Фридрих Незнанский

Горький привкус победы

Пролог

В конце мая пятого года нового тысячелетия, когда стало уже совсем тепло и молодая листва деревьев освежила набережную канала Хорошевское Спрямление, в фирменный автосервис «БМВ» на соседней улице Берзаринской ураганом ворвалась длинноногая, коротко стриженная блондинка. Она по инерции промчалась до середины офиса, на секунду замерла, скрипнув натуральными каучуковыми подошвами мокасин, словно тормозами, оглянулась несколько растерянно, но быстро сориентировалась, умело скрыла замешательство за лучезарной улыбкой от уха до уха и решительно направилась к стойке мастера-приемщика.

Не замечая очереди, в которой несколько парней лениво перебрасывались специфическими автолюбительскими словечками, она плюхнулась на гостевой стул перед усатым мужчиной в униформе и закинула ногу на ногу.

— Здравствуйте, уважаемый! Мастер оторвал взгляд от монитора.

— Здравствуйте. Я могу вам помочь?

— Механик мне телефонировал, что нужен коричневый датчик…

Парни, никаким образом не отреагировавшие ни на сбой очередности, ни даже на привлекательные конечности ее нарушительницы, тут насторожились. Приемщик же, всякое повидавший на веку, оставался невозмутим.

— Коричневый? К какой машине?

— Что? — не поняла красавица.

— Машина у вас какая?

— Красная!

«Очередников» начало беззвучно корежить, будто убогих в пляске у часовни в Цаберне. Смех в полный голос им пока удавалось сдерживать.

— Надо же! Мой любимый цвет! — мастер за стойкой был по-прежнему серьезен, только в голосе его проскользнула интонация Иа-Иа. — А марку и модель не подскажете?

— Я не модель, — обиделась длинноногая, — а марок у меня нет.

— Гм… А документы на машину у вас есть?

Девушка улыбнулась еще шире, что прежде казалось невозможным, и достала из сумочки удостоверение водителя.

— Спасибо. — Мастер, косясь в техталон, пробежал пальцами по клавиатуре, бормоча: — Датчик… датчик… Ага! Сильно подозреваю, что этот может быть коричневым…

Щелкнув мышкой, отправил компьютерный запрос на склад. И через несколько минут из подсобки ему вынесли небольшую коробочку. Приемщик протянул ее клиентке. Та открыла.

— Но он же зеленый! — Ресницами хлоп-хлоп.

— Ничего не могу поделать, — развел руками продавец, — всегда были коричневые. Но вчера к нам завезли только зеленые.

— Ладно, давайте. — Красавица с датчиком развернулась к выходу.

— Извините, девушка! — крикнул мастер вдогонку. — Если вас не затруднит, может быть, вы оплатите покупку?

Мужики у стойки похрюкивали, но крепились.

— Сколько стоит зеленый?

— Тысяча шестьсот тридцать рублей…

— Нет! — возмутилась обладательница красной машины. — Я не стану платить столько за товар неправильного цвета!

Она бросила коробочку на стойку мастера и, заложив вираж, гордо порулила к стеклянной двери, бормоча на ходу:

— Механика пришлю. Пусть сам разбирается. Мастер, ухмыляясь в усы, вновь уставился в экран и бросил:

— Следующий!

Следующих не было. Клиенты валялись под прилавком, держась за животы, и стонали. Вероятно, их всех разбил приступ острого аппендицита.

Наконец возникла первая радостная физиономия:

— Мужики! Что это было?

— Собственно, это была Ариадна. — Приемщик пожал плечами. — Странно, что она здесь, а не на Рублевке.

— Галаева? — Клиент все еще похихикивал, но уже соображал. — То-то я гляжу мордашка знакомая. На фитнес приехала наверняка. Форму поддерживает на каникулах. Тут отличный спортивный комплекс «Агидель» рядом. На Живописной.

Усатый мастер молча кивнул, соглашаясь…

Время в наш век всюду летит стремительно. А в России еще вдвое быстрей.

И события, еще вчера считавшиеся значимыми, стираются, замещаются новыми, кажущимися поначалу еще более важными. Через год, вытесненные новыми яркими впечатлениями, они превратятся в смутные воспоминания. Через три о былых судьбоносных свершениях едва вспомнят лишь те, для кого они были действительно вопросом жизни и смерти. А через десять о них забудут практически все.

Тогда, за несколько лет до конца прошлого века, страна жила обычной бурной жизнью. Создавались и разорялись предприятия и компании, музыканты сочиняли бессмертные шлягеры-однодневки, спортсмены устанавливали никому не нужные и назавтра же превзойденные высшие достижения.

Вселенная бурлила по-взрослому: начинались войны и устанавливался недолгий мир, неслись ураганы, тряслась земля. Ученые делали фундаментальные открытия. Политики врали своим избирателям. Церковники молились своим богам.

Прибрав к рукам руководство Аэрофлота, не забытый, а, наоборот, тогда еще всем известный олигарх Дубовицкий приступил к приватизации его прибылей. Для этого он придумал швейцарскую финансовую компанию «Анклав», выполнявшую функции зарубежного казначейского центра крупнейшего авиаперевозчика России.

В те годы Аэрофлот был сытной кормушкой, из которой не брал только ленивый. Авиакомпания имела сотни счетов в иностранных банках, через которые многочисленные представительства Аэрофлота вели финансовую деятельность компании за рубежом.

В задачу «Анклава» входила централизация этих операций в одном финансовом центре за пределами России. Создание такой структуры за рубежом казалось разумной идеей: при эффективном управлении казначейский центр мог увеличить прибыль российской авиакомпании на миллионы долларов. Но вся финансовая деятельность «Анклава» держалась в строгом секрете. Потому что, в отличие от других подобных организаций, обслуживавших международные корпорации, казначейский центр Аэрофлота не принадлежал авиакомпании; он был собственностью Бориса Дубовицкого и его партнера по ЛогоВАЗу Николая Слышкова. Понятно, в чьи карманы потекла «прибыль Аэрофлота».

Партнеры, дай им волю, с удовольствием заглянули бы и в неисчерпаемые недра родной страны, но государство пока пыталось хранить свои запасы. Нувориши вынуждены были довольствоваться тем, что лежало на поверхности и летало над ней.

Сборная России по футболу на равных в тот год сражалась с итальянцами за выход в финал чемпионата мира. Кто мог представить, что этот результат надолго останется ориентиром для последующих поколений спортсменов?

Горьковский автозавод начал выпуск модернизированной «Волги»-«десятки», началась сборка первых «Газелей» с дизелем «Steyer», было подписано соглашение с концерном «Фиат» о создании совместного предприятия «Нижегородмоторс». Кто-нибудь помнит о таком?

А в столице, в Чистом переулке, в небольшом особняке под номером четыре, коротая ночные часы, гоняли чаи двое.

— Слышь, Михалыч! Как думаешь, Масуд скоро Кабул возьмет?

— Не, не возьмет, — шумно отхлебнул из кружки Михаил Михайлович Виноградов, пожилой сержант вневедомственной охраны, доставшийся в напарники Григорию.

— Почему? Асмар уже взяли. До Кабула — рукой подать. — По молодости лет Гриша Ильин мнил себя стратегом.

— Не возьмут — и все! — рассудительно отрезал будущий пенсионер. — Ты не на карту с флажками смотри, Кутузов, а подумай, кому это надо.

— Нам надо.

— Ну-ну. Нам там уже ничего не надо. Были уже. Нахлебались. А вот пиндосам-америкосам, наоборот, пока еще несильно надо. Значит, не возьмут…

Молча пожевали печенье, прихлебывая дымящимся чаем с ароматом мяты, любовно заваренным Изюмкой, как обзывал вечный сержант свою благоверную.

— Вот уйдешь, Михалыч, чем займешься? — сменил тему молодой. — Скучать наверняка станешь.

— По чему скучать-то? По тебе, что ли? На дачу съеду от этой суеты. Лес, озеро, грядки. Поработал, покурил — никому ничего не должен. И ответственности никакой. Все равно почти забесплатно тут без дела сижу, штаны просиживаю. На тебя вот гляжу. Слава богу, недолго осталось.

— А правда, Михалыч, — не унимался сержант Ильин. — Почему мы здесь вдвоем? По штату шесть охранников положено.

— Начальство-мочальство деньги экономит. Посчитай: вместо шести зарплат платит нам по полторы. Три всего. Как думаешь, куда еще три идут?

Гриша почесал затылок.

— Это-то понятно. Ну а случись что?

— Тьфу, тьфу! — на всякий случай сплюнул Виноградов. И широко улыбнулся: — Что ты буровишь? Что тут может случиться, ексель-моксель? Кому эти бумажки на хрен нужны?

Центр имени Вернадского, который охраняли вневедомственники, был создан в 1968 году. Занимался он изучением структур земной коры и верхней мантии с использованием различных источников колебаний, включая мирные ядерные взрывы и землетрясения. К моменту описываемых событий деятельность его была почти свернута из-за недостаточности финансирования. Охранялся фактически только архив, в котором находились документы о разведанных месторождениях нефти, газа, урана и запасах других полезных ископаемых на территории бывшего Советского Союза, то есть как России, так и прочих союзных республик — Казахстана, Туркмении, Таджикистана, Узбекистана. И на шельфе Каспийского моря новые месторождения значились.

Конечно, документы являлись секретными и очень важными для СССР в прошлом, а ныне для государства Российского. Но организовать должную охрану у самого центра не было средств, а государственные лица, обеспечивающие сохранность тайны, были больше озабочены «экономией» выделяемых денег.

Виноградов отставил пустую чашку. Несмотря на веселость, слова напарника его отчего-то встревожили. Да и шум неясный донесся из коридора. Едва слышный. Или почудилось ему?

— Спасибо, Гриня, печенье вкусное принес. Хоть на что-то сгодился. Ты пей еще, а я погуляю по объекту пока…

Он прикрыл за собой дверь вахтерской, где сержанты чаевничали, и двинулся в направлении библиотеки. Опять подозрительные посторонние звуки — даже не слышимые, а еле угадываемые — заставили его затаиться. Секунду он раздумывал: не вернуться ли за Ильиным. Вдвоем безопаснее. Но Михалыч пересилил себя, призвав на помощь здравый смысл. Ну кому что-то могло понадобиться в пыли архива? А потом стыда не оберешься — до самой пенсии будут сослуживцы подкалывать, вспоминать, как два мента на проголодавшуюся крысу в ночи охотились. Слава богу, недалеко уже до пенсии-то…

Однако штатный пистолет из кобуры сержант Виноградов вынул и крадучись стал подходить к повороту, за которым скрывалась запертая и опечатанная дверь в хранилище рукописей.

Но и эта предосторожность его не выручила. Виноградову просто не повезло: среди нескольких фигур, колдовавших у двери хранилища, одна была развернута в его сторону. Лица под маской видно не было, однако Михалыч почувствовал, как с его взглядом встретился чужой темный взгляд. Пока остолбеневший сержант поднимал непослушную руку с оружием, из конца коридора беззвучно сверкнуло. На будущего пенсионера с оглушающим грохотом обрушился потолок…

Охранник не мучился. Пуля вошла ему в глаз и навеки остановила лихорадочный бег мыслей: четверо… откуда?., что им надо?., надо бы подкрепление выз…

Григорий поперхнулся чаем и, откашливаясь на ходу, бросился в коридор, из которого уже доносился топот множества ног. Но тут же рыбкой нырнул обратно в вахтерскую: благодаря этому нырку ему, как голливудскому герою, удалось увернуться от стремительной пули, опередившей несущихся в его сторону преступников.

На двери помещения для охранников, оборудованного, разумеется, по принципу «экономии», не было, вопреки всем инструкциям, ни засова, ни защелкивающегося замка, а возиться с ключами было поздно. Ильин отчаянным усилием воли превозмог желание забраться под топчан и прижался спиной к простенку рядом с дверью, выхватывая штатное оружие.

Не зря: прогремели еще два выстрела, выбивших щепу и из двери, и из деревянного топчана у противоположной стены. Едко запахло порохом.

Гриня в ответ тоже пальнул через дверь. Раздался негромкий вскрик, за которым последовала громкая матерщина, и в комнатенку ввалились сразу несколько человек. Сержант еще раз выстрелил наугад, но на этот раз ни в кого не попал. Тут же грохнуло снова — Ильин почувствовал, что грудь его разломилась пополам, впуская внутрь пламя. И так и не сумевший что-либо оборонить охранник свалился под ноги нападавшим.

— Сука! — Один из налетчиков сорвал окровавленную перчатку и в сердцах швырнул ее в сторону. Вынул носовой платок и попытался перевязать ладонь. — Зацепил все-таки. Больно как…

Пнул под ребро лежавшего без движения Ильина.

Второй скрипучим голосом заметил:

— Мокруха, начальник. Плохо вышло. Роман недоволен будет.

— А мне накласть! — огрызнулся первый, прижимая раненую руку к груди, будто баюкая. — На Ромика вместе с Робиком и на прочих умников, вместе взятых… Все. Иди делай дело. Путь свободен.

Судьба смилостивилась над сержантом, он после второго тяжкого удара кованым ботинком, угодившим в висок, из пылающего ада реальности мягко переместился в прохладное недвижное забытье.

Очнулся на госпитальной койке спустя трое суток. Шесть месяцев мыкался по больницам и санаториям. Получил инвалидность. И очень долго, почти десять лет, не мог вспомнить ни голосов преступников, ни произносимых ими слов…

…Вызвав лифт, Александр Борисович, как обычно, проверил, есть ли почта. Делал он это по-детски: привставал на цыпочки и заглядывал в прорезь ящика одним глазом, второй прищурив, отчего физиономия его становилась смешной и шкодной. Сам себя Турецкий, конечно, видеть со стороны не мог, однако поступал так, лишь когда в подъезде никого не было. Даже кошек. Он и их стеснялся.

В темноте ящика белела корреспонденция. Чертыхнувшись, мастер следственного дела достал из кармана связку ключей. А увидев девственно чистый запечатанный конверт из плотного картона, выругался солонее и крепче. Анонимные послания в последнее время стали его раздражать. Аккуратно взяв письмо за самый уголок, Турецкий спрятал его в сумочку, в этакий мужской ридикюль, в котором обычно носил с собой документы на машину. Тряхнул головой, словно пытаясь вытрясти из нее озабоченность, напялил на лицо беззаботную улыбку и поднялся в квартиру.

Предосторожность с улыбкой оказалась излишней: ни жены, ни дочери дома пока не было. Александр Борисович провел ладонью по лбу, будто маску снял, и стал самим собой — немного усталым крепким мужчиной с ироничным выражением лица.

— Ну давай, Шурик, поглядим, — обратился он сам к себе и прошел на кухню.

На столике у раковины всегда лежали тонкие резиновые перчатки, а в стаканчике у мойки стояли ножницы, которыми Ирина вскрывала пакеты с молоком для утреннего кофе.

Натягивая резину на руки, Турецкий, ухмыляясь, бормотал: «Скальпель, пинцет, спирт…»

Вооружившись ножницами, он аккуратно — по самому краю — надрезал конверт и вынул его содержимое. Им оказался патрон к пистолету ТТ, некогда весьма популярному в криминальных разборках, и сложенный вдвое клочок бумаги с корявыми печатными буквами:

«Туретский, брасай это дело. Падумай о душе. Кладбище тибя ждет».

Следователь «падумал» о душе, скомкал анонимку вместе с конвертом и бросил в мусорное ведро. Патрон машинально сунул в карман.

Он, разумеется, прекрасно знал, как должно поступать при получении анонимного материала, содержащего угрозы. Даже сам некогда принимал участие в разработке памятки для жителей столицы, которую затем распространяло УВД. Но «отправлять в правоохранительные органы полученные материалы с сопроводительным письмом» намерен не был.

Если бы с каждой анонимкой он поступал по инструкции, в правоохранительных органах скопилось бы материала на крупное уголовное дело. Еще ему бы самолично и поручили разобраться с угрозами, поступившими в адрес первого помощника генпрокурора. Нет уж, спасибо, увольте!

Тем более, внимательно оглядев полученный пакет, Турецкий был убежден, что явных улик на послании не обнаружится. Анонимщик «косил» под безграмотную уголовщину, но ни отпечатков пальцев, ни каких-либо отличительных признаков бумаги или конверта, по которым можно на преступника выйти однозначно, экспертиза не найдет. Только людей от работы отвлекать. Разве что патрон можно в криминалистическую лабораторию отдать при случае. Может, определят, на каком заводе выпущен, когда, куда отправлялась партия, где его можно было достать… Но и это не к спеху. И без особых надежд на успех.

Турецкому грозили часто. Он уж и не припомнит, когда в первый раз получил подобную анонимку от представителей криминальной среды. Где-то на заре следственной карьеры. Поначалу реагировал на них, докладывал, пытался выяснять. Расстраивался. Но с годами научился относиться спокойней. Тем более что угрозы уголовников были, как правило, не более чем «пугалки» — обычная реакция людей, которые сами боялись Турецкого как огня и стремились хотя бы таким образом компенсировать собственные страхи. До реальной угрозы жизни доходило нечасто. В последний раз, пожалуй, только «законник» Сапин был близок к цели. Спасибо Галочке Романовой — уберегла…[1]

Значительно опасней были намерения совсем у других «анонимщиков». «Интеллигентные» письма и «случайные» встречи с аккуратными неприметными людьми с военной выправкой стали нормой, с тех пор как уровень дел старшего следователя Генеральной прокуратуры поднялся до бизнес-элиты и высших эшелонов власти. Кажется, впервые встретился Александр Борисович с таким «бойцом невидимого фронта», расследуя серию убийств в «Ленинке».[2] Или все-таки, когда вел дело крупных военных чинов, огребающих миллионы перед выводом группы войск на Родину?[3]

Неважно. Важнее, что причиной угроз этих «товарищей» были даже не конкретные дела Турецкого, а само присутствие его в качестве фигуры на правовом поле. И хотели бы они мешающую фигуру с этой доски убрать. И возможности у них были серьезнее, чем у самой крутой организованной преступной группировки.

Получая очередное «предупреждение», Турецкий задумывался, а не бросить ли все к чертовой матери? Сколько раз ему супруга говорила: «Шурик, ты же прирожденный педагог!» А что? Перейти на преподавательскую должность в академии, читать лекции и вспоминать забавные случаи из собственной юридической практики, веселя студентов. Спокойная работа, обеспеченная старость…

Тьфу! Александр Борисович покривился. Ладно, повоюем еще. В крайнем случае можно будет и впрямь воспользоваться спецохраной для семьи, которую не раз не то в шутку, не то всерьез предлагали Грязнов с Меркуловым. Но пока до этого дело не дошло, слава богу.

Вот и сегодняшняя анонимка не повод паниковать. Понятно, что это не урки писали. Да и не было в последнее время у старшего помощника генерального прокурора дел, где проходили бы исключительно уголовники. Все «приличные» люди в основном. Значит, и послание от «приличных».

Интересно, это очередная попытка заставить его уйти в отставку? Или связано с новым делом, которое ему Костя утром подсунул: позвонил и приказал принять в производство. И Турецкий успел даже запросить его в Мосгорпрокуратуре. Интересное, должно быть, дельце, если такая быстрая реакция последовала. И опять вроде бы «спортивное». Кажется, в последнее время он становится специалистом по спортивным делам.[4]

Глава 1 А ПЛЮС А

— Арик! — Ариадна распахнула дверцу красного «БМВ».

Высокий стройный брюнет с объемистой спортивной сумкой через плечо, вышедший из двери клуба «Агидель-спорт», во весь рот улыбнулся, радостно помахал рукой невесте и направился к автомобилю.

— Здравствуй, Аричка. — Он чмокнул девушку в губы.

Забросив сумку на заднее сиденье, уселся на место пассажира рядом с Ариадной, но все-таки поинтересовался:

— Кто поведет?

— Ну, Арик! Мы же договорились. На синей — ты, на красной — я, — капризно надув губки, отвечала будущая супруга.

— Ладно, не сердись, я шучу, — улыбнулся жених. Хотя синий четыреста седьмой «Пежо» ему уже поднадоел.

«БМВ» резво рванул с места. Водить девушка любила и умела. Мужчина это ценил.

Сын известного нефтепромышленника, владельца холдинга «ТРБ-РВ» Роберта Максимовича Асафьева, один из лучших в недавнем прошлом теннисистов страны, Артур многие годы был занят спортом, и лишь около двух лет назад он впервые засветился в высшем обществе.

Тогда на вечеринке «Большого шлема» он, завидный жених, был представлен как официальный спутник известной светской львицы и «наследной принцессы» Анастасии Гончар, дочери бывшего спикера Госдумы. Журналисты поспешили объявить их звездной парой, но дело у молодых, живших абсолютно разными интересами, не заладилось.

Затем из зарубежного турнира он привез в Россию русско-американскую теннисистку Марию Шпагину и, к удивлению многих, оказывал ей недвусмысленные знаки внимания. Ибо восходящая звезда мирового тенниса была неприлично юна и находилась под недремлющим оком своего папаши, который не собирался просто так отдавать солидные доходы дочери в лапы чужого мужика. Впрочем, нефтяное наследство жениха несколько успокаивало ретивого отца, и он некоторое время благосклонно смотрел на ухаживания Артура. А тот не скупился на цветы и подарки и даже устроил однажды в честь самой красивой теннисистки мира знатный фейерверк.

Стоило, однако, Маше проиграть два турнира подряд, всем матримониальным помыслам был жестко и категорично положен конец…

— Знаешь, я еле успела, — пожаловалась жениху блондинка. — Пришлось на сервис заезжать.

— Куда? — не поверил Артур.

За тот год, что он встречался с девушкой, мужчина успел понять, что во всем, что касается любой техники, его избранница — дура дурой. Да и вообще мысли ее особой логикой не отличались, и слава богу, что она нечасто бралась рассуждать о чем-либо помимо спортивных вопросов. Зато тут она была докой. Поскольку и сама была выдающейся спортсменкой, даже более известной, чем Артур.

Асафьев в мировом рейтинге, правда, входил периодически в первую десятку, дважды выигрывал крупнейшие турниры, много раз выходил в финалы, но ему ни разу не удалось побывать в роли первой ракетки планеты. А вот его спутница становилась примой. Ариадна была экс-чемпионкой мира по художественной гимнастике, которой занималась с четырех лет.

Привел ее в секцию отец — Роман Романович, президент крупной компании «МТК». В отличие от родителя той же Шпагиной, он не стремился сделать себе имя и деньги на собственной дочери. Они и так у него были. Напротив, он хотел, чтобы дочь его, в отличие от той же Насти Гончар, не оставалась «дочкой Галаева», а сама сделалась знаменитой.

И это удалось.

Поначалу, правда, отец, видя, что девчонка постоянно приплясывает, с тех пор как научилась держаться на ногах, отвел ее в клуб танца — в самую младшую из возможных групп. Но однажды, приехав за дочкой после занятий, Галаев встретил высокую женщину в спортивном костюме, которая специально его поджидала.

— Вы папа Ариадны? Очень приятно. Меня зовут Виктория, я — тренер детско-юношеской спортивной школы олимпийского резерва номер один по художественной гимнастике. Хочу с вами поговорить…

Так часто бывает в спорте. Высот добиваются не те, кого специально привели к выдающимся тренерам, а те, кого тренеры сами нашли среди тысяч и тысяч претендентов. Виктория Ярмушевская, воспитавшая некогда известнейшую Ирину Ширяеву, часто ходила в танцевальные коллективы, отбирая детей с врожденной пластикой и чувством ритма, незаменимыми в ее виде спорта. Она убедила Романа Романовича разрешить Ариадне попробовать — и отец согласился, чтобы четырехлетняя девочка сама сделала свой выбор.

Та отдалась спорту самозабвенно. Ей очень понравилось, что теперь можно не только прыгать и кружиться, но и со скакалкой прыгать, и мячик катать. Нравились ежедневные тренировки; даже нудные наклоны и приседания, все эти гран плие и рон де жамб ан лэр не могли вывести девчонку из счастливого равновесия.

Поначалу отец возил ее на улицу Косыгина, а потом она и сама научилась добираться: на метро, потом на седьмом троллейбусе до городского Дворца творчества. Потом сама же стала ездить на соревнования — по стране и за рубежом. Сама стала побеждать…

Конечно, путь ее, как и любой путь наверх, был тернист. Она испытала и горечь поражений, и предательство подруг, и боль всегда таких несвоевременных травм, узнала закулисные игры, необъективность судей…

Но добилась всего, о чем может мечтать спортсмен. Поднялась до самых высоких вершин. Лишь Олимпиада ей пока не покорилась — здоровье тогда подвело, и ее не включили в состав сборной. Но надежд она до сих пор не теряла.

И пускай ей буквально на пятки наступали молодые девчонки, на ее стороне был огромный турнирный опыт. Теперь она знала все о спортивном мире.

Но и ее давно уже знал весь спортивный мир. И не только спортивный. Портреты девушки украшали обложки самых-рассамых глянцево-гламурных журналов. Дай верные поклонники узнавали на улицах и преподносили букеты.

И что с того, что, отдав самые светлые девичьи годы неутолимой страсти к гимнастике, она осталась слегка необразованной и немножечко глуповатой? Можно подумать, светская львица Гончар умнее! Да над Настиной тупостью, которую по телевизору ежедневно демонстрируют, вся Россия смеется. А Ариадне бестолковость только шарма придает.

— На сервис! — по складам повторила Галаева. — Есть такое слово. Только люди там дикие. Ничего не понимают.

— А что случилось?

— Да ничего со мной не случилось.

— Я имею в виду машину. Что-то сломалось?

— Не знаю. Просто щетки не ерзали, когда я хотела стекло омыть.

— Электродвигатель? — предположил Артур. — Или датчик дождя?

Он и сам был небольшим специалистом в автотехнике. Новые автомобили всегда покупал только в фирменных салонах, питая странную слабость к «французам», а обслуживал и ремонтировал их исключительно на сервисных станциях. Однако, как любой мужчина, считал себя знатоком.

— Вот и Миша так сказал, — согласилась Ариадна, вспоминая, что механик называл ей номер этого прибора по каталогу. — Датчик. Правда, я записать забыла. Только цвет запомнила.

— Цвет? — улыбнулся Асафьев.

— Да. Коричневый. А эти придурки на сервисе хотели мне зеленый подсунуть.

— А марку машины они не могли у тебя спросить?

— Он просил у меня марку, — кивнула невеста, — но я же не почтальон!

— Он спрашивал, как называется машина, — рассмеялся жених.

— Да? Атак, как ты, спросить не мог? Марку ему! Идиот!

— Вот уж действительно, — поддержал будущую жену развеселившийся теннисист. — Чем дело-то кончилось? Мише позвонила?

— Да! Я его вызвала, чтобы он сам разбирался. Он приехал, и сразу все решилось. Машину прямо там и отремонтировали. Но сколько времени и нервов я потеряла!

— Ничего, — отозвался Артур. — Главное, что все закончилось хорошо.

А про себя подумал: «Бедный Миша!»

— Ты совсем меня не лю-у-у-бишь, — капризно посетовала спортсменка и протянула сложенные бантиком губки для поцелуя.

— Люблю, — отпрянул жених. — На дорогу смотри, пожалуйста!

Напоминание было не лишним. Красный джип вырулил уже на встречную полосу. Так можно было и не доехать до студии, куда обрученные торопились на съемку клипа…

Идея рекламного ролика была придумана Галаевым-старшим. Впрочем, как и вся «операция» с будущей женитьбой.

В стартовый период капитализации страны Роман Галаев и Роберт Асафьев были компаньонами по бизнесу. Вместе начинали, причем весьма успешно, но потом пути предпринимателей разошлись. «Развелись» они тихо, без шума и пыли, и никогда не перебегали дорожку друг другу, что позволило им до сих пор сохранить приятельские отношения.

Отец невесты занимался информационными технологиями, масс-медиа, добычей никеля и урана.

Среди отраслей деятельности отца Артура фигурировали банковская сфера, черная металлургия, нефтедобывающая и газодобывающая промышленность.

Каждая из семей имела огромные денежные обороты. А деньги, как известно, тянутся к деньгам. Наследники этих фамильных капиталов были обречены на союз.

На самом деле Ариадна и Артур знали друг друга в детстве — и терпеть один другого не могли. Когда семьи начинающих предпринимателей выезжали на пикник, для закончившего начальную школу Артура всегда было невыносимым испытанием общество веснушчатой выпендрежной первоклашки, уже снискавшей какие-то спортивные лавры на малышачьих соревнованиях. Что само по себе являлось серьезным раздражителем для честолюбивого пацана. А она еще носилась за ним по пятам, пританцовывая, постоянно дергая его, не давая спокойно поудить рыбу или забраться на дерево.

И позже, уже в подростковом возрасте, Артур считал, что ему крупно повезло, когда их отцы занялись бизнесом порознь и он не должен был теперь притворно радоваться успехам юной гимнастки.

Хотя не слышать о них было невозможно. И он, так же успешно поднимавшийся по ступеням спортивной иерархии, стал издалека относиться к победам Ариадны спокойнее. Даже приятно было, что он знал эту талантливую девчонку фактически с пеленок. Что они росли рядом. А когда она стала чемпионкой, Артур, тоже уже вовсю хлебнувший и сладкую отраву побед, и отрезвляющую горечь поражений, впервые в жизни порадовался за нее искренне, от всего сердца.

Но так бы и остались они на вечные времена лишь знакомыми детства, если бы не случайная встреча в концертном зале «Горбушки», куда вся молодая богема была приглашена слушать грохот стремительно ворвавшейся на рок-Олимп питерской группы «Финский залив». Лидер рокеров Илья Юрченко, постаревшая звезда восьмидесятых годов прошлого века, известный еще по «Аквариуму» и «Машине времени», рычал в оглохший микрофон новый шлягер «Суки, которых мы любим». А теннисист Асафьев, недавно окончательно рассорившийся с теннисисткой Шпагиной, отчаянно скучал и раздумывал, как бы сбежать незаметно от светской тусовки, которая потом не преминет подвергнуть дезертира обструкции.

Тут его тронула за рукав коротко стриженная блондинка с весело сияющими глазами.

— У меня такой же номер, — она указала глазами на круглый бейджик, прицепленный у входа Артуру на футболку. — Значит, на сегодня мы пара.

Артур молча посмотрел на нее, сдвинув брови.

— Не узнаешь? — Девушка, абсолютно не смущаясь присутствующей толпы, легко махнула ногой вперед выше, чем на прямой угол, а затем назад, прогнувшись. Проделав этот гран батман жэтэ баланса, она сверкнула безупречной белизной зубов и стала наконец похожа на красавицу, частенько украшавшую своей всемирно известной улыбкой глянцевые обложки.

— Адка? — Артур вспомнил детское сокращение имени девушки, которое как нельзя лучше подходило тогда рыжеватому бесовскому отродью.

— Минус три десятых балла тебе, Арик, за грубую ошибку, — расхохоталась блондинка. — Но элемент ты исполнил. Это действительно я.

Они ушли с концерта вместе. И вот уже год не расставались. Но до сих пор не подозревали, что концерт был организован продюсерской фирмой, входившей в медийную компанию холдинга «МТК», а приглашение на мероприятие было им обоим прислано по прямому указанию Романа Романовича.

Правда, с рекламным роликом у них так ничего и не вышло. Ребята были хорошими спортсменами, но плохими актерами. Они привыкли жить в свое удовольствие, по собственной воле, а не подчиняться чужой. Режиссер же требовал от них быть естественными в самых идиотских ситуациях, когда гимнастка выполняла упражнения с теннисным мячиком, вместо привычного, а теннисисту приходилось играть не ракеткой, а гимнастической булавой. Корт был со всех сторон обвешан плакатами с логотипом «МТК». Все снималось на фоне горящих факелов над нефтяными скважинами. Слоган «Победа должна быть честной», сопровождавший ролик, по задумке автора идеи должен был убеждать зрителей, что в России имеются и «честные бизнесмены». Первый среди равных — он, Роман Романович Галаев, второй — Асафьев Роберт Максимович…

Не исключено, что интерес предпринимателя Галаева выходил далеко за рамки соединения двух любящих сердец. Но даже если он и лелеял мечту объединения бизнесов двух картелей под собственным чутким руководством, ни словом, ни взглядом не выдал он подобных устремлений. Да и кто может поручиться, что его будущий свояк не мечтал о том же самом? Разве что у руля будущего объединенного синдиката представлял другую кандидатуру.

Пока же отец гимнастки просто хотел видеть своим зятем сына давнего приятеля. Известного теннисиста Артура Асафьева, сына известного предпринимателя. Парень знаменит и богат. Чего еще желать для счастья любимой дочери?

В любом случае молодой известный спортсмен, а в будущем перспективный бизнесмен — хорошая партия для привыкшей жить на широкую ногу выдающейся спортсменки Ариадны Галаевой.

А то, что с клипом не удалось… Ну не заладилась работа двух юных дарований, бывает. Это фиаско нимало не испортило Галаеву настроения. Если бы в бизнесе удавался всякий проект, плюнуть нельзя было бы, не попав в миллионера. И жить было бы неинтересно. Роман Галаев отлично знал, что побеждает на самом деле тот, кто успешно осуществляет главный проект. А с главным проектом — со свадьбой, объединяющей две знатные семьи, все — тьфу, тьфу, тьфу! — было, как говорится, на мази.

Она была назначена на вторую субботу июня.

Глава 2 «ЗОЛОТАЯ» СВАДЬБА

Артур заранее предупредил будущих тестя и тещу о том, что абсолютно все заботы и расходы по организации свадьбы он возьмет на себя. При этом он не имел в виду помощь богатого отца. Находясь в элите одного из самых оплачиваемых видов спорта, он давно уже все свои финансовые траты планировал и осуществлял самостоятельно. И хотя отец всегда был готов помочь, если понадобится, такому положению вещей и он был рад. Не проявляя эмоций внешне, он любил своего сына и втайне гордился тем, что отпрыск вырос независимым и свободным человеком.

Все подступы к парадному подъезду одного из лучших концертных залов столицы с символичным названием «Москва» охраняли наряды милиции и свирепого вида молодцы в пятнистой форме с эмблемой, на которой изображался римский шлем и короткий меч, и с автоматами наперевес.

Пробраться на свадьбу можно было, лишь имея в руках персональное приглашение с монограммой «АА», собственноручно подписанное молодыми.

Ариадна и Артур Асафьевы, только что — в присутствии лишь родителей и свидетелей — расписавшиеся в специально открытом во внеурочное время загсе, подъехали по набережной к самому входу ровно в девять вечера на длиннющем джипе-лимузине белого цвета.

Следом за автомобилем, чуть ли не цепляясь за бампер, поскакал было в прорыв неизвестный папарацци, но неловко споткнулся, упал и тут же был посажен в милицейский «бобик».

— Как не повезло яблоку… — вспомнил древнюю рекламу лысоватый оператор Московского народного канала, не рискнувший приближаться к двойному кольцу оцепления. — Могли и казенную камеру разбить.

— А кому повезло? — молодая тележурналистка не видела этого ролика, но вопрос задала самый что ни на есть соответствующий.

— А вот этим бугаям, — оператор, отходя от канонического текста, за неимением более достойных объектов навел камеру на пятнистых секьюрити.

— Почему, Вить?

— Да потому что они уже крупно поимели бабла. Нам и не снилось. Говорят, что Асафьев-младший за каждого сданного ментам ретивого репортера выдаст отличившимся церберам их охранного агентства «Спартак» по десять штук бакинских.

Девица из МНК присвистнула:

— Ого! Поменять работу, что ли?

— В «Спартак» собралась? Тогда уж лучше сразу в мужской монастырь!

— Тьфу на тебя! — Журналистка демонстративно отвернулась. Ее давно уже ждал в кафе приятный молодой человек, а она тут с этим старым юмористом прохлаждается. И ведь понятно, что ничего им тут сегодня не светит. Разве что быть пойманными ретивыми «спартаковцами», стремящимися заработать. Но и без материала на студию не вернешься. Придется ждать. Или все-таки…

Счастливцы с заветными приглашениями беспрепятственно проникали за стальные барьеры, окружавшие концертный зал по периметру. И по красной ковровой дорожке гости входили в райский сад.

Даже те, кто частенько бывал в «Москве», не сразу узнавали привычное место. Вестибюль из черного мрамора и гранита был задрапирован сиреневыми и золотыми полотнами с вышитым вензелем «АА», по высокому потолку вились лианы, в фойе за один день «выросли» живые деревья, на ветвях которых цвели лилии и орхидеи. «В тени» деревьев были расставлены вазы, в которых лежали золотые экзотические фрукты.

Вместо сцены и зала, где в креслах обычно восседают почти две с половиной тысячи любителей зрелищ, на огромном пространстве идеально ровного танцевального паркетного пола разместились шестьдесят столиков с яствами. Четырнадцать гигантских люстр были опущены ниже обычного и почти нависали над столешницами, бликуя в серебристой отделке стен и придавая моменту не только особую торжественность, но и некое подобие уютной домашней обстановки. Семеро мажордомов помогали приглашенным отыскать отведенные им места.

Пока гости рассаживались, на небольшой эстраде посередине зала настраивали свои инструменты парни из группы Ильи Юрченко, который с той памятной встречи в ДК Горбунова считался молодыми крестным отцом их любви и талисманом семейного счастья. Музыкальным сопровождением к действу должно было стать выступление прославленных отечественных и зарубежных артистов, начиная с неувядающего Айзека Бизона, спевшего дуэтом с сэром Полом, и заканчивая модным девичьим трио «Женьшень» и русско-американской группой «Юта-Мурман».

В роли конферансье выступил знаменитый молодой пародист Воронин, который, потупив глазки и вытянув трубочкой губы, пообещал «мочить в сортире» любого, кто на сегодняшнем торжестве будет обнаружен с грустной физиономией.

И безудержное веселье началось.

Неподалеку от эстрады на специальном подиуме, чуть особняком от остальных, стоял столик молодоженов, сервированный музейным фарфором и золотыми столовыми приборами. Когда очередной дорогой гость, взобравшийся на эстраду с драгоценным подарком, ревел в микрофон: «Горько!», Артуру и Ариадне, давно уже сбросившей надоевшую фату, приходилось целоваться. Тем самым напоминая присутствующим, что они находятся все-таки на свадьбе, а не на экономическом форуме в Давосе.

Перепутать и впрямь было немудрено. Три с половиной сотни очень важных персон российского шоу-бизнеса, спортивной, финансовой и политической элиты страны, многочисленные гости из Америки и Европы, столичные власти — все имели свой интерес в том, чтобы быть в этот день рядом с юной семьей Асафьевых. Они пили, ели, танцевали и веселились, желали счастья молодым. Но, улучив момент, уединялись в кулуарах и комнатах для переговоров, стараясь не упустить шанс заключить «под шумок» очередную выгодную сделку. Свадьба свела в одно время и в одном месте многих заинтересованных друг в друге людей. И те не забудут, благодаря кому это случилось.

Родители молодых, оценив творческий подход и старания Артура, остались очень довольными правильной организацией мероприятия. И в очередной раз порадовались тому, что их замечательные дети «нашли друг друга».

В общем, погуляли на славу.

Расходиться по домам самые нестойкие из гостей начали только после трех часов ночи. Ариадна и Артур уезжали последними — в половине седьмого утра. Уставший спортсмен на руках вынес задремавшую жену к стоявшему у входа эксклюзивному ярко-желтому «Поршу» — подарку молодоженам от семьи невесты. И суперкар, рыкнув мощным мотором, унес голубков в семейное гнездышко, в только что отстроенный особняк на Рублевском шоссе по соседству с родительскими — подарок молодоженам от семьи жениха.

Эту трогательную сцену заснял на камеру мужчина средних лет, странным образом оказавшийся у концертного зала в это раннее время. Никто ему не помешал, поскольку наружное оцепление здания было снято еще в половине второго, а зайти внутрь, где сторожа были по-прежнему начеку, он даже и не пытался. Не собирался телеоператор Виктор Семикопенко улучшать финансовое положение охранников из «Спартака», но и отступать, в отличие от дневной спутницы, не хотел. А намеревался он успеть отправить эксклюзивный видеоматериал в утренний выпуск новостей на МНК. Страна должна была знать своих героев.

— А вот Бальзак утверждал, что за каждым крупным состоянием скрыто преступление!

— Давайте теперь верить писакам! Да и когда это было? Сейчас другое время!

— Бальзак не нравится? А Форду верите? Он как-то высказывался в том смысле, что готов ответить головой за каждый свой миллион, кроме первого.

— Говорю же, время другое!

— Неужели? Хотите сказать, что Ходоковский свой капитал нажил честно? Интересно, когда в Нижневартовске, Нефтеюганске и Москве каждый день громыхали выстрелы, он тут был ни при чем? Весь нефтяной капитал объединялся криминально, неужели не понимаете?

Присутствующие понимать не хотели.

Второй вечер свадебных торжеств проходил в модном ресторанчике неподалеку от Таганской площади. На этот раз Ариадна и Артур, широко не афишируя мероприятия, пригласили в гости людей не нужных и полезных, а тех, которых им самим видеть было радостно, — родных, близких друзей и добрых знакомых.

По задумке Артура в этот день, вместо участия в шумном, пышном и утомительном карнавале, можно было отдохнуть камерно, поговорить по душам, помузицировать, спеть хором, да хотя бы просто помолчать в обществе приятных людей. Ведь персонам публичным — а спортсмены высшего уровня, несомненно, таковыми являются — редко выпадает счастье держаться естественно, не боясь испортить привычный ИМИДЖ.

«Седьмой континент» подходил для подобных посиделок как нельзя лучше. Старинный трехэтажный особняк, в котором в позапрошлом веке помещался доходный дом Лаврова, приносил немалый доход и нынешним своим владельцам. Благодаря в первую очередь оригинальной идее заведения и ее мастерскому воплощению, привлекавшему множество посетителей.

На верхнем этаже особняка размещался миниотель, номера в котором сдавались только засидевшимся посетителям ресторана. На втором располагались шесть небольших залов, оформленных в цветах олимпийской символики, а в убранстве интерьеров присутствовали атрибуты каждого из шести континентов. В красном зале «Америка», например, главенствовали индейские мотивы: камин в виде вигвама с горящим очагом, луки и копья, развешанные по стенам, живописные фотографии Гранд-каньона и даже имитация высушенных скальпов, свисающих со светильников над столами. Фоном звучала музыка-кантри.

А в зеленом австралийском зале даже пахло эвкалиптом.

Коридоры между залами были царством эклектики: антикварная мебель, старинные настенные часы, клавесин, швейная машинка «Зингер», огромный белый рояль и гордость рестораторов — кровать с балдахином времен Людовика-Солнце.

Первый этаж полностью занимал большой банкетный зал, который, собственно, и был седьмым — звездным — континентом. Оформленный в стиле хай-тек под кают-компанию фотонного звездолета с бездонным космосом на обзорных экранах, зал освещался приборами, расщепляющими часть света в радужные лучи, чем создавался эффект далекого разноцветного излучения звезд.

В центре кают-компании стоял большой стол на тридцать персон, за которым и уместились молодожены, их родители, бабушка со стороны невесты, свидетели, дальние родственники, приехавшие из других городов, да самые близкие друзья, которых оба супруга помнили с детства.

Остальные знакомые — в основном ведущие российские теннисисты и гимнастки из сборной страны, а также приятели, с которыми их связало финансовое положение, с которыми они отдыхали на одних курортах, посещали культурные элитные мероприятия, совершали покупки в модных магазинах и бутиках, — занимали весь второй этаж. Причем с подачи хозяина гости располагались за столами, что называется, «по континентам». Спортсмены держались вместе, и бизнесмены тоже вместе: первые облюбовали «Европу» и «Африку», вторые тяготели к обеим «Америкам» и «Австралии».

Континенты, честно говоря, при внимательном рассмотрении оказывались частями света, но тех, кто приходил в ресторанчик повеселиться и хорошо отдохнуть, этот факт никогда особенно не волновал.

Разумеется, гостей четы Асафьевых никто не привязывал к стульям: каждому была дана свобода перемещаться из зала в зал, есть и пить то, что понравится, терзать клавиши старинного рояля, разговаривать с кем придется и улыбаться всякому встречному-поперечному. Но и в первоначальной задумке Артура была своя прелесть: что ни говори, общаться интереснее и веселее с теми, с кем есть общие темы для разговоров и споров.

Сами молодые, после того как поужинали с родственниками, поднялись на второй этаж и переходили из зала в зал, выслушивая поздравления и общаясь со всеми гостями.

Фразу о непременно криминальном объединении нефтяных капиталов чета Асафьевых услышала, переступив порог «Антарктиды», где у самой двери их встретил почетный караул из чучел пингвинов.

— Кто это? — поинтересовался новоиспеченный муж у супруги, кивая на молодого брюнета с синими глазами, в которых горел огонь заядлого спорщика. Парень чем-то был похож на самого Артура.

— А, — сказала жена нарочито небрежно, — это Паша. Одноклассник. Он смешной, но очень достойный человек из нашего круга.

Позже выяснилось, что горячий диспут начался с того, что один молодой, вполне успешный бизнесмен из присутствующих заявил: наше сегодняшнее благополучие и стабильное положение напрямую связаны с проводимыми президентом преобразованиями. Другой возразил, что далеко не все «олигархи» так уж нынешнему президенту благодарны. Кое-кто спит и видит главу государства в отставке и опале. А еще лучше — под судом. И уж совсем замечательно — за решеткой.

И чего только олигархам не приснится на тюремных нарах!..

Так что, мол, противостояние власти и капитала продолжается. И оно вовсе не такое безобидное, как может показаться на первый взгляд. Ставка в борьбе — 2008 год, когда либо нынешняя президентская гвардия останется у власти еще на восемь лет, либо элита поменяется вновь. Прорвавшиеся к трону тоже захотят проглотить кусок пирога побольше. Значит, снова грядет передел собственности. И вряд ли обойдется без выстрелов…

— Не может быть! — зашумели все.

— Может, — вступил в спор «смешной одноклассник» Павел и напомнил о Бальзаке.

Теперь же, заслышав о нефти, не смог удержаться и Артур.

— Не понимаю, — заявил он. — Не понимаю, почему вы стрижете всех под одну гребенку. В любом деле есть подонки, но есть и порядочные люди. Нефтяной бизнес — не исключение.

— Боюсь, что любой крупный бизнес является таким исключением, — оппонент не хотел уступать. — Я утверждаю, что ни в одной из современных демократических и высокоразвитых стран мира ни один из крупных капиталов не был нажит честно. Солидный капитал невозможно заработать безукоризненно честным трудом. Тот, кто сумел нажиться, — смог, и нечего об этом говорить. Лучше было бы дать этим бандитам вывести свои миллионы из тени, и пусть они работают во благо народа, обеспечивают социальные отчисления и рабочие места. Возможно, их внуки, как внуки Ротшильда, Моргана и прочих, смогут быть вполне респектабельными бизнесменами. Для этого нужно лишь время. Но первоначальный капитал всегда образовывался на обмане, предательстве и очень часто на крови.

— Вы сейчас едите на честно заработанные мной деньги!

— Простите, Артур. Пользуясь случаем, я от всего сердца поздравляю вас и благодарю за приглашение. Но истина, как говаривал философ, дороже. Вы вполне обеспеченный человек и можете позволить себе есть даже из золотых тарелок, однако капиталистом вас назвать никак нельзя. А я — о капиталистах.

— На отца моего намекаете? — вскинулся Артур, понимая, что оппонент прав. — Он в начале пути успел приватизировать никому не нужный, умирающий нефтепромысел. Все о нем забыли — и государство, и даже криминал. А папа вспомнил, перевез давно никому не интересное оборудование к новому месторождению и дал людям работу. В чем его преступление?

— Ни на кого я не намекаю. И никого пока не обвиняю. Просто знаю, что в недавнем прошлом все мало-мальски прибыльные отрасли и объекты были приватизированы кучкой приближенных к верхам или удачливыми проходимцами — и отнюдь не на прозрачной конкурсной основе. Схему же наверняка представляете: либо предприятие искусственно доводилось до банкротства и затем выкупалось по остаточной стоимости, либо в кабинет к директору приходили конкретные ребята с юристом и нотариусом и делали предложение, от которого нельзя было отказываться, не рискуя жизнью.

— Паша! — Ариадна, до этого скромно стоявшая в стороне, посмотрела на спорщика строго и печально. — Минус балл! Ради памяти твоего отца, давай не будем касаться ничьих родителей…

Спорщик на секунду осекся.

— Господа, это Павел. Мы с ним со школы знакомы, — Ариадна обратилась к присутствующим. — Он всегда спорит. Не обращайте внимания.

Возникла неловкая заминка. И тут кто-то поинтересовался у Артура, видел ли он последний матч с участием восходящей звезды мужского российского тенниса Николая Баркова.

— Конечно, — кивнул Артур. — Я ведь в юниорах у его отца тренировался. Пока Вениамин Борисович меня не взял. И с Колей спарринговал, хотя тот еще совсем мальчишкой был. Слежу за ним. Способный парень. Но пока слишком молод — «физики» ему не хватает…

Так сам собой разговор переключился на тему спорта, хотя горьковатый осадок у всех присутствовавших при споре остался.

Спортивная тема интересовала многих, и молодожены оказались окружены плотным кольцом любопытствующих. Подтягивались гости и с соседних «континентов». Артур чувствовал себя как рыба в воде. Он любил и умел находиться в центре внимания и не таясь делился с друзьями своими планами.

Сказал, что из-за травм прожил семь месяцев без тенниса. Сильно скучал по турнирам. И почувствовал большое желание вернуться уже после первых двух месяцев вынужденных каникул. Отдыхать, конечно, приятно, но в какой-то момент начинаешь понимать, что теннис — это твоя жизнь, и без нее никуда. Скучал не только по соревнованиям и матчам, но и по всему остальному, что этот процесс окружает, вроде торжественных обедов и трогательных подарочков от поклонниц. Сказав это, Артур бросил лукавый взгляд на супругу.

Без тенниса пришлось тяжело еще и потому, что люди начали нести про него всякую чушь. Мол, Артур Асафьев не хочет возвращаться из-за того, что у него и так есть куча денег. Или из-за того, что надоело играть. Захотелось снова доказать и себе, и всем остальным, что не надоело. «Я действительно был серьезно травмирован, но теперь восстановился и возвращаюсь в большой теннис!»

Зато Ариадна на вопросы о спорте отвечала неохотно. Говорила о другом. Бывшая чемпионка мира призналась, что мечтает стать мамой, морально к этому давно готова и теперь не намерена затягивать с прибавлением в семействе.

На самом деле бульварная газетенка «Москвичка» еще месяц назад объявила общественности о беременности Галаевой и высказала предположение о неизбежной и скорой свадьбе. Но сама Ариадна на все вопросы журналистов тогда отвечать отказалась. А от друзей таить приятный факт она не собирается.

Действительно, перед тем как официально зарегистрировать брак и отправиться в свадебное путешествие, девушка прошла обследование в одной из поликлиник Управления делами президента, и врачи вынесли вердикт: беременность сроком в пятнадцать недель протекает благоприятно и без патологий.

В связи с этими открывшимися обстоятельствами планы молодоженов изменились, они отказались от запланированного ранее романтического путешествия по странам Юго-Восточной Азии. Медики не рекомендовали Ариадне подвергать себя эмоциональным и физическим нагрузкам. Артур с плохо скрываемым удовольствием соглашался с медиками. Ему эта неотвратимая поездка не грела душу. Он хотел остаться дома, чтобы поскорее начать тренироваться и готовиться к будущим соревнованиям.

Это радостное для большинства приглашенных сообщение стало достойным финалом действа, которое, в отличие от зарегламентированных старческих торжеств, и по оформлению, и по смете, и по значимости присутствовавших на нем лиц можно было с полным основанием называть «золотой» свадьбой.

Глава 3 ТАКОВ МИР СПОРТА

Прошло три месяца. Все это время молодая семейная пара старалась как можно меньше показываться на людях. И под любыми предлогами отказывалась от общения с представителями средств массовой информации.

Супруги как бы выполняли данные друг другу на свадьбе обещания. Артур ежедневно усиленно тренировался, готовился к ответственному теннисному турниру. Ариадна, которая любила путешествия, но не хотела теперь даже на дачу ехать без мужа, постоянно переносила время своего традиционного летнего отдыха.

Этот факт, несмотря на молчание СМИ, породил в обществе слухи, что причина затворничества — «интересное положение» молодой женщины.

Вскоре сплетни подтвердились официально. На одном из редких светских раутов, от которого супруги просто не имели права отказаться, молодые люди в присутствии журналистов официально объявили, что ждут ребенка. И что с помощью современнейшего метода диагностики врач-гинеколог уже установил: у них будет мальчик. Асафьевы даже имя первенцу определили: станет называться в честь отца супруги. Так, мол, будет по справедливости: фамилия из одного семейного клана, имя — из другого.

Сообщение произвело фурор, несмотря на то что его давно ожидали. Присутствующие выражали восторг и поздравляли счастливую семью. Желали благополучного рождения малыша. Кто-то уже начал с радостью задумываться о подарке новорожденному. Кто-то — с завистью считать, наследником какого объединенного состояния является еще не родившийся миллиардер.

После того как домыслы превратились во всем доступную информацию, разговоры о «прячущихся Асафьевых» сошли на нет. Охочее до мытья косточек общество теперь муссировало другую тему: сумеет ли Артур после такого перерыва снова выступать на уровне лучших теннисистов страны. Сможет ли вернуть утраченные за время вынужденного перерыва позиции на Олимпе мирового тенниса.

Артур, естественно, был в курсе. Читал интервью соперников в спортивной прессе, слышал рассуждения теннисных комментаторов, которые высказывали сомнение в его силах. Не говоря уж о регулярных похабных статейках в бульварных листках, которые до белого каления злили мужчину и волновали его беременную супругу.

Но таков мир большого спорта. Асафьев знал о нем не понаслышке.

Поэтому он, стиснув зубы, по два раза на дню ездил в клуб «Агидель-спорт», директором которого был давний друг и старший товарищ Артура, известный в прошлом мастер тенниса Ринат Файзуллин.

Оставив большой спорт, Ринат Зуфарович вложил все заработанные им средства в спортивный бизнес. Его комплекс был одним из лучших в столице. Стараниями удачливого спортсмена-бизнесмена проект приносил немалую прибыль и постоянно расширялся. Уже существовали филиалы спортивного клуба в Петербурге и Нижнем. Заканчивалось строительство новых спортивных сооружений в родной Уфе.

В файзуллинских залах для фитнеса почитали за честь поддерживать форму самые известные дамы страны: популярные актрисы, жены политических деятелей, светские львицы без особых занятий и подруги крутейших криминальных авторитетов. Тем более после тренировок к их услугам были массажный и косметический салоны. А также великолепный комплекс «спа», который в полной мере соответствовал первоначальному значению этой аббревиатуры: «санита пер аква» — здоровье через воду. В «Агидели» этот комплекс походил скорее на небольшой аквапарк, где можно было запросто отдыхать с утра и до самого вечера.

Теннисная база «Агидели» была лучшей в стране. Три десятка кортов на любой вкус — земляных, травяных, синтетических, стенки, тренажеры для отработки подачи, самое современное оборудование…

По негласному соглашению Файзуллин два-три корта каждодневно резервировал для друга, отказывая порой очень и очень важным персонам. Артур, не желая быть обязанным, оплачивал время аренды.

Оба были довольны: Артур получал гарантированное место для тренировок без помех, Ринат благодаря известности Асафьева имел лучшую рекламу собственного заведения.

На этих великолепных кортах едва ли не поселился нынешний тренер Артура — известный специалист Вениамин Борисович Шульгин. Он ежедневно привозил с собой в «Агидель» несколько своих перспективных воспитанников, которые поочередно выступали в роли спарринг-партнеров для Асафьева. Тренер старался, чтобы Артур встречался с соперниками, имеющими разную манеру ведения игры. Несколько встреч подряд с молодыми игроками позволяли известному теннисисту восстановить былую выносливость. Подачу Артур тренировал несколько часов и довел скорость мяча до стабильной отметки в районе двухсот километров в час. До седьмого пота трудился спортсмен и в тренажерных залах.

Он не зря изнурял себя тренировками, работал, работал и работал.

Эта одержимость должна была уже в ближайшем будущем принести весомые плоды…

Летний теннисный сезон завершался в стране традиционным турниром «Метрополис оупен» из серии «Мастере», проходившем в спортивном столичном комплексе «Олимпийский».

Вторая половина сентября была великолепна. После обрушившихся на город в начале осени холодных и затяжных ливней установилась мягкая солнечная погода. То ровное осеннее тепло, которое в народе называют «бабьим летом». Когда даже в центре огромного мегаполиса приятный ветерок носит невесть откуда взявшиеся паутинки.

Московские жители, не так давно убегавшие от изнурительной жары из бетонных джунглей в зелень дачных участков, а потом прятавшиеся в многоэтажных муравейниках от проливных дождей, выбрались наконец на улицы столицы в поисках развлечений. Не все театры еще вернулись с гастролей, аттракционы и увеселительные заведения под открытым небом уже закрывались на зиму. Крупный спортивный турнир в это время приходился как нельзя кстати. Тем более теннис благодаря прежнему президенту стал пользоваться поддержкой властей, а достигнутые российскими спортсменами успехи привлекли к этому виду спорта многочисленных поклонников. Теннис стал любим и востребован в массах, уступая в популярности, пожалуй, лишь футболу.

Так что «Олимпийский» был полон.

Накануне Артур, впервые на этом турнире представший перед публикой после длительного перерыва, не без труда сломил сопротивление голландца Рамона Слюйтера. По регламенту турнира поединки на кортах проводились в три сета, первый из которых не справившийся со стартовым волнением Артур легко уступил со счетом 2:6. Вторую партию с таким же счетом выиграл уже Асафьев, а в решающем сете россиянин использовал последнюю возможность взять подачу соперника и в итоге вырвал победу — 2:6, 6:2, 7:5.

Этот упорный матч продолжался более полутора часов.

Во втором круге в соперники Артуру Асафьеву, выступавшему под десятым номером, выпал греческий спортсмен Маркое Рагдатис, который в этом сезоне уже мог похвастаться выходом в финал Открытого чемпионата Австралии. Но, вопреки ожиданиям, упорной борьбы не получилось. Встреча с Рагдатисом стала, можно сказать, полным антиподом игре с голландцем.

Артур, который очень хотел доказать всему миру, что восстановил спортивную форму и в состоянии снова выигрывать международные турниры, очень серьезно настроился на игру. И почти не прощал ошибок сопернику.

Когда теннисный матч складывается по сюжету напряженно и захватывающе, его нередко сравнивают с литературным произведением, непременно выделяя при этом завязку, развитие действия, кульминацию и развязку. Встреча Асафьев — Рагдатис никаких «возвышенных» параллелей не рождала. Слишком быстро в воздухе запахло развязкой…

На фоне сбалансированной в большинстве аспектов игры российского спортсмена его греческому сопернику были присущи, пожалуй, лишь две теннисные добродетели: неплохая подача и сильный крученый удар слева. Но Асафьев, подготовленный к любым неожиданностям тренировочными встречами с воспитанниками Шульгина, очень быстро ко всему этому приспособился. И под прежние возгласы трибун «Артур, мо-ло-дец!», о которых спортсмен никогда не забывал и мечтал о которых все эти месяцы вынужденного простоя, россиянин стал загонять соперника в угол.

Иногда у него это получалось образцово-показательно, в иных же геймах греку удавались вспышки сопротивления. Любопытно, что наиболее яркие вспышки пришлись на концовки обоих сетов. В первом Маркое взял наконец свою подачу, уже проигрывая 0:4, во втором — при счете 1:5. Под девизом «Умираю, но не сдаюсь!» Рагдатис из последних сил старался продлить собственную игровую агонию. А может, просто «уговаривал» соперника как можно дольше задержаться на корте. Артур на уговоры не поддался.

— После вчерашнего ажиотажа сегодня, конечно, мне игралось значительно легче, — сказал журналистам счастливый победитель после матча. — Рагдатис — неплохой и очень перспективный теннисист, но сегодня он ошибался много чаще обычного. Я же, наоборот, с начала и до конца поединка поддерживал необходимый уровень концентрации, потому что очень хотел пробиться в следующий круг.

— Вы надеетесь повторить прошлогодний успех? — поинтересовался корреспондент газеты «Спорт-экспресс».

— Нет, — спокойно ответил Артур, — об этом не может быть и речи.

И, насладившись выражением журналистских физиономий, продолжил:

— На «Метрополис-2005» я уступил будущему победителю в полуфинале. Теперь я намерен выиграть турнир.

— С кем из соперников вы предпочли бы встретиться в финале?

— С прошлогодним обидчиком, — серьезно заявил Асафьев, — но в этом году он приехать побоялся.

— А из тех, кто приехал? — продолжал, улыбнувшись шутке Артура, выпытывать корреспондент 1-го телеканала.

— С Сафиным. Или с Барковым. Хотелось бы, чтобы финал был российским. Но турнирная сетка составлена так, что этого, похоже, не случится. И Колю, увы, мне придется обыгрывать уже в следующем круге.

Юный Николай Барков, с которым судьба сводила Асафьева в матче за выход в четвертьфинал, сотворил сенсацию, оказавшись во втором круге сильнее француза Флорена Серра (7:6, 6:7, 6:2). Вчерашний юниор показал при этом солидную зрелую игру, выполнив тринадцать подач навылет. А скорость самой сильной его подачи составила двести девять километров в час.

Но Артур Асафьев, почувствовав уверенность в собственных силах, уже никого не боялся.

На щеках Ариадны в свете только что включившихся фонарей блеснули слезинки.

— Я не пущу тебя за руль!

— Перестань, Ридка! — Артур вовсе не был расположен шутить с супругой, загораживающей округлившимся животиком дорогу к водительской дверце. — Не дури. Или ты уже поставила на мне крест?

— Дурак! — чемпионка шмыгнула носом. — Я знаю, что ты сильный. Но я знаю и каково оно — проигрывать.

Артур, которому даже сочувственное напоминание о фиаско было хуже ножа в сердце, стал еще мрачнее.

— Так. Давай ты сейчас отойдешь, я сяду, и мы поедем домой.

— Все-таки лучше я поведу, — упрямилась супруга.

— Да за кого ты меня принимаешь?! — взъярился спортсмен. — Ну просрал матч. В первый раз, что ли? Еще не совсем готов, значит. Да и спалось в эту ночь хреново. В другой раз я его под орех разделаю — возьму реванш! Но ты меня своими попреками добиваешь! Жалостью только слабее делаешь!

Артур, в первый раз за несколько месяцев семейной жизни повысивший голос на жену, неожиданно зевнул и потер ладонью закрывающиеся глаза. Что это еще за напасть?

Поначалу ведь все складывалось в его пользу. Артур, несмотря на то что Барков, впервые участвующий во взрослом турнире такого уровня, показывал свою лучшую игру за всю карьеру, выиграл первый сет со счетом 6:1. Только первый гейм уступил он на подаче соперника. А подавал Барков действительно сильно. Но уже к третьему отрезку игры Асафьев приноровился принимать летящие как из пушки мячи, поскольку Николай действовал бесхитростно, рассчитывая исключительно на силу удара. Артур вскоре почувствовал, где и как нужно встречать этот маленький, но коварный спортивный снаряд. А дальше все было, как говорится, делом техники.

И второй сет начинался как нельзя лучше. Артуру сразу удалось взять одну из подач соперника, и к началу пятого отрезка партии он вел в счете 3:1. Но после четырех сыгранных геймов спортсмены получили небольшую передышку в связи с приведением корта в надлежащее техническое состояние, и отдых, похоже, не пошел Асафьеву на пользу. Правда, первую после перерыва свою подачу он, хотя и с большим трудом, но выиграл. Для победы в матче оставалось взять верх всего в двух геймах, но тут вдруг стала заметна потихоньку подкравшаяся к фавориту усталость.

Что-то будто сломалось в игре опытного теннисиста. Вроде бы он все делал также правильно, грамотно, осмысленно, как и прежде, но на какую-то долю секунды к нужному месту перестали добегать ноги. Рука не успевала поднять ракетку на считаные миллиметры. И мяч летел за пределы корта. Со стороны поначалу и заметно-то ничего не было. Просто выигрывал один спортсмен, а потом стал выигрывать другой. И Артур, проиграв подачу соперника, затем уступил и свою.

Потом и с трибун стало видно, что Асафьев стал играть явно медленнее, будто бы вышел на корт после тяжелого трудового дня. Соперник его выглядел свежее и сумел не только «вытащить» этот сет почти из безнадежного положения, но и выиграть 6:4. Счет по партиям сравнялся.

Артур обессиленно опустился в кресло и шевельнул рукой, сигнализируя, что хочет пить. Из холодильника у судейской вышки ему подали начатую в прошлый перерыв бутылочку минералки. Но и прохладный напиток не принес Асафьеву желаемой свежести. Спортсмен обвел взглядом трибуны, на которые словно опустился странный мерцающий туман. В ложе для почетных гостей смутно различил переживающую супругу, огорченно прижавшую к щекам кулачки. Но она ничем не могла помочь мужу.

Асафьев обреченно вздохнул и с трудом заставил себя подняться из кресла.

В третьем сете Артур был просто неузнаваем, он словно засыпал на корте. Публика неистовствовала и громко свистела, несмотря на неоднократные предупреждения судьи-информатора. Но зрителей можно было понять. Их любимец не летал, как недавно, по корту, а медленно ходил, часто промахиваясь по мячу. В последнем сете он уступил Баркову с разгромным счетом 0:6. Так «золотой мальчик» Асафьев не проигрывал даже самым именитым соперникам с начала профессиональной карьеры.

— Я не жалею тебя, Арик. Я тебе сочувствую, — от крика мужа Ариадна съежилась, но по-прежнему загораживала путь к машине. — Ты же сейчас сам на себя непохож.

Супруг, которого собственная вспышка гнева немного взбодрила, осторожно, но решительно взял Ариадну за плечи и просто отставил в сторону. Так же безучастно, будто шкаф передвинул.

— Садись, поехали. Говорю же: перенервничал, почти всю ночь глаз не сомкнул. Дома отосплюсь, и все пройдет.

Ариадна открыла рот, чтобы возразить, но, взглянув на мужа, только рукой махнула. Обошла широкий желтый капот, открыла дверцу и, уже утопая в пассажирском кресле автомонстра, негромко произнесла:

— Элемент не засчитан, Асафьев. Но соревнования не закончились. Ты теперь только не гони, ради бога.

«Порш», утробно урча, отполз от стоянки, вальяжно вырулил на Щепкина, рыкнул и исчез, оставив вместо себя лишь облачко расползающегося на ветру сизого дыма.

Ехать было неблизко, но этот привычный маршрут Артур мог бы преодолеть и с закрытыми глазами. Однако, свернув с Садового кольца на Новый Арбат, водитель с удивлением понял, что его веки действительно смежились. На мгновение. Вздрогнув, Асафьев вытаращился и часто похлопал ресницами, возвращаясь в действительность. Лихо обогнул ползущий «Мерседес», покосился на жену, которая одной рукой придерживала живот, а второй вцепилась в ручку дверцы так, что ногти побелели. Окаменев, она пристально вглядывалась в ветровое стекло. Его мгновенной слабости вроде бы не заметила.

— Боишься? — Сам обеспокоенный снова навалившейся сонливостью, Артур решил завязать разговор. — Ладно, я сброшу чуток.

Он убавил скорость до сотни с небольшим. Медленнее такая машина ездить просто отказывалась. Даже инспектора дорожной службы не поняли бы.

— Ты прости, что я грубовато с тобой. Сама понимаешь — не до сюсюканий.

Вторая половина осталась безучастной.

— Нет, правда, очень обидно. Помнишь, на свадьбе меня про Кольку спрашивали? Я тогда сказал, что физически парень слабоват. А сегодня шестнадцатилетний пацан меня именно «физикой» сделал.

— Не помню, Арик.

— Ну как же? В зале с пингвинами. Когда еще про олигархов распинался этот… твоя бывшая пассия.

— Пашка? — Ариадна рассмеялась. — Да я же тогда еще школьницей была. А он в институте…

— Ты же говорила — одноклассник, — с подозрением в голосе вспомнил муж.

— Да? Не так. Одношкольник. — Ариадна уже улыбалась, заметив, что муж ревнует ее к прошлому. — Он старше был года на три или четыре. Да какая разница?

За окном мелькали огни Кутузовского проспекта. Час пик уже прошел, пробок на дорогах не было, и это позволяло надеяться, что супруги скоро будут дома. Ариадна успокоилась: муж отвлекся от мыслей о проигрыше, не несется сломя голову, да и ехать совсем немного оставалось. Вот уже и Рублевское шоссе. Справа — Крылатское: места, знакомые с детства. Совсем скоро будет поворот на улицу Лесной поселок, где в укромном уголке Серебряноборского лесничества пряталось от посторонних глаз небольшое уютное гнездышко молодоженов.

Женщина повернула голову направо, вглядываясь в глубь Осеннего бульвара, где мерцали огни ближайшей к ним станции метро, сложила руки на животе, и ее улыбка стала еще шире.

Ей повезло. Она умерла счастливой.

Глава 4 НЕ ВСЕ ТАК ПРОСТО

В ворота Турецкий въезжать не стал. Он недолюбливал здание, в котором было расположено его стационарное рабочее место, предпочитая более свободную обстановку. И старался лишь только для инструктажей своей группы да прочих официальных мероприятий появляться на Большой Дмитровке. А вызов к начальству, как ни крути, был мероприятием самым что ни на есть официальным.

Припарковался он, проехав по улице чуть дальше входного портика, остановив свой «Пежо» точно под знаком «Остановка запрещена». Когда много лет назад «важняк» сделал так впервые, его пытался оштрафовать автоинспектор, но Турецкий сумел, не предъявляя документов, уболтать сержанта, что он в такой ситуации нарушил правила только наполовину. На ту половину машины, которая стояла в зоне действия знака. Разрешенная зона парковки забита машинами, встать негде, вот, мол, он и нарушает вынужденно, но, как видите, старается уменьшить нарушение единственным доступным ему способом. И предложил оплатить половину штрафа за половину квитанции. Сержант развеселился и вовсе не стал штрафовать нарушителя. Потом вся патрульная служба узнала, кто именно паркуется под этим знаком, и оберегала синего «француза» от чрезмерно ретивых эвакуаторщиков.

Пройдя мимо традиционных пикетчиков, которые, казалось, и ночевали под дверью, на которой висела эмблема со щитом и перекрещенными мечами, Турецкий почувствовал себя на работе.

— Здорово, Саня! Проходи. Садись. Спасибо, что не забываешь старика.

— Тебя при всем желании невозможно забыть, Костя, потому что ты сам все время о себе напоминаешь, — улыбнулся Александр Борисович.

— Куда же я без вас? — рассмеялось в ответ вызвавшее Турецкого начальство, заместитель генерального прокурора по следствию государственный советник юстиции первого класса Константин Дмитриевич Меркулов.

— Как сам? Как Леля? — Турецкий знал, что Костя любит внешние проявления заботы, и при встречах не забывал доставить другу удовольствие.

— Спасибо. Сам, как видишь, вот он — жив и здоров. А половина моя приболела недавно, но оклемалась уже, тьфу-тьфу! Сам-то как? Семейство в порядке?

— В норме. Чего с ним сделается? — улыбнулся Турецкий. — А я недавно с курорта. Не ты ли меня на него посылал?

— Ага. Отдохнул, значит. Это хорошо.

— Отдохнул, ага, — согласился Александр Борисович. — Я, похоже, только и делаю, что отдыхаю. Скажем, Строганов за решеткой сидеть должен, а он в Госдуме заседает. И что, спрашивается, я наработал?

— Ты опять? — Меркулов нахмурился. — А Орехова с его бандой тебе мало? И Строганова достанем. Я же тебе прокурорское представление подписал? Никуда голубчик не денется.[5]

— Ладно, прости, минутная слабость. Ты меня поболтать вызвал? Или по поводу того дела, о котором вчера по телефону говорил?

— Угадал, Саня. Сыщик, одно слово, — заулыбался начальник и друг. — Ты ознакомился с ним уже?

— Запросил вчера справку в Мосгорпрокуратуре. Должны сегодня доставить нарочным. Я уже и анонимку очередную по этому поводу получил, — вспомнил Турецкий, нащупав в кармане завалявшийся патрон. И подумал: «Не забыть бы закинуть на экспертизу…»

— Ого! Не уверен, что оно связано с этим происшествием. По крайней мере, нет видимых оснований. Сам посмотришь: на первый взгляд обычное ДТП. Собственно, я и позвал тебя, чтоб быстренько ввести в курс дела и доложить о том, отчего оно оказалось у нас. Ты с Ландыревым никогда не сталкивался?

— Нет. Фамилия мелькала где-то. А кто это?

— Следователь окружной прокуратуры. Вел это дело. Свяжешься с ним.

— Угу. Из новых?

— Не так чтобы очень. Нов громких делах не засвечен. Впрочем, какая разница?

— Действительно…

В течение десяти минут Костя поведал Турецкому следующее.

Третьего дня к нему на прием записались два известных в Москве бизнесмена. Причем, судя по всему, пробились через секретариат быстро, явно воспользовавшись имеющимися знакомствами в верхних эшелонах власти — вообще, и непосредственно в Генпрокуратуре — в частности. По крайней мере, еще две недели назад, просматривая заявки очередников на личную встречу, их фамилий он в списке не встречал.

Господа посетители оказались родителями погибших месяц назад в автокатастрофе известных спортсменов Артура и Ариадны Асафьевых…

— Да, — заметил Турецкий. — Имена громкие. До сих пор в газетах нет-нет да и проскользнет информация об их трагической гибели. А дело тривиальное…

— То-то и оно… — продолжал Константин Дмитриевич.

Выглядело так, будто Артур Асафьев то ли заснул за рулем своего авто, то ли просто отвлекся от дороги. И на какую-то долю секунды потерял контроль над управлением своей автомашиной.

На скорости более ста километров в час водитель спортивного «Порша» на незначительном повороте трассы по причине, которую теперь не узнать, не рассчитал траекторию движения автомобиля и врезался в фонарный столб. Передок болида был смят и расколот надвое. Остов повалившегося бетонного столба оказался фактически в середине салона: разбросав на сотни метров вперед мелкие детали, автомобиль всей металлической массой словно оплел в смертельном объятии встреченного друга. Сработали и ремни, и подушки безопасности, но, несмотря на это, и водитель, и его пассажирка, известная гимнастка Ариадна Галаева, недавно вышедшая замуж за Артура, от полученных повреждений скончались на месте происшествия фактически мгновенно. Их изломанные, превращенные в тряпичные куклы, тела пришлось из искореженной груды металла извлекать автогеном.

Дело о гибели молодоженов было возбуждено прокурором Центрального округа Москвы советником юстиции Анатолием Максименко. Расследование было поручено следователю окружной прокуратуры юристу второго класса Василию Ландыреву. И прокурор, и следователь Ландырев с самого начала не сомневались в том, что дело это будет неминуемо прекращено.

Так и вышло.

Допросив немногочисленных очевидцев и получив заключения назначенных по его просьбе судебно-медицинской и судебно-технической экспертиз, следователь Ландырев утвердился в собственном мнении о том, что в автокатастрофе виновен сам водитель, который грубо нарушил правила дорожного движения, значительно превысив допустимую скорость вождения. И дело прекратил «ввиду смерти обвиняемого».

А прокурор поставил свою подпись в левом углу постановления: «Утверждаю. Прокурор Центрального округа Москвы советник юстиции Максименко».

Но с таким вердиктом не были согласны безутешные родители, прорвавшиеся на прием к заместителю генпрокурора. Оба жалобщика утверждали, что в данном случае они видят не несчастный случай, а злой умысел и подстроенное убийство. И считают, что следователь и прокурор по этому делу получили взятку от неустановленных лиц, чтобы замять криминальное дело. И следователь Ландырев, и прокурор Максименко умышленно, мол, не провели необходимых мероприятий, в том числе судебно-биологической и токсикологической экспертиз. Кроме того, они не проверяли должным образом техническое состояние останков автомобиля «Порш». Ведь не исключено, что злоумышленники подрезали тормозную систему автомобиля, для того чтобы водитель Асафьев не смог вовремя остановить свою машину. И мало ли еще какие каверзы могут устроить злоумышленники?

Константин Дмитриевич посочувствовал горю родителей и пообещал разобраться как в ситуации, так и с делом.

— Так что теперь расхлебывать эту кашу тебе, Сань, — устало завершил разговор Меркулов. — Мне нужно знать, действительно ли там нечисто. В общем, с тебя — заключение о следственной перспективе этого дела.

— Спасибо, Костя, порадовал, — ухмыльнулся Турецкий. — Хорошая все-таки работа у вас, больших шишек: чужими руками жар разгребать.

— А ты трудись усерднее и тоже большие шишки себе набьешь, — посоветовал старинный друг. — А если серьезно, то разобраться обязательно надо. Ландырева я знаю: тот еще фрукт — сам увидишь. Но в мздоимстве никогда уличен не был. Не та натура.

«Большая шишка» секунду молчала.

— Но кто знает? Может быть, ему сделали то самое предложение, от которого уже не отказываются. Так что, пилите, Шура, пилите… Все проверь, Сань. Тщательно. С Житинской свяжись — поможет. Жалобщик нынче серьезный пошел — эти господа в покое нас не оставят.

— В чем, в чем, а в этом я не сомневаюсь, — кивнул Александр Борисович. — Видывали.

— Вот и хорошо, — вроде бы даже обрадовался заместитель генпрокурора тому, что подбросил другу работенку. — Ну все. Ступай. Не мешай мне работать.

К кабинету Турецкий подошел одновременно с посыльным, доставившим из Мосгорпрокуратуры справку о деле Асафьевых. Пробежав глазами документы из папки, Александр Борисович потыкал пальцем в кнопки телефона. Тычки сложились в номер заведения, откуда был доставлен пакет.

— Елена Валентиновна, здравствуйте. Турецкий. Спасибо, все в порядке. А ваше? Вот и отлично. — Турецкий помолчал, слушая собеседницу. — По службе конечно же. Как иначе? Вы мне дело о гибели Асафьевых нарочным отправляли, я ознакомился и теперь хотел бы поговорить со следователем. Да, из Центрального. Вы можете организовать? Пусть он подготовит мне все материалы по делу и перезвонит — договоримся о встрече. С вами тоже бы пересечься. Когда? Спасибо, Елена Валентиновна. Я — вечный ваш должник…

Следователь прокуратуры Центрального округа Василий Иванович Ландырев, мужичонка прохиндейского вида с чапаевскими усами, сидел перед «большой шишкой» Турецким уже спустя три часа…

Александр Борисович завел со следователем разговор по делу о гибели четы Асафьевых, но отчего-то кривыми путями. Все вокруг да около, не добираясь до сути. Возможно, мешала непонятная неприязнь, возникшая у Турецкого с первого взгляда на следователя. Помощник генпрокурора поймал вдруг себя на мысли: ему неприятен даже тот факт, что усы Ландырев отпустил, подражая знаменитому тезке. Подстраивающийся под обстоятельства человек, определил Александр Борисович. Взяткой не побрезгает. Но тогда только, когда можно проделать все шито-крыто. Сразу не раскусишь…

Потом, правда, сам себя устыдил мысленно: нельзя же судить о человеке по усам! И, уходя от околичностей, спросил наконец в лоб:

— А скажите, Василий Иванович, почему вы не произвели экспертизу автомобиля?

— Я провел. Судебно-техническую. Она, разумеется, касалась в основном оценки дорожной ситуации. А если речь о транспортном средстве, то экспертом установлено, что автомобиль получил повреждения, приведшие к гибели водителя и пассажира в связи с сильным ударом о бетонный столб осветительного фонаря.

— А техническое состояние автомобиля до катастрофы выясняли?

— А с чего это?

— Ну вдруг тормоза у машины были неисправны?

— Сотрудники ГИБДД при осмотре места происшествия обнаружили визуальный фрагмент тормозного пути. Хотя сработала антиблокировочная система и колеса намертво не фиксировались — по асфальту они, даже вращаясь, все равно скользили, стирая резину и оставляя видимый след. Уж очень велика изначальная скорость была. Так что функционировали тормоза на этой машинке, не переживайте.

— А можно допустить, что они были загодя повреждены и поэтому сработали с запозданием?

«Прохиндей» поглядел на Александра Борисовича, будто на олигофрена.

— Допустить можно все что угодно. Но на каких основаниях?

Турецкий поморщился. Он и сам не знал на каких. Но проверить «сигнал» был обязан.

— Хорошо. Оставим пока тормоза в покое. Но вот родители погибших заявляют, что и токсикологической экспертизы проведено не было!

— Им не терпится узнать, что их погибшее чадо было подшофе?

— Это точно? Неужели экспертиза все-таки была проведена?

— Нет. Я не счел нужным, поскольку и так все ясно. А про алкоголь — это мои предположения. Но не безосновательные. Вы много вели дел, связанных с происшествиями на транспорте?

— Не очень, — честно признался помощник генпрокурора.

— Тогда поверьте моему опыту. Так разгоняются обычно те водители, у которых барьеры самосохранения сняты воздействием на мозг алкоголя или психотропных веществ. Находясь в трезвом уме, даже отпетые гонщики не рискуют входить в повороты на ста двадцати.

Турецкий верить опыту Ландырева не захотел. И зашел с другой стороны:

— А скажите, сколько у вас сейчас дел в производстве?

— Одиннадцать, не считая «висяков», — понимающе ухмыльнулся чапаевский тезка. — Месяц назад было не меньше. Дело шить будешь, гражданин начальник? Халатность?

«Гражданин начальник», листающий принесенные собеседником материалы расследования, шутки не оценил.

— Отсутствие токсикологической экспертизы если и не преступная халатность, то промах существенный.

— Да поймите же, — взмолился Ландырев, накручивая ус на палец. — В Москве за прошлый год в ДТП погибло более тысячи ста человек. Каждый десятый из них — в нашем округе. Значит, наша прокуратура каждые три дня просто обязана завершать одно из этих дел. Иначе мы задохнемся из-за одних только транспортных происшествий. А все прочее куда? Нет никаких оснований, поверьте, чтобы именно это дело вести с особой тщательностью, отодвигая на потом остальные.

— Но имена!

— Фи! Имена. Звонит мне как-то журналистка. «Вы в курсе, — говорит она, — что Гарик Сукачев выехал на встречную полосу и у него отобрали права? Неужели Гарик Сукачев будет лишен прав?» — «Нет, не в курсе, — отвечаю. — Я не знаю, что он нарушил, но, возможно, он будет лишен прав». — «Гарик Сукачев будет лишен прав?! Да вы что?!» При всем уважении к творчеству музыканта такое отношение корреспондента мне совершенно непонятно. Хоть ты Сукачев, хоть Асафьев — закон для всех один.

«Жук еще тот, — снова отметил про себя Александр Борисович. — Напортачил, а теперь прикрывается высокими принципами. Хорошо, если все же обошлось без взятки. Но как знать?»

— Ладно, давайте вернемся к существу вопроса. Вам лично ничего не показалось подозрительным или хотя бы достойным внимания в этом деле?

— Настолько, чтобы его продолжать, ничего. Хотя странности кое-какие были несомненно.

— А именно? — Турецкий рад был любым странностям.

— В нашем городе около шестисот очагов аварийности, как инспектора называют участки, на которых в течение года происходит более трех ДТП со смертельным исходом, — издалека начал свой рассказ Ландырев. — Понятно, что потенциально опасны любые перекрестки дорог. И среди них, естественно, есть смертельно опасные. Но совсем другое дело — ровная трасса с прекрасным покрытием, на которой ДТП с человеческими жертвами происходят регулярно и неизбежно, сколько инспекторов ни поставь, сколько знаков ни повесь.

К примеру, «дорогой смерти» инспектора называют улицу Борисовские пруды — на ней происходит около сорока транспортных происшествий в год, причем большинство — со смертельным исходом. Гаишники даже ограничили скорость движения до сорока километров в час, но это особо не помогло.

Или на Рябиновой улице аварии также происходят с пугающей регулярностью, несмотря на близость поста ДПС. Несколько лет назад дорожники установили ограждение около молокозавода, исключив самый опасный участок, но поблизости катастрофы все равно случаются.

А самым «заколдованным» является, пожалуй, девятый километр Кутузовского проспекта, недалеко от поворота на Минскую улицу. Страшные аварии, уносящие зараз несколько жизней, возникают здесь практически из ничего. Чаще всего водители, виновные в аварии, оказываются трезвыми как стекло, но нередко не могут объяснить, что их заставило совершить неверный маневр. Уж на что гаишники люди несуеверные, но и те начали подозревать, что с этим местом что-то не так. По одним предположениям, на этом участке Кутузовского раньше были бойни, а это — море крови, постоянное присутствие смерти. По другим — здесь располагалось кладбище. В общем, мистика, да и только…

Знаток вопроса исподволь начинал все больше раздражать Турецкого. Вроде бы следователь прекрасно знал то, о чем говорил. Но по существу дела — даже в ответ на прямые вопросы — не произнес пока ни слова.

— Давайте, Василий Иванович, постараемся без мистики обойтись. Что же вам показалось странным?

— Не знаю. — «Чапай» оставил наконец свой ус в покое, положил руки на колени и выпрямил спину. — Может, именно это. Человек, нарушая все мыслимые и немыслимые правила, минует без проблем опаснейший участок и гибнет, как говорится, на ровном месте у самого дома. Это не дает мне покоя. Но, увы, ни в коей мере не является основанием для пересмотра этого дела.

— Я понял, спасибо. И учту ваше мнение, принимая решение. Но хотел бы все-таки разобраться сам. Оставьте, пожалуйста, все принесенные материалы мне. Вам передадут мое заключение.

Турецкий вправду не мог пока понять, что предпринять с этим не так давно закрытым делом.

С одной стороны, отсутствие токсикологической экспертизы настораживало: не выяснить, был ли алкоголь в крови у погибших в автокатастрофе, — явный промах следователя. И предстояло еще разобраться, было ли это разгильдяйством работника, злым умыслом или просто результатом неоправданной самоуверенности господина Ландырева.

А с другой — действительно, дело ничем не выделялось из ряда тысяч и тысяч таких же. И следователя, находившегося в условиях цейтнота, вполне можно было понять. При всей внутренней неприязни к Ландыреву Турецкий не мог представить его лениво спускающим дело на тормозах. Если бы возникло хоть малейшее подозрение в умышленном преступлении, Василий Иванович стал бы рыть землю. Была у Александра Борисовича такая уверенность.

Но уже к вечеру, пролистывая свидетельские показания, Турецкий обнаружил слова судьи последнего матча Артура Асафьева. Марат Камолов заявил, что обратил внимание на то, как странно Артур Асафьев стал себя вести после последнего перерыва. Будто бы засыпал на ходу. Может, все-таки алкоголь? Хряпнул из горлышка пластиковой бутылки вместо минералки? И потянуло в сон? Но зачем? Тем более в разгар спортивного состязания…

Эта странность была сейчас единственной зацепкой. И единственным основанием для начала дополнительной следственной проверки. Конечно, этого было очень мало для каких-либо выводов. Если действительно произошло нечто подобное, то должны были быть весьма весомые причины: финансовые проблемы, семейные неурядицы, грозящая опасность. Да мало ли? И отыскать эти причины будет ой как непросто.

Тем не менее Александр Борисович решил подобную проверку инициировать. Он написал заключение по делу, вывод которого был категоричен: необходимо срочно провести дополнительное расследование, прежде чем выносить постановление о прекращении дела.

На основании этого заключения Меркулов вынес постановление об отмене ранее вынесенного постановления о прекращении дела и об осуществлении дополнительных следственных действий. А провести новое расследование было поручено, разумеется, Турецкому.

И в органах юриспруденции, чего греха таить, действует тот же незыблемый армейский принцип: любая инициатива наказуема исполнением.

Глава 5 СУЕТА ВОКРУГ КОРТА

Разве кто-нибудь из нас желает зла своим детям?

Самая захудалая нищенка нет-нет да и угостит свое сопливое чадо печатным тульским пряником. Или в порыве материнских чувств сдержится от увесистого подзатыльника, которым едва не наградила отпрыска для профилактики грядущих правонарушений.

А что уж говорить о благополучных и обеспеченных семьях?

Цветы жизни растут в них на обильно удобренной почве. Им прощаются мелкие шалости, их капризам охотно потакают. Нарисовал ребеночек палку-палку-огуречик — вот тебе, сыночек, мольберт и палитра: рисуй — художником станешь. Будем твои полотна в Эрмитаже выставлять. Промурлыкал наследник без слов популярную песенку — холл дома тут же украшает пианино: играй, Моцарт ты наш! Всемирное турне тебе обеспечено.

А уж если юный спортсмен ухитрился мячиком соседское окно выбить — радости предков нет предела: вот он — новый Бэкхем. Наследник Роналдо. Мы тебя, дорогой, в футбольную школу «Спартака» записали. Попробуй только не стань таким же, как Шевченко…

В начале июня в замусоренных кустах на берегу реки — там, где Рижский проезд упирается в Яузу неподалеку от железнодорожного моста, — сидели две подружки. Меж ними было десять лет разницы и широкая пропасть на социальной лестнице. Но два раза в неделю они встречались на поросших ракитой откосах, садились на принесенный плед, и старшая доставала из авоськи простецкие, собственноручно приготовленные пирожки. Младшая, привыкшая питаться в дорогих ресторанах, от домашнего угощения тоже не отказывалась и ела капустное лакомство с видимым удовольствием. Говорили они всегда только на одну тему, но тема эта была для женщин неисчерпаемой. Их гениальные дети.

— Слышь, Гал, — в который раз за сегодняшнюю встречу поинтересовалась старшая, — а сколько ты заплатила за Юрку?

— Говорю же, сто баксов.

— Нет, это я поняла. А по-нашему сколько?

— По курсу Центробанка — три штуки без сотни рублей.

— Три тысячи почти? — охала кулинарша. — И не жалко? Зачем это тебе? Ты же и так за каждый Юркин час на корте почти четыреста рубликов отстегиваешь.

— Ничего. Наш папик не обеднеет, — отмахивалась светская львица, — а Юрец мне потом все с процентами вернет. Пусть только на верха пробьется.

— Тренироваться надо много. — Наивности старшей не было предела.

— Рейтинг нужен. Вот, — младшая сразу зрила в корень, — а ты спрашиваешь, зачем это я плачу. Затем и плачу!..

Некоторое время обе сосредоточенно жевали, отрешенно глядя в убегающую воду…

Старшая даже будто задремала на мгновение. Она катастрофически не высыпалась. Трудилась на двух работах. Вечерами крутилась по хозяйству: приготовить, постирать, погладить. В одиночку поднимала двоих сыновей.

Первенец у нее был парнем башковитым. И второй год уже числится в студентах на дневном отделении политеха. Причем в некоммерческой группе. А второй — Ванечка — способный спортсмен, говорят. По крайней мере, в детском Теннисном центре с ним носятся, как с писаной торбой…

— Завидую я тебе, Ирка, — реплика младшей вернула подругу из приятной дремоты к суровой реальности. — У тебя все позади. Ванька твой, если не сглазят, сейчас и этот турнир выиграет. А стукнет двенадцать лет, сможет принимать участие в турнирах с шестнадцатилетними. Это уже серьезный международный уровень. А там, еще через три года, допустят к взрослым соревнованиям. Глядишь, Уимблдон. Миллионы…

Галина мечтательно прикрыла глаза, представляя, что и ее девятилетний пока Юрка когда-нибудь…

Все родители юных теннисистов поначалу обычно кажутся вполне нормальными, спокойными людьми. Они приводят своих детишек в Теннисный центр на улицу Касаткина просто позаниматься для здоровья. Но постепенно их охватывает азарт, если видят, что ребенок начинает выигрывать. Сразу возникают мысли: а вдруг ребенок — талант, сможет пробиться в звезды? И к нормальному стремлению ребенка быть первым в игре добавляется непомерно раздутое родительское тщеславие.

И вот так многие родители, как только их дети начинают играть в рейтинговых турнирах, превращаются в маньяков, теряют голову. Хорошо, что Галя Лапковская нашла мудрую подругу, уводившую ее с кортов во время турниров. Большинство же мамаш и папаш — и все из непомерной любви к чадам! — во время матчей громко дают советы ребенку, сбивают его. Потом ругают, давят на него: ты должен обязательно выигрывать! И дети начинают из-за проигрышей биться в истерике. Многие вообще ломаются. Скольких уже ребят на гонке за очками сломали.

Возникает вопрос: а ради чего так биться за эти очки — гонораров ведь дети не зарабатывают? Ответ прост: зато они поднимаются в рейтинге и получают шанс сделать профессиональную карьеру.

Казалось бы, что это тоже дело самого ребенка. Но наши любящие родители и здесь оказались, как говорится, впереди планеты всей. В известных своими теннисными традициями Соединенных Штатах Америки, к примеру, до шестнадцати лет детям вообще не разрешают играть в рейтинговых турнирах. Спрашивается, почему? Потому что детей там любят и берегут. Потому что это опасно. Развитие у ребят слишком разное. Одни уже подросли, а другие — совсем еще маленькие. Малыши боятся играть с крупными. Те подают очень мощно. Маленькие соперники просто не могут брать такие мячи — и теряются, проигрывают, нервничают, плачут.

Официально первая возрастная категория, где разыгрываются рейтинговые очки в России, — до двенадцати лет. Но родители, подобные Лапковской, умудряются и девятилетних малышей туда засовывать. Представляете нагрузку на психику детей?

Но ведь все это — исключительно от любви. Конечно же от большой любви…

— Слышь, подруга! — теперь уже Ирина отвлекла Галю от мечтаний о серебряной салатнице. — Но почему ты платишь, а я нет?

— У твоего рейтинг. А еще, я слышала, он и в основную сетку прошел по приглашению от организаторов. Ты ведь и заявочный взнос не платила?

— Не-а. — Ирина помотала головой. — Я ничего никогда за Ванюшу не плачу.

— Счастливая, — вздохнула Галина. — А у нас замкнутый круг какой-то: Юрка маленький еще, нас только-только допускать начали. Рейтинговых очков у нас совсем мало, поэтому на турниры мы не попадаем. Значит, и новых очков набрать негде. От поражений и потерь я его, конечно, заговорила. Но чтобы рейтинг повышать — таких заговоров нет. Вот и остается только покупать «уайлд кард». Мы, конечно, не обеднеем. Но ведь какая-то сука на нас наживается!..

— Да ты что?! — всплеснула руками Ванина мамаша, едва не выронив обкусанный пирожок. — Деньги же идут на поддержание кортов, организацию соревнований…

Пришла очередь удивляться Лапковской.

— Ну ты даешь, подруга. Как вообще жить-то ухитряешься? На корты, ага, держи карман! Ты в «Агидели» бывала?

— Нет.

— То-то и видно. Вот там действительно на корты. Файзуллин денег зря не берет. У него сам Асафьев тренируется.

— Асафьев и здесь тренировался. У Баркова.

— Так ушел ведь. И давно. Барков, правда, говорят, неплохой тренер. Но он как раз одна из тех сук. Из организаторов. Долю свою наверняка имеет.

Ирина нахмурилась.

— А он только-только моего Ванюху к себе забрал…

— Ну научить-то он научит… Только теперь вам надо быть начеку. Потому что ходят про тренера слухи странные. Я тебе по секрету сейчас расскажу. Только ты никому ни-ни…

Андрей Макарович Барков и вправду был очень неплохим тренером и весьма приличным организатором.

В то время как сыновья устроившихся на берегу Яузы подруг бились за рейтинговые очки, он, уйдя с кортов в свой кабинет, сочинял релиз для спортивной прессы, который задолжал из-за хлопот, связанных с подготовкой турнира.

«2 июня 2006 года в клубе „Теннисный центр“ состоялась пресс-конференция, посвященная детскому турниру первой категории Российского теннисного тура „„Джуниор старз““.

Турнир проводится под эгидой Международной федерации тенниса (ITF).

Организаторы турнира ЗАО «Ульга», Федерация тенниса Центрального региона России и СК «Теннисный центр»:

Генеральный директор ЗАО «Ульга» Приветливая О. Л.

Директор турнира Рябова Е. В.

Главный судья соревнований Князева Т. И.

Секретарь турнира, представитель Федерации тенниса Центрального региона России Барков А. М.

Организаторы турнира заинтересованы в подготовке подрастающего поколения теннисистов и в том, чтобы российские спортсмены становились победителями мировых престижных чемпионатов среди сильнейших ракеток мира.

Цель соревнований — определение сильнейших в возрастной категории до 12 лет, выявление молодых талантов, дальнейшая популяризация тенниса среди молодежи и привлечение на корты новых игроков.

Турнир проходит на кортах СК «Теннисный центр» с 5 по 12 июня 2006 г.

4 июня турнир бизнесменов и спонсоров.

5 июня в 12.00 торжественное открытие турнира. В течение турнира проводится соревнование родителей с детьми «Папа, мама, я — теннисная семья».

В соревнованиях принимают участие мальчики и девочки 1994 года рождения и младше из Белоруссии, Латвии, Украины, Узбекистана, а также из городов России: Москвы, Санкт-Петербурга, Курска, Тулы, Твери, Сочи, Самары, Екатеринбурга, Уфы, Челябинска, Иваново, Владикавказа, Тамбова, Ижевска. Общее количество участников 64 человека…»

Утомившись стучать по компьютерным клавишам, представитель Федерации тенниса, заслуженный тренер России и один из непосредственных организаторов турнира пробежал глазами текст на мониторе и устало вздохнул: за третий сорт сойдет. Ну опубликуют с опозданием в пару дней — все равно от газет толку никакого. Зато он скинул наконец висевшее на его плечах дело. И хотя очень не хотелось тренеру тратить время на формальную заметку, но это была одна из обязанностей, которую он некогда на себя добровольно взвалил.

В последнее время Барков стал острее ощущать, что устает от груза этих обязательств, растущего как снежный ком, но признаться в слабости не мог даже себе. И упрямо тащил тяжелеющий воз, в который впрягся по собственному желанию.

Могло ли сложиться иначе?

Конечно…

Андрей Макарович вспомнил вдруг, что в выходные, прогуливаясь с собакой по Алешкинскому лесу, начинавшемуся сразу за его кооперативным домом на Лациса, встретил стайку подростков с рюкзаками. Молодежь, вооруженная шампурами, направлялась, вероятно, куда-нибудь к берегу Химкинского водохранилища, чтобы, быть может впервые в жизни, собственноручно приготовить шашлык. Громыхал портативный приемник, нетерпеливо пританцовывали девицы, у мальчишек в руках были бутылки с пивом, которое они отхлебывали из голышка, задирая носы. Они казались себе такими взрослыми — эти великовозрастные дети! Им казалось, что пиво, палатка и орущий плеер как раз и являются атрибутами самостоятельности, что пикник на лоне природы — это и есть самое что ни на есть взрослое занятие. Им еще только предстояло узнать, какая она на самом деле — взрослая жизнь, насколько не похожа на веселый пикник…

Разве у самого Баркова взрослость началась с первой бутылки яблочного вина, выпитой с пацанами за углом школьного спортзала? Или, может, в общаге Ленинградского института физкультуры на Лермонтовском проспекте? Когда высокая и костлявая сокурсница Светка-прыгунья спутала его кровать с прыжковой ямой и приземлилась куда и планировала, с точностью до миллиметра. Нет.

И даже не тогда, когда он узнал, что ушлая легкоатлетка решила рожать, а смазливый разгильдяй и бабник Андрюша должен стать образцовым отцом.

Во Дворце бракосочетаний на Английской набережной? Что вы! Кольцо на пальце — отнюдь не признак ума и рассудительности, присущей взрослым людям.

Скорее всего, он повзрослел в тот момент, когда возникла необходимость искать в столице, куда отправились молодожены сразу после выпуска, какое-то жилье для семьи с маленьким ребенком. Именно тогда он ощутил: если не справится, кому-то другому на земле станет плохо. Так в легкую и пустую до той поры телегу с его жизненной поклажей упал первый кирпич ответственности за других людей. И меньше их там никогда уже не становилось…

Он многого добился в жизни, простой теннисный тренер. Один из самых известных в стране. Многие звезды отечественного спорта начинали у него в «Теннисном центре». Но чтобы достичь определенной популярности в спортивных кругах, ему пришлось поначалу трудиться за троих. Дневать и ночевать в клубе, жертвуя общением с домашними. Так было нужно, только таким образом можно было чего-то достичь в этой профессии и в жизни. Кроме того, выяснилось, что ему самому очень нравится работа. Он умел в маленьких человечках, которых за руку вели к нему родители, разглядеть и развить те качества, которые были отпущены им природой. И его воспитанники стали одерживать свои первые победы. Он бывал порою груб и порой по-спортивному жесток, но он по-своему очень любил этих несмышленышей, пришедших в надежде чему-то научиться именно к нему.

Правда, Кольку и родившуюся тремя годами позже Наталью он с раннего детства за собой на корты тащил. Они и росли так: в зубах соска, в руке — ракетка. А вот жена вниманием, получалось, обделена и все чаще скандалит. Будто бы он был в силах что-то изменить…

В конце концов все произошло так, как и должно было произойти. Покруглевшая с годами Светлана, занятая в последнее время исключительно собственной внешностью, совершила свой очередной прыжок — уже в другую постель, к боссу футбольной команды «Динамо» Светличному. У того и денег побольше, и свободного времени тоже.

Детей Барков оставил себе. Жена не возражала. Что же, как говорится, баба с возу…

Хотя, если признаться честно, легче не стало. Все домашнее хозяйство, которое худо-бедно вела супруга, легло на мужские, но все-таки не железные плечи. Тренер жил в режиме жесточайшего цейтнота и экономии. Хватался за приработки: частные уроки, сеансы массажа. Спал по три-четыре часа в сутки, пока дети не подросли до такой степени, что сами стали в состоянии о себе позаботиться. Денег не хватало порой катастрофически. Но тренер себе отказывал во всем, а дети ни в чем не нуждались.

Однако Андрей Макарович не отчаялся и не замкнулся в себе. Он поставил перед собой цель — вывести сына и дочь в большой теннис, сделать их мировыми звездами. Такими звездами, как Сафин, Дементьева, Шарапова.

Правда, «родительская болезнь», как ни странно, не обошла стороной и опытного тренера Баркова. Он, как какая-нибудь истеричная мамаша, часто прямо на корте ругал своих детей: дрянь, да куда ты бьешь? Идиотка, раскрой глаза, не выиграешь — убью!.. Мог и откровенным матом любимых чад покрыть. А народу полный зал. И никто не знает — во вред или на пользу такое поведение родителей.

Вон, скажем, у восходящей звезды, Анастасии Павлюченковой — победительницы чемпионата Австралии среди юниоров, — отец тоже грозный. Однако она ему только благодарна за это, как сама же признается. Как и Мария Шарапова, чей отец Юрий на весь мир прославился жестким нравом. Но многие сейчас соглашаются, что, вероятно, будь он другим, никогда бы из Маши такой суперзвезды не получилось.

Многое из задуманного удалось и Андрею Макаровичу Баркову с его отпрысками.

Наташка в свои тринадцать уже входит в первую полусотню рейтинга Российского теннисного тура. И, участвуя во всех возможных турнирах, стремительно прогрессирует. А Николай успел прекрасно зарекомендовать себя на многих международных юниорских состязаниях и с прошлого года получил право выступать вместе с взрослыми. Где затеряться тоже не должен. В Тольятти на финале кубка России уступил только победителю. Мальчик силен не по возрасту, а подача сделает честь и более опытному спортсмену. Хорошо бы, конечно, сразу престижный турнир выиграть. Было бы существенное подспорье семейному бюджету…

Мысли тренера сами собой вернулись к деньгам. В последнее время, после нескольких успешных стартов Николая на турнирах РТТ, финансовое положение семьи стабилизировалось. А за участие в финальной встрече Тольяттинского турнира он получил целых сто тысяч рублей — Федерация тенниса худо-бедно стимулирует способных спортсменов.

Но что такое сто тысяч рублей, когда ежемесячно приходится платить по пять сотен долларов только за ипотечный кредит, благодаря которому семья Барковых купила большую трехкомнатную квартиру в Северном Тушине. Впервые за полтора десятка лет каждый из них имеет собственную комнату, где никто никому не мешает. Машину опять же вот по случаю купил. Для Кольки, конечно, как только у того право будет самостоятельно ей управлять. Пока же сам ее пользует. Хорошо хоть, что Паша Ивахин с деньгами не торопит…

Между прочим, спорт тоже дело далеко не всегда такое прибыльное, как полагают дилетанты. Да за одну лишь заявку на любой турнир первой категории Российского теннисного тура приходится и за Колю, и за Нату платить по девятьсот рубликов. И ведь далеко не факт, что дети выиграют оплаченные турниры, получив призовые, или хотя бы добавят очки в рейтинговую копилку. Надо быть стратегом, надо знать, где и с какими соперниками его детишкам может улыбнуться удача.

Да и не на всякий «удобный» турнир можно запросто пройти по рейтингу. Тогда приходится обращаться к организаторам турнира за особым приглашением — «свободной картой». Хорошо, что у Баркова обширные связи, иногда и на халяву можно «уайлд кард» получить. Или договориться баш на баш: в следующий раз, мол, Барков в своем турнире даст приглашение человеку от нынешнего благодетеля. Но так случается далеко не всегда: зачастую приходится и Баркову выкладывать стандартную таксу в сто долларов за право сыграть детям на турнире вне зависимости от количества имеющихся рейтинговых очков.

Теннисный инвентарь тоже недешев. Тренироваться можно и на том, что имеется в Теннисном центре. Но для участия в серьезных играх опять же и форму приличную, и снаряды покупать необходимо. В общем, куда ни кинь — всюду клин. Как тут проживешь не воруя?

Тренер скривился. Не любил он хитрить и изворачиваться. До сих пор не привык к тому, что можно с каждой выданной карты в кассу клуба вносить тысячу рублей, а остальное оставлять в собственном кармане. Вроде бы все так делают. Вроде бы проводится все через бухгалтерию по «грамотным схемам» — комар носа не подточит. Но все равно возникает неприятное ощущение какое-то. Будто к свежему ветерку примешался запах навоза с полей. Впрочем, ненадолго. Ровно до того момента, как выясняется, что нужно срочно сделать какой-либо очередной неотложный платеж, а деньги — вот они: под рукой. И уже ничем не пахнут…

Господи, как бы сделать так, чтобы Колька поскорее стал получать серьезные гонорары? Наталья-то добьется непременно, но надо потерпеть еще пару лет. А Николай ведь может и сейчас. Уже в этом году, уже этой осенью… «Метрополис оупен» на носу…

Это уже не «Джуниор старз», к счастью. Тут призовой фонд в три с половиной миллиона долларов! Даже если Николай хотя бы в полуфинал пробьется, со всеми долгами сразу можно будет расплатиться.

Но это, однако, и не «Джуниор старз», к сожалению. И проводиться он будет на кортах Теннисного центра, разумеется. Этого-то больше всего и жаль. Тогда бы тренер точно знал, что делать. Не впервой…

От сладких мечтаний Баркова отвлек телефонный звонок.

— Да. Да. Конечно, готово, — покивал невидимому собеседнику секретарь турнира. — Как и обещал. Отправить факсом? Когда заедет, минут через тридцать пять — сорок? Хорошо, я дождусь.

Положив трубку, Андрей Макарович поразмыслил секунду и снова придвинул к себе клавиатуру. Большее число печатных знаков гарантировало увеличение гонорара.

«…В кубок Российского теннисного тура (РТТ) включены 10 турниров, которые в течение года проводятся в различных городах России, — это международные турниры и турниры 2-й и 3-й категорий.

Участники нынешних соревнований получат рейтинговые очки РТТ и, кроме того, заработают кубковые очки. В финал кубка РТТ, который будет проводиться в октябре в Тольятти, попадут 16 участников, набравших наибольшее количество очков.

На турнир в Москву приехали сильнейшие и перспективные юные спортсмены. Они совершенно не по-детски, а как настоящие взрослые спортсмены бьются зато, чтобы попасть в финал…»

Глава 6 СЛЕДСТВИЯ

«…Встречался с Вадимом. Его стукач — бомж Никита — наконец-то втерся в доверие к Старику.

На днях основательно его напоил и вызвал на разговор о старых «подвигах». Все сходится. Старик, вроде бы отошедший от дел, рассказал, что Центр брали вчетвером: он, Косой, Толстый и их кум.

Милиционера, по его словам, убил кум.

Вчетвером же убивали отца и искали бумаги. Пытали Косой и Толстый. Старик называет их братками. Уточнить, что имеется в виду — их принадлежность к криминальному миру или они действительно братья?

Необходимо снова связаться с Черешевым, он должен знать эти погоняла. Значит, весьма вероятно, узнаем и кума. Очень может быть, что Вадим прав и это, как предполагали его сослуживцы, бывший полковник С.

Кроме того, Старик назвал заказчиков. Не впрямую: сказал, просили очень богатые люди. Знал их по именам, называемым С, — Ромики Робик. Один точно Роман. Второй, вероятно, Роберт. Нефтяные нувориши вычисляются однозначно. Старик может быть таким необходимым свидетелем.

Нужно, чтобы Вадим еще разок заслал своего бомжа к Старику. Нужны фамилии. Вдруг все-таки вспомнит. Или какие-нибудь детали, позволяющие утверждать о преступлениях Г. и А. наверняка.

Ну и уточнит связь С. со Стариком и братками — это на мне. В понедельник поеду в прокуратуру к Ч.

Заезжал Паша — помянуть дедушку. Я ввел его в курс последних событий. Он поражен, но держится. Показал ему сейф и назвал шифр. В случае чего он будет иметь доступ к материалам и продолжит дело».

Академик закрыл толстую тетрадь с обложкой, еще старинной, коленкоровой, разлинованную под геолого-разведочный дневник, невесть откуда взявшуюся под рукой в тот самый момент, когда после рассказа Афанасьева он дал себе клятву разыскать и наказать убийц отца. С тех пор тетрадка распухла от записей. Все, что могло пролить свет на преступление, которое органы давно отложили в долгий ящик, приостановив дело «ввиду нерозыска обвиняемых» (для Шарова подобная ситуация представлялась оксюмороном. Розыск прекратили ввиду нерозыска. Они бы еще жрать перестали ввиду отсутствия колбасы в холодильнике!), аккуратно заносилось в «следственный дневник».

Нет, Шаров не был академиком сыскных наук. Он даже не был частным детективом.

Василий Павлович был заведующим кафедрой во всемирно известном Губкинском институте, который нынче именовался Университетом нефти и газа.

В официальных документах одно лишь перечисление его регалий занимало полторы страницы.

Доктор технических наук, профессор, академик Международной академии информатизации и почетный академик Российской академии естественных наук.

Председатель специализированного Совета по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора технических наук по специальности «Строительство и эксплуатация нефтегазопроводов, баз и хранилищ», член секции «Диагностика оборудования объектов газовой промышленности» НТС ОАО «ГАЗПРОМ», член президиума учебно-методического объединения нефтегазовых вузов страны, член Ученого совета университета, член оргкомитета международного тематического семинара «Диагностика оборудования и трубопроводов», член редколлегии журнала «Нефть и газ. Известия высших учебных заведений».

Автор трех изобретений; около двухсот научных трудов (часть работ опубликована в Англии, Франции и Болгарии); автор семи монографий и пяти учебников, посвященных вопросам энергетики транспорта природных газов, термодинамики и теплопередачи в технологических процессах нефтяной и газовой промышленности.

Заслуженный деятель науки Российской Федерации, дважды лауреат премии имени академика И. М. Губкина, лауреат международной премии имени академика Э. В. Евреинова, отличник нефтяной промышленности, почетный работник газовой промышленности, ветеран газовой промышленности, почетный работник высшего образования, награжден орденом Дружбы, тремя медалями, знаком Минвуза «За отличные успехи в работе», двумя золотыми и одной серебряной медалями ВДНХ СССР.

И прочая, прочая, прочая…

Впечатляет, не правда ли? Или вам кажется, что один человек не может обладать всеми этими титулами? Поверьте, может.

Но все эти научные степени и звания свидетельствовали только об одном: голова на плечах у академика была не только для ношения шляпы. Этой головой он думал, и думал весьма неплохо. В последние годы зачастую этот мощный мыслительный процесс был направлен на раскрытие преступления девятилетней давности. И дело, похоже, двигалось к концу…

Василий Павлович похлопал ладонью по обложке тетради, встал из-за стола, подошел к длинным книжным полкам, вмонтированным намертво в бетонную стену, и аккуратно снял несколько толстых пыльных книг. Затем нагнулся к торшеру на журнальном столике и особым образом повернул абажур. После этого легко вынул полку из стены, открывая доступ к небольшой дверце сейфа. Вставил ключ и набрал код.

Когда-то за этой дверцей хранились документы, которые отец, несмотря на пытки, так и не выдал преступникам. Да только его жертва, похоже, оказалась напрасной, судя по тому положению, которое бывшие «комсомольцы» теперь занимают. Ну ничего. Найдется и на старуху проруха…

Положив дневник с ходом личного следствия в пустующий ныне металлический ящик, Шаров закрыл дверцу, задвинул полку и поставил на место книги, ухитрившись даже не стряхнуть с них пыль. Вернул на место абажур торшера. Все теперь выглядело так, будто книжки на полке не трогались годами. Человек несведущий не мог бы даже предположить, что в стене за фолиантами прячется тайник.

Академик отдернул штору и прислонился лбом к прохладному стеклу. Внизу сверкала огнями ночная Москва. На пороге зимы темнело рано, но на Новом Арбате было светло как днем. Рестораны и казино манили прохожих яркой жизнью. И те бабочками летели на огонь…

Василий Павлович помнил этот район совершенно другим.

До середины шестидесятых годов прошлого столетия Арбат в бурно разраставшейся столице являлся островком, где по ряду причин с тридцатых годов XX века практически не велось новое строительство и даже обычный ремонт производился весьма скупо. Именно поэтому здесь долго сохранялись в первозданном виде классические особняки и городские усадьбы, выстроенные еще после московского пожара 1812 года. В одном из таких особняков жила семья академика Шарова-старшего. Заслуженный геолог СССР, открывший множество месторождений нефти и газа в Сибири и Средней Азии, обладатель перечня регалий, вдвое превышающий нынешний сыновний список, жил весьма скромно, занимая флигель дома Виельгорского на Собачьей площадке. А у знаменитого фонтана юный Вася вместе с соседскими пацанами игрался в «чижика» и учился курить, набивая в свернутые из газеты папироски сушеные листья смородины, растущей во дворах.

Понесла, однако же, в то время нелегкая нашего «генерального» на Кубу, где он впервые увидел небоскребы американской постройки. Был поражен и раздосадован тем, что в строительстве мы отстаем. А вернувшись, повелел, как обычно, догнать и перегнать. Придворные архитекторы ретиво склонились над картой образцового коммунистического города. И от Кутафьей башни до набережной Москвы-реки через дворики Арбата протянулась ровная линия высоток министерств и ведомств, символизировавших величие новой советской бюрократии. А историческое наследие разве было когда-нибудь помехой для капризов власть имущих? Вот и дом пушкинского друга, у которого поэт останавливался во время визитов в Москву, оказался лишним…

На пересечении этой неотвратимой линии с Садовым кольцом оказался дом едва ли не дореволюционной постройки, который сносить не стали, а только надстроили. И на седьмом — надстроенном — этаже этого дома Шаровым выделили огромную квартиру, которая на долгие годы стала родной для Василия. А кафе «Метелица» и кинотеатр «Октябрь» с подросткового возраста были местами проведения досуга, встреч с друзьями и многочисленными шаровскими девицами…

— Эх, молодость, молодость, — усмехнулся усталый академик и, отойдя от окна с видом, не радовавшим глаз, опустился в кресло и смежил веки.

Загородившись рукой от мягкого света настольной лампы, он задремал. И не услышал, как негромко щелкнул замок входной двери…

…— Ты меня разочаровываешь, Слава. И месть моя будет ужасной. — Выслушав ответ телефонной трубки, Турецкий расхохотался. — Ну да. Ну да. То есть мы будем с восхода до заката заниматься остохреневшей рутиной, а ты — «мысленно присутствовать в группе каждый день, а в случае жуткой необходимости возникнешь реально»? Какой же ты, Славик, гусь! Нет, я понимаю, конечно… Ладно, и на том спасибо.

Александр Борисович положил трубку и поднял взгляд на стенные часы: пора бы и верным соратникам объявиться. Тут же послышался вежливый стук, дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась физиономия Галины Романовой с хитрющей улыбкой на пухлых губах.

— Можно, Сан Борисыч?..

Турецкий улыбнулся в ответ и кивнул. Он любил племянницу покойной Шурочки, плотную спортивную девицу — обладательницу светлой головы и отзывчивого сердца. Не зря ее Слава в МУР взял после юрфака. В последних делах она была очень полезна, не говоря уж о том, что работать с симпатичной приветливой девушкой было просто приятно.

— Заходите, Галина Михайловна!

— Ох… — покачала головой Романова, не любившая официоза. — Нарочно ведь, да?

— Конечно, нарочно, — широко улыбнулся Турецкий. — Ты так замечательно хмуришь бровки, что грех тебя не подразнить. Но и улыбаешься ты не хуже.

— Льстец вы и сердцеед, господин начальник. И как вас Ирина Генриховна терпит?

— С трудом, — усмехнулся Турецкий. — Ты, смотрю, в хорошей форме: палец в рот не клади. Как пружина сжатая. Неужто снова влюблена?

— Я всегда влюблена, — лукаво улыбнулась милиционерша. — А как без любви-то, Сан Борисыч?

— Так ведь морока, Галочка! — Турецкий продолжал забавляться. — Любить в наше время — героем надо быть.

— Да, — неожиданно согласилась Романова. И посерьезнела. — Морока. Да и страшно, что ты полюбишь, а тебя — нет. Но ведь прожить жизнь не любя — гораздо страшнее.

— Да ну? — не поверил начальник.

— Конечно. Ведь любят прежде всего для себя, для своей души. Спасаясь от одиночества и бесцельности существования. И поэтому любовь это не героизм. Не потому, что от нас не зависит — влюбимся мы или нет. Зависит, еще как. Не хотели бы — не влюблялись бы. Но мы, влюбляющиеся, хотим, в том-то и дело. Нутром, животным инстинктом. Потому что жизнь — это не результат, жизнь — это процесс. В конце концов всем умирать, и делать это в одиночестве. Другого не будет. Не дано никому другого. И возможность любить — без гарантий, при абсолютно понятном условии конечности любви — это спасение, а не героизм. Это возможность побыть счастливым, погреться на дороге из небытия в небытие. Да, лучше бы подольше. Но, вообще говоря, хоть как, хоть сколько…

«Ого! — подумал Александр Борисович. — Как ее зацепило. Кто же счастливчик-то? Неужели все по Славкиному племяшу девушка сохнет? Дурак, дурак тогда Дениска-то. Собственное счастье упускает. Ведь говорил Слава, что положил вроде бы племяш на Галочку глаз… Впрочем, это их дела. Не сошелся на любви свет клином. Есть и другие люди, видящие самый главный смысл жизни, умеющие его видеть в другом. Но они и не говорят о страхе любить. Им нестрашно. Им просто не нужно…»

Так он подумал, а вслух сказал совсем другое:

— Ладно, Галя. Кто же тебе любить запрещает? Но во внеслужебное время. — Криво усмехнулся и спохватился: — Да ты садись!

Турецкий только сейчас обратил внимание, что девушка продолжала стоять посреди кабинета. Головой кивнул на диванчик у стены и покосился на запястье. До назначенного времени оставалась минута.

— И где носит черт наших друзей?

— Вы про Володь? — догадалась Галя. — Так они внизу докуривали, когда я шла. Сейчас поднимутся…

— Значит, это и не дело даже? — возмутился Поремский, после того как Александр Борисович вкратце объяснил ситуацию собравшимся. — И давно это мы функции службы собственной безопасности начали выполнять?

— Не горячись, Володя. — Турецкий приподнял ладонь, останавливая оратора. — Речь, в первую очередь, вовсе не о проверке чистоплотности Ландырева. Проверяющие на него и без нас найдутся. Возобновление дела лишь инициировано жалобой о якобы взятке. Но суть-то его не меняется от этого. Меркулов, кстати сказать, сам понимает, что вряд ли взятка в природе существовала. Ни одного осмысленного доказательства Асафьев с Галаевым в своих устных речах и письменных заявлениях на имя генпрокурора не привели. Но с причинами аварии действительно следует еще поработать. В этом отношении родители потерпевших, пожалуй, правы. Я знакомился с материалами дела: оно не было доследовано до логического конца.

— Неужели и впрямь возможно убийство теннисиста? Зачем? — удивился второй Володя, опер Министерства внутренних дел Яковлев, которого Турецкий в последнее время постоянно привлекал для работы в своей оперативной группе.

— Мы, собственно, это и должны узнать. Возможно или нет. Дело прекращено, но прекращено явно преждевременно. Нам предстоит довести его до финала. Нащупаем ли мы в нем криминальную нить, или наше расследование подтвердит предположение о несчастном случае, кто знает? — Турецкий красноречиво пожал плечами.

— Так, может, Ландырева привлечь к работе? Сам напортачил, сам и перекраивает пускай.

— Логично, — кивнул Александр Борисович в ответ на замечание Поремского. — Но проверить Ландырева нам все-таки придется. Меркуловым ведь поставлены фактически две задачи. Первая: проверить правильность прекращения дела. Это основное. Но ведь есть и вторая: проверить жалобы заявителей по поводу того, что прокурор и следователь «взяли на лапу». Поэтому нашего обвиняемого в получении взятки от неустановленных лиц товарища мы привлекать к дополнительному расследованию все же не станем.

Поремский молча кивнул.

— А Вячеслав Иванович? — Галина конечно же интересовалась не столько Грязновым-старшим, сколько надеялась, что и Денис со своей «Глорией» будет привлечен.

— Занят Грязнов. Обещал присутствовать мысленно. Да и не такое уж дело неподъемное, чтобы пол-Москвы в нем задействовать. А? Собственными силами справимся?

— Мы постараемся, — скромной мышкой пискнула со своего дивана Романова, состроив соответствующую мордашку. Шутила, стараясь не подать вида, что разочарована невозможностью еще раз поработать бок о бок с директором частного агентства.

— Вот и прекрасно, — подытожил Турецкий.

Далее совещание только что созданной оперативной группы приняло исключительно конструктивный характер. Поскольку, коль уж впряглись они в эту телегу, следовало выяснить хотя бы направление движения. И начальником группы по обыкновению тут же было роздано всем сестрам по серьгам.

Оперативным работникам Первого департамента МВД Яковлеву и Романовой было поручено выявление и допрос свидетелей, связанных с Теннисным центром и с клубом «Агидель», где тренировался Асафьев. Необходимо было выяснить подноготную выдающегося теннисиста: характер, особенности поведения, привычки. Могли ли какие-нибудь из них спровоцировать аварию. Или следовало искать сторонние причины. Врагов, завистников, ревнивцев. Кроме того, им же поручалось отследить связи молодой семьи со стороны супруги. Мог ли кто-нибудь желать смерти именно гимнастке, а не ее мужу. Мог ли кто-нибудь задумать покушение. Мог ли кто-нибудь выполнить задуманное.

Поремскому Александр Борисович поручил выяснить все, что касалось организации последнего турнира Асафьева. Допросить всех, хоть каким-либо боком касающихся проведения соревнований. Директорат, тренеры, судьи — и в первую очередь Камолов, на показания которого уже обратил внимание Турецкий, знакомясь с делом, — администрация спорткомплекса, журналисты, секьюрити и прочие клерки-менеджеры. Тут вообще важна была каждая мелочь. В таких тонких делах, как автокатастрофа — когда экспертизы не дают объективного ответа на вопрос о причинах и необходимо выбирать между трагической случайностью, суицидом или преднамеренным убийством, — важна мельчайшая психологическая деталь. Самые незначительные девиации в поведении фигуранта могут вывести на очень и очень значительные причины произошедшего. Поэтому здесь важна особая тщательность, которой, увы, не отличились Ландырев с Максименко…

Кстати, об экспертизах. Токсикологическая экспертиза в этом деле, как уже выяснил, к собственному изумлению, Александр Борисович, проведена не была, но вскрытие трупов Артура и Ариадны проводилось. Следовало бы выяснить, кто в Первой градской больнице производил вскрытие и не заметил ли он каких-либо особенностей.

Что же, следовало срочно отправляться на Ленинский проспект. И этим Турецкий собирался заняться немедленно.

Кроме того, на себя он возложил помимо общего руководства встречи с родственниками погибших и более подробное рассмотрение деталей предыдущего расследования. Возможно, по ходу дела еще не раз придется обращаться и к усатому прохиндею Ландыреву, и к прокурору Максименко.

В общем, прикинул Александр Борисович, скучать не придется…

Криминальные сливки провинций обычно стекаются в Москву. Так всегда было, и так будет всегда: всякий раз новые хозяева столицы — люди пришлые, залетные. И когда к концу прошлого века очередной передел сфер влияния был завершен, выяснилось, что у столичной кормушки снова оказались сплошь провинциалы. Почитаемый традиционным криминалитетом законник Шухер, он же Шульга Виталий, родился в Белоруссии на Витебщине. Еще один законник Артист — Сергей Шевкуненко, сыгравший некогда заглавные роли в культовых фильмах молодежи шестидесятых «Кортик» и «Бронзовая птица», — переехал в столицу с Украины. А покойного Сильвестра— тоже, кстати, уроженца Новгородщины — сменил у руля солнцевских Юрий Стариков по кличке Старик. Это был мужчина уже в годах, «заслуженный» медвежатник из Сибири, родившийся на рабочей окраине Иркутска.

Зачем коронованный по воровскому закону урка связался с беспределыциками братьями Черепановыми — провинциальными отморозками с наклонностями садистов — не мог объяснить никто. Не исключали, что Старику не дают покоя лавры Сильвестра, который первым привлек к разборкам беспределыциков-курганцев. Кое-кто поговаривал: мол, Старику просто приказали Черепов взять в дело. Возможно, вору, отошедшему от практики и стремящемуся в легальный бизнес, нужны были подручные, могущие выполнить самые «деликатные» поручения, которые дипломатическими средствами не решались…

Как бы то ни было, в девяносто пятом году, спустя всего полгода, после того как шестисотый «мерс» Сильвестра взлетел на воздух вместе с владельцем, в ресторане «Орехово» состоялась встреча Старика, только что откинувшегося после трехлетней отсидки, и двух магаданцев, недавно рванувших завоевывать столицу. Братья перебивались пока случайным рэкетом.

Толстый и Косой пришли раньше, чтобы знатный мафиози, позвавший их на стрелку, не видел, что они приехали на такси, а не на крутой тачке. Старик, уже осведомленный об этой маленькой хитрости, держался с братьями приветливо, но дистанцию тем не менее определил сразу и ни разу ее не нарушил.

— Удивлены, Черепа? — Старик предложил братьям по дорогой сигарете. — Я и сам удивлен. За время моего вынужденного отсутствия ситуация в Москве изменилась. К закону уважения нет. Слишком много кавказцев. Слишком мало честного воровского бизнеса. Я уже не говорю о легальном. А ведь, имея начальные деньги, можно неплохо зарабатывать, не обращаясь к криминалу напрямую. Да и не так хлопотно.

Братья не перебивали. Не смели. Хотя рассуждения о легальном бизнесе вызывали у них зевоту.

— Я намерен легальный бизнес расширять, — продолжал байкальский вор. — Но в нем тоже приходится сталкиваться с откровенными негодяями. А воевать с ними иногда не совсем удобно.

Черепа покивали. Несмотря даже на врожденную тупость, невозможно было не понять: то, что неудобно пытающемуся быть респектабельным Старику, очень даже удобно им. За соответствующие «филки».

— Мои люди за вами поглядели. Вы мне понравились. В Москве никто о вас не знает. В ментовских картотеках вы не засвечены. И не будете, если по дурости не запалитесь. Вы чем занимаетесь? На бары наезжаете да мелких лохов на части рвете? — Пахан, сощурившись, смотрел на быков. — В общем, пацаны, предлагаю работать вместе со мной. Никакой самодеятельности, ни шагу без моего ведома.

Если не согласитесь — расходимся краями, если готовы — обсудим детально. Не пожалеете.

Черепам хватило если не ума, то звериного чутья не орать «да!» и не прыгать до потолка. Толстый, как более рассудительный, попросил отсрочку в три дня, что понравилось Старику. И через три дня в его распоряжении были двое преданных бультерьеров, ждущих от хозяина лишь команды «фас!».

Много воды с той поры утекло. И время показало, что кум Старика был прав. Магаданцы и пригождались всего-то раз десять за эти годы, но именно тогда, когда без них было бы никак не обойтись. Зато теперь у Старика солидная доля в солидном бизнесе. Счета в Швейцарии. Недвижимость на тех самых Канарах, которые два десятилетия были предметом вожделения российских нуворишей.

Несколько криминальных «операций» их мини-группировки — и, вознеся на невиданные высоты бывших «комсомольцев», участники преступного сообщества тоже обеспечили даже внукам своим безбедную старость. Оставалась только одна проблема: полностью легализоваться.

Вопрос находился в стадии разрешения. Официально — для правоохранительных органов — отошедший от дел уже лет шесть Старик вел тихую и скромную жизнь. Квартира ему досталась от умершей сестры, которая болела раком. Ее схоронили, когда Старик при всем желании присутствовать при этом не мог. По статусу вора в законе работать он не захотел — перебивался тем, что давали поддержавшие его знакомые. Но в противозаконных действиях не участвовал. Приучал всех к тому, что его как бы не существует в природе. Оставалось найти подходящую кандидатуру, чтобы закопать вместо себя — и по поддельным документам высочайшего качества можно было вылетать на собственную фазенду посреди рая земного…

И вдруг — на тебе!

Возник давно не дававший о себе знать Кишка и вился вокруг него ужом три дня уж…

Илья Никифоров — Никишка, или Кишка, отмотавший скромный срок еще по двести шестой статье старого Кодекса, завел на зоне блатные знакомства, но уркой так и не стал. Освободившись, менял одну работу за другой, но нигде не задерживался по причине периодических, довольно редких, но чересчур глубоких запоев. Жена с ним развелась еще во время его отсидки. Квартиру он пропил. Теперь бомжевал у трех вокзалов, попрошайничая, а порой и по мелочам поворовывая. При этом был в курсе основных криминальных событий и в нормальных отношениях с братвой. Иногда, разумеется, опускался до абсолютно свинского состояния. Но порой вдруг облагораживался, надевал приличный еще костюм, брился и становился вылитым интеллигентом, испытывающим временные трудности. И тогда наносил визиты старым приятелям, угощая их выпивкой…

Старик помнил, как этот алкаш появился на «сборке» в Бутырке.

Квадратная камера, унылая и мрачная. Узенькое зарешеченное оконце, в котором и не видно-то ничего, кроме таких же мрачных туч. И только надраенный латунный кран умывальника, сразу же притягивающий взгляд входящего, был словно лучом света, подчеркивающим темноту здешнего царства. А на пороге этой камеры стоял серый, невзрачный доходяга.

— Тебя за что закрыли-то? — Голос напоминал скрип дверных петель.

— Что? — Вошедший с испугом поглядел на невысокого кряжистого малого с сизой металлической фиксой и многочисленными перстнями, вытатуированными на пальцах.

— Статья какая? — пояснил подошедший скользящей походкой Старик.

Непонятно с чего он почувствовал симпатию к этому убогому «первоходу» и даже захотел ему помочь.

— Нахулиганил, значит. А с виду и не скажешь.

— Да я и в прошлом году в мусорню попал, в «обезьянник», — напыжился пришлый. — В ресторане какие-то чурбаны к моей Машке пристали, ну я заступился. Три года условно…

На Старика этот подвиг впечатления не произвел.

— Филки есть?

— Что?

— Деньги. Много заныкано?

— Есть немного… — замялся Никифоров.

— Не ссы. Не отниму. Но предложение у меня имеется. На лбу у тебя, пацан, написано, что ты лох. Не в падлу, конечно. Но на «хате» тебя за полчаса разденут, разуют и под шконарь загонят. И еще должным останешься. Давай так: я тебе по-честному расскажу, как себя вести надо, а ты честно половину бабок мне отдаешь.

На лице «хулигана» бесхитростно отразились все эмоции.

— Смотри сам, — подбодрил Стариков. — Колхоз — дело добровольное. Да — да, нет — нет. Только половину отдать лучше, чем все, по-моему.

Подумав секунду, Никифоров решил так же. И уже через полчаса понимал значение слов «прописка», «подлянка», «крысятник», «прессовка», «мусорская прокладка»… И знал основные правила поведения: не оправляться, когда кто-то ест, никогда ничего не поднимать с пола, уважать мнение «смотрящего», не подходить к «петухам».

— Главное — дешевых понтов не колотить. Будь таким, как есть. Но и в обиду себя не давай. И еще: если хочешь выйти отсюда живым и здоровым, никогда никого ни о чем не спрашивай. Ты же не следак, чтобы вопросы задавать. Въехал?

Кишка въехал. Это ему, честно сказать, здорово тогда помогло. Вышел на свободу невредимым и до сих пор Старику — «крестному отцу» своему — был благодарен. И всегда с бутылочкой дорогущего французского коньяка к нему первому заходил в периоды «просветления». Старик общением с бомжом не брезговал, поскольку, с одной стороны, и сам — для стороннего взгляда — едва сводил концы с концами. Такие встречи со стороны должны были смотреться вполне естественно. А во-вторых, мало ли?.. Никто не знает, как жизнь повернется. Может, и Кишка полезен когда-нибудь окажется…

Но сейчас бутырские советы Старика Илюша, похоже, подзабыл. И с каждой встречей все больше становился похож на следака из прокуратуры. Его сильно интересовали дела дней давно минувших.

«Законник», выдавая любопытствующему дозированную информацию, наблюдал эту метаморфозу с возрастающим любопытством.

— …И что? Кому могли понадобиться какие-то бумажки? — делал вид, что не поверил, восторженно сияющий Кишка, будто это он сам ходил на мокруху.

— А мое-то дело какое? — Старик, в одиночку свою бутылку коньяку умявший, бросал из-под косматых бровей затуманенный взгляд. — Я замочки вскрыл — и руки умыл. Бабло свое за работу получил, как и договаривались. А что там и почем — оно мне надо?

— А повязали бы вас?

— И что? Любая прокурорская собака знает, что я на мокрые дела никогда не подписывался. А то, что кум охранников замочил? Так пусть с него его братки-менты и спросят. Если докажут, конечно.

Кишка, вытянув губки, будто для поцелуя, одобрительно кивал. И подливал в стариковскую рюмку.

— А за что деньги-то плачены? Ведь, говорят, что нужных бумаг вы так и не нашли.

— А это, мил человек, кому за что. Мне — за то, что я всю свою работу честно выполнил. И сейф бы открыл, не переусердствуй Черепа. Дедок раньше кончился, чем место назвал. Ключ мы нашли у него, а шифр я бы «выслушал» у самого ящика. Но искать у нас уже времени не было. Так, по верхам пробежались…

Когда Никифоров ушел на цыпочках, стараясь не разбудить сморенного сном Старика, тот — едва за гостем захлопнулась дверь — потянулся к мобильнику.

— Это я. Да. Вышел. Пусть Косой проследит. Нет, вряд ли он стучит кому-то из ментовки. Но кто-то под нас явно усиленно роет, ага. Вот заодно и узнаем. Проведем, так сказать, следствие.

А про себя о Кишке так подумал: зажился ты, стукачок, похоже. Но ничего, это дело поправимое.

И на кладбище, в самом бедном социальном уголке, скоро появится долгожданная могилка бывшего вора Юрия Старикова. А это хорошо…

Морг Первой градской — отдельный корпус в глубине территории, старое здание в два этажа с подвалом. Двое мужчин умерли в больнице только что, рано утром. Если души усопших расстаются с телом не сразу, то этим двум, что незримо витали теперь под высоким, в грязно-синих и рыжих пятнах потолком, увиделись два выщербленных мраморных стола (древних, еще со времен основателя больницы русского хирурга Спасо-Кукоцкого), а у столов — трое мужчин.

Санитары морга были лохматы, в грязных спортивных штанах, в бесформенных сланцах на босу ногу, несмотря на холод. Двое старших — без возраста, в клеенчатых фартуках, какие видывали прежде на мясниках в гастрономах. Третий — их племянник. Все трое умеренно пьяны.

Труп кавказца, лимонно-желтый, скрюченный, лежит на мраморе Спасо-Кукоцкого.

— Этому куда, дядя Коль, черному-то? В рай или в ад?

— Не знаю. Мусульманин он. Да и то его уже Живодернов вроде бы к себе берет. — Николай так обзывает судмедэксперта по фамилии Живейнов.

— Ладно, а дедуньку куда?

— В рай, может статься, — серьезно ответил огромный пьяный Николай, располагая другой труп на наклонной поверхности мрамора. — Не наше это дело.

— Ну а вот ад — это как? — племяш Санька сорвался на шепот. Ему восемнадцать, сам из Яхромы, в столицу прибыл «закосить» от армии.

Николай резко обернулся и увидел испуганно округленные глаза и розовые трепещущие ноздри. Брань застряла у него в бороде.

— Ад, рай: меньше базарь вот об этом! Не говори Богу под руку. — И, смягчаясь, продолжил: — Это у католиков идешь сначала в чистилище какое-то, а потом почистился, да и в рай. А у нас, православных, не-ет: жопа в соловьи не выйдет. Либо туда, либо сюда. Смотря как жил. А что сверх того, то от лукавого.

Когда-то, в прежней незапамятной жизни, Николай учился в Бауманском, а больничную библиотеку исчитал за десять больничных лет от корки до корки.

— Так это им, католикам, нужен ад страшный. Смола там горящая, черви, пламя, Данте Алигьери. По-ихнему ведь он, ад, сколько-то погорит да погаснет. А по нашему не-ет — он вечный.

В раскрывшуюся дверь подвала заглянул интеллигентный, добротно одетый мужчина.

— Бог в помощь, ребята. Судмедэксперты есть?

— На втором этаже. Там. По лестнице, — бурчит в ответ Николай. Он был недоволен упоминанием Бога всуе. — Судмедэкспертов ему! А еще укропу и хрен в жопу!

Труп дагестанца без роду без племени почти сразу за неожиданным визитером отправили на второй этаж, где располагалась кафедра патологоанатомии. Там с ним начали работу двое патологоанатомов, а затем вызвали двоих студентов-стажеров и велели окунуть труп в формалин.

У Турецкого, на появление которого никто не обратил ни малейшего внимания, от этого запаха заслезились глаза и закружилась голова. И вообще он почувствовал себя достаточно дурно, но работающих не отвлекал, прислушиваясь к разговору студентов.

— Да, ты читал о нем в журнале-то? — спросил один другого.

— Не-а.

— О-о! Это, мля, песня! — И чернявый студент, хихикая, ввел блондинистого товарища в курс дела.

У судмедэкспертов есть специальный журнал, где они записывают причуды неподражаемого стиля окружных «ментовок» в описании трупов. Сначала принято описывать место, где труп найден, потом обыкновенно следует описание собственно трупа.

О дагестанце было сказано так: «Труп директора ТОО лежал между двух коммерческих киосков. Задний проход был абсолютно завален ящиками. Голова была запрокинута на зад».

Студенты давились от смеха. Вдобавок вместо «странгуляционной борозды» в ментовской реляции фигурировала конечно же «срангуляционная».

Турецкий тоже ухмыльнулся. Он с образчиками протокольного творчества тоже был знаком не понаслышке. Но сейчас времени на хиханьки, к сожалению, не было.

Александр Борисович перехватил юных медиков по пути в мрачный подвал, куда они снова повезли каталку, чтобы окунуть дагестанца в ванну с формалином.

— Парни, кто у вас из судмедэкспертов главный?

— Живодернов! — выпалил, не задумываясь, чернявый.

— Кто? — удивился Турецкий.

— Ой, простите, — студент стушевался, но не сильно. — Живейнов Алексей…

— Алексеевич, — подсказал второй.

— Ага. Он. Второй кабинет от конца коридора. Справа.

— Спасибо, — кивнул старший помощник генерального прокурора и задумался над противоречивостью жизни.

Вот давешний старик, которому родственники теперь устроят богатые похороны, — он ведь любил своего сына, а тот его затравил. За жилплощадь в Москве, за трехкомнатную квартиру. На которую уже слетелись, словно воронье, родственники со всей России…

А вот дагестанец — хозяин двух ларьков возле станции метро «Коломенская» — верил своему другу, а тот, решив прибрать к рукам весь их совместный бизнес, навел на него убийц. Душить дагестанца пытались удавкой, чтобы все было тихо. А когда тот брыкаться начал, засадили пулю в бок…

Тривиальные жизненные ситуации. На их фоне предположение о том, что и знаменитый теннисист умер не по собственной воле, вовсе не выглядело слишком уж надуманным. Все могло произойти, чего уж. И вообще, по большому счету, каждый из нас умрет той смертью, о которой знает, но которой ничуть не боится.

Той смертью, которую придумает себе сам…

И Турецкий вздохнул и зашагал в конец коридора.

— Значит, Алексей Алексеевич, вы помните этого клиента?

Пожилой судмедэксперт Живейнов на первый взгляд казался своим собственным «пациентом»: землистое лицо, брыластые щеки и лысая голова, более всего походившая на бильярдный шар. Но на этом лице впечатляли живые усталые глаза: пронзительно-голубые, с белым накрапом гноя в воспаленных красных уголках. Казалось, что они знают все о собеседнике, а также о жизни и о смерти.

— Еще как помню. Во-первых, я теннисом увлекаюсь. И сам играл когда-то довольно успешно. Не смотрите, что я грузный такой: годы. Во-вторых, я впервые в практике встретился со случаем, когда следователь не назначил токсикологическую экспертизу в деле о ДТП со смертельным исходом.

— Это могло быть сделано намеренно? — быстро поинтересовался Турецкий.

Живейнов пожал плечами.

— Вы имеете в виду — не сделано? — уточнил он, напирая на «не». — Откуда мне знать? Или вы полагаете, что мне кто-то мог сказать: я тут взятку получил, поэтому ты, дорогой друг, экспертизку-то не делай.

— Почему нет? Мог и поделиться даже. Эксперт брезгливо скривился:

— Вы бы поделились? Ладно. Воспринимаю ваш намек как неудачную шутку. Впрочем, могло быть всякое, конечно. Но мне этот «Чапай» не показался человеком, готовым продать мать родную за долю малую.

— Почему же тогда?

— Не знаю. Причин можно придумать много. Ну погиб человек. Сам виноват. Что копаться-то? Написал «не справился с управлением» и закрыл дело. Никакой мороки…

Турецкий покивал:

— Ладно. Я к вам и не с этим даже. Дело на доследовании сейчас. И нам важна любая мелочь. Может, вы вспомните, не показалось ли вам что-нибудь необычным? Кроме самого непроведения экспертизы. Ну опухоль в мозгу какая-нибудь. Нельзя ли объяснить это происшествие физиологическими причинами?

— Абсолютно здоровый организм. — Алексей Алексеевич помотал отрицательно своим бильярдным лбом. — Здоровее нас с вами, вместе взятых. Скорее тут психология. Проигрыш. Переживания. Хотя все равно странно — в первый раз, что ли? Но только, чтобы физиологию приплетать, все равно экспертизу анализов провести надо…

Турецкий, разочарованный началом фразы, чуть не упустил главного, но вовремя встрепенулся:

— Каких анализов?

Живейнов улыбнулся:

— Обыкновенных. Крови. Мочи…

— Вы их взяли?! — Турецкий почти кричал.

— А то? Это первое, что мы делаем. Потом, когда они следствием не были востребованы, я удивился, конечно. Но на всякий случай сохранил.

— Господи, — с облегчением вздохнул следователь. — Какой же вы все-таки умница. Но сохранились ли образцы?

— То есть как? — не понял судмедэксперт. — Знаете, в этом нищем заведении есть только одна путная вещь: японская морозилка для хранения крови. За пять с лишним тысяч баксов. От минус двадцати градусов.

— От?

— Да, это самая высокая температура. А низкая — почти до девяноста.

— Бррр! — поежился Александр Борисович. — Просто космос какой-то.

— Собственно, да, — согласился Живейнов. — На Земле в природных условиях такой температуры не бывает. Поэтому за анализы не волнуйтесь — они все равно что на орбите. Конечно, если в крови были вещества, которые сами по себе имеют короткий срок распада, можем и не найти ничего. Но вероятность успеха есть. Алкоголь, допустим, через час после приема постепенно начинает уходить из крови — с потом, слюной, с выдыхаемым воздухом. Так около десяти процентов выделяется. Остальной же «це-два-аш-пять-о-аш» постепенно окисляется организмом до углекислого газа и воды. Да ведь организма-то у нашего клиента давно уже нет. Поэтому следы останутся обязательно. Более того, даже если времени с приема алкоголя прошло немало и в крови его не осталось… в моче он сохраняется значительно дольше.

— То есть мы узнаем, пил ли Асафьев, прежде чем сесть за руль, — пробормотал себе самому Турецкий. И снова обратился к эксперту: — А другие препараты? Яды? Лекарства?..

Живейнов метнул на следователя остро-голубой взгляд.

— Серьезно взялись. Не исключаете насильственной смерти? Многое зависит от того, чем пытались травить. Очевидно, что не цианиды, вряд ли и деструктивные яды. Впрочем, соли тяжелых металлов или следы металлоидов в крови непременно найдутся, если они там были, конечно…

Заинтересовавшийся эксперт размышлял вслух, Турецкий слушал не перебивая.

— Собственно, и на употребление кровяных ядов была бы реакция: желтушность кожи, загущение крови… Нет. Хотя метгемоглобин в крови в любом случае обнаружится, если что. Миорелаксанты? Не знаю, не знаю… Обычно в быту что-то попроще применяют. А может, он съел что-то не то?.. В общем, судить рано. Но в подавляющем большинстве случаев кровь покажет. Разве что наперстянкой перекормили, но это сколько ж ее принять надо было… Вот ее не найдем. Тут только вытяжку из органов надо бы кроликам вводить… А где органы-то? Нет. Теперь уже не узнаем. Но шансы на то, что обнаружим что-либо, все-таки велики…

Обрадованный Турецкий — надо же: сразу так повезло! — тут же составил постановление на проведение экспертизы. Алексей Алексеевич отыскал в морозилке несколько плотно закупоренных пробирок. Пояснил, что это анализы и Артура, и Ариадны — так, на всякий случай. И в присутствии Турецкого, как и положено, упаковал пробы в специальный контейнер, который был направлен в химико-биологическую лабораторию Московского бюро судмедэкспертизы.

Заодно Турецкий отправил на Наличную улицу и патрон, так до сих пор и валявшийся в кармане брюк. Написал записочку с просьбой передать в баллистическую лабораторию. Не в службу, а в дружбу…

Выяснилось, что «патронное дело» Турецкий инициировал не зря. Ситуация, похоже, была более серьезной, чем поначалу решил Александр Борисович.

Подойдя к своему «Пежо», он увидел бумажку на ветровом стекле за дворником. Оглянулся, высматривая знак, запрещающий остановку. Не найдя, усмехнулся своему странному порыву: с каких это пор наша ГАИ квитанции на штрафы к лобовухе приклеивает? Вот оно — тлетворное влияние Голливуда.

Машинально хотел скомкать очередную рекламку не глядя, но листок из-под дворника не был глянцевым и броско цветным. Записка на половинке обычного листа писчей бумаги. Очередная анонимка.

«Зря. Мы тибя придупридили».

Обычно нецензурной лексикой помощник генпрокурора никогда не злоупотреблял. Но тут не сдержался. От основательного, высотой в пять этажей матерка с коленцами мимо проходящая пожилая дама коряво подпрыгнула, шарахнулась в сторону и быстро-быстро застучала каблучками по асфальту…

Следовательно, соображал Турецкий, угрозы касаются именно этого дела. И это не просто угрозы. Раз «они» отследили мой маршрут, видимо, ведут с самого начала, как только мне было поручено разобраться с гибелью детей нефтяных магнатов. Кто-то сильно хочет, чтобы первоначальные выводы следствия не менялись. И, видимо, есть у них опасение, что измениться они ой как могут… И что? Они реально собираются воплотить угрозы в жизнь? То бишь в мою смерть? И когда? Прямо сейчас? Вряд ли. Скорее всего они рассчитывают на то, что я, испугавшись за себя, такого любимого, глубоко копать перестану и дело спущу на тормозах. И только увидев явную угрозу…

Что ж. Значит, надо сделать так, чтобы эту угрозу никто не увидел до самого последнего, решающего момента.

Однако все равно непонятно. Странная манера у анонимщика. Нетривиальная. Даже провокационная какая-то. Турецкий уже имел дело и с братковскими наездами, и с интеллигентными предупреждениями от товарищей в штатском. Неважно, кем они были, скорее всего, офицерами из ФСБ, СВР или Главного управления спецпрограмм президентской администрации — особо засекреченной российской спецслужбы. Но их почерк «срисовывается» в две секунды. И предупреждают они чаще «вообще», чем о конкретном расследовании: не «брось очередное дело», а уйди, мол, Турецкий, на заслуженный отдых. Хватит у больших людей под ногами путаться…

А здесь — нарочитая неграмотность. Настолько нарочитая, что писавший не мог не понимать: его послание за бандитскую «маляву» принято не будет. Зачем же тогда? Вроде бы и пугают, а с другой стороны, впечатление складывается, что затем это делается, чтобы внимание привлечь. Есть, мол, там преступление. Копай дальше…

«Надо бы с Грязновым пошушукаться, — решил Александр Борисович. — Слава мужик башковитый, глядишь, и присоветует, что об этом думать, и думать ли вообще. Но то, что я на правильном пути, сомнений уже не вызывает».

Турецкий еще раз внимательно осмотрелся. По Ленинскому, поднимая шинами к облакам мокрую взвесь, проносились автомобили — десятки, сотни машин. Низкие октябрьские облака складывались над головой в пухлую и кислую физиономию, готовую брызнуть слезами. Мимо, машинально огибая стоящего столбом на дороге генерала от прокуратуры, шли озабоченные своими собственными проблемами люди — сотни, тысячи озабоченных, неулыбчивых людей. И никому из них не было дела до давно уже всеми забытых погибших спортсменов, до взяточника (или не взяточника?) с чапаевскими усами, до помощника генпрокурора, которому угрожают расправой…

Упали первые капли дождя, расплываясь на светлом плаще Александра Борисовича и на глазах превращая модный макинтош в подобие древней пятнистой леопардовой шкуры. Забарабанил дождь и по маркизе над окошком скромного полуподвального кафе, хозяева которого до сих пор не удосужились убрать с улицы летние столики под разноцветными зонтиками. Скучающий за одним из этих столиков денди лет двадцати с хвостиком допил большим глотком коньяк из пузатого бокала. Нехотя откусил от бутерброда с икрой и отодвинул тарелку. Полез за портмоне, чтобы рассчитаться, и, подняв глаза, встретился взглядом с Турецким. На мгновение в этом взгляде вспыхнуло естественное любопытство: что, мол, за тип придурочный под ливнем торчит? Но тут же потухли глаза. В них осталась невыносимая скука полностью удовлетворенного кадавра. Которому, как и всем остальным, нет никакого дела ни до погибших, ни до Ландырева с Турецким, ни до себя самого.

Следователь даже позавидовал ему на секундочку. Ну не ему лично, а счастливой возможности вот так ничем не заморачиваться, никому не быть должным, ни за что не отвечать. И тут же всплыл весь перечень собственных проблем, которые необходимо срочно решить: с Максименко встретиться, с родителями погибших самому поговорить, Поремского подстраховать, может, даже и вместе допрос судьи Камолова провести… В который раз мелькнула мысль: зачем мне это все? Может, Ирина свет Генриховна права и пора на покой? На почетную и размеренную преподавательскую работу? Вторую неделю ведь жена дуется: он опять ее с именинами не поздравил — забегался. А она, между прочим, намекала еще в сентябре, когда он только-только задело об убийстве Калачева[6] взялся: смотри, мол, Турецкий, в этот раз не напутай… Эх…

Но в который уж раз — и не сосчитаешь — Александр Борисович привычно отогнал эту крамольную и малодушную мысль прочь, сложил листок, начинающий мокнуть у него в руке, сунул анонимку в нагрудный карман и, вздохнув, сел за руль.

Глава 7 ТРЕНЕР-ОТРАВИТЕЛЬ?

Галя Романова дождю была рада. Вообще, это было ее естественным состоянием. Она любила жизнь и улыбалась миру.

Это ничего, что в жизни случаются беды и неудачи. Тем ярче потом чувствуется прекрасное. А прекрасного в мире много, но самое лучшее — это, конечно, любовь. Она непрерывно влюблялась еще в школе. Но отличница и толстушка не вызывала ответного интереса у мальчишек, искавших глупеньких принцесс, и ее невостребованные чувства тоже быстро проходили. А вот после школы…

Это было потрясающее лето. Старательной и одаренной отличнице Романовой все учителя школы прочили золотую медаль, но она, не полагаясь на прежние заслуги, выкладывалась полностью, готовясь к каждому выпускному экзамену так, словно за оценку ниже «пятерки» ее, не выводя из аудитории, расстреляют. Нервное напряжение дало о себе знать головными болями и приступами слабости. На выпускном балу, осушив всего один бокал шампанского, она упала в обморок и очнулась только в кабинете врача. Обнаружив у девушки повышенное давление, врач посоветовал матери отправить ее куда-нибудь отдохнуть от книжек.

И мать отправила ее к своей сестре в Сочи на целых три месяца. Там-то и встретила Галочка первую в своей жизни настоящую любовь. Это был тренер по теннису, заниматься которым девушка решила, чтобы похудеть.

Как же он был хорош в то лето, Никита Михайлов! Зрелый спортивный тридцатилетний бог… Нет, могучий языческий бог, отрастивший бороду русского мастерового. Вилась светлая борода, вились вокруг невысокого, но широкого лба пушистые волосы. Эти волосы вспыхивали золотом, когда он наклонялся к Гале, твердо и ласково обхватывал кисть ее руки, показывая, как держать ракетку. Он был очень деликатен, никогда не сердился, если Галя совершала ошибки или упорно не могла освоить какой-либо прием. В этом спортсмене было что-то от рафинированного интеллигента… Он был похож на худощавого Максимилиана Волошина и, кстати, стихи Волошина любил и знал наизусть. Галя в ответ цитировала Цветаеву, Блока и Мандельштама. Они перебрасывались теннисным мячиком и стихами.

Учитель и ученица, классическая ситуация…

Господи, как давно это было. Почти восемь лет назад.

А потом — разрыв. В ответ на ее признание — онегинская отповедь. Тоже классика…

Раньше назначенного срока Галя уехала домой, вопреки уговорам тети Сони, привязавшейся к племяннице, погостить еще. Любимые книги и постоянные сражения с мамой, которая пыталась заставить доченьку нагулять толстые прежние щечки, немного отвлекли ее от любовных переживаний. А потом пришло известие о гибели тети Шуры Романовой, и потрясенная Галя дала себе слово пойти по ее стезе…

Галя не хотела думать о страшной недавней смерти Никиты Михайлова. Вспоминать о том, что его место в жизни — на работе и в доме — занял профессиональный безжалостный убийца.[7] Но ведь это печальное обстоятельство ближе познакомило ее с Денисом Грязновым. И беспокойное ее сердце снова оказалось открытым для вечного чувства. Ведь без него нет человека.

Галя знала точно — нельзя согреться чьим-то теплом, как бы его ни было много, если ты сам не чувствуешь необходимости отдавать свое или, упаси Боже, и вовсе не ощущаешь в себе этого чуда, этого волшебного сгустка — потребности любить и дара очаровываться людьми. И если все же этой потребности нет, то каким бы лишенным сантиментов ни казался сам себе человек, ему все равно ужасно холодно. Просто зачастую он этого не осознает до поры до времени…

Это ничего, что Денис пока не готов. Но он уже, сам того, быть может, не сознавая, стремится к ней всем сердцем. И расстался со своей Настей. И непременно поймет вскоре, что его счастье — с ней, с Галей…

Доблестная сотрудница Первого департамента МВД, бодро шагавшая по улице прямо по лужам, мечтательно улыбалась. И вдруг нахмурилась на мгновение.

«Жалко, — подумала, — что Сан Борисыч не привлек „Глорию“ к этому делу».

Так, под холодными струями дождя, но с горячим сердцем, подошла Галя к двухэтажному корпусу, на двери которого красовалась солидная бронзовая вывеска: клуб «Агидель-спорт». «Надо же, — мелькнула мысль, — снова ведь теннис…»

И девушка, с трудом потянув на себя тяжелую дверь, вошла внутрь.

Из-за дождя теннисисты играли сегодня под крышей, на кортах с синтетическим покрытием. Из-за огромных дверей от стены до стены тренировочного зала, которые так и подмывало назвать воротами, доносился монотонный ритмичный звук стукающихся о ракетку и об пол мячиков. Направо уходил длинный коридор с раздевалками, перед которым за столом сидел не то охранник, не то билетер. Возможно, этот униформенный медведь в человечьем обличье совмещал и обе функции. Вдоль всей стены шли витрины с кубками, памятными знаками и прочими призами и стенды с фотографиями. На стенде в фойе — рядом с входной дверью — висела сетка занятий по группам, перечень необходимых документов для оформления постоянного пропуска, расценки по культивируемым видам спорта.

Галина задержалась перед ним, стараясь высмотреть номер кабинета или телефон директора, с которым хотела поговорить в первую очередь.

— Здравствуйте. Вы записываться?

Единственная посреди огромного зала — женщина лет за тридцать пять сидела на скамеечке в двух шагах от объявлений и смотрела на мокрую, но веселую Галю с усталой улыбкой…

— Хочу сына записать, — не моргнув глазом ответила Романова.

— Я тоже с сыном. А сколько вашему?

— Десять.

А что? Если и преувеличение, то небольшое. Встретилась бы Галя в то сочинское лето не с Михайловым, а с Денисом, их сыну вполне могло бы быть пусть не десять, а лет семь точно.

— Большой, — кивнула собеседница. — Но знаете? Здесь детских групп вообще-то нет.

— А как же?..

— Мой-то? — догадалась женщина. — Ну мой Ванечка постарше на год. И его Вениамин Борисович сам отобрал…

— Вениамин Борисович? Директор?

— Нет. Директор Файзуллин. Он сам не тренирует. А это Шульгин. Тренер знаменитый. Он Асафьева тренировал. Помните? Простите, вас как звать?

— Галей. Это тот, который разбился? — Галина и не подозревала, что первый же встреченный ею в «Агидели» человек будет каким-то боком касаться расследуемого дела.

— А я Ира. Тот, да. Вот после смерти Артура тренер и стал искать воспитанника. Ну и высмотрел Ванюшу моего у Баркова.

— А это?

— Тоже тренер, — улыбнулась догадливая Ирина. И, сообразив что-то, обрадовалась: — Вот ведь вам куда надо. В Теннисный центр на улицу Касаткина. К Баркову. Хотя?..

— Нет уж, — Галя прервала паузу. — Начали, так договаривайте. А то насоветуете мне…

— Да нет. Он очень хороший тренер на самом деле. Все хвалят. Просто в последнее время нервный какой-то. На Ванюшку кричал. Хотя и другие кричат, когда по делу. — Ирина осеклась, раздумывая, сказать или нет. Решилась. — Просто про него слухи глупые ходят. Что он умеет порчу наводить. Не то шаман, не то вубу… или как?

— Вуду?

Словоохотливая мамаша кивнула.

— Точно. Я-то в этом ни черта не понимаю, прости господи…

— И что? На детишек порчу наводит?

— Да не знаю я, если честно. Говорили так. Ваню вот не испортил же.

— А кто знает? — Галина изобразила квочку, обеспокоенную судьбой своего мифического чада.

— Мне подружка сказала. Если в Центр поедете, можете сами узнать. Ее тоже Галей зовут. Лапковская — ее фамилия. Вот она про сглазы все знает.

— Поеду непременно. Спасибо вам. «Попробуй-ка теперь не поедь», — заметила сама себе Галина. И, одергивая юбку, встала с низкого мягкого диванчика, на который присела во время беседы.

— Но пока я все-таки попытаюсь с директором поговорить. Мне сюда ближе. Может, все-таки как-то получится?

Узнав у сторожевого медведя, что господин Файзуллин будет в кабинете через полчаса, она вышла на крыльцо и, стоя под навесом, минуту любовалась ливнем, бушующим вокруг сухого пятачка, на котором она находилась, словно на острове, посреди океана воды.

Потом набрала на мобильнике номер капитана Яковлева.

— Володь, ты в Центре? Узнай, пожалуйста, в какой группе занимается юнец Лапковский. — Хихикнула. — Фамилия как фамилия, извращенец. И не «лобок», а «лапа». Да. И посмотри, когда у него ближайшее занятие. Я подъеду. Хочу с его родительницей поближе познакомиться.

Чего давно уже действительно не умел Стас, так это ждать. Ни теперь, будучи солидным человеком, начальником управления безопасности огромного холдинга, перед которым трепещет даже директорат. Ни раньше, когда к нему и генералы тоже обращались уважительно. Не «полковник». И, тем более, не «эй, полковник!». Исключительно «товарищ полковник», а все больше норовили по имени да отчеству. Впрочем, уже в «бурсе» он ни ждать, ни терпеть не умел. Его сокурсники порой пугались напористости и целеустремленности молодого курсанта. Все ему было надо, во всем он хотел быть первым, все хотел получить целиком и сразу.

А ведь умел когда-то…

Терпеливо, надсадно, надрывая сердце, ждать мог он в этой жизни только Соплинову Ленку — первую свою настоящую, еще школьную любовь. Высокая, немного полноватая, зато пышногрудая девчонка с ногами, похожими на пузатые бутылки, — дочка стареющей примадонны местного районного театра — отвергала мальчишеские приставания низкорослого пацана из рабочей семьи. Впрочем, она, похоже, его жалела: пытаясь приобщить к искусству и литературе, регулярно водила на мамашины спектакли и подсовывала стихи Доризо с Асадовым, от которых Станислава тошнило.

Назло ей Стасик ударился в спорт: стал постоянно висеть на турнике, чтобы подрасти, подтягиваться до изнеможения и гонять на мотоцикле. Повзрослел, возмужал, почувствовал уверенность в себе. И даже старшие пацаны не рисковали задираться к нему один на один. Но при встречах с «одухотворенной» Ленкой мгновенно становился испуганным телком, которого на веревочке можно безропотно вести на бойню. Он не то чтобы поцеловать пассию, к руке прикоснуться робел. (При этом дворовых девчат, особенно хлебнув с пацанами бормо-тушки, тискал за милую душу.)

Назначая Ленке свидания, на которые та — неизвестно из какой прихоти — всегда приходила, он ждал так, что лишняя минута, казалось, высасывала из парня душу. И опоздай коварная больше чем на полчаса, застала бы в условленном месте лишь хладный труп. Точно так же вечерами мог Стасик ждать, бродя у стен дома любимой и боготворимой, чтобы хоть на секунду увидеть ее силуэт в светящемся окне…

А окончилось все до банального просто.

В походе после девятого класса забрались они с двумя приятелями далеко от основной группы в лес, развели костерок, разложили пожрать. Здоровенный второгодник Жамнов, решив, видимо, совместить сразу несколько приятных моментов, расстегнул мотню, достал внушительное — почти уже мужское — хозяйство, начал с ним игру, да и приятелям по доброте душевной предложил: давайте, мол, присоединяйтесь. Иногда прерывался, брал той же рукой кусок краковской колбасы, откусывал, откладывал в сторонку и возвращался к прерванному. Наконец вытер руку о штаны и обратился к длинноволосому и длиннолицему Артему Иншакову, с сомнением на Жамнова поглядывающему:

— Дурак, Ишак, что не дрочишь. Кайф! Сразу вспоминаю, как Соплю в прошлом походе оттянул в палатке…

Он произнес это так просто, обыденно, не кичась, не бравируя успехом, что Стас понял: не врет. Но ни плакать он не начал, ни на Жамнова лезть с кулаками. Просто холодно в груди стало, а в голове — темно и пусто. Будто выключателем щелкнули — и свет погас.

С того дня свиданий Ленке он больше не назначал и под окнами не стоял. Она, пораженная такой переменой, даже ластиться к нему стала. Да вот только у него — как отрезало.

Боксом вот увлекся еще, подспудно желая, видно, научиться бить морды бугаям жамновым. А после школы уехал из районного центра в Ленинградскую милицейскую «вышку». Решил жизнь посвятить искоренению преступности, подлости и предательства. Только вот любое вынужденное ожидание вызывало у него теперь почти физическую боль…

— Где, блин, вас носило?!

В кабинет на шестом этаже сверкающего зеркальными стеклами московского небоскреба посетителей, кроме как по предварительной записи, обычно не пускали. Но об этой странной троице было приказано докладывать в любое время. Удивленные подчиненные переглядывались, но начальству не перечили. Поговаривали, будто это тоже бывшие менты, работавшие ранее под маской уголовников. Но маски настолько с лицами срослись, что и не отодрать уже.

Теперь коренастый мужик с обожженными руками, похожий на скромного майора в отставке, живущего на одну военную пенсию, и два громилы с бритыми черепами, в добротных костюмах, никого не вводящих, однако, в заблуждение относительно законности занятий своих хозяев, сидели у стола тише воды ниже травы. Опоздали на целый час. И если бы у «кума» в руке был пистолет, он, не задумываясь, перестрелял бы своих дружков.

— Не гони волну, начальник. — Скромно одетый мужчина улыбнулся, сверкнув безукоризненными металлокерамическими зубами, и противным скрипучим голосом пояснил: — Заняты были. Дела важные. И тебя касаются.

— Ну?!

— Плохие новости. Старые подвиги всплыли. Станислав Соколовский удивленно поднял брови:

— Не понял. Какие подвиги? Быть того не может. Все же кое-какие связи у меня остались, а? Неужели бы мне не сообщили? На измену кого-то пробило?

— Нет, начальник. Это не менты и не прокуроры.

— Да говори же, не томи!

— Ко мне Кишка подгребал. Интересовался, кто Центр вскрыл, кто старика потом замочил…

— Тю! Он бы еще спросил, не мы ли Авеля убили. Ты ему все как надо объяснил?

— Ну не совсем так, как ты предположил. Я «раскололся».

— Ты в своем уме, Старик?! Ты же уже фактически одной ногой на фазенде своей. И все загубить хочешь?

Стас посмотрел, будто бетонной плитой придавил. Но вора на понты дешевые не возьмешь.

— Спасти. Мы же не знаем ничего: кто под нас копает, сколько нарыл уже. Кишка мусорам вроде бы не стучал раньше. А теперь — вона как. Не скажи я шестерке ничего — не побежал бы он закладывать. И ничего бы мы не узнали. А он бы нас с другой стороны…

— И что теперь?

— А теперь мы с Черепами его вычислили. Косой Кишку проводил и зашухерил на измене. А Толстый прикинулся собутыльником, будто бы Кишку искал долг отдать. Ну и узнал у мужиков, к кому тот стучать бегает. Не к операм.

Черепа согласно покивали, но ртов не раскрыли. Негоже вмешиваться, когда умные люди беседу ведут.

— Кто?

— Геолог один. Раньше по экспедициям мотался. Чаще, чем мы по зонам. Теперь в институт какой-то на службу ходит. Студентов вроде бы учит. Афанасьев его фамилия.

Бывший «товарищ полковник» состроил рожу, на которой одновременно отражались удивление, гнев, ненависть, страх, в общем, детей такой рожей пугать.

— Вадим? Я понял. Это он! Продолжает копать майор, падла. Жаль, я его тогда на зону не отправил. Один?

— Вот этого не знаем пока, — пожал плечами Старик, — но узнаем.

— Проходите, пожалуйста, Марат Эмильевич. Садитесь. Моя фамилия Поремский. Я старший следователь Генеральной прокуроры. Простите, что вынуждены были вас потревожить, но нам необходимо вновь допросить вас в связи с возобновлением дела о гибели Артура Асафьева.

— Я к вашим услугам, — щуплый на вид, но жилистый чернявый мужчина держался свободно, будто каждый день приходил в прокуратуру давать показания. Сказывалась привычка быть на публике.

— Назовите себя.

— Марат Эмильевич Камолов.

— Вы кем работаете?

— У меня несколько занятий, которыми я зарабатываю на жизнь.

— Перечислите, пожалуйста.

— Преподаватель физического воспитания в Государственном университете управления. Массажист с правом практики на дому. Тренер по теннису в СДЮШОР ЦСКА.

— А судейство?

— Тоже. Являюсь теннисным судьей международной категории. Но меня привлекают к обслуживанию соревнований не постоянно, периодически. По персональному приглашению. Поэтому и не назвал.

— Скажите, а на последний «Метрополис оупен» вас приглашали?

— Да. Позвали отсудить на вышке три матча на предварительной стадии.

— Какие?

— В первом туре: Рагдатис — Семаков. Во втором: Габашвили — Южный. В третьем: Асафьев — Барков.

— Что вы можете сказать о последнем матче? Во время прошлого допроса вы говорили следователю Ландыреву о запомнившейся особенности. Вы еще ее помните?

— Это трудно забыть, поскольку в моей практике судейства я столкнулся с подобным впервые.

— Что же это?

— Разительная перемена в игре спортсмена, ничем на первый взгляд не обоснованная.

— Подробнее, пожалуйста. Что за перемена?

— Видите ли, я в теннисе уже два десятка лет. За это время хочешь не хочешь, но понимать игру — и даже не просто понимать, а чувствовать — научишься. И вот смотрю я на спортсмена и вижу: идет у него игра. И будь против него сам Федерер — не факт, что и тот устоит. Тоже ведь человек. И Надаль его на грунте обыгрывал не раз. И Сафин в прошлом году в Австралии сделал. Так вот, Асафьев так начал, что не хуже первой ракетки мира смотрелся. И вдруг… Самое смешное, что и сила в нем была, чувствовалось, что хватит до конца поединка… Но после вынужденного перерыва во второй партии на корте был другой Асафьев. Будто двойник вышел на площадку, гораздо менее готовый к соревнованиям функционально.

Арбитр, любящий свой вид спорта, разволновался и стал говорить громко, отрывисто и торопливо, будто боялся забыть что-то очень важное.

— Ну и вот, — продолжал рассказывать допрашиваемый, — я точно помню, с какого момента все переменилось. Может, и не запомнил бы, но тут еще и случай произошел нетипичный. Асафьев попросил у болбоя… э-э-э… мальчика-стюарда— ну, знаете, полотенца подают, мячики подбирают — глоток минералки. В его сумке бутылочки вдруг не оказалось, но и в холодильнике на корте почему-то напитков не было. Ну знаете, для спортсменов холодильнички такие небольшие. Как раз подо мной. У судейской вышки. Болбой растерялся, мне сигнализирует. А у выхода из подсобок Андрей Макарович стоит…

— Кто это?

— Отец Николая. И его тренер. Вообще-то, он на тренерском месте должен был быть. Но он здесь свой. Одно время даже корты арендовал с группой, которую вел. Да и на соревнованиях часто. В общем, машет мне рукой: сейчас, мол. Выходит на секунду и появляется с минералкой для спортсменов.

— И что?

— По-моему, именно начиная с этой бутылки Артур перестал играть.

— Уверены?

— Я никогда ни в чем не уверен. Кроме одного: попал ли мячик в площадку. Неужели вы бываете во всем убеждены на сто процентов? Впрочем, извините, вопросы здесь задаете вы…

Камолов устало замолчал.

— Ну а все-таки? Не могло ли вам показаться? — настаивал Поремский.

— Могло. Больше скажу. Не только могло, но и показалось, что, выпив из бутылки, Артур стал играть хуже. Будто бы засыпал на бегу.

— Вы предполагаете, что в питье было что-то подмешано?

— Ничего такого я отнюдь не говорил. Просто у меня в памяти отложился факт, что перерыв, когда Асафьев пил воду, стал, извините за каламбур, водоразделом в игре. А было ли что-то в воде, или Арик что-то принял, а ей запил?.. И вообще, принимал ли что-то — я никоим образом утверждать не могу. Потому что не видел.

— А бутылку эту дал ему именно Барков? Тут-то вы не ошибаетесь?

— Надеюсь, что нет. Просто никого другого вообще в тот момент рядом с игроками не было.

— И Асафьев взял бутылку из чужих рук? Я слышал, что спортсмены никому не доверяют. Не то могут потом возникнуть проблемы с допингом и прочие радости.

— Вообще-то в большинстве случаев так и есть. Особенно на таких престижных и ответственных соревнованиях. Но Барков был когда-то тренером Артура. Они в хороших отношениях…

— Понятно. А вы не знаете, кто может подтвердить ваши слова?

— Это видел весь стадион. Но вряд ли обратил внимание. А вот кто мог запомнить?.. Ну мальчишки на корте. Судьи на линии. Да и сами Барковы, собственно. Николаю ведь тоже отец воду подавал.

— Понятно. Вот еще какой вопрос. Вы ведь и на прошлом допросе говорили о том, что заметили перемены в игре Асафьева. Как отреагировал на это следователь?

— Обычно, по-моему. В протокол записал. Но подробно не расспрашивал.

— Спасибо, Марат Эмильевич. Если будет нужно, мы, извините уж, снова вас побеспокоим. А пока можете идти. Давайте пропуск, я отмечу. До свидания.

…Странным оказалось это новое дело, размышлял первый помощник генерального прокурора, поджидая ребят из своей оперативной группы на очередное совещание. Давненько такого не было. Может быть, и вовсе никогда.

На первый взгляд оно казалось тривиальным до безобразия: обычное дорожно-транспортное происшествие, в котором пострадал сам виновный. И если кровь по результатам анализа будет экспертами признана чистой, дело можно смело закрывать во второй, и последний, раз. Но даже если экспертиза покажет наличие в организме погибшего теннисиста какой-нибудь дряни: алкоголя, отравляющих веществ или седативных медикаментов, с учетом показаний спортивного судьи возможны только два варианта развития событий: препарат был либо подмешан в питье во время матча на корте «Олимпийского», либо препарат этот, запив минералкой, принял сам потерпевший.

Асафьев встречался на корте с Николаем Барковым. Володя Поремский по телефону доложил, что судья матча подтвердил свои подозрения: Артур изменился после того, как выпил воды в перерыве. А тут еще оказалось, что воду эту ему подал отец соперника и бывший его тренер Андрей Барков. На кону стоял солидный денежный куш, который мог в перспективе сорвать победитель. Собственно, вышедшим в четвертьфинал уже полагались премиальные, хотя и незначительные. Так что мотив у тренеpa, несомненно, был. С ним, а также с его сыном непременно следует поговорить в ближайшее время. Но чтобы не быть голословным, надо бы познакомиться прежде со всей теннисной атмосферой, особенно вокруг детского Теннисного центра и непосредственно турнира серии «Мастере», после которого случилось несчастье.

Ну что же. Сотрудники его в этом направлении и копают.

Однако нельзя забывать и о возможном несчастном случае. Скажем, Асафьев почувствовал себя больным и принял таблетку, назначенную врачом для лечения подобных недомоганий. А она оказала такой неожиданный эффект. Иное предположить было можно, но сложно. Поскольку спортсмен, находясь в здравом уме и трезвой памяти, вряд ли станет принимать снотворное средь бела дня да еще в разгар ответственнейшего состязания.

Поэтому дело из тривиального и скорого превращалось в долгое и нудное. Без опроса многочисленных свидетелей и лиц, хорошо знавших теннисиста и имевших представление о его здоровье, выводы о предпочтительности того или иного варианта возможного развития ушедших в прошлое событий делать было нельзя. Впрочем, долго ли, коротко ли, но и эти сведения можно было собрать.

Зато совсем уж ни в какие ворота не лезли заявления родителей погибших молодоженов о продажности Ландырева с Максименко и анонимные угрозы самому Турецкому. Исходя из настойчивого желания анонима «напугать» следовало, что все-таки совершено преднамеренное убийство. В раскрытии которого не заинтересованы важные персоны.

Вроде бы и заявления родителей говорят о том же: детей, мол, убили. И при этом органы следствия куплены на корню, чтобы предотвратить огласку.

Однако, сопоставляя все известные факты, приходишь к выводу, что эти сведения только ломают стройную картину. Барков вполне мог желать Асафьеву поражения. Которое в конечном счете тот и потерпел… Но гибели?.. Тогда выходит, что давний тренер должен был люто ненавидеть бывшего ученика, либо он мог выполнять чей-то сторонний заказ. Да и вряд ли бы ему одному хватило бы денег на взятку следствию. Уж если следствие берет, что случается порой, как ни горько это признавать, то берет немало…

Размышления Турецкого прервал долгожданный стук в дверь.

— Можно?

— Можно Машку за ляжку, телегу с разбегу, козу на возу… — Александр Борисович позволил себе грубоватую шутку, которую слышал еще от профессора Ильинского, преподававшего в университете основы психологии коллективов. Потому что увидел за приоткрывшейся дверью одну лишь долговязую фигуру капитана Яковлева.

— Хе-хе, — оценил шутку опер. — Но все-таки не разрешите ли войти, Сан Борисыч?

— Разрешу, пожалуй, — наморщил лоб Турецкий. — Если порадуешь чем-нибудь.

— Ну это уж я не знаю, огорчитесь или порадуетесь, но кое-что есть.

— Заходи и выкладывай.

— Никого ждать не будем?

— Ты начинай потихоньку, а народ сейчас подтянется.

Володя доложил, что ему удалось допросить всех списочных сотрудников Теннисного центра, за исключением двух человек, находящихся в отпусках. И одного тренера, который сегодня выходной как раз. Нет у него занятий с группами по расписанию.

Кроме того, Яковлев побеседовал с некоторыми родителями, сопровождавшими детей на тренировки. И общая картина о том, что в этой спортивной школе происходит, сложилась у него вполне и вполне благоприятная. Доброжелательное руководство, квалифицированные наставники, умелая организация занятий. Плюс турниры различные на базе Центра проводятся, в том числе и рейтинговые, что для начинающих спортсменов очень важно. Бывших воспитанников помнят. Достигшими высот в теннисе гордятся. Фотография трагически погибшего Артура Асафьева висит в траурной рамке на центральном стенде.

Но по существу дела, — продолжал Володя, — никто не может ничего сказать. Асафьев давно их уровень перерос — уж несколько лет на кортах Центра вообще не появлялся. И некоторые его просто не помнят даже — позже, чем он к Шульгину ушел, на работу устроились. Значительно интереснее то, что удалось разузнать об отсутствующем тренере Баркове…

Но договорить он не успел.

— Шел архангел с небес, нес на плечах жертвенный крест. Поставил крест на каменный мост, из штыков составил пост, запер тридцатью замками, все одним ключом, припер своим плечом. Никому эти замки не открывать…

В кабинет шумно ввалились опаздывающие сотруднички. Веселая Галя громкой скороговоркой бормотала эту галиматью Володе Поремскому, косясь на зажатую в руке бумажку. Тот хихикал.

— …никому рабу Божью Галину не достать, ни в холод, ни в жару, ни в доме, ни на пиру, ни вечером, ни поутру, ни под месяцем ясным, ни под солнышком красным. Господи, спаси и сохрани, рабу Божью Галину от порчи охрани. Аминь.

— Галочка! — Турецкий изобразил на лице сильнейшее беспокойство. — Ты не в Аум ли Сенрикё записалась намедни?

— Простите, Сан Борисыч, мы опоздали. Но я сейчас все-все расскажу! Можно?

Сама в это время подбежала к Яковлеву и чмокнула в нос, поднявшись на цыпочки.

— Спасибо, Володенька. Это та самая дама, которая нам, похоже, нужна.

Турецкий вопросительно посмотрел на Яковлева.

Тот кивнул:

— Чего уж. Пусть говорит, если не терпится. Джентльмен всегда пропустит даму вперед.

— Если у той разрез на платье сзади, — с готовностью подхватил расхожий афоризм Поремский.

— Это мне Володя помог, — пояснила всем присутствующим Галина. — Я в «Агидели» была на допросах и случайно разговорилась с тетечкой интересной, которой приятельница сплетни о Баркове рассказывала. Барков — это тренер из Теннисного центра, у которого когда-то наш жмурик занимался.

Ну я Володе, который как раз в Центр поехал, позвонила, попросила узнать адрес и номер телефона. После «Агидели» ей звякнула, договорилась и нанесла, так сказать, визит. Это, я вам скажу, что-то. У нее из окон Кремль виден. Квартирка в два этажа. Метров триста, не меньше. Евростандарт, джакузи-шмакузи. И все это увешано какими-то амулетами: пучками травы, записочками, едва ли не хвостами мышиными…

— А самый простой способ распознать порчу — это провести золотым кольцом по щеке и посмотреть, остался ли темный след. Хотите, сейчас про вас узнаем? — Галя Лапковская в шелковом халате с драконами и дымящейся трубкой в руке приподнялась было с оттоманки за шкатулочкой с шаманскими причиндалами.

— Ой нет, спасибо! Как-нибудь в другой раз. — Галя Романова отодвинула пиалу с зеленым чаем, оберегающим от случайного сглаза. Она уж четвертую допивала и могла теперь долго ни сглаза, ни порчи не бояться. — Вы скажите лучше, а вот на вашего Юру он порчу тоже наводил?

— Ну что вы! Я Юрку надежно оберегаю. Вы знаете, я ведь белый платок в воду бросала уже… Вся трава заплевана, стоит вся заколдована… Защита и оборона от сглаза дурного в слове верном, крепко сказанном, печатью запечатанном. И сорокоуст за здравие Юрочки заказывала. Ну а, упаси Бог, случится что, не побоюсь и полотенце на могильный крест повязать.

— На чей крест? — не поняла Романова.

— Неважно. Лишь бы имя совпадало. Не знаете? Я научу вас сейчас. В общем, надо дать больному, ну, на которого порчу навели, вытереться после мытья новым белым полотенцем. Полотенце в тот же день отнести на кладбище и, найдя могилу с именем больного, привязать полотенце на могильный крест. Трижды прочитать заговор. После этого положить на могилу принесенное с собой сырое куриное яйцо, яблоко и кусок черного хлеба, сказать «спасибо» и уйти не оглядываясь. В тот же день заказать годовое заупокойное поминание покойнику, лежащему в могиле, и годовое заздравное поминание больному. А заговор такой: «Возьми порчу, возьми грехи, сними зло да отгони нечисть всякую с раба Божьего Юрочки. Как тебе из могилы не подняться, по белому свету не ходить, ногами землю не топтать, не гулять, так злу и порче на рабе Божьем Юрочке не быть и не жить, его не томить. Доколе стоит белый свет, обратно пути-дороги порче да скверне нет! Аминь». Только запомните накрепко: тому, на ком порча была, это кладбище никогда в жизни посещать нельзя. Не то очень плохо выйдет.

— Спасибо, — улыбнулась Романова. — Я запомню. Ну а в случае чего, я к вам.

— Ну что вы? — смутилась специалистка по магии. — Я только на первом уровне посвящения пока. Ученик всего лишь. Если вам надо, я адресок мага дам. Хороший маг, сильный. И берет недорого.

— Вот за это — отдельное спасибо. Обязательно буду иметь в виду. А назвать фамилии тех, кого Барков зомбировал, вы, значит, все-таки не можете?

— Но я же с ними даже не встречалась. Юрке моему девять всего. Нам в турнирах только в этом году играть разрешили. А пострадавшие уже в другие возрастные категории перешли. Да только любой в Центре знает, что против детей Баркова играть невозможно. Ноги не бегут. Руки ракетку не держат. Спросите у кого хотите. И по всем признакам — колдует. Может, сидит в своем кабинете и иголки в куклу тыкает. В ногу — споткнется игрок. В руку — по мячику промажет. Запросто!

— В общем, — подытожила Галя Романова, — в «Агидели» никаких данных, проливающих свет на происшествие, не обнаружено. Я и с директором говорила, с Ринатом Зуфаровичем. Он с Асафьевым приятельствовал. Не то чтобы не разлей вода, но в хороших отношениях. Говорит, что сам голову ломает, но не поймет, в чем дело. Возможно, перетренировался Артур, говорит. Себя, мол, на тренировках никогда не жалел. Но в физической форме отличной был. И не болел ничем. На допинге не сидел. Не курил. И разбился не из-за алкоголя — точно. Сколько Файзуллин помнит Асафьева, тот в период подготовки к соревнованиям вводил для себя «сухой закон». Ни капли спиртного. Да и в повседневной жизни не злоупотреблял. В общем, глухо. А вот с тренером Барковым разобраться бы надо…

— На каком основании, Галина Михайловна? Галочка аж вскинулась:

— Но ведь связь очевидная, Сан Борисыч! В Центре о тренере идет дурная слава: в ответственных соревнованиях никто не может выиграть у его детей! У него, кстати, и дочка в теннис тоже играет!

— Слышали. И?

— А тут против Асафьева его сын выступал. Вот я и подумала…

— Что тренер куклу Асафьева иголкой колет? — весело поддержал Поремский.

— Нет, — твердо ответила Галина. — Что дыма без огня не бывает. И что есть у Баркова какой-то метод… э-э-э… ну, назовем это хоть порчей.

— Правильно подумала, Галочка, — неожиданно поддержал напарницу Володя Яковлев. — Ты ведь меня перебила. А я вот что доложить хотел.

И капитан поведал собравшимся, что во время допроса директор Теннисного центра Семен Грайнер заявил, что сам собирался идти в прокуратуру с заявлением на своего тренера. Он уже отстранил Баркова от занятий с некоторыми группами. А вскоре, когда тренер закончит вести те, которые пока некому передать, просто его уволит. Но, кроме этого, он полагает, что Баркова вообще следует судить.

Грайнер смотрел матч Асафьев — Барков по телевизору. Недомогал. Не то непременно бы поехал в «Олимпийский». Смотрел, разумеется, внимательно, ведь на корте находились два воспитанника Центра. И точно зафиксировал в памяти тот факт, что Барков-старший подал минеральную воду и своему сыну, и Артуру Асафьеву. С этой минуты ход матча поменялся на противоположный, и верх одержал Барков. Сопоставив кое-какие факты, свидетелем которых он был и ранее, Семен Израилевич понял наверняка: Барков подмешивал в питье соперникам своих детей какую-то отраву.

Он был возмущен и разгневан. И собрался сразу, как встанет на ноги, поехать к Артуру, объяснить ситуацию и подумать, что можно сделать. Даже позвонить ему собрался вечером, а номер домашнего телефона у Грайнера был: посоветовать срочно сдать анализ, чтобы, пока идет турнир, оспорить результаты матча. Но не дозвонился. А утром узнал…

После этого разболелся еще больше. А когда выздоровел и вернулся к служебной деятельности, сомневаться стал, стоит ли заявлять. Артура все равно не воскресить. Да и о чем заявлять? Уверенность-то у него, Грайнера, есть. А вот доказательств никаких.

А уже после встречи с Семеном Израилевичем поговорил Владимир и с генеральным директором ЗАО «Ульга» Оксаной Леонидовной Приветливой, которая наносила деловой визит в Центр по поводу возможности организации очередного детского турнира. Ее организация уже несколько раз принимала участие в спонсировании традиционного соревнования «Джуниор старз», бессменным секретарем которого являлся все тот же Андрей Макарович Барков. Вот она-то характеризует тренера с самой лучшей стороны. И обязательный, и предусмотрительный, и готовый всегда работать сверхурочно. В общем, нарадоваться на него не могла. По второму разу беседовать с каждым сотрудником Яковлев не стал, но на бегу уже выяснил мнение о тренере у встретившихся сослуживцев Баркова. Характеризуется, как говорится, положительно. Расставшись с женой, самостоятельно поднимает двоих детей. В связи с этим несколько нелюдим — отлынивает от коллективных мероприятий, но это коллективом понимается и прощается. Ну и немного заносчив — числит себя выдающимся тренером. Впрочем, судя по успехам его отпрысков, даже такое преувеличенное самомнение не лишено некоторых оснований…

— Ну что же, спасибо, ребята. Поработали вы сегодня плодотворно. Володя Поремский тоже нашел свидетеля, прямо заявляющего, что тренер Барков передавал воду Артуру Асафьеву, выпив которую тот стал играть хуже. Похоже, у нас появилась основная версия, — подвел итог Турецкий. — Хотя и иные возможные причины странного поведения Асафьева отбрасывать пока рановато. Могу только добавить, что я встречался сегодня с родителями погибших. К сожалению, их показания света не проливают. В один голос заявляют, что это убийство. Но не могут даже внятно сформулировать, что заставляет их так думать. Впрочем, они считают, что думать над этой проблемой — наша забота. И они, конечно, правы. Давайте подумаем вместе. Еще раз все возможные версии прикинем. Даже самые невероятные. Ну?

И руководитель оперативно-следственной группы вынул блокнот.

— Ничего не было. Сил не хватило — вот и проиграл. Возвращался злой и растерянный. Превысил скорость… — начал Поремский.

— Так, — согласился Турецкий, — именно к этому выводу и пришло предыдущее следствие.

— Тренер-сатанист. Он исколол иголками бедную куклу Асафьева.

— Экзотично, но маловероятно. Однако проверить, не является ли Барков-старший членом какой-либо секты, не помешает. — Турецкий сделал пометку.

— Артур был болен и выпил назначенное врачом лекарство, не предполагая возможного эффекта.

— Разумно. Помечаем: проверить медицинскую карту в поликлинике, связаться с тренером Шульгиным. У него никто еще не был? Прокол! Найти спортивного врача, услугами которого теннисист обычно пользовался.

— Послушайте, но ведь Асафьев только-только после травм в большой спорт вернулся! Наверняка что-то принимал. Может, эти?.. Биодобавки, которые, помните, где делаются?[8] Может, и в них попалось чего?..

— Ну как раз об этом мы только что и говорили. Короче, с медициной связаться.

— Тренер, раньше уже практиковавший подобное, просто подсыпал снотворного сопернику сына.

— Ага, что-то подобное пока как раз и вырисовывается. Но зацикливаться на очевидной версии нельзя. А другие варианты?

— Артур страдал бессонницей. Устал от нее и выпил снотворного в надежде, что к вечеру сработает. Просчитался.

— Не исключено. Провести обыск в доме у молодоженов. Вдруг действительно попадутся запасы «ежедневного» снотворного?

— Страшная месть одной из поклонниц Асафьева. За то, что предпочел Ариадну.

— Смех смехом, а ревность — одна из наиболее частых причин убийств. Поэтому проверку всех друзей и знакомых обоих членов несчастной семьи никто не отменял.

— Молодых заказали некие олигархи — враги клана Асафьевых и Галаевых.

— Кстати, да. Причем могли заказать как раз Баркову.

— Большой бизнес? Браво! Почему до сих пор никто не подумал о возможном переделе, скажем, нефтяного рынка. Проконсультироваться с аналитиками-экономистами о возможных конкурентах семьи. Проверить. Кстати, хорошо бы уточнить реальное финансовое состояние и самого Баркова, если на то пошло. Нет ли у него страсти к игре и значительных карточных долгов, к примеру?

— Фанат Николая Баркова. Совершил преступление, чтобы любимый спортсмен победил!

— Как это? Он ведь и так победил. Убивать-то зачем?

— Я не про катастрофу. Про снотворное.

— Ага. Или сумасшедший поклонник Асафьева кинулся под колеса авто, не выдержав позора поражения. Артур, пытаясь избежать наезда, вильнул — и…

— Последние версии — из области фантастики скорее. Но по теории вероятности…

Засиделись допоздна.

Александр Борисович, заглядывая в испещренные пометками страницы блокнота, поставил каждому ближайшие и перспективные задачи. Их, как обычно и бывает при серьезной работе, становилось заметно больше по мере продвижения вперед.

Галю вызвался отвезти домой бессменный ее провожатель Володя Яковлев. А Владимир Поремский устало почесал в затылке и сделал шефу наглое предложение. Пропустить по рюмочке пива в работающем до полуночи подвальчике.

Глава 8 ТРЕНЕР-ОТРАВИТЕЛЬ

Не спалось. Ирина Генриховна, положив голову на сложенные лодочкой ладони, сладко посапывала рядом. Вечером она, конечно, выразила свое неудовольствие поздним приходом мужа. И пивной запах унюхала, но, правда, поначалу даже слова не сказала. Только глазищами зыркнула укоризненно, и Турецкий тут же вспомнил, что обещал дочке сегодня — собственно, уже вчера — сразу после работы заехать в школу, где сташеклассники организовали самодеятельный театр. Режиссером стал один из бывших выпускников школы, закончивший ВГИК. С самого начала учебного года ребята чуть ли не ежедневно увлеченно репетировали фрагмент из «Двенадцатой ночи». Сегодня премьера… Была…

Нинка обиделась, конечно. Будет дуться. Но остынет быстро. Такое впечатление, что она понимает отца лучше, чем жена. Хорошая девчонка подрастает. Веселая, общительная, симпатичная. И талантливая. Музыкальностью — это в маму. Прекрасной логикой — в папу. Александр Борисович ухмыльнулся. А вот в кого артистизм — один Бог ведает. Но этот их профессиональный, можно сказать, режиссер сразу и безоговорочно отдал Нине роль Виолы. Или он просто втюрился в девчонку? А что? Она в свои пятнадцать выглядит хоть куда… Вот будет смешно, если Нинка решит в артистки податься!..

В принципе он сам был бы только рад, если дочке это действительно нужно. А вот супруга первая будет против. По ее мнению, музыкантом быть престижно и почетно. Так же, как и криминалистом-психологом — новой темой, заинтересовавшей ее в последнее время. А актером, лицедеем — постыдно. Странный все же характер у его супруги. Готова ведь в лепешку разбиться на благо семьи. Но только на то благо, как она сама его представляет. А представляет она, к примеру, так, что ребенку по фортепианным клавишам долбить — благо, а стучать по клавиатуре ноутбука, подаренного Нинке на прошлый день рождения, несомненный вред. Спроси почему, объяснить не сможет, поскольку прекрасно понимает, что, если не фанатеть, компьютер и Интернет — верные помощники в современном, стремительно меняющемся и перенасыщенном информацией мире. Но не лежит у нее душа и все равно будет пытаться сразу же отвлечь дочку чем-нибудь, как только на столе у девочки засветится жидкокристаллический монитор. Дочь нервничает. Конфликты возникают. Ирина тоже нервничать начинает… А ведь фактически сама себя же и накрутила…

Спит вот теперь. Завтра уже и забудет, за что сердилась на мужа. Но, чтобы успокоиться, непременно надо было перед сном выдать супругу традиционную порцию упреков. Что достала ее уже его работа. Что из-за убийц и бандитов он скоро домой дорогу забудет. И что даже в постели Турецкий не о ней думает, а об очередном жмурике. И ладно бы при этом они имели яхту, вертолет и виллу в Средиземноморье. Но ведь его прокурорской — даже генеральской — зарплаты хватает только на то, чтобы просто существовать, не нищенствуя. Не более. Питание, эксплуатационные расходы на автомобили, коммунальные платежи, редкие культурные мероприятия, бытовые мелочи: парфюмерия, косметика, белье… Но на шубу жене доходов Турецкого уже не хватит. Даже в Турцию отдохнуть смотаться Генриховна, мол, на свои должна…

Но что он может поделать, если сейчас основной доход семьи — частные уроки музыки, которые дает Ирина? Да, благодаря ей они живут на уровне, как нынче говорят, среднего класса. Но значит ли это, что он должен бросить работу, которая некогда — до смены общественно-экономической формации — неплохо кормила всю семью? Которая нравится? Которая по сути стала частью жизни, а без нее он уже будет не он?

Можно и уволиться. Уйти в преподаватели и вымогать деньги со студентов за дополнительные занятия и репетиторство. Уйти в частную сыскную фирму — к Дениске Грязнову попроситься. Он небось даже директорское кресло согласится уступить. Или куда-нибудь в адвокаты? Защищать тех, кого сейчас сажает. Почему нет? Поступил же так Юрка Гордеев.[9] Клиенты, а у Гордеева они — люди в основном не бедные, платят хорошие деньги. Можно накопить и на виллу в Средиземноморье при желании…

Нет. Не греет. Непонятно почему, но не греет. А жена так и будет доставать ведь, пока не достанет окончательно. Эх, неужели сама не понимает, что эти бессмысленные упреки никак не способствуют возникновению желания пораньше уйти с работы?..

Может, тебе влюбиться, Турецкий? Посмотри на Галочку: светится вся! Как она выразилась? Все, мол, все равно умрем в одиночестве? А любовь — единственное спасение, возможность побыть счастливым, погреться на дороге из небытия в небытие…

Спасайся кто может!

Ну хорошо, влюбиться и в кого? Кому ты, кроме жены, если разобраться, по-настоящему нужен, а, Турецкий?

Нет, охмурить-то любую обаяния у него хватит. На десятерых хватит. Но себя ведь не обманешь. И, распушив хвост, все равно будешь понимать, что все уже не так, как раньше. Когда в омут можно было броситься не раздумывая. А колики в печени после возлияний или ломота в суставах при смене погоды напомнят о возрасте, даже если в счастливом одурении о нем позабудешь…

И все-таки? Если попадется на пути чудо? Молодое, симпатичное? А?..

Турецкий вспомнил последнее — уже послесвадебное — фото Ариадны Галаевой. Вот была симпатичная девушка. Зря только в блондинку перекрашивалась. Александр Борисович мог сравнивать: он видел и фотографии чернявенькой худенькой девчонки, которые показывал ему отец погибшей гимнастки. И свадебный фотоальбом Турецкий тоже видел. Красавицу с тонкими восточными чертами и мужа ее — подтянутого, гармоничного, похожего на античного бога спортсмена. Красивая была пара…

Вспомнились и следственные фотографии с места трагедии. Искореженный металл. Груды испачканного кровью тряпья и мяса, бывшие недавно молодыми, крепкими и красивыми телами…

Как это могло случиться? Из-за чего?

Сам того не заметив, помощник генпрокурора вновь вернулся мыслями к текущему делу.

Итак, что мы имеем?

Сын теннисного тренера Баркова Николай играет в престижном турнире против некогда знаменитого Асафьева.

Артур Асафьев знает отца и сына Барковых с давних времен. Одно время юниора Асафьева Барков даже тренировал. Николай Барков, в то время совсем еще ребенок, но уже достаточно сильный игрок, часто бывал спарринг-партнером Артура Асафьева. Доверие Артура к отцу и сыну Барковым, как говорится, стопроцентное. Полное доверие, полное доброжелательство. Ничего не вызывает сомнения или подозрительности. Что особенного в том, что Артур Асафьев на соревнованиях вновь встречается с Колей Барковым? В настоящее время они почти равны по силе. Правда, Артур своего пика не набрал, а Коля находится в отличной физической форме. Вот они и сравнялись в спортивном отношении.

Таким образом, для тренера Баркова, для его сына Николая, для Артура Асафьева это был обычный турнир. К несчастью, приболел постоянный тренер Асафьева Вениамин Борисович Шульгин. Поэтому Барков — абсолютно естественно — вызвался оказать элементарную услугу Артуру Асафьеву, когда у того не оказалось под рукой напитка для утоления жажды.

Однако ситуация несколько отличалась от тех прежних, когда молодые теннисисты тренировались вместе. Сын Баркова теперь не в тренировочном матче участвовал, а играл против грозного соперника, которого во что бы то ни стало следовало победить. Барковы явно нацелились на получение крупного денежного приза. Ведь призовой фонд этого турнира составлял более трех миллионов долларов. Знаменитый Арик Асафьев в своей карьере уже получал призы, стриг купоны, срывал огромные денежные куши. А вот Коля такого приза не получал ни разу. Арик обойдется, а они с Колей нет — им нужны эти деньги! Не забыть бы проверить, есть ли у семьи долги?..

И вот тренер Барков решается на «отцовский подвиг». Он намерен любой ценой помочь сыну вплотную приблизиться к заветному призу.

И тут очень удачно подвернулся подходящий случай. В перерыве и сын Баркова Николай, и Арик Асафьев попросили попить, а напитков в холодильнике не оказалось. Или не случай, а так специально загодя было подстроено? В любом случае Барков-старший побежал за напитками. При этом он, озираясь, всыпал в одну из бутылочек с минеральной водой лошадиную дозу снотворного. Этим и слона можно было усыпить…

Турецкий явственно представляет, как пьет из бутылочки Артур. И потом едва ходит по корту, пошатываясь. Глаза у него слипаются. А к бутылочке подходит невесть откуда взявшийся — может, из зоопарка сбежал? — слон. Пьет и засыпает. Следом на корт выходит еще один. Пробует напиток из бездонной бутылочки и ложится спать рядом с первым. Появляется третий, пятый, седьмой…

Дальше сон следователя обрывается, и до самого звонка будильника Александр Борисович Турецкий спал крепко, без тревожных сновидений…

…Допрос Николая Баркова ничего не прибавил и не убавил. Да, он играл на «Метрополис оупен» против Артура Асафьева. Это был, наверное, самый лучший матч за всю его карьеру. Он выиграл и в следующем круге, а потом уступил в полуфинале будущему победителю. Но его соперники в этих матчах играли хуже Артура.

Да, он получил солидные призовые. Почти триста тысяч долларов. Хотя большая часть этой суммы уйдет на налоги.

Не показалось ли что-нибудь странным? А что? То, что Асафьев проиграл? Пусть это кажется странным кому угодно, но только не ему. Для выигрыша он затратил столько сил, что еле вытянул следующий матч с более слабым соперником. Артур же Асафьев просто устал. Он восстанавливался после травмы и, вероятно, не смог все-таки набрать нужную форму. Очень был силен, и опытней он, конечно. Гонял Баркова из угла в угол корта как мальчишку. Но самому выносливости все же не хватило. И после одного из перерывов Николай почувствовал, что выглядит немного свежей соперника. Это придало добавочной уверенности, и матч закончился вполне закономерно.

Пил ли он во время матча? Конечно. Как обычно. Несколько глотков минеральной воды «Перье». Он ее всегда пьет. Не помнит ли, кто ее подавал?

Отец, разумеется. А Артуру? Ни малейшего представления. Ему не хватало еще терять драгоценные минуты отдыха на заботу о сопернике! Это его проблемы, кто ему воду подаст…

Немногим более плодотворной оказалась и первая встреча представителей прокуратуры с подозреваемым тренером.

— Андрей Макарович, вспомните, пожалуйста, что вы делали на корте во время поединка вашего сына с Артуром Асафьевым в рамках турнира «Метрополис оупен» этой осенью.

— Как и всякий тренер, я помогал своему ученику и собственному сыну.

— Почему вы во время перерыва оказались у выхода на корты, а не на тренерской трибуне?

— Это объяснить непросто. Понимаете, у нас с сыном гораздо более близкие и доверительные отношения, чем просто у тренера со спортсменом. Это естественно, не находите ли? Матч складывается не в нашу пользу. И мне хотелось подойти поближе, показать, что я переживаю не меньше его, и помочь ему этой близостью как-то. Ну чтобы он почувствовал, что я рядом. И ощутил свою силу.

— Вы считаете, что вам это удалось?

— Надеюсь, да. И результат матча свидетельствует о том, что я прав.

— Но разве подобный выход на корт не запрещен регламентом?

— Вообще-то, запрещен. Хотя на Кубке Дэвиса, к примеру, такого запрета нет. Говорят, что Федерация тенниса готовит эксперимент, когда тренеру можно будет подсказывать своему ученику во время матча. И правильно. Давно пора.

— Извините, но это к делу не относится. На данном конкретном соревновании вы имели право находиться на корте?

— Нет. Но я практически и не находился. Был вдалеке и не имел возможности подсказать Коле. А именно это и запрещено.

— Но если подходить формально?..

— Да. Меня могли выгнать. Просто нас знают. И простили отцу это небольшое нарушение.

— Но оно позволило вам все-таки пообщаться с сыном?

— Абсолютная случайность. В соответствии с правилами тенниса перерывы делаются только в матчах из пяти партий. После третьей. Тут же поединки трехсетовыми были. И по регламенту между партиями перерывы не более пяти минут. До туалета добежать в самый раз… А между геймами вообще девяносто секунд: едва успеваешь полотенцем обтереться да воды глотнуть. Только Коля упал в середине второго сета и якобы повредил покрытие. Но скорее всего, он просто споткнулся об уже имевшийся дефект. Дальше играть было опасно, и судья на вышке объявил технический перерыв для подготовки корта. Он тоже не больше десяти минут был. Только вы не думайте, я с сыном не общался, не подсказывал, так что правил не нарушил. Только воду принес, раз уж у них такой казус случился — не оказалось питья в холодильнике.

— Что за вода? Откуда вы ее взяли?

— Обычная минеральная вода. Она выписана была как раз для этого турнира и хранилась в складском помещении. Я знал где и принес по бутылке: сыну и Арику.

— Какая была вода и откуда?

— Откуда — это не ко мне вопрос. К организаторам. Там разные напитки были закуплены: тоники, кола, минералки нескольких сортов. Коле я принес «Перье», а Артуру ту, которую он всегда пил, «Полюстрово».

— Откуда вы знаете его вкусы? — Александр Борисович с трудом представлял пока, что нужно спросить, чтобы отравитель себя выдал.

— Я тренировал Асафьева, пока он не стал играть во взрослых турнирах. Там его взял Шульгин.

— Бутылки были закрыты?

— Да. С чего бы я брал начатые?

— И кроме вас к ним никто не прикасался?

— Откуда же мне знать? Но если вы имеете в виду тот период, покуда я шел со склада на корт, то никто.

— Что вы можете сказать о странном изменении хода игры?

— Не понимаю, что вы имеете в виду?

— Поначалу выигрывал Асафьев. Но после перерыва резко сдал и проиграл матч.

— Ничего не могу сказать. Лучше всех знал причины, конечно, Арик, но, увы. Можно спросить Шульгина. Но вообще-то такое в теннисе сплошь и рядом. Всегда кто-то выигрывает, кто-то проигрывает. Причины в готовности и настрое. И физическая форма важна, и психологическая устойчивость. Настроился, положим, Артур выиграть матч на одном дыхании — и ничто, казалось, его не могло остановить. А тут незапланированная пауза. Расслабился и уже не сумел сконцентрироваться…

К концу второго часа хождений вокруг да около Турецкий решился на блеф.

— Видите ли, Андрей Макарович, у нас есть достоверные сведения, что такие метаморфозы происходили с соперниками ваших детей и раньше.

— Не понимаю, о чем вы говорите?

— Ну что же. Надеюсь, что все-таки поймете. Следствие по делу о гибели Артура и Ариадны Асафьевых возобновилось. И мы будем вновь и вновь беседовать с вами, чтобы прояснить картину произошедшего.

— Вы полагаете, что я убил Арика с его женой? Больший бред придумать трудно! И что я теперь? Арестован?

— Нет. Не арестованы. И обвинение мы вам пока не предъявляем. Но просим серьезно отнестись к нашей беседе: ведь у вас единственного была возможность во время игры подсыпать Асафьеву препарат, замедляющий реакцию.

— А вы уверены, что непременно должны были подсыпать?

Турецкий, если честно, на все сто уверен не был. Он не сомневался в искренности показаний Грайнера и Камолова, но прекрасно понимал, в отличие от простых смертных, что виновность Баркова в злодеянии предстоит доказать процессуально. А объективных доказательств этой виновности в руках следствия не было. И это срабатывало тормозом. Не позволяло как следует надавить на тренера, припереть к стенке неопровержимыми фактами. Поэтому приходилось по пять раз задавать одни и те же вопросы, сверять ответы, пытаясь поймать подозреваемого на противоречиях. Но все было без толку.

Пришлось, взяв подписку о невыезде, отпустить тренера домой с повесткой о вызове на завтра.

— Давненько мы так душевно не сидели. — Слава Грязнов поставил пустую рюмку на журнальный столик, откинулся в кресле и пригладил ладонью с растопыренными пальцами абсолютно седой непослушный вихор. — Все некогда нам, да? У тебя дела, у меня заботы. Ты извини, что давно не проявлялся, но у нас тут всплыли новые отголоски прошлогоднего убийства в Питере. Вышли на след еще одного киллера. И моих ребят всех задействовали. А я ими рулю. Домой попадаю к полуночи. Сосисок отварю, пожую, никакого вкуса не чувствую — из чего их делают? — и в койку.

— Вот-вот, — печально поддакнул Турецкий. — И я.

— Э-э-э, брат… Генриховна, видать, недовольна…

Грязнов, слегка склонив голову, внимательно смотрел на друга.

Турецкий красноречиво молчал. Поскольку ясно понимал, что и сегодня дома он никуда не спрячется от осуждающего взгляда Ирины. И с тоскливой завистью осмотрел аскетичное убранство холостяцкой квартиры друга.

— Терпи. — Вячеслав Иванович был категоричен. — Сам же знаешь, она тетка хорошая. Упертая маленько, но у других вполне могут быть «тараканы» и покрупнее. Ты торопишься, совсем уже убегаешь? Нет? Я тебе быстренько поучительную историйку расскажу. У меня в молодости был закадычный, — Грязнов щелкнул пальцем по кадыку, — дружок. Ты не знаешь, я никогда не рассказывал. Много воды утекло… Мишка был мужиком что надо. Познакомились мы с ним еще в поезде, когда в столицу, в институты поступать ехали. И сошлись. Правда, он твердо решил стать воякой — это у него семейная традиция была — и держал экзамены в Дзержинку. Поступил Миша без проблем. И несколько лет мы виделись с ним почти каждые выходные. Он у меня одежду гражданскую хранил. Приходил в увольнение, переодевался. И мы еще с двумя сокурсниками моими вместе пускались во все тяжкие.

Этот парень был удивительно талантлив во всем, за что ни брался. Голова светлая. Руки золотые. Спортивен. Начитан. Писал стихи, на мой взгляд неплохие, хотя я к стихам — сам знаешь… Музицировал на фортепиано. Прилично рисовал. И очень любил жизнь во всех ее проявлениях. И жизнь его любила. И бабы.

Два года мы были в холостячестве не разлей вода. Погуляли, чего уж. Но из очередного отпуска, которые он проводил дома, в Барнауле, вернулся вдруг Мишка с красавицей женой. Первый из нашей компании. И пропал. Нет, никуда он не делся, естественно. Учился прекрасно. Блестяще выпустился, остался в адъюнктуре, защитился, преподавал… Но вот совместные воскресные загулы наши прекратились. Каждые выходные он проводил со своей Риммочкой. Сам по собственной воле взвалил на себя весь груз забот о жене. Приходя со службы, готовил ужин. Увлекся шитьем и одевал жену в наряды собственного изготовления. Пылинки с нее сдувал… Исполнял каждый каприз. Любил очень. Ей это нравилось… Ну и, естественно, разошлись наши дорожки. Я сам по себе. Со своей холостяцкой компанией. Они — сами. Никуда он без нее. А может, и она без него… Было это лет двадцать назад…

Не скажу, чтобы совсем связь наша прервалась. Раз в несколько лет я забегал к ним в общагу — ребятам долго не давали квартиру. Все время находились более нуждающиеся. Бардак, если честно. Неуютно было у них, да и отношения в семье казались натянутыми. Миша упорно тянул лямку педагога, считая это своим долгом перед Родиной. А Родине было не до него. Родина тогда перестройкой занималась. Жалованье задерживали на полгода. Римма — тетка весьма неглупая — устроилась в частное предприятие с долей иностранного капитала и фактически кормила семью. Однажды мы остограммились, и Миша шепнул мне, что запилила его драгоценная вусмерть. Почему, говорит, мужик семью не кормит, а я должна вкалывать, как лошадь пожарная?.. Сама же по вечерам допоздна задерживается. Под градусом приходит. По ресторанам ее водит кто-то…

Римма неодобрительно косилась из дальнего угла на наши переговоры. Когда я уходил, она даже не улыбнулась на прощание. Сказала только у самой двери, чтобы заходил не слишком часто. А то этому алкашу только дай повод…

Спустя три месяца Миша вывалился с седьмого этажа по пьяному делу. Коллеги мои классифицировали происшествие как несчастный случай. Римма с дочкой переехали в коттедж директора ее конторы. При вскрытии обнаружилось, что в черепе у Мишки развивалась опухоль, причинявшая страшные головные боли. Возможно, он и пил-то, чтобы ослабить боль. А может, и сам выбросился из-за этого. Впрочем, конец был близок и так…

А недавно — прошлым летом — я столкнулся с Риммой в новом «Ашане» на Кольцевой. Она, погрузневшая, с седыми поредевшими волосами, но все еще миловидная, толкала перед собой забитую деликатесами до краев телегу. И глядела невидящими глазами, едва меня не задавив. Столкнувшись нос к носу, как ни странно, узнала. Спросила о моем житье-бытье безо всякого интереса. А выяснив, что холостякую, оживилась, дала номер мобильника, даже пригласила заходить непременно. Она, мол, тоже одна живет. Дочь вышла замуж за пограничника и уехала на Дальний Восток. Так что заходи, говорит, не стесняйся. Прошлые годы вспомним, говорит, фотки посмотрим, вина выпьем, то-се, я же помню, как ты прежде на меня поглядывал… А затем вдруг всплеснула руками, порылась в сумочке и вытащила небольшую книжицу стихов, явно изданную за свой счет. Написала посвящение: в память о незабываемо прекрасной молодости, с надеждой на будущее… И уехала на новеньком «патроле».

Я, понятное дело, в гости не пошел. Сам знаешь, закоренелому холостяку на старости лет приключения с давними знакомыми ни к чему. Но стишки посмотрел. Не Пушкин. Жуть. Но, знаешь, из-за каждой корявой строки явно высовывает свою рожу унылое одиночество.

К чему это я. К тому, что тебе повезло, Турецкий. Попалась бы вместо Генриховны такая дурища, слабая на передок и падкая на бабки, вот тогда ты бы запел! Да и мою историю семейной жизни ты знаешь. Так что, береги, Саня, то, что имеешь, чтобы не пришлось плакать, потеряв.

Важно произнося эту сентенцию, Вячеслав Иванович, во время рассказа бывший вполне серьезным, едва сдерживался, чтобы не прыснуть со смеху. До того глупо чувствовал себя в качестве «семейного психолога».

Турецкий комизм ситуации оценил и, поднимаясь из кресла, широко улыбнулся:

— Ничего, Слава. Не переживай. Разберемся и сами как-нибудь, прорвемся. За то, что выслушал, спасибо тебе. А по поводу анонимок?.. Может, так и есть, как ты говоришь. Я подумаю.

— Ну что? По маленькой на посошок тогда?

— Ага. Но только по совсем маленькой, с утра снова весь день трудиться на допросах. Так что? Завтра тебя ждать?

— Приду, конечно, раз пообещал. Самому интересно поглядеть на этого «отравителя»…

Поначалу за Баркова принялся Володя Поремский. Потом тренера опять стал допрашивать Александр Борисович. Не слишком миндальничал, спрашивал жестко, поскольку явно был не в духе с самого начала рабочего дня. Затем Турецкий и Поремский уже вдвоем «пытали» «отравителя». Допросы не дали результата. Подозреваемый гражданин Барков замкнулся.

К обеду появился вызванный на подмогу Вячеслав Иванович Грязнов, известный «расколыцик».

— Отвечать на вопросы честно вам самому же выгодней. Вы хоть сознаете, что вас подозревают в тяжком преступлении? — давил он на тренера.

— Я сознаю, что у вас не все в порядке с головой, — огрызнулся молчавший уже минут пятнадцать Барков. — У президента США было больше мотивов травить Арака.

— Не скромничайте, Андрей Макарович. — Грязнов смотрел на тренера понимающе и печально. — Люди идут на тяжкие преступления за суммы, гораздо меньшие призовых вашего сына.

— Сына не трожьте! Он в честной и бескомпромиссной борьбе заработал эти деньги.

— А если бы он не выиграл у Асафьева?

— Выиграл бы в другой раз. Он уже созрел для побед. Или вы считаете каждого проигравшего спортсмена потенциальным убийцей?

— Не каждого. Но в этот раз вам очень нужны были деньги.

— А вам они не нужны? — Барков помимо собственной воли был втянут-таки Грязновым в диалог.

— Еще как! Но вам были нужнее. Вот справки из налоговой, из бухгалтерии Центра, из банка, где вы брали ипотечный кредит, из автоинспекции, где на Николая зарегистрирована дорогая машина… Ваших официальных доходов не набирается и на половину выплачиваемых вами платежей. Которые вы, кстати, неоднократно просрочивали. Либо вы имеете скрываемые от налоговой службы доходы, либо в долгах, как в шелках. Вас поджимали сроки очередных выплат, разве нет? Значит, нужны были деньги. Очень! И у вас был шанс нужные деньги получить.

— А вы подите, — зло ответил Барков, — и, вместо того чтобы в чужих карманах рыться, потренируйтесь лет десять с утра до ночи, ограничивая себя во всем, а потом выходите на корт и зарабатывайте свои миллионы! Я, с тех пор как эта сука Светка сбежала, вот уже восемь лет тащу ребят на своем горбу! По четыре часа в сутки сплю. А сколько недоедал! И теперь, когда первый реальный результат трудов и стараний моих проклюнулся, меня куском хлеба с маслом попрекать будете? В тюрьму сажать? Ну подите, стуканите в налоговую. Да в нашей стране можно каждого за это в кутузку! В долгах я, да. Добрые люди на машину дали. Для Кольки. Ждут, слава богу, что он заиграет и с долгами рассчитается. Верят в него…

— Успокойтесь, гражданин Барков. — Тренера передернуло от этого «гражданин». — Вашими финансовыми проблемами другие товарищи еще поинтересуются. Нам другое интересно. Насколько остро в тот конкретный момент вам необходима была значительная сумма денег? Назовите, пожалуйста, кто вам одалживал на покупку «БМВ»?

Андрей Макарович снова замолчал. Он нервничал. Казалось, вот-вот он не выдержит изводившего его изнутри напряжения и заговорит, раскроется, расколется. Но он не раскалывался.

— Хорошо, допустим, что не в деньгах дело, — вроде бы соглашался Грязнов. — Но ведь мотивом могло послужить и просто желание помочь сыну?

Барков молчал.

— Более того, ваши коллеги официально утверждают, что могут указать на прежние факты оказания аналогичной «помощи». То есть выведения из строя соперников ваших детей на официальных соревнованиях, проводимых в Теннисном центре.

Барков молчал.

— Придется устроить вам очную ставку с коллегами.

Барков молчал…

Допросы продолжались с утра и до вечера. Была вытащена на свет божий вся подноготная жизни выдающегося тренера. И нелады в его семье, и их причины. И стремление сделать детей знаменитыми, невзирая ни на что. Сюда были приложены многочисленные факты несдержанного поведения Баркова на кортах, во время игры Николая и Натальи, сплетни среди родителей о том, что тренер является «чернокнижником», показания Грайнера и Камолова. Но все было тщетно. Три дня Барков отрицал свое участие в «отравлении» теннисиста Асафьева.

Закончив допрос, Турецкий всякий раз отправлял подозреваемого восвояси, напоминая о взятой у него подписке о невыезде и об обязательной явке на следствие.

На четвертый день раздался звонок из лаборатории бюро судмедэкспертизы Департамента здравоохранения мэрии Москвы. Просили подъехать за актом экспертизы.

Через час Владимир Яковлев появился в кабинете с долгожданными документами. Сомнений не было: в крови и моче Артура Асафьева были обнаружены следы сильнодействующего снотворного препарата — диазепама.

Турецкий, не торопясь, зачитывал вслух заключение эксперта:

— Транквилизатор, производное бензодиазепина. Оказывает анксиолитическое, седативное, противосудорожное, центральное миорелаксирующее действие. Механизм действия связан с усилением тормозного влияния GABA в ЦНС. Миорелаксирующее действие обусловлено также ингибированием спинальных рефлексов. Может вызывать антихолинергический эффект…

— Ох же, мать твою! — присвистнул Грязнов. — А по-русски они не могли написать?

— Погоди, сейчас будет. Вот: фармакокинетика. М-да… Всасывание быстрое. Максимальная концентрация в плазме отмечается через девяносто минут…

— Ага, — покивал Поремский. — С середины второго сета до конца матча прошло минут тридцать пять. Еще полчаса — душ и переодевание. Около получаса — дорога. Вечером вполне мог уехать, на таком-то автомобиле. Крепкий организм был. Боролся. Да и доза, видимо, немалой была. И когда концентрация достигла максимума, отключился. Может, на долю секунды всего…

— …связывание с белками плазмы составляет девяносто восемь процентов. Проникает через плаценту в спинномозговую жидкость. Метаболизируется в печени. Семьдесят процентов выводится почками.

— Но если он все-таки сам это принял? — Грязнов тоже рассматривал все возможные варианты.

— Зачем? — не понял Поремский. — Решил наконец поспать?

— Я имею в виду, зачем вообще этот препарат назначают? Может, Асафьеву внезапные желудочные колики какие-нибудь снять понадобилось?

— Момент, — откликнулся Александр Борисович. — Показания: неврозы, пограничные состояния с явлениями напряжения, беспокойства, тревоги, страха; нарушения сна, двигательное возбуждение различной этиологии в неврологии и психиатрии, абстинентный синдром при хроническом алкоголизме; спастические состояния, связанные с поражением головного или спинного мозга, а также миозиты, бурситы, артриты, сопровождающиеся напряжением скелетных мышц; эпилептический статус; премедикация перед наркозом; в качестве компонента комбинированного наркоза; облегчение родовой деятельности, столбняк.

— Ну и?

— Надо с медиками проконсультироваться, — решил Турецкий. — Вряд ли Асафьев облегчал себе родовую деятельность. Но если его вдруг миозит прихватил и стало больно шевелиться?..

— Хорошо, — задумался Грязнов. — Следы следами, но мы уверены, что именно из-за этого диазепама Асафьев «поплыл»? Может, он и принял это лекарство, чтобы боль снять. И вовсе не обязан был засыпать на ходу?

— А тут, Слава, написано все, — откликнулся Турецкий. — Побочное действие. Возможны сонливость, головокружение, мышечная слабость; редко — спутанность сознания, депрессия, нарушения зрения, диплопия, дизартрия, головная боль, тремор, атаксия. При длительном применении возможно развитие лекарственной зависимости, нарушения памяти.

— Опля! Вот это уже серьезно. Сонливость, головокружение, мышечная слабость…

— А что мы-то с того имеем? — разочарованно спросил Володя.

— То есть как? То, что Асафьев и проиграл, и погиб вовсе не просто так. Он был отравлен. Фактически мы имеем дело с убийством.

— Ой ли? А если Асафьев просил воду действительно чтобы запить лекарство? Трагическая случайность? Или вообще решил таким способом покончить с внезапно наскучившей жизнью?

— Тут ты прав, к сожалению, — Турецкий покачал головой. — Но зато теперь у нас остается выбор только из двух вариантов: либо Артур принимал препарат сам, либо ему его незаметно подложили. И сделать это мог только тренер Барков. У нас есть достоверные свидетельские показания и признание этого факта самим Барковым. Ну что? Попробуем надавить на тренера еще раз?

Однако, как показывал предыдущий опыт, Барков не очень-то «давился». У него была «железная» непоколебимая позиция: да, был на корте, да, принес воду спортсменам — это не преступление. При таком подходе свидетельство судьи на вышке теряло силу, поскольку Барков охотно соглашался с его показаниями. Даже то, что Асафьев стал играть заметно слабее, после того как выпил воды, признавал, объясняя это психологическим сломом соперника, настроившегося на быструю победу. А незапланированный перерыв напрочь, мол, выбил его из колеи.

Единственное существенное противоречие в показаниях имелось между Барковым и Грайнером. Директор Теннисного центра подтвердил готовность дать показания о предыдущих случаях «помощи» тренера своим детям. Барков же в ответ на заявления следователей о наличии порочащих его сведений упорно молчал. И Турецкий решился на очную ставку. Решился скорее от безысходности. Потому что остальные следственно-розыскные мероприятия результатов пока не приносили.

Были допрошены теннисисты, с которыми дружил Асафьев, и гимнастки из сборной страны. Найдены школьные друзья-приятели. Ярые поклонники и поклонницы из фан-клубов спортсменов. Ближние и дальние родственники. Все скорбели, жалели, но пролить свет на причины странной игры Артура в последнем матче или добавить что-то к уже известным обстоятельствам его нелепой гибели не могли. Были подняты медицинские карты. Проведены консультации с медиками. Однако и состояние здоровья Артура никоим образом не свидетельствовало о том, что у него были возможны такие внезапные недомогания.

Долгую беседу имел Турецкий с Вениамином Борисовичем Шульгиным, у которого слезы наворачивались на глаза всякий раз, когда речь заходила об Асафьеве. Тренер уверял, что Арик был одним из наиболее одаренных теннисистов планеты. И если бы не серьезные травмы, от которых он только сейчас сумел… Шульгин осекался. Никак не мог заставить себя говорить об ученике исключительно в прошедшем времени. В общем, если бы не гибель, он снова был бы на первых ролях. Что же касается проигрыша на «Метрополис-2005»… Он, Шульгин, там по известным причинам не присутствовал. А по записи судить трудно. Вообще-то, Арик был функционально готов. Он действительно полностью восстановился. Допинг? Что вы! Диазепам? Такого препарата Асафьеву никто и никогда не назначал. Более того, даже те лекарства, которые продаются без рецепта, Артур всегда оговаривал с врачами заранее. Именно для того, чтобы случайно не нарваться на запрещенные антидопинговым комитетом. Даже тривиальные таблетки от кашля. Не хватило выносливости? Мы рассчитывали тренировочные нагрузки так, чтобы силы оставались и на финал. Поэтому такая игра — загадка и для самого Шульгина. Да, связь с перерывом просматривается. Отравить? Ну, наверное, могли и отравить. Только кому это надо? Андрей Макарович? Нет, что вы! Он настоящий мастер. И пойти на такое?..

Умница Галочка находила свидетелей с улицы. Вспомнив телерепортаж о роскошной асафьевской свадьбе, она нашла оператора МНК Виктора Семикопенко, который его снимал. Ее интересовало: как выглядел Артур под утро после длительного банкета — не был ли пьян, не выглядел ли больным или чрезмерно усталым? Виктор заявил, что Асафьев был трезв и бодр, даже бодрее самого оператора, дожидавшегося его всю ночь в кустах на набережной. В общем, вряд ли Асафьев втихаря злоупотреблял алкоголем.

Только и эти сведения «опоздали». Теперь, когда анализы подтвердили наличие диазепама в организме погибшего спортсмена, актуальным оставался только один вопрос: кто?

Следователи рассадили двух сотрудников Теннисного центра по обе стороны массивного стола.

Турецкий попросил Володю Поремского вести протокол, включил диктофон и начал:

— Проводится очная ставка между Грайнером Семеном Израилевичем и Барковым Андреем Макаровичем.

Участники очной ставки являются свидетелями, согласившимися дать показания по уголовному делу о гибели в автокатастрофе Асафьева Артура Робертовича.

Целью очной ставки является уточнение обстоятельств возможного отравления Асафьева во время игры в теннис на турнире «Метрополис оупен».

Предупреждаю участников очной ставки об уголовной ответственности за отказ или уклонение от дачи показаний и за дачу заведомо ложных показаний в соответствии со статьями триста седьмой и триста восьмой Уголовного кодекса Российской Федерации.

Напоминаю вам, что каждый из участников имеет право отказаться свидетельствовать против самого себя, своей супруги и близких родственников, имеет право также заявлять ходатайства и приносить жалобы на действия и решения дознавателя, следователя, прокурора и суда.

Ваши показания могут быть использованы в качестве доказательств по уголовному делу, в том числе и в случае его последующего отказа от этих показаний.

Будьте добры вести себя корректно, воздержитесь от проявления негативных эмоций, экстремистских заявлений и взаимных оскорблений. Отвечайте только на поставленные мной вопросы. С моего разрешения можете задавать вопросы друг другу. Вам понятен порядок проведения следственного действия?

— Да. — Директор Теннисного центра просто излучал готовность сотрудничать со следствием.

— Да, — кивнул Барков.

— Тогда начнем…

Александр Борисович прекрасно понимал, что в сложившихся обстоятельствах очная ставка может не принести результата. Но чувствовал, что Барков нервничает. И, скорее всего, нервничает потому, что вину за собой чувствует. Следствие не могло пока доказать наверняка его причастность к гибели Артура. Но нервное напряжение, в котором тренер находился, должно было рано или поздно дать о себе знать. Он должен был проговориться. Не обязательно сознаться. Просто мог сказать что-то такое, что позволило бы следствию двигаться дальше: дату, случай, место, имя… И только в этом — заставить Баркова чувствовать себя неуверенно и дискомфортно — заключалась истинная цель проводимой очной ставки.

Тем не менее Турецкий накануне вечером определил круг задаваемых вопросов, прикинул очередность и написал шпаргалки с их формулировками.

— Скажите, знакомы ли вы с человеком, сидящим напротив? В каких отношениях вы с ним находитесь? Насколько они тесны и доверительны? Семен Израилевич.

— Я знаю этого человека — Баркова — пять лет. С тех пор как получил назначение на должность директора Теннисного центра. Он работает тренером. Обладает высокой квалификацией и еще более высоким самомнением…

Турецкий жестом остановил возмутившегося было Баркова. И Грайнер продолжал:

— Мы не являемся друзьями или приятелями. Просто Барков — работник Центра и мой подчиненный. — Не удержался и добавил: — К сожалению.

— Поясните. Барков, по-вашему, плохой тренер?

— У меня нет претензий ни к его методике, ни к организации и постановке тренировочного процесса. Но стремление господина Баркова быть в Центре затычкой ко всякой бочке, брать на себя несвойственные тренеру функции руководства, поведение его во время соревнований, в которых принимают участие его дети, все это не красит Центр, расшатывает дисциплину…

— А тебе бы только командовать!

— Я вынужден призвать вас к порядку, Барков. Предоставляю теперь слово вам и напоминаю, что впредь вам надлежит высказываться только с моего разрешения.

— Да, я понял, извините. Конечно, я его знаю, — Барков подбородком показал на Семена Израилевича, — пришел в теннис непонятно откуда — не то из сельского хозяйства, не то из химической промышленности. Назначен таким же функционером — их же племени — из Спорткомитета. Строит из себя большого начальника. Сует нос в организацию турниров, которыми я уже десять лет занимаюсь. Спонсоры ко мне идут. Журналисты ко мне обращаются. Я в Центральном округе представляю Федерацию тенниса России, я заслуженный тренер Российской Федерации. Он же в теннисе никто. Вот и завидует…

Теперь Турецкому пришлось сдерживать возмущенного Грайнера.

— Погодите, господа свидетели. Я вынужден задать вам вопрос: ваши натянутые отношения могут повлиять на характер даваемых вами показаний?

— Нет, — твердо ответил Грайнер.

— У меня с жидами нет отношений, — заявил выведенный из равновесия тренер, кивком показавший, что все равно готов продолжать.

Во время последующего допроса Турецкому пришлось еще дважды останавливать «очников», скатывающихся до прямых оскорблений на национальной почве. Но тем не менее изначально кажущаяся бесперспективной затея с очной ставкой принесла свои, пусть и незначительные, результаты.

Подтвердив все показания Грайнера по поводу незапланированного перерыва во время последнего матча Асафьева, кроме самого факта «отравления» воды, Барков был сбит с толку свидетельствованием Грайнера о его прежних «подвигах». Он-то был уверен, что заявления следователя — блеф, что никто и никогда не подозревал его в оказании противоправной «помощи» своим детям в соревнованиях. А тут выяснилось, что директор Центра давно собирает на тренера компромат. У него были записаны жалобы нескольких родителей на странные недомогания детей, случившихся на «Джуниор старз» прежних лет в поединках с Николаем и Натальей Барковыми. В официальные органы никто из пострадавших, конечно, обратиться не додумался. И каждый полагал свой случай единственным. Грайнер же обнаружил в этом систему. И мог назвать фамилии и адреса свидетелей. И в совокупности эти свидетельства становились обстоятельством, которое никак нельзя было игнорировать.

Поначалу заявлявший, что все это поклеп и клевета, Барков понемногу сник. А после того как Турецкий зачитал результаты экспертизы об обнаружении в крови Асафьева следов диазепама, занервничал уже сильно, заявил в последний раз, что он ничего в воду не подмешивал, и снова замкнулся, отказавшись от дальнейших показаний.

Давая участникам очной ставки страницы протокола на подпись, Турецкий уже знал, что будет делать дальше.

Несмотря на то что тренер продолжал упорно отрицать свою вину, свидетельских показаний вполне хватало для того, чтобы счесть Баркова возможным виновником случившегося и предъявить ему обвинение.

Александр Борисович предъявил тренеру обвинение в умышленном причинении легкого вреда здоровью соперников своих детей и причинении по неосторожности смерти Артуру Асафьеву и возбудил против него уголовное дело по соответствующим — 115-й и 109-й — статьям Уголовного кодекса РФ. По третьей части последней статьи, в связи с гибелью двух человек, тренеру грозило заключение сроком до пяти лет.

Мотивируя тем, что находящийся на грани нервного срыва Барков может попытаться скрыться от правосудия и уничтожить возможные улики, Турецкий вынес постановление об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу.

Барков был задержан и под конвоем доставлен в судебное заседание. Муниципальный суд, не откладывая дело в долгий ящик, «проштамповал» решение Турецкого.

Так Барков из подозреваемого превратился в обвиняемого и оказался в тюрьме Матросская Тишина.

Если, гуляя в выходные дни с познавательной целью или просто бредя по столице вовсе безо всяких намерений, выйти из метро «Сокольники» и перейти большую дорогу, то рядом с пожарной башней обнаружится несколько остановок наземного транспорта. Можно сесть на любой, идущий «от центра» и, пропустив остановку на Бабаевской улице, сойти на следующей. Потом пройти вперед до светофора, напротив здания какого-то института повернуть направо и не спеша прогуляться до самого его конца.

И вы с удивлением обнаружите в этом спокойном и мирном районе высокую стену с рядами колючей проволоки поверху.

В 1775 году императрица Екатерина II повелела переоборудовать в Москве бывший Карантинный двор за Сухаревской башней в «смирительный дом для предерзостных». Владычица считала, что в славном городе в ту давнюю пору развелось слишком много «ленивцев великовозрастных, приобвыкших милостыню просить, нежели добывать питание работой».

В «смирительном доме» арестанты занимались распиловкой камня для мостовых. Тогдашние московские градоначальники считали этот метод лучшим для борьбы с «развратной праздностью».

В 1807 году тюрьма переводится на Преображенку и переименовывается в Московскую исправительную. А после крупного пожара 1856 года в ней возводятся новые корпуса. Поскольку количество «предерзостных» и «ленивцев», несмотря на все усилия власти отучить народ от праздности, неуклонно росло, тюрьма неоднократно перестраивалась и расширялась. Но всех «желающих» разместить комфортно никогда не удавалось.

«Желающих», кстати, находилось немало во все времена. И в наши дни помимо известного всей стране «узника № 1» — некоего Михаила Борисовича, отправленного ныне в места не столь отдаленные, здесь находили приют и чеченский полевой командир Лече Борода, и брат Сергея Мавроди, и знаменитый Саша-Солдат, которого подозревали в убийстве еще более знаменитого суперкиллера Солоника…

Теперь вот и тренер-отравитель сподобился.

Ему повезло не очень. Матросская Тишина по бытовым условиям является, пожалуй, самым тяжелым изолятором среди столичных СИЗО. И хотя в нем начат ремонт, помещений с приличными условиями содержания там пока раз-два и обчелся. В камере, куда Баркова определили, содержалось семьдесят шесть заключенных, хотя изначально рассчитана она была на двадцать шесть человек. Вентиляция плохая: вонь параши, миазмы давно немытых тел, испарения свежепостиранной одежды — от спертого воздуха тошнило и кружилась голова. А сон в три смены по графику — это было выше человеческих сил теннисного тренера, привыкшего жить, прямо скажем, в несколько более комфортных условиях. Особенно в последние годы…

Правда, «на хате» его даже не «прописывали». Вопреки распространенному мнению, этой процедуре подвергаются далеко не все «первоходы». Зачастую взрослых мужчин после сорока вообще не трогают. Помогают устроиться, знакомят с порядками—и все. Кому и зачем нужно играть с бородатыми дядьками в детские игры?

Вообще говоря, ничего страшного из того, что рассказывают про тюрьмы профаны, с ним не произошло, да и произойти могло. Собственно, если бывший «сиделец» рассказывает с подвываниями за рюмкой водки, что «тюрьма — это хуже, чем ад, это круглосуточное мучение и сплошное унижение», вполне возможно, что либо он вам привирает для пущей «красивости», либо сам совершил нечто страшное, плоды чего в тюрьме и пожинал.

Да, тюрьма далеко не самое лучшее место. Там тяжело морально, временами жарко, временами холодно, туберкулез, чесотка, драки, депрессии, самоубийства.

Однако каждый заключенный, вне зависимости от тюремного статуса или настроения, окажет поддержку действительно нуждающемуся. Это диктуют «понятия».

Перед лицом общей беды заключенные всегда солидарны. Не допустить произвола со стороны администрации, культа кулака и бицепса, не дать в тюрьме абсолютной власти наркотикам и деньгам — вот задача, которая стоит перед каждым порядочным арестантом.

Чем выше в тюрьме «статус», или, как принято говорить, «авторитет», тем больше ответственность перед массой заключенных и элитой уголовного мира, «спрос». Да, в тюрьме есть касты, или, как говорят, «масти». Каждый живет как может, и будет справедливо сказать, что каждый со временем получит то уважение, которого достоин своим поведением и поступками.

Человечность и жесткость, обязательность и сострадание, самоконтроль и абсолютная независимость — вот некоторые из тех качеств, которые в тюрьме имеют абсолютную ценность.

В «правильных хатах», где культивируются «понятия», или, как говорят уголовники, «людское», строго пресекается применение физической силы, запрещены вымогательство и подавление личности, нуждающемуся оказывается помощь, интересы каждого учитываются в той мере, в которой они полезны интересам всех. Каждый живет как может, но право на жизнь имеют все.

Плохо живут в тюрьме обыкновенно те, чье поведение идет вразрез с арестантской и человеческой моралью.

Недостойно и неприемлемо просить у кого бы то ни было: пищу, сахар, хлеб. Пайку обязательно получат все. Умей устроить свою жизнь так, чтобы не было нужды. Тюрьма предоставляет достаточно возможностей избежать голода: труд на общее благо, изготовление тюремных сувениров, рисование, даже литературная деятельность.

Недостойно и неприемлемо человеку забывать про гигиену. Чистота — залог здоровья, причем здоровья всего коллектива. Если ты чисто одет, помыт — ты человек, который уважает себя, это — плюс.

Так что трудиться и следить за собой — в интересах самого арестанта.

Самое же страшное за решеткой — это быть стукачом. Если таковой будет уличен, то его жизнь действительно превратится в сплошной кошмар. Предатель есть предатель.

Тяжела и судьба «крысы» — уличенного в краже у своих же, внутри камеры. Хотя есть больные, голодные, которых даже в этом случае можно понять.

Есть еще категория «ущербных» — проигравших и не расплатившихся вовремя, — «фуфлыжники». Эти рабы азарта полностью зависят от того, кому должны.

Детоубийца, насильник и извращенец тоже неотвратимо получат свое.

Но если ты честен и прям, не отдаешь своего и не берешь чужого, надежен и человечен — ты будешь уважаем и независим. И никто не вправе заставить кого-либо сделать или отдать что-либо против его воли. Только просьбы или собственное желание могут побудить человека что-то сделать.

В тюрьме тоже можно жить, дружить и сострадать. Главное — не впадать в отчаяние. Тюрьма — особый мир, но мир тоже, как ни крути, человеческий. Мир со своими законами, и законы эти, в отличие от нашего внетюремного мира, почти всегда соблюдаются.

Речь, правда, не идет о пресс-хатах, об особых условиях содержания, о карцерах и о тюрьмах, где властвует беспредел.

Но вряд ли будет большим преувеличением сказать: в «правильной» тюрьме ничуть не меньше человечности и милосердия, чем на улицах Москвы.

Матросская Тишина — тюрьма «правильная». И отношение к заключенным со стороны администрации помягче, и власть в камерах держат «правильные воры», да и условия неформальных отношений между заключенными и охранниками проще.

Но Баркову от этого оказалось не легче.

Утро в камере сто пятнадцать Матросской Тишины начиналось как обычно. Появление баландера, раздача паек, дележка ржаной «чернушки». К изыскам тюремной кулинарии Андрей Макарович был непривычен, поэтому отодвинул кашу, даже не притронувшись. Он надеялся на передачу, которую собрали дети, но не знал, что в соответствии с заведенным в СИЗО № 1 порядком они в восемь тридцать утра только записались «на завтра», с тем чтобы передать кое-какое питание. А денег с собой у Баркова было негусто. Пять сотенных купюр и пара десяток под стельками кроссовок. Но как пользоваться тюремным киоском, когда официально иметь наличные деньги запрещено, а личный счет заключенного еще не открыт, никто из сокамерников не успел ему объяснить.

После завтрака камера вышла на прогулку в малюсенький тюремный дворик с «небом в клеточку». Толстая металлическая решетка сверху и силуэты охранников с автоматами над головой не прибавляли Баркову оптимизма.

Во время прогулки помещение камеры обшмонали. Вещи сидельцев были разбросаны по полу, сумки вывернуты, а матрасы сброшены со шконок. Деньги у тренера были при себе, в камере прятать было нечего, но все равно было противно. По глухому недовольному гулу сокамерников он понял, что у людей опять пропали нужные им вещицы. Обычно, судя по разговорам, менты искали самодельные игральные карты, выпивку, наркотики, оружие и мобильные телефоны. И находили, потому что за деньги в тюрьме можно было купить у «вертухаев» все, что душа пожелает: хоть поллитру, хоть таблетку «экстези». Но особым спросом пользовались мобильники, хотя их стоимость у «рексов» раза в четыре превышала вольную цену. Барков даже призадумался, а не купить ли самому? Хрен с ним, что отметут при очередном шмоне, хоть разок детям дозвониться.

А после завтрака арестанты, не спавшие ночь, забрались на шконки — пришел их черед отдыхать. Оставшиеся бодрствовать обратились к привычным занятиям. Сидельцы устроились перед голубым экраном и не отрываясь просмотрели подряд очень популярные в этой истосковавшейся по женщинам среде спортивную передачу про шейпинг, где плотные дивы в трико задирали ноги выше головы, да «Дежурную часть», которая подробным рассказом о перестрелках, взрывах, наездах на фирмы и задержаниях напоминала многим о золотых днях на воле.

Потом развлекались кто как умеет.

Кто-то читал прессу и книги из тюремной библиотеки, кто-то лепил поделки из хлебного мякиша, кто-то с помощью трафарета мастерил карты из газет и того же хлебного клейстера. Некоторые, поддерживая физическую форму, отжимались от пола, подтягивались на шконках, боролись на руках.

С тех пор как обитатели камеры выяснили, кто таков, и объяснили основные правила поведения, никто больше не интересовался Барковым. От ощущения полнейшего одиночества среди более чем полусотни людей новоиспеченный арестант растерялся окончательно. Но никто из сокамерников так и не подошел, не спросил, что творится у него на душе. Тренер открыл большую спортивную сумку, которая в камере служила и тумбочкой, и шкафом, и от нечего делать стал перебирать ее содержимое, брезгливо кривясь оттого, что недавно чужие руки шарили в его вещах.

Туалетные и бритвенные принадлежности, три смены белья, тапочки. Говорят, для бани еще нужны резиновые, нужно попросить будет, чтобы бандеролью выслали…

Носки, полотенца, простыни. Добрые люди объяснили, что они быстро приходят в негодность. При стирке отжимать надо почти насухо, иначе в камере мокрое белье обернется невыносимой духотой. Вот и выкручиваешь до боли в руках, а волокна рвутся…

Два свитера. Зима на носу. И вряд ли удастся выйти отсюда до зимы. Вообще вряд ли удастся отсюда выйти…

Барков пригнулся к коленям и обхватил голову руками.

Что же будет с детьми?

Он привык быть для них и мамой и папой. Вести по жизни едва ли не за ручку. Оказывать всяческую помощь и поддержку. А теперь вынужден ждать помощи от них. Чем они вообще смогут теперь ему помочь? Да они же сами без него пропадут!..

На свободе он был для них непререкаемым авторитетом. Он всегда знал, как поступать, что делать. Поэтому и внешне выглядел уверенным в себе человеком. А тут его вдруг захлестнуло отчаяние. Это не были угрызения совести из-за совершенных им поступков. Даже в смерти молодой семьи этот благодетель собственных детей вины пока не ощущал. Он же не виноват, что Арик в таком состоянии за руль полез!

Но сама перспектива быть вдали от своих чад, да еще в такой кошмарной обстановке… Сколько он сможет прожить здесь, среди этих татуированных преступников? Голодая, в духоте и тесноте?.. И как же все-таки дети?..

Он, находясь вроде бы в здравом уме, никак не мог окончательно уяснить, осознать, с трудом понимал, что находится в тюрьме, что совершил преступление. И все пытался сообразить, почему его, взрослого мужчину, уважаемого человека и заслуженного тренера, не выпускают на свежий воздух. Черный омут временного умопомрачения захлестнул его с головой — крутил, вертел в кипящем жерле воронки, бросая из стороны в сторону. Баркову то хотелось срочно удавиться, то упасть лицом на подушку и зарыдать. Но свободных подушек «на хате», естественно, не было.

…Среди вещей обнаружились две тетради и несколько шариковых ручек. Можно писать. Но что и куда писать? Жалобу в ООН? Чистосердечное признание?

Андрей Макарович Барков, тренер-отравитель, уронил сумку на пол и склонился к самым коленям, закрыв лицо руками…

…Никакого будущего нет. И это не мрачный футурологический прогноз. Просто его действительно пока не существует, нет его как свершившегося факта. Поэтому и знать наперед ничего нельзя, хотя определять и предсказывать берутся все кому не лень. Да только последствия этих предсказаний оказываются отчего-то все-таки непредсказуемыми. Если кошку дернуть за хвост, она заорет. Предсказуемо, да? А если заявить, что подобная экзекуция приведет соседскую дочь в больницу? Сомнительно. Поэтому на такое предсказание вряд ли кто отважится. А ведь вполне может быть и так: обиженное животное через балкон метнется под ноги соседке, снимающей с плиты вскипевший чайник…

Но соседки, впрочем, может не оказаться дома. У нее может также не быть дочки. Как, впрочем, может не быть и балкона вообще.

Так любое единственное пропущенное звено — неизвестное предсказателю звено — в цепочке причин и следствий обесценивает любой прогноз. Обе возможности при этом вполне существуют, как и огромное множество других.

Примерно то же происходит и с расследованием преступлений. Можно собрать сколько угодно доказательств и фактов. Но единственный упущенный может поменять всю воображаемую следователем картину на прямо противоположную…

А все потому, что жизнь in came[10] — неведомая земля, по которой каждый из людей топчет свою собственную, единственную тропу. Он свободен сделать шаг в любом направлении, но всегда оказывается лишь в той точке, куда шагнул. В этом смысле будущее существование человека (а значит, и его прошлое) предопределено — и всем предыдущим маршрутом, и внешними причинами, послужившими основой конкретного выбора в текущий миг. А совокупность причин этих в свою очередь зависит от мириадов и мириадов выборов, сделанных другими людьми. Выходит, что каждый одновременно и кузнец собственной судьбы, и жертва обстоятельств. Диалектика, братцы: выбирай, но в заданных извне пределах…

А что делать нам, следователям? Ведь для того чтобы точно ответить на вопрос: виновен человек или нет, нужно как бы отыграть назад все «шаги» подозреваемого. Отыскать множество выборов других людей, от которых зависел каждый этот шаг. Оценить, найти причины, проникнуть в помыслы. Пределы эти самые определить…

В этом смысле работа наша мало чем отличается от неблагодарной стези пророка…

Прошло два дня. Александр Борисович, философствуя подобным образом в редкие минуты отдыха, по-прежнему вместе с соратниками пытался отыскать тех самых людей, действия и обстоятельства, которые в свое время привели к преступлению тренера Баркова. И тут сам тренер, измученный пребыванием за решеткой, попросился на допрос к следователю.

Встреча состоялась в одном из кабинетов следственного корпуса СИЗО № 1.

Барков признался в содеянном преступлении.

— Знаете, я всегда считал, что основное отличие аристократии от быдла — способность индивидуально, независимо от мнения и поведения окружающих следовать некоему правилу. Убеждения, принципы, кодекс, честь, в конце концов… Закон плох, но это закон, типа… «Чернь» же всегда подвержена инстинкту толпы. Даже если папа с мамой учили: это — хорошо, это — плохо. Раб по натуре всегда найдет оправдание совершенной гадости. И почти всегда это будет примитивнейшее: а зачем делать так, как должно, когда все, а на самом-то деле не все, поступают иначе…

— Я не совсем понял… — Турецкий уже больше часа выслушивал откровения разговорившегося Баркова. — Себя самого вы-то как позиционируете?

— Знаете, поначалу я как раз казался себе аристократом по духу. Правило у меня было простое: все для детей. Я ведь искренне хотел просто чуть-чуть помочь сыну. И никому не хотел зла. Знаете, я ведь даже гордился тем, что делал все возможное, чтобы детям было лучше. Да, собственно, и злом свои поступки не считал. Просто думал: пусть быдло придерживается смешных неправильных правил. А я умный. Мне все средства казались допустимыми. Это теперь я понимаю, что оказался просто дерьмом.

Так что себя я позиционирую как дерьмо. В проруби. Болтаюсь между…

— То есть все-таки не раб?

— Не знаю. Может, и раб. В аристократы вот точно не гожусь, как выяснилось. Для этого, наверное, нужны поколения предков, которые не гнули спину, отвечали за сказанное слово, чувствовали личное родство с этим миром… А мне в этой жизни уже много лет каждый поступок дается с боем. Так и хочется спрятаться за спину чью-нибудь широкую. Так и тянет поторговаться: я, мол, готов то-то и то-то, но при этом вы… А ведь это тоже признак быдлячести, увы.

Но и в стаде ходить невыносимо уже… К тому же и пастухи у стада, как правило, соответствующие… Грайнер мной будет командовать! Тьфу!

Следователь и подследственный на минуту умолкли, задумавшись, каждый о своем…

Барков рассказал все как на духу. И сказать, что его повествование удивило Турецкого, — это не сказать ничего.

Да, тренер несколько раз в своей жизни действительно подсыпал снотворное средство соперникам своих детей по корту. Цель была примитивнейшая — ослабить соперника, с тем чтобы дать возможность молодым Барковым выигрывать свои матчи, набирать рейтинговые очки.

Но в случае с трагическим матчем Артур Асафьев — Николай Барков произошла совсем другая история…

Последнее время все чаще и чаще Андрей Барков встречал в Теннисном центре одного симпатичного молодого человека лет двадцати пяти. Этот молодой человек на первый взгляд был теннисным болельщиком, как бы даже больше поклонником Артура Асафьева, а вовсе не Николая Баркова. Иногда он, правда, приходил на тренировки в Центр. Внимательно наблюдал за действиями Николая на корте. И потихоньку проникался симпатией и к нему.

Познакомились они с тренером за обедом в ресторане при Теннисном центре. Незнакомец назвался Павлом Иванихиным, сказал, что он — страстный поклонник этой игры. Очень хотел бы, чтобы на теннисном турнире серии «Мастере» в Москве выиграл Николай Барков.

Постепенно этот Павел Иванихин вошел в доверие к тренеру Баркову. Стал оказывать ему небольшие услуги. Потом стал оказывать услуги и значительнее. Так, Николай очень хотел купить по горячему случаю отличный экземпляр модной в России марки автомобиля «БМВ». Прав у юного теннисиста еще не было, но через год, когда он получит корочки, такого замечательного случая могло и не представиться. Кроме того, как обычно и бывает при оказиях, на покупку не хватало средств. И Павел как бы взаймы дал сыну недостающую сумму денег.

Иванихин объяснял, что он из очень богатой семьи крупного бизнесмена, да и сам уже зарабатывает деньги в своем собственном бизнесе. Барков верил Павлу на слово: по одежде, поведению и всем манерам этот молодой человек действительно был похож на отпрыска русского олигарха. А то, что фамилию эту не треплет желтая пресса, говорило как раз в пользу версии Павла. Олигарх, похоже, был настоящим и в объективы телекамер не лез.

В конце концов тренер Барков и фанат тенниса Павел, несмотря на разницу в возрасте, стали друзьями, которых водой не разлить.

Однажды в доверительной беседе друг Павел признался другу Андрею Макаровичу, что экс-чемпион Артур Асафьев увел у него любимую девушку, которую он, Паша, любил со школьной скамьи. Он учился на несколько классов старше своей девушки. И хотя школьники давно выросли, он до сих пор любит ее и носит в себе желание во что бы то ни стало отомстить обидчику за поруганную любовь! Тому, кто поможет ему осуществить мечту, он никаких денег не пожалеет…

Павел очень хотел бы, чтобы его соперник потерпел фиаско прямо на глазах своей молодой жены. Одним словом, нужно, чтобы Артур во что бы то ни стало потерпел поражение в матче с Николаем Барковым.

После долгих раздумий тренер Барков решил помочь обиженному другу. Ему пришла мысль сделать то, что он уже не раз проделывал в отношении юных теннисистов. Тем более что волею судьбы его сын оказался в третьем круге московского турнира соперником обидчика этого Павла.

Поскольку гениальный план мести пришел в голову Баркову, за свою идею, суть которой он объяснил другу, тренер попросил Павла простить долг за машину, а за исполнение плана дать ему в долг еще одну сумму в размере десяти тысяч долларов.

Павел легко согласился на условия Баркова.

Правда, тренер несколько преувеличивал свои возможности. «Олимпийский» — это не корты Теннисного центра. Возможности подсыпать снотворное в питье спортсмену могло и не представиться. Но Барков во время матча упорно терся у кортов. И был вознагражден случаем. Или судьбой?

А Павел… А что Павел? Он был на матче. Видел, как Барков подавал Асафьеву усыпляющую воду. И дальнейшее видел. После завершения игры дождался Баркова и передал ему обещанную сумму. После этого Барков до сегодняшнего дня его больше не видел…

Глава 9 СОУЧАСТНИКИ

В начале восьмидесятых поездка от Москвы до Байкала продолжалась почти неделю. Привыкшие жить на колесах, пассажиры уже не обращали внимания на болтанку, регулярно выбегали на станциях за пивом и отсыпались на пять лет вперед. Но у любой дороги есть конец. Прохладным утром, освежающим после бессонной ночи на границе, поезд обогнул высокий голый склон, на котором многометровыми буквами из белого кирпича были выложено загадочное заклинание МАХН МАНДТУГАЙ! — и стал виден город, точнее, его новые районы, живописно разбросанные по сопкам, в котловине между которыми, в долине Толы, и расположилась столица Монголии.

Еще минут пятнадцать зеленая «сороконожка» извивалась между белоснежными ажурными двенадцатиэтажками, целый микрорайон которых был подарен братскому народу генеральным секретарем. Потом с одной стороны от вагонов потянулась череда невысоких сереньких домишек, а с другой — бесконечный деревянный забор, над которым видны были только куполообразные верхушки юрт. Наконец состав заскрипел тормозами напротив огромного «сталинского» вокзала, напоминающего станции крупных городов Сибири.

Засуетились, забегали опытные пассажиры, выволакивая на перрон огромные баулы, в которых среди банок с вареньями и огурцами, заготовленными на зиму, скрывались от таможни и пачки фиолетовых купюр с портретом вождя, и водочка, и сигареты, не унюханные свирепыми псами на границе.

Получившие первое назначение лейтенанты со своими чемоданчиками кучковались у выхода из вагона, не зная, в какую сторону двигаться дальше. От дальнего угла вокзала к ним тотчас направился молодцеватый майор с детским румянцем на щеках и голубыми глазами, покрытыми сетью красных прожилок, выдающих явное нарушение спортивного режима.

— Милюков, — подойдя, представился он и облизнул пересохшие губы. — Там, на площади за вокзалом, военный кунг. Найдете сами. Грузитесь, герои, а я сейчас…

И, не обращая больше на прибывших никакого внимания, удалился по направлению к вокзальному буфету в надежде приобрести, несмотря на раннее время, бутылочку жидкого «анальгина».

Военный городок помещался на широкой террасе одного из опоясывающих столицу холмов за дощатым забором чуть выше человеческого роста, выкрашенным в грязно-коричневый цвет и с колючей проволокой поверху. На каменистой, сдирающей кожу — едва коснись ее ладонями — земле были выстроены пять двухэтажных блочно-щитовых (именуемых «блочно-щелевыми») бараков. Отчего-то эти хлипкие конструкции гордо именовались домами, да не простыми домами, а «домами офицерского состава», или сокращенно «досами», и, следовательно, именно в них надлежало проживать тем счастливцам, которых оставят в Улан-Баторе, а не зашлют в глубь пустыни.

Далее, если по извилистой асфальтовой дорожке подняться над уровнем моря метров на десять повыше, можно было, минуя лазарет и офицерскую столовую, выйти к трем одноэтажным строениям из мягкого камня — сердцу части — штабу, узлу связи и оперативному отделу. За ними — две такие же одноэтажные казармы. В стороне и еще выше располагался отдел радиоперехвата — металлический ангар в виде половины врытой в землю бочки. А ниже всех построек раскинулось антенное поле, где спокойно можно было разместить два десятка футбольных.

…Неделю спустя в штабе части абсолютно седой, худой и очкастый полковник, державшийся так прямо, словно вместо позвоночника у него был прут арматуры, закончил читать список должностей, на которые он назначил вновь прибывших, и осведомился:

— Всем ясно?

Ясно было всем, кроме компьютерщиков.

— Вопрос разрешите? — подал голос лейтенант Афанасьев. — То есть система «Сторож» ожидается не ранее чем через год? Зачем же государство пять лет на меня деньги тратило? Чтобы я тут занимался тем, чего не умел никогда?

— Ты коммунист? — встрял замполит Тимошкин. — Партия сказала, что ты нужен здесь…

Полковник Кириленко движением ладони осадил заместителя.

— Что вы предлагаете?

— Предлагаю отправить меня в нормальную часть, где вычислительная техника уже развернута, — заявил Вадим.

Командир на слова «нормальная часть» поморщился и снова, словно неразумному ребенку, попытался объяснить:

— Я и так назначил всех вас, программистов, в отдел к Милюкову. Просто там пока в наличии только старенький «Мир», с которым вполне справляются два человека. И поэтому вы годик подежурите на командном пункте оперативного отдела. В обстановку, так сказать, вникнете, начнете разбираться в военных вопросах. А придет «Сторож» — займетесь делом, которому вас учили…

Афанасьев, помолчав пару секунд, угрюмо заметил:

— Все равно я подам рапорт.

— Я удовлетворю вашу просьбу, — жестко подвел итог Кириленко. — Кто еще думает так же?

Больше так никто не думал…

Поданный Афанасьевым рапорт выполняющий свое обещание Кириленко подписал и отправил по команде. Но бумага с просьбой о переводе автоматизатора на оснащенный компьютерами объект вскоре вернулась с резолюцией «отказать». Вадим выпросил у военного юриста кипу журналов и парочку потрепанных фолиантов и принялся усиленно изучать соответствующее законодательство. Выяснилось, что из армии просто так не уйдешь. Но «не просто так» попробовать было можно.

В первый же отпуск он договорился со старым знакомым отца, что тот возьмет его на работу к себе в милицию вне зависимости от характеристик в личном деле. И приступил к выполнению хитроумного плана. В Монголии он стал появляться на службе через два дня на третий, несмотря на вопли и угрозы отцов-командиров. Формально к уголовной ответственности он привлечен быть не мог, а на дисциплинарные взыскания внимания ни малейшего не обращал. Набрав полный букет замечаний и выговоров, «исправляться» тем не менее не желал. И командир части, терпение которого иссякло, подал прошение на увольнение строптивого лейтенанта.

Дело было шумным — в часть приезжала московская комиссия, «Красная звезда» опубликовала обличающую статью на целую полосу, Вадима едва не поперли из комсомола, из армии «выгнали с позором» — за дискредитацию высокого звания советского офицера, лишив всех льгот, о чем Афанасьев печалился не слишком, поскольку ни бесплатным проездом в городском транспорте, ни санаторно-курортным лечением толком попользоваться ему так и не удалось. А существенных привилегий выслужить попросту не успел.

В Москве знакомый устроил его по специальности — инженером ЭВМ в недавно созданный отдел автоматизации МУРа. Толковый специалист нравился начальству. А на запятнанное личное дело милицейские чины смотрели сквозь пальцы. Поскольку, во-первых, прекрасно знали, что здоровому человеку «закосить» от армейской службы можно только таким способом, а во-вторых, между силовыми ведомствами постоянно шла подковерная борьба и «перетащить» кадры в свою систему было где-то даже небольшой победой.

Но Афанасьев, вынужденный жизненными обстоятельствами познакомиться с юриспруденцией, вдруг увлекся этим крючкотворством. Работать в прокуратуру его никто, разумеется, не приглашал. Оставался сыск. И, заочно закончив юрфак университета, он попросился в оперативники. Просьбу его милицейское начальство удовлетворило. И даже «вернуло» ему офицерское звание лейтенанта. Сверстники его к тому времени уже донашивали капитанские погоны…

— Махн мандтугай! — выругался отставной майор, нечаянно плеснув горячим кофе на палец.

— Давно хочу спросить, дядь Вадим, что это значит?

Павел Шаров, свежеиспеченный кандидат технических наук, выпускник аспирантуры кафедры термодинамики и тепловых двигателей университета имени Губкина, автор десятка печатных работ, посвященных диагностике оборудования компрессорных станций, был достойным продолжателем славных семейных традиций.

— А я знаю, Паш? — улыбнулся Вадим Иванович Афанасьев, давний друг семьи Шаровых. — Это у меня вместо тривиального русского мата в ходу. А наделе это лозунг монгольский. Что-то вроде нашего «Слава КПСС!».

Двое мужчин удобно расположились в креслах кабинета старинной квартиры на Арбате. Вдоль стен тянулись высокие — под потолок — полки с книгами. На журнальном столике у стены тепло светился абажур лампы. Окно, за которым шумела столица, было задернуто шторами. Павел, отодвинув ноутбук, шумно отхлебнул из чашки. Здесь фактически ничего не изменилось с момента трагической гибели его отца. Те же книги, тот же массивный шкаф со старой пишущей машинкой наверху, та же страшная — с черепами — маска над дверью…

Афанасьев перехватил взгляд собеседника.

— Да. Это я Васе, отцу твоему, подарил. Одна из немногих вещиц, которые я привез из той удивительной страны…

В первой половине XVII века сын Тушету-хана Ундур-гэгэн, глава ламаистской церкви и государства, основал в урочище Ширээтцагаан-нуур обитель, состоявшую из временных сооружений, окруженных завесами из желтых полотнищ. Она так и называлась Шар бесийн хот (Желтый полотняный город). Лет шестьдесят кочевой монастырь многократно менял свое местонахождение, но в 1779 году расположился оседло на северном берегу Толы, недалеко от впадения в нее речки Сельбы, в долине, окруженной горами со всех четырех сторон. Говорят, что именно здесь находился дворец легендарного кереитского правителя Ван-хана. Через эту долину проходил и чайный путь из Китая в Россию, и дороги, связывавшие восточные и западные районы Монголии.

Молодые автоматизаторы стояли на огромной центральной площади бывшего Святого куреня. Так к концу девятнадцатого столетия стал именоваться монастырь, а точнее, совокупность нескольких монастырей, окруженных кольцом двадцати восьми дамских общин-аймаков. Только монахов-лам жило тогда в курене более тринадцати тысяч — это при всем населении вымирающей от голода и сифилиса Монголии, не насчитывающем и девяноста тысяч.

Нынче от бывшего семидесятихрамового центра Урги оставались лишь свидетельства Пржевальского да фрагмент общего вида города начала XX века работы Джугдера. Но и то, что предстало взорам новоявленных жителей монгольской столицы, впечатляло.

— Так, парни, — обратился к экскурсантам Саша Дубинин, один из счастливцев, которые работали на «Мире». — Уж если фотографироваться, то здесь. Внутри монастыря все равно аппарат работать не станет.

— Это еще почему? — возмутился обладатель последнего слова в отечественном фотоаппаратостроении — новенького «Зенита-Е» — Вадим Афанасьев.

— Про-о-осто не станет, и все-о-о, — замогильным голосом протянул Саня. — Проверено.

Афанасьев недоверчиво пожал плечами, решив непременно на деле опровергнуть всяческую отсталую мистику. Но сняться снаружи всех храмовых и дворцовых сооружений тоже стоило. И Вадим принялся интенсивно щелкать «Зенитом», снимая приятелей и захватывая в объектив то резные триумфальные ворота с шатровой крышей типа китайских пагод, то главные ворота Зеленого дворца с изображением богов или великих батыров.

Сфотографировались и у деревянного, оформленного резными капителями портика грандиозного храма Мэгджид Джанрайсэг. Над нижним двухэтажным кирпичным сооружением были надстроены два деревянных этажа с шатровой кровлей, образуя огромное единое пространство, где когда-то во всю высоту стоял медно-позолоченный колосс Авалокитешвара. Само здание стоит на холме, что еще более возвышает его над низкорослой монгольской столицей. И даже окраска храма — нижняя часть белая, а устремленный в небо шатер темно-коричневого цвета— способствовала иллюзии, делая храм выше, чем он был на самом деле.

Вошли в монастырь Гандан. И тут Вадим убедился в правильности Саниного предостережения. Статую Дзонхавы неподалеку от входа сфотографировать еще удалось, но сколько ни жал потом лейтенант на кнопочку, открывающую затвор, ни единого щелчка не последовало до самого выхода за ворота.

Пришлось достопримечательностями любоваться просто так, открыв рот. И без всякой надежды на документальные свидетельства. Жаль. Тем более вскоре лейтенант навсегда покинул эту далекую страну…

Вадим Иванович улыбнулся, вспомнив себя молодым. Моложе, чем Пашка сейчас. Эх, где мои семнадцать лет?.. Как он был тогда самоуверен и наивен! Разве думал он, разглядывая экзотические монгольские храмы, что так непросто сложится его дальнейшая жизнь?..

Проработав после успешного окончания юрфака пять лет опером, Афанасьев, снискавший славу принципиального и неподкупного мента, был в очередной раз отмечен начальством. Ему было предложено перейти в Управление собственной безопасности, и он, подумав, согласился. Ну такой уж он был правильный и принципиальный, что казалось ему важным заботиться о том, чтобы в правоохранительных органах работали честные люди.

Обычно ведь предполагается, что работают в УСБ лица не только профессионально подготовленные, но и отвечающие высоким нравственным принципам, для которых служение закону — главная задача. Однако действительность оказывается далекой от подобных предположений, и поэтому созданные государством органы контроля за преступностью сами требуют контроля. Ибо преступник, наделенный знаниями закона, в том числе уголовного, обладающий властными полномочиями и имеющий в силу этого возможности применения различных средств принуждения к рядовым гражданам, опасен вдвойне.

Афанасьев искренне считал, что подобных преступников в органах быть не должно.

Так он и попал в отдел к подполковнику Соколовскому.

Но оказалось, что не слишком надолго.

Поскольку в очередной раз имел неосторожность проявить свою честность и принципиальность…

Вообще говоря, в стране нашей в то время стали происходить удивительные, небывалые события.

Могущественная держава трещала по всем швам.

В марте девяносто первого года на Красной площади движение «Демократическая Россия» организовало мощную демонстрацию. В столицу вошли войска, и демонстрация проходила на фоне автоматчиков в касках и бронежилетах. Это была первая неразрешенная демонстрация демороссов. Она стала своеобразной репетицией событий последующих.

В апреле на площади перед Домом правительства состоялся десятитысячный митинг. Его участники скандировали: «Да здравствует независимая Грузия!» За этим последовали волнения в Литве и Азербайджане.

В июне на президентских выборах победил Борис Ельцин.

В августе на улицах Москвы появились танки. Вся страна в ожидании замерла. На броню поднялся президент. Он читал обращение руководства России к гражданам. Спустя еще три дня Ельцин подписал указ о приостановлении деятельности компартии на территории России. Еще через день обязанности генсека сложил с себя Горбачев…

…На душе от всего этого было и радостно, и страшновато. И хотелось жить. И не просто жить, а делать что-то полезное для людей.

Освоившись на новом месте, капитан стал проявлять повышенную служебную активность. С его помощью было раскрыто несколько группировок в московской милиции, которые специализировались на вымогательстве взяток с клиентов. Одни сотрудники такой группировки вымогали взятку и рекомендовали передать ее определенному лицу, которое ее и получало, другие члены «банды» фальсифицировали материалы проверки по заявлению о преступлении и выносили постановление об отказе в возбуждении уголовного дела или о его прекращении. Подобные группы сотрудников-взяточников представляли явно повышенную общественную опасность в связи с тем, что у них были возможности совершать такие действия, которые никто из них не мог бы совершить в одиночку.

Соколовский, получивший к тому времени уже третью большую звездочку на погоны, поначалу был доволен подчиненным и всячески поддерживал его рвение. И в качестве поощрения Афанасьеву, когда подошел срок, было даже присвоено очередное звание — майор, — на ступень выше занимаемой должности. Поскольку любое успешное разоблачение группы нечистоплотных сотрудников в рядах милиции, что само по себе является фактом прискорбным, для собственной безопасности считалось большим успехом. Ну а обо всех успехах отдела наверх докладывал, разумеется, его начальник Соколовский. За что всегда и бывал обласкан начальством еще большим.

Неприятности у Афанасьева начались с очередного разоблачения.

Перебравшийся в Москву казанский предприниматель Марат знал, как в коммерции можно хорошо заработать. Поэтому и рискнул ехать завоевывать столицу. А директором своего общества с ограниченной ответственностью назначил не менее достойную и грамотную в денежных делах Ирину.

В мае 1992 года их бизнес пошел в гору, и компаньоны начали строительство нового мини-маркета около одного из городских рынков. Однако через год карьера удачливого бизнесмена закончилась — его арестовали и отправили за колючую проволоку. На это время бразды правления магазином взяла на себя его сожительница Ролина: достроенную торговую точку она сдала в аренду, при этом никаких официальных документов не подписывала. В регистрационной палате мини-маркет не числился, возможно потому, что его хозяин не успел до тюрьмы оформить все бумаги.

Марат вышел на свободу в мае 1994 года, однако не прошло и двух месяцев, как его убили. С момента ареста Марата его законная жена в мини-маркете не появлялась и не имела имущественных претензий. Торговая точка, оцененная в сто миллионов тогдашних рублей, осталась фактически без владельца. Директора Карину несколько раз вызывали в прокуратуру, где формально допрашивали о ее погибшем боссе, на этом для нее все, казалось бы, и закончилось. Шефа кто-то застрелил, она директорствует, магазин успешно работает.

Однако в сентябре того же года Карину впервые пригласил к себе в кабинет сотрудник районного ОБХСС, или, как его теперь по-новому именовали, ОБЭП, некий Михаил. Он сообщил директору, что занимается проверкой финансово-экономических дел Марата. Как бы между прочим Михаил дал понять, что знает об отсутствии регистрации мини-маркета. Женщина с перепугу отдала ему все документы на торговую точку и печать ООО.

Когда в декабре нужно было подготовить для банка финансовые документы и сдать балансовый отчет, милиционер нехотя вернул печать фирмы. Тут же около офиса организации стала крутиться бывшая сожительница погибшего бизнесмена Ролина, которая настойчиво предлагала директору оформить магазин на себя.

— Кто ты такая для Маратика? — убеждала Карину гостья. — А я с ним жила и вела бизнес до самой его смерти. В долгу ведь не останусь.

Карина согласилась. Папку с документами о регистрации, подписанными задним числом, передали доверенной знакомой Родиной.

А в конце января следующего года сотрудник ОБЭП Михаил снова попросил к себе на ковер директора общества с ограниченной ответственностью.

— Я тебе печать фирмы вернул? Вернул, — с порога начал великий комбинатор в погонах, который сразу же после смерти бизнесмена понял очевидное: сто миллионов «деревянных», материализовавшихся в форме мини-маркета, остались без хозяина. Эти тридцать тысяч «зеленых» по тогдашнему курсу при умном подходе можно забрать, как конфетку у младенца. Кто помешает ему, борцу с экономическими преступлениями?

Михаил невозмутимо достал папку с бумагами о регистрации магазина на имя сожительницы покойного Марата Родиной.

— Здесь ноябрем прошлого года все документики датированы и печать твоя стоит, — убил Карину своей информированностью милиционер. — Только вот незадача, печать эта в ноябре в моем сейфе лежала. Как тогда она на эту бумажку попала? Пахнет мошенничеством, милая…

Карина растерялась. Михаил успокоил: все можно забыть, уголовного дела по факту мошенничества не возбуждать, если, конечно, Карина окажет ему небольшую услугу.

— Я, видишь ли, честный человек, — заявил сотрудник ОБЭП, — и хотел бы вернуть этот магазин его законным наследникам, а не какой-то там сожительнице, на которую ты по глупости все оформила.

Порыв милиционера Карина, будучи под угрозой статьи за мошенничество, восприняла с воодушевлением и в течение месяца давала обэповцу все необходимые комментарии и советы для реализации «честного» плана. И в один из субботних февральских вечеров Михаил пришел к ней с двумя какими-то парнями и сказал, что срочно нужно ехать к нотариусу делать доверенность…

Карина рассказывала потом Афанасьеву, что в юридической конторе ей представили молодого человека, на чье имя она должна была оформить доверенность. Сказали, что это сотрудник ГАИ. Она пыталась возразить, говорила, что не имеет права таким образом распоряжаться мини-маркетом, ведь она всего лишь директор, а не владелец.

Михаил, улыбаясь, отвечал ей, что все схвачено.

Доверенность оформили. В конце апреля сотрудник ОБЭП снова пришел к ней. Принес тысячу долларов и сказал, что все улажено и никакого уголовного дела больше на ней не висит. К этому времени Карина наконец догадалась, что ни о каких законных наследниках погибшего бизнесмена с самого начала не было и речи. Просто предприимчивый милиционер через своего знакомого завладел магазином стоимостью в сто миллионов рублей. А теперь, принеся ее «долю», пытается повязать соучастием. Денег Карина не приняла, сославшись на то, что объявились истинные наследники злополучного магазина. Удивленный отказом обэповец только уточнил с лихорадочной улыбкой: «Действительно наследники или люди в погонах?»

Не дождавшись ответа, он ушел, хлопнув дверью. Наверное, тогда понял, что чего-то недоработал в своей гениальной стратегии.

А Карина обратилась в Управление собственной безопасности МВД и написала заявление о мошенничестве…

Дело было прозрачным насквозь. Собрав соответствующие документы, Афанасьев доложил о мошенничестве сотрудника ОБЭП непосредственному начальнику — Соколовскому. Тот в очередной раз похвалил майора, но отчего-то не позволил довести законченное дело до задержания подозреваемого и предъявления обвинения. Просто приказал передать дело другому сотруднику, а Афанасьева нагрузил очередным…

И лишь спустя некоторое время Вадим Иванович случайно узнал, что «борец с экономическими преступлениями» Михаил, вместо того чтобы, как и положено вору, сидеть в тюрьме, прекрасно заправляет присвоенным магазинчиком. Подозревая неладное, Афанасьев предпринял негласную попытку выяснить правду.

Правда была некрасивой. С какой стороны ни погляди, очень походило на то, что его начальник, доблестный защитник чистоты милицейских рядов, вымогал у сотрудника ОБЭП и владельца доходного бизнеса весьма и весьма крупную сумму денег.

При этом майор, никак не предполагавший подобного поворота дела, допустил неосторожность, и начальству стало известно о его явно излишнем интересе.

Не дожидаясь, пока Афанасьев докопается до сути наверняка, Соколовский нанес упреждающий удар. Это было не слишком сложно. Поскольку, расставшись с невестой во время своего «ухода» из армии (она сама его бросила, когда поняла, что он манкирует обязанностями, демонстративно пьет и генералом уже точно не станет), Вадим Иванович долгое время сторонился женщин. Женился поздно на женщине простой, которая и любила его по-русски: «жалела» и все прощала. Лишь бы он возвращался домой, хвалил ее незамысловатую стряпню, а насытившись, обнимал крепкой рукой за обширный круп… Время от времени Вадим Иванович от этой размеренной счастливой жизни уставал и находил краткосрочное «приключение». Скоротечный бурный роман на стороне разгонял холодеющую кровь, и Афанасьев с удовольствием возвращался к непритязательной семейной жизни без чрезмерных требований. Жена догадывалась о периодических похождениях супруга, но мудро не поднимала шума, зная, что после «разрядки» мужик ее с большей страстью ласкать будет. На работе о том, что Вадим до юбок падок, были осведомлены, а подцепить «казанову» на делах любовных для профессионала гроша ломаного не стоит.

Тем более что его привычка забегать пару раз в неделю после работы в подвальчик «Кварели» и брать менгрельский хачапури с бокалом домашней «Изабеллы» тоже не была секретом.

Маленькое семейное кафе — всего на шесть столиков — редко пустовало. Радушная хозяйка, которую все завсегдатаи считали доброй знакомой, привычно чмокнула Афанасьева в щеку, расплывшись в радушной улыбке.

— Прахади, дарагой! — Акцент в ее речи был куда менее заметен, чем у торгашей на рынках столицы, но чрезмерно выпяченное «а» резало даже привычный «масковский» слух.

— Как всегда, Софико, да?

— Харашо. Можэт, хинкали вазьмешь? Сэгодна бааажественные хинкали!

— Нет, спасибо, ты же знаешь…

— Знаю, дарагой: тэбя дома кармить будут. А можэт?..

— Нет, Софико. Твоим хачапури трое объесться могут. Куда же еще?

Хозяйка довольно усмехнулась:

— Как знаиш. Но ты извыни, дарагой, сэгодна у мэна мэст нэт. Одно. Для тэбя. Углавой столик на дваих. Там дама. Не вазражаиш?

Афанасьев не возражал.

— Здравствуйте. Простите, если помешал. Но больше свободных мест нет.

— Садитесь, пожалуйста, — улыбнулась миниатюрная женщина лет двадцати пяти. — Я никого не жду. Так что не помешаете.

Афанасьев подсел к столику, который был настолько невелик, что Вадим Иванович случайно коленями соприкоснулся с коленями соседки. Она, отодвинув ноги, вскинула глаза, но ничего не сказала.

— Простите, бога ради, — смутился милиционер. И, чтобы сгладить неловкость, решил отвлечь женщину разговором. — Вы здесь впервые?

— Да. Я совсем недавно переехала в этот район. Вот осматриваюсь, привыкаю.

— Вы ничуть не пожалеете! Но вы ведь не знакомы и с местной кухней? Раз уж мы сидим рядом, позвольте угостить вас ужином?

— Извините, но я в состоянии заплатить сама. А рекомендации ваши выслушаю с благодарностью.

Афанасьев оценивающе глядел на женщину. Гордая. Хотя, по гардеробу судя, богачкой не назовешь. Скромное платье сидит тем не менее безукоризненно, подчеркивая торчащие плотные груди, слегка даже великоватые для худенького тельца. Браслет на простеньких часах золотой, однако относительно недорогой. В небольших ушках крохотные камушки. Не исключено, что бриллианты. Недавно переехала. Но в центре Москвы квартиры не дают. Их здесь приходится покупать…

Соседка этот пристальный взгляд расшифровала.

— Я действительно могу заплатить. Не переживайте. Мне бывший муж помогает. Пусть не шиковать, но жить достойно. Квартиру вот в мансарде реставрированного дома выкупил для меня. В квартале отсюда.

— Давно расстались?

— С полгода уже. Цивилизованно разошлись. Он обещал мне жилье и сделал.

— Неужели за полгода вы сюда ни разу не заглянули?

— Да я тут неделю всего, — улыбнулась незнакомка. — Пока ремонт шел, по подружкам перебивалась.

Улыбка ей шла. И Афанасьев почувствовал, что его тянет к этой куколке, истосковавшейся наверняка по мужским ласкам. Но форсировать события не решился.

— Ну что? Доверяете мне?

Она кивнула. Вадим Иванович едва взглянул в сторону барной стойки, как Софико, внимательно наблюдавшая за всеми посетителями, возникла рядом.

— Выбрали?

— Ты что-то говорила про хинкали. Сколько штук в порции?

— Пять, дарагой. Ты жэ знаиш: у мэна малэньких порций нэ бываит.

— Тогда так. Хачапури не маленький, а средний. На двоих. Сациви с баклажанами. Одну порцию хинкали — пополам разложи: мне три, даме — два. Кувшин вина домашнего.

— Соус?

— Ткемали.

— Харашо! — И Софико испарилась, тая улыбку под крючковатым носом.

Под сытную острую закуску, от которой горело во рту, кувшина вина оказалось мало. Сотрапезники познакомились и болтали как старые приятели, рассказывая забавные случаи из жизни и жалуясь на непонимание в семьях. Теперь их колени касались друг друга не случайно. В итоге случилось то, к чему дело и шло. После ужина Афанасьев принял приглашение новой знакомой Ольги взглянуть на ее скромную «холостяцкую берлогу».

Очнулся утром в сквере, что у Пречистенской набережной. Весь в траве и листьях, без денег и документов. Голову крутило так, что несколько раз упал, пока выбрался к Всехсвятскому переулку. А там его — тепленького — и подобрал милицейский патруль. Отвезли в вытрезвитель…

Когда майор пришел к начальству оправдываться, Соколовский выложил на стол пакет, который якобы пришел в его адрес анонимно. Два десятка фотографий. Во всех позах, что называется…

В общем, из органов его выперли пинком под зад. С треском. Обвинив в пьянстве и моральном разложении. Припомнили и его армейское личное дело. Подвели, так сказать, доказательную базу. Вадим Афанасьев оказался на улице с «волчьим билетом».

Поначалу он даже не осознал, что произошло. И даже попытался разыскать Ольгу. Он не был на нее в обиде, скорее восхищался ею. Работу она сделала — комар носа не подточит. Такую бы да ему в агенты!..

Но там, на Ленивке, всего-то четыре дома, а он так и не смог отыскать ту отремонтированную квартиру, куда его приводила случайная знакомая. Обратился к друзьям, попросил выяснить, по картотеке пробить, в архивах порыться. Но половина приятелей после изгнания Вадима от него отвернулась. Остальные просто не знали…

Промыкавшись два месяца без дела, Афанасьев наконец сообразил, что этому периоду жизни настал конец и надо снова как-то устраиваться.

Жена Вадима Афанасьева работала комендантом института, который возглавлял тогда академик Шаров-младший. Его отец к тому времени отошел от активной педагогической деятельности, решил заняться исключительно научными изысканиями и возглавил когда-то им же созданный Центр, занимающийся сейсмологией, в котором также хранились сведения обо всех обнаруженных перспективных месторождениях полезных ископаемых на территории страны. Василий Павлович фактически принял из рук своего отца бразды правления институтом.

Однажды академик, заглянув в кабинет неприметной, обычно всегда невозмутимой и ровной со всеми — будь ты уборщицей или президентом — комендантши, застал ее плачущей. Успокоив женщину, он вызвал Афанасьеву на доверительный разговор и узнал о ее семейных проблемах. Василий Павлович пожалел супругов и пристроил Вадима в постоянно действующую геологическую экспедицию, где тот стал получать большие по тем временам деньги…

Для Вадима Ивановича то было благодатное время. И хотя геология в целом, как и прочие отрасли народного хозяйства страны, находилась в загоне, у экспедиций Губкинского университета проблем с финансированием не было. Будучи мужиком ответственным, неглупым и обладая приличными организаторскими способностями, Афанасьев и на новом поприще сумел себя зарекомендовать. За несколько лет он значительно вырос, пройдя путь от простого рабочего до начальника геологической партии. Экстерном сдал экзамены по нынешней своей профильной специальности и получил таким образом свое третье высшее образование. Числился у руководства на хорошем счету. И свои командировки тоже очень любил. Ведь по сути он так и остался непоседой, тем же юным, жадным до впечатлений лейтенантом, бродившим некогда по улан-баторским монастырям…

В основном приходилось ездить по нефтегазовым вопросам. Но доводилось также заниматься минералами, водой, да мало ли чем? Геология — отрасль «широкого профиля». Ему, к примеру, довелось побывать на единственном в мире месторождении чароита. Это месторождение уникально. Оно находится на границе Читинской области, Бурятии и Якутии. Называется Сиреневый камень. Залежи чароита открывали здесь два раза: первый — в тридцатых годах, когда это в общем-то никому не было нужно, поделками никто не занимался. Второй раз, кажется, в середине восьмидесятых.

Людская молва сохранила такую историю. В Лондонском музее минералогии экскурсовод объявляет: «Музей города Лондона содержит самую полную коллекцию минералов нашей планеты». Тут русский геолог говорит: «Неправда ваша!» Лезет в карман и вытаскивает чароит: «Такого у вас нет!» Скандал, разборки в КГБ. Первую вазу из чароита продали на аукционе в Европе за 4,5 тысячи фунтов стерлингов. После этого наша промышленность спохватилась, и под Иркутском открыли завод по массовому производству ваз. Но эксклюзива не стало, и цена на изделия из чароита тут же упала. Русскому народу всегда была свойственна подобная «коммерческая» жилка. Чего уж тут?..

Несколько раз случались с Афанасьевым и опасные приключения. Геологическая партия бурила скважины на воду в районе Стеклянки. Второй буровой станок стоял в районе Новоодинска. Шофер «уазика», который по штату был положен Афанасьеву, в одной из поездок решил, что в Ангарск им заезжать нечего, что они и по тайге смогут до Новоодинска добраться. «Я же охотник, я выеду!» — заявил он, и они, едва отъехав от Стеклянки, отправились по «короткому» пути. Часа через полтора застряли на лесной дороге. Сели хорошо, машину не откопаешь. Унывать не стали — решили, что до Новоодинска дойдут пешком, оттуда вернутся с машиной да выдернут «уазик». Шли-шли… Начало смеркаться. С дороги отвороты то направо, то налево. Куда идти, неизвестно. Пробовали свернуть, вышли на просеку ЛЭП. Один тупик, второй…

Стало понятно, что ни к какому Новоодинску пешеходы не доберутся. Повернули к машине. Ночевать пришлось в кабине. Еды не было, накрапывал дождь. Едва рассвело, водитель пошел обратно в Стеклянку, Вадим Иванович остался с «уазиком». По большому счету, им еще ничего пришлось, а вот тем, кто ждал… Тем летом на трассе убили четырех водителей. Так что и семьи, и начальники уже не знали что и думать. В тот момент, когда водитель вернулся, решался вопрос о вызове вертолета. Все, конечно, закончилось благополучно, пришла машина, «уазик» выдернули. Когда домой вернулся, жена, наслышанная о происшествии, на шею кинулась…

Еще один, но уже скорее курьезный, случай был связан с поиском минералов, сопутствующих нефтеносным слоям. Позвонил знакомый начальник шахты в Краснокаменске: «Вадим Иванович, нашли занорыш,[11] тебе интересно будет, приезжай!» Афанасьев примчался, спустился в шахту, подвели его к самой трещине, посветил: есть! Лежит на самом дне, да красивый какой! Сунул руку, схватил. Давай тащить, а рука-то не вылазит — узко! Геолог и так и эдак, кругом острые иглы горного хрусталя. И бросить жалко, и вытащить не может. Кое-как, изрезав руку в кровь, вырвался-таки из лап хозяйки Медной горы…

Но все-таки Афанасьев был уже не мальчик и давно вырос из коротких штанишек. Помотавшись по стране из конца в конец пяток лет, начал уставать от постоянных разъездов и вечной бытовой неустроенности. И когда на кафедре теоретических основ поиска и разведки нефти и газа образовалась вакансия, согласился с предложением ректората перейти на преподавательскую работу.

С благодетелем своим — с академиком Шаровым — близких отношений Вадим Иванович не поддерживал. Относился к начальству с уважением и благодарностью, всегда помнил, чем обязан, но в друзья не набивался. Не в его это было правилах.

Шло время. В 1997 году сотрудники института узнали и о страшных событиях в Центре имени Вернадского, и о кошмарной, мучительной смерти Шарова-старшего. Пока Василий Павлович обивал пороги прокуратуры, бывший милицейский майор Афанасьев созвонился со своими давними друзьями и договорился встретиться и посидеть в кафе.

Двое бывших его сослуживцев пришли на свидание минута в минуту. Поначалу несколько скованными были, потом выпили за встречу, и неловкость пропала. Офицеры снова сидели плечом к плечу, как в старые добрые времена, и рассказывали друг другу о событиях, произошедших зато время, пока они не виделись.

— А ты, Вадим, в геологах прижился, гляжу, — добродушно шутил Андрей Калязин.

— Тепло, светло и мухи не кусают, — усмехнулся Афанасьев.

— А я в курсе ваших геологических дел, — улыбнулся в ответ Серега Мухин, пришедший в отдел лейтенантом, когда Афанасьев уже в капитанах ходил.

— Неужто кого из моих подчиненных повязал?

— Не-а. Не угадал. Книжку прочел. «Я работаю волшебником». Про клоуна.

— Чего-чего? — не понял Вадим Иванович. — А геология-то тут при чем?

— Так он геолог бывший. Пишет, что некто Афанасьев стал его «крестным отцом» на поприще престидижитации. Отправил учиться…

— А! — вспомнил бывший майор. — Точно! Был у меня один сотрудник, Володя, любил фокусы показывать. Так весь коллектив целыми днями и смотрел бы на эти фокусы, если бы я их по рабочим местам не разгонял. Один раз на ликвидации шахты необходимо было вытащить из шахты трубу. Трубу погрузили в бадью. По идее, нужно было сперва трубу поднять, а потом уж и Володе подниматься, но он ни в какую: «Пусть меня вместе с трубой поднимают!» Ладно, сел в бадью. Скорость у бадьи немаленькая — за минуту проходит около двухсот метров. Конечно, труба зацепилась за что-то, и ее смяло в гармошку. Как уцелел Володя, можно только догадываться. Вероятно, это был его лучший фокус. После этого случая я ему и сказал: «Езжай-ка ты лучше учиться, вдруг из тебя артист выйдет? А в шахту больше не лазь!»

— Точно. Именно этот случай и описан. — Муха заулыбался еще шире. — Ты теперь на всю страну прославлен.

— Толку мне от этого никакого, — отрезал Вадим. И перевел разговор в нужное русло. — Я ведь к вам за помощью, парни.

— Умеешь ты вляпаться, — съязвил подполковник Калязин.

— Не я, — отмахнулся Афанасьев. — У шефа моего беда. Отца у него убили. Академик Шаров. Слышали? Не могли бы прояснить, кто дело ведет, что слышно? Только вы, ребята, так, чтобы это мимо Соколовского, ладно? Не хочу я перед ним засвечиваться.

— Ты совсем ничего не знаешь? Ну ты одичал в своей таежной науке! Нет давно Соколовского, в коммерцию подался. В охранную контору. А еще злые языки судачат, что с блатными связался. Ну мыто, — Калязин кивком указал на Мухина, — особенно не лезем. Нет старого шефа, на его место двух новых посадят, известное дело. Только…

— Договаривай.

— Не знаю. Лучше тебе об этом у следаков уточнить. Кажется, дело поручено тем же ребятам, которые и убийство в Центре Вернадского ведут. Черешев от Ленинской прокуратуры и опер Матвей Подушкин. Ты, наверное, их не знаешь. Из молодых.

— Дела разве объединили?

— Нет, кажется. Я и не уверяю, что именно они же и ведут. Там и районы разные, хоть и соседские: Арбат и Хамовники. Но ведь рукой подать: академик пешком на работу ходил…

— Ладно, спасибо, разберусь. А неофициально что слышно?

— Все-таки хочешь неофициально? Гм. Ну так вот. Не исключено, что именно блатняки Соколовского и пошли на мокруху. Официально такой гипотезы и в помине нет. Никто достоверно ничего не знает и у авторитетов. Но мои ребятки, что среди шпаны трутся, принесли и такой слушок. Не исключено, мол. Я, впрочем, ничего не знаю. И не говорил тебе ничего.

Вадим Иванович присвистнул:

— Ого! Понял, спасибо. Сочтемся по возможности. А пока предлагаю тост за дружбу!..

Таким образом Афанасьев выяснил, что нападение на Центр имени Вернадского и на его директора, по некоторым недоказанным сведениям, осуществила группа уголовников под руководством афанасьевского же бывшего шефа — экс-полковника милиции Соколовского.

Об этом Вадим доверительно рассказал начальнику нынешнему — академику Шарову-младшему. Тот со всей серьезностью отнесся к важному сообщению своего «крестника».

— Знаете, Вадим Иванович, — сказал академик, — я отчего-то верю вам и версию вашу готов принять безоговорочно. Тем более других, как я понимаю, нет. Но я не очень представляю, как правоохранительные органы, простите уж, смогут узнать то, о чем не знает наверняка сама криминальная среда? Вы лично в своих коллег верите?

Бывший майор пожал плечами:

— Я бы гарантий дать не рискнул. На самом деле — можете не верить — специалисты у нас очень неплохие. Да и в прокуратуре вполне вменяемые. Профессионалы. По крайней мере, большинство из тех, с кем мне лично довелось работать. Но дело в том, что, когда на плечах висит десяток дел и за каждое спрашивают, волей-неволей пытаешься их сортировать, по полочкам раскладывать. Те, которые считаются перспективными в смысле раскрываемости, копаешь глубоко и рьяно — ведь успех гарантирован. А дела глухие поскорее стараешься «списать». Если уж и так надежд на раскрытие почти никаких. Кому «висяки» нужны? Нормальная человеческая психология. Это как скважины бурить: если чувствуешь, что нефть под ногами, — в радость, а если по всему видать, что без толку, — так ведь и работа тяжкая…

— Ага. Понимаю. Все мы люди, все человеки. А стали бы вы, скажем, бурить гранит, если бы верили сами в то, что под ним нефть? Или вам бы посулили миллион, скажем, долларов?

— Намекаете на личную заинтересованность?

— Намекаю. Думаю, может, к частным детективам обратиться?

— Можно, — помолчав секунду, согласился Афанасьев. — Только дорого. Да и смысл их использовать есть только на тех этапах, где они традиционно сильны: наблюдение, слежка. А доказывать преступление все равно должна будет прокуратура. Однако вы, помимо прочего, подвергнете людей опасности, если честно. Вряд ли Соколовский позволит следить за ним безнаказанно…

— А можно бестактный вопрос? Почему лично вы оказываете мне эти консультации?.. Вам ведь я денег не плачу.

— А я за спрос денег не беру, — улыбнулся Афанасьев. — Считайте это актом доброй воли. Хотя, если честно, это и есть та самая личная заинтересованность. Вы же в курсе моей истории. Ну что меня со службы поперли за грехи. Жена говорила, что грехи сочинили? Так вот, это правда. А на самом деле я уличил начальство во мздоимстве, а начальством моим и был как раз господин полковник Соколовский…

— М-м-м, — покивал Василий Павлович. — Понимаю: долг платежом красен?

— Немножко не тот случай, — не согласился Вадим Иванович. — Напраслины возводить не собираюсь. Но если бывший шеф виновен, буду рад, когда он получит по заслугам. Более того, не против, если доказательства его вины будут добыты с помощью вот этих рук.

Он плотоядно пошевелил пальцами, делая хватательные движения. Будто бы представлял, что в них извивается подлый полковник.

Шаров молча смотрел на шевелящиеся афанасьевские пальцы и удовлетворенно покачивал головой…

С этого времени оба, Василий Павлович Шаров и Вадим Иванович Афанасьев, бок о бок стали вести «частное» расследование двух криминальных событий: бандитского нападения на Центр имени Вернадского и убийства академика Павла Шарова.

«Нет, здесь их просто не достать, не выкурить, — размышлял Паша, неспешным шагом пробираясь через лес к автобусной остановке на шоссе. — Это не коттедж, а настоящее фортификационное сооружение. За бетонным забором в полтора человеческих роста видна только крыша трехэтажного особняка, крытая натуральной черепицей. По углам забора телекамеры — хорошо, что не пулеметные гнезда. Поверху забора наверняка натянута „колючка“. Во дворе глухо ворчат собаки. В общем, принцип „мой дом — моя крепость“, в самом прямом смысле этих слов, в действии».

В животе засосало, и «разведчик» вспомнил, что с раннего утра ничего не ел. До автобуса еще оставалось время, и мужчина сел на поваленное бревно, расстелил клеенку и разложил на ней нехитрый обед из рюкзачка: хлеб, луковицу, пару картофелин, яйцо, несколько кружков колбасы. Налив чай в крышечку термоса, он пошарил рукой в бауле и выудил на свет еще и пищу духовную — старинную книжицу. Вот, пожалуй, как их можно было бы…

«Газы, пущенные немцами 6 августа, имели темно-зеленую окраску — это был хлор с примесью брома. Газовая волна, имевшая при выпуске около 3 км по фронту, стала быстро распространяться в стороны и, пройдя 10 км, имела уже около 8 км ширины; высота газовой волны над плацдармом была около 10–15 м.

Все живое на открытом воздухе на плацдарме крепости было отравлено насмерть, большие потери несла во время стрельбы крепостная артиллерия; не участвующие в бою люди спаслись в казармах, убежищах, жилых домах, плотно заперев двери и окна, обильно обливая их водой.

В 12 км от места выпуска газа, в деревнях Овечки, Жодзи, Малая Крамковка, было тяжело отравлено 18 человек; известны случаи отравления животных — лошадей и коров. На станции Моньки, находящейся в 18 км от места выпуска газов, случаев отравления не наблюдалось…»

Коттедж Галаева, разумеется, не крепость Осовец. Отражение газового штурма 6 августа 1915 года, конечно, является блестящей страницей в истории русской армии, но охранники из ЧОП «Кондор», которых младший из Шаровых видел у ворот дачи, вряд ли додумаются поливать двери из чайника…

«Размечтался, — сам оборвал свои размышления Паша. — Можно хлором травануть, ага. Можно стратегический бомбардировщик с небольшим ядерным зарядом по „девять-один-один“ вызвать. Почему бы заодно уж и Бэтмену не позвонить? Все ведь это из одной серии. Лезут в голову идиотские мысли, а убийцы гуляют живы и здоровы. И не подберешься же к ним ни с какой стороны».

Он зло захлопнул старинный учебник, взглянул на часы, сделал последний глоток чая и быстро собрал рюкзак. Закинув поклажу за спину, сошел с едва заметной тропы и стал ломиться через кустарник, выбираясь на шоссе напрямки.

К остановке Павел Шаров и автобус подошли одновременно.

Он занял все сиденье, пристроившись с краю, с намерением предложить место какой-нибудь симпатичной девушке, чтобы нескучно было ехать. На следующей остановке в автобус вошли два мужика с огромными рюкзаками и поинтересовались, свободно ли. Но Паша заявил, что занято, поскольку увидел за их спинами миловидную молодую брюнетку. И заинтересованно оценил ее хорошо сложенную фигуру. Она взяла у водителя билет и окинула взглядом заполненный салон. Люди стояли в проходах. Павел махнул ей рукой. Она удивленно посмотрела в сторону молодого человека. Жестом он объяснил, что рядом с ним есть свободное место, и она, с трудом пробиваясь между плотно стоящими людьми, подошла к Шарову. Он встал, взял у нее довольно увесистую сумку и пропустил к окну. Девушка села и посмотрела на Павла с благодарностью:

— Спасибо.

Павел улыбнулся в ответ. Вблизи попутчица оказалась просто красавицей.

— Я специально для вас это место держал, — наклоняясь к ней, тихо произнес он.

Она взглянула на него, удивленно приподняв узенькую бровь.

— Мне интуиция подсказывала, что в автобус обязательно войдет красивая девушка. Как видите, я не ошибся.

Красивая девушка улыбнулась:

— За комплимент спасибо!

— Вы и без комплимента очаровательны.

На лице ее мелькнула улыбка. Достала из сумки книгу, стала читать. Случайно ногой коснулась его ноги, и Шаров почувствовал, как по телу его пробежала приятная волна. Он несколько раз незаметно посмотрел на нее, и каждый раз взгляд непроизвольно задерживался на ее груди. Он почувствовал, что начинает возбуждаться. Отодвинулся, достал из своего рюкзака «Историю фортификационного искусства», но читать не смог. Мысли постоянно прыгали — то к коттеджу Галаева, который казался абсолютно неприступным, то к симпатичной соседке. Паша всегда был неравнодушен к женской груди, она просто сводила его с ума.

Несколько раз он порывался завести со спутницей разговор, но боялся показаться назойливым. Когда автобус сделал пятиминутную остановку в Одинцове и пассажиры стали выходить размяться, он снова склонился к ее уху:

— Пойду пройдусь. Воды куплю. Вам что-нибудь принести из буфета?

— Спасибо. Мне ничего не надо, — не отрываясь от книги, ответила она.

Шаров вышел. И тут же вернулся с красивой коробкой конфет.

— Это вам, — положив конфеты ей на колени, сказал он.

Подняв голову, девушка посмотрела протестующе.

— Пожалуйста, без слов, — он прервал ее попытку возразить. — Мне просто хочется сделать вам что-нибудь приятное.

— Спасибо. — Она улыбнулась.

— Вы не против, если мы познакомимся? Как говаривал мой лучший друг Павел Васильевич, человек я хороший. А величают меня, кстати, как раз Павлом Васильевичем. Но лучше просто Пашей.

Она засмеялась:

— Выходит, ваш лучший друг — вы сами?

— Выходит, так. А вас как зовут?

— Марина.

— Прекрасное имя! Оно гармонирует с вашей красотой. Вы позволите, Мариночка, я отлучусь на секунду?

Павел добежал до киоска, в котором забыл купить минеральной воды. А пить хотелось сильно.

Вернувшись в автобус, он услышал громкое ржание. Четверо подвыпивших парней, окружив Марину, приставали к ней. Шаров в какое-то мгновение сделал шаг назад, лихорадочно соображая, что делать. Если он вмешается, не миновать драки. Но он вовсе не хотел «светиться» в милицейских сводках. А с другой стороны, девушка ему очень понравилась.

Один из парней, довольно плотного телосложения, сидел рядом с Мариной и пытался ее обнять. Та, гневно блестя глазами, изо всех сил отталкивала приставалу.

— Стас! Чего она брыкается? — хохоча, спросил рыжий длинноволосый верзила. — Ты пощупай, что у нее за пазухой?..

Пожилые люди в салоне возмущались хамским поведением наглой компании, но в открытое противостояние вступать не решались. Один из стариков не выдержал, стал хамов стыдить. Рыжий схватил его рукой за седую бороду.

— Отвянь, папаша, пока цел.

Паша решил, что отсиживаться за спиной стариков ему не к лицу.

— Хорош, парни. Заканчивай цирк!

Компания разом повернулась в его сторону, опешив от такой наглости. Паша выглядел внушительно, но интеллигентность его подводила. Тем более он был один.

Белобрысый, сидевший рядом с Мариной, процедил сквозь зубы:

— Иди-ка краем, братан.

— Извини, дорогой, но идти мне некуда. Это мое место. А девушка — моя жена.

— Надо же, какую красотку подцепил, — бросил рыжий.

— Я жду, — спокойно сказал Шаров. Белобрысый парень встал. Ростом он был чуть выше Павла. И ничуть не уступал в габаритах.

— Может, это и не твоя баба вовсе!

— Паспорт показать?

— Ага!

Удара вроде бы и не было. Но блондин, держась руками за пах, выпучил глаза и хватал воздух раскрытым ртом. Рыжий замахнулся, но от встречного удара схватился за горло, надрывисто кашляя, отлетел на другое сиденье и упал на давешнего бородатого старика. Народ зашумел. Старик, отпихнув рыжего, огрел его вручную вырезанной суковатой палкой, которая стояла у него рядом с сиденьем. На парней со всех сторон посыпался град ударов. Прикрывая голову руками от авосек пенсионерок, парни завопили, чтобы водитель остановил автобус, и ретировались.

— Спасибо, сынок. — Седобородый поклонился Шарову.

— Не за что, отец. Я что? Это вы все молодцы. — И Павел сел на свое законное место. — А признавайтесь-ка, Марина, зачем вы едете в столицу?..

Девушка чмокнула рыцаря в щеку.

— А где вы научились так драться?

По дороге они успели все выяснить. Марина оказалась студенткой пятого курса Первого медицинского института. Возвращалась в город к начинающимся занятиям, проведав на каникулах родителей, живущих в области. А потомственный нефтяник, будучи еще студентом, серьезно увлекался единоборствами и даже выступал на первенстве Москвы по самбо… А еще они договорились созвониться и встретиться.

Потом он спрашивал сам себя: когда, когда же именно он понял, что девушка ему крепко понравилась? Да еще настолько, что он начал задумываться о возможности совместной с ней жизни. Такого у него не было даже с Ариадной…

— Вон видишь много маленьких звездочек? — с мягким придыханием спрашивала его десятиклассница, которая астрономию в школе из-за занятости тренировками даже не раскрывала. — Это что?

— Соедини их мысленно тонкими линиями. Это — Волосы Вероники. Муж Вероники — Тоант, вернувшись из долгого похода, поверил клеветникам. В припадке ревности он отрезал прекрасные волосы жены и выбросил их. Но боги знали о невинности Вероники и вознесли ее волосы на небо. Чтобы все видели… Хорошо, правда?

Девушка уже тогда сообразительностью не отличалась и не понимала толком, что же хорошего в том, что Вероника осталась без волос, но согласно кивала, потому что ей в самом деле было очень хорошо рядом с Павлом.

— Это Кассиопея, — говорил начитанный студент, показывая на двурогое созвездие. — А вон там Рак по небу пятится…

Ариадна опять кивала, склоняя голову на плечо к юному Шарову. Он вдыхал запах волос цвета спелой пшеницы. И тыкался носом в щеку спутницы, которая, улыбаясь, поворачивала лицо в его сторону и подставляла губы…

Павел вздохнул. Куда что делось? Прав, прав был старик Соломон: все проходит. Нет больше в пылком юношеском сердце той прежней восторженной любви — одни воспоминания. Да и Ариадна теперь бегает хвостиком за этим симпатичным теннисистом…

А разве могло Павлу присниться даже в самом кошмарном сне, что ее фамилия будет для него связана теперь навеки с гибелью отца и деда? Ее, да и фамилия ее нового предмета страсти — красавчика Артура.

Понятно, что они ни в чем не виноваты. Ни она, ни он: сын за отца, как известно, не отвечает. Ой ли? Ему-то вот приходится держать ответ и за отца, и за деда! И он доведет дело по раскрытию их убийств до конца, он должен наказать преступников, даже если никому во всем мире это не нужно. Только вот не все так просто, как хотелось бы…

Паша припомнил свою недавнюю беготню. Автомобильные «гонки» по столице, явно достойные внимания какого-нибудь борзописца, пекущего, будто пирожки, сценарии для голливудской продукции.

На первом таксомоторе он домчался до Охотного Ряда. Торопя таксиста, вынуждая проскакивать перекрестки на желтый в хвосте летевшего по Москве лимузина. Водитель, явно понявший, что они «пасут» черный, блестящий лаком «членовоз» с тонированными стеклами, хмыкнул и только пожал плечами, когда оплативший дорогу едва ли не до Марьина мужчина неожиданно попросил остановить и, не требуя назад денег, сказал, что выйдет здесь. Таксист явно решил, что обманутый муж следит за более удачливым и богатым соперником.

Пробегая в десяти шагах от притормозившего представительского «Линкольна», Павел услышал, как обитатель бронированного нутра автомобиля, принимая из рук выбегавшего за цветами бугая роскошный букет, бросил небрежно водителю: «В банк!» Тут усмехнулся уже Паша. Похоже, любвеобильный папашка теннисиста Асафьева завел очередной роман прямо на рабочем месте. Шаров выскочил на проезжую часть и поднял руку, голосуя.

Второй таксист вырулил на Тверскую и домчал Шарова до Белорусского вокзала. Таксисту тоже приплатили за скорость. «На поезд опаздываю», — пояснил Павел, хотя никакого багажа у него с собой не было. Таксист внимание на это обратил, но решил, что дело не его.

«Отъезжающий», проигнорировав вокзал, перебежал площадь Тверской заставы и Тверскую-Ямскую, обогнул небольшую белую симпатичную церквушку и резво зашагал по мостовой. Притормозил, только увидев собственное отражение в тонированном зеркальном стекле массивного небоскреба в глубине Лесной улицы. Здесь размещался офис одного из крупнейших столичных банков. Блестящей горой здание нависало над проулком, казавшимся сирым и убогим в свете банковского величия…

Иногда кажется, что только в таких кривых и косых улочках в Москве сохранилась нормальная человеческая жизнь. Узенький переулок круто спускался обратно к вокзалу. Он был практически пуст: туристы сюда не забредают, лишь редкие прохожие торопятся в метро, да парочка ханыг весьма затрапезного вида топчется у ближайшего магазина. На часы, пока еще не пропитые, поглядывают, ждут открытия лавки после обеденного перерыва. На них пахать еще можно — грязноваты и небриты, но ведь здоровые молодые мужики, а их, кроме огненной воды, ничего в этой жизни уже не интересует.

Домики в переулке высотой в два-три этажа всего. На окнах — старинные тюлевые занавески, на подоконниках — цветы. Нет слепящей глаза световой рекламы — обычные вывески, которые можно увидеть и на городских снимках прошлого века, да цветные прозрачные наклейки прямо на стекле витрин нижнего этажа. По обеим сторонам мостовой приткнулись к тротуарам не «шестисотые» с «хаммерами», а «девятки» да ржавые «копейки». В арках подворотен сумрачно, но за сумраком прячется уют маленьких двориков. Вроде бы тут жизнь давно застыла, остановилась, осталась в прошлом веке. А на самом деле она обитает именно здесь. Здесь живут миллионы москвичей — инженеры, учителя, метростроевцы, водители, продавцы, медсестры и пенсионеры — со своими заботами, надеждами и мечтами. Сюда они возвращаются устало после трудового дня, здесь ужинают, смотрят очередное вранье по телевизору, плачут и поют, ссорятся и мирятся, ненавидят и любят друг друга. И пока так происходит, жизнь продолжается…

Но семена нового времени буйным ветром перемен заносятся и в такие тихие закутки. И молодой Шаров, успевший пройти по проулку, наблюдал из глубины подворотни, как, утробно урча мощным двигателем, между стоящих у тротуаров отечественных «лохматок» протиснулась широкая морда лимузина с правительственными номерами, за которым юноша гонялся полдня, пересаживаясь с такси на такси. «Членовоз» плавно и чинно двигался со скоростью пешехода. На заднем сиденье его развалилась чиновная шишка с букетом в руках и окаменевшей рожей. Тонированное стекло было приспущено, и, когда лимузин поравнялся с Пашей, рожа лениво повернулась в его сторону, скользнув по студенту-нефтянику невидящим взглядом. Павел на мгновение перестал дышать. Эту физиономию он не раз видел в московских газетах: «владелец заводов, газет, пароходов», а также банков, шахт, нефтяных и газовых месторождений — Роберт Максимович Асафьев собственной персоной…

Один из тех, кто «заказал» шаровских «предков» — отца и деда.

Паша сунул руку за пазуху, представив, как отточенным движением достает оттуда револьвер — почему-то древний ковбойский смит-вессон с толстым современным глушителем на стволе — и выпускает всю обойму в раскрытое окно бронированного чудовища, лишь по недоразумению называемого автомобилем.

Но этот монстр, взревев мотором, резко рванул вперед. Заднее стекло его тут же закрылось. Так резво, что можно было сказать: захлопнулось. Но одновременно поползло вниз переднее, за которым мелькнул короткоствольный автомат.

Павел отпрянул в глубь подворотни. Левая нога его зацепилась за тянувшийся вдоль ремонтируемого тротуара провод, а правая с размаху угодила прямо в брошенное на дороге строителями, ушедшими обедать, ведро с остатками побелки.

Опрокинутое ведро, грохоча, подпрыгивая и разбрасывая во все стороны белые маркие брызги, покатилось, пугая кошек.

Осторожно выглянув из-за стены, Шаров увидел, как автомобиль лишь слегка притормозил у банка и въехал в открывающиеся ему навстречу ворота голубого двухэтажного особнячка с белыми колоннами, притулившегося рядом с небоскребом. За воротами суетилась вооруженная охрана. Едва Асафьев въехал во двор, ворота автоматически закрылись. И лишь любопытные хоботки телекамер наружного наблюдения крутились из стороны в сторону над высокой каменной оградой…

Павел Шаров, выйдя из-под ненадежного укрытия арки, шагал в мокром белом ботинке по улице, не обратившей никакого внимания на инцидент, некоторое время оставляя за собой на асфальте все более блеклые следы. Он чертыхался. Многого ли он добился, играя в Пинкертона? Ну, похоже, расстроил злодею приятное любовное свидание… Да уж.

Наверное, можно купить «пушку», хотя не очень понятно, как это сделать. В конце концов, с майором можно посоветоваться. Пускай на уголовников выведет, что ли…

Но вот удастся ли воспользоваться оружием? Так, чтобы не самому стать мишенью для профессиональных стрелков, а попасть в убийц наверняка? Как подобраться к обоим бизнесменам вплотную, не рискуя стать третьей их жертвой из семьи Шаровых? Вопросы, на которые у Паши пока не было ответа. Но все чаще думалось о том, что надо искать какой-то другой — нетривиальный — путь…

Турецкий, хоть и старался не подавать виду, был не в духе.

Вроде бы все как раз складывалось нормально.

Подозреваемый сознался. Правда, нагородил еще всякого, что еще расхлебывать и расхлебывать. Но в целом задача была выполнена: оказалось, что дело возобновлялось не зря. Найден непосредственный виновник смерти молодой семьи Асафьевых. И есть указание на заказчика данного злодеяния. И никаких пока следов коррупции в славных органах дознания и следствия. То есть нет ни сведений, ни малейших оснований подозревать, что Ландырев или Максименко получили взятку за то, чтобы закрыть дело об автокатастрофе. Просто обстоятельства, спешка, самоуверенность и некоторая халатность исполнителей привели к тому, что первоначальные выводы следствия оказались неверными. Но теперь ошибка исправлена. И несчастным родителям погибших будет дан полный ответ. И о новых вскрывшихся обстоятельствах дела, и о невиновности должностных лиц во взяточничестве, и об административных взысканиях, которые все же придется на них наложить за недостаточно добросовестную работу.

Дома вроде бы тоже устаканилось.

Жена, выпустив пар, успокоилась на некоторое время. Дочка тоже дулась недолго. Тем более он сумел искупить свою вину сторицей, пообещав непременно прийти на очередной школьный спектакль. А попутно, в качестве компенсации за нанесенную обиду, выполнил еще одно свое давнее обещание. Нина, не так давно — к ужасу матери! — увлекшаяся фэнтези, потихоньку перешла от исторических сказок Семеновой к серьезным книгам по истории страны. Несколько раз бывала на автобусных экскурсиях по городам Золотого кольца и очень просилась в понравившийся Суздаль, который видела «мельком», хотя бы на пару дней.

Когда Александр Борисович сказал, что готов вечером в пятницу отправиться туда на все выходные, Нина запрыгала, как первоклашка, бросилась к нему на шею, чмокнула и умчалась в свою комнату, отыскивать в Интернете информацию о возможности ночевки в этом провинциальном городке. Надо сказать, что цены в древнем захолустье мало чем отличались от цен в московских отелях. Но напористость дочки была вознаграждена: на каком-то из туристских форумов она прочитала восторженный отзыв о квартирной хозяйке, сдающей туристам верхний этаж своего дома, превращенного в этакую частную гостиницу. Говорили об уюте, о радушии хозяев и о вполне божеской плате за место. Пока отец был занят своими преступниками, Нинка дала матери телефончик, ну и объяснила, чего от нее требуется.

В пятницу Александр Борисович сказал своим ребятам, чтобы в случае затруднений обращались к Грязнову, поскольку тот согласился побыть «оперативным дежурным» по делу Асафьевых на выходные. Ну разве что ядерная война случится, тогда, разумеется, и ему можно было сообщить. Все равно ведь будет на связи. С дьявольским изобретением мобильных телефонов никуда от работы стало не деться…

Раздав последние «ценные указания», он, что называется, удрал пораньше. И в пять пополудни семья стартовала, предварительно созвонившись с Суздалем, чтобы часам к девяти ждали.

Горьковское шоссе — не самая лучшая дорога в России, но «француз» вел себя вполне по-мушкетерски: быстро и ласково. Турецкий всегда старался не пользоваться своими прокурорскими «корочками» без надобности, поэтому правила обычно соблюдал. И только в поездках по трассе на дальние расстояния, как и всякий нормальный автомобилист, держал скорость километров на двадцать выше дозволенной. Честно снижая ее, когда встречные машины моргали дальним светом.

Остановились лишь однажды — в Лакинске, который славится местным пивом. Купили несколько пластиковых бутылок: на ужин, да хозяину «гостиницы» в качестве презента. Стольный град древней Руси Владимир миновали транзитом, полюбовавшись Золотыми воротами и куполами соборов из окна автомобиля.

При подъезде к Суздалю немного заплутали — свернули на Иваново. Но быстро спохватились и вернулись на окружную дорогу, ведущую к Покровскому монастырю. Первый же поворот налево, затем направо к частным домикам по грунтовой дороге — и на высоком пороге третьего строения от асфальта с распростертыми объятиями их встретила Ольга, хозяйка апартаментов.

— С приездом! — Она была искренне рада. Не потому, что заработок, а потому что ей нравилось делать людям добро. — Как добрались? Не блудили?

— Нет, — улыбнулась в ответ Ирина. — Только собираемся.

Турецкий локтем слегка подтолкнул ее под ребра. Веди, мол, себя прилично. Открыл было рот — сознаться, что немного заблудились, но сказать ничего не успел.

— И хорошо, — прежде него откликнулась улыбчивая хозяюшка. — Сегодня вторая комната у меня пустует. Поэтому весь этаж в вашем полном распоряжении.

Она на секунду призадумалась.

— А знаете что? Давайте мы девочку положим в своей комнате. Это ничего не будет вам стоить.

— Спасибо. Мы можем заплатить, — начал Турецкий.

— Нет-нет! — Ольга была настроена решительно. — Так вам будет удобнее. И никаких денег. Все равно комната не занята.

— Спасибо вам, — Ирина согласилась, и Турецкому оставалось только последовать ее примеру.

— Спасибо!

Перед тем как идти спать во внезапно обретенный «номер», Нина устроила родителям краткий ликбез.

Собственно, Александр Борисович однажды уже бывал в Суздале. Лет десять, а может, и пятнадцать назад он был тут в командировке, расследуя дело, связанное не то с убийством настоятельницы Покровского монастыря, не то, наоборот, с умерщвлением настоятельницей одной из послушниц. Тогда газетчики подняли шум, который поднялся аж до уровня самого Патриарха Московского и всея Руси, и по просьбе церкви и государства дело было поручено Генеральной прокуратуре. Убийцу изобличили, но подробностей Турецкий вспомнить не мог, как ни морщил лоб. Похоже, дружок, пора тебе и впрямь на покой, мрачно заметил сам себе Александр Борисович. Не иначе склероз начинается…

Впрочем, о том, что в монастыре покоятся останки Соломонии Сабуровой — жены великого князя Московского Василия III и четвертой жены Грозного Анны Васильчиковой, Турецкий знал. Как слышал и о том, что до переезда в Успенский монастырь на Ладоге здесь томилась первая жена Петра Великого Евдокия Лопухина. Но на этом его познания об этих исторических местах заканчивались. Поэтому он с удовольствием слушал исторические анекдоты, которые вспоминала дочь.

А рассказывала она забавные вещи о русском Нострадамусе Василии Васильеве, принявшем в монашестве имя Авель.

Родился пророк в середине восемнадцатого века в деревне Акулово под Тулой. До двадцати восьми лет ничем особым не выделялся, но внезапно бросил семью, работу и принял постриг в Валаамском монастыре под именем инока Адама. Прожив в монастыре год, Адам уединился в пустыне на том же острове, где получил дар предвидения событий. Сам он объяснял это тем, что «неведомо как оказался на небе и там прочел две книги». С тех пор с ним беседовал некий голос, который велел ему не держать своих знаний при себе, а сообщить о них «избранным», то есть государям.

Спустя несколько лет Васильев написал первую часть книги предсказаний. Ее содержание касалось царствования Екатерины II и оказалось настолько возмутительным, что дело дошло до Синода и самой императрицы. Шел сороковой год правления Екатерины, а в предсказаниях было сказано, что править ей ровно сорок лет и что корону после ее смерти получит не любимый внук Александр, а ненавистный сын Павел. Императрица была в ярости. За предсказание Васильев был расстрижен и приговорен к смертной казни «за оскорбление высочайшей власти», но потом смертная казнь была заменена пожизненным заключением в Шлиссельбургскую крепость.

Однако в том же году, после сорока лет правления, Екатерина скоропостижно скончалась, а на троне действительно воцарился ее сын. Мистически настроенный и эксцентричный Павел, узнав из тайного архива матери о предсказаниях Васильева, послал за ним. Далее начинаются странности. Во-первых, якобы монарх тайно беседовал с расстригой и узнал от него некие откровения, касающиеся судьбы Романовых. Более того, эти откровения Павел изложил письменно в виде «Письма к потомку» и поместил в архив с пометкой: «Вскрыть через 100 лет после моей смерти». Во-вторых, Васильев не подвергается репрессиям, ему разрешено вновь постричься в монахи. И в 1796 году в Александро-Невском монастыре он повторно принимает постриг под именем Авеля.

Но вскоре Авель покидает монастырь и отправляется странствовать по Руси. В конце концов провидец возвращается на Валаам, где пишет вторую часть книги предсказаний, касающуюся участи Павла и его скорой смерти. За свои предсказания Авель вновь попадает в Тайную канцелярию и вскоре повторно заключается в Шлиссельбургскую крепость. Но менее чем через десять месяцев император был убит. Не верящий ранее в мистику новый царь Александр Павлович освобождает Авеля и ссылает на Соловки. Здесь Авель не угомонился и вскоре написал третью книгу предсказаний, касающуюся правления Александра I и ближайшей судьбы России: нашествия французов и сожжения Москвы. Разгневанный император велел заточить Авеля в монастырскую тюрьму, «покуда не сбудутся его предсказания».

После войны с Наполеоном и разорения Москвы Александр велел выпустить Авеля, дать ему паспорт, деньги и разрешил свободно передвигаться по России и вне пределов страны. В это время Авелю исполнилось пятьдесят шесть лет. Он был еще крепок телом и отправился, как бы сейчас выразились, в мировое турне. Авель посетил многие уголки России, побывал в легендарном Царьграде-Константинополе-Стамбуле, Иерусалиме, на Афоне. Возвратившись на родину, он поселился в Троице-Сергиевой лавре. Слава Авеля-предсказателя стала огромной, к нему постоянно приезжали вельможи и их жены, дочери с просьбой предсказать судьбу и выбрать правильно жениха. Но на подобные просьбы Авель не откликался, предпочитал уединение. В монастыре он написал две книги: «Житие и страдания монаха отца Авеля» и «Книгу бытия», где затронул вопросы сотворения мира и человека.

Однако на месте предсказателю не сиделось. Вскоре Авель покинул Троице-Сергиеву лавру и вновь начал скитаться по стране. И вновь возмутительные предсказания — о скорой кончине Александра I и предстоящем бунте дворян. Александр не наказывал Авеля за эти предсказания, но его брат Николай, правление которого в соответствии с предсказанием «дракой, бунтом вольтерьянским зачиналось», непорядков не терпел. За что и получил впоследствии от вольнодумцев прозвище Палкин. По повелению Николая I указом Святого Синода в августе 1826 года Авель был взят под стражу и заключен для смирения именно в Суздальский Спасо-Евфимиев монастырь. Скончался Авель пятью годами позже в монастырской тюрьме 29 ноября 1831 года после продолжительной болезни, в возрасте семидесяти четырех лет. Погребен за алтарем арестантской церкви Святого Николая. Православная церковь отмечает его память 29 ноября. Все свое имущество и накопленный капитал — пять тысяч рублей — Авель завещал Спасо-Евфимиеву монастырю…

К концу повествования уставший Турецкий зевал и слушал вполуха. В конце концов не выдержал:

— Ладно, Нин, ты ложись. Завтра долго нежиться на перинах не придется: нам за два дня многое нужно осмотреть. С утра завтракаем — и как раз в Свято-Ефимьевский и направимся.

— Спасо.

— Что?

— Спасо-Евфимиев, — поправила дочь бестолкового родителя. — И вообще! Досказать не даете. Там самое интересное как раз начинается. Ведь его забыли, предсказателя-то. И лишь в тысяча девятьсот первом году вспомнили, когда уже последний российский император вскрыл «Письмо к потомку», написанное Павлом Первым после беседы с Авелем и пролежавшее в царском архиве ровно сто лет. Что было написано в том письме, никто не знает, поскольку Николай Второй сжег его сразу же после прочтения. Считается, что в письме содержалось предсказание, касающееся судьбы последнего императора России. Придворные, присутствующие при прочтении письма, якобы увидели, что император изменился в лице и сказал: «Теперь я знаю, что мне нечего бояться до 1918 года…» Представляете?

Поглядев на лица родителей, спохватилась:

— Ладно, пойду я. Спокойной ночи, па. И ты, ма.

— Спокойной ночи! — хором отвечали предки.

Наутро хозяйка к завтраку испекла блины и угощала постояльцев домашним смородиновым вареньем. Потом семейство Турецких неспешно отправилось пешим шагом на противоположный конец города, осмотрели монастырь, вернулись к кремлю. И до самого вечера бродили неподалеку от древних стен, фотографировали соборы, обедали в кремлевской «Трапезной», дегустируя хваленую местную медовуху, катались на лодке по реке Каменке…

Такого умиротворения и покоя Александр Борисович давно не испытывал. И все бы хорошо, если бы не вечерний звонок Грязнова.

— Прости, Саня, что беспокою на отдыхе. Но не исключено, что мы вышли на «Иванихина». Правда, он не Павел, а Александр. И не Иванихин, а Ивахин. Поремский вчера откопал его среди многочисленных родственников и знакомых погибшей Ариадны. По возрасту подходит вроде. Да и с девушкой, судя по рассказам, давно знаком был. Отец у него — директор известной компьютерной фирмы. Олигархом назовешь вряд ли, но у сына, который и сам занят торговлей высокотехнологичной продукцией, деньги имелись немалые. Вполне мог и машину тренеру «одолжить», и «заказать» Баркову проигрыш Асафьева. Тебя ждать? Или пусть Поремский детали выясняет?

— Конечно, пусть выясняет. Раньше времени этого Павла-Александра не тревожьте. Отправьте Галю в ивахинскую контору, в паспортный стол, в фотоателье по месту жительства, куда угодно, но пусть она фотографию приемлемого качества раздобудет. Предъявите Баркову среди других, оформите протокол опознания. Дальше — в зависимости от обстоятельств.

Вячеслав Иванович хмыкнул:

— Собственно, я отправил уже. Без особой надежды на успех. Суббота ведь…

— Какого же черта звонишь? — понарошку возмутился Турецкий.

— Чтобы ты был в курсе хода следствия, — рассмеялся Грязнов. — Может, соскучился я по тебе.

— Заметно. Ладно, не скучай. Вернусь скоро. Разве от вас надолго уедешь?

Александр Борисович покосился на жену с веслами в руках, беспокойно прислушивающуюся к разговору. Бросил вполголоса:

— Не волнуйся. Нечего мне там делать в воскресенье. Поедем, как и договаривались.

И добавил в трубку с интонацией Меркулова:

— Ладно, все. Работайте. Не мешай мне отдыхать…

Вечером, побродив по торговым рядам центральной городской площади и купив в качестве сувенира огромный берестяной короб под хлеб, вернулись «домой». За время их отсутствия во дворе частной гостиницы возникли глубокая траншея и высокая, аккуратно сложенная стопка кирпичей. Похоже, начиналось новое строительство. На крыльцо выбежала хозяйка, обернутая махровым халатом.

— Вы пришли уже? Нагулялись? А мы тут с Мишей гараж затеяли соорудить. Многие ведь на машинах приезжают… Вы располагайтесь, отдыхайте, дом не заперт. А мы в баньке пока, после работы отмываемся.

Турецкий, пока женщины на крыльце «зацепились языками», прошмыгнул к холодильнику и принес бутылку лакинского.

— Возьмите, Ольга. В баньке оно — самое то. Михаилу от нас с уважением и благодарностью за хороший прием.

Хозяйка даже зарделась.

— Вот спасибо! Очень приятно. Вы не представляете, как приятно… Вы отдыхайте. Если хотите, я потом ужин приготовлю.

Турецкие вежливо отказались. Голодны они не были, а вечером запросто могли заморить червячка оставшимися с дороги бутербродами. Да и вкусного пивка попить. Сели на веранде. Выдался на удивление теплый вечер. Почти летний.

Назавтра опять гуляли. Начали с монастыря Покровского, до которого от дома Ольги было — по крайней мере по московским меркам — недалеко. С асфальтированного тракта открывалась такая панорама города, что дух захватывало. Вдоль всего горизонта— купола, шпили колоколен, купола… Более пятидесяти храмов и монастырей, две сотни памятников древней архитектуры на городишко в двенадцать квадратных километров. Где еще такое найдешь?

Нина подергала мать за рукав и ткнула пальцем в табличку с названием пересекаемой улицы: Стромынка! Да, именно тут она начиналась, древнейшая дорога в деревеньку Москву, которую, собственно, и основал князь, некогда перенесший свою столицу из Ростова именно в Суздаль. А улица Стромынка в Москве как раз и является заключительным участком этой дороги.

Осмотрели монастырь. Турецкий наметанным взглядом сразу определил во встречной монахине новую настоятельницу. Догадка подтвердилась позже: строгой женщине кланялись послушницы, она на ходу делала им замечания. Сама же, сдержанно улыбаясь, встретила мирскую девушку с маленьким ребенком, обняла ее и стала о чем-то расспрашивать перед входом Зачатьевской церкви. Наверное, пришла в гости бывшая монахиня, подумалось Александру Борисовичу. Не всегда небесные радости оказываются сильнее земных.

Пока Ирина с Ниной заходили в собор Покрова Пресвятой Богородицы, Турецкий фотографировал окрестности с парапета высокого подклета собора, в котором и находилась усыпальница знатных монахинь. Случайно уловил обрывок разговора, доносившегося снизу. Две молодые монашки, удравшие с проходящего в храме богослужения, жаловались друг другу на строгость и несправедливость настоятельницы. При этом каждая считала, что особенно несправедлива старица именно к ней. Заслышав шаги Александра Борисовича поверху подклета, они умолкли, тихонечко прокрались за угол и шмыгнули за ворота внутренней стены — в монастырский яблоневый сад. Турецкий, не понимающий, зачем проводить самые счастливые молодые годы в затворничестве, порадовался за них. Они были нормальными, человеческими душами. Значит, и жизнь в монастыре была — не только вечное тление. Пусть и непонятная мирянам, но «живая» жизнь…

После монастыря зашли в музей деревянного зодчества, который понравился всем членам семьи, хоть и по-разному. Турецкий восхищался мастерством древних строителей, рубивших из бревна любые постройки — от огромного храма до крохотной баньки — и украшавших их тончайшей резьбой. Супруга его радовалась красоте и ухоженности природного ландшафта: красная рябина, желтая листва, яркое небо и ощущение неземного покоя умиротворяли ее энергичную душу. А Нине был интересен быт: она с интересом разглядывала устройство изб, утварь, хозяйственные постройки и орудия труда. Может, к концу школы девочка предпочтет на радость маме уважаемый труд историка неверной стезе актрисы?

Потом стал накрапывать дождь, который дотащился и сюда от столицы. Пришлось отказаться от поездки в Кидекшу на Нерль, отложив ее до следующего визита. А что он состоится, так соответствующее обещание дочка у Турецкого уже вытребовала.

Не успели путешественники добраться до дома, как хлынул ливень. Пришлось укрыться в новом ресторане при гостинице «Кремлевская», которой и в путеводителях-то пока не было. Совсем недавно открылась — в аккурат на улице, ведущей от кремля в пристанище Турецких. Там и пришлось просидеть почти три часа, пока ливень слегка поутих. Но это не особенно напрягало, времени у них было в избытке. Турецкие неспешно перекусили — тем более что им предстояла еще и стодвадцатикилометровая дорога назад — поговорили о том о сем. Такие разговоры без особой нужды, просто чтобы пообщаться друг с другом, и составляют основу семейного благополучия. Каждый знает, что его непременно выслушают — даже по самому пустячному поводу. А это создает ощущение поддержки, защищенности, покоя. Это и есть то главное, зачем семья нужна человеку. И после таких посиделок даже в самой скандальной семье конфликты на некоторое время прекращаются. Но и для самого благополучного семейства такое общение — не роскошь, а жизненная необходимость. И Александр Борисович радовался, что им выпала такая возможность: всем вместе никуда не торопиться…

Но все хорошее имеет обыкновение заканчиваться. Заканчивался и несуетный семейный отдых. Пора было прощаться с городом церквей и благодати.

Но Суздаль не отпускал. Глина, вынутая из траншеи под будущий фундамент гаража, расплылась под дождем по всему двору, превратив выезд на дорогу в липкое и чрезвычайно скользкое месиво. Новомодная антипробуксовочная система «француза» не могла справиться с российской грязью. На низких оборотах мотор глох, а стоило чуть-чуть притопить акселератор, колеса, ставшие вдруг втрое толще и будто покрытые толстым слоем шоколада, скользили и постепенно зарывались в землю.

На подмогу выбежала Ольга в резиновых сапогах и с лопатой наперевес. Хозяин привез из-за дома полную тачку песка. Но и песок не помог. Машину водило по двору юзом — с риском залететь колесом в ту самую траншею. Пришлось Ирине с дочерью вылезать и присоединяться к хозяевам, пытающимся подтолкнуть автомобиль. Общими усилиями женщины, руководимые Михаилом, направили авто в нужном направлении — на травку, по которой машина могла без посторонней помощи выбраться на асфальт. Потом, шумно веселясь, пошли отмываться от грязи и переодеваться. И даже Генриховна, надувшая было губки на Турецкого — что же ты, мол, водить-то не умеешь, тебе, мол, только по автобанам гонять, — и та расхохоталась, заражаясь общим весельем.

В общем, выехали с опозданием на час, но зато и никаких неприятностей по дороге с ними больше не случилось. А то, что в Суздале в грязи вывалялись, так без такого приключения что за туризм?

В общем, казалось бы, поводов расстраиваться никаких. И два дня Турецкий был свободен от дел и счастлив…

Утром в понедельник Александр Борисович не мог найти себе места. Что-то его беспокоило. И подчиненные это сразу почувствовали и старались не нервировать шефа по пустякам.

Несмотря на выходные дни, работа не останавливалась. И Галя Романова с бессменным спутником Володей Яковлевым «гуляли» в воскресенье по Москве. Это принесло свои плоды. Гуляющие сообразили вызвать из дома сотрудницу паспортно-визового отделения районного отдела внутренних дел, уговорить ее помочь следствию и открыть архив. Чтобы получить на это согласие «паспортного» начальства, потребовалось вмешательство генерала Грязнова, у которого, разумеется, были давние дружеские связи с начальством Московского ГУВД. Указание прошло из самых верхов на районный уровень по команде. И проблем у Галины и Владимира не возникло: отыскав с помощью сотрудницы паспортного стола анкету Ивахина с его фотографией, опера временно ее изъяли. И когда Турецкий появился на работе, увеличенная копия фото уже ждала его на столе.

Александр Борисович тут же отправил Поремского в Матросскую Тишину, и буквально через час тот отзвонился: пустышка. Барков среди разложенных перед ним фото ни в одной не опознал Пашу Иванихина, а на прямой вопрос по фотографии Ивахина Александра в присутствии понятых заявил, что впервые видит этого человека. Перспективная версия разлетелась брызгами, будто мыльный пузырь. И поиски загадочного заказчика отравления Асафьева следовало начинать сначала.

Это тоже не прибавило Турецкому доброго расположения духа.

Но тяжелый день — понедельник — все-таки кое-чем порадовал. Еще в пятницу бригадой Турецкого был проведен обыск в квартире Баркова. И в ней действительно были обнаружены несколько упаковок сильного снотворного — диазепама. Выходит, прав был Турецкий, задерживая тренера. Тот, находясь на свободе, вполне мог избавиться от лекарств. Странно только, что он этого не сделал после первого же допроса. Забыл, что ли? Не предполагал, что дело до обыска дойдет?..

Медикаменты тут же направили на химико-биологическо-фармацевтическую экспертизу с пометкой «крайне срочно». Помимо всего прочего нужно было отследить, в каких аптеках продавался товар из обозначенной на коробке партии. Ведь предстояло выяснить также, как лекарство, продаваемое только по рецепту, попало к теннисному тренеру. Но этот вопрос основным не являлся. Главным было то, что к понедельнику эксперты сумели провести необходимые анализы и выдали заключение: препараты, изъятые у Баркова, идентичны тем, которые содержались в крови погибшего Асафьева. А это было уже серьезным доказательством тренерской вины.

Правда, тут возникал некий юридический казус. На первый взгляд из разряда тех задач, что решают на втором курсе юрфака. Кстати, задачки все, как правило, вырастают из случаев, действительно имевших место в жизни.

Скажем, две пары приехали почти одновременно в одну гостиницу, случайно познакомились, вечером встретились в ресторане, совместно выпили, поели, девушки ушли спать в свои номера. Мужья остались сидеть, продолжая «гулять», пошли вместе в сауну, после чего оба, находясь в состоянии сильного опьянения, тоже направились в койки, но перепутали номера, и дальше, как сказано в одном из заявлений, которые Турецкий некогда читал собственными глазами, «вступили, не включая свет, в интимные отношения со своими предполагаемыми супругами». Наутро обе женщины, проснувшись рядом с чужими мужиками, устроили истерику. Мужчины тоже вернулись к реальности и, не найдя общего языка, устроили драку между собой «с нанесением легких телесных…». В качестве итога два заявления об изнасиловании.

Однако с точки зрения юриспруденции тут даже не спорный случай. Закон интересует в данном смысле то, на что направлен умысел, а не само действие. Скажем, если убить человека табуреткой, то возникает все-таки ответственность за убийство, а не за неправильное использование табуретки. Можно по неосторожности причинить смерть. А вот изнасиловать по неосторожности нельзя, только умышленно. У этих парней не было желания изнасиловать чужих баб, было желание переспать со своими. Поэтому и нет состава изнасилования. Такой вот житейский парадокс…

Однако с Барковым все было совсем не так просто, как казалось поначалу. Тут совершено именно убийство. И судью обязательно будет интересовать, на что конкретно был направлен умысел тренера. Действительно ли только на проигрыш матча Асафьевым? Или все-таки на его возможную гибель в автокатастрофе? Вопрос не из легких.

Кроме того, предстояло еще отыскать заказчика преступления. И относительно него тоже следовало искать ответ на подобный вопрос. Ведь Барков действительно мог решить, что Иванихина интересует лишь фиаско Артура в глазах жены. А у него могли быть и гораздо более далеко идущие планы…

Вот ведь дурацкое дело! Рутина как она есть. Дело очевидное: есть жертвы, есть преступники — исполнитель и заказчик. Исполнитель уже задержан. А впереди столько беспросветной беготни и суеты, что заранее челюсти сводит. Турецкий молчал, покусывая губы. Оперативная группа ждала его резюме.

— Что я вам скажу, ребята? — вздохнув, подвел Турецкий итоги очередного «совета в Филях». — Мне позарез нужен этот «Павел». Начнем сначала… Володя! — он обратился к Поремскому. — Еще раз проверь всю адресную базу данных. Всех Иванихиных, Ивахиных, Иваничевых и иже с ними. Если кто-то подходит по возрастным рамкам и уровням доходов — проверить самым тщательным образом. Всех Павлов отыскивать не прошу — до второго пришествия не справишься. Ты, Галочка, — Романова улыбнулась, довольная уже тем, что Сан Борисыч ее Михайловной не обзывает, — будь добра, допроси всех возможных свидетелей, которые видели этого Павла рядом с Артуром и Барковым. Он ведь приходил на корты Теннисного центра. А у тебя там уже знакомые мамаши имеются. Дерзай! К соседям обратись по прежнему месту жительства молодой жены. Пусть вспомнят, с кем она по двору под окнами гуляла.

Владимир Владимирович, тебе ГИБДД — мы его совсем упустили. Возможно, если «Паша» не по доверенности ездил, он прежним владельцем автомобиля Баркова числится. Кроме того, порасспроси агентуру. Вдруг мелькнет похожий молодой человек в связи с фамилиями Асафьевых и Галаевых. Школьных товарищей Ариадны снова вызвать — в этот раз пусть вспоминают о ее пассиях. Был ли Павел какой-нибудь? Или не Павел. Кто за старшеклассницей бегал? В общем, карт-бланш тебе на поисковые действия.

А я Грязнова попрошу, чтобы проверил по своим каналам все связи семей пострадавших. Может, среди отпрысков каких-нибудь давних знакомцев олигархов найдется ревнивый и ушлый детинушка…

В общем, давайте, ребята, трудитесь. Понимаю, что дел очень много, что трудно, но потерпите. Волка ноги кормят. Вперед!

Глава 10 АКАДЕМИКИ

Старикову снился сон.

Дорога, по которой они ехали на военных времен «виллисе» с брезентовым тентом, была узкая и разбитая. Автомобиль козлом прыгал на каждой мало-мальски заметной кочке. Но все равно так выходило значительно быстрей, чем на подводе. По бокам сплошной стеной стоял лес. Темнело.

Сторожку первым заметил его школьный приятель Колян и заорал что-то нечленораздельное, размахивая руками. Его отец, который и вывез подростков на рыбалку, резко притормозил у приземистого, покосившегося на один бок строения, и парни первыми выпрыгнули из машины. Комары облепили лицо сразу же — ребята отмахиваться не успевали. Егор Дмитриевич вынул из-за пазухи бушлата баночку с какой-то дрянью, пахнущей дегтем.

— Намажьте рожи!

Они вошли в избушку. Егор Дмитриевич зажег керосиновую лампу и стал выкладывать продукты из вещмешка на стол. Пока приятели жевали, растопил буржуйку, чтобы слегка прогреть затхлый прохладный воздух, потом поужинал сам и лег на топчан.

— Укладывайтесь, орлы. Утром рыбарить пойдем. Тропинку к месту заветному мало кто знает. По ней меня еще мой отец мальчонкой водил. А моего отца — его отец, выходит, мой дед.

Орлы вытянулись на лавках и, затаив дыхание, слушали рассказы старого таежника о медведях.

— Нынче их мало стало. Они ушли на восток, за Иркутск. Но, бывает, возвращаются, это когда тайга в тех краях начинает гореть…

Стариков во сне улыбнулся и перевернулся на другой бок. Сон продолжился. Там — во сне — они уже проснулись.

— Колька! Возьми из колымаги три мешка!

Через непроходимую тайгу они стали пробираться к речке, шум которой Стариков заслышал издали. Егор Дмитриевич, шедший первым, обернулся к ребятам:

— Не разговаривайте. Вдруг Топтыгин раньше нас на рыбалку вышел…

Они осторожно выглянули из леса. Шумел перекат. Одна за одной, высоко выпрыгивая над водой, рыбы пытались преодолеть преграду из каменных валунов. Многим это удавалось, но другие, не дотянув до чистой воды, бились о камни всей тяжестью своего веса и отлетали в сторону. По обе стороны речки берег был усеян живой и мертвой рыбой. Прямо под носом у рыбаков окунь высоко взметнулся вверх, но не долетел и шлепнулся на камни. Таежник поднял его и швырнул вперед. Окунь, вильнув хвостом, исчез в бурлящей воде. Егор Дмитриевич хотел что-то сказать, но вдруг замер, прислушиваясь.

— Идет, — тихо произнес он и махнул ребятам, чтобы те отошли за ним под лапы мохнатой ели. — Топтыгин идет.

На том берегу зашевелились и затрещали кусты. Через секунду показался огромный медведь, озиравшийся по сторонам. Затаив дыхание, подростки смотрели на него. Хозяин тайги на задних лапах вошел в воду и, резко опустив передние, схватил рыбу и отнес на берег. Около получаса он занимался ловлей, вышел, сел среди добычи и принялся за трапезу. Наевшись, медленно побрел в тайгу.

— Чудной, — помотал головой юный Стариков. — Кругом живой рыбы вагон, а он в воде барахтается, чтобы ее выловить.

Егор Дмитриевич взглянул на него укоризненно:

— Ни черта ты, паря, не понял. Он удовольствие от ловли получал…

Старик, открыв глаза, все не мог понять, почему больше не слышно шума речки. И темно. Когда успела настать ночь?

Потом разглядел в темноте светящийся циферблат будильника. Шесть утра. Но чувствовал мужчина себя отдохнувшим, выспавшимся. Потянулся. Эх, вот где спится, так это на свежем таежном воздухе! Зачем ему на старости лет эти Канары?.. Впрочем, в тайгу — на нары — он всегда успеет.

Он вспомнил «летающих» рыб. «Вот, — подумалось ему, — вот пример, как надо бороться за жизнь. Даже рыба понимает, что если остановиться, то смерть неизбежна. И, раз уж начал движение, надо двигаться вперед. Вперед и вверх…»

Когда с наступлением сумерек Юрий Стариков вошел в гараж, спор Черепов был в самом разгаре. Даже не столько спор, сколько агитационное выступление Косого, увлекшегося вдруг на склоне лет националистическими идеями.

— Короче, значит, объясняю для тупорылых. Во всем виноваты большевики. Ясно, да? Это был такой еврейский заговор. Евреи хотят захватить весь мир. И ни хрена не делать, а только из всех соки сосать. Для этого они устроили в России революцию.

— А что? Им другого места не нашлось? Устраивали бы революции в своем Израиле. — Толстый искренне удивлялся.

— Баран — он баран и есть, — Косой уже начинал нервничать. — Потому что в России их долбили, зажимали, а в Америке там всякой — нет. Они в Америке все миллионерами стали. А у нас они, значит, все на параше сидели. Вот они, значит, и устроили в России революцию, чтобы царя скинуть, и вместо, значит, царей стать самим. Чтобы только для них все было ништяк, в натуре. Потому что все коммуняки — это жиды: Карл Маркс был жид, Троцкий, Ленин…

— Не, Косой, Ленин, эта… башкир был…

— Сам ты!.. Я точно знаю: Ленин жид был, у него и фамилия такая… типично жидовская… тока я, блин, эта, не помню какая… Ну, в общем, они революцию сделали и начали гражданскую войну, чтобы побольше русских истребить… Ну их там тоже много замочили, но они войну все-таки выиграли. Россию, значит, отменили, в натуре, и устроили «совок»… Но Сталин в этот план въехал и решил их остановить, спасти Россию…

Старик хмыкнул:

— Погоди, погоди, Косой. Сталин вроде грузин был…

— Сталин был осетин. А осетины — это арийцы. Как и русские. Осетин на самом деле зовут аланами. Это такие древние арийцы… В общем, Сталин Ленина отравил, Троцкого расстрелял…

Встрял по-прежнему ничего не понимающий Толстый:

— А Маркса?

— Ну ты че, Толстый, я к те, как к человеку, а ты ко мне, как к сизарю чухнорылому! Маркс тогда за границей был, совершенно понятно!.. В общем, Сталин жидов прижал и стал Россию восстанавливать…

— Все равно не понимаю я чего-то. Сталин вроде же и был главным большевиком.

— Он маскировался, понял? Ему все эти коммунячьи заморочки были по барабану, в натуре. Ну не мог он жидов в открытую уничтожить, потому что на него все бы сразу напали: и Америка, и Англия, и все такое… Сталин в это сразу врубился, он знаешь какой умный был? Ну и боялся тоже, да. Потому что жиды уже весь Запад захватили. В Америке кто тогда президентом был, знаешь?

Толстый не знал. Знал Старик.

— Рузвельт.

— Вот. Это жид. Типично жидовская фамилия. Это должность такая у них в синагоге — который, эта… ритуальные жертвы… ну, в общем… мочит… Поэтому он поручил это дело Гитлеру… Гитлер был… ну… отмороженный, он ничего не боялся. Сталин специально ему всех жидов оставил, чтобы тот их ликвидировал. Но Гитлер шизанулся и решил славян тоже уничтожить… В общем, мы его победили…

Стариков смотрел на отморозка во все глаза. Сам он себя потомственным интеллигентом никогда не считал, за плечами его университеты были только тюремные. Но так излагать историю страны — это ж сколько выпить надо!..

— Все, — решил он, — политинформацию на этом ты закругляй. Нас уже кум ждет…

Поздним вечером четверо матерых мужиков, от которых веяло могильным холодом, решительными шагами поднимались по широченной лестнице со стертыми ступенями, которые, казалось, должны были помнить еще легкую поступь графинь в парчовых башмачках, когда расфуфыренные барыни спешили на вечерний променад со своими графьями, не иначе. Пролеты лестницы располагались не впритирку, как в сегодняшних панельных каморках, а так же, как в питерских Крестах, — по четырем сторонам большого квадрата, образуя глубокую шахту. Посередине шахты — уже в сталинское время — соорудили сетчатую клетку, внутри которой изредка раздавался жуткий гул и душераздирающий скрип. Это перемещался в пространстве лифт завода «Красная пролетарка» — клетушка, куда с трудом умещались две кошки. Агрегат имел обыкновение застревать между этажами, и об этом, несмотря на минимум извилин, догадались «братки», едва взглянув на ненадежную конструкцию.

Рисковать не стали. Поднимались неспешно, вертя головами и удивляясь тому, что лохи когда-то не жалели денег на всякую ерунду. На площадках, что над подъездной дверью, окна в полтора человеческих роста с широченными подоконниками: хорошо с пузырем на них сидеть — есть куда закусь пристроить. Над пролетами вылеплены какие-то ракушки, ангелочки со стрелами…

— Глянь-ка! — обрадовался Толстый, тыча пальцем. — А у той бабы, что на кобыле, одна сиська всего. Отвалилась вторая-то.

— Просто это амазонка, — проявил недюжинные познания в мифологии Стариков.

— Вот баклан глупой, — посетовал Косой. — Амазонка — это озеро. В Африке…

За незлобным переругиванием, словно и не убивать намеревались, дошли до цели и остановились на лестничной площадке.

Самый молчаливый из команды нетерпеливо хлопнул по плечу Старикова:

— Работай, дружок.

Поморщившись, коренастый крепкий мужчина извлек из многочисленных складок мешковатой одежды связку металлических штуковин, которые язык не поворачивался назвать ключами. Но и не отмычки в классическом виде. Инструменты по спецзаказу. На «Красной пролетарке» левши наши российские умели за достойную плату делать не только кошмарные лифты.

Осторожно подойдя к самой двери, «медвежатник» ухитрился чуть ли не весь довольно пухлый палец в замочную скважину затолкать. Пощупал отверстие подушечкой указательного, потом потыкал в него же мизинцем, а потом погрузил в дыру какую-то из своих железных загогулин, предварительно развернув и зафиксировав на ней хитрую «пимпочку», — и дверь сама собой распахнулась.

Старик отошел в сторону.

Сунув руку за пазуху, в дверь, суетливо крадучись, шагнул бывший милицейский полковник. За ним вошли Черепа. Спустя несколько секунд раздался глухой хлопок.

«Ну вот, — подумалось Старикову. — Очередной».

Он так и оставался стоять на коврике перед дверью. С брезгливым выражением лица. Вор действительно никогда не опускался до мокрухи. А вот кум, похоже, звереет все больше. Сам выполняет грязную работу. Садистам своим дебильным перестал доверять? Неужели испугался? Неужели нервничает? Ведь у очередного любопытного академика многое можно было узнать. А теперь? Поди пойми, кто и что еще успел про них раскопать. На что он надеется? Обыщут квартиру Черепа, а вдруг, как и в прошлый раз, ничего не найдут? Наверняка ведь он где-то прячет накопленный компромат? Точнее, прятал. И прятал, надо думать, хорошо. Где концы искать теперь? Или он думает: нет человека — нет проблемы? Зажрался шеф в своем руководящем кресле, мозги жиром заплыли, что творит — не ведает. Пора делать ноги, ой пора…

Но торопиться нельзя. Нельзя бежать сломя голову, хотя бы потому, что быстрый бег всегда заметен и вызывает ненужное любопытство и подозрения. А лучше всего скромненько так исчезнуть, желательно естественным образом — это срабатывает наверняка. И для этого Соколовский может ой как пригодиться.

«Ладно, пусть пока считает, что всех нас использует, и за это платит положенную „зарплату“. А разговор о том, что теперь и с Кишкой срочно пора кончать, я с ним завтра же и заведу. Схороним падлу, нарисуем на могилке фамилию Старикова, тогда и поглядим, кто самый умный. Все будет шито-крыто. Комар носа не подточит».

И он, Старик, станет окончательно чист. И по документам, и по совести собственной. Никого он не грабил, никого не убивал. Ну открыл парочку замков, когда просили… А эти олухи пускай жмурика за жмуриком на себя вешают. Он же — по-другому. Вперед и вверх. К новой жизни. Словно выпрыгивающий из воды таймень.

— А еще одной ошибки быть не может?

— Нет. Стопроцентно. Наверняка. Вот фоторобот, составленный со слов работников и посетителей Теннисного центра. Тех, кто понял, о ком идет речь, и вспомнил его внешность. Вот фотография Павла Шарова. Ее и искать не пришлось: висит в открытом доступе на сайте Губкинского университета. Там есть раздел с перечнем всех преподавателей. Найдите десять отличий, как говорится, — Поремский докладывал о проделанной работе от лица всех сотрудников оперативно-следственной группы. — Удивительно, но факт, такое сходство субъективного портрета с объективным бывает крайне редко. Поэтому случайность практически исключена. Однако мы подстраховались и уже провели опознание фотографии заказчика Барковым. Вот протокол: он однозначно подтвердил, что на фото снят «Павел Иванихин».

— Отлично. А что ГИБДД?

— Подтверждают. Косвенно. Отыскали в архиве оплаченный Шаровым штраф за нарушение правил дорожного движения. Машина марки «БМВ» принадлежала некоему Петру Петровичу Силантьеву, который оформил на Шарова генеральную доверенность. Никакого касательства к Шарову гражданин Силантьев не имеет. Обычная скрытая продажа: деньги нужны были срочно, а возиться с переоформлением автомобиля не хотелось. Зато сам Шаров, пользуясь предоставляемым доверенностью правом, снимал автомобиль с учета в МРЭО УГИБДД на Лобненской. Там же «БМВ» зарегистрирован на Николая Андреевича Баркова. Тренер управляет автомобилем по доверенности, написанной сыном.

— Родственники, знакомые? Тоже опознают?

— Да, — вступила в разговор молчавшая до поры Галя. — После того как один из агентов Яковлева лишь упомянул имя Павла, мы нашли его портрет в Интернете и предъявили и родственникам и знакомым. Человек шесть вспомнили его появление на свадьбе Артура и Ариадны. Тогда невеста называла его школьным другом. Хотя, как выяснилось, вместе в школе они не учились. Шаров постарше. Но опознали Павла уверенно. Трое дали согласие при необходимости подтвердить свои показания в суде.

— Просто прекрасно, — повеселевший Александр Борисович непроизвольно потер ладонь о ладонь. — Показаний Баркова и опознания свидетелей вполне достаточно для задержания подозреваемого в организации… гм… чего? Скажем, отравления Артура Асафьева, приведшего… Есть ли что-нибудь еще, проливающее свет на этого субчика?

— Вагон и маленькая тележка, — доложил Яковлев. — Павел этот не просто талантливый молодой ученый и свежеиспеченный преподаватель. Он сын и внук двух видных академиков нефтяной отрасли.

— Да ну?

— Хорошая наследственность у парня. Он и аспирантуру закончил с блеском. Десяток печатных работ уже имеется. Отец его — Василий Павлович — долгие годы возглавлял в «Губке» кафедру. А дед, Павел Васильевич, был директором Центра Вернадского — этакого фонда, а может быть, скорее библиотеки месторождений полезных ископаемых СССР.

— Так-так, — наморщил лоб Александр Борисович. — Я ведь когда-то что-то об этом Центре слышал…

— То-то и оно. С десяток лет назад это дело получило широкий общественный резонанс. Центр был ограблен. Были человеческие жертвы. Журналисты кричали о посягательстве на сокровенное — на государственные недра. Но шум быстро сошел на нет, и все потихоньку заглохло. Кажется, преступление так и не было раскрыто. Но самое подозрительное в том, что и отец, и дед Павла Баркова умерли насильственной смертью…

Турецкий присвистнул. Мысленно перебрал цепочку причинно-следственных связей и высказал предположение о деле уже сегодняшнем:

— Месть?

— Ну пока оснований так полагать особенных нет, — сотрудники его прекрасно понимали. — Теннисист-то тут при чем?

— Родителям, — предположил Поремский.

— Асафьева? Или Галаевой? Обоим сразу? — отозвался Яковлев. — Не верится, что все так тонко рассчитано. Хотя мотивы искать все равно придется. Надо будет и месть поиметь в виду.

— А кто дела академиков вел? — поинтересовался Турецкий.

— Не знаю пока. Надо бы дела из архива поднять. Может, тогда что-то прояснится…

Сразу же поднять дела Турецкий не мог. Но мог поднять телефонную трубку.

— Привет, Слава. Как твой убивец? Да ты что? Полагаешь, без тебя справятся? И с понедельника свободен? Вот это радостная новость. Ладно, денек потерпим. Ты вот что: можешь запросить в своем архиве, нуда, эмвэдэшном, пару дел? Меня интересуют убийства двух академиков Шаровых. Отца убили в девяносто седьмом или восьмом. Сына в прошлом году. Да, очень интересный поворот намечается. Как ты догадался? Да, точно, нашелся еще один фигурант, Шерлок Холмс ты наш. Поэтому привози дела — вместе разбираться будем. Пока…

Турецкий снова обратился к сотрудникам:

— Ну что же, Павлика нашего Моро… э-э-э… Шарова завтра будем задерживать. Документы необходимые я оформлю и согласую…

Уже вечером ему домой позвонил Грязнов.

— Слушай, Сань. Дела в выходные тебе не нужны? Мне их только-только принесли. Я тогда ознакомлюсь пока, а в понедельник сам тебе их привезу. Уже пробежал глазами — очень занятно все выходит. Куда шире, чем эта тривиальная автокатастрофа…

И он буквально в двух словах рассказал следующее.

Оказалось, что академика Павла Шарова убили неизвестные лица, проникшие в его квартиру. При этом они пытали старого человека: жгли его раскаленным утюгом, кололи ножами, рубили пальцы рук и ног. Академик умер от пыток, истекая кровью.

Судмедэксперт при вскрытии тела определил: «Скончался от большой кровопотери и болевого шока».

Осмотр места происшествия свидетельствовал о том, что преступники, скорее всего, искали какие-то важные документы. Все вещи в огромной квартире академика на Арбате были перевернуты. Ящики письменного стола и книжных шкафов были выкинуты на пол или сломаны. Различные документы и бумаги разбросаны по всей квартире…

При убийстве Василия Павловича Шарова преступник действовал иначе. Обманным путем, вероятно, поскольку следов взлома обнаружено не было, он проник в квартиру Шаровых в то время, когда академик был в отцовской квартире один. И произвел два выстрела из пистолета ТТ ему в голову. От полученных смертельных ранений Василий Павлович скончался на месте.

Судя по тому, что ни один предмет в квартире не был сдвинут с места, все ценности и деньги были на месте, мотивом убийства, скорее всего, была месть. Или боязнь раскрытия другого преступления. Но чего боялись преступники или за что мстили — выяснить так и не удалось.

— А я было подумал, что дело можно вот-вот закрывать, — мрачновато изрек в трубку Турецкий. — Спасибо, Слава, тебе большое.

— Ты только не переживай, — ухмылялся на другом конце провода милицейский генерал. — Ну не за ревнивцем-отравителем же столько времени гоняться. А как выяснится, что за гибелью теннисиста стоят особо приближенные олигархи, вот тогда нам мало не покажется!

— Ничего, прорвемся. До связи!

И Александр Борисович, положив трубку, отправился думать.

Самый младший Шаров, помахивая полупустой пластиковой бутылкой минералки, вышел на Софийскую набережную на пять минут раньше назначенного срока. И вышел не зря, потому что от Каменного моста к нему уже спешила Марина. Поздоровались немного настороженно даже, поскольку каждый боялся, что вдруг взаимопонимание, возникшее между ними в автобусе, исчезло за время разлуки.

Очень к месту оказалось летнее кафе под зонтиками, где торговали напитками, кулинарией и мороженым. Молодые люди сели за столик у самого гранитного парапета.

Паша окинул хозяйским взглядом панораму Кремля на противоположном берегу, потер руки и сказал:

— Ну что же, приступим к мороженому. Для начала возьмем шесть килограммов шоколадного…

— Шесть килограммов? — Марина удивленно посмотрела на Павла, но, поняв, что он шутит, засмеялась: — Вы меня испугали! Шесть килограммов! Но вообще-то я больше люблю ореховое или крем-брюле.

— Вы просто не пробовали шоколадного! — сказал как отрубил Шаров.

— Я?! — возмутилась спутница. — Да я перепробовала вообще все сорта мороженого. Про стаканчики и батончики в обертках я молчу, но развесное!.. — Она начала загибать пальцы: — Пломбир, крем-брюле, фруктовое…

Немного послушав, Павел неожиданно перебил:

— Вы не могли испробовать всего за шестнадцать-то лет.

— …и еще ванильное с ликером… Что? Шестнадцать? — она рассмеялась. — Вы опять говорите мне комплименты?

Потом посерьезнела:

— Нет. Я уже совсем старая. Мне двадцать два!

— Да, пожалуй, старуха, — Шаров огорченно кивнул, соглашаясь.

Марина снова удивленно вскинула брови:

— Вы действительно так считаете? Паша со скорбным видом покивал снова:

— Конечно. Мы, педофилы, предпочитаем двенадцатилетних.

— Фу, какая гадость! — Марина было нахмурилась, но тут же рассмеялась: — Опять шутите!

— Ни за что, — серьезно гнул свою линию Павел. — Еще Козьма Прутков говорил: «Не шути с женщинами — эти шутки глупы и неприличны».

— Вам нравится Прутков? — смеясь, спросила девушка.

— Несомненно, — согласился потомственный нефтяник. — Особенно его «Преступление и наказание»…

Марина захохотала, сверкая ровным рядом мелких белоснежных зубов, замахала руками:

— Прекратите немедленно! Хотите уморить меня насмерть?

— Обязательно. Мы, некрофилы…

Марина отбежала от столика и, закрыв лицо руками, пыталась прекратить смеяться. Но получалось неважно. Паша неторопливо встал, отвернул крышку на бутылке минералки и щедро плеснул воды девушке за шиворот.

Смех замолк моментально. А Марина в очередной раз была удивлена.

— Вы решительный. Еще раз убеждаюсь, — произнесла одобрительно.

— Да, — и тут согласился Шаров. — Мы, решительные мужчины…

Марина прыснула, заикала, нахмурилась и погрозила Павлу пальцем.

— Прекратите немедленно. Ну пожалуйста! Не то вы проведете остаток вечера у моего бездыханного тела.

Потом повела плечами, выгнув спину, и сказала:

— Ну вот. Вся спина мокрая и платье сзади прилипло…

— Жаль, что не спереди, — серьезно ответил Павел.

Девушка, икнув в последний раз, пристально на него посмотрела и, едва улыбнувшись самыми уголками губ, сказала:

— Вы, однако…

Но тут же сменила тему:

— Однако я все еще жду мороженого.

— Да, я понял. Орехового. Может быть, и шампанского?

Девушка согласно покивала. Рассмешив и удивив женщину, любой мужчина вправе рассчитывать на успех. Действительно, некоторый естественный первоначальный ледок, возникший из-за того, что Марина чувствовала себя обязанной своему автобусному спасителю, растаял после первых же шуток. И дальнейшее общение молодых людей было таким простым, будто они сто лет друг друга знали. К концу вечера они выпили на брудершафт, и у обоих немного закружилась голова. Не то от шампанского, не то от желанного поцелуя.

— Ну вот, — посетовал Павел. — Опять я сегодня спать не буду.

— Почему это?

— Как почему? Буду думать и мечтать о тебе.

— Дело хорошее, — широко улыбалась Марина. — Только ведь ты опять врешь.

— Ну не вру, а слегка привираю, — соглашался Паша. — Только у меня от шампанского обычно болит голова. И бессонница.

— А какие симптомы? Какой именно дискомфорт ощущаешь?

— Вот ведь. А я и забыл, что ты врач.

— Ага. Без пяти минут.

— Ничего, они быстро пролетят, — улыбнулся Шаров. — А симптомы?.. Да никаких симптомов. Даже если затылок не ломит, просто что-то уснуть не дает. Ворочаюсь с боку на бок. Не то возбуждение отчего-то, не то тревога.

— Валиум прими. Шампанского ты выпил немного, поэтому опасности нет. А он возбуждение снимет, и ты спать сам захочешь. А не получится, еще одну таблеточку. Он в малых дозах как успокоительное, а в больших — снотворное.

— Ага. Как ты его назвала?

— Валиум. Препарат такой на основе бензодиазепина. Его еще диазепамом называют. Ой! — она осеклась. — Наверное, не выйдет. Его без рецепта не продают. И вообще, таблетки вредны для здоровья.

— Это понятно. А бессонница, конечно, полезна.

— Тоже нет, — нахмурилась будущая врачиха. — Вообще вот что я тебе скажу. Надо ответственнее к своему здоровью относиться. Прежде всего режим сна и бодрствования; полноценное питание и достаточная физическая нагрузка. Но за час до сна эмоциональные и физические нагрузки необходимо исключить. При невыполнении этих условий прием снотворных и посещение соответствующих специалистов будут нерациональными. В качестве временного решения могу предложить валокордин — сорок капель за пятнадцать минут до сна. Препарат достаточно эффективный и безопасный. При регулярном приеме может потребоваться увеличение дозы, поэтому желательно принимать не ежедневно. Понял?

— Не очень. Я согласен стать твоим первым пациентом, — покорно отвечал Шаров. — Но пока я не нахожусь под твоим круглосуточным наблюдением…

Марина опять заулыбалась и шутливо замахала на Павла руками.

— …я, пожалуй, запишу название того лекарства… — сказал он. — Как его?

— Валиум. Или диазепам.

— Ага. Спасибо.

Павел вынул из внутреннего кармана легкого летнего пиджака небольшую записную книжку и сделал в ней пометку…

Старик даже не сердился. Он просто недоумевал.

Едва ли не впервые в жизни он столкнулся с простейшей задачей, которую отчего-то никак невозможно было решить. Дело не стоило выеденного яйца: найти в столице известного бомжа Никишку. Раньше тот сам являлся по поводу и без повода, в периоды «просветления» приносил угощение и всячески старался сохранять дружеские отношения с главарями уголовной среды. А когда срывался в запои, напротив, уже авторитеты краем глаза наблюдали за Кишкой. Все ж человеком он был «своим», а в любой организации всегда нужны «свои», которых не жалко. Ну чтобы как пушечное мясо использовать, в деле каком-нибудь подставить, ментам сдать. Никишке долгое время везло, но для каждого раньше или позже настает его час. Старик решил, что настал он и для Кишки. Но, похоже, убогого, как и водится, взялся оберегать Бог. Никифоров как в воду канул…

— Я не понял. Что значит «нигде нет»? Запил? Сдох? Закопали его?

— Но не только мы, никто не знает! — нервно отвечал Косой. Ему и самому не нравилось это. Да и Старика сердить было страшновато. — Ни бомжи, его собутыльники. Ни братва окрестная.

— Так… — Стариков задумался.

Он уже просил Соколовского найти Кишку. Как ни странно, но ни мощная служба безопасности одного из крупнейших российских холдингов, ни давние приятели из самого крутого управления милиции помочь ему не смогли. То есть вся информация о гражданине Никифорове прежнем у них, разумеется, была. Но куда он делся неделю назад, сказать никто не мог.

Старик себя за недогадливость корил. Именно он ведь отсоветовал куму покончить с Кишкой сразу: проследить, мол, надо. Проследили. Вышли и на Афанасьева, и на Шарова. И что? Теперь самый опасный из противников мертв. Но куда делись его подручные? Бывший мент Афанасьев, который Кишку и нанял для «стука», оформил в институте отпуск и вылетел куда-то на восток. В тайге отсидеться решил? Очень своевременно, кстати сказать. И пускай бы он хоть и никогда в Москву не возвращался. Теперь об этом геологе, который, похоже, многое об их группе знает, пусть у кума голова болит. А самому Старику нужно тело Кишки — и ничего больше. Остальное готово давно.

— Ладно, Черепа. Не менжуйтесь. Отыщется. Я сам попробую…

Старик был мудр, и, планируя собственный «переход в мир иной», как некогда поступил Сильвестр, он, в отличие от старшего товарища, постарался сделать так, чтобы правоохранительные органы считали его безобидным бывшим сидельцем, завязавшим крепко-накрепко. Несколько лет после последней отсидки за ним еще тянулся хвост лидера солнцевских. Его и в газетах поминали наряду с Михасем и Ташкентским Дато. Но постепенно недобрая слава его стала угасать. Приумолкли журналюги, ослабло внимание ментов. Все забывается в этом подлунном мире. Нужно только время.

Собственно, если не считать работы на Соколовского, он и впрямь отошел отдел. Тогда, когда был еще в силе, он приятельствал и с Отари, и с Амираном. Под ним ходили и сокольницкие, и люблинские. И даже чечены Аслана и Лечи его уважали, хоть и вели с его людьми перманентную войну. Сейчас многое поменялось на криминальной карте столицы, но те, кто переделывал криминальный мир под себя, не забывали прежних авторитетов. Если те не путались под ногами. Старик не путался, поэтому считал, что его пустяковую просьбу о розыске «шестерки» нынешние главари выполнить не преминут.

Он уже знал, что ни среди обитателей моргов, ни в тюремных учреждениях, ни в больницах гражданина без определенного места жительства Ильи Никифорова не значится. Не проходил он и по сводкам оперативных происшествий ГУВД столицы. Теперь Стариков хотел знать, не пришили ли все-таки иуду бывшие дружки-товарищи по зоне или свои же бомжи с «трех вокзалов». Тогда труп Кишки с выпущенными кишками могли пока еще просто не найти. Но об акции этой братки бы знали.

Конечно, можно было бы подобрать подходящий «труп» на любой помойке. Но без надобности кровь лить Старик не умел. Разве что совсем припрет. А Кишка в своей будущей участи сам виноват: ссучившись, он собственной рукой подписал себе приговор. И Старик все равно отыщет стукача. И справедливость восторжествует…

Ну а если в ближайшее время не повезет, надо будет что-то решать. Да хотя бы настоящий свеженький труп невостребованный в любом морге купить…

Глава 11 НАСЛЕДНИК

— Нет. Того, что вы пытаетесь мне приписать, я не совершал. Вы все правильно говорили, я был в дружеских отношениях с Андреем Макаровичем. Я и сейчас с ним в дружеских отношениях, несмотря на то что вы его в тюрьму упрятали. Но я и в его виновность не верю. Что за чушь? Зачем уважаемому тренеру идти на преступление? Тем более что Коля сейчас на подъеме, да и Наташа хороша. Зачем ему ломать свою жизнь?

— Извините, Павел Васильевич, но это не я пытаюсь вам что-то приписывать, так утверждает именно ваш «друг» тренер Барков.

— Но зачем ему это?

— Возможно, затем, чтобы выгородить себя. Мы ведь первого встречного на улице не хватаем. И Баркова задержали только после того, как получили ряд неопровержимых доказательств его вины. Он и сам сознался в том, что подсыпал снотворное Артуру Асафьеву прямо во время теннисного матча. Только он уверяет, что сделал это по вашему наущению. И вы ему еще и денег заплатили.

— Ну это совсем уже какая-то ерунда, извините. Скорее всего, он под вашим давлением себя и меня оговаривает. Он не был ни профессиональным киллером, ни нищим, которого можно было соблазнить куском хлеба.

— Тем не менее вы ведь помогали другу с деньгами?

— Разумеется. И мог бы помочь еще и еще раз, если бы он ко мне обратился. Но, насколько я знаю, как раз в последнее время у него не осталось финансовых проблем.

— Разве что возврат ипотечного кредита.

— Да, я знаю. Как знаю и то, что ежемесячные выплаты семье вполне по силам…

Павел Васильевич Шаров был задержан в качестве подозреваемого в совершении преступления и доставлен в следственный изолятор. На допросе молодой ученый вел себя совершенно спокойно. От беседы с защитником отказался. Свое участие в покушении на убийство Артура Асафьева и его жены упорно отрицал. Не скрывая дружбы с тренером Барковым и фактов денежной помощи его семье, он не соглашался с обвинением в свой адрес. Утверждал, что не подговаривал тренера Баркова подмешивать снотворное в питье теннисиста.

— Скажите, как давно вы знали Артура Асафьева?

— Я не был знаком с ним близко. Знал опосредованно, если можно так выразиться. Через Аду.

— Через кого?

— Через Ариадну Галаеву. Это с одной стороны. А с другой — через, так сказать, семью Асафьевых. У меня все предки по отцовской линии — нефтеразведчики. А Асафьев-старший — один из крупнейших нефтедобытчиков. Поэтому шапочное знакомство существовало. Я знал о существовании Артура, знал, что он спортсмен. Несколько раз виделись на каких-то важных раутах. Не более. Ну и на свадьбе у молодых — земля им пухом — был, конечно.

— Говорят, что у вас с Артуром вышел конфликт?

— Неверно. Был просто теоретический спор, в котором каждый остался при своем убеждении. Это не конфликт.

— Вы ведь любили Ариадну?

— Не стал бы утверждать так безапелляционно. Я был ею увлечен, так правильнее. Мы встречались некоторое время — она еще школьницей была, поэтому о каких-либо серьезных отношениях говорить… сами понимаете… А потом, года три уж, как мы расстались. Мне с ней стало скучно: пусть она там меня простит, но девушкой она была глуповатой. Хоть и имела житейскую хватку. А спортсменкой была выдающейся, без сомнения.

— Но ведь вы продолжали питать к ней теплые чувства?

— Вас кто-то ввел в заблуждение. Скажите сами, опираясь на собственный опыт: кто дольше остается в сердце — глупенькая красавица или женщина, внешней красотой не блещущая, но очень интересная, думающая, глубокая?

Александр Борисович вынужден был согласиться с тем, что трудно питать длительную любовь к пластмассовой кукле.

— В общем-то, вы правы. Но нет правил без исключений. Как говорится, любовь зла…

— Но это чистая правда. Думаю, вы можете это проверить. Бывшие аспиранты, с которыми я учился, наверняка подтвердят, что после расставания с Адой монахом я не стал. А еще моим друзьям из университета прекрасно известно, что я с середины лета живу с женщиной, которую люблю. Более того, в третьем Дворце бракосочетаний лежит наше заявление. Можете заслать проверяющих в Текстильщики.

— Зашлем, разумеется, — кивнул следователь. И неожиданно спросил: — Убив бывшую пассию, строите новое счастье? Совесть не замучит?

Возмущенный Павел вскинулся было, но, встретившись взглядом с Александром Борисовичем, вдруг отвел глаза…

На самом деле Турецкий с удовольствием беседовал с этим молодым человеком. Такое бывало со следователем нечасто. Попадались ему и умные противники, и образованные встречались, но почти всегда в них изначально была заметна некая червоточинка. Был ощутим сдвиг в моральных и этических принципах следователя и подследственного. А сейчас Александр Борисович понимал, что сидящий через стол юноша в своем отношении к жизни схож с самим Турецким. И даже если он действительно задумывал совершенное преступление, то его причины должны быть понятны и следователю. И вряд ли это было стяжательство или вообще получение каких-то благ. И если Павел лгал, то лгал с легким сердцем, считая, что прав. Значит, надежда на признание оставалась. Нужно было только суметь повернуть разговор так, чтобы подозреваемому самому захотелось говорить правду…

— Вы сказали, что родились в семье потомственных нефтеразведчиков. Родители ваши живы?

— Нет. Мама умерла четыре года назад. Сама была врачом. Но против рака медицина пока бессильна. Отец умер немногим более полугода назад.

— Отчего?

— Убит. Застрелен в нашей старой квартире.

— Но ведь и дед ваш был убит, не так ли?

— Разумеется, вы и об этом знаете.

— Причины их смерти вам известны?

— Откуда, если они неизвестны вам? Вы же лучше меня осведомлены о том, что оба дела приостановлены, фактически закрыты. Только потому, что ваши доблестные коллеги не сумели никого найти. — В голосе Павла сквозили горечь и злой сарказм.

— Это сейчас не обсуждается. Вы отвечайте, пожалуйста, на вопрос: известны ли вам причины смерти? Может быть, вы знаете, кто мог совершить преступление?

— Нет.

— И никого не подозреваете?

— Нет. — Павел глядел исподлобья. Взгляд был злым и немного растерянным.

— Никогда не поверю, что вы, когда отец был еще жив, ни разу не обсуждали с ним трагический случай, произошедший с дедушкой. Неужели не звучало никаких фамилий?

— Называть кого-либо без имеющихся свидетельств не по-божески.

Турецкий решил сразу сильно не давить и сменил болезненную тему:

— Вы верующий?

— Нет. Меня нельзя назвать человеком верующим в повседневном понимании этого термина. Я не религиозен. Возможно, потому, что мне еще в школе эти вопросы были любопытны. И я слишком много прочел, для того чтобы слепо верить. Хотя религии сами по себе — дело, в общем, благое.

— Даже исламские фундаменталисты? Религия — это ведь оболванивание, зомбирование, если желаете. — Разговор перешел на общефилософские темы, и Турецкий хотел, чтобы Шаров отвлекся. И, быть может, раскрылся.

— Ни одна религия не зовет к насилию, — уверенно заявил Павел. — Загибайте пальцы!.. Иудаизм. Исключительная вера во всемогущество Яхве. И в грядущее спасение им тех, кого сам выберет. Книга Иова: отобрать у человека все — богатство, детей, здоровье… Возропщет ли? Отречется?.. Награда найдет героя. Но только настоящего героя. Который не других мучить станет, а сам вынесет все. При этом смысл книги, пожалуй, не в смирении и богоугодничестве. Нет. Хотя не без этого. Но смысл — в умении не пасть духом в несчастье и начать все сначала. Не ропща…

Христос. Не исключено, что проповедник и основатель мистико-аскетической секты эссенов, свитки с проповедями которых обнаружены в пещерах Кумрана… Рискнувший проповедовать и в Иерусалиме. Что он главного сказал людям? Много наговорил. Записали его речи вот только непонятно… Главное — он поведал нам о грехе и возможности спасения для всех. Все грешны. Но если грех осознать и покаяться, то можно спастись. Пусть не здесь и не сейчас. Но можно…

Ханифы придумали Аллаха. Само слово мусульманин — от «покорности». Молись. Постись. Вноси непременно закят в общую кассу правоверных — помоги обездоленным. Представляете? Вот в чем истинная сущность ислама…

Веды, упанишады, йога с ямой, ниямой, дхианой и самадхой… индуизм… конфуцианство… Ни одна из религий не призывает к активному социальному переустройству. Суть практически всегда едина: развитие духа через созерцание, смирение, послушание, терпение.

Понятное дело — опиум народа. Но ведь если звезды зажигают?.. А нужно это оказывается подавляющему большинству населения нашего небольшого шарика.

Мир стал ли от этого много хуже?

А теперь взгляните на власть светскую, прогрессивную. Великие воители и государи. Великие революционеры… Перечислять по именам? Не буду. Так уж повелось в нашей стране, что поколение нынешних тридцати — пятидесятилетних знает, хотя бы по названиям улиц, об этих героях куда больше, нежели о великих мыслителях, не призывавших проливать кровь. Этим занимались обычно «последователи», решившие, что указанный путь — единственно верный. Радетели о всеобщем благе… «Я заставлю вас быть счастливыми». И пролили реки, моря, океаны крови. Чаще всего не своей. Хотя некоторым все же крупно повезло, и они всю благодать, к которой звали, на своей шкуре почувствовали.

Стал ли мир от этого сильно лучше?..

— Так, значит, непротивление злу насилием? — уточнил Турецкий.

— Я не толстовец. Но знаете, с некоторой поры не считаю себя вправе переламывать мир под себя. Потому что за жизнь свою каждый должен расплачиваться сам, но не окружающие. Они не должны страдать. И только одна лишь любящая душа вправе делить с человеком и радость, и горе…

«Интересно бы уточнить, — подумал про себя Турецкий, — когда именно наступила эта „некоторая пора“?..»

Проговорив с Шаровым весь день, следователь решил, что необходимости держать Павла под стражей нет. Тот явно не собирался совершать других преступлений, вряд ли хотел уничтожать какие-либо улики, а убегать куда-то ему вообще не было никакого смысла при избранной линии защиты. Более того, Турецкий отказался от мысли сразу же предъявлять ему обвинение. Проникшись симпатией к молодому человеку, он надеялся, что обо всех обстоятельствах дела Павел Шаров в конце концов расскажет добровольно, еще не будучи обвиняемым. И это можно будет рассматривать как сотрудничество со следствием. Законом для предъявления обвинения допускался десятисуточный срок после задержания и заключения под стражу или после избрания иной меры пресечения. Что ж, времени, чтобы склонить Шарова-младшего к чистосердечному признанию, у них было достаточно.

— Ну что же, Павел Васильевич. На сегодня на этом закончим. Но допросы для выяснения всех обстоятельств случившейся трагедии придется продолжить. Вы сами прекрасно поняли, что являетесь в этом деле подозреваемым. Поэтому у меня к вам большая просьба — согласиться добровольно являться на допросы в Генеральную прокуратуру. Иначе я вынужден буду заключить вас под стражу.

— Разумеется, я буду только рад вам помочь.

— Надеюсь. Однако все же прошу вас подписать письменное обязательство не покидать постоянное или временное место жительства без разрешения дознавателя, следователя, прокурора или суда, а также в назначенный срок являться по вызовам дознавателя, следователя, прокурора и в суд. И, разумеется, никакими путями не препятствовать производству по уголовному делу.

Турецкий протянул Шарову печатный бланк.

— Подписка о невыезде и надлежащем поведении, — кивнул Павел и, взяв протянутую следователем ручку, без тени сомнения оставил на бланке свой размашистый автограф.

…Приехал Грязнов с кейсом, плотно набитым папками. Вывалил документы Турецкому на стол.

— Гляди. Тут много всего. Кроме преступников, разумеется. Но в первую очередь просмотри вот это. — Вячеслав Иванович отложил в сторонку две тоненькие папки. — Это я дома отобрал.

— Спасибо. Ты садись пока. Вот, кофе заваривай! — Александр Борисович кивнул на шкафчик, в котором стояли чашки, баночка растворимого кофе, сахар с печеньем…

Сам Турецкий нечасто трапезничал в кабинете — некогда! — но гостей попотчевать всегда находилось чем. Пока Грязнов хозяйничал, он взял обе папки и полистал поочередно, прикидывая, с чего же, собственно, начать. Кивнул Славе на его жест, предлагающий кофе и самому Турецкому, и углубился в изучение материалов дел давно минувших дней.

Не отрывая глаз от фотографий, заключений, протоколов, отхлебывал из чашки горячий кофе, уточнял неясные вопросы.

— Неплохо описано. Картинка видна. Кто выезжал на место?

— Ленинская прокуратура. Некто Черешев.

— Михаил?

— Кажется. Да, точно. Ты его знаешь?

— Он лет пять назад в Генеральной работал следаком. Недолго. Ушел не то в адвокаты, не то в собственный бизнес. Но это я уточнить смогу. И если жив-здоров, встречусь и поспрашиваю. Знакомство наше шапочное, но все же…

— Добре, — на хохляцкий манер порадовался Грязнов. — Я по линии МУРа с утра интересовался. Опер, который эти дела вел — Подушкин такой, — тоже уволился уже… Текучка кадров, чтоб ее!.. И в последнее время усилилась. Нормальный человек — обыватель, которому нужно и денег заработать, и с семьей побыть, — наших условий терпеть не хочет. Ну ладно, мы с тобой не бедствуем — генеральские погоны все-таки кормят. А мне — холостяку — вообще много ли надо? А молодежь? Зарплата опера сегодня — с учетом звания и выслуги — ну от десяти до четырнадцати тысяч рублей, да? То есть не выше средней по Москве за прошлый год. Мосгорстат насчитал тринадцать семьсот где-то. Но уже в этом году цифра переваливает за девятнадцать тысяч. То есть я могу, отпахав смену у станка или за прилавком, отправиться к жене и детям, сходить с ними в зоопарк или музей, выпить пива или купить бутылочку вина на ужин… Кто же согласится вместо этого по ночам рыться в архивах или носиться с пистолетом за убийцей, рискуя самому нарваться за углом на заточку, а то и на пулю? Без выходных и проходных, еще и получая за это меньше?..

— Ну, положим, у станка ты заработаешь свою десятку, вряд ли больше. А за прилавком ларька, если у хозяина-кавказца не своруешь, и того не получишь, быть может. От выручки ведь зависит. А если на воровстве попадешься, тебе не позавидуешь. — Александр Борисович исподлобья взглянул на Грязнова. — Все эти цифры как «средняя температура по больнице».

— Но люди бегут все равно, — Вячеслав Иванович не согласился, хотя и улыбнулся, вспомнив анекдот, на который намекал Турецкий. — Остаются такие же придурки, как ты, Саня. Для которых дело дороже покоя и зарплаты.

— Сам такой же урод, — шутливо огрызнулся Александр Борисович, разглядывая фотографии распотрошенного Центра Вернадского.

— Именно, — кивнул милицейский генерал. — Мы уроды и есть. Лохи и лузеры. А есть победители. Те, кто сумел «правильно» организовать жизнь. У них недвижимость на Лазурном берегу и счета в Швейцарии. А потом приходят в прокуратуру простые граждане Асафьевы с Галаевыми и жалуются, что кто-то в органах берет взятки…

— Брось, Слав, не ерничай. Ты же сам понимаешь прекрасно, что «Чапай» не брал. Но игнорировать заявление граждан, будь они трижды олигархи, мы не вправе. Получат они ответ, чего уж… Погляди-ка сюда лучше. Вот на снимке убитый вохровец. А вот — раненый. Сержант. Он выжил? Показания дал?

— Там дальше есть об этом. Виноградов убит на месте. А раненый — сержант Ильин — списан по инвалидности. Да только следствию он помочь ничем не мог. Потеря памяти.

— Вообще все забыл?

— Все, что касается налета. Провал. Защитная реакция психики. Такие случаи медицине известны.

Турецкий на секунду задумался.

— Так ведь медицине известно и то, что память через некоторое время может и вернуться…

— О! — поднял указательный палец Грязнов. — Я понял, Сань. Все сделаю.

…Сидевший за столом клерк поднял голову со словами:

— Здравствуйте. Извините, но мы пока еще не… И осекся.

— Здравствуйте, Миша. — Турецкий улыбался, довольный произведенным на Черешева впечатлением. — Не ожидали?

— Конечно, не ожидал, — честно признался бывший следователь. — Вот так, запросто, увидеть живую легенду… Здравствуйте, Александр Борисович.

— Хорошо устроились вы тут, а? — Турецкий взглядом обвел офис.

Рабочий день еще не начался, и из сотрудников только Черешев уже был на месте. Охранник, взглянув на «корочки» Турецкого, пропустил следователя внутрь конторы, указав нужный кабинет. На четырех массивных столах, достаточно просторно разместившихся в недавно отремонтированном помещении, стояли новенькие жидкокристаллические мониторы. В углу — огромный цветной копир. У всех работников — новенькие телефоны и отдельные аппараты конференцсвязи. По стенам, придавая бюрократическо-технократическому стилю офиса домашний уют, висели кашпо с вьющейся зеленью.

— В Генеральной такого нет, — усмехнулся Турецкий.

— Полагаете, я сюда за этим ушел? — Черешев подбородком кивнул на вазу с цветами. — Или за бабками?

— Свят, свят! Я ничего не полагаю, Миша. Даже если и за этим, осуждать тоже не собираюсь.

— Спасибо, Александр Борисович, — бывший сотрудник Генеральной прокуратуры вздохнул с облегчением. — А то, знаете, мне до сих пор неловко. Я и знакомых-то старых избегаю: все кажется, что они во мне предателя видят. А я не за длинным рублем, правда. Просто так сложилось — все один к одному: мать заболела тяжело, жена с работы ушла, да и вообще, в семье вечный напряг… Выбора не было.

— Я понимаю, не переживайте, Миша. Каждый вправе решать свою судьбу сам. А мужчина должен кормить семью. А тут лучше? И почему вдруг медицина?

— Ну не медицина, а только оборудование. Неплохое, между прочим. Добротный европейский уровень, хотя и не высшей ценовой категории. Вейнманн, Шиллер, Реда, Стерис, Спенсер… Мне не стыдно за поставляемую нами продукцию. Такую бы во все наши больницы…

— А в прокуратуре было стыдно? — Турецкий поднял брови.

— Случалось. Чаще — гордость, много реже — стыд. Зато перед женой часто стыдно бывало, за то, что минуты лишней для нее не находилось…

— Знакомо. А как вы вообще в торговле оказались, Миша? Ведь вроде бы в адвокаты хотели податься?

— Да я в фирму сначала как бы юристом пришел. А потом увлекся… — Он примолк на мгновение. — Но ведь вы не затем сюда пожаловали, чтобы моими скромными делами интересоваться, правда?

— Именно вашими делами, — улыбнулся Турецкий. — Правда, давними.

— А, вот оно что! Спрашивайте. Впрочем, у меня и дел-то громких не было. Это вы были нарасхват. Мне молодому вас как-то в Мраморном зале показали во время коллегии: гляди, мол, сам Турецкий…

Александр Борисович широко улыбнулся. Ему показалось забавным ощущать себя собственным портретом.

— Да ладно вам! Тем более дело, которое меня интересует, вы вели еще в Ленинской прокуратуре.

Черешев присвистнул:

— Надо же, куда вас занесло! И какое конкретно?

— Центр Вернадского.

— Опаньки! И вы?

Тут Александр Борисович был удивлен не меньше, чем Черешев его визиту.

— Не понял. А кто еще?..

— Шаров. Раз вы интересуетесь, значит, в курсе. То есть это сын директора Центра, убитого вскоре после налета. Он долго нас в покое не оставлял. Похоже, не смирился с тем, что мы бандитов отыскать не смогли. И пытался разобраться сам. Неужели ему что-то удалось?

— А вы не знаете? Наверное, удалось, потому что полгода назад он застрелен в собственной квартире.

Черешев помрачнел. Некоторое время машинально перекладывал с места на место папки на столе.

— Вот же черт! Предлагал я ему, если появились новые свидетельства, написать прошение о возобновлении дела. Категорически не захотел… Постойте, но… А с Вадимом Ивановичем что?

— А кто это?

— Ага. Кое-чего даже вы не знаете. Приходил ко мне от Шарова мужик прошлой зимой. Простой, как угол дома. Геолог, с характером весьма вздорным. Начал бочку катить: плохо, мол, мы следствие провели. Поэтому и гуляют убийцы, мол, на свободе…

— А почему, собственно, так случилось? — перебил Турецкий.

— Вы же материалы дела видели, — поморщился Черешев. — Организовано безупречно. Двери вскрыты без следов взлома. Ни единого отпечатка. Свидетелей нет. Всего лишь два «прокола»: посчитали Ильина мертвым и перчатку окровавленную бросили. Или забыли…

— Да, — кивнул Александр Борисович. — Тут им крупно повезло.

— Еще как! Участник событий память потерял. А перчатка?.. Ну экспертизу провели, конечно, но картотеки с анализами крови уголовников у нас нет еще. Она может служить доказательством лишь тогда, когда преступник уже у нас в руках.

— Угу, — снова кивнул Турецкий.

— Ну так что же геолог?

— Хам. Но не суть. Вы найдите его, он действительно Шарову помогал. В последний раз интересовался уголовниками с какими-то анекдотическими кличками. «Чуть что — так Косой!» Вот. Один Косой. А второй… Лысый. Нет. Толстый! Кино, да и только. Таких «погонял» на каждой зоне…

— А вы?

— А что я? У меня других дел нет, что ли? Да и не пришел он больше.

В кабинет ворвалась юная особа в серой кепочке.

— Здравствуйте, Мишенька! Ой! — Она уставилась на Турецкого. — У вас уже клиент. Извините…

— Здравствуйте, Настя, — улыбнулся Турецкий. Девушка открыла рот от изумления.

— Перед тобой известный Шерлок Холмс собственной персоной, — прокомментировал Михаил, хотя и сам был удивлен.

— Элементарно, Ватсон. — Турецкий взглядом показал на стол, к которому направлялась девушка. На нем лежал бэйджик с крупно написанным именем.

Настя, перехватившая взгляд, фыркнула и, демонстративно вздернув носик, прошествовала к своему рабочему месту.

Затем, мурлыкая себе под нос новую песенку «Сплина», девушка достала из-под стола флягу с отстоявшейся водой и принялась поливать цветы под самым потолком, вспрыгивая возле каждого на специальную табуреточку. Всякий раз, когда она поднимала вверх руки с тяжелой флягой, ее короткая юбочка задиралась, являя городу и миру загорелые бедра и ослепительно белые трусики.

«Не лето ведь уже», — мелькнуло в голове у Турецкого. Глядя, как подтянулся Черешев, поймал себя на том, что тоже непроизвольно выпрямил спину и втянул живот, усмехнулся. Встал и протянул Михаилу руку:

— Спасибо вам, Миша. Счастливо. Когда меня выгонит генеральный, приду к вам торговать ингаляторами и артроскопами.

— У вас получится, — серьезно отозвался Черешев. — Спасибо и вам. Хорошо, что вы зашли.

…«Да и не пришел он больше…» — вспоминал слова Черешева Александр Борисович, выруливая со Второй Пугачевской на Большую Черкизовскую. — Как раз в то время, похоже, академика застрелили. Может, и Вадима этого Ивановича, тоже. Подумаешь, пара-тройка трупов! Зато скольких людей спас, продав в больницы нужные железяки. Доходно опять же. Хорошо, должно быть, так утешаться. Удобно…»

Турецкий мысленно сплюнул и, дождавшись зеленого сигнала над Преображенской площадью, зло втопил в пол педаль газа.

— Мы вчера говорили с вами о религии. Вы отвергаете конфессиональность. Но, судя по всему, у вас есть какие-то сложившиеся отношения с мирозданием?

— Я ощущаю свое единство с природой. Мы понимаем друг друга. В отличие от наших взаимоотношений с Богом… Знаете, мама моя покойная была врачом. Простым врачом. Ей неоднократно доводилось вытаскивать людей с того света. А мои отец и дед — достойнейшие люди — были отправлены на тот свет какими-то ублюдками. Но за всю мою жизнь я ни разу не видел, чтобы хоть как-то проявилось высшее одобрение или высшее осуждение.

Наверняка и твердь земную, и звезды, и всех тварей сущих создал кто-то. Не могло что-то возникнуть из ничего само по себе, энтропия, как показывает критерий истины опыт, в природе не убывает. Как не появляются, к примеру, из ниоткуда глиняные горшки. Горшечник за жизнь свою лепит тысячи и тысячи таких — иногда ему удаются шедевры, иногда выходит халтура. Но ему абсолютно безразлична дальнейшая судьбы своих творений. И как бы горшок ни страдал, обгорая в печи или разлетаясь на мелкие черепки, выпав из рук растяпы, как бы ни завидовал тому счастливчику, который попал в музей или просто на полку в серванте, никогда его мольбу не услышит горшечник и не изменит его судьбы. Некогда ему, очередные изделия клепает…

А сказки про доброго папу, который простит всех, — это сказки и есть. Никто не станет нас прощать, равно как и осуждать, кроме нас самих. Нравственность и мораль, муки совести, добро и зло — это все человеческие понятия. Не божественные. И я не верю тем, кто говорит о «царствии небесном» и «прощении божьем». Проповеди во всех церквях мира — для умственно отсталых. Для тех, кто Библию не читал. «Царство мое не от мира сего» — как вам? Эти слова того, кого полпланеты почитает за Господа, ничему не научили его приверженцев. И только апостолы еще что-то понимали: «Дружба с миром есть вражда с Богом», или «…кто любит мир, в том нет любви Отчей»… В этом правда.

Чтобы приблизиться к Творцу, надо перестать быть горшком. Перестать быть человеком в общепринятом представлении. В том числе церковном. А я люблю этот мир. В нем нет совершенства для отдельно взятого горшка, но он сам по себе совершенен. В нем есть ночные грозы и утренняя свежесть. Есть теплое яркое солнце, есть уютный дом, есть друзья. И, несмотря на то что никуда не делись и враги, надо жить. Любить друзей, ненавидеть врагов. Осуждать самого себя, но и прощать самого себя. Быть самим собой надо. Раз уж создали тебя человеком, надо человеком и быть. Не горшком!..

Турецкий с интересом слушал пафосную речь Павла. Что-то происходило с молодым человеком. Какая-то душевная перестройка. Казалось, что его давно что-то мучило, что жил он не совсем так, как хотел, что нарывало что-то в его душе, но нарыв никак не мог прорваться…

Все-таки смешно устроен этот мир, кто бы его ни создал.

Мы сегодня управляем ракетами и армиями, суперскоростными автомобилями и сложнейшими химическими реакциями, но не в состоянии управиться с выворачивающейся наизнанку собственной душой. Мы так же, как и тысячи лет назад, принимаем страсть за любовь, деньги за покой, власть за величие, позу за поступок. Мы никак не привыкнем к неизбежности смерти, к проходящей молодости, к угасанию сил, к потере себя как раз в тот самый момент, когда кажется, что наконец ты себя почти нашел. Мы пытаемся разгадать и понять себя, как кошка исследует незнакомую комнату. Мы обнюхиваем и ощупываем все углы, мы натыкаемся на непонятные предметы. Нам больно и страшно. Перед этими болью и страхом, перед этой завораживающей неизвестностью проносящейся, стремительно разматывающейся спирали однократной жизни равно беззащитны президент и бомж, красавица и уродка, папа римский и воинствующий безбожник.

Жизнь страшна, но прекрасна. Или прекрасна, именно потому что страшна? Мы не знаем, что будет через секунду, хотя нам прекрасно известно, что до самой нашей смерти, в сущности, ничего не изменится. Выхода нет, раз мы уже вошли. Но это не означает, что мы прекратим его искать. Мы не способны прекратить искать выход чисто физиологически. Жизнь как поиски несуществующего выхода. Метафизика отчаяния. Миг высочайшего счастья и годы жестоких разочарований. Невозможность настоящей любви и невыносимость существования без нее. Вкус жизни, похожий на соленую кровь, в которую добавили капельку вишневого варенья…

Турецкий мотнул головой, надо же, расфилософствовался! Похоже, это заразно.

Интересно, кстати, что на младшего Шарова так повлияло? Тот факт, что им заинтересовалось следствие? Обостренное чувство опасности? Или, скажем, новая любовь, которую он опасается потерять? Как ее, Марина? Надо бы отправить Романову побеседовать с девушкой…

— Скажите, Павел Васильевич, а Вадим Иванович жив?

— Афанасьев? Боже, с ним что-то случилось?! — Павел вскочил со стула, но тут же обессиленно сел обратно.

— Ну нет, ничего, — успокоил следователь. — Точнее, мы пока и сами ничего не знаем. И хотели уточнить у вас.

Павел Шаров надолго задумался. Турецкий терпеливо ждал, не мешая подозреваемому оценить ситуацию. Но чем дольше тот молчал, тем сильнее хотелось Александру Борисовичу дать этому юнцу по башке. Что же ты раздумываешь, ты, желающий не быть горшком! Человек — единственное живое существо, которое перед Богом, то есть перед самим собой, отвечает за свои поступки? Тварей бессловесных ведут инстинкты. Они конечно же способны и на нежную привязанность, и на смертельную ненависть. Им свойственна радость и чувство вины. Они защищают детенышей и самок, они сбиваются в стаи или предпочитают охотиться в одиночку. Но вряд ли хотя бы одно из животных задумывается над тем, хорошо ли, плохо ли оно себя ведет… И если ты совершил подлость, пытаясь оправдаться извечным «тварь ли дрожащая, или право имею» — сделай же еще один шаг от горшка! Оцени свой поступок и имей мужество перед самим собой признаться, что был не прав. И не трусь ответственности…

— Знаете, я ведь не боюсь, — сказал вдруг последний из Шаровых. — За себя не боюсь. Даже смерти не боюсь, правда. Знаете, мама как-то рассказывала про одну пациентку. Восемьдесят шесть лет ей было. У нее уже никого из родственников не осталось, и она умирала в больнице. Поступила она еще в обычном состоянии, а после какого-то сна или другого какого чуда она решила, что беременна. И так трогательно — придумала себе режимы, все соблюдает, живот — большой и дряблый — носит с великим достоинством, в лекарствах, не дай бог, спирт — ни-ни!.. Иногда по-детски капризная: «Ах, что за гнилой запаху этого компота!» Иногда добрая такая, рассказывает, какое небывалое чувство эта беременность. А детей у нее и не было никогда. Умерла она «на седьмом месяце». Придумала сначала, что схватки начинаются, а потом поняла, что совсем плохо ей. Очень плакала из-за ребенка. И умерла на следующий день. Понимаете? Ей за себя страшно не было нисколько. Она за придуманную родную, еще не родившуюся душу переживала… Вот и я. Ну расстреляют меня, что с Маришей-то будет, а?

Александр Борисович едва удержался от того, чтобы не начать успокаивать: суд, мол, учтет добровольное признание. Не нужно Шарову этого было сейчас. И Турецкий упорно молчал.

— Простите меня. Я правда не собирался врать. Только… Эх, да что там! В общем, действительно уговорил Макарыча я. Но я не хотел смерти Ариадны и Артура. Я не предполагал такого даже в самом страшном сне!..

Павел стал рассказывать сбивчиво, прыгая с темы на тему, но все-таки следуя некоторой, самому ему понятной логике. И в конце концов Турецкий сумел понять его — Шарова — видение проблемы и последовательности событий. Если пытаться рассказ Павла как-то систематизировать, то выходило приблизительно следующее.

К Ариадне Галаевой он действительно испытывал некогда нежные чувства. Павел был старше Ариадны на три года. Давно уже, когда девушка еще заканчивала учебу в школе, а Павел учился на третьем курсе института, между ними вспыхнула страстная «первая любовь». Тогда казалось, что они не могут и минуты прожить друг без друга. Потом это чувство медленно улетучилось, но нежность к девушке первой серьезной «взрослой» любви, а не пылкой подростковой влюбленности у него осталось. И неприязнь к ее успешному жениху тоже была. На людях она не проявлялась, конечно, но самому себе Павел мог в том признаться: Артур был ему неприятен. Наверное, всякого мужчину раздражает тот, кто идет следом. Даже если к бывшей пассии никаких чувств не осталось, все равно обидно. Словно бы соперник «лучше», раз предпочли его…

Но Павел раз за разом повторял, что пошел он «на месть» не из-за Ариадны. Тем более он не мог предполагать, что эта невинная его «шалость» окончится такой катастрофой. Он не мог убить ту, которую когда-то любил. Да и Артуру он никогда не желал смерти, а хотел всего лишь его проигрыша. Небольшой удар по самолюбию соперника. Небольшое разочарование бывшей своей возлюбленной в своем избраннике… Это все, конечно, могло погреть душу. Но главное — не в этом. Не это толкнуло Шарова на соучастие в отравлении теннисиста снотворным…

На самом деле это «отравление» — месть за гибель отца и деда.

Незадолго до трагической смерти отец, будто предчувствуя что-то, вызвал Пашу на доверительную беседу. Оказалось, что долгие годы он, фактически в одиночку, проводил собственное расследование обстоятельств смерти своего отца — академика Павла Васильевича Шарова. И в ту, последнюю встречу он назвал сыну имена тех, кто, по его мнению, является заказчиками и исполнителями этого убийства. Рассказал, что сам он уверен окончательно и бесповоротно и что близок к получению абсолютно достоверных данных о причастности всех им подозреваемых лиц. Еще немного — и он обнародует данные своего расследования, передаст «душегубов» в руки официального правосудия.

Заказчиков убийства отца он уже назвал Павлу.

Это — бизнесмены Галаев и Асафьев.

Ныне они практически одни из первых богачей страны. Еще неделя-вторая, и он объявит и имена исполнителей убийства отца, так называемых киллеров.

Вечером накануне своей гибели Василий Шаров «взял слово» у сына Павла, что он «в случае чего» не оставит это дело без движения: «Запомни, сынок, эти негодяи должны получить по заслугам, иначе мы останемся не отомщенными и опозорим старинный род московских купцов Шаровых!»

— Знаете, — говорил Павел. — Он чувствовал, что ему грозит опасность. Он совсем близко подошел к разгадке. За это его и убили. И я сам готов был собственными руками задушить и Асафьева, и Галаева. Но только старших, понимаете? Не детей. А то, что Макарычу предложил Артура слегка усыпить, так это уже потом. Когда я понял, что не гожусь ни на роль судьи, ни на роль палача…

— А пробовались? — прищурился Турецкий.

— Да, — честно ответил Шаров. — За обоими следил. И в городе, и на дачах. Нигде не подступиться: бронированные лимузины, бетонные заборы, вооруженная охрана. Вот как вы думаете: если человек работал всю жизнь честно, никого не грабил, не обижал, бедным помогал, налоги платил — чего ему бояться? Нет, я понимаю, что на большие деньги могут найтись охотники, и охрана нужна. Охрана имущества. А эти ведь боятся, ой как боятся! В общем, вопрос риторический, сам понимаю. Но убежден, что ни один капитал в мире не нажит честно. За любым — преступление. Я когда-то об этом и с Артуром спорил. А теперь он мертв. Из-за меня. А я пойду за решетку…

На минуту он умолк. Потом продолжил:

— В общем, поначалу я столкнулся с чисто технической проблемой. Силенок у меня не хватало в открытую бороться с мафиози. Попробовал, кстати, сам установить исполнителей. Но дальше отца продвинуться не сумел — не вызнал настоящих фамилий.

— А он насколько был близок? — Турецкий потихоньку направлял беседу в нужное русло.

— Трех уголовников называл по кличкам: Старик, Косой и Толстый. Их шефа именовал «кумом». Предполагал, что кум этот — бывший милицейский полковник Соколовский. Это мне потом Вадим Иванович объяснил. А в дневнике он обозначался литерой «С».

— Ваш отец вел дневник?

— Да. Подробные записи всех своих «следственных» действий. Думаю, что убийцы его искали. Но папа дневник всегда в сейфе хранил. А сейф у нас в квартире отыскать непросто…

— Вы позволите взглянуть на его записи?

— Конечно. Раз я решился признаться, какой смысл что-либо скрывать?

— И все-таки. Зачем вам понадобился Артур?

— Не знаю. Непростой вопрос. Я говорил уже, что был полон желания отомстить. Но невозможность это сделать меня бесила. А потом я встретился с Мариной и, знаете, многое понял. Пересмотрел. Не знаю, как объяснить, но мой взгляд на жизнь поменялся. Нет, я не возлюбил своих врагов, но злобы во мне стало меньше, чем любви. И я не хотел уже любой ценой сделать подонкам смертельно плохо. А вот напакостить мог. И срыв триумфа звездной парочки казался мне тогда достойной пакостью. Дурак был, правда. Если бы я прожил с Мариной еще месяц хотя бы, наверное, и этого не случилось бы. А теперь знаю, что мне грозит, я читал кодекс. Но лучше бы мне умереть. Из-за меня невинные люди погибли… Да я Марине в лицо в последнее время боялся смотреть. Дело к свадьбе, а я от нее шарахаюсь. И она ведь чувствует…

— Мне кажется, что она поймет, — тихо заметил Александр Борисович.

Александр Турецкий видел, что Павел очень страдает, винит себя и готов искупить свою вину. Между следователем и обвиняемым во время этих «задушевных» бесед возникло и окрепло редко встречаемое чувство взаимной симпатии и взаимопонимания.

Павел в ответ на эту реплику только вздохнул и покачал головой.

— Хорошо. Тогда еще вопрос. Кто такой Афанасьев? Какова во всем этом его роль? Куда он исчез? Где он может быть сейчас?..

— Геолог. Я не слишком осведомлен о его прошлом. Когда-то, отец рассказывал, Вадим Иванович служил в милиции, но из-за того, что он откопал компромат на начальство, подставили его самого. Отец пристроил безработного сначала в институтскую геологическую партию. А потом он преподавать начал. Соискателем диссертации был. Но со смертью отца попросился обратно в поле. Сейчас, кажется, на Самотлоре. Недавно совсем уехал. Надо в университете уточнить.

— Почему он прячется? Он был хорошо осведомлен о ваших семейных делах?

— Да. Он подсказывал отцу, опираясь на милицейский опыт, помогал выяснять какие-то детали через бывших сослуживцев. В общем, знал все, что знал отец. Только документальных свидетельств на руках не имел. Все было у отца в сейфе. Он и мне помогал, как мог. Только я не о расследовании мечтал, а о мести. А после того как Артур разбился, мне уже ничего не хотелось. И мы с Вадимом Ивановичем виделись редко. Кстати, именно он мне сообщил незадолго до отъезда, что дело о гибели Асафьевых направлено на дознание. И даже фамилию вашу назвал… Мы ведь однажды с вами уже встречались.

Перед глазами Турецкого всплыло летнее кафе в пелене дождя и пристальный взгляд молодого человека за столиком…

— Так. А я все мучаюсь. Лицо ваше мне знакомо, а где видел, вспомнить не могу. Значит, анонимки…

— Точно. Я ведь тогда все для себя решил. Но я еще не знал, что Марина станет мне так дорога. И я испугаюсь ее лишиться.

— То есть вы хотели быть уличенным в преступлении?

— Не хотел. Но собирался. Мне было важно, чтобы вы не бросили дело, как поступили прежние следователи. Понимаете, когда Артура с Ариадной не стало, я отказался от мщения. Я ненавидел убийц, но в погоне за справедливостью сам стал убийцей. И не вправе теперь никого судить, кроме себя. А люди судить меня вправе. Меня, а не Макарыча… Но материалы отца я хотел отдать в надежные руки.

— Почему нельзя было просто принести их в прокуратуру самому?

— Это все равно что признаться: я травил Асафьева.

— Но вы сейчас делаете то же.

— Нет. Это вы меня нашли. И вынудили признаться. Вышло как нельзя лучше.

— Из-за Марины?

Павел пожал плечами: понимайте, мол, как знаете…

Глава 12 ДЕЛА ДНЕЙ МИНУВШИХ И НЫНЕШНИХ

— Что в университете, Галочка?

— Есть кое-что, Сан Борисыч. Вадимов Ивановичей там вообще всего два. Один — старенький завхоз на факультете — с Шаровыми никак не связан. А вот второй, преподаватель Афанасьев, говорят, с академиком был довольно близок. И хотя он уволился из педагогов в начале года, досье на него сохранилось. В отделе кадров у них порядки круче, чем в ФСБ.

Турецкий усмехнулся:

— И?

— И из анкеты, которую он заполнял, я все про этого подозрительного типа узнала. Он из профессиональных военных. Окончил училище в Ленинграде и уехал служить в Улан-Батор. Но был уволен за дискредитацию звания офицера. Несмотря на это, пристроился в милиции…

— Откуда опять был уволен со скандалом, — улыбаясь, продолжил начальник.

— Как вы догадались?

— Я не догадался, Галь. Я знаю. Ты же знаешь, что я всегда все знаю. Даже то, что он остался при институтской геологической экспедиции и сейчас прохлаждается в Самотлоре. Не знаю только, когда экспедиция должна вернуться.

— Через месяц.

— Долго, — закусив губу, заметил Александр Борисович. — Знаешь что? После совещания придется тебе к ним еще разок сгонять. Я повестку ему выпишу и запрос в кадры от прокуратуры. Пусть они его из командировки отзовут. Здорово он нам нужен, этот Афанасьев.

— Так-так, — смекнул Поремский, не присутствовавший на вчерашнем допросе. — Разговорился, значит, потомок академиков?

— Ага. — Турецкий кивнул и обратился к Яковлеву: — Володя, возьмешь понятых и с Шаровым съездишь на его арбатскую квартиру. Он нам дневник отца передает…

Дверь распахнулась, и в кабинет решительно вошел улыбающийся Грязнов.

— Чудеса бывают, Саня!

Квартиру Ильина отыскать оказалось непросто. За стеклянными громадами оказались старые московские дворики, где сам черт ногу сломит. Двухэтажные домики, где на одной площадке квартиры пять и двенадцать, номер один почему-то под чердаком, а семь — в полуподвале. Грязнов раза три обошел вокруг строения, пока не заметил заветную десятку почти на стыке стены и высокого кирпичного забора.

Позвонил.

Открыл дверь худой бородатый мужчина с желтым лицом, которому можно было дать и двадцать, и пятьдесят лет.

— Здравствуйте. Чем могу?

— Добрый день. Мне нужен Григорий Сергеевич Ильин.

— Перед вами.

— Меня зовут Вячеслав Иванович Грязнов. Я из милиции. — Грязнов раскрыл служебное удостоверение. — Разрешите войти?

Ильин внимательно оглядел «корочки».

— Настоящий генерал? Повезло мне, сподобился наконец. Заходите. Участкового не пускаю.

Однако с места не сдвинулся, загораживая дверной проем.

— Не любите милицию?

— А за что? Грязнов хмыкнул:

— Да особенно не за что, конечно.

Гриня ухмыльнулся в бороду и посторонился.

— Люблю веселых генералов. Проходите, чего уж. Только, извините, обстановочка у меня не генеральская…

Квартира была очень бедной. Выцветшие обои. Старая, рассохшаяся мебель. Бабушкины покрывала на тахте и дырявом кресле. Протертая скатерть на колченогом столе. По стенам — старые, пожелтевшие фотографии. У стены этажерка, очень похожая на ту, которая стояла в спальне еще у мамы Вячеслава Ивановича. На фоне этой аккуратной ветхости явно чужеродно смотрелись и японский кондиционер, и мощный аэратор, и ноутбук, подключенный к огромному плоскому монитору.

— Да, все деньги на это и уходят, — ответил Григорий на незаданный вопрос. — Инвалид я. С одним легким живу. И с головой нелады порой, особенно в непогоду, но таблетки помогают.

— Это после ранения? В Центре имени Вернадского?

— Вы за этим пришли? Что же так поздно-то? Оправдываться Грязнову не хотелось, и он сменил тему:

— Вы работаете? Или на пенсии?

— И то и другое. На пенсию по инвалидности мне не выжить. У меня случился ателектаз легкого, спадение легочной паренхимы, поскольку бронх перебит пулей. Делали операцию, но что-то не заладилось. И схлопнувшееся легкое пришлось удалить. Второе приходится беречь как зеницу ока. Вот создаю микроклимат, — Ильин махнул рукой в сторону кондиционера. — Стараюсь не простужаться. Даже рабочее место организовал дома.

— А работаете кем?

— Веб-мастером. Сайты леплю заказчикам. Раскручиваю их в сети. Тем и живу.

— И этого на вот это хватает? — Вячеслав Иванович покрутил головой.

— Да. А на ремонт уже нет. Но я не жалуюсь. Мне нравится, что я ни от кого не завишу. А еще — за это не убивают.

— Что же произошло тогда?

— Нападение. Но не штурм. Очень тихо они прокрались. Может быть, мы бы только во время планового обхода кражу обнаружили. А может, вообще не обнаружили бы до утра. Я так ничего не слышал, это Михалычу что-то почудилось.

— Напарник?

— Да. Миша Виноградов. Вообще нас по инструкции должно было быть человек пять или семь. Но, сами понимаете, какие только инструкции у нас тогда не нарушались? Не повезло Мише. Через два месяца он на пенсию собирался. Это уже потом я узнал, что его убили. А тогда Михалыч, едва успев вернуться с обхода — чаю только выпили, — снова в коридор намылился. Пойду, говорит, посмотрю, что-то там не то. Я не поверил, спокойно чай допиваю, а тут — грохот. Выскакиваю в коридор, а по мне тоже стреляют. Бежать некуда — я прячусь обратно в сторожку. И за пистолет. В дверь пальнул и, кажется, попал. Впрочем, может, это Миша отстреливался и ранил гада. А дальше в комнату ворвались…

Грязнов с удивлением глядел на эту «потерю памяти».

— А дальше?

— Ничего интересного. Лежал бревном и чувствовал, как меня били. Хотя все видел и слышал.

— Что именно?

— Не помню. Они в масках были. Один руку перевязывал. А у другого голос, как телега немазаная. Скрипел. Мокруха, говорит, не погладит нас Рома по головке. А раненый в ответ: плевал, мол, я и на него, и на Робика какого-то. Иди, приказывает, работай… А потом уж мне по голове ногой заехал — я отключился. До самого госпиталя.

— Вы же сказали на следствии, что ничего не помните.

— А я и не помнил тогда. И ни разу больше даже вспоминать не пытался. А вы вот спросили сейчас, и оказалось, что ничего не забылось.

— Огромное вам спасибо, Григорий Сергеевич. Вы согласны подтвердить то, что мне сейчас рассказали, в суде?

— Конечно. Если снова не забуду…

Выслушав рассказ Славы Грязнова, Турецкий не удержался и потер руки.

— Отлично! Ну и что же мы теперь имеем? Попробуем взглянуть на ситуацию в целом. Подсказывайте, если что. Итак, эпизод первый.

Это было девять лет назад. Однажды ночью четверо мужчин в масках, открыв отмычками запоры, преступным путем проникли в Центр имени Вернадского, что располагался в Чистом переулке. Центр этот занимался изучением структур земной коры и верхней мантии с использованием различных источников колебаний, включая мирные ядерные взрывы и землетрясения. Кроме всего прочего, в библиотеке Центра хранилась сверхсекретная информация о месторождениях нефти, урана и о разведанных, но не освоенных запасах других полезных ископаемых на всей территории бывшего Советского Союза, то есть как России, так и других стран СНГ.

Однако охрана этой сверхважной информации осуществлялась из рук вон плохо.

По ночам в Центре обычно дежурили один-два милиционера из вневедомственной охраны. Хотя по инструкции их должно было быть человек пять — семь.

В ту злополучную ночь помещение охраняли два сержанта, пожилой милиционер Михаил Виноградов и молодой милиционер Григорий Ильин. Обнаружив незваных гостей, вели себя мужественно. Оказали сопротивление. Отстреливались.

Михаил Виноградов был убит наповал.

Григория Ильина тяжело ранили. Он оказался единственным свидетелем по этому делу. Но после ранения у сержанта обнаружилась частичная потеря памяти. Естественно, он мало что смог позже показать на следствии.

На месте происшествия осталась лишь одна улика — окровавленная перчатка одного из налетчиков. Своим единственным выстрелом сержант Ильин ранил одного из бандитов в руку. Преступник, находясь в шоке, снял перчатку с руки. И забыл о ней.

Преступники, распотрошив хранилище, унесли с собой очень важные документы. Они составляли государственную тайну. Это были специальные геологические разработки, документы о точных расположениях месторождений нефти, газа, урана и других полезных ископаемых. Имелись сведения о залежах нефти в Каспийском море, залежах нефти, газа, другого стратегического сырья и на территории самой России, Казахстана, Туркмении, Таджикистана, Узбекистана и других бывших союзных республик. Фактически каждая бумага была на вес золота. И они исчезли.

Первоначальные следственные действия на месте происшествия проводила дежурная оперативно-следственная группа ГУВД Москвы. Занимались осмотром молодые сотрудники: следователь Ленинской прокуратуры Михаил Черешев, оперуполномоченный МУРа Матвей Подушкин, судмедэксперт из бюро судмедэкспертизы Борис Ламм. Те же Черешев и Подушкин вели это дело в дальнейшем. Но преступников не установили. Дело производством было приостановлено «ввиду нерозыска обвиняемых». Придется нам это дело из архивов запросить. Слава, займешься?

Грязнов только кивнул.

— Не исключено, что дело придется и возобновить, вследствие новых вскрывшихся обстоятельств. Я сам к Косте зайду, он меня с докладом через три дня ждет. Заодно и решим все вопросы с необходимыми постановлениями. А их, возможно, и не одно понадобится.

Вот эпизод второй.

Буквально через три дня после шумного налета на Центр имени Вернадского в собственной квартире находят изуродованный труп директора этого Центра. Академика зверски пытали: жгли утюгом, вырывали ногти, рубили пальцы. В квартире был обнаружен оторванный от торшера электрический провод с оголенными концами — Шарова-старшего пытали током, подключая к розетке. Вскрытие трупа показало, что причиной смерти явилась остановка сердца. Пожилой человек просто не вынес издевательств…

…Совещание продолжалось больше двух часов. Сотрудники Турецкого слушали своего шефа, задавали вопросы, высказывали предположения. В конце концов выстроилась стройная картина, в которой все описываемые события выстроились в одну логическую цепочку, в начале которой стояли заказчики первого налета — Асафьев и Галаев — и которая ими же, пришедшими жаловаться на следствие по делу о гибели детей, и заканчивалась.

— Интересная наблюдается картинка, — подытожил Александр Борисович. — Мы начинали дело о тривиальнейшей автокатастрофе, а теперь вон куда залетели. Такого полета птиц голыми руками не возьмешь. Поэтому через подручных будем подкапываться. Действуем так, как договорились. Задачи всем ясны? Ну и работайте тогда. А я — в Министерство природных ресурсов. Очень хочется с богатствами российских недр поближе познакомиться.

Глава 13 ПРИЧИНЫ

Александр Борисович стоял у слегка приоткрытого окна и вдыхал влажный осенний воздух, глядя с высоты четвертого этажа на Большой Пресненский пруд. И ни о чем не думал. Ветер и дождь сделали поверхность пруда похожей на огромное, расплывшееся, изрытое оспинами лицо. «Природа больна осенью, — мелькнула незатейливая мысль. — Все обязательно чем-то больны…»

В соседнем кабинете, где проходило важное совещание, докладчик возвысил голос, и Турецкий смог различать слова:

— «…Широкий спектр решаемых задач в рамках международных проектов привел к необходимости выработки новых организационных механизмов международного сотрудничества в области геологического изучения недр и недропользования. Очень важно, что в результате совместных усилий была найдена новая эффективная форма сотрудничества между геологическими службами России и зарубежных стран, которая уже успешно апробирована на практике. Она включает в себя следующие три элемента:

во-первых, ежегодные международные встречи глав геологических служб, посредством которых осуществляется эффективное и единообразное руководство крупномасштабными международными проектами;

во-вторых, самофинансирование каждой из стран-участниц той части проекта, которая входит в сферу ее интересов;

и, наконец, регулярную координацию действий на уровне рабочих групп…»

«Где же вы были десяток лет назад со всеми своими механизмами сотрудничества и проектами в области недропользования? — На этот раз подумалось зло. — Скольких людей погубил тогдашний развал? Скольких прохиндеев вознес на самый верх?..»

Помощник генерального прокурора посмотрел на часы.

До солидного министерского здания на Большой Грузинской он добрался быстро. Но уже почти час ждал, когда закончится совещание у министра и освободится нужный ему человек. Ездить взад-вперед тоже смысла никакого не было: оставалось ждать.

Благо еще, что секретарша, разобравшись, кто он есть, не выставила за дверь приемной. А вообще-то в министерстве посетителей, похоже, не особо жаловали — в коридоре, где его сперва попросили «погулять немного», не было ни единого стула.

Наконец в кабинете министра послышался нерабочий шум. Совещание закончилось, застучали отодвигаемые стулья, загомонили голоса, и из распахнувшейся двери стали выходить важные чиновники. На такие совещания министр собирал только самых близких соратников — не более двух десятков человек: три заместителя, шесть помощников, статс-секретарь в ранге замминистра, семь директоров министерских департаментов. Иногда, хотя и редко, вызывались и главы федеральных агентств. Отыскать среди такой толпы незнакомого Турецкому помощника министра было делом проблематичным, но и здесь секретарь-делопроизводитель — миниатюрная симпатичная женщина лет тридцати пяти — посочувствовала визитеру из Генеральной прокуратуры.

— Ринат Ахметович! Вас тут ждут.

Она буквально за рукав выхватила из череды идущих невысокого пожилого мужчину с восточным разрезом глаз, чернявого и усатого.

— Здравствуйте. Из Генеральной прокуратуры вас беспокоят…

Турецкий представился и проследовал за помощником министра в его кабинет.

Ринат Ахметович Кочев был, кажется, едва ли не старейшим сотрудником министерства. И помнил всех и вся. Именно его рекомендовали Турецкому в отделе кадров, когда он объяснил, что интересуется «знатоком по недрам».

— Конечно, я помню Павла Васильевича. Уважаемый был человек. Один из самых почитаемых в нескольких смежных областях знаний. Его и тектоники до сих пор чтят, и нефтяники помнят. Академик милостию Божьей и, как говорится, «от сохи».

Вы знаете, что он свой путь в геологию коллектором начинал еще в тридцатых годах прошлого столетия? А к окончанию МГУ имел солидный опыт экспедиционных работ на Урале и Кавказе и, если бы не Вторая мировая война, наверняка сразу занялся бы научными изысканиями. Но двадцать второго июля сорок первого года Павел Васильевич ушел добровольцем на фронт и всю войну провел в действующей армии, был тяжело ранен… Ауже после окончания войны, демобилизовавшись, он начал работать в Геологическом институте, где и приступил к активной научной деятельности, став одним из пионеров изучения тектоники дна океанов, а впоследствии основателем нелинейной геодинамики — нового перспективного направления в науках о Земле, автором целого ряда перспективных научных программ и более четырехсот пятидесяти научных работ, создателем большой научной школы по изучению структур земной коры, которую отличает фундаментальность, самостоятельность и эффективность научного поиска. Так я сам о нем писал для геологических журналов.

Одно время он увлекся новой методикой оценки перспектив нефтегазоносности геологических структур на основе изучения глубинного строения земной коры. И возглавил Губкинский институт. И что бы вы думали? Стал автором открытия многих месторождений нефти и газа, анализируя тектонические пласты. А потом геологические партии его правоту подтверждали. А затем он Центр имени Вернадского создал. И вплоть до гибели был его бессменным директором.

— Знаете, господин Турецкий, — доверительным тоном сообщил помощник министра, — вообще-то сейчас вопросами предоставления в пользование геологической информации о недрах России, полученной в результате государственного геологического изучения этих недр, занимается Федеральное агентство по недроиспользованию. Информация эта предоставляется за немалую, заметьте, плату. В ведении Федерального агентства и организация государственного геологического изучения недр, и проведение стоимостной оценки месторождений, и оценка проектов по их разработке. Агентство ведет также государственный кадастр месторождений. И к нему просто так теперь не добраться. Однако образована эта структура всего лишь два года назад. Раньше же такой мощной централизации не было. А был разброд и шатания. И вам, господин Турецкий, о запасах полезных ископаемых очень многое мог бы рассказать именно Шаров, если был бы жив. Но он был зверски убит как раз через три дня после ограбления Центра имени Вернадского…

…Ринат Кочев высказал мнение весьма категоричное — ограбление Центра произошло с целью завладения документами, указывающими на основные неразработанные еще месторождения нефти и газа в нашей и соседних странах. Помните, говорил он, время было какое? Ельцинское! Никто не следил за тем, чтобы природные богатства страны не разворовывались. Все в демократию играть начали.

Что не запрещено — дозволено! Так ведь и не запрещалось почти ничего. Этим и пользовались разные проходимцы. Они и заставили гангстеров ворваться в Центр имени Вернадского и унести важнейшие документы, планы, снимки, разработки и приложения к ним.

— Но этого оказалось мало для того, чтобы начать разработки, для того, чтобы качать нефть и газ. Нужны были более детальные схемы и планы. А это лучше всех в стране знал директор Центра имени Вернадского Павел Васильевич Шаров. К нему по заданию заказчиков и пришли убийцы. Они требовали фотографии, детальные планы и точные схемы. Но, поняв, что перед ним гангстеры, а богатства страны уйдут в нечестные руки, академик молчал. Молчал даже тогда, когда его пытали — ведь его пытали? Нам не говорили прямым текстом, но слухи ходили… В общем, академик Шаров умер мученической смертью, не сказав преступникам ни слова. Но смерть эта оказалась никому не нужной. Никто из сильных мира сего тогда не вмешался в это дело, не принял мер к раскрытию ужасного преступления. Никто из властей не отреагировал должным образом и на второе зверское убийство. На убийство сына Павла Васильевича, академика Шарова-младшего. В какой стране живем?! — Возмущению помощника министра природных ресурсов Рината Кочева не было предела…

— Как видите, власти наконец «обратили внимание»… А вы не могли бы как-нибудь конкретнее назвать этих «разных проходимцев»?

Кочев посмотрел на Турецкого с прищуром.

— Поздненько обратили. Впрочем, лучше поздно… А что касается конкретных фамилий, так это, по-моему, ваша прерогатива. Вот уличите, припрете поганцев к стенке доказательствами, вот вынесет суд приговор, тогда и я на каждом углу эти фамилии буду иметь право называть.

— Понятно, — кивнул Турецкий.

— Боюсь, все-таки не очень. Но могу порекомендовать просто взглянуть на перечень крупных российских капиталов. Откройте «Форбс», любой гламурный журнал, в конце концов, отберите тех, что поднялся на сырье, сопоставьте даты…

— Но ведь вы сами, похоже, это проделали уже?..

— Нет. Специальным анализом не занимался. Я не намерен выполнять чужую работу, своей, слава богу, выше крыши. И вообще, что вы от меня хотите? Я ведь даже на роль очевидца не гожусь, поскольку ничего «такого» не видел. О чем свидетельствовать? О собственных домыслах?

— Будете смеяться, Ринат Ахметович. Но и за эти ваши «домыслы» я вам весьма признателен. Не откажите в любезности, подпишитесь вот тут…

Трудно сказать почему, но квартира Славы Грязнова с первого же взгляда однозначно и безошибочно определялась как берлога закоренелого холостяка. Турецкий всегда удивлялся и не мог понять, где же те «вещественные доказательства», которые приводят всякого гостя к подобному выводу. И доказательств не находил. Конечно, если сразу заглянуть в ванную комнату, то на зеркале не обнаружится множества баночек и скляночек, а лишь зубная щетка, одеколон да бритвенный прибор. На полочках не найдется батареи шампуней и ополаскивателей, а на сверкающем электрическом полотенцесушителе не отыщется воздушных кружевных трусиков. Но кто же с порога бежит в ванную комнату?

В коридоре же холостяцких признаков не было вообще. Поскольку вся одежда и обувь пряталась по шкафам, приглушенный песочный тон обоев, подчеркиваемый насыщенным бордовым цветом широких полос бордюра, одинаково нравился и мужчинам и женщинам, а развешанная на стене коллекция расписных тарелочек, напротив, говорила, казалось бы, о том, что без женского взгляда на формирование интерьера дело не обошлось. И тем не менее впечатление одинокого мужского жилища возникало неодолимо. И оно только усиливалось, стоило сделать хотя бы шаг в глубь квартиры.

Вот сейчас сидел Александр Борисович на кухне. А Вячеслав Иванович у плиты варганил вечернюю яичницу, поскольку времени у них не было, а поесть, честно говоря, давно не мешало. Турецкий краем глаза обвел кухню: двухкамерный холодильник под самый потолок, микроволновка, современная электроплитка с грилем, полочки с экзотическими специями, полотенца, прихватки, утварь по стенам развешана. Почему известно, что женщин тут почти не бывает? Нет ни бардака холостяцкого с окурками и пустыми пивными бутылками, ни стерильности больничной, когда никто на кухне ничего не делает, только пыль раз в месяц вытирает. Нет, нормальная рабочая чистота…

Арочный проход в гостиную. Уютную, аккуратную, теплую. Дальше приоткрытая дверь в спальную комнату. Широкая, наспех застеленная кровать. Да, нормальный «семейный» сексодром. Турецкий прекрасно знал, что Слава из-за лености терпеть не может ежедневно убирать и расстилать постели и сразу же купил, благо планировка квартиры позволяла, эту «мечту семьянина», на которую днем можно было просто набросить покрывало. Поверх белья…

В общем, все, как у самого Турецкого дома. А присутствия женщины все равно не ощущалось. Может быть, подумалось, дело в том, что в доме все-таки немножко «не такой» порядок?

Когда в чисто прибранной квартире, где практически все разложено по своим полочкам, на диване валяются три раскрытые книжки, на столе у компьютера кипа перепутанных листков с записями, а веник на кухне притулился прямо у ножки стола — тут его достать проще, то это вполне разумный мужской порядок. Который порою в ярость приводит женскую половину семьи. Женщине вечно мечтается то, что мужчине необходимо иметь прямо под рукой, запрятать подальше от посторонних глаз. При этом, наводя порядок «идеальный», она, перейдя в другую комнату, вполне может оставить в «убранной» ванной фен, валяющийся прямо на полу…

Слава прервал размышления Турецкого, шлепнув дымящуюся сковороду на стол, прямо перед его носом.

— Ну как?

Омлет солнечного цвета, щедро посыпанный зеленым луком, вызвал у Александра Борисовича реакцию, ничем не отличающуюся от реакции знаменитой собаки Павлова. Сглотнув слюну, он только и сказал:

— М-да…

Грязнов отлучился в гостиную и достал из бара пузатую бутылочку.

— А насчет коньяку?

— Не знаю, Слав. Не хотелось бы дома нарываться.

— А кто тебе сказал, что ты туда сегодня попадешь? — Грязнов ехидно ухмыльнулся и поднес к уху переносную телефонную трубку. — Ириночка Генриховна! Как дела твои прекрасные? Да что ты говоришь? Ага. Нет дома? Конечно нет, потому что он со мной рядом сидит. А выгнать его сию же секунду никак не могу. Потому что завтра с утра важное совещание у Кости, а кое-какие материалы нам только вечером в руки попали…

— Сколько градусов в тех материалах? — Саня расслышал из трубки вопрос своей благоверной.

Грязнов совсем уже другим тоном продолжал:

— Я ведь не шучу, Ир. Нам придется работать ночью. Саня меня к вам звал, но ты же сама понимаешь, что это все равно для вас неудобство. Да знаю я, что ты всегда рада. Но ведь завтра на работу, Нинке вашей в школу. А мы всю ночь по квартире шастаем. Так что, извини, подруга, но мужа своего ты сможешь получить только завтра. Прости, что так вышло, но это тот редкий случай, когда действительно «первым делом самолеты»… Вот и хорошо, что понимаешь. И не дуйся на меня. Ладно? Саня нужен? Нет? Ну спокойной ночи тогда.

Нажав на кнопочку «отбой», Слава улыбнулся прислушивающемуся Турецкому.

— Таможня дает добро!

И плеснул из пузатой бутылочки в пузатые же рюмашки.

К утру дневник академика Василия Шарова был изучен от корки до корки.

Выяснилось, что, как и уверял Павел, на протяжении нескольких лет его отец вместе со своим другом Афанасьевым следил в основном за известным уголовником Юрием Стариковым, некогда главарем солнцевской преступной группировки, давно отошедшем от дел криминального мира.

Получив ряд наводящих сообщений и от бывших сослуживцев, и от «корешей» из уголовного мира, Вадим Афанасьев пытался разговорить Старика. Прошло много времени после совершения первого преступления: убийство не раскрыто. Как говорится, Старику нечего бояться. Вот он и распустил язык во время пьянки с бомжем Никифоровым, старым агентом бывшего майора Афанасьева.

При этом разговоре Юрий Стариков подробно рассказал, как четверо в масках, он, воры в законе — братья Черепановы, Косой и Толстый, а также их «кум», полковник Соколовский, проникли в Центр. Направили их туда богатые люди Асафьев и Галаев.

А «кум» их, Станислав Соколовский, трудился, кстати сказать, начальником управления безопасности холдинга «ТРБ-РВ», принадлежащего бизнесмену Асафьеву. А в прошлом он был полковником милиции и работал в управлении собственной безопасности ГУВД Москвы. И, более того, являлся непосредственным начальником майора Афанасьева. И был некогда уличен подчиненным в вымогательстве взятки…

Милиционера Виноградова убил полковник Соколовский. При этом в перестрелке с Ильиным и сам был ранен в ладонь. Это он снял свою перчатку в горячке и выбросил ее на пол…

В том же составе, вчетвером, преступники проникли в квартиру одинокого академика. Они страшно пытали Павла Васильевича, Соколовский требовал выдать дополнительные материалы, сказать, где они спрятаны, но старик мужественно держался. Братья, Косой и Толстый, перестарались. Так усердствовали в пытках, что Шаров со стонами скончался на глазах своих убийц…

В конце «геологического журнала» были записи, сделанные уже другим почерком. Молодой Павел Шаров пытался продолжить следствие, начатое трагически погибшим отцом. По некоторым непроверенным данным, Паша имел основания предполагать, что и на другое убийство, на убийство его отца, преступники снова ходили вчетвером. Как обычно, двери открыли с помощью отмычек. В этом деле мастером был Старик, старый медвежатник и взломщик. Иначе трудно себе представить, как в квартиру академика вообще проникли, не взламывая дверь с солидной системой запоров.

Отца убили двумя выстрелами в голову. Огнестрельным оружием в этой группе обладал только бывший полковник Станислав Соколовский…

Итак, сделали вывод сыщики, всю ночь подбадривающие себя крепким кофе с несколькими каплями коньяка, в трех старых нераскрытых уголовных делах засвечена группа уголовников, возглавляемых «борцом с преступностью», экс-полковником Соколовским. И в каждом из этих дел числится по трупу…

— Ну что, Слава? За что теперь хвататься в первую очередь?

— А то ты не знаешь. Разумеется, надо до ума доводить порученное дело о гибели молодых Асафьевых. Признания Шарова и Баркова у нас есть, свидетельских показаний навалом. Надо предъявлять обвинения, еще раз уточнять с мерой пресечения, оформлять и передавать дело в суд. Единственное, что пока до конца неясно, — мотивы. Ну то есть, со слов Шарова, все понятно: месть за отца и деда. Но насколько его обвинения родителей погибших соответствуют действительности?.. Если он это все придумал — одно, если все на самом деле так и есть, то парня можно понять. Не простить, нет, за содеянное наказание он понесет, но есть все шансы смягчить приговор до минимума. Так что, хочешь не хочешь, а просить у Кости постановление о возобновлении следствия по всем приостановленным делам придется. А уж по ним-то работы — непочатый край…

— Да уж, — согласился Александр Борисович. — Будем перенацеливать имеющиеся силы. Нам нужно ни много ни мало отыскать всю четверку и проследить за их действиями. Насколько они сейчас друг с другом контактируют? Что планируют, что замышляют. Может, ребят из «Глории» привлечешь?

— А что? И привлеку, если своих силенок не хватит. Надеюсь, племяш не откажет кого-то из своих «топтунов» хотя бы для наружки выделить. Ну это по ходу дела посмотрим. А может, эту «бригаду» криминального труда лучше сразу брать? Во избежание дальнейших неприятностей.

— Подумаем. С Костей посоветуемся. Их бы контакты с Галаевым и Асафьевым отследить…

— Нуты, Сань, даешь. Совсем заработался? Если Соколовский — шеф безопасности Асафьева, как ты думаешь, трудно ли им общаться?

— Кхе, и впрямь, — только головой покачал Турецкий. — Ладно, агентурную слежку организуем как минимум за двумя — полковником и авторитетом. За шестерками — только если лишние ноги появятся. А сейчас давай-ка, Слава, умываться-бриться. Светает уж. Надо бы еще кофейку хряпнуть, чтобы носом на работе не клевать, а? Ты как?

— Всенепременнейше, — согласился Грязнов. — Только вот еще о чем мы позабыли. Афанасьева из Самотлора выдернули. Появится скоро. Ну показания-то он нам даст. Но пусть еще и через свои старые связи «шестерок» нам достанет. Наверняка на них у «братков» компроматец найдется.

— Дельно. И тут же вот еще что упущено: этот его Никифоров, которого он к Старику засылал… Ведь если бандиты что-то неладное почувствуют, начнут свидетелей убирать. Соколовскому этому человека убить — раз плюнуть, похоже. А уж бомжа… Надо бы отыскать его. Организовать охрану свидетеля… Ладно, давай о делах уже на работе.

— Заметано. Дуй теперь в душ, я пока колбасы настругаю да кофейку сварю.

— Уже дую…

Глава 14 ИСТОРИЯ «ЧЕСТНЫХ» БИЗНЕСМЕНОВ

Это здание на Большой Дмитровке в 1824 году построил князь Голицын, а позднее он продал его купцу Вострякову, который достроил третий этаж и два флигеля.

На старых зеркалах в парадной старинного особняка изображены Пегасы, а потолочную лепнину в зале, где проходят заседания коллегии Генпрокуратуры, украшают скрещенные серп и молот.

Так под сводами этого здания сплелись эпохи, имена, события. В дооктябрьские времена и даже после революции в Мраморном зале собирался на Телешовские чтения писательский и поэтический бомонд Москвы. Здесь обосновался кружок любителей изящной словесности под председательством Брюсова, позднее здесь читал свои поэмы Владимир Маяковский.

Потом в здании поселился Московский горком партии, и в этом же зале отмечали пятидесятилетний юбилей вождя мировой революции Владимира Ульянова-Ленина. Именно тогда вождь поднялся к трибуне на подиум и произнес свою сакраментальную фразу, что лучший способ отметить юбилей — это ударно поработать…

Несмотря на всю его богатую историю, старший следователь по особо важным делам и помощник генерального прокурора скептически относился к этому желтому зданию. Особенно раздражал Турецкого массивный забор с ядовито-зелеными металлическими навершиями четырехугольных столбов. И зеленая же крыша портика с дверью, над которой красовалась эмблема прокуратуры: щит и перекрещенные мечи.

Однако сейчас его присутствие здесь было просто необходимым, поскольку указом генерального прокурора Александр Борисович Турецкий являлся членом Коллегии Генпрокуратуры. И как раз на сегодня было назначено расширенное ее заседание, на котором помимо прокурорских работников намеревались присутствовать руководители правоохранительных ведомств, представители администрации президента, Госдумы и Совета Федерации. Отсутствие без уважительной причины было чревато.

Александр Борисович одним из первых вошел в Мраморный зал и, усевшись в красном кресле, принялся поглядывать по сторонам, выискивая знакомые лица. Но народ еще не подошел. Лиц в зале было меньше, чем на развешанных по стенам портретах генерал-прокуроров, которые верой и правдой служили России с 1722-го по 1917 год. Первым строго поглядывал на входящих в зал Павел Ягужинский — генерал-прокурор, назначенный на только что созданный пост самим государем-императором Петром Великим.

Турецкий вспомнил, каким важным тоном просвещал его в первые дни работы здесь молодой Меркулов:

— Генерал-прокуроры в России всегда были больше, чем просто прокуроры. Не зря их звали «государевым оком» и державным маховиком империи. Но история сохранила имена генерал-прокуроров не только по этой причине. Среди них было немало просвещенных и по-настоящему талантливых людей, реформаторов, писателей и даже литературных критиков. Не многие знают, что, прежде чем опубликовать свои басни, знаменитый Иван Андреевич Крылов посылал их на рецензию своему товарищу, блестящему поэту и критику Ивану Дмитриеву, который четыре года занимал кресло генерал-прокурора…

Александр Борисович вспомнил это и усмехнулся. Не успел ведь и глазом моргнуть, а давняя песенка Градского «Как молоды мы были» стала вдруг актуальной…

Зал заполнялся, но Меркулова, с которым он предварительно уже созванивался, отчего-то видно не было.

Ага! Вот он появился в проеме двери и быстро зашагал по проходу между креслами.

— Костя! — Александр Борисович призывно махнул рукой.

Меркулов сделал зигзаг и буквально подбежал к приятелю.

— Извини, я в президиуме сегодня. Придется на сцену лезть.

— Ты мне нужен, Костя.

— Да, ты же говорил по телефону. Хорошо. Давай в перерыве пересечемся на пару слов. Введешь меня в курс вопроса, ну и договоримся, когда тебе забежать.

— Дело достаточно срочное. Может, сразу после Коллегии?

— Не знаю пока, Сань. Попробуем…

На трибуну поднялся генеральный прокурор и позвонил в колокольчик.

— Господа, основная тема нашего сегодняшнего обсуждения — борьба с преступностью на современном этапе развития страны. И нам необходимо рассмотреть весь комплекс вопросов в этой области…

Турецкий зевнул и попытался думать о деле. Но монотонный бубнеж докладчика усыплял и не давал сосредоточиться.

«Ситуация в этой сфере по-прежнему, к сожалению, далека от благополучия. В прошлом году увеличилась доля особо тяжких преступлений. При этом каждое второе тяжкое преступление остается нераскрытым. По некоторым оценкам, только в минувшем году от правосудия ушли более пяти тысяч человек, совершивших убийства. Ежегодно правоохранительные органы не могут установить судьбу — страшная цифра, страшно называть даже — более семидесяти тысяч граждан, пропавших без вести. Это один из косвенных признаков высокого уровня латентной преступности, в том числе тяжкого характера.

Справедливое общественное негодование вызывают и такие постыдные явления, как всплеск правонарушений на почве ксенофобии, национальной и расовой нетерпимости. Всем вам известна принципиальная позиция прокуратуры в отношении порочной практики укрытия преступлений. В этом направлении проделана определенная работа. Однако останавливаться на достигнутом нельзя, и здесь нужно эффективнее использовать данные нам законом и президентом полномочия по координации системной антикриминальной деятельности в стране. Мы обязаны снизить уровень преступности. Причем не с помощью статистики…»

Турецкий снова взглянул на генерал-прокуроров. Большинство глядело со стен на происходящее в зале с печалью и неодобрением. Александр Борисович попытался вспомнить хотя бы несколько фамилий, но голова отказывалась работать вообще. С большим трудом он усмотрел на стене знакомую физиономию.

Оказывается, во время оно ревностно служил в этом ведомстве государю и Отечеству и Гаврила Державин, больше известный успехами на литературной ниве. Юный Пушкин обессмертил его имя своим «старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил», прочитанным на выпускном вечере в лицее. Но далеко не все знают, что «старик Державин» был не только поэт, но и важный сановник, и немало лет исполнял должность генерал-прокурора Российской империи.

Уже в другие, революционные, годы прокурором был и Александр Керенский. Турецкому помнилась картинка в школьном учебнике, где «вражина» драпает от большевистской власти, переодетый в женский наряд. Здесь же он выглядел интеллигентным мужчиной и представительным чиновником. Он возглавил ведомство после Февральской революции 1917 года и, по оценкам современников, был очень деятелен, объездил все фронты Первой мировой войны. Став затем председателем Временного правительства, он старался удержать страну от катастрофы Гражданской войны. К сожалению, ноша оказалась непосильной…

В перерыве увиделись на секунду. Меркулов, объясняя что-то важному госдумовцу, бросил на ходу:

— Давай заходи после заседания ко мне в кабинет.

Когда все за все проголосовали, когда всех поблагодарили за плодотворную работу, и народ, облегченно вздыхая, стал расходиться, на выходе из Мраморного зала Саня Турецкий догнал Константина Дмитриевича.

— Ну что там Ландырев? Что Максименко? — сразу же поинтересовался Меркулов, у которого голова болела прежде всего о необходимости отвечать на запрос родителей погибших молодоженов.

— Господи, Костя, что с ними сделается? Будь какой криминал, я бы тебе давно доложил. На самом деле, за все время расследования не всплыло ни единого намека на то, что этим господам кто-то что-то дал.

— И что мне говорить заявителям?

— Ну правду, вероятно. Тем более заявителям будет интересно узнать, что гибель их детей на самом деле не несчастный случай, а скорее всего неумышленное убийство. Но Максименко с Ландыревым чисты. Их вина лишь в том, что не сумели докопаться до истины. Но уголовной ответственности за это, сам понимаешь, нет.

— Бедные родители…

Меркулов отпер дверь и пропустил давнего приятеля в кабинет. Турецкий тут же расселся в любимом кресле у стола.

— Вот об этих-то «бедных родителях» я и пришел с тобой поговорить. Я тебе уже докладывал по телефону, что Барков по наущению младшего Шарова всыпал снотворное в питье Артуру Асафьеву… Меркулов покивал:

— Ну да. Говорил. Только без подробностей.

— Так вот. Выяснилось, что главным мотивом преступления является желание в качестве мести сделать гадость семьям Асафьевых и Галаевых, хотя вроде бы до смерти дело доводить не хотели.

— За что месть-то?

— Вот тут начинается самое интересное. Старшие Галаев и Асафьев причастны к насильственным смертям отца и деда Павла Шарова…

Меркулов только присвистнул.

— Что же ты вечно со мной делаешь, Турецкий? А я думал сегодня пораньше домой вернуться. Пользуясь тем, что заседание закончится в шесть. В кои-то веки…

Турецкий попытался вспомнить, когда он в последний раз был дома вовремя. Прикинул, когда будет сегодня. Что скажет ему его жена… Едва не выругался вслух, но сдержался.

— Ладно, — заявил Константин Дмитриевич. — Пропадай горячий ужин! Выкладывай.

И Александр Борисович стал рассказывать ему все по порядку. Все то, о чем они говорили на совещаниях следственной группы, о чем вычитали в дневнике академика Василия Шарова, о чем беседовали со Славой Грязновым бессонной ночью…

Разговаривали долго. Но когда Меркулов все понял, раздумывал он недолго.

— Все, Саня, давай закончим сегодня на этом. Тебе тоже давно бежать пора, Генриховна-то заждалась поди. А завтра с утра сразу ко мне. Постановления буду выписывать. И на возобновление следствия по всем приостановленным делам. И о немедленном задержании всех членов банды, находящихся на свободе.

Меркулов взглянул на вытягивающееся от изумления лицо друга, но не дал ему открыть рта.

— Нет, речь о бизнесменах пока не идет. Их причастность еще доказывать и доказывать. Но Соколовского, Старикова и братьев Черепановых — брать. Явно загулялись они на свободе…

— Ну? — Вячеслав Иванович взглянул на вошедших в служебное купе милиционеров, вернувшихся из планового обхода состава.

Молчаливый милиционер, прозванный за абсолютную надежность и выносливость Броником — в честь бронежилета, — посторонился, пропуская вперед более общительного напарника.

— Докладываю. В поезде — без происшествий Взрослых пассажиров всего семьдесят три человека на весь состав. Плюс девять детей дошкольного или младшего школьного возраста.

— Бригада?

— Начальник поезда сразу после отправления лег спать. Проводники — кто как. В пределах нормы. Пьяных нет.

— Нет?

— Совсем уж пьяных — нет. Ну провожался кое-кто на вокзале, но поздно уже продолжать-то. Спать укладываются.

— А наш подопечный?

— Как и планировали. Сел в купе. Один. Постель не расстилает.

«Планирует в Серпухове сойти, — понял Грязнов. — Правы, ой правы были и Афанасьев, что бомжа своего спрятал, и Костя, что, не раздумывая, брать эту гоп-компанию приказал…»

А вслух произнес:

— Ладно. Начинаем. Страхуете меня с двух сторон. Но, думаю, сопротивления не будет…

Дождавшись, пока говорливый милиционер пройдет вперед по соседнему вагону и перекроет выход к дальнему тамбуру, Грязнов растер докрасна щеки, плеснул в ладонь минералки и приложил руку ко лбу, имитируя взопрелость, закинул за плечи объемный рюкзак и, подхватив в обе руки по чемодану, двинулся в соседний вагон. Следом за ним тронулся Броник.

По соседнему вагону Вячеслав Иванович шел шумно, цепляя чемоданами за двери купе, спотыкаясь и громко чертыхаясь. Остановился напротив раскрытой двери, за которой сидел единственный пассажир — седобородый плотный пожилой мужчина с пронзительным взглядом исподлобья.

— Уф-ф-ф! — Грязнов вынул из кармана мятый носовой платок и утер лоб. — Здравствуйте. Еле успел…

— Здравствуйте, — скрипуче ответил попутчик. — Проходите.

Грязнов засунул чемоданы под лавку, а рюкзак с трудом взгромоздил на верхнюю полку.

— Вы стелите, я в коридоре отдышусь пока.

— Мне выходить скоро. Стелите вы, — откликнулся мужчина.

— А проводник сказал, что вы до конечной…

— Напутал что-то. Сойду на первой же остановке. Меньше часа осталось.

Так и есть. Взял билет до Орла, но намеревался сойти раньше. Там, от Серпухова в одной остановке на электричке, в пустующем доме своего приятеля-геолога поселил на некоторое время майор Афанасьев своего агента Никифорова. От греха подальше. И, похоже, тем спас ему жизнь…

Грязнов согласно покивал:

— Значит, в Авангард собрались, Юрий Сергеевич? Неужели на мокрое дело решились на старости-то лет?..

Старик сверкнул глазами, но проскрипел:

— Не понимаю, о чем вы?

— Это правильно, что вы сразу за пистолет не хватаетесь, Стариков. У вас его и быть-то не должно. А если есть, давайте-ка его сразу на стол. Ни к чему вам это. Тем более все выходы из вагона перекрыты. В окошко прыгать? Нет. Ни к чему вам. Крови на вас нет…

Стариков метнул на Вячеслава Ивановича еще один быстрый взгляд, в котором чудесным образом соединялись злобная ярость, горечь поражения и затаенная надежда… Ведь на его руках действительно нету крови.

— Я давно не у дел, гражданин начальник. Перепутал ты что-то.

— Это мы у Никифорова спросим, к которому вы с последним визитом спешили. — Голос Грязнова стал жестким. — Сидите спокойно. У вас еще минут сорок есть. Подумайте. Может, примете правильное решение. Не мне вам объяснять, что чистосердечное признание…

Старик молчал всю оставшуюся до остановки дорогу. В Серпухове их уже ждал «воронок».

Полковника без шума взять не удалось. В последние дни он везде и всюду появлялся в сопровождении двух-трех плотных парней, скорее всего, вооруженных. Поскольку служба безопасности асафьевского холдинга была отдельной лицензированной структурой, занимавшейся всеми видами охранной деятельности, включая сопровождение грузов и эскортирование вип-персон, церберы не подпускали к шефу никого и, чуть что, совали руки за пазуху — к подмышечной кобуре. Устраивать штурм офиса крупной компании было весьма нецелесообразно. Затевать стрельбу в жилом доме тоже не хотелось. Поскольку в квартиру свою Соколовский просто так никого бы не пустил…

На площадке перед входом в ресторан никого не было. Отправив четырех бойцов к служебному входу и двоих — к кухонной двери, Яковлев, поддернув молнию просторной ветровки, скрывающей лишнее, вступил в покачивающийся круг света от старинного фонаря, болтающегося над входом в кафе с незатейливым названием «Ностальжи». Еще два черно-комбинезонных омоновца бесшумно проскользнули к стене. Осмотревшись, капитан поманил пальцем командира приданного ему взвода, шепнул что-то, и омоновец снова растворился в темноте, сгущавшейся за границами фонарного круга.

Яковлев позвонил. Витражная створка двери сдвинулась, и в образовавшемся промежутке возник рельефный силуэт «качка» — молодого швейцара-вышибалы с рельефной мускулатурой.

— Ну? — угрюмо вглядываясь в полумрак, спросил он.

Вместо ответа Яковлев резко «выдернул» его на себя, точно рассчитанным ударом в шею сшиб с ног и перебросил обмякшую тушу одному из подоспевших омоновцев. Вперед рванулся командир с группой из трех человек. Поймавший швейцара боец молниеносно проверил его карманы, вынул из заднего на брюках газовый пистолет, продемонстрировал Яковлеву и спрятал за пояс. Потом будет решено, нужно ли «показывать» его в отчете, или этой элегантной безделушке предстоит сгинуть в море негласных омоновских трофеев.

Основная группа бойцов, по пути оглушив прикладом одного из соколовских «орлов», была уже в зале. У бара сгрудились согнанные туда криками и тычками официанты. Под дулами автоматов неестественно замерли два случайных посетителя, два охранника, попытавшихся по команде полковника оказать сопротивление, корчились на полу. За столиком, вытянув перед собой руки, злобно скривившись, сидел бывший милицейский начальник, шеф службы безопасности крупного промышленного холдинга, бандит и убийца Станислав Соколовский.

Тем же вечером были арестованы братья Черепановы. Их личный «гольф» с тонированными до черноты стеклами был притерт к обочине. Из машины их вытащили так быстро, что они не успели даже возмутиться «козлом» на «девятке», который рулить не научился…

Турецкий никак не мог понять, сколько часов стало в сутках. Судя по тому количеству дел, которое приходилось делать, сорок восемь. Но времени не хватало так, будто их осталось всего двенадцать…

Следственная группа работала на износ. Турецкий, Поремский, Яковлев, Галочка Романова — все были при деле. Носились по экспертизам, проводили многочасовые допросы задержанных, вновь и вновь вызывали свидетелей для уточнения вскрывающихся деталей.

У преступников были изъяты три пистолета. Среди них оказался — баллистическая экспертиза подтвердила — и тот ТТ, из которого были убиты милиционер Виноградов и академик Василий Шаров.

На ребре ладони Соколовского обнаружился старый рваный шрам. У экс-полковника взяли анализ крови и срочно отправили его на биологическую экспертизу.

Эксперты установили, что кровь на перчатке, оставленной преступником много лет назад на месте происшествия — в Центре имени Вернадского, — принадлежит гражданину Соколовскому.

Первым делом сразу же провели опознание Старикова свидетелем Никифоровым, доставленным в Москву из Авангарда. Он опознал своего собеседника, разболтавшего во время распития спиртных напитков детали кровавых преступлений.

На очной ставке Никифорова со Стариковым нервы у Старика не выдержали. Опытный уголовник понял, что проиграл. Что все его мечты о легализации и тихой старости в собственном бунгало на морском побережье в окружении местных русалок — несбыточны. Что, скорее всего, остаток дней ему суждено наблюдать небо в клеточку…

Единственный шанс хоть как-то скостить срок, а он помнил намек Грязнова о том, что на его руках нет крови, — чистосердечно во всем признаться. Это нетрудно. Он ведь один раз уже рассказывал все, что произошло, презренному Кишке, снова сидящему напротив. Тому, кто преодолел барьер один раз, второй дается легче.

И Старик, подняв тяжелый, мутный взгляд на Турецкого, сдался:

— Пишите. Милиционера убил Стас…

Заручившись поддержкой Старика, вынудить сознаться Черепов оказалось не так сложно. Те не привыкли думать собственными головами. И когда увидели на очных ставках со Стариковым, что тот рассказывает все, как было, они тоже стали давать показания.

Единственное, что каждый из них упорно отрицал, — личное участие в пытках академика Павла Васильевича Шарова. Правда, на Старика они даже валить не пытались, понимая, что «менты все равно не поверят», будто бы известный «медвежатник» стал работать палачом. Уверяли, что все делал «кум», что они, мол, только помогали. Вилку, мол, в розетку втыкали, да. Но провод держал Соколовский. Потом, сообразив, что Соколовский не мог делать все, стали валить вину друг на друга. Вконец запутались в деталях. Но это уже не имело значения. Был установлен сам факт совершения преступления, были известны исполнители.

Но о заказчиках все трое умалчивали. Черепа попросту не знали, да и кто бы «шестеркам» такую информацию сообщил? А Старик, когда ему предъявили записи в шаровском дневнике, да и Никифоров о прежнем его рассказе сообщил, да еще и недостреленный сержант Ильин подробности вспомнил, согласился с тем, что назывались имена Ромика и Робика. Но фамилий, мол, он не знает. Да и не представляет, имена ли это вообще. Может, «погоняла» какие…

А Соколовский о заказчиках молчал. Впрочем, он вообще молчал первые три дня допросов. Но очные ставки и здесь стали очень действенным инструментом. Когда полковник понял, что подельники, пользуясь его молчанием, пытаются всю тяжесть совершенного свалить на него одного и что при дальнейшем молчании ему светит ни много ни мало, а пожизненное, Соколовский выбрал единственно возможный путь — сотрудничество со следствием.

При этом он без зазрения совести всю эту ношу, которую на него подельники взвалили, решил попросту выше переложить. Вот тут-то и стали выясняться подробности про заказчиков…

— Я ведь Робика… э-э-э… Роберта Максимовича Асафьева знаю еще с тех пор, когда в лейтенантах ходил. А он в комсомольских вожаках числился. Еще в райкоме. Это потом он… Тогдашние боссы попроще жили, чем теперь, трехэтажных дворцов не строили. Мы с ним в одном подъезде жили. Он и в те годы был говно говном. Хотя пацан у него рос неплохой, организованный, спортивный…

Вот встречаю я однажды Робика в подъезде. Я на дежурство тороплюсь, а он под утро из ночного клуба возвращается. У них, у комсомольцев, как раз такие появляться стали: позаседают, а потом в клуб. Сауна. Девочки-комсомолочки… Он в такой клуб как на работу ходил…

Вот мне, значит, сосед пьяненький и начал вдруг душу изливать. Купил, говорит, Артику своему подарок — морскую свинку. Сын, у которого ни брата, ни сестры, ни единственной родной души, полчаса визжал от восторга. Но уже три дня спустя, замотанный тренировками и соревнованиями, и думать про животное забыл. Робик же — не будь дураком — решил проявить заботу о брошенном звере и поместить новоявленного члена семейства в родную стихию. Набрав до краев ванну, он запустил свинку в рукотворное море и был просто ошарашен тем, что неблагодарная скотина не ныряет и не резвится, а, напротив, пускает пузыри и некрасиво сучит лапами. Пару минут он наблюдал за процессом с инквизиторским спокойствием, а затем сжалился. Выловил и даже банным полотенцем обтер. А то уж больно убогой выглядела мокрая тварь. Правда, сначала для порядка повозмущался, мол, обманули, не морскую подсунули. Остыв, решил, что ехать обратно в зоомагазин, ругаться, требовать замены и прочая — себе дороже. Плюнул было уже. Но назавтра, вспомнив армейский принцип про «не хочешь — научим», взял неправильную сухопутную свинку и поволок в ванную комнату. Зверек околел на пороге. Его сердечко от страха разорвалось в клочья и высыпалось на кафель катышками ненавязчивой полусухой консистенции. Рожденный ползать… И вы хотите, чтобы такой подонок был честным бизнесменом?..

За такими вот живописными деталями стали проясняться биографии нынешних олигархов.

— Началось все году примерно в девяносто третьем. Помните, что тогда было? — интересовался разговорившийся Соколовский. — Я хорошо помню. Нам «политинформациями» о перестройке здорово мозги прочищали. Скажем, именно тогда Учредительная конференция комсомольцев России воссоздала республиканскую организацию комсомола — Российский Коммунистический Союз Молодежи. И Робик, как один из прошлых активных функционеров, и тут пробрался в первые ряды.

В том же году, кстати, главы семи государств подписали Устав СНГ. Не поставили свои подписи главы Украины, Молдовы, Туркменистана, помните?

Турецкий не помнил. И удивлялся памяти полковника. Впрочем, не исключено, что именно хорошая память на мелочи позволяла Соколовскому быть успешным начальником службы безопасности. Ибо, как известно, в этой службе мелочей не бывает.

— Но это далеко не самое главное, — продолжал обвиняемый. — Тогда же произошло событие, которое все в стране перевернуло. Именно из того времени пошли все наши олигархи, поскольку в девяносто третьем году власти перешли ко второму этапу реформ — приватизации государственных хозяйственных объектов. Поначалу приватизационные ваучеры предполагалось выпускать именными, по чешскому образцу. Однако власти быстро передумали, смекнув, видимо, что это помешает номенклатуре скупать их и свободно ими манипулировать. Ваучеры стали выпускать безымянными на предъявителя. Их выдавали всем гражданам России. Цену бумажкам присвоили смехотворно маленькую — десять тысяч рублей. В то время это было равно примерно средней месячной зарплате. Рыжий руководитель приватизации торжественно объявил, что вскоре после выпуска ваучеров рыночная их стоимость поднимется столь высоко, что на один ваучер можно будет купить две автомашины «Волга». А купленный «экономист» Бунич научно доказывал, что рыночная их стоимость вскоре достигнет двухсот тысяч рублей.

Вы же сами имели такой клочок бумаги, правда? Не интересуюсь, куда дели. Если бы дели правильно, сейчас бы тут — напротив меня — не сидели.

А на самом же деле номенклатурно-мафиозные круги в течение всего основного срока продажи и действия ваучеров держали их рыночную цену ниже номинала. И это при том, что инфляция продолжала расти ежедневно. Это позволило им — в том числе и Робику с его новым приятелем Ромиком — скупить все за бесценок, чтобы потом урвать на них целые промышленные предприятия…

О жизни Ромика — Романа Романовича Галаева — шеф асафьевской безопасности тоже был наслышан, что, впрочем, неудивительно.

К окончанию Ленинградского института холодильной промышленности Роман Романович, который с первого курса числился секретарем комсомольской ячейки, научился многому. На пятом он уже возглавлял комсомольское бюро всего института. И развил главное свое врожденное умение: находить компромиссы. Он ухитрялся быть угодным всем — и властям, и плебеям. И сам жил в гармонии с самим собой. Он учил только то, что ему нравилось, но, благодаря статусу комсомольского вожака, сдавал все экзамены без особого труда. Студенты шли к нему с проблемами — некоторые он решал сам, некоторые — благодаря своим партийным покровителям. К покровителям он ходил регулярно, как на службу, неся им ту информацию, которую они хотели услышать, и полагая искренне, что именно так и нужно жить.

Сейчас его вполне можно осуждать за стукачество, а можно и восхищаться тем, как умело он организовал свою жизнь. Но на самом деле он никого сознательно не закладывал, а если кто и пострадал от него, то лишь потому, что только так, малой кровью, можно было погасить конфликт, грозящий большими неприятностями. Да и не организовывал комсомолец Рома личной своей жизни, не организовывал ничего, кроме комсомольских мероприятий. А в жизни так у него все гладко получалось лишь потому, что он инстинктивно огибал все острые углы.

Первое подношение Галаев принял, чтобы не обидеть сокурсника, благодарящего за доброе дело, первую взятку дал, чтобы упростить решение сложного вопроса. Не для себя — для коллектива. И его совесть была чиста, как у младенца. И, похоже, остается таковой до сих пор. Ведь главное — уметь находить компромиссы и с самим собой тоже.

Распределили молодого специалиста по холодильным установкам в Томск, где в незапамятные времена жили его родители и в котором у него давно уж не осталось родных или близких. Но так было спокойнее всего — не в глушь, где только зачахнуть, не в столицу, где могут сразу затоптать, а в приличный провинциальный город — с перспективой. На мясокомбинате он избирается комсоргом холодильного цеха. Через год — освобожденным секретарем комсомольской организации предприятия. Еще семь месяцев спустя вторым секретарем горкома ВЛКСМ. Ленинградский его покровитель перебирается тем временем в Москву, возносясь на заоблачные высоты.

Перемены, начавшиеся в стране, застали еще молодого Галаева в должности второго секретаря областного комитета партии. Это было весьма кстати: у него уже имелись прочные связи в высшем руководстве партии и собственная молодая, преданная команда. А с другой стороны, он еще не успел совершить ничего такого, что позволило бы демократам казнить его в политическом смысле.

Почуяв, куда дует ветер, Роман Романович прилюдно порвал партбилет. Этот демарш принес ему известность на всю страну, хоть и кратковременную. А «демократам» он продемонстрировал готовность молодого и энергичного партийного функционера играть в новые политические игры…

И его приняли в игру.

От самой значительной тогдашней партии «Свободная Россия» он получил партийное задание — готовить кадры для партийной работы, молодую поросль, юную смену…

Роберт же Максимович тоже начал свою карьеру, как и говорил ранее Соколовский, на комсомольском поприще, работая младшим научным сотрудником в одном из московских НИИ. Затем смышленого интеллигентного молодого человека приметили и взяли инструктором в райком. Где он быстро пробился в секретари. А после нескольких очень важных комсомольских заседаний в сауне он получил приглашение в ЦК комсомола. Потом его политическая карьера — по понятным причинам — на некоторое время прервалась. Когда же эта молодежная организация была реанимирована, каким-то макаром он оказался и в ее Центральном Комитете.

Там они — Асафьев с Галаевым — и встретились. И работали бок о бок несколько лет. Там же они научились разным политическим «премудростям», в основном мошенничеству, жульничеству, шулерству, обману, присвоению и циничному воровству.

К примеру, так случилось, что государство, в котором решения принимали члены той — самой правильной — партии, выделило комсомолу и Спорткомитету на спортивную работу сто миллионов долларов.

Куда ушли эти деньги, до сих пор никому не ясно. Ну со Спорткомитета отдельный спрос. А с комсомола и вообще никакого. На сегодняшний день ясно только одно, что новый комсомол не добился никаких спортивных успехов. Впрочем, он не добился вообще никаких успехов и сейчас подавляющим большинством населения нашей великой и могучей Родины успешно забыт. В отличие от его бывших руководителей — Галаева и Асафьева.

Ходили, правда, некоторое время слухи, что молодые комсомольские боссы попросту распределили эти деньги между собой. Но ведь слух, как говорится, к делу не пришьешь. Спустя годы слухи тоже забылись.

А затем на эти «спортивные» деньги через подставных лиц — активных комсомольцев, рьяно выполняющих комсомольские поручения за долю малую, — скупили у бабушек ваучеры. И завладели многими крупными промышленными предприятиями. В том числе предприятиями, добывающими нефть, газ, уран и прочие полезные ископаемые.

Один из их тогдашних приятелей — Дубовицкий — предлагал им верное дело — совместно приватизировать весь воздушный флот России. Но комсомольцы сделали ставку на недра. Хотя как к ним добраться, еще предстояло решить.

И еще много интересного рассказал следователю бывший полковник Соколовский. Рассказывая о хозяевах, он никак не мог пройти мимо их окружения. Перед Турецким развернулась картина больших денег, непрерывно перетекающих из кармана в карман — из государственного в частный. Стройными рядами прошли бывшие комсомольцы и младшие научные сотрудники, ставшие миллиардерами за полгода. Сначала за счет компьютеров, потом за счет нефти, газа, цветных металлов. Генералы и полковники, покупающие огромные заводы за десятую часть вывезенного ими из покинутой Германии. Мелкие бандиты, сумевшие скупить ваучеры у целых областей и приватизировавшие в них все, что возможно. Педерасты в ночных клубах, обсыпающиеся кокаином, как мукой, удовлетворяющие своих высоких покровителей под крики сочувствующих зрителей. Наконец, чиновники, получающие где десятину, а где и поболе от упомянутых миллиардов.

Даже привычного Александра Борисовича, которому повседневно приходилось сталкиваться с «нехорошими делами», к концу очередного дня допросов начинало от этой мерзости мутить.

Однако именно из этих откровений Соколовского, которого как знакомого милиционера пригласил «в упряжку» бывший сосед, складывалась наконец абсолютно ясная и стройная картина произошедшего.

Дав большую взятку профессору Ефиму Таганкину, заместителю директора Центра имени Вернадского, то есть фактически первому помощнику академика Шарова Павла Васильевича, Асафьев и Галаев получили первоначальную информацию о том, что в данном учреждении хранятся документы о месторождениях нефти, газа, урана и других полезных ископаемых на территории бывшего Советского Союза.

Эта информация и натолкнула их на мысль о завладении недоступными редчайшими документами. Но на пути варварства стоял неподкупный директор Центра.

Асафьев и Галаев искали подступы к Шарову. Действовали то лаской, то таской. Ни в какую. Тогда они — что явилось абсолютной новостью для Турецкого — с помощью Соколовского похищают академика в качестве «языка»…

Турецкий попытался проверить эту информацию. В дневнике сына академика нет упоминания о похищении. Вновь допросили Павла Шарова. Тот вспомнил, что незадолго до гибели дедушка действительно «летал в командировку на какой-то международный конгресс» на несколько дней. В архивах Центра никакой командировки директора в эти сроки не значится.

Выходит, что Соколовский рассказывает чистую правду. Действительно, кого же и похищать, если не Павла Васильевича? Кто же в стране лучше этого джентльмена может знать все эти материалы?

Шарова поместили на загородной вилле, обещая, будто с очень интересным предложением сюда же — в загородную резиденцию крупной российской компании — должен прибыть представитель международной нефтедобывающей корпорации. Создали ему особые комфортные условия, намекая на то, что такую жизнь профессор вполне может себе обеспечить. Если захочет, конечно.

Пытались с ним договориться. Выяснили, не захочет ли Шаров поделиться имеющимися у него сведениями о природных запасах страны. Радушно предлагали огромное вознаграждение. Но ответного радушия не встретили.

Тогда «заговорщики» попытались добиться цели в обычных беседах, провоцируя, обманывая, поочередно вызывая на откровенность. И частично ее добились. Введенный в заблуждение, честный человек проговорился, где именно и даже на каких стеллажах Центра размещены материалы об открытых, но еще не использованных месторождениях нефти, газа, урана и прочих полезных ископаемых.

Но, естественно, о самых главных материалах Шаров ни Галаеву, ни Асафьеву, ни Соколовскому не рассказал. Не потому, что что-то подозревал. Просто он вообще не понимал, как такие вещи можно говорить. Ведь это — государственная тайна!

Злоумышленники отпустили академика Шарова с Богом, полагая, что теперь-то они без труда завладеют всеми необходимыми материалами и всей нужной информацией.

Соколовский и его уголовники осуществили нападение на Центр имени Вернадского.

Они оставили кровавые следы, еще не догадываясь, что академик Шаров обвел их вокруг пальца.

Произошло нападение, убили одного милиционера, ранили другого. Вывезли документы со стеллажей, указанных Шаровым.

Разобравшись с документами, преступники поняли, что в их руках не все документы. Только с помощью одних этих бумаг им будет трудно приступить к разработке месторождений. То есть ареалы залегания черного золота и других полезных ископаемых в украденных документах определены. Но нет более четких сведений о глубине залегания, о мощности пластов, о наиболее доступных точках для организации буровых, рудников, перерабатывающих предприятий. Придется еще немало денег потратить на дополнительные изыскания. А тратить денежки ой как не хочется…

По указке боссов-«комсомольцев» Соколовский и бандиты проникли в квартиру академика, пытали его, пытаясь завладеть недостающими сведениями.

Шаров молчал, его истязали все сильнее и изощреннее.

Не раскрыв бандитам тайны, истекающий кровью академик Шаров умер…

Это все в общих чертах уже давно было известно следствию. Но Соколовский рассказал неведомые ранее подробности.

С помощью «своего» человека в правительстве, некоего Виталия Волошева, тоже в прошлом руководящего комсомольского работника, Галаев и Асафьев получили лицензии на разработку нескольких нефтяных месторождений. Деньги, конечно, вкладывать им все-таки пришлось. Получили кредиты, привлекли сторонние инвестиции…

Но затраты окупились сторицей.

Бывшие комсомольские вожаки стали владельцами и разработчиками богатейших месторождений черного золота, газа, алюминия, урана, очень богатыми людьми.

Затем, правда, их пути разошлись. Каждый не хотел делиться с другим большими деньгами. Собственные деньги каждый вкладывал уже только по своему усмотрению, потихоньку прибирая к рукам свой сектор рынка, не переходя дорогу другому…

Прошло несколько лет.

Соколовский доложил боссу, Роберту Асафьеву, о том, что сын убитого академика Шаров-младший сумел раздобыть опасную для них информацию, которая может разоблачить их как отъявленных убийц, помешать всему дальнейшему бизнесу, попросту поломать жизнь.

Асафьев, посоветовавшись с Галаевым, принял решение расправиться и с сыном несговорчивого академика, и Василия Шарова убили.

Дальше все вообще просто. В стране и помимо этих двух друзей нашлись ушлые парни, отхватившие за ваучеры немалые лакомые куски от советской экономики. И теперь, поднявшись, опасные соперники начали со всех сторон поджимать бизнесы Галаева и Асафьева. Нормальные волчьи законы экономического рынка: жри соперника — не то самого сожрут.

Для успешной борьбы бывшим соратникам нужно было вновь выступить единым фронтом. Они поняли, что целесообразнее всего слить обе компании в одну могущественную корпорацию.

Повод есть — женитьба детей, Ариадны и Артура…

Усталый Турецкий вызвал конвоира и приказал увести Соколовского. Все, что произойдет дальше, он знал куда лучше бывшего милицейского полковника.

Эпилог

Александр Борисович ехал домой. Дворники его «француза», повинуясь командам датчика дождя, периодически смахивали с лобового стекла капельки водяной взвеси, туманом стоящей над улицами столицы. Осень, похоже, окончательно вступила в свои права.

На сердце у следователя было пусто и спокойно. Странное дело он завершил. Совсем непохожее поначалу на «крупное», которые только и доставались следователю в последнее время. Обычное расследование обычного дорожного происшествия, но оно стоило Турецкому многих душевных сил. Всякий раз, когда все в нем казалось очевидным, всплывали новые факты, и всю рутинную работу приходилось начинать сначала. Раньше, кажется, рутина так не выматывала. Может, это признак надвигающейся старости?

Турецкий, мотнув головой, попытался встряхнуть тягучие и мрачные мысли. Нет уж, дудки, просто это надвигается очередная осень. А с ней и усталость.

Надо бы взять недельку отпуска хотя бы и махнуть все равно куда, лишь бы подальше от суетной московской жизни. Нинка вон снова просится в Суздаль. Может, и впрямь?..

А ведь заслужил он отдых. Право, заслужил.

И домой ехал прямо с судебного заседания, где оглашался приговор по уголовному делу о гибели Артура и Ариадны Асафьевых.

Только два человека были привлечены по этому делу к ответственности. Теннисный тренер Андрей Макарович Барков и молодой преподаватель вуза Павел Васильевич Шаров. Им вменялось причинение тяжкого вреда здоровью, выразившееся в сильной интоксикации организма теннисиста Асафьева Артура. А также причинение по неосторожности смерти обоим супругам Асафьевым. Принимая во внимание раскаяние обоих преступников, добровольное сотрудничество со следствием и прочие смягчающие и отягчающие вину обстоятельства, суд приговорил гражданина Баркова к четырем годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии общего режима…

Турецкий улыбнулся. Он вспомнил, как взвизгнула симпатичная девушка, сидевшая на суде в первом ряду. Как бросилась она на шею Павлу, когда было оглашено, что Шаров признан виновным в совершении преступления и приговаривается к двум годам лишения свободы условно…

Нет, поработали они все-таки не зря. Ведь помимо «дела Асафьевых» его команде удалось «поднять» три старых нераскрытых дела о разбое и убийствах.

Эти дела на банду Соколовского будет заканчивать уже не он, Турецкий, а следственная группа во главе со старшим следователем по особо важным делам, старшим советником юстиции Владимиром Дмитриевичем Поремским.

Спасибо Косте Меркулову. Он дал возможность Сане немного отдохнуть от дел. Наверное, решил Ирине Генриховне потрафить. А Володе Поремскому надо расти. Должна же будет когда-нибудь прийти достойная смена старым кадрам. А Турецкий сейчас ощущал себя этаким могучим бизоном сыскного дела. И сам своим ощущениям мысленно усмехался.

А Володя справится. Александр Борисович в этом нисколько не сомневался. И бандиты — Соколовский, братья Черепановы и Стариков — непременно будут приговорены Судебной коллегией по уголовным делам Мосгорсуда к длительным срокам лишения свободы.

А вот материалы в отношении бизнесменов Асафьева и Галанова следователь Поремский — он уже советовался по этому поводу с Александром Борисовичем — намеревался выделить в отдельное производство.

И правильно, спокойно еще раз согласился с этим решением Турецкий, стоя на светофоре. Судьба этих господ явно будет решаться на очень высоком уровне. Не грех ими и отдельно заняться…

Загорелся зеленый.

Александр Борисович не спеша тронул машину.

А куда торопиться? Он ехал домой. Отдыхать.

Примечания

1

См. роман Ф. Незнанского «Отложенное убийство».

2

См. роман Ф. Незнанского «Заговор генералов».

3

См. роман Ф. Незнанского «Ошейники для волков».

4

О последнем «спортивном» деле см. роман Ф. Незнанского «Засекреченный свидетель».

5

См. роман Ф. Незнанского «Засекреченный свидетель».

6

См. роман Ф. Незнанского «Засекреченный свидетель».

7

См. роман Ф. Незнанского «Отложенное убийство».

8

Дело о фальсификации медикаментов описано в романе Ф. Незнанского «Убийство в прямом эфире».

9

См. серию романов Ф. Незнанского «Господин адвокат».

10

Во плоти (лат.).

11

Пустота, зачастую наполненная друзами минералов (геол.). — Прим. авт.

Content

Фридрих Незнанский
Горький привкус победы

Пролог

Глава 1 А ПЛЮС А

Глава 2 «ЗОЛОТАЯ» СВАДЬБА

Глава 3 ТАКОВ МИР СПОРТА

Глава 4 НЕ ВСЕ ТАК ПРОСТО

Глава 5 СУЕТА ВОКРУГ КОРТА

Глава 6 СЛЕДСТВИЯ

Глава 7 ТРЕНЕР-ОТРАВИТЕЛЬ?

Глава 8 ТРЕНЕР-ОТРАВИТЕЛЬ

Глава 9 СОУЧАСТНИКИ

Глава 10 АКАДЕМИКИ

Глава 11 НАСЛЕДНИК

Глава 12 ДЕЛА ДНЕЙ МИНУВШИХ И НЫНЕШНИХ

Глава 13 ПРИЧИНЫ

Глава 14 ИСТОРИЯ «ЧЕСТНЫХ» БИЗНЕСМЕНОВ

Эпилог

Примечания