Адель Эшуорт

Зимний сад

Глава 1

Южная Англия, 1849 год

Едва лишь Мадлен Дюмэ выбралась из наемного экипажа, как в лицо ей ударил ледяной ветер, и она, дабы достойно встретить непривычный холод, плотнее запахнула свой дорожный плащ.

Англия... Наконец-то она в Англии! Мадлен осмотрелась и еще плотнее запахнула плащ – было слишком уж холодно. Впрочем, ничего удивительного – как-никак конец ноября. Сделав глубокий вдох, она на несколько секунд прикрыла глаза... Запахи влажной земли, дым, вырывавшийся из труб, голые ветви деревьев, плясавшие на ветру, шорох гравия под колесами экипажей – все это казалось таким родным, до боли знакомым. Здесь родина ее отца, а значит, и ее родина – во всяком случае, Мадлен привыкла так считать, – и она, если бы это от нее зависело, с удовольствием бы провела в Англии всю оставшуюся жизнь.

Увы, она француженка, и жизнь не так проста, как хотелось бы.

Мадлен кивком головы поблагодарила кучера. Оставив на обочине ее вещи – два дорожных сундучка, – он взобрался на козлы и стегнул лошадей. Ближе к дому подъехать не смог; Мадлен, поскольку считала, что женщине не пристало самой таскать тяжести, решила ненадолго оставить свои вещи у дороги (сундуки заперты – что с ними случится?). Она рассчитывала, что Томас Блэквуд – ее новый напарник, с которым ей предстояло познакомиться, – потом внесет сундуки в дом.

Инструкции, которые Мадлен получила накануне, были предельно ясны. Ей следовало поселиться на окраине курортного городка Уинтер-Гарден[1], в последнем коттедже справа, и провести там несколько недель, возможно, больше.

Накинув на голову отороченный темным мехом капюшон, Мадлен убрала под него выбившиеся пряди и, приподняв юбки и подхватив свой саквояж, зашагала по Фарсет-лейн.

Полученное ею задание явилось для нее полной неожиданностью. Мадлен ломала над ним голову все десять дней – с тех пор как от ее шефа, сэра Райли Лидла, пришло срочное послание, предельно краткое, без каких-либо пояснений. Послание гласило: «Вы нужны здесь. Приезжайте немедленно. Одна». И Мадлен поехала не задумываясь. Поехала, потому что мечтала вернуться в Англию (и для этого подошел бы любой предлог), а также потому, что очень дорожила своей работой – без нее она не смогла бы прожить.

Однако при встрече сэр Райли почти ничего не добавил к той скудной информации, которой Мадлен уже располагала. Во время их короткой беседы в Лондоне он лишь сообщил ей о контрабандистах – ходили слухи, что они обосновались на юге Англии, в прелестном городке Уинтер-Гарден. Мадлен специализировалась как раз на контрабандных операциях, возможно, именно поэтому она и получила задание помочь в расследовании. Кроме того, в руководстве, по-видимому, решили: появление в Уинтер-Гарден еще одного мужчины могло бы вызвать у преступников подозрение. А вот женщина – совсем другое дело. К тому же репутация мистера Блэквуда, выдававшего себя за ученого, отошедшего от науки, ничуть не пострадала бы, если бы у него появилась компаньонка либо служанка, – в общем, что-то в этом роде (было решено, что он сам придумает ей род занятий и посвятит в подробности операции).

Шагая к дому, Мадлен поймала себя на том, что с нетерпением ждет встречи с Блэквудом. Она уже почти семь лет была агентом и работала на британское правительство, причем весьма в этом преуспела – добывала ценнейшую информацию. Истинная парижанка, она большую часть времени проводила в Марселе – в городе, совершенно не походившем на другие французские города. Придуманная для нее легенда – вдова некоего Жоржа Дюмэ, торговца чаем, пропавшего без вести во время кораблекрушения, – была безупречна и не вызывала подозрений у знакомых Мадлен. Ей приходилось выполнять самые разные задания, но чаще всего собирать сведения о преступной деятельности контрабандистов (и это было довольно опасное занятие). Сэр Райли позаботился о том, чтобы Мадлен поселили в красивом доме, в самом центре Марселя, так что гонцы, прибывавшие от Райли Лидла, без труда ее находили. Что же касается ее нынешнего задания, то его вполне можно было расценивать как знак особого доверия, хотя бы потому, что Мадлен еще никогда не выполняла заданий за пределами Франции.

Об Уинтер-Гарден ей было известно немногое. Этот курортный городок, располагавшийся в нескольких милях от портового города Портсмута, был со всех сторон окружен холмами, защищавшими его от холодных зимних ветров. Пышная растительность и мягкий климат привлекали сюда английский высший свет, и он составлял значительную часть населения, во всяком случае, в зимние месяцы. И, конечно же, Уинтер-Гарден нисколько не походил на провинциальные французские городки; глядя в окно экипажа, Мадлен не заметила ни одного простолюдина, зато видела проходивших по улицам хорошо одетых людей – разумеется, это были представители английской знати, приехавшие в Уинтер-Гарден, чтобы провести здесь зиму. «Что ж, ничего удивительного, – думала Мадлен. – Действительно чудесное местечко». После средиземноморского Марселя ей казалось, что в Уинтер-Гарден довольно холодно, однако она сразу же заметила, что многие деревья еще не сбросили листву. И говорили, что в этом тихом и уютном городке никогда не идет снег.

Впрочем, Мадлен прекрасно понимала: в Уинтер-Гарден не так уж спокойно, иначе ее бы сюда не направили. В этом на первый взгляд безмятежном уголке на юге Англии обосновалась шайка контрабандистов, и именно ей, Мадлен Дюмэ, предстояло разоблачить их и пресечь преступную деятельность, – разумеется, не в одиночку, а при содействии Томаса Блэквуда, о котором ей было известно еще меньше, чем о предстоящей операции. О ее напарнике сэр Райли сообщил следующее: Томас Блэквуд – крупный мужчина тридцати девяти лет, примерно лет десять агент британского правительства, в Уинтер-Гарден живет уже несколько недель, но о преступной деятельности контрабандистов пока еще ничего не узнал. Судя по всему, шеф надеялся, что она, Мадлен, сумеет изменить ситуацию.

Мадлен дошла до конца улицы и увидела коттедж – очаровательный двухэтажный домик из белого кирпича. Домик был окружен невысоким заборчиком – по пояс высотой. Желтые ставенки на окнах были открыты; на подоконниках стояли ящики для цветов, выкрашенные в розовый и голубой цвета. Кроме этих ящиков, имелись еще кусты сирени и роз; сейчас голые и безжизненные, они словно напоминали о том, что холода со временем уйдут и настанет лето.

Приблизившись к заборчику и открыв калитку, Мадлен ступила на дорожку, вымощенную каменными плитами. У передней двери она немного помедлила, затем дважды постучала. Отступив на шаг, окинула взглядом свою юбку и оправила ее.

«Глупо беспокоиться о том, как я выгляжу, – промелькнуло у нее. – А впрочем, не так уж и глупо... Ведь безупречный внешний вид – мой главный козырь». Кроме того, ей хотелось произвести благоприятное впечатление на человека, с которым предстояло сотрудничать.

Мадлен снова постучала, но дверь не открывали, и это озадачивало – она знала, что ее должны были ждать. Мадлен хотела еще раз постучать, но тут вдруг услышала глухие удары – словно кололи дрова, – доносившиеся из-за дома. Оставив саквояж у двери, она спустилась с крыльца и прислушалась. Затем, приподняв юбки, осторожно зашагала по траве.

Со всех сторон участок окружали высокие сосны, защищавшие его от любопытных взглядов соседей и случайных прохожих. Эту же функцию выполняли и кусты сирени, росшие вдоль стен дома. Завернув за угол, Мадлен увидела цветник и огород; земля здесь уже была вскопана и дожидалась предстоящей весны. Остановившись, Мадлен осмотрелась. Участок очень ей понравился – очаровательный тенистый уголок, где можно посидеть в прохладе в жаркий летний день и укрыться от пронизывающего ветра в холодное время года.

И вдруг Мадлен увидела мужчину. Увидела – и замерла, оцепенела.

«Что же со мной происходит? – думала Мадлен. – Какая странная реакция с моей стороны...» Однако она прекрасно знала, чем объяснялась подобная реакция. Мадлен немало повидала в жизни, но впервые видела такого мужчину. «При одном лишь взгляде на него в голову лезут грешные мысли», – промелькнуло у нее.

Обнаженный до пояса, он стоял в дальнем конце участка, спиной к Мадлен, стоял, широко расставив ноги, и, казалось, играючи орудовал огромным топором, вырубая чересчур разросшийся кустарник. Он был высок и великолепно сложен – широкие мускулистые плечи, сильные руки со вздувшимися мышцами и узкие бедра; а длинные мощные ноги обтягивали плотные черные брюки. Хотя было довольно холодно, так что изо рта вырывался пар, его плечи и спина, освещенные ярким солнцем, поблескивали от пота, и, казалось, он совершенно не замечал холода.

Глядя на него, Мадлен думала: «Сэр Райли назвал его крупным, хотя правильнее сказать – рослый, широкоплечий, могучий... Ведь крупным можно назвать любого полного мужчину, если он не очень маленького роста». К тому же Мадлен не дала бы этому мужчине тридцати девяти лет. Да и на ученого он не очень-то походил, по крайней мере со спины.

Мадлен подняла руку, чтобы убрать под капюшон выбившийся локон, и в этот момент Блэквуд замер, так и не обрубив очередную ветку, – очевидно, почувствовал, что за спиной у него кто-то стоит.

Наконец он отбросил топор и выпрямился. Затем чуть повернул голову – теперь Мадлен видела его профиль – и крикнул:

– Я ждал вас!

Голос у него был довольно приятный, но чувствовалось: он не доволен ее опозданием. Приблизившись к нему, Мадлен поздоровалась:

– Добрый день, месье Блэквуд. – Она старалась держать себя в руках, но не сумела справиться с волнением, и голос ее дрогнул.

Тут Блэквуд повернулся, и Мадлен наконец-то увидела лицо своего напарника. Причем ее сразу же поразили его глаза – светло-карие, окаймленные густыми ресницами. «Такое ощущение, что они видят меня насквозь», – невольно подумала Мадлен. Она смотрела на него, не в силах отвести взгляд. И чувствовала, что у нее перехватывает дыхание.

Блэквуда нельзя было назвать красивым. Слишком уж резкие черты лица. Чисто выбритые щеки и подбородок. С правой стороны четко очерченного рта – довольно широкий белый шрам. Волосы густые и темные, почти черные, волнами ниспадавшие на плечи. А на могучих плечах по-прежнему поблескивал пот. В общем, настоящий воин, мужественный, суровый, неукротимый.

Мадлен вдруг сделалось не по себе. И вовсе не потому, что облик Блэквуда внушал ей какие-то опасения. Просто она почувствовала, что он абсолютно равнодушен к ее красоте. А к этому Мадлен не привыкла. Да, он был равнодушен... Потому что смотрел лишь в ее глаза и не рассматривал ее так, как мужчины обычно рассматривают красивых женщин. Взгляд у него был тяжелый, мрачноватый, пристальный. И Мадлен под этим взглядом невольно поежилась.

Какое-то время оба молчали. Наконец Блэквуд отвел глаза и, взглянув на солнце, уже клонившееся к западу, произнес:

– Я ждал вас к полудню.

Мадлен пришлось сделать над собой усилие, чтобы не вспылить.

– Поезд сегодня отправился с опозданием, и я не успела на первый экипаж до Уинтер-Гарден. Приехала только что. – Она облизала губы. – Очаровательный городок...

«О Господи, что я говорю?! – спохватилась Мадлен. – Ведь я приехала сюда вовсе не для отдыха. Может, взгляд этого человека так на меня действует?»

Он молча кивнул и потянулся к белой хлопковой рубашке, висевшей на ветке дерева. Одевшись, снова взглянул на Мадлен и вдруг сказал:

– У вас сильный акцент.

Мадлен с трудом удержалась от улыбки – ее напарник констатировал очевидное.

– Но если не принимать во внимание акцент, то мой английский безукоризненный.

– Да, верно. – Он посмотрел на ее губы. – В сочетании с вашей внешностью довольно соблазнительно.

Мадлен неловко переступила с ноги на ногу. Она не знала, как реагировать на это не слишком деликатное замечание, причем высказанное совершенно равнодушным тоном.

Подбоченившись, Блэквуд взглянул ей прямо в глаза и заявил:

– И мы можем воспользоваться этим обстоятельством. Мадлен захлопала глазами. Она и на сей раз не знала, как отреагировать. Блэквуд, хотя и высказался по поводу внешности, по-прежнему оставался равнодушным к ее красоте. Но раздражало ли ее подобное равнодушие? На этот вопрос она не могла ответить.

Немного помедлив, Мадлен сказала:

– Не могли бы вы, месье Блэквуд...

– Томас. Она кивнула:

– Томас, не могли бы вы внести в дом мои дорожные сундуки. Их всего два. К сожалению, кучер не смог подъехать поближе к коттеджу, и пришлось оставить их на дороге.

Блэквуд поджал губы и едва заметно нахмурился. Было очевидно, что он колеблется. «Может, ему неприятна моя просьба? – подумала Мадлен. – Но почему, собственно? Ведь он крепкий, сильный мужчина...» Действительно, что ему стоило занести в дом два небольших сундучка? Но Блэквуд явно не желал это делать.

Он наклонился и поднял топор. Затем, размахнувшись, вонзил его в землю у своих ног и утвердительно кивнул:

– Хорошо, я их принесу. А потом, когда зайдем в дом, поговорим.

Мадлен попыталась улыбнуться.

– Благодарю вас, Томас.

Яркое солнце согревало щеки, однако тепло это было обманчивым. По-прежнему дул холодный ветер, и Мадлен, поправив у горла капюшон, подумала: «Да... В Англии зимы слишком суровые, даже здесь, в Уинтер-Гарден».

Томас наконец направился к дому, и Мадлен сразу поняла, почему он так долго колебался, когда она попросила его принести сундуки. Ее напарник сильно хромал.

Мадлен смутилась, и это, наверное, отразилось на ее лице, потому что Томас, покосившись на нее, едва заметно усмехнулся. А может, он ожидал подобной реакции?

Хромал Блэквуд на правую ногу – при ходьбе он явно берег ее; однако Мадлен почти сразу же заметила, что и левая плохо его слушалась. Причем было очевидно, что хромает он уже давно, во всяком случае, не первый год.

Сделав шаг к своему напарнику, Мадлен пробормотала:

– Томас...

Он остановился и, не глядя на нее, прошептал:

– Все в порядке, Мадлен.

Немного помедлив, Блэквуд снова зашагал к дому. Мадлен, по-прежнему стоя у кустов, смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом.

Когда Томас наконец исчез из поля ее зрения, Мадлен тяжко вздохнула и нахмурилась. Она злилась на себя – из-за того, что, по ее мнению, допустила бестактность, злилась на сэра Райли, не пожелавшего сообщить о том, что ее новый напарник – калека. Да-да, конечно же, он обязан был сообщить об этом!

Собравшись с духом, Мадлен подобрала юбки и решительно направилась к дому. «Томас, похоже, решил не дожидаться меня, – думала она, шагая по траве. – Что ж, его дело...» У крыльца Мадлен остановилась и, скрестив на груди руки, стала ждать возвращения своего напарника.

Через несколько минут она услышала шаги и хруст гравия, а затем увидела Томаса, вышедшего из-за росших вдоль дороги деревьев. Он нес сундуки, поставив их один на другой. Нес с такой легкостью, словно они совершенно ничего не весили, – невероятная сила!

Мадлен старалась не смотреть на Томаса, но все же смотрела, она ничего не могла с собой поделать. Открыв калитку, он ступил на выложенную плитами дорожку и сказал:

– Вы не откроете дверь?

«О Господи, да что это со мной сегодня?! – мысленно воскликнула Мадлен. – Ведь нужно было давно ее открыть. Еще подумает, что напарница туповата. Решит, что я ни на что не годна. А мне же еще предстоит наладить с ним отношения...»

Подхватив свой саквояж, Мадлен бросилась к двери и потянула за ручку. Дверь легко поддалась, и Мадлен поспешно отступила в сторону, пропуская Томаса.

Войдя следом за ним, она осмотрелась. Дом оказался более просторным, чем можно было подумать, глядя на него с дороги. Миновав небольшой холл, в котором не было ничего, кроме медной вешалки, Мадлен прошла в гостиную. В центре ее, напротив камина, стоял темно-зеленый диван, а рядом с ним – стул с высокой спинкой (единственный в комнате). Тут же стояла скамейка для ног. На стенах, оклеенных обоями с цветочным орнаментом, не было ни картин, ни каких-либо иных украшений. Большую часть стены справа от входа занимали окна, довольно высокие. Дощатые полы были не покрыты, лишь у дивана лежал коричневый овальный коврик, на котором стоял низенький чайный столик, украшенный искусной резьбой. Между диваном и стулом располагался еще один столик – с шахматной доской и необыкновенно красивыми фигурками, выточенными из коричневого и розового мрамора. Лишь эти шахматы, несколько горшков с цветами и три-четыре книги свидетельствовали о том, что дом обитаем.

Мадлен обернулась к двери, но Томас еще не появился. Миновав холл, он сразу же повернул налево, прошел по короткому коридорчику и исчез в комнате, в которой, как догадалась Мадлен, предстояло жить ей. Она заметила узенькую лестницу на второй этаж, а под ней, в конце холла, – дверь, ведущую на кухню. Мадлен решила дождаться Томаса, чтобы он пригласил ее пройти в комнату. При этом она прекрасно понимала: никакого приглашения не требуется, поскольку этот коттедж – их общий с Томасом дом. Он оказался намного меньше, чем ее марсельский дом (к тому же в Марселе она жила одна). Прислуги здесь, судя по всему, не было, во всяком случае, Мадлен никого не заметила. Впрочем, она и не нуждалась в прислуге. В Марселе у нее была только одна горничная – неутомимая и расторопная Мари-Камилла, которая готовила, занималась уборкой и даже приводила в порядок гардероб хозяйки. Обычно Мари-Камилла путешествовала вместе с Мадлен, правда, в инструкции, полученной от сэра Райли, особо оговаривалось: в Уинтер-Гарден Мадлен должна управляться самостоятельно.

Тут наконец-то появился Томас. Сейчас он казался еще выше, чем в тот момент, когда Мадлен увидела его впервые. Ее напарник был настолько высок, что ему пришлось пригнуть голову, иначе он ударился бы лбом о балку. Взглянув на Мадлен, Томас проговорил:

– Ваша комната – справа. Бет Беркли, дочь викария, приходит через день. Она готовит, убирает в доме и уносит в стирку белье. Сегодня утром я попросил ее приготовить для вас постель.

Мадлен кивнула:

– Спасибо, Томас. – Она по-прежнему ощущала некоторую неловкость и надеялась, что ее напарник этого не замечает. – А вы где спите, Томас?

Казалось, Блэквуд не усматривал в ее вопросе ничего предосудительного. Подбоченившись, он с невозмутимым видом проговорил:

– Я занял комнату, расположенную на втором этаже, так что никоим образом не буду вас стеснять. Туалет рядом с вашей комнатой, в конце холла. Ванной у нас нет, но помыться можно в местной гостинице. Стоит эта услуга недорого, и ванная там чистая.

Заставив себя улыбнуться, Мадлен сняла перчатки и начала расстегивать плащ.

– Спасибо, Томас, – кивнула она.

«Ну почему он вперился в меня таким пристальным, оценивающим взглядом? – думала Мадлен. – Словно ждет, что я начну ему возражать, и готов немедленно дать отпор. Наверняка сэр Райли рассказал ему обо мне все, что знает сам, а знает он немало...» Но Блэквуду, очевидно, этой информации было мало, и он рассматривал ее, изучал...

– Не хотите чаю? – спросил он наконец.

– С удовольствием, – ответила Мадлен, снимая плащ.

Он молча взял у нее плащ и перчатки и, окинув взглядом ее синее дорожное платье, повернулся и снова исчез в глубине коридора.

Мадлен сделала глубокий вдох и попыталась собраться с мыслями. Но это оказалось не так-то просто – после десятичасового путешествия она ужасно устала, и у нее разболелась голова. И все же ей следовало помнить, зачем она сюда приехала. Она приехала в этот городок для того, чтобы выполнить задание. И Томас находился здесь по той же причине. А что он о ней думает и какое впечатление она на него произвела, это не имело значения.

«Но все-таки странно, – думала Мадлен. – Почему я так отреагировала на этого мужчину во время нашего знакомства?» Обычно она предпочитала великосветских красавцев с изысканными манерами. А Томас Блэквуд... Он совершенно не походил на тех мужчин, которые ей прежде нравились, и все же произвел на нее впечатление. Действительно странно.

Мадлен слышала, как Томас гремит на кухне посудой, но не испытывала ни малейшего желания отправиться туда. Что она ему скажет? Конечно, им многое предстояло обсудить, однако она предпочла бы, чтобы Томас сам начал разговор, и он непременно сделает это за чаем. «А может, пойти в свою комнату и лечь отдыхать? – думала Мадлен, выходя в коридор: – Нет, не стоит, еще слишком рано».

Немного помедлив, Мадлен вернулась в гостиную. Эта комната казалась на удивление просторной и светлой, хотя здесь стояла темная мебель, а окна выходили на север и на запад. И дышалось тут очень легко. Угли в камине уже почти прогорели, но если их помешать кочергой и добавить еще угля, то дом успеет прогреться до вечера. На каминной полке Мадлен заметила часы в золотой оправе, а рядом с ними – какой-то деревянный предмет, похожий на музыкальную шкатулку. «Интересно, чья она, – подумала Мадлен. – Может, Томаса? Принадлежит ли ему хоть что-то из вещей, находящихся в этом доме? Шахматы – наверняка». Хотя Мадлен совершенно не знала своего напарника, ей почему-то казалось, что мраморные фигурки как нельзя лучше соответствуют характеру этого одинокого и замкнутого человека.

Она подошла к шахматной доске и сняла с нее коричневого мраморного коня, холодного и тяжелого. Подержав его на ладони, поставила обратно на доску. Да, шахматы, конечно же, принадлежат Томасу.

В этот момент раздались гулкие шаги, и в комнату вошел Томас с серебряным подносом в руках. На подносе стояли чашки с блюдцами, фарфоровый чайничек, сахарница и кувшинчик со сливками. С непроницаемым лицом он посмотрел на Мадлен.

Выдержав его взгляд, Мадлен медленно опустилась на диван. Снова взглянув на Томаса, она с трудом удержалась от улыбки – слишком уж нелепо он сейчас выглядел. Действительно, рослый широкоплечий мужчина, держащий в огромных ручищах маленький, казалось, игрушечный поднос с чайными принадлежностями. Стараясь сохранять нейтральное выражение лица, Мадлен задала ни к чему не обязывающий вопрос:

– Скажите, а кому принадлежит этот коттедж? Томас пожал плечами.

– Кому принадлежит? Не знаю... – Поставив поднос на середину стола, он взял чайник, налил чай в чашки и одну из них поставил перед Мадлен. – Сэр Райли передал мне лишь ключ... и инструкции. Некоторые из вещей в этой комнате принадлежат мне. Я привез их с собой. Постельное белье и посуда уже были здесь, когда я приехал.

Мадлен расправила подол юбки и чуть приподняла его, чтобы Томас случайно на него не наступил. Он сел на стул, стоявший напротив дивана.

Внимательно посмотрев на своего напарника, Мадлен спросила:

– Значит, вы здесь впервые?

– Я приехал сюда из Истли, – ответил Томас. – Это не очень далеко отсюда. В нескольких часах езды. Я бывал в Уинтер-Гарден несколько раз, но это было давно, лет шесть или семь назад. Раньше у меня не было здесь знакомых, но теперь мне удалось кое с кем познакомиться.

– Полагаю, эти знакомства будут для нас полезными, – заметила Мадлен.

Он кивнул:

– Да, разумеется.

Какое-то время они молчали. Наконец Мадлен кивнула на шахматную доску и спросила:

– Вы играете в шахматы?

Томас поднес к губам чашку с дымящимся чаем и сделал маленький глоток.

– Да, частенько играю. Это помогает мне сосредоточиться, а иногда расслабиться.

Немного помолчав, Мадлен задала очередной вопрос:

– С кем же вы играете?

Блэквуд долго молчал, и Мадлен взглянула на него с некоторым удивлением.

– Только с самим собой, – ответил он. Затем тихонько вздохнул и добавил: – Мне уже давно не с кем играть.

Мадлен промолчала. Промолчала, потому что не знала, как реагировать на это заявление. И тут вдруг она явственно ощутила жар его тела. И увидела, что глаза Томаса горят огнем – теперь они были полны страсти. Мадлен почти не сомневалась: сам Томас об этом не догадывается. Или все-таки догадывается?..

– А вы играете в шахматы? – спросил он неожиданно. Мадлен заморгала и перевела взгляд на стоявшую рядом шахматную доску.

– Да, – кивнула она. – Хотя давно не играла. А вы, Томас, наверное, прекрасный игрок?

– Полагаю, что очень хороший.

– И вы ведь... обычно выигрываете? – в смущении проговорила Мадлен.

– Еще ни разу не проиграл.

Он даже не прикоснулся к ней, однако Мадлен чувствовала себя так, словно Томас ласкал ее.

– Думаю, мне приятно будет сразиться с вами. – Она заставила себя взглянуть ему прямо в глаза. – Но может быть, вам небезынтересно будет узнать, что я тоже люблю выигрывать.

Томас откинулся на спинку стула и, вытянув правую ногу, положил ее на скамеечку.

– И как же? Получается?

– То есть выигрываю ли? Он едва заметно кивнул.

Мадлен вдруг почувствовала, что у нее вспотели ладони. Машинально оправив юбку, она пробормотала:

– Да, как правило, выигрываю.

В какой-то момент ей показалось, что Томас улыбнулся. Но улыбнулся ли? Она еще не видела его улыбающимся. Он снова поднес к губам чашку и, сделав глоток, сказал:

– Мадлен, уверен, что вы со мной согласитесь... Видите ли, я считаю, что это к лучшему, когда оба игрока стремятся выиграть... Так гораздо интереснее. – Помолчав, он добавил: – Мне бы очень хотелось увидеть выражение торжества на вашем лице, когда вы выиграете.

Мадлен вдруг показалось, что в комнате ужасно душно, и она пожалела, что у нее под рукой нет веера. Впрочем, какой веер в конце ноября? «Да и не в духоте дело, – думала Мадлен. – Здесь вовсе не душно. Просто этот человек... Именно он так на меня воздействует и, похоже, прекрасно это понимает. Да-да, конечно же, он все понимает».

Блэквуд по-прежнему смотрел ей в глаза, и Мадлен, не выдержав его взгляда, потупилась. Размешав в чашке сахар, она сделала глоток чаю. Потом принялась рассматривать замысловатый узор, украшавший фарфоровый чайник.

– Может, поговорим о нашем деле? – спросил Томас.

Мадлен вздрогнула от неожиданности. Взглянув на своего напарника, она увидела, что он смотрит на нее уже по-другому – лицо Томаса снова стало непроницаемым. Да, он умел скрывать свои мысли и чувства... Мадлен тоже владела этим искусством, но было очевидно, что до Томаса ей далеко. Он даже не покраснел, а вот она залилась краской – Мадлен почувствовала это.

Пытаясь преодолеть смущение, Мадлен сказала:

– Да, конечно. Давайте все обсудим.

Поставив чашку с блюдцем на стол, Томас спросил:

– Какой информацией вы уже располагаете? Мадлен пожала плечами. Сделав глоток чаю, сказала:

– Я знаю совсем немного. Знаю, что ходят слухи, будто в Уинтер-Гарден есть люди, либо занимающиеся контрабандой, либо оказывающие содействие контрабандистам. Вот и все.

Блэквуд кивнул и задал следующий вопрос:

– А что Райли Лидл рассказал вам обо мне? Мадлен медлила с ответом. Стараясь выиграть время, она поднесла к губам чашку с чаем и сделала еще один глоток. Затем поставила чашку с блюдцем на стол и, взглянув на своего напарника, проговорила:

– Он сказал, что вы – крупный мужчина тридцати девяти лет. Что живете в этом коттедже уже несколько недель, однако вам так и не удалось что-либо узнать. Сказал, что вам требуется помощь и что все подробности вы мне сами расскажете. Вот, пожалуй, и все. Я беседовала с ним вчера всего лишь несколько минут.

Блэквуд провел ладонью по подбородку и пробормотал:

– Что ж, понятно... А вам известно, какой товар переправляется контрабандой?

Мадлен с удивлением взглянула на собеседника:

– Нет, не известно. Но полагаю, что-то очень ценное. Иначе меня не вызвали бы из Франции. Так что же они сюда переправляют?

– Опиум, – ответил Блэквуд.

Мадлен похолодела. Ее самые ужасные детские воспоминания были связаны именно с опиумом. Но Томасу незачем об этом знать.

– Так значит... опиум, – пробормотала она. – Но зачем же переправлять контрабандным путем то, что можно приобрести легально?

Томас немного помолчал, очевидно собираясь с мыслями, потом заговорил:

– Его крадут, прежде чем успевают обложить налогом, вот в чем дело. Первые подозрения возникли у нас полтора года назад, когда было замечено, что небольшая партия товара исчезла вскоре после прибытия в Портсмут. Мы не спешили начинать расследование, поскольку количество украденного было ничтожным. Однако в последние месяцы потери стали весьма ощутимыми, и теперь их уже нельзя было не замечать. Началось официальное расследование, оно ни к чему не привело. Поэтому меня и направили в Уинтер-Гарден. Мне поручили провести тайное расследование.

Мадлен кивнула.

– Вы полагаете, что украденный опиум переправляется через Уинтер-Гарден?

Томас нахмурился. Глаза его сверкнули.

– Следы ведут в окрестности Уинтер-Гарден, – ответил он. – Но здесь теряются. Обычно в подобных случаях нам удавалось что-нибудь заметить либо узнать что-то от местных жителей. На сей раз ничего выяснить не удалось. – Немного помолчав, Блэквуд продолжал: – И все же я нисколько не сомневаюсь: украденный опиум доставляется именно сюда. А потом его уже переправляют на север и там продают. Полагаю, что люди, которые этим занимаются, имеют постоянную клиентуру. И мне почему-то кажется, что организатором является человек, живущий в Уинтер-Гарден постоянно, во всяком случае, в летние месяцы. Дело в том, что именно в это время осуществляется отправка товара. Так что остается ответить на два вопроса: кто этот человек и каким образом он умудряется проворачивать свои делишки, не навлекая на себя подозрений?

Мадлен потянулась к своей чашке. Отпив из нее немного, сказала:

– Совершенно очевидно, что переправка краденого опиума – весьма прибыльное занятие, иначе этот человек не стал бы рисковать. Да, конечно же, это очень прибыльное занятие, – повторила Мадлен, как бы размышляя вслух. – Ведь никаких первоначальных расходов организатор не несет. Таким образом, весь доход от продажи будет принадлежать ему. Но полагаю, что у него есть помощники. Слишком уж все сложно... Ведь надо сначала узнать, когда товар прибывает в порт, и организовать похищение. Потом доставить опиум в Уинтер-Гарден, отсюда переправить на север Англии и продать. И если клиенты преступника уже не могут обходиться без этой отравы, то он имеет солидный доход. – Мадлен взглянула на своего напарника. – Думаю, что преступник – прекрасный организатор.

– Но он очень рискует, – заметил Томас. Мадлен кивнула:

– Да, рискует. Следовательно, тот, кто занимается этим, – должен быть очень смелым человеком, до дерзости смелым. Хотя возможно... Возможно, он просто находится в отчаянном положении, – добавила она, немного подумав. – У вас есть кто-то на примете?

Снова откинувшись на спинку стула, Блэквуд внимательно посмотрел на собеседницу.

– Двое. Но у меня нет никаких доказательств, и я не представляю, как их раздобыть. Именно поэтому мне и нужна помощь.

Мадлен допила свой чай, уже начавший остывать.

– И кто же они?

– Леди Клер Чайлдресс, вдова. Муж ее умер два года назад при загадочных обстоятельствах. И Ричард Шерон, барон Ротбери.

Губы Мадлен тронула улыбка.

– Значит, леди и барон... Оба – из высшего общества. Томас нахмурился:

– А вы считаете, что аристократы отличаются от представителей низших сословий и не могут ради денег пойти на преступление?

Мадлен снова улыбнулась:

– Напротив, Томас. Я по собственному опыту знаю, что могут. Более того, многие из них мечтают разбогатеть, особенно аристократы из разорившихся семей. Верно и то, что любой человек может пристраститься к настойке опия, хотя далеко не каждый аристократ признается в своей пагубной привычке. Поэтому вполне вероятно, что контрабандист сбывает свой товар представителям высшего сословия.

Томас утвердительно кивнул:

– Согласен с вами.

И тут Мадлен почувствовала себя свободно – впервые с той минуты, как познакомилась с Томасом.

– Но почему вы подозреваете именно этих двоих? – спросила она.

Томас немного помедлил с ответом.

– Видите ли, леди Клер – довольно неприятная особа. Вы сами в этом убедитесь, когда с ней познакомитесь. Она вполне способна возглавить шайку контрабандистов. Во всяком случае, я так считаю. Недавно она начала ремонт в своем поместье, хотя от покойного мужа ей достался не такой уж большой доход. Не знаю, откуда она берет деньги. – Томас ненадолго задумался, потом добавил: – Кроме того, мне кажется, она наркоманка.

Мадлен какое-то время молчала. На нее вновь нахлынули воспоминания. На сей раз – поразительно яркие. Наконец она взглянула на собеседника и, стараясь не выдать своих чувств, спросила:

– А что же барон?..

Томас снял ногу со скамеечки и, упершись ладонями в колени, сказал:

– Что касается барона, то он вызывает у меня еще большее подозрение. Отчасти потому, что барон по-прежнему остается для меня загадкой. Мы с ним встречались всего один раз, и, кажется, я ему не понравился. Но почему, понятия не имею.

– Может быть, он что-то заподозрил? – предположила Мадлен.

Томас пожал плечами:

– Трудно сказать... Хотя не исключено, что заподозрил... – Немного помолчав, Томас продолжал: – Так вот, барон Ротбери красив, обаятелен и остроумен. Дамы его обожают. Ему тридцать два года, он не женат и считается самым завидным женихом в Уинтер-Гарден.

Мадлен пристально взглянула на собеседника.

– Именно поэтому меня и вызвали сюда? Глаза Томаса сверкнули.

– Нет! – выпалил он.

Это «нет» прозвучало слишком уж решительно, так что Мадлен даже немного удивилась. Причем не только удивилась, но и обрадовалась. Ей было приятно узнать, что ее напарник не ждал от нее большего. Да, конечно же, не ждал. Ведь он даже рассердился, когда она об этом упомянула.

– Вам предстоит, Мадлен, помогать мне в расследовании, – продолжал Томас. – Мне нужна помощь профессионала, и очень хорошо, что вы – женщина. Во-первых, вам проще будет раскусить леди Клер. А во-вторых, барон наверняка вами заинтересуется. Флиртуйте с ним, если понадобится, но не более... Никакое расследование не стоит больших жертв.

«Что-то он уж слишком за меня беспокоится», – подумала Мадлен. Вскинув подбородок, она заявила:

– Не волнуйтесь за меня, Томас. Я знаю, что мне делать. И уверена, что справлюсь с бароном.

Он внимательно посмотрел на нее и пожал плечами. Несколько секунд спустя снова заговорил:

– Полагаю, вы можете начать с леди Клер. Если нам удастся вычеркнуть ее из списка подозреваемых, возьметесь за барона.

– А вы?

– А я стану следить за домом Ротбери. Разумеется, так, чтобы он не заметил. Надо выяснить, чем он занимается, кто регулярно наносит ему визиты и в какое время.

– Значит, вы будете шпионить за ним, но не собираетесь с ним общаться, – в задумчивости сказала Мадлен. – Вы считаете, что при сложившихся обстоятельствах это разумно?

Томас едва заметно улыбнулся:

– Он никогда не стал бы моим другом, если вы это имеете в виду. Уверяю вас, к нему никак не подступиться. У него вообще нет близких друзей, и, похоже, он в них не нуждается. Хотя знакомых у него множество, и люди охотно с ним общаются. Но и я кое с кем успел познакомиться, кажется, я уже говорил вам об этом.

Мадлен кивнула:

– Да, говорили. Скажите, а вы уже придумали, как меня представите?

Блэквуд молчал, и Мадлен взглянула на него с удивлением:

– Так как же, Томас?

Он медленно поднялся со стула, и лицо его исказилось гримасой. «Вероятно, его до сих пор мучают боли в ноге», – решила Мадлен.

– Я очень долго об этом думал, – заметил наконец Томас. Он подошел к камину и стал рассматривать музыкальную шкатулку на полке. Постояв так с минуту, повернулся лицом к Мадлен. – А вы не думали?

Она не ожидала такого вопроса – полагала, что напарник уже сам все решил и ей останется лишь одобрить его решение. Но он, оказывается, хотел посоветоваться с ней...

Поднявшись с дивана, Мадлен пробормотала:

– Я думала, вы собираетесь выдать меня за свою помощницу. Но вы слишком... крепкий, и никакая помощница вам не нужна. После знакомства с вами я в этом убедилась.

Томас насмешливо улыбнулся:

– Верно, не нужна.

Мадлен тоже улыбнулась и окинула взглядом фигуру напарника. Конечно же, он был очень крепким мужчиной, вот только ноги... Его хромота сразу же бросалась в глаза, и в городке наверняка уже заметили этот физический недостаток... Может, представиться медицинской сестрой? Это выглядело бы вполне правдоподобно. Во всяком случае, ей больше ничего в голову не приходило.

– А может быть, любовницей? – внезапно вырвалось у Мадлен.

Она понятия не имела, что навело ее на эту мысль. Томас, разумеется, тоже. Не говоря ни слова, он в изумлении уставился на свою напарницу; было очевидно, что ее предложение оказалось для него полной неожиданностью.

Мадлен снова взглянула в глаза Томаса, и ей вдруг почудилось, что воздух в комнате стал таким плотным, что его можно потрогать, и таким жарким, что можно обжечься.

– Мне кажется, в это не поверят, – проговорил он хрипловатым шепотом. – Да, не поверят.

Мадлен очень хотелось спросить, почему не поверят; по ее мнению, их вполне можно было бы принять за любовников. Но тут Томас вновь заговорил:

– Видите ли, в этом случае могли бы возникнуть проблемы – ведь нас будут куда-нибудь приглашать. Нет, нас не должны считать любовниками.

«Разумеется, он прав. Могла бы и сама догадаться», – в раздражении подумала Мадлен. Она прекрасно понимала: очень скоро в городке станет известно, что они живут в коттедже только вдвоем, и наверняка поползут всякие слухи. Но и Томас, конечно же, это понимал.

– Да, вы правы, – в смущении пробормотала Мадлен. – Так какие же у вас будут предложения?

Он пристально посмотрел на нее и, немного помедлив, ответил:

– Я принимал участие в «опиумной войне»[2]. Там и получил ранение. – Тяжко вздохнув, Томас продолжал: – Вот я и подумал: может быть, вас лучше всего представить французской переводчицей моих мемуаров?

Сердце Мадлен сжалось. Она чувствовала боль человека, которому не дано изменить прошлое. Он участвовал в бесславной войне, был ранен, стал калекой, и ему неприятно об этом говорить. «Опиумная война» закончилась семь лет назад, и это означало: если Томас до сих пор не оправился от ранения, то останется хромым до конца жизни. Какая трагедия! Но он мужественно встретил обрушившееся на него несчастье – так же, как и она в свое время.

– Правда, вы не очень-то похожи на переводчицу, – заметил Томас. – Но ничего лучшего я не смог придумать. Переводчица – гораздо правдоподобнее, чем помощница, и в это могут поверить.

«Ты прав, – подумала Мадлен. – Я действительно не похожа ни на помощницу, ни на переводчицу. Я похожа на любовницу. Но почему ты этого не понял, Томас?»

Коротко кивнув, она сказала:

– Согласна. Это будет самым правдоподобным и убедительным объяснением. Значит, решено. Я ваша французская переводчица.

Томас стоял всего в нескольких шагах от нее. Лишь чайный столик разделял их. Тут он пристально посмотрел ей в глаза, затем перевел взгляд на ее грудь, и Мадлен тотчас же почувствовала, что щеки ее заливаются краской.

– Полагаю, что вы проголодались, – сказал он неожиданно. – Пойду взгляну, что Бет приготовила на ужин, и, возможно, мы сегодня поужинаем пораньше. – Не сказав больше ни слова, Томас поверился и направился к двери.

Дождавшись, когда он выйдет, Мадлен улыбнулась во весь рот. Совсем недавно, когда они стояли в саду, ее чары совершенно не подействовали на Томаса, но сейчас он увидел в ней женщину – Мадлен в этом нисколько не сомневалась.

За окном завывал ветер, ветви деревьев бились о кирпичные стены дома, и поскрипывали ставни на окнах. Но Томас не замечал всего этого. Он лежал в постели, закинув руки за голову и уставившись в потолок, лежал так уже целый час – слишком возбужденный, чтобы заснуть, и слишком занятый своими мыслями, чтобы переменить положение.

«Она наверняка уже спит, – думал Томас. – За ужином она почти ничего не ела, и было заметно, как она устала». Они беседовали на самые обыденные темы – говорили о ее доме в Марселе, о путешествии в Англию, о климатических различиях их стран. Потом Мадлен пожелала ему спокойной ночи и ушла в свою комнату, а он еще немного посидел у камина. Прислушиваясь к ее шагам, он представлял, как ее наманикюренные пальцы расстегивают платье, как соскальзывают с гибкого стана нижние юбки... Вот наконец скрипнула кровать – она легла. Интересно, в чем она спит? Может, нагая?

О Господи, как она красива! Впрочем, он знал это еще до ее приезда. И вообще он знал о ней гораздо больше, чем она о нем.

Знал, что се настоящее имя – Мадлен Билодо, что ей двадцать девять лет и что она незаконнорожденная дочь капитана Фредерика Стивенса, служившего в Британском королевском флоте, и Элеоноры Билодо – французской актрисы-наркоманки. Мадлен стала работать на британское правительство по собственному желанию и довольно быстро завоевала доверие англичан. За годы службы под началом сэра Райли она не раз доказывала свою преданность. В Марселе ее обожали, а в Англии она считалась одной из самых шикарных женщин.

Он не знал, как долго Мадлен стояла в саду у него за спиной, поскольку не сразу почувствовал ее присутствие. Она же наблюдала за ним – в этом Томас был абсолютно уверен. Когда ветер внезапно изменил направление, он уловил аромат ее духов, и тотчас же сердце его забилось быстрее. Ему потребовалось некоторое время, чтобы собраться с силами и взглянуть на нее. Когда он отважился это сделать и обернулся, у него перехватило дыхание. Она была необыкновенно хороша собой. Роскошные каштановые волосы, заплетенные в две толстые косы; очаровательное личико сердечком, на котором застыло абсолютно невинное выражение, и безупречная кожа цвета слоновой кости. А ее глаза... Похожие на холодные голубые льдинки, они могли свести с ума любого. Они могли глубоко ранить, могли растрогать до слез, могли вызвать у мужчины страстное желание и безумные надежды.

И он не остался равнодушным к ее красоте – да и никто бы не остался. А их разговор о шахматах... Как ему пришло в голову его начать?

Томас сделал глубокий вдох и наконец-то повернулся на бок. Сунув руку под подушку, он принялся смотреть на зыбкие тени на залитой лунным светом стене – это раскачивались за окном ветви деревьев.

Он не ожидал, что будет с ней так откровенен, но Мадлен уловила его настрой и оказалась настолько проницательной, что поняла скрытый за его словами тайный смысл. Он знал, что у нее было множество мужчин, – разумеется, более изысканных, чем он, и более достойных ее красоты. Однако она ответила ему в тон и приняла правила игры. Возможно, сама того не замечая, она кокетливо поглядывала на него, и он почувствовал, что его неудержимо влечет к ней.

Да, она не осталась к нему равнодушной. Он это понял – и был несказанно удивлен. Мадлен Дюмэ, красавица француженка, умная, изящная, обаятельная женщина, она не осталась к нему равнодушной.

Улыбнувшись, Томас закрыл глаза и заснул. Впервые за долгие годы он заснул глубоким безмятежным сном.

Глава 2

Переход от сна к бодрствованию оказался мучительным – голова ужасно болела, нос был заложен, и сильно знобило. Какое-то время Мадлен даже не могла сообразить, где находится. В немалой степени этому способствовала темнота в комнате, а также неестественная тишина, царившая в доме, – в Марселе Мадлен привыкла с самого раннего утра слышать доносившийся с улицы шум.

Мадлен чувствовала, что уже позднее утро. Впрочем, она понятия не имела, который час, – небо затянули темные тучи, и свет не проникал в комнату. Обычно Мари-Камилла будила ее около семи, если Мадлен сама не просыпалась. Здесь же ее некому будить. Томас, естественно, не отважился бы войти к ней в спальню.

С того момента как Мадлен ступила на британскую землю, у нее практически не было времени, чтобы поразмыслить о том, в какой ситуации она оказалась. А ситуация сложилась следующая: она находилась в Англии и, по существу, совершенно одна. Хотя Мадлен привыкла к одиночеству, в последние годы она почти постоянно находилась в окружении многочисленных знакомых, поскольку этого требовали интересы дела. В Марселе она пользовалась всеобщим уважением и едва ли не каждый день получала приглашения на званые обеды и вечера. Были у нее и друзья, но даже они не знали, что Мадлен, если бы смогла, с величайшей радостью отказалась от своих французских корней и забыла свое невеселое детство. Сейчас, когда она вспоминала о жизни с невежественной, дурно воспитанной матерью, ей казалось, что все это происходило не с ней.

Что же касается ее нынешнего одиночества... Да, в Англии у нее действительно нет ни друзей, ни знакомых; ее никто здесь не знает, и это обстоятельство может сослужить ей хорошую службу. Она вольна создать для себя какой угодно образ и стать такой, какой пожелает. А впрочем, дело не в ее желаниях. Она опытный агент, профессионал и поэтому будет делать только то, что требуется для выполнения возложенной на нее миссии. А все остальное не имеет значения.

Дрожа всем телом – в комнате было сыро и довольно холодно, – Мадлен откинула простыню и одеяло и приподнялась. «Наверное, мне надо выпить чаю, – подумала она. – Может, тогда головная боль пройдет». Но сначала, конечно же, следовало одеться.

Немного помедлив, Мадлен свесила ноги с постели и, ступив на холодный пол, с трудом выпрямилась – мышцы после долгой дороги все еще ныли и болели. Комната, которую предоставил в ее распоряжение Томас, оказалась совсем крошечной; узкая односпальная кровать, маленький туалетный столик с зеркалом и небольшой платяной шкаф – только это здесь помещалось. Стены, как и в гостиной, были оклеены цветастыми обоями. Кровать стояла у единственного в комнате окна с белой кружевной занавеской.

Мадлен поежилась от холода и, обхватив плечи руками, направилась к шкафу. Она взяла с собой только три платья (не считая того, в котором приехала); одно – чтобы носить утром, другое – днем, а третье – по торжественным случаям. К сожалению, она не могла захватить с собой из Франции весь свой гардероб, и теперь ей предстояло день за днем носить одни и те же платья, причем весьма скромные. Да уж, не слишком заманчивая перспектива... Впрочем, Томасу, наверное, все равно. А что касается обитателей городка, то они и не станут ожидать от переводчицы шикарных нарядов.

Сбросив ночную рубашку, Мадлен надела желтое муслиновое платье с кринолином, которое намеревалась носить по утрам. Платье было с длинными рукавами и со скромным вырезом, но оно плотно облегало грудь, что Мадлен весьма порадовало: ведь именно на ее грудь Томас накануне обратил внимание. К тому же это платье было очень ей к лицу, хотя и выглядело слишком уж скромно.

Мадлен причесалась, заплела косы и уложила их кольцами. Дома она привыкла румяниться, чтобы выглядеть посвежее, однако в Уинтер-Гарден решила от румян отказаться. Англичане – люди консервативные, и они вряд ли с одобрением отнеслись бы к накрашенной женщине. Здесь предпочитают дам бледнолицых и плоскогрудых, а не пышущих здоровьем и чувственных. Мадлен терпеть не могла таких анемичных особ. Но в Англии ее вкусы и мнение никого не интересовали. В Уинтер-Гарден к ней наверняка будут лучше относиться, если она не станет пользоваться румянами.

Мадлен умылась холодной водой из кувшина и вытерла лицо мягким полотенцем. Затем легонько пощипала щеки и покусала губы, чтобы они порозовели, и, расправив плечи, вышла из комнаты.

В гостиной царил полумрак. Лишь потрескивавшие в камине поленья да маленькая лампа освещали комнату. Томас, сидевший на стуле лицом к огню, склонился над какой-то толстенной книгой. Сейчас он – в полном соответствии со своей ролью – походил на ученого, погрузившегося в научные занятия.

Услышав шаги за спиной, Томас повернулся и, окинув Мадлен взглядом, кивнул ей с явным одобрением. Она в смущении улыбнулась:

– Доброе утро, Томас.

– Доброе утро, Мадлен, – ответил он и тоже улыбнулся. Она взглянула на часы, стоявшие на каминной полке.

Половина десятого. Как поздно!

– Простите, что так поздно поднялась. – Расправив юбки, Мадлен уселась на диван. – Обычно я встаю очень рано.

Томас закрыл книгу:

– Ничего страшного. Ведь вы устали после нескольких дней пути. Хорошо выспались?

– Да, прекрасно, благодарю вас, – солгала Мадлен и тотчас же устыдилась своей лжи. Почувствовав себя крайне неловко, она откинулась на спинку дивана и пробормотала: – Хотя должна признаться, у меня ужасно болит голова. К тому же я замерзла.

На лице Томаса появилось насмешливое выражение.

– Дам вам сегодня вечером еще одно одеяло. Я сейчас заварю чай, а потом мы можем выйти в сад. – Он положил книгу на стол и поднялся со стула. – На свежем воздухе головная боль пройдет. Кроме того, Ричард Шерон примерно в десять часов совершает утреннюю верховую прогулку. Он будет вдалеке, но вы все равно сможете его разглядеть. А затем мы обсудим наши планы... Если вы, конечно, достаточно хорошо себя чувствуете.

Мадлен внимательно посмотрела на своего напарника. Было очевидно, что он хотел сразу же приступить к делу, так что ей оставалось лишь подчиниться.

Снова улыбнувшись, она сказала:

– Не беспокойтесь, я прекрасно себя чувствую.

– Вот и отлично.

Томас направился в кухню, и Мадлен, поднявшись с дивана, последовала за ним. Кухня была выкрашена в ярко-желтый и ярко-зеленый цвета – довольно смелое и необычное сочетание. У одного из окон стояла раковина с приспособлением для подачи воды. У дальней стены располагалась плита, а рядом с ней – маленький квадратный столик из темной сосны и четыре стула вокруг него.

Прислуги в доме не было, как сообщил накануне Томас. Кроме того, он сказал, что дочь викария будет для них готовить, но ведь не станет же она накрывать на стол и убирать за ними посуду. Значит, все это придется делать им самим. Хорошо еще, что Томас, похоже, не рассчитывал на то, что напарница будет ему прислуживать. Не вполне обычное поведение для мужчины. Впрочем, ничего странного. Они ведь не муж и жена. И даже не любовники. Их связывают всего лишь деловые отношения, не более того.

Томас поставил на плиту чайник, а Мадлен намазала толстый ломоть хлеба малиновым джемом. Усевшись за стол, они несколько минут беседовали на самые обычные темы – говорили в основном о погоде и том, что скоро наступит зима. Потом Томас поднялся из-за стола и вышел из кухни. Вернулся через несколько минут с плащом в руках.

– Я положил ваши перчатки в карманы, – сказал он.

– Спасибо, Томас, – кивнула Мадлен. Она облизала губы, сладкие от джема, и с удовлетворением отметила, что напарник не отрывает взгляда от ее губ. – О... Томас, вода уже закипает.

Он внезапно нахмурился и посмотрел ей прямо в глаза. Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Наконец Томас спохватился и, поспешно отвернувшись, повесил плащ на спинку стула и занялся чаем.

Мадлен доедала хлеб с джемом, наблюдая за ним. Он наполнил чашку почти до краев. Затем положил в чай сахар и добавил сливок – похоже, заметил вчера, что она пьет чай со сливками.

Поставив чашку на стол, он потянулся к плащу.

– Готовы?

Мадлен молча кивнула и встала из-за стола. Повернувшись к Томасу спиной, она подождала, когда он накинет плащ ей на плечи, затем, застегнула его и взяла чашку с чаем.

Они вышли из дома, и щеки Мадлен тотчас же обожгло холодом. Но в плотном плаще и с горячей чашкой в руках она чувствовала себя очень даже неплохо.

Ей показалось, что Томас повел ее в дальний конец сада, к кустарникам, у которых они накануне познакомились. Впрочем, Мадлен не была в этом уверена – шагая следом за напарником, она видела только его широкую спину. Он остановился и, повернувшись к Мадлен, сказал:

– Мне придется взять вас за руку.

Она внимательно посмотрела на него, но сейчас его лицо вновь стало непроницаемым. Ей еще ни разу не приходилось прикасаться к нему, и Мадлен почему-то смутилась. Томас, похоже, не испытывал неловкости.

Собравшись с духом, Мадлен подала ему левую руку. И тут оба поняли, что она не сможет пробраться между деревьями и кустарниками в таких широких юбках и ей придется их приподнять. Не говоря ни слова, Томас взял у Мадлен чашку с чаем, а другую руку протянул к ее руке. Его прикосновение почему-то ужасно взволновало Мадлен, но она, изобразив на лице совершенно безмятежное выражение, приподняла юбки и последовала за напарником.

Осторожно шагая по узкой тропинке, скрытой густыми ветвями и усыпанной коричневыми прелыми листьями, Мадлен по-прежнему видела перед собой лишь спину Томаса. Когда они вышли на полянку, Томас отступил в сторону и перед Мадлен открылся такой прелестный вид, что у нее перехватило дыхание. Они стояли на берегу небольшого темно-синего озера, окруженного со всех сторон дубами и кленами, уже сбросившими листву, и соснами с ярко-зелеными иголками. Справа Мадлен заметила деревянную скамейку, потемневшую от времени, но, судя по всему, еще прочную. Сидя на этой скамейке, можно было в любое время года наслаждаться чарующим пейзажем и слушать мерный плеск волн, набегавших на берег.

– Какая красота, – прошептала Мадлен.

– Да, здесь очень красиво.

Покосившись на своего напарника, Мадлен заметила, что он пристально смотрит на нее. Сейчас в его карих глазах вспыхивали искорки; казалось, Томас был очень доволен тем, что она по достоинству оценила этот прелестный уголок. Наклонившись к ней, он кивком головы указал на противоположный берег.

– Там находится особняк Ротбери. Барон живет в нем круглый год и каждое утро, часов в десять, объезжает свои владения, которые тянутся вдоль южной границы озера. В одном месте тропинка спускается к самой воде, и скоро он на ней появится.

Мадлен окинула взглядом особняк, окна которого смотрели на озеро. Она подмечала и запоминала каждую деталь. За ветвями деревьев виднелась лишь часть дома, однако было видно, что он трехэтажный и уже довольно старый. Но особняк выглядел ухоженным и казался больше, чем те дома, которые Мадлен видела из окна экипажа, когда проезжала по Уинтер-Гардену.

Томас подвел ее к скамейке, и Мадлен, подобрав юбки, уселась на деревянное сиденье. Передав ей чашку с чаем, Томас присел рядом. Мадлен поднесла чашку к губам и сделала глоток, потом еще один. Она чувствовала на себе пристальный взгляд напарника, хотя старалась не смотреть на него.

– Я принял от вашего имени приглашение, – сообщил он. – Миссис Сара Родни устраивает чаепитие для местных дам. Она устраивает их раз или два в месяц. Приглашает дам из аристократических семей, а также тех, кто пользуется уважением в обществе. Несколько дней назад я зашел к ней по какому-то пустячному поводу – на самом же деле для того, чтобы сообщить ей о вашем приезде. Естественно, она сказала, что будет счастлива познакомиться с вами. – Он придвинулся поближе к Мадлен и с насмешливой улыбкой добавил: – Само собой разумеется, что приглашает она вас только из любопытства. Миссис Родни и все остальные дамы хотят побыстрее с вами познакомиться, поскольку совершенно ничего о. вас не знают. Знают только, что вы француженка, – это все, что я в тот момент мог сообщить.

Мадлен по-прежнему чувствовала на себе взгляд Томаса. Повернув голову, она наконец-то посмотрела на него – и у нее перехватило дыхание: она вдруг ощутила влечение к этому мужчине. «Но почему?.. – думала Мадлен. – Почему меня так влечет к нему? Что так на меня воздействует?»

Стараясь не выдать своих чувств, она сказала:

– Значит, скоро я буду в курсе всех новостей, не так ли? Томас кивнул:

– Да разумеется. У вас ведь есть подходящее для этого случая платье? Знаете, я только сейчас об этом подумал...

Она невольно улыбнулась. Как это похоже на мужчин – даже не почувствовать, что сумел произвести на женщину впечатление.

– Я привезла одно выходное платье, – ответила Мадлен. – Поскольку сундуки у меня совсем маленькие и в них немного места, пришлось взять только три платья. Кроме того, что было на мне вчера. – И тут вдруг она выпалила: – Должно быть, вам надоест постоянно видеть меня в одних и тех же нарядах.

Томас усмехнулся:

– Пусть это вас не беспокоит. Мне приятно видеть вас в любом платье.

Мадлен снова улыбнулась. Этот комплимент согревал лучше, чем чашка с чаем, которую она держала в руках. Нисколько не стесняясь, она посмотрела Томасу прямо в глаза. Не выдержав ее взгляда, он отвернулся и пробормотал:

– Впрочем, от переводчицы никто и не ожидает, что она станет одеваться ярко и экстравагантно. Для вашей роли гораздо лучше, если вы будете выглядеть поскромнее.

Мадлен молча кивнула. Она и сама так считала.

– Что касается сегодняшнего дня, – продолжал Томас, – то думаю, мы могли бы пройтись по городку, чтобы вы как следует осмотрелись. Возможно, вам даже удастся с кем-нибудь по дороге познакомиться.

– Прекрасная идея, – согласилась Мадлен. Она сделала глоток чаю. – Томас, нам с вами предстоит какое-то время жить под одной крышей... Не кажется ли вам, что нам следует хоть что-то узнать друг о друге?

Он пожал плечами:

– А что бы вам хотелось обо мне узнать?

Она внимательно посмотрела на него и спросила:

– Томас, вы женаты?

Мадлен тотчас же почувствовала, что ее вопрос удивил собеседника, хотя тот ничем не выдал своего удивления.

– Нет, не женат, – ответил он, немного помедлив. – Хотя был когда-то.

Мысленно улыбнувшись – ответ Томаса вполне удовлетворил ее, – Мадлен пробормотала:

– Были когда-то?..

Она надеялась, что напарник расскажет о себе подробнее, и он ее не разочаровал. Томас тяжко вздохнул и, упершись локтями в колени, устремил взгляд на гладь озера. Помолчав несколько секунд, он заговорил:

– Мою жену звали Бернадетта. Она умерла двенадцать лет назад во время родов. Девочка родилась мертвой. У меня есть сын, Уильям. Ему сейчас пятнадцать. Я отправил его в одну из школ Венеции. Вот, пожалуй, и все. Уверяю вас, в моей жизни нет ничего интересного. Кроме того, я участвовал в войне, там был ранен и теперь живу в Истли, но об этом я уже говорил.

– Наверное, вы скучаете по сыну, – заметила Мадлен. – И вспоминаете жену...

– По сыну я действительно очень скучаю. – Томас вздохнул. – Он играет на скрипке, причем подает большие надежды. Но чтобы чего-то добиться в жизни, мальчик должен находиться рядом со своими учителями. Иногда я вспоминаю и жену, но ведь с тех пор как она умерла, прошло уже много лет...

Мадлен насторожилась. Ей хотелось бы ошибиться, но она чувствовала: Томас что-то скрывает. Она уже поняла, что он человек очень замкнутый и не любит распространяться о себе. Следовательно, лучший способ его разговорить – быть с ним предельно откровенной.

– А я никогда не была замужем, – заметила Мадлен и снова поднесла чашку к губам. Чай уже почти остыл, и она, быстро допив его, продолжала: – Мне никогда не хотелось связывать себя узами брака и никогда не хотелось иметь детей. Мне нравится моя нынешняя жизнь, и я не вижу необходимости обременять себя семьей.

Мадлен покосилась на Томаса, и ей показалось, что он улыбается.

– А мне бы хотелось снова жениться. Ведь у женатого человека в жизни столько приятных минут...

– У мужчины – да, – отрезала Мадлен. – Но я, будучи женщиной, предпочитаю наслаждаться этими приятными минутами вне брака.

Томас взглянул на нее и пробормотал:

– Не уверен, что мы говорим об одном и том же, Мадлен.

Она усмехнулась:

– А вот я в этом уверена. Мне двадцать девять лет, Томас, и я бы не назвала себя наивной. Видите ли, я не желаю быть чьей-то собственностью, которой можно наслаждаться, когда вздумается.

Мадлен полагала, что собеседник будет шокирован ее откровенностью, но она ошиблась. Он лишь пристально взглянул на нее и – впервые с тех пор, как они познакомились, – широко улыбнулся. И эта улыбка мгновенно преобразила его; казалось, он помолодел лет на десять. У Мадлен перехватило дыхание; она вдруг почувствовала, что в ней разгорается огонь желания...

Томас вновь заговорил:

– Возможно, вам просто никогда не встречался мужчина, способный взбудоражить вашу кровь, вселить в вас такое желание, которое длилось бы вечно. Мужчина, который никогда не останется равнодушным к вам и заставит вас испытывать такие же чувства к нему. Такой мужчина, с которым вы были бы счастливы прожить всю жизнь.

Мадлен поняла намек Томаса и покраснела до корней волос. Потупившись, она поставила на землю пустую чашку и, чтобы чем-то занять руки, вытащила из карманов плаща перчатки и принялась надевать их. Когда же ей удалось овладеть собой, она заметила:

– Вы говорите так, словно испытывали подобные чувства к женщине.

– Я говорю то, что думаю, – последовал ответ.

Мадлен снова опустила глаза. Ей почему-то стало ужасно неловко. И в то же время ее одолевало любопытство – хотелось, чтобы Томас еще что-нибудь о себе рассказал. Но он упорно молчал, очевидно, полагал, что ему больше нечего добавить.

Не выдержав, Мадлен вновь заговорила:

– Возможно, вы правы, Томас. Но мне придется смириться с такой жизнью. Я слишком стара, чтобы выйти замуж. К тому же... Видите ли, я еще никогда никого не любила, и меня никто не любил. Поэтому сомневаюсь, что это когда-нибудь произойдет. Мне даже кажется, что я не смогла бы распознать такое романтическое чувство, как любовь. Страсть – да, но не любовь.

Томас пожал плечами:

– Такое чувство, как любовь, можно испытать в любом возрасте, Мадлен. Естественно, она не придет к вам, если вы не пожелаете впустить ее в свою жизнь. Но это уже зависит от вас самой.

Мадлен внимательно посмотрела на собеседника. Было очевидно, что Томас ни в коем случае не хотел ее обидеть – просто высказывал свою точку зрения.

– Моя служба слишком много для меня значит, – возразила Мадлен с некоторой запальчивостью. – Она всегда будет на первом месте.

Томас откинулся на спинку скамейки и, положив ногу на ногу, проговорил:

– Я вас прекрасно понимаю.

Мадлен была уверена: Томас говорил совершенно искренне. Однако он не мог знать, насколько ее служба важна для нее; она же не знала, как это ему объяснить. Действительно, как ему объяснить?..

В какой-то момент Мадлен взглянула на противоположный берег озера и заметила движение в кустах. В следующее мгновение из густых зарослей выехал всадник на рослом коне. Натянув поводья, он поскакал вдоль берега.

– Это барон? – спросила Мадлен. Томас кивнул:

– Да, он.

Тотчас же забыв об их с Томасом разговоре, Мадлен стала внимательно рассматривать барона. На нем был темно-синий костюм для верховой езды (но дорогой или нет – Мадлен с такого расстояния не могла разглядеть). Рыжеватые волосы барона были подстрижены по последней моде. Лицо бледное, гладко выбритое, с длинными бакенбардами. Средний рост – во всяком случае, Мадлен так показалось, – и довольно широкие плечи. И, судя по всему, он о чем-то размышлял, потому что хмурился. Однако Мадлен нетрудно было представить его веселым и улыбчивым красавцем, расточающим дамам комплименты на великосветских балах и вечерах. В седле барон держался довольно уверенно, и было очевидно, что он уже давно занимается верховой ездой.

Внезапно выражение его лица изменилось, и он, придержав коня, бросил взгляд на противоположный берег. Затем, натянув поводья, снова поскакал по тропинке. «Заметил нас с Томасом», – подумала Мадлен.

Барон продолжал свой путь, глядя в их сторону, хотя не поприветствовал соседей кивком головы и не улыбнулся. Лицо его казалось непроницаемым.

«Похоже, он умен и очень расчетлив, – рассуждала Мадлен. – И кажется, он мной заинтересовался».

Вдруг налетел ветер, и озеро покрылось мелкой рябью; листья, вспорхнув с земли, закружились в воздухе. Барон не обращал на ветер ни малейшего внимания; он пристально смотрел на Мадлен, и ей казалось, что взгляд его пронзает насквозь. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок, и невольно поежилась. Томас, очевидно наблюдавший за ней краем глаза, решил, что она замерзла, и накинул ей на голову капюшон, отороченный мягким пушистым мехом. Мадлен потянулась к капюшону, чтобы поправить его, и при этом ее обтянутая перчаткой рука прикоснулась к руке Томаса. Помедлив еще несколько секунд, он наконец опустил руку. Мадлен покосилась на него, и ее как громом поразило; она поняла: жест Томаса – не просто любезность, а нечто гораздо большее. Он явно давал барону понять, что она, Мадлен, принадлежит ему, и барон, конечно же, заметил это.

– Может, вернемся в дом? – спросил Томас. Мадлен медлила с ответом. Она снова взглянула на противоположный берег, но барона Ротбери уже не было видно; вероятно, он исчез в зарослях кустарника.

– Да, пожалуй... – пробормотала Мадлен. – Давайте вернемся. – Она вдруг почувствовала, что у нее опять разболелась голова, и ей действительно хотелось вернуться в коттедж.

Поднявшись со скамейки, Томас предложил Мадлен руку. Машинально опершись на нее, она наклонилась и подняла с земли пустую чашку. Молча шагая рядом с напарником по узенькой дорожке, петлявшей в зарослях кустарника, Мадлен раз за разом задавала себе один и тот же вопрос: «Неужели Томас действительно имеет на меня виды? Или же он просто разыграл перед бароном такую сценку?»

Глава 3

Мысленно проклиная хозяйку, Мадлен заставляла себя сидеть на месте, хотя ей ужасно хотелось покинуть этот дом. Вот уже почти час она сидела в роскошном особняке миссис Сары Родни. Сидела, прихлебывая отвратительный чай и выслушивая сплетни, которыми самозабвенно обменивались хозяйка дома и приглашенные ею дамы. Причем они не обращали на Мадлен ни малейшего внимания, лишь изредка поглядывали на нее, как смотрят на какое-нибудь диковинное насекомое.

«Что ж, у меня с ними и в самом деле нет ничего общего, – думала Мадлен. – И все же могли бы соблюдать приличия и проявить любезность. Ведь они светские дамы и обладают хорошими манерами». Впрочем, и Мадлен обладала хорошими манерами, так что, в сущности, она ничем не отличалась от своих новых знакомых, пожалуй, только тем, что была француженкой. Но именно ее французское происхождение являлось причиной столь неприязненного отношения, и дамы даже не пытались это скрыть. «Ведь я же наполовину англичанка», – думала Мадлен, кусая губы. Она не могла об этом сказать, иначе пришлось бы признаться в том, что ее родители не состояли в браке, во всяком случае, пришлось бы намекнуть на это обстоятельство.

Все они сидели на белых стульчиках с коваными железными спинками и жесткими круглыми сиденьями, но лишь Мадлен было вполне комфортно на таком стуле; остальные же дамы, в том числе и хозяйка, беспокойно ерзали, и Мадлен, глядя на них, мысленно улыбалась.

Стол, за которым расположились дамы, стоял в дальнем конце оранжереи, и в воздухе витали ароматы цветов. День выдался безветренный и солнечный, и Мадлен, сидевшая спиной к окну, то и дело оборачивалась и поглядывала на улицу. Она уже почти неделю прожила в Уинтер-Гарден, но погода впервые ее порадовала.

По правую руку от Мадлен сидела леди Изадора Бирмингем, розовощекая особа лет шестидесяти, в молодости, по всей вероятности, весьма привлекательная. Эта дама единственная из всех улыбнулась Мадлен, причем улыбка ее была вполне искренней.

Рядом с леди Изадорой расположилась миссис Кэтрин Моссли, необыкновенно тучная и крайне неприятная особа. Среди новых знакомых Мадлен она являлась исключением – в том смысле, что ее едва ли можно было назвать леди. Миссис Моссли с завидным аппетитом поглощала пирожные и при этом громко чавкала. Было понятно, почему ее пригласили. Она после смерти мужа стала обладательницей огромного состояния – подобный факт немногие осмеливались игнорировать.

Рядом с миссис Моссли, прямо напротив Мадлен, сидела с невозмутимым видом миссис Пенелопа Беннингтон-Джонс, а за ней – ее дочь, Дездемона Уинсетт. У миссис Беннингтон-Джонс были проницательные черные глаза, густые каштановые волосы с проседью и нос, похожий на ястребиный клюв. Эта крупная – но не тучная – и абсолютно непривлекательная дама казалась самой умной из всех, но притом и самой высокомерной. Она смотрела на Мадлен с нескрываемым презрением, и та пришла к выводу, что миссис Беннингтон-Джонс представляет наибольшую угрозу.

Дездемона разительно отличалась от матери. Эта невзрачная светловолосая девица девятнадцати лет вышла замуж за армейского офицера всего лишь два месяца назад, однако ее беременность сразу же бросалась в глаза; было очевидно, что нынешний визит к миссис Родни – один из ее последних выходов в свет, поскольку до родов оставалось не так уж много времени. «Разумеется, семья захочет предотвратить скандал, – размышляла Мадлен, – поэтому будет заявлено, что ребенок родился раньше срока, однако оказался на удивление крупным и здоровым. Что ж, люди пошепчутся и перестанут, а молодая мать снова начнет появляться в свете».

Дездемона оказалась девицей робкой и неразговорчивой, и Мадлен искренне ей сочувствовала: бедняжке, наверное, нелегко было жить под одной крышей с такой властной матерью. Хотя Дездемона почти не разговаривала, после того как поздоровалась, было ясно: эта молодая особа считала присутствие на чаепитии француженки весьма пикантным – об этом свидетельствовали взгляды, которые она то и дело бросала на Мадлен.

Что же касается Сары Родни, то ее вполне можно было назвать типичной англичанкой до кончиков ногтей. («Бледная кожа и белоснежные волосы в сочетании с изысканными манерами и безмятежным спокойствием», – мысленно отметила Мадлен, когда знакомилась с хозяйкой.) Миссис Родни казалась довольно приятной и весьма неглупой особой, но, несмотря на это, чувствовалось: приглашение на чаепитие француженки продиктовано вовсе не гостеприимством, а любопытством, а также желанием обнаружить недостатки гостьи.

Дамы довольно долго беседовали о погоде, удивляясь необыкновенно холодной осени, а затем заговорили об общих знакомых, в том числе и о леди Клер Чайлдресс. Оказалось, что леди Клер тоже была приглашена на чаепитие, но сказалась больной, что случалось и прежде.

Мадлен внимательно слушала. Время от времени вставляла собственные замечания, но на них никто не обращал внимания – было очевидно, что дамы ее мнением не интересовались. Наконец, выпив две чашки чаю, Мадлен решила направить беседу в нужное ей русло. Она поднесла к губам салфетку и деликатно откашлялась, давая тем самым понять, что собирается заговорить.

– Миссис Родни. – Мадлен повернулась к хозяйке. – Не могли бы вы сказать мне, кто является владельцем особняка у дальнего конца озера? Просто очаровательный дом... И абсолютно не похож на все те дома, которые я видела в Уинтер-Гарден.

Воцарилось молчание. Мадлен сделала вид, будто не замечает, что все дамы оторопели от такой дерзости – вмешаться без очереди в разговор! А может, возмущение их было наигранным, и им просто не хотелось обсуждать барона?

Миссис Родни едва заметно нахмурилась и проговорила:

– Насколько я понимаю, вы имеете в виду особняк, владельцем которого является Ричард Шерон, барон Ротбери.

– Очаровательный джентльмен! – воскликнула миссис Моссли.

Миссис Беннингтон-Джонс изящным жестом поднесла к губам чашку, сделала глоток и заявила:

– Вне всякого сомнения, миссис Моссли. Я была бы счастлива, если бы он женился на моей Дездемоне, но, увы, она решила выйти замуж за мистера Уинсетта. – И миссис Беннингтон-Джонс устремила на дочь колючий взгляд.

Дездемона вспыхнула, опустила глаза и принялась теребить кружево на юбке.

– Барон считается самым завидным женихом Уинтер-Гарден, миссис Дюмэ, – поспешила внести ясность леди Изадора. – Он живет здесь круглый год. Барон из прекрасной семьи и обладает внушительным состоянием.

Мадлен кивнула:

– Да, весьма завидный жених. – Выразительно взглянув на Дездемону, она продолжала: – Полагаю, любая добропорядочная девица была бы счастлива выйти замуж за барона. В последнее время некоторые молодые особы выходят замуж по любви и совершенно не думают о материальном благополучии. По крайней мере у нас, во Франции.

Дездемона с упреком в глазах взглянула на Мадлен, и та невольно потупилась; ей было ужасно неловко, что она использует бедняжку в качестве пешки в своей игре.

Мать Дездемоны язвительно усмехнулась:

– То есть вы вышли замуж по любви, не так ли, мадам Дюмэ?

Миссис Беннингтон-Джонс, использовав обращение мадам, а не миссис, явно желала напомнить: Мадлен – француженка и, следовательно, капризная, эксцентричная и даже распущенная особа. Мадлен мысленно улыбнулась: именно на такую реакцию она и рассчитывала.

– О Господи, неужели вы могли такое подумать?! – воскликнула она. – Конечно же, я вышла замуж по расчету. Мой муж... он был из прекрасной семьи. Из семьи потомственных торговцев чаем. Жорж был состоятельным и весьма уважаемым человеком. Я была необыкновенно счастлива с ним с самого дня свадьбы, и теперь мне его очень не хватает. Он пропал без вести в море несколько лет назад.

– Как это печально, – со вздохом заметила миссис Моссли.

Мадлен тоже вздохнула и взяла из вазочки еще одно пирожное.

– Совершенно верно, миссис Моссли, – сказала она. – В море каждый год гибнут люди... Откровенно говоря... Когда я выходила замуж за человека, связавшего свою судьбу с морем, я не понимала, как рискую.

Мадлен безупречно играла роль вдовы – женщины практичной, обладающей хорошими манерами и сумевшей удачно выйти замуж. И ей показалось, что отношение к ней стало меняться; во всяком случае, миссис Моссли поглядывала на нее с явным одобрением.

Откусив кусочек пирожного, она снова повернулась к хозяйке.

– Скажите, миссис Родни, а этот особняк всегда принадлежал семье барона? – «Если эта особа и заметила, что я слишком уж настойчива, то не подает виду», – мысленно добавила Мадлен.

Хозяйка ненадолго задумалась. Потом, кивнув, проговорила:

– Да, можно сказать, что всегда. Особняк находится во владении семейства Ротбери... гм... уже, наверное, девять или десять поколений. Это действительно замечательный дом... Старинный английский особняк. Я припоминаю, что когда-то на его месте был монастырь. По крайней мере фундамент, на котором сейчас стоит особняк, являлся частью постройки, принадлежавшей церкви несколько столетий назад. – Она обвела взглядом гостей и понизила голос: – Судя по некоторым сохранившимся записям... а вернее, по слухам, в этом особняке когда-то нашли пристанище люди, не заразившиеся черной смертью[3]...

Миссис Родни внезапно умолкла; казалось, она снова о чем-то задумалась. Гостьи переглянулись, и леди Изадора спросила:

– Чтобы спрятаться от тех, кто успел заразиться? Хозяйка по-прежнему молчала.

– Правильнее сказать – чтобы не заразиться самим, – пробормотала миссис Моссли, утирая губы ладонью. – Говорят, если укрыться где-нибудь, то можно выжить.

Миссис Беинингтон-Джонс презрительно фыркнула.

– Глупости! Если Господу будет угодно, чтобы ты заразилась, ничто не поможет.

Воцарилась тишина. Казалось, все размышляли над только что прозвучавшими словами.

Наконец леди Изадора нарушила молчание:

– Кто же там укрывался? Духовные лица? Наверное, поэтому они и не заразились. Болезнь не властна над слугами Господа.

Мадлен поднесла к губам чашку и, сделав глоток, сказала:

– Но ведь слуги Господа – люди. И они, как и все прочие, подвержены соблазнам, болезням и смерти.

Снова воцарилась тишина. Было очевидно, что слова Мадлен произвели на женщин сильное впечатление.

Видимо почувствовав, что молчание затягивается, миссис Родни откашлялась и заявила:

– Я считаю, миссис Дюмэ, что с Божьей помощью духовные лица сообразили: следует укрыться от внешнего мира, пока не минует опасность.

Мадлен сделала еще один глоток.

– Значит, дом барона когда-то служил укрытием? Миссис Родни кивнула:

– Совершенно верно.

– Но ведь им нужно было чем-то питаться и иметь хотя бы минимум вещей, необходимых для жизни, – возразила Мадлен. – Черная смерть свирепствовала несколько лет, и те, кто заперся в особняке, не смогли бы долго существовать без продовольствия и прочего.

Миссис Беннингтон-Джонс с улыбкой проговорила:

– Вы забываете, что там был монастырь. А в монастырях имеется все, что надо людям для жизни. Разве во Франции не так?

Мадлен, решив не возражать, утвердительно кивнула:

– Да, во Франции точно так же.

Миссис Моссли, отправив в рот очередное пирожное, пробормотала:

– А может, они все умерли? – Не переставая жевать, она добавила: – Я хочу сказать... возможно, это всего лишь догадки. Ведь черная смерть была лет пятьсот назад, и никто не знает, что тогда на самом деле происходило.

Дамы молча переглянулись.

– Говорят, что по ночам в доме барона Ротбери горит свет и ходят привидения, – неожиданно сказала Дездемона. – Может быть, это священнослужители, которые...

– Ради Бога, Дездемона! – перебила ее мать. – Никаких привидений не существует. И священники не превращаются в привидения. У тебя чересчур разыгралось воображение.

Дездемона снова потупилась. Было очевидно, что она ужасно боится своей матери.

Миссис Родни, поспешив разрядить обстановку, заявила:

– Полагаю, что на самом деле нет никакой достоверной информации. Я даже не знаю, найдется ли в Уинтер-Гарден человек, который мог бы похвастать тем, что его предки жили здесь несколько столетий назад. Ведь не осталось никаких записей. Конечно, при большом желании можно было бы кое-что выяснить. Барон Ротбери, насколько мне известно, знает не так уж много. Возможно, пятьсот лет назад и Уинтер-Гарден еще не было.

– Мне кажется, в то время Уинтер-Гарден уже существовал, – заметила леди Изадора. – Ведь он находится неподалеку от Портсмута... А то, что дом барона настолько древний, это вызывает сомнения.

Миссис Беннингтон-Джонс с усмешкой взглянула на Мадлен.

– Может быть, мадам Дюмэ, вы расспросите джентльмена, с которым живете в одном доме? Я не сомневаюсь, что вы... уже успели достаточно хорошо познакомиться. Он ведь ученый, не правда ли?

Воцарилось тягостное молчание. Заскрипели половицы – это стоявший рядом слуга неловко переминался с ноги на ногу. Все дамы, за исключением гостьи, задавшей столь бестактный вопрос, старались не смотреть на Мадлен. Мадлен медлила с ответом. Все ясно! Она живет с Томасом в коттедже меньше недели, а уже пошли слухи... Это произошло даже быстрее, чем она ожидала, и гораздо быстрее, чем это произошло бы во Франции. Во Франции Томаса сочли бы счастливцем – живет в одном доме с хорошенькой вдовой! – а ее в худшем случае проигнорировали бы. Здесь же, в маленьком английском городке, к нему будут относиться с презрением, а к ней – с еще большим; во всяком случае, так поведут себя добропорядочные женщины. Да, Томас был прав. Им ни в коем случае нельзя представляться любовниками. Уже сейчас эти дамы держатся вызывающе, а ведь они пока не располагают никакими конкретными фактами, лишь догадками и предположениями.

Собравшись с духом, Мадлен сказала:

– Совершенно верно, мистер Блэквуд – ученый. Однако он не уроженец Уинтер-Гарден. И я не уверена, что ему что-либо известно об истории этого городка. Скорее всего он ничего не знает.

– Вы так полагаете? – пробормотала миссис Родни. Мадлен кивнула и вновь заговорила:

– Кроме того, он довольно скрытный человек. Я о нем знаю лишь то, что прочла в его мемуарах, которые мне надлежит перевести.

– Но почему из всех французских переводчиков он выбрал именно вас? – спросила миссис Беннингтон-Джонс. – Не сочтите за оскорбление, но ведь вполне могли бы найтись и другие переводчики.

Мадлен с удивлением взглянула на собеседницу, вернее, изобразила удивление:

– Простите, я не вполне вас поняла. Что вы имеете в виду?

Миссис Беннингтон-Джонс заерзала на стуле.

– Гм... я уверена, что есть и мужчины...

– И я уверена, что есть, – перебила Мадлен. – Но мне всегда хотелось посетить Англию, а тут представилась возможность провести в этой стране некоторое время. Естественно, я вполне способна справиться с порученной мне работой, поскольку в течение шести лет изучала язык в Венеции, в школе для молодых дам, которой руководит мадам Билоду – весьма известная особа. Вы о ней слышали, не правда ли?

Миссис Беннингтон-Джонс захлопала глазами. Такого вопроса она никак не ожидала.

– По-моему, да, – кивнула она. Мадлен едва заметно улыбнулась:

– Так вот, в одной парижской газете я прочитала объявление, которое дал мистер Блэквуд. Ему требовался переводчик, опытный и хорошо воспитанный. Я написала ему, приложив рекомендации и мой послужной список. И он выбрал меня, хотя были и другие претенденты на это место. Получив его письмо, я уехала из Франции. Видите ли, я вдова, и у меня нет детей, так что мне ничто не мешает... То есть я могу свободно распоряжаться своим временем.

Миссис Беннингтон-Джонс молча пожала плечами – ей нечего было сказать.

– А вы не боитесь его, миссис Дюмэ? – неожиданно спросила Дездемона.

– А почему я должна бояться мистера Блэквуда? – На сей раз Мадлен искренне удивилась.

– Ну, видите ли... – Дездемона замялась. – Мне кажется, он такой уродливый...

Мадлен была потрясена. И не потому, что юная леди в нарушение приличий высказалась столь откровенно, а потому, что она действительно считала Томаса уродливым. Конечно, лицо его было обезображено шрамом и он сильно хромал, но Мадлен ни за что не назвала бы Томаса уродливым.

Миссис Беннингтон-Джонс смутилась и тронула дочь за локоть.

– Дездемона, тебе не следовало бы так говорить.

Тут в разговор вмешалась миссис Моссли. Повернувшись к юной леди, она проговорила:

– Он ведь такой крупный мужчина, не правда ли, дорогая? И вы, наверное, хотели сказать «страшный», не так ли?

– Да, конечно, – пролепетала Дездемона, уставившись в свою чашку.

Мадлен разгладила юбку и, окинув взглядом дам, заявила:

– Да, верно, он крупный мужчина. И возможно, кому-то может показаться страшным. Но я, миссис Уинсетт, совершенно его не боюсь. Мистер Блэквуд – радушный хозяин и очень приятный собеседник. Конечно, я бы не назвала его красавцем, но мне кажется, что он в каком-то смысле... весьма привлекательный мужчина.

Дамы в смущении молчали. Они не знали, как реагировать на слова Мадлен. Наконец хозяйка сообразила, что отреагировать все же придется. Взглянув на Мадлен, она сказала:

– Полагаю, что могла бы с вами согласиться. Я не считаю его красивым, но он джентльмен и по-своему привлекательный мужчина. Во всяком случае, мужественный, не так ли, миссис Дюмэ? Мадлен кивнула:

– Несомненно, он джентльмен. – Немного помедлив, она продолжала: – И вы знаете, мне кажется... В общем, по некоторым признакам, гм... Последствия ранений, полученных мистером Блэквудом, распространяются не только на ноги, но и выше. Разумеется, я не могу это утверждать, но такое у меня сложилось впечатление.

Наступила абсолютная тишина; слышалось лишь дыхание сидевших за столом дам. Мадлен молча разглядывала свою чашку; она прекрасно понимала, что завладела всеобщим вниманием и что никто не проронит ни слова, пока она не расскажет о Томасе поподробнее, – уж слишком интригующим оказалось начало рассказа.

Решив, что выдержала достаточно долгую паузу и как следует помучила слушательниц, Мадлен вздохнула и вновь заговорила:

– Поскольку мы все замужние дамы или вдовы... В общем, я думаю, что могу безо всякого стеснения сообщить вам: наши с мистером Блэквудом отношения не выходят за рамки работы, для выполнения которой он меня нанял. – Понизив голос до шепота, Мадлен продолжала: – Видите ли, мистер Блэквуд получил ранения, в результате которых для него затруднительно наслаждаться... гм... некоторыми радостями семейной жизни. Во всяком случае, я почти уверена...

Дамы затаили дыхание. Они смотрели на Мадлен во все глаза, и в этом не было ничего удивительного: ведь француженка сообщила им поразительную новость. Никакое другое известие не произвело бы такого эффекта, даже если бы Мадлен вдруг заявила, что вступила с Томасом в любовную связь.

– Но откуда вам об этом известно? – пробормотала миссис Беннингтон-Джонс.

Мадлен улыбнулась и потянулась к вазочке с пирожными. Все следили за ее движениями, затаив дыхание.

– Это лишь мои предположения, миссис Беннингтон-Джонс. Но я же сказала, что почти уверена... Посудите сами. От полученных ран он очень сильно хромает и абсолютно не выказывает ко мне интереса как к женщине. Думаю, что каждая женщина всегда знает, когда мужчина ею увлекся, – вы ведь со мной согласны? Все мы, собравшиеся сегодня за этим столом, – благовоспитанные дамы и прекрасно понимаем, какие последствия могут иметь несдержанность и неделикатность. Вы ведь меня понимаете, не так ли?

Дамы энергично закивали. Намек Мадлен был понят. Все тотчас же взялись за свои чашки, одна лишь Дездемона еще какое-то время недоуменно смотрела на француженку, а потом вдруг залилась краской – наконец-то и она сообразила, о чем шла речь.

– Миссис Моссли. – Леди Изадора повернулась к сидевшей рядом с ней даме. – Вы будете играть на органе в церкви в эту субботу? Или миссис Каспер чувствует себя достаточно хорошо?

Было очевидно, что дамы пожелали вернуться к безопасным темам. Мадлен, весьма довольная поворотом событий, молча слушала. Итак, она явно понравилась всем собравшимся – всем, за исключением миссис Беннингтон-Джонс. Что же касается хозяйки, то она наверняка снова ее пригласит. «Пусть эта особа француженка, пусть чересчур откровенна, но элегантна, образованна и, по всей вероятности, не спит с мистером Блэквудом», – примерно так, по мнению Мадлен, должна была рассуждать миссис Родни.

Поглядывая на беседовавших дам, Мадлен мысленно улыбалась. Она нисколько не сомневалась: к вечеру все обитатели Уинтер-Гарден будут обсуждать «последствия ранений мистера Блэквуда». Так что теперь ей предстояло решить, как рассказать об этом Томасу.

Глава 4

Уютно устроившись на диване перед камином, Мадлен скинула туфли, подобрала под себя ноги и накинула на плечи шерстяную шаль. После ее возвращения от миссис Родни уже успело стемнеть, а Томас – он еще днем отправился понаблюдать за особняком барона Ротбери – все не появлялся.

Когда Мадлен возвращалась домой, над головой ее сгустились тучи, начался мелкий дождь, но, к счастью, промокнуть она не успела. Теперь дождь вовсю барабанил по крыше, поэтому отсутствие напарника удивляло и даже немного настораживало.

Мадлен уже минут двадцать созерцала угасающие язычки пламени, размышляя о том, что узнала за последние несколько часов. Впрочем, больше всего она думала о Томасе. Первая прожитая с ним под одной крышей неделя была ничем не примечательна: Томас держался от нее на расстоянии и даже .не считал нужным это скрывать. Мадлен чувствовала, что ее присутствие не раздражает его, однако понятия не имела, нравится ли ему то, что она живет с ним в одном доме, и видит ли он в ней женщину. Всю неделю она убеждала себя в том, что ей должно быть безразлично, как напарник к ней относится, но мысли об этом по-прежнему не давали ей покоя. «Может, поговорить с ним на эту тему?» – думала Мадлен. Но она прекрасно понимала: подобное объяснение, вне всякого сомнения, усложнило бы их деловые отношения. А служба, ее работа на английское правительство всегда была для нее на первом месте, потому что только эта работа давала ей подлинное удовлетворение.

Наконец-то согревшись, Мадлен стащила с плеч шаль и бросила ее на подлокотник дивана. Внезапно почувствовав на себе взгляд Томаса, она резко обернулась. Ее напарник стоял в дверном проеме и молча смотрел на нее – вернее, разглядывал безо всякого стеснения.

– Приветствую вас, – сказал он. Мадлен кивнула:

– Рада вас видеть, Томас.

Он снял мокрый плащ и повесил его на плечики. Затем провел ладонью по волосам и спросил:

– Как прошел день?

Мадлен поспешно перевела взгляд на коврик – не дай Бог, Томас заметит, что она на него пялится.

– По-моему, вполне успешно, – ответила она, сунув ноги в мягкие кожаные туфельки. – Обычное дамское чаепитие. В основном сплетничали. Правда, мне удалось кое-что узнать. Нечто... весьма интересное... – Немного помолчав, Мадлен спросила: – А как у вас прошел день?

Томас подошел к дивану и пробормотал:

– Ужасно замерз. Больше всего на свете не люблю следить за кем-либо.

– То есть вам ничего не удалось узнать?

Томас взял кочергу и перемешал угли в камине. Взглянув на Мадлен, проговорил:

– Я и не ожидал, что после трех дней наблюдения что-нибудь узнаю. Хотя мне уже ясно: Ротбери нечасто принимает гостей. Да и сам редко покидает особняк. – Томас вздохнул и покачал головой. – Вот только я никак не могу взять в толк, чем он там целыми днями занимается... Мадлен пожала плечами:

– Наверное, тем же, чем и все аристократы. Часами принимает ванну и отчитывает слуг. А также со вкусом завтракает, обедает и ужинает. В общем, наслаждается роскошью и богатством, которое с каждым годом приумножает.

Томас в этот момент отвернулся, и Мадлен не видела его лица. Она почувствовала, что он улыбается.

– Значит, вы считаете, что аристократы именно так проводят время? – Томас наконец-то положил кочергу и взглянул на Мадлен с насмешливой улыбкой.

Она тоже улыбнулась:

– Либо так, либо занимаются какими-нибудь темными делишками. Например, планируют прибыльные контрабандные операции. Так что нам с вами, Томас, придется потрудиться. Возможно, мы проведем здесь несколько месяцев.

Он утвердительно кивнул:

– Да, я знаю.

– И вас это не тревожит? – Прежде чем Томас успел ответить, Мадлен пояснила: – То есть не хотите ли вы вернуться домой, в Истли?

«Не хотите ли вернуться к любовнице?» – едва не спросила Мадлен. Эта мысль только сейчас пришла ей в голову. «Да, конечно же, у него в Истли осталась любовница, которую он очень любит, – думала Мадлен. – Именно поэтому он не поддается моим чарам». Но она тотчас же вспомнила: во время их первого разговора Томас обмолвился, что у него уже давно никого не было.

Несколько секунд он молча смотрел на нее, затем проговорил:

– У меня нет никакого желания возвращаться домой. Я очень серьезно отношусь к своим обязанностям и намереваюсь оставаться в Уинтер-Гарден до тех пор, пока не перепробую все средства.

«Пока не перепробую все средства, – мысленно повторила Мадлен. – Интересно, что он хочет этим сказать?» Она не придавала бы значения последним словам Томаса, если бы не знала: он никогда ничего не говорит просто так и всегда высказывается прямо.

– Ну что ж... – Мадлен сделала глубокий вдох. – Значит, будем с вами сотрудничать, пока не выполним задание. – Немного помедлив, она добавила: – Полагаю, в Истли никто не огорчится из-за вашего долгого отсутствия.

Томас пристально посмотрел на нее:

– Мадлен, у меня нет любовницы, если вы это имеете в виду.

Мадлен почувствовала, что ладони ее вспотели, а щеки залила краска. Томас смотрел на нее все так же пристально, однако лицо его было непроницаемым.

– И никому нет дела до того, какие нас с вами связывают отношения, – продолжал он. – Что же касается обитателей Уинтер-Гарден... Полагаю, эту тему затрагивали сегодня на чаепитии у миссис Родни. Мне хотелось бы узнать, что именно говорили дамы.

Мадлен захлопала глазами – вопрос застал ее врасплох. Разумеется, ей следовало подготовиться к этому вопросу, но ведь она думала совсем о другом... Томас стоял перед ней, скрестив на груди руки, и ждал ответа.

Собравшись с духом, Мадлен наконец сказала:

– Я ведь, кажется, уже сказала, что у меня день сложился довольно удачно. На чаепитии, кроме хозяйки, присутствовали Пенелопа Беннингтон-Джонс и ее дочь Дездемона Уинсетт, а также Кэтрин Моссли и леди Иза-дора Бирмингем.

Томас кивнул:

– Я знаком со всеми этими дамами. Так о чем же вы говорили?

– Они были со мной весьма любезны, хотя сначала отнеслись ко мне с подозрением – я все-таки француженка... Какое-то время дамы игнорировали меня, но потом я вступила в разговор и спросила про дом у озера. Поинтересовалась, кому он принадлежит.

Томас снова кивнул и взглянул на нее с явным одобрением. Мадлен между тем продолжала:

– Миссис Моссли и леди Изадора ничего существенного не знают. В этом я уверена. А вот миссис Родни, похоже, многое известно... И она убеждена, что когда-то на месте особняка барона Ротбери был монастырь. Якобы ходят слухи, что там укрывались люди, спасавшиеся от чумы. Правда, миссис Родни призналась, что доказательств нет, так что, возможно, эти сведения не отличаются достоверностью.

– Очень интересно, – пробормотал Томас.

– Да, пожалуй. Только какое отношение это имеет к нашему делу?

Томас несколько секунд молчал, затем в задумчивости проговорил:

– Может быть, и никакого. А может, самое непосредственное. Ведь особняк очень старый, не так ли?

И тут Мадлен осенило. С улыбкой взглянув на собеседника, она выпалила:

– А что, если барон Ротбери отыскал заброшенное кладбище и прячет украденный опиум в склепах?

Томас в изумлении уставился на напарницу.

– Мадлен, вы шутите?..

Она тихонько рассмеялась и покачала головой.

– Нет, не шучу. И еще вот что... Дездемона сказала, будто слышала разговоры... Якобы по ночам в доме Ротбери горит свет и бродят привидения.

Томас усмехнулся:

– Привидения? Мадлен кивнула:

– Да, так сказала Дездемона. Только мне кажется, что она не слышала об этом, а сама видела и свет, и привидения. Вернее, она решила, что видела привидения. Вы меня понимаете?

Томас внимательно посмотрел на собеседницу. Затем медленно прошелся по комнате и опустился на диван рядом с Мадлен. Она невольно выпрямилась и оправила юбки – от близости Томаса ей сделалось не по себе.

Немного помолчав, он спросил:

– Что еще?

Мадлен чуть отодвинулась от него и проговорила:

– Дездемона вышла замуж всего два месяца назад, хотя я уверена, что она беременна гораздо дольше. Никаких соображений насчет нее у меня нет, но мне кажется, что она не такая уж скромница. Впрочем, девица довольно наивна.

Томас уселся поудобнее и закинул руку на спинку дивана. Если бы рядом с Мадлен сидел другой мужчина, она бы даже не заметила этого жеста, но сейчас вдруг почувствовала, как по телу пробежала дрожь.

Покосившись на нее, Томас спросил:

– А ее мать? Вы с ней общались?

– Ее матери я не понравилась, – ответила Мадлен. – Даже после того, как объяснила, что являюсь благовоспитанной дамой и уважаемой вдовой и приехала в Уинтер-Гарден не развлекаться, а работать. Пожалуй, только она относилась ко мне враждебно.

– Вы напугали ее, – заметил Томас.

– Вполне вероятно. Хотя не понимаю, чем именно.

– Пообщайтесь с Дездемоной.

– Да, непременно.

Томас кивнул и задал очередной вопрос:

– А что случилось с леди Клер? Разве ее не пригласили?

– Ее пригласили, но она заболела. – Пальцы Томаса уже находились в нескольких дюймах от ее обнаженного плеча, однако Мадлен попыталась не обращать на это внимания. Понизив голос, она добавила: – Очевидно, это уже не первый случай, когда леди Клер сказывается больной и игнорирует приглашение. Если она употребляет опиум, ее здоровье со временем лишь ухудшится.

Томас принялся поглаживать кончиками пальцев спинку дивана и прикоснулся к рукаву платья Мадлен. Она не знала, сделал ли он это случайно или намеренно, однако его прикосновение вызвало в ней внутренний протест. Но Томас, казалось, этого не замечал. Взглянув на Мадлен, он заявил:

– Нам непременно нужно с ней встретиться. И мне хотелось бы выслушать ваше мнение о ней. Если же мы сочтем ее невиновной, то вычеркнем из списка подозреваемых. Я позабочусь о том, чтобы в субботу встретиться с леди Клер за обедом.

– В ее доме? – усмехнулась Мадлен. – Вы уверены, что она вас пригласит?

Томас улыбнулся:

– Не меня, а нас, Мадлен. Да, мы получим приглашение. Леди Клер приятно находиться в моем обществе, и она считает меня... обаятельным мужчиной.

– Обаятельным? – переспросила Мадлен.

– А вы считаете меня обаятельным, миссис Дюмэ? – поинтересовался Томас.

Мадлен была почти уверена, что напарник насмехается над ней. Но он пристально смотрел на нее и ждал ответа. Проигнорировав его вопрос, она сказала:

– Вероятно, вы заигрываете с ней, не так ли?

Томас усмехнулся. Он по-прежнему поглаживал спинку дивана. И вдруг Мадлен почувствовала, как его пальцы прикоснулись к ее шее. Прикосновение было едва ощутимым, но будто опалило огнем. И при этом Мадлен не была уверена, что Томас дотронулся до нее намеренно.

– Леди Клер – женщина одинокая, и я ей льщу, – пояснил Томас. – А что касается заигрывания, то у меня для этого неподходящая внешность. И вообще подобные вещи не для меня.

Однако Мадлен чувствовала: сейчас, в данный момент, Томас с ней флиртует. Она была достаточно опытна и в таких случаях не ошибалась.

– Интересно, что эта дама подумает про меня? – Мадлен кокетливо улыбнулась.

Томас покосился на нее:

– Думаю, она почувствует ревность. И потому, что вы красивы, и потому, что живете в одном доме со мной.

Мадлен вспыхнула, однако не отвела взгляда. Ей не хотелось прекращать эту опасную игру.

– Вы считаете, что она станет ревновать вас ко мне, хотя между нами ничего нет?

Томас пристально посмотрел ей в глаза и прошептал:

– Она же не слепая. Она увидит.

У Мадлен учащенно забилось сердце. «Что именно она увидит?» – хотелось ей спросить, но она сдержалась, вернее, не решилась задать этот вопрос. Томас же по-прежнему смотрел ей в глаза, и Мадлен, не выдержав его взгляда, потупилась. Немного помолчав, проговорила:

– Вы знаете, а я почему-то уверена, что контрабандой опиума занимается барон Ротбери, а не леди Клер. Да-да, именно он.

Томас молчал, возможно, был удивлен тем, что она так неожиданно сменила тему.

– Не нужно делать поспешные выводы, – сказал он наконец. – Нам еще предстоит многое узнать. Выводы будем делать потом.

Мадлен кивнула. Конечно, ее напарник прав. Но он не знал одного: ей было прекрасно известно, что такое опиум.

– Видите ли, Томас, если леди Клер действительно употребляет опиум, даже в виде настойки, то едва ли она является организатором группы контрабандистов. – Тяжко вздохнув, Мадлен продолжала: – Мне доводилось видеть наркоманов, и я знаю, что делают с людьми наркотики. Если она употребляет опиум ежедневно, то она думает только об этом и не способна заниматься контрабандой.

– В таком случае мы увидимся с ней и узнаем все, что сможем, – сказал Томас.

Мадлен молча кивнула. Она поняла: напарник не отмахивается от ее версии, не сбрасывает ее со счета – просто он хочет все тщательно проверить, старается учесть любые возможные варианты.

Томас смотрел на сидевшую рядом с ним женщину и думал о том, что если сейчас обнимет ее, прижмется губами к ее губам, то она не оттолкнет его и ответит на поцелуй, он нисколько в этом не сомневался. С каждым днем, с каждой минутой его все сильнее влекло к Мадлен, и это влечение причиняло почти физическую боль. И все же торопиться не стоило, Мадлен еще не готова. Впрочем, он чувствовал, что и сам еще не готов.

Наблюдая за домом барона, он сегодня весь день просидел в кустах, последний час – под моросящим дождем. И весь день думал о Мадлен, задавал себе бесчисленные вопросы: добилась ли она хоть какого-то успеха? какого мнения о ней светские дамы? как она отвечает на их завуалированные оскорбления? Разумеется, он знал, что Мадлен – прирожденная актриса, и ему очень хотелось посмотреть, как она держится, как отвечает на вопросы дам, как реагирует на их язвительные замечания.

А сейчас Мадлен так близко от него... И при свете камина она кажется еще прелестнее. К тому же ей не удается скрыть свои чувства – совершенно очевидно, что ее влечет к нему. Сейчас она, наверное, ломает голову над тем, прикоснулся ли он к ее шее специально и дотронется ли еще раз. При этой мысли Томас улыбнулся и тотчас же заметил, что Мадлен бросила взгляд на его губы.

Тут она вдруг приподнялась, расправила свою шелковую юбку и села уже чуть подальше от него. Это немного озадачило Томаса. Ведь всего лишь несколько дней назад они сидели на скамейке у озера, касаясь друг друга плечами, и тогда Мадлен нисколько не беспокоилась.

– Вы еще что-то хотите мне сказать? – спросил он с улыбкой.

Не глядя на него, она вытащила из волос гребень, бросила его на чайный столик, и длинная тяжелая коса цвета потемневших осенних листьев скользнула ей на плечо и на грудь. Когда-нибудь он обнимет ее и зароется лицом в эти чудесные волосы, вдохнет их аромат...

– Да, Томас. Только я не знаю... – Поднявшись с дивана, она подошла к камину и уставилась на музыкальную шкатулку, стоявшую на полке. – Томас, я буду с вами откровенна. И надеюсь, что вы на меня не рассердитесь.

– А почему я должен рассердиться? Собравшись с мыслями, Мадлен проговорила:

– Во время чаепития разговор зашел о вас, однако не я его начала.

Он кивнул и снова улыбнулся.

– Что ж, меня это нисколько не удивляет.

– Простите меня, Томас, – продолжала Мадлен, – но эти дамы задавали вопросы и высказывали предположения о том, что их абсолютно не касается. Я должна была положить конец сплетням и... пустила о вас кое-какой слух.

Томас не знал, как реагировать на подобное заявление. Мадлен его заинтриговала.

– Какой же именно слух? – спросил он, немного помолчав.

Она облизала губы и пробормотала:

– Видите ли, Дездемона спросила, не боюсь ли я вас. Я, разумеется, ответила, что нет. Потом миссис Моссли заметила, что вы крупный мужчина, и это, видимо, заставило миссис Родни спросить меня, считаю ли я вас... мужественным и привлекательным, – кажется, так она выразилась.

Томас пристально посмотрел на собеседницу:

– И что же вы ответили?

– Я ответила утвердительно, – тихо проговорила Мадлен и смело взглянула ему в глаза. – Да, я сказала, что нахожу вас весьма привлекательным.

Томас усмехнулся, но тотчас же прикусил нижнюю губу, и лицо его вновь стало непроницаемым.

– Что ж, понятно... – протянул он. Мадлен откашлялась и сказала:

– Но это еще не все. Он рассмеялся:

– Да, разумеется. Ведь тот факт, что вы находите меня мужественным и привлекательным, никак не мог бы меня рассердить.

Мадлен переминалась с ноги на ногу. Собравшись с духом, вновь заговорила:

– Поначалу они относились ко мне с настороженностью, поскольку заподозрили, что мы с вами любовники. Похоже, они уже начали распространять такие слухи. И я поняла, что должна во что бы то ни стало спасти нашу с вами репутацию, чтобы мы смогли без помех закончить расследование. В общем, я решила осторожно намекнуть, что мы с вами не испытываем физического влечения друг к другу.

Томас молча кивнул – он ждал продолжения.

Мадлен потупилась и, покраснев, пробормотала:

– Чтобы заставить их в это поверить, мне пришлось сказать, что вы после ранения не способны спать с женщиной.

Томас в изумлении уставился на свою напарницу; казалось, он лишился дара речи. Сначала ему захотелось растерзать Мадлен за подобную ложь, но потом он решил, что это даже забавно.

Как бы то ни было, ничего лучшего Мадлен придумать не смогла бы. Что же касается мужского самолюбия, то ничего страшного, его это нисколько не волнует. Посплетничают – и перестанут. К тому же Мадлен едва ли думала о его мужском самолюбии – она думала лишь о том, как без помех выполнить задание. И справилась не так уж плохо.

Мадлен наконец-то подняла голову и взглянула на него вопросительно. Она явно нервничала, хотя и пыталась это скрыть. Томас невольно усмехнулся и развел руками:

– Что ж, пусть будет так, если вы ничего другого не придумали.

Мадлен откашлялась и пробормотала:

– Простите меня, Томас. Я понимаю, что это очень личное... и вовсе не мое дело.

– Нет, Мадлен, это наше общее дело.

Она взглянула на него с удивлением. Томас поднялся с дивана и направился к камину. Приблизившись к Мадлен, он внимательно посмотрел на нее и сказал:

– Нам с вами предстоит вместе проводить расследование. И если пойдут слухи о том, что мы с вами любовники, то будет гораздо труднее добиться успеха. По-моему, я об этом уже говорил.

– Да, говорили, – кивнула Мадлен.

– Так что следует проявлять осторожность, – продолжал Томас. – Что же касается моих ранений, то уверяю вас, Мадлен, не все поверят, что они настолько серьезны. То есть не все поверят, что я не желаю вас как женщину.

Ее огромные голубые глаза стали совсем темными. Губы были чуть влажные – Мадлен нервничала и постоянно облизывала их.

– Что ж, я рада, что вы не очень на меня сердитесь, – прошептала она в замешательстве. – А я так этого боялась...

– Неужели?

– Да, боялась. Вы производите впечатление своим внушительным видом, Томас.

Он улыбнулся, расценив эти слова как комплимент. Немного помолчав, сказал:

– Так что не беспокойтесь, Мадлен, вы правильно поступили. Ваше объяснение, возможно, удовлетворит не всех, но некоторые из дам наверняка поверят...

Он заметил, что она с облегчением вздохнула.

– Значит, я не нанесла урон вашей репутации? Я имею в виду молоденьких обитательниц Уинтер-Гарден, – добавила Мадлен с улыбкой.

Томас тоже улыбнулся. Положив руку на каминную полку за спиной Мадлен, он пристально посмотрел ей в глаза и тихо проговорил:

– Молоденькие обитательницы Уинтер-Гарден меня не интересуют. Меня волнует, Мадлен, совсем другое. Я очень опасаюсь, что вы и в самом деле поверите в то, что из-за своего ранения я перестал быть мужчиной.

Мадлен затаила дыхание. Ее поразила произошедшая в нем перемена. Томас смотрел на нее все так же пристально, но теперь казалось, что в глазах его бушует пламя. И ей вдруг захотелось, чтобы он протянул руку и прикоснулся к ее груди, обтянутой кружевом и шелком.

– Томас... – прошептала она.

Дыхание его участилось, сердце билось все быстрее. Как же ему сейчас хотелось прикоснуться к ней. Он медленно склонился над ней и вдохнул аромат ее тела. Мадлен, почувствовав на своей щеке его горячее дыхание, невольно затрепетала.

Внезапно его губы растянулись в улыбке, и он хрипловатым шепотом проговорил:

– Поверьте, я вполне здоровый мужчина. Во всяком случае, когда я рядом с вами.

Из груди Мадлен вырвался тихий вздох.

– Вы мне небезразличны, – продолжал Томас. – Но любовниками мы быть не можем. Это бы только все усложнило. – Он прикрыл глаза и, тяжко вздохнув, прошептал ей на ухо: – Я просто хочу, чтобы вы знали: не вы одна пытаетесь совладать со своим желанием. Я тоже его испытываю при одной мысли о вас.

Томас наконец отстранился, но Мадлен пристально посмотрела на него, и губы ее чуть приоткрылись – словно молили о поцелуе. Томас вдруг почувствовал, что больше так не выдержит. Отступив еще на шаг, он пробормотал:

– Простите, Мадлен, но мне необходимо немного побыть на улице.

Резко развернувшись, он направился к двери.

Глава 5

С опиумом люди познакомились еще в глубокой древности, и со временем рассказы об этом удивительном маковом растении распространились по всей Европе. Но это растение произрастало лишь в землях с теплым климатом, поэтому оттуда его доставляли в другие страны; торговцы, занимавшиеся продажей опиума, получали к нему сравнительно легкий доступ. Правда, сначала в Европе не умели выжимать из него сок, поэтому растение просто ели или, разрезав на мелкие кусочки, смешивали с какой-нибудь жидкостью и пили. А в начале шестнадцатого века Филипп Парацельс, известный швейцарский врачеватель, назвал лекарство, основанное на опиуме, ладанумом (позднее его назвали лауданумом). Считалось, что это лекарство является чудодейственным средством от многих болезней. Поскольку оно было сравнительно недорогим, его в том или ином виде принимали очень многие – все знали, что опиум обладает успокаивающим действием и снимает боль. Мадлен прекрасно знала, каковы губительные свойства этого зелья: ведь в течение многих лет она наблюдала за теми, кто пристрастился к наркотику.

Ее мать почти ежедневно курила опиум. Курили и друзья матери. Считалось, что курение опиума приносит гораздо больше удовольствия, чем прием в виде настойки. Но когда удовольствие проходило, наступала очень неприятная реакция – ломота во всем теле и рвота. Хуже всего было другое: курение опиума вызывало все возрастающую от него зависимость, которую мать в полной мере испытала на себе. Мадлен видела, каковы последствия пагубной привычки: мать часто впадала в депрессию, причем периоды эти становились с каждым годом все более затяжными. Именно в такие периоды она срывала свою злобу на дочери.

Впрочем, не все попадали в зависимость от наркотика. Например, Жак Гренье, бывший сначала другом матери и ее партнером по сцене, а впоследствии, когда Мадлен исполнилось пятнадцать, ставший ее первым любовником, тоже покуривал опиум. Правда, в отличие от матери он всегда знал меру и никогда не поднимал руку на Мадлен.

Мадлен, когда выросла, никогда не притрагивалась к лекарствам, содержащим опиум, и даже вино не пила – могла лишь немного пригубить из бокала. И конечно же, она сразу распознавала тех, кто пристрастился к наркотикам. Поэтому сейчас, едва лишь увидев леди Клер Чайлдресс, Мадлен поняла: эта дама подвержена пагубной привычке.

Леди Клер, пригласившая их на обед, сидела во главе длинного стола, покрытого кружевной темно-бордовой скатертью и уставленного тончайшим фарфором. Томас занимал место по правую руку от хозяйки, а Мадлен сидела с ним рядом. Она долго не могла понять, почему ее усадили рядом с Томасом, а не по левую руку от хозяйки, но наконец сообразила: леди Клер специально посадила ее так, чтобы полностью завладеть вниманием гостя. А он, разумеется, был вынужден отдавать дань уважения хозяйке дома, поэтому разговаривал в основном с ней.

Неподалеку от стола, за которым они сидели, стояли безмолвные слуги – на случай, если обедавшим вдруг что-нибудь понадобится. Однако хозяйке ничего не требовалось; правда, время от времени кто-либо из слуг наполнял ее бокал, и вскоре Мадлен заметила, что леди Клер уже немного пьяна. Причем она демонстративно игнорировала гостью и обращалась исключительно к Томасу. Беседовали же преимущественно на следующие темы: сама леди Клер и ее покойный муж, ее поместье, на первый взгляд весьма впечатляющее, и работа Мадлен в Уинтер-Гарден. По поводу работы француженки хозяйка высказалась очень неодобрительно. Более того, она с первого взгляда выказала гостье свое презрение, и Мадлен тотчас же поняла: леди Клер явно увлечена ее напарником и ей неприятно видеть рядом с ним другую женщину. В общем, все происходило именно так, как предполагал Томас.

После того дня, когда он вызвал в ней страстное желание одними лишь словами, они с Томасом почти не общались. Вернее, говорили лишь об общем деле, то есть о расследовании, но, даже беседуя на эту тему, оба испытывали неловкость. К тому же Томас старался уходить из дома пораньше и возвращался только к ужину. За ужином Мадлен постоянно ловила на себе его взгляд и чувствовала, что он думает о ней. Но что именно он думал?

А нынешним утром впервые со дня приезда Мадлен приняла ванну в местной гостинице, потом оделась к обеду и сделала прическу. После этого они с Томасом отправились в северную часть городка, где находилось поместье леди Клер Чайлдресс, причем за всю дорогу оба не проронили ни слова.

Томас, изящный и учтивый, представил Мадлен как свою переводчицу, и леди Клер, как и ожидалось, встретила ее весьма холодно. Мадлен, едва взглянув на хозяйку, сразу поняла, что та когда-то была «красавицей, хотя, по всей вероятности, испорченной, надменной и эгоистичной, как и большинство аристократок. Но сейчас красота ее поблекла. Ведь и в самом деле трудно было бы назвать красавицей тонкую, как тростинка, и болезненную – вот-вот упадет в обморок – немолодую даму с лицом, испещренным морщинами. Мадлен показалось, что ей не больше сорока пяти, хотя выглядела она лет на пятнадцать старше. На ней было хорошо сшитое атласное платье красновато-коричневого цвета, которое, вне всякого сомнения, выглядело бы замечательно на женщине с пышным бюстом и крутыми бедрами. Но на леди Клер, увы, это платье висело как на вешалке. Ее светло-каштановые волосы, уложенные в высокую прическу, только начали седеть, но уже казались тусклыми и безжизненными и наверняка были посечены на концах. Но больше всего пагубная страсть леди Клер сказалась на ее коже – кожа была бледной, дряблой, морщинистой. На шее у нее уже залегли глубокие морщины; мешки под глазами она попыталась скрыть толстым слоем пудры, но от этого они стали еще более заметны.

По мнению Мадлен, леди Клер губила себя – она не только пристрастилась к опиуму, но и злоупотребляла спиртным. Наркотик хозяйка принимала в виде настойки. Не обращая внимания на свою тарелку – она почти не притронулась к еде, – нервно постукивала кончиками пальцев по маленькому хрустальному стаканчику с рубиново-красной жидкостью; было очевидно, что дама с нетерпением дожидается конца обеда, когда можно будет выпить настойку. Наверняка она делала это регулярно. Привычка принимать настойку опиума вместе со спиртным вполне могла когда-нибудь привести к фатальному исходу – Мадлен прекрасно это знала.

Что же касается Томаса, то он, как теперь поняла Мадлен, знал гораздо больше, чем рассказал ей в день ее приезда в Уинтер-Гарден. И конечно же, кокетничал с этой одинокой и несчастной женщиной, губившей себя опиумом и спиртным. Мадлен решила, что леди Клер невзлюбила ее не только потому, что она была француженкой, но также из ревности – ведь Томас, вероятно, был единственным мужчиной, оказывавшим этой даме знаки внимания.

Беседуя с гостем, леди Чайлдресс вспомнила и о своей библиотеке, расположенной рядом с просторной музыкальной комнатой. Библиотека собиралась несколькими поколениями предков покойного мужа леди Клер, и та рассказывала о ней с явным удовольствием. Томас вежливо слушал, кивая время от времени, и Мадлен в какой-то момент показалось, что он улыбается хозяйке. Но возможно, он вовсе не улыбался – Мадлен со своего места не могла как следует рассмотреть его лицо.

Она откинулась на спинку стула, и слуга тотчас же убрал пустую тарелку и поставил перед ней десерт – весьма аппетитный яблочный пирог со взбитыми сливками. «Что ж, если я сегодня не узнаю ничего важного, то по крайней мере уйду сытой из этого дома», – подумала Мадлен.

– Они являются частью изумительной коллекции, Томас, – говорила леди Клер. – Даже барон Ротбери кое-что у меня купил в последние месяцы. Полагаю, вы знаете барона. И думаю, вам тоже будет интересно на них взглянуть, ведь вы ученый, не так ли?

Мадлен тут же насторожилась. Интересно, что ответит Томас?

Ее напарник, казалось, искренне удивился.

– Значит, барон Ротбери покупает у вас книги? – спросил он.

Леди Клер улыбнулась, обнажив желтоватые зубы:

– Это уже вошло у него в привычку.

– Вот как? – Томас явно заинтересовался. – А как вы думаете, зачем они ему?

Леди Клер прикоснулась к плечу гостя своей костлявой рукой.

– Но, Томас, это ведь не просто старинные книги. Некоторые из них стоят целое состояние. К тому же барон – коллекционер. – Немного помолчав, она добавила: – Нет, скорее не коллекционер, а торговец.

Мадлен внимательно слушала; ей казалось, что такими фактами нельзя пренебрегать.

– Торговец книгами? – в задумчивости пробормотал Томас. – Очень интересно... Я ведь, в сущности, не знаю этого человека. Всего один раз с ним встречался.

Томас откинулся на спинку стула и покосился на Мадлен. Леди Клер, пытаясь привлечь внимание гостя, снова прикоснулась к его плечу.

– Как, вы не знаете барона?! – воскликнула она. – О Господи, а я была уверена, что барона все знают. Впрочем, ничего удивительного. Вы ведь совсем недавно приехали в Уинтер-Гарден. Нужно будет как-нибудь пригласить вас обоих на чай.

– Буду с нетерпением ждать этого приглашения, – пробормотал Томас.

– Да-да, конечно, я приглашу вас обоих, – улыбнулась хозяйка.

Но Мадлен прекрасно понимала: леди Клер никогда не выполнит своего обещания. Вероятно, понимал это и Томас.

– А вы хорошо знаете барона Ротбери, леди Клер? – спросила Мадлен; она решила, что достаточно долго молчала.

Леди Клер повернулась к гостье и пристально посмотрела на нее.

– Не так хорошо, как Томаса, – заметила она с раздражением.

– Вот как? – Мадлен воткнула ложечку в яблочный пирог. – Знаете, я очень много слышала о нем, и мне хотелось бы с ним познакомиться.

Хозяйка презрительно фыркнула:

– Не думаю, что это возможно. Видите ли, миссис Дюмэ, вы с ним совершенно разные люди. Едва ли барон захочет знакомиться с переводчицей.

Томас откашлялся и заерзал на стуле. Мадлен чуть не подавилась кусочком яблока. Еще никогда ее не ставили на место столь откровенно. В конце концов она все-таки овладела собой и, положив ложечку на тарелку, сказала:

– Да, я понимаю, у нас с ним, возможно, мало общего...

– Мало общего? – перебила благородная дама. – Это еще мягко сказано, миссис Дюмэ. Наверное, там, откуда вы родом, принято, чтобы женщины вашего происхождения фамильярничали с джентльменами, но у нас другие обычаи.

«Даже во Франции фамильярность – это нечто большее, чем простое знакомство», – подумала Мадлен, но промолчала: она решила, что не стоит раздражать хозяйку.

Какое-то время все молчали. Наконец Томас снова откашлялся и, покосившись на Мадлен, с улыбкой проговорил:

– По-моему, миссис Дюмэ хотела сказать, что с удовольствием познакомилась бы с многими из местных жителей. А барон Ротбери – всего лишь один из них. Но очень может быть, что ей не удастся с ним познакомиться, поскольку она недолго пробудет в Англии.

Сделав глоток из своего бокала, леди Клер взглянула на Мадлен и с усмешкой заметила:

– Что ж, полагаю, это к лучшему. Возможно, вам известно, Томас, что барон устраивает в январе великолепный бал-маскарад. Я тоже собираюсь участвовать. Не хотели бы вы сопровождать меня?

– Счел бы за честь, леди Клер, – пробормотал Томас. – Хотя сомневаюсь, что получу приглашение. Ведь мы с бароном... тоже совершенно разные люди.

Леди Клер досадливо поморщилась:

– Вовсе нет. Вы же образованный человек. И вообще какое это имеет значение? Я проведу вас как своего гостя.

Томас едва заметно кивнул и, снова покосившись на Мадлен, произнес:

– А как же быть с миссис Дюмэ? Леди Клер поджала губы:

– Что вы имеете в виду? Томас пожал плечами.

– Кто проведет ее, если она все еще будет в Уинтер-Гарден?

Мадлен поняла: ее напарник специально злит эту чванливую особу. Очевидно, он решил, что они уже выяснили все, что могли, и теперь захотел немного развлечься.

Хозяйка нахмурилась и сказала:

– Ее никто не станет ни сопровождать, ни приглашать, Томас. Она ведь всего лишь переводчица, которую вы наняли, вот и все.

Воцарилось тягостное молчание. Мадлен, решив проигнорировать оскорбление, ждала, что скажет Томас. Но он не торопился с ответом. Наконец, положив ложечку на блюдце, заметил:

– Но ведь вы такая милая дама, леди Клер... Кроме того, миссис Дюмэ – гостья в нашей стране. А мы, англичане, – гостеприимные люди, не так ли? – Он снова улыбнулся и добавил: – К тому же не исключено, что барон найдет ее общество приятным. В этом случае мы с вами смогли бы больше времени провести вместе.

По щекам леди Клер разлился румянец, нос ее покраснел, а губы искривились в подобии улыбки. На Мадлен она по-прежнему не смотрела.

– О... Томас, конечно же, барон Ротбери, сочтет ее общество приятным и найдет ее очаровательной. Вы только взгляните на нее, и вам самому все станет ясно.

Мадлен едва не задохнулась от гнева. Усилием воли она тотчас же взяла себя в руки. Что же с ней такое? Раньше подобное заявление не вывело бы ее из себя. Наверное, она просто боится, что Томас поверит этой гнусной особе. Но Томас не поверил. И доказал это через несколько секунд. Причем роль свою сыграл безукоризненно. Улыбнувшись хозяйке, он проговорил:

– Леди Клер, уверяю вас, миссис Дюмэ происходит из хорошей семьи...

– А я в этом не уверена, Томас. И она – не для вас.

Тут уж Мадлен не выдержала. Взглянув на хозяйку, она приготовилась ответить на оскорбление, однако Томас ее опередил.

– Вы правы, леди Клер. Видите ли, ее мать была актрисой.

Ошеломленная заявлением гостя, надменная англичанка, казалось, лишилась дара речи. Взглянув на нее, Мадлен едва не расхохоталась. Уже в следующую секунду ей стало не до смеха – рука Томаса легла ей на бедро.

Мадлен замерла. У нее перехватило дыхание. Томас с невозмутимым видом потянулся к своему бокалу. Сделав глоток, поставил бокал на стол. Леди Клер тоже сделала глоток вина. Затем посмотрела на гостью и с насмешливой улыбкой проговорила:

– А ваш отец, миссис Дюмэ, также был актером?

Мадлен почувствовала, как рука Томаса легонько сжала под столом ее колено. И, судя по всему, он не собирался убирать руку. Стараясь не выдать своих эмоций, Мадлен сказала:

– Я не знала отца, леди Клер. – Это была явная ложь. Воспоминание об отце Мадлен считала единственным светлым пятном в своей жизни, но она не собиралась делиться столь дорогими воспоминаниями с этой чванливой аристократкой.

– Понятно, – удовлетворенно кивнула леди Клер. – Так, значит, ваши, родители не были женаты?

Мадлен вдруг почувствовала, как пальцы Томаса снова заскользили по ее ноге. Она понимала, что надо как-то ответить на вопрос хозяйки, однако не могла вымолвить ни слова. Тут рука Томаса скользнула еще выше, и Мадлен чуть не вскрикнула. «А может, он таким образом хочет испытать меня? – подумала она. – Может, хочет проверить, сумею ли я совладать с собой?» К счастью, он не смотрел на нее, иначе она не смогла бы сдержать своих эмоций.

Стараясь выглядеть невозмутимой, Мадлен осторожно опустила одну руку и накрыла ею под столом ладонь Томаса.

Он словно окаменел – очевидно, не ожидал от нее ничего подобного.

Мадлен, наконец-то собравшись с мыслями, проговорила:

– Нет-нет, леди Клер, вы ошибаетесь. Мои родители, разумеется, были женаты. Мой отец был англичанином, морским офицером. Он умер в Вест-Индии еще до моего рождения.

Леди Клер поморщилась и снова потянулась к своему бокалу. Осушив его одним глотком, она повернулась к Томасу и спросила:

– А вы знали об этом, когда нанимали эту женщину? Томас тяжело вздохнул:

– Знал. Но я решил, что при выборе переводчика главное не происхождение, а знания и опыт.

Леди Клер со стуком поставила бокал на стол и выпалила:

– Хорошее воспитание – вот что главное!

– И все-таки знания и опыт совершенно необходимы, – уклончиво ответил Томас.

Мадлен мысленно улыбнулась – Томас ее защищал! Леди Клер с ненавистью взглянула на гостью и пробормотала:

– Похоже, она вас околдовала, Томас. Он покачал головой:

– Меня не так-то легко околдовать, леди Клер. К тому же я знал, что нанимаю прекрасную переводчицу, а это для меня самое главное.

Мадлен поняла, что Томас вот-вот поссорится с хозяйкой. Но этого ни в коем случае нельзя было допускать, поэтому она решила вмешаться.

– Видите ли, леди Клер, моя мать стала актрисой только потому, что у нее не было другого выхода, – сказала Мадлен с грустью в голосе. – И я всегда буду ей благодарна за то, что она скопила достаточно денег и я смогла учиться в Швейцарии, а потом удачно вышла замуж. Мой покойный муж был весьма уважаемым человеком.

Томас наконец-то повернулся к ней лицом, однако у Мадлен не хватило духу взглянуть ему в глаза. Она чувствовала на себе его взгляд и понимала: он заметил, что она покраснела, и догадался, что ее смущает его прикосновение.

– А где сейчас ваша мать, миссис Дюмэ? – спросила леди Клер, в очередной раз дотронувшись до хрустального стаканчика с настойкой опия. – Она все еще в театре? – Последнее слово хозяйка произнесла с язвительной усмешкой.

Мадлен уже хотела ответить, но в этот момент рука Томаса переместилась еще выше – теперь его ладонь оказалась между ее ног.

Мадлен замерла, ее бросило в жар. Взяв себя в руки, она наконец-то взглянула Томасу в глаза и поняла: он прекрасно знает, что делает, и не собирается убирать руку. Более того, было очевидно, что он нисколько не опасается хозяйки, хотя она в любой момент могла заметить, чем он занимается.

Мадлен нахмурилась. Ее ужасно раздражало поведение Томаса – ведь дома он вел себя совсем по-другому... Может, он решил поиздеваться над ней. Он же заявил, что они никогда не станут любовниками...

– Миссис Дюмэ...

Голос хозяйки дома вернул Мадлен к действительности – она вспомнила, что леди Чайлдресс ждет ответа.

– Видите ли, дело в том... – Мадлен попыталась собраться с мыслями. – Дело в том, что я уже давно не видела свою мать. К несчастью, она лет десять назад пристрастилась к опиуму, и я сейчас даже не знаю, жива ли она.

Томас почувствовал, что его желание с каждым мгновением усиливается. Мадлен была просто великолепна – красива, умна, сообразительна и прекрасно владеет собой, умеет скрывать свои чувства. Хотя ей, должно быть, нелегко притворяться равнодушной к его прикосновениям... Разумеется, Томас понимал, что смущает Мадлен своим поведением, однако ничего не мог с собой поделать, не мог заставить себя убрать руку.

Взглянув на гостью, леди Клер снова усмехнулась:

– Говорите, пристрастилась к опиуму? Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Когда женщина ведет такой беспорядочный образ жизни, подобное неизбежно. Ведь она курила опиум, не так ли?

Мадлен утвердительно кивнула:

– Да, вы правы, мать курила... Но пристраститься к опиуму не так уж сложно, леди Клер. Даже если принимать его в виде настойки, как вы, например. Уверяю вас, подобная привычка губительна.

Томас с восхищением посмотрел на Мадлен. Затем перевел взгляд на леди Клер. Глаза хозяйки сверкали, лицо исказилось от ярости. Покосившись на стаканчик с настойкой, она заявила:

– Это лекарство, миссис Дюмэ. У меня больное сердце, и доктор предписал мне принимать его, что я и делаю. Причем не увеличиваю дозу.

Чуть подавшись вперед, Мадлен сжала коленями руку Томаса, и он, как ни старался, не смог ее высвободить. А ведь ему уже казалось, что он даже сквозь юбки чувствует прикосновение мягких шелковистых завитков... Впрочем, нет, не может этого быть! Конечно же, ему просто почудилось. Не мог он ничего чувствовать. Видимо, он изголодался по женщине, вот и разыгралось воображение...

Сердце Томаса бешено колотилось. Чтобы прийти в себя, он на мгновение прикрыл глаза. О Господи, больше ему не выдержать. И кажется, Мадлен это поняла. Он снова попытался высвободить руку – на сей раз осторожно, как бы давая понять, что не станет смущать Мадлен своими прикосновениями. И теперь она позволила ему убрать руку.

– Я нисколько не сомневаюсь в том, что ваше лекарство вам необходимо, леди Клер, – проговорила Мадлен с совершенно невозмутимым видом. – А вот моя мать злоупотребляла, и это, возможно, привело к смертельному исходу.

Леди Клер в раздражении передернула плечами. Очевидно, она старалась держать себя в руках, но у нее это не очень-то хорошо получалось. Впрочем, Томасу и прежде доводилось видеть ее в таком состоянии.

Леди Клер вдруг потянулась к хрустальному стаканчику. Закрыв глаза, она залпом выпила настойку и облизала губы. Потом взглянула на Томаса и с усталым видом пробормотала:

– Мне пора отдыхать. Я сегодня ужасно утомилась. Но было необыкновенно приятно провести время в вашем обществе. Хотелось бы испытать это удовольствие еще раз. Я могу показать вам мою библиотеку и, возможно, другие комнаты... Те, которые я не всем показываю.

Леди Клер явно хотелось придать приглашению интимный характер, однако Томас на это не отреагировал. Мадлен сидела с ним рядом, и он явственно почувствовал ее беспокойство. Почувствовал, что она хочет побыстрее уйти.

Положив на стол салфетку, Томас поднялся со стула и застегнул сюртук. Тут леди Клер протянула ему руку, и Томас, наклонившись, прикоснулся к ней губами. Выпрямившись, проговорил:

– Я всегда испытываю истинное удовольствие от визита к вам. Обед, как обычно, был замечательный.

Хозяйка молча кивнула. Томас повернулся к Мадлен и помог ей встать из-за стола.

– Пойдемте?

– Да, Томас, – ответила Мадлен. Пристально взглянув на него, добавила: – Думаю, нам надо побыстрее вернуться домой и продолжить наш разговор. Тот, который мы недавно начали.

А в том, что они кое-что начали – вернее, Томас начал, – Мадлен была абсолютно уверена. Как была уверена и в том, что назад пути нет. Заметив, что она преисполнена решимости, Томас почувствовал некоторое беспокойство.

– Благодарю вас за восхитительный обед, леди Клер, – сказала Мадлен, взглянув на хозяйку.

Та не удостоила ее ответом. Пожав плечами, Мадлен направилась к двери. Томас следовал за ней, касаясь ладонью ее спины. От леди Клер это явно не укрылось; у Мадлен создалось впечатление, что Томас специально злил хозяйку.

Глава 6

Они возвращались домой в полном молчании. Небо потемнело, стало дымчато-серым. Заметно похолодало, и на улицах не было ни души, видимо, в Уинтер-Гарден такую погоду не жаловали.

Естественно, Мадлен и Томасу было о чем поговорить, но Мадлен думала о чем-то своем, и Томас не хотел ей мешать. Да и что он мог ей сказать? Говорить о делах на улице нельзя, а все остальное... Разумеется, Томас прекрасно понимал: как только они доберутся до дома и закроют за собой дверь, Мадлен заведет разговор о его неприличном поведении на обеде у леди Клер. Что ж, по крайней мере у него есть какое-то время, чтобы придумать подходящее оправдание. Хотя какое он мог придумать оправдание? Томас понятия не имел. Можно, конечно, прямо ей сказать: ему так хотелось к ней прикоснуться, что он не смог удержаться. И пусть еще благодарит, что он не позволил себе большего и не скомпрометировал ее в присутствии леди Клер и всей прислуги. Только вряд ли Мадлен придутся по душе его откровения. Томас не мог распознать ее настроения, хотя был абсолютно уверен в том, что она раздражена – Мадлен даже не делала попытки заговорить и очень уж быстро шагала, хотя и понимала, что ему, хромому, трудно за ней угнаться.

У калитки Мадлен остановилась и подождала, когда Томас откроет ее. Внезапный порыв ветра сорвал с головы Мадлен капюшон, и она зябко поежилась.

– Очень холодно, – пробормотал Томас. И тут же смутился – ведь и без слов было ясно, что сильно похолодало.

Мадлен, уже шагавшая по дорожке, неожиданно остановилась, так что. Томас едва не сбил ее с ног. Пристально посмотрев на него, она сказала:

– Да, Томас, вы правы, очень холодно. А поскольку погода – единственная тема, которую вы не боитесь со мной обсуждать, то давайте поговорим о погоде. Например, могу вам сообщить: сейчас так холодно, что у меня замерзли губы, и мне хотелось, чтобы вы их согрели.

Томас почувствовал, что у него перехватило дыхание. Ничего подобного он не ожидал. Он невольно отступил на шаг, но Мадлен такая реакция явно не понравилась. Глаза превратились в узенькие щелочки, и она крепко сжала кулаки, так что даже сквозь перчатки стали видны костяшки пальцев.

– Мы с вами, Томас, испытываем физическое влечение друг к другу, и вы это прекрасно знаете, – продолжала Мадлен, глядя ему в глаза. – Решайте, чего вы хотите от наших отношений, и я приму любое ваше решение, но мне кажется, вам пора перестать насмехаться надо мной.

Томас в изумлении уставился на свою напарницу. Он не знал, как отреагировать на ее слова, и Мадлен это поняла. «Значит, она не просто рассердилась на меня, – промелькнуло у Томаса. – Она в ярости, потому что решила, что я над ней насмехаюсь». Да, было совершенно очевидно, что Мадлен именно так расценила его действия. Что ж, ничего удивительного. Ведь всего два дня назад он заявил, что они не могут быть любовниками, а сегодня вдруг принялся поглаживать ее ноги.

Порыв ветра выхватил из прически Мадлен прядь волос, и Томас, протянув руку, заправил локон ей за ухо. Она уже дрожала от холода, но не отводила взгляд и по-прежнему смотрела ему в глаза.

При одной мысли о том, что сейчас он поцелует Мадлен, у Томаса перехватило дыхание. Хотя дул холодный, уже по-настоящему зимний ветер, ему казалось, что его тело объято пламенем. Внезапно почувствовав, что больше не в силах сдерживаться, Томас взял Мадлен за локоть и повел к дому.

– Но, Томас... – пролепетала она.

– Не могу же я целовать вас здесь, на виду у всех. Мадлен промолчала, но Томас понял, что она улыбается. Остановившись у входа, он достал из кармана ключ и повернул его в замке. Затем втащил Мадлен в холл и тотчас же захлопнул за собой дверь. Томас чувствовал, как кровь стучит у него в висках, хотя внешне оставался совершенно спокойным.

Какое-то время они стояли в холле. Стояли, пристально глядя друг на друга и прерывисто дыша. Томас все еще колебался; он уже забыл, когда в последний раз целовал женщину, и им овладела странная нерешительность. А Мадлен ждала. Ее прекрасные голубые глаза смотрели на него и, казалось, говорили: «Неужели передумаешь? Неужели отстранишься?»

Но Томас, хоть и медлил, не собирался отступать. Слишком долго он мечтал об этом, и теперь мечты его начинали сбываться.

Так и не сняв плащ, он склонился над Мадлен и на мгновение замер. Она закрыла глаза и почти тотчас же почувствовала, как губы Томаса осторожно прикоснулись к ее губам. Мадлен тихонько ахнула. Томас вдруг понял, что у него перехватывает дыхание. А сердце его колотилось в груди как бешеное. Ведь ему сейчас предстояло испытать неземное блаженство.

Мадлен его не торопила, и Томас был благодарен ей за это. Ему хотелось на всю жизнь сохранить в памяти эти чудесные мгновения. Внезапно он почувствовал прикосновение ее прохладных ладоней и понял, что руки Мадлен уже обвивают его шею. Томас обнял ее за талию и привлек к себе. Дыхание Мадлен участилось, и она, тихонько вздохнув, попыталась прижаться к нему покрепче.

Томас чувствовал, что пламя его желания разгорается все ярче. Не в силах более сдерживаться, он впился в губы Мадлен страстным поцелуем и тотчас же почувствовал, что она отвечает на его поцелуй. Оба застонали, стараясь еще крепче прижаться друг к другу.

Наконец он прервал поцелуй и начал осторожно подталкивать Мадлен к стене. У самой стены она чуть отстранилась и принялась расстегивать его плащ. Потом вдруг прошептала:

– Томас, ласкай меня, ласкай...

О Господи, как же ему хотелось выполнить ее просьбу! Хотелось раздеть Мадлен и прикоснуться к ее обнаженному телу. Хотелось повалить ее на пол прямо здесь, сейчас.

Он сдержался. Заставил себя сдержаться, потому что вдруг осознал: нельзя допускать подобное... ведь они с Мадлен приехали в Уинтер-Гарден вовсе не для того, чтобы сделаться любовниками. К тому же ему едва ли удалось бы удержать ее, она наверняка покинула бы его.

В конце концов чувство долга возобладало над страстью, и Томас взял себя в руки. Приблизившись губами к губам Мадлен, он осторожно поцеловал ее, и теперь в его поцелуе не было прежней страсти. Мадлен, конечно же, почувствовала это; она прерывисто прошептала:

– Томас, прошу тебя...

– Не сейчас, – ответил он. И удивился собственному самообладанию. Однако это самообладание давалось не так-то просто.

Мадлен тихонько всхлипнула – она явно не ожидала подобного ответа. Томас снова поцеловал ее. Затем закрыл глаза и отстранился. Она отвернулась. А он тяжко вздохнул и прижался лбом к холодной стене.

Они простояли так почти целую минуту. Стояли молча, не глядя друг на друга. Наконец он прошептал:

– Мадлен... – Томас тотчас же умолк, потому что не знал, что добавить.

Мадлен сделала глубокий вдох и, посмотрев ему в глаза, тихо проговорила:

– О Томас, ты замечательный... Он пожал плечами:

– Ты же меня совсем не знаешь.

По-прежнему глядя ему в глаза, она провела пальцем по шраму на его щеке.

– Со временем узнаю.

У Томаса перехватило дыхание. В голосе Мадлен была уверенность, пробудившая самые радужные надежды и делавшая невозможное возможным.

– Ты не слишком опытен, верно? – спросила она неожиданно.

«Она пытается понять, почему я вдруг остановился», – догадался Томас. И впервые со времени их знакомства ему захотелось солгать. Но все-таки он решил сказать правду:

– Думаю, я просто отвык...

Несколько секунд оба молчали. Наконец Мадлен вздохнула и пробормотала:

– Томас, как же так?..

Он судорожно сглотнул. Мадлен стояла перед ним такая милая, желанная... На щеках ее играл румянец, а на чувственных губах блуждала кокетливая улыбка.

Внезапно она взяла его за руку и, легонько сжав ее, прошептала:

– Кажется, как-то раз ты назвал меня Мэдди. Мне бы хотелось, чтобы ты именно так меня называл.

Томас ничего не успел ответить – она вдруг выпустила его руку и направилась в свою комнату.

Глава 7

Ровно в половине десятого утра Ричард Шерон прошел в ярко освещенную и изысканно обставленную столовую, где его ждал обычный завтрак – три вареных яйца, ветчина и тост. Дворецкий по имени Магнус – он в этот момент наливал чай из серебряного чайника, – даже не взглянув на барона, пожелал ему доброго утра. Потом поставил чайник на буфет и выдвинул для хозяина стул во главе стола. Ричард уселся поудобнее и посмотрел на дворецкого. Так и не проронив ни слова, Магнус положил на колени барона салфетку, затем учтиво поклонился и вышел из комнаты. Ричард взял вилку и принялся за завтрак. Минуту спустя потянулся к газете. Но, просмотрев первую полосу, он не обнаружил ничего интересного. Писали все о том же. Опять рассказывали о забастовках портовых рабочих, о пожаре, случившемся где-то на севере, и о стычках в парламенте. Увы, новости устарели на несколько дней. Но ничего не поделаешь – жизнь в провинции диктует свои условия. А он, разумеется, не собирался покидать родовой особняк. Да и что ему делать в столице? Ведь в Уинтер-Гарден изрядная доля его капиталов, и здесь он имеет немалый доход. А его последние усилия принесли такие плоды, о которых он и мечтать не смел. Да, ему ни в коем случае нельзя покидать этот чудесный городок.

Покончив с ветчиной, барон принялся за яйца. При этом он продолжал просматривать газету. Внезапно в столовой снова появился дворецкий. Он подошел к столу и деликатно откашлялся.

Ричард поднял голову. Было очевидно, что дворецкий пришел с каким-то важным сообщением: ведь он получил от хозяина строжайшее указание не мешать ему во время еды и всегда неукоснительно выполнял его.

– Простите за вторжение, милорд, но к вам миссис Беннингтон-Джонс. Говорит, что у нее к вам чрезвычайно важное дело. Вы принимаете?

Барон едва заметно улыбнулся. Он всегда принимал Пенелопу Беннингтон-Джонс, и Магнус прекрасно об этом знал. Положение обязывало дворецкого задать такой вопрос, и Ричард был весьма доволен вымуштрованным слугой – тот великолепно справлялся со своими обязанностями.

Барон не торопился отвечать. Он доел яйцо и перевернул газетную страницу. Прочитав еще несколько строчек, отложил газету. Наконец, взглянув на дворецкого, изрек:

– Пригласите ее.

Магнус молча кивнул и вышел из комнаты. Ричард снова улыбнулся. Вчера барон отправил Пенелопе записку – просил ее зайти. Разумеется, он не ожидал, что она явится так скоро, но знал, что она непременно придет. Эта особа ужасно раздражала его, но он не мог без нее обойтись. Ведь миссис Беннингтон-Джонс больше всего на свете любила вмешиваться в чужие дела, знала все, что происходило в Уинтер-Гарден, и являлась незаменимым источником информации. Разумеется, она даже не догадывалась о том, что барон весьма в ней заинтересован.

Наконец послышался стук каблучков по паркетному полу, и Ричард, приготовившись встретить гостью, сделал вид, что читает газету. Миссис Беннингтон-Джонс вошла в комнату и с радостной улыбкой воскликнула:

– Доброе утро, лорд Ротбери!

Барон поднял голову и окинул гостью цепким взглядом. Ничто от него не укрылось – ни ее фальшивая улыбка, ни колючие глаза, ни экстравагантное платье, ни шляпка с пером, сидевшая на голове неестественно криво («Похоже, на улице сильный ветер», – промелькнуло у Ричарда). Вид у этой особы был не слишком презентабельный, и барон уже в который раз подумал о том, что его лучшая шпионка могла бы выглядеть привлекательнее.

– Очень рад, что вы зашли, – небрежно бросил Ричард. Указав на соседний стул, добавил: – Я как раз завтракаю. Не составите ли мне компанию?

Это был не вопрос, а приказ, и гостья подчинилась.

– Чай, миледи? – Магнус подошел к столу с чайником и чистой чашкой.

– Да, конечно, – ответила дама, не глядя на дворецкого. Магнус налил гостье чаю, затем подошел к буфету, поставил на него чайник и вышел из комнаты.

Барон указал на стоявшие на столе молочник и сахарницу и спросил:

– Как поживают ваши дочери?

Пенелопа потянулась к чайной ложке. Положив себе сахар, ответила:

– Очень хорошо. Благодарю вас, лорд Ротбери. – Немного помедлив, гостья продолжала: – Моя очаровательная Гермиона, если помните, впервые выходит в свет этой весной, поэтому мы уже сейчас строим планы. Нам надо поехать в Портсмут и навестить лучших портных, шляпных мастеров и ювелиров. Кроме того, предстоят и другие хлопоты.

Барон мысленно усмехнулся. Он прекрасно знал: Пенелопа мечтает о том, чтобы он поухаживал за Гермионой. Разумеется, Ричард ничего подобного делать не собирался, поэтому решил, что не стоит говорить о будущей дебютантке: ведь мамаша могла бы подумать, что он проявляет к девице интерес.

– А как Дездемона? – осведомился барон. Пенелопа поморщилась:

– Она ждет ребенка. А ее муж – полное ничтожество. Барон с удивлением взглянул на гостью. Дездемона с Рэндольфом ждут ребенка?! Поразительно! Ричарду вдруг сделалось не по себе.

– О... это замечательно, – пробормотал он, пытаясь скрыть свое удивление. – И когда же должно произойти столь радостное событие?

Пенелопа тяжко вздохнула – вся эта история ужасно ее раздражала.

– Полагаю, в июне, – ответила она.

«Довольно уклончивый ответ, – подумал Ричард. – Если ребенок родится в конце июня, значит, он был зачат родителями в первую брачную ночь. Если же... Впрочем, какая разница? Дездемона благополучно вышла замуж, и это самое главное».

– Примите мои поздравления, – улыбнулся Ричард. – Вас ведь чрезвычайно радует перспектива в самом ближайшем будущем стать бабушкой, не так ли?

Пенелопа проигнорировала вопрос. Расправив свои пышные юбки, она устроилась поудобнее и сказала:

– Думаю, вы еще не слышали последнюю новость. К нам вторглась француженка. Она живет в одном доме с ученым. В коттедже «Хоуп».

Вторглась? Ричард едва удержался от смеха. Надо же так выразиться! Можно подумать, что Уинтер-Гарден оккупировала вся французская армия. «Да уж, миссис Беннингтон-Джонс весьма забавная особа», – думал барон, поглядывая на гостью.

Но гостья не только позабавила Ричарда, но и удивила: она заговорила о француженке, не дожидаясь, когда он сам начнет задавать о ней вопросы. Ведь именно из-за нее, из-за этой француженки, он и пригласил сегодня Пенелопу.

– Я и в самом деле ничего о ней не слышал, – небрежно бросил баррн. – Но я видел эту леди издали.

– Никакая она не леди! – заявила Пенелопа. Барон пожал плечами и с деланным равнодушием спросил:

– Не леди? Почему же?

– Да, не леди, – в раздражении выпалила гостья. – Эта особа живет в одном доме с мужчиной, который не является ее мужем. И потом... Видите ли, милорд, я считаю, что ей здесь нечего делать.

– Вот как? – усмехнулся Ричард. – Почему же вы так считаете?

Пенелопа пристально посмотрела на барона:

– Я почти уверена, что эта особа не придерживается твердых моральных принципов.

Ричард молча кивнул. Он прекрасно понимал, что последние слова гостьи – всего лишь домыслы, поэтому решил не развивать эту тему.

Пенелопа поправила шляпку и вновь заговорила:

– Она вдова... и довольно привлекательна. Но, откровенно говоря, ее присутствие здесь кажется мне подозрительным.

Ричарду же француженка показалась очаровательной – во всяком случае, издалека, – и, по-видимому, именно это обстоятельство более всего беспокоило Пенелопу... Но вот что странно: его тоже кое-что беспокоило... Действительно, почему такая прелестная женщина проводит время с Томасом Блэквудом? Очень странно, что она поселилась в одном доме с ученым, к тому же калекой. Странно... и даже подозрительно.

Ричард взял серебряный колокольчик и дважды позвонил. Тотчас же появился дворецкий – он принялся убирать со стола посуду.

– А как вы думаете, – осведомился барон, – что привело эту женщину в Уинтер-Гарден?

Пенелопа нахмурилась:

– Француженка говорит, что мистер Блэквуд ее нанял. Что она переводит его военные мемуары на свой язык.

«Очень интересно, – думал Ричард. – И вполне правдоподобно. Нужно будет над этим поразмыслить».

– А когда вы познакомились с этой женщиной?

– В минувший четверг. На чаепитии у миссис Родни. «А вот это еще интереснее», – сказал себе барон.

– И каковы ваши впечатления? Пенелопа фыркнула:

– Типичная француженка.

«Верно подмечено», – мысленно усмехнулся барон. Откинувшись на спинку стула, он спросил:

– А что вам известно об ученом?

– О мистере Блэквуде? – переспросила Пенелопа. «Можно подумать, в Уинтер-Гарден есть еще один ученый», – примерно так он мог бы ответить на глупейший вопрос гостьи, но сдержался и молча кивнул. Пенелопа пожала плечами:

– Я мало с ним общалась. Но он произвел на меня довольно приятное впечатление. Настоящий джентльмен. Человек образованный. Правда, живет отшельником.

Ричард ненадолго задумался. Ему почему-то казалось, что в этом человеке есть нечто... подозрительное. Внимательно посмотрев на гостью, он спросил:

– А как вы думаете, что мистер Блэквуд делает в Уинтер-Гарден?

Миссис Беннингтон-Джоис захлопала глазами. Было очевидно, что вопрос барона очень ее удивил.

– Что делает?.. – пробормотала она. – Мистер Блэквуд об этом ничего не говорил. Но мне кажется, что он приехал сюда, потому что захотел на время уединиться. – Помолчав несколько секунд, Пенелопа добавила: – Очень странно, не правда ли, лорд Ротбери?

– Полагаете, странно? Что именно вас удивляет? Гостья снова пожала плечами:

– Видите ли... ведь он приехал не из Лондона, а из Истли. Это совсем небольшой городок. И он находится неподалеку от Уинтер-Гарден. Вот я и подумала... Зачем же ему ехать сюда, если он вполне мог бы уединиться дома?

«А в самом деле – зачем? – думал Ричард. – Если бы ученый приехал из Лондона и заявил, что хочет отдохнуть неделю-другую, это было бы в порядке вещей. Сюда многие приезжают на отдых, особенно осенью и зимой. Томас Блэквуд приехал из такого же городка, как и наш. Причем климат в Истли ничем не отличается от здешнего. Более того, он прожил в Уинтер-Гарден уже почти три месяца и уезжать, похоже, не собирается. Да еще и нанял переводчицу...»

Теперь уже барон не на шутку встревожился. Ему вдруг стало ясно, что Томас Блэквуд ведет себя очень подозрительно. И как он сразу этого не понял? Ведь даже эта безмозглая Беннинггон-Джонс додумалась...

Не желая показывать свое раздражение, барон с невозмутимым видом сказал:

– Мне тоже эта мысль приходила в голову. Действительно, довольно странно...

– Значит, вы со мной согласны, милорд?

Барон внимательно посмотрел на гостью. Было очевидно, что она с удовольствием поговорила бы на эту тему. Ричард решил, что должен сам во всем разобраться. Да, он должен сам как следует присмотреться к Томасу Блэквуду.

Снова взглянув на Пенелопу, барон с улыбкой сказал:

– Конечно же, все это выглядит довольно странно, но удивляться не следует. Вероятно, мистеру Блэквуду просто захотелось сменить обстановку, вот он и приехал сюда. А коттедж «Хоуп» – очень уютный дом. К тому же из него открывается великолепный вид.

«Вид на мой дом, – тотчас же промелькнула мысль. И эта мысль ошеломила Ричарда. – Что-то уж слишком много совпадений, – подумал он. – Нужно будет хорошенько обо всем поразмыслить».

Пенелопа усмехнулась, и барон понял, что его объяснение совершенно ее не удовлетворило. Он решил сменить тему и спросил:

– Скажите, а что вам известно об их отношениях? Как вы думаете, они... очень дружны?

Если гостья и сочла вопросы барона не совсем обычными, то не подала виду. Она снова поправила свою шляпку и попыталась собраться с мыслями. Ричард молча наблюдал за ней и ждал ответа.

– Нам об этом рассказала сама француженка, – поведала Пенелопа. – Видите ли, она сказала, что между ними не может быть никаких интимных отношений уже потому, что во время войны мистер Блэквуд получил... весьма необычное ранение. И весьма неприятное. Кроме того, он не считает ее привлекательной.

Ричард едва удержался от смеха. Разумеется, он не верил в подобное ранение и нисколько не сомневался в том, что местные дамы приняли эти слова за чистую монету, – такая доверчивость казалась весьма забавной. И удивляло поведение француженки. Как она отважилась заговорить на эту тему в светском обществе?

Сделав глоток из своей чашки, барон спросил:

– А как ее зовут? Пенелопа поморщилась:

– Мадлен Дюмэ. Если это, конечно, не сценический псевдоним.

Пенелопа многозначительно посмотрела на барона, и тот понял: гостья неспроста упомянула о сцене. Вот только что она имела в виду? Может, хотела сказать, что француженка и в самом деле актриса? А может, полагает, что та живет в Уинтер-Гарден под чужим именем и цель ее приезда еще предстоит узнать? Спрашивать об этом Пенелопу не стоило. А то еще подумает, что барон Ротбери – полный идиот. Со временем он наверняка выяснит, зачем приехала француженка. А сейчас довольно и того, что он знает следующее: любитель уединения Томас Блэквуд и красавица Мадлен Дюмэ появились в Уинтер-Гарден при чрезвычайно странных обстоятельствах и ведут себя весьма необычно.

Барон провел пальцем по кромке фарфоровой чашки и сказал:

– Полагаю, будет очень неплохо, если я с ней познакомлюсь.

Гостья насторожилась. При этом на лице ее отразилась целая гамма чувств, но прежде всего – раздражение. Она тотчас же взяла себя в руки и с деланным безразличием возразила:

– Но полагаю, вы не станете приглашать ее на маскарад, не так ли, лорд Ротбери? Ведь она женщина не нашего круга, и ее присутствие на балу было бы крайне нежелательным.

«Говорите, «нежелательным»? – подумал Ричард. – Что ж, если имеется в виду, что из-за француженки я не стану обращать внимания на вашу Гермиону, то вы правы». Барон решил, что нельзя оставлять без внимания замечание гостьи. Следовало дать ей понять, что он будет поступать так, как сочтет нужным.

Глядя прямо в глаза Пенелопе, барон с очаровательной улыбкой проговорил:

– Миссис Беннингтон-Джонс, я сделаю все необходимое для того, чтобы узнать о ней как можно больше. Если она красива, мне будет приятнее с ней общаться. И я с превеликим удовольствием пошлю ей приглашение.

Пенелопа смертельно побледнела. Потом покраснела. Ей нечего было возразить, и они оба это знали. Отложив салфетку, барон поднялся из-за стола:

– Полагаю, вы торопитесь, миссис Беннингтон-Джонс. А мне пора на утреннюю прогулку. Был очень рад, что вы почтили меня своим присутствием.

Пенелопа нехотя поднялась со стула. Нынешний визит к барону оказался для нее крайне неудачным.

– Благодарю за чай, милорд. – Она язвительно улыбнулась. Но Ричард сделал вид, что не заметил этого.

Пенелопа протянула барону руку, и тот, решив не целовать ее, легонько пожал пальцы гостьи. Она молча кивнула, в очередной раз поправила шляпку и, шелестя юбками, направилась к двери.

Ричард еще какое-то время в задумчивости стоял у стола. Барон с некоторых пор никому не доверял. И уж тем более не мог доверять этой странной парочке: слишком многое было поставлено на карту. И все-таки он решил познакомиться с очаровательной француженкой, причем чем скорее, тем лучше. Следовало выяснить, кто она такая и зачем приехала в Уинтер-Гарден.

Глава 8

В половине одиннадцатого они вышли из дома. Царила непроглядная тьма, и лишь поблескивавший в небе узенький серп луны освещал тропинку. Ни один звук не нарушал тишину. Воздух был прохладен и напоен влагой после дождя, прошедшего несколько часов назад. Пахло сырой землей, и Мадлен, шагавшая следом за Томасом, с наслаждением вдыхала этот запах. Они направлялись к кустам, росшим за домом, – там находилась тропка, ведущая к озеру.

За последние несколько дней их подозрения усилились. Более того, Мадлен была абсолютно уверена, что Ричард Шерон – контрабандист. Эта уверенность основывалась в основном на интуиции, однако Мадлен привыкла ей доверять: она частенько действовала под ее влиянием, и интуиция еще никогда не подводила. Однако у них с Томасом имелись и факты, причем весьма убедительные, как полагала Мадлен.

Вот уже третью ночь подряд, укрывшись в кустах и дрожа от холода, они наблюдали за поместьем барона в надежде раздобыть против него неопровержимые улики. Томас полагал, что им следовало поторопиться, на днях он получил от сэра Райли чрезвычайно важное сообщение: совсем недавно из портсмутского порта была похищена еще одна партия опиума. После предыдущей кражи прошел почти месяц, так что нынешняя случилась «в очень удачное для расследования время», как выразился Томас.

Что же касается Мадлен, то на сей раз она решила сопровождать напарника во время его тайных посещений владений Ротбери – прежде она этого не делала. Они с Томасом почти не сомневались: похищенные недавно ящики с опиумом преступники должны переправить в Уинтер-Гарден, скорее всего это произойдет ночью. Пока им ничего не удалось узнать, однако они не теряли надежды.

Раздвинув кусты, Мадлен с Томасом вышли к озеру – его гладь поблескивала в лунном свете, словно густые черные чернила. В отдалении высился особняк, темный и мрачный в это время суток. Видимо, барон рано ложился спать, если, конечно, не занимался какими-то своими делишками, – ни в одном из окон света не было.

Томас взял Мадлен за руку. Она подняла голову и взглянула на него. Но он смотрел на воду и, казалось, о чем-то размышлял. Потом вдруг перевел взгляд на свою спутницу, и на губах его появилась улыбка.

У Мадлен перехватило дыхание. «Как странно», – подумала она, сама себе удивляясь. Разумеется, ей и раньше случалось испытывать влечение к мужчине, но еще никогда—от одного-единственного взгляда. И она вдруг почувствовала, что ей ужасно хочется поцеловать Томаса.

У него были совсем другие намерения.

Крепко держа Мадлен за руку, он повел ее к дому Ричарда Шерона.

В последние дни Мадлен с Томасом почти не разговаривали – каждый занимался своим делом. Мадлен несколько раз ходила на рынок и, делая вид, что закупает провизию, слушала разговоры местных дам; Томас встречался со знакомыми джентльменами. Вместе они посетили лишь церковную службу, где стали объектами самого пристального внимания. Настолько пристального, что прихожане даже пропустили мимо ушей необыкновенно длинную проповедь местного викария, говорившего о необходимости прощения. Кроме того, последние две ночи они, укрывшись в кустах, наблюдали за домом барона, правда, пока ничего существенного не заметили.

Какое-то время они молча шли по тропинке, петлявшей среди густых зарослей.

– Знаешь, Томас, мне уже несколько дней не дает покоя одна мысль, – проговорила Мадлен, наконец-то нарушив тягостное молчание.

Томас приподнял длинную ветку, чтобы спутница могла под ней пройти. Он по-прежнему молчал, поэтому Мадлен вновь заговорила:

– Я все думаю о том поцелуе в холле. Да, постоянно об этом думаю.

– Вот как? Значит, о поцелуе? – отозвался Томас. И Мадлен не уловила в его интонациях ни малейшего удивления. – И какие же вы сделали выводы?

«Какая деловитость, – мысленно улыбнулась Мадлен. – Что ж, это очень похоже на Томаса». Немного помедлив, она продолжала:

– Возможно, он оказался немного неожиданным и, может быть, не вполне уместным. И все-таки я бы назвала его... всепоглощающим.

Томас бросил на нее пытливый взгляд и тут же отвернулся. Но Мадлен ожидала от него совсем другой реакции: она ждала ответа.

– Не могу с вами согласиться, – неожиданно сказал Томас. Помолчав несколько секунд, добавил: – Всепоглощающим может быть то, что происходит между людьми, страстно чего-то желающими. Тогда это действительно всепоглощающее чувство.

Мадлен смутилась: она не вполне поняла, что Томас имел в виду. И у нее создалось впечатление, что именно этого он и добивался – то есть хотел ее озадачить.

Собравшись с мыслями, Мадлен проговорила:

– А мне показалось, что ваш поцелуй был необычайно страстным. Хотя я не сказала бы, что вы очень искусны.

Томас усмехнулся.

– Итак, после нескольких дней размышлений, – продолжала Мадлен, – я пришла к следующему выводу: поцелуй, которым мы обменялись, целиком поглотил вас, но не потому, что вы хотели доставить мне удовольствие либо воспылали ко мне страстью. Вовсе нет. Вы отдались на милость этого поцелуя потому, что не собирались идти дальше – даже после того, как я вас об этом попросила. – Голос Мадлен понизился до хрипловатого шепота. – Полагаю, что мне еще никогда не доводилось наблюдать... такую странную реакцию.

Томас тяжело вздохнул, и Мадлен тотчас же воспользовалась его замешательством.

– А знаете, Томас, что я еще думаю? Он снова вздохнул и пробормотал:

– Нет, не знаю. Но уже начинаю бояться ваших мыслей. Мадлен ухмыльнулась и крепко сжала его руку.

– Я думаю, Томас, что это самый потрясающий поцелуй, который мне когда-либо довелось испытать.

Томас внезапно остановился и, повернувшись к Мадлен, внимательно посмотрел на нее.

– Если это комплимент, то я польщен. Хотя сильно сомневаюсь, что такая очаровательная и опытная женщина, как вы, сочла мой поцелуй «самым потрясающим».

– Вы считаете меня очаровательной, Томас? – прошептала Мадлен.

Он не задумываясь ответил:

– Я считаю вас на редкость красивой женщиной. Вы прекрасны.

Сердце Мадлен учащенно забилось. Хотя ей не раз доводилось выслушивать комплименты – многие мужчины превозносили ее красоту до небес, – еще ни разу она не испытывала при этом такой радости, как сейчас, после слов Томаса.

По-прежнему сжимая руку Томаса и глядя ему прямо в глаза, Мадлен прошептала:

– Надеюсь, что в последующие дни и недели, которые нам предстоит прожить бок о бок, мы еще не раз будем целоваться. Видите ли, Томас, ваш поцелуй показался мне восхитительным в.овсе не потому, что вы такой уж умудренный опытом мужчина и целуетесь как-то по-особенному, а оттого, что вы целиком отдались на милость этого поцелуя. Прежде меня никто так не целовал.

Он придвинулся к ней почти вплотную, и Мадлен, заметив, что Томас смотрит на ее губы, мысленно взмолилась о том, чтобы он снова ее поцеловал.

– Вы поцелуете меня? – пролепетала она. Томас пристально посмотрел на нее и усмехнулся.

– Вы сами признались, что в последние дни много об этом думаете. Вот сами и ответьте на свой вопрос.

Мадлен едва удержалась от смеха. Прикоснувшись пальцем к шраму на его щеке, сказала:

– Думаю, что да. Томас улыбнулся.

– Уверенность вам идет, – заметил он.

И тут Мадлен, уже не сдерживаясь, тихонько рассмеялась.

– Скажите, а вы думали о нашем поцелуе в холле? – спросила она.

– Постоянно, – последовал ответ. Сердце Мадлен подпрыгнуло в груди.

– Томас, и что же?..

– Я даже не смел мечтать о чем-либо подобном.

У Мадлен перехватило дыхание. И ей показалось, что слова Томаса согрели ее, так что даже жарко стало.

Томас взял ее за локоть и, молча кивнув на высившийся перед ними особняк, снова повел по узенькой тропке.

Вскоре они вышли к хорошо утрамбованной дорожке – здесь барон Ротбери совершал свои ежедневные верховые прогулки.

Внезапно Мадлен нарушила молчание:

– Томас, вы, конечно же, догадываетесь, что я... довольно опытная женщина?

Он промолчал, даже не взглянул на нее. Мадлен уже решила, что Томас никак не отреагирует на ее откровенность, но он вдруг заговорил:

– Я мог бы сказать, Мадлен, что так и предполагал. И в этом случае вы бы подумали, что я считаю вас распущенной. А мог бы изобразить удивление и заявить, что не верю вам, хотя мы оба прекрасно знаем: вам двадцать девять лет, и вы очень независимая женщина. И в том и в другом случае я бы вас оскорбил.

«Прекрасный ответ», – подумала Мадлен. Она с улыбкой взглянула на своего спутника:

– Вам следовало бы стать адвокатом.

– Я и сам иногда так думаю, – пробормотал Томас. Немного помолчав, добавил: – Но в этом случае я бы не встретился с вами.

Мадлен покосилась на Томаса и тут же отвернулась. «Он действительно желает меня», – промелькнуло у нее.

– А какие чувства вы испытали, когда узнали, что вам предстоит сотрудничать с француженкой?

Томас молчал. Она снова посмотрела на него и поняла: вопрос несколько озадачил его.

– Это было мое решение, – ответил он наконец. Мадлен взглянула на него с удивлением:

– Томас, но почему? Он пожал плечами:

– У вас прекрасная репутация. Кроме того, я полагал, что ваша помощь будет весьма полезна. Хотя вы привлекаете к себе некоторое внимание, никто не подумает, что от вас, от француженки, может исходить какая-либо угроза. То есть вы не вызываете подозрений.

Мадлен кивнула. Ответ Томаса вполне ее удовлетворил.

– Почему вы не хотите называть меня Мэдди? – спросила она неожиданно. – Ведь я же просила вас об этом.

Томас медлил с ответом.

– Это слишком... личное обращение, – сказал он, покосившись на Мадлен.

Послышалось уханье совы. И тотчас же налетел порыв ветра, зашуршавший листвой и покрывший до этого безмятежную гладь озера черной и серебристой рябью.

Они по-прежнему шагали по дорожке. Шли, глядя по сторонам и прислушиваясь. Внезапно Мадлен остановилась и, ухватив Томаса за рукав плаща, спросила:

– Но все-таки почему вы не хотите называть меня так, как я просила? Боитесь, что наши отношения станут более интимными?

Немного подумав, Томас ответил:

– Когда все мои чувства... соберутся в одном месте, думаю, я снова назову вас Мэдди.

Его чувства?

– Не уверена, что поняла вас, Томас.

Он пристально посмотрел ей в глаза и почти прошептал:

– Я считаю, что пока наши отношения не должны становиться более интимными. У меня есть на то причины.

Мадлен с некоторым раздражением спросила:

– Боитесь, что это может осложнить наши деловые отношения?

– Да.

Решив высказать все до конца, она заявила:

– Но вы же этого хотите! Он вздохнул и прошептал:

– Да, хочу. Но не сейчас.

– Томас...

Он склонился над ней, и его губы прикоснулись к ее губам. В этом поцелуе не чувствовалось страсти, однако он был удивительно нежным и довольно продолжительным, Мадлен с готовностью ответила на него.

Наконец Томас отстранился и, прерывисто дыша, сказал:

– У нас мало времени. Очень мало... Мы уже почти у цели. Пора прекратить разговоры. Это слишком рискованно.

Он взял Мадлен за руку и снова зашагал по дорожке. Они молча шли вдоль берега и все ближе подходили к поместью Ротбери. На небе появились облака, почти полностью скрывшие луну. Стало еще темнее, и Томасу пришлось сосредоточиться на дороге.

Мадлен размышляла об их с Томасом отношениях. Ей вдруг пришло в голову, что они не испытывают друг к другу глубоких чувств – лишь физическое влечение. Может, поэтому Томас не желал уступить зову плоти?.. Возможно, он очень любил свою жену и теперь, после ее смерти, не хотел поддаваться искушению из уважения к памяти покойной. А может быть, он из-за своей хромоты настолько не уверен в себе и считает, что молодая красивая женщина не должна желать физической близости с ним? Впрочем, все это не имеет значения. Их влечет друг к другу, и это самое главное, остальное не должно ее беспокоить. И конечно же, Томас не стал бы ее целовать, если бы не хотел сблизиться с ней. Так что они обязательно станут любовниками – Мадлен в этом нисколько не сомневалась. Более того, она была абсолютно уверена, что и Томас в этом не сомневается.

Внезапно он остановился, привлек Мадлен к себе и приложил палец к ее губам, призывая к молчанию. Она вопросительно взглянула на него, и Томас все так же молча указал кивком головы налево.

Посмотрев в указанную сторону, Мадлен заметила вдалеке мерцающие огоньки. Томас, снова приложив палец к ее губам, осторожно сошел с дорожки и направился к огонькам. Мадлен тотчас же последовала за ним.

Когда они подошли поближе, Мадлен поняла, что огоньки – это два фонаря. Их тусклый желтый свет рассеивал ночную тьму, но вокруг по-прежнему царила тишина, во всяком случае, они не слышали ни звука.

Свет погас; сначала один фонарь, потом другой. Мадлен чуть не вскрикнула от неожиданности. Ошеломленная произошедшим, она несколько секунд смотрела в ту сторону, где только что горели фонари. Было ясно: люди, зажигавшие фонари, находились довольно далеко от дома. Но зачем зажигать их в таком месте? И почему их так внезапно погасили? Может, там услышали их с Томасом шаги? Нет, не может быть. Они ступали очень осторожно. И даже не разговаривали.

И тут Мадлен вспомнились слова Дездемоны... Якобы ходили слухи, что по ночам в поместье барона Ротбери вспыхивает свет и бродят привидения. Разумеется, это вовсе не привидения. А свет Дездемона видела собственными глазами – Мадлен уже приходила в голову эта мысль. Но когда видела? При каких обстоятельствах? И почему молодая женщина вдруг оказалась ночью в таком месте?

Они подошли еще ближе к особняку. Томас, осмотревшись, подвел Мадлен к большому круглому пню и усадил ее. Сам присел рядом на корточки.

Они ждали, не произнося ни слова и напряженно прислушиваясь. Минута проходила за минутой, но ничего не происходило. Ни звука, ни света, никакого движения.

Наконец, решив, что ждать больше нечего, они отправились обратно и вернулись в коттедж в половине третьего.

Глава 9

Вот уже несколько вечеров, до того как отправиться в поместье барона, Мадлен с Томасом играли в шахматы. В первый раз он позволил ей выиграть, и она это поняла. Остальные партии Томас играл уже всерьез и неизменно обыгрывал Мадлен, хотя она играла очень неплохо, во всяком случае, ей всегда так казалось.

В этот вечер Мадлен, как обычно, устроилась на диване, Томас же сидел на стуле. Сегодня она была в халате, поскольку ее повседневное платье Бет Беркли захватила с собой перед уходом, чтобы отнести в прачечную. Освещенная лишь тусклым светом лампы – пламя камина отбрасывало на ее блестящие каштановые волосы причудливые блики, – Мадлен, чуть наморщив лоб, смотрела на доску. Время от времени поглядывая на свою напарницу, Томас мысленно улыбался. Разумеется, она прекрасно знает, что нравится ему, очень нравится... И скоро он сделает очередной шаг – снова поцелует ее, если, конечно, представится такая возможность.

По-прежнему глядя на доску, она пробормотала:

– Я все время думаю об этом свете, Томас. О фонарях...

Его восхищала эта способность Мадлен: она могла сосредоточиться на игре и одновременно не забывала о главном. Да, Мадлен Дюмэ была прекрасным агентом.

Он передвинул на несколько клеток своего слона:

– Вам снова не дают покоя эти мысли, Мадлен?

– А вам, Томас? – Она наконец-то взглянула на него. – Ведь совершенно очевидно: в особняке барона что-то происходит, и Дездемона Уинсетт знает больше, чем говорит.

Он кивнул:

– Очень может быть. Хотя никаких привидений в поместье нет.

Мадлен сделала очередной ход и снова взглянула на Томаса.

– Барон занимается контрабандой – я в этом уверена.

– Вполне вероятно.

– Наверняка! – заявила Мадлен. – И все же... Мне кажется, он допускает ошибки.

Томас усмехнулся:

– Вы решили так лишь потому, что видели свет фонарей?

– Не только поэтому. – Мадлен едва заметно улыбнулась.

– Что же еще? Что заставило вас сделать такие выводы?

Мадлен пожала плечами:

– Во-первых, интуиция...

– Что ж, я тоже частенько ею руководствуюсь, – заметил Томас.

– Значит, вы со мной согласны? Он покачал головой:

– Не совсем. Нам необходимы доказательства. Нужны неопровержимые улики. Иначе мы можем совершить ошибку.

Мадлен пристально взглянула на собеседника:

– А нельзя ли поточнее?

Томас задумался. Собравшись с мыслями, проговорил:

– Возможно, барон действительно занимается контрабандой опиума. Но не следует делать поспешные выводы. Не следует делать выводы, основываясь лишь на некоторых необычных явлениях, свидетелями которых мы стали. Вполне вероятно, что барон не имеет к этому ни малейшего отношения.

– Нет, имеет! – заявила Мадлен. – Потому что... я чувствую!

Томас улыбнулся. Сейчас Мадлен рассуждала как любая другая женщина.

Немного помедлив, он сказал:

– Я с вами согласен. Мы должны выяснить, что известно Дездемоне. Но до этого, мне кажется, нам следует воздержаться от каких-либо выводов.

– А еще нам нужно пробраться в его дом.

– Да, разумеется, – кивнул Томас.

– И чем скорее, тем лучше.

– Конечно. – Он снова кивнул.

Тут Мадлен тихонько рассмеялась и, сделав ход конем, заявила:

– Вам шах.

Томас перевел взгляд на доску и, казалось, задумался.

– По-моему, мистер Блэквуд, я почти выиграла. – Мадлен лукаво улыбнулась. – Скажите, было когда-нибудь, чтобы женщина взяла над вами верх?

Томас понял намек. Закинув ногу на ногу, он откинулся на спинку стула и взглянул Мадлен прямо в глаза.

– Где вы так хорошо выучили английский? Мадлен помедлила с ответом.

– Вы пытаетесь перевести разговор на другую тему, потому что проигрываете?

Томас покачал головой:

– Я никогда не проигрываю, мадам Дюмэ. Просто я подумал, что пришло время побольше узнать друг о друге. – И, выдержав эффектную паузу, он добавил: – Вы со мной согласны?

Мадлен колебалась, и Томас понял: вопрос застал ее врасплох.

– Английскому меня обучил мой близкий друг. По моей просьбе, – ответила она наконец.

– Близкий друг?

Мадлен закинула руку на спинку дивана и, устроившись поудобнее, молча кивнула. На ее очаровательном личике появилась улыбка: казалось, она погрузилась в приятные воспоминания.

– Его звали Жак Гренье. Он был сыном очень богатого французского графа, но отец от него отказался. Талантливый поэт, певец и актер, Жак принимал во мне живейшее участие. И он... Можно сказать, он научил меня жизни.

– Отец отказался от него, потому что он стал актером?

– Совершенно верно, – кивнула Мадлен.

– И он был вашим любовником, не так ли? – сказал Томас ровным голосом, хотя в груди его бушевало пламя.

Томас и до этого знал о Жаке Гренье, но сейчас почему-то испытал приступ ревности. Действительно, почему?.. Ведь для него все это не новость.

Мадлен несколько секунд молчала. Но видимо, решив ничего не скрывать, снова кивнула:

– Да, он был моим любовником. Моим первым любовником. Мне было пятнадцать лет, когда он меня соблазнил. Мы прожили вместе почти шесть лет, из них любовниками были три года. И он был настолько добр, что обучил меня английскому. Жак был весьма образованным человеком и по-английски говорил очень неплохо.

– А почему вам захотелось выучить этот язык? – спросил Томас (впрочем, он прекрасно знал, что ответит Мадлен).

Она внимательно посмотрела на него – то ли удивляясь его любопытству, то ли раздумывая, стоит ли отвечать. Наконец едва заметно кивнула и пробормотала:

– Что ж, об этом придется рассказать... Дело в том, что мой отец был англичанином, капитаном Королевского флота. Он умер от холеры в Вест-Индии, когда мне было двенадцать лет. Я видела его всего четыре раза. И каждый раз – очень короткое время. Но воспоминания об отце – самое дорогое, что у меня есть. Как-то раз он сказал мне, что хотел жениться на моей матери, когда узнал, что она беременна мной, но она и слышать об этом не хотела. Мать всегда была эгоистичной и расчетливой женщиной и презирала отца за все – за то, что он англичанин, и за то, что он мягкий, покладистый, добрый, за то, что он ветеран войны, награжденный орденами и медалями, и за то, что происходил из небогатой, хотя и весьма уважаемой семьи. Тяжко вздохнув, Мадлен сложила руки на коленях и уставилась на пламя в камине.

– Я не вполне уверена, – продолжала она, – но мне кажется, он был ее любовником очень недолго. Отец тогда служил где-то на средиземноморском побережье, а мать гастролировала там со своей труппой. Очевидно, роман их был бурным, но непродолжительным. Он говорил, что очень любил мою мать, однако она это отрицает. Мать пристрастилась к опиуму, к тому же она всегда была весьма посредственной актрисой. И обращалась со мной как со своей служанкой. Таскала меня за собой из одного театра в другой, отдавала мне различные приказания... и совершенно меня не любила. Мать считала меня чопорной, самодовольной англичанкой, каковой я, в сущности, и являлась – ведь мой отец был англичанином! И в то же время она запрещала мне даже упоминать о моих английских корнях и не разрешила поехать в Англию, чтобы познакомиться с родителями отца.

Мадлен снова умолкла, и Томас понял, что она отдалась воспоминаниям. Он тоже молчал, хотя и опасался, что Мадлен, заговорив, сменит тему. Оказалось, что она взяла паузу лишь для того, чтобы собраться с мыслями. Минуту спустя Мадлен с невозмутимым видом продолжила свой рассказ:

– Я узнала о его смерти только через год после того, как это произошло, да и то случайно – нашла письмо от родственников отца в кармане маминого платья. В письме подробно описывались обстоятельства его смерти. Похоже, мать просто забыла показать мне письмо – слишком уж эгоистичной она была, всегда думала только о себе. Когда Жак прочитал мне это смятое письмо... Когда я узнала, что моего дорогого отца уже больше года нет в живых... В общем, именно в тот момент я решила, что стану сама себе хозяйкой. Поскольку мать терпеть не могла англичан, я хотела забыть о том, что наполовину француженка. Отец очень любил меня и хотел сам меня воспитать, вот я и сказала себе: «С этого момента я – англичанка». Разумеется, мне следовало выучить родной язык отца, и я в конце концов добилась своего – учила английский сначала с Жаком, потом самостоятельно. Учила усердно и без устали. К сожалению, я до сих пор никак не могу избавиться от акцента. Зато я прекрасно знаю Францию, и это очень мне сейчас помогает. Теперь, когда я нахожусь на службе у англичан... Знаете, Томас, теперь я чувствую, что действительно приношу пользу. – Мадлен тяжко вздохнула и добавила: – Возможно, это глупо, но у меня именно такое ощущение.

– А как вы связались с этим Гренье? – сквозь зубы процедил Томас. – Вы, кажется, сказали, что вам в то время было пятнадцать?

Мадлен кивнула и снова вздохнула. И Томас вдруг почувствовал, что ему ужасно хочется подойти к ней и заключить ее в объятия.

– Да, мне было пятнадцать. Я познакомилась с ним в Каннах во время постановки музыкальной пьесы, наделавшей много шуму. Он играл коммивояжера и пел, а я была его костюмершей – помогала ему одеваться для роли. И в конце концов начала не только одевать его, но и раздевать. Но стала я его любовницей вовсе не для того, чтобы изучить язык. Он сам предложил мне заняться английским. Предложил до того, как мы стали близки.

– Но вы же в то время были совсем еще девочкой.

– Да. И ужасно наивной.

Томас поерзал на стуле, устраиваясь поудобнее. Потом спросил:

– А вы любили его?

Сердце его бешено колотилось, но он не выдал себя.

Часы на каминной полке пробили десять, и Мадлен, посмотрев на них, почему-то улыбнулась. Затем снова обратила взгляд на собеседника:

– Томас, слишком много личных вопросов для всего лишь одной партии в шахматы. По-моему, вы пытаетесь меня отвлечь, потому что боитесь, что я вас обыграю.

– У вас чересчур живое воображение, мадам, – заметил Томас, делая вид, что шокирован ее словами.

Запрокинув голову, Мадлен весело рассмеялась. Потом вдруг резко наклонилась, так что частично открылись груди в глубоком вырезе ее платья, и пристально посмотрела на Томаса.

– Ваш ход, мистер Блэквуд, – сказала она с улыбкой.

Томас почувствовал, что обливается потом. Однако заставил себя не смотреть на груди Мадлен – нельзя было показывать ей, какую власть она над ним имеет. Во всяком случае, пока.

Передвинув ладью на шесть клеток, он напомнил:

– Мадлен, вы не ответили на мой вопрос. Она усмехнулась и сказала:

– Томас, а что такое любовь? Мне нравился Жак, но я была еще совсем девчонкой, а он – на двадцать восемь лет старше меня. Кроме театра, чтения и английского, у нас с ним не было ничего общего. Или почти ничего. Случилось так, что нам с ним какое-то время суждено было жить вместе. Обычно именно так и происходит, вам не кажется?

Томас прекрасно понял, что Мадлен имеет в виду и чего хочет от их отношений. Или думает, что хочет. К счастью для них обоих, он не собирался ей уступать.

– А вы любили когда-нибудь? – Он пристально посмотрел ей в глаза. – Я имею в виду не короткую интрижку и не просто физическую близость, а настоящую любовь, страстную и захватывающую целиком. Любовь... которую невозможно вообразить.

Мадлен молчала, и Томас почувствовал, что вопрос ее смутил. Она покраснела и облизала губы. Внезапно в глазах ее промелькнуло беспокойство, и она потупилась. Машинально прикоснувшись к своему королю, прошептала:

– А вы, Томас?..

Ни секунды не колеблясь, он прошептал в ответ:

– Да, любил.

Ответ Томаса смутил ее еще больше, чем вопрос, и она беспокойно заерзала на диване. Разговор принимал слишком личный характер, и Мадлен не знала, как реагировать на признание собеседника. Она ужасно нервничала, но скрывала это.

– Вы любили... свою жену?

Томас понял, что наконец-то добился своего – заставил Мадлен проявить интерес к нему и, самое главное, заставил ее говорить серьезно, причем на очень личную тему.

Глядя на Мадлен все так же пристально, Томас проговорил:

– Да, я любил. Любил женщину, с которой познакомился много лет назад.

Она медленно подняла на него глаза, и Томасу показалось, что он окунулся в восхитительные озера. Дыхание с трудом вырывалось из ее груди; пальцы судорожно сжимали шахматную фигурку.

Томас усмехнулся, прищурился и бросил взгляд на доску. Передвинув своего ферзя на девять клеток, он «съел» ферзя Мадлен и накрыл ее руку ладонью.

– Вам мат, мадам.

Мадлен не шевелилась, и Томас провел ладонью по ее руке.

– Я даже не заметила, что вы собираетесь поставить мне мат, – пробормотала она.

– Разумеется, не заметили. – Томас снова усмехнулся. – Самые большие сюрпризы жизнь нам преподносит, когда меньше всего их ожидаешь.

Мадлен в недоумении захлопала глазами. «Похоже, не поняла намек», – промелькнуло у Томаса.

И тут она удивила его. Поднявшись с дивана, Мадлен положила на бок своего короля, тем самым признавая поражение, и пристально посмотрела на Томаса. Потом вдруг улыбнулась и сказала:

– Думаю, пришло время и для моего выигрыша. Сердце Томаса забилось быстрее: он понял, что его напарница настроена весьма решительно.

– Мадлен... – прошептал он, глядя ей в глаза.

– Мэдди, – поправила она с лукавой улыбкой. Потом обошла столик, на котором стояла шахматная доска, и, наклонившись, прижалась губами к его губам.

Ощутив прикосновение ее теплых губ, Томас не ответил на поцелуй – ему хотелось узнать, что Мадлен будет делать дальше (впрочем, он понимал, что долго не продержится).

Мадлен, как выяснилось почти тотчас, прекрасно знала, что делать. Было очевидно, что она нисколько не преувеличивала, когда как-то раз назвала себя довольно опытной женщиной. Она все крепче прижималась к Томасу, и тот в конце концов ответил на ее поцелуй.

Он по-прежнему сидел на стуле и даже не пытался подняться. Дыхание его вскоре сделалось прерывистым – теперь он уже сдерживался с величайшим трудом. Сразу же почувствовав это, Мадлен провела ладонью по его груди, ииз горла Томаса вырвался стон. Мадлен была ласковой и нежной, и от нее исходил удивительный запах – запах женщины. Как же давно он не позволял себе ничего подобного...

Она по-прежнему поглаживала его грудь, и сквозь рубашку чувствовалось тепло ее ладони.

Затем она принялась расстегивать пуговицы на его рубашке. Расстегнув, снова стала поглаживать грудь, теперь уже обнаженную, поросшую курчавыми волосами. Тут Томас наконец-то ответил на ее ласки – он провел ладонью по бедру, и она тихонько застонала.

– Возьми меня, Томас, – прошептала она ему в ухо.

Сердце Томаса гулко колотилось в груди. Лишь в самых смелых своих мечтах он мог представить, что Мадлен попросит его об этом. И вот мечты стали явью...

Ему казалось, что надо что-то сказать, но у него не было слов – какими словами он мог бы выразить чувства, внезапно охватившие его? Но он решил, что пора исполнить то, о чем давно мечтал.

Томас нарочито медленно поднял руку и накрыл ладонью грудь Мадлен. Она застонала и снова к нему прижалась. Потом чуть отстранилась и, опустив руку, провела пальчиками по его ремню. Затем рука ее скользнула ниже и коснулась восставшей мужской плоти. Томас невольно вздрогнул; он почувствовал, что больше не выдержит, почувствовал, что еще немного – и случится непоправимое.

Схватив Мадлен за руки, он развел их в стороны. Она посмотрела ему прямо в глаза, и Томас увидел в ее взгляде огонь желания, увидел надежду, страсть – подлинную страсть. Ему вдруг вспомнился тот день, когда он впервые увидел Мадлен, и Томас понял: когда она смотрит на него вот так, он не в силах противиться...

Поднявшись со стула, Томас увлек Мадлен к дивану. Она не проронила ни слова, но ее влажные губы дрогнули в улыбке – ей все стало ясно.

Усевшись на диван, она подобрала под себя ноги и пристально взглянула на Томаса. Тот шагнул к столику и погасил стоявшую на нем лампу – теперь их освещало лишь пламя камина. Повернувшись к Мадлен, Томас невольно залюбовался ею – в полумраке она казалась еще более очаровательной.

Мадлен смотрела на него все так же пристально, и Томас прекрасно понимал, чего она ждет. Ему потребовалась вся сила воли, чтобы не броситься к ней, не задрать ей юбки и не войти в нее тотчас же. Именно этого Мадлен ждала и страстно желала, но именно это он пока не мог себе позволить.

– Томас, платье... – тихонько прошептала она.

Он отрицательно покачал головой. К этому он еще не был готов.

Шагнув к дивану, он опустился на колени, привлек Мадлен к себе и припал губами к ее губам. Она тотчас же обвила руками шею Томаса и запустила пальцы в его мягкие, шелковистые волосы. Почувствовав жар его тела, она крепко прижалась к нему; когда же поцелуй прервался, прерывисто дыша, прошептала:

– Томас, пожалуйста, быстрее...

Тут он принялся покрывать поцелуями ее лицо и шею; руки же его ласкали груди Мадлен. Она затрепетала, ей казалось, что все тело ее объято пламенем.

Он чуть отстранился и, заглянув ей в глаза, прошептал:

– О Мэдди...

– Не останавливайся, Томас. Пожалуйста, быстрее... Он снова припал к ее губам, и на сей раз его поцелуй был долгим и страстным. Мадлен, извиваясь всем телом, пыталась задрать свои юбки, но у нее ничего не получилось. Тогда Томас пришел ей на помощь, и через несколько секунд она уже лежала перед ним в тоненьких льняных штанишках, лежала, объятая безудержным желанием.

Томас вновь отстранился, а потом принялся легонько сквозь тонкую ткань платья покусывать ее соски. Мадлен громко стонала и вскрикивала – ей хотелось большего.

Наконец – Мадлен показалось, что прошла целая вечность, – рука Томаса скользнула в вырез ее платья и стала спускаться все ниже... Потом она почувствовала как он раздвинул ей ноги, а в следующее мгновение его пальцы уже ласкали ее лоно.

Мадлен застонала и, подавшись ему навстречу, прошептала:

– О Томас...

Но он по-прежнему стоял на коленях перед диваном. Стоял, не делая ни малейшей попытки подняться и овладеть ею, – а ведь именно этого она жаждала.

Тут и другая его рука скользнула в вырез ее платья; теперь он одной рукой ласкал ее груди, а другой – нежный бутон, средоточие страсти.

Мадлен поняла, что Томас хочет довести ее до вершины блаженства именно таким способом, и, крепко зажмурившись, изо всех сил вцепилась в его волосы. Она чувствовала: то, чего он добивается, произойдет совсем скоро.

Томас по-прежнему ласкал ее, и его ласки становились все более смелыми. Наконец его палец проник в ее лоно, и Мадлен почувствовала, что у нее перехватило дыхание. Судорожно выдохнув, она снова застонала и вцепилась в руку Томаса – он обеими руками доводил ее до исступления своими ласками.

– Не сдерживайся, Мэдди, – прошептал он ей на ухо. И Мадлен подчинилась.

В следующее мгновение она содрогнулась, и с губ ее сорвался крик. Извиваясь всем телом, она опять вцепилась в волосы Томаса, но почти тотчас же затихла и крепко прижалась к нему.

– О Господи... – прошептал он совсем тихо.

Потом они долго молчали; никто не проронил ни слова и даже не пошевелился. Дыхание Мадлен постепенно восстанавливалось, и в какой-то момент она почувствовала, как по телу ее разливается блаженная истома.

Наконец Томас шевельнулся, потом чуть привстал – и вдруг уткнулся лицом в колени Мадлен. Она провела ладонью по его шелковистым волосам и тихонько прошептала:

– Когда же ты возьмешь меня, Томас?

Он тяжко вздохнул, отстранился и поднялся на ноги. Затем, не сказав ни слова, даже не взглянув в ее сторону, направился к двери. Причем Мадлен показалось, что он хромал сильнее, чем обычно. Вскоре она услышала гулкий стук его башмаков – Томас взбирался по лестнице, ведущей на второй этаж, где находилась его комната.

Глава 10

Проснувшись и обнаружив, что она в доме одна, Мадлен тотчас же догадалась: Томас отправился к озеру – это было его любимое место. Впрочем, Мадлен там тоже нравилось. Нравилась царившая у озера тишина. Поэтому она решила, что именно у озера и поговорит с Томасом.

Утро было довольно прохладное, но ясное, солнечное, и Мадлен подумала, что это хороший знак. Натянув перчатки и запахнув потуже ворот плаща, она вышла на тропинку позади дома и направилась к дальним кустам.

В эту ночь Мадлен почти не спала – ей вспомнились ласки Томаса и их беседа во время игры в шахматы, вспомнились его глаза, полные страсти. Но он не взял ее. Он ушел от нее, не сказав ни слова, даже не взглянув на нее.

Она никак не могла понять, почему он так поступил. Ведь еще ни один мужчина не оставлял ее... вот так. Хотя Мадлен считала себя опытной женщиной, она все же не могла утверждать, что всегда понимает мужчин – иногда их поступки се удивляли. Но ни один из них не отказывался разделить с ней ложе, тем более когда она сама об этом просила. Конечно, Томас разительно отличается от всех ее знакомых, но все-таки он мужчина, причем мужчина, страстно желающий ее, в этом у нее не было ни малейших сомнений.

Лежа в постели без сна, Мадлен напряженно размышляла о том, что произошло вечером. Сначала она решила, что Томас просто не уверен в себе. Если его нога изувечена сильнее, чем ей казалось, тогда вполне возможно, что ему не хотелось ее показывать. Однако это не объясняет его безмолвного ухода. К тому же ведь он мог бы овладеть ею, не снимая одежды. Что же касается искалеченной ноги, то он уже достаточно хорошо ее знает, поэтому должен понимать: это не оттолкнет ее.

После долгих размышлений ей пришла в голову мысль о мужском бессилии. Разумеется, она чувствовала восставшую плоть Томаса, когда прикасалась к нему, но, может быть, он из тех мужчин, которым не удается долго пребывать в таком состоянии? И тут Мадлен вспомнила: когда она улеглась на диване, то была настолько захвачена своими собственными ощущениями, что даже не попыталась приласкать Томаса. Может, в этом все дело? Впрочем, нет, едва ли... Следовательно, остается одно-единственное объяснение: Томас отказался от нее по каким-то своим, одному ему известным причинам. Именно это больше всего беспокоило Мадлен и даже раздражало. Она чувствовала, что ее с каждым днем все сильнее влечет к Томасу, и ей очень хотелось, чтобы они наконец-то стали любовниками. Действительно, почему он медлил? Ведь она же ему небезразлична...

Отстранив мешавшую ей длинную ветку, Мадлен вышла на поляну у озера. Как она и подозревала, Томас сидел на скамье. Сидел, уставившись на водную гладь и упершись в колени ладонями. На нем, кроме плотного плаща, были перчатки и шарф, и это навело Мадлен на мысль, что он намеревался просидеть у озера довольно долго.

Стараясь ступать как можно осторожнее, Мадлен направилась к скамье. Но под ногами у нее хрустели сухие ветки, так что Томас, конечно же, услышал ее приближение. Он по-прежнему смотрел на воду.

– Какое чудесное утро! – воскликнула Мадлен. Не глядя на нее, Томас пробормотал:

– Да, верно. Я больше всего люблю именно это время дня.

– Я тоже.

Мадлен пристально посмотрела на него, и ей вдруг ужасно захотелось поцеловать его. Она прекрасно понимала, что не следует вести себя столь бесцеремонно – ведь было очевидно, что Томас собирается держать дистанцию. Немного помолчав, она проговорила:

– У меня к вам два вопроса, Томас. Вы не возражаете?.. Он молча пожал плечами. И даже не взглянул на нее.

– Как вы считаете, что барон Ротбери делает с книгами? – продолжала Мадлен.

Томас повернулся и уставился на нее в изумлении. Ее напарник был настолько ошеломлен совершенно безобидным вопросом, что Мадлен едва не рассмеялась. Наконец, взяв себя в руки, он ответил:

– Видите ли, Мадлен, дело в том, что я только что об этом думал. Разумеется, барон не торгует книгами. Это как-то с ним не вяжется. Что же касается библиотеки леди Клер... Конечно, барон весьма образованный человек, но едва ли он интересуется редкими изданиями.

Мадлен окинула взглядом особняк, высившийся на противоположной стороне озера, и стала рассуждать:

– Да, не похоже, чтобы он нуждался в деньгах... К тому же торговля книгами – не такое уж выгодное дело. Следовательно, он лгал леди Клер.

Томас кивнул:

– Думаю, вы правы.

– Но почему? Почему лгал? Томас нахмурился и проворчал:

– Понятия не имею. Знаю лишь одно: хотя они люди одного круга, барон никогда не придет к ней в гости. Он может пригласить ее на какой-нибудь вечер, но только потому, что этого требуют правила хорошего тона. Не думаю, что ему приятно иметь с ней дело. И едва ли ее библиотека пробуждает в нем какой-то интерес.

Мадлен внимательно посмотрела на собеседника.

– А может, леди Клер хочет стать вашей любовницей? – предположила она с невозмутимым видом. – Может, в этом все дело? Леди Клер не скрывает, что питает к вам нежные чувства, а барон почему-то вас не любит. Возможно, он считает вас опасным соперником.

Томас едва заметно улыбнулся. Мадлен вдруг сообразила, что сказала глупость, – она готова была убить себя за то, что высказалась, не подумав.

– Вы хотите сказать, что барон покупает книги у леди Клер только ради того, чтобы привлечь ее внимание? – спросил Томас. – Нет, не думаю. Вряд ли она ему нравится больше, чем мне. – Понизив голос, он продолжал: – Вы ведь очень неглупая женщина, Мадлен, и наверняка прекрасно все понимаете. Полагаю, вы вовсе не об этом хотели со мной поговорить. Так о чем же?

«Разумеется, он прав», – подумала Мадлен и почувствовала, что краснеет. Она понимала, что Томас это заметил, но отворачиваться не стала, решила, что должна наконец-то объясниться.

Томас молча ждал ответа. Глядя ему прямо в глаза, Мадлен заявила:

– Я хочу знать, почему вы вчера от меня ушли. Он ухмыльнулся:

– Так я и думал. Вы именно об этом хотите поговорить. Мне очень жаль, что я так поступил.

– Я не спрашиваю, жаль вам или нет. Я спрашиваю почему?

Томас медлил с ответом.

– Видите ли, Мадлен... Это так сложно...

Мадлен в раздражении передернула плечами. Томас явно не желал отвечать на личные вопросы, и она уже устала от этого. По-прежнему глядя ему в глаза, она заметила:

– Это ваша обычная отговорка, Томас. Но на сей раз я хочу услышать объяснение... Мне кажется, я этого заслуживаю.

Томас поерзал на скамье и снова уставился на озеро.

– Дело не в вас, Мадлен.

– Надеюсь, – кивнула она. – Вы постарались вчера доставить мне удовольствие и не могли не заметить, что я его получила, не так ли?

Томас озадаченно молчал.

Так и не дождавшись ответа, Мадлен вновь заговорила:

– Вы боялись, что я увижу ваши искалеченные ноги? Мадлен прекрасно понимала, что задала бестактный вопрос, возможно, оскорбительный, но решила во что бы то ни стало добиться ответа.

Томас пристально посмотрел на нее, потом вдруг поднялся на ноги и, взъерошив волосы, принялся расхаживать вдоль скамьи.

Мадлен молча смотрела на него; она знала, что на сей раз ему придется ответить на ее вопрос.

– Ошибаетесь, я вовсе не боялся, – возразил он. – Дело не в этом...

– А в чем же? Почему вы от меня ушли?

– Я вполне здоровый мужчина, Мадлен, уверяю вас. Она кивнула:

– Да, я знаю. Я это вчера поняла.

– О Господи, вы не понимаете... – Сунув руки в карманы, Томас снова уставился на воду. – Вы были готовы принять меня, я чувствовал это, чувствовал, какая вы... горячая и влажная.

Мадлен нахмурилась. Немного подумав, заметила:

– Это была естественная физическая реакция, Томас. Меня влечет к вам с самого первого дня нашего знакомства.

– Мадлен, но почему? – прошептал он, не глядя на нее. Этого вопроса Мадлен не ожидала. «А может, он хочет перевести разговор в другую плоскость?» – промелькнуло у нее.

– Вы необыкновенно привлекательный мужчина, Томас. – Она подошла к нему почти вплотную. – Мне нравятся ваша улыбка, ваше спокойствие... многое нравится. Вы не похожи ни на одного из моих знакомых, и с каждым днем мне все больше хочется стать вашей любовницей. Полагаю, мы могли бы наслаждаться близостью, пока будем вместе, и я не понимаю, почему вы медлите. Если из-за вашего физического недостатка, то повторяю: я считаю вас необыкновенно привлекательным мужчиной. И еще... Мне кажется, я вам далеко не безразлична. Так почему же вы противитесь тому, что неминуемо должно произойти?

Томас тяжко вздохнул:

– Я бы не сказал, что противлюсь желанию. Но я, кажется, уже говорил: если мы вступим в связь, это может осложнить расследование.

Мадлен почувствовала, что у нее отлегло от сердца. Улыбнувшись, она заявила:

– Вы непременно станете моим любовником. Томас промолчал, и Мадлен поняла: на сей раз его молчание означает согласие. Тронув его за локоть, она спросила:

– Томас, но почему не вчера вечером?

Он опять вздохнул и прикрыл глаза – очевидно, собирался с мыслями.

И тут Мадлен осенило. «А ведь есть, наверное, и другое объяснение его поспешного ухода», – думала она, глядя на него с ласковой улыбкой.

– Так как же, Томас?

Он посмотрел на ясное безоблачное небо, потом снова взглянул на озеро и, наконец, заговорил:

– Вы не понимаете, Мадлен, какие чувства я испытал, когда вы, такая божественно прекрасная, признались, что желаете меня. Да, не понимаете... Ведь вы со стоном произносили мое имя, и в ваших глазах была мольба... А ваш чудесный запах, Мэдди... мне казалось, я мог бы наслаждаться этим запахом бесконечно. Когда же я принялся ласкать вас и вы содрогнулись в экстазе...

Томас внезапно умолк и, судорожно сглотнув, прикрыл глаза. Мадлен смотрела на него в изумлении; она не знала, как реагировать на подобные признания.

Томас вновь заговорил:

– Когда вы содрогнулись в экстазе... О Господи, какие это были сладостные мгновения... Ведь именно я вызвал у вас такие ощущения. Вы достигли вершин наслаждения, потому что я прикасался к вам, ласкал вас... – Томас покачал головой и стиснул зубы. – О, Мэдди, вам не понять мои чувства. Когда я смотрел на вас в эти чудесные мгновения, мне казалось, что я в жизни не видел ничего более прекрасного. И это был не сон, вы были не пригрезившейся мне, а вполне реальной женщиной... – Он содрогнулся всем телом. – И знаете, Мадлен... Я не смог сдержаться, ведь я так давно не был с женщиной...

Мадлен смотрела на Томаса во все глаза. Его искренность поразила ее. Еще ни один мужчина так с ней не говорил, хотя многие из них и пытались быть с ней откровенными. И еще ни один мужчина не описывал ее чувственность такими словами. Было совершенно очевидно: Томас считал ее чувственность прекрасной и направленной лишь на него одного. И Мадлен поняла: прошлый вечер – один из самых замечательных в ее жизни, возможно самый замечательный.

Но что сказать ему сейчас? Что он прав? Что все это не уничтожит ее влечения к нему? Что она его понимает? Но ведь это не так. Будучи женщиной, она никогда не сможет понять его до конца. Может, спросить его, почему он так давно не был с женщиной? Интересно, сколько у него их было? Однако Мадлен понимала, что Томас смущен, понимала, что сейчас не самое подходящее время для подобных вопросов. И все же ей следовало как-то отреагировать на его откровенность, она обязана что-то сказать...

Откинув со лба прядь волос, Мадлен вновь коснулась локтя Томаса и тихо сказала:

– Вы, конечно же, догадываетесь, что у меня было много мужчин, но только вы были со мной по-настоящему искренним. И только вам удается самыми обычными словами пробудить во мне чувственность.

Он смотрел на нее молча. Мадлен едва заметно улыбнулась и продолжила:

– Вы не поэт, Томас, но вы человек необыкновенно искренний и даже романтичный. Надеюсь, в следующий раз вам удастся пробудить во мне чувственность не только словами. И не сомневайтесь, я постараюсь сделать так, чтобы это длилось как можно дольше. Молю лишь Бога, чтобы я оказалась достойной вас.

Взгляд Томаса смягчился, и Мадлен показалось, что в глазах его вспыхнули огоньки, видимо, ее слова понравились ему.

Немного помедлив, Мадлен спросила:

– Итак, какие у вас планы на сегодня?

Томас усмехнулся, казалось, такая внезапная смена темы его позабавила. Мадлен, сделав вид, что не заметила усмешки, с невозмутимым видом сказала:

– Если помните, речь шла о бароне... Томас кивнул:

– Да, я сегодня собирался нанести визит миссис Беннингтон-Джонс. Надеюсь узнать что-нибудь о Дездемоне. А вы чем намерены заняться?

Мадлен в эти мгновения больше всего на свете хотелось обнять Томаса, прижаться губами к его губам... и соблазнить прямо здесь, у озера. Но она все же. взяла себя в руки:

– Мне хотелось бы принять ванну в местной гостинице, а потом переодеться и нанести визит барону Ротбери. Полагаю, что пора с ним познакомиться.

Не дожидаясь ответа, Мадлен приподняла юбки и направилась к дому. Но почти тотчас же оглянулась и увидела, что Томас смотрит ей вслед. Улыбнувшись, он сказал:

– Будьте осторожны, Мэдди.

Если бы это сказал другой мужчина, Мадлен непременно возмутилась бы, усмотрев в подобных словах выражение мужского превосходства. Но сейчас она твердо знала:

Томас искренне беспокоится за нее. Улыбнувшись ему в ответ, Мадлен сказала:

– Мне кажется, я должна предупредить вас о том же. Миссис Беннингтон-Джонс способна до смерти замучить своим любопытством. К тому же она, возможно, попытается выразить вам сочувствие, так как полагает, что у вас... весьма специфическое ранение.

Томас, не удержавшись, рассмеялся.

Глава 11

Мадлен очень хотелось удивить барона, заявившись к нему прямо домой. Постучаться в дверь запросто, по-соседски, и познакомиться. К сожалению, у нее не было абсолютно никаких оснований для подобного визита. Более того, такая бесцеремонность могла бы показаться барону подозрительной. Поскольку она недавно поселилась в Уинтер-Гарден, было бы гораздо уместнее, если бы он сам нанес ей визит. Мадлен прекрасно понимала, что барон никогда этого не сделает. Оставался один-единственный выход: барон должен наткнуться на нее во время своей верховой прогулки по берегу озера. И следовало обыграть все таким образом, чтобы их встреча показалась ему случайной.

В десять утра, надев домашнее платье, дорожный плащ и перчатки, Мадлен отправилась в путь. Перед выходом из дома она слегка нарумянила щеки, подкрасила губы и подвела глаза. Ей хотелось поразить Ричарда Шерона своей красотой, ведь первое впечатление имеет решающее значение.

Не успела Мадлен выйти на тропинку, как заметила барона, совершавшего утреннюю прогулку. И ей показалось, что он слишком уж задумчив, – возможно, находился не в лучшем расположении духа. Тяжко вздохнув, Мадлен попыталась придать лицу беззаботное выражение – ведь она вышла из дома, чтобы совершить приятную прогулку по берегу озера.

И тут он увидел ее.

Причем Мадлен показалось, что барона нисколько не удивило ее внезапное появление. Чуть придержав лошадь, он оглядел ее с головы до ног, нимало не заботясь о том, что ей может быть неприятна подобная бесцеремонность. Сделав вид, что не заметила его бестактности, Мадлен взглянула на него с удивлением – мол, какая неожиданная встреча – и обворожительно улыбнулась. Барон улыбнулся ей в ответ, но глаза его оставались холодными.

– Добрый день, месье, – поздоровалась Мадлен, приблизившись к нему.

– День, похоже, и в самом деле добрый, – с усмешкой отозвался барон. – По крайней мере он стал таким, когда на моем пути встретилась очаровательная женщина, а может, вы, мадам, мне пригрезились?

«Комплимент, рассчитанный на наивную дурочку», – мелькнуло у Мадлен. Неужели он о ней такого мнения? Вряд ли. Барон назвал ее «мадам», и это означает, что он считает ее замужней женщиной либо разведенной. Возможно, он даже знает, кто она такая. Разумеется, этот человек очень неглуп. Бросил пробный камень и теперь ждет, как она отреагирует. Мадлен почувствовала, как по спине ее пробежал холодок.

– Боже правый, месье, вы мне льстите, – усмехнулась она. – Надеюсь, вы не сердитесь, что я забрела в ваши владения. Я понятия об этом не имела... Ведь здесь ваши владения, не так ли?

Вопрос был рассчитан на то, что собеседник по крайней мере представится. И он это понял. Снова усмехнувшись, барон сказал:

– Меня зовут Ричард Шерон, барон Ротбери. – Он вопросительно взглянул на Мадлен, явно ожидая, что она подтвердит – мол, ей знакомо это имя.

И Мадлен, решив ему подыграть, с радостной улыбкой воскликнула:

– Ах, вы владелец вон того особняка! Миссис Беннингтон-Джонс и ее дочь Дездемона как-то упоминали ваше имя на чаепитии у миссис Родни.

Барон молча кивнул, и Мадлен поняла: ее осведомленность не очень ему понравилась. Придав лицу задумчивое выражение, она продолжала:

– Миссис Родни даже высказала предположение, что ваш дом построен настолько давно, что вполне мог служить прибежищем тем, кому в средние века посчастливилось не заразиться чумой. Очень интересно, не правда ли?

– Да, конечно, – поспешно согласился барон. – Но это всего лишь слухи. Когда дамы собираются за чайным столом, они беседуют... на самые удивительные темы. Во всяком случае, это относится к дамам, собирающимся у миссис Родни.

«Да, он действительно очень неглуп», – подумала Мадлен.

Барон между тем продолжал:

– Должен вам сообщить, что мне принадлежат в этих местах обширные владения – от берега озера на несколько миль к югу, а к востоку, естественно, до коттеджа «Хоуп». – Он ухмыльнулся и, прищурив темно-карие глаза, спросил: – Вы ведь та самая француженка, которая живет в коттедже «Хоуп» вместе с ученым? Я несколько раз видел вас у берега озера и замечал, что и вы за мной наблюдаете. Вы необыкновенно красивы, а такую редкую красоту трудно не заметить.

Говорил он тихим бархатистым голосом, явно стараясь произвести впечатление, возможно, даже обольстить ее.

Барон был хорош собой и, вероятно, не чурался женщин. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: этот мужчина способен доставить женщине истинное наслаждение. И конечно же, ни одна девица не устояла бы перед ним. «Должно быть, он многих соблазнил», – подумала Мадлен. Она была опытной женщиной и при желании вполне могла противостоять любым чарам, даже чарам барона.

Мадлен с радостной улыбкой подошла поближе к барону и подтвердила:

– Да, вы правы, я та самая француженка. Меня зовут Мадлен Дюмэ. Я приехала в Уинтер-Гарден по договоренности с месье Блэквудом, чтобы перевести на французский его военные мемуары. Месье Блэквуд – человек очень замкнутый, но прекрасный собеседник и радушный хозяин. А ваш городок просто восхитительный. Да, мне здесь очень понравилось. И я бы хотела познакомиться и с другими жителями Уинтер-Гардена.

Брови барона поползли вверх.

– Вот как? В таком случае рад с вами познакомиться, Мадлен. Возможно, за то время, которое вам предстоит провести в Англии, нам с вами удастся познакомиться поближе.

Барон был неотразим. И он явно пытался обольстить ее, используя для этого наступательную тактику, – именно так Мадлен расценила тот факт, что он назвал ее по имени. Решив на этом сыграть, Мадлен с обворожительной улыбкой проворковала:

– Я была бы этому только рада, месье барон. Я уже познакомилась с несколькими местными дамами, хотя еще не познакомилась ни с одним джентльменом.

Барон перевел взгляд на видневшийся вдали коттедж, и Мадлен поняла, что он подумал о Томасе. Говоря о джентльменах, она специально не упомянула своего напарника – ей не хотелось, чтобы барон решил, что они с Томасом любовники.

– А вы хорошо знаете мистера Блэквуда? В каких вы с ним отношениях? – Барон вдруг снова повернулся к Мадлен, и губы его тронула улыбка. Однако глаза оставались холодными как лед, и казалось, взгляд их пронзал насквозь.

Столь неожиданный вопрос озадачил Мадлен. Да, она действительно не ожидала, что барон способен на такую бестактность. Но потом ей пришло в голову, что он просто решил узнать, как она отреагирует.

После некоторого колебания Мадлен решила разыграть умудренную опытом женщину. Понизив голос до шепота, она промурлыкала:

– Нет, Ричард, мы с ним едва знакомы. Я же вам говорила: мистер Блэквуд – человек довольно замкнутый. Хотя иногда мы с ним беседуем.

– Вот как? – пробормотал барон.

Мадлен внимательно посмотрела на собеседника и поняла, что теперь она его озадачила. Что ж, первый раунд за ней.

Внезапно барон спешился и шагнул к Мадлен. Он был невысокого роста, но крепкий и мускулистый, поэтому казалось, что он возвышается над ней. Мадлен стало не по себе. Понимая, что теперь уже барон одержал маленькую победу, она повернулась и зашагала по тропинке. Барон взял лошадь под уздцы и последовал за ней.

– Итак, Мадлен, – продолжал он с улыбкой, – надолго ли вы собираетесь задержаться в нашем прекрасном городке?

Она пожала плечами:

– Думаю, до тех пор, пока не закончу работу. Наверное, до конца зимы.

– Неужели перевод отнимет у вас так много времени?

– Много? Я как-то об этом не задумывалась. Впрочем, мне никогда раньше не приходилось переводить военные мемуары.

– Гм... А о какой войне идет речь? Мадлен взглянула барону прямо в глаза:

– Об «опиумной». Вы ведь знаете о ней?

– Да, разумеется, – не раздумывая ответил барон. – Наши торговцы опиумом были крайне заинтересованы в этой войне. Следовательно, мистер Блэквуд именно там был ранен?

Подобная бестактность разозлила Мадлен; она была уверена, что барон проявляет ее намеренно.

– По-моему, да. Во время одной из многочисленных перестрелок с китайцами: Хотя мы еще не добрались до этого места в нашей работе. Мне еще предстоит узнать о его последних сражениях. Возможно, тогда мне удастся завоевать его полное доверие.

Мадлен вдруг подумала о том, что Томас и в самом деле ей не доверяет. Да, конечно же, не доверяет, иначе рассказал бы о своем ранении, она же рассказала о себе. Но ничего, скоро она завоюет его доверие.

– Значит, на «опиумной войне»? – в задумчивости пробормотал барон. – Что ж, понятно...

Внезапно он остановился и схватил Мадлен за руку. Она попыталась высвободиться, но барон крепко держал ее. Мадлен взглянула ему в глаза и заставила себя улыбнуться – чтобы показать, что она не боится. Впрочем, Томас ведь предупреждал ее, сказал, что от барона всего можно ожидать, и теперь она на собственном опыте в этом убедилась. Более того, впервые в жизни Мадлен почувствовала, что боится мужчину. Теперь он уже совершенно откровенно ее разглядывал – пожирал глазами ее грудь. Видимо, барон понимал, что она его боится, и решил этим воспользоваться. Это был не человек, а змея. Вернее, паук. Паук, который затягивал несчастные жертвы в свою паутину, откуда они уже не могли выбраться. Ему потребовалась очередная жертва, и он даже не пытался это скрыть.

Наконец он поднял голову и, пристально глядя ей в глаза, хрипловатым шепотом проговорил:

– Надеюсь, Мадлен, вы не откажетесь посетить мой бал. Я ежегодно даю бал во вторую субботу после Рождества. Почту за честь представить вас нашей местной аристократии и всем, с кем вы пожелаете познакомиться. – Барон принялся поглаживать большим пальцем ее руку. – Кроме того, на балу мы могли бы получше узнать друг друга.

Забыв про холод, Мадлен напряженно размышляла. Барон вел себя довольно странно. Он явно стремился соблазнить ее, но пригласил только на бал, который должен был состояться через три недели. Следовательно, он не хотел видеть ее в своем доме. Почему?

Тут его пальцы коснулись ее груди, и Мадлен вздрогнула.

– Вам холодно? – спросил барон.

– Да, очень. – Мадлен обхватила плечи руками. – К сожалению, я не привыкла к такому холодному климату. В моем родном Марселе гораздо теплее.

– Естественно, – кивнул барон.

Он отступил на шаг, и Мадлен показалось, что он чем-то недоволен. «Неужели хочет уйти? – промелькнуло у нее. – Нет, еще рано его отпускать».

Заставив себя сделать шаг вперед, она кокетливо потупилась:

– Я с огромным удовольствием принимаю ваше любезное приглашение, Ричард. Обожаю всевозможные вечера и балы. Кроме того, это был бы великолепный предлог познакомиться с вами поближе. Было бы уместно, если бы меня сопровождал мистер Блэквуд. Ведь он тоже будет приглашен?

Барон нахмурился. «Что это? Сомнение? Раздражение? Тревога?» – думала Мадлен. Но барон, немного помедлив, произнес:

– Да, конечно.

– Вот и хорошо. – Мадлен улыбнулась и вновь заговорила: – И я очень надеюсь, что вы мне покажете некоторые из комнат вашего огромного особняка. Леди Клер рассказывала, что у вас великолепная коллекция книг и что вы интересуетесь торговлей книгами. Библиотека – отличное место для разговоров наедине. Вы не находите?

Барон в изумлении уставился на собеседницу. Мадлен мысленно улыбнулась; она прекрасно поняла: барон удивлен не тем, что ему назначают свидание в его же собственном доме, – нет, его беспокоило что-то другое. Но что именно? Впрочем, в любом случае было ясно: разговоры о книгах и о леди Клер ему не по душе. Отлично! Значит, и второй раунд за ней.

– Следовательно, вы знакомы с леди Клер, – пробормотал барон, и в голосе его явственно прозвучало беспокойство.

Мадлен кивнула:

– Да, разумеется. Очаровательная женщина. Вернее... когда-то была очаровательной.

Барон усмехнулся; казалось, он наконец-то овладел собой.

– Вы правы. Хотя ее красота и в прежние времена едва ли могла сравниться с вашей, Мадлен.

Его манера произносить ее имя казалась ей отвратительной. «Вот Томас – он произносит совсем иначе...» – подумала Мадлен. И тотчас же перед ней возник образ Томаса. Он был человеком целостным, мужественным и честным. Мадлен невольно вздохнула. Они расстались всего лишь два часа назад, а она уже скучала по нему. Очень скучала.

– Что ж, к сожалению, мне пора, – пробормотала Мадлен.

Барон снова усмехнулся:

– Не терпится вернуться к работе?

Мадлен тихонько рассмеялась – ведь именно этого собеседник от нее ожидал.

– Да, Ричард, вы правы. Думаю, мистер Блэквуд ждет меня.

Барон поморщился:

– Я в этом не сомневаюсь.

Мадлен в очередной раз заставила себя улыбнуться:

– Было очень приятно с вами познакомиться, Ричард. Я совсем недавно приехала в Уинтер-Гарден, но уже столько слышала о вас...

– Мне тоже очень приятно, Мадлен.

– Что ж, до встречи.

Мадлен протянула ему руку, и он легонько пожал ее.

– До встречи, мадам Дюмэ.

Мадлен отвернулась, собираясь уйти, однако барон не выпустил ее руку.

– Я забыл поговорить с вами еще кое о чем, мадам Дюмэ.

Мадлен снова повернулась к нему лицом:

– О чем же, месье?

– О мистере Блэквуде... Мадлен насторожилась.

– А что именно вас интересует?

– Откуда он?

«Он должен это знать. Почему же спрашивает?» – промелькнуло у Мадлен.

– По-моему, из Истли. В Уинтер-Гарден он приехал только на зиму. Впрочем, я вам уже говорила, что ничего не знаю ни о его личной жизни, ни о привычках. – Выдержав паузу, она продолжала: – А почему вы об этом спрашиваете?

По-прежнему держа ее за руку, барон покачал головой и пробормотал:

– Это очень странно...

Мадлен поняла, что он не отпустит ее, пока не скажет всего, что решил сказать. Уже предчувствуя недоброе, она спросила:

– Вы говорите, странно? Что именно?

Барон пристально взглянул ей в глаза и проговорил:

– Я расспрашивал о нем в Истли, однако там никто никогда не слышал об ученом по имени Томас Блэквуд.

Мадлен почувствовала, как по спине ее пробежал холодок. Ротбери, естественно, лгал, но это не важно. Важно другое: действительно ли он подозревает Томаса?

– Я уверена, этому есть какое-то объяснение, – сказала она, стараясь не выдать своего волнения. – Возможно, он очень давно не был в Истли, и о нем там просто забыли. Ведь мистер Блэквуд много путешествует.

Барон усмехнулся и крепко сжал ее руку.

– Я уверен, что вы правы. Но странным я называю то обстоятельство, что ни в Истли, ни в окрестностях городка никто не носит фамилию Блэквуд. Следовательно, он приехал не оттуда. Я любопытствую лишь потому, что до меня дошли слухи, будто мистер Блэквуд намеревается купить коттедж «Хоуп». Поскольку этот дом расположен в непосредственной близости от моих владений, мне захотелось узнать, что он за человек. Думаю, вы меня понимаете.

Мадлен кивнула:

– Да, Ричард, конечно. Полагаю, что ваше любопытство вполне оправданно.

– Может, вы могли бы как-нибудь его расспросить? Мадлен молча пожала плечами.

Барон наконец-то отпустил ее руку, вероятно, он и не ждал ответа. Шагнув к своей лошади, он вскочил в седло:

– Нет слов, чтобы выразить мой восторг по поводу нашего с вами знакомства, Мадлен. Мне хотелось бы лишь одного: чтобы мы смогли больше времени проводить наедине и поближе познакомились. – Он окинул ее цепким взглядом. – Вы необыкновенно красивая женщина, и я надеюсь, мы с вами снова здесь встретимся. Может быть, даже ночью. Для меня будет истинным наслаждением лицезреть вашу красоту при лунном свете. Да, истинным наслаждением.

Мадлен испытывала такое чувство, словно ее ударили по лицу. Но все же взяла себя в руки.

– О... вы очаровательны, Ричард. С нетерпением буду ждать приглашения на бал.

– И я тоже буду с нетерпением ждать того дня, когда смогу показать вам... свою библиотеку. До встречи, мадам.

Развернув лошадь, барон поскакал в сторону особняка. Посмотрев ему вслед, Мадлен невольно содрогнулась – этот человек ужасно ее напугал. Она чувствовала себя так, будто запуталась в паутине, а паук ее заметил и начал медленно к ней подкрадываться.

Тяжко вздохнув, она не спеша направилась к коттеджу. Когда же отошла на приличное расстояние, обернулась и, убедившись, что барон ее уже не увидит, подхватила юбки и пустилась бежать.

Глава 12

Большую часть дня Томас провел вне дома, хотя это вовсе не входило в его планы. После того как Мадлен отправилась знакомиться с Ротбери, он тоже принял ванну в местной гостинице – во-первых, потому, что привык делать это ежедневно, а во-вторых (и это было основной причиной), он очень беспокоился за Мадлен, и ему хотелось хоть чем-то себя занять в ее отсутствие. Сначала Томас собирался последить за ней, прячась за деревьями, но потом понял, что Мадлен и без него прекрасно справится. Ведь она знала, как себя вести, а барон при первой встрече особой опасности не представлял.

В середине дня Томас заехал к Саре Родни в надежде разузнать что-нибудь интересное о бароне Ротбери, вернее, о его особняке. Томаса ждало разочарование: ему сообщили, что миссис Родни уехала в Халсмер к дочери – та недавно родила, и роды, по словам дворецкого, были тяжелыми, поэтому Сара собиралась остаться в Халсмере до Рождества. К сожалению, не было другого способа узнать хоть что-то об особняке Ротбери, разве что расспросить самого барона либо поехать в Лондон и попробовать там отыскать какую-нибудь информацию. Томас знал, что в Уинтер-Гарден нет архива, где можно отыскать документы того времени, когда предки барона еще не владели особняком. Конечно, можно было бы написать сэру Райли и попросить его начать проверку, но Томасу не хотелось обращаться к сэру Райли с подобной просьбой. В конце концов он решил, что если потребуется, то напишет позже.

Следующим его визитом был визит к Пенелопе Бен-нингтон-Джонс. Дездемона, в отсутствие мужа жившая с матерью, была немного простужена, во всяком случае, так ему сказали. А вот Пенелопа с величайшей радостью приняла гостя. Томас уже дважды навещал эту даму, и она, хотя и была с ним любезна, держалась немного отчужденно. Впрочем, именно так ей и следовало себя вести: ведь он поселился в Уинтер-Гарден совсем недавно.

На сей раз Пенелопа была само радушие, и это вызывало подозрение. Томас зная, что хозяйка – женщина бесцеремонная и необыкновенно любопытная, и сегодня она вновь это подтвердила. Миссис Беннингтон-Джонс заставила гостя более двух часов рассказывать о себе – расспрашивала, откуда он, где воевал, где получил образование и зачем вызвал в Уинтер-Гарден француженку (естественно, они с Мадлен прекрасно знали свои роли и уже давно обсудили все вопросы, которые им, возможно, будут задавать). И все же миссис Беннингтон-Джонс удивила Томаса: к концу беседы у него сложилось впечатление, что хозяйка расспрашивала его не просто так, то есть не только по причине своего природного любопытства. «Вероятно, она начала собственное расследование», – мысленно усмехнулся Томас, покидая дом.

После этого он направился к леди Клер, и та, разумеется, не отказалась его принять. Сидя в гостиной и попивая чай, Томас вполуха слушал нескончаемую болтовню хозяйки – она рассказывала о первых годах своего замужества и о еще более ранних годах, когда за ней без устали ухаживали джентльмены со всей округи, привлеченные ее богатством и красотой. И, судя по всему, леди Клер не лгала. Глядя на нее, Томас думал: «Да, конечно же, в молодости она была поразительно хороша собой, но ее погубило пристрастие к опиуму. Возможно, сказалось и одиночество...» Он не жалел ее – достаточно было того, что она сама себя жалела.

Визит затянулся, но Томасу, как он ни старался, так и не удалось узнать ничего интересного. Казалось, что хозяйка намеренно избегает разговоров о бароне Ротбери и о его книгах. Как только гость затрагивал эту тему, леди Клер заговаривала о чем-нибудь другом. В конце концов Томас смирился, сказал себе, что леди Клер все равно ничего не знает, вернее, знает лишь одно: барон желает приобрести всю ее коллекцию и щедро платит за хорошие книги. Томас покидал леди Клер в твердой уверенности, что больше от нее ничего не узнает.

Было уже пять часов, когда он направился к своему коттеджу. Похолодало, и накрапывал дождь, но Томас не замечал ни дождя, ни холода. К сожалению, ему и в этот день не удалось узнать ничего нового, пожалуй, за исключением того, что они с Мадлен стали объектами самого пристального внимания, особенно раздражало неумеренное любопытство миссис Беннингтон-Джонс. Барон наверняка насторожился – в этом не могло быть сомнений.

Размышляя о расследовании, Томас ни на минуту не забывал о Мадлен – этой очаровательной и странной женщине. О ней он думал постоянно, думал с первого дня их встречи. Испытывает ли она к нему хоть какие-то чувства? На этот вопрос Томас не знал ответа.

И конечно же, его все больше беспокоило их с Мадлен совместное расследование. К счастью, она еще не догадывалась, что расследование слишком уж затягивается, но в конце концов догадается, ведь эта женщина очень неглупа. Догадается и задаст себе вопрос: чем он, ее напарник, занимается и что делает для того, чтобы расследование побыстрее завершилось? Более того, не исключено, что Мадлен наконец-то сообразит: в ее помощи нет никакой необходимости. И действительно, он мог бы обойтись и без нее, а барона Ротбери можно было бы арестовать уже несколько недель назад, предъявив ему неопровержимые улики (улики не составило бы труда собрать намного быстрее и совершенно другими методами). Но Томасу нужна была Мадлен. Большего желания, чем находиться с ней рядом, он еще никогда в жизни не испытывал и вряд ли когда-нибудь испытает. Это он решил вызвать ее в Уинтер-Гарден для выполнения задания, а когда Томас что-то задумывал, он добивался своей цели, и никто не мог его остановить, даже сэр Райли. Впрочем, сэр Райли не имел права голоса: ведь он был подчиненным Томаса, о чем Мадлен, разумеется, не догадывалась.

Конечно же, Мадлен уже поняла, что самый главный подозреваемый – барон Ротбери. А сам он понял это еще до ее приезда. Но ему хотелось побыть с ней подольше, и он пытался убедить себя: их длительное проживание под одной крышей не имеет ничего общего с его чувствами к этой женщине. Томас прекрасно понимал, что обманывает себя. Он специально взялся за это расследование, чтобы познакомиться с Мадлен и завоевать ее расположение. Правда, он не очень-то надеялся на успех, но все же решил попытаться... У него был один-единственный шанс, и он сказал себе, что постарается им воспользоваться.

Томас невольно улыбнулся. Он знал, что Мадлен страстно его желает, прошлым вечером окончательно в этом убедился. И она не подняла его на смех, когда он сегодня утром рискнул быть с ней предельно откровенным. Томас знал, что Мадлен не станет над ним смеяться, потому-то и решился на подобное признание. Только ей, только Мадлен он мог признаться, что уже давно не был близок с женщиной. Ей он доверял безгранично.

Когда Мадлен наконец-то приехала в Уинтер-Гарден, Томас попытался ей понравиться. Но даже в своих самых смелых мечтах он не мог представить, что она почувствует к нему физическое влечение и признается в этом. Томас прекрасно понимал, что Мадлен смущена своими чувствами к нему, и не собирался торопить события. Она должна была почувствовать страстное желание, такое страстное, какого еще никогда не испытывала. А как поступить дальше – решать ей.

Вдали показался знакомый коттедж, Томасу ужасно захотелось броситься к нему бегом: ведь там его ждала Мадлен. Когда несколько минут спустя он открыл переднюю дверь, его встретила Мадлен – очевидно, услышала, как он шел к двери. Томас повесил на вешалку плащ и внимательно посмотрел на нее. На ней было домашнее простенькое платье с белым накрахмаленным передником. Волосы она распустила и перехватила их лентой на затылке. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы у Томаса учащенно забилось сердце – никогда еще Мадлен не казалась ему такой милой и такой очаровательной. И при этом она, как всегда, была элегантна, сдержанна и преисполнена чувства собственного достоинства.

Взглянув на него с ласковой улыбкой, Мадлен сказала:

– Я уже успела приготовить ужин. У нас на столе свежий хлеб, жареная свинина с морковью под соусом и печеные яблоки. Видите ли, я не очень-то хорошо готовлю, особенно английские блюда, так что не могу дать никаких гарантий, что будет вкусно.

Томас усмехнулся и, шагнув к ней, сказал:

– Я умираю от голода, так что проглочу все, что вы мне предложите.

Мадлен окинула его критическим взглядом:

– Вы промокли насквозь. Может быть, вам сначала переодеться?

Томас покачал головой:

– Я голоден. – «И не хочу от тебя уходить», – добавил он мысленно. – Да... а почему вы сами готовите? Разве Бет сегодня не приходила?

Мадлен молчала. Томас пристально посмотрел на нее, и она, вспыхнув, отвернулась.

– Видите ли, Томас... Я отослала ее домой несколько часов назад. Ей нечего здесь делать. Она слишком молода и очаровательна, чтобы порхать по коттеджу. Думаю, у нее найдутся более интересные занятия на этот вечер. – Мельком взглянув на него, Мадлен направилась на кухню.

«Что она имеет в виду? – спрашивал себя Томас. – И почему употребила такое странное слово – «порхать»? Может быть, я ослышался»?

– Вы сказали... «порхать»? – переспросил он. Мадлен не ответила. Она уже гремела на кухне кастрюлями и сковородками. Томас направился к ней.

– Мадлен, почему вы сказали «порхать»? Я не ослышался?

Она стояла у плиты. Не глядя на него, пробормотала:

– Просто я ревную, Томас.

Томас ухватился за спинку стула – ему казалось, что если бы он не сделал этого, то не устоял бы на ногах. Мысли его путались, и он никак не мог придумать ответ, не знал, как реагировать на подобное признание.

Неужели Мадлен действительно ревнует его к дочери викария? Может, она шутит? Похоже, что нет. Да, разумеется, не шутит. Она, как всегда, говорит искренне. Только почему же она ревнует?..

– Мадлен, но почему? – спросил он наконец. По-прежнему стоя к нему спиной, она пожала плечами. Потом вдруг заговорила:

– Потому что она молода и очень вам предана. Я понимаю, вы снова захотите жениться, но мне кажется, эта девица вам не подходит. Она слишком наивна для такого опытного мужчины, как вы. Было бы лучше, если бы вы поискали себе другую. И потом я же ее не уволила. Мне просто не хотелось, чтобы она сегодня была здесь.

Томас молча опустился на стул. «Это просто поразительно! – думал он, глядя на стоявшую перед ним женщину. – Она ревнует меня к молоденькой провинциальной девице. Ведь Бет семнадцать или восемнадцать, а мне почти сорок. Возраст, конечно, большого значения не имеет, но зачем мне наивная девочка, когда я могу общаться с такой очаровательной и умной женщиной, как Мадлен?»

Томас в недоумении покачал головой. Мадлен ревнует... Невероятно!

Взъерошив еще влажные волосы, он откашлялся:

– Мэдди, вы единственная женщина, которая меня интересует.

Она наконец-то повернулась к нему и кокетливо улыбнулась.

– Но, Томас, я ведь не молода и не наивна, и, естественно, на таких, как я, не женятся.

Он тяжело вздохнул и пробормотал:

– А что вас заставляет думать, что я захочу жениться? Мадлен уставилась на него в изумлении:

– Но вы же джентльмен. Следовательно, вам нужна жена. Если вы захотите снова жениться, вам понадобится женщина вроде Бет. Только я считаю, будет лучше, если вы найдете кого-то постарше.

– Вот как? Вы действительно так думаете? Она кивнула:

– Разумеется. Конечно, я со временем уеду, и ваше дело, как вы будете потом жить. Но пока я живу в одном коттедже с вами, я не хочу смотреть, как вы флиртуете с этой девчонкой. Меня это почему-то раздражает.

Он?! Флиртует?! Может, она все-таки шутит? Нет, похоже, говорит серьезно. Но конечно же, говорит глупости.

Томас чувствовал, что ему необыкновенно приятно слушать эти глупости.

Взглянув Мадлен в глаза, сказал:

– Бет просто вежлива и предупредительна, не более того. И поверьте, я никогда не стал бы за ней ухаживать, потому что равнодушен к ней. – Понизив голос до шепота, он продолжал: – Мадлен, я думаю о вас. Да, только о вас.

Она чуть побледнела и робко улыбнулась.

Потом в ней что-то изменилось: на лице ее появилось выражение решительности, и она, отвернувшись к плите, энергично помешала ложкой в кастрюле, затем отложила ложку и принялась развязывать тесемки передника.

Затем Мадлен снова повернулась к Томасу – и у него перехватило дыхание. Ее глаза, голубые, как небо, смотрели на него необыкновенно ласково. Немного помедлив, она бросила передник на пол и молча подошла к нему. Потом развязала ленту, которой были перехвачены ее волосы, и, склонившись над Томасом, стала пристально вглядываться в его лицо, словно пыталась разглядеть каждую черточку.

Томас почувствовал на щеке ее дыхание, и ему показалось, что он вот-вот задохнется – горло сдавило, и сердце бешено колотилось.

Закрыв глаза, Мадлен склонилась еще ниже, и Томас тоже прикрыл глаза – он ожидал, что она сейчас коснется его губ обжигающим поцелуем. Но в следующее мгновение он вдруг почувствовал, как Мадлен легонько провела языком по шраму.

Томас прерывисто вздохнул. Ничего подобного он не ожидал. И эта нечаянная ласка наполнила его душу восторгом. «Если это сон, – думал он, – то такого чудесного сна я еще никогда не видел, а если смерть, то это самая замечательная смерть – лучшей не пожелаешь».

– Томас... – прошептала Мадлен.

Не в силах более сдерживаться, он привлек ее к себе и запустил руки в густые шелковистые волосы – ему уже давно хотелось прикоснуться к этим роскошным прядям, сейчас струившимся меж его пальцев.

Отыскав губы Мадлен, он впился в них страстным поцелуем, и она, тихонько застонав, ответила на его поцелуй. От нее пахло яблоками и вином, и от этого чудесного запаха кружилась голова, а желание нарастало с каждой секундой.

Томас потянулся к ее груди, однако Мадлен отстранила его руку и, высвободившись из объятий, пристально взглянула ему в глаза. И почти тотчас же рука ее прикоснулась к его отвердевшей плоти.

– Мадлен... – выдохнул Томас.

– Тихо... – Она приложила палец к его губам.

По-прежнему глядя ему в глаза, Мадлен принялась расстегивать пуговицы на его брюках. Наконец пальчики ее добрались до нижнего белья из тонкого хлопка, и Томас непроизвольно вздрогнул. Мадлен не убрала руку, напротив, принялась стаскивать с него белье.

Он оцепенел. «А что, если... Ведь у нее было много мужчин, что, если ей сейчас покажется, что я недостоин ее?» – промелькнуло у Томаса. От этой мысли его бросило в жар; ему казалось, что сердце его вот-вот выскочит из груди.

В следующее мгновение Мадлен опустила глаза и принялась разглядывать Томаса без всякого стеснения. Он по-прежнему не шевелился. И не мог вымолвить ни слова. Впрочем, это не имело значения – ведь он все равно понятия не имел, что сказать.

Наконец Мадлен подняла голову и с улыбкой проговорила:

– Ты замечательный мужчина, Томас.

Он судорожно сглотнул. Даже если Мадлен говорила неправду, все равно он почувствовал, что она желает его, и это было необыкновенно приятное ощущение. Когда она положила руку на его восставшую плоть, Томас с трудом удержался от стона.

Мадлен принялась поглаживать его кончиками пальцев и ласкать. А потом случилось невероятное: опустившись на колени, она наклонила голову с явным намерением поцеловать его.

Томас не верил своим глазам. Не мог поверить, что это происходит именно с ним. Женщина, которую он любил всем сердцем, самозабвенно ласкала его. Да, она покрывала поцелуями его горячую плоть и по-прежнему поглаживала кончиками пальцев.

Запустив руки в ее волосы, Томас закрыл глаза и прошептал:

– Мадлен, о, Мадлен...

Она тихонько вздохнула, на мгновение подняла голову, а потом снова принялась ласкать его. Еще немного – и Томас не совладает с собой. Он попытался осторожно отстранить Мадлен, но она не позволила ему это сделать.

– Тебе же приятно, Томас, – прошептала она. И он сдался – всецело отдался наслаждению. Мадлен продолжала ласкать его, и Томас наконец-то прерывисто застонал и, откинувшись на спинку стула, закрыл глаза.

– Мэдди, о, Мэдди... – прохрипел он, содрогаясь всем телом. В следующее мгновение произошло то, что должно было произойти. Из горла Томаса вырвался крик, он вцепился в волосы Мадлен – и тотчас же затих в изнеможении.

Секунда проходила за секундой, и постепенно возникало ощущение неловкости. Наконец Мадлен подняла голову, взглянула на Томаса и тут же положила голову ему на колени. Томас почувствован прикосновение ее теплой щеки, хотя по-прежнему сидел с закрытыми глазами. Он все никак не мог отдышаться, не мог успокоить бешено колотившееся сердце, и ему не хотелось, чтобы минуты дивного наслаждения закончились.

Мадлен вновь подняла голову и, пристально посмотрев на него, тихо проговорила:

– Я хочу тебе кое в чем признаться, Томас.

Он открыл глаза и молча погладил ее по голове. Улыбнувшись, Мадлен продолжала:

– Я только однажды это делала, да и то только потому, что меня об этом попросили. И мне не понравилось. Но сегодня я получила истинное наслаждение, потому что делала это для тебя. Ты понимаешь?

Томас внимательно посмотрел на нее и улыбнулся.

– Да, понимаю, – хрипло прошептал он. Мадлен в смущении потупилась:

– Да, только однажды... Поэтому я ужасно боялась... что не получится.

Томас снова погладил ее по волосам:

– Это было замечательно, Мэдди.

– Значит, тебе понравилось?.. Томас улыбнулся:

– Мне все в тебе нравится.

Мадлен тихонько рассмеялась. Она прекрасно знала, что Томас всегда говорит то, что думает. И ей вдруг захотелось крепко обнять его и прижаться к нему.

– И ты тоже мне нравишься. Ужасно нравишься, Томас. Он осторожно провел ладонью по ее щеке, и Мадлен, наслаждаясь этой лаской, прикрыла глаза. Потом, снова взглянув на Томаса, с надеждой в голосе спросила:

– Значит, теперь ты согласишься стать моим любовником?

Томас лукаво улыбнулся:

– Да, теперь соглашусь. – Помолчав, он добавил: – Но мне бы не хотелось торопиться.

«Почему он так сказал? – думала Мадлен. – Может, из-за своей ноги? Ничего, со временем перестанет стесняться». Она решила, что сейчас не стоит с ним спорить.

Томас поерзал на стуле, и Мадлен поняла, что ему стало неловко: ведь он по-прежнему был обнажен от пояса до бедер.

– Пойду приведу себя в порядок, – сказала Мадлен вставая. – А потом мы поужинаем. – Оправив юбки, она подняла с пола передник и перебросила его через спинку стула. – Я встречалась с Ротбери. Очень интересная встреча... Расскажу тебе о ней за ужином. Этот человек – паук, Томас.

Он хмыкнул и принялся натягивать брюки.

– Паук? А я думал, барон тебе понравится. Мадлен посмотрела на него с удивлением:

– Если бы барон не занимался неблаговидной и незаконной деятельностью и если бы жил во Франции, думаю, он мог бы мне понравиться. Но не здесь.

– Не здесь? – переспросил Томас.

«И не сейчас», – мысленно добавила Мадлен. Ею вновь овладело замешательство: она не понимала своего отношения к Томасу. С тех пор как Мадлен с ним познакомилась, ее мнение о нем и отношение к нему менялось несколько раз. Решив пока не ломать над этим голову, она сказала:

– Не помешаешь соус? Не хочется, чтобы он пригорел. Томас кивнул:

– Да, конечно. Помешаю.

Мадлен уловила в его интонации некоторое недоумение, но сделала вид, что ничего не заметила. Перехватив волосы лентой, она направилась к двери, но тут же остановилась и, обернувшись, с беспокойством посмотрела на Томаса.

– По-моему, он что-то заподозрил. Потому что сказал, что расспрашивал о тебе в Истли, но якобы там никто тебя не знает.

Мадлен не хотелось, чтобы Томас подумал, что она не доверяет ему, однако она надеялась услышать какие-то объяснения. Но Томас молчал. Молчал, уставившись в пол.

– Видишь ли, Мадлен, – пробормотал он наконец, – из-за своего увечья я стал затворником и почти никого в Истли не знаю. Меня, разумеется, тоже знают очень немногие. К тому же я живу на окраине городка и практически не выхожу из дома. Поэтому неудивительно, что барону ничего не удалось обо мне узнать!

Ему было необыкновенно трудно произносить эти слова, и Мадлен прекрасно его понимала. Решив прекратить разговор на эту тему, она лишь осмелилась спросить:

– Тебя совсем не беспокоит то, что барон тебя подозревает?

Томас отрицательно покачал головой:

– Абсолютно не беспокоит. Барон нервничает, но вряд ли он что-то знает. Во всяком случае, он не знает ничего определенного.

Мадлен немного помолчала, прислушиваясь к стуку дождя по крыше. Потом вновь заговорила:

– Томас, а когда ты мне расскажешь, что случилось с твоими ногами?

Он в задумчивости провел ладонью по подбородку:

– Скоро расскажу.

Мадлен взглянула на него с ласковой улыбкой и прошептала:

– А ты сыграешь со мной вечером в шахматы?

Томас наконец-то поднял голову, и взгляды их встретились.

– Непременно сыграю, Мадлен. Интересно, сколько тебе потребуется партий, чтобы меня обыграть?

Она снова улыбнулась:

– Мне начинает казаться, что очень много. Да, Томас, очень много...

Глава 13

Близилось Рождество, и в Уинтер-Гарден повсюду чувствовалось радостное возбуждение – обитатели городка готовились к празднику. На площади постоянно исполнялись рождественские гимны для прохожих, желавших послушать, в церкви звонили в колокола, а дети хлопали хлопушками и собирали ветки сосен и остролиста, чтобы сделать из них венки и повесить над каминами и дверьми.

Мадлен приготовила французское угощение – шоколадные конфеты в форме шариков; она намеревалась подарить их своим знакомым. Некоторые из них принимали конфеты с удовольствием и искренне благодарили за подарок. Другие поручили принять подарки своим дворецким – именно так поступили леди Клер и миссис Беннингтон-Джонс; причем ни той ни другой якобы не было дома. Дездемона, очевидно, тоже пряталась, но ей было проще: беременность – великолепный предлог для того, чтобы уклониться от встречи с визитером.

Мадлен с Томасом продолжали свое расследование, но особых успехов не добились. После знакомства с бароном прошло уже две недели, и за это время они не узнали ничего нового. Несколько раз они среди ночи ходили по знакомой тропинке к озеру, но не заметили ничего подозрительного. Мадлен чувствовала, что Томас не очень-то торопится закончить расследование, и не могла понять, в чем причина подобной медлительности. Она долго об этом размышляла и в какой-то момент вдруг поняла, что ей тоже не хочется спешить. С каждым днем Мадлен все больше привыкала к Томасу. Да и Англию она очень любила, считала ее своей родиной и была рада любому предлогу, чтобы оставаться на английской земле как можно дольше.

За последние две недели она очень сблизилась с Томасом – в самом обычном значении этого слова. Долгие часы они проводили вместе: читали или писали письма в приятной тишине, гуляли по городку либо наносили визиты немногочисленным знакомым и почти каждый вечер играли в шахматы либо просто беседовали. Томас пока еще не рассказывал ей о своей личной жизни – а она не расспрашивала, – однако частенько рассказывал о своем сыне, которого очень любил. Мадлен ужасно хотелось расспросить Томаса о тех годах его жизни, которые причинили ему страдания, но что-то – она сама не знала, что именно, – заставляло ее удерживаться от вопросов. Впрочем, она понимала, что со временем он обязательно обо всем ей расскажет. Мадлен почему-то была уверена: им еще долго жить под одной крышей; это ее нисколько не беспокоило, у нее не было ни малейшего желания расставаться с Томасом.

Беспокоило ее совсем другое: хотя Мадлен жаждала стать любовницей Томаса, ей вовсе не хотелось к нему привязываться, тем более влюбляться в него. Это могло бы причинить ей боль при расставании, да и ему тоже. Мадлен пока не знала, насколько глубоки его чувства к ней, но начала подозревать, что у Томаса весьма серьезные намерения. Иногда, когда она ловила на себе его любящий взгляд, ей даже становилось не по себе. При этом черты его лица как бы смягчались, а в глазах отражались те мысли и чувства, которые он не желал высказывать.

Они еще не стали любовниками, и после того памятного вечера в кухне Томас ее даже ни разу не обнял, хотя она постоянно пыталась его обольстить. Правда, он два раза поцеловал ее, но оба раза прерывал поцелуй – видимо, опасался, что страсть захлестнет его и ему уже не удастся остановиться.

Мадлен ужасно устала от всех этих игр. Она страстно желала Томаса и решила, что сегодня, в канун Рождества, он непременно станет ее любовником, чего бы ей это ни стоило. Канун Рождества – время делать подарки, и она намеревалась получить свой, самый желанный.

– Мне бы хотелось узнать, как случилось, что ты стала работать на англичан, – неожиданно заговорил Томас.

Сидя на диване перед камином, в котором весело потрескивали поленья, они потягивали бренди после восхитительного ужина (жареный гусь, начиненный луком и шалфеем, тыква, сливовый пудинг и холодный шоколадный фадж[4]; остатки ужина было решено прикончить на следующий день, после посещения рождественской службы. Был поздний вечер, и последние два часа Томас рассказывал о своих предыдущих расследованиях. Мадлен слушала, затаив дыхание. Оказалось, что Томас – удивительный человек и едва ли за последние десять лет кто-нибудь сделал больше для блага Англии, чем он.

«Что ж, теперь, очевидно, моя очередь рассказывать», – подумала Мадлен. С улыбкой взглянув на Томаса, она сказала:

– После ваших историй, мистер Блэквуд, мои покажутся невероятно скучными.

Томас сделал глоток бренди и тоже улыбнулся.

– И все-таки расскажи, – попросил он.

Мадлен какое-то время в задумчивости смотрела на янтарный напиток в своем бокале. Наконец, собравшись с мыслями, заговорила:

– У меня было не слишком веселое детство, Томас. Моя мать презирала меня, хотя вовсю использовала в качестве прислуги. В шестнадцать лет в свободное время я начала танцевать на сцене, чтобы заработать хоть какие-то деньги, правда, это случалось нечасто. Но становиться проституткой я упорно не желала, в основном потому, что прекрасно видела, какой стала моя мать. Мне хотелось самой себя содержать, но я не знала, как этого добиться.

– Твоя мать была проституткой? – спросил Томас. Мадлен покачала головой:

– Она отдавалась за опиум, когда ей требовалась очередная порция, а денег не было. Во время этих свиданий я часто сидела в соседней комнате и все слышала.

Томас тяжко вздохнул, а Мадлен между тем продолжала:

– На сцене я зарабатывала очень мало. К тому же приходилось терпеть приставания всяких гнусных личностей. Я научилась не обращать на это внимания. Мне удавалось припрятать почти все заработанные деньги, так что мать о них не знала. Проработав четыре года, я скопила достаточно, чтобы уйти от нее, и когда мне исполнилось двадцать, я наконец смогла это сделать. – Мадлен вздохнула. – Как же она ненавидела меня за это, Томас! Когда я закрывала за собой дверь, вслед мне неслась площадная брань, и не потому, что мать так уж беспокоилась за меня, а потому, что она лишилась прислуги. Ведь я дотаскивала ее, пьяную, до кровати, убирала в доме, чинила одежду, готовила, мыла посуду. Я не видела ее девять лет, и, должна признаться, за все эти девять лет я не скучала по ней ни дня.

Мадлен внезапно умолкла и пригубила из своего бокала.

– Значит, тебя никто не любил? – пробормотал Томас.

Мадлен молчала. Снова пригубив из бокала, она взглянула на Томаса. Его светло-карие глаза смотрели на нее с таким пониманием и с такой теплотой, что у нее сжалось сердце. Протянув руку, он провел ладонью по ее волосам и тихо вздохнул.

– Единственным человеком, который искренне любил меня, был мой отец, – прошептала Мадлен.

Томас внимательно посмотрел на нее:

– Наверное, тяжело в таком юном возрасте лишиться любимого человека?

Мадлен стало не по себе. Ей не хотелось говорить на эту тему – слишком уж тягостными были воспоминания.

– Я видела его всего лишь несколько раз. Но мне кажется, мысль о том, что в один прекрасный день он приедет за мной и заберет меня в Англию... Мне кажется, мысль об этом делала меня счастливой все детские годы. Когда я узнала, что он умер, во мне словно что-то умерло вместе с ним. Казалось, у меня украли все надежды и мечты. Именно в этот момент я и решила, что уйду от матери и стану сама себе хозяйкой. Моя нынешняя жизнь именно такая, какой я ее сделала. Я не желаю быть несчастной.

Томас кивнул:

– А вот меня родители любили. И мать, и отец. Но они уже давно умерли, и я плохо помню то время, когда жил с ними. Лишь отдельные эпизоды. Уильям меня обожает, но я ведь его отец, единственный близкий человек. Кроме меня, у него никого нет. И жена очень меня любила. Нас с ней поженили. Она приходилась мне дальней родственницей, и мы с детства знали друг друга и знали, что поженимся. Я тоже ее по-своему любил и очень тяжело переживал ее смерть. – Он пристально взглянул на Мадлен. – Наверное, меня все-таки больше любили, чем тебя. Но в этой любви не хватало... страсти.

Мадлен догадалась, что он имеет в виду женщин. Сердце ее болезненно сжалось, и она сделала еще один глоток из своего бокала. Томас так пристально смотрел на нее, что ей стало не по себе.

Он хочет понять, что она за человек. Он уже знает, кто она такая, и теперь ему хочется узнать, что она собой представляет. Невеселое прошлое превратило ее в сильную независимую женщину, и эта независимость гораздо важнее для нее, чем любовь, которой у нее никогда и не было.

Мадлен поставила бокал на чайный столик и продолжила свой рассказ:

– В двадцать лет я покинула Францию. Отправилась в Англию, чтобы познакомиться с родственниками отца. Меня приняли без особой теплоты. Что ж, ничего удивительного. Ведь я для них чужая. Наполовину француженка, к тому же незаконнорожденная. Со мной были вежливы, но не более того. Я пробыла там три недели. Затем отправилась в ведомство сэра Райли в поисках работы.

Томас поморщился. Заметив это, Мадлен усмехнулась.

– Я все понимаю, – кивнула она. – Сейчас, оглядываясь назад, я и сама удивляюсь своей дерзости. Все едва ли не смеялись мне в лицо. Но я проявила настойчивость и продолжала ходить к сэру Райли. Донимала его в течение многих недель. Наконец поняла, что он ни за что не возьмет к себе женщину, особенно француженку, и вернулась во Францию. Но я поклялась, что сделаю для блага Англии все, что смогу. Это было девять лет назад, а кажется... что вчера.

Три года я работала самостоятельно. По крупицам собирала информацию, интересовавшую, как мне казалось, английское правительство, и отправляла ее сэру Райли с припиской: «С наилучшими пожеланиями от француженки». – Глаза Мадлен лукаво блеснули. – Он знал, кто ему пишет, и мне это было приятно. Днем я жила жизнью парижской светской львицы: при помощи всевозможных уловок заводила нужные знакомства и становилась любовницей тех влиятельных персон, которые могли быть мне полезны. Я стала такой, какой хотела стать. Полагаю, что из меня получилась лучшая актриса, чем из матери.

Мадлен взглянула Томасу прямо в глаза. Он нисколько не был шокирован ее откровениями, и Мадлен решила рассказать ему все. Она поняла: Томас не станет судить ее слишком строго.

– Время от времени я танцевала в вонючих прокуренных залах, – продолжала Мадлен. – Пьяные мужчины бросали мне деньги и делали недвусмысленные предложения. К счастью, те влиятельные люди, с которыми я имела дело днем, не имели ничего общего с завсегдатаями ночных заведений, где приходилось танцевать. Мне нужны были деньги, и я знала, что сэр Райли в конце концов возьмет меня к себе. Когда – лишь вопрос времени.

Закинув ногу на ногу, Томас заметил:

– Довольно наивно, тебе не кажется? Мадлен пожала плечами:

– Да, я была очень наивной. И необыкновенно самоуверенной.

Томас сделал глоток бренди и кивнул:

– Продолжай, пожалуйста.

Мадлен медлила. Но, решив быть откровенной до конца, вновь заговорила:

– Как-то раз, лежа в постели с овдовевшим французским дипломатом, я узнала удивительную новость. Разумеется, этот дипломат понятия не имел, кто я такая, за что впоследствии и поплатился. Так вот, он рассказал мне, что Бодро и Шартран, французские агенты, арестованные англичанами, намеревались бежать – сообщники должны были устроить им побег во время перевозки из лондонского зала суда в Ньюгейтскую тюрьму. Да, их намеревались освободить, даже если для этого потребовалось бы применить силу. – На губах Мадлен заиграла дьявольская усмешка. – Именно за такой информацией я и охотилась целых три года. Столь важные сведения нельзя было передавать сэру Райли в письменной форме, поэтому я отправилась в Лондон – всего на два дня. Несколько часов я дожидалась в холодном и мрачном холле, и наконец сэр Райли соизволил принять меня. Мой приезд удивил и даже позабавил его. Однако, узнав, что привело меня в Лондон, он сделал соответствующие выводы.

Во всяком случае, когда мне стало известно, что люди, участвовавшие в подготовке побега, арестованы, а Шартран и Бодро в тюрьме, я поняла: мне удалось доказать сэру Райли свою полезность. Вскоре меня встретил возле моего дома в Париже один англичанин, и через двадцать четыре часа я стала Мадлен Дюмэ, вдовой мифического Жоржа Дюмэ. Меня направили в Марсель, где началась моя карьера...

Томас улыбнулся:

– В ведомстве сэра Райли тебя прекрасно знают. Более того, очень ценят и восхищаются тобой.

Мадлен знала об этом, но все же похвала Томаса чрезвычайно обрадовала ее.

– Даже невзирая на то, что я француженка? – спросила она.

– Особенно потому, что ты француженка.

Лучшего комплимента Мадлен еще не доводилось слышать. Подавшись к собеседнику, она взяла его за руку и легонько сжала ее. Потом вдруг воскликнула:

– Томас, я обожаю свою работу! А без нее не смогла бы прожить – ведь только так я могу приносить пользу Англии, стране, которую считаю своей родиной. И я совершенно сознательно веду такую жизнь, потому что твердо знаю: в этом мое предназначение. Так будет всегда, и ничего другого мне от жизни не нужно. Ведь любовь... она приходит и уходит.

Наверное, целую минуту Томас молча смотрел на нее. Смотрел так пристально, словно пытался заглянуть ей в душу. От этого взгляда Мадлен стало не по себе, и она невольно отодвинулась.

Томас вдруг нахмурился:

– Мне кажется, что для тебя любовь быстротечна, потому что ты никогда не впускала ее сюда... – Он коснулся ее виска кончиками пальцев. – И сюда. – Рука его скользнула к ее груди. – И я абсолютно уверен: если этого не произойдет, ты будешь прекрасной шпионкой, но никогда не сможешь жить полной жизнью, никогда не станешь по-настоящему счастливой. А пока что... Уверяю тебя, Мадлен, пока что ты сама себя не понимаешь. И очень ошибаешься, если думаешь, что знаешь, в чем твое предназначение.

Мадлен почувствовала, как по спине у нее пробежали мурашки. Слова Томаса ошеломили ее, хотя ей казалось, что она не вполне его понимает. Впрочем, она не раз убеждалась: мужчин иногда не так-то просто понять.

– Но ведь сейчас меня никто не любит, – пробормотала она. – Однако я вполне довольна своей жизнью и даже счастлива. Я же сказала: мне больше ничего от жизни не нужно.

Томас тяжко вздохнул:

– Ты меня не поняла, Мадлен. Тебе никогда не удастся узнать, любит ли тебя кто-то или нет, потому что ты не открыта для любви. И тебе ничего от жизни не нужно, потому что ты сама себя еще не знаешь. Пойми, твоя служба – это только часть жизни. Без любви жизнь не может быть полной. Томас придвинулся поближе к Мадлен, теперь она чувствовала исходившее от него тепло и видела, как в его глазах отражается пламя камина.

– Благодаря службе ты имеешь средства к существованию. – Томас провел пальцем по ключице Мадлен. – Возможно, служба удовлетворяет твое тщеславие. Но только любовь наполняет душу необыкновенно сладостным чувством. И если ты умрешь, не изведав его, то ты никогда не познаешь истинную радость жизни.

Сердце Мадлен на секунду остановилось, а потом вдруг забилось в бешеном ритме. Томас смотрел на нее все так же пристально, и Мадлен внезапно почувствовала, что ей хочется вскочить с дивана и убежать – броситься в свою комнату... или даже вернуться домой, во Францию. И в то же время ей безумно хотелось обнять Томаса, крепко прижать к себе и никуда не отпускать.

Тут Томас вдруг поднял руку и осторожно провел большим пальцем по ее нижней губе.

Мадлен замерла; она не ожидала ничего подобного.

– У меня для тебя кое-что есть, – прошептал Томас. – Рождественский подарок.

Мадлен по-прежнему смотрела в его восхитительные глаза. Она не в силах была отвести от них взгляд и не знала, что сказать.

Медленно, словно нехотя, Томас отстранился и встал. Одним глотком осушив свой бокал, он направился к лестнице, ведущей в его комнату. Поднялся по ней, а через минуту спустился с большой белой коробкой, перевязанной голубой шелковой лентой.

Протянув к коробке руку, Мадлен вдруг почувствовала смутное беспокойство.

Томас внимательно посмотрел на нее и сказал:

– Только обещай, что не станешь отказываться от подарка.

Мадлен хотелось как-нибудь отшутиться, но она сдержалась и с серьезнейшим видом проговорила:

– Разумеется, не стану. Зачем же отказываться? Томас усмехнулся и уселся рядом с Мадлен, так близко, что их колени соприкоснулись.

Мадлен проворно развязала бант, отложила ленту в сторону, подняла крышку коробки и... замерла в изумлении.

В коробке лежало чудесное шерстяное пальто, белое и мягкое, словно лебединый пух, с рукавами, воротником и капюшоном, отороченными роскошными черными соболями. Мадлен осторожно вытащила пальто и, прижимая его к груди, поднялась с дивана. Оно доходило ей до щиколоток и было сшито в талию, то есть должно было плотно облегать фигуру. От ворота и до коленей тянулся ряд больших черных пуговиц. В коробке еще лежала большая белая муфта, тоже отороченная собольим мехом.

Мадлен на несколько секунд лишилась дара речи.

– Ну как, нравится? – в смущении пробормотал Томас.

– Ой, Томас... – прошептала Мадлен, – это просто...

– Красивая, элегантная и очень нужная тебе вещь, – улыбнулся Томас.

– Да, очень красивая.

– Как и ты сама, – прошептал он.

Мадлен все еще не могла прийти в себя. Глядя на пальто, она пролепетала:

– Ты купил это... для меня? Томас рассмеялся:

– Разумеется. Я решил, что тебе нужно что-нибудь более теплое, чем твой дорожный плащ. У меня скопилось немного денег, и мне захотелось потратить их на тебя.

Мадлен уже давно ничего не дарили, а таких замечательных подарков вообще никогда не делали. Взглянув на Томаса, она сказала:

– Великолепный подарок, но это слишком...

– Ты сказала, что не станешь отказываться, – перебил Томас. – И я очень этому рад.

Мадлен почувствовала, что ее загнали в угол. Однако у нее имелся еще один предлог, чтобы отказаться от подарка.

– Но такое пальто мне понадобится только в Англии и только этой зимой. Боюсь, потом мне уже не придется его носить.

Губы Томаса изогнулись в улыбке. Пристально глядя на Мадлен, он проговорил:

– Может случиться так, что ты, Мэдди, пробудешь в Англии гораздо дольше, чем предполагаешь.

Мадлен смотрела на него как зачарованная. Она почувствовала, что у нее перехватило дыхание, а по телу разливается жар. На нее накатила волна желания, и ей вдруг пришло в голову, что столь острого желания она еще никогда не испытывала.

– У меня тоже есть для тебя подарок, – проворковала Мадлен.

Брови Томаса поползли вверх.

– Вот как?

Аккуратно сложив пальто, Мадлен положила его в коробку и осторожно поставила ее на пол, под чайный столик. Затем, подбоченившись, повернулась к Томасу.

Он по-прежнему не сводил с нее глаз, и Мадлен решила, что пора действовать.

Она принялась медленно расстегивать платье, и Томас внимательно следил за каждым ее движением.

– Не слишком ли ты торопишься? – спросил он с едва заметной усмешкой.

«Он не сказал «нет», – промелькнуло у Мадлен. – И не заявил, что у него какое-то срочное дело».

Склонив голову к плечу, она тихонько рассмеялась:

– Обещаю действовать помедленнее, Томас.

Мадлен сейчас не собиралась раздеваться. Она чувствовала, что время для этого еще не настало. Обнимая Томаса обеими руками, она крепко прижалась к нему и уселась ему на колени – так, чтобы юбки задрались повыше. Поерзав у него на коленях, Мадлен почувствовала, что он уже возбужден, и с лукавой улыбкой заметила:

– В один прекрасный день, мистер Блэквуд, я намерена увидеть вас полностью обнаженным.

– В один прекрасный день, дорогая моя Мадлен, я намерен тебе это позволить.

Снова улыбнувшись, Мадлен распахнула ворот платья и прошептала:

– Вот мой тебе подарок.

Наклонившись, Мадлен прильнула губами к его губам. Он тотчас же обнял ее, и она, еще крепче к нему прижавшись, почувствовала, что его желание возрастает с каждой секундой, а дыхание с трудом вырывается из груди.

Мадлен провела языком по губам Томаса, а он поглаживал ее по спине. Потом ладонь его легла на бедро Мадлен, и она тихонько застонала. Руки Томаса скользнули выше, и ладони накрыли ее упругие груди. Соски тотчас же отвердели, и Мадлен снова застонала. Не в силах более сдерживаться, она принялась энергично приподниматься и опускаться, касаясь ягодицами восставшей плоти Томаса. Прерывисто дыша, он поглаживал ее груди и легонько теребил соски. Наконец, опустив руки, вновь провел ладонями по бедрам Мадлен. Тут она вдруг чуть отстранилась, словно просила его не медлить. Томас впился поцелуем в губы Мадлен, и рука его скользнула ей под платье.

– О Господи, Мэдди, – прошептал он, прерывая поцелуй, – да на тебе же ничего нет...

Улыбнувшись про себя, Мадлен принялась покрывать поцелуями его шею, щеки, подбородок, губы.

– Просунь руку подальше, Томас, и ты найдешь мой подарок, – прошептала она, касаясь губами его теплой, чуть шероховатой от щетины щеки. – Этот подарок ждал тебя весь день.

Собравшись с духом, Томас сделал то, о чем просила Мадлен. Но он делал это так медленно, что ей казалось, она умрет от остроты желания. Мадлен едва сдержалась – ей хотелось схватить руку Томаса и притянуть к тому месту, которое жаждало его прикосновений.

Когда его пальцы коснулись ее лона, Мадлен тихонько застонала, словно призывая Томаса действовать смелее.

И он тотчас же откликнулся на этот призыв – ласки его стали более настойчивыми. Другой рукой он поглаживал груди Мадлен и легонько теребил соски.

Наслаждаясь этими ласками, Мадлен стонала, покусывала губы Томаса и поглаживала его мускулистую грудь. Наконец она поняла, что больше не выдержит, и, немного отстранившись, пристально взглянула на Томаса. Несколько мгновений Мадлен смотрела прямо ему в глаза. Затем, опустив руку, принялась расстегивать пуговицы на его брюках. И на сей раз Томас не противился – более того, он сам расстегнул последние пуговицы. Мадлен чуть привстала, чтобы он мог стащить с себя брюки. А потом сделала то, о чем давно мечтала, – прикоснулась своим влажным лоном к его восставшей плоти.

И это прикосновение оказалось настолько сладостным, что Томасу показалось, он не выдержит. Он заставил себя не закрывать глаз и, глядя в искаженное страстью лицо Мадлен, вновь коснулся пальцами крошечного бутона, средоточия ее желания.

Раскрасневшаяся, переполненная желанием, Мадлен с наслаждением принимала его ласки. И вдруг сделала нечто неожиданное: распустила волосы, а затем принялась поглаживать свою грудь и пощипывать соски. При этом она пристально смотрела в глаза Томасу.

У него перехватило дыхание. Ничего подобного ему еще не приходилось видеть. Судорожно сглотнув, он попытался сдержаться и не утратить самообладания. Томас твердо решил: сегодня он овладеет Мадлен и именно таким образом достигнет вершины блаженства – никак не раньше.

Тут Мадлен запрокинула голову и, прерывисто застонав, уже не глядя на Томаса, принялась приподниматься и опускаться, то и дело прикасаясь лоном к его восставшей плоти.

Томас почувствовал, что больше не сможет сдерживаться. Сейчас это произойдет, сейчас исполнится его самое сокровенное желание.

– О, Мэдди... – прошептал он.

Мадлен тотчас же все поняла. Приподнявшись, она обхватила пальцами его возбужденную плоть.

– Как же долго я ждал... – пробормотал Томас, закрывая глаза.

Не проронив ни звука, Мадлен стала медленно опускаться. Из груди Томаса вырвался стон – он наконец-то почувствовал, что вошел в нее.

Поцеловав его в губы, она прошептала:

– Какое блаженство...

Томас снова застонал; ему казалось, что если бы Мадлен позволила, то он бы остался в ней навсегда.

Закрыв глаза, она начала двигаться, и он вторил ее движениям. Мадлен наклонилась и снова его поцеловала – на сей раз поцелуй ее был долгим и страстным.

Прерывисто дыша, Мадлен двигалась все быстрее. Томас наконец открыл глаза и увидел, что она опять теребит свои соски. Это было необыкновенно возбуждающее зрелище. Он чувствовал, что каждое движение приближает его к вершине блаженства – Мадлен уверенно подводила его к этому мгновению.

Внезапно глаза ее широко раскрылись, и взгляды их встретились. Задыхаясь, она прошептала:

– Уже скоро, Томас... Скоро... Прошу тебя... О... о... о... Мадлен содрогнулась и громко застонала. Сжав ее бедра обеими руками, Томас прохрипел:

– И я тоже, Мэдди, я сейчас...

В следующую секунду из груди его вырвался протяжный стон, и он почти тотчас же затих в изнеможении. Чуть помедлив, Мадлен приподнялась, позволяя ему выйти из нее. Затем обняла и поцеловала. Томас тоже поцеловал ее и погладил по волосам. Не проронив ни слова, Мадлен прижалась к нему покрепче и уткнулась лицом ему в грудь.

Томас также молчал. Глядя на угасавший в камине огонь, он думал о том, что держит в объятиях любимую женщину и что это один из самых грустных моментов его жизни.

Глава 14

Стоя в спальне перед тусклым зеркалом, Мадлен придирчиво рассматривала свое отражение, чтобы убедиться, что туалет ее в полном порядке: Для бала она выбрала вечернее платье – единственное, которое еще ни разу не надевала со времени приезда в Уинтер-Гарден, – и ей хотелось произвести впечатление.

Фасон был весьма незамысловатый, но это белое шелковое платье смотрелось на ней великолепно (низкий круглый вырез, длинные узкие рукава и пышная юбка, ниспадающая до самого пола роскошными складками). Единственным украшением были темно-синие атласные оборки по подолу и крошечные бутоны роз из той же материи и того же цвета по декольте. Платье, хотя и простенькое, казалось элегантным и довольно эффектным.

Чуть подкрасив губы, Мадлен пощипала щеки, чтобы они раскраснелись, и поправила высокую прическу – сегодня она не стала заплетать косу, как делала это почти каждый день. Теперь оставался последний штрих – капелька духов и жемчужные серьги.

Мадлен очень надеялась, что Томас оценит ее старания. Хоть ей и не хотелось в этом признаваться, но в глубине души она понимала, что наряжается в основном для того, чтобы произвести впечатление на Томаса.

Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, Мадлен подхватила свое новое шикарное пальто, взяла муфту и маленькую сумочку, в которую положила лишь губную помаду и льняной носовой платочек, погасила свет в своей спальне и направилась в гостиную, где ее уже ждал Томас.

В гостиной, освещенной лишь пламенем камина и тусклой лампой, царил полумрак. Томаса она увидела тотчас же, как вошла. И замерла у порога.

Он стоял у камина и указательным пальцем то поднимал, то опускал крышку музыкальной шкатулки – похоже, нервничал. Одет был во все черное – во всяком случае, Мадлен так показалось. Строгий черный костюм шел ему необыкновенно, в нем он был потрясающе красив.

Услышав, что она вошла, Томас обернулся, и Мадлен почувствовала, что у нее перехватило дыхание. Томас действительно был неотразим: тщательно причесанные волосы, резкие черты лица... и лучистые глаза, пристально смотревшие на нее.

Теперь Мадлен заметила, что не весь костюм Томаса черного цвета. На нем был темно-синий шелковый жилет, а под горлом – белый галстук, под цвет ее платья. «А может, он специально так оделся? – подумала она. – Нет, едва ли. Ведь Томас никогда не видел мое белое платье». Было очевидно, что вместе они смотрятся великолепно, и Мадлен очень этому порадовалась.

Он окинул ее взглядом – причем взгляд его немного задержался на груди, – и Мадлен почувствовала, что краснеет.

– Мне доводилось бывать на многих балах, – в задумчивости проговорил Томас, – но я никогда еще не видел такой красавицы, как ты. – Он покачал головой. – Ты сегодня восхитительна. Слов не хватает, чтобы описать... Просто дух захватывает, поверь мне, Мадлен.

Она просияла. Ей казалось, что слова Томаса согрели ее – словно солнце вышло из-за туч и залило ее теплым золотистым светом. Разумеется, многие мужчины восхваляли красоту Мадлен, однако ни один из них не говорил с такой подкупающей искренностью.

Если Томас пытался заставить ее в него влюбиться, то ему это удалось, он избрал верную тактику: броня, в которую Мадлен заковала свое сердце, дрогнула. И он, похоже, об этом догадывался. Голос его звучал настолько проникновенно, что Мадлен поняла: он тоже в нее влюблен. Это открытие ее обрадовало – и вместе с тем напугало до смерти.

Пытаясь скрыть свое волнение, она улыбнулась:

– По-моему, вам просто хочется заманить меня в постель, мистер Блэквуд, но вы боитесь прямо сказать об этом. Что ж, если ваши слова будут звучать убедительно, я, пожалуй, возражать не стану.

– Как еще мне убедить тебя, если не словами о том, что ты ослепительно прекрасна? – Томас подбоченился, отчего полы сюртука разошлись, и взору Мадлен открылась его широкая грудь. – Впрочем, попробую найти другие слова. Так вот, я уже несколько недель сгораю от желания увидеть тебя обнаженной.

Мадлен поджала губы, изображая негодование. Положив пальто и сумочку на диван, она подошла к Томасу почти вплотную:

– Вот это уже лучше, мистер Блэквуд. Возможно, я позволю вам меня раздеть... чуть позже.

Томас усмехнулся:

– Ну вот, вы заставили меня возбудиться, мадам. И это перед балом! Что ж, я готов простить вас за те... гм... неудобства, которые вы мне сейчас причинили, если вы клянетесь, что не дразните меня.

Мадлен прекрасно понимала, что это Томас ее дразнит, а не она его, и нисколько не рассердилась – он был просто обворожителен. Приложив ладонь к его груди, она сказала:

– Я вовсе не дразню тебя. Более того, Томас, я нисколько не кривлю душой, когда говорю, что при взгляде на тебя у меня тоже дух захватывает. Ты сегодня выглядишь потрясающе. Красив и элегантен... В общем, настоящий аристократ. Ты мне так нравишься, что я даже не знаю... что делать. – Она понизила голос до шепота. – Может, есть какие-нибудь предложения?

Томас пожал плечами:

– Говоришь, какие предложения?.. Так, значит, Мадлен, я тебе очень нравлюсь?

Она чуть не рассмеялась; было очевидно, что Томас с беспокойством ждет ответа на свой вопрос. «Что ж, не стоит держать его в неведении», – решила Мадлен.

Она вновь провела ладонью по его груди и прошептала:

– Если честно, то мне уже давно никто так не нравился. А может быть... никогда.

Мадлен поняла, что ее ответ произвел на Томаса впечатление. Он судорожно сглотнул и взглянул на нее с восхищением. Ей показалось, что он хотел ее обнять, но в последний момент почему-то сдержался, как сдерживался несколько дней назад. С самого Рождества Томас старался избегать ее, и Мадлен – хотя ей не хотелось в том признаваться – очень из-за этого беспокоилась.

Внимательно посмотрев на него, она спросила:

– Томас, почему в последнее время ты совсем меня не замечаешь?

Он отвернулся и снова принялся приподнимать и опускать крышку музыкальной шкатулки.

– Почему не замечаю? Я бы не стал употреблять это слово.

– Вот как? Может, ты просто был занят?

– Да, разумеется, – поспешно ответил он. Мадлен кивнула:

– Что ж, понятно... – Немного помедлив, она спросила: – Ты пишешь письма и наносишь визиты знакомым? Может, еще чем-нибудь занимаешься? Чем именно?

– Постоянно думаю о тебе, – повернувшись к ней, прошептал Томас.

Мадлен нисколько не сомневалась в его искренности. Глядя на него все так же пристально, она сказала:

– Тогда поцелуй меня. Докажи, что думаешь обо мне. А то мне начинает казаться, что я тебя больше не интересую...

Едва заметно улыбнувшись, Томас привлек Мадлен к себе и прикоснулся губами к ее губам. Поцелуй его был нежным и в то же время страстным – такого сладостного поцелуя Мадлен еще не доводилось испытывать. Закрыв глаза, она покрепче прижалась к Томасу и почувствовала, как бьется его сердце.

Когда он наконец отстранился, у Мадлен не было ни малейшего желания открывать глаза. Она снова прижалась к груди Томаса, и он вновь принялся целовать ее – теперь он покрывал поцелуями ее лоб, глаза и шею. Мадлен тихонько застонала. У нее от этих поцелуев кружилась голова, и ей хотелось, чтобы это никогда не кончалось.

– О чем ты сейчас думаешь, Мэдди? – неожиданно прошептал Томас.

– М-м... Думаю о том, что это восхитительно, – прошептала она в ответ. – Меня никогда так не целовали.

Томас внезапно отстранился, и Мадлен заглянула ему в глаза. Взгляд Томаса поразил ее – на нее еще никто так не смотрел. В его взгляде было все – и нежность, и любовь, и желание. Казалось, Томас боготворит ее и даже не пытается это скрыть. «Да, конечно же, он влюблен в меня», – подумала Мадлен.

Она провела кончиками пальцев по его губам и прошептала:

– Я боюсь этого, Томас. Он поцеловал ее пальцы:

– Знаю.

Мадлен вопросительно взглянула на него; ей казалось, что Томас хотел еще что-то сказать. Но он молчал, и она, решив взять себя в руки, отступила на несколько шагов. Томас не пытался ее удержать. Одернув сюртук, он проговорил:

– Нам пора идти, Мадлен. Нужно провести в особняке Ротбери как можно больше времени.

Мадлен молча кивнула и в смущении отвернулась. «Разумеется, расследование – самое главное для нас, – подумала она. – Как же я могла об этом забыть?»

Томас помог Мадлен надеть пальто, затем и сам оделся. Минуту спустя они молча вышли из дома.

Глава 15

Оказавшись в особняке барона Ротбери, Мадлен сразу же поняла: бал-маскарад и в самом деле считался в Уинтер-Гарден главным событием сезона. Здесь присутствовали не только самые уважаемые в городе люди, но и все, кто занимал хоть сколько-нибудь значимое положение в обществе. Нарядно одетые гости, стоявшие за длинными столами в дальнем конце бального зала, потягивали изысканные вина и ликеры и вкушали всевозможные деликатесы, которые слуги разносили на серебряных подносах.

Особняк барона был гораздо меньше, чем казалось Мадлен, когда она смотрела на него издалека, стоя на берегу озера, и это весьма ее удивило. Миновав парадные двери, они с Томасом прошли в просторный холл со светлым мраморным полом и со стенами абрикосового цвета. В центре холла свисала с потолка огромная хрустальная люстра, а в дальнем его конце начиналась винтовая лестница из темного дуба, ведущая на второй этаж, – там, по всей вероятности, находились апартаменты хозяина. С правой стороны располагалась гостиная, а с левой – огромный бальный зал, занимавший, насколько можно было судить, почти весь первый этаж.

Вручив пальто и муфту дворецкому, Мадлен, грациозно ступая, направилась в зал. Томас последовал за ней. У входа в зал Мадлен задержалась, чтобы надеть белую атласную маску, которую ей подал услужливый дворецкий (ее спутник надел свою маску чуть раньше).

Переступив порог зала, Мадлен осмотрелась. Было очевидно, что барон Ротбери отдавал предпочтение дорогим вещам и смешанному стилю. Вдоль стен стояли изваяния – разнообразные античные герои, – фигуры поменьше выстроились на мраморных и стеклянных полках. Мадлен показалось, что в бальном зале совсем недавно произвели ремонт – стены были выкрашены в изумрудно-зеленый и золотистый цвета.

Мадлен с Томасом полагали, что придут пораньше и будут одними из первых гостей, но оказалось, что они ошиблись; одного взгляда было достаточно, чтобы понять: почти все приглашенные на бал-маскарад уже прибыли. В дальнем конце зала находился оркестр – музыканты исполняли вальс, и некоторые из гостей уже танцевали; причем желавших потанцевать с каждой минутой становилось все больше.

При появлении Мадлен – Томас по-прежнему от нее не отставал – послышался приглушенный шепот. Было очевидно, что их узнали, хотя на них были маски. «Наверное, мы с Томасом потрясающая пара, – подумала Мадлен. – Хотя не исключено, что гости таким образом выражают свое неудовольствие...»

По дороге они с Томасом почти не разговаривали, но сейчас он наклонился и прошептал ей на ухо:

– Ротбери стоит у восточной стены, рядом с окном. Он беседует с Маргарет Бродстрит.

Мадлен с любопытством разглядывала барона. Он явно намеревался произвести впечатление – надел безупречный темно-бордовый сюртук, такого же цвета брюки, шелковый бледно-лиловый жилет и черный галстук в тон маске.

Вероятно почувствовав на себе пристальный взгляд, барон Ротбери поднял голову и, увидев Мадлен, едва заметно кивнул ей. Затем окинул ее оценивающим взглядом, и Мадлен невольно поежилась. Но тотчас же взяла себя в руки и изобразила радостную улыбку. В ту же секунду она почувствовала, как Томас сжал ее локоть своими длинными крепкими пальцами – словно заявлял на нее свои права. По крайней мере Мадлен так показалось.

– Давай сначала подойдем к нему, – прошептал он ей на ухо. – Поздороваемся, а потом разойдемся. И каждый начнет выполнять свою задачу.

Мадлен нахмурилась. Она считала себя опытным агентом и, конечно же, не должна была бояться барона. Но все же ей не хотелось оставаться с ним наедине, и она предпочла бы весь вечер провести рядом с Томасом. Однако Мадлен знала: Томас прав. Поэтому, молча кивнув, последовала за ним.

Он покосился на нее и усмехнулся.

– Ничего не хочешь сказать?

– Ты о чем? – спросила Мадлен.

– О том, что ты не желаешь оставаться один на один с этим пауком.

Мадлен в раздражении передернула плечами. Было очевидно, что ее спутник догадался, о чем она думает. Ей вдруг ужасно захотелось излить на него свое раздражение... либо снова его поцеловать.

– Я знаю свое дело, Томас. Кроме того, он очень милый человек. – Она улыбнулась. – Думаю, мы с ним прекрасно поладим, и, быть может, он по достоинству меня оценит.

Томас снова сжал ее локоть:

– Говоришь, оценит тебя? Мне кажется, Мэдди, он по достоинству оценит твои молочно-белые груди, так соблазнительно выпирающие из выреза платья. – Томас ухмыльнулся. – Уж я-то их оценил, не сомневайся.

– Так, значит, ты их все-таки заметил, – усмехнулась Мадлен. – А я так старалась, чтобы их не было видно.

– Вот как? – Томас изобразил удивление. Мадлен крепче сжала губы, чтобы не рассмеяться.

– Не беспокойся, Томас, я не позволю барону к ним прикасаться. Я умею хранить честь.

– Неужели? – съязвил Томас.

Тучная дама в пышном наряде из серого шелка в раздражении поджала губы – она собиралась выйти из зала, а Томас преграждал ей дорогу. Заметив это, он отступил в сторону и пропустил даму. Затем снова присоединился к Мадлен. Взглянув на него, она с улыбкой прошептала:

– Если ты помнишь, мы говорили про мои груди. Так вот, я хочу, чтобы к ним прикасался только тот, кто одним своим взглядом способен вызвать у меня желание, только тот, кто своими ласками заставляет меня пылать, как в лихорадке, заставляет забывать обо всем, когда обладает мной. В Уинтер-Гарден есть только один такой мужчина. Это ты, Томас.

Томас в ужасе уставился на свою спутницу. Говорить такое на балу! «Хотя ведь нас никто не слышит...» – подумал он вдруг. И привлек Мадлен к себе, шепча на ухо:

– Когда ты так говоришь, я испытываю столь острое желание... Становится неудобно. Ведь мы на балу, Мадлен. Полагаю, что ни к чему привлекать внимание дам.

Она не могла почувствовать его возбужденную плоть, да ей это и не требовалось. Достаточно было услышать голос Томаса и посмотреть в его пылавшие глаза, чтобы понять: он действительно страстно желает ее.

Чуть отстранившись, она сказала:

– Ты уже и так привлекаешь их внимание. Одним своим присутствием. Откровенно говоря, мне кажется, они ревнуют тебя ко мне.

Он взглянул ей прямо в глаза и произнес:

– Больше им ревновать не к кому.

Она отдала бы все на свете, только бы узнать, серьезно говорит Томас или шутит. Пристально посмотрев на него, Мадлен прошептала:

– Мне ужасно хочется тебя поцеловать. В глазах его снова заполыхало пламя.

– А мне тебя, Мадлен.

Эти слова, произнесенные едва слышным шепотом, ошеломили ее. Она забыла про барона. Забыла обо всем на свете. В эти мгновения для нее существовал лишь один-единственный человек – Томас.

– Может быть, потанцуешь со мной? – спросила она. – Мне очень хотелось бы потанцевать с тобой.

Томас тяжко вздохнул:

– Ты даже не представляешь, Мадлен, с каким удовольствием я исполнил бы твою просьбу. Но я не могу танцевать.

Мадлен невольно вздрогнула. «Ведь он действительно не может танцевать из-за своих искалеченных ног, – промелькнуло у нее. – А я, эгоистка, совсем забыла об этом». Но ей удалось скрыть свое смущение. Лучезарно улыбнувшись, она сказала:

– Впрочем, это не имеет значения. Что ж, надо приниматься за дело, ради которого мы сюда пришли.

Томас кивнул и провел большим пальцем по подбородку Мадлен.

– Ты такая тактичная, моя очаровательная Мэдди. Да, моя...

Щеки Мадлен залились румянцем. Томас впервые проявлял по отношению к ней собственнические чувства. При мысли об этом ей стало не по себе, однако она надеялась, что Томас не заметит ее замешательства.

– Хочешь шампанского? – спросил он неожиданно. Мадлен покачала головой:

– Пока нет. Хочу сегодня сохранить ясную голову. Идем поздороваемся с Ротбери.

Томас молча кивнул и легонько подтолкнул ее в сторону восточной стены, где стоял барон, беседовавший с миссис Бродстрит.

Оказалось, что пробраться к хозяину не так-то просто: гостей было так много, что Мадлен постоянно приходилось обходить кого-то или уступать кому-нибудь дорогу. Время от времени она поглядывала на Томаса, и ей казалось, что сейчас, после того как он напомнил о своем увечье, его хромота особенно бросалась в глаза (в последние дни она почти не замечала его физического недостатка). Более того, ей почему-то казалось, что все гости смотрят на ее спутника и усмехаются; и сердце Мадлен сжималось от боли и сострадания к человеку, вынужденному терпеть насмешки тех, кто не способен сочувствовать чужому несчастью. Она вспомнила, что Томас как-то раз назвал себя затворником. Мадлен прекрасно знала, что означает это слово, потому что и сама была в каком-то смысле затворницей, хотя и общалась с множеством самых разных людей.

Наконец они подошли к барону. Элегантный и изящный, с бокалом шампанского в руке, он слушал разглагольствования своей собеседницы – вернее, делал вид, что слушает. Миссис Бродстрит, тучная особа с огненно-рыжими волосами, говорила о постоянно растущих ценах и прочих неприятностях. Барон с глубокомысленным видом покачивал головой, хмурил густые брови и морщил лоб; при этом было очевидно, что ему наплевать и на миссис Бродстрит, и на цены на маринованную селедку. Он умело это скрывал, во всяком случае, его собеседница была уверена, что ее слушают с величайшим вниманием.

Заметив, что к нему приближаются Мадлен с Томасом, барон оживился и тут же отвернулся от тучной миссис Бродстрит. Изобразив радостную улыбку, Мадлен проговорила:

– Месье барон, как приятно снова встретиться с вами. И вдвойне приятно встретиться именно здесь, в вашем чудесном особняке. Я очень рада, что мы приглашены на ваш замечательный бал.

Барон улыбнулся и, не обращая ни малейшего внимания на Томаса, взял Мадлен за руку.

– Миссис Дюмэ, я счастлив видеть вас в своем доме. Ваша необыкновенная красота украсит мое скромное жилище.

«Глупейший комплимент», – подумала Мадлен. И сделала то, что от нее требовалось, – тихонько рассмеялась.

– О... вы мне льстите, месье барон.

– А это, я полагаю, мистер Блэквуд? – продолжал Рот-бери, наконец-то удосужившись взглянуть на Томаса. – По-моему, мы раньше не встречались.

– Ошибаетесь, – возразил Томас. – Мы встречались на вечере у миссис Беннингтон-Джонс, в сентябре прошлого года. Неужели не припоминаете? Хозяйка устроила небольшой праздник в честь своей дочери Дездемоны – та только что вышла замуж.

Мадлен заметила, что при упоминании имени Дездемоны барон поморщился. Но он снова улыбнулся – было очевидно, что этот человек умел скрывать свои чувства.

– Ах да, теперь припоминаю, – ответил Ротбери. – По-моему, весь тот вечер вы не отходили от леди Клер.

Вероятно, барон хотел смутить Томаса своим заявлением, но у него ничего не получилось – собеседник был невозмутим. Коротко кивнув, он заметил:

– Вы правы, барон, я не отходил от нее ни на шаг. Кстати, она здесь?

– Леди Клер? Да, конечно. – Барон поднес к губам бокал с шампанским. – По-моему, она не танцует. Мы ведь все хорошо знаем леди Клер. Мне кажется, она сегодня... немного устала. Вы понимаете, о чем я говорю, не гак ли?

Мадлен с Томасом переглянулись; они прекрасно поняли, что имел в виду барон. Барон, по-прежнему держа Мадлен за руку, молча улыбался.

Тут миссис Бродстрит отступила на шаг и, окинув Томаса критическим взглядом, объявила:

– Ах, теперь я припоминаю... Конечно же, я помню мистера Блэквуда. А вот с этой женщиной я не знакома. – Она кивнула на Мадлен. – Это ведь француженка, которая живет вместе с вами, не так ли? Мы о ней наслышаны... Говорят, вы ее сюда пригласили, мистер Блэквуд.

«Она сказала «с этой женщиной»... – подумала Мадлен. – Какое на этой особе отвратительное платье...» Высвободив свою руку из руки барона, она повернулась к миссис Бродстрит и, окинув ее презрительным взглядом, бросила:

– Да, меня пригласил мистер Блэквуд. И я уверена, что мы с вами не знакомы, миссис...

– Маргарет Бродстрит, – услужливо подсказал барон.

– Мы приехали из Лондона, – пояснила тучная дама. – Мы каждый год проводим в Уинтер-Гарден осень и зиму, поскольку мой муж болен. О... он так страдает...

«С такой женой неудивительно», – подумала Мадлен.

– А ваш муж тоже сегодня на балу? – спросила она с вежливой улыбкой.

Миссис Бродстрит поджала губы. Немного помедлив, ответила:

– Он в курительной комнате со своими знакомыми. Обсуждает вопросы, которые мужчины обычно обсуждают в таких местах. Мой муж – кузен барона Сили, если вам что-то говорит это имя. – Презрительно хмыкнув, она добавила: – Впрочем, я уверена, что вы, французы, абсолютно ничего...

– Конечно, французы ничего не понимают! А француженки тем более! – раздался пронзительный женский голос.

Мадлен обернулась и увидела приближавшуюся к ним миссис Беннингтон-Джонс. Ее темно-вишневое атласное платье с пышной юбкой, украшенной рядами белых кружев, идеально гармонировало с нарядом барона. «Вместе они смотрятся просто изумительно», – мысленно улыбнулась Мадлен. Она покосилась на Ротбери, и тот, перехватив ее взгляд, очевидно, догадался, о чем она подумала. Потому что поморщился и сделал вид, что не замечает Пенелопу.

Решив вступиться за свою спутницу, Томас проговорил:

– Вы ошибаетесь, миссис Беннингтон-Джонс. Француженки – женщины искушенные, они прекрасно знают жизнь, во всяком случае, не хуже англичанок.

Пенелопа смерила его высокомерным взглядом и с треском раскрыла веер.

– Вы сегодня неплохо выглядите, мистер Блэквуд. Томас кивнул:

– Благодарю вас.

– Вы тоже замечательно выглядите, миссис Беннингтон-Джонс, – вежливо улыбнулась Мадлен. Окинув Пенелопу взглядом, подумаяаг: «В этом платье она похожа на переспелую виноградину».

Пенелопа принялась энергично обмахиваться веером. Избегая смотреть Мадлен в глаза, она пробормотала:

– Очень мило с вашей стороны, что вы это заметили. Мадлен с трудом удержалась от смеха. Было очевидно, что миссис Беннингтон-Джонс приняла всерьез ее «комплимент».

– Француженки часто замечают такие вещи, – вмешалась Маргарет. – Они всегда следят за модой и чувствуют, что человеку идет, а что нет.

– Вот как? – Барон пригубил из своего бокала. – А вы откуда это знаете, миссис Бродстрит?

Пенелопа, обмахиваясь веером, проговорила:

– Это хорошо известный факт, барон Ротбери. Неужели вы не знаете? Француженки, конечно, не слишком цивилизованны, но в моде знают толк.

Ротбери внимательно посмотрел на Пенелопу. И Мадлен вдруг показалось, что между этой женщиной и хозяином особняка существует какая-то странная связь. Но вот какая именно? На этот вопрос Мадлен ответить не могла. Взяв с подноса проходившего мимо слуги бокал с шампанским, Маргарет поспешно сказала:

– Я думаю, вы правы, миссис Беннингтон-Джонс. Надо сказать, хотя француженки знают толк в моде, сами одеваются безвкусно.

Пенелопа покачала головой:

– Дело вовсе не в том, как они одеваются. Дело в том, что у них совершенно отсутствует чувство такта.

– А как насчет англичанок, миссис Беннингтон-Джонс? – с усмешкой спросил Томас. Легонько сжав руку Мадлен, он продолжал: – Мы стоим здесь уже несколько минут, и никто, кроме барона Ротбери, не сказал миссис Дюмэ ни одного доброго слова. А ведь она – гостья в нашей стране, неужели вы об этом забыли? Да, она гостья, а ей приходится выслушивать оскорбления, во всяком случае, не очень-то лестные замечания в свой адрес. – Взглянув на Мадлен, Томас добавил: – Я нанял миссис Дюмэ, потому что она умна, очаровательна и грациозна. Я прожил в Уинтер-Гарден уже несколько месяцев и считаю, что местным дамам до миссис Дюмэ далеко.

Дамы в изумлении таращились на Томаса; причем выглядели они настолько комично, что Мадлен была уверена: это зрелище она не скоро забудет.

Не дожидаясь ответа, Томас обратился к Ротбери:

– Прошу меня простить, барон, – он покосился на Пенелопу, – но мне бы хотелось пообщаться с другими вашими гостями. – Он взглянул на Мадлен. – Не составите ли мне компанию, миссис Дюмэ?

Как же ей хотелось ответить утвердительно!

– Простите, но я собиралась просить барона об одолжении, – ответила Мадлен. – Мне хотелось бы потанцевать с ним, если он, конечно, не сочтет мою просьбу бестактной.

Ротбери шагнул к Мадлен и протянул ей руку. На губах его заиграла улыбка, на сей раз абсолютно искренняя.

– Я был бы весьма польщен, миссис Дюмэ. Мадлен улыбнулась барону.

– Как пожелаете, – пробормотал Томас. Повернувшись, он направился в противоположный конец зала.

Глава 16

Ричард нервничал. Даже танцуя менуэт с прекраснейшей из женщин, он ощущал неприятную расслабленность, которую должен был бы испытать, а тревогу и беспокойство.

На протяжении последних лет его вечера пользовались неизменным успехом. Не составлял исключение и сегодняшний. И на сей раз Ричард, не считаясь с расходами, приказал подать самые лучшие закуски, самые изысканные вина и заказал самый знаменитый оркестр. Танцевальный зал был роскошно декорирован, и нарядные гости, похоже, были довольны – они смеялись, танцевали, обменивались шутками, в общем, веселились на славу. А Ричарду почему-то было не по себе.

В последние годы ему не раз случалось проводить весьма выгодные коммерческие операции, но ни одна из них не шла ни в какое сравнение с торговлей опиумом. Конечно же, занимался он этим ради денег. Но вместе с тем и из жажды приключений. И в течение многих месяцев наслаждался успехом. Деньги, вырученные от продажи опиума, он потратил на замену мебели в кабинете, библиотеке и спальне, а также на покупку на аукционах уникальных антикварных вещей. В последнее время Ричард постоянно испытывал какое-то непонятное чувство тревоги, не дававшее ему покоя.

Даже сейчас, танцуя с очаровательной Мадлен Дюмэ и глядя в ее прекрасные глаза, поблескивавшие в прорезях маски, он не мог подавить смутное беспокойство. В белоснежном шелковом платье, выгодно подчеркивавшем ее полную грудь и безупречную фигуру, она была удивительно хороша – матовая кожа, густые и блестящие каштановые волосы и полные манящие губы. Ричард чувствовал, что его влечет к этой женщине – то же самое он почувствовал три недели назад, когда повстречал ее неподалеку от берега озера. После той встречи он не раз представлял ее в постели, обнаженной. И нисколько не сомневался: Мадлен весьма опытная женщина и прекрасно знает, как доставить мужчине удовольствие. Он сразу же это почувствовал и часто думал о ней. А теперь она здесь, в его доме, и она танцует и тихонько смеется над его мрачноватыми шутками.

Ричард почувствовал ее присутствие, как только она вошла в большой зал. Но когда за ее спиной он увидел ученого, его охватили дурные предчувствия. Да, именно из-за Блэквуда он так беспокоился – теперь в этом не было сомнений. Причем беспокойство это зародилось у него давно, еще несколько недель назад, когда Пенелопа в разговоре упомянула эту парочку. А сейчас, увидев их, он по-настоящему встревожился. И в самом деле, нельзя было не обратить внимания на то, что потрясающе красивая француженка и безвестный ученый-калека появились в Уинтер-Гарден. Напрашивался вопрос: почему?

Ричард не мог не признать: они представляли впечатляющую пару. Блэквуд – высокий, крупный, темноволосый. А его спутница красивая настолько, что глаз не отвести. Они потрясающе смотрелись вместе, и все присутствующие на балу это заметили. Ричард с интересом и затаенной насмешкой наблюдал, как Пенелопа с Маргарет, абсолютно ничего из себя не представляющие, набросились на Мадлен и ученого – они готовы были разорвать их на части. Однако Блэквуд дал им достойный отпор, что несколько удивило Ричарда и привело в восхищение его спутницу.

Да, их определенно влекло друг к другу. От Ричарда это не укрылось, хотя они изо всех сил старались это скрыть. Вот только от кого? От себя самих или от всех присутствующих? Ричард этого не знал. Зато прекрасно знал другое: он страстно желал эту женщину. Но сейчас он не мог позволить себе подобное увлечение. У него было множество других дел, более важных. Кроме того, он пока не собирался заводить наследника. Со временем он, естественно, женится, и у него появится сын. Но женитьба представлялась ему отдаленным будущим, и уж если он женится, то, конечно, не на овдовевшей француженке, даже если он и поражен ее необыкновенной красотой и страстно ее желает. А вот насколько страстно – это Ричард собирается выяснить в самом ближайшем будущем.

Менуэт закончился, и Мадлен улыбнулась партнеру. Барон улыбнулся ей в ответ и тотчас спросил:

– Не желаете ли прогуляться, миссис Дюмэ? Я бы не прочь. И был бы счастлив показать вам свои недавно приобретенные сокровища, которые находятся у меня в кабинете и в библиотеке.

Мадлен намек поняла.

– С удовольствием, месье барон.

Тот снова улыбнулся и предложил Мадлен руку:

– Прошу вас, зовите меня просто Ричард.

– А вы меня – Мадлен, – отозвалась она с очаровательным французским акцентом и взяла барона под руку. – Так куда же сначала? В библиотеку?

Он бы предпочел сразу же отвести ее в спальню, но в зале было много уважаемых и довольно влиятельных людей. От них наверняка не укроется, что француженка с хозяином дома выходят из зала вместе, и не исключено, что кое-кто может проследить за ними. Так что не стоило рисковать. Для начала можно было зайти и в библиотеку – именно эту комнату Мадлен упоминала во время их первой встречи. А потом, если повезет, он уведет ее в спальню.

– Библиотека здесь, Мадлен, – проговорил барон, указав в сторону ступеней.

Оба молчали: из бального зала доносился такой шум, что вести непринужденную беседу было бы затруднительно. Мадлен шла чуть впереди, Ричард – за ней. Он смотрел, как покачиваются при ходьбе ее бедра, и думал о том, что эта женщина очаровала его. Действительно, когда в последний раз он испытывал подобные чувства?

По дороге Ричарду пришлось три раза останавливаться, чтобы обменяться любезностями с уважаемыми гостями – пройти мимо них, не поздоровавшись, было бы глупо – и представить им Мадлен. Она очаровала всех своим изяществом, и с каждой минутой Ричарду все больше хотелось остаться с ней наедине.

Наконец они прошли в дальнюю часть дома, где находился кабинет, и, миновав его, проследовали дальше. Если бы кто-то и заметил их в таком уединенном месте, рассказывать бы об этом не стал. По крайней мере не сегодня и не здесь. Люди, приглашенные на бал-маскарад, умели держать язык за зубами. Ричард их всех прекрасно знал, как знал и то, что они понимают: их благополучие в значительной степени зависит от него. Так что едва ли кто-нибудь из них стал бы распространяться...

Как только они вошли в библиотеку, Ричард захлопнул дверь и повернулся к Мадлен. Она насторожилась, хотя и не выдала своего беспокойства. Осмотревшись, она с улыбкой воскликнула:

– О, как здесь замечательно! Ричард медленно приблизился к ней:

– Я тоже так думаю.

Следует заметить, что Мадлен нисколько не преувеличивала: библиотека и в самом деле производила впечатление. Эта комната с весьма оригинальным куполообразным потолком была обставлена чрезвычайно элегантной мебелью в стиле королевы Анны (два дивана, обитых темно-зеленым атласом, два стула со спинками и сиденьями из золотистого бархата, а между ними чайный столик вишневого дерева). Вдоль стен стояли книжные шкафы, в основном заполненные бесценными антикварными вещами, – барон приобретал их и в Италии, и в Египте, и на Дальнем Востоке. Чего здесь только не было! И древнеримские керамические вазы, и индийские кувшины из слоновой кости, и японские нефритовые безделушки, и турецкие ковры, и испанские гобелены... «Причем все это куплено на деньги, полученные от скупщиков опиума, – подумала Мадлен. – Да, похоже, барон занимается весьма прибыльным делом...»

– А где же ваши книги? – Мадлен с удивлением взглянула на хозяина.

Вопрос не удивил барона. Более того, он ожидал его. Ведь в библиотеке действительно должны находиться именно книги.

– Самые ценные стоят на верхних полках, но их не так много, – ответил барон и принялся развязывать маску. – Остальные, самые мои любимые, которые я читаю и перечитываю, находятся наверху, в моих личных апартаментах. – Бросив маску на диван, он начал развязывать маску Мадлен. – Полагаю, вам будет небезынтересно как-нибудь взглянуть на них, не так ли?

Мадлен промолчала. И даже не отреагировала на бесцеремонность барона, что очень ему понравилось.

Швырнув ее белую атласную маску на диван, Ричард провел ладонью по щеке Мадлен. Ее щека оказалась удивительно теплой, а глаза, чуть светлее, чем летнее небо, внимательно смотрели на него.

– А где вы держите книги, которые покупаете у леди Клер? – неожиданно спросила Мадлен.

Этот вопрос озадачил барона. Ничего подобного Ричард не ожидал. Он совершенно искренне полагал, что Мадлен не станет возражать против его ухаживаний. Более того, ему казалось, что она даже поощряет его. Но почему же эта женщина задает вопрос, не имеющий никакого отношения к флирту и любовным утехам?

Решив, что Мадлен просто нервничает, барон криво усмехнулся:

– Видите ли, Мадлен, я ведь торгую книгами. Кажется, я об этом уже говорил... Покупаю кое-что у леди Клер, а затем продаю книги перекупщику. Тот же, в свою очередь, перепродает их тому, кто готов заплатить больше. Для меня это просто приятное времяпрепровождение, дающее, правда, некоторый доход... Этот доход позволяет мне приобретать те очаровательные вещицы, которые, как вы видите, стоят у меня в библиотеке на книжных полках. Скажу вам по секрету: я предпочитаю именно антиквариат, а не книги.

– Вот как? – улыбнулась Мадлен. Самодовольно ухмыльнувшись, барон придвинулся к ней еще ближе и прошептал:

– Прошу вас, не выдавайте меня. Все в Уинтер-Гарден считают меня большим ценителем редких изданий, а не коллекционером безделушек.

Сделав вид, что оценила шутку, Мадлен снова улыбнулась:

– Не беспокойтесь, Ричард, я сохраню вашу тайну. А сколько у вас перекупщиков? Один? Или их много? И как вы пересылаете книги? В коробках?

«Похоже, ей действительно хочется об этом узнать», – подумал Ричард. Решив поскорее покончить с этими вопросами, он принялся объяснять:

– Я имею дело с перекупщиком из Лондона. И отсылаю ему книги в ящиках, несколько раз в месяц. А он потом ищет покупателей по всей стране и продает им товар. Часть прибыли перекупщик оставляет себе, остальные деньги отсылает мне. А я на эти деньги вновь приобретаю книги у леди Клер, когда возникает такая необходимость.

Мадлен ненадолго задумалась. Потом задала очередной вопрос:

– А чем вы занимались до того, как начали покупать книги у леди Клер? Приобретали их у кого-то другого или продавали собственную коллекцию?

Ричард кивнул:

– И то и другое. А вы довольно любопытная особа, Мадлен. Или вам просто неловко оттого, что мы с вами наедине?

Мадлен захлопала глазами, изображая удивление:

– Вы сказали, неловко?.. Конечно же, нет, Ричард. Барон был абсолютно уверен, что Мадлен нервничает.

И это подействовало на него возбуждающе.

– Я еще никогда не была знакома с книготорговцем, – продолжала Мадлен.– Мне кажется, это ужасно интересно. А вы давно этим занимаетесь?

Ричард почувствовал, что вопросы Мадлен уже начали его раздражать. Несмотря на это, он взял себя в руки и с улыбкой ответил:

– Уже много лет. – Барон снова провел ладонью по щеке Мадлен. Он больше не собирался говорить о книгах – ведь не для этого же они с Мадлен сюда пришли.

Она покачала головой и обвела библиотеку восхищенным взглядом:

– Как это интересно... Вы продаете книги, и у вас такая замечательная коллекция антиквариата. А вот если бы я продавала книги...

Договорить она не успела – Ричард привлек ее к себе и положил ладонь ей на грудь. Вскинув подбородок, Мадлен взглянула ему прямо в глаза. Она прекрасно понимала: наступил решающий момент и теперь следовало проявить выдержку, даже если барон позволит себе слишком много. Но как далеко он намеревался зайти? Сейчас ей предстояло узнать об этом.

Мадлен уже не улыбалась, хотя всем своим видом давала понять, что бежать не собирается. Было очевидно, что именно на такую реакцию барон и рассчитывал.

Пристально глядя в глаза Мадлен, он принялся осторожно поглаживать ее грудь и почти сразу же почувствовал, как напрягся сосок под его пальцами. «Должно быть, у нее крупные соски», – подумал Ричард. И при этой мысли его охватило страстное желание.

– Как же вы хороши, Мадлен, – восхитился он хрипловатым шепотом. – Думаю, вы и сами это знаете.

Упершись ладонями в грудь барона, Мадлен пробормотала:

– Мы не должны здесь этим заниматься.

Ричард мысленно улыбнулся. Слова эти были сказаны таким игривым тоном, что нетрудно было догадаться: Мадлен вовсе не возражает против его ласк. Естественно, при подобных обстоятельствах ей следовало пококетничать, что, собственно, она и делала. Но ведь она не оттолкнула его, не влепила ему пощечину. Ободренный этим обстоятельством, барон другой рукой обнял Мадлен за талию и снова привлек ее к себе. А затем, чуть наклонив голову, прижался губами к ее губам.

«Вероятно, он решил уклониться от разговора о книгах, – промелькнуло у Мадлен. – И в таком случае наилучший выход – поцелуй». Сейчас ей уже стало совершенно ясно: барону есть что скрывать. Что же касается поцелуя, то он не произвел на Мадлен особого впечатления. Ее целовали многие мужчины, в том числе и те, которые воображали, что нравятся ей, и смело делали первый шаг. Откровенно говоря, она ожидала, что Ротбери начнет ее целовать, и не слишком этому удивилась. Удивило ее совсем другое – ее собственная реакция на поцелуй. Реакция совершенно неожиданная и весьма неприятная.

Как ни странно, но она вдруг почувствовала, что соски ее отвердели. И они становились все более твердыми. Более того, Мадлен почувствовала, что внизу живота возникает хорошо знакомое ощущение: К счастью, дыхание пока оставалось довольно ровным. Но тут барон запустил руку в вырез ее платья и принялся легонько Теребить и поглаживать соски. И тотчас же дыхание ее участилось, и она почувствовала прилив желания. Мадлен вдруг стало ужасно стыдно. Возможно, впервые в жизни.

Мадлен не противилась ласкам Ричарда Шерона и в то же время мысленно укоряла себя за это. Ведь барон абсолютно ей не нравился. Более того, он был ей неприятен. Вероятно, ее тело просто реагировало на ласки так, как должно было реагировать на ласки любого мужчины. Мадлен это поняла, но поняла и другое: Томас – единственный мужчина, которого она желала страстно, до умопомрачения. Ведь только он по-настоящему интересовался ею, интересовался ее мыслями и чувствами, ее жизнью – причем отметал все плохое и запоминал лишь хорошее. И уж конечно, ни один из любовников не расспрашивал ее о детских годах и о жизни с матерью. Было ясно: она интересовала Томаса не только как женщина, которая может доставить удовольствие мужчине, но и как личность. Мадлен не раз приходилось обниматься и целоваться с мужчинами, к которым она не испытывала никаких чувств, но еще никогда ей не было за это стыдно. И теперь она понимала почему.

Внезапно Ричард чуть отстранился и принялся покрывать поцелуями шею Мадлен. Затем прижал ладонь к ее ягодицам и рывком привлек к себе. И тут Мадлен словно окатили ледяной водой. В голове у нее прояснилось, и она наконец-то все поняла – поняла, к чему на самом деле стремилась...

Не стоило слишком поспешно отталкивать барона – это вызвало бы у него подозрения. Выждав еще несколько секунд, Мадлен немного отстранилась и прошептала:

– Ричард, мы не можем здесь этим заниматься. Барон промолчал. И тут Мадлен вдруг почувствовала, что он пытается задрать подол ее платья.

– Почему же не можем? – пробормотал барон, подталкивая ее к дивану. – Ведь мы хотим этого, Мадлен.

– Да, конечно, – сказала она. – Но не здесь же, Ричард... Нам нужно где-нибудь встретиться. Там, где мы будем совершенно одни.

Она попыталась оттолкнуть барона, и в этот момент – какая удача! – из коридора донесся громкий смех. «Вовремя, очень вовремя», – промелькнуло у Мадлен.

Что-то пробормотав сквозь зубы, барон уткнулся лицом в плечо Мадлен и на несколько секунд затих. Потом вдруг поднял голову и, пристально взглянув ей в глаза, проговорил:

– Вам придется прийти ночью, Мадлен. – Он провел ладонью по ее ягодицам. – Когда вас никто не увидит.

За дверью библиотеки снова послышались голоса. Потом стихли. Мадлен покосилась на дверь и, упершись ладонями в грудь барона, облизала губы, делая вид, что нервничает.

– Не знаю, Ричард, – пробормотала она. – Меня могут заметить. Возможно, кто-то из слуг... И ваша репутация...

– Никто не заметит, – перебил барон. Он ухмыльнулся, и Мадлен почувствовала, как по спине ее пробежали мурашки. «Не человек, а отвратительный паук», – подумала она.

Барон снова ухмыльнулся:

– В этот дом можно войти не только через парадную дверь. Вы, Мадлен, об этом не знали?

В следующее мгновение он сделал то, чего она никак не ожидала: схватив ее руку, прижал к своей возбужденной плоти. Еще ни разу в жизни Мадлен не испытывала такого отвращения. Ей хотелось вырваться, выскочить за дверь и бежать без оглядки.

– Когда вы в последний раз были с мужчиной, миссис Дюмэ? – пробормотал Ричард.

Преодолевая отвращение, Мадлен обняла его за шею и легонько, чтобы он еще больше не возбудился, поцеловала в губы.

– Слишком давно, – прошептала она. Барон хмыкнул:

– Не сомневайтесь, я знаю, как доставить женщине удовольствие. Помните об этом.

– Я ни о чем другом не буду думать до следующей нашей встречи, – голос у Мадлен дрогнул. Взъерошив барону волосы, добавила: – А теперь нам пора возвращаться в зал, пока нас не хватились.

Ричард еще раз поцеловал ее и, вздохнув, отступил.

– Надеюсь, вы не станете рассказывать про нас вашему калеке. – Он самодовольно усмехнулся.

Мадлен ужасно захотелось влепить барону пощечину. Однако она все же взяла себя в руки. И ей вдруг пришло в голову, что Ричард Шерон боится Томаса. Да, конечно же, он его боится.

Изобразив удивление, она воскликнула:

– Что вы, Ричард, разве я могу о таком кому-то рассказать?!

Он в последний раз провел ладонью по ее груди, затем нарочито медленно опустил руку.

– Разумеется, не следует рассказывать. Мне было бы очень жаль, если бы вас отправили обратно во Францию.

– Мне тоже, – пробормотала Мадлен, утирая пот со лба. В библиотеке было слишком душно, и ей хотелось поскорее вернуться в зал.

– Я хочу увидеть вас как можно быстрее, – решительно заявил Ричард.

Мадлен кивнула:

– Я попробую что-нибудь придумать. – Взяв с дивана обе маски, она протянула барону его маску. Затем надела свою. – Ничего не обещаю, но попытаюсь снова встретиться с вами на тропинке, если мне удастся вырваться из дома.

– Если вам, Мадлен, удастся улизнуть ночью незамеченной, я приведу вас сюда.

Заставив себя улыбнуться, Мадлен провела пальцем по губам барона:

– Я постараюсь, Ричард.

– Только поскорее. Она снова кивнула.

Барон взял Мадлен за руку и подвел к двери. Подождав немного и убедившись, что за дверью никого нет, он осторожно открыл ее и вывел Мадлен в тускло освещенный коридор.

Только что выпив свое «лекарство», леди Клер стояла в дальнем конце холла, куда вышла, чтобы не чувствовать на себе любопытные взгляды и не выслушивать слова осуждения – ведь людям ее не понять... И тут она увидела барона Ротбери с француженкой. Те поспешно вышли из библиотеки и направились к большому залу.

Первым появился барон. Он лучезарно улыбался. За ним – потаскушка-француженка. И она вышла «несколько взъерошенная», как мысленно отметила леди Клер. То есть было совершенно ясно, чем они занимались за закрытыми дверями.

«Можно не сомневаться, – думала леди Клер, – эта особа соблазняла барона, такого милейшего человека... Всем известно, что француженки отличаются чрезмерной широтой взглядов в интимных вопросах. А мужчины любой национальности, естественно, не умеют сдерживать своих первобытных инстинктов. Если постараться, то они непременно падут жертвами женских чар».

Леди Клер нисколько не сомневалась: барон Ротбери, сам того не понимая, стал мухой, попавшей в паутину, эта мерзкая особа, конечно же, соблазнила и его. Во всяком случае, барон побывал в ее объятиях. Француженки всегда занимаются подобными вещами на балах и вечерах. А мнение окружающих их совершенно не интересует.

Приложив к губам фляжку с «лекарством», леди Клер сделала еще один глоток. Затем закрыла фляжку крышкой, сунула ее в ридикюль и туго затянула тесемки – подальше от любопытных глаз. Пора было возвращаться в зал, однако леди Клер не знала, рассказать о том, что она сейчас видела, или не стоит. Репутация барона может серьезно пострадать, даже если и не он являлся инициатором тайного свидания, а эта шлюшка. К тому же барон вполне способен отомстить, и он не станет принимать в расчет то, что она, Клер, действовала из самых лучших побуждений.

Леди Клер вспомнила про Томаса. Она была абсолютно уверена: француженка успела и ему вскружить голову. А Томас... Леди Клер вынуждена была признать: Томас ей очень нравился. И если бы он выказал по отношению к ней хоть какой-то интерес, она попыталась бы его совратить. А может, рассказать ему о том, что француженка, с которой он проживает под одной крышей, соблазняла барона? Может быть, тогда он захочет найти утешение в объятиях... другой женщины? Что ж, пожалуй, стоит постараться. Если же у нее с Томасом ничего не получится, она хотя бы удовлетворится тем, что понаблюдает, как эта мерзкая особа попадет в опалу.

Леди Клер вскинула подбородок, прижала ридикюль к затянутой в корсет талии и направилась к танцевальному залу, откуда доносились звуки музыки и веселый смех.

Глава 17

Стараясь идти как можно быстрее – было ужасно холодно, – Томас направлялся к парадному входу в особняк барона Ротбери. Последние четверть часа он провел за пределами дома. Стоя раздетым на пронизывающем ветру, пытался как следует изучить жилище барона со всех сторон. Если бы кто-нибудь из гостей его увидел, то вряд ли что-то заподозрил бы – просто человеку захотелось выйти из душного зала на свежий воздух. К тому же он без пальто – значит, вышел на минутку, не делает ничего предосудительного и вряд ли собирается.

Томас был вознагражден за перенесенные неудобства. Ему удалось кое-что узнать, и постепенно детали преступной операции, осуществляемой бароном, начинали вырисовываться. Теперь следовало поговорить с Мадлен, но Томас понимал: придется подождать до возвращения в коттедж. Во-первых, потому, что ему не хотелось, чтобы их подслушали. А во-вторых, потому, что нужно было хорошенько обдумать и то, что он узнал сегодня, и то, что они с Мадлен узнали за последние несколько недель.

А сейчас ему просто хотелось ее увидеть.

Томасу казалось, что она начинает влюбляться в него, но он понимал: очень может быть, что воображение играет с ним злую шутку – подсовывает то, чего на самом деле не существует. И тем не менее сегодня, когда он поцеловал Мадлен, перед тем как они отправились на бал-маскарад, он заметил, что ее переполняют чувства, которые она еще никогда не выказывала, по крайней мере в его присутствии. Ее явно страшило их влечение друг к другу, однако она не пыталась порвать с ним. Напротив, старалась их укрепить и развить, что радовало Томаса и вселяло в его душу надежду. Он уже мог сделать вывод: хотя Мадлен и изумляло то, что с каждым днем их отношения становятся все более глубокими, она хотела этого, иначе уже давно охладила бы его пыл. Что ж, очень скоро наступит момент, когда он сможет рассказать ей правду. Томас ужасно боялся этого, но понимал, что лгать больше нельзя. Оставалось лишь надеяться, что Мадлен все поймет.

Он поднялся по ступенькам и подошел к парадной двери. Предупредительный слуга тотчас же отворил дверь, Томас переступил порог и сразу почувствовал, что согревается. «Слава Богу, сегодня больше не придется мерзнуть», – подумал он, надевая маску. Завязав на затылке тесемки, Томас направился в бальный зал.

Заметив леди Клер, он остановился. Она стояла у витражного стекла и заговорщически ему улыбалась. Было похоже, что эта особа специально его поджидала. Томас досадливо поморщился. Он терпеть не мог, когда вмешивались в его дела, а сейчас был именно такой случай.

Однако он вежливо улыбнулся в ответ и, окинув взглядом тощую фигуру леди Клер, невольно подумал: «Платье висит как на вешалке, не женщина, а ее тень. Вот-вот расстанется с жизнью». И действительно, было очевидно, что леди Клер ненадолго задержится на этом свете. К сожалению, ее смерть уже невозможно было предотвратить.

Томас подошел к ней поближе.

– Леди Клер, счастлив видеть вас здесь, – учтиво проговорил он.

Она рассмеялась и протянула ему руку.

– И я рада видеть вас, Томас. Впрочем, как и всегда. Но, насколько я помню, несколько недель назад вы пообещали сопровождать меня на бал-маскарад. Разве забыли?

Внимательно посмотрев на собеседницу, Томас догадался, что она или пьяна, или только что приняла свое «лекарство». К тому же она явно на него обижалась, считала, что он обманул ее. Томас не выносил, когда взрослые женщины капризничают, как маленькие девочки. В леди Клер эта ее черта раздражала его даже больше, чем пьянство и пагубное пристрастие к опиуму. И он искусно это скрывал.

Взяв костлявую руку дамы, обтянутую перчаткой, Томас на мгновение поднес ее к губам, потом сказал:

– Прошу прощения, милая леди Клер, но я узнал о том, что пойду на бал-маскарад, всего несколько дней назад. Я поздно получил приглашение.

– Понимаю. – Окинув Томаса цепким взглядом, леди Клер пригубила из бокала с шампанским, который держала в руке. – Полагаю, вы пришли сюда со своей француженкой. Я не ошиблась?

Томас почти не сомневался в том, что леди Клер уже видела Мадлен. И знал, что эта дама ее терпеть не может. Откашлявшись, он отступил на шаг:

– Да, миссис Дюмэ также получила приглашение от барона Ротбери. Мы сюда вместе пришли, и с тех пор я ее не видел. Должно быть, она сейчас танцует.

– Вполне возможно, – кивнула леди Клер и сделала еще один глоток шампанского. – Эта женщина привлекает к себе слишком много внимания, не правда ли? Вне всякого сомнения, она сейчас в окружении местных кавалеров. – Выдержав эффектную паузу, леди Клер облизала губы и спросила: – А вы разве с ней еще не танцевали?

Вопрос был задан небрежным тоном, и Томас понял: эта особа подозревает, что у них с Мадлен не только деловые отношения.

Пристально глядя ей в глаза, он ответил:

– У меня сегодня болят ноги, и мне не хочется танцевать. Иначе я непременно пригласил бы вас, леди Клер.

– Ничего удивительного, что вас беспокоят ноги. Должно быть, необыкновенно холодная погода так на них действует.

«Неужели она не понимает, что я вообще не могу танцевать?» – подумал Томас. Он решил ничего не объяснять и коротко кивнул:

– Да, вероятно.

Лукаво улыбнувшись, леди Клер сказала:

– Я видела миссис Дюмэ с бароном. Естественно, она сегодня выглядит очаровательно. Но вы, я думаю, и сами это заметили.

Томас пожал плечами:

– Мне кажется, и другие дамы одеты не хуже, чем миссис Дюмэ, и не менее красивы, чем она, – заметил он, намекая, что не склонен беседовать на эту тему.

Леди Клер не пожелала понять намек. Допив шампанское, она проговорила:

– Но мы все прекрасно знаем: такой красавицы, как ваша француженка, здесь не найти. И если вы, Томас, станете это отрицать, то, значит, вы просто надо мной издеваетесь. – Она горестно усмехнулась и, понизив голос до шепота, продолжала: – Вы знаете, я видела, как она выходила из библиотеки с бароном Ротбери. Причем оба выглядели так, будто им там было очень весело. Они провели за закрытыми дверями и наедине довольно много времени. А когда вышли, у обоих был такой растрепанный вид, что стало ясно: они там занимались вовсе не танцами. Но в конце концов она француженка, к тому же овдовевшая... Вероятно, ей нужен мужчина, а барон не прочь позабавиться. Это всем известно. Так что они стоят друг друга, вы не находите?

Томасу казалось, что сердце его вот-вот выскочит из груди. Ему ужасно хотелось выругаться и ударить кулаком в стену, а еще лучше – своротить барону челюсть. Но все же здравомыслие взяло верх – леди Клер внимательно наблюдала за ним. Томас молча смотрел на стоявшую перед ним женщину и пытался собраться с мыслями, он должен был что-то сказать.

Ему никак не удавалось сосредоточиться. В ушах все звучали слова леди Клер, а перед глазами возникали картины: Мадлен в объятиях барона, Мадлен целует его, Мадлен с ним на диване... И тут его осенило. Нет, не может этого быть! Не может быть, чтобы Мадлен пала так низко! Она не позволит себе ничего подобного. Да, конечно же, не позволит... Возможно, Мадлен и в самом деле выходила из библиотеки в «растрепанном виде», как выразилась леди Клер, но наверняка это барон пытался соблазнить ее, а не она его. Томас был абсолютно уверен: Мадлен никогда бы не стала вступать с Ротбери в связь. И не потому, что испытывала к нему, Томасу, нежные чувства, а потому, что для сбора информации это вовсе не требовалось. Заводить же интрижку с подозреваемым просто так, без всякой цели... Нет, для этого Мадлен слишком умна.

Должно быть, леди Клер что-то заподозрила, вернее, догадалась, что Томас не очень-то склонен ей верить.

– Ах, вы мне не верите? – в ярости прошептала она. Томас окинул ее неприязненным взглядом.

– Я вполне допускаю, что вы их видели, – ответил он. – Но не понимаю, какое это может иметь отношение ко мне. Мисс Дюмэ – моя переводчица, не более того. А чем она занимается на балу, меня не касается.

Леди Клер презрительно усмехнулась:

– Не считайте меня идиоткой. Вы влюблены в нее. Все это видят, Томас, поскольку, к сожалению, это очевидно. Но как бы красива ни была ваша француженка, она всего лишь потаскушка и вам не пара. Вы же образованный человек, а увлеклись мерзавкой. Она разобьет вам сердце, а вы смотрите на нее, словно уже сто лет не спали с женщиной. Как же вам не стыдно!

Томас в ярости сжал кулаки. Он едва удержался – чуть не ударил стоявшую перед ним женщину.

– Вы пьяны, леди Клер, – холодно проговорил он. – Было бы лучше, если бы вы отправились домой.

Леди Клер фыркнула. Потом хихикнула.

– Боитесь рассказать мне о том, что вы на самом деле чувствуете? – прошептала она. – Я бы все на свете отдала за то, чтобы вы стали моим любовником, Томас. То, что вы калека, ничего для меня не значит. Зачем вам какая-то простолюдинка, в постели которой наверняка перебывали десятки мужчин? Да она бросит вас, едва найдется другой, который предложит ей больше, чем можете предложить вы. Хотя бы здоровые ноги и возможность станцевать с ней вальс, когда ей этого захочется. – Отступив на шаг, леди Клер с грустью в голосе добавила: – Она разобьет вам сердце и сделает это смеясь.

Томас почувствовал, что больше не выдержит. Последние слова леди Клер задели его за живое, потому что у него у самого промелькнула такая мысль. Он не желал слушать эту отвратительную особу: ведь она намеренно оскорбляла его и пыталась уколоть побольнее.

Пристально глядя ей в глаза, Томас прошептал:

– Вы пьяны и даже не понимаете, что говорите. Вы же знатная дама, и вам должно быть известно: не стоит говорить то, что невозможно доказать. Но поскольку вы чересчур много выпили, я, пожалуй, пропущу ваши слова мимо ушей. А знаете, что самое забавное, леди Клер? Мадлен Дюмэ, женщина невоспитанная, «простолюдинка», как вы ее только что назвали, – хотя в том, что она не знатная дама, не ее вина, – никогда не опустилась бы до того, чтобы говорить о вас плохо. Она на голову выше вас, чище, душевнее и умнее.

Леди Клер в ужасе смотрела на Томаса, а он между тем продолжал:

– Вы же, леди Клер... С вами неприятно говорить. Очень надеюсь, что со временем вы сумеете излечиться. Очень надеюсь. А чтобы закончить этот глупейший разговор, скажу следующее: я никогда, ни при каких обстоятельствах не стал бы с вами спать. При одной мысли об этом меня в дрожь бросает. Доброй ночи, миледи.

Резко развернувшись, Томас направился в большой зал.

Глава 18

Покинув бал около часа ночи, они решили пойти домой ближайшей дорогой, мимо озера, поскольку было уже очень поздно и довольно холодно (к барону они шли в обход, по чистым улицам). Конечно, Мадлен рисковала запачкать подол платья, но ее это не тревожило. «Лучше испачкать платье, чем превратиться в ледышку», – подумала она. К счастью, ветер совсем стих, иначе было бы еще холоднее. Луна, которой они любовались по дороге на бал, спряталась за тучами.

Томас был необыкновенно задумчив, и Мадлен не хотелось его тревожить. К тому же, пока они находились недалеко от особняка барона, вести разговоры было опасно. Томас и на балу был неразговорчив – с тех пор как подошел к ней два часа назад. Правда, прихватил для Мадлен шоколадное суфле, и оно ей очень понравилось, так что она съела две порции. Кроме того, выпила почти целый бокал шампанского, то есть гораздо больше, чем обычно позволяла себе на вечерах. Но ей просто необходимо было успокоиться после инцидента в библиотеке, иначе она не смогла бы насладиться вечером. Томас, хотя и помалкивал, не отходил от нее ни на шаг. А когда она решила немного потанцевать, не сводил с нее грустных глаз.

Наконец они приблизились к тому месту, где тропинка сужалась, и теперь идти с каждым шагом становилось все труднее. Мадлен, шедшая впереди, решила, что они уже отошли на вполне безопасное расстояние от особняка Рот-бери, поэтому, обернувшись, спросила:

– Хорошо провел вечер? Томас пожал плечами:

– Разве что с познавательной точки зрения. – Он отвел в сторону ветку, преграждавшую им дорогу.

Мадлен усмехнулась:

– У меня в этом смысле тоже все хорошо.

– Вот как? – насторожился Томас.

Мадлен выждала несколько секунд. Но ее спутник молчал, и она продолжала:

– У нашего книготорговца не слишком много книг.

– Не слишком много? – переспросил Томас; было очевидно, что сообщение Мадлен явилось для него неожиданностью.

Она кивнула:

– Да, совсем немного. У торговца книгами или человека, который хоть немного ими интересуется, их должно быть гораздо больше. А у барона в библиотеке вместо книг стоят антикварные вещицы и разные очаровательные безделушки. Не знаю, какое отношение все это имеет к контрабанде, но уверена, что имеет.

– Очень интересно, – пробормотал Томас.

Несколько минут они молчали. Скоро тропинка расширилась и повернула к северу, туда, где находился коттедж.

– Особняк барона гораздо меньше, чем кажется со стороны, – неожиданно сказал Томас. – А ты это заметила?

Мадлен кивнула:

– Сразу же заметила. Как только мы вошли. Однако я не придала этому значения. А что тебя смущает, Томас?

– Не знаю, – пробормотал он. – Просто размышляю вслух.

Мадлен почувствовала, как на щеку ей упала капля дождя, потом другая. Подняв воротник, она уткнулась подбородком в теплый мех.

– Томас, а может быть, слухи все-таки верны?

– Какие слухи?

– Слухи о том, что когда-то особняк служил убежищем для тех, кто спасался от чумы, – пояснила Мадлен. – Может, дом настолько старый, что стены немного отошли от фундамента и между комнатами образовались пустоты?

Томас хмыкнул. Похоже, ей удалось его развеселить.

– Что ж, не исключено.

Немного помолчав, Мадлен продолжала:

– А знаешь, что мне кажется странным? Окна, выходящие во двор особняка. Помню, когда я как-то раз смотрела на них вечером, ни в одном из них не горел свет. Мне это показалось необычным, ведь был только одиннадцатый час.

Томас пожал плечами:

– Может быть, барон рано лег спать. Мадлен рассмеялась:

– Неужели барон Ротбери производит впечатление человека, который рано ложится спать?

Томас покачал головой:

– Нет, не производит. Они опять помолчали.

– Предположим, – вновь заговорила Мадлен, – что его дом бьш перестроен изнутри – для того чтобы проложить в нем... потайные коридоры. – Она взглянула на своего спутника, но в темноте не смогла рассмотреть выражения его лица.

– Предположим, – кивнул Томас.

Мадлен казалось, что она разгадала тайну особняка. Она нисколько не сомневалась в том, что в доме барона имеются потайные коридоры.

– Томас, но зачем он приказал их построить? Для чего это ему потребовалось?

Он в задумчивости пробормотал:

– Ты полагаешь, для того, чтобы прятать опиум? И для того, чтобы переходить из комнаты в комнату незамеченным?

Остановившись, Мадлен вытащила руку из муфты и схватила Томаса за рукав. Он взглянул на нее вопросительно, и она прошептала:

– Барон мне кое-что сказал.

Даже в темноте Мадлен заметила, что Томас нахмурился.

– Что именно?

– Ротбери хочет, чтобы я пришла к нему ночью на свидание. Хотя он выразился несколько иначе. Я сказала, что не стоит этого делать, потому что можно наткнуться на кого-нибудь из слуг и его репутация пострадает, – именно так должна была отреагировать на это предложение порядочная женщина, и именно этих слов барон от меня ждал... Так вот, он в ответ заявил, что в особняк можно попасть не только через парадную дверь, но и другими путями.

Томас шумно выдохнул и спросил:

– Он сказал это, когда вы были одни? Мадлен кивнула.

– Да, в библиотеке. Видишь ли, барон хотел... – Она потупилась. – Он хотел... поухаживать за мной наедине. Мне же хотелось с ним поговорить, чтобы нам никто не мешал. И я предложила пойти в библиотеку. Предложила пойти в эту комнату только потому, что мне хотелось взглянуть на коллекцию книг. Но коллекции, как я уже сказала, не существует. – Мадлен прищелкнула языком и покачала головой. – То, что это может отразиться на моей репутации, его, естественно, не волновало. Мужчин такого сорта подобные вещи не волнуют.

Томас едва заметно улыбнулся.

– Но не верится, что он хочет показать мне потайной коридор, – продолжала Мадлен. – Может, он просто собирается провести меня в дом через черный ход?

Томас покачал головой:

– Чтобы наткнуться на кого-нибудь из слуг? Нет, едва ли. Хочешь знать, что я думаю?

– Ты еще спрашиваешь? – ухмыльнулась Мадлен. Еще несколько капель упало на капюшон ее пальто.

Томас, взглянув на темное ночное небо, заметил:

– Дождь усиливается.

– И я скоро окончательно замерзну, – пробормотала Мадлен.

Томас молча шагнул к ней, обнял за плечи и, прижав к себе, снова зашагал по тропинке.

– А думаю я вот что, Мадлен... Особняк барона действительно очень старый, возможно, он построен даже раньше, чем считают местные жители. И в течение времени дом не раз перестраивался – что-то нужно было обновить, что-то изменить. Мне кажется, за стенами некоторых комнат есть потайные ходы. Очень может быть, что таких ходов множество. Кроме того, в особняк можно попасть не только через парадную дверь, очевидно, есть и другие способы.

Мадлен кивнула:

– Подземные туннели...

– Может быть, туннели, а может, один туннель. Я начинаю подозревать, что именно так барон проносит в дом ящики с опиумом. И похоже, он делает это самостоятельно, так что даже слуги ни о чем не догадываются.

– А может, слуги ему помогают? Вряд ли они станут болтать. Никому ведь не хочется лишиться места.

– Верно, не станут болтать, – согласился Томас. – Но люди в таких случаях проявляют осторожность. Так что не думаю, что он доверяет слугам. И барон не будет вносить в дом ящики с украденным опиумом через парадные двери средь бела дня. Он не так глуп.

– Конечно же, он делает это ночью, – сказала Мадлен. – Тихо, стараясь не шуметь и светя себе лишь фонарем, барон проносит ящики по туннелям, ведущим в тайные коридоры особняка.

Томас кивнул:

– Совершенно верно.

– И именно в этих коридорах он может спрятать все, что пожелает, – продолжала Мадлен.

– Ты совершенно права.

– И наверное, поэтому он не часто приглашает в дом знакомых и соседей.

– Верно. Поэтому каждый год устраивает зимой бал-маскарад.

Мадлен нахмурилась:

– Не понимаю...

– Подумай как следует, – улыбнулся Томас. – Видишь ли, если внимательно посмотреть на особняк снаружи, как это сделал сегодня я, то можно сделать вывод: снаружи дом больше, чем внутри. Когда же в доме много людей, можно подумать, что это только так кажется. Теперь поняла?

Мадлен задумалась.

– Да, Томас, наверное, ты прав. И он устраивает балы для того, чтобы отвести от себя подозрения. Ведь иначе местные жители начали бы задаваться вопросом: почему барон Ротбери никогда никого не приглашает в гости? Да, разумеется, он хочет таким образом отвести подозрения.

– И еще... – продолжал Томас. – Бал-маскарад – лучший способ завоевать расположение знакомых. Ведь на балу гостям подают изысканные кушанья и дорогие вина. Гости и хозяин прекрасно проводят вечер, зато все остальное время барон изображает крайне занятого человека. Хитро придумано.

И тут Мадлен осенило: она вдруг вспомнила про Дездемону. Было очевидно, что эта молодая дама кое-что знает.

Взглянув на Томаса, Мадлен с уверенностью в голосе сказала:

– Именно это видела Дездемона.

Томас еще крепче обнял Мадлен. Другой рукой отвел в сторону свисавшую над тропинкой ветку с мокрыми поникшими листьями. Еще немного – и они выйдут к коттеджу.

– Да, ты права, – сказал он. – Думаю, она что-то видела. Но к счастью для барона Ротбери, ему не о чем беспокоиться. Эта женщина никогда никому ничего не скажет, иначе репутация ее добропорядочной семьи будет погублена.

Внезапно Мадлен все поняла.

– Он был ее любовником, – прошептала она, поморщившись.

– Я бы этому ничуть не удивился, – пробормотал Томас.

– Так, значит, именно поэтому она видела в его доме свет, – подытожила Мадлен. – А как ты думаешь, она много знает?

В этот момент они увидели скамейку, и Томас замедлил шаг.

– Мы этого не узнаем, – ответил он. – Не узнаем, пока она сама не проговорится. Впрочем, Дездемона едва ли сможет нам чем-нибудь помочь.

По-прежнему обнимая Мадлен за плечи, Томас свернул к кустам, за которыми открывался выход к коттеджу. Но Мадлен внезапно отстранилась и направилась к берегу озера.

– Я думал, ты замерзла, – изумился Томас.

Проигнорировав его слова, Мадлен сунула руки поглубже в муфту и принялась рассматривать противоположный берег озера.

– Мне кажется, я знаю, где он прячет опиум, – заявила она.

Заинтригованный этими словами, Томас подошел поближе к берегу. Взглянув на Мадлен, спросил:

– Где?

Мадлен посмотрела на своего спутника, стоявшего чуть ближе к воде. В этот момент из-за туч выплыла луна, и теперь лицо Томаса, освещенное ее голубоватым сиянием, выглядело немного жутковато на фоне темного особняка, высившегося на противоположном берегу озера. Невольно усмехнувшись, Мадлен продолжала:

– Двенадцать лет назад, когда я была танцовщицей, мне удалось скопить немного денег. Но приходилось прятать деньги от матери, чтобы она не истратила их на опиум и спиртное. Сначала я хранила свои сбережения в туфлях, но потом была вынуждена от этого отказаться, поскольку мать частенько надевала мою обувь. И я решила прятать деньги в книгах – в английских книгах, которые покупал мне Жак. Мать английского не знала и никогда не стала бы их раскрывать. Когда же денег стало больше, возникла другая проблема: книги разбухли, и деньги стали видны. – Мадлен улыбнулась. – Поэтому я вырвала страницы.

Томас взглянул на нее с удивлением. Но тут же, сообразив, что имеется в виду, спросил:

– Ты думаешь, Ротбери прячет опиум в книгах леди Клер?

Мадлен кивнула:

– Вероятно, он раскрывает каждую книгу на середине, вырезает в страницах отверстие и прячет туда опиум. После этого складывает книги в ящики и отправляет их надежному человеку в Лондоне. А тот продает товар своим клиентам. – Мадлен, не удержавшись, рассмеялась; она была в восторге от своей догадки. – Томас, подумай!.. Кто станет раскрывать эти книги? Впрочем, никто и не сможет их раскрыть, потому что ящики, разумеется, заколочены...

Томас несколько секунд молчал. Потом пробормотал:

– Интересная теория...

Проигнорировав прозвучавшее в его голосе недоверие, Мадлен воскликнула:

– Да-да, все именно так и происходит! Скорее всего опиум крадут в порту сообщники барона. Они и доставляют его сюда. Разумеется, эти люди ни за что не выдадут Шерона – они понимают, что им лучше помалкивать. Барон перетаскивает ящики в особняк, пользуясь одним из подземных ходов. И разумеется, никто его в это время не видит, даже слуги. Потом он вырезает в книгах отверстия, а вырезанную бумагу сжигает в камине. Согласись, Томас, замечательно придумано. Если бы я когда-то не прятала в книгах деньги, то, наверное, не догадалась бы...

– Да, барон, конечно же, хитер, – пробормотал Томас. Немного подумав, спросил: – И как же, по-твоему, он упаковывает свой товар, перед тем как спрятать его в книгах? Помещает опиум в стеклянные пробирки?

Мадлен покачала головой:

– Нет, не думаю. В пробирки – слишком неудобно. И дорого. Скорее всего он смешивает опиум с табаком. Табак...

– Но от табака запах, – возразил Томас. Мадлен улыбнулась:

– Не перебивай, пожалуйста. Он заворачивает табак в бумагу или в какую-нибудь материю. Но даже если кто-то и почувствует слабый табачный запах, то ничего не заподозрит. Ведь в домашних библиотеках обычно курят, и от книг, если они стоят на полках долгие годы, часто попахивает табаком. И потом... – Мадлен криво усмехнулась. – И потом это очень удобно. Человек, купивший опиум, может сразу же его курить. А для барона еще одна выгода: вместе с табаком он продает свой товар дороже.

Томас с восхищением смотрел на стоявшую перед ним женщину. Эта удивительная красавица была к тому же на редкость сообразительна. Ему ужасно хотелось привлечь ее к себе, крепко обнять, поцеловать... Но он прекрасно понимал, что холодная январская ночь не время для объятий и поцелуев.

«Да, очень может быть, что Мадлен права, – размышлял Томас. – Похоже, все происходит именно так. Причем именно в такой последовательности. Сначала украденный опиум вносят в дом по подземному туннелю. Потом смешивают его с табаком и прячут в книгах. После чего книги отправляют в Лондон надежному человеку, продающему товар. Кто мог придумать такой хитроумный план? Разумеется, барон. В Уинтер-Гарден никто, кроме него, не мог бы до такого додуматься».

Томас понятия не имел, как разоблачить барона, какие предъявить улики. Впрочем, это можно было поручить сэру Райли и его людям. Огорчало лишь одно: их с Мадлен совместное расследование подходило к концу. Вероятно, это означало, что им вскоре предстояло расстаться. Хотя нет, конечно же, они не расстанутся!

Он медленно приблизился к ней. Они стояли у прекрасного озера, залитого лунным светом, и Томасу хотелось смеяться от счастья. Он взял Мадлен за плечи, привлек к себе и прижался губами к ее губам. Вытащив одну руку из муфты, она обняла Томаса за шею и со страстью ответила на поцелуй. И его тотчас же словно захлестнуло теплой ласковой волной. Холод л дождь куда-то исчезли, и осталось лишь счастье этих чудесных мгновений.

Внезапно она чуть отстранилась, и их губы разомкнулись. Томас, по-прежнему обнимая Мадлен, покрывал нежными поцелуями ее лицо.

– Барон меня сегодня целовал, – прошептала Мадлен.

– Было бы странно, если бы он не попытался это сделать, – пробормотал Томас, опаляя ее своим горячим дыханием.

Немного помолчав, Мадлен спросила:

– Ты ревнуешь?

– Ужасно. – Он провел языком по пульсирующей жилке на ее шее.

Закрыв глаза, Мадлен опять к нему прижалась.

– А еще он трогал мои груди.

– Тогда мне придется убить барона, – прошептал Томас, и Мадлен почувствовала на волосах его дыхание.

Тут она снова отстранилась и, открыв глаза, сказала:

– Я серьезно, Томас. Он поглаживал их совершенно бесцеремонно, но... – Мадлен тяжко вздохнула. – Но мое тело почему-то отозвалось на его ласки, и он это заметил.

Томас почувствовал, что сердце его забилось быстрее. Несколько секунд он молчал, потом прошептал:

– Что именно заметил?

Мадлен потупилась. Наконец, собравшись с духом, выпалила:

– Что у меня отвердели соски.

– От его прикосновения?

– Да.

Томас шумно выдохнул. Он не знал, как реагировать на признание Мадлен. Этот разговор показался ему довольно забавным.

– А сейчас они затвердели? – спросил он с улыбкой.

– По-моему, да, – прошептала Мадлен. – Но я ужасно замерзла...

– Ничего удивительного. Похолодало, и даже снег пошел.

Мадлен не сразу поняла, о чем он говорит. Взглянув на сверкающее ночное небо, в изумлении воскликнула:

– Томас, действительно снег!

Холодные снежинки сыпались ей на лоб и щеки, сыпались на мех капюшона. Глаза Мадлен вспыхнули, и она, чуть отступив от Томаса, вскинула вверх руки. Потом вдруг закружилась, весело смеясь, и закрыла глаза.

Очарованный ее красотой и непосредственностью, Томас с улыбкой наблюдал за ней.

– Мадлен, неужели ты никогда не видела снега?

Тихонько хихикнув, она остановилась и, открыв глаза, ответила:

– Очень-очень давно. И никогда так, как вижу сейчас. Чтобы он густо падал при ярком лунном свете на воду озера. – Шагнув к Томасу, она взяла его за руку и, запрокинув голову, восторженно прошептала: – Как красиво!

Томас не мог с ней не согласиться. Ночь была холодная и абсолютно безветренная; снежинки, парившие в воздухе, сверкали в зыбком свете луны, словно бриллианты, а гладь озера поблескивала, точно отполированная.

Мадлен вдруг взглянула Томасу прямо в глаза и с улыбкой спросила:

– Ты сердишься из-за того, что я с ним целовалась? Он пожал плечами:

– Лишь в том случае, если его поцелуи тебе понравились больше, чем мои.

Мадлен вздохнула. По-прежнему держа Томаса за руку, она заметила:

– Мне не очень понравилось, как он целуется. А вот то, что барон трогал мою грудь... Благодаря этому я кое-что поняла.

Томас внимательно посмотрел на нее и спросил:

– И что же ты поняла? Мадлен улыбнулась:

– То, что с тобой мне целоваться приятнее, чем с кем бы то ни было. И я скорее предпочту провести одну ночь в твоей постели, чем всю жизнь в объятиях другого. Мне ужасно хотелось бы, чтобы Франция находилась... не так далеко от Англии.

Томас молча смотрел на Мадлен и любовался ею. Он думал о том, что эта удивительная женщина чудесным образом преобразила его жизнь – наполнила ее теплом и светом.

– Ты сердишься на меня из-за того, что я позволила барону ко мне прикоснуться? – спросила Мадлен.

– Ах, Мэдди... – Он покачал головой, поднес к губам ее руку и принялся целовать изящные пальчики. – Мэдди, я тебя обожаю.

Она заморгала и тотчас же перевела взгляд на озеро. Какое-то время оба молчали. Наконец Мадлен сказала:

– Я хочу сделать тебе подарок, Томас.

– Но, Мэдди...

– Помолчи, – прошептала Мадлен.

Не проронив больше ни слова, она увлекла Томаса к кустам, за которыми скрывался коттедж.

Глава 19

В доме было темно и холодно, поэтому Томас первым делом направился к камину, чтобы подбросить поленьев. Когда они уходили на бал, пламя ярко пылало, но сейчас угли едва тлели.

Мадлен сняла в холле пальто и повесила его вместе с муфтой на вешалку возле двери. Затем вошла в гостиную и подошла к Томасу. Несколько секунд она в задумчивости смотрела на него. Потом шагнула к каминной полке, где стояла музыкальная шкатулка.

Томас молчал. Прерывистое дыхание выдавало его волнение. Он понимал, что должен что-то сказать, однако не знал, что именно.

Мадлен осторожно взяла в руки музыкальную шкатулку и принялась рассматривать ее. Затем подняла крышку и заглянула внутрь. Шкатулка была пуста.

Томас внимательно наблюдал за Мадлен. Он знал: сейчас она увидит на внутренней стороне крышки надпись: «Моей любимой. Твоя красота для меня, словно лучик солнца, твоя сила делает и меня сильнее, твоя любовь приносит мне несказанную радость. К.Т.».

– Чья это шкатулка? – спросила Мадлен. Томас снял перчатки и стал расстегивать пальто.

– Теперь моя, – ответил он. – А раньше принадлежала моей маме. Перешла ко мне по наследству.

– А кто такой К.Т.?

– Мой отец, Кристиан Томас. Они с мамой умерли вскоре после моей женитьбы на Бернадетте.

Мадлен снова принялась разглядывать шкатулку.

– Так, значит, это подарок?.. – пробормотала она.

– Да, – кивнул Томас. – Свадебный.

– Замечательный подарок. Очень романтичный. – Отыскав маленький рычажок, Мадлен несколько раз крутанула его, и зазвучала музыка. – Божественная музыка, – восхитилась она.

– Бетховен. Патетическая соната, – пояснил Томас. – Мои родители обожали музыку, – добавил он с усмешкой. – Да и я играю на скрипке и на альте.

Мадлен взглянула на него с удивлением.

– Неужели?

Томас кивнул и стал снимать пальто.

– И твой сын тоже обучается музыке, не так ли?

– Только он талантлив, а я нет.

Мадлен хотела что-то сказать, но, очевидно, передумала. Поставив музыкальную шкатулку на каминную полку, она в задумчивости прошлась по комнате. Потом вдруг подошла к Томасу и, пристально посмотрев на него, сказала:

– Потанцуй со мной, пожалуйста, пока шкатулка еще играет.

Он уставился на нее в изумлении.

– Но, Мадлен, ты же знаешь...

– Пожалуйста, потанцуй со мной. – Она протянула к нему руки.

Томас знал, что навсегда запомнит это мгновение. Запомнит потому, что едва не расплакался перед женщиной – единственный раз в жизни.

И тут Мадлен взяла у него из рук пальто и перчатки и бросила их на стул. Затем обняла его за шею, ласково улыбнулась и принялась покачиваться в такт музыке. Томас тоже обнял ее. Он чувствовал, как грудь Мадлен прикасается к его груди – как раз в том месте, где неистово колотилось сердце. И ему вдруг показалось, что они слились воедино, словно стройное тело Мадлен стало неотъемлемой частью его тела. Уткнувшись в ее чудесные волосы, он с наслаждением вдохнул исходивший от них цветочный аромат и тихо прошептал:

– Мадлен, ты удивительная женщина. Мадлен прижалась к нему еще теснее.

– А ты удивительный мужчина.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала, Мадлен.

Он не знал, что заставило его произнести эти слова. Секунда проходила за секундой, но Мадлен молчала. И сердце Томаса билось все быстрее.

– Возьми меня, Томас, – прошептала она неожиданно. Томас понял: время настало, и ждать больше нельзя.

Если он сейчас ее отвергнет, она наверняка обидится. Сделав глубокий вдох, он начал:

– Мадлен, я должен тебе кое-что сказать...

– Тихо... – Она приложила палец к его губам. И сейчас в ее голубых глазах полыхала такая страсть, что Томас почувствовал, как кровь закипает у него в жилах.

Высвободившись из его объятий, Мадлен начала расстегивать пуговки на платье. Томас машинально стал ей помогать. Дрожащими пальцами он расстегивал одну пуговицу за другой, пока наконец лиф не упал с ее плеч.

Жадному взору Томаса открылась прозрачная шелковая рубашка, а под ней – восхитительные груди. В следующее мгновение платье упало на ковер, к ногам Мадлен, и она предстала перед Томасом в тончайших чулках, нижних юбках и тугом белом корсете с высокой талией.

– О Господи, – прошептал Томас. И вдруг почувствовал, что больше не может вымолвить ни слова.

– Ты весь дрожишь, Томас, – сказала Мадлен. – Ты ведь давно этого ждал, правда?

– Дело... – Он судорожно сглотнул. – Дело не только в этом. Ты даже представить себе не можешь, что я испытываю, глядя на тебя сейчас. Ты не представляешь, что это для меня значит.

– Зато я знаю, что это значит для меня. – Вынув из волос шпильки, она положила их на каминную полку. – Я хочу не спеша насладиться этой ночью, Томас. Хочу запомнить каждое ее мгновение. Я дам тебе все, что ты пожелаешь.

Не сводя с нее страстного взгляда, Томас прошептал:

– Я всегда желал лишь одного... тебя, Мадлен.

При этих словах в глазах Мадлен промелькнуло смущение, и это глубоко тронуло Томаса.

«Я люблю тебя, Мэдди. Неужели ты еще этого не знаешь? Неужели не чувствуешь?» – думал он.

Словно прочитав эти мысли, Мадлен взяла его за руки, поднесла их к губам и принялась целовать пальцы один за другим. Томас затаил дыхание; прикосновение ее влажных губ обжигало и вызвало трепетную дрожь во всем теле. Потом она положила его руки на свою обтянутую шелком грудь, и он почувствовал, как ее соски отвердели под его пальцами.

– Расстегни мне корсет, Томас, – попросила Мадлен. И тут же принялась развязывать его галстук.

При мысли о том, что сейчас он впервые увидит Мадлен обнаженной, Томас ощутил острейшее желание.

Не проронив ни слова, он принялся расстегивать корсет – ему не терпелось увидеть прекрасное тело Мадлен. Она же стала расстегивать пуговицы на его рубашке, освобождая от одежды мускулистую грудь, ждущую ее ласк.

Тут музыкальная шкатулка затихла, и теперь тишину нарушило лишь потрескивание поленьев в камине. За окном тихо падал снег, а в комнате было тепло и уютно – именно в такой обстановке Томасу хотелось вырваться из мира одиночества, в котором он так долго пребывал.

Наконец корсет упал на пол, к ногам Мадлен. Положив руки ей на плечи, Томас принялся поглаживать их большими пальцами. Затем спустил с плеч Мадлен бретельки шелковой рубашки, и впервые его жаждущему взору открылись ее груди.

– Какие они красивые, – с мечтательной улыбкой проговорил Томас, осторожно прикасаясь к отвердевшим соскам.

– Поцелуй их, – прошептала Мадлен и закрыла глаза в предвкушении ласки.

Губы Томаса коснулись сначала одного соска, потом другого, и из груди Мадлен вырвался стон; дыхание сделалось прерывистым, и она почувствовала, что у нее подкосились колени.

Обхватив Мадлен одной рукой за талию, а другой крепко прижав к себе, Томас продолжал целовать ее груди.

– Тебе ведь приятно? – прошептал он.

– Да, очень, – задыхаясь, прошептала Мадлен.

Еще крепче прижавшись к груди Томаса, она почувствовала животом его восставшую плоть и снова застонала. Потом вдруг отстранилась, отступила на шаг и, скинув туфли, нарочито медленно принялась стаскивать с себя чулки и нижние юбки.

Томас молча смотрел на нее; костер его желания разгорался все ярче, и он чувствовал, что теряет контроль над собой, чувствовал, что долго так не выдержит.

Наконец Мадлен предстала перед ним совершенно обнаженная. Томас пожирал взглядом ее восхитительное тело, о котором мечтал так долго; такого прекрасного тела он еще не видел. Гладкая кожа поблескивала в свете пламени, пылавшего в камине, а полные, чуть приподнятые груди, казалось, молили о ласках.

С трудом опустившись на колени – у него даже сейчас болели ноги, – Томас положил ладони на бедра Мадлен и вдруг почувствовал исходивший от нее сладостный запах. Немного помедлив, он принялся поглаживать пальцами темные завитки волос, затем нащупал маленький бугорок.

Мадлен вскрикнула и обхватила его голову обеими руками.

– Какая ты влажная, Мэдди, – прошептал он с дрожью в голосе и прижался губами к ее лону.

Она раздвинула ноги и тихонько застонала. Томас принялся поглаживать ее по ягодицам. Затем, не обращая внимания на стоны Мадлен, стал целовать ее лоно.

Дыхание Мадлен сделалось прерывистым, и она простонала:

– Ох, Томас, я долго так не выдержу... Но он продолжал эту сладостную пытку.

– Томас, нет, – прошептала Мадлен, пытаясь сдержаться. Но было уже слишком поздно. – О Томас... – Она подалась ему навстречу. – О Томас, Томас...

Внезапно по телу Мадлен пробежала дрожь, и она, громко вскрикнув, изо всех сил вцепилась в его волосы.

Несколько секунд спустя она затихла, и Томас принялся покрывать поцелуями ее живот и бедра. Потом уткнулся лицом в завитки волос и пробормотал:

– Что ты делаешь со мной, Мэдди?..

Все еще прерывисто дыша, Мадлен осторожно отстранилась. Затем опустилась на колени и, обвивая руками шею Томаса, впилась поцелуем в его губы.

– О Томас... – прошептала она, прерывая поцелуй. – Томас, Томас, Томас, Томас...

Он обнял ее за талию и крепко прижал к себе:

– Мэдди... О Мэдди, ты замечательная женщина. Еще ни разу в жизни Мадлен не испытывала такой полноты страсти, таких острых чувств, такого блаженства, какими одарил ее этот мужчина. Он мог заставить ее трепетать одним лишь взглядом своих темных пронзительных глаз. С ним ей было необыкновенно хорошо – Томас умел без единого слова, одним своим присутствием дать понять, что она прекрасна и что он желает ее.

Опустив глаза, Мадлен принялась расстегивать пуговицы на его брюках, но он вдруг отстранил ее руки и чуть хрипловатым голосом проговорил:

– Подожди, Мэдди, я хочу тебе кое-что сказать. Мадлен взглянула на него с удивлением. «Сказать?, .

Неужели нам нужны еще какие-то слова?» – подумала она.

– Но, Томас...

– Видишь ли, Мэдди, я должен кое-что тебе показать и кое-что сказать.

Мадлен вздохнула и заставила себя смириться. Было очевидно, что Томас действительно хотел сказать ей что-то очень важное.

Он пристально посмотрел на нее, и Мадлен почувствовала, что Томас ужасно волнуется. Но почему? На этот вопрос у нее не было ответа. Тут в ней проснулось любопытство, и она с улыбкой проговорила:

– Что ж, я слушаю тебя.

Томас сделал глубокий вдох и отвернулся. Вытащив из-под чайного столика скомканное платье Мадлен и нижнее белье, он уселся на них и широко расставил свои длинные ноги. Мадленх пристроившись рядом, уставилась на его полуобнаженную мускулистую грудь. Какое-то время Томас молчал, очевидно собираясь с мыслями, потом наконец заговорил:

– Я как-то раз рассказывал тебе, что был ранен в бою, помнишь?

Мадлен кивнула:

– Да, конечно.

Томас вздохнул и пробормотал:

– Я был очень серьезно ранен.

Не зная, как реагировать на эти слова, Мадлен помолчала. Затем спросила:

– Насколько серьезно?

Опустив глаза, он уставатся на ее грудь. Затем на живот и еще ниже. Потом вдруг смутился и перевел взгляд на пламя в камине, делая вид, что оно очень его заинтересовало.

От его смущения у Мадлен защемило сердце. Протянув руку, она провела ладонью по его щеке.

– Так насколько же серьезно, Томас?

Томас прикрыл глаза и вновь заговорил после некоторого молчания:

– В Гонконге на меня упала горящая деревянная колонна. Она перебила мне обе ноги чуть ниже коленей. Они так до конца и не зажили.

У Мадлен возникло множество вопросов. Но она лишь прошептала:

– Покажи свои ноги.

Томас решительно задрал штанину на левой ноге. Затем снял ботинок, стащил чулок и выставил на обозрение свою ногу. Мадлен с любопытством взглянула на нее. Нога и впрямь выглядела ужасно: вся обожженная, она казалась в свете камина темно-бордовой – такими обычно бывают синяки на вторые сутки. Два пальца отсутствовали, и, конечно же, бросались в глаза многочисленные шрамы, – вероятно, именно из-за них Томас хромал при ходьбе.

Протянув руку, Мадлен осторожно прикоснулась к ноге и прошептала:

– О Томас...

Он ожидал, что Мадлен в страхе отдернет руку, однако она не испугалась, более того, принялась поглаживать его шрамы.

Выждав немного, Томас потянулся к правой ноге и снова задрал штанину. Ботинок на этой ноге разительно отличался от того, что на левой. Он был гораздо выше, и в самом верху, ближе к колену, располагались две металлические полоски, скрепленные пряжкой. Томас расстегнул пряжку, осторожно снял ботинок – и Мадлен чутьле вскрикнула.

Она смотрела во все глаза, и ей казалось, что сердце ее вот-вот разорвется от боли. Было лишь обезображенное, все в шрамах, колено, а ниже – пустота...

– Теперь ты увидела мои ноги, Мадлен, – услышала она чуть хрипловатый голос Томаса. – Ну, что скажешь? Тебя по-прежнему влечет ко мне?

Глаза Мадлен наполнились слезами. «Как же, должно быть, он страдает, этот прекрасный, сильный, мужественный мужчина, – думала она. – Причем страдает не столько физически, сколько морально. Наверное, в душе его незаживающая рана».

Мадлен подняла на Томаса полные слез глаза и не могла произнести ни слова. Ей хотелось обнять его, прижать к груди, хотелось как-то доказать ему, что она любит его даже изувеченного. О, как же ей хотелось убедить Томаса в том, что она не такая, как другие, что для нее важны его душа, его внутренний мир, а не физические достоинства и недостатки.

Томас смотрел на нее не отрываясь. Он боялся услышать свой приговор.

Судорожно сглотнув, пытаясь успокоиться и не дать волю охватившим ее чувствам, Мадлен наклонилась и прижалась губами к изуродованному обрубку.

Из груди Томаса вырвался вздох облегчения. Он принялся ласково поглаживать Мадлен по волосам, а она продолжала покрывать поцелуями его культю и с горечью думала о том, что когда-то это была нога, сильная и мускулистая.

Наконец она выпрямилась и, выразительно взглянув на Томаса, ухватилась за его ремень. Он тотчас же приподнялся, и Мадлен, распустив ремень, стащила с него брюки, а затем рубаху и нижнее белье. Теперь и он сидел совершенно обнаженный.

Снова опустив глаза, Мадлен посмотрела на его возбужденную плоть. Томас по-прежнему желал ее, даже после того, что пережил минуту назад, – ведь он открыл ей свою ужасную тайну, хотя очень боялся, что она после этого отвергнет его.

Да, он по-прежнему желал ее.

Мадлен улыбнулась и, прижав ладони к груди Томаса, легонько толкнула его. Он послушно улегся на коврик. Мадлен легла на него сверху и заглянула ему в глаза – они стали совсем темными от переполнявшей его страсти. Снова улыбнувшись, она сказала:

– Я еще никогда никого не желала так, как сейчас тебя, Томас.

Он хотел что-то сказать, но не успел – Мадлен впилась в его губы страстным поцелуем. Объятый огнем желания, Томас сжал ее ягодицы обеими руками, затем принялся поглаживать ее спину и бедра. Почувствовав, какое острое желание его переполняет, Мадлен приподнялась, а потом, опустившись, прикоснулась увлажнившимся лоном к возбужденной плоти Томаса и, глядя ему в лицо, принялась совершать круговые движения.

Движения Мадлен, ее прерывистое дыхание и сладострастные стоны сводили Томаса с ума. Когда же она, чуть приподнявшись, стала поглаживать свои груди и соски, Томасу пришлось на секунду закрыть глаза, чтобы не утратить над собой контроль. Еще ни разу ему не доводилось видеть, чтобы женщина так себя возбуждала. Мадлен уже проделывала нечто подобное в канун Рождества, но ведь тогда они не были полностью обнаженными...

Дыхание Томаса становилось все более прерывистым, желание – все более острым, он уже едва сдерживался. Мадлен стонала все громче, все исступленнее ласкала свои груди и оттягивала отвердевшие соски.

– Ох, как же мне хорошо, – прошептала она, закрывая глаза.

Томас понял, что Мадлен принялась поглаживать пальцами свой бутон, средоточие страсти. Томас смотрел на нее как зачарованный; он вдруг почувствовал, что еще секунда – и он не выдержит.

– Ты сводишь меня с ума, – прохрипел он. Мадлен не ответила. Прерывисто дыша, она со стоном запрокинула голову, и Томас почувствовал, как ее длинные роскошные волосы прикоснулись к его изуродованным ногам. «Она взглянула на них без содрогания», – внезапно промелькнуло у него.

– Мадлен, ты прекрасна, – прошептал он. – Ты прекраснейшая из женщин.

Он не знал, слышала ли она его, поняла ли, – слишком близко она подобралась к вершине блаженства. По-прежнему лаская себя, Мадлен стонала все громче. Томас поглаживал ее по спине и по бедрам.

Внезапно она вскинула голову и, широко раскрыв глаза, прошептала:

– О Томас...

– Мэдди, любовь моя... – прошептал он в ответ. Она еще шире раскрыла глаза.

– Томас... О Господи, Томас...

В следующее мгновение с губ ее сорвался громкий стон, и она забилась в сладостных конвульсиях.

Томас почувствовал, что больше не в силах сдерживаться. Как только Мадлен затихла, он обнял ее за талию, приподнял и уложил на спину. Сам лег сверху.

Не проронив ни слова, Мадлен раздвинула ноги, и он тотчас вошел в нее. Затем, упершись ладонями в коврик, заглянул в прекрасное лицо Мадлен. Губы ее тронула улыбка, и она с хрипотцой в голосе проговорила:

– Я даже не представляла, что с мужчиной может быть так хорошо.

Он еще глубже вошел в нее и прошептал:

– Мадлен, я от тебя с ума схожу.

Она провела ладонями по его плечам. Потом обняла за шею и сказала:

– Томас, мне ни с кем не было так хорошо. Такое со мной впервые. Ты мне веришь?

В голосе ее звучала робость, хотя она и пыталась это скрыть. Склонившись над ней, Томас стал покрывать поцелуями ее лицо.

– Верю, Мадлен, – прошептал он в ответ, чувствуя, как исступленно колотится его сердце. – Верю, потому что и со мной такое в первый раз.

Мадлен прерывисто вздохнула, и Томас, чуть приподнявшись, снова заглянул в ее глаза. Он чувствовал, что лоб его покрылся испариной. Сдерживаясь изо всех сил, по-прежнему не двигался; ему хотелось подольше продлить этот момент – без сомнения, самый замечательный в его жизни.

Мадлен наконец не выдержала и, ухватив его обеими руками за бедра, тихо произнесла:

– Томас, я больше так не могу...

Он приподнялся, и она, устремившись ему навстречу, прошептала:

– Да, вот так...

– О Мэдди... – бормотал Томас срывающимся голосом. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, выражая своим взглядом всю свою любовь к этой удивительной женщине, не испугавшейся его увечья, не отвергшей, принявшей его таким, какой он был.

Внезапно Томас понял, что впервые после ранения не чувствует боли в ногах. В эти мгновения душа его пела, а сердце переполнялось радостью; сейчас он был по-настоящему счастлив.

– Мэдди, я не хочу, чтобы ты уезжала, – прошептал он, глядя в чудесные глаза Мадлен.

Глава 20

«Мэдди, я не хочу, чтобы ты уезжала».

Эти слова постоянно звучали у нее в ушах – звучали даже сейчас, когда она, быстро шагая по усыпанной снегом дорожке, направлялась к церкви, на воскресную утреннюю службу.

Прошел всего лишь час с тех пор, как Мадлен проснулась в постели Томаса, в его объятиях. Проснулась – и тотчас же вспомнила эти его слова. Она чувствовала, что ей не хочется уезжать, однако понимала: бурная ночь закончилась, и теперь такие мысли опасны.

Разумеется, она уедет. Рано или поздно ей придется уехать. Не может же она остаться в Англии, чтобы... Чтобы – что? Выйти за Томаса замуж? Нелепая мысль, хотя не такая уж неприятная. Тем не менее Мадлен удивилась: ведь прежде мысли о замужестве никогда не приходили ей в голову. Она привыкла думать, что не принадлежит к тем женщинам, которые стремятся выйти замуж. А Может, уехать с ним в Истли и стать его любовницей? В таком случае они могли бы вместе проводить расследования. Нет, смехотворная идея! В этой стране ее никогда не примут – ни в качестве жены Томаса, ни в качестве его любовницы. И вообще ее место – во Франции. Именно там требуются ее способности и огромный опыт. А здесь они могут понадобиться лишь на какое-то время, как, например, сейчас. И Томас должен был это знать. Как должен был знать и то, что их отношения, если таковые возникнут, будут непродолжительными. Да, им придется расстаться. Жаль только, что мысль об этом причиняет такую боль...

«А прошедшая ночь была просто потрясающая», – подумала Мадлен, радостно улыбаясь. Оставалось лишь надеяться, что местные дамы, с которыми она неминуемо встретится через несколько минут, не заметят, в каком приподнятом настроении она пребывает. Томас так страстно желал ее, был таким внимательным, нежным... и неутомимым. Да, он был неутомим, хотя ему почти сорок. Впрочем, ничего удивительного. Ведь он слишком долго обходился без женщины и наверняка решил наверстать упущенное. Она была этому безмерно рада. В конце концов, утомившись, они заснули в его постели. Когда же она проснулась, в голову ей пришла совершенно неожиданная мысль. И теперь следовало об этом хорошенько подумать...

Проснувшись, Мадлен сказала себе: «Господи, как же ты глупа». И действительно, она поступила крайне легкомысленно – не позволяла Томасу в моменты экстаза выходить из нее. Ведь он несколько раз пытался это сделать, но она всякий раз почему-то удерживала его. Почему? Мадлен не могла ответить на этот вопрос. Вероятно, ей хотелось, чтобы эта волшебная ночь запомнилась Томасу на всю жизнь, хотелось, чтобы он навсегда забыл о перенесенной боли и о своей ущербности. Ведь все эти годы он, конечно же, считал, что любая женщина, узнав про его изувеченные ноги, отвернется от него с презрением. Впрочем, Мадлен чувствовала, что дело не только в этом; ей казалось, что она руководствовалась и какими-то другими, более сложными чувствами. Но какими именно – она еще не понимала. И возможно, никогда не поймет.

Разумеется, Томас и так получил бы удовольствие, даже если бы вовремя вышел из нее. Но она упорно удерживала его, хотя прежде никогда себе такого не позволяла – ни с одним мужчиной. Она всегда боялась забеременеть, но прошедшей ночью для нее это почему-то не имело значения.

И вот сейчас, холодным январским утром, Мадлен поняла: пришло время взглянуть правде в глаза. А правда состояла в том, что она вполне могла забеременеть. При этой мысли по телу ее пробежала дрожь. К ее удивлению, это была не дрожь отвращения, а дрожь, вызванная необычным теплом во всем теле. Мадлен знала, что Томас любит ее, – теперь она уже нисколько в этом не сомневалась. И если у нее родится от него ребенок, то он будет любить его – в этом тоже не могло быть сомнений, пусть даже у нее, у Мадлен, небезупречное прошлое. И еще она точно знала: если у нее действительно появится ребенок, то Томас навсегда останется с ней и всегда будет любить ее. Мадлен прочитала это в его глазах в тот момент, когда он, не выходя из нее, содрогался в сладостных конвульсиях. Возможно, именно поэтому, и только поэтому она удерживала его.

Не исключено, что она все-таки не забеременела. Все равно было страшно. Мадлен казалось, что она на время лишилась рассудка: ведь всего лишь одна-единственная ночь, пусть и невероятно страстная, могла изменить всю ее жизнь.

Да, она на редкость глупа.

Мадлен в сердцах пнула носком ботинка пушистый снег, и в воздух взметнулась искристая белая пыль, тотчас же осевшая на собольем мехе, которым по подолу было оторочено ее пальто. Завернув наконец за угол, она увидела вдалеке дом священника, а за ним – небольшую церковь, в которой уже, наверное, собрались почти все обитатели Уинтер-Гарден.

Мадлен тщетно попыталась не думать о прошедшей ночи и о ребенке. Мысль о том, что она, возможно, беременна, не давала ей покоя. Что ж, если у нее родится ребенок, то ей придется нести за него ответственность. Именно эта мысль и заставила ее сегодня отправиться в церковь. Дело в том, что здесь Мадлен рассчитывала встретить Дездемону. Причем в таком месте эта особа не смогла бы ее проигнорировать, так как всем присутствующим подобное поведение показалось бы неприличным.

Мадлен не понимала, почему ей раньше не пришла в голову мысль подкараулить Дездемону после вечерней службы, она уже несколько недель хотела с ней поговорить. Может быть, потому, что дома у Дездемоны они могли бы поговорить в более непринужденной обстановке, не опасаясь, что их подслушают. Кроме того, Мадлен редко посещала эту маленькую английскую церковь. Но, поразмыслив сегодня утром, она поняла: у нее нет времени на то, чтобы идти к этой женщине домой – ей бы в очередной раз сообщили, что Дездемоне нездоровится или что она отдыхает. Разговаривать на улице, конечно, тоже не очень удобно, но у Мадлен не было выбора. Она лишь надеялась, что Дездемона придет в церковь и сможет на несколько минут улизнуть от матери.

Мадлен уселась в самом дальнем ряду и принялась без малейшего интереса слушать проповедь преподобного Беркли. Тот в первый же день знакомства дал ей понять, что считает ее очаровательной женщиной и весьма рад тому, что она останется в Уинтер-Гарден. Однако викарий не одобрял того, что Мадлен поселилась под одной крышей с неженатым мужчиной. Странно, что при этом он разрешил своей дочери навещать их. Наверное, посчитал, что дочери это не повредит.

Мадлен обвела взглядом церковь и увидела женщину, которую искала. Дездемона сидела во втором ряду справа, рядом с маленьким хором, поющим фальшиво, но с чувством. На ней была пурпурная соломенная шляпа, украшенная тремя длинными перышками такого же цвета и завязанная под подбородком широкой атласной лентой. Шляпа была надета таким образом, чтобы из-под нее выбивались белокурые пряди, что очень шло Дездемоне. Пенелопы же рядом не было. А справа от Дездемоны сидела рослая девица с такими же белокурыми волосами, и они то и дело перешептывались. «Должно быть, одна из ее сестер», – решила Мадлен.

Хор допел последний псалом. Мадлен вместе со всеми встала и снова взглянула на Дездемону – та уже направлялась к выходу.

И тут Мадлен впервые получила возможность как следует рассмотреть эту женщину (на чаепитии у миссис Родни было бы неприлично ее рассматривать). Изящная, хрупкая, ухоженная и хорошо одетая, Дездемона почему-то не вызывала восхищения. По-видимому, виной тому были кислое выражение лица и слишком уж светлые голубые глаза, тусклые и безжизненные. Казалось, эта женщина не ждет от жизни ничего хорошего. Беременность уже была заметна, но, вероятно, не все разглядели ее животик – лишь самые наблюдательные. Дездемона смотрела прямо перед собой, и весь облик этой молодой женщины выражал безграничную печаль. Лицо ее казалось неестественно бледным. Очевидно, Дездемона чересчур сильно напудрилась и скрыла под толстым слоем пудры естественный румянец, который, как принято считать, присущ всем беременным женщинам. Мадлен догадывалась о причинах этой грусти, и сердце ее наполнилось состраданием и сочувствием к молодой женщине, поддавшейся искушению.

Не разговаривая ни с кем, Дездемона вышла из церкви и направилась к заснеженному саду. Сестра следовала за ней.

Отделившись от толпы, Мадлен подошла к Дездемоне, делая вид, что тоже решила прогуляться.

Повернув голову и увидев идущую рядом француженку, молодая женщина захлопала глазами – похоже, не ожидала ее увидеть.

– Доброе утро, миссис Уинсетт, – с вежливой улыбкой поздоровалась Мадлен.

Несколько секунд Дездемона молчала, видимо, ей требовалось некоторое время, чтобы свыкнуться с присутствием Мадлен. Наконец, едва заметно улыбнувшись, она ответила:

– Доброе утро, миссис Дюмэ. Вы знакомы с моей сестрой Гермионой?

Мадлен перевела взгляд на девушку, шедшую позади Дездемоны, и кивнула:

– Рада с вами познакомиться, мисс Беннингтон-Джонс.

– Взаимно, мадам, – ответила девица.

Ростом она была выше сестры и более крупного телосложения. К тому же круглолицая и кареглазая. Причем глаза ее взирали на мир с поразительной наивностью, хотя Гермиона уже явно достигла брачного возраста.

– А где сегодня ваша мать? – поинтересовалась Мадлен; она хотела побыстрее покончить с формальностями и приступить к делу, так как ей казалось, что вот-вот должна появиться разъяренная Пенелопа: миссис Беннингтон-Джонс наверняка пришла бы в ярость, если бы увидела, что Мадлен посмела общаться с ее дочерью на улице.

Дездемона фыркнула и ускорила шаг. Поджав губы, сказала:

– Маме сегодня немного нездоровится после вчерашнего праздника. Кроме того, в последнее время она была очень занята – готовила мою сестру к первому выходу в свет. Так что мама очень устала...

– Понимаю, – кивнула Мадлен. – Желаю вашей маме скорейшего выздоровления.

– Благодарю вас, – пробормотала Дездемона. – Не сомневаюсь, что она скоро поправится.

Несколько секунд они молчали. Мадлен показалось, что Дездемона вовсе не стремится избавиться от ее общества. Девушка же, судя по всему, была даже рада новому знакомству.

– Есть какие-нибудь известия от вашего мужа? – осведомилась Мадлен, изобразив неподдельный интерес.

Дездемона медлила с ответом. Наконец сказала:

– В прошлом месяце я получила от него два письма. Он сейчас в Польше, служит там главным оружейным инспектором в пехотном полку. – Она искоса взглянула на Мадлен. – Вам это может показаться малозначительным, но для Англии его служба имеет очень большое значение. И я горжусь своим мужем.

Обойдя вокруг тутового куста, росшего в самом конце сада, Мадлен вьгшла на поляну, на которой не было ни души – после службы прихожане поспешили разойтись по домам.

Взглянув на собеседницу, Мадлен вновь заговорила:

– Я не сомневаюсь: ему очень приятно сознавать, что вы находитесь здесь в полной безопасности и спокойно дожидаетесь рождения ребенка.

Дездемона вздрогнула. Бросив взгляд на Гермиону, Мадлен спросила:

– Не возражаете, если я поговорю с вашей сестрой наедине?

Девушка нахмурилась, и Дездемона, заметив это, остановилась.

– Но нас ждет мама, – ответила Гермиона и вопросительно посмотрела на сестру.

– Полагаю, в моем положении не стоит долго находиться на холоде, – подхватила Дездемона; судя по всему, она уже овладела собой.

– Глупости, – отрезала Мадлен. – Свежий воздух не принесет ни вам, ни вашему малышу ничего, кроме пользы. А мне нужно поговорить с вами наедине. Это очень важно.

Дездемона не стала возражать. Однако они с сестрой обменялись нерешительными взглядами. Казалось, Дездемона опасалась Мадлен, а ее сестра боялась матери.

– Я скажу маме, что ты идешь домой, Дези, – пробормотала Гермиона, и на щеках ее выступила краска смущения. – До свидания, миссис Дюмэ. – Приподняв юбки, девушка быстро зашагала по дорожке.

Проследив за сестрой взглядом, Дездемона молча кивнула Мадлен и направилась к площади.

Выждав, когда Гермиона отойдет подальше, Мадлен перешла к делу.

– Вы знаете, – сказала она с нарочитым удивлением в голосе, – у меня все никак не выходят из головы ваши слова... Несколько недель назад, на чаепитии у миссис Родни, вы сказали о том, что якобы слышали разговоры... В общем, говорят, что в доме барона Ротбери по ночам горит свет и бродят привидения, не так ли? – Немного помедлив, Мадлен продолжала: – Так вот, недавно во время вечерней прогулки мне довелось увидеть свет в окнах его особняка. Вы можете в это поверить?

Дездемона резко остановилась и пристально взглянула на Мадлен; в ее голубых глазках промелькнула тревога.

– Что вы от меня хотите, миссис Дюмэ?

Мадлен уловила беспокойство в голосе молодой женщины и, удовлетворенно кивнув, спросила:

– Отцом ребенка, которого вы носите, является барон, не так ли?

Лицо Дездемоны покрыла мертвенная бледность. В ее широко раскрытых глазах промелькнули самые разные чувства – страх, возмущение и даже ненависть.

Мимо проскакал одинокий всадник. Он громко выругался – дамы стояли прямо посреди дороги, – однако ни Мадлен, ни Дездемона на него даже не взглянули; они по-прежнему пристально смотрели друг на друга.

– Это клевета, миссис Дюмэ! – воскликнула Дездемона. – Советую приберечь ваши оскорбительные замечания для Франции.

Слова эти не произвели на Мадлен ни малейшего впечатления. Более того, она их ждала. Улыбнувшись, Мадлен заметила:

– Но ведь это правда, верно? Вы познакомились с бароном, несколько раз ходили к нему на свидание поздно вечером, а потом он провел вас в дом через подземный туннель, и вы стали его любовницей.

Мадлен заметила, что на лице молодой женщины появилась гримаса отвращения. В следующее мгновение Дездемона подхватила юбки и с видом оскорбленного достоинства прошла мимо Мадлен. Однако та нисколько не была обескуражена.

– У меня к вам предложение! – прокричала она ей вслед.

Дездемона не реагировала.

– Я не выдам вашу тайну, если вы не выдадите мою!

Молодая женщина замедлила шаг, потом остановилась, хотя и не обернулась. Мадлен подошла к ней, но Дездемона даже не взглянула на нее. Она молча смотрела прямо перед собой.

Понизив голос – впрочем, в этом не было необходимости, поскольку они стояли рядом посреди пустынной дороги, – Мадлен сообщила:

– Барона Ротбери арестуют за торговлю краденым опиумом. И произойдет это очень скоро.

Дездемона пристально взглянула на Мадлен, но тут же отвернулась.

Немного помолчав, Мадлен спросила:

– Вам это будет приятно?

Судорожно сглотнув, Дездемона осторожно прижала обтянутую перчаткой руку к своему животу. Ее лицо стало пепельно-серым.

– Миссис Дюмэ, откуда вам это известно? – прошептала она, по-прежнему глядя в сторону.

Мадлен пожала плечами:

– Признайтесь, что отец вашего будущего ребенка – барон Ротбери, и я вам все расскажу.

Порыв холодного ветра подхватил горсть снега, взметнул ее в воздух, и Мадлен поспешно прикрыла муфтой лицо. Дездемона, казалось, не замечала ни ветра, ни холода.

– Вы ведь никогда никого не любили, не так ли, миссис Дюмэ?

Вопрос ошеломил Мадлен, и она испугалась, что это отразится на ее лице. Впрочем, Дездемона вряд ли что-либо заметила, поскольку по-прежнему не смотрела на нее.

– А вы? – спросила Мадлен; ей не хотелось говорить о себе. – Вы любите Ротбери?

Дездемона внезапно улыбнулась и наконец-то повернулась к Мадлен. Причем лицо ее уже было не пепельно-серым, а розовым.

– Какое-то время думала, что люблю, – призналась она. – На самом же деле я была наивной дурочкой, позволившей себя соблазнить. Этот мерзавец воспользовался моей наивностью и оставил меня с ребенком, которого никогда не признает.

Именно такого ответа Мадлен и ждала. Поскольку она на себе испытала чары барона, то охотно поверила Дездемоне. Но как заставить эту женщину дать показания против барона?

– Вы хотите, чтобы я дала показания о его преступной деятельности, поскольку являлась свидетельницей? – неожиданно спросила Дездемона.

Мадлен в изумлении захлопала глазами. Может быть, она ослышалась? Или эта особа не понимает, что говорит? Ничего подобного она не ожидала, а потому не знала, как реагировать на слова Дездемоны.

Та презрительно фыркнула:

– Удивлены? Но ведь вы именно для этого со мной заговорили?

– А вы могли бы дать показания? – осведомилась Мадлен.

Англичанка нахмурила тонкие белесые брови, и на лбу ее прорезалась морщинка.

– Дать показания, чтобы навлечь позор на себя и свою семью?

Мадлен была разочарована. Она так надеялась... А впрочем, почему она надеялась? Светская дама никогда не станет рисковать своей репутацией, если этого можно избежать. Если бы Дездемона предоставила властям информацию – даже под большим секретом, – все равно правда рано или поздно выплыла бы наружу.

Горько рассмеявшись, молодая женщина покачала головой. В этот момент ей можно было дать на добрый десяток лет больше, и Мадлен почувствовала к ней острую жалость.

– Я буду счастлива помочь вам, миссис Дюмэ, – неожиданно проговорила Дездемона. – Но при одном условии.

Мадлен в изумлении уставилась на собеседницу. Наконец пробормотала:

– При каком же?

– Если вы скажете, кто вы такая.

Мадлен медлила с ответом. Осмотревшись, она отметила, что поблизости никого нет, так что никто не мог бы их подслушать и вполне можно было бы удовлетворить любопытство собеседницы. Мадлен беспокоило другое: ей не хотелось подвергать опасности Томаса – ведь он, возможно, еще какое-то время будет находиться в Уинтер-Гарден, а у барона, вероятно, есть сообщники... И все же Мадлен понимала: у нее нет выбора, поскольку показания Дездемоны чрезвычайно важны.

Собравшись с духом, она заявила:

– Я вам скажу, кто я такая, если вы сохраните это в тайне.

– По-моему, – заметила Дездемона, – вы сами сказали, что мы должны хранить секреты...

– Совершенно верно, – согласилась Мадлен. – Так вот, я действительно француженка. И прибыла в Уинтер-Гарден по просьбе вашего правительства, чтобы узнать все, что удастся, о незаконной торговле опиумом. Очень скоро я заподозрила барона. А потом поняла, как именно он все это делает. – Помолчав, она спросила: – Теперь вы расскажете мне о том, что вам известно?

Дездемона ненадолго задумалась. Наконец спросила:

– Но почему вы?

Именно этого вопроса Мадлен и опасалась.

– Видите ли, я нахожусь на службе у британского правительства, – ответила она, надеясь, что этого объяснения будет достаточно.

Дездемона кивнула:

– И мистер Блэквуд тоже, не так ли?

– Да, он тоже, – выдохнула Мадлен.

Снова кивнув, Дездемона едва заметно улыбнулась и, глядя себе под ноги, заговорила:

– Я видела опиум только однажды. Он находился в двух ящиках, которые барон нес по подземному туннелю как-то ночью, когда не ожидал, что я приду к нему. Сначала я не знала, что находится в этих ящиках. Но потом барон рассказал – я очень настаивала... Думаю, он был уверен, что я его не выдам: ведь в противном случае мне пришлось бы сознаваться в том, что я приходила к нему одна, ночью... – Криво усмехнувшись, Дездемона продолжала: – Но он ужасно разозлился из-за того что я пришла к нему в ту ночь. И даже тогда... воспользовался мною – вероятно, решил, что видится со мной в последний раз. Я уже знала, что беременна от него, но не хотела говорить ему об этом, пока не получу подтверждения, что он любит меня и хочет на мне жениться. В конце концов я из порядочной семьи и могла бы стать ему хорошей женой. Когда он спал со мной, то не соблюдал никаких мер предосторожности, и я по наивности решила, что он женится на мне.

Дездемона взглянула на Мадлен, и глаза ее наполнились слезами.

– Он поднял меня на смех, когда я призналась ему в любви, миссис Дюмэ. Я сказала, что люблю его и хочу выйти за него замуж, но вместо того чтобы обрадоваться этому, – а если не обрадоваться, то хотя бы пощадить мои чувства, – он поднял меня на смех и назвал шлюхой.

Дездемона умолкла и невольно сжала кулаки. Овладев собой, продолжала:

– Я никогда не рассказывала ему о ребенке и никогда не расскажу. Барон наверняка скажет, что он тут ни при чем, а я не желаю подвергаться еще одному унижению. Барон Ротбери – негодяй, и я сделаю все от меня зависящее, чтобы упрятать его за решетку до конца жизни, если уж мне не суждено увидеть, как он горит в аду.

Мадлен ужасно хотелось обнять молодую женщину и как-то утешить ее. Но она сдержалась – решила дослушать до конца рассказ Дездемоны.

– И что же вы теперь будете делать?

Дездемона поняла: француженка спрашивает, что она будет делать, когда по городку поползут слухи (а это неизбежно случится после того, как она даст показания против барона). В этот момент Мадлен было искренне жаль молодую женщину.

– Позвольте рассказать вам о моем муже, миссис Дюмэ, – неожиданно сказала Дездемона. – Он старый друг нашей семьи, я знакома с ним уже очень много лет, и мы всегда были добрыми друзьями. Но мама никогда его не любила. Ей не нравилось, что он слишком изнеженный и даже в детстве предпочитал общество девочек обществу мальчишек. А мне было наплевать на мамино мнение, потому что я знала: у моего будущего мужа добрая душа, ведь он выслушивал мои жалобы, никогда ничего не ставил мне в вину, и я всегда могла выплакаться у него на плече. К тому же у нас с ним много общего. Каждый стал для своей семьи разочарованием, хотя по разным причинам. Мы оба не оправдали ожиданий своих родителей. – Дездемона вздохнула и, закрыв лицо ладонями, продолжала: – Сейчас я скажу вам кое-что... Только никому об этом не рассказывайте.

– Да-да, конечно, – кивнула Мадлен.

– Мой муж... – Дездемона опустила руки и потупилась. Наконец, собравшись с духом, выпалила: – Мой муж предпочитает общество мужчин. Вы меня понимаете?

«Дездемона ожидала, что я буду шокирована. Или, быть может, смущена?» – подумала Мадлен. Взглянув на собеседницу, она кивнула:

– Да, понимаю.

Такой ответ, похоже, удовлетворил Дездемону – ничего не придется объяснять. Снова вздохнув, она продолжала:

– После того как Ричард высмеял меня, когда я призналась ему в любви, я тотчас же отправилась к Рэндольфу. Каждый день благодарю Господа за то, что Рэндольф по-прежнему жил в Уинтер-Гарден и мог меня утешить. Я была в таком отчаянии, что... – она махнула рукой, – собиралась покончить самоубийством. Но Рэндольф, мой самый лучший друг, предложил выйти за него замуж, чтобы спасти наши семьи от бесчестья. Если мы поженимся, объяснил он мне, его самого больше не будут высмеивать из-за его не совсем обычных любовных пристрастий, у моего же ребенка появится отец. Хорошенько подумав, я согласилась.

Мадлен была восхищена поступком молодого человека... и поступком Дездемоны. А та продолжала:

– Через неделю я уезжаю из Уинтер-Гарден, миссис Дюмэ. Муж пригласил меня пожить с его родителями, которые недавно переехали в Белфорд. Они довольно состоятельные люди. Отец моего мужа всю свою жизнь был коммерсантом и лишь недавно отошел от дел. Они очень хотят, чтобы мы поселились вместе с ними. Вполне возможно, что Рэндольф будет служить в армии еще много лет, так что мне лучше жить с его родителями, которые охотно меня примут и помогут позаботиться о ребенке. Моя мать, как вам, должно быть, известно, и сейчас-то не слишком хорошо ко мне относится, а уж когда узнает о моем предательстве, то станет меня презирать. А родители Рэндольфа, надеюсь, вряд ли об этом узнают – уж слишком далеко они сейчас от Уинтер-Гарден. Только поэтому я соглашусь дать показания.

Мадлен прекрасно понимала: об аресте барона будут говорить повсюду, и новость станет известна и родителям Рэндольфа. Однако она промолчала: ведь о причастности Дездемоны к этому делу родители могли и не узнать.

Решившись наконец, Мадлен взяла молодую женщину за руку. И Дездемона не возмутилась – напротив, немного успокоилась и даже улыбнулась.

– А как отнесется к вашему отъезду ваша мать, Дездемона?

Та покачала головой и на секунду закрыла глаза. Потом со вздохом ответила:

– Она об этом пока не знает, но я собираюсь ей скоро рассказать. Хотя это не имеет сейчас никакого значения. Доброе имя всеми уважаемой Пенелопы Беннингтон-Джонс будет погублено, равно как и имя ее дочери, девицы легкого поведения, опозорившей их всех тем, что спала с Ричардом Шероном, бароном Ротбери...

– Он соблазнил наивную девушку. К тому же барон – преступник, – заявила Мадлен, почувствовав, что Дездемона готова дать волю эмоциям. – Он не святой, Дездемона, помните это. Ваши родные переживут, и с вами все будет в порядке. Вы же сильная женщина, и у вас есть муж, который может о вас позаботиться и который сделает все возможное, чтобы вам было хорошо. Такое счастье выпадает не каждой женщине.

Словно вспомнив о чем-то приятном, Дездемона улыбнулась и сжала руку Мадлен.

– Но я никогда больше не познаю близости с мужчиной, никогда больше не испытаю страсти...

– Но вы же не можете об этом знать, – возразила Мадлен.

Дездемона покачала головой и, высвободив свою руку, пробормотала:

– Я это знаю. Зато у меня появится ребенок, которого я буду любить. И у меня есть муж, который мне... настоящий друг. Этого вполне достаточно.

Мадлен вздохнула – на такое заявление возразить было нечего – и зашагала в сторону коттеджа. Дездемона последовала за ней. Немного помолчав, она спросила:

– Миссис Дюмэ, а когда вы возвращаетесь во Францию? Мадлен даже думать об этом не хотелось.

– Пока не знаю. Наверное, скоро.

Дездемона внимательно посмотрела на собеседницу.

– А как же мистер.. Блэквуд?

Мадлен почувствовала, что у нее учащенно забилось сердце.

– Я не совсем понимаю, что вы хотите сказать.

И тут Дездемона проявила себя как вполне зрелая и не лишенная проницательности женщина. Лукаво улыбнувшись, она покачала головой:

– Он ведь любит вас, вы знаете?

Мадлен остановилась. Несколько секунд она молча смотрела на Дездемону. Потом пробормотала:

– Простите, что вы сказали?

– Он вас любит. И по-моему, очень сильно. Мадлен пожала плечами:

– Я так не думаю.

– Неужели? – хмыкнула Дездемона. – Все в Уинтер-Гарден об этом знают, миссис Дюмэ. Это настолько заметно, что я была уверена, вы тоже знаете или по крайней мере догадываетесь. Впрочем, очень может быть, что вы действительно ничего не замечали. Все мы иногда немножко слепы.

Мадлен похолодела. У нее вдруг возникло чувство, что она оказалась в западне.

– Можно дать вам совет, миссис Дюмэ?

Мадлен казалось, что ей становится все холоднее. И все же она взяла себя в руки. Стараясь не выдать своих чувств, Мадлен кивнула и с вежливой улыбкой ответила:

– Да, конечно. Я слушаю вас.

Пристально взглянув на нее, Дездемона продолжала:

– Если бы кто-то меня страстно полюбил, я бы никогда не упустила такого шанса. Но со мной ничего подобного не случится, потому что я никогда не брошу мужа. Я очень серьезно отношусь к замужеству, да и о ребенке, который скоро родится, нужно думать. – Она шагнула к Мадлен и, понизив голос до шепота, продолжала: – Я видела, как мистер Блэквуд смотрел на вас, когда вы вдвоем как-то шли по улице. На лице у него все было написано. Он страстно влюблен в вас, об этом уже весь Уинтер-Гарден знает, и я вам завидую. Пусть он калека, но я бы последовала за ним куда угодно. Да и вообще – за любым мужчиной, который хоть раз вот так взглянул бы на меня.

Еще никогда в жизни Мадлен не была так смущена. Она стояла как громом пораженная, и голова у нее шла кругом. Внезапно ей вспомнились слова Томаса.

«Мэдди, я не хочу, чтобы ты уезжала».

«Я желаю только тебя, Мадлен».

«Тебя по-прежнему влечет ко мне?»

Когда Томас задавал ей этот вопрос, в глазах его был страх, но тогда она решила, что он говорит о физической близости. Теперь же эта фраза приобрела совсем другой смысл, и от нее нельзя было отмахнуться. О том, что сообщила ей Дездемона, Мадлен и сама смутно догадывалась, хотя старалась об этом не думать. С интрижкой, которой неизменно придет конец, она еще могла справиться. Но не с любовью – настоящей и страстной. Что с ней делать, она не знала, Да и ответить на нее не сумела бы...

Мадлен почувствовала, что ее начинает трясти. Она попыталась взять себя в руки, но на сей раз у нее ничего не получилось.

Дездемона, глядя себе под ноги, проговорила:

– Думаю, для вас не является тайной, что моя мать вас ненавидит?

Мадлен с благодарностью взглянула на молодую женщину – проявив редкую деликатность, та сменила тему.

– Нет, не является... – пробормотала Мадлен. Смахнув с порозовевшей щеки белокурый локон, Дездемона продолжала:

– А знаете почему?

Мадлен пожала плечами и, немного подумав, ответила:

– Наверное, потому, что я француженка. Дездемона улыбнулась и взглянула ей прямо в глаза.

– Вы ошибаетесь, миссис Дюмэ. Мать терпеть вас не может из-за того, что вы англичанка до кончиков ногтей.

Мадлен побледнела, и Дездемона, заметив это, восторженно хихикнула. По-прежнему глядя в глаза собеседнице, она спросила:

– Не ожидали, миссис Дюмэ?

Мадлен снова пожала плечами; она не знала, что ответить.

Дездемона с улыбкой продолжала:

– Если не обращать внимания на французский акцент, с которым вы говорите по-английски, миссис Дюмэ, то вы являетесь олицетворением всех черт, присущих настоящей английской леди. Вы не отвечаете грубостью на вопиющую грубость, к тому же вы дама образованная. Вы сдержанны и грациозны... Так вот, матери ужасно неприятно, что всеми этими качествами обладает француженка.

Немного помолчав, Дездемона вновь заговорила:

– Может быть, все француженки такие, не знаю... Это и не важно. Важно следующее: у нас в Англии самое главное – происхождение и воспитание, и совершенно очевидно, что чувство такта и благородные манеры невозможно привить. Они либо есть у человека, либо их нет. Вы обладаете ими в полной мере. Так что вас с легкостью можно принять за истинную английскую леди. Наверное, именно это и восхищает мистера Блэквуда.

Дездемона обвела взглядом площадь, сейчас пустынную и присыпанную снегом.

– Знаете, миссис Дюмэ, я всю свою жизнь прожила в Уинтер-Гарден и никогда не видела, чтобы здесь шел снег. Но все меняется, и, быть может, это знак того, что мне пора уезжать. – Она взглянула на Мадлен и вежливо кивнула, как бы давая понять, что время откровений прошло. – Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам, но в субботу я уезжаю. Так что полицейские должны заглянуть ко мне до того. До свидания, миссис Дюмэ. Желаю вам всего наилучшего.

Еще раз кивнув, Дездемона приподняла широкие юбки и зашагала к своему дому, который собиралась вскоре покинуть. Снег громко скрипел у нее под ногами.

Глава 21

Мадлен возвращалась домой, словно в тумане. Шла, как слепая, сначала медленно, потом все ускоряя шаг, не обращая внимания на то, что ее руки, ноги, нос, щеки, губы окоченели от холода.

Она никак не могла понять, то ли Дездемона ненормальная, то ли чересчур мудрая для своих лет. Но в одном она права: времена и в самом деле меняются. Со вчерашнего дня, когда они с Томасом занимались любовью, ее жизнь круто изменилась, хотя сама Мадлен этого не заметила. А вот сегодня, отправившись ранним утром к Дездемоне, полностью контролируя свои мысли и чувства, она узнала нечто, поразившее ее до глубины души и вселившее страх своей неизвестностью, и поняла, что ее жизнь уже никогда не будет такой, как прежде.

Ей необходимо видеть Томаса, решила Мадлен и прибавила шагу, моля Бога, чтобы не поскользнуться и не упасть. Ей необходимо было почувствовать на своих губах его губы, прижаться к нему обнаженным телом, ощутить его внутри себя. Она страстно хотела оказаться с ним рядом, чтобы заглянуть в глаза и самой убедиться, что Дездемона сказала правду.

Но прочтет ли она в его глазах любовь? Если Томас действительно ее любит, почему она раньше этого не заметила, пока не увидели другие? А может, не хотела замечать? Наверное, не хотела.

Сложная все-таки штука жизнь вообще и любовь в частности, продолжала размышлять Мадлен. Вот она никогда не была ни в кого страстно ачюблена, так что вряд ли могла распознать это чувство. Жак ее любил, и ей казалось, что и она его любит, однако ее чувства к Жаку в корне отличались от тех, что она испытывает к Томасу. С Жаком было просто, спокойно и уютно. Заниматься любовью с ним было приятно, и не более того. Вообще никто из мужчин, которые были в жизни Мадлен, не оставил в ее душе неизгладимого следа. Вначале она испытывала некоторое удовольствие, но постепенно оно угасало, а вся процедура превращалась в привычный обряд, оставлявший ее практически равнодушной и почти всегда скоро забывающийся.

Но с того момента, как она познакомилась с Томасом, ее реакция на него как на мужчину была крайне необычной, абсолютно неожиданной и замечательной. Стоило ей прикоснуться к нему, как даже воздух становился напоенным страстью. Когда они целовались, внутри возникало сладкое ноющее чувство; когда он входил в комнату и смотрел на нее своими темными прищуренными глазами, сердце начинало учащенно биться в груди. А когда занимались любовью... Таких острых чувств Мадлен не доводилось испытывать ни с кем и никогда в жизни. К Томасу ее неудержимо тянуло.

Почему? Мадлен и сама не могла бы сказать. Ведь она его совсем не знала. Правда, ей было известно о его вкусах, социальных и политических взглядах, его стремлениях и привязанностях, потому что они часто разговаривали об этом, однако многое в нем до сих пор оставалось для Мадлен тайной за семью печатями. Неужели она влюбилась в почти незнакомого мужчину? Неужели такое возможно?

Однако гораздо важнее было то, о чем рассказала ей Дездемона: Томас страстно ее любит. На самом деле Мадлен считала, что это вряд ли возможно. Еще никогда ни один мужчина не любил ее всем сердцем, в основном по ее же собственной вине. Она всегда держала мужчин на расстоянии, никого близко к себе не подпуская. Она уважала себя, восхищалась той женщиной, которая из нее получилась, но никогда не забывала о том, что она незаконнорожденная дочь актрисы-наркоманки, танцевавшая в мюзик-холлах, потерявшая невинность в пятнадцать лет и имевшая многочисленных любовников. И Томас прекрасно знал об этом. Кроме того, ей уже почти тридцать лет. Многие мужчины захотели бы взять ее в любовницы, но ни один приличный джентльмен не женился бы на ней, если бы узнал, кто она такая. Именно поэтому Мадлен всю себя отдала работе. Работа – это единственное, что по-настоящему принадлежит ей, она получила ее, воспользовавшись собственным умом, сообразительностью, одержимостью и решимостью. Это единственное, что способно дать ей счастье, возможность гордиться собой и чувство глубокого удовлетворения. Она никогда не откажется от нее ради любви или замужества. Никогда! И Томасу об этом сказала.

И все-таки интересно, любит ли он ее? Хорошенько подумав, Мадлен пришла к выводу, что скорее всего нет. Он наверняка увлечен ею, поскольку она окружила его заботой и вниманием, вынудила заниматься с ней любовью, чего он, похоже, не собирался делать, стала не только его соратником, но и другом. Но ведь они знакомы всего несколько недель, а чтобы расцвела любовь, требуется гораздо больше времени. И все-таки Мадлен чувствовала, что не в состоянии получить ответы на все свои многочисленные вопросы.

Через несколько минут она подошла к дому и поднялась на крыльцо, покрытое тонкой коркой льда. Холодный ветер в очередной раз швырнул ей в лицо пригоршню снега. Отворив дверь, Мадлен вошла в дом и сразу же окунулась в блаженное тепло. В нос ударил запах тостов и мастики для мебели, и она почувствовала себя дома. Впрочем, этот дом ей не принадлежит, и она не должна этого забывать. Скоро она уедет, вернется во Францию, где тепло и светит солнышко, в свой собственный дом на Рю де ля Флер в Марселе, к своей горничной Мари-Камилле, к своему обширному гардеробу и еде, по которой так соскучилась. И к своей любимой работе, без которой ей нет жизни. Пускай при одной мысли о расставании с Томасом ей становится не по себе, но она всегда должна помнить, что ее ждут и высоко ценят.

Мадлен решительно расстегнула холодными негнущимися пальцами пальто, сняла его и повесила на вешалку рядом с муфтой. Поежившись от холода, она поспешно обхватила себя обеими руками и потерла руки и плечи, после чего поправила прическу и, выпрямив спину, легким, пружинистым шагом прошла в гостиную, а потом на кухню, где увидела Томаса. Он сидел за столом с ручкой в руке, наклонив голову и задумавшись над какой-то бумагой. Остановившись в дверях, Мадлен устремила на него восхищенный взгляд, чувствуя, как тело ее обдало жаром, а холод мгновенно улетучился. Решимости как не бывало. Поскольку день выдался пасмурным и небо было затянуто тучами, Томас зажег настольную лампу. Свет от нее падал на темные волосы, отчего посередине образовалась тонкая извилистая серебристая полоска. Прядь волос падала Томасу на лоб, однако он этого даже не замечал, настолько был углублен в свое занятие. На нем были простые черные брюки, белая льняная рубашка с закатанными рукавами, расстегнутая у шеи, а также дорогие, сделанные на заказ кожаные ботинки с золотыми пряжками и деревянным правым протезом, который он показывал ей не далее как сегодня утром. Щеки были покрыты однодневной щетиной, что придавало Томасу несколько неухоженный вид. Однако Мадлен вдруг почувствовала острое желание провести по ним ладонью, почувствовать их шероховатость, и ей живо припомнилось, как щетина Томаса вчера, когда они занимались любовью, царапала ей бедра, доставляя ни с чем не сравнимое удовольствие.

Or одного взгляда на Томаса, от одного воспоминания о том, как они вчера занимались любовью, у Мадлен перехватило дыхание, в животе возникло ноющее чувство, а тело охватила сладостная истома. Ни к одному мужчине не испытывала она таких чувств.

Внезапно он поднял голову, бросил взгляд в сторону двери и резко выпрямился. Похоже, он был настолько поглощен работой, что даже не слышал, как она вошла.

Взгляды их встретились. Прислонившись к косяку, Мадлен скрестила руки на груди. На губах ее медленно расплылась удовлетворенная улыбка.

Заметив ее, Томас ухмыльнулся во весь рот, озорно, как мальчишка, показав при этом идеальные зубы, и внезапно покраснел.

Вот это да! Томас покраснел. Интересно, почему? Неужели вспомнил о вчерашней ночи? Неужели застыдился безудержной страсти, охватившей их всего несколько часов назад? Мадлен ужасно хотелось его об этом спросить, но она не решилась. Но его улыбка была ей приятна.

– Я послал срочное сообщение сэру Райли, – проговорил он, откашлявшись. – Подробно объяснил ему ситуацию. Думаю уже завтра получить от него ответ.

Мадлен, по-прежнему молча, пристально разглядывала его: полные губы, крошечную, едва заметную ямочку на подбородке, длинные, густые, загнутые ресницы, тонкий аристократический нос, »упавшую на лоб прядь волос, которая абсолютно ему не мешала.

– Узнала что-нибудь? – тихо спросил он, сунув перо в стоявшую на столе чернильницу.

– Да, – прошептала Мадлен в ответ, глядя в его блестящие медово-карие глаза. – Думаю, да.

И, не дожидаясь ответа, подошла к нему и, не обращая внимания на изумленное выражение его лица, уселась к нему на колени, обхватив его обеими ногами, прильнула к его мощной груди, обняла руками за шею и принялась целовать, в щеки, подбородок, нос, вдыхая исходящий от него такой знакомый запах.

Молча обняв Мадлен, Томас стал покрывать легкими поцелуями ее щеки, подбородок, брови, губы.

Через несколько секунд Мадлен решила, что прелюдии достаточно. Прильнув губами к губам Томаса, она поцеловала его со всей страстью, на которую только была способна. Вскинув руки, Томас вытащил шпильки из ее косы, а когда волосы водопадом рассыпались у нее по спине, запустил в них руки, наслаждаясь их мягкостью. Вдоволь насладившись ими, он положил руку Мадлен на грудь, отыскал сквозь платье сосок и принялся будоражить его. Легкий сладострастный стон сорвался с губ Мадлен.

Сквозь тонкую ткань платья она чувствовала, как Томас возбужден, и придвинулась к нему еще ближе, раздвинув ноги. Отвечая на молчаливую просьбу Мадлен, Томас принялся поглаживать ее по бедру. Запустив руки в его густые волосы, Мадлен слегка приподнялась, без слов прося Томаса прикоснуться к ней.

Томас застонал. Секунда – и он уже был охвачен яростным огнем желания, тем же, что и Мадлен. Рванув ворот его рубашки, она принялась покрывать жадными поцелуями его грудь и, добравшись до сосков, – ласкать их влажным языком. Дрожащими руками подняв ей юбки, Томас отыскал интимное местечко Мадлен и принялся поглаживать его, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее.

Мадлен тихонько застонала, дыхание с трудом вырывалось из ее груди. Она вновь принялась покрывать поцелуями грудь Томаса, потом шею, подбородок, шрам рядом с губами, сами губы.

Томас прерывисто дышал, продолжая ласкать Мадлен, постепенно подводя ее к вершине наслаждения.

Его ловкие пальцы продолжали свой волшебный натиск, губы прильнули к ее рту, язык вонзался в него все сильнее.

Внезапно Мадлен запрокинула голову, закрыла глаза и вскрикнула от удовольствия, наслаждаясь чудеснейшим, еще не изведанным ощущением.

Наконец вернувшись с небес на землю, она выпрямилась, крепко обхватила Томаса руками за шею, прильнула к его груди и прошептала едва слышно:

– Я хочу остаться здесь навсегда...

Томас не стал спрашивать, где именно. Вытащив руку из-под платья Мадлен, он подхватил ее на руки, прижал к себе, вышел прихрамывая из кухни и начал подниматься по лестнице, в спальню.

Глава 22

Когда Мадлен проснулась, стояло серое, пасмурное утро, а по крыше барабанил дождь. Он шел уже два дня, превращая снег в грязное месиво, которым были покрыты все дороги. Деревня, еще совсем недавно запорошенная пушистым снежком, приобрела неприглядный вид: казалось, вся она стала мерзкого коричневого цвета. Мадлен ненавидела эту промозглую ненастную погоду и с удовольствием сидела дома, где было тепло и сухо, однако сегодня пребывание дома не сулило ничего хорошего: должен был приехать сэр Райли, что означало неизбежный и скорый конец ее пребывания в Уинтер-Гарден.

Томас уже поднялся и теперь, должно быть, готовил на кухне чай, хотя Мадлен и не слышала, как он встал. Она нырнула под одеяло, решив еще немного понежиться в постели.

Последние две ночи она провела обнаженной на огромной кровати Томаса, в его объятиях. Подушка все еще хранила его запах. Комната Томаса изумительно подчеркивала его индивидуальность и элегантность: добротный гардероб, в котором висели четыре шерстяных костюма и нарядные шелковые рубашки; резная шкатулка из слоновой кости, стоявшая на комоде красного дерева с золочеными ручками, – истинное произведение искусства. Под стать ему были и спинки кровати, и декоративный сундук, стоявший в изголовье кровати. Но самым поразительным предметом, от которого невозможно было отвести глаз, была картина, написанная масляными красками в персиковых тонах, старинная, в дорогой золоченой раме. На ней был изображен большой двухэтажный дом с колоннами и белым мраморным крыльцом, расположенный у подножия пологого холма. Перед ним расстилалась поляна, покрытая изумрудной травой, и росли роскошные дубы. К дому вела усыпанная гравием дорожка, окаймленная яркими пионами, хризантемами и розами. Эту картину – единственное яркое пятно на четырех темных стенах – Томас привез из своего дома в Истли.

Вздохнув – все-таки нужно вставать, – Мадлен нехотя села и поежилась: в комнате было прохладно, и тело тотчас же покрылось мурашками. В этот момент в спальню вошел Томас с подносом в руках. В старенькой серовато-бежевой рубашке, расстегнутой у шеи, и темно-синих брюках, он был потрясающе красив.

Он лукаво улыбнулся ей:

– Я принес тебе завтрак и предупреждаю, если ты намереваешься меня соблазнить, ничего не выйдет.

Мадлен проследила за его взглядом. О Господи! Да у нее соски затвердели от холода!

– Очень хорошо, что в комнате так холодно, – шутливо заметила она. – Может быть, удастся соблазнить следующего мужчину, который сюда войдет.

Закрыв за собой дверь, Томас обиженно спросил:

– Значит, ты бы соблазнила еше кого-то, кроме меня? Улыбнувшись, Мадлен облокотилась на подушки и ответила:

– Только если бы у него было больше денег.

– Понятно... – С подносом в руках Томас подошел к кровати и, не глядя на Мадлен, поставил поднос рядом с ней. – Забавно, мне кажется, так ответить могла бы девица либо вдова. Тебя же ни к тем, ни к другим отнести нельзя. – И прежде чем Мадлен успела ответить, оперся обеими руками о кровать по обеим сторонам от Мадлен и, взяв в рот ее сосок, нежно пососал.

Тело тотчас же отозвалось на ласку, однако Мадлен, взяв себя в руки, тихонько рассмеялась и, взъерошив ему волосы, бросила:

– Я вас поняла, сэр. А теперь, пока все не остыло, разрешите мне поесть.

Томас поспешно выпрямился, а Мадлен откинулась на спинку кровати, не удосужившись прикрыть обнаженные груди. Пускай полюбуется, а то еще забудет, как ласкал их всю ночь. Это самое меньшее, что она может сделать.

Довольная собой, Мадлен взглянула на еду. Томас приготовил омлет, жареную ветчину, толстые ломти хлеба намазал черносмородиновым джемом, а на десерт подал консервированные груши. Разложив еду на двух фарфоровых тарелках, поставил перед каждой из них по кружке с горячим чаем со сливками и сахаром. При виде вкусной еды у Мадлен заурчало в животе.

– Как вкусно пахнет, – совершенно искренне проговорила она.

– Спасибо. – Усевшись на кровать, Томас расстелил на коленях салфетку и сделал рукой приглашающий жест. – Прошу вас, мадам.

Улыбнувшись, Мадлен взяла вилку.

– Кроме тебя, Томас, у меня нет знакомых мужчин, которые бы умели готовить.

– А ты – единственная женщина, для которой я это делаю, Мадлен, – весело ответил он.

– Вот как? А почему ты для меня готовишь? – спросила она, принимаясь за омлет.

Томас пожал плечами и принялся разрезать ветчину.

– Кто-то же должен это делать. Берт не может приходить сюда по нескольку раз в день, а ты, похоже, слишком избалованна, чтобы мне готовить хотя бы завтрак. Предпочитаешь, как, например, сегодня, валяться в постели.

– Ха! – хмыкнула Мадлен и, наклонившись, поцеловала Томаса в губы. – Ну и причину вы выдумали, мистер Блэквуд! Мне бы такое и в голову не пришло.

Томас усмехнулся, однако ничего не сказал, и они стали есть.

– К четырем часам должен приехать сэр Райли, – деловито произнес Томас. – Думаю, он не опоздает.

Мадлен попыталась не обращать внимания на невесть откуда взявшееся чувство горечи. В то же время она понимала, что эти слова Томаса дают ей прекрасную возможность перейти к обсуждению темы их взаимоотношений.

Проглотив кусочек груши и отпив глоток чаю, она промокнула губы салфеткой и смело приступила к обсуждению темы, волновавшей ее больше всего.

– Я скоро уезжаю, Томас, – тихо проговорила она, – и ты это знаешь.

Не глядя на нее, Томас сделал большой глоток чаю.

– Не понимаю, почему мы должны обсуждать это сейчас. Мы ведь еще не закончили работу.

Что верно, то верно, подумала Мадлен, однако, поскольку Томас не говорит прямо, что хочет, чтобы она осталась, придется ей взваливать груз объяснения на свои плечи.

Все равно когда-то придется это делать, так почему не сейчас? Причем сделать это нужно так, чтобы они с Томасом расстались не врагами, а добрыми друзьями, хотя, по правде сказать, Мадлен совсем не хотелось расставаться. То, что она сказала ему после своего разговора с Дездемоной, – правда. Она бы с удовольствием навсегда осталась здесь, вдали от всего мира, обрела покой в его объятиях. Но одно дело говорить такие слова в порыве страсти и совсем другое – на трезвую голову. Когда хорошенько подумаешь, взвесишь все «за» и «против», оказывается, что остается только уехать. И хотя это больно и неприятно для них обоих, ничего другого не остается.

Набрав в легкие побольше воздуха, Мадлен отодвинула от себя тарелку с омлетом и тостом и начала:

– Томас, мы с тобой прекрасно провели время...

– Я тоже так думаю, – подхватил он и, подцепив на вилку кусочек омлета, отправил его в рот. – Настолько прекрасно, что не стоит прерывать наше знакомство так скоро. Нам еще предстоит так много узнать друг о друге, Мадлен.

Мадлен смотрела, как он самозабвенно жует. Похоже, он не принимает ее слова всерьез. Придется дать ему понять, что она не намерена шутить. И, стараясь говорить как можно более твердым голосом, Мадлен продолжала:

– Это были замечательные несколько недель, Томас, однако такие отношения, как наши, как ни прискорбно, рано или поздно заканчиваются. Так давай постараемся расстаться друзьями. Не будем осложнять друг, другу жизнь.

Проглотив кусок омлета, Томас вытер салфеткой губы и вновь взглянул на Мадлен, на сей раз пристально.

– Тебе очень удобно расценивать наши отношения как легкую интрижку, верно? – сухо бросил он и отодвинул тарелку: похоже, у него пропал аппетит. – Это позволит тебе спокойно вернуться домой, к своей обычной жизни, не обремененной никакими проблемами, задвинув воспоминания о тех днях, которые ты провела в Англии, в самый дальний уголок памяти.

Мадлен почувствовала раздражение: Томас говорил истинную правду, хотя она никогда бы ему в этом не призналась. Кроме того, ей не хотелось с ним спорить. Независимо от чувств, которые они испытывают друг к другу, нужно обсудить все спокойно, не следует поддаваться эмоциям.

Сложив руки на коленях, она вновь попыталась объясниться.

– Я вовсе не хочу умалять значимость наших отношений, однако... – Мадлен наморщила лоб, пытаясь подобрать нужные слова, – однако мы с тобой оба знали, что рано или поздно они закончатся.

– Вот как? – Выражение лица Томаса стало непроницаемым. – Значит, ты считаешь, что это непременно должно произойти?

Его явное нежелание рассуждать все больше раздражало Мадлен, однако, взяв себя в руки, она спокойно ответила:

– Да, хотя нам с тобой было очень хорошо вместе.

– Понятно.

Поскольку Томас молчал, Мадлен решила прибавить:

– Мне кажется, было бы правильно назвать наши отношения коротким, но приятным времяпрепровождением, воспоминания о котором мы сохраним на долгие годы.

Несколько секунд Томас молчал, потом посмотрел Мадлен в глаза так пристально, что ей стало не по себе.

– Скажи мне, Мэдди, – спросил он, и голос его эхом пронесся по маленькой комнате, – какие чувства ты испытываешь к Франции?

Услышав этот вопрос, Мадлен почувствовала смутное беспокойство, хотя и не могла сказать почему. Решив не показывать его, она уклончиво проговорила:

– Не знаю, что ты хочешь от меня услышать...

– Просто ответь на вопрос, – перебил ее Томас. Беспокойство охватило Мадлен с новой силой, однако она совершенно откровенно ответила:

– Я очень люблю Марсель и скучаю по нему. Там тепло, там мой дом, моя работа...

– Я не о том тебя спрашиваю! – резко перебил ее Томас.

Мадлен поспешно опустила глаза, чтобы не встречаться с его взглядом, делая вид, будто рассматривает плотные темно-синие простыни. Ей не хотелось отвечать на вопрос, затрагивающий очень сложные и глубокие чувства: боль, тоску, возмущение. Эти чувства Мадлен испытывала к матери за то, что той не было никакого дела до дочери; к отцу за то, что тот постоянно от нее уезжал и в один отнюдь не прекрасный день так и не вернулся; к обоим родителям за то, что лишили ее детства, и, наконец, к стране, в которой она была вынуждена жить и которая ей ничего не дала.

И вместо этого она тихонько прошептала:

– Дездемона считает, что ты в меня влюблен. Наступила тяжелая, душная тишина, как перед грозой.

Мадлен ощущала, как неистово колотится сердце, как кровь стучит в висках. Томас молчал. Не в силах больше ждать, Мадлен с затаенной надеждой в голосе шепотом спросила:

– Это правда?

Помедлив, он таким же хрипловатым шепотом ответил вопросом на вопрос:

– А если правда, ты останешься в Англии? Мадлен взглянула ему прямо в глаза: в них полыхал огонь.

Она почувствовала, как у нее перехватило дыхание, сердце забилось в груди еще сильнее. Но внезапно поняла, чего он добивается, и вспыхнувшая было надежда погасла.

– И ты бы солгал мне только ради того, чтобы я осталась? Неужели ты бы это сделал, Томас?

Томас медленно покачал головой. В глазах его на секунду мелькнуло отвращение.

– Так, значит, ты решила, что я этого добиваюсь? Ты оскорбила меня тем, что считаешь, будто я способен на вранье и притворство, но я тебя прощаю, – мрачно изрек он, а его темные, полные огня глаза не отрываясь смотрели на Мадлен. – Я больше рискую, отвечая на твой вопрос, влюблен ли я в тебя, чем слушая твой ответ, Мадлен. Итак, я спрашиваю тебя еще раз: если я скажу, что люблю тебя, ты останешься в Англии?

То, что он продолжал говорить обиняками, вывело из себя Мадлен настолько, что она уже не могла скрывать своей злости.

– А для чего мне оставаться в Англии? – выпалила она. – Чтобы стать твоей любовницей, которая всегда была бы у тебя под рукой? Чтобы выйти за тебя замуж? Чтобы стать женой... шпиона, умного, образованного, не слишком юного, но еще и не старого, разъезжать с ним по городам и деревням, раскрывая преступления в свободное от чаепитий с соседями время? Где мы будем жить? В маленьком коттедже в крошечной деревушке неподалеку от Истли? Как будем проводить дни и вечера? – Голос Мадлен дрогнул. – Я не умею ни вязать, ни заниматься садом и огородом, ни воспитывать детей, Томас. И как бы мы ни любили друг друга, у нас должны быть очень серьезные причины для того, чтобы жить вместе и чтобы эта совместная жизнь доставляла нам радость.

Томас прищурился. Теперь глаза его метали молнии.

– Ну что ж, похоже, мне больше нечего сказать, раз даже мысль о том, чтобы связать со мной свое будущее, тебе отвратительна...

– Я вовсе так не считаю! – воскликнула Мадлен и выпрямилась, не замечая того, что одеяло сползло и взору Томаса открылась ее обнаженная грудь. – Не нужно перевирать мои слова и делать из меня какое-то чудовище! Я хочу сказать лишь, что все это... – она обвела комнату широким взмахом руки, – волшебная сказка. А прекрасные, волшебные сказки, Томас, пишутся для детей. Мы же с тобой давно вышли из детского возраста. Через несколько лет я стану еще старше, красота моя поблекнет, а потом и совсем увянет. Кому я тогда буду нужна? Тебе? Давай говорить откровенно. Я привыкла жить самостоятельно, полагаться только на себя, сама обеспечивать свое существование и в то же время сохранять чувство собственного достоинства. Когда мне было двадцать лет, я получила возможность работать на правительство твоей страны, и я этой возможностью воспользовалась. И не брошу эту работу ни ради любви, ни ради тебя, ни ради кого или чего бы то ни было, не потому, что я этого не хочу, а потому что не могу. Единственный способ обеспечить свое будущее – это отложить как можно больше денег, работая там, где меня и мой труд ценят и где у меня есть прочное положение. То, чем я занимаюсь, жизненно важно для меня сейчас и будет оставаться таковым в течение всей моей жизни. Выполняя свою работу, я чувствую уважение к себе. Эта работа на благо родной страны моего отца – единственное, что у меня есть. Пойми, я нужна... очень нужна во Франции!

Мадлен понимала, что обидела Томаса, оскорбила в лучших чувствах, однако не высказаться не могла. Выпрямившись и решительно расправив плечи, она сдержанно добавила:

– Мне кажется, Томас, что ты не любишь меня, а просто увлекся мною. Многие мужчины были на твоем месте до тебя и, вероятно, будут после, пока я не состарюсь. И когда я уеду, ты рано или поздно выкинешь меня из головы. Я в этом не сомневаюсь.

Наступила полная тишина, такая, что было слышно, как дождь стучит по крыше, как тяжело дышит Томас. Он сидел, словно окаменев, плотно сжав губы и глядя на Мадлен колючим взглядом. У нее так стучало сердце, что ей показалось: еще секунда – и оно выскочит из груди. Но в этот момент Томас медленно встал, повернулся и, неестественно прямо держа спину, направился к двери.

Взявшись за ручку, он остановился и, не глядя на Мадлен, резко бросил:

– Не знаю, как еще донести до тебя то, что мои чувства имеют значение, если ты вбила себе в голову обратное.

И вышел из спальни, с силой захлопнув за собой дверь.

Глава 23

Выкупавшись, Мадлен заплела чистые, еще влажные волосы в две косы, завернула их кольцами и заколола над ушами, после чего надела шелковое повседневное платье сливового цвета, пальто, взяла муфту, накинула на голову капюшон и быстро пошла обратно домой.

Сердце ее разрывалось от горя, однако решимость была непоколебима. Она не дрогнет. Пускай Томас сколько угодно смотрит на нее таким взглядом, будто теряет самое дорогое, она поступит так, как считает нужным. Томаса она не видела с той утренней ссоры, и это, вероятно, к лучшему. Он ушел из дома, и она вымыла оставшуюся после завтрака посуду, прибралась, оделась и сложила вещи, чтобы быть готовой к отъезду во Францию, который должен состояться через пару дней. После этого Мадлен нанесла последний визит миссис Моссли и леди Изадоре, пожелала им всего самого наилучшего и пообещала писать, объяснив, что уезжает, поскольку ее работа с ученым уже почти закончена.

Она не плакала уже много лет и не собиралась этого делать перед отъездом из Уинтер-Гарден. Хочешь не хочешь, а расставаться все равно придется, так что нечего лить по этому поводу слезы. Снег, выпавший три дня назад, превратил деревню в волшебный, сказочный мир, так и ее с Томасом чувства, когда они занимались любовью прямо перед камином, были чудом. А потом снег растаял, превратился в грязь, а на них с Томасом обрушилась вся неприглядная проза жизни.

Но она переживет боль расставания и не станет плакать. Ни за что не станет плакать.

Быстро поднявшись на крыльцо, Мадлен открыла дверь коттеджа, чувствуя, как неистово колотится в груди сердце: Томас уже наверняка дома. Ей не хотелось снова с ним ссориться, однако она не была уверена, что сможет оказать сопротивление, если он попытается заняться с ней любовью, а в том, что он попытается это сделать, Мадлен была уверена. Уступить ему – означает дать понять, что она испытывает к нему глубокие чувства, а следовательно, несколько часов назад самозабвенно лгала.

Однако сэр Райли должен приехать к четырем часам, а сейчас уже половина четвертого, и Томас должен понимать, что для занятия любовью уже не осталось времени. Войдя в холл, Мадлен услышала доносившиеся из гостиной голоса: вероятно, сэр Райли уже приехал. Она направилась в гостиную, чувствуя, что с каждым шагом ее охватывает все большее волнение. И как это ее угораздило опоздать? Она должна была быть дома, чтобы встретить сэра Райли, ведь она работает под его началом. Кроме того, нужно предстать перед ним уверенной в себе женщиной, а это очень тяжело сделать в присутствии Томаса. Ведь он будет стоять совсем рядом, смотреть на нее и наверняка думать об их последнем разговоре, который привел к краху их отношений.

Она заметила Томаса первой. Он был в деловом черно-сером костюме, жилете в черную и серую полоску, белоснежной шелковой рубашке и черном галстуке. Гладко причесанные волосы, чисто выбритое лицо... При виде его у Мадлен захватило дух: как обычно, Томас был настолько красив и импозантен, что, даже если бы в комнате было с десяток мужчин, все они померкли бы по сравнению с ним.

Сэр Райли, мужчина моложе Томаса года на два-три, производил столь же неизгладимое впечатление. Такой же высокий, как и Томас, и такого же мощного телосложения, с черными как вороново крыло волосами и светло-карими проницательными глазами, он был необыкновенно умен и проницателен. Кроме того, он обладал поразительным чутьем на правду, что позволяло ему улавливать малейшую ложь и даже нежелание отвечать правдиво у любого человека, будь то простолюдин либо джентльмен самого высокого ранга. Это качество делало его незаменимым в учреждении, ведающем государственной безопасностью. Мадлен не уставала восхищаться способностями этого человека. Кроме того, он был необыкновенно красив, чем в другом месте и при других обстоятельствах она непременно воспользовалась бы. Однако сейчас даже мысль об этом показалась ей смешной и нелепой.

Мужчины заметили ее одновременно. Томас стоял выпрямившись перед камином, сэр Райли стоял у окна. За окном был невзрачный, серый день. Услышав стук каблучков, оба тотчас же прервали разговор.

Томас смерил ее с головы до ног внимательным взглядом. Выражение его лица было непроницаемым, и в этот момент Мадлен все на свете отдала бы, чтобы узнать, о чем он думает и какие чувства испытывает. И внезапно Мадлен как громом поразила одна мысль, от которой она чуть не расплакалась. Она отказывается остаться в Англии. Но как она сможет жить дальше, если Томас не будет счастлив? А ведь она может сделать его счастливым, и ни один человек на свете не заслуживает счастья больше, чем Томас...

– Моя дорогая Мадлен! – воскликнул сэр Райли, прервав ее невеселые мысли. – Как я рад снова видеть вас, да еще при таких захватывающих обстоятельствах! – Он направился к ней степенной походкой и с искренней улыбкой на губах.

Мадлен заморгала, пытаясь взять себя в руки, и, изобразив радушную улыбку, протянула руку:

– Я всегда рада вас видеть, сэр Райли. Вы прекрасно выглядите. Надеюсь, путешествие в Уинтер-Гарден не причинило вам неудобств?

– Благодарю вас, оно было весьма удовлетворительным, – ответил сэр Райли. Приложившись к пальцам Мадлен, он поспешно выпустил ее руку из своей. – Правда, в поезде было довольно холодно, поскольку я забыл дома грелку, а раздобыть ее в дороге не удалось. Но по крайней мере снег растаял, так что я смог без особого труда добраться до деревни в экипаже. – Он покачал головой и задумчиво нахмурил брови. – Такой сильный снегопад в этой части Англии – большая редкость.

– Мне тоже об этом говорили, – вежливо подтвердила Мадлен.

Сэр Райли покачался на каблуках, заложив руки за спину, и продолжил:

– По приезде я снял комнату в таверне. Довольно теплую и уютную, во всяком случае, я так считаю. Собираюсь хорошенько отдохнуть перед завтрашними событиями.

Мадлен бросила взгляд на Томаса. Он стоял у камина, опустив голову, нервно барабаня пальцами по каминной доске.

– Не лучше ли нам, сэр Райли, всем вместе сесть и поговорить? – непринужденно спросила Мадлен. – Или вы с мистером Блэквудом уже обсудили, что нам предстоит?

Глаза сэра Райли расширились, словно ничего подобного он не ожидал.

– Ну что вы, нет, конечно, – поспешил заверить он Мадлен. – Мы разговаривали на нейтральные темы: о капризах погоды, о здоровье и тому подобном. Я так рад, что вам с мистером Блэквудом удалось избежать заболевания этим ужасным гриппом, эпидемия которого разразилась совсем недавно. Без вас, Мадлен, мы не стали начинать делового разговора.

Мадлен едва сдержала восторженный смех. Какой же он милый, этот сэр Райли, просто прелесть. И как похож на ее любимую куклу, которую она в детстве то нежно баюкала, то таскала за собой, ухватив за шею.

А впрочем, не на куклу, а на большого плюшевого мишку.

– Не хотите ли чаю? – ласково осведомилась она, не понимая, почему Томас этого не предложил.

– Нет-нет, спасибо, – отказался сэр Райли. – Не хочется портить аппетит, поскольку скоро мне предстоит отведать жаркого и запить его элем в вашей деревенской таверне. Я ведь не собираюсь здесь надолго задерживаться, поскольку не сомневаюсь, что вам и... – он бросил быстрый взгляд на Томаса, – мистеру Блэквуду нужно многое обсудить.

Эти слова поразили Мадлен, хотя она и сама не понимала почему.

«Интересно, многое ли ему известно?» – пронеслось у нее в голове.

– Конечно, сэр Райли, – ответила она, как он и ожидал, и, изо всех сил стараясь не выдать замешательства, сделала приглашающий жест. – Прошу вас, садитесь.

До сих пор Томас не проронил ни слова. Мадлен попыталась не волноваться. Она обошла вокруг чайного столика, стараясь случайно не коснуться ног Томаса пышными юбками, и расположилась в самом дальнем углу софы.

Томас по-прежнему на нее не смотрел. Его лоб прорезала тоненькая морщинка.

Сэр Райли уселся рядом с Мадлен, закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку стула.

– Ну что ж, перейдем к делу, – нарушил он гнетущее молчание. – Я... мне кажется, я придумал неплохой план, как вывести барона на чистую воду: нужно застать его, когда он будет выносить контрабандный товар.

Мадлен с восхищением взглянула на сэра Райли. Как же он умен!

– Так вы собираетесь поймать его с поличным, – прошептала она. – Великолепно! Скорее бы увидеть изумленные глаза этого самодовольного негодяя, когда его будут арестовывать!

Томас впервые взглянул на нее ничего не выражающим взглядом.

– Это единственный способ доказать его вину, – спокойно проговорил он, и губы его тронула легкая улыбка, на секунду скрывшая шрам. – Дездемона, хотя она и является великолепным свидетелем, может в последнюю минуту передумать и не дать показаний против барона. – Он понизил голос до многозначительного шепота. – Нам нужны доказательства, а эта молодая женщина обладает безудержной фантазией.

С этим заявлением трудно было не согласиться, и Мадлен, переменив положение, перевела взгляд на сэра Райли.

– Я тоже хотела бы принять участие в этой операции. Барон предлагал как-то провести меня через туннель в свой особняк. Я могла бы послать ему записку, что я согласна. Думаю, мне легко удалось бы вывести его на чистую воду. Я могла бы якобы случайно что-то обнаружить или уличить его во лжи. Вполне может статься, что он разнервничается и выдаст себя. – Она пожала плечами. – А может быть, мне удастся стать свидетельницей его незаконных манипуляций.

Сэр Райли с явным беспокойством переводил взгляд с Мадлен на Томаса. Ему, похоже, было не по себе. Он закинул ногу на ногу, смахнул с рукава пушинку, и у Мадлен возникло неприятное чувство, что от нее что-то скрывают.

– Вы что-то недоговариваете? – тем не менее ласковым голосом осведомилась она, чувствуя, как учащенно забилось сердце, однако умело скрывая свое волнение – за долгие годы работы ей неоднократно приходилось это делать, и она владела этим навыком в совершенстве.

Сэр Райли с преувеличенным вниманием изучал столешницу чайного столика. Томас же был все так же сдержан. Лицо его выражало решимость.

– Должен вам сказать, Мадлен, – наконец подал голос сэр Райли, – что мы разработали план, позволяющий арестовать барона Ротбери, не применяя силы.

«Мы»? Кто это «мы»?

– Вы так считаете? – вежливо осведомилась Мадлен. Барабаня пальцами по колену, сэр Райли принялся рассказывать:

– Три ночи назад наши тайные агенты позволили украсть два ящика с опиумом с корабля, пришвартованного в Портсмуте. За неделю до этой кражи была распространена информация о том, что прибывает партия опиума. – Он просиял и, понизив голос, продолжал: – Сегодня или завтра ночью ящики будут доставлены барону и он внесет их в дом через туннель. Мы собираемся выставить в туннеле нескольких человек.

– В самом туннеле? – изумилась Мадлен.

– Да, – кивнул головой сэр Райли. – И в самом туннеле, и снаружи. Несколько человек спрячутся за деревьями на тот случай, если вдруг барону вздумается удрать. Если мы его поймаем на месте преступления, да еще миссис Уинсетт даст показания, он обречен.

Мадлен недоуменно покачала головой:

– Не понимаю. Как вы собираетесь расставлять людей в туннеле и около него, если не знаете, где он расположен? Даже мы с Томасом не смогли отыскать вход в него в лесу.

– Я разговаривал с Дездемоной, – спокойно, без тени бахвальства сказал Томас.

Мадлен повернулась к нему:

– Когда?

– Сегодня днем. Разговор был довольно длинный, Дездемона рассказала мне, где расположен туннель, о чем я уже сообщил сэру Райли. Эта дама необыкновенно экспрессивна и по всем вопросам придерживается собственного мнения, – с усмешкой произнес он, с вызовом глядя на Мадлен.

Не замечая намека, Мадлен вновь взглянула на сэра Райли:

– А зачем вам использовать дополнительные силы, если я сама могу войти в туннель? Ведь барон мне это позволил.

– Потому что я не хочу, чтобы ты туда входила, Мадлен, – решительно возразил Томас.

Замешательство Мадлен сменилось обидой, потом яростью, однако она сохраняла самообладание.

– По-моему, это не тебе решать. Сэр Райли снова откашлялся.

– Мне кажется, Мадлен, мистер Блэквуд хочет сказать, что вам вовсе ни к чему подвергать свою жизнь опасности, входя в туннель одной, без всякого прикрытия.

– Потому что я женщина, – с горечью произнесла Мадлен.

– Совершенно верно, – согласился сэр Райли и довольно улыбнулся. – У нас есть другие агенты, которые могут это сделать. По-моему, мы разработали отличный план, который можно осуществить быстро и не подвергая риску никого, тем более вас.

Еще никогда в жизни Мадлен не испытывала такого разочарования. Внезапно она поняла, что сэр Райли, человек, которым она восхищалась больше всех на свете, лгал ей. Ей, своему самому преданному, надежному агенту на континенте! А поняла она это потому, что никогда прежде при обсуждении задания ее пол не принимался во внимание. Никогда! И она, и все остальные агенты, уже устраиваясь на работу, понимали, какому подвергаются риску, выполняя такого рода задания. Кроме того, она была единственной женщиной, работавшей в этой области, и за последние шесть лет выполняла задания наравне с мужчинами, так же уверенно и храбро. От нее ожидали провалов, однако она не совершила ни одного, и потому ею так восхищались. Никто прежде не сомневался в ее способностях, особенно сэр Райли.

И потом, ее аргументы в пользу того, чтобы самой войти в туннель, были вполне обоснованными, и риск, что барон ее разоблачит, сводился к минимуму. Томас с сэром Райли наверняка это понимали. И что-то здесь не так.

Мадлен грациозно встала, провела рукой по подолу платья и, гордо выпрямив спину, заявила:

– Ну что ж, поскольку, как я вижу, мои таланты и способности больше никому не нужны, полагаю, нет никаких причин, препятствующих моему немедленному возвращению во Францию.

Томас никак на это не отреагировал, однако сэр Райли явно заволновался. Вскочив, он в смятении взглянул на Томаса, словно ожидая от него указаний, как вести себя дальше.

Тот по-прежнему стоял на месте, лишь черты лица его словно окаменели. И внезапно Мадлен почувствовала, что сейчас произойдет нечто важное.

– Кажется, пришло время поговорить с Мадлен наедине, сэр Райли, – проговорил он.

Сэр Райли с явным облегчением вздохнул и, кивнув головой Мадлен, сказал:

– Весьма кстати. Я уже проголодался, да и пропустить пинту-другую не помешало бы. Очень рад был с вами увидеться, Мадлен. Уверен, скоро мы снова встретимся.

Он поклонился Томасу:

– До свидания, сэр.

Он вышел из гостиной в холл, снял с вешалки у двери свое теплое пальто, надел его, и через секунду за ним захлопнулась входная дверь.

В гостиной наступила гробовая тишина. Мадлен не знала, что сделать и что сказать. Она просто стояла, с тревогой ожидая, что же будет дальше. Бросив взгляд на Томаса, она машинально отметила, что он так и не двинулся с того места, где она его застала; войдя в комнату несколько минут назад. Но на сей раз на лице его читалось явное смятение, словно он не знал, как начать разговор, обещавший стать долгим и важным.

– Почему он назвал тебя «сэр»? – спросила Мадлен, решив начать первой.

– Наверное, оттого, что ему здесь было не по себе, – ответил Томас, не глядя ей в глаза, и, подняв руку, потер подбородок.

Скрестив руки на груди, Мадлен продолжала:

– Да, я знаю, и мне это кажется странным. – Томас медлил, и она настойчиво проговорила: – Мне кажется, пора тебе, Томас, объяснить, что здесь происходит.

Воцарилось неловкое молчание, и внезапно Мадлен охватил страх: что-то будет дальше?

Отвернувшись к камину, Томас созерцал догорающие угли. Мадлен ждала, полная недобрых предчувствий, не двигаясь с места, чувствуя, как кровь стучит в висках.

– Ты любишь меня, Мадлен? – тихо спросил Томас.

Меньше всего Мадлен ожидала этого вопроса. Охваченная внезапной слабостью, она опустилась на диван и машинально ухватилась за спинку.

– Я... я не понимаю, какое это имеет отношение к предстоящему разговору.

– Вот как?

Что ж, ничего не поделаешь, придется разговаривать на эту тему, раз он этого хочет, подумала Мадлен.

– По-моему, за прошедшие несколько недель мы стали очень близки, – ответила она.

– Я тебя не об этом спрашиваю, – покачал головой Томас.

Мадлен расправила влажными от волнения ладонями юбку своего шелкового платья и деловито проговорила:

– Я не понимаю, что ты хочешь от меня услышать. Скоро я вернусь в Марсель и...

Хрипловатый смех Томаса прервал ее на полуслове. В этом смехе сквозили и с трудом сдерживаемая горечь, и раздражение, и явное волнение. С силой оттолкнувшись от камина обеими руками, Томас снова быстро повернулся к Мадлен лицом, в два шага преодолел разделявшее их расстояние и, схватив ее за руку, рывком поднял на ноги.

Мадлен взглянула ему в глаза. В них, темных, как безлунная ночь, твердых, как сталь, и полных отчаяния, полыхал огонь желания.

– Томас... – лишь успела пролепетать Мадлен, и его губы впились в ее губы, грубо, страстно. Она вдохнула исходящий от него пьянящий запах и почувствовала, как голова пошла кругом. Несколько секунд она еще находила в себе силы сопротивляться его натиску, потом они иссякли, и Мадлен прильнула к Томасу. Поцелуй становился все более нежным, руки Томаса заскользили по ее спине. О Господи, как же она его хотела!

Слабый стон сорвался с ее губ, и в ту же секунду Томас отпрянул.

Мадлен стояла покачиваясь, чувствуя, как трясутся руки и ноги, горят губы, а проклятое желание не проходит. Томас взглянул на нее, и глаза его удовлетворенно блеснули.

В ту же секунду Мадлен охватила бешеная ярость. Хотелось влепить Томасу хорошую пощечину, чтобы знал, как пользоваться ее слабостью. Однако Мадлен понимала, что этим ничего не добьется, лишь выкажет свое отчаяние. Она никогда не поднимет на него руку, и он это прекрасно понимал. Мадлен оставалось лишь молить Бога, чтобы Томас не услышал, как неистово колотится сердце в ее груди.

Он стоял не шевелясь, не отрывая от нее пристального взгляда.

Внезапно, когда она абсолютно этого не ожидала, он обхватил обеими руками ее лицо.

– Скажи, что ты любишь меня, – прошептал он.

Пытаясь изо всех сил сохранить невозмутимость, Мадлен уперлась ему обеими руками в грудь, прекрасно понимая, что он гораздо сильнее ее. Отчаянный стон сорвался с ее губ, из глаз вот-вот готовы были брызнуть слезы, однако Мадлен удалось взять себя в руки: нет, не станет она перед ним плакать!

– Зачем ты это делаешь, Томас? – прошептала она. Медленно покачав головой, он провел большим пальцем по ее щеке.

– Потому что хочу, чтобы ты призналась, Мадлен, что испытываешь ко мне хоть какие-то чувства. Хоть какие-то...

– Ну конечно, испытываю, – проговорила Мадлен, с недоумением глядя на него.

Он еще крепче сжал ладонями ее лицо.

– Я хочу, чтобы ты призналась, что испытываешь ко мне не только физическое влечение и страсть, но и более глубокие чувства.

Мадлен попыталась вырваться, однако Томас не позволил.

– Я и в самом деле испытывала к тебе страсть, не знаю, чего ты еще добиваешься.

Она или не понимала его, или не хотела понять, и в этот момент Томас решил, что просто обязан рассказать ей все, чтобы она поняла. Сначала он хотел, чтобы она призналась, что любит его: тогда бы боль, которую ей скоро предстоит испытать, была бы не такой острой. Но она никак не могла понять, что ему хочется услышать, а может быть, еще и сама не поняла, насколько глубоки ее собственные чувства к нему.

Неожиданно отпустив ее, Томас выпрямился. Мадлен тотчас же попятилась от него и уперлась в край дивана.

Томас подошел к окну и уставился в него невидящим взглядом. За окном уже начинала сгущаться тьма – короткий зимний день клонился к вечеру, вдалеке виднелись две дымящие трубы. В комнате снова воцарилась полная тишина. Мадлен ждала, что будет дальше. Томас понимал, что скорее всего она злится, хотя отлично это скрывает. На ее месте он бы испытывал точно такие же чувства. Было слышно лишь ее прерывистое дыхание, такое родное и до боли знакомое. О Господи, как же он ее любит! Несмотря на то что она ни разу не призналась в своей любви к нему, Томас был почти уверен во взаимности. Если бы она сама это поняла, у них мог бы быть шанс...

– Я был не до конца честен с тобой, Мадлен, рассказывая о себе, – тихо признался он.

Через несколько секунд, показавшихся Томасу вечностью, Мадлен прошептала:

– И снова ты меня удивляешь, Томас. Не понимаю, что ты хочешь сказать.

Глубоко вздохнув, сжав кулаки и на мгновение закрыв глаза, Томас смело бросился вперед:

– Меня зовут не просто Томас Блэквуд, а Кристиан Томас Блэквуд Сент-Джеймс, граф Истли.

Томасу показалось, будто у Мадлен остановилось дыхание. Воцарилась такая тишина, что было слышно, как кровь стучит у него в висках.

– Граф? – едва слышно переспросила Мадлен дрогнувшим голосом. – Граф...

Зашуршали юбки, и Томас медленно обернулся: Мадлен с трудом села на диван, а когда это ей удалось, вцепилась негнущимися пальцами в спинку, словно опасаясь упасть в обморок. Томас с трудом заставил себя встретиться с ней взглядом – казалось, в жизни ему не приходилось делать ничего более сложного. Мадлен смотрела на него широко раскрытыми ясно-голубыми глазами. В них было и изумление, и мольба о том, чтобы он сказал, что это шутка, что никакой он не граф, а простой ученый, каким ей и представился при первой встрече.

Решив поскорее рассказать ей все, пока его сердце не разорвалось от боли, Томас произнес:

– И это не я работаю на сэра Райли, а он на меня.

– Ч...ЧТО?!

Лицо Мадлен покрыла мертвенная бледность, она дрожала всем телом, в ее прекрасных глазах отражалось полнейшее замешательство.

Томас понимал: назад пути нет.

Он снял сюртук и жилет, моля Бога, чтобы Мадлен не заметила, как сильно дрожат у него руки, потом развязал галстук, стянул его с шеи, отнес все это к креслу, бросил на подлокотник, после чего, зайдя за спинку, взялся за нее обеими руками.

– Я хочу рассказать тебе, Мадлен, одну историю, – начал он тихим голосом, изо все сил сжимая спинку кресла, чтобы не броситься к Мадлен, а спокойно поведать ей о своем прошлом, которое он так долго скрывал.

Мадлен сидела не шелохнувшись, глядя на него широко раскрытыми, ясными глазами.

– После смерти жены я был великосветским повесой, не чуравшимся женского общества. В основном я жил в городе, за исключением того времени, когда нужно было уезжать на континент для проведения какого-нибудь расследования. Женщины слетались ко мне, как мухи на мед. Ничего удивительного: я был богат, знатен, вдов и недурен собой, так что мог завязать интрижку с любой, равно как и бросить ее, когда надоест. Это была игра, и мне она очень нравилась.

Мадлен по-прежнему молча смотрела на него, не проронив ни слова, и Томас повернулся к камину. Задумчиво глядя на тлеющие угли, он помолчал немного, тщательно обдумывая свои дальнейшие слова, и продолжил:

– Я рассказывал тебе, что получил увечье во время войны. Это правда, но лишь отчасти. Оно было получено мною не во время сражения, как бы мне этого ни хотелось. В начале октября 1842 года, сразу же после подписания Нанкинского соглашения, министерство внутренних дел послало меня в Гонконг. Моя миссия не имела ничего общего с самой войной. Я получил задание следить за двумя морскими офицерами высокого ранга, Чарли Данбаром и Питером Гудфеллоу. Оба они служили на военном корабле, в задачу которого входило обеспечение мира в течение нескольких недель после подписания соглашения – довольно напряженного времени. Ходили слухи, что эти офицеры приторговывают специями, опиумом, шелком и другими товарами, и связаны они с некоторыми высокопоставленными лицами в китайском правительстве, которые списывали пропажу этих товаров на китайцев, погибших во время кровопролитных морских сражений либо сообщали о том, что они украдены, а вырученные деньги присваивали себе.

Я поступил в распоряжение капитана Данбара и приступил к несению службы на новом пароходе, которому только что присвоили имя «Великолепный», второго ноября, выдавая себя за кораблестроителя, якобы нанятого правительством для наблюдения за строительством судоверфи, расположенной в гонконгской гавани. В течение полугода все шло спокойно, меня никто не заподозрил, однако никакого компрометирующего материала на офицеров, за которыми мне было поручено вести наблюдения, мне не удалось собрать. Не было никаких доказательств, что Данбар или Гудфеллоу занимаются незаконной деятельностью, и тем не менее время от времени появлялись донесения о пропаже груза то с одного, то с другого корабля. Я чувствовал себя абсолютно беспомощным, и по прошествии нескольких месяцев это стало меня раздражать.

Томас замолчал и быстро взглянул на Мадлен. Теперь она не мигая смотрела на шахматные фигурки, крепко стиснув руки на коленях.

Дрожащим от волнения голосом Томас продолжал:

– Но самым грустным, Мадлен, было то, что обнаружение способа действия подобных тайных операций и внедрение в ряды их участников, с тем чтобы в корне пресечь их незаконную деятельность, было моей работой, с которой я всегда отлично справлялся. Однако в Гонконге мне никак не удавалось это сделать. Задание правительства так и осталось невыполненным. Ко времени приезда в Китай я работал в этой области уже четыре года, и еще ни разу мне не приходилось с таким трудом добывать доказательства деятельности преступников. У меня хватало доказательств для их ареста, однако они ни за что не признались бы в своих преступлениях, а раздобыть улик я никак не мог. Впервые с начала моей работы я терпел неудачу.

Томас еще крепче сжал руками спинку кресла. Воспоминания о том давнем злополучном и судьбоносном дне нахлынули на него.

– 10 мая 1848 года я совершил самую страшную ошибку в жизни, – признался он хрипловатым голосом. – В тот вечер я отправился на окраину города, чтобы еще раз прикинуть все мои возможности для выполнения задания, нисколько не заботясь о собственной безопасности по причине обычной самонадеянности и отвращения к работе, которое я уже начинал чувствовать. Помню, направляясь по пустой улице к пристани, я услышал за спиной шаги, хотел обернуться, но не успел: кто-то ударил меня по голове чем-то тяжелым, и я потерял сознание. Очнулся я на какой-то заброшенной судоверфи. Лежал на земле, придавленный горящей деревянной балкой. Вокруг бушевал огонь.

Томас замолчал. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, ему тяжело было говорить о том, какой ужас он испытал тогда, как саднило грудь от горячего дыма, какую страшную боль он ощущал во всем теле, как его выворачивало наизнанку. Как отчаяние и страх охватили его, когда, пытаясь выбраться из этого ада, он хотел встать на ноги и не смог.

– Даже не знаю, как мне удалось выбраться из-под балки и отползти подальше от огня, – продолжал Томас отчужденным голосом. – Три недели я провел в госпитале в Китае, после чего вернулся в Англию. По приезде домой я два месяца выздоравливал и пытался приспособиться к той жизни, которая мне отныне была уготована, вернее, не жизни, а жалкому существованию.

Томас принялся расхаживать по комнате, от камина к окну и обратно, сжимая кулаки. Мадлен молчала, однако Томас не мог заставить себя взглянуть в ее сторону.

– Ты должна понять, какую злую шутку сыграл со мной этот несчастный случай! – воскликнул он. – Дело тут не только в физической ущербности. До отъезда в Гонконг я был завидным женихом, богатым, знатным, имеющим много друзей, приводящим в восторг женщин. И внезапно я стал никем. Никем! Я уехал, чтобы выполнить не слишком сложное задание, а вернулся калекой, а тебе известно, Мадлен, как общество относится к таким людям, как я. – Томас горько усмехнулся и, остановившись перед камином, закрыл глаза. – 10 мая 1848 года я стал калекой, и ради чего? Ради чего?! Я не совершил никакого подвига. Не спас ничьей жизни, даже не подвергся опасности, выполняя задание своей страны, выслеживая, а потом и арестовывая преступников, за которыми меня послали наблюдать. Если бы еще я потерял ноги на этой чертовой войне! – На секунду стиснув зубы, Томас продолжал: – А ведь я потерял их по собственной глупости и самонадеянности: странно, что меня вообще не убили. Вероятно, тот, кого наняли меня убить, по какой-то причине не смог этого сделать. Так что мое расследование завершилось безрезультатно. Я так и не смог ничего доказать и никого привлечь к ответу. Смех, да и только...

Томас открыл глаза и уставился невидящим взглядом на ковер. В комнате стало тепло, но Томас этого не замечал. Самым главным для него сейчас была реакция Мадлен, а он так и не отважился взглянуть на нее. Не хватало смелости. Он лишь знал, что она по-прежнему сидит не шевелясь.

– После моего возвращения из Китая все переменилось, – продолжал он, пытаясь не поддаваться ужасу и ярости, охватывавшим его всякий раз, когда он вспоминал об этом. – У меня были очень сильно обожжены ноги, не так сильно грудь, спина и лицо. Большинство ожогов зажило довольно быстро, и шрамы теперь практически не видны. Но я не мог ходить. В начале июля, когда впервые за многие недели сумел выбраться из кровати, я был вынужден проводить часы в инвалидном кресле. Можешь представить, что это значило для меня? Для меня, гордого, надменного аристократа, быть навеки прикованным к инвалидному креслу или, если судьба смилостивится надо мной, после долгих изнурительных тренировок встать на костыли и уже в таком виде появиться перед знакомыми. Жалким калекой... Мне больше не суждено будет познать жизнь, полную чувственных наслаждений, разве что купить их, а мы с тобой оба знаем, что купить и получить даром далеко не одно и то же. И я совершенно точно знал, что ни одна женщина уже никогда не пожелает меня. Как ты сказала, Мадлен, не далее как сегодня утром: «Кому я буду нужна!» Так вот, кому я такой нужен!

Томас в отчаянии закрыл лицо руками, потом опустил их и, не в силах больше оставаться на месте, снова подошел к окну, чувствуя нестерпимую боль в ногах.

– И оказалось, что мои страхи вполне обоснованны, – продолжал он, облокотившись бедром о подоконник, скрестив руки на груди и глядя в окно на сгущавшиеся сумерки. – В течение первых недель после моего возвращения в Лондон обо мне говорили с жалостью и, отдав обычный визит вежливости, старались обходить мой дом стороной. Леди Алисия Дуглас – рафинированная, однако недалекая и вздорная великосветская красавица, за которой я ухаживал и на которой даже собирался жениться, нанесла мне визит. Она не сказала мне ни одного доброго слова, одни вежливые, холодные фразы, ни разу не поцеловала, хотя до несчастного случая мы с ней занимались не только поцелуями. Сидя в плетеном кресле у меня в саду, явно испытывая отвращение к моему увечью, она решительно заявила, что очень сожалеет, но, несмотря на мое богатство и титул, не выйдет замуж за человека, с которым не сможет станцевать на балу вальс.

Мадлен скривилась от боли. Краешком глаза Томас заметил это и повернулся к ней лицом, готовый наконец-то рассказать ей все до конца. Мадлен сидела, опустив голову и тихонько качая головой.

– Я хотел умереть, Мадлен, – прошептал он хрипловатым шепотом и поспешно ухватился за холодный, как лед, подоконник, чтобы не упасть: ноги не слушались. – Моя жизнь кончилась, и я это знал. Мне больше не хотелось жить. У меня больше никого не осталось: ни семьи, ни жены, ни друзей. Все, кого я знал и любил, бросили меня, и винить их в этом я не мог. Как мне теперь работать? Как вести жизнь джентльмена, которую я вел прежде? Как ездить верхом, танцевать? Кому нужен жалкий калека в инвалидной коляске или на костылях? У меня оставался только сын. Ему в ту пору было девять лет, и я чувствовал, что этот мальчишка, в котором жизнь бьет ключом, стыдится меня. После моей смерти он унаследовал бы поместье, его бы воспитала жена моего брата и сам мой брат, умный и богатый человек, что было гораздо приятнее, чем в течение долгих лет ухаживать за одиноким отцом-инвалидом. Нежданно-негаданно я стал для него камнем на шее, который с каждым годом становился бы все тяжелее, а я не хотел для своего сына такой участи: Да и вообще не хотел никому быть в тягость. Я просто больше не хотел жить и в середине лета убедил себя, что должен покончить с собой, что у меня хватит для этого сил.

29 июля, стараясь не обращать внимания на бесцеремонные пристальные взгляды и сдержанный шепот у себя за спиной, я ехал в инвалидной коляске, которую катила специально нанятая для этого медицинская сестра, в офис сэра Райли, чтобы в последний раз подписать кое-какие документы. Стоял ненастный день, холодный и дождливый, и мне казалось, что для приведения задуманного в исполнение погода стоит просто замечательная.

Коттедж был уже погружен во тьму, в камине догорал огонь, а про лампы и Томас, и Мадлен забыли.

Томас почувствовал, как во рту у него пересохло, а сердце от волнения билось в груди все сильнее. Впервые за много лет ему ужасно захотелось выпить виски. Но не было желания ни двигаться, ни прерывать свой рассказ. Он больше не мог хранить в себе тайну, не мог оторвать глаз от сидевшей на диване Мадлен, красивой, грациозной.

– Однако вместо того чтобы послать мне трусливую смерть, судьба в тот незабываемый день смилостивилась и послала мне величайшее чудо. Пока я сидел в инвалидной коляске перед дверью в кабинет сэра Райли, испытывая мучительную боль во всем теле – раны никак не хотели заживать и доставляли мне мучения – и стараясь свыкнуться с мыслью, что мне очень скоро придется умереть, дверь кабинета открылась, и показалось чарующее видение: женщина потрясающей красоты в бледно-желтом шелковом платье.

Томас почувствовал, как у него сжалось горло при воспоминании об этом событии, которое так живо предстало перед ним, словно оно случилось вчера. Он продолжал смотреть на Мадлен, хота для того, чтобы не отвести от нее глаз, ему пришлось призвать на помощь всю свою силу воли.

– Я был потрясен ее красотой, – продолжал он дрожащим шепотом. – Когда она повернулась ко мне и взглянула на меня своими очаровательными светло-голубыми глазами, все мысли вылетели у меня из головы, хотя я прекрасно помню, как внутри все сжалось от досады, обиды и боли. Ведь будь я таким, как прежде, я бы смог произвести на эту очаровательную женщину впечатление. Увы... Теперь мне оставалось лишь одно: стыдливо опустить голову. Я уже готов был это сделать, как вдруг эта красавица ласково мне улыбнулась и, подойдя, села рядом со мной. Со мной, жалким калекой, в то время как в коридоре было полным-полно свободных мест! А потом она заговорила со мной, – продолжал Томас все тем же хрипловатым шепотом. – Похоже, ей не были отвратительны ни мое изуродованное ранами и ожогами лицо, ни жалкий обрубок вместо ноги. Она принялась очень мило рассказывать мне о своей поездке в Лондон, рассказала нежным, как бархат, голосом, что живет во Франции, все это время улыбаясь и ласково касаясь рукой моей руки. Она обворожила меня, эта необыкновенная француженка! И когда два часа спустя она ушла, а я завел о ней разговор с сэром Райли, я с изумлением узнал причину, по которой она приехала в Англию. Неужели такое возможно? Неужели и в самом деле эта француженка – английская шпионка? Сэр Райли рассказал мне обо всем, что ей удалось сделать, причем сделать самостоятельно, не получая ни от кого никаких указаний, на собственные средства. И хотя, похоже, сэр Райли не принимал эту женщину всерьез, я был потрясен ее волевым характером и предложил ему нанять эту француженку на службу, к чему он отнесся весьма скептически.

Томас понимал, что наступает самый решающий момент его повествования. В висках у него стучало, внутри все сжалось от страха, ноги дрожали, однако он заставил себя продолжать.

– Я настоял, чтобы сэр Райли ее нанял, и четыре дня спустя он это сделал, о чем впоследствии ни разу не пожалел. Но самое удивительное оказалось в том, что я настолько увлекся этой женщиной, неожиданно вихрем ворвавшейся в мою жизнь, что жалость к самому себе испарилась, словно ее и не было. У меня теперь была цель, и я был преисполнен решимости ее достичь.

– Я послал двух человек во Францию, чтобы они узнали об этой женщине как можно больше, начиная с ее прошлого и кончая настоящим: ее вкусы, пристрастия, радости и горести и тому подобное. Так я узнал о том, что в детстве она чувствовала себя одинокой, что воспитывала ее красивая, но эгоистичная мать, что смерть отца причинила ей много страданий, что она поставила себе задачу изучить английский язык и выполнила ее. Я узнал о том, кто был ее первым любовником, узнал, что она стала обычной танцовщицей, чтобы обеспечить себе средства к существованию.

Томас заметил, что по щекам Мадлен потекли слезы, отражаясь в угасающем свете пламени камина. От жалости у него заныло сердце. Как же ему хотелось подойти к ней, прижать к себе, сказать, что все будет хорошо, что иначе и быть не может. Однако нужно было закончить рассказ.

– Но самое ужасное, Мадлен, – продолжал он, не в силах больше сдерживать своего горя, – что спустя полгода или месяцев семь после того, как я познакомился с этой красивой, необыкновенной женщиной, я понял, что влюбился в нее. Но не в ее внешнюю оболочку, тот очаровательный образ, который она демонстрировала всем и перед которым не мог устоять ни один мужчина, а в ее неукротимый дух, ее таланты, которые она не спешила выставлять наружу, ее доброту, смелость и решимость мужественно переносить свою нелегкую долю, уготованную судьбой неизвестно за какие грехи. Через год после знакомства я знал о ней все, восхищался ею и понимал ее. Я понял, что она пользовалась своей красотой и своими чарами, чтобы утвердиться в этом мире, потому что люди судили ее только по внешности, им не было никакого дела до того, что творится у нее в душе.

Подавшись вперед, Томас с силой стукнул себя кулаком по груди.

– Мне ли не знать, как это больно, когда судят только по внешнему виду! Мне ли не знать, как глубоко может ранить людская грубость и несправедливость! Я страдал от этого точно так же, как эта храбрая женщина, и прекрасно понимал, какую душевную боль ей приходилось выносить.

Мадлен закрыла лицо руками. Тело ее сотрясалось от беззвучных рыданий.

Томас едва не зарыдал вместе с ней. Он стоял всего в нескольких шагах от Мадлен, но не мог к ней подойти. Никогда в жизни не доводилось ему испытывать такого страха, какой он испытывал в этот момент, каждую секунду ожидая, что Мадлен вот-вот накинется на него с гневными упреками либо, что еще хуже, навсегда отгородится презрительным молчанием. Но остановиться он уже не мог.

– В течение долгих лет я ждал, давая ей работу, которая была ей так необходима, любя ее издалека, необыкновенно гордясь ее успехами, испытывая ужасную боль всякий раз, когда она заводила нового любовника, страстно мечтал оказаться на его месте. Мне хотелось стать не только ее возлюбленным, но и другом, который мог бы ее утешить в трудную минуту, которому она могла бы доверять, с которым могла бы поговорить, когда ей было одиноко. Я не мог ожидать ничего в ответ на все свои старания, и тем не менее в течение многих лет я вполне без этого обходился, поскольку понятия не имел, как мне вновь встретиться с этой женщиной, как сделать так, чтобы она меня узнала. И наконец прошлым летом меня осенила одна идея. Если я устрою так, что она приедет в Англию работать со мной, только со мной и больше ни с кем, у меня появится зыбкая надежда на то, что она проникнется ко мне симпатией, ко мне, скромному ученому, а со временем, быть может, и полюбит меня.

Томас с трудом проглотил комок в горле и, глядя на тихо плачущую Мадлен, продолжал:

– Я люблю тебя, Мадлен. Я не очарован твоей красотой, не увлечен тобой, а люблю тебя, крепко, искренне, всем сердцем. Я люблю ту маленькую девочку, которой много пришлось испытать, у которой вместо нормальной матери была мать наркоманка и пьяница. Я люблю ту девочку, которая потеряла отца, единственно любимого человека, и которая в пятнадцатилетнем возрасте нашла утешение в объятиях человека вдвое себя старше. Я люблю твой смех, твою гордость, твой ум. Люблю твой тонкий вкус, люблю твою способность видеть красоту во всем, несмотря на то, что тебя окружает физическое уродство.

Он понизил голос и заговорил еще более проникновенным тоном:

– Я буду любить тебя, когда ты состаришься, Мэдди, когда годы в конце концов убьют в тебе очарование молодости. Я буду любить тебя, когда лицо твое покроется морщинами, волосы поседеют, груди обвиснут, а талия расплывется. Я люблю тебя больше, чем я когда-либо любил, но, что более важно, я ценю тебя как отличного специалиста. Ты вернула мне жизнь, и я буду жить для того, чтобы сделать тебя счастливой.

Томас замолчал, и воцарилась оглушающая тишина. Он не замечал ничего вокруг, кроме сидевшей напротив женщины, ее блестящих волос, заплетенных в две безупречные косы, завернутые в кольца, ее простого шелкового платья, ниспадавшего складками до пола, ее прямой вздрагивающей спины, ее закрытого руками лица. В камине медленно догорал огонь, и в комнате становилось все холоднее, однако Томас не ощущал холода. Его полный надежды взгляд был прикован к Мадлен.

– Мадлен... – прошептал он, не выдержав больше гнетущего молчания.

– Почему? – с болью в голосе прошептала она. Глаза Томаса наполнились слезами, которые он не в состоянии был больше сдерживать.

– Прошу тебя...

– Я спросила: почему! – крикнула она.

Томас вздрогнул от этого крика. Теперь Мадлен смотрела прямо ему в глаза, и он понял: его признание поразило ее до глубины души.

Он шагнул было к ней, но в этот момент Мадлен рывком вскинула руки и с силой смахнула с шахматной доски фигурки. Они разлетелись по всей комнате с громким стуком, болью отдавшимся в груди Томаса.

– О Господи! Все ложь! Все! – Мадлен вскочила. Ярость переполняла ее. Сжав кулаки, она повернулась к Томасу лицом. – Ты самый большой лгун, каких я когда-либо видела, Томас! Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Понимаешь?! Ты манипулировал мною так, как тебе хотелось! Ты придумал меня, причем с необыкновенной легкостью, и теперь я женщина, какой ты хочешь меня видеть, а не та, какой бы мне хотелось стать! В течение долгих лет я считала, что мною восхищаются за то, что я делаю, что я кому-то нужна, что я не просто красивая игрушка, но и знающая, неглупая особа, неплохой профессионал! А теперь выясняется, что сама по себе я ничего не значу, что я лишь часть ужасного, эгоистичного плана, придуманного тобой, что надо мной все потешаются и считают меня лишь наглой француженкой, тщетно пытающейся изобразить добропорядочную англичанку! Как, должно быть, нелепо я выглядела всякий раз, когда входила в министерство внутренних дел! Как, наверное, потешались надо мной мужчины – как же, какая-то глупая дамочка взялась играть в мужские игры!

– Это неправда, – хрипло проговорил Томас, тщетно пытаясь унять начинавшую охватывать его панику, чувствуя, что стены смыкаются вокруг него. – Это все неправда! Никто над тобой никогда не потешался! Никто тебя не презирал! Все восхищались твоими деловыми качествами.

Обхватив себя обеими руками, Мадлен с болью воскликнула:

– О Господи, неужели ты не понимаешь? Ты унижал меня и не только сейчас, но и перед моими начальниками, моими коллегами! Неужели ты не понимаешь, что работа, которую я выполняла все эти годы, стоила мне немалых трудов! Я все время считала, что она имеет огромное значение, а теперь ты говоришь мне, что она ничего не стоит. Ты всю мою работу свел на нет! Ты играл моей жизнью, Томас! Оказывается, я ничто и никто!

Потрясенный, он уставился на нее, ослепленный ее болью.

– Я дал тебе жизнь, Мадлен. Если бы не я, у тебя бы не было работы, дававшей тебе средства к существованию.

– Ах ты самодовольный ублюдок! – воскликнула Мадлен и, бросившись к Томасу, влепила ему увесистую пощечину, после чего замолотила кулаками по его груди, плача навзрыд. Томас впервые видел, чтобы Мадлен потеряла самообладание. На секунду он опешил, но потом, опомнившись, схватил ее за руки. Мадлен вырывалась изо всех сил, однако он ее не отпускал.

Он понимал, что заслужил ее враждебность, эти ее бурные рыдания, повергнувшие его мечты в прах.

Наконец Мадлен успокоилась. Обняв ее обеими руками, Томас прислушивался к ее прерывистому дыханию, вдыхал исходящий от нее запах свежести, чувствуя, как стучит ее сердце в груди, рядом с его сердцем.

– В течение последних шести лет моя жизнь была сплошной ложью, Томас, – прошептала она, уткнувшись лицом ему в грудь, – и я никогда не прощу тебя за то, что ты сделал. У меня теперь нет ничего, ты это понимаешь? Моя работа – не моя, а твоя. И добилась я ее не своим умом. Ты мне ее дал. Я презираю тебя! Слышишь, презираю!

На глаза у Томаса вновь навернулись слезы. Рыдание вырвалось из груди.

– Я любил тебя шесть лет, Мадлен, целых шесть лет, – страстно прошептал он, касаясь губами ее лба. – И наконец-то у меня появилась возможность сказать тебе открыто о своей любви. Прошу тебя... о Господи, прошу тебя, поверь, что все те чувства, которые я испытывал к тебе, искренние. Я никогда не хотел причинять тебе боли! Я лишь хотел, чтобы ты была счастлива.

Мадлен замерла, потом стала осторожно высвобождаться из его объятий. Томас ее не удерживал.

– Сегодня я навсегда уезжаю из Англии, Томас. Думаю, мы больше никогда с тобой не увидимся, – холодно проговорила она. Мадлен стояла, выпрямив спину, суровая и непреклонная, повернувшись с искаженным лицом к окну, однако уже вполне овладевшая собой. – Поскольку вы проявляете такой интерес к моей жизни, сэр, позвольте заверить вас, что со мной все будет в полном порядке. Больше не стоит обо мне беспокоиться. – Даже не взглянув на Томаса, она прошла мимо него. – Прошу прощения, мне пора собираться. Желаю вам всего хорошего, лорд Истли. И благодарю за все то, что вы для меня сделали.

И направилась к двери. Томас молча смотрел ей вслед. Вот она вышла из комнаты, и тихо застучали по деревянному полу ее каблуки. Потом громко хлопнула дверь ее комнаты, и этот звук болью отозвался в груди Томаса.

Он не мог заставить себя пойти за ней, не было сил. Что это даст? Спорить бесполезно. Она будет с ним лишь холодно вежлива, и только.

Как жестока и несправедлива жизнь, подумал Томас и, закрыв лицо руками, заплакал.

Глава 24

Мадлен сидела в одиночестве на чугунной кованой скамье, стоявшей у большого круглого пруда для уток, расположенного в центре парка неподалеку от порта. Наконец-то наступила весна. Ветки растущих вокруг оливковых деревьев заслоняли солнце, распустились скромные нарциссы и полевые цветы, пышно цвели розы. На зеленых лужайках, вдалеке от шумных дорог, играли дети – одни спокойно копались в песке, другие бегали, скакали, галдели, в общем, наслаждались жизнью. Птицы на ветвях деревьев распевали веселые песенки. Замечательное время, время пробуждения природы, трепетного ожидания, свершившихся надежд, всеобщего обновления. Мирное, спокойное время. Однако в душе Мадлен по-прежнему царствовала поселившаяся там еще зимой тревога.

Сбросив с ног туфли, она уселась на скамью с ногами и, тщательно подоткнув под себя юбку, уткнувшись в колени подбородком, смотрела невидящими глазами на сверкающую голубую гладь пруда и плещущихся у берега уток.

Как ни любила Мадлен Марсель, этот залитый солнцем город, в котором всегда тепло, она скучала по Англии. Скучала по затянутым морозными узорами окнам старых английских домов, по дымящим трубам, по спокойному озеру Уинтер-Гарден, по деревенским жителям, по коттеджу, в котором она по-настоящему потеряла невинность, и это по прошествии двадцати девяти лет жизни. Но больше всего она скучала по Томасу.

Какая все-таки странная, нелепая и смешная штука – жизнь, думала Мадлен. Она должна была бы ненавидеть Томаса за то, что он с ней сделал, однако никакой ненависти не чувствовала, лишь злость за то, что молчал все эти годы, а когда наконец надумал высказаться, решил, что она будет ему благодарна. Неужели он рассчитывал, что она скажет ему спасибо за необыкновенную заботу и щедрость, за то, что предоставил ей работу, выполнив которую, она так собой гордилась? Потрясающая наивность, в то же время не лишенная очарования.

У Мадлен было время поразмыслить обо всем этом. Прошло уже целых два месяца с той ужасной ночи, когда она уехала от Томаса, и она примирилась с тем, что произошло, и даже в какой-то степени поняла его точку зрения.

Никакой враждебности к Томасу она больше не испытывала, скорее всего потому, что, тщательно все обдумав в течение этих долгих недель, пришла к выводу: в ту январскую ночь Томас говорил совершенно искренне. То, что он сделал шесть лет назад, он сделал ради нее, Мадлен, чтобы у нее была лучшая жизнь, чтобы она обрела счастье. Уже одно это многое для нее значило, поскольку никому и никогда, даже родителям, не было никакого дела до ее счастья и благополучия.

Кроме того, Мадлен понимала, что была не права, посчитав ту работу, которую проделывала на протяжении шести лет, никому не нужной и бесполезной. Если бы она не оправдала ожиданий Томаса, все эти годы ей пришлось бы довольствоваться простейшими заданиями. Но она оправдала. Ее работа была очень рискованной, Мадлен выполняла сложнейшие и наисекретнейшие задания. Фактически самым легким заданием из всех, полученных ею на протяжении многих лет, было задание, которое ей надлежало выполнить вместе с Томасом.

Мадлен улыбнулась про себя, вспоминая. Томас, этот самонадеянный, красивый, умный, в общем, самый замечательный мужчина, конечно, вскружил ей голову своими страстными ласками, однако не настолько, чтобы она забыла о деле. О деле, которое они с Томасом провернули вполне успешно, разработав схему, позволившую арестовать Ротбери немедленно. Или по крайней мере в течение первых нескольких недель. По правде говоря, Мадлен понимала, что для выполнения этого задания ее присутствие было не так уж необходимо. Томас вполне справился бы сам, прикрываясь легендой, в которой не усомнился ни один житель Уинтер-Гарден. Он мог закончить это дело еще до того, как она приехала.

И сознание этого наполнило душу Мадлен ликованием. Еще никогда в жизни никто не тратил на нее столько времени, денег и сил. И она никогда не забудет трепетного отношения к себе Томаса, того, что он дал ей почувствовать себя самой желанной. Жаль только, что в такие чудесные дни, как сегодняшний, когда вдруг нахлынут воспоминания, его нет с ней рядом и она не может рассказать ему об этом.

Когда он во всем признался, Мадлен тотчас же его вспомнила. Их разговор шестилетней давности по большей части уже позабылся, наверняка он был незначащим. А вот мужчину, сидевшего в инвалидном кресле в тускло освещенном кабинете сэра Райли, с опухшими, безжизненными глазами, перебинтованного и безногого, она никогда не забудет. Он так и стоит у нее перед глазами. Он представился ей Кристианом Сент-Джеймсом. Какое красивое, благородное имя, подумала она тогда. Она вспомнила, как он пытался ей улыбнуться, хотя это, похоже, доставляло ему мучение – возле рта до сих пор не зажил глубокий порез, – как она погладила его по руке, ощущая неловкость от того, что настолько явно выказывает свои чувства, однако желая хоть как-то его утешить. Этот незнакомец сразу, при первом же взгляде вызвал у нее симпатию. Тогда он был не таким, как сейчас, красивым и властным, а слабым и больным калекой, а она прекрасно знала, какое значение люди придают красоте и какие чувства испытываешь, когда тебя судят по внешнему виду, а не по душевным качествам.

Она никогда его больше не увидит. Всякий раз, когда Мадлен об этом думала, в горле застревал комок, щекотало в носу, а глаза наполнялись слезами. За все эти недели он не дал о себе никакой весточки, а она отказывалась писать ему. Что она могла написать? Когда она уезжала, то пребывала в такой ярости, что готова была убить его. Что ж, ярость ее была оправданна. Однако Томасу она причинила острую боль. Его тоже можно понять. Он любил ее больше всех на свете, а она так обидела его той ночью. Теперь до конца жизни ей нести сей тяжкий крест.

Однако, несмотря ни на что, жизнь продолжается. Просто Мадлен не знала, что ей теперь с этой жизнью делать. Марсель не слишком много для нее значил. Она любила этот город, потому что он был ее домом, однако настоящих друзей у нее здесь не было, лишь немногочисленные знакомые. Томас был прав: она никого не пускала в свое сердце, боясь неминуемого расставания. Правда, у нее оставалась Мари-Камилла, которая наверняка последует за ней повсюду в пределах Франции, однако она всего лишь служанка.

Оставалась работа на правительство, однако и она потеряла для Мадлен часть своей привлекательности: теперь она всегда будет относиться к ней как к источнику существования, а не как к полному опасности и вместе с тем восхитительному приключению. Это немного огорчало. Все изменилось с тех пор, как она уехала из Уинтер-Гарден, и ничего уже не будет прежним.

Мадлен закрыла глаза, прислушиваясь к пению птиц, кряканью уток, шуму, детскому смеху.

Внезапно чувство страшной тревоги, какого она уже давно не испытывала, возникло вновь и сердце забилось в груди как бешеное. Медленно спустив ноги на землю, Мадлен приложила руку к животу. На глаза навернулись слезы и покатились по щекам. Наклонив голову, Мадлен закрыла глаза, чувствуя и безграничное удивление, и отчаянную радость: за спиной, с дорожки, перекрывая детский гомон и шум большого города, послышались знакомые медленные, неровные шаги, которые она бы узнала где угодно...

Томас приехал в Марсель! Он приехал к ней. Внезапно неважным стало то, что он ее обманывал, что они расстались врагами. Важно, что они теперь вместе. Томас приехал в Марсель за ней, и все снова будет замечательно.

Несколько секунд спустя она почувствовала, что он стоит у нее за спиной, и дрожащим от волнения и желания голосом тихо проговорила:

– Я ждала тебя, Томас.

И эти слова, в сущности те самые, которые он произнес несколько месяцев назад на заднем дворе коттеджа в Уинтер-Гарден, в тот день, когда приехала Мадлен, стоили всех его страхов, всех страданий, которые он переносил в течение многих недель, с тех пор как она от него уехала.

Ноги Томаса после долгого, утомительного путешествия дрожали, во рту пересохло. Он чувствовал себя страшно уставшим, но продолжал стоять за ее спиной, не зная, что дальше делать.

– Какой чудесный денек, – пришла Мадлен ему на выручку. Голос ее слегка дрогнул, однако она тотчас же взяла себя в руки.

– Чудесный, – повторил он хрипло.

Глубоко вздохнув, Мадлен подставила лицо солнцу.

Желание дотронуться до нее стало непреодолимым, и Томас, протянув руку, робко коснулся ладонью обнаженного плеча Мадлен, ее такой теплой кожи.

Быстро опустив голову, она потерлась щекой о его руку.

– Мадлен...

– Подойди и сядь со мной, Томас, – тихо попросила она, слегка подвинувшись, чувствуя, что самообладание вновь вернулось к ней. – Я так по тебе тосковала.

Это были самые прекрасные слова, которые ему доводилось слышать за всю жизнь.

Не глядя ей в лицо, Томас тяжело опустился на чугунное сиденье и взглянул на плавающих на пруду уток.

Несколько минут прошло в молчании, Томас с Мадлен сидели рядышком. Он чувствовал тепло ее тела, отметил про себя, как желтый цвет ее платья, подол которого касался его ноги, выгодно оттеняет темно-синий цвет его повседневного костюма. Но самым приятным было то, что впервые за шесть лет, прошедших со времени приключившегося с ним несчастья, он почувствовал, как на душу его снизошли мир и покой.

– Я все еще на тебя сержусь, – решительно проговорила Мадлен, прервав его мысли.

Томас глубоко вздохнул и ответил:

– Я знаю.

Еще минута прошла в молчании. Наконец Мадлен прошептала:

– Что мы будем делать?

– А чего бы тебе хотелось?

Он почувствовал наконец, что она смотрит на него, и решительно повернулся к ней лицом. В ее бездонных глазах стояли тревога и отчаянное желание, чтобы все было хорошо. Томас едва сдержался, чтобы не обнять ее и поцелуем рассеять все се страхи. Пока еще для этого слишком рано.

– Я не могу выйти за тебя замуж, – тихо проговорила Мадлен.

– Почему? – с замиранием сердца прошептал Томас. Покачав головой, Мадлен опустила глаза и, заметив на рукаве сюртука ниточку, сняла ее и сказала:

– Ты же граф, Томас. Граф! Если бы я вышла за тебя замуж, я бы стала графиней. А какая из меня графиня...

– Как это какая! – воскликнул Томас. – Да никому лучше не подойдет этот титул, чем тебе, Мадлен!

Его горячность смутила Мадлен. Она рассеянно затеребила бледно-желтое кружево на платье и опустила глаза.

– Надо мной будут смеяться. Я ведь француженка, а чтобы носить английский титул...

Как ни обоснованны были страхи Мадлен, для Томаса они ничего не значили.

Вздохнув, он перевел взгляд на пруд и проговорил:

– Мадлен, если ты выйдешь за меня замуж, ты будешь не какая-то абстрактная графиня, а моя жена, моя графиня, и не важно, что подумают люди. Откровенно говоря, мне даже приятно будет видеть, как, например, Пенелопа Беннингтон-Джонс будет приседать перед тобой в реверансе. Эта картинка лишь укрепит мою уверенность в том, что во вселенной все в порядке. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Хочу, чтобы мы с тобой были счастливы. Ничего большего я в жизни не хотел. – Томас посмотрел в полные слез глаза Мадлен. – Я люблю тебя, – страстно прошептал он, касаясь ладонью ее влажной щеки. – Я любил тебя так долго, что уже не помню то время, когда жил без любви к тебе. Так будет и впредь. И поскольку я так сильно тебя люблю, мне хочется сделать все, чтобы быть с тобой. Если не хочешь становиться английской графиней, я передам свой титул сыну с самыми наилучшими пожеланиями, а сам проживу до глубокой старости с тобой во Франции. Или в Америке. Или, скажем, в Турции. У меня есть деньги, Мадлен. Единственное, чего мне хочется, это быть с тобой, говорить с тобой, играть с тобой в шахматы и любить тебя всю свою жизнь. Все остальное не имеет значения.

– У меня будет от тебя ребенок, Томас.

Томасу потребовалось некоторое время, чтобы сказанное до него дошло, и когда наконец это случилось, он едва не расплакался перед Мадлен. Он смотрел на нее во все глаза, сердце стучало в груди как бешеное, в горле пересохло.

– Ты хочешь его? – прошептал он, зная, что, если она скажет «нет», это причинит ему острую боль, и в то же время понимая, что должен спросить. Должен знать правду.

Мадлен ласково ему улыбнулась сквозь слезы. Губы ее дрожали. Поцеловав его в ладонь и прямо глядя ему в глаза, она проговорила:

– Как я могу не хотеть и не любить его, если его подарил мне ты? Я чувствовала, что ты меня любишь, когда мы зачали этого ребенка. И даже если бы ты сегодня не приехал и не приехал вообще никогда, я бы всегда его нежно любила и бережно растила.

Томас был не в силах вымолвить ни слова. Он терял остатки самообладания. Мадлен прикоснулась к руке Томаса, которую он по-прежнему не отрывал от ее щеки.

– Я люблю тебя, – прошептала она. – Я знала это еще до того, как уехала из Уинтер-Гарден, но не знала почему. Мне потребовалось прожить без тебя все эти долгие недели, чтобы наконец понять, что я полюбила тебя не только за твою чуткую душу, ум и красоту, но и за то, что ты любишь меня. – В глазах ее вспыхнул огонь. – Еще никто и никогда не любил меня просто так, без причины, Томас, не принимал меня такой, какая я есть. А ты это сделал, и я ощущала твою любовь все время, пока находилась с тобой. И я не хочу лишиться этой любви.

О подобном признании Томас и мечтать не смел. Обняв Мадлен, он крепко прижал ее к своей груди, и она прильнула к нему. Солнце играло в ее волосах, пахнувших свежестью, и запах этот пробудил в его душе сладостные воспоминания и наполнил ее радостными, счастливыми надеждами.

– Я купил коттедж «Хоуп», Мэдди, – прошептал Томас, касаясь губами ее виска.

– Я так рада, – прошептала Мадлен в ответ. Несколько секунд спустя он пояснил:

– Знаешь, я не потому не хотел пускать тебя в туннель дома барона Ротбери, что считаю некомпетентной в нашем деле. Я не хотел, чтобы нас с тобой считали причастными к его аресту. Мне не хотелось, чтобы жители деревни узнали, что мы с тобой работаем на английское правительство, потому что я рассчитывал, что мы будем продолжать нашу деятельность, живя в Уинтер-Гарден долгие-долгие годы, в том самом маленьком коттедже, где ты в меня влюбилась. Мы бы играли с тобой в шахматы, занимались любовью на стареньком коричневом коврике перед камином, сидели на скамейке у озера, любуясь закатом.

– Скорее бы уж, – прошептала Мадлен, решив не спорить с ним. – И все-таки ты не сказал жителям Уинтер-Гарден о том, что ты граф, голубая кровь, – прибавила она. – Наверняка они удивятся, узнав об этом.

Томас улыбнулся, глядя на двух мальчишек и девчонку, не поделивших мяч.

– Не удивятся. Я уже долгие годы веду отшельнический образ жизни, Мэдди, и не сообщаю всем подряд о том, кто я такой. Граф может позволить себе подобную прихоть. Рано или поздно я откроюсь, а ты можешь этого не делать, по-прежнему оставаясь в глазах людей переводчицей, которую я нанял, чтобы переводить мои мемуары. Никто не узнает, что это неправда.

– Разве что попросят их показать, – насмешливо проговорила Мадлен.

– Скажем, что они находятся в Истли.

– Ах вот как... Что ж, очень удобно.

– А можно сказать, что они случайно сгорели. Я обожаю лгать и мастер на всякое вранье.

С восторженным смехом Мадлен теснее прижалась к нему.

Внезапно ей в голову пришла одна мысль, заставившая ее вскинуть голову и взглянуть Томасу прямо в глаза.

– А как мне тебя называть? Кристиан? Томас хмыкнул:

– Кристиан слишком официально. Родители всегда звали меня Томасом. Именно поэтому я приберег это имя для тебя.

– Ты все отлично спланировал, верно, Томас? – чуть резко бросила Мадлен, пытаясь подавить усмешку.

Он легонько коснулся губами ее губ, наслаждаясь их теплом, зная, что навсегда запомнит этот миг, да и все остальные, которых в их жизни будет великое множество.

– Я надеялся, Мэдди, – прошептал он. – Я только надеялся...

Мадлен Дюмэ, незаконнорожденная дочь актрисы-наркоманки и капитана британского морского флота, вышла замуж за Кристиана Томаса Блэквуда Сент-Джеймса, благородного графа Истли, 14 апреля 1850 года. Само венчание, состоявшееся почти сразу же по возвращении Мадлен в Англию, не произвело на нее особого впечатления, а вот последующие события запомнились ей навсегда.

Медовый месяц они с Томасом провели в Уинтер-Гарден, в их коттедже, среди деревенских жителей, которые в большинстве своем охотно приняли Мадлен в новом качестве – графини Истли. Даже миссис Беннингтон-Джонс не погнушалась присесть перед ней в реверансе, вероятно, потому, что Мадлен одна из немногих нанесла этой особе визит после того, как стало известно о позоре ее дочери, Дездемоны.

Ричард Шерон, барон Ротбери, был арестован за контрабанду украденного опиума, и его дальнейшая судьба оставалась неизвестной. Впрочем, все понимали, что в Уинтер-Гарден он не покажется на протяжении многих лет, а может быть, и никогда. Мадлен было его не очень жаль, да и жители деревни, как ей показалось, вздохнули после его отъезда с облегчением и принялись оживленно судачить о том, что станет с поместьем барона и его особняком, в котором обитают призраки прошлого и существуют подземные туннели.

Еще никто не знал о том, что Мадлен ждет ребенка, но она понимала, что в самом ближайшем времени ее беременность станет заметна. Ребенок должен появиться на свет примерно на два месяца раньше, чем положено, считая со дня свадьбы, однако сплетен Мадлен не боялась, они и так сопровождали ее всю жизнь. Переживет и сейчас. Впрочем, большинство их с Томасом знакомых понятия не имели, что они поженились совсем недавно. Они предполагали, что это событие состоялось в январе, перед отъездом Мадлен из Англии. Кроме того, в Уинтер-Гарден, да и в Истли с ней считались, и никто бы не осмелился сказать ей в лицо грубого слова. А думать никому не возбраняется, вот пускай и думают что хотят. Мадлен, как и Томас, ужа давным-давно научилась не обращать внимания на пересуды.

После свадьбы Томас подарил ей в качестве свадебного подарка музыкальную шкатулку с написанным на крышке ее именем, сказав, что уже давно мечтал это сделать. Они поужинали с единственными настоящими друзьями, которые у них были в Англии, – Джонатаном и Натали Дрейк – и с которыми Мадлен выполняла предыдущее задание во Франции. Они очень мило побеседовали, поскольку и Томас был знаком с Джонатаном уже много лет. Натали тоже ждала ребенка, первенца, который должен был появиться на свет через месяц после рождения ребенка Мадлен. Эту радостную новость она преподнесла мужу во время десерта – яблочного пирога. Бедняга Джонатан, у него был такой потрясенный вид, что на него было жалко смотреть.

Странная все-таки штука жизнь. Кажется, совсем недавно она, Мадлен, приехала в Уинтер-Гарден и познакомилась с Томасом, и в то же время у нее было такое ощущение, словно с тех пор прошло много-много лет. Она уже и не помнила той жизни, которую вела до знакомства с ним.

Мадлен очень его любила за все то, что он для нее сделал. Томас это знал, и это было самым замечательным. Он сумел воплотить в жизнь ее самое сокровенное желание – быть англичанкой. Большего Мадлен и не нужно было.

И сейчас, спустя две недели после свадьбы, Мадлен с мужем, бережно держа друг друга в объятиях, танцевали под тихую, мелодичную сонату Бетховена возле жесткой деревянной скамьи у озера, глядя, как лучи заходящего солнца отбрасывают на водную гладь багряные блики.

Примечания

1

Зимний сад (англ.)

2

Англо-китайская война 1840—1842 гг.

3

Имеется в виду чума

4

Мягкие молочные конфеты типа ириса

Content

Адель Эшуорт
Зимний сад

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Примечания