Фридрих Незнанский

«Крыша» для Насти

Глава первая День охоты

1

Он мог сказать о себе с уверенностью, что жизнь, несмотря на некоторые ее «сюрпризы» и «закавыки», в принципе удалась.

А каких, собственно, благ, кроме уже имеющихся, ему не хватало? Воспитанный советской системой и достигший за годы своей службы высокого государственного поста — перед вынужденным уходом на пенсию он занимал кресло, ни много ни мало, начальника Управления Федеральной службы безопасности по Москве и Московской области и имел звание генерал-полковника. Но в тот момент, когда возникла, едва ли не впервые в жизни, обида за несправедливость, которую вдруг проявил по отношению к нему, верному своему последователю и помощнику, первый так называемый президент России, склонный, как известно, к сумасбродным эскападам, выручили друзья-товарищи. Помогли устроиться, а в сущности, фактически назначили его начальником службы безопасности финансовой группы «Анализ». И учредители «Анализа», прекрасно знавшие, с кем они имеют дело, не могли не согласиться с таким «назначением».

Долг, как говорится, платежом красен, и Виктор Альбертович Порубов, как никто другой, прекрасно понимал это, не забывая своих друзей — также оставивших свои посты и вышедших по капризу непредсказуемого патрона на пенсию — бывшего директора ФСБ Романа Николаевича Воронова и бывшего теперь начальника Службы безопасности президента Николая Алексеевича Короткова.

Ну Воронову-то особой помощи со стороны бывшего подчиненного и не требовалось. Рома, как по-старому называл его Порубов, председательствовал в Межстратегбанке, связанном с многомиллиардными делами Министерства обороны. А перешедший уже свой семидесятилетний рубеж Николай Алексеевич пописывал себе мемуары, довольствуясь теми средствами, которые накопил, будучи рядом с высшей властью. Иногда они встречались накоротке, вспоминали прошлое, поругивали бывшего шефа и продолжали заниматься — каждый своим делом, в меру способностей и требований времени.

Семейная жизнь тоже, в общем, удалась. Виктор Альбертович был женат. От жены — Татьяны Григорьевны — имел двоих взрослых детей: сына Юрия двадцати девяти лет и девятнадцатилетнюю дочь Светлану. Но после неожиданного для себя выхода на пенсию, когда перемены коснулись буквально всех сторон его жизни, казавшихся до того незыблемыми, словно чертик из коробочки, будто бес в ребро — и откуда она только взялась? — вспыхнула в сердце стареющего мужчины, но еще крепкого — ух ты! — любовь к совсем молодой женщине. Ей тогда было всего двадцать пять лет, и она была больше чем вдвое моложе своего любовника. Начальства, которое бдело бы за его нравственными устоями, над ним уже не было, а возмущенной жене Виктор Альбертович резонно отвечал, что бросать семью не намерен, будет помогать, как всегда помогал, но и без этой молодой красавицы, с которой его свела судьба еще в те годы, когда он был в Москве всемогущим начальником, он тоже жить не может. Ко всему прочему, Настя — так ее звали — была уже беременна от него. И потому даже обычная человеческая порядочность не могла позволить ему разорвать с ней отношения. Но ведь он любил ее! Страсть была, причем самая настоящая, искренняя, какая может возникнуть вдруг у человека, влюбившегося в последний раз в жизни. И с Настей он ощущал себя еще вполне молодым, точнее, совсем еще не старым и способным на многое. А она, как женщина умная, охотно поощряла в нем его самолюбие, не претендуя на официальные брачные отношения. Ей достаточно было считаться его так называемой гражданской женой.

Шесть лет длились их отношения, которые он называл истинно семейными, и в их общем ребенке, пятилетней дочке Настеньке, названной так в честь ее горячо любимой мамочки, бывший генерал-полковник души не чаял. Жили они в купленной им для Насти квартире, в новом доме на Оранжевой улице, куда, собственно, и рулил в настоящий момент Виктор Альбертович на своем громадном джипе «гранд-чероки».

Район, где обитал теперь Порубов со своей молодой семьей, был новым, из недавно присоединенных к городской территории, и находился за пределами Московской кольцевой автодороги, в красивой лесной зоне. Оттого и планировка здесь была куда свободнее, чем в старой и тесно застроенной столице. Широкая подъездная дорога вела к трем высоткам, между которыми, вокруг небольшого пруда, зеленел сквер, сохраненный во время строительства, ближе к домам размещалась детская площадка и даже оставалась заасфальтированная территория для парковки автомобилей. Последнее обстоятельство было немаловажным, поскольку в домах, явно претендующих на «элитные», проживала публика далеко не бедная, следовательно, и автомобили здесь имелись фактически в каждой семье, а в некоторых и по два, и по три. Но Виктор Альбертович, еще когда только въезжал сюда, сразу «застолбил» себе место напротив подъезда и ставил свой джип только здесь. Все знали, что это место занимает генерал, и даже когда джип отсутствовал, а кто-то посторонний, полагая стоянку свободной, заезжал сюда, то сторожа, следившие за порядком во дворе и на автостоянке, немедленно прогоняли самозванца. Таков был по-своему незыблемый порядок, и Виктор Альбертович всегда четко следовал ему, приучив и всех окружающих.

Вот и сегодня произошло пусть и не особо значительное, но тем не менее знаменательное событие, которое лишний раз как бы подтвердило внутреннюю правоту отставного генерала Порубова.

Недавно Настина младшая сестра Татьяна родила сына. А ведь, между прочим, свадьбу свояченице устроил именно он, Виктор Альбертович. По просьбе Насти, естественно. И расходы оплатил, а как же иначе? И с жильем помог молодоженам. Отчего же не сделать людям добра, к тому же близким, да еще если у тебя есть на то любые возможности? Не был ни скупердяем, ни жмотом Виктор Альбертович и даже гордился тем, что, делая добро, не ждет ни от кого в ответ благодарности. А может, просто чувствительным становился с возрастом бывший генерал Федеральной службы безопасности. И таким вот образом он как бы расплачивался за грехи прежних лет, коих наверняка накопилось немало.

Во всяком случае, в данный момент Порубов чувствовал себя превосходно. Он был, разумеется, очень польщен, когда узнал сегодня в церкви, где крестили малыша, что того назвали в его честь — Виктором. Вроде и пустячок, а какая приятная неожиданность! Но другая, мелкая мыслишка вдруг подсказала, что не зря, поди, Настя с Татьяной так решили, а Петька, Танин молодой супруг, не возражал. Наверняка намекнули этим самым актом, что, мол, никуда ты теперь не денешься, Виктор Альбертович, будешь вынужден всю жизнь помогать своему крестнику, иначе какой же ты после этого христианин? И смех, и грех…

Тем не менее, возвращаясь с крестин, был Порубов в отличном настроении. Рядом с ним, справа, сидела Настя, невероятно соблазнительная в шикарном вечернем платье от Версачче, с обнаженной коленкой, от одного вида которой Виктор Альбертович, бывало, сходил с ума. Настя молчала, утомленная долгой процедурой в церкви, а потом уже дома у Тани, в застолье, где, вопреки логике, она с мужем оказалась в центре внимания, а это чрезвычайно утомительно.

На заднем сиденье «щебетала» пятилетняя Настена, для которой сегодняшнее событие было, несомненно, особенным: церковь, золото вокруг, громкое пение. Масса праздничного народа. И она задавала свойственные ее возрасту бесконечные вопросы, а усталая мать лениво отвечала. И отец за рулем улыбался, тоже чувствуя некоторое утомление, но также и все возраставшее желание поскорее войти в дом, уложить дочку спать, а самому сжать наконец в объятиях жену, на зрелую красоту которой сегодня буквально все мужчины — что в церкви, что в застолье — так и пялили глаза. А у Виктора Альбертовича все эти взгляды вызывали не столько даже и удовольствие оттого, что он один обладает этой красотой, когда захочет, сколько не к месту вспыхивающая ревность. Вот разве что лишь это ревнивое чувство и портило слегка настроение. Ведь все-таки что ни говори, а он более чем вдвое старше супруги.

Ну стариком-то он себя не считал, да и ее, как видел, вполне устраивал, но покалывала все та же подленькая мыслишка: а вполне ли? Действительно ли оно так, или ее эмоции — умная и умелая игра? Успокаивало то, что Настя ни разу за все шесть лет, что они вместе, сама не подала ему повода для серьезной ревности. А ведь Виктору Альбертовичу не раз, бывало, приходило на память, что в свое время увел-то он Настю от молодого и, возможно, перспективного парня. Увел жестко и целенаправленно, в буквальном смысле вскружив ей голову своими возможностями, своим азартом, щедростью и почти юношеской пылкостью, посулив действительно «златые горы». И ни в чем не разочаровал молодую женщину за шесть прошедших лет. Уж это он мог бы с полным правом поставить себе в заслугу. Ну а что мог бы дать тот, хотелось бы верить, без сожаления оставленный ею парень? Поди, так и не добился ничего в жизни. Ишь как она людей-то ломает… Да черт его знает! Все реже вспоминал о неудачнике отставной генерал.

Уже вечерело, теплые апрельские сумерки опускались во двор, на верхних этажах высоток зажигались огни. Фонари во дворе еще не горели.

— Устала? — спросил он с улыбкой, заруливая по малой дорожке к своему подъезду.

— Есть немного… — Настя вдруг потянулась, вскинув руки, и зевнула, и тело ее напряглось до такой степени, что Порубов едва не бросил руль, чтобы схватить ее и сжать до стона, до крика, каким кончались у них не раз внезапные вспышки страсти. — Следи за дорогой, мой генерал, — слегка охладила она его томным, мурлыкающим голосом и, положив обнаженную руку на его плечо, потянулась губами к его щеке.

Поцелуй был быстрым и горячим, словно выстрел, произведенный украдкой от ребенка, который без устали вертелся сзади.

«Я — ревнивый дурак», — сказал себе Виктор Альбертович и облегченно вздохнул.

Но в следующий момент в нем снова всколыхнулось раздражение, причем с неожиданной для него самого силой.

На его законном месте, напротив подъезда, какой-то наглец поставил свой серый, невзрачный и словно забрызганный засохшей грязью «жигуленок», хотя дождей не было уже больше недели.

Порубов рывком распахнул дверь. Настя крикнула:

— Витя! Не надо! Давай поставим в другое место! — Уж она-то знала, как может сложиться ситуация, когда Виктор злился.

Но Порубов резко отмахнулся от нее, как от нелепой помехи, захлопнул дверь и решительным шагом направился к «нарушителю», чтобы… А собственно, чтобы что? Наорать на него? Но это если бы хозяин находился в машине, а вообще-то на кого орать? На сторожей, которые издали, из своей будки, могли вполне и не углядеть самозванца в наступающей темноте?

Однако хозяин оказался в машине. И едва Порубов с остро вспыхнувшей досадой хлопнул дверцей своего джипа, как открылась правая дверь серых «Жигулей», и оттуда, согнувшись, выбрался человек в сером плаще, оказавшийся довольно высокого роста. Еще у него была бейсболка, низко надвинутая на самые глаза, и белые кроссовки большого размера.

Об этом позже расскажут мальчишки, ставшие случайными свидетелями. И, кстати, по существу, единственными…

— Эй, вы, послушайте! — грозно закричал Порубов, не сбавляя шага.

— Генерал… — послышался в ответ насмешливый голос высокого человека.

И тут же грянули выстрелы.

Грузный Порубов вздрогнул — раз, другой, снова и снова — и, когда стрельба закончилась так же быстро, как и началась, рухнул тяжелым своим телом на асфальт головой вперед, как шел. С истошным криком выскочила из джипа Настя и кинулась к упавшему мужу. Но не успела, не добежала. Снова раздалась очередь выстрелов, как если бы стрелок бил от живота из автомата, и Настя тоже упала на асфальт.

В этот момент «Жигули» резво взяли с места и, заехав правыми колесами на тротуар, обогнули упавших на дороге. Стрелок, сунув обе руки в карманы, быстрым шагом нагнал «Жигули», рывком распахнул дверцу и втиснулся в салон, после чего остановившаяся на миг машина резко набрала скорость и исчезла из вида, свернув за дом.

А к расстрелянным уже бежали люди. От автостоянки, от детской площадки, где еще возилась малышня.

Люди бежали быстро, но подходили к лежащим телам с опаской, будто с ними могло случиться еще что-то ужасное. Из-под тела Порубова натекла большая темная лужа крови. Подбежавший одним из первых сторож дядя Боря, в прошлом — спецназовец, воевавший в Афганистане, присел возле генерала, пощупал у него пульс на шее, отрицательно покачал головой и поднялся.

— Этот готов, — сказал он, опускаясь на колени перед Настей, лежавшей навзничь с раскинутыми в стороны белыми руками. Лицо ее, грудь и правая рука были в крови. — Жива! — вдруг закричал дядя Боря. — Срочно вызывайте «скорую» и милицию!

У кого-то нашелся при себе мобильник, позвонили в «ноль два» и сообщили об убийстве на Оранжевой улице, сказали, что одна жертва еще, кажется, дышит, но без сознания. И когда минут пятнадцать спустя с громким воем сирен подъехали почти одновременно машины из милиции и «скорая помощь», возле тел, лежащих на асфальте, — дядя Боря, как человек, видно, опытный в подобных делах, приказал руками ничего не трогать — осталось лишь несколько человек. Остальные разошлись от греха подальше, а то сейчас начнется — давай показания, да что ты видел, да что слышал? А кому охота весь оставшийся воскресный вечер терять так бездарно? О раненой сами врачи и позаботятся, если ей это поможет, а покойному не поможет уже никто и ничто.

И как-то никто не поинтересовался, не обеспокоился сразу тем, что в машине с затемненными стеклами и за закрытыми дверями плакал ребенок, маленькая девочка, которая ничего не понимала и звала маму, а та не шла к ней. О ней позаботились уже приехавшие оперативники.

2

Полковник Мясищев, ответственный дежурный УВД Юго-Западного округа Москвы, принял сообщение об убийстве генерал-полковника в отставке Порубова в восемь тридцать пять вечера. Ему не нужно было объяснять, кто такой Виктор Альбертович Порубов и где тот служил. Уже без десяти девять следственно-оперативная группа в составе старшего следователя окружной прокуратуры Климова, старшего оперуполномоченного бюро уголовного розыска УВД Юго-Западного округа майора милиции Небылицына, эксперта-криминалиста ЭКУ ГУВД Козлова и судмедэксперта из Московского бюро судебно-медицинской экспертизы Богатикова прибыла на место происшествия.

А слухи о трагедии, случившейся на Оранжевой улице, между тем множились.

Ответственный дежурный по окружному УВД поставил в известность свое руководство. Те в свою очередь оповестили окружного прокурора. Этот старший советник юстиции Ефимичев немедленно позвонил в Генеральную прокуратуру, дежурному, а затем в Управление ФСБ по Москве и Московской области. В общем, через короткое время уже все спецслужбы оказались в курсе того, что сегодня вечером были застрелены, по предположению отдельных свидетелей, из автомата генерал-полковник ФСБ в отставке Порубов и его супруга. И, по соображениям многих, столь дерзкое убийство представителя госбезопасности такого высокого ранга, пусть даже и находящегося в отставке, в Москве произошло впервые. В этом мнении все, узнавшие о смертельном покушении, были едины. А дальше начались, что называется, разночтения.

Евгений Анатольевич Климов, лысеющий и несколько полноватый блондин тридцати лет от роду, человек с мягким для следователя характером, по уверению коллег, отличался въедливостью в деле. И эти его медлительность и дотошность часто, по тем же уверениям, мешали ему самому быстро и решительно «проворачивать» дела. За это его поругивало начальство, но оно же и хвалило Женю за фактическое отсутствие «висяков» — нераскрытых дел. Возможно, с этой целью ему и поручались нередко «гиблые» дела, ибо руководство не сомневалось: Женя раскопает, отыщет концы, чего бы это ему ни стоило. Подбадривать его только надо время от времени, исключительно для ускорения процесса.

Об этом подумал и Павел Никифорович Ефимичев, когда позвонил Климову, выехавшему «на труп», где-то уже в начале двенадцатого часа ночи и поинтересовался, как идут дела.

Евгений ответил шефу, что по первым прикидкам оставалось пожелать много лучшего. Киллер, неизвестно, кем он был на самом деле, в буквальном смысле изрешетил тело генерала пулями. Кстати, и свидетели, которых не без труда — поздно ведь уже — удалось отыскать, утверждали, что слышали автоматные очереди. Экспертиза, конечно, покажет, из какого оружия был убит генерал и, похоже, смертельно ранена женщина, ехавшая вместе с ним в машине. Во всяком случае, на данный момент положение ее остается крайне тяжелым — ранение головы, левого плеча и правой руки. И при этом большая потеря крови. Врачи говорят, что она в коме и исход пока неизвестен, остается только надеяться на крепость молодого организма. По паспорту ей всего тридцать лет.

И тут снова вмешалась очередная неясность. По показаниям одного свидетеля, жильца того же дома, где проживал генерал, Анастасия Андреевна Копылова была фактической женой Порубова. Но в паспорте ее не оказалось штампа о замужестве. В то время как и в документах Порубова нигде не указано, что он находится в разводе со своей супругой Татьяной Григорьевной, проживающей в Филях, в доме, где в свое время давали квартиры высокопоставленным кремлевским сотрудникам. Значит, женщина, прописанная в доме на Оранжевой улице и являющаяся полновластной хозяйкой большой четырехкомнатной квартиры, гражданская жена генерала? А где же тогда прописан генерал? ДЭЗы давно закрыты, поднимать среди ночи сотрудников тоже не самый лучший выход — сплошные вопросы, остается ждать утра и начинать поиски свидетелей заново.

Что касается стрельбы, то на автоматные очереди указали три свидетеля, но проявлять доверие к их показаниям казалось неразумным. Старшему из них всего тринадцать лет. Это мальчишки из соседнего дома, прибежавшие на звуки выстрелов. А вот те, кто действительно находились неподалеку от места убийства, ничего определенного сообщить следствию не могли. Кто не слышал, кто с балкона сначала не обратил внимания, а кто и затруднялся объяснить, что конкретно слышал и видел на самом деле.

И еще одно обстоятельство. В машине, принадлежавшей, судя по документам, Порубову, находился заплаканный ребенок — девочка, которую зовут Настей, как и ее маму. Она уверяет, что приехала вместе с мамой и папой от тети Тани, где был праздник. Больше ребенок ничего путного сказать не мог. И вот снова вопрос: кто такая тетя Таня? Может быть, первая жена Порубова?

Как уже было сказано Климовым, с трудом отыскали адрес Татьяны Григорьевны Порубовой в Филях и дозвонились до нее, несмотря на поздний час. Видимо, отношения между бывшими супругами были натянутыми, и серьезного разговора, по существу, не состоялось. Выяснилось лишь, что к этому ребенку Татьяна Григорьевна никакого отношения не имеет и не желает иметь, для этого там — что она имела в виду? — имелась куча своих родственников. Искать эту родню среди ночи также не представилось возможным, и Климов решил отправить девочку на ночь в детскую комнату милиции, где ей смогли обеспечить временный приют и ночлег.

Квартиру, в которой проживал генерал вместе с Копыловой, открыли ключами, найденными и у него, и в сумочке Анастасии Андреевны, в присутствии понятых и установили, что там никого нет. Оставлять девочку в квартире одну, конечно же, Климов не решился, да и не имел такого права.

Значит, следующий день уйдет на поиск родственников девочки, в первую очередь ее тети Тани, а также толковых свидетелей происшествия, поскольку по горячим следам обнаружить убийцу не удалось. Те же мальчики помогли составить его фоторобот, но весьма приблизительный, поскольку лица убийцы так никто из них и не видел. Но все утверждали, что тот был в сером плаще, похожем на удлиненную куртку, высокого роста, где-то под сто восемьдесят сантиметров, в бейсболке и белых кроссовках. И еще, кажется, он прихрамывал на левую ногу, потому что, когда догонял отъехавшие «Жигули», приволакивал эту ногу.

Поиск самих «Жигулей» серого цвета, пятой, по общему мнению, модели, от крыши до колес покрытый засохшей коркой грязи, так что и номерной знак не был различим, ни к чему не привел. Объявленный по городу план-перехват «Вулкан-5» ничего не дал. И скорее всего, по той причине, что эти «Жигули» вполне могли отправиться не к центру Москвы, а, наоборот, за ее пределы, в область, которая, к слову сказать, начиналась в двух шагах от нового района.

И в конце уже разговора Евгений посетовал на то, что на месте происшествия оказалось слишком много посторонних лиц, пытавшихся проводить собственное расследование. Это он жаловался на то, что на Оранжевую улицу следом за его группой примчалась и машина с сотрудниками Управления ФСБ по Москве и области. И они со всей решительностью взялись было командовать, отдавать свои распоряжения, но он, Евгений Климов, поставил их на место, популярно разъяснив, что возглавляет следственно-оперативную группу окружной прокуратуры и Управления внутренних дел и вмешательства в свои дела не потерпит. А чтоб смягчить «отлуп», предложил им созвониться с собственным руководством и объяснить ситуацию. Те никуда не позвонили, но и вмешиваться перестали тоже, послонялись еще, походили, может, для вида, поспрашивали, не было ли при покойном каких-нибудь важных документов, а потом уехали. Так и непонятно было, зачем, собственно, приезжали? Ну генерал-полковник, ну пусть их бывший начальник, ну и что? Убивают нынче всех — и «крутых», и не очень, вот разве что генерал-полковников отставных из ФСБ пока еще не трогали.

Прокурор, выслушав неспешный и в меру обстоятельный отчет, в свою очередь поставил Климова в известность о своем телефонном звонке в Генеральную прокуратуру. Все-таки труп такого ранга может вызвать множество вопросов, на которые он, Евгений Климов, сразу и не ответит. Короче, завтра многое прояснится, а пока можно завершать работу и дать людям покой.

Труп Порубова судебный медик Богатиков отправил в Бюро судмедэкспертизы для вскрытия. Анастасию Копылову под капельницей увезли в институт Склифосовского, поскольку положение ее было просто крайне тяжким. С маленькой девочкой тоже временно разобрались. Дверь квартиры Копыловой закрыли и опечатали, и на том закончили работу.

Садясь в машину, Евгений Анатольевич заметил, что причину происшествия, по его твердому убеждению, следует искать в трудовой, в смысле служебной, деятельности генерала. Скорее всего, в бывшей. Хотя, черт его знает, может статься, что и на пенсии он не оставлял прежних дел. Известно же, что в спецслужбах бывших не бывает. И этот его «оптимистический» прогноз как нельзя точнее отразил общее настроение в группе. Вся надежда оставалась лишь на то, что у Климова обычно «висяков» не бывает. Бог даст, и на этот раз пронесет…

3

— Климов? — спросил Турецкий. — Евгений Анатольевич? Нет, не знаю такого.

— А ты и не можешь знать всех без исключения следователей Москвы, — возразил Меркулов. — Но я слышал отзывы о нем, и у меня сложилось впечатление, что это толковый и порядочный человек. Если он к тридцати годам не успел еще растерять на нашем деле такое качество, как человеческая порядочность, то…

— То что, Костя? — усмехнулся Турецкий. — Ладно, у меня нет возражений, я готов его выслушать. Ну а как у нас сложатся дела позже, поговорим отдельно. Он-то сам уже в курсе?

— А вот это, я полагаю, ты сам ему и скажешь. — И добавил с легкой иронией: — И можешь не стесняться, уж твоя-то личность ему наверняка известна, так что открытий у него не будет.

— Нехорошо так говорить — а уж про то, что думать, я и не заикаюсь — о лучших и верных своих друзьях, Костя.

— А я разве что-нибудь такое сказал? Ты бы о деле, а не о самолюбии думал, Саня.

— Так, началось… Знаешь такой анекдот, Костя? Про «началось»?

— Похабный, конечно?

— Что вы, граф! Исключительно для дам-с! Пришел мужичок в ресторан и спрашивает у официанта: «А у вас тут, говорят, вкусно кормят и поят?» Ну тот: «Так точно-с! Чего изволите-с?» А мужичок отвечает: «Подай-ка ты мне, братец, коньячку подороже, да икорки осетровой мисочку. С горячим калачом. Знаешь, пока не началось». Тот принес, мужичок выпил и закусил и попросил повторить заказ, с присказкой, что, мол, надо бы поскорее, пока не началось. Снова съел и выпил и снова просит повторить, пока не началось. Тут официант и спрашивает: «А когда платить будем-с?» «Ну вот и началось», — с грустью ответил мужичок.

— Ты это к чему? — спросил, улыбаясь, Меркулов. — Вот закроешь дело, может, я тебе и стаканчик поставлю, и икоркой хлебушек намажу. Но не раньше. А пока созвонись-ка с нашим общим другом и узнай у него все, что можешь, про этого генерала. Я чую, неспроста с ним так сурово обошлись. Не иначе либо старые хвосты обрубают, либо у них что-то новенькое. Но они не сознаются, будут темнить. Он ведь, кажется, в какой-то серьезной фирме в последнее время работал, что-то там консультировал, понимаешь? А консультации таких людей, которые возглавляли в свое время управления в госбезопасности, очень дорого стоят.

— Как я понял, ты тоже считаешь, что дело тухлое?

— Почему? Самое обычное. На мой взгляд, скорее уголовное, нежели политическое. А с другой стороны, сегодня у нас нет ничего невозможного, так оно все перемешалось… Можешь, кстати, обрадовать и своего закадычного дружка Вячеслава, его министр не возражал нашему генеральному, когда тот попросил подключить к расследованию и Департамент уголовного розыска его министерства. Все-таки генерал-полковник, каким бы отставным он ни был, оставался, судя по всему, личностью значительной. И если его выбрали в качестве мишени, последствия могут оказаться самыми непредсказуемыми. Ты меня понимаешь, Саня?

— Ага, ты хочешь сказать, что если он первый, то может оказаться далеко не последним? Или тебе кто-то подсказал такую зрелую мысль?

— Типун тебе! Иди, не мешай работать.

И Турецкий, смеясь, пошел.

«Наш общий друг», которого мельком упомянул в разговоре Константин Дмитриевич Меркулов, был уже довольно долго заместителем начальника Главного управления собственной безопасности ФСБ. А знал его Меркулов по той простой причине, что был он сыном его старого товарища, еще с университетских времен, и в трудные минуты, когда требовалась экстренная и максимально правдивая информация о людях или событиях, считавшихся закрытыми для абсолютного большинства населения, Генрих Хайдерович, или Гена — между своими, так звали «друга», выручал. И делал он это исключительно из чувства взаимопомощи, помогая друзьям распутывать самые тайные интриги, особенно те из них, которые «имели место быть» в высших эшелонах власти, проникнуть куда даже человеку, облеченному властью и обладавшему немалыми возможностями, иной раз было просто нереально.

Знакомства своего с Геной Меркулов с Турецким категорически не афишировали, имени информатора даже в разговорах между собой не называли, а если появлялась острая необходимость проконсультироваться с ним, заранее и строго обусловливали время и место встречи. Словом, все, как у самых заправских шпионов. И это была никакая не игра, а суровая, тем более в российских условиях, вынужденная необходимость.

Турецкий набрал секретный номер мобильного телефона Генриха Хайдеровича и произнес условленную фразу:

— Привет от дяди Кости.

— Здравствуй, — услышал он в ответ, и Александру Борисовичу показалось, что он увидел наяву, как загадочно, словно Чингисхан, улыбается Генрих, который был все-таки немного моложе его, хотя виски у него были уже серебряными — при густой, жгуче-черной жесткой шевелюре. — Есть проблемы?

Генрих всегда был краток и быстро вникал в суть дела.

— Один генерал, — сказал Турецкий словно о незначительном событии, — из бывших, приказал долго жить…

— Оранжевый, что ль? — с легкой иронией спросил Генрих.

— Он самый. Вот и узнать бы…

— В девять, если хочешь. Как обычно.

— Понял, до встречи, — ответил Турецкий и отключился.

До девяти вечера времени оставалось еще навалом. И его вполне можно было использовать на то, чтобы ознакомиться с теми материалами, которые уже успела «накопать» следственно-оперативная бригада Климова, а также встретиться с ним самим и оперативником из бюро угрозыска Юго-Западного УВД. Кажется, Небылицын. Что-то знакомая фамилия, где-то определенно слышал ее Александр Борисович. И подумал, что про этого Небылицына надо спросить у Вячеслава Ивановича Грязнова, уж он-то наизусть помнил имена всех толковых московских оперативников, особенно из уголовного розыска.

И, не теряя времени, Турецкий позвонил своему другу, занимавшему пост заместителя начальника Департамента уголовного розыска МВД. Во-первых, надо было «обрадовать», а во-вторых, посоветоваться.

Грязнов о новом деле, в которое его собирался «окунуть» друг Саня, уже знал — министр успел дать указание. Поэтому и телефонный звонок Турецкого встретил с философской ироничностью:

— Ага, никак не можете без Вячеслава? То-то! Не успели, значит, взяться за дело, как уже скорая помощь потребовалась? Ну давай, проси, может, чего и выпросишь. И то только потому, что Ахмед Абдулович лично попросил. А так нет у меня свободных кадров, все заняты!

— Слушай, Славка, — не обращая внимания на привычное ворчание друга, сказал Турецкий, — ты не можешь сказать, откуда мне известна фамилия Небылицын? Вспоминаю и никак не могу, но что-то очень знакомое.

— Небылицын? — переспросил Грязнов. — А тебя какой из них интересует? Известный ученый был такой, лет, наверное, тридцать назад, когда ты еще в школу ходил, а я уже за девками бегал. Или побольше. Он погиб. Кажется, самолет упал в море. Талантливый был психолог. А другой — Володька Небылицын, он опер на Юго-Западе Москвы. Тот, академик, тоже был, между прочим, Владимиром, а вот отчества ни одного, ни другого не знаю.

— Меня интересует опер.

— А что случилось?

— Он — в бригаде, с которой нам с тобой предстоит работать по известному тебе делу.

— Так это же прекрасно! Володька — отличный опер. Но это я его так — Володька, а вообще-то ему, наверное, уже за сорок. Один минус имеет — не умеет с начальством своим соглашаться, возражает много и часто по делу, потому до сих пор в майорах бегает. Я его, скорее всего, к себе в департамент перетяну и для начала звезду на погон добавлю. Это — хороший кадр, Саня. А ты когда собираешься с делами знакомиться? Я бы тоже подъехал, чтобы в испорченный телефон потом не играть.

— Тогда приезжай сейчас, а я ребят вызову. Мне нужно до восьми освободиться. Визит к общему другу, понимаешь.

— А-а, — вмиг сообразил Грязнов.

Он, как близкий друг и Меркулова, и Турецкого, естественно, знал о Генрихе. Даже сам с ним встречался однажды, когда возникла острая нужда в информации.

— Прикрытие обеспечить?

— Думаю, нужды особой нет… Разве что машинку какую-нибудь незаметную?

— Ну уж это могу обеспечить. Тогда я подъеду, да?

— Приезжай, жду.

И после этого разговора Турецкий позвонил наконец в прокуратуру Юго-Западного округа столицы и попросил соединить его с Евгением Анатольевичем Климовым.

Представляться ему, как и сказал Меркулов, не было необходимости. Возможно, и сам Климов был уже в курсе, что дело, которое он вел, передается в Генеральную прокуратуру, которая и продолжит расследование.

Об этой новости сказал Евгению Анатольевичу окружной прокурор Павел Никифорович Ефимичев, причем сообщил с явным облегчением в голосе. Было видно, что он даже рад тому, что Генеральная прокуратура освободила его от необходимости «вариться» в этом «тухлом», по его убеждению, деле. Сам Ефимичев уже возбудил уголовное дело по признакам статьи 105, часть 2 — по факту убийства гражданина Порубова и нанесения тяжких телесных повреждений гражданке Копыловой. И еще из материалов расследования он уже знал, что убийца не оставил после себя практически никаких следов, даже оружия не бросил на месте преступления, как это делают обычно киллеры-профессионалы. И вообще ничего, кроме полутора десятков стреляных гильз да довольно невнятных описаний внешности стрелявшего, у следствия на данный момент не имелось. Поэтому Ефимичев, может, был бы и рад, если бы Женя Климов сам довел это расследование до конца, но никакой уверенности в этом у него не было. А жертва, судя по всему, оказалась личностью неоднозначной и влиятельной, недаром же ребята из ФСБ едва ли не первыми примчались на убийство, и, значит, ему, окружному прокурору, просто не дадут отныне спать спокойно, будут без конца теребить и требовать результатов. И вообще на нормальной жизни можно будет поставить жирный крест. Так что звонок из Генеральной прокуратуры показался Ефимичеву спасением, о чем он немедленно поставил в известность и Климова.

Евгений Анатольевич был не то чтобы разочарован, у него и у самого в этом деле не было абсолютно никакой ясности. Кроме того, он был уверен, что ему придется при дальнейшем расследовании столкнуться с фактами, разглашение которых, вполне вероятно, нежелательно. Следовательно, надо говорить не о помощи со стороны тех же фээсбэшников, а, скорее, о долгой и рутинной борьбе за информацию, за каждую ее малую толику.

Такого же мнения придерживался и Володя Небылицын. За то короткое время, которое он провел, опрашивая возможных свидетелей, у него сложилось ощущение, будто свидетели почему-то не заинтересованы говорить правду. Большинство отделывалось короткими репликами: «Не видел», «Не успел разглядеть», «Не слышал», «Слышал, что стреляли, но не видел кто и в кого», «Подошел позже, когда уже все кончилось», «К сказанному добавить нечего»… А там и сказано-то было, что от кого-то слышал, будто киллер окликнул свою жертву, перед тем как начать стрелять. Вроде сказал с упреком: «Генерал…» — а уже потом прогремела автоматная очередь.

Они как раз и обсуждали вдвоем все эти странности, когда Климову позвонил Павел Никифорович и с облегчением в голосе предложил подготовить все имеющиеся материалы по возбужденному делу для передачи в Генеральную прокуратуру.

— Тебе оттуда позвонят и скажут, когда и к кому конкретно доставить. Так что поторопись, экспертов подтолкни, чтоб не спали, ну ты и сам знаешь, что надо делать.

Знать-то они оба — и Климов, и Небылицын — знали, правда, облегчения не почувствовали, как любые другие настоящие профессионалы, у которых отбирают по неизвестным причинам работу, к которой они как бы отчасти уже прикипели. Именно поэтому, когда позвонил Турецкий — фамилия этого опытного следователя, сейчас исполняющего должность первого помощника генерального прокурора, была действительно известна Евгению — и сказал, что хочет попросить — и в этом тоже была своя «изюминка»: не приказал, не распорядился, а именно попросил, — короче говоря, оба почувствовали некоторое облегчение. И настроение резко улучшилось, когда Турецкий добавил, что хотел бы посоветоваться по этому делу и что для этой же цели он пригласил к себе генерала Грязнова, который тоже будет помогать дальнейшему расследованию. Так что ему, Турецкому, было бы важно, чтобы при беседе присутствовал и старший оперуполномоченный Владимир Афанасьевич Небылицын, который работал по горячим следам со свидетелями.

Несколько обескураженный таким поворотом дела, Климов спросил:

— Значит, дальнейшую работу вы будете проводить уже сами?

— Зачем же? Только вместе, коллега, только вместе. Я наслышан о ваших с Небылицыным способностях и не хочу разрушать толковую следственно-оперативную группу. Усилим маленько, если не будете возражать, своим присутствием — и только. И еще просьба, посмотрите, нет ли еще экспертиз у медиков, у криминалистов, у баллистиков. Я понимаю, что так быстро требую практически невозможного, но, может быть, они вас послушают и выдадут хотя бы предварительные заключения? Что-то ж у них уже наверняка есть? И последнее. Если не возражаете, я хотел бы вас с Небылицыным увидеть у себя, на Большой Дмитровке, в течение ближайшего часа. Грязнов уже едет. А в восемь у меня срочное дело. Но я вас с Вячеславом Ивановичем, видимо, оставлю, чтобы вы обменялись своими соображениями. Не возражаете?

Как было возражать после такого любезного приглашения?

Климов вспомнил, что он уже слышал о Турецком. И по всему выходило, что работать с ним можно только в полном контакте, то есть при взаимном понимании. Еще говорили, что он терпеть не может всякого рода ловчил и прохиндеев, что он не признает никаких дутых авторитетов и, когда сталкивается с таковыми, бывает остер на язык и довольно резок в выражениях. Но при этом обладает общительным и веселым нравом. Некоторые, словно заговорщики, добавляли, что красивым женщинам от него нет проходу и что по этой части он — великий ходок. Ну уж это скорее всего, сплетня, хотя Турецкий вроде и не стар, ему где-то немного за сорок пять, так что вполне может быть.

Сам, имея, по мнению коллег, вовсе «не вредный, компанейский характер», Евгений как-то сразу поверил, что они сработаются, сумеют быстро найти общий язык.

О Володе Небылицыне и говорить было нечего. Едва он услышал фамилию Грязнова, как с ходу заявил, что у этого человека, бывшего многолетнего начальника МУРа, он готов быть даже на побегушках и что теперь у них предстоит действительно большая и интересная работа. Ну а препятствия? Так в любую минуту можно будет сослаться на авторитет старших товарищей! И пусть только кто-то попробует им сказать «нет»!

4

К Турецкому, к которому теперь переадресовывались все телефонные звонки, так или иначе связанные с фактом убийства генерал-полковника Порубова, дозвонилась сестра тяжело раненной жены Виктора Анатольевича — Татьяна Андреевна Васильева, как она представилась…

Несмотря на плачущий, взволнованный и сбивчивый голос женщины, Александру Борисовичу без большого труда удалось выяснить, что ее звонок явился следствием поразительной оперативности телевизионщиков, успевших показать, начиная с первой утренней передачи, а затем повторив несколько раз на протяжении дня, репортаж с места происшествия — громкого и, по всей видимости, заказного убийства бывшего начальника Управления ФСБ по Москве и области. Говорилось в репортаже и о том, что была тяжело ранена молодая супруга генерала. Единственным человеком, о котором не было сказано почему-то ни слова, была маленькая дочка Порубова и Копыловой, оказывается, состоявших чуть ли не десять лет в гражданском браке. Все-то они знали, эти пронырливые тележурналисты! Все, да вот, видимо, не все. Именно судьба маленькой Насти больше всего сейчас волновала ее родную тетю.

Такой поворот темы немедленно заинтересовал Турецкого. Сидевший рядом с ним Климов тут же вмешался в разговор и подсказал, что искать девочку надо в детской комнате милиции, назвал адрес, по которому Настя находилась, и объяснил, почему получилось так, а не иначе. Все было логично, но Турецкий, узнав, сколько девочке лет, пожелал немедленно сам с нею повидаться. Пять лет — достаточно взрослый ребенок. В эти годы его собственная дочка Нинка выдавала иной раз такие наблюдения, что приходилось только диву даваться. А заодно следовало поговорить и с тетей Таней — вполне возможно, что она могла сообщить следствию что-нибудь важное.

Собираясь в Генеральную прокуратуру, следователь и сыщик несколько подзадержались, виной чему были объективные обстоятельства. Судебный медик Богатиков еще не составил акт эспертизы вскрытия трупа, точно так же, как и эксперты-баллистики, которые все еще готовили свое заключение по поводу гильз, изъятых с места происшествия, проверяли находки по картам пулегильзотеки, а ожидание требовало определенного времени. И к моменту телефонного звонка Татьяны Андреевны разговор не добрался и до середины, а время уже Турецкого поджимало. Но он решил, что для начала надо хотя бы встретиться и познакомиться с этой Татьяной Андреевной, а беседу по существу можно будет провести с ней и позже. Вот они и договорились с женщиной встретиться в детской комнате милиции, в Ясеневе. А оттуда было сравнительно недалеко и до Чертановской, куда Турецкий должен был ехать после этой встречи.

Но чтобы не прерывать важного разговора и не откладывать обсуждения вопроса на потом, Александр Борисович предложил Вячеславу Ивановичу, совместно с Климовым и Небылицыным, продолжить их беседу в его кабинете. Сам же собирался встретиться со Славой еще сегодня, но позже, где-нибудь в районе половины одиннадцатого. Затягивать свой разговор с Генрихом он тоже не собирался, но главное время у него все-таки забирала дорога — концы по Москве получались дальними, да с учетом вечерних пробок и того дольше.

С тем он и убыл — на неприметных, коричневого цвета оперативных «Жигулях» с форсированным, как он понимал, двигателем и оперативным номером, который менялся по мере необходимости. На этой машине Вячеслав Иванович приехал сам и оставил ее на стоянке в служебном дворе прокуратуры. Впрочем, Александр Борисович сильно сомневался, что может для кого-то представлять интерес — ведь решение о том, что он возглавит следственно-оперативную группу, было принято в буквальном смысле только что, сегодня, значит, и внимания к своей персоне в этой роли он еще ни с чьей стороны не заслужил, видимо, нечего и опасаться. Однако береженого, как известно, и Бог бережет, поэтому лучше обезопасить себя заранее.

…При разговоре по телефону он представлял себе женщину, по меньшей мере, средних лет, с серьезным жизненным опытом, по-бабьи растерянную от навалившегося горя, суматошную и беспомощную одновременно. А перед ним сидела совсем молодая, можно сказать, девушка, которая всего-то год назад вышла замуж и сменила свою девичью фамилию Копылова на мужнину — Васильева. Она и паспорт свой показала, будто боялась, что ей не поверят. Муж ее остался дома, с ребенком, который недавно у них родился, а вот вчера были крестины, а потом домашний праздник, с которого и уехали дорогие гости — Настя с мужем Виктором Альбертовичем и дочкой Настенькой, которую Порубов в свое время захотел назвать именно так — в честь горячо любимой жены.

Чувствовалось, что, несмотря на свой «нежный» еще возраст, именно Татьяна была «головой» в своей семье, а муж послушно выполнял ее поручения.

Но Турецкого больше всего интересовали не отношения в семье Татьяны, о чем она повествовала несколько бестолково, но громко и уверенно, будто боялась, что кто-то в самом деле покусится на ее самостоятельность. Она сказала еще, что гостей вчера было много, что все хорошо попраздновали, возвратившись из церкви, и что больше других, как ей показалось, был доволен Виктор Альбертович, который до последнего времени охотно помогал им с Петей, с мужем, ну Петром Семеновичем, так его полностью зовут там, где он работает. Однако Турецкому было неинтересно слушать, где и кем работает Петр Семенович — тоже совсем молодой, судя по всему, человек. И не вызывало сомнения известие о том, что Порубов помогал молодоженам, даже неплохой двухкомнатной квартирой их обеспечил в том районе, где они прежде проживали в коммуналке — это на Восточной улице, недалеко от ЗИЛа, где и трудится в инструментальном цехе Петя, то есть Петр Семенович — толковый рабочий парень, а с недавних пор — отец семейства. И в том, что сына своего родившегося они назвали Виктором, была не только благодарность за прошлую помощь, как понимал теперь Турецкий, но и отчасти прозрачный намек на родство. А то, что Виктор Альбертович был в свое время, еще при первом президенте, очень большим человеком, — ни для кого не секрет. Но, даже оставив свою прежнюю службу, он не стал от этого менее значительным, хотя по-прежнему помогал своей первой семье, родне новой жены, не дожидаясь просьб, и вел себя при этом совсем просто и доступно. Короче говоря, очень хороший был человек, которого ей, Татьяне, искренне жалко. Она и слова произнести сперва не могла, когда услышала по телевидению про убийство. А потом так разрыдалась, что муж едва смог успокоить. Он сегодня не на работе, по случаю рождения сына, поэтому оказался дома и тоже все слышал и видел. Но он совсем растерялся, когда не услышал ни слова о Настеньке, он даже на телевидение пытался позвонить и узнать, почему о ней не сказано ни слова? Это уже она, Татьяна, его вразумила, что надо обращаться в милицию, а не на какое-то телевидение, где никто ничего толком не знает, а болтают что хотят.

Вот, например, всем известно, что Настя с Виктором жили, как муж с женой, ровно шесть лет, так почему по телевизору сказали про десять? Кстати, здесь-то у Турецкого вопросов не было — кто-то из свидетелей наверняка сказал, что покойный генерал и его молодая жена прожили в этом доме с десяток лет, вот и понеслось. Это все как раз мелочи.

И вот они стали звонить повсюду — в милицию, в «скорую помощь», но нигде им ничего определенного ни про Настю, ни про ее дочь сказать не могли. Сказали только в «скорой», что в институт Склифосовского была доставлена раненая женщина, по паспорту Анастасия Андреевна Копылова, и находится в тяжелом состоянии, а больше ничего не сказали. Не знали они ничего и про девочку.

Тогда Петя выяснил, к какому отделению милиции относится Оранжевая улица, что в Юго-Западном округе столицы, нашел это отделение, оттуда его послали в УВД, а уже там дали телефон Турецкого, который якобы должен все знать. Таким вот образом и выяснили наконец. Но где же Настенька?

Александр Борисович успокоил Таню — он стал называть ее именно так, без отчества, мала еще, — сказал, что девочку сейчас приведут, и предупредил, что с ней надо быть сейчас очень осторожными, не нарушить детскую психику, а, напротив, показать, что все происшедшее — только неприятный случай, а мама скоро к ней вернется, она, мол, немного приболела. И еще он попросил у Тани разрешения в ее присутствии задать девочке пару вопросов — несложных, аккуратных, которые не вызвали бы у нее болезненной реакции. Таня кивнула — можно. Она, похоже, уже четко осознавала свою ответственность за Настеньку.

Девочка была умытой и причесанной. На лице ее не было и следов каких-то особых тревог, беспокойство — это да, было заметно. Увидев тетю Таню, она с радостным криком бросилась к ней, она явно любила свою тетю. И тут же стала жаловаться, что осталась одна, а папа с мамой куда-то уехали и ничего не сказали. А у тети Сони там — малышка небрежно махнула рукой себе за спину, возможно имея в виду воспитательницу детской комнаты, — много игрушек, но совсем не таких, как у нее дома. И пошли бесчисленные вопросы, главным из которых был — где мама?

Таня, для большей уверенности поглядывая на Александра Борисовича, объясняла девочке так, как они только что договорились. Но при этом на глазах у нее блестели слезы, и она локтем их вытирала — такой вот непосредственный жест.

Потом девочка вдруг сказала, что мама закричала и выскочила из машины, захлопнув дверь. Но сначала позвала собачку тети Тани — Рэмку.

Собачка? Рэмка? Турецкий вмиг насторожился.

Да, оказалось, есть у Тани собачка по имени Рэм, распространенное, между прочим, имя среди собачников, а этот — еще щенок ирландской породы, Настенька с ним, к слову, весь вечер, пока длился праздник, играла, потому что ей было скучно вместе со взрослыми за столом, это правда. А вот почему Настя позвала собаку, когда неизвестный убийца уже застрелил ее мужа и собирался выстрелить также и в нее, этого Таня объяснить не могла. По телевизору так ведь и сказали, что убийца, киллер, сначала разделался с генералом, прошив его очередью из автомата, а затем то же самое сделал и с его женой. Почему? За что? Абсурд какой-то…

А не случилось ли так, что Настя в последний момент вдруг узнала убийцу? И позвала вовсе не щенка тети Тани, а именно его, какого-то человека по имени Рэм? Или, может быть, девочке просто показалось? Александр Борисович осторожно задал наводящий вопрос и убедился, что не показалось — Настина мама сперва громко закричала: «Рэм!» — а уж потом выпрыгнула из машины.

В любом случае имя это следовало взять на заметку и разобраться с этим.

Затем, когда и девочка, и ее тетя немного успокоились, Турецкий разъяснил Тане, что будет сам, от имени Генеральной прокуратуры, заниматься этой трагедией. Он записал также Танин номер телефона, чтобы звонить, когда станет известно что-то новое о здоровье Анастасии Андреевны, а пока ее тревожить не надо — она находится еще в коме, то есть ничего не видит, не слышит и никого не узнает, и неизвестно, сколько времени продлится это ее состояние. Добавил, что, по словам следователя, который первым приехал на место происшествия, раненой Копыловой в настоящий момент занимаются опытные врачи из института Склифосовского, и лишний раз нервировать их тоже не стоит.

Таня заявила, что на время болезни сестры, да и вообще на столько, на сколько это необходимо, готова сама ухаживать за девочкой, у которой никакой другой родни нет и в помине. И вот тут Турецкий нашел возможным для себя задать вопрос, который интересовал его.

— Скажите, Таня, вам неизвестно, почему Анастасия Андреевна не взяла себе фамилию мужа?

Ответ оказался поразительно прост.

— Так они ж не были расписаны. А потом Настя вряд ли стала бы Порубовой. Одна ведь уже есть — Татьяна Григорьевна, которая терпеть не может новую, гражданскую жену своего мужа. Настя как-то говорила, будто та до сих пор не теряет надежды, что Виктор вернется в семью, где давно уже взрослые дети, где строгий уклад, где Порубова постоянно ждут. Такие вот слова говорила. Но Виктор, по ее же утверждению, не желал возврата к прошлому. Он любил Настю и всегда это подчеркивал. Кстати, при всех и абсолютно искренно, что даже иногда казалось немного нарочитым. Однако вместе с тем он не поднимал почему-то и речи о разводе, — кажется, Татьяна Григорьевна была категорически против этого шага.

Но тогда сам по себе напрашивался и закономерный вопрос: а не явилось ли убийство неверного мужа и его любовницы местью оскорбленной женщины? Александр Борисович имел в виду Татьяну Григорьевну. Таня задумалась, а затем, тряхнув девичьей своей челкой, ответила отрицательно, как мудрая, пожившая женщина:

— Одно дело — ненавидеть, а совсем другое — реально пожелать смерти. Я не думаю, нет. Пожалуй, нет.

Значит, надо будет и эту версию проверить, вздохнул про себя Турецкий и, взглянув на часы, понял, что еще немного — и он начнет опаздывать, а это было не в его правилах. Наскоро попрощавшись и пообещав звонить, он оставил почти осиротевшую девочку и ее молоденькую тетю одних. А «почти» потому, что Турецкий знал, что такое кома и как редки случаи выздоровления впавших в нее людей.

5

Уезжая из Ясенева, Александр Борисович несколько раз менял направление своего движения, на что тоже уходило немало времени, но не из-за дорожных пробок, встречавшихся в самых неожиданных местах, а чтобы сбить с толку преследователя, если бы таковой оказался у него «на хвосте». Он постоянно поглядывал в зеркальце заднего обзора, но «хвост» не обнаруживал, и это пока успокаивало. Особенно настораживало его то обстоятельство, что на место гибели генерала одними из первых примчались именно люди из госбезопасности. А этим если уж что-то надо, то не отстанут. И по части маскировки они тоже мастера. Это — не братва, которая прет за тобой без всякого стеснения, от этих и отвязаться — пара пустяков. А господа чекисты наверняка уже знали, что дело поручено на самом высшем уровне Александру Борисовичу Турецкому, а у него разговор с «соседями» всегда был прост — не болтайтесь под ногами и не мешайте работать. Мне прикажут, тогда скажу, а будете надоедать, следить, провоцировать, я сам такую вам провокацию устрою, что мало не покажется. Бывали уже случаи подобного рода, и хорошо, когда «наблюдатели» отделывались просто насмешками в свой адрес.

Ну а потом ведь был еще и Костя, у которого в друзьях один из заместителей директора Федеральной службы безопасности, и Костя бесполезных антимоний тоже не любит. Ох, нарветесь, ребята!

Но как к ним ни обращайся, к этим «топтунам», на душе не легче, когда у тебя у самого нет полной уверенности. Потому и остерегался всякий раз Турецкий, закладывая лишний крюк по пути в Чертаново.

Там, в старом уже районе, который со всех сторон начали теснить высотные новостройки, в одном из домов на пятом этаже была неприметная конспиративная квартира Генриха Хайдеровича, где он мог без помех общаться со своей агентурой, встречаться с нужными людьми и быть уверенным, что место его дислокации остается тайной для остальных. Туда сейчас и мчал Турецкий.

Прием его был старый и не раз уже испытанный. Александр Борисович останавливал машину напротив здания почты, затем, якобы идя к почтовому начальству, проходил служебные помещения насквозь и выбирался на улицу с противоположной стороны здания — на зеленый, заросший деревьями и густым кустарником, старый и узенький Балаклавский проспект, на котором уже не первый год постоянно шли землеройные работы — прокладывали подземные коммуникации для заметно приблизившихся новостроек.

Постепенно сносили пятиэтажки хрущевского времени, а их место занимали разноцветные высотки. Но тот дом, который нужен был Турецкому, по-прежнему скрывался в зелени высоких деревьев.

Ровно без двух минут Александр Борисович поднялся пешком на пятый этаж и нажал кнопку неслышного на лестничной площадке дверного звонка. Тотчас распахнулась дверь. Турецкий шагнул в темную прихожую. Дверь за ним бесшумно затворилась, и вспыхнул свет. Чингисхан стоял посреди тесноватой прихожей и улыбался.

Время не отражалось на этом скуластом и словно загорелом лице.

Они приветствовали друг друга так, будто не виделись сто лет. А если посмотреть правде в глаза, то, пожалуй, так оно и было. Только здесь ведь и встречались. А если происходила случайная встреча в каком-нибудь ведомстве, оба подчеркивали, что незнакомы друг с другом. Иначе в этой жизни нельзя. Недаром же говорят: скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты.

— Ну проходи. — Генрих приветливо хлопнул Александра по плечу. — Чай, кофе? Или?

— Я без водителя.

— Значит, маленькую рюмочку принять можешь, — тоже традиционно заметил Генрих, провожая Турецкого к стеклянному журнальному столику, возле которого стояли два кресла.

Буквально через минуту Генрих принес из кухни графинчик с коньяком и две маленькие рюмки, которые он держал в одной руке, а в другой у него парила «дымком» полная турка. Чашки для кофе были уже приготовлены на столе. Как и маленькие пирожные в простой стеклянной вазочке, также, можно сказать, традиционные в этой квартире. Они просто тают на языке и при этом совершенно не мешают даже самому серьезному разговору.

Генрих как-то мимоходом заметил, что это — изобретение личных переводчиков великих мира сего. Ведь тем приходится постоянно переводить слова патрона и его собеседника, даже во время обедов и ужинов, когда ж тут успеть подкрепиться? А эти пирожные — маленькие, вкусные, питательные, и, главное, рот для основной «работы» свободен. Традиционно пошутив и по этому поводу, Турецкий перешел к делу.

Оказалось, что про убийство генерала, бывшего руководящего сотрудника КГБ, а в последние годы перед отставкой — видного фээсбэшника, ему уже было все, или почти все, известно. Ну в том смысле, в котором о происшествии на Оранжевой улице знал теперь и сам Турецкий. Имелись у него также и свои версии этого демонстративно наглого преступления.

Первая могла быть связана с прошлой деятельностью фигуранта. Как известно, расцвет его деятельности пришелся на первые годы правления прошлого российского президента. А что за люди его окружали, кто ему давал советы и «помогал» управлять государством, которое благодаря этим хлопотам разваливалось на глазах, было ясно. Значит, и некоторые концы могли отыскаться в том времени.

Другая версия связывалась с последующей, после выхода в отставку, деятельностью генерала, возглавившего службу безопасности одной из фирм, быстро превратившейся в крупнейшую в стране финансовую группу «Анализ». И здесь он не только занимался проблемами безопасности от действий конкурентов, но и сам являлся консультантом по ряду «закрытых» вопросов. Его среди сотрудников называли Консультант, и это тоже говорило о многом.

По поводу убийцы Генрих высказался в том смысле, что это был, скорее всего, профессионал, не исключено, из спецслужб, возможно, даже однажды пострадавший от деятельности того же Порубова. А убийство женщины, точнее, попытка убийства — этот факт Генрих расценил именно так — могла произойти по той простой причине, что, если верить отдельным показаниям свидетелей, о чем уже известно даже от телевизионщиков, женщина с криком бросилась на убийцу, и тот не мог рисковать тем, что она его попросту запомнит и поможет затем правоохранительным органам составить фоторобот преступника. Другими словами, он не хотел оставлять свидетельницу.

Версии семейного типа, о чем кратко рассказал Генриху Александр — со слов сестры Татьяны, — тот не то чтобы не принял, но отнесся к ним скептически. Шекспировские страсти, по его мнению, тут были ни при чем. Его больше беспокоили те организации, которые «консультировал» Порубов. Обо всем этом, а также в краткой, но достаточно емкой справке о жизни и деятельности генерала, было рассказано в том небольшом досье — всего несколько печатных страничек, — которое Генрих приготовил для Александра. Вот она, эта папочка. Генрих протянул ее Турецкому.

Александр мельком пробежал только первую страничку глазами и, сложив папочку вдвое, сунул в свой внутренний карман.

— Спасибо, век не забуду… А как у вас отреагировали, если не секрет?

— Реакция была ожидаемой: дыма без огня не бывает, — усмехаясь, ответил Генрих, и Турецкий понял, что больше он не скажет, а допытываться — дело совершенно пустое и лишнее.

Немного поговорили о жизни в Генеральной прокуратуре, о Косте Меркулове, пошутили по поводу его постоянной присказки — вот уйду на пенсию, что вы тут без меня натворите, одному Богу известно! А ведь оно действительно так. Генрих и сам относился почти с сыновней любовью к дяде Косте и желал ему только добра. А также тем близким людям, кто его окружал. Турецкий, естественно, входил в это окружение.

Наконец они приняли по рюмочке отменного коньяку, допили остывший кофе, и Генрих поднялся, чтобы проводить Турецкого. Произошло все то же самое, что при появлении его в квартире, но только в обратном порядке.

Они попрощались. В прихожей погас свет, затем открылась дверь и неслышно закрылась за уже вышедшим на площадку Турецким.

Александр Борисович сделал небольшой круг мимо затянутого ряской пруда, затем вернулся на Балаклавку и через школьный двор вышел к почте. Обратил внимание, что рядом с его «Жигулями» пристроилась темно-синяя «мазда» с затемненными стеклами.

Турецкий не стал разглядывать, был ли там водитель: «мазда» не мешала ему отъехать. Случайность это или нет? Попытался вспомнить, видел ли уже эту машину? Вроде нет…

Дальше раздумывать не стал, оставив загадку действительно случаю. Он сел за руль, включил фары, ибо становилось уже темно, и неспешно поехал из двора на проспект через узкий проезд, оставленный для машин строителями, который был ограничен бетонными блоками с красными лампочками, установленными на них. Оглянулся. «Мазда», не включая фар, на одних подфарниках, тронулась следом.

Если это был «хвост», то зачем им такая примитивная демонстрация? А может, это делалось специально, нарочно? Чтобы пощекотать следаку нервы? Показать ему, что он находится «под колпаком»? Но у кого — вот вопрос.

И еще. Турецкий мог бы поклясться, что, когда заезжал сюда, «мазды», наблюдавшей за ним, и в помине не было. Она появилась позже, когда он уже ушел на почту. И где-то в стороне она стоять не могла, потому что он внимательно оглядел двор, в котором стояло с десяток машин, но «мазды» точно не было. Значит, она появилась позже, определенно зная, что коричневые «Жигули», на которых приехал Турецкий, уже здесь, рядом с почтовым двором.

Или все это бред воспаленного воображения? Просто никто давно не гонялся за ним, Турецким, вот и примстилось, как говорится. Да и кто мог знать, что Славка именно для него пригнал в Генпрокуратуру оперативную машину?

Турецкий выезжал к Варшавскому шоссе, наблюдая, как «мазда» двигалась следом — причем так же неторопливо, как он.

И тут Александр Борисович резко повернул, но не налево, к выезду на шоссе, а, нарушив все правила, из второго ряда, под красный свет, свернул направо, на новый Балаклавский проспект, и понесся в ряду сверкающих под оранжевыми фонарями машин в сторону Калужской заставы, то есть в противоположном направлении. Убедиться успел только в одном: преследователь, если это был он, попытался было сделать то же самое, повторить его ход, но отчаянно загудели стоявшие на поворот машины, и «мазда» остановилась в ожидании, когда на светофоре вспыхнет зеленый свет.

«Они могли где-то „маячок“ прицепить», — подумал Турецкий, опасно маневрируя в потоке машин и стремясь поскорее проскочить очередной светофор. Удалось. Он свернул на Симферопольский бульвар и помчался вдоль трамвайных путей в сторону центра города. Выезды отсюда он хорошо знал, не впервые был здесь, и не впервые, кстати, вот примерно так же удирал от преследователей.

Если это простой маячок, еще ничего страшного — ну догонят они его где-нибудь, в конце концов. В районе той же Серпуховской площади. А если они еще и слушают, о чем может идти разговор в салоне? Вот это гораздо хуже. И Турецкий решился.

Он снова сменил направление и повернул на Нахимовский проспект, а потом помчался наискосок через район Черемушек и перед Загородным шоссе сделал наконец остановку. Вышел из машины, отошел от нее подальше в сторону и вызвал по мобильнику номер Славы Грязнова.

Тот отозвался так скоро, будто держал телефонную трубку в руках:

— Ну что у тебя?

— Есть подозрение, что нашелся «хвост». Пока оторвался, но, что будет дальше, не знаю. Темно-синяя «мазда», номер тебе ничего не скажет, но я запомнил. Как провериться?

— Ты из машины говоришь? — деловито осведомился Грязнов.

— Славка, что с тобой, ты спал? Я тебя разбудил? Конечно нет.

— Тогда так. Ты где сейчас?

— Перед Малой Тульской.

— Ага, понял. Дуй по Дубининской до Садового кольца и по нему до Таганской площади. Там, под мостом, наш гараж. Я сейчас позвоню, тебя немедленно примут. А уже оттуда, на другой машине, привезут ко мне. Диспозиция ясна?

— Так точно! Разрешите исполнять?

— Исполняйте, государственный советник, — засмеялся Грязнов…

Механик, который принял коричневые «Жигули», быстро загнал машину на подъемник, работал с ней недолго. Скоро он позвал еще одного «специалиста», и тот подошел к Турецкому, держа в руке небольшую металлическую шайбочку — «радиомаяк». Вот за ней-то и следовал наблюдатель, не боясь потерять своего «клиента» даже в густом автомобильном потоке. Нет, микрофона здесь не было, передавался только сигнал, ничего больше. Такие вот «фиговины» можно купить за гроши даже на Митинском рынке.

А вот как «маячок» попал на днище «Жигулей», подумать стоило. Эту загадку уже разрешил сам Вячеслав Иванович, когда один из служащих гаража доставил Турецкого к генералу Грязнову, на Енисейскую улицу.

— Ты в пробках стоял, Саня?

— Ну было, а как же, правда, старался избегать.

— И я тоже пару раз стоял, пока к тебе ехал. Как тебе известно, слухи в наших прекрасных учреждениях иногда опережают даже полет пули. Наверняка уже знают о нашем с тобой вступлении в дело. А тут кто-то мог подглядеть, что генерал Грязнов почему-то отъехал на этих самых «Жигулях». Возник вопрос, а с ним и пристальный интерес. Нет, я ничего не усложняю. Но точно так же любопытствующие могли догнать и тебя, застрявшего в пробке. Вот и вся загадка. Мы же не в пустоте живем, а под перекрестными и даже прицельными взглядами. «Мазда», говоришь?

— Чего ты вдруг о ней вспомнил? — удивился Турецкий. — Или знакома?

— Может, и знакома, а может, и нет. Надо будет потом проверить. Номерочек-то ее черкни мне вот здесь. — Грязнов подвинул Турецкому листок бумаги. — Хотя это ничего не даст. У них сотня подобных — на каждый случай.

— Кого подозреваешь?

— А кто больше всех заинтересован, чтоб убийство так и осталось нераскрытым, как ты думаешь?

Александр Борисович хотел бы и сам найти ответ на этот вопрос. Но для этого надо было хорошо знать, чем в последние годы занимался генерал-полковник Порубов. Надо было, по существу, все знать о нем, о каждом его шаге. А до этого дело еще не дошло. Турецкий даже не успел внимательно посмотреть на те документы, которые вручил ему «общий друг». Они, все еще свернутые, лежали в его кармане. В целлофановом прозрачном файле.

— Ну что ж, Славка, — сказал Турецкий, — давай тогда не будем терять времени и займемся делом. Материалы у меня здесь. — Он хлопнул себя по карману.

— Вот это мужской разговор, — согласился Грязнов. — А рюмочки не хочешь? Или вы там уже?

— Ну ты же знаешь его! Микродоза, исключительно ради вкуса во рту, не больше. Да… — задумчиво продолжил Турецкий. — Вот и прошел день охоты. Интересно, только один день, а хищники уже вышли на след охотника.

— Так сразу и хищники, — пробурчал Грязнов, открывая дверцу холодильника и звякая стеклянной посудой. — Вполне может быть, что и не хищники никакие, а просто туполобые «соседи», которые сами…

— Что «сами»?

— Ну разве случай с Порубовым не показал, что они и сами становятся легкой добычей?

— Это когда они сталкивались с подобными себе, — возразил Турецкий. — А если все иначе? И, кстати, гораздо проще?

— Ты что имеешь в виду? — насторожился Грязнов.

— Вспомни, сколько раз в своей практике мы сталкивались с фактами, когда причиной убийства становились, казалось бы, столкновения высших каких-то интересов, глобальные переделы собственности, словом, конфликты на уровне чуть ли не мировых проблем? А что на поверку? Нередко же оказывалось, что за всеми этими страстями стоял самый обыкновенный, даже банальный, треугольник. Шлюху там не поделили, еще что-нибудь подобное. Жена неверного мужа заказала. Муж нанял киллеров, чтобы те убрали его жену, которая мешала ему в его шашнях с любовницей. Еще нужны примеры?

— Я вижу, к чему ты клонишь, Саня, — сказал Грязнов, доставая бутылку коньяку. Из холодильника. Словно какую-то мерзопакостную водку!

— Ты до чего дошел, Вячеслав?! — возмущенно воскликнул Турецкий. — Какой же псих держит коньяк в холодильнике?! Тебе нехорошо?

— А-а, ты про это? — даже и не удивился Вячеслав и нахмурился. — Я просто тоже думал весь вечер об этом деле. Сопоставлял, что ребятки рассказали. У них есть толковые мысли по поводу, да… Но мы и эту твою версию тоже обязательно проверим. Здесь ничего упускать из виду нельзя… Только у меня вот никак не получается…

— Что конкретно?

— Ну, предположим, это был заказ. Мадам наняла кого-то, чтобы одним махом развязать узел и с подлым мужем, и с проклятой его любовницей. Скажем, вспышка такая произошла в ее сознании. Но ведь это же состояние у них длилось не один месяц или там год, а целых шесть лет! Вполне могли бы уже и привыкнуть.

— Мне сегодня сестра молодой супруги, так сказать, кое-что рассказала об этом, как ты говоришь, состоянии. Порубов не был официально расписан с Копыловой, это нам уже известно. Но он и не разводился со своей первой женой. Он помогал той семье, в которой, между прочим, вполне взрослые уже дети. Но помогал и родственникам новой своей жены. Квартиру им купил, то, другое. То есть, я вижу, в чем-то был он человеком очень бескорыстным и щедрым. Имея при этом большие, или очень большие, деньги. Так, во всяком случае, его характеризует Таня, младшая сестра Копыловой. Они там вообще, как я думаю, все были если не влюблены в Порубова, то что-то в этом духе все-таки было. Так какой же смысл его первой жене убивать Виктора Альбертовича, если с его смертью кончалась и его помощь? Нет логики. Хотя… женская душа — потемки…

— Ладно, и эту версию проверим, — сказал Грязнов. — И откуда у него такие деньги — тоже. Прошу к столу! День охоты, говоришь? — Он покачал пегой своей головой с блестящей плешью посредине темени и засмеялся. — Ну-ну…

Глава вторая По следу генеральского досье

1

Искать причину в той поре, когда генерал был молодым, показалось неразумным. Типичная биография человека, родившегося в последний год войны в семье сотрудника органов безопасности. Родитель служил в Смерше, был награжден, затем уволен на пенсию и скончался более двух десятков лет назад. В скором времени умерла и мать Виктора Порубова. Сам же он закончил военное училище, затем служил на Дальнем Востоке, там же был переведен в систему госбезопасности, учился в Высшей школе КГБ и стал медленно подниматься по служебной лестнице. В середине восьмидесятых переведен в Москву, в центральный аппарат Комитета государственной безопасности. Перестройку встретил в звании полковника. В девяносто первом — девяносто третьем годах выступил на стороне молодых демократических сил России. Во время известного «стояния» у Белого дома — даже тут не могли обойтись без «американской помощи» — находился рядом с первым российским президентом, что определенно зачлось ему при дальнейшем служебном повышении. Возглавлял УФСБ по Москве и области, а в девяносто шестом году вместе с группой бывших ближайших «соратников» этого президента был с треском отправлен в отставку. После чего начался совершенно новый этап его жизни. И об этом этапе шел отдельный разговор.

Еще, как следовало из досье, в семьдесят пятом году Порубов женился на бывшей сотруднице своего же ведомства, от которой имел двоих детей. В настоящее время им исполнилось двадцать девять лет — старшему и девятнадцать — младшей. Сын Юрий занимался бизнесом, владел небольшой, но известной фирмой «Радамес» по продаже импортных изделий из кожи и металла. Не ширпотреба из Турции, а действительно дорогих вещей от крупнейших европейских домов моделей. Дочь Светлана была студенткой Института международных отношений. Ясно, что и тут не обошлось без помощи родителя.

Связь с Копыловой была обозначена фактически одной строчкой. Но весьма красноречивой и многозначительной. Суть же заключалась в том, что, оказывается, Настя Копылова чуть более десятка лет назад поступила в закрытую академию ФСБ — как и почему, об этом досье умалчивало, — где тогда читал лекции уже к тому времени генерал-лейтенант Порубов. Вероятно, там они и познакомились, преподаватель со студенткой. Но только четыре или пять лет спустя Порубов оставил свою семью и стал жить с Копыловой гражданским браком. А еще через год у них родилась дочь.

Может быть, в этом факте следовало искать разгадку? Во всяком случае, Турецкий с Грязновым особо акцентировали это место в документе. А ну как и здесь всплывет нечто, напоминающее пресловутый треугольник?

Дальнейшие материалы касались исключительно служебной деятельности Виктора Альбертовича Порубова после его так называемого выхода на пенсию, а точнее, громкого, как это ни странно, увольнения в отставку.

То, что первый президент России отличался строптивым и, мягко говоря, часто непредсказуемым характером, уже давно ни для кого не секрет. Однако был момент, он пришелся на девяносто шестой год, когда «трон», что называется, качнулся, и довольно основательно, вызвав в определенных рядах сущий переполох. И как также известно, в самый ответственный момент для удержания власти действующему президенту, добивающемуся своего переизбрания на новый срок, пришлось пойти на некоторые жертвы. Лишился своего поста директор ФСБ Роман Воронов, начальник Службы безопасности президента Николай Коротков — большой шутник и любитель мемуарной литературы, а также начальник УФСБ по Москве и области Виктор Порубов.

Но что любопытно: это только казалось, что все трое уволены одновременно, на самом деле все было далеко не так.

Порубов оставил свой пост в самом начале года. И причину этого составитель справки видел в том, что годом раньше был, как известно, убит — застрелен в своем подъезде — один из крупнейших российских журналистов, ведущий многих телепрограмм и он же — генеральный директор одного из телевизионных каналов Владлен Кедров. Президент, по следам первоначального расследования, дал личное обещание раскрыть преступление. Это обещание затем многократно повторялось во всех средствах массовой информации и в России, и за рубежом. Однако данное слово выполнено не было. Фактически год прошел, а следствие топталось на том же самом месте, с которого и началось. И вот это «топтание», судя по всему, и стало причиной «царского гнева».

Но «боевые друзья», которым и самим уже оставались считаные недели пребывания у власти, не бросили товарища. Порубова назначили консультантом финансовой фирмы «Анализ», которая скоро превратилась в финансовую группу, в акционерную компанию под тем же названием, где Порубов был назначен уже на более высокую должность — начальник службы безопасности. Еще высказывалось предположение, что в этой компании имели свой интерес и директор ФСБ, и начальник Службы безопасности президента.

Странное дело — генерал КГБ-ФСБ и консультант. Но что он может, вообще, консультировать? В чем должна состоять деятельность консультанта в финансовой фирме? Вот служба безопасности — понятно, это ее прямое дело, но экономика? Тут потребуются специальные знания, какими обладают опытные узкопрофильные юристы, финансисты, экономисты и прочие «узкие» специалисты. На этот конкретный вопрос могли бы ответить разве что сотрудники того самого «Анализа». Как, впрочем, и на следующий вопрос, который касался фирмы «Московский транспорт».

Оказалось, что «Анализ» тесно сотрудничал, точнее, контролировал эту фирму, специализировавшуюся на перевозках такси. Больше того, фирма «Новое синее такси», совершавшая свои перевозки исключительно на иномарках фирмы «Рено», входила в холдинг финансовой группы «Анализ» — настолько тесными были контакты. Оказалось также, что Порубов особенно пришелся здесь ко двору еще и по той причине, что за ним тянулся след еще из времен его прямой деятельности в ФСБ. Это именно он в самом начале девяностых годов помог становлению другой компании — «Дорожные перевозки», в которой имел в ту пору и свои собственные интересы. А значит, и опыт такого рода деятельности у него уже имелся. Вот и здесь придется крепко порыться, покопать. Не исключено, что конфликты могут потянуться и отсюда.

Одновременно в справке указывалось, что между фирмами «Московский транспорт» и «Дорожные перевозки» шла затянувшаяся междоусобная война с переменным успехом. Причина — освоение новых рынков и передел уже имеющихся. Кстати, именно с этой длительной войной, в которой, не исключено, с обеих сторон были задействованы даже организованные преступные группировки — для преодоления конфликтов, — связывают убийство исполнительного директора дочерней фирмы «Дорожных перевозок» — «Комфорт-такси» Арнольда Фиштейна. Эта фирма заключила соглашение с администрацией аэропорта Шереметьево о своем монопольном праве на обслуживание пассажиров обоих аэропортов. По некоторым непроверенным данным, к этому убийству якобы имел отношение Порубов, ибо «Дорожные перевозки» контролировали бывшие его коллеги из ФСБ, а нынешний его интерес был связан уже с «Московским транспортом».

Так это что значит? Он против своих же пошел? Но все это было на уровне предположений, потому что у следствия на этот счет не имелось ровным счетом никаких доказательств.

Словом, намеков всякого рода было высказано в справке, как говорится, выше крыши. Оставалось только разгрести эту гору в поисках того самого жемчужного зернышка. Совсем, надо понимать, немного, просто начать и… кончить.

Было уже поздно, да и коньяк выпит, и основные темы обсуждены. И даже прикинут, пока в общих чертах, на словах, план дальнейших следственных действий.

Грязнов уже откровенно зевал. И Турецкий, раз проку от товарища в ближайшей перспективе никакой, предложил ему отправляться спать, а сам еще хотел посидеть с карандашом и листом бумаги, чтобы, пока слишком свежи в мыслях факты этого дела, попытаться изложить свой план расследования на бумаге. Тот же Грязнов всегда ведь утверждал, что даже самые слабые чернила все-таки лучше и крепче самой твердой и изощренной памяти. Вот и следовал завету друга. И пить больше не хотел.

Домой Александр уже успел позвонить, и Славка подтвердил Ирине, что они вдвоем с Саней усиленно работают над планом расследования, который завтра рано поутру необходимо представить самому генеральному прокурору.

Ирина, прекрасно знавшая, зачем нередко собираются ее Саня со Славкой в огромной и пустой генеральской квартире, где и сама нередко бывала в гостях, на этот раз поверила, что «мальчики» действительно работают. Уж слишком озабоченными и, главное, трезвыми были их голоса. И не стала возражать, когда Саня заявил, что, наверное, останется ночевать у Славки, чтобы к началу рабочего дня им уже докладывать в Генеральной прокуратуре. Дело ведь под контролем на самом верху! В первый раз в России прямо так, в упор, расстрелян генерал-полковник ФСБ, хоть и бывший.

Ирина, естественно, прониклась значительностью этого события и ругаться и возражать не стала. Что друзьям и требовалось. Так что с этим вопросом была полная ясность.

Ясность! Вместе с этим словом по странной, естественно, ассоциации у Грязнова возник в памяти Небылицын. Нет, не Володька, опер, с которым они теперь будут работать рука об руку, а тот ученый-психолог, который давно погиб, лет двадцать или поболее назад. Это у того Небылицына на лекции в университете и услышал Вячеслав ставшую потом крылатой фразу о ясности. По словам ученого, который и сам недалеко ушел по возрасту от своих слушателей-студентов, его старший товарищ академик Горбов однажды произнес фразу, ставшую, как сказано, ключевой во многих и житейских, и научных, и производственных, и даже общественных вопросах. «Не вноси, — сказал тот другому своему приятелю, — в дело преждевременную ясность — финансы срежут». При плановой экономике, когда буквально все регулировалось государством, эта фраза могла стать и предостережением, и своеобразным лозунгом. Но теперь-то? При диком капитализме? Оказывается, и здесь жив курилка! Нельзя говорить всю правду до конца, не поверят или — того хуже — сочтут болтуном, а то просто отмахнутся, что будет аналогично потере изрядной доли финансов. Так что все возвращается на круги своя, ох как прав Екклесиаст…

Вот все это и рассказал Турецкому Грязнов, забыв, видно, что речь о фразе академика заходила у них уже не раз.

— Иди, иди, — отмахнулся и теперь Турецкий, увидев, как Грязнов издалека показывает ему бутылку водки — с явным намерением раскупорить и ее, чтобы принять еще по рюмочке на сон грядущий. — Ну разве что по одной, — смилостивился, увидев, как обиженно скривилось лицо друга. — Тогда дай хоть кусок колбасы, а то от твоих вечных шпрот меня уже тошнит! Слушай, я думаю, что в нашем плане мы предложим для расследования следующие версии. Во-первых, все-таки семейную. Во-вторых, связанную с прежней его деятельностью — на высоком государственном посту. Далее — нынешней, так сказать, коммерческой деятельностью…

Грязнов тем временем, согласно кивая, то бишь соглашаясь с Саней, достал из холодильника нетронутый батон колбасы, какое-то время с удивлением рассматривал его, а затем ножом отхватил изрядный кус, содрал натуральную шкуру и засунул розовое мясо в рот. Жуя, продолжал слушать. Наконец, частично проглотив, но все еще с полным ртом, заговорил. Причем буквы «с» и «з» у него не получались, и фраза прозвучала так:

— Шмотри-ка ведь шовшем про нее жабыл… Хорошая, докторшкая, то, что нам ш тобой пропишали, Шаня.

Турецкий захохотал.

— Дай и мне, не жадничай!

— И как ты ее только углядел? Я правда шовшем про нее жабыл.

— Ничего, я ж напомнил. На чем ты меня перебил?

— Четвертая вершия будет политичешкой, Шаня… У нас очень любят политику. Как же без политики? — закончил он, проглотив окончательно. — На. — И он щедро отхватил от толстого батона ровно его половину. — Нет, я понимаю, конечно, что все они тут же станут делать вид, будто отмахиваются от нее, от нашей версии, как черт от ладана, но в данном случае без нее в самом деле не обойтись. И когда всю эту братию вдруг отправили на пенсию, президент, как бы я к нему, в конце концов, сегодня ни относился, наверняка прекрасно знал, зачем он это делает. А то, что следы наверняка тянутся издалека, из прошлых времен, мне, Саня, почему-то подсказывает моя проклятая интуиция. И они будут тщательно заметать эти следы. Просто так генералов у нас не убивают, да еще таких.

— Ну что ж, поверим твоей интуиции и включим четвертую версию. Только ее придется хорошенько обосновать.

— Не внося при этом, как сказано, преждевременную ясность! — назидательно поднял указательный палец Грязнов. — Ты теперь понял, зачем я тебе так долго об этом рассказывал?

— Ну как же, философ ты наш… доморощенный! Слушай, поел — иди спать.

— А по рюмочке? Под колбаску? Ты ж обещал.

— Наливай, где наша не пропадала!..

2

Они не врали Ирине насчет того, что с утра собирались отправляться к генеральному прокурору. Просто необходимости пока в этом не было, и друзья ограничились визитом к заместителю генерального — к Константину Дмитриевичу Меркулову. Он и ознакомился бегло с составленным таки Турецким планом расследования. И принял его за основу. Попросил только подработать отдельные пункты — это на тот случай, если генеральный действительно захочет взглянуть на план, хотя вряд ли. Но в нашей жизни суматошной все может случиться.

Ну, например, позвонит ему кто-нибудь сверху, скажем, из Кремля, и поинтересуется, как продвигается расследование. Должен ведь генеральный прокурор быть постоянно в курсе того, чем занимаются его следователи, тем более собственный старший помощник, которому и поручено это дело? Вот он взглянет на листок бумаги, где все красиво и четко расписано, и ответит, что дело движется, что расследуются сразу несколько рабочих версий, и уж одна из них, несомненно, приведет к удаче. Вопрос лишь во времени.

А потом, нельзя забывать, что мастерски составленный план расследования, в котором перечислены и обоснованы различные версии, в обязательном порядке дисциплинирует сам процесс следственных мероприятий. Недаром же Александра Борисовича в свое время, это когда он бегал еще в следователях, нередко именовали мастером версий. Уж что-что, а на составление версий он был действительно способен в высшей степени. И этот момент тоже фактически всем известен, а значит, и не подлежит сомнению.

Косте «полоскать мозги» не было нужды, но план и для него являлся основой основ, иначе как же защищать некоторые, иной раз даже слегка сомнительные, действия своих подчиненных? А так все проводится в соответствии, ну, может, где-то допустили легкий перегиб, но это дело всегда поправимо. В конце концов, это была их общая большая и серьезная, высокопрофессиональная игра, если угодно, у которой были свои правила, и их требовалось соблюдать, иначе игра без правил могла бы завести бог знает куда. Сейчас правила соблюдались четко, и Меркулов был доволен.

— Исправь, перепечатай и один экземпляр мне на стол, — сказал он, возвращая исписанный и исчерканный лист Турецкому. В принципе Меркулов мало что исправил в тексте, он просто уточнил и сделал менее жесткими и категоричными некоторые обоснования тезисов. А так, в сущности, все было куда как ясно и понятно. И не зря встречался Турецкий с «общим другом», который обещал при расставании, что, если откроется еще что-то новенькое, немедленно дать об этом знать Александру Борисовичу.

— Ну собирай свою команду, — посоветовал Меркулов, — ставь конкретные задачи каждому, а я тебя учить не собираюсь. Только еще раз предупреди, что дело на контроле там. — Он поднял глаза к потолку. — Вячеслав, ты все-таки по-товарищески сдерживай его. Вы тут расписали так, что, по прикидкам, целому полку следователей бегать…

— Это только кажется, Костя, — заметил Турецкий. — Несколько версий. Если понадобится еще человечек, я скажу, а так думаю, что сами справимся. Этот Климов мне понравился, нормальный мужик, сработаемся, а за Небылицына Славка мазу держит. Так что пока все тип-топ.

— Фу! — Меркулов поморщился. — Когда ты отучишься от своей треклятой «фени»? Взрослый ведь уже мальчик-то!

Грязнов довольно расхохотался — уел Саню шеф, но Турецкий посмотрел с недоумением:

— Что, вам уже «тип-топ» не нравится? Это что-то в нашем доме новенькое! Если так пойдет и дальше, я напишу прошение об отставке, и пусть Кудрявцев, — он имел в виду генерального прокурора, — посмеет не наложить резолюции «освободить» — я такое газетчикам расскажу, что вы все за голову схватитесь, радетели чистой речи!

— Фантомас, понимаешь, разбушевался! — улыбнулся Меркулов. — Раннее утро, а они спектакль тут разыгрывают! Работать надо! Между прочим, к вашему сведению, с одним из учредителей известной вам компании «Анализ», неким Сергеем Анисимовичем Баркановым, который изволит заседать в Совете Федерации в роли представителя одного маленького, но гордого кавказского народа, я договорился вчера, когда был там, у них. Он либо сегодня, либо, самое позднее, завтра готов встретиться с кем-нибудь из вас, чтобы посвятить в историю этого «Анализа». Потому что другими путями вы все равно правды не добьетесь. А я, кажется, сумел объяснить ему, что от его искренности зависит во многом и судьба самой компании, где он по-прежнему числится учредителем. Вот тут он мне вручил свою визитную карточку, на которой есть все необходимые телефоны. Кто поедет? — Меркулов поочередно взглянул на Грязнова и Турецкого.

— Саня, — сказал Вячеслав Иванович. — Представительствовать — это больше по его части, а у меня и свои дела найдутся.

— На, созвонись сегодня обязательно, а то этот скользкий, по-моему, тип что-то говорил о какой-то своей поездке к избирателям. — Меркулов протянул визитку Сане. — Мне показалось, что он как будто чего-то испугался, когда я заговорил об «Анализе» и истории создания этой компании. А может, просто показалось. Второй-то учредитель — Эдуард Джичоев, который сменил на этом посту бывшего теперь уже хозяина фирмы, давно отбывшего в Израиль, некоего Льва Латвина, — вообще не появляется в Москве, а «руководит» компанией из своего дома на Кавказе.

— Фирма, значит, кавказского происхождения? — удивился Турецкий, вспомнивший, что в досье об этом тоже ничего сказано не было, хотя фамилии учредителей, и прежних и настоящих, там названы.

— Обо всем этом Барканов тебе расскажет сам, только не упусти его. А что я думаю? — Меркулов усмехнулся и поворошил пятерней свои седые волосы. — Она возникла-то в начале девяностых. А тогда многие появившиеся, будто грибы после дождя, московские фирмы являлись прежде всего удобным способом для отмывания ранее накопленных средств. Ну, добытых к тому времени разными путями, в том числе и нечистыми, преступными — тут никакой тайны нет. И большинство из них поначалу было именно кавказского происхождения. Да чего теперь вспоминать? Одни чеченские банки чего всем нам стоили, вспомните! Мне ли вам рассказывать? Видимо, и «Анализ» из тех же закромов выплыл. Хотя Латвин, кажется, был коренным москвичом. Но Барканов, как первый учредитель, знает, конечно, больше. Вот и воспользуйся, Саня, его знаниями. Все, ребятки, свободны. У меня дела…

Они покинули кабинет заместителя генерального прокурора. В приемной на них с самой благожелательной улыбкой смотрела меркуловская секретарша Клавдия Сергеевна. Давно уже она не видела двоих друзей вместе.

Они задержались возле ее стола, чтобы улыбнуться и сказать женщине, не растерявшей, несмотря на возраст — все-таки к полтиннику дело подходило! — своих дамских прелестей, что она держится молодцом и по-прежнему вызывает у них, постаревших бонвиванов, неизменно теплые чувства.

Уж Грязнов-то знал, какие ответные чувства испытывает эта незамужняя женщина к Сашеньке Турецкому. Он вообще много знал, хотя о своих «приключениях» Саня ему не рассказывал, но иной раз какое слово сорвется или взгляд выдаст, вот и информация. И о том, что было между Саней и Клавдией, когда она была помоложе, более собранной, статной, упругой и завлекательной в своем желании обязательно обаять Турецкого, Грязнов тоже догадывался. Все было, и даже не вчера, а бог весть когда, так что ж теперь и вспоминать? Поэтому, поговорив немного и высказав женщине массу приятных комплиментов, друзья покинули приемную.

— Смотри-ка, Саня, а Клавдия до сих пор так вся и светится при виде тебя. К чему бы это? — закинул удочку Грязнов.

— Чудак, да это ж она на тебя смотрела! А как на мой вкус, рыхловатой, кажется, становится девушка.

— Ты неправ, старик. Я тебе готов напомнить твой же анекдот о том, что именно женщина, которая думает, что это, — Грязнов изобразил руками нечто крупное и объемное, — у нее в последний раз, такое вытворяет, что можно с ума сойти.

— Может быть, все может быть, — быстро и как о постороннем ответил Турецкий. — Ты мне вот что скажи, когда это Костя успел переговорить с этим Баркановым, да? Мы ж вчера еще фактически мало что знали. Вот артист!

— Но ты действительно не упусти его, — становясь серьезным, ответил Грязнов. — А лучше поезжай-ка туда сам, без звонка, так будет вернее. На контроле тебя никто останавливать не будет. А я соберу наших ребят и пройду с ними по плану, чтоб не терять зря времени, ладно?

Это был хороший вариант. Турецкий отдал Грязнову ключ от своего кабинета, а сам пошел по лестнице вниз. Транспортом он пользоваться не собирался, поскольку от здания Генеральной прокуратуры на Большой Дмитровке до здания Совета Федерации на той же улице было пять минут ходьбы, причем ленивым шагом.

…Сергей Анисимович Барканов сидел в своем небольшом кабинете и был чрезвычайно удивлен, когда узнал, что к нему прибыл сам помощник генерального прокурора и вежливо, через секретаршу, просит аудиенции.

Барканов вспомнил, что вчера уже разговаривал с заместителем генерального прокурора по поводу дел, касавшихся учреждения фирмы «Анализ», и, честно говоря, решил, что на этом дело и закончилось. А свое обещание встретиться и поговорить с этим Турецким — кажется, так Полина назвала фамилию гостя — счел скорее знаком вежливости, не более. И вот он здесь…

Нет, у Барканова были кое-какие дела, конечно, как у всякого представителя региона в Совете Федерации, но сегодня, на вечернем заседании, будут рассматриваться вопросы, к которым лично он имеет второстепенное отношение, и специально готовиться, или читать с карандашом материалы не было особой нужды. Но это внезапное вторжение как бы в чем-то нарушало его планы, которых тоже, в сущности, не было. Черт его знает, как быть? Отказать, сославшись на занятость? Ведь он уже говорил, кажется, Меркулову, что собирается срочно отбыть на родину, к своим избирателям, чтобы там решать некоторые неотложные вопросы, но именно это обстоятельство и стало причиной особой настойчивости этого Меркулова.

Нехорошо получилось. Надо же, прибыл без звонка! Так деловые люди, между прочим, не поступают! Вот! Вот где кроется причина для вежливого отказа!..

«Маленький, но гордый народ…» — размышлял тем временем Турецкий, ожидая в приемной ответа «парламентария». Он, видите ли, просил немного подождать, чтобы иметь возможность привести на столе дела в порядок, неудобно при ответственном госте. А сам наверняка сидит и размышляет, как бы половчее смыться. Но это у него теперь не получится, раньше надо было думать. Турецкий уже имел в голове аргумент, который мог бы заставить этого Барканова стать приветливым и ласковым, хоть он и член Совета Федерации. Но тут этих членов сидит столько, что на всех слуг не напасешься, и кормятся они, между прочим, на деньги избирателей, а не на свои собственные. Нет, есть аргументы — и мягкие, и пожестче, если потребуется.

Наконец раздался писк интеркома. Секретарша сняла трубку, посмотрела на Турецкого и изысканно-вежливо, улыбаясь, предложила ему пройти в кабинет господина Барканова. И здесь уже сплошные господа! Ну ничего, от того, как он желает называть себя, зависит исключительно его собственное настроение, не больше. На дело это не повлияет. А надо будет, так и члена Совета Федерации можно прижать к ногтю. Закон — он для всех закон, даже для маленьких, но гордых представителей отдельных регионов.

Турецкий усмехнулся: чего это он себя заранее заводит? Ведь шел сюда без всяких задних мыслей. И вовсе не злился, а, напротив, расположил себя мысленно к откровенной и последовательной беседе. А может, это «наведение порядка на рабочем столе» стало таким неожиданным раздражителем?

Странно, но, видимо, собственное раздражение уже сыграло свою роль — Барканов ему не понравился сразу. Невысокий — это было видно, когда тот привстал, протянув руку для приветствия, — с круглой безволосой головой и плоским лицом, но при этом нос у него был с явной горбинкой, а невыразительный взгляд чуть раскосых маленьких глаз сверлил буравчиками. Он не нес на себе определенных черт какой-то конкретной национальности, здесь, похоже, было столько намешано, что Барканов и сам вряд ли смог бы объяснить, откуда родом его предки.

Предупреждая вопрос, он с ходу сказал:

— Да, я помню, что дал обещание господину Меркулову, так? Что встречусь с вами. Но вы пришли без звонка, а у меня не все готово к вечернему заседанию, поэтому прошу меня извинить, много времени я вам подарить не могу. Если это вас устроит, господин Турецкий, так?

«Ишь ты, подарить! А нужны ли мне его подарки?» — опять стала почему-то закипать злость, но Александр Борисович наступил на горло «собственной песне».

— Я не думаю, что отниму у вас много времени, хотя это будет зависеть в какой-то степени, — тут Турецкий широко и приветливо, как он это умел даже тогда, когда все кипело внутри, улыбнулся, — от вашего желания помочь делу. А если вам в этом вопросе понадобится моя помощь, то я готов прямо сейчас вместе с вами пройти к спикеру Совфеда и объяснить ему, с какой целью мне пришлось вас побеспокоить. Я почти уверен, что господин спикер, узнав, что расследуется громкое дело об убийстве генерал-полковника ФСБ в отставке Порубова, ответственного сотрудника фирмы «Анализ», учредителем и, стало быть, одним из хозяев которой вы являетесь, и следствие по делу которого нам поручено в Кремле, охотно разрешит вам использовать ваше дорогое служебное время для дачи показаний первому помощнику генерального прокурора, то бишь мне, как вы понимаете. Думаю, что таким образом помогу вам в этом вопросе освободить для меня столько времени, сколько потребуется для дела. У вас иное мнение, простите? — Турецкий снова ослепительно улыбнулся.

Барканов был мрачен — такого поворота он, вероятно, никак не ожидал.

— Ну так как вы решили, господин сенатор? — Турецкий специально не назвал его по имени-отчеству, подчеркнув этим неумолимую официальность своей позиции.

— Я думаю, нет нужды беспокоить спикера… А вы, — он натянуто улыбнулся, — можете начать задавать свои вопросы, время, как сегодня говорят, пошло. Чай или кофе желаете?

— Лучше минеральная вода.

Барканов нажал клавишу интеркома:

— Полина, бутылочку минеральной, похолодней, и парочку стаканчиков, — подумал и добавил: — Пожалуйста.

«Да, — подумал Турецкий, — вежливости вас еще учить и учить…»

Он сразу предупредил Сергея Анисимовича — теперь, когда акценты расставлены, можно было называть его и так — о том, что, поскольку разговор не является обычной дружеской беседой, а должен выглядеть как официальные показания, правда, пока без протокола, он хотел бы воспользоваться помощью диктофона. Затем запись будет расшифрована и передана для прочтения господину Барканову, после чего станет уже официальным документом.

Барканов же, несмотря на свою простецкую этакую невзрачность, оказался, однако, докой по части всякого рода протоколов и немедленно потребовал чуть ли не официального подтверждения того, что без его личной подписи записи беседы не будут считаться его показаниями. Турецкий пообещал, что предваряющей их разговор фразой будет именно эта — о предварительном прочтении и соответствующих подписях, что немедленно и сделал, включив диктофон и внятно продиктовав в микрофон, где в настоящее время находится и по какому поводу. Ну а затем и все остальное касательно законности этих записей. Барканов был удовлетворен, словно первой собственной победой в нелегком состязании. А ведь Александр Борисович и не собирался его провоцировать, ему нужны были просто факты, обыкновенные факты, которые прозвучали бы, как говорится, из первых уст….

Разговор, точнее, монолог Барканова длился что-то около получаса. За это время Турецкий постарался ни разу не перебить его, чтобы тот не потерял нить своего рассказа. А слушать было что, тем более что с кое— какими фактами Александр Борисович был уже знаком из справки, предоставленной ему Генрихом.

3

История становления фирмы «Анализ» начиналась непросто. Хотя в какой-то степени и типично для своего времени. В общих чертах, если отбросить в сторону отступления и оправдания Сергея Анисимовича, старавшегося сейчас показать свою роль в этой фирме как не главную, а скорее второстепенную, будто он стеснялся в этом смысле публичности, не желал для себя рекламы, пальму первенства в этом деле он безусловно отдавал Льву Борисовичу Латвину. Это был его приятель и коллега в те годы, когда они оба были молодыми и работали в горкоме комсомола крупнейшего подмосковного города Подольска, известного своей мощной промышленностью.

В начале перестройки, то есть где-то со второй половины восьмидесятых годов, они, настойчиво учившиеся в ту пору с умом и выгодой пользоваться даже той небольшой властью, которой обладали, а также наработанными связями и контактами с людьми, занимающими крупные посты в органах власти и на производстве, провели в жизнь ряд незначительных проектов, на которых сумели заработать свои первые «приличные» деньги. Это была поначалу в основном посредническая деятельность. Заключали договоры с предприятиями, благо их в городе и его окрестностях хватало предостаточно, находили нужных людей, брали кредиты в коммерческих банках, расплодившихся, словно тараканы, отыскивали выгодных покупателей, которым затем и перепродавали продукцию, заполнявшую заводские склады. Разница в цене шла в карман, а также на дальнейшее укрепление связей — как в одну, так и в другую сторону. Тут объяснять не надо, и без того понятно, что если ты, к примеру, не подмажешь заводское руководство, то не получишь продукцию, а не отстегнешь своему дилеру, не продашь с выгодой. Кроме того, нежелательно было и ссориться с банками, щедро выдающими кредиты своим, «проверенным» людям.

Ничего постыдного или тем более незаконного теперь Сергей Анисимович в своих тогдашних действиях не видел. В стране безудержными шагами двигалась перестройка, создавались бесчисленные мелкие и крупные кооперативы, фирмы, страховые компании, некоторые не выдерживали конкуренции, другие находили свои пути, создавали собственные ниши, — короче, молодежь с активной жизненной позицией училась подлинной рыночной экономике, что называется, на ходу, на бегу, в самой гуще ожесточенной конкурентной борьбы. Это именно о ней, кстати, советские экономисты писали как о раковой опухоли загнивающего капитализма. А тогда приходилось срочно переучиваться и осваивать новые знания в ежедневной практике. И эта самая практика, естественно, соприкасалась, входила в противоречие либо, наоборот, искала пути сближения ради собственной защиты с правоохранительными, налоговыми, финансовыми службами, с одной стороны, а также — чего греха таить? — и с криминалом, стремившимся подмять под себя еще незрелый и совершающий множество тактических и стратегических ошибок бизнес. Другими словами, приходилось крутиться, словно ужам на горячей сковороде. И платить, платить, платить…

Но через несколько лет совместной коммерческой деятельности, когда у молодых и решительных людей уже накопились и средства, и определенный опыт существования в жестком мире бизнеса, где новые опасности, неведомые прежде, поджидали их на каждом шагу, они подошли к идее создания финансовой фирмы «Анализ», которая должна была специализироваться на инвестировании и управлении крупными предприятиями и фирмами.

Это была уже первая половина девяностых годов, когда безудержная, дикая, как ее позже назовут, приватизация шла полным ходом, порождая всевозможных монстров, скупавших за бесценок недавно еще действующие предприятия и превращая их — по праву нового собственника — в развлекательные центры с бесчисленными ресторанами, казино, помещениями для игровых автоматов, саунами и всем прочим, что не имело ничего общего с теми духовными ценностями, которые так долго и настойчиво проповедовал рухнувший в одночасье социализм.

И снова показалось Турецкому, что в словах Барканова прозвучала как бы нотка сожаления и самооправдания: мол, мы, молодые, тогда не были ни в чем виноваты, так сложились обстоятельства, судьба, значит, такая, уготованная нам старшими поколениями.

Что мог бы ответить на это Турецкий? Да, он тоже отчетливо помнил то время, потому что уже работал в прокуратуре, и свой выбор определял не количеством «приличных» карманных денег, а четкой идеей того, что преступник не должен разгуливать на свободе и наказание за совершенное преступление должно стать неминуемым. А все эти оправдания, типа того, что старшие сами поставили молодежь в такую ситуацию, вранье чистой воды. Александр Борисович лично видел этих молодых хищников, в том числе и из окружения президента, яростно терзавших неповоротливую тушу Страны Советов, и никогда не завидовал им, не стремился подражать…

Итак, возник «Анализ». Сперва небольшая фирма, которая занималась тем, что, пользуясь уже давно наработанными, крепкими связями и в финансовых структурах, и в экономическом мире, находила выгодные варианты для сделок и проводила их в жизнь. То, чем они когда-то занимались на уровне одного предприятия или даже небольшого сравнительно города, теперь осуществлялось на уровне всей страны, с привлечением западных инвесторов, крупнейших банков и опытнейших юридических фирм. Финансовая группа «Анализ», как она теперь стала именовать себя, в настоящее время занимала одно из ведущих мест на российском рынке. И всего этого добились, по существу, несколько человек, объединенных умом и волей Льва Латвина, а также — скромность тут ни при чем — деловой хваткой Сергея Барканова.

Но, к сожалению, Лев Борисович — исключительно по семейным, то есть сугубо личным, обстоятельствам — пожелал расстаться с собственным детищем и выгодно продал свои акции известному предпринимателю с Северного Кавказа. Этот Эдуард Алиевич Джичоев обычно проживает у себя на родине, в Дагестане, но иногда приезжает и в Москву, где у него есть особняк в районе Успенского шоссе. Сам Барканов против этой акции не возражал, он понимал, что у Левы могли быть серьезные личные мотивы, в то время как Джичоев обещал в конкретные дела «Анализа» не вмешиваться.

За годы работы в фирме сложился крепкий и способный коллектив, которому по плечу задачи высокой юридической и экономической сложности.

Естественно, когда фирмы подобного рода выходят на рынок, у них возникает множество самых различных конкурентов. Не избежал этой конкурентной борьбы за годы своего существования и «Анализ». Всякое случалось за последние восемь — десять лет. Но и в этом вопросе фирме, можно сказать, повезло.

В свое время Латвин, которого в качестве эксперта стали приглашать на ответственные экономические совещания, включая и те, которые проходили в Кремле, познакомился с окружением первого российского президента. Оказывал некоторые услуги, сам пользовался советами и рекомендациями людей, близких к первому лицу государства. С их же помощью ему удалось решить и один из важнейших вопросов, связанных с безопасностью своего детища.

Как раз в начале девяносто шестого года вышел на пенсию один из ответственных работников Федеральной службы безопасности, генерал-полковник Порубов, и Николай Алексеевич Коротков, бывший тогда начальником Службы безопасности президента, посоветовал Латвину взять молодого пенсионера к себе на работу. Просьба это была, дружеский совет или прямое указание, даже сам Барканов не знал. Просто однажды Лева представил нового работника — моложавого и подтянутого генерала — и сказал, какие функции он будет в их холдинге отныне исполнять.

Поначалу должность Порубова называлась просто — консультант. Но спустя несколько лет Виктор Альбертович занял кабинет начальника службы безопасности компании «Анализ». И на этом посту оставался до последнего своего часа, то есть до его недавней, такой нелепой и огорчительной гибели.

Турецкий поинтересовался, какую зарплату получал Порубов. На это Барканов как-то неохотно ответил, что Виктор Альбертович хорошо работал, следовательно, и получал также хорошо.

Вот, собственно, и все, что можно ответить на вопрос, заданный помощником генерального прокурора.

А чем конкретно занимался Порубов? Вероятно, для людей, знакомых с формами и методами действий подобных компаний, тайн тут никаких особых нет. Основной задачей как консультаций, так и обеспечения безопасности проводимых фирмами мероприятий является прежде всего, говоря современным языком, «разруливание» сложных ситуаций.

Не секрет, что каждая крупная компания, группа фирм, куда входят и юридические конторы, и коммерческие банки, объединенные в холдинг, как в данном случае «Анализ», нуждаются в так называемой «крыше». Ну, условно говоря, тому же генералу Порубову пришлось взвалить на свои плечи роль защитника холдинга не только от «наезжающих» бандитов, рэкетиров, прочих криминальных деятелей, но и в немалой, если не в большей, степени от своих прежних коллег — из различных структур налоговой полиции и налоговой инспекции, от «силовиков», от органов МВД и ФСБ, от различных структур прокуратуры. Ведь желающих «завалить» крупную, «жирную» компанию, приписать ей всевозможные злодеяния, вроде неуплаты налогов, найдется немало. И со всеми такими «представителями» надо уметь грамотно разговаривать.

Вероятно, в качестве консультанта Виктор Альбертович умел находить с ними со всеми — от преступников до «силовиков» — общий язык. Во всяком случае, ни крупных наездов, ни иных неприятностей за последние годы у фирмы не было. Кажется, Порубов в некоторых кругах даже проходил под оригинальной кличкой — Консультант. Но это, скорее, из области сплетен либо домыслов.

О каких-либо конкретных делах, а точнее, «разруливаниях» бывшего генерала Барканов сообщить отказался, поскольку, по его словам, был не в курсе дела. Разве что о двух последних событиях он мог поведать. Но абсолютно не касаясь в настоящее время дел компании: работая в Совете Федерации, парламентарий Барканов, естественно, не мог, да и не имел права, заниматься еще и делами собственной фирмы, но он слышал о том, что на фирме недавно приключились две неприятности. И связаны они были, как ни странно, именно с вопросами, за которые отвечал сам Порубов.

Буквально за месяц до нелепой гибели генерала компания попала-таки в криминальную хронику. В подвале здания на Рогожском Валу, в котором расположен главный ее офис, было найдено мощное взрывное устройство. Но паники, к счастью и в немалой степени благодаря личному мужеству и ответственности Виктора Альбертовича, удалось избежать и взрыв благополучно предотвратить. Прибывшие специалисты-взрывотехники из Федеральной службы безопасности провели определенную работу, и взрывное устройство, которое, по мнению экспертов, установила здесь опытная профессиональная рука, было благополучно обезврежено. Подробности, кстати, можно посмотреть в молодежной прессе, которой до всего есть дело, особенно до событий подобного рода.

А совсем недавно, рассказывали, в джип, на котором обычно ездил Виктор Альбертович, кто-то запустил кирпичом и разбил вдребезги лобовое стекло. К счастью, ни водитель, ни пассажир не пострадали. При этом Виктор Альбертович заявил сотрудникам, что примерно догадывается, чьих это могло быть рук дело. К сожалению, его подозрение так и осталось всего лишь подозрением, не больше, а фамилий подозреваемых он тогда не назвал.

Если у следствия возникнут еще вопросы, касающиеся конкретных вопросов деятельности компании, Сергей Анисимович посоветовал обратиться к исполнительному директору Алексею Владимировичу Олейнику, которому, как говорится, и карты в руки.

Барканов выразил откровенное облегчение, когда Турецкий наконец остановил запись и повторил, что расшифровка будет не позднее завтрашнего дня представлена для прочтения и подписи.

А на вопрос, как найти Джичоева, Барканов ответил, что этот вопрос труден даже для него, соучредителя, ибо поступки Эдуарда Алиевича для него часто бывают непредсказуемыми. Однако телефоны — и подмосковный, и в Махачкале — он тем не менее продиктовал.

Еще он добавил, что в одной из «желтых» газет, охотно смакующих подробности всяких преступлений, к его, Барканова, личному огорчению, промелькнула фраза о том, что гибель бывшего генерала госбезопасности вполне могла явиться следствием обострения отношений в руководстве компании. К сожалению, сказана она была сыном Порубова — Юрием, но на каких фактах тот основывался, никому неизвестно, сам Барканов с молодым человеком не разговаривал, однако, по его сведениям, Эдуарду это публичное заявление очень не понравилось. Нет в компании конфликтов! Тем более такого рода. А что ему самому мешало поговорить с Юрием, Сергей Анисимович так и не объяснил — видимо, занятость. Тяжек труд парламентария…

Он встал из-за стола, чтобы проводить Турецкого до двери, и растекся в такой безнадежно-усталой улыбке, словно был уверен, что они видятся в первый и обязательно в последний раз. «Исповедь», похоже, забрала у этого послушного сенатора последние силы.

4

Владимир Небылицын рассказал Грязнову о том, в каком тоне и вообще о чем велся телефонный разговор с мадам Порубовой. Иными словами, информации практически никакой, а гонору столько, будто дамочку оторвали как минимум от важнейших государственных дел. Хотя и от Татьяны, сестры Копыловой, было уже известно, что ее тезка Татьяна Григорьевна как вышла замуж в свое время, то есть, считай, тридцать пять лет назад, за офицера из Комитета госбезопасности, так нигде и никогда больше не работала. С чего ему быть, гонору-то? Или слишком рано генеральшей стала?

Да, майору милиции Небылицыну трудно или почти невозможно было разговаривать с такими «клиентками», но, поскольку «семейная версия» все же имелась в утвержденном Меркуловым плане, ее надо было тщательно отрабатывать. Вот и отправил Вячеслав Иванович Владимира по знакомым и соседям новой семьи Порубова — те сведения, что они со следователем Климовым успели накопать по горячим следам, никуда не годились, несмотря на все грязновское к ним уважение. А сам он поехал по адресу первой супруги генерала.

Он рассчитывал на свое умение находить общий язык с женщинами старше среднего возраста, с определенными амбициями, продиктованными им условиями их жизни, и вообще обиженными отдельными неурядицами. Побег генерала из семьи вполне можно было отнести к разряду именно неурядиц — такая постановка вопроса наверняка устроила бы новоиспеченную вдову.

И Грязнов не ошибся.

Для особой представительности он даже обрядился в свой парадный генеральский мундир, который сидел на его плотной и сильной фигуре словно влитой. А бывшие когда-то огненно-рыжими, ныне же редкие пегие уже пряди кудрей Вячеслав Иванович аккуратно уложил, прикрыв лысину и закрепив их в этом положении с помощью геля для волос. Что ж, иногда приходилось поступать и против собственных привычек — достижение истины тоже ведь порой не обходится без моральных жертв. Увидев его в таком «шикарном» виде, Саня наверняка бы схватился за живот, да Вячеслав и сам бы в охотку посмеялся над собой вместе с ним. Но сейчас внешнее впечатление было для него важнее всего — одним из условий успешного выполнения задания.

И он угадал. Представившись, он изысканно-вежливо осведомился у поднявшей трубку женщины с низким и властным голосом, не смог бы он нарушить ее печальное уединение для короткой, но важной беседы? Такой пассаж был, видимо, неожиданным для генеральши. Она, подумав, милостиво разрешила… надо полагать, нарушить. А что же еще?

Изысканный и пахнущий дорогим и действительно французским одеколоном, Вячеслав Иванович состроил на физиономии скорбное выражение и с ним вошел в подъезд. Лифт, не исписанный похабщиной, доставил его на девятый этаж этого считавшегося элитным в свое время дома, где проживали вершители судеб государства, правда, не высшего, а среднего и выше среднего рангов. Фили считались одно время «райским», недоступным простым смертным районом, ничего не скажешь.

Дверь открыла крупная и рослая — пожалуй, на полголовы выше Грязнова — женщина с крашеными черными волосами, уложенными в несколько старомодную, но идущую ей прическу, с большими голубыми глазами и узкой полоской плотно сжатых губ. Она готовилась к встрече и потому была не в домашней одежде, а одета так, будто собиралась выйти на улицу. Средней длины юбка в обтяжку выгодно подчеркивала ее телесные достоинства, коих, если приглядеться, было немало. Полные ноги, открытые чуть выше колен, в тугих и явно дорогих чулках, на высоких каблучках выглядели, можно сказать, очень аппетитно. Кофта с короткими рукавами, обтягивающая грудь, оставляла открытыми пухлые руки, казавшиеся неестественными матово-белыми. Таким же, впрочем, было и лицо, лишь на упругих щеках покрытое тонким слоем искусственного загара, как успел заметить Грязнов, когда его пригласили, не снимая обуви, пройти в гостиную, к столу.

Вероятно, мадам увидела промелькнувшее в глазах гостя восхищение, и это ее, кажется, немного смягчило. Или смутило? А оно так и было — женщина, как в иной ситуации с юмором заметил бы Вячеслав Иванович, была практически стопроцентно в его вкусе, а главное, его любимого размера. И потому, сама того не подозревая, Татьяна Григорьевна сдалась прежде, чем успела даже подумать о каких-либо перспективах, когда увидела этот мимолетный восторг во взгляде крепкого, «матерого» мужика, который с большим достоинством выражал ей свое глубокое соболезнование, а глаза его в это же время стремительно «ощупывали» ее вмиг напрягшееся тело. И этот момент тоже отметил про себя Грязнов, полагая теперь, что разговор обязательно состоится, а уж будет ли он душевным и продолжительным или просто обыкновенной дружеской беседой случайно познакомившихся людей, это — не самое главное. Всегда можно перевести стрелку общения из одной категории в другую, если к тому появится определенная потенция. В смысле обоюдное желание.

Но это все — сопутствующее, он же не забывал того, ради чего явился. А пришел он, чтобы подтвердить либо опровергнуть версию о том, что Порубов мог стать жертвой «убийственной ревности» оставленной им супруги. И здесь Вячеславу Ивановичу было бы недостаточно аргументов, полученных тем или иным путем от самой женщины, конечно же пострадавшей от неверности ее мужа. Да наверняка и не стала бы она в данный момент рассказывать, в общем-то, постороннему человеку о своей поруганной любви. Но зато это вместо нее могли бы поведать ее дети. Они — люди достаточно взрослые, история, видимо, разворачивалась на их глазах. И, возможно, от их искренности — а уж ее-то мог бы отличить Вячеслав Иванович от любых подделок подобного рода — зависел правдивый ответ: было или не было.

И еще он подумал, что разговоры на эту, не самую приятную, тему лучше вести, когда вся семья соберется вместе. В компании, как это ни странно, врать труднее. Сложнее создать из себя самого образ правдолюбца. И это тоже понимал Грязнов. Один на один это сделать гораздо легче, конечно, если не нарвешься на профессионала. А Вячеслав Иванович в таких вопросах дилетантом точно не был.

Но сейчас перед ним сидела откровенно обеспокоенная женщина, вся властная твердость которой куда-то испарилась, пока она шла впереди Грязнова, приглашая его в гостиную. Татьяна Григорьевна как-то нервно теребила ухоженными пальцами с длинными сиреневыми, в блестках, ногтями — вот ведь, хоть и беда в доме, а маникюр свежий! — скатерть на столе. Грудь ее неравномерно вздымалась. Взгляд словно шарил по столу в поисках чего-то. Словом, беспокойство определенно овладело ею. И она, сильная, видно, женщина, отчасти даже и с командирским характером, как будто немного растерялась.

Грязнов задал вопрос: почему? Она что, как та кошка, которая чует, чье мясо съела? Возможно и то, что она, уже переговорив с какими-то там следователями-мальчишками, по ее мнению, решила, что все подозрения, которые могли бы возникнуть в отношении ее, уже развеялись? А теперь вдруг явился генерал, и с ним не поиграешь, как с теми, не накричишь, не нагрубишь, — вот отсюда и некоторая растерянность? Вполне, к сожалению, может быть. Вячеслав Иванович даже на миг пожалел ее — такую всю крепкую, сильную, симпатичную, с которой, даже в ее возрасте, совсем еще не поздно заниматься любовью, наслаждаться и дарить ей наслаждение, а не приставать с допросами — жесткими и, вероятно, оскорбительными. Но… такова жизнь: один убегает, другой догоняет, и с совершенно определенной целью.

Грязнов продолжительно вздохнул по поводу своих тайных мыслей и услышал в ответ точно такой же продолжительный вздох. Он едва не вздрогнул, уставился женщине в глаза и вдруг увидел, как ее встречный взгляд словно замылился, расплылся, потерял четкость, а по щекам ее быстро пробежали несколько слезинок, оставив в искусственном румянце заметные дорожки.

Вячеслав Иванович осторожно протянул руку и положил ладонь на ее вздрогнувшие пальцы. И этого ласкового, словно успокаивающего, жеста хватило для того, чтобы Татьяна Григорьевна уронила голову на его руку и зарыдала, громко и по-детски всхлипывая носом.

Наконец Татьяна Григорьевна подняла голову, смущенно посмотрела на гостя и сказала:

— Простите меня… пожалуйста. Я сама от себя не ожидала. Все время — одна, понимаете, Вячеслав Иванович? Одна… Дети взрослые, они так не переживают, они вообще восприняли его смерть как неизбежный факт… Долго не был, давно не виделись… Словно бы уехал в другой город, в другую страну… и пропал.

— Мне бы хотелось и с ними поговорить… если вы позволите, — негромко сказал Грязнов.

— Это ваше право, как я могу возражать? Но они будут только вечером. Юра — на работе, а Света — в институте. Вам придется долго ждать… Может, я сама могу вам как-то помочь?

Голос был тихий и жалобный. Таким тоном гостя не выпроваживают, а, наоборот, как бы сообщают, что ему сочувствуют и желают видеть.

Грязнов, правда, не удивился и как ни в чем не бывало поинтересовался:

— А вы его очень любили?

— Теперь уже не знаю, — помолчав, ответила она. — Раньше готова была убить. Даже планы мести строила. Но он не давал повода, понимаете? Он продолжал присылать с порученцем деньги. Большие деньги. В коротких записках передавал советы по тому или иному вопросу. Но не приезжал, не звонил. Словно исчез из жизни. Однако я все время как-то интуитивно, посторонне, чувствовала его присутствие где-то поблизости. И — чего греха таить? — ждала. Думала, опомнится. Я ведь могу его понять — куда мне против его молодой жены? Старая вешалка! — горько усмехнулась она.

— Вы неправы, — негромко прервал ее монолог Грязнов. — Не надо унижать себя. Возможно, в какой-то момент вы оба почувствовали, что просто надоели друг другу, и ваши отношения потеряли новизну. А отсюда и его выходки. Недаром же говорят: седина в голову — бес в ребро. Не нами придумано. Но вы ведь все время продолжали ждать его?

— Поначалу да. А потом и сама остыла. И ненависть за измену прошла. Осталась… как бы сказать поточнее? Неприязнь, пожалуй, да. Я подумала, что надо жить, потому что есть дети, которым я еще, кажется, нужна. И он им нужен. А если я ужесточу свои позиции в отношении его самого и новой его семьи, мои дети могут его окончательно потерять.

— Но ведь вы же, насколько мне известно, — опять извините, я пользуюсь, вероятно, не самыми надежными источниками, — вы же не согласились дать ему развод? Значит, на что-то надеялись?

— Бог с вами, Вячеслав Иванович! Кто вам сказал такую чушь?! Да я первая и предложила ему развод, как только узнала, что эта его… мадам, ну бывшая студентка его, бросив каких-то там своих обожателей, пустилась с ним во все тяжкие и у них будет ребенок. Это он сам отказался, мотивируя свой отказ тем, что хотел бы еще пожить так, в свободном браке, и проверить свои и ее чувства. Странно, потому что буквально во всех делах он казался мне мужчиной решительным и не терпевшим проволочек. А тут — такое… Ну я и промолчала.

— Странная постановка вопроса, правда? — спросил Грязнов.

— Знаете, Вячеслав Иванович, — немедленно возразила она, — я потом подумала и пришла к выводу, что, возможно, он по-своему прав. Скорее всего, он хотел проверить не свои чувства к ней, а ее — к себе. Насколько ее хватит ждать и терпеть, вот, видимо, в чем дело… Вам это может показаться странным, но я даже зауважала его за такую постановку вопроса. И поняла наконец, что это у него действительно очень серьезно. Не мальчишеская сумбурная страсть и не старческая похоть. Он, в общем-то, был всегда цельный мужик, если это вам что-то скажет о нем.

— Наверное, более умной и точной характеристики еще ни одна жена на свете не давала своему мужу…

— Вы таким тоном это произнесли… А сами, простите, женаты?

— Был. Очень давно. Детей нет. Сперва воспитывал племянника, сына сестры, а потом он перерос дядьку и стал всерьез воспитывать меня. Так и живем, я — там, а он — там. — Грязнов кивнул головой в разные стороны. — Но это не мешает мне ворчать на него, а ему покорно сносить мое ворчание.

— Но вы, надеюсь, не перестали из-за этого уважать женщин? — В ее вопросе почудилась Вячеславу Ивановичу определенная лукавость.

— Я?! — сказал он таким голосом, будто его глубоко оскорбили. — Да при виде красивой женщины!.. — со страстью воскликнул он, оборвав себя, что называется, на полуфразе и с укоризной покачал головой. — Да как вам такое могло прийти в голову!

— Это я уже заметила, — весело парировала она, но тут же снова стала серьезной. — Боюсь, что ждать вам придется долго, а на ваше согласие, Вячеслав Иванович, я как-то не могу рассчитывать, мне неудобно просить вас скрасить мое одиночество. Но, может быть, я могу предложить вам выпить хотя бы чашку чая? Или кофе, что вам больше нравится? Или рюмочку? А потом вы мне расскажете, что же на самом деле там произошло. Я ведь только слухами питаюсь, да и то лишь теми, которые приносят дети.

— С удовольствием, Татьяна Григорьевна.

— Мне не хотелось бы тащить все сюда, вы не обидитесь, если я приглашу вас на кухню? Там мне уютнее. Кстати, вы можете снять свой блестящий мундир, и вообще чувствуйте себя, как дома… Ой, простите мою случайную оговорку! — смутилась она.

«Ну оговорка-то, пожалуй, точно по Фрейду», — с удовольствием подумал Грязнов и без возражений снял и повесил свой мундир на спинку стула. И вопросительно уставился на хозяйку в ожидании указания, куда идти.

— Хотите, я вам нашу квартиру покажу? — В ее вопросе не прозвучало никакой двусмысленности.

— С удовольствием, — снова, но уже чуть хриплым голосом ответил Грязнов и стыдливо откашлялся.

— Пойдемте. — Она взяла его под локоть и потянула за собой.

Они осмотрели комнаты ее дочери и сына, потом небольшую диванную — бывший рабочий кабинет хозяина, переделанный под комнату для гостей, как определила ее Татьяна Григорьевна. Наконец, она привела его и в свою спальню. Видимо, приберегла напоследок.

Вроде бы тоже ничего особенного, но здесь чувствовался какой-то необъяснимый уют. Спокойные тона обоев и мебели, немного женской бижутерии на подзеркальнике. Цветы в вазе на подоконнике. Легкие занавески, а за ними — чистое голубое небо, и никаких стен и окон соседних домов напротив. Очень удачно.

Грязнов подошел к окну, посмотрел, восхищенно покачал головой и обернулся к Татьяне Григорьевне. Та стояла у кровати и, подняв обе руки к шее, пыталась что-то сделать у себя на шее, сзади. Пуговицу, что ли, расстегнуть?

— Вам помочь? — шутливо осведомился он.

— Я пытаюсь, — чуть покраснев, объяснила она, — помассировать себе шейные позвонки… Но что-то не совсем получается.

— Нет проблем! — с чувством ответил Грязнов. — Я вам помогу.

Она странно посмотрела на него:

— Вы уверены, что сможете?

Непонятно прозвучала фраза.

Но Грязнова, как известного Остапа Бендера, уже «понесло»!

— Давайте, давайте, не стесняйтесь! Я вам сейчас такой массаж сделаю, что вы на всю жизнь запомните. Не удивляйтесь… Я и это умею тоже…

Стало вечереть. К приходу детей они оба сидели за столиком на кухне и пили кофе.

Татьяна представила им Грязнова, объяснила, какие важные причины привели его в их дом, и попросила Светлану и Юрия помочь Вячеславу Ивановичу — честно и откровенно ответить на все его вопросы.

Грязнов, естественно, уже успел рассказать ей о том, что было самому известно, исключая лишь те факты, над выяснением которых в настоящий момент работала следственно-оперативная группа.

Дети не добавили фактически ничего нового к тому, что уже рассказала ему сама Татьяна. Видно, эта тема уже обсуждалась в семье, и все пришли к единому решению, отступать от которого не хотели. Так что в данном случае была просто соблюдена обычная юридическая формальность.

Юрий заметил, что от совершенно посторонних людей слышал, будто бы в руководстве компании возникали в последнее время какие-то конфликты, но в существо их он не вдавался, а с отцом на эти темы, по естественным причинам, никогда с глазу на глаз не разговаривал. Все беседы велись по телефону, как если бы отец стеснялся смотреть своему сыну в глаза. Просто иногда Виктор Альбертович давал ему некоторые советы, касавшиеся тактики общения с партнерами, ну и еще пару раз помог уже конкретно, когда Юрию предложили свою «крышу» сперва солнцевские ребята, а затем местная милиция. В обоих случаях конфликт словно погас сам, на корню, не успев как следует разгореться.

Мать об этих обстоятельствах до сих пор, оказывается, ничего не слышала — Юрий не делился с нею собственными заботами — и была просто поражена. И заметно, что искренне.

Короче говоря, Грязнов был теперь убежден, что «семейная версия» в расследовании может благополучно почить в бозе. И уже больше не возникать. И вовсе не надо было становиться великим психологом, чтобы задумываться о «преждевременной ясности».

Покидал Грязнов оказавшийся неожиданно гостеприимным дом, полагая, что ненадолго. Татьяна, естественно, уже успела поведать ему с печальной шутливой интонацией, как нелегко бывает ей в те долгие часы, когда дети заняты — кто в институте, кто на работе — и она в доме остается совершенно одна — ни друзей, ни подруг — так вот обернулась судьба. Вячеслав Иванович с благодарностью принял этот намек как предложение ему разделить это женское одиночество. Но единственное, о чем она попросила его серьезно, — это не приходить, а если это не удастся, то хотя бы не смотреть на нее во время похорон Порубова, где ей придется наверняка присутствовать в одной из главных, к сожалению, ролей — безутешной вдовы. Формально ж они не были разведены.

И Вячеслав Иванович понял ее осторожность — она могла ненароком выдать себя.

Грязнов пообещал, да он и сам не собирался ехать на похороны. Пусть теперь там поработают ребятки, пусть понаблюдают.

А садясь за руль, уже с хитрой улыбкой подумал о том, что если бы очень сильно захотел, то наверняка смог бы даже и украсть эту женщину на сегодняшнюю ночь — умаслить, придумать тысячи веских причин, наговорить с три короба, и она бы здорово украсила его просторное жилище, широкое и жесткое ложе в котором показалось бы им обоим мягчайшей из перин. Но… не следовало усложнять ей и без того нелегкую жизнь, не надо было даже малым намеком унижать перед детьми. А то они, отвечая на вопросы генерала, как он заметил, все же с легким недоумением поглядывали на мать, видимо, не в силах понять причины разительной перемены в ее настроении. Поэтому надо ей дать время опомниться, покончить со всеми траурными церемониями, вернуться к нормальному состоянию духа, а затем заново оценить и себя, и свои новые возможности. И вот тогда придет пора и ночных ее «побегов», и вообще любых поводов и способов «оторваться по полной программе», ибо потенциально — тоже интуитивно ощутил Грязнов — она, физически здоровая и телесно совершенная женщина, давно уже изголодалась по этому неведомому ей или, возможно, позабытому образу жизни.

5

Джичоева Турецкому удалось найти в Махачкале.

Густой мужской голос спросил по телефону, кто интересуется Эдуардом Алиевичем. Александр Борисович представился «по полной программе». В Махачкале повисла озабоченная тишина, но потом тот же голос сообщил — уже мягче, — что Эдуард Алиевич сейчас отдыхает, но его разбудят, и он подойдет к трубке.

Это хорошо, подумал Турецкий, что он звонил по нормальному телефону, а не с мобильного. Никакой зарплаты не хватит. А ему всего и надо было лишь узнать, когда может быть в Москве господин Джичоев, чтобы встретиться со следователем из Генеральной прокуратуры. Потому что в противном случае в Дагестан придется специально отряжать человека, который мог бы допросить на месте владельца компании «Анализ» в качестве свидетеля. А заодно выяснить, какого рода конфликт в руководстве компании мог бы стать поводом для убийства ее начальника службы безопасности.

Все это, но в мягкой и почти доверительной форме и изложил Турецкий самому Эдуарду Алиевичу, когда тот взял наконец трубку. Александр Борисович понимал, что «кавказскому человеку», да еще со сна, решительный и независимый тон может сразу не понравиться. Одно дело, если бы разговор происходил в Москве, но, когда он у себя дома, на Кавказе, лучше поначалу повести себя с ним предупредительно, для жесткости всегда найдется время и повод.

И — как в воду глядел. Джичоев заговорил так, будто делает одолжение Генеральной прокуратуре.

Да, он что-то слышал по поводу смерти генерала. Но так как в последние недели совершенно отошел от дел фирмы — интересно, когда он подходил к ним вообще? — то, естественно, и переключил свое внимание на другие, более важные для него в данный момент дела. И вместо того чтобы отвечать на вопросы, он начал расспрашивать, что ж произошло на самом деле? Действительно ли застрелили? Какие версии имеются на этот счет у следствия? Кто конкретно занимается расследованием? Ну и так далее.

Турецкий проявлял фантастическое терпение, надеясь, что в речах Джичоева хоть нечаянно прорвется нечто, что позволит сделать хоть какие-то выводы относительно конфликтов в компании, результатом чего и явилась эта разборка. Но ничего интересного не было. Джичоев уверял, что он сам, владея контрольным пакетом акций компании, фактически только числится ее хозяином, в то время как ею управляет второй соучредитель, господин Барканов. Он же и ставит в известность истинного владельца о планах и делах фирмы — информирует, одним словом, не больше.

Возникал вопрос: как же мог сенатор, которому по закону-то фирма могла принадлежать, но заниматься делами которой он просто не имел права, тем не менее руководил ею?

— Слушай, дорогой, — попросту, как соседу в застолье, сказал Джичоев, — кто тебе там, в Москве, сказал, что нельзя? Это когда денег нет — тогда действительно, наверное, нельзя. А когда есть, и много, все можно, уважаемый! Там у нас, — он в первый раз назвал компанию, говоря о ней «у нас», — один умный человек есть, Олейник фамилия. Если что надо узнать, у него спроси, он про все в курсе. А про генерала что тебе скажу? У него, я слышал, баба молодая была. Очень может быть, что в ней причина.

— Ее тоже едва не убили, — возразил Турецкий. — Она тяжело ранена, в коме, в сознание не приходит.

— А я про что говорю? — с жаром подтвердил Джичоев. — Мужчины везде одинаковые. А я в ближайшее время в Москву не приеду, здесь много важных дел. Так что, если надо, звони нашему прокурору, пусть он допросит, если захочет. Я возражать не буду. А хочешь, сам приезжай, встречу так, как у нас, на Кавказе, дорогого гостя встречают. И о делах потом поговорим. Ты подумай, я просто так приглашениями своими не разбрасываюсь. Я знаю настоящую цену человеку! Подумай, я ждать буду — телефонного звонка.

На этом, собственно, разговор и закончился. Турецкий мог теперь гордиться, что он, по мнению господина Джичоева, достойный уважения человек и что его ждет — по приезде на Кавказ — красивая встреча. Надо подумать, с юмором решил он и стал звонить Климову, который вместе с Небылицыным еще раз прочесывали место убийства Порубова.

Евгений ответил, что решение еще раз пройтись по возможным свидетелям оказалось весьма удачным. И вообще он хотел бы сегодня привезти с собой нескольких свидетелей, чтобы официально их допросить. Повестки им уже вручены. А тут, на ходу, практически нет условий для серьезного и вдумчивого допроса. Поэтому, чтобы те почувствовали всю свою ответственность, лучше это сделать в стенах прокуратуры.

— Да вези их к себе и там допрашивай, а я, если ты хочешь или в том есть необходимость, подъеду.

— Есть! — чуть ли не воскликнул Климов, которому работа под руководством самого Турецкого была не просто большой честью, но и опытом. И он не хотел бы упускать подобного случая. — Обязательно приезжайте, тут мне те мальчишки, с которыми мы уже разговаривали, нарассказали много нового.

— А раньше чего ж?

— Я думаю, сначала они растерялись. Или испугались. Или от страха даже. Не каждый день приходится наблюдать, как буквально на твоих глазах расстреливают людей. Тем более — женщину. А сейчас они уже пришли в себя, эмоции заглохли, осталась чистая, так сказать, фактура.

— Ну валяй, я подъеду ближе к концу дня. А сейчас хочу смотаться на фирму, к исполнительному директору. Вообще-то я тебя хотел к нему направить, но раз ты уже со своими свидетелями увяз по уши, съезжу сам. Привет.

Подумал еще, что Славка, который отправился в первую семью Порубова, чего-то молчит, но тревожить его не стал — хуже нет, когда во время серьезного разговора кто-то достает тебя телефонным звонком и вопросом: «Ну как дела?» И правильно, между прочим, сделал — Вячеславу Ивановичу в этот момент было никак не до телефонных звонков.

Кабинет исполнительного директора крупной акционерной компании выглядел так, как и должен был выглядеть офис руководителя солидной фирмы — максимум пространства и максимум удобств. Сам Алексей Владимирович Олейник — худой, долговязый, с унылым выражением на лице, которое только подчеркивал длинный, крючковатый нос, свисавший ниже верхней губы с тонкими усиками, — сидел за относительно небольшим столом, заполненным бумагами. В стороне, на приставном столике, громоздился новейший компьютер с плоским экраном, но он не работал, а сам исполнительный директор, в свисающих до самого кончика носа очках, читал документы с красным карандашом в руках.

Молодой помощник, сидевший в приемной на месте, где обычно размещаются молоденькие или не очень секретарши с умопомрачительными ногами, доложил шефу о прибытии следователя из Генеральной прокуратуры, о чем уже была договоренность. И тут же спокойным жестом показал на дверь кабинета.

Турецкий вошел. Олейник даже головы на него не поднял. Не отрываясь от чтения, так же, как и его помощник только что, рукой молча показал на стул возле шикарного — широкого и длинного — полированного темного дерева стола для заседаний, по всей длине которого, в середине, в небольшом углублении, стояли пышные вазы со свежими цветами, словно приготовленные для торжественного приема.

С чего бы это, подумал Турецкий. Тут впору, скорее, траурные венки вдоль стенки выставлять. Он отодвинул себе стул с краю и сел, закинув ногу на ногу.

Пауза длилась не более минуты. Наконец Олейник перевернул страницу и нажал на вызов секретаря. Тот вошел и остановился в глубине кабинета, метрах этак в пятнадцати от хозяина. Олейник поднял голову, поманил помощника пальцем.

— Исправить все мои замечания! — неожиданно жестко сказал он. — И потом — на подпись, — и небрежно отодвинул от себя листы материала, который читал.

Турецкий наблюдал, как помощник осторожно приблизился к столу шефа, взял материалы и молча, едва не пятясь задом, отправился через весь кабинет к выходу. Когда за ним закрылась дверь, Олейник обратил внимание на гостя. Он поднялся, тяжко вздохнул и направился к нему с протянутой рукой. Александр Борисович привстал и тоже протянул ладонь для рукопожатия. Рука Олейника была вялой, словно тряпка. Он отодвинул стул для себя и сел напротив. Взъерошил пятерней черные густые волосы и сказал:

— Прошу извинить. Срочный проект договора, который мы будем подписывать минут через сорок. Клиенты солидные, каждая мелочь важна, а эти… — Он посмотрел на дверь и смешно сморщил свой нос, больше похожий на вороний клюв. Что «эти», он не сказал, но было и так ясно его отношение к местным делопроизводителям. — Чем обязан? Вернее, извините еще раз, я, конечно, понимаю, что вас интересует, но никак не могу сосредоточиться на вашем приходе. Может, чаю выпьем?

— Времени мало, вы сами заметили. А я хотел бы задать вам ряд важных вопросов.

И Турецкий вкратце пересказал Олейнику содержание своей беседы с Баркановым и телефонного разговора с Джичоевым.

— Таким образом, как вы понимаете, Алексей Владимирович, все у нас в конечном счете сходится теперь на вас. Вы же фактически напрямую работали с Порубовым, и вам лучше, чем кому-либо еще, известна любая информация о нем. Так что, боюсь, отведенного вами времени нам может просто не хватить.

— А я про всю нашу жизнь и не собираюсь вам рассказывать, — словно проскрипел Олейник. — И вам не нужно голову забивать, и к делу не относится. А вот что может относиться, об этом скажу. Если возникнут потом новые вопросы, давайте еще разок встретимся. Но от чая не отказывайтесь, он у нас вкусный, по моему собственному рецепту заваривают.

Он нажал какую-то кнопку, расположенную под столешницей, и, когда на пороге возник помощник, снова строго сказал:

— Сделай-ка нам чаю.

Забегая вперед, можно сказать, что чай, который попробовал здесь Александр Борисович, ему понравился чрезвычайно. А разговор у них состоялся вот на какую тему. Речь пошла о том, как представлял себе исполнительный директор деятельность своего консультанта и главного охранника, будучи первым лицом на фирме. Свою компанию Алексей Владимирович, по старой, видно, памяти, — а он проработал здесь больше десятка лет — называл по-прежнему фирмой. Так вот, чем занимался на фирме Виктор Альбертович?

И снова услышал Турецкий «старую песню» о том, как трудно процветать честному бизнесу в стране, в которой свирепствует дикий, по существу, бандитский еще, грабительский капитализм. Странно, все ругают, но, как показывает практика, тем не менее ухитряются и «процветать».

— Главное достоинство Виктора Альбертовича, если говорить строго между нами, не для печати, разумеется, — излагал доверительным тоном Олейник, — заключалось в том, что он был опытнейшим «силовиком». Поясню примерами. Что бы у нас ни случалось, он умел в считаные минуты поднять свои старые связи. Он всегда знал, с кем достаточно ограничиться распитием дорогого коньяка, а кому надо сунуть тяжелый пакет с «зеленью». Он нажимал на известные одному только ему кнопки и получал полную информацию о любом нашем партнере, об образе его жизни, пристрастиях и даже любовницах. Короче говоря, он был нашими глазами и ушами. И при этом он никогда первым не лез на рожон, был ловким дипломатом — любые конфликты мог решить исключительно договорным путем. А когда это по какой-то причине не получалось, ну бывает, в конце концов, что не все тебе удается сделать так, как хочешь, вот тогда в дело вступали известные ему «силовики», которые и доводили неудавшиеся «переговоры» до конца. Я, естественно, не вмешивался в эти процессы, у нас были четко распределены обязанности, но почти уверен, что методы там могли быть разные, хотя криминальные мы с самого начала постарались исключить из обихода. Да в них, собственно, и не было острой нужды — работая в руководстве УФСБ, Виктор Альбертович, уже по долгу службы, отлично знал фактически всех так называемых паханов. Полагаю, что и они его. Вот видите, я с вами полностью откровенен, — с усмешкой развел руками Олейник. — Вы пейте чаек-то.

— То есть вы хотите сказать, что были за ним как за каменной стеной? — заметил Турецкий.

— Вот именно. Вы абсолютно правильно поняли… Поэтому всякие разговоры типа того, что смерть генерала стала как бы результатом каких-то конфликтов в руководстве компании, не соответствуют действительности, а лично я рассматриваю эти инсинуации лишь как чье-то усиленное желание уйти от правды и максимально скрыть истинных виновников.

— Но эта мысль, если мне не изменяет память, была высказана сыном покойного? У вас нет ощущения, что, возможно, ему известно нечто более подробное из деятельности своего отца?

— Ну, во-первых, такая постановка вопроса лежит на поверхности. И если бы я оказался на вашем месте, Александр Борисович, то, вполне вероятно, ухватился бы и за эту версию. Но я вам посоветовал бы не терять зря времени на ее проверку. Кстати, могу вам посоветовать поговорить еще с одним нашим сотрудником. Это бывший первый помощник одного из учредителей, Льва Борисовича Латвина. Уж он-то, — Олейник снова скептически улыбнулся, — никак не может быть моим сторонником. Либо, как это говорится, петь с моего голоса. У нас с ним, между прочим, довольно сложные отношения.

— То есть он ваш оппонент? А зачем же вы его рекомендуете?

— Для равновесия, — спокойно ответил Олейник. — У вас будет возможность услышать противоположные точки зрения. И сделать собственные выводы.

— Хорошо, это интересная постановка вопроса. Ну а что вы скажете по поводу конкурентной борьбы? Вы ее полностью сбрасываете со счетов?

— Я бы так не сказал. Но мне представляется, что у фирмы нет таких конкурентов, которые пошли бы на подобный шаг. Все-таки мы работаем цивилизованно. Были периоды, не скрою, когда обстановка на фирме была сложной. Но те времена мы благополучно, пусть и с некоторыми потерями, уже пережили.

— А что, если не секрет, вы считаете потерей?

— Тот же уход Льва Борисовича. Я не знаю всех подробностей, поскольку занимался только своим конкретным делом, но уверен до сих пор, что его уход был вынужденным.

— На вас наехали?

— Может быть, не в том смысле, как вы думаете, Александр Борисович. От наездов нас спасала четкая деятельность Порубова. И надо отдать ему должное, они — эти наезды — не становились нашей головной болью. Разве что один случай… Но это — сравнительно недавно. Вы помните, была драка между таксистами и частниками? На площади у Казанского вокзала.

— Да, что-то такое… — ушел от прямого ответа Турецкий, хотя ничего не слышал об этом случае, но знал, что группа «Анализ» контролирует деятельность фирмы «Московский транспорт», представленную на рынке под брендом «Новое синее такси».

Об этом он прочитал в досье на Порубова. А еще в том досье высказывалось предположение, что именно Порубов организовал сопротивление таксистов, давших отпор так называемым частникам, которых, в свою очередь, контролировала подольская преступная группировка. Так что это была не просто драка отдельных лиц за обладание места под солнцем, или стоянки у вокзала, а острое столкновение интересов конкурирующих организаций. С одной стороны, стало быть, официальная фирма, а с другой — оргпреступная группировка, пытающая легализоваться еще и таким способом.

Но это не первое подобного рода столкновение. Нечто похожее случилось и в Шереметьеве, где также «сошлись в рукопашной» конкуренты — «Московский транспорт» и «Дорожные перевозки», которые, в свою очередь, были известны под брендом «Комфорт-такси». Тогда в результате противостояния был даже убит исполнительный директор «Комфорта» Арнольд Фиштейн. И это убийство информатор из досье связывал с именем Порубова — якобы именно тот отдал команду убрать своего конкурента. Так почему бы месть обиженных не могла теперь догнать организатора гибели исполнительного директора?

Этот вопрос Турецкий и задал осторожно, демонстрируя Олейнику не столько свои знания проблемы, сколько желание найти истину. И сослался при этом на слухи, которые при расследовании дела об убийстве циркулировали в Мосгорпрокуратуре. Которые тогда, кстати, так ни к чему и не привели, и версия об участии Порубова заглохла за недоказанностью. Но ведь это не значит, что она не существовала. Были они, эти слухи, или нет, Турецкого в данном случае совершенно не интересовало, но опереться на них он конечно же мог.

Возможно, Олейник не услышал в вопросе подвоха. Он хмуро, будто его вовсе не радовала подобная постановка вопроса, ответил, что многие в самом деле связывали смерть Фиштейна с участием в покушении на него Порубова, но лично он в это дело не верит. Виктор Альбертович, при всей его жесткости, никогда не пошел бы на физическое устранение конкурента. У него имелась в запасе масса других, куда менее радикальных, зато более действенных способов. Кстати, нельзя исключить, что Порубова таким вот образом просто подставили те же преступники из подольской или солнцевской группировки. Последние контролировали перевозки в Шереметьеве, и, возможно, они по-своему решили избавиться сразу от двоих конкурентов — и от «Синего такси», и от «Комфорта».

В общем, понял Турецкий, не так тут все просто, и эта «транспортная» версия должна быть обязательно проверена от начала и до конца. Независимо от того, верит ли в нее Олейник или нет. Самая работа для толкового оперативника Небылицына, пусть-ка поднапряжет свои агентурные связи на Юго-Западе столицы.

На том их разговор фактически и закончился. Олейник стал извиняться в связи с отсутствием времени, Турецкий его прекрасно понимал. Он и цветы, расставленные по всей длине огромного стола, теперь оценивал как желание компании не терять свое лицо. Что бы ни происходило внутри руководства, какие бы потери ни несла фирма, а внешний облик ее обязан всегда «соответствовать». Улыбка на лице, цветы на столе — партнер должен быть уверен в твоей абсолютной, всесторонней состоятельности.

Турецкий записал фамилию и телефон Ивана Сидоровича Малышева, бывшего первого помощника Льва Латвина, допил одним глотком свой остывший чай и раскланялся.

Глава третья Охота на охотников

1

— Не нравится мне его активность, — сказал сидевший за рулем средних лет мужчина с остроскулым, невыразительным лицом, одетый в серую, удлиненную куртку, похожую больше на короткий плащ, и в матерчатой шапочке-бейсболке с длинным козырьком, повернутой задом наперед.

Его собеседник сидел на соседнем сиденье и курил, выпуская дым в приспущенное стекло окна. Этот был немного моложе, но с угрюмым, «украшенным» черной трехдневной модной небритостью лицом. Одет он был так же, отсутствовала лишь бейсболка на редковолосой голове. На заднем сиденье машины лежали костыли.

— А чего не нравится? Каждый делает свою работу, — отозвался небритый. — Мы — свою, он — свою. Может, я схожу?

— Не надо, я сам, — ответил водитель в бейсболке.

Он повернул шапочку козырьком теперь вперед и низко надвинул его на глаза. Затем, открыв дверь, обернулся и взял с заднего сиденья костыли. Примерил их и, поднявшись из машины, согнулся и, тяжело опираясь на костыли, медленно зашагал, приволакивая негнущуюся ногу. Типичный такой инвалид с достатком ниже среднего уровня.

Так же неторопливо проходя мимо стоянки автомобилей, расположенной у заднего фасада офиса фирмы, инвалид на минутку остановился возле синего «пежо», соединил костыли в одной руке и, низко опустив голову, стал шарить в кармане в поисках сигарет и зажигалки. Наконец достал и то, и другое, попытался прикурить, закрываясь от ветра обеими ладонями, сложенными ковшиком, но в этот момент из подмышки его выпал один костыль и стукнул по асфальту.

Охранник, сидевший перед экраном монитора и видевший происходящее у стоянки автомобилей, усмехнулся неловкости этого прохожего.

А тот прикурил-таки, а затем, опираясь на один костыль, присел за машиной, поднял упавший, выпрямился, сунул его себе под мышку и, прижав к телу локтем, одновременно той же рукой придерживая горстью сигарету у рта, неловко зашагал дальше, по-прежнему приволакивая ногу.

Он не представлял никакого интереса, и охранник взглянул на другой монитор, камера которого следила за происходящим перед главным фасадом офиса компании «Анализ», где, впрочем, тоже не было ничего особенного — там мимо здания текла обычная московская жизнь.

Инвалид прошел сотню шагов, когда к нему подъехали песочного цвета «Жигули», со знаком ручного управления на заднем стекле, и собеседник уступил инвалиду место за рулем. Усмехнувшись, сказал:

— Ловко ты. Прямо как настоящий, я бы и не усомнился.

— А нечего сомневаться, — ответил «инвалид», небрежно швыряя свои костыли на заднее сиденье и садясь за руль. — Значит, ты ведешь, а потом подключаюсь я. Посмотрим, какие планы у него еще на сегодня.

— Ладно, — ответил «небритый» и вышел из машины. Он сел в синюю «мазду», стоявшую на углу квартала, включил на передней панели экран слежения и подъехал поближе к стоянке, чтобы видеть, когда из офиса появится хозяин «пежо». Что и не замедлило произойти.

Турецкий вышел, покручивая на пальце связку ключей, обогнул свою машину, невежливо и сильно пнул ногой левое переднее колесо и, когда машина завопила истеричным тоном, немедленно оборвал ее крик с помощью брелка сигнализации. Усмехнулся, открыл дверцу и устроился за рулем.

Выезжая со стоянки и, скорее по привычке, оглядываясь, Александр Борисович успел заметить синюю «мазду», с похожей на которую у него уже было связано неприятное воспоминание. Решил, словно бы в шутку, проверить себя и резко свернул в первый же переулок. И тут же прижался к бортику тротуара. Уставился в зеркальце заднего обзора. А вот и она, синяя «мазда», осторожно выглянула из-за угла и тоже остановилась, словно в ожидании, выставив лишь «кончик носа».

— Нет, ребята, — сказал громко Турецкий, — так серьезные дела не делаются. Я уж не говорю о профессионализме. Ну как хотите!

Он резко развернул машину, заметив при этом, как «мазда» сразу взяла с места и уехала вперед, а сам отправился обратно к офису, на стоянку. Причем оставил машину не на крайней линии, возле тротуара, по которому ходят прохожие, а подогнал к самым дверям служебного подъезда.

Охранник, который несколько минут назад видел, как посетитель выходил из офиса к автомобильной стоянке, спросил, не случилось ли чего, на что Александр Борисович ответил, что хотел бы буквально на короткое время увидеть того, кто отвечает здесь за охрану. И снова достал свое служебное удостоверение.

Секьюрити вызвал по телефону заместителя начальника службы безопасности, исполняющего в настоящий момент должность покойного Порубова, и сказал, что с ним хотел бы срочно встретиться помощник генерального прокурора.

Виталий Никифорович Севастьянов, в недавнем прошлом полковник госбезопасности, знал уже о появлении в офисе Турецкого и о беседе того с исполнительным директором — служба такая. И когда он появился и представился, Александр Борисович взял его под локоть и немного отошел с ним в сторону.

— Дело личного порядка, Виталий Никифорович. У меня тут мелькнуло подозрение, и я хотел бы попросить вас о небольшой помощи.

— К вашим услугам, — ответил тот, прекрасно зная, каким расследованием занимается помощник генпрокурора.

— У вас ведь ведется постоянное наблюдение за автомобильной стоянкой, так? Если судить по видеокамерам, которые укреплены над входом. Я правильно понимаю?

— Правильно, а что случилось?

— Сейчас объясню. С некоторых пор, точнее, с той минуты, как мне было поручено известное вам дело… Я прав, вы ведь в курсе?

— В общем, да, — хмыкнул Севастьянов.

— Так вот, с того момента меня стала преследовать, буквально по пятам, неизвестная мне машина фирмы «Мазда». Синего цвета. У меня есть основания подозревать ее, можете мне поверить. Вот и сейчас едва отъехал от вашей стоянки, как обнаружил ее. Я спросил насчет наблюдения, это реально? Я мог бы вместе с вами посмотреть сейчас запись?

— Нет проблем, пойдемте.

Когда Турецкий объяснил охраннику, что его интересует, а тот увидел стоящего рядом и кивающего Севастьянова, реакция у него была неожиданной.

— Вы, наверное, насчет того инвалида интересуетесь, да?

— Какого? — вмиг насторожился Турецкий.

— Открути запись назад и покажи, — строго сказал Севастьянов.

Через несколько минут все трое с интересом наблюдали за «пассажами» инвалида в бейсболке с длинным козырьком, который как-то уж очень ловко закрывал практически все его лицо.

Турецкий попросил дважды прокрутить то место, где инвалид случайно роняет на тротуар костыль, а после нагибается, чтобы его поднять. При этом он совсем скрылся от наблюдающей камеры.

— Все мне понятно, — сказал Александр Борисович. — Я почти уверен, что в момент, когда он нагнулся и стал невидимым для наблюдателя, этот «инвалид» поставил мне на машину «маячок» либо прослушивающее устройство. Я попрошу вас быть свидетелем, Виталий Никифорович, а вас, молодой человек, — обратился он к охраннику, — записать на видео процесс того, как мы сейчас будем снимать это постороннее устройство с моей машины. Ваша запись мне потом понадобится в качестве вещественного доказательства.

— Зачем же сами? — возразил исполняющий обязанности начальника службы безопасности. — У нас для таких дел имеются собственные высококлассные специалисты. Я сейчас распоряжусь, и, если вы, Александр Борисович, не ошибаетесь, мы все сделаем в соответствии с законом. И снимем, и зафиксируем, и понятыми обеспечим.

Даже и искать ничего не надо было. «Маячок» был прикреплен на магнитной присоске прямо под задним бампером «пежо».

Но больше всего Турецкого порадовала та пауза, которую сделал, когда закуривал, опираясь на костыль, фальшивый, надо понимать, инвалид. Были краткие моменты, когда профиль человека виделся более-менее четко. А его внешний вид очень напоминал того убийцу в сером плаще, который якобы стрелял прямо от живота длинными очередями, и описание которого дали трое мальчишек из двора дома на Оранжевой улице.

А кстати об убийце. Надо бы поторопить экспертов-баллистиков с их актом экспертизы по обнаруженным на месте убийства гильзам и пулям, извлеченным из тел, напомнить Климову, что дело неправомерно затягивается, не самому же гнать на улицу Куусинена, где расположена Московская лаборатория судебной экспертизы! А заодно и медиков пора поторопить, за ними тоже акт экспертизы трупа. Неповоротливые какие-то стали… А может, это мы такие неповоротливые?

Но мысль снова переключилась на недавние события.

«Да, ребятки, — удовлетворенно подумал Александр Борисович о своем преследователе, — вот где вы прокололись по всем статьям. И чего вам теперь еще надо, не понимаю?»

Честно говоря, он действительно не понимал, какая необходимость была в том, чтобы следить за ним? Разве не ясно, что после дерзкого убийства будут рассмотрены и расследованы все имеющие право на существование версии покушения? И надо быть дураком либо абсолютно безграмотным человеком, чтобы этого не понимать.

«А может быть, — вдруг мелькнула шальная мысль, — вовсе они никакие и не профессионалы? Но тогда кто?»

Словом, поводов для серьезных размышлений хватало, и Турецкий, чтобы не отрывать людей от дела, забрал с собой необходимые материалы и уехал к себе на Большую Дмитровку.

И он, занятый своими размышлениями и не видя за спиной синей «мазды», уже как-то не обратил внимания, что следом за ним, то догоняя, то отставая на несколько машин, двигались неприметного, песочного цвета «Жигули» со знаком инвалида-водителя на заднем стекле.

2

Климов занимался свидетелями.

Вместе с Небылицыным они как приехали с утра пораньше на Оранжевую улицу, так, не давая себе ни минуты передышки, последовательно и методично обходили все квартиры в двух домах-высотках, стоящих под углом друг к другу, образуя ухоженный двор с детской площадкой и автостоянками, не мешающими людям.

Трое дружков-приятелей, давших в прошлый раз свои показания, где-то носились, и найти их удалось не сразу. А вот пенсионеры, обсуждавшие события на лавочках детской площадки, — эти как тогда не могли ничего толком сказать, так и сейчас готовы были фантазировать, однако ничего путного из их наблюдений извлечь было нельзя.

Повезло Жене Климову. В соседнем доме, расположенном много дальше от места происшествия, он нашел пожилого мужчину. Тот, по его словам, поздно возвращался по малой дорожке домой из магазина. Это недалеко, фактически тут же, прямо за углом. Вот он и услышал треск, который сразу-то даже и не принял за выстрелы. Звуки напомнили ему треск тракторного пускача — он сам когда-то работал в Сибири, на строительстве известного БАМа, на этой тяжелой технике, и звуки поэтому были все еще как бы на слуху. Оттого и удивился. И уставился по направлению этих звуков. Но увидел такое, отчего, показалось, даже сознание у него помутилось. Оно даже было и не происшествие, как здесь потом все говорили, а какая-то киношная, выдуманная картинка из какого-нибудь американского фильма.

Он увидел, как высокий мужчина в сером плаще и этой… модной среди мальчишек шапочке быстро шел, почти бежал по тротуару навстречу пожилому человеку и, буквально как в кино, палил в него из двух пистолетов сразу. С двух рук! А когда тот, пожилой, упал на дорогу, словно срубленный, громко, пронзительно закричала женщина, и тот, в плаще, даже не повернувшись к ней, можно сказать не глядя, перевел оба пистолета в ее сторону и выпустил еще несколько пуль. Женщина упала тоже — возле большого черного джипа. А мужчина в плаще, заметно прихрамывая, продолжал быстро идти по тротуару, вдоль проезжей части, не сбавляя шага, пока из двора, сзади него, не вылетели и не догнали его песочного, светлого такого цвета «Жигули». У них резко открылась задняя дверца — со стороны водителя — и стрелок очень как-то ловко нырнул в салон, хотя был длинный, в смысле высокого роста. И машина тут же умчалась дальше, а дверь хлопнула уже при повороте на улицу.

Картина была настолько неправдоподобной и в то же время невероятно притягательной, что он, Василий Митрофанович Ожерелов, не мог сдвинуться с места. Так и стоял как вкопанный, пока не набежал народ. А потом все стали кричать, куда-то звонить. Людям давали советы жильцы первого дома, повисшие на балконах нижних этажей. Стали переговариваться. Но как только появилась милиция, народ начал расходиться. Оно и понятно: кому охота терять свое свободное время на всякие разбирательства?

И тут словоохотливость Ожерелова получила свое обоснование, объяснение.

Дело в том, говорил Василий Митрофанович, что это все происходит от всеобщего недоверия к милиции. Если б, к примеру, народ твердо был уверен, что жулика, ограбившего давеча в подъезде соседку Егоровну, действительно найдут и вернут бедной бабке отнятое, то и разговор был бы другой. А то ведь никто и искать не станет, а сперва всю душу вымотают допросами да подозрениями, что ты сама, по старости лет, допустила оплошность, где-то потеряла кровные денежки, а теперь врешь, будто тебя ограбили. Это разве не пример? Вот опять же и с убийством. Приехали, покрутились, поспрошали, чего да как было, а народ-то сразу понял, что никому это дело не интересно, и разошелся, и милиция следом уехала. А которые еще оставались как бы в свидетелях, поняли, что никто того убийцу ловить и не станет. И раз так, значит, нечего и зря время терять, лучше пойти очередной сериал посмотреть по телевизору, как ловко те же милиционеры бандитов ловят. Хоть какое утешение.

Климову было очень неприятно слушать мнение о своей работе. Ведь это именно он был здесь, расспрашивал, пытаясь выяснить хоть какую-то правду о происшедшем событии, но видел отчужденные лица, которым было решительно все до фонаря. Он-то вроде старался, а у населения совсем иное впечатление сложилось. И теперь, когда обнаружилась такая удача, он крепко «ухватился» за пенсионера Ожерелова. И протокол допроса свидетеля оформил по всем правилам, чтобы подчеркнуть особую значительность его показаний.

А потом предъявил для опознания тот фоторобот, который был составлен со слов ребят. Но Василий Митрофанович в рисунке не признал высокого стрелка, лицо которого было изображено просто темным пятном. Он сразу, почти не думая, не вспоминая, сказал, что подлинный «убивец» на этого, которого нарисовали, ни капельки не похож. А вот как тот выглядел, Ожерелов готов был хоть сотню раз повторить, потому что хорошо его запомнил. Это, наверное, та память, сказал он, которая сработала уже помимо сознания, запечатлела человека, увиденного в первый раз, да еще в крайних обстоятельствах.

Он, похоже, умел излагать свои мысли, этот пенсионер — когда-то союзного значения, а теперь… эх, да что там говорить про это теперь!..

А еще он задумчиво добавил, что если бы сам оказался в положении того стрелка, то наверняка, чтобы избавиться от свидетеля, непременно шлепнул бы и его, старика. Терять-то тому все равно было уже нечего, если он мужчину так хладнокровно расстрелял, а потом и закричавшую женщину. Кстати, в последнем факте Ожерелова потрясло именно то, что в женщину тот стрелял как бы небрежно. Будто убирал из-под ног случайное препятствие. Так, не глядя, просто смахнул назойливую муху со стола и пошел себе дальше.

Наблюдение было неожиданным и оригинальным.

А почему же тогда он все-таки не убрал и Ожерелова? Да, видно, успел разглядеть выпученные от ужаса его глаза и понял, что свидетель из него — никакой. Вот и «помиловал», а так бы… Неизвестно, чем она могла закончиться, эта случайная встреча с киллером…

Долго потом, уже придя домой, размышлял по этому поводу пенсионер и пришел к твердому выводу, что это Бог его помиловал, а не тот киллер. И взгляд у этого очень высокого человека, никак не меньше ста восьмидесяти сантиметров роста, был какой-то безумный. И глаза белые. А нос острый, и скулы тоже скошенные. И даже круглую дыру рта, открытого, словно в беззвучном крике, — все это успел разглядеть Василий Митрофанович, несмотря на тень от козырька шапочки, надвинутой на лоб убийцы, и свое собственное, растерянное и будто бесплотное состояние.

Склонный к рисованию, Евгений Анатольевич, естественно, не мнил себя художником, но самый примитивный рисунок сделать все-таки мог. И он, по рассказу Ожерелова, несколькими штрихами набросал портрет киллера, как тот себе его представлял. Василий Митрофанович сделал несколько замечаний типа: «щеки еще поуже», а лоб, наоборот, «пошире», и «нос острее, ну как у Буратины».

— Ну, в общем, похоже, — подвел он итог.

Климов немедленно уговорил его помочь составить более точный портрет, который пойдет во все службы органов охраны правопорядка, для опознания преступника. Типа «их разыскивает милиция». Ожерелов согласился, но с условием, что его привезут и отвезут потом домой. Один он выходить на улицу теперь побаивался.

А и в самом деле, ну кто будет у нас защищать свидетеля? Это все разговоры, что вроде даже закон такой есть, а как до конкретного дела, все знают, чем нередко кончаются угрозы бандитов. Вот народ и предпочитает молчать, потому что знает: милиции расскажешь, а потом газетчики растрезвонят повсюду и все фамилии назовут — никакой совести, лишь бы сенсацию ухватить за хвост! И как дойдет дело до защиты свидетеля, так никого рядом нету, сам себя, выходит, охраняй!

Еще один факт заставил Климова пересмотреть и концепцию с автоматом. Киллер, по утверждению свидетеля, стрелял с двух рук — одновременно. В этом наверняка была какая-то своя тайна. И, возможно, именно здесь и спрятан ключик к отгадке личности преступника.

— Вы не слышали? — спросил Евгений. — По одним показаниям, убийца сперва окликнул генерала, а только потом открыл огонь.

— Нет, я сразу услышал треск, а что было до того, не знаю, врать не хочу. Но если, говорите, тот сперва позвал генерала, значит, они были знакомы? Только, возможно, раньше, давно. А теперь тот киллер не хотел ошибиться или боялся по ошибке пристрелить другого, я так думаю. Он же с обеих рук стрелял, значит, чтоб уж наверняка. Без этих, как у них там говорят? Вы знаете?

— Без контрольного выстрела?

— Во-во!

— Правильно, а я об этом как-то не подумал, — сознался Климов, прикидывая, где и на каких «перекрестках жизни» могли столкнуться генерал и его будущий убийца.

Возможно, убийца действительно выполнял заказ. Но при этом он мог и не быть профессиональным киллером либо отморозком, несмотря на то что с равнодушным спокойствием убрал и женщину, когда та закричала. В этом-то и могла крыться причина — только в ее крике. А ведь будь он отморозком, наверняка уложил бы на дороге еще и старика-пенсионера, который все-таки успел разглядеть его едва ли не в упор. И свое оружие оставил бы возле трупов, как это делают профессионалы, недвусмысленно подчеркивая, что исполняют исключительно заказ.

«А ведь это ход, — подумал он, — надо будет и его отработать, молодец, Василий Митрофанович…»

Небылицын отыскал мальчишек. Они играли в футбол в соседнем дворе. Не без труда удалось оторвать их от любимого дела.

Подошли ребята, мокрые, запыхавшиеся, поглядывая назад, где уже без них продолжала развиваться футбольная баталия.

Требовалось получить от них уже официальные показания, а для этого Владимир хотел отвезти парней в окружную прокуратуру и там уже поработать. И с показаниями, и с фотороботом преступника. Но его окликнул возбужденный не меньше футболистов Женя Климов и рассказал о своей удаче.

Однако больше всего обоих обрадовал тот факт, что мальчишки без особого труда признали в Женином рисунке образ того стрелка, который, по их мнению, стрелял из автомата от живота. Но с автоматом вопрос был уже ясен, а Небылицын согласился, что, если стрелять с двух стволов одновременно, у постороннего создастся впечатление, будто бьет автоматная очередь. На то же, между прочим, указывали и следы от пуль, которые оказались в разных местах — в стене дома, а также в телах генерала и его жены. А ведь между этими тремя объектами было немалое расстояние. И, что характерно, ни одного следа от пуль не нашли в корпусе джипа. Это указывало на то, что убийца отлично владел своим оружием, стрелял метко. Но именно внезапным изменением направления стрельбы и можно было объяснить такой разброс пуль.

Теперь, когда уже кое-что прояснилось, Климов с Небылицыным посоветовались и решили не усложнять себе жизни: такой свидетель, как Ожерелов, вполне мог заменить собой десяток обычных зевак, которые кое-что слышали и, возможно, что-то даже видели. В данном случае речь шла о мальчиках. Тащить их с собой в прокуратуру, а потом везти обратно, договариваться с родителями, поскольку допрос несовершеннолетних без присутствия их родителей запрещен законом. И проще всего было покончить со всеми формальностями прямо здесь, не откладывая дела в долгий ящик.

Небылицын, пообещав ребятам, что не будет их долго задерживать, отправился с ними к родителям одного из них — Феликса Акопяна, где и повторил те вопросы, которые были заданы юным свидетелям еще в первый день, по горячим следам, записал в протоколах их ответы, дал расписаться и заодно зафиксировал их показания по поводу фоторобота, выполненного следователем Климовым под наблюдением свидетеля Ожерелова.

Больше половины дня ушло, но результат все-таки появился. И хороший результат. Климов был уверен, что и Турецкий, и Грязнов будут довольны их с Владимиром успехами.

А пенсионер Василий Митрофанович Ожерелов был, в свою очередь, польщен, когда его привезли в качестве особо важного свидетеля в межрайонную прокуратуру, а затем он помогал местному художнику создавать максимально правдивый образ киллера. Такой, каким он запомнил его в тот момент, когда на него взглянул убийца и поразил стеклянным, отсутствующим взглядом своих светлых глаз и странным типом лица.

И снова нашел для себя оправдание пенсионер: а ведь не исключено, что тот мужчина вообще не видел его, что называется, в упор, потому что все сознание его было подчинено одной страшной идее — убить генерала. Но почему тогда пострадала женщина? А он, Ожерелов, не привлек его внимание? А потому, догадался наконец Василий Митрофанович, что он молчал. А женщина закричала. И тем самым привлекла к себе его внимание. Вот в чем, наверное, дело. И Василий Митрофанович поспешил поделиться своими мыслями со следователем Климовым — таким вежливым молодым человеком, с которым и просто разговаривать приятно, не то что помогать ему в расследовании. Вот теперь пенсионер мог бы со всей ответственностью заявить о своей причастности к «громкому делу», как назвал это убийство Евгений Анатольевич.

3

Вечером они все собрались в кабинете Турецкого, чтобы обсудить итоги прошедшего дня и наметить действия на завтра. Каждый, включая Турецкого и Грязнова, рассказал о своих успехах. Но, естественно, Вячеслав Иванович постарался мягко обойти в своем повествовании отдельные моменты длительной беседы с вдовой, а потом еще и с ее взрослыми детьми, ограничившись лишь необходимыми для расследования фактами. Но по мягкому тону Вячеслава, по его благодушию и скользившей на губах масленой улыбке Александр Борисович уловил, что рассказывается далеко не все, а предмет умолчания, скорее всего, лежит в области уже чистых эмоций, а вовсе не фактуры для следствия. Уж он-то, за столько лет, знал Славку как облупленного и прекрасно чувствовал причину, по которой в его рассказе иногда появлялась эта снисходительная и чуточку ироническая интонация сытого старого котяры.

Фоторобот убийцы в бейсболке лежал на столе. Уже завтра утром Небылицын отвезет этот рисунок в типографию ГУВД, откуда листы с отпечатанными снимками будут немедленно разосланы по всем московским милицейским подразделениям для розыска преступника.

Александр Борисович внимательно рассматривал немного странное лицо. Какая-то неясная мысль тревожила его, а вот какая? И неожиданно он вспомнил слова девочки, маленькой Насти, о том, что мама ее громко позвала щенка Рэмку. Турецкий тут же попытался представить себе, как бы это могло выглядеть наяву.

Вот выходит из машины генерал. К нему приближается неизвестный человек и окликает его, а затем начинает стрелять сразу из двух стволов. Жена генерала Настя видит это, выскакивает из машины с криком «Рэм»? Вопрос или утверждение? Или призыв? Но почему маленькой Настеньке показалось, будто ее мать позвала щенка? И вообще, можно ли верить слуху ребенка, оказавшегося в чрезвычайных обстоятельствах?

Подумал и согласился, что можно.

Что еще известно?

Грязнов, слушавший Санины размышления вслух, подсказал новую мысль. Оказывается, если верить, разумеется, словам Татьяны Григорьевны, Анастасия была в свое время студенткой у Виктора Альбертовича. Тот якобы читал какой-то курс в академии ФСБ, а она училась там. И он, в смысле — профессор, как бы отбил девушку у целой толпы ухажеров.

— Как же она мне об этом говорила? — задумался Грязнов. — А вот что-то вроде того, что она, то есть Анастасия, бросив всех своих обожателей, пустилась с ним во все тяжкие.

— И что из этого следует? — Турецкий поднял брови.

— А из этого следует, Саня, что, возможно, было бы неплохо прошерстить толпу тех обожателей. Я имею в виду, посмотреть списки студентов, а ну как среди них может оказаться твоя собачка?

— Славка, — нарочито спокойным тоном сказал Турецкий, — кто тебе подсказал эту чудовищную идею?

— Ты, а кто ж еще! Я ведь с сестрой Анастасии и ее ребенком не беседовал, я с ними вообще незнаком, зато успел близко познакомиться с брошенной генералом супругой, и скажу честно, что я на его месте никогда бы так некрасиво с нею не поступил. Женщина, по-моему, не заслуживала такого отношения к себе… А с другой стороны… Сколько ему было тогда? Где-то за полтинник перевалило? Мужик еще в силе, но уже чувствует приближение…

— Это ты на своем опыте? — усмехнулся Турецкий.

— Типун тебе! — комично испугался Грязнов.

— Значит, вдова тебя убедила в этом? — с тонкой иронией «догадался» Турецкий.

— Саня, — поморщился Грязнов и кивком показал на Небылицына с Климовым, — при детях! Фи!.. Но ты на всякий случай поинтересуйся у той, молодой Татьяны, не было ли у ее сестры в прошлом знакомых по имен Рэм. Обычно, как говорится, младшие в семье весьма охотно подсматривают и подслушивают за старшими, так что не исключено.

— Идея твоя гениальна еще и тем, что полностью вписывается в нашу схему — искать причину в прошлом, — назидательно сказал Турецкий, глядя на молодых помощников. — Спасибо, Славка, проработаем и этот вариант. А теперь конкретное задание для Володи. Есть такая фирма — «Московский транспорт». Ее дочернее предприятие называется «Новое синее такси», ты видел в городе наверняка. Офис — в Юго-Западном округе. На самих машинах указаны телефоны и вся прочая атрибутика. А у «Московского транспорта» имеется конкурент под названием «Дорожные перевозки». И у этих «Перевозок» — дочерняя фирма «Комфорт-такси». Последняя является монополистом в Шереметьеве. Далее, как я понял из некоторых намеков исполнительного директора «Анализа» господина Олейника, между «Синим такси» и «Комфортом» существуют крупные разногласия по поводу общего рынка услуг. В «Комфорте» даже директора их шлепнули, был такой Арнольд Фиштейн, фамилия его мелькала в прессе — в качестве жертвы заказного убийства. Или застрелили, или автомобиль его взорвали, точно не помню.

— Я тоже что-то читал. В сводках, кажется, — заметил Грязнов.

— Естественно, а как же иначе! Личность, говорят, была заметная… Значит, задача ставится следующая, Володя. «Синее такси» курирует со стороны «Анализа» некто Малышев, его координаты — здесь, — Турецкий протянул Небылицыну визитку с телефонами Ивана Сидоровича Малышева — бывшего помощника первого учредителя фирмы Льва Латвина. — Идеальным вариантом было бы, если бы ты узнал у него, по каким причинам этот Латвин продал свои акции некоему Джичоеву, предпринимателю из Махачкалы, а сам отбыл на постоянное место жительства в Израиль. Можно было бы и по нашим каналам поинтересоваться у самого Латвина, но это сложнее, да и вряд ли он захочет сотрудничать с Генеральной прокуратурой.

— А при чем здесь конфликт между «синими» — я их не раз видел на улицах — и «Комфортом»?

— А вот это он тебе и может рассказать. Конфликт, как заметил Олейник, давний, возможно, и зародился еще в те времена, когда у руля стоял Латвин. Между прочим, тот самый, который и принял на работу генерала Порубова. Тут, я чувствую, тоже далеко не все так гладко, как они нам живописуют. Пришел, радостно встретили, и началась совместная работа. Нет, братцы, так у нас нигде не бывает. А вот навязали сверху, а ты вынужден соглашаться и терпеть — вот это бывает. Что еще могу добавить к сказанному? Я разговаривал с Джичоевым по телефону. Хитрая лиса, которая ничего не знает. Приезжать сюда не собирается, но готов ответить на любые наши вопросы, если следователь приедет к нему в Махачкалу. Я вот подумывал, что, может, Славка, нам Женю туда откомандировать? Если они его не споят, это будет для нас очень большой удачей. Как ты считаешь?

Грязнов заразительно расхохотался, а Климов немного смутился от такого поворота событий. Но смех был необидным, и следователь успокоился. Даже оправдаться попробовал, что по части спиртного он — не очень.

— Вот это и опасно, — тоже смеясь, заметил Турецкий. — Это нам со Славкой не страшно, мы сами споим кого хочешь, а с молодыми проводить такие эксперименты жестоко. Ладно, оставим идею на будущее.

А Небылицын, чтобы не терять времени, тут же по городскому телефону созвонился с Малышевым и, представившись ему в качестве члена следственно-оперативной бригады Турецкого и сославшись затем на господина Олейника, быстро договорился о встрече прямо сегодня, в течение ближайшего часа, не откладывая дела в долгий ящик…

Этот Малышев, несмотря на то что своим внешним видом совершенно определенно напоминал обыкновенного, классического «братана», даже в чуть окарикатуренном его изображении, оказался не тупым и упертым парнем, зацикленном на спорте и «качалках», как абсолютное большинство представителей этой уже, к сожалению, не новой на Руси «профессии», а хитрым и осторожным чинушей. И его крупные размеры, наголо обритая большая голова с приплюснутыми, словно придавленными к круглому черепу ушами и «боксерским», проваленным носом, свидетельствовали, скорее, как быстро понял Небылицын, лишь о юношеском увлечении тяжелой атлетикой — не больше. Прежде чем ответить на каждый задаваемый ему вопрос, Иван Сидорович, шевеля губами, будто проворачивал его во рту, потом долго смотрел в глаза собеседнику, пытаясь понять, зачем его об этом спрашивают, и только потом интересовался: «А зачем это вам?» И похоже было, что такова привычная, отработанная форма его мимикрии.

Даже постоянные ссылки на Олейника, настоятельно советовавшего следователям «побеседовать с Иваном Сидоровичем», не успокаивали этого якобы тугодума. На самом же деле, интуитивно чувствовал Небылицын, этот «спортсмен» был себе на уме.

Итак, речь зашла о Латвине, первым помощником которого и работал в свое время Малышев.

— Почему Лев Борисович вдруг оставил свое детище?

Малышев, как уже было сказано, «пожевал вопрос» и спросил в свою очередь:

— А разве это важно для следствия?

— Речь идет не просто о смерти, но об убийстве начальника службы охраны, принятого на работу самим Латвиным, — сухо ответил Небылицын.

Чтобы не возиться сейчас с протоколом допроса свидетеля, в котором этот зануда наверняка отыщет для себя массу зацепок, чтобы не отвечать вообще либо отделываться малозначительными ответами, типа «не помню» и «не знаю», Владимир предложил сделать магнитофонную запись с определенным предварительным вступлением допрашивающего его сотрудника уголовного отдела милиции — ну как это делается нередко. Затем последует расшифровка и подписание каждого листа свидетелем. Здесь Малышев, видимо, не узрел для себя прямой опасности и согласился. С оговорками, конечно.

— Так как же насчет Латвина? Это же было при вас, мы проверяли, — слукавил Небылицын, говоря о проверке.

Хватило, между прочим, и ссылки на Олейника, которому, кстати, немедленно перезвонил Малышев, и тот подтвердил свое разрешение на допрос его в качестве свидетеля, так что теперь и крыть ему было нечем.

— Да, я что-то такое помню… — неуверенно ответил Малышев, с трудом наморщив гладкий и чистый лоб — не получались у него морщины, придающие индивидууму серьезный и значительный вид много размышляющего над жизнью человека.

— Поконкретнее, пожалуйста.

— Я не уверен, что это необходимо следствию, поскольку к Порубову вряд ли имеет отношение…

— Позвольте нам самим решать — имеет или не имеет. Ответьте прямо на поставленный вопрос.

— Прямо? Хм, а я и сам, может, хотел бы услышать прямой ответ. Вы бы у самого Латвина спросили, уж он-то наверняка знает.

— Как, вероятно, и его первый и самый доверенный помощник, коим были вы, уважаемый Иван Сидорович, — подлил маслица Небылицын.

Оказалось, вовремя. Малышев не то чтобы просиял, но исполнился новой значительности, что немедленно отразилось и на его осанке — выпрямился и гордо расправил крутые плечи тяжелоатлета.

— Что я могу сказать? Принести своими признаниями какой-либо вред Льву Борисовичу я вряд ли смогу… Да и сроки давности, как у вас говорят, наверняка уже все прошли. Это было с телевидением связано. Лев Борисович договорился о покупке спортивной редакции одного общероссийского канала. Я понимаю, для того, чтобы превратить его затем в самостоятельный спортивный канал для освещения спортивной жизни в стране и за рубежом. Идея была интересная и плодотворная. Мы провентилировали вопрос. Поступали предложения о сотрудничестве из Германии, Италии, Франции. Англичане заинтересовались. Ну и, конечно, американцы — те никак не могли упустить случая получить для себя выход на всю Россию. Словом, перспективная идея.

— Вы имеете в виду канал Народного телевидения России — НТР, да?

— Вот именно. Но в самый разгар обсуждения уже даже и не идеи, а конкретных пунктов договора вмешалась, так сказать, посторонняя рука.

— Чья же, если не секрет?

— Теперь уже, думаю, не секрет. Хотя я не уверен, что это так важно для вашего следствия. Я все-таки не вижу связи.

— Давайте, Иван Сидорович, мы позже обсудим с вами этот аспект?

— Я готов.

— Позже, не сейчас, пока следствие еще не имеет соответствующей информации.

— Ах, вы в этом смысле? Возможно, но я не думаю…

— Продолжим?

— Да, конечно. И тут, насколько я в курсе, в дело вмешалась… — Он задумался, картинно, будто Ленин на известном полотне, прижав ладонь ко лбу. Сказать: к высокому — было нельзя, потому что его голова вся, от переносицы до ямки на шее, с задней ее стороны, представлялась одним сплошным лбом.

— Вы говорили — рука, — подсказал Небылицын.

— Да, именно она, — значительно подтвердил Малышев. — Договоренность наша, если мне не изменяет память, была достигнута с генеральным директором канала, вы можете его помнить, был такой Владлен Кедров. Он позже был убит.

— Это было громкое убийство, и прежний президент заявил официально, что берет расследование этого преступления под свой личный контроль.

— Все правильно. Но только «контролировала», как позже выяснилось, расследование этого демонстративного убийства правая рука самого президента, генерал Коротков. Потому все так и закончилось. Ничем, в сущности.

— Что именно? Что вы имеете в виду?

— Ну как же! — словно бы удивился непониманию Малышев. — Кто, по слухам, совершает убийство, тот его и контролирует. Вполне по-нашему. И каких же вы хотели бы после этого результатов расследования?

— Но ведь, если и мне не изменяет память, именно эти люди, я имею в виду, из ближайшего окружения того президента, были вскоре все отправлены в отставку? Я говорю о госбезопасности. В том числе не только о директоре ФСБ Воронове, но и начальнике Службы безопасности самого президента Короткове, не так ли? А ранее точно так же обошлись и с Порубовым. Но при чем здесь Латвин?

— Спортивный канал тогда так и не отошел к конкуренту Латвина, некоему Леониду Треневу, которого, по определенным слухам, проталкивали Коротков с Вороновым. Вот после этого убийства Кедрова Льву Борисовичу и пришлось отойти от дел. Я не могу утверждать, что ему это предложили господа из госбезопасности, но он был чрезвычайно взволнован теми событиями. А тут подвернулся удачный вариант. Джичоев — очень богатый человек. И не только на Кавказе, можете мне поверить. Он, как все нувориши, нагл и беззастенчив, но у него есть гениальное качество — он не лезет в те проблемы, в которых не разбирается. Он даже Барканова слегка оттеснил, придумав ему важный пост в Совете Федерации, где тот должен как бы представлять интересы его республики, и тем самым отвел от конкретных дел, переложив всю ответственность на плечи прекрасно знающего дело Алексея Владимировича. Это, конечно, не совсем то, что было при Латвине, нет того размаха и блеска, зато есть уверенность в завтрашнем дне, что само по себе уже немало в наше время. Только я так и не понял, чем моя исповедь поможет вам в раскрытии убийства Порубова?

— А разве Порубов не мог быть тоже замешан в той истории? Давайте попробуем рассуждать логически?

— Я внимательно вас слушаю, — со значением кивнул Малышев.

— Порубов ведь уже работал на фирме, когда случилась та трагическая история с убийством Владлена Кедрова?

— Разумеется.

— Если предположить, что его, то есть Порубова, бывшие руководители собирались провернуть операцию с телевизионным каналом, то на чьей стороне должен был оказаться Виктор Альбертович, как вы себе представляете?

— Они — его коллеги, но Лев Борисович — работодатель. На его, значит.

— Но человек, с которым вел успешные переговоры ваш Латвин, был убит, и после этого Лев Борисович спешно продал свои акции. Разве это ни о чем не говорит?

— Кому-то, возможно, и говорит, но я не пользуюсь недомолвками и ничем не подкрепленными предположениями. Поэтому мой рассказ вряд ли будет вам полезен.

— Слушайте, Иван Сидорович, вы, как я вижу, основательно успели повариться в том котле, когда речь у вас на фирме шла о покупке канала на телевидении. Объясните мне, пожалуйста: вот вашей, вполне успешной к тому времени фирме, даже финансовой группе, зачем нужно было это телевидение? Ведь это одни заботы.

— Вы совершенно не представляете себе специфики, — гордо ответил Малышев, по которому было видно, что уж он-то представлял. — Спортивный канал — это большая коммерция. Это огромные деньги от рекламы. Все эти матчи, соревнования, в которых принимает участие практически вся мировая общественность, — это же колоссальный пиар! Это — наиболее броская реклама товаров! Это в конечном счете влияние на мозги избирателей! Тот, кто владеет спортивным каналом, сидит на гигантской куче денег, которая у него никогда не кончится. Отсюда и конкуренция.

— То есть вы предполагаете, что та же госбезопасность, в лице конкретных людей, имена которых здесь у нас прозвучали, захотела овладеть каналом, а когда получила отказ от генерального директора, попросту убрала этого человека?

— Вы слишком примитивно судите. Но, в общем, возможно, где-то и правы, хотя я не вижу основательных доказательств этой версии. И попрошу вас в дальнейшем на мою точку зрения в этом вопросе не ссылаться. Я не смогу подтвердить своих слов.

Последнюю фразу Малышев проговорил отчетливо прямо в микрофон стоявшего перед ним диктофона.

— Хорошо, мы учтем этот момент, — согласился Небылицын. — А скажите, именно в те дни не было никаких конфликтов между Латвиным и Порубовым? Вы же, как мне представляется, были все время рядом со Львом Борисовичем?

— Да, это так, но конфликтов между ними не было.

— И они спокойно попрощались, и Лев Борисович вылетел в Израиль? Чтобы больше сюда не возвращаться?

— Кто вам сказал? — удивился Малышев. — Лев Борисович бывал в Москве и в Санкт-Петербурге уже несколько раз. На свои деньги и с помощью израильского правительства он создал на своей новой родине спортивный канал, о котором мечтал здесь. И теперь с ним охотно сотрудничают некоторые наши, отечественные телевизионщики. Просто некоторое время назад новое руководство «Анализа» сделало ему предложение начать уже на новом уровне сотрудничество с фирмой, но Лев Борисович обещал только подумать. Зная эту его обтекаемую формулировку, рискну предположить, что никакого сотрудничества у нас с ним не будет. А лично мне он звонил, поздравлял с юбилеем, это было очень приятно. Возможно, он скоро опять появится в России.

— Значит, после той истории с телеканалом в отношениях между Порубовым и Латвиным ничего не нарушилось?

— Вы так настойчивы, будто пытаетесь доказать, что в смерти Порубова повинен Лев Борисович. Я не разделяю вашей точки зрения. — Он помолчал и добавил: — Значит, мы с вами договорились, что ни одного слова, помимо моей воли, вы в протокол нашей беседы не вставите? Я могу быть уверен?

— Всецело, — почти машинально ответил озабоченный Небылицын, понимавший, что ровным счетом ничего нужного и весомого он от этого «каменного» Малышева так и не получил, не сумел выбить.

Но Владимир даже и не подозревал, какую важную информацию на самом деле получил. Просто для нее еще не пришло время, и надо было спокойно ждать. А он горел нетерпением поскорее завершить расследование.

«Ничего, — скажет ему позже Турецкий, — так бывает. Для понимания определенной информации ты должен был и сам созреть…»

4

Александру Борисовичу не давал покоя Рэмка.

И вот, созвонившись с Татьяной Васильевой, в недавнем девичестве — Копыловой, он отправился к ней домой, чтобы заодно навестить и дочку Анастасии. Про ее мать ее лечащий врач, завотделением Надежда Ивановна Монахова, женщина с мягким голосом и твердым характером, сказала Турецкому, что дело, возможно, пойдет на поправку. Раны оказались не столь значительными, как представлялись поначалу, но сыграл свою роль шок, и она все еще не приходит в себя. Хотя и остается надежда, что болезнь удастся победить. Вот на это и надо рассчитывать. И еще она сообщила, что раненой женщиной занялся сам профессор Шквальский. Это «медицинское светило» являлось академиком Академии медицинских наук и считалось крупнейшим специалистом в области реабилитационной медицины. Словом, Анастасии повезло, если в данном случае уместно такое выражение.

Татьяна, которой он позвонил, согласилась принять гостя. Но именно гостем Александр Борисович быть не собирался. У него занозой сидел в голове крик Насти: «Рэм», что, кстати, снова подтвердили мальчишки, которых уже по всем правилам допросил Володя Небылицын. Она, уверяли теперь они — причем все трое, — закричала так, будто узнала того человека, который стрелял в ее мужа, а потом и в нее.

Таня, как младшая сестра, наверняка помнила то время, когда Настя собиралась выходить замуж. Возможно, она знала либо видела и прежних ухажеров своей старшей сестры. Младшие в этом смысле бывают весьма наблюдательны. Вряд ли, конечно, остались фотографии того времени, академия ФСБ — не та контора, которая позволяет своим студентам делать групповые снимки. Но — кто знает? Ведь они были молодыми, небось напропалую ухаживали друг за другом. Неспроста же прозвучала у вдовы Порубовой фраза о том, что студентка бросила всех своих обожателей, чтобы вместе с преподавателем пуститься во все тяжкие. Что она подразумевала под этим? Охмурить и выйти замуж?

Или это у нее было просто раздражение, вызванное той, заглохшей уже ненавистью к «изменщику»? Тем более что ей наверняка было известно, что женитьба была бы скорее формальным актом, нежели узаконенной процедурой, но дела это обстоятельство не меняло. А если и меняло, то лишь в том смысле, что все, принадлежавшее прежде Виктору Альбертовичу, теперь, после его смерти, по закону возвращалось его первой семье. Если не передумают Татьяна Григорьевна или ее дети, которым может понравиться идея оставить теперь «разлучницу» вместе с ее дочкой с носом, то есть без средств к существованию. Ведь наверняка Порубов, в его-то положении, не писал никаких завещаний.

Хотя, может быть, все, что он имел, уже официально принадлежит Анастасии Копыловой — пожилые люди в критических ситуациях ведут себя неадекватно. Почему бы и Виктору Альбертовичу не переписать все на свою дочку Настеньку? Она, к слову, чью фамилию носит, матери или отца? Это тоже интересный вопрос.

В общем, история, прошлое этой семьи, в скрытой глубине которой вполне могла уместиться и причина трагического поворота событий, была главным пунктом, на котором Александр Борисович собирался заострить свое внимание. И Таня — хотелось думать — могла ему в этом вопросе помочь. А больше — никто, поскольку уже известно, что родители у сестер «приказали долго жить».

Важно было узнать также, на каком факультете училась Копылова, как звали ее коллег — это, наверное, проще было спросить у Тани, чем снова беспокоить по столь мелкому вопросу «общего друга» Генриха. А вот когда вопросы приобретут наконец свою конкретику, тогда можно будет обратиться за помощью и к нему…

Таня внешне выглядела лучше, чем в первый раз, когда они встретились в Ясеневе. Наверное, известие о том, что Настя осталась жива и ее положение немного стабилизировалось, подействовало на молодую мать — она словно расцвела. И Турецкого встретила хоть и озабоченно, но с не исчезающей с лица улыбкой. Она одновременно делала сразу несколько дел: варила что-то на газовой плите, кормила на кухне Настеньку, которая, сидя на стуле, болтала ножками, гладила на углу стола высохшие распашонки и смотрела в телевизор с приглушенным звуком, где передавали какой-то очередной мексиканский или бразильский сериал.

Муж ее был на работе. Ребенок спал. Поэтому встретила она Турецкого и сразу приложила палец к губам — потише, не разбудите!

Александр Борисович прошел на кухню, присел на один из стульев и погладил Настеньку по макушке — девочка посмотрела на него снизу вверх веселыми глазами. Слава богу, подумал он, на ребенке не отразилось. И он стал рассказывать все, что узнал о здоровье Насти-старшей. О том, что у нее великолепный лечащий врач, что консультирует известный профессор, академическое светило, что она обязательно теперь выздоровеет, но произойдет это, видимо, нескоро, так что придется ждать. Ну а пока идет следствие и у него возникают некоторые вопросы, ответы на которые, разумеется, могла бы дать сама Настя. Однако, как утверждают врачи, речь может вернуться к ней еще нескоро, а время не терпит. И дело здесь, пояснил Турецкий, в том, что следствию, для того чтобы отыскать убийцу, приходится обращаться к прошлому семьи Порубова—Копыловой. А это дело непростое, ибо свидетелей того времени на примете у следователей не имеется. И вся надежда теперь остается на то, что Татьяна Андреевна, как младшая сестра Анастасии, возможно, что-то помнит и знает.

В это время из коридора на кухню, ковыляя на кривых, тонких ногах, пришлепал шоколадно-рыжий щенок. У него были большие, свисающие до полу уши, тонкий крысиный хвостик, шелковистая спинка и розовый толстый живот. Вероятно, это и был тот самый Рэм. Турецкий нагнулся, чтобы его погладить, но тут же почувствовал, как у него стремительно намокает носок. Это Рэм пристроился к его ноге.

Турецкий смущенно отпихнул щенка, стараясь не сделать ему больно. Таня всплеснула руками и кинулась подтирать тряпкой лужицу. Настенька засмеялась и, мигом соскочив со стула, принялась тискать щенка, отчего тот даже заскулил. Татьяна тут же прогнала девочку обратно на стул — доедать кашу, а щенка за шкирку вынесла в коридор. Словом, случился легкий семейный переполох, который закончился так же быстро, как начался.

Таня стала извиняться за щенка, оправдываясь, что он еще не научился исполнять свои надобности как положено. Александру Борисовичу она предложила снять носок, и она быстренько его простирнет и тут же погладит, высушит, благо и утюг горячий.

Турецкий остановил хлопоты, сказав, что ничего страшного не произошло, а носок сам высохнет. Но данный факт почему-то сразу объяснил ему, что никакую собачку, как говорила Настенька, ее мама конечно же не звала. Там был другой Рэм — и более страшный, которого она, вполне вероятно, вдруг узнала. Рэм — из ее прошлого. Кто же это мог быть?

На вопрос о студенческих годах старшей сестры Татьяна сразу не ответила, стала напряженно думать, словно вспоминать. Но Турецкий расценил ее длительное молчание не как забывчивость, а как некоторое замешательство. Что-то она знала и о чем-то, видимо, не хотела бы говорить. Но именно это ее молчание и подсказало Турецкому, что он, кажется, на верном пути. И он стал мягко объяснять, что, не зная прошлого Анастасии Андреевны, они не смогут отыскать и наказать убийцу ее мужа, человека, из-за которого пострадала и сама Настя.

Наконец, будто поддавшись уговорам гостя, она сказала, что, к сожалению, знает слишком мало, чтобы это представляло для него интерес, но если он настаивает…

Нет, она, естественно, ничего не знала о том, на каком факультете и чему конкретно учили Настю в академии. Понимала, что учебное заведение закрытое, разговоров о нем дома не вели. Ни о каких веселых студенческих компаниях речи, естественно, и близко не было. Но то, что у Насти были друзья-приятели, секрета не составляло. Один из них даже несколько раз провожал ее до дома. Родители как-то не очень весело шутили однажды, что быть профессиональной свадьбе. Таня, которой тогда исполнилось только четырнадцать лет, ничего в этих разговорах не понимала, но завидовала сестре.

Помнила она и того ухажера, который однажды даже появился в их доме.

— Как его звали, не помните? — мягко спросил Турецкий.

Татьяна помедлила с ответом, словно ее мучило что-то, и наконец сказала:

— Его звали Рэмом. Это был очень красивый молодой человек, он был немного постарше Насти, светловолосый, кудрявый, высокого роста. Они казались такой красивой парой. Настя ведь тоже немаленькая — сто семьдесят пять сантиметров — прямо как модель, по нынешним параметрам.

— Вы неохотно назвали его имя, — заметил Турецкий. — Отчего, Таня?

— Я подумала, что, раз Настя закричала «Рэм!», вы немедленно станете подозревать его. А я… — И Татьяна опустила глаза, при этом щеки ее заалели.

— Понятно, — улыбнулся Турецкий, — я подозреваю, что вы были сами влюблены в приятеля своей сестры, так?

Она кивнула и тут же взялась за утюг, проверила, насколько он горячий, и принялась неистово разглаживать очередную распашонку.

Между тем Настя доела свою кашу, выпила стакан молока, и ее спровадили в комнату, чтоб не мешала серьезному разговору с дядей-следователем.

— И где этот Рэм? И как его фамилия? — после длительной паузы вернулся к разговору Турецкий. — Вы о нем что-нибудь слышали?

— Фамилии не знаю, Закончил, как все, академию, получил назначение и уехал. А Настя? Сестренка диплом не получила. Вернее, учеба закончилась у нее гражданским браком, о котором вы знаете. Ну тут еще произошли события…

— Какие, если не секрет?

— Умерли родители. Отец, потом вскоре мама. Мы остались одни. Надо было как-то устраиваться. Вот тогда у нас в доме и появился Виктор Альбертович. Он уже знал о нашем горе, посочувствовал, помог материально, ну и пошло-поехало… А потом они сошлись с Настей, и она переехала к нему жить. Он ей большую квартиру купил на Оранжевой улице, в новом доме. На ее имя. А потом и нам с Петей помог на новом месте обосноваться, вот здесь уже. Мы же в коммуналке с родителями жили. Дом старый, давно уже снесли. Вот так все и получилось.

— У вас нет фотографий тех времен? Обычно ведь в семьях хранятся альбомы всякие, а?

— Может, что-то и осталось. В основном когда мы были маленькие. Школьные еще, наверное. В институте Настя не снималась, это я знаю точно, но вот летом, на даче…

— А где у вас дача?

— Это не у нас, это у Виктора Альбертовича. Мы с Петей там бывали, в гостях у них. В Малаховке, возле озера. Но посторонних там, на снимках, нет, — с некоторой даже язвительностью добавила она.

— Чего это вы? — снова улыбнулся Турецкий. — Неужто восприняли мой вопрос как какую-то провокацию?

— Да я не знаю, чего вы хотите… — вздохнула Таня.

— Хочу найти убийцу. Вот, кстати, этот тип вам никого не напоминает?

Александр Борисович достал из кармана фотографию с рисунка, сделанного в Экспертно-криминалистическом центре с помощью «пенсионера союзного значения» Ожерелова. Он положил фото на стол и подвинул к Тане.

Та недоверчиво взглянула на нее, затем взяла в руки, стала рассматривать внимательно, даже губы поджала. Но потом резко встряхнула головой и отрицательно покачала ею.

— Нет, я такого ни разу не видела. А если вы думаете, что это — Рэм, то ошибаетесь. Он был красивым, — мечтательно произнесла Таня. — А этот урод совсем даже близко на него не похож.

— Этот тоже высокий, где-то за сто восемьдесят. Хромает на левую ногу.

— Ну и что, мало их, длинных киллеров? — с вызовом ответила Татьяна. — Вы в телевизор поглядите!

— Некогда мне в него глядеть, милая моя, — с сожалением ответил Турецкий. — А фотографии ваши семейные вы мне все-таки покажите.

А потом он долго и внимательно рассматривал вставленные в прорези альбома черно-белые фотографии прошлых лет. «Познакомился» с родителями девочек, с их дядями и тетями, с самими девочками. На одном снимке Настя была особенно хороша. И не то чтобы очень уж броская и эффектная, но откровенно притягательна, чем-то по-своему невероятно красива. Таня ведь сейчас примерно в этом же возрасте, но она — другая, проще и как-то современнее, что ли. Хотя тоже с перчиком. Интересно, как это простой слесарь-инструментальщик Петя справляется с ней? А может… Да, чужая душа — потемки…

— Это в каком году снято, не помните? — спросил он у Тани.

Та посмотрела, пожала плечами, поскольку ни на самой фотографии, ни на ее обороте ничего не было написано, и сказала неуверенно:

— По-моему, это перед поступлением Насти в академию. Скорее всего. Школу здесь она, во всяком случае, уже закончила.

«Хороша девочка, — отметил про себя Александр Борисович. — И понятно, что за ней табуны могли бегать…»

— А почему она пошла именно в закрытую академию ФСБ?

— А у нас папа был военным. А в годы войны служил в особом отделе, может быть, поэтому.

«Все могло быть, — подумал Турецкий, — но если папа служил честно, то и дочке поступить в этот институт было наверняка проще, чем в какой-либо другой». Надо будет, решил он, проверить и этот факт. А Настину фотографию он забрал с собой, твердо пообещав вскоре вернуть ее. Уж такую-то девицу, без сомнения, вспомнят пожилые сотрудники академии, если им ее показать. Ну а за фотографией может и хвост «обожателей» объявиться.

А между прочим подумав о «хвосте», Турецкий вмиг перенесся в сегодняшнюю действительность — показалось даже потешным такое сравнение. Уж не тот ли это «хвост», который теперь и его преследует?

Он оглянулся и не увидел за своей спиной ничего подозрительного. Ну разве что светлые, неопределенного какого-то цвета «Жигули», резво поспешающие за ним.

— А мы проверим, — сказал он и тут же свернул в первый попавшийся переулок.

Проехал по нему целый квартал, свернул налево, прокатился по трамвайным путям и наконец снова выбрался на главную магистраль. Продолжая движение, стал оглядываться и присматриваться к следующим сзади машинам и… в проеме между движущимися рядами транспорта увидел синюю машину, похожую на ту приземистую «мазду». Похожую, но, может быть, совсем не ту? Но почему по его следам всегда движется именно такая синяя и приземистая машина? Это уже становилось навязчивым. Пора, значит, предпринимать и ответные меры.

Размышляя так, он поглядывал в сторону синей машины, двигавшейся почти параллельно с ним, но не обгонявшей его. И вот машина — она при более близком рассмотрении оказалась все-таки «маздой» — свернула на перекрестке налево и пропала из поля зрения. Значит, ошибся. Турецкий вздохнул с облегчением. Что это ему в последнее время повсюду мнятся преследователи?

Хотя если быть справедливым, то длинный мужик в бейсболке был все-таки реальностью. Как, впрочем, и тот киллер, который расстрелял семью Порубова. И два снятых из-под заднего бампера «маячка» слежения тоже оставались совершенно конкретными вещественными доказательствами деятельности его преследователей. Нет, подумал Турецкий, пора подключать Славку с его службой…

5

Агента, с которым иногда работал Небылицын, звали Красный. Не то чтобы красный цвет был отличительной чертой его характера, вовсе нет, и с носом, как у всех пьющих людей, у него был относительный порядок, и под красным знаменем он не выходил на митинги коммунистов. Просто фамилия была у него такая — Краснов. И законопослушностью этот Егор Кузьмич никогда не отличался, и много хлопот доставлял участковым в своем районе тем, что нередко устраивал в собственной квартире общественные попойки — шумные и, как правило, безобразные.

Краснова знали в ближайших отделениях милиции как человека не совсем пропащего, скорее склонного к излишествам, что случалось даже не очень и часто, зато громко, и тогда обеспокоенные соседи обрывали все телефоны в мольбах утихомирить гуляющую компанию.

Небылицын в свое время пригляделся в этому забулдыге и понял, что никакой он не забулдыга, а просто мается от безделья. Работы у него нет по душе, вот и бузотерит. Володя, то бишь майор милиции Владимир Афанасьевич, устроил Красного в таможенный терминал — на подсобные работы и тем самым обрел необходимого для себя помощника, когда дело касалось одной из самых преступных сторон таможенной деятельности. Красный, как оказалось, умел видеть, что происходит в терминале и вокруг него, будучи при этом совершенно как бы даже и незаинтересованным в наблюдении за событиями на таможне. И за это его особо ценил Небылицын, никому не открывая имени своего наблюдателя. А Красному понравилась опасная, в общем, игра, в которой он чувствовал себя всегда победителем. Да еще Владимир Афанасьевич отстегивал ему суммы, необходимые для «отдыха головы и тела». Чем не жизнь?

На этом таможенном терминале, как было известно Небылицыну, сошлись очень многие интересы, в том числе кардинально противоположные. Неоднократно он слышал и название фирмы «Дорожные перевозки», которые были связаны с таможенными службами. И теперь, когда майор получил от Турецкого прямое указание отработать противоречия между «Дорожными перевозками» и «Московским транспортом», он решил дать задание Красному «пошарить» на этот счет в терминале.

Они встретились на конспиративной квартире у Небылицына, которую тот снимал у старушки, в летнее время уезжавшей в деревню и не возвращавшейся до самой осени. Квартира располагалась в доме на улице академика Варги, прямо напротив Тропаревского лесопарка, очень удобно для скрытого посещения.

Зная особое пристрастие Красного, Небылицын приготовил для более откровенного разговора бутылочку «красненького», то есть темного итальянского вермута, который предпочитал его агент с изысканным вкусом. И вот так, сам — рюмочку, он — стаканчик, под виноград и финики, у них затеялся разговор об этих фирмах. Впрочем, Небылицына больше интересовали не они сами, а их дочерние организации — «Новое синее такси» и «Комфорт-такси», конкурирующие на рынке перевозки пассажиров.

— Ты, что ль, Афанасьич, про Фишку интересуешься? — почти с ходу спросил Красный, который оказался отчасти даже в курсе того, кто и каким образом приговорил директора «Комфорта». Это в милиции существуют вопросы и разночтения, а у них, у народа, мнение твердое. — Консультант убрал Фишку. Скинул, как говорится, с доски.

— Это какой же Консультант? — насторожился Небылицын.

— Ну ты даешь! — восхитился незнанию Красный. — За это с тебя еще флакон. — Он щелкнул пальцами по горлышку быстро убывающего вермута.

Возражений не последовало — тема определенно требовала своего развития. Красный сбегал и скоро вернулся с новой бутылкой красного «Чинзано». И выяснилась следующая история.

И «синие», и «комфортные», уже в силу специфики своей работы, были, так или иначе, «завязаны» на таможне. Говорили, что «крышевал» «синих» бывший генерал из КГБ-ФСБ по кличке Консультант. И у него якобы возникли серьезные разногласия с «Комфортом», директор которого Фишка — фамилию его не мог точно припомнить Красный — не то Финкельштейн, не то Финкельман, одним словом, Фишка, — заключил с руководством терминалов Шереметьевского аэропорта долгосрочный договор о пассажирских перевозках, основательно потеснив при этом в сторону солнцевскую братву, в свою очередь «державшую» и таксистов, и частников в своих руках. То есть этот Фишка отогнал солнцевских, да, говорили, еще и подольских тоже, от большого, жирного пирога. Ну, братва диктовала пассажирам свои цены, а другого способа добраться до Москвы, кроме как на автобусе, не было. А с автобусами — там тоже своя история, как ими распоряжалась братва. Но это другое дело.

Короче, Консультант устроил «стрелку» с Фишкой, но, говорят, они ни к чему не пришли. И тогда в один прекрасный день, точнее, ранним утром, когда Фишка вышел из дома, недалеко от метро «Профсоюзная», чтобы ехать в свой офис в Беляеве, его «мерседес» прямо как бы сам по себе с грохотом, от которого вылетели все стекла в двух соседних домах, взлетел на воздух. И, самое главное, видеокамеры, укрепленные над подъездами, ничего не показали. К дорогой машине никто не подходил и мину не подкладывал.

Вот о самом этом факте было уже известно Небылицыну. Но «грешили», насколько он помнил, на бандитов из солнцевской организованной преступной группировки, правда, прямых доказательств совершения преступления именно ими у следствия не было. Так и осталось дело «глухарем».

Почему солнцевские, было понятно — именно их оттеснил с рынка Фиштейн, использовав при этом, кстати, свои знакомства в ФСБ. Было неподтвержденное, правда, подозрение в том, что вообще фирму «Дорожные перевозки» «курировал» по своим каналам сам бывший директор ФСБ, вышедший на пенсию, а точнее, изгнанный, вероятно, «за непослушание» еще прошлым президентом, генерал армии Воронов. Или он просто имел там свои жизненно важные, как говорится, интересы?

Да, такие слухи одно время имели место. Но как бы, любопытно узнать, пошел Консультант, если имелся в виду Порубов, занимавший должность консультанта в «Анализе» и носивший, по некоторым сведениям, такую кличку, против своего прежнего начальника? Похоже на абсурд. Хотя, с другой стороны, что может быть более абсурдным, чем битвы политиканов?

Так это, получалось по рассказу Красного, убрав Фиштейна, Порубов тем самым наехал на Воронова? Да разве такое может быть? А если произошло, тогда почему эти двое всесильных в свое время людей, а третий среди них — Коротков, не встретились и не договорились между собой? Почему, говоря воровским языком, который им должен был быть известен уже по роду профессии, не забили «стрелку»? Нет, ничего нельзя было понять.

Однако если машина взлетела на воздух, а камеры слежения ничего не показали, значит, заряд был установлен мощный и был приведен в действие в точно определенное время с помощью радиосигнала. Обыкновенным бандитам такое вряд ли под силу, слишком много мороки, хотя «специалисты» для дел подобного рода у них наверняка имелись. Но вот же чисто сработано — никаких следов! А это уже рука высокого профессионала.

А откуда он может взяться? У того же Консультанта, если на него все-таки вешать это убийство? Значит, надо искать те тайные службы в системе госбезопасности, из которых мог бы брать нужные себе кадры генерал-полковник? Тут и в самом деле что-то есть. Да только никто, ни одна живая душа, причастная к спецслужбам, был уверен Небылицын, не откроет следствию тайн тех своих казематов, где куется «секретное оружие».

Но если все же подумать и покопаться?..

А между прочим, прикинул Небылицын, убийство и самого Порубова, то бишь Консультанта, также выглядит профессионально подготовленным и исполненным. И если бы тот киллер не ошибся — в каждой работе имеются свои недочеты, а он должен был, по идее, убить и супругу генерала, — то его, этого убийцу, тоже бы не нашли, настолько было все проделано четко и продуманно. И, что интересно, на глазах у многих людей, а те его фактически и не запомнили. Конечно, профи.

Небылицын еще ничего не знал о поисках Турецкого и видел только «чистую», профессиональную «работу».

А то, что с «маячком» засветился человек, похожий на того убийцу, то это вполне могло быть простое совпадение. Не станет же профессионал, в самом деле, такой чепухой заниматься, как слежка и установка подслушивающих и подсматривающих устройств! У них, у профи, всегда имеются специально подготовленные для подобных действий кадры. Так что зря Александр Борисович, при всем к нему уважении, «гонит волну». А слежка, как таковая, очень даже понятна. Это могут быть те же бандиты, которые убрали своего врага — Консультанта, а теперь хотят знать, в каком направлении движется расследование. Среди бандитов тоже далеко не все бараны, есть и толковые ребята.

Да взять хоть, к слову, того же Малышева — ведь дубарь дубарем, а мозгами «шурупит» и о своей заднице не устает беспокоиться, каждый пункт оговаривает.

Но версию по Фиштейну, высказанную начинавшим уже мягко хмелеть Красным, Небылицын для себя все же отметил и тут же дал задание своему агенту «проработать» поточнее этот вопрос, особенно в той его плоскости, которая лежала рядом с деятельностью Консультанта. И вообще, ему хотелось бы как можно больше знать об этом человеке.

— Так ведь его ж того… убрали. — Красный смахнул какую-то крошку со стола на пол.

— Вот именно поэтому.

— И вы не знаете кто?

— А ты знаешь?

— Я-то, может, и не знаю, но догадываюсь… Ребята говорят, что это все — генеральские, мол, разборки. Ну между ними, между бывшими. У каждого нынче как бы своя епархия, а интересы пересекаются, вот и результат. В бизнесе своих быть не может! — с пафосом произнес Красный явно чужую фразу. Но выглядел он так, будто только что сам ее придумал.

Перед тем как выпроводить изрядно захмелевшего агента — Небылицын уже пожалел, что расщедрился на вторую бутылку, — майор несколько раз повторил Красному те вопросы, ответы на которые хотел бы получить. Красный сосредоточенно кивал и обещал «подумать». Он был высокого мнения о себе и о своих способностях, этот Егор Краснов, и к работе относился, по его уверениям, с ответственностью. Во всяком случае, знал Небылицын, что после неоднократных дополнительных проверок приносимых им сведений подвергать их сомнению в дальнейшем не было нужды. Красный работал честно и фантазиями не увлекался.

Глава четвертая Знакомый почерк

1

Была пятница, официальный конец второй уже рабочей недели, занятой расследованием убийства Порубова. Время подходило к трем часам, каждый из членов следственно-оперативной группы занимался своим делом, и никто не мешал друг другу. Добытые сведения собирались в единый пакет и по мере поступления докладывались Меркулову, который не на словах осуществлял контроль за расследованием.

В конце еще прошлой недели состоялись похороны генерала. Народу было, как рассказал позже Климов, которого Турецкий отправил поприсутствовать на этом мероприятии, относительно немного. В основном сослуживцы с последнего места работы, десятка полтора, видимо, тех еще, старых знакомых Порубова по его бывшей службе в КГБ-ФСБ, и члены его семей — прежней, стоявшей рядом с покойным особняком, и родственников новой, также отчужденно наблюдавших за процедурой с другой стороны гранитного черного постамента с гробом, утопающим в живых цветах.

Поминки по усопшему были устроены в снятом для этой цели небольшом кафе, напротив офиса «Анализа», на Рогожском Валу. Там народу собралось еще меньше, главным образом сотрудники «Анализа», а также тех фирм, с которыми работал Виктор Альбертович, и его первая семья, никто из членов которой так и не произнес ни слова. Между прочим, ни Воронова, ни Короткова на поминках не было. Роман Воронов, занимавший ныне пост президента Межстратегбанка, как его представили, появился ненадолго в ритуальном зале, сказал в микрофон несколько теплых прощальных слов в адрес покойного и быстро покинул «собрание».

Далее, судебно-медицинская и баллистическая экспертизы завершили свою работу. Из мертвого тела были извлечены семь пуль, три из которых оказались смертельными для жертвы покушения. Пули были идентифицированы экспертами-баллистиками, установившими, что три из них были выпущены из пистолета Макарова, а четыре — из пистолета-пулемета Стечкина. Пули, извлеченные из тела женщины и стены дома, также подтверждали то, что стрельба велась из этих двух пистолетов. Потому, вероятно, и было у свидетелей ощущение, что стрелял автомат. Неплохо было бы для окончательной и полной идентификации иметь под рукой и оружие, из которого стреляли, ибо в пулегильзотеке аналогичных образцов не оказалось, но пистолеты, как известно, киллер на месте преступления не оставил. Значит, надо было ждать, когда они снова засветятся.

На сегодняшний день можно было по-прежнему говорить только об очередной порции предположений относительно гибели Порубова. Небылицын общался со своей агентурой, выясняя подноготную конкурентной борьбы «синих» с «Комфортом», а также возможности причастности Порубова к убийству Арнольда Фиштейна, после которого мог бы последовать и акт мести со стороны обиженных таксистов «Комфорта». Точнее, служб его безопасности.

Но, как неожиданно выяснилось, и тут возник любопытный вопрос: Небылицын узнал, что становлению «Дорожных перевозок» вообще, а «Комфорта» в частности способствовал в свое время не кто иной, как генерал армии Воронов, еще занимавший тогда пост главы ФСБ. Так что же выходило? Генерал на генерала войной пошел? Порубов на Воронова? Могло ли такое быть? Новые факты требовали тщательной проверки, и теперь Женя Климов вплотную занимался этими проблемами. Выяснял у руководства «Дорожных перевозок», какого рода конфликты возникали у него с конкурентами из «Московского транспорта» и что по этому поводу думают сами руководители, «осиротевшие» после убийства Фиштейна. Дело было долгое и кропотливое, но расследование и этой версии требовало к себе пристального внимания.

По уверениям представителей «Анализа», все у них было чисто и гладко, но группа сотрудников из отдела по борьбе с экономическими преступлениями, которых направил в компанию «Анализ» генерал Грязнов, уже приступила к работе. А вот результатов, особенно скорых, ожидать пока и здесь не приходилось. Перелопатить многолетнюю деятельность Порубова на посту консультанта фирмы — была задача не из легких. Но ее все равно надо было решать.

Сам Вячеслав Иванович помимо проблем, связанных с расследованием, не мог, разумеется, оставить и многих важных дел в своем департаменте — его должностных обязанностей с него никто не снимал, а у министра Маргалиева постоянно находились «вопросы» к уголовному розыску.

Словом, шла обычная, рутинная работа. И ничто не предвещало каких-то изменений в плавном течении жизни…

Турецкий привычно поглядывал в зеркальце заднего обзора в поисках синей «мазды», — это у него уже поневоле превратилось в какую-то маниакальную игру. Машина его не догоняла, не подрезала его, не угрожала дорожно-транспортным происшествием. Она просто появлялась сзади, следовала буквально по пятам какое-то время, а потом так же неожиданно исчезала из поля зрения. Чудаки какие-то!

У Александра уже была мысль обратиться за помощью к Вячеславу, но он знал, что из всех оптимальных вариантов тот мог предложить единственный и самый действенный, кстати говоря. Это обратиться за помощью к его племяннику Денису, который является директором охранно-сыскного агентства «Глория», а его ребятки, прошедшие еще в Афгане огни и воды, не говоря о медных трубах, могли в одночасье догнать и скрутить преследователей. И это тоже знал Турецкий, поскольку и сам не раз обращался в «Глорию» с такими просьбами. Но вопрос сейчас стоял в другом — надо ли было это делать?

Преследователи не демонстрировали никакой агрессии. Ну вешали «маячки», так Турецкий их тут же снимал и выбрасывал. «Маячки» были — полное дерьмо, с Митинского радиорынка, и способны были лишь фиксировать местонахождение объекта слежения, не больше. Видимо, только это и нужно было пассажирам «мазды»: знать, куда и, возможно, к кому едет руководитель следственной бригады, и это их вполне устраивало. Но если это устраивало их, то почему же должно было не устраивать Турецкого? Он из своих поездок пока тайны не делал. Пока. А раз так, пусть катаются, даже интересно, когда им это занятие надоест.

Вот и теперь синяя «мазда» двигалась в отдалении, между нею и Турецким были четыре машины.

«Замурлыкал» мобильный телефон, лежавший на приборном щитке. Турецкий раскрыл аппарат.

— Саня, ты сейчас где? — услышал он встревоженный голос Грязнова.

— Я? — задумался Турецкий, не чувствовавший никакого душевного и телесного дискомфорта от медленного движения в плотном потоке автомобилей по Садовому кольцу. — Я, говоришь? Да как тебе сказать?.. Слушай, а вечерок сегодня намечается неплохой, между прочим.

— Это в каком смысле? — как бы насторожился Грязнов.

— Да эти психи из Министерства образования придумали десяток экзаменов для учеников девятого класса! Ты себе представляешь? Ну на хрена, извини, четырнадцатилетним девчонкам и мальчишкам в их-то, понимаешь, возрасте выбирать свой жизненный путь? Дальше им, видишь ли, учиться или искать себе профессию? Расти и взрослеть, читая умные книги, или валить на улицу, со всеми ее пороками и соблазнами? Это же надо! А к слову, «восьмилетки» мы, в наше с тобой время, при Никите, уже проходили, ты помнишь, и ни к чему путному они нас не привели. Да и что ребята могут выбрать в этом возрасте? Ты сводки происшествий посмотри — вот что такое их свободный выбор! Демократы, мать их! Все опять с ног на голову поставили!

— Слушай, не заводись, а? — попросил Грязнов. — Наши демократы мне тоже не по нутру, но это же не мой личный выбор.

— Да они же совсем разум потеряли! А моя Нинка теперь сидит из-за этих придурков и под присмотром Ирки готовится день и ночь! К чему? Нет, Славка, мир полон идиотов… Я отказываюсь иметь с ними общие дела и интересы!

— Зачем ты мне все это рассказал? — спокойно, но все же несколько напряженным голосом спросил Грязнов.

— А чтоб и ты разделил мое справедливое возмущение, — засмеялся Турецкий, понимая, что его «выпад» действительно смешон. — И потом, оказывается, что своим присутствием и бесконечными, глупыми вопросами я им просто мешаю спокойно жить, то есть готовиться к экзаменам! Нет, ты понял, Славка? Я — сегодня лишний в их мире. Я — помеха!

— Ничего не поделаешь, такова наша жизнь, — философски изрек Грязнов, как бы настраиваясь на волну Турецкого. — Я тоже ничего хорошего от нее не жду.

Да Александр и сам знал, что с этим миром, руководимым далекими от реальной жизни людьми, никакой каши не сваришь. Значит, остается всех слушать и поступать по-своему. То есть, другими словами, плевать с высокого потолка и честно делать исключительно свое собственное дело.

— Ну ты видишь, я уже разделил твое возмущение. Так ты где?

— Проехал театр Образцова, тащусь к Маяковке.

— Очень удачно. Не тащись, а сворачивай на бывшую Чехова и дуй к себе на службу. Прямо в кабинет Кости. Я — в приемной. Клавдия кланяется. Давай быстрей, у нас снова чепэ!

— Что-нибудь случилось? — еще не врубаясь, спросил Турецкий.

— Все! Информация на месте.

Через двадцать минут — по причине автомобильных пробок — Александр Борисович уже поднимался в приемную Меркулова.

— Там, у Кости, короткое совещание, — встретил его Грязнов, который, стоя у окна, разговаривал с Владимиром Поремским, старшим следователем Генеральной прокуратуры, с которым обычно работал Александр Борисович. — Сейчас он закончит, и мы зайдем.

— Привет, Володя. — Турецкий пожал руку Поремскому — высокому блондину, который, по уверениям Константина Дмитриевича Меркулова, очень напоминал Саню Турецкого в молодости, а потом шлепнул ладонью по ладони Грязнова. — С тобой виделись.

— Не виделись, а разговаривали, — поправил тот. — Так не хочешь узнать, что за чепэ?

— Естественно, но только после того, как поцелую ручку Клавдии Сергеевне. — И Турецкий обернулся к секретарше Меркулова. — Клавдия, ну просто нет слов! — Это было сказано по поводу ее открытой по-летнему кофточки и наличию небольшого бирюзового кулончика, утопавшего в вырезе высокой груди. Этот красивый кулончик, кстати, вместе с серьгами, он когда-то сам ей и подарил, купил в нью-йоркском аэропорту, перед посадкой в самолет.

Клавдия Сергеевна зарделась, но Турецкий, сделав комплимент, уже отвернулся.

— Итак, ребята, я готов вас выслушать. Что случилось?

— Не упадешь в обморок? — серьезно спросил Грязнов, а Поремский усмехнулся.

— Я не барышня. Слушаю.

— Час назад, — Грязнов посмотрел на свои ручные часы, — был убит президент «Межстратегбанка».

— Ну и что? — спокойно спросил Турецкий. — У нас нередко гибнут большие люди. Часто даже беспричинно на первый взгляд — так это кое-кому представляется.

Грязнов посмотрел непонимающе. Поремский тонко улыбнулся, точнее, сделал попытку улыбнуться, но тут же скромно поджал губы.

— Ты бы хоть спросил, кто он, — с досадой махнул рукой Грязнов.

— Хорошо, кто он, Слава?

— Да в том-то и дело, что ничего хорошего! — с чувством воскликнул Вячеслав. — Это Роман Николаевич Воронов, бывший директор ФСБ, ты понял?

— Воронов? — почти по складам повторил фамилию Турецкий. — Славка, ты только не говори мне, что стрелял в него высокий человек в сером плаще по кличке Рэм и бывший генерал что-то такое выкрикнул перед смертью!

— Никто в него не стрелял, — ответил Грязнов и нахально показал дулю вылупившемуся на них Поремскому. — Чего удивляешься, Владимир Дмитрич? Тут, брат, тонкая политика. А его, Саня, взорвали в собственном «мерседесе». Погибли он и шофер. И никто ничего не видел. Прямо возле подъезда его офиса.

— Как Фишку сделали, да? Ну я имею в виду того Фиштейна, про которого нам вчера Небылицын рассказывал, помнишь?

— Помню. Мне эта ассоциация тоже сразу пришла на ум.

— Что еще известно?

— Узнаем у Кости. Там была паника, бесконечные звонки сверху, генеральный с ним совещался. В общем, как я понимаю, нас ждут-с…

— И зря. Наш труп к этому трупу если и имеет какое отношение, то разве что по прошлой служебной принадлежности. Кто там сейчас? И давно ли произошло?

— Сейчас там работает дежурная бригада Центрального округа. А произошло ровно в два часа дня на улице Бахрушина, это рядом с Зацепским Валом. Остальные подробности — письмом.

— Ну а Володьку зачем позвали? — Турецкий кивнул на Поремского. — Для массовки? — Турецкий обернулся к секретарше. — Клавдия, ты в курсе?

— Ты о чем, Сашенька? — спросила она таким проникновенным голосом, что Поремский с Грязновым дружно и нагло расхохотались, но тут же умерили свой смех, потому что дверь кабинета Меркулова отворилась, и оттуда стали выходить незнакомые им люди.

Их провожал сам Меркулов, который, вероятно, слышал дружный, молодецкий смех в своей приемной и отнесся к нему в высшей степени неодобрительно. Это было заметно по хмурому выражению его лица. Попрощавшись кивком с выходящими, он оглядел «славную троицу» и нетерпеливо качнул головой:

— Заходите! — И когда все вошли и расселись вдоль стола для общих заседаний, он сел напротив и строго спросил: — Вы чего это ржачки там устроили? Нашли время, честное слово. У меня ж тут люди сидели, всякие претензии высказывали. Мне перед ними неудобно.

— А что за люди, Костя? — непосредственно спросил Турецкий.

— Да так, — отмахнулся Меркулов. — Делать им всем нечего! Есть арбитражный суд, вот пусть туда и топают! Так нет, им обязательно Генеральную подавай. Прохиндеи!

— Не горюй, Костя, будет хуже, — с пониманием дела вставил Турецкий. — Я вот ехал, пока меня Славка не отловил, и все думал: на хрена малым детям какие-то экзамены? Они что, школу уже закончили? Шибко грамотными стали? Так нет же! А им, видишь ли, предоставляется право выбирать! Чего выбирать, если они сами еще ни черта не знают? Абсурд, Костя! — Турецкий для убедительности даже потряс руками перед собой, но, заметив ухмылку Грязнова, замолчал. — А, ладно, все равно сделанного не исправишь! Так за что, говоришь, очередного генерала уделали?

— А вот это, друг ты мой сердечный, и предстоит выяснить, — ласково ответил Меркулов.

— Мне?! Опять на мою шею?! Костя, у меня теперь что, узкая специализация по бывшим генералам ФСБ? Нет, ты объясни, объясни, чтоб я понял!

— Не шуми, — обрезал его Меркулов и тоже спрятал улыбку. — Дело поручено не тебе, а Владимиру. — Он кивнул на Поремского. — Об этом мы уже говорили с генеральным прокурором. Кудрявцев попросил меня лично переговорить с тобой, поскольку в твоих руках сейчас расследование похожего дела — и по фигурантам, и по качеству исполнения. А я хотел бы, чтобы ты отбросил свои капризы и помог товарищу на первых порах. Ты же в курсе всех событий, в которых оба фигуранта были замешаны? В курсе. Так за чем же дело?

— Значит, не я веду расследование? — с облегчением спросил Турецкий.

— Повторяю, не ты, а Владимир. И в его распоряжение поступает та бригада, которая работает в настоящее время на месте происшествия. Но… — Костя сделал многозначительную паузу. — У меня лично есть подозрение, что на каком-то этапе — впрочем, вы сами, ребятки, определите на каком, — возможно, эти дела придется объединить в едином производстве. Спросите: почему? А я и сам еще не знаю. Но мне известно, что та троица, я имею в виду Воронова, Порубова и еще Короткова, выглядела в свое время неким триумвиратом, и следы их прошлой деятельности, не исключено, простерлись и в настоящее время, оттого и такое резкое решение вопросов с ними. Двоих, как вы видите, уже нет, остался третий, Коротков. Правда, Николай Алексеевич высоких должностей в финансовых кругах не занимает, он больше политикой пробавляется, в Думу, слышал, рвется да мемуары пописывает. Может, его и не коснется десница мстителя какого-нибудь. А может… Кто скажет, что может случиться?

— И ты думаешь, Костя, — сказал Турецкий, — что этот Коротков, знакомый со всеми интригами кремлевского двора, будет сидеть и ждать, когда его либо пристрелят, либо взорвут?

— Я не знаю, что предпримет последний участник триумвирата, но я бы на месте следователя, который будет заниматься делом Воронова, обязательно встретился бы с Николаем Алексеевичем и откровенно побеседовал с ним. Пока еще имеется такая возможность.

— Ты думаешь, что вопросы у них — я имею в виду стрелков и бомбистов — решаются так скоро? — снова встрял Турецкий.

— Я, Саня, ничего не думаю. Но ты, со своим опытом расследования дела по генералу Порубову, мог бы оказать помощь своему младшему коллеге.

— Да что вы, Константин Дмитриевич! — запротестовал Поремский. — У Александра Борисовича и так дел по горло. Если у меня будут вопросы или сомнения, я всегда ведь могу к нему обратиться. А так — зачем же отрывать-то?

— Ничего, оторвется. Но, во всяком случае, с материалами предварительного следствия по этому новому делу, Саня, я очень, просто по-товарищески, прошу тебя ознакомиться. Не исключаю, что возникнут какие-то аналогии. А вот поможет тебе это или нет, не знаю. Но меня не оставляет ощущение, что эти дела где-то могут быть связаны между собой. Вот и все, что я хотел сказать. Желаю вам успеха, друзья, информируйте постоянно. Все свободны.

— Заметили? Что-то необычное, — сказал Турецкий, когда они втроем покинули приемную заместителя генерального прокурора.

— Что ты имеешь в виду? — спросил насупленный Грязнов, который никакого оптимизма не выказывал.

— Успеха пожелал. Да в такой манере, будто сам не очень верит в него.

— Это тебе показалось, Александр Борисович, — сказал Поремский.

— Не показалось, я давно, между прочим, Костю знаю. Ты с нами, Славка?

— Нет, у меня собственных забот хватает, надо кое-кого из своих поднапрячь, а то мышей не ловят. Одна мысль появилась, но… потом поговорим. Давай завтра.

— То есть как — завтра? — изумился Турецкий. — Нет уж, ты додумай свою мысль до конца и потом расскажи мне, а мы с Володькой махнем сейчас на Зацепу, посмотрим, что там и как. А позже созвонимся. Ты на вечер ничего не планируй, я заскочу.

— Да? — с сомнением протянул Грязнов.

Вообще-то у него уже появились свои планы. Недавно звонила одна вдова и, походя поинтересовавшись, как у Вячеслава Ивановича продвигается очередное расследование, вдруг сообщила, что у нее снова побаливают шейные позвонки, и вот если бы она могла рассчитывать на легкий массаж, то наверняка состояние ее многократно улучшилось бы. Грязнов, естественно, понял столь прозрачный намек.

Договорились увидеться возле станции метро «Фили», куда Грязнов собирался подъехать на своей машине.

И теперь Санина уверенность в том, что он проведет сегодняшний вечер с другом, Грязнову очень не понравилась. Не в том смысле, что присутствие Татьяны помешало бы им поболтать и распить бутылочку, а потому что Вячеславу пока не хотелось бы никого, даже Турецкого, посвящать в свои интимные дела, которые возникли так неожиданно и вовсе не отягощали пока его занятую решением государственных проблем голову.

— Ты сказал так, будто у тебя появились уже собственные планы? — удивленно поднял бровь Турецкий.

— Это может стать известно чуть позже, — ушел от прямого ответа Вячеслав Иванович.

— Ах так? Ну понятно. А я, между прочим, могу выпить бутылочку хорошего коньяка и вместе с Иркой.

— Я думаю, ты правильно поступишь, Саня, — с улыбкой поощрил друга Грязнов. — Семья — это все-таки святое.

— Какая ты ханжа, Грязнов! Ладно, гуляй без меня. Поедем, Володя, — обернулся он к смеющемуся Поремскому. — И это друг называется! «Нас на бабу променя-ал!» — затянул он дурным голосом, и на них стали оборачиваться люди в коридоре. — Ладно, шутка. Я не стану тебе звонить и отвлекать. Завтра встретимся и все обсудим. Ты только следи за этим…

— За чем? — нахмурился Грязнов, уже определенно ожидавший какую-нибудь гадость от друга.

— За сердчишком, чудила, за ним! — Турецкий похлопал себя по левой стороне груди. — Ты уже не молод, — добавил он и, увидев любопытный взгляд Поремского, тронул того за плечо: — Иди к машине, Володька, я тебя догоню. — А когда тот отошел к лестнице, ведущей к выходу, сказал Вячеславу почти на ухо: — Вдовицы, Славка, народ решительный и неутомимый, да ты и сам знаешь.

— С чего ты взял? — опешил Грязнов.

— А я глаза твои помню, когда ты с допроса вернулся. Неужели, думаю, не получилось? Мне ведь известно уже, что она хоть и в возрасте, но еще — в полном порядке. Я даже фотографии видел, правда, на похоронах. Ты у Климова попроси, он там втихаря нащелкал провожающих. Воронова, кстати, тоже. Не исключаю, что последний снимок в его жизни. А касаемо вдовицы, вижу теперь — у вас все в порядке. Валяй, я без претензий, мне и с Иркой выпить неплохо.

2

Старший охранник Игорь Свиридов дежурил у мониторов видеокамер, установленных вдоль фасада здания банка, расположенного в старинном доме на улице Бахрушина, неподалеку от Павелецкого вокзала. На самом деле дом только казался старинным, поскольку от того здания, которое здесь стояло прежде, остался лишь один, сильно подновленный и отреставрированный, как теперь это стало модно у богачей, скупавших московскую недвижимость, фасад. А начинка была вся новой и современной.

«Взгляд» камер слежения охватывал улицу на довольно значительном пространстве, собственно подъезд Межстратегбанка и небольшую автомобильную стоянку перед ним, на которой умещалось не более пяти автомобилей. Один из них — большой синий бронированный «мерседес» — принадлежал президенту банка Роману Николаевичу Воронову. Остальные автомобили устраивались кое-как, вдоль неширокой улицы, с обеих ее сторон, заезжая правыми колесами на тротуары, тесня таким образом вечно недовольных этим положением прохожих. Вот, собственно, за ними и нужен был глаз да глаз. Могли и мелко отомстить, поцарапав нарочно корпус машины гвоздем, и бранное слово изобразить, чтобы выразить тем самым свою «классовую ненависть» к сильным мира сего. Могли даже и бутылку в лобовое стекло швырнуть, и камень — бывали такие случаи. Население-то в районе далеко не элитное, больше простое, рабочее, впрочем, всякая публика проживает, да и вокзал как-никак рядом, а значит, и приезжих из глубинок российских много.

Конечно, меньше всего Свиридов держал в голове именно эти причины, заставлявшие и его самого, и его товарищей, сменяющих его на фактически круглосуточном дежурстве, быть постоянно предельно внимательными и стараться не отвлекаться ни на миг от нескольких экранов, на которых проходила перед ними вся городская жизнь. Того требовали обычные, стандартные условия безопасности. А жизнь, как сказано, текла мимо, и от этого равномерного ее потока частенько на дежурстве клонило в сон.

Перед зданием банка, как правило, циркулировал взад-вперед еще один охранник в форме и с шевронами частного охранного агентства «Феникс», которое принадлежало также банку. Другими словами, можно было с уверенностью сказать, что само здание и все пространство улицы перед ним, а также со стороны служебного двора тщательно и постоянно охранялось. Камеры вели записи, их просматривал дежурный, после чего те из них, что не представляли для него оперативного интереса, то бишь абсолютное их большинство, он стирал.

Итак, Игорь сидел, переводя полусонные глаза с экрана на экран, и собирался позвать из соседней комнаты напарника, который отдыхал там, чтобы дать и своим глазам передышку, когда сзади него появилась симпатичная молодая женщина в короткой юбке, обтягивающей ее сильные, крепкие ляжки. Это была Анька из буфета, расположенного в полуподвальном помещении, как раз под комнатами охраны. Оттуда, носом чуял Игорь, доносились до него соблазнительные запахи пирогов — уж их-то запросто мог отличить Свиридов от всех иных, щедрая Анька нередко баловала охранников свежей выпечкой. Особенно удавались у них там пирожки с капустой и рубленым яйцом. А закусь какая! Ну а уж Игорь, в свою очередь, будучи человеком молодым и семьей и прочими обязанностями не обремененным, тоже старался быть ей благодарным, не на дежурстве, конечно, а после, когда Анька отправлялась домой, вызывающе постукивая каблучками. Ох и отрывались же они в ее комнате! Вся старая коммунальная квартира, бывший этаж общежития, только что ходуном не ходила, а бабки — вечные жительницы до сих пор не расселенных этих последних коммуналок — кидались врассыпную, словно тараканы по своим каморкам, от Анькиной двери, когда Игорь выходил, бывало, в общий туалет, который находился в конце недлинного коридора.

Одним словом, как можно было понять, отношения у молодых людей были достаточно близкими, если не сказать тесными. Поэтому Свиридову и в голову не могла прийти мысль о какой-то непредвиденной неприятности, когда где-то в районе двух часов дня — как раз у банковских служащих был скользящий обеденный перерыв — Анна Терехова с миской источающих горячий дух капустных пирожков в руках вошла в комнату охраны. Дремавший на койке напарник Борис Добров приоткрыл один глаз, ловко стянул из миски пирожок, зачавкал им и с ухмылкой кивнул буфетчице на соседнее помещение. Мол, там твой Игорек. Аня вошла к Игорю, уставившемуся, словно баран на новые ворота, на десяток экранов, на которых что-то постоянно двигалось.

Он обернулся, увидел Аньку и левой рукой ловко подхватил ее за талию. Буфетчица вывернулась, едва не рассыпав пирожки. Первый раз, что ли? Игорь тут же встал, еще раз пробежался глазами по экранам, ничего не отметил подозрительного для себя и повернулся к Аньке. Он даже дверь в соседнюю комнату прикрыл, чтоб не разбудить напарника. А та уже расстелила на маленьком столе салфетку и поставила на нее миску. Минутное дело, подумаешь? Они оба уселись на узком диванчике, и Свиридов с аппетитом уминал горячие пирожки, рукой в то же время жадно шаря по словно распаренному, тугому телу буфетчицы. Рука его совершенно непроизвольно скользнула под юбку, ухватилась за складки тела, и Анька сразу вся обмякла, повисла на парне, вздрагивая, постанывая и взасос целуя его.

Дело-то продолжалось какой-то миг, даже и вспоминать было смешно, но это оказался именно тот самый миг, когда глаза Свиридова, не говоря уже о его руках, были заняты не самым важным и прямым его делом, за которое он получал приличную зарплату.

А для него с Анькой ничего так и не произошло — ну помял, потискал, разохотился и после сказал, что сегодня обязательно зайдет к ней после дежурства. И женщина, потрогав обеими руками свою голову, будто она у нее кружилась, поднялась, одернула на себе одежду и, забрав пустую миску, удалилась в свой подвал. А Свиридов, взяв со стола салфетку с несколькими оставшимися пирожками, снова уселся перед мониторами и пробежал по ним глазами.

Мимо шли какие-то люди, никто не останавливался и не читал цветистую вывеску на фасаде, всем было до фонаря, какая очередная богатая контора здесь размещается. Банк? Ну и черт с ним, мало их в Москве? Говорят, что даже в некоторых крупных странах нет столько банков, сколько их имеется в Москве. Но также говорят, что обилие банков в стране — это вовсе не свидетельство богатства ее населения, а, наоборот, проявление дикости того, что происходит в государстве. Плакать, мол, надо, а не радоваться.

Но эти мысли у Свиридова были как бы вскользь, сами по себе, услышанные где-то, может, и по телику.

И тут он напрягся. На центральном экране появился человек. Это был личный телохранитель и шофер президента банка Юра Степанов, знал его Игорь, каждый день по нескольку раз видел на экранах.

Юра подошел к синему «мерседесу» и огляделся. Посмотрел на камеру над входом и, зная, что сейчас на него смотрит охранник, подмигнул Игорю шутливо. Затем он «вякнул» сигнализацией, машина, стоящая задом к зданию, мигнула алыми огнями.

Водитель обернулся и, глядя на выходную дверь, кивнул.

Быстрым и деловым шагом, скопированным, возможно, у нынешнего президента, даже чем-то сзади отдаленно напоминающий его, к машине, чуть нагнув голову, прошел Роман Николаевич Воронов, сам президент банка, и нырнул в заднюю дверь, предупредительно открытую для него Юрой Степановым.

Юра, еще раз взглянув на камеру, бегло усмехнулся и сел за руль. Заурчал мотор. Игорь не слышал звука, но видел, как из выхлопной трубы словно парок пошел. Машина сделала короткое движение к дороге, задние ее колеса съехали с площадки стоянки на проезжую часть, и в этот момент вспыхнуло оранжево-белое пламя, окутавшее корпус автомобиля, и через секунду обвальный грохот наполнил комнату охраны. Подпрыгнули и отключились экраны. Игорь был словно отброшен этим грохотом от них, упал со стула. Из соседнего помещения ворвался Борька и завопил не своим голосом:

— Что случилось?

А что мог ему объяснить поднимавшийся с пола Игорь?

— Скорее на улицу! — закричал он, в свою очередь, и они ринулись к выходу.

В нижнем фойе банка творилось уже черт-те что. Сновали люди, из разбитых окон и дверей с улицы наплывал черный, вонючий дым горелого металла и резины. Скользя по осколкам стекол, охранники пробежали к проему выбитой взрывом двери и увидели, что рядом с огромным костром, в середине которого пылал черный остов автомобиля, горели еще две машины. И кто-то пытался загасить огонь из ручного огнетушителя.

Потом прибежали неизвестные люди с большими огнетушителями, и в пламя ударили шипящие, но не приносящие облегчения струи…

Суматоха, связанная борьбой с огнем, заняла все мысли охранников. И когда наконец появились пожарные и милиция, стало ясно, что спасать уже, собственно, некого. Президент банка и его личный шофер, он же телохранитель, сгорели в чудовищном пламени, словно в печи крематория. Нет, может, от них чего и осталось, но в этом деле уже станут разбираться те, кому это было положено по службе.

Две видеокамеры на фасаде были разрушены — одна разбита куском отлетевшего от «мерседеса», видимо, железа, а вторая просто не работала. Но что-то произошло и в системе, потому что и другие тоже ничего не показывали. Срочно вызвали специалистов. Те прибыли, все осмотрели, ощупали и сказали, что записи последних минут перед взрывом машины сохранились полностью.

Игоря, как единственного возможного свидетеля, допрашивал следователь-«важняк» из прокуратуры Центрального округа Канаенков. Этот старший советник юстиции был мрачным типом, которому, подумал Свиридов, самое место вертухая в тюряге. Вопросы свои он бросал отрывисто и резко, словно заранее уже злился на человека, которого допрашивал, и был уверен в его полной вине. Странно, мол, то, что он не хочет сознаваться. Короче, неприятный тип.

Свиридов же отвечал честно, что ничего и никого подозрительного он на экранах не видел. Никто во время его дежурства не подходил к президентскому «мерседесу». И он твердо стоял на своем.

Потом допрашивали наружного охранника, который, как назло, в момент взрыва находился в буфете, и это подтвердила Аня Терехова, как и все остальные перепуганная случившимся. А чего он там делал? Так пирожки же! Эти проклятые пирожки до сих пор валялись на полу, перед экранами, упавшие из рук Игоря во время взрыва, когда сильно встряхнуло весь банковский дом.

Затем специалисты вытащили и вручили следователю кассеты с записями видеокамер, и все стали смотреть их на экране восстановленного к работе монитора. Но тоже ничего не увидели. Это была действительно какая-то чертовщина, совершенно непонятная загадка!

Правда, был один момент, когда Игорь встрепенулся. Он увидел на записи, снятой центральной видеокамерой, как мимо стоянки машин прошел инвалид с двумя костылями. На нем был неприметный серый плащ, или длинная куртка, и на голове серая бейсболка с длинным козырьком, и шел он спокойно, не торопясь, но и не делая остановок. Чуть подтягивал левую ногу. Возле багажника «мерседеса» он буквально на миг остановился, переложил костыли из руки в руку, как бы поменяв их местами, а затем несколько натужно нагнулся, отчего стал почти невидим для наблюдающей камеры. Но это длилось всего несколько секунд. Он тут же выпрямился, локтем вытер пот со лба и заковылял дальше.

Самое интересное было в том, что, как ни пытались, ни следователь, ни Свиридов, ни другие ответственные лица не разглядели лицо прохожего. То ли он как-то ловко держал голову опущенной, отчего камера «захватывала» лишь макушку его шапки, то ли такой мимикрии помогала его согнутая на костылях фигура. Ну то есть ничего нельзя было сказать об этом человеке — даже высокий он или нет.

Игорь вспоминал и мог поклясться, что не видел этого человека здесь ни разу. Уж костыли вкупе с бейсболкой он как-нибудь запомнил бы.

Посмотрели время, когда человека запечатлела камера — это было ну секунда в секунду, когда на коленях у Игоря ерзала Анькина нога, а он сам, закрыв глаза, жевал пирожок за пирожком, думая лишь о том, как вечером возьмет Аньку в руки. И та взвоет так, что старушки в ужасе разбегутся.

Но почему ж он не видел, хотя был должен? Да потому, что не смотрел на экран. Каких-то несколько минут всего и не смотрел, а оно вон как получилось.

Все уже, и первый среди них следователь, пришли к мнению, что именно этот прохожий и мог подложить мину под машину. Там взрывотехники из ФСБ работают, как-никак их бывшего директора взорвали. Вот они посмотрят и скажут, какая это была мина, как устроена, отчего сработала и какова ее примерная мощность. А пока ничего этого сказано не было, как не имелось и подтверждения о том, что бомба была именно подложена за минуту до взрыва, а не когда-то раньше, Игорь Свиридов решил держать рот на замке. А если возникнет вопрос, была ли здесь Анька — вполне может Борька-напарник трепануть, — то придется сознаться, что он, дежурный Свиридов, маленько нарушил служебную инструкцию и впустил ровно на одну минуту женщину, чтобы взять у нее пирожки, до коих всегда был большой охотник, к тому же его голод мучил, но она тут же ушла, а он фактически так и не отрывал взгляда от экранов.

А к слову, в действиях того прохожего никто — ни следователь, ни другие — так никакой явной опасности и не увидели. Подозревать — это одно. Но любое подозрение надо было еще хорошо доказывать!

Следователь тем не менее, не имея, видимо, других свидетелей, истребовал у Игоря Свиридова подписку о невыезде. После этого Канаенков отправился наружу осматривать вместе с другими своими помощниками место пожара и то, что осталось от автомобиля и двух тел после взрыва и огня. Потом он снова поднялся в приемную президента банка, чтобы выяснить распорядок дня погибшего банкира, узнать, куда тот собирался ехать, какие были у него на протяжении дня телефонные звонки и все такое прочее, что могло бы навести следователя хоть на какую-нибудь толковую версию случившегося преступления.

Начальник охраны, видя, что от Свиридова сейчас нету ровным счетом никакого толку — парень был явно не в себе, — отправил того домой, запретив без команды выходить на улицу, поскольку он мог еще в любой момент понадобиться следствию. И Игорь уехал, даже и не вспомнив о том, что собирался сегодня хорошенько побарахтаться в постели с веселой и чувственной буфетчицей. Сейчас его мозги были заняты полностью только одним — своей, непонятной даже ему самому, виной, которой он пока ну никак не чувствовал.

3

Александр Борисович прибыл вместе с Поремским на место происшествия уже тогда, когда там все опустело. Увезли, видимо на свалку, обгорелый остов автомашины, в котором исследовать было уже нечего — специалисты собрали все, что могли; останки трупов упаковали в черные мешки и тоже увезли. Наконец, утащили на служебный двор два обгоревших, но еще подлежащих, видимо, ремонту, соседних автомобиля. И теперь место трагедии обозначало лишь черное, словно продавленное в асфальте пятно да сиротливо лежащий на них увядший букет белых роз. Кто-то сказал, что такие розы любил покойный теперь президент банка.

По сути, смотреть здесь было уже нечего. Подсобные рабочие быстро приводили в порядок фасад здания, стеклили выбитые окна, замазывали и закрашивали следы пожара.

Заместитель управляющего банком, энергичный молодой человек, с ходу сообщил, что никакими фактическими сведениями не обладает, а слухами и домыслами пользоваться не желает, и поэтому он сразу переадресовал представителей Генеральной прокуратуры к следователю Канаенкову, который и ведет это дело. «Он был здесь. Ах уже уехал? Ну, значит, уехал».

Уже отправили домой и того охранника, который дежурил у экранов видеокамер, — парень, говорят, совсем был не в себе.

Словом, если они хотели вообще что-то узнать, то надо было обращаться напрямую к следователю Канаенкову. И они отправились на улицу Льва Толстого, в прокуратуру Центрального административного округа.

— Что скажешь? — сказал Турецкий. — Быстро они тут, однако, разобрались? Даже и следов уже не осталось. Оперативные ребятки, скажу тебе.

— А чем этот банк славен? — спросил Поремский.

— Если тебе называние — «Межстратег» — ничего не говорит, что я могу добавить? — усмехнулся Турецкий.

— Темна вода во облацех, — по-своему отреагировал Владимир.

— Ты недалек от истины, возможно, тем самым они и занимаются. Недаром же руководил банком уволенный прошлым президентом в отставку бывший директор ФСБ. Возможно, и задачи соответствующие. Меня другое интересует, кто его достал? Как незадолго до этого и его коллегу Порубова.

— А не могут быть обиженные ими? — спросил вдруг Поремский.

— Я уж и об этом думаю. А зачем это Канаенков — так его зовут, да? — увез с собой записи с камер слежения? Значит, что-то в них было. Надо будет обязательно посмотреть…

Следователь Канаенков не был обрадован появлением двоих важных представителей Генеральной прокуратуры. Приезд первого помощника генерального прокурора и следователя-«важняка» он с ходу воспринял как проявление недоверия к его личным способностям. И стал голосом зануды сутяжника рассказывать о том, что эксперты-взрывотехники из Федеральной службы безопасности собрали какие-то осколки и детали взрывного устройства, однако ничего путного не говорят, у них свои заботы и правила. Что охранник в какой-то момент перед взрывом отвлекся, нарушив служебную инструкцию, и теперь, возможно, будет уволен по статье о неполном служебном соответствии. Что записи видеокамеры ровным счетом ничего не представляют, никакого подозрительного материала они не запечатлели, разве что прохожих, но это неинтересно.

— Вот и давайте посмотрим, что вам неинтересно, — поймал его на слове Турецкий.

— Да… но… — попытался возразить Канаенков.

Турецкий терпеть не мог людей этого типа — мрачных, некрасивых внешне и вообще похожих на застарелых язвенников. Казалось, все они только и заняты тем, что внимательно прислушиваются к тому, что у них происходит в данную минуту в кишках, а все остальное им решительно по фигу. Вот и этот, похоже, был из таких, «прислушивающихся». У него даже лысина была не как у всех нормальных людей, а какая-то словно выщербленная, и висячий нос, похожий на птичий клюв.

— Вас что-то не устраивает? Может быть, наше присутствие? — уже сухо спросил Турецкий, решительно взявший «руководство» на себя, а уж он-то умел ставить на место зарвавшихся чинуш.

— Меня не устраивает, — скрипучим голосом ответил Канаенков, — неясность того, что вам здесь, у меня в кабинете, надо? Если вы забираете материалы расследования к себе, будьте любезны сделать это официально, а так… — И он всем своим равнодушным видом показал, что ему наплевать с высокого дерева на любых представителей «сверху».

— Сей момент. — Турецкий взял телефонную трубку со стола следователя и показал тому пальцем: — Наберите номер вашего прокурора Брянцева. — И сказал это таким тоном, что следователь не посмел ослушаться. — Василий Андреевич? Здрасте, Турецкий вас беспокоит. А что, следователь Канаенков разве еще не в курсе принятого генеральным прокурором решения?

— Его не было на месте, Александр Борисович, — ответил вежливым тоном прокурор, — но я собирался ему сообщить об этом, как только он появится в своем кабинете. Вы откуда говорите?

— Из его кабинета.

— Передайте ему, пожалуйста, трубочку, и я его проинформирую. А вы разве сами забираете это расследование? Мне Константин Дмитриевич говорил о Поремском.

— Владимир Дмитриевич тоже здесь. А я — исключительно для контроля. И потом, у меня имеется в этом деле некий собственный интерес. В связи с убийством Порубова.

— Ах да, да, я слышал. Так будьте добры.

Что прокурор говорил следователю, Турецкий не слышал, но, судя по лицу Канаенкова, ничего хорошего — видно, знал Брянцев характер своего работника.

Ничего не говоря в трубку, лишь «пережевывая» ртом с вытянутыми в трубочку губами поступающий к нему текст, следователь молча выслушал Брянцева, сказал лишь одно слово: «Слушаюсь» — и положил трубку на место. Так же, не меняя упрямо-недовольного выражения лица, он сказал своим «гостям»:

— Вот теперь я полностью к вашим услугам. Спрашивайте, про то, что знаю, отвечу. Но предупреждаю сразу, мои «знания» невелики. Еще нет экспертных заключений специалистов.

— Ну о том, что произошло, нам уже известно, — с легкой улыбкой сказал Поремский. — Поэтому давайте попробуем обсудить, как это произошло. У вас, сказали, имеются записи видеокамер. Есть где посмотреть?

— Есть. — Канаенков кивнул на стоящий в углу телевизор с видеомагнитофоном. — Но могу сразу сказать, там много пустого места.

— Посмотрим полные места. Там, нам известно, незадолго до взрыва, проходил какой-то человек? Вот его давайте и посмотрим.

— Пожалуйста, если это вас устроит, — равнодушно пожал плечами Канаенков и пошел к «видаку», чтобы вставить кассету с видеозаписью.

Канаенков прокручивал запись, делая остановки, когда на экране кто-то появлялся. Но это были лишь спешившие в разные стороны прохожие. Они не обращали внимания на особняк с дорогими машинами, а шли, занятые своими мыслями, не останавливаясь и не оглядываясь. Наконец, появился инвалид в сером плаще. И едва Турецкий увидел его на экране, как настороженно поднял руку.

— Так, теперь попрошу внимания. Стоп!.. Поехали дальше… — А через полминуты приказал: — Стоп-кадр, немного назад. Вот так! Желаете знать мое мнение? — Александр Борисович торжествующе уставился на Канаенкова с Поремским, удивленно смотревших на него. — Вот это он и есть!

— Кто? — разом спросили оба.

— Убийца, — просто ответил Турецкий.

— Но с чего вы взяли?

— А я уже видел нечто подобное. И этого длинного «инвалида» в бейсболке без труда узнал. Так что никуда вам не уйти, Володька, — обернулся он к Поремскому. — Фактически придется разрабатывать одного человека — что мне, что вам. Ну объединять дела мы не будем до тех пор, пока не будут добыты доказательства того, что эти дела связаны между собой по «субъекту», то есть по исполнителю обоих убийств, и посмотрим: может быть, у вас получится быстрее и надежнее, чем у меня. Но уже, как факт, могу вам сказать, ребята, — он не обратил внимания, как при этом слове неприязненно дернулся Канаенков, или просто не захотел обращать, — что мы только что, по моему глубокому убеждению, видели убийцу и Порубова, и Воронова.

— Ну, положим, кроме костылей и нечеткого профиля, мы ничего особенного так не увидели, но если только эти детали и брать в расчет… — с неуверенной запальчивостью проговорил Канаенков и замолчал, пожимая плечами.

— …то уже и это, казалось бы, немногое может рассказать нам о многом, — сухо закончил за него Турецкий. — Моя бригада сейчас работает в этом направлении. Я вам позже покажу еще одну запись, где этот вот тип, примерно таким же способом — в образе запнувшегося инвалида, не удержавшего свой костыль, — поставил на мою машину «маячок» слежения. Все было зафиксировано. Вот видите… как ваше имя-отчество, извините?

— Сергей Ильич.

— Так вот, Сергей Ильич, выясняйте с бомбой, с вашим недотепой-наблюдателем, с прочим, а я поехал, у меня еще и свои дела имеются. Пока, Володя.

— Погоди, Александр Борисович, — остановил его Поремский. — Ты, я понял, думаешь, что и охранник может быть причастен?

— Не знаю. Но, судя по тому, что нам же с тобой рассказал начальник охраны банка, ты помнишь, его отвлекли именно в этот момент — пирожками. Я бы на вашем месте копнул все-таки со стороны «предмета отвлечения». Кто там? Повариха? Буфетчица? Официантка? Слишком много случайных совпадений, так не бывает. Копии своих материалов я прикажу вам выдать — для информации.

С этими словами Турецкий и ушел, а Поремский показал рукой, чтоб Канаенков садился на свое, «хозяйское» место за письменным столом — самого Владимира вполне устраивало и кресло для посетителя — и предложил еще раз, более внимательно, прочитать все протоколы произведенного по горячим следам дознания. То, что было более-менее ясно Канаенкову, совсем не было понятно Поремскому. А он предпочитал начинать каждое дело с полной для себя ясности — хотя бы конкретной обстановки.

И потому, еще раз перечитав протоколы допросов, а особенно внимательно — охранника Свиридова и буфетчицы Тереховой, в ответах которой оказалось множество недоговорок, неясностей, зато обилие эмоций, — да оно и понятно — самого президента банка убили, вместе с личным телохранителем! — они решили еще раз и более детально допросить свидетелей. И именно по не остывшим еще следам. А то какими-то уж больно нечеткими были их показания. То ли буфетчица Терехова только зашла в помещение охраны и, не отвлекая внимания их, тут же вышла, то ли посидела немного — но где, у кого? И зачем сидела? Чего делала? Впрочем, Канаенков и сам уже видел собственные недоработки и вызвался тут же, не откладывая дела в долгий ящик, исправить положение.

Домашние адреса свидетелей были известны. Канаенкову Поремский поручил Анну Терехову, проживавшую в Северо-Восточном АО, на Октябрьской, в Марьиной Роще, а также второго охранника Бориса Доброва, чей дом находился относительно неподалеку — в Останкине, на улице академика Королева. Сам же отправился в Строгино, где проживал на Таллинской улице, почти у самой границы Москвы, рядом с МКАД, Игорь Свиридов. У него Канаенков уже отобрал подписку о невыезде, да и собственный начальник его строго предупредил, чтоб был готов в любую минуту ответить на новые вопросы следствия.

4

— Мне не нравится, Рэм, что они вцепились в эту бабу, — сказал Григорий своему товарищу, у которого с раннего утра сидел на кухне, обсуждая планы на уже начавшийся день. — Или…

— Ну что «или»? Что «или»? А в чем сегодня можно быть уверенным? Ты сам-то в себе часто бываешь уверенным?

— Да, — твердо ответил Гриша. — И уж я бы не промахнулся. Слушай, а может, ты просто бывшую любовницу пожалел?

— Я не промахнулся — это раз. И она никогда не была моей любовницей — это два, и ты прекрасно знаешь, поэтому лучше не зли меня. Я любил ее, а эта сука… этот козел чем-то сумел взять ее. Я не знаю чем, может, психотропные средства применил, с него станется…

— Теперь-то можно что угодно говорить — эффект будет одинаковый. Дело сделано, нечего и языком молоть. Но если тебе действительно там не показалось, что она могла узнать тебя в какой-то момент, положение здорово осложнится. Пока она без памяти, лично тебе — да и нашему делу — ничто не угрожает, но когда заговорит… Рэм, я разговариваю с тобой по-дружески — я не знаю, какое указание ты получишь от Макса, но догадываюсь. Скорее всего, на ликвидацию. Так что думай.

— А чего теперь думать? Раньше надо было… Меня теперь только эта проклятая баба беспокоит.

— Что конкретно?

— То, что именно к ней привязались следаки. И они не зря стараются, возможно, носами почуяли, где пахнет жареным.

— Доложи Максу, получи разрешение на ликвидацию…

— Да ты, смотрю, ненормальный! Какая ликвидация?! Надо просто убрать отсюда девку на время, вот и все. Чтоб она им на глаза не попадалась. А тебе что, самому пострелять захотелось? Так ступай в тир и пали себе вволю.

— Короче, что тебе стало известно?

— И по второму делу следствие взяла на себя Генеральная прокуратура. Есть там такой Поремский, ученик известного нам Турецкого. К несчастью, толковый, говорят, ученик, так что больше не поспишь. А этот наш Турецкий…

— Ну, положим, не наш, он твой личный.

— Не возражаю. Я ему «маячки» за задницу ставлю, он их с той же регулярностью находит и снимает. А у меня еще этого дерьма много, так что он будет в напряжении ровно столько времени, сколько нам потребуется.

— Засечет ведь.

— А пусть! — беспечно отмахнулся Рэм и вытер широкой ладонью взмокшую шею. — Он же напрягается, а я наблюдаю. Да и мне инкриминировать ничего, кроме праздного любопытства, с их стороны невозможно. И на «маячках» «пальчиков» никаких. И попыток перехвата с их стороны тоже пока не было.

— Вот именно — пока. Но я бы на твоем месте не был так спокоен.

— Гриша, чему быть, того не миновать. Не бери в голову. Давай лучше теперь про Аньку эту подумаем. Куда ее можно спрятать, этак недельки на три — на четыре?

— Так найдут, сам же говорил, что Турецкий — та еще ищейка!

— А надо так, чтоб не нашли. Может, с Максимом перекинуться?

— А ты его плохо знаешь? Указание будет радикальным.

— Вот этого и не хотелось бы.

— Я, к сожалению, тоже иного выхода не вижу. Второй прокол, Рэм. И если у тебя у самого есть какие-либо сомнения, нельзя терять ни минуты, можем опоздать. И тогда поезд уйдет. Но уже как бы без тебя. Фирма, что называется, готова терпеть некоторые убытки, но не полное же разорение.

— Это Максим тебе так сказал?

— Нет, это я тебе говорю.

— Хорошо, я подумаю…

— Только не опоздай… к поезду…

Крепко засели в голове у Рэма последние слова товарища. Да Рэм и сам уже нутром почувствовал, что не все у него ладно получилось с обеими последними акциями. А все чертова привычка брать на себя. Ну с Порубовым понятно, в общем, на то имелась и важная личная причина. А вот что с Вороновым все-таки произошла непредвиденная засветка, это уже совсем плохо. Это — нечистая работа, а за проколом должно следовать и соответствующее наказание.

Но сейчас главное — решить вопрос с Анной. Когда Рэм позвонил этой своей словно бы «случайной» знакомой, чтобы справиться, как восприняли акцию в банке, где она работала, Анна голосом испуганной ослицы обрушилась на него, что вот, мол, он подставил ее, а теперь ей никакого прохода нет от следователей. Мало того что на работе без конца допрашивали, так еще и поздно вечером домой тот же тип явился. Противный такой мужик, мрачный и злой. И все допытывался, кто ей велел нести пирожки в помещение охраны? Уж она и так, и этак, а этот следователь только что за горло не берет — говори, требует, от кого команду получила? Не верит, что сама, как договорились, по собственной инициативе. Потому как, мол, совершенно неравнодушна к Игорю Свиридову. Но он, видно, не поверил. Так и пригрозил, уходя: «Думай, вспоминай, все равно буду допрашивать, пока не скажешь правду!» Вот же настырный, гад!

Настырный — это бы еще ладно. Опасный, вот что гораздо хуже.

Собственно, кто ему эта Анька? В самом деле случайная, можно сказать, знакомая, на которую он обратил внимание, когда только стали готовить операцию с банкиром.

Рэм на глазок вычислил среди выходящих из здания банка после работы женщин такую, с которой был бы самый минимум забот — везде ведь есть такие бабы, взглянешь на нее и сразу поймешь, что ей надо, о чем она думает и во что оценивает эти свои думы. Потом он проверил, где она живет, с кем, в каких условиях, что делает на работе? Но окончательно понял, что подвернулся именно тот вариант, который был ему нужен, после того, как увидел, как к ней в гости заявился парень в форме охранника. Такую же форму носили и те мужики, что осуществляли внешнюю охрану банка. Это действительно была удача. Все дальнейшее могло зависеть лишь от степени его настойчивости, ну и соответственно от той суммы денег, которую он собирался «отстегнуть» этой одинокой женщине.

Рэм даже легенду придумал подходящую. Мол, среди клиентов банка есть один «крутой», которого они, его конкуренты, решили наказать маленько. «Свистнуть» его джип, которым тот дорожит неимоверно. Ну а потом вернуть, но только за большие бабки. Что для этого требуется? А чтобы охрана на миг отвернулась от своих экранов. И за этот самый миг специалист откроет машину и сядет в нее. И больше ничего. Потому что, когда машина вдруг поедет, это станет для всех полной неожиданностью. А свою часть денег за последующую «реализацию» машины — это ни много ни мало три тысячи баксов — Анна получит сразу же, как только изъявит согласие помочь.

Игорь в тот день в гостях у Анны не ожидался, и сделку с ней Рэм закрепил самым надлежащим образом. Ничем фактически не рискуя — так сумел убедить ее Рэм, выступавший под именем любезного ее сердцу Игорька, — Анька заработала три тысячи «зеленых» да плюс длительное удовольствие от пребывания «чумового» гостя, не дававшего ей никакой пощады на протяжении целой ночи.

Итак, деньги были взяты, оставалось лишь уточнить время. И это время пришло.

Максим, сидевший в неприметном, военного образца, «рафике», припаркованном в относительной близости от банка, настроил свою специальную технику на одно из окон, за которыми размещался внушительных размеров кабинет президента «Межстратегбанка» и совершал выборочные включения. Длительное прослушивание могло оказаться чреватым, поскольку не менее современная техника, установленная в самом банке, была способна засечь несанкционированные «внедрения» со стороны.

Услышав о том, что Воронов собирается выезжать в Центробанк, Максим дал команду. И сейчас же запиликал Анькин мобильник, по которому Рэм — он же Игорек — отдал распоряжение приступать к операции «Отвлечение». После чего «рафик» завелся и медленно тронулся с места.

Вот, собственно, и все. Операция прошла удачно. Аньке наверняка и в голову не могло прийти, что ее «самодеятельность» имела хоть какое-то отношение к гибели президента банка. А потом, если бы в конце концов до нее и дошло, как это и случилось, то ни малейшего значения иметь уже не могло. Свою роль она исполнила четко, вот и пусть жестко и неуступчиво теперь стоит на своем. Заподозрить ее в чем-то было бы глупо, поскольку заходила она в комнату охраны не раз, «жалела мальчиков», а те ей платили своей развязной нежностью, так что ничего необычного и в тот день не происходило. Узнай же кто про три тысячи долларов, тщательно запрятанных в шкафу, среди белья, ей бы точно головы не сносить. Тем более теперь, когда события завершились столь страшным образом. Значит, молчать — для нее единственный выход.

Но тогда почему же следователь так прицепился к ней? Неужели все-таки что-то учуял? Это очень плохо. Это в корне меняло отношение Рэма к невольной соучастнице. И жалости — верно отметил Гриша — здесь тоже места быть не должно. Не дрогнула же его рука, точнее, обе руки, когда он с тем же хладнокровием, с каким только что расстрелял ненавистного ему человека, чисто механически уже перевел оба ствола в сторону кричавшей женщины? Нет, ему не почудилось, она крикнула именно «Рэм?!», почему-то узнав в человеке с абсолютно нейтральной внешностью того, своего давнего любимого… Так, во всяком случае, она говорила ему. Так уверяла… Пока не появился и, словно злой рок, не встал между ними этот проклятый генерал Порубов. Что он с ней сделал? Но сразу как отрезало — «я люблю его»! Вот этой резкой, беспричинной измены не мог простить ей Рэм. Никогда. И потому, что бы там ни говорили товарищи, руки его не дрогнули. Это уже просто сами пули, видно, пощадили молодую женщину, не оказались смертельными. Может быть, и к сожалению… для нее же самой…

Вот поэтому, размышляя сейчас над вопросом, сумеет ли Анька «запудрить мозги» следаку или сдастся под его напором, Рэм не видел для себя альтернативы. И опять, к сожалению, Гриша, испытанный и верный товарищ, с которым пройдена по жизни не одна «тяжкая миля», скорее всего, окажется прав. Способ решения вопроса может быть только радикальным. Иначе поезд действительно уйдет. Но уйдет, оставив на безымянном полустанке труп никому не знакомого высокого при жизни человека неопределенного возраста и совершенно неясной судьбы.

И он, ткнув кнопку вызова, дождался, когда откликнется хрипловатый Анькин голос, и, не давая ей задать встречный вопрос, быстро сказал, что сегодня они должны встретиться, причем обязательно. Он приедет к ней домой, но ему важно знать, не установлено ли за ее жильем наблюдение? Она не знает? Ладно, перед тем как зайти к ней, он сам понаблюдает.

Анька, подумав, как-то неохотно согласилась. Потом голос ее окреп, и она уже уверенно, будто только что приняла какое-то решение, подтвердила свое согласие встретиться у нее дома.

Не стоило быть, в самом деле, «крутым» волшебником, чтобы отгадать ее мысли.

5

Он явился на «свидание» не за пять минут до ее прихода домой, как сказал Анне, а сразу после телефонного разговора с ней сел в песочные «Жигули» и поехал на Октябрьскую улицу. Там завернул во двор и остановился у соседнего дома, чтобы не мешать местным автолюбителям и постоянно держать под наблюдением тот подъезд, в котором на третьем этаже, в коммунальной квартире, проживала Анна Терехова. Если бы он был уверен в ней, это один разговор. Но все дело в том, что именно этой уверенности у него и не было. Вообще никакой уверенности. И короткая пауза после его необсуждаемого предложения встретиться сегодня говорила не в ее пользу.

Ждать придется долго. И Рэм хотел, чтобы к присутствию этого его «песочного» «жигуленка» здесь успели привыкнуть. Затемненные стекла мешали бы любопытному разглядеть человека, сидящего внутри, но вовсе не мешали Рэму, откинувшемуся у руля, с биноклем на коленях, наблюдать за всем, что происходило вокруг.

И он скоро понял, что поступил весьма предусмотрительно. Не прошло и часа ожидания — а Рэм приготовился к длительному сидению, — как возле подъезда появилась Анна. Да не одна. За нею, неграмотно «оглядываясь», двигался этот ее хахаль — Игорь, ради которого, и чтобы пробудить в душе и теле Аньки соответствующее в себе расположение, Рэм и назвался тоже Игорем, Игорьком, что в его возрасте звучало несколько пародийно. Но чего не сделаешь ради достижения высшей цели?

Итак, они явились вдвоем. Причем охранник был не в форме, в которой, сколько помнил Рэм, ходил всегда, а в светлых брюках, сандалиях и ковбойке навыпуск. Видно, не с работы он шел, а приехал специально, возможно, из дома. Следовательно, Анька могла его пригласить в качестве подкрепления.

Этот Игорь Свиридов был крепким парнем, этаким «братком», кем, в сущности, возможно, и являлся. И это на его плечи и кулаки, вероятно, рассчитывала Анька в «разговоре» с ним, с тезкой своего дружка. Но если она рассчитывала на чужую помощь, нельзя исключить и того, что она все уже своему парню рассказала. Или почти все. Вряд ли открылась насчет полученных уже денег, наверняка придумала какую-нибудь насквозь фальшивую, душещипательную историю про сутенера, который не дает ей никакой жизни. А три тысячи баксов, которые не так давно с равнодушным видом, словно делал это постоянно, вытащил из кармана плаща и передал ей Рэм, вполне возможно, подсказали ей, что у него этих баксов немерено. Значит, могли решить еще и поживиться.

Как это все противно и прозрачно на самом-то деле…

Они вошли, осторожно озираясь, в подъезд, и Рэм решил тоже не медлить. Не надо было давать им много времени, чтобы они могли четко и слажено продумать экспозицию встречи.

Рэм вынул из кармана пистолет Макарова, медленно навинтил на него цилиндр глушителя — зачем же в доме лишний шум? — и затем, спрятав пистолет в широком кармане серого своего, весьма удобного для подобных операций, плаща, вышел из машины. Два Анькиных окна, как помнил Рэм, выходили не во двор, а на улицу. А сама она сейчас, вероятно, только вошла в комнату, и потому человека, который стал бы наблюдать из коридора во двор, оглядывая подходы к подъезду, там пока не было.

«Неучи, — беззлобно, скорее даже презрительно, подумал Рэм, — поздно вас образовывать…»

Легким, почти бегущим шагом этот тренированный человек легко взбежал на третий этаж и позвонил три раза — специально для Аньки. На двери было написано — «Тереховым — 3 зв.».

Прислушался. Послышались торопливые шаги. Вопрос:

— Кто?

— Я, Анюта. Игорек, как договаривались.

— Ты-и? — словно чего-то испугалась она. И заторопилась: — Сейчас, подожди, я ключ забыла!

«Какой ключ? Что за бред? Замок же обыкновенный, английский».

Снова он услышал торопливый топот каблуков — сперва уходящий, а после, через полминуты, возвращающийся.

— Сейчас, сейчас, — торопливо повторяла она, открыв, наконец. Но встала в дверях так, что он не мог бы пройти в коридор, не оттолкнув его. — Ты чего так рано? Мы же договорились после работы! А я сейчас убегаю обратно, вот только ключи забыла, — она показала ему ключи от собственной комнаты.

Что-то с ней было не так, но что? Рэм окинул ее взглядом и вдруг едва не расхохотался: платье сзади, чего она, естественно, не могла видеть, набрасывая его на себя второпях, было приподнято, и подол его сзади задирался до резинки на трусах. И сразу ему стало легче.

Он взял ее за плечи, резко развернул к себе спиной и шлепнул ладонью, обтянутой светлой перчаткой, по вздернутым, нахально выпирающим ягодицам. Потом подтолкнул вперед и сказал:

— Я ненадолго. Закончим разговор быстро. Пошли к тебе, мне тоже некогда.

И она сообразила наконец, одернула сзади платье и пошла впереди в свою комнату, в середине длинного коридора. Перед дверью остановилась, оглянулась на Рэма и толчком отворила настежь дверь. Но он оказался ловчее.

Он приобнял ее за пышные плечи и втолкнул в комнату впереди себя.

Сбоку, слева, стоял ее хахаль в ботинках и одних трусах — ясно, чем они тут спешили заняться до его прихода, — и держал перед собой пистолет.

— А ну быстро! — скомандовал парень, абсолютно уверенный в том, что его команда будет немедленно выполнена. — Отпусти женщину и… два шага в сторону!

«Стрелять не станет!» — пронеслось в голове у Рэма.

Их задача — взять его на испуг. Им еще долгий «базар» нужен. Потом его деньги, а вот уж после… Вот тогда они его и завалят. И, возможно, не здесь. Парень-то — настоящий бычок, мускулы так и играют. А вот пистолет держит непрофессионально, на собственную силу надеется. И наглость…

«Ну что ж, ребята, вы сами ускорили свой уход», — без особой печали, просто как констатацию факта, отметил для себя Рэм.

Он послушно отпустил Анькины плечи, даже слегка оттолкнул ее от себя, чтоб не мешала — ее очередь следующая.

Выстрел щелкнул. В тишине довольно слышно все-таки. В кармане плаща появилась дырка. И точно такое же отверстие, точнее, красная нашлепка возникла на лбу у парня. Он резко откачнулся головой назад и рухнул, ломая стул, который стоял за его спиной.

Рэм повернулся к Аньке. У той глаза вылезли из орбит. Она, казалось, от ужаса засунула обе ладони себе в широко открытый рот и смотрела на него, ничего не понимая.

— Что ты ему успела сказать? — негромко спросил он, закрывая за собой дверь.

Она не отвечала, только в непреходящем ужасе мотала из стороны в сторону головой и была кошмарно, безобразно некрасивой, даже уродливой в эту минуту. Рэм вспомнил свои с ней упражнения в одну из недавних ночей и брезгливо скривил свои губы.

— Ничего не сказала? — тем же спокойным тоном продолжал он. — Ну, значит, умница. Когда встретитесь, напомни ему об этом…

Снова раздался громкий щелчок, и на лбу Аньки вспучилась такая же кровавая заклепка. Но падала она тихо. Вернее, уже не падала, а медленно и безвольно опускалась — сперва на колени, а потом и легла ничком. Рэм одной рукой осторожно придерживал ее тело, опуская на пол, чтобы не делать снова лишнего шума.

Он вспомнил, куда она засовывала деньги, и, открыв створку платяного шкафа, нашел на средней полке стопку нижнего Анькиного белья — цветного, с кружевами и оборками. Встряхнул этой стопкой, достав ее с полки, и на пол выпали свернутые в трубочку доллары.

Рэм зашвырнул белье обратно, поднял деньги, подошел к Свиридову и сунул ему в свободную руку эти доллары, смяв их предварительно в тугую кучку. Затем вынул из его руки пистолет Макарова, проверил. Так и есть, даже затвор не был передернут. А обойма полная. На испуг брал.

Свой пистолет с давно сбитым номером и глушителем Рэм вложил ему в руку, предварительно стерев собственные отпечатки с рукоятки и ствола. Вытер и обойму — на всякий случай, поскольку привык снаряжать оружие только в перчатках, не оставляющих следов. Вот как и сейчас. А «полный» Макаров сунул к себе в карман. Когда это оружие засветится, можно будет без сожаления избавиться и от него. А на прежнем пистолете Рэма уже и без того достаточно криминала — там и Порубов, и его супруга.

Ухищрения-то были не бог весть какие, и Рэм прекрасно это сознавал. Нынешний уровень криминалистической экспертизы без особого труда позволит следствию установить и подлинный номер оружия, и даже выяснить, что пистолет пришел из Чечни, из района боевых действий, а вот в чьих руках он побывал до того, это если не Богу, то уж Аллаху наверняка известно.

Но все эти «открытия» появятся потом, а пока следствию придется основательно помучиться, прежде чем им удастся установить, что Игорь Свиридов не сам убил Анну Терехову, а затем всадил и себе пулю в лоб, но что здесь был кто-то третий, и ссора, закончившаяся смертоубийством, скорее всего, произошла из-за денег либо из-за женщины. Недаром же говорят, что везде надо искать прежде всего именно ее, женщину.

Покончив с делом, Рэм осторожно выглянул в коридор — там было тихо. Старушки, которых он наблюдал в прошлый раз, сидели по своим норам. Рэм аккуратно, почти без щелчка, закрыл за собой дверь на английский замок и на цыпочках быстро прошел до выходной двери.

На лестнице тоже никого не оказалось. Почти без звука закрыв и входную дверь, Рэм быстро спустился во двор и, оглядевшись, вышел на улицу. Сделав круг вокруг дома, он зашел во двор с другой стороны, прямо к своей машине, и уже через несколько минут песочных «Жигулей» во дворе не было.

Сама операция не заняла и десяти минут. Ну плюс ожидание — что-то около часа. Рэм нажал кнопку вызова Максима и, не дожидаясь отклика, отрапортовал:

— Операция завершена. Свидетелей нет.

Но он ошибался — свидетель, точнее, свидетельница была. Только ее долгое время никто не будет ни о чем расспрашивать.

Соседка Ани, Клавдия Мефодьевна, одна из тех зловредных теток, что постоянно наблюдали за «хахелями» беспутной Аньки, видела, как та провела к себе в комнату своего постоянного любовника Игоря, а после, когда громко раздались три звонка, впустила еще одного. А потом слышала старуха, как что-то хлестнуло в комнате, будто кнутом щелкнуло, раз, другой, и какой-то шумок возник, словно «хахели» подрались. Но это могло и показаться, потому что шум долго не длился. Хрястнуло чего-то, и все. И снова тихо стало, совсем тихо…

Эта тишина в квартире, где проживала Терехова, длилась ровно три дня, а потом поднялся великий шум. Бабки заметили, что из Анькиной комнаты вон уж сколько времени никто не выходил, толкнулись было в запертую дверь и тут учуяли, будто из-под нее гнилостью неприятной потянуло. Перепугались и позвали участкового. Ну а тот вызвал слесаря из ЖЭКа, дверь без труда вскрыли и…

И началось такое, что не приведи господь. Соседи понабежали! Каждый совет дает либо твердое мнение высказывает, целый базар, короче. Еле успокоились.

Больше всех переживал тот следователь, Канаенков, который, по его словам, одним из последних видел Анну. Он у нее накануне вечером был, вел серьезный разговор о том, кто ее направил к Игорю Свиридову, который должен был следить за происходящим на улице, возле банка. И ведь сурово предупредил! Намекнул на опасные последствия. А тут — на тебе! Два трупа. И именно тех, кто ему были нужнее всех остальных. Вот так и оборвалась потянувшаяся было ниточка. Да что ниточка! Теперь его версия о сговоре Тереховой со Свиридовым как бы подтверждалась, да только пользы от такого подтверждения не было уже никакой.

Глава пятая По второму кругу

1

Турецкий внимательно прочитал заключения судебно-медицинской, баллистической и криминалистической экспертиз, которые были проведены на месте преступления, в Марьиной Роще.

Когда Канаенков, который наблюдал за выражением его лица во время чтения, увидел, что акты экспертиз прочитаны, а выражение лица Александра Борисовича не изменилось, решил внести свою лепту и стал объяснять, что, по его мнению, в квартире произошло за эти явно потерянные им дни, Турецкий только небрежно отмахнулся.

— Не надо никаких объяснений, — испытывая неприязнь к следователю, грубо говоря, «просравшему» двоих важных свидетелей, сказал он неприятным, брюзгливым тоном. — Все уже сказано экспертами. Если вы еще не поняли, прочитайте снова.

И тут же принялся звонить Грязнову.

— Слава, у нас, милостью нашего нового боевого помощничка, серьезный прокол. Убрали, притом почти чисто, наших свидетелей. Давай, где там у тебя бегает Небылицын?

— Саня, я не торопился бы с ним, он мне самому еще нужен. А чего это ты о Поремском заботишься? Пусть сам о себе заботится! Ишь какой барин!

Ну понятно, Грязнов разводил местечковые претензии, кто в следствии важней, — обычное дело.

— У Поремского сейчас куда более серьезное дело — он разматывает всю Вороновскую кухню. Там мозги нужны.

— А в оперативке, значит?.. — задиристо перебил Вячеслав.

— А в оперативной работе тоже мозги нужны, но еще и крепкие ноги. Канаенков, я опасаюсь, просто один сейчас не справится, надо опросить фактически два дома, и сделать это с умом, а главное, очень быстро. Вдвоем они бы смогли.

— Ладно, — как-то неожиданно легко согласился Грязнов. — Я скажу ему. Он позвонит тебе, ну а ты уж сам распорядись, чтоб у парня не создалось впечатления, что мы им собственные дыры прикрываем. Столько лет, а все — майор, каждый бы обиделся.

— А вот ты же сам и мог бы ему в заслугу поставить, а я подтвержу с удовольствием. К себе бы в департамент его забрал, дальнейший рост обеспечил бы. А то, смотрю, у вас в министерстве все больше слова, а как на деле поощрить человека?..

Вячеслав не обиделся.

— Можно подумать, у вас лучше, — снисходительно фыркнул он. — Так что конкретно этот твой зевнул?

— Убрали, я сказал, обоих свидетелей, которые проходили по вороновскому делу. Охранника и девку, которая его «вовремя» отвлекла от экрана. Убийство чистое, по одной-единственной пуле в серединку лба каждому. В ее квартире, точнее, комнате коммуналки. Причем она была больше раздета, нежели одета, а он лежал на полу в одних трусах. Ну серьезным делом посреди рабочего дня занимались люди, понимаешь?

— Это, что ли, как в том старинном анекдоте? — почему-то засмеялся Грязнов и тут же пояснил: — Ушел, говорит, нынче от знакомой дамы практически налегке, в одном презервативе! Ха-ха!

— Если б ушел, а то ведь там и остался. С пистолетом в руке. И с глушителем. И дверь была закрыта на английский замок. Оттого никто из соседей никаких звуков не слышал. Вот говорит мне, — Турецкий кивнул в сторону молчавшего Канаенкова, будто Грязнов мог это видеть, — всех опросили. Никто — ни слухом ни духом, пока на третий день из-под двери тухлятиной не потянуло. Тут уже соседи заволновались.

— Чистая, значит, работа?

— Во всяком случае, профессиональная. Причем, что любопытно, по сценарию все в комнате выглядело так, будто ревнивый Игорек Свиридов сперва отменно порезвился со своей дамой, Анной Тереховой, а затем забрал у нее три тысячи долларов — откуда, это уже совсем третий вопрос, — после чего всадил ей пулю, а затем произвел то же действие и с самим собой.

— Ревность всему виной, так, что ли?

— Вроде того. Только не было учтено одно обстоятельство. С выстрелом в нее все в порядке. Но выстрел, означавший бы самоубийство, никак не проходит по нескольким параметрам. Если бы Свиридов произвел выстрел из этого оружия — а оно именно так и было, эксперты подтвердили и ствол, и пулю, — то ему бы пришлось приставить глушитель себе ко лбу. Длины руки едва хватало. А медик утверждает, что выстрел был произведен с расстояния не менее двух метров, причем снизу вверх. То есть полная хреновина. Вообще говоря, тебе бы посмотреть, с твоим опытом…

— А твой салага что?

— Он, насколько я вижу, принял версию, удобную подлинному убийце, то есть убийство и самоубийство. И притом высокопрофессиональное. И я теперь, кажется, начинаю понимать причину волнения Кости. Похоже, работают опытные ребята. Вопрос, кто следующий?

— Ты уже, смотрю, все решил для себя. Ладно, я чувствую, что без нас вам, ребята, не управиться. Скажу Небылицыну, пусть выручает.

— Спасибо, благодетель. А сам как?

— А я временно вас, наверное, оставлю. Тут одна срочная командировочка намечается. Это — не телефонный разговор. Завтра отбуду, а вернусь, если все будет в порядке, к концу недели, вот тогда и поговорим.

— По нашим делам?

— Потом, Саня, — помедлив, ответил Грязнов.

Небылицын позвонил Турецкому минут тридцать спустя. Александр Борисович объяснил, в чем суть дела, и тот сказал, что сейчас же отправится в Марьину Рощу, а следователь, как его, Сергей Ильич? — вот пусть он подгребает прямо туда. На месте и разберутся.

Небылицын встретился с Канаенковым у подъезда дома, в котором произошло двойное убийство.

Нельзя сказать, что Сергей Ильич был доволен очередным решением Турецкого, но… Ничего поделать он не мог, так как прокурор ЦАО Брянцев жестко и недвусмысленно сказал ему, что он, Канаенков, на все время расследования дела об убийстве Воронова и его водителя поступает в полное распоряжение следователя из Генеральной прокуратуры Поремского и помощника генпрокурора Турецкого. И как они станут им распоряжаться, его совершенно не касается. Оперативник, с которым в своей бригаде уже поработал Сергей Ильич, показался даже ему ни рыбой, что называется, ни мясом. Ленивый и неповоротливый, он никаких свидетелей не искал, обращался с вопросами лишь к тем, на кого ему указывал сам же Канаенков, вообще не проявлял никакого желания работать. Ну а эксперты свое дело сделали, осмотрели, описали, произвели соответствующие экспертизы и могли считать себя свободными до того момента, когда следствию снова понадобятся их профессиональные знания. Однако пока от них никто ничего не требовал, и они занимались своими текущими делами.

Что касалось изучения остатков обнаруженного на месте преступления взрывного устройства, то эту миссию взяла на себя ФСБ со своими специалистами. Но и их экспертные заключения могли лишь прояснить механизм зарядного устройства, а также его мощность и, по возможности, степень профессиональной подготовки тех лиц, которые готовили взрыв. Это мало что добавляло к тому, что уже было известно, но тем не менее, являлось также важным свидетельством для следствия. Всегда ведь можно отличить «почерк» профессионала, а за ним и попытаться проследить всю цепочку, приведшую к трагическому финалу. Скажем, одно дело, если бы здесь вдруг обнаружилась «чеченская рука», и совсем иное, когда подозрение пало бы на кого-нибудь из бывших своих же оперативников из специальных или разведывательных, к примеру, подразделений службы госбезопасности. Поэтому и с окончательным «диагнозом» бомбы они не торопились, оправдываясь сложностью экспертных анализов. Но уже было ясно главное: взрывное устройство состояло из двух батареек, тумблера с индикатором, взрывателя и заряда пластита мощностью около полутора килограммов в тротиловом эквиваленте. Для бронированного «мерседеса» это было, что называется, в самый раз. То есть все рассчитано точно, а готовилась «бомба» именно для этой акции, и крепилась она к днищу автомобиля обыкновенной магнитной присоской. Сигнал для взрыва, как предполагалось, был дан с помощью радиоимпульса. Вероятно, с относительно близкого расстояния. Кто его дал, было еще неизвестно, но того, что проходивший мимо «мерседеса» инвалид в сером плаще имел к бомбе отношение, отрицать уже нельзя. И Канаенков чувствовал, конечно, свою вину в том, что первый не угадал в том инвалиде автора покушения.

Но уж на такое простое дело, как опрос и поиск возможных свидетелей убийства в доме, у него вполне хватало и собственных сил, и способностей. Зачем же помощь, да еще поданная в таком уничижительном виде? Не справится! Надо быстро! Можно подумать, что он вроде того опера, который спал на ходу!..

Однако прибывший Небылицын оказался всего-навсего майором, хотя по возрасту вполне мог уже быть полковником. Значит, тоже из неудачников, хоть это роднило его как-то с мрачным Канаенковым, тоже давно мечтавшим об очередной звезде на погон. Договорились действовать так.

Чтобы самому Сергею Ильичу не ходить по второму кругу среди жильцов дома, где были убиты женщина и ее возможный любовник, миссию повторного опроса взял на себя Небылицын. А вот Канаенков решил обойти соседний дом. Там могли оказаться свидетели того, как в подъезд, где жила Терехова, заходили посторонние люди. Случайные, разумеется, свидетели, кто ж станет специально наблюдать за подъездом противоположного дома?

И, надо сказать, повезло, если этим словом можно определить «находки», обоим.

Старик-инвалид из второго корпуса, просиживающий сутками у окна, выходящего во двор, обратил внимание на чьи-то, явно не местные, «Жигули», что были припаркованы возле его дома. Казалось, в них никого не было. Стояли себе и стояли. Вроде не мешали никому, но были определенно не местными. Не видел их прежде здесь пенсионер-инвалид. Но недолго простояли, может, час или чуть больше. А потом из них вдруг показался высокий водитель в сером плаще и шапочке такой же, как все мальчишки нынче носят — с длинным козырьком. Быстрым шагом, чуть прихрамывая, — это тоже заметил инвалид, поскольку ревниво приглядывался к тем, у кого были здоровые ноги, — этот мужчина пересек поросший кустарником скверик между домами и нырнул в подъезд напротив. При этом он пару или тройку раз оглянулся, будто опасался того, кто мог идти за ним. И все. А еще минут через десять тот мужик вышел и отправился не к своему «жигулю», а на улицу. И уже какое-то время спустя пенсионер увидел, как эти самые «Жигули» непонятного, не то серого, не то желтого цвета или среднее между ними, вдруг завелись и укатили под арку. И все, и больше ничего странного он не видел.

А вот сегодня, сколько уж дней-то спустя, вдруг узнал из громких разговоров соседей, что в доме напротив двоих убитых нашли. Милиция понаехала. Врачи на «скорой» примчались, хотя чего уж… А кто их, стало быть, убил, того не нашли. И не найдут. Этим пассажем и заключил пенсионер свой подробный рассказ.

Канаенков даже вздрогнул, когда услыхал про серого. И к концу рассказа старика извлек из кармана напечатанный фоторобот предполагаемого преступника, который был изображен в сером плаще и такого же цвета шапочке, и протянул старику. А тот только взглянул, как радостно закивал, будто преступник уже пойман и с ним все ясно. Особенно то, что именно он, Иван Сидорович Полетаев, его и отловил. То есть у него двух мнений не было — он это, убийца, конечно, кем же ему еще быть-то?

Обрадованный Канаенков все подробно записал в протоколе и дал расписаться Полетаеву. Тот сделал это с видимым удовольствием. Но на прощанье попросил… держать его в курсе, все ж таки как-никак, а помощь-то он следствию оказал!..

А Небылицын случайно «вышел» на Клавдию Мефодьевну.

Не читая прежних протоколов опросов соседей и прочих свидетелей, он шел для себя как бы по «целине», все открывая заново. Так оно и лучше, взгляд, что называется, незамутненный, свежий для восприятия. Он выслушал и записал рассказы всех жильцов квартиры, которые старались, ибо им понравился «новый следователь» — доброжелательный и спокойный. А прежний был больно уж угрюм и необщителен, он и вопросы свои задавал так, будто перед ним все виноватые сидели.

А когда он остановился перед последней дверью, уже перед выходом на лестницу, и спросил: а кто здесь живет? — ответили, что старая Мефодьевна, да только пользы от нее никакой. Сама больно стара, да и приврет — денег не попросит, сплетнями живет.

Но Володя не стал гнушаться и такой возможной свидетельницей, постучался к ней, а когда из-за двери, примерно на уровне дверной скважины, выглянул старушечий нос и головка, укутанная в белый платок, представился по форме, даже каблуками ботинок прищелкнул, после чего и получил доступ в комнату.

Кто-то из соседей хотел тоже проникнуть следом, но Небылицын, восприняв это постороннее желание как возможность уличения в неправде, вежливо закрыл дверь. И не пожалел.

Уже через три минуты сбивчивого, но по-своему плавного рассказа он узнал и о третьем лице, которое впустила к себе беспутная Анька. Один-то, с которым она частенько кричала по ночам, уже сидел у нее, а тут второй. И Анька тоже провела его к себе в комнату. А все, что могла в новом госте разглядеть Мефодьевна, — это его широкий серого цвета плащ. И обе руки он держал в карманах. Откуда все увидела? А через замочную скважину. Замок-то старый, скважина большая, и если одним глазком приноровиться, все видно. А если чуть приоткрыть, так вообще весь коридор — от угла до угла. Но открывать-то она не боится по ночам, когда тот ее, первый, «хахель» в туалет в чем мать родила топает. А он-то вон где, туалет! Пока туда да обратно… чего не наглядишься…

И еще рассказала бабка о тех громких щелчках, что услышала даже и тугим своим слухом, будто деревенский пастух кнутом щелкал, а потом как что-то хрястнуло у Аньки. Ну что хрястнуло, было понятно — парень, падая, стул своим телом сломал. Так и валялся, когда оперативники прибыли, в одних трусах на обломках стула. Тяжелый был, накачанный.

Все остальные квартиры ничего не дали, и Небылицын, набрав на мобильнике номер Канаенкова, доложил, что кое-что о человеке в сером плаще уже имеет. Тот обрадовался и сказал, что немедленно спускается к нему навстречу, потому что дальнейший опрос, по его мнению, интереса уже не представляет. И они встретились посреди двора, сели на лавочку возле детской песочницы и обсудили новости.

И снова почувствовал некий укол совести Канаенков. Ведь вполне же мог и сам расспросить ту бабку Мефодьевну, да соседки отсоветовали. Мол, глухая бабка и упрямая, а соврать — так хлебом не корми. Вот и получилось, что, как говорили в старину, профиршпилился следователь, зевнул драгоценного свидетеля, точнее, свидетельницу, сидя у которой Небылицын оформил ее показания официально. Правда, сам он к этому факту отнесся спокойно, не злорадствовал. Опять же и новый свидетель Канаенкова тоже чего-то стоил. Словом, и здесь обнаружился все тот же неуловимый убийца в сером плаще.

А вот где он — это уже другой вопрос, самый главный. Тут могли уже подсказать Турецкий с Поремским, недаром же их назначили руководителями следственных бригад. Начальству видней, вот и пусть посмотрит…

2

Поремский все переживал. Не свою неудачу, нет, он-то считал, что сделал правильно. Допросил этого Игоря Свиридова, получил от него исчерпывающие объяснения относительно тех событий, которые развернулись в комнате охраны, когда на улице действовал подрывник.

Свиридов определенно чувствовал, что на Аньку тот мрачный следователь сразу вышел неспроста, а она, по бабьей своей глупости, не устоит перед жестким допросом и, вытирая лицо от соплей и слез, все в конце концов выложит про то, чем они занимались, и тогда получится, что во всем окажется виноватым именно он, Игорь. Короче говоря, охранник, видимо, решил «подпустить» самую малость правды, которая может выглядеть не как преступление, а как обычное нарушение служебного режима. Даже несерьезное по сути, кабы в это же время снаружи не случилось смертоубийства. Но то, что казалось тайной самому Свиридову, для Поремского никакой загадки не представляло. Самая элементарная, безобразная халатность, от которой происходят все отвратительные вещи на земле.

Пришла баба, с которой охранник прекрасно проводил свое внеслужебное время. Принесла поесть. Напарник, который не дежурил в эти минуты, удовлетворился «буфетной халявой», а Игорю понадобилось большего. Вот и получилось, что в одной руке — горячий, вкусный пирожок, а другая тем временем занималась изучением географии под юбкой у Аньки. Понятно, и где глаза были. Какое уж тут внимание к экранам?

Звал ли он ее к себе? Нет, оказывается, сама прибежала. Захотела, видать, чтоб любовничек помял ее немного, чем он с удовольствием и занялся, наплевав на свои служебные обязанности.

Между прочим, напарник тоже показал, что приход буфетчицы был и для него неожиданностью. Обычно Игорь сообщал ему, что, мол, сейчас Анька заявится, и он маленько с ней… того… Кто ж станет возражать, когда работа скучная, даже по-своему выматывающая? Держать внимание в постоянном напряжении непросто. Оттого они и подменяют друг друга. А тут как раз отдыхал он, Борис Добров, так что с него и взятки гладки. Даже сам начальник службы безопасности, уж на что суровый служака, и тот к Борису никаких претензий не предъявил. Каждый должен лично отвечать за свои проступки. Игорь попался, вот и неси наказание.

А что с ним собирались сделать? Да уволить к чертовой матери, когда следствие потеряет к нему интерес. Ну а в то, что Игорь мог быть замешан как-то в покушении, в службе охраны никто не верил. Всем известно, что парень он хоть и недалекий, но честный. И убить своего шефа не способен ни за какие бабки.

Но вот Анька? Про нее так твердо сказать нельзя. Может, у нее и была какая цель. Или у того, кто ее подговорил отвлечь Свиридова от экранов хотя бы на минутку.

Однако на что рассчитывали убийцы? Что запись ничего не покажет? Глупо. Машина шефа стоит обычно как раз под камерой, наблюдай не наблюдай, это всем известно. Значит, маскировка здесь ни при чем. Надо было просто поставить заряд, но сделать это так, чтоб никто не обратил внимания. А за все дальнейшее убийцы, вероятно, уже не беспокоились.

Такой вывод сделал для себя Поремский. И следующее происшествие, где были убиты, причем высокопрофессионально, оба возможных свидетеля, особенно Терехова, которая так ведь и не дала правдивых показаний, указало на то, что и убийцы поняли: они все же совершили ошибку, засветившись на видеопленке. Другого мнения по данному поводу и быть не могло.

И еще у него все время вертелась в голове мысль, мельком высказанная Турецким. Причем так, что сказать-то сказал, но и сам не обратил на сказанное внимания. Или это так могло только показаться, поскольку Александр Борисович никаких, даже мелких, своих соображений, выданных на бегу, не забывал. Но вот больше речи на эту тему у них не заходило. Может, и забыл. Суть же состояла в том, что очередь теперь за последним из этой всесильной когда-то троицы. Стало быть, за Коротковым, который, по слухам, сидел теперь на своей даче — или как он называл этот собственный замок, выстроенный в районе поселка Успенское, что на Рублевском шоссе? — и, по мнению одних, писал мемуары, а по соображениям других, напротив, активно готовился к очередным думским выборам и с этой целью разъезжал по ближайшим к Подмосковью областям, обещая всем будущим своим избирателям навести наконец желанный порядок. Не вышло, мол, в стране, так хоть постараемся в одном, отдельно взятом регионе.

Но при всей его возможной занятости, а также с учетом его возраста — все-таки совсем близко уже к семидесяти годам подошел, демонстрируя при этом свою кипучую энергию, — он один теперь знал, кому они втроем в свое время могли перебежать дорогу. Ведь если взять за основу соображение о том, что убийцей мог быть профи высокого класса, то и искать его следовало в первую очередь именно в спецслужбах.

Опять же, с другой стороны, и профи этот никак не был одиночкой, стремившимся за что-то наказать своих недругов, коими являлись — ни много ни мало — трое высших руководителей госбезопасности. Этот человек в сером плаще, видно, был уверен в своей неуязвимости, потому и действовал, можно сказать, без всякого стеснения. А его плащ да бейсболку, включая даже и хромоту, серьезной маскировкой назвать было нельзя. Возможно, он и сам это понял, когда устранил двоих вероятных свидетелей. Как безжалостно выстрелил перед этим в жену Порубова, если та действительно его узнала. А этот факт, между прочим, говорил еще и о том, что убийцу можно разыскать в прошлом той же Анастасии Копыловой. Уж, во всяком случае, Николай Алексеевич, всемогущий еще относительно недавно начальник Службы безопасности президента страны, вполне мог знать, откуда растут ноги.

И Поремский поспешил воспользоваться подсказкой Турецкого, чтобы встретиться с Коротковым.

Это оказалось не так просто. В администрации нового президента адрес и телефоны Короткова были, разумеется, известны, но никто, даже на уровне заместителей главы, «не располагал» такими сведениями. То же самое ему с иронической вежливостью ответили и в ФСБ. Оставался последний шанс — позвонить Меркулову, уж для его-то окружения этот вопрос секрета не представлял.

Константин Дмитриевич выслушал Владимира, спросил, чем вызвано его желание встретиться с Коротковым, и попросил перезвонить ему через пятнадцать минут. И когда он перезвонил, спокойно продиктовал Владимиру городской и дачный телефоны отставного генерала.

Владимир немедленно позвонил на дачу, в Успенское, и Николай Алексеевич сам взял трубку.

Долго представляться не пришлось, Поремскому показалось, что генерал уже был в курсе его визита и даже обрадовался звонку. Слабым голосом больного человека, простуженного, во всяком случае, он выразил согласие встретиться для разговора с господином следователем Генеральной прокуратуры и, больше того, надеялся, что встреча состоится в самые ближайшие часы, ему есть что сказать следствию по поводу гибели бывших своих коллег-сослуживцев. И он очень надеется, что уважаемый Владимир Дмитриевич — вот даже как! — примет во внимание его болезненное состояние и не задержится со своим визитом к нему в Успенское.

Потом Коротков продиктовал свой адрес по-прежнему слабым голосом, но очень точно «нарисовал», как к нему ехать, и попросил передать его привет и добрые пожелания Константину Дмитриевичу Меркулову.

Последнее было несколько неожиданно для Поремского, но он вдруг понял, зачем Меркулов расспрашивал его, прежде чем дать номера телефонов. А те пятнадцать минут, что Владимир ждал, потребовались ему самому, чтобы договориться с генералом и представить своего старшего следователя. Вот почему Коротков и назвал его по имени-отчеству, хотя Владимир помнил, что представился только по фамилии…

«Дача», как ее действительно называл Коротков, была выстроена в чудовищном стиле первых «новых русских», неожиданно ощутивших безграничную власть своих неправедных денег. Тут все было — и прибалтийская черепица, и испанские башенки, и старинные российские шатровые крыши, и опоясывающая нелепое здание из красного кирпича стеклянная галерея, и даже эркеры в ней. То есть полный сумбур, претендующий на богатую величественность хозяина-нувориша.

«Да, — подумал, подъезжая к высокой и тоже кирпичной ограде, Владимир, — „высоким“ вкусом тут и близко не пахнет. Интересно, а как же он здесь сочиняет мемуары? Сам пишет или кто-то за него пашет? Наверняка холуи работают… Раньше они, эти люди, назывались литзаписчиками, хоть честно писали в выходных данных — „литературная запись такого-то“. То есть титульные авторы как бы не претендовали тем самым на высокое звание писателя. Но теперь, когда все вопросы решают только деньги, а боязнь, что тебя засмеют как самозванца, тоже в этой связи отпала, этих „писателей“ объявилась тьма-тьмущая — тут тебе и молодые банкиры, и генералы в отставке, и беглые „бизнесмены“. Спасу нет от „инженеров человеческих душ“, имеющих, оказывается, опыт, которым они, так уж и быть, согласны поделиться с нынешним „массовым“ читателем…

И ведь вот подумал с изрядной долею сарказма, а едва вошел в дом, двери которого перед ним распахнул крепкий «молодец», как сразу окунулся в атмосферу «высокого творчества».

Сам генерал, в теплой домашней куртке, полотняных брюках, напоминавших прежнюю китайскую «дружбу», и тапочках без задников, сидел, развалившись, в глубоком кресле посреди холла. А на небольшом столике перед ним стоял включенный диктофон, который, вероятно, записывал его яркие сентенции. Напротив столика, на низенькой табуретке, сидел невзрачный человечек с ярко выраженной семитской внешностью и с блокнотом в руках, который и слушал, и записывал вечные, надо полагать, мысли.

Поремскому захотелось рассмеяться. То, что он уже прежде слышал о Короткове, указывало на то, что этот человек — просто редкий антисемит, и вот — на тебе! Словно насмешка над здравым смыслом генерала госбезопасности.

Увидев вошедшего, Коротков одной рукой махнул ему приветственно и одновременно приглашая к себе, в соседнее кресло. А другой рукой он милостивым жестом — иначе просто не скажешь — отпустил своего «литературного помощника». Точнее, махнул, как на надоевшую муху, и тот, выключив диктофон, забрал его, послушно поднялся с табуретки и бочком, бочком вышел за дверь, даже толком не поздоровавшись с Поремским, лишь кивнув как-то робко. Видать, всех их тут держит властный генерал в своих ежовых рукавицах.

По-прежнему не вставая, Коротков протянул вялую руку подошедшему Поремскому и счел нужным все-таки извиниться за свое бессилие. Устал, совсем чертова простуда замучила. Горло его было окутано вязаным шарфом. Он и говорил поэтому сипло. Но с ходу предложил выпить чего-нибудь «горяченького». Поремский вежливо отказался, сославшись на то, что сегодня за рулем. Коротков разочарованно развел руками.

— Я, между прочим, — негромко сказал он, слегка нагнувшись в сторону Владимира, — уже собирался и сам навестить вашу контору. Последние события, скажу вам откровенно, совершенно выбили меня из колеи. Вон, — он кивнул в сторону двери, куда ушел его помощник, — даже самым дорогим сердцу делом не могу с полной отдачей заниматься.

— Вы имеете в виду?.. — Поремский сделал паузу, чтобы дать высказаться хозяину.

— Ну, конечно, литературным трудом… — Он печально вздохнул и сложил обе вялые руки на груди. — Никаких сил нет! — с неожиданной энергией воскликнул он.

— Вы, надо понимать, догадываетесь, чьих это рук дело? — осторожно спросил Поремский.

— Я не могу сказать, кто конкретно, но чувствую, что они, — он устремил к потолку указательный палец, — и ко мне уже подбираются.

— Но, может быть, с вашей помощью мы сумеем вычислить, кто эти «они», чтобы остановить их, пока, извините, не поздно?

И вдруг он увидел, что в глазах генерала мелькнул какой-то прямо-таки маниакальный страх. Он оглянулся раз, другой, затем внимательно и опасливо посмотрел на Поремского, словно что-то проверяя, и наконец уронил:

— Если б я был уверен!.. Их десятки, сотни!

— Не может быть! — обеспокоенно воскликнул Поремский, подлаживаясь под интонацию Короткова. — Ну сами представьте. Откуда их столько? И чтоб все ненавидели вас? Да никогда не поверю! Вы же были, насколько я помню, вторым лицом в государстве! Вас все знали, уважали, слушались…

— Был, — горько заметил Коротков, — действительно был… А теперь всякий осел с копытом на этого… на мертвого льва.

— Ну это у вас наверняка от простуды, Николай Алексеевич, — как бы облегченно рассмеялся Поремский. — И никакой вы вовсе не покойник! Вон, вижу, мемуарами занимались. И как идет работа, если не секрет?

— Пытаюсь…

— Так вот по поводу ваших коллег. Мы не исключаем, что с ними могла расправиться какая-нибудь экстремистская организация, которой вы, в свое время, отрубили руки. Но, видно, не до конца. Я неправ?

— Какие, к черту, руки? — недовольно «проскрипел» генерал. — Это ж был самый разгул демократии! Попробуй кого только тронь, сразу припомнят тебе все, что было и не было!

— А может быть, еще раньше? До, так сказать, разгула?

— Да вот все думаю… Тут ведь как бывало? Вот послушайте… И Афган, и Чечня… Ну Чечня, конечно, в большей степени — они породили массу недовольных, точнее, обиженных, включая и работников спецслужб. Участие в рискованных операциях, выполнение особых заданий, то, другое — оно требовало их полной самоотдачи. Самопожертвования! А что им обещали взамен? Благодарность Родины, почет, пенсии и всякое прочее, чего они разом лишились, когда менялись и власти, и командование. За какие коврижки им теперь любить Родину, обманувшую их, поставившую на грань нищеты, выбросившую неугодных теперь своих защитников за борт нормальной жизни? Понимаешь ситуацию? — уже машинально, видно, перешел генерал на «ты». — Так на кого в конечном счете должна выплеснуться их ненависть, а? А на того, кто обещал, но своих обещаний не исполнил.

— Но сами-то замки себе успели понастроить, так, что ли? — уже с легкой иронией подначил Поремский. — А те всё по сараям ютятся…

— Да какие, на хрен, замки?! — почти взорвался Коротков. — Или мне он, что ль, нужен? В нем я и комнат-то не считал. Жена боится здесь вообще оставаться одна. Детям — плевать на батькины старания, им квартира на Кутузовском дороже.

— А много здесь комнат?

— Здесь-то? А черт его знает, я ж говорю, не считал.

— Вот и подарили бы… детскому дому, глядишь, и ваши оппоненты правильно оценили бы, как?

— А чего, мысль нехилая. Вот как в депутаты прорвусь, как ближе к выборам дело подойдет, так и предприму такой пиаровский ход. Молодец, что подсказал. — Он подумал и опустил голову. — Но надо еще, чтобы выбрали. Я вот отойду малость да снова отправлюсь туда, где нашего брата еще помнят и ценят заслуги.

— Куда, не секрет?

— А вот это — секрет. Но могу сказать, что с губернатором и его окружением мы уже сумели договориться. Вот теперь книгу гоню, чтобы поспеть к кампании.

— А сколько вам лет, Николай Алексеевич? Если это тоже не предвыборная тайна.

— Да что я, баба, что ли, чтоб свой возраст скрывать? Я еще молодой, могу пока. Шестьдесят восемь. Помнится, Леонид Ильич, светлая ему память, как-то говорил, что семь десятков — это самый что ни на есть расцвет для настоящего мужчины.

— Оно, может, и так, но вас-то что все-таки волнует? На кого грешите? Я имею в виду покушения на ваших бывших коллег.

— Было, понимаешь, у нас Оперативно-поисковое управление. А при нем в свое время создали специальную команду для особых поручений, руководил которой генерал Юрка Карасев. К сожалению, его уже нет с нами, приказал долго жить еще два года назад, в машине разбился. Толковый, скажу, был мужик, но… Как бы это? Со своим, как говорится, видением вопроса. Нелегкий характер, за что его даже и свои недолюбливали… Помнишь небось про Кедрова? Ну телевизионщика, которого застрелили в подъезде? Громкий был случай… Так вот, я много позже узнал, когда уже не у дел оказался, что вся та история имела непосредственное отношение к нему. Точнее, к его сотрудникам. А кто ими руководил на самом верху? Ответ как хрен на блюдечке! Ромка Воронов да его заместитель, он же начальник УФСБ Витька Порубов. И где они сейчас? Сечешь, Владимир Дмитрич? Вот то-то! А кто, скажут, от самого, то есть от президента, команду давал? Так Коротков же! Вот тебе и решение загадки.

— Значит, вы считаете, что Воронов с Порубовым стали жертвами мстителей за убитого журналиста Кедрова?

— Да ты чего? — удивился Коротков. — Какие там, на хрен, мстители? Они же сплошняком продажные шкуры! Каждый сам за себя, нет, такие ни на что не способны. А вот те, кто конкретно проводил операцию, скажем, и остался на бобах, вот те могли вполне и обозлиться. Да и разве с одним Кедровым были проблемы? А сколько других разборок произошло?! Не имею права говорить, поскольку сроки давности, что называется, не вышли, вот так, мил друг.

— Но в том, что вы следующий, вы сами-то уверены?

— А если б не был уверен, — невесело сказал Коротков, — нешто я дал бы согласие немедленно встретиться с тобой? Я так Меркулову твоему и сказал. Мол, вы меня опередили, уважаемый, я уж и сам собирался пожаловать к вам с просьбой…

— А что за просьба?

— Так ведь ты сам видишь, дом большой, комнат несчитано, а в каждую по два охранника не поставишь. Денег никаких не хватит.

— Зачем же по два, можно и по одному.

— Не, никак нельзя, вон, говорят, у Ромки в охране по двое сидели, на подмене, а все не уследили.

— А откуда узнали? — чуть улыбнулся Поремский.

— Так какие от меня секреты? И не такое видал…

— А вот у меня к вам вопрос, возможно, вы не в курсе, но мне почему-то думается, что вам что-то известно по этому поводу…

— Да ты не темни, выкладывай.

— Говорят, ваши кадры куются в академии ФСБ? Взглянуть бы одним глазком кое на какие документы.

— Э-э, парень, тут я тебе не помощник, да и вряд ли найдешь такого, кто захотел бы собственной головой рискнуть. Нет, не советую.

— Ну что ж, тогда вернемся к просьбе. Чего бы вы хотели?

— Так я уж изложил. Охрана мне нужна, но серьезная. А Константин Дмитрич предложил мне на тайную квартиру МВД временно перебраться. Вот и размышляю пока.

— Я согласен с Меркуловым, там охрану обеспечить будет нетрудно. И толковую. Но вот что нам делать с этим вашим спецуправлением, просто ума не приложу. Если их не остановить, они могут еще много бед натворить.

— Эти могут, — печально согласился Коротков. — А знаешь, я, пожалуй, мог бы вспомнить… Или отыскать координаты одного из них. Был там старшим, в той команде, некто Максим Самощенко, полковник. Сами вы его не найдете, поскольку фамилия, как ты понимаешь, вымышленная. А вот я попробую. И когда вы могли бы мне это… обеспечить? Невозможно ведь жить, как на вулкане!

— Сегодня же постараемся решить этот вопрос. До вечера терпит?

— Думаю, да. Значит, баш на баш? — Генерал неожиданно усмехнулся, и с него вмиг слетела вся эта шелуха испуга.

— Как договорились, мы вам — безопасность, вы нам — вашего Макса.

Поремский поднялся, пожал генералу руку, а тут же вошедший по невидимому сигналу охранник открыл перед ним выходную дверь, чтобы проводить к автомобилю.

3

Своими наблюдениями Поремский поделился с Турецким. Тот, сидя у себя в кабинете, читал протоколы допросов, принесенных Небылицыным и Канаенковым. Молодцы, нашли-таки концы! А к этому хромому мужику в сером плаще Александр Борисович относился уже с некоторым уважением. Вон в скольких местах засветился, а чуть что — выходит, с легкостью убирает возможных свидетелей. И, что особо интересно, в бессребреника рядится. Если это он «уделал» Смирнова с Тереховой, то почему доллары не забрал?

Ведь, по логике, что получается? Если он, этот Серый, назовем его пока так, задействовал в операции с Вороновым буфетчицу из банка, а та, судя по рассказам ее квартирных соседей, не то что строгими, а вообще моральными принципами, как таковыми, не отличалась, то вполне вероятно, те три тысячи долларов и были платой за ее участие в деле. Ты отвлеки охранника, а за это получишь хорошие бабки.

Далее, «заработанные» деньги она, видно, хранила в шкафу, среди нижнего белья, которое оказалось все переворошено, чего у нормальной хозяйки быть не может. Значит, Серый мог предложить следствию такую картинку.

Свиридов обо всем догадался, явился к своей даме, воспользовался ее услугами, а потом потребовал, чтобы та поделилась с ним своим «гонораром». Но та отказалась и тогда была убита. После этого Свиридов деньги все-таки нашел, но тут его охватило раскаяние. И он в порыве отчаяния, забыв про деньги, зажатые в кулаке, покончил с собой, отодвинув глушитель ото лба на максимально возможное расстояние.

Чушь это, а не картинка. Но Серый, вероятно, вынужден был действовать быстро и отчасти спонтанно и потому не продумал все до конца. Отсюда и откровенный ляп с пистолетом.

И Поремский немедленно согласился с выкладками Турецкого, ибо именно это и подтверждали наблюдения старика-пенсионера. А его описания совпадали даже в деталях — та же хромота на левую ногу — с теми, которые уже имело следствие по делу Порубова.

Владимир рассказал Александру Борисовичу о своей попытке «раскачать» Короткова на академию ФСБ, добавил и про неожиданную реакцию бывшего генерала. Турецкий выслушал, усмехнулся и заметил, что здесь все правильно, однако выход имеется. И обещал провентилировать этот вопрос уже до завтра. Как он собирался это сделать, Поремский, естественно, не догадывался, но тоже знал, что у Александра Борисовича, как и у Меркулова, имеются свои — закрытые — источники информации. Спрашивать бесполезно, но результаты бывают исчерпывающими.

На том они и закончили этот день. Поремский отправился отдыхать, полагая, что Александр Борисович станет немедленно советоваться, как он обычно это делает, с Грязновым. Но на тонкий намек Турецкий недовольно сказал, что Вячеслав выбыл в какую-то служебную командировку. Костя, возможно, и знает, но ничего не говорит. А от Славки вообще ничего нельзя было добиться. Так что действовать придется на свой страх и риск. И они расстались.

Турецкий продолжал сидеть в своем кабинете, изредка поглядывая на часы и перебирая не самые срочные в данный момент бумаги, поступавшие от генерального прокурора. А когда часы на стене пробили восемь, достал свой «секретный» мобильный телефон и набрал вызов.

— Привет общему другу, — сказал он.

— А, привет, привет! Какие проблемы?

— Есть академия ФСБ, — сказал Турецкий и замолчал.

— Знаю, — после паузы ответил «общий друг». — Что конкретно?

— Интересует некая Анастасия Андреевна Копылова. И ее сокурсники. Особенно один, которого могли звать Рэмом.

— Я подумаю. Горячий привет.

На этом разговор и закончился. Удовлетворенный Александр Борисович решил попытать удачи и со своей стороны. Он позвонил Татьяне Андреевне Васильевой и спросил у нее, не будет ли поздно, если он в течение часа подъедет к ней и ее мужу на квартиру, чтобы задать несколько вопросов о прошлом ее сестры? Оказалось, не поздно.

Александр Борисович сел в свою машину, по дороге заехал в «Детский мир», выбрал для Настеньки смешного рыжего тигренка, размером с нее самое, бросил на заднее сиденье и отправился в сторону Таганки, чтобы потом выехать на Симоновский Вал, а уж от него к Восточной улице, где проживала семья младшей сестры Анастасии Копыловой, так и не успевшей стать Порубовой.

Уже темнело, но острый взгляд Турецкого постоянно скользил по зеркальцу заднего обзора. И в какой-то момент Александр Борисович мог бы поклясться, что видит позади себя уже не привычную с некоторых пор «мазду», а песочного цвета «Жигули» с затемненным лобовым стеклом. На минуту вспыхнула, словно уколола, мысль: а не собираются ли уж эти парни в сером провернуть и с ним ту же операцию, что с генералом Вороновым? Или это просто так они действуют ему на нервы? Но зачем? Смысл-то этих действий каков?

Оно в принципе очень даже ничего выглядит — прозвучавшее признание генерала Короткова насчет обиженных Родиной и собственным начальством спецназовцев, о которых сегодня рассказывал Володька Поремский. Вполне в стиле времени. Да вот только он, Турецкий, ни к каким обещаниям отношения не имеет, чего им от него-то надо? Или они вконец уже озверели? И теперь, чувствуя, что у них повсюду проходит засветка, сами стали «нэрвничать»?

Турецкий вспомнил старую байку своего приятеля о том, как тот ездил в Грузию. И там, в Тбилиси, в маленьком духане, встретил дядю Гиви, которого знал по прошлым своим приездам, он «держал» этот духан уже полвека. Всегда вкусно кормил и поил, а в тот раз подал не шашлык, а, как выразился приятель, «болты в тавоте», и вместо молодого вина, «маджарки» — чистый уксус. Но на вопрос, что произошло, разве при демократах плохо жить стали, дядя Гиви сердито ответил, что живут пока, слава богу, как жили, зато «нэрвничают» много…

Вот и эти «орлы», похоже, занервничали. Значит, придется быть вдвойне внимательным, сказал себе Турецкий и перестал следить за преследователями. Так недолго и самому врезаться в столб либо нырнуть с моста в Москву-реку…

Зачем ехал Турецкий в семью Васильевых? Ну, во-первых, следовало вернуть фотографию Насти, которую он взял на время, чтобы по ней могли бы определить курс, на котором училась она со своим приятелем Рэмом. Ну а затем выйти, таким образом, и на самого Рэма.

Таня наверняка знала гораздо больше об этом человеке, в которого была тайно влюблена, но не говорила, боясь оклеветать честного человека. Это ее убеждение был прямой смысл развеять. Он уже выступил в роли не только «ревнивого страдальца», но и заказного убийцы.

Встретили Турецкого сдержанно и даже, как ему показалось, несколько настороженно. Видно, боялись, что от него должны прийти очередные неприятные вести. Петр Семенович, а попросту Петя, сидел нахохлившись и ревниво наблюдал больше не за гостем, а за своей супругой, которая смущенно поглядывала на Александра Борисовича и прятала глаза, будто между ними было что-то интимное. Словом, чушь какая-то. Вопрос в другом — как ее развеять?

И Турецкий понял, что в таких условиях ничего не добьется. Заводить сейчас, в присутствии мужа, разговор о человеке, в которого была определенно влюблена младшая Копылова, оказалось в высшей степени неосмотрительно. И Александр Борисович решил свернуть свой приход. Он кратко передал родным, что у Насти наметилось явное улучшение. По словам ее лечащих врачей, она постепенно приходит в себя, открывает глаза и узнает подходящих к ней людей в белых халатах. Но еще ничего не говорит, и с ней регулярно занимается логопед. А он, в свою очередь, обещает, что пациентка может заговорить где-нибудь в течение ближайших двух недель, поскольку звуки уже пытается произносить. Так что тут каждый день может принести успех.

Затем он вернул фотографию Насти, которую уже пересняли и сделали несколько рабочих копий. И только после этого решился заговорить о наиболее интересующем его предмете. А чтобы не вносить разлада в молодую семью, постарался обставить свой рассказ некоторыми деталями из последних уголовных дел, возбужденных Генеральной прокуратурой.

Не называя имени Рэма, а используя некую «фигуру умолчания», которая была замешана в трех крупных преступлениях за последнее время, Турецкий небрежным тоном рассказал, что предполагаемый убийца мужа Насти уже засветился в двух очередных делах. Он непосредственно участвовал в убийстве известного банкира, в прошлом — директора ФСБ Воронова, о котором уже все наверняка знают из телевизионных передач, а затем еще в двух убийствах свидетелей, которые могли бы опознать киллера на месте преступления. То есть теперь речь идет уже не о какой-то случайности, о странной ревности, что ли, жертвой которой стала жена Порубова, а о серийном и чрезвычайно опасном уголовном преступнике, заказном убийце. И поиск его осложняется еще и тем, что следствию на данный момент совершенно неизвестно имя заказчика, от лица которого и действовал этот высокопрофессиональный стрелок и подрывник.

В общем, Александр Борисович постарался маленько нагнать страху на эту беспечную Татьяну, которая считала свою юношескую любовь темой, запретной для других, и потому тоже совершала ошибку. Но тут же он подумал, что ее откровения могли бы стать чрезвычайно опасными и для нее так же, как для любой другой невольной свидетельницы, опознавшей преступника. Тем более что за автомобилем Турецкого, как он знал, велось постоянное наблюдение. Значит, киллер либо его подручные и тут могли узнать, куда и к кому ехал следователь. А затем произвести «зачистку местности», как это уже сделали в квартире в Марьиной Роще.

И Турецкий подумал, что зря поторопился и не попытался уйти от преследователя. Несколько оправдывало лишь то, что против него действовали, как уже сказано, настоящие профессионалы, и вели они наблюдение, скорее всего, не с одной, а с двух или нескольких машин. А все их засечь было бы физически невозможно. Тем не менее затягивать визит не следовало. Приехал, отдал, сказал два слова, уехал — в крайнем случае, такое оправдание для Татьяны сгодится. Ну еще в качестве оправдания, если таковое потребуется, она сможет сказать, что Турецкий интересовался однокурсниками Анастасии, но, поскольку она никого из них в лицо не знала, он и перестал расспрашивать. Такое вот алиби.

Александр Борисович был где-то внутренне уверен, что этот Рэм должен обязательно появиться в доме Татьяны. Ухаживая за Анастасией, он же наверняка знал, что ее младшая сестра была влюблена в него. Значит, он мог бы, во-первых, оправдаться перед ней в том, что не виноват в совершенных им преступлениях, а во-вторых, попытаться узнать, зачем приезжал следователь, и тем самым выяснить для себя, насколько близко от него опасность разоблачения.

Вариант засады здесь не проходил. Петя целый день на работе, Таня одна дома. Оставалось надеяться, что Рэм — не живодер, дуреющий от запаха крови, а строгий исполнитель чужих приказов. И его стрельба в Настю была вызвана, скорее, спонтанным движением защититься самому от опасности. Ведь она же кинулась к нему, громко называя по имени, что даже девочка поняла, хотя имя Рэм отнесла к щенку, с которым только что играла в гостях у тети. И он же не убил Настю, он ее обездвижил. Ранения-то, как констатировали врачи, не смертельные, а беспамятство жертвы вызвано, возможно, шоком — и болевым, и моральным тоже. То есть, сукин сын, и тут поступил профессионально. И это был, опять же, не промах, на что указывало мастерское владение пистолетом — две пули точно в середину лба каждого свидетеля о чем-то говорили…

В общем, никакого душевного расположения Турецкий к нему не испытывал, но хотел надеяться, что тот не станет добавлять бессмысленные жертвы. Тут впору о себе подумать. И он вспомнил, что надо будет обязательно проверить днище своего «пежо», как бы продолжая игру в салочки — ты догоняешь, а я удираю. Безобидная такая игра.

Проводить его в коридор вышла Таня, передав маленького Витюшку, который никак не хотел засыпать, на руки мужу и, таким образом, оставив его в комнате. У дверей, щелкая запорами, тихо проговорила:

— Я вспомнила. Собинов у него фамилия. Как у певца известного. Только я вам этого не говорила, ладно?

— И ты не знаешь, где он живет? — тоном заговорщика откликнулся и Турецкий.

Она отрицательно замотала головой и слегка покраснела. Турецкому оставалось только поверить ей.

И тут у него запиликал «секретный» телефон. Приложив палец к губам, Александр Борисович достал трубку и услышал знакомый голос человека, с которым разговаривал не далее двух-трех часов назад.

— Ты где сейчас? — спросил Генрих.

Глядя в глаза Тане, Турецкий ответил негромко:

— В районе «Автозаводской».

— Недалеко… Ну так подскочишь? Или уже нет настроения?

— Уже еду. Только проверюсь. — Турецкий закрыл и спрятал трубку и сказал Тане нарочито спокойным голосом: — Это как раз по Собинову. — И увидел, как у нее сперва расширились глаза, а потом разочарованно вытянулось лицо.

Ну да, она-то думала, что сделала для него важное открытие, совершила чуть ли не героический подвиг, переборов себя, а оно оказалось не бог весть чем. Действительно разочаруешься…

Так-то оно и лучше, подумал Турецкий и, нагнувшись к ее руке, поцеловал кончики пальцев, отчего Татьяна уже вовсе вспыхнула, словно маков цвет — правильно подметили классики.

4

Привычно проверился — это так сказано, а на самом деле ощупал все днище по периметру борта машины и, естественно, обнаружил очередной «маячок». Его Турецкий, прицелившись, запустил в макушку высокого тополя, росшего посреди двора, а так как в районе этого дерева никого из населения не было, то и Александр Борисович ничем не рисковал — куда упадет, туда и упадет.

Но теперь обстоятельства менялись, и «хвост» Турецкому был противопоказан. А освобожденный от «маячка», он был неуловим для преследователей, особенно по ночной Москве, в отдельных районах которой Александр Борисович ориентировался, как в собственной квартире, то есть даже с закрытыми глазами.

Он все подумывал обратиться за помощью в агентство «Глория», к своим друзьям, которые наверняка мгновенно бы взяли преследователя в клещи. Но толку от такой операции Турецкий не видел. Он уже заметил, что, например, у песочного «жигуленка» номера каждый раз были разные, наверняка то же самое делали и с «маздой», у которой если что и не менялось, так только ее синий цвет. Поэтому для ловли и изобличения преследователей — в чем и как? — он тратить время не собирался, надеясь на свои способности.

Совершив на всякий случай несколько замысловатых пируэтов в районе «Нагорной», он выбрался к «Чертановской», где и оставил машину на площади, возле павильона станции метро, а сам прошел насквозь через большой универсальный магазин и был таков.

Генрих на этот раз выглядел усталым. Сказал только:

— Дела, дела…

Потом положил перед Турецким, который уже устроился привычно за журнальным столиком, тонкий файл с несколькими листками компьютерной распечатки. И пока он что-то делал на кухне, видимо, если судить по запаху, заваривал свежий кофе, Александр прочитал текст.

На одной страничке были данные Анастасии Андреевны Копыловой — выписки из ее личного дела, которое так и не пригодилось «системе», оценки ее знания по изучению предметов на четырех курсах спецфакультета академии ФСБ — в основном хорошие, а в знании языков — английского, французского и шведского — отличные.

«Так вот кем тебя готовили», — подумал Турецкий.

А не стала она рядовым работником нашего посольства лишь по счастливой случайности — вышла замуж за генерала ФСБ, который и избавил ее от необходимости трудиться в «системе». Видимо, сказал что надо и где надо, и успешную студентку отчислили в связи… Здесь намечалась неясность, ибо «связей» могло быть тогда сколько угодно, а замужество не является важной причиной. Если это не «серьезное» замужество.

На второй страничке был напечатан недлинный список фамилий. И среди них Турецкий с удовольствием прочитал фамилии Копыловой, а ниже — Собинова. Рэма Викторовича Собинова, однофамильца, как заметила Таня, известного певца.

А на третьей — краткая справка на Рэма Собинова, поскольку Рэм в списке был только один и носил подлинную, а не вымышленную фамилию Собинов. После окончания академии Собинов, владевший в совершенстве японским языком, четыре года служил на Дальнем Востоке, «курируя» Сахалин, Курилы и Камчатку. Во время одной из операций получил тяжелое ранение в левую ногу, но после выхода из госпиталя выразил желание «остаться в строю» и был переведен в Москву, в спецподразделение по особым поручениям при Оперативно-поисковом управлении ФСБ. После того как спецподразделение было распущено, входил в число сотрудников Региональной общественной организации содействия социальной защите ветеранов и военнослужащих специальных и разведывательных подразделений ФСБ. Но в конце 2004 года в организации возник раскол, и группа офицеров, среди которых оказался и Р. В. Собинов, покинула ее. Настоящее место его нахождения неизвестно.

На последней страничке была только одна фотография. Здесь Собинов представал в том облике, когда учился в академии, то есть молодым и, как заметила Таня, светловолосым, кудрявым человеком. Вряд ли он сейчас остался таким же. Во-первых, прошло уже более десятка лет, а за эти годы могло многое измениться во внешности, хотя, конечно, главные-то параметры остались прежними. У него же ранение не лица было, а левой ноги.

И вот тоже странное дело. На фотороботе у Собинова сам по себе как бы напрашивался длинный и острый, словно у Буратино, нос, это отметили все, кто видели фоторобот. А на фотографии было видно, что нос нормальный, даже мелковатый для крупного лица. Может, там тень какая-то или применен способ маскировки?

Немного, но и немало, с другой стороны. Значит, пусть и расколотая, но еще существует эта региональная организация ветеранов спецслужб, и в ней могут помнить того же Собинова. А тот, в свою очередь, мог не терять связей с кем-то из прежних товарищей. Что ж, это — хорошая подсказка.

Появился Генрих с подносом, на котором традиционно стояли чашечки для кофе, турка и графинчик с коньяком — под кофе весьма необходимая вещь. Особенно в конце дня.

— Ну ты, вижу, все уже посмотрел? К сожалению, отдать тебе не могу, из секретного досье, там и срок обозначен, но для сведения… Можешь записать себе, если потребуется, однако ссылки нежелательны.

— А фотик?

— Это забери, но без обозначения, лишь для информации.

— Здесь ее, к сожалению, немного, но и на том большое спасибо. А что это за региональная такая общественная организация, ты случайно не в курсе?

— Случайно в курсе, — улыбнулся Генрих. — Возникла еще в прошлом веке, можно так сказать. В девяносто шестом, после известных перевыборов, когда позиция прежнего президента оказалась довольно шаткой и ему оказали неожиданную помощь коммунисты, ты помнишь? Входили в команду все те сотрудники спецслужб, кого категорически не устраивало создавшееся в стране положение. А что конкретно, тоже не тайна. Тут тебе и бандиты, и олигархи, и продажное чиновничество, спешно набивавшее свои карманы. По известному провозглашенному принципу — бери власти столько, сколько можешь удержать в руках. Короче, там было множество своих причин, да ты и сам наверняка слышал и должен помнить об этом, не стану занимать твое время. А руководил общественной — подчеркиваю! — организацией бывший начальник штаба одного из спецподразделений — не стану уточнять какого, отставной полковник ФСБ Михаил Федорович Покровский. Это имя тебе ничего не говорит, да и многим другим тоже не скажет, поскольку деятельность того спецподразделения была и остается окутана строжайшей тайной. До сих пор. Но… для информации: подозревалось, что именно его сотрудниками было совершено убийство известного тебе тележурналиста Кедрова. Это произошло в девяносто пятом году, да? Вот примерно с тех пор оно и было как бы на слуху, то спецподразделение. Что у них позже произошло, я не знаю, но то, что Собинов твой покинул ряды сотрудников региональной организации, это факт. И не он один. И больше нигде засвечен не был. Вот разве что в последних твоих делах. Благодаря, кстати, вашим розыскам. И если был действительно он, то могу сказать тебе, Саша, ты имеешь дело с достойным и очень опасным противником. На том факультете, где он получил свое образование, учили всему. Подчеркиваю, всему. Понял?

— Особенно стрелять. Из кармана и — точно в лобешник, — усмехнулся Турецкий.

— Можешь смеяться сколько угодно, но это так. А также изготовлять и подкладывать мины. Но не только этому. То, о чем мы говорим, для них — семечки. Представляешь теперь, когда целую орду таких специалистов уволили из органов без, как говорится, выходного пособия? И подумай, на что они способны и что умеют? Это была огромная ошибка, — вздохнул Генрих.

— Но ведь наверняка и вопрос надо было как-то иначе решать, верно?

— Верно-то верно, но нельзя было так бездумно. Надо было найти им альтернативу.

— А поиском возможных альтернатив никто не желал заниматься, и еще… Короче, то, другое, понятно… — качнул головой Турецкий. — Ну а с этим Михал Федоровичем можно встретиться, как ты считаешь?

— Я думаю, да. Вот Грязнов твой из командировки вернется и попробуем организовать.

— Интересно, при чем тут Славка?

— А он как раз по такому же вопросу. Только я не уверен, что у него получится. Но… посмотрим. Во всяком случае, я вам, ребята, желаю удачи. Всерьез желаю. И сохранить при этом свои головы. Помнишь ведь Хемингуэя, которым мы зачитывались как сумасшедшие лет двадцать — тридцать тому назад?

— Все с ума сходили, до сих пор не пойму, почему.

— А он был, в отличие от нас, краток. И сказал, помнится: «Дверь в небытие может открыться внезапно, и если ты…» Я не уверен, что цитирую точно, но Хэм предлагал нам всем обдумать самим окончание его фразы.

— Я тоже помню, кажется, это из «Снегов Килиманджаро». «Она похожа на дуновение ветра, на плеск воды…» Это про смерть. Ты об этом хочешь сказать? Когда я читал, я не понимал смысла этих слов, если быть честным. Это уж позже пришло… Но ты намекаешь, чтоб я был осторожен и внимателен?

— Мы все тогда не понимали, но… почему-то верили. Может, авторитету… А что, разве я так сказал? — улыбнулся этот определенно достойный потомок Чингисхана.

Турецкий пожал плечами. Пожелание было — лучше не придумаешь…

Ну, расспрашивать Генриха по поводу странной командировки Грязнова он, естественно, не стал — есть все-таки границы доверительности. И раз «наш друг» сам не сказал, значит, и говорить об этом преждевременно.

Раздумывая о новом повороте событий, Турецкий прошел в полной темноте, почти на ощупь, по узкой тропинке вокруг большого пруда, выбрался переулками между последними пятиэтажками на Балаклавский проспект, а затем, обогнув универмаг, вышел к стоянке автомобилей на почти опустевшей в этот час площади перед метро.

Мертвенным желтым светом горели фонари, прохожих фактически уже не было, только из освещенного павильона метро выходили редкие пассажиры и углублялись в темноту ночи. «Спальный район» был тих и нем. Даже многочисленные магазинные рекламы были погашены.

Александр обнаружил на площади всего несколько машин, а ведь когда парковался, их было несравнимо больше. Ну да, уже ведь двенадцатый час ночи, все давно разъехались по домам.

Он сперва даже и не понял, что его вдруг насторожило. Нет, не то, что, еще ставя свой «пежо», Александр буквально втиснулся между двумя другими автомобилями. А теперь его машина как-то с очень уж откровенной унылостью стояла в одиночестве. Впрочем, он быстро понял причину «уныния» — все четыре колеса были безжалостно проколоты, и машина словно присела на ободья. Станешь тут унылым! Посреди ночи — и такой, понимаешь, конфуз!

Пришлось звонить и вызывать эвакуатора — «ангела», который прибыл не торопясь и долго качал головой, пока не затянул на тросах машину к себе на площадку. А сам Турецкий, отдав ключи и написав водителю, куда надо будет утром доставить «вылеченную» машину, отправился едва ли не последним поездом метро в сторону центра, до кольцевой линии — там поезда еще долго ходят.

По дороге пробовал, но у него ничего не выходило, грешить на «Собинова и Компанию», но, подумав, пришел к выводу, что это, скорее, была все-таки месть местных деятелей, один из которых наверняка с трудом влез в собственный «мерседес», почти вплотную к которому и был припаркован «пежо». Ну и крут народ нынче! Увидеть бы того сукиного сына да подержать его малость за подчеревок, как говорит Славка… Словом, сам виноват, Турецкий, не нарывайся на неприятности. Тем более что и милиции нигде поблизости не было — нету ее, когда она нужна.

И еще подумалось, что предупреждение Генриха, видимо, было небезосновательным, и дай бог, чтобы неприятность с колесами была самой крупной из всех иных возможных неприятностей.

5

Борис Семенович Шквальский — лысое медицинское светило — позвонил Турецкому, как и обещал, когда появятся признаки улучшения у больной Копыловой.

На всякий случай Вячеслав Иванович Грязнов распорядился поставить у палаты, где лежала под капельницей Настя, постоянный милицейский пост. И этот дежурный милиционер при оружии всякий раз уже одним своим видом напоминал профессору о той ответственности, которую Борис Семенович поневоле принял на себя.

Итак, он позвонил, и вскоре Турецкий появился возле палаты в институте имени Склифосовского. Шквальский вышел к нему, вскинув очки на крутой лоб, и заявил, что сейчас появится логопед Сельцова, которая вместе с лечащим врачом Монаховой проведет очередной сеанс с больной. А Турецкий может поприсутствовать, но только с условием — не задавать Копыловой никаких вопросов, не волновать ее и вообще вести себя как можно незаметней. Больная еще не вышла полностью из своего «потерянного» состояния, и каждый новый возбудитель может только ухудшить ее состояние.

Александр Борисович пообещал полностью соответствовать. Но попросил в свою очередь найти возможность задать больной вопрос: кто в нее стрелял? Это невероятно важно, ибо от этих ее показаний зависит весь дальнейший ход расследования. Пусть хоть первые буквы назовет. И он объяснил, в чем дело.

Впрочем, сам Турецкий практически твердо мог утверждать, что прозвучит — если прозвучит — фамилия Собинова. Все уже на нем одном теперь сходилось. Однако показания потерпевшей, полученные в присутствии посторонних лиц, которых можно условно назвать даже понятыми, даст возможность предъявить подозреваемому после его задержания достаточно твердые обвинения. А в том, что такой момент наступит, Турецкий уже не сомневался.

Исхудалое лицо Анастасии Андреевны Копыловой было, по образному выражению профессора Шквальского, именно потерянным, то есть никаким. Втянутые безжизненные серые щеки, матовый, неестественного цвета лоб… Но когда она медленно открыла глаза, лицо словно озарилось голубым сиянием. И ожило, стало каким-то просветленным.

Турецкий стоял в стороне, и больная не могла его видеть, для этого ей надо было повернуть голову, а она лежала неподвижно, вытянув руки вдоль тела, и из одной торчал шприц капельницы, висевшей над ее головой.

Он не слушал, что говорила Насте миловидная молодая женщина, логопед Сельцова, над спиной которой согнулась, внимательно наблюдая за больной, доктор Монахова. Эта Надежда Петровна постоянно держала Турецкого в курсе состояния больной.

Профессор Шквальский уселся с другой стороны кровати и тоже нагнулся над Настей.

— Ну вот мы и начинаем потихоньку поправляться, дорогая моя, — ласково, будто ребенку, сказал он. — Как мы себя чувствуем сегодня? Если сносно, закройте и снова откройте глаза, а если не очень хорошо, попробуйте сказать, ну, я вас слушаю? Ну-ну, смелее!

— Хо-о-о… — с трудом разлепив губы, произнесла Настя.

— Хорошо? Вот видите, прекрасно! Мы делаем успехи! Скоро будем болтать, как сороки, без умолку!

Тут он остро взглянул на Турецкого и слегка нахмурился. Да Александр Борисович и сам понял, что задавать подобные вопросы, как он хотел, Насте еще рано. Это примерно, как ударить ее, сделать больно. Но доктор все же нашел хитрый ход. Он улыбнулся и снова заговорил:

— А вам принесли привет от вашей любимой дочки Настеньки. Она сейчас у тети Тани… — Доктор повторял то, что говорил ему Турецкий. — Она хорошо себя чувствует и шлет вам, милая, привет. Хочет повидаться, но мы говорим ей, что еще немного рано, вот улучшится ваше состояние, вы сможете сказать хоть несколько слов, тогда я, пожалуй, разрешу вам свидание. А Настенька передает вам также большой привет и от ее любимой собачки, которую зовут Рэмкой…

Сказав это, профессор уставился на Настю, ожидая реакции. И она закрыла глаза, и по щеке ее скользнула слезинка, которую тут же заботливо промокнула бумажной салфеткой логопед Сельцова. При этом она как-то отчужденно посмотрела на Шквальского. Но тот немедленно строго взглянул на нее, а потом, словно отмякнув, коснулся пальцами щеки Насти.

— Мы все глубоко сочувствуем вам, Настенька, — негромко сказал он, — но сейчас продолжается следствие по поводу гибели вашего супруга, и следователи хотели бы вас спросить, не успели ли вы узнать того человека, который стрелял в вашего мужа, а потом и в вас?

— Зачем же вы, профессор? — шипящим голосом спросила Сельцова.

Но Шквальский не обратил на нее внимания.

— Не помните? Или забыли? Нет? — чуть удивленно спросил он, увидев ее какой-то ищущий взгляд.

— Э…а… — тихо произнесла она, и Турецкий понял, что она хотела сказать слово «это», — Рэ… Со…

— Рэм Собинов, — довольно отчетливо, но негромко произнес Турецкий, и Настя благодарно закрыла глаза и снова их открыла, «сказав» таким образом «да».

Что и требовалось доказать.

Шквальский вопросительно взглянул на Турецкого, Александр Борисович кивнул ему и глазами же показал на выход. В предбаннике он чуть приобнял вышедшего профессора за плечи его хрустящего крахмалом халата и от души поблагодарил.

— Вы поняли, — смущаясь, сказал доктор, — что я пошел против своих принципов?

— Да, конечно!

— Но я понимаю и вашу нужду. И если вам довольно того, что произнесла эта несчастная женщина, что ж… Я готов свидетельствовать со своей стороны. Полагаю, что и Надежда Петровна не откажется подтвердить. Ну, прошу извинить, я обратно. А к вашим услугам, если не терпится, чуть позже, в конце обхода, который займет еще примерно час с небольшим.

К уже сказанному, точнее, выкрикнутому «Рэм!», что слышали свидетели, эти последние «Рэ…» и «Со…» уже определенно сообщали следствию, что убийцей был действительно Рэм Собинов. То же самое Настя подтвердила и глазами.

Все остальное было уже делом техники. Поймать, разоблачить, заставить говорить, и передать дело в суд. Самая малость осталась, усмехнулся Турецкий, практически пустяки…

Но где же Славка? Чем он-то занят?..

А может, это Костя, сам посовещавшись с Генрихом, — с них станется! — что-то нашел такое, о чем смог сообщить, и то под большим секретом, лишь одному Вячеславу? Ну чтоб не отвлекать внимания Турецкого от фактически двух параллельных расследований? Но все равно мог бы, даже, по правде говоря, должен был сказать. Не по-товарищески как-то…

Впрочем, чего гадать, вот завтра же можно будет и задать вопрос. И фото предъявить — просто так, без всяких объяснений.

Глава шестая Признание на дюнах

1

Он всегда мечтал погулять по дюнам. Ну как, к примеру, по барханам пустыни, где фактически нет горизонта, и справа — желтый цвет, а слева темно-коричневый, почти лиловый. Такими он видел барханы на фотографиях в иностранных журналах. Он больше сотни раз в разные годы бывал в Советской еще Прибалтике, но круг его возможностей ограничивался десятком-другим ресторанов с «западной» обслугой, ну и еще неповторимым «Рижским бальзамом». Никакие казахские, тем более импортные, арабские «бальзамы» не шли в сравнение.

И вот он, медленно загребая ботинками сыпучий золотистый песок, шел по направлению к висящей среди бронзовых сосен большой стеклянной веранде ресторана «Юрас перле», что по-русски означало «Морская жемчужина», откуда, Грязнов уже представлял себе, открывался изумительный вид на корабли в Рижском порту и маяк в устье Даугавы. Эту встречу ему готовили в разных местах несколько человек. И в Москве, и здесь, в Риге. Но человек, который был ему нужен, согласился встретиться возле этой «Жемчужины», внизу, у лестницы, и — самое главное — один на один.

Он, этот человек, в силу своей служебной осведомленности, знал Вячеслава Ивановича Грязнова, прошедшего за долгие годы путь от простого оперативника до начальника МУРа. Знал также, что были времена, когда Грязнов уходил на так называемые вольные хлеба, чтобы потом вернуться, потому что был верен главному принципу лучших сыскарей, которых никто, кроме бандитов, тогда не посмел бы назвать презрительной собачьей кличкой «мент», — вор должен сидеть. И воры, между прочим, сидели. Но на нарах, а не в парламенте страны.

В каждой службе есть свои принципы, которые бывают дороги тем, кто им верен. Вот и Андрей Васильевич Борисенко считал до поры до времени себя «белой костью» службы, а оказался в полном пролете. И теперь вынужден скрываться от своих недавних российских коллег в свободной европейской стране Латвии. С пластической операцией, изменившей его облик, и под другой фамилией. Но никакая мимикрия не смогла спрятать его от тех, кто должен был знать, где он находится. В спецслужбах бывших не бывает? Верно. И те люди, которые помогли ему вырваться из тесных объятий его родной «системы», давно уже включили его в круг жизненно важных интересов своей собственной. Иначе на этом свете и не получается — это чтоб человек был полностью свободен в своих поступках. Еще в мыслях — куда ни шло, и то с большой натяжкой. Как же тут не вспомнить высказывание вождя пролетариата о том, что жить в обществе и быть свободным от общества нельзя? Законы, в сущности, для всех одинаковы…

Эти философские, отвлеченные построения Грязнова были мимолетными, как тот же ветер, который короткими всплесками вздымал, словно мошкару, мелкие, сверкающие на солнце песчинки на гребнях дюн. Мысли, так сказать, походя, не всерьез. Результат долгого пути, который подводит тебя наконец к намеченной цели…

…Это случилось, по правде говоря, по подсказке Меркулова.

Костя позвонил на днях, вечерком, и попросил подъехать к нему, не на службу, нет, а домой, на Ленинский проспект. Вячеслав, естественно, удивился приглашению, тем более что никаких важных дат не предвиделось, а следовательно, и повода для выпивки — тоже. Он даже не преминул спросить, что, может, они подскочат вместе с Саней? Без него, мол, как-то не очень и удобно. Но Меркулов ответил, что разговор состоится тет-а-тет. Короче, с глазу на глаз. Это было уже интересно. Секрет от Сани? Тут явно что-то есть.

В общем, они встретились. Ко входу в подъезд своего дома Костя нарочно спустился пораньше, чтобы встретить Грязнова, и тут же предложил немного прогуляться в сторону Донского монастыря. Там, мол, много зелени, спокойно, нет того ажиотажа, который свойственен бесчисленным магазинам Ленинского проспекта.

Грязнов велел водителю дожидаться, и они пошли.

И вот тут Костя, как старый, опытный следователь в прошлом, стал развивать перед Вячеславом свою точку видения тех уголовных дел, которыми они сейчас занимались. А когда Грязнов попытался понять, почему Костя не захотел сообщить все это им вместе с Саней, Меркулов дипломатично заметил, что у Турецкого в достатке собственных версий и что вообще ученого учить — только портить.

— А я, значит?.. — несколько обиженно проворчал Грязнов.

— А ты, значит, слушай и не перебивай. Я советуюсь, — отрубил Костя.

Словом, вывод, к которому пришел Меркулов, особенно после не слишком толкового разговора с Коротковым, которого позже Грязнов лично отвез на свою конспиративную квартиру в Северном Бутове и там оставил, был таков.

Но тут необходимы были ему еще два слова отступления в не такое уж и далекое прошлое, когда спецслужбы охотно распространяли миф о некоей «Белой стреле», под которую на самом деле рядились отдельные группы «мстителей» и убирали тех, кого считали виновным в развале могущественного советского государства и продаже тайн собственных спецслужб зарубежным агентам.

А собственно, что тут было необычного для переломного времени? Собирались, мол, опытные офицеры, патриоты России, между прочим, которым было обидно и даже оскорбительно видеть, что какие-то нувориши, заручившись личной поддержкой безалаберного президента, оказывается смертельно ненавидящего ту систему, что подняла его на самую вершину государственной власти, учинили в стране форменный грабеж. Ну и ответили на оскорбление своих идеалов — теперь-то уж по-разному называют эти действия — пулей. Не разводили болтовню о необходимости честного передела государственной собственности на митингах, а просто убирали зарвавшихся воров. И каждый такой случай немедленно обрастал легендами о неких тайных защитниках попранной справедливости.

Так вот, вспомнив ту модель, пусть даже отчасти и мифическую, Меркулов выстроил для себя версию о том, что нечто подобное могло произойти и теперь, ввиду того что ситуации в государстве, а особенно в спецслужбах, подвергавшихся пересмотрам и чисткам и бесконечной смене их руководства, бесконечно повторялись на протяжении всех девяностых годов. И стали как бы стабилизироваться лишь с началом нового века. «Как бы» — эта неопределенность еще, может, и не говорит об укреплении рядов, но хотя бы прибавляет немного уверенности в порядке.

— А теперь вернемся к нашей проблеме, — сказал Костя. — Я не склонен верить в то, что у нас образовалась новая «Белая стрела», но нечто подобное может быть вполне. А чтобы проверить свои соображения на этот счет, я попытался связаться с одним человеком, который мог бы, если бы захотел, раскрыть нам глаза на обстоятельства ряда дел, которые по сей день висят на Генеральной прокуратуре вечными «глухарями». И, несмотря на уверения нашего генерального, далеко не скоро смогут получить свое разрешение.

Грязнов поинтересовался, какие дела конкретно он имеет в виду.

— Да хоть бы и с тем громким убийством тележурналиста Кедрова, по поводу которого сказано и написано уже столько, что материалы не вместятся ни в одно разумное уголовное дело.

— А к нам это имеет отношение?

— Вячеслав, ты меня не расстраивай! О чем же я вам с Саней все время талдычу, не уставая?

— Ну извини. А чего ты на меня набросился? Я из другого ведомства. А здесь я, как та псина, которая просто погулять вышла.

— Фу, Вячеслав! Я к тебе всегда с добром отношусь, не считая тебя таким же босяком, как наш Турецкий, а ты… меня разочаровываешь. Короче, Вячеслав, я созвонился с одним человеком. С ним надо будет встретиться.

— А почему я, а не Саня?

— Интересный вопрос. Ответ будет неожиданным. Я предложил ему, тому человеку, на выбор — одного из вас. Он назвал тебя. Знаешь почему?

— Ну? — насторожился Грязнов.

— А потому что он, когда жил и работал в Москве…

— Значит, сейчас он не здесь? А где?

— В Израиле. Это тебя устроит?

— Меня-то, может, и устроит, да явно не устроит мое начальство. Это чтоб оно командировало меня в Израиль?! Костя, ты в каком мире живешь?

— Ты начал страдать Саниной болезнью. Не дослушиваешь и торопишься сделать собственные выводы.

— Ну слушаю, — вздохнул Грязнов и оглянулся. Точнее, остановился и повернулся лицом к Косте, чтобы видеть, что делается у них сзади. Все было спокойно. Даже прохожих не наблюдалось. И машины не двигались, стояли по обочинам.

— Он сегодня прилетает в Москву, поэтому лететь никуда тебе не надо. Но ты… хочешь узнать, почему он выбрал для разговора именно тебя?

— Что-нибудь важное?

— Сам суди. Он сказал, что как журналист, связанный за долгие годы и с криминальной тематикой, не припомнит более честного и профессионального отношения к своему делу, как это было в Московском уголовном розыске при Грязнове. Ну я тоже понимаю, что он конечно же преувеличивает. Даже, возможно, сильно преувеличивает, но тем не менее…

— Костя, какой ты все-таки! Вот протянешь конфетку, а, оказывается, это пустышка, один, понимаешь, фантик. Ведь сказал же тебе человек, наверняка знал, о чем говорит, а ты сразу комментировать! Кто тебя просит? Нехорошо это.

— Ну уж и ты меня извини, — с иронической ухмылкой развел руками Меркулов. — Сам всю дорогу напрашиваешься. То на комплимент, то еще на что-нибудь.

— А фамилия-то у этого человека есть?

— Есть фамилия. И она тебе известна. Это — Лев Латвин. Лев Борисович. В прошлом — учредитель фирмы «Анализ», который, как говорится, в одночасье продал все свои акции огромного дела господину Джичоеву. Возможно, и при прямом давлении на него господина Порубова, дело относительно которого вы имеете честь раскручивать вместе с Саней. А что касается Льва Борисовича, то, насколько мне известно, история с Кедровым проходила если не у него на глазах, то он все равно что-то о ней знает, но молчит. Кстати, и его приезд в Москву связан, разумеется, с собственными делами, он — известный бизнесмен в Израиле, владелец крупнейшего там телевизионного канала, но это уже второй вопрос. Главное же в том, как он мне сам сказал, что после смерти Порубова его приезд в Россию перестает быть связанным со смертельной для него опасностью. Как тебе нравится такой поворот темы?

— И он хочет, чтобы я с ним встретился?

— Это я хочу. А он лишь изволил сделать божескую милость — дать согласие на такую встречу. Причем для беседы выбрал именно тебя. Турецкого, говорит, я не знаю, просто что-то слышал, а вот о Грязнове у меня остались самые лучшие воспоминания. Каково?

— Интересно, какие же воспоминания, если я его ни разу в глаза не видел?

— Возможно, он захочет сам тебе это сказать. Но это не самое, думаю, главное.

— Слушай, а сам-то чего не хочешь с ним встретиться?

— Я — высокое должностное лицо, об этом сразу затрубят все журналисты, поднимется черт знает какой шум, зачем нам это? А ты снимешь свой шикарный мундир и встретишься просто как член бригады, расследующей дело об убийстве, надеюсь, хорошо известной ему личности. Он знает и сам сказал о том, что ты — честный, по его мнению, человек и тебе можно верить, значит, ты не станешь даже пытаться использовать его слова во вред ему. Не исключаю, что он захочет высказать и свои соображения относительно исполнителей убийства. Во всяком случае, мне хорошо известно пока только одно: Латвин отлично информирован. И если он захочет помочь следствию… Что ж, будем ему весьма признательны. А наша признательность, ты знаешь, она иной раз многого стоит…

Вот так и получилось, что поздним вечером того же дня Грязнов приехал в пятизвездочный отель «Балчуг-Кемпински», в котором, как кто-то ему сказал, проживает даже сама Алла Пугачева, снимая апартаменты на манер западных звезд. Другими словами, дорогой отель. Жить здесь себе мог позволить только богатый иностранец.

Служащий отеля осведомился, к кому прибыл гость, и, услышав фамилию Латвина, кивнул с достоинством — предупредили.

Лев Борисович оказался почти ровесником Грязнова, тоже где-то около пятидесяти с небольшим. Он с интересом рассматривал Грязнова, пока тот снимал свой плащ в прихожей. Пригласил к столу, накрытому по советской еще привычке — водка, коньяк, сухое вино, из закусок — красная, зернистая и паюсная икра, еще какая-то мелочь, масло, лимон. И когда, вымыв предварительно руки, Грязнов уселся напротив хозяина номера, тот радушно предложил на выбор. Остановились на коньяке. И не пожалели, он оказался отменного качества — естественно, потому что советского еще розлива. Пошутили по этому поводу, легко закусили и начали разговор.

При этом сопровождавший Льва Борисовича молодой человек спортивного вида молча кивнул и удалился из-за стола в соседнюю комнату. Кто он был: сын, родственник, телохранитель — неизвестно. Скорее всего, доверенное лицо, с функциями последнего.

— Мне сказал Константин Дмитриевич о причинах вашего интереса, — начал серьезным голосом Латвин. — И, признаюсь, это меня несколько смутило. Но дальнейшие события, о которых он рассказал и которые я как-то поначалу не связал даже для себя, убедили меня в том, что тут проявляется определенная закономерность.

— Вот о ней, проклятой, — с улыбкой заметил Грязнов, — я бы и хотел расспросить вас. Без всяких протоколов, как вы понимаете. Без магнитофонов и прочих условий. Просто, если это можно так будет назвать, по-дружески.

— Даже так? — легко усмехнулся Латвин.

— Константин Дмитриевич, между прочим, передал мне отдельные ваши оценки, которые, не стану врать, оказались для меня неожиданными и приятными. Поэтому мне и хотелось бы найти с вами общий язык для пущей, как говорится, доверительности.

Латвин засмеялся:

— Все правильно, я не отказываюсь от своих слов. Но скажите и вы мне, как же случилось, что наша былая гордость, дважды краснознаменный МУР, извините за выражение, дошел до жизни такой?

Грязнов поскучнел и глубоко вздохнул.

— Вы можете мне не верить, я и сам едва пережил такое… Лично участвовал в разгроме той банды… А потом как кусок от сердца оторвал.

— Да, я знаю, читал материалы процесса. Сочувствую, Вячеслав Иванович. Ну что ж, вернемся, как говорится, к нашим баранам?

— Я внимательно вас слушаю. Только еще один предварительный вопрос: вы уверены, что здесь не прослушивается?

Латвин непринужденно расхохотался.

— Я сказал что-то смешное? — не понял причины веселья Грязнов.

— Да нет, что вы! Я просто сейчас подумал, в какое время мы живем. В кои-то веки именно мне задали такой вопрос именно вы!

— Да, — с философским выражением на лице развел руками Грязнов, — увы!

— Не беспокойтесь, здесь уже все, что нужно, проверено. Я спокоен.

2

Уже с самого начала разговор пошел о старом, тянущемся уже без малого десять лет расследовании убийства тележурналиста Владлена Кедрова. Видимо, Латвин посчитал это событие исходной точкой, с которой начался отсчет и его неприятностей на российском телевидении, приведших его к вынужденной эмиграции.

Лев Борисович даже мимоходом не коснулся происхождения своих денег, это было как бы само собой, без чьего-то активного вмешательства со стороны. Впрочем, все умные люди именно так и делали свои первые состояния, чтобы затем вложить средства в реальные дела. Или хотели, чтобы так было, поскольку, в конце концов, случалось по-разному. Участвовал ли криминал? Ну, наверное, краткая эпоха накопления капитала особой щепетильностью и гуманностью не отличалась — тому масса примеров в мировой истории.

В середине девяностых годов у Льва Латвина, основной бизнес которого, представленный тогда фирмой «Анализ», процветал, появлялись новые темы и замыслы. Одним из «не самых худших» казался ему вариант с приобретением спортивного блока на Народном телевидении России, так называемом НТР, чтобы создать затем на его базе самостоятельный спортивный канал, который широко занимался бы освещением спортивных событий в России и за рубежом, имея в виду гигантские инвестиции от заинтересованных в сотрудничестве лиц и организаций.

С этой благородной, надо прямо называть вещи своими именами, целью Латвин договорился с генеральным директором НТР Владленом Кедровым о покупке спортивного блока и превращении его в канал, но с условием, что он должен быть очищен от всей коммерческой рекламы. Этот мораторий на коммерциализацию должен был, по идее, быть временным, поскольку в новых условиях канал сам диктовал бы заинтересованным в рекламе лицам свои условия. Говоря другими словами, временный отказ от коммерциализации был непременным условием договора о покупке.

Тогда же Кедров и объявил о моратории на рекламу. После чего, в скором времени, был убит двумя выстрелами в спину в подъезде дома, где была его квартира.

Мало кто, особенно в правоохранительных органах, занимавшихся расследованием преступления, связывал между собой эти два факта. Действительно, какая связь? Но «сделка века», как считал ее Латвин, была фактически сорвана. Почти, потому что еще оставалась некая надежда на прежние договоренности. Но тут же Латвину стало известно, что за его спиной начальник его службы безопасности, он же консультант по ряду важнейших проблем компании «Анализ» Виктор Альбертович Порубов, якобы ведет переговоры с руководством канала НТР о необходимости продажи того же самого спортивного блока другому лицу — известному тележурналисту Леониду Треневу. Кто же на самом деле находился за спиной этого Тренева, можно было только догадываться. Благодаря личным связям Льву Борисовичу удалось установить, что Тренева «курирует» известная тогда в российских кругах «троица» — Коротков — Воронов — Порубов — всесильные, казалось бы, временщики при прежнем президенте, вскоре отправленные им же в отставку, не без давления со стороны, кстати, родственников президента, испугавшихся такого расклада во власти. Впрочем, Порубов тогда уже ушел — первым из «троицы» — и служил в «Анализе», между прочим, стараниями своих товарищей. Все было бы понятно Латвину, кроме одного: как мог тот же Порубов договариваться за его спиной? Следовательно, раз такое уже приключилось, значит, за Виктором Альбертовичем стоят двое других — то есть Воронов с Коротковым, чьи интересы в данном случае и представлял Виктор Альбертович. Двое этих последних в ту пору еще продолжали находиться у власти — один командовал Службой безопасности президента, а второй возглавлял ФСБ.

Произошел серьезный разговор с начальником службы безопасности. Тот, честно глядя в глаза своему хозяину, буквально все отрицал. Не было ничего. Никаких договоров, никаких встреч и разговоров. Никаких «подставок». Он сам впервые об этом слышит от Льва Борисовича. Откровенная ложь не украшала такого серьезного, полагал Латвин, человека, как Порубов. И Лев Борисович решил уже для себя расстаться с ним. Но…

Буквально в последнюю минуту обнаружилось, что господа Коротков, Воронов и тот же Порубов уже давно и твердо решили «править бал» на собственном телевизионном канале, которому уже и название придумали — «Росспорт». А чтобы у Латвина больше вообще не оставалось никаких сомнений в том, что он проиграл, его пригласил к себе сам Коротков.

Ну пригласил — это неточно сказано. Однажды, прямо посреди Москвы, в центре столицы, «мерседес» Латвина взяли «в коробочку» два черных джипа. Вышедшие «джентльмены» вежливо пригласили его проявить спокойствие и выдержку и совершить в их сопровождении небольшую загородную прогулку. Оказалось, действительно не очень далеко, в известный поселок Успенское, что по Рублевскому шоссе. И там, в большом, но безвкусном кирпичном «замке» у него состоялся «принципиальный» разговор с Николаем Алексеевичем Коротковым, где ему, Льву Борисовичу Латвину, было сделано «разумное» предложение. И он не смог, не сумел отказаться, поскольку в условиях устного пока договора фигурировала его собственная семья — жена и двое детей.

Сам бы он еще посопротивлялся, поборолся за себя и свое дело. В конце концов, не в дремучем лесу живем, а в цивилизованном обществе. Но, поразмыслив, он как-то не нашел в душе отклика на ту мысль, что цивилизация — та вещь, точнее, те условия, которые могли бы оказаться для него спасительными.

Короче говоря, он вынужден был принять предложения Короткова, который, кстати говоря, очень этому обстоятельству обрадовался и даже, чисто по-дружески, клятвенно пообещал не чинить ему в дальнейшем никаких препятствий, даже если он, Латвин, вдруг, скажем, пожелает выехать на постоянное место жительства в любую страну мира по собственному усмотрению. И в какой-то момент Лев Борисович понял, что Коротков был абсолютно искренен с ним и, возможно, в самом деле не желал ему никакого зла. Ну бывает же, что просто так обстановка складывается. Ветер вдруг подул не в том направлении, а как остановить ветер? Глупо. Приходится подчиняться, как подчиняемся же мы некоторым законам физики. Тому же земному притяжению, например. И ничего. Пытаемся там что-то сделать, подпрыгиваем, пытаясь преодолеть притяжение, но ведь и не сильно горюем, когда не получается, верно?

Вот на такой оптимистической ноте они тогда и расстались. Почти, можно сказать, друзьями.

Акции Латвина захотел приобрести человек с ничего ему не говорящей восточной фамилией Джичоев, который в свою очередь тоже клятвенно обещал ничего не менять в структурах компании «Анализ». До поры, до времени. Дожидаться чего, оказалось, нужно было не так уж и долго.

Но что-то уже у них самих там не складывалось. И вот уже двоих отнесли на кладбище, а третий, по упорным слухам, достигшим даже заграницы, где-то скрывается. При этом грешат на спецслужбы», что, мол, их это рук дело. Там же даже между собой «дружат», как те пауки в банке, не так ли?

Что мог бы ответить Грязнов на столь прозрачный намек? Да ничего. Говорят — и пусть говорят.

Его, разумеется, очень заинтересовал этот доверительный и, похоже, честный рассказ Льва Борисовича. История в самом деле выглядела бы правдоподобно, если бы… Вот именно это «если бы» и не давало покоя. Где доказательства? Свидетели где?

— Я вам мог бы назвать одно имя… — сказал Латвин. — Но не уверен, что вам удастся встретиться с этим человеком.

— Это тайное лицо?

— Нет, просто он не живет в России. Скрывается от неких «длинных рук», которые в любой момент могут его достать. По моим данным, он сменил внешность, имя и проживает — я отчасти облегчу вашу задачу — в одном из нынешних Прибалтийских государств. Как его зовут сейчас, я не знаю, но прежнее его имя было — Андрей Васильевич Борисенко. Если у него возникнет желание встретиться вами, он сам вам даст знать об этом.

— Но у вас же есть с ним какие-нибудь собственные связи? — не слишком настойчиво спросил Грязнов, полагая, что Латвин откажется продолжать эту тему.

— Есть, но поговорим мы об этом немного позже. Не сегодня, во всяком случае.

— Я прекрасно понимаю вас и был бы весьма признателен…

— Ох, только не надо мне благодарностей от правоохранительных органов. Это весьма опасная материя — благодарность. Не стоит, право. Я делаю это исключительно из уважения к Константину Дмитриевичу, можете ему так и передать.

— Я и это сделаю с большим удовольствием. Надо полагать, вы с ним хорошо знакомы?

— Вполне достаточно для того, чтобы спросить иной раз совета и быть уверенным, что ты его получишь.

— Что может быть лучше!

— Действительно. Итак, давайте договоримся, если вас устроят мои условия. Я постараюсь сам вас найти и при первой же возможности передам Андрею Васильевичу о моем к вам предложении встретиться с вами и переговорить на интересующую тему. Боюсь, только в одном не смогу вам помочь — это беседовать с вами под протокол. Вот уж на это, зная его характер, могу сказать почти определенно: он вряд ли согласится. Но ведь и вам, как я понимаю, фактура нужна, а не личные признания, так?

— Похоже на то, — улыбнулся Грязнов, понимая, что аудиенция подошла к концу и пора покинуть приветливого хозяина.

3

Грязнов медленно, как скучающий на вынужденной прогулке человек, медленно приближался к винтовой лестнице ресторана «Юрас перле», на нижней площадке которой он уже разглядел одинокого мужчину в плаще и шляпе. Опершись на перила, тот смотрел в глубину мелкого моря, по которому наискось, от невидимого горизонта, бежали бесконечные белые барашки. Мужчина смотрел на море, не отвлекаясь ни на что постороннее. Глядя на его одинокую, закутанную в плащ фигуру, Грязнов и сам зябко поежился — несмотря на яркое, палящее солнце, на берегу, среди песчаных дюн, было довольно ветрено.

По мере того как он приближался, по-прежнему неторопливым шагом, мужчина менял позу, и, когда Грязнов оказался у подножия лестницы, тот совсем повернулся лицом к пришедшему и, недолго разглядывая, словно убеждаясь, что видит именно того, с кем назначена встреча, улыбнулся какой-то скользящей, болезненной улыбкой и, чуть подумав, протянул руку для приветствия. Грязнов поднялся на две ступеньки и пожал его крепкую ладонь.

— Как прикажете обращаться, Андрей Васильевич? — учтиво спросил Грязнов.

— При посторонних желательно так, как в паспорте — Альгирдас Юзефович, наедине — как пожелаете.

— Вы, вероятно, в курсе нашей беседы с Львом Борисовичем?

— Да, в общих чертах. Мне понятны ваши интересы, Вячеслав Иванович, и я даже в курсе той оценки, которую дал Лев Борисович вашей прежней деятельности.

— Приятно слышать. А где мы могли бы поговорить, чтобы нам с вами никто посторонний не мог помешать?

— Сейчас в ресторане нет ни одного человека, кому мы могли бы стать интересными. Если не возражаете? А то здесь слишком ветрено, а я только недавно вышел из простуды.

Они поднялись в ресторан и прошли в дальний конец зала, ближе к веранде, не снимая плащей. Вероятно, днем, когда в зале не было посетителей, такая вольность допускалась. Сели за столик. С появившимся официантом Борисенко заговорил по-латышски, и тот принял простой заказ — два крепких кофе. Быстро принес, постелил салфетки, поставил и ушел, чтобы больше не появляться.

— Вы уверены в своей безопасности? — серьезно спросил Грязнов.

— Уверен, — твердо ответил Борисенко. — Значит, вас интересуют преступные дела известной нам «троицы»?

— Для начала, — улыбнулся Грязнов, — мне хотелось бы узнать, как вам пришла в голову мысль записывать их разговоры? Это же был безумный риск!

— Я подумал, что когда-нибудь им все равно придется отвечать. Не могут люди без конца терпеть издевательства над собой. А опасения? Да, они были, но, как ни странно, не очень серьезные. Все же школа, которую я прошел, была, пожалуй, одной из лучших… Но я понимаю подспудный смысл вашего вопроса. Оперирую я, когда приходится этим заниматься, разумеется, копиями. Сам же не торопясь пишу мемуары, выступаю в западной прессе с некоторыми разоблачениями отдельных фактов, касающихся того времени, когда всесильные генералы ФСБ вершили свои темные делишки, постоянно общаясь между собой и с сильными мира сего. Оригиналы, как вы догадываетесь, находятся в секретном сейфе банка. И при первой же угрозе моей жизни — я имею в виду не обещания каких-то лиц, боящихся разоблачений, уничтожить перебежчика-предателя, то есть меня, а действительно серьезную угрозу — эти материалы по моему завещанию немедленно всплывут в мировой прессе. И, уверяю вас, кое-кому даже из сегодняшних действующих политиков и чиновников, стоящих у власти, мало не покажется. Это мое твердое убеждение.

— Вы собираетесь быть, если можно так выразиться, орудием судьбы, справедливости? Или это просто ваше чисто человеческое желание разделаться заодно и со своим прошлым?

— Ишь как хитро вы ставите вопрос? — криво усмехнулся Борисенко, и Грязнов наконец понял причину его такой словно принужденной усмешки — это были последствия, очевидно, еще недавно произведенной пластической операции, изменившей его внешность. Он еще не привык полностью владеть всеми мышцами своего лица. — Ну хорошо, а что конкретно вы хотели бы услышать от меня?

Вячеслав Иванович ответил, что при беседе с Латвиным его особо заинтересовал круг лиц, который был, так или иначе, связан с убийством тележурналиста Владлена Кедрова. Ведь там, судя по тем данным, что смог сообщить Лев Борисович, были «завязаны» и Коротков, и Воронов, и Порубов, и некие третьи лица, которые, собственно, и осуществляли само убийство.

Борисенко возразил, что вопрос этот разбивается как бы на два. Один — это то, чем занималась «зловещая троица». И другой — так называемый «эскадрон смерти», созданный на базе ведомства и функционировавший едва ли не до последнего времени, пока и в самом ведомстве, и в секретном подразделении не произошел раскол. Руководство было уволено президентом, а участники спецгруппы влились в составы различных общественных организаций и фондов. Отсюда конфликты, разногласия, дележ амбиций, а в конце концов, обыкновенная уголовщина, ибо в борьбе между бредовой, хотя в чем-то кажущейся и справедливой, идеей и криминалом победа в России нередко оставалась за последним.

Что касается первой части вопроса, тут вся соль состояла в том, что известная троица обладала не только огромной властью в государстве, но и самостоятельно распределяла государственную собственность. А чтобы недалеко ходить, Борисенко рассказал Грязнову историю о том, каким образом, скажем, Воронов возглавил Межстратегбанк.

У него и Компании давно уже были виды на этот банк, который в свое время держал в своих руках крупнейшую на Урале коммерческую структуру «Уральский алюминий». Путем ряда довольно несложных операций был физически устранен глава крупнейшей конкурирующей фирмы некто Савелий Подрабинек, после чего все остальные конкуренты «Уральского алюминия» подняли лапки. Операцию с Подрабинеком провернул сам Роман Воронов с помощью Виктора Порубова, о чем есть запись телефонного разговора последнего с Николаем Коротковым. Нет, не сам Порубов стрелял в видного коммерсанта, это за него сделали другие, куда более опытные кадры из спецподразделения, подчиняющегося тогда ему. Но операция была проделана настолько чисто, что у следствия не оказалось в руках ни малейших доказательств участия в этом убийстве особого подразделения ФСБ. Во-первых, сама Федеральная служба немедленно забрала расследование к себе, а во-вторых, как похвалялся Порубов в том телефонном разговоре, им удалось найти свидетеля, показания которого убедили следствие в том, что гибель Подрабинека произошла по сугубо личным мотивам. Ревность там, соперник и все такое прочее, к тому же названного соперника вскоре тоже нашли в окрестностях Челябинска с проломленным черепом. Так что и взятки были гладки. А Воронов, с подачи того же Короткова, кажется, тогда же и возглавил Межстратегбанк.

А что касается такого же конкретного нашумевшего дела по поводу убийства тележурналиста Кедрова, то там также сошлись различные интересы по поводу спортивного канала. Леонид Тренев, которому после гибели Кедрова достался спортивный канал, был фактически марионеткой в руках Короткова. У начальника Службы безопасности президента, еще когда он только намеревался наложить свою лапу на «золотую овцу», как они называли между собой спортивный канал, который собирались стричь, состоялась личная встреча с гендиректором НТР Кедровым. И тот категорически отказался от всякого сотрудничества с Коротковым, и даже, видимо, по молодости не представляя себе отчетливо, с кем имеет дело, угрожал «всесильному чекисту» пожаловаться на него самому президенту, которого знал лично еще с «революционных времен» защиты Белого дома. Вот эта угроза и оказалась последней каплей, которая и «приговорила» несговорчивого гендиректора к смерти.

Убийство совершили, как докладывал Короткову сам Порубов, двое сотрудников спецотряда — Рэм Собинов и Григорий Гладков. Оба майоры ФСБ. Заказчиками же были Коротков с Вороновым. И об этом также имеется запись их секретной беседы в доме Короткова в Успенском. Но всплыть на свет божий она, эта запись, сможет лишь в том случае, если состоится суд над Коротковым. Ибо судить Воронова уже поздно.

Именно по этой причине теперь, когда двоих участников преступления уже нет в живых, а третий где-то скрывается, но, видимо, придется ему это делать уже недолго, возвращаться к приостановленному расследованию по делу Кедрова у Борисенко, пожалуй, нет желания. Каждый из заказчиков в конечном счете получает по заслугам. А в том, что эти громкие убийства — дело рук оскорбленных сотрудников специального отряда, Борисенко ничуть не сомневался. До него уже доходили из Москвы — по разным каналам — слухи о разборках, которые начались в том спецподразделении, а также о том, что всех участников просто уволили к чертовой матери из органов, не оставив никаких средств для существования. И последним, кто был причастен к этому процессу, являлся именно Воронов. И он уже наказан. Как наказан и Порубов и непременно будет наказан Коротков.

Естественно, выдавать Грязнову копии тех секретных переговоров и телефонных бесед Борисенко не собирался, это еще не входило в его планы. Тем более что Андрей Васильевич, как он несколько раз походя замечал, был в некоторых случаях личным свидетелем тех или иных разговоров. Скажем, судьба того же Кедрова была, по сути, решена в бильярдной клуба чекистов, где встретились за зеленым сукном Порубов с Коротковым. Тогда же Порубов и сообщил Короткову о том решении, которое они уже приняли с Романом в отношении несговорчивого журналиста. Порубов был изрядно пьян, а в нетрезвом виде он нередко выбалтывал некоторые секреты. Собственно, с записей его «откровений» и начал в свое время собственную подпольную деятельность Борисенко.

Видимо, старая чекистская сущность была все-таки сильна в этом Андрее Васильевиче, волею судьбы превратившемся в Альгирдаса Юзефовича. «Выдавая» свои откровения, он прекрасно понимал, что для следственной работы, которую проводит Грязнов со своими товарищами, просто рассказов и баек мало, нужны конкретные документы, живые свидетельства, а на них Борисенко не ссылался. «Получено в частном разговоре…» «Записано при телефонном разговоре…» «Подслушано там-то и тогда-то…» Но это ведь все — слова, а не доказательства!

И под конец беседы, которая, впрочем, шла несколько в одностороннем порядке, он сказал, что назовет фамилию человека, который в настоящее время проживает в Москве и, как понял Грязнов, каким-то образом поддерживает отношения с беглым диссидентом-фээсбэшником. Зовут его Михаилом Федоровичем Покровским, он бывший начальник штаба той самой спецкоманды ФСБ. Затем Борисенко продиктовал по памяти адрес и домашний телефон Михаила Федоровича, добавив, что ссылка на него, Андрея Васильевича, в любом случае обязательна, иначе и встреча не состоится, и никакого разговора у них просто не получится.

А вот это было уже что-то.

— Скажите, — вдруг решился Грязнов, — а я мог бы в принципе рассчитывать на вашу дальнейшую помощь?

— В каком смысле? — словно бы забеспокоился Борисенко.

— Нет, разумеется, не в прямом смысле слова. Зачем, тут уж мы как-нибудь сами постараемся. Но, к примеру, ваша рекомендация? Ведь, если честно говорить, не будь я знаком с Львом Борисовичем, и ворота вашей души не открылись бы, верно?

«Ворота души» — это он, кажется, здорово сказанул! Но… вдруг откликнется?

— Вы хотите, чтобы я порекомендовал вас Михаилу Федоровичу Покровскому?

— Но это было бы чертовски здорово, верно? — совсем уже по-простецки воскликнул Грязнов, пытаясь вырвать ответную реакцию.

— Я подумаю, — сухо ответил Борисенко, — для этого у меня есть достаточно времени. Даже если вы уже сегодня отправитесь… домой, так?

— Совершенно с вами согласен.

— Ну его-то телефонный номер у вас уже есть, а я… Попробую, честно говорю, не обещаю твердо, но подумаю, надо ли мне… Есть ли у меня такая острая необходимость возвращаться в ту «систему», от которой я ничего хорошего для себя не жду. Вы должны понять меня.

— Я понимаю. — Грязнов сказал это с таким откровенным сожалением, что не прислушаться к его интонации было бы — в иных условиях — просто преступлением против истины.

Но, внутренне довольный и видя, что из добровольно удалившегося в бега экс-полковника больше не выдоишь, Грязнов решил мягко распрощаться, выразив ему при этом свою глубочайшую благодарность. На самом же деле дома ждали дела поважнее, чем воспоминания человека, к которому Грязнов, как ни старался, как ни пытался его понять, тем не менее не испытывал никакого искреннего уважения. Возможно, и «беглец» это тоже почувствовал в какой-то момент, поскольку и его реплики становились короткими и менее информационными, а улыбки все более искусственными и натянутыми.

Но тем не менее, поблагодарив собеседника, Грязнов удалился, оставив посетителя ресторана в гордом одиночестве. Тот продолжал сидеть, кутаясь в свой плащ и глядя в огромное окно на бесконечную череду белых барашков, бегущих издалека к желтому берегу.

4

Неисповедимы, говорят, пути Господни. Людские, между прочим, тоже. Как и тайны, окутывающие их.

То, что Андрей Борисенко считал своей сокровенной тайной, вовсе не было секретом для его бывших сослуживцев. Но об этом меньше всего задумывался Вячеслав Иванович Грязнов, следовавший в мягком вагоне ночного поезда Рига — Москва. В купе, кроме него, никого не было, проводница — полная, лет тридцати, латышка с круглыми плечами и откровенным ленивым, как у породистой коровы, взглядом, с завидной регулярностью меняла ему чашки с остывшим кофе на горячие и все ждала, посматривала, когда этот крупный мужчина с явной военной выправкой одарит ее благосклонным взглядом. Грязнов спать, судя по ее наблюдениям и выпитому кофе, вовсе не собирался, и проводница, похоже, изнывала от желания побыть с ним наедине.

Но Вячеслав Иванович был углублен в свои мысли и на мягкие потуги проводницы пока не обращал внимания. Он все еще обдумывал свой разговор с Борисенко и со своими собственными бывшими коллегами, словно явившимися из прошлого, чтобы устроить ему встречу с беглым полковником ФСБ. Жестокие и отчасти даже нелепые парадоксы времени, иначе и не скажешь…

Они, эти старые его знакомые, невзирая на «безудержный разгул местной демократии» в новообретенной НАТО прибалтийской стране, по-прежнему занимали видные посты в своем государстве, спокойно относились к антироссийской истерии на митингах и в парламенте и продолжали делать свое дело. Это с их помощью и удалось выйти, с подачи все того же Латвина, имеющего в Прибалтике свой бизнес, на того конкретного и незаметного человечка, который знал, где и под какой фамилией скрывался Борисенко. Они же вежливо встретили и затем проводили на вокзале у вагона своего прежнего коллегу Грязнова, ни слова не спросив о том, как прошла его краткая командировка.

Но именно эта нарочитая вежливость, которая когда-то, еще при советской власти, считалась здесь, на Привокзальной площади, как и на Рижском вокзале в Москве, европейским шиком, в глазах проводницы Эльзы была свидетельством того, что к ней в вагон сел важный господин. Провожающие разговаривали с ним на русском языке с сильным акцентом, что говорило об их уважении к гостю.

Грязнов допил наконец свой очередной кофе с рижским бальзамом и задумался.

Время летело незаметно. Поезд между тем уже торопился пригородами. Грязнов посмотрел на часы, удивился, как быстро пролетела бессонная ночь, и подумал о том, что если уж ковать железо, то надо это делать сразу. И он достал из кармана свой мобильник. Телефон Михаила Федоровича был записан на сигаретной пачке — еще в юрмальском ресторане. И Вячеслав Иванович набрал номер. Но тут же подумал, что, наверное, по московским меркам как бы рановато, однако уже пошли гудки, значит, если человек еще и спал, звонок его все равно разбудил.

— Я слушаю, — сказал действительно сонный голос. — Вам кто нужен?

— Михаил Федорович.

— Это я. А вы — кто?

— Меня зовут Вячеслав Иванович Грязнов, и я нахожусь в поезде, который приближается к Рижскому вокзалу. Я имею честь передать вам привет от одного латышского жителя.

— Грязнов? Это из МУРа, что ли?

— Было такое дело. До некоторых событий, Михаил Федорович. Это ведь вы, я правильно понял?

— Правильно. И чего вы хотите в такую рань?

— Кто рано встает, говорила моя покойная матушка, тому Бог дает. Я хотел бы, по возможности, встретиться с вами. В том месте и в то время, которое вы укажете.

— Да? — В голосе Покровского, уже отошедшего от сна, послышалось раздумье. — Хорошо, продиктуйте мне ваш телефон, я перезвоню в течение первой половины дня. Я уже в курсе некоторых ваших нужд.

— Был, надо понимать, звонок из Риги?

— Был, а что? Знаете, как сказала одна жена своему мужу? «Ты со мной — по человечески, и я с тобой тоже по-человечески». Слышали такой анекдот?

— А то!

Грязнов захохотал так, будто ему рассказали неслыханной силы препохабнейший анекдот, то есть в открытую проявил свою «солдатскую сущность». Мелко засмеялся — он услышал в трубке — и Покровский, возможно обрадованный такой реакцией.

— С чекушкой — понятно. Но кого же мы с вами будем считать супругой, а, Михаил Федорович? — продолжал «радоваться» Грязнов.

— Главное — понимание, а с последствиями разберемся.

— Я тоже так считаю… Для сведения, если встанет вопрос о времени, я живу на Енисейской улице. Это рядом со Свиблово. Отсюда и отсчет.

— Договорились.

«Значит, все-таки позвонил, — обрадованно подумал Грязнов. — А что, нелегка она, жизнь эмигранта! Она тебе нужна, Вячеслав, такая? Тебе — нет, а он на своей шкуре испытывает то, что заработал…»

Но неприязни к Андрею Васильевичу, или Альгирдасу Юзефовичу — как тому будет угодно, — Вячеслав Иванович как-то уже не испытывал…

5

Михаил Федорович Покровский рано поседел и теперь выглядел этаким моложавым старичком — небольшого роста, узкоплечий, с копной седых волос и мелким морщинистым лицом.

Когда-то у Грязнова был один личный агент, которого, кстати, знал и Турецкий, даже получал от него сведения пару раз — по просьбе, разумеется, Вячеслава Ивановича — тогда еще начальника МУРа. Так вот тот человечек по кличке Птичка Божья был способным музыкантом. Но всего его таланта хватало лишь на то, чтобы играть, в зависимости от настроения, на саксофоне или гитаре в подземном переходе станций метро «Пушкинская» и «Новослободская», где у него были свои точки. А сентиментальная братва, слушая в его исполнении остро берущие за душу джазовые свинги Гленна Миллера либо гитарные переборы душещипательной «Мурки», сами свято охраняли эти его «законные» места. Талант — он же везде талант, что в консерватории среди изысканных меломанов, что в подземном переходе среди бомжей и профессиональных нищих.

И вот, увидев Покровского, который, предварительно спросив, кто пришел, и разглядев пришельца в дверной глазок, открыл бронированную створку двери, Грязнов даже не смог сдержаться, усмехнулся, тут же изобразив на лице приветственную улыбку, настолько этот человечек был внешне похож на его старого агента.

— Чаю, кофе? Чего желаете?

— Кофе я более, чем следовало бы, напился в Юрмале, так что, если не трудно, обыкновенного чаю.

— Ну насчет обыкновенности… я бы так не сказал. Чай хороший и на травках, не пожалеете.

«Чего-то разговор у нас завязывается пустой, не по делу, — подумал Грязнов. — Или этот Покровский просто давно уже не интересуется другими проблемами, кроме своих травок? Другой бы, может, уже давно спросил: что тебя интересует? И давайте не станем заниматься приседаниями и словоблудиями… Церемония прямо какая-то».

Но Покровский молча пригласил Грязнова пройти на кухню, где поставил на полку зеркального старого буфета бутылку-сувенир. Потом так же степенно включил электрический чайник и стал мыть фарфоровый — для заварки.

— Можете курить, я форточку открою, — походя заметил он и приотворил дверь на балкон.

Грязнов бросил на стол пачку сигарет, на которой был записан телефонный номер самого Покровского, словно не заметил своей оплошности. Но тот заметил, и его брови чуточку вскинулись домиками.

— Вы так неосторожны? — не то спросил, не то отметил Покровский.

— Вы о чем? — удивился Грязнов, но, увидев его взгляд, устремленный на пачку, якобы смущенно потупился и, достав последнюю сигарету, смял пачку сильными пальцами, после чего стал смотреть, куда бы пачку выбросить. — Я в ресторане, в Юрмале, записывал. А теперь номер хранится там, где ему и должно быть.

Покровский молча показал на пустое мусорное ведро под раковиной, куда и полетела небрежно смятая пачка.

— Как его здоровье? — не называя имени, спросил Покровский. — Как выглядит?

— Вы знаете, — усмехнулся Грязнов, — я сам над этим размышлял на обратной дороге… Вышел из простуды, но еще жалуется, что не все в порядке. Думаю, боится послегриппозных осложнений. Но тем не менее пришел же. Хотя было довольно ветрено. А вот как выглядит? Я думаю, не обижу его, если скажу… Как всякий вынужденный эмигрант, постоянно опасающийся за свою жизнь. Он знает причину и может, в силу своей профессии, предвидеть исход. Нелегкое зрелище.

— Интересная оценка… Но тем не менее, как вы только что сказали, он пришел? Значит, стержень внутри остался?

— Стержень есть, — твердо ответил Грязнов, вспомнив известное высказывание о том, что достоинства даже откровенного врага следует ценить по высшему счету. Чтобы никогда не ошибиться.

— Что вас интересует конкретно? — спросил Покровский и поднялся, чтобы заварить чай, чем он и стал заниматься с полной отдачей. Споласкивал кипятком чайник, протирал его чистым полотенцем, насыпал заварку из железной банки…

— То специальное подразделение, в котором вы были, как мне стало известно из разных источников, начальником штаба. Желательно узнать о причинах, приведших к расколу в команде, о ее потерях, включая генерала Карасева, который, как мне сказал Борисенко, был вашим близким товарищем. Наконец, о том, что стало, точнее, во что превратилась та команда, которая продолжает совершать громкие уголовные преступления. Какие-то вещи уже теперь я могу и сам предположить, но для полного расследования необходимы непосредственные доказательства, а не личные домыслы. Мой приход к вам и связан именно с теми обстоятельствами, что вам известно все это гораздо лучше, чем кому-либо другому. А кроме того, по словам Борисенко, вы ничуть не замешаны в некоторых, мягко говоря, противоправных делах своего бывшего спецдивизиона, и именно этот факт якобы и спасает вас от преследования со стороны также бывшего уже теперь вашего ведомства.

— Он так поставил этот вопрос? — сухо усмехнулся Покровский, и вдруг лицо его обрело неприступно гордое выражение, ну точь-в-точь как когда-то у Птички Божьей во время залихватского, «на бис», исполнения «Чаттануги»…

Чай оказался действительно очень вкусным и душистым, и Вячеслав Иванович с наслаждением выпил две чашки подряд, отдавая должное труду мастера.

— Хорошо, кое-что я вам расскажу, — сказал Покровский, когда чаепитие было закончено, и Грязнов закурил сигарету уже из новой пачки.

Итак, он стал излагать Грязнову новый вариант версии о том, как в Оперативно-поисковом управлении (ОПУ) ФСБ было создано в свое время спецподразделение для особых поручений. Само ОПУ занималось наружным наблюдением и оперативными установками. К примеру, перед известным убийством Кедрова именно сотрудники ОПУ заранее осматривали место, подъезд дома, где планировалось позже покончить с несговорчивым, упрямым тележурналистом, пути подхода к предполагаемому объекту, пути отхода и прочее. То есть разработка велась по всем правилам. И осуществлял, в частности, эту операцию Максим Федотович Самощенко, сотрудник ОПУ. Он же командовал и теми сотрудниками, которые непосредственно осуществляли «ликвидацию». А это были боевые офицеры спецпоразделения, как уже сказано, для особых поручений Рэм Викторович Собинов и Григорий Леонидович Гладков — истинные мастера своего дела.

Дальнейшие обещания в короткое время раскрыть совершенное преступление, клятвенные заверения первого российского президента и все прочее на деле оказались обыкновеннейшей липой, поскольку не было в государстве на тот момент ни одного заинтересованного лица, которое пожелало бы знать правду. Кроме, разумеется, узкого круга родственников и журналистов — друзей погибшего. И как же могло ведомство, организовавшее и исполнившее это грязное дело, сказать о себе правду? Там же не самоубийцы сидели! А сама по себе разборка была, в общем, типичной для того периода развития государства. Но перемены и в обществе, и в ведомстве не замедлили оказать свое влияние.

И когда наверху сменилась власть и пришел новый президент, это уже был, по существу, второй этап. А на первом, то есть сразу после неожиданной, надо отметить, отставки трех важнейших фигур в Службе безопасности страны, немедленно встал вопрос о том, что делать со всеми этими специальными отрядами, подразделениями, которые не приучены ни к чему, кроме убийства неугодных власти либо конкретному человеку людей.

Но такого положения уже не мог, да и не желал иметь в виду «эскадрон смерти», приученный к жесткому исполнению приказа.

И когда командир подразделения генерал Юрий Борисович Карасев, выполняя указание, поступившее сверху — не будем сейчас обсуждать, откуда конкретно, — приказал расформировать свое подразделение, оказалось, что он вскоре и стал поневоле первой его жертвой.

Машина Карасева попала в дорожную аварию. По одним свидетельствам, его «мерседес» ловко подрезал неизвестный автомобиль, после чего водитель Карасева был вынужден выскочить на встречную полосу, где немедленно столкнулся лоб в лоб с оказавшимся на его пути «КамАЗом». Столкновение было роковым для генерала. А вот водитель грузовика каким-то образом сумел скрыться с места аварии. Позже выяснили, что «КамАЗ» был украден на соседней стройке.

То есть, другими словами, это было не случайное дорожное происшествие с обгоном, подрезанием, непредвиденным столкновением, а отлично проработанная операция по ликвидации. По идее, так действовать могли только изгнанные со службы его собственные сотрудники.

Было ли это убийство своеобразным предупреждением, трудно сказать. Но последовавшая затем ликвидация Порубова и Воронова определенно указывала на авторов исполнения.

Кстати о Порубове. Покровский знал от самого Рэма Собинова, что у того личные неприязненные отношения с Виктором Альбертовичем. И тут впору вспомнить историю, уже рассказанную следствию сестрой Анастасии — Татьяной. Насколько полностью соответствует она реальности, могли сказать теперь только два человека — если бы захотели говорить. Это Анастасия Копылова и Рэм Собинов.

Молодые люди познакомились уже на лекциях в академии. Рэму, судя по тому, что он говорил однажды Михаилу Федоровичу, Настя безумно нравилась. И он уже горько сожалел, что она тоже учится в академии, а значит, при распределении их ни в коем случае не пошлют служить вместе — подобное вещи не одобрялись руководством. И он якобы не раз предлагал Насте оставить академию, перевестись куда-нибудь, например, в Военный институт иностранных языков. Но Настя была неумолима.

И тут к ним, уже на втором курсе, пришел новый преподаватель — Виктор Альбертович Порубов. И он, этот моложавый генерал, с великолепной карьерой и блистательной перспективой, немедленно увлекся сам и… увлек девушку.

Рэм пробовал неоднократно разговаривать со своей любимой, которая оставила его, но все разговоры к удаче не привели — Настя оставалась непреклонной, а вскоре вообще объявила, что беременна и скоро выйдет замуж. Это уж был последний страшный удар по самолюбию боевого офицера.

При распределении Порубов, который участвовал в комиссии по распределению выпущенных академией офицеров, чему имелись в свое время определенные свидетельства, постарался сделать так, чтобы Собинов отбыл в максимально отдаленные от Москвы края — на Дальний Восток, на Курилы и Сахалин.

Затем, после ранения, Рэм был переведен в центр и вошел в состав специального, как уже известно, подразделения по ликвидации нежелательных лиц.

После роспуска этого подразделения, входившего в состав ОПУ, люди оказались полностью не у дел. И это они, которые по приказу начальства немедленно выполняли любые, самые опасные приказы?! Можно представить себе, что они думали и о чем говорили. Конечно, это было преступлением — выбрасывать на улицу, то есть подпитывать криминал подобными кадрами, которым цены нет.

Для фактического спасения этих людей, потерявших не только жизненные ориентиры, но и средства к существованию, силами ряда фондов была создана Региональная общественная организация содействия социальной защите ветеранов и военнослужащих специальных и разведывательных подразделений ФСБ. Хоть на это хватило ума… И Михаил Федорович Покровский, как человек, известный своей прямотой и сдержанностью, возглавил эту общественную организацию. И заняты он и его немногочисленные помощники исключительно социальными проблемами ветеранов — их трудоустройством, здоровьем, помогают семьям покойных товарищей.

Но, как во всякой организации, где время от времени появляются разногласия по поводу использования общественных средств, не избежали этой участи и «региональщики».

Примерно с полгода назад в организации возник раскол. Группа разжалованных офицеров во главе с Рэмом Собиновым и Григорием Гладковым поссорилась с Покровским из-за его якобы возмутительного либерализма и организовала собственную организацию, которую решили назвать «Тропой возмездия». Другими словами, они предлагали, а когда их не поняли, то сами решили действовать максимально радикально, наказывая тех, кто был виновен, по их убеждению, во всех их собственных невзгодах.

Михаил Федорович пытался поговорить и с Рэмом, и с Григорием, но из его затеи ничего не вышло. Осталось ощущение того, что жажда мести людям в буквальном смысле застила глаза. Словно с ума сошли люди…

Еще он слышал от своих коллег, что, по отдельным слухам, «мстители» вроде бы собирались или уже объединились с общественной организацией тоже радикального толка «Славянский массив». Где она находится, Покровский не знал, где-то в Москве, чем занимается конкретно — тем более.

Словом, Грязнову стало ясно, что навязчивая, даже отчасти параноидальная идея мести нашла в головах тех же Собинова и Гладкова фактически классическое свое воплощение. И так просто «разобраться» с бывшими офицерами не получится. Ну а на войне, известно, как на войне…

Глава седьмая Погоня за призраками

1

Следственно-оперативная группа Турецкого — Поремского взяла в разработку всех троих фигурантов. Поремский занимался вплотную, только если дозволено выразиться высоким «штилем», историей возвышения и падения Романа Воронова. Климов с Небылицыным исследовали все, что касалось Порубова, а в особенности и главным образом деятельность тех фирм, которые контролировал холдинг «Анализ». Ну а уж на долю Турецкого выпало «житие» Николая Короткова. Таким образом, каждый был при деле. А все дела вместе грозили слиться в одно, ибо, по равнодушной, в общем-то, реакции Володи Поремского, судьба Короткова, последнего из «триады», по сути, была тоже решена. Дело было только за временем, а так — рано или поздно… И если Коротков еще храбрился, то скорее по привычке, которую подавали ему некие амбиции, соответственно облаченные в еще не пришедший в негодность генеральский мундир. Пожалуй, исключительно эти самые амбиции и не желали признавать подлинного положения вещей. Возвращение из командировки Грязнова, его появление и рассказ о добытых материалах, разумеется, внесли диссонанс в довольно устойчивую следовательскую работу.

Слишком заманчивой оказалась возможность завершить оба дела — по Порубову и Воронову — мотивами личной ненависти и мести за попранную якобы справедливость. Для этого необходимо было только оставить все остальные версии в покое, отказаться от них и всеми силами группы заняться поиском конкретных исполнителей убийств.

Но такое положение противоречило бы привычке Турецкого доводить до конца каждую версию, какой бы она ни казалось шаткой. Нужна была ведь в конечном счете твердая доказательная база, а не эмоциональные домыслы.

И, переложив ответственность за поиск субъектов убийств, то есть киллеров, на плечи Вячеслава Ивановича Грязнова с его кадрами из Департамента уголовного розыска МВД, сам он и его товарищи с еще большим рвением занялись своими фигурантами.

Между прочим, даже Константин Дмитриевич Меркулов, выслушав подробный рассказ Грязнова, пришел к аналогичному выводу, что эмоциональная нагрузка в данном случае высокая, а вот доказательная база — слаба. Хотя и добавил, что тут, конечно, есть о чем подумать. Но, видно, ему очень уж не хотелось возвращаться к ошибкам прежних времен, когда следствие вместо детального изучения профессиональной, особенно коммерческой, деятельности фигурантов кидалось на поиски мифической «Белой стрелы». Опыт показывал, что именно краткая в сущности эпоха накопления капитала в России вызвала гигантский всплеск преступности — появилась фактически бесконтрольная возможность присваивать себе способом самозахвата огромные богатства, которые тут же подлежали дальнейшему переделу. И в истоках любой бандитской бойни или кровавой разборки в мире коммерции лежали исключительно неправедно накопленные деньги и весьма редко — какая-то идеология.

Другими словами, Меркулов как бы и не возражал, чтобы среди прочих была отработана также и версия, связанная с местью выброшенных на улицу боевых офицеров служб безопасности. Но главными темами для него по-прежнему оставались банковская деятельность Романа Воронова, консультантская служба Виктора Порубова — недаром же у него было прозвище Консультант, и, наконец, объединяющая этих двоих, невидная вроде бы и даже непонятно в чем состоящая работа Николая Короткова, в буквальном смысле трясущегося за свою жизнь.

Коротков, этот хитрый и опасный зверь, обретя на конспиративной квартире, куда его определил Грязнов, утерянную было уверенность, повел себя господином, которому необходимы слуги. Сказалась, видно, долгая привычка. Но так он мог бы, собственно, поступить с любым следователем или оперативником, только не с Турецким.

Пользуясь очень кстати появившимися подсказками со стороны Грязнова, Александр Борисович в некотором роде «затерроризировал» бывшего генерал-полковника госбезопасности вопросами о секретном спецподразделении, услугами, если так можно выразиться, которого без стеснения пользовались и Коротков, и его покойные друзья. Не говоря о том, что тот же Порубов впрямую руководил этим секретным спецназом.

Отрицать очевидное, когда называются некоторые события и детали, включая фамилии, было бы неразумно со стороны опального генерала, однако и определенности в его ответах тоже не было. Да, мол, имелись такие разговоры, никто особо и не скрывал, что в каждом государстве содержатся специальные силы быстрого реагирования, что решение некоторых, даже сугубо политических, вопросов иной раз требовало вмешательства сил принуждения. Но этими вопросами лично он, Коротков, не занимался никогда, а Виктору Альбертовичу он, может быть, и сам хотел бы задать какие-то вопросы, о чем теперь приходится писать в своих мемуарах, но… увы: что взять с мертвого?

А с другой стороны, этот хитрый лис постарался извлечь из вопросов, которые ему задавал Турецкий, и для себя пользу. В том смысле, что раз уж удалось как-то определиться с возможным убийцей, то, может быть, нет необходимости тянуть с поиском доказательств, а постараться поскорее схватить его, прижать и добыть таким образом нужные доказательства? Он подсказывал самый простой и радикальный, с его точки зрения, ход, которым наверняка воспользовался бы сам, будь на то его воля и возможности. В тех же вопросах, которыми занимались в последние годы его друзья, он «не разбирался», категорически «ничего не знал».

Словом, как догадывался Турецкий, заставить его разговориться могла бы лишь внезапная и резкая встряска, но таковая не предвиделась. Так, во всяком случае, думал Александр Борисович. И, как оказалось, ошибался…

Стали распространяться слухи о том, что Коротков, который до того довольно охотно встречался с представителями средств массовой информации, охотно и пространно, с мужицкой эдакой простецой, с солдатским юморком отвечал на многочисленные вопросы, касавшиеся и его прежней службы, и бытия на пенсии, вдруг, после пары громких убийств, замолчал. А затем и вовсе исчез из дому.

Его родные — жена, дети — не общались с прессой, и добиться от них чего-нибудь было невозможно. Телефоны не отвечали, не было заметно никакого движения и на даче, в Успенском. Привыкшие к непосредственному общению с веселым генералом журналисты недоумевали, а вместе с вопросами у них появились и разного рода догадки. И все они связывались с уже известными убийствами.

Многим было уже известно, что Коротков собирался выдвигать свою кандидатуру на должность парламентария в Совет Федерации. Речь шла якобы лишь об уточнении адресов избирателей, от имени которых он будет представлять их интересы в верхней палате страны. При этом муссировались слухи, что он, вероятно, придет на место некоего Сергея Анисимовича Барканова, который до последнего времени представлял Республику Дагестан.

С самим Сергеем Анисимович Турецкий был уже знаком, беседовал с ним под магнитофонную запись, а затем отсылал для подписи расшифровку той беседы, в которой, к чести Барканова, практически не было замечаний. Да его и не вынуждал тогда на особую откровенность Александр Борисович. Зато теперь, в связи с участившимися слухами о том, что сам Коротков положил глаз на «маленькую, но гордую республику», появилась возможность немного прижать господина Барканова. И Турецкий не преминул воспользоваться этой возможностью.

Зная уже, как детально расписан день сенатора, Александр Борисович без звонка прибыл в приемную Барканова в здании Совета Федерации на Большой Дмитровке, и сказал секретарше Полине, что ему необходимо срочно увидеться с Сергеем Анисимовичем по поводу грядущих выборов парламентариев. Последнее он произнес со значением и низко наклонившись к глубокому вырезу в платье на груди Полины.

Она, надо понимать, поняла меру своей ответственности и немедленно удалилась в кабинет шефа. Так же молча вышла и жестом пригласила войти в кабинет.

— Вам минералку? — вспомнила она, что он попросил в первый раз.

— Похолодней, если можно… Приветствую вас, Сергей Анисимович, приношу извинения, что вынужден оторвать от важных дел, но, когда я объясню вам причину визита, вы меня поймете.

Длинной была вступительная фраза, но тем самым Турецкий не дал Барканову открыть рта для каких-либо возражений.

— Речь у нас пойдет о настойчиво распространяемых в прессе слухах, будто известный вам Николай Алексеевич Коротков собирается занять ваше место в Совете Федерации. Я не газетчик, и за моей спиной не стоит какой-либо печатный орган, который хотел бы скомпрометировать вас или вашего оппонента, но свой интерес объясню, если позволите, ниже. Итак, я вас слушаю?

— Кто вам сказал? — словно бы опешил Барканов. Но его круглое лицо с горбатым клювом носа оставалось непроницаемым. Значит, «новость» вовсе не была для него новостью.

— Я пользуюсь проверенными источниками, — мягко «соврал» Турецкий.

— А цель-то какова? Цель? Если не ошибаюсь, вы занимались убийством нашего консультанта Порубова?

— И этим — тоже. А также убийством генерала Воронова, о котором вы несомненно слышали. А теперь и Коротковым приходится интересоваться, поскольку в его адрес тоже поступают угрозы.

— Да, но я-то здесь при чем? Неужели вы полагаете, что я могу или собираюсь угрожать кому-нибудь? Какая чепуха!

Но вмиг вспотевшую свою лысую голову он все же вытер скользящим движением ладони. Как бы сам того не желая, невольно.

— Вы — ни при чем. Но вы можете также стать жертвой крутых разборок между владельцами «Анализа», вот что мне представляется вполне реальным.

— С чего вы взяли? — фальшиво изумился Барканов и тем подтвердил догадку Турецкого, которая не являлась его «домашней заготовкой», а была высказана отчасти наобум, для пущего нагнетания атмосферы.

— Давайте не будем скрывать друг от друга известные и неопровержимые факты?

— Что конкретно вы имеете в виду? — даже опешил Барканов.

— Рассказываю… — Ну тут у Александра Борисовича был большой простор для фантазии, подкрепленной известными уже фактами из бесед Грязнова с Латвиным. — Хорошо вам известный Лев Борисович Латвин, ваш коллега и соучредитель фирмы «Анализ», как уже известно, не просто продал, а, точнее говоря, избавился от своих акций, переуступив их странному — не так ли? — бизнесмену Джичоеву. Это вы ведь не можете не подтвердить, верно?

— Ну, предположим, — нахмурил свои острые и кустистые бровки Барканов. — Хотя, если разбираться в тонкостях языка, особой разницы между «продажей» и «избавлением от» я не нахожу. Человек продал за хорошие деньги то, что ему оказалось ненужным, в связи… ну вы в курсе, с какими обстоятельствами. По причине отъезда на этническую родину, так говорят.

— Да, но перед этим у Латвина состоялся весьма долгий и неприятный разговор с Коротковым…

— Откуда вам известно? — буравчики глаз так и засверлили Турецкого.

— Это давно уже не секрет. Так называемая беседа проходила на даче Короткова, в Успенском, там же, где, как вам известно, располагается и дача господина Джичоева. И из этой пары Коротков — Джичоев выбрать главную силу несложно. Для этого не надо обладать какими-то феноменальными способностями. Я мог бы предположить больше. Что Джичоев в данном случае был подставной, удобной Короткову фигурой. Судя по вашим высказываниям в прошлой нашей беседе, вы разговаривали с ним и получили уверения, что вмешиваться в дела фирмы он не собирается, как и в ее политику. Так кто же тогда осуществлял, так сказать, «вмешательство»? Сам Коротков? Или он это делал через своего приятеля Порубова? Мне хотелось бы получить от вас, Сергей Анисимович, честный ответ, поскольку от этого в определенной степени будет зависеть и ваше собственное будущее.

— Это что, угроза? — вспыхнул Барканов.

— Ни в коем случае. С чего вы взяли? — Турецкий с легкой насмешкой посмотрел на разволновавшегося сенатора. — Я просто сопоставил известные факты, которые и привели меня к такому малоутешительному для вас выводу. Ну скажем так: я знаю, где находится сейчас Коротков и чем он занимается. Мне известно также, что, несмотря на свой почти семидесятилетний возраст, он человек деятельный, не растерявший физических сил, а прошедшие после отставки года ничуть не уменьшили его амбиций. Кстати, многочисленные его заявления последнего времени о том, что он собирается баллотироваться на выборах в Совет Федерации от одной из ближних к Москве губерний, я откровенно назвал бы дезориентацией противника. Вот давайте посчитаем факты. Первое. Джичоев, кем бы он ни был на самом деле, сидит сейчас у себя на родине и в Москве фактически не появляется, так? Так. Второе. Заявления Короткова явно сделаны не на пустом месте. Далее, почему именно к Центральному региону приковывает он внимание своих оппонентов? А чтоб они все свои силы бросили именно сюда, верно? И тем самым освободили ему необходимые на Кавказе плацдармы. Ну и наконец, приближаются перевыборы в Совет Федерации. Все карты холдинга «Анализ», после отказа от них Латвина, фактически перешли в руки Короткова. Пусть и через Джичоева, уж этого вы отрицать теперь, полагаю, не станете. Значит? А что это значит для вас?

— Я не совсем улавливаю ход ваших мыслей, Александр Борисович, — сдавленным и чуть охрипшим голосом сказал Барканов и снова вытер лысину ладонью.

— Охотно объясню. А для вас все это означает только то, что через определенное время вам, как в свое время и Латвину, будет сделано предложение, от которого вы не сможете, как и он, отказаться. Продать, передать — разница невелика — свои акции еще какому-нибудь Джичоеву или человеку с иной фамилией. Судя по всему, Коротков не хочет светиться со своими «приобретениями», да к тому же у него есть серьезные опасения за свою жизнь. А вот в том, что ваше место в Совете Федерации он займет охотно, я ничуть не сомневаюсь. Хотелось бы услышать ваши комментарии по данному поводу.

— А для чего это вам теперь? — заметно унылым тоном спросил Барканов, в очередной раз подтвердив предположения Турецкого. — Чтобы остановить его? Но вы же этого не делаете. А с Джичоевым — тут вы совершенно правы — события развивались, как я теперь лишний раз убеждаюсь, именно так. Он действительно был подставным лицом, это сомнения не вызывает, но вот кого — для меня все еще вопрос. Порубова или Короткова? И тот и другой были очень опасны. Но одного уже нет. И вряд ли печальный опыт первого пойдет на пользу второму… А касаемо перевыборов, скажу правду: да, мне уже намекали на сроки истечения моих полномочий. Но делали это ненавязчиво. А тем временем в «Анализе» сменилось руководство, во главе компании стал бывший генерал-лейтенант ФСБ в отставке Василий Исаевич Петровский, большой, кстати, приятель Порубова. Вы его наверняка видели, если были на похоронах Виктора Альбертовича. Он все больше общался там с вдовой Порубова. Моложавый такой генерал.

Ну на похоронах, насколько знал Турецкий, присутствовало несколько бывших и еще служащих генералов, об этом ему Климов докладывал, который был там. Но в чем же суть?

А в том, что уже после смерти Порубова произошли перестановки в руководстве. Олейник как был исполнительным директором, так им и остался, а вот на место председателя совета директоров был неожиданно избран очередной отставник из ФСБ. И здесь уже явно просматривалась рука Короткова, очевидно чувствовавшего себя подлинным хозяином компании.

Словом, Барканов, как уже понял Турецкий, был не боец, он и сам осознавал собственную перспективу. Но расколоть его все же удалось. А теперь можно будет послать на фирму толковую группу сотрудников из отдела по борьбе с экономическими преступлениями и попросить их поточнее выяснить, что там происходило с выборами-перевыборами и где таки сидит неуловимая черная кошка…

Александр Борисович, удовлетворенный собой, вышел на улицу и подошел в своему автомобилю, припаркованному, во избежание обычных уже неприятностей, на официальной стоянке компании — под защитой вневедомственной охраны. И тут его «достал» звонок мобильника. Говорил Грязнов:

— Саня, только что Короткова обстреляли. К счастью, обошлось, но… приходится задуматься.

— Ты где?

— На месте, разумеется.

— Сейчас подъеду.

2

С Коротковым была истерика — вот тебе и «боевой генерал»! Он считал, что сыщики его просто подставили. Он кричал, брызгаясь слюной, бил себя в грудь, хватался за голову, вообще вел себя, что называется, неадекватно.

Турецкий подумал было, что действительно мог стать невольным наводчиком, когда накунуне приехал сюда для беседы с генералом. Нет, «маячка» не было, он уже привычно проверялся каждое утро перед выездом из дома. Но мог оказаться другой вариант — его проследили с двух машин, уследить за которыми весьма сложно. Ведь если помощник генерального прокурора и руководитель следственной бригады едет не на работу а по какому-то странному адресу — в Северное Бутово, это обстоятельство должно было поневоле насторожить наблюдателей. Значит, пока они — если это в самом деле были они — использовали его в качестве подсадной утки. Неторопливо проехали по его следам, наметили затем объекты наблюдения и таким образом вычислили? Похоже на то. И они, опять же, вовсе не покушаются на него, Турецкого, не имеют причин личной ненависти к нему, их «волнует» его, так сказать, клиентура.

Этот факт, к сожалению, подтверждал версию об охоте на троих генералов как на источники ненависти со стороны субъектов убийств. Значит, все-таки месть…

Пытаясь успокоить уже не раз хватавшегося за сердце генерала, для которого факт покушения на него являлся лишь подтверждением его собственной уверенности в том, что вокруг действуют враги, мстители, а сам он к ним не имеет ни малейшего отношения, Турецкий настойчиво попросил того подробно, со всеми деталями, пересказать, чем он занимался здесь все утро. Куда и кому звонил? Может быть, выходил на улицу? С кем-то встречался? Нет, ничего не было — не звонил, не выходил и не встречался. Ну разве что утром, когда взошло солнце, а он просыпается рано и садится за свой труд, отодвинул на окне занавеску на улицу. На солнышке погреться захотелось. Но сделал он все это по строгим конспиративным правилам: внимательно огляделся, дождался, когда исчезнут редкие прохожие, ну и постоял у окна. А вот когда отошел от окна к столу, тут и раздался выстрел. То есть он услышал треск и звяк пробитого пулей оконного стекла и лишь потом разглядел паутинку разбежавшихся во все стороны трещинок. А пуля застряла в стене, противоположной окну, вон ее входное отверстие!

Как же так? А ведь говорили! Уверяли в безопасности! Что это за разгильдяйство? Кому тут можно верить? Кто обязан обеспечить ему безопасность, в конце-то концов?! Неужели для этого надо «поднимать» все свои старые связи?!

Короче говоря, бывший генерал-полковник заговаривался. Он забыл, кем является на самом деле и кому он нужен вообще. Выждав паузу, Александр Борисович корректно ему об этом напомнил. Сказал, что они с генералом Грязновым содержат его здесь, на конспиративной квартире, всего лишь как свидетеля, показания которого потребуются в судебном разбирательстве по делу об убийствах Порубова и Воронова. И ни по какой иной причине.

К тому же, это была еще и личная просьба самого генерала — избавить его от страха перед мстителями. Турецкий буквально слово в слово процитировал самого генерала. Другими словами, это он боится за свою жизнь, а не они с Грязновым. Увы, своим появлением у окна Коротков засветил эту квартиру, и теперь придется ему перебираться на новую, где условия содержания могут оказаться куда хуже здешних. Впрочем, у него остается и крайний выход — вернуться к себе домой, в «замок», и окружить себя двойным кольцом наемной охраны. Средств на это у генерал-полковника должно хватить, это уже известно следствию.

— Что вам известно?! — прямо-таки рявкнул генерал, забыв о постоянно преследующей его боязни за свою жизнь.

— Известно, что акции компании «Анализ» были вами куплены у ее подлинного хозяина Льва Латвина через подставное лицо, которое находится сейчас в Махачкале. А также то, что в руководстве произведены перестановки, после чего вы стали фактически полновластным хозяином холдинга. Акции Барканова, второго соучредителя, ни в какое сравнение с вашими не идут. Так что вы человек весьма не бедный, правильнее было бы сказать, — богатый, и можете при острой нужде сами себе обеспечить безопасность. Большие деньги и не то делают.

Вероятно, генерал был уверен, что в тайну его доходов никто проникнуть не властен, и… растерялся. А растерянность в подобных делах — плохой советчик.

Он с таким гневом и с такими упреками обрушился на «неблагодарного» Турецкого — почему неблагодарного и в чем его благодарность должна была заключаться, это просто уже и не обсуждалось, — что у Александра Борисовича отпала всякая охота продолжать разговор на повышенных тонах.

Он обернулся к Грязнову и небрежным тоном бросил ему:

— Я думаю, наша миссия завершена. А свои официальные показания господин Коротков сможет дать и после того, как получит повестку о вызове его в прокуратуру на допрос. До тех же пор он может быть свободным. Ты не возьмешь на себя труд вызвать его машину с охраной? И пусть его отвезут домой. В конце концов, можем же мы предоставить одного, даже не самого и важного свидетеля, его собственной судьбе?

— Вполне, — подтвердил Грязнов и достал мобильник. — Где тут у нас ваш домашний-то телефончик? А вот, супруга… сейчас мы с ней и объяснимся. Уж она-то наверняка знает, где находится ваша охрана…

Грязнов, якобы набрав номер, поднес трубку к уху, но Коротков заторопился остановить его. Он даже в лице изменился. Словно кровь от лица отхлынула.

— Постойте! — Он ухватил Грязнова за руку. — Что вы делаете? Так же нельзя, черт возьми!

— Чего нельзя? — «не понял» Грязнов.

— Вы же обещали мне… прикрытие! Крышу!

— «Крышуют» обыкновенно бандиты, — нравоучительно заметил Турецкий. — Ну, правда, еще и в правоохранительных органах встречаются «крышеватели». Я уж не говорю об органах госбезопасности, там и на самом верху подобное возможно. А пример тому заразительный — ваша с Порубовым и Вороновым деятельность, за которую вы теперь, как мы понимаем, несете ответственность и ужасно боитесь ее. Так вот, генерал, чтоб не дрожать от страха, надо не за руки нас хватать, а твердо знать причины, по которым теперь уже и за вами гоняется старуха с косой. Под личиной бывших же сотрудников госбезопасности.

Слишком длинное объяснение Турецкого — странно! — успокоило генерала.

— Так вы же сами недавно говорили… Бизнес, что ж еще? Всегда есть обиженные, недовольные… А где их нет? Вот и мстят. Но это ваша прямая обязанность — ловить их, а не моя. Я — пенсионер…

— Рвущийся к власти. И с этой целью вы уже примерили к себе должность Сергея Барканова в Совете Федерации, от которого готовы либо откупиться, либо убрать, как мешающую деталь. Я слышал от информированных людей, что Джичоев всерьез ведет переговоры в Махачкале, — с проникновенной улыбкой сказал Турецкий, пристально глядя в глаза Короткову.

И тот — крепкий и бессовестный — генерал, для которого смущение было бы просто непонятным само по себе, смутился-таки, отвел глаза. Поиграл бровями задумчиво и вздохнул. Но быстро пришел в себя, тоже улыбнулся и с хвастливой уверенностью заметил:

— Жизнь-то, господа, не кончается на одних или других выборах! Остается масса иных соблазнов… Ладно, я готов, так и быть, переехать на новую конспиративную квартиру, хотя вся эта игра, понимаешь, в шпионов кажется мне несколько детской. Ну, да ладно, что поделаешь, когда необходимость заставляет… А о двойной надежной охране я тоже подумаю и сообщу вам либо Меркулову о своем решении. Везите, господа. — И он фиглярски вытянул руки, словно ожидая, что на них немедленно защелкнутся браслеты наручников.

Но никаких наручников, естественно, не было, Турецкий посмотрел на Грязнова, и тот кивнул. Да, была еще одна у Вячеслава Ивановича старая квартира, которой он практически никогда не пользовался — разве что в редких случаях. Там и удобств-то особых не было. И находилась она в Измайлове, в одном из старых домов, уже добрый десяток лет ожидавшем своего разрушения. Но новое строительство в том районе планировали начать только через год, а старые квартиры типа небольших общежитий, с сортирами и умывальниками в конце коридора, заселяли лимитчиками.

О том, чтобы надолго поселить там генерала, и речи быть не могло, Грязнов держал это угловое помещение с непробиваемой железной дверью для встреч с агентами на бегу, так сказать, не больше. Но на ночь-другую генерала можно было поместить и там. С тем, чтобы потом вернуть сюда, когда закончится работа эксперта-криминалиста, который к ней еще и не приступал. Надо было пулю достать, пошарить по пулегильзотеке, прикинуть ее к стволу, а присутствие известного генерала было абсолютно ни к чему.

А вот к себе домой ни Грязнов, ни тем более Турецкий везти его не хотели. Без объяснения причин. Не вызывал он у них ни доверия, ни уважения к себе, и все.

«Переезд» генерала обставили, чтобы отвлечь внимание свидетелей, если таковые имелись, а они были наверняка, как вызов кем-то из жильцов «Мебельных перевозок». Прибыл фургон с грузчиками, в легкой суматохе что-то вынесли и втащили в дом, а что-то, наоборот, унесли обратно в фургон, после чего машина с грузчиками благополучно укатила. А вот куда укатила — это уже другое дело. И вскоре после этого дом покинули автомобили Грязнова и Турецкого, умчавшиеся в разных направлениях…

На следующий день Иван Иванович Козлов, который был в качестве эксперта-криминалиста придан группе Турецкого, исследовал пулю, извлеченную им из стены квартиры, и сообщил следующее.

Выстрел был произведен с расстояния никак не менее пятидесяти метров из пистолета Макарова, вероятно, с навинченным на него глушителем, потому что выстрела никто из опрошенных во дворе свидетелей не слышал и подозрительных лиц поблизости не видел. А вот в лесном массиве, напротив дома, вполне мог затаиться какой-нибудь человек, вооруженный еще и соответствующей оптикой.

Искать следы было делом бессмысленным, ибо весь лес был истоптан и исхожен не одним поколением переселившихся сюда москвичей. Однако Вячеслав Иванович, как старый опер, не поленился и походил все-таки вокруг деревьев, из-за которых легко просматривались окна его конспиративной квартиры на первом этаже дома. И не прогадал, обнаружил-таки блеснувшую на солнышке гильзу. Видно, стрелок не слишком беспокоился о своей маскировке. Сделал дело и ушел. Очень похоже было на Рэма Собинова, между прочим…

А проверка самого ствола по картотеке оружия, выданного сотрудникам вневедомственной охраны и некоторых охранных агентств, показала, что стреляли из оружия, которое пропало на месте преступления во время убийства охранника Игоря Свиридова. Этот «макаров» являлся его табельным оружием.

Значит, что же получалось? Тот, кто убил Свиридова и Терехову, оставил на месте преступления свое оружие с глушителем, а с собой забрал чужое? Так оно и выходило по всем параметрам. Но если предположить и, воспользовавшись показаниями свидетельниц из Марьиной Рощи, попытаться утверждать что выстрелы там были произведены человеком в сером плаще, который подозревался как Рэм Собинов, то получается, что и теперь в Короткова стрелял именно Собинов. Все сходилось к этому человеку-невидимке. То есть он как бы постоянно появлялся, но и уходил, не оставляя за собой следов. Кроме, разумеется, трупов. Хотя… дважды он уже промахнулся. Один раз, оставив в живых свою несостоявшуюся невесту, а второй раз теперь. И в то же время последний промах мог быть вполне и не случайным. Как Рэм стреляет, уже было известно. А чего ж это он тогда промазал теперь? Правда, пуля прошла почти рядом с головой Короткова, тот говорил, что даже почувствовал движение воздуха рядом с виском, что-то похожее на мгновенный ожог, который тем не менее не оставил следа на коже. А может, это тоже было, как и в истории с «маячками» Турецкого, предупреждением? Я, мол, здесь, я — рядом, я все знаю и все вижу? Вот тут мнения Турецкого и Грязнова разошлись.

Вячеслав Иванович полагал, что киллер промахнулся намеренно. Он же видел собственными глазами результаты его «работы». И объяснял это тем, что, возможно, обиженные хотели показать обидчику, что он у них на мушке и что никакие его старания и суета ему не помогут. Ну своего рода мера морального воздействия.

А может, они чего-то хотели, требовали от него, о чем Коротков не говорил? Может, выкуп какой с него требовали, с них станется, да только генерала замучила жадность? Но пока это все оставалось без ответа, потому что на все наводящие вопросы генерал упорно отмалчивался и уверял, что промахнулись случайно — просто фортуна уберегла его на этот раз. Что ж, в почтительном к себе отношении ему не откажешь.

Да и вообще, кто их разберет, этих обиженных убийц…

3

А Небылицын с Климовым все «копали» в такси…

По ходу дела Евгению Анатольевичу пришлось даже встретиться с новым руководителем компании «Анализ» Василием Исаевичем Петровским. Генерал и на пенсии выглядел солидно, держался в высшей степени спокойно, словно кровавые события, коснувшиеся фирмы, ничуть не задели его.

А впрочем, почему же нет? Ведь если прежде дела фирмы и ее партнеров «разруливал» Порубов, то теперь та же миссия выпала на долю Петровского, с той лишь разницей, что Василий Исаевич сам стал хозяином фирмы. Номинальным, а не фактическим, на что отдельно упирал Турецкий, читая материалы бесед и допросов.

Никак не замешанный в прошлых делах и разборках компании, Петровский свободно оперировал той фактурой, которая уже сложилась на фирмах «до него».

По его словам, Виктора Альбертовича и взяли-то, ну пусть пригласили, на фирму по той простой причине, что, еще работая в ФСБ и не будучи начальником Управления по Москве и области, он уже «курировал» подольскую и солнцевскую организованные преступные группировки. Еще до того, как он поднялся по служебной лестнице на свой собственный «верх», он, было дело — теперь уже прошлое, так что можно и вспомнить — активно помогал становлению на рынке только возникшей тогда фирмы «Дорожные перевозки». Имелись сведения, что он лично устроил несколько стрелок между братвой и коммерсантами, на которых были четко разделены границы «владений», за что имел свой солидный куш. И надо сказать, что бандиты были таким образом здорово «подвинуты» Порубовым на привычных их рынках на Юге и Юго-Западе столицы и Подмосковья. Вряд ли такое прощается.

Через свою агентуру примерно ту же информацию удалось получить и Небылицыну. Таким образом, получалось, что заинтересованной в том, чтобы убрать Порубова, в первую очередь оказывалась уголовная братва.

Но следующая порция сведений, также подтвержденных из двух противоположных источников, указывала на то, что с братвой на самом деле не так все просто.

Уже занимая место консультанта в «Анализе», тот же Виктор Альбертович Порубов занимался проблемами становления другой фирмы — «Московский транспорт», вступившей вслед за тем в жесткую конкурентную борьбу с «Дорожными перевозками». Таким образом, получалось, что Порубов как бы предал своих прежних друзей. И когда дочерняя фирма «Перевозок» — «Комфорт-такси» столкнулась на рынке услуг с дочерней же фирмой «Транспорта» — «Новое синее такси», конфликт между враждующими фирмами — а дело, как уже известно, доходило до прямых столкновений, до рукопашной между водителями разных фирм, которым, то одной, то другой стороне, помогали частники, поддерживаемые братвой, — вот тут и сказал свое решающее слово Виктор Альбертович. По его якобы указанию и был убит Арнольд Фиштейн, Фишка.

Если брать за основу эту версию, то гибель самого Порубова была вызвана именно переделом рынка перевозок. Сперва жертвой этой борьбы пал Фиштейн, а затем и Порубов. То есть, другими словами, кем бы на самом деле ни был нанятый исполнитель, но конкретно Порубов был наказан за свое предательство. Предал человек интересы фирмы, которую сам же и ставил в свое время на ноги, расчищал рынок, убирал конкурентов. Причем предал их же молодым соперникам. Ну уж такие преступления в любом приличном доме не прощаются. Тем более — в криминальном мире.

Естественно, что окончательное слово по данной версии могли сказать лишь люди, напрямую причастные к этим делам. Петровский пользовался теми сведениями, которыми располагал из вторых рук. А вот Кузьмич, с которым удалось встретиться Небылицыну, тот знал, как говорится, из первых рук.

Наводку на него Небылицыну дал тот же Красный. Намекнул этак прозрачно, что в ресторане «Таджикистан», что в Кузьминках, на Волгоградском проспекте, собирается таганская братва для решения своих узкопрофессиональных вопросов. Будет там в ближайший вторник и пахан этой группировки Олег Дмитриевич Кузьмин по кличке Кузьмич. И уж он-то точно знает, кто и за что «замочил» Фишку.

Небылицын тут же поставил известие на контроль. И во вторник «подрулил» к «Таджикистану». Вышедшему охраннику сказал, кто он есть такой — а Владимира Афанасьевича знали среди уголовников как «справедливого мента», — после чего попросил передать Олегу Дмитриевичу — охранник сам должен был понимать, о ком речь, — что его ожидает для короткого разговора опер.

Охранник кивнул и ухмыльнулся недоверчиво, однако через несколько минут он вышел и пригласил Небылицына проследовать за ним в небольшой кабинет на втором этаже. Заикнулся было про личное оружие, но Небылицын только цыкнул на него, и охранник стушевался.

Вскоре пришел Кузьмин — сорокалетний воровской авторитет с тремя судимостями, лысоватый, с коротким ежиком волос и боксерским носом — и, не садясь, спросил, что нужно.

— Присядь, Кузьмич, — мягко посоветовал Небылицын. — Посоветоваться хотел. Не бойся, по прошлым делам. Твое слово нужно.

Кузьмич хмыкнул:

— А что ж это менту может посоветовать вор? Даже непонятно как-то. Вроде как на самого себя дело заводить?

— Нет, действительно о прошлом, — махнул рукой Небылицын. — Ты, надеюсь, помнишь Фишку такого? Он рулил в «Комфорт-такси». Говорят, до того момента, пока не столкнулся лбом с Консультантом. Я-то этого дела как-то не помню, но подумал, что ты вроде бы должен знать. Этот Фишка будто бы с «Дорожными перевозками» схлестнулся, вот и… Не помнишь? — спросил с откровенной надеждой, чтобы у криминального авторитета не возникло мысли, будто мент хочет его на чем-то подловить.

— Помню Фишку, чего ж не помнить-то? — Он вдруг ухмыльнулся, показав идеальные, вставные естественно, зубы. — Как тот баландер пел? Долго, мол, над городом «мерин» летал… Хороший у него «мерин» был, у Фишки. Так не пойму, тебе чего непонятно? Погоняло того, кто спроворил бомбочку, не знаешь? — Он снова ощерился в улыбке. — Сам же и сказал про Консультанта. Его, никого другого работа. Из-за Ше-два бодались. А вот кто конкретно исполнял, про то не скажу. И из братвы тебе никто не скажет, не старайся. Греши на Консультанта — будешь прав… Ну ладно, если больше вопросов нет, я пойду?

Он поднялся, не протягивая руки, постоял, ухмыльнулся и сказал:

— А кто наколку дал, конечно, не скажешь?

— Не-а, Кузьмич, не скажу.

— Ты ж и меня небось знаешь.

— А я к тебе не как к свидетелю, я тебя потому спросил, что знаю как честного вора.

— И сильно надо?

— Во! — Небылицын с усмешкой чиркнул себя большим пальцем по кадыку.

— Были у Консультанта свои братишки. Вот они и сварганили. «Долго над городом Фишка летал…» — вдруг с легкой издевочкой пропел он и добавил: — Если чего хочешь, скажи — тебе принесут. За мое слово.

— Нет, спасибо, я не голодный. Гуляйте, ребята, а я пойду. Я вас не видел.

Конечно, это было не бог весть какое признание, но все же… Турецкий оценил.

4

Владимир Поремский искал причины убийства Воронова в его «трудовой деятельности» последнего времени. С дотошностью бухгалтерского ревизора он потребовал от руководства Межстратегбанка представить ему все документы двух последних лет, на которых бы стояла подпись Романа Николаевича.

Поначалу такие требования вызывали скрытое и жесткое сопротивление банковских служащих, утверждавших, что коммерческие тайны не могут быть представлены постороннему лицу. Но Поремский недаром же прошел школу у самого Турецкого, и его запугать подобными отказами было невозможно. И он просто заявил заместителю управляющего банком, что сейчас вызовет сюда, на Бахрушина, бригаду специалистов, и те изымут для дальнейшего неторопливого и детального изучения всю банковскую документацию, содержащуюся в компьютерах офиса.

Угроза подействовала, и Поремскому стали выдавать пусть и, как говорится, в час по чайной ложке, но любую документацию, которую он потребовал.

Это была, конечно, адова работа, которую не пожелал бы себе ни один следователь даже в страшном сне. Но ее приходилось исполнять, тем более что и помогать ему никто не хотел. Коротков, с которым он уже беседовал о Воронове, отделывался общими фразами, расхваливал деятельность Романа Николаевича на посту директора ФСБ, сожалел, что прежний президент так неразумно поступил тогда с ними, но дальше обид и огорчений по поводу безвременной смерти дело не шло.

Поремский встретился и с вдовой Воронова — может быть, та была в курсе «внештатной», так сказать, деятельности мужа, — но также ничего не добился. То есть перед ним была глухая стена.

И тогда Владимир стал тщательно изучать историю самого Межстратегбанка и сделал для себя некоторые открытия, которые его наконец-то обрадовали.

Оказалось, что Межстратегбанк был не всегда таким, каковым он стал теперь. И Воронов далеко не сразу стал его президентом. Все было гораздо сложнее.

Этот банк вырос из малоизвестного в свое время, во второй половине девяностых годов, небольшого подмосковного банка, который был связан с Уральским промышленным регионом. Уральцы ли отмывали в нем деньги, сам ли он помогал им в этом, но на каком-то этапе этот неприметный коммерческий банк, избравший местом своей дислокации город Подольск и носивший скромное название Стройкоммерцбанк, оказался втянутым в «битву гигантов», как называли ее одно время на Урале. Это когда схлестнулись в жесткой «алюминиевой войне» уральские, восточносибирские и дальневосточные фирмы, и битва закончилась полной победой «Уральского алюминия». Оказалось, что победу уральцев во многом обеспечил этот малоизвестный банк, в котором начальником службы безопасности был… Воронов. Да, именно он, уволенный президентом со службы всесильный бывший директор ФСБ. А фактическим окончанием «алюминиевой войны», сигналом к ее окончанию, последним жирным штрихом в этой истории оказалось убийство главы фирмы, конкурирующей с уральцами, Савелия Подрабинека. Или же наоборот: это убийство положило конец раздорам.

В деле оказались свидетели, которые утверждали, что подготовка и проведение покушения были организованы начальником службы безопасности Строительного коммерческого банка Вороновым. Якобы он, имея в своих руках обширные кадры профессиональных диверсантов и убийц, воспользовался их опытом.

Подрабинек был застрелен практически в упор возле подъезда своего дома в городе Кемерове, после чего убийца, как указывали свидетели, неторопливо скрылся с места преступления. Завернул за угол дома, где его ожидала машина. То есть наглость преступления поражала, однако следствие так ничего и не добилось, а само расследование было впоследствии приостановлено в связи с отказом свидетелей от подтверждения собственных показаний. Да запугали, ясное дело…

Следующим поворотом событий было «крышевание» этим банком ряда мебельных фирм, работающих с импортом, после чего лидирующим поставщиком на мебельном рынке стала известная фирма «Грандэкс». А когда против нее был возбужден ряд уголовных дел в связи с поставками в российские рестораны контрабандной итальянской мебели и оборудования, эти дела таинственным образом — чаще всего ввиду отсутствия убедительных доказательств — были прекращены. То есть понятно, что и тут действовала наверняка рука Воронова.

Другими словами, его «коммерческая» деятельность ничем не отличалась по существу от той, которой занимался Консультант — Порубов.

Два года назад с помощью Воронова ли или иных мощных сил маленький, но шустрый строительный «подольчанин» приказал долго жить, а вместо него на финансовый рынок вышел новый, молодой Межстратегбанк, скоро вошедший в двадцатку крупнейших инвестиционных банков России, и президентом его стал Роман Николаевич.

В общем, как понял Поремский, сколько бы следователи ни собирали данных о противоправной, уголовно наказуемой деятельности бывшего директора ФСБ, «дыхалку» им всякий раз перекрывали, и дела прекращались. По множеству различных причин. Но наиболее распространенная — это отказ свидетелей от данных ими прежде показаний. Ссылка на то, что во время следствия к ним были применены недозволенные методы дознания. И, между прочим, именно такой способ отказа чаще всего практикуется при расследованиях бандитских кровавых разборок. Уже одно это общее говорит о многом. Но… слова к делам не подошьешь. А теперь, со смертью Воронова, если что-то и всплывет, то весьма сомнительно. Это Воронов ушел, а не его могучие, видимо, подельники, и им «публичность» ни к чему.

Значит, размышлял Поремский, и в данном случае следствию, скорее всего, придется пойти по уже отчасти проторенному пути доказательств того, что гибель Воронова, как и Порубова, является следствием мести обиженных ими в свое время офицеров. Хотя…

Вот это самое «хотя» оставляло в душе Владимира Дмитриевича тяжкий осадок по той причине, что следовало бы поднять прошлые дела, но, к сожалению, потрачена будет уйма дорогого времени, а результат, как и прежде, может оказаться мизерным. Поскольку никому прошлые признания, по большому счету, сегодня уже не нужны. А вот убийцы нужны. И за то, что они до сих пор не предстали перед судом, никакого снисхождения или прощения не будет. Вон Константин Дмитриевич все чаще хмурится, когда встречает в коридоре Генеральной прокуратуры. Ну, конечно, ему первому мылят шею за то, что расследование столь громких убийств топчется на месте.

На последнем вечернем совещании Александр Борисович прямо так и сказал, что руководство, и прежде всего сам генеральный прокурор, весьма недовольно теми темпами, которыми ведется расследование. Его даже, говорил Александр Борисович, не «утешило» известие о том, что стараниями группы наконец-то скоро будет подведена черта под бесконечным расследованием дела об убийстве тележурналиста Кедрова. О том, что уже обозначены подозреваемые в убийстве люди, известно, кто они, откуда, а неизвестно пока лишь, где они находятся. Но это дело времени. Группа работает. Но генеральный Кудрявцев лишь недовольно кивал и продолжал бубнить, что работа движется медленно, а ему по этой причине нечего докладывать наверх, в Кремль. Будто там только и делают, что сидят и ждут его доклада.

Поремский вспыхнул, полагая, что это укол в его адрес — он действительно глубоко закопался с этими банковскими делами, бумагами, разборками. Но Турецкий имел в виду оба расследования, поскольку фактически отвечал лично за оба. Самой малости недоставало для того, чтобы соединить два уголовных дела в одном производстве. Рэма не хватало, вот чего…

А между тем сыщики Грязнова, да и сам Володька Небылицын носами рыли землю, чтобы выяснить, что это за организация такая — «Тропа возмездия», которая нашла себе удобную нишу в якобы патриотической общественной организации «Славянский массив», уже одно название которой указывало на то, что там наверняка превалировали националистические мотивы. И оказывалось, что кто-то что-то вроде бы слышал, но когда, от кого и где, забыл.

«А может, это явление времени такое?» — задавался вопросом Грязнов, чем сбивал с толку Турецкого, любившего во всем определенность. Ну слишком много в Москве появилось всякого разного народу, и славяне уже задумались всерьез о своем будущем? Потому что никакая статистика не убеждает, что нас все равно больше, когда ты видишь вокруг себя в основном многочисленных выходцев из некогда близких советских республик, разве что нищие — по-прежнему славяне. Хотя и их уже основательно теснит Средняя Азия.

Словом, искать надо и искать…

Один из первых шагов в этом направлении сделал сам Вячеслав Иванович. Он лично отправился в Региональную общественную организацию, которой руководил Михаил Покровский и, продемонстрировав, что у него с председателем не было до того никаких встреч, даже случайного знакомства, попросил дать ему возможность ознакомиться со списками членов этой организации.

Конечно, Покровский понял, зачем это было необходимо Грязнову, и обставил дело таким образом, что, в случае каких-то дальнейших акций, связанных с поиском «раскольников», на саму организацию не пало бы со стороны тех, кого ищут, ни малейших подозрений.

5

«Славянский массив» Женя Климов обнаружил в списке зарегистрированных в Москве общественных организаций еще в конце прошлого века. Сперва она называлась «Славянский мост» и, как было указано в ее программе, призвана была способствовать установлению прямых дружеских контактов с государствами, где проживает преимущественно славянское население. Затем, со временем, в название внесли уточнение, что нашло отражение в новом, переработанном уставе — способствовать материальными средствами и иными способами защите этого славянского населения. Что за способы, можно было себе представить — их продемонстрировала война в Сербии, где появилась масса добровольцев из России. Эта организация теперь уже называлась «Славянское объединение», и входили в нее даже отдельные казачьи территориальные объединения. А только затем уже обозначился «Славянский массив» как более крупная территориальная организация, имеющая свои филиалы в Нижнем Новгороде, в Екатеринбурге, в Омске и в Ростове-на-Дону.

Поначалу «Славянский массив», как было уже известно, сотрудничал с Региональной организацией содействия социальной защите ветеранов спецподразделений ФСБ, но позже интересы как-то разошлись, о чем говорил Грязнову Покровский, и сотрудничество прекратилось. Возможно, у «Массива» появились свои, узкоспецифические задачи. Нет, он, конечно, знал, в чем дело, но, видимо, не хотел говорить, а никто особо и не настаивал — к «ветеранам»-то какие претензии?

И вот, по утверждению Покровского, в «Массив» вошла «Тропа возмездия». Возможно, действительно совпадали их интересы, а может быть, «раскольникам» потребовалась хорошая «крыша» в виде уже давно зарекомендовавшей себя организации националистического толка. У контролирующих-то органов нет претензий? Вот и славненько, и мы, так сказать, примостимся под бочком, осуществляя, как бы под прикрытием, свои собственные дела — главным образом по ликвидации.

Главная база «Славянского массива», точнее, головной офис организации располагался в Москве, в районе Вешняков, неподалеку от Кусковского лесопарка. И Женя отправился туда.

Грязнов посоветовал ему вести себя независимо и, лучше всего, выдать за какого-нибудь журналиста из малоизвестного издания.

Вообще говоря, Турецкому было сделать это легче. Он просто позвонил в «Новую Россию», газету, где в прошлом печатался не раз, а теперь даже состоял в членах редколлегии, хотя никакого участия в деятельности печатного органа не принимал, разве что давал изредка юридические консультации по острым, наболевшим вопросам. Ответственный секретарь выслушал просьбу, с которой Турецкий не раз, бывало, обращался, когда требовалась солидная печатная «крыша», записал фамилию, имя и отчество «нового журналиста» и обещал иметь в виду, если последуют проверочные звонки. Вот и вся игра.

А собственно настоящую игру Жене посоветовали начать с определения общих задач, курса, так сказать, ближайших и перспективных планов борьбы на «славянском поприще». И ни в коем случае не интересоваться теми организациями, которые входят в состав «Массива», ну разве что мельком, для общей ориентации. А чем там они все занимаются, эти мелкие группки, пусть его не интересует. Только «планов громадье».

Заодно надо выяснить конкретные адреса, по которым располагаются в других городах филиалы, а также имеются ли у «славян», как у многих других общественных организаций подобного типа, летние оздоровительные лагеря, свои какие-то, опять же, оздоровительные точки — все же дела приходится иметь отчасти и с ветеранами. Так вот, как у них на этот счет?

Женя улыбался.

— Вы мне прямо целую программу расписали!

— А ты и должен выглядеть как немного бестолковый журналист, который ищет сенсацию, «гвоздь», иначе говоря, но не знает, как его обнаружить, — подсказал со знанием дела Турецкий. — Поэтому и веди себя соответственно… Эх, — неожиданно вздохнул он, — мне бы самому туда пойти, ваньку повалять, как бывалоча… Но! Возраст, да и положение уже не то, могут случайно узнать. А ты, Женька, если в деле где и засветился у них, в чем я не уверен, но готовым лучше быть ко всему, то можешь, обратно же, сослаться на газету. На меня, которого в газете знают как облупленного, а я, мол, тебя курирую как журналиста в этом деле. Придумаешь. Только ни в коем случае не ссылайся на свои профессиональные знания. Засекут — рты закроют. И еще, ребята, у меня есть одно соображение, вот в связи с тем, что Женя накопал… Я не могу сказать со всей уверенностью, что «мстители» из «Тропы возмездия» могут располагаться обязательно в Москве. Чем Нижний Новгород, например, хуже? А поездом — одна ночь. Заодно и отдых. Приехал, сел в заранее поставленную на стоянке машинку, побегал на ней, сделал свое дело и — отбыл. Чем плохо? А главное, ведь риска быть где-то постоянно замеченным никакого. Потому, возможно, этот Рэм так внезапно появляется и исчезает, оставляя нас с носом. Давайте прикинем и такой вариант. А ты, Женя, пока изображай из себя творческого человека, который возмечтал — точнее, ему в газете тему подсказали — прославить «братьев-славян». Как, Славка?

— Нет слов, — дипломатично ответил Грязнов.

Офис общественной организации располагался в старинном доме, выходящем фасадом к Кусковскому парку. Вообще-то говоря, это была, вероятно, когда-то часть огромной барской усадьбы. Но шли времена, менялись власти и жильцы, а строение приходило в упадок. Пока его, как рассказывала Жене русоволосая девушка-русалка в русском наряде, оформленном под старину, не передали Фонду общественной организации. С одной стороны, тут как бы восстанавливали историческую справедливость, превращая усадьбу в зону для отдыха москвичей, в своеобразный туристский центр, «разносчик культуры», а с другой — находили практическое применение для домов вокруг, прежде не имеющих конкретных своих хозяев. Как говорится, и волки сыты, а уж про овец — и говорить нечего!

Она была очень симпатичной, эта девица, которой для полноты ощущений не хватало только старинного кокошника на голове. Она болтала без умолку, ожидая, возможно, когда корреспондент начнет наконец ее фотографировать. А Женя, на свою беду, забыл фотоаппарат и теперь казнил себя за такое серьезное служебное упущение.

Но выход все же нашелся. Женя предложил Алле, настойчиво требовавшей называть ее по старинке Аленой, перенести процесс фотографирования на более позднее время и сделать это не на бегу, на фоне там интерьера или фасада здания с вывеской Фонда, а в самой усадьбе, где ее простая и подлинно русская красота действительно получит великолепное обрамление. Ну достал девицу! Та только что не взвизгнула. И потому все «тонкие» вопросы, требующие аккуратности и осторожности, он также перенес на вечер, когда они встретятся снова, но уже не связанные временем.

Однако один вопрос все-таки нашел свое освещение. Он касался не организаций, которые так или иначе входили в Фонд, как упорно называла Алена этот свой «Массив», а попутчиков, с кем приходилось лишь иногда иметь дело — при организации торжеств каких-нибудь, фестивалей, конкурсов и прочего, чем ей, Алене, и требовалось постоянно заниматься. У нее, как быстро понял Женя, была здесь своя собственная тема — патриотическое воспитание молодого поколения на примерах героической деятельности их отцов и матерей. Причем уклон здесь делался не на профессиональные какие-то коллективы, а на самодеятельность, на таланты из российской глубинки. И вот здесь ей активно содействовали филиалы в разных городах России.

Так непринужденно перешли и к филиалам. А потом и к их деятельности. И Женя все сказанное старательно записывал на диктофон, говорить в который Алене представлялось большим счастьем и, естественно, личной удачей.

Она знала, как оказалось, много, но еще больше могла бы рассказать именно в другой, не деловой обстановке, где ей не приходилось бы официально «изображать» из себя гостеприимную хозяйку. И Женя не торопил ее. Надо же было оставить что-нибудь и на потом. Тем более что предложение о вечерней встрече было одобрено сразу и без размышлений.

Женя мог даже предположить, что последует дальше. Они поужинают в каком-нибудь кафе поблизости, потом — исключительно с целью продолжения разговора в более спокойной обстановке — он предложит ей поехать к нему — на отсутствие собственных вечерних перспектив у нее указывали уже достаточно загорелые руки, на которых было все, что угодно, кроме обручального кольца. Она, поломавшись и подумав, согласится, а почему бы и нет? Мужчина он холостой, родители на даче, помех никаких. Вот и появится возможность копнуть тему поглубже, с легкой журналистской развязностью, не переходящей, однако, меры. Впрочем, меру определит она сама, можно не сомневаться, судя по тому вниманию, с которым она слушала его вопросы.

Словом, удача, как говорится, редко приходит одна, особенно если рядом соблазнительная партнерша, готовая разделить твою точку зрения по поводу человеческого одиночества, нежданных подарков судьбы и прочих философских категорий.

И она не обманула ожиданий.

В восьмом часу они встретились, и все прошло по заранее намеченному плану. После пары бокалов шампанского Алена согласилась, что беседа в более непринужденной обстановке как-то лучше сближает. А к тому же на шее у Жени теперь болтался еще и новенький японский фотоаппарат, на дисплее которого можно было видеть, что ты снимаешь, объект съемки, корректировать снимок, — и вообще намечалась увлекательная игра, как было не согласиться?

Одну промашку сделал Женя, и то обнаружил ее уже у себя дома, куда они явились в десятом часу с новой бутылкой шампанского под мышкой и коробкой с пирожными. На стене в его комнате висела его собственная фотография после выпуска из университета. Был он на этой фотографии совсем еще молодой, в новеньком мундире юриста третьего класса. Как говорили тогда — две звездочки, один просвет в петлице и… никакого просвета. А ведь его уже приняли на работу в прокуратуру. Но самое смешное было в том, что Женя быстро вырос из этого мундира, так толком и не поносив его.

Заметив промашку, Женя отвлек внимание девушки, а сам незаметно убрал фотографию в рамке, которую так любила мама. К счастью, Алена ничего не заметила. Да она бы и вообще многого не заметила, поскольку ее основное внимание было уже привлечено к широкой и удобной тахте, на которой можно было без труда расположиться даже пятерым, а не то что двоим любовникам.

Женя, имевший несколько иные виды на сегодняшний вечер, который собирался провести в беседах с Аленой, хотя бы поначалу, понял, что совершил ошибку, поторопившись с шампанским, а новая, не менее решительно оприходованная ею бутылка лишь усугубила ее состояние. Так вот отчего заблестели нетерпением ее глаза в первой половине дня! Она была, видимо, еще с прошлого вечера в легкой поддаче, и ей требовалось обновить кайф. Чего и добилась. С помощью Жени. А теперь уже ее, похоже, ничего не интересовало, кроме… Ну да, кроме того, с чем он почему-то все медлил.

«Была не была», — сказал он себе и вскоре понял, что не прогадал. Секс оказался для девушки ее второй сутью, если первой была для нее работа своеобразного экскурсовода в залах Кусковской усадьбы. О чем она ему сообщила и в чем пыталась всячески убедить. Она так увлекалась, что принимала совершенно немыслимые позы, и при этом с уст ее слетали ну совершенно непечатные выражения, выражавшие крайнюю степень восторга. И при этом, как сказано, она ничего не стеснялась: ни бывших своих приятелей — имена этих ее приятелей, которых она упорно именовала козлами, так и мелькали безо всякой нужды, — ни привычной, вероятно, для нее наготы, ибо именно в таком, полностью «раскрепощенном» виде она шлепала босыми ногами по квартире в перерывах между любовными схватками.

К счастью, пить в доме было больше нечего, шампанское быстро кончилось, а водку она и на дух, по ее словам, не принимала. Бежать же среди ночи в какой-нибудь магазин Женя не собирался, поскольку оставлять девушку в квартире одну не решился бы ни за какие коврижки, ну, а она и не настаивала. И вот тут, в какой-то переломный для нее момент, Алена вдруг вспомнила, что вообще-то были в их Фонде и неплохие ребята… да какие уж ребята, настоящие мужики, но все они почему-то то ли не сработались с руководством, то ли свои, другие планы имели. Заинтересованный Женя попросил, как в известном кино, с этого момента рассказывать поподробнее. Особенно про «ребят». И вот что услышал.

Есть во Владимирской области, если ехать по шоссе на Нижний Новгород, небольшой городок, известный, кажется, еще с тринадцатого века. Этот городок имеет название Гороховец, а всему мужскому населению России он еще известен тем, что каждый мужчина, причастный в институтах к военным кафедрам, должен был знать о знаменитых Гороховецких лагерях, где постоянно проходили военные учения и летние так называемые сборы. Имелись там и полигоны, и все, что нужно для постижения сурового воинского дела. И хоть сам Гороховец, который стоит на реке Клязьме, не так уж и далеко от места впадения ее в Оку, на близлежащих территориях фактически сходятся три области — Владимирская, Нижегородская и чуть севернее — Ивановская. Необычайно удобное место для организаций, расположивших там свои хозяйства. С одной стороны, имеется административное деление, границы, отмеченные на картах по рекам и речушкам, а с другой — да кто его знает, чья земля, особенно в весенний разлив.

Вот в этом благословенном, первозданном месте, среди болот, рек и озер, в свое время одна из патриотических организаций построила для себя летний лагерь, чтобы воспитывать подходящую смену. Добротные домики-казармы, небольшое подсобное хозяйство, охота, рыбалка — что еще надо для правильного воспитания молодого поколения? Особенно если оно находится в опытных и деловых руках людей, прошедших в свое время огни и воды. Да, несомненно вырастут настоящие парни!

На каком-то этапе эти парни, точнее, вполне созревшие мужчины, от которых так и веяло силой и прочими таинственными делами, о которых те, однако, старались не распространяться, появились в Фонде. Он тогда еще «Славянским объединением» назывался, а Алена только пришла, чтобы устроиться на работу — массовиком-затейником, как она шутила. Они, слышала, договаривались о какой-то помощи, собирали средства на обустройство летнего лагеря, словом, деятельность была кипучая. Но и такая же таинственная. Во всяком случае, Алена, сколько ни напрашивалась к ним в гости, так ни разу в эту группу, которая носила таинственное название «Тропа», и не попала. Обещали, бывало, когда-нибудь показать, но приезжали в Москву — сытые, загорелые, с каким-то прямо-таки черноморским загаром — и отшучивались, мол, пока не закончился период организации, потом у них началась реорганизация. Жили они, бывало, по нескольку дней в гостиной части Фонда, у «Массива» имеется для собственных нужд пара комнат гостиничного типа. Так вот и не удалось ни разу съездить, хотя с одним из этих мужчин, с Гришей Гладковым, Алена даже одно время сошлась довольно близко.

Она и тут не стеснялась — что знала, то и говорила.

А вот про Гришу Жене захотелось узнать побольше. Как он выглядит, чем занимается, когда бывает в Москве, один ли или же вместе с товарищами? Но всего этого Алена, естественно, не ведала, поскольку и сама никогда не интересовалась, да и Гриша обычно переводил разговоры на другие темы. Да и потом, какие могут быть серьезные разговоры в постели? Глупости!..

Но несколько позже, когда утихли Аленины вопли после очередного приступа страсти, когда она сбегала в ванную и вернулась, юркнув Жене под бок, она вдруг как-то по-взрослому серьезно отстранилась от него и строго посмотрела. Вопрос последовал откровенный: «Зачем это все нужно знать ему?»

Женя торопливо отшутился, что чуть было уже не заревновал к ней того, неизвестного ему мужика с черноморским загаром. К чести ее следует сказать, что она не поверила, в чем Женя и убедился.

— Ты расспрашиваешь, как следователь какой, — нахмурилась она.

И он решил больше не темнить, правда все равно должна была всплыть — и чем скорее, тем лучше.

— А я и есть следователь, — пошутил он, внимательно наблюдая за реакцией.

— А как же корреспондент? Газета? Это все туфта, да?

— Нет, — поспешил заверить он, уже сожалея об откровенности, — я действительно хочу написать про ваш Фонд, мне нравится, чем вы занимаетесь. И ты мне понравилась. Ей-богу, не вру! А по профессии я — следователь. Вот, в частности, одно, даже два убийства сейчас расследую. Ищу преступников, пытаюсь понять, где они могут прятаться. Так что ты тут ни при чем.

— А у меня выпытываешь? — Она неожиданно зло прищурила глаза.

И это ей очень не шло — совершенно, пардон, голой, даже как-то неожиданно постаревшей в предутреннем освещении. А ведь только что казалась почти совершенством.

— Вовсе я ничего у тебя не выпытываю. Ты сама рассказываешь, я слушаю, а что кажусь рассеянным, то это оттого, что думать еще и о своих собственных проблемах приходится много. Ты вот мне про мужиков тех своих рассказываешь, а я — ну профессия у меня такая зловредная — все прикидываю, мог ли быть кто-нибудь из них дерзким убийцей?

— И каков ответ? — сухо спросила она.

— Думаю, что, наверное, все-таки нет. Ты вот лучше про себя скажи, про свои ощущения: ты бы узнала, что человек, например, убийца? Вот лежит с тобой рядом мужчина, и на нем, разумеется, ничего не написано, но ты бы смогла догадаться? Я гляжу, что наблюдательность у тебя, между прочим, что надо. Позавидовать можно.

Он говорил, говорил, отвлекал ее мысли в сторону, но видел, что недоверие к нему не исчезает.

«Ладно, — подумал, — чему быть, того не миновать… Надо закругляться… Гостиница из двух комнат… Кусковская усадьба… Масса пристроек…»

— Давай немного отдохнем? — предложил он, закидывая руку ей на грудь. — Скоро утро, а мы ведь так и не сомкнули глаз…

— Нет! — Она резко сбросила его руку и поднялась.

— Почему?

Вопрос остался без ответа. Она, похоже, уже приняла жесткое для себя решение. И начала торопливо одеваться.

— Можешь не провожать, — зло сказала она.

— Ну почему же, провожу.

— Тогда хоть простыню накинь!

Вот это уже было новым, только что сама пуделяла по всей квартире в чем мать родила, и вдруг такие сложности!

В прихожей, у зеркала, она быстро подвела губы, облизала их, пятерней «чесанула» светлую свою гриву, чуть взлохматила и с насмешкой посмотрела на Женю:

— Когда репортаж ожидать?

— Как только, так сразу, — улыбнувшись, ответил он и потянулся к ней губами.

Но Алена спокойно, без эмоций, как, скажем, вешалку с ненужным ей платьем, отвела его в сторону движением ладони и показала на дверь.

— Выпускай.

И он выпустил. А потом быстро переместился к кухонному окну и посмотрел на двор из-за занавески. Алена вышла, огляделась, постояла в раздумье и вытащила из сумочки мобильный телефон. И вот так, разговаривая, ушла под арку ворот. На улице она остановила первую же попавшуюся ей на глаза машину, причем сделала это привычным, решительным жестом, которому почему-то подчиняются и все таксисты, и даже частники, села рядом с водителем и укатила.

Евгений посмотрел на часы: была только половина шестого. Решительная, надо сказать, девушка…

Однако что же мы имеем в остатке?

Прежде всего Григория Гладкова.

Эта фамилия прозвучала впервые в рассказе Грязнова. Ее наряду с Рэмом Собиновым, Максимом Самощенко и Михаилом Федоровичем Покровским назвал ему экс-полковник из Юрмалы Андрей Борисенко. Других фамилий Алена не называла, тем не менее это вряд ли могло быть случайным совпадением. И имена тех «козлов» звучали у нее все больше нелестно и уменьшительно — Ваньки, Петьки, Кольки, даже Мишка один был, а вот Рэмки, к примеру, не было. Но это ничего не значило. В Кусковскую усадьбу можно было уже ехать с более конкретными задачами. И желательно в сопровождении ОМОНа.

Ну а пока следовало навести в доме порядок, убрать следы ночного пиршества, а заодно вернуть фотографию молодого и полного надежд Жени Климова на его законное место.

И еще один вопрос оставался пока без ответа: куда могла эта девушка звонить в половине шестого утра? С каким абонентом вести довольно долгий телефонный разговор? А что, если она, протрезвев, поняла, какую глупость совершила, нечаянно проговорившись, да не кому-нибудь, а следователю, который, ко всему прочему, еще и убийц каких-то ищет, о своих дружках-товарищах из странной организации под названием «Тропа»? Тропа — это понятно, правильнее ее было бы назвать «Тропой возмездия», но последнее слово звучит зловеще, и потому его они вряд ли, кроме как в разговорах между собой, упоминают. А может, она уже предупредить решила, что их ищут? Но тогда нельзя терять ни секунды, пока те не смылись из Москвы. Это если они сейчас еще в Москве. Вот ведь к чему иная несдержанность приводит! В любом случае, нельзя терять времени. И самое правильное — это все по порядку рассказать Турецкому…

Глава восьмая «В заповедных и дремучих, страшных муромских лесах…»

1

Александр Борисович, которому Женя пока еще коротко рассказал о своих приключениях, подняв для этого с кровати в шесть утра, не знал, что ему делать — плакать или смеяться. Но для начала он немедленно уселся в свою машину и помчался к Жене в Сокольники, чтобы выяснить для себя все по порядку. Более идиотскую ситуацию было бы трудно и придумать.

Надо было, что называется, по какому-то наитию забраться в самое логово зверя, чтобы затем со спокойной совестью спугнуть его. А в том, что дело произошло именно так, Турецкий фактически уже не сомневался. Да если бы оно еще ограничилось только побегом преступников! Как бы гораздо худшего не произошло.

Эта болтливая дура могла ведь, находясь еще под вчерашним «впечатлением», рассказать преступникам все, чего и сама не знала. И тогда они поняли бы, что выход для них только один — убрать ее. А если верить Грязнову, точнее, Борисенко и Покровскому, то, по их мнению, тот же Рэм Собинов уже свихнулся на своих идеях наказания виновных, зациклился на собственных понятиях «справедливости», а это означало бы для девушки быстрый и неправый конец. Какой настигает всякого болтуна. Стрелял же он в некогда любимую женщину? Взорвал ни в чем не повинного шофера генерала Воронова? Значит, счел их обычными издержками производства, не более. Тем паче — теперь! Когда они, казалось, уже достали последнего своего врага. Во всяком случае, предупредили, что его очередь следующая.

Положение усугублялось тем, что Климову было неизвестно, где живет Алена, даже фамилию «опытный газетчик» разузнать не удосужился — настолько увлекся «темой».

Следовало поднимать команду, немедленно обкладывать Кусково, изымать архивы «Славянского массива» и по ним изучать пути возможной дальнейшей «миграции» господ офицеров из «Тропы возмездия».

Правда, оставалась еще одна возможность уточнения их планов. Это получилось бы в том случае, если бы Алена все же сообразила своим недалеким умом, о чем можно Гладкову рассказывать, а о чем следует категорически молчать. Если бы она промолчала про их лагерь где-то в окрестностях Гороховца, который, как помнил Александр Борисович еще по собственной «военной молодости», находился в глубине или чуть в стороне от знаменитых Муромских лесов, то ее друзья могли бы временно укрыться именно там. Поди отыщи! Хотя все-таки ориентир.

Короче, в любом случае, если она еще оставалась живой, ее следовало найти и спрятать, несмотря ни на какие протесты. Жизнь дороже всякого рода любовных глупостей. Важнее всего следовало определить место ее теперешнего пребывания, а для этого требовался хоть кто-то из сотрудников «Массива».

А на часах было только семь утра, и все нормальные люди либо завтракали, отправляясь затем на работу, либо совершали «пробежки ради здоровья» по пустынным улочкам родного района. Турецкий наблюдал уже этих бегунов на дорожках парка, проезжая по Сокольническому Валу и отчасти даже завидуя им, — по программе живут люди, а не в таком суматошном режиме, как иной раз приходится ему.

Сокольники… У него этот район Москвы вызывал всегда массу разнообразных личных воспоминаний, начинавшихся с первых служебных его удач и промахов и кончая серьезными личными решениями последних лет. Много здесь всякого бывало — в этих бесчисленных когда-то кафешках и пивнушках, ностальгически напоминавших о том, что все в жизни имеет конечную цель, тем более твоя собственная жизнь, о чем мы так мало порой думаем… И уж как тут подумать о девушке, которая сперва наболтает тебе с три короба, а после осознает вдруг, какую глупость совершила, и пытается каяться. Кабы только поздно не было…

Осознавший также степень своей ответственности Климов готов был каяться перед Александром Борисовичем в своих невольных промахах. По-новому, на сей раз более подробно, исключая разве что сексуальные мелочи, рассказал он о беседе с Аленой. Дал послушать отдельные моменты магнитофонной записи, сделанной еще прошлым днем, потом кое-что из уже вечерних признаний, сдобренных изрядной долей «шаловливых оборотов речи» и эмоциональных междометий.

— Ну, мне ясно, чем вы тут занимались, — без всякой иронии сказал Турецкий. — Но зачем было бросаться в пропасть очертя голову? К чему твои признания?

— Понимаете, Александр Борисович, я таким вот образом как бы проверил, насколько ее рассказы были серьезны.

— Проверил?

— Да, и верю каждому слову. По тому, как она после отреагировала, я понял, что она чего-то испугалась… Нет, это был не испуг, она занервничала. Будто вспомнила, что куда-то опаздывает, и заторопилась. Вот и все. А о последствиях ее же откровений я как-то не задумывался. И потом, ей же необязательно говорить о том, что она мне тут по пьянке наплела? Может и промолчать. Свидетелей-то никаких нет. Вот только телефон ее утренний меня немного смутил. Кому так рано-то звонить? Дома ее не ждали, это она говорила. Да и нет у нее никакого мужа.

— Фамилию ее хотя бы запомнил?

— Да это узнать просто… Рано еще.

— Кабы поздно не оказалось.

— Я позвоню в Кусково, узнаю.

— В Кусково твое не звонить надо, а срочно ехать. Причем так быстро, чтобы застать все население к приходу на работу. Ладно, это уже теперь мое дело.

И Турецкий стал звонить Грязнову, чтобы объяснить срочность проводимой операции.

Грязнов с ходу, даже не дослушав рассказ Турецкого до конца, обозвал все это выдуманное дело чистейшей авантюрой и, лишь уступая настойчивым просьбам Сани, брюзгливым тоном пообещал подумать.

— И долго ты намерен это делать? — едва не рассердился Турецкий. Он уже был в определенном «заводе» после рассказа Евгения.

— До девяти время еще есть, а раньше девяти ни одна контора дел своих не начинает. Если не с десяти даже. Ладно, я перезвоню на твой мобильный, ты, кстати, где?

— В Сокольниках, у Климова.

— Ну вот и подтягивайтесь потихоньку к Кусковскому лесопарку, а там, глядишь, и мы подъедем. Без нужды на рожон не лезьте, приедем, разберемся…

Никто и не собирался никуда лезть. Турецкий с Климовым и сами понимали, что придется действовать с максимальной осторожностью, поэтому сделали все, чтобы остаться незаметными.

Александр Борисович благоразумно не сел в свой синий «пежо», который был уж точно известен тем, кого они преследовали — «маячки»-то ведь недаром вешали, как собаке на хвост. Воспользовались «Жигулями» Евгения. Алена, кстати, ничего о них не знала — вечером Женя благоразумно приехал на метро, а потом добирался автобусом — он ценил свои прокурорские «корочки» и по собственной беспечности расставаться с ними не желал. А если б знала, то что? Могла бы упросить доставить ее домой? Но тогда бы он узнал, куда она едет, а возможно, и к кому. Климову все не давала покоя та ее выжидательная поза с трубкой в руках, у подъезда, пока она нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, пока не последовал отклик на ее звонок. А потом слишком уж деловой вид, с которым она бесцеремонно, как опытная и знающая себе цену проститутка — кто же еще? — останавливала попутную машину.

Турецкий, между прочим, тоже оценил это наблюдение.

Итак, они подъехали к усадьбе на коричневых Жениных «Жигулях» и остановились в некотором отдалении от того здания, в котором располагался «Славянский массив». Собственно, как уже известно, это было не одно здание, а несколько домов с похожей архитектурой, но разным возрастом наружной отделки. Вполне вероятно, что в одном из соседних домов и находилось то самое гостиничное отделение, где обычно останавливались приезжающие в Фонд посетители из разных филиалов — от Омска до Ростова-на-Дону. Но в каком — это еще предстояло выяснить. А возле домов не было ни ранних посетителей, ни случайных местных жителей либо прохожих, которым могло быть известно что-то о том, будто где-то здесь имеется гостиница. Так что спрашивать не у кого.

Потом, уже около девяти утра, у главного подъезда появилась откуда-то из двора пожилая женщина с ведром и тряпкой на палке. Она начала протирать самодельной шваброй камни перед входом.

Турецкий с Климовым подошли поближе и поинтересовались, когда открывается «контора»?

Старуха неодобрительно окинула их взором и недовольным тоном ответила, что никаких контор тут рядом нет, а вот Фонд начнет работу в десять, как о том написано на доске. И она, чтобы лучше было видно глупым посетителям, протерла своей самодельной шваброй еще и вывеску — «Общественный Фонд „Славянский массив“. Режим работы с 10 утра до 20. Без перерыва на обед».

— А здесь, говорили, мамаша, вроде у них какая-то гостиница есть? — вежливо спросил Турецкий. Но вежливость его не подействовала — она уже составила себе нелестное впечатление о ранних посетителях.

— Есть пара номеров, для своих, вон в том строении, — она шваброй указала во внутренний двор, — а гостиницы отродясь не было, мне ли не знать…

И она принялась с жестоким остервенением тереть выщербленные плиты старых ступеней. Тема была исчерпана.

Скучающим шагом никуда не торопящихся прохожих они обошли здания, поглядывая по сторонам. Отметили для себя и небольшой двухэтажный домик, крашенный желтой краской, с одинокой дверью под причудливым козырьком-кокошником в старорусском стиле и двумя рядами окон по бокам, плотно задернутых белыми занавесками. Явно служебное помещение. Прошли мимо, не обращая внимания, и устроились на лавочке с тыльной стороны, где никаких окон не было. Оставалось терпеливо ждать.

А вокруг ничего не происходило. Тихий уголок старой Москвы, затененный толстенными липами и высокими тополями, уже начинавшими потихоньку сыпать свой вечный пух. Турецкий с тоской подумал о приближающихся днях его мучений: когда тополиная метель достигает своего апогея, Турецкого на несколько дней, в буквальном смысле, укладывала в постель жутчайшая аллергия. Хоть доктора всех мастей и возражали ответственно, что этого быть не может, но против факта-то не попрешь! Мысль об этом отвлекла внимание на какие-то моменты, а потом вдруг из-за угла выкатилась «Волга» с вращающимся синим маячком на крыше и за ней небольшой автобус, типа «ПАЗа». Беззвучно остановившись, словно на специальных учениях, автобус разом распахнул двери, и из него горохом посыпались одетые в камуфляжную форму со доспехами на груди и опущенными забралами шлемов похожие друг на друга автоматчики. Их было немного, вряд ли больше двух десятков, но они в мгновение ока заняли все необходимые позиции возле комплекса зданий.

Грязнов выбрался из «Волги» и пошел навстречу Турецкому и Климову. А Александр Борисович показал ему рукой на дом с глухой желтой стеной.

— Здесь? — крикнул Грязнов.

— Говорят, да. Вход с той стороны.

Грязнов обернулся и показал автоматчикам рукой, и те ровной цепочкой обогнули здание с двух сторон.

Все было проделано быстро, ловко и практически бесшумно.

— Всех, кого обнаружите, особенно мужчин, обыскать, проверить документы и задержать до отдельного распоряжения, — приказал Грязнов старшему в группе автоматчиков. — А мы пойдем к руководству. Тоже парочку ребят выделите.

Командир сделал знак, и двое бойцов пошли впереди, держа короткоствольные автоматы под мышками.

Директор Фонда, или управляющий, как он себя представил, только что прибыл в офис и ничего решительным образом не понимал. Какая проверка? Какой обыск?! Какие посторонние люди?! Да не может этого быть, потому что не может быть никогда! Он утверждал, он настаивал, он даже сослался на известного депутата Государственной думы, который в некотором роде как бы курировал Фонд. Наконец, видя, что прибывший генерал милиции и сотрудники прокуратуры пока ничего ему не отвечают, не ругаются, не угрожают, а ведут себя смирно, словно ждут чего-то, управляющий и вовсе расхрабрился. Он даже набрал на своем мобильнике известный ему номер и, торжествуя, протянул трубку Турецкому, которого почему-то посчитал здесь старшим. Может, потому, что он молчал, а говорили только генерал милиции и молодой следователь, которого он, управляющий, Павел Григорьевич Сосновский, определенно где-то уже видел, он мог бы даже поклясться, поскольку был уверен в своей твердой памяти, но вот где — это вопрос.

Турецкий взял трубку и представился:

— Помощник генерального прокурора Турецкий, с кем имею честь?

И «на той стороне» произошла заметная заминка. Но Сосновский, видимо, не учел психологического момента и со сбивчивым торжеством прокричал:

— Вы говорите с депутатом Государственной думы, заместителем председателя комиссии по законности и праву господином Маркеловым!

— Вот как? — улыбнулся Турецкий и, пока длилась краткая пауза, вспомнил, что этого Маркелова, кажется, зовут Георгием Владимировичем. — Это вы, Георгий Владимирович? Доброе утро. Позвольте поинтересоваться, что вам так рано понадобилось в этом Фонде? Меня зовут Александром Борисовичем, к вашим услугам.

— Мне? — слегка опешил Маркелов. — Да ничего. Это же вы мне позвонили!

— Я? Увольте, уважаемый Георгий Владимирович. Это Сосновский, как он нам тут представился, зачем-то набрал ваш номер. Испугать, что ли, хотел? Так я депутатов не боюсь, я предпочитаю работать с ними рука об руку.

— Простите, — как-то нервно хихикнул Маркелов, — но воспользуюсь случаем и задам вам вопрос, Александр Борисович. Что вы-то в такой компании делаете в столь ранний час в помещении Фонда, как я вас понял? Если это не важнейший государственный секрет? Но уж, так и быть, может, между своими-то, а? А я никому не расскажу, обещаю.

— Секрет перестает им быть, едва о нем узнают посторонние, а так как это уже произошло, и не по вашей ни в коем случае вине, то могу сказать. К нам поступили сведения из некоторых источников о том, что в помещении этого так называемого Фонда могут скрываться очень опасные преступники, совершившие убийства известных вам генералов Порубова и Воронина.

— Убийцы?! В Фонде?! Простите, вы ничего не путаете?

— Я имею обыкновение сперва проверять факты, ну а уж потом предъявлять обвинение, и ничуть не раньше. Чем я сейчас, собственно, и занимаюсь. Устраивает ответ?

— Вполне. А этому… Ну Сосновскому-то что неясно? Может быть, вы согласитесь передать ему трубочку?

— С удовольствием, тем более что она ему и принадлежит. Всего вам доброго, Георгий Владимирович. Надеюсь, что подробности вы узнаете уже из прессы.

«Пресса!» Вот что вспомнил Сосновский и, снова приглядевшись, узнал вчерашнего «корреспондента», которого водила эта вездесущая Алена! Ну да, вот кто больше всех здесь болтает! Гнать ее нужно! Уволить ко всем чертям!..

Турецкий заметил, как вдруг изменилось выражение лица управляющего. Но он также слышал, как что-то крепко, видать, выговаривал тому депутат Госдумы, а сам Сосновский находился уже не здесь, а где-то в стороне.

Прибежал командир отделения спецназа и доложил, что в соседнем помещении гостиничного типа обнаружены трое молодых людей. Все они имеют при себе удостоверения членов общественного фонда «Славянский массив», а здесь они находятся в служебной командировке. Все они члены филиала фонда «Подвиг», расположенного в Омске. Факты, добавил командир, нуждаются в проверке, а владельцы удостоверений, ввиду того что иных документов, подтверждающих их личности, и в первую очередь паспортов, у них не обнаружено, подлежат задержанию.

Сосновский, забыв про трубку, которая давно замолчала, слушал доклад с выпученными глазами.

— Это кто без документов? Наши коллеги из Омска?! Так вот же их паспорта! Разве они не сказали, что все важные документы обычно хранятся в сейфе управляющего?

— Так покажите, и обойдемся без криков. Значит, у вас все-таки функционирует служебная гостиница? И что, регистрация приезжих тоже ведется? Вот и прекрасно, вот мы и познакомимся. Пожалуйте, книгу регистрации.

— Да нет никакой книги! — совсем уже растерялся Сосновский. — Люди платят за постель, а в буфете и прочем — сами.

— И много ли у вас таких приезжих? — Турецкий внимательно посмотрел на Климова, и тот потупился.

— Два, от силы три человека, — ответил Сосновский.

— Мы пройдем с вами сейчас туда, а заодно и с паспортами ознакомимся, и поговорим. Прошу следовать за командиром. Документы не забудьте…

Трое молодых мужчин, все приблизительно тридцати с небольшим лет, что позже и подтвердилось, сидели в одной из комнат на трех гостиничных кроватях в свободных и несколько вызывающих позах. Задержанными они, во всяком случае, себя не считали. Лица были упитанные, головы модно стрижены под легкий ежик. На обнаженных накачанных плечах и торсах всевозможные «героические» татуировки — все больше парашюты, перевитые лентами. Понятно, какая публика. Они и вели себя максимально независимо. У двери «парились» в своих доспехах спецназовцы. Командир отослал их на свежий воздух.

— Давайте знакомиться, — сказал Турецкий, входя в комнату и усаживаясь на свободный стул. — Прошу их документы. — И, заглянув в первое удостоверение, прочитал: — Семенихин Геннадий Иванович. Где его паспорт?

Сосновский посмотрел в документы, которые держал в руках, и протянул. Турецкий стал внимательно рассматривать.

— Так… Геннадий Иванович… Семьдесят четвертого… Родился? Так… Вот те на! А вы, господин Сосновский, утверждали, что он из Омска! А прописан в Рязани, как это понять? Может, вы сами объясните, а, Геннадий Иванович?

— А чего неясного? — сердитым голосом ответил Семенихин. — Прописан в Рязани, а сейчас служу в Омске, в филиале этого, — он мотнул головой на стены, — фонда!

Турецкий протянул паспорт Климову:

— Срочно проверить. Следующий? Кто тут? Петренко Виктор Петрович. Паспорт! Так-так-так… Что ж это? Та же получается история, только прописан человек, получается, в подмосковном Раменском. А служит тоже в Омске? А? Или все-таки поближе? Где-нибудь в Муромских лесах, нет? Проверить! И последний… Смирнов Игорь Борисович… Тридцать пять лет, самый старший из группы… Ростов-на-Дону! Ну надо же! Тоже утверждаете, что из Омска прибыли? Билеты не сохранились?

— Нет, — прохрипел последний из вояк.

— А почему? Разве вы перед своей бухгалтерией не отчитываетесь? Это же ваш единственный оправдательный документ. Плохо дело, мальчики, ох и нагорит вам за этакую небрежность! Я правильно говорю, господин Сосновский? Да, а кстати, что ж это вы селите у себя людей, данные которых фактически расходятся с подлинными? Мы, конечно, проверим, но это нарушение серьезное. Евгений Анатольевич, — обернулся он к Климову, — вызывайте сюда нашу следственно-оперативную группу, и мы будем изымать всю документацию. Господин Сосновский, вы слышали? Всю! И изучать под микроскопом, поскольку уже носом чую здесь крупную липу.

— Вы не имеете права! — закричал Сосновский. — Кто вам разрешил?!

— Если я скажу, что генеральный прокурор, вы ж все равно не поверите. А если назову еще и президента России, вам может стать плохо. Берегите свое здоровье, оно вам еще может понадобиться. Ну а с вами, молодые люди, мы поступим следующим образом. Сегодня, сейчас, вы отправитесь в изолятор временного содержания, а когда мы полностью разберемся с вашими документами, если все окажется в порядке, я обещаю лично извиниться перед каждым. Но не раньше.

— Нужны нам твои извинения, фраер, — не выдержал Смирнов, тот, что из Ростова.

— О как заговорил! — улыбнулся Турецкий. — Знакомая блатная музыка. Боюсь, что ты можешь выйти не скоро.

— А я не боюсь.

— Ну, значит, и я бояться не стану. Наденьте им браслеты, для порядка.

Они попробовали посопротивляться, но пришедшие из соседней комнаты на помощь бойцы мигом навели порядок.

— Заберите ваши вещи, — посоветовал Грязнов, молча наблюдавший эту картину.

Скованными руками парни собрали свой нехитрый багаж, один из них заглянул в соседнюю комнату и достал из-под кровати тапочки. Обыкновенные, домашние.

— А эти чего не забираешь? — кивнул на другую пару боец с автоматом и поднятым забралом.

— А они не мои, — ответил парень.

— Чьи же? — спросил Турецкий. — И вон еще майка в шкафу. Тоже не твоя?

— Нет.

— Ну ладно, двоих на выход, а этого, как тебя, Петренко, да? Останешься. Еще поговорим.

— А чего я? — взбунтовался было тот, но офицер взял его за локоть и толкнул на диван.

— Приказано сидеть.

— Ну вы даете! — Петренко вдруг набычился, словно хотел вскочить и разметать всех присутствующих в стороны.

Но офицер направил автомат в его сторону и негромко сказал:

— Не балуй.

И все. И сразу тишина, потому что и остальные двое тоже поняли, что с ними не играют, а все происходит всерьез.

Двоих вывели, третий сидел, поджав под себя ноги, и смотрел волком. Сосновский был бледен и словно находился в прострации.

— Господин Сосновский, во избежание неприятностей говорите правду, кто еще ночевал сегодня здесь? Вы, как управляющий, просто не можете этого не знать. Иначе мы сейчас соберем здесь всех до единого ваших сотрудников, включая бабку со шваброй у входа, и начнем допрашивать их всех по одному. И кто-то обязательно скажет правду. Но тогда мы будем расценивать ваше молчание как преступное нежелание сотрудничать со следствием. А что это такое, вам ваш депутат, видимо, уже объяснил. Так кто еще был?

— Я не знаю, — жутко забеспокоился вдруг управляющий. — Мне трудно вспомнить, но я почти уверен, что никого… впрочем, можно посмотреть вечерние записи.

— Ах, значит, они у вас все-таки имеются?

— Ну есть, — торопился Сосновский, старательно отворачиваясь от сидящего на диване Петренко. — Но это не здесь, надо в офис…

— Пройдемте, — спокойно предложил Турецкий. — А этого выводите…

Признания были мучительными. Сосновский маялся, цедя в час по чайной ложке. Но вынужден был признаться, что вместе с этими членами фонда прибыли еще двое человек, на этот раз из Екатеринбурга. А впрочем, может быть, и из Нижнего Новгорода, где тоже есть крепкий филиал. Но уехали не то еще вчера вечером, не то сегодня рано утром, во всяком случае, даже уборщица, та самая бабка, что орудовала шваброй, их не видела. А вот на чем они уехали, этого Сосновский не знал, но предположил, что, может быть, на машине. Кажется, у них была своя машина.

— Марка? — немедленно потребовал Турецкий. — Номер?

— По-моему, «мазда», синенькая такая. Но не уверен. А номер я ж откуда могу знать?

На вопрос, как они оба выглядели, Сосновский мялся, что-то бурчал себе под нос, но так и не смог внятно описать. И тогда Турецкий сунул ему фоторобот Рэма Собинова, который все время исправлялся и уточнялся — по мере поступлений новых о нем сведений. И Сосновский страшно побледнел, будто увидел свою смерть, а потом, заикаясь, стал кивать и блеять, что этот человек на фотографии кажется ему чем-то очень похожим на того командировочного. Турецкий сказал Грязнову, что здесь, в помещениях, надо произвести тщательный обыск и собрать «пальчики», а может, что и посерьезнее обнаружится.

Следующий вопрос к Сосновскому, естественно, последовал такой: как фамилия и где проживает сотрудница Фонда Алена?..

Турецкий задумался, как бы вспоминая, и Сосновский быстро вставил:

— Фомина? Вы ее имеете в виду? — Но при этом посмотрел на Климова.

— Ее, ее, — кивнул Евгений. — Назовите домашний адрес.

— Она проживает, по-моему, где-то на Сретенке, нужно уточнить в кадрах.

Турецкий посмотрел на Женю и кивнул:

— Проверь. Мало ли?.. — А сам подумал: «Дай бог ошибиться…».

А еще через полчаса в помещении гостиницы работала следственно-оперативная группа и эксперт-криминалист Иван Иванович Козлов на корточках ползал по комнатам, собирая со всех возможных предметов отпечатки пальцев для дальнейшей их идентификации.

Но больше всего Александра Борисовича обрадовала синяя «мазда», и еще до конца дня эта машина была объявлена в розыск. Главным образом внимание работников дорожной службы обратили на Горьковское направление.

2

Климов сделал Турецкому неожиданный подарок.

Не в том смысле, что слишком решительная подруга Григория Гладкова оказалась жива и здорова, но просто, мягко выражаясь, слегка помята для ведения обширной и разнообразной общественной жизни. Вид у нее был такой, будто девушку задел проезжавший мимо каток. Серьезный, отдающий уже в желтизну, крупный фингал под глазом, рассеченная и вспухшая верхняя губа и приличный клок белокурых волос, вырванный со стороны левого виска. Все, вместе взятое, указывало на профессиональную «ручную работу». Причем специалист действовал с правой руки, потому что пострадала больше левая сторона лица. Про остальное тело речи не шло, поскольку Алена прятала его в шапке густой пены.

Когда Женя прибыл по указанному в отделе кадров адресу, на его настойчивые звонки никто не отвечал. Климов уже подумал о самом худшем варианте, но услышал в тишине за дверью медленные шлепающие шаги. Новая порция звонков обрушилась в глубину квартиры, и вот уже тогда он расслышал и шепелявый, слабый, почти старческий голос:

— Кто? Кого надо?

— Алена Фомина здесь проживает? — почти заорал Климов.

— Здеся, а кто это?

— С работы ее!

— Так болеет она…

— Откройте, может, вам лекарство нужно какое? — почти вопил уже Женя.

Открыла дверь, уступая настойчивым просьбам, пожилая женщина, напоминающая сгорбленную под тяжестью ежедневных трудов домработницу.

— Где она? — сказал он, входя и руками отстраняя женщину.

— Постойте! Куда вы? Она в ванной! Господи, ну надо же на такого мерзавца нарваться!

— Кто? Вы о чем?

— Сами посмотрите! Кавалеры, называется… — И женщина, обреченно махнув рукой, ушла в комнату.

Климов постоял и толкнул дверь в ванную. В белой шапке пены лежала Алена. Причем первыми бросились в глаза именно эти подтеки на лице. Уже потом он увидел и ссадину на виске.

Женя присел на край ванной, побултыхал палец в воде и стал почесывать ей кончик носа. Она открыла глаза, потянулась, ойкнула от боли и, увидев над собой его лицо, «зарылась» в воду, собирая над собой пену.

— Что с тобой случилось? — спросил Женя, беря ее за руку.

— Ты откуда взялся?

— Где ты умудрилась так?

— Не где, а от кого… — проворчала она, пряча глаза и с трудом открывая рот — из-за вспухшей губы. — Напали в подъезде…

— Кто напал? Тот, кому ты звонила? Или его приятели, козлы очередные?

— А ты злопамятный.

— А ты сама виновата. Надо было слушаться, тогда была бы здорова. Что это там за женщина?

— Не что, а кто! Мать моя, — зло ответила Алена. — Понял теперь, какая я старая?

— Ты не старая, ты глупая… А мы очень испугались за тебя. И я, и мой начальник… Так кто отделал? Руки кто приложил?

— Тот самый, про кого ты так настойчиво пытал меня. Гриша это. Только его ты уже не догонишь. А мне? Ну досталось, так сама же и виновата, не надо было заботиться о сволочах…

— А вот так всегда! Заботятся о сволочах, а в результате страдают хорошие и ни в чем не повинные люди. Женщину, к примеру застрелить, мать пятилетней девочки… Человека взорвать совершенно непричастного… А мы все жалеем, все понять хотим, в душу его черную влезть…

— Да ну тебя к черту, самой противно… Ты представляешь? И после всего этого… — она рукой провела вокруг лица, — этот козел еще условия ставит! На-ка вот, посторожи мою машину, пока я буду в отъезде! Ну как тебе?

— Какая машина? — насторожился Климов.

— Да «жигуль» поганый! За окном стоит.

Знал уже об этом «жигуленке» песочного цвета Женя Климов. И у него даже сердце заколотилось от ощущения близкой удачи.

— Где, говоришь? — как можно спокойнее произнес он.

— Из окна кухни выгляни, увидишь… Слушай, а как ты узнал? Я ж тебе ни фамилии, ни адреса не давала!

— На фирме твоей. Мы там с утра уже несколько человек задержали, а Сосновский твой полные штаны наложил. И никакие депутаты ему не помогли, представляешь?

— Значит, добился своего?

— От тебя-то? А как же! Мы теперь и тебя охранять станем, ты у нас как главный свидетель по делу пройдешь… Шучу, конечно, — заторопился он, увидев, как изменилось ее лицо. — Но этих двоих, что нам больше всего были нужны, мы не накрыли, успели они смыться. Ты ж им и сказала, верно?

— Ну и что мне теперь будет? — Она с гневом взглянула на него.

— Да ничего. Считай, что беседу с тобой душеспасительную я уже провел, так и доложу начальству, что ты чувства к человеку испытывала, никто и не посмеет обвинить…

— А сам думаешь, сука я последняя, да? С тобой кувыркаюсь, а сама все на сторону поглядываю? А может, это от безысходности!

— Все может быть, — улыбнулся Климов. — Ты давай отлеживайся, приходи в себя, а эту машину мы, наверное, все-таки заберем. Могут оказаться вещественные доказательства, понимаешь?

— Какие там доказательства, в этой развалюхе! — пренебрежительно бросила она.

— Всякие бывают. Ну лечись. Телефон ты мой знаешь, если какая помощь нужна, звони, сразу прибегу. А на службу тебе выходить пока незачем, там обыски идут. Так что день-два у тебя в запасе имеются.

— Слышь, Жень, ты правда не сердишься?

— Нет.

— А поцеловать боишься.

— Так у тебя ж губы болят, не у меня.

— А у тебя, значит, ничего не болит? — попробовала она улыбнуться «загадочно», но только скривила гримасу и сама это поняла.

— Пока нет. Но вообще-то тебе видней, — ухмыльнулся он, почесал намечающуюся свою лысину и, подмигнув, вышел из ванной.

— Можешь не бояться! — крикнула она вдогонку…

Песочные «Жигули» стояли в стороне от остальных стоянок и никому тут не мешали. Просто как бы приткнулись боком к железной оградке газона. И до дома было не меньше семидесяти метров. Но именно вот это и насторожило Климова.

Одинокая старая машина. Могла быть оставлена здесь случайно, могли ее и бросить, чтобы не маяться и не вывозить на свалку, куда-нибудь к черту на кулички. Но мог быть и иной расчет. Следователь, которому протрепалась о своих приятелях Алена, наверняка к ней еще мог вернуться, чтобы хотя бы посочувствовать, и он уж точно не пропустил бы мимо внимания брошенный ими автомобиль, тем более что этот «жигуль» уже не раз засветился. Вот именно поэтому, прежде чем забраться в салон машины, а уж тем более завести двигатель, надо было сто раз убедиться в том, что в машине не заложен специально оставленный для того же следователя сюрприз. А проверить это могли только специалисты. О чем Климов тотчас сообщил Турецкому.

Оказывается, они с Грязновым и Небылицыным только еще заканчивали обыск в офисе «Славянского массива» и прилежащих к нему помещениях. И этот обыск уже кое-что дал интересное. Александр Борисович не стал углубляться в детали, но сказал только, что среди «ничьих вещей», позабытых, видимо, кем-то и обнаруженных в гостинице, в каморке с полками, где прибывающие в командировку в Москву члены Фонда держат обычно свои чемоданы и сумки, обнаружен бумажный пакет с деталями — проволочками всякими, магнитными присосками, несколькими, кстати, дешевыми «маячками», которые немедленно отправили на анализ специалистам-взрывотехникам. Результаты ожидаются до конца дня. Главное ведь подтвердить их идентичность с теми остатками, что были найдены на месте взрыва вороновского «мерседеса». Не говоря уже о большом количестве пальцевых отпечатков на полированной мебели, на спинках кроватей, на которых спали командировочные, на других предметах. Но с ними еще работать и работать.

— Будет у нас и еще одно подтверждение! — воскликнул довольный Климов. — Я тут стою сейчас возле одной известной машины. «Жигули» называется. Номеров, к слову говоря, нету. Либо не успели сменить, либо просто не захотели. Машинка песочного, как вы говорили, цвета. Шестая модель. Ума не приложу, что с ней делать?

— Ты ладно, — озабоченным голосом оборвал его Турецкий, — ты это… не треплись! А к машине и близко не подходи, пока я со спецами не подъеду.

— Так я ее и не трогаю. И стоит она как-то странно.

— А в чем странность?

— Ну как бы ничья. Чтоб любой бомж мог влезть, что ли?

— Все может быть. А где обнаружил?

— Напротив окон известного дома. А с девушкой почти порядок. Почти, потому что мужчина был сильный и бил профессионально, но не смертельно. Словом, не убийца, а разгневанный мститель. Она отлеживается в ванной, видок тот еще. Так что про эту машину она мне сама сказала, ну что тот кавалер тут специально оставил свою развалюху, как бы в отстойнике, и велел поглядывать… А ведь действительно развалюха, даже непонятно, как она еще бегает.

— Это только тебе непонятно, а я ее в деле видел, работала как часы. Ну ладно, постереги машину, чтоб по дурости никто в нее не залез, а мы подскочим чуть позже, когда здесь закончим. И еще учти, этой твоей «девушке», или как там ты ее называешь, все равно придется давать свидетельские показания, и пусть поэтому не рассчитывает, что все так просто обойдется.

— Да я намекнул уже.

— Нет, вы только поглядите! — воскликнул Турецкий. — Он, видишь ты, намекнул! Ну хорош гусь!

Все здесь было сделано, конечно, профессионально, в смысле грамотно. Под водительским сиденьем, внутри машины, был установлен заряд пластита мощностью примерно в триста граммов в тротиловом эквиваленте — вполне достаточно, чтобы разнести и машину, и того, кто в ней бы находился, вдребезги. Но вот только взрыватель отличался, он был не радиоуправляемым, как в случае с Вороновым, а натяжного действия, то есть более упрощенным. Хотя и с определенной хитростью. Стальной тросик от взрывателя был пропущен через днище машины, во многих местах прогнившее, и закреплен на внутренней стороне обода колеса. Таким образом, когда машина трогалась с места и проезжала не больше метра, тросик натягивался и натяжной механизм срабатывал.

Взрывотехник долго и внимательно ползал вокруг машины, облаченный в свой громоздкий бронекостюм, а затем наконец нашел место крепления тросика и отцепил его, после чего уже аккуратно вытащил из-под водительского сиденья заряд. Его бережно упаковали в специальный контейнер и увезли разряжать. А после этого уже эксперт-криминалист приступил к своей работе. Отпечатков пальцев оказалось столько, что работы ему хватило бы надолго.

И тогда Грязнов, чтобы прекратить болтовню уже собравшихся вокруг любителей подобного рода сенсаций, приказал вызвать эвакуатор, и, когда тот прибыл, песочные «Жигули» аккуратно поставили на площадку и увезли на Петровку, 38, где специалисты могли бы заняться машиной без всяких помех.

Проводив машину и Грязнова, Турецкий сказал Климову:

— Ну, не будем терять дорогого времени. Поднимись к ней и скажи, чтоб привела себя в божеский вид. С лица, как говорится, воду не пить, а сведения об этих ее «приятелях» с большой дороги надо получить немедленно. Иди, я подожду, неудобно все-таки.

— А я-то что же? — даже, кажется, чуть обиделся Евгений.

— Ты? — Турецкий посмотрел на него с легким недоумением. — Сам же говорил, что видел ее уже во всех видах, чего тебе-то стесняться. Наоборот, поможешь маленько, одеться там… — Александр Борисович хмыкнул, чем смутил Евгения, и добавил по-приятельски: — Давай, не теряй времени.

Вид у «девушки» был, как говорили в доброе старое время, на море и обратно. Но печаль, сквозившая в глазах, относилась скорее к чисто болевым еще ощущениям. А когда она забывала, что у нее по-прежнему слегка кровоточит разбитая губа и что фингал под левым глазом тоже ее не особо красит, то выглядела вполне этакой подгулявшей мадам из Парка культуры и отдыха имени пролетарского писателя Горького. Или любительницей приятных знакомств, фланирующей еще в тех, старых Сокольниках в ожидании мимолетной удачи. Классический такой образ, с удовольствием воспетый поколениями писателей и кинематографистов. Турецкий еще подумал, с улыбкой глядя на Алену, старательно пытавшуюся сохранить серьезное выражение лица, что сам, к примеру, вряд ли рискнул предложить такой даме ложе в собственном доме. Но что возьмешь с этой молодежи!

Однако смех смехом, а надо было работать.

Алена уже знала — Евгений быстро ввел ее в курс дела, с кем ей придется беседовать, — что Александр Борисович самый главный следователь по тому делу или делам, в которых были, по мнению следствия, задействованы люди, которых она знала как членов патриотической организации «Тропа». Ну тех, что несколько раз уже ночевали в гостинице при Фонде. Так что теперь-то уж чего скрывать, когда все и без того известно? Да, одного звали Гришей, а другого Родионом — так по документам, хотя Гриша называл его Рэмом. Да и сам Гриша по тем же документам звался Геннадием. Вот и разберись с ними.

Короче, начали с простого. Когда, в какие числа эти люди появлялись в Москве?

Приблизительные даты, на которые указала Алена, потому что видела их, поселяющихся в гостиницу, указывали на то, что дни совпадали с теми, когда были убиты Порубов и Воронов. В течение недели жили в Москве Гриша с Рэмом, а потом уехали и снова вернулись недавно. А сегодня утром получилась у Алены накладка. Она вовсе не хотела подводить кого-то — при этом она как-то умоляюще поглядывала на Женю, чтобы тот подтвердил ее слова, — но так получилось само, случайно. В порыве злости, что Женя выдавал себя не за того, кто он есть на самом деле, она как бы сорвалась с резьбы. Ну скажи он ей сразу, что является следователем, что ищет преступников, которые вполне могли быть ей известны, все получилось бы по-другому, она просто в этом уверена. Но Женя обманул, а она, недолго думая, позвонила Грише и сказала, что их с приятелем ищет следователь, тот самый, у которого она провела ночь.

А что, и ничего в этом нет необычного! Они оба свободные люди, никому ничем не обязанные, делают что хотят.

Но Гриша потребовал, чтобы она немедленно мчалась к себе домой, куда и он подъедет, чтобы узнать подробности. Они и встретились в ее подъезде, на площадке второго этажа, где он выслушал ее, и ничто не предвещало беды. Но потом он почему-то обозлился, когда услышал, что Женя ей понравился, и с маху влепил по зубам. А потом еще несколько раз добавил, обзывая при этом грязными словами. Хорошо, хоть соседи не слышали, спали еще, а так ведь хоть из дома уезжай — позор ведь!

— Вы были с этим Гришей в интимных отношениях? — осторожно и мягко спросил Турецкий.

— Ну… а что? Давно, правда…

— Ничего, просто он мог и приревновать, а вы с такой легкостью вызвали его ревность, вот и… извините, схлопотали. Но это пройдет. А спросил я вас затем, чтобы знать, способен ли он или его друг мстить вам дальше. Вижу, что, скорей всего, нет. Обычная реакция мужчины, который полагал, что имеет какие-то права на женщину, с которой спит. Так что, думаю, ничего страшного.

Турецкий при этом выразительно посмотрел на Климова и спрятал скользнувшую было по губам улыбку.

— А что вы можете сказать про его друга, как я его назвал, про этого Родиона — Рэма? Что он за человек? Он нравился вам?

— Нет, совершенно!

— Почему?

— А он изначально злой какой-то. Неприступный и необщительный. И еще — некрасивый.

— Да? А я вот видел его студенческую фотографию, где прямо ангелок такой кудрявый. Что жизнь-то с людьми делает? Вы не смогли бы подробно описать его внешность?

— Мне что, это прямо сейчас надо делать? — как будто начала заводиться Алена.

— Нет, зачем же сейчас? Вы немного еще отдохнете, а затем мы вас отвезем к нам в Экспертно-криминалистический центр, где с вами посидят специалисты, поспрашивают и составят фоторобот. Это займет не так много времени, но зато вы очень поможете следствию и… себе тоже. А заодно и Гришу вашего нарисуем похожим. Я вам скажу, Алена, если к делу подойти серьезно, то это очень увлекательная игра — составлять из мелких деталей портрет человека, да такой, чтобы он не отличался от оригинала.

— Не надо морочить мне голову, я уже читала об этом.

— Тем более вам будет интересно. А вот отказываться не советую, потому что в дальнейшем этот ваш отказ может быть истолкован в судебном заседании как нежелание сотрудничать с правоохранительными органами, изобличающими опасных преступников-убийц. Я вас ни в коем случае не пугаю, я просто объясняю ситуацию, в которой вы оказались исключительно благодаря своей собственной несдержанности.

Вспыхнула «девушка», но пересилила себя, сдержалась. Зато на Женю посмотрела — ого как! Но это все были уже, как говорится, семечки. Главное, она поняла, что отвертеться от своих показаний не сможет. А все те вопросы, которые задавал ей Турецкий, Женя аккуратно вносил в протокол допроса свидетельницы, как и ее ответы. И когда такое действие совершается на твоих глазах, поневоле отдаешь себе отчет об ответственности за сказанное.

— Надеюсь, вы мне дадите хотя бы переодеться? — грубоватым тоном спросила она, когда Женя протянул ей листы протокола для прочтения и подписи. При этом она на него смотрела, как на лицо второстепенное, не главное, даже отчасти как на помеху, а на Турецкого с заметным уважением.

Александр Борисович вспомнил летучее выражение у Мопассана: «Дамы меняют гарнизон» — и ухмыльнулся по этому неожиданному поводу, вызвав недоумение у Климова.

Ну меняют не меняют, роли не играло, а вот Алена в своем желании понравиться или хотя бы подольститься к начальнику явно переигрывала, чему способствовал и желто-зеленоватый, с отливом в синеву, фингал под глазом. В общем, вечная Облигация с бланшем из бессмертного сериала про то, что «место встречи изменить нельзя».

Когда протокол был подписан и Женя убрал его в папку, Турецкий поднялся и предложил ему выйти в коридор, чтобы Алена могла сменить домашний халат, в котором была, на приличную одежду для выхода в город, на люди. Заодно он посоветовал ей припудрить синяк, а губу замазать кремом. Опытные женщины это превосходно умеют делать. Может, никто особо и не заметит.

И эта его забота снова тронула «девушку». А вот до какой степени, это Александр Борисович узнал только вечером, когда заканчивались ее опыты составления фотороботов с Иваном Ивановичем Козловым. Турецкий зашел, чтобы узнать, как идут дела, и отдать распоряжение, чтобы гражданку Фомину по окончании отвезли домой и проводили до дверей квартиры. И вот уже тут ее утренняя реакция обрела полную силу.

Алена покинула свое место возле эксперта-криминалиста и, предупредительно взяв Александра Борисовича под локоть, отвела его в сторонку, чтоб ее не слышали, после чего негромко, но твердо сказала, что вовсе не возражала бы, если бы проводил ее именно он. Впрочем, если у него имеются другие планы, она готова его выслушать, чтобы тут же принять решение. Она, оказывается, восхищена его непредвзятым отношением к ней и потому готова соответствовать. Чему соответствовать, предполагалось, видимо, само собой.

Это была приятная неожиданность. Не менее приятная, чем известие о найденных «Жигулях». Наверное, не менее искренние чувства испытывал и Женя Климов, разыгрывая роль опытного журналюги, которому море по колено.

Но… окинув девицу взглядом и полностью удостоверившись, что ее возможности уже соответствуют ее подтянутому внешнему виду, разве что с небольшими изъянами, заметными опытному глазу сыщика, Александр Борисович решил все же слегка охладить фонтан горячительных фантазий, так и брызнувших на него. Вежливым голосом какого-нибудь сладкоречивого пастора он ответил, что был бы крайне обрадован предложением совершить чисто мужской поступок — проводить домой прелестную женщину, однако планы, от которых он уже и сам не зависит, диктуют свои условия. Не предполагая заранее, что такое предложение могло последовать от нее, он уже твердо, не далее как час назад, пообещал жене быть к ужину. Причем вместе с генералом Грязновым, что накладывает на него, как хозяина, особую ответственность. Но тем не менее он восхищен. Чем? Ну хотя бы тем, что женщина, еще утром находившаяся в полубессознательном состоянии после всех случившихся с нею передряг, оказалась способной так быстро и красиво восстановить свои силы. И главное — чары.

Она понимала, разумеется, что он врет, но какая женщина устоит перед собственными «чарами». И она заметила, уже, правда, походя, что поскольку ее адрес ему известен, то он всегда может им воспользоваться. Прекраснее не скажешь, особенно когда знаешь, что тебя ожидает.

Нет, хватит фантазий, женщины подобного рода, тем более — неудовлетворенные, могут принести немало беды. Юрист первого класса Климов просто случаем избежал ее и должен благодарить судьбу. Но это все Турецкий собирался выдать между делом Жене, когда поздним вечером следственно-оперативная группа соберется, чтоб подвести итоги достаточно бурного дня и наметить ближайшие перспективы, поскольку теперь многое, если не все, уже зависело от быстроты действий оперативников. И выдать наедине, чтобы тот не гнушался опытом старших товарищей.

Хотя, если по большому счету, понимал Александр Борисович, не наделай Женя глупостей, им бы всем век не видать своих фигурантов. А теперь даже портреты есть, а к ним — примерное место дислокации таинственного лагеря, где подрастает юное поколение патриотов России. Вот о чем теперь приходится крепко думать, господа юристы, как обязательно скажет, выслушав различные мнения, Константин Дмитриевич Меркулов. Но в конечном счете даст добро на проведение операции по захвату.

И еще одна приятная новость догнала Турецкого, когда он уже поднимался в кабинет Меркулова. Клавдия Сергеевна, в кои-то веки оказавшаяся на своем рабочем месте вопреки всякой логике — рабочий-то день давно закончился, — радостно сияя, сообщила Александру Борисовичу, что его срочно разыскивает эксперт-криминалист Козлов, он сейчас у себя в ЭКЦ.

Отчего сияла Клавдия, Турецкий понял буквально через минуту.

— Александр Борисович, хочу сообщить о том, что под спинкой заднего сиденья автомобиля «Жигули», который мы сегодня имели честь получить в свои руки, обнаружена приятная находка. Гильза от «макарова»!

Иван Иванович произнес это так, что можно было подумать, что преступник уже у них в руках.

— Ну и что? — не сразу сообразил Турецкий, еще углубленный в свои мысли.

— Это гильза, — терпеливо стал объяснять Козлов, — от той самой пули, которую я выковырял в стенке известной вам квартиры в Бутове! Неужели неясно?

— От того «макарова», который нам уже известен? Который принадлежал охраннику Свиридову?

— Тот самый, можете мне поверить. И теперь, таким образом, у вас должна четко нарисоваться картинка покушения. Выстрел был произведен из окна машины, которая стояла напротив того злополучного окна, возле которого ошивался ваш прославленный генерал! Снайпер изнутри стрелял. Из машины. Может, чуть приспустив затемненное стекло. Потому стрелка никто и не видел. А звук выстрела через глушитель, сами знаете, как звучит. Чпок! — и дырочка. Словом, мастер работал, могу вас уверить. Шлепнул и уехал тут же. А гильза, выброшенная из патронника наружу, закатилась под заднее сиденье. А он второпях и не искал. А потом забыл, либо нарочно оставил, как персональный автограф. Они ж хоть и «зарядили», но бросили же машину, верно?

— Ну спасибо, — засмеялся Турецкий, — обрадовали!

— Хорошая новость? — просияла Клавдия.

— Лучше не бывает, моя красавица! — улыбнулся секретарше Александр Борисович и тут же подумал, что вокруг него как-то образовалось само собой слишком много женщин. К добру ли это?

3

Дорога на Нижний Новгород была заполнена транспортом. В сторону области двигались здоровенные фуры дальнобойщиков, легковые автомобили, продуктовые и пассажирские «Газели», навстречу катили целые караваны из автомобильных перевозок с запаркованными на прицепах в два этажа «Жигулями» и «Ладами». Ничто не напоминало ранние часы обыкновенного буднего дня. Движение было плотным, в два, а кое-где и в три ряда. Пока наконец маленький караван не выехал за пределы Московской области. После чего ехать стало поспокойнее.

В двух передних оперативных «Волгах» с не убранными еще синими мигалками сидели Грязнов с Турецким, следователи и оперативники, за ними двигался небольшой автобус «ПАЗ» с закрытыми занавесками окнами, за которыми находилось отделение спецназа со всей необходимой им «броней», камуфляжем и оружием, а замыкал караван синий «рафик», где на всякий случай ехали судебно-медицинский эксперт, криминалист, а также проводник с собакой, которая смирно лежала в багажной, задней части машины.

Совещание вчера закончилось далеко за полночь. Об операции были проинформированы министр внутренних дел, заместитель генерального прокурора, заместитель председателя Верховного суда, другие чины. О деталях не распространялись, боясь непредвиденной утечки. Просто поставили в известность о том, что предполагается в одной из близлежащих к столичному региону областей произвести захват двух особо опасных преступников, которые могут, да и просто будут вынуждены оказать сопротивление, поскольку никаких смягчающих их преступления доказательств не предвидится. В соответствующих инстанциях были получены санкции на задержание и произведение обысков в местах их дислокации, с целью нахождения дополнительных улик для следствия. Вот в такой обтекаемой форме велись разговоры.

А рано утром, фактически на рассвете, следователи и группа захвата порознь и стараясь делать это незаметно покинули места собственной дислокации, чтобы встретиться уже за кольцевой автодорогой на Горьковском направлении, далеко за постом ГИБДД.

В частности, разосланное накануне указание о задержании машины синего цвета марки «мазда», следующей в направлении Нижнего Новгорода, так ничего и не дало. Будто и не было никогда такой машины. Дальнейшая выборочная проверка на постах показала, что часть сотрудников дорожных служб либо была не вовремя проинформирована, либо указание получили, да вот иномарки указанного цвета не видели. А может, просто проглядели.

От Москвы до Нижнего всего-то четыреста двадцать пять километров — это если по трассе. А с учетом объездов и прочего, но за вычетом той сотни верст, которая лежит между Гороховцом и Нижним, получится что-нибудь около трехсот с небольшим километров. И если преступники выехали из Москвы в районе шести утра, даже в половине седьмого — это с учетом затраченного Гладковым времени на общение с Аленой, — то они могли прибыть на свое место уже к середине дня, если не раньше. Или если им в голову не пришла идея часть пути проделать вот на одном из таких трейлеров, перевозящих машины. То есть тут нигде не подкопаешься…

Адрес этого лагеря, что находился не то во Владимирской, не то в Нижегородской области и точное расположение которого не знал ни управляющий Сосновский, ни, естественно, задержанные нагловатые молодцы, удалось вычислить совершенно неожиданно. И помог в этом Володя Поремский, известный своим дотошным отношением ко всякого рода документам. Зная это его особое качество, именно ему и поручил Турецкий просмотреть все транспортные накладные, которые были обнаружены в бухгалтерии Фонда. А бумажек такого рода было великое множество. Но Поремский, зная, что надо искать, обращал внимание исключительно на две вещи. Первое — это какой товар, какая продукция. И второе — куда. Скажем, поставка отходов лесоматериалов, использованных при ремонте центрального здания. Кому отвезли? А на дачу к господину Сосновскому по адресу… и так далее. Другой вопрос, были ли то действительно отходы, но не это в данный момент интересовало следствие.

Поремский полагал, что если, как говорила Алена, между «Славянским массивом» и «Тропой возмездия», которую члены последней скромно именовали «Тропой», существовали хозяйственные взаимоотношения, чего никак нельзя исключить, то они проявлялись именно в накладных. И ведь отыскал-таки!

В прошлом году, когда проводился капитальный ремонт прилегающего к Фонду здания, которое позже стало именоваться как гостиница для приезжих членов Фонда, весьма крупная сумма из этого Фонда была перечислена на счет фирмы «Строитель», «прописанной» во Владимирской области, которая по договору должна была возвести оздоровительный лагерь для детей сотрудников Фонда. Деньги были перечислены, а вот следы самого лагеря как-то терялись. Решив, не ниточка ли это, Поремский попробовал потянуть за нее. Полез в другие бухгалтерские бумаги и наконец обнаружил координаты лагеря. Он находился на самой границе Владимирской и Нижегородской областей, возле села со странным названием Недоумки.

Самое интересное, как сказал позже Володя Поремский, почему-то именно название этого села сразу и уверило его в том, что он на верном пути. Ну а дальнейшие действия были понятны.

Грязнов по каналам своего ведомства сделал немедленный запрос в обе губернии и получил потрясающий воображение ответ о том, что в каждой губернии имеется село с таким названием, причем оба расположены на реке Клязьме, примерно в полусотне километров от ее впадения в Оку. И, что самое поразительное, возле каждого села, расположенного в «заповедных и дремучих, страшных Муромских лесах», имеется по оздоровительному пионерскому лагерю одного московского фонда помощи патриотам России. Дальше идти было некуда. И Грязнов, не открывая секретов операции, попросил каждого из своих телефонных абонентов уточнить адрес и перечислить, по возможности, приметы, чтобы туда можно было добраться на обычной машине. Этим он как бы успокоил местное руководство милиции, что никакой московской ревизии не предвидится. Уточнил заодно и фамилии руководителей этих лагерей. Ими оказался один человек, полковник в отставке, бывший «афганец», уважаемый ветеран Сергей Осипович Медников. Что, собственно, и требовалось доказать.

Обе области ошибочно приписывали себе очередную «единицу» в системе патриотического воспитания, сами о том даже и не догадываясь. А возможно, что именно в этом и заключалась хитрая политика основателей как общественной организации «Тропа», так и самого учебного лагеря — принадлежать всем и никому в частности. А те пусть себе головы ломают, для отчетности-то можно всегда представить полуфиктивную отписку.

Итак, общие ориентиры уже к концу дня имелись. Но так и не сошлись во мнении, как действовать в окончательном варианте. То есть что делать, было известно. Но надо было знать еще и местные условия, а на это требовалось время, которого практически не оставалось. Решили остановиться в Недоумках и уже из села произвести разведку. Отделение спецназа, которое уже второй день помогало Вячеславу Ивановичу в операциях, было готово и к такой работе. Отличные тренированные ребята, они могли в качестве местных жителей, рыбаков там или туристов пройти по тропкам, выследить то, что им надо, и, таким образом, нарисовать общую картину будущего наступления.

Но требовалось учитывать и еще один фактор. Собеседники Грязнова из областей доказывали, что под Недоумками расположен именно пионерский, как его называли в прошлом, а теперь проще — детский оздоровительный лагерь. Штурмовать его с помощью спецназа было бы величайшей глупостью.

Значит, надо было сначала выяснить, есть ли там вообще дети. Если есть, то сколько и чем они занимаются. Есть ли взрослые — и тоже чем занимаются. По опыту прошлых операций, в условиях, приближенных к этим, Александр Борисович знал, что в подобных «оздоровительных заведениях» взрослые дяди, как правило, живут отдельно и в таких местах, где их никто не видит. Это своего рода схроны — скажем, служебные помещения, столярные или слесарные мастерские, бараки для рабочих, занимающихся якобы вечным ремонтом недвижимости, и так далее. То есть они вроде и рядом, и не привлекают ничьего внимания. А может быть, даже учат чему-нибудь детей, метко стрелять например. Или рыть окопы для игры в очередную «Зарницу». Потому что если операция окажется на грани срыва, иными словами, если подозреваемые преждевременно почувствуют пристальный к себе интерес со стороны каких-то приезжих людей, дай бог, чтоб они стрельбы не устроили, прикрываясь детьми. С этих станется. Хотя верить в такое никак не хотелось. Уж лучше, как говорится, дать им уйти, разрешить покинуть пределы лагеря, ну а затем устроить облаву и задержание. А если потребуется, если иных вариантов не будет, то действовать на уничтожение. Да они и сами, пожалуй, откажутся задрать руки кверху…

Вот с такими мыслями и ехали, изредка перекидываясь фразами и чувствуя все нарастающее нетерпение, да и естественное волнение от близящейся схватки с опытным врагом — уж это было точно.

К одиннадцати часам утра проехали Владимир, обогнув город по кольцу, в первом часу точно так же обогнули Вязники. Впереди был Гороховец, а за ним, совсем уже рядом, граница областей. И там следовало искать нужный адрес уже по грязновским ориентирам. Поселок Талицы, чуть в стороне от трассы, затем, левее по реке, эти Недоумки, а еще ниже по течению, точнее, выше по берегу Клязьмы — тот самый лагерь юных патриотов.

Что собою представляли эти Недоумки, можно было только догадываться. Зато Талицы показались вполне приличным поселком городского типа, с несколькими улицами, речным портом, старинными домами еще позапрошлого века. Здесь, посовещавшись, и решили остановиться и отсюда произвести разведку местности. В Недоумках такой кавалькаде останавливаться было все-таки опасно, запросто такое количество народу могло вызвать подозрение у местных жителей. Ну а те наверняка сразу бы донесли в лагерь, что прибыли чужие, сколько да на чем. Вот и хана секретной операции. Определенно же есть в поселке свои осведомители, раз в лесу образовалось патриотическое братство весьма сомнительного толка. Сколько их уже было! И из фашиствующих молодчиков, типа Русского национального единства, и из так называемых балбесов «национал-большевиков», и всяческих «движений», и многих других, выдававших себя за истинных спасителей России, вот только от кого — этого они не знали точно, тут у них еще младенческий туман в мозгах — то «чурки» им мешают, то «чехи», то олигархи. Так вот надо и рассеять его, этот туман, пока не поздно, пока гром не грянул и националистический угар не сработал, подобно взрывателю…

4

Сергей Осипович Медников, пожилой, плотного сложения дядька с лысой головой и висячими усами, отдаленно напоминающий расхожий в советском кино тип председателя колхоза, был проинформирован по телефону из сельской управы, что получена важная финансовая бумага из области, которую тот давно ожидал. Областной фонд ветеранов-«афганцев» перечислял на счет организации, в чьем ведении находился детский оздоровительный лагерь, дополнительные средства. Но там, в бумаге, оказалась какая-то путаница, и надо было срочно разобраться, не то деньги уйдут со счета, а потом лови их.

И директор лагеря, отдав своему заместителю и старшим отрядов стандартные распоряжения относительно давно установленного распорядка, спешно отбыл в Талицы, благо здесь и езды-то было не больше полутора десятков километров по хорошей грунтовой дороге.

Привычно ставя свой раздолбанный «уазик» напротив управы, Медников просто обратил внимание на две черные «Волги» с подмосковными номерами, стоявшие на служебной стоянке возле здания. Подумал, что, наверное, опять какое-то начальство из соседней области в местное рыбное хозяйство нагрянуло. В талицких прудах в последнее время не только обычные карпы да сазаны появились, а бери выше — озерная форель, вот и катят со всех сторон любители розового мясца. Но сам Медников в обиде на руководство хозяйством не был — в оздоровительный лагерь всегда и без всякого напоминания поступала рыбная продукция.

С такими мыслями Сергей Осипович и вошел в кабинет. И слегка оторопел от того количества народа, которое увидел.

За недлинным столом для заседаний членов управы сидели крупный и широкоплечий милицейский генерал, несколько относительно молодых еще, но, видно, «важных» людей — судя по выражению их лиц, а также сам Валентин Иванович, председатель управы, и начальник талицкого ОВД Шикунов. Последний приветливо кивнул Медникову и кивком же показал на свободный стул: садись, мол.

Валентин Иванович представил вошедшего директора детского оздоровительного лагеря:

— Вот это и есть наш замечательный ветеран, Сергей Осипович Медников, который, несмотря на немалые свои годы, постоянно печется о здоровье подрастающего поколения. Я вам уже говорил о нем, причем самые добрые, как вы слышали, слова. Потому что это исключительно его заботами и содержится лагерь в полном порядке. А это, Сергей Осипович, товарищи из Москвы. Вячеслав Иванович, например, заместитель министра внутренних дел.

— Правильнее будет — заместитель начальника Департамента уголовного розыска, — поправил Грязнов и продолжил сам: — А это мой коллега — первый помощник генерального прокурора России и его товарищи.

«Значит, не за рыбой, — почему-то подумал Медников и ладонью погладил свои усы. — А зачем тогда?.. А может, это связано с деньгами? С путаницей нашей?.. Ишь чины какие! И все серье-озные…»

— Ваша организация, я имею в виду лагерь, он в чьем подчинении? А то никак понять не могу. Одни говорят, что вы находитесь во Владимирской области, вот как Валентин Иванович. А в Москве мне сказали, что принадлежите нижегородцам? Так кому ж на самом-то деле?

«Ну точно, путаница опять, — уже облегченно подумал Медников. — Значит, из-за этого такой синклит…» Нравилось ему это незнакомое слово, вот и произносил бывало: «Ну чего синклит собрали?» или «Я этот ваш синклит сейчас спать отправлю, и без разговоров»…

— Да я уж говорил, — улыбнулся Валентин Иванович, но Грязнов поднял палец:

— Нет уж, пусть товарищ сам объяснит такую двойственность.

И Медников, тоже улыбаясь, поскольку почувствовал к себе доброжелательное отношение приезжих, стал объяснять, что дело все в капризах реки Клязьмы. Высокий, поросший лесом полуостров, где расположены строения лагеря, во время весенних разливов становится как бы островом, а поскольку течение реки и означает административную границу областей, то остров становится как бы территорией соседней области. Все давно это знают и не обращают внимания. А со стороны кажется, что путаница нарочная, чтобы как бы ответственность с себя снять. Но так как официально лагерь относится к нижегородскому филиалу Фонда общественной организации «Славянский массив», а во Владимирской области такого филиала нет, то и основная финансовая помощь поступает от нижегородцев. В то время, как и, например, Владимирский областной фонд ветеранов-«афганцев», зная нужды лагеря, тоже стремится помочь материально, поскольку располагается этот оздоровительный лагерь как бы на их территории.

— Я ж говорю, путаница, — закончил Медников и вытер вспотевший лоб ладонью. — Но мы-то сами уже здесь привыкли, разбираемся, а вот новому человеку… Бывает, что и Владимирский военкомат от нас справки требует, а мы их отсылаем к нижегородцам, хотя справки даем, как же, соседи ведь.

— Даже ближе, — усмехнулся Валентин Иванович и вопросительно уставился на приезжих.

— Александр Борисович, давай, — сказал Грязнов, — ты у нас главный.

И взгляды всех немедленно обратились к Турецкому.

— Значит, так, уважаемые товарищи, — Турецкий строго оглядел всех присутствующих, — как вы могли, наверное, понять, мы никакая не комиссия. И попросили вас приехать, Сергей Осипович, не для того, чтобы выяснять тут вашу принадлежность, пусть этим занимается тот, кому положено. А прибыли мы, чтобы предотвратить беду. Могу сказать с достаточной уверенностью, что у вас в оздоровительном лагере — под видом ли педагогов, начальников отрядов или иных служащих — скрываются чрезвычайно опасные преступники. Убийцы. По выражению вашего лица, Сергей Осипович, вижу, что вы не поверили ни единому моему слову. Но я уверяю вас, что это так. К сожалению. Вот, генерал Грязнов не даст соврать, уже несколько недель на ноги поднята вся Генеральная прокуратура, Министерство внутренних дел. О работе нашей группы приходится чуть ли не ежедневно докладывать в президентскую администрацию. А все происходит из-за того, что некие люди, в прошлом офицеры спецслужб, создали тайную организацию, которая занимается приведением в действие их собственных же приговоров. Таким образом за последнее время были убиты генералы ФСБ Порубов и Воронов, тяжко ранена жена Порубова, которая находится до сих пор в реанимации, совершено покушение на генерала Короткова. Фамилии этих людей вам известны. Зато из агентурных данных известно и нам, что они стали жертвами членов группы, тайной общественной организации «Тропа возмездия», которая, в свою очередь, входила как бы составной частью в общественный фонд «Славянский массив», головная организация которого находится в Москве, а филиалы разбросаны по ряду крупнейших российских городов. В том числе и в Нижнем Новгороде. Вы что-нибудь слышали об этом «Массиве», Сергей Осипович?

Лицо Медникова пошло красными пятнами. Он очень волновался.

— «Славянский массив» — это та самая организация, которая нас финансирует, ну и другие помогают. Но я ничего такого не слыхал. А почему вы уверены, что у нас?..

— Следы, оставленные преступниками, сюда привели. Ну вот, к примеру, скажите, вспомните, есть ли в вашем хозяйстве либо в собственности кого-то из ваших сотрудников автомобиль «мазда» синего цвета?

— Я не совсем понимаю… — явно уже забеспокоился Медников. — Ну… есть. У меня. Могу и номер сказать, но при чем здесь?..

— Она где у вас стоит?

— В гараже, здесь, в Талице. Мой дом здесь, это всем известно. А работаю я постоянно в лагере. А я на ней фактически и не езжу — по нашим-то дорогам. Это разве что в город, а так?.. У меня «козлик» есть, «УАЗ», вполне на ходу. Но вы объясните?..

Турецкий и сам не мог поверить в удачу. А Грязнов лишь крякнул и крепко потер себе лысину ладонью.

— Так вот, — словно боясь неожиданную удачу вспугнуть, сказал Турецкий, — на ней, по нашим подозрениям, и разъезжали преступники, будучи в Москве.

Сидевший рядом с Александром Борисовичем Поремский с ходу спросил:

— Мы могли бы немедленно осмотреть ее? Или это невозможно по каким-нибудь причинам?

— Ну почему же, она на месте… Да, во всяком случае, должна быть… — уже с ноткой сомнения произнес Медников.

— Вы не уверены? Почему? — продолжал допрос Поремский.

— Дело в том, понимаете… я ее одалживал одному… ну одному нашему работнику. Он просил. Надо было в Нижний съездить по каким-то его домашним делам. Но он человек честный и ни на что такое не способен, я просто ручаюсь.

— Только не ручайтесь головой, — резко сказал Поремский, — это может быть чревато. Когда вы видели машину у себя в гараже в последний раз?

— Давно уже, недели две назад. Или чуть больше. Я могу вспомнить.

— Простите, — жестом остановил Поремского Турецкий, а машины марки «Жигули» неопределенного такого, песочного цвета в вашем хозяйстве или у кого-то знакомых не было?

— Шестая модель? — сразу спросил Медников.

— Вот именно.

— Была у одного из наших, по дешевке, говорил, где-то купил, но сказал, что она совсем развалюха, хотя мотор ее мне лично понравился. Славный движок. Ну, не полюбилась, значит, он и избавился. А кому продал, не знаю, не сказал.

— Я подозреваю, что именно эта машина и была найдена нами в Москве вместе с зарядом взрывчатки, установленным в салоне. Это чтобы любопытный, если таковой найдется, а точнее, кто-нибудь из нас, следователей, с ходу отправился к праотцам… Так, а теперь, Сергей Осипович, подойдем к самому главному вопросу. Вам следующие фамилии, которые я перечислю, знакомы? Самощенко Максим Федотович… Собинов Рэм, либо Родион Викторович… Гладков Григорий Леонидович?

— Слушайте, — опешил Медников, — вы меня прямо… Нет, про Самощенко я ничего не слышал, а вот Родя и Гриша — они у меня в учебных мастерских работают. А что, неужели вы на них?!

— Где они сейчас? — не отвечая на вопрос, в свою очередь спросил Турецкий и внимательно посмотрел на Грязнова. А тот в свою очередь на командира отделения спецназа, устроившегося в самом торце стола. Он сидел, как и все остальные, кроме Грязнова и местного милиционера, в гражданской одежде.

— Они-то? — словно оглох Медников. — А где они? Как вчера прибыли, так пока и отдыхают. В мастерской, наверное, а что? Неужели? — Он все никак не мог поверить.

— У вас там вооружение какое-нибудь есть? — спросил командир отделения.

— Да что вы? Какое? Несколько старых «тозовок» да карабин. У сторожа, чтоб для порядка, а то, бывает, посторонние шастают, браконьеры…

— Ну это понятно, а что есть у ваших сотрудников, вы, естественно, не знаете, так?

— Так ну откуда ж? — Нет, видно, до него так и не доходило.

— А где были Собинов с Гладковым? Куда ездили?

— В Нижний, как же! Я ж им сам, по старой памяти, и командировочные как бы удостоверения выписал, это чтоб им с гостиницей попроще было, чтоб денег лишних не драли.

— Ну хорошо, — словно бы подвел первые итоги Турецкий. — Дальше будем действовать так. Сергей Осипович, поверьте, к вам у нас пока нет никаких вопросов, я подчеркиваю, пока, но на вашу помощь мы вправе рассчитывать.

— А что я могу? — растерянно развел тот руками.

— Очень многое. Если будете вести себя предельно спокойно и рассудительно, то лично вам ничего не грозит. Потому что будет работать спецназ. Но главное — полное спокойствие, это сейчас самое важное. Чтобы преступники нюхом не учуяли для себя опасности. Где они обычно находятся? Они знают о вашем отъезде сюда? Беспокойства не проявляли?

— Может, и знают, но это обычное дело. Я говорил Гавриле, заму своему, что еду разбираться с финансовой помощью. Наверное, в курсе. А что, не надо было?

— Наоборот, все правильно. Вы один и вернетесь и ни единым словом не выдадите себя. А пока действовать начнет спецназ. Вот вам бумага, рисуйте подробный план вашего лагеря и где кто находится. Алексей Иванович, — Турецкий кивнул командиру, — подвигайтесь, начинается ваша работа. Да, не забудьте показать и все возможности скрытого подхода к вашему лагерю. И последнее, в нем много сейчас детей?

— Около двухсот человек. Десять отрядов по двадцать. Да как же это, при них-то, при детях?

— А вот и будем думать. А потом вы съездите вместе с нашими товарищами к себе домой и покажете им вашу «мазду».

— Ладно, — отмахнулся уже Медников, как от какого-то пустяка, принимаясь рисовать план.

Местная власть, представленная двумя лицами — председателем управы и начальником милиции, — была в полной растерянности. У них под носом — и убийцы! Было от чего потерять привычное провинциальное равновесие. Но на них уже практически не обращали внимания, потому что все участвовали в окончательном утверждении плана захвата, учитывая при этом самые разнообразные неожиданности.

Во-первых, тянуть было нельзя, потому что мог быть утерян фактор неожиданности.

Во-вторых, оставалась все-таки опасность, что преступники каким-то образом почуют слежку за собой и двинутся в бега. Значит, еще до начала операции следовало к окрестностям лагеря скрытно направить засады, а на это уйдет немало времени.

В-третьих, нельзя было начинать операцию, пока по лагерю разгуливают дети, которые, кстати, вполне могли оказаться и в мастерской, где «трудились» преступники. Удобное время для этого было бы то, когда дети отправляются на ужин и собраны, таким образом, в одном месте.

В-четвертых, надо было также скрытно подтянуть главные силы и разместить их таким образом, чтобы их никто не видел. Присутствие посторонних немедленно вызовет подозрение у тех, кто и без того находится в предельном напряжении.

В-пятых… И так без конца. Короче говоря, наиболее удобным временем для начала операции посчитали восемь часов вечера. Дети на ужине. Преподаватели и прочие служащие ужинают последними, уже когда ребята отправляются по своим палаткам. Отбой — в десять, уже темновато. Значит, начинать надо в восемь — и достаточно светло, еще солнце не опускается за горизонт, и жизнь в лагере постепенно успокаивается. Самое время директору пригласить к себе в кабинет двоих сотрудников для душевного разговора. К примеру, о той же машине. Мол, ну что ж вы, хлопцы, поставили в гараж, а даже не помыли! Ну как вам давать личный транспорт после этого? И в том же духе, чтобы слегка их расслабить. Ну а в случае каких-либо неожиданных эксцессов немедленно применять оружие на поражение. Но это уже дело спецназа, который «просочится» в лагерь. Причем средства собственной защиты применять без разговоров, но вот прочей амуницией пугать достаточно опытных офицеров, прошедших школу ничуть не худшую, совершенно незачем. Бронежилеты, оружие, остальное на усмотрение…

5

К восьми часам вечера на лагерь опустилась тишина. Тихий, ровный гул доносился лишь из длинного деревянного строения с верандой по длине всего фасада — там начался ужин. За столом разговаривать не полагалось, но как удержаться, чтобы не поделиться с другом или подружкой — в лагере были и девочки, целых два отряда — последними новостями? Оттого и стояло это ровное, ненавязчивое жужжание. Словно рой уставших пчел устраивался на ночлег…

Сергей Осипович, обнаруживший в своем гараже действительно немытую «мазду», старательно «распалял» себя для выговора двоим сотрудникам, которым он велел явиться к нему, когда начнется ужин. Дежурного просил передать в мастерские.

Засады просидели до вечера в трех местах. Первая точка была неподалеку от маленькой пристани, где качались моторка и три весельные шлюпки — для недалеких походов к устью и дальше уже по Оке к самому Нижнему Новгороду. Это на тот случай, если бы преступники решились уйти по воде. А две другие точки указал сам директор лагеря — в наиболее удобных местах, где можно выйти к проселочной дороге. Тащиться через чащобу и бурелом вряд ли бы кто-нибудь решился. И засады просидели в указанных местах весь день, а ближе к вечеру подтянулись к самому лагерю, продолжая наблюдение.

Трое спецназовцев в обычных костюмах, при пиджаках, уже находились в это время в опустевшем административном корпусе — так громко называлась «избушка на курьих ножках», состоящая из двух комнат — кабинетов директора и его заместителя Гаврилы Ильича. Последнего уже тоже не было, он на ночь обычно уезжал к себе домой, в Недоумки.

Перед концом дня по Клязьме прошли три байдарки-двойки, в которых гребли крепкие, загорелые парни. Они прошли быстро и не привлекли к себе ничьего особого внимания, поскольку в этих местах байдарочников всегда было много. И где они остановились, тоже было неизвестно. Как и приезжие рыбаки, двое из которых устроились на противоположном берегу неширокой протоки и застыли со своими удочками, изредка взмахивая ими. Сам лагерь был открыт со стороны протоки, и наблюдать за тем, что происходит на его территории, было, в общем, несложно.

Итак, пошел уже девятый час. Напряжение в «избушке» нарастало. Еще двое наблюдателей, которые расположились в лесу, за хозяйственными постройками, и тоже наблюдали за входящими и выходящими из мастерских, которые им изобразил на плане директор, взрослыми и детьми, уже успели отметить и передать по рации, что видели одного человека, похожего на Рэма Собинова, каким он изображен был на фотороботе. Эти фотографии имели у себя все без исключения участники операции. Когда днем их показали директору Медникову, чтобы совсем уж удостовериться, тот так и ахнул. Видно, до последнего момента все еще сомневался.

Так вот наблюдатель добавил, что, если бы у него под рукой оказалась снайперская винтовка, он бы запросто мог «снять» преступника. Зачем обязательно убивать, можно и ранить очень удобно. Он, кстати, заметно прихрамывал, как бы подволакивал левую ногу.

Турецкий, которому доложили об этом, только вздохнул.

Нет, он был искренне зол на этих мерзавцев. Но чем больше думал, тем больше и сомневался — мерзавцев ли? Ведь, в конце концов, они же не матерые, беспринципные убийцы. Наверное, у них, в этой «Тропе возмездия», какое-то ядро есть, о котором рассказывал Покровский. И не один человек принимает решение, как бы он ни ненавидел своего бывшего начальника, пустившего его жизнь под откос. Принимается какое-никакое, но коллективное решение о примерном наказании. Другое дело, что они, эти бывшие, подменяют собой государство вместе со всей его правовой системой. Но это также и не означает, что государственная система, в этом смысле, безукоризненно права.

Словом, смутные мысли тревожили голову.

Опять же и этот случай с Настей. Стрелял, да, но не убил же. Хотя мог. Нет, конечно, так, говорил себе Турецкий, можно дойти и до оправдания любого преступления. Ну а вдруг у Рэма были причины смертельно ненавидеть эту Настю? Всяк ведь по-разному реагирует на измену. Вот и Таня однажды заметила, что Рэм, к примеру, не мог бы по жизни быть крышей для Насти. А Виктор Альбертович — при всех его возможных недостатках — все же был такой крышей. Не в бандитском понимании смысла слова, а просто по-человечески. Как теплая и надежная крыша над головой. Но приходит кто-то и стремительно рушит эту крышу вместе со всеми, кто под ней живет. Это разве справедливо?

Разумеется, когда Рэма возьмут — а в том, что это произойдет в ближайшие полчаса, уже, пожалуй, никто не сомневался, — можно будет задать ему такой вопрос и разрешить для себя самого этакий страшный парадокс. Зло во имя добра? Или добро как оправдание уже произведенного зла? А в принципе все это похоже на изощренную демагогию…

Вечер шел. Директор уже решил было послать кого-нибудь из дежурных, чтобы напомнить забывчивым сотрудникам, что он их терпеливо ожидает. Он им, между прочим, и зарплату еще платит, так что не стоило бы забываться. Правда, штатные единицы ему утверждали в Нижнем, у главбуха Фонда, и случай с мастерами там, помнится, оговаривался отдельно. У них свои ставки, побольше, чем у педагогов, но в Фонде, как говорится, видней, не спорить же, когда тебе деньги дают!

Хотел позвонить дежурному в столовую, куда был протянут телефонный провод, но тут услышал голоса через открытое окно и понял, что ОНИ идут. Больше всего он сейчас испугался почему-то взглянуть им в глаза. Слишком много было уже предъявлено доказательств их вины, а магнитная присоска-«маячок», найденная в бардачке «мазды», — вот уж чего никогда не держал у себя Медников! — его окончательно добила. Нет, правильнее сказать, расстроила до невозможности. Так, помнится, говорили на его родине, на Дону…

Чтобы не позволить застать себя врасплох, Медников быстро уселся за стол, нацепил очки и принялся сосредоточенно листать какие-то ведомости, что первыми попались под руку.

Они вошли вдвоем. Перед заходом в комнату один что-то сказал негромко, а второй — это был конечно же весельчак Гриша — рассмеялся. Но вошли скорее насупленные, чем настороженные. Видно, сообразили уже, за что может им быть хозяйская взбучка.

— Если вы по поводу машины, Сергей Осипович, — первым начал Гриша, — то виноваты и осознаем. После ужина смотаемся и все приведем в порядок. Просто торопились, не успели.

— Ну что ж вы, хлопцы, — огорченно развел руками Медников и не удержался, вороватым взглядом метнулся к двери.

И все дальнейшее произошло почти одновременно.

Скрипнула несмазанная дверь… Но еще раньше Рэм, как-то странно подскочив, метнулся в окно и выкатился кубарем на лужайку.

Выскочившие из двери люди с автоматами тараном сшибли с ног еще ничего не сообразившего Гладкова и прижали того к полу дулами своих коротких автоматов.

Третий боец кинулся к окну и замер, увидев, как Рэм, петляя и прихрамывая, рвется прямо через кусты смородины к близкому уже лесу.

Вот он на миг обернулся, поднял руку с пистолетом…

И тогда боец вскинул автомат, прицелился и спокойно, как на учениях, послал вдогонку одиночный выстрел. Рэм подскочил и рухнул в кусты лицом вперед.

А с противоположной стороны, навстречу ему, уже ломились через кустарник еще двое бойцов…

Войдя в комнату, Турецкий увидел следующую картину.

Привязанный к стулу руками и ногами, сидел Григорий Гладков. Вот он какой, Гриша, ревнивец, раскровенивший женщине лицо.

На полу лицом вверх, с открытыми глазами и полураскрытым ртом лежал Рэм Собинов. И ничего в нем не осталось даже близко от того симпатичного «кудряша», каким его видел Александр Борисович на фотографии у Татьяны. Сухое, аскетическое лицо усталого пожилого человека. И гримасы никакой не было — злобы там, ярости, просто успокоился в своей ненависти человек, но внутренне еще как бы не отошел от нее.

Вместе с Турецким и Грязновым прибыли судмедэксперт и эксперт-криминалист. Александр Борисович попросил директора самого проводить последнего вместе с оперативником в помещение, где жили эти двое, для проведения тщательного обыска. Он уже догадывался примерно, что это даст. Слесарные и столярные мастерские… И там наверняка будут найдены вещдоки — следы взрывных устройств, провода, прочие детали, идентичные тем, какими был взорван «мерседес» Воронова и начинены песочного цвета «Жигули».

На столе лежал вынутый из руки Собинова пистолет Стечкина. Скорее всего, тот самый, из которого и были произведены выстрелы в Виктора Альбертовича Порубова и его жену Анастасию.

Турецкий внимательно посмотрел на Гладкова, тот молчал, опустив голову — вскочить он не мог бы при всем желании. Да и вокруг как-то уж очень беспечно толпились закончившие дело бойцы спецназа.

Выслушав доклад о том, как и почему был застрелен Собинов, Турецкий, как старший здесь, заявил, что выстрел считает правомерным, таково было и его прямое указание. Тем более что тот попытался оказать сопротивление. И чтоб парень не сильно переживал по этому поводу.

Грязнов тоже постоял, посмотрел на Гладкова и дал команду собираться, как только закончится обыск. Потом обернулся к Гладкову и спросил, но даже не у него, а как бы задал вопрос в пространство:

— Но как же вы, сукины дети, женщин-то? Их-то за что? Мстители хреновы… Выводите!

Content

Фридрих Незнанский
«Крыша» для Насти

Глава первая День охоты

Глава вторая По следу генеральского досье

Глава третья Охота на охотников

Глава четвертая Знакомый почерк

Глава пятая По второму кругу

Глава шестая Признание на дюнах

Глава седьмая Погоня за призраками

Глава восьмая «В заповедных и дремучих, страшных муромских лесах…»