Степанова Татьяна

В моей руке — гибель

Пролог

По ночному разбитому весенними дождями проселку тащилась старая облупленная «Волга», из тех, что доживают свой век в источенных ржавчиной гаражах. На крыше — багажник, а на нем — доски и картонки. В салоне — узлы, тюки и прочий дачный скарб. За рулем — старик в очках, суконной кепке и со слуховым аппаратом. Рядом на сиденье — по всему видно — его спутница жизни в теплой кофте и по-комсомольски повязанной цветной косынке, прикрывающей жидкий перманент. Мотор «Волги» натужно хрипел, словно поднимал машину на крутую гору и никак не мог одолеть подъем.

— Нет, так не пойдет. Я все же взгляну, что там, — старичок затормозил и решительно полез из машины. — Может, масло подтекает? А то ведь не доедем.

Его жена, зевая, взглянула на часы: половина четвертого утра, темная стена леса по обочинам шоссе, тусклый свет фар едва пробивается сквозь плотную пелену тумана.

— И стоило только в такую безбожную рань подниматься, — она снова зевнула, наблюдая за мужем. Тот открыл капот и деятельно склонился над мотором. — Ну что, совсем встали?

— Нет, нет, сейчас, Шурочка. Я тут только кой-чего законтачу… Не волнуйся.

Женщина, ежась и кутаясь в кофту, вышла, обогнула машину и засеменила к кустам на обочине. Шаги ее глухо отдавались в тумане. Потом они стихли. Но вот зазвучали снова — тяжелые, торопливые.

— Там кто-то есть, — прошептала она. — Поехали отсюда.

— Сейчас, сейчас, — старик со слуховым аппаратом продолжал колдовать над мотором.

— Я тебе говорю: там кто-то есть. Был Я видела. В лесу, в ельнике… И там тошнотворно пахло… — Она с силой захлопнула дверцу «Волги».

Муж ее вернулся за руль.

— Вечно ты все выдумываешь. Креститься надо, знаешь ли, когда… возразил он вяло. — Кто там может быть в такую рань? Для грибников не сезон — какие в мае грибы?

А для деревенских…

— Какие деревенские, — женщина настороженно и испуганно вглядывалась в выступающую из тумана темную полосу леса. — Я же объясняю тебе. ТАМ КТО-ТО БЫЛ. И… и я испугалась… Поехали отсюда, ради бога, скорее, ну!

Старик завел мотор. «Волга» натужно тронулась с места. Жена его то и дело оглядывалась назад. Оглянулся и он. Что это?

Ему померещилось, что какая-то тень мелькнула в тумане, пересекла шоссе и пропала, точно растворилась во мгле.

— Бомж, наверное, бродяга, — проворчал он. — Мало ли их сейчас шляется? С вокзалов кочуют, с помоек… Весна ж, всякая тварь шебуршится, потому что теплынь стоит и…

Его жена молча полезла в «бардачок». Старик увидел, как она торопливо сыплет себе на ладонь белые колесики нитроглицерина. Руки ее дрожали. Одна таблетка скатилась на сиденье.

С востока потянуло предутренним ветерком. Пелена тумана сдвинулась, открывая небо. Над лесом недвижно застыл белесый диск луны. Спросонья пискнула в чаще птаха. За ней следом еще одна, еще. Кто-то потревожил их сон Потом настало мгновение абсолютной тишины. Потом ее нарушил странный звук хлюпанье, всплески, словно какой-то зверь шумно утолял жажду на водопое. Звук доносился из глубокого оврага, заросшего по склонам молодой порослью осин, берез, рябин и боярышника, окутанных дымкой первой зелени. По глинистому дну оврага струился жиденький ручей — остатки талой воды. В яме, образовавшейся под корнями рухнувшей от старости трухлявой березы, вода скапливалась, образуя крохотное озерцо.

Возле ямы можно было смутно различить какую-то приземистую тень, припавшую к воде. Вот тень шевельнулась, на мгновение оказавшись в лучах лунного света, пробивающегося сквозь листву. Это был человек, обнаженный по пояс. Он наклонился и, набрав в грудь воздуха, окунул голову в воду.

Затем начал отфыркиваться, кашлять. Брызги с него летели в разные стороны, когда он тряс головой, торопливо зачерпывая пригоршнями талую воду, и плескал себе на грудь, на плечи, словно смывая с себя что-то.

Лунный свет заиграл бликами на воде, тронутой рябью Когда рябь исчезла, стало заметно, что по воде все дальше и дальше расходится черное маслянистое пятно.

Человек ополоснул в ручье руки, поднес ладони к лицу Вода смыла все. На то она и вода. Но запах остался. Человек поднялся. Одним прыжком перемахнул через поваленную березу и неторопливо зашагал по дну оврага. Походка его была бесшумной и мягкой. Цепляясь за стволы и корни, выступающие из глины, он ловко вскарабкался по обрыву. Замер на секунду, прислушиваясь. Где-то далеко за лесом послышался паровозный гудок. Там была маленькая дачная станция. Человек отлично знал ее название. Утро вступало в свои права — к перрону прибывала первая утренняя электричка.

Человек вздохнул полной грудью. Никогда еще ему не было так хорошо. Ветерок донес запахи: аромат клейкой листвы, лопнувших на деревьях почек, влажной древесной коры, земли, молодой хвои, дыма, дальнего человеческого жилья и тот неистребимый аромат, что все еще оставался на его коже — на губах, груди, руках, — солоноватый, терпкий, его нельзя было спутать ни с чем другим. А так же еще один — не запах, а призрак запаха, доносившийся из чащи с той стороны леса, рассеченного пополам проселочной дорогой. Он шел оттуда, где всего полчаса назад останавливалась старая «Волга» с глохнувшим мотором… Это был липкий тошнотворный запах гниющей плоти. Плоти, некогда заботливо прикрытой дерном, сухими ветками и палой листвой. ТО был зов ПРОШЛОЙ ДОБЫЧИ.

Человек посмотрел на луну. Она походила на залепленный катарактой подслеповатый глаз. Возможно, луна следила за ним. Он согнулся и бесшумно скользнул в чащу: серая тень в предутренней мгле. Только тихо качнулись ветки елей. С них упали на землю дождевые капли.

Глава 1

БРОШЕННАЯ ПУШКА

Неожиданные происшествия имеют обыкновение обрушиваться нам на голову в самое неподходящее время. По закону подлости так случилось и на этот раз. Катя Петровская приехала в Раздольский отдел внутренних дел по самой банальной служебной надобности: сделать репортаж о завершившейся в этом районе Подмосковья профилактической операции «Меркурий», связанной с пресечением нарушений правил торговли на потребительском рынке. В качестве криминального обозревателя пресс-центра областного ГУВД Катя должна была регулярно освещать подобные операции на страницах «Вестника Подмосковья».

Дело было так: они сидели в кабинете начальника отдела милиции подполковника Спицына и мирно беседовали под включенный диктофон, как вдруг настоящим громом среди ясного неба громыхнул звонок из дежурной части и…

О том, что убит именно Игорь Сладких, Катя узнала только в машине. Услышав от дежурного рубленую лаконичную фразу «заказное убийство», она решила, что уж на этот раз во что бы то ни стало окажется на месте происшествия одной из первых, раньше следователя прокуратуры, раньше опергруппы из Главка, и узнает все из первых рук, даже если вежливый подполковник Спицын наотрез откажется взять ее туда с собой. Однако на ее осторожную просьбу начальник Раздольского ОВД отреагировал молниеносно и весьма оригинально:

— Вы, Екатерина Сергеевна, на машине?

— У нас «жигуль» пресс-службы, а за водителя наш оператор, — пылко заверила Катя.

— Тогда подбросьте нас с моим замом туда, — Спицын смущенно хмыкнул. Ситуация с машинами у нас — швах, Екатерина Сергеевна. Все на ремонте. Дежурная уже с опергруппой туда уехала, разыскные без бензина, лимит, чтоб его черти взяли! Так что — услуга за услугу.

— О чем речь! Так кого же убили? — Катя снова украдкой включила диктофон в сумочке.

Услышав фамилию Сладких, она от удивления едва не присвистнула по-мальчишески. Игорь Сладких считался в Подмосковье фигурой скандально известной. Кем он только не успел побывать за свои тридцать восемь лет! Кадровым офицером спецподразделения КГБ — в конце восьмидесятых, председателем правоохранительного фонда «Щит и Закон» — в начале девяностых, затем руководителем кооперативного объединения «Сельхозпродукт», затем владельцем сети винно-водочных торговых точек на территории Раздольского, Павлове-Посадского и многих других районов, затем крупным водочным фабрикантом, затем депутатом Госдумы от блока экономически независимых кандидатов, основателем и бессменным председателем республиканской партии свободного предпринимательства, насчитывающей в своих рядах двадцать кооптированных членов, затем…

На последних выборах в Госдуму партия и блок Сладких с треском провалились: среди претендентов оказались люди с темным криминальным прошлым, и, после того как все это просочилось в печать, разгорелся скандал. В результате и сам Сладких не прошел по одномандатному округу как независимый кандидат. Помимо всего вот уже четыре месяца налоговая полиция собирала на Сладких материалы о злостном уклонении от уплаты налогов, а областная прокуратура плотно интересовалась его персоной по другому, еще более серьезному поводу. Фамилия Сладких прямо фигурировала в уголовном деле, возбужденном по факту убийства в Раздольске двух активных членов Михайловской ОПГ. «Бичей» среди бела дня расстреляли возле своей машины из автомата.

Сладких не отрицал того, что присутствовал на месте убийства. По его словам, он и его охранник в той ситуации действовали строго в пределах необходимой обороны, когда группа «хулиганов», как было заявлено Сладких на допросе следователю, «покушалась на его честь и достоинство». По показаниям Сладких, убийство было на совести его охранника, который в момент конфликта с «хулиганами» завладел автоматом, находившимся в руках одного из них, и «случайно» произвел из него выстрелы. Вся сложность проверки, однако, подобных утверждений бывшего депутата заключалась в том, что на второй же день после героического сражения с «неизвестными хулиганами» молодец-охранник загадочным образом отдал концы: вроде бы нетрезвый переходил улицу, и его сшибла машина. Ее так и не нашли.

И вот теперь концы отдал и сам Игорь Сладких. Из скупых объяснений подполковника Спицына Катя поняла, что подмосковного водочного короля угрохали самым традиционным способом': киллер дождался, когда его жертва появится из подъезда собственного дома. Сладких не успел дойти до своего джипа, его сразила пуля, меткая и беспощадная.

— Сейчас все на месте узнаем, — мрачно пообещал Спицын. — Соседи из дома напротив вроде слышали выстрел.

Там панельная многоэтажка — шесть подъездов.

Труп Катя увидела сразу, едва они въехали во двор дома № 18 по проспекту Текстильщиков. В этой раздольской новостройке, по словам Спицына, Сладких три месяца назад купил три квартиры на одном этаже, сломал перегородки и затеял в просторных апартаментах евроремонт. Квартиры имелись у него и в Москве, и где-то за границей, как поговаривали. К тому же новый загородный дом-дача под медной крышей рос-возводился в живописнейшем уголке района в экологически чистой зоне на берегу Клязьмы. И вот все это благосостояние в одночасье лишилось своего хозяина и властелина.

Сладких лежал лицом вниз на асфальтовой дорожке в нескольких метрах от новенького джипа. На затылке справа в темном ежике остриженных по-модному волос Катя увидела багровые сгустки. Пуля поразила бывшего депутата в голову навылет. Неизвестному киллеру потребовался всего один выстрел, обошлось без контрольного.

Вроде бы все было как обычно, как и на прежних осмотрах места происшествия, а Катя в силу своей профессии повидала их на своем веку, но… Она не задавала лишних вопросов, чувствовала: сейчас всем этим важным деловитым «профи» — следователю прокуратуры, судебному медику, Спицыну и его подчиненным не до нее. Не до пустых разговоров Как и все, она ожидала самого главного: установят ли место, откуда стреляли? ОБНАРУЖАТ ЛИ ОРУЖИЕ? Пока она старалась держаться поближе к оператору — тот трудился как робот, уже предвкушая, что кадры, отснятые в Раздольске, уже сегодня днем обойдут все телеканалы.

И вот в самый напряженный момент ожидания ее отвлекло прибытие на место происшествия двух новых действующих лиц.

Это были Никита Колосов и Ренат Халилов. Первый — начальник отдела по раскрытию убийств Главка (хотя он, как было известно Кате, всего неделю назад ушел в отпуск), а второй, Халилов…

Они встретились взглядами, и уже в следующую секунду Катя почувствовала себя несколько дискомфортно: верзила Ренат, не скрывая своей радости, шагнул к ней, обнял за плечи и смачно чмокнул в щеку. Что-что, а обниматься и целоваться над бездыханным телом на глазах у перепуганных понятых и собирающихся во дворе дома зевак Кате казалось как-то уж чересчур. Обыватель скажет: вконец милиция оборзела — им уже и смерть нипочем.

Однако своей радости от встречи с Ренатом она скрыть не могла даже при таких удручающих обстоятельствах. И потом… чего нельзя человеку «при погонах», то доступно человеку… Увы, Ренат уже не принадлежал к кругу ее коллег.

Шесть лет назад все было по-другому. Катя Петровская в то время работала следователем в Каменском отделе, а Халилов был там начальником ОУР. Но планиды небесные к нему явно не расположились.

Короче говоря, он сел. И по самой крутой статье — за умышленное убийство. Дело было на 9 Мая. Каменский розыск всю неделю работал по усиленному варианту. А после сдачи дежурства сыщики, как водится, отметили Праздник Победы в своем кругу. Возвращаясь домой, а жил он тогда в коммуналке в центре Каменска возле площади Героев Панфиловцев, Ренат увидел, как возле памятника павшим в боях за освобождение Подмосковья остановилась иномарка, из нее вывалились трое пьяных и… Как деликатно упоминалось впоследствии в материалах уголовного дела, эти граждане «совершали непристойные действия, грубо нарушая общественный порядок». Проще говоря, иномарочники, надувшись пивом, не дотерпели до дома и облегчались прямо на газон, окружающий памятник. Халилов начал «пресекать» безобразие.

Ну и пресек на свою же голову. Сначала оскорбления, потом драка, трое пьяных на одного… не совсем трезвого начальника розыска, затем… Затем прогремел выстрел. Ренат отлично владел табельным оружием — один из хулиганов получил пулю в грудь и скончался на месте. Остальные бежали, бросив иномарку. Суд посчитал все происшедшее умышленным убийством. Роковую роль в его решении сыграл тот факт, что у Рената оружие было, а у нападавших не было, и то, что он — сотрудник милиции, капитан, должностное лицо оказался в момент инцидента «в состоянии алкогольного опьянения».

Ему дали семь лет лишения свободы, отбывал он срок в спецколонии для сотрудников правоохранительных органов, где некогда побывал и Юрий Чурбанов. Через пять лет за примерное поведение его выпустили досрочно, и вот теперь…

Катя вспомнила, как они встречали Рената сразу после освобождения в Домодедовском аэропорту: туда приехали почти все каменцы. Все те, с кем она дружила до сих пор, кто на долгие годы стал для нее своими, тылом, «землей», с которой она и пришла в областной Главк. Им тогда и в голову не приходило, что их отношение к Халилову — человеку уже оттуда, из зоны, отбывшему срок и в одночасье потерявшему все: любимую работу, погоны, весь привычный уклад жизни, — может как-то измениться только потому, что он сел из-за каких-то подонков. Они встретили его тогда так, как встречают близкого человека после долгой разлуки. И по его взволнованному лицу Катя видела, что означает для Халилова подобная встреча.

С тех пор изгоем в привычной среде Ренат себя не чувствовал. В органы, увы, официальная дорожка стала для него заказанной, а неофициальная… В общем-то, было не трудно догадаться, кем он стал. Работал у Колосова на связи, выполняя поручения определенного рода в тех рамках, которые очерчивает для сотрудников-конфидентов «Закон об оперативно-разыскной деятельности». Катя изредка встречала его в Каменске и в других районах. Ренат все время был в каких-то разъездах. «Он опер до мозга костей, Катюша, — как-то сказал про него Кате один мудрый человек. — Разве опером человека форма делает? Это же стиль жизни. Судьба».

Последний раз, помнится, они виделись совсем ух в неожиданном месте — в каменской церкви на прошлую Пасху.

Халилов — потомственный татарин — крестился в православную веру. Катя не знала, что это случилось сразу же после его «командировки» в Таджикистан. Там, в церкви, впервые рядом с Халиловым Катя увидела и Никиту Колосова.

Маленький серебряный крестик был на Ренате и сейчас, виднелся на могучей груди в разрезе полурасстегнутой по причине жаркого дня рубашки. Катя едва успела опомниться от горячего приветствия, как Халилов заметил (совершенно цинично, как ей в тот миг показалось):

— Хлопнули Игоряшу. Допрыгался живчик наш.

Она насторожилась: что это? Происшествие вроде бы и не явилось новостью для Рената. Не явилось неожиданностью это убийство (судя по его сосредоточенному, однако весьма уверенному виду) и для начальника «убойного» отдела.

Катя молча наблюдала за Колосовым. Тот всецело был поглощен разговорами со следователем прокуратуры и Спицыным. Потом к ним подбежали несколько оперативников, и вся группа быстро направилась в третий подъезд многоэтажки. Неужели что-то нашли? Катя хотела было шмыгнуть следом, но ее удержал поставленный в дверях подъезда патрульный.

Разъяснений ждали долго. Видимо, в доме шел осмотр.

Когда Колосов наконец вернулся во двор, по его лицу Катя опять-таки догадалась: начальник отдела убийств увидел на месте, откуда стреляли в Сладких (а это могло быть установленное местонахождение киллера в момент, когда он брал на мушку бывшего депутата), нечто для себя весьма важное и существенное.

Кате он только молча и сухо кивнул. Но она не обиделась на него за невнимание. Вся обратилась в слух. Однако фраза, брошенная Колосовым Халилову, мало что объясняла.

— ОН, без сомнения, — сказал Колосов. Халилов кивнул.

И они поспешили к машине так быстро, словно дальнейший осмотр трупа и места, допросы свидетелей, слышавших выстрел, их более не интересовали.

И тут Катя решилась. Она чувствовала: эти двое знают гораздо больше, чем хотят показать, а потому…

— Ренатик, подожди, пожалуйста. — Она бегом догнала Халилова. Колосов уже сел за руль своей белой «семерки», и вид его был совершенно неприступен. — Ренат, там что… вы нашли оружие, да? Оружие бросили? А вы знаете, кто убийца? Знаете, ну скажи?

Халилов наклонился к ней.

— Он бросил пушку, — шепнул. — Он всегда сразу от них избавлялся, скотина. Но сегодня он так поступил зря. Катюша. Неосмотрительно поступил.

— Какую пушку. Ренат? Там его отпечатки, да? На винтовке? На автомате? На пистолете?

— В том-то все и дело, какую пушку, Катюша, — Халилов извиняюще улыбнулся — увы, мол, больше не скажу ничего, не могу, — однако он был добр, как все крупные и сильные мужчины, а поэтому решил утешить Катю, дав ей призрак надежды на успех:

— Будешь скоро писать статью о раскрытии этого непотребства. Помни: все дело в марке оружия. Бах-бах, и на этот раз будет мимо — дай нам только срок.

Когда «семерка» уже почти скрылась из виду, до Кати наконец-то дошло, что Ренат намекнул ей на главную улику в этом деле, по которой будет установлен (или уже установлен?) человек, всего два часа назад застреливший другого человека.

Глава 2

ПОБРАТИМ

Насчет того, что убийство Сладких будет раскрыто и не далее как (если повезет) в самые ближайшие сутки, Колосов был готов поспорить с любым скептиком на ящик пива.

И дело заключалось совсем не в хвастливой самонадеянности и переоценке собственных способностей. Фокус был в том, что на этот раз он и вправду без дураков знал по этому делу ВСЕ, почти полный расклад: то, что убийство заказано михайловской группировкой, то, что бывшего депутата Госдумы застрелили из винтовки «кольт-спортер» с оптическим прицелом, то, что винтовка эта еще накануне вечером «ушла» по неустановленному каналу из подмосковного Пушкина.

А самое главное — ему на этот раз было известно имя того, кто всего два часа назад держал эту самую импортную винтовочку в руках, обтянутых перчатками.

В Сладких стреляли через слуховое окно с чердака в третьем подъезде. Это оказалась самая выгодная позиция для снайпера: с чердака просматривался весь путь от подъезда до машины — девять метров асфальтовой дорожки, которую жертва должна была пройти от дверей подъезда до припаркованной машины. Тот, кто поджидал здесь Сладких, видимо, основательно ознакомился с его привычками. Сладких, хоть и заделался в последнее время свободным предпринимателем, собственный трудовой график соблюдал предельно жестко большую часть дня безвылазно проводил в офисе, под который арендовал особняк в центре Раздольска, прежде принадлежавший горкому комсомола. И лишь в обеденный перерыв, с половины второго до половины третьего. Сладких позволял себе тратить время на личные дела.

Последнюю неделю он заезжал на проспект Текстильщиков, где производил инспектирование бригады, проводившей в его «апартаментах» ремонт. Сегодня, как установили сотрудники милиции из опроса рабочих, все было как обычно: работяги закончили циклевку полов, и Сладких приехал лично принимать работу. Прибыл он без четверти час, двадцать минут находился в квартире, затем отправился обедать. Работяги слышали одиночный выстрел, раздавшийся спустя минут пять после его ухода. «Точно новогодняя хлопушка бухнула, рассказывали они. — Мы, понятно, к окну, а шеф уже на асфальте ногами дрыгает. Агония у него жуткой была, в муках человек кончался».

Винтовку, из которой был сделан этот прицельный выстрел, сотрудники Раздольского ОВД нашли прямо на месте: на чердаке, аккуратненько прислоненную к стене. То, что на самом оружии нет ничего, всем было ясно как день. Тем не менее винтовочку тщательно осмотрели, опылили, запаковали и отправили для дальнейших детальных исследований в экспертно-криминалистический отдел.

Кстати, осмотр чердака потребовал от опергруппы почти титанических усилий — туда было просто не войти, дух захватывало. А все от перца, который был заботливо рассыпан кем-то по всему полу, дабы навсегда отбить охоту у тех, кто будет тут искать следы и улики, применить служебно-разыскную собаку Уловка для киллеров не новая и почти всегда небесполезная.

Когда Колосов вошел на чердак, ему почудилось, что в рот ему насыпали горячих углей, но он мужественно выдержал пытку, рассматривая «орудие преступления». Сомнений быть не могло: ЭТО ТА САМАЯ ВИНТОВОЧКА. И дело даже заключалось не совсем в ее марке «кольт-спортер». Главное, что ее отличало от других винтовок в мире, — глубокая, примерно двухсантиметровая, царапина — борозда на оптическом прицеле. Та самая особая примета, по которой эту пушку и охарактеризовал для опознания источник информации, сотрудничавший с Ренатом Халиловым.

В этом деле они с Халиловым шли, как говорится, «от пушки». Этот путь, часто весьма малоэффективный при раскрытии заказных убийств, на этот раз сулил серьезную удачу.

И это всецело была заслуга Халилова. Работать с ним вообще было для Колосова легко и приятно. Бывший опер, отсидевший срок, обладал (причем с лихвой) тремя важными качествами: Ренат не был трусом, не был трепачом и не был дураком. И эти три «не» чрезвычайно импонировали Колосову.

Когда они ехали в Раздольск, после того как стало известно о гибели Сладких, Никита честно размышлял: не ошибся ли он в своих расчетах? Возможно, все-таки у них с Халиловым был шанс предотвратить смерть этого человека?

Но в который уж раз, взвесив все, что ему было известно по этому делу, он приходил к однозначному выводу: нет, Игорю Сладких самой судьбой суждено было стать жертвой Гранта. Возможно, он стал его последней жертвой, самой последней мишенью. И вот именно за это сейчас и стоило побороться всерьез.

О том, что его отпуск прервался столь неожиданно и бесцеремонно, Колосов не успел даже пожалеть: не до того было.

Все равно в отпуске делать ему было особенно нечего — ехать некуда, с деньгами, как всегда, напряг. На горизонте маячил только извечный опостылевший уже ремонт машины да изредка краткие посиделки с приятелями на природе, на шашлычках. Поэтому, когда тринадцатого мая ему домой позвонил Халилов и попросил о немедленной встрече, Колосов весьма спокойно отреагировал на такой оборот дела. Что ж, Ренат никогда не беспокоит по пустякам, значит, игра стоит свеч.

Причиной встречи стала информация, полученная Халиловым от одного из своих собственных источников, о том, что Михайловская братва «делает заказ на пушку». В такой информации на первый взгляд не заключалось ничего необычного. Никаких особенных секретов в том, что бандиты время от времени тайно пополняют свой арсенал, не было — на то они и бандиты. Фокус состоял в том, на какую именно винтовочку делался заказ: михайловцы отчего-то требовали достать им непременно «кольт-спортер». Это импортная и, по оценке многих, не слишком-то удобная пушка — всей и престижности, что громкая фирма, баснословная цена да неплохая оптика. Однако… Однако ценность информации источника заключалась в том, что из оружия аналогичной марки уже не раз открывали по людям весьма меткую стрельбу. Три «кольт-спортера», пижонски оставленных на местах происшествий, уже фигурировали в трех уголовных делах о заказных убийствах. И самое важное заключалось в том, что по всем этим делам уже имелся реальный подозреваемый, состоявший в федеральном розыске. И этим подозреваемым был не кто иной, как Всеволод Антипов, более знакомый всей братве, а также их заклятым недоброжелателям из серьезных организаций, включая МУР, ГУУР, областной УУР, РУОП и ФСБ, под весьма сентиментальной кличкой Капитан Грант.

То, что Антипов-Грант, в 1996 году освобожденный из мест заключения, где он отбыл пять лет за участие в разбойном нападении на пункт валютного обмена в Люблине, снова вступил на тропу войны, заделавшись платным «устранителем» тех, кто вольно или невольно давил на больные мозоли заинтересованным людям, сыщикам стало известно не сразу.

Честно говоря, вышли на Гранта только после третьего убийства, и то случайно. Как говорится, повезло. Его преступную биографию затем восстанавливали буквально по крупицам. После освобождения Грант на одном месте не сидел, зря времени не тратил, заколачивал бабки по всей стране. Первый его выстрел прогремел в Мурманске — осенью 96-го он «убрал» на заказ коммерческого директора одного из местных пароходств. Следующими его жертвами оказались уже москвичи: владелец сети круглосуточных супермаркетов и его тел охран — их хладнокровно расстреляли, словно мишень в тире. А вот третьей жертвой оказался скромный инвалид второй группы некий Лодырев, проживавший в трехэтажном особняке с лифтом и подземным гаражом в подмосковном Одинцове. Этот имевший восемь судимостей старикан вот уже долгие годы был бессменным держателем общака южно-коломенской группировки. Его заказали какие-то оголтелые «кавказы». И этот заказ привел коломенцев в бешеную ярость. На могиле убиенного инвалида братки поклялись не только посчитаться с заказчиками, но и дознаться о том, кто же нажимал в этом деле на курок, и устроить ему, негодяю, кровавую выволочку. До Гранта ушлые коломенцы в конце концов добрались по своим каналам. Но он в тот год, словно колобок, и от дедушки ушел, и от бабушки смылся. И тогда его просто-напросто сдали. Милиция в этом случае просто получила подарок от братвы: имя Гранта по инициативе мстительных коломенцев в один прекрасный день просто перестало держаться в тайне. О нем заговорили чуть ли не на всех углах. И сыщикам осталось только настроиться на нужную волну, «заглотить» информацию и принять ее к сведению.

Однако Антипов-Грант оказался орешком увертливым и крепким. И расколоть, а тем более переварить его оказалось не так просто. То, что он ушел в дальние бега, стало ясно почти сразу. Из предполагаемых мест его пребывания назывались самые различные: от Греции до Швеции, от Тенерифе до Майами. Деньги у него водились, да и сам он был еще молод, легок на подъем и жаден до новизны. Словом, объявленный в федеральный розыск. Грант примерно на год пропал из поля зрения правоохранительных органов, однако работа по выявлению его связей и анализу его преступного поведения не прекращалась.

Так, в привычках Гранта была подмечена весьма существенная деталь: устранять свои жертвы он предпочитал исключительно из винтовок марки «кольт-спортер», всегда бросая их на месте убийства. О причинах, заставлявших Антонова использовать такую дорогую и весьма редкую на рынке отечественного оружейного подполья пушку, сыщики лишь гадали. Возможно, Грант набивал себе цену в глазах заказчика, заставляя его раскошелиться, ведь все расходы по приобретению оружия для заказного убийства почти всегда несет «заинтересованная» сторона.

Или, возможно, это был некий способ самовыражения.

Или же все было гораздо проще: не будучи снайпером-профессионалом, а лишь талантливым любителем, Грант целиком полагался не на свое мастерство, а на «фирменную» марку оружия: авось не подведет в решающий момент.

Информация, полученная Халиловым от своего источника, свидетельствовала о многом: видимо, у михайловской братвы появился заклятый враг, устранение которого, возможно, они поручали именно Антипову. То, что тот, оставив тропические пляжи, каким-то образом вновь просочился в пределы невзлюбившего его отечества, могло означать лишь одно: Грант поиздержался. А сумма, назначенная михайловцами за голову заказного, была, видимо, такой, что перед ней меркли и звериная осторожность киллера, и его прежнее нежелание оказаться в радиусе деятельности как милиции, так и своих мстителей-коломенцев.

Что греха таить: новости Халилова оказались для Колосова неожиданными. Всего ждал, но такого… Времени на размышление особо не оставалось: источник передал, что михайловцам будет продан один-единственный, «завалявшийся по причине незначительного брака — царапины на оптике» экземпляр «спортера». Когда и где михайловцы передадут ствол Антипову, если в роли исполнителя подразумевался действительно он, источник, естественно, знать не мог. Не ведал он, увы, и еще одной важной детали: кого именно на этот раз планируют ликвидировать.

За считанные часы Колосов и Халилов перебрали все возможные варианты. То, что выстрел прогремит в ближайшие сутки (после получения оружия Грант если это был он — не имел привычки оттягивать исполнение заказа, ибо с образом жизни и распорядком своих жертв имел обыкновение знакомиться еще до), и то, что прогремит он именно в Подмосковье — не вызывало сомнения. Михайловцы блюли свои интересы именно в этом регионе. Но на кого именно они заимели зуб и в каком из сорока районов области намечается разборка, оставалось тайной.

Вопрос о том, возможно ли в принципе предотвратить это преступление, обдумывался Колосовым мучительно и обстоятельно. Он никогда бы не простил себе, что упустил возможный шанс. Единственный теоретически возможный путь «профилактики и предупреждения» заключался в том, чтобы вместе с ОМОНом нагрянуть прямо ночью в Пушкино и прикрыть к чертовой бабушке всю оружейную лавочку. Но это отдавало грубым полицейским трюком. А результатом бы стал катастрофический провал тщательно законспирированного агента и потеря драгоценного канала информации.

В деле же Гранта наступило бы лишь минутное затишье. Михайловцы переадресовали бы свой заказ в иную фирму, достали бы ствол на день-два позже и… Конец был бы тем же самым.

Можно было действовать еще резче и суровее: взять на арапа самих михайловцев, дав понять, что их планы ни для кого не секрет. Но бандитов, а точнее, их лидера Михайлова по кличке Бриллиант Гоша надо было сначала сыскать. А на это ушло бы не меньше недели, а то и двух. К тому же с ними должен был состояться предметный разговор, а он не получился бы без упоминания конкретных имен. Увы, именно в имени будущей жертвы и заключалась вся загвоздка.

Колосов ненавидел поговорку: «кого заказали — тот жмурик», но, видимо, на этот раз эта сволочная присказка являлась чистейшей правдой. Оставалось лишь созерцать карту Подмосковья да напряженно ждать, из какого же района поступит сообщение об очередном ЧП.

И вот сообщение пришло из Раздольска. Чем Сладких не потрафил михайловской мафии, догадаться было не сложно: видимо, Бриллиант Гоша запоздало решил поквитаться с ним за павших соратников по бандитизму. Странное дело, в глубине души Колосов испытал какое-то непонятное чувство, когда узнал, что застрелили именно этого типа. Облегчение, что ли? Ибо Игоряша Сладких, и это тоже не являлось ни для кого секретом в области, считался самой отъявленной мразью. То, что он некогда служил в одном элитном подразделении и даже, по его хвастливым словам, «брал штурмом дворец Амина в Кабуле», было отнюдь не героической страницей в его биографии, ибо из подразделения его в скором времени вышибли за трусость и предательство служебных интересов.

Во время перестройки Сладких ударился в коммерцию и начал жадно копить деньги. Долго ли коротко копил, однако, когда пришло время «идти во власть», они ему очень даже пригодились. Во время выборов в Госдуму, выдвигая свою кандидатуру в депутаты, он пообещал ни много ни мало «залить даровой водкой весь округ, если мужики выберут своего земляка». Его сначала выбрали, потом махнули на него рукой, а потом… Одно время в нем видели даже второго Скорочкина, но того вскоре убили. Игорь же Сладких продолжал жить и богатеть. Наглеть, стяжать непомерные средства, презирать всех и вся, кое-кому угрожать, кое на кого давить, кое перед кем вилять задом, кое у кого тайно скупать по дешевке, перепродавать, играть на бирже, разорять, делать деньги из денег, из водки, из разбавленного азербайджанского спирта, из денатурата и олифы, из других, уж совершенно негодных для внутреннего употребления вещей. Но вот и его не стало благодаря меткому выстрелу другого подонка Антипова-Гранта. Круг вроде бы сам собой замкнулся. Почти…

То, что на этот раз Грант не уйдет, и это дело, а также другие, совершенные им преступления, будут раскрыты, Колосов не сомневался и еще по одной причине. А именно: в следственном изоляторе вот уже третьи сутки сидел некто Антон Карпов, задержанный во время оперативно-профилактического мероприятия «Допинг» в одном из мытищинских наркопритонов. Карпова, больше известного в определенных кругах под кличкой Акула, взяли в состоянии полной невменяемости, когда он отрывался от души. Видимо, он переборщил с дозой, потому что поначалу для него пришлось вызвать даже «Скорую».

За плечами Акулы имелись уже три длительные «ходки» и все по одной и той же статье — бывшей 144-й — кражи, кражи, кражи. А в карманах его красного, изгаженного рвотой — результат передозировки — пиджака при обыске обнаружили три пакетика с героином: перед полной отключкой Акула имел обыкновение запасаться «лекарством» впрок.

Героин и стал формальным поводом к задержанию Карпова. Настоящий повод знал, как ему казалось, молоденький следователь Мытищинского ОВД: по району прокатилась серия квартирных краж, и теперь к ним упорно примеряли этого вора со стажем.

Однако истинной причиной задержания Акулы, и это тщательно скрывалось даже от местных сотрудников милиции, было то, что вор-наркоман являлся не кем иным, как кровным побратимом Антипова.

Они отбывали срок в одной колонии под Иркутском.

И там, в зоне, Антипов якобы спас Акуле жизнь во время одного непредвиденного инцидента. Впоследствии администрации колонии через своих доверенных лиц стало известно, что они побратались — смешали кровь из порезанных ладоней и поклялись стоять друг за друга верой и правдой до тех пор, пока их не разлучит смерть. Этот экстравагантный способ установления близких и доверительных отношений стал моден и популярен в последнее время. И братались меж собой не одни лишь урки, но и люди более солидные и респектабельные: важные персоны со своими телохранителями, партийные функционеры, предприниматели с ярко выраженными гомосексуальными наклонностями, звезды эстрады со своими доверенными лицами и прочие господа, которые в силу накопленного лихого опыта уже не доверяли обычному мужскому честному слову, а требовали клятв, сопровождавшихся мистическими жестами.

Покидая Раздольск, Колосов связался с начальством по рации, обрисовал ситуацию и получил «добро» на немедленную отработку Карпова. Детали же этой отработки Колосов никому, даже начальству, открывать не собирался.

По имеющейся у него информации, он знал: побратимы неоднократно встречались уже после освобождения. Если Грант и не посвящал Карпова во все свои дела и проблемы, то все равно его побратиму лучше, чем многим, должен был быть знаком образ его жизни. Никита был уверен: если кто и может ответить на вопрос, где следует искать Гранта в первые после убийства сутки, то сделать это вразумительно способен лишь его Акулий единокровник.

К тому, чтобы вынудить Карпова дать нужные сведения, подготовились заранее: уже целые сутки Акула находился в состоянии жестокой ломки. А к нему в камеру, как на грех, подсадили еще тепленьких, грезящих наркоманов, взятых во время следующего этапа операции «Допинг». Акула исходил завистью и вожделением, смотря, как те пускали эйфорические слюни, умолял пересадить его в другую камеру, грозился объявить мокрую голодовку, но…

В следственном изоляторе дежурили двое сыщиков из колосовского отдела. Время от времени они посматривали на Акулу в «глазок» камеры и ждали сигнала шефа. Когда Колосов позвонил им, они активно включились в операцию.

Работать с Акулой решили на свежем воздухе без лишних глаз и ушей. Ему объявили, что везут его в отдел милиции для выполнения очередных следственных действий, полагающихся по статье за хранение наркотиков. Однако на Ярославском шоссе «уазик», где находились сотрудники розыска и скованный наручниками Карпов, нагнала белая «семерка» начальника отдела убийств.

Колосов и Халилов вышли и направились к «уазику». Едва лишь Халилов увидел бледное, покрытое крупными каплями пота лицо Акулы, его дрожащие руки, ту странную расслабленную вялость членов, которая выдает конченого наркоголика с головой, он шепнул Никите:

— Оловянные глаза. Крестный. С таким надо просто, без церемоний.

«Без церемоний» означало одно: прямо предложить Акуле вожделенный наркотик за информацию об Антипове. Колосов тяжко вздохнул: нарушение закона. Грубейшее, чреватое многими последствиями. Он знавал некоторых своих коллег, которые с треском вылетали из органов за подобные «художества». Более того, в душе сам Колосов ненавидел подобные «методы работы», считая их грязными, недостойными своей профессии. Умнее, законнее и в тысячу раз престижнее для собственного профессионализма было бы сплести какую-нибудь оперативную комбинацию, заставив Акулу проболтаться. Но, увы, ни на работу с ним в камере, ни на прослушивание, ни на подключение к операции опытного агента уже не хватало времени. Все эти хитрые интриги и подкопы под побратимскую верность потребовали бы месяца напряженной работы. Искать же Гранта надо было сегодня, сейчас. Что-то говорило Колосову: если этот киллер и уязвим, то только в первые часы после выполнения заказа, когда он считает, что первоклассно справился с задачей и теперь находится в полной безопасности, спрятавшись в тайном, заранее приготовленном на случай отхода логове. И ради того, чтобы немедленно установить место этого тайного схрона, Колосов, как ему ни было противно, готов был поступиться даже очень для себя важным. Корчившийся в ломке вор являлся сейчас лишь подручным средством для того, чтобы достичь этой заветной цели любой ценой.

С начальником отдела убийств Акула уже прежде встречался, а вот на Халилова смотрел настороженно и вопрошающе. А тот созерцал Акулу почти сочувственно.

— Сердечко пошаливает, Антоша? — поинтересовался он мягко.

Карпов опустил глаза. Видимо, он лихорадочно соображал, зачем это его завезли в это тихое местечко — обочина шоссе, овражек, кустики. Кем-кем, а наивным дурачком он не был.

— Я тебе задал вопрос о здоровье, — напомнил Халилов.

— Ты сам, что ли, не видишь? Не видишь, да?! И сдохнуть и жить мне не даете, — голос Карпова дрогнул.

— Плохое самочувствие легко поправить, — подал реплику Колосов. Ему все это напоминало игру в пинг-понг. И мячиком, по которому ударяли их ракетки, был Акула. Вор впился в него взглядом. О, умный Карпов тут же догадался, что именно предложат сейчас ему эти двое. Только еще не догадывался, о чем начнется у них торг.

— Если не желаешь — скажи прямо, разговора не будет, — Халилов усмехнулся. — И… ничего не будет. Так что решай сам, Антоша.

Акула сглотнул.

— Я… я подыхаю, в натуре, ну будьте же людьми… Не дразните… Суками не будьте… Я не могу. Мне плохо. Плохо мне!

— Решать тебе, — Халилов пожал плечами. Потом посмотрел на Колосова. А тому вспомнился их недавний разговор в машине: «По мне, так пусть все они на иглу сядут. Крестный, вся эта воровская мразь, — жестко заметил Ренат. — Нам же проще работать с таким контингентом станет. Вот и проверим сейчас, что Акуле дороже: шприц ли с начинкой, или голова его кровного брата, которому он в верности клялся». — «Получается, что мы с тобой в роли экспериментаторов вроде. Замер шкалы грехопадения, что ли? — ответил Колосов. — А ведь такие вроде больными считаются. Говорят, болезнь у них неизлечимая. Вот был бы у Карпова рак, мы ж не стали бы с ним так, а тут…» — «У него не рак. Крестный, — парировал Халилов, — и хватит тебе самоедством заниматься. Можешь не участвовать, я сам все сделаю. На кого, на кого, а на этого ворюгу мне вообще плевать. Нам с тобой не он нужен, а сам знаешь кто».

— Ну же, Антоша, — подстегнул Халилов, — решайся скорее, время бежит.

— А… а у вас это с собой? — Голос Карпова пресекся.

— Вот оно. — Акула увидел на уровне своих глаз пузыречек с мутноватой жидкостью на ладони своего искусителя.

— Обманешь, сволочь. Дистиллировка небось, а? — Но он уже не мог глаз отвести от пузырька как зачарованный.

Колосову было больно и жалко смотреть на этого в общем-то недурного собой брюнета с резкими мужественными чертами лица. Ничего мужик, хоть и вор. По виду фартовый, женщинам такие должны нравиться. Однако сейчас в лице Акулы уже не было ничего человеческого: голое вожделение, алчная страсть и собачья мольба во взгляде.

— Это не дистиллировка, Антоша, — голос Халилова звучал спокойно, а движения — он полез во внутренний карман куртки и достал одноразовый шприц в пакетике — ленивыми и размеренными.

Акула со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы и спрятал лицо в скованные наручниками руки.

— Суки, — всхлипнул он. — Суки вы все.

— Разговор будет? Да или нет?

— Ну да, да, да!

— Вот и чудненько. Сам справишься или помочь?

— Сам! — Карпов с силой выбросил вперед скованные кулаки. — Сними, сними это скорее! — Раз увидев вожделенное «лекарство», он уже был не в силах сдерживаться.

Один из сотрудников розыска, самый молодой из колосовских подчиненных, молча расстегнул наручники. Потом отвернулся. Колосов видел, насколько не по душе парню вся эта сволочная сцена. Эх!

Халилов священнодействовал: проколол иглой резиновую пробочку, набрал жидкость в шприц и…

— Ну? — Акула уже судорожно рвал с плеч пиджак, задирал рукав щегольской водолазки из ангорки, — Ну же!

— Когда ты встречался с Грантом? — тихо спросил Колосов.

Акула замер.

— Он мне как брат, — шепнул он, — что ж вы делаете?

Будьте же людьми.

— Мы люди, Антоша, — ответил Халилов. — Это ты у нас марсианин с заскоками. Впрочем, хозяин — барин. — И он сделал вид, что спускает жидкость в пузырек.

— Я давно с ним встречался. Он мне сам стрелку забил.

В баре на Белорусском вокзале!

— Правда?

— Клянусь! Я про него ничего не знаю. Он всегда один работает, он…

— А зачем он тебя хотел видеть?

— Ну… у него проблемы начались. Он искал ходы уладить.

Считал меня полезным.

— Ты помогал ему улаживать конфликт с коломенцами?

— Нет. У меня таких выходов нет. Не та фигура. Он…

— Думаю, то, что твой названый братец вернулся, для тебя уже не секрет, — перебил его Колосов.

Акула умолк. На скулах его ходили желваки.

— Мне передали ребята, — пробормотал он наконец. — Но чем хотите клянусь — мы не встречались.

— Верю, — хмыкнул Халилов. — Братец твой замочил очередного клиента. Работа для него прежде всего, прежде родственных визитов. Так вот. Сейчас ты скажешь нам честно и откровенно, Антоша, где нам искать Гранта, а?

Вор дернулся, словно его ужалила оса.

— Да откуда ж я знаю? Что вы мне жилы тянете? Я ж сказал: мы не встречались!

— Ну, а мозги-то на что у тебя, Акула? — Халилов подбросил на руке шприц и пузырек. — Братец твой — человек консервативный, привычки свои не меняет. Ну? Ты вот говоришь, он всегда один работает… А что конкретно он делает сразу после выполнения заказа? Как обычно уходит? У него машина? Какой марки? Где он ее оставляет? Ведь он, как пушечки свои, небось тачки не меняет, так ведь, Акула?

Карпов упорно молчал, пот лил с него градом.

— Он никогда не берет тачку на дело, — выдавил он наконец.

— Не берет? А как же уходит? Пехом, что ли?

— Он, — Акула теперь неотрывно глядел на шприц, — он говорил мне как-то: главное — простота. И никакого пижонства.

— Ну? И что это значит?

— Перед тем как выполнить заказ, он… он место изучает.

Транспорт, какие маршруты, куда.

За основу отхода берет ближайшую к месту остановку — не важно чего, автобуса, трамвая, метро, электрички. После всего, — тут Акула чуть запнулся, — он просто выходит один, чистый, без ствола, и идет на остановку. Садится и едет. Он меня учил: тачки шмонают нещадно — можно нарваться. А общественный транспорт — никогда.

— А куда он едет, куда глаза глядят, что ли?

— Обычно дня за два, иногда за неделю он снимает на маршруте хату квартиру, дом. Сел, к примеру, в автобус, проехал несколько остановок, вылез, отсиделся — когда сутки, когда больше, а затем скинулся на другой адрес — их у него обычно несколько в запасе. — Закончив свою речь, Акула выдохнул. Теперь он напоминал мяч, из которого выкачали воздух.

Халилов снова как-то двусмысленно хмыкнул, помедлил, а потом протянул Акуле шприц. Тот судорожно впорол иглу себе в предплечье, потом в изнеможении откинулся на сиденье. Постепенно дыхание его выровнялось.

— Суки вы все-таки, — прошептал он устало, — ненавижу вас.

Колосов коротко пошептался со своими подчиненными, дал кое-какие указания, и «уазик» с Акулой тронулся прочь.

— Через семь минут он уснет, — Халилов посмотрел на часы. — Что, Крестный? Дешево и сердито, и полная иллюзия поначалу… Он даже не успеет понять, что с ним Акула вместо порции экстракционного опия получил раствор димедрола и реладорма. Подобному фокусу с подменой Халилов научился в колонии для бывших сотрудников правоохранительных органов — там многие делятся друг с другом полезным опытом. Это был один из проверенных способов обмана буйствующих в ломке наркоманов. Доза снотворного была такой, что свалила бы с ног и быка.

От всего случившегося в душе начальника отдела убийств остался муторный осадок, но цели своей эта оперативная подлянка все же достигла: Акула сдал информацию о своем побратиме. И в какой-то степени информации этой цены не было. Пока Колосов связывался по радиотелефону с Глав ком, Раздольским отделом, постами ГАИ на Раздольском шоссе, Халилов внимательно и детально изучал карманный атлас Московской области, рассматривая крупномасштабную карту Раздольского района.

— Через проспект Текстильщиков проходит один автобусный маршрут одиннадцатый номер. Остановки есть и в ту и в другую сторону. Одна прямо на углу дома, вторая… вторая метрах в двухстах от магазина «Продукты». Если Грант придерживался своих привычек, то… он мог двинуть на этом автобусе в сторону… так… Что там у нас по маршруту? Дом культуры, школа, больница, завод электроприборов, Заторная улица, далее рабочий поселок Мебельный, далее…

— Потом идут только дачные кооперативы. Клязьма, — Колосов не смотрел на карту — и так знал. — А если назад по маршруту одиннадцатого, то будет только военный госпиталь и станция — конечная. Если он не уехал на станцию и не сел в первую же электричку, то…

— Он мог вообще-то и в самом городе хату снять, хотя на природе, на свободе, — Халилов перелистал атлас, — на природе сейчас тишь да безлюдье, не сезон еще, дачников почти нет, детки в школе… А знаешь, Никита, этот занюханный долбак мог нам и просто лапшу на уши повесить…

— Все равно ничего не остается, как искать его, Ренат. — Колосов вновь связался с Раздольском. — Маршрут одиннадцатого — все же какая-то система. Какое-то спасение от хаоса.

И Гранта искали. Поисковая операция эта стала, наверное, одной из самых масштабных за последние месяцы. Прочесывали квадрат за квадратом, весь маршрут город, пригороды, поселок за поселком, деревеньку за деревенькой. В разъездах и поисках незаметно минула ночь.

На востоке забрезжила узкая светлая полоска, но стена леса по обеим сторонам шоссе все еще казалась монолитом черной непреодолимой стены.

— Места здесь славные, Крестный, — Халилов сладко потянулся на сиденье, аж кости захрустели, — та-ак, что у нас опять по курсу? Половцево, а за ним Уваровка. Дачи, дачи, дачи до самой реки. И… конечная одиннадцатого маршрута.

— Дачный кооператив Союза кинематографистов, дачи бывшего Госплана и дачи Комитета по природопользованию, — Колосов перечислял наизусть — благо выезжал он в эти «славные» места на разные ЧП вот уже добрый десяток лет.

— С чего начнем?

— С того, что прямо перед нами, — Никита кивнул на белеющий в утренней мгле дорожный указатель с синей надписью: «Половцево».

Впоследствии он был уверен на все сто: сюда их с Халиловым привело не только оперативное везение, но и сама судьба.

Метров через триста после указателя они свернули с шоссе на узкую бетонку и затормозили у полосатого шлагбаума, преграждающего въезд в дачный поселок. Рядом со шлагбаумом вросла в землю потемневшая от дождей бытовка, огороженная металлической сеткой, — обиталище местного сторожа. Сразу громко и злобно залаяла собака.

Сторож — хромой ханыга, поднятый с постели, долго не мог понять, чего от него хотят двое этих крепких качков. Тупо созерцал фото Антипова. Его явно слепил свет карманного фонарика, включенного Халиловым.

— Лампочку-то Ильича свою притуши, — буркнул он. — Ну? Чегой-то натворил этот?

— Вы его видели? — Колосов быстро отвел фонарик.

— Ну жисть, ну власть пошла — середь ночи народ булгачат, — сторож сладко зевнул. — Видел, ну. А то! У прозоровской старухи дачу он снял. Неделю назад ай меньше — приехал уж с ключами. Просил АГВ проверить.

— Что за старуха? — спросил Колосов.

— Вдова, профессорша. Прозорова Долорес… Долорес…

Ромуальдовна — и не выговоришь… Ей лет восемьдесят уж, она сюды и не ездит. А дачу завсегда сдает. И в прошлый год жильцы жили, и сейчас энтот вот приехал. Пенсия у нее — коту на молоко не хватит, родственники за бугор подались, вот она и химичит с дачей-то… Дом-то дай бог всякому, и участок, и мебеля…

— Сегодня этот человек сюда приезжал? — перебил сторожа Колосов.

— А я почем знаю? Машина вроде никакая не проезжала.

Свет вроде на их даче тоже не горел. Эвон улица-то, пятый дом от конца, там еще терраса такая пузырем, круглая.

Сторож смотрел им вслед: машину эти двое странных мужиков оставили прямо возле его будки, а сами чуть ли не бегом подались к указанному дому. Он почесал под мышкой, прикрикнул на собаку и поплелся в будку — досыпать.

Глава 3

ОПОЗДАЛИ!

Дом, окруженный невысоким забором, словно частоколом, огороженный старыми елями, затенявшими запущенный обширный участок, казался на первый взгляд тихим, темным и необитаемым.

На окнах плотно задвинуты шторы. Клетчатый витраж выпуклой, в форме фонаря, террасы закрыт изнутри соломенными циновками, служащими самодельными ставнями. Однако кто-то в этом доме все же находился. Приблизившись к калитке, Колосов и Халилов сразу же увидели в глубине участка возле сарая синюю «девятку». Калитка оказалась не заперта. Они осторожно миновали лужайку, густо заросшую осокой и одуванчиками. Легкий кивок, обмен взглядами — и Халилов, бесшумно ступая по траве, начал обходить дом со стороны сарая. Колосов же прямиком направился к входной двери.

В принципе все это было против правил — такое вот авантюрное задержание. Грант был явно не тот человек, который при окрике «Бросай оружие, гад!» беспрекословно подчиняется приказу. Следовало, конечно, поступить более осмотрительно: связаться со штабом оперативно-следственной группы, вызвать подкрепление, установить за домом наблюдение.

И только в случае, если бы преступник задумал дать деру на заранее оставленной среди дачного парадиза тачке, стоило становиться в классическую стойку для стрельбы и командовать: «Хенде хох!» Ничего глупее в такой ситуации Колосов и придумать-то не мог.

Однако то, что они затеяли с Халиловым, тоже отдавало глупейшей авантюрой и самоуправством. Но… каким-то внутренним чувством Никита осознавал: нечего тянуть резину с этим ублюдком. Надо брать его, и немедленно, не дожидаясь главковских качков из спецназа. Колосов знавал за собой один тяжкий грех: профессиональное тщеславие и самонадеянность. Ему было отнюдь не все равно, кому достанутся лавры от такого красивого задержания. Грант был достойным противником, и победой над ним впоследствии можно было бы скромненько гордиться хоть до самой пенсии.

Дверь на террасу отчего-то тоже оказалась незапертой. А в доме стояла могильная тишина… Колосов замер на пороге.

Это что еще за фокусы? Тачка его здесь. По фотороботу эта морда сторожем опознана. Но эта гостеприимно открытая дверь… Словно бы приглашает он кого-то или, терпеливо затаившись в темноте, выжидает: добро пожаловать, гость незваный, мент самонадеянный. Заползай, хоронясь по стеночке, доставай свою пушечку — тут мы тебя и замочим, мозги по штукатурке размажем…

Колосов тихонько двинулся вперед: темная терраса, направо — дверь в комнату. Впереди — винтовая лестница на второй этаж. Белое пятно холодильника в углу. Утробное урчание, стук. Ч-черт! Это холодильник включился. Значит, в доме и правда кто-то есть, вернее, был, включил электричество, АГВ… И Колосов уже прикидывал, как бы половчее пересечь открытое место от дверного косяка до угла террасы (если эта тварь затаилась на втором этаже на лестнице, он невольно бы подставлялся под выстрел), как вдруг…

— Крестный, скорее сюда!

На крыльце появился Халилов. Он стоял в дверном проеме — четкий силуэт на фоне белесой утренней мглы, окутывавшей участок. Стоял так открыто и по-дурацки вызывающе, словно ему и в голову не приходило, что в любую минуту из этого мертвого заброшенного дома может грянуть выстрел.

— ОН за домом. Я на него наткнулся, споткнулся прямо, ей-богу, он… Мы опоздали, Крестный, — Халилов дышал так, словно пробежал стометровку.

Спустя два часа, когда на дачном участке уже работала оперативная группа, когда следователь прокуратуры, криминалист и судебный медик, ползая буквально на карачках по траве, сантиметр за сантиметром осматривали место этого нового происшествия, Никита Колосов сидел на полусгнившей дачной скамеечке, низкой и неудобной, облокотясь на столь же низкий и неудобный садовый столик с потрескавшейся столешницей, и, щурясь, смотрел на солнце. Оно казалось красноватым — точно на закате, а ведь было всего-навсего семь тридцать утра. Никите отчего-то представлялось, что он видит Марс — Красную планету. И видение это не предвещало ничего доброго.

— Странно все это как-то, Никита Михайлович, — тяжело ступая, подошел Касьянов — старший следователь областной прокуратуры, дежуривший всю эту неделю по области. Усталый. Длинное лицо — серое, помятое. Под глазами мешки, вид сильно пьющего человека. Но Никите было отлично известно: Касьянов Толик и в рот не берет: язвенник-трезвенник, аккуратист и ужасный крючкотвор, но свое дело знает крепко. А его испитая внешность — одна только обманчивая видимость. — Вы его во сколько обнаружили? — Касьянов хмурился.

— Без четверти пять ровно, — Колосов отвечал через силу: великие пираты, это ж надо такое задержание ушло! Такого фигуранта из-под носа увели-угробили! (Он все еще никак не мог прийти в себя от досады и злости.) — Семен Палыч, судмедэксперт, предполагает, что смерть наступила между половиной третьего и тремя часами ночи.

В час Быка, в общем. — Касьянов пошуршал листами в своей следственной папке. — Палыч что-то с пятнами крови там колдует. Настороженный весь какой-то, заинтригованный, но пока выводами не делится… Мда-а, ну, а ты что скажешь?

Колосов молчал.

— У него вроде шея сломана. И горло, мда-а… Ты видел что-нибудь подобное прежде? Черт-те что.

Колосов машинально кивнул. Переливать из пустого в порожнее ему сейчас не хотелось. Этот труп он видел раньше Касьянова, раньше всех остальных коллег. И вот это самое изумленное «черт-те что» тоже уже слышал от Рената Халилова.

Когда они обогнули дом, Халилов, в руке у него был теперь вместо пистолета карманный фонарик, посветил в траву. У поленницы возле самого забора Колосов увидел торчащие из лопухов ноги в голубых джинсах. Пятно света сдвинулось вправо, и они увидели лицо того, кто был им так хорошо знаком по фотороботам и снимкам из спецальбома. Безжизненное мертвое лицо. Открытые глаза, кончик прикушенного языка между посинелых губ и…

— Мать честная, кровищи-то! — не удержался Халилов. — Что ж тут было, Никит, а?

Антипов-Грант лежал на спине. Голова его была самым неестественным образом свернута набок, словно, вопреки всем законам природы, он в такой неудобной позе стремился изогнуться на сто восемьдесят градусов. Однако в первое мгновение внимание Колосова привлекла не эта причудливая поза трупа, а внушительная рана на горле. Настоящая дыра с рваными краями. Трава под трупом совершенно почернела от крови. Множественные пятна и брызги Колосов заметил и на ветках жасмина, росшего под окнами, и на дровах. Даже на заборе примерно в метре от земли имелись обильные кровяные потеки.

Луч фонарика сдвинулся вбок, и в траве что-то тускло блеснуло. Колосов наклонился: возле правой руки Гранта, грязной от земли, с застрявшими между пальцами сосновыми иглами — видимо, в агонии он царапал землю — лежал пистолет «ТТ». Колосов достал из кармана носовой платок, осторожно взял им оружие. Осмотрел. Выходит, что-то напугало или насторожило Антипова, и он решил защищаться. Но вот странное дело — не успел даже выстрелить. Его кто-то опередил. Колосов вернул пистолет на место.

— Может, это и не его пушка, конечно, да вряд ли, — Халилов чуть отступил, продолжая светить. — Чем это его так звезданули?

— На пистолете отпечатки Антипова. Только что по детектору «Поиск» проверили, — сухо сообщил Касьянов, прервав цепь колосовских воспоминаний. Это его пистолет. Без номера, исправный, бывший в употреблении. Да, но на этот раз пустить в ход он оружие не успел. Это с его-то хваленой реакцией! А ему сломали шею… Заметь, не выстрелили, не шандарахнули свинчаткой, не пырнули ножом, а… ч-черт, фактически ведь руками с ним справились, а затем уже… Эта рана на горле… Опять же это не порез, а разрыв. Семен Палыч сказал без тени сомнения: разрыв тканей, мышц, трахеи, гортани… Нет, ты встречал что-нибудь подобное в своей практике прежде, Никита?

Касьянов назвал его по имени как друга и соратника. Теперь не ответить было бы просто невежливо.

— Ничего похожего прежде я не видел. Но это ничего не значит. Сейчас можно много чего новенького узреть, только успевай. Одни оригиналы кругом. Душегубы-оригиналы.

— Надо бы планчик предварительный набросать, — Касьянов снова деловито пошуршал бумагами в папке. — Оперативка, чтоб ее… Шеф и твой, и мой сам знаешь, как на все это отреагируют.

Колосов и без этого умника от юстиции преотлично знал, как на все это отреагирует начальство. Известно, по головке не погладят. Заказное убийство Сладких теперь дохлый висяк. Мало ли что Грант основательно в нем подозревался!

С киллера теперь все взятки гладки. Умолк навеки, подбросив тем самым новый ребус для и без того перегруженных оперативных мозгов. «Планчик ему набросать», — Никита покосился на собеседника. Что ж, давай, прокуратура, пищи.

И так уж все обсуждено-переговорено за эти два часа: кто мог прикончить Антипова, за что, почему… Версий с ходу накидали — хоть отбавляй. Расхожие они все и лежат подозрительно близко к поверхности.

Версия первая.

Если Грант действительно выполнял заказ Михайловской группировки по устранению Сладких, то… То скорей всего гонорар свой получал за работу частями. Все сразу михайловцы нипочем бы ему не заплатили — Бриллиант Гоша, Михайлове кий некоронованный лидер, славится феноменальной жадностью, за копейку удавится, а тут на десятки тысяч «зеленых» счет шел. Значит, сегодня днем или вечером (Грант с такими делами никогда не тянул) он должен был получить с бандитов остаток гонорара и… Бриллиант Гоша меньше всего на свете любит раскошеливаться, так что…

Версия вторая и весьма краткая.

Антипова снова выследили и прикончили коломенские братки. Убийство Лодырева они ему не простили. И скрывался-то он за бугром больше от них, чем от милиции, так что…

— Почва какая-то тоже чертова, ничего понять нельзя, — до Колосова донеслось ворчание Касьянова. — Ни следов толком, ни отпечатков обуви… И все же, мне кажется, тут группа орудовала. В одиночку с таким бугаем справиться, это какую же силу надо иметь! Весна еще эта тоже, трава-мурава, как бобрик-коротышка, тоже следов не сохраняет. Одна кровища…

Увы, но до сих пор они так и не могли определить, сколько человек принимало участие в убийстве. Один? Группа? Следов транспорта на дороге возле калитки не зафиксировано.

Асфальтовое покрытие — сухое, как прах. Вот и гадай — чи была тачка, чи нэ была… Впрочем, если это работа михайловцев или коломенцев, то приперлись бы они сюда по-пижонски на «Мерседесах». Пешком-то такие ходить давно разучились. Правда, сам Грант, когда требовалось, ходил скромненько пешком и на автобусах ездил… Можно, конечно, предположить, что для его устранения тоже кого-то наняли и этот оригинал-душегуб Гранта переиграл, а возможно…

— Я думаю, надо сегодня же послать сотрудников проверить и этот местный цыганский табор, — Касьянов знай гнул свою линию. — Чем черт не шутит, возможно, это и цыгане?

Колосов прикинул: нечистого прокуратура помянула, наверное, уже в сотый раз. И охота людям накликать? Цыгане еще тоже… Что ж, все знают: в трех километрах отсюда, в районе Мебельного поселка, раскинулась так называемая Цыганская слобода. Местная администрация землю под строительство выделила, и там сейчас братья-ромалы хибарки свои трехэтажные с подземными гаражами возводят. Никите уже приходилось бывать в том месте, правда, не по столь крутым делам, как заказное убийство. Что ж, теоретически, конечно, и цыгане могли ко всему этому руку приложить.

С них, как заметил начальник Раздольского ОВД, вообще станется.

Однако как-то все это чересчур — сломанная шея, порванное горло… «Чем его звезданули?» — вспомнился вопрос Халилова. И правда, чем? Орудие преступления на месте не найдено. Результаты судебно-медицинской экспертизы, если повезет, прояснят картину, а пока…

— Семен Павлович вас зовет, — к ним подошел эксперт-криминалист, только что закончивший панорамную съемку места происшествия.

Труп Антипова, уже осмотренный и сфотографированный, теперь лежал на брезентовых носилках у стены дома (ждали из района «труповозку»). Над лужей крови в траве выписывали восьмерки мясные мухи, гудящие точно «Боинги».

— Я вот на что хотел бы обратить ваше внимание, коллеги, судмедэксперт — крошечный, седенький, настоящий гном (однако за глаза все в Главке и по всей области звали его, точно грозного Берию, просто Палыч) быстро стряхнул травинки, прилипшие к рабочему комбинезону. — На расположение следов крови. Гольцов все запечатлел, так сказать, пленку только надо другую, учтите, Анатолий Павлович, — обратился он к Касьянову. Импортная подведет, не доверяйте иностранщине… Но я отвлекся в сторону. Итак, взгляните, — судмедэксперт указал на поленницу и на доски забора. Механизм всей этой алой палитры весьма, на мой взгляд, необычен.

— В чем дело? — Касьянов насторожился.

— Видите ли, я все больше склоняюсь к мысли, что эти потеки, точнее, это даже не потеки, потому что кровь сюда натечь никак не могла, имеют так сказать искусственное происхождение.

Колосов тоже прислушался повнимательнее: Палыч имел скверную привычку весьма витиевато излагать свои выводы, однако еще не было случая, чтобы они оказались ошибочными.

— Механизм причинения смерти, на мой взгляд, был следующим: на потерпевшего неожиданно напали сзади. Смерть его была почти мгновенной, причиной стал перелом шейных позвонков. Рана на горле имеет уже посмертное происхождение. Вот эти следы, — тут эксперт указал на капли крови на нижних ветвях жасмина, — вполне могли образоваться в момент нанесения потерпевшему раны в горло. Кровь сфонтанировала. Но вот эти на заборе и эти на поленнице появились уже после.

— Как это после? — Касьянов вздохнул устало: говорливый старикан что-то мудрит.

— Они слишком удалены от трупа, и форма их совершенно не характерна для спонтанных брызг. Они обильны. Однако это не мазки. Нельзя предположить, что убийца таким способом пытался обтереть о забор и дрова перепачканные в крови руки. По виду эти следы напоминают потеки — кровь стекала сверху вниз, однако они расположены слишком низко для того, чтобы…

— Семен Павлович, я что-то не врубаюсь, — честно признался Никита, все никак не дойдет.

Судмедэксперт опустился на корточки.

— Тот, кто расправился с Антиповым столь необычным способом, коллеги, и дальше вел себя не совсем адекватно. — Очки Палыча остро блеснули на солнце. — Возможно, все происходило так: некто сидел вот тут возле трупа, зачерпывал кровь, вытекающую из раны, пригоршней и…

Колосов переглянулся со следователем.

— Вы нам байку про вампира никак желаете рассказать, Семен Павлович? устало усмехнулся тот.

— Я не утверждаю, что кто-то употреблял внутрь, пил кровь, вытекшую из раны на горле потерпевшего, — невозмутимо парировал эксперт. — Я всего лишь делаю предположение о весьма необычных манипуляциях с нею: некто, возможно, сидел над трупом либо, вот как я сейчас, на корточках, либо опускался на четвереньки и, зачерпывая ладонью кровь, намеренно, я повторяю, намеренно выплескивал ее сюда, сюда и вот сюда.

— Зачем? — искренне удивился Колосов.

— Вы это у меня спрашиваете? — Бровки Палыча, поползли вверх. — Словом, все это мои предположения, возможно, я и ошибаюсь.

«Черта с два ты ошибаешься», — Колосову внезапно стало жарко. Солнце начинало заметно припекать. Середина мая выдалась необычно теплой. Многие сулили холода: дуб еще не распускался, черемуха только-только отцвела. Однако начальник отдела убийств в народные приметы, как и во всякую мистику, верил слабо.

Остаток времени до оперативки у начальства, проведенный на месте происшествия, был заполнен обычной оперативно-следственной суетой: выделялись сотрудники для отработки дачного поселка, опроса жителей, согласовывался план поисковых мероприятий, о которых надо было докладывать руководству, назначались ответственные за проверки каждой отдельной версии по делу. Делались попытки применить служебно-разыскную собаку, но псина отчего-то след наотрез брать отказалась, только жалобно скулила. Кто их, собак, разберет!

Колосов выполнял свои начальственные функции как автомат: за добрую чертову дюжину лет работы в розыске весь этот официоз от зубов отекакивал. Бессонная ночь давала себя знать. Посторонние мысли терзали только две: эх, гуд бай теперь отпуск. Что ж, сам напросился. А на инициативных у нас, как и везде, воду возят. И — самая горькая: это ж надо, какое задержание упустить, какая филигранная работа коту под хвост!

И-эх, опоздали!

Несмотря на малолюдный пока еще дачный «несезон», за забором собралась кучка любопытных граждан. Понятых для осмотра искали по всему поселку сначала никто идти не хотел, а теперь, поди ж ты, набежали. С местными беседовали оперативники Раздольского отдела и участковый. По их унылым лицам Колосов понял: все туфта, ни крупицы полезной информации.

— С нами сила крестная… Оборони бог, оборони бог…

Он вышел за калитку. Со стороны улицы к забору плотно прижала лицо сгорбленная женщина в рваной телогрейке, ботах и завинченном на голове в какой-то немыслимый грязный тюрбан шерстяном платке. Он потянул носом: шибануло смрадом немытого тела и табака.

— Оборони бог, оборони, — бормотала эта оборванка. Тусклые глаза ее были устремлены на садовую дорожку, по которой двое патрульных ППС несли на носилках к подогнанной к воротам «Скорой» тело Гранта. — В лесу, в чаще обернется-перевернется… Смерть, всему смерть… Глаза как уголья, у-у-у… Их в ночи — видеть не моги… Беги, не то загрызет…

— Что за чучело? — тихо осведомился Колосов у участкового. — Бомжиха?

Тот украдкой крутанул у виска пальцем.

— Это Серафима наша Остроухова, Синеглазка Сима. Ее тут все так зовут и в Мебельном поселке, и здесь. Тронутая, — пояснил он. — Прежде просто запойная была с приветом. У винного все на Мебельном сшивалась. Сколько я ее гонял! Но тогда хоть что-то соображала еще, а теперь… Это градусы в ней, товарищ майор, прогрессируют. Чушь какую-то бормочет, не поймешь ее. Надо бы в приемник-распределитель, а кто ее такую туда возьмет, а насчет психушки… Да у нас в районе ЛТП и тот закрыли — денег ни на что нет. А эту полоумную пьяницу…

— Не бреши, не бреши, Евгеньич, не вводи начальника в заблуждение насчет чего не знаешь — не с водки Серафима помешалась, со страху. — Колосов с удивлением глянул на вынырнувшую из толпы зевак и бесцеремонно вмешавшуюся в разговор, который она явно подслушала, опрятную старушку в цветастом байковом халате и калошах. — Вот участкового бог послал, не переврамши не расскажет ничего!

Колосов кисло глянул на старую ябеду: сейчас жаловаться начнет, что участковый на ее «сигналы» не реагирует. Но старуха заговорила о другом:

— Со страху Серафима помешалась, — повторила она уверенно. — Убей бог. И доктор так сказал в больнице. В ум ей что-то вступило такое. А дело-то было в аккурат после яблочного Спаса. Напугал ее кто-то. Вот и замутилась она. Мы уж с соседками тут к ней приступали: может, стряслось что, может, по-женски кто на большой дороге обидел. Скажи, мол.

Молчит все. Глаза такие вот дикие, да бормочет себе. И смерть все поминает, — старуха истово перекрестилась.

Колосов покосился на Синеглазку Симу. Бомжиха так и не отошла от забора. Блеклые губы ее монотонно двигались, словно она пережевывала жвачку.

Никита поспешил к машине: день только начинается, а работы хоть отбавляй. Впоследствии он не раз размышлял над тем, отчего это за бестолочной суетой мы порой совершенно не обращаем внимания на то, что действительно важно и существенно для дела? И виновато, увы, в нашей нерадивости не равнодушие, не халатность, а просто НЕЗНАНИЕ.

Судьба порой являет нам прямые намеки, но не дает до поры самого основного — ключа, чтобы их правильно истолковать.

Глава 4

КЛАН

— Прискорбно сознавать, но в последнее время, дорогие мои друзья, мы встречаемся с вами в основном по таким вот печальным поводам. Вот и еще одна утрата, великая потеря, не постесняюсь этого слова, — невосполнимая, роковая для нашей многострадальной культуры, брошенной сейчас на произвол…

Катя вздохнула украдкой: она не любила путаных траурных речей. Тем более в такой солнечный и светлый майский денек. Не любила она и похорон, и кладбищ, и трагических маршей, и слез, и отверстых могил, куда с тихим стуком опускают гробы, и влажной кладбищенской земли, которую надо бросать туда, вниз, на глянцево-дубовую крышку…

Было на свете еще много всего, чего она не любила, но все эти «нелюбви» и антипатии приходилось переживать про себя, потому что их открытое проявление означало бы прямое неуважение и дерзость. К кому? К тем людям, которые…

Сюда, на Ваганьково, на похороны Кирилла Арсентьевича Базарова она пришла исключительно ради Вадима Кравченко. Он предупредил ее: «Лучше, если мы будем там вместе, как настоящая семейная пара. Отец очень просил…» И улыбнулся. Катю покоробила эта неуместная и самодовольная улыбка собственника. Веселиться, упоминая о похоронах!

Нет, Вадька, несмотря на весь свой внешний лоск, ты все же дурно воспитан. И жутко самонадеян. Катю порой изумляло до глубины души: ну почему они, такие разные, и столько лет вместе с Вадькой? Ведь по сути — они действительно «семейная пара», только вот…

Кравченко, как и Сергея Мещерского, Катя знала, как ей иногда казалось, миллион лет. Так уж получилось, что они всегда были с ней. Стоило лишь снять трубку и набрать номер. То, что они были закадычными друзьями еще со времен учебы в Институте Азии и Африки им. Лумумбы, с одной стороны, очень ей нравилось, а с другой — раздражало и даже порой злило. Столь противоположные чувства испытывала она к этой дружбе оттого, что…

Вот, например, два года назад она совсем было уж решилась сделать свой выбор — Мещерский в глубине души всегда нравился ей больше (несмотря на свой невысокий рост и хрупкий вид), и мечталось, что именно этот хорошо воспитанный, застенчивый и добрый парень наденет ей на палец золотой блестящий ободок. Она даже дала ему понять, что ждет решительных шагов, а Сереженька Мещерский…

Только год спустя она узнала о том самом «мужском» разговоре между Мещерским и Кравченко в пивбаре на бывшей улице Семашко. Тогда они толковали о ней. Точнее, говорил, громогласно и вызывающе, один Кравченко, а Мещерский больше молчал. Нет, они не опускались до пошлости, не тянули спички, не метали орлянку, вручая судьбу легкомысленному жребию. Они просто говорили друг с другом как товарищи, как самые близкие и дорогие люди. И решили все сами по-мужски, между собой, даже и не поинтересовавшись, согласна ли она с их решением.

С того памятного вечера Мещерский надолго исчез с Катиного горизонта. Не объясняя причин. А затем появился.

Потому что… он бы, конечно, объяснил ей — почему вернулся (Катя чувствовала), только вот она сама потеряла охоту спрашивать. Ей все это на какой-то миг даже показалось забавным. А потом как-то стало все равно, потому что Вадим Андреевич Кравченко, утвердившийся в ее жизни, как он любил говаривать, всерьез и надолго, вовсю распускал свой павлиний хвост, источая нежность и обаяние. В глазах всех «драгоценный В. А.» стал «ее молодым человеком». О них даже говорили «милая пара». А Мещерскому досталась всего лишь старомодная роль «друга семьи».

Сейчас, стоя среди тихой траурной толпы родных, близких и просто скорбящих людей, Катя, как всегда, чувствовала, что и Кравченко, и Мещерский рядом. Она слушала оратора и тихонько восхищалась им: какой проникновенный бархатный баритон со слезой, какие благородные манеры! Актер, наверное. Она шепотом осведомилась у Вадима, кто же это такой. Оказалось — бывший директор ЦДРИ, и он явно не торопился покидать траурную трибуну, величая покойного «учителем, гениальным мастером и неповторимым художником». Кравченко, наклонившись к Катиному уху, пояснил: на похороны ждали правительственную делегацию, а она задерживалась. Поэтому все речи затягивали, чтобы, не дай бог, не свернуть церемонию до приезда высоких гостей.

Внезапно по толпе, словно ветерок, прошелестел вздох облегчения: вроде прибыли. Но оказалось, что это делегация от Союза кинематографистов и жюри конкурса «Кинотавр».

Через толпу протискивались какие-то совершенно незнакомые люди, тащили охапки цветов, венки. Замигали фотовспышки.

Катя поискала в толпе знакомых: вон отец Кравченко — его рост и стать, несмотря на груз семидесяти лет, все еще выделяют его из толпы. Помнится, Катю первоначально весьма удивляла тесная дружба Кравченко-старшего генерала КГБ — со многими весьма знаменитыми деятелями искусств.

В просторной квартире на улице Неждановой в торжественные семейные даты за столом собирались многие из тех, кого Катя частенько видела по телевизору или о ком читала в газетах. Потом, со временем, она перестала удивляться такой тесной дружбе, кое-что начала понимать. Кравченко-старший был хорошо известным в столице человеком. Когда-то, еще в 70-х, он возглавлял небезызвестное Первое управление КГБ — линию «С» внешней разведки — и обладал самыми широкими связями. В конце девяностых первая часть его «Мемуаров», изданная у нас и за границей, стала настоящим бестселлером.

К Кате старик благоволил особо, все обещал засесть за вторую часть воспоминаний: «Тебе и Вадьке надиктую, душа моя, так мы с вами втроем, ребята, такую книгу отгрохаем Та-акую!» (Катя знала, что отец Кравченко в душе мечтает перещеголять в мемуарах Судоплатова и Хрущева-младшего, и всячески поддерживала в нем творческое тщеславие.) Сейчас она протиснулась поближе к старику, и тот молча и крепко взял ее под руку. Но сразу же его отвлекли какие-то знакомые. И Катя снова осталась одна в траурной толпе. Чувствовала она себя усталой, и ей было даже не любопытно (это была, наверное, самая сильная черта ее характера), кто все эти Великие и Знаменитые, пришедшие сегодня на Ваганьковское проститься с «гениальным» Базаровым. Грустные и торжественные мероприятия, если они чересчур уж затягиваются по причине опоздания высоких гостей, превращаются в фарс, и для того, чтобы его выносить, нужна железная выдержка.

Увы, Катя таковой не располагала. Чтобы как-то отвлечься, она наблюдала за Базаровыми, стоявшими возле самой могилы. Она слыхала, что в Москве их называют не иначе как «клан». Что ж, действительно клан, семья, в лучшем смысле этою слова, с хорошими корнями, традициями и связями.

И как на подбор — все мужчины: сыновья, внуки. Покойный Кирилл Арсентьевич оставил после себя знаменитый след не только в отечественном кинематографе. Катя, как и вся страна, в эти траурные дни постоянно видела на экране телевизора знаменитые базаровские фильмы — от жизнерадостных сталинских комедий начала 50-х, о том, «как хорошо в стране советской жить», до добротных экранизаций русской классики. Патриарх клана оставил после себя не только километры ярких лент, но и крепкий род. Фамилию.

— Терпи, Катька, скоро все кончится, — Кравченко, вынырнувший из толпы, снова наклонился к Катиному уху, прервав цепь ее размышлений. — На поминки не поедем.

Батя сказал: гуляй, молодежь, свободна.

— Нас с тобой, дорогуша, — Катя не удержалась от колкости, — на эти поминки никто и не звал. — А затем непоследовательно и по-женски любопытно уточнила для порядка:

— А где поминки, в ресторане?

— В Доме кино. А насчет того, что «не приглашали», ты зря. Все схвачено у нас. Только что нам там делать — одни стариканы там соберутся, былое начнут вспоминать.

Катя только вздохнула: драгоценный В. А, снова в своем репертуаре.

Кравченко-младший после окончания института им. Лумумбы, господи, как же давно это было, пошел по стопам героического родителя. Однако уже в 1993-м, после известных событий, покинул ряды КГБ — ФСБ и в погоне за длинным долларом повторил судьбу многих своих коллег — стал профессиональным, как он выражался, телохраном. Последние годы он возглавлял службу безопасности при персоне Василия Чугунова — скандально знаменитого своей дурью московского толстосума. — поговаривали, что у него капитал больше, чем у самого Бориса Абрамовича, более известного в определенных кругах под псевдонимом Чучело.

Увы, удача отвернулась от кравченковского босса: на почве хронического алкоголизма с возрастом обострились многочисленные болячки, и Чугунов тихо и неуклонно начал загибаться. В настоящее время служба Кравченко при нем состояла в основном в том, что он сопровождал босса в зарубежные клиники и санатории. Через несколько дней они улетали в Австрию, в Бад-Халь, где Чугунов должен был лечь на обследование. Кравченко говорил, что они пробудут там не больше месяца.

Катю разлука расстраивала: времени осталось только-только собраться, а тут еще эти чужие хлопоты, на которых почему-то им надо «непременно быть, потому что иначе семья Базаровых — давний и близкий друг семьи Кравченко „не поймет“…

— Катюш, а ты куда после? На работу?

Катя обернулась. Ну, конечно. Мещерский. Грустный, томный, заботливый друг семьи. И все-то Сережке знать надо. Вот как раз на работу сегодня ей и не хотелось возвращаться, хотя дела были. А у кого их нет?

Вчера, позавчера и даже сегодня утром, перед тем как отправиться на Ваганьково, она тщетно пыталась разузнать в Главке новые подробности об убийстве Игоря Сладких.

Никто из ее коллег — сотрудников пресс-центра — толком ничего не знал, сведения, скупые и устарелые, черпали из сводки. „Ты же сама была на месте, чего же ты от нас хочешь!“ — искренне удивлялись Катины коллеги и намекали: „А ты обратись к своим связям“.

Кое-какие „связи“ среди информированных кругов у Кати, как и у всякого уважающего себя и давнего сотрудника пресс-центра, естественно, водились. Однако на этот раз она хотела получить информацию не через десятые руки. Ей нужен был комментарий официального лица. И на роль его подходил один-единственный человек — Никита Колосов — начальник отдела убийств УУР ГУВД, тот самый, что сделал вид, что в упор ее не видит в Раздольске на проспекте Текстильщиков.

И этого самого Колосова вот уже третьи сутки Катя безуспешно разыскивала с собаками по всему Главку. То он на совещании у руководства, то в прокуратуре области, то в ЭКО на Варшавке, а то и просто „отлучился скоро будет, наверное“.

Сейчас, в пятницу, да еще во второй половине дня, нечего даже было и думать застать его в служебном кабинете, а посему, как веско рассудила Катя, незачем было ей и возвращаться „с похорон, да на бал“. Информации ноль. Авось минуют выходные, наступит понедельник — день тяжелый, глядишь, что-то и прояснится.

И когда Мещерский повторил свой вопрос о том, куда она собирается „после всего“. Катя честно призналась, что никаких планов у нее нет.

— Как Вадька, мне же еще вещи его собрать надо… А вообще, если честно, мне с Лизой пообщаться хотелось бы, — сказала она, — сто лет мы с ней не виделись Лизу Гинерозову Катя знала с песочницы. Некогда они жили по соседству на госдаче. Впоследствии Лиза не часто, но весьма регулярно возникала на Катином горизонте. Подругой ее было назвать нельзя, но доброй старинной приятельницей — пожалуй.

Лиза окончила с отличием институт имени Мориса Тореза (она никогда не утруждала себя полной аббревиатурой этого учебного заведения) и работала переводчиком с итальянского и французского языков в издательстве „Иностранная литература“. Потом внезапно открыла в себе талант журналиста (в издательстве стали платить сущие гроши) и начала пристраиваться на работу в богатые и стильные модные журналы.

Сейчас она подвизалась „обозревателем от кутюр“ в „Стиле нового века“, получала гонорары в конвертированной валюте, пичкая своих читателей обширными компиляциями из изданий, финансируемых крупнейшими домами итальянской моды.

Именно с момента своего „откутюрства“, как невесело шутила Лиза, словечко „стиль“ стало для нее общеупотребительным Лиза ценила и особо выделяла стиль во всем.

Катя даже подозревала, что это сорное словечко было ключевым и в самом главном на сегодняшний момент счастливом событии Лизиной жизни — ее предстоящем бракосочетании со Степаном Базаровым, внуком того самого Кирилла Арсентьевича, гроб которого все никак не могли торжественно придать земле: высокая делегация все задерживалась и задерживалась.

Лиза стояла рядом со своим будущим свекром Владимиром Кирилловичем Базаровым — старшим сыном „патриарха“. Катя видела в толпе ее склоненную рыжую головку, букет белых роз, который Лиза крепко прижимала к груди. Лизу, конечно, нельзя было назвать красавицей, но порода и шарм в ней были. А еще обаяние. А еще удивительный взгляд (такой, пожалуй, не забудешь) огромных серых глаз. Такими глазками можно сразить сердце даже такого завидного жениха, как этот Степка…

Много лет назад Базаровы тоже жили на госдаче. В оные времена Владимир Кириллович трудился на посту завотделом ЦК, затем перешел на руководящую работу в Министерство нефти и газа. Когда впоследствии, в начале 90-х, в стране все резко изменилось, он нашел себе теплое местечко в совместном российско-канадском предприятии и там начал процветать и сколачивать капитал. И сейчас, в мае 1997-го, Лизе доставался не только жених — „молодой человек из приличной московской семьи“, но и завидный свекор — весьма представительный и весьма состоятельный капиталист-государственник.

По госдаче Катя Базаровых-младших вообще не помнила — мала была, глупа, а вот по университету… Когда она поступила на первый курс юрфака МГУ, братья Базаровы учились на четвертом. О них на факультете говорили три основные вещи: знаменитый дед — „Ну тот самый, кино видела?“, высокопоставленный папа и „одна тачка на двоих“. На восемнадцатилетие дед подарил внукам „Жигули“, что в конце 80-х означало прямо царский подарок.

Еще про Базаровых говорили, что они — близнецы, они действительно были почти неразличимы, и на факультете ходили сплетни, что братья этим своим сходством беззастенчиво пользуются на экзаменах. Якобы Дмитрий сдавал гос по теории государства и права за Степку, а тот военное дело за Дмитрия.

Впрочем, в университете Катя с братьями-близнецами и двумя словами не обмолвилась: старшекурсники редко обращали внимание на „малявок“. Заочное знакомство состоялось лишь через много лет спустя через Кравченко и Мещерского — те знали близнецов чуть ли не со школы, — и Катя не переставала удивляться, как же все-таки бывает тесна огромная Москва. Куда ни ступи везде знакомые и знакомые знакомых.

А Лиза Гинерозова познакомилась со Степаном Базаровым на теплоходе „Карина“ во время зимнего круиза по Красному морю. Об этом знакомстве она рассказывала взахлеб. Потом они жили вместе и даже снимали квартиру где-то в Строгине. С Лизиных слов Катя знала, что близнец был и дальше не прочь продолжать эти неофициальные отношения, но не тут-то было. „Пришлось брать судьбу за горло. Устраивала ему сцены, — делилась Лиза опытом по улавливанию выгодной партии. — Настаивала на своем. А как же иначе?

Они ж. Катюша, сейчас в таком возрасте, что либо волокут в загс восемнадцатилетних моделей-телочек, либо женятся в своем кругу — на стильных и перспективных в деловой плане. Вот я и постаралась Степочке внушить…“

Впрочем, за все полтора года своего романа осторожная Лиза ни разу не предложила Кате воочию взглянуть на свою выгодную пассию, свято соблюдая первую заповедь каждой мудрой женщины: никогда не знакомь того, на кого сама имеешь виды, с подругой.

И вот только на этих злосчастных похоронах Катя впервые за десять лет, прошедших после окончания университета, увидела братьев снова. Увидела и сначала едва их узнала. Насколько она помнила — студентами они были просто „приличными мальчиками“ без особых примет. Оба тогда, кажется, всерьез занимались спортом — Степан даже входил в университетскую сборную по легкой атлетике.

Сейчас мальчики превратились в мужчин и выглядели на свои тридцать с небольшим. Близнецы стояли подле дяди, младшего сына „патриарха“, Валерия Кирилловича, который тоже был весьма известным кинорежиссером и в последние годы работал исключительно за границей — в мастерской Фассбиндера.

Катя тишком осведомилась у Кравченко — кто же из близнецов Степан, а кто Дмитрий. Оказалось, что парень с чуть седоватыми висками (и это несмотря на молодость) — Дмитрий, а тот, кто нацепил к черному траурному костюму ужасный павлиний галстук, а на нос воздел пижонистые темные очки, — Степан.

Рядом с ними стоял и еще один совсем молодой паренек — по виду лет девятнадцати. Шатен со смуглой кожей и переизбытком геля на нарочито стильно зализанной шевелюре. Его ядовито-желтая водолазка под черной замшевой курткой так и бросалась в глаза. Катя догадалась, что это, наверное, самый младший Базаров — Иван, сын Владимира Кирилловича от второго брака, единокровный брат близнецов.

Его мать умерла несколько лет назад, и с тех пор Владимир Кириллович не вступал в брак.

Лиза, встретившись с Катей взглядом, передала свой букет Ивану и протиснулась сквозь плотное кольцо людей, окружавших могилу, поближе к приятельнице.

— Сил моих нет больше там стоять, — шепнула она. — Все пялятся, прямо дыру проглядеть готовы. Мне все кажется, что на мне что-то криво надето. Или прореха сзади, или колготки поехали.

— Все нормально, — успокоила ее Катя, покосившись на ловко сидевший на приятельнице черный костюм. Гинерозова, скованная своим „стилем“, вечно рядилась во все черное, точно галка.

— Жаль старика, конечно, но пожил, куда уж больше — восемьдесят шесть! Он ведь, Кать, последние полгода в лежку лежал. Паралич. Они сиделку нанимали — с ложки его корми, на горшок посади, — Лиза вздохнула. — Ужасно, правда? Тут по телевизору фильмы его показывали, он там в роли. Какой мужчина был, а? И вот стал — бревно бревном, все под себя… Что делается, Катька? Неужели и мы такими развалинами станем?

Катя машинально кивнула. Она наблюдала, как Кравченко подошел к отцу и они вместе затем подошли к Владимиру Кирилловичу, видимо, выражали соболезнования, о чем-то тихо и обстоятельно беседовали.

— Правда, будь на свете справедливость, старик бы дотянул до осени, донесся до нее недовольный шепот Лизы. — Мы со Степкой расписаться должны были шестого июня.

А теперь из-за траура все отложено на август. Пойдут теперь девять дней, сорок дней…

Катя промолчала. Утешить Лизу в ее печали по поводу законного штампа в паспорте она не могла.

— Да какая разница? — шепнула она, увидев, что губы приятельницы обидчиво дрогнули. — Все равно же у вас все решено. Месяцем позже, месяцем раньше. Куда он от тебя денется?

Гинерозова потупилась: Катя поняла — приятельница хочет ей что-то сказать, однако не решается.

— Он сильно изменился, Катя, — выдала Лиза наконец. — Я чувствую. Прежде я думала, это у него стресс такой после болезни, а сейчас… Знаешь, — она снизила голос совсем до шепота. — Мне иногда даже кажется, он рад, понимаешь, что все так получилось, что появился законный повод все отложить. Я уверена.

— Не выдумывай ерунды, — Катя обняла ее за плечи. — Степан тебя любит. Ведь это же он был инициатором, чтобы вы расписались. Он? Ну вот. А эти чувства… У мужчин это бывает — приливы, отливы… Да достаточно сейчас видеть, как он на тебя смотрит. Кстати, а чем это он болел, а?

По толпе прошло движение, весть о том, что долгожданная делегация наконец-то приехала, мигом облетела всю похоронную процессию.

— Ты их путаешь, Катька, — Лиза тоже несколько встрепенулась. — Смотрит он на меня, говоришь… Это Димка сюда смотрит, и кстати — на тебя. А Степочкин взгляд, жгучий и страстный, — Лиза фыркнула, — ты заметить не могла.

Он же в своих бифокалах черных. Так что не обманывай меня, подружка, не надо. Хотя и слушать мне тебя ужасно приятно.

„Ужасно приятно“ — в этом вся Лиза. Этот ее жаргон: „стильно“, „стремно“, „утробно“, „железно“ и „горестно“, употребляемый ею столь обильно, надо признаться, ее совсем не портит. Тусовочкой, конечно, попахивает. Что ж, кто сейчас не тусуется? Она чуть улыбнулась: все образуется, поженятся они с этим Степкой, нарожают детишек. А проблемы?

У кого нынче нет проблем? У нас, что ли, с Вадькой все гладко?

В этот миг она услыхала, как Кравченко вполголоса сказал Мещерскому: „Дядя Володя (имелся в виду Владимир Кириллович) как сдал, заметил? Худющий, кожа землистая. Как переживает, старик, а? Ну, такого батю потерять…“

К Базаровым начали подходить выражать соболезнования.

Первыми — члены правительственной делегации, за ними все остальные. Запел церковный хор.

И вот наконец отзвучали все скорбные речи, отгремел воинский салют, и все успокоилось. Над могилой вырос песчаный холм, в мгновение ока скрывшийся под гигантской горой гирлянд, венков, корзин с цветами и букетов.

Когда все уже было позади и народ медленно тронулся с кладбища, чтобы ехать на поминки, Кравченко подвел Катю к близнецам. Степан стоял, полуобняв Лизу за талию. Дмитрий глубоко засунул руки в карманы пиджака, мрачно взирая на памятник Андрею Миронову, видневшийся вдали аллеи.

Катя снова отметила сходство близнецов — оба плотные, круглолицые, среднего роста, хорошо сложенные. Однако у каждого имелись и недостатки: Дмитрий был, например, явно склонен к полноте. А Степан, когда он сдернул свои черные окуляры, здороваясь с Катей, оказывается, заметно косил.

— Ну что, ребята, светлая память моему дедуле. Пусть земля ему будет пухом, — сказал он. — Поехали помянем?

Тут Катя поймала взгляд Кравченко. И поняла его так: в нашей чисто мужской компании дамы нежелательны. Останься, дорогуша, и Лизку за хвост удержи.

— К сожалению, мне надо вернуться на работу, — соврала Катя, не моргнув глазом. — Я в церковь зайду у нас на Никитской, свечку за упокой поставлю. Вы езжайте, ребята, а нас подвозить не надо. Мы с Лизой… правда, Лиза?., прекрасно сами отсюда доберемся.

Степан Базаров скользнул по ней взглядом.

— Ладно, — сказал он. — Спасибо, что пришли… пришла… Если сразу на „ты“, Кать, ничего? Нет? Ну и хорошо.

Я рад Не люблю, когда женщины по пустякам возражают, — и он улыбнулся Лизе — А кто это любит? — усмехнулся Кравченко. — Но вас, девочки, мы все-таки подбросим К машинам шли молча. Солнце сильно припекало Катя щурилась. Три часа, четвертый, а какая жара! И это май. Что же летом будет?

— Иду, не подымая взора…

Она обернулась — за ней шел Дмитрий Базаров. Это произнес он вполголоса.

— Солнце, — пояснила Катя. — Яркое до слез.

— Паук.

— Что? — от неожиданности она даже остановилась.

— Говорят, как-то бог с дьяволом поспорили: кто из них создаст наипрекраснейшую вещь. Пока дьявол что-то там химичил, бог из паука создал солнце… Не смотрите на меня так.

Это не я выдумал — это Виктор Гюго.

Катя улыбнулась вопросительно.

— А я вас помню. Мне Вадька сказал — вы тоже на юрфаке учились Дмитрий полез в карман пиджака. — Жаль, Катя, что вы отказались хлопнуть в нашей теплой компании по стопарику водки. Ну да правильно сделали. А без дражайшей Лизочки, которую вы так деликатно удержали, нам будет и совсем комфортно. Вот держите.

— Что это?

— Это чтобы вам солнце в глаза не било и вы не морщились.

Он прицепил к ремешку ее сумочки очки. Точно такие же, как у брата, дорогие и модные.

— Зачем? Спасибо, не надо. Зачем мне?

— В них смело смотрите на солнце, и оно не покажется похожим на паука или какое-то другое насекомое. Это „блюблокерсы“, Катя. Да не отказывайтесь вы! Это ж не подарок, а дружеская ссуда. При следующей нашей встрече вернете. Договорились?

Когда они высадили их с Лизой у метро „Баррикадная“ и, просигналив, умчались прочь, Гинерозова заметила:

— Отрываться наши поехали. Господи, для мужиков — все повод, даже похороны — повод для этого дела. Если б ты только знала, Катька, как я устала от всего этого. Как мне все это осточертело!

По ее горькому тону, столь не похожему на ее обычную насмешливо-спокойную манеру изъясняться, Катя поняла: в этой известной семье, полноправным членом которой Лиза уже себя ощущает, существует много такого, о чем не принято говорить при посторонних. Впрочем, так же как и в других семьях.

Про себя она тут же решила, что завтра же она отдаст „блюблокерсы“ Вадьке с тем, чтобы при случае он вернул их близнецу сам. Сегодня с Кравченко, который, дай бог, только ночью вернется после этого своего траурного мальчишника, говорить будет абсолютно бесполезно.

Глава 5

СЛЕДОПЫТ

В понедельник — день тяжелый — Катя примчалась на работу в половине девятого, распахнула в кабинете окно — пусть свежий ветерок прогонит кабинетную дрему. Внизу, в Никитском переулке, шуршали по асфальту машины. У кого-то то и дело срывалась сигнализация. Но вот удивительное дело: ее визгливые трели заглушало вкрадчивое любовное воркование голубей, доносившееся с карниза. Минутами в переулке воцарялась тишина — звенящая и какая-то прозрачная, утренняя. И тогда Кате, облокотившейся на пыльный подоконник и глазевшей вниз, казалось, что она одна в этом огромном городе, словно на необитаемом острове. Над крышами синело майское небо с легкомысленными кудряшками облачков. Словом, настроение воцарялось самое антирабочее, однако Катю это сегодня никак не устраивало.

Из этого понедельника она надеялась извлечь максимум пользы и информации по интересующему ее делу о заказном убийстве: костьми лечь, но именно сегодня заставить осведомленных лиц прокомментировать трагические события.

Для начала она выяснила в дежурной части управления розыска, на месте ли начальник отдела убийств. Оказалось, Колосов на оперативке у шефа. Это Катю вполне устраивало — оставалось ждать, и она терпеливо села в засаду.

Увы, работа криминального обозревателя даже в недрах такого серьезного и солидного учреждения, как областное ГУВД, нередко напоминала Кате нелегкий труд охотника, а точнее, даже следопыта. Однажды взятый след — дело, в котором Кате мерещилась будущая сенсация, заставлял ее в прямом смысле охотиться за нужной дичью. А в разряд „дичи“ попадали все те, кто прямо или косвенно располагал подробностями дела и мог дать толковый и интересный комментарий для прессы.

Однако лобовая атака на должностных лиц чаще всего результата не приносила. Словечко „пресса“ повергало следователей и оперов в состояние недовольного беспокойства.

Тогда Кате приходилось идти на разные хитрости, ища окольные пути. Какие? В общем-то, не очень сложные Она весьма быстро усвоила, все эти хмурые, важные, ужасно занятые профи — в большинстве своем всего-навсего обыкновенные мужчины, а путь к сердцу любого мужчины лежит через…

Например, неуловимого Колосова Катя планировала застукать в обеденный перерыв. С сытым опером легче толковать, а после обеда Никита станет совсем покладистым. Главное, не упустить его и проследить, чтобы он никуда не двинул в район. Катя позвонила своей приятельнице в секретариат, и та девочка наблюдательная — обещала звякнуть, как только сотрудники розыска отправятся на обед.

Следующим на сегодня было запланировано общение с Ванечкой Вороновым, который являлся не только толковым оперативником и сотрудником самого интересного для Кати „убойного“ отдела, но и поэтом-самородком. На этой почве у них с Катей было сродство душ, чем она беззастенчиво пользовалась. Когда Воронов приносил в пресс-центр свои новые вирши, чтобы „сведущие в литературе люди дали беспристрастную оценку“, она из кожи вон лезла, чтобы польстить его поэтическому самолюбию, а затем… как бы невзначай задавала вопросы о том, что ее интересовало. Воронов был молод и, как все поэты, неискушен, а посему являлся иногда бесценным кладезем сведений.

Вот и сейчас Катя полезла в стол, достала аккуратную распечатку с компьютера, перечла стихи, улыбнулась: „Скажика, а разве возможно, вот так никогда не любя, мечтать, замирая тревожно? Лишь взглядом касаясь тебя…“ Милый Ванечка, последний ты у нас романтик с „Макаровым“ в кобуре.

Взгляд ее скользнул по следующей странице: милицейский фольклор, специально подобранный для нее Вороновым „на земле“. Перл исходил из Ступина: „По деревне шла и пела группа участковых. Самогон они изъяли — ох и развезло их!“

Катя, не откладывая, позвонила поэту, и поэт стремглав полетел к ней, как мотылек на огонь свечки (за четверть часа, оставшиеся до начала рабочего дня, Воронов надеялся получить рецензию на свою новую героическую балладу) Ну и получил. Такую, что просиял, как новенький деноминированный „рупь“.

— А на конкурс в газету, на твой взгляд. Катюша, это можно послать? робко осведомился он, когда Катя кончила захлебываться от восторга.

— О да! Посылай, и немедленно! — Катя лучилась восхищением.

Минут пять еще они болтали о литературе, а потом Катя тихонечко перешла к делу. Весть о том, что в убийстве Сладких подозревался некто Антипов-Грант — профессиональный киллер, кроме того, еще подозреваемый в совершении трех заказных убийств, поразила Катю чрезвычайно. Упаси бог, она и не сомневалась, что эта заказуха будет раскрыта — она свято верила в гений доблестного подмосковного УР: рано или поздно, когда рак свистнет, убийцу поймают, рассуждала она про себя. Но вот оказалось, что у сыщиков фигурант по этому делу уже был с самого начала, они шли по реальному следу и…

Следующая новость о том, что и Гранта через двенадцать часов после совершения им преступления нашли мертвым, уже не поразила ее так сильно. Что ж тут удивительного?

Концы в воду. Однако Катя относилась к этому спокойно до тех пор, пока словоохотливый Воронов не поведал ей по секрету о том, каким образом прикончили киллера.

— Ему, значит, шею сломали? — озадаченно переспросила Катя. — Как же это?

— А вот так — крак, и готово. — Воронов сделал жест, точно скручивал пробку с бутылки пепси-колы.

— Как странно… необычно. Не проще ли было этого типа застрелить, или оглушить, или… — Катя, затаив дыхание, измеряла глубину своего жестокосердия.

Увы, ни Сладких, ни тем более этого Гранта ей не было жалко совсем. Она прекрасно сознавала эту свою черствость, но даже и не пыталась ее в тот миг преодолеть.

— И что же теперь все это — висяк? — задала она новый вопрос.

Воронов взглянул на часы.

— Чего, Кать, не знаю, того не знаю, — признался он. — Дело на нас, значит, будем по нему работать, а удачно теперь или неудачно… ладно, мне пора. Спасибо за теплые слова насчет моих сочинений.

От спокойного профессионального пессимизма Воронова вдохновенное и решительное Катино настроение как-то вдруг померкло. Дело в том, что престижный журнал „Криминальный дайджест“ заказал ей полосный материал именно о ходе раскрытия этого громкого дела (о нем трубили уже все телевизионные каналы). Кате домой в выходные звонил сам главный редактор журнала. Наконец, и это тоже было немаловажно, за такой репортаж полагался приличный гонорар. А тут на тебе. Грант этот идиотский убит. Сладких убит. Два убийства в одни сутки. Розыск со всей своей секретностью и деловитостью садится в лужу, она со своими полутворческими, полумеркантильными интересами тоже садится в лужу и…

„Интересно, будут ли теперь Никитины орлы столь же ревностно пахать по делу убиенного киллера? — уныло размышляла Катя. — Никита всю эту публику на дух не переносит.

Его тайное кредо всем известно: чем больше и чем скорее они друг дружку перегрохают, тем воздух станет чище, так что… возможно, он теперь просто вид сделает, что они работают по этому убийству, а на самом деле палец о палец не ударят. Кому этот киллер нужен-то? Кто о таком плакать станет?“

Однако пускаться в дальнейшие дилетантские размышления ей не захотелось. А захотелось, причем смертельно, немедленно пообщаться с начальником „убойного“.

Но временило обеденного перерыва еще было много, день только начинался, пришлось ждать. Катя трудолюбиво корпела над очередным „кровавиком“ для „Дорожного патруля“.

Изредка обращалась к компьютеру — надо было уточнить кое-какие данные. Неожиданно забастовала ручка. Стержень кончился. Катя полезла в сумку за запасной и наткнулась на базаровские „блюблокерсы“. Мигом и творческое настроение пропало, и трудолюбие иссякло. Вспомнились ваганьковские похороны, клан и…

В пятницу Кравченко вернулся в половине первого ночи под сильнейшими парами. Катя знала: даже в таком опасном состоянии драгоценный В. А, садится за руль, наплевательски относясь ко всем запретам ГАИ. Сколько раз она с ним из-за этого ругалась! Даже вон выставляла, но…

Наутро в субботу, еще в постели, она попыталась закатить ему скандал насчет „пьянства, разгильдяйства и преступного авантюризма“, но Кравченко сквозь сон лишь томно улыбался ей и зарывался лицом в подушку. За завтраком она делала вид, что дуется на него, а он ел так, что аж за ушами трещало.

Потом ей предстояло выступить в роли верной женушки, собирающей мужа в командировку. Кравченко летел в Австрию всего лишь на две-три недели, а брал с собой жуткое количество вещей. Порой Кате хотелось комом запихать все эти его шмотки в чемодан и, подобно героине незабвенных „Женщин на грани нервного срыва“, шваркнуть его из окна квартиры в мусорный контейнер.

Кравченко, протрезвевший, гладковыбритый, пахнущий туалетной водой, мятной резинкой, жутко подлизывался, беспрестанно путаясь под ногами. Это у него называлось „помогать собираться“. Он мило болтал, а по сути сплетничал про Базаровых и вчерашние посиделки в узком кругу. От него Катя узнала новость: на мальчишнике отсутствовал Иван — младший брат близнецов.

— У них, по-моему, напряженка какая-то в отношениях, — делился Кравченко. — Ну, я особо-то не вникал, но по виду точно. А чего, собственно, им делить? Видела, как живут? У каждого — по тачке, да по какой! Даже у этого шкета то ли „Опель“, то ли „Ауди“, но он, близнецы говорят, что-то трусит, за руль не садится… Дядя Володя никого из сынков не обидел. При таких деньгах это, правда, нетрудно.

Тут Катя выслушала подробнейшую справку о том, что после слияния таких нефтяных гигантов, как „Юкос“ и „Сибнефть“, компания, в совет директоров которой входил Владимир Базаров, „Нефть и газ России“ окончательно вышла из-под опеки „Юкоса“ и теперь самостоятельно конкурирует со слившимися гигантами и с „лукойлом“, и даже с… В подобных делах Катя ничего толком не понимала, а посему пропустила весь пространный комментарий мимо ушей. Конечно, спора нет, Базаров — человек с большими деньгами. И отец его тоже был не бедный, этот покойный патриарх отечественного кино, и братец зеркало европейского постмодернизма в кинематографе, а вот сыновья…

— В бизнесе при отце один только Димон кружится, — дальше делился Кравченко. — На пользу ему ваш юрфак пошел. Башка у него светлая: где-то в юридическом отделе фирмы дела делает. И зарплата — дай бог. Это папаша в совете директоров давит, чтобы компаньоны для его сынка не жадничали, двигали его карьеру. А вот Степа окончательно с правоведением расстался. Знаешь, какой у него талант открылся? Я вчера узнал — чуть не упал.

— Какой? — Катя спрашивала машинально: складывала в спортивную сумку Вадькину обувь.

— Педагогический. — Кравченко хмыкнул. — А предмет, знаешь, какой он себе избрал? Ни много ни мало — жизнь и смерть.

— Как это?

— Любитель он, профан, а туда же… С Серегой нашим они одного поля ягоды. Идеалисты. Экспериментаторы.

— Как это? Я не понимаю.

— Ну ты знаешь, где мы с ним накоротке сошлись. — Катя прежде слыхала от Кравченко, что особо сблизился он со Степаном Базаровым на так называемых гладиаторских игрищах.

Кравченко иногда по профессиональной необходимости, а порой просто из любви к искусству посещал состязания по так называемому русскому бою: организовывал проведение занятий и спецсеминаров для сотрудников своей службы безопасности. Именно на этой „педагогической“ почве он и сблизился с Базаровым, который некоторое время был продюсером и устроителем „гладиаторских боев“. Катя не знала точно, как именно называется у этих чокнутых единоборцев тот, кто организует и финансирует этот безобразный мордобой, да и знать не хотела.

— Ас ринга, или как это у вас там зовется… с ковра, он разве совсем ушел? — вяло полюбопытствовала она.

— Угу. Точнее, его ушли. Пришлось. Не законтачил он с Динамитом, ну и…

— А кто такой Динамит?

Кравченко только руками развел, ну ты, мол, даешь! Катя спохватилась: господи, да это какой-то там у них чемпион.

Вадька им просто болеет, даже однажды, помнится, Катю возил в спорткомплекс любоваться на эту знаменитость.

— Отчего же Степан с этим взрывоопасным не поладил?

— Это их дела. Степа своих секретов не открывает. Да мы с ним год не встречались — много воды утекло. Я и не знал, что у него творится. Вчера он рассказывал, мол, у него уже свое дело — военно-спортивная школа для молодежи. Они с Мещерским как клещи друг в дружку вцепились насчет проблем какого-то там выживания, адаптации к экстремальным условиям и… Словом, скука для подготовишек. Но вообще, судя по пленке — он нам кассету демонстрировал, — в его доморощенном спортколледже вроде бы все уже налажено. Я вот когда вернусь с нашего с Чучелом Сен-Готарда, загляну к Степке на огонек. Может, что путное и для своих мальчиков у него почерпну.

— Вы вот вчера у него пьянствовали, а Лиза, бедная, из-за вас до ночи домой не могла попасть, — укорила Катя. — Она, наверное, к родителям поехала, а это в ее положении уже неудобно.

— Да не у: Степки мы были, не на съемной хате, а в их квартире.

— В какой это их? Чьей?

— Ну, близнецов. Батя им купил на проспекте Мира четырехкомнатную. Там сейчас Димон один печальный обитает.

Впрочем, — тут Кравченко покосился на Катю, — если ты думаешь, что твоя Лизочка целиком уже прибрала к рукам своего женишка, — ошибаешься. Они вот уже месяц как живут отдельно.

— То есть? У них же свадьба шестого июня должна была быть, ее из-за траура отло…

— Степка сейчас постоянно в Уваровке торчит. У Базаровых там дача, еще дед строил. Там недалеко база отдыха. Он ее, оказывается, уже второй год как арендует. Сначала ремонт там шел, а теперь полевой лагерь оборудовали полностью.

— Для чего лагерь?

— Для школы своей, я ж тебе говорю. Тренировочки на свежем воздухе, бег трусцой и все остальное по полной программе. Так что боец наш там сейчас при своих школярах, а Лизка… Вообще-то не мешало ее просветить, за кого, собственно, ей так не терпится выскочить замуж.

— Насчет чего это Лизу не мешало бы просветить? — не поняла Катя.

Но Кравченко весьма непоследовательно вдруг отрезал:

— Не мужское это дело, Катюша, бабьи сплетни перетолковывать.

Она едва не съехидничала: „А что ты только что делал, друг милый“, но удержалась. Кравченко по чисто профессиональной привычке даже ей рассказывает ровно столько, сколько хочет в данную минуту. Большего от него все равно не добьешься. Он хоть на первый взгляд и настоящий лодырь и балбес, но, когда надо, скользкий, как угорь. Больше о Базаровых в те выходные они не вспоминали. И, естественно, Катя забыла и про эти „блюблокерсы“.

Теперь она вертела очки в руках. Эх, придется самой возвращать этому странному Диме. Можно, правда, Мещерскому поручить передать этот дорогой аксессуар или же… Да бог с ними, с этими очками, — при случае успеется.

К половине первого материал для журнала был готов и занял свое место в редакционной папке. Катя позвонила в секретариат приятельнице, и та сообщила, что Колосов только что прошел мимо ее двери — по-видимому, направляясь в столовую. Не теряя ни секунды, Катя стремглав выскочила из кабинета, прыгая через две ступеньки, спустилась по лестнице. Она снова воображала себя следопытом: дичь продвигалась к дверям главковского буфета, и палить по ней из всех стволов следовало незамедлительно.

Прохаживаясь в вестибюле перед лифтом, Катя делала вид, что разглядывает яркие обложки журналов в книжном ларьке, а сама зорко поглядывала на лестницу. Ага, вот и он, долгожданный. Сейчас мы с тобой, очаровательный Никита Михайлович, „случайненько“ встретимся.

— Сколько стоит Дафна Дюморье? — осведомилась Катя громко, едва только Колосов поравнялся с книжным киоском. — Дайте мне „Дом на взморье“, пожалуйста, и… Ой, погодите-ка, я, кажется, деньги забыла, придется наверх в кабинет сбегать и… Здравствуй, Никит, — просьба, досада на свою девичью забывчивость и неподдельная радость от вида знакомого лица начальника „убойного“ прозвучали в ее голосе в унисон. Главное было в том, чтобы Никите померещилось, что это он, как всякий настоящий мужчина, берет инициативу в свои руки, а дальше из него можно вить веревки. Колосов явно слышал фразу о „забытых деньгах“. Катя правильно все рассчитала: этот парень по сути рыцарь, а посему…

— Получите с меня за эту книжку… вот девушка у вас просила и… газету мне, пожалуйста… „Комсомолку“. — Он протянул Кате „Дом на взморье“ и тут только ответил на ее приветствие:

— День добрый, Катерина Сергеевна.

— Спасибо тебе. Денежку отдам после обеда, — посулила Катя. — Ой нет, все равно придется подниматься… Я такая рассеянная…

— Идем. — Он пропустил ее вперед к двери, ведущей в столовую. — И охота снова по лестнице бегать?

Когда они сели за столик в углу. Катя грустно подумала: „Вот мы с ним друзья. И я явно ему нравлюсь. А то нет? Так зачем же, черт возьми, надо ломать эту глупую комедию с подкарауливанием? Чего проще взять и прямо спросить: меня жутко интересует убийство в Раздольске. Ведь мы с тобой, Никит, не первый год знакомы, неужели ты мне как другу не можешь сказать?“

Она со вздохом зачерпнула вилкой свекольное пюре и сказала совсем другое:

— Ты такой милый, Никита. Правда-правда. Подумать только, мне не понадобилось ползти на четвертый этаж за деньгами, потом спускаться сюда, а тут бы все вкусное уже съели… — Она фыркнула. — Ты всегда такой милый или только по понедельникам?

— По пятницам у меня депрессия.

„Значит, не забыл, как в пятницу, в день убийства, вел себя со мной. Ладненько“, — отметила Катя.

— И за книжку тебе тоже спасибо.

— Долго еще?

— Что?

— Шаркать ножкой будешь, Катерина Сергеевна? — Он отпил томатного сока из стакана. — Ч-черт, сладкий! Кто додумался в томат сахар класть?!

— Оригинал какой-нибудь, — быстро ввернула Катя. — Сейчас сплошь одни оригиналы. В Раздольске, я вот слыхала, тоже… Никит, не делай такие странные глаза — на нас смотрят, я тебя спросить хочу: а почему вашего Гранта убили таким оригинальным способом? Твоя личная версия по этому поводу, а?

Колосов подвинул стакан сока к Кате.

— Когда-нибудь ты меня доконаешь, ей-богу, своим всезнайством, — сказал он. — Кто тебе про Гранта успел доложить?

— Про киллера, убившего Игоря Сладких? — подлила она еще масла в огонь. — Знаешь, а они мне даже сегодня ночью снились. Синие такие, как упыри: найди, воют, убийцу, разыши-и… Дело стоит того, чтобы его раскрутить, а, Никит?

Одно слово профессионала: да или нет?

— Да.

По тону, каким Колосов произнес это „да“. Катя поняла: хватит юродствовать. Дело действительно серьезное и чрезвычайно любопытное, раз уж Никита заговорил таким языком.

— Там что-то не так, Никита? — тихо спросила она.

— Да. Что-то…

— А что?

— Пока не знаю.

Они посмотрели друг на друга. У них уже встречались дела, в которых „что-то было не так“. С последним таким делом Колосов, помнится, пришел к Кате сам. То дело было страшным и памятным для обоих. И они не забыли ни его, ни тех часов, которые провели вместе, работая, как говорят в розыске, „в одной связке“. Помнится, в том деле участие Кати оказалось не таким уж и бесполезным, и Никита это отлично знал, а теперь…

— Тебе нужна статья? — прямо спросил он.

— Желательно бы. У меня в инструкции служебной записано: прославлять наши… точнее, ваши подвиги и формировать положительное общественное мнение.

— Короче: ты писать пока по этому делу ничего не будешь.

Выпытывать самостийно тоже. И путаться у меня под ногами.

— Как скажешь, начальник. До каких же пор „пока“?

— Пока я тебе не разрешу.

— А взамен что дашь? — Катя утопила подбородок в кулачки. Глаза ее медленно скользили по лицу собеседника. Он помолчал секунду.

— А взамен, если, конечно, хочешь, можешь сегодня поехать вместе со мной в Раздольск. Там кое-что новенькое.

Думаю, хватит для твоего ненасытного любопытства.

— Прямо сейчас вот? — Катя опешила от такой его оперативности.

— А у тебя неотложные дела? — Никита поднялся, составил на свой поднос ее тарелки.

— Не смей без меня уезжать — я сейчас! Мигом! — Катя ринулась вон из столовой.

Ей даже в голову не пришло взглянуть на часы — 13.00.

А до Раздольска полтора-два часа езды, да там, да обратно…

А Кравченко, между прочим, настоятельно просил ее вернуться сегодня с работы пораньше. Ну да бог с ним, с драгоценным В. А. Отплатим ему за вчерашнюю гулянку той же монетой.

Катя давно уже твердо усвоила: Колосов, так же как и Кравченко, никогда ничего не говорит и не делает просто так.

В прошлый раз он допустил ее в эту свою святая святых — оперативную кухню — потому, что посчитал полезным для себя имевшийся у Кати переизбыток воображения. Возможно, и это дело, в котором „что-то не так“, следует, по его мнению, тоже рассматривать под несколько необычным углом?

„Что же там такое? — лихорадочно размышляла Катя. — Ну заказное, ну потом этого киллера грохнули — концы в воду, так это же почти всегда так по этой категории дел бывает, что же там непонятного для Никиты?“ — Она и не подозревала, что вопрос о том, что же все-таки происходит в этом живописном уголке Подмосковья — Раздольске и его окрестностях, — вскоре станет и для нее важным. Очень важным. От ответа на этот вопрос будут зависеть жизнь и смерть.

Глава 6

МЕСТО, ГДЕ ПРОПАДАЮТ ЛЮДИ

О том, что их ждет в Раздольске, Катя не имела ни малейшего представления. Но лишних вопросов начальнику „убойного“ не задавала. Молча глазела в окно „Жигулей“: весна на исходе, а поля кругом пустые, незасеянные, поросшие изумрудной травкой — сорняком.

— Никит, а отчего на полях никого нет? — не выдержала она наконец.

— А кто тебе нужен на полях? — усмехнулся Колосов.

— Ну, крестьяне, колхозники…

— Кому надо — тот давно отсеялся. А тут у нас теперь целина. — Он свернул на проселочную дорогу. — В Раздольске хлеб, по всему видно, разучились сеять. Есть тут еще пока какое-то чахлое животноводство: буренки там — дачников молоком поить, пятачки на ветчину. А остальное все прахом пошло.

Катя, как всякая коренная горожанка, испытывала, выезжая на природу, самые сентиментальные чувства и была не прочь полюбоваться на этих самых „буренок и пятачков“ на цветущей полянке, однако никакой живности, кроме ворон и галок на проводах, им не встретилось. Колосов сбавил газ, и они внезапно вырулили на тихую дачную улицу, бравшую начало прямо из леса. Катя озиралась по сторонам: старые дачи, наверное, некоторые еще довоенные.

— Это где же мы? — поинтересовалась она.

— Половцево. — Колосов остановился у потемневшего от времени двухэтажного дома с верандой, чем-то напоминавшей фонарь. — Вот здесь убили Антипова, Катя.

По дороге в Половцево Колосов раздумывал: говорить ли ей о ране на горле Гранта? Эта подробность по предварительной договоренности с прокуратурой и судебным медиком не должна была пока нигде фигурировать. Необычную „визитку“ убийцы намеренно оставляли в тени для того, чтобы впоследствии, если розыск пойдет успешно, быть уверенными: только тот, кто упомянет в своих признаниях эту подробность — и есть настоящий фигурант по этому делу.

Колосов в душе так и не мог решить: говорить ли все Кате до конца, и вообще… Для него еще было неясно и самое главное — зачем он привез ее сюда, в этот дом, на этот участок, на заборе которого еще сохранились потеки крови? Что-то подсказывало Никите, что „Катерина Сергеевна“, возможно, окажется в чем-то полезной по этому делу. Это чувство уже посещало его однажды, тогда он послушался его и не прогадал. А может быть, все было гораздо проще: ему просто хотелось видеть Катю. Очень хотелось. Он должен был ее видеть, хоть изредка ощущать, что она — вот она, рядом, протяни руку и коснись, только… Только в этом своем желании из гордости, из какого-то непонятного упрямства он не признавался даже самому себе.

На место происшествия ему требовалось взглянуть еще раз. Так он поступал всегда, по всем своим делам. Это был его личный стиль работы, сложившийся за годы работы в розыске. Обычно он приезжал на место один и без суеты, без спешки все там повторно осматривал, стараясь представить себе картину происшедшего.

Сейчас же при таком визуальном анализе по его собственной инициативе должна была присутствовать Катя. Он хмыкнул про себя: что ж, если женщина потребна тебе даже для умственного вдохновения, по крайней мере не выгляди перед ней круглым идиотом. Катя явно ждала объяснений. И он коротко, опуская все существенные подробности их предыдущей оперативной работы, изложил суть дела. Она выслушала, затем открыла калитку и пошла по тропинке к даче. В руках ее Колосов заметил маленький фотоаппарат „Самсунг“ — „мыльницу“. Катя имела привычку, если готовила репортаж для иллюстрированных журналов, заранее запасаться как можно большим количеством снимков. „Мыльница“, конечно, не профессиональная „лейка“, но при известной сноровке даже она иногда выдает вполне удачный кадр.

— Ты определенно утверждаешь, что именно этот ваш Грант убил Сладких… Значит, есть основания? — Она щелкнула, снимая дом.

— Есть основания утверждать это наверняка.

— А мы тут одни? А где же хозяева?

— Хозяйка. Прозорова Долорес Ромуальдовна. Вдова, профессорша, пенсионерка. Муж умер, сын в Испании по контракту. Он физик. Она тоже сейчас в Испании, у нее там, кроме сына, куча родственников еще со времен их гражданской войны. Улетела она второго мая — мы это установили.

— А каким же образом этот уголовник Антипов познакомился с вдовой и стал ее съемщиком?

— Надо выяснить. Мы опрашивали соседей в Москве: те говорят, Прозорова вернется месяца через два-три, ключи им от квартиры оставила цветы поливать. Сын у нее то ли в Мадриде, то ли в Малаге… Видимо, она сдала дачу на время отъезда. Но кому? Самому ли Гранту? А ведь он тут и жить-то собирался всего день-два. Такие люди. Катя, на месте не сидят.

— Это я знаю, — она кивнула с достоинством. — Может быть, он и потом хотел сюда возвращаться, ну после своих других дел… А ты знаешь, сейчас для того, чтобы дачу снять, не надо предварительно ни с кем лично знакомиться. Звонишь в фирму по недвижимости или даже проще — берешь „Из рук в руки“, выбираешь нужное направление — Казанская там, Октябрьская дорога, находишь подходящий вариант, и привет. Сошлись с владельцем в цене — считай, что снято.

Колосов не спорил. В Катиных разглагольствованиях его внимание привлекло только „нужное направление“. Грант действительно выбирал кратчайший транспортный маршрут от места убийства до своего логова. И сделал все это явно заранее. Но вот сам ли? Ил все же клинья к старухе-профессорше подбивал кто-то другой по его заданию? Не наш ли знакомец Акула?

— Пошли за дом. Там есть кое-что, что тебе не мешает увидеть, — сказал он.

Кровь на заборе уже почернела и напоминала зловонный густой лак. И снова летали мухи… Катя молча смотрела на пятна.

— Следы здесь, здесь и вот тут. А тело, когда мы на него с Ренатом наткнулись, лежало здесь, возле угла сарая.

— Знаешь, Никита, ты мне все-таки толком расскажи, что вы тут обнаружили. А то я чувствую, что ты чего-то недоговариваешь. Если Антипову сломали шею, почему же тут столько крови в разных местах? Тут бог знает что вообразить можно.

Колосов помолчал, а затем продолжил свой рассказ. Уже более не колеблясь, он упомянул о посмертной ране на горле Гранта. Не далее как вчера вечером ему снова звонил по этому поводу судмедэксперт Семен Павлович. Звонил, чтобы сообщить, что заключение готово. Но голос при этом у него был какой-то странный — неуверенный, что ли? Это Колосова удивило: чтобы Палыч, который собаку съел на этих жмуриках, и в чем-то вдруг начал сомневаться…

— Значит, пистолет выпал из руки Гранта? — уточнила Катя, когда Колосов умолк. — И он даже не успел из него выстрелить?

— Вряд ли он сразу собирался стрелять, Катя. Думаю, что-то привлекло его внимание. Не напугало, нет, так я прежде думал, а сейчас отказался от этой мысли. Если бы Антипова что-то всерьез напугало или насторожило, он бы в доме засел и сразу начал палить из всех стволов, либо сделал ноги к своей тачке, чтобы смыться отсюда. А он просто вышел во двор взглянуть. А пистолет при нем всегда, так что…

— Но он же… как это у вас говорится? Успел обнажить ствол, — Катя блеснула познаниями псевдожаргона. — Значит, что-то все-таки его встревожило и он готовился к отражению нападения.

— Господи, да Грант даже на унитаз не садился без своей пушки, хмыкнул Никита. — Вторая натура это у них — с оружием нигде не расставаться. Скорей всего дело было так: он что-то заметил или услышал и захотел выяснить, что это.

Вышел во двор и направился вот сюда за дом и…

— На дворе ночь была глухая, ты сказал его убили около трех? Выходит, Антипов не спал?

— Дом мы осмотрели. В гостиной — диван, на нем куртка его и подушка смятая. Возможно, он и дремал там вполглаза.

У вдовы тут все в ажуре — посуда, постельные принадлежности, но Антипов ничего не тронул. Он тут долго рассиживаться не собирался, Катя. Думаю, утром уже хотел съехать.

— Почему ты так в этом уверен? Может быть, он планировал здесь дольше задержаться, пока не уляжется шум вокруг убийства. — Катя начала снимать забор и сарай. — Если Антипов что-то увидел во дворе, то только отсюда. Она указала на стекла веранды, завешанной соломенными матами. — Сквозь щели, наверное… А ты не узнавал, улица фонарями освещалась в ту ночь или нет?

— Нет. А насчет уверенности… На столе мы обнаружили остатки его жратвы: сплошь вакуумные упаковки — ветчина, суп быстрого приготовления, рыба-форель, хлеб, кофе в пакетике. Он взял себе харчей ровно на сутки. И потом он собирался…

Но тут Колосов осекся. Насчет версии совершения убийства Михайловской ОПГ Кате пока знать незачем. Халилов уже начал проверять предположение о том, что михайловцы, на словах обещая расплатиться с наемником в ближайшие сутки после убийства, на самом деле приготовили ему кровавую ловушку. Люди Халилова к этой версии уже подключились. Но пока нет результатов, упоминать об этой версии рано.

— Я все пытаюсь представить себе, как это случилось. — Катя наклонилась и осторожно дотронулась до пятна на заборе. — Ты говоришь, эти пятна не могли образоваться от того, что кровь брызнула из раны… Слишком далеко расположены были от трупа… Но тогда получается, что убийца намеренно наследил. Только вот как ему все-таки было неудобно орудовать — низко, надо наклоняться в три погибели. Я, конечно, не коротышка, — она оглядела свой 175-сантиметровый рост, еще увеличенный толстенными модными каблуками. Может быть, правда, тут недомерок орудовал, но все равно нелогично как-то… Жаль, что нельзя сразу установить, сколько людей было на месте происшествия. — Мысли ее чередовались весьма непоследовательно. В то же время она деятельно занималась какой-то странной гимнастикой: то наклонялась, то садилась на корточки — легко, несмотря на свои габариты, складываясь чуть ли не пополам. Колосов только диву давался: спортивной ее особенно не назовешь, как это она умудряется не терять равновесия на своих каблуках?

Вот она опустилась в траву, встав на одно колено.

— Нет, все это неудобно. Он не мог так перемещаться тут.

Тянулся к забору рукой и… Никит, ты меня извини за неэстетичные позы, но мне кажется… Смотри, если труп лежал здесь, а пятна тут и вот тут наверху, однако недостаточно высоко для… Представь, вот я стою на коленях возле тела, тянусь, тянусь сюда — и не достаю, даже если у убийцы рост больше. Тогда я опираюсь рукой вот сюда и…

Никита смотрел. Поза у нее, дай бог… Вид такой, что…

Кое-кто за одну такую позу в тихом местечке при зашторенных от солнца окнах и мягкой кроватке самое дорогое, быть может, отдал… Он быстро отвел глаза. Ч-черт! Кашлянул.

Катя, вошедшая в экспериментальный раж, оглянулась.

Мигом поднялась, отряхнула обтянутые лайкрой коленки от травинок. Щеки ее покраснели.

— В такой позе есть что-то звериное, — сказала она. — До этого места на дровах и на заборе удобнее всего было дотянуться только вот так, встав на… четвереньки. Странно, правда?

Они помолчали. Катя деловито щелкала фотоаппаратом.

Колосов злился на себя: приехал мозгами шевелить, думать, размышлять, а сам… Но ничего с собой поделать не мог. Становилось только хуже. Если б был тут пруд какой или лужа — ей-богу бы плюхнулся, чтобы пыл остудить. У чекиста, когда он при исполнении, как говаривал дедушка Феликс, все должно быть в ажуре: холодная там головка, чистые ручки, а уж касательно иной анатомии…

— Теперь куда? — невинно осведомилась Катя. Надо же было хоть что-то спросить, а то он так странно на нее смотрел.

— В отдел. — Колосов решительно зашагал к машине.

Катя поплелась следом.

В Раздольский ОВД Колосов ехал по двум причинам: надо было посоветоваться со Спицыным по организации в районе первоначальных поисковых мероприятий и дать ЦУ по кое-какой новой информации, вроде бы появившейся по этому делу.

Эту самую новую информацию не далее как вчера принес начальнику „убойного“ его коллега из отдела по розыску без вести пропавших и установлению личности неопознанных трупов. Майор Егоров, дни и ночи проводивший за своим компьютером, считался в розыске ходячим справочником о том, кто пропал в области и Москве за истекший квартал, в какой стадии находится розыск, какие меры приняты и тому подобное. К начальнику „убойного“ коллега пришел по личной инициативе, выполняя инструкцию: если в районе совершается убийство, то отдел по розыску без вести пропавших должен представить по этому месту все справки — имелись ли там пропавшие и неопознанные трупы. Поначалу сведения Егорова показались Колосову совершенно не относящимися к делу, однако потом…

Егоров сообщил, что в апреле, точнее даты установить не представилось возможным, в Раздольском районе пропал без вести некто гражданин Соленый Федор Григорьевич. Он проживал в коммунальной квартире в центре городка, состоял на учете в местной милиции как злостный дебошир, тунеядец и квартирный хулиган. Пропал он — точнее, просто перестал приходить в свою коммуналку — еще в начале апреля, но только спустя неделю соседи проинформировали об этом участкового. Все надеялись: завел, мол, себе алкаш, какую-то бабенку и переехал к ней, давая возможность отдохнуть от своих безобразий. Когда вышли законом установленные сроки, на пропавшего без вести завели дело. Колосов пометил фамилию алкаша в блокноте, но по его виду Егоров понял, что сделал он это лишь для проформы. Однако коллега уходить не собирался. Сел напротив Колосова, заглянул в его персональный компьютер, тут же нашел какие-то сбои в программе, а потом заметил:

— По этому вашему Раздольску вроде бы есть и еще кое-что.

— Еще? — Никита украдкой взглянул на часы — ему должны были звонить с минуты на минуту, но для посторонних ушей такой звонок не предназначался.

Егоров, однако, сидел как приклеенный.

— Не совсем вроде бы наше, но…

— Слушай, не тяни резину, а?

Егоров тянуть резину не стал. Поначалу Колосов слушал его вполуха, но затем…

Дело заключалось вот в чем: Егоров, человек чрезвычайно аккуратный и обязательный, имел привычку штудировать всю программу „Поиск“, куда вносились без вести пропавшие, дела по которым велись не только областной милицией, но и правоохранительными органами всей страны. Короче, он „листал“ министерскую программу, делал выборки, анализировал информацию.

— Вот взгляни: некий Яковенко Андрей Геннадьевич. — Он положил на стол Колосова фото — распечатку с компьютера, откуда глядел молодой мужественный блондин в тельняшке и камуфляже, с усиками и заметным шрамом над правой бровью. — Старший лейтенант. Сотрудник спецподразделения „Сирена“. Пропал без вести тридцатого апреля сего года. В программе есть все на него. Он за Центральным окружным управлением числился. — Егоров вздохнул. — Пропал парень. Картина такая: после сдачи дежурства в здании министерства на Житной примерно в 8.30 он убыл с места службы, а домой так и не вернулся.

— А где он живет?

— Недалеко, на Варшавском шоссе. Отец, мать, сестренка… Они люди ученые, сначала особо не волновались. В „Сирене“ этой, сам знаешь, какая работенка — объявляют ЧП, мигом на вертолет и хоть в Грозный, хоть на Камчатку бросают. Спецподразделение „Сирена“ было элитным министерским отрядом, специально созданным для борьбы с вооруженным терроризмом. Однако на следующие сутки, когда он так и не вернулся, родители позвонили начальнику Андрея.

Ну и дело завертелось. В принципе его искали в основном по Москве, однако…

Колосов посмотрел на фотографию, затем вопросительно глянул на Егорова:

— Что-то с нашей стороны есть?

— В программе есть одна подробность насчет родственников. Так вот: бывшая жена Андрея проживает в Раздольске.

Они в разводе уже полтора года. Там есть информация, что ее опрашивали местные сотрудники — им ориентировка пришла, и товарищи Андрея — они тоже в его поиск активно включились. Однако никто ничего не узнал, жена все отрицала. Ваше убийство, конечно, никакого отношения к этому не имеет, хотя… Я слыхал, вы там при осмотре кое-какие странности выявили. — Егоров помолчал. — Это я тебе для расширения кругозора, Никит. Если предположить двое в этом дачном местечке за один месяц и… Словом, будешь в Раздольске, поимей в виду: а вдруг это место, где у нас люди пропадают?

Эта косноязычная и туманная фраза звучала в устах Егорова весьма многозначительно. Однако соглашаться с такими голословными предположениями Никита не собирался: с одной стороны. Сладких, Грант, заказуха, с другой, эти без» вести пропавшие… Какая тут может быть связь? И потом, даже факт смерти их пока точно не установлен — трупы-то до сих пор не найдены. Так что…

Однако по инструкции он был обязан организовать проверку любой, даже, возможно, ложной информации по делу.

Поэтому он связался со Спицыным, и тот пообещал поручить участковому снова навести справки по делу и Соленого, и Яковенко: повторно допросить соседей алкаша и бывшую жену сотрудника «Сирены».

В Раздольском отделе, а они добрались туда уже в пятом часу. Катя сначала оказалась предоставленной самой себе: Никита заперся в кабинете с начальником ОВД — он и Спицын явно секретничали. Она терпеливо дожидалась в дежурной части. Минут через пять туда заглянул пришедший с улицы молоденький лейтенантик — худенький, как тростиночка, в пилотке, лихо сдвинутой набекрень, новеньком мундире и с планшеткой в руках. Типичный участковый. К нему тотчас же ринулись две гражданки, караулившие в коридоре. Катя от нечего делать прислушалась к их разговору. Тетки громогласно жаловались на то, что у одной похитили мелкий рогатый скот — козу, а у другой несколько куриц. Они требовали от участкового, чтобы «наглому разбою был положен конец, а к вору-подлецу приняты меры».

— Уж не первый случай у нас на Мебельном! — кричала одна. — Вон у Базыкиных тоже коза пропала, а у Сидоровых кролики! Только они богатые у нас, жалиться к вам не пошли.

А мы с Настеной — бедные, одни пацанов ростам, для нас и курица — ущерб значительный. Так что, дорогой товарищ, будь добр, меры принимай… А уж если ваш беззубый закон не позволяет к этому вору статью какую подвести, скажи нам, мы с ним по-свойски, по-деревенски посчитаемся.

— Все наш закон позволяет, дорогие гражданочки, и меры и контрмеры, морщился участковый. — Только скотинка-то ваша того… Кому она нужна-то, господи? Сама куда-нибудь убрела. А ведь тут дело возникнет, вы вдумайтесь. Уголовное дело! Ответственность, морока занятым людям, и, тьфу, по такому пустяку — коза, видите ли, испарилась!

— Моя Маруська мне пять литров молока давала, — взвилась одна из теток. — И убечь сама никуда не могла — к колышку, зараза, была привязана. Я ее на травку пустила, а вы…

Если не примешь заявление — к прокурору пойдем!

— Что за люди! Давайте уж, — участковый сунул бумаги в планшетку. — Мне только живность вашу искать сейчас. Тут у нас дела серьезные — убийство в районе, небось слыхали, а вы с такой мелочовкой…

— Коза моя была источником дохода целой семьи. У меня двое вон мал мала. Ты, что ль, им теперь молока отдоишь?

У тебя и доилка небось еще не выросла!

— Но-но, — лейтенантик вспыхнул до корней волос. — Без оскорблений при исполнении.

Катя отвернулась, чтобы его не смущать. М-да-а, кражи скота в сельской местности. Как-нибудь надо тиснуть по этому поводу статеечку в «Сельскую жизнь». Для этого молодца, конечно, подумаешь, коза, а для деревенских…

В дежурку заглянул Колосов, и участковый тут же выпроводил назойливых жалобщиц восвояси.

— Как поручили — все исполнил, товарищ майор. — Он достал из планшетки блокнот. — У всех был, со всеми беседовал. Тут вот показания соседей Соленого. А тут… Жена Яковенко Ганичева Лидия Александровна, семидесятого года рождения, местная. Но она ничего о муже своем бывшем сообщить не может. Плачет только, — он вздохнул. — Она сейчас не в Раздольске с родителями живет, как в ориентировке указано, а на Мебельном.

— На Мебельном? — Колосов нахмурился. — И давно?

— Полгода уж как. Бабка у них померла, дом там оставила.

Ну, Ганичева туда и перебралась. Работает она в Павлово-Посаде. Ей до станции на электричку ближе с Мебельного — через лесок, и там. С мужем бывшим, с этим Яковенко, в тот день, тридцатого апреля, говорит, они не виделись. Он ей звонил на Пасху. Ну и все.

— А почему они развелись, не спрашивал?

— Спросил. Говорит, ей его работа обрыдла. Дома почти не бывал, получал мало. Она его все куда-нибудь в охрану устроиться просила, а он органы бросать не хотел, ну и конфликтовали… Не фронтовая подруга, в общем, эта гражданочка.

— Яковенко мог знать, что она на Мебельный перебралась?

— Конечно. Он же ей звонил. А потом он же сам ее со всем барахлом туда и перевез — у него «москвичек» родительский, ну помог бывшей супруге.

Катя слышала их разговор и ничего не понимала: это кто еще такой Яковенко? И почему это Никита при упоминании Мебельного поселка так насторожился? Правда, спроси она его — он бы и сам сейчас не ответил. Может быть, его встревожил тот факт, что Мебельный, где проживала жена пропавшего без вести, располагался всего в пяти километрах от Половцева, где столь странным и диким способом замочили Антипова? Ну что из того? Что из всей этой пестрой мозаики вытекает?

Явно, что пока не вытекало ничего. Но Колосов все же заметил:

— Ты вот что, лейтенант… Это дело серьезное. Без вести пропал наш коллега, брат по оружию. Так что приложи максимум, понял? Поспрашивай на Мебельном, на станции, ну и вообще… Фото вот это покажи. Парень Яковенко был рослый, видный, а вдруг…

— Есть, — участковый кивнул. По его серьезному насупленному виду Катя поняла, что пропавшего без вести этот молодец будет искать с гораздо большим рвением, чем каких-то там коз.

— Ну, теперь в морг. — Колосов взглянул на Катю, потом на наручные часы: рабочий день окончился — 18.00. Однако судмедэксперта Семена Павловича можно было застать в отделе экспертиз, находившемся при морге районной больницы, и в гораздо более позднее время.

— Никит, а ты мне не хочешь объяснить, что все это значит? — В машине Катя, помалкивавшая до сих пор, ринулась в атаку. — Ты меня взял с собой, а я тут как дура — ничего не знаю, не в курсе. Это нечестно. Мы не так договаривались.

— Мы договаривались, что ты не станешь морочить мне голову со своими газетами, — буркнул Колосов. — А я тебя возьму с собой. И все. Слушай и смотри. И запоминай., - Но хоть скажи, кто такой Яковенко!

Он встретился с ней взглядом. Когда требовалось, Катя умела смотреть на мужчин «как надо». И он скрепя сердце подчинился — нет, не капризному тону, не ее настырному любопытству, а этим вот глазам… Бог мой, зачем ты дал женщинам, к которым мы «ну очень хорошо относимся», только не решаемся им в этом признаться, такие вот глаза, такие…

Катя слушала его краткий сухой отчет и злилась: информацию выжимает из себя по капле. И даже не взглянет смотрит себе остолбенело на дорогу. И главное, ничегошеньки не объясняет! Думай сама — легко сказать. При чем это в деле о заказном убийстве бывшего депутата и убившего его киллера какие-то еще пропавшие без вести? Соленый — алкоголик, этот бедняга… Жалко парня. Раз столько дней нигде не объявился — значит, труп, чудес не бывает. Царствие ему небесное. Но пропал-то он в Москве, а Никита…

Однако трещать о том, что «ей все равно ничего не ясно», она поостереглась: Колосов и так хмурый, как туча, нечего его раздражать пустой болтовней.

Она даже вздохнула с облегчением, когда они въехали во двор больницы: может, тут, у патологоанатома она услышит что-нибудь полезное для будущей статьи. Вообще-то к моргам, несмотря на годы службы в милиции, Катя относилась очень неспокойно и при малейшей возможности старалась таких визитов избегать. К счастью, судмедэксперт — крошечный, гномьего вида старичок в очках и белом халате — принял их не в анатомическом зале, препарируя бездыханное тело. Катя страшилась именно этого, у нее аж коленки подгибались, когда Колосов вел ее к одноэтажной пристройке на задворках больницы, пропахшей формалином и хлоркой.

Семен Павлович принял их в своем кабинете, тут же гостеприимно включая чайник в розетку: «Вы, молодежь, с дороги, пожалуйте, чайку с лимончиком, вот печенье курабье…»

Катя скромненько угнездилась в углу. Пока она пила чай, Колосов внимательно изучал заключение судебно-медицинской экспертизы тел Сладких и Антипова, подготовленное Палычем для прокуратуры. Потом передал листы Кате. Она тоже все внимательно прочла. Итак, смерть Антипова наступила… смерть Сладких наступила… Входящее пулевое отверстие… выходящее… та-ак… поражение левой лобной доли мозга…

Игорь Сладких умер почти мгновенно — ранение в голову, он даже выстрела не успел услышать. А вот его убийца — Грант… Что у него? Перелом шейных позвонков… укушенная рана языка… гематома в области спины, в области правого предплечья… рваная рана диаметром… разрыв гортани, разрыв сонной артерии…

Она хотела было уже задать уточняющий вопрос, до Никита ее опередил:

— Семен Павлович, а механизм образования этой рваной раны на горле какой, по-вашему?

Судмедэксперт задумчиво жевал печенье.

— Каким предметом причинено это повреждение, я, право, затрудняюсь сказать. Однако достаточно необычным.

Понимаете, мягкие ткани буквально вырваны. Кстати, фрагменты их мы нашли неподалеку от тела еще на месте. Создается впечатление, — старичок покосился на Катю, — что намеревались перервать именно сонную артерию, однако площадь захвата кожных покровов оказалась достаточно обширной: рана в поперечнике — я указал в заключении — больше шести сантиметров. И сила должна быть приличной, чтобы вот так рвануть плоть.

— А сколько человек, по-вашему, напало на Антипова? — вмешалась Катя.

— Сзади напал один. Для потерпевшего это оказалось полнейшей неожиданностью. Думаю, применили какой-то специальный боевой прием: захват, резкий поворот шеи вправо и рывок вверх.

— Значит, шею ему один ломал, а остальные могли при этом присутствовать, подстраховывать. — Колосов забрал у Кати заключение и вернул эксперту.

— Никита, а вы не передадите это Касьянову сами? — спросил тот. — А то он звонил, просил поскорее, а у них вроде курьер в прокуратуре на бюллетене. И тогда вот это тоже ему передайте.

— А что это? — Колосов смотрел на аккуратно запакованный маленький бумажный конверт, подколотый к документам.

— Это обнаружено мной при повторном осмотре тела Антипова. Это волосы.

— Волосы?

— Именно. Я изъял их с брюк и правого рукава куртки Антипова. Вряд ли они принадлежат убитому — он коротко стрижен и брюнет. А волосы эти длиной около пяти сантиметров и гораздо светлее. И структура их… Словом, я все документально оформил, пусть Касьянов вынесет собственное постановление, и направляйте в ваш ЭКО на Варшавку. По волосам, увы, я не специалист.

Когда они покинули кабинет патологоанатома, уже смеркалось. Катя смертельно устала за этот суетный день. Вроде бы и не делала ничего — а вот… От бензина и тряски на ухабах подмосковных дорог разболелась голова.

— Ну что примолкла, Катерина Сергеевна? — осведомился Никита, закуривая и выпуская дым в окно, когда они отъехали от Раздольска добрый десяток километров.

— Пытаюсь осмыслить то, что увидела.

— Ну и?

— Ты сказал: в этом деле что-то не так. Я думаю, Никита.

А это такое утомительное занятие.

— Сейчас ты знаешь по этому делу ровно столько, сколько и я.

«Как бы не так, — подумала Катя. — Ты, голубчик, знаешь самое главное: почему вы так уверены, что Сладких убил именно Грант. Кто сделал заказ на это убийство, на кого Грант работал. Вот это и есть, наверное, самое основное в этом деле, от этого нужно все версии выстраивать».

Она не подозревала, что шкала интереса в этом деле по некоторым причинам для начальника отдела убийств внезапно резко сдвинулась. После посещения сегодня Раздольска эта самая неуловимая, но весьма настойчивая уверенность: что-то не так в этом деле — еще больше усилилась. Но выводы было делать пока рано.

— Мне надо уточнить у тебя еще кое-что. Сегодня голова уже не варит. Когда завтра мне к тебе подойти? — спросила она, вздохнув.

— Как только, так сразу. Как день начнется, как карты лягут, но видеть тебя буду рад… возможно. — Он полуобернулся. — Что, жалеешь, что время на меня угробила?

— Ничего я не жалею. Просто удивляюсь: как ты так работаешь, словно заводной, целые сутки — по области туда-сюда… И вроде бы даже не слишком изможденный на вид. Нет, вы, мужчины, все же выносливые и сильные создания.

Он ничего не ответил ей на это глубокомысленное замечание. Может быть, это был тайный комплимент с ее стороны?

Он, правда, предпочел бы, чтобы она оценила его силу и выносливость в совершенно иной ситуации, ну да…

— Ты меня высади не у дома, а у во-он того магазинчика, — попросила Катя, когда они уже подъезжали к ее родной Фрунзенской набережной. Он молча повиновался.

— Пока, — попрощалась она легкомысленно. — До завтра, Никита.

Он мигнул на прощание фарами. Катя быстро шмыгнула в темный двор: боже, на часах половина десятого, не хватало только того, чтобы Кравченко увидел ее в обществе Никиты!

По вечерам он совершал свою традиционную пробежку по набережной. То-то звону будет, то-то скрипу и претензий.

Она знала: друзей ее связывали весьма сложные отношения.

Мещерский, например, не только общался с Колосовым, но даже дружил с ним. В том памятном для всех них деле они даже здорово помогли друг другу. А вот Кравченко про начальника «убойного» слыхал лишь с их слов, напрочь отвергая идею о личном общении. И не упускал случая отпустить в адрес Никиты какое-нибудь дерзкое и ядовитое замечание.

Поднимаясь в лифте на пятый этаж. Катя размышляла, что бы такое правдоподобное соврать Вадьке насчет своего позднего возвращения домой. Дразнить его Колосовым ей не хотелось. Она твердо решила быть с «драгоценным В. А.» особенно нежной: ведь он улетал в среду — ах-ах! И в их распоряжении оставались лишь эта ночь, день, наполненный заботами, и еще одна ночь, такая короткая, весенняя.

Глава 7

ВОЙНА

Однако запланированное на завтра «уточнение» сорвалось: за эту неделю Катя так и не застала больше Колосова в рабочем кабинете. Что ж, ей не привыкать к неуловимости начальника «убойного» — и она занялась текущими делами.

А все мысли вертелись вокруг разлуки с Кравченко. Эти семь дней вообще показались ей ужасно длинными, занудными и серыми. Чего нельзя было сказать про Колосова: в розыске давно уже не выпадало более сумасшедшей недели.

Итак, с понедельника по вторник в Главке проходила областная коллегия, где начальство с размахом снимало с подчиненных стружку. А в среду грянула война. «Война» означает острый конфликт, вспыхнувший в каком-либо из районов, который оказался предметом раздела сфер влияния преступных группировок. Гасить «войну» — занятие опасное и неблагодарное. Запросто пулю можно схлопотать от осатаневших разборщиков.

Обычно колосовские коллеги по управлению гасили подобные конфликты согласно плану «Арсенал» максимально жестко и оперативно: чем меньше выстрелов прозвучит, тем лучше.

На этот раз в «убойном» отделе были заинтересованы в том, чтобы во время разборки никто из крутых не пострадал и все кончилось мирно и тихо, ибо на этот раз одной из конфликтующих сторон в «войне» выступали члены коломенской ОПГ, по одной из версий прямо подозреваемые в убийстве Антипова. Коломенцы нужны были сыщикам живыми — с мертвых какой спрос?

Если честно, Никита такому нежданному повороту событий был даже рад: на ловца и зверь. А то ищи этих коломенцев с фонарями по всей области. А тут вот они. Вышли из подполья, чтобы сразиться с «кавказами» за контроль над вещевыми вьетнамскими ярмарками у Кольцевой автодороги.

В последнее время коломенцам что-то не везло: на них жали со всех сторон — и конкуренты по разбою, и милиция.

Часть братков уже крепко сидели, а часть отчаянно пытались отвоевать у недоброжелателей хотя бы призрачную иллюзию прежнего уважения и престижа.

Как сообщал очень умный, но весьма косноязычный источник, «коломенцы и кавказы собирались забить стрелку» у железнодорожного разъезда в полукилометре от Кольцевой.

Объявлялась война грозно, но закончилась быстро и бесславно: когда к сборному пункту в назначенный час нагло подрулили с разных концов шоссе порядка двенадцати иномарок, сидевшие в них «бойцы» заметили, что они на разъезде не одни. Но удрать никто не успел: на этот раз милиция провела операцию молниеносно и демонстративно устрашающе, задействовав все имеющиеся в своем арсенале силы и подразделения.

И вот минут через пять выволоченные из своих иномарок обезоруженные и уложенные лицом в траву братки уже получали строгое внушение насчет того, кто же истинный хозяин на этом участке. Колосова из всей этой поверженной кучималы интересовали всего несколько персон: те из коломенцев, кто действительно мог что-то реально знать по интересующему его вопросу. Но внезапно дело осложнилось.

Один из постов ГАИ передал по рации, что примерно в двух километрах от разъезда, в лесном массиве Узкое, слышатся интенсивные автоматные очереди: видимо, часть опэгэшников и с той, и с другой стороны не явились на стрелку, а сошлись для выяснения отношений в ином месте. Возможно, это был какой-то заранее запланированный обманный трюк.

Не теряя времени, Колосов ринулся на машине к месту кровавого действия. Рядом с ним был его постоянный напарник, старший оперуполномоченный его отдела Валерий Королев. В Узком они, однако, застали уже «пейзаж после битвы». На обочине шоссе — прошитый очередью джип.

В кювете — второй джип, объятый пламенем, а в нем двое убитых. ГАИ и РУОП, прибывшие на место, спешно бросились вдогонку за победителями: видно было по всему, что коломенцам снова не повезло.

Внимание Колосова привлек лежавший в ста метрах от догорающего джипа человек в грязном, некогда шикарном и дорогом сером костюме с металлическим отблеском. Человек этот был тяжело ранен: обе его ноги были раздроблены автоматной очередью.

Никита заглянул раненому в лицо: молодое, одутловатое, закушенные от боли губы. Знакомый, хотя и узнать по этой страдальческой гримасе трудно: Гусев Витя, более известный в определенных кругах как Крыша. Отчего этому юному франту уголовники дали такое «строительное» прозвище — это была отдельная история.

Сраженный пулями конкурентов. Крыша истекал кровью.

Простреленные ноги — одна из излюбленных бандитских меток. Из человека получается полчеловека, потому что характер ранения таков, что часто бывает нужна срочная ампутация конечностей. Колосов хорошо помнил, как год назад мытищинская братва таким же способом рассчиталась с Игорем Прохоровым лидером банды, совершившей на Ярославском шоссе несколько разбойных нападений на водителей большегрузов. Прохорова расстреляли в лесу в двадцатиградусный мороз, перебили ноги и бросили умирать. Около двухсот метров он еще сумел проползти по лесу, как полураздавленная ящерица, оставляя за собой на снегу красный след.

«Какая жуткая смерть», — говорили об этом случае те, кто выезжал на место осматривать его окоченелый труп.

Крыша, однако, умирать не хотел. Когда Колосов, стараясь не причинять ему лишней боли, повернул парня к себе, тот застонал, веки его дрогнули. Секунду он смотрел на Никиту и узнал его, было дело — они встречались, и не однажды.

— А-а, ты… — прошептал он еле слышно. — Я честно хотел… один на один, чтобы… обмен мнениями… А они, Аслан, гнида, гранату бросил… Мне ноги оторвало? Оторвало, скажи?!

— Целы пока еще твои ноги, пулевое у тебя, — ответил Колосов и подозвал напарника:

— Подгони машину, довезем этого до больницы, а то пока «Скорая» доедет, он истечет…

Королев посмотрел странно: Крыша был бандит из бандитов. Хоть и молодой, однако пробы негде ставить: великий спец по вымогательствам и вышибанию денег с несговорчивых клиентов. Миндальничать с таким, доведись его задерживать с оружием в руках, Колосов никогда бы прежде не стал, а тут… Однако с начальством Королев спорить не стал и подогнал машину.

В машине за руль на этот раз сел Королев, а Никита устроился сзади, поддерживая раненого, кровь которого залила весь салон. Крыша несколько раз терял сознание. Из его обрывочных полубредовых фраз сыщики поняли: коломенцы попались в хитрую ловушку. Крышу и его напарников конкуренты расстреляли в тот миг, когда те готовились к «честному обмену мнениями».

Колосов связался по радиотелефону с отделом и попросил, чтобы в палате раненого выставили круглосуточную охрану. Они с Королевым помогали двум санитарам укладывать Гусева на носилки в приемном покое. Крыша пришел в сознание, и Королев этим воспользовался:

— Ну, Витюша, ежели не встретишься сегодня с господом богом, а точнее, с чертом, если выкарабкаешься — помни, кому ты жизнью обязан.

Гусев закрыл глаза. Он был белый как полотно от потери крови.

На обратном пути Королев что-то ворчал о «пижонском милосердии» и о том, что «он в нас, доведись вот так местами поменяться, разрядил бы всю обойму и глазом не мигнул».

Никите не хотелось втолковывать товарищу, что прилагательное «пижонский» применительно к слову «милосердие» ему совершенно не нравится. Но «добреньким» прослыть ему тоже не хотелось, и поэтому он буркнул:

— Он нам живой полезен. Думаю от него информацию получить: числится Грант за ними или нет. И если не числится, то…

— Как же, жди-жди от такого информации. — Королев слыл в управлении розыска неисправимым скептиком и пессимистом.

Крыша ноги сохранил. Точнее, почти сохранил. Врачи сделали все возможное: собирали раздробленные кости по мельчайшим осколкам. Хирург-травматолог, оперировавший Гусева, честно признался Колосову: «Сделали мы, конечно, все, что от нас зависело, но… Видимость это одна, а не ноги. Даже в качестве подпорок вряд ли сгодятся, просто вещь, на что брюки надевать». — «Значит, парень не сможет ходить?» — спросил Никита. «На костылях кое-как. Доигрались в свои кастеты-пистолеты, дострелялись. Ведь такой молодой — мог жить да жить…»

Когда Гусев пришел в себя после наркоза, то сначала долго не мог понять, где он и что с ним. К концу недели он кое-что начал соображать, и врач разрешил Колосову краткую беседу.

Их разговор с Крышей, который начальник «убойного» предусмотрительно записал на диктофон, оказался примерно следующим.

Крыша (еле-еле шевеля губами от слабости): А-а, снова ты… Должок тебе… верну… при случае…

Колосов (назидательно): Тебя здесь из этих твоих барбосов никто не достанет. Не беспокойся. Теперь ты под нашей «крышей». И думаю, надолго.

Крыша: Значит, у вас я… Обрадовал, майор, называется… Подождать не мог… Так… каждый дурак… взять сможет…

Ты бы попробовал… сам меня… как в тот раз. помнишь?

Колосов: Помню, не забыл. Жить, врачи говорят, будешь. И на свадьбе своей, может, еще спляшешь.

Крыша: Телок не люблю… за глупость и жадность… и за мак-кияж… А насчет танцев… Тут вчера один твой приходил… все вокруг меня ламбаду танцевал… все внушал мне, как пламенно и кому я благодарен должен быть за то, что житуху мне спасли… Все про тебя зудел — если б, мол, не Никита Михалыч…

Колосов понял, что у Гусева побывал неугомонный Королев с целью «подготовить почву для визита».

Крыш а: А ты ко всем, майор… такой добрый?

Колосов: Только к тебе.

Крыша: Я тоже бываю добрым… малым… Так чем же благодарить тебя, майор, а?

Гусев, как некогда Акула-Карпов, тоже не был дураком — все распрекрасно понимал. Колосов глядел на его ноги, закованные в гипс. «Вещи», годные только на то, чтобы брюки надевать…

— Кого же продать тебе в благодарность? — тихо спросил Гусев. — Зачем пришел?

Дальше ломать комедию уже не было смысла.

— Я хочу знать только одно, Гусев. Неделю назад на одной даче замочили Гранта. Это ваша работа? Да или нет?

Что-то промелькнуло в глазах Крыши. Потом он усмехнулся:

— Так я тебе и сказал… Думаешь, раз вытащил меня с отключки, так уж я тебе и… оближу? — Он длинно выругался Голос его был прерывист и слаб, и мат звучал не грозно и раскатисто, а жалко и бессильно. — Не так я благодарность свою понимаю, майор… Не та-ак… И знаешь что? Ты лучше уходи… проваливай… я своих не продаю… даже из благодарности, понял? Не так воспитан мамочкой… как ты обо мне думаешь…

Крыша явно замыслил одержать моральную победу в этом допросе-беседе. И оказаться на высоте, посрамив мента, посмевшего только намекнуть ему, Крыше, на возможность добровольной выдачи подельников. «Победа», однако, не совсем удалась.

В тот миг, когда Гусев и Колосов молча сверлили друг друга взглядами, как два кота перед дракой, в палату невозмутимо вошла пожилая нянечка, прошествовала к кровати Гусева, откинула одеяло и подсунула под Крышу судно.

— Время на горшок ходить, парень, — напомнила она. — Сходишь — позовешь или ему вон скажешь, — она кивнула на Колосова. — Это сродственник, что ль, твой?

Гусев стиснул зубы. Колосов поднялся.

— Прощай, Виктор, — впервые он назвал Гусева по имени. — Может, еще свидимся когда-нибудь.

Крыша помедлил, потом молча кивнул.

— А ты думал, так он тебе все и выложит на блюдечке с голубой каемочкой? — Королев охотно поддержал свою репутацию скептика, когда вечером они обсуждали неутешительные результаты этого неуклюжего прощупывания коломенского лидера. — Это ж гусь, скотина неблагодарная, бандит недорезанный! А ты его на руках до машины пер, сиденья вон все в тачке его поганой кровью изгадил — теперь небось выходной угробишь целый на отмывку. Эх, да была б моя воля… Ничего он нам не скажет, даже если и не загнется, и не мечтай, и не рассчитывай на это. С такими только на их собачьем языке разговаривать можно, они только кнут и понимают.

Колосов слушал и не спорил. Что проку? Конечно, глупо было рассчитывать Признательность Крыши — не звучит.

Хотя в какой-то момент все же показалось, что они сумеют найти общий язык. Ну да, видно, промашка вышла, что ж…

Ясности по «коломенской версии» не прибавилось. Впереди по ее проверке теперь маячила нудная рутинная работа: разработка задержанных во время разборки соратников Гусева, пока они находились в СИЗО Самого Крышу планировалось перевести в тюремную больницу. Королев проследит, чтобы в палате «безноженька» не оказался без соответствующей компании. Если расчет на признательность крутого не оправдался, возможно, негласные методы работы что-то принесут новенького, а впрочем.

Впрочем, возможно, коломенцы — версия совершенно неперспективная. Сожженный джип, автоматная очередь, брошенная граната — это как раз для таких, как Гусев и компания. Пригодно это и для их «коллег» — михайловской ОПГ. Но разорванное горло, сломанная шея, облитый кровью забор, какие-то там волосы… И все-таки, если Гранта убрали не крутые и не какие-то там мифические цыгане, если Гранта прикончил кто-то неизвестный по неустановленному пока еще мотиву, что тогда? С чем придется столкнуться? Вернее, с кем? И с какого конца разматывать этот клубок, решать это уравнение, где одни лишь иксы и игреки?

В тот вечер свет в колосовском кабинете горел допоздна.

Дежурный по розыску даже подумал, что начальник отдела убийств заступил на сутки. Колосов сидел над крупномасштабной картой Раздольского района, изучал ее квадрат за квадратом. Да, окрестности Половцева не столь уж и многолюдны. Тихие дачные места, поселки Уваровка, Лушино, Грачеве, Сергеевка, Мебельный. А вот и цыганская новостройка, два бывших пионерлагеря, ныне закрытых на ремонт, база отдыха «Отрадное», ее, кажется, кто-то арендует — берега Клязьмы, территория, некогда принадлежавшая Министерству водного транспорта. Сейчас там все в запустении. Вот, пожалуй, и все места, где можно укрыться этому НЕИЗВЕСТНОМУ ФИГУРАНТУ ПО НЕСФОРМУЛИРОВАННОЙ ДАЖЕ ЕЩЕ ВЕРСИИ УБИЙСТВА.

А кругом — экологически чистая зона: лесной массив, раскинувшийся до самых границ Владимирской области. Не много в Подмосковье найдется мест, где сохранились такие нетронутые угодья.

Колосов отодвинул карту. Лес он и есть лес — отрада грибников, убежище зверья всякого. А оперу вроде бы в таком безлюдье делать нечего. Какого еще лешего искать в этом буреломе?

Глава 8

ПСОВАЯ ОХОТА

Для Кати время со вторника по пятницу тянулось бесконечно долго: Кравченко в среду взмыл в небеса яко голубь — рейс из Шереметьево-2 Москва Вена, и в Катиной квартире на Фрунзенской набережной сразу же воцарилась пустота и скука. Весь четверг Катя была целиком поглощена своими переживаниями, даже вспыхнувшая «гангстерская» война, о которой она прочла в сводке, ее не заинтересовала. Бог с ними, с этими криминальными дураками, их много, а я одна, о всех писать — бумаги не хватит. О деле Сладких Гранта тоже как-то не размышлялось. Любопытство и репортерский азарт меркли перед завладевшей сердцем печалью.

Что поделаешь, если мир внезапно стал похож на голую пустыню, потому что из вашей жизни ненадолго улетучился человек, к которому вы неравнодушны.

В конце концов, утомившись от всей этой меланхолии, Катя на себя рассердилась: хватит страдать, вернется драгоценный В. А. - никуда не денется. К тому же он попрощался с ней, отнюдь не обливаясь слезами. Накидал столько поручений перед отъездом, только успевай поворачиваться — и то не забудь, и то купи, и туда не опоздай.

Самое неприятное поручение выпадало, как назло, на выходные — на субботу. И отказаться от этого поручения Катя никак не могла. Дело в том, что о необходимости посетить девять дней по Кириллу Арсентьевичу Базарову и передать его близким слова скорби и соболезнования от семьи Кравченко Катю попросил не кто иной, как Вадькин отец. Он позвонил по телефону, посетовал на разыгравшийся приступ желчекаменной болезни и попросил «великодушно», «если ей, конечно, не затруднительно», заменить его на поминках: «Сам не в состоянии отдать дань другу, Катюша. Вадим уехал. Придется вам — отвезите цветы и передайте на словах от всех нас…

А то, если никто от нашей семьи там не появится, будет крайне неудобно и…»

Словом, Катя не могла ответить старику генералу отказом.

Свекор был добр к ней. К тому же в семействе Кравченко весьма ревностно соблюдались все эти церемонии. Делать нечего — она согласилась ехать. К Базаровым на девять дней ехал и Мещерский — тот заменял свою бабку Елену Александровну — подругу жены Кирилла Арсентьевича. От Мещерского Катя узнала, что тризну будут справлять не в московской квартире «патриарха», а на природе, на его даче в Уваровке, перешедшей теперь по наследству к детям. «Бог мой, в такую даль тащиться, к совершенно незнакомым людям», — ныла Катя. Когда же она узнала, что Мещерский собирается в Уваровку чуть ли не в восемь часов утра, это в субботу-то, когда сам бог велел нежиться в кровати до полудня, жалобам ее не было конца.

— Ничего не могу поделать, Катюша, — бубнил Мещерский в трубку. — Мы еще неделю назад со Степаном договорились, что я приеду. Полевой лагерь его школы сейчас на базе отдыха в «Отрадном» расквартирован, а это от Уваровки рукой подать. Степка мне кое-что показать хотел. Это, знаешь ли, важная деловая встреча. Если договоримся, они нашей фирме крупный заказ сделают на поставку снаряжения, так что…

Не тащиться же было в эту Тмутаракань на электричке — Катя вынуждена была согласиться ехать в такую рань. Ее так и распирало от досады: надо же какой делопут Сережка стал!

Деляга несчастный — встреча у него, заказ…

В последний год Мещерский с головой погрузился в проблемы туристической фирмы «Столичный географический клуб», совладельцем которой прежде был лишь номинально.

Чего они там только эти чокнутые географы не изобретали!

Катя все ждала вести о неминуемом банкротстве Сережкиной фирмы, но он как-то ухитрялся держаться на плаву. Вот только никаких доходов не было видно. Однако на все Катины упреки у Мещерского был один ответ: «Мы пропагандируем. нетрадиционный спортивный туризм. Конечно, не все у нас пока идет гладко, но у кого сейчас проблем нет? Я же работаю на перспективу, пойми. Ради нас всех. Чугунов — Вадькин босс — не вечен, сама знаешь, а к другому Вадим наниматься в эти самые телохраны не будет — сыт по горло, сам признается. А с нуля что-то свое начинать невозможно. Вот я и закладываю для нас базу на всякий пожарный. Ты погоди, вот мы сейчас с дайвингом развернемся, наладим контакты с африканскими фирмами, насчет полета на воздушном шаре идею обмозгуем, я тут прикинул, нет, ты послушай меня…»

Катя обычно только рукой махала на эти его «идеи». Раз уж Сереженька вбил себе в голову, что он второй Миклухо-Маклай — ничего не поделаешь. Надо терпеть Несмотря на всю свою неохоту и недовольство, к базаровскому визиту Катя подготовилась весьма тщательно. Придирчиво выбрала платье — хоть и жара стоит, а что-то легкомысленное на такое мероприятие не наденешь. Опустила на ночь цветы в ванну с водой. Розы стоили баснословно дорого, и денег Кате было безумно жаль, но нельзя, чтобы делегат от семьи Кравченко заявился в базаровский клан с каким-то жалким веником.

С тяжким вздохом поставила она будильник на шесть утра.

За день устала так, что казалось — коснись головой подушки, сразу провалишься в сон. Но не тут-то было. То ли духота была виновата, то ли пустая и гулкая темная квартира, только ей не спалось. И мысли какие-то лезли в голову… Вспомнился вдруг тот ветхий дом и запущенный сад, который они осматривали вместе с Никитой, и тот жасмин под окнами и черные зловонные пятна на заборе. Там тоже было тихо, как в могиле: там побывала смерть. Катя заворочалась с боку на бок, взглянула на часы. Все-таки для чего Никита взял ее тогда с собой на место убийства этого киллера? И отчего она не ощутила того самого неуловимого «что-то не так в этом деле», которое явно все сильнее тревожило Колосова? Ведь прежде интуиция ее никогда не подводила… Катя крепко зажмурила глаза — надо спать. Из угла тут же выплыла чья-то страшная рожа с горящими желтыми глазами. Но Катя мысленно сказала кошмарику «кыш» и начала старательно считать розовых слонов. Сон накатывал медленными плавными волнами.

Она и не подозревала, что один странный, неприятный и не правдоподобный кошмар уже караулил ее, только ожидая удобного случая, чтобы сбыться наяву.

Уже с утра начало сильно парить. В воздухе разлилось какое-то зыбкое марево: смог, пропитанный влагой будущего ливня. На горизонте маячили обрывки сизых лохматых туч.

Освещенные солнцем, они казались предвестниками урагана.

Катя испытывала беспокойство, глядя на них. Этот день — суббота 26 мая, переполненный самыми различными событиями, готовился закончиться грозой.

Мещерский прибыл на Фрунзенскую набережную в точно назначенный час. Он изредка поглядывал на Катю в переднее зеркальце: спутница уселась сзади, заботливо придерживая уложенный на сиденье букет влажных красных роз в хрустящем целлофане. Она казалась сегодня необычно молчаливой и задумчивой.

— Плохо себя чувствуешь. Катюша?

— Душно.

Мещерский нажал кнопку, опуская стекло со своей стороны, чтобы Кате не надуло в ухо. Потом заметил:

— Если ты волнуешься… Словом, о Вадиме не беспокойся.

Долетел благополучно и позвонит при первой же возможности.

— Господи боже, — Катя фыркнула. — Сережа, разве я похожа на брошенную Пенелопу?

— Но тебя что-то беспокоит. — Мещерский пожал плечами: не хочешь — не говори.

Катя смотрела в окно. Беспокоит — это, конечно, сильно сказано, но… Нет, Вадька совсем тут ни при чем. О нем грустили со среды по пятницу — и баста. Сегодня утром, в субботу, когда она лихорадочно металась по квартире, собираясь в эту самую базаровскую Уваровку, раздался телефонный звонок. Оказалось, что не спится Лизе Гинерозовой. Катя удивилась: прежде приятельница не давала о себе знать столь часто.

Лиза осведомилась, приедет ли Катя «на траур»: «Андрей Константинович звонил Владимиру Кирилловичу и сказал, что он не приедет, а ты…» Услышав положительный ответ, Лиза обрадовалась.

— Хорошо, что ты будешь, хоть одно живое лицо в этом мемориале. Наши к трем собираются, так я решила тебе заранее предложить, — тут в голосе ее появилась легкая заминка, — может быть, ты с нами поедешь? Меня Димка отвезет.

Он заедет в офис, а потом по дороге захватит меня. Он сказал… если ты не возражаешь, то и ты с нами…

«Вот оно, значит, как», — подумала тогда Катя, а вслух ответила, что уже договорилась с Мещерским. Отчего-то ей не хотелось признаваться приятельнице, что они отправляются в эту Уваровку ни свет ни заря. Лиза, однако, не прощалась:

— На даче и поговорим. Мне, Кать, надо с тобой посоветоваться, но я бы хотела, чтобы ты сначала увидела все сама и… — тут Лиза снова запнулась. В общем, это Степана касается. Я тебе начала рассказывать в прошлый раз. Он такой сложный человек, с ним порой так трудно, и я… В общем, мне нужен совет…

Путаные Лизины фразы и тон насторожили Катю. «Что там у них происходит? Так на Лизку все это не похоже. Повезет ее из Москвы близнец Дима. А где же горячо любимый жених? Отчего он о невесте не побеспокоится?» Она тогда сразу же сунула «блюблокерсы» в сумку: «Отдам этому типу и дело с концом. А то…»

Но что было «а то». Катя точно сформулировать не могла.

Внимание Дмитрия Базарова к своей персоне она ощутила еще там, на Ваганьковском кладбище. Женщины в таких случаях никогда не ошибаются. Но это внимание ее не радовало, напротив — раздражало. Катя знала за собой грех: вечно кажется, что все вокруг в тебя влюблены. Ну и что ж такого?

Помечтать, что ли, нельзя о приятном? Но вот амурные фантазии насчет этого отпрыска базаровского клана казались какими-то… В общем, Кате вдруг резко расхотелось ехать в Уваровку. А тут еще Лиза со своим унылым настроением. А тут еще Мещерский со своей приторной заботливостью…

Они выехали из города, оставив позади Кольцевую и километры нового недавно отремонтированного Старо-Русского шоссе. В каких-то местах поворотах, поселках — Кате казалось, что она уже была тут, проезжала мимо, причем совсем недавно. Но она знала за собой и еще один грех: отвратительно ориентируется даже на знакомых улицах, не то что на какой-то там подмосковной дороге. Они въехали в лес.

Шоссе было совсем безлюдным. Так всегда: отъедешь от столицы, разменяешь седьмой десяток километров — и жми на газ по дороге, пустой, как взлетная полоса.

— Сереженька, поезжай медленнее, тут так дышится легко, — Катя открыла окно и со своей стороны. — Вот где надо обитать — в таком вот хвойно-озоновом раю. А мы в нашем бедламе скоро совсем скукожимся. Говорят, чтобы в центре жить — надо чугунные легкие иметь.

— Степка так же считает, — откликнулся Мещерский. — Природа, воля, человек на земле. Он вообще утверждает, что мы многое упускаем в жизни.

— В каком смысле упускаем? — Катя высунулась в окно.

Что это? Или ей послышалось, или где-то близко остервенело лают собаки… В лесу, что ли? — Далеко еще ехать?

— Километра четыре всего. — Мещерский наклонился, сверяясь с картой автодорог. — Степка сказал, проедем по берегу реки, в рощу на проселок и по…

Он не договорил. Резко, чисто инстинктивным движением нажал на тормоз. Катя, никак не ожидавшая такого маневра, больно стукнулась грудью в переднее сиденье, ничего сначала не успела увидеть, а потом…

— Боже, Сережа, ты же его сшиб!

— Нет, нет, он выскочил на дорогу, но я не задел его! — Мещерский уже хлопал дверцей, уже бежал по асфальту.

Катя, цепляясь каблуками за резиновый коврик, тоже выскакивала из машины. А на дороге всего в метре от передних фар «Жигулей» сидел… ребенок. Мальчишка лет восьми в замызганном костюмчике «адидас», в грязных кроссовках. Смуглый, черноголовый и черноглазый, похожий на галчонка.

Мещерский сел на асфальт, начал осторожно осматривать и ощупывать мальчишку. Катя суетилась тут же.

— Тебя не ушибли? Скажи, где болит? Бок? Животик?

Нога? Что с ногой? Где больно? В щиколотке, выше? Вот тут?

— Я же не задел его, Катя, — бормотал Мещерский. — У меня реакция, я… Тут выбоина на асфальте, он, наверное, споткнулся, ногу подвернул. Мальчик, почему ты молчишь?

Испугался, да?

Мальчишка не отвечал от того, что судорожно хватал ртом воздух худенькая его грудь вздымалась, как маленькие мехи. Он был весь мокрый от пота, чумазый. Вцепился в Катину руку. Глаза его, блестящие и испуганные, были устремлены в сторону леса. И тут Катя снова услышала тот остервенелый лай. Близко, совсем близко и…

Из кустов на дорогу вылетел полосатый питбуль. За ним еще один, только белый, следом тупорылый приземистый боксер.

Псы замерли на секунду, а затем… Катя почувствовала противную дрожь в коленях. Оскаленные собачьи морды, хриплое рычание, этот мальчишка на дороге… Господи, да что происходит-то?

— Пошли прочь! — взвизгнула она. Кто-то, помнится, говорил ей, что злой собаке нельзя показывать, как ты ее боишься. — Пошли, твари! Ой… ой, Сереженька, я… Ой, какие клыки…

Мещерский поднял ребенка на руки.

— Отходи к машине, — прошептал он. — Медленно, очень медленно. Бога ради, не беги только.

Неизвестно, как бы развивались события дальше, и, возможно, не обошлось бы без сорока уколов в мягкое место, как вдруг из кустов на дорогу выскочили двое каких-то типов в камуфляже. Один прикрикнул на собак, и те тут же подбежали к хозяину. Секунду обе стороны переводили дух — одни от страха, другие от быстрого бега, потом Катя взорвалась:

— Это ваши собаки? Вы что их распускаете? Они нас чуть не разорвали!

«Собачники» — оба совсем еще молодые парни, белобрысые, плотные словно по команде нагнулись, схватили псов за ошейники. Щелкнули карабины замков — и вот уже собаки на своре.

— Ваши волкодавы преследовали ребенка. — Мещерский усадил мальчика на переднее сиденье. — Вы что это себе позволяете? — Он не помня себя выскочил на дорогу. — Мы едва его не сбили.

— Слушай, парень, ты едешь — и проезжай себе. Не возникай тут, — один из «собачников» осклабился. — Ничего ведь не случилось, правда? Все под контролем. Тебе говорю — не возникай. Забирай свою цацу, и мотайте отсюда.

Мещерский покраснел от гнева. Катя почуяла: дело пахнет скандалом. Господи, не маленькому же и хрупкому Сережке сражаться с этими верзилами! Да они его просто покалечат.

Страха она больше не ощущала, ее душил гнев. Ах так, ну я вам сейчас покажу «цацу»!

— Молчать! — снова закричала она, как ей показалось, ужасно грозно. Уберите своих дохляков и сами мотайте!

Я вот милицию сейчас по рации вызову! Хулиганы, а если бы ребенок погиб, а? Сейчас наряд приедет и за милую душу с вами… — Она вдруг осеклась, рука с извлеченным из сумочки удостоверением зависла в воздухе Катя увидела на груди одного из камуфляжников, который придвинулся ближе, чтобы глянуть на «корочку», какой-то круглый значок, а в нем буквы «Выжива…».

Окончание ее угрожающей речи оказалось совершенно неожиданным для Мещерского:

— Если в вашей чертовой школе принято так развлекаться, то Базарову вашему мы сами сумеем мозги вправить!

Нет, не удостоверение сотрудника милиции, не жест отчаянной отваги, как то воображалось Кате, а именно фамилия близнеца тут же погасила весь конфликт.

— Ладно, извините, — тип с эмблемой резко рванул к себе скалившегося питбуля. — Мы не хотели, правда. Это же, в конце концов, просто цыганская саранча. Проезжайте.

Они сошли с шоссе и скрылись в лесу. Словно их и не было никогда.

— Дурдом. — Мещерский снял с мальчишки левую кроссовку и начал ощупывать распухшую лодыжку — голую, грязную, носков или гольфов под штанами-«адидасами» и не водилось. — Они тебя больше пальцем не тронут, не бойся.

— Лярвы, — мальчишка нежданно обрел дар речи. — Дядь, дымовуха есть? Дай. Одну — в рот, другую про запас. Ну даай… А это у тебя серебро? Настоящее? А какой пробы? — Он ткнул замурзанным пальцем в зажим для галстука на рубашке Мещерского.

— Как это в рот? — опешил тот. — Что?

— Ну сигарету, что-что! Два часа уже не дымил. Дай, не жидись.

Мещерский протянул шкету пачку сигарет. Тот выгреб полпачки. Одну сунул в рот, другие упрятал за пазуху, пошарил в кармане «адидасов», вытащил зажигалку, щелкнул.

Катя смотрела, как он уже пускает кольца дыма, точно маленький Змей Горыныч.

— Лярвы, — повторил мальчишка снова. — Если б не ваш драндулет, нипочем бы эти лярвы меня не догнали.

В голосе его слышался едва уловимый южный акцент, хотя по-русски он говорил вполне чисто. Надо же, цыганенок…

Ну конечно, мальчишка как две капли воды походил на своих соплеменников, снующих в метро, электричках, шумных, чумазых, самого разного пола и возраста, иногда бесцеремонных, иногда развязных, иногда растерянных и жалких, как все дети, брошенные на произвол судьбы в мире взрослых, тянущих жалобными голосами любимое «Мы люди-и не мее-стны-я-я…», играющих на визгливых гармошках в темных переходах, настойчиво всучивающих вам косметику неизвестного происхождения, аляповатые лейблы, презервативы и прочую грошовую дрянь.

— Тебя собаки не поранили? — спросила она.

— За ср… хотели тяпнуть, только она у меня тухлая, потому что я ею каждый день… — сквернословило это милое восьмилетнее дитя с подкупающим цинизмом. — Нога болит уйюй-юй как! Ой, тетя, а у вас мелочи не будет? Мне только фанты попить…

— Ты где живешь? — Мещерский переглянулся с Катей: не бросать же этого травмированного циника и попрошайку на дороге. — Где твои родители? Мы тебя к ним отвезем, хочешь? — Бабка ногу вмиг зашепчет, — мальчишка хитро прищурился. — Я покажу, куда ехать. Это твоя, дядь, тачка? Хреновая. У моего, знаешь, какая шикарная!

— У отца, что ли? — Мещерский завел мотор. — Показывай. Кстати, как звать-то тебя?

Катя мужественно готовилась узреть за поворотом дороги какой-нибудь кочующий цыганский табор со всеми его атрибутами: полосатые перины на траве, уйма горластых детей, закопченные чайники на кострах, цыганки в турецких юбках и вязаных кофтах, прокисшая вонь мочи, пота, керосина, но…

Дорога свернула и озадачила их, приведя в самый обычный подмосковный поселок — тополя, пятиэтажки, магазины-стекляшки, будка ГАИ на перекрестке. Они пересекли поселок по главной и единственной улице и выехали на пустырь, где шла новостройка. Чуть поодаль, у синеющего на горизонте леса, красовались новенькие кирпичные коттеджи с черепичными и железными крышами из тех, что возводятся на селе теми, кто не жалеет на строительство денег. В самый большой дом с ломаной крышей и круглыми окнами-арками второго этажа цыганенок и ткнул пальцем.

Только когда они подъехали к воротам циклопического, иначе и назвать-то нельзя было это гигантское сооружение, забора, огораживающего внушительных размеров участок, Катю осенило: да это же цыганская деревня. По области цыгане селились во многих районах компактно — целыми деревнями-родами. А тут еще и с размахом. Цыгане появились сразу и со всех сторон — из-за заборов, из-за углов недостроенных домов. В основном женщины и дети. Мещерский вытащил мальчишку из машины и понес к воротам, постучал.

Прошло минуты две, калитка распахнулась, выскочили две молодые цыганки. Затараторили с мальчишкой на своем языке: видимо, он рассказывал впечатления. Затем он вывернулся из рук Мещерского, оперся на цыганок и на одной ноге заскакал к дому. Калитка захлопнулась. Мещерский повернул было к машине.

— Дэвушка, маладой человек, погодите, — из-за забора раздался раскатистый бас. — Падаждите, пажалста.

Снова словно сезам открылся — на пороге возник высокий благообразный старик цыган в наброшенной на плечи жилетке, подбитой серым каракулем.

— Зайдите в дом, пажалста. Будьте гостями, — пророкотал он подобно майскому грому.

— Извините, мы не можем, торопимся. — Мещерский вежливо начал отказываться. — Мальчик, кажется, просто ногу подвернул, это заживет. Нам ехать надо, извините.

— Минуту падаждите, сестра сейчас спустится. Вон уже спускается, настаивал цыган.

И тут появилась… Катя еще никогда не видела таких чудовищно толстых женщин. Толстуха едва пролезала в калитку.

Одета она была во все черное. Лицо ее, цыганское, смуглое, покрытое сеткой мелких морщин, как показалось Кате, хранило следы былой красоты: яркие черные глаза под тяжелыми веками, крупный, искусно подкрашенный рот, густые брови, волосы цвета воронова крыла, собранные в бабетту на затылке, смуглые толстые руки — в золотых кольцах. Этой женщине было от силы лет пятьдесят пять, и она производила царственное впечатление.

— Спасибо, дарагие, — цыганка наклонила голову. Это движение, видимо, заменяло ей по причине ее внушительных габаритов благодарственный поклон. Мой внук — все, что у меня есть на этом свете. Худые люди есть везде. Как уберечь от таких? Трудно, очень трудно уберечь. Одной бедной старой Лейле никак невозможно. Но вот добрые люди и помогают.

Из-за ее необъятной спины вынырнула юная смуглянка, тоже во всем черном, с огромным крестом-медальоном на длинной золотой цепочке, с мельхиоровым подносом в руках.

На нем две рюмки — хрустальная и красного богемского стекла.

— На дорожку. На здоровье, — толстуха с поклоном подала хрусталь Мещерскому, а «богему» — Кате. Мещерский (черт возьми, привык в своей Африке к туземному гостеприимству, подумалось Кате) не моргнув глазом хлопнул содержимое, крякнул довольно. Катя осторожно отпила глоточек: бог мой, розовый мартини! И преотличный.

— Еще раз спасибо, дарагие, — голос цыганки был низок и мелодичен, как виолончель. — Внук — дитя сына — все для бедной старой Лейлы. Худые люди, очень худые люди кругом.

Что делать? Бог помогает — посылает друзей. — Она бережно взяла Катю за руку. — Чем отплатить, милая?

— Спасибо, ничем. Рады были с вами познакомиться, — бормотала Катя. Ей внезапно показалось: где-то она встречала это лицо прежде, где-то видела то ли по телевизору, то ли…

— В любой час приезжайте, приходите, дарагие. Дом открыт — стол накрыт, — цыганка улыбнулась. — Забота какая, хвороба, любовная заноза, поиски, дальние дороги, неизвестные пути… Лейла поможет, чем сможет. Тебе. И тебе, парень, — она улыбнулась и Мещерскому. — В любой день.

В любой час.

— А знаешь, кто эта цыганка? — спросила Катя, когда они покинула цыганскую деревню. — Это ж Госпожа Лейла — сразу я должна была догадаться, а только сейчас вспомнила.

Знаменитая подмосковная гадалка. Ее в «Третьем глазе» показывали. И наши в управлении про нее наслышаны: нет, ничего криминального — ни наркотиков, ни краж, сплошная ворожба. Она давно этим ремеслом занимается, только она прежде в Куркине жила, а сейчас вон куда перебралась. Домишко отгрохала — видно, с гонораров за колдовство и белую магию. Я о ней еще в университете знала: все девчонки, кто замуж собирался, сначала в Куркино гадать ехали к ней.

А этот шкет, надо же, ее родной внук оказался, и за ним с собаками гнались эти базаровские…

— Как ты догадалась, что они из школы? — спросил Мещерский, нахмурившись.

Катя поведала, добавив:

— У меня бывают нежданные озарения. Часто мимо, а тут прямо в точку я со своей догадкой. Но, Сереж, это же прямо какое-то средневековье — травить собаками живого человека.

Псовая охота… на цыгана. Знаешь, это чем пахнет, на что это похоже? Слушай, а вообще, что за тип этот Степан Базаров?

Странные в его школе школяры, тебе не кажется?

— Приедем сейчас — разберемся. — Мещерский слыл человеком дела. — Да нет, это просто какое-то недоразумение.

Хотя Степа… Насчет него Владимир Кириллович что-то нам с Вадькой намекал еще на похоронах, я, правда, значения не придал.

— На что его отец намекал?

— Да не помню я. Он с Вадькой в основном беседовал, я недалеко стоял. Какие-то осложнения после болезни… кстати, понятия не имею, чем и когда такой шкаф, как Степка, болел. А тебе Вадька, значит, ничего не рассказал?

Катя вздохнула: драгоценный В. А, не счел нужным проинформировать ее о проблемах своего знакомого.

— Половина одиннадцатого всего, а мы уже по уши в приключениях. Ох и струсила я там, на дороге, думала все, ты его сбил, — вздохнула Катя. — До чего ж ты. Сережка, влипчивый в неприятности. Кстати, что было в твоей хрустальной рюмашке?

— Водка.

— На дорогу смотри, не отвлекайся, пьяница несчастный, Погостили в цыганском таборе: выпьем за Сережу, Сережу дорогого… Странно, как со мной эта Госпожа Лейла попрощалась: «С тобой, милая, мы увидимся непременно». Что она этим хотела сказать?

— Наверное, то, что к гадалкам чаще всего ваш прекрасный пол путешествует, — улыбнулся Мещерский. — Нам гадать не о чем. И так давно все поняли и смирились.

Катя покосилась на него — ишь ты. Мещерский, воспрянул духом после ста грамм, окрылился, и, чтобы он не очень-то распускал язык насчет «прекрасного пола», ехидно заметила:

— Кстати, на твоем шикарном галстуке что-то, милый мой разиня, больше не видно той серебряной булавочки, о пробе на которой тебя так настойчиво спрашивали.

Мещерский ахнул и… Ахать — это все, что оставалось. Не поворачивать же было назад?

Глава 9

ШКОЛА

Полевой лагерь — для Кати это понятие упорно ассоциировалось с одним: запахом гречневой каши, сваренной на походном костре. И правда, в «Отрадном» этой самой гречкой весьма явственно попахивало. База отдыха располагалась в тенистом и сумрачном хвойном бору на берегу Клязьмы.

Трехэтажный корпус со стеклянной пристройкой, где прежде помещалась столовая для отдыхающих, и одноэтажный особнячок — то ли бывшая медсанчасть, то ли административное здание — вот и все хозяйство. Сейчас обжитым выглядел лишь особнячок, а многоэтажка таращилась на лес, на реку слепыми пыльными окнами.

Базу окружал полуразрушенный кирпичный забор. Со стороны двора вплотную к нему лепилась сетчатая клетка-вольер. Там бегали собаки: овчарки, питбули, боксеры. Они встретили «Жигули» Мещерского оглушительным лаем.

А больше вроде никто и не всполошился, не отреагировал на чужаков. Во дворе перед корпусом Катя увидела двоих парней — загорелые, босые и полуголые, они обливали друг друга из шланга.

Запах гречневой каши доносился со стороны реки. Когда Катя вылезла из машины, она увидела на берегу под старой покосившейся березой настоящую полевую кухню. Возле нее возился еще один полуголый парень, повязанный поверх пляжных «бермуд» фартуком. Его напарник — в тельняшке и подсученных до колен камуфляжных штанах — лихо колол дрова.

Степан Базаров появился неожиданно — точно из-под земли вырос.

— Ну, Серега, ты совсем рано. Договаривались с утра, а сейчас время уж к обеду, — заметил он, здороваясь с Мещерским за руку, и сделал вид, что только что увидел Катю. — Привет. Вот неожиданная гостья.

Катя почувствовала себя не в своей тарелке — ей особо не обрадовались и даже не пожелали это скрыть. Она тут же разозлилась на Мещерского: притащил сюда неизвестно зачем, поставил в неудобное положение…

— Розы отличные, — спокойно заметил Степан. — Деду?

Не жаль мертвому такие? Лучше б мне подарила. Мне никто таких не принесет, если что, — спорить могу. Серег, хотел бы на свои похороны такую красоту?

Катя ощущала себя все скованнее: этот парень нес околесицу, и делал это явно специально. Когда у тебя траур по близкому человеку, так развязно себя не ведут. Это дурной тон. Она покосилась на собеседника: Базаров и одет-то был весьма затрапезно в какое-то некогда черное, а теперь полинявшее от частых стирок и солнца трико из хлопка. Дешевая толстовка туго облегала его великолепно развитые плечи, выпуклую грудь. Рукава были закатаны до локтей, и взору открывались полузажившие царапины и ссадины на загорелой коже;

— Нельзя ли розы положить в ведро или бочку с водой? — спросила Катя. Хочется довезти их свежими.

Степан вроде бы и не слышал ее просьбы — они с Мещерским уже горячо обсуждали какой-то деловой телефонный звонок: то ли кто-то не позвонил, то ли позвонил не вовремя.

Вообще с самого начала Кате показалось, что этот тип дал ей понять, что он ее в упор не видит. Правда, чуть погодя к-ней подошел какой-то паренек тоже в выцветшем трико и предложил «позаботиться о цветах».

— Чаю хочешь? — спросил он, весьма быстро и бесцеремонно переходя на «ты». — Пойдем. Учитель сказал, чтобы я и о тебе позаботился.

Катя оглянулась: Мещерский и Базаров уже скрылись за углом жилого корпуса. «Учитель сказал…» — надо же… Когда они ехали в «Отрадное», военно-спортивная школа представлялась ей неким подобием казарменного плана: марширующие строем новобранцы, отрывистые слова команд, быть может, тренировки, которые она наблюдала на «экскурсиях для прессы» в учебке областного ОМОНа и в ОМСДОНе в Балашихе: сигание курсантов через заборы, битье кирпичей ребром ладони, показательный рукопашный бой. Однако на месте все выглядело иначе: каким-то доморощенным и вымершим. Тишина — вот что поразило Катю в «Отрадном» сразу же. Весьма необычное для сообщества молодых здоровых мужчин безмолвие: ни разговоров, ни смеха, ни шуточек.

Некоторых из школяров она узрела сразу же, как только они обогнули трехэтажку и вышли к полевой кухне. Все это были молодцы от девятнадцати и старше. На нее — существо в юбке, казалось, никто не отреагировал. Каждый сосредоточенно занимался своим делом, ни на кого не отвлекаясь, не обращая внимания. И дела эти были какие-то чудные.

Один тип, например, сидел в позе лотоса под березой.

Перед ним стояло самое обычное туалетное зеркало, и он старательно раскрашивал себе физиономию. Никакой камуфляжной косметики — набора красок Катя, однако, не заметила. Перед парнем лежали на траве клочья мха, какие-то листья, которые он старательно перетирал в ладонях, кучки земли, глины различных оттенков, кора и грибы-поганки — фиолетовые, страшные. Все это растертое, выжатое, тщательно разжеванное (парень на глазах у Кати разжевал одну из поганок и выплюнул сизую кашицу на ладонь) и использовалось для макияжа. Он наносил налицо штрихи, затем стирал, затем снова наносил, каждый раз меняя тон и окраску.

Позади него на турниках, прибитых к деревьям, подтягивались крутые молодцы, одетые в жилеты цвета хаки. Их многочисленные карманы и отделения оттопыривались — видимо, тренирующиеся осложняли себе задачу грузом. Еще один тип застыл в стойке на руках, затем он начал выделывать какие-то сложные акробатические трюки, и продолжалось все это ужасно долго. Кате даже смотреть надоело. «Как у него кровоизлияние в мозг не произойдет, вот так вверх тормашками извиваться?» — подумала она.

На подходе к кухне она заметила и еще два необычных явления. Предмет и человека, который ее смертельно напугал.

Предметом был пень весьма внушительных размеров, выкорчеванный из земли и водруженный на невысокий пригорок между двумя молодыми соснами, зеленые кроны которых образовывали над ним некое подобие шатра. К стволам сосен крепились два белых плаката с круглой эмблемой школы: черное поле, а в нем белый зигзаг молнии — те самые, которые Катя видела на груди тех, кто преследовал цыганенка.

Перед пнем был водружен бронзовый треножник, из тех, что продаются в магазинах китайских товаров. В нем тлели какие-то угли. В небо уходила сизая струйка дыма, точно с жертвенника. А в гладкий полированный срез пня были воткнуты крест-накрест две финки весьма внушительных размеров.

Все это — молния на эмблеме, ножи, алтарь (а это был точно алтарь, водруженный на специально выбранном месте, потому что с пригорка открывался чудесный вид на Клязьму) — чрезвычайно не понравилось Кате. Вроде бы ни к чему нельзя было придраться, и вместе с тем… Вспомнились оскаленные собачьи морды на дороге. Она обернулась к своему спутнику, чтобы спросить, что означает подобная символика, как вдруг…

Она увидела чьи-то глаза. Они смотрели на нее снизу, из травы: холодный, изучающий взгляд. Катя отшатнулась, сердце дико забилось в груди. Человек, распластавшийся в траве, молча поднялся: темное трико, к нему прикреплен какой-то зеленый травяной камуфляж.

— Из-звините, — Катя попятилась. — Что это? — шепотом спросила того, кому «велели о ней заботиться».

— Ничего, — ответил тот равнодушно. — Маскировка. Задание на выдержку. Учитель называет это «замри, умри, воскресни». Нельзя шевелиться и менять положение тела несколько часов. Идем, только под ноги гляди.

«Тут гляди не гляди…» — Катя любопытно обернулась: воскресший сверялся с наручными часами-хронометром, словно проверяя себя. Возле полевой кухни Кате наконец-то предложили стул — точнее, чурбак, покрытый доской, и повар, или кто он там был, налил ей в пластиковый стаканчик из тех, что в ходу в «Макдоналдсе», душистого чаю, пахнущего мятой и еще какими-то травами.

Прошло минут пять. Катя прихлебывала горячий чай и обмахивалась сорванной веткой. Парило все сильнее. И ей в ее строгом черном платье было смертельно жарко. Она чувствовала, что выглядит нелепо, взгромоздившись на этот дурацкий чурбан, к тому же она боялась, что зацепится колготками за щепку.

-..Уэсиба[1] предупреждал: ученика сразу можно учить технике боя. Но пока он не обкатался до состояния шара, это делать бессмысленно, — из кустов на поляну вышли Базаров и Мещерский. Базаров держал в руках прямую полированную палку и постукивал ею по бедру. — Этим мы тут помаленьку и занимаемся, Серега: шлифуем углы, обламываем сучья. Обкатка не всегда, конечно, проходит гладко, не у всех… То, что ты видел сейчас, — только начало. Одна из ступеней, наверное, самая низшая. Стремления же наши гораздо шире. Видишь ли, ко мне приходят те, кто обычно уже знает, зачем они так поступают и за что платят мне деньги. С такими профи просто. Я их сразу предупреждаю: у меня добровольная диктатура. Кто не желает соблюдать мою дисциплину и мои требования — пусть катится. Тут разный народ — есть ребята из охраны, есть сразу после военного училища, есть сокращенные из десантников, есть бывшие спортсмены. Все приходят ко мне сами, и я им сразу же говорю: чьи вы там последователи и фанаты — Оямы[2] ли, Цунэхисы Такэмуры,[3] Кодекса Бусидо или Чотоку Кьяна — мне все равно. У меня учатся моей азбуке с нуля. Владеть оружием и разными этими спецштучками вы пойдете учиться к другому учителю, в другую школу. После того как я научу вас правильно жить и ценить свою жизнь на вес золота в тех условиях, которые, возможно, встретятся вам на пути, что вы себе выбрали. Я говорю: во время военных действий, когда вы начнете…

— Ты так странно говоришь о войне, Степ, — перебил его Мещерский, извиняюще улыбавшийся Кате. — Словно она вот-вот начнется или уже началась.

Базаров кивнул повару, и тот налил им с Мещерским чая.

— Война, Серега, будет. Не хмыкай так. Негоже нам уподобляться страусам, делающим вид, что мы ничего не понимаем. Я видел такое за эти годы… Одна Югославия сколько примеров дала. Славянство рвут на части, кромсают все кому не лень. И это только начало — процесс пошел. И если мы не вспомним, кто мы такие, чья кровь в наших жилах, не опомнимся и не объединимся, как вот этот кулак, — хана нам. Раздавят, уничтожат. Было и будет: выживает сильнейший. А мы слабые, хилые вырожденцы. Наши мужики… Он взглянул на Катю:

— Да вот, кстати. Катя, на твой женский взгляд, чем не стыдно заниматься настоящему мужчине? Она пожала плечами. Странная все-таки у него манера разговаривать с людьми. И этот взгляд… Ей отчего-то, стало не по себе. Базаров заметно косил, к тому же что-то тяжелое было в его манере смотреть на собеседника: смесь какой-то робости и диковатой настороженности, от которой становилось неловко слишком долго смотреть ему в глаза.

— Понятия не имею, — сказала она сухо. — Вы сейчас сами себе устанавливаете обязанности.

— Война, охота, секс. — Базаров снова вроде бы ее не слушал. — А жизнь заставляет отвлекаться на разные второстепенные вещи: семью, работу, накопление денег.

— Прости, но твои, как ты их называешь, неофиты пришли к тебе тоже ради того, чтобы выучиться еще одному способу зарабатывать деньги, а не ради вольной жизни, — в голосе Мещерского звучала ирония.

— Мне дела нет, кто чем будет заниматься потом. Мы вот о войне говорили… Да, возможно, кто-то из моих будет зарабатывать на ней бабки. Повторяю: локальные конфликты неизбежны: Кавказ, Таджикистан — это только начало. Сейчас пацаны воображают себя будущими наемниками, спецагентами, партизанами — хрен с ними, пусть себе мечтают. Половина не будет никем, другая, быть может, займется бизнесом, как мой братец. Никто не знает, что его ждет. Но если все же они пойдут по тропе войны, то… Ты убедился — я не учу их убивать. Пока. Я учу их выживать. Горы, степи, леса — вот где современный человек чувствует себя особенно слабым и беззащитным, неприспособленным. А это ведь те самые места, где они будут искать применения своей профессии. Я ставлю узкую задачу: учу их выжить в экстремальных условиях. Выжить без всего — без снаряжения, пайки хлеба, компаса, спичек, часов. Выжить назло всему, оказавшись один на один с природой. Ты видел, как наша армия в Чечне грязью захлебывалась и вшами сжиралась? По телику? А я видел наяву, на экскурсию специально ездил, Базаров нехорошо усмехнулся. — Так вот, там я себе поклялся: мои, брось их голыми в горы, лес, пустыню, — не сдохнут, не поднимут рук, сдаваясь хоттабам в плен, только потому, что им не подвезли полевую кухню или не выдали телогрейку. Они не останутся голодными, даже если под рукой не найдется человеческой жратвы, приучат себя есть то, что дает нам природа. Их не шлепнет какой-нибудь придурок-снайпер, потому что они сумеют себя укрыть так, что…

— На одного такого невидимку я едва не наступила, — сообщила Катя, прислушивавшаяся к их разглагольствованиям. — Интересно, сколько же он лежал неподвижно?

— Шесть часов.

— Шесть? Зачем же так себя мучить?

Базаров переглянулся с Мещерским, тот улыбнулся: женщина, мол, чего ты хочешь?

— Это, Катюша, тренинг такой, — начал он объяснять, словно она была УО — умственно отсталой. — Ну, в общем, если кратко, Степан разработал тут такую программу самоподготовки — ориентирование на местности, навыки выживания в экстремальных ситуациях. Мы сейчас в роще некоторые элементы этого тренинга наблюдали… Кстати, у вас там портрет один интересный висит, Степ, кто там изображен?

— Один японский офицер. Когда ко мне приходит новичок, я показываю ему портрет и говорю: забудь всех своих кумиров от Сигала до Джеки Чана. Они ничто перед этим человеком. В 43-м году его десант на острове Гуам в Тихом океане уничтожили американцы. А он ушел в джунгли партизанить.

И партизанил там 28 лет без всего. Война давно кончилась, а он продолжал сражаться в одиночку, потому что не получал приказа прекратить военные действия.

— Двадцать восемь лет партизанил в джунглях? В дикаря, наверное, превратился, — пожалела японца Катя. — А что же он ел в лесу?

— Все, что дает лес. Человек по природе своей всеяден.

Надо только приучить себя к нетрадиционной пище.

— Этому и многому другому тут и учатся люди, — назидательно заметил Мещерский.

— Только мужчина может выжить в экстремальных условиях? — В Кате начал просыпаться репортерский дух. Ей стало любопытно. — А женщин в твоей школе не учат? Им это не нужно?

— Обратится отважная женщина, заплатит за обучение — будем учить и ее. — Базаров отпил глоток чая. — Только ей придется запомнить кое-какие правила и кое-чем поступиться.

— И чем же?

— Брезгливостью, например. Мда-а… А потом надо будет пройти первоначальный тест. У нас тут все новички проходят, проверяют себя на пригодность.

— А если бы я пришла, заплатила деньги — какой бы тест предложили мне? — Катя чувствовала: этот тип над ней просто куражится. Его бесстрастный тон, спокойный вид — личина. О, она не забыла их ухмылочки! Но она была упряма.

Ей хотелось сломить это насмешливо-пренебрежительное отношение к ее слабости, это снисхождение.

— Тест самый простой, ну скажем… — Степан наклонился, пошарил в траве и протянул Кате что-то на ладони.

Она вздрогнула: гусеница. Жирная зеленая капустница.

Извивающаяся. Отвратительная.

— Тест для нашей Алисы в Зазеркалье: «Съешь меня».

— Что?! — От неожиданности Катя даже попятилась.

— Тест провален. Ноль баллов, — Степан взял гусеницу и сунул ее в рот. Секунду медлил — зеленый жирный червяк бешено извивался, придавленный его зубами. Затем проглотил.

Гусеницу.

Катя почувствовала дурноту. Рукой зажала рот, чай взбунтовался в желудке и… Огромным усилием воли взяла себя в руки. Выворачиваться наизнанку на глазах у этого… этого…

Только не это! Она глубоко вздохнула, зажмурилась крепко.

— Не очень аппетитно, но ничего. Смотря как себя настроить. Николае Кейдж перед «Поцелуем вампира» живыми тараканами хрустел. Это в Голливуде. А в лесу с голодухи пищу вообще не выбирают, — до нее доносился спокойный голос Базарова. — Извлекай питательные соки из всего, что бегает, ползает, кричит, мычит и блеет. Брезгливость — плод цивилизации. А в экстремальных условиях все продукты цивилизации ведут к гибели. Не переломишь себя умрешь раньше назначенного часа.

— Но насилие над своей природой — это тоже, знаешь ли, — Мещерский (его, видимо, тоже впечатлила тошнотворная демонстрация) поежился, — я нечто подобное видел в Таиланде. Но там это как шоу туристам показывают.

— Не только как шоу, Серега. На нетрадиционной пище поставлены тренировки женского спецбатальона. Есть там такой спецназ в Королевских ВВС: выполнение особых заданий в джунглях, ну и все такое прочее. Женщины там бой-бабы. Я знакомился с их методикой, — возразил Степан, взболтнул в стакане остатки чая и запил «пилюлю». — А насчет насилия… А что не насилие в нашей жизни? На работу идти — и то порой себя насилуешь, так неохота. Насилие, принуждение, самодисциплина — без них никуда. Мои тут это отлично усвоили. Непонимание в наших рядах — случай редкий. Ну а в случае неповиновения, что ж… На то и учитель, чтобы ученики были послушны. Но, в общем, мы тут меж собой уживаемся. Никого особо не трогаем и…

В глазах Базарова мелькнули искорки смеха. Катя приняла их на свой счет. «Забавляешься, какая у меня физиономия перекошенная после твоих тестов. Если ты и Лизку такими фокусами угощал, то неудивительно, что она…» — Катю душила злость: на себя за свою слабость, на этих вот «выживальщиков», на…

— Никого не трогаем — ничего себе! — выпалила она. — Сереж, скажи ему… Да если хочешь знать, пока ты тут учишь и экспериментируешь, твои ученики черт знает что вытворяют. Уголовное преступление, да-да! Сереж, расскажи, что молчишь? На живого человека с собаками среди бела дня…

Ребенка травят псами. Это же преступление! Это хулиганство, настоящее истязание! Если б не мы там на дороге, они бы, эти твои послушники… Что, думаешь, не догадались, кем они себя вообразили? Ишь ты, молния на эмблемах, алтари, ножи, СС разную развели тут! Супермены, да? Сверхчеловеки? А тут цыган подвернулся, так значит — трави его, ату, да?

— О чем она? — Степан повернулся к Мещерскому. Тот кратко изложил инцидент на дороге.

— Сказал бы: наци, мол, мы, а то туману напустил — экстремальные условия, аутотренинг, — не унималась Катя.

— Мы не наци. Мы политикой вообще не занимаемся, — ответил Базаров, и снова она заметила в его взгляде насмешливые искры. — И ничего противозаконного ребята не делают. А эти два хмыря… Что ж, по одной паршивой овце о стаде не судят, тем более о пастухе. Ладно, пойдемте, поглядим на охотничков. Сможете их узнать?

— Нас доносить не учили!

Но Базаров снова ее не слушал. Повлек их к жилому корпусу. Там перед крыльцом собралось человек пятнадцать молодежи — видимо, они только что вернулись с какой-то тренировки в лесу: запыхавшиеся, усталые, мокрые от пота.

К Базарову подскочил невысокий, гибкий, как кошка, молодец со спортивным свистком. Они о чем-то заговорили вполголоса. Катя украдкой разглядывала «школяров». Нет, не похожи они на обычных спортсменов. Те яркие, как бабочки, в своей фирменной спортивной форме. Холеные, как дорогие скаковые лошади, уверенные, сильные. Эти тоже уверенные и сильные и вместе с этим какие-то серые, безликие, точно тени: тихие голоса, незапоминающиеся черты, скупые точные жесты. Она вдруг поняла, что не сможет узнать тех, с кем ссорилась на дороге. Однако Степану, видно, никакие опознания не требовались.

По свистку ученики выстроились в шеренгу. Базаров медленно прохаживался перед строем. Ткнул своей палкой одного в грудь, второго. Те шагнули вперед.

— Снова за свое? — тихо спросил он. — Я же предупреждал вас.

— Мы… ничего не было, учитель… — бормотнул один.

— Не слышу ответа: я вас предупреждал?

— Предупреждал, но… да это ж только цыганский выблядок! — Возразивший не договорил — Базаров отшвырнул палку и сгреб его за грудки. — Да ты что… мы же… да заворовал все, сучий выкормыш, мы ж только поучить…

Страшный удар в челюсть сбил возражавшего с ног. Катя испуганно вцепилась в рукав Мещерского: боже, только драки не хватало! Но драки не случилось, а случилась… Она даже не сумела понять, что происходит — так молниеносны и беспощадны были базаровские удары, градом обрушившиеся на нарушителей дисциплины: челюсть, грудь, нога, живот, снова грудь, рука, поднятая для защиты, хруст костей, стоны боли, хрип, выплюнутые на траву сгустки крови… Он, видимо, даже не считал их серьезными противниками, продолжал избивать методично и эффектно, словно демонстрировал приемы рукопашного боя. Неподвижная шеренга учеников молча наблюдала.

— Чтоб духу вашего тут не было. Звоните моему менеджеру, забирайте свои поганые деньги и — вон отсюда! — Базаров толкнул ногой одного из поверженных «учеников». — Вон!

И больше на них даже не взглянул. Они кое-как поднялись, заковыляли к корпусу.

— Ну, что-нибудь еще не так? — Базаров повернулся к Мещерскому и Кате.

— Ничего, — оба избегали его взгляда. — Ужасно, просто ужасно все это.

Он приблизился к ней вплотную.

— Что? Ты ж этого хотела, ну? Серег, скажи теперь ей — Я не прав? Не так понял даму? Дама хотела наказать подонков.

Порки добивалась — порку получила. И что же? Теперь в кусты? Нервишки пошаливают?

— Степа, ладно, хватит. — Мещерский хмурился. — Они, конечно, не такой выволочки еще заслуживают, я понимаю — ты сам тут устанавливаешь порядки, но, — бормотал он. — Пора, я думаю, ехать, а? Без четверти два, пока доберемся… Ты на своей тачке или с нами?

— Подождите, я только переоденусь. Бабка не любит, когда я в этом тряпье. — Базаров посмотрел на небо. — Настоящая баня сегодня. Жди грозы к вечеру.

Они ждали его у машины. Принесли в ведре многострадальные розы. Головки их уже начали вянуть.

— Договорились о делах? — спросила Катя. Надо же было что-то спросить молчание становилось тягостным.

— Да. Они сделают нам крупный заказ на поставку горного снаряжения. Базаров задумал рейд тренировочный на Домбай. — Мещерский отвечал неохотно. Катя его хорошо знала, поняла так: Сережка увидел здесь что-то, что ему не очень понравилось, жалеет, что связался, но отказаться уже не может. Мягкий характер.

— У них тут под соснами какой-то чудной алтарь, — сообщила она.

— Я видел.

Она подождала объяснений, До он молчал, и Катя снова спросила:

— О какой войне он говорил? С кем? Да не молчи ты, как рыба!

— Что ты хочешь услышать? — Мещерский открыл дверь машины. — Садись. Степка, он… Ну, в общем, слова — это еще не дела. За слова не судят и не осуждают. В принципе ничего дурного они тут не делают, ребята занимаются… И никто ничего не скрывает. Степка меня даже сегодня вечером на Посвящение пригласил. Они посвящать в мастера будут окончивших школу. И никакой политики тут действительно нет, и тайны…

Катя чувствовала — что-то ты не договариваешь, что-то слишком мямлишь.

— Сереж, да скажи ты толком, чем они тут занимаются?

Чему он их учит?

— Ну, он же объяснил тебе: методика выживания в экстремальных условиях. Как бы это популярно… Ну, он примеры приводил с Югославией, с Чечней. В городских условиях наши вели военные действия вполне сносно, но как только театр военных действий перемещался в горы, в лесные массивы, то… Военные не всегда могли адаптироваться к новой среде. Современный человек абсолютно утратил навыки выживания в природе. И вот тут, в школе, они и ставят себе задачей такие навыки приобрести и…

— Я готов, поехали, — Степан, одетый на этот раз в черные брюки и белую рубашку, спускался по ступенькам корпуса. — Серег, не пора машину тебе менять? «Девятка» не надоела? А то у меня корешок «Хонду» продает. Пробег небольшой, полная растаможка, и за ценой не погонится. Если нужна — мигни. Он сел рядом с Катей назад. — Я сюда на тачке не езжу. До дачи шесть километров — утром пробежишься, в речке ополоснешься — эх! Серег, ты резину на колесах когда менял?

На Катю он ни разу не взглянул. Словно она была пустым местом. У вольера их машину остановил парень со свистком, приник к окошку со стороны Базарова, зашептал тому что-то.

Катя расслышала: «Ему плохо… видимо, перелом».

— Так наложите шину. Забыли, как надо действовать? — Базаров пожал плечами. — Сам виноват — закрылся, руку подставил. Не ошибся бы а блокировке — схлопотал бы по мякоти, а не по кости. Действуйте, ну? Что, из-за всякой царапины к Айболиту бегать?

Речь явно шла о получивших наказание. Катя поняла: жаловаться на боль и травмы в этой школе не принято, все равно никто не пожалеет.

Глава 10

БОЛЕЗНЬ ХИЩНИКОВ

Необычные были эти девять дней по Базарову-старшему.

Непохожие ни на одно из траурных мероприятий. И Кате они запомнились по многим причинам.

Дача Базаровых — большой, не раз перестраивавшийся дом — располагалась на обширном участке, огороженном глухим зеленым забором. В саду глаз радовало буйство красок: подстриженные куртины персидской сирени, ухоженные клумбы с ковром маргариток, левкоев, анютиных глазок, нарциссов и тюльпанов. Ухоженный садовый ландшафт дополняли посыпанные гравием дорожки, напольные фонари-подсветка, две беседки и тщательно прореженный, освобожденный от кустов кусок девственного леса — серебристые ели, липы, дубы. Перед верандой красовалась садовая мебель и зонты-тенты от солнца. У ворот стояли несколько иномарок.

Приехавших встречали на веранде суровая старушка в очках — видимо, домработница — и Валерий Кириллович.

Катя видела режиссера так близко впервые и несколько робела. Но всем гостям этот ученик Фассбиндера говорил одну и ту же устало-приветливую фразу: «Спасибо, очень тронут, проходите, отдыхайте с дороги». Для Кати и Мещерского делать исключение он, естественно, не стал. Поминки не выглядели шумными и многолюдными. Совсем напротив. Обычно на девять дней приглашают близких и друзей покойного. Однако поначалу Катю удивило почти что полное отсутствие среди поминающих сверстников умершего — стариков — и засилье молодых или относительно молодых лиц.

Старшее поколение представляла только девяностодвухлетняя вдова Кирилла Арсентьевича Анна Павловна Мансурова — в прошлом известная советская киноактриса, игравшая почти во всех фильмах. Теперь эта высохшая, накрашенная и напудренная, увенчанная жгуче-брюнетистым париком старуха была прикована к инвалидному креслу, с которым, несмотря на преклонный возраст, управлялась весьма шустро. К ней подводили гостей в первую очередь.

Лиза Гинерозова шепнула Кате: «Старая кукла совсем из ума выжила, не обращай внимания на ее треп». Не обратить, однако, было трудно, потому что Анна Павловна почти каждому из гостей капризно жаловалась:

— Он хотел меня бросить. Он всю жизнь смотрел только под чужие юбки… Не спорьте, я знаю, что говорю. Если б не смерть, он бы точно меня бросил. Женился на медсестре…

Опешившей Кате старуха тоже выдала эту фразу. Дмитрий Базаров, представивший их с Мещерским бабке как: «А это жена Вадика — сына Андрея Константиновича, ты, конечно, помнишь его, ба… А это внук Елены Александровны, смотри, какие розы они привезли…» — шепнул Кате:

— Атеросклероз — ничего не попишешь. Первый ее муж был адмирал флота. В сорок пятом он ее оставил — женился на медсестре из фронтового госпиталя… У нее все перепуталось с возрастом.

За большой овальный стол сели точно в три часа. Собралось не так уж и много гостей: кроме Валерия Кирилловича, его жены-иностранки, то ли австрийки, то ли швейцарки, не говорившей ни слова по-русски (роль переводчика услужливо выполняла вездесущая Лиза Гинерозова), домработницы, младших Базаровых и прочей «молодежи», еще только три пожилые супружеские пары.

«Конечно, большинство сверстников „патриарха“ давно уже в могиле, а живые такие же развалины, как его жена. Куда таким по поминкам ездить?» думала Катя, когда слово о покойном взял Валерий Кириллович. Он сидел на месте хозяина во главе стола. Она спросила у Дмитрия (он сел рядом с ней), а где же его отец, Владимир Кириллович, почему его за столом не видно?

— Отцу нездоровится. Он, возможно, выйдет чуть позже, — последовал ответ.

Перед тем как все перешли в столовую, среди молодежи произошел один инцидент, ярко продемонстрировавший непростые отношения между близнецами и младшим братом Иваном. Тот приехал на дачу на чьей-то машине, Катя увидела его из окна. Парня скорей всего подвезли какие-то приятели, однако их в дом не пригласили. Он вбежал по ступенькам на веранду'; швырнул на диван спортивную сумку и хотел было пройти в столовую, но Степан развернул его к себе.

— Пойди прими душ, — приказал он.

— Отстань от меня, — парень дернулся, пытаясь высвободить плечо.

— Я кому сказал? Отскоблись мочалкой от своих спидоносцев.

— Степа, пожалуйста, не надо сегодня, в такой день, — к ним подскочила Лиза и испуганно потянула жениха за рукав. — Что ты к нему пристал? Ванька, иди. Бабушка про тебя спрашивала. Иди же!

— Не лезь защищать нашу королевну, нашу семейную розу-мимозу, — Степан тянул брата в ванную, — после дружков помыться надо, раз дружки — уроды, то и;..

— Ты же прекрасно знаешь, что это не правда, — возразила Лиза.

— Не трожь моих друзей! — Иван повысил голос, привлекая к себе внимание. — Не твое дело, кто с кем у нас дружит, кто с кем спит и как! Не лезь ко мне! — Он вырвался и ринулся по лестнице на второй этаж.

Шло время. За упокой души усопшего произнесли уже немало трогательных тостов. Вспоминали, как водится, только хорошее. Слово брали то родственники, то какой-то известный сценарист, проработавший с Базаровым полвека на «Мосфильме», то старый писатель, то дряхлая, но по-прежнему кокетливая эстрадная певица. Но вот Валерий Кириллович поднялся на нетвердых ногах. Катя успела заметить, что ученик Фассбиндера неумеренно пил и быстро пьянел, несмотря на умоляющие гримасы своей жены-иностранки.

— Ну, ребят, а теперь давайте его любимое. Помянем деда, как он бы того хотел. Степ, давай. Вставай, бери бокал и…

Читай его любимое — ты знаешь что, — заявил режиссер.

Степан медленно поднялся. За столом Катя смотрела только на него. Злилась на себя за это, но ничего все равно не могла с собой поделать. Этот человек одновременно притягивал и отталкивал ее. Катя смотрела, как Лиза, нескромно прижавшаяся к своему жениху плечом, обращалась с ним напоказ как со своей собственностью. И Катя явственно ощущала в сердце какую-то занозу. Пока еще маленькую, но острую, вонзавшуюся все глубже и глубже. Этот парень, этот атлет, выкидывавший тошнотворные фокусы, избивавший в кровь своих товарищей, этот… Поступки его пугали, но сам он был чертовски привлекателен физически: рост, фигура, плечи, гордый поворот шеи, вот только взгляд… Кате все казалось, что они не договорили с этим человеком там, в лесу, о чем-то… Хотя какой мог быть у них разговор, когда он даже не глядел в ее сторону?

Степан налил себе в рюмку водки. Пил он мало. И ел тоже — в основном ковырял вилкой салаты и овощи, совсем не касаясь мясных и рыбных закусок, от которых ломился стол.

— Что ж, дед, желаем тебе доброй дороги туда. И покоя.

А о нас не беспокойся. Все у нас будет хорошо. Обещаем, — начал он так, словно покойник сидел за столом и собирался куда-то уезжать — далеко и надолго. Залпом выпил водку и…

С Богом, в дальнюю дорогу

Путь найдешь ты, слава Богу,

Светит месяц, ночь ясна.

Чарка выпита до дна.

Он читал «Похоронную» из «Песен Западных славян».

Голос его, хрипловатый и негромкий, одиноко звучал в тишине. Катя и не подозревала, что Пушкина можно читать вот так… «Пуля легче лихорадки. Волен умер ты, как жил…»

Оттого мой дух и ноет, что заместо чепрака

Кожей он твоей покроет мне вспотевшие бока.

Когда он кончил, секунд пять все хранили молчание.

— Да, вот что значит великая школа, — заметил подвыпивший, погрустневший старик сценарист. — Вот что значит порода. Мальчик талантливый, сниматься бы мог с такими данными.

Степана попросили читать еще, и он не стал ломаться.

Снова читал из «Песен» (Дмитрий потом пояснил Кате, что Кирилл Арсентьевич мечтал снять фильм по этим балладам Пушкина). Брат его читал хорошо известное всем со школьной скамьи стихотворение «Конь». Но как! У Кати сердце сжималось от тревоги, от печали, надвигалось что-то грозное, неумолимое, словно запахло в этой благополучной уютной даче дымом чужого пожарища: «Я слышу топот дальний, трубный звук и пенье стрел…» Она и не представляла, что в эти хрестоматийные стихи можно вложить столько всего своего, личного. Он запнулся, вроде бы позабыл последнюю строфу, но закончил, четко отделяя слово от слова, предложение от предложения.

— Славянство — боль наша… — Валерий Кириллович поднялся, пошатываясь. — Крик души нашей… Отец — мудрый человек, еще десять лет назад предупреждал, да мы слушать не хотели. Вот и получили. Получили после Империи, а? Развал, разруха, коррупция, война, бардак полнейший… Молчи, Магда! — прикрикнул он на свою жену, лепетавшую что-то по-немецки. — Что ты можешь понимать в нашей боли?

Что?!

Шумно заговорили о политике. Какое застолье, даже поминальное, сейчас без нее обходится? Потом подали горячее.

Молодежь точно стая птиц снялась со своего конца стола — начали менять приборы, накрывая чай. Катя поискала глазами Лизу — ведь та хотела с ней о чем-то посоветоваться. Но приятельница была целиком поглощена хозяйственными хлопотами. Она явно чувствовала себя своей в этой семье и еще из кожи вон лезла, чтобы завоевать расположение.

— Ну, Катя, понравилось вам в Степкиной учебке? Мне Сергей сейчас рассказывал про ваши приключения.

Она обернулась — позади стоял Дмитрий с блюдцем парниковой клубники в руке.

— На кухне у Маруси стибрил, угощайтесь. Вот самая спелая. Ну и понравилось?

— Очень не понравилось, — Катя прошла в гостиную, он последовал за ней. Эта комната была обставлена столь же старомодно и просто, как и все на этой старой даче: мебель темного дуба конца 50-х, кожаный диван, кресла у камина, выложенного кирпичом, на стенах — огромное количество фотографий. В основном разные эпизоды съемок базаровских фильмов и он сам то с режиссерским мегафоном в сдвинутом на ухо берете, то в киношной «люльке» вместе с оператором, то в обнимку с известными артистами, то за письменным столом с трубкой в зубах. Единственным экзотическим пятном в этой сумрачной комнате была облезлая медвежья шкура на полу. Катя полюбовалась на стеклянные медвежьи глаза, желтые клыки оскаленной пасти, кривые когти распяленных на паркете лап.

— Странный у вас брат, Дима, — сказала она задумчиво. — Вы так с ним похожи — словно одно лицо, и вместе с тем…

Например, стихи, что он сейчас читал, — здорово и вместе с тем как-то зловеще. Никогда не думала, что Пушкин может прозвучать вот так недобро: «Кожей он твоей покроет…»

Я никогда прежде не обращала внимания на конец этой баллады. Это ведь перевод Мериме?

— Да. Дед хотел фильм поставить, где соединялись бы мотивы «Гюзлы» и легенды, изложенной Мериме в «Локисе».

Он у нас просто бредил «Медвежьей свадьбой» — фильм такой был старинный, немой, в двадцатых, не видели?

Катя кивнула. В этот момент в гостиную, вращая колеса своего кресла руками, вплыла Анна Павловна.

— Дима, найди мне телефон, — приказала она скрипучим голосом. — Вечно трубку от меня прячут. Какая девушка милая! Кто это — что-то не помню.

Катю снова представили, на этот раз как «родственницу Андрея Константиновича». Она отметила, что Дмитрий называть ее на этот раз «женой Вадика» не стал.

— Вот Екатерина интересуется «Медвежьей свадьбой», бабушка. Побудьте с ней, пока я телефон найду, — шепнул он Кате.

— Божественный фильм. Культовый, как бы сейчас сказали. Малиновская играла… не помните ее? Сейчас никто не помнит. Звезда немого кино. Настоящая красавица была, я ее отлично помню. В двадцать седьмом мы встречались у Яншина, — старая актриса пожевала губами. — Я еще девчонкой была, только начинала сниматься, Протазанов меня приглашал, Ильинский Игоречек… Тогда все бредили этой «Свадьбой». Юра Завадский пробовался на роль, такой был баловень женщин… Хотели все сделать по-новому: мистика, эротика, человеко-зверь, любовь и страсть… В Пролеткульте насчет разрешения все хлопотали.

— Нашел, вот, — вернувшийся Дмитрий протянул старухе радиотелефон.

— Зачем мне он? Я никому не собиралась звонить в такой день. Лена хворает, Долорес в отъезде, а остальные… Сами пусть звонят, не дешевле их, чай, — старуха досадливо отмахнулась. — Телеграмму от Бертолуччи положите мне на стол.

Мне Лизочек потом переведет с итальянского. О чем это мы с вами говорили, девушка? Ах да, человеко-зверь, страсти…

У Мериме в «Локисе» ведь много недосказанного, правда?

Катя кивнула. Бормотание старухи напоминало стрекот цикады в траве.

— Он ведь о многом умолчал, о самом главном. «Медведь утащил графиню!» Ну вспоминаете? А чей сын был молодой граф: человека или медведя? Изнасиловал ли зверь похищенную женщину? Мериме умел подавать весь этот, как французы говорят «juir», под вуалью умышленной недосказанности. — Старуха затрясла головой. — Нынешние бы писуны и кинолабухи не постеснялись бы влепить в сценарий смачную сцену скотоложства!

— Бабушка! — Дмитрий усмехнулся. — Не пугайте гостей.

— Правдой, Дима, не испугаешь. У меня есть глаза.

И пока они еще глядят на этот свихнувшийся свет, они видят.

Все видят. «Медвежья свадьба» — бог мой, как давно это было! Взгляните, во-он над камином фотографии. Это мы в двадцать седьмом на съемочной площадке: Малиновская — звезда, Завадский, я — статисточка, никому не известная. Все изменилось, жизнь прошла, как песок сквозь пальцы, Кира вот умер, бросил меня, — старуха всхлипнула. — Скажите Марусе, чтобы принесла раунатин. И чаю с лимоном сюда, будьте добры.

Дмитрий повел Катю на веранду.

— Маразм крепчает, бабуля наша — увы… А ведь тоже была красавица. Видели в кино, наверное? Катя, я вот все спросить вас хотел, только не решался все. — Он внезапно уперся рукой в стену, преграждая ей путь. — Вам Лизка утром звонила, я ее просил. Вы намеренно не захотели со мной ехать?

Она пожала плечами.

— Совсем нет, почему? Так получилось. Сережка собирался с вашим братом дела обсуждать, и мы договори…

— Дела брата сейчас веду я, — Дмитрий придвинулся ближе. — Значит, просто так получилось. Катя?.. А Вадька надолго уехал?

— На две… на неделю всего.

— А с Сергеем вы давно дружите?

Катя тихонько отвела его руку. Надо было сделать это гораздо раньше, но он очень сильно был похож на брата…

— Анна Павловна снимки разглядывает — у нее хорошее зрение. А память помнит такой старый фильм, надо же. — Она пыталась отстраниться, но он снова уперся руками в стену, отгораживая ее.

— Она этой сказкой про медвежьего оборотня с детства нас со Степкой пугала. Но вы… мне не ответили.

— Сережу я с детства знаю. Он друг Вадима и мой:

— Можно, я вам завтра позвоню? — спросил он вроде бы без всякой связи с их предыдущей беседой, наклонила) к самым ее губам. Катя почувствовала запах алкоголя: молодец, видимо, набрался за столом, хотя по его виду это особо и не замечалось.

— Вот вы где. Катюш… помоги мне разложить мороженое, десерт накрывают. — Лиза вошла на веранду, оценила создавшуюся деликатную ситуацию и мигом пришла приятельнице на выручку. Дмитрий медленно опустил руки.

— Моя помощь вам, конечно, не потребуется? — спросил он.

— Ты там все переколотишь, как медведь. Идем, Катя.

На кухню Лиза, однако, приятельницу не повела. Они поднялись на второй этаж.

— Мне поминки эти, эти застолья и эта чертова дача вот где уже, ворчала Лиза шепотом, — когда мы со Степкой еще квартиру не снимали — тут жили. Ему тут нравится — лес, говорит, тишина, воздух. А мне так тут уже в прошлом году надоело! Рухлядь какая-то сплошная. Дед их все чудил, как истинный представитель творческой интеллигенции. То иконы собирал, то самовары, то сельскую старину — подковы, колеса, хомуты. Набил дом разной дрянью. Ни стиля, ни удобства. Дача эта, видно, Степке отойдет. У Валерия дом в Австрии — он сюда, видно, совсем уже не вернется, Димка тоже тут жить не будет, строит себе финский коттедж на Рублевке рядом с отцом. Кстати, она покосилась на Катю, — насчет Димочки не особенно заблуждайся.

— Я не заблуждаюсь. — Катя прошла к окну, открыла балконную дверь второй этаж дома опоясывала узкая терраса, — чтобы впустить в эту пыльную комнату воздух, задернула штору. — Холодное сердце наш Дима. Душа ледышка, ум трезвей некуда, а на уме одни деньги. А насчет женщин его вкусы, — Лиза поморщилась. — Исключительно оральный секс.

Вульгарно и грубо. Тут была история. У нас на пирушке познакомился он… моя приятельница — ты ее знаешь. Очень приличная девица, стильная, не урод, со средствами, ну и…

Она потом мне звонила вся в слезах — обошелся с ней как с самой последней проституткой. Она в шоке была. В общем, смотри сама. И не очень-то обольщайся.

— Нечего мне смотреть, — отрезала Катя.

— У них с моим это общее — неистовость в постели и… в общем, мало уважения к нам, мало нежности, одна только… — Лиза снова запнулась. — Они близнецы, друг другу очень близки. И порой мне кажется, для них в мире существует только эта их близость. На моего только Димка и может повлиять, только его он и слушает. И Димка Степку тоже любит. И это у него от сердца, меня не обманешь.

— Знаешь, Лиз, а ведь мы с Сережкой сегодня были в этой вашей знаменитой школе, — призналась Катя, кратко поведав подруге свои впечатления.

— Я там тоже несколько раз была. Мужики! Им все игра в казаки-разбойники нужна до седых волос. Что с них взять?

Деньги, конечно, кое-какие это моему приносит, но…

Может, это школа на него так влияет, а может… Я говорила: Степан очень изменился, стал какой-то другой. Мы вместе уже прилично, а сейчас иногда мне кажется, что это совершенно незнакомый мне человек.

Катя почувствовала: Лизиным излияниям надо дать толчок, иначе она так и будет причитать, ничего не рассказывая по существу.

— Может, ему просто нездоровится. У мужчин насморк случится — они уже не в духе, хандрят, на нас за что-то злятся. Ты говорила, он болел чем-то. Это серьезно?

Лиза помрачнела.

— Было серьезно, а сейчас… сейчас даже не знаю. Я об этом с тобой посоветоваться хотела. Понимаешь ли, он болел трихинеллезом. «Болезнь хищников» называется.

— Хищников? Что это? Первый раз слышу.

— Мерзость заразная. Симптомы поначалу вроде гриппа: лихорадка, температура под сорок. Врач говорил — он сначала в инфекционной лежал на Соколиной Горе, потом его отец в бывшую Кремлевку перевел, — так вот врач сказал: заразиться трихинеллезом в наше время все равно что какой-нибудь тропической бери-бери. А все из-за Степкиного выпендрежа. У него же, у нетрадиционника несчастного, все не как у нормальных людей.

Катя начала отчего-то слушать приятельницу очень внимательно.

— Год назад, — продолжала Лиза, — к Владимиру Кирилловичу в фирму их приезжали какие-то американские инвесторы. В фирме какие-то трудности начались с уплатой налогов — не могу сказать точно, но деньги им нужны были позарез. Ну, инвесторов этих тут ласкали, ублажали как могли.

Развлечения а-ля рус по полной программе. В конце повезли под Кострому куда-то на кабанов охотиться. Наняли вертолет, ну и… Мужики! Владимиру Кирилловичу здоровье не позволяет так куролесить, вот он всю организацию спихнул на Димку, и Степка мой тут подсуетился. Постреляли они там этих кабанов, лосей, вошли в раж — подавай охоту на медведя. Гостей удивить надо? Никакого косолапого, конечно, не сыскали, но… На стол к банкету привезли медвежье мясо, достали где-то у охотников, эту дрянь копченую. Украсили застолье, американцы поохали, но никто из гостей, слава богу, есть не стал. И только Степка со своей нетрадиционной пищей — рад стараться. Ну получил. Мясо медвежье оказалось зараженным трихинеллой — червь такой, у хищников в теле водится. Он его и подцепил. В больнице лежал, потом вроде ничего, а потом начались какие-то осложнения на центральную нервную систему. Перевели его на обследование в Институт мозга, томографию делали, лошадиными дозами гормоналы вливали, а потом…

— Что? — Катя смотрела на руки приятельницы: та судорожно сжимала пальцы.

— Потом вроде все нормализовалось. Курс лечения он прошел, выписали его и… Я не знаю, Катя, мне порой кажется, что он стал другой, изменился. Это же осложнение на мозг было, понимаешь? Они — Владимир Кириллович и Димка мне всего не рассказывают. Но я же… я от него ребенка хочу, понимаешь? Я должна знать, какие могут быть последствия и… — Лиза встала, отошла к окну. — С февраля месяца я Степку почти не вижу. Он все время в своей школе торчит.

А началось… не поверишь — из-за платья взбесился словно.

Стал вдруг настаивать, чтобы я свадебное платье купила у Мак-Куина, Помнишь был показ мод на станции «Маяковская»? Я вообще считаю, что этот Александер Мак-Куин бог знает во что дом Живанши превращает. Мне его стиль совершенно не нравится, а Степка…

— Что дурного в том, что он хотел подарить тебе платье? — Катя усмехнулась: ничего себе жалоба! Ей собираются подарить кусочек шелка стоимостью в две тысячи «зеленых», а она еще…

— Мы в бутик ходили — бог знает что там, — Лиза даже передернулась. Ни стиля, ни линий. Словно бомба в зоосаде разорвалась. Александер тогда со шкурами и кожами экспериментировал, платья в грязи вываливал, дохлую саранчу приклеивал. Клочья шерсти, рвань какая-то звериная. А Степка прямо очаровался всем этим. Стал настаивать, чтобы я в этом перед его семьей на свадьбе… Там мех и голое тело, понимаешь? Словно для шлюхи… Я сначала подумала, что он шутит. Но нет! Скандал мне закатил, какая-то дикая вспышка просто. И тогда я… я сказала Владимиру Кирилловичу — деньги все же большие. В общем, тут, в семье, разбирались.

В результате кредитку Степкину как-то там переоформили в банке: теперь, если он собирается деньги тратить, — ставят в известность отца или Димку.

— Он что, своими деньгами не распоряжается? — удивилась Катя.

— Распоряжается, но… В общем, отец и брат всегда в курсе, куда он деньги тратит и на что. А я… А теперь еще и свадьбу отложили. И я не знаю, как себя с ним вести. Он такой требовательный, такой… У него порой совершенно дикие фантазии, — Лиза запнулась. — Я не могу иногда дать то, что он хочет, а он злится… И совершенно со мной не считается.

Притащил меня в этот дом, к этим идиотским фотографиям, к этой рухляди, к этой дохлой медвежьей шкуре…

Катя чувствовала: приятельница ее что-то недоговаривает.

Очень многое недоговаривает. Она ведь хотела «посоветоваться». Так все-таки о чем?

— Я видела фото внизу, — сказала Катя осторожно. — Но это же всего лишь съемки старого немого фильма.

— Кто тебе про «Медвежью свадьбу» сказал? Степан? — Голос Лизы неожиданно зазвенел.

— Нет. Анна Павловна и Дима. Что ты так разволновалась, Лиза?

— Ничего! Старая ведьма. Единственное, наверное, что она еще помнит, глаза Лизы сверкнули. — В этой семейке, Катя, женщины либо мрут молодыми, либо на старости лет совершенно выживают из ума. Заметила, ее даже смерть мужа не тронула. Все чувства уже атрофировались. Только и помнит: «Медведь утащил графиню!», «О чем умолчал Мериме?» — Лиза передразнила старую актрису.

— Ну и о чем же умолчал Мериме?

Они вздрогнули. Степан бесшумно появился из-за шторы.

Видимо, он прошел через балкон и незапертую балконную дверь.

— Секретничаете? Хорошенькая тема для секретов. — Он приблизился к Лизе и приподнял ее лицо за подбородок. — Когда женщина возбуждается, это чувствуется на расстоянии.

Ну же… Моя злая Дюймовочка… Наверняка жалуется, что я с ней груб. Катя, а Вадим бывает с тобой по-настоящему грубым, а?

Катя поднялась с кресла. Если эти двое сейчас начнут выяснять отношения — лучше убраться.

— Димка внизу бродит как потерянный. Весь на взводе.

Обаяли его и бросили. Мы с братаном чувствуем настроение друг друга. Он обнял невесту и поцеловал ее в шею. — Потом пахнешь, Дюймовочка, я ж говорил — смени мыло…

И не надо вырываться, кожицу оцарапаешь. Не надо, не надо вырываться из моих медвежьих лап, — преодолевая сопротивление Лизы, он снова поцеловал ее — на этот раз в губы, — ферменты слюны… а на вкус ничего, приятно даже.

Кать, кстати, мой брат напился именно из-за тебя. И что будем делать, а? Он человечек вообще-то приятный. Во всех отношениях.

Катя терялась под его взглядом. После Лизиных рассказов, после увиденного в школе она чувствовала себя с Базаровым неспокойно. Хотелось, чтобы сюда наверх поднялся Мещерский.

— Ладно, девочки, мы с Димкой люди смирные и навязываться не привыкли. — Степан отпустил свою невесту. — Ну что смотрите? Я, между прочим, за вами. Внизу все уже в сборе, только вас ждут.

— Катюш, я за тобой, — в дверях появилась знакомая хрупкая фигурка желание Кати сбылось. — Степ, тебя к отцу просили зайти.

Мещерский озирался удивленно.

— Что это с вами?

— Ничего, — Катя направилась к двери. — Поздно уже, пора домой.

Однако, спустившись вниз, она поняла, что домой сейчас уехать не удастся. В доме вроде бы прибавилось гостей. Она узрела четверых весьма импозантных мужчин в отлично сшитых костюмах, оживленно беседовавших с Валерием Кирилловичем в гостиной. Мещерский тишком пояснил, что опоздавшие иностранцы, какие-то боснийские сербы, вроде бы сподвижники Радована Караджича — офицер высокого ранга и его сыновья. Якобы близкие друзья старших Базаровых.

У Кати сложилось впечатление, что иностранная эта делегация прибыла даже не столько на поминки по «патриарху», сколько на иное, менее траурное мероприятие.

И она не ошиблась. Не прошло и десяти минут, как почти все гости, подгоняемые Валерием Кирилловичем, рассредоточились по машинам. Оказывается, Степан приглашал всех поприсутствовать на Посвящении: несколько воспитанников его школы заканчивали обучение, и сегодня вечером им «присваивали диплом».

Стояла липкая, влажная, душная ночь. Где-то за Клязьмой рокотал гром. Долгожданная гроза приближалась. Поляна перед соснами была ярко освещена фарами припаркованных машин. К тому же перед самым жертвенником разложили два больших костра.

Церемония Посвящения уже шла полным ходом. Дюжие, освещенные красным светом пламени, обнаженные по пояс ученики школы, выстроившись в две шеренги и образовав нечто вроде живого коридора к жертвеннику, скандировали, точно солдаты на походе. Катя сначала плохо разбирала слова: «Сбросив с себя доспехи… Как боги неистовые бились…

Сильные, как медведи… Разили врагов направо и налево, молниям подобно…» Это походило на грозный гимн без музыки.

Она украдкой оглядела гостей. Валерий Кириллович, еле державшийся на ногах и опиравшийся на руку своей жены, что-то шепотом объяснял боснийским сербам. Те улыбались, одобрительно качали головой. Потом двое из них разделись до пояса и тоже встали в шеренгу. На груди их Катя заметила какую-то сложную татуировку. Мещерский тянул шею от любопытства, Лиза угрюмо смотрела на огонь. Среди молодежи не было только Ивана Базарова. Он опять отсутствовал.

Степан стоял сбоку от жертвенника: темная фигура на фоне леса. Затем он медленно приблизился к пню и… Наверное, в срезе его были выдолблены специальные углубления, потому что он вытащил финки, перевернул их и снова укрепил крест-накрест, только теперь остриями вверх.

— С богом, — сказал он и подал знак.

Посвящение оказалось весьма эффектным зрелищем, прямо языческим обрядом, как поначалу показалось Кате. Парни делали разбег, прыжок, сальто в воздухе, перемахивая через ножи. Все это было у них отработано подобно цирковому трюку. Затем они бежали к реке — всплески, гомон. Они переплывали Клязьму туда и обратно, возвращались мокрыми, запыхавшимися. Катя насчитала семь посвященных. Когда «крещение в воде» завершилось, Степан прошелся перед ними. Казалось, он с силой ударял каждого ученика ладонью в голую грудь; Катя вытянула шею, пригляделась получше, и по коже ее поползли мурашки: Базаров всаживал в каждого посвященного металлической значок с эмблемой школы.

Значок на длинной острой ножке-гвоздике, из тех, что крепятся на военные мундиры. Только у него эти гвоздики вдавливались прямо в кожу. Парни, однако, казалось, и не замечали ни боли, ни тонких струек крови, стекавших из ранок.

А потом полыхнула молния. Ударил гром, и хлынул сильнейший ливень. Костры потухли. Зрители побежали к машинам. В «Жигули» Мещерского сел Дмитрий. Вода текла с него ручьем.

— Ниагара прямо. С самого утра собиралась. Сереж, добрось меня до дачи, а то в дядькину колымагу эти югославы сели, хвалят взахлеб нашего русского медведя, — сказал он. — Я и не знал, что они приедут. Степка всегда что-нибудь отколет. Превратил поминки черт-те во что. Другого дня для своего балагана выбрать не мог! Катя, не отодвигайтесь от меня.

Видите, я и так делаю все возможное, чтобы не испачкать ваше красивое платье.

— Дим, как нам потом на шоссе выбраться? — спросил Мещерский, бросая в зеркальце мимолетный взгляд на него и Катю. — В темноте и по такой погоде я плохо ориентируюсь.

— Доедете до развилки, там будет указатель. Налево Половцево, а вам направо поворачивать. Проедете три километра и у поста ГАИ выскочите на магистраль.

— Половцево? — Катя вздрогнула. — Тут рядом Половцево?

Так вот почему ее весь день преследовало ощущение, что она видела места, что они проезжали!

— Можно через Раздольск проскочить, только это крюк надо делать, Дмитрий вылез из машины — они остановились у калитки. — До свидания. Спасибо, что приехали.

Катя… отец просил передать Андрею Константиновичу, что очень тронут. Он ему позвонит на днях.

Катя хотела было еще раз для вежливости осведомиться о самочувствии Владимира Кирилловича, так и не появившегося за столом, но Дмитрий уже захлопнул дверцу. И скрылся в пелене дождя.

— Ну и как впечатления дня? — На обратном пути Мещерский вел машину медленно и осторожно, видимо, утренний урок не прошел даром. — Устала?

— Хорошо, что дождь хлынул, разогнал всех, — Катя съежилась, втянула голову в плечи — сверкнула молния, бабахнул гром. — Ух ты, первая летняя гроза!

— А как тебе Посвящение?

— Знаешь, что они там декламировали себе под нос? — сказала она, медленно подбирая слова. — Сбросив с себя доспехи… и все такое. Это же Снорри Стурлуссон — «Круг Земной». Был такой скандинавский скальд, историограф. Это он о берсерках так. Мешанина у этого Степана какая-то странная получилась на этом Посвящении. Вроде бы «гей, славяне», сербы там, Караджич, кувырки через ножи и вдруг берсерки из саг… Берсерк — это ведь, кажется, «медвежья шкура» в одном из значений слова.

— Да ребятам просто хочется яркого, запоминающегося зрелища. Они действительно ничего ни от кого не скрывают.

Зрителей вон позвали, чтобы покрасоваться перед ними. Со значком в грудь — это, конечно, варварство. Кровавый жест.

Но Степка тут не оригинален. В элитных спецназах, говорят, именно так новичков крестят.

— Слыхала я, — Катя поморщилась. — Отчего мужчины так все это любят кровь, боль, драки? И вся эта странная обрядность… Берсерки оборотнями порой в сагах представлялись. Дрались как дикие звери, врагам в горло впивались, как…

Она внезапно умолкла. Смотрела на дождь, струившийся по стеклу. Мимо проплыл дорожный указатель: «Половцево — пять километров» — и белая стрела, указывавшая налево. Мещерский, как ему было сказано, повернул в противоположную сторону.

Глава 11

ОПЕРАЦИЯ «ЛЖЕДМИТРИЙ»

Оперативно-разыскная работа по делу об убийстве порой подобна плаванию по бурному морю. Волны накатывают одна за другой, не давая ни минуты передышки. Затем течение подхватывает утлый, кое-как сколоченный плот наших версий, предположений, случайностей, совпадений, удач и промахов, вздымает его на гребень самой высокой волны, и, когда уже кажется, что несется эта волна в нужном направлении, к долгожданному берегу, когда надеешься, что всем мытарствам вскоре наступит конец, на пути нежданно-негаданно вырастает риф. И об него сокрушается утлый плот наших надежд, и лишь жалкие обломки кораблекрушения плывут по воде.

За тринадцать лет работы в уголовном розыске Никита Колосов повидал и такие вот взлеты, и падения, и кораблекрушения, и накаты. В деле «брошенной пушки» с самого начала он готовился к тому, что работать будет сложно. И прогнозы его с лихвой оправдались. Не успела схлынуть волна коломенско-кавказских разборок, не успели подсчитать неутешительные результаты прощупывания Гусева-Крыши, как «убойный» отдел снова оказался на грани аврала. А дело заключалось вот в чем.

Версия причастности к убийству Антипова-Гранта михайловской ОПГ, с самого начала принятая прокуратурой и сыщиками за основной след по делу, проверялась с самых первых дней, тщательно, однако по началу без всякой спешки.

По этой версии работал Ренат Халилов и те, кто был у него на связи. Колосов в халиловские «разведки и контрразведки» не вмешивался. Знал: Ренат копит информацию. Когда пробьет урочный час, эта информация ляжет на стол сыщиков, отработанная и проверенная до мелочей.

Но сначала следовало принципиально решить один немаловажный вопрос. На последнем совещании оперативно-следственного штаба, созданного по делу Сладких, и прокуратура, и сыщики до хрипоты спорили о том, как же доказывать михайловцам их вину, если информация об участии в этом деле негласно подтвердится. Исполнитель заказа был мертв, в преступной цепочке зияла невосполнимая дыра.

В итоге напрашивался единственный приемлемый вариант доказывания: при задержании лидера ОПГ Михайлова и его сподвижников доказательственную базу следовало выстраивать подобно оперативному поиску — «от пушки». То есть брать за основу первоначальные данные о сделанном михайловцами заказе на оружие «кольт-спортер» и легализовать негласную оперативную информацию по этому факту.

Но все это, в свою очередь, привело бы к расшифровке тщательно законспирированного источника, внедренного в сеть подпольной торговли оружием. Строить доказательственную базу на показаниях конфидента негласного сотрудника — и тащить этого сотрудника в суд в качестве главного свидетеля по делу со стороны обвинения, многим, как в уголовном розыске, так и в прокуратуре, казалось ошибкой. Но выхода не было. Ставка была высока. Речь шла о раскрытии громкого дела, о котором вот уже несколько недель без устали трубили все средства массовой информации, упрекавшие правоохранительные органы в бессилии и неспособности поймать преступника.

В такой непростой ситуации само задержание лидера михайловской ОПГ не представлялось сыщикам таким уж сложным и невыполнимым делом. Ждали лишь подходящего случая, потому что…

Вот этот самый «случай» — из него надо было извлечь максимальную пользу по делу, — а так же другие вопросы Колосов не раз уже обсуждал с Халиловым. Он ценил его мнение.

Порой, правда, Ренат страдал излишним авантюризмом, но многие его советы и идеи стоили того, чтобы к ним прислушаться. Халилов, например, считал, что в сложившейся ситуации следовало на какой-то момент разделить дела Сладких и Гранта. Он настаивал на том, что лидер михайловцев Бриллиант Гоша должен любой ценой быть притянут к ответу хотя бы по первому эпизоду. Задерживать его Халилов предлагал на юбилее у Бэмса — вора в законе, только недавно вернувшегося из зоны. По данным Халилова, Бэмс собирал воровской бомонд в загородном ресторане «У дяди Сени», расположенном на Киевском шоссе неподалеку от Внукова.

Точная дата сбора была пока неизвестна, но конфидент Халилова из числа ресторанной обслуги держал, как говорится, руку на нужной кнопке. Халилов не сомневался в том, что Михайлов Бэмса непременно посетит. Их связывала дружба еще со времен давней воровской юности, к тому же они были равновелики по престижу. А равные в том мире, где вращались и Бэмс и Бриллиант Гоша, старались не выказывать друг к другу пренебрежения, потому что дурные манеры дорого обходились. Сгоряча Халилов предлагал поступить со всей этой воровской шайкой-лейкой, как, например, поступили бравые ростовские коллеги с воровским съездом в городишке Шахты. Однако Колосову никогда не нравился девиз некоторых не в меру ретивых стражей порядка: «Посадить не посадим урок, так хоть попугаем, хоть морду набьем».

С точки зрения объективной реальности и юриспруденции, и воровской бомонд, и Бэмс, и тем более умный осторожный Бриллиант Гоша внешне были перед законом чисты.

Как и в шахтинском деле при задержании у них вряд ли можно было бы обнаружить какие-то компрометирующие улики.

Это были старые лисы, и застать их врасплох «на хате» наивно было даже надеяться. Более того, сам Михайлов, интересовавший Колосова больше остальных, мало походил на расхожий тип крестного отца, насаждаемый в умах обывателя гангстерскими фильмами.

Бриллиант Гоша разменял уже пятый десяток, а это то время для мужчин, когда и душа и тело (даже самые воровские) жаждут покоя. Последняя его, шестая по счету, судимость была погашена. Внешне он вроде бы давным-давно завязал; у него имелся благоустроенный дом в деревеньке Храпово под Мытищами, жена, четвероногий друг — бульдог, недвижимость на Кипре, четыре автомобиля и даже некое подобие легального бизнеса — сеть ремонтных мастерских и станция техобслуживания. В формировании имиджа Бриллианта Гоши нельзя было выявить ни одной характерной черты, которыми так любят с избытком наделять своих героев-мафиози авторы криминальных романов. Никаких ночных оргий в саунах-джакузи, голых содержанок, кокаинового кайфа, классической музыки, услаждающей слух во время кровавых пыток конкурентов.

Бриллиант Гоша был худ, лыс, с виду скромен и тих, страдал хроническим катаром желудка и воспалением предстательной железы, пылко увлекался вегетарианством и йогой, по пятницам делал в своем меню разгрузку, плохо переносил женское общество, не терпел мата, любил игру в шашки и романсы под гитару на слова Есенина. Но самой главной страстью его жизни было накопление капитала. С деньгами он расставался туго и неохотно. Громких разборок с конкурентами он тоже не любил и прибегал к мокрухе крайне редко.

В принципе Игорь Сладких сам нарвался на неприятности. Тот дерзкий конфликт на улицах Раздольска с пьяными михайловцами, которых бывший депутат и его телохран скосили автоматной очередью, якобы защищая свою жизнь, дорого ему обошелся. Сладких по молодости лет и по глупости продемонстрировал недопустимую неуживчивость и безнаказанность, прикрытую депутатским мандатом. Он не учел одного: Бриллиант Гоша держал лидерство в преступном мире Подмосковья последние пятнадцать лет только одним: как никто, он умел хранить хорошую мину при самой плохой игре.

В принципе, рассуждали Колосов и Халилов, перебирая возможные мотивы поведения Михайлова в деле Сладких, все могло бы окончиться для бывшего депутата не столь плачевно, если бы он проявил гибкость и пришел бы к Бриллианту с повинной сразу после убийства его людей. Видимо, Бриллиант Гоша ждал такого шага. Выстрелы на улице прогремели в сентябре, прошло почти полгода, прежде чем Михайлов решил действовать круто. Пятьдесят лет жизни и пятнадцать, проведенные за решеткой, что-то да значат. Пожилые не так скоры на необдуманные поступки, как отмороженная молодежь. Но Сладких не оценил такого долготерпения. А свои в клане, видимо, в конце концов дожали осторожно Бриллианта. Возможно, в группировке назревал конфликт «непонимания». И ради сохранения спокойствия и своего влияния на наиболее радикально настроенные мстительные бандитские умы Бриллиант пошел на решительные действия: приговорил Сладких, скрепя сердце раскошелился на оплату заказа и сыскал исполнителя.

Поначалу, как и было запланировано, Ренат Халилов работал над прояснением основного вопроса во взаимоотношениях Гранта и михайловцев. Его интересовало, когда и где с киллером должны были расплатиться согласно уговору.

И самое главное — намеревались ли вообще это делать. Мотивом к устранению Гранта могла оказаться феноменальная жадность Михайлова: зачем выпускать из рук деньги, когда можно грохнуть того, кому должен?

Однако, по ходу работы, Халилов неожиданно переориентировал свои источники и на выяснение еще одной детали.

При очередной встрече он вдруг многозначительно сообщил начальнику отдела убийств:

— Знаешь, Никита, мы выяснили железно: Бриллиант Гоша никогда в глаза не видел Акулу. О том, что Грант и этот наркоман — кровные побратимы, он знает, такие слухи в их кагале не скроешь. Но они с Акулой никогда не встречались. Понимаешь? Ни-ко-гда.

У Рената — человека восточного — имелась излюбленная манера не договаривать фразу и наблюдать за реакцией собеседника: дошло до того или не дошло то, что он хотел в эту фразу вложить. Колосов знал этот фокус и отвечал тем, что хранил дипломатичное молчание. Халилов начал развивать свою идею:

— Ну, возьмем мы группу — ладно. Прокуратура, следователь настоят легализуем компру, потащим наших в суд — ладно. Но это ж все косвенные доки, Крестный! А с самим Гошей как работать? В камере на такого влиять — дохлый номер. Гошу вся тюрьма знает. Да и он калач тертый, все университеты прошел от нар до параши, — Халилов презрительно приподнял черную бровь. — Шум, гам, суета… Адвокаты, финты ушами, нервотрепка. Глухая молчанка с Гошиной стороны, охи-ахи со стороны прокуратуры: «дело разваливается», то, се…

— А ты что конкретно предлагаешь? — спросил Колосов.

— Я? Да упаси аллах, — тут Халилов коснулся православного креста, как всегда, видневшегося в вырезе его щегольского черного свитера, — мне учить вышестоящее начальство. Но я бы, Никита… я бы в отношении Гоши Бриллианта сыграл по сценарию Лжедмитрия. Помнишь, как в случае с голутвинскими братками?

Никита отлично помнил это дело. За него Халилов получил свою первую награду. И Лжедмитрия он этого помнил, но… Они тогда проспорили часа три. И постепенно Колосов перестал воспринимать халиловскую авантюру в штыки. Ренат был совершенно прав в том, что работать с таким опытным зеком, как Бриллиант Гоша, негласно уже после его задержания в условиях следственного изолятора было бессмысленно. То, что они хотели от него узнать в первую очередь причастен он или не причастен к убийству Гранта, — Михайлов вряд ли бы кому-нибудь открыл добровольно.

Халилов предлагал иной подход; сделать все, чтобы Михайлов разоткровенничался вынужденно. Его бы к этому просто принудили, и сделал бы такой наезд на Михайловского лидера, нежданно-негаданно вдруг оказавшегося в патовой ситуации, один-единственный человек — наркоман-отморозок, кровный брат убиенного Гранта, одержимый одним лишь яростным желанием мести за побратима — не кто иной, как Карпов-Акула, точнее Лжеакула, в роли которого бы выступил сам…

— Да ты пойми, Крестный, Михайлов Акулу никогда не видел, — настойчиво твердил Халилов. — Это что, для нас не повод для маневра?

Никита отлично понимал, куда он гнет — Лжедмитрий, подставное лицо, в роли которого хотелось выступить самом Ренату. Да, у этого парня был просто талант перевоплощения, но…

— Комар носа не подточит, Крестный, — горячился Халилов. — Пригласим, как тогда, гримера, обставим все в лучшем виде и… У меня руки чешутся на этого импотента! Давай провернем Лжедмитрия, а? Ну скажи, что мы теряем? Только дело надо так обставить, чтобы он дрогнул, побежал, чтобы от него сразу же отсеклась охрана, эти его воровские барбосы.

А уж один на один мы с ним так поговорим, так потолкуем…

«Потерять» в таком деле можно было многое: от нескольких килограммов, утраченных от нервного стресса, до жизни, однако Халилов, как никто, умел настаивать на своем. И настоял-таки. В любом случае для проверки Михайловской версии следовало что-то предпринимать: начальство настаивало на «активизации разыскной работы». И Колосов решил рискнуть.

Ждали юбилея Бэмса. Брать всю топ-компанию решено было демонстративно-устрашающе с максимальным шумом и громом. К штурму тихого загородного ресторанчика «У дяди Сени» привлекали бездну сил и средств: помимо сыщиков — ОМОН, спецбатальон ГАИ (на случай преследования), сотрудников прилегающих отделов милиции, линейные ОВД на железной дороге и охрану Внукова.

Колосов все эти дни оставался на работе допоздна: параллельно с операцией «Лжедмитрий» готовилась операция прикрытия источника, передававшего информацию из оружейного «подполья». И там надо было действовать так, чтобы комар носа не подточил.

И вот наконец сведения из ресторана поступили: Бэмс снял «Дядю Сеню» на весь вечер субботы 26 мая. Среди приглашенных числился и Михайлов — в меню ужина было немало наименований вегетарианских блюд, а на десерт подавалась любимая язвенником Гошей гурьевская каша. По плану «Лжедмитрий» весь шум и гром при штурме ресторана Бриллианта Гошу должен был задеть лишь косвенно напугать. Для лидера ОПГ готовился путь отхода. Его нельзя было задерживать ни в коем случае.

Хлебосольный Бэмс собирал гостей к восьми вечера. Все начали прибывать к точно назначенному времени. Михайлов приехал один из первых в сопровождении своих людей. Они с Бэмсом уединились в отдельном кабинете потолковать за жизнь, а потом перешли в общий зал. К девяти ресторан гудел, как потревоженный улей. Гости пили, ели, произносили тосты за волю, веселились, вспоминали былое.

Сигнал к штурму прозвучал в четверть одиннадцатого. И началось! ОМОН брал ресторан словно гнездо террористов-смертников. С грохотом вылетали стекла, завешанные жалюзи, в дверь лупили кувалдой. Но когда милиция ворвалась в зал и крутила руки всем оказывающим сопротивление, один из официантов быстро и незаметно выпустил Бэмса и Михайлова через дверь подсобки на темные задворки ресторана.

Михайлов, пригнувшись, добежал до своей машины. Он был один, без телохранителей, которые остались в зале, успокоенные ударами омоновских резиновых дубинок. Бриллиант плюхнулся за руль и нажал на газ. Не обошлось без маленькой нервотрепки. Километра три его преследовала какая-то чахлая гаишная «Волга» с хрипящим от старости мотором. Но он оторвался от погони. Так ему по крайней мере в тот миг казалось. Что ж…

В этом деле была тысяча и одна случайность. Все не предусмотришь. У Колосова голова шла кругом, когда он вспоминал, как они моделировали бесконечное число вариантов возможного поведения Михайлова «после ресторана». Он мог поехать куда угодно, и каждый его возможный маршрут следовало отработать, чтобы подготовить Бриллианту Гоше на этом маршруте нежданную встречу.

Варианты перебирались даже в последние минуты перед операцией, когда они сидели в кабинете на Никитском, превращенном в «гримерную», — над внешним видом Рената колдовал один из сыщиков, за плечами которого было пять лет работы в народном театре. Халилов особенно тревожился насчет препарата, закапанного в глаза. Для достоверности превращения спортсмена и атлета Халилова в законченного отмороженного наркомана следовало добиться сужения зрачков. Ренат вертелся перед зеркалом и то и дело повторял: «Ну и рожа!» Они ждали звонка, чтобы сесть в машину и ехать туда, куда скажут сотрудники, осуществлявшие скрытое наблюдение за Бриллиантом Гошей.

Они все рассчитали правильно: Михайлов, хотя формально он и был чист, не жаждал встречи с милицией и предпочел исчезнуть с места событий. Пройдет день-два, неделя, страсти поостынут. Гостей Бэмса, как это и бывало прежде, после соответствующей проверки выпустят, ну и… Беспокойные времена лучше пережидать где-нибудь у ласкового моря, на курорте, чем в камере СИЗО.

Бриллиант Гоша поступил одновременно просто и мудро.

Проехал до Внукова, потом развернулся и тихонько направился в сторону Москвы. Добравшись до Дорогомиловской заставы, оставил машину на платной стоянке. И ровно в полночь переступил порог Киевского вокзала. Мельком взглянул на табло. В половине первого с шестого пути отправлялся скорый поезд Москва — Брянск. Михайлов плотнее запахнул на себе плащ — несмотря на почти летнюю ночь, его отчего-то знобило — и подозвал носильщика. В ноль часов семь минут он уже подходил к девятому вагону — бывшему «С В». Носильщик рысью поспешал с билетами: Михайлов приобрел целое купе по двойному тарифу. Ровно в половине первого он уже устало следил из окна вагона за уплывающими назад огнями вокзальных фонарей. Его успокаивал мерный перестук колес. Он намеревался выйти в Калуге: поезд прибывал туда в пять утра. Оттуда позвонить по мобильному телефону в Москву адвокату — солидная контора, тьма сотрудников, — готовому включиться в дело с момента задержания любого из членов Михайловской группировки, — узнать положение дел.

А там уж…

По вагону прошел кондуктор, проверявший билеты. Михайлов попросил принести чаю. Спустя десять минут в дверь постучали. Чай, видимо, принесли. Михайлов дотянулся до двери и открыл защелку.

— Поставь на стол и дай чистое полотенце. — Он чувствовал выступившие на лысине пот и жир, ему не терпелось умыться. При проверке билетов он дал проводнику «полтинник» и поэтому надеялся на его расторопность и внимание и даже не смотрел в его сторону — устал, нервы были словно натянутая проволока, глаза закрывались сами собой. Нет, в пятьдесят три года такие хлопоты — это уже тяжело, это уже такая нагрузка на здоровье…

Темная фигура придвинулась. Михайлов удивленно повернул голову: сверху на него глянули яростные, совершенно, как ему показалось, безумные глаза с ненормально суженными зрачками. Они казались огромными и неподвижными на бескровно-бледном лице дюжего незнакомца.

— Ну, теперь-то, гнида, мы с тобой по-свойски тут потолкуем, — прошипел незнакомец. — Думаешь, если с моим братаном в кровавую подлянку сыграл, то и платить за него будет некому? Ош-шибаешься, голубь… Давно я за тобой, сука, хожу, ну! Руки на стол, быстро!!

Михайлов сглотнул ком в горле. Эти безумные глаза, это шипение, напоминающее шипение кобры перед броском…

Медленно он положил руки ладонями вниз на купейный столик. Прямо перед его лицом маячило в воздухе пистолетное дуло. Он видел, что пистолет с глушителем.

Халилов спрыгнул с подножки вагона на станции Калуга-Сортировочная в четверть пятого утра. Поезд, как ни странно, шел точно по расписанию. Скоро городской вокзал. По плану Михайлова должны были брать там — там уже дежурили сотрудники линейного отдела милиции. Что ж, сейчас взять Гошу им будет нетрудно.

Халилов достал из кармана куртки дамскую пудреницу, посмотрелся в зеркальце. Краем глаза увидел, как на него со злым недоумением смотрит станционный дворник: и что ж это делается-то, бугай бугаем, плечи, ручищи, грудь колесом, а… тьфу ты, прости господи!! Халилов вздохнул в утреннем свете грим выглядел непрезентабельно — сплошные пороки и шрамы жизни, но зато этой ночкой…

Он швырнул пудреницу в урну. Проверил в нагрудном кармане портативный диктофон — запись ночных дебатов с Бриллиантом Гошей дорого стоила, потом впервые за эти сумасшедшие пять часов выкурил сигаретку. Эх, жизнь наша… Пожалуй, инсценировка «Лжедмитрий — Лжеакула» прошла гладко, вот только с матом он переборщил. Во время прослушивания (ежели это легализуют) в суде придется чьим-то ушам крупно завянуть, но… Только не Михайловским. Он эту ночь с Акулой до смерти теперь не забудет. Халилов с наслаждением затянулся сигаретой и подмигнул злому дворнику:

— Отец, где у вас тут междугородний телефон? Нету, говоришь? Эх, да что ж вы тут как медведи прямо в лесу. А до центра города далече? Не мерил, ишь ты Ну ладно, а где тут у вас, отец, милиция местная?

Только к одиннадцати часам дня связь с Москвой была налажена. Местные сотрудники из отдела железнодорожной милиции добросили Халилова до городского вокзала. Там с почты он и дозвонился до Колосова.

— Жив-здоров, Крестный, — произнес он условленную фразу. — Как там наши дорогие друзья? Худо? Хорошо. А самый главный дружок? Еще хуже? Отличненько. А вы? Что так? А я не пустой — с подарочком.

Колосов на том конце что-то буркнул. Видимо, не расслышал. Связь, как это водится в междугородке, была дрянная, и Халилов хотел повториться, но…

— Ренат, возвращайся, — услышал он усталый и нерадостный Никитин голос. — Знаю, что ты мне скажешь. Уже знаю… Можешь не очень торопиться, выезжай как тебе удобно. Тут у нас шах и мат, понял?

Колосов вздохнул так, словно на него наваливался непосильный груз.

— Сегодня утром в Раздольске новый труп обнаружен. Не свежий, из ранее совершенных. Слышишь меня? И там то же самое, понял? Тот же самый почерк, так что… Я выезжаю туда, вернешься — звони мне по сотке. И — спасибо тебе за все.

Вроде бы поторопились мы ни к чему, а впрочем… Ладно, встретимся обсудим.

Халилов молча повесил трубку. Только сейчас он ощутил себя смертельно вымотавшимся.

Глава 12

ПОХОРОННАЯ КОМАНДА

Они сидели друг против друга — Колосов и Катя — в тесном обшарпанном кабинете отдела розыска Раздольского ОВД. За окном, укрепленным решеткой, синели сумерки.

В открытую форточку уплывали клубы сигаретного дыма.

Когда Катя вошла, ей чуть плохо не стало — Колосов дымил, как паровозная труба. С улицы в кабинет доносились самые различные звуки: гомон привокзального рынка, гудки электричек на станции, шаги редких прохожих, торопящихся домой. За стеной в соседнем кабинете мурлыкало радио: «Европа-плюс», Стинг.

«Отчего это оперы предпочитают именно Стинга? — размышляла Катя. — А еще Колю Расторгуева, и совсем не любят „Иванушек“ и „Муммий Тролля“. „Утекай“ им не нравится, а вот „Комбата“ они готовы слушать ночь напролет!

Сколько бы я их ни наблюдала — почти везде такая картина».

Как известно, глупые мысли настырно лезут в наши головы в двух случаях: либо когда эти самые головы совершенно пусты, либо когда мозги перегрелись от непосильного напряжения. Катя не знала, какой случай — ее.

Закипел чайник, Никита выдернул шнур из розетки и заварил чай прямо в чашки. Потом полез под стол, достал початую бутылку коньяка. Катя испуганно замахала руками, выдернула свою чашку. Он добавил градусов только себе. Весьма солидную порцию. Катя в который раз с тоской оглянула кабинет. Последние двое суток эта облезлая, кое-как отремонтированная берлога стала для начальника отдела убийств и общежитием, и штабом. Колосов прибыл в Раздольск в воскресенье, как только стало известно о фактах, которые обсуждали сейчас не только здесь в ОВД, но и в Главке, и в прокуратуре области.

О новых обстоятельствах раздольского дела Кате утром в понедельник сообщил ее собственный начальник, едва она переступила порог кабинета. Но прошло еще бог знает сколько времени, прежде чем они с телегруппой двинулись по горячему следу: пока выбили дополнительную норму бензина для машины, пока доехали. Телевизионщики сразу же ринулись на место происшествия в надежде отснять кадры прямо в центре событий. Катя же поступила по-другому: обосновалась в отделе. Здесь в дружеских неофициальных беседах с местными сотрудниками, как она считала, можно было почерпнуть гораздо больше полезной информации. А место происшествия никуда не убежит. Тем более что трупа там уже нет, выкопали труп, отвезли в морг и…

— Никита, на крутых это не похоже. Совершенно. Это же просто какая-то патологическая дикость. Тебе не кажется, что у нас появился новый серийник?

Колосов услышал от нее этот наивный вопрос, едва только она вошла. Катя весь день терпеливо караулила в отделе, когда к начальнику отдела убийств можно будет подступиться, даже в Москву с телегруппой возвращаться отказалась, несмотря на то что время близилось к вечеру. Потом Колосов убедился, что этот нарочитый «наивняк» — фикция чистейшей воды. «На крутых это не похоже…» Господи ты боже мой!

Отчего ты, господи, так немилостив к оперативному составу?!

Ну отчего позволяешь яйцам куриц учить? Отчего не посылаешь нужных догадок, необходимой по делу информации вовремя? Обходишься со взрослыми мужиками как со слепыми щенками — кружишь их в кромешной тьме, путаешь следы, юлишь? Колосов мрачно уставился в стол, коньяк действовал: его повело. Вот и чудненько — надо расслабиться. Не то, в натуре, в дурдом загремишь от таких открытий. Его спор с господом богом становился все жарче, выражения все крепче.

И странное дело — на душе моментально полегчало. Все же дагестанский три звездочки, а еще лучше четыре или пять — превосходное лекарство от стресса.

Итак, сумасшедшая авантюрная Михайловская эпопея окончилась практически ничем. Это не был провал операции, но… честно говоря, и городить огород не следовало. Колосов со скрежетом зубовным вспоминал весь этот напрасный «шум и гром» — разнос «Дяди Сени», бешеную гонку по Москве, когда «наружка» доложила о том, что Михайлов направляется к Киевскому вокзалу, и надо было срочно доставить Халилова на нужный поезд. Свежа еще была в памяти и тревожная ночь, когда весь «убойный» отдел сидел точно на мине с часовым механизмом — ждал вестей. Халилов, конечно, сотрудник опытный, бывалый, но и Бриллиант Гоша тоже не промах. Неизвестно было, вооружен он или нет. Как поведет себя в ситуации, когда на него начнется наезд. Ведь схлопотать пулю в темном купе от такого вот оголтелого типа — озлобленного, загнанного страхом в угол, — проще пареной репы.

Самое обидное заключалось в том, что весь этот авантюрный «Лжедмитрий», вся эта широкомасштабная и хитроумная операция прикрытия Халилова вообще бы не понадобилась, если бы только они…

Оперативная работа не терпит суеты и спешки. Так внушали Колосову в зеленой юности опытные коллеги. Он сам с годами вбивал этот нехитрый тезис в голову новичков: повторение — мать учения, но… Поспешили… Да уж, с «Лжедмитрием» этим они явно поспешили. Если бы, например, операцию назначили не на субботу, а на воскресенье, все бы вообще в конечном счете переиграли. Не растратили бы столько сил, нервов, средств. Не растратили бы вхолостую, потому что ответ на главный вопрос, ради чего, собственно, и затевалась вся эта широкомасштабная операция — причастна ли Михайловская группировка к убийству Гранта, — уже был в принципе решен! Ответ на этот вопрос уже лежал в кармане самого обычного участкового по фамилии Сидоров в виде традиционного «протокола опроса» двух новоявленных свидетелей.

Когда Халилов наконец-то дозвонился из Калуги, Колосов уже знал, что Ренат ему скажет. Вечером Халилов приехал в Раздольск лично, когда там как раз шла эксгумация трупа — на месте работал целый десант: следователь прокуратуры области, бригада судмедэкспертов, криминалисты отдела специальных исследований, местные сотрудники, осуществлявшие проческу прилегающей местности. Ренат въехал в ситуацию моментально и не скрывал разочарования, ибо новости, добытые им с таким трудом, явно опоздали.

Колосов слушал его доклад.

— Поначалу все пошло у нас туго. Крестный, конфликтно, как мы и планировали, — делился впечатлениями Халилов. — Пленочку прослушаешь поймешь, кстати, не забудь продублировать, а то в прокуратуре вопросов потом не оберешься. В то, что я — это не я, а Акула-Карпов, Бриллиант поверил сразу. Даже убеждать особо не пришлось спецметодами. Вообще я все с ним провел чисто-благородно, никакого там пошлого рукоприкладства, чтобы не создавать калужским коллегам лишних неприятностей на суде, — мол, били менты при задержании и все такое… Сунул я ему культурненько ствол в зубы. Следов — ноль. Ну синячишка, возможно, у него на спине — а больше ничего, хоть освидетельствуй его тысячу экспертиз, — усмехнулся Халилов. — А он с ходу начал меня уговаривать, убеждать. Он умный, пес такой, и нервы у него крепкие. Даже в такой ситуации — видел же, что я наркоман, то и дело на истерику срываюсь, руки у меня ходуном ходят, вот-вот контроль над собой утрачу, — но даже в такой ситуации, Крестный, он говорил со мной как добрый папаша с ненормальным сыном — тихо, рассудительно, насколько это было возможно в его положении. Пленку прослушаешь — убедишься. Ну а я, как и договаривались, мало-помалу давал себя убедить. Начал поддаваться на уговоры, поплыл, в общем, отказался от плана мести, — тут Ренат снова усмехнулся. — Часа два мы так с ним балаболили. Гранта, Крестный, судя по его словам и даже не по словам — по интонации, по реакции на мои угрозы, по силе его убеждения, вряд ли они убрали. Михайлов искренне недоумевал, понимаешь? Трусил, пытался уверить меня в своей непричастности к смерти моего «побратима», старался не терять лица, не унижаться, но внутренне он сам недоумевал. И я это почувствовал, понимаешь? Ты мою интуицию знаешь, насобачился я с такими работать, настраиваюсь на нужную волну и… Михайлов, знаешь ли, даже не клялся в том, что они не убивали Гранта, — понимал, в той ситуации я б ни одной его клятве не поверил. Нет, он словно сам с собой размышлял. Просил меня подумать своей головой, не делать резких движений.

А насчет Сладких… Что ж, по этому поводу он мне почти сразу предложил выплатить остаток денег как «законному наследнику Антипова». Все напирал на то, что он «держит свое честное слово». Записано все это на пленочку, не остертится теперь. Я эту тему, как мы и договаривались, со всех сторон обсуждал, заставлял его повторяться. Это чтоб на суде никаких уж неверных истолкований смысла сказанного не возникало. Мы с Бриллиантом Гошей даже о встрече условились, когда он мне должен был деньги отдать. Вряд ли, конечно, сам понимаешь, это наше деловое рандеву состоялось бы…

Колосов слушал «отчет о проделанной работе», и у него язык не поворачивался сообщить Ренату о том, что разгадка их главной тайны была получена другим гораздо раньше и с наименьшей затратой сил и нервов. Но правды не скроешь.

И когда Халилов узнал — только плюнул с досады: «Ч-черт!

Нет бы на день раньше этих недоумков задержали!»

Своевременность и логика развития событий — вот чего всегда жаждал Колосов в своей работе. Вот чего с таким упорством просил у господа бога. И чего почти никогда не получал. Действительно, логики в этих самых «вновь открывшихся обстоятельствах» по раздольскому делу не наблюдалось ни малейшей. Ну кто, скажите, в наши аховые времена заботится насчет похорон мертвеца, случайно найденного на дороге?!

Кто? Только дефективный какой-нибудь, кому делать больше совершенно нечего!

Два новых фигуранта и были с явным приветом. Основательно трехнутые. Костик Листов — даун. Так у него черным по белому в справке, выданной раздольским психдиспансером, и значилось. Его младший брат Леня — Лелик вообще имбецил. Жили братья Листовы в многодетной семье в заводском районе Раздольска на попечении мамаши-алкоголички и отчима-инвалида. Жили плохо, едва-едва с голоду не помирали: мать все деньги — и свою зарплату, трудилась она дворником в бойлерной, и нищенские пособия — регулярно пропивала. Братья Листовы соответственно восемнадцати и пятнадцати лет болтались с утра до вечера по всему городу и его окрестностям. То бутылки собирали на станции, то за символическую плату подметали тротуар перед коммерческими палатками, то по электричкам ходили — клянчили. Жить-то надо, пить, есть и даунам-имбецилам.

Колосов хорошо помнил ретивого участкового Сидорова, крепко зацепившего этих двух юродивых на прямой улике.

Сам ведь ему поручил полторы недели назад добросовестно проверить версию пропавших без вести Андрея Яковенко и алкаша Соленого! Сидоров, что называется, и засучил рукава.

И ему-то и выпала удача. Точнее… Господи, какая же это удача — найти мертвое тело, объявить всем — родственникам, друзьям человека, пропавшего без вести, — не надейтесь, мол, все, баста, нет его уже в живых. Эх, лейтенант, лейтенант, вот и кончился весь твой «спецназ» в неполные двадцать четыре года. Нашли тело твое бездыханным, извлекли из сырой земли… Кто знал, что все случится именно так? Так нелепо, дико, страшно?

Участковый Сидоров, как все молоденькие и упрямые службисты, только-только произведенные из младшего комсостава в средний, подошел к задаче, поставленной перед ним «начальством из Главка», со всей серьезностью. Он начал свой личный сыск с того, что связался с отделом по без вести пропавшим и получил оттуда подробнейшую ориентировку с описанием примет Яковенко. Вызубрил наизусть все признаки: во что предположительно тот мог быть одет, какие вещи имел при себе. В перечне вещей значились приметные часы — Яковенко, по словам сослуживцев и родных, никогда с ними не расставался: наградные, «Командирские», полученные за операцию по освобождению автобуса с заложниками в Пятигорске.

Целую неделю Сидоров старательно обходил окрестности Мебельного поселка, где проживала бывшая супруга Яковенко. Беседовал с людьми. Посещал местную школу, разговаривал с учениками, учителями. По вечерам дежурил на станции, показывая торговцам коммерческих ларьков фотографию Яковенко. Расспрашивал, наводил справки и вот… Однажды вечером вдруг увидел эти самые приметные часы — циферблат белого металла, российская государственная символика, надпись «МВД РОССИИ» — на руке… азербайджанца Ахмеда, державшего на вокзале Раздольска «духан» — сосиски, шашлык, пиво, толма в капустных листьях. Все это продавалось в пластмассовом вагончике, где пара-тройка летних столиков и колченогих стульев, кофеварка да гриль.

Ахмед почти сразу же указал участковому на братьев Листовых. Их звали на станции Полторыизвилины. Однажды вечером где-то в конце апреля, по словам Ахмеда, Полторыизвилины приплелись к вагончику и попросили «пивца и чего-нибудь пожрать горяченького». Ахмед потребовал деньги вперед. И тогда Костик-даун протянул ему вот эти самые часы.

«Шайтан попутал, начальник, клянусь тэбэ. Ведь больно хороша, редкая», — убеждал Ахмед участкового Сидорова, гулко стуча себя в пухлую грудь кулаком, поросшим черной шерстью. «Нэ спросил Палтарыизвилины, где вещь они взяли.

Есть мальцы хотели уй-юй-юй как, как волчата голодные.

Дал им за часы сосисок, мяса, пива», — вспоминал он.

Участковый Сидоров, молодой и рьяный, не стал с бухты-барахты информировать вышестоящее начальство, а решил довести сначала личный сыск до конца. К Листовым на квартиру он зашел этим же вечером. Впоследствии он рассказывал Колосову так:

— Мамочка моя печальная, Никита Михалыч, ну и хата там у них! Я вошел, ей-богу, подумал сначала канализацию прорвало: вонь несусветная, вой какой-то, шум, визг. Мамаша вдрызг пьяная в комнате в лежку, папаша, или отчим-инвалид… Знаете, чем этот ханыга, оказывается, на жизнь зарабатывает? Котов кастрирует! Я чуть не обалдел. Ему со всего района приносят. Берет он с владельцев в два раза дешевше, чем ветеринарная клиника, ну и оперирует их в ванной. Котов, этих евнухов, у него там в квартире тьма-тьмущая. Некоторых хозяева еще не забрали, некоторые от боли бесятся — по стенам сигают. В прихожей на полу вместе с этой живностью ребятишки мал мала меньше ползают. У Листовой-то их шестеро, и все от разных мужей. Да ее и этого живоглота прав давно пора лишить родительских! Костик и Лелик — старшие, не было их, когда я пришел. Потом заявились. Ну сначала виляли. У этих, с отклонениями, порой вообще не поймешь, где явь, где грезы дурдома. Поднажал я, они очухались маленько и начали связно рассказывать. Ну я их сразу в отдел, задержали мы их по 122-й, прокуратуру поставили в известность и…

Братья Листовы поведали сотрудникам милиции совершенно дикую историю. Где-то в конце апреля шли они по лесной тропинке, соединяющей Мебельный поселок с железнодорожной станцией. «Куда шли, зачем?» — спрашивали их.

«На Мебельный молочная лавка по четвергам приезжает, а это как раз в четверг было. Мы теткам бидоны помогаем сгружать, потом тару пустую грузим. В прошлом году работали так и в этом…»

Шли братья по дороге, шли, вдруг видят, среди бела дня лежит на поваленной березе, что у самой обочины, мужик.

«То есть как лежит?» — уточняли сотрудники милиции. «А так, горячились Полторыизвилины. — Вывернувшись, будто тошнит его, вот он через ствол и перегнулся. Подошли мы ближе, а мужик не шевелится ни фига. И кровищи там!»

Труп Яковенко — «мужика с часами» — братья-психи нашли, по их словам, в весьма странной позе — «словно напоказ выставленным на поваленной березе». Внимание зоркого Костика привлекла валявшаяся неподалеку спортивная сумка, там оказались две бутылки шампанского и коробка конфет. Мертвеца Костик-даун, по его словам, ни капельки не испугался. «Он же не шевелится, дядь, вы че? — удивлялся Костик. — А кровищу мы видели, у нас в ванной Семеныч, когда мамка пьяна, ее с котов спускает. Красная она, и все… кровь-то…»

На руке мертвеца, свесившейся вниз, Лелик-имбецил узрел «те самые часы», кинулся было снимать. Но брат удержал: нельзя, чужое. Дело в том, что, как все умственно отсталые, братья Листовы в детстве были склонны к воровству, но мать-пьяница вылечила их — порола ремнем, едва только на сыновей поступали жалобы от соседей. Напугала на всю жизнь: чужое брать нельзя.

«А мы вещи возьмем, а мужика в землю спрячем, — предложил сообразительный Лелик. — Никто его не найдет.

Никто не увидит». Братья обобрали труп, затем сняли его с березы и волоком потащили в кусты. «Там овраг, обвалившийся окоп, — рассказывал Колосову участковый Сидоров. — Они его туда и сбросили, сами спустились и начали руками могилу рыть. Там сырая глина, ручей, в общем, закопали они Яковенко. Лужу крови у березы прикрыли дерном, ветками, землей. Идиоты-идиоты, а сообразили. А вещи — сумку, продукты, его бумажник и часы себе забрали». Насчет ран, имевшихся на трупе, Листовы ничего конкретного сообщить не могли, кроме: «Голова у него во все стороны моталась, точно на нитке».

Более шести часов непрерывных бесед и уговоров потребовалось для того, что Листовы вспомнили точное место. От Мебельного до станции всего три километра, но через лес столько тропинок натоптано, что и не сосчитать, ищи эту поваленную березу! Во время следственного эксперимента найти этот ориентир посчастливилось опять же удачливому Сидорову.

Колосов прибыл из Главка на место в воскресенье около трех часов, к тому времени захоронение в овраге уже вскрыли. Начался детальный осмотр трупа. В импровизированной лесной могиле действительно находилось тело Яковенко.

Труп пролежал в земле больше месяца. Но лицо еще можно было узнать. Эксперт сообщил, что могилу, видимо, «подрыли лесные животные». «Скорее всего барсук, сволочь, орудовал. Видны многочисленные покусы на теле. Ну а по поводу причины смерти Яковенко… Согласно первоначальным данным, как и в случае Антипова, механическая травма — перелом шейных позвонков».

Колосов поинтересовался насчет раны на горле.

— Ткани сильно повреждены, рана вроде имеется, но я же сказал, возможно, это животные… Проведем экспертизу — выясним точнее, патологоанатом не хотел гадать.

Его коллеги из отдела специальных исследований взяли пробы почвы возле березы, в овраге, на месте захоронения и изъяли всю одежду убитого. Показания Листовых следовало проверить детальнейшим образом.

В тот день Колосов остался ночевать в районе. Утром имел массу поучительнейших встреч, бесед и консультаций. Беседовал с бывшей женой Яковенко, пришедшей в морг опознавать тело, лично допрашивал Полторыизвилины, разговаривал с родителями Яковенко, приехавшими в Раздольск, а также с его сослуживцами по «Сирене».

Их приехало пять человек. Молча вошли в этот его взятый напрокат кабинет, молча сели.

— Майор, ты вот что, — начал один, вероятно, старший. — Мы все понимаем. Ты только найди его, найди эту сволочь.

Андрей, — голос его осекся. — Андрюха вместе с нами Карабах прошел, Чечню — почти ни единой царапины, награды имел, а тут… Ты найди его, майор. И все. Если улик там каких не хватит — черт с ними. Ты нам только скажи его имя. Этого будет вполне достаточно.

А потом, уже под вечер, среди всей этой новой неразберихи Колосов увидел Катю. Она стояла у пыльного окна дежурки и смотрела на беспрестанно подъезжающие к отделу машины: куратор областной прокуратуры, начальство из Главка, представитель городской администрации. Третье убийство в этом тихом дачном районе — шутка ли! Раздольск постепенно превращался в «горячую точку» на карте Подмосковья.

Катя пришла к нему не сразу, а ведь он ждал ее, неужели она не догадывалась?! Часы показывали половину восьмого вечера. Колосов чувствовал себя наподобие банного полотенца, которое выжали досуха, а затем швырнули в корзину с грязным бельем. Катя просочилась в кабинет тихонечко, села на стул в углу, пригорюнилась — ни дать ни взять Аленушка с картины Васнецова.

— Ты был абсолютно прав, Никит, — сказала она, подавив тяжкий вздох. И верно: что-то в этом деле не так. Только это самое не так, как выяснилось, началось не с убийства Антипова, а гораздо раньше Правда? — И задала свой наивный вопрос. — На крутых это не похоже, не кажется ли тебе…

Колосов видел: ответа ей не требуется, но все же огрызнулся.

— Подбираешь уже заголовок для статейки пострашнее?

Кстати, по делу Сладких можешь уже обращаться в областную прокуратуру. Его дело выделено в отдельное производство, мы все материалы туда передаем.

— Касьянову передаете? Знаю. Я уже с ним сегодня созвонилась, договорилась об интервью.

— Оперативно работаешь, — он усмехнулся, — в отличие от меня.

— Брось, Никит. Не переживай. Что ты мог сделать? Ведь ты даже не был уверен, что Яковенко убит. Это его друзья приезжали, сослуживцы?

Он кивнул. Катя снова тяжко вздохнула и сообщила:

— Мне этот Сидоров всю свою разыскную эпопею выложил. Когда все кончится, я по нему отдельный очерк напишу для «Подмосковья». Гордый он до невозможности, важный.

Клянется, что и убийцу самолично найдет. — Катя украдкой взглянула на мрачного, как туча, начальника «убойного». — Никого, мол, этому сельскому детективу в помощь не потребуется. Он мне про Листовых рассказывал… Ведь они на продукты сначала позарились — вино, конфеты. Видимо, Яковенко все это купил и поехал к бывшей жене. Может быть, тосковал, хотел отношения наладить… Никит, а ты с этими мальчишками говорил?

Он снова молча кивнул.

— Значит, версия об их причастности к убийствам у вас сразу же напрочь отпала? А почему? Их же двое, они психи ненормальные и…

— Кать, Яковенко разряд по боксу имел, разряд по тейквондо. Ты же знаешь, где он служил, в каком подразделении. А эти два сопляка юродивых… Сотня бы таких с ним не справилась. И Грант, и Яковенко были здоровые, бывалые, тренированные, осторожные. С ними, Катя, мог справиться только равный. Равный по силе.

— А можно, я сама на Листовых взгляну?

— Валяй. Малолетку мы выпустили, а старший пока сидит внизу. За Леликом отчим приходил.

— Это который котов… уродует? — Катя запнулась.

— Обстановочка у них дома та еще. Полюбопытствовать не желаешь? Что так? Нащелкала бы снимков для своих иллюстрированных изданий, попугала бы обывателей, заголовочек бы поярче тиснула: «Кастрация в унитазе» и.

— Никит, тебе не стоит столько пить, — сухо оборвала его Катя.

Он и ухом не повел. Взболтнул коньяк, снова долил себе в чай солидную порцию.

— Может, все-таки соизволишь проводить меня в ИВС к этому Листову? напомнила она. — А то поздно уже.

Изолятор временного содержания помещался в полуподвале за дежурной частью. Туда вела крутая лестница, освещенная тусклой лампочкой. Катя на своих каблуках спускалась медленно и осторожно. Но в конце лестницы все же споткнулась и судорожно схватила Колосова за плечо. Он бережно довел ее до железной двери изолятора, нажал звонок.

— Если ты, Катерина Сергеевна, касаешься мужчины, то хоть делай это с соответствующим выражением лица, чтоб мужик себя мужиком чувствовал, а не дверным косяком, — заявил он.

— Прости, я нечаянно… Если тебе некогда, то ты просто оставь меня тут, скажи дежурному, что разрешаешь мне побеседовать с Листовым.

— Психа мы, значит, не боимся? Похвально. Храбрей льва вы, Катерина Сергеевна. — Колосов кивнул дежурному, распахнувшему дверь. — Костю нашего давай в следственный.

Не спит он еще?

— Спит — разбудим, — дежурный зашагал вдоль ряда камер. Открыл в одной окошечко «кормушки», заглянул. — Листов, на выход!

Пока он выводил задержанного, они прошли в тесный следственный кабинет. Катя устроилась за столом, Колосов встал у окна, скрестив на груди руки. Катя чувствовала на себе его взгляд.

— Свежие впечатления для статьи нужны?

— Нужны, — она не собиралась спорить: Никита был в каком-то раздраженно-агрессивном состоянии — еще бы, столько коньяка в себя влить! И ей это не нравилось.

Костик Листов вошел в кабинет, щурясь от яркого света, зевая и бесстыдно почесываясь во всех интимных местах. Выглядел он гораздо моложе своих лет: непомерно большая стриженая голова, щуплое тельце, руки с грязнейшими обломанными ногтями. С подследственными, подобными Листову, Катя уже встречалась. Имбецилы, дауны, шизоиды, психопаты и истерики — обычный контингент уголовных дел.

Она делила для себя эту публику на две категории: тихие психи и строптивые. К каждому требовался свой особый подход.

Костик-даун плюхнулся на привинченный к полу табурет, по-обезьяньи поскреб живот, под мышкой и сладко зевнул.

— Я спать хочу, — сообщил он словно великую новость. — А Ленька мой где?

— Дома уже твой братик, — Катя дружелюбно улыбнулась. — Его отпустили, Костя, тебя тоже скоро отпустят — выяснят вот только все, и иди себе.

— Хорошо.

— Тебе нужно что-нибудь? Из вещей, еды? Твои близкие придут — мы передадим твою просьбу.

— Придут? Ни фига подобного, — Костик снова зевнул. — Я спать хочу.

— Успеешь, выспишься, — Колосов присел на подоконник. — Сосредоточься и отвечай на вопросы.

— Я тебя вот о чем хочу спросить, Костя, — Катя секунду подумала. — Вы часто с братом ходили той дорогой на Мебельный? Только по четвергам, когда молоко привозили, или и в другие дни?

— Да. По четвергам. Сразу перед пятницей после среды, — похвалился Костик знаниями.

— Весной, летом, да?

— Весной, летом, зимой снег.

— И волки в лесу, — хмыкнул Колосов.

— Никита Михалыч, помолчи. — Он удивленно глянул: надо же, схлопотал! А в Половцево, в Уваровку вы с братом не ходили, Костя?

— Туда на автобусе надо. Денег нет. Пехом иногда, редко.

— Значит, бывали в тех местах. А никого дорогой не встречали? Ребят, взрослых с собаками, например?

— Собаки на цепи должны быть, — назидательно заметил Костик. — Мамка так говорит. Отчим один раз кобеля приволок, так она потом орала: у нас не зверинец, а квартира!

Катя вспомнила котов. М-да-а, квартирка, живодерня скорей. Дурная наследственность. Благо еще Костик этот производит впечатление тихого психа: не противоречит, на вопросы отвечает, не замыкается.

— Не встречали вы, значит, в лесу людей с собаками?

— Не встречали.

— И вас никто никогда в лесу не пугал, не обижал?

— Серый волк там не глодал ли Красной Шапочки? — снова влез Колосов. Катерина Сергеевна, о чем ты его спрашиваешь?

— Никто не обижал? — продолжала настойчиво допытываться Катя.

— Меня не обидишь, — заявил вдруг Листов. — Если что, мы с братаном и сдачи дадим. Видишь, какие мускулы? — Он продемонстрировал Кате тощую цыплячью переднюю конечность. — За горло схвачу — задушу к… матери!

— Потише, потише, — Колосов нахмурился.

«Строптивый имбецил», — Катя тут же вынесла Листову диагноз, противоположный своему прежнему.

— А ты, значит, можешь и человека задушить, Костик? — спросила она задушевно.

— Запросто.

— И не жаль тебе его будет?

— А чего жалеть? Народу много.

— Ну а ты пробовал уже?

— Не-а. Зачем? — резонно удивился Листов и снова сладко зевнул. — Я спать хочу.

— А не страшно было бы тебе душить человека? — гнула свое Катя.

— Чего страшно-то? В овраге вон собаку задушили, так мы с Ленькой смотреть ходили. Нормальная псина, тока мертвая, и голова у ней туда-сюда мотается, как у того мужика на березе.

— Какую собаку задушили, Костик?

— Злую. На Мебельном у заправки ее держали. Потом она убегла у них нам ребята говорили. Потом ее в овраге нашли. Башка набок свернута.

— А когда вы ходили смотреть на собаку? — спросил Колосов.

— Не помню я!

— Зимой, когда снег был?

— Нет, мы тогда банки на березах ставили, сок брали.

— И шел сок уже?

— Не-а, не шел еще. Ну чего пристали? Я спать хочу!

Катя поднялась. Колосов вызвал дежурного, Листова увели.

— Убедилась, — заметил Колосов, — не супермен отнюдь.

А младший вообще шкет.

— С ними надо разговаривать, Никита, — Катя вздохнула. — Много, подробно. Тут психолог нужен, педагог хороший. Это же интереснейший психологический феномен: с одной стороны, полнейшая социопатия, а с другой похороны трупа, мародерство и…

— Ты Листова на что-то нацеливала, да? На что? Что узнать хотела? поинтересовался Колосов.

— Ничего, так, — она отвернулась, — что это еще за задушенная собака, а?

— Никита Михалыч, там эксперты в Москву уезжать собираются, так спрашивают: вы поедете? — В кабинет заглянул дежурный по ИВС.

— Я остаюсь, вот пусть коллегу захватят, скажите, чтобы подождали.

У кабинета они застали Сергея Новогорского. Катя его отлично знала: ведущий эксперт отдела специальных исследований ЭКО. Не раз она делала материалы об этом отделе, не раз встречалась и с Новогорским. Это был настоящий красавец, и он отлично знал это. В ЭКО в него был влюблен весь женский персонал — и стар и млад. Новогорский жуировал жизнью напропалую: постоянно то женился, то разводился, разменивал квартиру, платил алименты, терпел лишения и неудобства, но поиски личного счастья не прекращал.

— Никит, у Ласкиной голова раскалывается, найди анальгин, а? — попросил Новогорский. Ласкина была его непосредственной начальницей, возглавляла бригаду экспертов. — А то по такой дороге, да от бензина еще инсульт с нашей старушкой случится.

Колосов открыл кабинет, пошарил в своей спортивной сумке, которую брал во все командировки по районам, нашел таблетки.

— Кать, ты с нами до Москвы? Минут через пятнадцать поедем. Ласкина в комнате отдыха прилегла, пока колеса не подействуют, лады? А у вас тут что, чай? — Новогорский обернул свой медальный профиль к столу. — А к чаю что? Сделай-ка мне, Катюш, покрепче, а то я прямо совсем обессилел с этой работой.

И он обольстительно улыбнулся.

— Сережа, есть что-нибудь интересное по твоей части на месте происшествия? — спросила она, играя роль хлебосольной хозяйки. Колосов плеснул в чашку эксперта остатки дагестанского коньяка с тремя звездочками.

— Работа в полевых условиях утомляет, Кать. Каменный век это. На месте всего не скажешь. Пробы почвы под березой вроде положительные, есть там кровь, точнее, была в свое время. На одежде Яковенко, ну, я, понятно только фрагмент смотрел, остальные в лаборатории сделаем… Там наслоения частиц в следующей последовательности: глина, идентичная глине оврага на месте захоронения, частицы древесной коры и дорожная пыль. Все в отвратительной сохранности, кроме глины, столько времени прошло ведь.

— И что эта последовательность означает? — спросила Катя.

— То, что Листовы не врут вроде бы, — пояснил Колосов. — Яковенко в тот день шел по улицам столицы, ехал в транспорте — отсюда на его одежде дорожная пыль, потом его одежда контактировала с березой, потом его потащили хоронить в овраг. Вот тебе и следы глины.

— Там еще одна необычная деталь, — Новогорский отхлебнул чай и блаженно вздохнул. — У Яковенко во рту обнаружены волосы.

— Волосы? — Колосов пересел ближе. — Чьи? Что ж ты раньше мне не сказал?

— Я Касьянову сказал, это потом уже выяснилось, в самом конце осмотра. Замотался я с упаковкой этих доков, ну и…

Все равно я сейчас ничего о них сказать не могу, нужна экспертиза в стационаре. Кстати, по трупу Антипова Ласкина уже закончила все исследования, там ведь тоже волосы были, так вот… По этим пока ноль информации, а по тем образцам… Волосы с трупа Антипова не принадлежат человеку.

Это шерсть животного.

— Шерсть? — Никита потер рукой подбородок. — Точно шерсть на Антонове? Ты ж сам говорил: зверье могло подрыть могилу Яковенко, барсука еще поминал… Ты не путаешь?

— Никит, я тебе русским языком объясняю: по образцам с трупа Антипова исследования завершены. Это шерсть животного. Какого — установить не представляется возможным из-за плохой сохранности представленных образцов. Да Ласкина над ними целый день колдовала! Никаких там посторонних красителей — это не мех, не клок от воротника, с шубы крашеной. Полная натуралка. Вырванный из чьей-то шкуры клок шерсти.

— Во время борьбы вырванный? — тихо переспросила Катя.

— Понятия не имею, — Новогорский пожал плечами. — На образцах кровь Антипова. Это животное находилось на месте происшествия во время нападения на потерпевшего или пришло сразу после, видимо, испачкалось в его крови.

— Это собачья шерсть? — внезапно спросила Катя. — Как, Сереж, на твой взгляд, похожа она на собачью?

— Повторяю: чья конкретно, мы не установили. В заключении не стали давать спорное определение. На мой личный взгляд, на собачью шерсть не похожа — длинный грубый волос, очень густой подшерсток, вряд ли это собачья.

— А у Яковенко во рту чья?

— Ласкина образцы забрала в лабораторию. Завтра займется.

— Сереж, но ты же ее в руках держал, видел, что тебе стоит сейчас сказать! Это же ведь тоже… шерсть, да? Похожа она на ту?

— Женщины все сплошь — торопыги. Вынь да положь — ответь. Катя, ласточка моя сизокрылая, я же эксперт, меня об уголовной ответственности за ложь в заключении предупреждают. Я тебе рассказал правдиво о том, что увидел на месте происшествия. А ты требуешь всего и сразу.

— Ты мне только скажи: по-твоему, то, что вы нашли на Яковенко, похоже на то, что найдено на Антипове?

— Вроде похоже. Вроде. Но я не привык гадать.

— А как же эта шерсть попала Яковенко в рот?

Колосов и Новогорский переглянулись. Кате тут же вспомнились Базаров и Мещерский: что, мол, с нее взять — женщина!

— Сто двадцать «где», полсотни «как» и триста «почему». — Новогорский допил чай. — Ты, Катя, прямо как моя вторая жена Лариса. Чудо что за женщина была… я с ней три месяца всего выдержал, несмотря на все ее неотразимые прелести.

Хватит меня допрашивать, собирайся. Вон Ласкина к машине ковыляет. И умоляю — по дороге лучше молчи. Не то брошу на дороге. Мое слово — кремень.

Катя только плечиком дернула: еще чего — молчи!

— Мы мимо Мебельного поедем, да? — осведомилась она. — На пять секунд заскочим на место происшествия. Мне на березу, на овраг взглянуть надо. Тогда всю дорогу ни словечка не пророню.

Новогорский вышел, а она помедлила в кабинете.

— Никит, ты совсем в Раздольск переселился, да?

— Совсем… смотря по обстоятельствам. Захочешь навестить — милости прошу. — Он облокотился на стол. — Тут лучше, не находишь? На свежем воздухе… Покой, порядок, тишина. Покоя нет, порядка тоже, тишины… А может, карты лягут — так на Клязьме еще позагорать успею.

— Ты в Уваровке побывай, — тихо заметила Катя. — Это как раз от Клязьмы рукой подать. И в ее окрестностях. Обязательно.

Что-то в ее тоне прозвучало такое…

— Бывала в тех местах? — Никита поднялся: надо быть вежливым, дама уходит.

— У наших знакомых там дача.

— У ваших личных знакомых, Катерина Сергеевна? Это намек? На что — не понял?

— Я серьезно, Никит. Вредно столько пить на работе, — она фыркнула. Там дача знакомых нашей семьи. Когда найдешь возможность посетить Уваровку и… ее окрестности, найди также возможность сообщить мне. Обменяемся впечатлениями. Хорошо? А сейчас, знаешь… плюнь на все. Тебе отдохнуть надо.

— Я плохо выгляжу?

— Без слез не взглянешь.

— А ты, как всегда, в форме: свежа, язвительна и… В общем, ладно, чушь несу, понял. — Он прислонился к стене. — Ни хрена не клеится, Кать, у меня. Ничего не контачит, а ведь думали, что…

— Утро вечера все равно мудренее. Ты же мне сказал: знаешь по этому делу ровно столько же, сколько и я. Так вот: я тоже пока ничего не понимаю, — утешила она его. — Ты не расстраивайся. Все образуется. И… съезди в Уваровку. Очень тебя прошу.

Свет в окне его кабинета — это было последнее, что она видела из окна старой «Волги» отдела специальных исследований. Километра через четыре у Мебельного Новогорский сдался на ее мольбы и свернул на проселок к платформе. Его коллега Ласкина — усталая, убаюканная таблетками — спала на заднем сиденье.

— Живо набирайся впечатлений и айда отсюда, — шепнул Новогорский. — Мне это место уже вот где. Девять часов уже, меня жена заждалась!

«Какая по счету?» — подумала Катя, вышла из машины.

Свет фар выхватил из сумерек утоптанную тропу, уводившую в лес. Пройдя по ней метров пятьдесят. Катя увидела впереди что-то темное: высокий березовый пень, почти в половину человеческого роста, с надломами, а под углом к нему — ствол рухнувшей березы.

— Значит, труп Яковенко Листовы нашли здесь. — Она оглянулась: Новогорский плелся следом.

— Говорят, лежал поперек ствола. Возможно, экспертиза микрочастиц с его одежды это подтвердит. А могила его вон там, в овраге, была, внизу, — он ткнул в плотную чащу кустов справа от тропы.

Катя прошла еще немного вперед: сквозь деревья ярко светились огни какого-то дома. Помнится, участковый говорил, что там живет какой-то путейщик, жена его работает на станции в билетной кассе.

— Что же получается? — Она вернулась к березе. — Мальчишки нашли труп днем, двенадцати ведь еще не было, молочная лавка в полдень приезжает на Мебельный, обобрали Яковенко, оттащили в овраг, закопали… А ведь он тут действительно как будто напоказ был выставлен. Тут ведь станция.

Отчего пассажиры, дачники его раньше Листовых не обнаружили?

— Тут с одиннадцати до половины первого перерыв, — нехотя буркнул Новогорский. — Если бы недоумки не подсуетились, парня бы нашли в час дня или чуть позже, когда народ бы с электричек на Мебельный пошел. Или дачники, или жильцы вон той халупы, когда бы с работы домой возвращались.

Катя молча кивнула: ее поразила эта деталь — труп скоро должны были найти, если бы не…

— А точное время смерти Яковенко теперь уже нельзя установить? — робко спросила она.

— Я не судебный медик. Там же вскрытие будет, Кать. Что ты какая-то странная сегодня, словно первый раз на свет родилась? Труп месячной давности, процесс распада пошел уже, черви, нечисть прочая из мира насекомых… Поехали, а?

И что тебя к этому проклятому месту тянет?

Катя медленно оглянулась: черная безмолвная стена леса окружала их со всех сторон. Словно находились они не в двух шагах от человеческого жилья на дачной подмосковной станции, а где-нибудь в глухой непролазной тайге. Высоко над елями плыла в небе тусклая луна. Катя прикинула: родился месяц, скатился месяц. Впереди хрустнула ветка. Новогорский вернулся к машине. Тихо пятясь, Катя обогнула поваленную березу и тоже заторопилась прочь. Ночью в лесу, в котором убивают людей, она чувствовала себя очень неуютно.

Глава 13

ТАЙМ-АУТ НА РЕКЕ

Она чувствовала: пора взять тайм-аут. Устроить себе краткую передышку. Все эти лихорадочные поездки в Раздольск, эти странные приключения, беседы и впечатления пора на время прекратить. Надо сесть и спокойненько все переварить. Что? А вот это самое. И, возможно, поразмыслить над самым основным: что же все-таки в этом деле «не так»?

Вторник, 29 мая, запомнился Кате по многим причинам.

Видимо, жажда покоя и тишины была чисто инстинктивной, потому что в этот день, точнее, в ночь на среду события приняли такой оборот, которого никто не ожидал. Этот день, рабочий, обыкновенный, Катя провела в пресс-центре, занимаясь своей рутинной работой: просматривала сводки происшествий, созванивалась с редакциями газет, делала наброски будущих статей, консультировалась в службах, добывала комментарии к уже написанному. И вот день — в меру солнечный, в меру пасмурный, в меру ветреный, в меру влажный, как это бывает в конце весны после смены погоды, сменил вечер. В шесть Катя закончила свои труды, вышла из здания ГУВД и медленно зашагала по Тверской.

Домой на Фрунзенскую возвращаться не хотелось: что ее там ждет? Пустая квартира. Вадькин бодрый голос на автоответчике: соизволил-таки драгоценный В. А, объявиться из своего «Сен-Готарда». Катя чувствовала себя совершенно одинокой. Все заняты, никому до нее нет дела — и друзьям, и приятельницам. Даже Мещерский стал куда-то исчезать по вечерам. Что ж, не вечно же он будет пришпилен к ее юбке. У него своя жизнь. Друг семьи — это ведь не рабство, не ярмо, а просто такое печальное хобби…

Колосов угнездился в своем Раздольске. Как же — ответственный от руководства, возглавляет оперативно-следственный штаб по раскрытию убийств! Пусть себе возглавляет.

Мужчин хлебом не корми — дай только поруководить. Конечно, спору нет Никита вымотан до предела. К коньяку вон даже потянуло. Катя вздохнула: жалей его, жалей. А чего, собственно? У него не клеится дело. Не раскрывается быстро и сразу. И он уже психует.

Она остановилась перед витринами «Кристобаль». Смотрела не столько на манекены, сколько на свое отражение.

А вон и бутик дома Живанши. Странно, что ноги сами привели ее сюда. Помнится, Лиза о платье говорила, из-за которого у нее начались ссоры с этим… этим… Лицо Степана Базарова, словно мираж, соткалось из смога, окутывающего вечернюю Тверскую, из огней казино, из гула нескончаемого потока машин, автомобильных гудков, разговоров прохожих, смеха и криков подростков, лавирующих в толпе на новеньких роликах… «Я же не хочу о нем думать! Не желаю!»

Но… та, полузабытая уже в суете будней крошечная заноза снова ужалила сердце. Словно вот гвоздь на эмблеме, что ОН прикалывал на грудь своих учеников… Катя смотрела на манекены в витрине, манекены смотрели на нее и словно спрашивали: что с тобой? Чего тебе не хватает в этой жизни?

Зачем тебе тот, кому ты совершенно не нужна? Зачем думать о нем? Зачем думать о нем вот так? Но кто же властен в своих мыслях? Никто. От недруга можно скрыться, от войн, катастроф и неурядиц — убежать, уехать, а от дури своей куда скроешься? Она коснулась витрины рукой, стекло было холодным, как лед. В феврале он привозил сюда Лизу, они смотрели вот на это самое сияющее колье, на эти браслеты, бижутерию. Он собирался купить ей дорогое платье к свадьбе и… Лизу ошарашил его выбор. И она не придумала ничего лучше, как нажаловаться будущему свекру! Разве ябед можно одевать как принцесс? Разве они достойны такого внимания?

Катя открыла зеркальную дверь и зашла в бутик. Разглядывала стенды, витрины, вешалки. Дорого, красиво, вычурно, модно, изысканно. Ничего пугающего, эпатирующего.

Может быть, коллекцию уже успели сменить? Лиза, помнится, что-то о дохлой саранче, прикрепленной к тканям, упоминала… Одно из вечерних платьев украшали разноцветные яркие кусочки кожи, меха. Что ж, стильно. И даже эти волосы тут уместны, на воротнике, манжетах и…

Шерсть… «Что? Что вы говорите? Нет, нет, благодарю вас…» Она отрицательно покачала головой — этот менеджер в красной водолазке уже минут пять как торчит рядом, спрашивает: не желает ли она примерить это платье. Нет, нет…

И даже на цену не стоит смотреть… Шерсть… Шерсть на платье коллекции Александера Мак-Куина. Шерсть на трупе наемного убийцы, шерсть (или что там?) во рту сотрудника спецподразделения МВД. Вырванные клоки шерсти… вырванные во время борьбы, драки? Но ведь никакой борьбы вроде и не было. Эксперты в один голос твердят: нападение в обоих случаях было совершенно внезапно. Или все-таки они боролись, сражались, бились за свою жизнь как… «Пуля легче лихорадки…» «Сбросив доспехи, как боги неистовые бились, сильные как медведи…» С кем? Кто с кем бился там? Кто нападал, кто защищался? Кого увидел Грант во дворе той старой дачи в Половцеве? Кто встретил Яковенко на лесной дороге у поваленной березы?

Катя направилась к выходу из магазина. Странные у тебя фантазии, милочка, невероятные аллегории, чепуховые сравнения. Этот парень, этот близнец, этот учитель (чего интересно?) задел тебя своим пренебрежением. Глубоко задел, и ты никак не хочешь себе в этом признаться. А ты признайся, взгляни правде в глаза. А то ведь диапазон грез широк необычно: от убийств до наворотов модного кутюрье, от крови до… Этот забор в Половцеве, залитый кровью, черт… Она там, помнится, разыгрывала из себя великого следопыта, снова дурью маялась! Что, интересно, Никита тогда подумал о ней? Ясно, что-то этакое. У мужчин все на лице написано.

Но Никита, несмотря на всю свою грозную стать, на весь антураж сыщика-профи, катастрофически застенчив с женщинами. Чуть что — краснеет, как девица, как кровь краснеет…

Кровь… а ведь тот забор легче всего было испачкать в тех самых местах, только опустившись на четвереньки… Звериная поза, шерсть… Животное должно было находиться на месте происшествия в момент, когда… когда кровь хлестала из разорванного горла Гранта, когда Яковенко испускал дух на березе, словно выставленный напоказ всему свету, как этот вон манекен… Катя машинально прибавила шагу: к остановке подходил троллейбус первый номер. Можно на нем доехать до Каменного моста, до самой Москвы-реки, выйти и… Господи, отчего это мысли, которые ты сама себе запрещаешь, так настойчиво и неотступно тебя преследуют? Глупые мысли, терзающие бедную головенку. Мало ума, мало трезвости, мало опыта, знания жизни — зато бездна фантазии, болезненная впечатлительность и потрясающее легкомыслие. Это ее точный интеллектуальный портрет — Катя. вздохнула. Вадька — человек прямой сорок раз ей это повторял: одни книжки на уме. Мещерский — человек деликатный и вежливый — и тот триста раз просил ее не торопиться с выводами, не фантазировать, не забивать себе голову различной ерундой, глупыми сказками про…

Катя поморщилась: все, баста. Троллейбус еле полз в потоке машин. На набережной у Театра эстрады Катя вышла.

К пристани причаливал прогулочный теплоходик. Если сесть на такой, то минут через сорок уже будешь дома на пристани напротив Парка культуры. Она часто так делала — все лучше, чем в метро-душегубке. Плыла по реке, дышала воздухом, бездумно глазела на воду, на берега…

Теплоход оказался полупустым: билеты кусаются, да и будний день. Катя устроилась на верхней, открытой палубе.

Порылась в сумочке, извлекла плеер, надела наушники, нашарила кассету. Снова попались эти самые «блюблокерсы».

Она так и не вернула их ЕГО брату. Он, этот близнец Дима…

Неподалеку уселся паренек в клетчатой американской ковбойке, тоже вздел наушники, порылся в потрепанном рюкзаке, извлек сигаретку, прикурил, и через три минуты его уже окутывало облако сладковатого тошнотворного дыма.

Катя вздохнула: «травка». Ну что ты будешь с ними делать!

Марихуанит, отрывается на природе. Эх, дети кока-колы, словно другое поколение вы, другой век, другая эра. Никакого контакта — ничего. Яркий пример — близнецы и их братец Иван. Между ними — пропасть, которую они даже не желают скрывать от посторонних. А отчего, почему так случилось?

Интересно, чем этот Иван занимается? Учится где-нибудь?

Надо будет при случае спросить. Он ровесник этого вот самого Листова, Костика-дауна. И тоже между ними — две огромные разницы. Но Листов хоть больной, умственно отсталый, семья у него нищая… Надо же, Полторыизвилины похоронили Яковенко! Она вспомнила, как несколько раз видела мертвецов на улице: в переходе у «Националя», на ВДНХ. Шел человек, стало ему плохо, мементо мори и… Так ведь все проходили мимо! Брезгливо, испуганно обходили мертвое тело.

Никто не остановился, никому словно бы дела не было до трупа. И вот два недоразвитых подростка, оказавшись в сходной ситуации, проявили инициативу: фактически поступили, как и подобает поступать человеку разумному, — предали мертвое тело земле, выполнили долг. Правда, предварительно обобрав мертвеца… Интересно, а как бы развивались события, если бы труп Яковенко нашли сразу после убийства?

Ведь его непременно должны были найти, если бы не этот случай…

— Ты чего одна? Скучаешь? — Сосед, резко улучшив настроение, нуждался теперь в компании. — Паршиво, да?

С парнем не ладится? Брось, не переживай. Ты девчонка ничего, другого найдешь. Хочешь «травки»? Я не жадный, у меня на двоих хватит.

Катя покачала головой: господи, ну что ты скажешь?

Предлагает ведь, свиненок такой, от чистого сердца! Яд предлагает. Щедрый мальчик. Читать такому мораль о вреде наркотиков? Напрасный труд. От детей кока-колы любые нравоучения отскакивают как от стенки горох.

— Не надо, спасибо, оставь себе. — Она усмехнулась; видели бы сейчас ее коллеги с Никитского! — Впрочем, и тебе, по-моему, достаточно. Ты зеленый совсем, как листья той липы, мальчик.

— Все равно мы все сдохнем… девочка. — Он сплюнул за борт. — Все. И ты, и я, и твой парень… Раньше, позже — какая разница?

Теплоход причалил к Фрунзенской набережной, они заторопились по сходням вниз. Наркоман в ковбойке, покачиваясь и вихляя на ходу бедрами, заковылял к Садовому кольцу.

Катя вошла через арку в свой двор. Окна пустой квартиры на пятом этаже — заходящее солнце отражается в стеклах. Вот и еще один день долой. Кроме фантазий, рассуждений пустых, сердечных заноз и смутных подозрений, он не принес ничего конкретного. Бог с ними, со всеми. Может быть, Никита прав, и ей не стоит путаться у него под ногами во всей этой неразберихе?

Не разумнее ли бросить все это, заняться чем-то другим?

Мало, что ли, уголовных дел по области — только успевай репортажи пиши. Редакторы газет рвут горячие материалы с руками.

Она вошла в подъезд, проверила почтовый ящик Делала все чисто автоматически, хотя особой усталости не чувствовала. Прогулка по реке взбодрила, проветрила мозги. Нет, милочка, что проку себя обманывать? Теперь бросить все это уже не удастся. Катя внезапно поняла: ни одно дело не интересует ее так, как происшествия в Раздольске. И как себя ни заставляй, все равно не перестанешь соваться туда до тех пор, пока… Но она еще точно не знала, что значит это самое «пока». Однако у нее появилось предчувствие: скоро, очень скоро происходящее каким-то образом коснется и ее самой, лично. И ничего хорошего из всего этого не выйдет, потому что…

— Катя, на одну минуту, — сверху спускалась соседка. — Сегодня в восемь вечера собрание жильцов, абонентную плату за домофон будут собирать. Вы придете или сейчас деньги сдадите?

Катя полезла в сумочку. Дар предвидения, если это был он, спугнула грубая реальность с ее вечными жилищно-коммунальными проблемами.

Минут пять Катя толковала с соседкой о предстоящем ремонте крыши в их доме и покраске лестничных площадок, на все это тоже требовались деньги, затем вызвала лифт. Впереди ее ждал теплый душ, жареная рыба, фруктовый салат в холодильнике и одинокая, но мягкая кроватка. Утро вечера мудренее так ей действительно казалось.

Глава 14

МУЖСКИЕ СЛЕЗЫ

Что это? Катя с трудом приоткрыла глаза. Телефон? Электронный будильник показывал чудовищную цифру: 4.17.

Такая рань! За окном черно-синяя мгла Но телефон упорно звонит. Господи ты боже мой! Она дотянулась до трубки. Уверена была: Вадька в своем «Сен-Готарде» колобродничает «Личник» — личный телохранитель — несет при особе босса круглосуточное дежурство, и, пока тот почивает в своей персональной санаторной палате, личник мается от скуки и безделья. А тут еще ностальгия по Родине, по молодой подруге жизни…

— Алло! Вадька, это просто безбожно с твоей стороны! — забормотала Катя в трубку — глаза ее слипались. — Ты что, не знаешь, который у нас час?!

В трубке молчание. Потом чей-то хриплый вздох.

— Это не Вадим. Это я, Катя.

— Кто это я, простите?!

— Дима.

Этого еще не хватало! Катя через силу приподнялась на локте: близнец держит свое обещание позвонить и делает это в четыре утра. Ну и наглость! Голос у него какой-то странный, опять пьян, наверное.

— Дима, ночь — не время для бесед, — сказала она как можно тверже, насколько позволяло полусонное состояние. — Извините, всего хорошего. Если хотите, мы поговорим за…

— Катя, пожалуйста, не вешайте трубку… Я прошу вас…

Катя, у меня умер отец.

— Что? Дима, господи… Димочка… Владимир Кириллович? Когда?

— Вечером. Его увезли в ЦКБ, — Базаров говорил с трудом, точно выталкивая из себя слова. Речь его и вправду напоминала речь пьяного. — Я из машины звоню. Я еду… Катя, я не могу быть один Я хочу вас сейчас видеть… Пожалуйста…

— Димочка, конечно, я… примите мои соболезнования…

Боже, надо же, так неожиданно. Приезжайте, я сейчас скажу вам адрес. А где Степан, Ваня, Лиза, где ваш дядя?

— Скажите адрес, пожалуйста. — Он, кажется, не слышал ее вопросов. И это «пожалуйста» звучало словно просьба робота.

Катя сбивчиво пробормотала, где живет.

— Дима, только не гоните, бога ради. Будьте осторожны за рулем.

Она повесила трубку. Выскочила из кровати как ошпаренная, ринулась в ванну. Теплый душ — утренний дождь. Метнулась на кухню, высыпала в кофеварку чуть не полпачки кофе Базарову в таком состоянии это не помешает. Нацепила первое, что попало под руку, — джинсы, футболку, свитер.

Однако в зеркало даже в такой ситуации заглянуть не забыла.

О том, правильно ли она поступает, разрешив ему приехать ночью, Катя совсем не думала. А как же прикажете поступить в такой ситуации, когда у человека такое горе? Печальный опыт у Кати имелся. В университете за ней ухаживал сокурсник. Он тоже однажды позвонил вот так ночью. Бог знает, что она ему тогда молола. Влюбленные — воск в наших руках, делай с ними что хочешь, так ей тогда казалось. Студентик слушал ее молча, потом повесил трубку. Позже выяснилось, что он звонил Кате из больницы, мать его умирала в палате, умерла в ту ночь. Он был единственный сын, ни родственников, ни близких знакомых — никого не оказалось рядом в ту минуту. Но жаловаться он не хотел. Сколько времени прошло с тех пор, а воспоминание о своей нечуткости, о своем преступном бессердечии жгло Катю. Это был, по ее мнению, один из самых гадких поступков в ее жизни. И повторять его она не желала.

Она тревожилась лишь о том, как Базаров доедет в таком угнетенном состоянии. Спустилась на лифте, пересекла темный двор, вышла на набережную. Только-только рассветало.

Фонари гасли один за другим. За рекой на том берегу выплывали из ночной мглы темные силуэты лип на аллеях Парка Горького. Его машину Катя увидела сразу — она шла на большой скорости. Благо набережная была пустынна.

Вот он остановился, резко затормозил. Катя побежала, наклонилась к стеклу: белое лицо близнеца за ним, точно гипсовая маска. Базаров облокотился на руль, сгорбился.

— Димочка, пойдемте, давайте руку… Бедный, бедный Владимир Кириллович… Сначала дедушка, теперь отец…

Переживал, наверное, сильно, сердце не выдержало, да? Димочка, вы на меня не обращайте внимания: если хотите плакать — плачьте, будет легче… Это чушь, что мужчины плакать не должны. Все должны, когда на душе такое горе… И не говорите ничего. Идемте. Вот так. Давайте ключи. Как машину закрыть? Это кнопка? А сигнализация? Я сама, я умею. Не волнуйтесь. Сейчас выпьете горячего кофе, придете в себя немножко. — Катя видела, что он в шоковом состоянии, лепетала, успокаивая его. Не слова даже были важны, а голос, интонация, тембр.

Дмитрий обнял ее за плечи, видимо, не рассчитал своей силы, сжал, причинив боль. Она почувствовала себя неуютно.

Но не стала высвобождаться, отталкивать его. Слышала бешеные удары сердца близнеца. Немного опомнился он только на кухне, после второй чашки крепчайшего кофе.

— Простите, что разбудил вас. Катя. — Он смотрел на нее и словно не видел.

— О чем вы, Дима? Такое горе, боже… Бедный Владимир Кириллович… Может быть, стоит Андрею Константиновичу позвонить, а?

— Я не так… совсем не так представлял нашу с вами следующую встречу. — Он упорно, даже в такой ситуации звал ее на «вы». — Совсем по-другому… Кто мог подумать только…

— Сердечный приступ, да? У Владимира Кирилловича случился сердечный приступ?

Базаров отрицательно покачал головой.

— Ему и тогда, на поминках, нездоровилось, — пробормотала она. — А что же врачи? Боже, куда же они смотрели?

И тут Базаров заплакал. У Кати сжалось сердце. Мужские слезы ужасны именно потому, что мужчины стыдятся их, всеми силами стараются удержать, скрыть, а это не получается, и слезы превращаются в истерические всхлипы, стоны, сдавленные рыдания и кашель. Катя тут же сама заревела, благо глаза всегда на мокром месте от жалости ко всему на свете.

Когда Дмитрий немного успокоился, она налила ему в кофе коньяка, в баре отыскала бутылку из Вадькиных запасов. Всыпала в кофеварку еще кофе.

— Где это с ним случилось, Дима? — спросила она. — Где ему стало плохо? На работе, дома?

— В ванной. Мы ничего не могли сделать, это как шаровая молния… Разряд и… Он уронил бритву в воду, понимаете, Катя? Даже не успел позвать на помощь — разряд и…

— Электробритву?

— Его током убило, Катя. Я вошел в ванную, а отец там…

Это было… ужасно. Он не работал последнее время, плохо себя чувствовал. На даче после поминок остался — там воздух. Маруся за ним смотрела, сиделку мы пока не стали нанимать, у него же еще болей не было… Лекарства помогали и…

Зачем же он так, господи, — Дмитрий говорил сбивчиво, она плохо понимала его. — Папа позвонил мне, просил приехать.

Ваньке тоже позвонил. Словно чувствовал — собрал нас всех.

За ужином сидели с ними, все было хорошо. Потом… вечер был уже, темно… Катя, мы через два часа только его хватились! Отца нигде нет. Дядя Валера наверху искал, а я заглянул в ванную и… Катя, он был там в воде, черный, страшный, я его даже не узнал в первую секунду! Он уронил бритву в воду — бриться хотел, наверное… Ночью бриться — на кой дьявол?! Электробритва, она же под током, дерьмо пластмассовое, ну и… Позвонил в «Скорую», я позвонил в Центральную клиническую — он там наблюдается, приехали две бригады — искусственное дыхание, массаж, но он же уже труп был, все бесполезно, поздно. — Базаров откинулся к стене, закрыл глаза. Несчастный случай, сказали, — все под ним ходим… неосторожное обращение с электроприборами и…

Врач милицию вызвал, приехали какие-то… А отца потом увезли в ЦКБ. В час ночи увезли. А мне утром надо в фирме быть, поставить всех в известность, проинформировать, все подготовить к… Катя, я не могу, чтобы он умер, понимаете?

Не могу. Я поехал и… Не могу один быть сейчас. Квартира пустая… Простите меня, пожалуйста, что я к вам ввалился…

Она молча прижала его голову к своей груди. Волосы у него были густыми, жесткими, эта седина на висках… А кожа молодая, ухоженная, гладкая, наверное, массажист есть свои, парикмахер, эти молодые «яппи» сейчас за собой старательно следят…

— Ваш брат остался там? — спросила она.

— Я его не нашел. Он после ужина в Отрадное умотал, как всегда. Его черти постоянно где-то по ночам носят. Я по дороге туда заехал, разбудил этих его полудурков… Его не было Они не знают, где он.

— Дима, а к вам на дачу, значит, и милиция приезжала? — осторожно поинтересовалась Катя.

— Врач «Скорой» вызвал, говорит, так полагается при несчастных случаях. Сначала приехали какие-то в форме — человек пять на «канарейке» своей. Потом парень на белых «Жигулях». С ними дядя Валера говорил, Ванька, бабушка Я не мог. Мне врач укол какой-то сделал. Потом цэкабэшники отца забрали. Будет вскрытие — тоже, говорят, обязательно при несчастных…

— Димочка, чем я могу помочь? — Катя заглянула ему в глаза. — Очень, очень жаль вашего отца. Надо быть мужественным, Дима. Вы сильный, надо перетерпеть, подумать о своих близких, о братьях, бабушке. Вы теперь глава семьи. Вы и Степан. На вас…

— Степку семья с некоторых пор не интересует. Его ничего с некоторых пор не интересует, — Дмитрий наклонился к самым ее губам. — А вы со мной как с пацаном говорите, Катя… как с маленьким мальчиком добрая заботливая мама. — Он провел ладонью по ее волосам, бережно убрал со лба упавшую прядь.

— Чем я могу помочь, Дима? — тихо спросила она.

Хотя что было спрашивать? Все и так было ясно. О нет, маленьким мальчиком тут вряд ли кого можно было вообразить, скорее даже… Катя прикинула в уме: в любовных романах в подобной ситуации герой и героиня находили утешение в самых разнообразных вещах: медленно и со скорбью, медленно и печально… Все устраивалось словно само собой, изящно вниз соскальзывало платье, белье, расстегивались кнопки, крючочки, пряжки на поясе, «молнии» на брюках…

Секс со слезами на глазах, душевная рана излечивается силой внезапно вспыхнувшего чувства… Сплошные «Девять с половиной недель», классический Залман Кинг и… Он был чертовски похож на своего брата! И вправду, одно лицо, точнее, две половины одного лица, два зеркальных отражения…

— В постель я вас не потащу, не бойтесь!

Он разжал объятия. Отстранился. Весь снова как-то потух, точно свечу задули. Спросил:

— Вы вся дрожите, холодно вам?

— Да, наверное… Утро свежее, надо окно на кухне закрыть. — Катя чувствовала: надо двигаться, ходить, разговаривать. Не надо молчать!

— Врете вы, Катя. Меня боитесь. Да я ж не спать сюда с тобой приехал! Не скотина же я…

— Я знаю, знаю. — Она чувствовала: в нем снова зреет тот ком воспоминаний пережитого, невыплаканных слез, жалоб. — Я все знаю, Димочка. Я вас не боюсь, это вы напрасно, просто я… Это хорошо, что вы ко мне приехали, Дима, хорошо. Когда на душе такое — одному нельзя, я это знаю, знаю…

Нам о многом надо поговорить с вами… с тобой… я чувствую, догадываюсь. И мы обязательно поговорим об этом. Позже, когда… когда горе будет позади. У нас еще будет время. А сейчас успокойтесь. Все хорошо, все правильно, я тут, рядом с вами. Я никуда не уйду. Вы немножко отдохните, я буду рядом и…

Он поцеловал ее в губы. Этот поцелуй впоследствии она помнила долго. Дольше, чем ей бы того хотелось. Во рту остался привкус его слез, солоновато-горьких…

Он уехал в половине шестого. Она снова спустилась во двор, проводила его до машины. На прощание он сказал, что после обеда должен будет вернуться на дачу — его просили заехать в местную милицию: «Какие-то формальности… Какие? Просили быть…» Катя предложила поехать с ним: возможно, понадобится ее помощь в качестве «официального лица», она ведь сотрудница ГУВД, если возникнут сложности, то…

— Сколько смертей, Дима, сколько, — вздохнула она горестно. — В вашей семье повторный траур и там, в окрестностях вашей Уваровки, несчастье за несчастьем. Убийства, слыхали уже, наверное, — весь район слухами полон.

Он кивнул, но по его виду она поняла, насколько далек он сейчас от чужих бед.

— Я совсем не так представлял нашу встречу, — повторил он на прощание, — ну да… видно, не судьба.

— Ваш отец был хорошим человеком. Быть может, не таким знаменитым, как дед, но… Его будут помнить, Дима, — заверила Катя. — А насчет нашей с вами судьбы… Никто своей судьбы не знает. Она сама выбирает, как с нами поступать.

Катя вернулась домой, перемыла чашки и начала потихоньку собираться на работу. Она знала: какие-то пока неясные, но насторожившие ее подробности случившегося она узнает из утренней сводки происшествий. А другие… «Нет, наверное, придется переселяться в этот чертов Раздольск. — подумала она, набирая номер Мещерского, чтобы сообщить ему новость. — В этих местах определенно происходит что-то странное. Упавшая в воду электробритва… несчастный случай… Надо же…»

Глава 15

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ?

То, что и это дело ему чрезвычайно не понравилось с самого начала, Колосов не пытался даже скрыть. Он знал: теперь, что бы ни случилось в Раздольске — травма ли на производстве, ДТП или подозрительный несчастный случай, — все напрямую коснется его, начальника отдела по раскрытию убийств, возглавляющего оперативно-следственную группу Начальство не преминет жестко спросить с него за все грехи: отчего это в районе такая отвратительная криминогенная ситуация и почему местная милиция до сих пор не в состоянии навести порядок. А с кого же еще спрашивать? Бросили тебя руководить руководи, не майся дурью, ждут от тебя усиления бдительности, положительных результатов — выполняй приказ. Упал — отжался, иначе…

На дачу Базаровых в Уваровку оперативную группу вызвали в 23.15. Колосов намеренно приехал чуть позже, давая возможность местным коллегам почувствовать себя хозяевами положения. Не стоит сразу брать в руки начальственную палку и погонять. О Базаровых он знал лишь одно: эта семья благодаря известному деду-режиссеру принадлежит к такому круг), в котором любые происшествия, пусть самые малозначительные, не проходят незамеченными. Совсем недавно по каналу «Культура» показывали репортажи с похорон режиссера, крутили его фильмы по всем каналам. И вот трагически погиб еще один член этой семьи.

Кое-какие краткие сведения о Базаровых ему дал по пути на дачу всезнающий и вездесущий участковый Сидоров:

— Небедные они люди, Никита Михалыч, ой какие небедные, — делился он. Приезжают на дачу редко. Но вот спутниковую антенну на крышу поставили. И телефон, когда забарахлила линия в поселке, покойник-то нынешний Владимир Кириллович пригнал монтеров — в два дня новый кабель проложили Во как! А потому что связи, деньги, вес у него был. Старика-то, Кирилла, я раза три всего в прошлом году видел Ничего, бодрый был старикан, на Клязьму ходил. Потом, говорят, его паралич вконец разбил. Эх, теперь все тут забросят родственники-то… Один сынок у него тоже режиссер, так, говорят, уже гражданство поменял. А внуки… Один из них у местной администрации успел уже хороший кусок отхватить на папашины деньги — базу отдыха целую откупил в Отрадном. Сплошные боевые искусства там у них, Шаолинь этакий. Ну, регистрационный номер, лицензия — все честь по чести. Я лично проверял.

На темной дачной веранде Колосова встретил врач и две заплаканные старухи. Одна сидела в инвалидном кресле, а другая с трудом пыталась это кресло с веранды удалить Оказалось, что это вдова режиссера Анна Павловна Мансурова (бог мой, Колосов никогда бы не узнал в этой сморщенной каракатице кинозвезду, которой некогда восхищался его дед во время войны) и еще ее домработница.

— Медведь утащил графиню! — хрипло выкрикнула Мансурова, тыча пальцем в Колосова. — Вот он, вот он — стреляйте же! Больше света, больше… Что, не успели в кадр? Тогда еще один дубль. Господи, как я устала, когда же все это кончится, весь этот ад… Лучше бы умереть. А это кто? Из массовки? Скажите Кире, чтобы снял его непременно крупным планом — характерный типаж.

На растерянную улыбку Колосова домработница лишь замахала руками:

— Заговаривается она, не обращайте внимания. Ей только что сказали про несчастье.

— Погибший ее сын? — спросил Никита.

— Мачехой она ему была, молодой человек. — Домработница наклонилась и отцепила руки Мансуровой, цеплявшейся за дверной косяк. — Мачеха не мать. Аня, да прекратите же вы! Что вы кричите? Вы дома, не на студии. Оглянитесь — дома вы, здесь никого нет, кроме ваших близких. А это милиция приехала.

— Милиция? НКВД? Зачем? Они хотят меня арестовать?

За что? Бога ради, позвольте мне позвонить маршалу Буденному! Сеня меня никому не даст в обиду…

— Да не за вами приехали! Маразм полнейший, сны наяву видит, — сообщила домработница Колосову, а потом опять стала увещевать хозяйку:

— Вам же сказали: Володя умер. Поскользнулся в ванной и умер… Дура набитая! Мальчики осиротели, дом осиротел теперь. Придите же в себя, вспомните, кто вы. Вам же говорят: у нас горе великое… такое горе, господи, господи И она, грубо толкая, повлекла кресло в глубь дома.

Последнее, что слышал Колосов от Мансуровой, было: «Медведь тащит женщину! Стреляйте! Повторим дубль, больше, больше света!»

В доме, во дворе, на площадке перед калиткой и воротами суетились люди, подъезжали машины. Уйма врачей, по вызову прибыла «Скорая» из Раздольска и дежурная реанимационная бригада Центральной клинической больницы, сотрудники милиции, встревоженные соседи из окрестных дач. Из этой разношерстной толпы Колосов с трудом выделил для себя лица базаровских домочадцев. Все разговоры со свидетелями он оставил на потом, решив сначала взглянуть на место, где произошел несчастный случай.

Из просторной ванной комнаты на несколько минут попросили выйти всех, кроме врача «Скорой». Тело Владимира Кирилловича лежало на кафельном полу в луже воды. Тут же валялись ватные тампоны, сломанные ампулы, иголки, в головах стоял портативный аппарат для искусственной вентиляции легких. Врачи пытались сделать все возможное, но…

Колосов неторопливо обследовал ванную. Ее ремонтировали совсем недавно: евродизайн, плохо гармонировавший с остальной дачной обстановкой. Вместительная чугунная ванна, рядом раковина, встроенная в зеркальный шкаф, полотенцесушитель, еще один шкафчик. Колосов открыл его дверцы: шампуни, зубные щетки, мыло, туалетная бумага, фен на полочке. Он наклонился осмотреть дверь. Закрыться изнутри нельзя. Запорное устройство отсутствует просто имеется медная, красивой формы ручка, поворачивающаяся вокруг своей оси. Ванна наполовину заполнена остывшей водой. На самом дне электробритва: черный пластмассовый корпус, шнур, вилка.

— А кто отключил электроприбор? Выдернул вилку из розетки? Вы? спросил Колосов врача.

— Сын погибшего. Тот, кто первым обнаружил тело.

Колосов, засучив рукав, осторожно извлек бритву из воды.

Осмотрел. Фирма «Филипс». У самого корпуса на шнуре пластиковая оплетка лопнула, разорвалась, видны оголенные провода. Он крикнул в дверь, чтобы оперативники принесли целлофан упаковать вещдок. Потом начал внимательно осматривать руки трупа. На правой ладони Владимира Базарова ярко выделялась электрометка: серо-желтоватые пузыри ожога, багровая краснота.

— Слабый ток в 50–60 вольт уже опасен для жизни, а тут напряжение стандартное — 220. Он, видимо, схватился за провод мокрой рукой в том месте, где повреждена оплетка, — врач покосился на труп. — Он был уже мертв, когда мы приехали. Сын кричал: «Сделайте же что-нибудь!» И мы… Все было уже бесполезно.

— По-вашему, он упал и захлебнулся в ванне? — спросил Колосов.

— Нет, налицо признаки асфиксии, а не утопления. После действия электротока смерть наступает очень быстро: расстройство деятельности центральной нервной системы приводит к параличу дыхательного центра. Я думаю, вскрытие это подтвердит. Он, видимо, стоял в ванне в полный рост, достал эту дрянь из шкафа, потом вставил вилку в розетку.

— Розетка у самой входной двери, — Колосов наклонился. — Тройник здесь, тут еще полотенцесушитель подключен.

— Когда он включил бритву, его и ударило током. Он упал, ударился затылком о край ванны — возможно, при вскрытии обнаружится черепно-мозговая травма, — продолжил врач — А бритва упала в воду. Взорваться могла вообще-то.

Колосов слушал, а сам легонько массировал пальцами электрометку на руке трупа. Возможно, спектрография покажет наличие частиц металла и расплавленной пластмассы на коже, что подтвердит…

— Доктор, а если я предложу иной вариант развития событий, — он снова медленно оглядел ванну. — Потерпевший взял в руки электроприбор. Не включенный в сеть. Рассмотрел его, увидел повреждение провода. А в этот момент кто-то вошел в ванную и вставил вилку в розетку. Она ведь у самой двери, только руку протяни. Результат ведь будет тот же самый?

— Так бывает лишь в третьесортных детективах, — врач хмыкнул. — Что за чушь? Кому это придет в голову?

— А не чушь ли бриться на ночь глядя в ванной?

— Я каждое утро бреюсь в ванной, молодой человек.

— Перед зеркалом — да. А тут… — Колосов смотрел на голый синюшно-багровый труп. Сын великого режиссера был тоже уже в летах. Нагота подчеркивала его чудовищную худобу — прямо кожа и кости. — Из того положения, в котором он находился, ни в одно из этих зеркал ни черта не увидишь.

— Вам видней, конечно. Вы милиция Вы, собственно, кто, вы представились, я только не расслышал.

Колосов назвал все свои титулы. Словосочетание «отдел убийств», видимо, произвело впечатление.

— Ну не знаю. Вскрытие, конечно, прояснит картину, — врач задумчиво почесал подбородок. — А вы что, серьезно сомневаетесь, что это несчастный случай?

Колосов распахнул дверь ванной: пусть теперь тут поработают раздольские коллеги. Осмотрят место происшествия в соответствии с законом. А он тем временем побеседует с кем-нибудь из домочадцев. Но все члены семьи оказались буквально нарасхват. С братом покойного Валерием Кирилловичем беседовал сам полковник Спицын, уединившись на втором этаже. С юной блондинкой в черной водолазке и джинсах — невестой одного из сыновей — начальник местного уголовного розыска. Главный свидетель Дмитрий Базаров, как выяснилось, именно он обнаружил отца в ванной, беседовать ни с кем не мог, находился в полнейшей прострации.

Возле него хлопотали врач и сестра из ЦКБ: мерили давление, кололи какие-то уколы. Даже с домработницей уже беседовали ретивые коллеги, снимали показания. И мешать им всем Колосов не хотел. Что ж, люди опытные, сами разберутся, что к чему. Проходя мимо темной гостиной, он внезапно услыхал чьи-то сдавленные рыдания. Включил свет и…

На полу возле старого кожаного дивана на медвежьей шкуре ничком лежал мальчишка в белых джинсах и модном оранжевом свитере. Плечи его тряслись. Скорее всего это был самый младший сын погибшего. И про него в суматохе все забыли. Колосов пересек гостиную, сел на пол, прислонившись спиной к дивану. Из медвежьей шкуры вылетела сонная потревоженная моль. Закружилась возле самой яркой лампы.

Возле ножки дивана валялся плеер. Корпус его треснул. То ли грохнули им об стену, то ли раздавили каблуком. Колосов извлек кассету: «Ruby rap», «Mangalores» — музыка к «Пятому элементу».

— Отца сейчас увезут. Проститься не хочешь? — спросил он тихо. Молчание. Рыдания, всхлипы.

— А где мама? В отъезде?

— Ум-мерла-а…

Начало беседы никудышное. Колосов вздохнул.

— Тебе сколько?

— В-восемнадцать. — Мальчишка — не такой уж он оказался и юнец плотнее вжался лицом в пыльный мех.

— А я с пятнадцати один остался. Мать с отцом в катастрофе погибли. Ехали на машине с курорта из Гагры и на горной дороге… Меня дед вырастил.

— Мой д-дед ум-мер…

— Я слышал, — Колосов снова вздохнул. — И видел. По телевизору. Деда твоего вся страна знала. Я фильмы его еще в школе в «Повторном» смотрел. Тебя не Кириллом зовут, не в честь его, нет?

— Ив-ваном, — на Колосова глянуло распухшее от слез лицо. — Вы кто?

Никита снова, в который уж раз, представился.

— Убийств? — Парень приподнялся на локтях. — Почему убийств?

— Работа такая. Хреновая. — Колосов протянул кассету. — Держи. Целая вроде.

— К черту! — Иван снова уткнулся в мех. — Оставьте меня.

— Чья это бритва была, Иван? — спросил Никита, словно и не слыша последней его фразы. — Отца? Твоих братьев?

Дяди?

— Б-барахло… Навезли б-барахла, — мальчишка заикался от рыданий.

— Так чья же все-таки?

— Ничья. Валялась в ванной. Б-барахло проклятое…

— А кто чаще всех ею пользовался?

— Димка. Он вечно свою морду полирует.

— А ты брал ее в руки?

— У меня своя есть.

— Ты чем вообще занимаешься? Учишься где-нибудь? — Колосов задавал вопросы словно в «дартс» играл: стрелочка туда, стрелочка сюда. До яблочка далеко еще, однако к цели помаленьку продвигаемся. Истерика у парня вроде заканчивается, надо этим пользоваться.

— Я… у нас студия музыкальная… звукозаписи.

— Ты рокер, что ли, или как это там у вас зовется?

— Я имиджмейкер.

— Надо же. Здорово. И чей же имидж ты создаешь?

— Нашей группы. «Амнезия сердца», слыш-шали? — Парень снова приподнялся на локтях. Прядь темных, умащенных гелем волос упала ему на лоб, и он убрал ее плавным изящным жестом. Колосов прищурился. Этот жест у мальчишки явно отрепетирован. Очень характерный жест.

— Не слышал я «Амнезию». И хорошую музыку играете?

— В стиле Питера Андрэ. «Магнетический балбес с сексуальным взглядом». Наш новый хит, пародия, придуряемся мы так… Мало кто слышал нас пока. Все только Лагутенко до небес возносят. Вот выпустим первый компакт, тогда уж. Засилье всякой сволочи провинциальной — не пробиться. — Иван сомкнул ноги калачиком, сел. — Локтями пихаться надо. Бабок требуется вагон и маленькая тележка. Попса все заполонила, урла проклятая… Мы с техно хотели контачить…

Потом Паук… Паука знаете?

— Троицкого, что ли? — Колосов пожал плечами.

— Нет, не его… Другого, фамилию забыл… Сказал, в общем, без крутых бабок, без финансирования и не мечтайте…

Или без «крыши». Надо к Гребню… А лучше, сказал, пусть отец Страшному Папику звякнет — они корешатся с ним, и тогда… А отец теперь…

— Твой отец умер, Иван. Причина вроде бы неисправный электроприбор, Колосов прервал поток этого полусвязного тусовочного жаргона, прикидывая в уме, кого мальчишка имел в виду под «Гребнем» — Гребенщикова? А под «Страшным Папиком» не Кобзона ли? — Расскажи мне по порядку, как было дело. Очень тебя прошу.

Иван, заикаясь и путаясь, начал рассказывать. Однако полезную информацию из него приходилось тащить чуть ли не клещами.

— А почему Владимир Кириллович последние дни не ездил на работу? спросил Колосов.

— Отвратно себя чувствовал.

— Простудился, что ли?

— Нет! — Это «нет» прозвучало так резко и зло, что Никита понял: если жать в этом направлении, парень снова сорвется на истерику. Поэтому он быстро задал новый вопрос:

— Вы все, как ты говоришь, — братья, бабушка, дядя, эта девушка Лиза расстались с отцом после ужина. Так? А что ты делал потом, где находился?

— Ничего не делал. Сидел здесь.

— Здесь в гостиной? — Колосов посмотрел на дверь. — И ты не слышал никакого шума? Ванная ведь во-он по коридору. И вода там из крана вроде не текла, не шумела. И значит, совсем ничего не слышал?

Иван смотрел на разбитый плеер. Внезапно схватил и с силой швырнул в окно. Раздался звон разбитого стекла. И тут до Колосова дошло.

— Бывает, — пробормотал он тихо.

— Отец на помощь звал, а я…

— А ты «Руби рэп» слушал. Бывает и такое в нашей нынешней жизни, что ж… Братья твои вон тоже поздно хватились, дядя…

— Он пьян был. Он и сейчас в дупель, — Иван стиснул зубы. — Алкаш несчастный. Они завтра с Магдой в Мюнхен должны были возвращаться, теперь останется, на нервы будет капать.

— Магда — это жена Валерия Кирилловича? Иностранка, что ли?

— Да. А Степка сразу после ужина смылся. Наверное, он и не знает даже.

— Твой старший брат?

— У меня два старших брата. Они близнецы. Двое из ларца, — Иван через силу мрачно усмехнулся. — Два медведя.

— Почему два медведя?

— Бабка нас так звала, давно, в детстве. Три медведя, как в сказке.

— А-а, ясно. С бабушкой вашей я успел познакомиться.

У нее с горя в голове помутилось.

— Она чокнутая последние десять лет. В нашей семейке все чокаются периодически. У каждого свой пунктик.

— Ты не очень-то жалеешь близких, Ваня, — заметил Колосов. — А ведь теперь по большому счету, кроме братьев, у тебя никого больше нет.

— Как-нибудь без этих ублюдков проживу, — Иван вытер слезы рукавом. Вообще-то я не думал, что… что с отцом это так скоро произойдет…

— Что скоро произойдет? — Колосов заглянул ему в глаза.

Иван отвернулся, умолк. Никита отметил, что на некоторые темы мальчишка вообще не желает разговаривать, а других успевает коснуться весьма подробно и зло, несмотря на свое неподдельное горе.

— Так все-таки вспомни поточнее, кто последним пользовался этой бритвой?

— Когда мы приехали сюда — Димка. Но мы только после похорон деда и приезжали… Гости у нас ночевали. Кто-нибудь из них, наверное, и брал.

— Никто не говорил, что там провода оголились?

Иван отрицательно покачал головой.

— Я не слышал. Я редко тут бываю. Когда, — он запнулся, — когда просто нельзя не приехать, как на девять дней например. А сегодня меня отец попросил сам.

— И как же ты в Уваровку добирался? Там машины во дворе — какая из них твоя?

— Я ехал на электричке.

Колосов хмыкнул. Чтобы этот «инфант терибль» из такой крутой семейки и трясся полтора часа в грязном вагоне…

— Что вы на меня смотрите? — Иван нахмурился. — У меня сейчас нет машины. Я ее продаю, почти продал уже.

Меня иногда наши подвозят.

— «Амнезийцы»? Ты уж прости, что я так твоих приятелей зову.

— Ничего. Их тут еще похуже называют, — Иван опустил глаза. Ресницы у него были густые и бархатистые, словно у девочки-первоклассницы.

— Не одобряют родственники твои знакомства, да? Крутые парни эти твои музыканты, наверное, — предположил Колосов.

— Они мне как братья.

— Живете, наверное, вместе?

— Что? Я… да, вместе, — Иван неожиданно покраснел. — Это не то, что вы думаете. Совсем не то.

— А что я должен думать? — Колосов чуть усмехнулся.

— Мы просто квартиру вместе снимаем!

— Я понял. Ты не кричи так. — Никита прислушался: шум, топот, возбужденные голоса. Видимо, «вынос тела» уже «имеет место быть».

Ну что ж, пока все происшедшее — юрисдикция местных правоохранительных органов. Для всех это пока что трагический несчастный случай. Подождем вскрытия.

— Ты, Иван, все же поди, простись с отцом, — сказал он, поднимаясь. Смерть не красит человека, тем более такая страшная. Но все-таки поди, взгляни на него в последний раз. Это правильно будет. По-мужски.

Он протянул парню руку.

Иван помедлил, затем ухватился, и Колосов помог ему встать. Перед отъездом с дачи — на дворе была уже ночь, прохладная, звездная, черная, как чернила, какие выпадают только в самом начале лета, — Колосов кратко посоветовался со Спицыным. Начальник Раздольского ОВД тоже терзался сомнениями, был ли это «несчастный случай». «Хрен их тут разберет, Никита Михалыч, — шептал он. — Семья состоятельная. Сам Базаров — фирмач, тот еще зубр из директорского корпуса, бывший цековец. В „Нефти и газе“ делами управлял, не в керосиновой лавочке. Хрен их знает, что у них тут произошло. Тут наследством пахнет, так что разбираться надо обстоятельно. Подозрительно это: оголенные провода!

Кто ж это их оголил так вдруг? Может, экспертиза что даст, будем ждать, а пока… С братом-то его я побеседовал, пьяница он. Мало толку от такого… Знаешь, что? Давай-ка сынков-близнецов на завтра в отдел выдернем по повестке. Поговорим там, ну и… А то подозрительно: один вообще болтается неизвестно где, другой, видишь ли, в нервном припадке… На вид-то бугай, поросят об лоб бить можно…»

Колосов кивнул: ладно, заметано. Честно говоря, в Раздольске у него была своя работа, Базаровы и их семейные тайны его интересовали сейчас менее всего.

— Придет беда — отворяй ворота, — Спицын приподнял фуражку и вытер платком взмокший лоб. — Четвертый жмурик в районе, жди теперь пятого. И где, в Уваровке! Сиятельный заповедник прежде был — кроме краж из дач, никаких происшествий. Эх, кончилась, видно, тихая Уваровка!

Колосов снова рассеянно кивнул. Уваровка… А ведь Катя, помнится, просила его побывать именно здесь. Ну побывал он, и что? Кто у нее тут знакомый в этом заповеднике? И вообще, что она имела в виду?

Глава 16

МЕРТВАЯ СОБАКА

С самого утра телефон в новом колосовском кабинете начал звонить не переставая. Подробности гибели Владимира Базарова, оказывается, интересовали очень многих людей. От редакторов двух влиятельных столичных изданий до секретаря правления строительной фондовой биржи, от министерского начальства до каких-то представительств холдинговых, трастовых и прочих компаний. Всех любопытных, естественно, кроме министерского начальства, Колосов вежливо посылал подальше. Последним позвонил некто господин Свиридов, представившийся как начальник отдела инвестиций компании «Нефть и газ России», и пожелал лично встретиться с правоохранительными органами по делу о гибели «его друга и коллеги, управляющего делами отдела администрирования компании Владимира Базарова». Свиридова Колосов не послал — это был полезный, в смысле информации, человек. Они договорились, что Свиридов к двенадцати подъедет в Раздольский ОВД.

До встречи еще оставалось время, и Колосов решил зря его не транжирить, а съездить в… Скажи он Спицыну или кому-то другому, куда именно собирается и что хочет выяснить в такую минуту, его бы, наверное, сочли тронувшимся от перенапряга. Поэтому делиться своими планами он ни с кем не стал, только предупредил дежурного, что скоро будет.

Ему не терпелось взглянуть на то, что, по странной прихоти мыслей, с некоторых пор не давало ему покоя. И предмет его интереса большинству его коллег показался бы весьма оригинальным.

Дорога вынырнула из леса, прошла берегом Клязьмы, снова рассекла хвойный бор на две половины. Дорожный указатель выдал справку, что до Мебельного поселка — два километра. Прямо по курсу маячила скромненькая автозаправка. Колосов подрулил и выключил мотор. Хозяйка бензоколонки, средних лет пепельная блондинка, стояла рядом с бойким мужичком в потертой кожанке, оживленно о чем-то толкуя. Средство передвижения мужичка, по виду бывалого и разбитного шофера, стояло на обочине — грузовичок-«бычок» с надписью на борту: «Грузоперевозки. Круглосуточно». Колосов прервал беседу банальнейшей просьбой насчет бензина.

— Красота тут, тишина, — мечтательно вздохнул он. — Только лес кругом. Не страшно тут одной? — Он улыбнулся блондинке.

— Защитников пруд пруди, девать некуда, — усмехнулась та.

— Прошлый раз я проезжал… собачка тут у вас имелась злющая, — Колосов указал на пустой вольер при въезде на бензоколонку. — Что-то не вижу больше. Как порода называлась? Ну прямо дракон! Еще щенков хотел попросить при случае. У меня дом в деревне, сторож нужен, — откровенничал он.

— Сгинул наш Казбек. Уж такой был пес! Бывало, встанет на дыбки — так выше меня ростом, — женщина не торопилась возвращать талоны на бензин. Сгинул, нету теперь.

— Отравили? Или машина сшибла? — полюбопытствовал Колосов равнодушно.

— Какая машина! Это… Я сама, конечно, не видала, напарник мой тут был. Мы же частные теперь, работаем сутками, хозяин не велит время терять. Ну так вот. Сидел напарник, рассказывает, тут вот, на стуле. Время уж к ночи. И вдруг Казбек словно взбесился: лает, рычит. Напарник в окно выглянул — вроде никого. Потом побрехал-побрехал Казбек, умолк. Ну, тут время пришло кормить его, мы ему остатки отдаем, что с собой приносим. Напарник-то, разиня, возьми и отвори дверь вольера, руки, вишь, у него были заняты, миску Казбеку нес. А тот ка-ак сиганет, парня чуть не сшиб, через дорогу и в лес. Только его и видели.

— Может, почуял кого? Или свадьба собачья гуляла, — шофер «бычка» подмигнул. — Они, Кланя, когда это самое дело почуют, ужас как бесятся.

— Не знаю, что за свадьба, не иначе леший ее в лесу справлял, — женщина вздохнула. — Дня через два пришли пацаны с Мебельного. «Ваш Казбек, говорят, — в овраге за мостом валяется. Задушен. Голова у него набок свернута».

— Может, зверь какой? — предположил шофер. — Хотя какие в вашей задрипанной Москве звери… Ну лоси если только. Лось, ежели шарахнет копытом по черепу, ни одна псина не сдюжит.

— Не слыхала я что-то про лосей. Сколько литров будете брать? осведомилась женщина у Колосова.

Тот попросил полный бак. Примерно через полтора километра после поворота на Мебельный разбитый дождями проселок привел его к мосту через овраг, пробитый в лесу талыми потоками воды при разливах Клязьмы. Колосов вышел из машины. Тишина. Темный, словно игрушечный, сказочный лес. Молодая майская травка. Бабочки вовсю порхают над одуванчиками. Покой, нирвана. Где-то внизу, на дне оврага, булькал, журчал ручей. Колосов сошел с дороги и углубился в чащу. Земля под ногами тут же пошла под уклон. Скользя по глине, держась за стволы, он начал осторожно спускаться.

И почти сразу же ощутил тошнотворный запах падали, становившийся все более сильным. Смердящий собачий труп скоро обнаружился в зарослях лопухов и молодого папоротника. Роились зеленые мухи. Никита извлек из кармана резиновые перчатки, дар эксперта Новогорского, проклятая резина склеилась. Он нагнулся над грудой гниющей плоти.

И правда, здоровенная псина была этот Казбек — московская сторожевая или какая-то близкая ей помесь. Рыжая шерсть клочьями, покусы… Опять, что ли, барсук постарался?

А может, хорьки-падальщики? Он коснулся изуродованной гниением собачьей морды. Потянул голову на себя, потом повернул вправо, влево. Череп целехонький, никаких тебе ударов от лосиных копыт, а вот шея…

Снял перчатки, зашвырнул их в кусты. Полез по склону назад к машине. Казалось, смрад обволакивает с ног до головы, липнет к коже. Никита снял куртку и сунул ее в багажник.

Пусть запах бензина поработает, а то явишься в отдел как со скотобойни.

Сверкающий синий «Вольво» Свиридова он увидел сразу же, едва въехал во двор отдела. Слишком уж выделялась иномарка на фоне облезлых «газиков» «канареек» и чахлых «Жигулей» с синей полосой на борту. Сам господин Свиридов, толстый, лысый, апоплексического вида мужчина, не выходил из машины и сквозь стекло брезгливо созерцал здание ОВД. На встречу он явился вместе с охранником и шофером.

Колосов пригласил их в свой кабинет. Что ж, у них, наверное, было о чем поговорить.

Глава 17

ОТЕЦ И СЫНОВЬЯ

Решив перебраться в Раздольск, поближе к происходящему, Катя с ходу приступила к претворению планов в жизнь.

Выпросила у начальника командировку. Тот препятствовать не стал: «И правда, ничего путного ты сейчас в Главке не высидишь. Отправляйся на землю». В помощь Кате был даже отряжен один из телеоператоров. Проблема, однако, заключалась в двух трудноразрешимых вещах: в бензине — каждый день в дальний район ездить на пресс-центровской машине никакого лимита не хватит. А если там разбивать «постоянную штаб-квартиру» — то где ночевать? Не в отделе же, подобно спартанцу Колосову? Но Катя по присущему ей легкомыслию считала, что все препятствия как-нибудь рассосутся сами собой. Не в Сибирь же она собирается, а в Подмосковье.

Слава богу, автобусы туда ходят, электрички. Или душечка Мещерский подвезет, или же…

Об обстоятельствах гибели Владимира Базарова она действительно прочла в утренней сводке происшествий. Краткие сведения, скудные. Мало ясности. Много вопросов. Покончив с оформлением командировки, распихав кое-как все срочные заказы на статьи по редакционным папкам, Катя начала с нетерпением ходить из угла в угол кабинета, ожидая звонка от Дмитрия. Собственно, в помощницы к убитому горем близнецу при его визите в Раздольский ОВД она напросилась не случайно. Это был не благородный жест с ее стороны, а банальный расчет.

Перед отъездом еще предстояло сделать несколько неотложных звонков. Отец Кравченко, Андрей Константинович, уже знал о несчастье и был «потрясен». Потрясен был и Мещерский — он сам позвонил Кате. Он весьма церемонно сообщил, что, «несмотря на свою занятость, он сегодня в их с Димкой распоряжении». Катю компания Мещерского во время будущей поездки вполне устраивала. Во-первых, они с Колосовым друзья, и, возможно, Сережа узнает от него то, чего никогда не узнать ей. А во-вторых… во-вторых, ей просто не хотелось оказаться с Дмитрием наедине в машине, потому что… Когда она думала об этом самом «потому что» — только тяжело вздыхала. При этом ее всякий раз охватывали противоречивые чувства. Самым сильным из которых была досада на Кравченко — уехал не вовремя, бросил, и вот приходится…

Дмитрий объявился ровно в три часа. Звонил уже из бюро пропусков в приемной Главка.

— Катя, я у вашего подъезда. Мы с Сережей здесь. Спускайтесь. Вы не передумали ехать? Нет? Тогда спасибо. Лиза звонила с дачи. Хочет вас видеть. Хочет, чтобы мы ее оттуда забрали.

— Почему? — опешила Катя. — Что с ней?

— Это не телефонный разговор.

По дороге сначала молчали. Дмитрий выглядел усталым и бледным, но держался хорошо. Катя, украдкой за ним наблюдавшая, только диву давалась: неужели этот сдержанный, холодно-вежливый образец столичного яппи — тот самый сломленный горем парень, что рыдал на ее плече ночью? Скрытое волнение Базарова проявлялось только в том, что он весьма нервно и неровно вел машину. Мещерский несколько раз мягко просил его: «Не гони так».

Затянувшееся молчание наконец нарушил сам близнец. На одном из светофоров Катя поймала его пристальный взгляд в зеркальце.

— А я думал, вы просто журналист, — сказал он. — А вы вон где, оказывается, работаете. Серега мне сегодня путь указывал к месту вашей дислокации. И в каком же вы звании, если не секрет?

— Капитан милиции.

— И нравится вам такая работа?

— Да. Иногда. Иногда нет. Как и вам ваша, наверное, Дима. Как и всем.

— Раскидал нас юрфак, Ленинские горы, м-да-а… Вы, наверное, по кафедре уголовного права специализировались?

— По кафедре истории государства и права и римскому Праву.

Дмитрий присвистнул:

— А стали вон кем. Статьи пишете, книжки, мне Лизка говорила. А я как был цивилист, так цивилистом и остался.

Мне отец специализацию выбирал, отец, да… — Он крепче стиснул руль, наклонился вперед. — Я вот о чем сегодня постоянно думаю. Катя. Унизительная все-таки вещь — смерть.

Степка вон своим балбесам внушает: красна смерть на поле брани. Прерванный полет орла, «пуля легче лихорадки» и все такое прочее. Накачивает их разной вшивой романтикой.

А на самом-то деле… В каком непотребном виде эта самая тварь с косой нам является, а? Дед… каким он мужиком был.

И — паралитик. Плакал, смерти у бога просил. Я слушать не мог — уходил из его комнаты. Голосок как сухой листок.

Отец… — тут Дмитрий со свистом втянул воздух сквозь зубы, словно ему прижгли йодом открытую рану. — Голый в ванне.

Бесстыдно выставленный перед всеми чужими. Я ж даже прикрыть его ничем не мог. Не позволили, осматривали все там эти ваши… Сам сын Ноя был за такой поступок наказан, а я… И вот я все думаю, Катя, а как же я умру, а? Где, в какой яме, в каком дерьме захлебнусь?

— Не стоит об этом думать, Дима, — ответила Катя. — Вы молоды. У вас вся жизнь впереди. Ну, а когда придет час, я уверена, вы встретите его как и подобает настоящему мужчине. Достойно.

Он оглянулся.

— Дим, давай-ка поменяемся. Я поведу машину, а ты отдохни, — предложил Мещерский.

— Все нормально, — Дмитрий поудобнее уселся на сиденье, протянул руку и включил магнитолу: Игги Поп, «Пассажир». — Все под контролем, ребята. Довезу в лучшем виде, не беспокойтесь. И баста с нервами, со всем этим. А то вы, Катя, наверное, смотрите на меня и думаете: что за размазня такая?

Только жалуется, только ноет.

— Я совсем не так о вас думаю, Дима, — возразила Катя.

Остаток пути опять прошел в молчании. Только Мещерский изредка отпускал самые невинные замечания насчет погоды. В Раздольске Колосов встретил их в коридоре отдела.

Поздоровался с Мещерским так, словно они расстались вчера. А ведь со времени их последней встречи прошло почти полгода.

— Как жизнь, Серж? — только и спросил.

— По-старому, Никит. Никаких особых перемен, кроме как неприятностей. Вот у друга моего горе какое. Познакомьтесь, это Дима, сын Владимира Кирилловича.

Колосов поздоровался с Базаровым за руку, глянул на Катю. Та поняла: ее объяснения ему не нужны. Но ей самой не терпелось для себя разузнать. И немедленно.

— Никита Михайлович, можно вас на одну минуту? — спросила она самым официальным тоном, при этом делая страшные глаза Базарову и Мещерскому: не волнуйтесь, мол, сейчас все выясним.

Колосов молча посторонился, пропуская ее в кабинет. Но дверь закрывать не стал. Она сама толкнула ее ногой. Колосов усмехнулся.

— Ну, здравствуй. Быстро ты по мне соскучилась, Катерина Сергеевна. Вот, значит, какие знакомые у вас в Уваровке.

Недурно. Семьями, значит, дружите. А этот чувствительный хлыщ наверняка самый близкий друг, да?

— Никит, что там у них происходит? — не обращая внимания на дерзость, зашептала Катя пылко. — Почему ты и этим занялся? Там что, убийство? Владимира Кирилловича убили, инсценировав несчастный случай?

Колосов, не отвечая, распахнул дверь.

— Ребята, заходите. Тут, думаю, ни у кого секретов нет.

А вы… а ты, Катерина Сергеевна, сядь вот сюда в угол — тут из окна не дует. И помолчи, бога ради.

Итак, ей заткнули рот, причем в самой грубой форме.

А она-то еще хотела, опираясь на свои «связи», походатайствовать за «чувствительного хлыща», попутно прояснив кое-какие свои сомнения. Нет, ну каков все-таки тип, этот начальник «убойного»! Ну, она ему припомнит, погоди же.

Дмитрий придвинул свой стул к Кате. Сделал это нарочито демонстративно.

— Я хочу знать, получили вы уже результаты… вскрытия? — Он задал вопрос так, словно был в этом кабинете самым главным.

— Получили. Уже, — Колосов покосился на пачку отксерокопированных листов на столе. — Быстро медики работают. Вот что значит персональный диспансер в Центральной клинической. Наш патологоанатом присутствовал, все исследования проведены в соответствии с законом.

— И? И что? — Базаров вскинул голову.

— Сначала я бы хотел, чтобы вы, Дмитрий, ответили на некоторые мои вопросы. Это необходимая формальность.

Ночью мы с вами не успели побеседовать. Вам было плохо.

— Со мной было все нормально.

— Ну, не удалось, ладно. Может быть, вы хотите, чтобы при разговоре не присутствовали…

— Сергей ваш друг, как я понял, и мой тоже. И тут никаких секретов нет, вы правильно заметили. — Дмитрий положил руку на спинку Катиного стула. Что вы хотите узнать?

— Мы выписали две повестки — вам и вашему брату Степану. Почему вы приехали без него?

— Степка не может сейчас. Он… пожалуйста, не вызывайте его, не тревожьте. Смерть папы, — Базаров запнулся. — Мой брат недавно оправился после тяжелой болезни. Мы только что похоронили деда. Степан очень переживает. Я вам отвечу за него. На любые ваши вопросы отвечу.

— Ладно. Не будем вызывать, — Колосов, к удивлению Кати, вдруг легко согласился. — Сегодня днем сюда приезжал Свиридов Аркадий Григорьевич.

— Это я его просил приехать. Извините, вас Никита зовут?

А то неудобно без имени обращаться, невежливо. — Базаров выдавил некое подобие бледной улыбки. — А как по отчеству?

— Для друзей я просто Никита. Итак, Дима, скажи мне вот что, — Колосов плавно перешел на «ты». — Как я понял со слов Свиридова, твой отец полгода как уже по собственной инициативе ушел из руководства компании по причине пошатнувшегося здоровья.

— Да. Он состоял лишь в наблюдательном совете, уступив Свиридову свою долю акций.

— А каким процентом акций Владимир Кириллович владел в «Нефти и газе»?

— Двумя процентами.

— Вы, Дима, служите в той же самой фирме, у вас совершеннолетние братья, почему же ваш отец предпочел продать свою долю, а не ввести вас в дело?

— Акции — бумага. Они что-то значат в нашей стране только в тех руках, которые, образно говоря, жмут на нужную кнопку. Приносят доход только тем, кто имеет определенный финансовый вес, связи, доступ к информации, благодаря им власть, чтобы разумно ими распоряжаться. Все это в избытке было у отца. У нас же с братьями… Отец считал, что мы не сможем правильно и выгодно распорядиться этой частью акционированной собственности. Мы молоды, нас в определенных кругах пока не принимают всерьез. Да нас просто бы кинули при случае, и все. Поэтому он решил, что разумнее оставить в наследство семье деньги, вырученные от продажи доли. Я поддерживал его в таком решении. Братья тоже не имели ничего против.

— А ваш дядя Валерий… в случае смерти брата он получил бы что-то?

— Нет. Отец написал завещание. Помимо денег, он распорядился также и своей частью имущества деда — квартира, дача тут неподалеку, коллекции монет, картин, ну и по мелочи. Все завещалось нам: Степану, мне и Ивану. В равных долях.

— Дима, ответьте, пожалуйста, теперь на такой вопрос: это ваша электробритва? — Колосов стелил мягко, но что-то в этой змеиной мягкости заставило Катю насторожиться.

— Нет. Бритва просто лежала в ванной. Я даже не помню, кто ее принес. Ею пользовались все, кому это было нужно.

— Но вы пользовались чаще других?

— Возможно.

— В воскресенье, например, после девяти дней… Вы не обратили внимания на исправность провода?

— Провод был исправен. Я бы не стал пользоваться неисправным электроприбором, я очень аккуратен в таких вещах.

Поверьте мне.

— Ясно. Отца в ванне обнаружили вы… ты обнаружил?

И ты выдернул вилку из розетки, отключил электроприбор?

«Они уже провели дактилоскопическую экспертизу, на бритве Димкины отпечатки есть, — отметила про себя Катя. — То-то Никита в него вцепился. А отпечатки Владимира Кирилловича там были или же…»

— Дима, а вас не удивило, что отец задумал бриться на ночь глядя? тихо спросил Колосов.

«Есть отпечатки отца, — снова подумала Катя. — Обнаружены. Только что-то я не пойму, куда он клонит. Почему из круга вопросов он намеренно выключил Степана? Почему вообще не спросит, где находились близнецы, когда их отец в ванной…»

— В тот миг, когда я увидел это… Мне не удивляться следовало, Никита… а голову себе о кафель разбить, — Базаров стиснул кулаки. — Я не знаю, зачем папа стал это делать. Поступок, лишенный логики. Возможно, и так, а возможно…

Но вообще-то, разве существует какая-то логика в этих несчастных случаях? Кстати, это уже не первый раз в нашей семье, когда неисправная техника становится причиной…

— Несчастья? А кто еще пострадал? Когда? Степан? — спросил Колосов. Вы говорили, он болел…

— Ванька. С Ванькой вечные истории приключаются, — Дмитрий поморщился. — У него в машине отказали тормоза.

Весной это было, слава богу, асфальт был сухой. Он чудом не пострадал. Машину, правда, вдребезги… Подарок отца…

С тех пор даже за руль не садился, не может себя заставить.

— Я говорил сегодня ночью с вашим Иваном. Мне показалось, ваш младший брат, Дима, хм… не очень-то вас, старших, жалует и любит.

— Еще бы! Еще бы нашей домашней Линде Евангелисте нас любить и жаловать! — Дмитрий зло улыбнулся. — Весь в свою маман уродился, та отцу почти открыто изменяла, стерва.

Катя чувствовала, как в нем снова нарастает ночная истерика. Ей хотелось положить руку ему на плечо, успокоить, но… Она лишь вздохнула.

— Щенок, — Дмитрий опустил голову. — Сколько горя отец из-за него вынес. Думаете, легко, приятно было старику осознать, что сын — не сын, не мужик даже, а проститутка, которую все, кому не лень, в задницу трахают? Степка — брат мой — человек прямой. Чуть что, сразу в ухо, так привык с молодежью разговаривать, у них чуть не до драки доходило иногда. А я… сколько я с этим слизняком мучился! Отец просил. С девицами его знакомил, к сексопатологу таскал, психоаналитика откопал, убеждал, умолял, Христом богом просил не позорить нашу семью! В этом году Ваньку на первый курс юрфака приняли, отец деньги заплатил. Так он бросил учебу после первого же семестра! Снова связался с этой своей попсовой кодлой. Студию они музыкальную организовали, как же! Щенки! В апреле, после случая с машиной, он вообще из дома смылся. Снял квартиру с этими своими королевнами с периферии. Отец меня умолял вызволить его из этого бардака, а я… Что я мог? Не за шиворот же было его оттуда тащить?

В кабинете воцарилось неловкое молчание. Колосов хмыкнул.

— Отец свое здоровье на Ваньке сорвал. Это факт, — устало закончил Дмитрий. — Как он страдал, только мы со Степкой знаем. И этого скотства мы Ванечке нашему никогда не простим. И он это отлично знает. Потому и ненавидит нас.

— Ну ладно, м-да-а… Формальности… Покончили мы с формальностями, Дима. Прости, если причинил тебе боль… — Колосов придвинул к себе результаты судебно-медицинского исследования трупа. Помолчал секунду, а потом спросил:

— Скажи мне: когда стало точно известно, что отец болен раком?

Катя вжалась в стул, затаила дыхание. Это еще что такое?

— Зимой. В феврале. Папа сначала в ЦКБ лег, потом ездил в Швейцарию на консультацию. — Дмитрий провел рукой по лицу, словно сдирая липкую невидимую паутину. — У него обнаружили рак поджелудочной железы. Это неоперабельно, так сказали. Вообще, ни при каких условиях для него… В апреле он снова лег в клинику ненадолго и… Никита, скажите ради бога… скажи мне правду: это ведь не несчастный случай?

Он сам… сам это с собой сделал? Да?

Колосов хмуро пролистал подшивку документов.

— Возможно, Дима, это было и совпадение — несчастный случай, но… На проводе возле разрыва оплетки обнаружены его отпечатки пальцев. Ваш… твой отец мог намеренно сам сдернуть эту оплетку перед тем, как… Согласись, бриться в ванной, наполненной водой, он ведь техническое образование имел, да… Вот тут врачи пишут, что злокачественная опухоль была уже в той стадии, что… В общем, ему оставалось жить максимум месяц, а то и меньше. На таблетках. Ведь он уже начал принимать обезболивающее?

Дмитрий кивнул. Он сидел сгорбившись, напоминая больную нахохлившуюся птицу с перебитыми крыльями.

— Возможно, ваш отец боялся мучительной смерти. И выбрал быстрый конец. Поражение электротоком, мгновенный паралич дыхательного центра и… Некоторые в таких случаях стреляются, а некоторые…

— Могу я вас попросить об одолжении? — Базаров смотрел в пол. — Пусть никто, кроме нашей семьи и близких, не узнает, что, возможно, папа сам… Пусть для всех это будет несчастный случай.

Колосов встал.

— Сделаю, что смогу. К вам и вашей семье у нас больше нет вопросов. Можете забирать тело из морга. Похороны, ну и все, как полагается… Один, последний вопрос, можно? Вы с братьями… вы с самого начала думали, что ваш отец, возможно, сам это сделал?

Базаров как-то судорожно мотнул головой — жест можно было истолковать и как согласие, и как отрицание.

— Потому я просил не трогать Степку, — сказал он хрипло. — Он сильнее всех переживает ЭТО.

Колосов вышел проводить их во двор отдела. У машины Базарова Катя неожиданно увидела Лизу Гинерозову. Видимо, та приехала с дачи в Раздольск по предварительной договоренности с близнецом. Лиза стояла, опершись на багажник. Отчего-то она была в черных солнцезащитных очках, хотя день, ветреный и пасмурный, к тому мало располагал.

Кате она кивнула и хрипло сказала одно только слово: «Привет».

— Сейчас поедем, — сказал ей Базаров. — Я тебя отвезу.

А где Степан? На даче?

Лиза помотала головой и шмыгнула в машину. Очки она упорно не снимала.

— Ваш брат, говорят, держит тут в Отрадном спортивную школу. Ничего, если я на днях туда загляну? — спросил Колосов самым дружеским тоном.

— Пожалуйста. Он не будет против. А может, мы с вами…

Дмитрий так и не успел ничего спросить, потому что внезапно их прямо оглушил истошный женский визг. К отделу подрулил «газик» — «канарейка». Катя увидела, как оттуда выпрыгнул участковый Сидоров и начал выволакивать из салона дико кричавшую женщину. По виду сущую бомжиху — грязную, оборванную, растрепанную. Та орала, отбивалась, судорожно цеплялась за сиденья, за дверь машины.

— В чем дело? — спросил Колосов, узнавая в нарушительнице порядка ту самую бродяжку Синеглазку Симу, которую видел в толпе зевак на месте убийства Гранта.

— Да по протокольной ее! Совсем рехнулась баба, — Сидоров наконец-то изловчился, ухватил бомжиху за шиворот и правую руку. — На станции среди бела дня юбку задирает, к мужикам пристает. Обострение психики у нее, истерия. Начальник приказал убрать это непотребство — там люди, дети.

Пока вопрос с госпитализацией не решится, то к нам. Да стой ты, Серафима, спокойно! Не укушу я тебя.

Бомжиха на секунду умолкла. Взгляд ее тусклых глаз скользнул по Колосову, Кате, Мещерскому. Вдруг глаза ее расширились, дико округлились. Она дернулась и начала бешено вырываться.

— Оборотень! — заорала она, тыча грязным пальцем в Дмитрия. — Кровью залит весь… Держите его, не то убегет!

Убегет — загрызет! В лесу, в чаще обернется — перевернется…

Оборотень, оборотень! Шерсть свою наружу вывернул, смотрите, не упустите его, пока он человеком смотрит! — На губах ее заклокотала пена, она испустила страшный крик и выгнулась вся дугой на руках у ошеломленного Сидорова. Тот поволок ее в отдел, крича дежурному, чтобы ему помогли.

— Сумасшедшая, — Колосов повернулся к Базарову. — Эпилептичка, наверное.

Дмитрий с брезгливым любопытством смотрел вслед бомжихе.

— А почему оборотень? — спросил он. — Это ведь она меня испугалась. Какой причудливый бред, надо же.

Катя вздрогнула. Ей вдруг стало жарко: кровь прилила к щекам. Она судорожно вцепилась в рукав Мещерского.

— Ты что. Катюш? — спросил он удивленно. — Тоже испугалась, что ли?

На обратном пути в Москву Мещерский вполголоса рассказывал Базарову о Колосове:

— Отличный парень этот майор. Давно его знаю. Всегда поможет, если что.

— Ребят, а у меня все из головы не идет эта сумасшедшая, — признался Базаров, когда фонтан вынужденного красноречия Мещерского иссяк. — Ведь это меня она испугалась. Отчего? И почему оборотень? Что за чушь такая?

Дмитрий взглянул в зеркальце на Лизу. Та упорно смотрела в окно.

— Лиз, ты вообще как? Тебя куда, в Строгино к вам или к родителям? спросил он.

— К родителям. — Голос Лизы поразил Катю. Что это с приятельницей? Неужели она так переживает из-за смерти свекра? — Сил моих больше нет, Димка. Все закончилось.

Финита ля комедия.

— Хочешь, я с ним поговорю? — спросил Базаров тихо.

— Нет, не смей, не лезь! — Лиза подалась вперед, схватилась за спинку сиденья. От резкого движения очки с ее носа свалились на пол. И тут Катя увидела… Тональный крем, густо наложенный на кожу, не мог скрыть под глазом Лизы огромный фиолетовый синяк и глубокую ссадину на виске. Гинерозова быстро наклонилась за очками. Снова отвернулась.

Руки ее дрожали, когда полезла в сумочку за сигаретами. «Когда это Лизка курила?» — подумала Катя. Однако вопросов задавать не стала. Этих самых вопросов накопилось вдруг столько… Однако торопиться со своими вечными «сто тысяч почему» не стоило. Сначала требовалось все хорошенько обдумать и…

Глава 18

ПРОБЛЕМЫ ЛИКАНТРОПИИ

— Дима, пожалуйста, высадите нас с Сережей у метро «Измайловский парк», — неожиданно для Мещерского Катя ткнула в проплывающее мимо них здание станции, залитое огнями зажигающихся вечерних фонарей. — Мы обещали на обратном пути навестить одного больного приятеля. Извините, но это срочно.

— Какого приятеля, Катя? — Мещерский был само непонимание и недовольство.

— Андрюшу Галкина. У него же спортивная травма, — выпалила Катя, не моргнув глазом. — Ты что, разве забыл?

— Н-нет. А ты уверена, это сегодня?

— Дима, пожалуйста, во-он там остановите, — Катя ласково улыбнулась Базарову. Пока она прощалась с ним и Лизой, выражала соболезнование, просила держаться и не падать духом, звонить, если что, Мещерский ей лишь поддакивал. Когда же машина Базарова, скрылась из виду, он заметил:

— Во-первых, Андрюха из Измайлова давно смылся, квартиру поменял с доплатой. А во-вторых, его в Москве вообще сейчас нет. Он группу туристов в Тунис сопровождает, вернется недели через две. Впрочем, если тебе понадобился предлог, чтобы…

— Галкина в Москве нет? Вот досада! — Катя засунула руки в карманы летнего пиджака. — Что ж ты мне раньше не сказал!

Мещерский только вздохнул: и он же еще виноват! Галкин — старинный приятель и соратник по Столичному географическому клубу — слыл среди своих друзей отчаянным оригиналом. Работу в туристической фирме он ухитрился совмещать с преподаванием на курсах тибетской медицины и космической биоэнергетики. Как и многие другие, он чувствовал в себе наличие недюжинного экстрасенсорного дара, а также пылко увлекался всяческой мистикой. По сути же дела он являлся для своих друзей ходячей энциклопедией и неистощимым кладезем информации по самым разным вопросам истории религии, философии, культуры, востоковедения, мифологии и этнографии. Катя обожала толковать с Галкиным, когда встречалась с ним на вечеринках у Мещерского.

Как никто другой, Андрюша умел занимательно пугать ее рассказами про ведьм, колдунов и чародеев, до мельчайших подробностей прослеживать генеалогическое древо героев «Илиады» или сообщить рецепты ведической кухни для похудения.

— Вот досада-то, Сереженька, — Катя топнула каблуком по асфальту. — Как назло, уехал. А он нужен мне позарез.

И немедленно. Я хочу с ним посоветоваться о…

— О чем? — Мещерский кротко и устало улыбнулся. — Эх, Катенька, с тобой соскучиться невозможно.

— Да невозможно! Лови частника, Серж, — велела Катя, бросив взгляд на наручные часики. — Время детское. Семи еще нет. И я официально приглашаю тебя на ужин. Помнится, ты нас с Вадькой курицей под китайским соусом мечтал угостить. Отварная курица у меня как раз дома в бульоне плавает. Соус за тобой. Пока будешь вспоминать все его ингредиенты и кашеварить, я кое-какие книжки полистаю, надо кое-что проверить. А за столом обсудим. Договорились?

— Что обсудим? Соус?

— Вон, вон частник тормозит! — крикнула Катя, как всегда уходя от ответа. — И не стесняйся меня — торгуйся с ним, как на восточном базаре. А то тебя вечно эти шоферюги облапошивают, пользуются твоим воспитанием.

Мещерский послушно поспешил к притормозившему «Москвичу», решив, что Катя просто блажит. Возможно, финт насчет Галкина потребовался ей лишь для того, чтобы избавиться от компании Дмитрия Базарова, немного утомившего их своими несчастьями и проблемами и чьи красноречивые «раздевающие» взгляды не мог не заметить только самый наивный лопух.

* * *

А примерно в это же самое время в Раздольском ОВД Никита Колосов подошел к стойке дежурного по отделу и попросил компьютерную распечатку всех происшествий по району за последние два месяца. В глубине дежурки за столом восседал участковый Сидоров, только-только закончивший оформление протокольной формы по задержанию свихнувшейся бомжихи. Там же находились и еще человек пять оперативников из тех, что выезжали вместе с Колосовым на происшествие в Уваровку. Они жарко спорили, окончательно ли закрыто дело по несчастному случаю или же следует ждать развития дальнейших событий. Все уже знали о том, что судебно-медицинское исследование трупа Базарова проведено.

Однако многие сомненья были даже в выводах экспертов.

Самое распространенное мнение было следующим. С такими шишками, как этот фирмач Базаров, так просто несчастный случай не произойдет. У НИХ, кто под этим словечком подразумевался, было не вполне ясно, однако уточнений никто не требовал, манера такая: чуть что, с копыт долой — и взятки гладки. То из окна кто-нибудь вывалится, а потом гадают, имел он, этот летун, отношение к золоту партии или не имел.

То кто-то сначала нагребет денег с вкладчиков, организует банк, финансовую пирамиду, а потом инфаркт его в ванне хватит ни с того ни с сего. И ay — плакали денежки вкладчиков. Или вот током кого-то прибьет по неосторожности тоже… И опять для кого-то выгода, а для кого и взятки гладки. И тут наверняка с этим Базаровым что-то нечисто, а? Как вы считаете, товарищ майор?

Колосов хмуро прислушивался к мнениям споривших сторон. Для себя по делу Базарова он уже все решил. Да, происшествие ему по-прежнему не нравилось, но… В глубине души он уже знал: ему как профессионалу, как начальнику отдела убийств в этом случае делать нечего. Снова же уподобляться герою дешевого детектива и изобретать головоломные версии инсценировок несчастья у него пропала охота. И вообще, не до этой семейки ему сейчас было, его интересовало совсем другое, совсем…

— Нечисто-нечисто — заладили тоже, — участковый Сидоров старался перекричать коллег. — Тут у нас много чего в таком духе — чудного твориться стало. Полоса такая — сплошь невезуха. По раскрываемоеTM мы чуть ли не на последнем месте в области, и вообще… У меня вон пачка заявлений я и то молчу. Пачка заявлений, Никита Михалыч, прямо голова кругом. А ведь дело-то яйца выеденного не стоит. Пропажа мелкого рогатого скота за пропажей — ну что ты будешь делать! И в Мебельном, и в Грачевке, и в Лушине.

Козы, овцы, собаки. Замучили меня жалобами наши бабы: займись этой хреновиной, найди. Так достали, что плюнул я — ладно. Вчера цельный день угробил на эту ерунду. По лесу, по оврагам все таскался. И нашел, знаете. У нас, Никита Михайлыч, не иначе как хищник какой-то объявился в лесу.

Или стая собак бродячих, одичалых.

— Хищник? — Колосов поднял голову от распечатки. — Что ты говоришь, Саша. Ну-ка, давай ко мне в кабинет зайдем. А что ты там нашел в лесу?

— Да овцу задушенную! Там, где луга заливные кончаются, в пойме Клязьмы, в двух километрах от Грачевки рощица есть одна фиговая, — Сидоров, явно польщенный вниманием, рассказывал охотно. — Там бурелом — елки, березы. Ну, я везде, где только мог, вчера лазил, ну и наткнулся прямо! Не иначе как вчера ее и кончили. Труп свежий, только-только он, собачий сын, видно, пировать там начал, ну и спугнули, может быть… Ко мне по овце с такими приметами никто пока с заявлением не обращался. Но все равно — достали меня наши тетки — хочу прямо сегодня ночью покараулить там в засаде. Может, вернется эта зверюга к добыче. Возьму у старшего наряда запасную обойму так пристрелю к едрене фене! — горячился участковый. — А то уж слушок стал ползти по поселку. Народ-то отсталый, в деревнях кто сейчас кукует, в основном старички да старушки божьи. Ну и сплетничают себе на завалинках: та колдовка, эта колдовка — отсталость одна. Слыхали, что Серафима про оборотня-то орала? Ну и сплетни в таком духе, чушь, конечно. А тут, как назло, эти убийства… Психопат какой-нибудь… Народ молве начинает верить, а не правоохранительным органам. Так разве это порядок?

— Не порядок, — Колосов задумчиво смотрел в окно кабинета. — Ты с этой Серафимой сейчас беседовал. Как, успокоилась она?

— А, дурдом! — отмахнулся Сидоров. — В психушку ее надо срочно. Завтра повезу вон к судье по протокольной.

А что ей протокольная, когда ей смирительная рубашка нужна. На почве алкоголизма у нее шиза крепчает.

— Помнится, мне одна старушка говорила, что вроде бы напугал кто-то вашу Серафиму в лесу, — заметил Колосов.

— Да разве у нее поймешь, Никита Михалыч? С ней по-хорошему начинаешь, а она либо орет, либо матом начинает крыть, либо похабство разное непотребное разводит. А потом вдруг бормотать начнет, заговариваться. Клиника ж! Намучился я с ней сегодня — сил нет. А еще ночь не спать. Ну, да где наша не пропадала! Раз решил сегодня это козокрадство в корне пресечь, значит, надо действовать. Правильно я задачу понимаю, Никита Михалыч?

— Очень даже правильно. А знаешь что, Саша, — Колосов облокотился о подоконник, пристально вглядываясь в стоявший перед ним чахлый кактус, точно увидел среди его колючек нечто чрезвычайно любопытное. — Не будешь против, если я тебе компанию составлю в этой твоей лесной засаде?

— Нет, — Сидоров с недоумением глянул на Колосова: что это с начальником «убойного»? Своих, что ли, забот у него мало? — Конечно, не буду, товарищ майор, только… Хм, да ладно. У вас ведь и оружие, Никита Михалыч. А два ствола — не один, даже если там собаки одичавшие, так что… Так что теперь и насчет запасной обоймы старшему наряда — а он у нас жмот первостатейный — кланяться не придется. Я только домой на ужин смотаюсь, фонарь, сапоги резиновые захвачу, и поедем. У меня мотоцикл на ходу. Вы там, наверное, хотите осмотреть все сначала? Так я мигом.

Колосов отпустил участкового. Если бы в эту минуту кто-то спросил его: а к чему тебе это все? — он вряд ли бы ответил вразумительно. Точнее, и отвечать бы не пытался. Отделался бы шуткой или пустой отговоркой. Странные, причудливые идеи порой посещают наши головы. И по непонятной прихоти мы внезапно начинаем действовать под их влиянием. Поводом к такому нестандартному поведению порой бывают самые малозначительные на первый взгляд происшествия.

Но это только на первый взгляд.

* * *

«Странные мысли», — это отметил про себя и Мещерский, когда они с Катей наконец-то уселись ужинать на ее кухне.

Хваленый китайский соус к курице оказался не чем иным, как подслащенной сметаной: рубленый лук, чеснок, чайная ложка меда, сметана, йогурт да уксус — вот и все кулинарные изыски. Катя украдкой от Мещерского попробовала его на кончике пальца и поежилась: Сережка вечно откапывает какие-то несъедобные рецепты. Сладкая курица, боже! Вот что значит холостяк. Традиционная яичница и суп из пакетика надоедают, вот он и шурует по кулинарной книге, экспериментирует.

— Очень вкусно, необычно, — похвалила она лживо. — Только от сметаны, Сереженька, ужасно толстеешь, потому мне самую капельку твоего соуса.

Но добрый повар щедро полил куриное крылышко на ее тарелке своим шедевром. И, провожая каждый кусок, что она себе отправляла в рот, взглядом, поминутно осведомлялся: «Не остро? Не горчит?» На кухне, как это бывало и прежде, орудовал исключительно он. Катя перед ужином притихла в комнате. Сидела на диване, обложившись какими-то книгами. Любовь к чтению, по мнению Мещерского, проявлялась у нее всегда в самые неподходящие моменты.

— А знаешь, о чем я хочу с тобой поговорить, вернее, посоветоваться? спросила Катя, когда от курицы остались рожки да ножки, настал черед кофе. Мещерский неопределенно улыбнулся. Посчитал, что догадался уже давно: о Базаровых. Точнее, о Димке. О чем же еще? И давно пора. Что-то подозрительно слишком близко к сердцу Катюша стала принимать несчастья близнецов. Потеря отца и деда — горе, конечно, великое, и всякий хорошо воспитанный человек не может не выказать по этому поводу своим знакомым участия и соболезнования, но… Кравченко, например, такая заботливость, узнай он о ней, вернувшись из своей поездки, вряд ли пришлась бы по вкусу. Да и еще кое-кому из присутствующих уже давно кажется, что этой самой заботливости могло быть чуточку и поменьше. Мещерский уже было хотел деликатно попенять Кате насчет… ну этого всего… Но она отпила глоточек кофе, положила себе в чашку дольку лимона и вдруг начала ему рассказывать совсем о другом: об убийствах в Раздольске.

— Понятно, чем у тебя голова занята, — подвел он итог, когда она закончила. — Да, дикость все это. Но что же ты собралась со мной в качестве слабой замены Галкину обсуждать? Ход следствия, что ли?

Катя подлила ему горячего кофе.

— Лизке поставили фингал под глазом. И сделал это Степан. Без объяснений ясно, — заметила она вроде бы ни с того ни с сего. — Если бы меня кто ударил, я бы того наверняка убила.

Мещерский откинулся на спинку стула. Ага, все-таки речь у нас о Базаровых пойдет. Не с того конца она, правда, эту тему затянула, но…

— Странный он человек, Сережа, этот ваш Степан Базаров. Странный, если не сказать больше. Но я не о нем с тобой сейчас хочу говорить, — Катя с трудом подбирала слова, словно не зная, с чего начать. — Ну вот скажи: будь ты там, в Раздольске, на месте Никиты, с чего бы ты начал расследовать эти убийства?

Мещерский пожал плечами. К нарочитой нелепости некоторых Катиных вопросов он давно уже привык. Он знал, что это у нее такая манера.

— Из того, что ты мне сейчас поведала, Катюша, я бы вообще ничего для себя не извлек. Поднял бы сразу лапки кверху: куда мне в сыщики. Пришел бы к Колосову и к тебе за советом, как к людям сведущим и умудренным опытом.

— Отлично. Значит, ты бы пришел ко мне за советом…

И знаешь, что бы я тебе в этой ситуации посоветовала? — Катя задумчиво трогала губы мизинцем. Мещерский залюбовался: фарфоровый пальчик, розовый ноготок, эх… — Я бы сначала посоветовала тебе перечитать Тэйлора.[4] Конкретно обратиться к его мыслям о поразительной связи между древними суевериями, в которые мы, как люди цивилизованные, уже не верим, и нашими фантазиями, грезами, мечтами, которые, несмотря на все наше неверие, тем не менее коренятся именно в этих самых суевериях.

— Очень туманно. Катя. Не совсем уловил твою мысль, — Мещерский отвернулся, чтобы скрыть улыбку. — Что-то к вечеру я рассеянным бываю. Ты объясни попроще, что у Тэйлора тебя конкретно интересует?

— Случай ликантропии, — Катя встала и отошла. — Меня, Сережа, сейчас глубоко интересует все, что Тэйлор написал об идее превращения человека в животное, о всех случаях в мифологии, истории, культуре, когда в силу некоторых обстоятельств человек начинал воображать себя животным и вести себя как дикий зверь. Мои интересы сейчас вращаются вокруг Лакаона и Жеводанского чудовища.

— Эту тему ты и собралась нынче с Галкиным обсуждать? — уныло осведомился Мещерский. — Ну ты даешь.

— Вот именно. И не хмыкай. Я отлично помню, как вы с ним в клубе перед поездкой в Танзанию до хрипоты спорили об этих, как их… людях-львах, людях-леопардах, гиенах. Та же самая тема — ликантропия.

— Да это все сказки, Катя. Даже для Африки это уже курам на смех. Страшные истории для привлечения туристов. В Момбасе даже шоу такое показывают: «Люди-гиены: обряды, мифы, реальность».

— Значит, все сказки. Хорошо.

— Катя, это ты для расширения кругозора любопытствуешь или тебе для статьи в «Клюкву» материал собрать надо? — осведомился Мещерский. Оборотень в Павлово-Посаде, караул! Из этого статья не выйдет. Предупреждаю сразу. Лучше пиши про НЛО.

— Я пока что не решила, для чего мне это надо, — сухо оборвала его Катя. — Галкина нет, а ты, помнится, тоже этой проблемой интересовался. Вот я и хочу говорить с тобой.

— Молод был, Катя, зелен, глуп, Африкой бредил, — Мещерский вздохнул Ну, и о каких же сторонах и проблемах ликантропии тебе не терпится узнать?

— Мне хочется услышать твое собственное истолкование таких терминов, как «оборотень», «вервольф», или «вервольд», «ликантроп». Что эти слова сейчас для нас могут значить? Ведь значат же что-то? — Катя смотрела на Мещерского выжидательно. Знала: Сережа, подобно Галкину, тоже не чужд всей этой мистике, только стесняется в этом признаваться. А мыслит он порой очень неординарно, если только его раззадорить и разговорить.

— Ну это… вервольд, ты сказала… Это олицетворение необузданных сил природы, это… отзвук наших тотемических воспоминаний, это эхо подавленных инстинктов плоти, неосознанных темных желаний. В прошлом же это было. В середине века в Западной Европе такие суеверия были очень распространены. Бедность, голод, болезни, войны: половина населения Европы страдала хроническим недоеданием.

Многое в суевериях о человеке-звере, поедающем мясо людей и животных, было обусловлено именно проблемами голода. Ну, а сейчас это понятие приобрело совершенно иную окраску. Наше восприятие «оборотня», «вервольда» в корне изменилось.

— И что же эта идея, эта фантазия олицетворяет сейчас?

— Подсознательную мечту о суперсамце.

— Ты серьезно?

— Это мое личное мнение, — Мещерский усмехнулся. — Это чисто фаллическое, гипертрофированно-эротическое понятие нашего времени: оборотень, вервольд, бестия, человек-зверь. Секс-символ, так же как и Дракула-вампир, и Бэтмен.

Заметь, сколько фильмов снимают об оборотнях и как киношники этот образ сейчас трактуют. Подсознательно мы ищем в идее человека-зверя то, чего нас лишает наша жизнь: свободы, возврата к девственной природе. Мы смутно грезим о любви, точнее, о сексе без ограничений, без оглядки на мораль, обычаи, приличия, наконец, мы подспудно жаждем этого разгула инстинктов, потому что мы зажаты, закомплексованы, мы устали, мы… В общем, грезы об оборотнях в книгах ли, фильмах — это уход от реальности. Бегство.

— Но ведь случаи настоящей ликантропии не вымысел, — заметила Катя.

— Да были, редко, правда. Это ведь не только мифологический термин «ликантропия», но и медицинский. Психоз вервольда всего лишь один из многочисленных видов психозов и маний. Кто-то Бонапартом себя представляет, кто-то косматым существом с когтями и клыками. — Мещерский подлил себе еще кофе. — Я где-то читал: кажется, в Штатах на этой почве сбрендил один фермер. Служил офицером, воевал в Корее, потом вышел в отставку, купил ранчо. А потом вдруг съехал с катушек: бегал по ночам, выл, имел непреодолимое желание охотиться на кроликов и поедать их. Но это же психоз, болезнь мозга. Сумасшедший, он и есть сумасшедший. Насколько я понимаю, ты меня не по поводу психоза или суеверия спрашиваешь, а по поводу фантазии, идеи, архетипа. Так, что ли?

— Д-да, я не знаю точно, Сереженька… Пока не знаю…

Вервольд — это же не всегда человек-волк, это ведь обобщенное понятие, да… А вот новелла Мериме «Локис», — Катя закусила губу. — Там та же тема: человек-медведь. Это что, тоже иносказание? Аллегория разгула диких инстинктов? Повесть о суперсамце?

Мещерский помолчал.

— Медведь утащил графиню… — он усмехнулся. — Бабуля базаровская насчет «Медвежьей свадьбы» все разглагольствует. Слыхал я на поминках… Кстати, тот немой фильм был поставлен именно в такой трактовке, о какой я только что говорил. Граф-медведь растерзал новобрачную в брачную ночь.

«Это не рана, а укус», — так, кажется, там дело было? Брачная ночь, Катюша, — это и есть ответ на твой вопрос. Аллегория брутального полового акта. А что ты вдруг оборотнями так заинтересовалась? А, наверное, та нищенка на тебя подействовала. Чересчур ты впечатлительная, Катенька. Не Димочка ли наш в образе оборотня-вервольда тебе начал грезиться? Вот будет малый польщен, если узнает!

Катя смотрела на Мещерского. Ах ты, Сереженька, ехидствуй-ехидствуй. Суперсамец — вот ты куда, оказывается, клонишь…

— Ты прав, — сказала она спокойно. — Это сумасшедшая нищенка сказала кое-что такое… В общем, Сережа, ты в Раздольске не видел того, что видела я. Видела и пыталась истолковать, смоделировать. Эти убийства… А тут вдруг эта бомжиха… и я подумала… Она ведь испугалась, ты заметил? И Димка заметил то, что эта ненормальная испугалась именно его.

И вот я подумала. — Она наклонилась к Мещерскому. — А что, если… если предположить… ОНА ВЕДЬ И ПЕРЕПУТАТЬ МОГЛА.

Мещерский вздохнул и посмотрел на свою чашку.

— Извини, Катюша, но я все-таки до сих пор не понимаю, о чем, собственно, мы говорим. Объясни толком, что ты подумала, когда услышала эту сумасшедшую.

— Не могу я тебе толком объяснить. Я… Сейчас, подожди, я кое-что тебе лучше прочту, — Катя метнулась в комнату и вернулась с книгой в руках. Помнишь, мы Посвящение в школе наблюдали? Так вот, я все время об этом действе думала. Словно это какой-то нарочитый обряд, чья-то хорошо отрежиссированная, воплощенная в реальность фантазия…

Я аналог искала. Вспоминала, где-то мне точно такое же попадалось. И вот наконец вспомнила где. У Максимова![5] Вот послушай, это он пишет о суевериях славян: «Согласно поверью, стоит лишь найти в лесу гладко срубленный пень, воткнуть в него с приговором ножи и перекувырнуться через него — и станешь оборотнем-перевертышем». Вервольдом станешь, Сережа! То есть начнешь себя воображать. И необязательно волком. А медведем, например…

— Шанхайским барсом, — Мещерский смотрел в темное окно. — Ты у меня просила совета, так? Ну так вот тебе мой совет, Катюша: выбрось всю эту чушь из головы. И смотри, Колосову все эти свои идеи не докладывай. Он человек трезвый и занятой. И ему некогда, понимаешь? Некогда. Он и без тебя разберется. Раз лично за это дело взялся, значит, разберется, дойдет до сути.

— Тут не в сказках об оборотнях дело. Ты меня не понял, Сережа, грустно заметила Катя. — Я толком и сама не понимаю, но… Я все думаю: что же в этом деле не так, что так настораживает Колосова в убийстве и этого зачуханного киллера, и Яковенко, а теперь… Конечно, ничего мне не ясно, но… Видишь ли, мы все мыслим слишком уж реалистически.

Прямо заел нас этот реализм. А может, как раз в этом и наша беда? Знаешь, в Дзэн есть такая притча о чашке чая. Один японский учитель Дзэн как-то раз принимал у себя профессора Токийского университета. Разливал чай. Налив полную чашку гостю, продолжал лить, пока чай не перелился через край, и продолжал дальше. Профессор не выдержал и воскликнул: чашка полна, больше не входит! «Вот как эта чашка, — сказал учитель Дзэн, — и мы наполнены до краев своими мыслями, идеями, суждениями. И больше не вмещаем, если мир внезапно требует от нас иного взгляда». Чтобы взглянуть на вещи, порой необходимо опорожнить свою чашку, выплеснуть из себя стереотип… Понимаешь ли, Сережа… Я хочу взглянуть на это дело, выплеснув свой чай. В общем, наверное, Никита, когда брал меня на место происшествия, чего-то в этом роде от меня и ждал, но… тогда не дождался. Он шел традиционным путем по этому делу, наверное, и сейчас им идет, хотя… А у меня будут иные задачи.

Я начну помаленьку выплескивать чай. Ты, кстати, что завтра делаешь?

— Завтра я занят. У нас встреча с представителем малайской фирмы. А послезавтра привезут снаряжение для Базарова — они нам уж и предоплату сделали, так что я на телефоне весь день висеть буду. А в субботу, наверное, похороны, как они договорятся там… Кстати, не забудь сегодня Вадысиному старику звякнуть. А ты чем займешься?

— У меня командировка в Раздольск. До тех пор, пока убийства не раскроют, я там буду. Ну уж ближайшие две недели точно. И займусь я там… Катя улыбнулась, не договорив. Она уже знала, куда именно отправится в Раздольске, только Мещерскому это было знать ни к чему. «Шанхайские барсы» ладно, что поделаешь, если человек любит банальные остроты!

Глава 19

ЗАСАДА

Участковый Сидоров, собираясь в лесную экспедицию, выглядел так, словно вступал на тропу войны. Вечером Колосов с удивлением узрел у себя в кабинете весьма колоритную фигуру: камуфляжная куртка, кокетливые армейские галифе, заправленные в болотные сапоги-бахилы, на голове бейсболка «Юнайтед Рейнджерс», явно приобретенная на местном рынке, под мышкой Сидоров держал черную телогрейку, туго перетянутую солдатским ремнем, тинейджерский рюкзак, из одного отделения которого торчал фонарь «летучая мышь».

Только берданки и не хватало.

— Готов, Никита Михалыч, — отрапортовал участковый. — А вы… вы что ж, прямо так и поедете? В этом? — Он с брезгливой жалостью оглядел джинсы, куртку-пилотку Колосова. — В курточке, кроссовочках не того будет. Там же пойма, вода еще не сошла. Эх, сапоги бы надо! Комендант уже ушел… А хотите — мигом ему позвоним: у него всегда в каптерке что-нибудь из формы и обувка… Не стоит, говорите?

Ну хоть телогрейку мою возьмите. Сыро там. Не утеплишься — враз радикулит наживешь.

Колосов и сам понимал, что для лесной засады экипирован из рук вон плохо. Командировка в район — не фунт изюма. Никогда не угадаешь, что тебя там ждет и как на очередное происшествие снарядиться. Он взял у доброго Сидорова телогрейку. Достал из сейфа оружие. Пушка вряд ли понадобится, однако… Привычка!

Ночь была довольно прохладной. На небе горохом высыпали звезды: крупные, яркие. Их так и тянуло пересчитать.

Во двор отдела милиции то и дело въезжали машины, выезжали. Полночь начинался суточный развод патрульно-постовой службы. Окна дежурной части светились. Там кипела жизнь. Распугивая гудком «канарейки» и гаишные «тральщики трассы», лихо подрулила «буханка», а попросту, мобильный вытрезвитель на колесах. Конвойные начали ловко и сноровисто извлекать пьяных из «садка» — зарешеченного отделения в кузове машины. Кто-то из клиентов тут же заливисто затянул: «Х-хоспода-а аф-фице-еры, холубые князья-а…»

Вопль вспугнул сонных голубей, устроившихся на ночлег под застрехой отдела. Они вылетели, шумно хлопая крыльями, взмыли в темное небо, пропали…

Колосов подошел к старенькому «Уралу» с коляской. Сидоров юлой вертелся возле этого своего драндулета, что-то бормоча. Колосов, сложившись пополам, кое-как устроился в коляске. Сидоров тут же взмыл на потрескавшееся от времени сиденье мотоцикла, газанул и… Раз пять за эту ужасную дорогу Колосов, покоряясь судьбе, закрывал глаза — авария казалась уже неминуемой. «Урал» выжимал из себя последние скрипящие моторесурсы, рычал, хрипел, трясся, как эпилептик в припадке, высоко подпрыгивал на ухабах, ухал в дорожные ямы. Сидорову явно грезилось, что он за рулем «Харлей-Дэвидсона». И он вел себя на дороге не как закомплексованный страж порядка, а как самый разнузданный байкер.

Если его кто-то обгонял на шоссе, он считал себя обязанным «сделать» наглеца, догнать, перегнать и… Вид чужих сигнальных огней был ему прямо-таки ненавистен. Колосов судорожно вцеплялся в борта своей коробчонки, как ласково называл коляску Сидоров, и тихо ругался.

Мотоцикл точно жаба заскакал по выбоинам, свернул с наезженного шоссе на проселок, и так, завывая, визжа тормозами и ухая на ухабах, они довольно долго мерили версты и километры подмосковных сельских дорог. Наконец, по ему только ведомому ориентиру, Сидоров определил, что они уже на месте, и он с торжествующим видом заглушил мотор.

— Теперь через лес придется, Никита Михалыч, напрямки. А потом берегом, берегом. На моторе там не проскочишь, — сообщил он.

Они закатили мотоцикл в придорожные кусты. Участковый включил фонарь. Пятно света выхватило из мрака стволы деревьев, изумрудную болотную осоку, груды полусгнившего валежника. Сидоров раздвинул ветки, приглашая начальника отдела убийств в ночную чащу. И очень скоро Колосов осознал, насколько опрометчиво поступил, презрев мудрый совет достать сапоги. Под ногами пружинила подушка из мха, спутанной травы, и она вся так и сочилась водой.

Видимо, в пору таяния снега по весне этот участок леса затапливался. И земля до сих пор не успела просохнуть, местами превратившись в мелкое, противно чавкающее болото. То и дело спотыкаясь, плелся Никита за своим вожатым, который в лесу чувствовал себя отлично: шел небрежно, вразвалочку, однако уверенным и твердым шагом, освещая путь «летучей мышью», изредка останавливаясь, чтобы свериться с приметами.

Наконец болото кончилось. Лес расступился. Впереди в ночи тускло мерцала река с пологими берегами, поросшими осокой и густым кустарником. Колосов вздохнул полной грудью: дышалось удивительно легко. И звезды, звезды! А на том берегу во тьме — оранжевые огоньки.

— Грачевка, — пояснил Сидоров. — А на юго-восток порядка километра Уваровка. А вниз по реке если — то бывшая база Отрадное. А нам эвон куда, Никита Михалыч, влево надо заворачивать. Вон она, роща-то.

Тихо было в ночи. В небесах плыл месяц: тонкий серп, вот-вот готовый исчезнуть до следующего своего рождения.

Он отражался в спокойной черной воде, оставляя на ее глади узенькую лунную дорожку, похожую на царапину, прочерченную иглой на виниловом диске. Колосов смотрел на месяц, на огни за рекой. Господи, тут не в засаде сидеть, а с удочкой бы в лодочке покемарить, костерком бы побаловаться, ухой…

— Я вот все пока ехал, думал, Никита Михалыч, — прервал цепь его несбыточных грез деловитый Сидоров. — Не запросто так вы сюды со мной приехали. Видно, интерес крепкий у вас тут. — Он обернулся, посветив фонарем вбок, но так, чтобы свет упал и на лицо «начальства из Главка». — Подозрения явно имеете. А вот насчет чего… Мне довериться можете. Вполне. Если что только мигните. Кого проверить, кого в опорный пункт как свидетеля выдернуть, кого по сто двадцать второй в камеру на трое суток забрать… Прокрутить тоже можно в спарринге-то…

— Ладно, спасибо. Если что — поможешь. А ты вот что мне скажи, Саша, Колосов все смотрел на огни за рекой, они словно притягивали его. — А что вообще в деревне говорят насчет этих пропаж скота?

— Да разное болтают. Я ж говорил. До суеверий дело доходит. Ну а какие с понятием мужики, те так склоняются: ворюга завелся. Кто на пришлых грешит, кто на цыган — они ж соседи наши. А где и сосед соседа подозревает — коса, так сказать, на камень. Ну а старухи, те сплетничать, сказки плести тут как тут. Я поначалу тоже склонялся: никак бродяга куролесит. Но после того, как на овцу эту наткнулся — нет, сомнительно. Я ж говорю — на хищника похоже. Собаки шалые скорее всего. Загнали эту бяшку в лес да и прикончили там.

А она здоровая, такую, если на себе переть… Ежели только хворостиной перед собой гнать, — Сидоров словно размышлял сам с собой, прикидывая и так и этак. — Тогда, если это человек-ворюга — зачем же ему мясо-то бросать? А потом я ж осматривал ее — там мяса этого ни грамма с костей не срезано, только вырвано. Шерсть по кустам разбросана. Собаки это, как пить дать. О волках это все враки. Какие в Подмосковье волки, откуда? Если из зоопарка какой удрал?

Так, беседуя, они поднялись на невысокий косогор, поросший чахлым леском: елки, березы, трухлявые пеньки, пышно разросшаяся черемуха да дикая малина.

— Сюда давайте, Никита Михалыч. Вот она зараза. Эх, жил-был у бабушки серенький козлик… — Сидоров посветил в траву.

Под ногами у себя они увидели грязно-белую овечью шерсть Колосов присел, примял руками траву.

— Нам бы не очень задерживаться тут. А то, если они, падлы, нас учуют, может, и не придут, — заметил Сидоров. — А может, и вообще тут сегодня никто не появится, хищник-то этот, а? Может, и зря мы с вами куролесим.

Колосов в который уж раз достал из кармана свежую пару резиновых перчаток.

— Свети, не философствуй, — шепнул он.

Труп овцы действительно был относительно свежим Мелкая рогатая скотинка лежала на боку в яме возле елового пня.

Мертвая овечья морда выражала тупую покорность судьбе.

На горле овцы ран не было. Зато бок основательно покалечен: кровавые лоскуты вырванного мяса, ошметки шерсти.

Колосов взял голову овцы за уши, приподнял, повернул. Так и есть: шея сломана. Черт, снова эта шея, как у той собаки в овраге, как у…

— Слушай, Саш, я ни в охоте, ни в зоологии, ни в приусадебном хозяйстве не смыслю, — признался он. — Может, ты знаешь: как стая собак или волк охотится? Они ведь, псовые, вроде за горло хватают, душат. А тут, посмотри, хребет сломан.

Сидоров пожал плечами.

— Черт их знает. Я тоже в этом ни бельмеса. У меня вот дядька есть, на Камчатке живет. Богатая охота там, рассказывал, рыбалка мировая. Так вот он, помнится, говорил: мол, хребет на охоте один лесовик только и может переломить.

Потому что лапищи как кувалды.

— Какой еще лесовик?

— Ну, медведь. Топтыгин. У них там, на Камчатке, гибель их, медведей-то. Ну, айда, Никита Михалыч, идемте во-он в ту ложбинку. Роща-то, слава богу, на холме, кругом место ровное. Ежели эти твари из кустов выскочат, оттуда сподручнее палить по ним. С той вон позиции. Эх, стрельба по движущейся мишеньке — любо-дорого смотреть! С патронами напряг у нас. По каждой стреляной гильзе старшему наряда рапорт пиши, отчитывайся, куда израсходовал.

Они спустились к реке. Сидоров примял траву, делая лежку для наблюдательного пункта. Колосов последовал его примеру. Лежать в мокрой траве было чертовски неуютно.

Зубы сами собой выбивали дрожь. А мысли вертелись тревожные и однообразные: еще полчаса такой засады, и туберкулез с ишиасом обеспечен.

Наверно, впервые в жизни Колосов задумался над тем, насколько же хил и беспомощен современный городской человек, доведись ему вот так остаться один на один с природой.

Он плотнее запахнул на себе телогрейку: терпи, казак…

Медленно тянулась эта ночь. Ох как медленно! Колосов сначала бдительно и чутко вглядывался во тьму, ловил ухом каждый подозрительный шорох, каждый хруст веток, плеск воды, но через час с небольшим уже с огромным усилием едва-едва разлеплял веки, борясь с дремотой. Где-то далеко в лесу испуганно и громко стрекотнула сорока. Спала бы себе, тварь такая! Потом снова стало тихо-тихо. Потом раздался протяжный крик какой-то ночной птицы.

— Коростель, наверное, — Сидоров вздрогнул. — Как вампир на охоте прямо. А может, это филин? У нас раз случай был, я еще на Мебельном в школе учился. Так филина живого в школу один мужик принес, и мы…

— Погоди, — Колосов, вытянув шею, напряженно вглядывался куда-то в сторону реки. — Что это там?

— Где? Не вижу.

На фоне кустов, окаймлявших берег, словно промелькнула чья-то тень. Хоть глаза их и успели уже привыкнуть к мраку, Колосов лишь смутно различал очертания предметов.

— Показалось. Светать скоро начнет, — Сидоров зевнул. — Ни хрена, видно, мы с вами не дождемся, потому что…

В кустах затрещали ветки. Звук этот нарушил сонную тишину резко и неожиданно. Со стороны берега сквозь заросли черемухи явно пробирался кто-то крупный, тяжелый. Потом снова все стихло. И вдруг внезапно коренастая темная фигура появилась из кустов, одним мощным прыжком перемахнула через кучу валежника и направилась к тому месту, где лежали останки овцы. Колосов успел только заметить, что движется пришелец очень уверенно, плавно, быстро, словно темнота ему не помеха. И он совсем не боится оступиться или задеть за выступающий корень. Сидоров тоже увидел явление.

— Ах ты, сволочь приблудная, — прошептал он яростно. — Ну я тебе сейчас…

Колосов не успел его остановить. Участковый вскочил, включил фонарь, резко направил его в сторону незнакомца и заорал во всю глотку:

— Руки! Ну, быстро! Руки! Стрелять буду!

Свет на мгновение вырвал из тьмы пригнувшуюся фигуру в чем-то черном. Колосов, как филин, ослепленный светом фонаря, болезненно ярким во мраке, увидел только одно: глаза незнакомца — и то лишь на сотые доли секунды. И необычный блеск, странное выражение… Что-то неестественное было в этом взгляде, болезненное, странное… Больше он ничего не сумел разглядеть — ни лица, ни фигуры. Человек молча шарахнулся в сторону. И ринулся напролом через кусты.

— Лови его! — загремел Сидоров. — Ребята, заходи с тыла!

Стой, кому говорят! Стой, стрелять буду!

Кстати, несмотря на все угрозы «пристрелить к едрене фене», ни он, ни Колосов так и не достали оружие. Стрелять по такой двуногой мишени — дело хлопотное. Кто доказал, что этот лесной бродяга — козий вор? И потом, не убивать же его за кражу мелкого рогатого скота? Только стрельни — с прокуратурой потом насчет «правомерного применения табельного» хлопот не оберешься.

Так, как в ту ночь, Колосов не бегал никогда в жизни. Сидоров, загоревшийся азартом, громыхая сапожищами, точно лось, прыгал через поваленные стволы, кочки, пни. Требовались почти титанические усилия, чтобы не отстать от него, прыткого, в этой гонке с препятствиями по лесополосе.

Уже на пятой минуте забега Никита понял: ночного гостя они упустили. Он чувствовал себя в лесу словно в родной стихии. И если прежде он, не таясь, шел к ним прямо в руки, выдавая себя шумом, то сейчас, понимая, что его преследуют, превратился в беззвучного невидимку.

Пробежав около полукилометра напролом через лес, они остановились, дыша как запаленные лошади.

— Амба, Никита Михалыч, с армии так не финишировал, — Сидоров по-спортивному нагнулся, уперев руки в колени. — Сволочь быстроногая Ну погоди, все равно никуда не денешься. Дознаюсь, кто сюда по ночам шастает. Местный он, Никита Михалыч, как пить дать. Почему говорю — дорогу хорошо, гадюка, знает. Берегом бы ему вроде удобнее, место там открытое, удирать ловчее. А он не туда брызнул Потому что отлично, падаль такая, знает, грязища там непролазная — сразу по уши увязнешь. Ну ворюга! Только если это ханыга какой — все равно не понятно, на черта ему эта дохлятина лежалая? Собаки, хищники иное дело — они и падалью не брезгуют, но человек! Хотя алкаши сейчас, чтобы на бутылку заколотить, и падаль продать на рынке по дешевке не побрезгуют. Народ-то дурак, где дешевле, туда и кидается, на качество не смотрит, зарплату вон месяцами на предприятиях не платят — тут не до свежего мясца, и тухлятине рад будешь.

— Ты видел, как он двигается, Саш? Разве похож он на ханыгу-пропойцу? Мы, молодые, здоровые мужики, его догнать не сумели, — Колосову стало жарко, он скинул телогрейку — Ты хоть рассмотреть его успел?

Участковый сокрушенно покачал головой.

— И я нет, — утешил его Никита. — Глаза только видел.

Зыркнул он на твой фонарь и. Эх, поторопился ты, лейтенант, со своим «руки вверх»

— Так я ж думал — синяк, алкаш какой, Никита Михалыч.

А это… и вправду, двигается он как бог лесной. И-эх, японский бог, Сидоров отряхнул куртку от налипшей хвои. — Так что же тогда это у нас выходит? И вправду, не зря, видно, мы с вами ночь не спали. Точнее, зря, потому что упустили, но… Кое-чего кумекать и я теперь начинаю, Никита Михалыч, по какой причине вы сегодня сюда со мной пришли. Насчет…

— Насчет чего ты, Саша, кумекаешь? — устало осведомился Колосов.

— Да вот. Видно, не собак бродячих вы тут дожидались. Видно, подозрения у вас… Только я все одно не пойму пока. ежели вы какую-то свою версию насчет наших убийств отрабатываете, то… то какое же отношение к тем трупам эта дохлая овца имеет?

— Не знаю я, Саша. Ничего пока не знаю. И версии у меня никакой нет. Сначала их даже слишком много было, а теперь… — Колосов прислонился к стволу. — Знаю только, что необычный вор нам сегодня тут привиделся и не пропойца-козокрад. Не могу тебе сказать, кто это был, но встретиться с таким вот, как ты выразился, лесовиком, когда он готов к встрече, а я нет, — не хотелось бы. И вот еще что, Саша… Ты пока молчи о нашем приключении, ладно?

— Конечно. Как скажете. Странно все — словно приснилось, — участковый кивнул. В голосе его слышалось недоумение. Но просвещать его Колосов не собирался. Ему тоже все события этой странной ночи представлялись сном.

Глава 20

ТЮРЬМА — БАЛАНДА

Ночное происшествие не прошло для Колосова даром. На утренней оперативке у начальника Раздольского ОВД, где собирались руководители всех служб, он был угрюм и задумчив.

Попросил собраться в кабинете всех сотрудников отдела по борьбе с преступлениями против личности. Этот отдел Раздольского угрозыска с самых первых дней раскрытия убийства Антипова-Гранта был ориентирован на отработку местного криминального контингента, ранее судимых, находящихся под административным надзором, лиц, страдающих психическими заболеваниями, ведущих антиобщественный образ жизни, и им подобных. Это была обычная оперативная рутина — просеивание потенциальных подозреваемых, проверка их образа жизни независимо от того, какие бы версии ни выдвигались по делу. Поначалу это традиционное просеивание контингента мало волновало Колосова и его коллег — тогда на первый план выходили версии внутренних разборок в ОПГ. Теперь Никита вызвал на подмогу раздольским сыщикам нескольких сотрудников отдела убийств Главка, настоятельно посоветовав еще раз тщательно проверить всех лиц, проходящих по спецкартотекам. К потенциальному криминальному контингенту он прибавил цыган, и еще вполне вроде бы приличных и законопослушных на первый взгляд граждан: всех дачников мужского пола от восемнадцати до сорока пяти лет, посещавших территорию Раздольского района в апреле — мае, военнослужащих, расквартированных в Раздольске военных частей, а также всех спортсменов и тренерский состав военно-спортивной школы на бывшей базе отдыха в Отрадном.

Заняться Отрадным он поручил опытному Королеву и двум его напарникам. По базе, по видам единоборства, которые там изучают, по лицам, учащимся и работающим в школе, и по самому ее владельцу Степану Базарову он хотел бы получить самую полную информацию. С некоторых пор на ум ему все чаше начало приходить одно замечание, брошенное вскользь судмедэкспертом во время осмотра трупа Антипова. Тот, помнится, предположил, что в момент нападения на киллера убийца применил какой-то специальный боевой прием, лишивший тренированного и сильного Гранта способности активно сопротивляться. В отношении нападавшего эксперт употребил странный термин — «объект».

Колосов все чаще ловил себя на том, что это самое словечко «объект» не «человек», не «преступник», не «подозреваемый», а именно «объект», нечто пока еще бесформенное, неопределенное, но пугающее понятие — он стал употреблять для обозначения разыскиваемого по раздольским делам фигуранта.

Портрет убийцы — примерный набросок, который в ходе каждого дела непременно создает в своем воображении каждый оперативник, занимающийся раскрытием, на этот раз ассоциировался у Колосова с разрозненной мозаикой, где часть составляющих была безвозвратно утеряна, а часть словно бы добавилась из других причудливых и необычных головоломок.

К сожалению, события складывались так, что сам осмотр места происшествия, основа основ для каждого профессионала розыска, как это и внушал сам Колосов своим молодым коллегам, в случаях обоих убийств дал мало пользы. «Объект» не оставил фактически никаких следов, кроме своей характерной визитки — способа расправы с жертвой и последующих манипуляций с трупами. Мозаика его портрета, на взгляд Колосова, включала такие разнородные составляющие, как нехарактерные, нетипичные повреждения на телах потерпевших, шерсть неизвестного животного, манипуляции с кровью жертвы в случае Гранта, полное отсутствие признаков ограбления и каких-либо сексуальных посягательств.

К портрету вроде бы по базовому признаку «нетипичная травма» сломанная шея — подходили и странные убийства животных, совершающиеся, как выяснилось, в Раздольском районе с неприятной регулярностью. И кроме того, совершенно особое место в «мозаике» теперь заняла ночная погоня за неизвестным.

Этот самый «объект» никак не вписывался в стандартные рамки преступного поведения, ломал стереотипы, которые за годы работы в розыске успели сложиться у Колосова по убийствам такой категории. С точки зрения логики, поступки этого существа не укладывались ни в одну из стандартных моделей поведения серийного убийцы. Если предполагать, конечно, что прежние версии по этим делам были ошибочны, и выдвинуть версию о том, что в Раздольске появился новый серийный маньяк. «Что-то не так в этом деле» — становилось для Колосова чем-то вроде навязчивой идеи. И, как никогда, в это утро после ночной засады, когда голова его разламывалась, глаза слипались, все мускулы болели так, словно он всю ночь грузил мешки с углем, никогда еще Никита так не нуждался в умном совете, точнее, даже в плодотворной дискуссии с коллегой-оппонентом, с которым можно было бы детально обсудить все странности этого необычного дела, все разнородные составляющие этой причудливой мозаики.

Колосов чувствовал: они все стоят на пороге каких-то не совсем обычных событий. И это пока неопределенное, но тревожное «что-то не так в этом деле» начало принимать в его воображении пока смутные, но фантастические и грозные очертания.

Однако обстоятельства в этот день сложились так, что на некоторое время он невольно оказался выключенным из событий. Ему же пришлось заняться совершенно иными проблемами и еще раз убедиться, насколько горек хлеб оперативника.

После совещания, когда он хотел немного прийти в себя после бессонной ночи, точно с цепи сорвавшись, истошно затрезвонили телефоны. Звонило начальство, выражало недовольство медленным ходом оперативно-разыскных мероприятий, снимало стружку, приказывало заниматься и своими прямыми обязанностями как начальника отдела убийств.

На носу отчет за первое полугодие, на шее начальника «убойного», точно жернов, висит отчет: статистика, процент раскрываемоеTM, положительный опыт, отрицательный опыт — умри, а составь документик, потому что бюрократия вещь беспощадная. Не успели схлынуть эти накаты, как объявился глава местной администрации. Тоже гремел в трубку, как ржавое железо на крыше: «До каких пор! Жители района терроризированы! Принимаете ли вы меры? Когда наконец преступник будет задержан…» Ну и все в таком духе, хочешь слушай — хочешь так сиди, в потолок плюй, вежливо вставляя ответы на бесчисленные «почему» и «до каких пор».

Последним позвонил Халилов. Его хрипловатый спокойный баритон: «Встретиться надо бы, Крестный», — вывел Никиту из того агрессивно-боевого состояния, в которое он впал после официальных переговоров.

— И не только бы встретиться надо, а кое-куда подскочить вместе. В Октябрьский санаторий, Никит. Позарез надо. Я за тобой прямо сейчас заеду, лады? — осведомился Халилов.

В Октябрьске находился следственный изолятор, где содержался Акула-Карпов.

Халилов продолжал работать по «Михайловской версии» — дело об убийстве Игоря Сладких, переданное в прокуратуру и выделенное из дела Антипова, нуждалось в крепкой свидетельской базе. Получить показания от Михайлова и его бандитов, содержавшихся под стражей в подкрепление «переговоров и признаний в поезде», негласно записанных на диктофон, прокуратуре без активной помощи угрозыска и секретных сотрудников было очень сложно. Сейчас Халилов выполнял прокурорские указания, отрабатывал личность самого исполнителя преступления — наемного киллера. Сам мертвый Грант, естественно, ничего о себе сказать не мог, но без исчерпывающих данных о нем ни один суд не признал бы дело расследованным полностью. Поэтому Халилов отрабатывал прежние связи киллера, сохранившиеся у него со времен отбытия наказания, и его контакты с Михайловнами и всем остальным преступным контингентом столицы и области.

Прокуратуру интересовал вопрос: как, например, Антипов-Грант оказался на чужой даче в Половцеве, где и нашел свою смерть? С чьей помощью снимал дом, имел ли посредника, помощника? Возможно, что эти сведения, как справедливо полагал следователь, как-то могли помочь и в розыске убийцы самого киллера. И Халилов послушно ориентировал свои источники на получение информации по этому вопросу.

Видимо, он что-то разузнал, и теперь ему требовалось посоветоваться со своим начальством — с Колосовым.

В Раздольск он примчался часа через полтора на старой «Волге», купленной по дешевке на авторынке в Южном порту. До изолятора добираться было долго. Колосов понял, что побеседовать с Ренатом они успеют дорогой. Крестник тянуть резину не любил.

— Значит, такой расклад, Крестный, — начал Ренат деловито. — Акула задницей прикипел к октябрьским нарам, и по тюрьме каких-либо слухов о его мыслях, поведении, воспоминаниях о прошлом не идет. Хранит молчанку наш Акулий побратим. На таблетках он сейчас, ломка — то, се…

Колосов поморщился: пристрастие помощника к блатному жаргону порой его удручало.

— Но три дня назад его брала у нас напрокат Москва.

У них в Бибиреве была серия квартирных краж в апреле.

Вроде бы по нескольким эпизодам Акула там фигурирует.

Это, конечно, московские дела, им и карты в руки, но… перевозили они его на эти дни к себе в Бутырку, а там… там в одной камере с Акулой случайно оказался некто Уколов. Они друг дружку еще по Потьме знают, по Нижнему Тагилу — словом, старые корешки. — Халилов плотоядно усмехнулся, Колосов отметил: слишком уж он налегает на это самое «случайно». Что ж, столичные коллеги свое дело знают крепко, и с такими, как Акула, работать умеют.

— Так вот с Уколычем Акула оказался более разговорчивым.

В том числе и по нашему эпизоду кое-что сболтнул. Так вот, Крестный, в нашу последнюю встречу Акула, мягко сказать, выложил нам лишь четверть правды. Обманул, гадюка!

— Как и мы его, — Колосов усмехнулся, вспомнив незаконный финт с заменой наркотика. — Ты — мне, Ренатик, я — тебе.

— Хрен бы он тогда от меня получил, — Ренат сплюнул в окно. — Даже иллюзии кайфа эта лживая гнида не заслуживала! Они с Грантом, оказывается, встречались за неделю до выстрела в Раздольске. Как мы с тобой сначала и предполагали. И хату для Антипова в Половцеве искал Гранту побратим.

Акула проговорился Уколычу — дескать, «в том деле схрон — его забота». Он бы тогда, зараза, сразу нам ту дачу указать мог, а не тень на плетень наводить. Мы тогда с тобой, Крестный, полдня потеряли, Акула на это и рассчитывал — и волки сыты, и овцы целы. Он сдаст место, но, пока мы его вычислим, Грант оттуда уже успеет слинять. Сукин сын! Если б не вилял, мы бы тогда и в Половцево не опоздали!

— Сделанного не воротишь, — оборвал его тираду Колосов. — Что он еще сболтнул?

— Вроде бы там, на этой даче, с ним кто-то дело имел. Ну, со стороны хозяйки. Старуха эта, Долорес, за границу собиралась, к родственникам. Ну, наверное, кто-то по ее просьбе с Карповым и говорил, деньги получил за съем.

— Сын? Ах да, он ведь тоже в отъезде, — Колосов вспомнил, что им было известно о хозяйке дачи Прозоровой. — Тогда, может, кто-то из знакомых?

— У профессорши много знакомых, бывшие аспиранты и ученики мужа, приятельницы-старухи. Всех перебирать — месяца не хватит. А мы с тобой, Крестный, поступим проще Возьмем сейчас снова нашего занюханного в оборот и…

Дальше слушать эти Акульи враки смысла нет, теперь с ним следует говорить напрямую. Жестко. Мне его одному в следственный кабинет при тюрьме не дадут, не та персона, — Халилов снова сплюнул. — Да, не та теперь, увы… Ну а ты, Никит…

Колосов ничего не имел против. Если сегодня Акула и назовет им имя человека, который от имени Прозоровой сдал дачу постояльцу, оказавшемуся наемным убийцей, то. Возможно, прокуратура и права — это поможет дальнейшему ходу расследования, хотя… Перед глазами неожиданно возникли события ночи: растерзанная овца, треск веток в лесу, тень на прогалине, «объект», который они так и не сумели разглядеть толком…

— Что ты такой пасмурный, Никит? — спросил Халилов, закуривая. — Никак не клеится с этим делом, да?

Колосов кивнул и, собравшись с духом, начал рассказывать конфиденту то, что пока хотел скрыть от своих раздольских коллег. Халилов слушал сагу о лесной засаде молча, — Выбор жертв по убийствам нехарактерный, ты прав, заметил он. — Оба убитых — здоровые молодые мужики.

Если б женщина — ясное дело. Детишки — тоже. Встречалось такое. Это что-то вроде спорта у НЕГО, а? Подстерег парня в лесу, завалил, хребет сломал, горло… Потом снова. А если тут еще и тяга к живности, то зоофилия примешивается… Слушай, а ты и вправду связываешь наши убийства с убийствами животных?

— Не знаю даже. Определенно кое-что совпадает. Но совпадения в нашей профессии, Ренатик, вещь коварная. — Колосов тоже закурил. — Я сегодня утром специально весь журнал регистрации в дежурке просмотрел: пропажи скота начались в Раздольске с первой декады апреля. До этого там ничего подобного не случалось.

— Набор мертвецов, конечно, поразительный: первая жертва — лейтенант, потом козы, кролики, потом киллер-наемник, потом собака, потом овца… Чушь какая-то получается, Крестный. Если не попадаются ему парни, сворачивает шею братьям нашим меньшим? А этот алкаш, что без вести пропал, не нашли его? Нет? М-да-а, ни трупа, ни… Слушай, Никит, а среди прошлых серийников на мужиков вроде бы никто не покушался? А уж чтобы и к зоологии, к приусадебному хозяйству интерес проявлялся…

— Нет, был случай, когда жертвами выбирались одни только молодые мужчины, — заметил Колосов. — Я в нашем архиве копался. Где-то в середине шестидесятых был некто Назаркин. За ним шесть убийств было от Люберец до Балашихи. И все здоровые сильные парни. Он их из обреза бил.

Когда задержали, с ним начальник тогдашний ГУВД сам беседовал. А он ему, генералу при погонах: «Встретился бы ты мне в лесу, и тебя бы завалил».

— А мотив? — спросил Халилов.

— Ты только что его назвал чисто спортивный интерес.

Назаркин якобы готовил себя для нападения на кассу, силу духа в себе воспитывал. Выбирал сильных, молодых. С головой у него явно было не в порядке, но признали вменяемым.

Расстреляли потом.

— Знаешь, Никит, все в жизни повторяется. Каждое новое преступление хорошо забытое старое. Может быть, и в Раздольске такой вот тренер орудует? Хотя на уголовника это мало похоже… Ну вот и приехали. Крестный. Может, Акула нам сейчас идейку и подбросит.

— Действуем строго в рамках закона об оперативно-разыскной деятельности, — усмехнулся Колосов. — Без всяких твоих закидонов. Начальник изолятора — человек мягкий, гуманный. У него тут свои порядки. А то и так пресса пишет, что милиция всем сплошь лоб зеленкой мажет.

— Не нравится зеленка, намажем йодом, — Халилов поднял руки. — Ну, не буду, не буду. У меня характер покладистый.

Октябрьский следственный изолятор всегда будил в душе начальника отдела убийств самые лирические чувства. Помещался изолятор в богоспасаемом месте монастыре, выстроенном в стиле рококо еще во времена Елизаветы Петровны. Кирпичная кладка вросших в землю стен местами уже крошилась. Несколько лет назад из СИЗО сбежала группа предприимчивых зеков, пробив в стене камеры брешь. Колосов помнил, как их ловили потом по всей области. Вдоль всего периметра стен и тюремных построек до сих пор еще шел ремонт: тюремная администрация пыталась обезопасить себя от новых ЧП.

Колосова и Халилова принял начальник изолятора. Обстановка в его заведении была сложной: тюрьма переполнена до предела; в некоторых камерах, рассчитанных на десять-пятнадцать заключенных, сидело по сорок и больше человек.

Спали по очереди. К концу недели, правда, ждали некоторой разрядки: очередное этапирование, когда часть осужденных после приговора суда отбывала к местам отбытия наказаний.

Начальник изолятора вызвал старшего дежурного смены надзирателей, а также местного оперативника. Часть заключенных из третьего блока, где содержались особо опасные и рецидивисты, находилась на прогулке. Акула ждал своей очереди, находился пока в камере. Как выяснилось впоследствии, последний раз его видел надзиратель во время обеда.

Колосова и Халилова проводили в следственный кабинет, находившийся на первом этаже в пристройке, пообещав, что конвой доставит Карпова через пять минут. Они прождали десять минут, пятнадцать. Внезапно в коридоре послышались возбужденные голоса, кто-то пробежал, громыхая сапогами.

Вдруг во дворе тревожно завыла сирена. Они вышли в коридор. Навстречу уже бежал начальник дежурной смены. И по его лицу Колосов понял: дело дрянь.

Тело Акулы-Карпова, аккуратно прикрытое дырявым тюремным бушлатом, лежало в углу на ледяном бетонном полу шестнадцатой камеры третьего блока. Вора-наркомана задушили металлической струной. Она обвилась вокруг его шеи, глубоко врезавшись в кожу под подбородком. Труп успел уже остыть.

— Сколько человек в этой камере? — спросил Колосов растерянного надзирателя.

— Всего шестьдесят, на прогулку выводим тремя партиями и…

— Переводы из других камер в последнее время были?

— Нет, вот уже неделю никого не переводили, тут и так переполнено все, — надзиратель испуганно и зло разглядывал мертвеца. — Сами своего же прикончили. Это ж надо! За что? Он ведь вроде в авторитете тут был. И ведь даже конвой не позвали! Если б вы не приехали, не вызвали его, все бы только на вечерней поверке обнаружилось. Время выиграть хотели, гады, следы заметали. Круговая порука же тут, товарищ майор. Как волки они здесь.

— Михайлова это работа, Крестный. Не впрямую, но… — шепнул Халилов, когда они остались вдвоем в коридоре. — Бриллиант Гоша сейчас в Можайском СИЗО сидит, банда его в Волоколамске — их специально по разным точкам разбросали, но… Голову даю на отсечение — это он Акуле не простил наезда в поезде. Моего «Лжедмитрия» ему не простил, потому что был уверен, что в поезде стволом ему угрожал и матом крыл Акула. Что Акула здесь сидел, до него слушок дошел, ну Бриллиант и… Ч-черт! Тюрьма как озеро, Крестный. Бросишь камень — круги далеко разойдутся, очень далеко. Среди этих шестидесяти, что сидели в камере, есть один, а вернее, двое-трое, которым Акулу просто-напросто заказали из Можайска. Телеграф тут местный камерный, как часы, зараза, работает. И вот что, Крестный, скажи этому лопуху-надзирателю, местной охранке всей скажи: искать убийц надо в первую очередь среди этапников. Сегодня среда, этапирование в четверг, то есть завтра. Если не будет достаточных улик, а их за такой короткий срок никто суду и не представит, все этапники — они же теперь за судом числятся — из этой камеры должны будут отправиться на зону.

А там концы ищи-свищи.

Колосов навел справки у начальника изолятора. Оказывается, этапированию из шестнадцатой камеры подлежало почти две трети заключенных — сорок семь человек.

Изолятор гудел как растревоженный улей. Весть об убийстве неизвестно каким способом — видно, и вправду беспроволочный катушечный камерный телеграф работал безотказно — распространилась по всему блоку с молниеносной быстротой.

— Теперь хлебать нам не расхлебать, Никит, — мрачно пророчествовал Халилов, созерцая из зарешеченного окна монастырские ворота, где среди колючей проволоки еще сохранились остатки лепного императорского вензеля с буквой Е — Елизавета. — А ты говорил, действуем строго в рамках ОРД! Какой тут тебе закон? Тут стихия, болото вонючее.

Тюрьма-баланда, и-эх, насмотрелся и я в свое время. Взять бы автомат, да и… Застряли теперь мы тут, считай, на все выходные. Или я стал старый, невезучий, или — ты, Никит, а?

Что-то мы с тобой, когда в связке в одной, все опаздываем.

Ехали свидетеля по делу долбить, а свидетеля под самым нашим носом, как крысу, придушили. Ошибки в привычку начинают входить, а это… — Ренат помолчал, а потом закончил глухо:

— Ежели и вправду Бриллиант с Акулой посчитался, в чем я лично не сомневаюсь, считай, на моей совести этот несчастный доходяга, Никит. Я виноват. И точка. Вот чего я не учел совсем: Михайлов — калач тертый и мстительный. И никому просто так на себя голос повышать не позволит, а тем более пугать, на пушку брать. Аккуратненько по всем своим должкам платит. И делает это всегда чужими руками. Хоть с местью и не особенно торопится.

Ренат всегда страдал излишней категоричностью суждений. Однако его версия гибели Акулы и Колосову представлялась самой вероятной. Убийство в переполненной камере следственного изолятора — вещь редкая в наши дни, из ряда вон выходящая. На то, чтобы заказать кого-то прямо в камере, нужны либо очень большие деньги, либо приказ очень крупного и влиятельного преступного авторитета.

Глава 21

ЦЫГАНСКОЕ СЧАСТЬЕ

Что ждет нас завтра? А бог его знает. Пытаться угадать это сегодня труд напрасный. ЭТА ВСТРЕЧА в принципе не давала ничего. И Катя это хорошо понимала. Более того, если бы кто-то прежде, когда она еще работала следователем, сказал ей, что кто-то из ее коллег обратился за информацией к гадалке, она бы только посмеялась над незадачливым простофилей. Или покрутила бы пальцем у виска. Правда, идея посетить Госпожу Лейлу как-нибудь при случае зародилась у Кати почти сразу же после происшествия на пути в Уваровку, когда они с Мещерским отбили внука цыганки от собак. Поначалу беседа представлялась чем-то вроде интервью для рубрики «Очевидное невероятное». Но обращаться к гадалкеворожее с просьбой: «А не могли бы вы, ясновидящая госпожа, указать нам убийцу?» — Кате, естественно, и в голову тогда не приходило, до тех пор пока…

Гадалкам Катя не верила. Вообще и в принципе. Экстрасенсов, магов, как белых, так и черных, чуралась. К колдунам из тех, что дают объявления в газеты: «Приворожу с гарантией», испытывала брезгливую жалость. В душе она порой горячо сочувствовала следователям и даже иногда палачам великой инквизиции, искоренявшим ведовство в средние века, ибо видела в них несгибаемых борцов за порядок и законность — то бишь своих коллег. И, читая отчеты о процессах над ведьмами в оксфордской «Истории ведовства» Роджера Харта или «Молот ведьм» Инситориса и Шпрингера, она всегда целиком была на стороне святых отцов церкви, некогда выжигавших колдовскую заразу каленым железом. Современные же маги-чародеи представлялись Кате все сплошь пьяницами, тунеядцами, мошенниками или полоумными шутами из тех, кому делать больше нечего. Время от времени какой-нибудь очередной маг и волшебник звонил в пресс-центр ГУВД и в целях саморекламы предлагал организовать ему встречу с оперативным составом управления розыска, дабы продемонстрировать свои выдающиеся экстрасенсорные способности типа: «нахожу краденое, в том числе и угнанные машины», «определяю судьбу человека и местонахождение пропавших без вести», ну и все в таком духе. Пару раз такие встречи действительно проходили, но на поверку все хитроумное сыскное чародейство оказывалось блефом чистейшей воды.

Но вот так уж случилось, что сама Катя, здравомыслящая, трезвая реалистка, чуждая прежде всякой мистики и экстрасенсорики, внезапно почувствовала острую необходимость самой окунуться в мир неизведанного, странного и сверхъестественного.

Говорят, что потребность обратиться к волхвам хоть раз в жизни да посещает почти каждого человека. И случается это обычно в какие-то важные, переломные моменты жизни.

Судьба словно властно требует, чтобы ею заинтересовались всерьез, приоткрыли бы пелену грядущего. Или хотя бы попытались получить иллюзию того, что эта пелена может подняться.

В глубине души Катя и объяснить-то толком не могла, зачем она собирается к цыганке. Ее судьбы все происшедшее вроде бы пока и не касалось. О том, что какие-то откровения гадалки принесут пользу ходу следствия вообще подумать было смешно. С точки чистой журналистики, правда, кое-какой смысл в таком экстравагантном визите имелся. Если в будущей статье, посвященной раскрытию «тайны раздольского кошмара», изящно намекнуть, что делу помогла какая-то ясновидящая потомственная колдунья, такая пикантная подробность придала бы всему криминальному репортажу совершенно особый колорит. Таким материалом мог бы заинтересоваться не только «Криминальный дайджест», но и «Огонек».

Однако репортерский азарт был все-таки не главной причиной, заставлявшей Катю стремиться в гости к Госпоже Лейле. По правде говоря, Кате хотелось обсудить именно с цыганкой ту тему, которую она неудачно пыталась обсуждать с Мещерским — тему ликантропии, тему вервольда — человека-зверя. Фантастические мысли на этот счет возникали у Кати все чаще. Мещерский дал проблеме ликантропии самое прозаическое, как ей казалось, толкование. Но ведь вервольд — это не только какой-то там киношный мистико-эротический символ суперсамца, но и легенда, страшная сказка, суеверие, волшебство, миф. И об этой злой сказке не с умником Мещерским, видно, надо было толковать, а с человеком, который… Словом, гадалка на роль такого человека подходила чрезвычайно: самое оно.

Катя осуждала себя за такие никчемные и бредовые мысли — действительно «Оборотень в Павлове-Посаде! Караул!» — хоть стой, хоть падай, но… ничего не могла с собой поделать. В душе она, как и все мы, порой жаждала сказок, а злых ли, добрых — это безразлично. Лишь бы теплилась надежда: чудо возможно. Стоит только очень захотеть, выплеснуть из переполненной чашки вчерашний чай и наполнить ее вновь из свежего зачарованного источника.

Поехать в Раздольск на весь день Катя планировала в пятницу. Накануне посетила в управлении отдел по розыску без вести пропавших. Взяла там у начальника фото Яковенко.

Потом зашла к знакомым сыщикам в отдел убийств. Сотрудников на месте было мало — все по командировкам в районах. Добрый Воронов, дежуривший на сутках, дал ей по ее просьбе фото Сладких и Антипова-Гранта, сделав ксерокс со снимка из спецкартотеки. Эти фотографии Катя брала для того, чтобы было с чего начать разговор с цыганкой. Каким он будет и к чему приведет. Катя загадывать не хотела. Господи, если б она только знала, что случится с ней в Раздольске, — сто раз подумала бы, перед тем как ехать к цыганам!

Придирчиво изучив железнодорожное расписание, она выбрала восьмичасовую утреннюю электричку: не все как барыне на машине в район кататься. Пора и как всем попутешествовать — «трясясь в прокуренном вагоне…» — эх!

Электричка тащилась медленно и нудно, со всеми остановками. Катю клонило в сон, разморило на солнышке. За окном — поля, поля, кругом поля. Пьяница, свернувшись клубочком, сладко дрыхнет на соседней лавке, старухи богомолки из Лавры в Усово-Дальнее собрались. Садоводы, точно верблюды, с горбами рюкзаков и коробками рассады, пацаны — школьные прогульщики последних учебных деньков с удочками, хмурая личность в кепке с газетой «Лимонка» и надписью на черной, сто лет не стиранной майке: «Национал-большевизм победит!», торговцы-коробейники, истово рекламирующие моментальный клей, мозольные пластыри и собрание сочинений Рафаэле Сабатини — словом, пригородный поезд, подмосковная жизнь…

На станции, время уже близилось к полудню, первая же бабка-торговка шарахнулась от Кати как от чумы, едва лишь услышала вопрос, на каком автобусе лучше проехать в цыганский поселок. Подвезти туда за сорок тысяч рядился частник на «Москвиче» времен двадцатой пятилетки. Катя заявила, что за такие деньги она «Мерседес» поймает. Наконец какой-то робкий интеллигентный старичок посоветовал ей дождаться рейсового маршрута «К», доехать до химчистки, а там уж мимо стадиона, пустырей и новостроек напрямик.

И Катя двинулась навстречу приключениям. В сумочке ее лежали фотографии и диктофон. Сердце время от времени тревожно екало в груди, новые туфли на девятисантиметровых каблуках пребольно жали, ласковый, почти летний ветерок перебирал волосы, нашептывал в уши разную приятную чушь. И в целом (если не считать туфель) Катя ощущала себя вполне комфортно. Она снова была предоставлена самой себе: ни тебе командиров, ни начальников, ни умников-советчиков, ни насмешливых скептиков. Делай что хочешь, поступай как знаешь. Авось и… Красота!

Едва только она вступила в пределы цыганского поселка и увидела на пригорке тот самый дом из красного кирпича за гигантским забором, как ее оглушил шум, гам, визг, грохот, лязг, скрежет. В поселке продолжала кипеть стройка: громыхали самосвалы, работал экскаватор, где-то забивали сваи, пилили и строгали доски электрорубанком. По дороге сновали рабочие — по виду явные шабашники — и какие-то провинциальные усатые брюнеты все сплошь в турецкой коже, несмотря на жару.

Поначалу Катя не встретила никаких цыган. И только когда бетонка привела ее к подножию пригорка, она увидела у артезианского колодца кучковавшуюся стайку смуглых детишек лет от двух до пяти. Оглушительно крича, они кувыркались в пыли, хохотали, нажимали кнопку на кране и брызгались водой. На Катю они смотрели агатовыми быстрыми глазенками, тыкали в ее сторону пальцами и тараторили, тараторили… Язык, увы, был Кате незнаком. Она лихорадочно вспоминала: как принято приветствовать цыган? Но, кроме будулаевского перла «здравствуйте, ромалы», ничего на ум не приходило.

Катя громко постучала в калитку. Она тут же растворилась, словно кто-то с той стороны ждал гостей. Открыла молодая цыганка в простом ситцевом платье с короткими рукавами.

— Здравствуйте, я бы хотела видеть Госпожу Лейлу, — сказала Катя кротко.

— Вы записывались по телефону? На какой час вам назначено?

Катя прикусила язык: вот так-так. Тут, оказывается, по записи, как к дантисту.

— Я не записывалась, но мне нужно…

— Дорогая моя, красавица моя, яхонтовая, всем, всем нужно. Позвоните, вас запишут. И приезжайте в другой раз, — калитка с лязгом захлопнулась.

Катя чувствовала себя так, как и положено чувствовать, когда вас гонят в шею. Вот тебе и: «Приходите, приезжайте в любое время…»

Из окна на втором этаже кто-то выглянул. Мужчина. Гаркнул на весь двор. За забором надсадно заорал петух, заквохтали куры. Калитка снова приоткрылась. Теперь, кроме девицы, там появился какой-то паренек: худенький брюнет в толстых роговых очках. В его фигуре было что-то такое, что Катя сразу поняла — инвалид. Только когда он повернулся боком, до нее дошло горбун. Оттого диспропорция во всей фигуре. Он был очень юн, совсем еще мальчишка. Смуглый, черноглазый, с толстыми губами. Улыбнулся робко. Цыганмужчин Катя прежде видела только по телевизору в фольклорных ансамблях. Издали они казались огненно-темпераментными, сладкоголосыми и напоминали в своих атласных рубахах заморских жар-птиц. Цыгана в очках она видела впервые в жизни, и это было очень странное зрелище.

— Извини, извини великодушно, милая, мы тебя не узнали, — затараторила девица. — Заходи, отдохнешь с дороги.

Это вот Георгий — сын моей тети, и Никола сейчас прибежит. Проходи в дом, не стесняйся. Тетя Лейла сейчас выйдет.

Она прилегла на часок Сердце у нее, сердце, милая… Врач говорит, в больницу надо ложиться. — Она говорила по-русски с южным акцентом, так, как говорят в Одессе или Николаеве, — мягко, с придыханием, однако быстро, четко. Смуглое лицо ее то и дело озарялось белозубой улыбкой. — Тебя дядя Симеон из окна увидал.

Катя вошла. Весь двор был забит машинами: желтое такси, две иномарки, «девятка» и старая «Победа» — «жучок». В остальном весь участок пока еще был захламлен стройматериалами. Юный горбун в очках, явно робея, хрипло откашлялся и пригласил Катю в дом. Он доходил ей едва до плеча.

Внутри их встретили прохладные сумерки просторного холла-прихожей и… груда обуви у двери в углу, беспорядочно наваленной на новенькое ковровое покрытие. Столько обуви и такой разной Катя видела только в магазине: детские сандалики, кроссовки, женские лодочки, разбитые стоптанные башмаки, калоши, чешки, модельные «шузы» на толстых каблуках, вьетнамки резиновые словно тут целый полк разувался. Катя поняла, тут, как на Востоке, видимо, ходят дома без обуви. Ковры, наверное, дорогие. Очкарик стряхнул с ног кроссовки. Катя тоже сняла туфельки. Боже, ну и красота так вот босиком! Без этих фирменных ходуль.

— Проходите вот сюда, — Катю провели направо по коридору, распахнув перед ней дубовую финскую дверь. За ней всю комнату занимал огромный, как футбольное поле, стол, накрытый узорчатой индийской скатертью. Под потолком несколько клеток с канарейками. На подоконниках — буйство комнатной флоры. В простенке между окнами — большое распятие и великолепный портрет маслом в золоченой раме.

Катя узнала на портрете Николая Сличенко в черном, расшитом серебром концертном костюме. Послышался шум со второго этажа, по лестнице спускалась ватага детей. Все девочки в ситцевых платьицах с косичками — точно гнутая черная проволочка. Спутница Кати прикрикнула на них, они на секунду умолкли, потом снова затараторили, побежали во двор — играть.

Неизвестно отчего, но этот только что отстроенный, пахнущий смолистым деревом, набитый детворой, обувью, канарейками, кактусами и такими чудесными портретами цыганский дом очень понравился Кате. Она улыбнулась горбуну:

— Как у вас тут славно. Я никогда не была у… В общем, у ваших… Извините, а эти девочки, точно целый класс — так их много, кто они Госпоже Лейле?

— Родственницы, племянницы и так, — очкарик выдвинул один из стульев. Садись. И не называй ее госпожа Лейла и все. А я тебя тот раз видел, когда вы сына привезли.

Нога у него зажила уже. Связки были порваны. А теперь снова носится вовсю.

— Сына? — Катя воззрилась на собеседника. — Это что же, твой сын был? Подожди, а тебе-то самому сколько лет?

Ой, прости, если что не так сказала. Георгий, да? А я Катя. Но ты такой… молодой на вид, а сын твой уже большой мальчик и… Нет, ну ты даешь! — Она тоже фыркнула и засмеялась.

Цыган грустно улыбнулся.

— Яна наша сегодня варенье варит из черешни. Хочешь?

Пенки любишь? — спросил он просто.

— Нет, спасибо, я…

Но он уже сунулся в дверь и что-то крикнул по-своему.

Через пять минут на индийскую скатерть перед Катей поставили два чайника — зеленый чай и обычный, несколько вазочек с вареньем, медом, сушеный кизил и чернослив на блюдце, орехи, дольки лимона и киви в пластмассовом корытце.

А потом в дверях появилась и сама Госпожа Лейла, облаченная в просторный цветастый балахон без рукавов. В ушах ее поблескивали крохотные алмазные сережки «гвоздики», голова была повязана шелковой косынкой. А под ней явно топорщились бигуди.

Кате встреча со знаменитой на все Подмосковье гадалкой представлялась совсем иначе: таинственный полумрак задернутых штор, зеленое столовое сукно, карты, огонь свечей, хрустальный шар. А тут… Ни тебе кочевья, ни дыма таборных костров, ни гитарных переборов — чай с вареньем, свист канареек, мальчишка-горбун, желторотый, козыряющий каким-то сыном, эти бигуди на голове ясновидящей…

— Здравствуй, дарагая мая девочка, — Лейла плыла как фрегат под парусом. — Сон в руку был. Знала, что навестишь меня. Обязательно.

«Как же, знала ты», — подумала Катя. Ей вдруг пришла в голову тревожная мысль: гадалка-то не бесплатно ворожит!

У нее, видишь ли, и запись по телефону, и клиентура, значит, и мзду за свои прорицания она берет немалую.

— О деле твоем после поговорим, душа моя. Пей чай. Может, водочки выпьешь? Нет, ну бог с ней. Отдыхай, рано ведь сегодня встать пришлось, до меня путь неблизкий, — цыганка скользнула по лицу Кати темным взором. — А где же парень-то твой? Чего ж не наведался в гости?

— Занят на работе, — Катя попробовала варенье из черешни. — Чудо какая прелесть!

Очкарик вышел из комнаты, оставив их одних.

— Этот молодой человек сказал, что он отец вашего внука, — робко начала Катя, — такой юный и уже…

— Сын, — Лейла вздохнула, подлила себе зеленого чая. — Летом двадцать четыре будет. Родила его, как взглянула — матерь божья, какой… Что делать? Бог не послал здоровья.

А парень добрый, ласковый. Что ты будешь делать — едва оперился, девчонке пузо набил. Сама легла, дуреха. Ну, выкуп дали, свадьбу сыграли. Ей и четырнадцати еще не было, моему только-только. Жили у меня вот тут, как котятки.

Девка хорошая. Но опять бог счастья не дал — прибрал: умерла родами. Для этого дела, милая, ума много не надо. Чуть из яиц вылупились, как уж цыпленок куру топчет. А потом, — цыганка махнула рукой. — Слезы одни потом только. У тебя, вот вижу, нет деток-то.

— Нет. — Катя пила чай.

— От любимого рожай. Только таким детям бог здоровья дает. У них звезда хорошая, высокая, яркая, неугасимая звезда до конца дней. Мой-то скоро погаснет. Жаль мне. А что сделаешь?

— Что вы, почему? Ваш сын такой симпатичный. Мало ли сейчас инвалидов, а живут долго. — Катя была тронута: может, ворожея и лжет, но как-то невесело, печально.

— Внук мне в радость. Ничего, останется он, не прервет род. У него линия жизни крепкая. На встречи с хорошими людьми он богат судьбой. А ты гадать, что ль, ко мне приехала? — Цыганка зорко глянула Кате в глаза и усмехнулась:

— Ты же не веришь нам.

— Откуда вы знаете? — удивилась Катя.

— Так. Видно это.

— Мне посоветоваться с вами нужно, Лейла. Извините, а как вас по отчеству? А то неудобно.

Цыганка потрепала ее по руке.

— Лейла я полвека уж как. Лейлой и помру. Ну так о чем хочешь говорить?

— Пожалуйста, очень нужно нам узнать, — Катя извлекла свой карт-бланш фотографии Сладких, Яковенко и Грата из сумочки, — вот взгляните на этих людей. Они пропали без вести. Что с ними? Есть ли между ними какая-то связь, на ваш взгляд?

Лейла отодвинула чайник, варенье, положила фотографии перед собой. Потом перевернула.

— На этом свете не ищите — поздно, — ответила гадалка буднично и просто.

Катя поперхнулась чаем. Закашлялась.

— А почему вы так в этом уверены, Лейла?

— Как тебе сказать… Правду — не поверишь, усомнишься Неживые они, лица-то уже. Холодные. Могилой от них тянет.

— А между ними…

— Было что-то? Это узнать хочешь? Было. Вот этот и этот, — цыганка смешала фото как карты и потом словно бы наугад перевернула два: Сладких и Гранта, положила снимок киллера поверх фотографии жертвы.

— Этот убил этого. И это тебе отлично известно, милая.

Только ты меня так проверяешь.

— Простите, — Катя покраснела. Глаза ее округлились от любопытства. — Я и вправду не верила гадалкам, точнее, и сейчас не верю, но… Считала, что обман все это.

— Не все у нас обман. Но, по правде говоря, без врак далеко не уедешь, — Лейла улыбнулась. — Обмана-то, милая, те, кто сюда ко мне приходит, иной раз всем сердцем ждут. Любые деньги отдать готовы за обман-то, за надежду. Пьет у какой муж, гуляет как кобель шалый, а она все у меня выпытывает: бросит ли, остепенится ли, любит ли, вернется ли? Скажешь такой: нет, и не надейся — под корень срубишь. Пропадет дура. А обнадежишь, соврешь, глядишь, и… человеку-то две судьбы дадены: белая и черная. А он порой посередке болтается. Прибиться к нужному берегу порой только ом-манувши и можно.

— Лейла, а вот эти двое, — Катя взяла фотографии Яковенко и Гранта. Честное слово, кроме того, что их зверски убили, я ничего не знаю. О них вы мне можете что-то сказать?

Цыганка откинулась на спинку стула, положила жирные смуглые ладони на снимки. Сидела так долго, неподвижно, молча. Кате все казалось: ломает комедию старая ворожея.

— Друг дружку они не знали. И никогда не встречались.

И убийца их не здесь.

— Не здесь — где? Не на фото, что ли? Но это и так ясно.

— Крови много с них утекло. — Глаза Лейлы прикрылись тяжелыми веками, точно у ящерицы, отдыхающей на солнце. — Но смерть быстрой была. Молнии подобной…

— А кто их убил, вы сказать не можете?

Гадалка словно очнулась и торопливо, даже слишком торопливо, покачала головой.

«Чего и следовало ожидать», — подумала Катя, однако почувствовала себя жестоко разочарованной.

— Лейла, а вы в оборотней верите? Мне порой кажется, что этих людей оборотень убил. Или что-то в этом роде. Сны разные снятся чудные, кошмары, вдохновенно начала врать Катя. — Словно что-то надвигается из темноты такое звериное-звериное, страшное… Чудовище как в «Аленьком цветочке» — мультик такой знаете? Ощущение у меня такое… Там на трупах шерсть находили, никто и внимания-то не обратил, а я… Вот, по-вашему, что такое оборотень, вервольд?

— Человек, — цыганка ответила так спокойно, словно ее спросили, который сейчас час. — Только шерстью изнутри весь покрытый. Мохнатый. На пути такому не попадайся — сомнет, разорвет.

— Вы образно говорите? Аллегорически?

— Почему образно? Много их сейчас перевертышей-то рыщет, — цыганка смотрела на Катю странно: той все казалось, что ее разыгрывают. — Некоторые открываются, другие же, это поумней которые, таят в себе шерсть-то свою до поры до времени.

— Как это открываются?

— Да как, кусают кого ни попадя, бесятся, на луну воют.

— И вы говорите, таких много? Где?

— А ты что, милая, поглядеть хочешь на такого? — Цыганка так и заколыхалась от смеха.

— Очень хочу, — Катя украдкой включила диктофон в сумочке. — А это разве возможно?

— Отчего же. Была б вольная воля. Против перевертышей этих молитва есть — отчитывать надо. Долгая это маета. Поп нужен. Это по правилам-то. Но попы ваши к нам что-то не снисходят. У нас, цыган, свой Христос. — Лейла снова усмехнулась. — Приводили мне одного такого. Злой был сначала, как бес, вонючий, страшный. Ничего, потом отчитали. Тихий вроде стал. Ничего, бог миловал, грех ему простил. Великий грех. Теперь на такого и поглядеть можно.

— А где?

— Где? — Цыганка придвинула к Кате салфетку. — Пиши адрес, сын за тобой завтра заедет вечерком. Завтра суббота, праздник у нас тут. Георгиев день Цыганское счастье. Вся родня наша съедется. И этого урода привезут непременно.

Одного-то его не бросают, жалеют. Ну, чего ж ты? Пиши адрес-то.

Катя снова едва не подавилась чаем: ишь ты, пиши цыганам адрес — а потом что? Милиционер внутри ее запрещал это делать категорически: не будь лопоухой дурой, сколько квартирных краж по области совершается цыганами, сама сколько раз в статьях и репортажах эту тему освещала, предупреждала население не доверять и… Но этого бдительного стража порой надо в себе несколько и попридушить, иначе…

Иначе мир никогда не повернется к тебе неведомой, буйной и авантюрной стороной.

— Вот мой адрес, — она достала из сумочки визитку. — А ваш сын… Разве он водит машину? И во сколько же его ждать завтра?

Цыганка снова потрепала ее по руке.

— Вечерком. Он парень смирный у меня, теленок сущий.

С такой, как ты, ему не справиться, робеет — красива ты больно. И честный он, не волнуйся на этот счет. Внук вот совсем от рук отбился. Ворует все как сорока, что блестит.

И чего не хватает, сволоченку такому? Все в доме есть, всего много, все ему ведь достанется. На-ка вот, милая, — Лейла полезла в складки своего цветастого одеяния, пошарила где-то в кармане и протянула на ладони Кате… серебряный зажим для галстука. — Передай парню-то своему. И скажи: мальца я лично ремнем постегала. Не воруй у людей, которые к тебе с добром. Не позорь свою бедную старую бабку.

* * *

Катя нипочем бы не стала звонить Мещерскому, но он объявился сам. Рано утром в субботу его волновал только один вопрос: уместно ли появиться на похоронах Владимира Кирилловича без галстука и в рубашке с короткими рукавами, ибо прогноз погоды обещал жаркий и солнечный день.

Катя не собиралась докладывать Мещерскому о своих планах. Но, как известно, женщины просто не в силах держать язык за зубами.

— Вчера вечером я к Вадькиному отцу заезжала, Вадька ему тоже звонил. Отвезла Андрею Константиновичу продукты, лекарства — он просил. Они с друзьями и на кладбище и в церковь поедут — уже такси заказали. А с меня, Сереж, хватит похорон… — Катя вздохнула. — Передай Базаровым мои самые-самые искренние, ну и… А я сегодня делом займусь.

Знаешь, каким? Мне оборотня обещали показать. Настоящего.

— Живого? — осведомился Мещерский невозмутимо.

Катя слышала в трубку, как жужжит его бритва — он брился, оказывается. — Или в пробирке заспиртованного?

— Я серьезно, Сереж!

— И где же? В кунсткамере? В Институте Сербского?

— Нигде, — Катя надулась: с ним как с человеком, а он… — Кстати, можешь забрать свой мерзкий галстучный зажим. Его вернули в целости и сохранности. Цыгане, знаешь ли, тоже кое-что знают о фамильной чести.

— Катя, да ты куда едешь? — тревожно спросил Мещерский. — С кем? Где тебя искать?

— Нигде, — повторила Катя, осторожно повесила трубку и включила автоответчик: пусть себе кричит-разоряется.

В глубине души, там, где продолжал бдить милиционер, ее второе «я», сложившееся за годы работы в милиции, Катя отлично знала, что поступает неосмотрительно и глупо. Ехать на рандеву с оборотнем! Надо было по крайней мере хоть Сережке сказать, где искать, если… Но слушать снова его разглагольствования о «суперсамце», сказках и мистической чуши ей больше не хотелось. Она все тихонько повторяла, напевала про себя фразу, услышанную вчера от Лейлы: Цыганское счастье… Я еду на праздник Цыганского счастья. Какое оно, интересно? Ей воображалось, что это путешествие начнется как-то необычно. Пробьет полночь, в ее дверь позвонят и…

Но звонок раздался гораздо раньше. В пять часов вечера.

На пороге стояли горбун Георгий и его сын — тот самый шкет, которого они с Мещерским…

— Вечер добрый, — поздоровался Георгий. — Мы тебя быстро нашли. Поехали? — Он крепко держал мальчишку за руку.

— Здравствуй, тетя. Хатка у тебя ничего, сносная, — шкет так и зыркал по прихожей. — Теть, дай водички попить, а?

— Хочешь сока? — гостеприимно засуетилась Катя.

— Обойдется он, — Георгий тряхнул сына, как мешок с картошкой. Тот завизжал, затараторил непонятно. — Говори по-русски!

Катя все никак не могла свыкнуться с мыслью, что у такого юного инвалида и такой бойкий сынуля.

Она сняла с вешалки теплую кофту, заглянула в зеркало, старательно подкрасила губы и сообщила, что готова.

Машина, на которой приехали отец и сын, подкосила ее окончательно: белый облезлый «мере» времен Карибского кризиса. Длинный, точно корыто, неповоротливый, весь в заплатах и пятнах коррозии. Цыган пнул ногой покрышку, кивком указал сыну на переднее сиденье, а Катю усадил назад В салоне одуряюще пахло бензином и приторной туалетной водой. Катя заметила, что горбун принарядился: черные волосы тщательно разделены косым пробором, ядовито-красный пиджак из тех, которые лет пять назад даже в бане не снимали «новые русские», черные мятые брюки, пугающетропически-кричаший галстук «живанши». Мальчишка был облачен, как и в тот раз, в спортивные «адидасы», только не такие замызганные, как в прошлый раз.

По дороге Катя не закрывала рта: цыган оказался живым и словоохотливым собеседником, машину вел уверенно и на подъездах к постам ГАИ резко сбавлял скорость. Катю в цыгане интересовало все «Вот ведь народ, точно с Луны. Живет с нами рядом. Свои обычаи у них, традиции, обряды, праздники. А мы, кроме того, что они кочуют по вокзалам, продают наркотики и клянчат в метро, ничегошеньки про них и знать не хотим!» — с досадой думала Катя, жадно слушая своего собеседника.

Семья Лейлы, по всей видимости, принадлежала к цыганской элите. Горбун Георгий рассказал, что две родных сестры Лейлы играли в театре «Ромэн». Сам Георгий окончил восемь классов и тоже хотел петь.

— И что же ты? — поинтересовалась Катя.

— Голос пропал, — ответил он, поправляя очки. — А потом у меня… Сама же видишь, какой я.

Он усмехнулся печально и тут же шлепнул по руке сына: мальчишка украдкой лез в «бардачок» за сигаретами.

— И чем же ты сейчас занимаешься? — осторожно полюбопытствовала Катя.

— Так, всем помаленьку, — уклончиво ответил горбун. — А ты?

Катя тоже уклончиво представилась журналистом. Далее она узнала, что Цыганское счастье — что-то вроде нашей Красной горки, когда родственники-цыгане ездят в гости друг к другу, порой справляют свадьбы, порой организуют сговор, что-то типа помолвки для будущих жениха и невесты.

В цыганский поселок съезжаются цыганские кланы не только со всего Подмосковья, но и из Владимира, Рязани, Тулы, Молдавии и Украины. У Лейлы, оказывается, была обширная родня А ее брат — «дядя Симеон», как называл его горбун, — был чем-то вроде цыганского барона или еще кем-то в этом роде.

«Будь наш, привыкни к нашей доле, бродячей бедности и воле. А завтра с раннею зарей в одной телеге мы поедем…» — вспомнила она Пушкина. Ей уже чудилось, что из этого путешествия к цыганам выйдет первоклассный репортаж! Одно только смущало: бдительный внутренний страж, второе «я».

Вот обмолвился Георгий о родственниках своей матери из Рязани, Владимира, и этот внутренний постовой тут же подсказал Кате, опий, маковая соломка — ведь оттуда, из этих самых мест, транзитом из Средней Азии подпольно завозились в Подмосковье эти наркотики. Молдавия ассоциировалась у нее с толом, пластитом и самодельной взрывчаткой, Тула — с небезопасной продукцией оружейных тульских заводов Катя не понаслышке знала, что ее коллеги интересуются цыганами Подмосковья исключительно по этим направлениям: торговля оружием, опием, кокаином… Вот бы о чем этого юного очкарика поспрашивать! Если он, конечно, окажется дурачком и станет отвечать журналисту на такие провокационные вопросы. Но она только вздохнула: бог с ней, с этой криминальной тематикой. Едешь к людям в гости, на праздник. Да еще оборотня собираешься смотреть. Так и трудись в этом направлении, не отвлекайся. На ее вопрос насчет перевертышей горбун только рукой махнул:

— А, чокнутый он.

— Сам-ма-шет-ший, — по слогам старательно выговорил мальчишка. — Я его раз обзывал, так он мне чуть глаз не выбил. Орал, что сердце вырвет. Потом бабка его заговорила, отошел. Сейчас тихий, только слюни пускает.

Мистико-романтическое Катино настроение как-то разом померкло. Вот тебе на — слюни, не слишком романтично.

В цыганском поселке жизнь била ключом. Столько цыган сразу Кате видеть еще не приходилось. Особенно ее поразили мужчины — самого разного возраста, от безусых подростков, до седых стариков, разодетые в яркие турецкие рубашки, некоторые щеголяли даже в гипюровых кружевных самых легкомысленных расцветок от розового до апельсинового. Ворота всех домов были настежь распахнуты. Улица забита машинами. Среди взрослых с гиканьем, свистом и хохотом носились ватаги цыганят. Совсем крохотные карапузы ездили на мини-карах. Катю уже не удивляло наличие у детей таких дорогих игрушек. Цыгане, хоть и рядятся порой в лохмотья и клянчат милостыню, люди далеко не бедные. Насчет милостыни и «мы люди неместные» она все же не удержалась, спросила Георгия.

— А, это купленные работают, — ответил он равнодушно.

— Как это купленные?

— Ну, если семья большая, кого-то из детей могут продать в работу, в артель. Артель покупает подаяние просить. Вот они и шуруют в поездах.

— Но это же как работорговля, Георгий! — заметила Катя.

— А так с голода помрут. У иной матери десять-тринадцать детей. Куда их девать? — Он повел Катю в дом показать матери, доставил, дескать.

В доме было натуральное столпотворение. Кстати, среди снующих туда-сюда цыган Катя увидела нескольких девиц и мальчишек совершенно славянского типа — русых, белолицых. Георгий пояснил, что это гулевые: дети, «нагуленные» матерями-цыганками от русских, украинских и других самых разных отцов. «Тоже наши цыгане, только белые», — пояснил он.

В доме пахло жареным мясом, перцем, луком, мятой и еще какими-то терпкими пряностями. Катя широко раскрытыми глазами смотрела на эту праздничную суету. И порой ловила на себе любопытные оценивающие взгляды: все в доме Лейлы видели, что ее привез горбун, и наверняка строили самые разные догадки.

Этот вечер запомнился ей надолго: огромный стол, накрытый во дворе, груды жареного мяса, кур, сосисок на фаянсовых блюдах, музыка, вырывавшаяся из выставленных из окон динамиков, говор на непонятном языке, смех… На празднике, как объяснил сидевший с ней рядом Георгий, сговорили несколько пар. Женихи клали прямо на стол перед родителями невест пачки денег — выкуп, подобный восточному калыму.

За все застолье Кате один раз только и удалось переговорить с Лейлой. Потная, раскрасневшаяся, она обмахивалась концами красивой кружевной шали, опрокидывала стопку за стопкой, потчевала гостей, распоряжалась на кухне.

— Уморилась, милая, — только и сказала она. — Никак дух не переведу. Угощайся, водочки со мной выпьешь? Не грех сегодня, — она налила Кате полную рюмку. — Ну, чтоб все хвори нас враз покинули! Черт, черт, черт, чтоб не сглазить!

Катя впервые в жизни залпом выпила целую рюмку водки.

Раз пришла в гости — отказываться неприлично. Закашлялась, засмеялась. И ей тут же стало море по колено.

— Где оборотень? — спросила она у Георгия.

— Позже пойдем. Ешь пока, закусывай. Яхнию с перцем любишь? А жареный лук?

Уже стемнело, когда он повел ее к Клязьме. Поселок полого спускался прямо к ее поросшим ивняком и осинами берегам. Там тоже шла стройка, размечались участки. Тут в прибрежных кустах на природе табором расположились те цыгане, которых в силу каких-то причин не позвали в дома. Горело несколько костров. Вот тут-то Катя и узрела традиционные полосатые перины, пропахшие детской мочой. В траве валялись пустые бутылки, а также пьяные «мужеска и женска» пола.

Под березой у потухающего костра на корточках сидел худой костистый парень. Длинные черные спутанные волосы падали ему на плечи. Скорчившись, обхватив острые колени, он смотрел на огонь, часто облизывая сухие растрескавшиеся губы. Когда он вскинул голову, услышав их шаги. Катя увидела, как на его тощей грязной шее заходил кадык. Тут же у костра сидела девчонка лет двенадцати в мохеровой кофте с чужого плеча. На коленях ее покоилась длинная хворостина.

Внезапно из кустов с визгом выскочила орава мальчишек.

Они заплясали вокруг парня, крича что-то резкими гортанными голосами. Девчонка поднялась и больно хлестнула хворостиной одного по плечу, другого по ногам.

— Чтоб не дразнили его, — объяснил горбун, прикрикнул на детей и, когда те умчались к реке, приблизился к парню. — Он разговаривает, когда хочет, все понимает. Только плачет иногда. Есть тебе давали, Рака?

Парень и ухом не повел. Девчонка кивнула.

Кате показалось, что хваленый оборотень — просто местный дурачок. Такие юродивые есть почти в каждом городе, на каждой подмосковной станции. Их вся округа знает, кто жалеет, подкармливает, кто дразнит, обижает… Видно, и у цыган в их таборе то же самое. Обыкновенный душевнобольной: отсутствующий взгляд, выражение застылой тупости на лице, плохая координация движений. Цыган-параноик, наверное, или олигофрен. А она-то думала… что ж, с сумасшедшими надо разговаривать мягко и ни в чем им не противоречить.

Раз считает он себя вервольдом, то и пускай его.

— Про тебя говорят, что у тебя шерсть внутри, — сказала она доброжелательно и кротко — Это правда?

Георгий насмешливо фыркнул, а парень словно очнулся, вышел из своего оцепенения и медленно кивнул.

— И кто же ты — не человек? Зверь? А какой? Какой породы?

— С когтями, клыками. Был. Теперь — откуда мне знать? — Парень потянулся, почесал голову пятерней. — В лесу нораберлога… Была… Теперь нету.

Голос у него был скрипучим. Он медленно тянул гласные, но по-русски говорил правильно и почти без акцента.

— И что же ты в полнолуние в такого вот… в какое-нибудь чудовище превращался? И что делал? По ночам бродил? — спросила Катя.

Парень как-то странно тряхнул головой и откинул ладонью свои космы. Катя с внезапным содроганием увидела, что все щеки, шея, подбородок покрыты оспинами, зажившими шрамами от фурункулов и ссадин. Полузажившие ссадины были и на руках, и на икрах, ветхие спортивные штаны парня были закатаны до колен. Внезапно он начал раскачиваться из стороны в сторону, все быстрее и быстрее. Потом замер, вытянувшись в струну. Кате показалось — вот сейчас на Луну завоет! Но парень тут же сник, обмяк.

— Уходите, — выдавил он, словно его горло сводила судорога. — Это нельзя… Я уже забыл это. Мне велели забыть, беса из меня выгнали — одного, второго… Помогай бог. Про шерсть иди у других спрашивай.

— У кого других? — Катя заглянула ему в лицо. — У других оборотней, что ли, таких, как ты? И много вас?

— Можешь и не искать. Сами, сами найдем, — парень тихо затрясся от смеха. И от его безумного взгляда, которым он царапнул по лицу Кати, она невольно попятилась. — Сами учуем, по следу пойдем. Не последний я кодлак. Есть еще, я знаю, чувствую. Близко. Лес кругом. В лесу его место, в чаще… не здесь, но близко. Я чую, чую…

— Идем, а то он мне что-то не нравится. Нехорошо глядит. — Горбун потянул Катю за рукав. — Ну ты. Рака, заглохни! Не то воды не принесу!

Эта угроза подействовала на удивление быстро. Безумный всхлипнул жалостливо, снова ударил себя в грудь, что-то залопотал по-своему. Девчонка опрометью бросилась к соседнему костру и вернулась с китайским термосом. Парень пил жадными глотками речную сырую воду, как подозревала Катя. Его, наверное, мучила сильная жажда, а то и лихорадка.

— Его бы в больницу надо, — шепнула. — Он действительно ненорма…

Она не договорила. Ее поразил взгляд безумного, устремленный в темные заросли кустарника: дикий, полный страха и тревоги И в тот же самый миг пьяный смех, шум, музыку, доносившиеся из поселка, перекрыл истошный женский визг. Так кричат или смертельно напуганные или смертельно раненные. Душераздирающий вопль вспорол летнюю ночь, все нарастая, ввинчиваясь в барабанные перепонки. Мимо пробежала цыганка с окровавленным лицом, за ее юбку цеплялась девочка лет двух. Потом послышался визг тормозов останавливающейся на полной скорости машины, Катю ослепил свет фар, вырвавшихся из мрака, и…

— Сами найдут! — дико закричал безумный, пятясь в кусты по-звериному на четвереньках, тыча пальцем в слепящие огни. — Я говорил! Вот они и пришли за нами! За тобой, девка! За всеми!

Глава 22

СУПЕРСАМЕЦ

Когда обрывается музыка, с грохотом опрокидывается праздничный стол и посуда летит на землю, разбиваясь вдребезги, когда ночь освещают багровые сполохи пожара, когда плачут женщины, визжат дети, как поступить, что делать человеку — спасать свою жизнь бегством? Защищаться? Или пытаться осмыслить, что все же произошло — орда ли налетела, печенеги-половцы из закаспийских степей, тевтонские варвары, дикари северных лесов, марсиане?

Праздник окончился так внезапно, дико и страшно, что…

Катя в первые секунды не поняла ничего — кто эти люди в камуфляже, выскакивающие из кустов, эти оскаленные собачьи морды, к чему весь этот остервенелый гвалт, лай, звуки ударов, крики и мольбы о помощи, треск рвущейся ткани, грохот железа, визг тормозов, слепящие глаза огни фар?! На ее глазах сына Лейлы сбили с ног двое выскочивших из кустов парней и молча, страшно, но очень деловито и споро начали избивать ногами. Точно играли в футбол на лужайке у реки…

Один из нападавших догнал девочку с хворостиной, схватил за волосы, наотмашь хлестнул по лицу, бросил на землю как сломанную куклу. Из поселка неслись истошный визг цыганок, детский плач. Запахло паленым. В небо поднялись клубы дыма. ОРДА НАЛЕТЕЛА…

Катя лукавила перед самой собой, что НЕ ПОНЯЛА. Нет, не сразу, не в первую секунду, но потом она узнала их. И эмблем никаких не надо было разглядывать на камуфляже и собак-бультерьеров — да, тех самых…

Групповые драки воочию ей видеть не доводилось. Однажды, правда, в Химках, делая репортаж о дежурных сутках местного отдела, она едва не стала свидетелем разборки, когда на тренировочную базу «Динамо» делала наезд солнечногорская группировка Но мрачных солнечногорских качков с цепями и железными прутами на спорт-базу не допустили. ОМОН блокировал машины на дороге, положил вниз лицом всех разборщиков. Солнечногорскую кодлу тогда задержали, возбудили уголовное дело, разбирались долго и детально.

Тут все было иначе. Даже не наезд, не разборка, а побоище, разгром, первобытная битва. И бесчинствовали здесь те самые молодцы, которых всего неделю назад Катя встречала на территории школы в Отрадном. Там представлявшиеся тихими, сосредоточенными, незаметными и старательными, самыми обычными молодыми парнями, тут они напомнила и орду, и боевиков, и диких животных одновременно.

— Прекратите Немедленно отпустите его! Не бейте! Это хулиганство! Я милицию сейчас… — Катя вышла из своего ступора и завизжала истошно. Но этот протест против насилия скорее походил на комариный писк, а не на угрозу. И что им были ее угрозы? Разве таких воплем «Милиция!» напугаешь?

Нападавшие двигались стремительно, не тратя лишних движений, словно каждый из них отлично знал, что ему надо делать. Бросили сына Лейлы — он хрипло что-то кричал, плевался кровью. Один из камуфляжников нагнулся, вытащил из костра горящую головню и швырнул туда, где на траве валялись цыганские перины. Потом кивок, едва заметный жест — и вот они уже скрылись во мраке, рванув в сторону поселка.

Тени из тьмы. Орда.

Катя ринулась к Георгию. Горбун стонал, что-то пытался сказать, скулил, как побитая собака. Очки его валялись на траве — их раздавили каблуком, он шарил рукой, пытаясь их найти. Видимо, ему сломали челюсть, а возможно, и ребра.

Цепляясь за Катю, он кое-как поднялся. Говорить он не мог, только мычал, указывая в сторону дома Лейлы. Катя, спотыкаясь, чуть не волоком потащила его туда. Горбун был легонький, как кузнечик, и ей все время приходилось нагибаться, чтобы он мог держаться за ее шею.

В поселке пылали две машины и один из недостроенных домов. Истошно крича, метались цыганки, вытаскивая на улицу какие-то узлы, тюки. Камуфляжников вроде нигде не было видно, но. Вот один, затем второй черной молнией метнулись из темноты. Наотмашь ударили по голове цыгана, пытавшегося отогнать одну из машин подальше от объятого пламенем дома. Завязалась новая драка, точнее, избиение.

И тут Катя увидела Лейлу. Гадалка стояла, прислонившись жирной спиной к створке распахнутых настежь ворот. Судорожно держалась за сердце. Видимо, ее все бросили — домочадцы, гости, родственники. Лейла увидела сына, повисшего на руках Кати, попыталась приблизиться и едва не упала.

Смуглое лицо ее было серым — Он жив! Георгий ваш жив, Лейла! У него только челюсть сломана! Он жив, не погас! — крикнула Катя. — На него напали там, у реки, эти сволочи!

— Лек-карство мое, — прохрипела цыганка. — Сердце… словно кол мне туда забили… Не могу… идти совсем не могу…

Ноги не слушаются… Сыночек, где же ты был… Мы тебя искали… Мальчик мой… Детей Яна увела… А я… идти не могу…

Таблетки. У меня кол, кол в сердце…

Катя прислонила парня к забору. Он шатался, как былинка, но стоял. Даже пытался поддержать мать. Катя, чувствуя, что ее начинает охватывать паника, огляделась: у Лейлы сердечный приступ, возможно, даже инфаркт, симптомы были Кате знакомы. Нужно лекарство — сустак, нитросорбит, нитроглицерин…

— Лейла, я сейчас! Где в доме лекарство? Вы не шевелитесь пока, я мигом… В доме наверняка кто-то есть, мы сейчас вернемся! — Она побежала к дому.

И вот там во дворе увидела… Степана Базарова. Он стоял в одиночестве над опрокинутым столом, одетый во все черное, явно воображавший себя демонической и страшной личностью. У его ног валялись обрывки скатерти, осколки посуды.

А среди этого разгрома, скорчившись и закрыв голову руками, в пыли лежала женщина — та самая цыганка, что некогда предупреждала Катю о записи по телефону. Она всхлипывала и все пыталась подняться. Но всякий раз, как она вставала на четвереньки, Базаров сильным ударом ноги снова валил ее в пыль.

Бывают моменты, — когда слепнешь от ярости и омерзения.

Голос рассудка умолкает, внутри поднимается что-то тяжелое, липкое, черное, страшное — волна, готовая накрыть тебя с головой. Базаров ударил цыганку еще раз. Она с плачем рухнула лицом вниз. И больше не поднялась сил не было.

А Катя… не помня себя от слепого бешенства, нагнулась, быстро подняла из травы осколок шифера и с силой запустила им в Базарова.

Если бы эта штука попала близнецу в голову, возможно, и… От сумы и от тюрьмы, говорят, зарекаться не надо. Но, видно, убить Степана Базарова даже в порыве аффекта было не так-то просто. Его реакция была молниеносной, несмотря на то что он стоял к Кате спиной и вроде бы ее не видел. Бросок в сторону — и шифер только задел его плечо. В следующую секунду близнец обернулся и… Катя невольно испуганно попятилась. Лицо Базарова показалось страшным — мокрое от пота, черное от копоти. Он улыбался! И словно совершенно не удивился, увидев ее посреди этого побоища.

Возможно, и узнал ее не сразу — словно находился в каком-то трансе. Ноздри его раздувались, он словно бы с наслаждением принюхивался к запаху пожара. Руки его тоже были черны от сажи, костяшки пальцев разбиты в кровь. Он одним прыжком достиг Кати, схватил ее за руку, запрокинул голову, хохотнув хрипло:

— Яркое зрелище, а? Скоро… — Он выталкивал из себя слова с паузами, словно был пьян, но вином от него не пахло. — Скоро ни одной черномазой твари тут не останется.

Всех выбьем. Понастроили себе тут теремочков — ничего!

Это начало только, узнают еще нас. А когда узнают — кровью, не соплями захлебнутся. Это наша земля. Черно… нам тут не нужно!

— Ты… ты чего? — Катя попятилась, он стиснул ее кисть. — Ты что вытворяешь, Степка? Ты спятил, что ли?! Сегодня же похороны, сегодня твоего отца хоронили, а ты после этого…

У нее противно дрожали колени, дрожал и голос. Она убить себя готова была за эту трусость, но… Только сейчас вот она наконец осознала, что секунду назад могла убить этого потного, пахнущего гарью парня.

— Что вы делаете, ты и эти твои мерзавцы? Как шакалы ведь… Они же вас не трогали. Цыгане вас не трогали! У них сегодня праздник! — Катя пыталась вразумить его.

— Никто, никто, ни одного черномазого здесь не будет. — Он ее даже не слышал. — Инородцев, чужих, цыган, чеченов, кавказов — всех выбьем! Правильно, что пришла посмотреть… Умница. Яркое зрелище…

— Я к ним в гости приехала на праздник! — заорала Катя. — Опомнись, что вы делаете? Это же уголовщина, Степка! Ты… ты посмотри, на кого вы похожи — фашисты, эсэсовцы… За что ты женщину-то бьешь?! Яркое зрелище сволочь ты фашистская, ненормальный придурок! Ты мне казался… я, дура, еще думала… Да иди лучше своих гусениц ешь!!

Он дернул ее к себе.

— Зачем — тебя интересует? Зачем я это делаю? Гляди: все себе захапали, лучшее место, землю, понастроили своих нор, крысы…

— Им землю районная администрация дала! — Катя чувствовала, что эта ее нелепая «администрация» еще хуже, чем швыряние шифера.

— Народ не хочет, чтобы эти черные крысы тут жили, — ответил Базаров. Заворовали все. Всю округу. Спроси любого: хочет он, чтобы они… хочет их тут? Нет! Спроси — хочет цыган себе в соседи? Народ наш…

— Да ты что все «народ-народ»! — Катя орала, не помня. себя от ярости, бешено выкручивая руку, пытаясь вырваться, но пальцы его были как клещи. Ты что, живешь здесь, что ли? Приезжает раз в год… Со своими уродами… Ученички!

Как собаки вы, фашисты… Школа у них, обряды, посвящение, ножи… Я сразу поняла, зачем они вам! О местных он заботится тут, народ его, видите ли, волнует! Пусти меня! Там женщине плохо, ей помочь надо… Пусти! Народ у него…

А что ты этому местному народу сам-то сделал? Молчишь?

Думаешь, никто не догадывается, что ты тут по ночам вытворяешь?!

Она выкрикнула это в бешеной запальчивости и… осеклась. Ее поразили его глаза. И улыбка, снова появившаяся на его губах. Он нагнулся к самому ее лицу.

— И что же это я по ночам вытворяю? Что ты про меня знаешь?

И тут где-то далеко на шоссе за лесом послышался вой сирены — то ли пожарные, то ли милиция. Из-за угла дома вынырнули трое камуфляжников.

— Легавые! Учитель, убираемся? Провода мы оборвали.

Долго будут эти цыганские выблядки нас помнить! Учитель, так мы на станцию, а ты куда?

Базаров обернулся. Всем корпусом. Так оборачивается зверь в клетке, когда его дразнят. Сирена выла, как стая зимних волков, все ближе, ближе.

— Я доволен. Все прошло удачно, — говорил он спокойно, деловито. Транс его словно улетучился сам собой. — Теперь делайте как условились. Встречаемся — знаете где.

— Пусти меня! — Катя снова начала бешено вырываться, вой сирены словно придал ей сил. — Там женщине плохо, Лейле, гадалке — сердце у нее! Я за таблетками шла… Отпусти меня!

— Будешь так дергать руку — сломаю, — с ужасным спокойствием сказал Степан.

— Да ломай к черту! — Катя с размаху ударила его в грудь кулаком. Но это было все равно что бить камень: броня мышц, пресс чемпиона — сволочь Степка! Ей хотелось реветь, выть от злости, от бессилия.

На его губах была все та же слабая улыбка, он словно бы решал, как поступить.

— Ломай… какая щедрая. Надо же. А вот я воспользуюсь щедростью-то. Он внезапно резким движением заломил ей руку так, что Катя только сдавленно крикнула. — Вот сразу и кончились все щедрости, остались только бабьи сопли…

Я думал, что ты просто дура, а ты истерическая дура, идейная.

И не такая уж и красивая, как Димке вон кажется… А ты ведь всегда не его, меня хотела. Катюша. Ну сознайся — я никому не скажу. Я ж по глазам видел. Я все вижу, за версту чувствую.

— Лжешь! Врешь ты, я… — Катя высвободила голову из его грязной, пахнущей железом ладони. Сердце ее сжалось: он лапал ее грубо, намеренно причиняя боль. Но даже не от этого на глаза ее наворачивались злые слезы. Он назвал ее дурой, истеричкой, некрасивой — черт с ним, возможно, и прав, дура она и истеричка, раз за себя постоять не может.

Главное, от чего ей сейчас снова хотелось разбить ему голову, — он сказал чистую правду о том, что она совсем недавно испытывала к нему, к этому… Хотела. Господи, как порой мужчины умеют унизить, причинить боль одним словом.

И как одним ударом кулака они разбивают все воздушные замки, воздвигнутые в их честь, все женские грезы, надежды, сны…

— Ты лжешь, лжешь, лжешь, — Катя не хотела, чтобы он видел ее слезы, вот-вот готовые хлынуть.

— Да заткнись ты, дура! — прошипел он и ударил Катю ребром ладони по шее.

Пришла в себя Катя только через несколько секунд (минут, часов?) уже в машине: джип, а в нем Степан Базаров и шесть его ученичков — как селедки в банке. Катя почувствовала, что сидит у Базарова на коленях. Он придерживал ее левой рукой, легонько вроде бы. Очнулась же она от того, что он… коснулся ее шеи губами. Нет, это не был поцелуй. Он провел языком по ее коже. Она слышала его дыхание, его сердце. Он расстегнул свою куртку, под ней было голое тело.

Прижался к Кате. Сквозь тонкую ткань кофточки она ощущала, какое у него тело — горячее. Суперсамец. Господи, так вот они какие в жизни… Катя чувствовала тупую боль в ключице, шея тоже болела. А ведь он ударил ее в четверть силы.

Захотел — убить бы мог, ребром ладони по шее-то… Они вон какие кирпичи перерубают! После того как он ее ударил, у Кати внутри словно что-то оборвалось. И дело было не в боли. Что сломанные кости, синяки? Срастутся, заживут. Но ее ни разу в жизни не ударил ни один мужчина. На нее никто ни разу не поднимал руки, не повышал голоса, и то, что он это сделал… Она и представить себе не могла, что с ней кто-то посмеет обращаться вот так…

Степан приподнял ее. Она почувствовала, что он расстегивает «молнию» на черных джинсах. Делал он все молча. Ученички к происходящему интереса словно и не проявляли.

Пялились в окна. По пути машина дважды останавливалась, и они выходили по двое, коротко кивнув, и тут же исчезали во тьме. Погони никакой не было, шоссе было пустынным, но вели они себя так, словно за ними гнались. Скоро в джипе остались только они с Базаровым да водитель. Тот смотрел только на дорогу, не оборачиваясь.

— Кожа у тебя полынью пахнет, — прошептал Базаров, она ощутила его дыхание на своем затылке. — Лизка духи на себя флаконами льет, а ты… А все же какая ты, Катюша, стерва. Тихая-тихая, — он прижался к ней плотнее, — ты ведь голову мне проломить могла. И не пожалела даже… Нет? Совсем не пожалела?

Она чувствовала, как двигаются его бедра, он целовал ее плечи, шею, волосы.

— Сейчас приедем ко мне… В гости… Поговорим как люди., не как животные… Это Лизка все твердит, как люди, не как животные… Ну, не поворачивайся, не вырывайся ты, сиди так, пожалуйста, прошу тебя… Я же пока ничего тебе не делаю.

Катенька, милая моя…

— Не смей меня трогать, — прошептала Катя. От этого проклятого слова «милая» ей снова хотелось убить его и… не убивать одновременно.

— Как тебя Вадька, наверное, бережет, а? — Он не слышал. — Не обижает, грубым не бывает, только ласковым…

А он не импотент случаем, а?

— Он тебя убьет, Степка. — В тот миг Кате очень хотелось верить, что Кравченко, когда вернется, будет как рыцарь биться за нее с этим…

— Рохля он. Хоть и профи. Лентяй. Сила есть — духа нет.

Настоящего духа нет, выродился дух, скукожился… Такому, Катюша, бездуховному, шею проще чем быку свернуть…

Катя замерла.

— Вырожденец он, твой Вадичка, все вы вырожденцы, — Базаров тяжело дышал, словно плыл, борясь с океанскими волнами. — Жертвенного духа нет в вас, того, что делает человека человеком, мужчину мужчиной… Сгниете вы, никто про вас и не вспомнит. Ни сказок про вас не расскажут… Ни песен… А я вот за вас жизнь отдам За тебя, за Лизку, за Димку, даже за Вадьку твоего… Потому что я готов… Дух мой — во мне… Сиди, кому сказал! Разве не знаешь, что нам порой нельзя отказывать? Не то возьмем сами, что нам причитается по праву… Заставим дарить то, что нам нужно, и так, как нам нужно… Потому что нам… мне… за мою готовность, за мою радость жертвы… за то, что я смерти в лицо смотрю без страха, это уже подарено богом. Богом, понимаешь, я беру свое и по праву…

— Отпусти меня! Что за бред ты несешь? Зачем мне от тебя жертвы! — Катя вырывалась из его объятий все слабее и слабее. Она ощущала себя в полной его власти. И несмотря на то, что в ее душе были и гнев, и гадливость, и обида, и страх, и унижение, это ощущение его близости, его силы и одновременно его слабости, потому что он задыхался на ее плече от страсти, это не было уже так отвратительно, так… Барьеры ломались. Его тело, его руки, его губы, его голос, стук его сердца подчиняли. И он понял, что она чувствует. Бережно, очень бережно, развернул к себе. Взгляд его был каким-то уплывающим, ускользающим, словно он ощупывал ее лицо…

— Вот видишь, — прошептал он, — как у нас все славно может получиться. Сейчас приедем — туфельки с тебя сниму, как раб с принцессы… Ноги буду целовать. На руках носить. Ты только не спорь со мной… Лизка всегда мной довольна бывает потом, хоть и скандалит так же вот сначала…

Не подчиняется… Дуреха, не понимает… Как я ее любить хочу, как люблю… Раньше все ночи не спал, лежал, смотрел, как она хороша…когда делает все как надо, не спорит, подчиняется. Извращением меня не называет, жалеет, — он уткнулся лицом Кате в грудь. — Грязный я, да? Это сажа, ничего, отмою сейчас… Запачкаю тебя… Ну, не бойся. — Он крепко обнял ее, целуя туда, куда прежде бил ребром ладони — в шею. — Боль причинил? Ну, прости…

— Степа, пожалуйста… не надо, ради бога не надо. Это нечестно так поступать… Это же ужасно просто, — Катя закрыла глаза. Он не держал ее, а она уже не вырывалась. Чувствовала себя гусеницей, которую вот-вот должны перекусить пополам его зубы.

Джип миновал кирпичный развалившийся забор. В свете фар мелькнул темный фасад бывшей базы отдыха. Степан выпрыгнул из машины. Бережно высадил Катю. Она не вырывалась из его объятий.

— Ночь сегодня сумасшедшая. — Он запрокинул голову. — Темная, безлунная… Как в медвежьей берлоге… Ты дрожишь вся. Тебе холодно? — Катя вздрогнула: эту же самую фразу, с этими же интонациями говорил ей его брат в ночь смерти их отца. «Его же хоронили сегодня, как же он может вот так сейчас…»

— Не от холода, от страха…

— Я тебя напугал? — Базаров легонько подтолкнул ее вперед.

— Кто… — Катя набрала в легкие побольше воздуха, она почему-то задыхалась. — Кто тебе… кто ты такой… чтобы мне тебя бояться…

Он смотрел на нее, снова слабо улыбаясь, словно в раздумье, словно она болтала бог весть какую чушь, а он снисходил…

— Когда люди что-то очень хотят, нужно это делать, — сказал он, — иди ко мне, ну! — Он рывком приподнял Катю, сомкнул руки замком, чтобы она плотно сидела на его бедрах.

Понес в темный гулкий пустой корпус. Посадил на пыльный подоконник, сбросил с себя куртку, расстегнул до конца «молнию» на джинсах. Потом притянул Катю к себе и… резким движением рванул на ней кофточку. Пластиковые пуговицы запрыгали по кафельному полу. Ей казалось, что они грохотали как камнепад, горная лавина, как…

— Нет! — закричала Катя, отталкивая его. — Нет! Никогда!

Ни за что, нет!

— Да! — Он наотмашь ударил ее по щеке. — Я сказал тебе — да! Да! Да!!

Он бросил ее на пол, перевернул, поставил на колени, рывком за волосы пригнул ее голову к самому полу. Катя услышала треск ткани — юбка разорвалась по шву.

И тут… она почувствовала, как какая-то сила оттащила от нее Базарова. Послышался глухой удар, яростное ругательство. Степан отлетел в угол, ударившись затылком о потрескавшуюся от сырости пластиковую панель, которыми были обиты стены корпуса. А Кате сверху кто-то протянул руку.

Она уцепилась за нее как утопающий в проруби. Ее легко подняли и…

Она увидела перед собой Дмитрия. Близнец был в начищенных до блеска ботинках, белейшей сорочке, рукава которой были закатаны, и даже при галстуке, который, правда, съехал набок, но все равно это было так картинно-нелепо, что… Катя подумала, что ее тошнит, а это оказался смех, истерический, идиотский…

— Тихо, Катя, тихо, ну успокойтесь же, — Дмитрий поддержал ее. — Все кончилось. Я здесь. Он… Степка больше тебя не тронет. Ни сейчас, ни потом — никогда. Он ненормальный. Он свихнулся… Ты свихнулся! — загремел он грозно. — Ты что вытворяешь?! Катя, идите… иди же, там у меня машина, мы сейчас тут сами должны с ним… Я с ним сам, со скотом таким, сейчас…

Она не различала смысла его слов — только гул. Судорожно запахнула кофточку на груди.

— Он сумасшедший, Катя, — повторил Дмитрий. — Он болен… Очень, очень болен. Не бойся, все закончилось, я вам не…

Яростный вопль прервал его речь. Степан орал так, как орут буйнопомешанные, когда на них напяливают смирительную рубашку. Он с размаху шарахнул кулаком по стене, потом еще раз, еще — пластиковая панель лопнула.

— Ты меня ударил! — выл он. И в этом реве было что-то дико-непристойное, жуткое, немужское. — Меня! Из-за этой суки… Меня, который сто раз готов за тебя сдохнуть! Меня, своего брата, которому сам сто раз клялся, что никто никогда между нами не встанет… Меня ударил… Из-за этой твари меня бить, Димка, это же… из-за этой…

Ругательства смешивались с истерическими всхлипами.

Взрыв бешеного отчаяния был так внезапен, так не вязался с прежним его поведением, тоном, что Катя не могла не поразиться до глубины души: этот странный перепад настроения… Минуту назад он едва не изнасиловал ее, а сейчас выл, извиваясь в конвульсиях на полу… Все это напоминало дурной театр, когда неумелый актер играет безумного, «рвет страсть в клочки»…

— Меня бить… На меня поднял руку из-за шлюхи, которую сам же хотел вот так разложи…

— Замолчи! — заорал Дмитрий. — Взгляни на себя, ты, идиот! Псих! Сумасшедший придурок! Ты нас всех погубишь!

И такого брата мне… Да какой ты мне брат, ненормальный, кретин?!

Катя поняла: произошло что-то страшное. Для обоих близнецов. Она ощутила это, как мошка ощущает атмосферное давление, что гнетет ее к земле. Степан затих, привстал, лицо его исказила судорога. Внезапно он сделал какое-то резкое движение, словно наткнувшись со всего размаху на что-то острое, вонзившееся в его тело, пытался вырвать это из себя и… впился зубами себе в запястье, прокусив руку до крови.

Дмитрий резко оттолкнул Катю, бегом ринулся к брату, рухнул на колени.

— Я… я не хотел, Степ… Прости меня… Сам не знаю, как это… Сорвалось, крикнул со зла, прости. Успокойся. Это приступ. Ничего… Мы все сегодня столько пережили, такое пережили… Папы больше нет с нами. Теперь только ты и я, слышь, Степ… Брат мой… Завтра на кладбище вместе съездим — посмотришь, как я там все сделал… Тихо, ну тихо же…

Дай руку. Отпусти. Поранился, я сейчас завяжу, — Дмитрий сорвал с шеи галстук, кое-как замотал им Степану запястье, из которого текла кровь. — Я люблю тебя, ты же знаешь, чтобы с нами ни случилось, я всегда буду с тобой… И никто, никто никогда между нами не встанет. Никто, слышишь?

— Пусть она уйдет, — Степан попытался подняться. — Пусть убирается отсюда эта стерва!

— Катя, идите! — И, видя, что она не трогается с места, Дмитрий надсадно, истерически крикнул:

— Да убирайся же ты отсюда! Сколько раз можно повторять!

Она ждала его в машине минут сорок. Хотела идти пешком — ноги не слушались. Да и куда было идти по ночной лесной дороге? Территория школы была безлюдной и темной. Видно, в эту ночь после налета на цыган никто из учеников, опасаясь возможных осложнений с милицией, возвращаться сюда не собирался. А может, приснилось это все?

Школа, ученики, костры над рекой, цыганский праздник, тот цыганский оборотень — дурачок, юродивый… Катя смотрела на свои руки — они дрожали. На правом запястье были сине-багровые отпечатки пальцев.

Дмитрий пришел один. Сел за руль, сгорбился, спрятав лицо в стиснутые кулаки.

— Ваш брат — настоящий маньяк, Дима, — глухо произнесла Катя.

— Он мой брат.

— Он сотворил с этой своей бандой сегодня такое… Цыгане его действительно теперь надолго запомнят. И он не фашист, я ошиблась. Он просто маньяк. Одержимый.

— Он мой брат. Катя, — повторил Дмитрий.

— Тут в окрестных лесах, на даче уже убили двоих. Здоровых молодых мужчин. Слухи и до вас уже дошли, говорили, помню. Им шею обоим сломали. А только сегодня ваш брат обещал то же самое сделать и Вадьке, когда тот вернется.

Меня ударил тоже в шею, — Катя дотронулась до больного места, Степан…

— Он же болен, Катя! Вы даже представить себе не можете, как это серьезно. Он сейчас за свои слова и поступки не отвечает, поймите вы! Смерть отца все, все усугубила… Катя, ведь он даже на похоронах сегодня не был!

— Не был на похоронах отца?!

Дмитрий горестно покачал головой.

— Я его ждал. Но он так и ж приехал, я думал, что случилось… Серега мне сказал, что вы… ты. Катя, в наши края двинулась. Я сюда в это их чертово логово прямо из ресторана с поминок приехал. Разогнал тут каких-то его придурков. Говорить мне сначала, сукины дети, не хотели, где Степка, пришлось мозги вправлять. Рванул к цыганам — батюшки, а там — пожарные машины, «Скорая», бабы орут, сопляки эти черномазые визжат. Опоздал, в общем. И с вами разминулся, — Дмитрий не смотрел ей в глаза. — Катя, простите нас: меня, его. Степка себя не помнит сейчас. Это не он, это все болезнь, понимаете? Понимаешь ты? Он же не такой… Только я один знаю, каким он был до той проклятой охоты, до больницы… Катя, это все бред, что вы про него думаете, в чем подозреваете… Клянусь вам, он не может никого убить. Ради бога, не губите нас, его, не говорите своим, что произошло.

Прошу тебя — не говори этим своим золотопогонникам, они же как псы, им бы лишь человека схватить, а что он не в себе… Катя, я его утром к врачу отвезу, может быть, удастся его на время в больницу поместить!

— Он там? — Катя смотрела на окна корпуса.

— Да. Я тебя… я вас к нам на дачу отвезу. Потом за ним вернусь. Он мне обещал, дал слово. Катя… Пожалуйста, простите его. И не говорите никому, ради меня, ради Лизы, ради нашей семьи!

Катя почувствовала, как снова комом к горлу подступает тошнота. Дмитрий был очень похож на своего брата. Близнецы: два отражения в зеркале, две копии одной трагической и фарсовой маски — те же жесты, то же лицо, та же интонация, слова, правда, иные…

— Увези меня отсюда, — сказала она хрипло. — И не надо ни о чем меня спрашивать. И просить тоже. Я еще не знаю, Дима, что тебе… вам обещать. И что думать о вас всех…

Глава 23

НА ГОРЯЧЕЙ СКОВОРОДКЕ

Всю ночь Кате снилась пустая лодка с обломанными веслами. Она плыла по реке, подхваченная медленным течением. И вода в реке была бурой, глинистой, в ее мутных струях не видно было ни берегов, ни мелей, ни дна.

Проснулась она поздно. Посмотрела на часики — они все еще были на левой руке и даже шли: без четверти одиннадцать. За окном стучал по стеклу дождик.

Проснуться поздним воскресным утром в чужом доме, чужой постели…

Как Дмитрий привез ее вчера в Уваровку на дачу, как их тут встретила встревоженная домработница Маруся, как потом они вдвоем с близнецом взгромоздили ее по лестнице на второй этаж сюда, в эту вот спальню, Катя помнила смутно. Видимо, Дмитрий дал ей в том стакане горячего сладкого чая и какое-то успокоительное, а может, и просто снотворное.

С первого же взгляда, брошенного на обстановку, ей стало ясно: это комната Дмитрия. Он уложил ее в свою постель. Но белье свежее, чистое, крахмальное. А рядом на столике — полотенце и еще какие-то вещи. Мебель в его комнате была самой простой, как и на всех старых дачах. Из новых вещей только видеодвойка на подоконнике да стопка кассет. На столике еще лежало то, чем тут пользовался он, — зажигалка, пачка сигарет. Рядом — фотография в рамке: очень красивая женщина в коротком цветном кримпленовом платье по моде семидесятых годов держит за руки двух серьезных первоклассников-близнецов, обнимающих каждый по роскошному букету гладиолусов. Мать близнецов — первая жена ныне уже тоже покойного Владимира Кирилловича, как помнится, рассказывал Мещерский Кате, умерла от диабета совсем молодой.

Катя вздохнула тяжко, протерла глаза, откинула одеяло.

Димка так, видно, и не решился ее раздеть, поэтому она спала всю ночь в своих… тряпках. Увы, все это уже не более чем тряпки — кофточка без единой пуговицы, разорванная по шву юбка. Она взяла полотенце. Под ним лежал аккуратно свернутый мужской махровый халат и синий мягкий мужской свитер. Димка оставил ей свои вещи.

Внизу Катю встретили обе старухи: Анна Павловна и домработница Маруся. Первая, безумная, седая, скорчившаяся в своем кресле, смотрела на Катю тупо-бессмысленно. Вторая — сочувственно-горестно. Домработница засуетилась, повела Катю на террасу к столу, мигом принесла горячего кофе, омлет на сковороде, хлеб. Она тараторила без умолку, через каждое слово повторяя «Димочка»: «Димочка звонил, просил не беспокоиться».

За Катей в двенадцать придет машина «с фирмы» — он распорядился, отвезет ее домой, он позвонит и ей. Потом…

— Он повез Степана к врачу? — прямо спросила Катя.

Домработница горько вздохнула, развела руками — не знаю, мол. Но по ее виду было ясно: все-то она знает или о многом догадывается.

За стол завтракать вместе с Катей сел младший брат близнецов Иван. Бледный, осунувшийся. Кивнул Кате. Услыхав про машину, заявил, что тоже поедет в Москву, с ними.

— Мы вчера сюда прямо с поминок приехали с Димкой, — сказал он, болтая ложкой в кофе, — он психанул там вчера.

— Много народа было на кладбище? — спросила Катя — надо же было что-то спросить у этого полузнакомого ей парня.

Иван кивнул.

— Панихиду по папе отслужили? — Это был важный вопрос. Ответ на него Кате очень хотелось услышать.

— Да, отслужили. — Иван глянул на Катю и тут же опустил глаза. — Там же, в Николо-Архангельском, в часовне. Отец хотел, чтобы его туда, к маме положили. Не к деду, а туда.

— К маме твоих братьев, Иван? К мачехе? Или…

— К моей матери, — парень утопил подбородок в кулаке, пригорюнился. Вот и ушел наш старик, остались мы одни.

Вот и все. Что тут творилось вчера, так и не скажешь? Так и будем в молчанку играть? Это он тебя так ударил? Сволочь.

Прежде меня, потом Лизку мордовал, а теперь вот… Когда вчера он не явился, мы с Димкой сразу поняли — что-то случилось. От Степки сейчас всего ожидать можно…

«Не явился хоронить отца, а помчался громить цыганский поселок», — Катя не стала произносить этого вслух. О событиях ночи ей вообще не хотелось говорить. Ни с кем.

Машина прибыла ровно в назначенный час. Новенькая белая «Ауди» с шофером. Иван тут же начал уговаривать домработницу, чтобы она «собирала бабушку».

— Надо и вам переезжать в Москву, — твердил он.

Домработница отказывалась наотрез. Видимо, в этом вопросе Иван не был для нее авторитетом.

— Никак не хочет со мной ехать, — Иван криво усмехнулся. — Димкиного приказа еще не получила на сборы. Я хотел старух забрать, хотел даже с ними пожить в нашей старой квартире, пока… Ну, в общем, пока все не устроится. А Димон наш, видите ли, на это еще «добро» не дал. Маруська ему в рот смотрит, старая дура. А того не понимает, что Димочка наш… Да нужны они ему обе! Бабку он непременно в дом престарелых сдаст — это факт. Наверняка и место в доме Яблочкиной уже подыскал. А Маруську вообще в шею. Он всех, всех нас теперь распихает отсюда куда подальше.

— Ты несправедлив, Иван, — Катя не знала, как ей с ним себя вести. Дима… теперь он опора вашей семьи. Держись за него, парень, иначе…

Иван только мрачно сплюнул.

* * *

Приехав домой, в Москву, Катя еще раз приняла душ и прослушала тревожно-умоляющие рулады Мещерского на автоответчике. Больше всего страшилась: а вдруг вчера звонил Вадька, а ее не было дома? Но «Сен-Ютард» безмолвствовал. И она не знала, что лучше: огорчаться или радоваться такому невниманию драгоценного В.А.? Что ж, все равно бы она не стала ему рассказывать и жаловаться, так что… Да у нее язык бы не повернулся сказать Вадьке, что этой ночью ее чуть не…

Насилие. Сколько статей Катя написала о несчастных женщинах, подвергшихся насилию, сексуальным домогательствам, избитых, обесчещенных, как говаривали в старину. Какие только умные, тактичные, сердобольные советы она не изобретала для этих несчастненьких!

На следующий день, придя пораньше на работу, Катя начала рыться в столе — искала брошюру реабилитационного центра «Сестры», с которыми не раз делала интервью, — сотрудники этого центра оказывали психологическую и юридическую помощь жертвам сексуальных домогательств. Листала брошюру лихорадочно: насилие в семье, насилие на улице, в кругу друзей, компании, поезде, в собственной квартире…

Листала, а сама думала: что ты бесишься? Ведь, слава богу, все обошлось. Что с тобой? Но…

Но в душе действительно что-то бесновалось. Катя просто физически ощущала это в себе. Она была самой себе противна за то, что знала — вчера ночью, несмотря на побои, она уже готова была ему уступить! Были, были такие минуты в их отношениях, столь брутальных и мелодраматичных. Что проку лукавить перед собой? Да, ее словно магнитом тянуло и, черт возьми, до сих пор еще тянет к этому ублюдку… Она захлопнула брошюрку, швырнула ее в ящик. Хватит вспоминать, какая у него кожа, какие мускулы, какой… нет, ты лучше вспомни иное — как он орал, психовал, как бил ногами цыганку, как ударил и тебя, дуру несчастную! Шея-то вот до сих пор болит. Так же он, наверное, обращался и с Лизкой — Иван вот это подтвердил, да она и сама отлично помнит тот фингал… Но тут Кате внезапно вспомнилось другое — слова Степана о том «как он хотел любить Лизку, как ночи не спал», сердце сжалось. Нет, к черту! К черту такую любовь! Извращенец, ублюдок, фашист, убий…

Она встала, подошла к окну — хорошо, что пришла на работу рано, в пресс-центре пока еще никого нет, но скоро все появятся. Что делать? Как справиться с собой?

Несмотря на все прежние смутные подозрения, несмотря на трагические события ночи, Катя все никак не могла решить: как теперь ей относиться к Степану и, главное, что предпринять, и вообще, надо ли что-нибудь теперь делать?

Мысль о том, что этот парень, возможно, и есть ТОТ САМЫЙ ФИГУРАНТ, которого вот уже три недели ищут в Раздольске, ранила ее сильнее, чем ей бы того хотелось. Она сама не могла понять, что с ней — ведь она теперь вроде бы должна его ненавидеть, а… это никак не получалось!

Человек, о котором вы думали столько и такое разное, и вдруг маньяк-убийца? Неужели это… Да, с психикой у него явно что-то неладно. Да, он странен, агрессивен, неуправляем, непредсказуем в своих поступках. Да, и с тобой он обошелся так, что уж дальше некуда — тут Катя густо покраснела. Достала пудреницу — надо хоть привести себя в порядок, а то наши придут, а она клюква клюквой, но… разве такой румянец стыда спрячешь?

Да, Степка — подонок, да, он чем-то там болен, какой-то болезнью хищников, да, он вел себя вчера как настоящий маньяк, но… все-таки на основе каких-то полубредовых-полуфантастических версий об оборотнях-вервольдах обвинять его, человека ее круга, сына близких и давних знакомых семьи Кравченко, молодого человека из такой известной московской семьи, в тех жутких убийствах — это же…

Катя злилась и негодовала на себя еще и за то, что на этот раз ну никак ей не удавалось воскресить в душе своей того бдительного милиционера-стража, что надоедал ей своими советами и напоминаниями об осторожности при поездке к цыганам. Милиционер словно воды в рот набрал. Слишком уж много личного связывало Катю с близнецами: переступить через эти чувства, видно, было выше ее сил. А потом ведь для того, чтобы переступить через себя и наконец вспомнить о своем профессиональном долге, начать вести себя соответственно дать волю всем своим подозрениям, поделиться ими с «компетентными лицами» с Колосовым, например, — надо же сначала рассказать всю правду о том, что с ней произошло ночью. Рассказать без утайки. Но это было тоже выше Катиных сил.

Она прекрасно знала по своим прежним интервью с психологами из центра «Сестры», что такой вот синдром скрытности испытывают сразу после нападения все женщины, да и мужчины, оказавшиеся в сходной ситуации. Жертвы не желают говорить о своей беде, не желают вспоминать, делиться.

Кому-то надо меньше времени на адаптацию, кому-то больше… Кате, конечно, крупно повезло — ее спасли. Но рассказывать кому-то, как ее спасли от Степки Базарова… даже самым близким своим людям — Вадьке, Мещерскому, тем, кто всегда был с ней, всегда желал ей только добра, было бы сейчас для нее настоящей мукой.

Говорить же о Степане с Колосовым представлялось совершенно невозможным.

И как водится у всех слабых духом женщин, которые переломить себя не могут, Катя начала себя невольно уговаривать, успокаивать: в принципе, ну с чего ты все-таки взяла, что Степан — тот самый? Маньяк, убийца — все это снова игра твоего воспаленного воображения. Ты ринулась к цыганам на волне его, окрылившись идиотским капризом полюбоваться на «настоящего оборотня», оказавшегося местным юродивым, а на деле попала в руки другого ненормального, который тебя… Нет, которого ты когда-то сама же… О господи, «когда люди что-то очень хотят — надо это делать» — разве он не был прав? Разве не тебя влекло к нему? А Степан все замечал, все видел. И решил пойти тебе навстречу, всем твоим желаниям… А разве это нечестный поступок? Грубый, животный, откровенный, но честный. Суперсамец. А ты что себе воображала? Хотела — делай. Желала — получи. Не хочешь теперь — некуртуазное обращение не устраивает? Испугалась… Ах ты, лживая тварь, — так найдутся средства тебя проучить, принудить к покорности. Чем это не честный, не настоящий мужской поступок? Чем не извечная борьба полов?

Но тут в злое Катино самоедство вклинивались иные мысли: если ты обо всем немедленно не расскажешь Колосову и если Степан — действительно ТОТ САМЫЙ, то, если что-то случится, именно ты будешь виновата… В чем?! В чем виновата-то? Положим, он совершит новое убийство? Но с чего вообще ты взяла, что он — тот самый маньяк?!

И все начиналось сначала. Это было как сказка про кафтан, который «шли-шли, нашли, какой кафтан?». Только от этой присказки хотелось реветь белугой.

И в служебной реальности никакой помощи или подсказки Катя не находила. Например, в сводке, которую Катя на этот раз изучала придирчивей, чем журнал мод, никаких данных о событиях в цыганском поселке не значилось. Вообще…

Катя немедленно позвонила в Раздольск Спицыну. Тот рассказал, что ночью у цыган по неосторожности, видимо, по пьянке — праздник у них там какой-то был, ну и наклюкались, мол, Екатерина Сергеевна, — было возгорание. Пожар вспыхнул — сгорело недостроенное строение да две машины.

На место выехал пожарный наряд.

«Значит, это была его сирена, а не милицейская», — про себя отметила Катя.

Спицын осторожно предположил, что, по некоторым данным, в цыганском поселке, возможно, до пожара вспыхнул какой-то конфликт — «пьяные ж все они были, и рожи у половины разбиты».

Но никаких жалоб со стороны цыган не поступило. «Оно и понятно, Екатерина Сергеевна, — заметил Спицын, усмехнувшись в трубку. — Когда цыгане в милицию свои болячки несли?»

Катя настойчиво допытывалась: не было ли «на пожаре» погибших? Спицын успокоил: нет, не было. «Скорая», правда, приехала, но только к одной женщине — у нее случился сердечный приступ. Откачали, она от госпитализации отказалась. Цыганка ж — они докторам не верят.

Значит, Лейла и ее сын живы. Слава богу! Катя перевела дух. Хоть и против своей воли, но она все же бросила Лейлу в беспомощном состоянии. Хорошо, что обошлось.

Однако мирный тон Спицына не только порадовал, но и встревожил: итак, в Раздольске и не подозревают, что действительно произошло у цыган ночью. Цыгане молчат. И будут молчать, они милиции не верят. Возможно, при случае когда-нибудь поквитаются со Степкиными штурмовиками из школы, и в конце концов все это спустится до уровня банальной разборки.

Катя снова позвонила в Раздольск. На этот раз попросила дежурку соединить с Колосовым — не знала еще, что скажет, как выкрутится, умалчивая о правде, но… телефон Колосова молчал. Дежурный сообщил, что начальник отдела убийств все выходные находился в Октябрьском следственном изоляторе, работая по новому убийству. Катя повесила трубку.

Следовательно, и Колосов ничего не знает. И не узнает, если она не расскажет. Ей почему-то начало казаться, что все в этом проклятом деле теперь зависит от нее. И это было просто непереносимо!

Если она соберется с духом, то Колосову придется докладывать детально, с подробностями, если она хочет, чтобы он выслушал ее, все эти смутные, навязчивые догадки, аллегории, аллюзии выслушал, не отмахнувшись, и понял, что же ее так остро тревожит… Значит, придется все доложить Никите?

Нет. Ни за что. Пока это невозможно. Лучше умереть.

Весь рабочий день Катя металась как в лихорадке. Она из кожи вон лезла, чтобы коллеги не заметили ничего. Словно в омут с головой бросилась в работу — сколько всего накопилось за дни командировки! Заказы на репортажи из «Вестника Подмосковья», еженедельное освещение операций «Арсенал», «Антикриминал», «Мак» на страницах подмосковных газет. Она отвечала на телефонные звонки, барабанила по клавишам компьютера, набирая статью, болтала с коллегами, даже пыталась шутить, но на уме вертелось только одно: о нападении Базарова на цыган, о его ненормальном поведении — известно лишь ей одной. Никто из коллег не подозревает и о том, что Дмитрий в глаза обозвал брата сумасшедшим, «который их всех погубит». А о том, что Степан упоминал и про сломанную шею, кроме нее, вообще никто не знает.

Приятно ли чувствовать себя на раскаленной сковородке?

Попробуйте сядьте — узнаете. Может, и решите, как поступить, когда вас разрывают на части два сильнейших порыва: скрыть все, чтобы об этом никто никогда не узнал, потому что описывать в деталях и подробностях собственное унижение мучительно и стыдно. И одновременно — рассказать все, потому что молчать об этом опасно, преступно, недостойно человека! И не просто человека, а какого-никакого, но офицера при погонах, дававшего присягу и… Господи, как поступить?

Что будет лучше для нее? А что честнее, но зато, наверное, во сто крат хуже?

Быть может, Кате с Димкой удастся поговорить, не с кем было посоветоваться. Странно, но только перед ним Катя не испытывала того мучительного стыда, что буквально запечатывал ей рот. Ведь близнец и так все знал. И он ее действительно спас, появившись словно киногерой в сорочке от Кристиана Диора и в лаковых ботинках в самый ужасный момент. Надо же какой рыцарь…

Тут ей вспомнилась фраза Степана: «Ты же сам хотел ее вот так разло…» Димка ему сразу рот заткнул. Но понять-то смысл было нетрудно: близнецы ее обсуждали. И в каких выражениях — одному богу известно. Может, они вообще не прочь разделить все радости жизни между собой по-честному, по-мужски, по-братски? Лиза, помнится, намекала на эти их особые отношения. Лиза…

Катя вспомнила снова о приятельнице. Синяк, кое-как замазанный тональным кремом, черные очки в пасмурный день, дрожащие руки… Вот отчего Лизка тогда не хотела с ней говорить! Сытый голодного не разумеет. Катя просто не поняла бы ее. Не прониклась. Лизка потому и молчала. Когда у вас в душе бездна отчаяния и стыда — рассказывать о том, что вас терзает, можно только в одном случае: когда вас понимают. Не жалеют притворно, не сочувствуют брезгливо, не засыпают дурацкими вопросами «как» и «почему», а понимают, то есть сопереживают вашим страданиям.

И вот теперь… Катя вздохнула. Теперь у них с Лизкой появилась общая тема для разговора, неисчерпаемая тема. И еще бы найти верный тон, чтобы эту непростую беседу начать…

Не прошло и часа, как Катя твердо решила разыскать Лизу, во что бы то ни стало и не откладывая.

Глава 24

МЕДВЕЖЬЯ СВАДЬБА

К счастью, на поиски времени ушло немного. Катя позвонила в редакцию журнала «Стиль нового века» — они-то должны были знать, где их сотрудница. Вежливый молодой человек сообщил, что Елизавета Максимовна сейчас у главного — «оставьте телефон, она вам перезвонит». Катя ждала минут двадцать. Наконец Лиза Гинерозова откликнулась.

— А я тебе в субботу звонила, — сказала она после обычного невозмутимого «привет». — Думала, вместе на похороны поедем. А ты куда-то исчезла. И даже с Владимиром Кирилловичем проститься не пришла.

— Лиза, я была в другом месте, это было важно. Точнее, мне тогда это казалось важным. — Катя набрала в легкие побольше воздуха. — Лиза, мне с тобой надо срочно поговорить.

Это касается Степана, тебя, нас всех.

— Значит, это ты с ним была? — «Ты» в устах Лизы было как ржавый гвоздь, что забивали в перекладину Голгофы.

— Нет. Точнее, мы встречались. Только ты не подумай, Лиза… Выслушай сначала, мне надо тебе кое-что… рассказать, — Катя почувствовала, как трудно ей произнести это простенькое слово. — И самой спросить тебя… Пожалуйста.

Где мы можем встретиться?

— Степан не пришел на похороны отца!!

— Я знаю, Лиза. И ты не кричи на меня. Я ни в чем перед тобой не провинилась. А Степка… он меня испугал, понимаешь? Испугал так же, как и тебя. — Катя лихорадочно пыталась нащупать верный тон, чтобы Лиза, не дай бог, не распсиховалась и не швырнула трубку. — Степан очень странно себя вел, Лиза. Дико. И я даже подозреваю…

— Что? Что-то насчет отца?

Катя озадаченно умолкла: это еще что? О чем это Лиза Гинерозова толкует?

— Н-нет, это не о Владимире Кирилловиче. Это о другом, но это очень важно.

— Нам и правда надо поговорить, — голос Лизы зазвучал по-иному. Только сегодня я в такой запарке… И отменить ничего не могу, главный только что задание дал. Новый салон «Риволи» сегодня открылся на Садовом, косметика для среднего класса, барахло разное стильное. Мы сейчас с фотографом едем. Там презентация для парфюмерных фирм. Слушай, а приезжай прямо туда, а? Найдем минутку свободную…

— Диктуй адрес, — после недолгого размышления Катя согласилась.

Наметив дальнейший план действий и, главное, произнеся наконец фразу «мне надо тебе рассказать», она понемногу начала успокаиваться. «То была прошлая ночь», — как говаривал Наполеон Бонапарт.

В обеденный перерыв Катя спустилась в главковский буфет, взяла большую чашку черного кофе, помедлила и… соблазнилась пирожным. Бог с ней, с фигурой, когда такие события кругом. Такую жизнь нужно подсластить сливочным кремом. Угнездившись за столиком, она в который раз начала осматривать себя придирчиво с помощью карманного зеркальца. Шею, которая по-прежнему ныла, закрывала яркая косынка — кстати, Лизкин подарок, та мастерски умеет выбирать мелочи в «Галерее Лафайет», запястье, обезображенное синяками, прятал рукав шерстяной кофточки. Осмотрев все свои «увечья», Катя не удержалась от усмешки: ну, теперь они с Лизкой настоящая инвалидная команда! Одна с фингалом, другая тоже вся в синяках — и бодро отправляются прямиком в косметический салон! Там им теперь самое место: все тональные кремы и маскировочные карандаши раскупят.

На место встречи Катя не опоздала. Новый косметический салон уже вовсю расторговывался. В день презентации обычно устраивают льготное снижение цен в целях рекламы, поэтому покупателей в зале было полно. По магазину, разгороженному пластиковыми стендами, порхали продавщицы, улыбавшиеся, как феи из сказок, демонстрировавшие преимущества швейцарской косметики.

Лизу Гинерозову Катя увидела возле стенда, демонстрирующего лак для ногтей. Лиза оживленно беседовала с пожилым иностранцем в твидовом пиджаке. Они говорили по-французски. Видимо, это был менеджер. Заметив Катю, Гинерозова помахала ей: освобожусь, мол, скоро. Но ждать пришлось минут двадцать. Катя позавидовала приятельнице: для той работа была прежде всего. Вот что значит репортер «от кутюр». Это не то, что какой-то там хилый криминальный обозреватель, который чуть попал в переплет пожестче, так сразу позабыл про журналистику и начал швыряться шифером. Катя с мучительным стыдом вспомнила эту свою жалкую попытку пресечения хулиганских действий.

В ожидании Лизы она разглядывала стенды и витрины.

В этом царстве косметики, среди хрустальных витрин, ярких панно с фотофафиями моделей, стильных светильников, аромата духов, она почувствовала, что возвращается в реальный мир. И вот ночное происшествие начало уже представляться невероятным. Да полно, неужели с ней, с Катей, произошло все это? И вправду — «это была прошлая ночь»… Все закончилось благополучно…

Катя знала: Кравченко и Мещерский часто упрекали ее в чересчур легкомысленном отношении к жизни. Глупцы!

Разве понимали они женское сердце? Ведь легкомыслие порой — эта та же несокрушимая броня. Тот рыцарский щит, которым женская рука кое-как, но все же отражает удары судьбы.

— Ох, заболтал меня этот папаша Рагно, — Лиза подлетела легко, как яхта на всех парусах. Как всегда, вся в черном, под черными парусами, точно фелюга контрабандиста. — Это представитель фирмы давал мне интервью для журнала.

В июньский номер обещают поставить. Сказал, старый хрен: нигде еще ему не приходилось видеть столько красивых женщин, как в России.

— Француз? — Катя натянуто, через силу улыбнулась Лизе.

— Швейцарец. Живет в Женеве. Трое детей, внуки, жена.

А на русских заглядывается. Говорит, у них в глазах — сплошная загадка.

— Иногда загадку нашу отгадать нетрудно. Не иностранцу, конечно… Катя потупилась, потом посмотрела в упор. Русская может знать три языка, быть на «ты» со всей тусовкой, хорошо одеваться, если средства позволяют, читать в оригинале Вольтера и Данте и при этом делать всему свету загадочные глаза. А тайна состоит в том, что по вечерам ее лупит, как Сидорову козу, муж-пьяница, или любовник-извращенец, или же…

— Что ты хотела мне сказать? — спросила Лиза глухо.

Катя давно уже усвоила одно правило, не репортерское, а универсальное: хочешь, чтобы человек был с тобой честен, тоже будь с ним честным до конца. Или хотя бы попытайся.

— Идем туда, где нам не помешают.

Лиза подошла к консультанту торгового зала, пошепталась, сопровождая просьбу очаровательными улыбками. Тот позвал одну из продавщиц, а та повела их мимо стендов и витрин в подсобное помещение. Они спустились по новенькой мраморной лесенке куда-то вниз. В тесной, обитой пластиковыми панелями каморке, заставленной коробками, где не было даже стульев. Катя и рассказала Лизе все без утайки.

Рассказала, краснея, сбиваясь, запинаясь, но продвигаясь к концу своей печальной повести честно и отважно. Всего полтора часа назад ей казалось, она умрет, если кто-то узнает.

А сейчас, раз сорвавшись с привязи, язык молол без устали.

Кто поймет женское сердце? Да Катя сама себя не понимала.

Ей только казалось: что-то отпускает внутри, словно разжимает мертвую хватку чья-то сильная ладонь. Она знала, чья…

Потом она несколько раз прокручивала эту сцену с Лизой, вспоминала, сожалея, так сожалея о многом. И лишь на главный вопрос не могла себе ответить: как получилось, что Лизе она рассказала все так легко?

— Почему ты мне сразу не сказала, что Степка тебе нравится? — спросила Гинерозова.

— Да я сама не понимала этого… Просто… Точнее, понимала, но… Да он мне и не нравился… а скорее наоборот. Это как наваждение. Да и не это сейчас главное, между нами ничего не произошло, но… Лиза, он вел себя просто дико, как животное! И Димка при мне назвал его сумасшедшим. Я его смертельно, смертельно испугалась. В нем чувствовалось что-то ненормальное, звериное, он точно с цепи сорвался. — Катя искала слова и не находила: беден наш язык все же. — Если бы только ты видела, как он бил цыганку, с каким наслаждением это делал…

— Однажды у Киевского вокзала я нечто подобное уже видела, — сухо заметила Лиза. — Там в скверике цыганский табор расположился. Приехал ваш ОМОН, тоже, кстати, качки в камуфляже. И там тоже били цыган, которые никак не желали садиться в омоновский автобус. Только не ногами, Катенька, а резиновой дубинкой.

— Это не наши, Лиза.

— А, какая разница! Я это к тому, что все они — мужики.

Этим все сказано. А мужчина порой — не поймешь, то ли принц, то ли скот или то и другое в одном лице. Инстинкты основные… — Лиза криво усмехнулась, потом, воровато оглянувшись на дверь, быстро расстегнула пуговицы платья и оголила плечи и спину. Матовая кожа ее была сплошь покрыта багрово-желтыми кровоподтеками. А вдоль позвоночника шли три глубоких заживающих царапины.

— Смотри, смотри, Катька. А ты думаешь, мы их, мужиков, лучше? Наивная деточка! Они скоты, а мы… мы тряпки, — Лиза запахнула платье. Выпрямилась, ноздри ее раздувались. — В их руках мы просто тряпки. Каждый раз после таких вот гостинцев его я на стенку лезла, видеть его не хотела. Слово себе давала: все, баста. Гори огнем, больше на порог не пущу. А позвонит, прощение попросит, приедет, на колени бухнется, и… Степка со мной все что угодно может сделать. Воск я в его руках. И он это отлично знает. Давно это понял, прежде чем я и его, и себя, тряпку, раскусила. И тебя бы он подчинил, если бы только захотел, то… Потому что, Катька, у него дар такой от бога: подчинять себе людей. А уж баб…

— За что он тебя так бьет, Лиза? Что ты ему сделала?

— А за что он тебя треснул? Ах, если бы знать нашего принца… Вроде так нас любят наши мальчики из хороших семей, наши королевичи… Я тебе все насчет нашей свадьбы внушала. Ты, наверное, подумала: я по расчету с ним, втереться в семью хочу. И поэтому все это терплю от него. Ведь подумала — по глазам же вижу! Я так тоже сначала про себя думала, Катька. На теплоходе и потом, когда мы уже вместе жить стали… А потом враз однажды поняла. Даже если бы он был нищим, голым, без всего, даже если бы семья была хуже некуда, пьяницы подзаборные, ВСЕ РАВНО бы я терпела, понимаешь? Я без Степки не могу жить. Обходиться не могу.

И буду все сносить, потому что… нет, ты все равно не поймешь. Это вот результат наших с ним последних упражнений в свободной любви. Вчера еще зарекалась: ни за что больше, никогда. А сегодня он позвонил и…

— Степан тебе звонил? Откуда? Что он сказал?

— Что, если я не вернусь, он умрет.

Катя недоверчиво закусила губу: как мелодраматично, словно в мексиканском сериале. Но на Лизку это, наверное, действует, вон она даже побелела вся. Однако сарказма не получалось ни на словах, ни в мыслях. Напротив, сердце снова сжалось в груди: а вдруг у него и вправду склонность к суициду? Он же ненормальный… Ведь ей и сам Степан о какой-то жертве все твердил…

— Откуда он тебе звонил? — повторила она.

— Я не знаю. Он мне ничего о себе не говорит. Даже когда мы в постели, тогда ему вообще не до слов. — Лиза снова зло усмехнулась.

— Чем он болен, Лиза?

— Я же тебе говорила: у него был трихинеллез. Потом осложнения.

— Но Димка его сумасшедшим назвал!

— А разве тебе он нормальным показался?

— Он обращался к психиатру?

— Это Димка хочет заставить его, чтобы он пошел к психиатру.

— Почему?

— Почему? Да потому что… — Лиза медленно подняла на Катю глаза, в них было такое выражение, как у собаки, когда ей не дают сахар, а она уже устала хвостом вилять. — Разве ночью, когда вы были с ним вместе, он не говорил тебе, что он… медведь?

— Кто? — Катя вздрогнула.

— Это что-то вроде навязчивой идеи у него. Когда мы только познакомились, он мне рассказывал, что в детстве бабка им с Димкой постоянно «Локиса» читала. Для этой карги Анны Павловны фильм ее далекой молодости, эта чертова «Медвежья свадьба», тоже был чем-то вроде наваждения.

Она, по-моему, в Завадского была влюблена… Ты ж сама видела, сколько на даче старых фото, это все мансуровское приданое, она привезла, когда уже за Базарова замуж вышла. Сыновьям его она мачехой была, а вот для внуков, как Степка рассказывал, самой любящей бабкой, ну пока маразм ее окончательно не дошиб. Учила все их уму-разуму, просвещала насчет искусства, кино и французской литературы. Ты же знаешь, какие мальчишки впечатлительные. Степка говорил, что в детстве ему часто один и тот же сон снился: огромный медведь тащит женщину в чащу. А та в белом платье, шлейф за колючки, за ветки цепляется, ткань рвется… Он сказал, что та женщина — я. Он как меня увидел — понял. Я сначала значения не придала. А потом однажды, — Лиза сглотнула, — он привез меня на дачу в Уваровку, и там… там эта шкура на полу, ты видела… Труха, моль, старье. А Степка… Я его таким еще никогда не видела, Катька! Он взял меня прямо на этой шкуре, было такое счастье думала, умру… А потом он надел медвежью шкуру на себя и… Я смеялась. Тогда еще я над этим смеялась, медведем его называла… Потом мы частенько туда ездили, потом даже жили там несколько месяцев. И мне все эти выкрутасы игрой казались. Мало ли какие фантазии у человека? Даже пикантно, необычно… А потом была та проклятая охота, Степка заболел.

Когда вышел из больницы, я стала замечать: взгляд какой-то другой. Он стал по-иному на меня смотреть! Потом это странное косоглазие, у него ведь прежде все нормально было с глазами. Как-то он привез меня на дачу и… снова эта чертова шкура… Это был другой человек. В ней — и другой, понимаешь? Стал обращаться со мной… стал принуждать меня, словом… Я не ханжа и не святая, знаешь ли. Но есть вещи…

Анальным сексом пусть гомики занимаются. Он же, когда я начала сопротивляться, начал меня бить. Силу, конечно, соизмерял, но… Словно медведю нравилось меня мучить. Я заорала, заплакала, а он изнасиловал меня, как… как шлюху и…

Потом вроде опомнился. Ноги мне целовал, прощения просил, и я… Он же умеет уговаривать!

— Я знаю, Лиза.

— Ничего ты не знаешь! И я… короче — я тряпка. Да что там, — Лиза снова зло стерла слезы, капающие из ее накрашенных глаз. — Если б ты только, Катька, знала, какой он.

Когда он в себе — ни один мужик с ним не сравнится. У меня не очень-то их много до него было, но… Тряпка! Скажут тряпке: «Люблю, жить не могу», поманят пальцем, и стелется тряпка к ногам… Я думала, может, он со мной стал так обращаться, потому что я — никто, любовница на час. Потому-то и замуж так захотела. А потом до меня вдруг дошло, отчего он сам предложил жениться на мне. Да потому что… иная послала бы его подальше, не позволила бы с собой медвежьи свадьбы играть, а я — всегда пожалуйста. Даже не позволить уже не могу. Удобно, знаешь ли, такую жену иметь — проститутке платить не надо, они за извращения втридорога берут.

— Лиза, не надо, прошу тебя, — взмолилась Катя.

— Ты всей правды хотела, Катька! Думаешь, мне больно об этом говорить? Нет. Ни капли. «Медведь тащит женщину!»

«О чем умолчал Мериме!» Степка меня тысячу раз заставлял ему повторять, как я хочу этого чертова медведя, как люблю, какой у него длины… К извращениям, если ты тряпка, да еще испорченная, быстро привыкаешь. Это как наркотик. Не побои, конечно, а сам процесс игры, спектакля, возбуждать начинает… Степка бесится, только если ему противоречили, не желали делать то, чего он хочет, и так, как он хочет. А если ты ему покорна, он… он мужик дай боже, после него иного не захочешь никогда, — Лиза взяла Катю за руку, отодвинула рукав, посмотрела синяки, усмехнулась. — Ты бы и это потом позабыла, Катька. Да если бы хоть раз его испытала, то… Думаешь, ты сильная? Я — тряпка, а ты — сильная, гордая.

Врешь ты самой себе. Ты тоже тряпка. Все красивые — тряпки, если на их пути попадется мужчина, который даст им это почувствовать. Это только дурнушкам их сила воли на всю жизнь остается. Потому что никто на них не претендует.

— Он хотел, чтобы ты любила в нем медведя? Но это же паранойя, бред. А Димка знал про эти его художества? — Катя хмурилась-: ей не нравилось, что ее обозвали тряпкой.

— Отлично знает. Они близнецы. У них секретов друг от друга нету. И я это же тебе говорила. Димон явно на тебя глаз положил, так что смотри. Думаешь, он другой? — Лиза вздохнула. — Они дети одной матери, из одного чрева вышли.

Может, у Димки фантазии еще похлеще будут, только ему труднее их реализовывать. Кое-что мешает.

— Что?

— Деньги он любит больше всего на свете — вот что. На зверские причуды денежки нужны. Степка меня и то раньше задабривал, чтобы не очень артачилась. А я все радовалась — щедрый какой парень, со средствами… А Димон, о, это прижимистая личность! Расчетливый, как банковский компьютер. Вот скажи: он тебя куда-нибудь приглашал? Нет? И не пригласит никогда. В лучшем случае завезет к себе на квартиру, напоит и трахнет. Не морщись, я тебе правду говорю. Они близнецы. Катя. А близнецы — это один человек в двух лицах. И если Степка — извращенец, то братец его…

— Твой Степка маньяк-сумасшедший, вообразивший себя медведем-оборотнем! — вскричала Катя.

— Маньяк и тряпка — хороша парочка. А насчет оборотня… Катька, да что с тобой? Что ты так на меня дико смотришь?

— Лиз, ты мне вот что скажи, — Катя снова не знала, как поступить: рассказывать ли приятельнице о странных убийствах в Раздольске или же… Решила пока начать с другого. — А что ты мне про Владимира Кирилловича говорила? Я не поняла.

— Ничего. Не помню, — голос Лизы снова дрогнул: Гинерозова лгать не умеет.

— Лиза, это очень важно. Я сказала тебе: «Я подозреваю», а ты сразу же спросила про его отца. Почему?

— Ну… вы же втроем ездили тогда в милицию. Ты лучше меня знаешь. Это ведь не несчастный случай.

— Наши, то есть милиция, пришли к выводу, что Владимир Кириллович покончил с собой. У него же рак был, он уже умирал и…

— Да, да. Но он был очень сильный человек. Это в Степке, в Димке от него — сила характера. Владимир Кириллович хорошо ко мне относился, знаю он хотел нашей свадьбы.

И он мужественный был человек. Я видела, как он болезнь в себе носил, никто ведь из посторонних даже не подозре…

— Даже сильные ломаются, — перебила ее Катя. — Всякой выносливости есть предел. Он же ведь таблетки уже пил обезболивающие, потом бы уколы начались.

— Возможно, но… А это точно самоубийство, Катя?

— Наши в этом уверились после судебно-медицинской и дактилоскопической экспертизы. Нет никаких данных считать, что кто-то… ну в общем, что он не сам это с собой сделал. И близнецы в этом уверены. Димка считает, что именно на этой почве состояние Степана так резко ухудшилось, что он даже за свои действия не отвечает! В этом я как раз сильно сомневаюсь.

— Я видела Степку, Катя. Тогда вечером. Он тогда сразу после ужина пошел в Отрадное. Сказал мне, что ночью вернется, но так и не вернулся. Но я видела, Катя… когда Владимир Кириллович был в ванне, Степан туда ненадолго заходил. Я только потом это вспомнила.

— Ты ему сказала? Спросила, что он там делал?

Лиза как-то странно смотрела, потом выговорила с трудом:

— Я, я боюсь его об этом спрашивать.

Ее тон сказал Кате, ЧЕГО ИМЕННО БОИТСЯ ЛИЗА ГИНЕРОЗОВА, ЗНАЧИТ, ОНА ВСЕ ЖЕ ЧТО-ТО НЕДОГОВАРИВАЕТ. ПОВЕДЕНИЕ СТЕПАНА (И ЭТО ОТЛИЧНО ИЗВЕСТНО ВСЕМ ДОМАШНИМ) ТАКОВО, ЧТО ОТ НЕГО МОЖНО ЖДАТЬ ДАЖЕ…

— Лиза, расскажи мне по порядку, что произошло в тот вечер, когда умер Владимир Кириллович. — Катя взяла приятельницу за руку. — Ради бога, не скрывай ничего.

Но им внезапно помешали. В подсобку впорхнули две продавщицы. Лизу, оказывается, давно уже разыскивал фотограф: на презентацию салона «Риволи» явилась солистка кабаре-дуэта «Лав стори», и Лизе надо было немедленно с ней побеседовать. Дуэт начинал новый тур выступлений по стране, и спонсировала эти шоу-программы парфюмерная фирма.

— Через час тут все закончится, я в редакцию заеду, отдам материалы, отчитаюсь. А потом… потом приеду к тебе. — Лиза натянуто улыбнулась заглянувшему в подсобку фотографу. — Иду, Женечка, мы тут с подругой заболтались немножко. Давай так и сделаем, Катька. Тут все равно поговорить больше не получится. Неудобно. А у меня к тебе тоже кой-какие вопросы есть, а то ты все меня спрашиваешь, спрашиваешь, а я… Кое-что и ты мне объяснишь, подружка. Только, ради бога, не подумай, что я к тебе ревную.

В последних словах было столько чисто женского, змеиного и двусмысленного, что Катя чуть не плюнула с досады: тут речь о серьезных делах, о подозрении в убийствах, а Лизка…

— Во сколько приедешь? — спросила она Лизу.

— Не знаю, как получится. Часикам к семи, может быть.

На том они и расстались. Сухо. Очень сухо. Этой сухости, даже враждебности Катя долго не могла себе потом простить.

ОНА И НЕ ЗНАЛА, ЧТО ВИДИТ ПРИЯТЕЛЬНИЦУ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ.

Она прождала Лизу весь вечер. Ни в семь, ни в восемь, ни в девять Лиза не приехала. Телефон квартиры в Строгине не отвечал. На квартире Лизиных родителей работал автоответчик — Гинерозовы уехали отдыхать в Сочи.

Катя звонила Лизе Гинерозоввй и в полночь, и в час ночи — телефон по-прежнему молчал. Молчал он и в семь, и в восемь утра следующего дня. Лиза словно сквозь землю провалилась. Ее так и не нашли ни в последующие дни, нигде и никак…

Глава 25

ТРУП В ЛЕСУ

«Никита, ЕЕ НИГДЕ НЕТ. Мы вчера с Мещерским весь день искали. ОНА ПРОПАЛА. Лиза… Это ОН ее убил. Я знаю, чувствую, он сумасшедший. И ЭТО ОН. Он, понимаешь?»

ТАКОЙ Кати Колосов не видел никогда. Утром в половине девятого она словно торнадо ворвалась в его кабинет, оглушительно шарахнув дверью. Он собирался ехать в Раздольск сразу же после оперативки у шефа. Начальство требовало активизировать работу по раскрытию убийства, осведомлялось и о готовности отчета для коллегии — словно он мог разорваться и на работу на земле, и на кабинетную бюрократию.

Все эти дни Колосов, точно пловец, барахтался в бурном море бумаг: справок, рапортов, обзоров, сводок, протоколов допросов и очных ставок.

В отличие от раздольских дел убийство в изоляторе можно было считать почти раскрытым. За выходные из шестидесяти сокамерников покойного Карпова-Акулы выявились шестеро из числа будущих этапников, ранее неоднократно судимых, чьи прежние криминальные связи вели прямиком к михайловской группировке. Круговая тюремная порука оказалась на практике не такой уж нерушимой. В изоляторе круглосуточно работала следственно-оперативная бригада. Шли многочасовые допросы заключенных. И постепенно свидетели развязывали языки. К счастью, свидетельскую базу не надо было даже искать: убийство Акулы произошло на глазах сокамерников. И для того, чтобы побороть их закоренелое упрямство, ненависть, страх, нежелание сотрудничать со следствием и тюремной администрацией, нужны были только адское терпение, профессиональная смекалка и время, а последнего как раз, как всегда, и не хватало. Имя, точнее, имена тех, кто непосредственно набросил на шею Акуле удавку, должны были, как говаривают сыщики, озвучиться и лечь на протокол в ближайшие дни. Колосов считал это дело на восемьдесят процентов сделанным, его теперь снова интересовал Раздольск. Но это неожиданное появление Кати…

— Кто ОН, Катя? — спросил он тихо. Встретился с ее взглядом и… встал. Подошел к двери, запер ее на ключ.

— Степан Базаров, — она произнесла это имя после затянувшейся паузы. И это тот, кого ты… кого мы, Никита, искали в Раздольске.

Она мужественно выдержала его взгляд.

— Давай-ка присядем, — Колосов обошел стол, обнял Катю за плечи, бережно подвел к стулу. — Сядем рядком, потолкуем ладком.

Катя села, чинно сложив руки на коленях. Стиснула пальцы так, что на коже выступили белые пятна. Колосов видел, как она взволнована, напугана. Но она молчала. И это было так на нее не похоже! Он присел напротив нее на угол стола.

— Дай мне руку, — сказал.

Она не шевелилась. Он взял ее руку сам. Почувствовал, какие у нее пальцы мягкие, тонкие, нежные. Никакой тут работы по дому, кухне, понятно такие пальцы привыкли держать ручку, губную помаду да ложку за обедом.

— Катя, скажи только одно: ты мне друг?

— Да. Да, Никит.

— А я тебе… — Он помедлил: настал, что ли, решающий момент? — Я тебе больше чем друг.

Она взглянула на него. Удивленно — и только.

— И мне ты можешь сказать все, Катя, — заключил Колосов.

И тут она ощутила, как внутри ее настежь распахнулись какие-то ржавые, прежде наглухо закрытые ворота.

Колосов не задал ей ни единого вопроса, не перебил ни разу. Слушал терпеливо сбивчивые фразы. МОЗАИКА… вот она, оказывается, какая, эта мозаика — кровь на заборе, шерсть на трупах, школа выживания, трихинеллез болезнь хищников, цыгане, параноидальная мания, сны о медведе, что тащит в чащу женщину, чье платье и кожа в кровь и клочья рвутся сучьями, старый дом на берегу Клязьмы… Посвящение, ножи, воткнутые в срез пня, медвежья шкура на полу, видел и он, помнится, ту шкуру, когда беседовал с Иваном, тень в лесу, которую они так и не догнали, глаза незнакомца, ослепленные фонарем, собака со сломанной шеей… Эти разрозненные осколки вращались словно в неотрегулированном калейдоскопе. Их хотелось тряхнуть хорошенько, чтобы они наконец легли каждый на свое место, образуя ту долгожданную картину, которую Колосов так мучительно пытался воссоздать, но…

Катины слова об оборотне, медведе, психозе вервольда, как она это почему-то называла — почему? Вервольд — это же что-то вроде человека-волка, а тут медведь, машинально отметил Колосов. Ее рассказ о визите к гадалке Лейле, о разгроме цыганского праздника, об интимных откровениях этой Лизы Гинерозовой — в ночь смерти Базарова ему, помнится, так и удалось потолковать с невестой близнеца — порождали все новые бесчисленные «но», новые вопросы, на которые пока не было ответа. И МОЗАИКА СНОВА НЕ СКЛАДЫВАЛАСЬ.

Когда Катя рассказала о том, что произошло между нею и Степаном в цыганском поселке, а затем в школе, — клюквенно покраснела. Но не умолчала ни о чем — он это чувствовал.

— Значит, ОН лечился в Институте мозга? — спросил Колосов, когда Катя умолкла. — И его брат называет его сумасшедшим?

Катя кивнула.

— Ты можешь сказать, что и нас с тобой кто-то в запальчивости может так обозвать. Но это не то, Никита. ОН извращенец и маньяк, — сказала она, голос ее был глух. — А иногда это и не он даже, а МЕДВЕДЬ из его детских снов. И тогда он, наверное, и выходит на охоту и начинает убивать. Я не знаю, что бы произошло там со мной, если бы не Димка.

А Лизу… ЭТО ОН ЕЕ УБИЛ. Ее нигде нет. Нигде, понимаешь? И я тебя прошу, Никита, умоляю. Помоги. Никто, никто не поможет, не поверят. Ты — мой друг, больше чем друг, как ты говоришь, так поверь мне, что это ОН, и помоги.

И сейчас, прямо сейчас… Ее надо искать. Хотя бы тело…

— Знаешь, Катерина Сергеевна, о чем я сейчас думаю? — Колосов смотрел на полированную крышку письменного стола, как в черный омут. Смотрел, не замечая своего отражения, только блики от солнца. — Отчего это люди стесняются говорить друг с другом, а? Даже близкие, даже друзья. Точнее, говорят, но как глухие с глухими. Не слышат ни черта. Не контачит в них что-то. В нас не контачит, Катя! Самое главное и не стыкуется. В этом деле мы с тобой шли одной дорожкой. Кстати, ты сама на этом настояла. Потом мы развернулись спиной друг к другу и сделали огромадный крюк по лесам, болотам, трясинам… И потом, каждый со своей стороны, мы уткнулись в тот чертов пень, где ножи. А могли бы гораздо раньше уткнуться, если бы шли вместе под ручку… Что ты смотришь на меня? Я не заговариваюсь, Катерина Сергеевна. Хочешь знать, чем я всю прошлую неделю в Раздольске занимался? Сказать — не поверишь. ОБОРОТНЯ В ЧАЩЕ ЛОВИЛ. Да так и не поймал… тень.

Катя пожирала его широко раскрытыми изумленными глазами. Хотя ей еще секунду назад казалось, что они попусту теряют время на разговоры, а надо что-то немедленно делать — искать Гинерозову и… Но ТО, ЧТО В СВОЮ ОЧЕРЕДЬ ПОВЕДАЛ ЕЙ НИКИТА, стоило потраченных минут.

Потом все разговоры ушли на второй план. Настало время действовать. Они приехали в Раздольск к часу дня. Колосов по дороге спросил только:

— Почему ты считаешь, что эту девицу надо искать там, а не где-то в Москве?

— ОН звонил ей. Лиза мне сама сказала: Степан откуда-то звонил ей утром. Потом вчера, когда мы с Мещерским носились по всем ее адресам, я побывала у нее на работе в редакции журнала, — сбивчиво начала пояснять Катя. — Она на работу не вышла. Там все в тревоге: у нее было запланировано интервью в представительстве «Картье» — это ювелирная фирма, она их сама целый месяц добивалась и не приехала.

В редакции мне сказали, что Лиза вернулась после нашей встречи на презентации, сдала материалы, собиралась уже уходить — мы же с ней условились. И тут ей кто-то позвонил.

На вахте видели, что она села в какую-то машину. Марку они не запомнили. Это мог быть любой частник, Никит. Он, Степка, за ней мог заехать и не на своей — просто частника тормознуть, специально, чтобы в редакции не светиться, а потом уж на свою пересесть где-нибудь. А почему я думаю, что искать ее надо в Раздольске, а не где-то еще… Не знаю, но у меня такое чувство… Его тянет к той шкуре на полу, особенно когда он с Лизкой. Ведь они страсть друг к другу испытывали, хоть и противоестественную, извращенную с его стороны, но… Он… мне кажется, Никита, что он настоящий медведь только там. Ведь все убийства в одном районе, а центром его можно взять Уваровку…

Колосов смотрел на Катю. Та сделала отчаянный жест.

— Мы Дмитрию вчера сразу все рассказали. И про убийства, без подробностей, в общих чертах. Он в ужас пришел, но у меня такое ощущение, что нечто подобное за братом он не то что подозревал, а как бы это поточнее выразиться… Он знает очень много о Степане, больше всех, наверное. Но он ничего не скажет, потому что они близнецы — одно целое. Лизку, правда, он с нами вчера весь день и вечер искал.

— Но ведь дача в Уваровке не пустая. Там старухи. Они бы сказали, если бы Степан и его подружка там появились.

— Но он ее не в дом мог завезти! Степка мог ее и в школу, и в лес, и… Он был в таком состоянии, что… Никита, да если б ты его только видел! Это животное, — Катя поморщилась. — А потом… Вот почему я так уверена, что за Лизкой приезжал именно он. Лизка — человек слова. Она бы мне непременно позвонила, если бы у нее сорвалось по какой-то иной причине. ОНА НЕ ПОЗВОНИЛА БЫ МНЕ ТОЛЬКО В ОДНОМ СЛУЧАЕ: ЕСЛИ БЫ ОН ЕЕ ПОЗВАЛ. А она бы пошла.

АТАК И БЫЛО — ОНА ПОШЛА, ты пойми, Никит. Лизка просто не могла ответить ему «нет». На это она была не способна — сама призналась.

— Мало ли что женщины говорят… Ну ладно, Кать, а его братец, этот чувствительный хлыщ, что он говорит?

— Димка страшно переживает. На него смотреть больно — столько горя в семье. Лизку он искал, но… Знаешь, Никита, Лиза права была: я повторяю они близнецы. И этим все сказано. От Димки мы помощи не дождемся, когда речь пойдет о голове его брата-маньяка.

— Два медведя, надо же…

— Что? — Катя вздрогнула.

— Иван их так называет, их младший братец.

В Раздольске Колосов начал с того, что надолго заперся с начальником ОВД в кабинете. Решать предстояло сложную задачу: искать потерпевшую, которая… Не было ни заявления о пропаже без вести, не было и уверенности, что, как говорят сыщики, искать надо «не душу, а уже тело». Не было ни малейшего намека, кроме Катиных сбивчивых умозаключений, где вообще это бездыханное тело, где может быть труп, если Гинерозова действительно убита. Наконец, как всегда, вопрос организации поисковой операции упирался в вечные милицейские проблемы: лимит бензина, нехватку людей для прочески местности, бедность местного ОВД, усталость личного состава, который уже вторую неделю находился почти на казарменном положении в связи с нераскрытыми убийствами.

Но Катя убедилась: не зря Колосова сделали начальником «убойного» отдела. Что-Что, а воля у него была железная.

Энергия откуда только бралась. Умению организовать операцию, сломить упрямство недовольных оппонентов, подчинить себе людей и заставить их выполнять поставленную задачу позавидовал бы любой начальник штаба. Когда было надо, Колосов не боялся рисковать, брать на себя ответственность за исход операции и работать так, что бездействовать под его руководством было просто невозможно.

— Дело на контроле в министерстве, — заявил он Спицыну, когда тот уже устал спорить и возражать и начал потихоньку отдавать распоряжения по организации широкомасштабной поисковой операции по прочесыванию всего лесного массива в квадрате Отрадное — Уваровка — Половцево — Раздольск. — У нас появился реальный шанс выйти на убийцу. Прочесывание — это только начало дела, предупреждаю сразу.

Прочесывание началось в половине пятого вечера. До захода солнца пытались успеть осмотреть хоть что-нибудь. На следующий день поиск начался в восемь утра. А поисковые группы, осматривающие объект за объектом — пустыри, овраги, рощи, обочины дорог, берега Клязьмы, заброшенные фермы, окрестности бывшей базы отдыха, дачные поселки и лесной массив, состояли из сотрудников всех служб Раздольского отдела милиции, местного ОМОНа, участковых, сыщиков, сотрудников ГАИ. Из кинологического питомника в Дубне привезли овчарок. Операция все больше начинала напоминать охоту со сворой на крупного зверя, залегшего в чаще.

Население взирало на милицию и ОМОН по-разному, как это и бывает. Некоторые с недоверием, другие со скрытым злорадством: «Эдак им, ментам, приспичило», но большинство со скрытой надеждой. Обыватель верит числу: чем больше людей в форме, в камуфляже, с дубинками, рациями, бронежилетами и автоматами, чем больше машин с мигалками, собак, начальственных окриков, шума, гама, грома — тем большее производит впечатление на обывателей, создается убеждение, что ВСЕ ЭТО НЕ НАПРАСНО. Столько милиции — и что ж, зря, что ли, она пашет? Сыщут, непременно Сыщут, кого им там надо…

О задержании убийцы речи еще не шло, но это знали в Раздольске только Колосов, Спицын да Катя. Она же действительно окунулась в гущу событий.

Несмотря на все разговоры с Колосовым, как это и бывает у женщин, она в глубине души надеялась на какой-то необыкновенный «а вдруг?» — вдруг все это… только сон и Лизка найдется где-нибудь живая и невредимая. Если же она умерла, то… В смерти подруги Катя винила себя и свои, как ей теперь казалось, «идиотские» переживания: надо было сразу предупредить Лизу об убийствах и подозрениях, может, она бы и… И снова это проклятое «и»! Надо было сразу все рассказать Колосову. Может быть, их параллельные, как оказалось, фантазии о раздольском оборотне и дали бы совершенно иной результат! Но, кроме злости на свои глупости, преступное легкомыслие и бездействие, Катю подстегивало к деятельности и еще одно странное чувство. Она внушала себе, стараясь его заглушить: работай, хватит лить слезы, терзаться, работай, ты — криминальный обозреватель. Репортаж об этой беспрецедентной операции — твоя профессиональная обязанность как сотрудника пресс-центра. И нечего к этой обязанности примешивать что-то личное. Вообще баста с личным, и так уж…

Но чувство, остро тревожащее Катю, не было репортерским азартом в чистом его виде. Кате хотелось просто… это была какая-то слепая жажда истины или что-то похожее. Ей хотелось видеть и слышать все самой, своими глазами и ушами. Правда по этому делу приобретала хоть и фантастические, но уже почти осязаемые формы. И эта правда скрывалась во всем: в глубине серых Лизиных глаз в момент их последнего сухого прощания, в зверином вопле Базарова, эхом отдававшемся в стенах темного корпуса, который все еще чудился ей, пугая до полусмерти, в гуще старого изъеденного молью медвежьего меха, в цыганских кострах над рекой.

И главное — какая-то часть этой неизвестной доселе правды скрывалась и в ней, в Кате, и она теперь с некоторым удивлением начала заново узнавать саму себя.

Она чувствовала: в ее персональной чашке, о которой некогда твердил японский учитель Дзэн, осталось старого чая только на донышке. Но эти остатки выплеснуть из себя было отчего-то трудней всего.

В четыре часа дня Колосову после многочасовых безрезультатных поисков доложили по рации, что в развалинах бывшей свинофермы в окрестностях Мебельного обнаружен скелетированный труп животного — скорее всего останки крупной собаки. А еще через полчаса оттуда же поступило новое сообщение, чтобы он немедленно выезжал на лесной развилок на восемнадцатый километр шоссе. Там в десяти метрах от дороги что-то обнаружили служебные овчарки. Катя, весь день неотступно следовавшая за начальником отдела убийств, ехала с тяжелым сердцем: Колосов взял ее с собой только по одной причине: она опознает Гинерозову, если это…

— Мертвец! Нашли, кажется! — крикнул им старший поисковой группы, прочесывающей этот участок леса, едва они выскочили из машины. — Там окопы еще с войны, полоса укреплений тут шла. Затопило их по весне, как снег начал таять. Вода до сих пор еще не полностью сошла. Но что-то есть. Сейчас доставать начнем.

Катя чувствовала, как дрожит ее рука, когда она записывала в свой репортерский блокнот все, что видели ее глаза: лес, грязная проселочная дорога, развилок, омоновцы, милиция.

У одного сержантика в руках саперная лопата, у других — брезент. ЭКСГУМАЦИЯ. Слабонервных и беременных женщин просим отвернуться.

Неужели Лиза, модница, красавица, умница Лиза Гинерозова, нашла свою смерть здесь? В этом затопленном бурой глинистой водой полуобвалившемся окопе?!

— Катя, иди сюда! — крикнул Колосов.

Она пошла сначала медленно, потом быстрее. На брезенте, расстеленном на траве, лежало жуткое, распухшее, полуразложившееся тело. Катя, еще не веря своим глазам, глядела на… кеды без шнурков на ногах мертвеца. ЭТО БЫЛ МУЖЧИНА. Узнать его было практически невозможно. Вместо лица черная масса: налипшая гнилая листва, глина, личинки насекомых… Колосов нагнулся, на его руках были уже привычные ему резиновые перчатки, начал ощупывать эту жуткую голову, шею.

— Ну что? — хрипло спросил Спицын.

— То же, что и прежде. ШЕЯ. — Колосов осторожно приподнял волглую от влаги полу черного полушубка из искусственного меха, в который все еще был облачен мертвец. Под ним виднелись лохмотья тельняшки. — Это Тихон Соленый.

Я ориентировку помню: кеды без шнурков, шубейка — другого у этого ханыги, царствие ему небесное, ничего не было.

Соседи по коммуналке говорили, что весь гардероб он носил на себе.

Поиски продолжались до заката, но больше никаких останков не было. Колосов во главе группы сыщиков ездил в Отрадное. Там их встретила могильная тишина. Школа была пуста — ни Базарова, ни учеников. На дверях жилого корпуса висел японский сенсорный замок.

В половине девятого вечера Спицын приказал сворачивать прочесывание. После обнаружения трупа пропавшего без вести алкоголика он Колосову ни в чем не перечил.

— Санкцию завтра у прокурора возьмем на обыск базы? — спросил он, давая понять, что сделает все, как скажет начальник «убойного». — Может, улики там найдем, кровь? Трупа-то девушки нет… А заодно теперь уж и дачу в Уваровке тряхнем, а?

Колосов отрицательно покачал головой.

— Не будем обыска делать? — озадаченно переспросил Спицын. — А что же ты, Никита Михалыч, тогда предлагаешь?

— Я? — Колосов смотрел на лес, тонувший в дымке прозрачных летних сумерек. — Я предлагаю ждать.

— Чего?

— Не чего, а кого. Того, кто сейчас нам больше всех нужен.

— А ты думаешь, что ОН еще сюда вернется?

Колосов снова кивнул.

— А зачем? Зачем ему возвращаться именно сюда?

— А вот это, если повезет, мы и узнаем. — Колосов устало вздохнул. Может быть. ЕСЛИ ПОВЕЗЕТ.

Глава 26

ЗАДЕРЖАНИЕ ПОД ЛУНОЙ

Июнь начинался непогодой: небо заволокло свинцовыми тучами. То и дело моросил дождь. После удушливой майской жары это казалось особенно печальным: ненастное лето — что может быть обидней?

Среда и четверг первой летней недели прошли тихо: в Раздольске ничего особенного не случилось. На бывшей базе отдыха в Отрадном по-прежнему царило полнейшее безлюдье.

Жизнь там, казалось, замерла надолго.

Однако Колосову эти дни тихими не показались. Он успел побывать во многих разных местах: от приемной областного прокурора до института им. Сербского, от спорткомплекса «Олимпийский», где проходили летние тренировки участников будущих соревнований по русскому бою, до больничного морга. Он разговаривал со многими людьми и узнал немало полезного и нового. Но куда бы он ни ездил, с кем бы ни встречался, возвращался непременно в Раздольск. Облезлый кабинет местного розыска снова стал почти домом родным…

В Раздольске теперь круглосуточно дежурила группа быстрого реагирования из числа сотрудников отдела убийств и оперативно-поискового отдела Главка. Со временем в Отрадном и в Уваровке планировалось установить и кое-какую спецтехнику, но для нее время еще не пришло. У коллег и подчиненных Колосова складывалось впечатление, что их начальник совершает роковую ошибку, наотрез отказываясь немедленно проводить в школе и на даче в Уваровке обыски. — Но каково же было их удивление, когда вся оперативная группа получила и новый строжайший приказ: в случае появления в поле зрения Степана Базарова ни в коем случае не задерживать его до тех пор, пока… «Я сам решу, когда это сделать. За эту операцию отвечаю лично я», — жестко обрывал Колосов возражения коллег, однако объяснять, почему он придерживается такой выжидательной тактики, он не торопился.

Долго, конечно, такая игра в секретность длиться не могла, это он отлично понимал. «Задерживать», «брать с поличным и немедленно», «добиваться санкции на арест и обыск» — как часто по прежним своим делам Никита брал буквально за горло и прокуратуру и начальство, добиваясь решительных оперативных действий, — ничего подобного он не делал. Вместо того он приезжал вечерами в Раздольск, читал рапорты наружного наблюдения за дачей и школой, где не было ничего интересного, курил, смотрел в окно, бездействовал и ждал, ждал… Чего?

Что-то внутри Колосова упорно твердило: если поспешишь — крупно проиграешь. И проиграешь не сейчас, не сию минуту, а в будущем, в перспективе. Бог мой, трудно, что ли, «убойному» отделу этого свихнувшегося типа взять за жабры? И не таких брали. Дело заключалось в том, что в случае задержания не с поличным прямых улик на Степана Базарова пока все еще не было.

Колосов чувствовал: в том, что внук знаменитого режиссера и есть фигурант по раздольским убийствам, сомневаются сейчас даже его собственные, колосовские, коллеги. Да, на оперативке они слыхали от своего шефа информацию о школе выживания и каких-то там боевых искусствах, о предположительном участии ее «учеников» в налете на цыганский поселок. Однако цыгане продолжали хранить по этому эпизоду полное молчание. К ним даже был послан прощупать ситуацию начальник криминальной милиции Раздольского ОВД, лично знавший местного «барона» Симеона Гереску.

Но ни одной жалобы на базаровских учеников не последовало. У «барона» болела сестра — сердечница. И он, казалось, был целиком поглощен заботами о ее здоровье.

Слыхали сыщики и информацию о том, что внук режиссера предположительно страдает каким-то острым психическим расстройством. «Каким? — резонно спрашивали они Колосова. — Что тянуть резину? Надо немедленно и предметно допросить на этот счет его братьев, дядю, домработницу, ведь родные знают об этом типе все. Наверняка знают, и где он скрывается. Почему же ты не хочешь с ними прямого контакта?»

Дело было в том, что и какие-либо прямые контакты оперативников с семьей Базаровых Колосов тоже пока категорически воспрещал. И это было непонятно и странно сыщикам. Они не знали, что в эти дни Катя и Мещерский по просьбе Колосова дважды звонили Дмитрию Базарову. Тот ездил в отделение милиции в Строгино, по месту жительства потерпевшей, и пытался оставить там заявление о пропавшей без вести знакомой Елизавете Гинерозовой. Но ему вежливо дали понять: от ворот, мол, пока поворот. «Прошло еще не так много времени, а может, ваша девушка еще и найдется, молодой человек. Уехала куда-нибудь. Молодо-зелено…» — заявил участковый.

Со слов Кати Колосову было известно, что сам Дмитрий предполагал, что Степан сейчас живет у кого-то из своих учеников. Это и прежде случалось, когда близнецы крупно ссорились. «Мордобой он мне не простил, — заявил Дмитрий Кате. — И я себе это никогда не прощу. Он, может быть, тогда в помощи нуждался…» Катя предупредила Колосова: близнец вряд ли окажет милиции добровольную помощь в розысках Степана. И Колосов, убежденный ее доводами, решил пока в «клан» не соваться, чтобы не наломать дров и не вспугнуть того, кто интересовал его больше остальных. Однако ситуация складывалась неопределенная и напряженная.

Колосов знал: и начальство, и коллеги ждут, что он им объяснит, чего же он добивается своим бездействием. Он знал это, но упорно молчал, не объясняя.

Все дело было в том, что объяснить ЭТО словами он не мог. Он хотел, чтобы его коллеги увидели ЭТО своими глазами. Что увидели? А вот в этом-то и заключалась, пожалуй, самая главная загадка. Сослуживцы Колосова имели все основания сомневаться в том, что Степан Базаров — тот самый, именно потому, что для них слова о том, что этот человек, возможно, страдает каким-то там редким психическим заболеванием — психозом «вервольда», заставлявшим его во время приступов вести себя подобно дикому животному, убивая домашнюю скотину и людей, оставались по-прежнему словами — пустым звуком, неподкрепленным доказательствами, картинкой. Потому что никто из них, кроме участкового Сидорова, не видел того странного существа в лесу, его диких глаз, звериной грации его движений, быстроты его бега. Да кто поверит в какого-то там вервольда в подмосковном лесу, не встретившись с ним лицом к лицу на глухой тропе?

И тут Колосов словно натыкался в своих рассуждениях на какой-то невидимый барьер. Господи, да если бы ему самому кто-то прежде стал бы рассказывать про то, чего не мог рассказать теперь он сам, он бы отнесся к таким «бредням» с сомнением. Да что ты говоришь? Ну? Вообразил себя оборотнем? Медведем? Псих? И бывают же такие! Ну ладно, проверим. При случае как-нибудь…

СЛУЧАЯ — вот чего жадно ждал сейчас Никита. Благоприятного стечения обстоятельств, удачи просил он себе. Везения, как при игре в любимый преферанс. Прямых доказательств на Степана Базарова нет. Возьми его сейчас на даче ли, в машине, в московском баре, в квартире деда или чьей-нибудь еще, — начнется долгая бодяга сомнений и разбирательств в прокуратуре, потом в суде — он не он, был не был, псих не псих, убийца не убийца. Так всегда бывало по делам подобной категории, где обвинение подкреплялось лишь косвенными доказательствами, шатко и валко. Но если бы только… если бы только выпала удача и они, его коллеги, сами бы воочию увидели то, что видел он с Сидоровым, и, возможно, нечто большее: это существо на их глазах попыталось бы напасть на свою очередную жертву, то…

Колосов и сам жаждал теперь увидеть ЕГО в том самом месте, где он превращался в машину для убийства, давал волю своим инстинктам. Здесь его надо было и брать — в его родной стихии. И тогда… тогда лучших свидетелей и очевидцев того, что Базаров и есть ТОТ САМЫЙ, суду не надо было бы и искать. ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ЗАДЕРЖАНИЯ — вот что сейчас заботило Колосова в первую очередь. Чушь, что суд не верит сотрудникам милиции, когда те допрашиваются в судебном заседании по обстоятельствам задержания обвиняемого! Это все лживые сказки адвокатов. Если нет иных показаний, а в деле Базарова их, возможно, будет немного, костяк обвинения составят показания сотрудников милиции, и главное доказательство — оперативная видеосъемка с места событий.

Колосов отлично знал, что такое наглядный пример для суда. В деле Удава-Головкина рассказы сыщиков об обстоятельствах осмотра пыточного подвала маньяка, оборудованного в гараже в подмосковных Горках-2, и фотографии — «картинка», стали одним из решающих доказательств по делу.

В деле же «раздольского медведя» при задержании просто необходимо было воспользоваться оперативной видеосъемкой, и тогда уж… Но все зависело от случая. А полагаться в оперативной работе на случай, это, знаете ли… «Я жду случая подходящего», — сказать это у Колосова язык не поворачивался.

А поэтому он жестко обрывал все пререкания, затыкая недовольным рот: «Я сам знаю, что делать. Не учите меня. Я отвечаю за эту операцию». И при этом он чувствовал: идет по лезвию ножа. Если случится непредвиденное, если в этом деле появится еще одна жертва — вина будет целиком его. Но…

НО НАСТАЛА ПЯТНИЦА. И бог наконец сжалился над оперативным составом. Дождь, отшумев в кронах лип и кленов, покрытых свежей листвой, умчался куда-то на север, к Балтике, к Питеру. Над столицей и областью засияло отмытое до легкомысленной голубизны небо. Распустились цветы-одуванчики, зашуршала на ветру сочная травка, воспрянули духом жучки-козявочки, еще не придушенные смогом. На дорогах на подъездах к Кольцевой образовались обычные пробки — москвичи дружно стремились за город на дачи.

И школа в Отрадном тоже внезапно ожила. Утром в пятницу туда на двух черных джипах приехала группа из десяти молодцов спортивного вида с рюкзаками и спальными мешками. По всей видимости, новое пополнение, уплатившее деньги за учебный курс. На разведку обстановки в школу был направлен участковый Сидоров, на этого молоденького лейтенантика Колосов надеялся в Раздольске больше, чем на начальника Спицына. Он провел разведку без сучка и без задоринки. Этакий придурковатый сельский участковый, знакомящийся с новым «контингентом» на своем участке и заодно пытающийся тут же, по блату, устроить и свои делишки. Беседовал он с неким тренером по «ведической системе саморегуляции». Интересовался простодушно и прямо, когда можно будет увидеть владельца спортклуба Степана Базарова. «Хочу, мол, поговорить с вашим главным, нельзя ли братана сюда к вам на обучение пристроить. Парень только из армии, служил в десантных, крепкий, работу сейчас ищет хорошо оплачиваемую, ну понимаешь, насчет чего… Да вот подучиться хотел маненько. Ну этому, что вы тут проходите, — у-шу карате…»

Ведический тренер, гибкий, как кошка, молодец со спортивным свистком Катя непременно бы узнала в нем того, кто «заботился» о ней в их первый приезд в школу с Мещерским, и вряд ли бы узнала того, кто несколько дней назад при свете костра молотил обмякшее тело поверженного внука гадалки Лейлы, давя каблуком очки инвалида, — белозубо улыбнувшись участковому Сидорову, ответил, что, мол, нет проблем, лейтенант: учитель приедет в Отрадное завтра. «Если хотите, приводите своего протеже», — заключил тренер.

Вот так просто. Человек, которого они столько дней ждали, ПРИЕДЕТ ЗАВТРА! Откуда? Но спешить с такими вопросами пока не стоило. Колосов чувствовал: если повезет, они ответят на все вопросы сразу. Или почти на все.

Днем в Раздольский ОВД прибыл и оперативно-технический отдел Главка в полном составе. Спецтехнику везли аккуратно и бережно. Знали бы коллеги, чего стоило Колосову выбить у начальства почти весь арсенал аппаратуры ночного видения, находившейся на вооружении отдела! «Да зачем тебе столько камер, Никита Михалыч? — допытывался его начальник Гладков. — Ты ж мне другие оперативные участки оголяешь! Нельзя же все так бесцеремонно себе хапать. У меня вон отдел по борьбе с наркоманией почти голым на сегодня остался!»

Колосов успокоил его: хапаю максимум на день, на два — не больше. Он знал: если то, чего он ожидал, не произойдет в ближайшие дни, то операцию вообще придется свернуть.

Большое количество камер и иных приборов ночного видения ему было нужно для того, чтобы ни один шаг возможного фигуранта не остался вне пленки — без будущего решающего доказательства по этому делу. Судьи, следователь прокуратуры Касьянов, колосовские коллеги должны были увидеть ВСЕ собственными глазами от начала и до конца.

И опять же, если бы Колосова тогда спросили, что он все-таки понимает под этим словом ВСЕ, он бы отделался пустой отговоркой, ничего не объясняя.

Но приборы нужны были и потому, что осуществлять наблюдение за подобным фигурантом в стандартном рабочем режиме с машин сопровождения или при помощи пешеходной слежки было практически невозможно. Участковый Сидоров, побывавший в школе, и то заметил, что за базаровскими ученичками не очень-то «потопаешь». «Ушлые они ребятки, Никита Михалыч, — делился он. — И глазами вроде не очень зыркают, а замечают многое. Уже где-то подучились азбуке нашей, а сюда, видно, университеты приехали кончать.

С такими дошлыми осторожность нужна, как бы они первыми нас не раскрыли».

Наступления ночи Колосов ждал так нетерпеливо, словно у него намечалось амурное свидание с фотомоделью, просто извелся весь. От сигнала по рации, переданного с какого-либо из постов наблюдения, зависело, куда ему ехать, а потом уж… Что будет потом, он боялся загадывать. Придется ли снова на всех парах чесать через лес, или на этот раз ВСЕ случится по-другому… В напарники себе он взял только Сидорова. Участковый идеально знал местность, и это было в глазах Колосова огромным плюсом.

День медленно клонился к вечеру. Отгорел розово-фиолетовый закат, спустились сумерки. На Клязьме надсадно квакали лягушки — женились, вот мерзавки! Колосов даже им адски завидовал: вот лежат себе в тине, зеленые, блаженствуют, икру мечут. А ты тут как беспризорный один, голодный, невыспавшийся которую уж ночь — и все на стреме. Ждешь черт знает чего…

Первый сигнал с поста у дачи в Уваровке поступил в четверть восьмого вечера: Степан Базаров действительно как ни в чем не бывало приехал на дачу на старой облезлой «Ниве».

Его высадили, «Нива» развернулась и минут через пятнадцать уже въезжала на территорию Отрадного. На ней прибыло еще четверо молодцов с рюкзаками. На даче, кроме Базарова, были только старухи: бабка и домработница. На террасе горел свет. Затем его зажгли и наверху, и в гостиной, где медвежья шкура, механически отметил Колосов. В Отрадном жизнь тем временем выглядела совсем мирно: раскочегарилась полевая кухня. Ученики варили гуляш, кипятили чайники. Часть парней вечером купалась в Клязьме. Вода была еще холодной, но им это было нипочем. Закалялись.

А в половине одиннадцатого школа вообще угомонилась.

Надо же, отбой, как в пионерлагере, отметил Колосов. В одиннадцать свет начал гаснуть и на даче. Дольше всего горел на кухне. Колосову доложили там домработница. Молится вроде. «Ай да оптика, — подумал Колосов. — Молотки оперативно-технический, не подкачали, такое первоклассное приближение объекта у этих их хитрых жучков!»

Сам он находился во дворе Раздольского ОВД в пригнанном сюда из Главка автобусе оперативно-технического отдела, где работал мощный радиопередатчик, принимавший без помех сообщения по установленным каналам связи. Стандартные милицейские рации для этой операции не годились: черт их знает, этих учеников. У них снаряжение дай боже.

Может, и портативные рации имеются, так что…

Часы отметили полночь, половину первого, час, два. Было тихо, как в могиле. Раздольск, Уваровка видели седьмые сны.

Отрадное тоже вроде дрыхло…

— Никита Михалыч, ОН ВЫШЕЛ ИЗ ДОМА, — в рации послышался голос «источника» с дачи. — Я его отчетливо вижу. Спускается по лестнице, остановился. Снова двинулся.

Идет медленно.

Колосов глянул на часы: без семнадцати три. Скоро светать начнет.

— Камера работает? — спросил он.

— Так точно. Но через минуту я его потеряю. Он направляется в сторону реки.

Это было еще куда ни шло. В лесу следить за таким лунатиком практически невыполнимая задача. Не с дерева же, право, как Тарзану. А у Клязьмы место почти открытое.

И постов наблюдения там три…

— Я его тоже вижу, — минут через пять доложил один из «источников» с берега. — Движется неторопливо. Очень уверенно, вроде бы без всякой видимой цели. Остановился.

Смотрит в сторону реки. Теперь… теперь сел в траву. Лег… кажется, лег.

Колосов кивнул сидевшему рядом Сидорову, напряженно следившему за переговорами: трогаемся, мол, и мы.

— Держите его в поле зрения, — попросил он. — Камеру оставьте включенной. Батареек не жалейте. Если начнет куда-то перемещаться, держите нас в курсе. Мы к вам поехали.

Громоздкий автобус тронулся в путь. Колосов все смотрел на часы: до того места на Клязьме тут минут десять ходу на хорошей скорости, но… Может канал сбиться, может, и…

Передатчик молчал. Они остановились у проселка в полукилометре от поста, засекшего фигуранта. Вышли. Сидоров повел Колосова сквозь заросли ивы и боярышника берегом реки. До поста оставалось метров сто пятьдесят.

— Он не трогается с места, — тихо доложил голос в колосовских наушниках. — Я и вас теперь вижу, товарищ майор.

Он слева от вас, вон за теми кустами. Только двигайтесь очень тихо. А лучше ползите.

Ползать по-пластунски в мокрой холодной траве начальнику отдела убийств не понравилось. Кто жаждет необычных впечатлений, пусть сам попробует. Он изрезал себе осокой руки, едва не напоролся на гнилой сук, и ему все время казалось, что они с Сидоровым производят столько шума, что тут и мертвый услышит.

Кой-какая полезная техника имелась у Колосова и при себе. Штучку эту в розыске непочтительно окрестили «гляделками», но вещица была что надо: сплошной инфракрасный цейс с электроникой. Ценная штучка, линзы бы только не разбить…

Слева от вас… Колосов приложился к цейсовскому изобретению. Ночь сразу словно вылиняла. Свет был мертвенно-зеленый, а пейзаж словно лунный серебристый. Но видно было хорошо: кусты до последней веточки, трава, бугорочки…

Человек лежал в траве, закинув руки за голову, уставясь в огромное звездное небо, как лежат ленивые курортники на пляже. Казалось, он дремал: ни движения, ни шороха. Так продолжалось еще минут пятнадцать. У Колосова начала постепенно леденеть спина — земля еще сырая, не прогрета, тут и…

Человек гибко приподнялся. Прислушался. Потянулся хищно и сладко, словно после приятного сна. И затем вдруг… сбросил с себя рывком что-то куртку, свитер? И начал кататься по росистой траве: повороты, кувырки. Делал он все опять же вроде без всякой видимой цели. Словно пытался израсходовать огромный запас телесной энергии.

Поднялся. Вот он стоит спиной, вот оборачивается и… Колосов жадно приник к окулярам: он видел ЕГО наконец отчетливо. Полуобнаженная мощная фигура, облитая серебристым мертвенным светом искусственной ночи. Человек смотрел прямо перед собой. Лицо его было Колосову знакомо — они и вправду похожи, эти близнецы, но… Это лицо было иное. Что-то в нем было сейчас не так, необычно.

С первого взгляда и не поймешь, но… Может быть, излишняя подвижность всех черт? Гримасы? Казалось, человек всем лицом реагирует на каждый звук: крик ночной птицы, лягушечий хор, шум одинокой машины, проехавшей где-то далеко на шоссе… Колосов напряженно следил: сейчас, вот сейчас… Что он жаждал не упустить? Превращение человека в зверя? Бог ты мой! Медвежья шкура на плечах, клыки-когти…

В фильмах-триллерах со спецэффектами сколько раз на его глазах оборотень являл свой загримированный лик.

Ничего не произошло. Ничего ровным счетом. Человек взглянул на луну, вздохнул и медленно тронулся в сторону Мебельного поселка, мягко и бесшумно ступая по траве.

— Никита, мы его сейчас потеряем, — шепнуло в наушниках. — Все. Ушел. Пятый, ты его видишь?

— Да, идет по-прежнему берегом. Там ферма, между прочим, впереди. К ней он, кажется, и направляется. Ну что, Никита Михалыч, провоцировать будем, как и договаривались?

— Собака при вас? — хрипло спросил Колосов.

— Да. Она его пока не видит и не чует, ветер в его сторону. Ну?

— Пускай собаку, — приказал Колосов. — Мы сейчас идем. Только не стреляйте, что бы ни произошло!

Уже более не таясь, они с Сидоровым что есть духу помчались к излучине реки: участковый на бегу шепотом предупредил: держитесь самого берега, кромки, где песок. А чуть подальше в сторону грязь засосет, там место утоплое…

Издали послышался хриплый собачий лай. Овчарка взяла след. Этот прием с собачьей травлей — провоцированием фигуранта — тоже воспринимался коллегами и подчиненными Колосова из рук вон плохо. Они никак не могли уяснить себе, для чего это нужно? Колосов объяснял так, что и понять-то нельзя было. Знал, самое лучшее объяснение даст картинка, если только фигурант…

Они увидели ЕГО. Он стоял у самой воды, прислушиваясь настороженно к лаю. Науськанная овчарка, захлебываясь бешенством, вылетела из кустов, кинулась вперед и… Такого Колосов не ожидал! Пес подскочил, намереваясь было уже по всем правилам схватить нарушителя за руку, и… замер. Попятился, поджал хвост, глухо, злобно рыча. Человек пригнулся.

Его тело подобралось, мускулы напряглись и… Огромный прыжок — и овчарка (конечно, это был не бог весть какой чемпион, но все же нормальная служебная собака) с воем бросилась наутек. В кусты. А человек сиганул туда следом. Послышался треск веток, хриплое рычание, затем дико заскулила, завизжала собака…

— Снимай все! — только и успел крикнуть Колосов. Ей-богу же, как у Марка Твена — «человек укусил собаку»! Они ринулись туда.

На их глазах произошло что-то дикое. Вой оборвался, точно его ножницами обрезало. Они продрались сквозь заросли. ОН, сидя на четвереньках, уже припал к черно-желтому собачьему телу. Овчарка конвульсивно сучила ногами видимо, в агонии. Внезапно он развернул тушу к себе, рванул за заднюю лапу. Послышался хруст, треск и… Он разорвал собаке промежность, сунул руку в рану (кровь облила ему грудь), выдрал оттуда клубок внутренностей и… впился зубами — и тут…

Он увидел их. Лицо его дико исказилось. Он прорычал чудовищное ругательство, вскочил, точно его подбросило пружиной. Колосов ринулся ему наперерез, но… Мощный удар ногой в бок отбросил его в сторону. Человек бросился напролом через кусты, в лес. Послышался крик Сидорова: он старался гнать беглеца прямо на «источники». Колосов перевел дух, в глазах его было темно. Крики… только бы не было стрельбы… Пусть орут: «Стой, стрелять буду!» Что ему эти предупреждения? Разве медведю на охоте орут: стой, лапы вверх? Лишь бы они не стреляли в него… Он кое-как поднялся, побежал в сторону, откуда доносились крики, ругательства, чьи-то бешеные нечеловеческие яростные вопли. Псих… садист, животное, медведь… пса жалко, эх, пропал ни за грош… зато кадры… Теперь и в суде, и везде… Бок болит, ребра, наверное… Хрен с ними… Сеть, сеть тут нужна на медведя-то… Или рогатина…

Базаров дико орал, извивался. Его еле удерживали трое сотрудников милиции, четвертый же пытался надеть ему наручники на перемазанные кровью и слизью руки. Один из сыщиков быстро перетягивал брючным ремнем, как жгутом, предплечье напарника (как впоследствии оказалось, прокушенное до кости). Сидоров, картинно стоя в классической стойке для стрельбы, целился в Базарова из пистолета, крича: «Не двигаться! Я кому сказал, подонок, стой смирно!» Но Колосов знал: любые предупреждения напрасны. Это существо сейчас их не слышит. Может, потом, когда припадок кончится… Но когда он превратился в ЭТОГО ВОТ? Когда увидел собаку? Когда сломал ей шею, почувствовал вкус ее крови?

Или еще раньше, когда лежал в траве под звездами? Или еще раньше, когда что-то позвало его в ночи и он покинул стены дома и…

Наручники наконец защелкнулись. Но Базаров вырвал скованные руки, с размаху ударил ими одного из сыщиков под дых и рванулся…

— Сашка, не стреляй! — заорал Колосов: видел — Сидоров уже готов спустить курок, ТОГДА ВСЕ. Никто, ничего, никогда не поймет, не узнает… Он прыгнул на Базарова, сбил его с ног, придавил к земле. И даже тут, в преимущественной для себя позиции, почувствовал, насколько его противник сильнее. А ведь он уже скован! Человек-зверь обернулся, дико блестевшие его глаза, косившие так, что вот-вот были готовы вылезти из орбит, мелькнули у самого лица Никиты.

Его обдало запахом крови — у Базарова весь подбородок и губы были красными, и…

Подоспевший на выручку оперативник с размаху оглушил Базарова резиновой дубинкой по голове. И, не сдержавшись, словно в каком-то ослеплении, ударил еще раз. Колосов отпихнул от себя враз обмякшее тело. Приподнялся. Его обильно вырвало на траву.

Глава 27

АСТРОЦИТОЗ

Только тот, кто далек от профессии следователя, считает, что задержание подозреваемого — венец всему делу. В девяносто пяти случаях из ста бывает как раз наоборот. Все только начинается. И начинается порой из рук вон плохо.

В этом деле с самого начала все было «не так» — Колосов уже устал повторять себе это. Но с задержанием Степана Базарова мало что изменилось. Никита и сам себе удивлялся: да что не так-то? Что тебя тревожит? Психа взяли. Оперативную видеосъемку задержания прокрутили в областной прокуратуре, приобщили в качестве вещественного доказательства к уголовному делу. Санкция на арест «оборотня» получена без малейшего возражения. Следователь Касьянов руки потирает, в бой рвется, но…

Вот тут-то и начинались основные процессуальные «но».

Базарова начали допрашивать только на вторые сутки после задержания раньше было невозможно из-за его состояния.

Колосов наблюдал его все эти дни. Базарова пока держали в изоляторе при Раздольском ОВД. Состояние «оборотня» менялось прямо на глазах: яростная истерика, когда он сразу после задержания метался по камере-одиночке, сменилась внезапно угрюмой меланхолией, потом все вроде бы и вообще вошло в норму. Он начал связно отвечать на вопросы (правда, не на все), высказывал просьбы «передать брату, что все выяснится наконец», беспокоился о близких.

Следователь прокуратуры Касьянов, по мнению Колосова, присутствовавшего на первом допросе, сразу выбрал неверную тактику. Его глубоко впечатляли кадры задержания «вервольда» — окровавленные челюсти Базарова, разорванная овчарка, ярость, с которой он сопротивлялся. Видимо, для себя Касьянов сразу же многое решил и, имея по этому делу определенное предубеждение, начал с того, что прямо предложил задержанному облегчить свое положение тем, что признать свою вину в убийстве троих человек, указать в ходе следственного эксперимента место захоронения трупа гражданки Гинерозовой и дать подробные показания по всем эпизодам.

Логики Касьянов придерживался при этом примерно следующей: Базаров психбольной, а с такими любые следственные игры в кошки-мышки бессмысленны. Возможно, вскоре случится так, что он в силу своего болезненного состояния вообще перестанет понимать смысл происходящего и реагировать на вопросы следователя. А поэтому надо торопиться. Тактика лобового допроса, конкретизация тем, интересующих прокуратуру, приемы беседы с психически больными в моменты их «просветления» известны любому следователю. Изощряться в дедукции, устраивать тактические ловушки, пускать в ход многозначительные намеки и недомолвки во время беседы с ненормальным — пустая трата времени и сил. Надо стремиться получить побыстрее хоть какую-то информацию, пока подозреваемый «в себе», и закрепить его показания косвенными доказательствами по делу. Может, конечно, случиться неприятность: подозреваемый сразу же замкнется, откажется отвечать, и тогда…

Так и получилось. Монолог Касьянова Базаров выслушал внимательно и молча. Ему показали кадры задержания, фотоснимки с мест происшествий. Он сидел перед следователем и Колосовым в наручниках, перебирать фото ему было не слишком удобно. Колосов ему помог. Шевелиться начальнику отдела убийств тоже было не слишком сподручно: рентген в главковской медсанчасти выявил трещину в одном из ребер — результат базаровского удара ногой. Дышать Колосову было трудно, ходить еще труднее — врачиха туго перебинтовала ему грудь. Но не присутствовать самолично при всех перипетиях этого чертова дела Колосов уже просто не мог. Бог с ней, с трещиной, — потерпит! Адаму вон все ребро удалили, чтоб подругу жизни создать, — ничего, мужик терпел.

Выслушав настойчивые советы следователя «облегчить душу и признаться в убийствах», Базаров только плечами пожал: он не понимает, о чем речь. И почему его спрашивают о Лизке Гинерозовой? Где она? Он не только не понимает, но и мало что помнит… Может быть, ему напомнят кое-какие детали?

Это и была, по мнению Колосова, главная ошибка Касьянова: он пошел навстречу Базарову, А надо было сразу же прекратить допрос. Но Касьянов человек упрямый — не терпел, когда им командуют. Кое-какие детали происшедшего с Антиповым, Яковенко и Соленым он Базарову «напомнил». Тот слушал словно бы даже с интересом. Но когда речь вновь зашла о гражданке Гинерозовой, Степан совершенно спокойно заявил, что он закон знает, ему, мол, с момента задержания полагается защитник, и без его участия на допросах он не собирается выслушивать их «лживые, провокационные и клеветнические обвинения». Короче, ОН ЗАМОЛЧАЛ. И снова в его поведении вроде бы не было ничего из ряда вон выходящего. Отказывается отвечать на вопросы, не признает вину, адвоката требует — что ж удивительного?

Каждый второй зек так себя ведет. Признаются-то только совсем пропащие недоумки.

Вел он себя тихо, глаз прямо не поднимал, словно от скромности. Словно это и не он рвался из рук оперативников всего сутки назад, хрипел, выл, кусался и крыл всех матом как одержимый. На ночь Базарова оставили в камере тоже без соседей. Колосов ожидал Халилова, тот был пока занят по другим делам — октябрьским. Только ему он мог доверить работу с таким опасным фигурантом. Наутро начальник ИВС доложил, что с «подследственным из пятой камеры» что-то не так. Они пошли взглянуть. Базаров абсолютно голый (его одежда была разорвана, располосована — пришлось звонить адвокату, чтоб передал родственникам принести смену), сидел в углу камеры в позе лотоса. Отрешенный, спокойный, бесстрастный. Но… все руки его были в крови искусаны.

Когда приехала «Скорая» и врач попытался оказать ему первую помощь, он вел себя покорно, хотя по-прежнему взгляд его был отсутствующим.

Прошла неделя. И все снова вроде бы вошло в норму.

Приступы с членовредительством более не повторялись. Однако молчанка на допросах продолжалась. За это время следствие кое-что получило в свое распоряжение — и весьма существенное, по мнению Касьянова. В Отрадном, на даче в Уваровке, на квартире близнецов на проспекте Мира и на «съемной» квартире Степана в Строгине были проведены тщательные обыски. На даче и в Отрадном была найдена его одежда: два рваных хлопчатобумажных спортивных костюма.

Первичный экспресс-анализ выявил на них обильные следы крови.

Биологическую экспертизу крови в МОНИКИ[6] назначили на восемнадцатое июня — раньше очередь не позволяла. Но для Касьянова, казалось, эта улика стала решающей. В виновности Базарова он практически не сомневался. Даже если группы крови на одежде Базарова не совпадут с группами крови Яковенко, Антипова, Соленого, то… А кто сказал, что у психа были только эти три жертвы? А не пять, не десять?

Люди сейчас пропадают каждый день.

Колосов за эту неделю тоже постарался узнать кое-что новое. Он общался с родственниками задержанного — с его братьями, Дмитрием и Иваном. Дядя Валерий Кириллович, как оказалось, сразу же после похорон брата вылетел вместе с женой за границу, а маразматическая девяностолетняя бабка и старая домработница в счет не шли — заливались слезами и лепетали: «Степочка наш… мальчик дорогой…» — и все в таком роде.

Обе беседы с Базаровыми Колосов помнил чуть ли не наизусть. И обеими остался недоволен. Дмитрий добивался встречи с правоохранительными органами сам. Вообще у Колосова, наблюдавшего чувствительного хлыща — для себя он звал этого парня только так, хотя особой антипатии к нему не испытывал, создалось впечатление, что Дмитрий давно уже готов к тому, что события с его братом-близнецом сложатся именно так.

Известие об аресте Степана он воспринял внешне спокойно. Колосов приехал в офис нефтяной компании, что в Гнездниковском переулке, и вызвал Дмитрия в вестибюль по внутреннему телефону охраны. Дмитрий спросил, при каких обстоятельствах задержан Степан. Колосов не стал скрывать.

Ответил и на вопрос, в чем тот подозревается: в убийствах, а также «ну, скажем, в исчезновении гражданки Гинерозовой».

Дмитрий тут же заявил, что адвокатом у брата будет некий Альфред Маркович. Фамилия и известность этого адвоката были таковы, что Колосов понял: либо клан Базаровых давно уже пользуется услугами этого светила защиты в качестве семейного адвоката, либо… либо Дмитрий сам давно уже подготовил для брата этот запасной аэродром, подозревая, что рано или поздно возникнет потребность в квалифицированном и именитом защитнике.

Проблемы насчет недуга, которым страдал Степан, Дмитрий предложил Колосову обсудить, и как можно скорее, и даже обещал сразу привезти все медицинские документы и пригласить врача, наблюдавшего Степана после перенесенного трихинеллеза во время лечения в НИИ мозга.

Складывалось впечатление, что Дмитрий охотно идет навстречу следствию и может ответить на любой вопрос, интересующий Колосова и его коллег. Но Никита помнил предупреждение Кати насчет особых отношений между близнецами.

И вскоре ему пришлось на личном опыте убедиться, что помощи в изобличении Степана от его брата ждать не приходится. Правда, и это было вполне обычным явлением. Кто из близких родственников даже таких чудовищ, как Чикатило, Головкин или Сливко, хоть чем-то добровольно помог следствию? Даже таких монстров родственники старались выгородить, обелить, представив не волками, а овцами, заблудившимися в трех соснах своих болезней, инстинктов и страстей.

Не очень-то доверяя искренности хлыща, Колосов отложил беседу с ним до детального изучения истории болезни Степана Базарова и консультаций по этому вопросу у специалистов Института им. Сербского, где в самом ближайшем будущем «оборотня» ждала стационарная судебно-психиатрическая экспертиза.

В собирании материалов на Степана Базарова Колосов полагался на его младшего брата Ивана, он не забыл, с какой злостью этот парень отзывался о своих старших братьях. Но и эта приватная беседа получилась немного не такой, какой представлял ее себе Никита.

Они сидели в кабинете Колосова в здании Главка в Никитском переулке. В тот день начальник отдела убийств чувствовал себя особенно плохо: ребро давало о себе знать — каждое движение отдавалось ноющей болью в боку. А по телевизору, как назло, шли рязановские «Старики-разбойники», и дурацкая фраза о «бандитской пуле» доводила Никиту почти до белого каления. Когда с поста на проходной доложили, что Иван Базаров явился по повестке, Колосов выключил телевизор и с остервенением швырнул пульт на стул.

Иван тоже был хмур, как туча. С момента их первой встречи в ночь смерти Владимира Кирилловича он словно еще больше похудел и осунулся. Бледный, хрупкий мальчишка.

Взгляд угрюмо уперт в пол — в глаза начальнику отдела убийств он явно смотреть не желал. На вежливое, миролюбивое предложение «рассказать о брате» парень отделался коротким, еле процеженным сквозь зубы ответом:

— Я не знаю ничего. Спросите лучше Димку, — заявил Иван.

— Не знаешь или не хочешь со мной о Степане говорить? — Колосов сразу поставил вопрос ребром. А как его ребро болело!

— Не хочу.

— Почему?

— Мне неприятно… точнее, тяжело говорить об этом с человеком, которому я обязан тем, что в глазах всего света выставлен как братец маньяка.

— Значит, по-твоему, Иван, Степан ваш не маньяк?

— Нет.

— Тогда расскажи толком, почему ты считаешь, что мы ошибаемся?

— Димка сказал, что… что вы его в каких-то диких убийствах обвиняете, и с Лизкой тоже. — Иван запнулся. — Это не правда все.

Колосов помолчал.

— Это Дмитрий тебе линию поведения выбрал, да? — спросил он тихо. Братцем маньяка в глазах света, конечно, быть неприятно, Ваня, Дима ваш прав…

— Он меня ничему не учил! — Иван повысил голос.

И зря — юношеский тенорок сразу же сорвался на петушиный фальцет. — У меня свой ум есть, я не нуждаюсь ни в учителях, ни в советчиках, ни в каких-то линиях поведения, ясно вам? Со Степаном это все не правда, потому… потому что… в нашей семье такого просто не может быть!

— Такого? Выродка, что ли? В любой семье, даже в такой известной, как ваша, не без урода, — Колосов прищурился недобро: да уж, семейка. Дед его, помнится, в своих фильмах, за которые премии получал — то сталинские, то ленинские, то государственные, все поучал, что такое советский человек и откуда взялась социалистическая мораль.

— Степка больной. Его лечить надо, — Иван нервно сплетал и расплетал пальцы. — А не в тюрьму сажать.

— Ваня, ответь мне, только честно, на один вопрос: почему ты ушел из дома? — неожиданно спросил Колосов.

— Это не ваше дело.

— Теперь все дела вашей семьи — мои дела. Не хочешь отвечать — не надо. Там что-то было перед этим твоим демаршем с неисправной машиной? Молчишь? Тогда будем разговаривать со всей «Амнезией сердца». Друзья твои, наверное, многое о тебе знают. Не все, но почти все, а?

— Да вы что, их сюда тоже потащите?! — Иван даже привстал. — Да вы в своем уме! И так уже…

— Что и так? Репутация по швам трещит? Они ж вроде друзья твои, амнезийцы, как братья тебе, люди передовые, прогрессивные, без предрассудков, цивилизованные? — Колосов не удержался. Сам почувствовал; зря он с парнем так, зря!

— Перестаньте! Перестань, слышишь? — Иван втянул голову в плечи, зашипел. И тут Никита впервые заметил, что брат Иван не похож на близнецов и вместе с тем — похож. На Степана, на Димку-хлыща — тот же поворот шеи, складка у губ и даже интонации… Вот что значит общая кровь.

— Почему ты ушел из дома? В чем была причина? Степан тебя третировал? настаивал Колосов.

— Нет.

— Он тебя бил?

— Нет!

— Я тебя еще раз Спрашиваю: брат тебя бил?

Иван молчал. Обреченно, красноречиво.

— Бил, значит. А за что?

— Я вам ничего говорить не буду!

— Лучше у Димочки ПРО ЭТО спросить? — Колосов усмехнулся криво. — А он насчет твоей личной жизни, парень, в прошлый раз гораздо откровеннее высказывался. Еще насчет «нашей домашней Линды Евангелисты» рассуждал, помнится…

Это был нечестный прием. Колосов знал это. Однако столкнуть братьев лбами не удалось. На скулах Ивана заиграли желваки, но он молчал.

Колосов чувствовал, что проиграл этот раунд. Но признавать себя побежденным ему не хотелось.

— Последний вопрос, Ваня, и мы расстанемся, как в море корабли, причем недовольные друг другом. Расклад такой: один из свидетелей видел, что в ночь смерти твоего отца…

Смотри мне в глаза! В ночь смерти, когда он находился в ванной, туда ненадолго заходил Степан…

Иван вскинул голову, впившись в Колосова взглядом.

— Ты никак не можешь прокомментировать эти сведения?

Ты же совсем близко от ванной был, музыку слушал еще…

— Кто… кто вам про Степку сказал? — Голос Ивана дрогнул.

— Некая гражданка Гинерозова.

— Она нашлась? Лизка нашлась?! Где она шлялась?

— Она не нашлась. Она сказала это, Ваня, еще ДО ТОГО, как пропала.

— Кому? Димке?

— У тебя есть еще один брат. Он меня сейчас интересует больше. И он к тому же…

— Лизка вам солгала!

Колосов тяжело вздохнул. Когда свидетель орет так, что в окнах кабинета дрожат стекла, беседа начинает утомлять. Да, говорить с этим щенком бесполезно, по крайней мере сейчас, пока навязанная ему мысль: «как ужасно в глазах всего света быть братцем маньяка», буквально затыкает парню рот.

— Я тебе дам ручку, бумагу — напишешь все, если говорить не желаешь.

— Я не буду вам ничего писать. Ничего, поняли? Димка объяснил мне: это не допрос. Допрашивает следователь, и даже там я… я могу не отвечать на ряд вопросов, имею право как его брат, как близкий родственник… А вы вообще никто!

И я… я вас ненавижу, господи, как я вас всех ненавижу!

Колосов поднялся.

— Слушай, ты… — Он хотел сказать ему одно лишь слово, и этот вертлявый юноша заткнулся бы… Но Никита сдержался: не годится бросаться на свидетелей, даже если они представляют малосимпатичные сексуальные меньшинства. — Ладно, давай повестку. Свободен пока что…

Итак, нужного разговора с Базаровым-младшим не получилось. А разговор с Дмитрием, чувствительным хлыщом, Колосов начал с прямого вопроса:

— Зачем ты учишь своего брата лгать?

Беседа с близнецом происходила в субботу, поскольку в будние дни Базаров был так занят. За плечами Колосова к тому времени ухе была сплошная судебно-медицинская неделя: он знакомился с огромным количеством медицинских документов — от заключения экспертизы по вскрытию трупа Соленого до исследования останков животных, обнаруженных в лесу и эксгумированных; от материалов обследования трупа убитой овчарки до непонятной, словно китайская грамота, истории болезни Степана Базарова, выписки из его многочисленных медицинских карт, прокомментированных специалистом из Института им. Сербского.

Дмитрий отреагировал на грубую прямоту вопроса и на «тыканье» по-мужски: во взгляде, брошенном им на начальника отдела убийств, можно было прочесть: «А пошел ты», но ответ был вежливо-неопределенным:

— Если хотите что-то узнать о Степане — спрашивайте меня, а не этого… Он, Ванька, зеленый еще. И это дело его вообще не касается.

— Это всех касается. Но ответ знакомый. В нашу первую встречу вы… ты сказал мне о брате то же самое. — Колосов похлопал по пухлой пачке медицинских документов, лежавших на столе, их предстояло сегодня же отвезти в прокуратуру Касьянову. — Выходит, ты, Дима… ничего, что я с тобой по-пролетарски, на «ты»? Не коробит?

— Ничего. Это даже сближает нас.

— Выходит, ты, Дима, — полное справочное бюро по всем семейным вопросам. — Колосов вздохнул: если бы хлыщ начал запираться, мол, ничему такому я братца не учил, пришлось бы разыгрывать и с ним злого следователя: упрекать, уличать, раздражаться, повышать голос. Но Дмитрий — парень умный. Сам идет навстречу неприятностям и совсем не собирается скрывать, что в семье о Степане будет говорить теперь только он.

— На днях у Касьянова в прокуратуре был адвокат Степана и…

— И? — Дмитрий насторожился. — Я целиком поддерживаю избранную им линию защиты. Если Степке все-таки докажут, что именно он совершил весь этот… ужас — вы же говорите, что располагаете какими-то неопровержимыми доказательствами, — то речь может идти только о принудительных мерах медицинского характера. Вы же читали то, что я вам привез. Вы знаете его диагноз?

— Сначала его будут судить. Твоего брата, Дима, будут судить как убийцу. Вопрос же о его вменяемости решит судебно-психиатрическая экспертиза.

— Это азбука, я юрист, мне объяснять не нужно.

— Это порядок, установленный законом.

— Но Степку лечить нужно! Ему не в тюрьме сейчас место, а в психиатрической клинике!

Колосов положил перед собой выписку из истории болезни. Пролистал. Зацепился отчего-то взглядом сначала за строчку из «характеристики пациента Базарова Степана, поступившего в стационар…»: «Пациент обладает нормальным (средним) коэффициентом умственного развития (момент учебы в университете). Хорошее физическое развитие… активно занимался многими видами спорта…»

Далее взгляд привлекало это самое прежде незнакомое слово астроцитоз. Да уж, термин так термин…

— Когда в семье начали замечать, что Степан изменился? — спросил Колосов устало.

— Другие — не знаю, а лично я почти сразу, как у него температура после горячки спала, еще там, в инфекционной больнице, — Дмитрий сгорбился. — Я заметил первый, я сидел с ним. Сиделку не стали нанимать.

— Дорого, что ли, показалось?

— Нет, — Дмитрий хмуро взглянул на Колосова. — Он мой брат. Я тогда даже отпуск на работе взял, отец не возражал. В общем, у Степки почти сразу начались сильные головные боли. Врач говорил, трихинеллез дает самые непредсказуемые осложнения. Потом мы перевезли его в ЦКБ — отец оплатил все. Там Степке сначала стало лучше, но потом началось что-то с глазами. Нет, не ухудшение зрения, даже, пожалуй, наоборот… Потом у него началась бессонница. Ему сделали томографию.

Колосов погрузился в чтение выписки из истории болезни.

— Когда его повезли на какую-то процедуру, он вдруг начал вырываться, врач сказал, что было что-то вроде истерического припадка, он пытался укусить за руку сестру… Врачи не понимали, чем вызван припадок, — Дмитрий потер рукой лицо. — А мне уже ясно было: что-то в Степке не то, не так.

Взгляд — он косил и… Но это было только временами, кратковременно. Потом он становился прежним.

Колосов читал выписку: «Значительное ослабление высшей нервной деятельности коры головного мозга… повторные исследования… Рекомендован перевод в НИИ мозга…»

— Его прямо из ЦКБ в институт перевезли? — спросил он.

— Да. Они сами так рекомендовали. Там специалисты.

А они никак диагноз ему не ставили. Там тоже платное, мы оплатили весь курс.

Колосов кивнул, вернулся к выписке. Видимо, Базарова начали наблюдать и невропатолог, и психиатр: тест на познавательность — фрагментарное ослабление внимания и концентрации… Память — без нарушений… способность к объективным суждениям и абстрагированию полностью соответствует норме… История семьи, с точки зрения нервно-психических проблем, интереса не представляет… Проведена повторная томография мозга…

Так, и что же она выявила? Колосов вспомнил, как не далее как вчера по результатам этой самой «томографии» базаровских извилин он подробно консультировался со специалистом из Института им. Сербского. Ох уж эта медицина!

Пойми тут без подготовки. «Выявлено сильное увеличение пространства под паутинной оболочкой. Исследования нервной ткани показали необычно высокий уровень астроцитоза при наличии зон перерождения. Это значило ненормальное соотношение разных типов нервных клеток, — как терпеливо пояснил эти выводы Колосову врач, добавив:

— Что явно свидетельствует о нарушении мозговых функций».

Диагноз Базарова — хронический мозговой синдром.

Причина — осложнение после перенесенного трихинеллеза.

И назначено лечение. Колосов чуть ли не по слогам прочел про себя название препарата, который лошадиными дозами, по 50 миллиграмм три-четыре раза в день, скармливали «оборотню» — какой-то хлористоводородный тиоридазин…

Он отодвинул выписку. Итак, астроцитоз: перерождение клеток. Хронический мозговой синдром. И консультант вчера подтвердил: нарушение мозговых функций могло стать причиной психического расстройства. А вот и подтверждение врача, наблюдавшего Базарова в институте: симптомы — периодами пациент испытывает, по его собственным словам, острое беспокойство, навязчивая идея тождества с хищником — медведем… плод детских фантазий, воплощений в…

Склонность к мастурбации… Дважды признавался в остром неконтролируемом желании ловить и поедать животных в лесу, «все, что бегает, ползает, прыгает, мычит и блеет»…

Склонность к половым перверсиям…

Вывод специалиста: навязчивая идея оборотничества возможна в сочетании с мужской истерией, декомпенсирующейся в психотическую реакцию. Возможно, развитие на этой почве и склонности к суициду.

Половые перверсии, склонность к самоубийству… Но нигде ни слова о возможном агрессивном поведении. Колосов в который уж раз пролистал документы до конца. Но разве «острая потребность ловить и поедать», в которой Степан сам же признавался год назад врачу, — не агрессия в чистом виде? И разве…

— Это правда, что Степан после выхода из больницы начал систематически избивать вашего младшего брата, свою невесту? — спросил Колосов Дмитрия. Пока он читал, близнец сидел молча. Смотрел в окно, где солнце плавилось в стеклах бесчисленных окон Зоологического музея, что напротив здания ГУВД.

— С Ванькой у него и прежде были конфликты. А Лизу… да, с ней он стал себя вести так, именно с этого времени.

— Ваш отец знал, что творится со Степаном? Глупый вопрос, да?

Дмитрий снова провел рукой по лицу. Он был бледен, как полотно.

— Думаете, легко видеть, когда на твоих глазах любимый сын сходит с ума? — спросил он хрипло.

— Степан был любимым сыном?

Дмитрий молчал.

— Тебе очень хочется спасти брата, да? — Колосов поднялся, отошел к окну, в кабинете стало сразу темнее, он заслонил солнце Зоомузея. — Думаю, что это будет нелегко.

Точнее, невозможно.

— С таким диагнозом речь может идти только о применении принудительных мер медицинского характера, — упрямо повторил Дмитрий.

— О психушке? Ты разве не знаешь, что такое сейчас психушка?

Дмитрий опять-таки молчал.

— Ну, конечно, ежели есть деньги, — Колосов прищурился: ему казалось, насквозь он видит этого парня. — И даже наш отечественный дурдом можно несколько облагородить — так, что ли, по-твоему? Ишь ты, лежал в ЦКБ… И в психушке, значит, можно условия создать… И чем черт не шутит — были бы деньги, а? Джумгалиева — людоеда — и то, говорят, выпустили…

— Я не могу, понимаете? Не могу я, пойми ты это! — Дмитрий вдруг с силой ударил себя кулаком в грудь. — Ну что ты на меня так смотришь? Ваньку я лгать учу, сам… А что бы ты на моем месте стал делать? Если бы и тебе такого вот счастьица привалило? Была семья, и вот за какой-то месяц — все прахом… Все. Дед, потом батя, потом… Кто же знал, что у Степки это будет вот так прогрессировать? В такой жуткой форме? Кто?!

ПРОГРЕССИРОВАТЬ… астроцитоз, перерождение клеток и его прогрессирование… Психиатр пояснил Колосову: картина болезни Степана Базарова очень сложна. Вообще говорить о прогрессе болезни, когда психически больной человек превращается постепенно в кровавого маньяка…

«Мы еще так мало знаем о природе подобных заболеваний и их последствиях, — сказал врач. — Иногда процессы изменения личности идут годами, иногда же…»

— Ты успокойся, Дима, не кричи. — Колосов провел пальцем по стеклу: пыль одна. — Лично я тебя понимаю. Все понимаю. Но и ты меня, нас должен понять. Ты вот говоришь — ты юрист. Степан ваш в убийствах не признается адвокат тебе наверняка уже сообщил. И главное — не говорит, где труп девушки. Ему говорить бесполезно, но я скажу тебе: с таким диагнозом ему можно смело признаваться во всем.

— Зачем ему признаваться? — Дмитрий насторожился, чувствуя подвох.

— ВРЕМЯ СЭКОНОМИТ. Сейчас, пока сидит в изоляторе, в одиночке — ничего, еще сносно. Но потом его рано или поздно повезут, как у нас говорят, «на тюрьму». Знаешь, что такое нынешняя тюрьма для умалишенного? Там и здоровые-то не выдерживают: грязь, в камерах по сто человек, спать нельзя, сесть — ноги протянуть — тоже, вши, туберкулез.

И там ему никто поблажки не даст, скорее наоборот. Так, в «молчанке», пока он глухой, дело до суда месяцев шесть-восемь будет кантоваться, пока следователь все сам кое-как накопает. Знаешь, во что твой Степка за эти месяцы в тюрьме превратится? Если и имеется сейчас хоть какая-то надежда на излечение, — Колосов говорил страстно, — то после тюрьмы не будет ее совсем. Дурдом до конца дней — смирительная рубашка, резиновые подгузники — вот чти для твоего брата останется в жизни. Ты же любишь брата, очень любишь, ну так помоги ему, повлияй на него.

— Чтобы он быстрее во всем сознался? — Дмитрий недобро усмехнулся. — А если он не виноват?

— Я тебе говорю сейчас правду. Ты юрист, должен понять.

У СТЕПАНА ШАНСОВ НЕТ. Адвокат, по-моему, тоже это понял, он видел кассету.

Дмитрий опустил голову. Смотрел в пол.

— Вот о чем я хотел еще спросить, — Колосов прищурился. — Степка Ивана бил, невесту, учеников своих порой, ну а на тебя… на тебя он поднимал руку? Мне просто интересно, понимаешь? Он у вас очень любопытная личность. Тебя он бил?

— Меня? — Дмитрий поднял голову. Колосову показалось, что голос его дрогнул, но что это было, горечь или усмешка, он не успел понять. — Он мой брат. И всегда был со мной как брат. Я его ударил. До конца жизни себе не прощу.

А я вот тоже тебя спросить хотел. Я думал сейчас о том, что ты… ты… — сказал Дмитрий. — ЗНАЧИТ, МНЕ МОЖНО БУДЕТ УВИДЕТЬСЯ СО СТЕПКОЙ?

— Свидание следователь разрешает.

— Я знаю, ноты…

Колосов вздохнул: близнец понял все как надо. Надо же, какой сообразительный!

— Завтра приезжай часикам к десяти в Раздольск. Касьянову я позвоню, Колосов уже прикидывал в уме, что если повезет и хлыщ уговорит, уломает брата указать хотя бы, где труп этой девицы, то…

— Мы приедем вместе с адвокатом, — сказал Дмитрий.

Колосов кивнул: валяй, раз денег не жалко… Адвокаты за каждый час работы дерут, а уж за поездку с клиентом за город в какой-то занюханный изолятор… Тем более такой дорогой адвокат, как это светило… Ну, деньжонок-то у хлыща после смерти отца и деда теперь куры не клюют.

— Дим, а ты, наверное, как и брат, спортом прежде всерьез занимался? спросил он вдруг, неожиданно для самого себя.

Просто словно впервые увидел фигуру близнеца в дверном проеме: плечи косая сажень, мощная шея, сильная кисть на дверной ручке… Все же они так похожи, эти чертовы близнецы!

Дмитрий, уже готовый покинуть его кабинет, медленно обернулся на пороге.

— Да, было дело. Давно. Сейчас я спорт совсем забросил.

Колосов понимающе покивал: да, такие события в семье отбивают пристрастие к бодибилдингу, сауне и восточному массажу даже у таких холеных новорусских хлыщей. Что ж, каждому в жизни что-то одно дается: деньги есть счастья нет. Это уж как кому выпадет. А то, что у Дмитрия Базарова счастья не водилось, видно было с первого взгляда.

Глава 28

МЫШИНАЯ ВОЗНЯ

Дни после задержания Степана Базарова прошли для Кати очень трудно. Каждый день, являясь утром на работу, она спускалась в управление розыска за новой порцией информации по этому делу. Но такая открытость и щедрость на факты со стороны начальника отдела убийств, обычно хмурого, скрытного, совсем ее не радовала. Участие в этом деле от начала и до конца Катя заслужила — Колосов играл с ней честно. Другой вопрос — какой ценой заслуживала… А каждый новый день начинался для нее и Колосова с одного и того же мучительного вопроса: «ОН сказал, где Лиза? Нет?»

Кате, чтобы она угомонилась и перестала спрашивать об одном и том же каждый день, даже позволили сунуть нос в святая святых — материалы оперативно-разыскного дела.

Колосов не напоминал ей об обещании, что она не будет писать об этом деле до тех пор, пока он не разрешит. Он не знал, что Катя, вполне возможно, теперь не сможет об этом писать, а если все же решится, то напишет так, что читатель не узнает и половины правды.

Кроме того, по строжайшему велению прокуратуры фамилия подозреваемого в «раздольском кошмаре» от всех непосвященных и посторонних тщательно скрывалась. Базаровы были в Москве слишком известны, чтобы предавать огласке сложившуюся ситуацию до предъявления обвинения Степану Базарову.

А вот с предъявлением обвинения пока было глухо. Рабочее неконкретизированное обвинение Базарову предъявили в присутствии адвоката непосредственно перед ознакомлением с постановлением о заключении под стражу на первом, таком мало результативном допросе. Это Кате было известно. Но все было сделано чисто формально, а Базаров, отказавшись давать показания, наотрез отказывался ставить свою подпись под какими-либо процессуальными документами. Адвокат, нанятый Дмитрием, настаивал, ссылаясь на болезненное состояние своего подзащитного и ранее поставленный ему диагноз «хронический мозговой синдром», на немедленном проведении Степану стационарной судебно-психиатрической экспертизы. В случае ее вердикта «не вменяем» любые поползновения следователя на предъявление Базарову конкретизированного неформального обвинения в убийствах вообще бы свелись к нулю. На это защита и рассчитывала.

Но экспертиза для Базарова обещала быть долгим делом.

Стационарные наблюдения в Институте им. Сербского и по рядовым-то делам быстрыми не бывают, а тут редчайший случай ликантропии!

Случаи классической ликантропии, как объяснил Кате знакомый эксперт из Московской областной клинической психиатрической больницы, вообще крайне редки. Катя узнала, что мировая психиатрическая практика в принципе знала всего три случая чистой ликантропии, когда человек начинал вести себя как опасное животное, хищник. И базаровский случай представлял для специалистов огромный интерес. Они не собирались торопиться с выводами. Катя чуть не посоветовала эксперту-энтузиасту ликантропии съездить в Раздольск к цыганам: глядишь, и четвертый оборотень добавился бы в медицинские справочники.

Катя дотошно допытывалась у эксперта и насчет малопонятных медицинских терминов базаровского диагноза. Слово психбольной, как и у большинства далеких от психиатрии людей, ассоциировалось для нее с чем-то ужасным, разрушительным. Это словно был «конец всему» — конченый человек. Степан действительно казался не совсем нормальным в их последние встречи, но теперь Кате он вспоминался и другим: на похоронах на Ваганькове, на поминках, где он читал стихи, наконец, как совершенно здраво и деловито он обсуждал какие-то проблемы школы с Мещерским в Отрадном…

На ее наивный вопрос: «Как же один и тот же человек может быть таким разным, руководить школой боевых искусств, учить какому-то „выживанию“, держать в повиновении здоровенных костоломов, наконец, вести дела семьи, собираться жениться, и в то же самое время бегать по лесу по ночам, совершать убийства людей, нападать на животных?» (Колосов показал Кате пленку задержания вервольда почти сразу же. Она смотрела ее почти спокойно. Но потом сразу ушла в туалет. Включила воду — все ждала, что ее вот-вот вырвет. Вот так надо излечиваться от темных желаний, от грез о суперсамцах, от извращенных мечтаний!) — на этот Катин вопрос эксперт только пожимал плечами: «Вы, Екатерина Сергеевна, знаете по этому делу больше меня. Вы общались с этим странным человеком. Душевная болезнь — стихия. Что мы знаем о ней? Мало, очень мало, несмотря на весь прогресс науки. Топчемся на одном месте: Сербский, Фрейд, Бехтерев… Диагноз у Базарова нехороший — это все, что я могу вам сказать. Дорого обошелся парню кусок медвежьего мяса. Трихинеллез… Но больной мозг — это очень тонкая материя… Порой симптомы болезни дают себя знать очень медленно, годы проходят, десятилетия… А в нашем случае — если учесть то, что ему приписывают, — четыре убийства, и каких… Хотя временами он и мог производить впечатление вполне нормального, но это было уже как тень тени, понимаете? Тень тени человека… человеческого существа».

Грань между нормальным и аномальным в характере Базарова, как было известно Кате, занимала и Колосова. Он как-то признался ей, что не считает это дело законченным: «Не могу сбросить его с себя, Катя». Хотя все вроде было, как говаривают в розыске, почти в ажуре. Но это самое загадочное «почти» и не давало Колосову возможности расслабиться.

За изучение личности «психа» Никита взялся чуть ли не добровольно, в принципе это была теперь прямая обязанность следователя Касьянова. Сыщики отдела убийств доставляли в прокуратуру на допросы учеников школы в Отрадном. Допросили всех, кого сумели там отыскать. Но это был, по-видимому, новый курс — новобранцы, они мало что знали про Базарова. Прежних же штурмовиков, участвовавших, по свидетельству Кати, в налете на цыганский поселок, и след простыл. В самой же школе добиться информации о бывших учениках так и не удалось. Списки оказались липовыми — видимо, ученики, приходившие к Базарову, не желали себя афишировать. В результате выяснить то, что больше всего интересовало следствие — где именно мог скрываться Базаров до и после нападения на свою невесту, — так и не удалось.

Правда, кое-какие сведения об «учителе» все же дал некто Константин Баринов. В нем Катя снова бы узнала того, кто «заботился» о ней в Отрадном. Он и вправду оказался спортивным тренером, мастером спорта по легкой атлетике и дзюдо. Это был еще очень молодой человек, напористый и энергичный. Он долго распространялся о системе обучения в школе, о курсе «выживания в экстремальных условиях» и, казалось, ничего не скрывал.

Колосов пытался выяснить у него: участвовали ли ученики в каких-либо, как он выразился, «оргиях», в охоте на домашний скот в окрестностях Половцева, Мебельного, Грачевки и Уваровки? Баринов помялся-помялся, а потом признался: да, мол, Степан Базаров пару раз предлагал испытать себя. В экстремальной ситуации, во время военных действий, при выполнении спецзаданий, когда нельзя палить костров, готовить пищу обычным способом или пища-то на исходе, нужно иметь навыки обходиться «нетрадиционной едой», в частности сырым мясом отловленных животных. Баринов тут же угодливо предложил «возместить ущерб», рассказал: «Ребята, помнится, кроликов каких-то где-то нашли, ободрали, распотрошили и, кажется, козу. Но мясо то ели не все. Половина сразу же блевать стала. Степан Владимирович, помнится, сердился чрезвычайно…»

Сердился «оборотень»… Колосов едва не, ухмыльнулся, услышав рассказ. Баринов цветисто заговорил о методах самоконтроля и адаптации к природным условиям, о тибетском учении «изживания навыков цивилизации», о тренировках таких столпов карате-до, как Масутацу Ояма и Масаюки Хасатака. О путях выживания «без всего», выработанных школой Кекусинкай. У Колосова уже голова шла кругом, а Баринов все сыпал названиями дисциплин, преподававшихся в базаровской школе: «готтон-но» — искусство маскировки в связи с теорией пяти элементов; техника «тейхендзюцу» — искусство передвижения: падения, прыжки, перекаты, кувырки (Колосову вспомнился Базаров, катавшийся по мокрой росистой траве), техника «шинби» — умение сливаться со средой; техника бросков, захватов и удушений…

Последнее Колосов попросил осветить поподробнее. И опять получил нескончаемую лекцию, обильно пересыпанную цитатами из учений отцов джиу-джитсу и айкидо.

После общения с Бариновым Колосову стало тоже казаться каким-то не правдоподобным, что психически больной Базаров разбирается во всем этом. И более того — учит других!

И видимо, неплохо, потому что, по свидетельствам Баринова, школа выживания начинала процветать.

Кое-какие справки Колосов постарался навести и через своих знакомых, в основном прежних сотрудников спецподразделений МВД и ФСБ в Российской ассоциации боевых искусств. Базарова там знали. Говорили разное. Кто крутой, но настоящий профи, другие же усмехались презрительно и загадочно. Однако в подробности никто не вдавался.

Кое-кто упомянул о конфликте с руководством, как о главной причине ухода Базарова из ассоциации. Но дело заключалось не в каких-то причудах базаровской психики, а в обычной финансовой сваре: кто-то кому-то недоплатил, кинул и…

Катя, со слов Колосова, знала и о тщетных попытках разговорить единственного возможного очевидца по делу. В Раздольске срочно разыскали бомжиху Серафиму. Никита, оказывается, тоже не забыл сцены во дворе раздольского отдела.

Он предполагал, что полоумная нищенка застала «оборотня» во время одной из охот на месте преступления. Но вот что именно увидела Серафима: расправу ли над очередной собакой или же над Антиповым-Грантом, Яковенко или Соленым? Бомжиху ласково и терпеливо обрабатывали и участковый Сидоров, и следователь прокуратуры. Последний после каждой беседы тщательно проветривал кабинет и ворчал: «Где это видано, чтоб на одного дурака вторая ненормальная дура давала показания? Да с такими протоколами допросов нас в суде на смех поднимут!» Однако истина была небезразлична и ему.

Слишком много ненормальных… Это начинало постепенно тревожить и Катю. Только она не высказывала своих соображений вслух. И так уже ее ежедневный вопрос: «ОН сказал, где Лиза?» — доводил Колосова до тихого бешенства.

Однако Колосов, добровольно раскрывший перед Катей почти все раздольские карты, не говорил ей об одной важной детали. Работу с Базаровым по поводу исчезновения гражданки Гинерозовой он держал на особом контроле. Этим и занимался в Раздольске Халилов, освободившийся наконец после передряги в Октябрьском СИЗО. Кстати, имена двух сокамерников Акулы, подозреваемых в его убийстве, он привез в личном рапорте Колосову, сразу же подшитом в агентурное дело. Касьянов, в производстве которого по-прежнему находилось дело по убийству Игоря Сладких михайловской преступной группировкой, принял работу Халилова, к сведению. И присоединил октябрьский эпизод к прежним «грехам» Бриллианта Гоши. Благо свидетельская база и негласная информация Халилова теперь это позволяли.

Но сейчас Ренат начинал новые и трудоемкие контакты с «психом-вервольдом»: Базарова неожиданно для него перевели в другую камеру, где у него оказалось двое соседей. Одновременно с переводом, там же в Раздольске, его навестила группа врачей-психиатров из Института им. Сербского, решивших лично взглянуть на «оборотня» — ликантропа перед стационаром. Они долго и обстоятельно беседовали с Базаровым. Правда, выводами врачи делились с прокуратурой и Колосовым скупо: ну что ж, больной контактен, в убийствах своей вины категорически не признает, насчет «ночных охот» шутит, уклоняется от прямых ответов, исповедует крайне правые политические взгляды, к своему нынешнему тюремному заключению относится как к недоразумению, впрочем, особого интереса не проявляет, его, пожалуй, больше волнуют события в югославском Косове — этнический конфликт между сербами и албанцами, о котором он слышал по радио.

В новой камере было радио, и это, кстати, не было случайностью.

«Ишь ты, — подумал тогда Колосов. — Косово психа интересует, надо же…»

Вечером он читал рапорт Халилова — там было то же самое. Вервольд был тихим молчаливым сокамерником.

Только по ночам… По ночам он иногда вставал и долго и монотонно кружил по камере, мягко ступая босыми ногами по ледяному бетонному полу. Как тень или зверь в клетке.

Халилов медленно, но неуклонно начинал продвигаться к главной цели: выяснить, где труп девушки. Заставить, уговорить, убедить, припугнуть психа, чтобы сломался, сознался и показал место захоронения. Это была долгая продуманная осада. К ней по всем правилам тактического искусства полагался и отвлекающий маневр — лобовая атака. И на роль психологического тарана Колосов выбрал Дмитрия — поэтому сам предложил тому свидание с братом. Пусть поговорят, а уж реакцию «вервольда» мы потом в камере понаблюдаем…

Но свидание близнецов, разрешенное Касьяновым, не принесло почти никакого результата. Дмитрий о беседе с братом молчал, и на него тяжело было смотреть, когда Степана уводил конвой. Колосов не стал лезть парню в душу: захочет — скажет, а скорее всего — нет. А вранье его слушать…

О СВИДАНИИ БЛИЗНЕЦОВ УЗНАЛА И КАТЯ. ОНА ДАЖЕ И НЕ ПРЕДПОЛАГАЛА, ЧТО ЭТО ВСЕ СНОВА КОСНЕТСЯ ЕЕ. И КОСНЕТСЯ ВОТ ТАК…

Она сидела на работе — вернулась с брифинга, посвященного вечным, набившим оскомину проблемам вневедомственной охраны. Коллеги передали, что ей несколько раз звонил мужчина. Катя подумала: наверняка Мещерский. Сережка после задержания Базарова был в тревожном недоумении.

Через своих родственников и родственников семьи Кравченко он знал, как восприняли этот демарш в кругу, где вращались Базаровы, — как «произвол и надругательство над известной семьей, где и так столько горя»… По просьбе родных и знакомых Мещерский буквально оборвал телефон Колосова. Они встретились, и Никита показал приятелю пленку задержания, а также кое-какие снимки с места убийства Гранта и Яковенко.

Незнакомец снова позвонил без четверти шесть — Катя уже собиралась домой. Она хотела крикнуть в трубку привычное: «Сереженька!», как вдруг узнала голос:

— Катя, я хочу вас видеть. Я у Зоомузея, рядом. У меня машина. — Это был Дмитрий. Ни «здравствуй», ни «привет» — «хочу видеть» звучало как приказ. Катя подчинилась. Близнецу она была многим обязана. Надо уметь быть благодарной, не задавая лишних вопросов.

Дмитрий выглядел из рук вон плохо, и Кате стало его мучительно жаль. Великая сушь в глазах — помнится, Булгаков писал так в своей «Белой гвардии». Катя не понимала аллегории, хотя она ей всегда и нравилась. Теперь, увидев глаза Дмитрия, она поняла — и верно, ВЕЛИКАЯ СУШЬ…

Он завез ее в бар у метро «Театральная», напротив бывшего Дома союзов. Бар был дорогим и еще полупустым, все веселье, видимо, начиналось с восьми. Дмитрий заказал первое, что попало под руку, оказалось — текилу. Даже не поинтересовался: хочет Катя пить это кактусовое пойло — нет ли…

Она видела его руки: сильные кисти, набухшие узловатые вены. Браслет золотых часов на широком запястье.

— Кать, я его сегодня видел там, у вас… у них… — Дмитрий взял бокал, сжал, поставил, не отпив ни глотка. — Этот тип из Раздольска, Колосов, что ли, его фамилия, — дал нам со Степкой свидание. Предложил мне… предложил склонить его признаться. Мол, деле сразу ускорится, его в больницу переведут, лечить будут.

Катя выжидательно безмолвствовала: понимала, что Дмитрий хочет говорить сам.

— И я попытался, Кать. Честно попытался.

— Вы спросили у него, где Лиза?

— Да. Умолял сказать. А он сказал, что я… я дерьмо, — Дмитрий смотрел на свои щегольские начищенные ботинки. — Он не хочет говорить даже мне.

— А вы надеялись, что он скажет все?

Дмитрий кивнул.

— Кать, это все как мышиная возня… Бардак полнейший.

Я никогда не думал, что уголовное дело начинается и идет вот так беспощадно, как молотилка, хотя сам юрист и… Только попади. Он же болен, Катя, они же знают, чем он болен, зачем же они все это с ним делают?

Такой наивный вопрос в устах этого деляги-яппи был столь странен и жалок, что… У Кати снова сердце сжалось.

Что ему ответить, кроме:

— Дима, от вас теперь мало что зависит.

— От меня? — Дмитрий как-то странно на нее смотрел. — От меня… Да уж.

Что-то появилось в его взгляде иное. Катя вдруг почувствовала, что ей стало тревожно.

— Я совсем один, — сказал Дмитрий. — Как пес. Никого рядом. Никогда не думал, что это так будет… Не страшно, а…

Я вообще мало чего на этом свете боюсь, Катя, а противно, тошно.

Она почувствовала его тяжелую, горячую руку на своей руке. Он толчком отодвинул полный стакан.

— Поедем сейчас ко мне, — интонация у него не поймешь — просьба, приказ. — Я совсем один. Я не могу. Поедем, Кать, а?

Ей вспомнилось Лизино многозначительное предупреждение: «Завезет к себе на квартиру, напоит и…»

— Или братец маньяка нас уже не устраивает? Так, что ли? — Он смотрел на нее чуть ли не с презрением. Губы его кривились. Только презрение было вымученным, напускным, а под ним в глубине глаз, измученных тревогой и болью, извечная мужская мольба «пожалеть, войти в положение».

— Дима, я не заслужила таких слов от тебя.

— Ты же сама сказала тогда ночью: у нас будет время. Ну?

На колени вставать? Так ведь я не встану, Катя.

«Ты» в его устах после всех настойчиво-церемонных «вы» было похоже на «ты» его брата, там, в Раздольске, в джипе, в школе…

— Дима, я не могу. ВОТ ТАК я не могу.

— Вадька никогда не узнает. И клянусь… если что-то не так у нас с тобой будет, если плохо, я… я никогда больше, Катя, ни одним словом… Пожалуйста. Я просто не могу быть один. Я с ума сойду!

— Но это не лекарство от одиночества.

— Да брось ты! Лекарство, и ты сама это отлично знаешь.

Пилюля сладкая.

— Это невозможно.

— Для меня невозможного нет! — Но он все же убрал руку. — Значит, все мои слова, просьбы, для тебя… ничего не значат?

Катя поднялась. Когда тебя вот так шантажируют, то…

— Мне пора идти.

Он выпрямился. Кате очень трудно было выдержать его взгляд.

— Не надо меня провожать, Дима. Тут метро, я прекрасно сама доеду. Она сдернула со столика сумочку.

Дмитрий и ухом не повел. Уплатил бармену. По тому, как он держал в руках бумажник, было видно — с деньгами он умеет обращаться и счет им знает. В машине они молчали.

Дмитрий включил магнитолу на полную громкость: снова Игги Поп «Пассажир». Когда они останавливались у светофоров, окружающим могло показаться, что им чертовски весело — так гремела музыка.

У ее дома он нажал кнопку, открыв дверь машины. Катя, однако, медлила выходить: этот парень сейчас в таком состоянии, что… Но утешить его так, как ему хотелось, она не могла. Ей вдруг пришла в голову ужасная мысль, а что было бы, если бы на его месте оказался Степан? Но и расставаться так враждебно тоже было невозможно! Достаточно угрызений совести от той последней встречи с Лизой.

— Дима, милый мой, послушай меня, — Катя попыталась сама взять его руку, но он не шевельнулся. — Я к тебе очень хорошо отношусь, и, наверное, в другой бы ситуации я… мы… Ты столько для меня сделал, ты сам не понимаешь, что для женщины значит такой вот поступок, но… Но я не могу так. Сейчас, после всего, что с нами произошло, не моту. Неужели ты не понимаешь?!

Она чувствовала, что роняет себя в его глазах. И черт с ней, с этой гордыней! Она просто обязана сказать ему! Прав ведь Никита тысячу раз: из-за глупого снобизма, гордыни, недоверчивости, предрассудков, наконец, люди совершенно разучились говорить друг с другом о самом главном!

Он достал сигарету из «бардачка», щелкнул зажигалкой.

Кате вдруг вспомнилось, что в самую их первую встречу на Ваганькове он сравнил солнце с пауком…

— Димочка!

Он резко обернулся: у женщин ведь семь Пятниц на неделе. Оттолкнут сначала, а потом…

Катя протягивала ему «блюблокерсы». Они так и лежали на дне ее сумочки все это время. Он молча забрал их у нее.

Потом машина его развернулась и медленно поехала в сторону Крымского моста. Кате показалось, что ему сейчас все равно куда ехать, лишь бы не одному. А у Парка Горького всегда можно снять на ночь дешевую уличную проститутку.

Глава 29

ПРИКОВАННЫЙ…

— Я ДОЛЖНА ЕГО ВИДЕТЬ, НИКИТА, ПРОШУ ТЕБЯ…

— ЭТО НЕ ЗООПАРК!

Колосов стоял, демонстративно отвернувшись к окну.

В Раздольске снова шел дождь — в его мутной пелене тонул двор отдела, а «газик» — «канарейку», затормозившую посреди разлившейся лужи, можно было принять за ярко раскрашенный баркас.

Катя прислонилась спиной к двери колосовского кабинета: так просто она не уйдет.

— Я хочу ЕГО видеть. Мне необходимо говорить с ним, — повторила она зло и упрямо. — После всего, что я для тебя, Никита, сделала, ты не смеешь мне отказать. Просто не имеешь права!

Колосов обернулся: ого, уже начали считаться, кто сколько сделал по этому делу. Как это на Катерину Сергеевну не похоже!

— Димке ты же позволил увидеться с ним, — произнесла Катя уже тише.

— Он его брат.

— Но ведь расчет твой все равно не оправдался!

Колосов прищурился: расчет… на что, Катерина Сергеевна, милая ты моя!

— Он молчит, Катя. Ни в чем не сознается, — сказал он спокойно. — И в этом ничего необычного нет. А с братцем его мы действительно надеялись на… на то, что, как ты говорила… ну, в общем, на то, что они близнецы, очень близкие друг другу. Маленько промахнулись.

— Я тоже должна его видеть. — Катя упрямо мотнула головой. — Я хочу спросить у него только одно: где Лиза, Вы все равно вот так ничего у него не узнаете.

— ТАК, это как же?

— Так подло: заставляя его брата играть роль Иуды!

Колосов почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо, словно она ему оплеуху вкатила — да за что?!

— Катя, ты будешь жалеть о том, что сейчас говоришь.

Она отвернулась. Потом быстро пересекла кабинет, села на стул. Сжалась в комок.

— Прости, Никит. Я сама не знаю, что со мной. С нервами стало как-то… дрянь, в общем. Ну разреши, а? Ведь тут только в ИВС спуститься. Мне необходимо видеть Степку. Даже если он не станет ничего мне говорить, все равно я… Я хочу сама посмотреть, убедиться…

— В чем? В чем ты хочешь убедиться. Катя? Кто неделю назад убеждал меня тут с пеной у рта? — Колосов чувствовал, что вот-вот готов и сам взорваться и наговорить ей такого, чего она ему долго не простит.

— Я хочу сказать самой себе: все, Лиза мертва и он ее убил.

А сейчас вот так я… я не могу себе этого сказать. Мне нужно услышать это от него или увидеть по его лицу, что…

— Физиономистка какая!

— Не физиономистка, а… Мне, может быть, тяжелее всех вас общаться с ним. Но это необходимо, я должна. Это мой долг перед Лизой… — Катя запнулась, вздохнула тяжко. — Я не могу это сбросить с себя.

— На мне дело висит, Катя, раскрытие! А раскрыто дело еще не до конца, я сбросить его с себя не могу, потому что не все еще сделано: признания не получено, орудие, которым он раны наносил, не найдено!

— И не только поэтому, Никита. Меня ты не обманешь.

И не надо повышать на меня голос.

Они смотрели друг на друга. Потом Колосов устало махнул рукой, буркнул:

— Развели тут зоопарк, смотрины, черт! — и рывком начал набирать номер начальника ИВС.

Они ожидали в следственном кабинете изолятора, когда усиленный конвой приведет Степана Базарова. Катя ощущала, как противно начинает сосать у нее под ложечкой. Это был не страх, не слабость, не прежнее нездоровое любопытство. Правда была в том, что все эти ее настойчивые «я должна его видеть» сводились к одному: вот так просто она освободиться от этого ужасного человека не могла, даже несмотря на то, что каждый раз при воспоминании о видеопленке задержания к ее горлу подкатывал клубок тошноты. Говорят, клин клином вышибают. Может быть, новая встреча лицом к лицу освободит ее от того, что ей мешает жить.

То, что его брат Дмитрий предложил ей себя в качестве утешения, лекарства, тоже не давало ей покоя. Ведь это и вправду — лекарство. ОН УГАДАЛ ЭТО САМЫМ СТРАННЫМ ОБРАЗОМ. Для нее — пилюля от этого ужасного, как говаривали в старину, греховного наваждения — ибо кто есть близнецы, как не один человек в двух лицах? А для него, Димки…

От чего же он хотел лечиться ею, Катей? Только ли от одиночества, обрушившегося на него после крушения семьи?

Катины путаные мысли прервались: конвой ввел Степана.

Она ожидала увидеть его… Психбольной, вервольд, оборотень — каких только ассоциаций у нее не возникало! Обезумевшее существо, грязный, лохматый, небритый, страшный — как тот цыганский юродивый кодлак, как он сам себя называл…

Но Базаров выглядел вполне нормально, если даже не сказать — прилично для провинциального ИВС: гладко выбрит («Неужели ему бритву дают?» подумала Катя), подтянут.

Одет в свежий фланелевый костюм «Рибок», а прежде в школе ходил в каких-то обносках.

Кате он опять вроде бы и не удивился (как тогда, у цыган).

У него вообще был такой независимо-отрешенный вид, словно его уже ничто удивить не может. Он скользнул по фигуре Колосова оценивающим взглядом, чуть усмехнулся.

— Привет.

Катя сглотнула: прежний страх внезапно пропал. Но чувствовала она себя теперь дура дурой: ну и зачем пришла? Как начинать с ним разговор? Надо было хоть подумать, с чего…

Степан подошел к стулу, намертво привинченному к полу.

— Я могу сесть?

Колосов кивнул. Отметил: конвой стоит в дверях. Лица у милиционеров настороженные, напряженные. Он покосился на Катю: ну, что дальше-то, барышня?

Она уселась напротив Базарова за стол, за которым следователи обычно корпят над машинкой, допрашивая арестованных.

— Здравствуй, — ее голос звучал не слишком уверенно.

— Здравствуй.

Она взглянула на Колосова, и Базаров заметил этот умоляющий взгляд.

— Пусть лишние уйдут, — заявил он громко.

Колосов хмыкнул: великие пираты, да этакой наглости…

И словно на острый гвоздь, наткнулся на взгляд Базарова.

— Она ко мне пришла, — сказал он, протянул руки перед собой. — Ну на, прикуй меня к батарее. И успокойся. Мы только поговорим. Одни.

Никита хотел уже кивнуть конвою: уводите наглого придурка. Эта чертова «свиданка» начинала ему действовать на нервы. Но Катя поймала его за руку.

— Никита, подожди, ради бога, пожалуйста. Мы и правда только поговорим. Выйдите. Ну, на минуту хотя бы!

Колосов глянул на конвой: те были непроницаемо-спокойны. По инструкции — не положено, но ты же начальство из Главка, тебе и решать. Один молча отстегнул от пояса наручники. Позвенел цепочкой.

Колосов приковал Базарова не к батарее (это хитрости РУОПа, пусть и монополию держат), а к металлической ножке стола. Завел за нее цепь и защелкнул наручники, заставив тем самым Базарова невольно податься вперед, ближе к Кате.

Когда лишние вышли, Степан легонько подергал цепь, снова усмехнулся.

— Прикованный Прометей, надо же… яркое зрелище, Катюш, а? Как и прежде, да? Я это сразу понял, еще на Посвящении, что к ярким зрелищам ты неравнодушна. Ну и зачем пожаловала? За тем же, что и Димка позавчера? Уговаривать, что ли?

Катя смотрела на его руки — их разделял только стол. Вопрос, который она повторяла про себя тысячу раз: «Где Лиза?» — теперь словно умер. Пауза становилась угнетающей. И неожиданно для самой себя Катя вдруг спросила:

— Я хочу знать: что такое быть медведем?

Лицо Степана потемнело. Напускное спокойствие слетело. Он закрыл глаза. Катя так и не увидела, что отразилось в его темных зрачках.

— Они говорят — я сумасшедший, — тихо сказал Базаров.

— А ты? Что ты сам думаешь об этом? — Катя чувствовала: беседа начата вроде бы правильно. Бог, как говорится, пронес на первых порах, и теперь…

— А я отвечаю: я нормальней всех вас!

ТО, от чего Кате так хотелось освободиться, тисками сдавило ей горло.

— Они знают, чем ты болен, Степан. Ведь ты же серьезно болен.

— Они ни черта про меня знать не могут! И ты не можешь знать, — он дернул руки, стол дрогнул. — Никто не может знать, потому что… я сам про себя не знаю, я…

— Может, ты не помнишь, что с тобой было?

— Я все помню. Все! Ну, что со мной было? Отчего ты таким трагически-дурацким голосом это шепчешь? Что со мной было?

— Я видела пленку, когда тебя задерживали. Это жуткое зрелище.

— Я придушил шавку — господи ты боже мой! — Степан снова дернул руки. Она сама на меня бросилась, эта тварь.

Что, надо было ждать, когда она кишки мне выпустит?

— Но ты и раньше это делал. Разве не правда? И не только с собаками. И тебе ЭТО нравилось.

— А ты что, из общества защиты природы, что ли?

— Для чего ты убивал животных?

— Все равно вы этого не поймете, ни ты, ни эти твои…

Я хотел испытать себя, исправить кое-что в себе. Человек изуродован цивилизацией, пойми ты! Мы — вырожденцы, слабые, хилые, больные, трусливые. Мы как дети — брось нас, и мы подохнем. Но разве человек был таким создан изначально? Да он и разумным-то стал только потому, что всегда был хищником — любил свежую кровь, мясо, жаждал свободы, охоты. Леса, горы — вот был его мир, его привычная стихия, города появились потом, прошло много тысяч лет и…

Человек жил как бог — вступал в битву, когда хотел жить, шел по следу, охотился, убивал, когда хотел жрать. Человек был самим собой, а не жалким выродившимся подобием…

И я хотел себя испытать. Прежде чем учить других, я хотел понять все сам. Постичь этот мир, который никто из вас уже постичь не способен. Если бы ты могла узнать то, о чем меня спрашиваешь! Как дышится там ночью, какие запахи, звуки, какие соблазны, какое там небо, как там хорошо…

— Где там? В чаше? В лесу? В медвежьей берлоге? — Катя смотрела на его лицо: углы рта начинают подергиваться, словно нервный тик пошел… Не слова, а сам тон, манера говорить — что-то в нем действительно изменилось с тех пор, что они не виделись. Она отвела взгляд. Помнится, когда она училась в университете, их водили в Институт им. Сербского на лекции по судебной психиатрии. И там один душевнобольной, тоже молодой, здоровый парень, с таким же жаром и душевным подъемом описывал свое состояние: у него в груди мина с часовым механизмом. Захочет — Москву взорвет ко всем чертям. Не трогай, не трогай, шарахнет! Помнится, он обстоятельно объяснял, почему он так уверен, что мина — в нем. ТАКИЕ все могут объяснить. И весьма красноречиво и убедительно…

— Лиза мне рассказывала про тот твой сон, — сказала она тихо, потому что он молчал. — Медведь тащит женщину в чащу… А я на нее похожа?

— Нет, — он смотрел в пол. — Совершенно не похожа.

— А тот медведь в твоем сне был ты? — Косноязычный, странный вопрос, но Катя знала: уж он-то поймет ее как надо, потому и задала очень серьезно.

— Нет, никогда.

— Это был бурый старый медведь, да? Он жил в старом доме… там, на даче. И порой ему очень хотелось уйти оттуда, он был как в клетке, и он уходил… в лес, да? В ту самую чащу из сна?

Базаров молчал. Лицо его пошло красными пятнами. Катя тщетно ждала ответа. Потом задала новый вопрос, тоже повисший в гробовой тишине:

— ЗАЧЕМ ТЫ УБИВАЛ ЛЮДЕЙ?

ПАУЗА. Она слышала его дыхание.

— Или их убивал тот медведь? Тот, что жил на даче, тот, чья шкура… чью шкуру ты…

Он резко вскинул голову. Губы его кривились. Но тон был спокойным, даже насмешливым:

— Я в камере сейчас сижу с двумя… КАТЬ, ХВАТИТ ОБ ЭТОМ. ХВАТИТ, Я СКАЗАЛ!! Слушай теперь меня… Так вот, я в камере сижу с двумя хмырями. Один целыми днями байки травит, сколько раз он с бабами может, какая следовательша у него по делу мировая-медовая, какое у нее декольте до пупка. И что, мол, рано или поздно прижмет он ее спиной к полу — доведет, мол… А второй… Второй утверждает, что тоже по расстрельной сидит. Косить вроде под дурака задумал. Мне завидует — тебе, мол, и косить не нужно, врачи и так подтвердят… Втолковывает все мне, признаваться склоняет: чем больше, мол, на себя возьмешь, чем чуднее по-психически объяснишь, что делал и почему, тем меньше, мол, веры потом на суде будет. С психа-то какой спрос? Целыми днями меня вот так обрабатывают с двух сторон. Так вот, Катя. Хватит тебе пристяжной в этой сучьей тройке быть. Со мной ЭТО не пройдет, ясно? Я сказал — баста! Так и передай своим этим… Я все понимаю. Все. И со мной вот такое бесполезно, эти ваши сволочные подходцы… Я ученый, знаю, как и что. Передай: пусть заберут из камеры обоих. От греха.

Иначе… иначе это первые будут, которых я завалю.

Катя замерла.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты, Димка говорил, в ментовке этой не первый год: шевели мозгами поймешь.

— Ты хочешь сказать, что сокамерники будут первыми…

Что ты до сих пор никого не убивал, что ли?

Базаров откинулся на спинку стула.

— Я НИКОГО НЕ УБИВАЛ. Никого, ясно тебе? Дрался — да, учил дураков да, но убивать… Не потому, что я слабак, а потому, что… Я Димке матерью нашей поклялся в этом, а он… Ладно, стерплю. Он спасти меня хочет от вышки, адвоката-придурка слушает. Дурака из меня сделать полного хотят, что взять с большого шизика — мозг, видишь ли, у меня травмирован… А я здоров, ясно вам?! Врач еще тогда, в больнице, мне сказал — полностью здоров, парень. Я и чувствую себя здоровым, всех вас, вырожденцев, переживу еще, он скрипнул зубами. — И что мое — во мне. Я не хочу об этом больше говорить. Ни с кем. Это во мне, со мной и умрет.

А остальное…

— Где Лиза? — Катя встала. — Ты и ее, значит, не трогал?

Тогда где же она?

— Не знаю я! Зачем мне было ее трогать? Эту дуру, эту распутную грязную истеричку… Да если бы я только захотел, у меня бы таких, как она, — от Москвы до Питера очередь стояла… А зачем мне было убивать этих… я даже, кто они такие, не знаю — суют под нос на допросах фотографии каких-то дохляков… Я не идиот, поймите же вы, я не совершаю бесцельных поступков! Для чего мне было убивать этих незнакомых людей? Ну зачем, для чего, скажи, ну?!

— Разве кровь у нас и животных не одна и та же на вкус?

Ты же сам признался — кровь тебе по вкусу. — Кате резануло слух, что он вот так сказал про Лизу: господи, что за человек?

Ему ее даже не жаль.

Базаров смотрел на свои скованные руки. На лице у него появилась какая-то странная улыбка, та же, что и в ночь разгрома цыганского праздника, слабая, смутная, шалая какая-то…

— Нет, кровь, я думаю, разная на вкус. Не пробовал вашу, не знаю… Такие, Катя, вопросы задаешь странные. Кто из нас маньяк? Ей-богу, Катя, не пойму — я или ты?

Звякнула цепь наручников.

— Уходи, — он тоже пытался подняться. — Убирайся отсюда. И запомни, что я сказал. НИЧЕГО ЕЩЕ НЕ КОНЧЕНО. Я все помню и все понимаю. Слышишь, ты? Я переживу вас всех. И мы еще посмотрим, поглядим, кто из нас сумасшедший!

— И как беседа прошла? — спросил Колосов весьма развязно, едва только конвой, отстегнув наручники, увел Базарова в камеру.

— Плохо. Я дурака сваляла, что пришла, ты прав был. Но так и должно было случиться.

— И что он конкретно тебе сказал?

— Он сказал, что НИКОГО НЕ УБИВАЛ.

— Он и врачам это говорил.

— Добавил, что не совершает бесцельных поступков. Он Димке матерью поклялся. — Катя подошла к пыльному зарешеченному окну. Ощущение было такое, словно каждый ее сустав двигался сам по себе, отдельно от остальных, и словно все были на шарнирах. Она чувствовала страшную усталость, словно выполняла тяжелую физическую работу. Нет, она не ожидала, что беседа с Базаровым будет вот такой. Ей все казалось, а женщин уж такими бог создал, что и он так же, как она, не может забыть то, что между ними было. И она сразу почувствует, что он НЕ ЗАБЫЛ. И вот она не почувствовала в этом человеке ничего, кроме…

— Еще он сказал, чтоб из его камеры убрали обоих соседей, Никита. Он вас раскусил. Сказал, что, если не прекратят давление, обработку, убьет обоих.

Колосов выпрямился, прищурился. Тон, когда он заговорил снова, был уже совсем другим:

— Ну а лично тебе каким он показался?

— Я не знаю, Никита. Он каждый раз разный. Мне иногда кажется, что у цыган и там, у вас на пленке, — был не он.

— Пересказывать, о чем вы интимно толковали, конечно, не станешь?

— Так, чушь, для тебя это неинтересно. Я глупости болтала, как всегда, — Катя отвечала безучастно. — А про Лизу он сказал, как и про всех, — не убивал. Зачем, мол, мне?

Колосов побарабанил по столу пальцами.

— Я вот, пока вы говорили, все думал, Кать… Ты извини, что орал тут сейчас, тоже нервы. Я понимаю, каково тебе…

А думал я вот о чем: дело нами сделано, но в нем все равно что-то не так. Все сходится на этом психе, даже больше чем сходится, кроме… Предмет, которым он горло полосовал Антипову, Яковенко, — так мы ведь и не нашли до сих пор.

При задержании он пустой был, сама ведь знаешь. И на обысках — как ни искали, орудия нет. А у него непременно должно было быть что-то. Патологоанатом говорил — не обычный механизм нанесения повреждений. Но ведь и у Антипова-Гранта и у Яковенко на горле была именно механическая травма, а не…

— Не укус? — Катя вздрогнула. Бог ты мой, Мещерский Мериме вспоминал: «Это не рана, а укус!», а у нас, выходит, все наоборот…

— У него должно было быть что-то, чем он орудовал.

Предмет не могу описать, но это вещь была, оружие — не руками он это делал, хотя с собакой и… Мог, конечно, выбросить, избавиться… Но опять странно: одежду всю в крови сбросил дома и словно забыл про нее. А от орудия поспешил избавиться. Почему? И потом еще одна деталь…

— Те волосы на трупах? — насторожилась Катя.

— Нет, насчет них как раз полный ажур. Вчера Новогорский заключение переслал: повторное комплексное исследование сделал. Мы, когда обыск на даче делали, я… ну, в общем, эта шкура медвежья, я и подумал… Взял, точнее, изъял в качестве образца для исследования. У Новогорского ведь знаешь, какая присказка — принесите образцы материала для сравнения побольше — сделаю все, что от меня зависит. Ну и выдал вчера заключение: волосы, найденные на Яковенко и Гранте, та шерсть неустановленного животного, вырвана из того медведя. Почему сразу не могли определить принадлежность: мех ветхий от старости, прямо в руках расползается. Но я не про шерсть хотел тебе сказать, а про…

— Про что? — Катя чувствовала, как к ней возвращается ее прежнее любопытство.

— Понимаешь, я никак не могу себе объяснить: отчего мы твою Гинерозову до сих пор еще не нашли?

— То есть как? Я не понимаю тебя, Никита.

— Да я сам не понимаю! Ты глянь, что получается: Соленого не нашли сразу только потому, что его вообще никто толком не искал. Если бы в первые же дни, как он пропал, начали искать, прочесали бы местность, нашли бы непременно.

Он ведь почти у самой дороги лежал. Там окоп, видимо, снегом замело, был большой сугроб. Потом снег начал таять, половодье, ну и… Далее: ты помнишь, что говорили те пацаны Листовы о том, как они нашли Яковенко? По их словам, труп был «буквально напоказ выставлен» на березе у самой станции, возле пешеходной тропы лежал. И Гранта никто скрывать не думал — труп оставили там, где убили, еще забор кровью расписали словно для привлечения внимания. А ведь могли тело и в сарай затащить, и за поленницу… Итак, раньше Базаров трупы не прятал. Почему же с телом Гинерозовой он повел себя иначе?

— Никит, ты хочешь сказать, что вы везде-везде искали, что ли? В каждом овраге, каждых кустах, каждом подвале смотрели? Могли просто пропустить и…

— Могли, конечно. Но прежде он вел себя иначе: тела своих жертв не прятал, даже наоборот… А потом изменил своим привычкам. Отчего? Это требует объяснения. И не только у меня. Дай срок, Касьянов тоже спросит. Но… но может и так случиться, что все эти вопросы уже будут не так важны.

Послезавтра Базарова на биоэкспертизу везут. Кровь будут исследовать. Там, думаю, все и решится. Ждать осталось не долго в любом случае.

— Его отсюда повезут, из Раздольска? — тихо спросила Катя.

— Отсюда. Когда будут результаты, встанет вопрос о переводе в СИЗО. Да, решится многое.

Катя кивнула: биологическая экспертиза следов крови.

И если результаты подтвердят обвинение, то… Я НИКОГО НЕ УБИВАЛ! Лицо Степана стояло перед нею неотступным миражом. Я НЕ СОВЕРШАЮ БЕСЦЕЛЬНЫХ ПОСТУПКОВ!

В чертах этого призрачного лица не было ни раскаяния, ни смирения, ни жалости к тем, кто умер… Катя вздохнула. Или больной, пораженный каким-то там астроцитозом мозг уже не знает таких понятий? Ей было тревожно. Дождь по стеклу все стучал, стучал, как маленький невидимый барабанщик.

Катя отчего-то уже не сомневалась: НИЧЕГО ЕЩЕ НЕ ЗАКОНЧЕНО ПО ЭТОМУ ДЕЛУ. Возможно, все решит экспертиза следов крови, а возможно…

Глава 30

ПОБЕГ

В тот вечер — последний вечер перед началом развязки этой странной и трагической истории — Катя вернулась домой непривычно рано: в половине седьмого. Почти сразу же услышала настойчивый и длинный телефонный звонок: Кравченко объявился. Разговаривали они долго, пока у Кравченко не закончилась телефонная карта, и вроде бы ни о чем.

Кравченко жаловался, что «босс его вконец достал», озверел от процедур и больничного безделья, снова начал пить тайком от врачей. А отнимать у него бутылки и объясняться с австрийским персоналом санатория Вадьке уже осточертело.

В Бад-Халле тоже зарядили дожди: над Альпами тучи. Народу на курорте много, но все в основном подагрические старцы, ожирелые тетки да рахитичные юнцы, отправленные богатыми родителями излечиваться от пагубной страсти к наркотикам… Словом — смертная скука.

Катя через каждые пять минут спрашивала: «Вадечка, а когда ты приедешь?» Он обещался недельки через полторы: боссу Чугунову и самому уже невтерпеж, да денежки за полный курс лечения уплачены. «Двадцать третьего июня у него последние грязи, думаю, после них сразу же велит билеты заказывать, — сообщил Кравченко. — Ну а у тебя как дела?»

Но Катя и словом не обмолвилась о том, что произошло за эти дни с ней. Разговор с Кравченко — в будущем. Они сядут друг против друга, она должна будет видеть Вадькины глаза.

Остальное — неважно.

«Я и вправду по тебе соскучился, Катька, — выдал он напоследок весьма жизнерадостно. — В следующий раз закатимся на альпийский курорт вместе, вот только деньжонок наскребем. Семейной паре тут найдется чем заняться».

Катя ответила: да, конечно. А потом традиционное: «И я тебя люблю. Целую». И разговор закончился. С Кравченко у них никогда не выходило нормального телефонного разговора — только какой-то треп. И в этом, наверное, техника была виновата: телефон — неудачный посредник.

По телефону за жизнь можно было с чувством, с толком, с расстановкой часами толковать только с одним человеком — Мещерским. И не только беседовать за жизнь, но и получать дельные советы, рассеивать сомнения, обсуждать чужие тайны, даже пытаться решать некие смутные загадки, неотступно терзающие ум.

Катя поужинала, надо признаться, с большим аппетитом.

Как ни странно, но нервный стресс последних дней никак не сказался на аппетите. В зарубежных детективах, которые Катя порой почитывала на сон грядущий, героини обычно вообще ни черта не ели, а лишь глушили коньяк, мартини да черный кофе, нервно куря сигарету за сигаретой. А Катя наелась помидоров, отварной трески и тушеной моркови.

А кофе вообще пить не стала: вредно на ночь для цвета лица.

Потом уселась с ногами в любимое Вадькино кресло, взяла телефонную трубку и набрала номер Мещерского.

Сережка оказался дома и даже — навеселе, что было для него большой редкостью.

— Сереж, привет, это я. Хочу тебя знаешь о чем спросить? — начала Катя без предисловий. — Да ты пьян, что ли?

— Ни-ни, ни в одном глазу, Катюш, — Мещерский говорил почти связно. Мы малайцев провожали в Шереметьево… Я, как рыбка золотая, там на посылках сновал — ерунда какая-то с таможней… Еле сплавили…

— Ясно все с тобой, — Катя вздохнула: Сережка ей был нужен даже в таком малость клюнувшем состоянии. — Напряги все свои хваленые логические способности, думай и отвечай на вопросы.

— Напрягаю, Кать, — Мещерский крякнул так, словно и на самом деле впрягался в воз. — Дай-ка только до дивана доберусь, ослаб что-то.

Беседа с Сережкой нужна была Кате потому, что Мещерский как никто другой в самых простых словах умел толково объяснить некоторые вещи, которые Катя предпочитала обдумывать не самой, а отдавать на суд «независимого наблюдателя».

— Вот поясни мне, пожалуйста, такую ситуацию, — начала она. — Человек совершает три зверских убийства и в каждом случае ничего не предпринимает для того, чтобы спрятать трупы. Наоборот, оставляет их в таких местах, где их вскоре могут обнаружить. И лишь по роковому стечению обстоятельств трупы быстро не находят.

— Ты ПРО ЭТО снова, да? — голос Мещерского словно угас. — Мне бабка сегодня звонила. Что у наших делается — неописуемо! («Наши» были многочисленные знакомые семей Мещерских, Кравченко и Базаровых.) Кто-то даже предлагает писать коллективную жалобу Генеральному прокурору.

Никто не верит, что Степка мог…

— Будь добр, не перебивай меня. Я и так не очень-то тверда в мыслях. Объясни то, о чем я говорю.

— Ну а что объяснять-то? Убийца выбирает один из трех возможных вариантов поведения. Так, он не прячет трупы, оставляя их в тех местах, где их могут быстро найти… Какие из этого выводы? А). Либо убийце наплевать, найдут их или не найдут. Это его вообще не заботит ввиду его… душевного состояния в момент убийства. Б). Либо он не боится оставлять трупы, потому что уверен — ни одна улика его не выдаст, либо… Либо он прямо добивается того, чтобы трупы его жертв были обнаружены в самом скором времени.

— А для чего это убийце нужно?

— Откуда же я знаю. Катюш? Это мое логическое построение, я не могу его конкретизировать. Ты мне не дала для этого посылок.

— Так, ладно, — Катя помолчала секунду. — Ну а если внезапно его поведение в корне меняется: он убивает четвертую жертву и тщательно прячет ее труп?

— Посылки те же самые. Либо убийца считает, что на этот раз в момент убийства что-то произошло не так — он оставил улики, явно указывающие на него, либо… либо ему уже больше не надо, чтобы труп его жертвы был найден немедленно после убийства.

— Почему?

— Возможно, потому, что сама надобность в этом отпала: цель достигнута.

— Какая цель, Сереж?

— Катя, ты снова забываешь, что это только голая абстракция.

— Хорошо, хорошо. Ну а вот такой вопрос: три убийства совершены в одном районе, более того, в сходных условиях — природа, дача… Означает ли это, что у убийцы выработался стереотип места?

— Проще, означает ли это, что и четвертый труп, пока еще не обнаруженный, надо искать там же, где и три других?

И нет и да, Катя. Возможно, но не обязательно. А возможно, что поступки убийцы диктуются совершенно иной логикой.

— Какой?

— Ответа не будет, снова ты торопишься. Но в любом случае вариантов преступного поведения может быть несколько.

Сокрытие трупа — целенаправленное действие. И почти всегда оно посвящено одной цели: уничтожить улики, не быть пойманным. Где находится труп жертвы, знает только убийца, и это по какой-то причине крайне для него важно. Но снова хочу оговориться: это всего лишь абстракция. И все эти мои построения имеют хоть какой-то логический смысл только в одном случае, — тут Мещерский запнулся. — Если убийца не болен психически. А в этом случае со Степкой…

— Он сказал мне, что поклялся Дмитрию матерью, что никого не убивал. И Лизу тоже, — сказала Катя. — Димка ему, кажется, не поверил…

— А ты?

— А я… И я нет, не поверила, Сережа. После всего, что случилось, я не могу верить словам, без доказательств.

— А почему тогда ты звонишь и задаешь такие странные вопросы?

— Почему… У меня не только вопросы сейчас странные, у меня такое чувство, Сережа… Это дело начиналось весьма банально: обычная преступная разборка, заказное убийство, подмосковная братва — михайловцы, их лидер провинциальный крестный папа, нанявший какого-то придурка с уголовным прошлым сыграть роль киллера… Словом, полнейшая криминальная лабуда. Все это было сначала, и все это слетело, как шелуха. Потом начались странности: появился необычный психоз, мы заговорили об оборотничестве и…

— И? Ты же сама версию оборотня первая подняла и оказалась права, хоть и формально, но…

— Я тебе, Сережа, еще в самый первый раз сказала, помнишь? «Не в оборотнях-вервольдах дело». Тогда это у меня просто с языка сорвалось, а теперь… Я не знаю, но что если и вправду: НЕ В ЭТОМ ТУТ ДЕЛО, А?

— Очень туманно, Кать, — Мещерский повторил свою излюбленную фразу. Ты от меня логики требуешь, а сама…

Больше ничего не скажешь?

— Пока больше ничего. — Катя вздохнула. — Что говорить, я не знаю, но сидеть сложа руки просто сил нет.

На такой вот неопределенной ноте телефонные переговоры с Мещерским были прекращены. Катя свернулась в кресле клубком, поджала ноги. Включила видео выбрала кассету с видеоклипами, слушала музыку, бездумно смотрела на экран…

Легла она рано — и рано проснулась на следующее утро: электронный будильник показывал без четверти семь. Катя встала и засновала по квартире как челнок: руки, ноги, казалось, сами все делали. Голова была наполнена легкой пустотой и жаждой действия. Командировку в Раздольск пока еще никто не отменял. А в девять часов с вокзала уходит последняя утренняя электричка — не опоздать бы!

* * *

Это утро, памятное по многим причинам для большинства героев этой истории, начиналось весьма обычно. У всех маячили впереди какие-то дела — у Колосова, наверное, больше других. После разыскного аврала наступило вроде бы небольшое затишье, которым не преминуло воспользоваться всезнающее начальство.

Никите и его отделу поручили встретить и достойно принять делегацию Главного полицейского управления Финляндии, которая прибыла в Главк накануне. Управлению розыска, тем более отделу по раскрытию убийств, было что показать финским коллегам, а после намечалась и культурная программа. Колосов пытался отвертеться от «мероприятия», ссылаясь на травму, но ему сказали: да что ты! Тебе ж, наоборот, отдохнуть предлагают денек-другой. После экскурсий в районы, Учебный центр финны выразили желание увидеть главную достопримечательность Подмосковья — Троице-Сергиеву лавру. Вот так и получилось, что 18 июня, в день по многим причинам решающий, Колосов невольно оказался за много километров от Раздольска. Гораздо дальше, чем того потребовала изменившаяся ситуация.

Весьма обычно утро 18 июня начиналось и в Раздольском ОВД. К половине десятого на задний двор отдела к дверям изолятора подогнали отделовский «уазик» — арестованного Степана Базарова нужно было везти в Институт биологических экспертиз на исследование крови. Его сопровождали трое конвойных, четвертым в машине был водитель. Подполковник Спицын, лично проконтролировавший подготовку к этапированию, был недоволен одним машиной. Но раздольский отдел, увы, по бедности своей не располагал специальным «автозаком», в котором по инструкции полагается перевозить заключенных.

В десять часов (Катя в это время находилась на полпути к Раздольску) конвой вывел Базарова во двор к машине. Его усадили на заднее сиденье, между сопровождающими, причем пристегивать наручниками к конвою не стали. Опытный в таких делах водитель посоветовал пристегнуть «психа» к металлической планке, поддерживавшей брезентовый верх «уазика». Все эти хитрые манипуляции Базаров позволил проделать с собой беспрекословно. «Ничего, парень, часика полтора потерпишь, — сказал один из конвойных. — А на обратном пути с экспертизы мы тебе, как добровольному донору, может быть, сделаем поблажку».

И «уазик», натужно кряхтя, тронулся в путь — до Москвы далеко.

* * *

Катя добралась до Раздольска только к половине двенадцатого. Зачем приехала? Что ей тут снова понадобилось?

Сама себе подобных вопросов она не задавала. Ее гнала вперед жажда действия — может быть, это было чувство вины перед Лизой, а может…

До отдела от станции было рукой подать, но ноги понесли Катю в противоположную сторону — к автобусной остановке до Уваровки. Доехала она, правда, на автобусе не до самой Уваровки, а вышла остановкой раньше — на лесном дачном шоссе. Медленно побрела по бетонке. Этим путем на дачу Базаровых приезжали они с Мещерским на девять дней, здесь вез ее и Дмитрий после той ночи в школе…

Солнце припекало, после дождей снова, кажется, погода налаживалась, над цветущим шиповником по обочинам дороги гудели пчелы. В траве тут и там желтели какие-то махонькие цветики-семицветики — Катя вспомнила, что отец Кравченко называет их отчего-то любки, — их было пропасть и в саду кравченковской дачи в Жаворонках… Она сошла с бетонки на утоптанную тропинку, углубилась в лес: нагретые солнцем стволы елок, душистая янтарная смола, трава, правда, еще сырая, но капли влаги на ней сверкают так, что даже глазам больно…

Катя спустилась с невысокого пригорка, а вот и первые дачи Уваровки. Мимо, по заросшей травой дачной улице, выводившей прямо к хвойному бору на берегу Клязьмы, со звоном и гиканьем промчалась на велосипедах ватага мальчишек. А потом Катя увидела перед собой знакомую сгорбленную фигуру в спортивных брюках и старой футболке, более похожей на мешковатое мини-платье, — домработница Базаровых! Катя бегом догнала старуху. Маруся узнала ее сразу: к нам приехали, деточка? К Димочке? Так ж он на работе, дня два назад приезжал — продукты привозил. Редко бывает, мотается все, хлопочет, такое ведь горе… Степа-то наш, деточка, соколик мой… Старуха заплакала.

Катя предложила проводить ее: а куда же вы? Маруся затрясла головой нет, что вы, деточка. Пояснила, что молочная лавка на Мебельный сегодня вот приехала. «Всегда хожу, Аня-то наша покупного молока не признает, да и вредно ей, этот холестерин… Творог я ей сама делаю, кефир… Да тут недалеко, я привыкла… А вы, деточка, ступайте к нам — там в доме открыто, а вот вам ключ от калиточки… Отдохнете с дороги. Аня-то спит, не вставала еще… А, вам позвонить, так звоните, там у нас и телефон…»

Собиралась ли Катя снова на дачу? Возможно бы, и зашла, придумав какой-то благовидный предлог. А так выходило еще лучше — никто не помешает ей теперь самой еще раз осмотреть дом и участок. Зачем? Ведь там делали обыски, обшаривали все неоднократно и нашли важные улики, но…

Катя взяла ключ, поблагодарила: конечно, она дождется возвращения, конечно….

Дом и сад встретили ее тишиной: ни мебели, ни тентов от солнца, ни иномарок у ворот. Катя сначала долго бродила по участку. Вроде бы бесцельно, но совала нос во все углы.

Иногда она останавливалась у клумб, трогала землю, помнится, в одном из фильмов Хичкока труп спрятали в свежевскопанной клумбе. Но земля была везде сухой, ее давно не рыхлили.

Обошла и весь забор по периметру, заглянула в сарай — садовый инвентарь, лопаты, грабли… Подергала запертые двери гаража. Нет, все напрасно: до нее тут искали другие. Да и вообще, кто сказал, что ОН УБИЛ ЕЕ ЗДЕСЬ?

Катя поднялась по ступенькам на веранду: стол накрыт к завтраку, а за столом никого. Анна Павловна Мансурова еще не вставала — старуха девяностолетняя, им бы все спать…

Катя прошла в гостиную — сумрак задернутых штор, фотографии и… чего-то не хватает. Медвежья шкура отсутствует.

Колосов забрал ее на экспертизу в качестве исходного образца для Новогорского. Она раздвинула шторы, впуская в комнату солнце, начала разглядывать фотографии на стенах: а вот и старинные, двадцатых годов. Съемочная площадка «Медвежьей свадьбы» — нэпмановские дамочки-актрисы с прическами бубикопфами, импозантные мужчины-актеры, явно из бывших, недобитых революцией… И сама Мансурова — почти девочка, очаровательный беби с кудряшками…

Катя вздрогнула: часы бьют. Видело бы ее тут начальство, и это называется сбор материала для криминального репортажа, самостоятельное журналистское расследование!

— Кто здесь? — сзади послышался скрипучий старческий голос. — Маруся, подай мне радиоприемник. Дима, это ты приехал?

* * *

Степана Базарова доставили в Институт биологических экспертиз без приключений. Сама донорская процедура заняла от силы четверть часа — из вены подозреваемого в качестве образца для сравнения взяли кровь. Дальнейшее его присутствие в стенах института не требовалось. По дороге конвойные завезли следователя Касьянова в прокуратуру. А раньше он встретил раздольский этап в вестибюле института.

— У меня сегодня на допросе будет ваш младший брат, — сказал следователь Базарову. — Не хотите что-нибудь передать Ивану?

Степан покачал головой. Казалось, все его внимание поглощает марлевая повязка на сгибе локтя, прикрывавшая ранку от иглы. Едва Касьянов вышел, конвойные «перековали» Базарова по-своему: травмированную левую руку, он держал ее согнутой, не тронули, а правую снова приковали к металлической планке «уазика».

— Что-то больно бледный ты, парень, — усмехнулся конвойный. — Кровь, что ли, свою не переносишь? Только чужую, значит… Ну, вот экспертиза и покажет, что к чему…

Ехали домой на полной скорости, водитель торопился к обеду. Базаров молчал, смотрел в окно на мелькавшие мимо улицы Москвы. Иногда шевелился: осторожно сгибал и разгибал правую руку. На марлевой повязке выступили алые капли крови.

— Ты чего ерзаешь? — спросил один из конвоиров. — Сиди, не рыпайся, ну!

Проехали Кольцевую, шоссе отмеряло километр за километром, миновали Павлово-Посад. Дорога свернула на Дорохове, а там поворот к Клязьме и родимый Раздольск не за горами. День был жаркий, в «уазике» противно пахло нагретой резиной и бензином. Шоссе пустынное — лес да лес по сторонам, точно гвардия — елки-березы…

— Ты чего, а? — конвоир покосился на Базарова — тот хрипло вздохнул, словно ему не хватало воздуха.

— Рука затекла.

— Терпи, скоро приедем.

— Да? Неужели скоро? — Базаров улыбнулся, медленно провел кончиком языка по пересохшим губам и…

Никто из сидевших в машине не ожидал такого: переход от затишья к буйству был так внезапен, что… Тело Базарова выгнулось дугой, он издал хриплый вопль, с остервенением ударил правой рукой по спинке переднего сиденья — почти сразу брызнула кровь, повязка съехала… -.

— Руку ему держи… Кровищи-то… Отстегни, отстегни наручник, надо ему руки спереди сковать… Это припадок у него! Ну успокойся ты, успокойся, кому говорят!

.

«Уазик» затормозил — пустая дорога, четверо людей в кабине как селедки в банке… Базаров впился зубами себе в руку, конвоир справа тщетно пытался оторвать его, ухватив за волосы.

— Обе, обе руки надо сковать было! Я ж говорил! — закричал он. Отстегивай наручник быстро, не то он себя покалечит! Держи его, крепче, отстегивай, заводи сюда руку, ну Держи ему руку!

Замок наручников щелкнул, но завести руку конвойные так и не успели, потому что…

* * *

… - Да кто же тут? — в гостиную въехала на инвалидном кресле Мансурова — в пестрой байковой пижаме, седая, нечесаная. — Дима… а вы кто, девушка? А, знаю, он сиделку обещал… А вы сиделка?

— Я не сидел…

— Подайте мне радио, там сзади вас, сейчас новости по «Эху Москвы» должны…

Катя обернулась — на камине позади нее лежал маленький японский приемник с наушниками. Мансурова, видимо, напрочь забыла, что некогда ей представляли Катю как «жену Вадика, сына Андрея Константиновича» и ту их беседу о «Медвежьей свадьбе». Что ж, возраст…

— А Дима с вами приехал? Нет? А когда же он приедет? — Старуха капризно тряхнула головой.

На террасе послышались шаги — вернулась Маруся Потом Катя слушала, как домработница долго и нудно втолковывала Мансуровой, что девушка — не новая сиделка, а…

— Сейчас чайку попьете, — сказала она Кате, махнув рукой на старуху. И вареньичка свеженького съешьте, деточка. Вы потом-то назад в Москву?

— Увидите в Москве Диму, скажите, чтоб он эту штуку жуткую с телефона убрал. Мы с Маруськой днями дозвониться ему не можем, — заскрипела Мансурова. Катя догадалась, что старуха имеет в виду автоответчик на мобильном телефоне Базарова — помнится, и Мещерский на него не раз жаловался. — И еще скажите непременно, звонила Долорес, волнуется, что с дачей, не забудьте только, девушка…

Катя вопросительно взглянула на домработницу, та снова лишь рукой махнула.

— Подруга ейная, Долорес-то, за границей сейчас у сынка, а насчет дачи, ишь ты, сердце болит, — пояснила она, когда они пошли на террасу пить чай.

— Насчет какой дачи? — спросила Катя. — Я передам, если увижу Диму… Это насчет какой же дачи?

— Да тут в Половцеве рядом дача ее покойного мужа, сдает она ее теперь. И нынешний год тоже сдала. Звонила тут старая, волнуется, а нам разве до нее сейчас? Такие беды, такие несчастья, одно за одним, господи, — Маруся снова приложила конец фартука к глазам. — Да гори огнем ейная дача! Димочке ж разве до нее сейчас?

— Диме? — Катя отодвинула чашку. — Спасибо большое за чай, мне, право, пора. А как фамилия подруги Анны Павловны?

— Прозорова по мужу-то. Муж у нее с Кириллом нашим Арсентьевичем дружил, да помер года три уж как… Дети у Долорес-то все туда съехали, как и Валера вон наш, — домработница вздохнула. — Бросили все старую — крутись как хошь…

Она и хотела дачу снова сдать. Да когда какой-то дачник объявился, за ценой не стоял, — не могла сама-то хлопотать — у ней уж билет на самолет был — к сыну улетала на лето. Ну и попросила…

— Степана? ПРОЗОРОВА ПРОСИЛА СТЕПАНА ЗАНЯТЬСЯ ДАЧЕЙ? Сдать ее кому-то, да?

— Да нет, Степа наш… Эх, Степочка, Степочка, деточка моя… — Маруся всхлипнула. — Дима ей помог. Он человек у нас такой, хозяин, в общем, голова всему, надежда семьи. И к деньгам очень рачительный. Долореска на всем готовом у сына в Мадридах-то своих, а об наших копейках сердце болит — дача у ней; вынь да положь!

Катя кивнула. Фамилию ПРОЗОРОВА она помнила с их первой поездки с Никитой в Половцево: на той даче убили Гранта. А хозяйкой дачи оказалась подруга Мансуровой…

О ТОМ, ЧТО ДАЧА СДАНА И ТАМ ПОЯВИЛСЯ ОДИНОКИЙ ЖИЛЕЦ, ЗНАЛИ В СЕМЬЕ БАЗАРОВЫХ. ДМИТРИЙ ЗНАЛ ТОЧНО. И СТЕПАН — НАВЕРНЯКА ЗНАЛ И ОН… И ВОЗМОЖНО, МЛАДШИЙ ИВАН ТОЖЕ…

После этой вроде совершенно бесцельной поездки «к старухам» Катя неожиданно для себя заторопилась в отдел милиции: если Колосов все еще там, его, надо думать, заинтересуют новости о даче в Половцеве. Хотя… что, собственно, это меняет?

Но автобуса до города пришлось ожидать бог знает сколько времени перерыв. До отдела в результате Катя добралась только в начале третьего часа. В дежурке ее огорчили: Колосов в Раздольск не приезжал. Катя поинтересовалась, привезли ли с экспертизы Базарова — ответили, нет еще, ждем.

В одном из настежь открытых по случаю жары кабинетов неутомимый и бравый участковый Сидоров при полном форменном параде допрашивал какого-то ханыгу — речь шла о квартирных дебошах. Кате Сидоров кивнул как старой знакомой: рад, мол, присаживайся, сейчас освобожусь. Она решила послушать об этом лейтенантике она собиралась писать очерк для «Подмосковья» в стиле «наш сельский детектив».

Зря, что ли, приезжала? Материал для статьи надо брать там, где представляется случай.

На лестнице раздались чьи-то тяжелые быстрые шаги — из дежурки, что ли, в кабинет Спицына кто-то летит на всех парах? Послышался шум, во дворе с визгом затормозила машина. Сидоров удивленно вытянул шею: что там еще такое?

Тут в дверь точно ракета влетел сидоровский напарник — еще более молодой младший лейтенантик, красный, запыхавшийся. По его лицу Катя поняла, СЛУЧИЛОСЬ ЧТО-ТО ТАКОЕ…

— Сашка, тревога! — крикнул напарник, кидаясь к сейфу, роняя в спешке ключи. — Гони в шею этого придурка! Сейчас не до него! В районе «Перехват» вводят. ОН СБЕЖАЛ, понял? Психованный, ну оборотень-то этот чертов! По пути с экспертизы наши звонили: Глазков ранен — руку он ему переломил, а Бездорожный вообще без сознания — так его по голове шарахнул…

Сидоров махнул ханыге рукой — убирайся, мол, тот, испуганно подхватив матерчатую авоську, где звякала пустая «тара», начал пятиться к двери. И тут в кабинете раздался телефонный звонок: звонила междугородка.

Глава 31

СУДЬБА

Странно, но для Кати гром не грянул. ЧТО-ТО ДОЛЖНО БЫЛО ПРОИЗОЙТИ. Это и вправду ЕЩЕ НЕ КОНЕЦ.

Сидорову звонил не кто иной, как Колосов. По частым возгласам участкового: «Но, Никита Михалыч! Ладно, понял… сделаю… есть.:.» — Катя сообразила, что указания начальника отдела убийств Сидорову не очень-то по душе, но он подчиняется, потому что Колосов его убедил.

А Колосов был далеко. Едва из дежурной части Главка на его мобильный телефон поступило сообщение, он сделал все, чтобы выехать из Троице-Сергиевой лавры.

— Как он сумел сбежать? Куда же конвой смотрел?! — рявкнул он в сердцах на главковского дежурного, как будто тот был в чем-то виноват.

Информация в ответ была следующей: на подъезде к Дорохову, примерно за двадцать километров до Раздольска, Степан Базаров симулировал в машине припадок с членовредительством — пытался повредить себе руки. Конвой постарался его утихомирить. Арестованного начали «перековывать» в машине, что, кстати, категорически запрещено инструкцией. Воспользовавшись моментом, когда наручники были отстегнуты, Базаров ударил одного из конвойных в лицо и выскочил из машины. Его пытались задержать, применив оружие, однако Базаров выбил у конвойного пистолет, сломав при этом руку. После чего побежал к лесу, водитель и оставшийся невредимым третий конвойный его преследовали, но…

На вопрос Колосова о пистолете дежурный сообщил: Базаров оружия не взял. «Пустой ушел, — отметил Никита. — Странно. Впрочем, ему такому и пушка-то не нужна. Руки — его оружие. Но что же с ним произошло? Неужели испугался результатов экспертизы? Значит, та кровь…»

По телефону не преминул объявиться разозленный и встревоженный следователь Касьянов — ему тоже позвонили из дежурной части. Сообщил, что на допросе у него был Иван Базаров, известие о побеге поступило при нем. «Я его предупредил, чтобы был осторожен. Отпустил. Он поехал в Уваровку, беспокоится за родственников».

Колосов, услышав это, аж зубами скрипнул: черт, действия прокуратуры, конечно, не обсуждают, однако… Только Ваньки Базарова в этом бардаке не хватало! Колосов гнал на предельной скорости, при этом отлично сознавая: если даже в пути не будет пробок, все равно он приедет в Раздольск позже всех, возможно, к шапочному разбору. Из машины он позвонил Дмитрию. Тот дал ему все свои телефоны — на службу в офис, домашний, а также номер мобильного. Но ни один из номеров не отвечал, а на мобильном работал автоответчик. Колосов коротко сообщил, что произошло: и этого хлыща тоже надо предупредить, чтобы был осторожен. От его братца сейчас можно ожидать все, что угодно, он как бешеная собака…

Дмитрий перезвонил через десять минут. Колосов смекнул: хлыщ выпендривается, разговаривать не желает, однако пленку регулярно прослушивает.

— Что случилось, Никита? Откуда он сбежал? — Голос Дмитрия срывался от волнения. — Как такое стало возможным?!

Колосов кратко повторил, что знал, потом неохотно добавил:

— Он может к тебе податься.

— Я… — Дмитрий хрипло вздохнул. — Я брошу все, поеду в Уваровку, там бабка, Маруся, с ними может случиться беда.

— Туда уже Иван едет.

— Господи, он-то зачем там? — Дмитрий чертыхнулся. А, теперь уже поздно, он на электричке, на машину ни за что не сядет. А на электричке почти два с половиной часа, приедет только вечером… Никита, если я не успею, скажите, чтобы кто-то из ваших сотрудников встретил Ваньку: в Раздольске ничего, но я беспокоюсь, как он сойдет с автобуса в Уваровке. Пусть его кто-нибудь из милиции в Уваровке на остановке встретит и до дома проводит.

— Хорошо. А ты тоже будь осторожен. А если что, если твой брат-преступник объявится, тебе по совести надо будет поступить, — Колосов не склонял его на предательство, но он чувствовал, как волнуется близнец. Но это уж тебе, Дима, самому решать.

Дмитрий ничего не ответил, только повторил, что немедленно едет в Уваровку, и дал отбой. Колосов сосредоточил все свое внимание на дороге, выжимая из своей старушки «семерки» последние резервы. Телефонные переговоры с Главком, с отделом убийств, с полковником Спицыным отвлекали, но он надеялся, что машина выручит — сколько раз выручала, вывезет и сейчас на кривой…

Но судьба всегда поступает по собственному усмотрению.

И начальник отдела убийств, у которого из-под стражи сбежал опасный преступник, для судьбы не исключение, а скорее любимая игрушка. Случилось так, что на шестьдесят восьмом километре Ярославского шоссе у Колосова внезапно закончился бензин, в горячке он просто позабыл заправиться по новой в Сергиеве-Посаде. А до Раздольска оставалось добрых две трети пути. В ожидании оказии Колосов и звонил в Раздольск участковому Сидорову. Катя не могла слышать их беседы. А жаль.

— Саша, я застрял, приеду к вам, наверное, позже всех, — заявил Колосов без предисловий. Это признание было для него как нож по сердцу. — Слушай меня внимательно, расклад такой: будешь выполнять то, что я сейчас скажу. Отправишься на станцию. Посмотри расписание. Встречай все электрички из Москвы.

— Но, Никита Михалыч, у нас «Перехват» в районе ввели, приказ начальства, я должен…

— Саша, я на тебя, как на себя, надеюсь. Больше чем на кого-либо в этой вашей богадельне… — Колосов зло выругался: то, что эти раздольские ротозеи упустили такого фигуранта, это же… — Слушай и делай, как я сказал. Встретишь на станции в Раздольске Ивана Базарова. Знаешь его в лицо?

— Видел несколько раз в Уваровке у нас. Пацан!

— Тогда узнаешь. Проводишь его от Раздольска на автобус и до дачи. И совершенно не обязательно, чтобы он понял, что ты его ведешь. Постарайся все сделать тихо. Доведешь — и останешься у дачи до тех пор, пока туда не приеду я или Дмитрий Базаров.

— Вы что же, всерьез полагаете, что псих родственников своих начнет…

— Хватит рассуждать. Возможны несколько, вариантов преступного поведения. Ты будешь отрабатывать семейный вариант. Твои сослуживцы займутся другими, дел теперь всем хватит. Но Уваровку я, Саша, доверяю тебе. И не только потому, что это твой участок. Я на тебя сейчас, как на себя, надеюсь, запомни.

— Все сделаю, Никита Михалыч. Понял, есть.

Катя не могла видеть, как закончился этот примечательный разговор для начальника отдела убийств, застрявшего на далекой Ярославке, но для Сидорова, как ей показалось, беседа окончилась странно.

— Екатерина Сергеевна, будьте ласковы, выдьте на секунду, — возвестил он неожиданно, бухнув трубку на телефон.

И, встретив ошарашенный взгляд Кати, пояснил:

— Переодеться срочно надо!

Через минуту, одетый уже по гражданке, а не в форму, Сидоров вылетел из кабинета, поправляя на ходу кобуру, запихивая во внутренний карман куртки портативную рацию.

Катя поняла: этому зеленому лейтенантику Колосов доверил какой-то важный участок работы, и теперь…

— Я с вами, с тобой, Саша, — ринулась она в атаку. — Что Колосов сообщил?

— Передал, чтобы тут его дожидались, — на бегу солгал Сидоров. Ишь ты, я с тобой! Юбок еще на задании не хватало! — Непременно, чтобы дожидались в отделе, он скоро будет! Так и велел передать!

Он прыгал уже по лестнице — через три ступеньки, вниз, а Катя замедлила шаг. Навстречу ей по коридору бежали сотрудники раздольского угрозыска, экипированные по-боевому, во двор въехал автобус с местным ОМОНом, поднятым по тревоге, по лестнице спускался полковник Спицын, под мышкой у него был автомат «узи».

Мужчины… Кате вдруг вспомнилось давнее замечание Лизы Гинерозовой: «Им все игры в казаки-разбойники нужны до седых волос…» Мужчины. Они словно попали в свою стихию: война, охота… Она подошла к пыльному окну. План «Перехват» вступал в действие. Охота, преследование по горячим следам начались. Мужчины, ее коллеги в погонах, снова брали дело в свои сильные мужские руки. Бог мой, какие деловые, хмурые, озабоченные лица! Но в глубине глаз — что это? Досада, разочарование — да: ведь сбежал опасный преступник, ищи ветра в поле теперь… И вместе с тем извечный азарт. Тайный азарт охоты: ату его… И ей, Кате, словно не было больше места среди них, озабоченных, деловых. На нее никто не обращал внимания.

Она вернулась в дежурную часть. Сюда ежеминутно будет поступать вся информация по операции. Если Базарова возьмут, она узнает об этом одной из первых. Услышит по рации.

Она внезапно почувствовала смертельную усталость. Так уже бывало с ней — самое время, кажется, активно включаться в операцию, охоту, куда-то ехать, кого-то преследовать, ловить, хватать и не пущать, но… Катя знала: ЭТО НЕ ЕЕ ДЕЛО. ОНА НЕ ГЕРОИНЯ БОЕВИКА, НЕ ЕЕ ДЕЛО — НОСИТЬСЯ С ПИСТОЛЕТОМ, КАК КАКАЯ-ТО ЧОКНУТАЯ СУПЕРМЕНША. Увы, до суперменши в стиле божественной Синтии Ротменс ей было далеко, как до звезды небесной.

Катя извлекла из сумочки свой верный блокнот, шариковую ручку. Повторила себе: работай на своем месте. Исполняй свои обязанности репортера с места событий. И отринь все личное, что связывает тебя с ЭТИМ ДЕЛОМ.

По рации переговаривались поисковые группы, начавшие прочесывание района. Дежурный протянул Кате одну из портативных раций, настроенную на спецканал дежурных машин.

Она сидела тихо как мышь, слушала молча, что-то записывала — сведения, как масштабно идет поиск. Слушать о том, как ЕГО будут снова задерживать, это еще куда ни шло, но видеть… Катя лукавила, не признаваясь самой себе. Правда была в том, что увидеть во второй раз задержание вервольда, каким оно выглядело на видеозаписи, она просто была не в силах.

НО ОНА ДАЖЕ И ПРЕДСТАВИТЬ СЕБЕ НЕ МОГЛА, КАКИМ НЕПОХОЖИМ НА ПЕРВОЕ БУДЕТ ЭТО ЗАДЕРЖАНИЕ НОМЕР ДВА.

* * *

Участковый Сидоров вот уже битый час дежурил на перроне станции Раздольска. Из Москвы за это время прошла всего одна битком набитая электричка. Оно и понятно: после дневного перерыва всегда так. К вечеру пойдут чаще. Он околачивался у хвостового вагона. Рассудил: тут встречать Базарова легче всего. Народ к автобусам, в том числе и на Уваровку, двинется сюда. Да и если предположить, что парень в Москве на вокзале, опаздывая на электричку, прыгнет в последний вагон, вряд ли потом он переместится в голову состава — дойдет максимум до пятого вагона от хвоста.

На перроне дежурили еще два вооруженных патруля, Сидоров на всякий случай предупредил и их. Но милиционерам работать было сложно: они не знали Ивана Базарова в лицо.

С шести электрички действительно зачастили: шесть пятнадцать, за ней шесть сорок пять, потом семичасовая на очереди. Сидоров прикидывал в уме: арестованный псих сбежал на шоссе между Дороховом и Раздольском. Ежели через лес, через железную дорогу, через поля совхоза «Гигант», ему надо было преодолеть порядка восемнадцати километров. Но участковый отлично помнил, как они с Колосовым преследовали Степана Базарова в лесу. Как он ориентировался на местности, в каком темпе мчался по болотам и чащобам. Сидоров был уверен на все сто: если и искать психа, то никак уж не в Раздольске, не в городе, не на проезжей дороге, а в лесу, в Отрадном, на Клязьме, в окрестностях Уваровки или Мебельного. Возможно, где-нибудь там он и затаится до ночи, ибо в лесу он чувствует себя в своей стихии, а уж ночью двинет к кому-то в гости — и в этом Сидоров тоже был уверен.

И не на дачу к своим старухам и братьям — он уж сообразит, где именно милиция будет ждать. А куда-нибудь еще, возможно, тоже в Половцево, где он ухе побывал однажды. Он ведь в бегах, ему надо переодеться, пожрать, раздобыть денег на первое время. И если кто-то в тот момент встанет у него на пути, то… Псих же ненормальный, от такого все что угодно…

Электричка шесть сорок пять оказалась дальнего следования до станции Черусти. С нее в Раздольске сошло особенно много народа. Сидорова толкали в толпе. Он быстро прошел по перрону, заглядывая в последние вагоны: народ все выходил. И внезапно…

Ивана Базарова он заметил почти случайно. Парень стоял в тамбуре третьего от хвоста поезда вагона и выходить в Раздольске не собирался.

«Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка…»

Сидоров, получивший категорический приказ негласно вести брата «психа», недолго думая, прыгнул в четвертый вагон. Прошел мимо Ивана в третий. Народу в электричке после Раздольска оставалось немного. Теперь до самой Шатуры будет свободно, а потом….

Иван вернулся в вагон. Не садился. Стоял у первого окна, где лавки не мешают. Смотрел на проплывающий мимо поезда лес. Он резко выделялся среди обычной затерханной публики подмосковных электричек. Сидоров разглядывал его даже с некоторой завистью: ишь ты, отпрыск знаменитых предков, салага несчастная, вырядился-то как: курточка, брючки, свитерок. Сразу видно, шмотки дорогие, последний тусовочный прикид. Только уж больно яркие цвета, словно у тропического попугая, это даже для салаги чересчур. И прическа эта — лоснящиеся от геля волосы-кудри, челка как у девицы… Через вагон прошла группа молодежи с рюкзаками.

Сидоров отметил взгляд, каким Иван быстро окинул мальчишек. Ишь ты, внучок знаменитости, вот ты, оказывается, какой у нас…

Поезд остановился в Грачевке — тихая дачная станция.

Следующая была «Поселок Мебельный». Иван повернул к выходу. И тут до Сидорова дошло: вот оно что! Парень не сошел в Раздольске оттого, что собирался выйти здесь. Тут, правда, автобусы не ходят, но их все равно ждать и ждать там на станции, а здесь до Уваровки недалеко — всего-то три километра, если через лес, истоптанный десятками тропинок.

Внезапно вспомнилось: тут неподалеку был найден труп того спецназовца из Москвы — Яковенко, которого он, Сидоров, лично искал. Искал и нашел… Электричка замедлила ход.

Двери открылись. Иван вышел. Сидоров выпрыгнул следом.

Народу на платформе почти не было. Кто приехал, перешли пути и направились в сторону Мебельного. Иван же спустился по шатким ступенькам платформы и направился к хорошо утоптанной тропинке, уводившей в противоположную сторону, в лес. Сидоров маршрут этот знал отлично: мимо дома станционной кассирши, через рощицу, потом на бетонку, а там рукой подать и до проселка на Уваровку.

Однако незаметно следовать за парнем было весьма непросто. Сидоров выждал минут пять, дав ему фору, необходимую для негласного сопровождения, пусть немного отойдет. Куда он денется-то с обычного дачного маршрута?

Так, на некотором удалении друг от друга, они прошли километра полтора. По пути навстречу попался лишь один дачник — старик с сумкой на колесиках. Из Уваровки до Мебельного мало кто ходит. Зачем? Там автобус, да и дачники там богатые, все на машинах, кто на личных, кто на служебных.

Сидоров прибавил шагу — впереди бетонка. Иван шел быстро, размашисто, явно торопился. Участкового удивляло только одно: такой разряженный пижон и без тачки! У братьев вон какие — от джипа до «Хонды», у отца их тоже была отличная иномарка с шофером… А этот пехом топает, это ж надо! Водить, что ли, не научился или дороги боится? Он шел вдоль лесной опушки, на бетонку не выходил. Враз засветишься, как одинокий тополь на Плющихе. А Колосов приказал не светиться…

Внезапно, он услышал впереди шум машины. Вот она показалась с поворота на проселочную дорогу — белая «Ауди», забрызганная грязью. И внезапно остановилась. Сидоров замер: это что еще такое? Сломалась, что ли? А кто водитель?

Рука сама собой полезла под куртку, пальцы расстегнули кобуру.

Из машины вышел человек. Увидев его, остановился и Иван. Участковый в своем укрытии тоже замер: ч-черт, да ведь это же… Человек из машины махнул Ивану рукой. И Сидоров опустил пистолет, перевел дух. Сердце его билось.

ЭТО НЕОН. ЭТО БРАТ ЕГО. Иван вот тоже его узнал, идет к нему. Черт, все-таки как эти близнецы похожи!

Дмитрий, видимо, брата встречает, тревожится, как и Колосов. Знает, где тот идти должен с электрички, ну, братья ж!

Ванька раньше, наверное, всегда этой дорогой до дачи добирался — через Мебельный. В семье знали и…

Дмитрий Базаров стоял возле машины. Несколько раз зачем-то пнул ногой колесо; Затем открыл багажник. Сидоров заметил на его руках кожаные перчатки — колесо, что ли, у него спустило, подкачивать будет? Иван, подходивший к машине быстрыми мелкими шагами, что-то невнятно и горячо говорил брату, нервно жестикулировал. Дмитрий спокойно кивнул: сейчас, мол, поедем, только… Он достал из багажника какой-то предмет. Захлопнул крышку почти бесшумно, положил предмет на багажник. Иван направился к передней двери, наклонился, открывая ее, и в тот самый миг, когда он уже хотел садиться…

Все дальнейшее произошло в считанные доли секунды.

— Дмитрий неожиданным прыжком подскочил к брату. Заломил ему руку за спину, рывком пригнул Ивана к самому капоту. Правой рукой схватил его за волосы, пальцы левой сомкнулись словно тиски на хрупком горле брата и…

СЛОМАТЬ ШЕЮ ОН НЕ УСПЕЛ. Прогремел выстрел.

И сразу же за ним — второй. Эхо метнулось к лесу, пугая птиц. Раздался дикий вопль. Сидоров, выскочивший из своего укрытия, готовый стрелять снова и снова, даже не понял сразу, кто так дико орет, — НЕУЖЕЛИ ЭТОТ?!

Но орал, визжал, захлебывался истерикой Иван. Он упал на асфальт и теперь чуть ли не ползком, спиной, боком, по-тараканьи суча ногами, пытался спрятаться за машину.

А Дмитрий не двигался с места. Зажимал ладонью левое предплечье, из которого струей била черная венозная кровь.

Он видел перед собой только пистолетное дуло. Он не знал человека, который держал пистолет в руках. Он хорошо помнил сцену во дворе Раздольского ОВД, когда сумасшедшая нищенка назвала его оборотнем, залитым кровью, при которой присутствовал и участковый Сидоров. НО ТОГДА ОН ПРОСТО НЕ ОБРАТИЛ НА МЕНТА НИКАКОГО ВНИМАНИЯ.

БЫЛО НЕ ДО ЭТОГО.

Странные шутки порой шутит судьба…

Глава 32

СОЛО ДЛЯ НАЧАЛЬНИКА ОТДЕЛА УБИЙСТВ

Время течет как река без берегов, лечит не только сердечные раны. И наши ошибки, просчеты, разочарования с течением времени теряют разрушительную для души остроту.

Боль гаснет. Все случившееся с нами медленно и неуклонно переходит в разряд ПРОШЛОГО: Былого и Дум о Былом.

А прошлое нам всегда легче судить, легче понимать и даже легче прощать, чем настоящее. Если только понимание и прощение возможны.

Июнь близился к концу. И вроде мало что изменилось со дня, когда на лесном проселке прогремели выстрелы. Только в уголовном деле появилось новое имя, фамилия осталась прежней, да в камере одного из подмосковных СИЗО новый обитатель. А еще по делу прошла новая серия обысков. Да на допросах в прокуратуре и управлении уголовного розыска появились некоторые новые лица.

Сергею Мещерскому ВСЯ ЭТА ИСТОРИЯ в последние дни представлялась кошмарным сном. Наверное, острее всех переживал известие о нежданном повороте событий именно он: по вечерам приезжал к Колосову в Главк, они разговаривали, спорили. Мещерский, до этого так мало интересовавшийся ВСЕМ ЭТИМ ДЕЛОМ, теперь был просто оглушен и ошарашен случившимся… Теперь, по его признанию, и он тоже не мог просто так сбросить ВСЕ ЭТО с себя.

Его назойливый растерянный вопрос: «Как же такое могло случиться в их семье?» — не раз слыхали и Катя, и хмурый и усталый начальник отдела убийств. Колосов пытался кое-что объяснить Мещерскому: если твой друг не понимает, твой долг помочь ему понять. Катя же на все восклицания и вопросы Мещерского пугливо отмалчивалась. И ее поведение удивляло Сергея.

Катя воспринимала все случившееся внешне, пожалуй, даже бесстрастно. Более того, она прямо заявила Мещерскому, что теперь непременно напишет об этом деле правду.

И этого Мещерский никак не мог понять: как же это возможно выплескивать на страницы газет столь личное, касающееся твоих друзей, знакомых, родственников?!

Мещерский не мог взять в толк одного: то самое, что он называл абстрактным словечком личное, УМЕРЛО в Кате в тот самый миг, когда она услышала переданное по рации сообщение о вооруженном задержании с поличным при пресечении попытки убийства Ивана Базарова его брата — тоже Базарова… Мещерский не понимал, что иногда одного слова достаточно для того, чтобы не только больно ранить самые сокровенные человеческие чувства — симпатию, признательность, благодарность, веру, дружбу, любовь, но и для того, чтобы в одночасье выжечь их из души — выжечь каленым железом. Намертво. Навсегда. Одного коротенького слова для этого достаточно — имени человека, от которого никто не ждал такого подлого и чудовищного предательства.

О ПРЕДАТЕЛЬСТВЕ говорили в те дни много: в прокуратуре, розыске, пресс-центре. Дело Базаровых не оставило равнодушным никого. Но шли дни, и разговоры, пересуды смолкали. Следователь Касьянов, оправившись от удивления, приступил к новому витку расследования, и его теперь все больше интересовали не чувства, не эмоции, а бесспорные факты.

А факты были такими: Иван Базаров, переживший нервное потрясение, немного пришел в себя и начал давать подробные показания. Его брат Степан до сих пор находился в бегах, не появляясь ни по одному из известных сыщикам адресов. Кстати, план «Перехват» отменили. Ведь теперь в бегах находился не опасный маньяк-убийца, а «психбольной с отклонениями», оказавший сопротивление сотрудникам милиции.

Настоящий же убийца сидел в камере-одиночке, молчал и на допросах, и на очных ставках с младшим братом, и даже не желал разговаривать с адвокатом. Его ранение опасности для жизни не представляло, поэтому его перевели из тюремной медсанчасти в камеру. Пуля участкового Сидорова навылет пробила мышцы — мякоть предплечья, не задев кости.

Убийца хранил угрюмое молчание и тогда, когда следователь Касьянов ознакомил его с результатами экспертизы по физико-техническому исследованию орудия преступления и биологической экспертизе обнаруженных на нем следов крови.

Это ОРУДИЕ с одинаковым интересом рассматривали себя в лаборатории и эксперт Новогорский, и патологоанатом Семен Павлович. Необычный предмет, которым наносились рваные раны на горле Яковенко и Гранту, оказался специальными слесарными пассатижами — кусачками, применяемыми для работы по металлу: этакие увесистые стальные щипцы, с легкостью перекусывающие толстую металлическую проволоку. Биологическая экспертиза установила на них следы крови второй и четвертой групп — сходной с группами крови обоих потерпевших. Эти щипцы были тем самым «предметом», который Дмитрий Базаров на глазах участкового, находившегося в укрытии, извлек из багажника собствен ной машины. Кстати, белая «Ауди», на которой он приехал в тот вечер в Уваровку и которая несколько дней назад увозила Катю с той самой дачи после происшествия в Отрадном, по документам принадлежала фирме, в которой работал Базаров. Но он пользовался машиной почти регулярно, как показали на допросах служащие автохозяйства «Нефть и газ России».

Были получены Касьяновым и результаты биологической экспертизы следов крови, обнаруженных на одежде Степана Базарова при обыске. Кровь, как оказалось, не принадлежит человеку, это была кровь животного.

И последним фактом, до сих пор интересующим следствие, было то, что труп потерпевшей Елизаветы Гинерозовой так и не был найден. Дмитрий Базаров игнорировал все вопросы следователя, касавшиеся невесты его брата-близнеца.

Шло время… Как-то вечером в пятницу, «в час небывало жаркого заката» над Москвой, Мещерский приехал к Кате на работу. Она задержалась, но уже собиралась домой. На его умоляющее: «Не могу, ну просто не в силах дома сидеть, может, сходим куда, а?» — только передернула плечиками: тебе, Сережа, решать.

Мещерский быстро набрал внутренний телефон Колосова: 46–10.

Катя не слышала, о чем они там толковали, деликатно удалилась, отправившись мыть чайник — не оставлять же плесневеть заварку на выходные?

— А Никита, между прочим, нас к себе приглашает, — сообщил Мещерский, когда она вернулась. — Тоже один как перст и весь в расстроенных чувствах. Сегодня футбол у них: розыск против пожарных. А он по причине травмы выпал из обоймы.

Они спустились в розыск, и, когда, постучав, вошли в кабинет, Колосов уже успел вскипятить электрочайник, достал жестянку с кофе, насыпал в чашку сахара из пакета. Из сейфа была извлечена и бутылка коньяка — дагестанского три звезды. Он кивнул гостям, прошу, мол, располагайтесь как дома, а сам тем временем, как всегда, говорил по телефону — с Раздольском, с участковым Сидоровым.

То, что это задержание осуществил не кто иной, как Сидоров, было вполне свершившимся фактом, но профессиональное самолюбие Никиты на этот раз безмолвствовало. Что ж, это только в дешевых детективах умудренные опытом «начальники» — разные там майоры и подполковники из угрозыска — разыгрывают из себя суперменов-одиночек, носятся сломя голову за преступниками, палят из пистолетов, автоматов и гранатометов, нанизывая одно на другое свои личные задержания — одно круче другого. А на деле-то, в жизни этим самым начальникам — майорам и подполковникам — выпадает чаще всего только бдение в опостылевшем до тошноты служебном кабинете; за столом, заваленным макулатурой справок, рапортов и квартальных отчетов, вечная выволочка со стороны вечно недовольного руководства, или для разнообразия — ржавая служебная рухлядь-машина, в которой в самый ответственный момент внезапно кончается бензин…

А личные геройские вооруженные задержания особо опасных фигурантов тем временем совершают, как правило, безусые лейтенантики. И это — реальность, это будни милиции.

И для зависти и профессионального соперничества просто не остается места.

Сейчас, беседуя с Сидоровым, Колосов занимался тем, что перетягивал смышленого и храброго участкового к себе в отдел. «Саша, да мне такие орлы, как ты, позарез в Главке нужны», — басил он в трубку.

Парень отказывался: ездить из Раздольска далеко. А кто ж мне, Никита Михалыч, квартиру-то у вас в Москве даст?

Никита покосился на Катю, чинно усевшуюся на стул у окна, — усталое, бледное, похудевшее, печальное лицо, потухшие глаза. Плакала наверняка, хотя и храбрится… И тут же громогласно пообещал Сидорову: «Перейдешь ко, мне в отдел, женим тебя тут же на красавице москвичке с жилплощадью, и будет у вас полный ажур».

Сидоров, услыхав про красавицу москвичку, пообещал «подумать».

Потом Колосов запер кабинет на ключ, плеснул в чашки коньяку, себе с Сережкой солидную порцию, Кате — на донышко: она, как всегда, замахала руками — тоже мне трезвенница! Выпили за встречу, и беседа завязалась — так, ни о чем: результаты футбольного чемпионата, у кого больше шансов выйти в полуфинал.

Потом Колосов посмотрел на них и… Ожидание в глазах Мещерского, а еще — недоумение, боль, неуверенность, вопрос: что же это такое происходит? А Катя… она быстро опустила глаза — нечего Никите ее вот так разглядывать. Колосов вздохнул.

— Мы ошибались с самого начала, — произнес он тихо. — И я, и ты, Катерина Сергеевна. ЭТО ДЕЛО начиналось как разборка, провинциальная заказуха, потом постепенно начало превращаться в какую-то не правдоподобную и кошмарную сказку о свихнувшемся оборотне. А на самом-то деле это с самого начала была история одной семьи, история трех ее поколений, ребята. Семейное дело, я бы сказал, в которое неожиданно были втянуты совершенно посторонние люди. Ты вот, Сереж, твердишь: не понимаю. А понять не так уж сложно. Семья в трех ипостасях, трех поколениях. Знаменитый дед — на его фильмах еще наши отцы росли, да и мы тоже смотрели, песенки пели в пионерлагерях из тех фильмов о стране родной, где так вольно дышит человек… Фальшь, скажете? Да нет, фальшью нам ни фильмы, ни песенки не казались. Дед Базаров был слишком талантлив для того, чтобы делать откровенную фальшивку. Базаров-старший прожил жизнь неплохо, все у него было: от всенародного признания до строчек в Большой Советской Энциклопедии. И семья была, дом. А потом он умер. Говорят — умирал тяжело. Ну, вы-то про это лучше меня, наверное, знаете. И осталось у старика два сына. Один, как газеты пишут, — талант, Европой признан. Да вот беда — алкаш, даже зашивался не раз. Да и кто из талантов сейчас не пьет? Время, говорят, располагает к такому образу жизни… А второй сын был… как в сказках говорили, умный. Деловой. Всегда стоять у руля, рулить — вот какой девиз он себе взял. Делал карьеру — сначала в партии, потом в бизнесе, как и многие сейчас. От жизни привык получать все. Но когда получил почти все, что хотел, — деньги, власть, семью, сыновей, его сожрал рак. И он сломался, пожелал себе быстрого конца, вместо медленного и мучительного.

Катя слушала его и смотрела в окно, на закат над крышами. Никита в такой непривычной роли для себя — надо же…

Это с коньяка опять его повело, или… или устал молчать, настало время выговориться.

— И осталось после смерти отца юное поколение, постсоветское, как сейчас говорят, «нью дженерейшн» — три брата, трое из ларца. Трое из всей знаменитой фамилии. Один… все бы ничего, да не повезло парню — «Не дай мне бог сойти с ума!», так кажется? Итак, остались на свете трое братьев: один псих, другой — гомик, а третий — холодный и расчетливый подонок… — Колосов залпом выпил коньяк. Катя заметила: ему больно, тоже больно об этом говорить — отчего?

Ведь он человек не сентиментальный, жесткий. — Была семья и сплыла, выродилась… — Колосов кашлянул, затем продолжал:

— Для Димки вашего, я думаю, ВСЯ ЭТА ИСТОРИЯ началась с момента, когда стало ясно: отец умирает от рака.

До этого семье и так досталось: деда паралич разбил, Степка заболел трихинеллезом с осложнениями. Пришла беда — отворяй ворота… Врачи давали Владимиру Кирилловичу меньше полугода. А после него должно было остаться ВЕСЬМА КРУПНОЕ НАСЛЕДСТВО.

— Но ведь ОН же долю получал по завещанию, как и братья, одинаковую с ними, неужели ему мало было? — тихо спросил Мещерский.

— Мало? Ему? — Колосов усмехнулся. — Дима из той породы, кому не долю нужно, а все, и немедленно. Он жил в семье, которая никогда ни в чем не нуждалась, у которой всегда было все по любым меркам — и по советским, и по постсоветским. Когда же отец, наплевав на родимую КПСС, перекинулся в бизнес и заделался капиталистом-государственником, семье стало еще лучше, в материальном смысле.

Мы тут с Касьяновым справки навели насчет совокупного имущества их фамилии, достававшегося в наследство братьям Базаровым: проданные «два процента» от «Нефти и газа», несколько приватизированных квартир, и каких! Шестикомнатная квартира деда-режиссера на улице Грановского, квартира Владимира Кирилловича — четырехкомнатная, еще одна четырехкомнатная квартира близнецов, две дачи, земельный участок на Рублевке, недвижимость школы в Отрадном, коллекция картин — Родченко, Кандинский, Рерих, Сомов, Бакст, Добужинский, коллекция фарфора двадцатых годов, коллекция монет…

Там имущества, недвижимости и денег на пять миллионов долларов. И все это по смерти отца и деда по его завещанию должны были поделить между собой братья.

— Но неужели Димке было мало?! — не выдержала и Катя.

— Он хотел все и сразу, повторяю вам. Там, где он трудился, в этой их с отцом фирме «черного золота», там давно уже привыкли оперировать такими суммами, которые для нас звучат как фантастика. Среди сослуживцев Владимира Кирилловича были люди и еще богаче, что им пять миллионов…

Димка привык к мысли о больших деньгах, хотя по меркам своего круга там, в фирме, он имел пока не очень много — всего-то приличную зарплату, громкую фамилию да виды на наследство. Димка не хотел какую-то долю в полтора миллиона, он хотел иметь все пять и сразу, быстро. Потому что это для нас с вами полтора «лимона» баксов — прорва денег, а там, в том кругу, все относительно — там человек, имеющий полтора, это совсем не то, что человек, имеющий пять… Знаете поговорку: по одежке — протягивай ножки. Да и с кем было делиться-то этими пятью «лимонами» ему, Димочке?

С Ванькой, которого, по Димочкиным словам, «все, кому не лень, в зад трахают»? Или с больным Степаном, который сдвинулся на своем выживании пополам с оголтелым экстремизмом, на опытах сыроедения, славянофильстве, плотоядстве и у которого впереди вообще страшно что маячило — может, полный дурдом, клиника?

Дима, ребята, не только жадно любит деньги, знает им счет, умеет пускать их в дело, но, я голову даю на отсечение, он совершенно искренне верит и по сей день, что он лучше братьев мог бы распорядиться всем капиталом семьи. Выгоднее, надежнее. И в этом он прав, так оно на самом деле и есть.

Он из породы людей, для которых НЕВОЗМОЖНОГО НЕТ.

Такие ставят перед собой цель и идут к ней, как танк, давя всех на своем пути. Между Димкой и всем наследством стояло только два человека — два его родных брата. И когда он это понял, он их приговорил. Однако продвигаться к своей цели, как всякий расчетливый и осторожный негодяй, он начал еще загодя, при жизни отца. Ведь насколько безопаснее и выгоднее, когда конкуренты вдруг устраняются вроде бы сами собой, когда цель-то еще и не видна — отец жив…

Однако, должен оговориться, в отношениях его с братьями-конкурентами были некоторые особенности, которые и повлияли на все его поступки. Одного конкурента — младшего брата — он ненавидел, близнецы перенесли на Ивана всю неприязнь, которую питали к своей мачехе. А второго конкурента близнеца-брата, свое второе «я» — Дима ваш… Как ни странно, Степана он по-своему любил и жалел, их связывало слишком многое.

А младшего он приговорил почти сразу, первым. Ванька не желал говорить с нами о семейных делах, сейчас у него от страха язык понемногу развязался. Из его показаний вырисовывается следующая картина: в семье дела шли плохо. Дед доживал последние дни, в апреле отец Владимир Кириллович лег в Центральную клиническую, и врачи сказали братьям: надежды нет, неоперабелен. Впереди — таблетки, потом уколы, боль, потом… одним словом, последняя стадия. И почти сразу, как это стало известно в семье, с машиной Ивана произошел некий несчастный случай — ни с того ни с сего отказали тормоза. Иван сейчас признается: испугался тогда смертельно и сразу же подумал: что-то не так. Друзья машину смотрели, новая, отец подарил, отличная иномарка. А неполадка оказалась странной — деталька одна пропала ни с того ни с сего… Парень он впечатлительный, да к тому же и трус порядочный, однако далеко не дурак. Отцу он о своих подозрениях не сказал — отец был не в том состоянии здоровья, да и отношения у них были плохие, учитывая наклонности Ваньки… Короче, он просто ушел из дома — именно случай с машиной, по его словам, и стал последней каплей, — решил начать жить самостоятельно. Он прямо не говорит, что подозревал близнецов, однако… За руль с тех пор сесть не мог. Говорит: «Мне все время казалось, а вдруг это случится снова, и тогда уж…»

Доказать этот фокус с тормозами сейчас, конечно, уже невозможно. И Дмитрий всегда это знал, не боялся даже упоминать о несчастном случае с младшим братом. Но слова-то Ивана, подозрения, как оказалось, чего-то стоят?

Колосов обвел взглядом свою маленькую аудиторию, ожидая возможных возражений, но Катя и Мещерский мрачно молчали.

— Можно предположить, что дело было именно так, — продолжил Колосов. Но с Ванькой первая его попытка не увенчалась успехом. И тогда Дима перешел к следующему пункту долгосрочного плана. До Ивана он все равно рано или поздно добрался бы. Тот вел шалую жизнь: тусовки, приятели, музыкальные паузы разные… Долго ли получить нож в бок в каком-нибудь содомном уголке? Его ничего не стоило заказать и уголовному отморозку типа нашего Гранта покойника. А милиция списала бы смерть на разборки между ревнивыми гомиками, на месть какой-нибудь очередной брошенной «королевны». Так Дима рассуждал поначалу, я думаю, а потом он решил действовать иначе, но об этом речь еще впереди. А пока, в начале апреля, он приступил к нейтрализации второго конкурента — близнеца. Именно к нейтрализации, а не к ликвидации, не к устранению. Вроде чего бы проще и Степана заказать, нанять какого-нибудь оголтелого, и шлепнут того в подъезде, как это сейчас делают; как Сладких в Раздбльске заказали и прикончили… Да мало, что ли, таких случаев этих самых семейных заказух, когда жена приговаривает мужа, муж — жену, дети родителей?

Но при заказных убийствах в поле зрения милиции почти всегда попадают близкие люди жертвы, и они подозреваемые номер один, это одна из главных версий. И это тоже сейчас ни для кого не секрет. Но Димка этого не боялся, главное же состояло в том, что убить Степана он просто не мог. Для человека, для которого невозможного не было, смерть брата-близнеца означала… Это трудно объяснить, ребята, я тут недавно с психологом разговаривал. Он мне рассказывал о психологии близнецов. Дело все в том, что они — Димка и Степан — были близнецами, очень близкими друг другу, уж извините за дурной каламбур. И гибель одного означала катастрофу для другого. Мне психолог объяснял: близнецы часто воспринимают себя как одно целое, особенно если растут вместе, если почти не разлучаются. А наши ведь и не разлучались с самого детства — дом, школа, университет, одна квартира на двоих. Оба не женились даже. Может, потому и не женились.

О Степане Димка знал все: между ними секретов никогда не было — то, что брат его болен, что поведение его порой дико и странно. Нам вот об остром неконтролируемом желании ловить и поедать животных, об эротических забавах в медвежьей шкуре, о навязчивой идее оборотничества только на днях стало известно — из истории болезни. А Дима знал это от самого Степана, с самых первых дней, как у того начались проблемы. Психолог говорил, что Степан этим медвежьим образом, подсказанным новеллой Мериме и фильмом «Медвежья свадьба», был ранен с самого детства, болезнь только усугубила его патологические влечения. Димка внимательно наблюдал за братом, и однажды ему пришла в голову гениальная мысль: брата-близнеца, жизнь которого драгоценна, его второе «я» — можно навсегда устранить от наследства, если выставить его не просто психически больным, а опасным психически больным, маньяком.

— По-твоему выходит, что у него, у того… убить брата-близнеца рука не подымалась, а убить всех остальных — поднялась легко. Но он ведь и так мог стать Степкиным опекуном, распоряжаться его долей, если бы здоровье Степана ухудшилось! Зачем же было так чудовищно усложнять себе задачу, так рисковать? — спросила Катя.

— Да, он мог стать опекуном брата, но… когда рак свистнет.

Никто не давал гарантий, как болезнь Степана пойдет дальше. Врачи твердили в один голос: плохой диагноз, сложная картина течения болезни. А что будет дальше… Болезнь Степана могла прогрессировать годами, моменты улучшений и ухудшений могли чередоваться, и потребовались бы годы, чтобы признать его недееспособным, установить опекунство.

А медицина сейчас бурно развивается: Степана могли лечить и вылечить, улучшить его состояние настолько, что вопрос о признании его недееспособным и вообще нельзя было бы поднять в суде.

Все это Димка, как юрист, отлично понимал: можно было ждать годы и ничего не получить. А он жаждал всего и сразу.

Сейчас многие молодые хотят всего и сразу, примеров сколько угодно, ожидание сейчас не в моде — время такое: бери, пока не… Словом, он решил обставить дело так, чтобы ни у правоохранительных органов, ни у суда в будущем не оставалось никаких сомнений в том, что Степан — маньяк, психбольной, смертельно опасный для общества. Что его просто необходимо изолировать. Но при этом не судить, не приговаривать к смертной казни как маньяка-убийцу, а «применить к нему принудительные меры медицинского характера». Расчет его строился на том, что при наличии такого диагноза, в чем бы его брата ни обвинили — его никогда бы не приговорили к смертной казни. Спецбольница для особо опасных умалишенных — вот что Дима уготовил брату. Жизнь в смирительной рубашке, но жизнь, и это было для него очень важно, а не смерть, как брату Ване.

Димка, как юрист, при этом учитывал и еще одно важное обстоятельство: по делам об убийствах, даже серийных, какими бы чудовищными они ни были, если человек, их совершивший, признается психбольным, невменяемым и к нему применяются меры медицинского характера, никогда не бывает конфискаций имущества. Все добро, весь капитал остался бы в семье. И суд назначил бы Дмитрия как старшего опекуном своего брата-псевдоманьяка. Доля собственности сама бы приплыла в руки.

— Но он же таким образом своими руками уготавливал себе роль брата маньяка! Их фамилию бы склоняли все газеты, рано или поздно про Степку стало бы известно, и это же… — Мещерский покраснел то ли от коньяка, то ли от волнения.

— Братцем маньяка быть, конечно, мало радости. Но молва людская, ребята, недолговечна. Пять «лимонов» «зеленых» в кармане против молвы… Колосов хмыкнул. — К тому же к молве сейчас все привыкли: политиков, деятелей искусства, просто знаменитых и великих — кого сейчас и в чем не обвиняют. Пошумят-пошумят, а потом забудут, а обвиняемые утрутся — как говорится, божья роса… Дима рассуждал так: молва отшумит, а «лимоны» в кармане останутся. Вообще с такими деньгами он где угодно мог жить, скажем, за границей, как его дядя, а там вообще никого не волновало бы, кто у него брат.

Итак, сразу же после неудачи с «отказавшими тормозами»

Димка начал подготавливать почву для появления в Раздольске кровавого «серийника» — Степан как раз с апреля месяца жил в Отрадном и на даче в Уваровке. Димка начал словно партию в шахматы, причем сначала жертвовал пешками.

И первой пешкой стал для него забулдыга Соленый.

Кстати, мы с Касьяновым тут по новой допросили кое-кого в Ассоциации боевых искусств и узнали кое-что интересное: братья Базаровы еще в университете активно занимались спортом. Потом оба несколько лет подряд занимались и с персональным тренером по айкидо — тогда только начиналась мода на восточные единоборства среди молодежи.

Димка говорил друзьям, что делал это «так, для здоровья», но, по отзывам тренера, он был более талантливым учеником, чем Степан, который потом стал зарабатывать себе на жизнь этими навыками.

Сломанная шея у алкаша Соленого — это особый прием айкидо, элемент некогда изучаемой им «техники захватов и удушений». Димка нащупывал путь для «изоляции» брата.

Расчет с этой «техникой захватов» был такой: он прикончил первого попавшегося мужика-пешку в непосредственной близости от Отрадного. Причем убил таким способом, чтобы сразу же натолкнуть нас на первичные черты возможного «портрета убийцы»: убийца — физически сильный, ловкий, тренированный молодой мужчина, знакомый с техникой боевых приемов Милиция рано или поздно должна была заинтересоваться школой Степана в Отрадном.

Но милиция не заинтересовалась. Апрель заканчивался, а реакции со стороны местных правоохранительных органов на убийство не было. Дмитрий не знал, что Соленого так и не нашли, потому что и не искали — что греха таить. Но он понял: что-то не сработало. Нужна новая жертва и еще более яркие, страшные, кричащие улики на месте убийства.

Вот тогда и появились те знаменитые кусачки для работы по металлу. А брату тем временем становилось то лучше, то хуже. То ничего, все вроде в норме, а то — словно с цепи срывается: Ваньку лупит, невесту. И по ночам пропадает… Димка знал, где он пропадает, наверняка не раз следил за братцем, наблюдал его и в моменты, когда тот себя представлял «медведем», с сыроедением и охотой экспериментировал. И Димка решился: брат сам подсказывал, какими именно должны стать улики, которые в будущем обнаружатся на месте нового убийства. Несколько раз Дмитрий приезжал в Раздольск и выжидал в лесу у дачных станций как заправский маньяк, подстерегая нужную жертву: ему нужен был мужчина, желательно не старый, физически крепкий, потому что это сразу бы наводило милицию на определенный тип преступника.

Но «повезло» с выбором ему, думаю, не сразу. Однажды он караулил у Мебельного и заметил, как с электрички сошел Яковенко, направлявшийся заключать «мировую» с бывшей женой. Это была очередная пешка, и ею надо было умно распорядиться.

Димка и вправду был талантливым учеником своего тренера, если сумел так быстро справиться с таким серьезным противником, как спецназовец. Но скорее всего дело решила внезапность нападения. Яковенко шел по дороге, а тут бросок сзади из кустов, захват, рывок и… Труп он положил специально на виду, на самой дороге, на березовый поваленный ствол — нате, получите на блюдечке. Ему было просто необходимо, чтобы этот труп нашли как можно быстрее. Милиция получала в свое распоряжение и весьма красноречивые улики: рваные раны на горле, лужу крови, а также… медвежью шерсть. Если в будущем братца Степу возьмут, рассуждал Димка, то эта улика точно ляжет в масть со всеми остальными. Вся картина убийства должна была сказать нам: это необычное преступление. В Раздольске и его окрестностях появился кто-то страшный, с явным сдвигом, опасный, как бешеный зверь. Маньяк, словом… Все это дело, ребята, было не что иное, как чудовищная инсценировка.

По расчетам Димки, милиция должна была заинтересоваться Отрадным. Ведь ни для кого не секрет, что когда появляется маньяк, то его ищут методом повальной проверки всех, кто проживает в районе, где совершаются убийства, с этого обычно и начинают, потом, если не находят, переходят уже к поискам «приезжего». Рано или поздно, но Степан бы попал в поле зрения милиции, а там бы о нем навели справки, установили, где он лечился, чем болен, подняли бы медицинские документы, диагноз врачей, а в документах — приговор: психоз «вервольда», медвежья мания, половые перверсии, мозговой синдром…

Но опять не сработало! ТРУП ЯКОВЕНКО НЕ НАШЛИ.

В Отрадное никто не пришел, о Степане не наводили справок. Все было тихо. Мальчишки Листовы, о существовании которых Дмитрий и не подозревал, спутали ему все карты.

Надо было все начинать сначала и снова рисковать. Я думаю, ребята, количество убийств напрямую зависело от того, что «не сработало». Если бы «сработало» сразу, у нас была бы только одна жертва — Соленый. Но так уж сложились обстоятельства — один мертвец звал другого мертвеца за собой.

Итак, повторяю, Димке надо было все начинать заново. И он решил рискнуть по-крупному: убить не просто случайную жертву в лесу, а дачника, которому по просьбе Прозоровой сам же и сдал дачу. То, что жилец был киллером-наемником, проходящим у нас по делу о заказном убийстве, он, конечно, не предполагал. Но каких только совпадений не бывает…

— А с кем он имел дело, когда о цене за дачу договаривался, с Грантом или… — Катя запнулась.

— Или, Катерина Сергеевна. В этом дельце был у Гранта помощник, посредник, кстати кровный его побратим, некто Карпов, — Колосов кашлянул, вспоминая задушенного горемыку — Акулу. — Грант сам с владельцами дачи дел не имел, а действовал через этого посредника. От него Димка узнал, что на даче Прозоровой будет проживать одинокий жилец.

Мы, Кать, когда ту дачку в Половцеве осматривали, все недоумевали, что с Грантом произошло? Он вышел во двор среди ночи с оружием вроде бы на что-то посмотреть. Не знаю, возможно, он что-то услышал или увидел — тень промелькнула… Но для него любопытство стало роковым. Бросок из темноты — и Грант курка спустить не успел. Все решила внезапность. Физически, кстати, братья Базаровы, и Степан и Дмитрий, очень сильны. Грант без оружия, без своей киллеровской винтовочки с оптическим в ближнем рукопашном бою с близнецом вряд ли совладал бы. После убийства все развивалось по уже отработанному плану: кусачки, рваные раны на горле, медвежья шерсть — это чтоб у милиции сомнений не возникло, с чем именно связывать это убийство.

А для привлечения внимания, чтоб уж труп наверняка нашли — измазанный кровью забор.

И то, что он так настойчиво инсценировал, наконец сработало. Мы, правда, шли от другого, искали Гранта по делу об убийстве, а нашли его изуродованный труп. Дело завертелось.

По Раздольску поползли слухи. И Димка начал терпеливо ждать и даже собирался «помочь» нам. Потом отыскался и труп Яковенко. Слухи ширились, заговорили уже о маньяке, про оборотня-волколака вспомнили. А тут еще и пропавшая скотинка — Степкины ночные забавы, инспирированные им опыты нетрадиционного питания в школе… Мало-помалу к Отрадному начали проявлять интерес. Кстати, Димка узнал об этом непосредственно от тебя, Кать. Узнал, где ты работаешь, и при случае решил использовать тебя. Но тут все для него внезапно изменилось: умер его отец и…

— Ты мне скажи, Никита, Лиза ведь что-то подозревала насчет смерти Владимира Кирилловича? Это ведь было не самоубийство, а? — Катя, собравшись с духом, продолжила:

— Ответь: ЭТО ОН УБИЛ ОТЦА? Димка?

— Нет. Отца он не убивал.

— Но ты описываешь его настоящим чудовищем.

— Он и есть чудовище, выродок. Но смерть отца стала для него самого страшным ударом, шоком. И не только потому, что ему было выгодно, чтобы отец был жив, пока он при его жизни не разберется с братьями, не устранит их как конкурентов со своего пути, а самое главное потому, что… — Колосов помолчал. — Он ПРОСТО ЛЮБИЛ ОТЦА. Не знаю, ребят, у меня такое чувство, когда я все это вспоминаю…

Если Димка и был кому-то предан, благодарен, кого-то уважал, любил — то только отца. Мне говорили на допросах те, кто хорошо знал их семью, — они с Владимиром Кирилловичем очень были похожи по характеру, между ними тоже были особые отношения, но это ничего общего с тем, что связывало, например, близнецов… Думаю, ночь, когда стало ясно, что отец покончил с собой, стала самой страшной для Дмитрия.

Катя вспомнила ту ночь. Как ОН рыдал на ее плече… Нет, нельзя начинать все сначала. ОНА НИЧЕГО НЕ ХОЧЕТ ВСПОМИНАТЬ О НИХ. ОНА НЕ МОЖЕТ ПОЗВОЛИТЬ СЕБЕ ПОСЛЕ ВСЕГО, ЧТО ОН СОТВОРИЛ, ЖАЛЕТЬ ЕГО. ЖАЛЕТЬ ЧУДОВИЩЕ.

— Каждый из братьев пережил самоубийство отца по-своему, — продолжал Никита. — Димка однажды пытался внушить нам, что, дескать, отец и раком-то заболел оттого, что остро переживал «голубизну» Ваньки. Возможно, отчасти он и не лгал. Отцу их досталось в тот год — и свои болезни, и дед… и Степка его тревожил: любимый сын сходит с ума…

— Ну а Лиза? Чем она-то Димке помешала? — тихо спросил Мещерский.

— Ее-то он за что убил?

— Труп Гинерозовой до сих пор не найден. Формально ему никакого обвинения в ее убийстве предъявить нельзя.

Но… Думаю, он просто разменял и ее как новую пешку в игре. МОМЕНТ ПОТРЕБОВАЛ НОВОЙ ЖЕРТВЫ. Степан, остро переживавший смерть отца, предпринял со своими штурмовиками налет на цыган. Зачем? Отчаяние порождает всплеск агрессии — так объясняет его поступок психолог. И с Катей у Степки произошел инцидент… Димка мгновенно просчитал ситуацию: Катя может стать не только свидетелем, но и доложит «куда следует» о поступках Степана. Он понимал, что Катя — профессионал и не станет стесняться или выгораживать знакомых, когда речь идет о серийных убийствах, совершенных маньяком. Дмитрий решил: настало время обострить ситуацию до предела, сделать в шахматной партии шах ферзем прямо вывести милицию на личность маньяка-оборотня. И он убил Лизу — невесту Степана. Кем, как не женихом пропавшей без вести девушки, мы должны были бы заинтересоваться в первую очередь? А там бы очень кстати пришлись и изобличающие показания Кати. И на этом этапе, как показали обстоятельства, он у нас партию выиграл.

— Но для чего же тогда он спрятал ее труп? — спросил Мещерский.

— Этого мы не узнаем, если не найдем тело. Если он сам не покажет, где оно. А если рассуждать абстрактно: он спрятал труп, возможно, потому, что убийство оставило какие-то следы, которые явно на него указывали, и у него не было времени их устранить. Он убил Гинерозову как очередную пешку, а вовсе не потому, что она что-то подозревала. К сожалению, он умный был и все делал так, что его никто не подозревал почти до самого конца, — Колосов печально вздохнул. — Ну, наука будет нам впредь.

Он глянул выразительно на Катю.

Та покраснела: это был ответ именно на тот вопрос, который она хотела ему задать. НО ЛИЗА НЕ РАЗ УПОМИНАЛА О СТРАСТИ ДМИТРИЯ К ДЕНЬГАМ. Выходит, она раньше всех определила главный мотив его поступков, хотя и не догадывалась ни о чем.

— А возможно, — продолжил Никита, — определенную роль в ее устранении сыграл и тот факт, что они со Степкой хотели пожениться. Она могла забеременеть, а лишние хлопоты с новыми наследничками были Димке абсолютно ни к чему. В принципе она, как и все прочие, которых он подстерегал и убивал, подготавливая свою инсценировку, была для него пешкой — я повторяю это. Они ничего не значили в той игре, что он затеял.

— Пешки! Ты так категорически это утверждаешь, — Катя вертела в руках пустую чашку. — По-твоему, он ко всем относился как к пешкам?

— Он приговорил родных братьев, Катя. Хладнокровно приговорил. Остальные же — чужие, посторонние, были для него вообще никем.

Катя чуть было не спросила: «И я, значит, тоже?» Знакомая игла ужалила в сердце. Она потянулась сама к бутылке, плеснула себе — Мещерский только брови поднял — надо же, — залпом выпила коньяк: горло обожгло огнем. Так лучше. НЕ НАДО НИЧЕГО ВСПОМИНАТЬ. БРОСЬ.

— Ладно, пора заканчивать нашу повесть. Дальше все было так: после ареста Степана дело пошло в том направлении, куда его Дмитрий и подталкивал. Он выжидал. Но внезапно Степка, из-за этих наших раздольских ротозеев, получил шанс сбежать и воспользовался им. Когда мы суетились в горячке, предупреждали братьев об осторожности — кстати, я лично и предупреждал, Колосов горько усмехнулся, — Димка понял: наконец настал час разделаться одним ударом с обоими конкурентами: можно прикончить Ваньку. Он сам сказал мне, чтобы Ивана встретили на автобусной остановке в Раздольске, прекрасно зная, что тот поедет электричкой до Мебельного. Это был его традиционный маршрут до дачи. Он всегда ходил лесом, потом по бетонке, там ближе, и вот там-то братец-оборотень и подстерегал его. Дмитрий отчаянно рисковал. Это был человек, для которого, как я говорил, не было невозможного. Он рассчитывал, что убийство, обставленное, как и прежние, припишут обезумевшему сбежавшему «психу» — Степке, — и тогда уж… Но он поспешил. Если бы он не торопился, не рисковал, просто выжидал бы — выиграл бы наверняка. Но он хотел всего сразу и быстро — такова уж базаровская натура. Потому, рискуя, и поспешил. Потому и проиграл.

— Ты хочешь сказать: то, что вы взяли его с поличным, — фактически случайность? — неуверенно спросил Мещерский.

Колосов молчал.

За окном синели сумерки, когда они покинули кабинет начальника отдела убийств. Колосов оставался: ему, видно, некуда было податься — дома его никто не ждал…

— Степка к тебе может прийти, — сказал он Кате на прощание. — Может, стоит пост охраны у тебя выставить? Он хоть и не маньяк-убийца, но все же псих…

— Ко мне он не придет, Никита, — Катя смотрела в пол. — Ты прав: для них, этих людей, мы — никто… Если кто сейчас и важен для Степана, то только…

— Димка?

Она кивнула.

— В понедельник Касьянов планирует выход на место с Иваном и этой сволочью — там ведь только показания потерпевшего и Сидорова об обстоятельствах нападения. Касьянов следственным экспериментом их закрепить хочет, ну и видеосъемкой, — Колосов кашлянул. — Так вот я хотел тебя попросить, Катерина Сергеевна, не окажешь нам содействие с оператором в последний раз? А то я сейчас от оперативно-технического отлучен, они в запарке, как всегда. А орлы мои снимают не очень-то профессионально. Если тебе тяжко на этого гада смотреть, скажи, я…

— Я поеду на выход с вами и оператора возьму. — Катя ответила совершенно спокойно: когда я, мол, отказывалась, Никит? — Ты говоришь, в понедельник? Когда?

Но в машине Мещерского спокойствие ее покинуло. Катя забилась на заднее сиденье. Мещерский, молчавший весь путь до Фрунзенской набережной, слышал лишь сдавленные рыдания, всхлипы. Утешать было бесполезно — женщины должны плакать, когда они ранены в самое сердце. Женские слезы — вода…

Мещерский молча протянул Кате носовой платок, клетчатый, крахмальный, новый.

Глава 33

БРАТЬЯ-ЗАЛОЖНИКИ

Утро понедельника было солнечным и теплым. В такое утро хорошо начинать долгожданный отпуск, путешествие в дальние страны или встречать старых друзей после долгой разлуки.

Следственный эксперимент — выход с понятыми и видеокамерой на место происшествия, где произошло покушение на умышленное убийство последней жертвы раздольского оборотня, — следователь Касьянов запланировал на ранний час. В восемь утра опергруппа, арестованный с конвоем, понятые и потерпевший должны были уже быть на проселке Мебельный — Уваровка. Кате и оператору телегруппы тоже пришлось встать ни свет ни заря. Следственный эксперимент с видеосъемкой планировали начинать от Раздольского отдела милиции — туда из СИЗО должны были подогнать «автозак» с арестованным и конвоем, туда же должны были подъехать Колосов и потерпевший Иван Базаров.

К без четверти восемь все собрались — все, кроме потерпевшего. Касьянов нервничал: выход с Дмитрием Базаровым он хотел провести так рано и как можно оперативнее во избежание непредвиденных эксцессов. В Раздольске и так уже говорили насчет убийств и «задержания подозреваемых лиц, имена которых до сих пор держатся следствием в тайне» — как писала местная газетка, и это было неприятно. К тому же в прокуратуру поступила негласная информация о том, что сослуживцы погибшего Яковенко из подразделения «Сирена» проявляют усиленный интерес к личности подозреваемого. Касьянов, конечно, не считал, что спецназовцы способны устроить самосуд убийце их товарища, но все же… береженого, как говорится, бог бережет. Помнится, несколько лет назад так же осторожно, избегая огласки, на «выходы» по местам преступлений в Подмосковье возили и других чудовищ — Головкина-Удава и Ряховского. Тогда тоже боялись непредвиденных эксцессов со стороны разъяренного населения. Маньяков-убийц старались сохранить до суда целыми и невредимыми.

Иван Базаров объявился лишь спустя полчаса, и не лично, а по телефону. Позвонил Колосову на мобильный: его подвозят на машине друзья, они застряли в пробке у переезда, он будет не раньше чем через час и поедет «прямо на место».

В принципе это было процессуальное нарушение, но Касьянов не успел дать потерпевшему приказ ехать к отделу — Иван дал отбой. Касьянов переговорил с телеоператором и Катей, они его успокоили: снимем сначала сцены прямо на месте, а затем вернемся к началу следственного эксперимента — видеотехника все сделает.

И вот следственный караван тронулся в путь: раздольская «канарейка» «газик», а в ней Касьянов, понятые, Катя и оператор, за ними «автозак» с арестованным и конвоем и Колосов на собственных «колесах», как всегда. Катя выглядела очень спокойной, собранной, деловитой. Советовалась с оператором, как лучше снимать, проверяла аппаратуру, наговаривала первичный текст на диктофон для будущей статьи…

Но взгляд ее поминутно обращался в сторону «автозака».

На том самом месте их встретил пустой проселок — бетонка, лес да желтые любки по обочинам, гудение пчел… Катя выпрыгнула из «газика».

— Черт, потерпевшего все нет, — Касьянов начинал злиться. — Да что этот пацан, шутки шутит с нами?!

И тут они увидели Ивана Базарова. Он показался из-за поворота. Пешком и один.

— Наконец-то! — Касьянов быстро пошел ему навстречу. — Вы откуда, день добрый.

— С дачи. Друзья подвезли и там остались. Нечего им тут делать. — Иван затравленно оглянулся. — Это обязательно, то, что вы сейчас задумали? Мне крайне тяжело, поймите… я… А ОН там?

— Да. Все будет недолго. Вы лишь повторите свои первоначальные показания при понятых и видеокамере и укажете, где именно на вас напали и кто. — Касьянов махнул рукой конвою. — Выводите.

Оператор включил камеру. Катя надела наушники, взяла микрофон в руки, включила запись. Дмитрий, щурясь от яркого солнца, спрыгнул с подножки. Он был в наручниках. На руке — плотная повязка, рана его заживала. И врачи тюремной санчасти не возражали, чтобы он принимал участие в следственных действиях.

Катя не могла на него смотреть. Иван тоже отвернулся, прошел метров тридцать вперед по бетонке. Остановился у нависших над дорогой кустов бузины.

— Здесь, — сказал он глухо. — Это здесь произошло. Тут была его машина.

— Внимание, понятых прошу подойти, — Касьянов кивнул оператору, наклонился к Катиному микрофону. — Итак, следственный эксперимент проходит при ясной сухой погоде, видимость удовлетворительная, время московское девять часов восемнадцать минут. В следственном эксперименте принимают участие…

Катя поправила наушники, чуть отвернулась, полезла в сумку за черными очками — солнце било прямо в глаза. И в этот миг…

Все случилось в считанные доли секунды: солнце, тень, его заслонившая, снова солнце — жгучие лучи — прямо в лицо, чей-то сдавленный вопль, хриплый вздох удивления, лязг металла — хлопнула с силой дверь машины и… крик Колосова: «Все назад! Отпусти его, ну!!»

У кустов бузины, где секунду назад стоял один Иван, теперь были двое: Иван замер, вытянулся в струнку, боясь вздохнуть. А позади него, крепко обхватив его левой рукой за шею, заслоняясь им, точно щитом, стоял Степан Базаров. Он запрокинул брату голову — хрупкая мальчишеская шея, резко выделяющийся кадык. В руке его был нож — знакомая Кате финка, некогда картинно торчавшая острием вверх из пня-жертвенника на Посвящении в Отрадном. Только теперь острие ее было у самого горла Ивана, блестело на солнце…

«НЕТ, — подумала Катя, даже не успев испугаться от неожиданности. ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ. Это сон, мы спим все. ТАК НЕ БЫВАЕТ, ОТКУДА ОН ТУТ?!»

Степан, совершенно не похожий на человека в бегах, ночующего в лесу оборотня-психа, поедающего «нетрадиционную пищу», был чисто выбрит и даже не похудел за эти дни, молча смотрел на них, грудь его вздымалась, словно он только что преодолел крутой подъем.

— Будете делать все, как я скажу, — произнес он отчетливо и громко, не то я его прирежу.

Тут только Катя увидела краем глаза, что начальник отдела убийств целится в Базарова из пистолета. Колосов сделал шаг назад к застывшим на месте, вскинувшим на изготовку автоматы конвойным, между которыми был плотно зажат арестованный.

— Не дури, — хрипло огрызнулся Колосов. — Отпусти брата немедленно, ну!

— Я повторяю еще раз: будете делать, как я скажу, иначе Ванька — труп!

Катя не могла пошевелиться, но так же краем глаза видела: камера работает, снимает все… Иван прерывисто дышал, видно, что ему было больно хватка у Степки железная, медвежья… И тут она внезапно заметила легкое движение: Степан чуть сдвинул руку, освобождая брату грудь, чтобы…

«Боже, — Катя замерла. — ДА ВЕДЬ ЭТО ЖЕ ОНИ ВДВОЕМ НА ПАРУ НАС ДУРА…»

Что-то не так в этом захвате заложника, понял наконец и Колосов, но предпринять ничего не успел. Степан опередил все их догадки:

— Димку сюда вперед, без конвоя, ко мне, быстро! — приказал он. — Ты, с пистолетом… Опусти пушку, кому сказал, иначе… — Лезвие его ножа уперлось в кожу под подбородком Ивана: показалась кровь…

«Никита, ЭТО ВСЕ НЕ ПРАВДА, ОН ЕГО НЕ УБЬЕТ.

Они нас так ПОКУПАЮТ…» — мысленно кричала Катя, но так и не раскрыла рта: «Молчи! Молчи, смотри, снимай!»

— Я говорю вам в последний раз: Димку сюда, ко мне.

Ты, — Базаров кивнул Колосову, — пушку бро… Нет, не бросай, оружие не бросают, не дрова, чай. Ей вон отдай. Она ни за что в меня не выстрелит, правда, моя Дюймовочка? А ты сам веди его сюда. Это не побег, Димка, не надейся. От них, ментов, сбежать можно. От меня, братик мой, не сбежишь.

— Зачем ты это делаешь? — тихо спросил Колосов. Он все еще держал Базарова на прицеле, но Кате было ясно: стрелять в него он не будет, потому что…

— Он сейчас покажет мне и… тебе то, что никогда бы не показал сам.

— Но это же произвол! Вы совершаете самоуправство — уголовное преступление, — тревожно предупредил Степана следователь Касьянов, однако голос и у него был какой-то особенный.

— А ты вообще заткнись. Я еще твои допросы забыть не успел, ну?! прошипел Степан. — Считаю до трех: раз, два…

Катя вздрогнула: руки ее коснулась холодная сталь. Колосов отдал ей пистолет.

— Никита, это же… Зачем ты идешь у него на поводу?!

— Замолчи! Держи дулом вниз. Он уже на предохранителе! — рявкнул Колосов, кивнул конвою, те вытолкнули Дмитрия вперед. Он был бледен как полотно. По его лицу текли капли пота.

— Ближе, — командовал Степан, зорко следя за всеми их перемещениями. Еще ближе. Сам стой на месте, Димку спиной ко мне. Быстро.

«Рокировка» произошла в мгновение ока. Ивана оттолкнули в сторону, он приложил тыльную сторону ладони к порезу на горле. Он не произносил ни слова, но Катя видела, что в темных его глазах… торжество победы. А лезвие финки уперлось в глотку Дмитрия.

— Ну-ка пойдем, — тихо прошипел Степан. — Тихо, медленно. И не вздумай выкидывать фокусы у меня. Я же псих ненормальный.

— Степ… я… я не могу… лучше убей меня… — Дмитрий, однако, не просил о пощаде, в голосе его причудливо переплелись мольба и ярость. — Я не могу… убей меня лучше!!

Они были похожи на двух ядовитых змеи, свившихся в смертельной схватке. Смотреть на их искаженные лица, такие похожие, как отражения в двойном зеркале, было страшно.

— Молчи! Ты, Колосов, что ли, тебя… Ступай вперед. За поворотом машина, ключи. Сядешь за руль, поедешь куда скажем, — Степан, увлекая за собой брата, который был вынужден пятиться, закрывая похитителя своим телом, медленно начал отступать к кустам. — Одно движение — и у вас станет одним покойником больше.

Секунды, минуты… Время словно остановилось на этой тихой лесной дороге под палящим солнцем. Они скрылись из вида. Потом послышался шум отъезжающей машины.

— За ними! — Касьянов словно очнулся от ступора. — Конвой, не вздумайте открыть стрельбу! Это не побег. Товарищи понятые, сохраняйте спокойствие… Это, конечно, форменное варварство, но, думаю, сейчас мы увидим…

Катя не знала, куда деть колосовский пистолет. Взволнованный оператор забрал его у нее, проверил и спрятал в карман. Им с Катей не хватило места в «канарейке» — туда теперь сел вооруженный конвой. А им, вместе с понятыми, пришлось довольствоваться бронированным «автозаком».

Ехали долго — Кате, как она ни старалась отыскать какую-нибудь щель, ничего не было видно. Но вот машина остановилась. Двери с грохотом распахнулись, водитель их выпустил. Налево на обочине — черный джип базаровской школы и «канарейка», обе машины пусты. Окрестности: лес, горбатый мостик через овраг, справа от дороги заросшее сорняками поле, отгороженное лесополосой чахлых тополей…

Катя не могла слышать переговоров «террориста с заложником» в джипе — и слава богу, — там стоял отборный мат.

На горле Дмитрия появились уже два глубоких ножевых пореза — финка в руках его брата-близнеца знала свое дело…

Колосов видел в зеркальце их лица — лучше бы он был слеп. Лишь крепче сжимал руль, зубы стискивал: кто из нас сейчас более безумен?!

— Куда теперь ехать? — спросил он в который уже раз.

— Куда ехать, Дима? — тихо переспрашивал Степан. — Ну? КУДА ТЫ ЕЕ ДЕЛ? Говори…

— Что же ты так со мной… мясник… — По лицу Дмитрия катился пот, свитер на груди был весь заляпан кровью. — Мясник… подонок…

— Псих я, псих, Дима. В дурдоме мне место. Правильно ты все порешил… А тебе — на кладбище, братик… ТОЛЬКО ТЫ НЕ ДУМАЙ, ЧТО ЭТО МЕСТЬ. Я ВЫШЕ МЕСТИ, браточек… Только… так это и должно быть, ты сам все это выбрал… И так будет лучше и для меня, и для тебя. Для всех нас.

А если жить хочешь, ты мне покажешь, ГДЕ ОНА, покажешь, ну же…

— Да тебе ж всегда на нее… было! Ты ж, когда она жива была, ноги об эту шлюху вытирал!!

— Может быть, я же псих, с психа какой спрос? — Голос Степана был страшен. В нем было что-то такое, отчего у Колосова, человека далеко не робкого десятка, мурашки ползли по коже. — Псих и предатель близнецы-братья… Вечная наша дружба, вечное братство… Как в той песенке к фильму деда, помнишь? НО ЕСЛИ ТЫ МНЕ НЕ СКАЖЕШЬ СЕЙЧАС, ГДЕ ОНА, Я ТЕБЯ УБЬЮ.

Это было сказано просто, но так, что Дмитрий замер и прекратил вырываться из рук брата.

Когда Катя, понятые и оператор выскочили из своей тюрьмы на колесах, МЕСТО УЖЕ БЫЛО УКАЗАНО. Касьянов и подоспевшие конвоиры помогали Колосову.

Это был старый заброшенный противоатомный бункер, каких немало разбросано по подмосковным полям: бугорок, заросший бурьяном, а в нем ржавая железная дверь. Возле этой ржавой двери и возились сейчас Колосов и конвойный.

Одно было необычно: в ушки старого и ржавого запорного устройства двери был продет новенький блестящий на солнце замок. Его сбили прикладом автомата.

Дверь открылась без усилий — видно, ее уже открывали недавно. Из каменного мешка дохнуло холодом, сыростью и невыносимым трупным смрадом. Колосов волоком вытащил на порог тюк, завернутый в брезент. Наклонился, разворачивая… Смрад был такой, что тошнота подступала к горлу, но Катя придвинулась ближе.

— Она? Елизавета Гинерозова? КАТЯ, ЭТО ОНА?!

Катя видела ЕЕ лицо. КАК УЖАСНА СМЕРТЬ, КОГДА ОНА НЕ СКРЫТА ЗЕМЛЕЙ-МОГИЛОЙ…

— Да, это она. Это Лиза.

— Голова проломлена, — Колосов отогнул складки брезента.

Катя видела ее сине-восковую скрюченную руку, золотой перстенек на безымянном пальце… Колосов один за другим извлек из брезентового тюка предметы: железную монтировку, на одном ее конце — черная кровь, прилипли рыжие Лизины волосы. И… следующими предметами были белая сорочка Дмитрия, теперь бурая от крови, испачканный кровью щегольской пиджак, траурный галстук, который был на нем в день похорон отца, — одежда, в которой его видели Катя, Мещерский, все близкие, знакомые… Одежда была пропитана кровью. Хватило бы на тысячу экспертиз для сравнения. На этот раз, видно, и вправду он не сумел избежать прямых и главных улик.

— Ну все, довольно. Теперь всем все ясно. Теперь отпусти его, — Колосов выпрямился, голос его был усталым. — Все, Степан. Дело закончено.

Но тот лишь крепче стиснул заложника.

— Никому не двигаться, — прошипел он зло. — А теперь, Дима, ты при всех расскажешь, ЧТО ПРОИЗОШЛО С ОТЦОМ…

Дмитрий вздрогнул. Когда из убежища извлекли тело, он, не шевелясь, смотрел перед собой пустым отрешенным взглядом. Кате он напомнил Степана в камере во время их встречи — и его словно уже нельзя было ничем удивить. Но теперь он яростно рванулся из рук брата — лезвие снова впилось в кожу, но он словно не чувствовал боли.

— Да ты что?! — заорал он бешено. — Ты думаешь, это я убил отца?! Да это из-за тебя, трижды из-за тебя он на себя руки наложил, из-за тебя, сумасшедший подонок! Из-за вас всех! Из-за тебя первого, полудурок проклятый! Псих, пси-и-их!!

Он рванулся что было сил и… вырвался, ударил со всего размаху Степана скованными руками в солнечное сплетение, и в этот миг… Колосов и конвой попытались воспользоваться ситуацией: прыжок, хриплый вопль, потом автоматная очередь… Катю больно толкнул в спину оператор, она упала на траву: он дерется потому, что хочет ей добра, хочет уберечь от пуль… Микрофон ее покатился по земле…

Но они не успели. Степан был противником им не по силам: чтобы остановить его, требовался равный ему. В тот миг, когда автоматная очередь прошила ему ноги, — конвой согласно инструкции стрелял только по ногам — он ударил брата ножом в живот. Дмитрий осел в траву, прижимая скованные руки к ране. Когда к нему подбежали Колосов, Касьянов, конвойные, он с недоумением смотрел, как на свитере ширится новое алое пятно.

Недоумение в глазах — это все, что врезалось в память Кате. НЕДОУМЕНИЕ — и только в глазах человека, который уже — мертвец.

Эпилог

Они сидели в машине Колосова — Катя и Иван Базаров — во дворе Раздольского отдела милиции. И ВСЕ БЫЛО ПОЗАДИ. ВСЯ ЭТА ИСТОРИЯ. А на улице шумел дождик, частый, грибной, пронизанный солнцем. Тучка нежданно пришла из-за Клязьмы, напитанная влагой, волглая, как губка, свинцово-серая, как печаль…

ВСЕ БЫЛО ПОЗАДИ. Из отдела вышел Колосов.

— В больницу звонили. Степан уже в реанимации, операцию сделали. Сказали — опасности для жизни нет, всех нас переживет. А второй… на столе у хирурга. Сказали: операция еще идет. Да, хватило работы под завязку местным медикам… — Колосов сел за руль и завел мотор. — Все. Здесь мы больше не нужны. Домой до хаты. — Он посмотрел в зеркальце на бледное лицо Кати и добавил:

— Будет служебное расследование, Катерина Сергеевна. Из Главка уже звонили. По всем фактам нынешней самодеятельности нашей.

Но Катя молчала и смотрела в окно.

— Служебное расследование, значит, — повторил Колосов и вырулил на шоссе к станции. — И пусть расследуют. На пленке все есть — пусть глядят. Судят пусть, рассуждают, что правильнее, профессиональнее — раскрыть дело до конца, дело, где все с самого начала было не так, или сохранить обвиняемого до суда невредимым и…

Он не сказал «живым» — операция еще шла. Дмитрий Базаров с диагнозом тяжкие телесные повреждения — проникающее ножевое ранение в брюшную полость еще лежал на операционном столе.

Катя повернулась к Ивану. Он сидел скорчившись, обхватив колени руками, едва не касаясь пораненным подбородком спинки переднего сиденья. Его бил сильный озноб.

— Ну зачем вы все это затеяли со Степаном? — скорбно спросила она.

Иван молчал.

— Степан все эти дни был у тебя? — продолжала она настойчиво допрашивать.

— Нет. Только позавчера пришел.

— Откуда? Где он скрывался после побега?

— У него много мест. Их вообще много.

— Кого их? Его учеников или… — Катя запнулась. — Или таких вот… оборотней?

— Всех. Их много. Он не последний из их числа.

— Но для чего вы затеяли этот ужас с лжезаложничеством?

Ведь ты теперь соучастник. Если Степан покажет на допросе, что вы договорились заранее, чтобы…

— Он не покажет. Он мне поклялся. — Иван закрыл глаза. — Он и так уже ЭТО взял на себя и… и он… он мой брат. Странно, но мы выяснили это только позавчера. А для чего… Для того, что так лучше. Это не месть. Просто так лучше.

— Что лучше? Что?! Вы же его убили, убили брата! Вы ему уподобились. И если он умрет, вы же будете…

— ТАК ЛУЧШЕ, — повторил Иван упрямо. — Для всех.

Для семьи, для нас, для нашей фамилии. Это с самого начала было наше семейное дело. Никто не должен вмешиваться.

Мы решили все закончить сами. Мой брат Степан так сказал мне. И я согласился.

Колосов молча вел машину. Свое он уже сказал. В этом деле все с самого начала было не так. А впереди — служебное расследование…

Катя — иное дело. Женщины, видно, просто не могут не разговаривать о том, что их в данную минуту тревожит и пугает. Стремление выплеснуть эмоции и получить ответы на все вопросы — это, наверное, суть женской натуры…

Зазвонил мобильный телефон. Колосов слушал молча. Остановил машину. Обернулся к ним.

— Звонили в дежурную часть из больницы. ОН УМЕР.

Только что. Врачи сделали все, что смогли, но он потерял слишком много крови.

Машина тронулась. Колосов видел в зеркальце лицо Ивана. Он плакал. Потом резко, зло утер слезы.

— Так лучше, — повторил он, — все равно: так даже лучше.

Машина проехала еще метров двести, миновала поворот на цыганский поселок, изгиб Клязьмы, овраг, где до сих пор еще, смердя и отравляя воздух, гнил труп убитой собаки. По обеим сторонам дороги снова был лес: ели, сосны, толстый ковер прошлогодней хвои, глушащий все шаги. Дождь расходился сильнее. А над Клязьмой дугой выгнулась блеклая размытая радуга.

— Остановите, — попросил Иван внезапно.

Никита затормозил.

— Мы тебя до Москвы довезем, до дома.

— Нет, не надо. Я сам. Я доберусь… Потом. Я… мне надо побыть одному, — Иван ухватился за ручку двери. — Я никуда не денусь — вызовы ваши, повестки… я приду… Но сейчас я хочу быть один. Пустите же!

Последнее, что видела Катя, — царапину на его горле, расплату за инсценировку «заложничества», ранку, нанесенную братом-оборотнем…

Иван вышел под дождь. Медленно побрел назад по шоссе.

Колосов тронул машину, Катя оглянулась: Иван круто повернул с дороги в лес. Вошел под его омытые влагой хвойные своды. И…

Только тихо качнулись ветки елей. С них упали на землю дождевые капли.

Примечания

1

Морихэи Уэсиба (1883–1969) — создатель айкидо.

2

Macyтaцy Ояма — основатель школы карате-до.

3

Цунэхиса Такэмура — японский полицейский, самый, известный ниндзя современной Японии.

4

Тэйлор Э.Б. - английский этнограф, автор книги «Первобытная культура».

5

Максимов е. В. (1831–1901) русский писатель и этнограф, автор многих книг об обычаях, верованиях народов России.

6

Институт биологических экспертиз.

Content

Степанова Татьяна
В моей руке — гибель

Пролог

Глава 1 БРОШЕННАЯ ПУШКА

Глава 2 ПОБРАТИМ

Глава 3 ОПОЗДАЛИ!

Глава 4 КЛАН

Глава 5 СЛЕДОПЫТ

Глава 6 МЕСТО, ГДЕ ПРОПАДАЮТ ЛЮДИ

Глава 7 ВОЙНА

Глава 8 ПСОВАЯ ОХОТА

Глава 9 ШКОЛА

Глава 10 БОЛЕЗНЬ ХИЩНИКОВ

Глава 11 ОПЕРАЦИЯ «ЛЖЕДМИТРИЙ»

Глава 12 ПОХОРОННАЯ КОМАНДА

Глава 13 ТАЙМ-АУТ НА РЕКЕ

Глава 14 МУЖСКИЕ СЛЕЗЫ

Глава 15 НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ?

Глава 16 МЕРТВАЯ СОБАКА

Глава 17 ОТЕЦ И СЫНОВЬЯ

Глава 18 ПРОБЛЕМЫ ЛИКАНТРОПИИ

Глава 19 ЗАСАДА

Глава 20 ТЮРЬМА — БАЛАНДА

Глава 21 ЦЫГАНСКОЕ СЧАСТЬЕ

Глава 22 СУПЕРСАМЕЦ

Глава 23 НА ГОРЯЧЕЙ СКОВОРОДКЕ

Глава 24 МЕДВЕЖЬЯ СВАДЬБА

Глава 25 ТРУП В ЛЕСУ

Глава 26 ЗАДЕРЖАНИЕ ПОД ЛУНОЙ

Глава 27 АСТРОЦИТОЗ

Глава 28 МЫШИНАЯ ВОЗНЯ

Глава 29 ПРИКОВАННЫЙ…

Глава 30 ПОБЕГ

Глава 31 СУДЬБА

Глава 32 СОЛО ДЛЯ НАЧАЛЬНИКА ОТДЕЛА УБИЙСТВ

Глава 33 БРАТЬЯ-ЗАЛОЖНИКИ

Эпилог

Примечания