Фридрих НЕЗНАНСКИЙ

Вспомнить себя

Пролог «НИКОМУ НЕ ПОНРАВИЛОСЬ ЭТО…»

Это уголовное дело свалилось на голову Александра Борисовича в буквальном смысле словно снег на голову. И не хотел, а пришлось заниматься…

Помниться, писал где-то в семидесятых годах прошлого века хорошо известный тогда молодому еще Саше Турецкому покойный нынче поэт Григорий Поженян:

И нагрянули вдруг холода

в середине зеленого лета.

Никому не понравилось это.

Но никто не ушел никуда.

Романс потом он слышал, мелодия которого была положена на эти стихи. А пела, кажется, Елена Камбурова, прекрасная певица его молодости…

Да, так оно и случилось: что называется, один к одному. И жаркое лето, и глубокое разочарование, подобное ледяному порыву ветра. Но с единственной, существенной разницей: а вот он взял и ушел, никому ничего не сказав, — на кулички ушел, на все четыре стороны, к чертям собачьим, — лишь бы не видеть испуганных глаз Ирины, которую он застал в квартире этого сукина сына, Антона Плетнева, и не лицезреть его растерянной физиономии. В которую он, при всем своем огромном желании, так и не сумел путем «вмазать» добротную оплеуху. По причине того, что сам едва держался на ногах — не столько от переполнявшего его гнева и презрения к ним обоим, сколько от количества алкоголя, выпитого в одиночестве в ожидании появления добродетельной, мать ее, супруги! Ну да, а чем же еще мог заняться вернувшийся из загранкомандировки муж, не обнаруживший дома жену, как не целенаправленным, тотальным опустошением собственного бара?

Но все это теперь уже пустое. Объяснения не требуются. А сынишка Антона, наглый, между прочим, парнишечка девяти лет отроду, и сам его папаша в последнее время как бы переселились в квартиру сердобольных Турецких. Так ведь удобно же — центр, а не их окраина! Тем более что дочь Нинка — в Кембридже, в колледже, комната ее пустует, а тут у Ирины, что, конечно, тоже понять можно, воскресли еще не до конца реализованные в жизни материнские чувства. Ладно, то, что Васька прижился, в конце концов, где-то даже естественно, — у Ирки выкидыш случился, когда узнала из телевизора, что ее Шурик, муж то есть, вместе с Денисом Грязновым погибли при взрыве бомбы террористки. Бог с ними, с материнскими чувствами, как, впрочем, и с ее нескончаемыми опытами психологической релаксации ребенка, отставшего в своем развитии по причине трехлетнего пребывания в детском доме. Правда, особого «отставания» Александр Борисович как-то не замечал, но женщине со справкой об окончании высших курсов по изучению применения методов психологии в практике расследований уголовных дел, разумеется, «виднее»! Где уж тут спорить?!

Все. На этом — точка! Дал по морде — хорошо ли, плохо, — теперь не важно. Послал всех и ушел, никому ничего не сказав. Точнее, сел в поезд и уехал к последней своей, живой еще, к счастью, родственнице — тете Вале, в Новороссийск. Тем более что из Генеральной прокуратуры уволили по состоянию «нездоровья», а в почти родной прежде «Глории» после гибели Дениса стало тошно не то что работать — дышать. Особенно когда у тебя Антон, этот начинающий, «великий сыщик», целый день перед глазами — со своими элементарными вопросами. Да пошли они все… Хотя ребята ни в чем перед Сашей не виноваты, это — факт, и они прекрасно его понимали.

Ладно, в конце концов, худо-бедно, до тетки он добрался, с приключениями, не без этого. И, что даже не странно, с ходу дело себе нашел. Действительно, и по профилю, и по душе. Словом, так сложились обстоятельства, а он не стал им препятствовать.

Как раз в день приезда город больше, чем на сутки, погрузился в полную темноту: авария с электричеством. Ну и пришлось провести ночь на садовой скамейке, в обществе странного бомжа. А тот оказался, как понял из разговора с ним Александр Борисович, определенно кем-то из бывших сотрудников органов. Во всяком случае, наверное, не зря его «коллеги» звали Полковником. И диагноз его, как понял Турецкий, оказывается, не такая уж редкость в наши дни — биографическая амнезия. То есть потеря памяти в той части, которая относилась к прошлому и настоящему данного индивидуума. Он не помнил решительно ничего из своей биографии, вплоть до собственного имени. Придумали: полковник Володя, вот он и откликался. И ведь не стар еще, лет шестьдесят, может, чуть больше, короче говоря, молодой пенсионер. Явный интеллигент — вежливый, корректный, но… удивительное дело, человек, осознающий свое общественное, так сказать, «ничтожество» и смирившийся с этим положением. Вот в этом пункте мнения Александра и Володи категорически расходились. Лягушка, провалившаяся в жбан с молоком, должна дрыгать лапками, пока под ними не окажется твердая масляная масса, а не булькать, захлебываясь. Так считал Турецкий, относя сей философский постулат и к себе самому.

Володя же принял удар судьбы и смирился с ним, как смирилась с фатальным предопределением немалая часть населения страны, образовавшая даже и не прослойку, вроде недавней еще советской интеллигенции, а, считай, целый класс людей Без Определенного Места Жительства.

Собственно, этими причинами и было продиктовано личное решение Александра во что бы то ни стало найти «пропавшую биографию», вернуть ее хорошему человеку.

К внешним неприятностям добавились и внутренние: тетя Валя, родная душа, «загудела» в больницу по своим «сердечным делам». Правда, опять же, как говорят, нет худа без добра. Где-то читал или слышал Александр, — приписывают этот афоризм, во всяком случае, Гете, — что из каждого свинства всегда можно вырезать кусочек ветчины. Так и здесь получилось. Во-первых, в больнице Турецкий познакомился с ухажером родной тетки, Сергеем Ивановичем, оказавшимся классным мужиком, бывшим водолазом. А во-вторых!.. Но это — уже особый разговор.

Заведующей кардиологическим отделением была совершенно изумительная молодая женщина, с такими глубокими омутами глаз, что Саша, верный своим принципам не оставлять без внимания подлинную красоту, чуть было не утонул в них. А спасся лишь потому, что в последний момент успел-таки ухватиться за потрясающие ножки Капитолины Сергеевны, — Капы или Лины, в зависимости от ее настроения в данную минуту.

Но главное заключалось в том, что его неожиданная спасительница, как выяснилось в первую же ночь их максимально близкого знакомства, сама была безмерно счастлива по причине открывшейся перед нею возможности оказать не только моральную, но и всестороннюю физическую помощь человеку, который был ей поразительно приятен и симпатичен, что называется, до полной потери пульса, или «отключки» сознания, или…

Впрочем, как врач, она смогла уже к утру установить себе наиболее точный диагноз. Да-да, речь, очевидно, у них шла о том самом, отчасти эфемерном, о чем обычный смертный, имея в виду себя, любимого, частенько даже и не предполагает, но чем всегда располагает Господь Бог. А в общем-то все в руках Вседержителя, поэтому он, разумеется, и является Спасителем нашим…

И еще одно обстоятельство не следует забывать при этом. Месть все-таки очень сладкая штука, если только с ней не перебарщивать, а распоряжаться разумно. Как однажды заметил один из Сашиных приятелей: я — человек не злопамятный: отомщу и забуду. То есть это надо понимать так, что иногда обиженному мужчине прямо-таки необходимо жарко излить свое чувство мести, отомстить… в свое удовольствие. Иначе как ты сумеешь проглотить нанесенную тебе обиду?.. О женщинах пока речь не идет, у них могут быть и свои варианты. Недаром же рога растут исключительно у особей мужского пола, и никто еще не видел рогатой женщины.

Итак, пребывая в кратковременной нирване южнобережной тьмы, Александр, естественно, упустил из виду один немаловажный фактор. Если в нашей стране кто-то срочно понадобился кому-то из Больших Людей, то этого «кого-то» обнаружат и на дне реки, пусть даже он закопается от непрошеных любопытных в густом и вонючем многовековом иле. Если действительно он нужен, а у тех, кто его ищет, хватит совести не ссылаться на «обстоятельства». Вот и по следу исчезнувшего Турецкого Костей Меркуловым и оскорбленной, но чуявшей все-таки свою косвенную вину Ирины, — скажем так, чтобы не слишком напрягать ее болезненного самолюбия, — был пущен «великий сыщик» Антон Плетнев с конкретным заданием: найти и объясниться. Да, Саша — не сахар, да, он не прав, — а почему, на этот вопрос никто так и не ответил, — но… Вот это самое «но» и следовало, стало быть, Антону объяснить ему, Турецкому. Найти и объяснить! Кажется, чего проще, когда имеются исходные данные?

А как его искать? Вопрос, достойный подлинного сыщика. А через прокуратуру. Поскольку все они на Руси Великой подчиняются тому же Косте Меркулову как первому заму генерального прокурора по следствию.

Ну хорошо, с помощью майора милиции, муровского опера Петра Щеткина следы Турецкого были обнаружены в поезде Москва — Новороссийск, а дальше уж действуй сам!

И тут, как ком со снежной горы, когда одно цепляется за другое, растет в объеме и становится чудовищным для обычного восприятия, произошло веерное отключение электричества в Новороссийске. Так что приезд «известного» сыщика из московского частного охранного предприятия «Глория» для бедной на кадры по причине летнего отпускного периода новороссийской городской прокуратуры оказался как нельзя кстати. Вы нам помогите, а мы — вам. Как, пропал сам Турецкий?! Да какой разговор! Из-под земли достанем!..

И ведь «достали»! И чуть было не сорвали ответственное мероприятие, запланированное Сашей и Линой. Что-то там «вякал» Антон по поводу того, что Саша в корне ошибался, а Ирина чиста, аки агнец Божий, что сам Антон — истинный страдалец, который стал невольным свидетелем… — короче говоря, это все для Турецкого являлось в настоящий момент ненужной беллетристикой. Скорей всего, и по той причине, что «сладкая месть», честно мог признаться себе Александр Борисович, уже частично притупила в нем «остроту душевной боли».

«Хотите, чтоб помог с расследованием вашей диверсии? Выполните мои условия касательно полковника Володи. Это лично для меня, — заявил Александр по телефону Меркулову, — куда более важная в настоящий момент проблема. Моральный мой долг, Костя, поскольку иных перед вами больше не имею… Сложно понять? А вы понимайте как хотите…»

Поняли. А куда денутся?.. Разослали фотографии по всем отделам милиции России. Но первая же родственница полковника Володи, примчавшаяся аж с Урала, не признала в аккуратном бомже своего горячо любимого родителя, пропавшего без вести больше полугода назад. Тот также без всякой причины просто ушел из дома и не вернулся. А ведь был до пенсии крупным милицейским чиновником. И, главное, никогда не страдал провалами памяти.

Этот же того отдаленно, конечно, напоминает, но при очной ставке узнан родной дочерью не был.

Что ж, для кого-то неудача, а Турецкому не привыкать было к временным трудностям. Первый блин, как правило, и бывает комом. Жаль, конечно, но это естественный процесс. Жарки блинов. И потом, у него на крайний случай уже была припасена прекрасная Лина, которая принимала участие при первом опознании и, видя, что Саша совершенно не расстроен и не обескуражен, а, напротив, полон энергии и желания продолжать свои поиски, да хоть и с нуля, готова была и сама оказать ему теперь любую помощь. Тем более что в городе ей были известны некоторые толковые психиатры, на консультацию которых при необходимости всегда можно рассчитывать. Опять же и стационары есть, — это уж совсем, как говорится, на «черный день». Пока лето, но ведь когда-то ж и зима настанет, и юг тут не спасет потерявшего дом и память человека…

Это то, что касалось непосредственно Володи. Но с приездом Плетнева Турецкий оказался, естественно, втянутым, помимо своей воли, и в главное расследование. В связи с отключением электричества, которое в городе уже прозвали «концом света», местной прокуратурой было возбуждено уголовное дело по статье 205 Уголовного кодекса, то есть, без всякого сомнения, здесь имел место акт терроризма. И о том, что это именно так, говорили следующие факты: и в городе, и в его окрестностях стали обнаруживать «свежие» трупы людей.

Опытного взгляда Турецкого вполне хватило на то, чтобы практически с ходу (чем он, кстати, привел в восторг прекрасную Лину, оказавшуюся «по чистой случайности» в качестве врача рядом с Сашей при его встрече с Плетневым и следователем прокуратуры) обозначить суть ситуации: определенно проводилась элементарная «зачистка». Вероятно, заказчик «по цепочке» убирал исполнителей и свидетелей.

Вот на этом этапе Александру Борисовичу, а также приданному ему Меркуловым в качестве «боевого помощника» Антону Плетневу и пришлось вступить в расследование уголовного дела. Хотя оно им обоим было совершенно лишним. Вот Меркулову — это понятно, он большой начальник, ему «конец света» в Новороссийске — удар по парадному мундиру его самолюбия.

И, говоря по чести, Турецкому было по большому счету наплевать на все «концы», он бормотал себе под нос, словно заведенный, привязавшиеся строчки поэта: «Никому не понравилось это…» — и в качестве печальной констатации собственного присутствия: «Но никто не ушел никуда…»

Глава первая ЗАЧИСТКА

Пассажирский поезд уходил незадолго до полуночи. Куда он шел, было абсолютно неважно ни Хохлу, ни Логопеду, главной целью которых было как можно быстрее «сделать ноги». То есть уйти от возможно пущенной уже по их следу погони. А в том, что это действительно было так, Хохол не сомневался. За годы работы в органах безопасности, откуда он «свалил» в девяносто четвертом, он научился заранее предвидеть действия своего начальства, что, естественно, долго помогало ему и при работе на «вольных хлебах», — на индивидуальных теперь заказчиков. Оно и дальше длилось бы, кабы не это, последнее дело, на которое он сдуру, как неопытный юнец, подписался, — хорошие «бабульки» светили в перспективе, — а теперь искренне сожалел о своей «слабости», уже предвидя скорые последствия.

Был Хохол невысоким, даже внешне тщедушным, лысым человеком средних лет, прекрасно владевшим смесью русского языка с украинским, так называемым суржиком, распространенным на юге России, за что, вероятно, и получил в криминальной среде свое «погоняло». Одет он был в джинсы и двустороннюю куртку, белым наружу.

Вообще-то суржиком в старину называли нетоварную, пшенично-ржаную смесь. Случалось, что на полях этих злаков, посеянных рядом, во время цветения ветры перепутывали пыльцу, и тогда произрастало ни то ни се, — не рожь и не пшеница. Такое зерно отказывались принимать хозяева хлебных ссыпок, поскольку хлеб из такой муки получался не белый и не черный, а черт-те какой, — серый. Вот отсюда, наверное, и пошло название языковой смеси, чудовищно искажавшей и русскую, и украинскую разговорную речь.

Логопед, названный так за свое сильное заикание, очень сомневался в том, что Хохол прав. Лично у него не было оснований не верить своему бригадиру, который за «крутую зелень» выделил нескольких пацанов для небольшой зачистки после проведения конкретной операции. Кто там был заказчиком, Логопеда — высокого, стриженного наголо парня, в спортивном костюме и яркой бейсболке, совершенно не интересовало. Ему и в голову не приходило, что после зачистки, которую они с Хохлом провели, убрав Куратора, но, потеряв при этом Химика, то есть своего, над ними самими навис топор. Но Хохол — старше, опытнее, наверное, ему надо верить. Иначе почему бы они теперь оба втихаря «отваливали» ночным поездом из Новороссийска?

Этого Куратора, который один имел непосредственный, ну, то есть по мобиле, контакт с исполнителем, они догоняли весь день, с самого рассвета. Чем он рассердил заказчика, неизвестно, но последовала команда: убрать немедленно! И сделать все чисто! Однако тот ушел от них, со второго этажа выпрыгнул, как только почуял, что заказчик заколебался. Ушел, гад, унеся с собой какие-то диски, хрен его знает. Тут Хохол сечет. И на тех дисках вроде бы должен был находиться полный п…ц заказчику. Вот и мотались весь день Логопед с Химиком по городу, с одной точки на другую, где мог, по их понятиям, оказаться Куратор, который собирался незаметно исчезнуть из города, уже всякую надежду потеряли, пока наконец именно Хохол не вычислил беглеца. Ошибся Химик, и Куратор вмиг уделал его, — свернул шею, как куренку. Сильный, падла. Но Хохол оказался на месте в нужный момент и уложил Куратора одной-единственной пулей из пистолета с глушителем. Иначе и нельзя было, народу полно вокруг, автобус с минуты на минуту должен был отойти на Анапу. А тут два «жмурика». Хорошо еще, что ночь, кустарник… Короче, пришлось терять время и от них избавляться: вывозить к морю, на «дикие» пляжи. Вот тогда и выдал Хохол на тему «делать ноги». И теперь они стояли в тамбуре предпоследнего вагона уходящего ночного поезда, а на плече у Хохла болталась на ремне сумка Куратора с теми дисками.

Логопед не понимал, на хрена они им, но Хохол только сказал, что они больших «бабок» стоят. Правда, и конкретный риск имеется. А это уже — его «базар»… Раз ушли, Логопед больше в их разборки лезть не собирался. Его другое занимало сейчас: кто висит на «хвосте»? Свои пацаны не пойдут против него с Химиком, им же наверняка еще неизвестно, что пацан «отдыхает» на центральном городском пляже. Значит, заказчик должен иметь своих «чистильщиков», не известных никому в городе среди братвы. Но если так, то чего ж тогда они с Химиком пахали, а не те? Ни хрена не поймешь…

Вдвоем бы, конечно, «линять» запросто, но Хохол четко велел разбегаться и залегать, не светиться. И вот это уже не нравилось Логопеду. «Бабки» есть, не о них «базар», но от кого когти рвать?.. Никак не укладывалось в голове его, что надо просто бежать.

А еще Хохлу не понравилось, что Логопед не успел переодеться перед отъездом. Так когда ж было-то? Сам-то вон курточку перевернул наизнанку — и гуляй, а у Логопеда бейсболка не та, внимание, блин, привлекает! Ни хрена, пусть только попробуют… Нет, наверное, все-таки зря Хохла послушался, надо было со своими пацанами остаться, заказчик бы к ним и не сунулся. А теперь что?..

И Хохол, будто почувствовав раздиравшие Логопеда внутренние противоречия, чуть насмешливо предложил ему:

— В общем, кончаем болтать, давай разбегаться.

— А к-куда? — Логопед подергал боковую дверь, потом противоположную. — З-заперто!

— Не для нас… — Хохол достал из кармана джинсов обыкновенный ключ проводника — тройник и, вставив в замок, открыл дверь. Высунулся в скользящую мимо него темноту, и его словно передернуло, будто он поежился от холода, буркнул что-то про себя и аккуратно прикрыл дверь. — Давай, выскакивай на первом же полустанке. И постарайся, для своего же блага, чтоб проводница тебя не видела.

— С-спасибо, Хох-хол.

— Валяй, Логопед. Будь осторожен, ни с кем не базлай… Я, когда в девяносто четвертом менял профессию, тоже поначалу на мелочах прокалывался. Давай!..

Хохол поправил ремень сумки, хлопнул Логопеда по плечу и ушел в последний вагон, закрыв за собой переходную дверь.

Логопед остался один. Достал сигарету, закурил, зачем-то проверил, открывается ли наружная дверь. Все было нормально, а на душе отчего-то становилось все более скверно. Вспомнилось, что этот Хохол, еще как вошли в вагон, сразу спросил, приходилось ли Логопеду прыгать из поезда на ходу? Он ответил, что бывало, и Хохол как-то сочувственно поглядел на него. А потом сказал, — уже когда вышли в этот, противоположный от купе проводников, тамбур, — что на его, Логопеда, месте не стал бы дожидаться остановки, а выпрыгнул бы сразу, как отъехали от города. Выбрал бы место, где насыпь не такая крутая, и сиганул бы. Темно, правда, но тут уж как повезет… Тем более что и поезд пока еле тянется. Вышел бы на шоссе, взял любой грузовик и рванул в сторону Крымска, а оттуда — на север… Потому что на этом поезде до того же Крымска они вполне могут и не доехать… А почему легковую «тачку» нельзя? Да потому, опять же, что те, если выходы уже перекрыли, станут в первую очередь на трассе именно легковые «шмонать».

Вот это, наверное, и злило Логопеда: неопределенность собственного положения, к которой он не привык. Продолжая курить, он приоткрыл дверь, за которой было черно, и только вдали мерцали огоньки, но свету от них не было никакого…

Задумавшись, Логопед как-то сразу не обратил внимания на то, что за его спиной приоткрылась дверь. Но быстро опомнился, прикрыл свою дверь и стал к ней спиной. В тамбур, припадая на правую ногу и опираясь на палочку, выбрался дед в обвисших на коленях «трениках». Логопед внимательно посмотрел на него, но опасности для себя, во всяком случае, явной, не обнаружил и успокоился, продолжая курить. А дед между тем, отвернувшись к окну, что-то забормотал негромко, почти про себя, что курить охота, а старуха, стерва, криком орет, нельзя, мол, сдохнешь… Вот и приходится тайком, мать их всех тудыть и растудыть…

Затем он выудил из смятой пачки согнутую сигарету, расправил ее, сунул в рот и стал хлопать по карманам в поисках спичек. Потом он закашлялся, как от чрезмерного напряжения, и долго кашлял, в конце концов уронив на грязный пол сигарету. Кряхтя, нагнулся, чтобы ее поднять, но поезд качнуло, и дед нечаянно наступил на нее ногой. Что называется, и смех, и грех. Логопед невольно хмыкнул по поводу такой незадачи. А вот деду, видно, было не до смеха: может, она у него последняя была. Он все-таки ее поднял, не без труда распрямился, охая при этом, прислонился к двери и, постояв так, словно в изнеможении, обернулся к Логопеду. При этом в глазах его читалась такая мольба, что и пень бы растрогался. Жестом и взглядом спросил, нет ли огоньку?

Логопед сунул руку в карман своих спортивных шаровар, потряс в нем спичками и вынул коробок, протягивая старику. Тот, с кривой сигаретой в зубах, опираясь одной рукой на палочку, а другой придерживаясь за стенку, подошел ближе. Взял коробок, тоже потряс им и, привалившись боком к двери в вагон, стал дрожащими руками чиркать спичкой. Первая сломалась. Дед сунул руку в карман «треников» и достал нечистый носовой платок, вытер им руки и сунул его в боковой карман пиджака.

И тут поезд снова качнуло. Дед не удержался на ногах, его так и кинуло прямо на Логопеда. И тот, выставив вперед обе руки, спокойно и даже с осторожностью поймал падающее на него старческое тело. И тут же вздрогнул сам, будто его пронзило током…

Нет, это был не электрический ток, — в бок молодого, спортивного парня по самую рукоятку вошло длинное и узкое лезвие. Раньше блатные называли такие ножи финскими, или просто «финками». Хоть и примитивное, но страшное оружие в опытных руках… Нынче-то средства убийства, так называемое холодное оружие, делают с изощренной фантазией и повсюду продают в качестве дорогих сувениров. Ну а что лезвие не «дамасское», так кого оно волнует?..

Вздрогнув, Логопед замер, — всего на миг, — взгляд его остановился, а потом сам он стал медленно сползать спиной по двери, пока не сложился почти вдвое и не улегся — не без помощи оказавшегося весьма прытким и вовсе не хромым деда-пенсионера — боком на грязный, затоптанный пол. Убийца хладнокровно закрыл ключом-тройником дверь, через которую он вышел из вагона, и палочкой похлопал по оттопыренным карманам лежащего на полу. Там что-то звякнуло.

Дед легко наклонился, опорожнил карманы убитого, складывая находки рядом на полу. Пистолет с глушителем, обнаруженный у того на спине, под ремнем, сунул себе сзади за ремень, складной нож — в свой карман. Бумажник и толстую пачку денег, не разглядывая, — в карманы своего пиджака. Затем он отодвинул тело парня чуть в сторону, открыл боковую дверь и почти без особого напряжения, что выдавало в нем недюжинную силу, подтащил его к краю площадки. Выглянул, посмотрел направо, налево, а после этого спокойно столкнул труп в темноту. Туда же ногой вышвырнул пачку сигарет, дешевую зажигалку («Зачем таскал спички? В зубах ковырять?» — усмехнулся убийца), мятый носовой платок и связку обычных, домашних, вероятно, ключей, — они-то и бренчали, когда палкой трогал карманы. Невелик багаж у беглеца… Закрыл и запер дверь.

Откашлявшись и как бы прочистив горло, он взялся за ручку двери в последний вагон и… удивился. Дверь легко поддалась, она была открыта. И убийца немедленно снова превратился в старого, больного пенсионера: согнулся, даже штаны приспустил немного на домашние тапочки, которые были у него на ногах, после чего осторожно, покряхтывая при этом, перешел в соседний вагон…

Хохол, похоже, собрался прыгать в темноту. Он открыл дверь, поднял щиток над ступенями и, спустившись на последнюю, нижнюю, выглядывал вперед, высовывая голову, словно больше всего боялся, что, когда он оттолкнется от ступеньки и прыгнет, именно в этот самый момент мимо будет проноситься столб. А может быть, его останавливало от решительного действия что-то иное, и поэтому он не решался сделать жизненно необходимый ему шаг. Или это поезд, утомившись тянуться, наконец «раскочегарился», стал набирать ход? Вон и колеса застучали ровнее, все ускоряя свой ритм…

То ли устав сомневаться, то ли по другой причине Хохол решил подняться в тамбур. И сделал это, опустив даже железный щиток, который сухо лязгнул, защелкиваясь. Но дверь он закрыть не успел. Потому что из-за внезапно распахнувшейся двери в вагон на него прыгнул человек с остро блеснувшим лезвием ножа в вытянутой руке.

Ну, такие номера, хоть все произошло и неожиданно, у Хохла и прежде не проходили, а теперь, как говорится, сам Бог велел остерегаться. Он ловко перехватил руку с ножом и, сильно крутанув ее так, что нападавший человек вскрикнул от боли, отшвырнул того к противоположной двери. Но и тот оказался ловок, снова кинулся в нападение, не дав Хохлу и мгновенья, чтобы достать оружие. Но был встречен ударом вытянутой ноги, после чего снова отлетел и спиной ударился о дверь. Но ни секунды не задержался: опять принял удобную для нападения позу.

Теперь нападавший стал осторожнее. Он пригнулся, как зверь, приготовившийся к последнему прыжку на свою жертву, и вытянутая рука его с ножом «ходила» из стороны в сторону, не отпуская противника и держа все его внимание на себе, притягивая, словно магнит.

Улучив момент, и Хохол ловким движением выхватил из кармана куртки нож, вмиг открыв лезвие. И сбросил на пол черную сумку. Теперь они «ловили» друг друга, словно держа противника перед глазами на самом кончике лезвия.

А поезд, похоже, набрал ход и шел ровно.

— Ну, что, кишка тонка? — ощерился в ухмылке убийца. — Бздишь прыгнуть-то с поезда?

— А пошел ты!.. — будто в радостной улыбке, оскалился Хохол. — Пидор козлиный… вонючка… харя уголовная…

Убийца резко прыгнул на Хохла, но тот ушел от прямого удара ножом и, чуть оттолкнув руку врага в сторону, в свою очередь, в прыжке от двери мимо него, успел вонзить и вырвать лезвие из его бока. А затем, ловко развернувшись в воздухе, еще и вдогонку врезал обеими ногами тому в спину, отчего убийца мешком вылетел прямо в открытую дверь.

Хохол приземлился на руки, потом устало прилег на бок, что-то тяжело показалось после приземления. Попробовал отдышаться и сесть. Но опять непонятная тяжесть в боку насторожила его, и он, еще не распрямляясь, стал щупать раскрытой пятерней собственный бок. Посмотрел на ладонь, — она была вся в крови. Опустил голову и увидел, что на белой его куртке прямо на глазах расползается кровавое пятно. Он задохнулся и постарался прислониться спиной к стенке, но надо было для этого двигаться, а боль, разгоравшаяся в боку, там, где печень, это он знал, словно разрасталась и заполняла собой все тело. Успел-таки, гад… И руки почему-то переставали подчиняться…

Еще мгновенье — и голова Хохла безвольно опустилась на грудь, а сам он медленно завалился набок…

О двух трупах, найденных рядом с железнодорожным полотном, и третьем — в крайнем тамбуре последнего вагона, в новороссийскую городскую прокуратуру сообщили в тот же день. Насчет того, который оказался в поезде, узнали потому, что задняя дверь была распахнута настежь. А так бы проводница и сто лет бы туда не ходила. Зачем? Она же помнила, что перед отправкой поезда сама заперла задний тамбур! А там, видишь ты, уже «холодненький» пристроился…

Ну а на железной дороге трупы обнаружил машинист первого же утреннего поезда и сообщил на станцию. А еще их увидел обходчик и протелефонировал из своей будки.

Но вышло так, что в прокуратуру сообщили не сразу. Дело в том, что указание прокурора немедленно докладывать обо всех неопознанных трупах довели до линейных отделов милиции с опозданием.

Таким образом, официальное указание по поводу срочного поиска исчезнувшего в городе, или его окрестностях, «важняка» из Генеральной прокуратуры Александра Борисовича Турецкого фактически помогло разобраться и с этими трупами. То есть получилось так, что уже к вечеру того же дня, когда их обнаружили, над трупами, привезенными в морг, «колдовал» судебно-медицинский эксперт Зиновий Ильич Пархоменко.

Узнав от Плетнева, который был постоянно на связи с новороссийским «важняком» Витольдом Кузьмичом Липняковским, возбудившим уголовное дело о «конце света», о том, кто работает с покойниками, Турецкий посоветовал Антону не лезть к тому со своими вопросами, сам скажет, когда закончит вскрытия. Сейчас именно от судебного медика зависело дальнейшее расследование.

А еще он потребовал от городского прокурора, чтобы тот немедленно задействовал для осмотра трупов, а также возможных мест происшествий лучших в городе экспертов-криминалистов, поручив тем немедленно и по любому вопросу связываться лично с Турецким по мобильной связи. А сам он присутствовать при следственных действиях категорически отказался, сославшись на занятость. Вот и разберись тут!

И потом, какие места происшествий он имел в виду, тоже было Антону совершенно непонятно, но Александр объяснять ему не стал, что это и дураку ясно, и криминалисты отправятся туда, где были найдены на путях трупы, а сказал, что лично сообщит об этом экспертам. То есть, другими словами, Турецкий как бы отстранял Плетнева от конкретных дел. А почему, не говорил. Просто сказал: еще успеешь.

При всем уважении к опыту Александра Борисовича Плетнев никак не мог понять, какое значение имеет, к примеру, вопрос о том, чем конкретно, каким видом оружия, убиты те люди, для расследования причин диверсии на городской электростанции. Ну убиты, и ладно. Другое дело — кто убил? Но вряд ли судмедэксперт ответит на этот вопрос. А Турецкий лишь поглядывал на Антона с откровенной насмешкой, которая так «заводила» всегда Плетнева, и кивал, словно соглашаясь, а на самом деле, похоже, просто издевался над ним. Ну да, а где его, опыта этого, набраться, как не при расследовании уголовных дел? Нет, все-таки никак не складывался тесный рабочий контакт у Антона с Александром, как хотелось бы.

Получалось так, что, вроде бы соглашаясь с аргументами Плетнева о том, что у него с Ириной Генриховной решительно ничего не было, да и быть не могло, Турецкий, тем не менее, не верил ему. А чему тогда верил? Своей редкостной интуиции? Своему житейскому опыту? И почему не верил честному слову коллеги? Или своей родной жене?! Которая никогда не изменяла мужу! Никогда! Значит, среди всех возможных еще аргументов остается этот, последний — присутствие здесь супруги Турецкого. Пусть приезжает и сама решает свои проблемы. Она просила Антона найти Шурика? Он нашел, а дальше, по большому счету, уже не его дело. В конце концов, кто во всей этой неразберихе, приведшей к почти драматическим последствиям, заинтересован отыскать правду больше всего? Да сами Турецкие! Ссорятся, мирятся, разбегаются в разные стороны и тут же дня не могут прожить друг без друга… Бред какой-то! Ну и пусть разбираются сколько хотят!

С одной стороны, Плетнев в настоящий момент был благодарен Турецкому. И прежде всего за то, что, несмотря на их «внутренние», ну, чисто человеческие, разногласия, Александр Борисович нигде и ни в чем не подставил своего коллегу. При ночном осмотре трупа, обнаруженного на пляже, повел себя в присутствии посторонних так, будто они с Антоном уже сто лет работают в привычном тандеме, что называется, в одно касание. И это обстоятельство даже удивило ментов. Словно продемонстрировало местным кадрам: вот как, ребятки, надо «пахать»! Потом, уже утром, в прокуратуре, с привычным для него блеском Саша провел совещание со всеми причастными к расследованию службами. Там тоже вопросов не возникало.

Но, едва закончив совещание и раздав буквально каждому срочные задания, Турецкий вмиг смылся по своим личным делам. Может, не совсем личным — судьбой какого-то бомжа заинтересовался, но все равно — не тем главным, ради чего и Меркулов заварил здесь эту кашу, будто у местных правоохранителей своих кадров действительно в обрез. А Саша мало того что полностью углубился в какие-то мелкие проблемы, связанные с появлением в городе означенного бомжа, потерявшего память, он еще умудрился задействовать в своих заботах и местных оперов. Какие-то опознания, кого-то встречают, провожают. А еще и эта местная докторша, у которой симпатичные ножки и которая с Сашки прямо глаз не сводит.

Нет, Плетнев, конечно, понимал, как мужик мужика, что Турецкому, упрямому и даже озлобленному собственными неприятностями, что случились с ним во время «побега» из Москвы, требуется моральная, да в общем-то и физическая разрядка. Ну, так вот же тебе толковая, нормальная, понимаешь, баба, которая только что в рот тебе не смотрит, — валяй, разряжайся с ней сколько хочешь! Никто ж не против. Но давай и дело делать! А он смылся куда-то… У тетки нет, у врачихи этой в клинике тоже нет. И хитрая баба — вот же прямо черт в юбке! — все ведь прекрасно понимает и все знает, а молчит. Ухмыляется: жив, мол, и здоров, занимается своим делом, как освободится, сразу позвонит. Ну, что ты скажешь? И выходит так, что Антон как бы делает вид, будто занимается делом, но при этом не знает, что вокруг происходит.

Или плюнуть на все их проблемы? Вызвонить, если получится, Милу и самому отвести душу?..

Эту девушку Антон встретил на ночном шоссе, когда только приехал в город. Поезда из-за отсутствия в проводах электричества останавливались черт знает где, пришлось двигать по путям пешком. Так вот и встретились с этой лихой мотоциклисткой. И запала она почему-то сразу в душу. А ведь совсем молоденькая девушка, года, наверное, двадцать два-двадцать три. Но — личность! Меня, сказала, все в городе знают! Антон сунулся в Интернет-кафе «Снасть», что на набережной, где местные любители поиграть с компьютерами собираются, спросил там Милу, а ее, оказывается, никто и не знает. Позже, правда, выяснилось, это когда она уже сама подъехала на своей «керосинке», что она имела в виду не паспортное имя, а кличку, так сказать, свой компьютерный ник: Шпионка. Вот как Шпионку ее действительно знали. Спай, значит…

Нет, славная она девушка. С ней и купаться ночью здорово, и целоваться взахлеб, но… на том все и кончается. А почему шпионка, Антон так у нее и не выяснил. Шутки детские, наверное…

Кстати, во время поездки этой в Новороссийск судьба совершенно неожиданно и для самого Плетнева выкинула такое коленце, что Антон, не дававший воли своим эмоциям, особенно в последнее время, что называется, с ходу «поплыл». Встретил в плацкартном вагоне, в котором ехал, ничем особо не примечательную, разве что «зажигательными» глазами да порывистыми движениями, молодую женщину, «челночницу», разговорились, слово за слово, вышли в тамбур покурить, а уже ночь, темно, и… Вдруг такая отчаянная страсть налетела, что не упомнишь, кто кинулся первым, — как с обрыва в пропасть! Морок какой-то, туман окутал. Что они творили! Ой-е! Словно сразу за все свои долгие страдания получил сумасшедшую награду Антон… Ах ты, Зоя!.. И, что любопытно, сразу после нее пошла полоса удач. И Турецкого нашел, и Милу эту встретил… Еще бы порядку побольше, так совсем хорошо.

А может, действительно не дергать пока Сашу? Куда гнать-то? Кто сейчас часы считает? Проводятся нормальные и официальные, между прочим, следственные действия, а сколько они будут длиться, одному Богу известно. И опять же, у Антона время от времени всплывала в памяти та Зоя, адресок которой он успел-таки запомнить, хоть мозги в тот момент совсем другим были заняты. Мила — она для души, раз другого не желает, а Зоя? О-о, недаром даже снилась уже пару раз. Чует организм, что навестить бы надо… А что, нормальное мужское дело, кому от него плохо?

Вот ведь как легко иной раз себя уговорить! Не накликать бы только лишних забот на собственную шею…

Еще вечером того дня, когда стало известно, что были обнаружены трупы, он приказал Антону не трогать экспертов. Александр Борисович хотел дать специалистам возможность поработать самим, без всяких «погонялок», которыми во все века грешили буквально все руководители следственно-оперативных бригад. Да и сам он — в первую очередь. Давай, давай, быстрей, быстрей… — известное дело. Пусть хоть разок нормально мужики поработают и столько, сколько им, а не начальству, требуется. И ведь постарались! К утреннему совещанию в прокуратуре у них уже были готовы предварительные данные буквально по всем эпизодам.

Ну, акт экспертизы — это дело кропотливое и нескорое, однако главное, с чем уже можно было работать, следствие получило. Оставалось проанализировать имеющиеся факты и сделать выводы. Такую «здравую мысль» высказал на утреннем совещании следователь Липняковский. Почему-то им всем тут казалось, что раз за дело взялся сам Турецкий, то оно, это дело, уже в шляпе. Но никто из них, знатоков фольклора, наверняка не ведал, а если когда и слышал, то плотно забыл, что наиболее верное толкование этого выражения находится у Пушкина в его заметках и анекдотах, поименованных как застольные беседы. И там известный поэт Барков оставляет другому, столь же известному поэту Сумарокову, как записывает Пушкин, свое ДЕЛО именно в ШЛЯПЕ, лежащей на полу в доме у Сумарокова. А что это было за ДЕЛО, и дураку понятно.

Турецкий всегда доверял экспертам, но всякий раз, когда события наваливались потоком, лавиной, предпочитал взглянуть на имеющиеся факты сам. Причем лучше один, чтоб не мешали посторонние высказывания. Для них потом будет время. Вот и теперь, когда всем вокруг картина стала якобы понятной, он решил сам съездить туда, где вдоль железной дороги и были обнаружены трупы. Для Александра Борисовича было еще здесь много неясного.

По заключению судмедэксперта, первое тело, найденное на обочине насыпи, слева по ходу поезда, следовавшего из Новороссийска, принадлежало молодому человеку лет двадцати с небольшим, скончавшемуся от глубокого проникающего ранения колющим оружием в область сердца.

Следующий труп, обнаруженный с той же стороны путей, принадлежал явно пожилому человеку, судя по наколкам на спине и руках, неоднократно судимому, смерть которого наступила от колюще-режущего, также глубоко проникающего бокового ранения в область живота.

Третье тело, как известно, было обнаружено в тамбуре последнего вагона уже на станции Славянск. Левая дверь была настежь открыта, как и переходная в соседний вагон, которую проводница сама запирала, это она помнила точно. Впрочем, загадки тут не было: и у покойника, оставшегося в вагоне, и у пожилого, на насыпи, в карманах были найдены стандартные тройные ключи проводников. Ими, значит, и пользовались. Смертельное же ранение третьему, у которого в кармане оказался паспорт на имя Коржева Петра Анатольевича, 1961 года рождения, уроженца Краснодара, было нанесено тем же колющим оружием, от которого погиб и молодой человек. И этим оружием оказалась финка, зажатая в кулаке пожилого, бывшего уголовника.

То есть картина теперь вырисовывалась следующая. Вероятно, в поезде, в тамбурах двух последних вагонов, последовательно завязывались драки с поножовщиной. На что указывали следы крови на полу. Поскольку двое были убиты одним оружием, то, значит, убийцей был, скорее всего, пожилой уголовник. А кто двое других?

Кстати, за ремнями уголовника и Коржева были обнаружены пистолеты Макарова с навинченными на стволы глушителями. Но на том, что был у уголовника, эксперт-криминалист обнаружил еще и пальцевые отпечатки молодого человека. Иначе говоря, пистолет этот мог принадлежать ему, а после его убийства «перешел» к уголовнику.

И еще одна странность. Почему двое из последнего тамбура не воспользовались оружием, а предпочли действовать ножами? Привычнее? Или один из них, скажем, Коржев, был застигнут врасплох и уже не успел воспользоваться пистолетом? А между тем пуля, извлеченная из тела лже-утопленника, найденного на диком пляже поздним вечером, была выпущена именно из пистолета Коржева. Вот так. И отсюда сразу вопрос: кто из этих двоих являлся так называемым Куратором? Ведь именно так к нему обращались собеседники в телефонных разговорах, старательно записанных на лазерных дисках.

О Коржеве следователь Липняковский уже до конца дня сообщил те данные, которые ему очень неохотно передали на фигуранта в Новороссийском отделе УФСБ по Краснодару и Краснодарскому краю.

До 1994 года капитан госбезопасности Петр Анатольевич Коржев работал в этой системе, но был уволен в связи с превышением полномочий и неполным служебным соответствием, надо понимать, своей должности оперуполномоченного в отделе, который в то время занимался борьбой с наркоторговлей и самими наркоманами. Это ж как надо было с ними бороться, чтобы с треском вылететь из органов? Понятное дело…

Просматривая содержимое черной сумки, найденной возле этого Коржева на полу, Липняковский обнаружил, помимо дискет, представляющих непосредственный интерес для следствия, еще и паспорта, явно не принадлежавшие Коржеву и выписанные на Курченкова Михаила Ивановича и Евсеева Николая Егоровича. И на фотографиях были лица все того же фальшивого утопленника. Этот факт указывал на то, что Коржев, вероятнее всего, застрелил этого Курченкова, или Евсеева, черт их знает, а сумку забрал себе.

И еще один факт в пользу того, что Куратором мог быть именно Курченков или Евсеев. Поздно вечером, когда осматривали труп на пляже, судебный медик Пархоменко не обратил внимания на то, что усы и бородка утопленника были тоже фальшивыми — гримом. Это обнаружилось им же, только позже, при вскрытии. И на фото в паспортах этот неизвестный был уже загримирован. Да, конечно, Куратор — он. Больше просто некому. Он и загримировался, чтоб не узнали те, кто его видел. Другими словами, его видели? И могли, соответственно, узнать? Но кто? Он был в городе заметной личностью? Если это так, то следует его фотографию предъявить в тех организациях, в которых он мог служить. Скажем, как и Коржев. Может, он тоже из бывших гэбэшников? Вот и пусть следователь срочно проверяет, ищет концы. Хорошая для них работа, не москвичам же ею заниматься. А свои со своими договорятся всегда, это давно известно. «Варягов» не любят и вставляют им палки в эти… в колеса…

Итак, получалось, что таинственным Куратором мог быть только утопленник. А Коржев, затем тот неизвестный под лестницей на пляже и, наконец, первый труп на железной дороге — эти трое входили в бригаду, которая охотилась на Куратора. А за ней, в свою очередь, охотился пожилой уголовник. Финал же — как в известном фильме: «А потом они все умерли!» Все, кроме главного — заказчика. И, возможно, исполнителя. Вряд ли на него «тянул» кто-то из покойников. Не тот «формат» для подобного количества трупов при «зачистке»…

Вот с такими данными на руках Александр Борисович и приступил, как он полагал, к последней стадии расследования чрезвычайного происшествия в Новороссийске. Собственно, для себя в этом процессе он важной роли не видел. Факты говорят сами за себя, ну, кое-что уточнят эксперты, проведут голосовую экспертизу касательно участия в ЧП господина Переверзина, что тот станет, естественно, отрицать категорически. Однако он наверняка не знает, что его голос во время разговоров с Куратором был неоднократно записан последним на лазерном диске. А словно для сравнения, на нем же представлено и то интервью, которое Григорий Алексеевич дал корреспонденту Центрального телевидения, прозвучавшее в эфире вечером того дня, когда и была произведена диверсия с полным отключением электричества в городе и его окрестностях.

Но ведь, известное дело, когда в бой брошены столь значительные средства и силы — непросто же лишить большой город электроэнергии на целые сутки и уложить пятерых человек, — это означает, что битва стоила таких «вложений». А за что, собственно, битва-то? Вот если ответить на этот вопрос, тогда и станет ясна расстановка враждующих сил. Именно этого в конечном счете ожидает от следственно-оперативной бригады «верхнее» начальство. Тот же Костя Меркулов. Им-то все равно, кто был в деле Куратором «проекта», а кто его шлепнул…

Не менее важно найти и главного исполнителя. Кто-то же «отключил» город! И этот «кто-то», получается, — большой умелец. А тот оператор, которого задержал Липняковский сразу, по горячим следам, — пробежал глазами Турецкий протокол его допроса, — скорее всего, никакого отношения к этой аварии, или как там ее ни называй! — пожалуй, прямого отношения не имеет. И тут он был прав, что указано им же и в протоколе допроса: надо срочно найти толкового специалиста по всяким компьютерным программам, их профессиональным секретам, и попросить того внимательно разобраться в сложившейся ситуации. Он же и догадку свою высказывает: в систему мог быть запущен самостирающийся вирус. Хотя это практически невозможно. Зато вполне возможно теоретически, что, правда, не одно и то же. Но почему ни Липняковский, ни Антон не обратили внимания на это заявление? А потому, наверное, что это и для них, как и для Турецкого, была даже и не высшая математика, а нечто вовсе запредельное. Компьютерной «грамотности» Александру Борисовичу в этом вопросе никогда не хватало. Так что же говорить о местных кадрах?..

Но это, грубо говоря, официальная сторона пребывания, если выражаться высоким «штилем». А главной своей заботой Александр Борисович по-прежнему считал поиск потерянной судьбы «полковника» Володи. Чем-то сильно «зацепил» Турецкого этот несчастный бомж, забывший свое прошлое. Только слышал о биографической амнезии до этого случая Александр Борисович, а увидеть наяву пришлось впервые. И у первого же, по сути, человека, встреченного им в Новороссийске в ночь «конца света».

Однако и намеченными мероприятиями по официальному расследованию следовало тоже заниматься, и Турецкий отправился к «местам происшествий», но не потому, что не доверял экспертам-криминалистам, задействованным следователем Липняковским, а потому что привык сам проверять свои соображения, подсказанные интуицией.

Когда Александр Борисович сообщил местному «важняку», что хотел бы съездить к тому месту, где были обнаружены трупы, и ему для этой цели нужна машина с «мигалкой» на случай непредвиденных осложнений с местными властями, — кто ж позволит бродить посторонним лицам по путям после того, что уже стало известно, — Липняковский немедленно сказал, что тоже отправится с ним. Оказалось, что и он не был на месте происшествия. Поэтому поехали вдвоем, а провожатым взяли одного из оперативников, производивших досмотр в тех местах, где были обнаружены два трупа. Ну а третий, как известно, был извлечен с задней площадки последнего вагона уже в Славянске, осмотр производили работники местной транспортной милиции. Не держать же поезд из-за этого? В общем да, конечно. Тем более что протокол осмотра двух тамбуров прилагался к трупу.

Первый труп был обнаружен сразу за Владимировкой. Он лежал на междупутье, с левой стороны по ходу поезда, ногами вперед. На машине подъехали почти вплотную к железнодорожной насыпи и пешком поднялись на пути. Оперативник походил, поискал немного и позвал, показывая на каменную россыпь. На камнях были видны темные пятна застывшей крови. Это означало, что, во-первых, тело было выброшено в дверь головой вперед и, во-вторых, что труп еще не остыл и сильно кровоточил. Ну да, проникающее ранение финкой, вспомнил Турецкий заключение эксперта-медика, было нанесено в область печени. Никаких документов и вообще ни одного предмета в карманах убитого обнаружено не было. В нормальных условиях такого практически не бывает, обязательно что-то остается — сигареты те же, зажигалка или спички, на худой конец. Значит, карманы были выпотрошены убийцей перед тем, как он выбросил труп в ночь.

До следующего трупа, как подсказал оперативник, было около четырех километров, на подъезде к поселку Нижнебаканский.

— Всю дорогу прочесали? — спросил Турецкий у оперативника после того, как сам внимательно осмотрел все вокруг места «находки».

— Нет, — ответил тот. — У нас уже имелась информация о местонахождении второго трупа. Передали железнодорожники, видел машинист поезда, а, собственно, нашел обходчик, с него сняли показания.

— Я читал, помню.

— А еще там, до нас, уже побывала транспортная милиция… Но они клянутся, что ничего не трогали. А мы на машине подъехали, далеко же.

— Не близко, — согласился Турецкий. — Но ничего не поделаешь. Скажите водителю, чтоб ехал туда потихоньку. Да и вам, Витольд Кузьмич, я думаю, тоже стоит на машине. А мы уж вдвоем с лейтенантом как-нибудь.

Но Липняковский запротестовал. Идти, так всем. Опер побежал сказать шоферу, а следователи неторопливо отправились по междупутью, внимательно посматривая по сторонам. Что они искали, Турецкий не мог бы сказать. Он просто внимательно смотрел себе под ноги и по сторонам, ограниченным рельсами железнодорожного пути. И не зря.

Где-то метров через четыреста он увидел красный предмет — небольшой и блестящий. Подошел, присел, осмотрел — это была обыкновенная пластмассовая зажигалка.

Липняковский навис над ним.

— Зажигалка? — догадался он. Их тут вдоль полотна — десятки.

— Возможно, — ответил Турецкий, доставая из кармана целлофановый пакет, несколько штук он взял у тетки дома. — Только я почему-то пока не встретил ни одной.

— Возле вокзала, — поправился следователь.

— То-то и оно, — Турецкий кивнул и аккуратно уложил зажигалку в пакетик, посмотрел на солнце. — Полная, — сказал со значением. — Такие обычно не выбрасывают. Так, друзья мои, попрошу быть предельно внимательными.

— А что мы ищем? — спросил оперативник.

— Вот когда найдем, — усмехнулся Турецкий, — тогда я вам, лейтенант, и скажу.

Начатую, но несмятую пачку сигарет «Мальборо» нашли немного позже, в десятке метров впереди. Такие тоже не выбрасывают. И она тоже «улеглась» в отдельном пакете.

— Я еще ни в чем не уверен, — сказал оперу Турецкий, — но на них могли остаться следы пальцев кого-нибудь из наших фигурантов. Во всяком случае, не исключаю.

— Ну и что? — не понял тот. — Какая разница, чьи они?

— Видите ли, молодой человек, — снисходительно заметил Александр Борисович и улыбнулся Липняковскому, который с интересом слушал разговор, — просто так, без необходимости, почти полную пачку дорогих сигарет и зажигалку не выбрасывают из поезда. Особенно на ходу, ведь так?

Тот кивнул.

— Вот и смотрите, что могло еще вылететь из открытой двери тамбура.

Липняковский одобрительно хмыкнул. Ну слава богу, значит, он одобрял подходы и действия Турецкого? Уже успех… А опер словно завелся: если до сих пор лениво тянулся позади, то теперь бодро зашагал впереди, успех соседа всегда подбадривает.

Связку ключей он обнаружил между рельсами обратного пути. Кинулся к ней, но остановился и торжествующе посмотрел на Александра Борисовича. И Турецкий тоже обрадовался. Эта находка была уже не просто «кое-что».

— Ну-ка, включите, молодой человек, свою «соображалку», — улыбаясь, предложил он лейтенанту. — Почему они именно здесь?

Липняковский, которого все как-то обходили вниманием, попытался что-то сказать, но Турецкий жестом остановил его.

— Дайте лейтенанту подумать.

А тот вдруг заулыбался.

— Если они дрались в тамбуре, то не исключено, что эти предметы выпали из чьего-то кармана. А оставшийся в живых просто выкинул их, пнув ногой… Не так?

— Абсолютно с вами согласен, — серьезно сказал Турецкий. — Зажигалка тяжелее пачки сигарет. А ключи — и того больше. Вот они и улетели так далеко от поезда. О чем говорит? Ключи оставшемуся в живых не были нужны, значит, они принадлежали молодому человеку в спортивном костюме. И еще: один из тех, что дрались уже в последнем тамбуре, тоже не курил. А у кого из этих двоих обнаружены сигареты? Мы его уже знаем: это некто Коржев, шестьдесят первого года рождения, из Краснодара. Второй же был похож на уголовника, судя по его наколкам. Вот он, по всей вероятности, и убил нашего молодца, так ведь?

Оперативник, видно было по его взгляду, изумился той легкости, с которой москвич практически, что называется, с ходу выстроил картину происшедшего. На совещании в прокуратуре так подробно обстоятельства дела не обсуждались, шла в основном речь о результатах экспертиз — баллистической, судебно-медицинской, голосовой — и прочих конкретных делах и уликах. И то, о чем говорил теперь Турецкий, было для молодого оперативника по-своему откровением. Поэтому, когда его глаза блеснули догадкой, Турецкий это сразу усек.

— Но тогда получается, что именно уголовник… — начал опер.

— Молодец! — искренно похвалил Александр Борисович. — Именно так. Вы хотите сказать, что «чистильщики», то есть охотники за Куратором, Коржев и этот молодой, пока неизвестный нам, попытались сбежать после убийства того Куратора. Но это им не удалось, как видите, их догнал еще один «чистильщик», следующего уровня, которому было приказано убрать обоих свидетелей, или исполнителей, убийства Куратора. А им был наверняка один из тех, кого мы с вами вчера ночью нашли на берегу моря. Вы ведь это имели в виду?

— Да… — неуверенно пробормотал оперативник. Он улыбнулся и спросил: — Но тогда получается, что второй «утопленник», у которого была свернута шея, да?.. — И он посмотрел вопросительно, словно ожидая поддержки от московского следователя.

— Совершенно верно, — кивнул Турецкий. — Этот ваш «утопленник» пал жертвой Куратора. Пистолеты ведь найдены, стволы и пули идентифицированы. Осталось выяснить не так уж и много: фамилии еще неизвестных нам фигурантов. И попытаться через них, через их возможные связи, выйти и на исполнителя, а также и на главного «заказчика». Вы очень правильно мыслите.

Молодой оперативник «расцвел», а Липняковский снисходительно усмехнулся. Завоевывать авторитет таким примитивным способом, по его мнению, Александру Борисовичу совсем не стоило. Но он не мог и не отметить, что Турецкий действительно «одним росчерком пера» разложил все по полочкам.

В самом деле, осталось выяснить «немного»: кем были Коржев, Курченков и этот молодой — Ивакин, чей паспорт был найден в бумажнике, извлеченном вместе с солидной суммой валюты из кармана «уголовника», валявшегося там, впереди, километрах, пожалуй, в трех с половиной, до которых еще шагать и шагать из-за каприза Александра Борисовича. Ну и еще самая малость — осталось узнать фамилии «уголовника» и второго «утопленника»…

— Если вы не обратили внимания, лейтенант, адрес того, чьи ключи вы только что нашли, мы уже знаем. Известно также и по характеру ранений Коржева и Ивакина, что оба были убиты острым и длинным, колющим предметом, иначе говоря, финкой, которую сжимал в руке «уголовник». Следовательно, что? — Турецкий с улыбкой уставился на парня и не стал дожидаться ответа. — Следовательно, уже сегодня мы имеем все основания учинить обыск в жилище Ивакина. И, соответственно, Коржева с Курченковым. Если, конечно, фамилии их подлинные и документы их — не классно сделанная фальшивка. Вы не интересовались еще, Витольд Кузьмич?

Липняковский вздрогнул, вопрос застал его несколько врасплох.

— Еще не докладывали, — смутился он. — Но я сейчас проверю, — и он с готовностью схватился за свой «мобильник».

А Турецкий, чтобы не мешать следователю «выяснять», взял оперативника под локоть и отвел немного в сторону. Вообще-то он специально говорил, обращаясь в первую очередь к оперу, потому что не хотел ставить в неловкое положение Липняковского, которому, как он полагал, и сказать-то в ответ было нечего — долго раскачиваются ребятки. А так получалось, что старший по званию разговаривает с младшим и объясняет ему азы сыскного дела.

— Итак, к чему мы с вами пришли? Прежде всего мы узнаем об образе жизни всех троих, что, впрочем, уже можно предположить с изрядной долей уверенности, верно?

— Да, конечно, — кивнул опер.

— Я тоже думаю, что они, как поется в известном мультике, «романтики с большой дороги». Давайте подумаем и о валюте, найденной в карманах покойников. У Коржева был свой бумажник — с документами и валютой, это его деньги. В сумке, что валялась рядом с ним, тоже была валюта, но вместе с дисками. Будем считать, что ее Коржев забрал у Куратора, больше ведь некому было хранить диски с компроматом на Переверзина, верно? — И сам ответил за опера: — Верно. У молодого, у Ивакина, никаких документов и денег, как и оружия, не обнаружили. Зато все это извлекли из карманов «уголовника». Он, значит, и забрал их у Ивакина. Таким образом, благодаря найденным уликам, мы с вами без особого труда восстановили последовательность действий. Логично?

— Абсолютно, — подтвердил опер.

— Вот этими делами, то есть обысками по указанным в документах адресам, ваши коллеги сегодня и займутся. И вас я попрошу отнестись к этому делу тоже максимально ответственно. И тогда уже на завтра мы с вами будем иметь максимально полную на данный момент картину. Кстати, Витольд Кузьмич, — обернулся Турецкий к Липняковскому, который с мрачным видом прятал трубку в карман своего широченного пиджака. — Я с вами не поеду, у меня есть еще некоторые срочные дела личного порядка. Это по поводу экспертизы одного «заблудившегося в жизни» товарища. А по поводу нашего «уголовника», у которого, судя по наколкам, была не одна ходка, я думаю, надо послать запрос в Главное управление исполнения наказаний с приложением нескольких фотографий, для облегчения опознания по их картотеке.

— Это уже сделано, — с облегчением кивнул следователь. — Отправлено в наше краевое управление.

— Если появятся трудности, не ждите, а немедленно отправьте факсом копии в Москву, Владимиру Михайловичу Яковлеву. Он — начальник МУРа, генерал-лейтенант милиции. У них там, я знаю, отличный информационный центр. Сошлитесь на меня и обязательно — на особую срочность. А я постараюсь предварить телефонным звонком. И если наш фигурант там хотя бы краешком «проходил», мы уже завтра будем иметь на него исчерпывающие данные.

— Это было бы здорово, — обрадовался Липняковский, судя по всему, он не очень-то верил расторопности краевого УИНа.

Нет, зря опер «грешил» поначалу на упрямство Турецкого. Тот, закончив краткую «лекцию», спросил у него:

— Я надеюсь, вы не услали водителя прямиком на следующую точку?

И опер слегка покраснел.

— Я велел ему ехать медленно, поглядывать на нас время от времени. Так что, думаю, он далеко не отъехал. А что, мы больше не будем ничего искать?

— А что вы еще хотите найти? — спросил в свою очередь Турецкий.

— Ну… не знаю…

— Вот и я не знаю, — усмехнулся Александр Борисович. — Зато предполагаю другое. Выбросив труп и эти предметы, что мы обнаружили, убийца отправился в следующий вагон, последний. Что называется, за собственной смертью. И теперь, если мы что-нибудь обнаружим, то только возле места падения следующего трупа. Посмотрите водителя, а то мы совсем замучили нашего бедного Витольда Кузьмича.

— Я не… — запротестовал было Липняковский.

— Не надо напрягаться, легче подъехать, — заметил Турецкий спокойно. — А вы согласны с моими предположениями?

— Абсолютно, — признался Липняковский и даже почувствовал некоторое облегчение…

Они подъехали к тому месту, где был найден труп «уголовника» и откуда был уже виден поселок Нижнебаканский, отметили и здесь темные пятна засохшей крови на россыпи камней, которыми бутили пространство между шпалами, но ничего не обнаружили, после чего вернулись в город.

По дороге Турецкий вспомнил свой вопрос, который вертелся на языке еще утром, но как-то выпал, другие дела заслонили. А теперь всплыл:

— Скажите-ка, а у вокзалов, авто— и железнодорожного, искали? И в аэропорту, как я просил?

— Да, но ничего не обнаружили. А может быть, опоздали. Там уже, говорят, поработали дворники и уборщики со своими метлами и «поливалками». У нас же юг! — сказал, словно оправдывая этим объективным обстоятельством свою нерадивость.

— Невнимательно, значит, смотрели?

Липняковский огорченно пожал плечами.

— Выходит, так, — он тяжко вздохнул.

И Александр Борисович решил его, грузного и уставшего, не напрягать, но вот опера попросить все же пробежаться — для очистки совести. Могли же остаться пятна крови, да и дворники могли обратить внимание. Гильза там, еще что-нибудь. А сам подумал: «До чего ж все-таки расслабляет этот их благословенный юг…»

Уже вечерело, хотя по часам, да и по солнцу, казалось, что еще не поздно, но на юге ночь падает сразу. А продолжать поиски в темноте не имело смысла, день ведь и так прошел не зря. Просто еще срабатывала привычка каждое дело доводить до конца. Но Турецкий уже и сам мысленно махнул рукой. Что добавит найденная гильза следствию? Или то же пятно крови? И какая разница, в сущности, от того, что станет известно точно, где застрелили одного из «утопленников»?..

А она расслабляет, эта южная жара, мозги начинают работать медленнее. Но в принципе, Александр Борисович был все же доволен, и его хорошее настроение передалось спутникам…

Плетнев, словно бы отодвинутый Турецким от розыскных мероприятий, в которых Антон считал себя докой — как-никак за плечами довольно продолжительная служба в спецназе, а там тебе и разведка, и поиск, — решил совместить, что называется, приятное с полезным. Речь на утреннем совещании в городской прокуратуре шла о необходимости найти толкового специалиста в компьютерном программировании. А он вспомнил о том, что ему рассказывала та девушка Мила, которая подвозила его на своем мотоцикле и которую он на другой день встретил в компьютерном же интернет-кафе «Снасть», на набережной. Коротко говоря, из разговоров с ней он понял, что имеет дело с крупной специалисткой из известной московской компании «Яндекс». Как-то и должность ее звучала для него «по-компьютерному», не совсем понятно: кажется, ведущий разработчик отдела коммуникационных сервисов или что-то в этом роде. Для Антона, с довлевшей над ним недавней еще, сугубо военной профессией, тонкие компьютерные технологии были пока темным лесом, но то обстоятельство, что совсем молодая девушка уже является «ведущим разработчиком», необычайно возвышало ее в его глазах. Да, ничего не поделаешь, другое поколение. Нынешние, говорят, чуть ли не с пеленок, с младенческого возраста к компам тянутся. Еще букв не знают, а уже ухитряются давать отпор драконам, злым магам и гномам. Действительно, черт-те что творится!..

Однако, если Мила в самом деле большой специалист, она может здорово помочь следствию разобраться в том, что произошло с электрическими сетями города и почему полностью вырубился свет в ту злополучную ночь, когда и Антон, в частности, прибыл сюда по своим надобностям, — правда, скорее этического, нежели рабочего порядка. Искать и уговаривать Турецкого вернуться домой, в семью — задачка не из приятных, но иного выхода у Антона не было, сам же пообещал Ирине Генриховне, супруге Александра Борисовича, что найдет его и объяснится, погасит в «гордом муже» совершенно идиотскую вспышку ревности. Это уж потом стало ясно, после телефонного звонка Меркулова, что придется им еще и поучаствовать в расследовании террористического акта, ибо по признакам именно статьи 205 Уголовного кодекса и было возбуждено дело о терроризме в городе Новороссийске.

Антон уже знал, что отец Милы — уважаемый человек в поселке Цемдолина, что его там отлично знают даже те, кто вступает в конфликты с Законом, уважают как ветерана и вообще фигуру значительную и авторитетную — в прямом, а не в уголовном смысле. Но сам Плетнев никогда бы не решился ехать туда и искать девушку. Договорились ведь, что, если появится желание увидеться, Антон может наведаться в «Снасть» и там спросить у Числительного — такое было «прикольное» имя у хозяина и системного администратора этого заведения, или, попросту, сисадмина, — когда обещала появиться Мила. Она же Спай, то есть Шпионка. У Плетнева голова пухла от этих их «заморочек». Но раз уж ты подписался играть в их молодежные игры, значит, будь любезен. Назови ник девушки, то есть ее компьютерное имя, и тебе ответят, а подлинное ее имя или фамилию никто и не знал. Вон куда шагнули время и вместе с ним весь грешный мир! Кликухи, наборы цифр вместо «традиционных» имени-отчества. Писали ведь уже об этом фантасты всякие, но им не верили. И, выходит, напрасно…

Днем Антон, вместе с двумя оперативниками из городского УВД, назначенными в следственно-оперативную группу, осуществлял внешнее наблюдение за московским бизнесменом Переверзиным, владельцем одной из крупнейших московских компьютерных компаний. По предварительным выводам, к которым пришли Турецкий с Липняковским, — больше, конечно, Александр Борисович, потому что новороссийский «важняк», несмотря на весь свой «местный» гонор, смотрел в рот московскому следователю, — выходило так, что основным «заказчиком» совершенного преступления с отключением электроэнергии мог являться именно этот Переверзин.

Найденные при убитом Коржеве диски с записями телефонных переговоров Куратора с «заказчиком» и «исполнителем», а также дополнительные аудио— и видео-материалы, оставленные на тех же дисках, указывали, что главным действующим лицом в этой уголовно-наказуемой эпопее был все-таки Переверзин. Какие цели он мог преследовать? А здесь, даже по самым приблизительным прикидкам, «пахло» миллиардами рублей. Компьютеризация всей энергосистемы края, в которой были задействованы огромный и, кстати, единственный российский порт на Черном море, нефтяные и цементные терминалы международного класса, крупнейшая и опять-таки единственная, по существу, черноморская курортная здравница России, которая, в связи с развернувшейся кампанией за превращение ее еще и в Олимпийскую зону, потребует гигантских инвестиций, — словом, все, вместе взятое, должно было принести владельцу программы компьютеризации фантастические доходы. А при таких деньгах никакое преступление не может считаться невозможным. Убивали и по куда более мелким причинам. Досье же на Переверзина, по всем признакам составленное ныне покойным Куратором, являлось настоящей бомбой. Потому и становилось ясно, что охота на предателя велась по всем правилам подлинной войны, и никуда бы он не делся от братков господина московского коммерсанта, осуществившего на деле известную схему «зачистки по цепочке».

Вот поэтому и было принято решение установить за господином Переверзиным плотное наружное наблюдение. А поставить на «прослушку» домашний телефон его матери, к которой он несколько раз ненадолго заезжал как заботливый сынок, не было возможности, — по причине отсутствия такового. Мать Переверзина, Акулина Самсоновна, жила в пригороде, в одноэтажном частном домике, довольно старом и ветхом, что, однако, похоже, не волновало сынка, и телефонной связи там не было. Возможно, она пользовалась, как и ее сын, мобильным телефоном. Но получить распечатки переговоров абонентов от оператора сотовой связи можно было лишь по постановлению краевого суда. Липняковский послал судье запрос, но «в крае» еще раздумывали. Нет, они, конечно, дадут разрешение, но… сто раз обговорят, стоит ли связываться с такой личностью, как этот влиятельный олигарх. А может, никакой он вовсе и не влиятельный, и не олигарх никакой, и все разговоры на эту тему — сплошная туфта? Что ж, может быть, но даже самый высокий чиновник в провинции все равно рисковать наобум не станет.

Да, опережая возможные факты противоположного свойства, по Краснодарскому краю уже активно распространялись слухи о том, что Григорий Алексеевич Переверзин является весьма непростой фигурой в столице. Пиар? А если правда? А если программа подготовки к Олимпиаде, бог еще знает какого, двенадцатого, что ли, там года, которую обсуждал с правительством сам Президент, действительно составлена в энергетической ее части по проекту Переверзина? У него ведь имелись, по некоторым сведениям, крепкие и устойчивые связи и в правительстве, и в Государственной думе. Но даже если он и не обладал чисто формально правом неприкосновенности, то это ровным счетом ничего не значило. Такие фигуры государственного масштаба имеют, как правило, все основания рассчитывать на свою неприкосновенность. И если ее нечаянно нарушить, то в первую очередь могут полететь головы инициаторов преследования «высокого лица», а уж затем станут разбираться, кто прав, а кто виноват. Так кто же захочет подставлять свою шею в надежде на то, что потом все равно разберутся? Вот то-то и оно…

Правда, Александр Борисович нынче утром как-то очень спокойно заметил, что этот вопрос — подразумевалась неприкосновенность — не главный, и уж как-нибудь он это дело решит сам, но сомнения у большинства присутствующих на совещании остались.

Антон тоже не очень верил, что с Переверзиным будет легко справиться, и поэтому счел слова Турецкого действием, которое в последнее время частенько определяли словом «популизм». А что, иногда это полезно для придачи сотрудникам большей уверенности. Но от слежения за фигурантом он не отказался.

Практически весь день Плетнев с оперативниками катались за Переверзиным, подменяя друг друга, на разных машинах, чтобы ненароком не «засветиться». В городе массового скопления легкового транспорта не замечалось. И водитель Переверзина — круглоголовый, бритый парень, напоминавший «качка», вполне мог обратить внимание на «хвост». Но, кажется, обошлось.

Григорий Алексеевич выезжал только дважды из центральной гостиницы, где проживал в спаренном люксе. С утра он отправился на окраину — к дому матери, и находился там около двух часов, после чего вернулся в гостиницу. И второй раз, уже после обеда, отправился в мэрию. Как раз в это время на площади перед зданием мэрии проходил стихийный народный митинг. Пожилые в основном люди с самодельными плакатами и растяжками в руках требовали от мэра и вообще от «демократической власти» вернуть им деньги, которые они потеряли за сутки жизни с отключенным электричеством. Ну, их понять можно было, в плане личного бизнеса они большие убытки понесли. Другое дело, из каких средств городская власть сможет оплатить понесенные ими убытки, вот где вопрос.

К митингующим, естественно, никто из представителей городской администрации не вышел, и митинг «рассосался» сам по себе. Причем как-то безнадежно и даже лениво. Никакая милиция тут не появлялась, никто никого не разгонял и не теснил с площади. Скорее всего, по той причине, что утро было жарким и никому не хотелось париться на солнцепеке посреди обширной площади. Вот как раз ближе к концу этого «несанкционированного массового мероприятия», которое, опять же по слухам, поддержали все партии, кроме партии власти, пообещавшей митингующим «лично» разобраться в происшествии, и «подрулил к мэрии автомобиль Григория Алексеевича Переверзина. И этот симпатичный внешне, подтянутый и стройный, совсем не старый человек с коротким светлым ежиком прически выскочил из машины и, сопровождаемый четырьмя охранниками из подъехавшего следом джипа, быстрым и раскованным, „президентским“, шагом направился к высоким дверям здания.

Еще когда митинговали, пронесся слух, что вот прямо сейчас этот явно крутой мужчина, судя по его целеустремленной походке, наведет порядок и в городе, и среди городских властей. Кто он, не знал, как выяснилось, никто, но сразу почему-то поверили. Митингующие снова принялись «качать» свои права, впрочем, довольно недружно, и выкрикивать угрозы в адрес мэра, заключив свой протест ставшим популярным в эти дни слоганом: «Мэр! Верни украденные у народа деньги!» — после чего все стали благополучно расходиться. Никаких непредвиденных эксцессов на площади не произошло, солнце к концу собрания «разошлось» не на шутку, и «митинг протеста», организованный городской оппозицией, на этом прекратился.

А господин Переверзин, все той же «целеустремленной» походкой пройдя через час обратно к своему бронированному «мерседесу», ловко впрыгнул в него и укатил в сопровождении черного джипа в гостиницу. Антон оставил там одного из оперативников, попросив быть на связи, если что случится, и отправился наконец по своим делам. То есть на набережную, где располагалось в длинном одноэтажном строении — бывшем когда-то кинотеатре — интернет-кафе «Снасть».

Глава вторая…И БЫЛ ВЕЧЕР

Турецкий посчитал, что очередная консультация у лечащего врача тете Вале будет просто необходима. Именно по этой причине, выйдя из «Волги» Липняковского, он подождал, пока та уедет, и пересел в свою «несвежую», серую «тойоту», взятую напрокат. И, ни слова не говоря тетке, отправился в больницу. Возможное присутствие Плетнева его не беспокоило и не напрягало. Антон уже был безмерно рад, что Турецкий согласился сотрудничать, а также тому, что его миссия — найти Сашу и объясниться с ним — была вроде бы выполнена. А вообще-то разговора как такового между ними, ввиду отсутствия времени, пока так и не состоялось. И бог с ним. Верить особо Антону он не собирался, как, впрочем, и Ирине, хотя был почти уверен, что до «окончательной» измены у них дело, вероятно, и не дошло. Но разве в этом дело? Как сказано в Библии, «всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем». И, кстати, чтобы не быть голословным обвинителем, сам не раз убеждался в этом, обращаясь к собственному опыту. Так что оправдываться кому-то перед ним, по большому счету, нет никакой необходимости, сам хорош. Вот и пусть теперь Антон занимается лучше своими делами. Рабочий день кончился, и каждый — сам по себе. Ну а если ему «приспичит», как говорится, всегда можно будет послать его либо «на», либо «в», пусть сам выбирает то, что ему предпочтительнее.

Александр Борисович «припарковался» около больницы и пошел в кардиологию. И в самое время поспел. Капитолина Сергеевна собиралась запирать кабинет. И настроение у нее, если судить по первому впечатлению, было не самым лучшим. Неприятности по службе? Нет, вряд ли. Тогда что?..

По тому, как она сухо кивнула, хотя рядом никого не было, Турецкий догадался. Ну конечно, пришло утро, и вместе с ним раскаянье… А впрочем, сам виноват. Кто так остроумно, весело и охотно рассказывал о себе? Полагая, что честность и откровенность — лучшая защита от всех неприятностей, подозрений и вообще любых взаимных «недопониманий». Вот и дотрепался, голубчик. Надо срочно менять тактику.

— Привет, — одними губами произнес он с видом заговорщика, — имею сногсшибательную новость.

Она спокойно посмотрела на него и кивнула. Слишком спокойно для женщины, которая только что не криком исходила минувшей ночью в его объятьях. И он уже, кажется, догадался почему. А догадавшись, тихонько пропел на мотив известной воровской песни:

— Обложили, суки, обложили, растерзали молодость мою… Ага?

И она снова кивнула с безнадежным видом:

— Ага…

— Плохо дело, — уже нормальным голосом заговорил он. — А ведь меня никто не спросил. Как думаешь, почему?

— Потому что уверены в справедливости своих слов. Мнений. Советов.

— Смотри-ка, сколько субъективных причин!.. Ну и что? Будем говорить в коридоре?

Лина открыла дверь в свой кабинет.

— Можем и здесь.

— А по-моему, лучше в машине. Можно стоять, можно ехать, можно целоваться, много чего можно.

— Не уверена, что еще можно…

— А давай проверим, — решительно сказал он и потянул ее за руку в коридор, и она, щелкнув замком, как-то неохотно пошла за ним, с сумочкой и тяжелым пластиковым пакетом в руке, который он, естественно, тут же забрал у нее.

Молча вышли на улицу и сели в машину. Турецкий достал из бардачка сигареты и спросил:

— Можно?

Лина неопределенно пожала плечами. Она уже говорила ему накануне, что ей не нравится, что он курит. Не надо это ему, вредно. А сейчас сделала какое-то безразличное движение. Александр смял пачку и выкинул ее в приспущенное окно. Лина усмехнулась.

— И что ты хочешь этим доказать? Что у тебя сильная воля? Я знаю.

— Обложили, обложили… — негромко повторил он.

— Нет, Саша, не обложили. Просто был разговор. С твоей тетей. Она очень беспокоится, что у вас с Ириной может рухнуть семейная жизнь. И я подумала, что, если мы с тобой продолжим наши… скажем так, нечаянные… временные отношения, рухнет не у тебя с твоей женой, а у меня. Причем по-настоящему и — действительно уже все. Давай посмотрим, как взрослые люди. Ну пошутили, поиграли… Ты меня, правду говорю, увлек. Но ты скоро уедешь, и, полагаю, навсегда, а мне здесь жить. И работать. И делать вид, что я с нетерпением жду супруга из далеких морей. И даже не догадываюсь о том, что у него в каждом порту — по «любимой» бабе. Зачем мне это, Саша? Пожалей, а? Я уже и так нагрешила, друг мой, как ты сам заметил, выше крыши.

— Жалеешь… — не спросил, а как бы констатировал Турецкий.

— Ничуть! — тут же горячо воскликнула она. — Я… боюсь.

— Чего?

— Влюбиться в тебя, глупый…

— А вот это я понимаю, — вздохнул он.

— То есть как? — Лина опешила.

— А вот так, — словно припечатал он. — У меня тоже был сегодня момент, когда… Ну, как бы сказать?.. Когда я осознал, что огромная радость от нашей с тобой встречи и… дальнейшего… уже начала перетекать, причем помимо всякой воли, в потребность, в необходимость постоянно теперь видеть тебя рядом и ощущать… руки вот… щеки, губы… всю тебя… Нет-нет, — заторопился он, словно испугался, что Лина перебьет его и мысль потеряется, — это уже другой уровень отношений. И тут же, как ведро воды на голову: ты что, Турок?! Это же не твоя женщина. Тебя просто пожалели. И остановись на этом. Скажи тете спасибо и ложись в кроватку, будь послушным мальчиком, а то мама придет и нашлепает тебя. Ну вот, кажется, все сказал, что хотел…

— Зачем ты ерничаешь? — с тоской в голосе сказала Лина. — Ты ведь сам все понимаешь… Ах, Саша, если ты сейчас скажешь мне: брось все и пойдем со мной, я ведь и в самом деле оставлю и дом, и работу… Но я не советую тебе этого делать, у нас с тобой жизнь в конечном счете может по какой-нибудь случайности и не сложиться так, как очень хотелось бы, а себе ты судьбу поломаешь. Ну и мне — попутно.

Александру стало грустно. И главным образом потому, что, как говорится, по гамбургскому счету, она была права. Долгая любовь, как отмщение мужчины женщине, или наоборот, существовать не может. Почти библейская истина. Однажды ты все равно простишь обидчика своего, и — что дальше?

— Значит, ты не видишь у нас никакой перспективы? — без всякой надежды спросил он.

— Ну, почему же? — она слабо улыбнулась, словно пересиливая себя. — Если мы с тобой твердо решим, что ничего серьезного не допустим, то… Ты мне очень нравишься, и я буду с теплом вспоминать наши встречи. Надеюсь, что и я тебе не была безразлична.

— Ты вчера сказала, когда мы возвращались с трупа… О, Господи, извини за идиотскую ассоциацию! Ну, когда ехали к тетке после обнаружения… тьфу ты, черт! Ты сказала: хоть час, а мой! Дай же и мне такую возможность. Час, сутки или сколько там у нас получится. А потом, — вдруг нашел он стоящий аргумент, — ты же обещала мне помочь с этим Володей! Как-то обследовать его, поговорить с психиатрами… И, если мы с тобой установим между собой китайскую стену, то как же тогда постоянно общаться, а? Вот видишь, к чему могут привести спонтанные и непродуманные решения!

— Господи! — теперь уже взмолилась она. — Ну за что мне такое ненормальное счастье?!

— Кстати, — вспомнил он, — ты не будешь возражать, если я сделаю один телефонный звоночек? Это по делу.

— Ну как ты можешь спрашивать? Конечно. Я не помешаю?

— Наоборот, я думаю, лишний раз улыбнешься. Я очень хочу, чтоб ты улыбнулась, а то у меня настроение падает с жуткой скоростью… А поговорить мне надо с одним хорошим человеком, он начальник московского уголовного розыска. И сейчас ты засмеешься: он тоже генерал.

Лина действительно засмеялась: эти бесконечные генералы за какие-то три-четыре дня ее «достали», что ни звонок, то на проводе очередной генерал!

А Турецкий набрал номер Яковлева.

— Привет, как хорошо, что ты на месте. Это я. Как жив-здоров?

— Саша?! — закричал Яковлев. — Нашелся?! — видно, он был в курсе дел. — А мне твой дружок, Петька Щеткин, говорил, что пропал! Я уж велел было в федеральный розыск тебя объявить, да Меркулов отговорил, мол, сами, своими силами… Так ты сейчас где? Откуда звонишь?

— В смысле, куда меня занесло? — Александр посмотрел на Лину, которая прекрасно слышала каждое произнесенное в телефоне слово, и улыбнулся ей. — Все расскажу, целая одиссея. Я тоже и жив, и здоров, но появилась проблема. Причем очень срочная! Могу поделиться с товарищем?

— Да ты чего спрашиваешь? Конечно! Давай!

— Володя, ты когда «Тихий Дон» в последний раз читал?

— Че-во-о?! — Турецкий наяву увидел, как у генерала отвисла челюсть.

— Я имею в виду роман Шолохова.

— Ну, Саня, знаешь?.. Не помню… Может, в школе еще. А что за проблема-то? Писателя, что ль, какого замочили?

— Не знаю я ничего про писателей, хотя, наверное, не сильно возражал бы. Имея в виду некоторых. — Яковлев громко захохотал, Лина услышала раскатистые волны истинно «генеральского» смеха. А Турецкий продолжил: — Я по другой причине спросил. Напомнить тебе хотел один эпизод. Потому что я тоже давно читал. Думал, ты вспомнишь, но, видно, придется мне. Так вот, есть там один казак, Прохор, кажется, адъютант Гришки Мелехова. Он к станичнице молодой заскочил, когда белая армия отступала. Так было, по-моему. Ну, забежал второпях и спрашивает: есть ли, мол, у тебя? Видать, от Деникина решил на сторону податься, закосить. Слинять. И ему для этого, чтобы все было как бы на законных основаниях, потребовалось срочно где-нибудь триппер подцепить, понимаешь?

Последовала короткая, томительная пауза, после которой Яковлев разразился хохотом. Лина тоже зарыдала, зажимая рот обеими ладошками. Но Турецкий был серьезен, что, естественно, усугубляло ситуацию.

— Так тебе… ой! — захлебывался в Москве Яковлев. — Тебе, Саня, срочно по… потре… бовался?..

— Не торопись и не делай скороспелых выводов! — словно бы сердито перебил генерала Турецкий. — Дослушай сперва эту леденящую душу сагу. Итак, на чем я остановился?

— На три… — снова громким басом захохотал Яковлев, а Лина платочком промокала слезы и вздрагивала, будто от икоты.

— Вот именно. Словом, спросил Прохор, а казачка и отвечает: есть маленько. Понимаешь? Маленько. Прохор и говорит: ну и хорошо, мол, и мне не с воз надо. Это, ты понимаешь, вольный пересказ, не цитирую, сам сто лет роман не читал. Так вот, Володенька, и у меня, как у того Прохора, срочная, как я уже доложил, нужда объявилась.

— Что, наварить хочешь? — Яковлев не прекращал смеха.

— Нет, малость попроще. Ты про чепе в Новороссийске слышал, надеюсь?

— Да, разумеется. А к тебе какое имеет отношение?

— Пришлось, понимаешь, заняться. Обстоятельства так сложились.

— А триппер-то при чем здесь?!

— Как раз притом! Мучает меня, понимаешь ли…

— Что?! Уже наварил?!

— Вроде того, избавиться хочу. Тут один «трупешник» обнаружился. Собственно, их уже пять, но один неопознанный. И, судя по всему, он из наших клиентов, Володя. Надо бы опознать. Причем экстренно. Не поможешь?

— Уф-ф! С этого б и начинал, а то… Ну артист, Санька! Конечно, помогу, какой разговор? А насколько это у тебя экстренно?

— Вчера, как обычно.

— Да-а, ну, разыграл ты, старина… С меня хороший коньяк.

— Зачем же? Опознаешь, тогда с меня.

— Не возражаю, готовь. Не коньяк, а фотку. Передай, по возможности, сегодня, а сделаем завтра. Если он действительно наш… Ну а сам-то как?

— Будем считать, в порядке. До встречи?

— Будь!

Турецкий сунул трубку в карман и сказал Лине:

— Как доктор ты, я уверен, можешь меня понять. Если бы я поставил вопрос иначе, Володька начал бы канючить, уверять, что у него полная загрузка, что людей нет и прочее. А так — результат налицо, как видишь… Так, и еще один, совсем короткий звонок. — Он снова достал трубку и набрал номер Липняковского. — Витольд Кузьмич, я не спрашиваю у вас ничего, все — назавтра. А сегодня, пожалуйста, отправьте пару фотографий нашего «утопленника», вы знаете какие, в Москву, на Петровку, тридцать восемь, МУР, генералу Яковлеву В.М. без объяснений. Просто укажите свою и мою фамилии. Ответ придет завтра же, я договорился. Отдыхайте…

— А ведь ты в самом деле артист. Он прав, твой генерал.

— Кстати, о генерале… Был, помню, такой анекдот — из периода повсеместного строительства памятников неизвестным солдатам и последующего повального «очернения» нашей социалистической действительности. Откопали полуистлевшие кости давно погибшего солдата, захоронили заново, собрались наши ветераны и устроили торжественное открытие памятника с вечным, естественно, огнем. Тут приближается к могиле седой и важный генерал, преклоняет колено и обращается к духу покойного: «Ну вот, успокоился ли ты наконец, неизвестный солдат?» — и слышит из-под земли: «Яволь, группен-фюрер!»

— Да ну тебя к черту! — Лина, хохоча, стала колотить его по плечу кулачками. — Ну Сашенька, и что ты за человек такой? Господи, и что нам с тобой делать?..

А вот этот вопрос так и остался без ответа…

Валентина Денисовна встретила их приветливо, будто никакого разговора у нее с доктором днем не было. Она просто внимательно посмотрела на них, чуть искоса, с легкой, почти незаметной усмешкой, и Александр ощутил, как напряглась Лина, — по руке ее почувствовал, которую придерживал под локоть. И сам ринулся в атаку.

— Слушай, тетка, ты прекрасно знаешь, что я тебя люблю. Давно и страстно. И ты что же думаешь, это будет продолжаться постоянно? Шалишь! Вон теперь твой собственный обожатель, — указал он пальцем на Сергея Ивановича, сидевшего на веранде и с интересом наблюдавшего за происходящим. — И потому приказываю, потому как я генерал, а ты только еще будешь подполковницей… А чего приказываю? — Он вопросительно посмотрел на Лину, на тетку. — Ах, ну да, конечно! Не вмешивайся в наши с доктором дела! А то я прикажу, и она перестанет тебя лечить. У нас с моим любимым доктором свои проблемы, которые тебе недоступны в силу… В силу чего? — снова спросил он у Валентины Денисовны.

— В силу того, что ты — прохиндей и басурманин!

— О, в нашем словаре появилось новенькое, — глубокомысленно отметил Турецкий. — Ну да, Турок же, это на поверхности, тетка. Нет, ты не права, я, разумеется, прохиндей и горжусь этим, а Лина Сергеевна — изумительная женщина, в которую я влюблен со всем пылом юности. В нее влюблен, в тебя влюблен… ой, что творится! Сережа, наливай! Все, больше я ни в кого не влюблен, и закрыли вопрос. Лучше скажи, чем кормить собираешься, а то я увезу твоего доктора на край света, а ресторан, который называется… Сережа, как он называется? Ну, где мы с тобой постоянно отдыхали, пока тетка в больнице прохлаждалась? На Второй, кажется, Припортовой, а? Где «бизнес» ее вовсю, понимаешь, процветает?

— А-а, ты имеешь в виду «Усладу»?

— Во-во, ее, голубушку. Поедем, наедимся и не заплатим, нанесем серьезный убыток теткиному «бизнесу», прости господи…

— Все, Сашка, кончай дурить! — уже отсмеявшись, строго сказала Валентина Денисовна. — А ты чего сидишь? — накинулась на будущего супруга. — Приглашай к столу! Вон как давеча под яблоней накрыли. Бизнес мой ему, видишь ли, мешает… — проворчала она, но беззлобно, скорее с насмешкой над собой.

Она еще раз вопросительно взглянула на Капитолину Сергеевну, и та, заметил-таки Турецкий, с легкой усмешкой, успокаивающе кивнула в ответ. И тетка многозначительно вздохнула: дескать, добилась своего, петух прокукарекал, а дальше хоть и не рассветай…

В интернет-кафе «Снасть» все выглядело точно так же, как и позавчера. Будто двух суток не прошло и Плетнев никуда отсюда не уходил. По-прежнему колыхалась небольшая толпа раскрашенной во все цвета и одетой с немалой выдумкой молодежи, так же стойко торчал у входа, вежливо оттесняя пытающихся пролезть в зал, менеджер Скунс, и его отовсюду ласково окликали:

— Скунсик, ну пожалуйста!.. Ну, чего тебе стоит?.. Ты же меня хорошо знаешь!.. Ну Скунсик!..

И так же слышалось в ответ:

— Леди, я попрошу!.. Эй, оголтелый мистер, сдай назад, а то нечаянно упадешь!.. Господа, не напирайте, вы не в спальне!.. Эй, пипл! Отвали!

Толпа продолжала колебаться из стороны в сторону, но Скунс стоял неколебимо. И Плетнев решил воспользоваться приобретенной информацией, ибо другого способа проникнуть в «Снасть» для себя не видел. Он тяжелым танком прошел, раздвигая людей в стороны, и приподнял руку в приветствии:

— Хеллоу, мистер Скунс!

— Я вас знаю, мсье? — спросил менеджер.

— Это ваша прерогатива. А могу ли я получить информацию? Леди Спай уже прибыла? Или ожидается? Я что-то не наблюдаю ее «керосинки». Но, если она еще не прибыла, я бы, наверное, выпил рюмочку коньяка в баре вместе с четыре-пятнадцать-девяносто два-семь, надеюсь, не возражаете? — Он еще вчера запомнил на всякий случай смешной ник местного системного администратора, которого Мила панибратски называла Числительным, или просто Числом.

— Хай, я узнал вас, мсье… э-э?

— Этого вполне достаточно.

— Тогда она там, мсье, — Скунс показал большим пальцем себе за спину, — если вам назначено.

— Всенепременно, — улыбнулся Плетнев.

— Господа, я попрошу! — менеджер руками словно бы раздвинул напирающую снизу толпу, обеспечивая тем самым проход новому гостю кафе, чем Плетнев и не преминул воспользоваться. Но, проходя мимо менеджера, приостановился и щелкнул легонько указательным пальцем по его бейджику. — Интересный ник. Я, между прочим, относительно недавно… да, пожалуй, пяток лет назад, случайно, познакомился с вашим однофамильцем, так сказать.

— Любопытно, и где? Если это — тема? — заинтересовался менеджер.

— Тема, и еще какая! — грустно усмехнулся Плетнев. — Есть такой городок — Косовска-Митровица, в Сербии, на юге, примерно в ста пятидесяти километрах от Албании. Мы с моим напарником, он был из Абхазии, погиб вскоре, видели скунса в местном зоопарке. Мучился зверек, ему осколком американской бомбы лапу оторвало. Рауль пожалел, да и врача рядом не было, а я не смог, — зверька-то за что?.. А был он родом, кстати сказать, из Северной Америки. Вот так, мистер, каково от своих-то, верно?

— Печальная тема, мсье…

— Да уж чего веселого. Так я пройду?

— Вас, полагаю, ждут, — менеджер не спрашивал, он утверждал.

— Так точно, — подмигнул ему Антон.

Он, конечно, не ожидал, что Мила всерьез обрадуется его появлению, и был приятно удивлен той естественной радостью, с которой она встретила его.

— Вот уж не ожидала! Какой ты молодец! — Но, взглянув ему в глаза, мягко улыбнулась и заметила: — Ты, наверное, здорово устал, да? Досталось?

— Ты знаешь, больше беготни, чем дела. Просто немного умотался. Может, по чашечке кофе с коньячком? И чего-нибудь в клюв бросить? Я сегодня как-то забыл, что надо обедать хоть иногда, — он засмеялся.

— Ну, уж тут не очень пообедаешь, — она охотно поддержала его смех, причем, как ему показалось, даже более чем охотно.

«Неужели ждала?» — подумал он. Да и одета Мила была не как прежде, то есть обошлась без своей, так привычно смотрящейся на ней черной кожи в обтяжку, усеянной блестящими заклепками. И эта, видимо, обычная для нее одежда делала ее больше похожей на озорного, спортивного мальчишку, нежели на красивую девушку. Сегодня она пришла в несколько экстравагантном, фирменном, естественно, джинсовом костюмчике с расклешенной короткой юбкой, короткой светлой блузке, открывающей и живот, и шею, и в серебристых с голубым кроссовках на высоких стройных ножках. Ну просто загляденье, а не девушка!

— Так, может быть, мы тогда откроем для себя какой-нибудь экзотический кабачок на этом побережье? Где можно и отдохнуть немного, и вкусно поесть? Если ты не против.

— Отчего же мне быть против? — словно бы удивилась она. Наверное, подумала, решил Антон, что он — дурак, если не замечает, как она оделась для него? Именно для него, а не кого-то другого. И не на мотоцикле примчалась сюда, а наверняка ехала в автобусе либо на такси. И это не близкое расстояние.

— Ты прямо-таки замечательно выглядишь, удивительно красивая! — с искренней завистью произнес Антон то, что должен был сказать раньше. Поправил положение. И увидел, что попал в самую точку. Ну, какой девушке безразличен подобный комплимент?

Хотя Мила, как она утверждала позавчера, категорически не терпела комплиментов, на этот раз она гордо повела плечами, сама оглядела Плетнева и заметила:

— А мы с тобой действительно очень даже неплохо рядом смотримся. Как считаешь?

Он просиял и почувствовал вдруг такое томление во всем теле, такое сумасшедшее желание немедленно сжать ее в своих объятьях, что даже глаза зажмурил и чуть не заскрипел зубами от напряжения. И услышал ее сдержанное, словно произнесенное тоже сквозь зубы:

— Спокойно, Антоша… Хоть мне в принципе и наплевать, но на нас с тобой все жадно смотрят. А это уже прецедент.

— Ну и пусть завидуют, — довольно громко ответил он и посмотрел на нее влюбленными глазами. — И пускай этот твой «претендент», — нарочно переврал он слово, — только сунется! Без глаза отвалит! Эх, поцеловать бы тебя, да боюсь испортить репутацию!

Она звонко рассмеялась.

— Все! Пошли отсюда! Я знаю куда… Число! Горячий привет! — она взмахнула рукой в сторону «сисадмина-ака», который считал себя самым главным «ака» на всем Черноморском побережье. И постоянно, видимо, подчеркивал это обстоятельство всем своим поведением, включая и необычный ник. Ну правильно, здесь скромностью как-то не пахло. И хорошо, что это так.

Уже подходя с Милой к дверям длинного зала, уставленного столиками с компьютерами и дугообразной стойкой бара, к которому они так и не подошли, Антон почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Это ведь Мила обронила фразу, что на них все смотрят, — обычную и ни к чему, собственно, не обязывающую фразу. А оказывается, действительно смотрели. Во всяком случае, один из взглядов Плетнев с ходу просек, несмотря на то что «золотистая» девушка за одним из столиков тотчас спрятала взгляд, отвернулась, едва он посмотрел на нее.

Ну да, это была та эффектная блондинка в рискованном купальнике, кажется, ее зовут Алисой, которую он застал позавчера и здесь же, и еще раньше — недалеко от дома, где должен был находиться Турецкий. Вернее, его тетка. Антон назвал ее «золотистой рыбкой», что девушке, заметил он, очень понравилось, и, вероятно, она не прочь была бы продолжить нечаянное знакомство, но Плетнева занимали совсем другие заботы, он искал Турецкого и не мог терять время на бесполезный, с его точки зрения, флирт. А вечером, когда Антон встретился с Милой вот здесь, в кафе, «золотистая рыбка» почему-то смотрела на них враждебно. Неужели ревность? Но с чего? И повода-то не было… А потом Миле кто-то проткнул оба колеса мотоцикла и прикрепил к баку записку: «Докторша Си желает тебе приятного вечера». Кто такая эта «докторша Си»? Но Мила ему не ответила, просто нахмурилась слегка, и пришлось Антону помочь ей размонтировать колеса, заклеить камеры и заново накачать. Нет, в самом деле, Мила отнеслась к происшествию без злости, ну, как к случайной неприятности, и — все. Обычный прокол. Хотя что-то ее все-таки задело. Ох уж эти девичьи тайны!

Однако, вспомнив сердитый взгляд «золотистой рыбки», Антон уж подумал было, что виновата тут ревность, и не он ли стал ее причиной? Но, несмотря на многие свои недостатки, о которых Плетнев, разумеется, или знал, или догадывался, избыточным самомнением он, по собственному признанию, не страдал. Правда, подумал он, можно будет при случае заглянуть в соседний дом, там, на улице Гвардейцев, и поинтересоваться, как бы между прочим, чем он так «насолил» симпатичной блондинке? Или не стоит…

Они снова прошли сквозь шумящую толпу, которая приветствовала Милу традиционным «Хай, Спай!», «Привет, Шпионка!», «Как дела, Спай?» и так далее. Отвечать на все эти крики необходимости не было, и Мила лишь поднимала руку в коротких взмахах, а другой ухватилась за крепкий локоть Антона, словно проверяя его на прочность. И ему это было приятно.

— Я ведь так и не спросил тогда, кто такая «докторша Си», которая тебя расстроила? Ну, помнишь, с мотоциклом?

— Обыкновенная девчонка, — нехотя ответила Мила. — Подружка одного моего старого знакомого. Он был когда-то моим учителем в компьютерных делах. Уже тогда стал классным программером. Чуть постарше, правда. На годик-другой. А сейчас вообще, я наблюдаю, самые классные специалисты — молодежь. Быстрее схватывают. И смелости не занимать. Они с техникой — на ты, ничего не боятся и плюют на условности. Такие дела…

— Да, — усмехнулся Антон, — я это тоже заметил. Нам, старикам, далеко до вас, молодых и беспечных. У нас, к сожалению, или к счастью, и сам не знаю, опыт уже имеется. Чаще печальный, чем наоборот.

— Ну вот, застонал дедушка! — засмеялась Мила и, выскочив вперед, перед ним, пошла задом, отступая от него, но и не отпуская руки. — Хорошо хоть молодых не ругаешь, не скулишь, что раньше и солнце светило ярче, и луна была более полная, и девушки моложе… Нет, правда, чего вас так сразу тянет горевать по прошлому?

— А потому, наверное, что оно было нашим и ничьим другим. Так кажется…

— А ты расскажи мне о своем личном прошлом?

— Не знаю, там было слишком много крови. Чужой. Но и своей хватало. Знаешь, кто такие «дикие гуси»?

— Слыхала, — медленно сказала она, и улыбка на ее лице стала таять. — Вернее, читала. «Солдаты удачи», да? Наемники…

— Они самые. Но только в наших — тех — условиях мы назывались «братской помощью».

— Повидал? — серьезно уже спросила она.

— У-у-у!.. На три жизни хватило бы… Теперь-то уж не государственная тайна… Ангола, Никарагуа, Афганистан, Босния… Это уже известные точки. И много других — и на севере Африки, и на юге России. Вот так, милая моя… Мила. А куда мы идем?

— Есть тут один смешной ресторанчик… — Она вернулась на свое место, справа от него, и, обхватив его опущенную руку, прижалась к ней. — А подробности гостайны не представляют?

— Давно уже нет, — усмехнулся он.

— Расскажешь?

— А ты обещаешь, что будешь потом спать спокойно? — он шутливо посмотрел на нее.

— А вот этого не могу пообещать, — многозначительно произнесла она, захохотала и, оттолкнув Антона, побежала вперед, сверкая голыми ногами. — Догоняй, уже близко!..

Небольшой ресторанчик в самом конце Припортовой улицы оказался очень уютным, несмотря на то что антураж его условиям элементарного уюта никак не отвечал. Это был большой парусник — может, шхуна, может, бригантина, — вытащенный на берег, подальше от кромки воды, и закрепленный с помощью растяжек, как крепятся обычно спускаемые на воду корабли. На палубу вел узкий трап. В иллюминаторах вдоль борта светились огоньки. Романтично, подумал Плетнев. И внутри тоже было все — под старину. Грубо выскобленные и покрытые лаком столешницы возлежали на стоящих бочках. Сиденья тоже представляли собой бочонки поменьше. В качестве приборов подавались грубые ножи и широкие, трезубые вилки, которыми можно было, наверное, стрелять из подводных ружей. В общем, чудно и странно.

Кормили тут исключительно морепродуктами, в том ассортименте, который мог предложить любой серьезный, даже московский, ресторан. Ну, рыбы разных сортов, другая морская живность типа кальмаров и устриц. Но дело в том, что все они были не замороженные, а предлагались свежими, будто только что выловленные из моря.

А из спиртных напитков, естественно, весь магазинный набор, однако открывал «карту вин», разумеется, ром с Ямайки. Настоящий, как всерьез, но, старательно пряча усмешку, заявила Мила. И горит синим пламенем, и достает так, что «мама, не горюй!». Последнее замечание особо понравилось Плетневу. Вообще-то говоря, при всем своем нежном и даже, возможно, трогательном отношении к этой девушке, по-настоящему взволновавшей его, он рассчитывал, что сегодня она не будет столь щепетильной и недоступной, как это было во время их прежнего ночного купания.

Заказали какое-то «чумовое» ассорти, куда, по уверению Милы, входило ВСЕ, причем Антон предоставил ей право самой распоряжаться столом, как ей заблагорассудится, отдельно — свежезасоленную скумбрию и жареную ставридку, немыслимый запах которой так разволновал Плетнева, что у него едва не начались желудочные судороги. Ну и, естественно, ром! Пиратствовать, так уж по всем правилам!

И пока готовили заказ, Антон решил приоткрыть для себя давно интересующую его тему.

— Я слышал от вашего «сисадмина», — он хмыкнул по поводу своего «независимого» обращения с этим молодежным сленгом, — что ты, по существу, высококлассный, как он заметил, «программер». То есть сплошной супер. Это что, в самом деле?

— А почему это тебя так волнует? — Мила подняла брови «домиками».

— С удовольствием отвечу. Я ведь сюда прибыл с совершенно определенным заданием: отыскать Сашку.

— Я знаю, ты говорил, и напрасно отказался от моей помощи. С мобильной связью, я имею в виду.

— Ты только не обижайся. Ну, во-первых, я его нашел на другой же день, и уже вчера и сегодня мы с ним работали рука об руку…

— Помирились?

Антон вспомнил, что рассказывал Миле о причине размолвки с Турецким, приведшей к таким вот последствиям. Да, рассказал, больше под влиянием момента, чем для собственного оправдания.

— Не то чтоб… Но… Объяснимся, он поймет. Уже понимает. Что-то я попытался объяснить, а что-то и он сам уже понял. Не в этом теперь суть. А получилось так, что одно мое дело поневоле и как-то плавно перетекло во второе. Из Москвы поступила команда срочно помочь местным следственным органам разобраться с той диверсией, которая произошла в электрических сетях вашего города. То, что диверсия, уже не обсуждается, потому что за эти два дня мы уже насчитали пять трупов, представляешь?

— Ничего себе! — Мила по-мальчишески присвистнула. — И молчат! Ничего не сообщают! Как понимать?

— А вот так и понимать, милая моя, что работает следственно-оперативная группа, и возглавляет ее, по существу, недавний первый помощник генерального прокурора страны. Который не мог за год, прошедший после его ранения, растерять ни мастерства, ни прыти, заявляю ответственно. Не фунт изюма!

— Уж это точно! — хмыкнула она. — И долго будете работать? Ну, с изюмом-то?

— Ах ты язвочка, — засмеялся Плетнев. — Наверное, свою часть работы мы сделаем скоро, несколько дней еще потребуется. Но есть одна серьезная закавыка.

— Это какая? — уже с интересом спросила девушка.

— Думаю, такая, разобраться в которой может помочь только одна очень мне симпатичная девушка, дочка известного в городе Слона.

— Это ты про кого? — наивно спросила Мила.

— Это я про тебя, дорогая моя, — засмеялся Антон. — Вот послушай, что скажу… А чего нам так долго не несут? Я же собственной слюной захлебнусь!

— Сейчас, не волнуйся, рассказывай, мне интересно!

— Ты понимаешь, — становясь серьезным, начал Плетнев, — следствие очутилось в совершенно непонятной ситуации. Произошла ошибка, которой реально не существует. Ты можешь себе представить?

— Интересно. Очень интересно! Ну-ну?

— Приглашенные откуда-то местными товарищами эксперты внимательно, как они говорили, просмотрели всю программу компьютеризации… Это из-за нее якобы произошел сбой, после чего и началось веерное отключение. Такой случай и у нас, в Москве, уже был, когда из-за пожара целый городской район вырубился. Да ты сама знаешь.

— Естественно, в Южном округе. Но там причина — на тарелочке. А здесь что?

— Вот то-то и оно, что непонятно что. Короче говоря, ничего не было, но тем не менее было. И операторы там, разработчики — под следствием. Один даже арестован. Статья — диверсия. А никаких доказательств — ни за, ни против — у нас нет. Вот я и подумал, что, наверное, здесь нужен совсем посторонний, объективный специалист, который взглянул бы на это дело непредвзятыми глазами.

— Ага, и ты немедленно вспомнил обо мне и решил, что я — подходящая кандидатура уже по той причине, что мой папа — ветеран цементного производства? — В голосе девушки слышалась откровенная ирония.

— Не хочу врать, и поэтому тоже. Тоже, понимаешь? Но главное — в другом. Ты же программист. Тебя похвалил этот «сисадмин-ака» со своей дурацкой эспаньолкой, а потом я почему-то тебе верю. Тут ведь нужны не только знания, но и смелость.

— Это в каком смысле?

— В человеческом. Не могу забыть, перед глазами стоит, как ты мотоцикл свой вздыбила! Просто чудо! Вот где характер!

— Да?.. — она странным взглядом посмотрела на Антона, лукаво усмехнулась и вдруг решительно тряхнула головой, взвихрив свои волосы веером вокруг головы, — это у нее здорово получалось. Ничуть не хуже, чем она умела взнуздывать своего железного коня. — А что, давай попробуем? Только захотите ли вы меня позвать? Кто я?

— А кто ты?

— Ведущий разработчик отдела коммуникационных сервисов.

— Да быть того не может! — словно подначил Плетнев.

— А ты позвони в компанию «Яндекс» и спроси Слонютину. Знаешь, что ответят?

— Что? — продолжал улыбаться Плетнев.

— Предложат изложить вашу просьбу в письменном виде…

— Ага, и подождать, когда госпожа ведущая сотрудница фирмы освободится, чтобы найти время для консультации. Так, наверное?

— Ну, ты жук! — восхитилась Мила. — В смысле — гусь! Сознавайся, уже проверял?

— Честно? — Она кивнула. — Рискнул. И понял, что надо хвататься за ниточку, которая ускользает между пальцами. Вот и…

— Ухватил?

— Так точно. И заметь, очень рад, что успел.

— Да, — задумчиво сказала Мила, — кажется, девушка согласна… А вот и море!

Официант, одетый пиратом, с повязкой на правом глазу и в хлопающих по икрам неудобных ботфортах, нес большой поднос, уставленный тарелками. Понимая, что все это — типичная имитация, Плетнев, кивая на лицо пирата, сказал Миле:

— Слышала, может быть, учитель спрашивает ученика: «Еся, а скажи мне, кто человек с повязкой на правом глазу?» «Великий полководец Моше Дайян, учитель», — отвечает мальчик. «Нет, Еся, — говорит учитель, — великий полководец Моше Дайян — с повязкой на левом глазу, а на правом глазу — великий полководец Моше Кутузов». Впрочем, я не помню, у кого из них какой был здоровым. А вы из каких будете, господин пират?

— С вашего позволения, из Нельсонов, — серьезно ответил официант.

Мила залилась хохотом. Плетнев поднял руки вверх:

— Сдаюсь! Один ноль в вашу пользу. Зачтется при расчете, можете быть уверены.

— Буду, — с готовностью согласился пират и, приподняв двумя пальцами повязку, подмигнул Миле «несуществующим» глазом.

Тетка, конечно, была верна себе, хоть и усиленно делала вид, что «шашни» племянника ее мало волнуют. Но это стало ясно, когда поздно уже, в самом конце ужина, когда в доме истошно, как показалось Александру Борисовичу, и, видимо, не к добру, зазвонил давно молчавший телефон. Кого это могло подвигнуть, не догадывался никто, ни сама тетка, ни ее жених, ни Турецкий с Линой. Сидели и смотрели друг на друга, а телефон звонил, словно кто-то добивался старательно, чтобы его послали подальше.

Наконец не выдержала Валентина Денисовна, лениво поднялась и, не глядя ни на кого, сказала сама себе:

— Пойти спросить, что ли? — и неторопливо, будто знала, что аппарат будет трезвонить до упора, пошла к дому. Минуты полторы шла, а тот все звонил, да противно, пронзительно, — ночью особенно хорошо слышно.

Лина посмотрела на Александра, увидела, как словно окаменело его лицо, и почему-то сама сникла. Не ожидала она доброй вести от этого звонка.

Из дома донесся фальшиво радостный голос тетки.

— Кто говорит?.. Господи, да никак ты, Ирочка?.. Нет, ничего не поздно, что ты, родная моя!.. Спасибо, спасибо, ничего чувствую, как положено по возрасту, да, а я, представляешь, уже догадалась, почему ты звонишь! Как же, конечно, догадалась!.. Да, да, здесь он, у меня гостит. Сейчас?.. Погоди, дай выйду посмотрю, был недавно, да тут у него дел нашлось… Что, говоришь? Уже слышала, птичка моя?.. Ах, начальство? Ну, тогда оно, конечно… Ты погоди чуток, сейчас я…

Тетка наверняка положила в доме трубку и вышла на веранду. Вгляделась со света в полутьму. Увидела сидевшего за столом племянника, положившего подбородок на сложенные ладони, негромко окликнула:

— Сашок? Слышь ты?

А он поднял руку и сделал резкий отрицающий жест.

— Ага, — сказала себе Валентина Денисовна и ушла в комнаты, и снова донесся ее резковатый, громкий голос: — Нету его, милая, в саду. Знать, ушел зачем-то вместе с моим, собирались чего-то. Ну ничего, ничего, ночевать-то придет, не беспокойся. Чего говоришь? Не беспокоишься? Ну и правильно, под присмотром он у меня, как же!.. Когда собираешься?.. Так у него тут работы-и-и невпроворот, скажу тебе. Запрягли нашего Сашку так, что и продохнуть не дают… Да оно и к лучшему, глупости в голову не полезут, ага. Так ты не беспокойся, милая, я ж тут приглядываю. Ага, приезжай, конечно… Когда, говоришь?.. Завтра?.. А ты поездом или самолетом? Ну, я скажу ему, чтоб встретил, значит… Не надо? Сама? Ну, как скажешь… Ага, целую, птичка моя! До свиданья.

Турецкий резко поднялся. Лина тревожно посмотрела на него, положила свои пальцы на его напряженную ладонь, упертую в столешницу.

— Саша, не надо… Это ведь жена твоя, я правильно поняла?

— Правильно, — зло выдохнул он. — Ну, тетка!

— Да что ты, Саш, — вступился за «невесту» Сергей Иванович. — Она-то при чем?

— Притом, Сережа, все притом, — покачав головой, ответил, как бы подводя итог, Турецкий. — Не зря еще с утра привязалось… — Он как-то по-собачьи тоскливо посмотрел на Лину: — Обложили… обложили…

— Не надо, Саша, — спокойно сказала Лина и поднялась. — Я пойду, поздно уже.

Подошла Валентина Денисовна. Тревожно улыбнулась — одними губами, а глаза остались настороженными. В таких случаях говорят: чует кошка, чье мясо съела.

— Да что ж вы так? Капитолина Сергеевна, а чайку еще?

— Спасибо, все было прекрасно. Мне действительно пора, а вы ложитесь-ка отдыхать. И про лекарства не забывайте. И постарайтесь не волноваться, поменьше эмоций… Давление у вас сегодня нормальное, утром обязательно померяйте. Ну?..

— Я провожу, не торопись. Мы еще о многом не договорили, — мрачно глядя в стол, сказал Турецкий.

— Разве? — удивилась Лина. — И о чем же?

— Об одном бомже по имени… Как его зовут, тетка, — он испытующе посмотрел на Валентину Денисовну, и та смутилась, спрятала глаза. — Ах, ну да, откуда ж тебе знать. Володей его зовут, Капитолина Сергеевна, по кличке Полковник. Которого я хочу вернуть в нормальную жизнь и обязательно это сделаю. Потому что иногда жизнь одного человека значит больше, чем все ваши «концы света», вместе взятые. Я себе, видите ли, — он обвел присутствующих почти бешеными глазами, — обещал. И терпеть не могу, когда в мою жизнь лезут без спросу! Даже совсем близкие мне люди.

— Бог с тобой, да ты что, Сашенька, — как будто испугалась тетка. — Да разве я себе позволю? Постой, а может, ты подумал чего? Так я клянусь!..

— А вот этого я б на твоем месте не делал. И потом, я разве тебе чего сказал? — Турецкий быстро взял себя в руки. — Это я вообще, так сказать, на будущее. Чтоб меньше вопросов ненужных возникало… Ладно, ничего не поделаешь. Раз пригласила, сама и встречай. А я? Вот сейчас провожу Лину Сергевну, а потом подумаю над собственной жизнью. Вы тут особо не ждите, ложитесь спать. Я и на веранде устроиться могу, а то и к Антону в его гостиницу заглянуть. Мы ведь толком так и не переговорили, чего ж откладывать, верно? Потом может времени не хватить… Вы не против Лина, чтоб я проводил вас?

— Конечно, Саша, но…

— А давайте без «но», ни к чему, честное слово… Ну, все? Да, а тебе, Валенька моя дорогая, я вот что скажу: мой маршрут, в который я вышел из дома, еще далеко не закончен. И когда я достигну конечной точки, или пункта, чтобы прийти к окончательному решению, пока сам не знаю. Поэтому постарайтесь тут без воплей и трагедий, осточертело! Ну, пошли? — он повернулся к Лине.

Но Валентина Денисовна опередила ее ответ:

— Ты, конечно, как хочешь, но я прямо скажу, не дело замыслил, Сашка, не дело.

— Вот интересно! — Александр укоризненно покачал головой. — Откуда ты знаешь, что я замыслил? Я разве делился своими планами? И вообще, тетка моя дорогая, чего вы все меня учите жить? Я разве мальчик? Я сам думать разучился? В чем дело? Не понимаю.

— Если позволите постороннему, — со смешком встрял Сергей Иванович, — я бы сказал вот что. Саня, я хоть вроде только подполковник, но в море ходил, знаю. Ни один бунт на корабле за всю историю мореплавания не достигал успеха. В конечном счете. А если протест выглядит как бунт — хана дело. Это к слову. Но если по правде, то решай свои проблемы, конечно, сам. Вот встретитесь и — решите. Чтоб всем плохо не было. Потому как чтоб сразу всем хорошо сделалось, так этого я тоже что-то в жизни не видывал. Ты извини, если не то…

— То, Сереж, именно то. Спасибо. Все, сняли вопрос. У всех завтра много дел, отдыхайте. Спокойной ночи. А я сегодня фактически не пил, поэтому могу себе позволить поехать на машине. Лина, за мной! Ну и жизнь, едрена палка!

И он громко засмеялся, демонстрируя свою неуязвимость и независимость, если кто-то хотел бы думать иначе. Вот так!..

Лина казалась обиженной, и Александр, поднявшись на горку, остановил машину. Опустил стекло, чтоб обдувало ветерком с моря.

— Ну, ругай же, чего молчишь?

— Нет охоты, — стараясь быть спокойной, сказала она.

— Вот этого я и боялся…

— Не поняла?

— А чего тут не понимать? Женщина хочет совершить подвиг. Не терпится ей «починить» чужие отношения, о существе которых она и понятия не имеет.

— Зачем же обижать? Вот так, как ты любишь повторять, то есть походя.

— Прости, пожалуйста… Можно я к тебе поеду?

Она тихо засмеялась. И на его вопросительный взгляд так же тихо ответила:

— Не поверишь, а я хотела только что тебе именно это и предложить. Чтоб ты успокоился, согрелся душой. И чтоб мы смогли проститься добрыми друзьями. Мне тебя будет очень не хватать, Саша. Я это знаю… Ну, не томись больше и меня не томи, поехали, — закончила она решительно.

А минут через десять молчаливой езды сказала:

— Ты мне дай телефон того твоего московского профессора Зильбера. Позвони ему и предупреди, чтоб не получилось неудобно. А Володю твоего я постараюсь к нам в стационар устроить на недельку — для полного обследования. Важно, чтоб он сам не возражал. Но тут уж я на тебя рассчитываю.

— Как славно… Вот видишь, мы опережаем друг друга… на один вопрос… А я хотел сейчас тебя попросить об этом. Думал даже, когда закончим дело с вашими энергетиками, пойти к мэру, поговорить на эту тему. Умница… — он резко остановил машину прямо посреди проезжей части, бросил руль и повернулся к Лине: — Иди ко мне! Я не знаю, что со мной происходит, Лина…

— А я, кажется, знаю, — ответила она, придвигаясь к нему и обхватывая его голову руками. — Я знаю… Слишком долгое прощание. Давай-ка, любимый мой, гони, а то наша ночь скоро кончится…

И он помчался, чтобы догнать уходящее время…

Антон с Милой медленно шли по кромке прибоя. Море было спокойным. Даже слишком спокойным, умиротворенным, засыпающим. Он придерживал девушку за плечи, чуть прижимая к себе. Потом наклонился, опустил руку в воду и засмеялся:

— Верно говорят, что оно похоже на парное молоко. Смешно, девочка, я никогда в жизни, даже напиваясь вусмерть в своей деревне, не пробовал парного молока, но теперь, кажется, знаю, какое оно на ощупь. И, наверное, чуть солоноватое, да?

— Нет, оно сладкое. Я на нем выросла… Будем купаться?

— С удовольствием. А ты как себя чувствуешь? Этот пиратский ром опасен. Пьешь — не чувствуешь, а ноги вдруг отказываются слушаться. Ты уже пришла в себя?

— Конечно! Давно, ты что… Я совсем трезвая…

— Да, разумеется, — он засмеялся. — И на мачту это я грозился забраться. Но ты остановила, молодчина. Что б я там, в одиночестве, делал? Я ж высоты боюсь.

— Ну да, врешь! И ничего не боишься. Ты ж с парашютом прыгал.

— Я не говорил тебе. И не прыгал вовсе, а меня просто выталкивали из люка. Ну, выпихивали, так боялся, чес-слово…

— Все равно врешь! Уйди, я раздеваюсь… А ты — вон там, — она, качнувшись, показала рукой в сторону.

Он развел руками, подчиняясь приказу, но не отошел ни на шаг: Милу здорово «штормило». Антон рассмеялся, так удачно вышло. И на ее непонимающий взгляд ответил:

— Стихи сочинил. Слушай: «Милу заштормило…» Как?

— Здорово! — сказала она и одним махом, ловко выскочила из одежды, оставшись в маленьких трусиках. И тут же, сделав два длинных прыжка по воде, — откуда силы взялись? — опустилась и легла на спину.

Антона приглашать не надо было, и через минуту он рухнул в почти горячую воду всем телом, подняв тучу брызг и отбросив от себя волну, качнувшую девушку, лежавшую неподвижно с раскинутыми белыми руками.

— Красотища! — громко простонал он. — Тебе нравится?

Мила резко перевернулась в воде, в два гребка подплыла к нему, зашедшему в море по грудь. Подплыла голова к голове. И вдруг, обхватив его руками и ногами, прижалась всем дрожащим телом и тоже словно простонала сквозь сжатые зубы:

— Ты можешь помолчать?..

— Ох как могу… — в том же тоне, прерывисто ответил он.

И вода вокруг них заколыхалась, заплескалась мелкими брызгами и шлепками, убыстряя свой водоворот — местного, конечно, значения, относительно бухты в частности и Черного моря вообще…

Потом они лежали рядом на еще не остывшей гальке, сохранявшей дневное тепло. Снова купались. Долго бродили по берегу, и Мила наконец согласилась с доводами Антона, что самое лучшее и для нее, и для него, если она останется переночевать у него в номере. К тому располагали все условия: одиночный номер на первом этаже, окно, выходящее в заросший палисадник, темнота, давно уже упавшая на город, отсутствие народных масс на улицах, где кто-то смог бы узнать Милу. Нет, можно было бы спокойно пройти и через хилый контроль в гостинице, если бы только они сами «чухнулись», то есть сообразили, хотя бы чуть-чуть пораньше. А теперь Мила могла рассчитывать исключительно на силу рук Плетнева. И он, смеясь, обещал ни в коем случае не подвести, не обмануть ее надежд. Правда, обещание звучало несколько двусмысленно, что с большим удовольствием отметила Мила, безудержно хохоча при этом. Ей все сегодня казалось поразительно смешным. И она расслабилась, покорно отдаваясь могучей силе бывшего «гуся», — это ей особенно нравилось.

Антон легко, как пушинку, поднял ее к окну, перенес через подоконник и с изысканной вежливостью джентльмена, принимающего у себя в будуаре любимую фрейлину Ея Императорского Величества, — абсурдная в принципе фантазия, — предположил, что дама, лежащая у него на руках, которую он так еще и не успел опустить на ноги, возможно, желает бокал вина. Дама заявила, что еще как желает, и впилась губами в его губы. О вине, естественно, было немедленно забыто…

Глава третья И ПРИШЛО УТРО…

— Я бы на вашем месте, Ирина Генриховна, не проявлял излишней торопливости, — уговаривал старший оперуполномоченный МУРа, майор милиции Петр Щеткин жену своего старого друга Саши Турецкого. — Раз он жив и здоров, значит, с ним все в порядке. Просто нам всем надо дать ему время прийти в себя. Вы ж верите, что я не могу желать ему зла?

— Петя, не в этом дело! — воскликнула Ирина, которой уже осточертели, если говорить правду, уговоры Шуркиного дружка еще со студенческих лет.

Помнила она, каков был в те далекие теперь времена ее благоверный, с которым она прожила по-соседски все годы его студенчества в одной коммунальной квартире. Тот еще был орелик! И приятели были под стать ему! Еще полагают, что она забыла… Но открыто послать Петю она, разумеется, не могла, тот предпринял почти невозможные усилия, чтобы отыскать следы покинувшего Москву, пьяного вдрызг Турецкого. И не только отыскал, но и довольно точно маршрут его вычислил. Кроме последней точки. Но это уж исключительно ее собственная заслуга. Точнее, основной толчок дал ей Васька, плетневский сынок, который вспомнил, что дядя Саша рассказывал ему однажды про свою тетку, живущую где-то на юге.

Ну а дальнейшее было уже делом техники. Ирина провела ревизию Шуркиных архивов в доступном ему одному бардаке письменного стола и нашла-таки записную книжку, а в ней адрес Валентины Денисовны Ермаковой, проживающей, оказывается, в городе Новороссийске на улице Гвардейцев, в доме пятнадцать. Телефона записано не было, но это и понятно, речь шла всего-навсего о конце восьмидесятых годов. Как просто, когда знаешь, где искать, а главное — что.

Ирина немедленно перезвонила Косте Меркулову и сообщила адрес Шуркиной тетки. Костя пообещал решить вопрос быстро. И решил, но… сам Шурка почему-то категорически не желал сотрудничать с Меркуловым. В общем-то понятно почему. Некорректная постановка вопроса. За последний год Костя немало принес огорчений Турецкому, возможно, сам того не желая. И сердясь на мужа, на себя, на того же Антона, из-за которого, вольно или невольно, возникло противостояние в семье, Ирина больше всего имела претензий именно к Косте, хотя и вынуждена была постоянно обращаться к нему. К сожалению, и по семейным делам, и по проблемам, возникающим в «Глории». Несмотря на побег Турецкого и поиски Плетнева, агентство продолжало существовать и обязано было платить зарплату своим сотрудникам, профессиональная квалификация которых была весьма высокой. Это знали все, как и то, что сыщики такого класса, как говорится, на земле не валяются. Надо было и о них думать. Но это уже другая песня…

Так вот, Костя сообщил, что Плетнев, которому и в Новороссийске нашлась срочная и ответственная работа, сумел найти Сашу. Поговорить по душам пока не удается, но Турецкий уже согласился помочь местному следствию, и это большой шаг вперед. А в одном из телефонных разговоров с Антоном он предложил тому поговорить, втайне от Саши, с его теткой, объяснить ей ситуацию и, если удастся, попросить ее позвонить Ирине, чтобы прекратить наконец мучения жены этого шалопута. Валентина Денисовна, помнившая Ирину, естественно, тут же перезвонила, успокоила и дала свой домашний телефон, объяснив, что под ее присмотром с Сашенькой ничего решительным образом не случится, что он исправляется, входит в норму, работает с местными следователями, учит их уму-разуму, и те от него в восторге. Ну, уж это жене «важняка» было хорошо известно: пыль в глаза Шурик умел пускать всегда, ничего удивительного.

Ирина уже успокоилась окончательно, но сегодня утром позвонила опять Валентина Денисовна и сказала, что было бы, наверное, неплохо, если бы Ирочка приехала к ним в Новороссийск. Просто отдохнуть немного, да и вообще для порядка. Ох, как хорошо знала Ирина это уклончивое — для порядка! Опять Шурик начал какие-нибудь коники выкидывать. Словом, договорились, что Ирина позвонит вечерком, попозже, чтоб застать Сашку, но с ним не разговаривать, ему все передаст сама тетка. Поняла Ирина, что тетка решила наверняка позаботиться о Шуркиной нравственности. Ну что ж, значит, так тому и быть.

Ирина позвонила и сообщила, что прилетает на следующий день. А напрягать Шурку не надо, сама доберется, она примерно помнит эту улицу Гвардейцев, есть и такси, в конце концов.

Теперь осталось немногое: достать билет. Она надеялась, что трудностей в этом вопросе не будет. Но что делать с Васькой? Оставлять одного нельзя. Хоть и девять лет парню и хочет выглядеть самостоятельным мужчиной, но характер неуравновешенный, взбалмошный. Ирина хотела оставить его с Катей, которая работала медсестрой в том самом госпитале, где лечили Шурку. В принципе договорились, что Ирина сама привезет к Кате Ваську — на два-три дня, не больше. А сама улетит. И теперь надо было еще уговаривать Ваську!..

Ирина чувствовала, что сохранять олимпийское спокойствие и разговаривать с мальчиком вежливым, почти просительным тоном она больше не может. Оставалось приказать, сославшись на волю его отца. Ох, как же все эти психологические эксперименты по реабилитации ребенка, пришедшего из детского дома, уже острой костью сидят у нее в горле! Но она терпеливо рассказывала Ваське, зачем она срочно летит в Новороссийск, убеждала, что это ненадолго, что вскоре они вернутся все вместе, и его папа тоже… Как терпения только хватало! Но, кажется, убедила. Он пообещал слушаться тетю Катю. И это был уже подвиг с его стороны. Или со стороны Ирины? Она и сама сомневалась уже в своих силах и способностях.

И пришло утро… Надо было ехать к Кате, к черту на кулички, в Медведково, а потом мчаться в Домодедово, в аэропорт. И все время держать в курсе Меркулова, который пообещал в случае неожиданных трудностей включить свои связи. Он, кстати, обрадовался, когда узнал о планах Ирины. Видно, тоже что-то знал, но молчал. И Антон, наверное, знает. Но все молчат, ничего ей не говорят — прямо какая-то круговая порука. Ничего, решила Ирина, уж она прилетит и постарается навести порядок. Ну а о том, что все ее планы и замыслы отдают авантюрой, грешат непродуманностью, что разговаривать с Турецким в приказном порядке у нее никогда, за все пятнадцать лет их совместной жизни не получалось, — об этом она как-то не задумалась. Возможно, просто не до того было.

Между прочим, она одна-единственная знала, как уговорить мужа принять мудрое и справедливое решение. Надо просто заставить его поверить в то, что это его собственные мысли. Здесь и крылась единственная трудность — суметь убедить…

Катя ждала их. Васька сам сложил дома свой рюкзачок, собрал все необходимое, словно для дальнего путешествия. Он вообще вел себя странно послушно, но Ирина, поглощенная своим отлетом, считала, что ее усилия наконец-то увенчались успехом и в мальчике, кажется, проявилась наконец почти взрослая ответственность.

Если бы она знала, как ошибалась! Но в этом ей еще предстояло убедиться…

Катя и слушать ничего не хотела, у нее был отгул в больнице, и она усадила подругу с Васькой пить чай со сладкими пирогами, печь которые была большой мастерицей. Естественно, сам по себе затеялся и разговор. Все о том же, о мужиках, будь они неладны. Но и без них — никуда. Ваське тема была неинтересна, скучна, и он ушел в другую комнату, где устроился поудобнее и достал свой ноутбук, подаренный ему, кстати, дядей Сашей. Хорошая штука, полезная, Васька смело обращался с компьютером, не в пример тем же дяде Саше и папе. Взрослые — что они понимали в технике?.. Но уши Васькины, как два локатора, как натуральная РЛС, засекающая невидимые космические объекты, были точно настроены на соседнюю комнату, где тетя Ира с тетей Катей обменивались своими мнениями по поводу «этих распроклятых мужиков». Подруги, женщины, — понимал Васька, — и все этим сказано…

— Ну и что ты сама-то думаешь теперь по этому поводу? — прозвучал простенький вопрос Кати, и Васькины уши автоматически «навострились».

— Что я могу тебе сказать?.. — это тетя Ира. — Были у меня моменты, понимаешь? Так тяжело, что… А потом, это же длится не первый год, я испугалась, что стала привыкать, понимаешь?

— Еще как! Уж на что иной раз все просто, вроде и отношений никаких, — я о серьезном, а как услышу, убила бы не задумываясь.

— Ну да, все они «сво»! Насмотрелась ты, подруга… меньше в ящик заглядывай, ничего путного.

— Да знаю, и некогда мне. То одно, то другое… Посмотришь — душу отвести, а там все про то же, жуть берет. Мало у меня в клинике крови…

— Но у тебя же, я помню тот наш разговор, в клинике твоей, были некоторые планы. Отчего ж не взялась за дело?

— Сказала б я тебе, подружка дорогая… Когда? Если с одной стороны — этот шалопай, за которым особый присмотр необходим, а это не с моим временем, да и работу бросать я не могу, если других перспектив не вижу, а с другой… Ну когда мне? Пойми же! Он же там!

— Ну, насчет «там» это — явное преувеличение.

Васька сообразил, что тетя Ира чем-то смущена, не дурак же, понимает, что шалопай — это тетя Катя про него сказала. И чего они все темнят? Понятно же, что речь о папе. Тетя Катя в него влюблена, как кошка. Так говорили в детдоме про повариху Нюрку, которая бегала к дворнику дяде Коле. А они, мальчишки, видели и свистели ей вслед, пугая. Интересно!.. Но тетя Катя Ваське была в общем безразлична. Она напоминала сразу всех детдомовских теток, вместе взятых. Громкая, сердитая, приказывать любит. И живет она тоже далеко от центра, неудобно. Переселяться сюда не хотелось бы. А тетя Ира — совсем другое дело. Она — добрая, отзывчивая. Ну, в смысле, стоит Ваське попросить сходить куда-нибудь, в тот же зоопарк, как она сразу хорошо отзывается. И на мороженое не скупится, хотя и предупреждает теть Катиным голосом, чтоб ел медленнее, горло не простудил. И покупает, чего Васька ни попросит, но только каждый раз учить начинает, а это — неприятно, хотя ради подарков пережить можно. И вообще, в их доме интересно. А если уж выбирать жену для папы, то обязательно только тетю Иру. Да, прямой смысл! Зачем ездить куда-то на край земли, в засратую, как папа говорит, «двушку», когда на Фрунзенской набережной у тети Иры и комната для него отдельная, и забота постоянная, и кормят вволю — ничего самому готовить не надо. И в школу совсем близко, а тетя Ира все равно его на машине встречает и провожает. Куда еще! Очень удобно. Это если посмотреть реально и конкретно. Так что, если бы Ваську поставили перед выбором: кто нужен папе и на ком ему жениться, никаких сомнений, только на тете Ире… Правда, было и одно неудобство. Дядя Саша. Он, конечно, хозяин квартиры и так, запросто, ее не отдаст. Но, как пишут в интернетных объявлениях, возможны варианты. Например, дядя Саша вполне мог бы переселиться в «двушку», одному много не надо. А они с папой и тетей Ирой зажили бы втроем. И опять же, если Нинка вернется, а это еще когда будет, она тоже может к дяде Саше переехать, есть вторая комната. Только она не вернется. Если бы Васька попал в Англию, как она, он бы ни за что не вернулся сюда. Чего он тут не видел? Неинтересно…

В общем, окончательно решил для себя Васька, кажется, придется решать этот важный вопрос ему самому. И по-мужски… Должны ведь они понять, что раз занимаются с ним рела… релабилитацией, то и выслушать обязаны, потому что он тоже гражданин и права имеет… Свободные…

А на кухне тянулся свой негромкий разговор, но он уже был Ваське, принявшему свое решение, неинтересен.

— Так вы с ним даже и не поговорили? По душам-то? — спросила Ирина. — Не понимаю, чего ты тянешь? Ведь найдется скороспелка какая-нибудь и уведет, обязательно уведет такого мужчину!

— А чего говорить? Нравится он мне, конечно. Но… это же объяснять…

— Ну так и бери его себе поскорей, не жди милости от природы!

— Да я ж и говорю, пока он в клинику шлялся, к твоему, могла бы, сколько уж раз подходило к тому, да как-то стеснялась… Но теперь он — далеко. А с тобой все время рядом. И чего мне делать? Я ж видела его глаза, когда он на тебя смотрит. Ох, подруга, с огнем играешь!

— Да вот, кажется, и доигралась, хотя ничего серьезного, можешь мне поверить, не было и быть не могло. Просто иногда наплывает такое — хочется голову на плечо положить, всплакнуть, что ли. Нос потереть об родное плечо. Так хочется! А к Шурке иной раз и подступаться опасно, он же не отошел еще. Ни от болезней, ни от обид, все-таки они по-свински с ним поступили…

— Но ведь ты сама понимаешь, что в его состоянии серьезные дела решать нельзя! Никакие врачи не допустят! Это же — о здоровье речь. А у следователей, я от Антона слышала, сплошные умственные и физические перегрузки, эксцессы разные — драки, стрельба. Опасно же!

— Ну да, тут нельзя, а там, значит, можно? Вон уже и там, у них, пять трупов насчитали!

— Да что ты говоришь?! Батюшки мои, чего в нашей бедной России делается!..

— А ты что думала? Я еще не знаю, что с ним в дороге было… Тетка его рассказывала, что явился к ней с разбитой физиономией, весь в ссадинах и кровоподтеках, будто бомж какой, ужас! И кто бы был! Воображаю, что он там выделывает, если они все души в нем не чают! Нет, я не могу этого представить… Надо срочно ехать и забирать его.

— Выходит, плохо ты его знаешь… Приехать и забрать? А он тебя не пошлет, как в последний раз? Тогда ж еще пьян был, а если под трезвую руку?

— Да что ты? Он — никогда!

— Все мужики — никогда… до поры до времени. Нагляделась я в жизни, знаю, подружка…

— Так что советуешь? Не лететь, что ли?

— Зачем, лети, только будь умной и, главное, осторожной. И не забирать ты его приехала, оставь свои преподавательские штучки, а проведать, потому как соскучилась, ясно? И ничего ты не имеешь против того, чтобы он там своим любимым делом занимался. Пусть. Он сам вернется, куда ему без тебя да Нинки?

— Может, ты и права… — задумчиво сказала Ирина. — Ладно, пора ехать в аэропорт. Костя обещал в случае затруднений позвонить кому надо. Антону-то что передать? — она засмеялась.

— Антоше? Да что? А ты поцелуй его и скажи: это от Кати привет, вот и спасибо будет.

— Это я сделаю с удовольствием, — засияла Ирина, но, увидев, как нахмурилось лицо Кати, торопливо добавила: — От тебя привет! Могу и не целовать! Мне сейчас, сама понимаешь, вот только этого и не хватает. И еще желательно в присутствии Шурки, да? Балда ты, подруга, однако… Ладно, не сердись, это же шутка. Пока. Вася! — крикнула она. — До свиданья, до скорого! Ты не выскакивай, сиди, занимайся своими делами, и я тебя очень прошу: слушайся тетю Катю. Хорошо, Вася?

— Хорошо, тетя Ира, до скорого! — крикнул он в ответ и ухмыльнулся.

— Вася, ты посиди немного один, я провожу Иру и забегу в магазин, куплю тебе чего-нибудь вкусненького на обед, ладно?

— Хорошо, теть Кать, — ответил Вася и, закрыв ноутбук, стал аккуратно засовывать его в свой рюкзачок, где для него был сделан отдельный отсек. Подумал, что дядя Саша все же неплохой мужик, его подарок папа назвал почему-то «царским», а потом они посмеялись и выпили — обмыли подарок. Ваське тоже дали — двухлитровую бутыль пепси-колы… А тетя Ира ругалась, что они «совращают» ребенка, вот чудилка!

Выходная дверь хлопнула. Значит, женщины ушли. Вася осторожно вышел в прихожую, надел свою новенькую курточку с капюшоном, сверху — рюкзачок и, аккуратно открыв дверь, посмотрел на лестничную площадку, прислушался. Внизу голоса смолкли. И тогда он вышел и осторожно закрыл за собой дверь, которая щелкнула замком. Он даже не подумал, захватила ли тетя Катя свои ключи, в голову не пришел такой вопрос.

Свой маршрут Вася знал — еще накануне, в доме у Турецких, он посмотрел по карте Москвы, куда ему и как надо ехать. И запомнил. Сперва на метро — до «Павелецкой», а там на электричке — прямо до аэропорта. Деньги у Васи были. Он позвонил в справочную и поинтересовался, сколько стоит билет на самолет до Новороссийска. Сложил и пересчитал свои деньги, и оказалось, что хватает, но — в обрез. Однако это не страшно, главное — долететь, а там и папа поможет. Уж в этом-то Вася не сомневался. Об одной мелочи он только не подумал: кто ему продаст этот билет?..

Турецкий и Плетнев появились утром в прокуратуре почти одновременно. Александр приехал на машине, Антон притопал пешком. Они здесь оказались первыми. И лица у обоих были не то чтобы самодовольные, но словно бы очищенные от дурных и неприятных мыслей, когда утро представляется тебе свежим и радостным, а все окружающие — приятными и доброжелательными людьми. Антон это заметил первым и подумал, что лучше момента, пожалуй, не сыскать, а то потом снова навалятся дела и проблемы.

Взяли у дежурного ключ и поднялись в кабинет Липняковского, открыли настежь окна, чтобы выветрить перед началом работы неисправимый канцелярский дух помещения.

— Саш, я хотел с тобой… — начал Плетнев. — Да как-то все не получалось.

— А какие проблемы? — тон у Турецкого сразу показался Антону колючим.

— Мы ж ведь так и не поговорили, я ничего не успел объяснить тебе. Но это мне нужно. Очень нужно, Саша. Потому что я чувствую нутром твое резко отрицательное отношение ко мне.

— А ты не пытался понять почему? — Плетнев услышал в вопросе насмешку и напрягся.

— Зря ты иронизируешь, Саша. Я могу поклясться самым святым для меня в этой жизни, собственным сыном, что у нас с Ириной никогда и ничего не было.

— Вот ты сам не замечаешь уже, — у вас с Ириной. А почему «у вас»? Вы кто, родня, любовники?

— Извини, не придирайся к неудачному слову. Конечно, не у нас, а между ею и мной. Так устроит?

— Ну-ну, я слушаю, продолжай.

— Я хочу объяснить ту совершенно идиотскую ситуацию…

— А чего ж там идиотского? Это знаешь, что напоминает? Ну, вот пример. Жену оскорбил какой-то хлюст. Муж вступается и бьет того по морде. А жена, желая разнять мужчин, хватает мужа за руки и не дает ему возможности действовать. И в это время хлюст, опомнившись, врубает ему в ответ, да так, что муж вообще валится с ног. Жена в сильном расстройстве и обвиняет мужа в том, что он повел себя неправильно. Неэтично. У них — скандал. А как правильно? Вот тебе совсем простенький тест: ответь!

— Правильно — класть с первого же удара наповал, — жестко сказал Антон. — Или не браться утверждать таким вот образом справедливость.

— А что, согласен. Это — по-мужски. И не стоит браниться, плеваться, глаза выцарапывать там. Нельзя позволять унижать себя. И других — тоже.

— Особенно близких, Саша, — негромко сказал Антон. Он услышал вдали, на лестнице, чьи-то грузные шаги. — Тем более жену, которая тебя любит. И даже боготворила бы, если бы…

— Привет, ранние пташки! — бодро воскликнул Липняковский, издали бросая портфель на свой стол. — Уже работаем? Завидую вам, москвичам, у вас темп другой. Ритм жизни особый.

Турецкий с Плетневым почти одновременно кивнули.

— Мы потом договорим, Саша? — спросил Плетнев.

— Зачем? У меня к тебе больше нет вопросов, — Турецкий пожал плечами. — И я могу тебя понять уже хотя бы в том, что ты действительно возложил на себя довольно трудную миссию. И не по своей, полагаю, воле.

— Боюсь, что ты не понял. Или не захотел.

— Не бойся, Антон, все в порядке. Она сегодня прилетит, думаю, где-нибудь во второй половине дня. Тетка, как я понимаю, постаралась, да?

Он застал Плетнева врасплох. Тот невольно вздрогнул, едва заметно, но Турецкий это заметил, потому что ждал реакции.

— О чем вы, если не секрет? — встрял Липняковский.

— Так, о своем, о девичьем, — Турецкий растянул губы в приветливой улыбке, а Липняковский удовлетворенно рассмеялся.

— Люблю, когда утро начинается с хорошего настроения. Так я могу в приватном порядке доложить вам, Александр Борисович, о последних находках экспертов? Или подождем до совещания?

— А у вас тут каков обычный-то порядок? Работа начинается только после совещания?

Липняковский оценил иронию.

— Нет, я подумал, — он усмехнулся, — что, может быть, вам не захочется выслушивать сообщения дважды. А так, я готов.

— Вот давайте и начнем трудиться. Итак, что у нас новенького?.. Прошу прощения, Витольд Кузьмич, я два слова Антону. Тут вот какая штука… Мы вчера с Витольдом Кузьмичом выезжали на место. Еще опер был, симпатичный парнишка, я хочу, чтоб он с тобой поработал, поучился, не возражаешь?

— Конечно нет.

— Так вот, уже после, вечером, мне пришла в голову такая мыслишка, послушайте. Давайте прикинем такой вариант. Наш Куратор, который, судя по всему, уже догадался, что «заказчик» приготовил ему «кирдык», решил смыться, залечь на дно. Но не пустой, а с компроматом на нашего господина Переверзина. Зачем он это сделал, понятно. И поэтому за ним двинулись охотники. Они знали о компромате. Почему-то Куратор здесь остаться не мог. Первый вопрос: почему? Ответ напрашивается такой: те, что пошли за ним по следу, его хорошо знают. И, наверное, не по фотографии. А если это так, то охотники — из спецслужб, бывших, разумеется, хотя нельзя исключить и сегодняшних: соблазн-то велик. Мы, кстати, уже говорили об этом. Нужна тщательная проверка, а мы не телимся, ждем чего-то. Обратите внимание, Витольд Кузьмич.

— Я помню, но делается больно уж медленно. Неохотно как-то, наш запрос еще только рассматривается в отделе Федеральной службы, — пожаловался Липняковский.

— По этому поводу у меня уже сфомулировалось предложение, вернемся чуть позже. Далее. По своему документу он бежать не сможет. Поэтому, зная о такой необходимости заранее, приготовил уже себе новые документы, грим, парик и все прочее. Исходя из этого и обнаружив соответствующие аксессуары у одного из «утопленников», мы имеем основания сделать окончательный вывод о том, что этот фигурант и является Куратором. Есть возражения? — Александр Борисович оглядел коллег.

— Нет, сходится, — удовлетворенно заметил Липняковский. Антон лишь кивнул.

— Шагаем дальше. В сумке у Коржева, который, будучи уже покойным, доехал аж до Славянска, найден паспорт некоего Курченкова. А фотография на нем принадлежит нашему «утопленнику». В паспортном столе, насколько мне известно из вашего вчерашнего сообщения, Витольд Кузьмич, такого человека в Новороссийске не существует, это выяснили. Я думаю, что и в других местах России его тоже не найдут. Паспорт, скорее всего, липовый, либо у кого-то украден, а фотография ловко переклеена. Пусть криминалисты лбы себе порасшибают, но добьются результата. Однако из всего вышесказанного проистекает вывод, что «убрали» лже-Курченкова Коржев либо Ивакин. Кстати, я думаю, баллистики уже прикинули пулю, извлеченную из тела «утопленника», на стволы Коржева и Ивакина, да?

— Все правильно и справедливо. Пуля идентифицирована с пистолетом Макарова, обнаруженным именно у Коржева. Результат пришел вечером, но я решил вас не беспокоить.

— Спасибо. И, наконец, то, о чем я уже говорил. — Турецкий взмахнул рукой, словно собираясь поставить в деле точку. — Я почти уверен… почти, Антон, что фотографии этого Куратора следует немедленно отправить в кадры краевого Управления ФСБ, а не ожидать решения местных товарищей. У меня также сложилось впечатление, что именно Куратор задушил своими руками второго «утопленника». Я просил Зиновия Ильича, вашего судебного медика, Витольд Кузьмич, прикинуть «пальчики» Курченкова к следам удушения на шее у второго нашего «утопленника», того, что под лестницей валялся. Вы не в курсе, каков результат?

— Пархоменко будет на совещании чуть позже.

— Отлично. А теперь прошу ваши новости?

— Ну, чтоб больше не возвращаться… — начал Липняковский. — Значит, фотографии условного Куратора мы немедленно направляем в Краснодар, так?

— И в Москву — тоже. Без грима, разумеется… Хотя, черт его знает, — Турецкий посмотрел на Плетнева. — Помнишь того нашего «убивца», ну, коллегу твоего бывшего? Он ведь, кажется, на фальшивом паспорте — одном из трех, взятых при нем, вернул себе свой первоначальный внешний вид. Не так?

— Верно, я еще удивился, помню, зачем ему это нужно было делать?

— А чтоб «официально» внешность поменять. Умный потому что… Да, кстати, Антон, не сочти за труд, свяжись с Костей и попроси ускорить опознание по ФСБ. Он знает, кому надо позвонить. Сделаешь?

— Так точно.

— Поэтому давайте рассылать и туда, и туда сразу в двух вариантах — в гриме и без оного.

— Сделаем, — кивнул Липняковский. — И наконец последнее. Пробиты номера абонентов, с которыми беседовал Куратор. Наш прокурор Рогаткин вчера подписал постановление. В принципе работа еще не закончена, но два продолжительных разговора, которые зафиксированы и на лазерном диске из сумки Коржева, предположительно, принадлежащей Куратору…

— Ну, не тяни, Витольд Кузьмич, — засмеялся Турецкий, — уже не предположительно, так что смело проливай бальзам на душу!

— Все так, — тоже улыбнувшись, произнес Липняковский, — они принадлежат Переверзину.

— Что и требовалось доказать, — Турецкий удовлетворенно потер руки. — Я думаю, что вашим экспертам надо объявить глубокую благодарность за оперативную работу, Витольд Кузьмич. И если потребуется наша с Плетневым поддержка, мы готовы. А хотите, получите указание от Меркулова. Если мы с Антоном не устроим вашего Рогаткина.

— Это уже вторично, — снисходительно заметил следователь.

— Нет, дорогой, благодарить надо при жизни… Знаете, как один поэт писал, еще в шестидесятых? Ну, там похоронили хорошего человека. Про него стихи. И такие строчки в конце: «А теперь, непрошено, на могилу брошено столько роз и лилий! Столько слез пролили! Отчего ж немыслимо дать цветы при жизни нам? Часть бы этих лилий. Мы б еще пожили…»

— Да… — только и сказал Липняковский.

— Вот именно, — подтвердил Турецкий. — Ну что ж, дело теперь, надо полагать, за главным фигурантом?.. Антон, я, наверное, сейчас сам позвоню Косте. Пробить для нас Переверзина — это придется им долго втолковывать, что дважды два — четыре. Не возражаешь? Или хочешь сам рискнуть?

— Ну уж нет! — шутливо «сдался» Плетнев, подняв руки. — Дипломатия — это не по моей части. Один мой знакомый скорняк, который шил из собачьих шкур хорошие шапки, а уверял, что из лисы, из волка, даже из росомахи, когда-то, помню, говорил: «Нам ваши соображенья ни к чаму, нам бы собачков давить». Так что уволь.

— Тогда, коллеги, начинайте без меня. Антон, ты доложишь товарищам о наших соображениях? Поторопите также и с неопознанными абонентами.

— Так, собственно, переговоры у нас имеются в распечатке, но, к сожалению, сами абоненты не идентифицированы. Я предполагаю, что телефон исполнителя вообще не удастся обнаружить, — сказал Липняковский. — Я прочитал вчера распечатку. После подобных разговоров безопаснее всего для себя — это немедленно уничтожить телефонный аппарат. По опыту знаю.

— Не смею возражать, но искать будем, все равно я с вас не слезу, — твердо сказал Турецкий. — А у тебя что, Антон?

— Есть предложение насчет того, чтобы пригласить высококлассного программиста. Как посмотрите?

— Толковый? — спросил Александр Борисович, поглядывая на Плетнева поверх очков.

— Толковая, — поправил Антон. — Ведущая разработчица в компании «Яндекс».

— Поддерживаю, — Турецкий поднял руку, как школьник. — Пусть приступает немедленно. Если может, — он со скрытым ехидством взглянул на Плетнева, заслонив ладонью от Липняковского свою наглую ухмылку. Чтоб местный следователь ничего не понял и не заподозрил.

«Вот же зараза какая! — мелькнуло у Антона. — Ну ничего ведь не скроешь от него…»

Он разговаривал с Костей без свидетелей, так он себе, в известной степени, «развязывал руки». Выслушав Турецкого, Меркулов долго молчал. Александр уж подумал было, что зам генерального прокурора попросту прикорнул там, в Москве, за своим столом. А что, погода хорошая, мягкая. Костя сам же и сказал, что за окнами — благодать. Поинтересовался, как в Новороссийске? Узнав, что дышать нечем, посочувствовал и снова замолчал. Турецкий решил уже бросить трубку, когда голос Меркулова всплыл из небытия:

— Ты, надеюсь, понимаешь, что мне предлагаешь?

— А что, были прецеденты?

— Не а-ах…стри! — с непонятным зевком Костя, похоже, укорил Саню в остроумии. Жует он там, что ли?

Турецкий так прямо и спросил: может, перезвонить позже? Подождать, пока Госсоветник юстиции первого класса пообедает и придет в соответствующее расположение духа? А чтоб не терять напрасно времени, Александр сообщил, что тоже не прочь перекусить, мол, завтрак был легким. Слишком.

— Это почему же? — с ходу ухватился за новую, видать, более удобную и приемлемую для Генеральной прокуратуры тему Константин Дмитриевич.

Ох, как велик оказался соблазн! И Александр Борисович решил не сдерживать своих талантов, благо он все равно ничем не рисковал, разве что отстранением от ведения следствия, что как раз было бы на руку.

— Понимаешь ли, Костя, я нынче ночь провел в гостях у одной прелестной дамы.

— Да брось ты!

Турецкий словно воочию увидел, как напряглось и нахмурилось благородное лицо Меркулова, негодование на котором уже закипало и требовало выхода. «Вот сейчас и дадим», — злорадно подумал Александр.

— Но малость подзадержался, ибо не успел закончить именно то, что ты сейчас посоветовал мне. Ну, в смысле, бросать… А тут муж явился, припозднившийся до рассвета. Словом, классическая ситуация из пошлого, вагонного анекдота… Ты, надеюсь, слушаешь?

В ответ прилетело нечто не членораздельное: не то «ам!», не то «гав!».

— Ага, слышишь. Ну и что бы ты предложил мне — на моем месте? Не догадываешься, Костя. Или забыл. А я, знаешь, как поступил? Памятуя об анекдоте, я ушел налегке. В одном этом… Ну, знаешь, как заметил один поэт, «я проклинаю Баковский завод убийственных резиновых изделий!». Вот-вот. Отсюда и неутоленный утренний аппетит. Так я схожу перекушу, пока ты мечтаешь?

— Пошляк! — рявкнул Меркулов, словно с цепи сорвался.

— Константин Дмитриевич, я не могу разговаривать с вами в таком тоне, — мягко возразил Турецкий, услыхав, как в Костином кабинете что-то металлическое упало на пол. Это он, скорее всего, смахнул в запальчивости со стола никому не нужное пресс-папье от несуществующего чернильного прибора. И зачем держит, непонятно, может, для солидности? Или от «ходоков» защищается? Нет, деловые бумаги прижимать. — Тогда давайте так, — решительно уже сказал Турецкий. — Вы будете размышлять, а мы всей оперативно-следственной бригадой отправляемся купаться на море. Раньше полудня не ожидайте. Все, приятного аппетита. — И прервал разговор.

Положил трубку на стол, а подбородок — на сжатые кулаки и уставился на нее, как хитрый лис на глупого зайчишку. «Зайчишка» старательно маскировался под маленький серый камешек, а лис выжидал: вот сейчас дернешься, тут я тебя и… «ам» или «гав», — один черт…

«Мобильник» заиграл первые восемь тактов увертюры Вольфганга Амадея Моцарта из оперы «Свадьба Фигаро». Закончил. И когда захотел сыграть по новой, Александр Борисович прекратил свою «меломанию».

— Я вас внимательно слушаю, Константин Дмитриевич. Вы уже… решили?

Александр вовремя прервал свою же паузу, избежал грозы. Меркулов что-то невнятно буркнул и, наконец, заговорил:

— Я боюсь, Саня, что ваших аргументов может оказаться недостаточно для принятия столь кардинального решения. Это понимаешь?

— Понимаю, хотя я бы убрал из твоей фразы слово «столь», кардинальное — оно уже само по себе кардинальное, в усилении не нуждается. Но это тоже к слову. А если мы вам представим еще и аудиозапись вкупе с видео, где идет прямой и откровенный бандитский разговор, после экспертизы которого тебе любой Володькин эксперт укажет на идентичность голосов и там, и сям, тогда как?

— Это было бы неплохо, но…

— Опять мало?

— Личность не та, Саня. Не ваш уровень.

— Хорошо сказано!

— Ты неправильно понял.

— Ошибаешься, я все правильно понял. Там сейчас Плетнев с Липняковским расширенное совещание проводят, так вот я пойду и скажу им: «Вы, ребятки, хорошо поработали, но теперь отдыхайте, будем ждать, когда рак на горе свистнет. В смысле, генеральный прокурор». Как полагаешь, повеселятся?

— Не фрондируй и не ораторствуй. Ты сам все прекрасно понимаешь.

— А знаешь, Костя, нет. И вообще, кончать пора с этой петрушкой. Надоели вы мне хуже горькой редьки. Извини, ничего не могу с собой поделать. Пора переквалифицироваться в управдомы…

— Плохой из тебя управдом, коли со своим собственным домом разобраться не можешь.

— Даже так? — быстро спросил Турецкий и почувствовал, как кровь ударила ему в голову. Ох, опасное состояние, зря Костя рискует… Но Александр взял себя в руки, не слушая, что там «балабонит» в трубку Меркулов. — А ты прав, — перебил он какую-то фразу, — даже управдом не получится. Значит, пойду в писатели. Рассказать есть чего, пусть хоть посмеются разок, а то все сплошные сопли да слезы, кровь да дерьмо, а я развеселю, расскажу про нашу Генеральную прокуратуру.

— Я тебя спросил: ты знаешь, что Ирина летит к тебе?

— Ко мне? А зачем? В море искупаться? Так я тут ни при чем. Я не звал. Я сам — на птичьих правах. Пусть себе купается, если ей больше делать нечего. Желает отдохнуть, тем более не стану мешать. Тут есть с кем. Так что проблем не вижу.

— Ее Валентина Денисовна пригласила отдохнуть.

— Ну, вот ты и раскололся, Константин Дмитриевич. И я понял вашу игру. Неумная, должен заметить. Впрочем, о чем теперь говорить, придется отъехать куда-нибудь, чтоб не мешать людям поправлять свое здоровье. Я сейчас сообщу коллегам, что получил твое согласие на мою просьбу об отстранении меня от дальнейшего расследования этого уголовного дела в связи… А, ладно, я сам придумаю что-нибудь, чтоб у них не возникло глупых вопросов, начинающихся со слова «почему?».

— Саня, подожди минутку. Я долго тебя слушал, а теперь ты сделай мне такое одолжение, потерпи немного. Так вот, мне ужасно надоели твои бесконечные капризы. Ты слышишь меня?

— Да-да, конечно-конечно, а что ж мне еще остается делать? Я ж не могу тебе отказать в последней просьбе?

— Ах боже мой!.. — тяжко вздохнул Меркулов. — Да пойми же ты, стоит нам сделать то, о чем ты просишь, как на нас немедленно спустят всех собак! Опять, скажут, Генеральная прокуратура начинает травить несчастных олигархов, которые только и делают, что пекутся о благе государства да об устройстве новых рабочих мест!

— Ну, извини, тогда это же совсем другое дело! Я ведь, сидя тут, в глухой провинции, у моря, не знал, что Генпрокуратуры больше не существует!

— Опять ты?! — взорвался Меркулов.

— Не опять, а в последний раз, — спокойно парировал Турецкий. — Да чего ж вы дошли, ребята, если за целый год, что меня не было, ни одного дела не довели до конца? И это совсем не значит, что я хорошо работал, это значит, что вы вообще прекратили всякую работу! О чем ты мне говоришь? Вдумайся! Я что, ареста требую? Мне нужно, чтобы этот господин пришел сюда и дал свои показания. Явился, как любой гражданин России, которому прислана повестка! А уж чем прижечь ему задницу, я как-нибудь без вас разберусь! И кто придумал, что у этого хера какая-то неприкосновенность?! Кто ее видел?! Вы что, очумели там все, ребята?! Он кто? Депутат? Министр? Может, он — Президент? Кто он, объясни ты мне, идиоту, замахнувшемуся на незыблемые устои капиталистического общества России!.. Ладно, Костя, устал я, извини. Я действительно еще не выздоровел, мне надо на воды, в Пятигорск, чтоб прикончить там какого-нибудь… Моцарта с его «мобильниками».

— Успокойся, Саня. И не отходи далеко. Я, наверное, все-таки попробую…

— Ну, помогай тебе Бог…

К подъезду мэрии подкатил бронированный «мерседес» в сопровождении большого черного джипа. Как и вчера, когда на площади, напротив больших окон, которые пришлось плотно закрыть и даже приспустить маркизы, шумела толпа «прогоревших» земляков, из первой машины стремительно, этаким чертиком из банки, бочком выскочил уже известный мэру Григорий Алексеевич Переверзин. Его в мгновение ока окружили четверо типичных «братанов», и вот такой целеустремленной группой они понеслись к парадным дверям.

Мэр тяжело вздохнул. Опять начинается… Нет, увы, опять продолжается…

Вчера шел стихийный митинг протеста, и Виталий Семенович мог этим обстоятельством хоть как-то оправдать перед наседающим московским олигархом свою нерешительность. Да и ситуация, к сожалению, работала в пользу Переверзина. На плакатах и растяжках с убедительной ясностью читалось, что народ во всех своих несчастьях винит именно мэра. В первую голову. Винит за все: за раннюю жару, за рыночный произвол носатых соседей, за лопающиеся, уложенные после войны водопроводные трубы, за бесконечные отключения электричества, что наносит хозяевам бесчисленных магазинчиков, палаток и лавок, маленьких кафе и чайных несоразмерные убытки, а последний случай — это вообще уже выше всякой крыши… Конечно, возмущены, конечно, требуют наказать нерадивую власть! А тут еще и этот столичный деятель, словно ворон, почуявший запах мертвечины…

— Доброе утро, Виталий Семенович! — заявил — именно заявил, а не поздоровался, как нормальные люди, — Переверзин.

Деловой, стремительной походкой он прошел вдоль длинного стола заседаний и сел у торца на стул, рукой предлагая мэру занять место напротив себя. Однако! Но мэр пока и не думал садиться на предложенное ему место, он прошел к своему большому письменному столу и устроился в собственном кресле. Посмотрел на гостя вопросительно. И тому пришлось повернуться на стуле на все сто восемьдесят градусов. Пересаживаться в кресло для посетителя он не пожелал. Предполагал вести разговор на расстоянии? Впрочем, все равно. Мэр Смородин знал, с чем явился московский гость.

Идейка, принесенная им еще вчера, была проста и понятна, как арбузная корка.

В связи с происшедшей энергетической катастрофой в регионе, — Переверзин оперировал глобальными категориями, — самая крупная московская, она же и входящая в первую пятерку европейских фирм, занимающихся ай-ти и программированием, предлагает городу немедленно отказаться от разработок местных умельцев, составивших программу компьютерного обеспечения энергетических сетей края, при первом же испытании давшую столь драматический сбой, и заключить договор с компанией Переверзина на поставку более совершенного продукта. Ну и условия сделки всякие.

Другими словами, московский предприниматель предлагал мэру разорвать контракт со своими программистами и пригласить за хорошие, естественно, даже очень приличные, денежки московских компьютерных «варягов».

Вчера, пользуясь, вероятно, тем, что на мэрию «наседали» митингующие, поднимавшие всякие лозунги, включая несерьезные типа «Мэр, отдай наше мясо!», — ну, просто черт знает что! — этот «фрукт», оставивший за дверью своих четырех охранников, наседал на Виталия Семеновича с такой молодецкой резвостью, что мэр уже и не знал, как отделаться, к кому спровадить чрезмерно напористого гостя. Или хотя бы остановить нескончаемый поток его подавляющего сознание красноречия. Наверняка в совершенстве владел новейшими разработками в области пиара и прочих политтехнологий. Жестикулировал, кричал, а то зловеще затихал, но все время давил, устроив здесь, в кабинете, настоящий спектакль. Мэр уж и не рад был, что согласился принять этого Григория Алексеевича. Так сам бы и не додумался, из края позвонили и от имени губернатора настойчиво «рекомендовали», объяснив, что условия нового контракта в основном, на их уровне, уже согласованы. Давним был этот «давеж», но Виталий Семенович, хорошо знавший главного городского энергетика и веривший ему, не уступал. А когда компьютерная система диспетчеризации и управления энергоснабжения — так официально она называлась — была уже фактически подготовлена к эксплуатации и ее начали тестировать, вот тут-то, именно на этом этапе, и произошел совершенно непонятный, необъяснимый сбой, после которого компьютер отключил все городские объекты. Пока говорят, что случился непредвиденный перегруз, отсюда и пошло веерное отключение. Но это не объяснение, нужно получить мнение специалистов, экспертов, и только тогда можно принимать окончательное решение по поводу дальнейшего проведения работ. Но это — время! А Переверзин ничего не желал понимать. Он ссылался на краевые власти, на свои связи в правительстве России и, оперируя нескончаемыми своими возможностями, выдвигал жесткие требования, будто все было сто лет назад согласовано, а мэр тянет по непонятной причине. Короче говоря, пуп земли, ничуть не меньше. Видеть не мог Смородин этот тип людей. Но вынужден был терпеть, ибо понимал, что сейчас каждое его лыко будет немедленно вставлено в строку будущих обвинений.

Никому ничего не говоря, кроме Коли Кашинского, главного энергетика, Виталий Семенович попросил того выяснить, что это за фирма такая гениальная у Переверзина, что за компания, которая чуть ли не в первой мировой десятке числится? Николай, конечно, по своим каналам успел кое-что узнать. И результаты хоть и соответствовали — отчасти — заявлениям и заверениям Переверзина, все же были, если и не на порядок, то значительно ниже. «Понты» разводил тут Григорий Алексеевич, имея за спиной четверых типичных братков, а также мифические связи в Кремле и Белом доме. Знал в принципе мэр эту породу людей, но… Край пока только настойчиво рекомендует! А что будет завтра, неизвестно. И ты хоть тресни!..

— Я предлагаю вам, Виталий Семенович, еще раз крепко подумать, прежде чем попытаться принять окончательное решение не в пользу моей компании. Да, мне, естественно, известно, что у вас работает в настоящее время бригада следователей из Генеральной прокуратуры, и это хорошо, я даже знаю, кто они, эти толковые ребята, да. Но они ищут не то! Они изучают следствие, а надо искать причину. Понимаете?

— Да уж… — неопределенно пожал широкими, круглыми плечами, сам крепкий, как гриб, мэр.

— Вот именно, уважаемый! Здесь необходимы уникальные, специальные знания, которыми все они, к великому сожалению, не обладают. Они — сыщики! Вот и станут искать мифических преступников, своего рода диверсантов, может быть, даже и террористов, вместо того чтобы пригласить специалистов в области компьютерных технологий. Вы меня понимаете? Но даже и не в этом главное дело, поверьте мне!

— А в чем же, — спросил несколько обескураженный мэр, — по-вашему?

— А в том, Виталий Семенович, что пока творится этот бардак, ваши конкуренты не дремлют, нет! Они обязательно переведут стрелки на криминалитет, скажем, присочинят какую-нибудь несуществующую диверсию, и увлекут туда и вас, и общественное мнение. Вот оно-то в конечном счете и обернется против вас же, Виталий Семенович, не сумевшего обеспечить ни охрану, ни соответствующую научную поддержку собственному же, именно вашему собственному эксперименту. А я, если помните, предупреждал: не связывайтесь со случайными людьми и неавторитетными компаниями, слушайте меня, я плохого не подскажу, у меня элитная клиентура, мои заказы миллиардами исчисляются! Между прочим, скажу по секрету, ваши краснодарские коллеги только руками разводят, да-да! Они ничего понять не могут! Какие-то преступники, словно лихорадка! Да помилуйте! Научитесь, в конце концов, мыслить на современном уровне! Кончайте вы с вашим каменным веком!.. Мы, как ведущая в стране компания…

— Позволю уточнить, — мэр осторожно вклинился в поток красноречия. — Вы, насколько мне известно, далеко не ведущая. Но в десятку входите, отечественных, не мировых. Но и это — очень неплохо, очень…

Виталий Семенович будто копировал стиль Переверзина. Но тот лишь на миг прервался и немедленно ринулся в новую атаку:

— Это очень правильно, что вы не доверяете словам, проверка — лучший козырь, полностью согласен с вами. Но я-то совершенно о другом. Я сейчас о вас думаю. Ведь катастрофы подобного рода даром никому не проходят. Я знаю, что в Москве по поводу этого форс-мажорного события мнения уже разделились, а в подобных ситуациях обожают не искать, а назначать конкретных виновных. Вот тогда могут неожиданно всплыть и наши с вами разногласия, вы понимаете? И, уверяю, не в вашу пользу.

— Понимаю ли? — с хитрой ухмылочкой спросил мэр. — Нет, уважаемый Григорий Алексеевич, я понимаю так, что это вы усиленно пугаете меня, пытаетесь даже как бы угрожать, хе-хе!.. — легким смешком он ловко смикшировал серьезность смысла произнесенной Переверзиным фразы.

— Я-а-а?! — искренне изумился гость. — Да вы просто не желаете понимать нашего доброго к вам отношения!..

«А вот и жесткие нотки проскользнули, — отметил про себя мэр. — Ну-ну! Когда ж до дела-то дойдет?..»

— Вы полагаете, что добрые отношения должны и дорого оплачиваться, так? Я вас правильно понимаю, Григорий Алексеевич?

— Ну, во-первых, вы должны ценить уже одно то, что именно к вам первым мы обратились. К нам ведь очередь стоит. И, кстати, принимая на свои плечи груз обязательств по компьютеризации вашей энергетики, мы здорово теряем в финансовом плане, уступая очередь вам и временно отказываясь от более выгодной сделки. Очередной заказ для Москвы стоит, по нашим прикидкам, порядка пятидесяти миллиардов рублей. Впечатляет? У вашей программы, как показало тестирование, нет стабильности, у нас же она есть. И мы даже готовы что-то потерять в финансовом смысле, но приобрести, если хотите, в этическом. Я настоятельно советую, пока есть еще время, расторгнуть договор с вашими прежними, опозорившимися партнерами и заключить его с нами. Это — ваше спасение.

— И наши тридцать миллиардов, — подсказал мэр.

— Ну, пусть так, — словно бы отмахнулся Переверзин. — Разве это так уж существенно? Кстати, и ваше собственное, Виталий Семенович, моральное спокойствие и прочность позиции тоже чего-то стоят, не правда ли? Когда у вас перевыборы, будущей весной? А ведь мы могли бы еще успеть, да-да. Или не успеть, если за дело возьмутся наконец краснодарские власти, как они твердо мне гарантировали, и у которых ваша катастрофа — вот где! — он ткнул себя пальцем снизу в подбородок. — Но это будет тогда выглядеть чем-то, напоминающим переворот, а лично я не сторонник политических эксцессов. Хотя, уверяю вас, умею решать вопросы временной нестабильности, когда договаривающиеся стороны никак не могут прийти к взаимовыгодному решению. Уверяю вас, умею! — это прозвучало совсем уже грозно, даже с вызовом.

— Так я не пойму, — гнул свое мэр, — вы кто? Бессребреник? Патриот? Диктатор там, где речь заходит о миллиардных гонорарах? Где корни вашей настойчивости, мало напоминающей благотворительность?

— А знаете, Виталий Семенович, я ведь вам врать не стану. Никакой я не патриот. И уж тем более не благодетель. Просто у вас тут, на северной стороне, моя матушка проживает. Старушка. Свой домик, уезжать не хочет, как ни зову. А у вас морозы лютые, особенно когда бора свистит, я знаю, приходилось… И мать сидит и плачет, света нет по три дня. Доколе ж, уважаемый?! Кур в дом тащит, чтоб не замерзли. Ну, что мне делать прикажете?

— Вы даже не представляете, уважаемый Григорий Алексеевич, как я вас понимаю. Да, просто ужасно. Особенно этот проклятый норд-ост… Ну что ж, подумаем. Я ведь не один вопрос решаю. У нас демократия!

— Э-э, бросьте! — отмахнулся Переверзин. — Какая, к черту, демократия?

— Не-ет, это вы у себя на фирме можете командовать в подобном тоне, а у нас не рекомендуется. Сразу — в газету! Да такое разнесут, свет немил окажется!

— Ну, еще не разнесли, но могут, очень даже могут, только в несколько ином ключе!.. Я знаю, что вашей деятельностью здесь многие недовольны. Особенно среди ваших «национальных» соседей, которым вы частенько перекрываете кислород. И не надо думать, что это будет длиться вечно: вы — руководить городом, сочетая свое «руководство» с активной предпринимательской деятельностью, через родственников, разумеется, а они — молчать и подчиняться вашим нелепым постановлениям. Не перебивайте меня! Я не привык к этому!

— Я тоже, — спокойно сказал мэр, хотя внутри у него все, казалось, кипело, но он большим усилием воли сумел сдержать себя, подавить вспыхнувший гнев: сила была сейчас не на его стороне. Четверо «отморозков» в приемной — не просто охрана.

И спокойствие мэра подействовало-таки на Переверзина. Он оборвал свои угрозы и закончил почти мирным тоном:

— Ну хорошо, хорошо, уговорили, я все равно пробуду здесь еще пару дней… И если нужна поддержка сверху, вы только скажите, — он деланно засмеялся. — Это для нас не вопрос. А вот недовольство населения, у которого мэр украл… — это ж придумать! — мясо, вот это серьезно. Это очень серьезно! — кажется, он снова переходил к угрозам, но уже улыбаясь при этом. — Так ведь и до трагедии недалеко. Найдется какой-нибудь обиженный, псих ненормальный, как говорит моя дочь, да и отомстит мэру за своих размороженных кур и уток, а потом будут наши доблестные правоохранители годами искать нити политического заговора… Только кому от этого легче, не так ли? Или вы мечтаете о пышных похоронах? — Лицо Переверзина снова стало жестким, будто каменным. Или скорее бронзовым, как на старинных медальонах. — Так за этим, как говорится, дело не станет. — И глаза его превратились в две льдинки. — Это шутки у меня такие, Виталий Семенович, — серьезно заметил Переверзин.

Ну что ж, он показал себя, свои цели и пути их достижения определил, а теперь пусть этот растяпа, размазня-мэр, ворочается всю ночь. Бессонница — на пользу…

— Надеюсь, до скорого! — Переверзин взметнул рукой, резко вскочил, повернулся и, не прощаясь, быстро вышел из кабинета, не закрыв за собой дверь. Ну, фюрер да и только… ты посмотри, что делается на Руси…

«Нет, этот не остановится… А что, если он и в самом деле так силен?.. Или играет?.. — размышлял мэр, глядя на открытую дверь, которую никто там, в приемной, и закрывать не собирался, и войти вроде бы тоже не желал. — Неужто страшней этого кота действительно зверя нет?.. Мышиная какая-то психология. Быстренько утащить и спрятаться… Видно, самому встать придется, — во всех смыслах…»

И Виталий Семенович Смородин принял решение, которое в настоящий момент посчитал наиболее целесообразным, хотя и, возможно, таящим неизвестные пока неприятности для него. Особенно теперь, в преддверии приближающейся выборной гонки. Он сам прошел и закрыл дверь, ни слова не сказав секретарше, а вернувшись к столу, взялся за телефонную трубку и открыл свой собственный телефонный справочник на букве «П» — прокуратура…

Глава четвертая ДНЕВНЫЕ ЗАБОТЫ

Валентина Денисовна была в расстроенных чувствах, если так возможно выразить ее почти скорбное душевное состояние. Что с того, что любимый племянник — большая шишка в столице? Была, кстати…

Частный предприниматель Ермакова, имевшая доходный бизнес, — она всегда делала ударение на «е», полагая, что так звучит «иностраннее», ибо все равно слово не русское, а черт-те какое — чужое. Но дело есть дело, и за ним следовало следить. А как тут уследишь, если, с одной стороны, — сердце больное, а с другой — бардак с электричеством, от которого и здоровое сердце не выдержит?..

С этими гнетущими мыслями она ходила вчера на общегородской митинг протеста, организованный партиями, которые собирались выдвигать своих кандидатов на «мэрский пост». Хоть и звучало это выражение некрасиво и грубо, так и слышалось слово «мерзкий», борьба за него шла в городе нешуточная. И кризис с электричеством оказался прямо-таки на руку оппозиционным партиям. Вместе со всеми «протестующими», хотя толку от своих «протестов» никто и не ожидал, Валентина Денисовна громким и тонким голосом выкрикивала лозунг, которому, шныряя в толпе, учили женщин какие-то неизвестные личности, шустрые и нахальные. Но сами лозунги нравились, особенно этот: «Мэр, отдай наше мясо!», «Мэр! Ты обокрал нас!». Выкрикивали и смеялись, хотя, по правде, ничего веселого для своих кошельков не наблюдали. Пробежал слушок, что кто-то приплатил организаторам стихийного митинга протеста, ну, как обычно это делается, привыкли все давно, но всякий раз думают, что сегодня обязательно будет не так, как обычно…

Словом, повеселились. Обратили внимание, как к мэрии подкатили «важные» автомобили и выскочил неизвестный, — говорили, он какой-то серьезный в правительстве, там, в Москве, а не здесь, в Новороссийске, представитель и обязательно разберется в энергокризисе. Будто бы он даже специально для этой цели и прибыл сюда, сам Путин якобы его прислал. Но мало кто верил и в эти сказки. Да и правительств этих развелось, — что ни город, то свое правительство. Скоро уже в станицах начнут расширять власти. И пойдут министры «золотарных» дел! Вот тогда уж натурально, как в поговорке, придется гасить свет. Батьки-атамана на них на всех не хватает!..

Покричали и разошлись. А нынче с утра отправилась Валентина Денисовна в свою «Усладу», да еще больше расстроилась. Убытки, несмотря на все ухищрения — продажу по резко сниженным ценам, при которых все же успели избавиться от размороженных птицы и мяса и ничего выбрасывать не пришлось, — были велики. И вот теперь она возвращалась домой в скверном настроении. И зла сорвать не на ком, не на своих же!

Невесело размышляя о том, что в связи с намечающимися переменами в жизни, может, уже приспело время переложить ей свою ношу на плечи мужика, она увидела любопытную картину.

Из большого магазина женской одежды, который теперь именовался, как и вся эта распроклятая жизнь, чужеземным словом «бутик», неизвестно что обозначавшим, вышли две девушки. Обеих Валентина хорошо знала. Одна была Олеся, соседская девчонка, за последнее время быстро как-то вытянувшаяся и похорошевшая, модная такая блондиночка, дочка Анны Александровны, по-соседски — Нюры. А вторая — ее давняя подружка Наташа, милая, худенькая девчонка с рыжими кудрями. Ну конечно, из двух подружек одна должна разительно отличаться в лучшую сторону. Закон жизни, вздохнула Валентина, вспомнившая, что и сама когда-то, будучи уже замужем, бегала в неказистых подружках у той же Нюрки… Это Сашка с Сережей уверяют, что она была красавицей, сама Валентина так не считала — обычная девушка, каких миллионы…

Она машинально догнала девушек, услышала обрывок разговора. Олеська говорила довольно громко, будто желала привлечь внимание посторонних, знакомая манера…

Между прочим, Олеська тащила в обеих руках три здоровенных пакета, а у Наташеньки был всего один, да и тот больше похожий на выходную женскую сумочку, куда вмещались разве что пудра, маленький пузырек духов, носовой платочек да еще тушь для ресниц, как вспоминала себя в этом возрасте Валентина.

А разговор-то был любопытный.

— О чем ты говоришь, это же для меня копейки теперь! — небрежно бросила Олеся.

— Алиска, да ты чего? Я ж и за полгода столько не заработаю! Даже если папа в загранку пойдет, ему два месяца придется откладывать, чтоб столько поднять…

— А вот мой Славка — поднял, — с превосходством заявила Олеся. — И никакой загранки. Просто мозгами, сказал он, надо шурупить!

— Так он же в отпуске, сама сказала…

— Никакой не отпуск, ты не поняла. Просто очередные важные дела у него. И отъехал, сказал, ненадолго. И потом, я — женщина! Не мое это дело, своего мужчину о его заработке расспрашивать!..

«Во-во, — подумала Валентина, — вся Олеська в этих словах!.. А в самом деле, что это за бизнес такой, чтоб столько грошей осилить?» Видела Валентина разок того Славика — паренек как паренек. Лет двадцати с небольшим, может, на несколько лет постарше той же Олеськи. И ничего в нем не было заметно значительного, «предпринимательского», как сказала бы она.

— Так он в Москве?! — прямо-таки изумилась Наташенька, для которой Москва, очевидно, еще была вершиной человеческих достижений. — И не вернется?! И ты — к нему?

— Да какая разница, где он, — несколько ревниво и недовольно ответила Олеся. — Важно, что устроиться ему — раз плюнуть… А ты так спрашиваешь, Натка, будто завидуешь мне…

— Да не завидую я… — как-то грустно ответила Наташенька и понурилась.

— Завидуешь, я же вижу! А еще лучшая подруга…

«А теперь они поссорятся, — подумала Валентина Денисовна. — И Олеська будет сама виновата…»

Было жалко Наташу, хорошая ведь девочка, умненькая… Эх, где вы, мужики! Кто б оценил?..

Наблюдать, как девушки поссорятся, ей не хотелось, и Валентина обогнала их. Полуобернувшись, на ходу кинула:

— Здравствуй, Наташенька! И ты, Олеся, здравствуй. Смотрю, с обновками? Ну, поздравляю.

— Здравствуйте, тетя Валя, — почти хором ответили девушки.

— Нюру я видела, а твоя мама, Наташенька, как? Не болеет?

— Нет, спасибо, теть Валя, — ответила Наташа. А Олеся сморщила носик и отвернулась.

Валентина Денисовна прибавила шагу, но услышала за своей спиной, как Олеся недовольно пробурчала:

— Олеся… Тьфу! Никак не отучить этих куриц!.. И мать тоже: «Олесенька!» Алиса я!

— Ну, ладно тебе злиться, они же старые совсем, — попыталась успокоить подружку Наташа. — Их не переучишь…

И так гадко почему-то стало на душе у Валентины Денисовны, будто она нечаянно вступила во что-то постыдное, — в коровью «лепешку» на свежевымытом тротуаре, не меньше…

Ирина Генриховна, вышедшая из такси возле аэропорта Домодедово, огляделась, вспоминая, где тут что расположено. После многочисленных переделок, расширений, реставраций, реконструкций и прочего, что придало старому «Домодедову» вполне европейский вид, она несколько терялась, — давно не улетала отсюда в другие города и страны, все больше из Шереметьева. А теперь ей надо было найти кассы аэропорта и там — старшего администратора. Тому обещал позвонить тот, с кем разговаривал Меркулов. Несколько, конечно, испорченный телефон, но, с другой стороны, в летнюю пору вылететь на курортный юг было всегда, в любые годы, делом весьма непростым. Но Костя, сам и предложивший следом за тетей Валей полететь к Шурке, обещал в этом вопросе всяческую поддержку. Зам генерального прокурора страны — как выражается Шурик, — не фиг собачий! Ах, Шурка, до последней минуты останется босяком и хулиганом…

И любила его Ирина, и сердилась постоянно, особенно в последнее время, когда муж словно с цепи сорвался. Но тут, понимала она отстраненно, и значительная доля ее вины имелась. Нечаянной — другое дело, но была же. И чем скорее произойдет объяснение, решила она, тем быстрее восстановятся прежние нормальные отношения — доброжелательства и откровенности. Что, собственно, она больше всего и ценила в муже, зная при этом, что у того случались всякие срывы, но с этим ничего уж не поделаешь, да и Слава Грязнов активно ему помогал. Еще как помогал — дружок закадычный!..

— Простите, где здесь кассы, не подскажете? — спросила она у первой же девушки, шедшей ей навстречу, и та, не отвечая, рукой показала направление.

Без всякой цели скользя взглядом по лицам людей, сидящих на скамейках, она вдруг остановилась в недоумении. Не поняла! Или показалось? Но когда Ирина сосредоточила свой взгляд на предмете, услышала знакомый голос, звонко позвавший ее:

— Тетя Ира, я здесь. Вы не меня ищете?

Это показалось ей невероятным. На скамейке, со знакомым рюкзачком за спиной сидел не кто иной, как Вася. То самый, которого она около часа назад, нет, наверное, больше, машина не раз застревала в пробках — еще на МКАД, потом на Каширке, — оставила в квартире у Кати, рассчитывая, что та побудет с мальчиком несколько дней, пока ей удастся встретиться и помириться наконец с Шуриком. И вот мальчишка здесь! Но что случилось?! Господи, неужели беда?!

— Вася! Что ты?.. Как ты тут?! Почему?!

— А я запросто тетю Катю надул! — похвастался тот, поднимаясь со скамейки и чувствуя себя по меньшей мере героем дня.

— То есть как обманул?! — уже закричала на него Ирина, чувствуя, как в ней, вопреки разуму, закипает, чтобы немедленно выплеснуться наружу, волна гнева.

— Она думает, что я играю на компьютере, — спокойно ответил Вася, безразлично пожав плечами и тем самым как бы «разоружая» тетю Иру. — А я вышел вслед за вами, но поехал не на такси, а на метро. Я вчера еще посмотрел правильную дорогу. И уже около получаса жду вас. Боялся даже пропустить. Но не прозевал, — удовлетворенно закончил он, улыбаясь и подходя совсем близко.

Ах, как зверски захотелось ей ухватить мальчишку за его дерзко оттопыренные уши! И надрать их — по-настоящему, чтоб ему стало больно! — несмотря на весь ее педагогический опыт, а также знания в области психологии. Но тот нахально-наивными глазами уставился на нее, видя, что она уже выхватила из кармана «мобильник».

— Я бы не звонил, — сказал он почти по-взрослому. — Вы ж не хотите, наверное, чтоб я сидел здесь, на лавке, ждал теть Катю, когда она приедет за мной? Она же помчится на такси, а это — не меньше двух часов по пробкам. А со мной за это время может случиться что угодно, и что вы папе скажете?

Это было уже сверх всякой нормы. Ирина Генриховна, взрослая, серьезная женщина, «зациклившаяся» на воспитании мальчишки, этого наглеца, который по-настоящему занимался шантажом, и ничем иным, не знала впервые, пожалуй, что ей предпринять. В словах этого «поганца» была неотразимая логика. И что теперь делать? Нет, звонить, конечно, придется… Странно, почему Катя не звонит? И этот сукин сыночек словно разгадал, какие вопросы мучат ее.

— А я в комнате телевизор оставил включенным, пусть она думает, что я дома… — Он, оказывается, и тут все продумал!

— Ну и что мне теперь с тобой делать прикажешь? — жестко спросила Ирина. — В милиции оставить, чтоб за тобой присмотрели, пока не подъедет Катерина? Ты мне совершенно не нужен. Я не к Антону Владимировичу улетаю, а к своему мужу, ты это понимаешь, дурная голова? — вот сказала и поморщилась: нельзя так с ребенком, которого сама же пытается отвлечь, избавить от грубых и дурных детдомовских привычек. Но ее «несло»: — Ты, кажется, забыл, что у меня есть мой муж? Вы вообще, я вижу, многое забываете, ты и твой папа!

— А зачем вы сердитесь? — резонно и без всякого раскаянья спросил он. — Я же не прошу, чтобы вы везли меня к дяде Саше. Я хочу видеть папу. Я соскучился. И потом, я хочу посмотреть, как они работают. Может, я в сыщики пойду. Разве нельзя?

И Ирина Генриховна вдруг почувствовала какой-то непонятный стыд. Ну зачем она раскричалась, едва не привлекая внимание посторонних? Кому нужны их сложные отношения в семье? Да и, с другой стороны, это тоже было бы подходящее решение: вручить папаше его предприимчивого сына и сказать: «Займись-ка его воспитанием сам! Тоже мне сыщики!» А с авиабилетами, что ж, можно попросить Костю внести коррективы, оправдывая свой телефонный звонок неожиданной, незапланированной ситуацией. Ничего не поделаешь: это мы предполагаем, а Господь, как говорится, располагает… Да, скорее всего, этот мелкий босяк невольно сам и подсказал выход…

— Я и деньги сохранил, тетя Ира, — сказал Васька, доставая из кармана свернутый носовой платок и показывая свои деньги — несколько сотенных, пятидесятирублевки и десятки. — Я рассчитал, должно хватить. — Сказано было совсем по-взрослому, и сердиться на него теперь как-то уже расхотелось…

«Возможно, он и прав, иногда надо разрешать маленькому человечку совершать самостоятельно „взрослые“ поступки, так устанавливается искреннее доверие между воспитателем и воспитуемым… Где-то она читала об этом, определенно — в научных трудах по психологии.

Следователь Липняковский торжествовал. Его круглая, лоснящаяся от жары физиономия сияла блеском того пресловутого медного таза, в котором, в зависимости от обстоятельств, то отражается ясноликий образ великолепной Луны, то им же накрывается важная, но недобросовестно произведенная работа. В данном случае имел место первый вариант. На запрос из краевого Управления ФСБ, — а Москва, несмотря на все потуги Турецкого и его бывшего шефа Меркулова, все еще «телилась», пришло сообщение о том, что личность, указанная на фотоснимках, присланных из Новороссийской городской прокуратуры, идентифицирована. Указанное лицо является бывшим старшим уполномоченным оперативно-розыскного отдела Управления, Фроловым Иваном Терентьевичем, 1940 года рождения. В возрасте 50 лет он был уволен на пенсию. Причина увольнения, правда, не указана. Вероятно, и на это обстоятельство указывает сама дата увольнения, декабрь 1991 года, это могло быть что-нибудь, связанное с событиями вокруг ГКЧП в Москве, когда мнения сотрудников Управления госбезопасности кардинальным образом разделились. И совместное продолжение служебной деятельности в дальнейшем уже не представлялось возможным, с точки зрения руководства, как в Центре, так и на местах. Короче говоря, прошла крупная чистка в собственных рядах.

Но, исходя из накопленного десятилетиями опыта, можно не сомневаться, что сотрудник службы безопасности с опытом работы, исчислявшимся четвертью века, без пристального внимания некоторых заинтересованных структур, и в первую очередь криминальных, не останется. «Обиженных» чекистов, как и вообще представителей правоохранительных, следственных и судебных органов, всегда ценили их вечные антиподы. Поэтому можно высказать предположение, что и господин Фролов не избежал «лестного», а главное, «денежного» предложения о сотрудничестве с уголовным миром. И, как показывает факт наличия немалой валюты в сумке, принадлежавшей, теперь уже ясно, — Фролову, тот успел не только вкусить радость обладания некими недоступными ему, вероятно, ранее возможностями, но и заработал в конце именно то, чего добиваются практически все без исключения отступники, то есть пулю от своих же хозяев.

И еще любопытная деталь: на момент увольнения Фролов И.Т. оставался убежденным холостяком. Тоже ничего странного, ведь семья обязывает ко многому, если относиться к ней серьезно, а работа сотрудника госбезопасности к сердечной откровенности с подругой не располагает. Но и порочащих связей за годы безупречной службы за ним тоже отмечено не было. Значит, умел действовать ловко. Но теперь и этому его качеству завидовать уже не имеет смысла.

А в принципе ничего особо интересного о Фролове не узнали. Но что этот человек и был Куратором, осуществлявшим прямую телефонную связь между «заказчиком» Григорием Алексеевичем Переверзиным и «исполнителем», выступавшим под ником в Интернете — Уайт Спайдер, теперь уже можно было не сомневаться.

Итак, на данный момент неопознанным оставались только двое: «уголовник» — бывший или выпущенный на свободу специально для проведения «разовой операции», — и такое случалось, да задушенный Фроловым второй «утопленник». Кстати, Турецкий заметил, что утопленником этого, второго, называть никак нельзя — даже условно, он ведь не из воды извлечен, а из-под лестницы. Ну, может, потому, что обнаружен на пляже? Но вот привязалось слово, и никто словно не решался первым от него избавиться. Оставалось переквалифицировать как задушенного. Но и это несерьезно. Рассчитывали найти хоть какие-нибудь сведения о нем при обыске в квартире Ивакина, у которого не нашлось никаких родственников, зато подвернулась веселая и словоохотливая соседка, которая едва не ударилась в обморок, узнав о смерти Леньки-логопеда. Так его и во дворе звали, такое прозвище он и среди нынешних своих приятелей носил. А кто были его приятели? Так известно же — братва. Соседка смогла опознать по фотографии и задушенного. Его Ленька звал почему-то Химиком. Вот и все сведения. И Турецкий предложил Липняковскому подключить к расследованию ребяток из уголовного розыска, которые занимаются организованной преступностью, пусть-де порыщут среди своей агентуры, кто это мог выступать в сводках и донесениях «с мест» под «погонялом» Химик?

Таким вот образом и выстраивалась уже в окончательном виде картинка перестрелки и резни, обозначаемой термином «зачистка».

— Кстати, а где проигранный коньяк? — неожиданно вспомнил и тут же вопросительно посмотрел на Липняковского Александр Борисович.

Следователь покраснел, словно его уличили, и рукой показал на свой сейф.

— Значит, в конце дня предлагаю откупорить, — безапелляционно предложил Турецкий. — А то прокиснет на такой жаре.

Пошутили, посмеялись.

Словом, работа шла своим чередом, когда дежурный позвонил снизу и сообщил Липняковскому, что к следователю Плетневу явился посетитель и ожидает в дежурке. Правильнее сказать, поправился дежурный, не явился, а явилась, поскольку посетитель — женщина и, стало быть, посетительница. Да, ухмыльнулся Турецкий, порассуждать здесь любят вне зависимости от интеллектуального уровня и занимаемой должности. Однако новость, тем не менее, вызвала живейший интерес у присутствующих, а Антон, даже и не смутившись, попросил извинения и вышел из кабинета.

Вернулся он несколько минут спустя и вошел, пропустив впереди себя симпатичную девушку в модной короткой футболке и джинсах, порезанных на коленях. Этакие «боевые» шрамы. Но она не смущалась: мода есть мода. Через плечо у нее висела сумка, в которой, как определил Турецкий, мог находиться компактный ноутбук из последних моделей.

— Здравствуйте. Я — Мила Слонютина, — сама представилась она.

— Слонютина? — удивленно переспросил Липняковский и даже привстал, глядя на Турецкого, который поднялся первым при появлении девушки. Привычно, из «врожденной» вежливости, можно сказать.

— Да, а что здесь странного? — спокойно отреагировала она. — Сергей Васильевич — мой папа.

— Вон оно что? — заулыбался следователь. — Так вы, надо понимать, Людмила Сергеевна, его младшая дочь?.. — И, не дожидаясь ее ответа, обернулся к Турецкому: — Александр Борисович, разрешите вам представить Людмилу Сергеевну, дочь нашего уважаемого, можно сказать, легендарного мастера с цементного комбината — Слонютина. Известнейшая личность, я имею в виду их, — он указал на девушку, — отца. Мальчишкой оставался в этих краях во время войны. Знаменитого героя нашего Цезаря Куникова, вот как я вас, видел, с самим Брежневым еще с тех лет знаком был, лично встречался с ним, когда Леонид Ильич приезжал на Малую землю уж после войны, вот ведь как! Живая история Отечества!.. А вы, позвольте спросить, по какому вопросу к нам, Людмила Сергеевна?

— Людмила Сергеевна, — со значением сказал Плетнев, — является экспертом в компьютерных технологиях, и мы хотели бы предложить ее в качестве консультанта по вопросам, связанным с проводимым следствием. О себе она может рассказать и сама, но я полагаю, что для экспертизы кандидатура более чем достойная.

— Ну, — Мила взглянула на Антона с легкой усмешкой, — в эксперты я, наверное, возрастом не вышла, так вы наверняка полагаете. Но что абсолютная правда, это то, что я являюсь ведущим специалистом отдела коммуникационных сервисов компании «Яндекс», если это вам говорит о чем-нибудь. Антон Владимирович рассказал мне отчасти о ваших трудностях…

Турецкий с легким удивлением мельком взглянул на Плетнева и заметил, что его взгляд не остался не замеченным девушкой. Но она ничуть не смутилась и продолжила:

— Я здесь в настоящее время в отпуске, катаюсь, можно сказать, по побережью, но могу, если у вас появится нужда во мне, сделать остановку на несколько дней, чтобы ознакомиться с программой, которую запустили ваши энергетики, и помочь им выяснить возможную причину сбоя. Посмотрим, протестируем, я думаю, разберемся. А если вас интересует причина, по которой я сегодня оказалась здесь, то это может сделать Антон Владимирович, — и она с улыбкой взглянула на Плетнева.

— Мы познакомились с Милой… Людмилой Сергеевной, — поправил себя Антон, — в интернет-кафе «Снасть». Разговорились, я поделился своими проблемами: мало что понимаю в компьютерных делах, она предложила свою помощь. А когда я узнал, чем она занимается, подумал, что лучшего специалиста нам, пожалуй, и не сыскать. Можно сказать, подарок судьбы.

А «подарок» во время этого монолога «наблюдал» за Антоном с почти незаметной, мягкой такой иронией. Но Александр Борисович, уделявший обычно наибольшее внимание нюансам, «усек» этот момент. И подумал, что Плетнев хоть и «козел», но этот вариант лично его, Александра Борисовича, вполне устроил бы — хотя бы на время пребывания Ирины здесь. Поскольку ее появления здесь уже никак не удастся избежать. Ну а раз так, то пусть девушка консультирует себе что хочет и сколько хочет, и чем дольше, тем лучше, отвлекая на себя внимание Плетнева.

И тоном, исключающим всякие сомнения, он поддержал предложение Антона, сказав, что «материя», которой они в настоящий момент вынуждены заниматься, настолько тонкая и специфическая, несмотря на ее кажущуюся, может быть, простоту, что отдавать ее на волю случайных экспертов было бы категорически неправильно. В то время как Людмила Сергеевна, являясь дочерью того-то и того-то и будучи сама тем-то и тем-то, определенно подходит по всем параметрам. И это просто большая удача, что они теперь имеют возможность воспользоваться знаниями и умением специалиста фирмы, одно название которой не может вызывать сомнений в высокой компетентности ее сотрудников, особенно ведущих. Комплимент был хоть и несколько витиеватым, но вполне заслуженным. И Мила снисходительным кивком подтвердила свое согласие помочь следствию.

— Что ж, Витольд Кузьмич, очередь за нами. Давайте предоставим Людмиле Сергеевне все материалы по программе компьютеризации и проводимому тестированию ее и послушаем, что скажет специалист. На этом, я полагаю, мы можем сейчас закончить наше краткое совещание. По материалам краевого Управления надо немедленно провести расследование, найти жилище фигуранта и провести там тщательнейший обыск, опросить соседей. Ну, с этим, я уверен, ваши коллеги справятся без особых затруднений. А я, с вашего разрешения, оставлю вас. На мне, как вам известно, висит еще одно расследование, согласованное с заместителем генерального прокурора, и оно требует моего непременного личного присутствия. Антон Владимирович знает, где, в случае крайней нужды, меня найти. Продолжайте работу. Людмила Сергеевна, чрезвычайно рад знакомству с вами, хочу надеяться, что вы нам поможете.

После ухода Турецкого Липняковский вопросительно посмотрел на Плетнева, потом на Слонютину и словно опомнился.

— Да, ну, конечно, сейчас я передам вам все материалы, касающиеся программы компьютеризации, и предоставлю возможность ознакомиться с ними в соседнем кабинете. Там тоже есть кондиционер, — поторопился он добавить, вытирая промокшим уже носовым платком свой лоб и имея в виду надвигающуюся дневную жару. — А Антон Владимирович вам поможет, объяснит, если что, он в курсе. Поможете, Антон Владимирович?

— Разумеется, — ответил Плетнев. — Чем могу…

По губам Милы скользнула снисходительная усмешка, будто она наперед знала, чем закончится плетневская «помощь».

Телефонный звонок оторвал Липняковского. Он с неохотой взял трубку.

— Кто? Дежурный? Какой еще? Ах, опять ты, Сидор?.. Кто пришла?.. Василиса Захаровна? Фамилия как? Коптева? Не знаю такой. А чего надо?.. Чего, к Рогаткину? Ну и пусть идет к Рогаткину, я-то при чем?.. А где он?.. Надолго?.. Ну, ладно, пропусти, вот, не было печали… Эй, Сидор, сейчас москвич подойдет, отдай ему ключи от десятого. Мое распоряжение, понял? Исполняй. Вы идите, пожалуйста. Антон Владимирович, ключи от десятого возьмите на вахте, я, вы слышали, распорядился. А материалы сейчас достану, они в сейфе… Тут какая-то посетительница, у нее срочное дело к прокурору, но тот отъехал… Словом, письмо какое-то о пропавшем человеке.

Плетнев усмехнулся:

— Так, может, это по поводу Турецкого? Которого кто-то все еще продолжает искать? Мы ж с вами дали отбой! Ну, ментовка!.. Пойдемте, Мила.

В коридоре они встретились с пухленькой и довольно симпатичной женщиной средних лет, типичной такой южной казачкой — с крупными бедрами, узкой талией и черной косой, уложенной короной вокруг темени. Она шла по коридору, держа в руках большую хозяйственную сумку, и, шевеля губами, читала номера кабинетов.

— Вы не к Липняковскому? — улыбаясь, спросил Плетнев.

Она с некоторым опасением взглянула на Антона, потом на бумажку в руке, где была, видимо, записана фамилия, и кивнула.

— Вон его кабинет, входите не стучась, он ждет вас… А вы, простите, не по делу Турецкого?

Она почему-то испуганно посмотрела на рослого Антона и отрицательно покачала головой:

— Я не знаю никаких турецких… не видела…

— А-а, ну, понятно, проходите, — Плетнев хмыкнул и взглянул на Милу, наблюдавшую без всякого интереса за разговором. — Сейчас она ему объяснит!.. Ладно, подожди чуток, я сейчас ключ возьму, — и он в два прыжка, по-мальчишески, преодолел лестничный пролет.

А женщина вошла в кабинет без стука, как ей велел тот рослый мужик, и, щурясь, вперилась в бумажку:

— Липни… ляпни…

— Липняковский, — с раздражением перебил ее следователь, который терпеть не мог, когда его фамилию произносили неправильно. А это знали в прокуратуре многие и, желая подшутить над Витольдом, нередко называли его фамилию неправильно: то Ляпниковским, то Люпни…, даже Лопни… и так далее. И подслушивали под дверью, как испуганно приносил извинения посетитель. Ну, шуточки местного значения. Ничего зловредного в них не было, просто смеялись.

— Что у вас к Рогаткину? — строго спросил он у женщины, но, посмотрев на ее испуганный вид, смягчился и пригласил: — Садитесь. То есть присаживайтесь.

Почему поправился? Ведь не уголовница какая-то перед ним, а очень даже смазливая, если приглядеться, бабенка. «Ох, жарко… — подумал он, живот его заколыхался, и Витольд поймал вдруг себя на игривой мысли: — С такой бы, да зимой, когда норд-ост беснуется, вот бы и печка не пригодилась…»

Между тем женщина зачем-то подозрительно огляделась, потом нагнулась над своей хозяйственной сумкой, которую поставила на пол, у ног, и стала в ней рыться. Достала большой заклеенный конверт, скорее даже пакет, в которых курьеры по учреждениям депеши развозят. Протянула и положила на стол перед следователем. И тут же поднялась, взявши сумку.

— Ну, тогда я пойду?

— Погодите… как вас? Василиса Захаровна, — вспомнил Липняковский. — Дайте хоть в конверт заглянуть. А может, там пластиковая бомба? — пошутил он, и женщина с опаской отодвинулась от него.

— Да вы что такое говорите-то? — сердито спросила она. — Хороший, интеллигентный мужчина. Можно сказать, самостоятельный, не жадный…

— Это вы обо мне? — изумился Липняковский.

— Да вы чего?! Я ж вас и не знаю. Я про своего постояльца. Про Колю-Николая… Как уезжал, велел три дня ждать, а после к вашему главному отнесть. А про вас я и не знаю.

— А он вам кто? — спросил следователь, разглядывая плотный конверт, в котором лежало что-то твердое. — Родня? Знакомый?

— Да нет, жилец. Ну… — она вроде бы немного смутилась, потому что знала наверняка, что в прокуратуре надо говорить только правду, а иначе тебя посадят и засудят. — Постоялец. Приезжал, ночевал иногда, а так вел себя прилично.

— Николай, говорите, звали его? А фамилию не запомнили?

— Чего ж не запомнила? Евсеев, Николай Егорович.

— Как?! — в буквальном смысле подскочил на стуле, словно ужаленный, следователь. — Евсеев, вы сказали?!

— Да, — пролепетала вконец перепуганная женщина, у которой в голове только одна мысль и вертелась теперь: зря послушалась Колю, не надо было ходить сюда, ох не надо! И что ж теперь будет?..

Липняковский потому так отреагировал, что среди фальшивых документов, обнаруженных в сумке Фролова, были паспорта на фамилии и Курченкова, и Евсеева. Вот оно, значит, что!

— Садитесь, Василиса Захаровна, — стал он успокаивать растерянную женщину. — И ничего не бойтесь. К вам у нас никаких претензий нет, ну, разве пара вопросов, если не возражаете?

— Дак я…

— Вот и хорошо, вот и славненько! — воскликнул он и подумал, что это очень удачно, что и Турецкий, и Плетнев ушли. А то создавалось впечатление, будто это они руководили следствием, а он, «важняк», был как бы сбоку припекой. Вот он и покажет им… Что конкретно, он еще не знал, но крепко теперь рассчитывал на этот конверт.

Мелькнула даже мысль, что это судьба посылает ему весточку, засиделся, мол, в советниках юстиции, пора прикреплять на погоны по второй звездочке, к старшему советнику переходить.

А руки тем временем аккуратно, ножницами, надрезали конверт. Липняковский высыпал на стол его содержимое. Два лазерных диска и две записки, одна, вложенная в другую. Диски отложил в сторону, хотя сердце почему-то екнуло. А первую записку развернул, стал читать.

«Господин Рогаткин! Если этот пакет с моим письмом находится на вашем столе, значит, вы можете уже не искать меня. Женщине, которая передала вам мое послание, я велел отнести его к вам лишь в том случае, если я в течение трех дней не дам ей о себе знать. Но раз вы его читаете, значит, все именно так и произошло, как я предположил для себя. И в этой связи я хочу сделать свое последнее заявление.

Меня зовут Иваном Терентьевичем Фроловым, я был майором госбезопасности, сведения обо мне вы без труда найдете в краевом Управлении. В 91-м я был уволен после того, как в Москве провалилась попытка избавиться от бардака и навести наконец порядок в стране. Дальнейшая моя жизнь уже не может представлять для вас интереса. Но в начале этого года я получил предложение от одного из своих тайных работодателей, имевших представление о специфике моей деятельности, и не на словах. Отказаться от предложения значило подписать себе приговор. Я думаю, вы легко поймете, о чем речь, если скажу, что отключение света в городе и его пригородах — дело рук известного Уайта Спайдера, отлично известного всем хакерам мировой паутины, прямую связь с которым, по требованию моего хозяина, обеспечивал именно я. Не уверен, что удачная операция, проведенная нами, сыграет какую-либо роль в дальнейшей компьютеризации энергетики края, но то, что мы ловко, а главное, четко провели ее в точно просчитанное время, в этом вы уже, надеюсь, не сомневаетесь.

Мой хозяин повел себя нечестно. Поэтому, собственно, вы и читаете это мое письмо. И теперь я собираюсь назвать вам имя заказчика. Его я вычислил сам, хотя ни разу не видел его, но я записал все наши телефонные переговоры с ним, а также его выступления в эфире. Голосовая экспертиза без особого труда установит идентичность. А я вынужден уйти, потому что чувствую, что на меня объявлена охота, как на всякого свидетеля, который слишком много знает. Этого человека зовут Григорием Алексеевичем Переверзиным, он частый гость нашего города, крупный бизнесмен, владеющий одной из крупнейших в стране компьютерных компаний, находящейся в Москве. Для чего ему понадобилась эта акция, вы легко поймете, если прослушаете его выступление по телевидению. Оно мной тоже записано.

Вот и все. Прощайте. Иван Фролов, бывший старший оперуполномоченный Комитета государственной безопасности Советского Союза».

На второй записке был совсем короткий текст:

«У меня к вам, господин прокурор, имеется просьба личного характера. Женщина, которая передаст вам письмо с материалами против Переверзина, совершенно не в курсе моих дел. Но если ее имя, пусть даже случайно, прозвучит и где-то всплывет, она будет немедленно уничтожена. Об этом мне говорит весь мой опыт работы в системе госбезопасности. Среди тех, кто уже пущен по моему следу, я знаю, имеются бывшие мои „коллеги“. Поэтому я прошу вас, Геннадий Викторович, не трогайте женщину. Она действительно ничего сказать не сможет, кроме того, что я неоднократно ночевал в ее постели, прячась от преследователей в разные времена. И.Ф.»

— М-да…

Липняковский смотрел то на письмо, то на эту Василису, беспокойно ерзавшую на стуле. Ну, с ней-то было ясно. Конечно, ничего не знает. Но вот дом ее! Это большой вопрос. Хотя, если этот Фролов ушел навсегда, то он у нее ничего не оставил бы. Или все-таки оставил, чтобы однажды, когда погоня отстанет, вернуться потихоньку? И зажить новой жизнью? Такое возможно. Но если он чего и оставил, так речь может идти только о деньгах. С собой-то он унес хоть и крупную сумму, но, с другой стороны, и жить на эти валютные сбережения удастся недолго. И без всякого шика. Так на что он мог рассчитывать, убегая? А на то, что, если сам погибнет, хоть бабе достанется, которая согревала его в своей постели «в разные времена». И стоит ли ради каких-то денег?.. А что на это скажет начальство? Не прикажет ли оно перетряхнуть весь ее дом, с распарыванием перин и подушек? И, опять же, чего ради?..

А может, просто вторую записку убрать? Но как объяснить появление Василисы? Да бог с ним, в конце концов, пусть еще Турецкий посмотрит, может, у него дельная идея появится…

Липняковский протянул женщине конверт и шариковую авторучку.

— Напишите мне, пожалуйста, ваш адрес и номер телефона, если есть, и можете отправляться по своим делам. Но предупреждаю: никому ни слова, иначе за вашу жизнь я не отвечаю, это понятно?

Она потерянно кивнула и стала писать на конверте. Закончила, протянула следователю. Витольд посмотрел и сунул конверт в ящик стола.

— А телефона у меня нет, — сказала она виновато. — То есть Коля мне оставил, но я могу только кнопку нажимать, если он позвонит. А номер я не знаю. И он не звонит.

Хотел было сказать Липняковский, что никогда уже не позвонит ей Николай, но промолчал. Зачем лишние слезы? У нее и так в голове все перемешалось.

— Идите, Василиса Захаровна. Если чего потребуется уточнить, я найду возможность встретиться, чтобы не привлекать к вам внимание. А вы помалкивайте. Он, кстати, ничего не оставлял?

— Да… как сказать… — она потупилась, и Липняковский насторожился. — Денег оставил… не очень много. Хотя он аккуратный был, всегда вперед платил.

Что ж, следователь так и подумал.

— Ну и хорошо. Никому не рассказывайте, а я, считайте, и не слышал. Всего доброго.

Василиса вышла, а Витольд, поглядев ей вслед, подумал, что у Куратора, которого теперь, кажется, можно называть так уже без кавычек, губа была не дура. Он вспомнил тело Фролова, лежавшее на цинковом столе, в морге. Крепкое, жилистое. И пальцы стальные. Пятьдесят семь лет всего мужику было? Немного… Или очень много?.. «Чекист» из советского прошлого… Вон куда скатился… К бандитам… Значит, такая судьба выпала… Подумал вдруг о себе: а сам так смог бы, ну, если б сложилось? И первый ответ был: нет! Никогда… Но, подумав, покачал головой из стороны в сторону, не то чтобы сомневаясь, но… что-то вроде бы томило. А разве у этого, у Ивана, жизнь была? Система трещала и ломалась на глазах, а ты — в самом ее эпицентре… И как бы себя повел на его месте? Если бы самому, скажем, пришлось?..

Но Витольд Кузьмич вовремя вспомнил расхожую фразу, которой постоянно козыряли еще недавно журналисты всех средств массовой информации: «История не знает сослагательного наклонения»… Это верно. А раз так, то нечего и задаваться вопросом, что было бы, если бы все было иначе?..» Работать надо.

Телефонный звонок оторвал от размышлений на общеисторические темы…

— Витольд Кузьмич, срочно подойдите в приемную.

Это позвонила секретарша Рогаткина. Что за срочность такая? Опять, что ли, Генеральная прокуратура?

— На проводе наш мэр, — негромко, зажимая ладонью микрофон трубки, сказала женщина. — Кажется, очень взволнован. Искал Геннадия Викторовича, а я сказала, что на месте только вы. Вот, — она протянула трубку.

— Слушаю, Липняковский.

— Здравствуйте, это Смородин Виталий Семенович. Как вас, простите?

— Витольд Кузьмич.

— Я очень вас прошу, мне надо срочно переговорить с вами. Вообще-то я хотел бы с Рогаткиным, но он куда-то отъехал надолго, а дело не терпит отлагательства. Вы не могли бы прямо сейчас подскочить в мэрию? Если надо, я готов машину подослать.

— Нет, спасибо, не надо. А что за вопрос? Это я к тому, что, может быть, какие-то материалы с собой захватить, Виталий Семенович?

— Я думаю, вам ничего не надо брать с собой. Итак, я вас жду…

Черт возьми! Беги туда, вернись сюда… От прокуратуры до мэрии пять минут езды. Идти пешком — пятнадцать минут, но по этой жаре? Прошу простить…

— Мэр вызывает, срочно нужна машина, — сказал Липняковский.

— Водитель внизу. Спускайтесь, я ему скажу, — ответила секретарша, снимая трубку внутреннего телефона…

Мэр Смородин был явно взволнован. Или ловко делал вид. Он поднялся навстречу грузному Липняковскому, и Витольд Кузьмич подумал, что их встреча, вероятно, выглядит комично: мэр казался точной копией следователя, но только уменьшенной в два раза.

Пожали руки, Смородин показал рукой на стул у приставного стола, сам сел напротив, сложил руки под подбородком, придав себе задумчивую позу.

— Витольд Кузьмич, я хочу сделать официальное заявление. Вы будете записывать?

— Вероятно, лучше это сделать вам самому. И не надо будет никаких свидетелей, я имею в виду понятых, — кинул пробный шар следователь. Интересно, как он отреагирует?

— Нет, я думаю, что лучше, если станете записывать вы, дать вам бумагу, ручку?

Терпеть не мог Липняковский ненужной писанины, а здесь, чувствовал он, речь пойдет именно об этом. Но с мэром не поспоришь, многие в городе знали, какой крутой у него характер, и связываться не хотели. Запросто ведь может перекрыть кислород, а как это делается, никого учить не надо.

— Давайте, — безнадежно согласился следователь, доставая из кармана очки.

Но уже после первых двух фраз Витольд Кузьмич понял, что все трудности, связанные с проблемой вызова господина Переверзина в прокуратуру для дачи свидетельских показаний по делу о «конце света», отпали сами собой. Господин олигарх, или кто он там на самом деле, самостоятельно залез в капкан, выбраться откуда ему будет не так просто, как может показаться на первый взгляд…

Следователь старательно записывал свидетельские показания о том, как Переверзин вот здесь, в кабинете мэра, недавно требовал от него разорвать договор с местными программистами и заключить с его фирмой. А в случае несогласия угрожал всякими санкциями — и со стороны краевых властей, и со своей собственной, вплоть до угрозы подослать какого-нибудь маньяка.

Липняковский записывать-то записывал, но не верил тому, что рассказывал мэр. Это ж надо быть совсем сумасшедшим, чтобы действовать с такой наглостью и фактически открыто. А ладно, подумал он, мое дело записать, а Смородин пусть читает и подписывает собственные показания. И Рогатину — на стол. Решайте сами, что делать с этим бредом.

Когда странная исповедь закончилась, мэр, прочитав и расписавшись на каждой страничке, вернул следователю столь своеобразную «явку с повинной», после чего хитро ухмыльнулся и полез в ящик собственного письменного стола. Покопавшись и чем-то позвякав, он достал… магнитофонную кассету и протянул ее Липняковскому.

— А вот это — доказательства, свидетельствующие против Переверзина.

— Что? — не поверил следователь.

— Обычная кассета, — пояснил мэр. — Вы только никому не говорите, пожалуйста, но у меня здесь смонтирован магнитофон. Юг, понимаете, соблазнов много, ходоков еще больше, и каждый норовит что-нибудь урвать, пользуясь поддержкой властей. Вот и пришлось, не от добра, сами понимаете. А когда господин Переверзин посетил меня накануне для серьезного и важного разговора и изложил суть своего предложения, я сказал, что тут следует хорошо обдумать, прежде чем принимать ответственное решение. И перенес встречу и разговор на сегодня. И теперь вы с господином Рогаткиным можете убедиться, что в моем заявлении нет ни слова выдумки. Я по глазам вашим видел, что не сильно вы верите своему мэру. Ничего не поделаешь, молодой человек, это всеобщее заблуждение, что к власти рвутся, чтобы красть. И никто не хочет верить, что человек пришел работать — честно и добросовестно. Как это делали наши с вами отцы, как нам завещали, черт возьми! Так что можете располагать материалами по своему усмотрению и на пользу делу.

— Вы меня удивили, — честно сознался Липняковский, пряча кассету в карман. — Спасибо. Это для следствия хорошая помощь.

— А как продвигается, если не секрет? Только вы поймите, я никоим образом не хочу оказывать на вас какое-либо давление. Просто интересуюсь.

— С этими вашими материалами, — Витольд Кузьмич хлопнул себя по карману, — пойдет быстрее. Нам, как вы, возможно, знаете, помогают двое следователей из Москвы, причем один — из Генеральной прокуратуры.

— Да, я в курсе. Геннадий Викторович говорил. Ну, спасибо вам за помощь, и жду результатов, по возможности скорее. Только не делайте ошибки и не подгоняйте факты под заранее сформулированную точку зрения. Желаю удачи, Витольд Кузьмич.

«А он — мужик-то совсем даже приличный, но почему столько сплетен о его махинациях? Ведь дыма без огня не бывает, объективная истина…» Не знал еще Липняковский, что ответ на его вопрос уже записан на пленке хитроумного и находчивого мэра, в его беседе с господином Переверзиным. Но для этого надо было прослушать всю пленку — от начала до конца.

Глава пятая НИКАКИХ ПОДВИЖЕК

Расследование аварии в городских электрических сетях, если судить о действиях местной прокуратуры по гамбургскому счету, мало интересовало Александра Борисовича.

Тут как-то он употребил это устаревшее выражение в разговоре с Линой, и она спросила, а что это такое? И при чем Гамбург? Это город или фамилия, которая часто появляется в титрах среди создателей телевизионных сериалов? Турецкий засмеялся: город, конечно. И рассказал прошлую, еще дореволюционную, историю.

Раньше борцы, как спортсмены, выступали главным образом в цирках. Причем, чтобы вызвать максимальный интерес, а также цирковые сборы, заранее договаривались о том, кто сегодня будет победителем. Типа нынешних «договорных матчей». Вчера, к примеру, был ты, сегодня — я, завтра — опять ты, и публика будет без конца ожидать окончательного судейского решения: кто самый сильный в мире? Интрига сохраняется, и цены на билеты растут. Но однажды, скажем, раз в году, все знаменитые борцы собирались в городе Гамбурге и на арене, при наглухо закрытых дверях, без посторонней публики, проводили между собой настоящие чемпионаты, чтобы установить истинного победителя. И этот «гамбургский счет» был уже непререкаемым. Отсюда и крылатое выражение. При гамбургском счете нет места лжи. Такая вот легенда… очень похожая на правду. Но лучше не сомневаться, так выглядит красивее, во всяком случае…

Итак, расследование аварии являлось лишь вынужденной формой сотрудничества Александра Борисовича с властями города Новороссийска, с меркуловской властью, даже с определенной властью жены Ирины, пославшей вдогонку за мужем Антона Плетнева. И сколько бы последний ни уверял Сашу, что у них с Ириной никогда ничего не было, сам Турецкий мало этому верил, а правильнее сказать, совсем не верил, ибо знал человеческую породу. Да и потом: верить — значило делать немедленные выводы и какие-то кардинальные «телодвижения». А этот процесс «возвращения на круги своя» его как-то не увлекал в данный исторический момент. У него было интереснейшее дело о потере человеком памяти, и была поразительная женщина, от которой ну никак не хотелось отрываться.

Но, с другой стороны, на него все больше давила необходимость принять решение, как бы ни хотелось того избежать. Они ж ведь не оставят в покое. И тетка, и Ирина, и Костя, и остальные, включая дочь Нинку, слово которой для Турецкого почему-то всегда оставалось решающим. Наверное, потому что дочь… Но самым «решающим» оказалось, как ни странно, слово Лины. Даже ничего и не просчитывая наперед, она знала, что их почти «курортный» роман должен вот-вот закончиться. И повторяла это. И уверяла Сашеньку, что речь здесь не о злых дядях и тетях, а о том, что ни один «роман» ни к чему путевому не приводил. В лучшем случае он надолго оставался в памяти терпким, пьянящим воспоминанием, от которого и сердце болело, и крамольные мысли появлялись — из области предположений типа: а если бы я тогда решился, или решилась, то по какому бы руслу жизнь потекла? И все это — без ответа и какого-либо оправдания. Но в конце наверняка выглянет трусливая такая мыслишка: ну и правильно сделал, что отказался, неизвестно, лучше было бы, а тут у тебя давно все «устаканено», а если и нет, то ты все равно знаешь, что на раскаявшихся грешниках весь Божий мир держится. Да и куда ему деваться?..

Но это — потом, а сейчас мысли и желания у Турецкого еще вовсю бунтовали! Он не хотел примириться с неизбежным, казалось, что это только других людей ожидает стандартное решение вопроса, но только не его!.. И чтобы хоть чем-то оправдать эту свою самостоятельность, Александр Борисович силком, что называется, подтягивал себя к выводу о том, что его каприз, — пусть они так называют! — все же имеет под собой основания. А раз так, то нечего и торопиться с принятием окончательного решения.

Ну, вот и вывернулся. А заодно получил возможность хотя бы еще какое-то время сжимать в объятьях и самому полностью растворяться в потрясающей женщине. Пусть этот процесс и не станет вечным, и даже, увы, не будет продолжительным, как любое счастливое сновидение, которое больше никогда не повторяется. Но оно еще есть, оно существует, я живу в нем… И отстаньте от меня!

И тут Александру Борисовичу виделась четкая взаимосвязь, как бы охранявшая это его сильное, даже очень сильное, увлечение, которое Лина называет «курортным романом». То есть, пока существует потерявший свою биографическую память Полковник Володя, бомж с новороссийского бульвара, пока в душе, подобно «пеплу Клааса», не гаснет желание отыскать Володину потерянную правду, до тех пор, иначе говоря, до самой последней минуты поиска, сколько бы он ни длился, будет существовать рядом и восхитительная Лина. Ибо одно без другого, как и без третьего, возможно, без четвертого и прочего, существовать не может. Это ли не выход из тупика?! А ты «молоток», однако, Турецкий!

Но это и не значит, что можно тянуть вечно. Или тебе это в конечном счете удастся. Вот и самооправдание…

Володи не было нигде. На бульваре вообще отсутствовали бомжи, — слишком жарко. На пляже, на привычном месте у сломанного лежака, Володя тоже отсутствовал. А бродить по бесконечному пляжу в поисках раздетого человека — занятие абсолютно пустое и бессмысленное. Голые — все равны и одинаковы. Баня, говорят, уравнивает, пляж, видел Турецкий, — тоже.

Оставался железнодорожный вокзал с его платформами, под которыми господа бомжи иногда отдыхают, вкушая послеобеденный кайф, да пустые пристанционные строения, заброшенные за ненадобностью бараки чуть ли не военных еще времен. На машине это — недолго.

Александр Борисович уже видел некоторых знакомых Володи, но сейчас, среди разморенных жарой, весьма относительно «чистых» мужиков, он никого знакомого не увидел. Осмотрелся и спросил, стараясь сохранять независимую вежливость:

— Господа, никто не скажет мне, где можно найти Полковника Володю? Мы договаривались о встрече, но я невольно подвел его, дела задержали, а предупредить вовремя не смог. Я был бы вам очень признателен. — И Турецкий достал из кармана заранее припасенную пятидесятирублевую купюру.

Не велика, конечно, цена откровенности, но, с другой стороны, совет ни к чему и не обязывает.

— Я думаю, что вы найдете его на старом пляже, у старого катера. Если не знаете, по шоссе на юг, там спуск увидите. Километров пять от города. Господин Полковник с дамой променад устраивают! — не выдержал серьезности, хихикнул жутко небритый бомж в рваной майке. — Мадам зовут Алина! Но не суйтесь близко, наш Полковник, оказывается, жутко ревнив. А впрочем, желаю удачи, Алина не из тех, кто отказывает богатеньким клиентам…

Общий смех подтвердил слухи о невысокой нравственности Володиной подруги. Но Турецкий отдал оборванцу купюру, поблагодарил и ушел.

Вообще-то говоря, известие ничего хорошего не сулило. Заниматься Володей — это куда ни шло, в конце концов, даже дело чести и совести. Но какая-то дама с сильно пониженным уровнем нравственности? Это уже лишнее.

Вот об этом и размышлял теперь Турецкий, направляя свою, взятую в кредит, машину к выезду из города в южном направлении. А вдруг у Полковника роман? И чем он хуже Турецкого? Значит, одному можно, а другому — никак? Неплохо бы с Линой посоветоваться в этой ситуации. А что, в этом есть резон…

Но Александр Борисович как вспыхнул идеей, так же быстро и погас. Какая, к дьяволу, Лина?! Она же, помимо того, что носит гордое звание «прекрасной любовницы генерала Турецкого», еще и заведующая отделением кардиологии Центральной городской больницы. А «милый Сашенька» совсем уже обнаглел, вытаскивая ее на какие-то опознания и прочие розыскные мероприятия. Оно, конечно, хорошо и льстит возбужденному самолюбию, но отдает обыкновенной наглостью. Так нельзя, надо думать и о будущем этой замечательной женщины, когда «заезжий Турок» отвалит в свою Москву, а она останется…

А чего она останется? Вот бы ее в Москву перетащить! Хорошие доктора везде нужны… Но это уже — мечты, из области беспочвенных рассуждений… И Турецкий решил не менять свой курс к старому катеру.

Тот рваный бомж, он таки прав оказался. Еще остановившись на обочине, возле крутого обрыва, по краю которого вниз вилась узкая тропинка, заросшая жесткими кустиками очень пряно пахнущего растения, похожего не то на вереск, не то на пастушью сумку, Турецкий посмотрел вниз, на пляж, и увидел его. Катер, разумеется выброшенный некогда штормом на берег. Собственно, и не катер, а его ободранный остов. А на деревянном, видно, прогнившем настиле палубы, на каких-то разложенных тряпках «изволили отдыхать» две фигуры: плотная — мужчины и очень хрупкая — женщины.

Турецкий решил не испытывать судьбу. Сложив ладони рупором, он крикнул вниз:

— Володя! Господин полковник!

Других фигур близко не наблюдалось, все-таки далеко от города, и эти двое, точнее один из них, должен был бы откликнуться на столь изысканный призыв.

Поднялась женщина, посмотрела наверх из-под козырька ладони, а затем стала расталкивать мужчину. Турецкий не стал ожидать и начал спускаться на пляж.

Когда он подошел ближе, «амазонка» успела накинуть на свою тощую фигуру какое-то подобие сарафана, что ли. А Володя, — это оказался действительно он, — так и остался сидеть в своих странных «семейных» трусах. Он, кстати, успел уже хорошо загореть.

— Приношу свои извинения, господин полковник, — серьезно поприветствовал Володю Александр Борисович. — Извините, что невольно потревожил. Но вы, кажется, уже в курсе того, что в нашем с вами вопросе, к счастью, начали наконец происходить некоторые изменения. И поэтому я приехал, чтобы обсудить их с вами. Ваша дама нашей беседе не помешает, но, мне думается, что будет гораздо лучше, если она узнает о вашем решении немного позже и от вас, а не от посторонних и незнакомых ей людей. Не так ли?

— Я с вами полностью согласен, Александр Борисович, — вежливо ответил Володя. — Алина, сделайте одолжение, пройдитесь немного по пляжу, может быть, вы наберете немного сухого дерева. Из которого мы с вами потом разложим костер. Время обеда уже подходит, — он улыбнулся. — А мы тем временем побеседуем с Александром Борисовичем по ряду вопросов, не терпящих отлагательства, я правильно вас понял? — он посмотрел на Турецкого.

— Абсолютно верно, господин полковник.

Недовольно покряхтывая, женщина, которая оказалась более пожилой, нежели представлялась сверху, с обрыва, напялила на широкие ступни довольно сносные кроссовки и нехотя отправилась на сбор дровишек.

— Я вас внимательно слушаю, Александр Борисович…

Странное дело: вежливость, причем не показная, а как бы врожденная, или привитая в семье, у него не забылась и никуда не исчезла. И Турецкого он прекрасно помнил. Наверное, и своих сотоварищей по несчастью — тоже. Хотя отчасти и все они тоже составляли уже прошлое Володи. Такой вот парадокс. Это «прошлое» он помнил, а полугодичной или даже месячной давности — нет.

А еще Турецкого поразил недавно, когда они с Линой присутствовали при встрече Володи с его предполагаемой дочерью, которая так и не смогла узнать в этом бомже своего папу, такой вот факт. Женщины уже отошли в сторону, увидев бессмысленность дальнейшего проведения опознания, а Турецкий, желая подбодрить Володю, потому что полагал, что тот расстроен такой неудачей, сказал ему: «Ничего, мол, мы с вами еще увидим небо…» — и не закончив известной чеховской фразы, спросил: «Как там дальше-то»? И Володя, потерявший свою биографическую память — явление, кстати, встречающееся далеко не так часто, — вдруг произнес, как бы между прочим: «Увидим небо в алмазах». И не обратил никакого внимания на свои слова. Значит, они сидели у него глубоко в подкорке, что называется. И другой вывод: нет, не все он забыл из своего прошлого, что-то помнит! Но что? А вот тут надо суметь «раскачать» его, найти те островки, за которые зацепилась и еще держится ускользающая память человека…

Они потом долго разговаривали с Линой. Турецкий пообещал связать ее с московским психиатром Станиславом Густавовичем Зильбером, с которым однажды имел дело при расследовании очередных криминальных событий, иных причин и не могло быть. И он помнил, что старый профессор оставил в его памяти интересные мысли и советы. Но пока, так получалось невольно, Александр Борисович отделывался и перед Володей, да и перед Линой, одними обещаниями позвонить в Москву и проконсультироваться, а сам ничего не делал, и время шло. Однако когда он тут же задавал себе вопрос: а сколько времени прошло с момента данного им обещания, — тут же с юмором осознавал, что разговор-то состоялся практически вчера! А казалось, чуть ли не в прошлом столетии. Вот они, временные «обманки»…

Нет, надо попробовать буквально сегодня и прозвониться к старику. Но для этого необходимо отыскать его телефонный номер. И он есть, но в Москве, дома, в ящике стола, в какой-то из записных книжек. Да только просить об этом Ирину не хотелось. Она еще только собирается прилететь, и когда это случится, он не интересовался. И не будет, ибо любой разговор с ней обязательно вызовет массу вопросов из серии: «Что это?», «Для чего это?» и «Зачем тебе это надо?». Значит, и ответы на них последуют уклончивые, в смысле: «А не пошли бы вы все со своими советами?» Но главный ответ, уже для себя, следует искать среди знакомых психиатров Лины. Для чего надо с ней встретиться. И Володю привезти с собой. И постараться уложить его на обследование в клинику. Но перед этим получить согласие и направление от врачей. А для этого необходимы четко сформулированные требования к больному. А за этим… а затем… и так далее, бесконечно. Но с чего-то же все равно придется начинать, делать наконец первый шаг!

Единственное, в чем Александр Борисович был абсолютно уверен в настоящий момент, это в том, что начинать ему придется в любом случае с Лины. Сейчас надо заручиться согласием Володи, а затем звонить Лине и договариваться уже конкретно.

— Что я вам хочу сказать, Володя, — начал он. — Кажется, у нас появилась возможность… Точнее, я бы сказал, необходимость провести ваше максимально полное медицинское освидетельствование, вы понимаете, что это такое?

— Да, что-то вроде диспансеризации, — спокойно ответил тот, снова поразив Турецкого.

«Ну, откуда у него сохранилась в памяти эта терминология? Каким образом?» Но виду не подал, принял как должное. Спросил только, на всякий случай:

— А вы когда в последний раз ее проходили?

— Не помню, — отмахнулся Володя, натягивая на себя относительно чистую ковбойку. — Что ж, если надо, то я, пожалуй, готов… Только у меня появилось одно обстоятельство, Александр Борисович. Несколько неожиданное, — он посмотрел ясными глазами на Турецкого и улыбнулся по-ребячьи. — Дело в том, понимаете ли, что у меня… одним словом, я встретил женщину, которая… ну, как бы выразиться поточнее? Прониклась некоторыми симпатиями ко мне. И, таким образом, обрела некую зависимость от моих поступков. Поэтому не знаю, поймете ли, те шаги, которые я мог бы предпринять несколькими днями раньше, теперь могут быть ею, я имею в виду Алину Борисовну, истолкованы в превратном смысле. Я… понятно излагаю?

— Да уж куда яснее! Но, позвольте и мне, в свою очередь… — Турецкий едва сдержался от саркастической ухмылки: вот, мол, сидят два дипломата и старательно «темнят», не решаясь нечаянным жестом или словом выдать грандиозные секреты своих государств, — высказать предположение о том, что Алина Борисовна не страдает потерей своей биографической памяти. Или все же есть?

— Нет, с памятью у нее все в порядке.

— Отлично. Тогда, я уверен, нам с вами беспокоиться совершенно не о чем. Вы полежите в клинике, сдадите все необходимые анализы, вас обследуют врачи, определят степень вашего здоровья, а к вопросу о вашей помощи своей новой знакомой можно будет вернуться, когда вы почувствуете себя лучше. Я полагаю, это логично?

— В принципе да… — с долей некоторого сомнения согласился Володя. — Надо будет только аккуратно предупредить ее, чтобы случайно, по неловкости, не обидеть ее. Женщина — ранимое существо, — словно оправдываясь, улыбнулся он.

«Выражения, однако…»

— Я уверен, Володя, что ваш разговор с ней может состояться, когда мы вернемся в город. Я попытаюсь сейчас созвониться с врачами и договориться о том, когда вас положат на обследование. Эти вещи каждая женщина должна прекрасно понять. И вот перед тем, как я отвезу вас уже в клинику, вы и сообщите Алине Борисовне о нашем с вами совместном решении. Вызванном прежде всего суровой необходимостью, а не чьим-то капризом.

— Да, я, пожалуй, соглашусь с вами…

— Это будет тем более правильно, что она сможет сообщить о вашем решении и вашим коллегам с бульвара, чтобы они не волновались по поводу вашего неожиданного исчезновения, верно? Они ведь будут волноваться?

— Не думаю… Это все-таки не та публика, Александр Борисович, которая в открытую станет демонстрировать свои эмоции и долго переживать по поводу такого же, как они, человека. Нет… Посожалеют, может быть, что не услышат новых историй из моей богатой впечатлениями жизни, а потом забудут. Появятся новые заботы — простые, но обязательные, скоро ведь зима, придется устраиваться как-то. Я вот тоже начал подумывать…

— Да, вы говорили о своем желании пройти южнее по побережью и провести зиму где-нибудь в окрестностях Сочи.

— Да? В самом деле? — слегка удивился Володя. — Это было бы совсем неплохо. Я не люблю холода. Жить, я вам скажу, Александр Борисович, надо там, где тепло. Больше того, я пришел к выводу, что у нас, в России, и люди так часто неприветливы и даже злы по той причине, что им постоянно холодно. А от холода рождается равнодушие. Образуется определенная последовательность…

— Мне чрезвычайно любопытно то, о чем вы сейчас сказали, Володя, — осторожно отреагировал Турецкий. — Интересное суждение. И что, вам приходится часто размышлять на эту тему?

— Как получается, не знаю, право…

— А примеры для подтверждения своих постулатов вы откуда черпаете? Из собственной жизни или, скажем, из прочитанных когда-то книг?

— Знаете ли, они как-то сами всплывают… Думаю, все-таки из прошлой жизни. Она ведь была, я полностью отдаю себе в этом отчет. И книги некоторые, когда вижу их на прилавках, узнаю. Но…

— А вы не могли бы поделиться со мной своими наблюдениями за этим процессом? Ну, например, чего больше «всплывает»? Какие-то конкретные действия? Эмоциональные проявления в связи с чем-то? Пейзажи? Картинки бытового содержания? Может быть, лица когда-то знакомых, но забытых людей? То есть в каком виде возникают ваши воспоминания?

— Сами по себе, никакой связи, — быстро ответил Володя, словно вопросы были ему крайне неприятны. — Могу сказать только одно: конкретные действия отсутствуют, и это тяготит больше всего. У меня, естественно, нет никаких доказательств и фактов, но постоянно появляется в душе чувство непонятной вины. И, мне кажется, что если оно возникает, значит, на чем-то все-таки основано. Нет, я не способен, наверное, убить, но… оскорбить? Отчего же?.. И эта неопределенность… она не дает жить спокойно. Касательно эмоций? Да, были люди, которых я терпеть не мог, даже ненавидел, но кто они? Не помню… Спрашиваете, пейзажи и картинки быта? Ну, на зрительную память я никогда, наверное, не жаловался. Да, возникают пейзажи, но они — абстрактные какие-то, есть очень красивые… Вот как сейчас, — он рукой показал на морскую даль с серо-голубым силуэтом судна на горизонте. — А быт? Совершенно отсутствует.

— Ну что ж, Володя, мне кажется, докторам есть о чем с вами побеседовать… Так не будем откладывать?

— Я готов, но… — он кивнул на Алину, набравшую небольшую охапку выброшенного на берег, выбеленного морской водой хвороста. — Вы обещали помочь с ней.

— Насчет оказания ей немедленной помощи я не готов, но объяснить то, что касается конкретно вас, полагаю, труда не составит.

Александру Борисовичу в данный момент только и не хватало возражений со стороны Алины Борисовны. Надо же, сколько аллюзий!

А вот вести переговоры с Капитолиной Сергеевной в присутствии господина полковника ему вовсе не хотелось, и он, извинившись, собрался было отойти подальше в сторону. Но что-то его остановило. Может быть, взгляд Володи, брошенный им на трубку мобильного телефона. И уже ни о чем не думая, чисто механически, Турецкий протянул трубку Володе со словами:

— Вы извините меня, господин полковник, может быть, вам надо позвонить куда-то? — и поймал, наконец, себя на мысли, что ход им сделан просто потрясающий, если Володя еще и отреагирует соответствующим образом.

Где-то же слышал Александр Борисович, что человек, потерявший, вот так же, биографическую память, между тем привычно общается со знакомыми ему в «прошлой жизни» предметами. И — чем черт не шутит?!

Володя взял трубку, взглянул на высветившийся экран, осмотрел ее со всех сторон, улыбнулся чему-то и привычно — это немедленно отметил Турецкий, — держа в правой руке, большим ее пальцем ловко набрал номер. Приложил трубку к уху. Но тут же на лице его появилось разочарование. Турецкий почти выхватил трубку из Володиных рук и высветил номер:

232-76-54. Семизначный номер, значит, город, как минимум, областного значения. И совсем не обязательно это — Москва. Но уже есть зацепка! Похоже, в Володиной голове сработал автомат! Чисто механически рука набрала телефонный номер, который Володе, вероятно, приходилось набирать по сотне раз на дню, вот он и врезался в память. И «благодарная» память, выкинув все остальное, его оставила — как последнюю соломинку. Красиво, конечно, однако вряд ли медицина согласится с таким толкованием…

— Наверное, вам ответили, что номер набран неправильно?

— Да, — не удивился Володя, будто уже забыл о том, что пытался куда-то прозвониться.

— А вы случайно не помните, чей номер только что набрали? Имя человека? Организации? Город?

— Я? — он улыбнулся беззащитно. — Не знаю, вероятно, это произошло по привычке, чисто автоматически. А это разве имеет значение?

— Если б вы вспомнили, тогда да, а так?..

Но в голове уже прокручивалась новая мысль: областной город… номер остался в телефонной «памяти», прозвонить по крупным городам, где-то должно же клюнуть! Муторно, суматошно, но в этом уже имеется хоть какая-то надежда! Надо немедленно сообщить Лине об этом событии, быстренько класть мужика в больницу и начинать методичные «прозвоны» по всем, без исключения, близлежащим областям. Кажется, действительно нет худа без добра…

Вторично Мила появилась в прокуратуре ближе к вечеру. Практически весь рабочий день, после того как ознакомилась с материалами следствия, она провела на электростанции, куда ей, по требованию Липняковского, немедленно был разрешен допуск.

Антон же отправился на Октябрьскую, где проживал в двухкомнатной квартире вместе с отцом и матерью опознанный наконец Химик. Он же, по сведениям из уголовного розыска, Саломаткин Михаил Петрович, семьдесят пятого года рождения, прописанный по адресу… и так далее. Только теперь будет он прописан уже по новому адресу, последнему в своей беспутной жизни, на Гниловском городском кладбище.

В своей жизни Миша-Химик два раза тянул срока. Сперва по статье 108 УК РСФСР — умышленное тяжкое телесное повреждение, за что и отсидел 5 лет, в которые ему зачли и полтора года судебного разбирательства, а два года спустя, после выхода на свободу, — снова сел, уже по статье 163, пункт 2-а, уже УК РФ, — за вымогательство, совершенное группой лиц. Попросту говоря — типичный рэкет середины девяностых годов, обошедшийся Химику в шесть лет «крытки». Одиннадцать годков из отпущенных ему Богом тридцати двух — это впечатляет. И если бы его не «остановил» Куратор, неизвестно, за что тянул бы свои последующие срока «спокойный, послушный мальчик», каким его в детстве называли родители. Да и сейчас ничего бы не имели против, если бы он только почаще домой являлся, а то носится неизвестно где.

А вот во дворе, как выяснилось, Мишка-Химик был заметной фигурой. Прозвище он, кстати, получил за свою особую любовь к пиротехнике. Постоянно «химичил» что-то, а потом во дворе с жутким треском и грохотом взлетали ракеты, фейерверки китайские, только по чистой случайности не устраивавшие по соседству пожаров. Но, видно, именно здесь и проявлялся подлинный талант Миши. Потому что все остальное у него было связано с проявлениями хулиганства и бандитизма.

Весть о его смерти, однако, как говорили Плетневу оперативники, прибывшие раньше его для проведения обыска в квартире Саломаткиных, не вызвала у пожилых и каких-то никчемных родителей заметного горя. Правда, охнула мать, нахмурился отец, узнав, что сынок был попросту задушен тем человеком, которого сам собирался убить. А так «сильной» реакции не было. Зато соседи, которых помог опрашивать Антон, те вроде бы даже вздохнули с облегчением. И их можно было тоже понять.

Оказывается, Мишка был тут с детства заводилой, его все в соседних дворах давно знали, к нему, высокому, накачанному парню с красивой, «мужественной» внешностью, тянулись и окрестные мальчишки, и девчонки. Но примером, как продемонстрировал финал его непутевой жизни, он оказался отрицательным… Поэтому, надо понимать, с облегчением и вздохнули родители подраставшей в округе пацанвы.

Собственно, в квартире Саломаткиных ничего, представляющего интерес для следствия, обнаружено не было. Зато обыск в отсеке сарая, точнее, в боксе для стоянки автомобиля кооперативного гаража, дал результат. Ну, старый мотоцикл марки «ИЖ» интереса не представлял, зато среди инструментов и тряпья был обнаружен пистолет Макарова со спиленным номером и запасными обоймами, а также толстая пачка валюты — американских долларов.

Огорченные и, видно, сильно обиженные на сына, родители объяснить происхождение денег и оружия, естественно, не могли, а выдать находки за свое накопленное добро, это ж на кого надо было рассчитывать-то? Был составлен протокол в присутствии понятых, тех же соседей, и обнаруженные улики преступной деятельности Михаила Петровича Саломаткина изъяты.

Оружие отправили к экспертам-криминалистам и баллистикам для идентификации, а валюту пересчитали и… внесли «запредельную» в понимании родителей сумму в тот же протокол изъятия. Вот последнее, похоже, как раз больше всего и опечалило стариков, с откровенной неприязнью поглядывавших на оперативников, производивших обыск.

Антон Плетнев тоже не представлял исключения и, чувствуя на себе их, очень мягко говоря, недружелюбные взгляды, размышлял, откуда они берутся, эти бандитские семьи? Послушный мальчик? Убийца! Ведь если б задавили не его, он бы обязательно шлепнул беглеца сам. Вот и эти деньги наверняка получены были за какое-то очередное его «послушное» убийство. Или ограбление. Или избиение и прочее, прочее, опыт-то уже имеется! Так что говорить здесь не о чем. Раздавил его мужик, как клопа вонючего, и туда ему дорога…

А все равно, подумал Антон, наверное, им было обидно. Может, и этому, задушенному, но, определенно, больше второму — Логопеду, которого, ко всему прочему, еще и зарезали, как свинью, обчистили карманы и вышвырнули из поезда. Важную работу сделали «послушные мальчики», человека убили, а гонорар просвистел мимо рта. Ведь еще ни один заказчик до конца акции, когда имеется полная уверенность, что свидетель ликвидирован, не заплатил исполнителю ни копейки. Поди, испуская дух, успели подумать, что это несправедливо, что вперед надо было брать. Может, когда деньги уже в кармане, и помирать не так страшно? А то бежать от судьбы приходится, так и не получив гонорара. Конечно, обидно.

И каково родителям Химика, у которых прямо из-под носа менты «уводят» такие «бабки»? Поневоле возненавидишь милицию… Не сына, нет, сынишка — что, он же послушный мальчик… был.

Таким образом, видел Антон, среди пятерых покойников оставался неизвестным лишь один — тот самый уголовник, который «зачищал» по второму кругу. Но он был явным уголовником, а Министерство юстиции, в чьем ведении находились теперь места заключения и исправления преступников, не торопилось с ответом. Правда, обещал МУР. Но ведь и день еще не кончился!..

И Плетнев помчался в прокуратуру.

Милу ему ждать фактически не пришлось. Она позвонила Антону и сказала, что все для себя необходимое просмотрела, а теперь едет к ним, в прокуратуру, и просит, чтобы срочно доставили из СИЗО, или где тот содержится, дежурного оператора Платонова. У нее есть к нему серьезный разговор. Плетнев попытался было выяснить какой, но Мила отрезала:

— Важный, — и отключилась.

«Неужели нашла? — подумал Плетнев. — Вот умница какая! Ах, хороша девушка!..»

Но потом он вспомнил ехидное сообщение Турецкого о том, что сегодня или, во всяком случае, не позже, чем завтра, сюда пожалует Ирина Генриховна. И подумал, что если еще утром он обиделся на то, что Саша не поверил ему, то сейчас Антону стало это совершенно безразлично. Вплоть до того, что попросту наплевать. А почему? Да потому, наверное, что Мила заняла полностью за сегодняшнее утро — про минувшую ночь и говорить не приходится! — все его мысли, и ни о ком другом он больше не хотел думать. И не будет. Вот так, прямо, и придется сказать этому упрямцу, чтоб он утих и заткнулся со своими истериками: никому его жена, кроме самого Турецкого, не нужна. А что касается Васьки, так тоже ничего страшного не произойдет, отучится парень за ручку чужой женщины держаться, отвыкнет. Он же — подросток, многого еще не понимает. Ему женщина, похожая на его мать, ею же и кажется… Да и самой Ирине Генриховне неплохо бы стать с ним пожестче, раз уж взялась воспитывать, не разрешать Ваське садиться себе на шею… Впрочем, это — вопрос будущего. Ближайшего, правда…

Но, пребывавшему в понятной эйфории Плетневу как-то и в голову не пришло, что не только его сын, но и он давно уже, если быть совершенно откровенным хотя бы с самим собой, должен был понять, что сам уютно устроился на шее жены своего товарища и слезать как-то не собирался. Может, по той причине, что не считал такую постановку вопроса справедливой для себя: все-таки не он напросился, а, наоборот, именно его та же Ирина Генриховна, с подачи своего мужа, вытащила из омута глухого пьянства и фактически заставила вспомнить все свое прошлое. Что, между прочим, и дало им возможность поймать маньяка-террориста. И это не он, Антон, а конкретно Ирина Генриховна лично, по собственной инициативе, взялась за воспитание Васьки. Антон никогда не просил ее об этом. И сам же Турецкий прежде не возражал. Напротив, покупал Ваське всякие игрушки, тот же ноутбук подарил, с которым теперь сынишка не расстается. В комнате своей дочери поселил, чтоб Ирина не носилась ежедневно на край света, на окраину Москвы. Даже в школу на Комсомольском проспекте, фактически напротив своего дома, помог устроить! О чем это говорит? Да о людской порядочности, в первую очередь…

А ревность? Что поделаешь, конечно, слепое чувство… Она у каждого может возникнуть, даже и без веской причины. На пустом месте.

Не мог он, да и не хотелось Антону разбираться со всеми семейными сложностями Турецких. Но уж если начистоту, то Сашка сам кобелина порядочный, по себе небось обо всех мужиках судит. Но сказать ему об этом, понимал все-таки Антон, это значило обрести в его лице заклятого врага. Причем до конца дней. Ну, что поделаешь, такой характер. Правда, у Плетнева проскальзывала мысль, что Сашка с этой его Капитолиной тоже маленько зарвался, баба-то она видная, эффектная, таких мимо рта, что называется, пропускать грех, а их с Сашкой откровенная уже связь просто в глаза бросается. И если Ирина что-то почует, то придется Турецкому самому до конца дней своих в виноватых ходить. И вот в этом случае ему вполне можно будет оказать дружескую услугу, убедить Ирину, что никакое это у ее мужа не увлечение, а та же бесконечная работа неутомимых мозгов. Ну, втемяшилась ему в голову идея отыскать следы прошлого в биографии какого-то полковника, впавшего в амнезию! Вот и Меркулов — в курсе, даже помогает. И Антон поможет всегда, если Саша просто попросит, а как же! Спокойно так убедить. Помирить, наконец, и снять вопрос навсегда. И такое решение показалось Плетневу наиболее вероятным и правильным. Не мог он и догадываться о том, какой милый сюрприз уже приготовил ему любимый сынишка…

Дежурный оператор диспетчерского пульта управления электростанцией, проводивший тестирование в тот злополучный день, когда произошла авария, был доставлен из СИЗО, где он содержался последние несколько дней, — а это почти с городской окраины. И пока его везли в прокуратуру и закованного — по закону — в наручники, вели в кабинет следователя, Мила успела тоже подъехать. Антон встретил ее внизу и провел мимо дежурного, который хитро подмигнул ему, мол, не теряйся, девочка ничего!

Встретились они уже в кабинете Липняковского. Конвоир еще стоял у двери, ожидая распоряжения. Антон обратил внимание, что парень, лет тридцати, явно не старше, стоит в наручниках.

— А это зачем? — кивнул он на наручники Липняковскому, и тот мгновенно отреагировал по-своему. Приказал конвоиру:

— Наручники снять! Сам пока свободен. Ожидай внизу. Мы тут недолго, и повезешь обратно.

Мила с недоумением посмотрела на Антона, потом с еще большим удивлением на Липняковского и пожала плечами. Подошла к дежурному оператору.

— Это ты — Борис Платонов?

Тот кивнул.

— Рада знакомству, — она протянула руку. Платонов как-то неловко пожал ее ладонь. Немного по-мальчишески шмыгнул носом.

Мила взяла его под руку, подвела ближе к окну и подвинула ногой стул.

— Садись. — И взяла себе второй, от стола следователя, уселась рядом. — Можно на «ты»?

Тот опять кивнул — несколько уже растерянно. Но тут же вмешался Липняковский:

— Это наш подследственный!

Непонятно, против чего он протестовал: против нормального человеческого разговора, что ли? Или приличествующего интеллигентным людям обращения друг с другом? Мила подняла на него глаза, пожала плечами и спросила:

— И что? Уже не человек?

Следователь не знал, что ответить, и промолчал.

— Это ты писал программу? — спросила она у Платонова.

— Не я один. Наше бюро.

— Отличная работа. Поздравляю, — Мила хлопнула Платонова по руке. — Значит, мы — коллеги. Давай смотреть…

Мила достала из сумки, висевшей у нее на длинном ремне через плечо, ноутбук, поставила себе на колени, раскрыла.

— Э-э, простите, Людмила Сергеевна, есть же стол, — Липняковский показал ей на свое место за столом, предлагая, видимо, сесть, а подследственного вернуть на положенный ему стул по другую сторону стола.

Но Мила небрежно отмахнулась:

— Здесь нам удобней!

Антон сдержал усмешку и, обратив на себя внимание следователя, негромко сказал ему:

— Давайте, Витольд Кузьмич, не будем им мешать работать. Я так вижу, что в этом деле, — он с улыбкой кивнул на ноутбук, — мы с вами все равно не понимаем.

— Ну, почему же? — попытался было возразить Липняковский, но не стал продолжать спорить, сам уселся за столом, не спуская, однако, глаз с подследственного.

— Четкая работа, — сказала Мила. — Да, я — Людмила, — она протянула ладошку.

— Борис, — ответил тот и снова осторожно пожал ее руку. Он все потирал свои запястья, видно, наручники натерли, непривычная «одежка».

— Ну, что скажу, Боря, сходила я на вашу электростанцию, покопалась в твоей программе… Слили мне все логи за сутки. Проверила я их вдоль и поперек…

— Я тоже, — подхватил Борис. — Первым делом в логи доступа к системе полез. Но там — абсолютно ничего…

— Правильно. Я их все просмотрела, и за ночь, и за весь предыдущий день. Чисто! А вот в логах нагрузок и переключений, ты только посмотри, какая сразу ерунда полезла!..

Борис уставился в экран монитора. Долго смотрел, потом откинулся на спинку стула и потер кулаком глаза.

— Понимаешь, какое дело, Люда?

— Лучше — Мила.

— Извини, Мила, я тоже только собрался залезть, да не успел. Времени не хватило. Меня вызвали и сразу арестовали.

— Вы неправду говорите, Платонов! — немедленно вмешался Липняковский. — Во-первых, и вас, и вашего товарища, э-э… Столешникова Дмитрия Алексеевича, мы вызвали в прокуратуру в качестве свидетелей. И здесь нами ни одна статья закона не нарушена, так что я попрошу… А вот задержаны, а вовсе не арестованы, лично вы, Платонов, были уже здесь. Я вам и причину объяснил. Чтобы с вашей стороны не чинились следствию вполне возможные помехи. Это, кстати, общая практика, а не наше открытие.

— Буквоедство это, а не практика… Да и как же я мог что-то чинить вам? И какие там препятствия, если я сам же первый и заинтересован найти истинную причину? А наручники? Они зачем, чтоб я тоже не мешал вам думать?

— Порядок такой при перевозке. Это не я выдумал! Хотите жаловаться, я не возражаю, вон — прокурор! — следователь махнул рукой на дверь.

Но Борис Платонов поморщился и обреченно отмахнулся, вновь уставившись в монитор.

Мила посмотрела на него, обвела взглядом Липняковского и Плетнева, сидевших в ожидании объяснений. Потом усмехнулась и сказала Платонову:

— Бери свой стул, Борь, пойдем им покажем. Надо же объяснить, а то мы тут только с тобой вдвоем и понимаем, что происходит, а для них наш разговор — темный лес. Ведь так, Антон?

Плетнев засмеялся.

— Ты права. Я не знаю даже, что такое эти ваши логи. Если ты объяснишь, буду премного благодарен, — он отвесил ей шутовской полупоклон.

— Ну, — переглянувшись с Борисом, ответила Мила, — это, к слову, не самое трудное. Логи — это посекундные протоколы… Чтоб понятнее было, скажу так: лог — вроде постоянных записей в судовых журналах. Типа: в семь часов пятьдесят девять минут сорок пять секунд в систему вошел такой-то пользователь и сделал то-то… Понятно?

— Очень популярно, — хмыкнул Антон. — А вы как, Витольд Кузьмич?

— Да ясно мне, — ответил тот с мелькнувшей на лице недовольной гримасой, будто для него все эти разговоры были семечками.

Но чувствовалось, что ему просто нечего сказать, и это его раздражало. Антон это, естественно, видел, не надо быть великим психологом, чтобы понять растерянность непрофессионала в специфических проблемах. Его так и тянуло пошутить, что ли, чтобы развеять неловкость и напряжение. Сказать что-нибудь вроде: «Витольд, будь проще, и народ тебя поймет и оценит!» Но, увы, он сам, наверное, не поймет и обидится еще больше. А хуже обиженного чиновника, облеченного властью, нет никого на свете… Ладно, авось пройдет…

— В общем, мы поняли, Мила, о чем вы беседуете. Но каковы ваши выводы? — спросил Плетнев, чтобы придать разговору мягкость и доверительность.

— Дело в том, Антон, понимаешь ли, что в тех логах, в которых фиксируется, кто и когда входил в систему, ничего нет. Просто нет, и — все!

— А что, по-вашему, там могло быть?

Это Липняковский словно проснулся и стал вытирать лицо и шею скомканным носовым платком. Но, похоже, не от жары и духоты, а от собственного внутреннего напряжения. Оно и понятно: в кабинете производится не допрос, не очная ставка, не какие-то необходимые следственные действия, а нечто совершенно непонятное, на что не знаешь, как и реагировать. Вот же бедняга… Ну, пусть немного поволнуется, может, на пользу делу? Кто знает…

— Вы спрашиваете, что мы ищем? — Мила посмотрела на него. — Объясняю: ищем следы взлома. Следы хакерской атаки. Которая могла произойти в момент аварии. Может быть, и чуть раньше, скажем, на час, на два, даже на двенадцать часов! Но ничего, указывающего на взлом, нет и в помине. Никакие неизвестные пользователи в систему не входили. Только свои…

— А своим-то что там надо было? — Липняковский с подозрением уставился на Платонова.

— Это делается затем, чтобы система работала нормально. Для поддержания работы, понятно? — и обернулась к Борису. — Ничего, понимаешь, подозрительного! Однако вот, смотри!

Движениями пальца по тач-паду Мила начала прокручивать бесконечные столбцы цифр, текущие вниз. Похожие друг на дружку строчки из цифр и букв. Но тут на экране появились строчки, выделенные оранжевым цветом.

— Вот, смотрите! — повторила она, и все наклонились к экрану. — Это — логи нагрузок и переключений. Я тут выделила… Обратите внимание, — она обернулась к Антону, и тот наклонился над ней совсем близко и почувствовал запах волос, пахнущих солнцем. — Девять-пятьдесят… Нагрузка на подстанции возрастает. Причем смотрите, не вдвое и не втрое возрастает!..

— Ни фига себе! — присвистнул Антон. — Какой мощный скачок! А что, разве такое возможно? В натуре?

— Ты понял? — Мила снова быстро посмотрела на него. — Это же и… каждому, — она, вероятно, хотела сказать «каждому дураку», но не стала обижать следователя, — извини, ясно, что такого в реальности быть просто не могло! Действительно фантастика! Что-то запредельное…

— Этого быть не может, — резко заметил Борис, — у нас вообще никаких перегрузок не было. Бред какой-то! Это невозможно!..

— Ты сюда смотри, Борь… Вот, отмечай: девять-пятьдесят четыре… девять-пятьдесят девять… Ваша система фиксирует совершенно дикие перегрузки! Это же миллионы киловатт! Естественно, любая система немедленно отключится автоматически…

— Вот тут и ключ наверняка, — задумчиво заметил Антон и выпрямился, спина затекла от долгого стояния в согнутом виде.

— Ну вот, все теперь понятно, — тоже откинулся от экрана Липняковский и полез за своим мокрым платком в карман. — Вы же сами сознались. Раз зафиксированы невозможные в реальности перегрузки, значит, сама система была неисправна…

— Да о чем вы говорите?! — поморщился, как от зубной боли, Платонов. — Не в системе дело!

— А в чем же? Ведь ясно, что она врет…

— Ничего подобного, — пришла на выручку Мила. — Система как раз действовала вполне логично и четко.

— Слушайте, а может, кто-то все же проник в систему? Хотя вы утверждаете, что это практически невозможно. А теоретически-то как, Мила? — спросил Антон.

Она улыбнулась ему.

— Насчет теории давай пока не будем. А касательно практически? Невозможно! Но очень похоже на то, что… тем не менее было.

— Я уже говорил, что защиту не предусмотрели, — мрачно сказал Липняковский и поднялся со своего скрипящего кресла. — Уф-ф! Дышать совершенно нечем? Ну и что, долго еще вот так совещаться будем? А вы, Платонов, на ужин опоздаете.

— А вы что, обратно его? — удивилась Мила.

— А куда же? Задержание произведено с санкции прокурора. Отменить или пересмотреть постановление может только он. Я на себя такое решение взять не могу, пока у нас нет на руках конкретных фактов, опровергающих вашу прямую ошибку, господин Платонов.

— Ну и ну! — протянула Мила. — Кстати, насчет защиты, чтоб вы не сомневались, — она сердито посмотрела на следователя, — она тут хай-класса! Ребята отлично постарались. Молодец, Боря! И чтоб ее обойти, нужно быть гением. Вот таков мой вывод.

— Подожди! — вдруг насторожился Платонов. — Ты хочешь сказать, что хакер мог написать самостирающийся вирус? И запустил в систему?!

— Я еще этого не сказала, но и другого быть не может… Хотя?.. — Она тоже поднялась и посмотрела за окно, перевела взгляд на Липняковского. — Любой вирус оставляет следы. И пытаться хакнуть систему такого уровня — очень опасно. Слишком много улик оставишь… Но если мы предположим, что кто-то все-таки написал самостирающийся вирус?..

— Да кто же он, этот ваш неизвестный? — почти закричал раздраженный Липняковский, у которого, кажется, вся его стройная система обвинительного заключения рушилась прямо на глазах, да еще по вине какой-то девчонки, пусть даже дочери уважаемого человека.

— Я не знаю. И думаю, этого никто не знает.

— Мила, — осторожно сказал Плетнев, — я думаю, ты не совсем права. Такого не может быть, чтобы специалисты, подобные вам, не смогли обнаружить следов вируса… Или найти способ отыскать самого хакера. Подумайте, и вы найдете… Вы меня, ребятки, конечно, извините, но я хочу сослаться на свой собственный опыт. Он, разумеется, с вашим, компьютерным, не сравнится, и даже ничего общего не имеет, но… Как бы сказать? Это реальная жизнь, в которой тоже случаются ситуации, из которых практически, да что там, даже теоретически нет и не может быть выхода. Понимаете? А вот вам пример: я-то живой, и перед вами! Так что убедительно прошу: не вешайте носы! Если сейчас вы не видите следов, то, значит, они будут найдены вами завтра. Я уверен. Думайте!.. Представьте себе, что теоретически невозможно, а вот практически — возьмем да и найдем…

— Ну, давайте, до завтра, — согласился Липняковский. Он снял трубку и сказал: — Пусть конвоир зайдет.

— Что, опять в наручники? — возмутилась Мила.

— Положено, — словно огрызнулся следователь.

— И вы не можете на себя взять решение такого сложного, глобального вопроса? И еще хотите, чтоб мы помогали?!

— Не надо, Мила, — остановил девушку Антон, боясь, что она зря обострит обстановку. — Витольд Кузьмич, вы что, боитесь, что Боря убежит? Да он же сам заинтересован, чтоб мы, все вместе, правду отыскали. Зачем эта формальность, что он, преступник, что ли?

— Ладно, — буркнул Липняковский. И, когда вошел конвоир, сказал: — Забирайте, да не надо никаких наручников! Не будьте формалистами! Я отвечаю, если чего. Давайте, к ужину не опоздайте. А вы, Платонов, думайте, правильно вам наш коллега сказал. Завтра снова встретимся и будем снова искать, пока не добьемся правды. Уводите… — И когда Платонова вывели, чтобы отвезти в СИЗО, Липняковский с каким-то безнадежным видом плюхнулся на свое место и выдохнул с тоской: — Не знаю, я в полной растерянности… Делаем, пашем, а никаких подвижек…

— Вы не правы, Витольд Кузьмич, — возразил Плетнев. — Есть подвижки. Вот когда возьмем Переверзина, сразу, со всех сторон, на вас навалятся такие подвижки, что взвоете! Так что пользуйтесь моментом, пока еще можете дышать… — он усмехнулся.

— Да я бы его прямо сейчас! — возбудился следователь.

— Надо Саше позвонить, — заметил Антон. — Без высокой санкции будет трудновато. Ну, до завтра, коллега… Мила, я провожу?

— Решим. Всего доброго, Витольд Кузьмич, я чувствую, что после убедительной речи вот этого товарища, — она легко хлопнула Антона по крепкой груди, — мы обязательно отыщем и следы, и самого хакера…

Глава шестая КТО ПАУК?

Суматошной выдалась вторая половина дня у Александра Борисовича. Предоставив Володе возможность самому объясняться с его дамой, он отошел в сторонку и позвонил Лине. Та, по ее словам, только что вернулась от главврача, с которым имела беседу относительно госпитализации гражданина, потерявшего память. В принципе в настоящее время в кардиологии были пустые койки и взять Володю под врачебное наблюдение недели на две было можно. Но в любом случае требовалась пресловутая «сопроводиловка» из какого-нибудь солидного учреждения. Оно известно, без бумажки ты — никто. Тем более без медицинского полиса страхования.

Турецкий сострил, что гораздо проще Володе сейчас сесть в тюрьму и воспользоваться врачебной помощью бесплатно. Да, увы, это было именно так. Но выход все же нашли.

В конце концов, он, Александр Борисович, вовсе не обязан заниматься благотворительной деятельностью, и его участие в расследовании обстоятельств катастрофического отключения электроэнергии в городе — сугубо добровольное дело. Точнее, отклик на убедительную просьбу городского руководства об оказании помощи. Никаких денег и благодарностей бывший «важняк» из Генеральной прокуратуры ни от мэрии, ни от прокуратуры не ждет, но в ответ на свои оказанные совершенно бесплатно услуги убедительно просит рассмотреть вопрос о госпитализации такого-то гражданина и по такой-то причине. Вот, будьте любезны, и никаких разговоров!

Так он и сказал в телефонном разговоре Косте, когда тот позвонил Турецкому в середине дня, чтобы сообщить, что санкция на привлечение господина Переверзина в качестве свидетеля к расследованию дела о… и так далее, уже передана прокурору Рогаткину. Не тяните, работайте! Тут Александр Борисович и «встрял» со своей просьбой, прозвучавшей как требование. А то, мол, буду тянуть, а не работать!

Меркулов, разумеется, «вызверился», но Турецкий был неумолим. Он просто напомнил своему неверному другу о том, что его прямое участие в судьбе «потерявшегося человека» явилось, по сути, единственным условием, когда он, Турецкий, согласился на участие в расследовании. Так что извольте выполнять, господа, свои собственные обещания. Которые вам, кстати, ни копейки не стоят. Словом, устыдил.

И Костя, чертыхаясь, видимо, снова позвонил Рогаткину и попросил того посодействовать устройству безымянного гражданина в городскую клинику для проведения медицинского освидетельствования. Случай неординарный, а речь может идти действительно о судьбе бывшего работника правоохранительных органов.

Результатом всех телефонных переговоров явилось то, что Саше позвонила Лина и велела везти Володю в клинику. Договорились, мол, и согласовали.

Значит, все-таки можно? То, чего вроде бы нельзя? А кобенятся так, будто невесть какой подвиг гражданский совершают. Вообще-то говоря, — это Саша сказал Лине, — он уже готов был снять со своего счета и заплатить в кассу клиники требуемую сумму за проведение обследования. Но, к счастью, не успел этого сделать, подумав, а точнее, вовремя вспомнив, что, по идее, государство само, в первую очередь, обязано заботиться о своих гражданах. Чай, не достроили еще капитализм, где человек человеку — волк. Это, мол, у нас в стране социализма он был все-таки товарищ волк, а у них, за бугром, всегда оставался истым зверюгой. Правда, улыбающимся… Лина, естественно, смеялась, и не напряженно, будто вынуждала себя, как накануне вечером, а открыто и искренно, словно радуясь, ну… хорошей погоде.

И очередная встреча с ней снова подняла ему настроение, которое стало портиться от общения с начальством — во всех его видах. Но теперь уже Турецкий твердо знал, что запасы приемов шантажа в отношении Кости им уже исчерпаны полностью и расследование придется продолжать до конца и без капризов. Ну что ж, сам подписался…

Александр Борисович имел теперь все основания сообщить полковнику Володе, — он его только так старался именовать в присутствии дамы, — что карета, как говорится, подана. Можно ехать, их ждут.

Немедленно «возникла» дама, которая решила, что некий интеллигентный гражданин, или господин, с определенным пиететом обращающийся к ее другу и называющий его полковником, вероятно, предлагает какую-то восхитительную прогулку, типа пикника. Она радостно захлопала в ладоши, демонстрируя свою радость и согласие. Пришлось вежливо объяснять даме, что речь идет не о том, о чем она, возможно, подумала, а совсем о другом. И к этому, другому, она не имеет ни малейшего отношения.

Не желая ставить Володю в неудобное положение, — кто знает, чем окончится эксперимент, а ему тут жить, что не исключено, — Турецкий мягко и вежливо донес до восторженной дамы, не успевшей еще остыть от полуденного кайфа, известную сентенцию из старого грузинского анекдота.

Там молодой грузин в ресторане безуспешно пытается пригласить на танец даму другого, не знакомого ему грузина. Он называет ее царицей, королевой, богиней, наконец! Но кавалер той дамы отказывает, и дама возмущается, почему никто не спрашивает ее мнения. И вот на это оба грузина, почти хором, заявляют: — А ты, б…, молчи, когда джигиты беседуют!

Поворот темы оказался для нее сложным, но все же она смогла понять, что вмешиваться в беседу мужчин ей не следует.

Турецкий доставил своих пассажиров на вокзал, по их просьбе, где дама вышла, пожелав своему другу скорого выздоровления. Кажется, она так и не поняла, от чего собирается лечиться полковник Володя, но уже сам этот факт несомненно возвысил его в ее глазах. С этим было покончено.

Все свое, по старой присказке, Володя носил с собой, главным образом что-то из белья и одежды, умещавшееся в большой пластиковый пакет. Была сумка, но ее украли еще весной. Турецкий решил спросить у Лины, что Володе потребуется, и купить тут же в ближайшем магазине. Когда сам валялся в госпитале, как-то об этом не задумывался, у Ирки об этом «голова болела». Но то, что было нужным, всегда оказывалось под рукой. Вот это и надо будет иметь в виду.

Вспомнил об Ирине, и настроение пошло на минус. Ну зачем она едет? Или летит? Да какая разница! Пока он не остыл, пока не пришел в себя окончательно, никакого разговора не получится, да он сейчас и не нужен никому.

Турецкий злился, а как-то исподволь пробивалась хитренькая мыслишка: мол, самое лучшее для них обоих, это оттянуть стремительно приближающееся свидание, поскольку для возвращения к прежней жизни… или, точнее, для возвращения жизни в прежних параметрах, необходима обоюдная воля. А у себя Турецкий такого острого желания что-то не наблюдал. Нет, не то чтобы «свобода» одолела, голову вскружила, а появилось непонятное, но очень приятное чувство некоего освобождения, самостоятельности даже, когда ты можешь делать именно то, что хочешь ты, а не решают за тебя, не диктуют тебе поступки вечная необходимость, капризы близких, а главное, постоянные внутренние долги перед всеми. Этому должен, тому, жене, дочери, Косте, будь он неладен, родному государству, черт побери! Доколе же? Неужели человек так и не сможет раздать все свои существующие, а чаще всего, несуществующие, но тяготящие душу долги?!

Да вот же! Есть прецедент! Вот он, рядом сидит, без всякого уныния глядящий перед собой полковник Володя. Ничего и никому не должен… Все раздал, что мог. Никто ему не нужен, и сам он никому не нужен. Свободен, другими словами, самой высшей степенью свободы. И ведь не позавидуешь, вот в чем беда… Не тянет завидовать…

Но Ирка все равно зря этот вояж задумала. Ее-то понять как раз можно, себя Александр Борисович никак не мог понять…

Капитолина Сергеевна сама встретила и провела Володю в приемный покой. Турецкий, чтобы не мешать, вышел покурить. Лина осталась заполнять всякие бумаги. Потом она, видимо, проверила, что привез с собой пациент, и вышла к Саше с целым списком нужных предметов, начиная с обычных тапочек и зубной щетки с пастой.

— Можешь не торопиться, пока он помоется, успеешь…

Но Турецкий решил не затягивать. Он подъехал к городскому вещевому рынку и в течение получаса купил решительно все, что написала Лина. Привез, передал, даже в палату поднялся, посмотрел. Володя лежал на чистой постели, прикрывшись простыней, и отрешенно смотрел в потолок. Даже на приход Турецкого как-то не обратил внимания. Видимо, он был сейчас вещью в себе и переживал новое и необычное для себя состояние. Что ж, пусть привыкает. К сожалению, это его состояние будет продолжаться недолго…

Чтобы не привлекать ненужного внимания, — в палате было восемь коек, — Турецкий положил привезенные вещи в Володину тумбочку, молча попрощался и вышел. Обратил внимание на выходе на табличку у двери «Неврология», удивился. Но Лина объяснила, что, посоветовавшись с главврачом, к которому они сейчас и поднимаются, они решили положить больного не в кардиологию, где ему, по сути, было нечего делать, а сюда. Здесь персонал хороший, и уход будет правильный, а зав отделением — отличный мужик, он будет завтра. И с ним нужно обязательно встретиться и поговорить.

А по поводу кардиологии Лина спросила:

— У тебя какое давление?

— Понятия не имею, — Турецкий пожал плечами.

— Ну вот, наверняка повышенное. А у него, как у космонавта — сто двадцать на семьдесят.

— Почему у меня повышенное, я знаю, — заметил Александр, изображая, что он с трудом сдерживает наглую, «котячью», как назвала ее Лина, ухмылку. — А вот почему у него нормальное — даже и не представляю. Хотя…

— Что ты имеешь в виду? — она почувствовала, что у Саши опять какая-то каверза на уме.

— Я размышлял, когда ехал сюда, к тебе. Есть такая дурацкая привычка… Так вот, я вывел его формулу существования. Он абсолютно свободен, потому что никому ничего не должен, а также не ждет, что кто-то захочет вернуть ему мифические долги. И потому я не уверен, что мы делаем правильно, возвращая его в мир, где он снова вынужден будет отдавать давно уже не существующие долги. Увы, дорогая.

— Я понимаю, Сашенька, почему ты об этом думаешь… — тихо сказала она, пряча лицо у него на груди. Они стояли на лестничной площадке последнего этажа, и никого здесь не было. — Не надо, милый, так не бывает… Это звучит смешно, но я уверена, что человечек рождается на свет, уже опутанный многими непомерными долгами, и никуда мы от этого не уйдем… Давай лучше о деле. Ты, как я поняла, так и не удосужился узнать телефон своего профессора Зильбера?

— Увы… Я знаю, где записан номер, но не знаю, как достать. Но он работал, по-моему, в институте Сербского. Года четыре или чуть больше назад.

— А с чем, если не секрет, связано было твое с ним знакомство?

— Да как тебе сказать? — По губам Турецкого снова проскользнула наглая усмешка. — Ты не поверишь…

— Ну, почему?

— Смотри сама, — он пожал плечами и чуть притянул ее к себе. — Было дело. Достали, понимаешь… Ну, и решил я, значит, это… ну, — он приставил себе указательный палец к виску, — чтоб бах! — и с концами. Проблемы, естественно, всякие возникли. Вот я и решил посоветоваться с этим Станиславом Густавовичем. На предмет стоимости, ценности, что ли, нашей жизни — в психологических аспектах. И кто выше в психическо-нравственном плане, нормальный человек или маньяк?

— Я смотрю, содержательной была тема беседы. И что? К чему пришли?

— Лично я к тому, что надо. Нельзя без конца позволять садиться себе на шею. А он, как ни странно, рассуждал о степени свободы маньяка. Убедительно. Из этого я сделал вывод, что он — очень знающий профессор.

— Но, поскольку ты здесь, — Лина чуть улыбнулась, — я так понимаю, что ты не стал рисковать ради самоутверждения?

— Напротив, произошла обыкновенная ошибка, один толковый мальчик, которого больше нет… ухитрился подменить мой пистолет. И получился фарс, а не эффектный выход. Стыдно было, я так тогда и признался своим друзьям…

— Это… Косте?

— И ему тоже, — Турецкий кивнул. — Но я не люблю об этом вспоминать, хотя приходится. Вот и в связи с Володей… Понимаешь, человек — не трава, ее скосишь, она снова вырастет, и он сейчас в этом состоянии — беззаботной травы. И по-своему самодостаточен… А я пожелал лишить его этого счастья быть самим собой. А вообще, я разве имею право? Распоряжаться?

— Ну вот, мой дорогой, и договорились, — усмехнулась Лина. — Пойдем-ка лучше поговорим с нашим главным. Он умный человек, доктор наук, профессор.

— Я смотрю, у тебя тут все умные, а я как-то не вписываюсь…

— Так что, пойдем? Или еще пококетничаем?

— Нет, что ты?! Ненавижу кокеток!

— Странно, а я обожаю… тебя, мой дурачок, философ…

— Это правильно. Но в связи с чем у тебя возник Зильбер?

— В связи с тем, что я сама нашла его координаты. Он уже на пенсии, сидит дома, консультирует кого-то. И не исключаю, что консультации его стоят дорого.

— Нет ничего проще, как узнать это.

— Каким образом?

— Позвонить и спросить, — засмеялся Турецкий. — Есть при себе номер?

— Нет, в кабинете. А как же с главным?

— Так позвоним, узнаем, а потом пойдем с готовым решением. Не проще?

— Конечно проще. Это ты заставляешь меня тормозиться, не о том думать.

— Так это же прекрасно! Какая тема для интеллектуальной беседы… в паузах.

— Нет, Сашка, ты просто невыносим, у тебя одно на уме.

— Кстати, я мог бы попросить тебя переговорить с одной подругой, чтобы она сегодня переночевала у тебя дома? Меня тяготит необходимость все время бояться тебя скомпрометировать. Может, поэтому такой нервный. Что ты на уме.

— А как же?..

— А-а, ты имеешь в виду загонщиков? Никак. Помнишь? «Тот, которому я предназначен, улыбнулся — и поднял ружье»? А чем закончилось, тоже помнишь? «Только сзади я радостно слышал удивленные крики людей»!

— Ты не можешь так!

— Не морочь себе и мне голову: я могу так, как я могу. Пошли звонить…

Станислав Густавович конечно же вспомнил Турецкого, как и ту причину, по которой они встречались в свое время. Да, да, именно на время он и сетовал, — давненько, давненько не виделись…

— Ну и как поживает ваша свобода? — спросил вдруг профессор. — Помнится, мы вели интеллектуальную беседу, насыщенную личными житейскими примерами, не так ли?

— Именно так. И ваш пример до сих пор стоит перед глазами, уважаемый Станислав Густавович! Вы и не представляете, как часто моя память обращалась к нему.

— Да ну? Ах-ха-ха! — рассмеялся старик. — Да-а, есть многое на свете, друг Гораций… Так вы не ответили.

— О свободе-то? Борюсь, профессор, вся жизнь — в борьбе.

— Это ошибка, Александр Борисович, не бороться надо, а отстаивать. И кого же на этот раз вы хотите отстоять?

Турецкий рассказал. От начала и до сегодняшнего дня, не рассчитывая, что его собственная миссия на этом кончается. Лина сидела рядом, прижавшись щекой к щеке Саши, и внимательно слушала разговор.

— Берите карандаш, Александр Борисович, и записывайте. Сейчас я продиктую вам две фамилии и телефоны. Вы позвоните и сошлитесь на меня. И можете быть уверены, что вас примут и выслушают незамедлительно. Но от госпитализации советую не отказываться, одно другому не мешает. Итак, записывайте…

Лина посмотрела, чьи фамилии записал Турецкий, и многозначительно покачала головой.

А Саша, заканчивая разговор с профессором, поблагодарил его, пожелал здоровья и пообещал, когда вернется в Москву, обязательно навестить.

— Ты чего головой качаешь? — удивленно спросил у Лины.

— А ты знаешь, чья вот эта фамилия? — она указала на первую в списке. — Это заместитель директора Государственного научного центра судебной и социальной экспертизы. О большем и мечтать невозможно. А второй — крупнейший в стране специалист в области психиатрии и судебно-медицинской экспертизы. И это даже я знаю. Ничего себе — компания! Наш Володя теперь должен будет тебе при жизни памятник поставить!

— Ну, с памятником-то мы как-нибудь разберемся, а вот с твоей подругой — еще вопрос. И я не знаю, что в данный исторический момент для меня важнее.

— Нет, ты, конечно, неисправим… А что за пример, о котором упоминал профессор? Почему это ты так ехидно ухмылялся?

— Я тебе расскажу, но с условием, что ты никогда и никому об этом не протреплешься. Принимается? — она кивнула. — Речь у нас шла об одном маньяке-насильнике. Я дело его расследовал. Откуда что берется да как такое вообще возможно?! Ну и прочие эмоции. А профессор рассказал собственный случай, как однажды в поезде, вернее в тамбуре, посреди ночи, он — в высшей степени интеллигентный, грамотный, умный, достойный, интеллектуал в высшей степени, светоч науки, можно сказать, и прочая, и прочая — вдруг, ни с того ни с сего, совершил насилие над невзрачной, никчемной женщиной, с которой бы днем и рядом не остановился. И, что странно, оба они получили неслыханное наслаждение, долго не могли разорвать объятий, а затем избегали смотреть в глаза друг другу — от дикого стыда. Это просто пример, который стал иллюстрацией к одному из посылов профессора, но никак не самоцель. А лично мне он о многом говорит и объясняет, кстати, кое-что важное из области непознанного в человеке.

— Да, интересные у вас беседы…

— Между прочим, — сказал, поднимаясь, Александр Борисович, — странная улыбка Джоконды у меня, видевшего, кстати, великий оригинал, решительно никаких эмоций не вызывает, в то время как вот от твоей хочется беситься — может, от желания перебеситься наконец! Не знаешь, в этом — причина? Или оно уже навсегда — в подкорке? Как у маньяка, — последнее слово он произнес, коверкая и по складам.

Лина не отвечала, она хохотала…

Но дать ответ пришлось.

После беседы с главврачом Алексеем Кондратьевичем, почтенным и холеным седовласым шестидесятилетним мужчиной — типичным представителем «высокой» ученой интеллигенции. Ему пенсне не хватало и трости с костяным набалдашником.

Но, несмотря на свой старомодный вид, он, по словам Лины, никогда не был ретроградом и даже следил за модой, насколько она его устраивала. Однако и отчасти босяцкий вид Турецкого его не смутил — следователь, бегать приходится, нельзя отличаться от толпы. «Понятное дело» — так и читалось в его глазах.

Александр Борисович и начал с того, что не стал его переубеждать, а просто извинился за свой внешний вид. Командировка, мол, а мы все — рабочие лошади. И вот, кстати, пример — тот же «полковник Володя» — странный парадокс. И, что любопытно, — это позже отметила и Лина, — между мужчинами немедленно установился невидимый паритет.

С легкостью опытных игроков в пинг-понг они быстро обсудили все проблемы, которые могли возникнуть в связи с новым пациентом. Александр Борисович пересказал, — не все, конечно, а главное, — из того, что предложил Зильбер, назвал и фамилии рекомендованных им для консультации врачей, не показывая виду, что знает, кто они, — чтобы дать Алексею Кондратьевичу повод рассказать о них, удивиться и даже обрадоваться столь лестному предложению профессора Зильбера. Очень остроумного, между прочим, собеседника. И это тоже сыграло, вызвав улыбку понимания со стороны доктора. Словом, спектакль был разыгран тонко и точно. Расстались, довольные друг другом и уверенные во взаимных симпатиях.

Уже на улице Лина сказала:

— Ну, ты все-таки неподражаем! Так обыграть нашего деда!.. Он же в восторге остался. И можешь быть уверен, что теперь любая моя просьба в отношении нашего Володи будет немедленно удовлетворена.

— Вот что делает слово, — Турецкий поднял палец. — Недаром же сначала было именно Слово! А где твое?

Сам напросился, и — получил…

— Сашенька, — после не слишком долгого раздумья, уже сидя в машине Турецкого, сказала Лина, — я должна сказать тебе серьезно. А ты не сердись, не кричи и постарайся дослушать. Может, поймешь, что я думаю прежде всего о тебе, а уже потом о себе самой…

— Да не надо обо мне думать, черт возьми! — закричал он. — Я сам о себе думаю, сколько можно говорить?..

— И тем не менее. Вот послушай, а потом решай. И я буду молчать и слушать тебя, обещаю.

— Ну, говори, — устало выдохнул он.

— Видишь ли, я далеко не все знаю, но что-то вижу, о чем-то могу догадываться. Ты ж ведь шуточками стараешься отделываться, а я-то знаю, что это не от легкого характера, а от тоски душевной, когда готов под любую крышу спрятаться, чтобы укрыться от ненастья… У тебя дочь, и ты от нее никуда не денешься. У тебя свой мир, и в другом тебе будет просто скучно поначалу, а потом, я не исключаю, и гадко. У тебя — жена, любишь ты ее или нет, не в том суть, ты ее ревновал и продолжаешь ревновать. И это не от хамского чувства собственника, а опять от боли, от несправедливых обид — и от жизни полученных, и от близких людей. Но есть поступки, очевидно не прощаемые — такие как предательства. А есть временные: стоит сесть и подумать, как они тают, становясь мелкими и незначительными по самой сути своей. А мы нередко из мухи да старательно начинаем лепить слона, и злимся оттого, что большой зверь не получается, и снова виним тех, кто нам мух подсовывает. Прости, что я так долго говорю. Я заканчиваю. Вот мое предложение. Ты сегодня встретишься со своей супругой. Если она мчится сюда, чтобы выяснить с тобой отношения, значит, ей это надо, помоги ей. Пусть поймет — либо то, либо другое. И тебе тоже это полезно — разобраться. Если ты сам поймешь, что был в чем-то не прав, значит, еще останется возможность сохранить семью. Но если твои сомнения останутся и, не дай бог, окрепнут еще больше, ты ведь знаешь, где меня найти…

— Знаю, но… Да, слушай, какая интересная деталь сегодня неожиданно всплыла… — И он стал рассказывать о телефонном семизначном номере, который сегодня, вероятно, чисто машинально, по привычке, набрал на его «мобильнике» Володя. — Ты понимаешь, что это значит?

— Ну конечно! — горячо откликнулась она. — Это же — след!

— Молодец! Верно! Я теперь засяду за телефон и прозвоню по всем справочным городов — крупных, губернских! И где-нибудь мы найдем того абонента, которому Володя может быть известен. Меня сегодня прямо током пронзило, когда я это дело увидел… Да-а… — Он снова поскучнел. — Это позволит мне, к слову говоря, ни перед кем не оправдываясь, задержаться здесь на сколько мне будет нужно… Но…

— Что «но», милый?

— Ты почему-то не хочешь мне поверить? — грустно спросил Александр.

— Да верю я тебе, глупый… Но сейчас не во мне дело. Дело в тебе. Я хочу, чтоб ты в себе разобрался. А я? Скажу честно. Я и так счастлива, что судьба познакомила меня с тобой. И за эти короткие ночи благодарна. И за то, что ты есть. И будешь! Ты же никуда еще не уезжаешь, верно? Надо же и твое дело закончить. Даже два! И мы все равно вынуждены будем встречаться. И у меня снова будет радость. Вон сколько всего еще впереди… А то, что мы пытаемся искусственно оттянуть прощание, это плохо. Прощаться надо легко. Я в том смысле, что прощание рассматриваю как переход души из одного состояния в другое. Больше того скажу. Если у тебя вдруг, ни с того ни с сего, как у того твоего профессора, вспыхнет дикое желание сжать меня в объятьях, можешь быть уверен, что у тебя это немедленно получится… А сейчас у меня к тебе просьба: отвези меня ко мне домой. Но не поднимайся, еще светло. А завтра?.. Давай не будем строить планов, давай просто доживем…

Александр молчал. В первый раз ему нечем было крыть. Лина права. Даже если больше ничего у него с Иркой не получится, он обязан дать ей последний шанс. Есть же Нинка! Есть единственное дело, которому он обучен по-настоящему, все остальное — действительно семечки… Ах, как она, к сожалению, права! И как горько осознавать, что вся твоя правота — не больше, чем самоутешение…

И все-таки единственное свое спасение он видел в той, что сидела рядом. И понимал, что речь тут не о внезапной страсти, захватившей обоих, а в каком-то поразительном понимании друг друга. В самом деле, почему нельзя предположить, что они шли долгие годы навстречу друг другу и вот наконец встретились, узнали, ахнули и упали в объятья друг друга?.. Да, кто-то живет в одном браке всю жизнь — и счастлив. Или уверяет себя и окружающих в этом. А другой меняет жен и тоже всю жизнь счастлив, по крайней мере так сам он уверяет. А кто-то, как Славка Грязнов, однажды обжегшись, уже не подпускает к себе близко никого, даже самых красивых женщин, уверяющих его в своей любви. В постель — это, пожалуйста, сколько угодно. А четвертый, пятый — тянет свою волынку и говорит, что счастлив по-своему. Черт их всех разберет! Одно жаль: ты никогда не сможешь сделать так, чтобы твое счастье не принесло несчастья твоим близким, другим… Но ведь если где-то прибавится, то — по закону великой Природы — в другом месте ровно столько же убавится? Не здесь ли истина?..

Александр подъехал к углу дома, в котором жила Лина. Наклонился к ней, поцеловал в левый уголок губ и сказал:

— До завтра. Я знаю.

Она долгим взглядом посмотрела на него и молча вышла из машины. А он сдал назад, развернулся и уехал.

Под яблоней в саду Валентины Денисовны уже привычно горела «люстра» — большая лампа под жестяным абажуром, закрепленная на ветке. А люстрой ее называл Сергей Иванович, это что-то из их, морской терминологии. У Турецкого люстра ассоциировалась исключительно с хрусталями, Колонным залом, плафонами театров и давнишней мечтой каждого российского обывателя — чешским так называемым «водопадом».

Но как эту лампу ни назови, а под ней и среди ночи было светло, как днем. Даже иной раз мешало.

Вот и сейчас под «люстрой» вся новороссийская семья была в сборе. Из гостей — Плетнев и Мила. Александр Борисович заметил, что они, похоже, уже и не расставались. Следить он, разумеется, за ними не собирался, но где-то в глубине души, в тайных закоулках ее, вроде бы даже испытывал некое удовлетворение. Ну правильно, какого черта за чужими женами ухлестывать? Есть же на свете красивые, незамужние девушки — вот и ухаживай!

Но эти мысли были так, поверхностные, пустые, потому что разговор-то был вполне серьезный. Александр Борисович, занимаясь устройством Володи, на допросе Платонова в прокуратуре не присутствовал и теперь слушал как бы отчет о происходившем сразу от двоих: существо дела — от Плетнева, а эмоциональную оценку — естественно, от Милы. И, надо сказать, ему очень нравились оценки обоих.

А попутно «шалила» лукавая мыслишка: вот и славно, они уже и думают где-то одинаково…

Но, отвлекаясь от пустяков, он мог сказать, что присутствие этой девушки, Людмилы, было делом полезным для следствия, больше того — находкой. Она разбиралась досконально в том, в чем обычно сильны только узкие специалисты. Запомнилось слышанное где-то выражение, в Доме писателей, что ли? Сказано было так: узкий специалист подобен лошади в шорах; она видит, конечно, свою дорогу более узко, но зато, несомненно, дальше. Это правильно.

И Мила смотрела далеко. Так, во всяком случае, казалось.

До последнего времени, то есть фактически до этого застольного разговора, об имени исполнителя, звучавшем как Уайт Спайдер, то есть «белый паук», они не распространялись, держали втайне. Во избежание утечки. Могли бы разболтать, и исполнитель немедленно бы скрылся. Но теперь Турецкий решил, что Миле довериться можно, и, переглянувшись с Плетневым, они решили назвать наконец мифического «паука».

Оказалось, что Мила знала о нем. Ну, в том смысле, что слышала. И знала многое о «подвигах» Уайта Спайдера. А весь его секрет заключался, как сказала она, в том, что «паук» еще нигде и ни разу не оставил своих следов. Еще известно, что он — хакер высочайшего класса. Информация была интересной, и Милу попросили рассказать об этом человеке-загадке поподробней.

— Обычно, — начала она, — вычислить нормального пользователя можно без труда. Пусть даже у него будет сотня ников, то есть имен, и каждым из них он воспользуется всего несколько раз, а затем сменит его. Либо поменяет компьютер. Ну, это чтобы сложней было вычислить. И тем не менее его можно достать.

— Как одноразовые стволы у килллеров, — привел самый доходчивый, с его точки зрения, пример Плетнев, вызвав у остальных улыбки. — Их даже — как правило, это делают профессионалы — оставляют на трупе. Подтверждая тем самым, что это не случайное, а именно заказное убийство. Но отпечатки-то пальцев нередко остаются.

— Пальцевые отпечатки — это уже другой разговор, — вмешался Турецкий. — Это говорит о небрежности. Профи никогда так не поступит, он в перчатках станет работать либо тщательно протрет ствол, прежде чем оставить его на месте преступления.

— Ой, страсти-то какие! — Валентина Денисовна сжала ладонями щеки. — Да вы ешьте лучше, чем такое на ночь-то глядя!

— Так это — наша жизнь теперь такая, Валентина Денисовна, — ухмыльнулся Антон. — Ну и как же их все-таки можно достать? — он повернулся к Миле.

— Не торопись… Вот, скажем, в конце девяностых, если кто помнит, много писали и даже показывали по телевидению о наших, российских, хакерах. Чего они натворили? Ну, известный Левин умыкнул из американского «Сити-банка» что-то около трех миллионов долларов.

— Мамочки мои, надо ж?! — снова «заохала» хозяйка, для которой такие сведения, да и разговоры, сами по себе были внове.

— А целая компания, там среди них музыкант был, студенты, кажется, из Баумановского и кто-то из Прибалтики, уже в открытую, в сети составив виртуальную компанию, стали выкачивать деньги из американских компьютерных магазинов. Открывали в наших банках счета и благополучно перекачивали на них доллары. Я могу сказать, что от хакеров пострадали не менее десятка крупнейших мировых банков. Ну, а про виртуальные магазины и говорить нечего, так наловчились, что поднялась настоящая паника. Вы ж, наверное, помните, какими заголовками пестрела мировая пресса? Просто потрясно! «Хакеры залезли в сети Пентагона!», «Московские хакеры опустошают американские магазины!», «На Европу надвигается эпоха электронных грабежей!» и т. д. Это крупные акции. А сколько было помельче? Ну, к примеру, с помощью специально созданной программы один наш российский хакер, известная уже личность, подбирал ключи к адресам абонентов электронной почты, скачивал оттуда сведения коммерческого и конфиденциального характера, а потом продавал их самим же пользователям. А не хочешь платить, продам конкуренту, сопернику. Ну а про снятия денег со счетов с помощью фальшивых кредитных карточек, так этим, по-моему, только отъявленный трус не занимался. Так что поле деятельности хакеров, как вы видите, обширно. А законы, по которым надо наказывать преступников, еще очень несовершенны. Но, это уж вам виднее…

— Так, а этот Спайдер, паук, он-то чем знаменит? — вернулся к своему вопросу Плетнев.

— Погоди, Антон, сейчас расскажу. Но вы в принципе раз уж занялись этой темой, должны знать о возможностях современных «взломщиков компьютеров». Я вам просто перечислю несколько позиций, а уж вы делайте выводы, насколько это опасно. Итак, хакер может запустить программу, способную автоматически проникнуть в сотни включенных в сеть компьютеров. Далее, он может использовать поставляемые вместе с системой диагностические программы для обнаружения слабых мест в ее защите. Что, собственно, и произошло у нас в процессе проникновения этого Спайдера в систему Платонова и его коллег. То есть проник, обнаружил слабые места. Но это только начало. Теперь хакер может похищать и изменять данные, модифицировать файлы. Что опять-таки и было сделано в нашем случае. Мгновенное возрастание напряжения до невероятной величины, которого, в сущности, никогда не было, вызвало автоматическое отключение всей системы… То есть, другими словами, хакер может заблокировать работу сети и вывести из строя программное обеспечение системы. И наконец, как итог всего, вместе взятого, он может превращать средства проникновения в компьютеры, выполненные, естественно, на высочайшем профессиональном уровне, в главный источник своих доходов. А при заказном характере — и в источник доходов своего заказчика. Это — если хакер выступает в роли исполнителя. Как ваш киллер с пистолетом… А Уайт Спайдер? О нем определенно известно только то, что он уже восемь лет появляется и исчезает бесследно.

— Неужели так ни разу не засветился? — спросил Турецкий.

— В том-то и дело. Он появляется, взламывает систему и тут же исчезает. По отдельным сведениям, он жил где-то на территории России. А сейчас вроде бы обретается в Норвегии. Но это все — довольно условно. Зато за последние восемь лет — пять взломов. Да каких!

— Интересно, — улыбнулся Турецкий, переглянувшись с Плетневым.

— Он залез в картотеку секретных агентов британской Ми-6…

— Ни фига себе! — присвистнул Антон.

— Далее, он вскрыл список стратегических объектов нашего Генштабы Минобороны.

— И нигде — ни-ни? — усомнился Турецкий.

— Не-а, — засмеялась Мила. — А вот с Международным банком у него вышла накладка. Он успел скачать со счетов несколько миллионов долларов. Помните, об этом и по телевизору показывали, и в Интернете было порядочно информации…

— Но его же поймали, — возразил Турецкий, — я где-то читал. Не помню уже…

— В том-то и дело, что поймали, да только не его. Там какой-то дурак похвастался на одном форуме, что он, мол, и есть тот самый знаменитый Уайт Спайдер. И его сразу засекли. И англичан, и наших, да и всех остальных тоже это вполне устроило. А чего, преступник найден, дело закрыто. У вас разве не было подобного, Александр Борисович?

— Пхе! Да сколько угодно. Главное ж, — отрапортовать!.. Но деньги свои он, по-моему, так и не получил? Или я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаетесь, — улыбнулась Мила. — Ничего у него в тот раз не получилось.

— Да, но погодите, если этот хрен был не Спайдером, то как же перехватили деньги-то? — ничего не мог понять Плетнев.

— А вот как. Спайдер отправлял деньги, которые скачивал из Международного банка, на швейцарский счет. И уже эту операцию спецслужбы успели отследить. Я думаю, что сейчас вообще обращают особое внимание на те банковские счета, на которых вдруг начинает проявляться подозрительная активность. Особенно в тех банках, которые до последнего времени казались наиболее устойчивыми. Вот и наш хакер прокололся. Но… успел заметить за собой опасность. И ушел. А если бы снял деньги со счета, его бы мгновенно вычислили. Ну и, соответственно, арестовали бы. Тут вопрос стоял просто: да или нет. Деньги или свобода. И он выбрал…

— Свободу! — закричал восторженный мальчишеский голос из темноты кустов. — Он выбрал свободу! — повторил Вася, выходя из тьмы на освещенное пространство перед столом. За ним вышла Ирина с сумкой в руке.

Их появление конечно же выглядело эффектно.

Но первой отреагировала, как ни странно, Мила.

— А ты, мальчик, откуда это знаешь? — спросила она.

— А я в Интернете прочитал, тетя…

— Васька, ее зовут тетя Мила. А это мой сын Васька, — представил он его Миле.

Турецкий продолжал сидеть молча. Но вскочила Валентина Денисовна:

— Ирочка! Да что ж ты не предупредила-то? Мы бы встретили!.. И машина есть… Племянничек дорогой, ты что, не узнаешь? — она обескураженно повернулась к Александру.

— Ну, отчего ж не узнаю? — ответил он, поднимаясь со стула. — Мила, это моя супруга — Ирина… Ира, а это — Мила, или Людмила Сергеевна. Она нам помогает в расследовании, как узкий специалист… Ну, как долетела? Что так поздно? Решила отдохнуть? — все три вопроса он задал без паузы и взял из рук жены нетяжелую сумку, — видно, лишь самое необходимое захватила, на длительный отдых не рассчитывала. И, не дожидаясь ответа, обернулся к Валентине. — Тетка, так куда сумку нести? Где мы Ирину спать положим? Ты вызвала, тебе и устраивать, — с улыбкой и тоже без пауз произнес он. — Садись, Ира, — он взглядом показал на свой стул, — сейчас тетка кормить тебя… вас будет. Кстати, чего вдвоем? Прокатиться решили? Так и Катю захватили бы… веселей отдыхать. Или она занята на работе?

Лицо Ирины, по мере того как говорил Александр, теряло свою первоначальную радость ожидания.

— Да, она, к сожалению, занята, — ответила сдержанно. — А у вас тут весело? Мы шли по улице, смех слышали. Да, Вася?

Но мальчику все ее переживания были до фонаря.

— Пап! А вы еще расскажете мне про Уайта Спайдера? А, тетя Мила?

— Отчего же, можно, — ответила Мила, — но не сейчас. Уже поздно становится, а мне добираться далеко, — и объяснила Валентине Денисовне и Сергею Ивановичу: — на Цемдолину.

— О-о, не близко! — покачал головой Сергей Иванович. — Проводить бы… вон, у Саши машина. А то ночью?..

— Саш, тебе сейчас не нужно? — спросил Антон. — Ты не мог бы?

— Мог бы, какой разговор! Но не об этом речь, чего вы все повскакивали? Давайте сперва разберемся в нашей диспозиции, так сказать, а потом решим. Тетка, не тяни, корми людей ужином. Разберемся, кто где спать будет, а потом и делом займемся. Ира, пойдем, я покажу, где умывальник…

Они с Ириной ушли к летней кухоньке, и пока жена мылила руки и умывалась под соском рукомойника, Александр, сняв с ветки полотенце, держал его в руках, чтобы подать.

— А чего это ты вдруг решилась?

— Очень хотела тебя увидеть, чтобы… — она подняла глаза и уставилась в его лицо. Но особой к себе любви Турецкий как-то не разглядел. Или просто темно уже было?

— Ага. И Костя наверняка посоветовал, да?

— Да, если хочешь, — уже жестковато ответила Ирина.

— Ха! Понятно, — иронически хмыкнул он. — Охрана нравственности…

— Дурь собачья! Я просто соскучилась! И мне еще надоела наша вечная неопределенность. Ты хочешь уйти? Ты хочешь остаться? Ты хочешь сохранить семью? Ты хочешь ее разрушить? Я ничего не знаю, чего ты хочешь…

— Во-первых, хочу, чтобы ты не кричала. Здесь у нас никто не кричит, люди живут спокойные. Ну, постреливают иногда. Вот, снова пять трупов… Но это не система. А во-вторых, хочу узнать, Ваську-то зачем прихватила? Или уже невозможно расстаться?

— Это не я его, это он меня прихватил. Уже в аэропорту поставил перед фактом. Я ж его у Кати оставила. А он всех обманул. К папе, говорит, хочу! Ну, что было делать? В милиции его оставлять — до возвращения? Или Катерину сидеть ожидать? Так его ж теперь и не заставишь. Я уж и сама разозлилась, чуть не отшлепала… Но ребенок же… Это — не метод…

— Опоздала. Раньше надо было. А теперь он сам отшлепает кого хочешь… И он что, тут собирается жить? Антон снимает номер в гостинице, между прочим.

— Ну, я не знаю, как его можно теперь в гостиницу. Одного? На весь день? Я тебя не понимаю.

— Ну а я очень хорошо все понимаю. На полотенце, брось потом сюда и пошли к столу. Я уже поужинал и займусь делом.

Они вернулись к столу, где Валентина Денисовна уже накрыла на два прибора. Васька уже ел наваристую уху, стукая ложкой о тарелку.

— Вася, а руки? — строго спросила Ирина.

— Вася, в чем дело? — уже грозно добавил Плетнев.

— Ну теть Ир, ну пожалуйста, — заныл он. — Пап, а я платком вытер.

— Ладно, и чтоб больше этого не было, — заявила Ирина, садясь и оглядываясь на мужа.

А он подошел к стоящим Антону с Милой и сказал:

— Машина сейчас в вашем распоряжении…

— А мне недалеко, Александр Борисович, — улыбнулась Мила. — Я в «Снасти», это на набережной, у Числа свой мотоцикл оставила.

— Это что за число такое? — улыбнулся и Турецкий.

— Главный администратор интернет-кафе, — пояснил Плетнев. — У него вместо имени семь цифр…

— Шесть, — поправила Мила. — Заменяет имя. Все зовут Числительным.

— Понятно. А семь — это у меня. Сегодня мой полковник набрал на телефоне семь цифр, машинально, думаю. Сам не помнит, что такое и откуда. Любопытная задачка, да? Вот буду теперь обзванивать. И хорошо, если только Россию, а вдруг весь бывший Советский Союз?.. Ладно, езжайте… Хотя… минутка еще есть?

— Сколько угодно, — охотно ответила Мила.

Ее, похоже, все больше забавляла сложившаяся ситуация. Ведь Антон уже успел рассказать о причинах, по которым они с Турецким оказались здесь. А тут еще жена Александра Борисовича примчалась, да парня с собой привезла. Теперь и Антон тоже больше не свободный человек. Интересно, как это будет сочетаться одно с другим?

Плетнев почувствовал, о чем она думает, и решил, что Ирина, наверное, зря притащила Ваську с собой. Надо было хотя бы предупредить, что ли. Ну, не ставить, во всяком случае, перед фактом. Нет, вовсе не в том дело, что Антон не хотел бы видеть сына, он действительно уже успел по нему соскучиться, но дальше-то как быть? Опять же получится так, что Васька будет у всех перед глазами маячить. Антону сын, конечно, не мешает, но остальным?.. Неловко получилось… Да и с Милой теперь станет совсем сложно… Черт возьми, один непродуманный шаг — и столько проблем сразу!..

А между тем Турецкий прямо-таки насел на тетку: расскажи да расскажи! Она отмахивалась, пустяки это, мол, бабьи сплетни.

— Нет, моя дорогая, хватит! Я лучше тебя знаю, что пустяки, а о чем думать придется. Рассказывай, — закончил он жестко. — Только не громко, а то мы тут раскричались маленько… Ребята, а вы садитесь, посидите еще немного. Тут появилась у меня одна мыслишка, надо бы проверить… Ну, слушаем.

— Да ничего такого не было, — снова затянула свое тетка. — Просто шла я тут и, сама того не желая, подслушала разговор двух девчонок. Подружки они, соседки, Олеська и Наташенька. Милые были девочки… Я, значит, из «Услады» возвращалась… У меня там по калькуляции-то как получается?..

— Брось ты свою калькуляцию! — перебил ее Сергей Иванович. — Людям это неинтересно. Ты про главное говори.

Сергей Иванович присутствовал при рассказе Валентины, когда Сашка забежал среди дня пообедать, и ему тоже показалось кое-что интересным, он даже сегодня с утра небольшую разведку совершил — к приятелю…

— А ты не перебивай, я сама знаю, чего главное, а чего — нет! — сварливо отозвалась тетка. И продолжила спокойно: — Иду, значит, стало быть, и слышу разговор. Наташенька, так получалось, жаловалась на то, что тех денег, что в этом ихнем «бутике», прости господи, Олеська столько потратила, сколько б Пармен, папашка ее, он стармех на «Аркадии Первенцеве», где еще мой Левушка, вечная ему память, — она перекрестилась, — ходил, и за год не заработал. А эта паршивка, понимаешь, и говорит: «А для моего Славика, — говорит, — это и не деньги никакие. И вообще, жена не должна интересоваться деньгами, стало быть, мужа». Ишь ты, думаю? Это откель у тебя муж-то? Сама сопля еще. Муж… Славка… Так и он тоже — сопляк! Видала я его, парнишка, ничего особого. Ни кожи, как говорят, ни рожи. И откуда у людей деньги-то такие берутся? Не понимаю. Или бизнес такой имеют?.. Ну, вот и все, сказала. А больше-то — чего?

— А больше ничего и не надо, — усмехнулся Турецкий. — Тут вопрос в другом… Скажи-ка, Антон, ты ж уже знаком со всеми работниками электростанции, которые были в смене, когда произошла авария?

— Был, знаю, список есть. А что, какие подозрения?

— А нет у меня пока никаких подозрений. Меня просто интересует, кого это наш Липняковский все никак найти не может? Парнишка какой-то, если не изменяет память. Слесаренок. Незадолго до аварии на работу его приняли. Крутился там весь вечер, когда это случилось, я показания той дамочки читал. Тетя Шура, что ли? Поэтому и запомнил… А потом исчез незнамо куда. Ни на работе, ни дома, судя по материалам. И никто ведь на это дело не захотел обратить внимание. Устроился на работу, исчез куда-то, то ли в непонятный отпуск, то ли что-то у него со здоровьем. Никто не знает. И главное, зовут-то его, я сегодня специально утром посмотрел как? Станислав Найденов, вот так, Славик и получается. Или Стасик — каждый зовет как хочет, — Станислав Игоревич… Мила, что с вами? Вам нехорошо?

Все обернулись к девушке, которая сидела с застывшим, как каменная маска, лицом.

— Нет, — словно очнулась она. — Устала, наверное, и потом… Мне надо подумать немного…

— Да, вам отдохнуть надо, — Турецкий со скользящей улыбкой взглянул на Плетнева, и тот словно бы смутился.

— Ну, так мы поедем, что ли? — спросил Антон неизвестно у кого, обращаясь в пространство.

— Еще минутку, — попросил Турецкий. — Ну, коротко говоря, попросил я тетку вспомнить того Славку, что она видела однажды у Олеськи, которая называет себя Алисой.

И снова чуть вздрогнула Мила, на что немедленно обратил внимание Александр Борисович.

— И тетка стала вспоминать, но окончательно вспомнила, когда я показал ей уже сегодня, недавно, фотокарточку этого Станислава, которую взял из его личного дела. Это он, тетка?

— Он, Славик, — вздохнула Валентина Денисовна. — Он у нее и был тогда…

— Алиса? — словно опомнился Плетнев и посмотрел на Милу. — Постой, так это она? «Серебристая рыбка»? Или как там ее? Ну, на записке было написано…

— «Докторша Си», — вздохнув, произнесла Мила.

— Точно! Я еще в первый вечер, когда тебя искал, слышал… Точно, она вон в том доме живет! — Антон показал рукой вправо. — Я еще ее расспрашивал, как найти Валентину Денисовну… Но я, Саш, честно, связи еще не улавливаю.

— Говори тише, не надо, чтобы нас вся округа слышала. А я думаю, что по этому поводу самым лучшим нашим консультантом может оказаться именно Людмила Сергеевна. Только ей надо дать время подумать, вспомнить и сопоставить, так?

— Вы правы, Александр Борисович, — девушка решительно поднялась. — Я могла бы уже сейчас вам кое-что рассказать, но… думаю, лучше завтра с утра, на свежую голову.

— Наверное, так лучше, — мягко согласился Турецкий. — Но я бы не советовал вам ехать так далеко. Переночуйте здесь, местечко всегда найдется, а родителям можно позвонить, чтоб не волновались. И вообще, лучше какое-то время на мотоцикле вам не гонять. От греха… Можете под охраной Антона, если что… В общем, решайте сами. Это из простой предосторожности. Если хотите, объясню вам, придвиньтесь поближе, пожалуйста. — И, когда все наклонились или подвинулись к нему, продолжил: — До той минуты, пока нами не будет задержан заказчик, ни за чью жизнь я не отвечаю. Это фигура серьезная. Он здесь, в городе. И ваш приезд сюда очень неуместен, Ирина. Санкция на вызов его в качестве свидетеля пришла только сегодня. Не исключено, что он уже в курсе. Значит, чтобы надавить на следствие или сорвать его, он может использовать любые средства, вплоть до… Больше мне вам нечего сообщить. Поэтому у меня к вам ко всем настоятельная просьба: посидите сегодня эту ночь дома и носа не высовывайте, и дай бог, чтобы я ошибся. Вот все.

Тяжелая пауза держалась долго. Наконец «прорезался» голос Сергея Ивановича:

— Но я не думаю все-таки…

— Я — тоже, — кивнул Турецкий и постарался улыбкой разрядить напряжение. — Будем надеяться, что в прокуратуре сидят не ослы, а нормальные люди, которые умеют сохранять служебную тайну… И вообще, идите-ка в дом, поздно уже.

— А сам? — спросил Антон.

— А мы с тобой можем вот тут, на верандочке. Не замерзнем, ночи теплые. Да и тетка даст что-нибудь — накинуть. Ты знаешь, что нужно делать, в случае чего, я — тоже…

— Чего ж раньше-то ни слова не сказал? — словно бы обиделся Плетнев.

Турецкий посмотрел на него чуть снисходительно:

— Да вот только сейчас, понимаешь ли, в голову пришло. Я ж не знал, что санкцию дадут уже сегодня… А ты захватил то, о чем я попросил, Сережа?

— Есть такое дело, — ухмыльнулся тот, поднялся и принес с веранды чехол с ружьем. — Или ты меня уж вовсе за мужика не держишь?

— Да ты о чем? Ты ведь у нас — первый жених на деревне!.. Давайте, если вы все не против, тогда на этом варианте на сегодня и остановимся, — подвел итоги Турецкий и, легонько шлепнув Ваську, замершего с открытым ртом, по макушке, добавил: — Ах, дурачки…

Антон озадаченно посмотрел на них: ну, артисты, все заранее обдумали!..

Глава седьмая «ТИХАЯ НОЧЬ»

Сергей и Саша лежали на веранде и молча курили. На спальных мешках и старых пальто было мягко. Антон не курил, он смотрел в звездное небо, где иногда посверкивали падающие «звезды». Август был уже совсем близко, какая-то неделя всего и осталась. А там — осень и новые заботы. Со стороны моря доносился мерный, однообразный шум, похожий на очень далекий, наплывающий волнами шорох. Тут, вероятно, сливались звуки слабого прибоя и шуршание машин. Под слабым ветерком, тянущим снизу, со стороны города, шелестели листья яблонь и высокой жерделы — мелкого и сладкого абрикоса. Дерево высоким темным овалом рисовалось на фоне неба, подсвеченного огнями порта.

Но, несмотря на обилие однообразных и словно бы замирающих на лету звуков, в общем ночь была тихая.

Перед тем как устроиться на веранде, они втроем — Антон, Саша и Сергей — обошли весь двор, подсвечивая себе фонариком. Осмотрели углы двора, остановились возле летней кухни, Саша вошел внутрь и чем-то негромко там стукнул несколько раз, что-то укладывал. Там было тесно, троим не развернуться. Закончив чем-то погромыхивать, он вышел, отряхивая руки и одежду. Антон не хотел привлекать внимание женщин, улегшихся в двух комнатах дома и конечно же обеспокоенных неясностью ситуации, но еще больше тем, что Саша велел им ни в коем случае не выходить из дома, что бы ни произошло, хотя, скорее всего, ничего и не произойдет. Поэтому Плетнев, когда еще ходили по двору, спросил у Турецкого: на чем конкретно основаны его опасения? Ответ был уклончивым: сам не знаю. Потом Саша хмыкнул и добавил, что и сам наплевал бы, если б не проклятая интуиция. А чтоб больше не возвращаться к объяснениям и разгадкам, и вообще к этой теме, сказал насмешливо:

— Задница чешется, возможно, быть ей битой. В принципе верная примета. Я и когда подарки в тот детдом вез, все не мог понять, почему так чешется? А оно — вон чего вышло… Но ты не бери пока в голову.

Потом они вышли к калитке, и Турецкий поставил свою машину впритык к забору, но так, чтобы она капотом загораживала половину прохода и войти в калитку можно было только боком, пролезая мимо машины.

— Ну, вот так, я думаю, будет самое то. А теперь, ребятки, послушайте, чего я вам скажу…

Разговор и уточнения были недолгими, и уже после этого они вернулись на веранду и расположились на своих лежаках таким образом, чтобы в случае необходимости видеть окна и с правой, и с левой стороны дома, а также держать под контролем вход на веранду. Двустволку, которую принес из дома Сергей, собрали и зарядили мелкой дробью, ее называют бекасинником. Убить — никого не убьет, если только не стрелять в упор и в лицо, но больно сделает. Саша отложил в сторонку и несколько патронов с картечью, и даже пару жаканов — это уже на совсем крупного зверя…

Шел второй час ночи, округа давно заснула, слабо светили только уличные фонари в самом конце улицы, внизу. Антон был почти уверен, что Сашина интуиция дала сбой. И слава богу… А мысли кружились то вокруг вчерашней ночи с Милой, то возникал перед глазами Васька — какой-то по-новому независимый, что ли, с его решительностью, даже нахальством, которое он в себе еще не понимает — по малолетству, считает естественной свободой личности. Главное, чтоб не привык, чтоб не переросло детское нахальство во взрослую наглость, вот что… Но надо отдать должное Ирине, воспитатель она, конечно, замечательный, Ваську просто не узнать.

И вот скоро август… Вроде связи никакой, а она есть, к сожалению. Нельзя уже постоянно маячить перед глазами Саши и Ирины, у них, может, еще и поэтому в семье нелады… Вон как холодно Сашка жену встретил. А ведь это ненужная обида. Опять поссорятся. И потом, кто же так спрашивает: зачем, мол, приехала? Это жену свою единственную… Ну да, скоро осень, и Ваське снова в школу. В какую? На окраину? Опять целая проблема… Ну, прямо хоть на Катерине женись, лишь бы в доме была хозяйка и Васька под присмотром… А Мила?.. Это очень сложный вопрос. Она еще девочка, хоть и замечательная женщина. Но ей не с Васькой сражаться… У нее другая дорога, куда и ему, Антону, не так просто свернуть…

Нет, никак не складывалась общая картинка из сотни мелких кусочков. Она как-то называется, слышал ведь от Васьки… Как же?.. Ах, ну да, пазл… на падлу похоже… А ведь ситуация действительно, словно сама по себе, на подлость тянет, ну, никак мирно и по-хорошему не получается… И выходит, как с тем медведем, что за хвост поймал: и сдержать сил нет, и отпустить нельзя — порвет…

Где-то с час назад спросил Турецкого, лежащего с ним голова к голове.

— Чего не спишь? Отдохни, я подежурю…

— Я в больнице до конца жизни отоспался, давай-ка ты подремли… ты у нас молодой…

«Это он так сострил, наверное…» — Антон и не думал обижаться.

А ночь тихо катилась, и ничего не происходило. Стало слышно, как посапывал Сергей.

— Внимание, — пронесся вдруг шепот, вырвавший Антона из полудремы. Он привстал и увидел Турецкого, который стоял в углу веранды, прислонившись к темной стене дома, и почти сливался с ней. Антон по движению воздуха почувствовал, что Саша сделал как бы успокаивающий жест — опустил поднятую руку.

Скрипнула несмазанная калитка. С лежака поднялась голова Сергея.

— Эй, кто там бродит? Чего надо? — хриплым, сонным голосом спросил он.

У забора все стихло. Турецкий рукой показал Антону направление, куда тот должен был смотреть, с правой стороны дома.

— Ходють тут, бродють… Никакого покоя… — громко пробурчал Сергей и заскрипел лежаком, словно укладывался.

— Хозяин, а хозяин? — долетел негромкий мужской голос, он оказался гораздо ближе, чем калитка, уже во дворе стоял человек, но его не было видно. — Слышь, ты?..

— О, никак есть кто? — словно снова пробудился Сергей и поднялся на ноги. Стал всматриваться в темноту. — Не вижу, ты где, мил-человек? Чего спрашиваешь-та? Да подойди, не бойсь, собаки у меня нету… Токо шибко не шуми, слышь? Хозяйка в доме, проснется, не дай бог, такой базар нам учинит! Так чего тебе?

— Ты скажи, папаша, — значит, понял тот, что с пожилым человеком разговаривает, — мы тут двоих приятелей потеряли, наших, москвичей. Говорили, где-то здесь остановились. Не знаешь? Может, у соседей? Они заметные такие мужики. Отдыхать приехали. Сами-то мы из ментовки. В отпуске тут.

— А, так ты про энтих, что ль? Ну, так бы и сказал… А то рыщешь по ночам. Тута они. Оба, в летней кухоньке спят. Токо ты, парень, их осторожно буди, а то они на ужин так нажрались, что еле уложил. Пойдем, покажу кухоньку-то. Погодь, только тапки найду, и куда они затерялись?.. А так вот жа… Иду, иду, токо тихо…

— Да жду я, — уже с раздражением ответил парень. — Ты мне покажи, а сам можешь не ходить. Я их осторожно разбужу, чтоб они не шумели…

— Ну, ну, давай, щас я к тебе притопаю… Один, что ль?

— Да не, вон приятель. На улице. Это, кажется, ихняя машина-то?

— Ихняя, а чья жа?.. Погодь, я фонарик отыщу… И куда положил, вот же зараза…

— Да не надо фонаря, у меня зажигалка есть. Ты только покажи…

— Ага, ага… иду, иду… — Сергей, шаркая тапочками, зашлепал по ступеням.

Он уже разглядел человека, стоящего на фоне кустов. Лицо его — светлое пятно. А вот рук не видно.

— Ну, так гляди, ежли сам хочешь, парень… Вот по этой тропке и — за дом. А тут два десятка шагов-то, вон за жерделой навес видишь? Так под ним. А то фонарь возьми…

Сергей неожиданно включил фонарь, и пятно вспыхнувшего света на миг ослепило парня. Он был в темной одежде. И даже в перчатках, кажется. Но лицо — круглое, как шар…

Пока длился этот базар, Антон легко перемахнул через боковые перила веранды и в данный момент уже находился как раз у того навеса, куда «старик-хозяин» направлял незнакомца из московской ментовки. Сам мент, между прочим, незнакомому человеку так про себя не скажет. И, зная своих приятелей, не спросит «ихняя ли машина?».

И когда парень отправился по тропинке, осторожно освещая путь перед собой огоньком зажигалки, Турецкий, чутко слушавший, что происходит вокруг, различил наконец шорох подошв второго пришельца. Легкий щелчок пальцами — и Сергей, громко кряхтя, стал подниматься обратно на веранду.

Александр увидел, как к Сергею сзади метнулся темный силуэт. Чтобы достать спину «старика» оставалось буквально два шага, но Сергей точно следовал инструкции, и прыгнувший человек неожиданно наткнулся на железные стволы ружья. И этот резкий, встречный удар опрокинул его на спину. И сейчас же за домом, у летней кухоньки, послышался сдавленный вскрик.

Турецкий прыгнул с крыльца на упавшее тело. Удар каблуков пришелся на живот. Сергей немедленно включил фонарь, ослепив нападавшего на него сзади бандита. Затем перехватил из рук Саши ружье и уперся стволами в грудь корчащегося на земле и силящегося что-то выдавить из себя парня, — удар оказался очень сильным, и парень с трудом мычал.

А Турецкий, осторожно продвигаясь в темноте, — неподалеку могли быть и другие бандиты, на стреме, так сказать, — неслышно ступая, добрался до калитки и осмотрелся. Здесь было светлее — благодаря фонарям в нижнем конце улицы. Чертыхнулся про себя: хоть ты и Гвардейская улица, а все равно — деревня…

Машина была заперта, сигнализацию никто не отключал. И Александр хотел уже вернуться к дому, когда увидел возле правого колеса какой-то темный сверток, похожий на багажную сумку. Нагнулся, это и была большая кожаная сумка. Приподнял — не очень тяжелая. Тогда он взял ее с собой и вернулся к дому.

Сергей включил «люстру», и стало совсем светло. Александр увидел, что оба бандита, — назвать их иначе и язык не поворачивался, — уже лежат на земле возле стола, под яблоней, мордами вниз. Кисти их рук были добротно и щедро перетянуты веревками, которые захватывали и согнутые в коленях ступни ног. Профессионально проделано, так и в Афгане, помнил Турецкий, вязали пленных моджахедов, да и в Чечне — тоже. И спецназ так работал, и моджахеды. Ни сесть, ни встать, ни убежать, да и сама поза унизительная для здорового мужика.

Проходя мимо веранды, Турецкий одним мягким прыжком поднялся и повернул ключ в замке, открывая, на всякий случай, дверь в дом. Из настоянной на сухих травах духоты к нему долетел тихий вопрос Милы, — угадал по голосу:

— Что там? Уже все?

— Да, спите, все в порядке. Отдыхают, голубчики. И вы — отдыхайте…

Но Мила, видно, спала — или все-таки не спала, — не раздеваясь. Она тихо поднялась и скользнула к выходу.

— Они спят, — сказала шепотом. — Можно мне посмотреть?

— Только осторожно, и дверь за собой закройте…

Сергей и Антон сидели на стульях. Между ними, у их ног, лежали перевернутые на спины, скорченные молодые парни с бритыми затылками. Ну и чего они в бандитов-то играют?..

Физиономия того, который лежал ближе к Антону, была белой. Хорошо его, видать, приложил Антон. У второго — окровавленная, это по нему прошлись-таки каблуки Турецкого. Но оба они были в сознании, потому что едва слышно стонали сквозь залепленные скотчем рты. Молодцы ребятки, четко, а главное, быстро сработали. Впрочем, на это и была ставка. Все же правильный вариант предложил Турецкий: не устраивать громкой бойни с криками и стрельбой «по движущимся» целям, а взять тихо. Почти мирно. И теперь можно было поговорить, — не дожидаться же утра! Утром совсем другие дела и заботы начнутся. Совсем другие…

А Переверзин оказался слабаком. Клюнул-таки на распространившийся слушок о том, что именно москвичи его брать собираются, за этим, мол, и приехали. И это значило, что в прокуратуре, потому что больше и неоткуда ей было взяться, произошла утечка. А виноватого пусть теперь ищет лично прокурор Рогаткин. Ему эти мальчики станут сегодня приятным сюрпризом…

Турецкий бросил сумку на землю. Антон обернулся, посмотрел и… оторопел.

— Ты где взял?

— У одного из них, видно, была с собой. На улице, у калитки оставили. Рядом с машиной. А что? — он тут же уставился сперва на Плетнева, потом на сумку. — Ты хочешь сказать?..

Антон схватил ее, рванул молнию…

— Это ж моя!.. Ах вы, б…! — но выругаться не успел, увидел подходившую Милу. Будто поперхнулся. И полез в сумку. Поворошил там белье, другую одежду, чем-то звякнул. — Вот суки! Это значит, они в мой номер залезли! Шмон там устроили, и заодно все вещички, кроме куртки, она в шкафу висела, с собой прихватили…

— Ну, они, наверное, решили, что вещички тебе больше не понадобятся. А что, в этом был свой резон, — он улыбнулся.

— Ага, понятно. Что ж, придется им популярно объяснить, что они оказались не правы…

— Сереж, — Турецкий повернулся к нему, все еще упиравшему стволы в грудь «своему» бандиту, — убери, достаточно. Ты лучше пройдись с фонариком до кухни, а потом здесь, у веранды, погляди, не валяется ли на земле еще чего-нибудь, — пистолетиков там, ножичков. Но руками не бери, отметь, я потом покажу, как их поднимают.

— Да знаю я, за кончики, двумя пальцами…

— Ну, молодец. И сразу положи все, что найдешь, в целлофановые пакеты. Каждый предмет — отдельно. Мила тебе поможет. Поможете? — спросил у девушки, увидев ее расширенные от любопытства глаза.

Та кивнула, но неохотно, видно, хотелось посмотреть, что будут дальше делать с бандитами. Однако Турецкий был серьезен. И потом ему с Антоном свидетели были не нужны: никакими законными действиями в их предстоящих деяниях даже и близко не пахло.

— Идите, идите, не мешайте нам… работать… А ты, Антоша, приведи-ка их в чувства, по очереди, и пусть не притворяются, а то мы обидимся… — Он снова обернулся к Сергею и Миле: — Не стойте, ничего интересного не будет. У нас профессиональный разговор. Вопросы будем спрашивать. И поверьте, ребятки, это не самая интересная картинка, раскалывать упрямых мальчиков. Посмотрите лучше там, чтоб чужие не заглянули сюда по ошибке.

— Что ж, давайте поговорим, — негромко сказал Антон, наклоняясь над «своим» и рывком срывая с его рта скотч. Раздался болезненный вскрик. Антон похлопал парня по щекам. — Ну вот, и пришел в себя… Не притворяйся, а то начальник обидится, — и спокойно добавил: — Шеф, он готов, спрашивайте свои вопросы…

Он снова посмотрел на стоявших в нерешительности Сергея с Милой и нетерпеливо махнул им рукой, идите, мол.

— Шеф, — по-прежнему серьезно заметил вдруг Антон, — я чего сказать хочу…

— Ну? — Турецкий взглянул с усмешкой, казалось, словно он чувствовал себя в данный момент просто превосходно, лучше не бывает.

— А твоя задница, выходит, была права.

— То-то!.. Ну-с, молодые люди… Коллега, доставай, что у них в карманах… А вам, хлопчики, обязательно придется говорить, а то больно будет, — вроде бы с сожалением предупредил Александр.

— Очень больно, — спокойно поправил его Антон.

— И кто ж вас сюда послал? И в гостиницу, и сюда, на дачу?.. Как его? — спросил Турецкий у Плетнева, который достал из кармана лежащего паспорт.

— Федулов… Константин Митрофанович, во! — прочитал Антон. — Прямо дворянин, блин!

— Костя, значит. Ну что, Костя, жду ответа ровно минуту. И предупреждаю: не орать, тут люди спят, отвечать быстро и четко. Повторяю: кто послал? Время пошло!

— А пош-шел ты!..

— С Федулом мне все ясно. Не захотел сам, заставим. Как у нас, в армии? Не можешь — научим, не хочешь — заставим! Верно? — спросил у Плетнева.

— Так точно, — ответил Плетнев.

— Тогда помоги, коллега, тому, второму, понаблюдать, чем мы с его приятелем заниматься будем.

Антон повернул второго бандита на бок, а у первого стал расстегивать ремень на брюках, рывком вытащил его наружу. Затем спустил у того брюки до колен, обнажил нижнюю часть тела и ременной петлей захватил предмет самой главной гордости этого уголовника. Аккуратно затянул петлю с пряжкой, а конец ремня намотал на руку, — и все это спокойно и методично. Затем он залепил висящим у бандита на щеке куском скотча рот и нравоучительно произнес: — Это чтоб ты не орал и народ честной не будил, понял, козел кастрированный?.. Ну, раз понял, тогда поехали, — и он стал подниматься со стула, потянув за собой ремень…

Наверное, бандиту стало очень больно, потому что из его залепленного рта вырвался стонущий рев — через ноздри, что ли. И вот тут даже его подельник не выдержал, забился на земле, словно припадочный. Антон, повинуясь легкому кивку Турецкого, отпустил конец ремня, молча, одними глазами, спросил у своей жертвы, мол, собираешься говорить или повторить номер? И тот быстро закивал, извиваясь на земле червем, которому наступили на хвост.

Турецкий освободил ему рот от скотча и, нагнувшись, негромко сказал:

— Вот видишь, не хамил бы, поговорили бы нормально, как два приличных мужика, а ты… сам захотел. А если станешь врать или отмолчаться решишь, мы повторим, да только уже я не буду останавливать своего коллегу. Нет, слабак ты все-таки, приятель. Но я тебя понять могу, собственные яйца всегда дороже любого принципа. И ты уже от нас никуда теперь не денешься. Так что придется колоться. И запоешь ты сейчас у нас, как ангел небесный. А потом мы и с твоим дружком, чтоб тебе не было обидно, тот же номер повторим.

И вот тут «падучая болезнь» у второго, которого звали, если паспорт у него был не фальшивый, Владленом — это же надо! — Сергеевичем Хониным, немедленно прекратилась. Он замычал так настойчиво, что Турецкий и у него наполовину отклеил скотч, оставив широкую полоску висеть не щеке.

— Что, и ты просишься? Погоди, сейчас не твоя очередь, вот дойдет до тебя, тогда и поговорим. А что, Владлен Сергеевич, и ты испугался за свои яйца?

— Я все скажу, — шепелявя окровавленным ртом и торопясь, чтоб его не опередил Федулов, с трудом произнес Хонин.

— А я не знаю, станем ли мы тебя слушать, — презрительно заметил Турецкий. — Ну, с Федулом понятно, он получил задание: замочить двоих москвичей. От кого, это он нам сейчас сам расскажет, хотя мы знаем. Он и пошел честно отрабатывать свои бабки. А ты, сволочь, старика захотел зарезать, который ни в чем не виноват ни перед тобой, ни перед твоим хозяином, верно, коллега?

Турецкий поднял глаза к Антону и чуть прищурился, чтоб тот увидел. И Плетнев понял, молча кивнул и сделал резкое движение ребром ладони себе по горлу, будто перерезал своему врагу глотку.

— Ну и как же после этого тебя прощать? — продолжил Турецкий нудным тоном, словно ему было противно говорить с уже обреченным человеком. — Нет, не нужен ты нам. Мы приехали по делу, у нас с ним, — Александр кивнул на Антона, — открытый лист на вашего брата. Знаешь, что это такое? А это письменное разрешение самого министра мочить вашего брата, если только вы встанете нам поперек дороги. Понял? Без всякого суда и следствия. Ни на хрен оно нам не нужно. Или, может, ты хочешь взглянуть на эту бумажку? Так мы покажем, прежде чем у тебя отходняк начнется. Ты ж ведь Гришке Переверзину все равно уже ничего сказать не успеешь, верно? Так что лучше я ему самому и покажу, как брать его будем, а тебе это дело без разницы.

И Турецкий небрежным, но сильным шлепком ладони по щеке Хонина залепил тому рот скотчем. А жестом показал Антону, чтоб тот поправил штаны на Федулове, посторонние же люди рядом, неприлично в эдаком безобразном виде, с петлей на… ну, да…

Антон едва сдерживал смех во время этого спектакля, а от «открытого листа» вообще пришел в такой восторг, что чуть не подавился. Ну, Сашка!..

— Давай, посади его за стол, он сейчас начнет нам явку с повинной писать. Ты понял, Федул? Откажешься, сам знаешь, что будет. Мы тогда вон этого на твое место посадим, а тебя — положим. Коллега, посмотри в своей сумке, — кивнул он Антону, — может, у тебя там бумага осталась? И ручка. А нет, попроси хозяина сходить в дом, принести.

— У меня диктофон есть, — сказал Антон, вынимая его из внутреннего кармана сумки. — Работает.

— Давай. Для допроса пойдет. Он нам скажет сейчас, что признания свои дает добровольно и без всякого принуждения, запоминай, Федул, потому что, получив задание убить двоих людей из Москвы… он скажет, и от кого получил задание, но в последний момент, видишь ли, подумал и… раскаялся. Пришел попросить прощения. С пистолетом в руке, — но это на всякий случай, — добавил он, увидев идущего Сергея с двумя прозрачными пакетами, в одном из которых, как и предполагал Турецкий, был пистолет с глушителем, а в другом — нож. — И вот он подумал и раскаялся. А его приятель не захотел покаяться и, упав на какой-то очень острый предмет, может, даже на свой собственный ножичек, нечаянно перерезал себе горло.

Антон же, выслушав речь Турецкого, пошел навстречу Сергею, о чем-то шепотом переговорил с ним, причем Сергей тут же отвернулся, нагнув голову. А Плетнев, обернувшись, ответил Турецкому:

— Я думаю, что именно так и случилось, шеф, ну… упал на нож, — добавил он. — Я сейчас принесу бумагу и ручку… Пойдем, хозяин. — И они ушли в сторону летней кухни.

Они скоро вернулись. Антон нес письменные принадлежности, Сергей что-то прятал за спиной. Плетнев с Турецким отвязали у Федулова ноги от рук, посадили его за стол, положили ручку и бумагу. Турецкий приготовил магнитофон.

— А с этим? — грубым голосом спросил Антон. И Турецкий небрежно ответил:

— Мы ж договорились, чего два раза повторять? Я беру на себя. Хотя и у тебя тоже открытый лист. Но я — командир, значит, я и отвечу. Выполняй, — он махнул рукой на лежащего Хонина.

— Подержи, чтоб не брыкался, — бросил Антон хозяину.

Турецкий почти без интереса уставился на готовящееся действие. Проследив за его взглядом, обернулся опасливо и Федулов. И они увидели…

Плетнев поднял Хонина за одну руку, Сергей — за другую. Тот изворачивался, дрыгал ногами, бился, мычал. Хозяин отступил на шаг и передал Антону большой кухонный нож. Антон ногтем большого пальца попробовал его и кивнул.

— Ну, чего, в самом деле? — вмешался Турецкий. — Оттащите подальше, тут же люди едят, — и сказано это было сердито.

Антон послушно оттащил Хонина подальше от света. Но — чтоб видно было. Затем он спокойным движением захватил широкой ладонью подбородок бандита, запрокинул его голову и сделал резкое, режущее круговое движение. Как чеченские боевики в многочисленных документальных съемках, — вся страна видела. Секунду ничего не происходило, потом из-под ладони Антона хлынула темная жидкость. Ноги Хонина задергались, но тут же тело обмякло. Антон бросил его головой на землю, взял за ноги и потащил в темноту, оставляя на дорожке темный след.

— Ну, ладно, — равнодушно сказал Турецкий Федулову, который замер с остановившимися, помертвевшими от ужаса глазами, — начинаем работать.

Федулов никак не мог взять ручку, пальцы не слушались.

А к столу тем временем приблизился Антон, хозяин протянул ему полотенце, и тот небрежно вытер руки. Потом он взял из рук хозяина открытую бутылку вина и, приставив горлышко к губам, не отрываясь, выпил всю и отбросил пустую бутылку в сторону. Сел напротив Федулова и уставился на него мутным, тяжелым взглядом…

Через час с небольшим, когда Федулов закончил писать, Антон, пьяно дыша на него, снова завязал ему руки за спиной, а потом волоком, за шиворот, оттащил его в летнюю кухню, где и оставил. И вернулся к столу, где сидели Турецкий, Сергей и Мила, из темноты, оказывается, наблюдавшая за «экзекуцией» и буквально глазам своим не поверившая, пока до нее не дошло, что все это — имитация.

— Ну как? — спросил он, улыбаясь.

— Гениально, — сказала Мила. — А где вы столько кетчупа достали? И не жалко было?

— Кетчуп — что? — сказал Турецкий. — Вот когда бутылку Антон «уговорил», вот это лихо было! И, кстати, скажу вам, что лично у меня бы именно этот, последний штрих снял все сомнения в подлинности происходящего. Даже если бы они еще и оставались. Я по глазам этого засранца увидел: он поверил, что будет следующим, если не даст показаний. А тебя, Антон, пора в кино снимать…

Плетнев выглядел победителем.

— Признания его нам, кстати, не потребуются, ими пусть милиция занимается. — неожиданно добавил Турецкий. — У нас к Переверзину, которого этот Федул сдал с потрохами, совсем другие претензии. Зато будет очень интересно, когда двое эти… завтра встретятся в одной камере СИЗО. Вот уж будет им о чем поговорить! Надо ребяткам рассказать про то, как Федул «кололся»… кончился парень, теперь ему жизни нет, свои задавят…

— А как у тебя получилось настолько правдоподобно, что… ужасно просто, я чуть было не поверила, что все это у вас всерьез? — поежилась Мила. — И потом он, я же видела, словно действительно умер! Как ты мог?

— А есть некоторые боевые приемы… Можно отключить противника на пять минут, можно на полчаса… — без особой охоты ответил Антон. — А вино с кетчупом, чтоб пожиже было, мы смешали и налили в бутылку. И Сергей мне ее за пояс сзади сунул, когда помогал тащить козла на заклание. Вот и весь секрет.

Дальнейшая часть ночи прошла без осложнений и происшествий…

Утром, как договорились, о ночном происшествии разговоров не было. По звонку Турецкого рано утром приехал Липняковский, а за ним, на второй машине, чины из городского отдела милиции. Витольд Кузьмич, морщась от отвращения, оглядел связанного по рукам и ногам Федулова, основательно опухшего за ночь от страшных переживаний, мокрого и обгаженного, а потом распорядился отвести преступника в милицейскую машину, отправить его в КПЗ, чтобы отмыть, а потом доставить в прокуратуру, где он сам еще раз допросит его. Своей «Волгой» следователь рисковать не захотел, тяжелый дух потом не выветрится.

С тем же Липняковским Александр Борисович договорился, что сегодня же будет вызван в прокуратуру на допрос в качестве свидетеля Григорий Алексеевич Переверзин, бизнесмен из Москвы. Но так как слухи о том, что Генеральная прокуратура подписала уже постановление о задержании указанного человека и что ради этого, собственно, и прибыли из столицы двое сыщиков, уже разнеслись в городе стараниями кого-то из прокурорских работников, кто был причастен к этому делу, то следует предпринять и немедленные встречные действия. Тем более что через час-другой станет в городе наверняка известно и о задержании двоих обосранных «мокрушников», посланных тем же Переверзиным.

Липняковский был поражен тем, что именно на прокуратуру «грешат» москвичи. Тут и честь мундира, и местный патриотизм в нем взыграли, однако от фактов уйти было невозможно. И потому Турецкий предложил следователю самому договориться с прокурором Рогаткиным и пустить за Переверзиным плотное наблюдение, чтоб тот не сбежал. А такая возможность у него конечно же имеется, и он не преминет ею воспользоваться. Вне пределов Краснодарского края справиться с ним будет гораздо труднее, вот в чем дело…

Поговорили и о тактике допроса. Когда бизнесмен явится в кабинет следователя, пусть допрос начинает сам Липняковский. А Переверзин, с его врожденной наглостью, скоро поймет, что следствие вроде бы ничем и не располагает против него. И допрос ему ни коим образом не грозит, нет против него никаких улик в прокуратуре. И надо в нем поддерживать это впечатление, задавать посторонние, вроде бы пустяшные вопросы, от которых тот будет потихоньку звереть. Типа почему вы решили облагодетельствовать именно наш город? Или: зачем вам это все надо? Что конкретно вы теряете, отказываясь в нашу пользу от выгодных заказов в Москве? И так далее, побольше вопросов, не имеющих как бы отношения к делу. Не нужно ему и предъявлять письмо мэра вместе с магнитофонной пленкой. Пока речь должна идти только о записях телефонных переговоров с Куратором. Нужно читать вслух расшифровки, прослушивать раз за разом телефонные переговоры, тоже сомневаясь в их подлинности, но вплоть до полного изнурения продолжать допрос, ибо главное, чего необходимо добиться, это как можно сильнее разозлить Переверзина, чтобы он потерял контроль над собой. А это, судя по манере его поведения, с ним случается. И тянуть эту бессмысленную якобы лямку до тех пор, пока не придут Турецкий с Плетневым. И вот тогда Витольд резко сменит и тон, и личное отношение к свидетелю, которого вслед за этим все трое начнут продвигать в сторону обвинения в соучастии, а дальше напрямую квалифицировать как основного заказчика преступления. У него сил не хватит долго сопротивляться. Для этого надо быть очень опытным подсудимым, не раз сидевшим в камере. А тюремный опыт Переверзина плюс его холерический темперамент, который он не привык сдерживать, на подобные роли не тянет.

О своих же прикидках по поводу того, как отыскать исполнителя, пресловутого Станислава Найденова, Александр Борисович ничего следователю говорить не стал. Тут он интуитивно почувствовал после вчерашнего вечернего разговора, что Милу с этим парнем что-то связывает. То ли простое знакомство — один примерно возраст, в одном городе живут, то ли не совсем простое. Опять же известная Алиса здесь замешана. Так что вполне мог оказаться некий любовный треугольник, который особенно трагически воспринимается именно в молодости. Но и Милу торопить он тоже не хотел, чувствовал, что та созревает для того, чтобы понять истину самой. И ей надо было дать немного времени. Антону Турецкий тоже пока ничего об этих своих соображениях не говорил.

Наконец Липняковский уехал, увезли и Федулова. И тогда Антон показал оставшимся работникам милиции, где лежит связанный Хонин.

Вся физиономия и грудь у того были обильно залиты душистой смесью хорошего острого кетчупа и вина. И выглядел он как бы не протрезвевшим еще до конца любителем кавказского шашлыка под обильными соусами. Но сам Хонин, кажется, так все еще не мог понять, что с ним на самом деле произошло. Боевые приемы Антона не нуждались в коррективах.

Увезли и этого, но уже в СИЗО, где позже и должна была произойти встреча ночных подельников. А до того момента пусть сам облизывает себя. Милиционеры, между прочим, хохотали от души, когда Турецкий рассказывал им, какие «страшилки» они тут с Антоном показывали, какой концерт устроили ночью для «узкого круга участников банкета». Вообще-то, конечно, уж так-то издеваться над этими обормотами, может, было и лишним, но Александр Борисович оправдывал себя тем, что избить их, спустить с них шкуры — было бы значительно хуже, хотя и гораздо справедливее. А так — выставить на смех — это же днем весь город будет рассказывать! И бравые милиционеры согласились с ним и пообещали уж такой-то анекдот быстро разнести по городу, пусть хоть народ похохочет наконец над братвой, не все ж ее бояться!..

И вот, наконец, остались одни. Шутки кончились.

Ирина была угрюмой, она понимала всю справедливость слов мужа. И понимала теперь, что сделала опрометчивый шаг. И мальчишку зря сюда притащила. Нет, она могла же его оставить в Москве, но прислушалась не к тому, к чему должен прислушиваться грамотный воспитатель, а поступила как баба.

Васька болтал без умолку, переживая, что не стал свидетелем того, как тут, в саду, расправлялись всю ночь с преступниками. Он всех, кажется, уже достал, и тогда Антон в довольно резкой форме приказал сыну замолчать. И эта его неожиданная грубость у всех вызвала даже удивление. Плетнев смутился и извинился, не перед сыном, перед взрослыми, за свою резкость. Но здесь очень серьезные дела происходят, попытался объяснить он. Еще неизвестно, что преступники в гостиничном номере натворили, но уже можно догадываться, что было бы, если бы Ваську он отвез ночевать к себе в номер. Это просто чудо, что у Александра Борисовича интуиция сработала… Да, здесь совсем не детские игры, и кто этого не понимает, тот…

Не договорил фразы Антон, но его раздражение тоже всем было понятно. Ирина тут же посчитала виновной именно себя. Валентина Денисовна и Сергей Иванович дружно кинулись ее успокаивать, помогать вытирать слезы, а Турецкий демонстративно молча, словно это его не касалось, смотрел в сторону. Разглядывал далекий горизонт и вообще больше не принимал в разговорах и увещеваниях никакого участия. Даже из-за стола вышел.

Мила тоже не могла оправдать резкость Антона и сказала ему об этом. Но не с обидой, а по-дружески.

Словом, закончилась семейная сцена тем, что Ирина сказала о своем отъезде. В конце концов, то, что хотела, она уже узнала, все живы и здоровы, занимаются важными и опасными делами, и теперь можно возвращаться в Москву. Ее решение было твердым, это понял по тону, каким было сказано, Александр и не стал спорить. Так оно, наверное, лучше будет. У него у самого на душе совсем не было покоя, надо было что-то решать кардинально, а ему в такой момент только и не хватало женских истерик.

Васька, быстро сообразив, что лафа кончается, бурно запротестовал, но его никто не слушал, и это ему было наиболее обидно. И тогда он решил предпринять последний шаг, выдвинуть свой козырной аргумент.

— Я вот тут думал, — солидно начал он, копируя кого-то из взрослых и невольно привлекая к себе внимание всех присутствующих, — и пришел к выводу.

Начало было захватывающим, учитывая его девятилетний возраст.

— Ну и к чему ты пришел, Вася? — улыбаясь сквозь еще не высохшие слезы, спросила Ирина.

— Я подумал, тетя Ира, что нам всем надо круто изменить жизнь.

— М-да! — заметил Турецкий, вкладывая в свое восклицание всю иронию, на которую был способен в данную минуту, и успел заметить, как Ирина метнула в его сторону сердитый взгляд: в ней снова пробуждалась строгая и разумная воспитательница. Он махнул рукой и отвернулся, чтобы не видеть этого «воспитательного маразма».

— Я подумал, тетя Ира, и ты, папа, послушай, что нам надо жить вместе.

— Что? — спросил Антон, думая, что ослышался.

— А то, что дядя Саша не хочет жить с тетей Ирой. Он мне нравится, он веселый дядька, мне подарки делает, но он ведь взрослый мужчина и должен понимать, что тетя Ира не может жить с двумя мужьями. И дядя Саша должен сделать свой выбор. По-мужски. И тогда папа женится на тете Ире, и у нас будет все хорошо. Вот чего я подумал, — закончил он.

Все ошарашенно молчали. Первым опомнился Турецкий. Посмотрел на мальчишку и с юмором спросил:

— Ну, раз ты все так хорошо продумал, тогда скажи, где вы жить-то собираетесь?

— А на Фрунзенской. Каждому — по своей комнате, удобно. Телевизор, у меня компьютер новый, сам же подарил. И школа моя рядом, далеко тете Ире ходить не придется. А ты, дядь Саш, вполне можешь к нам в «двушку» переехать. Тебе одному много не надо.

— Понимаешь ли, Василий, у меня дочь есть. Она пока в Англии учится, но скоро вернется в Москву. Это ведь и ее квартира. Так как быть с ней?

— А она может и у нас пожить, пока не выйдет замуж. А что, жены к мужьям всегда уходят.

— Да вряд ли она жить с тобой рядом захочет. Даже временно.

— Ну, так она может и с тобой в «двушке» пожить.

— Что ж получается? Не все, значит, жены к мужьям уходят? И некоторые отцы, стало быть, — к чужим женам, так тебя надо понимать?

Ирина наконец стала приходить в себя, и первое, что увидела, это как медленно, но страшно «закипает» Шурик. Еще минута — и жуткий срыв будет неминуем. И она отчаянно ринулась защищать свою семью, свой дом и самое себя.

— Ты — дурак, Вася! — срывающимся голосом закричала она. — Ты — наглец, который не желает понимать добра, которое тебе делают! Ты совершенно не понимаешь, что ты несешь!..

— Не кричи на мальчика, это ведь непедагогично, — услышала она ровный голос мужа. — Это ты просто пожинаешь плоды собственной воспитательной деятельности, а он не виноват. Он уже давно понял, что ему все можно. Он распланировал свою жизнь. Ну, и ваши заодно. И хочет, чтоб вам всем было хорошо. — Турецкий хмыкнул. — А вот я, он прав, должен решить вопрос действительно по-мужски… Жаль, что раньше до этого не додумался. Но ведь лучше позже, чем никогда?

И он повернулся, чтобы уйти, но Ирина и Антон закричали почти одновременно:

— Шура! Саша!

Отчаянные глаза одной и второго. Антон кинулся к нему.

— Постой! Неужели ты мог подумать?! Да я ж его!.. — заорал он и потряс сжатыми кулаками-кувалдами.

— Ты его пальцем не тронешь, Антон, — тоже тяжело дыша, ответил Александр. — У него отличная детдомовская закалка — хватать все налету и цепко держать, не выпуская! Мое — это, значит, мое! — закричал и Турецкий. — Вот оно! Попробуйте только отнять, зубами грызть буду! — и, так же неожиданно, как взвился, успокоился. — Он же не понимает, за что вы на него накинулись? Он все видел, и он так решил, потому что считает себя вправе… решать… Идите вы от меня!..

Он сделал шаг, снова обернулся и сказал:

— Советую тебе, Антон, сегодня же проводить их в Москву. И проследить, чтоб улетели. Иначе мы никакого расследования не закончим. Впрочем, твое дело, это я Косте обещал, приходится держать слово.

Поворачиваясь, чтобы идти дальше, он вдруг увидел расширенные, изумленные глаза Милы. Усмехнулся, даже подмигнуть ей попытался, хотя наверняка это выглядело криво.

— Такие вот дела, девочка… Ночные игры не доводят до добра… Слишком много веселья, смеха.

— Шура! — Ирина бросилась к нему, ухватила за руки. — Неужели ты можешь подумать, что…?! Клянусь тебе всем святым! Ниной клянусь!

— Можешь не клясться, я знаю, что тут и думать не о чем. Но вы все-таки уезжайте.

— Сегодня же улетим! А когда?.. Когда мне тебя ждать?

— Скоро уже, наверное… Я позвоню перед вылетом. — «Я же в любом случае должен буду прилететь» — успокоил он сам себя. — Счастливой дороги… — скучным голосом закончил Турецкий, снял со своих локтей ее руки, достал из кармана ключи от машины и, покручивая их на пальце, сказал Плетневу, застывшему, словно большая афишная тумба. — Антон, я на полчаса в клинику, посмотрю, как там с Володей, а потом вернусь и отдам тебе машину… Может быть, Мила подождет немного? Есть разговор. Попроси ее, пожалуйста, остаться еще ненадолго. Это по делу.

И ушел…

Даже не раскрывая удостоверения, просто демонстрируя охраннику красный цвет «корочек» с золотым орлом, он беспрепятственно прошел в кардиологию и постучал в кабинет Капитолины Сергеевны. Заглянул, приоткрыв дверь, в кабинет, увидел группу врачей и медсестер в белых халатах, извинился и сказал:

— Здравствуйте, я по поводу вчерашнего пациента… Я подожду?

— Да, я приглашу вас, — Капитолина кивнула.

Минут через пять народ повалил из кабинета, некоторые девушки, проходя мимо Турецкого, с улыбками приглядывались к нему, видно, какая-то молва уже появилась в этих стенах.

Выглянула доктор и позвала:

— Заходите, Александр Борисович.

Первое, что он сделал, войдя в кабинет и увидев, что в нем нет посторонних, это обнял и до хруста сжал женщину, а потом начал целовать. Она не сопротивлялась, но и сама не проявляла инициативы.

— Ну, что ж ты, как ледяная? — с возмущением спросил он, отпуская ее. — Если б ты только догадывалась о том, что сегодня ночью у нас было!

— Странно, а что может быть между мужем и женой, которые долго не виделись? И твой вопрос, надеюсь, адресуется врачу? А то ведь вопрос может показаться и бестактным.

— Да, ребята, — протянул Турецкий, падая в кресло. — я — совсем старый… Приношу свои извинения. Действительно не по адресу… А по поводу прошедшей ночи, что ж, думаю, еще до конца дня узнаешь из городских сплетен. А так могла бы из первых уст. Но — увы… Ну, так что там у нас с пациентом, Капитолина Сергеевна? Какие нужны платные консультации, какие лекарства?

— Пока мы проходим обследование, — серьезно ответила она — И вопросы, я полагаю, сейчас пока больше к нам, чем к нему. Я дважды сумела доверительно побеседовать с ним, и должна сказать, Александр Борисович, что, по моим прикидкам, уровень его интеллекта определенно превышает средний, так называемый обывательский. Человек он явно образованный, скорее гуманитарий, чем технический работник. Вероятно, владеет немалым опытом общения с людьми. В общем, тип довольно интересный. Темперамент скорее сангвинический. Очевидно, много знает. Знал то есть. Во всяком случае, потеря памяти у него никак не связана с потерей ума. С врожденным, или благоприобретенным, умением общаться с разными категориями людей.

— Он может быть каким-то образом связан с юриспруденцией? С прокуратурой, милицией, специальными службами? Ну, то, что он — не спецназовец, это и ежу понятно. А вот с этой, с нашей, я имею в виду себя, публикой он может быть связан?

— Точно так же, как и с педагогической средой. Все, что я перечислила, имеет прямое отношение и к преподавателям, учителям, методистам всяким, воспитателям. Не детского сада, разумеется.

— Да, круг поиска расширяется, — печально сказал Турецкий. — Не обрадовали вы меня.

— И это означает, что ваш интерес, Александр Борисович… — Лина иронически посмотрела на него.

— Никак нет, уважаемый доктор. Это ровным счетом никак не отражается на моем к нему отношении. Тут не повезло вам.

— Это каким же образом? Почему?

— А потому, что вы, вероятно, уже решили для себя, что раз уж пациент не имеет отношения к юриспруденции, так не хрена занятому человеку с ним и возиться, так ведь? — теперь уже он ухмылялся с иронией.

— Какой глупый… — после длительной паузы сказала Лина.

— Увы, чем Господь не наградил, того и нет, — философски произнес Турецкий. — Но я все равно с вас… с тебя не слезу. Можешь понимать и в прямом, и в переносном смысле, вот так.

И она засмеялась, наконец, по-детски счастливым смехом. А он, перегнувшись через ее стол, ухватил обеими ладонями ее щеки и принялся взахлеб целовать. Сперва она не сопротивлялась, но потом попыталась вырваться, освободиться и в секундных перерывах между поцелуями старалась остановить его, прошептать: «Осторожно, милый, ведь войдут же!» — а он, продолжая свое «вкусное дело», отвечал отрывисто:

— Ну и пусть… А может… это я… так… доктора… благодарю… Уфф!

Наконец Турецкий отпустил ее и сел обратно в кресло, с трудом переводя дыхание. А Лина пыталась оправить свои взлохмаченные волосы и вернуть на место кокетливую, выглаженную белую пилотку. Хитро посмотрела на него и спросила:

— А что было ночью? Зачем же мне сплетни собирать, когда рядом — первоисточник?

— Действительно, как я не подумал?!

И он начал рассказывать о нападении бандитов. Сначала Лина слушала его с напряженным вниманием, но когда речь дошла до «показательной казни», — а Турецкий рассказывал максимально серьезно, — впервые у нее появилось чувство недоверия. И тут Александр дошел наконец до апофеоза:

— И когда над тихим ночным садом распространился чарующий запах алычового вкуснейшего кетчупа, смешанного с ароматом превосходного красного вина… — повествовал Турецкий в эпическом ключе, — только такой козел из всех возможных на свете козлов, как Федул, смог предположить, что Антон действительно огромным, разделочным ножом на хрен перерезал глотку его напарнику. И он немедленно сдался, раскололся, рассыпался, как глиняный колосс. А обездвиженного его напарника тот же Антон отволок за ногу в ближайшие кусты и там бросил до утра… А наш козел так сильно испереживался за остаток ночи, что, когда утром за ними приехали ваши долбаные правоохранители, рядом с Федулом не только стоять, с ним на одном гектаре и дышать нельзя было. И его менты повезли куда-то, наверное в пожарную часть, там же мощные брандспойты имеются, чтобы отмыть и доставить в прокуратуру для повторных допросов. А наш козел Федул наверняка всю свою жизнь непутевую и порочную перед глазами прокрутил и сотню раз канючил перед Спасителем, что если Тот — его, то уж и он тогда… Ну, все, что обычно случается с этой дерьмовой публикой. Вот Господь, наверное, и услышал его слезные клятвы…

Отсмеявшись, Лина спросила сквозь слезы:

— Порезвились, значит?

— Ну, скажу честно, тебе бы очень понравилось!

— А… вашим?

— Их мы заперли в доме, чтоб под ногами не путались. Они, кстати, сегодня улетают.

— Что так быстро? — нейтральным тоном спросила Лина.

— А достаточно. Убедились, что все живы-здоровы, чего и им желают, а здесь опасно оставаться. Тут, если не любишь, вообще делать нечего. Я так думаю! — скопировал он известного героя кино.

— Ох, думающая голова… и что мне с тобой делать?..

— Я думаю, что не отказывать в том, в чем отказала раньше. А там мы с тобой как-нибудь уж сами разберемся. Вот и все, больше я у тебя времени не отнимаю. Когда увидимся?

— Ты только за этим приехал?

— Ага, и анекдот рассказать… И про Володю узнать. Ты, пожалуйста, не стесняйся, если консультации платные. Назначай, я немедленно оплачу. А то с твоей щепетильностью… знаем мы!

— Я попозже позвоню тебе, можно?

— Конечно. А откуда?

— Позволь, я сама решу.

— О большем и мечтать не могу. Я пошел.

В дверях он снова прижал ее к себе, одновременно держа рукой дверную ручку, чтоб кто-нибудь нечаянно не вошел, и прошептал ей в самое ушко:

— Ну, держись теперь у меня!.. — а она счастливо засмеялась.

Глава восьмая ВСЕ ДЛЯ УДАЧНОЙ РЫБАЛКИ

По решительному виду Милы Турецкий заметил, что она уже приняла для себя определенное решение. И еще то, что оно далось ей не без труда. Ну что ж, тем и замечательнее то, на что она решилась. Быть честным человеком — это по нынешним временам тоже тяжкий кое для кого труд.

Собрались вечером все за тем же столом под яблоней…

Турецкий днем был в прокуратуре, допрашивал Переверзина, точнее, помогал Липняковскому, старательно уходя при этом в тень. И Витольд Кузьмич не мог не оценить тактичность московского «важняка».

А Антон с трудом, но достал Ирине и Ваське два билета на дневной рейс в Москву, отлетающие наспех перекусили, попрощались с хозяевами, Валентина Денисовна даже маленько всплакнула по-бабьи над «женской судьбой», а Сергей Иванович уверил Ирину, что все будет в порядке. Ну а с мальчиком, естественно, надо что-то решать. Видно, дальше так продолжаться не может, семья — она и есть семья, и посторонние в ней только портят все.

У Ирины и у самой глаза были на мокром месте, она ждала, что Шурка вырвется и приедет, хотя бы поцеловать на прощание. Но Антон, хмурясь, сообщил, что допрос именно этого гада, на плечах которого уже пять трупов — и за такое короткое время, дело сложное и очень ответственное. Так они с Васькой и уехали, хотя тот норовил остаться, взывая, как натуральный попрошайка, к отцовским чувствам Антона. И остался бы, Ирина как раз была уже не против того, чтобы мальчик пожил немного с отцом. Но Антон понимал, что теперь одно только присутствие его сына в этом доме, — а больше его и держать-то негде, — будет резко отрицательно влиять на его отношения с Турецким. А следствие действительно еще не завершено. Вот и приходится…

Словом, погрузились в машину, Валентина Денисовна им насыпала в коробки с дырками и ягод, и фруктов из собственного сада, Сергей Иванович принес копченой и вяленой рыбы. С этими щедрыми дарами краснодарского приморья они и уехали в аэропорт. Хорошо хоть разрешили в этом году вывозить отсюда фрукты всякие, а то ведь и запреты были, приходилось отправлять только поездом, а это морока.

Антон вернулся во второй половине дня, он отвез гостей в Анапу, в аэропорт. А на обратном пути заскочил в гостиницу. То, что он увидел в своем номере, превосходило даже его воображение. Все, что не унесли «ночные гости» в его сумке, было разорвано и уничтожено. Но при этом никто в гостинице ничего, оказывается, не слышал. Увидев изумленно испуганные физиономии гостиничной обслуги, Антон успокоил их, сказав, что компенсации за разгром не потребует, но протокол и прочее пусть они составляют и вызывают милицию. А ему некогда, он должен в прокуратуре именно сейчас допрашивать преступников, которые все это натворили. Словом, совсем запутал перепуганных теток. А пусть не спят на дежурствах!.. Хотя он же и сам накануне основательно нарушил все гостиничные правила, втащив в комнату Милу прямо через окно… Но это к делу отношения не имело, а вот если бы он привез сюда Ваську, а сам вышел бы зачем-нибудь, то могла случиться и большая беда. Просто повезло, что ночевали у Сашиной тетки… Хотя… кому повезло? Это еще как посмотреть…

А Мила фактически весь день провела в саду. Грызла яблоки, плевалась косточками абрикосов, загорала. Валентина Денисовна накормила ее и Сергея вкусным обедом, ожидая, что и племянник подскочит. Но тот был занят. Вот и собрались, когда стало уже вечереть.

Антон доложил, что отправил Ирину с Васькой благополучно, позвонил в Москву Кате, та обещала встретить.

Александр вкратце, не заостряясь на подробностях, познакомил присутствующих с общими параметрами допроса, привел несколько фактов просто неприличного поведения Переверзина, который, поняв, что конкретно собираются ему вменить, начал бушевать и угрожать всем без исключения, включая самого краснодарского губернатора. Пришлось конвой вызвать и сковать руки задержанного наручниками. Вот так его и увезли в СИЗО.

А в общем не произошло ничего неожиданного. Долгий путь господина Переверзина к славе и руководству всей планетой так и должен был когда-то закончиться. Или временно, но тем не менее не на краткий срок, приостановиться. А дальше еще разбирательства, суд, адвокаты! Ой, сколько еще всякого впереди!

Он, конечно, ни в чем не признавался, решительно все отрицал, требовал, чтоб его немедленно соединили по телефону сперва с президентом, потом с премьер-министром, потом с министром энергетики и прочими, прочими, среди которых были министр внутренних дел, затем директор ФСБ и еще почему-то руководитель Федеральной службы охраны. Ответный аргумент был один, да и тот комичный: в связи с энергетическим кризисом, вызванным его же, Переверзина, стараниями, в крае прервалась телефонная связь со столицей. Мол, и рады бы в рай, да грехи не пускают. А мобильной связи доверить столь важную информацию, как задержание господина Переверзина по причине того-то и того-то, он не решается. И баста. Отвечайте на вопросы. И с занудством подлинного профессионала продолжал многочасовой допрос. Не уставая и не выдыхаясь. Только воду пил стаканами, чем угощал и задержанного.

«Кажется, — заметил в своих комментариях Турецкий, — общая интонация, которая господствовала здесь, в саду, на протяжении практически всей ночи, нашла достойное продолжение в ответах Липняковского на все протесты Переверзина».

Ну, посмеялись, хотя настроение у всех было, мягко говоря, паршивое, и перешли наконец к делу.

Тетка бросилась, разумеется, кормить «мужчин». За поздним обедом и занялись текущими делами.

И вот тут Мила все рассказала о себе и о Славке.

Оказывается, они знакомы почти десять лет. С тех дней, когда Мила впервые пришла в интернет-кафе «Снасть» и встретилась там с симпатичным молодым хакером, который и старше-то ее был всего на три года. Вот он и стал ее методично учить своему «высокому ремеслу». Об искусстве тогда, естественно, никакой и речи не шло. Таким образом, Станислав Найденов, которого все без исключения называли не Стасом, а именно Славиком, и стал ее первым учителем.

— Мила, а чему конкретно он тебя учил? — поинтересовался Антон, причем искренно, без всяких подвохов и задних, что называется, мыслей. И она так же искренно ответила:

— Всему… И плохому — тоже…

— В каком смысле? — насторожился Антон.

— В прямом, — она улыбнулась. — Показал, как работают профессиональные взломщики. Но системы я никогда не взламывала. Или нет, кажется, парочку почтовых ящиков я все же взломала. Но на этом и успокоилась. Поняла, что получилось, вот и все.

Тут неожиданно вмешался Сергей Иванович.

— Когда у нас утром еще разговор затеялся, я подумал, может, приятеля спросить про Найденова-то этого. Мы с ним, с Семеном, стало быть, иной раз в шахматишки перекидываемся. Работали когда-то вместе… В кругосветку с ним по молодости еще ходили. А Славка-то внуком его старой любови приходится. Баба Люба ее кличут. А Семен, стало быть, с той бабкой по сей день… ну, как это, если по-человечески? Контачат. В гости друг к дружке ходят, чаи гоняют. Бедами своими делятся. Вот и про то, что Славик долго был как бы не у дел. Но всегда при деньгах. И это бабе Любе было непонятно. Да только у них, у молодых, теперь и не спросишь, сами себе на уме. Ну, я позвонил и подъехал. Тут недалеко.

— И что тебе рассказал этот дед? — спросил Турецкий.

— А он похвастался, что Славка, как ему Люба-то сказала, нашел себе наконец-то нормальную работу. Без фантазий. Я спросил, где служит-то, и Семен ответил, что на городской нашей электростанции.

— И кем же? — спросила Мила. — Программистом?

— Да какой там! Семен и слова-то такого отродясь, поди, не слыхал. Слесарем, говорит. Мы-то ведь как думаем? Что компьютеры эти молодежные — пустяки и забава, а настоящее дело — оно и на электростанции, и в порту, на погрузке-разгрузке, и на цементном, у печи.

— Отстал, получается, твой дружок от жизни, — упрекнула Сергея Валентина.

— Да какой отстал? — возразил Сергей. — Это он так, для завода, чтоб разговор получился. А сам в шахматах так сечет, что я у него с трудом, одну на третью, бывает, выигрываю.

— А эта девчонка?.. — спросил Антон и показал в сторону соседних участков.

— Олеся, — подсказала Валентина.

— Нет, она себя Алисой называет, — поправил Антон. — А еще, Мила, я помню, в записке той было, когда она шины тебе проколола, «докторша Си» написано. Это что? Как понять на вашем сленге?

— Славка называл себя иногда доктор Си. Вот она и «докторша», получается.

— Точно, возле «Снасти» ее докторшей и называли. И первый этот, Скунс. Однако и ники вы себе выбираете!.. Ну, так что? Выходит, эта «серебристая рыбка» и есть подружка нашего Славки. Или доктора Си? А откуда такое прозвище?

Мила немного помолчала, будто собираясь с духом, а потом заговорила:

— Вообще-то, еще в молодости он выбрал себе ник — Спайдер. То есть паук в сети. И я его так когда-то звала. Давно уже…

— Так, друзья мои, — отозвался наконец и Турецкий, который внимательно слушал разговор, но не вмешивался. — Итак, что мы имеем в сумме? Есть хакер, некто Спайдер, который, владея компьютерным программированием на высшем, да?..

— Да, — подтвердила Мила.

— …владея, я повторяю, на высшем уровне, ни с того ни с сего устраивается простым слесарем на центральную электростанцию. Причем за несколько дней, может, за неделю, до крупнейшей аварии. Далее, на следующий день после аварии он исчезает. По одним сведениям, полученным, кстати, от его бабы Любы, он уехал срочно к подруге своей покойной матери, тете Лизе, в Новосибирск. По другой информации, рванул в отпуск, который ему не положен. Но тетка слышала, о чем говорила Олеся своей подружке Наташе. Причем в этот же день, то есть в день его отъезда, побега, — нам без разницы, у обычной девушки Олеси, которая предпочитает, чтобы ее звали Алисой или докторшей Си, появляются большие деньги, на которые она немедленно шикует в местном бутике. Вообще-то я не знаю, можно ли в Новороссийске здорово шиковать, но — предположим, что оно так.

— Точно, — подтвердила Валентина Денисовна, — три вот такущих пакета! — она показала руками.

— Из чего напрашивается вывод: эти большие деньги… Сколько надо было в море-то болтаться, чтобы так хорошо заработать, а, тетка?

— Да уж полгода, не менее.

— Значит, по местным меркам, очень большие деньги находились в руках Славкиной подружки, докторши Си, когда она заходила в бутик. Откуда? Накопила, чтобы враз потратить? Так не бывает, ребятки. Это у нее были шальные деньги. А теперь последний и единственный, серьезный вопрос к Миле. Ты его знаешь, этого Славика. Скажи, он может быть разыскиваемым многими спецслужбами мира «белым пауком»? Ведь Россия всегда отличалась молодыми гениями, это тоже надо учитывать. А все крупнейшие компьютерные фирмы мира наиболее охотно приглашают к себе на работу именно русских компьютерщиков! Я прав, Мила?

— Абсолютно. Причем дважды.

— То есть? — улыбнулся Турецкий.

— И в том, что приглашают, и в том, что наш Славка вполне может быть супер-хакером под ником Уайт Спайдер.

— Что и требовалось доказать, — удовлетворенно подвел итог Александр Борисович. — Но ты это знала еще утром, готов держать пари?

— Догадалась, но не была уверена.

— А ты — молодец… Антон, во девушка! — Турецкий показал большой палец…

До темноты время было, и они решили попробовать сегодня провести еще одну небольшую операцию. Правда, не сильно надеясь на успех, но попытаться в любом случае стоило.

Предложила Мила. В ней, после ее «выступления», появилась необычная какая-то лихорадочность, что ли. Словно ее колотило от неожиданного холода. Она нервничала, неизвестно почему хмурилась.

Турецкий догадывался, конечно, о причине, но расспрашивать не решился бы ни за что. И Антону бы не посоветовал. А вот предложение Милы было любопытным. Но Александру Борисовичу, слабо, в общем, разбирающемуся в тонких компьютерных технологиях, многое оставалось неясным. Как, впрочем, и Антону, который завидовал той легкости, с которой девушка «расправлялась» с компьютерными задачками. И Турецкому пришла в голову великолепная мысль, как упростить все проблемы в этом смысле. Антон даже подпрыгнул от восторга и долго сожалел, почему не ему, а именно Сашке, пришла эта гениальная идея в голову!..

И уже через три минуты Александр Борисович разговаривал по телефону с главным «бродягой» агентства «Глория», Максом.

И пока он рассказывал Максу о том, чем они тут, в Новороссийске, с Антоном занимаются, Плетнев, что называется, на пальцах объяснил Миле, кто такой этот великий хакер. У Милы, заметил он, загорелись глаза. Наконец-то девушка словно оттаяла.

Объяснив свою нужду, Турецкий передал трубку Миле и предложил всем покинуть веранду, где они сидели, чтобы не мешать серьезному профессиональному разговору двух асов. Предложение, надо сказать, немедленно со стороны Милы было принято благосклонно. Сказав всего несколько фраз, девушка притащила из дома свою сумку, достала из нее ноутбук, открыла и, прижимая трубку плечом к уху, заработала на компьютере.

«Народ» не стал мешать важной работе и удалился под яблоню, Антон стал рассказывать о происшествии в гостинице. Больше всего переживала Валентина Денисовна. Она будто наяву представляла себе, что могли сотворить эти ироды со случайно оказавшимся на их дороге мальчиком. А о монологе этого мальчика здесь же, еще за утренним столом, было забыто. Словно ничего и не случилось, а закончилось благополучно, вот и ладушки…

Наконец, Мила сбежала с веранды и присела возле общего стола.

— А он у вас… о-о! — сказала с уважением. — Так сечет! Главное, все сразу ухватил и кинул такое предложение, что я даже не ожидала! В общем, пока не поздно, можно попробовать.

А суть предложения заключалась вот в чем. Посоветовавшись между собой, они решили попытаться на указанный Максом телефонный номер послать с «мобильника» Алисы эсэмэску, сообщение любого содержания, лишь бы Макс принял его. И с этой минуты все ее телефонные переговоры будут под полным контролем. Это первая часть дела. Есть и вторая.

Когда Алиса выйдет на Славика, а это должно произойти обязательно в один из ближайших дней, появится возможность засечь и его «мобильник». Ведь не станет же он менять аппараты после каждого телефонного разговора. Или там сим-карты переставлять с аппарата на аппарат. Вряд ли они будут о чем-то догадываться. Но именно это обстоятельство и даст возможность проследить за дальнейшими действиями интересующих следствие лиц.

— А помимо этого, — уже как бы от себя добавила Мила, — я, кажется, придумала способ ускорить это их свидание. Но — не будем торопиться. Надо начать с малого…

Алиса, стоя в своей небольшой комнатке перед полутораметровым круглым зеркалом, примеряла еще и еще раз новое платье. Зеркало было неплохим, ни у кого в округе такого не было, но Алису оно уже не устраивало. Да что такое! Как в него смотреть, если, чтоб целиком, с головы до ног, до туфелек, всю себя увидеть, надо вон на кровать забираться с ногами?! Нет, она уже твердо заявила Славику, что такое зеркало ее не устраивает категорически. И он смеялся, ласково и сильно обнимая ее, свою Лисичку, так что у девушки все внутри будто переворачивалось и тянулось к нему, к единственному, обещал ей и зеркало в спальне самое большое поставить, и еще на потолок, и на стены прикрепить, чтоб видеть со всех сторон, как они любовью занимаются. Это здорово, он рассматривал фотографии из знаменитых спален Европы и Америки, где все, ну буквально каждая мелочь готова помогать любви. И там были везде зеркала. У всех великих артисток. И у Марлен Дитрих, и у Софи Лорен, и конечно же у Мерилин! А как же?!

Смотрела в зеркало Алиса и очень себе нравилась. Очень! И если бы на свете не было уже Мерилин Монро, то ею обязательно стала бы она, Алиса! А не Олеська эта провинциальная…

От светлых, прекрасных мечтаний ее оторвал противный голос соседки тети Вали, звавшей ее.

— Алесенька! — слышалось Алисе нечто среднее между любимым и противным именами. Но уже одно то, что тетя Валя наконец отказалась от своего «Олеська», ее готово было примирить с соседкой.

Алиса выглянула из окна, прикрывая ладонями узенькие золотистые бретельки шикарного, с ее точки зрения, платья, демонстрировать которое Славик наверняка бы сейчас еще, до его приезда, ей не разрешил бы. Он так ведь и сказал, уезжая: «Не форси перед соседями и не сори деньгами, хоть я и знаю, что тебе это будет трудно. Но потерпи до моего возвращения. Нельзя, чтобы у них возникло хоть какое-то подозрение. А если не сможешь удержаться и купишь что-нибудь яркое и заметное, попридержи тоже до моего возвращения. Пусть думают, что это я тебе привез…» Какой он все-таки хороший!

— Я здесь, теть Валь! Чего тебе?

— А Нюрочка дома ли?

— Не, теть Валь, мама сегодня поздно придет. Она в магазине задерживается. А чего передать?

— Да я, дочка, посоветоваться хотела… А может, с тобой-то лучше будет? Ты ж у нас девочка умненькая…

Даже такая похвала польстила.

— А о чем, теть Валь?

— Да видишь, какая незадачка-то вышла? Мы нынче отправили в Москву Ирочку, ну, кто она мне? Жена племяша моего с мальчиком, но только не ее, а Антона, который тут проездом… Совсем запуталась, старая! — Валентина Денисовна огорченно замахала руками. — Короче, милая, улететь-то они улетели, проводили их, багаж отправили, я им там насыпала яблочков, черешенки, жерделы своей… А ты чего не заходишь-то? Зашла б, собрала, покушала в охотку, она, абрикосина-то, уж больно сладка в этом году уродилась… Ох, милая, совсем запуталась! — Валентина Денисовна засмеялась. — Так о чем я? Ну, конечно, как проводили, стало быть, Сережа-то мой, Сергей Иванович, и говорит, ты не забудь позвонить в Москву, подруге-то, Кате, значит, чтоб встретила. Или, говорит, эту… эсэмэску какую-то пошли. Ну, мужик он, сказал да и ушел. А остальные гости — кто где, работают, а когда явятся, кто ж знает? А я, дура старая, забыла… да только сейчас и вспомнила! Ох, беда!

— Так небось уже давно прилетели? — засмеялась Алиса.

— Не-е, рейс-то у них вечером, а наши только багаж сдали, дожидаться не могли, дела, понимаешь… А я-то сейчас вспомнила, посмотрела, а у меня не работает трубка-то. И заряжалки нет, потерялась где-то… Алисенька, ты не поможешь? У тебя есть трубка? Всего два слова и передать. Вот, — она достала скомканную бумажку. — Тут и номер нужный, мобильный ихний, и слова, чтоб встретили, а то ведь и не дотащат, а?

И она так просительно поглядела на Алису, что у той поневоле сердце дрогнуло. Хоть и недолюбливала девушка соседку, а тут уж как-то больно трогательно просит она. И назвала сейчас правильно. Что ж, надо помочь.

— Давай, теть Валь, заходи, я сейчас выйду.

Алиса быстренько спрятала платье в шкаф, а на себя надела простенький сарафанчик. Вышла на веранду, куда уже поднялась соседка, и взяла из ее руки текст. Пробежала глазами.

— Что, и все? — спросила удивленно.

На бумажке были записаны одиннадцать цифр и слова: «Ира с Васей вылетели в 19–40, обязательно встреть. Валя».

— Давай, сейчас сделаем, — весело сказала Алиса, довольная тем, что вот и гордая соседка к ней на поклон явилась. — Отправим мы твою эсэмэску!

Она быстро и ловко настучала текст и подождала, пока не раздался ответный сигнал, говорящий о том, что текст абонентом принят.

— Вот и все, — сказала довольная Алиса.

— Ой, спасибо, не знаю, как тебя и благодарить девонька! Ах, какая ты все-таки у нас красавица! Чудо! Ну, спасибо, Нюрочке мою благодарность тоже передай. Да я ей и сама при случае…

И Валентина Денисовна, сделав свое «черное дело» — не для себя, для девушки, конечно, — удалилась.

Когда вернулась домой, увидела, что гости собираются расходиться. Саша определенно куда-то намылился. Собственно, куда конкретно, тетка могла догадаться. Но после сегодняшнего она уже не так строго относилась к племяннику. Хотя и Ирину не судила, и никого из них.

Антон, этот собрался провожать Милу — хорошая девушка, да уж больно молоденькая для такого «артиста». Так она про себя уже окрестила Плетнева, особенно после рассказа, как он голову-то отрезал бандиту, это ж придумать только! Ну, едут, и пусть их… Тем более Сашка им опять свою машину дал, значит, и сам отлучится ненадолго…

Один день, а сколько забот!

…Мила попросила Антона подвезти ее к «Снасти». Снова остаться с ним на третью уже ночь девушка не хотела. Да и не могла, не желала огорчать родителей, у которых дочка только вот появилась, да тут же и исчезла, по два дня дома не ночует. Непорядок. Хотя они и знали, что Мила помогает следствию распутать уголовное дело по поводу диверсии на электростанции, про то весь город уже знал — что диверсия! Ну и поселок Цемдолина тем более.

А потом Мила хотела бы еще разок переговорить с Числительным. У нее возникли некоторые мысли по поводу того, как перекрыть Алисе вообще все каналы выхода в сеть. Это, по правде говоря, Макс ей подсказал, но идея была все-таки ее. И сейчас, пока ехали в машине и вели неспешный разговор, идея оформилась окончательно. И все дальнейшее зависело от того, поверит ли ей Числительное и согласится ли помочь.

— А я не совсем понял суть операции, — сказал Антон. — Ну, отправили с ее номера эсэмэску, а дальше что?

— Мы отправили ее на номер Макса, понимаешь?

— Это понимаю. Я, честно говоря, технически не понимаю, каким образом Макс заблокирует ее «мобильник»?

— В общих чертах. Через JPS. Система глобального позиционирования, не путай с GPRS.

— Что такое JPS я знаю. Сам пользуюсь…

— Ну вот, теперь он будет отслеживать ее мобильный телефон. Везде, в любой точке. И станет подавлять все исходящие и все входящие. Сколько надо — сутки, двое, пока нам надо.

— А если она переставит сим-карту в другой аппарат? Она же скоро поймет, что у нее что-то не так!

— Это она-то? — пренебрежительным тоном высказала свое удивление Мила. — У нее же «понималки» не хватит. Будет там надпись: «ошибка сим-карты». Если же сообразит, в чем дело, и попытается заменить сим-карту, сегодня уже поздно, все офисы закрыты. А завтра — посмотрим еще… — Мила помолчала и вдруг сказала с неожиданным злорадством, или это показалось Антону: — На завтра ей может не хватить уже не ума, а времени…

Они проезжали мимо фотомагазина, в котором, несмотря на еще совсем не поздний час, было темно, а на дверях висел увесистый амбарный замок.

— Сам видишь, они закрыты еще и по «техническим причинам». Я уже обращала внимание. Работающий долго искать придется… Свет еще не во всех магазинах дали. А времени вон уже сколько прошло. Прямо глобальная катастрофа… — И, снова помолчав, добавила: — А у Числительного ты мне не мешай. Ничего не говори, лучше вообще отойди в сторонку. Кофейку попей, пока я договорюсь. Надеюсь, что договорюсь…

В отличие от многих других магазинов, работающих в эти дни только в дневное время — несмотря на то что свет в городе уже был, хотя, видимо, еще не везде, — «Снасть», кажется, «пахала» круглосуточно. Ну да, у них же свой собственный движок в запасе.

Толпа колыхалась перед входом, как обычно. Все желали попасть в интернет-кафе. Милу и Плетнева некоторые уже приветствовали как старых знакомых. Даже просили провести с собой. Но Антон был хмур, а Мила словно пребывала все еще в раздражении. Или вид такой делала, чтоб не общаться ни с кем. И было похоже, что они с Антоном поссорились, а приехали-то сюда — зачем? Мириться? А кто их знает, этих ненормальных…

Следуя просьбе Милы, хотя он и не видел в этом особого смысла, Антон молча поздоровался с Числительным за руку и отправился в бар, предложив ему после разговора разделить компанию в баре. Тот кивнул. Антон прикинул: это потому, наверное, что Мила здесь. Он за те считаные разы, что бывал здесь, не видел, чтобы «сисадмин-ака» с кем-нибудь разделял компанию. А с ним вот уже, считай, второй раз. Уважают здесь Милу. Но что-то она сегодня не в себе…

Очевидно, при всей его отличной хватке и уме, оперативной сообразительности Плетнев все-таки не обладал некоторыми качествами, присущими Турецкому. Но тут уж ничего не поделаешь, не свойственны были Антону в его «трудовой биографии» такие моменты, когда на первое место выдвигались психологические нюансы. Вот бы «собачков давить», это куда ни шло… Фраза застряла в голове и никак не хотела исчезнуть. Словно укор какой…

Заказав себе двойной кофе, Антон уселся так, чтобы краем глаза видеть Милу и Числительного. Но не пялиться на них. А разговор, как показалось, у них был не самый приятный.

«Сисадмин», похоже, не сильно верил Миле, сомневался в чем-то.

— Ну и что она тебе ответила? — громче, чем нужно бы, спросил тот.

— Цитировать как-то не хочется! — сердито ответила Мила, и они заговорили тише. — А мотоцикл я ей за просто так не спущу, подавится еще…

«Ага, понятно, о чем речь. Это Алиса тогда, еще в первый вечер, проколола, точнее, прорезала, — сама или кто-то за нее, — колеса у мотоцикла Милы»… Антон похвастался, что снова надует их, как футбольный мяч, но пришлось воспользоваться-таки насосом кого-то из приятелей Милы. Размонтировать колеса, заклеить и накачать заново. И эта хамская записка на бензобаке. «Докторша Си желает тебе приятного вечера» — так, кажется. «Докторша», ишь, ты! Да, у Милы есть все основания не любить эту «серебристую рыбку», мягко говоря…

— А ведь на нее похоже, — сказал Числительное, медленно приближаясь к стойке, за которой сидел Антон.

Это надо было понимать так, что халява — она и на том свете халява… Плетнев улыбнулся и заказал бармену две рюмки коньяка — за себя, да еще ночью, он не беспокоился, — а также двойной кофе для «самого главного сисадмина». Мила сама скажет, чего захочет. Тут обслуга скорая на ногу…

— У нее, как только она начала встречаться с Доктором, похоже, совсем башню снесло. Ума, ты права, не набралась, зато наглости! Но больше всего про тебя всякие гадости рассказывать любит. Не понимаю почему. Может, забанить ее?

— Что, вообще пускать не будешь?

— А что, у меня фейс-контроль. А хамить хорошим программерам у меня в заведении нельзя.

— Ты понимаешь, Число, если ее просто не пустить, она не поймет за что. Но если она уже за машину сядет, а ты к ней минут через десять подойдешь и скажешь: освободи помещение, — это будет то самое, что требуется. И дня три вообще не пускай. Как наказание. А за что? После объяснишь. За хамство — трое суток раньше были даже по закону положены. Это не только она, это все поймут. И учтут, понимаешь?

— Ну, ты хитра, Спай…

«Спай?! — совсем ведь забыл Антон ник Милы. — Спай, значит… И Спайдер… Вон оно что… Долго же до тебя доходит, Антоша, друг любезный…» — сказал сам себе Плетнев. И подумал, что Сашка, кажется, это уже давно просек, а он… вопросы у себя спрашивает… Чудило…

— Ох, Шпионка, — ухмыльнулся Число, — что-то ты задумала, определенно. Ну, молчи, молчи, я ведь не любопытный, ты знаешь, но за своих, как говорится, пасть порву…

— Я поэтому и обращаюсь к тебе… А у меня, чтоб ты не мучился, просто маленькая мстя, сечешь? Ты только посмотри, за какую машину она сядет.

— И фильтры отключить? — улыбнулся «сисадмин».

— Разумеется, — подмигнула ему Мила.

— Ох, Шпионка, только ради тебя… Ну, договорились. Действуем… А где? — он вопросительно взглянул на Антона, и тот широким жестом указал на приближающегося бармена с подносом.

— А вот!.. Мила, а ты что хочешь? Коньячок? Вино? Кофе-какаву? Чай зеленый?

— А пожалуй, чайку, — улыбнулась она. — Хочу, чтоб голова была чистой.

И Плетнев сделал жест в сторону бармена, который услышал заказ…

Александр неторопливо поднимался по горбатой улочке. Сегодня тетка, кажется, в первый раз отнеслась к поступку племянника если не с одобрением, — как же, дождешься от нее! — то хотя бы с пониманием.

— К доктору? — спросила она, словно бы между делом.

— Ага, — ответил он так же небрежно. — Посоветоваться надо. Насчет дальнейшего лечения.

— Пожалел бы женщину, — с укором сказала тетка и, увидев искреннее изумление на его лице, добавила: — Рабочий-то день давно кончился, а ты не хочешь дать трудовому человеку отдохнуть! Истинно прохиндей, одно слово!

— Так я ж… — даже растерялся Александр. — Я ж как раз и хочу это… пожалеть. Неужели не понимаешь? Ой, тетка, стареешь, что ли? А еще замуж собралась! Сереж, — повернулся он к будущему супругу, — хоть бы ты, что ли, напомнил невесте, чем нормальные люди после трудового дня занимаются! Ведь вот так при посторонних ляпнет, ты ж потом стыда не оберешься!

Сергей Иванович захохотал, засмеялась и тетка.

— Ты ж знаешь, дурачок, — ласково сказала она племяннику, — что я об тебе же в первую очередь и думаю… Эх, молодежь! А ты чего лыбишься? — накинулась она на Сергея. — Все бы им хихиканьки… А еще мужики!.. Я к чему говорю-то… Эти твои сотрудники, они как, снова тут ночевать, что ли, останутся?

— Нет, с чего ты взяла? Мила домой собиралась, у нас еще завтра работа предстоит. А Антон, он же должен в гостиницу свою поехать. Зачем номер-то снимал? Ну а как уж они между собой решат, я не знаю. Да и не интересовался. А что, надоели уже?

— Дак нет, — как-то странно ответила тетка. — Просто я подумала, что было бы неплохо, наверное, с доктором-то мне проконсультироваться. Про лекарства уточнить, от вас разве дождешься? Да и поужинать бы одинокой женщине…

— Знаешь, тетка, я теперь понимаю, почему любил тебя всю прошлую жизнь…

— Так она ж еще не кончилась! Ты что несешь, охальник?

— Ты не поняла… Или я не так выразился, — засмеялся Александр. — Не прошлую, конечно, а пройденную до сегодняшнего дня. Потому что начиная с этого момента я тебя еще и глубоко уважаю как самую умную и понимающую на свете женщину.

— Ну вот, удостоилась, стало быть! — передразнила она Сергея. — А раз понял, так позвони да поезжай. Я что, сама в девках не бегала? А ты не смотри, не смотри! — строго прикрикнула она на жениха. — Ишь, моду взяли, смотреть с укоризной! Давай, Сашка, действуй, а мы тут приготовим чего-нибудь да посидим ладком.

— Ох хитра! Консультация ей нужна! Что ж, я думаю, доктор не откажет. А вот Антону я позвоню, что машина мне сегодня больше не понадобится, так надо понимать?

— Вот! А говорит, что я хитра! А сам-то, как та лиса! Дай только лапку положить, а там уж и весь в сани забрался… Да конечно, куда по ночам-то бродить, когда вон места сколько угодно, а, Сереж?

— Правильно. Чего от добра добра искать. Только ты уж, Сашок, того, не подведи мужской род!

— Ах, ты! А вот я тебя! — тетка замахнулась на жениха. — Рода он мужского!..

Так и ушел Турецкий, слыша за спиной веселый смех…

Он позвонил Антону, и тот его понял, сказал, что задержится, наверное, надолго, да и в гостинице нужно порядок навести, так что ждать его не надо. А Лину Александр попросил захватить с собой все, что ей понадобится завтра на работе, поймать такси и ехать ему навстречу. Лина сперва не поняла сути предложения, но потом до нее дошло, и она удивилась, с чего бы это, мол? И Турецкий просто объяснил ей, что разговоры могут затянуться, тетка вроде тоже посоветоваться хотела, а потом уже поздно, куда торопиться?

Поняла. Помолчала и спросила:

— А Валентина Денисовна?

— Так она ж и предложила. Тем более что никого чужих, все свои, а нападение не предвидится, хотя… Но это уж как камень ляжет.

— Ну, встречай, — задумчиво сказала Лина.

Они встретились. В полутьме салона ее глаза поблескивали странно. Заманчиво. Но Турецкий старательно сдерживал себя и говорил только о делах.

— Я сегодня выступление нашего мэра по городскому телевидению слышала. Он с этаким пафосом, — Лина улыбнулась, — говорил, что авария никому даром не пройдет. Словно угрожал неизвестным лицам.

— С чего бы это? — деланно удивился Турецкий.

— А вот не знаю… А еще сказал, что у нас сейчас работает московская бригада следователей, на счету которой сотни сложнейших раскрытых дел, а наше дело для них, мол, как семечки. Самоуверенно так заявил. Впрочем, я и не удивилась. Я же знаю, что работают, — она прижалась к Александру.

— Особенно сейчас, — усмехнулся Турецкий. И, помолчав, добавил: — А я тебе не говорил, что он нам здорово помог, нет?

— Это как? — она слегка отстранилась.

— Самым натуральным образом. По сути, назвал имя главного виновника. Ни больше ни меньше. Вот так, дорогая. Поэтому у него есть все основания. Не испугался.

— Вон как… Я начинаю его всерьез уважать… А у него были причины?

— Для испуга? А как же. Я ж рассказывал тебе сегодня.

— Да ну тебя!.. — и Лина засмеялась, решив, что все это Сашины розыгрыши, приколы.

Пока доктор и пациентка, удалившись в дом, занимались своими лечебными делами, Александр вместе с Сергеем нажарили на летней кухне мяса и залили его остатками кетчупа. А потом отправились не под яблоню, а на веранду, где поставили стол на четверых — свои же, и принялись ужинать.

Саша с помощью Сергея, который добавлял смешные подробности, рассказал, уже не второпях, о происшествии прошлой ночью, как-никак оба участники, и за столом снова стоял сплошной хохот. Только что не сквозь слезы. Хотя даже драматические моменты они ловко обыгрывали, особенно когда Хонин прыгнул с ножом на спину Сереже, но получил стволами под дых и потом долго икал, не понимая, что произошло.

Может, и смешно, но за всеми этими шутками Лина увидела наконец действительную картину происшедшего, и ей стало страшно. Ведь убивать же пришли! А эти смеются… Ничего мужики не боятся, неужели еще остались настоящие?..

Где-то уже к одиннадцати, когда тетка стала чаще моргать, Сергей велел ей отправляться спать, и она послушно удалилась в дом. А Сергей сказал:

— Мы вот посоветовались с супругой моей будущей и решили, что вам, ребятки, — передразнил он, повторив любимое слово Турецкого, — наиболее целесообразно будет устроиться вот здесь, на веранде. И тихо, и воздух свежий, и Сашок спит чутко, я по прошлой ночи понял. И вообще, интуиция, стало быть, у него, имеется, а это штука не частая. Поэтому иди, забирай матрасы, белье, одеяла, да и на покой. Все сказал. Спокойной, стало быть… тьфу! — Спите спокойно…

Лина смотрела на Александра влюбленными глазами.

— И как это тебе удалось?

— Что именно?

— А вот это все, — она обвела глазами вокруг себя.

— Сам не знаю. Наверное, и тетка поняла, что в жизни не все так просто получается. Есть нюансы. Надо что-то пережить, передумать… Она ж ведь, я знаю, тоже всю жизнь в дядю Леву была влюблена, хотя тот был чуть ли не вдвое старше ее, совсем еще девчонки. А теперь вот Сережа… Но я, прежде чем… так сказать, нам с тобой познакомиться поближе, хотел бы еще одно маленькое дельце провернуть.

— Интересно? — удивилась Лина, которая уже разделась и лежала, закутавшись в одеяло.

— Мне сегодня пришла эта мысль в голову. Чего я все на себя тяну? Есть же помощники! Пусть тоже потрудятся. За доброе слово, а не за деньги. Вот я сейчас сделаю один звоночек в Москву, и ты все сразу поймешь.

Лина посмотрела на него с некоторой опаской, но и с нетерпением.

Турецкий отыскал в меню номер Макса и сделал вызов.

— Здорово, старина. Ты уж увидел, что это я. Послушай, бродяга, то, чем вы с Милой занимаетесь, это государево дело. За это, надеюсь, Меркулов отстегнет вам на пропитание. В смысле — на кофе с чипсами. А вот то, о чем я хочу тебя попросить, смогут однажды оценить только два-три благодарных человека. Но хороших. И на большее можешь не рассчитывать. Как тебе условия?

Ночь была. Тихо. Даже суда в порту не ревели, отдыхали. И Лина прекрасно слышала этот диалог.

— Ну, чо… — прошамкал Макс, чем-то похрустывая. — Я так понимаю, это тебе лично, ага?

— Логично, Штирлиц. А задачка проста, как… как что? — спросил у Лины, — и сам же ответил: — Как жареный сухарик с запахом бекона.

Макс загоготал, что уже само по себе было явлением необычным, во всяком случае для него, великого молчальника.

— Борисыч, неужто там у вас моей закуской пахнет?

— У меня слух острый, бродяга. Так слушай. У меня есть телефонный номер. Запиши на всякий случай: два, тридцать два, семь, шесть, пять, четыре. Чей он и откуда — загадка. В каком городе и кто конкретно номером владеет — тоже загадка. Для всех, без исключения. Но не для тебя. Я правильно мыслю, бродяга?

— Я усек. Опять рутина, — пробурчал Макс.

— Почему, это творческая работа!

— Какая творческая, Борисыч? Мне даже этим вашим паучком скучно заниматься. Так уж пусть, раз хорошенькая девушка просит. Она хорошенькая?

— Хорошенькая. И умненькая. Там Антон уже петли вьет.

— А я выше ревности, — парировал Макс.

Посмеялись, и Макс спросил:

— Хочешь знать, какие арифметические действия? Излагаю. Запускаю вопрос в базы данных губернских городов, где имеются семизначные номера, чтоб выдали один-единственный. По каждой базе.

— Это здорово противозаконно?

— А кто тебе сказал, что так вообще можно делать? Я не слышал. Какие организации предпочтительнее?

— Связанные с интеллектуальными проблемами. С обилием информации. Если даже бомжи признали мужика за полковника, это тебе о чем-нибудь говорит?

— Примерно. Милиция, значит, подходит, а золотари, скорее всего, нет.

— Это точно, на золотаря он не потянет, «соображалки» маловато. Кстати, чтоб развлечься, хочешь старый анекдот?

— Борисыч, сочту! — радостно загудел Макс.

— Дело прошлое. Работает бригада упомянутых золотарей. Главный, то есть мастер, стоит внизу, в яме, а подмастерье — наверху. Мастер черпает дерьмо ведром и бросает это ведро вверх. Подмастерье ловит и выливает в бочку. Таков процесс. Но иногда подмастерье промахивается, и тогда ведро летит вниз и, чаще всего, надевается мастеру на голову. Ну, ты понимаешь, трудовой процесс прерывается. Мастер стирает с лица… это… рабочий материал и кричит: «Сукин сын! Никогда мастером не станешь! Так и сдохнешь в подмастерьях!»

Минуты полторы в трубке что-то гудело и грохотало.

— А ты мыслишь в правильном направлении, — сказал, и сам отсмеявшись, Турецкий, который и смеялся-то по той причине, что никогда не видел, чтобы так истерично хохотала женщина. — Макс, моя просьба тебя здорово отвлечет от того, чем ты сейчас занят?

— Это что, от разговора с тобой, Борисыч? Нет, не отвлечет. Это ж обычная рыбалка… Я когда-то любил. В детстве. Вроде как на живца… А остальное пусть тебя не волнует. Когда будить?

— Что, так быстро? А я думал…

— Думай о хорошем… — сказал Макс и отключился.

Лина продолжала беззвучно рыдать, вытирая слезы уголком простыни.

— Слушай, они у тебя все такие гении?

— Понимаешь, какая штука получается? — с грустью сказал Александр. — Они-то молодцы. Талантливые ребята. Но дело в том… точнее, беда наша в том, что ловят-то они как раз гения. Да и ловят на полудохлую рыбешку…

— Ты знаешь, — зашептала она ему на ухо, — я больше всего боялась, что прошлая наша с тобой встреча была последней…

И так горячо ему стало от этих слов! Прямо хоть плачь…

Глава девятая ЛОВЛЯ НА ЖИВЦА

Мила допила чай, отставила в сторону пустую чашку и сказала:

— Число, я могу забрать у тебя свою керосинку?

— Шпионка, ты можешь все! — и он торжественно протянул ей ключ на брелке — большой прозрачной капле, внутри которой находился маленький скорпион, обычный южнобережный сувенир. — Ты знаешь где. А ключ оставь на полочке.

— Я знаю где, — улыбнулась Мила. — Не забудь о моей просьбе и, если что, сразу выходи на меня…

Число кивнул и, как показалось Антону, укоризненно покачал-таки головой.

Они попрощались и вышли. Скунс по-прежнему ловко отделывался от наседавших на него любителей Интернета. Он лишь кивнул выходящим и снова закричал:

— Господа пиплы, отвалите от несчастного Скунса, все равно ничего не добьетесь!

— Быстро прикрой меня, — шепнула Антону Мила и спряталась за его спиной, став почти незаметной.

И он, медленно развернувшись и раскинув в стороны локти, пошел вниз по ступенькам, раздвигая своей крупной фигурой толпу и без конца извиняясь. Мила же, как-то съежившись, шла, прижавшись к нему, под прикрытием его широкой спины. Потом обернулась, выглянула, быстро сказала:

— Давай скорей в машину…

— Что случилось? — спросил Антон, забираясь в автомобиль и открывая для Милы правую дверцу.

— Она пришла, — коротко ответила Мила, вытаскивая из сумки свой ноутбук и открывая его. — Сейчас ее пустят, и она сядет за комп… Докторша Си… Ну, посмотрим, какая ты докторша…

Это у нее прозвучало примерно так же, как у знаменитого таможенника Верещагина, встретившего куском тола с горящим фитилем не менее знаменитого товарища Сухова. И Плетнев только головой покачал, усмехнувшись: ох уж эти девичьи проблемы…

— Чего ты собираешься делать? — спросил он.

— Сейчас увидишь… — не отрываясь от экрана, ответила она, шустро бегая пальцами по клавишам. — Так, объясняю. Сейчас я тебе продемонстрирую работу системы взлома паролей… Алиса должна войти в свою почту… Число уже сообщил мне, что она сидит за машиной… А теперь она откроет письмо от неизвестного человека с вложением… Это файл, имитирующий страницу ее почты, где она увидит надпись: «ошибка сервера». Извините, мол, вам надо ввести еще раз логин и пароль… Ну вот, послушная девочка, молодец… — Пальцы Милы снова «забегали». — Она вводит, а система запоминает. Все!..

— Что, теперь ты можешь входить в ее почту?

— Легко. Я знаю пароль и логин, а она — ламер, и не проконнектится, следовательно, и пароль свой не поменяет, ясно? — Мила посмотрела на Плетнева.

— Более чем… — он в полном недоумении пожал плечами. — Хотя я тоже, кажется, еще не проконнектился, так? Правильно сказал?

— Правильно, — улыбнулась Мила. — А наша «докторша», вероятно, не поняла, что ее зафиксировали. И сейчас она начнет плакать.

— Почему?

— Потому что Число наконец «разглядит» ее и, выполняя данное мне обещание, с позором выгонит из «Снасти». В первый раз — дня на три, а потом может и вообще перекрыть доступ.

— Сурово. А как объяснит?

— Чтоб не хамила посетителям.

— А разве она тебе хамила?

— А мотоцикл? С запиской?

— Ну, если так, то да…

— И телефон ее под контролем. Макс обещал… Ему верить можно?

— А как же! — с жаром воскликнул Антон.

— А он какой? Как выглядит?

— Для чего тебе? — Антон нахмурился, и Мила улыбнулась.

— Не ревнуй, просто хочу знать, как человек выглядит? И совпадает ли мое ощущение, связанное с его голосом?

— Как… Толстый. Ленивый. Молчун. Все время чего-то жрет и при этом чавкает. Пьет кофе ведрами. Но любит и угощать. Из своей конуры, у него там дюжина компов, может неделями не выходить. Что еще?

— А больше ничего и не надо! — Мила смеялась. — Наш человек! Он не подведет. Таким я его себе и представила. Ладно, сиди и молчи. А я начинаю работать. Так… где наш текст?.. Поехали, как сказал Гагарин… Дай-ка сигаретку.

— Я ж не курю, — Антон сокрушенно развел руками. — Постой, а я и тебя не видел, чтоб…

— Я тоже стараюсь в отпуске не курить. Но захотелось почему-то… — последнее она произнесла уже приглушенным голосом, словно не хотела, чтобы ее кто-то подслушал.

— Я принесу, — живо откликнулся Антон. Но, передумав, заглянул в бардачок и воскликнул: — Так и знал! Саша ведь тоже покуривает. Как я вспомнил?

Мила закурила, потом приспустила стекло и сказала Антону:

— Иди погуляй чуть-чуть, мне надо сосредоточиться.

И он послушно вышел.

Потом, минут через пятнадцать, Мила махнула рукой из открытого окна, мол, заходи. И он снова сел за руль.

— Ну что? Отдохнула?

— На, читай…

Мила развернула в его сторону экран монитора, и Антон прочел сообщение:

«Алиска, девочка моя! Я лечу к тебе. Не волнуйся за меня и даже не морочься, это совсем не опасно. Эти идиоты в погонах никогда никого не находят. Только шумят, чтоб им больше денег платили. А я вылетаю к тебе первым же рейсом. Постараюсь быть завтра в Анапе в районе трех, ты не встречай, так будет быстрее и лучше. А за себя не бойся, мы все, что нужно, сделаем немедленно. И доктора найдем. Маму не расстраивай. Целую моего Лисенка».

— Очень мило, — пробурчал Антон. — Значит, до трех надо его уже встречать… хорошо, будем готовы… А что это он пишет, чтоб она за себя не боялась? Про что?

— Ну, ты же хотел, чтоб его сто пудов зацепило? Вот я и написала, чтоб он все бросил и сюда примчался.

— А почему? Он поверит?

— Так уже поверил, сам читал.

— А доктор, это что, беременность?

— Нет, это было бы глупо. Я ж не знаю, как у них обстояло с этим делом? Может, все строго. Тогда — полный облом, он бы точно не поверил и соскочил. Я про другое… Типа, ой-ой, у меня кровотечение, мне больно-страшно, маме сказать боюсь. В городскую клинику — тоже боюсь, а частные закрыты из-за энергокризиса…

— Да-а… ты молодец. Я бы до такого никогда не додумался…

— Ладно тебе… Взял бы медицинский справочник, открыл бы на «внематочной беременности», вот тебе и все симптомы — на выбор.

— Ну а ему-то откуда известны такие симптомы?

— Да ты что? Сегодня многие мальчики это знают. И что от этого баба может загнуться. И про всякие нехорошие последствия известно, если вовремя меры не принять. Он ведь жениться на ней хочет… Ну ладно, дело сделано, мне надо ехать.

— Давай я тебя отвезу?

— А мотоцикл на крышу привяжем? Нет уж, я как-нибудь сама. Да и мне родителей огорчать тоже не хочется. А завтра встретимся, ладно?

— Мне так не хочется тебя отпускать…

— Не бойся, здесь я — дома. Только завтра, когда станете его арестовывать, обязательно проследите самым внимательным образом, чтобы он из кармана, или из сумки своей, ничего не выбросил. Он свою программу самоуничтожения вирусов определенно с собой таскает. Это ж ценность-то какая!

— Спасибо, не забуду. Это ж единственная наша улика!

— Ну, до завтра! — И Мила, подхватив сумку с ноутбуком, помахала ему пальчиками и побежала через дорогу к служебному входу в «Снасть», где в маленьком гараже стоял ее мотоцикл и была сложена на багажнике кожаная форма со шлемом.

Антон подождал, когда из ворот выскочил с громким треском мотоцикл с сидящим верхом на нем черным всадником, и тихо поехал в свою гостиницу. Саша сказал, что на сегодня ему машина не нужна. Но это понятно, что он имел в виду. А для себя машину Антон в прокате не взял, — и деньги пожалел, да и нужды особой не было, Липняковский никогда в транспорте не отказывал. К тому же и с номером гостиничным надо было еще разобраться. Тот же Витольд, узнав о нападении, пообещал разобраться с гостиницей, куда вламываются бандиты, а никто об этом и не знает. Да и горничных надо успокоить. Перед администраторшей извиниться за свой крик… Бутылочку шампанского, что ли, с ними распить?..

Завтра — ответственный день, понимал он, и надо выспаться. А то сегодня нервишки пришлось кое-где и узлом стягивать, чтоб не сорваться. Опять же и Васька — новая проблема, хотя понятно, откуда она взялась. Но теперь придется ее решать кардинально. И от этих мыслей стало не по себе. Грустно.

Вот так уходят из твоей жизни хорошие люди, которым всю душу готов отдать… И остаются нужные, а не любимые. И эти понятия, к сожалению, редко совпадают…

Когда утром Плетнев приехал на Гвардейскую, вышедший на автомобильный сигнал Сергей посмотрел на него удивленно и сказал, что Саша уже давно уехал в прокуратуру. Антон пожал плечами и уехал. В самом деле, надо было позвонить… Но как-то не пришло в голову.

Ему другое не пришло. Ведь Сергей вчера стал невольным свидетелем совершенно запредельной сцены с Васькиными претензиями, а затем и отъезда Ирины Турецкой. И хотя между Сашей и Антоном формально никакой ссоры не произошло, все поняли абсурдность ситуации и не стали разыгрывать ее дальше, тем не менее отношение Сергея к гостю не могло остаться без изменения, что вполне естественно. И уж при этих условиях Плетневу совершенно незачем было знать, с кем провел ночь Саша. И тем более представлять себе, как блестели во время короткого завтрака глаза обоих. Могут же быть, в конце концов, семейные тайны…

Нет, Ирину Сергей не осуждал, хотя… Тоже ведь не бывает дыма без огня. И Антон тут лицо не случайное. Отсюда и определенная холодность. Мало ли, что коллеги? Всяко бывает…

На опоздание Антона не обратили внимания. Саша, понял он, видимо, уже был в курсе ночных переговоров. Он и подтвердил это. Только что звонила Мила и сообщила о вчерашних результатах. Антон при этом ревниво подумал, зачем же ей было торопиться-то? Времени вполне достаточно, мог бы и он сам доложить, все же не случайный человек. Но так как реакция Турецкого, а особенно Липняковского, была самой деловой, Плетнев сообразил, что ревность здесь попросту неуместна. Какая разница, кто сказал?.. Вопрос сейчас состоит в другом: кто будет брать?

Ну, по идее, это следовало бы сделать самому Саше, он все-таки старший, его и вклад довольно весомый, что ни говори. Но когда Плетнев задал этот вопрос, Турецкий недоуменно пожал плечами.

— А чего тут думать? Должен брать совершенно незнакомый ему человек. Нейтральный, посторонний. Нам с Витольдом Кузьмичом, при всем желании, там просто нечего делать. За версту видно, что он крупный начальник, — и они оба рассмеялись. — А мне здоровье не позволяет. Лучше всего тебе, ты — человек опытный, знаешь, как это делается, в смысле, с какого бока подойти, умеешь видеть, не глядя в глаза, да и ребяток переодеть надо — в штатское. И, кстати, не забудь о предупреждении Милы — по поводу вируса. Но это — в общем плане, а частности, я думаю, решите уже на месте. Ни номера рейса, ни точного времени мы не знаем, даже откуда он летит, неизвестно, поэтому выезжаете в Анапу немедленно. Фотографии раздать всем участникам группы захвата, пусть вызубрят за сотню-то километров. И последнее, Витольд Кузьмич, прикажите сухих пайков не брать. Когда задержим, всем участникам лично по рюмке налью. Уже здесь. Если нет вопросов — вперед. Да, и самое последнее: оружие не применять. Категорически. Так что все должны оставить его здесь.

— А почему ты насчет оружия так строго, — чуть позже тихо поинтересовался Плетнев.

— А потому, что, дай вам волю, вы нам всех пассажиров перестреляете. А потом будете рассуждать о целесообразности…

— Слушай, Саш, я не совсем понимаю. Ты все время о других говоришь так, будто сам в деле не участвуешь. Почему?

— А я там и не собираюсь участвовать. У меня на тебя только надежда. Ну и на Витольда, хотя у него гонора больше, чем следовало бы иметь следователю его уровня. Но это не мне судить, у него есть свое начальство. Только ты, пожалуйста, не забудь еще одно обстоятельство. — Турецкий оглянулся, нет ли кого поблизости, и продолжил: — Когда возьмете и браслетики защелкнете, подведи этого паренька к Витольду и доложи по форме, ну, мол: «Ваше указание, товарищ старший следователь, выполнено, подозреваемый Найденов задержан». Только не забудь. Этот последний штрих в нашем деле бывает особенно важен, ты понимаешь?

Антон ухмыльнулся, он, кажется, стал догадываться, почему Турецкий не хочет ехать в аэропорт и, тем более, возглавлять группу захвата. Негоже генералу, даже бывшему, тянуться перед майором. Но тут же понял, что ошибся. Никаким нарушением субординации и близко не пахло.

— Зря ухмыляешься, — сказал Турецкий. — Ночью мы спали, а не наш Найденов. Макс, кстати, тоже дежурил и сообщил мне часов в шесть примерно, что за ночь по телефонному номеру Олеси-Алисы, один хрен, было три попытки прорыва, которые он, естественно, предотвратил. И это указывает на то, что Славик не так прост, как кое-кому представляется. А может, я и ошибаюсь, дай бог. Вот поэтому я и остаюсь здесь. Точнее, в теткином саду. И тоже с группой захвата, понял, остряк?

— Ну, ё-мое! — восхитился Плетнев. — Сашка, мне даже и в голову не могло прийти!

— А куда могло? — серьезно спросил Турецкий.

— Что? — растерялся Плетнев.

— Как — что? Ты же сам говоришь, что тебе в голову не могло войти. А куда могло? С противоположного конца? Так там, как тебе известно, обретается интуиция, а не логика.

Плетнев фыркнул. Ну в самом деле, в такой ответственный момент говорить черт-те о чем мог только Турецкий. Причем совершенно серьезно. А может, это и есть способ сосредоточиться?.. Поиграть словами, пошутить, чуть расслабиться перед броском, чтоб голова остыла от напряжения и мозги очистились? Вот где логика-то… активного действия.

Никогда не размышлял Антон на эту тему. Тренированное тело уже давно само знало свою работу…

А когда уже бойцы СОБРа, одетые непривычно для себя и потому казавшиеся несколько скованными, садились в микроавтобус, Турецкий, Витольд и Антон подошли к «Волге» Липняковского, Александр пожал руки одному, другому и сказал:

— Вы там, ребятки, посмотрите, как бы попроще взять его прямо у трапа. И еще, если будет возможность, парочку этих, — он кивнул на микроавтобус, — переоденьте в форму механиков из аэродромной обслуги, что всегда толкутся у прилетающих самолетов. И — попроще, попроще. А вы, Витольд Кузьмич, даже и выходить на поле не пытайтесь. Не бойтесь, его к вам подведут первому, как положено, да, Антон? Ты там соблюди, как положено, чтоб потом меньше разговоров было, что «варяги» трудились. Не было этого, свои работали. Ну, доброго пути, ни пуха…

— К черту, — почти хором ответили отъезжающие.

Турецкий просто перестраховывался, как привык это делать всегда, особенно при захвате, где полно бывает непредвиденных случайностей. И хотя он слабо верил в то, что парень изменит свой маршрут только по той причине, что ни компьютер, ни «мобильник» его невесты не отзываются, Александр Борисович надеялся на текст, посланный Милой. А там, среди прочих жалоб, эта умная девушка не забыла вставить фразу о том, что в городе до сих пор ощущаются последствия энергокризиса. Славик — не дурак и должен понять, что в городе, где нет электричества, компьютеры работать не могут. А если закрыты магазины, то и мобильные телефоны негде подзаряжать. Сам натворил, теперь сам и расхлебывай последствия. Это по логике. А никому неизвестно, какие у них были еще договоренности… Вот по этой причине Турецкий привез к тетке в гости пятерых крепких «мальчиков» в защитной одежде, которые молча поздоровались, а потом так же тихо рассыпались по саду и незаметно перебрались на соседский участок, где и залегли. Сам Александр Борисович, ничем не рискуя, мог себе спокойно сидеть на лавочке у калитки вместе с теткой или Сережей и покуривать себе на здоровье, рассуждая… о чем? Да все о жизни этой… будь она неладна.

А ведь Макс оказался верен своему слову. Или уж таким мастерством владел, которое кое-кому, возможно, и не снилось. Но когда он в шесть утра позвонил и рассказал о телефонных звонках, Александр подумал, что все на этом и заканчивается. Однако Макс откашлялся и добавил:

— А номерочек твой, Борисыч, я пробил. Будешь записывать?

— Много? — испугался Турецкий.

— С десяток. Из тех, которые могут заинтересовать тебя. А вообще-то много. Но, думаю, пустые. Не по теме.

По понятной причине Макс больше остановил внимание на центральных областях России: Воронежской, Липецкой, Орловской, Рязанской, две из Поволжья: Самарская и Саратовская и другие. В этих городах указанные номера телефонов принадлежали: милиции, прокуратуре, Управлению Федеральной службы безопасности, местному отделению российского Союза писателей и службе ритуальных услуг. Последнее, понял Турецкий, Макс включил ради хохмы. Кроме того, имелись таксопарк, частный зоопарк, Дом культуры, рыболовецкая артель и городская администрация. Это — верхний план. Ниже были детские сады, школы, приемник для беспризорных детей, фермерское хозяйство и так далее. Здесь вопрос ставился довольно условно. И Турецкий понимал, что, скажем, бывший фермер мог бы «смахивать» на полковника, но он не тянул бы на Володю. Тип человеческий не тот. И вот на таких противоречиях и ловил себя Александр Борисович, по списку просматривая и отметая кандидатуры. Но для начала остановился на пяти первых.

С милицией, прокуратурой и службой госбезопасности вполне мог помочь связаться тот же Костя. Не хрен молчать, за него тут пашут, так вот пусть и сам постарается. Главное, чтоб Ирина, — запоздало сообразил вдруг Александр Борисович, — не опередила и не нажаловалась на плохой прием в Новороссийске. Она может, хотя, по идее, не должна бы, потому что возникнут вопросы о причинах, а это в первую очередь ей самой невыгодно. Васькино выступление здорово ей подпортило… репутацию. Оно всем подпортило. И Александру тоже…

Лина вчера здорово тронула его своей фразой о том, что боялась, будто их встреча накануне была последней. А она ведь такой и оказалась. Ирка уже была здесь, свой уход из дома Турецкий, как ни объясняй, оправдать не мог. Да и не стал этого делать. Чем кончилось, известно. И если б Васька не подгадил, само расставание было бы, не исключено, другим.

Об этом, кстати, и с теткой говорили. Почему она и пригласила Лину в гости. Да еще с ночевкой. А в общем поняла, что нужно Сашке «оторваться», сбросить с себя груз неприятия, отторжения, привести мозги в норму. И сделать это можно только таким вот изысканным, старинным, но вечным способом. Его еще «клиническим» называют. Это когда вышибают клин — клином. Да это, наверное, и Лина поняла. Утром ее глаза блестели таким восторгом, будто она приняла для себя единственное и жизненно важное решение.

А может, это результат врачебной консультации в доме, пока мужики мясо жарили? Женщины — народ хитрый и ушлый, от них чего угодно можно ожидать…

Но в любом случае Александру показалось, что Лина как-то успокоилась, перестала стесняться в присутствии тетки, даже обрела некую чуть ленивую вальяжность, которой обладают обычно красивые и знающие себе цену женщины.

В конце концов, они могли договориться между собой и до какого-то промежуточного варианта: просто оставить все на суд времени, как сложится. Тоже выход, правда, не надолго. Но все таки без захлестывающих душу страданий…

Так и сидел он на лавочке у калитки, смолил сигареты от безделья. Где-то в саду у соседей, в густой траве, которую некому было косить, ввиду отсутствия в доме мужчины, отдыхали как раз настоящие мужики. Если б эта балбеска Олеся только знала, как близко ее девичье счастье…

Позвонила Лина и доложила, что с Володей работает психиатр. А взятые анализы выглядят вполне привычно для его предполагаемого возраста — шестидесяти пяти лет.

Турецкий сказал в свою очередь, что проанализировал сведения, добытые Максом, и остановился на пяти — для начала. Причем над тремя он попросит подумать Костю Меркулова. А два остальных проверить было бы очень интересно самим. И он назвал все пять адресов.

Голос у Лины был бодрый, но спокойный, как у женщины, которая знает, что в конце дня ее встретит любимый человек, и будет ужин, и радость такой обыденной, в сущности, но такой ежедневно желанной встречи, с прогулкой, с разговорами — умными и веселыми, с нечаянными объятьями… Ну, все, как у людей…

Вздохнул Александр Борисович. Хотел бы он вспомнить, когда у него было такое? Хотя бы в последний раз? И не мог вспомнить… А для чего тогда жить, интересное дело? Кажется, это у Екклесиаста сказано: «Во дни благополучия пользуйся благом, а во дни несчастья размышляй: то и другое соделал Бог для того, чтобы человек ничего не мог сказать против него»… И тут уж действительно нечего добавлять… А уж про себя самого ничего лучше не мог бы и придумать Александр. «Не будь слишком строг, не выставляй себя слишком мудрым; зачем тебе губить себя?» А насчет программы дальнейших действий? Надо просто «наслаждаться добром во всех трудах своих»… Вот такой он, Екклесиаст…

Приятно размышлять, когда тянет к вечности, но лучше бы все-таки знать, как там дела — у них… На часах Турецкого было уже три. Практически контрольное время.

А «у них» дела вообще не шли.

Встретили уже не менее десятка самолетов. Время давно перевалило за три часа дня. По трапам спускались пассажиры — молодые и пожилые, бабушки и девушки, а последние в таких платьях, либо шортиках, — на Юг же прилетели! К синему морю! — что к ним невольно прикипали взоры «встречающих». А какие ножки, господи! — особенно когда смотришь на ступеньки трапа снизу, с раскаленного от солнечного жара бетона аэродрома. Да, не каждый день удается попасть на этакий парад красоты и надежды…

Но вместе с тщетным ожиданием, повторяющимся раз за разом все той же пустышкой в конце, Антон чувствовал, что его постепенно, но жестко охватывает какое-то озверение. Кажется, попадись сейчас ему в руки этот сосунок — и пальцы сами сомнут его, как старую газету, в которую заворачивали ржавую селедку, и разорвут на мелкие клочки. А еще он отстраненно думал, как прав был Турецкий, запретив им всем брать с собой на задержание стволы. Точно бы не удержались.

Пот заливал глаза. Кепка механика, надвинутая низко на лоб, чтобы придать лицу сонный и равнодушный вид, воняла машинным маслом и бензином. Но другой не было, а стоять на солнцепеке, скажем, в белой курортной панаме, это…

Да, негуманные мысли стучали в виски Плетнева и, как он замечал, в головы его «товарищей по оружию» — тоже. «Ох, бедолага, — уже готов был пожалеть Антон ожидаемого Славку, — ты и не догадываешься, какую радость сейчас нам всем доставишь…»

Объявили о прибытии воронежского рейса. Курортники опять…

Антону показалось, что он ошибся, так обрадовался, что едва сдержал себя. Посмотрел напротив, на напарника, тот ответил едва заметным кивком, и сразу все задвигались, словно застоявшиеся в стойле кони. Затопали, изображая занятость. Подкатил автобус без боковой стенки — за прилетевшими пассажирами, и двое механиков небрежно, вразвалочку, подошли к водителю. Антон, пристально осматривая трап, двинулся к нижней ступеньке и даже присел возле нее, но сбоку, чтобы не мешать спускающимся пассажирам. Остальные ребята ждали его сигнала. Все было четко расписано.

Антон уже видел эти серые брюки в крупную клетку, модные, наверное. Обратил внимание и на желтые ботинки — новенькие. Только что купленные. И когда они шагнули на последнюю ступеньку, Плетнев стремительно выпрямился, и довольно-таки крепкий парень, правда, невысокого роста, как-то сам вдруг оказался в его объятьях.

— Славка! Привет! — воскликнул Антон, продолжая сжимать парня, и у того из груди вырвался непонятный всхлип, словно он собственной слюной подавился. Шаг в сторону, влево, — и Антон с Найденовым оказались фактически под трапом. И в ту же минуту их окружили механики, на руках парня щелкнул металл, и у всех разом вырвался вздох облегчения.

— Ну, парень, счастлив твой Бог, — устало хохотнул старший группы захвата, такой же механик, как все остальные. — Если б ты и этим не прилетел, мы бы тебя прямо на трапе разорвали, так ты нам надоел. Ты даже не представляешь! — радостно воскликнул он. И обернулся к своим: — Скажи, пусть «микрошку» подают. Не тащить же человека через весь аэродром по такой жаре, еще удар солнечный хватит…

«Вот он, наш человек, — подумал Антон. — А ведь только что убить хотел». Он достал телефонную трубку и нажал на вызов Турецкого.

— Ну, — только и произнес Александр, даже не спросил, утвердительно сказал.

— Рядом стоит. Живой и здоровый.

— Ты не забыл?

— Никак нет, шеф. Сейчас представим и — едем… — Он отключился. — Ну, где транспорт?

— Вон идет, — показал один из механиков, или техников, — один черт, на приближающийся микроавтобус.

Руки Станислава были скованы за спиной. Модный рюкзак, который нынче обожает носить молодежь, был уже снят с его плеч. Подъехал микроавтобус с красным крестом, имитирующий «скорую помощь», и в него завели Найденова, бойцы уселись вокруг в салоне и стали расстегиваться и стаскивать с себя униформу технических служб аэропорта. Это был сделано быстро, никто никого не стеснялся, одни мужики.

Переодевшись, Плетнев сказал старшему группы.

— Командуй, старшой. Давай к нашему следователю.

Липняковский сидел в своей «Волге» с мигалкой и распахнутыми настежь четырьмя дверьми. И ему жарко было. А чего в тень не ушел?

— Пошли, старшой, — сказал Антон, открывая дверь, — порядок есть порядок. Сделаем что положено.

Они подошли к «Волге». Липняковский, тяжело отдуваясь, выбрался наружу.

— Товарищ старший следователь, — негромко доложил Плетнев. — Задержание гражданина Найденова произведено. Замечаний к действиям группы капитана Соркина не имею. Сделано быстро и профессионально. Полагаю, что такие действия должны быть соответствующим образом отмечены. Ты как, не против? — он с улыбкой обернулся к капитану. — Там, — Антон показал себе за спину, — Александр Борисович поклялся сегодня, что, если возьмем грамотно, он лично каждому из участников нальет. Но это — там. Дотерпите?

— Так точно, — засмеялся польщенный капитан, — дотерпим. Больше ждали.

— Спасибо вам огромное, товарищи, — сдержанно сказал Липняковский, — я доложу прокурору и по службе… Ну, давайте его сюда.

Найденова вывели из микроавтобуса, следом вынесли его рюкзак-ранец.

— Здравствуйте, гражданин Найденов, вы задержаны в связи…

Антон не мог уже слушать это дополнительное, но обязательное занудство и отошел в сторону, ожидая, когда следователь даст команду садиться. Но тот все говорил, а Славка кивал и смотрел со скукой. Признавать себя немедленно виновным он, видимо, не собирался, и эти формальности, возражать против которых он в принципе не мог, его даже и не раздражали. А так… говори себе… Или же он все еще никак не мог прийти в себя после такого стремительного захвата, что вернее.

Наконец расселись и поехали.

По дороге Антон, который сидел рядом со Славкой на заднем сиденье, повернулся к нему.

— Слушай, парень, — начал он. — Ты свой вирус где спрятал? В карманах или в рюкзаке?

Найденов испытующе посмотрел на него, помолчал и спросил:

— А зачем он мне?

— Объясню. Затем, чтобы на суде было официально заявлено следствием, что ты сам, добровольно, выдал свой… рабочий инструмент. Никого не принуждая к поиску. Устроит?

— Вполне, — Славка за все время впервые улыбнулся. — Ну, вы молодцы.

— Стараемся, Слава…

— В рюкзаке.

— Хорошо, — Антон кивнул и не сдвинулся с места. — Давай руки вперед перестегну?

— Если можно. А то режет здорово.

— Отчего ж, можно, я сам предложил…

И Антон ключиком расстегнул один из браслетов, а когда Найденов вытянул руки перед собой, снова застегнул на запястье, сказав:

— И рад бы не застегивать, да нельзя, так положено. Все в этой жизни, иногда я даже сожалею, предусмотрено инструкцией, уж тебе это известно.

— Почему именно мне?

— А потому, — улыбнулся Антон, — что твой главный кайф в ее нарушении. Разве не так?

— Все так, я понимаю, о чем вы…

— Это хорошо.

Липняковский сидел каменным монументом, фактически не шевелясь.

Когда въехали в огороженный служебный двор прокуратуры, первый, кого увидел Плетнев, был Турецкий, прохаживающийся с сигаретой в губах, заложив руки за спину. Молча подошел, посмотрел на Славку, кивнул, улыбнулся.

— Вот ты какой, молодой гений…

— Не того хотели видеть? — с вызовом спросил Славка.

— Зачем, именно того… — Он пощупал бицепс на правой руке парня и заметил: — Подкачивать надо. Но ничего, у тебя время будет. Как, Антон?

— Нормально… Говорит, что все хозяйство там, — он показал рюкзак, который держал в руке. — Но мы в машине не стали проверять. Я верю ему.

— Хорошо, поверим и проверим, — спокойно отозвался Турецкий. — Тогда давайте так поступим. Я побеседую с ним, если вы не возражаете, а вы, Витольд Кузьмич, вызывайте на допрос Переверзина, а потом мы очную ставку проведем. Думаю, на сегодня этого и хватит. Надо же человеку тоже дать отдохнуть. После перелета и волнений… Антон, поднимай его в кабинет… Ребятки, — обратился он к вышедшим из микроавтобуса собровцам. Их теперь было вдвое больше, приехали и те, что сидели в саду у теткиной соседки. — Я вас хочу лично поблагодарить за работу. И попросить еще об одном маленьком одолжении. Поскольку вы свое дело уже сделали, а моя работа только начинается, мы, к сожалению, не сможем принять участие в одном важном мероприятии. А вы можете, я уверен. Капитан, вот тут, — он протянул конверт, — есть то, что нужно, чтобы снять напряжение и усталость. Стресс, одним словом. Я перед вашей операцией обещал вот Антону, — он обернулся к Плетневу, который вместе с Найденовым остановился на крыльце прокуратуры и наблюдал эту сцену, — лично всем налить, но… сами видите, не получается. Так что вы уж не сочтите за труд, сами разлейте, лады?

Капитан кивнул и усмехнулся, принимая конверт.

— И еще раз, ребятки, спасибо за службу.

— Служим России, — негромко, но твердо ответили, словно всерьез пообещали, собровцы и засмеялись.

— Ну, пошли работать, — сказал Турецкий, подняв руку, прощаясь с группой СОБРа и догоняя Антона со Славкой. Липняковский, тяжело переваливаясь из стороны в сторону, поспешил за ними.

Очная ставка в кабинете Липняковского подходила к концу…

Турецкий сидел сбоку, у стола следователя, Антон присел на подоконник, а за дверью находились двое охранников. Проводил ее сам Липняковский, как и положено следователю, ведущему уголовное дело.

Задержанные сидели друг перед другом, без наручников, перед столом следователя.

Отвечал на вопросы следователя Найденов.

— Он звонил мне на мобильный телефон. Я специально для этой цели и держал его при себе.

— Где он? — спросил Липняковский.

— Естественно, выбросил в море. Такие вещи при себе не носят. Могу показать место, если водолаза наладите. Вот эта трубка и предназначалась исключительно для переговоров. Еще связывались по электронной почте.

— Этот человек не называл вам имя заказчика?

— Нет. Но сказал, что это один очень крупный московский бизнесмен… Даже вроде бы олигарх. Но, я понял, не по делам, а по возможностям. А фирма его, точнее компания, занимается ай-ти и программированием. Я знаю примерный список таких фирм.

— И вот на этих якобы доказательствах вы строите свое обвинение? — вмешался Переверзин. Вид у него был непривычно помятый, несвежий какой-то. Ну конечно, камера не красит сидельца. — Да предполагаемых бизнесменов такого рода даже я могу назвать сотни! Если не тысячи…

— Продолжайте, — сказал Найденову Липняковский.

— Но главная задача, которая была поставлена руководителем этой группы лиц, — Славка с усмешкой посмотрел на Переверзина, — это перехватить заказ, над которым работали наши местные энергетики. Потому что, объяснил мне человек, выступавший от имени заказчика, у хозяина появились серьезные проблемы с его бизнесом. А этот заказ солидный, на несколько десятков миллиардов рублей тянет.

— Чушь какая! — воскликнул Переверзин. — Моя фирма прекрасно развивается! Посмотрите наш аудит! Взгляните на наши доходы!

Вмешался Турецкий:

— Я специально занялся этим вопросом, Григорий Алексеевич, — мягко сказал он. — Ваши дела в первом полугодии гораздо ниже прошлогодних. Это что же? Мозгов у фирмы нет? Проблемы с развитием? Очень похоже, что вам действительно был необходим спасательный круг. В виде нового грандиозного заказа.

— Мы вернемся к этому вопросу, — словно бы недовольный вмешательством Турецкого, заметил следователь. — А сейчас я попрошу гражданина Найденова взглянуть на эти распечатки. Вот… С этих номеров вам звонили? С этих электронных адресов приходили сообщения?

Слава посмотрел, отложил один лист.

— С этого он писал. С других нет… А с телефонов? Да практически со всех звонил. Но это естественно, так все хакеры делают.

— Гражданин Переверзин, — словно обрадовался следователь, — должен поставить вас в известность, что указанные телефоны принадлежали вашему внештатному сотруднику, которого вы называли Куратором особых проектов. Фамилия его установлена. Это Евсеев Николай Егорович, который выступал под фамилией Курченкова Михаила Ивановича, являлся в свое время работником Комитета государственной безопасности. Его тело нашли несколько дней назад — он стал жертвой киллера. Как, впрочем, и сам киллер со своим напарником стали жертвами очередного киллера, найденного нами уже мертвым в тамбуре железнодорожного вагона. Фамилии всех жертв, уничтожаемых по цепочке, нам удалось установить, как и места их проживания.

— Ну и что? — презрительно фыркнул Переверзин и потер запястья. — А я тут при чем? Это же недоказуемо! У вас нет свидетелей!

— Есть, — кивнул Липняковский и посмотрел на Турецкого, и тот тоже кивнул, как бы разрешая открыть заказчику некую тайну. — Перед побегом, спасаясь от ваших головорезов, так называемый Куратор оставил письмо на имя прокурора города, где подробно описал ваши с ним беседы. Представил также диски с записями ваших с ним телефонных переговоров, а также ваших выступлений по местному телевидению.

— Это все — фабрикация!

— Хорошо, допустим. А ваш разговор с мэром нашего города, где вы совершенно открыто и конкретно угрожаете ему, что, в случае его отказа предоставить вам заказ, вы готовы провалить его выборы, и вообще угрожаете ему расправой? Собственными киллерами, которые могут напасть на мэра в его подъезде? Или семью его похитить? Это тоже фабрикация? Голосовая экспертиза уже установила идентичность всех магнитофонных записей. Так что крыть вам нечем, придумайте другое оправдание.

— Не знаю, не знаю, как на это ваше самоуправство посмотрит наше правительство…

— Просто, — сказал Турецкий. — Постановление о вашем задержании подписано заместителем генерального прокурора России Меркуловым. Делайте выводы. На вас висит уже пять трупов. Вы ведь уже сидели, так что не новичок, знаете, на что тянете.

Липняковский нажал кнопку вызова, и в кабинет вошли два конвоира.

— Уводите арестованных, очная ставка закончена, — сказал он.

На руках их были застегнуты стальные браслеты. Первым вывели Переверзина, он уходил с опущенными плечами, видно, не ожидал такого удара. Да и не привык держать удары вообще. Слишком высоко вознес себя в своих представлениях.

Найденов задержался.

— Можно вопрос? — И когда Липняковский кивнул, а Турецкий взглянул на Славку в упор, тот сказал: — Кто хакнул почту Алисы? Кто мне письмо написал?

Глаза у Липняковского забегали, он быстро взглянул на Турецкого и наконец ответил:

— Это было сделано по постановлению прокурора.

— Положил я на ваши постановления и санкции. На это мне уже наплевать. Я одно хочу знать! Это Шпионка сделала, да? Спай?

— Не знаю ничего про спай. Мы вообще дела с внешней разведкой не имеем, — сердито ответил следователь, не глядя на Славку.

Тогда он уставился на Турецкого. Но на лице Александра Борисовича не дрогнул ни единый мускул. Он по-прежнему смотрел на Найденова спокойно и сосредоточенно. И Славке надоела эта игра взглядов. Он усмехнулся и кивнул:

— Я понял. Спасибо, уводите, что ли…

Накрывая стол под яблоней, Валентина Денисовна, — она почему-то рассчитывала на обилие гостей, хотя Александр сказал, что они приедут с Антоном и следователем Липняковским, — все интересовалась у Сергея Ивановича, как докторша отреагирует, по его мнению, на то, что она сегодня не позвала ее?

Сергей успокаивал:

— Да не суетись ты! Сашке надо, он и позовет. Чего ты вмешиваешься? Или покою не дает, что Иринку с места сорвала? Да только хуже сделала?

— Ой, да уж молчал бы! Знаток женских душ! Я ж добра хотела, порядку. Чтоб все — чин чинарем! А оно — вон как!..

И пока они так препирались, подъехали мужчины, и с ними была Мила, одетая сегодня совсем прилично, будто в самом деле в гости собралась. Кра-асивая девка! Валентина Денисовна даже залюбовалась, себя молодую вспомнила. Тут бы самое время всплакнуть, да Сашка заявил, что на десять минут отлучится. Надо за Линой заехать, обещал. Там у нее некоторые новости есть. Интересно послушать. А пока он будет ездить, попросил Сергея угостить гостей вином из тех запасов, что они вдвоем недавно сделали — ездили недалеко, у хорошего винодела купили. Какой разговор? Это будет считаться как аперитив! Во, какое слово известно!

Валентина Денисовна смеялась, подавая к вину темно-красную черешню и сладчайшие абрикосы. Перед обедом можно немного, но чтоб только аппетит не испортить.

Ей нравилось, что с появлением племянника старый дом вроде бы ожил, гости хорошие появились, весело и интересно жить стало… Мила слушала и кивала с тихой сосредоточенностью.

А с чего пир нынче? Так ведь расследование, как говорится в таких случаях, перевалило Рубикон. Дальше уже не в гору, а под гору, попроще. Дело в основном сделано, а дальше, как всегда, начинается рутина. Скучно, нудно, глаза б не смотрели, а делать надо…

Лина, за которой приехал Александр, сидя в машине, загадочно молчала, улыбалась и задорно подмигивала, не отвечая на вопросы Саши. Сказала, что вот когда все сядут за стол, можно будет и поговорить. Тем более что новость очень приятная, а главное — неожиданная.

И как он ни допытывался, ничего не сказала. Приехали и с ходу — за стол.

Первый тост захотел сказать Липняковский.

Хотя еще было довольно жарко, он отказывался снять свой пиджак и отчаянно потел. Но держался. А тут поднялся и стал сразу таким важным, что все поняли, а Турецкий не преминул вслух заметить, что Витольд без пиджака на памятник не тянет. А так — вполне.

— Друзья мои, — прочувствованным голосом начал он, поднимая стакан с вином. — Мы ведь такое дело раскрыли! Фактически! Не знаю, как бы я без вас… Знаете, ребята… Саш, ты извини, что я так… но, честное слово, я понял многое за эти дни. И ты, Антон, ну, просто слов нет, как вы сегодня сработали. Я ж видел, как ты его спокойно взял. Я специально на второй этаж поднялся, бинокль в линейном отделении попросил. Ну, нету у меня нужных слов. Но я знаю одно: в этом городе, что б у вас ни случилось в жизни, помните, есть… товарищ. Спасибо вам. Вот как ты сегодня поблагодарил ребят, так и я хочу… Ну, нет слов!

— Да все ты хорошо сказал, Витольд, тебе тоже спасибо. Не дал, понимаешь, раскиснуть. Нашему брату, видно, уж так на роду написано. Не будет бандитов, и мы не нужны.

— Ох, долго вы еще нужны будете, — задумчиво сказала Валентина Денисовна. — И воскликнула: — Эй! Вы чего? Человек хорошие, добрые слова сказал, а вы сидите, как на собрании? А ну, чокнемся, выпьем и — за обед! Ложки вперед! Милости прошу! Давно у меня столько хороших гостей не было, вот счастье-то…

— Как допрос прошел? — словно о постороннем, спросила Мила, и все посмотрели на нее.

Отвечать почему-то никто не захотел, и тогда Турецкий сказал:

— Вообще-то он, конечно, догадался, Мила. Умный мальчик. Ничего, если не сломается, будет еще умней. Я твердо рассчитываю на то, Витольд, что он будет оказывать полное содействие следствию. А оно, уже видно, не на один день. Ты учти, пожалуйста, это обстоятельство.

Липняковский шумно выдохнул, что, наверное, означало его согласие.

— А как сегодня скис Переверзин, заметили? — Витольд посмотрел на Турецкого, Плетнева.

— А куда ему было деваться, когда ты выложил на стол два таких козыря? Молодец. Козырей всегда надо придерживать. Не в рукаве прятать, а вовремя кинуть на стол. Старые картежники знают… рассказывали… Было дело. Ну что, предлагаю по порядку, за всех, кто участвовал в нашем, казалось бы, совершенно безнадежном деле? Начнем с тебя, Витольд, твое здоровье…

Потом пили за Милу, потом за тетку, которая, оказывается, приняла самое активное участие в обсуждении этих вопросов, даже факты, необходимые следствию, вскрыла. Потом пили за Лину, так как она поставила тетку на ноги и тем самым все обеспечила…

Уже стало темнеть. Солнце спускалось за море. Лина сказала:

— В другие моря уходит… В южные…

И вдруг все почувствовали, как это все далеко, какой мир огромный. И какие они маленькие на этой земле, а столько страстей бушует, столько горя, убивают друг друга, вместо того чтобы праздновать и смеяться, ведь один раз всего дается человеку жизнь, — всего одна судьба, одна короткая дорога… Да что ж мы такие?..

Грустную тишину опрокинула Лина, словно почувствовала, что пауза может скатиться к прощанию.

— А вот что я вам, друзья мои хорошие, скажу. Я хочу сама сейчас поднять стакан. Мы уже пили за этого человека, за то, что он умный, храбрый, веселый, друг настоящий… вон, сколько сказано. А я добавлю. Я еще и потому хочу выпить за тебя, Саша, что ты, как никто другой, умеешь глядеть вперед. Мало кому удавалось сделать то, что сделал ты. Ты заставил человека, вопреки всем обстоятельствам, вернуться в жизнь. Да, сегодня произошло, если хотите, чудо. Простите, я не могу, я волнуюсь.

Турецкий смотрел на нее широко открытыми глазами — вот он, обещанный сюрприз! Неужели? И Лина, увидев вопрос в его глазах, кивнула:

— Да, Саша. Во время беседы с психиатром, которому я рассказала о тех адресах, которые добыли вы, друзья мои, мы разыграли целый спектакль. Я даже пишущую машинку притащила со склада, они же теперь никому не нужны, держат по старой памяти… Так Володя увидел, странно посмотрел на нее, на нас, а потом подошел и спрашивает: «Я могу взять ее для работы?» Представляете, мы так и опешили. Я спрашиваю, а что вы будете писать? Понимаете, не печатать, говорю, а писать. И он отвечает: «У меня не закончен роман, друзья мои, а сроки, я чувствую, уже поджимают. Я пробовал позвонить, но что-то у них с аппаратом». Вот такую фразу произнес. Арон Григорьевич, это психиатр, просто подпрыгнул. Говорит мне, что надо немедленно звонить по этому адресу, Воронеж оказался. Мы Володю отправили в палату, а сами связались с Воронежским отделением Союза писателей.

— Он? — спросил Турецкий.

— Он, Саша, — из глаз Лины хлынули слезы, и она стала лихорадочно искать в сумочке платок. Но Турецкий протянул ей свой.

— Ты представляешь? Они сказали, что в прошлом году, поздней осенью, собираясь в командировку по поводу каких-то фактов из своего романа, связанных то ли с убийством местного депутата, то ли другое что-то, исчез известный у них писатель Творогов Василий Ефремович. Автор больше чем десятка книг. Думали, что он стал очередной жертвой своих «героев»…

— Ну и что они предпринимали?

— Да я так поняла, что ничего. Кому сегодня интересны люди, Саша?.. Я попросила их передать с новороссийским поездом пяток книг Творогова, мы их ему покажем, там и его фотографии есть. Арон Григорьевич сказал, что случай просто уникальный…

— А о родственниках что-нибудь известно?

— Странный был ответ. Сказали, мы постараемся поставить их в известность, а как там будет?.. Вот так, большим вопросом наш разговор и закончился. «А как там будет?» Сашенька, в каком мире мы живем?!

— Вопрос по адресу, — Турецкий сморщил нос и потянулся за сигаретами.

— Я вас поздравляю, Саша, — тихо сказала Мила. — А сейчас вы меня извините, у меня некоторые дела, можно я вас покину?

— Я тебя провожу! — вскочил Антон. — Саша, можно? — он имел в виду машину.

— Конечно, какой разговор…

— Возвращайтесь, мы будем ждать, — крикнула вдогонку Валентина Денисовна.

— Да, Саша, я просто потрясен, — сказал Липняковский каким-то новым, проникновенным голосом.

— Сказать честно? — улыбнулся Турецкий.

— Да! — чуть не возмутился Витольд.

— Я — тоже. И — спасибо тебе, дорогая Линка, без тебя все мои труды ни черта б не стоили, вот так, ребятки. Давайте кофий пить, а то заснем от праведного счастья…

— Ой! Мне тоже пора! — спохватился Липняковский, глядя на часы.

Он был вообще-то уже хорош. Зря отказывался от кофе. Но Турецкий предложил Лине спуститься на площадь и там поймать такси для Витольда. Это его обрадовало. Тетка пробовала возражать, но Саша успокоил ее, сказав, что они проводят, погуляют немного, проветрятся и вернутся, чтобы снова отметить такую яркую победу. А про себя добавил: «И грустную… Володя обрел прошлое… Теперь-то уж он вспомнит себя. К добру ли, вот вопрос. Значит, больше здесь делать нечего. А Лина радуется. Это же горе… что так все скоро в жизни… Она еще поймет…»

Витольду было трудно, и Саша предложил, раз уж так вышло, довезти его до дома, что они и сделали. Сдали сердитой теще с рук на руки и объяснили, что сегодня Витольд Кузьмич заслужил личную благодарность первого помощника генерального прокурора России, так что повод был достойный. Теща растрогалась и позвала в гости, но они отказались, и на том же такси уехали домой.

А дома ожидал новый афронт.

Оказывается, Мила, по сути, обманула Антона. Она не по делам поехала, а вообще покинула город. У нее мотоцикл стоял, как обычно, в «Снасти», где она переоделась и сказала Антону, что уезжает по побережью, дальше на юг. Антон чуть не взбесился, но девушка была неумолима. Единственное, что утешило Плетнева, это то, что Мила обещала через полмесяца появиться в Москве и взяла телефон «Глории», чтобы позвонить. Своего не оставила. Вот такая беда… И Антон, вернувшись сюда, — надо же было машину доставить, — не видя для себя дальнейших перспектив, так напился за совсем короткое время, что теперь дремлет на веранде.

Нет, Антон не дремал. И это все четверо оставшихся у стола людей немедленно услышали.

Сперва показалось, что это рев. Но потом поняли, что Плетнев с его неподражаемым, конечно, слухом, так поет. И репертуар у него оказался самый уместный. Вряд ли он знал, что оперу «Паяцы» написал композитор Руджеро Леонкавалло, живший и творивший на рубеже позапрошлого и прошлого веков. Хотя, вполне возможно, что в их спецназе в программу обучения была введена и музыкальная дисциплина. И тем не менее слова паяца Канио он немного знал.

— «Смейся, пая-ац, над разби-итой лю-убо-овью!.. — летело над садом. — Смейся и плачь над огогогом своиммм!»

Не очень убедительно, но искренность разбитых чувств оценить можно было. Правда, одно слово было непонятным — огородом, что ли?

— Может, его спать уложить? — спросила тетка, пугливо озираясь, когда с веранды донеслось с новой силой: «Ты наряж-жайся, лицо мажь мукою-у-у…»

— Для Милы сегодняшний день был тяжелым испытанием, — сказал Саша. — Жаль, что Антон этого не понял. Ну да, любовь слепа…

— И эгоистична, — тихо добавила Лина.

— Помалкивай уж, эгоистка… — Саша положил ей руку на плечо и прижал к себе. — А вот смотрите, как запросто можно превратить высокое чувство в обыкновеннейший фарс! От кого-то я слышал… кажется, уже здесь… что на этом вашем суржике… Нет, не могу, вы меня поколотите, — он засмеялся.

— Если ты не прекратишь, то обязательно поколотим! — вскинулась Лина, тоже смеясь.

— Ага, знаете, как на местном диалекте будет звучать то, что он поет? Сказать? — И, дождавшись тишины, просто, без выражения, произнес: — Рэгочи, барбуляка, над раздрыпанным коханьем!..

Лина колотила его кулачками по широкой спине и плакала от смеха. Тетка, вздрагивая от стонов, лежала щекой на скатерти. Сергей что-то выискивал между первых звезд на небе. Турецкий охал, хотя ему было совсем не больно и даже приятно.

Вечеринка, кажется, удалась…

Content

Фридрих НЕЗНАНСКИЙ
Вспомнить себя

Пролог «НИКОМУ НЕ ПОНРАВИЛОСЬ ЭТО…»

Глава первая ЗАЧИСТКА

Глава вторая…И БЫЛ ВЕЧЕР

Глава третья И ПРИШЛО УТРО…

Глава четвертая ДНЕВНЫЕ ЗАБОТЫ

Глава пятая НИКАКИХ ПОДВИЖЕК

Глава шестая КТО ПАУК?

Глава седьмая «ТИХАЯ НОЧЬ»

Глава восьмая ВСЕ ДЛЯ УДАЧНОЙ РЫБАЛКИ

Глава девятая ЛОВЛЯ НА ЖИВЦА