нему попасть, все занят да занят… Вот я и подумал, что если кто в курсе, так это вы. Саша, кроме вас, никому бы не сказал, если б конфликт какой серьезный на работе случился…

Генерал немного помолчал, что-то обдумывая, потом вновь отрицательно мотнул головой, уже гораздо увереннее:

— Не было у Турецкого никаких достаточно серьезных конфликтов! Он бы мне сказал, тут ты точно прав. Но — не было!

Щеткин, однако, и не собирался сдаваться:

— Раз не было конфликтов, могло быть какое-нибудь дело — из тех, какие собственная безопасность расследует. Было?

Генерал собрался вновь возразить, но внезапно споткнулся и снова умолк, прежде чем заговорить.

— Может быть, — произнес он неохотно. — То есть, возможно, такое дело и сложилось бы, если б…

— Если б не случилось взрыва, да? — спросил майор. — Вячеслав Иванович, я понимаю, что сейчас мой визит некстати, что вам собираться надо… Но хотя бы примерно, в двух словах, очень вас прошу…

Вячеслав Иванович хмуро поглядел в окно, за которым сияло чистое июльское небо.

— Вряд ли получится в двух словах, — буркнул он. — Дело-то было давнее и ой какое громкое…

— Вы имеете в виду… — Щеткин озвучил название одной из крупнейших фирм, со вполне невинной вывеской и столь же невинным официальным бизнесом, еще несколько лет назад заподозренной в незаконной подпольной торговле оружием. Следователь, который вел это дело, внезапно был уволен и едва сам не загремел под суд по какому-то серьезному, но, как полагали многие, сфабрикованному обвинению. Вслед за ним слетели с должности еще двое «важняков», получивших упомянутое дело в наследство от предшественника. Наконец, оно было приостановлено «за отсутствием улик», а после сия история и вовсе заглохла. Во всяком случае, внешне… Перед тем же, как ей заглохнуть, был расстрелян неизвестными один из самых неугомонных депутатов Госдумы, попытавшийся с помощью известного журналиста провести собственное расследование. А затем и журналист скоропостижно скончался, причем причину его смерти установить достоверно так и не смогли…

— Именно это дело я и имел в виду, — кивнул Вячеслав Иванович. — Сейчас, сразу после смены генерального, оно вновь в работе, если ты в курсе…

Щеткин кивнул.

— Саня наверняка получил бы его в качестве главы оперативно-следственной группы, если б… Дело в том, что он не сомневался, что кто-то из его коллег за приостановление дела получил тогда крупную взятку, все эти годы частенько пересматривал материалы по собственной инициативе, несмотря на занятость… Были у него и конкретные подозрения…

— Он вам говорил, кого подозревает?..

— Нет, — покачал головой Грязнов. — Это не в его правилах — делиться подозрениями, не имея на руках доказательств… Думаю, и Меркулову он ничего не говорил. Да и подозревал он, Петя, не одного человека, а нескольких, вроде бы это единственное, что он мне сказал, — четверых… И тем не менее я с тобой не согласен насчет заказа! Как-то все это слишком… Слишком чудно, фантастично… Нет, не согласен!

— Сами же помните — двоих человек по этому делу в свое время угробили, — возразил Щеткин. — Если подозрения по этой треклятой фирме и насчет взятки верны, и представить невозможно, какие там бабки на кону стоят… Как думаете, Константин Дмитриевич даст мне на материалы взглянуть?

— И думать не моги! — сердито поглядел на упертого майора Грязнов. — И если думаешь, что я Косте в этой связи соглашусь звонить, не надейся: в отставке я, Петя, понял? Нет меня больше! Нет — и все!

От генерала Петр Ильич Щеткин вышел разочарованным, с одной стороны, ас другой — преисполненным решимости так или иначе доказать свою правоту. Тем более что после разговора с Вячеславом Ивановичем уверенность в ней только укрепилась. Что ж, возможно, Меркулов, вопреки утверждениям Грязнова, окажется сговорчивее и отнесется к словам Щеткина с большим пониманием?

Погруженный в эти размышления, майор не сразу среагировал на то, что кто-то обращается к нему, окликая его на полупустой в это время дня улице:

— Товарищ майор… Товарищ майор, на минуточку!..

Сэр Генри слегка вздрогнул и, обернувшись, обнаружил нагонявшего его весьма приличного на вид молодого мужчину.

— Вы это мне? — немного растерянно поинтересовался Петр Ильич, хотя и так было ясно, что ему: никаких иных прохожих в форме вокруг не просматривалось.

— Да-да, вам, — подтвердил незнакомец и, нагнав майора, заговорил почти жалобно: — Очень вас прошу… Не можете разменять мне тысчонку — хотя бы пополам?.. Курить хочу — умираю, а ни в одном киоске сдачи нет… Что за район?!

Щеткин глянул на обиженное лицо мужчины и усмехнулся, подумав, какое это счастье, что сам он бросил курить много лет назад. И, открыв барсетку, с которой не расставался, заглянул в одно из ее отделений:

— Сейчас глянем, сумею ли… По-моему, у меня не хватит… Хотя нет — есть, похоже, вы везучий!..

— Спасибо, вы так меня выручили… — Мужчина благодарно улыбнулся, протягивая Щеткину тысячную купюру. — Представляете, брат два года мне долг не отдавал, я уж плюнул и забыл… А сегодня взял дай отдал!..

Петр Ильич вежливо кивнул в ответ, почему-то испытав на мгновение некоторый дискомфорт. Однако мужчина, попрощавшись и еще раз улыбнувшись ему, уже спешил в другой конец улицы, к табачному киоску. Щеткин отчего-то отправился своей дорогой не сразу, несколько секунд постояв на месте и пытаясь понять, почему это ему вдруг сделалось как-то неуютно.

Наконец, решив, что все дело в одолевавших его размышлениях и в том, что незнакомец так неожиданно их прервал, отправился дальше, к ближайшему метро. На машину, стоявшую поодаль с опущенным водительским стеклом, Петр Ильич не обратил ни малейшего внимания, и совершенно напрасно. Сидевший за рулем Цветков, дождавшись, когда Щеткин скроется из виду, включил движок, медленно отъехал задним ходом к арке, ведущей в один из здешних дворов, и приоткрыл переднюю пассажирскую дверцу.

Почти сразу же из глубины арки вынырнул давешний курильщик, даже не удосужившийся спрятать в карман полученные от Щеткина две пятисотки.

— Ну как? — поинтересовался он, забираясь в салон неприметного «жигуленка». — Получилось?..

— Отличный кадр вышел! — ухмыльнулся Цветков, кивая на лежащий на его коленях фотоаппарат. — И не один! Убери-ка его на заднее сиденье… Ага, мерси! Молодец ты, паря, свою сотню отработал на пять с плюсом… Ладно, поехали!

Спустя пять минут улица под раскаленными лучами полуденного июльского солнца действительно опустела.

Галя Романова, капитан милиции и одна из любимых оперативниц Александра Борисовича из Первого департамента МВД, так же как Володя Яковлев часто работавшая в команде Турецкого, выглядела, сидя в кабинете Меркулова, не лучшим образом. Тут же находился и Яковлев, из следователей присутствовал только Колокатов: и Поремский, и Померанцев, насколько знал Константин Дмитриевич, отсутствовали по уважительным причинам. Оба мотались по городу в связи с «рейдерским делом», развитие которого так волновало лежавшего в госпитале и все еще абсолютно беспомощного «важняка».

Яковлев сочувственно глянул на бледное, осунувшееся за эти дни Галочкино лицо и подумал, что ей сейчас куда тяжелее, чем ему. Грязнов-старший был для нее не просто шефом, она ведь знала его с детства — так же как и Дениску, считала их в этом огромном и в общем-то и впрямь не верившем слезам мегаполисе самыми близкими ей людьми… Помимо этого, ей, так же как и Володе, было здорово не по себе оттого, что вместо привычного и любимого обоими Турецкого руководит опергруппой сам Меркулов…

Оба они очень хорошо относились к Константину Дмитриевичу, дело было совсем в другом. Драгоценный Сан Борисыч всегда создавал в следственной бригаде обстановку вполне демократичную: никто из них в процессе работы и не думал о субординации, не стесняясь, например, перебить коллегу и даже старшего по званию… Меркулов же, и это было известно всем, либеральные замашки своего друга одобрял отнюдь не всегда. И было не совсем ясно, как теперь следует себя вести, в какой форме докладывать о результатах проделанной работы…

Галочка прерывисто вздохнула, а Константин Дмитриевич, бросив на девушку быстрый взгляд, неожиданно усмехнулся.

— Галина Михайловна, — произнес он очень мягко, — давайте-ка с вас мы и начнем… Как говорится, женщины вперед!..

Капитан Романова тут же вспыхнула и судорожно вцепилась в свой заранее раскрытый блокнот, прежде чем заговорить слегка прерывающимся от волнения голосом.

— Да, конечно… Суть моего задания…

— Галя, — прервал ее Меркулов и с грустью посмотрел на тут же смешавшуюся Романову, — если можно, давайте-ка менее официально… Суть вашего задания я знаю: вам было поручено собрать сведения в Минздраве, по возможности не засветившись… Просто представьте себе, что вы докладываете результаты, как обычно, Саше… Александру Борисовичу…

— Хорошо… — Галя кивнула и действительно взяла себя в руки. — Мне удалось не засветиться и при этом выяснить о господине Селюкине, на мой взгляд, довольно много… Прежде всего, нельзя сказать, что его там любят… Я для начала присмотрела там одну девицу, секретаршу его шефа. Дождалась, когда сам Селюкин уедет на обед, потом только подошла к ней, представилась врачом одной из больниц, той, с которой на этот счет договорился Володя… Володя Яковлев…

— Это я на всякий случай, — вставил Владимир Владимирович, — вдруг да проверили бы?

— И что, пошли навстречу? — улыбнулся Меркулов.

— Дама оказалась понимающая, хотя и с характером. — Яковлев тоже улыбнулся, вспомнив, как невозмутимо отнеслась профессор Лапидо к его просьбе и как деловито предупредила свою секретаршу, буквально вытаращившую в ответ глаза, но, в чем Володя не сомневался ни секунды, наверняка при необходимости выполнившую бы распоряжение начальницы с абсолютной точностью. Вымуштрованности подчиненных Эльзы Юрьевны мог бы позавидовать сам военком!

— Продолжайте, Галя, — кивнул Меркулов.

— После того как я спросила, могу ли видеть Селюкина и «огорчилась» насчет того, что его нет на месте, я с ней разговорилась и намекнула на излишнюю придирчивость этого типа, на то, что во время инспекций цепляется к мелочам… Этого оказалось достаточно, чтобы секретарь мне посочувствовала и сама охарактеризовала Селюкина очень… нелицеприятно…

— И каким образом?

— Сказала, что он зануда, к тому же завистник… Мол, завидует всем, кто получает больше, чем он, всех называет чуть ли не взяточниками в таких… таких… Ну, судя по всему, высокопарных выражениях, хотя секретарь выразилась иначе. А сам в последнее время шиковать начал, по ресторанам ездить: она его в «Савое» лично видела… А цены там сами знаете… Словом, полная противоположность тому, что написано в официальной характеристике: «честный, исполнительный, скромный», — завершила Галочка и с облегчением перевела дыхание.

— Понятно, — задумчиво кивнул Меркулов. — Так, Володя, у тебя по сравнению со вчерашним днем есть что-то новое?

— Только то, что заведующей подмосковной больницей этого Юрия рекомендовал действительно московский коллега из ПНБ, но упомянув при этом фамилию Селюкина, о чем дамочка в первый раз умолчала… Как вы и просили, я связался с коллегами из ФСБ, ничего нового у них нет, проверяют больницы достаточно интенсивно, но больше пока пропавших девушек не нашли… Похоже, акция на данный момент находится в начальной стадии. Четверо девушек, две из которых мертвы. Это, во-первых, наша террористка Майя и другая, что найдена на Горьковском шоссе, Эмма Остроумова.

— Да, я помню… А что насчет внешности? Ты по-прежнему настаиваешь на том, что этот тип ее меняет!

— Чушь собачья!.. — неожиданно подал голос Колокатов. — Это вам не дамский детектив, а реальное дело, ни за что не поверю, чтобы…

— И совершенно напрасно! — неожиданно резко перебил Дмитрия Яковлев, которому, так же как и Гале, да и остальным членам бригады, он не нравился. — Вполне реальное дело, — продолжил Володя, — как раз точно с такой деталью и, между прочим, тоже связанное с психушкой мы с Александром Борисовичем расследовали примерно год назад… Константин Дмитриевич, вы должны помнить, убийство…

— Я помню! — отозвался Меркулов и с некоторым недоумением посмотрел на Колокатова. — Ты, Митя, это действительно напрасно… На месте данного психиатра любой бы принял меры к тому, чтобы не засветиться. Не понимаю, с чего ты так завелся? Ребята с тобой работают опытные, так что тебе стоит прислушаться к их мнению. Продолжай, Володя.

— Я не завелся, — вставил Кол окатов. — Просто ощущение, что у нас не расследование, а театр какой-то…

— Любое продуманное заранее преступление, — сухо произнес Яковлев, — в некотором отношении и есть театр.

— Что ты имеешь в виду? — неприязненно покосился на него Дмитрий.

— Только то, что продумывается оно тщательно, как сценарий пьесы, а затем «ставится»… Но поправки вносит не режиссер, а жизнь…

— Затейливо мыслишь, — ухмыльнулся Кол окатов, но, перехватив возмущенный взгляд Романовой и хмурый Меркулова, быстро погасил ухмылку и нехотя кивнул: — Черт его знает… Может, и правда.

Перепалка на этом завершилась, решено было вызвать Валентина Евгеньевича Селюкина в Генпрокуратуру повесткой на завтра. Доставить ее адресату взялся сам Яковлев.

С точки зрения Владимира Владимировича, Селюкин был очень важным свидетелем, и передоверять все, что с ним связано, курьеру не стоило.

«Не мог же он, — размышлял Яковлев, покидая кабинет Меркулова, — рекомендовать на такое дело человека, которого не знал?.. А если мог и сделал это не по своей воле?..»

Володя вспомнил слова Лапидо о том, что загадочный психиатр владеет гипнозом, и нахмурился.

13

Лето в столице демонстрировало москвичам воистину крутой характер: за одну ночь менялась не просто погода. Складывалось ощущение, что, заснув в одной климатической зоне, наутро ты открывал глаза, находясь в другой. За несколько часов вчерашняя адская жара исчезла бесследно, сменившись зябкой осенней сыростью, сопровождавшейся мелким и нудным дождем.

Поэтому, когда Валентин Евгеньевич Селюкин вошел в кабинет Меркулова в назначенное время, было неясно, с какой целью он вытирает лоб: то ли под дождичек успел попасть на пути от парковки ко входу в Генпрокуратуру, то ли вспотел от волнения. Впрочем, вид у него был самый что ни на есть возмущенный. Даже слишком возмущенный, для того чтобы у присутствующих не возникла мысль о наигранности.

— Не понимаю! — сообщил он, сердито переводя глаза с Меркулова на, как всегда, возившегося с аппаратурой рядом с Константином Дмитриевичем Яковлева. — Крайне удивлен этим… вызовом… Я, знаете ли, человек крайне занятой, при моей должности — сами понимаете!

— При нашей — тоже, — жестко прервал его Меркулов. — И поверьте, по пустякам беспокоить вас не стали бы.

Кол окатов, сидевший поодаль, почти за спиной Селюкина, откашлялся и что-то пробормотал. Валентин Евгеньевич слегка вздрогнул, оглянулся на него, потом пожал плечами и вновь уставился на Константина Дмитриевича:

— Что ж, будем надеяться, вы правы… Слушаю вас очень внимательно!

Пока Селюкину задавались формальные вопросы, связанные с именем, отчеством, годом и местом рождения и данными паспорта, он немного успокоился. Однако первый же вопрос по существу заставил чиновника, как с удовлетворением отметил Яковлев, слегка побледнеть.

— В силу своей должности, — произнес Меркулов, — вы, вероятно, догадываетесь, в связи с чем мы вас побеспокоили.

Валентин Евгеньевич снова пожал плечами и несколько фальшивым тоном возразил:

— Я же уже сказал, представления не имею.

— Речь пойдет о ЧП в нескольких подведомственных вам психоневрологических больницах: трудно поверить, что вы, работая в Минздраве, ничего не слышали о похищенных оттуда девушках!

— Вот вы о чем… — Селюкин впервые за все время опустил глаза и поерзал на стуле. Но тут же вновь поглядел на Константина Дмитриевича с подчеркнуто раздраженным видом. — Мне казалось, что это исключительно наше, внутриведомственное дело!

— И совершенно напрасно! — зло усмехнулся Меркулов. — Неужели вы не в курсе, что одна из девушек найдена спустя несколько недель после похищения мертвой, а вторая погибла, соединив контакты на поясе шахида?..

Вот на сей раз Валентин Евгеньевич действительно был искренним: в его глазах, едва не вылезших из орбит при словах Константина Дмитриевича, вспыхнул ужас, рот слегка приоткрылся, а лицо побледнело.

— Господи… — пробормотал Селюкин едва слышно и замолчал. Потом тяжело сглотнул. — Клянусь вам, первый раз слышу… не может быть…

— Как видите, может! — Меркулов не стал держать паузу, не давая чиновнику прийти в себя от испытанного потрясения. — А теперь еще одна интересная деталь: похищал девушек из всех ПНБ один и тот же человек, некто Грушев Юрий Николаевич. Психиатр, который во всех четырех случаях устраивался в больницы на работу по временному трудовому соглашению, замещая сотрудников, уходивших в отпуска. И каждый раз, Валентин Евгеньевич, на эту работу его рекомендовали лично вы… К слову сказать, незадолго до этого вы возглавляли инспекционную плановую комиссию от Минздрава! Вас все еще возмущает тот факт, что мы пригласили вас сюда, с тем чтобы задать ряд интересующих нас в этой связи вопросов?

В кабинете установилась тишина столь глубокая, что шорох дождя за окном, казалось, заполнил комнату целиком и полностью.

Селюкин, не отрываясь, с ужасом смотрел на Меркулова, потом резко дернулся и схватился за сердце.

— Простите… — пролепетал он. — Води… водички, можно?.. Лекарство… запить…

Володя Яковлев, всегда державший на такой случай графин с водой, уже протягивал ему полный стакан, правда, без малейшего сочувствия на лице.

— Вам помочь достать лекарство? — спросил он сухо, наблюдая, как суетливо шарит за пазухой Валентин Евгеньевич в поисках пилюль.

— Нет-нет, я сам… — пролепетал тот слабым голосом и извлек наконец трубочку с таблетками.

— Может быть, вызвать врача? — тоже без малейшего сочувствия в голосе спросил Константин Дмитриевич.

— Нет-нет… — вновь отказался Селюкин и, поспешно вытряхнув на ладонь маленькую таблетку, запил ее водой и вернул Володе стакан. — Сейчас пройдет…

С полминуты он сидел откинувшись на спинку стула и прикрыв глаза. Следователям оставалось только гадать, действительно ли Селюкину стало плохо, или он просто взял паузу на обдумывание своих дальнейших слов. «Скорее всего, — подумал Яковлев, когда тот наконец приподнял веки и заговорил слабым, больным голосом, — чиновничку и впрямь сделалось дурно…»

— Он выглядел таким… таким приличным, даже милым человеком… — пролепетал Селюкин жалобно, совершенно позабыв о том, как еще несколько минут назад петушился, сидя на этом же месте.

— Постарайтесь успокоиться и расскажите все по порядку, — сказал чуть мягче Константин Дмитриевич. — Где вы с ним познакомились, как он выглядит… Словом, все.

— Да, конечно… — почти простонал Валентин Евгеньевич. — О господи, кто бы… кто мог подумать?!

— Никто, — зло бросил из-за спины вновь вздрогнувшего чиновника Колокатов. — Хотя следовало бы именно вам это сделать, прежде чем…

Меркулов сделал незаметный жест в сторону Дмитрия, заставивший того умолкнуть на полуслове. Пожав плечами, тот раздраженно отвернулся к окну.

— Я в тот день поссорился с супругой, — жалобно заговорил наконец Селюкин. — Ну и… словом, решил назло ей поужинать в ресторане, хотя средства не очень позволяли…

— Что за ресторан? — уточнил Меркулов.

— «Арбатский», в центре… Там я с ним и познакомился, он ко мне за столик подсел… Или я к нему… Честное слово, не помню… Очень приличный на вид человек, клянусь!.. Разговорились, он мне показал диплом, даже вроде как коллегой оказался… Шампанское заказал, помнится… Потом еще что-то… Потом я ему телефон дал, поскольку он, по его словам, искал работу: не постоянную, а что-нибудь типа подработки… Я подумал, почему бы и не помочь? И когда он мне через пару дней позвонил, я согласился порекомендовать его кое-кому…

На этом месте Селюкин отвел глаза в сторону и тяжко вздохнул.

— Кто мог подумать? Такой приличный на вид мужчина, и не то чтобы молоденький, явно с опытом работы…

Меркулов, так же как и Яковлев, пристально наблюдавшие за Валентином Евгеньевичем, одновременно и с одинаковой уверенностью подумали о том, что «согласился порекомендовать приличного мужчину» чиновник явно отнюдь не бесплатно: у них тоже был свой «опыт работы» с подобными Селюкину типами… Правда, в том, что за рекомендации свои он брал взятки, Валентин Евгеньевич вряд ли так вот с ходу признается.

— Опишите, пожалуйста, — продолжил дознание Муркулов, — как он выглядит. Если можно, подробнее.

Селюкин вздохнул и взглянул на Константина Дмитриевича почти с отчаянием:

— Я видел его всего один раз, тогда, в ресторане… И не могу сказать, что хорошо запомнил, ведь прошло несколько месяцев! К тому же мы тогда выпили… немного…

— То есть как — один раз? Брови Меркулова поползли вверх.

— Потом он мне просто звонил… — прошептал Селюкин и покаянно опустил голову. — Помню, что брюнет, довольно смуглый… Глаза темные и… пристальные такие…

Присутствующие молча переглянулись. Яковлев усмехнулся: чего-то подобного он, собственно говоря, и ожидал.

— Сколько он платил за твои услуги?! — неожиданно грубо рявкнул Колокатов.

— Мне?.. Платил?! — Валентин Евгеньевич едва не подпрыгнул на стуле, забыв о едва не случившемся сердечном приступе. — Да как вы… Как вы смеете меня подозревать в подобной низости?.. Меня!..

В его голосе немедленно вновь появились интонации глубоко оскорбленного честного человека, а Яковлев бросил на Дмитрия сердитый взгляд: грубость на его памяти никогда не приносила нужного результата! В данный момент она и вовсе сыграла роль палки, сунутой в колесо… Прав был Валера Померанцев: напрасно Меркулов ввел в опергруппу этого идиота Колокатова… Пусть бы и дальше бездельничал в своем международно-правовом управлении, самое ему там место! Неужели никого более приличного на должность помощника не нашлось?

Сотрудников упомянутого управления их коллеги в принципе дружно недолюбливали, а порой и откровенно завидовали их легкой и безбедной жизни. Хотя никто бы не отказался пожировать за счет государства, раскатывая в загранкомандировки, цель которых, что было ясно всем, недостижима… Одна из обязанностей сотрудников управления, в сущности, сводилась к тому, чтобы убеждать власти стран, в которых скрывались обвиняемые Россией в тяжких и особо тяжких преступлениях персоны, выдать их нашим правоохранительным органам… Дело, как известно, занудное, а главное — длительное даже в случае, если между обеими сторонами имеется соответствующее соглашение… Не говоря о таких странах, как Великобритания, с которой договориться пока что не получилось ни разу!

В общем, ни Володю Яковлева, ни, насколько он знал, Поремского с Померанцевым ничуть не удивляла та бездеятельность, которую уже успел продемонстрировать за последние недели старший советник юстиции Дмитрий Сергеевич Колокатов. В конце концов, взяли-то его сюда временно, в отсутствие Сан Борисыча, в чье выздоровление Яковлев твердо верил. Так чего ж ему, спрашивается, пупок-то рвать? Однако сегодняшний финт в адрес Селюкина назвать проявлением бездеятельности было трудно! Скорее, неуместное вмешательство в ход дознания, вполне способное сорвать допрос.

Константин Дмитриевич, результаты трудов которого Колокатов только что пустил насмарку, поморщился:

— Подождите минуточку, Дмитрий Сергеевич… — и, хмуро уставившись на Селюкина, заговорил медленно, словно давая тому почувствовать вес каждого слова: — Валентин Евгеньевич, во взятках вас никто не обвиняет. Но прошу вас вдуматься в то, что я сейчас скажу. Дата вашего знакомства с точностью до нескольких дней нам известна. Ваша зарплата, прошу прощения, тоже… Подождите! — Он жестом прервал собравшегося что-то произнести Селюкина. — Кроме того, у нас есть возможность проверить ваши счета — в динамике, как вы понимаете… Так что будет лучше, если вы в связи с серьезностью ситуации станете говорить правду. Мы же при этом постараемся учесть, что в наше нелегкое время бесплатно ни одна услуга не предоставляется…

Селюкин на этот раз молчал долго — не менее минуты, действительно, видимо, обдумывая слова Меркулова. Наконец нехотя, с явным трудом заговорил:

— Я ничего от него не требовал, он сам, по собственной инициативе… И, поверьте, до сих пор не могу понять, как это вообще вышло… Он словно околдовал меня!..

Последняя фраза была произнесена с отчаянием.

— Что ж, — вздохнул Меркулов, — возможно, вы и недалеки от истины…

Селюкин робко глянул на Константина Дмитриевич, явно не поняв, что тот имеет в виду.

— Есть основания считать, что этот ваш Юрий Николаевич владеет гипнозом… — И, не обращая внимания на то, что у Валентина Евгеньевича от изумления вытянулась физиономия, быстро спросил: — Какую сумму он вам платил?

Селюкин ответил и виновато опустил голову.

Володя Яковлев всегда отличался похвальной сдержанностью в проявлении своих эмоций. Однако на сей раз не утерпел и, когда Меркулов, дождавшись ухода окончательно раскисшего и объятого паникой Селюкина, произнес: «А вас, Дмитрий Сергеевич, попрошу остаться!» — бросил на Колокатова взгляд, преисполненный откровенного злорадства. И лишь убедившись, что тот его взгляд перехватил, покинул кабинет Константина Дмитриевича.

На взгляд Коли Щербака, Сева Голованов в компании с Алексеем Петровичем Кротовым занимались, когда он вошел к Всеволоду, несколько странным делом.

Кротов, склонившись над большим листом бумаги, старательно прижимал к нему кончик карандаша. В руках у Голованова была линейка и тоже карандаш. Как раз в тот момент, когда Николай перешагнул порог комнаты, Всеволод Михайлович приложил линейку к бумаге и, стараясь не задеть и не подтолкнуть Кротова, провел по ней прямую линию.

Щербак хихикнул: действия, а главное — сосредоточенность коллег выглядели со стороны довольно-таки забавно.

— Что, решили в инженеры-конструкторы пойти? — поинтересовался он и только тут разглядел, что бумага была вовсе не бумагой, а картой Москвы. И, тут же посерьезнев, с интересом уставился на Севу.

— Погоди, не мешай! — поморщился тот, бросив на Щербака сердитый взгляд. — Нам осталось немного, всего две точки, верно?

— Верно, — подтвердил Алексей Петрович и, быстро глянув на лежавший поверх карты раскрытый блокнот, продолжил: — Дальше у тебя метро «Первомайская»… Это от Пироговского центра надо, по-моему, провести… Та-а-ак… И… и… — Он внимательно вгляделся в карту и переставил свой карандаш на новое место. — Вот оно, это кафе!

На этом странный процесс был завершен. Всеволод Михайлович остался стоять, задумчиво глядя на результат совместных трудов, а Кротов, отойдя от стола с заметным облегчением, расположился в кресле.

— Слушай, Сева… — заговорил Щербак. — То, что ты занят, я вижу, хотя чем именно, пока не совсем понял… Я хотел насчет Плетнева доложить…

Голованов оторвался наконец от карты и взглянул на Колю:

— И что там насчет Плетнева?

— В том-то и дело, что ничего. Живет как жил, а вчера и вовсе из города свалил в свою деревню, у него там дом. Хибара полуразвалившаяся… Демидыч мне только что позвонил, судя по всему, Плетнев и там продолжает свой любимый образ жизни реализовывать…

— Пьет, что ли?

— Ага… Только не водку, а самогон местного разлива… Может, расскажешь, что это вы тут с картой делали?

— Расскажу, — кивнул Сева. — Тем более что ты мне сейчас будешь нужен в Москве, Плетнева пока отставить… Может, и Демидова от него отзову… Пока не решил.

Он подождал, когда Николай устроится на единственном свободном стуле, и удовлетворил наконец его любопытство.

Как выяснилось, позавчерашний поход Голованова в ресторан в обществе банковской девицы принес ожидаемые результаты.

— Девушка оказалась с пониманием, — усмехнулся Сева. — В подробности вдаваться не буду, уж извини…

Щербак в ответ фыркнул и заметил, что «подробности», которые тот решил опустить, и без того нынче известны любому подростку.

— Хватит язвить. — Голованов не выдержал и тоже улыбнулся. — Главное, согласись, результат… В общем, наш клиент действительно снимает деньги со своего счета через банкоматы. Разные банкоматы! Однако все они находятся в Восточном округе и, как выяснилось, большая часть — вокруг Измайлова. А из этой большей части еще одна большая часть вблизи лесопарка. Я понятно говорю?

— Понятнее некуда… — ухмыльнулся Щербак. — Но я все равно понял!

— Тоже мне, шутничок… — нахмурился Сева.

— Да не шучу я! — Николай покачал головой. — Но дело тут такое. Ты представляешь, Севушка, какую площадь занимает эта твоя лесопарковая зона? А сколько жилых домов вокруг нее понастроено? И в любом из них этот тип может снимать жилье!

— Понимаю, — вздохнул Голованов. — Потому и сказал, что ты, а может, и все остальные, понадобитесь мне в ближайшее время тут.

— Прикинь, сколько времени, к тому же, может, и напрасно, мы угробим на поиски, в сущности, иголки в стоге сена! И заметь, за это самое время Генпрокуратура с МВД и наверняка еще и с ФСБ отработают свои версии и выйдут на подонка раньше нас!..

— Не думаю, — подал голос Алексей Петрович. — Кроме того, ребята, я вам честно скажу: ваша позиция мне не слишком нравится… Не хотите поделиться своими соображениями хотя бы… скажем, с Турецким?

— Нет! — почти рявкнул Николай.

А Голованов не столь резко пробормотал что-то вроде: «Рановато в любом случае…»

Кротов покачал головой, давая понять, что позиция «Глории» представляется ему сплошным мальчишеством, но спорить не стал, продолжив свою мысль:

— Думаю, поскольку банкоматы, которыми пользуется наш клиент, находятся по преимуществу рядом с парком, искать нужно в соседних домах и, возможно, в самом парке… Он вполне мог, например, устроиться туда каким-нибудь сторожем или уборщиком. Состряпать подложные документы сейчас не проблема. А личность он, судя по всему, колоритная, наверняка кто-нибудь обратил внимание на необычного сотрудника.

— А если все-таки снимает квартиру в тех домах, что дальше? — упрямо возразил Щербак.

Алексей Петрович вздохнул и, поднявшись из кресла, подошел к столу, на котором лежала карта.

— Иди сюда, Николай, — позвал он. — И смотри…

Щербак слегка пожал плечами и последовал его совету.

— Вот четыре наиболее популярных у нашего типа банкомата: один здесь, второй возле этого кафе, еще тут… и тут… Теперь понял?

— С какой стати и что я должен был понять?

— Ты на масштаб карты взгляни!

И тут до Щербака и впрямь дошло! Он слегка присвистнул и поглядел на Кротова с уважением:

— А ведь точно, до любого из этих банкоматов от выхода из парка можно дойти пешком… Все, сдаюсь!.. Когда поедем?

Последнее было произнесено с таким нетерпением, что оба его оппонента заулыбались.

— Ну, Коля… — покачал головой Всеволод Михайлович, — ты даешь. Мы ж не блох ловим, а подонка редкостной пакостности, к тому же профессионала, судя по всему, экстра-класса.

— И что?

— А то. Вначале трубим общий сбор, информируем ребят, потом делим — для начала только парк — на зоны для каждого. И вот тогда, как ты выразился, точно поедем!

Щербак задумчиво умолк, а Кротов поинтересовался:

— Я тебе, Сева, пока больше нужен?

— Спасибо, Алексей Петрович… И так мы бы без тебя ни с места… Снимок, конечно, отсутствует, верно?

— Общую фотографию этих ребят, сделанную еще в Анголе, перед самым их отъездом, сейчас везут в Москву из Перми. Там один из них тихо и мирно живет-работает, едва уговорили на время отдать памятный снимок… По факсу передать не вышло, фотография маленькая, старая, нечеткая, разобрать в копии что-либо сложно. Так что ждите, будет! Правда, не сегодня, а завтра к вечеру, поскольку лететь самолетом курьер не может по ряду причин, поездом едет…

— Алексей Петрович, вы просто волшебник! — с искренним восхищением произнес Щербак, обычно не слишком щедрый на проявление чувств.

А Кротов, всегда и вовсе невозмутимый, неожиданно смутился.

— Да брось ты… — пробормотал он. И, помолчав, просто добавил: — Я очень любил Дениску…

Мужчины враз примолкли, это было мгновение из тех, о которых в народе говорят: «Тихий ангел пролетел…» Первым заговорил снова Николай:

— А что там с остальными их… сотоварищами по черной магии?

— Двоих уже нет на свете, — ответил Алексей Петрович. — С одним из них, между прочим, несчастный случай произошел, на машине разбился, и идол не помог… Остальные в порядке, все чисто. Последний из подозреваемых, как видите, даже снимком поделился. Так что думаю, ребята, что искать вы в Измайлове будете именно того самого человека, который нужен… Лучше бы ему и вовсе на свет не родиться! — мрачно произнес Кротов, после чего распрощался и оставил Щербака с Головановым одних.

— Давай, Коля, — произнес через паузу Сева, — звони Демидычу, скажи, что ждем его здесь через полтора часа, думаю, он как раз успеет. А я обзвоню остальных…

…На совещании, состоявшемся не через полтора, а через два с лишним часа, Щербака, Демидова и Агеева ждал еще один сюрприз от Алексея Петровича Кротова.

Спецназовец, проживавший ныне в Перми и по-прежнему, как выяснилось, трудившийся в органах, не только поделился фотографией, подвезти которую должны были завтра. Он еще и весьма толково охарактеризовал не только ангольское прошлое своего непотопляемого спецназа, своих тогдашних товарищей и их поведение в той ситуации, но и вполне определенно высказался по поводу того, кто именно должен интересовать сыщиков «Глории» в первую очередь. Результаты разговора с ним были переданы в Москву по факсу, и уже ознакомившийся с ними Голованов раздал всем отксерокопированные листки с записью, приготовившись терпеливо ждать, пока они будут его товарищами прочитаны.

Нынешний полковник милиции Арбузов Сергей Сергеевич рассказал примерно следующее.

Сам он в тот далекий год был убежденным атеистом, в тотемы, оккультизм и прочую чушь не верил совершенно — так же как и их комсорг, погибший на второй день после того как забросил идола мбунду в кусты… Однако, в отличие от комсорга, спорить с товарищами и снимать с себя торжественно водруженного ему на шею вождем каменного уродца не стал: сработало чувство коллективизма, а дурацкое украшение не слишком мешало — болтается, ну и пусть себе болтается! Не хватало еще из-за подобной ерунды спорить с ребятами!

Правда, когда один из них с презрением отринул тотем и погиб, а все оставшиеся продолжали воевать в адских условиях без единой царапины, Арбузов в своем неверии слегка поколебался… Но не настолько, чтобы придавать всей этой истории слишком серьезное значение. Большинство ребят, пожалуй, тоже воспринимали происходящее как он. Исключение представляли двое: Георгий Грозов и его ближайший друг Ренат Алиев.

Арбузов утверждал, что оба они, в особенности Грозов, при малейшей возможности отправлялись в племя, точнее, небольшое поселение в джунглях, где и проживали в тот момент мбунду. С его точки зрения, оба мужика просто сдвинулись на этом деле, особенно Грозов.

Далее следовал уже известный рассказ об истории с подростками мбунду, вместе с которыми Георгий исчез в джунглях так надолго, что впору было подозревать, что он либо погиб, либо и вовсе дезертировал… Впрочем, дезертировать там было некуда, так что, когда Георгия нашли, он объяснил свое отсутствие тем, что заплутал в здешнем лесу, его не особенно-то и трясли… Да и вообще, не до того было, война явно завершалась, все понимали, что в ближайшем будущем их ждет возвращение на родину. Вокруг этого и крутились уже тогда все события, мысли и разговоры.

Арбузов припомнил, что уже после возвращения из джунглей Грозов, и до этого не слишком общительный, окончательно замкнулся в себе, вел себя, как выразился Сергей Сергеевич, странно… Это теперь в моде всякие там медитации, гипнозы и прочая дрянь. А тогда большинство товарищей Георгия решили, что парень и впрямь рехнулся… Ничего удивительного, Ангола была сущим адом. Что касается самого Арбузова, он до какого-то момента был согласен с остальными по части «выставленного» Грозову диагноза. Но однажды…

Однажды Сергей Сергеевич проснулся раньше остальных где-то на час, живот свело: подхватить кишечную инфекцию в тропическом лесу можно, даже просто-напросто поглубже втянув в себя воздух. Особенно если забыл накануне всадить себе плановый укол с вакциной. Такие уж это места! Европейскому человеку делать там вообще нечего… Словом, под первыми, но уже жаркими лучами рассветного солнца Арбузов, морщась, но все равно медленно двинулся в сторону леса от палатки с известной целью… Медленно, потому что смотреть приходилось в оба — и под ноги, чтобы не наступить на змею, и по сторонам, поскольку змей там кишмя кишело, и некоторые караулили свои жертвы на деревьях и в кустах.

Внезапно что-то заставило его замереть на месте. Пробыв в Анголе около года, Сергей Сергеевич научился доверять своей интуиции, заодно и отточив ее: даже самый слабый сигнал опасности, не воспринимаемый сознанием, давал человеку команду: «Замри!»

Он и замер. Осторожно поднял глаза, посмотрел вперед и уже не замер, а обмер от изумления и испуга.

Посреди не так давно вырубленной ими среди переплетения ветвей, лиан и прочей здешней флоры дорожки стоял Георгий. А перед ним… Перед ним в позе боевой готовности огромная даже по здешним меркам кобра с раздутым капюшоном, готовая к броску… Самое потрясающее, Грозов и не думал хвататься за оружие, как сделал бы любой на его месте! Окаменевший от ужаса Сергей Сергеевич собственными глазами проследил, как Георгий поднял левую, а вовсе не правую руку, в которой оказался зажат этот паршивый божок… Сам он, опомнившись, молниеносно выхватил револьвер, с которым не расставался круглые сутки, но выстрелить не успел.

Кобра, уже готовая к броску, внезапно перестала раскачиваться и… кинулась в сторону. Этого не могло быть! Просто потому, что не могло быть никогда! У каждого зверя, как полагал до сих пор Арбузов, особенно у хищника, повадки одни и те же, которым он не изменяет никогда. «Отменить» свой бросок змея на том этапе, на каком он застал эту мизансцену, просто не могла! Физически не могла. Опустив руку с револьвером, он по-прежнему стоял неподвижно, никак не выдавая своего присутствия, даже про больной живот забыл. Не потому, что хотел подглядеть за Грозовым, просто не мог поверить собственным глазам. Так вот и довелось ему увидеть финал встречи человека и змеи.

Георгий издал звук, похожий на смешок, спокойно шагнул вперед и вскоре исчез в зарослях.

Арбузову, по его словам, эта сцена запомнилась на всю жизнь и даже несколько лет после Анголы изредка снилась по ночам. К этому нынешний полковник милиции добавил, что с того момента и сам старался общаться с Георгием как можно меньше. Сделать это было нетрудно, поскольку, как он уже упоминал, излишней общительностью тот никогда не отличался…

Последним из оперативников закончил читать факс Филя Агеев. Не потому, что читал медленно, а потому, как не сомневался Сева, что обдумывал, и не по разу, каждое слово… Следовательно, сейчас задаст какой-нибудь вопрос — он даже догадывался какой, и не ошибся.

— Слушай, — задумчиво почесал Филя в затылке, — а привлечь этого полковника к нашему делу… Как думаешь?.. Он этого типа в лицо знает, нам бы это здорово помогло… Или, допустим, если искать его по всяким там РЭУ: куда естественнее, если ищет бывший армейский товарищ… А?..

— Увы, — вздохнул Голованов. — Когда ему такие же умные, как мы с вами, люди предложили в этой связи командировку в Москву, полковник отказался категорически.

— Причина? — нахмурился Щербак.

— Что, ангольское братство? — встрял Демидов — и угадал.

— Конечно, — кивнул Всеволод Михайлович. И, поколебавшись, спросил: — Кого-нибудь это удивляет?

Мужчины хмуро переглянулись. Бывшие «русские волки», тоже в свое время принадлежавшие к братству, только афганскому, не удивились. Никто из них не мог гарантировать, что в сходной ситуации согласился бы охотиться на «своего», да еще, как стало ясно в итоге, на их глазах практически «свихнувшегося» парня…

— Ладно, проехали, — вздохнул Сева Голованов. — Теперь, когда вы все владеете той же информацией, что и я, приступим к обсуждению наших собственных планов.

— Да что тут обсуждать! — нетерпеливо перебил его Щербак. — Сегодня, к сожалению, уже все, а завтра с утра…

— Погоди, Николай, — довольно резко остановил его Всеволод Михайлович. — К поискам мы приступим с вами послезавтра, а не завтра! После того как снимок Грозова будет у нас на руках.

Щербак хотел возразить, но вмешался Агеев:

— Все верно, я с тобой согласен. Учитывая размеры территории и общую неопределенность, мы только засветимся и, чего доброго, спугнем Грозова… Помолчи, Коля! Пока все идет в нормальном темпе, сутки ничего не решат. Демидыч?

— Согласен, — кивнул Володя Демидов, не склонный к многословию. И Щербаку пришлось сдаться.

— Сейчас будем обсуждать наши действия более конкретно, с картой, — продолжил Сева. — Но сразу предупреждаю: никаких самостоятельных действий, если кому-то повезет, не предпринимать! При малейшем подозрении, что вышли на клиента, связываться со мной, решать, как действовать дальше в этом случае, будем коллегиально… Щербак, тебя это касается в первую очередь!

… Фотография спецназовцев, сделанная двадцать с лишним лет назад, попала в офис «Глории» на следующий день около семи часов вечера. Георгий Грозов был виден на ней достаточно четко, сидел он с краю, слегка отстранившись от остальных. Убедительно белокурый, светлоглазый, с хмурым и совершенно российским лицом, ничего общего со словесным портретом исчезнувшего психиатра внешне этот парень не имел.

14

Самым счастливым временем в жизни Настя Ляпунова считала те несколько лет, когда они с бабушкой жили в маленькой деревушке Касимовке, на окраине Рязанской области. И хотя ей было всего пять с половиной лет в год переезда в Орехово-Зуево, она отчетливо помнила то их тихое и мирное существование, теперь, спустя годы, представлявшееся ей настоящим раем…

Конечно, домик, принадлежавший еще бабушкиному отцу, был небольшим и стареньким и из года в год все больше заваливался набок. Для того чтобы привести его в порядок, денег у них не было. Зато какой чудесный яблоневый сад окружал скромное, но всегда чистенькое жилище! Какая сладкая, словно мед, малина там росла, и смородина — крупная, как крыжовник, а сам крыжовник, крупный, как сливы!..

Домик вместе с садом стоял на пологом холме, а внизу струилась, прихотливо извиваясь, широкая и чистая в этом месте Клязьма. И летом, и зимой, когда река покрывалась белоснежным льдом, а Касимовка укрывалась сверкающей шубой снега, деревенские мужики ловили здесь рыбу, и бабуля частенько покупала у них ее, просто выходя для этого на улицу: рыбаки всегда возвращались домой мимо их сада. Потом бабуля варила уху, вкуснее которой Настя ничего в жизни не пробовала. А на ночь бабуля всегда заставляла внучку выпивать стакан парного козьего молока: из живности, кроме безрогой козы Дуськи, у них были еще куры и старый, лохматый пес Сторож, который на самом деле ничего не сторожил: нечего было, да и не от кого. В деревне все друг друга знали, жили дружно. Когда-то в Касимовке имелось, по словам бабуси, больше сорока дворов. Но теперь, расположенная на окраине области, со всех сторон окруженная лесом и располагающая одной-единственной, раскисающей по весне и осени дорогой, деревня потихоньку умирала…

В тот год, когда Ляпуновы перебрались в Орехово, в Касимовке насчитывалось всего-навсего шесть дворов, да и в тех жили одни старики, по большей части одинокие. Даже летом дачники не жаловали деревеньку, несмотря на то что располагалась она в живописном месте: магазинчик-фургон в последние месяцы наезжал сюда очень редко, добираться до ближнего к ней райцентра, если не было своих колес, следовало автобусом, ходившим раз в день не во всякое время года и не по всякой погоде, а до автобуса еще идти пешком полчаса. Кроме того, продукты в магазинчике на колесах были дорогими, говорили, даже дороже, чем в столице…

Однако Настю все эти проблемы в силу возраста совсем не тревожили: она одинаково любила и зиму в Касимовке, когда снаружи стоял трескучий мороз, а в их домике теплынь, и можно было хоть два часа подряд смотреть на весело пляшущий в печке огонь, чувствуя себя так уютно, так счастливо… Потом, вечером, огонь переставал плясать, но от этого становилось еще интереснее: пламя пряталось в обугленные поленья, которые бабуля называла головешками и разбивала их кочергой. Головешки в ответ брызгались целыми фонтанами искр, потом вновь светились, только изнутри, живым алым светом. Еще потом покрывались серо-белым пеплом, и бабуля тогда заталкивала под них несколько куриных яиц, чтобы к утру они испеклись, и давала их Насте на завтрак.

Но лето девочка любила еще больше. Потому что летом они с бабулей почти каждый день с самого утра отправлялись в лес: то по грибы, то по ягоды. Какая крупная, душистая земляника росла в их лесу!.. Однажды Настя присела на усыпанный ею пригорочек и, почти не сдвигаясь с места, набрала целую литровую банку ягод… День был солнечный, жаркий, пропитанный ароматом земляники, древесной смолы и цветов. Настя была тогда особенно счастливой, она еще не понимала слова «сирота», а родителей почти не помнила: папу не помнила совсем, а маму, где-то, как, вздыхая, поясняла бабушка, «путешествующую», смутно. Кроме того, она не подозревала, что то лето в Касимовке, когда земляника особенно уродилась, было их последним деревенским летом.

Зима в том году обещала по всем приметам быть очень холодной, а тут еще коза, как называла ее бабуся, «наша кормилица», неожиданно сдохла. Это было настоящее несчастье! И когда в далеком, как считала Настя, Орехово-Зуеве умерла их единственная, кажется, очень дальняя родственница, оставив бабушке в наследство свой домик, Антонина Петровна объяснила внучке, что для них это настоящее спасение… Больше в Касимовке Настя не бывала.

В школу она пошла уже в Орехове, там же впервые услышала и слово «сирота». И с того момента начала жутко бояться за бабулю, поняв, что никого на свете у нее, кроме бабушки, нет. А Антонина Петровна, как нарочно, после переезда стала часто болеть и дряхлеть на глазах. Хотя условия жизни у них в городе были куда лучше, даже телефон в домике имелся… Настя его ненавидела. За то, что по нему приходилось все чаще вызывать «скорую помощь», а больше звонить было особо некому. Разве что паре подружек-одноклассниц, с которыми она хоть и дружила, но не особенно близко.

А потом случилась та ужасная зима: Насте только что исполнилось пятнадцать лет, она, уходя в школу, знала, что бабуля с утра поставила тесто, значит, будут ее любимые пироги с капустой. Но никаких пирогов не получилось, потому что, вернувшись с занятий, девочка нашла бабулю на полу, возле так и не растопленной печки.

Как сказал врач, это был инсульт, на глазах Насти бабушку положили на носилки и увезли. Девочка выскочила вслед за «скорой», замерла, глядя вслед страшному фургончику, поглотившему бабусю, вместе с ней на улице оказалась и соседка, которую они с бабушкой недолюбливали за ее пристрастие к сплетням, за то, что она всегда все и про всех знала, хотя никто ей о себе сам ничего не рассказывал.

Соседка поглядела вслед удалявшейся машине, перекрестилась и с чувством произнесла:

— Ну царствие небесное рабе божией Антонине!..

Смысл сказанного дошел до Насти не сразу. А когда дошел, что-то внутри девочки оборвалось и рвануло, словно взрыв, и, вопя «Не-е-ет! Не-е-е-т! Не-е-ет!..», она кинулась на проклятую бабу, вцепилась ей в глотку и… Дальше Настя ничего не помнила, потому что очнулась уже в лечебнице и снова завыла дурным голосом, заорала, повторяя это свое «Не-е-ет!..».

Все доктора, лечившие Настю, ей лгали, и она их за это ненавидела. Врали, что бабуля жива, только плохо себя чувствует. Поэтому и приехать к ней не может. Врали все, кроме дяди Юры, который не только сказал Насте правду, но и открыл перед ней совсем другой мир — мир, в котором, оказывается, никто по-настоящему не умирает, а просто становится для них, людей, невидимым… И если тебе невыносимо без кого-то на свете жить, можно открыть ворота, которые правильно называются «врата», туда, где тебя ждут родные и близкие люди… Не только бабуля, но, наверное, и мама, которую едва помнила, тоже. И отец, погибший еще до ее рождения… Целая настоящая семья — в мире, где никто уже не назовет Настю «сиротой» и уж тем более не станет за это дразнить… Никто и никогда!..

— Слушай, ты опять?!

Настя вздрогнула и смешалась, поняв, что она действительно «опять»… Опять, вместо того чтобы бегать, стоит посреди дорожки, бессмысленно уставившись, неизвестно куда и неизвестно на что. И Аня совершенно права, что смотрит на нее так сердито.

— Я задумалась… — пробормотала девочка и виновато отвела глаза. — Не говори дяде Юре, ладно?

— По-твоему, я должна ему врать, что свою норму ты выполнила?

Аня, слегка запыхавшаяся, возмущенно пожала плечами.

— Смотри, Анастасия, в последний раз!.. Если ты и завтра, вместо того чтобы бегать, будешь стоять столбом, я ему скажу… Забыла, что ли, что дядя Юра говорил?.. Дорога туда требует от нас трудов, а иначе двери не откроются… Или ты передумала?..

— Я?.. Что ты!.. — Настя вздрогнула и посмотрела на Аню с ужасом. — Вовсе нет, просто я вдруг вспомнила, как мы с бабулей жили в деревне, задумалась… Пожалуйста… Я больше не буду…

— Ну ладно, так и быть… — Аня придирчиво окинула ее взглядом с ног до головы. — Только за это ты будешь собирать корни и за меня, и за себя!

— Хорошо! — поспешно кивнула Настя и, слегка поколебавшись, спросила: — А ты?

— Я пошла в мастерскую, пораньше помедитирую, потом с продуктами разберусь… Не забыла, сегодня твоя очередь готовить завтрак? А еще дядя Юра просил перетащить коробки подальше от входа к его возвращению. Вместе перетащим, когда ты вернешься.

Настя покойно кивнула и, посмотрев вслед Ане, бойко зашагавшей в сторону мастерской, вздохнула и нехотя двинулась к зарослям кустов.

Вообще-то собирать корни и деревяшки для дяди Юриной работы, ей нравилось, это вновь напоминало далекие походы с бабулей в лес по грибы и ягоды. Правда, вырезал он из них всегда одно и то же, но бога Мбунду девочка давно уже не боялась, знала, что именно он откроет, когда придет время, двери туда… Скорее бы! Она так соскучилась по бабуле…

Настя и не заметила, как произнесла вслух насчет бабушки, и вскрикнула от неожиданности, когда в ответ ей прозвучал мужской голос:

— А где же твоя бабушка?..

Девочка охнула и отскочила в сторону от возникшего на ее пути неведомо откуда взявшегося невысокого, сухонького человека.

— Извини, я тебя не хотел пугать, — мягко и растерянно произнес он и посмотрел на Настю виноватыми серыми глазами. — Но у тебя было такое расстроенное лицо, когда тебя подружка за что-то отчитывала… Извини, я не подглядывал, случайно издали увидел.

Настя с трудом сосредоточилась на лице незнакомца: оно было, как ей показалось, добрым, и девочка немного успокоилась, хотя сердце все еще продолжало колотиться.

— Я… не испугалась, — пролепетала она. И тут же подумала, что вот опять, как нарочно, нарушает дяди-Юрин запрет: он ведь категорически запретил им с Аней разговаривать с посторонними людьми… Правда, сказал, что в эту часть парка редко кто забредает. Но если такое случился… Словом, на такой случай у них были особые инструкции.

— Так что насчет бабушки?

Настя посмотрела на него полным горечи взглядом и ничего не ответила.

— Ну ладно, — покладисто кивнул незнакомец. — Не хочешь говорить, не надо… Кстати, меня зовут дядя Филя… А тебя?

Девочка невольно улыбнулась, услышав такое имя, и снова нарушила дяди-Юрину инструкцию:

— Какое у вас смешное имя… У нас с бабулей кот был, тоже Филя… — И рассеянно добавила: — Давно…

— Родители наградили, — вздохнул Агеев.

За девочками он наблюдал второй день — точнее, утро. Потому что после пробежки, во время которой он их заметил, они, во всяком случае вчера, больше не показывались, скрывшись в каком-то удивительно нелепом строении: что-то вроде высоченного сарая с окнами, расположенными почти под крышей. Строение было покрыто давно облупившейся, когда-то белой штукатуркой, и хотя вокруг имелось множество деревьев, ни одно из них не росло так, чтобы можно было, вскарабкавшись по стволу, заглянуть в окна этого то ли гаража, то ли бывшего амбара.

Филя покрутился вокруг него часа два, после чего решил, что зря теряет время. Он был совершенно согласен с Головановым, напомнившим всем оперативникам, что в процессе поисков следует обращать внимание еще и на девочек-подростков: вряд ли Майя была единственной воспитанницей спятившего спецназовца. С точки зрения Агеева, из двух бегуний на подростка походила только одна девочка.

Вторая, крепкая, спортивного вида блондинка с короткой стрижкой, показалась ему, во всяком случае издали, вполне взрослой девушкой…

— Ну что ж… — Агеев оглядел хрупкую девочку, на вид которой с трудом можно было дать лет четырнадцать. — А как тебя зовут, ты, видимо, мне не скажешь… Правильно, нечего знакомиться с неизвестными людьми, да еще в таком пустынном месте! На этот счет родители тебя, видимо, правильно воспитали…

— Меня Настя зовут… — внезапно пробормотала она, и только тут Филя заметил, что взгляд девочки буквально прикован к его мобильному телефону, висевшему у оперативника на шее. — Нам… Мне правда нельзя разговаривать с посторонними…

Агеев прищурился и с подчеркнутым сожалением в голосе произнес:

— Тогда до свидания, Настя… Жалко, я хотел выяснить, где тут находится ваша секция… Наверное, легкоатлетическая?.. У меня, видишь ли, дочка хотела записаться…

— Что?.. — Настя явно его не услышала, продолжая смотреть на мобильник, словно аппарат ее заворожил. С трудом оторвав от него взгляд, она слегка вздрогнула и наконец впервые за несколько минут их странного знакомства поглядела Агееву в глаза. И Филя отметил, что зрачки девочки расширены — близорукость или…

— Простите… — Она вдруг заговорила монотонно, голосом, лишенным интонаций. — Мне нужно идти, а иначе Аня нажалуется и…

— Что? — Филя настороженно глядел внезапно умолкнувшей Насте в лицо.

— Нет, ничего… — Она с усилием зажмурилась и вдруг спросила: — А правда, что звонить по мобильному дорого?

— А ты попробуй, если нужно… Ведь нужно?

Девочка еще какое-то время колебалась, ее личико жалко морщилось, словно она пыталась отогнать от себя неприятные мысли или, скорее, что-то припомнить?..

— Я не умею… — наконец прошептала она.

— Ничего страшного! Скажи номер, я наберу, а говорить будешь ты…

Он быстро снял с шеи телефон и выжидательно уставился на Настю. Губы девочки беззвучно шевелились, на чистом узком лобике внезапно проступили маленькие капельки пота. Наконец едва заметно она покачала головой, и Филя, коротко проинструктировав девочку, отдал ей аппарат.

Несмотря на то что Настя вела себя так странно, Агеев все же не ожидал столь резкой перемены в ее лице, внезапно вспыхнувшем изумлением, радостью, той самой смесью чувств, которая сопровождает столь редкие в жизни любого человека минуты подлинного счастья… Она словно задохнулась на мгновение, потом, вновь зажмурившись, выдохнула:

— Ба… Ба, это ты?! Бабулечка, ты?!

Агееву не было слышно, что именно говорилось в ответ, но распахнутые глаза девочки продолжали светиться счастьем, она смотрела куда-то вверх, в ясное, чистое небо, и Филя с облегчением отметил, что Настины зрачки сузились… «Значит, девочка просто близорука…» — решил он. И в этот момент она снова заговорила:

— Конечно, я приеду… — Настя на мгновение закусила губу и нахмурилась. — Нет, бабулечка, сегодня не могу, я приеду завтра утром, честное слово!.. Конечно, все в порядке, я… У меня тренировки… Да что ты, конечно, кормят!.. Не могу сегодня, бабуль, правда не могу… Ну почему ты плачешь?.. И я соскучилась… Ой, бабуль, ты дома… Дома!..

За спиной Агеева, где-то в кустах, послышался шорох. Боковым зрением он уловил какое-то движение, а Настя испуганно уставилась ему за спину.

— Все, бабуль, мне пора, — пробормотала она в аппарат сразу упавшим, жалким каким-то голосом. И поспешно протянула телефон Агееву. Из трубки все еще доносился старческий, чуть дрожавший голос, и Филя ой как дорого дал бы за то, чтоб самому продолжить разговор с Настиной бабушкой, но ситуация к этому явно не располагала. Что ж, на определителе остался номер, по которому звонила Настя, этого вполне достаточно.

Агеев спокойно повернулся и почти глаза в глаза столкнулся со второй бегуньей. Явной противоположностью его юной собеседницы. Девушка, возраст которой он по-прежнему затруднялся определить, зло щурилась, переводя взгляд со своей подруги на Филю.

— Теперь ясно, — произнесла она наконец, — куда ты подевалась! Иди домой, у нас полно дел… — Она повернулась к Филе: — Я вижу, вы были так добры, что дали ей телефон… Мне вообще-то тоже срочно нужно позвонить… Можно?

— Да ради бога, — широко улыбнулся не заподозривший ни малейшего подвоха Агеев, охотно протягивая аппарат девушке. Она буквально выхватила его, и не успел оперативник среагировать, как с молниеносной скоростью перебрала кнопки телефона, но подносить его к уху даже не подумала. Протянув Агееву аппарат, она иронично и торжествующе усмехнулась:

— Извините, совсем забыла: меня просили позвонить позже… — и, круто развернувшись, безапелляционным тоном бросила, глядя на замершую Настю: — Ну?!

Этого оказалось достаточно, чтобы та, сорвавшись с места, в мгновение ока исчезла среди кустов за поворотом тропинки. Вторая бегунья не спешила, продолжая сердито разглядывать Агеева.

— С какой стати вы пристали к ребенку? — процедила она наконец сквозь зубы.

— Откуда вы взяли? — Филипп недоуменно пожал плечами. — Я просто спросил у нее, где здесь спортзал… Дочку хотел в секцию записать…

— Нет здесь никакого спортзала! А если вы еще раз привяжетесь к ней, я позову охранника, ясно?

Никакого охранника ни вчера, ни сегодня Агеев здесь не видел. Но своей осведомленности никак не проявил.

— Зовите на здоровье, — он снова пожал плечами, — только я своими глазами видел этот спортзал…

— Не можете отличить спортивное сооружение от художественной мастерской? — перебила его продолжавшая злиться девушка. — Еще раз повторяю: будете привязываться к нашей практикантке из художественной школы, вызову охрану! Шляются тут всякие… маньяки!

И, бросив на Агеева последний презрительный взгляд, девица, развернувшись, зашагала прочь, в ту же сторону, в которой скрылась Настя.

«Либо я здорово прокололся, либо засветился…» — с горечью констатировал Агеев, отбывая в противоположном направлении. Телефон он проверил уже на ходу: как и предполагал, номер, по которому звонила девочка, эта юная церберша стерла; судя по всему, в отличие от Насти, обращаться с мобильными аппаратами она умеет…

Подумав, Агеев направился к ближайшему от его участка наблюдения выходу. Он помнил, что там, через дорогу, находится не только один из любимых Грозовым банкоматов, но еще и небольшое кафе. Кто знает, может быть, кто-то из его сотрудников в курсе, что это за мастерская располагается в нелепом строении и что за люди там крутятся?..

Когда он достиг входа в уютную на вид стекляшку, там, несмотря на ранний час, уже вовсю кипела работа. Об этом свидетельствовали звуки и запахи, тянувшиеся с кухни, дверь в которую находилась за баром. Бармен тоже успел занять свое рабочее место и в момент появления Агеева был занят важным делом: тщательно и придирчиво протирал стеклянные бокалы для коктейлей. На Филю, оказавшегося первым посетителем, он взглянул с удивлением.

— Если вы желаете поесть, — вежливо произнес он, — пока ничего, кроме салатов и пива, нет… Крепкие напитки у нас после одиннадцати…

Агеев, вырядившийся сегодня в спортивный костюм, сердито глянул на бармена — худого, длиннолицего парня с болезненной сутулостью, скрыть которую был не в состоянии даже слегка великоватый и выглядевший нелепо в этом месте и в этот час клубный пиджак. И этот тип посмел заподозрить в нем алкоголика, с утра пораньше рыскающего в поисках выпивки? Ну погоди…

Филя иронично усмехнулся и достал из кармана спортивных штанов удостоверение «Глории», которое и сунул под нос наглецу.

— Как видишь, я не по этой части! — процедил он сквозь зубы. — Познакомиться с тобой зашел…

И, с удовлетворением отметив, что длинная физиономия парня стала еще длиннее, продолжил:

— Давно тут трудишься?

— Я?.. — пролепетал тот.

— Ты-ты…

Бармен испуганно замотал головой:

— Два месяца всего… У меня все в порядке — и регистрация, и медицинская книжка!..

— Надеюсь! — кивнул Агеев. — Та-а-ак… А что насчет остальных сотрудников?

— Не понимаю…

— Есть такие, что давно работают на данной точке?

Бармен с видимым облегчением перевел дыхание и, немного подумав, кивнул:

— Разве что наш шеф-повар… Позвать?

— Как его кличут?

— Сидорыч… Иван Сидорович!

— Вот теперь зови, — милостиво кивнул Агеев. Шеф-повар появился только минут через десять, явно недовольный тем, что его отрывают от работы, и оказался кругленьким стариканом с блинообразным лицом, носом картошкой, до смешного похожим на корабельного кока, каким его представлял себе Филипп. Вероятно, благодаря типичному, старомодному поварскому колпаку, прикрывавшему его лысину.

— Ну кому тут чего нужно? — сердито поинтересовался он, хотя, кроме Агеева, в помещении кафе никаких посетителей по-прежнему не было.

— Извините, Христа ради, Иван Сидорович, — моментально сменив тон на крайне ласковый, заговорил Филя. — Но у нас тут глобальная проверка лесопарковой зоны, а вы, говорят, трудитесь тут давно, можете помочь с одной неясностью…

— Я тут с семьдесят второго пашу, — более милостиво заговорил старикан, — с тех пор когда тут общепитовская пельменная была… После столовка, а уж потом… Чего надо-то?

— Да вот, может, вы в курсе, что за мастерская такая неподалеку расположена, чья и где сам скульптор? А то, понимаете, кроме двух девчонок, там никого сейчас нет, а дети и есть дети, разговаривать не хотят — боятся…

— Насчет девчонок не знаю, — Иван Сидорович покрутил головой и тяжело опустился с другой стороны ближайшего к бару столика, за которым его поджидал Агеев, — а насчет мастерской — это да… Только давно это было…

Он задумался и умолк. Филя не торопил старика, терпеливо ожидая продолжения.

— Ну с Иваном Федосеевичем мы знакомы были уж и не знаю, сколько лет… Знаменитый был человек! Может, слышали — Трубников?

Ни о каком Трубникове Агеев отродясь не слышал, но немедленно сделал умное лицо и задумчиво кивнул:

— Вроде бы что-то припоминаю…

— Н-да!.. — посетовал повар. — Скульптор! А ведь в свое время его знали все! Ну и я хоть и обычный человек, а тоже знал: Иван Федосеевич известностью своей никогда не гордился, не то что нынешние! Простой был мужик — из наших, из деревенских: сам говорил, никогда этого не скрывал! И обедал почти каждый день туточки у нас — и когда пельменная была, и когда столовка…

— А где же он сейчас? — не утерпел Агеев.

— Так, поди, помер уже, — вздохнул старик. — Уж мне за шестьдесят, а он меня, пожалуй, годов на двадцать постарше будет, когда уезжал отсюда в свою деревню, уже с палочкой ходил…

— Так и уехал, бросив мастерскую? — поинтересовался недоверчиво Филя.

— Зачем бросать? — удивленно покачал головой старик. — Не-е-ет, он ее какому-то своему бывшему ученику продал, тоже, видать, скульптору… Или художнику… Точно не скажу, хотя этот-то у нас и бывает, а только на Трубникова вовсе не похож, заносчивый больно…

— Значит, все-таки правда мастерская… — протянул про себя Агеев. — Не взглянете на фотографию, Иван Сидорович? Не тот ли это ученик?

Шеф-повар на фотографию взглянул, затем взглянул подошедший бармен. И хотя на лице старикана читалось какое-то неясное сомнение, оба они в конце концов заявили, что на снимке какой-то другой человек, а не тот художник.

— Нынешний хозяин брунет, — важно произнес старик. — И вообще, еврей, по-моему… Так ведь Сева?

Он поглядел на бармена, и тот поспешно кивнул.

— Ну вот… Не-а, не он…

— Вы говорите, — поинтересовался Агеев, — он тут у вас вслед за своим учителем часто столуется. Как часто?

На этот раз, по собственной инициативе, ответил бармен:

— Когда как! То ежедневно, а то и по неделе не показывается. — И, подумав, добавил: — Сейчас, например, уже дня три, как не заходил.

— Ясненько… — Филя вздохнул и поднялся. — Последний вопрос к вам, Иван Сидорович: не помните, когда Трубников продал свою мастерскую?

Старик некоторое время размышлял, шевеля губами, прежде чем ответить.

— Та-а-ак, думаю я… Я думаю, случилось это году, наверное, в восемьдесят пятом… Поскольку мой внучек в школу пошел в восемьдесят шестом, а Иван Федосеевич уже с год тогда как уехал…

— Что ж, — уныло констатировал Филя тот факт, что вытянул пустышку, — большое спасибо, вы нам очень помогли…

Покинув кафе, затем, отойдя от него на приличное расстояние, он связался по мобильному с Головановым.

— У меня пока пусто, — хмуро доложился Агеев, не вдаваясь в подробности. — Что у тебя и остальных?..

— Пока то же самое, — буркнул Сева. — Демидыч завтра переключается на соседние дома, мы продолжаем прочесывать лесопарк… Ты пока возле банкомата покрутись, того, что возле кафе… К вечеру еще раз по дорожкам прогуляйся… Что, совсем ничего?

— Ничего существенного.

— Что ты имеешь в виду?

— Да так, ерунда, вечером расскажу. Не горит, поверь!

— Ну смотри… — с сомнением протянул Голованов.

— Ладно, мне еще машину со стоянки надо взять, не голышом же возле этого банкомата караулить?.. К тому же в кафе меня видели… Пока, до вечера! Если что, я на связи…

Сева хотел спросить Агеева, с какой стати его понесло в кафе, но тот уже отключился, а перезванивать Голованов не стал. Сидя в довольно глухой части парка на скамейке с газетой в руках, он как раз заприметил в конце аллеи какого-то объявившегося там типа. И прежде чем всмотреться в него получше, с грустью подумал о том, что на самом деле ему по сравнению с покойным Денисом, для того чтобы руководить расследованием или, допустим, «Глорией», не хватает вовсе не знаний и навыков, а обыкновенного авторитета в глазах ребят… Ведь столько лет работали на равных, плечом к плечу, что действительно почти невозможно воспринимать своего товарища в качестве шефа… Печально, но факт!..

…— И не надейся, что я тебя буду и дальше покрывать! — Глаза Ани, устремленные на Настю, ощущавшую себя в этот момент преступницей, пылали неподдельной яростью. Казалось, еще минута — и она кинется на нее с кулаками.

— Дяди Юры всего два дня как нет, а ты… ты… И сок ты сегодня не выпила!..

— Ты тоже… — тихо пискнула Настя. И едва не зажмурилась от страха.

— Мне можно! А тебе — нет!

— Почему?

— Потому, что ты дура, а я — нет, ты… Ты настоящая предательница!.. Как ты вообще посмела с этим типом заговорить?..

— Он сам… Я не предательница! — Настя внезапно возмутилась и одновременно расхрабрилась. — А дяде Юре я и без тебя скажу!

— И что же ты ему скажешь? — прищурилась Аня.

— Что он ошибся, бабуля на самом деле жива, и значит… Значит, никакие врата мне не нужны!..

Вот. Главное было сказано. И Настя почему-то тут же перестала бояться онемевшую от бешенства Аню. Хотя знала, что такие, как она, и отколошматить могут, если что… У них в классе училось несколько интернатских и двое детдомовских девчонок. Такие же грудастые, крепкие и злые… Их никто не цеплял, а когда те сами к кому-нибудь цеплялись, что происходило довольно часто, отвязаться от них было невозможно: все равно изобьют, по причине или без причины… Настю они не трогали только потому, что она была сиротой…

— Ты, маленькая сучка… — прошипела наконец Аня. — Да если бы не он, ты б и по сей день в психушке гнила!.. Скажешь, нет?! Только посмей его предать, только посмей!..

И Настя снова, на этот раз куда сильнее, испугалась. Кажется, только сейчас и поняв, что Аня не шутит. И дядя Юра тоже не шутит… И значит… Значит, что же, ей не только завтра, но уже вообще никогда в жизни не уехать домой, не увидеть бабулю?..

— Хватит на меня таращиться, вставай — и за уборку! — рявкнула Аня. — Он может вернуться в любой момент, а у нас тут грязища!.. Вставай, паршивка!

Девочка поспешно вскочила на ноги и с тоской огляделась:

— Тут всегда грязища…

— Бери тряпку и начинай с того угла! Вначале пыль, потом пол… И немедленно выпей сок!..

Настя поежилась и покорно потянулась к стакану с соком, стоявшему на ее тумбочке. Рядом с ним стоял еще один — пустой, выпитый вчера. Дядя Юра оставил им всего на два дня. А это означало, что сегодня он вернется… Точно вернется, и Анька ему настукает… И что тогда будет?..

Она допила оранжевую, немного горьковатую жидкость под пристальным взглядом Ани, после чего, поднявшись со своего топчанчика, уныло потащилась в противоположный угол, где под пыльным брезентом стояли штук десять, наверное, абсолютно одинаковых бюстов Ленина. Рядом, прямо на полу, стоял еще один такой же — из белого гипса, который все время осыпался, и от этого вокруг него мыть пол было трудно, оставались белесые разводы. Оттереть их на старых, посеревших досках можно было только специальной щеточкой из проволоки, которую Аня и швырнула ей вслед.

Сама она взяла на себя самую ответственную, но и самую легкую часть работы — бога Мбунду… Легко сдвинув с места огромную стремянку, она подтащила его к громадной черной статуе и, бесстрашно взобравшись на самый верх, начала с неожиданной для такой злой девчонки нежностью протирать физиономию идола…

«Может, он сегодня не вернется?.. — с робкой надеждой подумала Настя. — Тогда завтра я отсюда просто сбегу…» Она покосилась на молча и сосредоточенно трудившуюся Аню и содрогнулась: прямо над головой бога Мбунду сидел на сером потолке, до которого было еще, наверное, не меньше двух метров, огромный черный паук.

15

Ирина Генриховна Турецкая крепко сжала губы и процедила голосом, не предвещавшим ничего хорошего:

— Пришли — сразу двое!..

Александр Борисович, отметив, что глаза жены, как это всегда бывало, если Ирина злилась, сделались из синих зелеными, словно крыжовник, поспешно возразил:

— Ну и что, что двое? Ведь визит-то все равно один — как мы и уговаривались!..

Со стороны его супруги это была о-о-очень большая уступка — впускать к нему посетителей один раз в два дня. Сейчас она явно сожалела и об уступке, и о том, что не догадалась выставить дополнительное условие — не более одного посетителя за один визит… А поскольку не догадалась, делать нечего, пришлось впускать, самой при этом покинув палату с максимально суровым, неприступным видом.

— У вас ровно пятнадцать минут! — сухо бросила Ирина Генриховна уже на ходу. И Валерий Померанцев с Володей Поремским, одновременно кивнув, словно китайские болванчики, дружно рванули к заветной двери.

Если вымученный вид Турецкого, сидевшего среди подушек, и произвел на них тяжелое впечатление, то ни один из них этого никак не проявил.

Зато возгласов радости, едва не оглушивших уже успевшего привыкнуть к больничной тишине Сан Борисыча, хватило бы и на четверых.

— Тихо, тихо, господа, — улыбнулся он, с радостным волнением вглядываясь в оживленные лица коллег. — Доступ к телу получен, если вы не поняли, на весьма ограниченное количество минут… Нет, Валера, присаживаться на тумбочку нельзя, во-первых, хлипкая и развалится, во-вторых, если увидит Ирина… Садись на кровать, коли уж Поремский оказался расторопнее и стул занял. Ну?

— Что — ну? Это мы хотели спросить… — начал Володя, но Турецкий его поспешно перебил:

— Если кто-нибудь из вас заикнется о моем, с позволения сказать, здоровье, сам выгоню… К этому могу добавить, что на следующей неделе, если буду себя хорошо вести, обещали предоставить кресло на колесиках…

И, поскольку оба «важняка» тут же подавленно умолкли, усмехнулся:

— Ладно-ладно, пошутил я… Личный транспорт мне, конечно, предоставят, но и на своих двоих я тоже постараюсь заново научиться двигаться… Так что давайте к делу: поскольку Костя Меркулов по телефону что-то темнит, вопрос номер один: что с расследованием по взрыву?

Валерий с Володей переглянулись, Поремский слегка кивнул, давая тем самым карт-бланш Померанцеву, который и заговорил в точности таким голосом, каким обычно докладывал Александру Борисовичу о проделанной работе во время их совместных расследований.

— На первый взгляд, Сан Борисыч, вроде бы все идет в нормальном темпе: вышли на мужика из Минздрава, который этого психа психиатра рекомендовал на временное замещение штатных врачей. Но дало нам это, прямо скажем, маловато…

— Почему?

— Потому, что на этом типе — чиновнике — ниточка снова оборвалась, — вступил в разговор Поремский. — Так что Константин Дмитриевич, скорее, не темнит, а просто рассказывать пока особо нечего. А тут еще Колокатов под ногами путается, похоже, и его тоже достал.

— Да, я слышал, что его взяли в оперативно-следственную группу, — поморщился Турецкий. — Жаль… Если бы мне удалось поговорить с Костей по телефону, вряд ли бы он остановился на его кандидатуре, даже временно.

— Точно! Пустое место, а не помощник… Они там, в их управлении, только бездельничать и халявничать умеют профессионально!..

— Погоди… — прервал Поремского Валерий, пристально смотревший на Турецкого. — Сан Борисыч, вы хотели что-то сказать, по-моему…

— Пожалуй… В общем-то, если Дима виновен исключительно в бездеятельности, это, конечно, плохо, но пережить можно…

Александр Борисович помолчал, о чем-то размышляя, потом все-таки мотнул головой:

— Нет, ребятушки, пока об этом говорить рано… Бездоказательные подозрения могут так и не обрасти доказательствами, а если их озвучить и человек окажется невиновным, в девяти случаях из десяти пятна на мундире ему не миновать.

— Сан Борисыч, — обиженно произнес Поремский, — с каких это пор вы нам перестали доверять?..

— Вы тут, Володя, ни при чем, — мягко улыбнулся Турецкий. — Мне самому это будет в дальнейшем мешать… Вот погодите, встану на ноги, тогда и поговорим. — Он подкинул на ладони черного божка, на что сразу же обратили внимание оба следователя.

— Ну хоть намекните, что ли… — присоединился к товарищу Валерий. — Это связано с делом о взрыве?

— Нет, конечно! Совсем с другим… Не ной, Валера, бесполезно.

— Я знаю, с каким делом это связано! — заявил неожиданно Поремский. — С тем, которое вы накануне… Ну накануне этой истории, а может, и задень, просматривали… Я еще удивился, когда нашел его у вас в сейфе… Теперь понятно!..

— А почему мне не сказал? И какое это дело? — развернулся к Володе Померанцев.

— По убийству депутата трехлетней давности, а следом и журналиста… Верно?..

Несмотря на то что оба они уставились на Александра Борисовича вспыхнувшими от нетерпения глазами, тот остался непреклонен.

— Все! — произнес Турецкий своим прежним голосом, с интонациями руководителя оперативно-следственной группы. — Разговор, друга мои, окончен, и продолжения эта тема иметь не будет!

— И очень вовремя! — раздался сердитый голос за спинами посетителей, заставивший обоих «важняков» вздрогнуть. — Я имею в виду, — уточнила Ирина Генриховна, — разговор окончен очень вовремя. Пятнадцать минут истекли и…

Померанцев с Поремским вновь одновременно, как по команде, поднялись со своих мест и одинаково тяжело вздохнули.

Александр Борисович подмигнул им по очереди и развел руками:

— Видали, в каких условиях влачу свое жалкое существование?.. Подкаблучник поневоле.

— Что-о-о? — Глаза Ирины Генриховны округлились и снова начали зеленеть с угрожающей скоростью.

— Спасибо, мы пошли! — автоматически вырвалось у Померанцева, а Поремский вспомнил наконец про пакет с фруктами и соками, который все это время почему-то прижимал к себе.

— Вот, Ирина Генриховна, — пролепетал он, — тут…

— Благодарю, я сама разберусь, что тут, — пробормотала она, продолжая уничтожающе смотреть на мужа. — Вам действительно пора!

И, дождавшись, когда оба «важняка», поспешно распрощавшись, уберутся восвояси, совсем другим голосом, не в меру ласковым, попросила:

— А теперь, дорогой, повтори, пожалуйста, еще раз то, что только что сказал! Что-то я не совсем поняла относительно подкаблучника?

Но на мужа почему-то никакого впечатления ее эскапада не произвела. Он явно думал о чем-то своем, поскольку, взяв с тумбочки экзотический тотем, начал вертеть в пальцах, уставившись на жену отсутствующим взором.

— Шурик! — Ирина нахмурилась. — Ты меня, по-моему, не слышишь даже… И оставь наконец этого урода в покое, что за привычка у тебя появилась в последнее время — постоянно теребить эту гадость!

— А?.. — Некоторое время Турецкий продолжал смотреть на Ирину Генриховну молча, прежде чем вернуться к реальности. — А-а-а, вот ты о чем… Это, Иришка, не привычка: как только вспомню, где я сего красавца мог раньше видеть, можешь хоть на помойку его выкидывать.

— Это что, так важно? — Она пожала плечами.

— Нутром чую, что важно… — вздохнул Александр Борисович. — А вспомнить не могу… У меня такое ощущение, что, если вспомню, следствие выберется из тупика, в котором застряло…

— А оно застряло? — нехотя поинтересовалась Ирина Генриховна. Турецкий вновь ничего не ответил, слегка пожав плечами и вопросительно уставившись на лежавший на ладони тотем.

— Не нравится мне твоя история, Филя. — Всеволод Михайлович Голованов покачал головой и пристально глянул на Агеева.

— Ты хочешь сказать, что, наоборот, нравится? — прищурился тот.

— Я хочу сказать, что не уверен в том, что это пустышка… Как думаете, ребята?

Он повернулся к Щербаку и Демидову, сидевшим рядом на диване с кислым выражением на физиономиях: третьи сутки прочеса лесопарковой зоны и ближайших домов не дали ровным счетом ничего.

Отозвался из двоих только Щербак.

— Думаю, все-таки за этой мастерской надо установить наружку, по крайней мере до тех пор, пока ее хозяин не объявится… Странный какой-то художник.

— Прежде всего, — кивнул Голованов, — я отродясь не слышал, чтобы в художественных школах вообще были практикантки. И при чем тут утренние пробежки?

— Так по парку, — возразил Филя, — по утрам как раз полно людей бегает… Правда, не на моем участке, уж больно он глухой…

— Во-во, — кивнул Сева. — Если бы мне понадобилось спрятать девочек, которых я к тому же готовлю в террористки, я бы тоже выбрал место поглуше… Если верить карте, с той стороны вообще какое-то болото, дальше снова «зеленка», а за ней пустырь…

— Вот именно, что болото, — кивнул Агеев, — я со сторожем разговаривал, который у вторых ворот, на противоположной стороне, бытует, так когда-то и впрямь речушка была. А теперь иначе как «вонючкой» то место никто не зовет… Да, местечко не из привлекательных! Только, как я уже докладывал, мастерская куплена нынешним хозяином почти двадцать лет назад, может, чуть меньше… У известного в советские времена ваятеля партийных бюстов Трубникова. Наш спецназовец тут явно ни при чем, да и по снимку его не опознали, говорят, нынешний хозяин — еврей…

— И все-таки наружку установим! — твердо произнес Голованов. — Одно дело — свидетели, совсем другое — собственные глаза… Не забыл, что наш тип помешан на мимикрии?

— Ну не светиться же ему было со своей харей по такому делу? — бросил Демидов. — Слушай, а чем занята наша высокопоставленная Генпрокуратура? Алексей Петрович не рассказывал?.. Он-то ведь наверняка в курсе…

— У них на данном этапе тоже полный тупик, деталей я не знаю, Кротов не распространялся… Тебе это интересно?

— Мне их опередить интересно! — буркнул Демидыч и снова умолк.

— Значит, решено: завтра с утра, желательно не позднее семи, ты, Филя, и ты, Щербак, вдвоем на наблюдение за мастерской или, что там в описанном Агеевым помещении… Ты, Демидов, продолжаешь свой рейд по ближайшим РЭУ, дворам и домам… Я свяжусь с Кротовым и постараюсь выяснить подробности насчет того, что именно успел нарыть Меркулов и компания. Глядишь, и нам что-нибудь сгодится…

— Можно Яковлеву позвонить, — неуверенно бросил Щербак. — Вряд ли он станет скрытничать… Тем более если Романовой…

Мужчины немного помолчали, но развивать эту тему не стали… Каждый из них в душе на самом деле понимал, что в конечном счете, как бы они ни были сердиты на органы, однако наступит момент, когда объединять информацию в единое целое, если действительно хотят получить результат, придется… Особенно если затеянная в данный момент операция так ни к чему и не приведет.

— Что ты сказала бабушке?

Георгий смотрел на Настю, стоявшую посреди мастерской с потупленным взором, словно на гражданской казни, тяжело и требовательно. Девочка молчала.

— Поднять голову и смотреть мне в глаза! — Этой интонации она не могла не подчиниться и действительно подняла голову, робко поглядела на дядю Юру и больше уже не смогла отвести глаз — как не может сделать это кролик, столкнувшийся с удавом…

— Что ты сказала бабушке? — четко и раздельно повторил он.

— Что навещу ее завтра, — прошептала Настя. — Что меня кормят…

— Она спрашивала, где ты?

— Да…

— Ты ответила?

— Нет…

— Что сказала?

— Что приеду завтра…

— Мужчина с телефоном подошел к тебе сам?

— Да…

— Что он сказал?

Настя ответила. Потом долго и мучительно пыталась по просьбе дяди Юры описать незнакомца по имени Филя.

Аня со своего топчанчика наблюдала процесс допроса с нескрываемым злорадством: так ей и надо, этой сопле!..

Она была старше Насти всего на год, но разве можно их сравнивать?! Кажется, он это наконец понял…

Она на минуту отвлеклась от развертывающейся посреди мастерской сцены, которую сама же и организовала, нажаловавшись на Настю, едва около часа назад Юрий переступил порог мастерской. Теперь девушка испытывала настоящее удовлетворение! А ведь поначалу, когда он почти все свое внимание уделял этой дуре, этой предательнице, она едва с ума не сошла… Для нее вообще было горьким сюрпризом обнаружить, когда Юрий привез ее сюда из больницы, что тут, оказывается, уже живет какая-то девка. Она-то думала, что теперь они будут только вдвоем! А тут на тебе, эта соплюха… Аня возненавидела ее сразу. Но теперь, когда та показала, на какие гадости способна, можно было на время успокоиться.

Хотя, вот если бы они и вправду остались вдвоем… Девушка с нежностью посмотрела на темный затылок Георгия и закусила губу. И в этот момент услышала такое, что поначалу не поверила своим ушам.

— Ты поедешь к своей бабушке, — сказал он, — не завтра, а сегодня. Прямо сейчас… Собирай вещи!

Настя вздрогнула и уставилась на дядю Юру с недоверием.

— Сейчас? — переспросила она дрожащим голосом. — Но ведь уже ночь…

— Ничего, троллейбусы еще ходят! Ночевать под одной крышей с предателями я не привык. Собирайся! Денег на дорогу дам, получишь, когда провожу до остановки… Быстро собирай шмотки!

Настя тихо ахнула и беспомощно огляделась, потом вдруг сорвалась с места и бросилась к своему топчанчику, словно вовсе не видя замершую Аню, мимо которой пролетела как мимо пустого места.

— Сейчас… — пролепетала она. — Сейчас…

Собственно говоря, «шмоток» было совсем немного: спортивный костюм, ветровка, сменная пара белья, ночнушка и зубная щетка. Все это девочка побросала в свою потрепанную спортивную сумку, оставшись в джинсах и футболке.

Георгий внимательно оглядел ее с ног до головы и процедил сквозь зубы:

— Ты забыла свои домашние тапочки, халат и расческу… Ветровку надень, там дождь!

«Еще заботится об этой твари, — сердито подумала Аня. — Как бы не промокла… Ничего, не сахарная, не растает…» Она слегка вздрогнула, поскольку в этот момент Юрий обратился к ней.

— Анечка, — впервые он назвал ее так ласково, — будь добра, пока я отведу Анастасию на остановку, наведи здесь порядок, убери с ее топчана постель и свяжи в узел… И поставь нагреваться ведро с водой, мне понадобится.

— Хорошо! — Она улыбнулась ему, одновременно с готовностью вскочив с места. И, дождавшись, когда они уйдут, первым делом кинулась ставить воду на старую газовую плиту, работавшую от баллона. Пусть, когда он вернется, вода уже будет согретой! Даже если перегреется, ничего: у них есть кран, из которого течет холодная… Интересно, для чего ему это понадобилось?.. Неужели… Неужели он будет мыться — прямо здесь, при ней?!

Во всяком случае, раньше ведро с водой ставилось на плиту исключительно в дни их с этой соплей помывок, и Юрий оставлял их тогда одних на целый день. Сам он до сих пор мылся где-то в другом месте…

Как Аня и предполагала, вернулся он через полчаса, немного запыхавшийся и хмурый. Девушка с тревогой отметила, что у Юрия заметно дергается левое веко. Никогда раньше никакого нервного тика у него не было, вот же как расстроила его эта глупая тварь! Ничего, зато теперь он будет только с ней, с ней вдвоем!

— Вода нагрелась! — Радость в голосе девушка скрыть не сумела, и Юрий, взглянув на нее, слегка приподнял брови, потом усмехнулся. И уже не в первый раз подумал о том, что Аня выглядит на добрых восемнадцать лет и явно обладает женским опытом. Будучи профессионально наблюдательным человеком, он не раз и не два ловил на себе ее взгляды, истолковать которые не составляло труда… Что ж, девчонка, с его точки зрения, была привлекательной. Ему всегда нравились девушки спортивного типа… Однако сейчас было не до лирики.

— Хорошо, что нагрелась, — мягко сказал он, разглядывая Аню, которая под его взглядом слегка покраснела. — Поможешь мне помыть голову?.. Смыть краску…

— Краску?.. — Она немного растерялась, но тут же взяла себя в руки. — Конечно, помогу!..

Он скинул рубашку и склонился над приготовленным Аней тазом.

— Поливай на затылок ковшиком и по возможности тонкой струей.

Конечно, девушка знала, что, выходя из мастерской, Юрий надевает специальные линзы и его замечательно-синие, особенно в сочетании с черными волосами, глаза становятся угольно-черными. Но насчет краски на волосах услышала впервые… Интересно, как он собирается ее смывать? Ведь это почти невозможно!

Однако краска оказалась какая-то особенная, и спустя пять минут перед девушкой стоял русоволосый и синеглазый Георгий, который, с ее точки зрения, стал еще красивее, еще и с обнаженным торсом… Аня с трудом отвела взгляд от его груди, на которой каждая мышца была накачана так, что с Георгия запросто можно было лепить какого-нибудь богатыря… Такого, какой был в одном из ее учебников по истории… Но там, кажется, речь шла о Древней Греции, а перед ней сейчас стоял настоящий, живой и куда более красивый, чем тот, с картинки… У Ани перехватило дыхание, а Юрий вдруг рассмеялся.

— Сейчас, Анюта, не до этого, — сказал он и вроде бы посерьезнел, но глаза, смотревшие в упор на сделавшуюся пунцовой девушку, продолжали смеяться. — Нам с тобой нужно срочно отсюда линять, прямо сейчас…

— Линять?.. — Она растерялась. — Но… куда?

— Есть одно местечко… Воду выплеснешь в речку, таз выбросишь туда же и возвращайся: нам надо успеть довольно много, а времени в обрез… Поспеши, девочка!

В следующие два часа они работали молча, если не считать изредка звучавших коротких распоряжений Юрия. Наконец, когда все было сделано, он отнес все в ту же речку и выбросил их с Аней постели, после чего они прошлись по сразу сделавшейся похожей на обыкновенный заброшенный сарай мастерской, протирая все, что попадалось на пути.

— Делай это тщательно, — наставлял Юрий девушку, — не пропуская ни единой детали: протирай все, и особенно хорошо посуду — не только кастрюли, тарелки и чашки, но и ножи-вилки… Плиту не забудь!

— Это из-за отпечатков пальцев? — догадалась она.

— Конечно! — Он ласково и вновь оценивающе посмотрел на Аню. — Умница… Тотемы ты куда сложила?

— В вашу сумку… А инструменты в мою…

Она устало огляделась:

— По-моему, все…

Но Юрий прошелся по мастерской еще раз, окидывая каждый оставшийся предмет придирчивым взглядом.

Последний взгляд, прежде чем покинуть мрачное в своем запустении помещение, он бросил на угрюмо высившегося в своем углу бога Мбунду. Некоторое время он постоял перед ним, плотно закрыв глаза. Аня покорно ждала у выхода, стоя возле битком набитых сумок, зная, что в такие минуты мешать Юрию нельзя…

Вещей у них набралось много, некоторые сумки оказались тяжелыми. И пока они шли через парк, девушка, несмотря на то что была крепкой и выносливой, здорово устала. Она уже совсем было собралась попросить Юрия немного передохнуть, но тут впереди показались слабо освещенные, запертые на висячий замок ворота, а за ними — пустая ночная улица, и он сам велел ей остановиться.

Некоторое время они стояли рядом, затаившись, Аня даже дышать старалась пореже. Потом двинулись к самым воротам, и тут он велел ей подождать — рядом, в тени густых деревьев и кустов.

Девушка смиренно приткнулась вместе с вещами где было сказано, а Юрий двинулся к воротам, достав что-то из кармана. Потом в свете фонаря тускло блеснуло длинное, острое лезвие, звякнул металл о металл, и не больше чем через минуту замок упал на землю.

— Теперь жди, я скоро вернусь, — тихо бросил он и, быстро перебежав улицу, исчез в темноте, во дворах спящих, со слепыми окнами, домов…

Ане показалось, что прошла целая вечность, прежде чем издалека до нее донесся шум автомобильного движка. А потом и сама машина — какая-то темная, неприглядного вида — в марках автомобилей девушка не разбиралась, но видела, что машина наша, отечественная, судя по всему, старая.

Она почти вжалась в ствол дерева, возле которого ждала Юрия, поскольку понятия не имела, кто за рулем: а вдруг не он?

Но это был он. Юрий с некоторым трудом выбрался из тесноватого для него салона старенькой «пятерки», хозяин которой имел неосторожность обходиться со своей «телегой» без сигнализации — в полной уверенности, что такое «добро», как его раздолбанная тачка, никому не приглянется.

— Возиться с багажником я не стал, — прошептал Юрий. — Вещи загружаем на заднее сиденье… Пошли… Никого нет, даже собаки спят! — завершил он чуть громче.

Десять минут спустя они уже ехали по пустым московским улицам, все увеличивая расстояние между собой и лесопарком. «Жигуленок», угнанный Юрием, с изуродованной панелью, из которой торчали соединенные им напрямую провода, на удивление не подвел беглецов, бойко передвигаясь по темным улочкам и закоулкам: ехать по трассе или шоссе было, конечно, нельзя, несмотря на то что в половине четвертого утра даже гаишники наверняка спят. Но береженого, как говорится, и Бог бережет… Хотя вряд ли уместно было сейчас упоминать о Боге…

Через два часа они наконец добрались до цели, оказавшись на противоположной окраине Москвы, в районе панельных пятиэтажек… Он не был здесь со дня того рокового взрыва, подставы, которую поганец мент организовал ему и Майе… Майе…

Машину он не стал глушить, решив отогнать подальше от дома и даже микрорайона: где-то с южной стороны, он это знал, было довольно глубокое, давно не чищенное озеро. На его дне такому авто самое место…

Он провел Аню в квартиру, потом в комнату и включил свет. Девушка зажмурилась, затем, осторожно приоткрыв глаза, огляделась! Ее взгляд задержался на маленькой розовой маечке, валявшейся в кресле…

— Здесь… — она нервно сглотнула, — кто-то живет?

— Нет, — он усмехнулся. — Здесь мы с тобой будем только вдвоем!

16

Утро выдалось дождливым и пасмурным. И, судя по тяжелым, серо-белым тучам, обложившим со всех сторон небо, день тоже обещал быть не лучше.

К удивлению Агеева и Щербакова, у ближайшего к мастерской входа в парк они обнаружили поджидавшего их Голованова, весьма странно экипированного: в затрапезного вида ветровке, с плотно натянутым на голову капюшоном, Сева, вдобавок ко всему, в одной руке держал пластиковый пакет, в другой — бутылку водки. Словом, любой, кто глянул бы на него со стороны, ничуть не усомнился бы, что возле лесопарка топчется записной алкаш, поджидающий своих собутыльников.

— Ну артист! — буркнул Щербак. — Во дает!

— Будет прикол, если я окажусь прав и там пустышка! — фыркнул Агеев, на самом деле в своей правоте не сомневавшийся.

Голованов, пока они подходили к нему, успел оглядеть оперативников с ног до головы придирчивым взглядом и удовлетворенно кивнул.

— Приемлемо, — сообщил он, поздоровавшись. — Сойдем за соображающих на троих… Пошли!

— А чего это ты надумал вдруг к нам присоединиться? — поинтересовался Филя.

— Ну, во-первых, потому, что тебе свою физиономию лучше там не светить, расположимся так, чтобы ты наблюдал за подходами к мастерской, а мы с Николаем — за входом… Не исключено, что придется разделиться: кому-то следовать за девочками, кому-то за скульптором…

— Ты сказал «во-первых», — напомнил Агеев, — следовательно, должно быть и «во-вторых»!

— А-а-а… — Сева слегка пожал плечами. — Ну… Можешь считать это интуицией… Нутром чую, что пришли мы сюда не напрасно.

Филя пожал скептически плечами, но спорить не стал. К этому моменту они достигли наконец своей цели: за зарослями деревьев и кустов смутно белели стены мастерской.

— Вход-выход у них с другой стороны, с той, что выходит на речку-вонючку — негромко проговорил Агеев. — Там тоже что-то вроде тропы. Вначале вдоль берега, потом через заросли сворачивает к липовой аллее, а та, в свою очередь, еще к одной… В итоге можно выбраться на центральный вход, но пешком это долго, не менее получаса. А в ту сторону старые гаражи.

— Иными словами, оттуда подъехать, например, на машине, к мастерской нельзя, — кивнул Голованов. — Только той дорогой, которой мы шли, от выхода.

— Сколько я тут крутился, никаких машин ни разу не видел, — ответил Филя. — И следов от колес — тоже. Обслуга пользуется электрокарами, но сюда руки у них явно не доходят… Или доходят пару раз в году. В гаражах пусто. Нагажено, как обычно.

— Действительно глухомань, — констатировал Щербак. И, внимательно глянув на темные окна мастерской, добавил: — А обитатели этого сарая, судя по всему, еще спят…

Агеев посмотрел на часы и кивнул:

— Рано еще… Девочки начинают пробежку ровно в половине восьмого, а сейчас без четверти семь… Вообще-то по такой погодке лично я не уверен, что вообще побегут.

— Будем поглядеть… — пробормотал Сева и повернулся к Щербаку: — Николай, пока есть возможность, пошли оглядим окрестности… Ту вторую тропу, которая позади этого барака, надо проверить. Вообще все подходы… Пошли!

Он извлек из пакета большую потертую клеенку и бросил ее прямо в кусты, примяв низкую поросль и траву.

— Ты, Филипп, пока организуешь натюрморт… Одноразовые стакашки, хлеб, селедка и лук в пакете…

— Надеюсь, водка настоящая? — ухмыльнулся Филя.

— Высший класс! Только вот пить ее мы будем в крайнем случае, если появятся зрители, особенно зритель…

— А если замерзнем? — встрял Щербак.

— Ничего, главное, что дождь прекратился, а все остальное — перетопчемся! — сурово произнес Голованов и первым двинулся в обход мастерской, окна которой все еще были темными.

Вход в строение оказался тоже плотно закрытым и, видимо, запертым изнутри. Тропинка, о которой упоминал Агеев, вела как раз к нему. Голованов с Щербаком решили пройтись по ней до того места, где дорожка сворачивала сквозь «зеленку» к ближайшей аллее.

— Ты осматриваешь кусты, я — побережье, — коротко распорядился Сева, после чего они медленно двинулись по тропе — очень хорошо утоптанной. Даже несмотря на дождь, начавший моросить еще ночью, особой грязи на ней не было. Правда, и следов каких-либо — тоже.

— Ну и амбрэ от этой лужи, — проворчал Щербак. — Правильно ее тут называют… Безобразие, если разобраться! Все-таки зона отдыха!

— Рабочих рук не хватает, — кивнул Голованов, внимательно вглядываясь в низкое, пологое побережье.

Несмотря на то что речушка по своей загаженности вполне могла состязаться с болотом, она все еще оставалась достаточно широкой и не успела обмелеть окончательно.

— Глянь-ка… — окликнул Сева Николая, — похоже, обитатели мастерской пользуются ею в качестве помойки!

Щербак проследил за его взглядом и кивнул:

— Точно… Причем систематически, иначе нынешняя погодка все следы выровняла бы.

— Видать, в последний раз были тут недавно, трава хоть и покалеченная, а не засохшая… Интересно, что это они такое тяжелое тут выкидывали?

— Скорее всего, — усмехнулся Николай, — свои неудавшиеся произведения. Или их куски… Хозяин ведь, если не ошибаюсь, скульптор?

— Прежний был скульптором, и этот тоже вроде… Следовательно, ты прав.

Голованов внимательно вглядывался в протоптанную тропинку, которая вела к воде. Часть вырванной травы успела потемнеть, засохнув, поверх нее действительно виднелись свежие пучки и обрывки не успевших завять маргариток. Обнаружить, что именно было сброшено в воду, возможным не представлялось, поскольку она была не просто мутной, а насыщенного белесовато-коричневого цвета.

Оперативники двинулись дальше и вскоре дошли до того места, где дорожка сворачивала в кусты. На этот раз Николай окликнул Всеволода:

— Эй, Головач… Глянь-ка! Голову кладу на отсечение — тут не далее как пару дней назад кто-то ломился сквозь «зеленку», причем на колесах…

— Велосипед? — Сева заинтересованно вгляделся в кустарник.

— Не-а… Скорее, мотоцикл! Ветки поломаны как раз подходяще… Похоже, хозяин у нас мотоциклист!

— Ну и что это нам дает? — пожал плечами Голованов. — Конечно, можно слегка пошуровать в зарослях, но… Погоди-ка…

Но Щербак уже и сам заметил в глубине кустарника характерные следы, не имеющие к езде на мотоцикле никакого отношения…

— Вижу, — коротко бросил он, — след волочения… Тут явно волокли что-то тяжелое в сторону от дороги… Пошли!

— Только осторожно, — автоматически предупредил Голованов, начиная двигаться вслед за устремившимся по новому следу Николаем.

Хотя предупреждение это было явно излишним. Каким бы слабым ни был ночной дождь, кроны растущих над их головами деревьев эту часть лесопарка предохраняли от его последствий вполне надежно, создавая своеобразную зеленую крышу шатра. А это означало, что следы груза, который здесь совсем недавно волоком тащили сквозь заросли, должны были, так или иначе, неплохо сохраниться. Для них, бывших разведчиков, все это являлось почти открытой книгой, и, едва глянув на обломанные ветки и притоптанную, еще не успевшую выпрямиться траву, оба заподозрили одно и то же…

Шедший впереди Щербак внезапно резко присел на корточки, издав какой-то невнятный звук.

— Что, Коля? — тихо спросил Голованов, почти не сомневающийся в том, что именно сейчас услышит.

— То самое… — тоже тихо произнес Николай. — На траве кровь…

Он осторожно выпрямился, и они начали внимательно изучать подступавшие со всех сторон заросли.

Минуту спустя Сева, тяжело сглотнув, произнес сдавленно и по-прежнему очень тихо:

— Это там…

След, по которому они шли, обрывался в том месте, где Щербак обнаружил на траве пятно крови. Дальше, где-то на протяжении метра, трава выглядела нетронутой… В отличие от переломанных кустов за ней. Среди немногих оставшихся целыми веток виднелось что-то светло-голубое… Несколько секунд оперативники молча вглядывались в свою находку. Наконец вновь заговорил Голованов:

— Иди, Николай, за Филей… Я останусь здесь… На всякий случай…

— Я этого сукиного сына собственными руками придушу… — Щербак тоже охрип, Голованову показалось, что Николая колотит.

— Думаю, в мастерской никого нет, — произнес он, — пусто… Иначе он не бросил бы ее… вот так… А может, и вторую тоже…

Николай все еще не двигался с места, и Сева поторопил его:

— Иди, Колян… У нас мало времени на… на осмотр… Я сейчас буду звонить Володьке Яковлеву, потом Меркулову… Иди!

Щербак с бледным как смерть Агеевым вернулся минут через десять, когда Сева все еще разговаривал по телефону.

— Да, Константин Дмитриевич, — сухо произносил он фразу за фразой. — Сейчас мы получим ответ на этот вопрос. Филя подошел…

Он отстранился от аппарата и повернулся к Агееву.

— Подойди, очень осторожно, — бросил он. — Можешь ступить на неповрежденный участок травы… Гаденыш на него не ступал, просто забросил тело в кусты… Погоди, я отойду… Посторонитесь, ребята…

Через несколько минут он возобновил разговор с Меркуловым:

— Константин Дмитриевич, это та самая девочка, с которой Агеев общался вчера, ее имя Настя… Анастасия… Яковлев в курсе, сказал, что опергруппу и экспертов вызовет сам… Что?

Некоторое время Голованов слушал Меркулова молча, крепко сжав губы. Потом распрощался с ним и отключил связь.

Поглядев на стоявшего с потрясенным видом Агеева, коротко бросил:

— Одну из похищенных психиатром девочек тоже звали Настей. Видимо, она…

Агеев продолжал молчать, оба — и Сева, и Щербак — понимали, о чем тот сейчас думает. Они и сами думали бы то же, если б оказались на месте Агеева.

— Я виноват… Только я… — Филя разлепил наконец побелевшие губы. — Если б я не подошел к ней, не заговорил…

— Откуда ты мог знать, что это та самая девочка? — перебил его Всеволод Михайлович. — По собранной тобой информации, у этого «скульптора» ничего общего с нашей сволочью действительно не было!

— Тогда, — спросил Агеев, — почему ты сегодня организовал и наружку, и сам пришел, если не было?

— Исключительно по привычке проверять и перепроверять все самому! — возразил Голованов. — Понимаешь?.. Не потому, что не доверяю вам, а потому, что впервые за много лет веду еще и следствие, отвечаю за его ход… Ну и решил перестраховаться. Клянусь тебе, это случайно вышло, я и думать не думал…

— Может, хватит оправдываться? — тяжело вздохнул Щербак. — Пока менты не понаехали, идите в эту чертову мастерскую, я тут побуду…

Мужчины молча зашагали по тропе в сторону, как это было теперь для них очевидно, пустого строения.

Скрываться смысла больше не было, Голованов открыто подошел к двери и пнул ее ногой, из-за чего едва не упал внутрь: дверь оказалась незапертой.

Мутный, рассеянный свет нынешнего неяркого дня позволял увидеть и полупустое, производившее сейчас абсолютно нежилое впечатление, огромное помещение, и черневшую в дальнем углу статую — огромного, сверкающего лаком бога Мбунду… Концы сошлись, но легче от этого никому не стало.

— Входить нет смысла, — произнес Агеев, удерживая Голованова за плечо. — Этот гад — профессионал, ни нам, ни, полагаю, экспертам тут ничего не светит…

— Отпечатки он наверняка стер, — согласился Всеволод Михайлович. — Но какие-то следы не могли не остаться…

Он окинул мастерскую пристальным взглядом, задержав его на двух огромных коробках, стоявших у самого входа.

— Интересно, пустые? — Он осторожно тронул одну из них, дотянувшись до нее носком ботинка, и констатировал: — Там что-то есть, что-то тяжелое… Придержи-ка меня, попробую взглянуть.

Агеев покорно вцепился в пояс брюк Головача, который, несмотря на крайне неудобное положение, довольно быстро исхитрился открыть верх коробки и заглянуть внутрь, после чего слегка присвистнул и вернулся в исходное положение.

— Пластит, — коротко бросил он, переведя дыхание. — На редкость хорошего качества, я его в таких упаковках только в армии видел… Ясно теперь, что именно он возил сюда на мотоцикле… Я тебе забыл сказать, мы с Коляном еще до того, как… Словом, обнаружили, что со стороны аллеи сюда недавно подъезжал мотоцикл.

Агеев, погруженный в тяжелые мысли, молча кивнул.

Сева сочувствовал ему, но вслух решил больше сочувствие не выражать. Он размышлял, теперь тоже молча, о том, не найдет ли оперативник вслед за трупом Насти еще один, второй девочки?.. Филипп словно прочел его мысли, потому что неожиданно, качнув головой, заговорил:

— Нет, Аню эту вряд ли…

— Почему? — поинтересовался отчего-то совсем не удивившийся его прозорливости Головач.

— Девка не просто злая, — прерывисто вздохнул Филя. — Она производит впечатление его сообщницы, и сообщницы вполне осознанной… Когда вчера увидела нас… Я думал, она Настю на месте прибьет…

Он снова замолчал.

— Пойдем, — тронул его за рукав Сева. — Вот-вот приедут…

Они обошли строение, оказавшись на своей исходной точке — возле никому не нужного уже «натюрморта», который так и не убрали. Голованов занялся этим сейчас, не желая демонстрировать ожидавшимся коллегам еще и эту сторону сегодняшнего провала.

Свернув клеенку, он убрал ее в пакет вместе со стаканчиками, закуской и так и не открытой бутылкой. Потом вновь достал мобильный телефон и, нахмурившись, набрал номер Вячеслава Ивановича Грязнова. Он считал себя обязанным докладывать генералу о каждом предпринятом его сыщиками шаге, но в последние два дня созваниваться с ним причин не было. Теперь же причина появилась, правда, совсем не такая, как им всем хотелось…

Вячеслав Иванович включил связь сразу. Помня о том, что он просил сообщать только самую суть, Сева о сути и заговорил:

— Здравствуйте, это Голованов… Мы вышли на подонка, но на данный момент ему удалось ускользнуть. Опоздали всего на пару часов. Но мы теперь знаем точно, кто он и что… Теперь можно с абсолютной точностью сказать, что он от нас не уйдет…

О трупе Насти и прочих деталях говорить он не стал.

Грязнов некоторое время молчал в трубку, что-то обдумывая. Затем, коротко поблагодарив Севу, сказал, что к вечеру заглянет в «Глорию», и отключил связь. И в этот момент вдали послышался наконец шум подъезжающих машин, среди деревьев мелькнул синий проблесковик… Опергруппа прибывала на место.

Отложив в сторону мобильный телефон, Вячеслав Иванович хмуро огляделся, стоя посреди своей гостиной. Уже не своей… Потом он прошагал к голому письменному столу, на котором стоял обычный телефон — старый, еще дисковый аппарат — и набрал номер. Дозвониться ему удалось со второго захода.

— Людмила?

Его бессменная, много лет проработавшая с генералом секретарша слабо охнула, услышав ставший за прошедшие годы родным голос шефа.

— Люд очка, — продолжил генерал, — я тебя попросить хочу: мне нужен билет на поезд до Новосибирска на завтра… Да… да… Я и не сомневался, спасибо!

И, поспешно распрощавшись с, кажется, расплакавшейся женщиной, вновь потянулся к мобильнику. Искать долго номер Ирины Турецкой ему не пришлось, оказывается, Вячеслав Иванович, запамятовав это, внес его в записную книжку.

Ирина Генриховна тоже сразу после первого длинного гудка включила связь, отозвавшись коротким и, как показалось Грязнову, настороженным «Привет, Слава!».

— Здравствуй, Ирина. — Он вздохнул, прежде чем продолжить. — Я это… Словом, завтра я отбываю…

— Завтра? — Турецкая растерялась.

Конечно, она слышала о намерении старого друга своего мужа покинуть столицу. Но почему-то так и не поверила в серьезность намерений Грязнова.

— И… надолго?

Ирина покосилась на спящего в этот момент Александра Борисовича и, поднявшись со стула возле его кровати, тихонько выскользнула в коридор.

— Ты, Ириш, не поняла… Я совсем уезжаю, — негромко произнес Грязнов.

Некоторое время она молчала, потом призналась:

— Славик… Я даже не знаю, что тебе сказать? А… как же квартира?..

В трубке послышался короткий смешок:

— Какие же вы, женщины, практичные, — с грустью произнес он. — Ну продал я квартиру… Продал, не волнуйся… Я почему звоню-то… Хотел зайти попрощаться к Саньке и… к тебе… Это возможно?

— Да. — На сей раз Ирина не колебалась, но добавила: — Только, если можно, не очень его расстраивай, ладно? И насчет квартиры ничего не говори… Он вообще-то думал, что ты дождешься конца расследования…

— Не скажу… Я дождался момента, после которого уже точно знаю, что этого монстра поймают… Не волнуйся, об этом я Саньке тоже не скажу, нельзя ему волноваться… Пока, Ир, скоро буду!

17

— Девочку можно увозить, Владимир Владимирович. — Молодой судмедэксперт хмуро поглядел на Яковлева, выбравшись из кустов и подойдя к Володе, терпеливо поджидавшему его на тропе.

Он действительно был молод, работал всего второй год и, как подумал Яковлев, глядя на его горестное лицо, не успел еще свыкнуться с тем, чем ему приходилось заниматься.

— Что-нибудь в общих чертах можете сказать прямо сейчас, Сергей Петрович? — мягко спросил оперативник.

— Совсем немного… Убита ударом длинного, узкого и очень острого предмета. Скорее всего, даже не ножа, а кинжала, удар нанесен со спины, очень точно — в сердце… Думаю, девочка погибла практически моментально, не успев ничего понять…

— Со спины… — с отвращением пробормотал Яковлев. — Скотина…

— Я б его собственными руками… — хрипло произнес эксперт, прерывисто вздохнув, продолжил с видимым усилием: — Смерть наступила где-то часов шесть-семь назад. Ни изнасилования, ни иных травм, если судить по внешним признакам… Я имею в виду — девочку не били и не пытали…

— Сколько ей, на ваш взгляд, лет?

— У нее конституция слабая… С одинаковой вероятностью может быть и тринадцать, и пятнадцать… Точнее — после вскрытия.

— Представить не могу, — с горечью пробормотал Володя, — как сообщить ее бабушке…

— Так вы знаете, кто она? — Сергей Петрович поднял на Яковлева глаза.

— Да… С бабушкой я только вчера разговаривал, Настя звонила ей, обещала сегодня утром навестить… Антонина Петровна после инсульта лежачая стала, полностью зависит от медсестры и соседки, которая к ней забегает пару раз на дню… Как ей сообщить о гибели внучки, представляете?

— Никак! — Валерий Померанцев, не менее мрачный, чем Яковлев и эксперт, подошел к ним и твердо поглядел Володе в глаза. — Обойдемся без опознания родственниками, привлечем главврача ПНБ или кого-нибудь из ее учителей…

— Но… — растерянно начал было Яковлев, но Валерий его перебил:

— Никто из членов опергруппы не является палачом, а закон на то и существует, чтобы в исключительных случаях его обходить… Ее бабка вряд ли долго протянет, по мнению докторов. Пусть хотя бы живет с надеждой, что девочка жива…

— И что ты ей скажешь?

— Найду что! — буркнул Померанцев и свирепо глянул на оперативника. Потом повернулся к эксперту: — Сколько дней понадобится на биохимию?

— Если точно знать, что именно хотим обнаружить, а дело перевести в категорию «цито»…[3]

— Оно и так в этой категории, поскольку связано с терроризмом! Ну и?..

— Сутки.

— Приемлемо, — буркнул Валерий. — Искать будете довольно редкий наркотик растительного происхождения… В крови. На обратном пути заедем в Генпрокуратуру, спишете названия из другого дела. Какие проводились пробы, там тоже написано, на вашем медицинско-птичьем языке… Так что разберетесь.

— Он ударил ее со спины, — снова произнес Володя. — Каким же отморозком надо быть, чтобы…

— Отморозком или психически ненормальным. В этом, надеюсь, мы в конце концов получим возможность разобраться… Заколол девочку он на том месте, где нашли кровь, потом поднял на руки и зашвырнул тело в кусты, словно… Словно ненужную вещь… Дьявольщина какая-то, вот это что!

— Валера! — Померанцева окликнул один из экспертов-криминалистов, работавших на месте убийства, судя по тону, как успел отметить Яковлев, старый знакомец следователя.

— Что, Макс?.. — «Важняк» круто развернулся к невысокому, крепко сбитому мужчине, шагнувшему на тропу прямо из кустов. Правая рука криминалиста в тугой тонкой резиновой перчатке была вытянута, на ладони лежал какой-то небольшой темный предмет.

— Глянь-ка, что мы обнаружили рядом с трупом… Висел на соседнем кусте, зацепился за ветку… Только руками не трогай, по-моему, на нем есть отпечатки…

Валерий даже не огрызнулся на совершенно излишнее предупреждение, настолько поразила его находка Макса: на ладони эксперта лежал маленький, черный, исключительно уродливый деревянный человечек… В точности такой же, как — он помнил это прекрасно! — обнаружили после взрыва на куртке Турецкого… Обнаружили уже в вертолете, во время доставки в госпиталь, прицепившимся — тоже прицепившимся! — к замку его крутки.

— Черт возьми! — выругался Померанцев. — Ну недаром же меня все время преследует ощущение, что мы забыли что-то важное, упустили, а в итоге пошли не в ту сторону и уткнулись в стену! Володя, ты понимаешь, о чем я?

— О явной чертовщине, на которой все это замешано, — кивнул Яковлев. — Если хочешь, я завтра с утра отправлюсь в библиотеку, пороюсь в литературе про сатанистов, с архивариусом Исторички поговорю… Вдруг… да?

Померанцев нахмурился и покачал головой:

— Ничего не получится… Я совсем забыл, Володька Поремский, когда узнал, что ты сюда выехал, просил передать: освободишься — свяжись с ним, у него на завтра на тебя и, кажется, на Галку тоже какие-то планы… А в Историчку я знаю, кого мы отправим.

— И кого?

— Этого чудака майора… как его?..

— Щеткин он… Ладно, — кивнул Яковлев. — Он наверняка с радостью согласится, все время рвется в бой.

— Знать бы еще, как он воюет… Но в библиотеке напортачить трудно, тут и подросток справится, не то что взрослый дяденька.

На том и порешили. Собственно говоря, больше на месте преступления Валерию делать было нечего. Криминалисты, работавшие в пустой мастерской, наверняка прокопаются там до позднего вечера, если не до завтрашнего утра.

— Могу я уже хотя бы прогуляться по этому сараю? — поинтересовался Померанцев, впервые за все утро заглянувший в огромное помещение. — А то…

Он умолк на полуслове. Потому что в этот момент его взгляд уперся в не менее чем двухметровую статую, стоявшую в дальнем углу мастерской.

— Яковлев… — сдавленно окликнул Валерий. — Погляди…

Оперативник заглянул через плечо Померанцева и тихо присвистнул. Только что пробившийся наконец сквозь тучи солнечный луч упал на молчаливо застывшего в углу идола, заставив засверкать черный лак почти живым, подвижным блеском…

— Значит, так, — Померанцев перевел дыхание, — Володька Поремский сегодня перетопчется без тебя, с одной Романовой. Криминалисту придется обработать найденную висючку прямо сейчас, на месте… После чего ты забираешь эту дрянь и едешь в Историчку сам и сегодня. Покажешь тамошним круглоголовым, наверняка опознают в этом уроде что-нибудь знакомое… Если нет, свяжешься со мной. Если да, тоже свяжешься… Дальше будем решать в зависимости от ситуации!

Больше всего на свете Ирине Генриховне хотелось в данный момент расплакаться. Однако она твердо помнила, что, пока Шурик находится в своем нынешнем состоянии, ни на какие отрицательные эмоции она не имеет права, он моментально почувствует — и это наверняка отразится на его здоровье… Хватит с него и того, что сегодня он в последний раз видится со своим Славкой… Ах как все не вовремя!..

Ирина все-таки всхлипнула пару раз, отойдя от палаты, где оставила старых товарищей вдвоем, подальше, и, присев на попавшийся по дороге диванчик, затихла, приготовившись покорно ждать. Она надеялась, что ее ожидание не затянется: Слава наверняка и сам понимает, насколько вредно Шурику сейчас волноваться…

— Ну, рыжий упрямец, — произносил в этот момент Александр Борисович, глядя на генерала со смешанным чувством горечи и сочувствия, — проходи, присаживайся… Все-таки едешь?

— Все-таки еду, — в тон ответил Грязнов.

— Не дождавшись конца следствия, — покачал головой Турецкий.

— Я дождался момента, — возразил Вячеслав Иванович, — когда полностью уверен, что мерзавцу не дадут уйти… Если Сева сказал это, значит, так и будет… Пойми, Саня, мне… Мне невыносимо быть здесь…

Голос генерала едва заметно дрогнул. Александр Борисович нахмурился, но держать паузу не стал.

— Ладно, — сказал он, — черт с тобой, катись охранять своих зверюг… кого, кстати?

— Это лесничество, — пояснил Грязнов. — Тайга, между Новосибирском и… Да вот, я же тебе адрес принес!

— Ты что же, собираешься отныне дружить со мной по переписке?

Александр Борисович насмешливо изогнул бровь, состроив столь знакомую его другу гримасу.

— Я собираюсь тебя в гости к себе звать, когда все это… — он покосился на укрытые одеялом ноги Турецкого, — останется позади…

— А-а-а… — с ироничным пониманием протянул тот. — В гости, значит, в матушку-тайгу… Ладно, пока замнем для ясности! Лучше поделись-ка на прощание, чем там ребята твои заняты, я имею в виду «Глорию». Если судить по только что произнесенной тобой фразе, в отличие от Кости с его командой, они что-то явно нарыли. Я прав?

— Ты прав, — кивнул Вячеслав Иванович. — Но деталей я, Саня, клянусь, и сам не знаю… Я просто верю им, потому что…

— Можешь не пояснять, ясно почему!.. Значит, не знаешь… Что, совсем ничего?

— Совсем! — решительно отрезал Грязнов и отвел глаза, слишком пристально и заинтересованно для того, чтобы это оказалось естественным, уставившись в окно.

Александр Борисович неодобрительно посмотрел на генерала, но спорить с ним не стал, зная, что, когда тот заявляет что-то столь безапелляционным тоном, пытать его совершенно бесполезно.

— Что ж… — произнес он. — Это не страшно, поскольку мы, как говорится, и сами с усами…

— Что ты имеешь в виду? — Вячеслав Иванович подозрительно уставился на Турецкого. — Ты что же… Ирина сказала, что врач считает…

— Что мне вредно волноваться! — перебил его Саня. — А волнуюсь я, дорогой мой Слава, не тогда, когда бываю в курсе происходящего, а совсем наоборот: когда от меня, любимого, скрывают все что можно и нельзя!

Какое-то мгновение Вячеслав Иванович, казалось, колебался. Но это действительно длилось не более секунды. Упрямое выражение на физиономии генерала вновь закрепилось, и Александр Борисович мысленно чертыхнулся.

— Я говорю правду! — действительно с весьма правдоподобной интонацией произнес Грязнов. — Никакие детали мне неизвестны, я… Я сам сразу не хотел их знать, слышать о них… Разве, узнай я подробности… Разве этим возможно повернуть время вспять?..

В голосе Вячеслава Ивановича прозвучало столько боли, что теперь Турецкий мысленно обругал уже самого себя: не следовало заводить этот разговор, не следовало… Все равно что ткнуть ножом в свежую рану… В известном смысле он сам был в куда лучшем психологическом положении, чем Слава… Удивительная мысль, если учесть нынешнее положение Турецкого, но, как ни странно, это правда! Оказывается, быть жертвой куда легче, чем считать себя палачом… Господи, ну как разъяснить старому товарищу, возможно самому близкому из всех друзей, всю глубину его заблуждения?!

— Славка… — тихо окликнул Грязнова Турецкий. — А Славка…

— Ну что, господа хорошие? По-моему, и в принципиальность, и в клятвы вы наиграться успели. — Алексей Петрович Кротов, занявший в данный момент место за столом покойного Дениса, спокойно и внимательно обвел взглядом лица притихших оперативников. — Думаю, — продолжил он, — последним человеком, одобрившим вашу нынешнюю позицию, был бы сам Денис…

В комнате царила абсолютная тишина. Мужчины слушали Кротова молча, опустив глаза. Перебивать его, тем более возражать, желания после сегодняшнего утра ни у кого не было.

— Думаю, вы и сами это понимаете, тем не менее итоги я позволю себе подвести.

Начну с того, что Грозов конечно же не просто редкостный негодяй, но еще и негодяй спятивший. А вот те, кто стоят за его спиной, судя по всему, вполне нормальные психически, а следовательно, вдвойне опасные сволочи… Надеюсь, все это понимают?

— То, что один он не мог все это… организовать, — негромко произнес Голованов, — понимают отныне все… Одна взрывчатка чего стоит!

— Да, — кивнул Кротов, — такой пластит находился и находится сейчас исключительно в распоряжении нашей армии, до сих пор, насколько могу судить, мы с ним не сталкивались — вплоть до момента, когда обнаружили после взрыва, а затем сегодня в мастерской. Но это далеко не все…

Все наконец зашевелились, к Алексею Петровичу один за другим потянулись взгляды оперативников.

— Как вы понимаете, самая главная часть любого теракта — информационная, так же как и операции по его предотвращению. Нужно планировать акции заранее, а для этого знать, где именно они должны проводиться для… максимального эффекта. Если коротко, соответствующие люди, которые параллельно с вами занимаются расследованием, пришли к выводу: у тех, кто стоит за спиной Грозова, есть связи непосредственно в Генпрокуратуре, МВД и, возможно, в ФСБ… Поверьте, основания так полагать очень веские!

— Извини, Алексей Петрович, — подал голос Голованов, — то, о чем ты сейчас говоришь, подозрения абстрактного характера или речь идет о конкретных людях?

— Если позволишь, я на этот вопрос отвечать пока не буду. Скажу только, что выйти на упомянутых тобой конкретных людей можно исключительно через нашего спятившего спецназовца… Его теперь найдут, найдут обязательно… Вчера в Москву с этой целью по… скажем так… по очень высокому распоряжению, командирован тот самый его товарищ по Анголе, который передал нам известный вам текст и снимок…

— Ладно, Кротов, — неожиданно заговорил Агеев, — можешь дальше не продолжать нас переубеждать. Считай, дело сделано, лучше… Может, расскажешь, что там удалось нарыть Генпрокуратуре?..

— Сегодня вечером, в девять тридцать, я встречаюсь с Меркуловым и остальной опергруппой. — Впервые за все время Алексей Петрович слегка улыбнулся. — Думаю, вы не сомневаетесь, что в состав бригады входят представители антитеррористической команды ФСБ… Вот там и решим, после обмена информацией, относительно уровня сотрудничества с «Глорией»…

— Хочешь сказать, нам теперь дадут пинка под зад, обвинив в том, что, если б не мы, девочка осталась бы жива? — мрачно брякнул Щербак.

— Нет, я сказал именно то, что сказал: вы, ребятушки, слишком глубоко увязли в этом деле, чтобы вас можно было так вот легко взять и, как ты, Коля, выразился, под зад. И, честно говоря, работу проделали — ту, что проделали, — на «отлично»…

— И на том спасибо! — выразил общее мнение Всеволод Михайлович Голованов. — Передай, пожалуйста, Меркулову, что мы готовы…

Ирина Генриховна сидела в коридоре, как ей казалось, уже целую вечность, хотя на самом деле прошло не более получаса с того момента, как она оставила их вдвоем. Наконец дверь палаты распахнулась — и бледный как полотно Грязнов медленно перешагнул порог, еще раз оглянулся через плечо. Потом вяло махнул рукой и прикрыл за собой дверь так медленно и осторожно, словно она была стеклянная…

Ирина была около генерала, медленно двинувшегося по коридору, спустя секунду.

— Славик… — Она посмотрела вздрогнувшему Вячеславу Ивановичу в глаза и, уже более не сдерживая слез, бросилась ему на шею. — Ох, Слава, Слава…

— Ну-ну… — Грязнов растерянно прижал к себе на секунду Ирину, потом отстранил ее и удивленно произнес: — Не думал, что ты будешь так уж обо мне… переживать…

— Ну и дурак! — сердито улыбнулась она и поспешно вытерла слезы. — И я дура… Шурик сейчас увидит, что я ревела, и… Он как?..

— Нормально, успокойся… — И, подумав, добавил: — Мы же с ним мужики все-таки.

— Ага, — кивнула она, — мужики… Безголовые, отчаянные и жутко замечательные мужики!

Она отступила в сторону, пропуская Вячеслава Ивановича Грязнова мимо себя к выходу и смотрела на его заметно ссутулившуюся спину до тех пор, пока генерал не скрылся за поворотом коридора, ведущего к выходу.

Потом Ирина Генриховна поспешно достала из кармана пудреницу и, медленно двинувшись к палате мужа, на ходу придирчиво принялась вглядываться в свое отражение: видно или нет, что только что плакала?.. Все-таки видно… Тормознув возле самой двери, она взяла в руки пуховку и начала деловито и торопливо припудривать носик… За этим занятием ее застал неожиданно раздавшийся из палаты вопль Турецкого:

— Ирка, ты где?!. Ира!..

Охнув, она чудом не уронила пудреницу и влетела к нему, едва не вышибив дверь:

— Господи… что… что?!

На этом Ирина Генриховна и умолкла, замерев на месте с приоткрытым ртом: увидеть она ожидала все, что угодно, кроме того, что видела!

Александр Борисович, сидя на постели, беспорядочно размахивал руками, на его физиономии сияло выражение не просто радости, а подлинного счастья.

— Вспомнил! — вновь завопил он. — Ирка, солнышко мое, я вспомнил!

И он с самым торжествующим видом протянул в ее сторону руку: в его пальцах был зажат черный божок, которого она успела за эти недели возненавидеть.

— Господи, как ты меня напугал… — Она перевела дыхание. — Слава богу, что вспомнил, теперь-то я могу его отсюда вышвырнуть, этого урода?

— Теперь, дорогая, как раз не можешь! — Турецкий моментально успокоился, хотя глаза его продолжали сверкать от возбуждения, но говорил он очень серьезно. — Не можешь, поскольку это не просто урод, а очень важный вещдок…

Ирина закусила губу и уставилась на него вопросительно.

— Сейчас ты дашь мне телефон… Дашь-дашь, даже не сомневайся! Я вызову сюда Костю… Необходимо срочно найти одного человечка, мы его когда-то вместе с Меркуловым и Славкой от тюрьмы спасли с огромным трудом… Правда, кажется, он нас за это возненавидел…

— Как это? — Ирина Генриховна не сумела сдержать своего изумления.

— Видишь ли… — Александр Борисович вздохнул и отвел глаза. — Единственным выходом, чтоб ему не дали тогда пожизненное, была психушка… Прошло с тех пор не меньше трех лет, не сомневаюсь, что он оттуда успел выйти и живет теперь где-нибудь вдвоем с сыном… Ох, Иринка, историю Антона Плетнева я тебе потом как-нибудь расскажу, она… Она непростая… Сейчас другое важно: у него на шее болтался точно такой же тип.

Александр Борисович подкинул тотем на ладони.

— Он его привез когда-то из Анголы, что-то типа оберега… Забыл я, как этот персонаж зовется, то ли «муду», то ли «буду»… Короче, там какая-то история была, деталей я не помню, но людей в ней замешано не так уж много… Тех, у кого такие игрушки имеются… Ирка, давай сюда телефон, я сказал, если не хочешь, чтобы я разболелся в обратную сторону!..

— Я не хочу, — едва не плача произнесла его жена, — потому и… Слушай, может, завтра?.. А то и Слава, и Костя…

— Дай телефон! — рявкнул муж таким голосом, что Ирина Генриховна слегка побледнела и протянула ему поспешно свой мобильный. Но ей страшно хотелось, чтобы последнее слово осталось все-таки за ней:

— Бери… Хотя почему в этой связи твой мунду стал вещдоком, я так и не поняла…

— Какие твои годы! — ехидно улыбнулся совершенно успокоившийся, едва мобильник оказался в его руках, Александр Борисович. — Главное, понял я… Костя?..

Он улыбнулся и посмотрел на жену невидящим взором.

— Конечно я, кто ж еще-то?.. Нормально… Нормально… Слушай, Дмитрии, придется тебе поверить, что я вполне живой и бодрый! И более того, придется тебе прямо сейчас бросить свои важные государственные дела, дружище, и навестить старого друга… Конечно, меня, кого же еще… Нет, Костя, это не просто серьезно — срочно!.. Нет, по телефону не могу… Ирина Генриховна?.. Сидит напротив меня и ласково кивает. Что скажет?.. Уже сказала, что будет страшно рада тебя видеть!..

Ирина, услышав столь лживое заявление, возмущенно округлила глаза, но, припомнив, как несколько минут назад рявкнул на нее Шурик, — совсем как во время их супружеских ссор в прежние времена — сочла за благо промолчать.

— Все, Костя, жду!

Турецкий отключил связь и посмотрел на жену с улыбкой. Подумав, Ирина Генриховна тоже неуверенно улыбнулась в ответ.

— Добился своего? — как могла миролюбиво произнесла она. — И что теперь?

— Теперь, я думаю, — серьезно сказал Александр Борисович, — у следствия появится очень важная дополнительная информация, понимаешь? Пока они подбирались к этому типу только с одной стороны, сейчас появится возможность зайти с тыла… Только бы сумели быстро отыскать Антона… Надеюсь, он успел понять, что на самом деле мы его действительно спасли, а не просто в психушку затолкали… Ах, какой же я все-таки молодец, что вспомнил! А?..

— Как, говоришь, зовут этого парня? — спросила Ирина Генриховна, все еще не решившая, каким образом ей реагировать на столь активное поведение мужа.

— Антон… Антон Плетнев. Бывший спецназовец, воевавший когда-то в Анголе… На той непризнанной войне, которая все-таки была и, как любая война, переломала множество человеческих судеб… Ирка, не заговаривай мне зубы! Ты почему не подтвердила, что я молодец? А?..

— Подтверждаю сейчас, я просто не успела! — улыбнулась Ирина. А Александр Борисович, самодовольно ухмыльнувшись, дополнил ее высказывание по-своему:

— Как видишь, жив курилка… Еще способен пригодиться даже в лежачем виде… Погодите, вот встану на ноги… Турецкий еще себя покажет!..

Примечания

1

Офис ЧОПа «Глория» находится на Неглинной улице.

2

См. роман Ф. Незнанского «На исходе последнего часа».

3

«Цито» — «срочно» (лат.).

Content

Фридрих Незнанский
Африканский след

ПРОЛОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Примечания