Фридрих Незнанский

Шоу для богатых

Часть первая

Глава 1

Маленькие дети — маленькие заботы, а взрослые дети…

Ирина Генриховна слушала сидевшего перед ней мужчину, а в голове то вспыхивала, то затухала древняя как мир истина — взрослые дети — большие заботы. А вместе с родительскими заботами повзрослевших детей почти над каждой семьей нависает то, что в искусстве называется кризисом жанра. То ли муженек начинает пялиться налево, в стремлении найти ту единственную, которая могла бы «осчастливить» его на всю оставшуюся жизнь, то ли охренев-шая от кастрюль и семейных хлопот женушка теряет вдруг сон от одной только мысли, что ей уже сорок, скоро внуки пойдут, а жизни как таковой она еще не видела и вряд ли увидит с похрапывающим на левом боку муженьком, и если в ее судьбе, причем в ближайшее время, не произойдет что-то кардинально-счастливое, то она так и состарится все на той же проклятой кухне, под запах борща, среди кастрюль и грязной посуды. А еще бывает…

«Господи, да чего ж это я?» — вдруг пронеслось в сознании Ирины Генриховны и она, слегка помассировав кончиками пальцев виски, вдруг поймала себя на том, что занята своими собственными мыслями и уже не слышит, о чем говорит мужчина. Вернее, слышать-то она слышит, да только смысл слов не доходит до ее сознания.

Все ее муки видимо были написаны на ее лице, и мужчина, по-своему оценив ее состояние, спросил участливо:

— Простите, у вас что… голова болит?

— Что… голова? — Ирина Генриховна сморгнула и вроде бы как даже попыталась улыбнуться виноватой улыбкой. — Да, немного. Но прошу вас, не обращайте внимания, пройдет.

— Пройти-то она пройдет, — согласился с ней мужчина, — но и мне бы не хотелось казаться навязчивым. Может, мне в другой раз подъехать.

— О чем вы! — искренне возмутилась Ирина Ген-риховна, уже начиная злиться и на себя, и на Турецкого, который вдруг завернул такой фортель, что ни встать, ни охнуть, да и вообще на всю жизнь в целом. Она бросила мимолетный взгляд на визитную карточку рекомендованного им клиента и уже более напористо, на правах хозяйки «Глории», произнесла: — Не обращайте внимания, прошу вас. А что касается вашего сына…

Пытаясь собраться с мыслями и сфокусировать в своем сознании все то, что только что рассказал Кру-пенин, отец пропавшего Стаса Крупенина, она вновь с силой растерла кончиками пальцев виски, откинулась на спинку кресла и задала вопрос, который с самого начала вертелся у нее на языке.

— Скажите, Игорь Терентьевич, а почему вы не обратились в милицию, когда окончательно уверовали в то, что ваш сын пропал? Ведь это их прямая обязанность — искать человека, да и возможностей у милиции гораздо больше, чем в нашем агентстве.

Довольно мощный в плечах и явно уверенный в себе в привычной ему обстановке, Крупенин вдруг замешкался и как-то исподлобья покосился на сидевшую перед ним красивую женщину. Было видно, как на его шее дрогнула какая-то жилка, и можно было догадаться, что этот вопрос ему неприятен.

— Спрашиваете, почему в милицию заявление не отнес? — угрюмо произнес он. — Да очень просто. Не хотелось раньше времени Стаса подставлять?

— Даже так? — удивилась Ирина Генриховна. — А у него что… проблемы были с милицией?

Крупенин обреченно вздохнул, будто должен был признать прилюдно что-то постыдно-противоестественное, и утвердительно кивнул головой, прочно сидевшей на столь же мощной, как и плечи, шее.

— Были.

— И что за проблемы?

Крупенин нахмурился. Чувствовалось, что конфликт сына с милицией — его головная боль, и ему не очень-то приятно ковыряться в этой теме. Тем более, что конфликт этот не имеет никакого отношения к тому вопросу, с которым он, по рекомендации человека, который хорошо знал Александра Борисовича Турецкого, обратился в это агентство.

— Это что, обязательно надо знать?

— Хотелось бы.

— Но зачем? — искренне удивился Крупенин. — Сын пропал неделю назад. И если бы он сделал что-либо противоправное, во что я, честно говоря, просто не верю, и если бы он снова угодил в милицию, то мне бы об этом уже давно сообщили. А так…

На его лице застыла гримаса искреннего непонимания и он развел руками.

Ирина Генриховна усмехнулась. Она прекрасно понимала внутреннее состояние этого сильного, на первый взгляд, пятидесятилетнего мужика, который пришел в сыскное агентство с просьбой найти следы пропавшего сына, а вместо конкретной работы… Сначала красивая сорокалетняя женщина, которая, видимо, не вязалась в его сознании с образом крутого московского детектива, вдобавок ко всему ее головная боль и кислое, как суточные щи, выражение лица, а теперь еще и неприятные ему вопросы по сыну, которые менее всего будут работать на процесс его поиска. Конечно, можно было бы и осадить сейчас этого плечистого блондина, повести себя более жестко, но…

— Вы хотите, чтобы мы нашли вашего Стаса? — вопросом на вопрос ответила она.

Крупенин даже не счел нужным отвечать и только плотнее сцепил покрасневшие пальцы.

— Естественно, хотите. А посему мне надо знать буквально все, что касается вашего сына. Понимаете, все! И в частности, что за проблемы у него были с милицией.

Помолчала и добавила:

— Поймите, без этого вы только усложните нам поиск вашего Стаса. А это — время, которое, как вы догадываетесь, играет против нас всех.

Крупенин поднял голову — в его глазах плескалась невысказанная боль сильного человека.

— Да, конечно. Я как-то поначалу…

Он замолчал, видимо, собираясь с мыслями, с силой растер аккуратно подстриженные виски, и вновь на его шее дернулась жилка.

— Стас, а случилось это вскоре после того, как он вернулся с армии, и уже сдавал экзамены в институт… В общем, после очередного экзамена, когда он с ребятами зашел в кафе, на них накатились какие-то отморозки, кто-то из них даже вытащил нож, и вот тогда-то мой Стас, видимо, не рассчитав своих сил и способностей, довольно сильно поломал их. И даже в милицию сдал, когда приехала машина. Казалось бы, на этом можно было и точку поставить, однако тот, который был с ножом, несколько дней спустя написал встречное заявление, и дознаватель так повернул дело, что козлом отпущения стал мой Стас.

По лицу Крупенина пробежала тень и он еще сильнее сжал пальцы.

— В общем, на Стаса повесили все, что только можно было повесить, а я в тот момент как раз в командировке был, в Испании. А когда приехал… Короче говоря, если бы не откупился зеленью, то вместо института, греметь бы моему Стасу под фанфары на пять лет общего режима.

— Что, адвокаты сошлись на условном сроке? — догадалась Ирина Генриховна.

— Да, два года условного.

— И что, еще не закончился?

— Отчего же, не закончился? Уже год почти как закончился, — шевельнул плечами Крупенин, — да только… — Он замолчал и чуть погодя добавил: — В общем, мне бы не хотелось и Стаса лишний раз подводить под удар, да и самому общаться с нашим участковым. Он и без того мне все печенки проел, когда вся эта возня мышиная крутилась вокруг денег. Кому сколько дать, да кого не обидеть.

Ирина Генриховна участливо кивнула головой. Толмач для этого рассказа не требовался. Послеель-циновская Россия, окончательно вставшая на путь «демократии», все больше и больше скатывалась до уровня «правового» государства. Кто больше даст, тот и прав. Недаром ведь в судейском корпусе бродит анекдот, который был бы пожалуй очень смешон, если бы не был столь паскудно-грустным.

Начинающий судья советуется с более опытным коллегой. «Как быть, если одна сторона дала сто тысяч, а от второго „гонорара“ — в сто десять тысяч — уже не было сил отказаться?» На что тут же получает поистине гениальный ответ: «Срочно вернуть второму соискателю десять тысяч и уже после этого судить по справедливости».

Судя по всему, Игорь Терентьевич Крупенин вложил в конверт вдвое меньше той суммы, что выложила «обиженная» сторона, и как итог — два года условно оборонявшемуся парню, вместо пяти лет строгого режима тому козлу, который достал из кармана нож.

Казалось бы, все ясно и понятно, и все-таки Ирина Генриховна не могла не спросить:

— А как могло случиться, что ваш сын умудрился поломать того, с ножом?

— Да очень даже просто, — как о чем-то само собой разумеющимся, произнес Крупенин. — Господь Бог силушкой нашу породу и без того не обидел, так что постоять за себя всегда могли, ну а Стас вдобавок ко всему еще со школы восточными единоборствами увлекаться стал, затем рукопашным боем, и даже от армии не стал отлынивать, чтобы только в десантные войска попасть.

— В ВДВ служил?

— Нет, в морской пехоте. На Балтике.

— А чем стал заниматься после армии?

— Так я же вам говорю, в институте учится, — с ноткой раздражения в голосе ответил Крупенин, явно не понимая, к чему задавать все эти, никому ненужные, совершенно бесполезные на данный момент вопросы, в то время как его сын пропал.

— На дневном? — все-таки уточнила Ирина Ген-риховна.

— Естественно!

Теперь он уже не скрывал своего раздражения, видимо, сожалея в душе о том, что послушался совета своего товарища, который рекомендовал ему «Глорию» как одно из лучших агентств Москвы, в котором сыск ведут не прожженные хапуги из среды следователей-неудачников и бывших ментов, а профессионалы своего дела.

«Профессионалы, мать твою!.. — читалось в его глазах. — С накрашенными губами, с изысканным маникюром и в брючном костюме от Кардена».

«Идиот самонадеянный!» — мысленно прошлась по нему Ирина Генриховна, также пожалев о том, что согласилась помочь несчастному отцу, который уже не знал, куда и к кому обратиться со своей бедой, и уж хотела было заявить, что по вопросу пропажи людей надо все-таки обращаться с заявлением в милицию по месту проживания, а не в частные агентства, однако что-то сдержало ее от этого шага, и она, стараясь оставаться максимально спокойной, спросила:

— Вы действительно хотите, чтобы мы занялись исчезновением вашего сына?

Интонация, с которой были произнесены эти слова, видимо, не соответствовала тому образу «красивой бабенки в брючном костюме от Кардена», который уже вылепил для себя Крупенин. Он негромко откашлялся и столь же негромко произнес:

— Для того и пришел к вам. — Снова откашлялся, будто у него першило в горле, и добавил: — Простите, ради Бога. Издергался за эти дни, порой сам не знаю, что говорю.

— Ладно, чего уж там, — улыбнулась Ирина Ген-риховна. — Кому еще, как не матери, понять вас? У самой дочь школу заканчивает, и когда задерживается где-нибудь… В общем, малые дети — малые заботы, а когда подрастают, только руки подставляй.

— Это уж точно, — согласился с ней Крупенин, и было видно, что та пружина, которая все время держала его в сжатом состоянии, понемногу отпускает этого сильного мужика, и с ним уже можно, вроде бы, начинать работать.

— В таком случае, я могу вам задавать ТЕ вопросы, которые посчитаю нужными?

— Господи! — взмахнул руками Крупенин. — Да о чем вы говорите! Естественно!

— Хорошо, спасибо, — хмыкнула она. — В таком случае, может быть несколько неприятный для вас лично вопрос.

— Да? — насторожился он.

— Стас живет с вами или с матерью? Глаза Крупенина удивленно округлились.

— А почему, собственно, вы думаете, что…

— Да как вам сказать… — пожала она плечами. — Что-то подсказывает мне, что вы давно уже живете отдельно. Я имею в виду мать вашего сына.

— М-да, — буркнул Крупенин, — мы действительно в разводе. Уже семь лет. Но это… это ни о чем не говорит, хотя Стас и остался жить с матерью.

Замешкался было на секунду-другую, словно раздумывал, стоит ли посвящать всех и вся в секреты неудавшейся семейной жизни, однако не выдержал и уже совершенно иным тоном добавил:

— И должен вам сказать, что у меня с сыном сложились прекрасные отношения. По крайней мере, он не осуждает меня, что я ушел из дома.

«Ну, это тебе, положим, только так кажется, голубчик», — хмыкнула про себя Ирина Генриховна, однако вслух произнесла:

— И в трудные минуты, когда что-то не ладится с сыном, ваша жена обращается к вам?

Она специально не сказала «бывшая жена», хотя и это вертелось у нее на языке. И еще подумала, что он сейчас обязательно должен произнести слово «естественно», иначе психологический срез этого человека окажется незаконченным. И не ошиблась в своем предположении.

— Естественно, — утвердительно кивнул Крупенин. — Причем, не только в трудные минуты. Я… я никогда не отказывался помогать семье, хотя моя жена оказалась довольно самостоятельной женщиной.

«И то ладно», — вздохнула Ирина Генриховна, думая в то же время о своем Турецком. Как правило, сильные мужья и мужики не прощают излишнюю самостоятельность своим женам, и неизвестно, как еще сложится в дальнейшем их семейная жизнь. Сила и слабость — ягоды одного поля, точно так же, как любовь, ревность и ненависть. Поначалу любит, потом вдруг начинает ревновать, а потом… А потом на нервной почве начинаются проблемы и с потенцией, что окончательно добивает некогда сильного и уверенного в себе мужика. Да еще к тому же люди такого типа никогда не расскажут о своих проблемах, не спросят совета у жены или друга, не пойдут к врачу и уж тем более не смогут в аптеке попросить какой-нибудь «неприличный» препарат. Невольно Ирина вспомнила свой разговор с Сашей, случившийся пару лет назад. Был какой-то невероятно теплый и солнечный май, все вокруг пело о любви, да и у нее в голове постоянно крутились мысли «об этом»… Однако Турецкий, наоборот, был непривычно мрачен, озлоблен, да и что греха таить, пил гораздо больше своей нормы. Когда Ирина подсчитала, что с момента их последней близости прошел уже месяц, она решила поговорить с мужем, тем более и вечер был подходящий — в бутылке любимого коньяка оставалось гораздо меньше половины, и Саша, рассказывая ей о прошедшем дне, даже пару раз криво улыбнулся.

— Турецкий, в чем дело, — резко перебила его Ира, — что с тобой происходит? Ты мной не интересуешься уже месяц, ну ты понимаешь, о чем я говорю!

От неожиданности «важняк» растерялся.

— Ира, ну что ты говоришь, я очень тебя люблю, но понимаешь. Я ведь уже не тот пацан, который был готов в любой момент. Работа такая. Я вот тут с ребятами разговаривал, у всех такие же проблемы.

— Мне наплевать на всех! — и тут Ирину осенило, — упаковка с огоньком!

Она вспомнила, как пару месяцев назад разговаривала со своей одногруппницей Татьяной, у мужа которой одно время вообще ничего не получалось. Татьяна плакалась, что Славка жутко психует, постоянно срывается, да и вообще они разводиться собираются. Ирина уже стала присматривать подруге нового жениха, и тут Татьяна спустя какое-то время огорошила, мол, они со Славкой только что в Турции отдыхали, провели второй медовый месяц. А все благодаря левитре. Это уникальный препарат, захлебывалась от восторга счастливая Танюшка, надежный. Действует сразу, да с таким эффектом, что, мол, Славка и в молодости такого не вытворял, тараторила радостным голосом подруга. Еще и с алкоголем совместим, что на отдыхе ну просто необходимо. А купить его в аптеке вообще элементарно: спросить упаковку с огоньком.

Все это Ирина, смущаясь, рассказала оторопелому Турецкому. Он сначала отнекивался, но пару дней спустя Ирина увидела приметную коробочку в сумке у любимого. Да-а-а, вот уж действительно, такого огня у них не бывало давно.

От воспоминаний Ирина даже раскраснелась и поспешила скинуть ненужные сейчас мысли. В общем-то, с этим клиентом все было понятно, и пора было завершать разговор.

— Ну так что, вы еще не раздумали поручать нам это дело? Или все-таки оставите в милиции заявление?

При слове «милиция», которое, видимо, у него ассоциировалось со словами «участковый», «адвокат», «суд» и «судья», зрачки Крупенина потемнели и он хрипло произнес:

— Я, кажется, уже извинился перед вами, так что не будем возвращаться к прошлому.

— Хорошо, — согласилась с ним Ирина Генри-ховна, — не будем, так не будем. Но в таком случае…

— Да, но ведь я еще ничего не рассказал вам о сыне, — вскинулся Крупенин. — А вы сами только что сказали, что вам необходимо знать буквально все, что касается моего Стаса. Или… или вам уже…

Теперь уже в его голосе звучали нотки откровенной растерянности, непонимания и обиды. Он, мол, уже готов раскрыться, а его в этот момент «фэйсом» о «тэйбл». Нехорошо как-то получается.

«Нехорошо, — согласилась с ним Ирина Генри-ховна, — однако не только тебе, служивый, время дорого, но и нам, грешным. А посему…»

— Прошу вас, не обижайтесь, ради Бога, и поймите меня правильно. Я сама мать уже взрослой дочери и могу вас заверить, что лучше меня никто не знает всех тех проблем, в которые она сейчас окунулась. И поэтому нашим сотрудникам будет необходимо переговорить сначала с матерью Стаса и уже после этого, если, конечно, появится необходимость, еще раз встретиться с вами.

Все-таки он был умным человеком и кажется понял ее.

— Да, конечно, — согласился Крупенин. — Признаться, я не подумал об этом. — И тут же: — Вам, видимо, потребуется телефон жены?

— Обязательно. Кстати, она в курсе того, что вы решили обратиться в наше агентство?

— Пока что нет, — замялся Крупенин, — но… но я прямо сейчас могу позвонить ей. Тем более, что она буквально умоляла меня предпринять что-нибудь для поиска Стаса.

«А сам-то ты, голубчик, так бы и не додумался до этого», — с нарастающей неприязнью не столько к данному посетителю, сколько к мужьям-дуракам вообще подумала Ирина Генриховна, и снова вынуждена была скрыть свои чувства.

— Спасибо. Думаю, будет лучше, если я сама позвоню вашей жене. Все-таки две женщины, две матери…

— Да, конечно, — согласился с ней Крупенин и чувствовалось, он рад тому, что ему уже не надо объясняться со своей бывшей женой.

«Все мужики — козлы!» — почему-то вдруг всплыла в памяти давным-давно увиденная надпись на заборе, и она потянулась за шариковой ручкой, готовая записывать все телефоны несчастной женщины, у которой пропал сын и которая в силу материальных обстоятельств вынуждена обращаться за помощью к такому вот…

М-да, точнее, пожалуй, не скажешь.

Когда Крупенин ушел, учтиво распрощавшись с обворожительной женщиной уже «постбальзаковского» возраста, которая неизвестно что делала в профессиональном сыскном агентстве, по крайней мере, только этот вопрос и можно было прочесть в его глазах, Ирина Генриховна потянулась к телефонной трубке и набрала номер служебного телефона Крупе-ниной, который отыскал в своей записной книжке ее бывший муженек. Трубку подняли сразу же после первого сигнала, словно убитая горем, несчастная женщина все это время сидела у телефона, надеясь, что, наконец-то, прозвонится подгулявший сынок. Ирина Генриховна, прекрасно понимая состояние матери Стаса, деликатно представилась и тут же спросила, когда можно будет встретиться, чтобы более конкретно поговорить о сыне.

— Да хоть сейчас прямо! — спохватилась Крупе-нина. — Я могла бы в любой момент подъехать к вам.

Рассказывая о своей бывшей жене, как о матери Стаса, Крупенин упомянул, что она работает экономистом в какой-то фирме, и поэтому не очень-то располагает свободным временем, однако по тому, КАК она откликнулась на звонок из «Глории», можно было догадаться, что ее начальство в курсе случившегося и готово пойти ей навстречу.

— А мы могли бы подъехать к вам домой? — предложила Ирина Генриховна. И почувствовав замешательство Крупениной, пояснила: — Конечно, можно было бы встретиться и в агентстве, но… понимаете, нам хотелось как можно больше узнать, чем жил и дышал ваш сын в последнее время. А этого, как сами понимаете, в официальной обстановке не достигнуть. К тому же нам нужны будут его фотографии и, возможно, даже записные книжки.

— Да, конечно, я все понимаю, — неожиданно всхлипнула Крупенина. — Конечно же дома лучше. Да и альбом с фотографиями с собой не потащишь. Но… но когда?

Ирина Генриховна посмотрела на часы — без двадцати одиннадцать, да и ребята, кажется, все на местах.

— Вы смогли бы освободиться к двум часам? — спросила она и затаилась внутренне, ожидая, что вновь услышит крупенинское «естественно», и вздохнула облегченно, услышав в телефонной трубке простенькое «да, конечно».

— В таком случае, договорились. В два у вас дома. Диктуйте адрес.

Записав адрес Крупениных, Ирина Генриховна опустила трубку на рычажки и устало откинулась на спинку рабочего полукресла. Закрыла глаза. Вроде бы процесс пошел, как любил говорить ее Турецкий, однако теперь надо было решать, с кем конкретно ехать на разговор к Крупениной и, соответственно, кому поручать это дело. Вроде бы из всех мужиков более всего свободен сейчас Плетнев и логично было бы, чтобы он начал раскручивать ближайшее окружение пропавшего парня, но…

И опять это проклятое «но».

Если она поедет сейчас с Антоном на встречу с Крупениной, то этого «фортеля» не поймет ее Турецкий, у которого, кажется, окончательно поехала крыша от ревности, и он уже воспринимает Плетнева, как ее любовника.

«Господи милостивый! — схватилась она за голову. — До чего же все мужики козлы!»

И тут же осадила себя. А может… может сама виновата в том, что творится сейчас в душе Турецкого?

Если после авторитетной медицинской комиссии, признавшей его негодным для той работы, которой все эти годы он занимался в Генеральной прокуратуре, еще оставалась «Глория», которую он вынянчивал собственными руками, то теперь, после того удара в спину, который он получил от собственной жены и Антона Плетнева… А ведь последнему он не только вернул сына, оказавшегося в детдоме, но и взял того же Плетнева на работу в «Глорию».

Вот уж правду говорят: «Всякое доброе дело тебе же, дураку, и откликнется слезками».

Откликнулось. И теперь казалось, что и жизнь кончается, да и жить больше незачем. Правда, оставалась еще дочь, Нина. Она беззаветно любила отца и никогда не пошла бы на такое предательство, на которое решилась Ирина, но и она, взрослея, все дальше и дальше отходила от надежного отцовского плеча, захлестываемая своими собственными заботами. Последний школьный звонок, экзамены в юридическую академию и вроде бы первая любовь.

Жизнь кончалась. Все то, чему он, «важняк» Турецкий, отдал свои лучшие годы, уходило в прошлое. Теперь уже ему звонили только за тем, чтобы справиться о здоровье да вежливо посочувствовать, и он даже жалел порой, что врачи в буквальном смысле слова вытащили его с того света, не позволив ему уйти в мир иной. Впрочем, все это можно было бы и пережить без особой боли в сердце, если бы у него оставались надежные тылы, но Ирина. его Ирка. Видимо, правы были древние римляне, утверждая, что рабу и жене никогда нельзя доверяться полностью — изменят, а то и клинок засадят промеж лопаток.

Жизнь теряла смысл, да и голова, будь она проклята, раскалывалась по утрам. То ли давало о себе знать пониженное атмосферное давление, о котором предупреждали в утренних «новостях» по телевизору, то ли он сам окончательно скисать стал, насилуя свой мозг попытками осознать и понять наконец-то, что же такое произошло с ним на самом деле, что он стал никому не нужен.

Турецкий, помассировав виски, поднялся с кресла, из которого тупо пялился в экран телевизора, подошел к бару и застыл в раздумье. То ли достать из зеркального нутра уже початую бутылку армянского коньяка, то ли.

Думая о том отчуждении, которое произошло с Ириной, он уже винил не только Плетнева, который был лет на пятнадцать младше его самого, но и себя любимого, и как это не прискорбно свою затухающую потенцию. Правда, для возрождения мужской силы тот же телевизор предлагал целый ряд каких-то препаратов, но он не доверял той рекламе, которой ушлые деляги забивали эфир, и решился позвонить своему давнишнему другу Димке Шумилову, который мог понять его не только как мужчина, в свои пятьдесят женившийся на прелестной блондинке моложе его лет на двадцать пять, но и как ученый, знаковое лицо в фармацевтической промышленности. Спросил его напрямую, без недоговоренностей и экивоков, да и Шумилов не стал вилять хвостом. «Что, спрашиваешь, посоветовать? Да то самое, что сам принимаю — левитру. Говорю тебе как врач, это быстрое и надежное решение проблемы эректильной дисфункции. А от себя лично могу добавить, что средство действительно высокоэффективное, причем потенцию восстанавливает не зависимо от возраста, причины и тяжести заболевания. Да и начало действия наступает довольно быстро: в течение деся-ти-двадцати минут после приема, что естественно очень важно для гармоничных отношений в постели. Длительность эффекта: от восьми до двенадцати часов. Так что беги в ближайшую аптеку — и будешь благодарить меня. Тем более, что отпускается без рецепта, хотя препарат этот — рецептурный».

И ведь прав оказался Шумилов. Упаковка с огоньком сделала свое дело, почувствовал себя конем-жеребцом, правда этот препарат так и не уберег от разрыва с Ириной, хотя казалось бы…

Остановив свой выбор на коньяке, он наполнил янтарной жидкостью небольшую хрустальную рюмку и крохотными глоточками выцедил коньяк. В груди разлилась, наполняя каждую клеточку, почти царская комфортная теплота и он закрыл глаза, стараясь переключиться на повседневную жизнь. Хотя чего о ней думать, о жизни, когда и без того все понятно. Ту записку, которую его Ирине написал сынишка Плетнева и которая совершенно случайно попал ему, дураку и рогоносцу, в руки, он помнил дословно:

«Привет, Ира, как ты? У меня все хорошо, только кормят здесь отвратительно. Очень скучаю по тебе и папе. Ты позаботься о нем, а то он наделает глупостей без моего присмотра. Ты же знаешь, мы с папой тебя очень любим. Целую, Вася. Скажи папе, что бегать по лесу с препятствиями три раза в день — это издевательство. Не заберет меня — сбегу».

Вот так-то, ни больше — ни меньше. Чего бы ради девятилетнему плетневскому сыну Ваське просить чужую, замужнюю женщину позаботиться о его отце, напоминая ей при этом о том, что они оба ее очень любят?

И с чего бы вдруг столь пылкая любовь к совершенно чужой, замужней женщине?

«А может быть и не чужой уже? — сам себя распалял Турецкий. — Может, это он стал для Ирины чужим? А Плетнев с сыном.».

Когда был сильным и при деле, нужен был всем, в том числе и ей. Но как только жизнь скрутила его в бараний рог, и он остался без престижной должности в Генеральной прокуратуре, и все покатилось под уклон? Похоже.

Вот и не верь после этого древним мудрецам, поумнее нынешних философов были.

Проклятое воображение, будто испытывая бывшего «важняка», подкидывало в его сознание самые разные картинки, от которых могла и крыша поехать, Турецкий вновь наполнил коньяком хрустальную рюмку, однако пить не стал, понимая, что добром это не кончится. И чтобы хоть как-то отогнать проклятые видения, негромко выругался и почти силой заставил себя вернуться в события трехдневной давности, когда он и Ирина были приглашены на день рождения Игната, его крестника, и отец Игната, Дмитрий Шумилов, знаковое лицо в фармацевтической промышленности, его давнишний друг, умница и большой ученый, закатил банкет в своем загородном доме. Вернувшись с банкета домой, они рассорились окончательно, а до этого.

Уже поздним вечером, когда гости устали от тостов и прочей хренотени, Шумилов пригласил его на балкон и прикрыв дверь в гостинную как-то очень грустно произнес:

— Саша, мне нужна твоя помощь.

— Я уже догадался.

Он уже настроился было на конкретику, как вдруг Шумилова понесло:

— Ты только пойми меня правильно, Саша. Я семь лет строил свою компанию. Сначала надо мной смеялись, мол, фармацевтика, да еще в нашей стране… А сейчас, когда я привлек лучшие умы, когда в каждой аптечке по два-три моих препарата, когда. В общем, на любой международной ярмарке, на любом симпозиуме мне предлагают продать буквально любую разработку, причем на любой стадии, а я говорю — нет.

Он хорошо помнил, как Шумилов покосился на него вопросительным взглядом, будто пытался удостовериться в доходчивости своих слов, и уже тоном ниже произнес:

— Сейчас я разрабатываю иммуномоделятор. антивирусный препарат нового поколения. И я. я назвал его «Клюква». Мне песенка тогда привязалась из шестидесятых. «.и теперь по количеству клюквы не обгонит Америка нас». Короче говоря, производство стоило колоссальных затрат, и уже через два месяца выставка во Франкфурте…

Говорить об этом надо было бы с радостью, однако слова Шумилова были наполнены болью, и Саша не выдержал, спросил:

— Что, украли?

Лицо Шумилова передернула нервная судорога.

— Вчера пытались. в лаборатории. из хранилища. Диски с технологической картой и опытный образец.

— Милицию вызывали?

— Не хочу огласки. Тем более, что… Шумилов замолчал и снова его лицо поддернулось нервным тиком.

— Ты подозреваешь кого-то из своих… А твоя служба безопасности?… Она хоть что-нибудь делает?

— Делает, — кривой, вымученной ухмылкой усмехнулся Шумилов. — А тот, кто набрал этих уродов, стоит рядом с твоей женой и коньяк пьет.

— Глеб?

— Да. Он мой вице-президент. Я хотел, чтобы это был семейный бизнес, уже обжегся с партнерами со стороны. Теперь вся надежда на Игната… хочу, чтобы была преемственность в этом деле. Я его в Сорбонну отправляю, на химический факультет.

Он явно уходил в сторону, однако тут же поправился:

— Ну так что, Саша, поможешь?

Припоминая ту тоску в голосе и надежду, с которой был задан этот вопрос, Турецкий вздохнул и поднес наполненную рюмку ко рту. Что он мог сказать ему на тот момент? Только то, что сказал:

«Я могу порекомендовать тебе одного человека… профессионала. Антон Плетнев. А чтобы в глаза особо не бросалось… Рекомендовал бы тебе оформить его новым начальником службы безопасности, причем с широкими полномочиями.

Вспомнив о Плетневе, Турецкий вновь потянулся за бутылкой, и когда наполнял рюмку, вдруг заметил, как дрогнула его рука. И невольно застонал, поддаваясь собственному бессилию. Оно бы поговорить сейчас с Плетневым, начистоту поговорить, по-мужски, а он…

Тряпка, тряпка и еще раз — тряпка!

Глава 2

Крупенины жили в стандартной девятиэтажке на Профсоюзной улице, в двухкомнатной квартире, в которую они, видимо, въехали еще до той поры, когда в лексиконе Крупенина-отца закрепилось словечко «естественно», и даже на первый прикид можно было с уверенностью сказать, что они являлись привычно-стандартной московской семьей с достатком чуток выше среднего.

Большую комнату, которую украшала вполне современная «стенка» под красное дерево, занимала мать Стаса, в маленькой комнате жил Стас, и ему, судя по всему, вполне хватало четырнадцати квадратных метров чистой жилплощади. Полутораспальный диван-кровать, упакованный современной электроникой компьютерный стол в углу комнаты, шкаф-купе в два зеркала, новенький телевизор с плоским экраном и два небольших кресла подле журнального столика. Как говорится, ничего лишнего, и в то же время — все, чтобы не испытывать каких-либо неудобств.

Стандартное жилье стандартного москвича среднего пошиба, который еще не покинул отеческого гнезда. В этой комнате мог бы неплохо жить студент любого из столичных вузов, и все-таки несколько предметов в этой комнате могли принадлежать только Станиславу Крупенину.

Изрядно потертые перчатки для кик-боксинга, висевшие на стене не понта ради, и десятка три самых различных кубков, с гравировками и без, которые мирно пылились на подвесных, незастекленных полках.

Для полной информации, которая могла бы раскрыть характер хозяина этой комнаты, не хватало только нескольких спортивных снарядов да «груши», подвешенной к потолку, однако все это уже давно переселилось в просторную кухню, где не было привычного «уголка», зато на его почетном месте стоял дорогостоящий тренажер, поистершаяся эмаль на котором говорила о том, что насилуют его довольно часто, до обильного пота, по два-три часа кряду.

Тренажер, который десять лет тому назад приобрел для себя бывший спецназовец Главного разведуп-равления Министерства обороны России Всеволод Михайлович Голованов, на фоне этого тренажера мог бы смотреться этаким холеным барином.

«М-да, — хмыкнул Голованов, останавливаясь в дверном проеме, который вел на кухню, — для сына Крупениных спорт был не ради спорта. Он был образом его жизни, причем жизни повседневной, где уже нет места для наркоты и загульной жизни. Это несовместимо. Он хорошо знал таких парней по своей прежней службе, как знал и то, что именно они чаще всего оказывались в зоне риска».

Мать Стаса, еще довольно красивая, но уже увядающая шатенка, лет сорока пяти, что-то рассказывала Турецкой, однако заметив на порожке Голованова, поднялась из-за стола и кивком предложила ему чашечку чая.

— Спасибо, не откажусь, — поблагодарил ее Голованов, усаживаясь на свободный стул.

— Вам как, покрепче или так себе?

— Пожалуй, покрепче.

— Вот и Стасик так же любит, — с каким-то надрывом в голосе произнесла Анна Семеновна. — Чтобы покрепче, сахарку побольше да с лимончиком. А чай он сам всегда заваривал, мне не доверял.

Она поставила перед Головановым чашечку от сервиза и как-то очень грустно улыбнулась.

— Когда я пыталась сама заварить, тут же перехватывал у меня заварной чайничек и говорил, что не царское это дело — чай заваривать. Мое, мол, дело — пироги да плюшки на стол подавать.

Голованов покосился на Ирину Генриховну и согласно кивнул. Да, мол, не царское. Однако думал он сейчас совершенно о другом. Если до этого момента он еще колебался в оценке чисто человеческих и сыновних качествах Стаса Крупенина, то после этих слов он мог уже точно сказать, что с этим парнем случилось что-то очень серьезное, если он даже матери не может позвонить и сказать, где он и что с ним. По крайней мере, не загулял в развеселой компании, да и в город другой не умчался из-за какой-нибудь смазливой бабенки, без которой, как могло ему показаться, он уже не умел бы и дня прожить.

И еще он подумал о том, что именно этого матери Стаса знать не положено, пусть думает все что угодно, но только не зацикливается на самом страшном.

Даже несмотря на то, что чай на этот раз заваривала хозяйка квартиры, получился он весьма приятным, и Голованов, не успевший перекусить в «Глории», не отказался и от бутерброда с колбасой, попросив при этом повторить чашечку чая.

— Всеволод Михайлович! — попыталась было шутливо усовестить его Ирина Генриховна, однако Анна Семеновна только замахала на нее руками.

— Да о чем вы говорите! Мне же очень приятно. И Стасик меньше двух чашек не пьет.

Голованов обратил внимание, что она говорит о сыне в настоящем времени, и мысленно попросил Бога, чтобы именно так все и было. Жив парень! Хотя, возможно, и попал в серьезную передрягу. Оттого и матери своей не может сообщить.

Знать бы только, что именно могло с ним случиться!

Расправившись с бутербродом, Голованов кивком поблагодарил хозяйку дома и тут же задал вопрос, который уже давно вертелся на языке:

— Скажите, а ваш сын продолжает заниматься борьбой? Или все это так, для общего развития?

И он кивнул на тренажер, который явно не вписывался в кухонную меблировку.

— Господи, да о чем вы говорите? — искренне возмутилась Анна Семеновна, будто гость обидел ее лично и сына своими словами. — Общее развитие… Какое там «общее развитие»? Он ведь еще когда в школе учился, без своего самбо жить не мог. И до армии выступал на первенстве России.

— И довольно часто побеждал, — подыграл Голованов, чтобы разговорить мать Стаса, которая то вдруг сжималась в своем горе, то начинала вспоминать детские и школьные годы сына. — Те кубки, что стоят в его комнате…

— Да, — улыбнулась Анна Семеновна, — и на первенстве Москвы призы брал, и когда за Россию выступал то же. И даже, помню, признался как-то, он тогда в десятом классе учился, что обязательно станет чемпионом России.

— И что же помешало?

— Травма, — вздохнула Анна Семеновна. — Двойной перелом левой руки.

— И что… спортивная карьера закончилась?

— Да как вам сказать?… Стасик уже понимал, что профессиональный спорт для него закрыт, но продолжал упорно тренироваться, разрабатывая левую руку. Ну, а потом… потом армия, причем сам напросился в морскую пехоту и даже в Чечне около полугода повоевал. А потом демобилизация, экзамены в институт и… и все эти неприятности с дракой в кафе.

Она замолчала, сглотнула подступивший к горлу комок, и видно было, насколько ей трудно вспоминать все то, что случилось три года назад. Наконец все-таки справилась со своим состоянием и уже совершенно потухшим голосом закончила:

— Так что вопрос о какой-то спортивной карьере отпал сам по себе.

— Что, настолько все было серьезно? — спросила Ирина Генриховна, припоминая рассказ отца Стаса.

— Ну, это с какой стороны посмотреть, — угрюмо произнесла Анна Семеновна и на ее лице застыла вымученная скептическая ухмылка. — С самого начала было ясно, что виноваты те шестеро парней из Азербайджана, которые уже были в хорошем подпитии, да и ножи достали они, а не друзья Стасика. Однако адвокат этих парней и подкупленный ими следователь дело повернули так, будто драка возникла на почве антагонизма русских с азербайджанцами.

— То есть, на почве национализма и шовинизма?

— Да, — кивком подтвердила Анна Семеновна. — Сейчас каждый обиженный хам прикрывается этим, ну, и как итог…

— Отец Стаса помог?

И снова угрюмый кивок.

— Да, я вынуждена была обратиться к мужу, потому что «мировая», предложенная адвокатом, стоила больших денег, а таковых при моей зарплате у нас с сыном не было. — Она снова сглотнула подступивший к горлу комок и негромко добавила: — И каким бы он ни был, отец Стасика, мы очень благодарны ему. Да и теперь вот… К кому бы я еще обратилась за помощью, как не к нему?

Анна Семеновна уткнулась глазами в тарелочку с бутербродами и также негромко произнесла:

— Ну, а что касается спорта… Уже после зимней сессии, когда Стасик учился на первом курсе, он стал подрабатывать тренером в каком-то частном спортивном клубе, где начал восстанавливаться и сам.

— Самбо?

— Нет, самбо это в прошлом. Рукопашный бой. В общем то, чему их учили в морской пехоте.

— Вечерами тренировал?

— Да, два вечера по будням, с семи до девяти, и по три часа в субботу и воскресенье.

Голованов уважительно кивнул, а Ирина Генри-ховна не могла не спросить, мысленно представив, как бы училась ее Нинка, вытаскивая на своих плечах столь нелегкий дополнительный груз:

— И что, серьезная помощь в семейном бюджете?

— О чем вы говорите! — возмутилась Анна Семеновна. — Более чем серьезная. Стасик даже машину смог купить.

«Даже так?» — мысленно удивился Голованов, который в свое время также пытался подрабатывать тренером по рукопашному бою в частном закрытом клубе. Однако на те гроши, которые платили ему лично как тренеру-«вечернику», ни машину не купишь, ни…

— «Жигули»? — спросил он.

— Почему «Жигули»? — обиделась за сына мать Стаса. — Вполне приличный «Опель».

Голованов невольно покосился на тренажер.

«Вполне приличный „Опель“, этот тренажер, явно недешевый компьютер в комнате Стаса и новенькая электроника, которую он приобрел явно на свои деньги… М-да, на зарплату тренера даже половины этого добра не купить. К тому же он еще и одевался довольно неплохо, о чем говорил его гардероб, да и в семейный бюджет, видимо, хорошо отстегивал».

М-да, все это, вместе взятое, наводило на определенные размышления.

— Анна Семеновна, а ваш сын, случаем, в коммерческих боях не участвовал?

Хозяйка дома, как на больного, покосилась на детектива, который на первый взгляд производил вполне приятное впечатление. И вдруг такой вопрос. Судя по всему, она была наслышана о коммерческих боях из передач по телевизору, да и большинство низкопробных американских фильмов построены на этом сюжете, и оттого, возможно, видела в коммерческих боях нечто противоправное и антиобщественное, что не вязалось в ее сознании с образом сына.

— О чем вы говорите! — возмутилась она. — У него порой даже у телевизора посидеть времени не хватало.

— Учеба? — подыграл ей Голованов.

— И учеба, и тренировки.

Она замолчала, видимо стараясь понять, с чего бы это был задан вопрос о каких-то коммерческих боях, вздохнула и негромко, будто старалась сама себя убедить в чем-то, произнесла:

— Нет, о своем сыне, слава Богу, ничего плохого сказать не могу. Пьянство, наркотики и дурные компании — все это проходило мимо него стороной.

«Ну, и слава Богу», — мысленно похвалил парня Голованов и тут же задал очередной вопрос:

— Скажите, ваш сын часто пользовался машиной?

— Я бы не сказала, что очень часто, он даже в институт на общественном транспорте ездил, но, скажем, на те же тренировки или на рынок, когда я просила его купить что-нибудь…

— Короче говоря, его «Опель» не стал для него разъездным конем?

— Ну да, не стал, только по делу.

— А в тот вечер, когда он не вернулся домой, ваш Стас был на машине или без нее?

Анна Семеновна поднялась из-за стола, подошла к окну и как-то очень грустно произнесла:

— Вон она, во дворе стоит. Когда Стасик уходил из дома, а это было в субботу, около семи вечера, я еще напомнила ему, чтобы он повнимательней был на дороге, скользко, как раз дождь прошел, а он только засмеялся в ответ да сказал, что на этот раз я могу быть спокойной — в метро аварии не случаются.

— И он не сказал, куда поехал?

Анна Семеновна отрицательно качнула головой.

— Да я и не спрашивала.

Она скорбно замолчала и вдруг улыбнулась какой-то очень нежной улыбкой.

— Понимаете, парень уже взрослый, не пьет, ни курит — и шпынять его постоянными расспросами, куда, мол, пошел да с кем встретился…

«Шпынять… Господи, слово-то какое точное!» — улыбнулся Голованов, соглашаясь с матерью Стаса.

Они поговорили еще немного, Ирина Генрихов-на чуть подробней расспросила о девушке, с которой только-только начал встречаться Стас, и уже перед тем как распрощаться, Голованов вспомнил про записные книжки Стаса.

— Да, у него есть записная книжка, — покосилась на него Анна Семеновна. — Но зачем она вам? Да и что я Стасику скажу, если он вдруг вернется не сегодня-завтра?

— А если не вернется? — жестко спросил Голованов. И увидев, как вскинулась на него распахнутыми глазами мать парня, вынужден был смягчить свой тон: — Анна Семеновна, дорогая, вы и нас правильно поймите. Если завтра объявится ваш сын, мы только порадуемся этому. А если он ни сегодня, ни завтра вам не позвонит? Ведь уже восьмые сутки пошли, как он ушел из дома. И вы просите его найти. А как же мы его искать будем, если ни его друзей, ни подруг не знаем?

— Да, конечно, я все понимаю, — вроде бы согласилась мать Стаса, и на ее глазах навернулись слезы. — Но вы… вы ее вернете?

— Господи, да куда же она денется? Сниму только ксерокопию и тут же подвезу ее вам.

От подъезда дома, в котором жили мать и сын Крупенины, шли, каждый думая о своем, и только когда сели в «Жигули» Голованова, припаркованные в торце мусоросборника, Ирина Генриховна покосилась краешком глаза на хозяина довольно изношенной тачки и задала вопрос, который кое-кому мог бы показаться и бестактным:

— Сева, а с чего бы вдруг у вас отечественная машина, а у студента-очника «Опель»? К тому же, вполне приличный, как выразилась его мама.

— Потому что я патриот, — буркнул Голованов, поворачивая ключ в замке зажигания.

— Да и он вроде бы не космополит.

— В таком случае можете считать, что я душой, деньгами и телом поддерживаю отечественный авто-пром.

— Это хорошо, — уголками губ усмехнулась Ирина Генриховна, явно неудовлетворенная ответом. — Ну, а если серьезно?

— Не заработал.

— А этот студент, выходит, заработал? Голованов переключил скорость, повернулся лицом к Ирине.

— Этот Стас не просто студент, он — рукопаш-ник. И, насколько я понял, находится в приличной спортивной форме.

— А как же его рука? Переломы и прочее? Голованов только хмыкнул на это.

— Чепуха! Я знавал ребят, которые полностью восстанавливались и с более серьезными травмами. Ну, а если учесть, что наш клиент всего лишь тренер?…

— Да, конечно, — видимо, думая о чем-то своем, пробормотала Ирина Генриховна, и в салоне достойного представителя отечественного автопрома наступила та самая томительная тишина, когда вроде бы и надо перетереть тему, однако она еще не сформировалась полностью в голове, и мысли расползаются, как мухи по клеенке, залитой дешевым портвейном.

Вырулив на Профсоюзную улицу, Голованов довольно удачно вписался в «зеленую волну», которая оборвалась на перекрестке у метро «Академическая», и когда они зависли в небольшой пробке и молчать уже не было сил, он повернулся к Ирине Генриховне.

— Что, мучаетесь вопросом, на какие-такие барыши этот парень приобрел «Опель»?

— И не только «Опель».

— Вот и я хотел бы это знать.

Тут пробка, кажется, полезла из горловины, стадо иномарок и отечественных «Жигулей» медленно потянулось в сторону центра и немного расслабившийся Голованов позволил себе задать вопрос, который мог бы стать отправной точкой в поиске исчезнувшего парня:

— Считаете, что исчезновение Стаса и его благосостояние как-то взаимосвязаны между собой?

Ирина Генриховна чисто по-женски пожала плечиками.

— Не совсем так, конечно, но… Хотя, пожалуй, вы правы. — Она покосилась краешком глаза на Голованова. — Вы ведь тоже так думаете?

Голованов утвердительно кивнул.

— И что, есть какие-нибудь соображения?

Голованов невольно усмехнулся. Подобный вопрос в данной ситуации могла задать только женщина, которой не дано понять, что такое мастер рукопашного боя в нынешней России, вставшей на путь той самой демократии, о которой столь долго талдычили бывшие большевики. И тем более в демократической Москве, где каждый, более-менее обеспеченный, человек ходит или с пистолетом за пазухой или же сопровождаемый шлейфом накачанных мордоворотов.

— Соображений пока что особых нет, зато есть кое-какие предположения, которые потребуют самой тщательной проверки. А это — время.

— Предположения насчет источников тех доходов, которые имел Крупенин?

— Не совсем так, — немного подумав, произнес Голованов. — Доходы доходами, но мне хотелось бы знать, ГДЕ он нашел применение своему мастерству, если ему платят столь большие деньги.

— Криминалитет?

Не отрывая глаз от заднего бампера ползущего перед ним «Мерседеса», Голованов вынужден был пожать плечами.

— Не знаю, пока что ничего не могу сказать. Однако не исключаю и криминальный вариант.

Ирина Генриховна утвердительно кивнула и с чисто женской тоской в голосе произнесла:

— Господи, а ведь вполне, кажется, приличный мальчик. И мать его производит хорошее впечатление.

Повидавший за годы работы в «Глории» всякого и разного, Голованов невольно усмехнулся. «Хороший мальчик… студент… спортсмен… скромняга и отличник учебы…». Знала бы ты, дорогая Ирина Генриховна, сколько парней с подобными характеристиками топчут зону за убийство, грабеж, квартирные кражи, изнасилование и прочее, прочее и прочее! Однако раньше времени не хотелось сгущать краски, тем более, что и ему самому был симпатичен бывший морпех, и он попытался хоть как-то скрасить сказанное:

— Криминальный вариант — это не обязательно банда или преступная группировка. С его-то способностями, Стаса могли нанять и в бригаду для выколачивания долгов из кредиторов или каких-то спорных денег.

— Но ведь это все равно банда! Голованов отрицательно качнул головой.

— Не обязательно. Сейчас развелось столько фирм и фирмочек, которые занимаются подобными вопросами, что на них всех мастеров рукопашного боя не хватит. — Помолчал и добавил: — Да и многие коммерческие банки подобными вещами не гребуют. Короче говоря, надо работать.

Оставшуюся дорогу до района Сандуновских бань, где на первом этаже цокольного дома разместился офис «Глории», ехали молча и только перед тем как выходить из машины, Ирина Генриховна негромко произнесла, замешкавшись на пару секунд в салоне головановской «шестерки»:

— Сева, я вас очень прошу, составьте небольшой планчик со своими предложениями.

— Без проблем, — хмыкнул Голованов.

До прихода в агентство жены Турецкого, сотрудники «Глории» даже слова такого не знали, как план. А тут?… Видать, в МУРе нахваталась дамочка, когда проходила практику в убойном отделе после того, как получила диплом юриста-психолога в «Центре эффективных технологий обучения». Впрочем, постарался быть объективным Голованов, может оно и правильно… планы, оперативные совещания и прочая хренотень. Что бы ни говорили в «Глории», как бы ни гундосили, а это дисциплинировало известных разгильдяев. Однако не удержался, чтобы не спросить:

— Может, у вас есть какие-нибудь соображения?

— Девушка Стаса. Все-таки суббота и он не мог в этот вечер не встретиться с ней.

— Но ведь Анна Семеновна…

— Всеволод Михайлович… — укоризненно протянула Ирина Генриховна. — Мне ли вам говорить? Одно дело, позвонила мать парня, с которым встречается эта девушка, и совершенно иной коленкор, когда с ней будет разговаривать солидный частный детектив столь представительного агентства, как «Глория».

— Вы имеете в виду меня?

— Естественно.

— Ира! — взмолился Голованов. — Вы же знаете, я не тот ходок по части женской психологии, чтобы вести подобные собеседования. Могу ведь и напортачить.

— Хорошо, — не смогла скрыть ухмылки Ирина Генриховна, прекрасно осведомленная о личной жизни бывшего спецназовца, который в первый же вечер уложил в постель мать ее бывшего ученика по Гнессинскому училищу да так и остался в ее объятиях. А ведь такой недотрогой казалась та дама. — Хорошо, эту часть я возьму на себя, тем более, что вы и правы, возможно. Еще неизвестно, как преподнесла ей исчезновение Стаса Анна Семеновна, как и о чем спросила, а это все-таки более чем деликатный вопрос.

— Вот и ладушки, — радостно произнес явно успокоенный Голованов. — Как говорится, вы — женщина и она тоже женского полу, вам и карты в руки. Кстати, что мы знаем о ней?

— Да, в общем-то, немного, — пожала плечами Ирина Генриховна. — Таня Савельева, девятнадцать лет. Студентка второго курса Полиграфического института. И… и все, пожалуй.

— М-да, не густо для серьезного разговора, — участливо вздохнул Голованов и тут же предложил: — Может, попытаться нарыть что-нибудь по ней? Чтобы знать, что за птица.

— Зачем? — удивилась Ирина Генриховна. — Забыли, что моей Нинке уже шестнадцатый пошел? И все их проблемы…

Она хотела было сказать, что проблемы подрастающих девушек — это все еще проблемы их матерей, однако вдруг резко оборвала себя на полуслове, как-то внутренне сжалась и чтобы только не встретиться взглядом с Головановым, отвела глаза в сторону. О проблемах семьи Турецких в «Глории» знали, а Всеволод Михайлович Голованов был другом Турецкого.

В салоне «шестерки» зависло молчание, которое нарушил все тот же Голованов. Он откашлялся, словно горло свое прочищал, и негромко спросил:

— Что, у вас действительно настолько все плохо? Господи, лучше бы он не спрашивал этого! Красивое лицо дернулось, Ирина Генриховна

закрыла глаза, и на нем застыла маска боли.

— Хуже некуда, — едва слышно прошептала она, почти не разжимая губ.

В салоне снова зависло тягостное молчание, которое вновь нарушил Голованов:

— Но ведь это… все это дикость! — почти орал он. — Дикость и… и дикость!

— Возможно, — устало вздохнула Ирина Генри-ховна, — возможно. Но… но я уже ничего поделать с ним не могу.

— Может, мне поговорить?

— Не надо, — качнула она головой. — И все на этом. Идемте. — И чтобы уже окончательно поставить точку: — Кстати, что с Агеевым? Второй день не вижу.

Голованов со скрытой неприязнью покосился на Ирину Генриховну. Оно, конечно, личные проблемы на первом плане, однако неплохо бы знать еще, по каким делам работают сотрудники «Глории».

Глава 3

У каждого детектива есть свои любимые и нелюбимые нюансы в работе. Как говорится, кто-то любит пиво с сушеной воблой, а кое-кто и коньячок с черной икрой. Однако, если иной раз утром не найдется пару стопок коньяка, то можно обойтись и той же водкой с пивом. Се ля ви, как говорят в Жмеринке, мол, наслаждайся тем, что Бог послал, и не ропщи на судьбу.

Филипп Агеев на судьбу не роптал, хотя уже второй день кряду, занимался тем, от чего уже давным-давно отвык — визуальной слежкой предполагаемого… А чего именно «предполагаемого», ему даже Голованов толком разъяснить не смог.

Неделю назад было совершенно нападение на журналиста довольно читаемой московской газетенки, в результате которого мужик оказался в реанимационном отделении Института имени Склифосовского. Пролом затылочной части черепа. Сначала все дружно завопили, что это нападение попахивает политическим заказом, мол, именно подобным образом власть освобождается от неугодных ей журналистов, но оказалось, что все гораздо проще. У Валентина Крайнова была похищена сумка, которую он вечно таскал с собой, и это нападение уже попало в разряд ограблений с причинением… Короче говоря, тридцатилетнего репортера, специализирующегося на «клубничке» и «жареных» темах, сначала ударили чем-то тяжелым по голове, судя по всему кастетом, после чего схватили лежавшую на правом переднем сиденье сумку и грабитель, решивший, видимо, поживиться за счет известного корреспондента, скрылся вместе со своей добычей в неизвестном направлении.

А вскоре был задержан и преступник, оказавшийся простым московским наркоманом, решившимся на грабеж вовсе не из-за того, что он недолюбливал «желтую» прессу, — как удалось выяснить, он вообще газет не читал, а если и просматривал их, то только сидя на толчке, — а потому решил, что из-за страшенной ломки ему в срочном порядке нужен был «косячок», а денег на этот косячок не было.

Короче говоря, старая как мир трагедия восемнадцатилетнего наркомана и его жертвы, на месте которой мог оказаться любой из москвичей.

С парнем начал работать милицейский дознаватель, расколовший его на «чистуху», то есть чистосердечное признание, и вот здесь началось самое интересное. Когда родители Сереги Цветкова — так звали наркомана, не веря в то, что их сынок-доходяга мог совершить подобное ограбление, обратились за помощью к адвокату, их просто-напросто предупредили по телефону, что если они «не прекратят копать под журналиста, то ихнему сынуле придется корячиться не три года, а весь червонец».

Мать Цветкова, с которой говорил «доброжелатель», вернее, доброжелательница, клялась и божилась, что узнала характерный голос жены Крайнова, с которой она уже разговаривала, умоляя ее пощадить «непутевого».

В «Глорию» родителей Цветкова привел давнишний клиент агентства, сказав при этом, что если здесь не помогут, значит, уже никто не поможет. После такой оценки деятельности агентства сотрудникам «Глории» только и оставалось, что засучить рукава да взяться за поиск истины. А истина, как известно, в вине.

«Засучивать рукава» было поручено Агееву, который на этот момент был занят менее всего, и уже первые шаги дали свои результаты. Во-первых, ему удалось выяснить, что «чистуха», якобы написанная Цветковым, не вяжется с результатами следственного эксперимента, на который дважды вывозили парня, а во-вторых…

Исключив из вариантов нападения на Крайнова версию примитивного ограбления с целью наживы, Агеев решил присмотреться к жене Крайнова, и когда сел ей на хвост, то вдруг обратил внимание на то, что и за ним, голубем, ведется слежка. Правда он еще не знал, чем конкретно она вызвана. Теми делами, которые уже были в его разработке, или все-таки последним делом, столь непонятным и запутанным.

Вот и сейчас…

Едва он отъехал от подъезда дома, в котором жили Крайновы, как заметил, что за ним опять увязался хвост. Вернее, поначалу даже не заметил, а каким-то шестым чувством, выработанным за те годы, что он провел в горячих точках и в том же Афгане, Агеев вдруг почувствовал довольно мерзкое ощущение наползающей опасности. Еще не проявившись как следует, она уже давила на его психику, взрываясь в голове звоном колокольчиков, и он уже более пристально всмотрелся в зеркальце заднего обзора.

— Совсем оборзели.

Если вчера за ним тащился приземистый «БМВ» темно-синего окраса, то на этот раз это уже были грязно-серые «Жигули» шестой модели, которые он засек еще на первом перекрестке. Хотя, впрочем, это могло быть и чистейшей воды совпадением маршрутов. Мало ли отечественных «жигулят» и развалюх-иномарок тащится по Севастопольскому проспекту к центру города, чтобы обращать на каждую развалюху внимание? Но если это — наружка, то машины меняют не к добру.

Подумав так, Агеев невольно хмыкнул, понимая, что успокаивает себя и снова всмотрелся в зеркальце заднего обзора. «Шестерка» словно прилепилась к нему, грамотно выдерживая оптимальную для «хвоста» дистанцию: через две машины третья.

В общем-то, ему было глубоко наплевать, тащится за ним хвост или нет, однако теперь он уже сам превращался из охотника в зверя, на которого расставляют силки, и это Агеева уже не могло не волновать. Судя по всему, он вторгся в какое-то криминальное поле, о чем, вероятно, еще и не догадывается, и его теперь «ведут» точно так же, как он сам «водит» своих клиентов.

— Ну-ну, — пробормотал Агеев, чувствуя, как его начинает заполнять спортивная злость, и все-таки его все еще на отпускало ощущение ирреальности происходящего.

Бывало, конечно, что за ним охотились и раньше, но настолько нагло…

А видавшая виды «шестерка» продолжала идти в кильватере «жигуленка» Агеева, то отпуская его от себя до пяти промежуточных машин, то, словно испугавшись, что клиент этак может и раствориться в автомобильном потоке, делала несколько слаломных финтов, ужимая дистанцию до трех, а то и до двух корпусов.

Когда расстояние между ними сокращалось до минимума, можно было рассмотреть хозяина «шестерки». Рыжеволосый парень, не старше двадцати двух — двадцати пяти лет. Вот только передний номер никак не удавалось рассмотреть. Он был настолько забит въевшейся в него грязью, что с трудом различались две цифры: 97.

— Козел! — выругался Агеев, уходя в образовавшийся промежуток между машинами резко вперед, и когда притормозил у светофора на перекрестке с Нахимовским проспектом, потянулся за мобильником, который всегда лежал под рукой.

Набрал номер Голованова.

— Сева? Слушай, здесь такая хренотень…

Уже трогаясь с места и снова всматриваясь в зеркальце заднего обзора, он вкратце рассказал о создавшейся ситуации, на что Голованов только хмыкнул, и тогда Агеев спросил:

— А может, того… поучить маленько мальчишечку? Чтобы впредь неповадно было?

— Исключено! — осадил его порыв более уравновешенный Голованов. — Во-первых, мы не знаем, кто это, а во-вторых…

— А хрен ли здесь гадать? — огрызнулся Агеев, обиженный слишком категоричным «исключено». — Я даже не сомневаюсь, что вся эта хренотень на нашем журналисте завязана. Они меня от его дома пасут. Видать, еще вчера засекли. Только вчера «бумер» был.

— В таком случае, вдвойне исключено.

— Чего так?

— Мать этого парня, Цветкова, только что разговаривала с Ириной, просила тормознуть это дело. Мол, дали нового следователя и тот будто бы обещал разобраться с ее сыном. Так что…

— Так бы и говорил, — буркнул явно, недовольный Агеев. — Так мне что, возвращаться в «Глорию»?

— Считай, что угадал. Здесь еще одно дельце наклевывается, думаю, заинтересуешься.

— Что, опять следить за кем-нибудь?

— Да нет, на этот раз мокруха.

— Это уже кое-что, — повеселел Агеев. И тут же: — Может, по пути в магазин завернуть? Говорят, будто водку свежую с «Кристалла» завезли.

Голованов только крякнул на это.

Антон Плетнев узнавал и не узнавал сам себя. Вместо привычной «джинсы», новенький, с иголочки костюм, в коих, видимо, и положено ходить руководителям службы безопасности таких внушительных фирм, как фирма Шумилова, модная по нынешним временам стрижка, удобные, под цвет костюма кожаные туфли. Короче говоря, хоть сейчас замуж девку отдавай. Судя по всему, он нравился в своем новом амплуа не только самому себе, но и «хозяину», из кабинета которого он вышел час назад, и теперь надо было оправдывать «аванс», выданный относительно его мыслительных возможностей как детектива Турецким. Единственное, о чем он попросил Шумилова, когда тот рассказал ему суть проблемы, так это не представлять его сотрудникам фирмы, дабы не вызывать лишних разговоров и кривотолков.

«Выходит, сами решили с людьми познакомиться?» — уточнил Шумилов.

«Да. Думаю, что так будет лучше».

Правда, попросил Шумилова, чтобы его провели в хранилище лаборатории, откуда и была украдена «Клюква». Господи, название-то какое идиотское:

«Да, конечно, — закивал головой Шумилов. — Гоша вас и проводит. Лаборант мой. Он в курсе всех событий».

…Плетнев еще раз взглянул на окно, в которое уже вставили новое стекло, провел рукой по раме. Все вроде бы надежно и даже подключена сигнализация, однако за окном — улица, по которой снуют машины, а это уже информация для размышления.

Подал голос стоявший позади него Гоша:

— Вот… вот здесь. Через это окно преступник и убежал. Мы с Модестом выскочили, а он…

— Модест, это кто?

— Охранник. Ну-у, с которым мы на посту… — замялся Гоша. — А я…

— Понимаю. Георгий Сметанин, лаборант. И поэтому вопрос: что вы делали на посту охранника?

— Да как вам сказать, — не очень-то уверенно произнес Гоша, — он часто просит меня с ним посидеть… Скучно ночами.

— Он сейчас здесь?

— Нет, заступает завтра.

— Ладно, оставим этот вопрос и вернемся к нашим баранам. Вы видели того, кто прыгнул в окно?

— Да, видел… то есть, только в мониторе.

— И как он выглядел?

— Ну-у, в черном весь… а на голове капюшон. «Не много», — сам про себя отметил Плетнев,

пожирая глазами парня. Тот, видимо, понял этот взгляд по-своему, и тут же заспешил с дальнейшим рассказом:

— Да, в черном весь. Ну, когда мы с Модестом сюда прибежали, то почти одновременно с нами, только через другую дверь, сюда вбежал и Савин. Мы даже испугались немного. А еще секунд через двадцать появились сначала Кокин Николай Александрович, а потом и Ясенев, академик.

— Выходит, пятеро? — подытожил Плетнев. — И что же вы все делали в лаборатории в столь поздний час?

— Работали! — уже более уверенно произнес Гоша. Здесь все работают на совесть, а я порой даже ночую здесь. Когда на электричку опаздываю.

— М-да, это хорошо, что на совесть, — задумчиво произнес Плетнев, подбирая с пола окурок. — Здесь что, курят?

Гоша отрицательно качнул головой.

— Запрещено. Курят двумя этажами выше.

— А откуда же этот окурок?

— Не знаю, — пожал плечами Гоша. — Но в ту ночь, когда… В общем, здесь целая куча окурков валялась… вперемешку с битым стеклом…

В этот же день Плетневу удалось поговорить накоротке с академиком Ясеневым и даже стать невольным свидетелем словесной перепалки двух ведущих сотрудников фирмы: Кокина и Савина. С Турецким он договорился, что будет звонить ему каждый вечер, однако перед тем, как сделать телефонный звонок, он еще раз просмотрел свои записи, которые могли бы представлять собой довольно интересный материал для профессионального следователя.

…На тот момент он задержался на секунду перед дверью лаборатории, как вдруг услышал довольно возбужденные мужские голоса:

«…и потом, ваши бесконечные намеки. Я же вижу, как вы смотрите на меня, как высокомерно мне улыбаетесь. Вы считаете меня неудачником, а между тем…»

«Послушайте, Кокин, ваша подозрительность может сравниться только с моим терпением. Вы пришли мешать мне работать?»

«Я?! Да как вы!.. К тому же вы все время забываете о том, что я старший научный сотрудник, а вы, Савин, — младший, и вам следует…»

«Мы не в армии, Кокин. И потом вы не научный сотрудник, а просто клещ, присосавшийся к Ясеневу».

«В таком случае, Савин, признайтесь наконец-то, почему вы, гений вы наш, вернулись в Россию. Вас что, выгнали из Франции? Взашей?»

«Ах, Кокин, Кокин, тип зловредный! Я же вас не спрашиваю, с чего бы это вы оказались в ту ночь в лаборатории в халате наизнанку, тогда как за пять часов до этого вы ушли домой… Извините».

«Ну, С-с-савин, вы еще пожалеете…»

Далее стоять под дверью было просто неудобно, его могли заметить, и он вошел в лабораторию, в тот самый момент, когда через вторую дверь буквально выскочил Кокин, а Савин левой рукой, нервничая, пытался достать сигарету. Правая рука была перевязана, о чем тут же спросил Плетнев.

«Я обжегся… от неожиданности. Когда услышал сигнализацию. О колбу с азотом… Есть еще вопросы?»

Вопросы у Плетнева были, но к Кокину. Точнее говоря, один вопрос: «Что он делал в лаборатории в три часа ночи, тогда как ушел домой в половине одиннадцатого?» Однако ответ на этот вопрос он решил оставить на потом, догадываясь, что Савин, как один из ведущих сотрудников фирмы, мог выложить не менее сотни вариантов ответа на этот вопрос.

Турецкий будто ждал этого звонка, а может быть и не этого. Однако как бы там ни было, но трубку поднял сразу. Вкратце пересказав все то, что он успел сделать на фирме за этот день, Плетнев замолчал, ожидая целую серию вопросов, однако Турецкий не торопился.

— Ну и каковы твои выводы? — голосом уставшего до чертиков человека спросил он.

— Ну-у, насчет выводов, положим, еще рановато говорить, а вот насчет странностей, которые невозможно не заметить…

— А если без общих слов и более конкретно? — В голосе Турецкого послышались металлические нотки, чего за ним никогда ранее не замечалось, однако Плетнев свел это к элементарной усталости.

— Более конкретно?… Во-первых, это какой-то змеепитомник, а не компания единомышленников, как хотел бы представить Шумилов, а во-вторых… Свидетели ведут себя более чем странно, да и в здание просто так не зайдешь. С улицы не влезешь, так как все окна под сигнализацией, к тому же строжайшая пропускная система и пятиметровый забор, тоже под сигнализацией. А преступник…

— Кто в это время находился на фирме?

Эти четверо в лаборатории, уборщица, охрана да еще Глеб Шумилов, вице-президент, двоюродный брат Хозяина.

— И замок, говоришь, не взломан?

— Открыт ключом. Причем ключи от хранилища были только у самого Шумилова да еще у академика Ясенева. И ключи у них не пропадали.

— Хренотень какая-то! — выругался Турецкий.

— Вот и я о том же, — отозвался Плетнев. — Так что, свидетелей ограбления пора переводить в ранг подозреваемых.

— Вот это мы всегда успеем сделать, — осадил его Турецкий. — Кстати, ты проверил машины, «которые въезжали на территорию склада в тот день?

— Не успел еще.

Турецкий хотел было съязвить, что именно это надо было сделать в первую очередь, но все-таки сумел сдержать себя.

Глава 4

Таня Савельева оказалась довольно смышленой девицей, и когда Ирина Генриховна сказала ей, что хотела бы поговорить с ней относительно Стаса Кру-пенина, поиском которого уже всерьез занялись его родители, Таня не стала ни охать, ни стонать и только спросила, с чего бы вдруг агентство «Глория» заинтересовалось ее скромной персоной? Ведь она встречалась со Стасом всего ничего, к тому же ей уже звонила мать Стаса и сказала ей, что знать ничего не знает про ее сына, и это его исчезновение тоже непонятно и обидное для нее лично…

— И все-таки, Таня, я хотела бы переговорить с вами о нем, — уже более настойчиво попросила Ирина Генриховна. — Понимаете, пропал, будто в воду канул, совершенно взрослый человек, причем, не забулдыга какой-нибудь, и любая информация о нем, возможно, даже совершенно пустяшная на первый взгляд, может помочь в поиске человека.

— Что, настолько все серьезно? — уже совершенно иным тоном спросила Таня. — Я… я поначалу даже подумала, что он просто… ну-у, просто загулял у какой-нибудь женщины.

«Если бы», — мысленно вздохнула Ирина Генриховна, однако ситуация требовала максимальной корректности, и она негромко произнесла:

— Таня, дорогая, я сама мать довольно взрослой дочери, и можете поверить мне, что очень даже серьезно.

— Господи! А я-то, дура… — В голосе Татьяны уже звучала откровенная тревога. — Но где бы мы могли поговорить? И когда?

— Ну, сегодня, думаю, уже поздно, а вот завтра… У вас занятия кончаются во сколько?

— Около двух, но в половине третьего я уже совершенно точно буду свободна.

— В таком случае, без четверти три у метро «Новослободская». Вас это устраивает?

— Вполне.

— Тогда буду ждать вас в машине. «Рено» красного цвета. Заодно и кофейку попьем в какой-нибудь кафешке. Вы не против?

— Хорошо, — согласилась Таня.

Есть люди, которые сразу же вызывают чисто внутреннее доверие, и Ирина Генриховна ни сколько не удивилась, что Стас Крупенин, о котором у нее уже сложилось определенное мнение, сразу же запал на Савельеву.

Высокая, стройная блондинка с роскошными волосами, которые мягко ложились на ее плечи, она поражала своими глазами, через которые выплескивалась вся ее душа. И в то же время они не были распахнутыми глазами простодушной идиотки, восхищенно взиравшей на мир. Женщины с такими глазами словно созданы для того, чтобы быть прекрасными женами, но вот же парадокс: в силу каких-то необъяснимых причин за ними начинают увиваться в высшей степени отвратительные подлецы и эгоисты, и чаще всего случается так, что именно такие женщины и пополняют собой несметные ряды самых несчастных жен.

Думая обо всем этом, Ирина Генриховна в то же время приглядывалась к Савельевой, и когда официант принес, наконец-то, два кофе с бутербродами и пирожными, у нее уже сложилось о Татьяне определенное мнение. И оно в течение разговора вроде бы оправдывалось.

Как призналась Таня, она не ела с самого утра, и когда было покончено с бутербродами, Ирина Генри-ховна ненавязчиво предложила:

— Может быть, еще по парочке? Не стесняйтесь.

— Нет, спасибо, — мягко улыбнулась Таня, — червячка заморила. Но вот если бы еще чашечку кофе…

— Да ради бога!

Когда Ирина Генриховна заказала еще по чашечке кофе, Таня откашлялась и как-то очень мягко произнесла:

— Мы же хотели о Стасике поговорить. А сами…

— Да, конечно, — спохватилась Ирина Генрихов-на. Она вдруг поймала себя на мысли, что ей просто приятно общаться с этой девушкой, которую она до этой встречи и знать-то не знала, угощать ее кофе, подкладывать на ее тарелочку бутерброды с ветчиной и пирожные. — Расскажи, пожалуйста, как вы познакомились, где и… да и вообще все, что ты знаешь об этом парне.

— Где познакомились? — эхом отозвалась Таня. — Да, в общем-то, прозаично познакомились, на дискотеке. Я как раз со своим молодым человеком серьезно поссорилась, настроение было тоскливое, и моя подруга уговорила меня пойти с ней на дискотеку. И вот там-то я и познакомилась со Стасом. Оказывается, он тоже первый раз пришел туда, и как мне показалось, тоже не очень-то уютно чувствовал себя в этом бедламе. Скачки, все мокрые от пота, да и музыка бьет по ушам — ничего хорошего.

— И?…

— И мы ушли. Стас пригласил меня с подругой посидеть в каком-нибудь приятном ресторанчике, однако Ольга отказалась, и мы ушли вдвоем.

— Даже так? — удивилась Ирина Генриховна щедрости студента. Даже если учесть тот фактор, что он с первого взгляда влюбился по уши в Татьяну, и то подобный размах, поистине купеческий, как-то не вязался со студенческой реальностью. И она не могла не спросить: — А что, Стас был настолько кредитоспособен, что мог совершенно свободно двух незнакомых девушек в «приятный ресторанчик» пригласить?

— Ну-у, я не знаю, конечно, о его кредитоспоб-ности, но в деньгах Стас был совершенно свободен. И когда покупал мне розы, то никогда не спрашивал, сколько они стоят.

— М-да, это, конечно, приятно, — вздохнула Ирина Генриховна и тут же спросила: — А ты не спрашивала, откуда у него такие деньги. Все-таки студент, и на стипендию розы не купишь.

— Само собой, — улыбнулась Татьяна. — Но Стасик ведь еще и подрабатывал в спортзале. И как он мне признался однажды, за это неплохо платят.

«Однако не настолько, чтобы свободно распоряжаться деньгами и покупать дорогие иномарки», — сама для себя заключила Ирина Генриховна, однако вслух спросила:

— Стас тренировал только вечерами?

— Нет, не только. Еще по субботам и воскресеньям, по три часа в день.

— В какое время?

— С десяти утра до часу дня или же с двух до пяти.

— А вечерами, после тренировок, вы встречались?

— Да, конечно. Стас ехал домой, чтобы привести себя в порядок, и где-нибудь часов в восемь вечера…

— Вы заранее договаривались о встрече?

— Нет. Обычно Стас звонил мне около шести вечера и мы уже точно договаривались с ним, где встречаемся и куда пойдем.

— А в тот день, когда он исчез?

Татьяна задумалась и видимо чисто машинально надкусила кусочек пирожного.

— В тот день?… В тот день он работал в спортзале утром и должен был перезвонить мне, как обычно, вечером. Но он позвонил в начале пятого и сказал, что у него возникли кое-какие проблемы со временем и мы не сможем встретиться. Я еще спросила его, может, помочь чем, но он на это только засмеялся и сказал, что обязательно позвонит мне на следующий день.

— И он позвонил?

— Нет, так и не позвонил мне. Ни в понедельник, ни во вторник.

— И ты…

— Я, конечно, поначалу даже обиделась на него, но потом решила сама позвонить ему, однако его мобильник не отвечал.

— И ты заволновалась?

— Да. И позвонила вечером по его домашнему телефону. И вот тогда-то его мама и сказала мне, что уже три дня прошло, как Стас не появляется дома. И еще спросила, не знаю ли я, где он может пропадать?

— И?…

— А что я могла ответить? Сказала, что не знаю, и попросила ее, чтобы Стас сразу же перезвонил мне по мобильнику, как только объявится дома.

— Звонков, естественно, больше не было? Татьяна отрицательно качнула головой.

Какое-то время они сидели молча и только когда официант принес счет и еще по чашечке кофе, Ирина Генриховна, понимая внутреннее состояние девушки, позволила себе задать вопрос, который мог бы многое объяснить в поведении Стаса Крупенина:

— Танечка, дорогая, прости меня, ради Бога, но не могу не спросить…

Она замялась было, однако ей помогла сама Татьяна:

— Вы хотите спросить, были ли мы близки со Ста-сом?

— Да.

Татьяна покосилась на женщину, которой вдруг почему-то доверилась, обхватила чашечку своими тонкими, красивыми пальцами, будто согреться хотела теплом кофе, и уже не глядя на Ирину Генрихов-ну утвердительно кивнула.

— Вы любили его?

И вновь утвердительный кивок. Потом она отхлебнула глоток кофе и с какой-то тоской в голосе произнесла:

— Когда у нас это… случилось, Стасик сказал, что хотел бы видеть меня своей женой, но я…

Она замолчала и только после очередного глотка кофе закончила свою мысль:

— Дура, конечно, полная дура! Но я сказала ему, что это слишком серьезный шаг, мы, мол, оба еще учимся, и как-то все это воспримут наши родители?…

— И вам, что… действительно было важным мнение родителей? — откровенно удивилась Ирина Ген-риховна, перескакивая мысленно на свою дочь, которая в какой-то распрекрасный, а может быть и несчастный день…

— Да как вам сказать? — глухо отозвалась Татьяна. — Важно, конечно, я и маму свою, и отца очень люблю и уважаю, и не хотела бы, чтобы эту новость они восприняли в штыки, но… — Она замялась и все тем же отрешенным голосом произнесла: — Но даже не это главное, пожалуй.

— А что?

Татьяна как-то исподволь покосилась на свою собеседницу, словно решая, стоит ли ей выкладываться до конца, потом, видимо, решила, что сказавши «А», надо говорить и «Б», и снова отпила крошечный глоток кофе.

— Видите ли, еще до Стаса я довольно долго встречалась с одним человеком, но…

— Но он оказался далеко не тем, каким себя преподносил, и как раз в этот момент ты встретила Стаса.

Глаза Татьяны округлились и она удивленно уставилась на Ирину Генриховну.

— А вы… вы откуда знаете?

— Просто предположила, — мягко улыбнувшись, развела руками Ирина Генриховна. — Стандартная и, в общем-то, довольно банальная ситуация, с которой далеко не каждому удается справиться самостоятельно.

— Да, конечно, — чуть подумав, согласилась с ней Татьяна и угрюмо добавила: — Стандартная, да только я, дуреха, не смогла в ней разобраться.

— Зачем же так себя обижать? — посочувствовала ей Ирина Генриховна. — Уже одно то, что вы вовремя разобрались в том человеке, говорит о многом.

— Если бы вовремя… — вздохнула Таня. — Дурой была, набитой дурой, и у нас с ним слишком все далеко зашло.

— Что, не желал отпускать вас?

— Хуже, — вздохнула Таня. — Он стал буквально преследовать меня, когда я сказала ему, что знать его больше не хочу, и… и вообще полюбила другого человека.

Вспоминая эти, неприятные для нее моменты, Таня оживилась, ее глаза сухо заблестели.

— А он уже знал, что вы встречаетесь со Стасом?

— Да, знал. Хотя поначалу только предполагать мог, что у меня появился друг.

Она так и сказала — «друг», и это давно забытое слово более всего поразило Ирину Генриховну.

— И… и что этот ваш мужчина?

— Да, в общем-то, ничего, — видимо, вновь возвращаясь в недавнее прошлое, потускневшим голосом отозвалась Татьяна: — Он позвонил мне примерно с месяц назад, сказал, что знает, на кого я его променяла, обозвал идиоткой, и сказал, что я, мол, еще пожалею сотни раз, что сделала подобный выбор.

— Он что, выследил вас? Таня пожала плечами.

— Сам он, конечно, до подобного не опустится, возраст не тот, однако он довольно богатый человек, и у него есть возможность нанять людей, чтобы они отследили и меня, и Стаса.

— Бизнесмен, банкир, политик?

— Коммерсант. Причем, довольно удачливый в своих делах.

«Все подлецы и сволочи удачливы в своих делах», — почему-то подумала Ирина Генриховна, однако вслух спросила:

— Ты сказала, что возраст не тот. Ему что, уже за тридцать?

— Тридцать шесть.

«М-да, — хмыкнула Ирина Генриховна, — бывает и такое. Жил-поживал, капитал наживал, а потом вдруг захотелось чего-то большого и чистого».

— И естественно, женат?

Таня кивнула и как-то очень тихо произнесла:

— Да, но я об этом слишком поздно узнала. А когда узнала…

— И заверил тебя, что немедленно разведется.

Этим вопросом Ирина Генриховна, видимо, затронула что-то очень глубинное в душе Татьяны, и на ее лице застыла непроницаемая маска замкнутости. Мол, к чему все эти вопросы и расспросы, тем более что это не касается исчезновения Стаса. Однако чувствовалось, что ей просто необходимо выговориться перед кем-то более старшим и опытным в подобных делах, с матерью, видимо, контакта не было никакого, и она даже попыталась усмехнуться язвительно, сбрасывая с себя маску замкнутости.

— Заверял. Говорил, что разведется и уже жить без меня не может, но…

И она снова застыла в своей непроницаемости, уже на новом витке перемалывая в душе то, что ей даже вспоминать было тошно.

Ирина Генриховна исподволь посматривала на девушку. Сейчас бы самое время извинится перед ней за то, что полезла в ее душу, допить кофе да закончить на этом разговор, но она почему-то не могла сделать этого. В ней также колыхнулось что-то давно забытое личное, вспомнилось, как она, очертя голову, прижалась грудью к Турецкому, хотя на тот момент он не был ни знатен, ни богат…

«Господи милостивый, да неужто все это ушло в прошлое и уже никогда не вернется?»

Это она подумала про себя, а вслух спросила, стараясь оставаться предельно ненавязчивой:

— Ты не любила его?

Отрицательный кивок, собачье-тоскливое выражение глаз и угрюмо-понурое:

— Я же говорю вам, дурой была. У меня до него даже не было никого по-настоящему, а тут… Рестораны и дорогие подарки, крутая иномарка и водила-охранник, который предупредительно распахивает дверцу перед тобой…

— Короче говоря, — хмыкнула Ирина Генрихов-на, — вскружил девушке голову?

— Да, — уже более мягко улыбнулась Татьяна. — На фоне моих сокурсников Артур казался мне просто сказочным королем и рыцарем без страха и упрека.

— Особенно поначалу, — сочувственно и в то же время понимающе кивнула Ирина Генриховна. — А потом, когда узнала его получше…

— Что, у вас тоже было такое? — оживилась Татьяна.

— Было, — подтвердила Ирина Генриховна. — Пока не встретила настоящего короля.

— Это… это как понимать? — уставилась на нее Татьяна.

— Ну, не в прямом смысле, конечно, — улыбнулась Ирина Генриховна, — а человека, который лично для меня стал королем.

— И?…

— Родила ему дочь и никогда в жизни не пожалела, хотя за те годы, что прожили вместе, было столько всякого разного, что порой даже чуть ли не до развода дела доходили.

Ирина Генриховна замолчала, невольно подумав о том, с чего бы это она переключила разговор на себя, любимую, и как-то очень уж по-женски подвела черту:

— Вот так-то, девочка. А то, что ты своего Артура послала, так это же просто прекрасно. Как говаривал когда-то великий русский драматург господин Островский, не в деньгах счастье. Хотя, должна тебе признаться…

И засмеялись обе.

Вернувшись в «Глорию», Ирина Генриховна застала там Голованова, который играл с Бородатым Максом в шахматы, и вкратце пересказала свой разговор с девушкой Стаса, которую после кафе подвезла до метро. Замолчала, прислушиваясь к молчаливой реакции двух сорокалетних мужиков, и требовательно произнесла:

— Ну?

— Гну! — не очень-то по-джентельменски отозвался Голованов. — Информации как не было, так и нет.

— Однако, не скажи, — возразил ему компьютерный бог, у которого выиграть в шахматы было просто невозможно, и он порой даже фору давал — слона, коня, а иной раз и ферзя. — То, что рассказала эта девчонка…

— Ты имеешь ввиду этого богатенького козла, который запал на молоденькую капустку, то бишь на свежачка?

— Ну! — подтвердил Макс, по привычке запуская свою пятерню в бороду.

— И хочешь сказать, что этот самый Чижевский, осознав, что ему уже не вернуть по-хорошему эту молоденькую ягодку, и в то же время не в силах перенести свое поражение…

— Ну! — вновь буркнул Макс и, качнув бородой, подтвердил мысль Голованова.

— Исключено! — безапелляционно произнес Голованов, ставя на версии бородатого Макса жирную точку.

— Но почему? — искренне возмутился тот.

— Да потому, — попытался втолковать ему Голованов, — что этот самый господин Чижевский не такой уж дурак, чтобы идти на мокруху ради какой-то…

Он вовремя остановился, покосившись на Ирину Генриховну, однако не утерпел и все-таки закончил свою мысль:

— Пусть даже очень умненькой, красивой и молоденькой.

Замолчал было, рассматривая свои ногти, и негромко добавил:

— Если этот самый Чижевский действительно такой крутой… да ты хоть догадываешься, сколько он может прикупить на свое бабло таких вот красивых, умненьких да молоденьких, вместо того, чтобы завязываться на мокрухе?

И вновь словно точку поставил, на этот раз окончательно:

— Вот так-то вот! И нечего на этой разработке время терять. Пустышка!

— Не скажи, — возразил ему Макс, уже более серьезно теребя пятерней свою несчастную бороду. — Если он действительно запал на эту девчонку…

— Ты, видимо, меня плохо слушал, — перебил его Голованов. — Я ведь сказал, что не такой уж дурак этот господин Чижевский, чтобы идти на мокруху. А он, как мне представляется, действительно не дурак, если смог добиться определенных высот. И он должен был загодя просчитать, что милиция сразу же начнет отрабатывать версию убийства, как только станет ясно и понятно, что Стаса Крупенина уже нет в живых. И как только сыщики выйдут на эту самую Татьяну…

— А если он уже не мог справиться со своими чувствами? — негромко, как бы сама для себя, произнесла Ирина Генриховна, припоминая рассказ Савельевой. — И когда эта самая ревность подперла его так, что уже и дышать было больно?…

— Ну, а я о чем говорю? — поддакнул Макс.

— Чушь, чушь и еще раз — полная чушь! — все также безапелляционно заявил Голованов. — Все эти сопли — для изнеженных бабенок да невостребованных сопляков, которые любят копаться в своей душонке. А тут, судя по всему, многоопытный зверюга, и ему все эти ваши шкалики-моргалики…

Он замолчал и махнул рукой. Мол, чего с вами говорить, ежели вы не можете понять элементарной логики мужиков дела, мужиков-завоевателей.

— Однако, не скажите, — употребив любимое словечко бородатого Макса, возразила ему Ирина Генриховна. — Ревность, причем совершенно дикая ревность, настигает не только изнеженных бабенок да невостребованных, как вы изволили выразиться, сопляков. И криминалистическая практика доказывает, что самые жестокие убийства из-за ревности случались именно с сильными, как могло бы показаться на первый взгляд, мужиками.

Она замолчала было и ее лицо исказила неприятная, язвительная ухмылка.

— Они же самцы! Они вообразили себя этакими всесильными самцами-поработителями, которым можно и доступно буквально все. Все! А тут вдруг такой облом. Девятнадцатилетняя девчонка, которую он затащил в постель на загородной даче, и неотесанный студентишко, пусть даже и спортсмен. И это… это, я вам скажу… от подобного облома можно и с катушек сойти, и весь мир возненавидеть. И тогда уже никакие тормоза не помогут.

Голованов только вздохнул: «Да уж». Мол, вы при своем мнении, а я остаюсь при своем. Однако надо было что-то говорить, и он произнес с ноткой вызова в голосе:

— Ну и что вы предлагаете?

Ирина Генриховна невольно усмехнулась. Ох уж эта мужская независимость, взлелеянная на самонадеянности!

— Ну, если вы пока что не можете предложить ничего более дельного, то придется, видимо, принять предложенную Максом версию, что уже само по себе предполагает тщательную отработку сводки происшествий по Москве и области.

— С упором на день исчезновения этого парня? — уточнил дотошный Макс.

— Разумеется. Думаю, есть смысл поискать его среди неопознанных трупов. — Она повернулась к явно скучающему Голованову, лицо которого отображало мировую скорбь. — Всеволод Михайлович, вы же аналитик! Ничего не хотите добавить?

— Хочу, — хмыкнул Голованов, по-своему расценив незамысловато язвительную женскую лесть. «Аналитик, мать твою…». — Хочу. И, в первую очередь, хотел бы знать, отчего бы это Стас Крупенин уехал в тот вечер не на своей иномарке, которую приобрел вовсе не для того, чтобы она ржавела под окнами дома, а на общественном транспорте? Это раз. Теперь второе. Куда он все-таки мог направить свои стопы, что даже отказался в этот вечер от свидания со своей девушкой? И третье.

Он задумался на минуту, словно еще не до конца в его сознании сформировался мучивший его вопрос, и негромко произнес:

— Может быть, вы и правы в чем-то, оба. Любовь и ревность — дело хлесткое, причем не только в сопливом возрасте. Здесь такие закидоны могут случатся, что ни кому мало не покажется. Но…

Ирина Генриховна бросила на Голованова пронзительный взгляд. «Любовь и ревность… и не только в сопливом возрасте…». Что… что он хотел этим сказать?

— Короче говоря, вы упускаете из вида еще один рисковый фактор, — продолжал, между тем, Голованов. — И этот фактор — его спортивная деятельность.

При этих словах бородатый Макс уклончиво пожал плечами, видимо уже машинально запустив свою пятерню в бороду, однако реакция Ирины Генрихов-ны оказалась несколько иной.

— Но причем здесь спорт? — Насколько я знаю…

— Ирэн, дорогая, — наконец-то, подал голос и Макс, — может наш Севка действительно в чем-то прав? Тем более, что рукопашный бой это не шашки и даже не прыжки в длину с разбега, это…

— Да о чем вы говорите? — уже искренне возмутилась Ирина Генриховна. — Парень был влюблен в спорт, а вы… как…

— Как два упертых маразматика, — засмеялся Голованов.

— Да! Как два упертых маразматика бормочете бог знает что!

— Это рукопашный бой, Ирэн, — со спокойной назидательностью в голосе произнес Макс, прекратив теребить свою бороду. — И уже одно это может предполагать многое.

— Но ведь Голованов сам слышал, как мать Кру-пенина сказала, что…

— Она могла и не знать, чем в свободное от учебы время занимается ее любимый сын.

Голованов сделал ударение на слове «чем».

Какое-то время Ирина Генриховна молчала, откровенно не понимая, с чего бы вдруг довольно опытные мужики уперлись лбами, как два барана, в хобби пропавшего парня, но понимая, что они оба будут стоять на своем, вынуждена была согласиться с ними.

— Хорошо, пусть будет по-вашему, — произнесла она. — Однако в таком случае хотелось бы услышать ваши предложения. Причем не абстрактные, а более конкретные.

«Девушку», что называется, понесло, и Голованов едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Хрюкнул в свою измочаленную бороду и Макс, прощавший «Ирэн» все ее женские заскоки только потому, что она была женой Турецкого.

— Надо бы более конкретно пощупать тот клуб, на который работает Крупенин.

— Работал, — поправил Голованова Макс.

— Не хотелось бы раньше времени об этом думать, — вздохнул Голованов, — но… Но возможно ты и прав, Борода.

— Но ведь это же — чушь! Полная чушь! — уже не могла сдержать своих эмоций Ирина Генриховна. — Причем здесь этот клуб? Искать надо совершенно в иной плоскости!

— И все-таки это надо сделать.

В голосе Голованова послышались металлические нотки, которые не могла не услышать Ирина Ген-риховна.

— Ну что ж, — развела она руками. — Коли вы оба настаиваете на этом, тогда вам и карты в руки. Щупайте. Как дед Щукарь своих курочек щупал. Однако в первую очередь надо отработать морги Москвы и области. И вы уж сами решайте, кто чем заниматься будет.

М-да, «девушку» явно несло. То ли «начальственная» шлея под хвост попала, то ли сказывались семейные неурядицы. Впрочем второе, пожалуй, было ближе к истине. Начиная понимать, что она в чем-то перегнула палку в отношениях с тем же Плетневым, и в то же время осуждая Турецкого, что он повелся на это, она вдруг поймала себя на том, что ей уже далеко не тридцать, давно давно прошло очарование «важняком Генеральной прокуратуры России», и теперь ей, возможно, нужен именно такой муж, как Антон Плетнев — мужественный, без внутренней рефлексии, спокойный, уравновешенный мужик, и тут же обругала себя за подобную мысль.

Не очень-то спокойно чувствовал себя и Плетнев, не понимая, с чего бы вдруг на него взъелся Турецкий. В какой-то мере даже мелькнула мысль бросить все к чертовой матери и перейти на работу в службу безопасности какого-нибудь банка или мощной коммерческой структуры — хоть денег будут больше платить, однако тут же отбросил эту мысль. Уход из «Глории» — это разрыв связей с тем же Турецким и Ириной, а именно этого он и не мог допустить. Да и не время сейчас думать об этом, надо было вживаться в тело Шумиловской фирмы, которую разъедал какой-то внутренний метастаз.

От всех тих мыслей, которые терзали его ночами, еще с самого утра начала болеть голова, и он, проглотив две таблетки анальгина, прошел на КПП, где его встретил пожилой охранник, сметавший крошки со стола.

— Рад приветствовать начальство! — гаркнул он, улыбаясь всеми вставными зубами сразу. — Чем могу служить?

Плетнев невольно улыбнулся.

— Обедаем?

— Так, перекусил малость. Кстати, не желаете чайку? Свежезаваренного.

— Спасибо, — не смог отказаться Плетнев, почувствовав невольное расположение к охраннику. —

Чаек — это потом, а сейчас… Вы ведете учет машин, которые проходят через КПП?

— Само собой!

— В таком случае, список машин.

— В ночь с тридцатого на первое, — подсказал охранник, доставая из верхнего ящика стола довольно потрепанный «Журнал учета». Тут же раскрыл его на нужной странице, нацепил очки на нос.

— Вот они: четыре легковушки и одна грузовая.

— Что за легковушки?

— Начальство. А те, у кого зарплата послабже будет, те на стоянке паркуются. Да, вы наверное, свою тоже там оставили. перед главный корпусом.

Этот любитель свежезаваренного чая смотрел в корень, чего не мог не отметить Плетнев. «У кого зарплата послабже будет…» Это ж надо так точно сказать!

— А пассажиров как впускаете? Я имею ввиду тех, кто с начальством приехал.

— Ножками. Получают разовый пропуск, проходят через контроль, и уже на территории фирмы снова садятся в машину. Обратный ход точно такое же.

— А как с грузовыми машинами: — спросил Плетнев. — Ведь можно и в кузове зайцем проехать.

— Исключено! — вроде бы даже обиделся на подобное подозрение охранник. — При разгрузке грузовых свет врубаем и каждый сантиметр осматриваем; мышь не проскочит.

— Мышь, это хорошо, — похвалил Плетнев. — А кто в ночь ограбления здесь дежурил?

— Болтаев. Кстати, он сегодня утром заступил на дежурство, и если вы.

— Пойдем познакомишь.

Болтаев оказался довольно крепким мужиком лет пятидесяти, со слегка раскосыми глазами, которые не очень-то добро зыркнули в сторону своего коллеги, когда он подвел Плетнева к воротам пропускного пункта, у которых скучал Болтаев.

«Такой чаем свежезаваренным не угостит», — отчего-то подумал Плетнев, с высоты своего роста разглядывая охранника.

— Болтаев?

— Да. А чего?

— Плетнев. Служба безопасности. И запомни: вопросы здесь буду задавать только я. Врубился, надеюсь. Вот и ладненько. А теперь слушай сюда. В ночь с тридцатого на первое… «Газель» пятьдесят-четырнадцать… Кто принимал?

— А что такое? — дернулся Болтаев. — Все нормально было. Как обычно, ночная разгрузка. Генератор да еще пара ящиков с деталями.

— Я спрашиваю, кто еще с тобой принимал?

— Ну, этот… Козлов Игорь и Паша… Фамилию не помню.

— Кто-нибудь из посторонних подходил к машине?

— Посторонних?… Нет, не было, — пожал плечами Болтаев. — Впрочем, если только Модест. Так он каждую ночь на разгрузку приходит, с водилой языками почесать.

— Модест?!

— Ну да, Модест. Он вроде бы как корешит с тем водилой, ну-у с тем, который на «Газели».

— Да, я понимаю, — кивнул Плетнев, мысленно переключаясь на охранника, который в ночь с тридцатого на первое должен был находиться на посту охраны в лабораторном корпусе, однако вместо этого.

Господи, не охрана, а детский сад какой-то! Тот же Модест оставляет свой пост и уходит на внутренний двор «покалякать» с водилой-корешком, после чего чешет язык уже в лабораторном корпусе с молодым лаборантом Гошей, который неизвестно что делает на посту охраны, умудряется прозевать грабителя, который хорошо знает, что где лежит и как проще всего уйти в охраняемой территории фирмы.

«А может и не детский сад вовсе? — вдруг обожгла мысль, которая еще не могла выстроиться в законченную версию. — И все эти „случайные накладки“ в ночь с тридцатого на первое…»

И еще он подумал о том, что сейчас самое время покумекать с кем. Саша Турецкий?… Исключается! Голованов?… Однако и этот вариант отпадал. И Голованов, и его верный Агеев, и бородатый Макс в последнее время словно чурались его, и он не знал почему.

…Вечером этого же дня Голованов позвонил матери Стаса Крупенина:

— Анна Семеновна, простите ради Бога, что потревожил вас может быть глупым вопросом, но… В клубе не интересовались, случаем, с чего бы вдруг Стас перестал ходить на тренировки?

Этот вопрос для нее видимо действительно показался глупым и она раздраженно сказала:

— А зачем им звонить? Ведь он же был приходящим тренером. Да и заболеть мог.

Замолчала было, ожидай, видимо, что скажет на это Голованов, но он молчал, и она вынуждена была добавить:

— Впрочем, за это время Стасику многие звонили, так что, может, и из клуба звонил кто-нибудь. Теперь ведь никто не представляется по телефону.

«А вы, мадам, и спросить не изволите?» — едва не вырвалось у Голованова, однако он все-таки сдержался и, поблагодарив Крупенину, положил трубку.

Отсутствие информации — это тоже информация.

Глава 5

Угробив едва ли не полдня на проработку оперативной сводки за прошедшую неделю, которую он загодя загнал в свой компьютер, Макс, наконец-то, разогнул спину, широко зевнул — благо в этот час в офисе «Глории» никого не было, и выведя на экране монитора данные двух неопознанных трупов, которые более всего подходили под словесное описание Станислава Крупенина, позволил себе заварить чашечку кофе.

Вернулся к своему столу, уже с чашкой кофе в руке, тяжело и грузно опустился в свое любимое кресло перед компьютером. Отхлебнул глоток исходящего паром кофе и вновь уставился в светящийся экран монитора, сравнивая довольно скудную информацию по двум невостребованным трупам, один из которых дожидался своего часа в Москве, в морге больницы имени Боткина, второй же — в морге подмосковного городка Пушкино. Поставил чашечку перед панелью с клавиатурой и, запустив пятерню в свою несчастную бороду, потянулся свободной рукой к телефону.

Голованов отозвался почти мгновенно и, хорошо зная породистую вальяжность бородатого Макса, который никогда не звонил «абы просто так», тут же спросил:

— Ну, надыбал что-нибудь?

— Вроде того, — с протяжной ленцой в голосе ответил Макс. — И если идти от тех вводных, которые нам дала мамаша этого парня, то на на нынешний день мы имеем два трупа, которые…

— Где? — оборвал его Голованов.

— Боткинская больница и Пушкинский морг.

— И оба подходят по описанию?

— Похоже, что да. Примерный возраст от двадцати до двадцати пяти лет, волосы темные. Особых примет вроде бы не имеется. На момент обнаружения трупов… Кстати, — спохватился Макс, — во что он был одет, когда уходил из дома?

— Ты имеешь ввиду Крупенина?

— Естественно.

— Джинсы, темно синяя рубашка и легкая кожаная куртка.

— М-да, — задумчиво протянул Макс, — не повезло, придется, видимо, опознавать обоих.

— Что, оба в джинсах и кожаных куртках?

— Если бы в куртках, — хмыкнул Макс. — Один вообще голый, выловили в Яузе, а насчет второго жмурика… Джинсы есть, однако насчет кожаной куртки ни слова.

— И где нашли этого… второго?

— В Измайлово, в лесопарке. В понедельник утром. Собачка наткнулась, когда под кустиком ножку подняла.

— Огнестрел?

— Если бы, — вновь хмыкнул Макс. — Ежели верить сводке, то этот несчастный побывал в молотилке. Короче, множественные ссадины, кровоподтеки, но главное — проломлена левая височная доля, от чего он и скончался.

— Версия ограбления?

— Изначальная. По крайней мере, ни денег в карманах, ни документов.

Макс замолчал, вслушиваясь в молчаливую реакцию Голованова, и уже в свою очередь спросил:

— Ну, и что мыслит наш аналитический отдел? Не зря я часть личного здоровья на этих жмуриков положил?

— Похоже, что не зря, — отозвался Голованов. — И чувствует мое сердце… Короче, надо ехать в Боткинскую и смотреть.

С дежурным экспертом Голованов был знаком, что называется, не понаслышке, не одну бутылку распили «под закуску» и «вприглядку», рассуждая подле каталок с трупами о глубинном смысле жизни, так что на тот момент, когда Голованов с Максом переступили порог морга их уже ждал сервированный стол, на котором, правда, недоставало одной, весьма важной детали, о коей должны были позаботиться гости. Они и позаботились, выставив на столик ноль-семьдесят пять литра.

Когда зажевали бутербродами с колбасой первую рюмку и нагнали по второй, чтобы первой в животе тоскливо не было, моментально подобревший Артю-хов, чем-то похожий внешне на пятидесятилетнего, еще дореволюционной выпечки купца третьей гильдии, по-хозяйски уверенно произнес:

— Ну что, господа сыщики, может, настало время и на трупак взглянуть?

— Похоже, что настало, — согласился с ним бородатый Макс, стряхивая с бороды хлебные крошки и поднимаясь со стула. — А то ведь этак за приятным разговором, да с хорошим человеком и забыть можем, для чего сюда приехали.

Явно довольный гостями, Артюхов гоготнул ут-робно и первым двинулся к двери.

Замешкавшийся в дверях Голованов услышал, как он распорядился выкатить «заявленный» труп, и когда они прошли в зал, там уже стояла каталка, прикрытая то ли застиранной простынкой, то ли столь же древней накидкой.

— В лицо-то хоть сможете его узнать? — спросил Артюхов, поворачиваясь к Голованову. — А то ведь мальчонку так отделали, скоты, что…

— Узнаем, — буркнул Голованов и кивком головы показал на простынку — открывай, мол, чего время тянуть.

«Мальчонкой» оказался рослый, борцовского сложения парень, глядя на которого, просто невозможно было поверить, что нашелся кто-то еще более крутой, более ловкий и сильный, который мог отделать его, как Бог черепаху.

Вместо лица сплошной, уже посеревший кровоподтек, с запекшимися бляшками крови, обширные ссадины на груди, на плечах, и все-таки в этом несчастном можно было узнать сына Анны Семеновны. Материнские скулы, слегка выпирающий подбородок, высокий лоб и волосы, пусть даже запекшиеся в крови, — все, буквально все говорило о том, что это и есть Станислав Крупенин.

Бородатый Макс, более впечатлительный нежели бывший спецназовец Голованов, пробормотал что-то нечленораздельное, сглотнув скопившуюся во рту слюну, повернулся лицом к Севе.

— Вроде бы он, — кивком головы подтвердил немой вопрос Голованов.

— Не то говоришь, Сева, — буркнул Макс. — Здесь или «да» или «нет».

— Тогда смотри сам.

Голованов достал из кейса фотографию Крупени-на, протянул ее Максу.

Не очень-то расположенный к подобного рода опознаниям, Макс вгляделся в лучезарно улыбающегося с фотографии парня, перевел тяжелый взгляд на мертвенно-серую взбугрившуюся маску, которая когда-то была лицом, передал фотографию Артюхову.

— И что? — спросил Голованов.

— Похоже, что он, — буркнул Макс, покосившись при этом на судмедэксперта, в зубах которого застрял кусочек «любительской» колбасы, и он не мог подковырнуть его ногтем.

— Без сомнения, — подтвердил и Артюхов, которому удалось-таки подцепить ногтем застрявшее промеж зубов волокно, и он больше не отвлекался на посторонние вещи.

— В таком случае.

Голованов неожиданно замолчал, обошел каталку, долго, очень долго смотрел на запекшуюся кровь, которая темно-багровой пленкой прикрывала левый висок, превратившийся в одну, внушительных размеров рану, и, видимо уже сделав для себя какой-то вывод, спросил негромко:

— Ну, и что может сказать по этому поводу наука? Он обращался к Артюхову.

Судмедэксперт невразумительно пожал плечами.

— Наука… Что может сказать наука? Только то, что парня этого убили.

— Ну-у, это, положим, и ежу понятно, — отозвался Голованов. — А вот нам с товарищем очень хотелось бы знать, как его убили? — Он сделал ударение на слове «как». — Вырубили ударом в висок, а потом уже добивали ногами, или же…

— Думаю, что все-таки «или же», — произнес Арюхов, показывая на сбитые костяшки все еще сжатых кулаков. — Случай, в общем-то типичный для Москвы, тем более при нынешней криминогенной обстановке. Ограбление.

— То есть, ты, хочешь сказать, что на этого парня напали, он защищался, и грабители, чувствуя, что не могут справиться с ним, ударили его чем-то тяжелым в висок?

— Совершенно точно, — подтвердил явно заскучавший Артюхов, которому был просто неинтересен этот «объект», а в каморке дожидалась едва початая бутылка — Хотя возможен и несколько измененный вариант.

— Какой?

— Его сначала ударили тем же кастетом в висок, потом пытались добить ногами, когда чистили карманы, но он все-таки умудрился оказать сопротивление, о чем и говорят ссадины на костяшках пальцев, однако…

Судмедэксперт замолчал и развел руками. Мол, против лома нет приема.

М-да, мысленно согласился и не согласился с Ар-тюховым Голованов. Нарисованная им картинка вполне могла бы иметь право на свое существование, если бы не те нюансы, о которых не мог знать этот судмедэксперт. Стас Крупеник был мастером рукопашного боя и он просто не мог подставиться под смертельный удар пресловутых гоп-стопников, решивших поживиться его курточкой, да тем еще, что было в его карманах.

Уровень грабежа не тот.

«Но если отпадает эта версия, — сам с собой рассуждал Голованов, — тогда что еще?»

Месть со стороны отвергнутого и поэтому обиженно-униженного ухажера Татьяны или же?…

В тот вечер Стас Крупенин не пошел на свидание только потому, что у него была назначена с кем-то встреча. Причем, видимо, более значимая для него, чем свидание с Татьяной. Знать бы только, с кем.

С Артюховым простились, выпив еще по одной рюмке и отчалили в «Глорию», где их уже ждала Ирина Генриховна.

Глава 6

Опознание проводил следователь межрайонной прокуратуры Тучков, и когда безмолвный санитар выкатил каталку с трупом, над которым уже успел поработать патологоанатом, Анна Семеновна утробно охнула и стала медленно заваливаться на пол, цепляясь за рукав Крупенина, лицо которого, так же как и лицо сына, вдруг превратилось в окаменевшую серую маску.

— Как же это… Стасик? — полуобморочно бормотала она, и Крупенин, не разжимая плотно сомкнутых побелевших губ, как мог успокаивал ее:

— Успокойся… Аня… прошу тебя. Разберемся. Ее, видимо, потрясла не столько гибель сына, с мыслью о которой она уже стала свыкаться, сколько изувеченное лицо Стаса с пробитой головой, и она не могла осознать, КАК ЭТО могло случиться такое, что ее сына, мастера рукопашного боя, который сам мог отделать любого.

Не понимал этого и стоявший по другую сторону каталки Голованов, которого пригласили на опознание в качестве понятого.

Хотя в свое время, когда выпадали командировки в горячие точки планеты, он видел картины и по-страшнее, и все это, вместе взятое, наводило на определенные размышления. Впрочем, гибель Стаса Крупенина уже не должна была интересовать его, как сотрудника «Глории». Как говорится, мавр сделал свое дело — мавр может уйти. Задача, поставленная родителями Стаса перед «Глорией», была выполнена, правда ответ был страшным. А уголовное дело, возбужденное межрайонной прокуратурой по факту убийства Крупенина-младшего, должен был вести следователь все той же прокуратуры Вилен Евгеньевич Тучков, которого по сравнительной молодости лет язык не поворачивался величать по имени-отчеству.

Как говорится, молодо — зелено.

Поддерживаемая мужем, Анна Семеновна бормотала что-то, не в силах отвести глаз от изуродованного лица сына. Казалось, что еще секунда-другая и она бросится с рыданиями на каталку, и если бы не дежурный врач, сунувший ей под нос открытый пузырек с нашатырным спиртом, который моментально привел ее в чувство, именно так все бы и случилось.

Чувствовалось, что и сам Крупенин был в шоке от увиденного, но он все-таки продолжал держать себя в руках, не позволяя своим чувствам выплеснуться наружу, и только по его посеревшему лицу да по мертвенно побелевшим губам можно было догадываться о его внутреннем состоянии.

— Аня… прошу тебя… пойдем. Формальности опознания были закончены, и Тучков, кивнув санитару, чтобы тот увозил каталку с трупом, обреченно вздохнул и развел руками, словно извиняясь перед родителями убитого за то, что при опознании подтвердились самые худшие предположения, и лично он принес им невыносимо горькую весть.

Первым на улицу вышел Голованов и уже стоя у машины, стал дожидаться остальных. Вскоре хлопнула дверная створка, и в проеме появилась Анна Семеновна, которую все такие продолжал поддерживать под руку ее бывший муж. Следователь Тучков шел следом за ними, видимо подстраховывая несчастную женщину, которая в любую секунду могла завалиться на непросохший от ночного дождя асфальт тяжелым, безвольно обмякшим мешком. Голованов помог посадить ее в машину Крупенина и когда они отъехали от морга, спросил как бы промежду прочим:

— Ну, и что думает прокуратура по этому поводу?

— Убийство, — таким же дурачком прикинулся хоть и молодой сравнительно, но, судя по его поведению, уже довольно ушлый следователь.

— Оно понятно, что убийство, — согласился с ним Голованов. — Но замочить такого парня, предварительно отметелив его, это, я вам скажу…

— Судя по всему, били ногами, — резонно заметил Тучков. — А когда бьют ногами…

— Вполне возможно, — не мог не согласиться с ним Голованов, на себе испытавший, что такое молотьба подкованными тяжелыми ботинками, — но… но за что?

Думая о чем-то своем, Тучков пожал плечами, но потом, видимо, до него дошел смысл вопроса, пожалуй самого главного в открывшемся уголовном деле, и он жестко произнес:

— Ограбление. Все факты говорят за это. Видимо ударом сзади завалили парня на землю и… Короче говоря, добивали ногами уже лежачего.

Покосился глазом на высокого, плечистого Голованова, словно проверяя на его восприятии предложенную им рабочую версию, которая должна потянуть за собой весь ход расследования, но, не усмотрев в частном детективе особого энтузиазма по поводу своих слов, уже с легким раздражением в голосе добавил:

— Не он первый и, чувствуется, не он последний.

— Что, серия грабежей? — подыграл ему Голованов, досконально изучивший оперативные сводки происшествий не только за прошедшую неделю, но и за весь прошедший месяц.

— Тот-то и оно, что серия, — довольно хмуро подтвердил Тучков, демонстративно посмотрев на часы. Чувствовалось, что у него нет никакого желания точить здесь лясы с великовозрастным любителем детективов из частного агентства, но в силу своей воспитанности он не может просто так послать этого самого детектива в задницу.

— Но если этот детектив не полный дебил…

Короче, надо было делать правильные выводы, что Голованов и не замедлил сделать. Однако, когда возвращался в «Глорию», перед глазами неотступно стояла картинка морга, каталка с трупом и лицо убитого, над которым, казалось, поработали все гоп-сто-пники, промышлявшие в Измайловском парке.

Часть вторая

Глава 1

Крупенин-старший появился в «Глории» буквально на второй день после похорон сына, и когда Голованов приехал в офис своей конторы, которое давно стало для него, как родное стойло для лошади, Игорь Терентьевич уже разговаривал с Ириной Генриховной. Та и слушала его, и кофе заваривала одновременно. Увидев на пороге Голованова, она с явным облегчением вздохнула и тут же достала из шкафчика еще одну посудинку под кофе, давая тем самым понять, что толкового разговора без него не получается.

— Всеволод Михайлович, вас ждем. Чай, кофе? Голованов предчувствовал, что родители Стаса

снова обратятся в «Глорию», однако даже предполагать не мог, что это так быстро случится. И оттого растерялся немного, пожимая руку Крупенина-стар-шего. За те дни, что он не видел его, отец Стаса как-то весь сгорбился, потухли глаза и казалось, что он уже никогда не станет тем, полным жизни мужиком, каким его увидел Голованов в первый раз.

— Кофе, пожалуй.

Ирина Генриховна наполнила еще одну кружку ошеломляюще-ароматным кофе и, уже обращаясь к гостю, попросила негромко:

— Повторите, пожалуйста, что рассказывали мне. Думаю, Всеволоду Михайловичу все это будет небезынтересно.

— Да в том-то и дело, что рассказывать, в общем-то нечего, — развел руками Крупенин. — Но если вы считаете нужным?…

Рассказывать действительно было нечего, практически нечего, и когда Крупенин буквально в двух словах изложил рабочую версию, на которой зациклился следователь прокуратуры, Голованов поначалу даже не поверил услышанному.

— Что, и это все? Или… или вы что-то недоговариваете? Под правым глазом Крупенина нервным тиком дернулась какая-то жилочка, и он сглотнул подступивший к горлу комок.

— Зачем же мне с вами в прятки играть? Для того и пришел к вам, чтобы помогли разобраться в этом деле.

На его скулах вздулись крутые, багрового цвета желваки и он понуро добавил:

— Не верю… не верю я следователю. — И добавил жестче, с металлическими нотками в голосе: — Или чинуша и формалист, каких мало, или…

Он не досказал, и только пальцы его, сцепленные в кулак, выдавали состояние этого крупного и, в общем-то, видимо, очень сильного мужика.

— Ну-у, это вы зря, конечно, относительно некомпетентности и формализма, — попробовала было заступиться за следователя Ирина Генриховна, но тут же замолчала под тяжелым немигающим взглядом Крупенина.

— М-да, конечно, — вынужден был согласиться с Крупениным Голованов, думая о том, с чего бы это прокуратура остановилась на одной-единственной версии убийства Стаса Крупенина, тогда как в этом деле было оставалось слишком много непонятного и было навалом белых пятен. Ограбление!

Эта версия действительно могла стать рабочей, но попутно с ней необходимо было бы разрабатывать еще пару-тройку вполне обоснованных версий. И что это… полнейший непрофессионализм молодого следователя, откровенное пренебрежение к работе или же полный замот и попытка списать на измайловских грабителей все уголовные дела, которые зависли, или даже могут зависнуть, в производстве?

М-да, все это имело место быть, как однажды сказал какой-то классик.

— Hy, а мы-то чем можем вам помочь? — покосившись на Турецкую, спросил Голованов.

— Чем? — Крупенин вскинул голову и его глаза словно ожили. — Вы — профессионалы.

— Ну-у, насчет нашего профессионализма вы, положим, несколько погорячились, — пробормотал Голованов, не очень-то любивший, когда «Глорию» сравнивали или противопоставляли следственно-оперативному аппарату Москвы, — к тому же… В общем, я не очень-то понимаю цель вашего визита к нам.

Он замолчал и на его лице прорезались жесткие складки. Он понимал, он все отлично понимал, но убийством Станислава Крупенина уже занималась межрайонная прокуратура, и путаться во время следствия у нее под ногами… мало сказать, что подобная самодеятельность не поощрялась, за подобные вещи «Глория» могла бы лишиться и лицензии.

Видимо, все это понимал и ранний гость «Глории», оттого и перевел глаза на Ирину Генриховну, в которых светилась мольба о помощи.

— Игорь Терентьевич просит, чтобы мы продолжили расследование, но теперь уже по факту убийства Стаса, — пришла на помощь Ирина Генриховна, которая в силу своего характера готова была помогать всем и каждому, кто один на один остался со своим горем. — Он хотел бы…

— Я хочу, чтобы был найден убийца, лишивший меня сына, — глухим голосом произнес Крупенин.

— Но прокуратура уже приступила к разработке версии убийства, — попытался было возразить ему Голованов, однако Крупенин продолжал стоять на своем:

— То, что они затеяли эту тягомотину с каким-то ограблением, это…

— Но почему вы так думаете?

— Почему я так думаю? — В глазах Крупенина вспыхнули злые огоньки. — Да потому, что я слишком хорошо знал своего сына. И позволить кому бы то ни было себя ограбить, это, простите, просто детский лепет.

— Вы говорили об этом следователю?

— Да.

— И что?

— Меня просто напросто ткнули носом в факты. Карманы сына обчищены, и тот, кто это сделал, даже куртку с него стащил. А относительно всего того, что твердили мы с женой…

— Жена — это Анна Семеновна?

— Да, — подтвердил Крупенин, и Голованов вдруг подумал о том, насколько сближает людей общая беда. Казалось бы, давно уже развелись, у этого мужика новая жена, а вот поди же ты — убили их сына, и они снова идут в одной упряжке.

— Так вот, — злым от волнения голосом, продолжал между тем Крупенин, — на все наши слова и заверения, что Стаса просто невозможно было подловить и ограбить, этот мальчишка заверял нас, что это всего лишь эмоции, которые к делу не подошьешь, тем более, что факты говорят об обратном.

— Мальчишка это Тучков? — на всякий случай уточнил Голованов. Вместо ответа Крупенин только вздохнул обречено.

— А вы, значит, утверждаете…

— Да! И еще раз — да!

Несмотря на ясность позиций относительно гибели Стаса, разговор с отцом убитого долгое время не клеился и когда, наконец-то, Игорь Терентьевич покинул офис «Глории», Ирина Генриховна облегченно вздохнула, помассировала кончиками пальцев затылок и вопросительно уставилась на Голованова, нахмуренное лицо которого говорило само за себя. Казалось, он даже внимания не обращал на все манипуляции и телодвижения Турецкой, углубившись в свои собственные мысли.

— Всеволод Михайлович! — окликнула его Турецкая, опускаясь в свободное кресло по другую сторону журнального столика.

— Да?

— Соизволите все-таки поговорить с дамой.

— Всегда к вашим услугам.

— А вот в это позвольте не поверить, — усмехнулась Ирина Генриховна, оперируя чисто женской логикой, как вышколенный солдат винтовкой. — Впрочем, вернемся к нашим баранам.

— Уточните, — буркнул Голованов, теребя пальцами пустую чашечку из-под кофе. — Бараны — это родители Стаса или все-таки факт его убийства?

— И то, и другое! — зло отчеканила Ирина Генри-ховна, которая буквально во всем видела предвзято-неприязненное к ней отношение со стороны аборигенов «Глории», и винила в этом всех, начиная от ревнивца-мужа и кончая «дураками-мужиками», которые из-за тупой приземленности самцов-производителей даже представить себе не могли, что между мужчиной и женщиной может быть не только половая связь, но и чисто дружеские отношения. А Севка Голованов был давнишним приятелем ее Турецкого и, естественно, даже думать не мог иначе.

Однако она, как могла, старалась отгонять от себя все эти тоскливые мысли, которые теперь не покидали ее не только днем, но и длинными, пустынно-тоскливыми ночами, отчего и приезжала по утрам в «Глорию» уже настроенная против всех «идиотов» вместе и каждого в отдельности. Короче говоря, жизнь не сахар, теперь уже работа в «Глории», в которую она ворвалась как неожиданно закрутившийся смерч в пустыне, не казалась ей праздником будней, и надо было постоянно держать себя руках, не позволяя чисто женским эмоциям вырываться на волю. А потому…

— Что вы думаете об этом визите Крупенина? — Как можно мягче и спокойнее, спросила она. — А если говорить точнее…

Она, видимо, не смогла подыскать наиболее точных слов и только щелкнула своими длинными красивыми пальцами, привлекая тем самым к себе внимание.

— А чего здесь думать? — глухо отозвался Голованов. — Мужика можно понять.

— Вот и я того же мнения, — согласилась с Головановым Турецкая. — И еще удивительно, что он не накатал жалобу в Генеральную прокуратуру.

— Еще не вечер, — негромко, не разжимая губ, пробурчал Голованов, однако она словно не слышала его.

— В таком случае, что вы думаете о смерти Стаса?

— То есть, что лично я думаю относительно его убийства? — как бы рассуждая сам про себя, уточнил Голованов.

— Ну, если вы считаете подобное уточнение столь принципиальным, — вспыхнула она, — то…

— Я уже выдвигал те версии, над которыми стоило бы поработать в первую очередь, — не обращая внимания на ее эмоциональный всплеск, негромко произнес Голованов.

— Спорт и возможная месть со стороны обиженно-оскорбленного ухажера Савельевой?

— Так точно, — кивком подтвердил Голованов. — Однако к этим двум я бы прибавил теперь еще одну — источник тех денег, которые он физически не мог заработать тренерской работой.

Он задумался и, видимо, почувствовав в молчании Турецкой настороженное ожидание, так же негромко добавил:

— И эта версия, как мне кажется, может иметь множественные варианты.

— Вплоть до криминала?

Всеволод Михайлович пожал плечами.

— Не хотелось бы, конечно, сразу думать об этом, но… Короче говоря, не исключен и подобный вариант.

Исподтишка наблюдая за Головановым, вслушиваясь в его спокойный, ровный тон, Ирина Генрихов-на уже не настаивала на абсурдности выдвинутых версий и только спросила, стукнув кулачком по журнальному столику:

— Но в таком случае я не понимаю позицию следователя! Ведь не дурак же парень! И если даже мы понимаем, что убийцу или убийц искать надо не только в Измайловском парке, то с чего бы вдруг ему зацикливаться на версии грабежа?

— Вот и я этого понять не могу, — произнес Голованов и даже руками развел, в знак полнейшего неприятия позиции следователя.

Ирина Генриховна решила, что настал тот самый момент, когда надо брать быка за рога, и напористо произнесла:

— Значит, берем это дело?

И вновь Голованов неопределенно пожал плечами.

— Я бы сказал, продолжим дело. Просто оно перешло в новую фазу развития.

Он замолчал, отстукивая по столешнице какой-то марш, покосился глазом на жену Турецкого.

— И еще одно, только без обиды.

Она уже догадывалась, о чем он скажет, но все-таки округлила вопросительно глаза.

— Да.

— По ходу расследования, видимо, придется привлечь и Александра Борисовича. Будет кому наши тылы прикрыть.

— Но ведь он… категорически… — Глаза Ирины Генриховны наполнились невысказанной болью. — Он ведь даже с чемоданчиком своим из дома ушел, чтобы только не видеть меня!

На скулах Голованова вздулись желвачки и он уперся тяжелым взглядом в жену Турецкого.

— А вы… вы убедите его, что он неправ и все это выеденного яйца не стоит, если… если, конечно…

— Да ты о чем, Севка!

Ирина Генриховна даже не заметила вгорячах, что перешла с Головановым на «ты» и выплескивает ему все то наболевшее, что иной раз не расскажешь даже близкой подруге.

— О чем ты, Сева? — свистящим шепотом вырвалось у нее. — Да неужто ты мог подумать, что я?! Господи милостивый!.. Что я могла бы себе позволить?!

Голованов даже сморщился от этих слов. Он не первый год жил на этом свете и хорошо знал, что зачастую скрывается за самыми искренними, казалось бы, женскими клятвами в супружеской верности и любви. Господи, да к чему ходить куда-то за примерами! Его любвеобильная женушка, над письмами которой в тот же Афган можно было и всплакнуть под настроение, такой кордебалет ему показала, когда осознала, что генеральшей ей уже никогда не бывать, а в сорок лет иметь в мужьях отставника майора — довольно скучное занятие…

Господи, лучше не вспоминать подобное.

Однако он нашел в себе силы взять себя в руки, выдохнул скопившийся в груди воздух и тяжелыми, как свинчатка, словами закончил этот разговор:

— В таком случае убеди и его тоже. Я имею в виду Александра Борисовича.

Он встретился с ней глазами и невольно отвел взгляд, понимая, что не ему судить этих людей. Пусть даже очень близких ему.

— Если бы только он стал меня слушать.

В голосе Ирины Генриховны звучала все та же тоска и невысказанная боль, которую он только что видел в ее глазах.

Какое-то время сидели молча, каждый думая о своем, пока Голованов не поднялся с кресла и уже стоя у окна произнес, повернувшись лицом к Турецкой:

— Ладно, покалякали малость и будя. Неплохо бы и о деле потолковать.

— Да, конечно, — согласилась с ним Ирина Ген-риховна. — Мы вроде бы…

— Надо решить, кто чем будет заниматься.

В знак согласия она кивнула, снова превращаясь в прежнюю, уверенную в себе жену Александра Борисовича Турецкого.

— Есть конкретные предложения? Голованов повернулся лицом к окну, за которым

своей собственной жизнью жила Москва, отбарабанил по подоконнику какую-то мелодию, сам для себя произнес «Гоп!» и уже окончательно приняв решение, вернулся в любимое кресло.

— Если, конечно, вы не против, то расклад будет таким. Вы работаете с Савельевой, я — по ее бывшему хахалю, ну, а Филя Агеев должен будет разобраться с его спортивными делами. Не против?

«Идиот! — пробормотала Ирина Генриховна в спину уходящего Голованова, и когда уже закрылась дверь за ним, добавила: — Самонадеянный идиот!»

После чего зажала голову руками и тупо уставилась на телефон. Идиот! Неужто она сама не знает, что надо бы переговорить как-то с Турецким, переговорить спокойно, без напряга в душе и голосе, попытаться.

Споткнувшись на этом слове и чувствуя, что уже не может жить в подобном напряге, и в то же время не в силах перебороть свое Я, она невольно потянулась рукой к лежащему на столе мобильнику и уже на каком-то подсознании набрала номер Турецкого.

— Саша?

— Да, — глухо отозвался Александр Борисович. — Слушаю тебя.

Она пропустила мимо ушей «слушаю тебя» и негромко произнесла:

— Поговорить бы надо.

— О чем?

Господи милостивый! «О чем?.»

Этого она уже не могла ему простить, и все то нежное, что только что заполняло ее душу и сердце, кувыркнулось на сто восемьдесят градусов.

«Идиот! Козел самонадеянный.»

Она едва не задохнулась от возмущения, однако все-таки нашла в себе силы взять себя в руки и тут же сменить тему разговора:

— Я недавно Игната видела, сына Шумилова. И хотела бы тебе сказать. он ведь твой крестник.

Турецкий молчал, и это еще больше подлило масла в огонь.

— В общем, это твое, конечно, дело, но… В общем, судя по всем признакам, твой крестник наркоман.

Она ожидала услышать всплеск эмоций и добилась своего.

— Чего?… С чего ты взяла?

— С чего взяла… — хмыкнула Ирина Генриховна. — Если помнишь, то я все-таки работала с наркозависимыми… Зрачки сужены, бледность… эта болезненная развязанность и столь же болезненный юмор.

Он, казалось, слышал и не слышал ее.

— Игнат… Этого не может быть. К тому же сам Шумилов… Он что, не знает, что ли?

— Вряд ли. Обычно о подобных вещах отцы узнают последними. — Она немного помолчала и добавила: — Тем более такие занятые, как Шумилов.

— А чего ж ты раньше не сказала? — взвился Турецкий. — Я бы ему башку оторвал! Да и с Митькой надо бы провести беседу.

— Ни в коем случае, — остудила его пыл Ирина Генриховна. — Ты. ты мальчику станешь врагом.

— А что же делать?

Господи! Если бы ты точно также волновался о собственной семье, с затаенной обидой на мужа подумала Ирина Генриховна, и пожалуй резче, чем следовало бы сказала:

— Переговори с самим Игнатом. Причем без отрывания голов.

Глава 2

Единственное, что удалось пока узнать о хозяине частного спортивного клуба «Геркулес», в котором до последнего дня тренировал дилетантов Стас Крупенин, так это то, что мастер спорта по самбо Мус-тафа Абдураимов уже лет тринадцать как распрощался с профессиональным спортом и полностью отдался тренерской работе. Живет и работает в Москве с девяносто третьего года, то есть с того самого времени, когда в России практически развалилась некогда мощная школа самбо. И в том, что этот борец оказался в Москве, ничего удивительного не было. В те, страшные для страны годы, когда каждый выживал как мог, многие талантливые спортсмены, еще недавно защищавшие спортивную честь и флаг СССР, подались в крупные города России, надеясь схватить за хвост свою собственную жар-птицу. Кто-то подался в бандюки, пытаясь срубить свой куш, кто-то понемногу спивался, кому-то, как тому же Абдураимову, удалось устроиться в довольно приличный коммерческий клуб… В общем, кому-то повезло больше, кому-то меньше, многие из тех, кто с честью защищал флаг СССР и России, вообще сошли с дистанции, что же касается Абдураимова, то ему все-таки улыбнулась госпожа Удача. Четыре года назад он выкупил обанкротившийся коммерческий клуб на Профсоюзной улице и, кажется, не жалел об этом. Те налоги, которые пополняли бюджет Москвы, говорили сами за себя — тридцативосьмилетний хозяин «Геркулеса» не бедствовал.

Этот же вывод подтверждал и рекламно-красоч-ный фасад одноэтажного типового строения на Профсоюзной улице, в котором некогда размещалась аптека. Но так как профилактика болезней всегда превалировала над медикаментозным лечением, то теперь вместо привычней аптеки с сурогатно-паскудными лекарствами в этом же строении, перепланированном под дворец силы, бодрости и духа, накачивали мышцы, постигая азы все того же самбо, рукопашного боя и восточных единоборств, мальчишки, начиная с шестилетнего возраста, люди среднего поколения и убеленные сединами мужики, поменявшие пивную кружку на боксерскую грушу и татами.

Агеев нашел свободное местечко на парковочной стоянке, забитой иномарками, посмотрел на часы. Без семи минут восемь — самое время предстать перед глазами господина Абдураимова.

Обговаривая с Головановым реальные варианты выхода на «Геркулес», Сева предложил поначалу упрощенную схему знакомства с хозяином клуба, но потом сам же и отказался от нее, мудро рассудив, что лобовые вопросы о Крупенине только насторожат Мустафу Абдураимова, если, конечно, убийство Стаса каким-то образом связано с его карьерой тренера, Но, как говаривал некогда, не к ночи будь помянутый, Лаврентий Павлович Берия, попытка не пытка.

Агеев поставил свою «десятку» на сигнализацию и торкнулся в массивную металлическую дверь «Геркулеса». Она легко поддалась перед ним, и Агеев оказался в довольно просторном светлом коридорчике, в торце которого темнела еще одна дверь, из-за которой доносились приглушенные мужские голоса, тяжелые шлепки боксерских перчаток, столь же тяжелые звуки тушируемого о маты тела и еще нечто такое, что присуще только спортивным залам с определенным уклоном. Агеев потянул на себя дверь и оказался в ярко освещенном зале, специфический запах которого говорил сам за себя. Здесь работали, работали до изнеможения, а не били баклуши, как в большинстве модных ныне столичных залов.

На Агеева никто внимания не обратил, он вынужден был окликнуть невысокого, крепко сложенного парня в борцовках, чтобы выяснить где можно найти хозяина заведения. Крепыш кивнул на боковую дверь в центре зала, которая в этот момент открылась, и в дверном проеме застыла крепко сбитая фигура сорокалетнего брюнета в «адидасовском» спортивном костюме и таких же легких кроссовках.

— А вот и он сам, — прокомментировал владелец довольно потертых борцовок, что уже говорило само за себя, и Агеев сделал шаг в направлении хозяина клуба.

— Здравствуйте. Я вчера звонил вам.

— Агеев, если не ошибаюсь? — тяжелым, гортанным голосом произнес Абдураимов, не очень-то поспешая подавать руку гостю и в то же время цепким, бесцеремонно-прощупывающим взглядом останавливаясь сначала на крепкой шее, затем на размашисто-тяжелых плечах невысокого шатена с ярко выраженной славянской наружностью.

— Да, я вчера звонил вам, вечером, — еще раз напомнил о себе Агеев. — Относительно работы.

— Помню, помню, — чуть наклонив голову вперед, словно хотел боднуть незнакомца, буркнул Аб-дураимов и еще раз пройдясь острым, прощупывающим взглядом по надежно скроенной фигуре Агеева, все тем же тяжелым гортанным клекотом произнес: — Насчет работы… Ну что ж, проходи. Потолкуем.

Он сделал шаг в сторону, пропуская гостя в свой кабинет, и Агеев чисто автоматически потянул носом воздух.

М-да, бывший призер по самбо не очень-то утруждал себя изнурительными тренировками, таская своих подопечных по брошенным на деревянный настил матам. По крайней мере в его кабинете не было даже малейшего намека на запах острого мужского пота, да и от него самого, чистенького, аккуратно причесанного и выбритого до синевы, не несло за версту потом, как от загнанной лошади. А именно до такого пота и работали тренеры Агеева и того же Голованова, оттачивая их мастерство в искусстве рукопашного боя.

Да и кабинет хозяина «Геркулеса» не очень-то походил на знакомые Агееву кабинеты-клетушки в спортивных залах, в которых тренировались спецназовцы Главного разведуправления Министерства обороны. Довольно просторное помещение, порог которого он переступил, больше напоминало шикарный офис сверхблагополучной фирмы… Впрочем, разумно рассудил Агеев, новые времена — новые правила игры. А если судить по тому автопарку из иномарок, который выстроился на парковочной стоянке «Геркулеса», далеко не бедные хозяева «БМВ», «Вольвочек» и «Мерседесов», просто не поняли бы хозяина частного спортивного клуба, если бы он принимал их в такой же сиротливой комнатушке, к каким привыкли те тренеры, которые, собственно говоря, и сделали из этого кривоного, плечистого брюнета настоящего борца-самбиста.

Впрочем все это была чистой воды лирика, и Агеев даже мысленно матюкнул себя за изначально предвзятое отношение к Абдураимову, в котором, надо признаться, просматривалась не только ностальгическая тоска по тем тренерам, которые работали и с ним, и с Севкой Головановым, но и элементарная, хоть и тщательно скрываемая зависть к оборотистому брюнету, который, обосновавшись в Москве, смог раскрутиться, чтобы набрать вполне достойные обороты, а вот они с Севкой…

— Садись, — кивнув на шикарное кожаное кресло, предложил хозяин кабинета и тут же сам грузно опустился в кресло напротив. Еще раз окинул прицельным взглядом плечи гостя и негромко спросил: — Самбист?

Агеев пожал плечами.

— Да как сказать?… В общем, всего понемногу.

— Ушу? Тэквандо?

Агеев изобразил на лице снисходительную ухмылку.

— Рукопашный бой.

— Рукопашный бой?!

В черных зрачках хозяина кабинета вспыхнул мгновенный интерес и тут же потух. По нынешним временам каждый третий, встреченный на улицах Москвы, считает себя едва ли не мастером рукопашного боя, не говоря уж о восточных единоборствах, а на деле… Только и того, что научились делать стойку, да и то неправильно. Короче говоря, расчет на дурачков и дилетантов.

— Я действительно мастер рукопашного боя, — поняв сомнения Абдураимова, краешком губ усмехнулся Агеев. — Хотя, впрочем, что слова, могу и на деле показать.

И уж поднялся было с кресла, чтобы направиться в зал, но Абдураимов, кажется, поверил ему.

— Еще успеешь себя показать, — движением руки остановил он гостя. И тут же, с нескрываемым интересом в глазах: — Где занимался?

Это был тот самый случай, когда военная биография Агеева могла бы сыграть на руку, и не надо было придумывать очередную легенду о своем прошлом.

— Где, спрашиваешь, занимался? — хмыкнул Агеев, прочувствовав переломный момент в разговоре и откровенный интерес к нему со стороны хозяина кабинета. — Да как тебе сказать?… Короче, в закрытых залах.

Явно удовлетворенный ответом и в то же время заинтригованный, Абдураимов прекрасно понимал, что такое «закрытые спортивные залы», тем более в советское время.

— Комитет, милиция? — попытался уточнить он.

— ГРУ!

Теперь он уже совершенно по-новому смотрел на невзрачного вроде бы гостя.

— Даже так? — уважительно протянул он. И тут же хлесткое, как выстрел: — Спецназ?

Агеев утвердительно кивнул. Хозяин кабинета долго, очень долго, почти в упор рассматривал гостя, пока не спросил наконец:

— Ну, а к нам-то зачем?

Агеев невольно усмехнулся. Этот брюнет, со своим пониманием и видением столичной жизни, даже представить себе не мог, что бывший спецназовец Главного разведуправления в таком городе, как Москва, может вдруг оказаться без достойной работы или, что еще смешнее, без денег в кармане. И вопрос этот — «А к нам-то зачем?» — прозвучал более чем естественно.

— Деньги нужны. Вот и решил попробовать себя на тренерской работе.

— Много?

— Чего «много»?

— Денег, спрашиваю, много надо?

— Да как сказать? — замялся Агеев. — Кому-то, может, покажется мало, а для кого-то… Короче говоря, ситуация сложилась такая, что… В общем, деньги нужны. И чем больше, тем лучше.

— Оно, конечно, понятно, — согласился с его последними словами хозяин роскошной офисной мебели и тут же задал вопрос, который не мог не задать: — А про нас от кого узнал? Я имею ввиду, кто на «Геркулес» навел?

— Да в общем-то, никто и не наводил. У меня тут товарищ неподалеку живет, вот и увидел, проезжая мимо. Узнал телефон и решил позвонить.

Судя по всему, подобный ответ вполне устраивал хозяина «Геркулеса» и он, утвердительно кивнув крепко посаженной головой на короткой шее, вдруг резко поднялся с кресла.

— Хорошо. А теперь пойдем посмотрим, на какую ставку ты потянешь.

Покосился прицельным взглядом на довольно потрепанную спортивную сумку гостя.

— В чем будешь драться?

— Костюм с собой прихватил.

— А щитки?

— Найдутся.

— Тогда пошли.

Видимо уже приняв какое-то решение, Мустафа словно преобразился и первым вышел из кабинета. И в том, как он шел, как двигался, Агеев вдруг почувствовал острый интерес к его, более чем скромной персоне.

— Али! — гортанным окриком подозвал тот довольно высокого и в то же время плотно сбитого парня в затасканном спортивном костюме, который, судя по его примечательной внешности, был выходцем из того же горного аула, что и хозяин этого заведения. По крайней мере, его земляком.

Поняв, с кем ему придется драться, Агеев прикинул свои личные возможности на фоне рослого, рукастого бойца, который был лет на десять младше своего противника и едва ли не на голову выше, и уже заранее настроился на жесткий, бескомпромиссный бой, хотя и не знал еще, с кем имеет дело. Однако каким бы ни был его противник, сам Агеев уже не помнил, когда тренировался в последний раз, зато даже мозги напрягать не надо было, чтобы вспомнить когда в последний раз пил водку. Не позднее, чем вчера. Правда, грамушек триста, не более.

Однако надо было драться и не думать о том, насколько правы врачи и прочие умные головы, утверждающие, что спорт и спиртное несовместимы.

Абдураимов, между тем, уже отдавал какие-то указания своему земляку, тот кивал согласно, и по тому, с каким любопытством он покосился на русского сорокалетнего мужичка неброской наружности, можно было догадаться, что многоопытный хозяин «Геркулеса» предупредил его о спецназовской подготовке Агеева, а это значило, что первую минуту боя

Али будет просто крутиться вокруг своего противника, пробуя его на вшивость, и только оценив его настоящие возможности, попытается провести пароч-ку-другую своих коронных приемов. Знать бы только, что именно он держит в своем багаже. Однако об этом приходилось только мечтать, и Агеев спросил, как о чем-то, вполне естественном:

— Так, может, я все-таки переоденусь?

Да, конечно, — спохватился Абдураимов, пальцем подзывая того, первого здесь встреченного Агеевым парня в изношенных борцовках. — Тебя проводят. Антон.

Когда шли к раздевалке, которая находилась в противоположном торце довольно вместительного спортивного зала, Антон, то и дело косивший на Агеева вопросительным взглядом, все-таки не удержался, чтобы не удовлетворить свое любопытство:

— С Койотом будешь драться?

— Ты что, Али имеешь ввиду? — вопросом на вопрос ответил Агеев.

— Ну. Я и говорю, с Койотом.

— А чего это вы его так зовете?

— Сам увидишь, когда драться начнешь, — усмехнулся Антон.

Это уже было интересно и Агеев не мог не спросить:

— Что, с подлянкой мужик?

— Я ж говорю тебе, сам узнаешь. — И тут же, с блеском в глазах спросил: — Сам-то с чего вдруг здесь оказался?

— Тренировать вас буду.

— Даже так? — не смог сдержать своего удивления Антон, оценивая бойцовские возможности мужика, против которого хозяин клуба выставил самого Койота. — Ну что ж, ни пуха тебе.

Замолчал и все то время, что переодевался Агеев, более не проронил ни слова.

Когда они вернулись в зал, вокруг обнесенного канатами пятачка уже стояли особо любопытные, подзадоривая Али сделать новичку «прописку». О том, что этот мужик собирается работать в «Геркулесе», никто, видимо, еще не знал.

Покровительственно похлопав Агеева по мощной спине, на которой даже близко не было столь же впечатляющих мышц, как на спине и на груди его молодого и явно более сильного противника, Абдураи-мов показал ему на самодельный ринг. Мол, назвался груздем… Никто тебя не заставлял.

— Бой контактный? — как о чем-то само собой естественном спросил Агеев.

И получил столь же естественный ответ:

— Не на балет же пришли смотреть. — И тут же: — Или, может, ты?…

— Да нет, — успокоил хозяина клуба Агеев, — я тоже настроен на полный контакт.

— Естественно, в пределах разумного, — предостерег его Абдураимов.

— Само собой, — кивнул головой Агеев, приглядываясь, как передвигается по импровизированному рингу Койот. И еще подумал: «Койот! Степной волк, которого не очень-то жалуют американские аборигены. Хитрый и одновременно жестокий, безжалостный зверь. И если земляк Абдураимова и, судя по всему, его правая рука получил подобное погоняло?…»

— Тогда поможет тебе Аллах!

Агеев нырнул под канаты и не успел распрямиться, чтобы пожать руку противнику, как тут же был сбит с ног неожиданным ударом в голову, к счастью скользящим, и уже группируясь в падении, подумал о том, что койот он не только в Америке койот, и если он сейчас не поднимется на ноги, то с карьерой тренера придется, видимо, распроститься надолго. Если не навсегда.

Положение, в котором он оказался, было аховым, и его мозг, мгновенно отреагировал на ситуацию, и вытащив из потаенных уголков памяти, казалось бы давно забытые уроки настоящих мастеров рукопашного боя, вбросил какую-то команду. И теперь каждая частичка тела работала на программу выживания. Боковым зрением заметив наваливающуюся на него в стремительном падении девяностокилограммовую массу тренированного тела, Агеев сделал столь же стремительный перекат, что позволило ему уйти от удара, однако не стал вскакивать на ноги, позволив сделать это зарвавшемуся Али, рывком перевернулся на спину и в тот момент, когда рассвирепевший от унизительного падения Койот занес ногу для удара, стремясь во что бы то ни стало добить верткого, как вологодский уж, мужичка, Агеев сгруппировался для удара ногами и изо всех сил провел страшную по своей силе, помноженной на внезапность, подсечку…

Видимо не ожидавший ничего подобного и оттого не успевший даже сгруппироваться, Али с раздирающим душу треском ударился затылком об пол, хотел было вскочить на ноги, все еще настроенный на бои, но его словно подкосило в коленках и он, словно пикирующий тяжелый бомбардировщик, ушел носом в пол.

Добивать Койота уже не имело смысла, тем более, что из-под его головы уже расползалась лужица крови. И в то же время Агеев понимал, что хозяин «Геркулеса» ждет от него чего-то еще, возможно эффективной концовки, и он, следуя ему же навязанным правилам игры, склонился над Али с занесенным для удара кулаком.

Поднял голову и поразился зависшей над рингом тишине. В этом зале видимо не привыкли к тому, что пришлые неизвестно откуда сорокалетние мужички на первой же минуте пускают в распыл хозяев заведения, а те лежат под канатами, пускают кровавые сопли и даже слова «мама» вымолвить не могут.

Что и говорить, ситуация. Причем не очень-то приятная и для Агеева. Во-первых, он сразу же поимел кровного врага, который во что бы то ни стало постарается отомстить своему обидчику, а во-вторых… Не слишком ли он раскрылся перед хозяином «Геркулеса», предлагая свои услуги в качестве заштатного тренера по рукопашному бою?

М-да. И дернуло этого козла сбить его с ног в тот момент, когда он, по привычке, протягивал ему открытую ладонь для рукопожатия!

Продолжая держать над головой Али занесенный для удара кулак, Агеев покосился на Абдураимова, ожидая увидеть в его глазах по меньшей мере откровенную неприязнь, и поразился вспыхнувшим в них искоркам. Тот был доволен исходом этого скоротечного боя и уже одно это говорило о том, что не так уж и прост этот самбист, как могло показаться при знакомстве.

— Все, молодец, — наконец-то дал отмашку Аб-дураимов и кивнул Антону, который едва сдерживал на своем лице довольную ухмылку, чтобы тот помог подняться на ноги своему помощнику по тренерской работе. И уже повернулся к расслабившемуся Агееву: — Пойдем потолкуем.

Члены клуба уважительно расступились перед нырнувшим под канаты Агеевьм, он двинулся следом за хозяином «Геркулеса» в направлении его кабинета. «Пойдем потолкуем» могло означать одно — его уже считали своим человеком в этом заведении.

Перед тем как открыть дверь своего кабинета, Аб-дураимов спросил негромко:

— В каком звании ушел в запас?

— Капитан.

— А с чего бы вдруг.

Чувствовалось, что его не только заинтересовал, но и заинтриговал этот невысокий плечистый мужик с ярко выраженной славянской внешностью. И Агеев решил дать развернутый ответ:

— Если помнишь первую половину девяностых, то можешь и сам догадаться, с чего бы вдруг стали уходить профессионалы. Мало того, что в то время платили копейки, давая тем самым понять, что мы никому в этой стране больше не нужны, так вдобавок ко всему прочему…

Он замолчал и махнул рукой. В его глазах читалась злость. Мол, додумывай остальное, как считаешь нужным. То есть, в силу своего личного отношения к новой власти. А я тебе главное сказал.

— М-да, — согласился с ним Абдураимов, на какой момент задержавшись в дверях. — Я ведь тоже в те времена в эту мясорубку попал. Думал, что все — и спорту, и жизни конец. Едва не запил с отчаяния, да хорошие люди помогли на ноги подняться. И вот теперь…

Он широко развел руками, переступая порог своего кабинета, которым, чувствовалось, несказанно гордился и лелеял его, как свое детище.

Прошел к бару, вмонтированному в стенную панель, заделанную под красное дерево, открыл дверцу, за которой выстроилась батарея самых разных по конфигурации бутылок с заманчивыми, разноцветными наклейками.

— Выпьем по паре капель?

— Отчего же не выпить? — хмыкнул Агеев. — Тем более, когда тебя твой же работодатель угощает.

— Ну-у, насчет работы — это мы еще с тобой поговорим, — уклончиво произнес Абдураимов, — а вот за твою победу… — И добавил, не в силах сдержать своего восхищения: — Я же думал, что ты сразу же на ноги попытаешься встать, когда этот дебил тебя на пол уложил, а ты…

Восхищенно прицокнул языком и, видимо, вспоминая особо понравившийся ему момент скоротечного боя, не удержался, чтобы не прокомментировать:

— В кошки-мышки сыграл с Койотом. Давно уже не видел ничего подобного.

— Старался, — подыграл ему Агеев. И тут же: — Что, преобладает прямолинейный бой?

Хозяин кабинета только руками развел на это. Мол, сам мог убедиться. Нынешние бойцы — это размашистые лапы да парочка-другая наработанных приемов. А вот чтобы еще и думать, когда дерешься — это увольте. И видимо посчитав обсуждение боя законченным, спросил, беря в руки бутылки:

— Коньяк, водка?

Агеев понимал, что в этот момент не стоило особо привередничать, оттого и отозвался довольно скромно:

— Коньячок — это праздник, а, вообще-то, я к водке привык.

— Тогда считай, что сегодня у тебя праздник, — хмыкнул Абдураимов, направляясь с бутылкой французского коньяка к журнальному столику. — Во-первых, уйдешь отсюда здоровым и невредимым, а во-вторых…

— Что, все-таки берешь на работу?

— Пожалуй.

— А сколько положишь?

— Оплата почасовая.

— И все-таки?

Хозяин кабинета буквально на глазах превращался из профессионального самбиста в бизнесмена, который умеет считать деньги и просто так их на ветер не пускает. Он поставил бутылку на столик, немного подумал и вывел на чистом листе бумаги цифру, которая, видимо, должна была устроить начинающего тренера по рукопашному бою.

Агеев мысленно прикинул, можно ли на такую ставку, причем за довольно короткое время, вполне прилично одеться, обзавестись дорогой электроникой, приобрести столь же приличную иномарку, что сиротливо стояла под окнами дома, в котором жили Крупенины, и не мог сдержать вздоха разочарования. Нет, как ни крути, а дебит с кредитом не срастался. Тем более что надо было учитывать и тот факт, что хозяин «Геркулеса», судя по всему, предложил своему новому тренеру верхнюю планку почасовой ставки, чего, естественно, не мог иметь Стас Крупенин.

Однако надо было на что-то соглашаться и он без особого энтузиазма произнес:

— Оно, конечно, можно и за эти деньги поработать, но…

— Что, мало? — искренне удивился Абдураимов.

— Хотелось бы больше.

На смуглом лице Абдураимова застыла маска изумления обиженного в лучших чувствах ребенка.

— Но я ведь тебе и так… Да и то только потому, что ты профессионал. У меня таких денег никто не получает.

В этом Агеев даже не сомневался, и надо было как-то отрабатывать задним ходом.

— Успокойся, чего ты завелся? Я же ведь не сказал тебе «нет». Но…

— Деньги нужны? — с язвинкой в голосе и в то же время пристально всматриваясь в лицо Агеева, гортанным клекотом выплеснул из себя Абдураимов.

— Считай, что угадал.

— Сколько?

Судя по его возбужденному состоянию, он намертво вцепился в своего нового тренера, и на этом можно было бы сыграть на повышение, однако Агеев решил не рисковать.

— Ну, — замялся он, — не то чтобы много, но и…

— Много это сколько?

— В пределах разумного.

— В таком случае, это не вопрос. Поработаешь немного, а там, глядишь… Короче, будут у тебя деньги!

За это и решили выпить.

Сначала по одной, затем по второй, после чего хозяин «Геркулеса» вышел в зал и вернулся уже вдвоем с Али, который, судя по его потускневшим глазам, еще не смог отойти полностью от хрясткого удара затылком о деревянный настил ринга, и его, видимо, немного подташнивало. Агеев этому не удивился. Подивился мощи затылочной кости Койота. В его практике бывали случаи, что даже очень спортивные мужики после подобной подсечки вообще не могли встать на ноги. И чтобы привести их в чувство, приходилось тыкать под нос флакончик с нашатырным спиртом.

— А теперь пожмите друг другу лапы и чтобы впредь без выкрутасов, — представляя Агеева, как нового тренера, проклекал Абдураимов, наполняя коньяком еще одну рюмку.

Продолжая играть роль на заданную тему, Агеев потянулся было чокаться, однако в потемневших глазах Али было столько едва скрываемой ненависти, что он едва не отдернул руку.

Койот, он и в России — койот.

Утренняя оперативка, которые после прихода в «Глорию» Ирины Турецкой стали проводиться ежедневно, несколько затянулась. После доклада Агеева о начальной стадии разработки версии «Геркулес», к чему кое-кто отнесся скептически-язвительно, надо было решать, на кого переложить несколько затянувшееся дело по синдикату шантажистов, за которое до этого дня отвечал Агеев, и выбор пал на Плетнева.

— Антон, сможешь потянуть эту разработку? — на всякий случай спросила Ирина Генриховна, которой мужская часть «Глории» вручила жезл диспетчера.

— А куда деваться? — усмехнулся Плетнев. — Раз надо, значит надо.

— Тогда на этом и закончим, — подвела черту Ирина Генриховна, однако на всякий случай спросила, обращаясь ко всем сразу: — Может, дополнения какие будут?

— Вы забыли о связи для Агеева, — хмуро пробасил Голованов и тут же пояснил, отвечая на немой вопрос Турецкой, который светился в ее глазах: — Если «Геркулес» действительно повязан на каком-нибудь криминале, что не исключено, то этот самый Абдураимов даст своим людям команду последить недельку-другую за своим новым тренером, на которого он, судя по рассказу Фили, уже сделал какую-то ставку. И засветиться в такой момент Агееву в «Глории»… Это, простите, верх идиотизма.

— Ну, и что вы предлагаете? — слегка повысила голос Ирина Генриховна, принявшая головановский выпад с «идиотизмом» на свой собственный счет. Да, конечно, все они были профессионалами, в отличие от нее, но и она ведь не полная дура.

— А здесь и придумывать нечего, — пожал плечами Голованов. — Велосипед этот уже давным-давно изобретен.

— А более конкретно можно?

— Можно и более конкретно, — согласился Голованов. — На то время, пока Филипп будет работать на Абдураимова, он должен забыть дорогу в «Глорию», а связь поддерживать только по мобильнику. И только в крайнем случае кто-нибудь из нас может выйти на встречу с ним.

— Господи! — вздохнула Ирина Генриховна, театрально разведя руками. — Прямо-таки страсти шпионские.

Вздохнул и Голованов, правда вздох этот получился тяжелым и очень уж обреченным.

— Это не страсти шпионские — это жизнь, дорогая наша Ирина Генриховна. — А еще это те самые азы оперативной работы, благодаря которым тот же Филя Агеев все еще топчет ногами матушку-Землю, а вечерами балуется коньячком.

— Ну, конечно! — не нашла сил отмолчаться Ирина Генриховна. — Вы все здесь…

Однако ее перебил умный, как все компьютерщики, бородатый Макс:

— Счастливый ты все-таки Филя, хоть и ноги у тебя кривые. Сможешь теперь отсыпаться до обеда, потом спортзал, потом…

— Потом суп с котом! — пробурчал было Агеев, но Макса уже невозможно было остановить.

— Светская жизнь, одним словом. И за все это, заметь, тебе еще и бабки будут отстегивать. Сплошной рай, а не жизнь.

Кто-то засмеялся, улыбнулась и Ирина Генриховна. Что и говорить, умница-Макс всегда умел разрядить обстановку. И невольно подумала о Плетневе, который…

С тех пор, как Турецкий загрузил шумиловской «Клюквой», он только один раз появился в «Глории», да и то на несколько минут, чтобы раствориться опять в своих проблемах. И ей так жалко стало самое себя. и она так возненавидела в этот момент деспота Турецкого, что.

Вместе с ночной темнотой на Москву опустилась промозглая сырость, и стоявший за углом здания Плетнев невольно передернул плечами. Подумал было о том, что неплохо было бы в такую погоду и чайком свежезаваренным побаловаться или чашечкой крепкозаваренного кофе, однако он слишком долго ждал, когда на ночное дежурство в лаборатории вновь заступит Модест, и вот теперь наконец-то…

Модест, видимо, был хорошо осведомлен о том, в какое время на территории складского терминала появится «Газель», потому что как только грузчики стали разгружать какие-то коробки и укладывать их на погрузчик, тут же из дверей лабораторного здания вышел вездесущий Модест и почти бегом, с какими-то коробками в руках, направился к водителю, который скучал в это время рядом со своей «Газелью».

С того места, где прятался Плетнев, не только просматривалось хорошо освещенное пространство у складских помещений, но и каждый шорох слышался в ночи.

— Дима, быстрей. Сколько раз я тебе говорил, чтобы сделал дырку в бачке. Час работы молотком и автогеном, а тут. Каждый раз возимся, как дети малые.

Это голос Модеста. А вот это уже Дима, водитель «Газели»:

— Мне нельзя второй бак резать, я в нем спирт для азеров вожу. Они сейчас второй цех в каком-то подвале открыли, паленку гонят, так что.

И снова голос Модеста, на этот раз уже окончательно раздраженный:

— Время, Дима, время! После той ночи здесь такой шухер развели, не приведи господь. Так что, видимо, на пару недель затаится придется.

— Ладно, не суетись… суетливый, — остудил своего приятеля более спокойный Дима. — Давай товар.

Было видно, как воровато оглянулся Модест, подал коробку хозяину «Газели»…

Если бы в этот момент перед Модестом появился Владыка мира сего, даже без пистолета в руке, он бы удивился меньше.

— Вы?!

— Не, — «успокоил» его Плетнев, ткнув дулом в левое подреберье, — Гавриил Архангел. А теперь так, ты, — повел он стволом в сторону опешившего хозяина «Газели», — дожидаешься разгрузки, после чего тебя проводят в мой кабинет. Ну а ты, голубь, давай-ка топай за мной.

Пока шли в ночи, хлюпая по лужам, к административному корпусу, Плетнев успел выяснить, что Модест в спарке с хозяином «Газели» наладил нелегальный вывоз дорогостоящего лекарства с территории склада, что уже само по себе было не очень-то хорошо, и теперь… Видимо догадываясь, что нового начальника службы безопасности интересует прежде всего ЧП в ночь с тридцатого на первое, он готов был в ногах у Плетнева валяться, лишь бы тот замял «его проступок».

— Ни хера себе, «проступок»! — не сдержался Плетнев. — Три тысячи баксов за ночь! Это хищение в особо крупных размерах.

— Да здесь… здесь больше крадут! — взвизгнул Модест. — И ничего.

— Кто крадет?

Модест что-то хрюкнул в поднятый воротник куртки и снова заскулил что-то про жену безработную и детей, которых у него трое.

— Ладно, хрен с тобой, — уже на лестничной площадке, перед дверью в кабинет, остановился Плетнев. — Я подумаю о твоих детях, но только при одном условии…

— Каком? — В голосе Модеста мелькнула нотка надежды. — Я. я на все согласен.

— Ты мне сдаешь того человека, которого вы с подельником провезли в ту ночь на территорию склада.

— Какого человека?

— Того, который уже ночью вскрыл хранилище и сиганул в окно.

— Я. я не понимаю, о чем вы говорите.

Плетнев смотрел на стоявшего перед ним мужика и что-то ему подсказывало, что этот «несун» действительно не причастен к хищению «Клюквы». И все-таки…

— Даю минуту на размышление, после чего звоню в милицию, — на всякий случай пригрозил он.

На Модеста было больно смотреть.

— Я… я здесь ни при чем. А насчет хранилища вы у этого… у прилизанного спросите… у ученого… Савина. У него рука была порезана, и весь карман в крови… К тому же он там раньше нас с Гошей был. Гоша подтвердит.

Глава 3

Если бы кто-нибудь, всего лишь пару месяцев назад, сказал ей, что она будет страшиться наступления ночи, а вечерами, после работы, уже не будет стремиться домой, как это было раньше, Ирина Генри-ховна просто рассмеялась бы этому человеку в лицо. Даже в самом страшном сне ей не могло присниться подобное. Однако никогда не знаешь, где упадешь, а где и просто поскользнешься.

С уходом из дома мужа, который продолжал кантоваться у своих приятелей, она вдруг каждой клеточкой своего мозга почувствовала наваливающееся на нее одиночество, хотя, казалось бы, и жизнь бурлила вокруг, да и друзья не оставляли ее, обвиняя в их разрыве Турецкого, у которого, якобы, «крыша поехала».

Оставаясь внешне прежней Ириной Турецкой, она боялась теперь наступления вечеров, стараясь при этом отодвигать их как можно дальше. Оттого и в офисе «Глории» задерживалась допоздна, пытаясь найти для себя любую работу. Лишь бы отвлечься. Лишь бы не идти в опустевшую после ухода Турецкого квартиру, в которой ее никто не ждал.

В этот вечер она тоже задержалась в «Глории», и когда ожил лежавший на журнальном столике мобильник, едва ли не рывком схватила его со столика, надеясь в душе, что когда-нибудь все-таки прозво-нится «ее Турецкий», признается ей, что не может без нее жить, и снова все вернется на круги свои. Однако звонила Таня Савельева, которой она оставила свой телефон, и, услышав ее голос, едва сдержалась от вздоха разочарования.

— Да, Танюша, слушаю.

Голос Савельевой был явно встревоженный и это не могло не насторожить ее.

— Слушаю тебя.

— Нам бы поговорить, Ирина Генриховна.

— Что случилось?

— Да как вам сказать… — Савельева была в явном замешательстве. — В общем-то ничего страшного не случилось, но…

— Ну же, Таня, говори!

— Артур… ну-у, помните, я рассказывала вам о мужчине, с которым встречалась до Стаса?

— Ну!

— Так вот он, Артур, он знает о гибели Стаса.

— И… и что с того? — поначалу даже не поняла тревоги Савельевой Ирина Генриховна. И только в следующее мгновение сообразила, что просто так эта девушка звонить не будет. Уже тот факт, что растоптанный и униженный мужик знает о смерти более удачливого соперника, говорил о многом.

Стремительным хороводом закружились обрывочные мысли и Турецкая тут же спросила:

— Это ты рассказала ему?

— В том-то и дело, что нет.

— А кто?

— Об этом я и хотела с вами поговорить.

— Хорошо. Говори, где можем встретиться…

В уютном кафе на Тверской, куда предложила зайти Ирина Генриховна, народу в этот час было немного, и они смогли занять столик на двоих в затененном углу кафе, где можно было и перекусить не торопясь, и поговорить, не опасаясь чужих ушей.

— Кстати, ты ужинала? — спросила Ирина Генри-ховна, исподволь приглядываясь к Савельевой, которая вроде бы порывалась что-то рассказать ей, и в то же время не знала с чего начать. Да и она сама ее не торопила. Чувствовала, что этот телефонный звонок дался Татьяне не просто. Девушку грызли какие-то сомнения, причем посетившие ее уже после телефонного звонка, и ей надо было пересилить в себе нечто такое, что помешало ей начать разговор там же, у выхода из метро, где они встретились перед тем, как зайти в это кафе.

— Что… ужинать? — вскинула голову Татьяна. — Нет. Я дома обычно ужинаю, а тут в институте пришлось задержаться. — Да я и не хочу.

— Ну, насчет хочу — не хочу это ты, положим, поторопилась, — резонно заметила Ирина Генри-ховна, — так что позволь мне угостить тебя легким ужином.

— Но я…

— Все, дебаты на этом закончены, тем более, повторяю, дамочка я вполне обеспеченная, и мне просто приятно было бы это сделать. У самой дочь чуть младше тебя.

Она и сама не знала, с чего бы вдруг произнесла последнюю фразу, однако именно она заставила Татьяну улыбнуться.

— Спасибо. Официантка принесла два сока в высоких бокалах, сообщив при этом ледяным, бесстрастным голосом, что заказ на «судака по-польски» придется ждать минут пятнадцать, не меньше, и когда она удалилась, гордо унося прямую, как восклицательный знак, спину, Ирина Генриховна скорее попросила, чем приказала:

— Ну, а теперь, думаю, и мы приступим к нашим баранам. Итак, Артур…

Татьяна подняла полные тревожного непонимания глаза.

— Он позвонил мне вчера, сразу же после лекций, и сказал, что ждет меня у института, на том же месте, где встречал меня в счастливые для него дни.

— В какие… какие дни:

— Счастливые… для него счастливые, — угрюмо усмехнувшись, повторила Таня.

— Та-а-ак, — удивленно протянула Ирина Генриховна. — И что дальше?

— Я поначалу опешила просто, ведь мы не виделись столько времени, к тому же он знал, что я… что я со Стасиком, и сказала ему, что занята, но он продолжал настаивать на встрече, сказал даже, что время для него не помеха, и если понадобится, он прождет меня целую вечность, ну и я… в общем, согласилась.

Ирина Генриховна обратила внимание на то, что слово «согласилась» Татьяна произнесла так, будто винилась в чем-то перед Стасом, и у нее самой защемило в груди. Вот и ее Турецкий…

«Господи, да о чем это я! — одернула она себя. — Девочка пришла за помощью, а я…»

— И вы встретились.

— Да. Он действительно ждал меня на том же месте, где ждал раньше, и когда увидел меня, то сразу же вышел из машины с огромным букетом красных роз.

— Который ты, как я могу догадываться, не приняла.

— Да, — угрюмо подтвердила Татьяна, — но он продолжал настаивать, на нас стали оглядываться и мне ничего не оставалось, как взять этот букет.

Было видно, что Татьяна не может простить себе проявленной слабости, и Ирина Генриховна опять пришла ей на помощь.

— Не вижу в этом ничего предосудительного, тем более дурного, — как о чем-то само собой разумеющемся сказала она. — Цветы можно принять и в память о бывшей любви.

— Да, можно! — неожиданно вскинулась Татьяна. — Но он то стал настаивать на том, что нам опять необходимо быть вместе.

— Зачем? — искренне удивилась Ирина Генри-ховна, пытаясь спроецировать отношения этой славной девочки с многоопытным мужиком на себя лично. — Ему-то зачем это нужно?

— Вот и я его спросила об этом же.

— И?…

— Он сказал, что не может жить без меня, и даже с женой своей развелся.

— И что… это действительно так?

Таня подняла на Ирину Генриховну глаза, в которых плескалась теперь растерянность и мольба о защите.

— Думаю… думаю, что да.

— И что ты?

— Что, я? — глухим голосом отозвалась Татьяна, думая, видимо, в этот момент о чем-то совершенно ином. — Я… в общем, после гибели Стасика я уже не представляла свою дальнейшую жизнь с кем-то кроме него, и сказала об этом Артуру.

— Что, прямо вот так и сказала?

— Нет, зачем же? Просто я сказала ему, что ворошить давно забытое прошлое уже не имеет смысла, у меня есть человек, с которым я хотела бы прожить всю жизнь, и довольно скоро я буду носить обручальное кольцо.

— Та-ак, и что?

— Он только рассмеялся на это и сказал, что не надо делать из него дурака. И тем более не надо даже мысленно связывать свою судьбу с человеком, которого уже давно нет в живых.

— Так-ак, — удивленно протянула Ирина Генри-ховна. — И кто же это мог донести до него подобную информацию?

Таня молчала, уткнувшись глазами в бокал с соком. Наконец произнесла глухим, бесстрастным голосом:

— Поначалу я даже не подумала об этом, он меня просто с ног сбил этими словами, но уже потом, когда приехала домой, да и сегодня целый день думая об этом… В общем, я так и не смогла вычислить человека, который мог бы рассказать ему о смерти Стаса.

— А общие знакомые?

— У нас не было таких.

— Почему?

— Ему надо было скрывать связь со мной от своей жены, ну а я… Я не хотела знакомить с ним своих подруг.

— Друзья по институту?

Тем более. К тому же я никому не говорила о гибели Стаса. Не хотела слов сочувствия, да и вообще.

— А твои родители? Может, кто-нибудь из них? Чтобы хоть как-нибудь скрасить твое горе.

Таня отрицательно качнула головой.

— Исключено!

— Так, кто же тогда?!

Она молчала, вновь уткнувшись непроницаемо-угрюмым взглядом в бокал с соком.

Молчала и Ирина Генриховна, мысленно увязывая версию убийства Стаса Крупенина на почве мести униженно оскорбленного самца с тем, что только что рассказала Савельева. Все сходилось и одно подтверждало другое.

Итак, Артур? И выходит, что никто иной, как сама Татьяна, стала причиной убийства Крупенина? Отсюда и подспудная, видимо, чисто интуитивная ненависть к Артуру. А иначе… Иначе с чего бы ей развиться, этой самой ненависти? Любил он ее безоглядно, к тому же он был первым ее мужчиной, причем, как она сама призналась, она сама, по своему собственному желанию отдалась ему, а подобное из сердца не так уж и просто выбросить. М-да, все, пожалуй, так и есть.

Да и сам мир со времен шекспировского Отелло пока что еще не менялся, по крайней мере, в лучшую сторону. Копни поглубже любое преступление, и в корне его — отвергнутая любовь или страстная жажда наживы.

Судя по внутреннему состоянию Савельевой, к такому же выводу пришла и Татьяна. И боялась сама себе признаться в этом.

Ирина Генриховна тронула ее за плечо и когда Таня вскинула на нее полные слез глаза, тихо произнесла:

— Лапочка ты моя! То ли еще в жизни будет. И ревность необузданная, и…

Она говорила какие-то слова и сама не понимала, зачем все это говорит. И когда сама себя поймала на этом вопросе, остановилась на полуслове и резко выдохнула скопившийся в груди воздух.

Господи милостивый, да ведь это все она для себя говорила, обобщая свой разрыв с Турецким, с той трагедией, которая произошла с этой милой девушкой, которая сидела напротив нее и ждала от нее, дуры, помощи!

Пытаясь успокоиться и хотя бы в норму привести разбушевавшиеся чувства, ни о чем больше даже думать не приходилось, она улыбнулась Татьяне, как лучшей подруге, и скорее приказала, чем попросила:

— Ладно, все об этом! Утрем платочком наши со-пельки и вернемся к нашим баранам, то есть к твоему Артуру.

— Он не мой! — мгновенно отреагировала Татьяна.

— Вот и прекрасно, — поддержала ее Ирина Ген-риховна. — В таком случае попытайся ответить на один-единственный вопрос. Ты сама-то уверена, что он…

Глаза Савельевой вспыхнули и она нервно передернула плечиками.

— Я… я не думала об этом. Никогда не думала.

— Но сейчас… Ведь ты подумала об этом? А иначе… иначе ты просто не позвонила бы мне.

Татьяна угрюмо молчала и Ирина Генриховна вынуждена была ответить за нее:

— Да, это очень больно и в этом трудно признаться даже самой себе, но на это необходимо решиться.

Таня вскинула голову, и было видно, что еще секунда-другая и она просто разрыдается.

— Я правда не знаю, — скороговоркой произнесла она. — Я правда не знаю, но…

— Но ты подумала об этом?

— Да.

Она выдохнула коротенькое и одновременно жесткое «да» и по щекам ее потекли слезы.

Ирина Генриховна достала из сумочки платок, оттерла слезы с мокрых щек.

— Все, Танюша, успокоились. Тем более, что это всего лишь наше с тобой предположение, и вполне возможно…

— Вы действительно думаете так? — вскинулась Татьяна.

— Да, — кивком головы подтвердила Ирина Ген-риховна. — Но чтобы развеять все сомнения, которые грызут тебя, нам придется отработать и эту версию.

— Да, конечно, — согласилась Татьяна.

— В таком случае будь любезна рассказать о своем Артуре. Все, что ты о нем знаешь.

— Начиная с первого дня знакомства?

— Зачем же с первого дня! — удивилась Ирина Генриховна. — Просто расскажи, кто он и что он, чем конкретно занимается и чем увлекается…

— То есть, его хобби?

— Да, пожалуй так, — согласилась Ирина Генри-ховна. — Еще хотелось бы узнать кое-что про его фирму, но если ты ничего не знаешь…

— А это зачем? — удивилась Татьяна.

— А вот это, девочка, мои профессиональные секреты.

— Но ему… если он не… не виноват…

И снова Ирина Генриховна вынуждена была мысленно пожалеть эту девочку, которую слишком рано стала ломать жизнь, ибо она сохраняла еще в душе какую-то тургеневскую чистоту. И поможет ли ей это качество в жизни?… Господи, кто мог бы ответить сейчас на этот вопрос?

Она думала о Татьяне, о той мужской ревности, которая может поломать не одну судьбу, а жалела при этом себя, любимую.

После разговора с Татьяной и «судака по-польски», который все-таки принесла официантка, Ирина Генриховна подвезла несколько успокоившуюся девушку до метро и была дома, когда уже стемнело. В пустынном одиночестве огромной квартиры, которой они когда-то радовались вместе с «ее Турецким», Ирина забилась в свой любимый кухонный «уголок», предварительно выставив на стол початую бутылку любимого Турецким армянского коньяка и залежалый кусок «Российского» сыра, которым также любил закусывать Турецкий. Наполнила рюмку и невольно усмехнулась, вспомнив, как он доказывал в одной компании, что коньяк мог закусывать лимончиком только незабвенный Николай второй, за что и был расстрелян большевиками, которые не могли вынести подобного издевательства над благородным напитком. И коньячок, тем более армянский, надо закусывать опять-таки армянским сыром, потому как коньяк без сыра, что свадьба без песен и музыки. Вроде бы и праздник в доме, а радости настоящей нет.

Невольно сморщилась, поставив уже пустую рюмку на стол, как начинающий алкаш в смиренном одиночестве, зажевала коньяк ломтиком «Российского» и тяжело вздохнула, поймав себя на мысли, что этак и действительно можно спиться понемногу. Сначала сон не идет без рюмки коньяка на ночь, потом кусок в горло не лезет без той же рюмки, а потом…

— Потом… кот с хвостом! — выругалась она вслух и потянулась к телефонной трубке, которая лежала тут же на столе.

По памяти набрала домашний номер Голованова и, когда в мембране послышался его голос, с хрипот-цей в голосе произнесла:

— Извини, ради Бога, не отвлекла?

— Да хоть бы и отвлекла, — хмыкнул в ответ Голованов, по голосу которого можно было догадаться, что и он времени зря вечерами не теряет, в отличие от Турецкого, предпочитая коньяку хорошую водку. — Всегда рад слышать.

— Оно, конечно, — с язвинкой в голосе поддакнула Ирина Генриховна. — Особенно после того, как на работе рассобачимся.

— Милые ругаются — тешатся.

— Вы, Всеволод Михайлович, при жене своей этого не скажите. А то… как Александр Борисович…

— Так она слышит, рядом сидит.

— У вас что, гости?

— Да нет, вроде бы, — замялся Голованов. — Просто друг зашел, вот и… Кстати, может, и вы подъедете? Моя ненаглядная всегда рада вас видеть.

— Спасибо, я тоже всегда рада ее видеть, но только как-нибудь в следующий раз… Может найдется минут десять? Посоветоваться надо.

И она вкратце пересказала ему о своей встрече с Савельевой, о том, что гложет девушку. Голованов все внимательно выслушал и уже в свою очередь спросил:

— Ну, а сами-то вы, что думаете относительно этого Артура?

Она замялась с ответом. Однако Голованов ждал и она вынуждена была сказать:

— Помните, я вам рассказывала о своей первой встрече с Савельевой? Так вот у меня уже тогда появились первые сомнения относительно этого самого Артура.

— И что?

— То, что рассказала Татьяна сегодня, только подтверждает версию мести, и уже на этой почве убийство Крупенина.

— Ну-у, положим, я не совсем согласен с вами, — позволил себе возразить Голованов, — и, чтобы эту версию до конца отработать, потребуется время.

— Господи, да о чем вы, Сева! — не сдержалась Ирина Генриховна. — Здесь все ясно как божий день, и я считаю, что наши обязательства относительно родителей Стаса выполнены.

— Даже так? — удивился Голованов. — И что теперь?

— Надо звонить в МУР и…

— И что вы скажете тому же Яковлеву?

— Ну-у, все то, что рассказала мне Савельева. Думаю, этого вполне достаточно.

— Достаточно для чего? — В голосе Голованова послышались жесткие нотки. — Достаточно для того, чтобы предъявить обвинение в убийстве этому влюбленному придурку?

— Положим, он не такой уж и придурок, — стала закипать злостью Ирина Генриховна, не понимая, с чего бы это полез в бутылку многоопытный Голованов, когда и так все ясно как божий день, а во-вторых…

— А во-вторых, этот самый Артур, если, конечно, он не полный дебил, заявит, что он, зная о взаимоотношениях Савельевой с Крупениным, решил встретить его у института, чтобы чисто по-человечески поговорить с парнем, так как все еще продолжает любить Татьяну, и вот тут-то он и услышал новость, которой он и порадовался в душе и содрогнулся одновременно. Убили парня! Кто-то пытался ограбить.

Он замолчал, словно самому себе давал передых, и добавил устало:

— А может, еще с десяток вариантов наплести. Тем более что это, возможно, так и есть на самом деле.

Слушая Голованова, Ирина Генриховна поначалу злилась, но, в конце концов, вынуждена была признать в душе правоту старого спецназовца. И когда он замолчал, готова была изменить первоначальный тон.

— Хорошо, пусть будет так. На допросе он может заявить все, что угодно. Но мы-то с вами должны понимать…

— Я все прекрасно понимаю.

— И что?

— Да в общем-то ничего нового. Надо продолжать работать над этой версией, возможно, обозначив ее рабочей версией, а попутно не забывать и остальные.

И снова она вынуждена была согласиться с Головановым. Только спросила устало:

— Вы возьмете на себя разработку Артура?

— Без проблем.

— В таком случае записывайте. Чижов Артур Валентинович, предприниматель. Генеральный директор фирмы «Вероника». Со слов Савельевой, эта фирма является его собственностью. За редким исключением его всегда сопровождает охранник, он же и водитель.

— А что за тачка у нашего Отеллы?

— Темного окраса новенький «Форд» с тонированными стеклами.

— Серьезный, видимо, мужичок, — рассудительно заметил Голованов.

— Судя по тому, что рассказывала Савельева, бизнес его процветает.

— И несмотря на все свои преимущества перед нами, грешными…

— Ревнивый дурак, он и в Африке — дурак! — не смогла сдержать своих эмоций Ирина Генриховна, по-своему расшифровав сказанное Головановым.

Молчание, прыснувший головановский смешок и негромкое, с наигранным сталинским акцентом:

— Это вы о ком, товарищ Турецкая?

— О мужиках, товарищ Голованов. И о мужьях тоже.

— Простите, з-э-э… Это вы, в общем, или конкретно о ком-то?

Она не понимала, к чему бы это умница-Голованов завел эту игру в поддавки, но ее уже, что называется, понесло, и она не могла остановиться.

— И в общем, и в частности, товарищ Голованов. И вообще, перестань поясничать. И без того тошно.

— То, что тошно — это хорошо. Это очень даже хорошо, — вдруг ни с того ни с сего негромко произнес Голованов и тут же вкрадчивым шепотком спросил: — Кстати, не интересно будет знать, с кем я пью сейчас водку?

У нее что-то кольнуло в сердце, однако она все-таки нашла в себе силы спросить, как ни в чем не бывало:

— С Агеевым? Или, может, с Максом третью партию в шахматы заканчиваете?

— Ну-у, с ними я, положим, и в «Глории» могу выпить, а вот такой гость как…

— Турецкий? — не вынесла она этой пытки.

— Да, Александр Борисович Турецкий! И слышит весь наш разговор.

Она вдруг почувствовала, как к ее лицу прилила кровь, жарким огнем зарделись кончики ушей, и она уже не могла сдерживать рвущегося из ее груди крика. Крика души.

— Тогда пускай слышит, чтобы ехал немедленно домой! Ты понимаешь меня, домой! А не пил водку где-то на стороне.

— Ну-у, я, положим, не сторона, — с обидкой в голосе протянул Голованов. — Да и вообще…

Но Ирина Генриховна уже не слышала его. Бросила телефонную трубку и уткнулась лицом в ладони. Ее плечи и все ее тело сотрясали рыдания.

— Дура, дура, дура… — приглушенным бабьим криком кричала она и не могла остановиться.

Опустив трубку на рычажки, Голованов почесал переносицу, тяжело и обреченно вздохнул, словно тащил на себе неподъемный мешок с солью, покосился на сидевшего перед ним Турецкого.

— Все слышал?

— Ты о чем? — невинной овечкой прикинулся Александр Борисович, наполняя рюмки «кристаллов-ской» водкой.

— Ты того… — нахмурился Голованов, наблюдая за дрогнувшей рукой гостя. — Ты из себя меня не делай. Все-таки с женой твоей разговаривал, а не с тетей Дусей из заводской котельной.

Турецкий молчал. И только после того, как наполнил рюмки и поставил ополовиненную бутылку на стол, так же хмуро произнес, не глядя на Голованова:

— Оно понятно, что не с тетей Дусей. Только мне-то что с того? — На его скулах заиграли желваки и он, скорее для себя, нежели для Голованова, произнес: — Мне-то, говорю, что с того, что тебе звонила моя бывшая жена?! Тебе-е-е!..

— Ты что? — глазами изумленного барана уставился на него Голованов. — Ты чего, парень? Окстись! Ты что же, и ко мне ее уже ревнуешь.

— Да пошел ты!..

— Нет, — настаивал Голованов, выложив на столешницу жилистые кулаки, — ты все-таки объяснись. А то ведь…

— Что, в морду вмажешь? — скривился в вымученной ухмылке Турецкий.

Усмехнулся и Голованов, бросив на своего гостя полный презрения взгляд. Какое-то время сидел молча, уставившись глазами в стол, наконец произнес с горечью в голосе.

— Вот ведь как выходит, Александр Борисович, порой не знаешь даже, с кем водку пьешь. А вам я одно скажу: в клинику пора ложиться, в клинику неврозов.

Медленно, словно ее сдирали вместе с кожей, с лица Турецкого сползла ухмылка, он поднял на Голованова наполненные мужской болью глаза и едва разжимая губы, произнес просящим шепотом:

— Прости, Сева! Ради Бога, прости. Кажется, действительно лечиться пора.

Потянулся рукой к рюмке и все также негромко сказал:

— Надеюсь, не откажешься выпить со мной?

— Ну и дурак же ты, Александр Борисович! — то ли удивился, то ли восхитился Голованов, беря со стола вторую рюмку с водкой. — Неужто ты действительно ничего не понял?

— Не знаю, — искренне признался Турецкий.

— Так вот я тебе и объясняю…

— Ты об Иришке? «Иришке…».

Более прямолинейный Голованов даже рот приоткрыл, услышав, как Турецкий назвал свою жену. Впрочем назвать можно даже «лапочкой», сплюнув однако при этом, но здесь — «Ты об Иришке?…», и столько невыносимой тоски, любви и нежности было заложено в этой коротенькой фразе, что…

«Вот же идиот!» — мысленно отматерил Турецкого Голованов, но вслух произнес нейтральное:

— О ком же еще?

— Позволь мне разобраться самому, — уставшим голосом попросил Турецкий. — Сам понимаешь, когда… — Он отрешенно махнул рукой, поднял рюмку. — Давай-ка лучше о деле поговорим.

— Вот это другой коленкор! — обрадовался Голованов, тыкая вилкой в тарелку с нарезанными помидорами. — Слышал, поди, что твоя Ирина говорила?

Он специально выделил слово «твоя» и теперь ждал ответной реакции со стороны Турецкого. Однако, к его великому удивлению, таковой не последовало. Турецкий, видимо, даже не обратил на это внимания или же воспринял как нечто само собой разумеющееся. Оттого и произнес довольно спокойно:

— Ну!

— И что скажешь на это?

Турецкий отправил в рот ломтик ветчины и долго, очень долго ее пережевывал, отчего можно было подумать, что у него давным давно поистерлись зубы, а вкусненького пожевать охота, вот и приходится шамкать деснами, завидуя при этом молодым да зубастым. Наконец, все-таки закончил этот мучительный процесс, прихлопнул ладонью по столешнице и буквально на глазах стал снова тем самым Александром Борисовичем Турецким, следователем по особо важным делам Генеральной прокуратуры России, каким его знали всю жизнь и друзья, и коллеги по работе, и закованные в наручники подопечные.

— Пока что одно могу сказать твердо. Версий более чем предостаточно и убийцу искать надо где угодно, но только не в Измайловском парке. Я имею в виду версию ограбления.

— Согласен, — поддержал его Голованов. — В таком случае, на чем сделать упор? Месть?

— Не уверен, — задумчиво произнес Турецкий.

— Почему?

— Да как тебе сказать… Судя по тому, что рассказала о нем эта самая девушка, Таня Савельева, этот самый Артур довольно умный мужик и он должен был знать, что первым, на кого упадет подозрение в убийстве Крупенина, будет именно он. А то, что следователь вцепился в версию ограбления с убийством…

— Но судя по всему, именно на это убийца и рассчитывал, зная о том, что в лесу было совершено несколько ограблений. И почему бы «ограбление» Кру-пенина не завершить мокрухой?

— Возможно, — вынужден был согласиться с Головановым Турецкий, — возможно, что и так. Но…

— Что-то не клеится? — подсказал Голованов.

— Да.

— Но почему же в таком случае прокуратура вцепилась именно в эту версию?

— Да все очень просто, — как о чем-то само собой разумеющемся пояснил Турецкий. — Грабежи на том участке уже достали межрайонную прокуратуру, да и городская теребит, вот и решили умные головы поставить поиск грабителей на более широкую ногу.

— То есть, создание штаба с привлечением Московского уголовного розыска?

— Естественно. А для этого им не хватало мокрого гранда, как говорят на зоне, то бишь грабежа с убийством. А тут как раз ваш Крупенин подвернулся, вот и решили…

— Наш с тобой Крупенин! — уточнил Голованов.

— Пусть будет наш, — согласился с ним Турецкий. — Однако от этого ровным счетом ничего не изменится.

Голованов только хмыкнул на это, а вслух сказал:

— Поможешь разобраться с Артуром? Хотя бы получить установочные данные?

Турецкий потянулся за бутылкой и утвердительно кивнул.

Глава 4

Уже давно Агеев не жил столь комфортной жизнью, как в эти дни. По утрам не надо было спешить в «Глорию», чтобы не опоздать на утреннюю оперативку, и поэтому можно было и выспаться вдосталь, и в постели понежиться в будний день, отчего, признаться, он уже давным-давно отвык и не позволял себе подобного кайфа даже в отпуске, на море, где каждая минута дорога. Потом освежающий душ, легкий завтрак с чашечкой кофе перед телевизором и уже после всех этих приятностей неторопливый выход из дома и столь же неспешная поездка в «Геркулес», где опять таки работа становилась удовольствием.

Специфический запах спортивного зала, пол которого устлан пропитанными пылью матами, резкие горловые выкрики и тяжелые шлепки тушируемых тел. Кому-то, возможно, этого и не понять, однако для спецназовца, жизнь которого порой напрямую зависела от того, сколько времени он отдал подобным спортивным залам, все эти запахи и звуки ворошили в памяти нечто такое, что невозможно передать словами, включая в работу все навыки, приобретенные им на протяжении многих лет изнурительных тренировок. А если учесть еще и то, что за все это тебе платят вполне приличные деньги то картинка получалась привлекательная.

Короче говоря, сплошная фиеста, праздник жизни, который омрачала одна-единственная мысль — это всего лишь рабочая командировка, результаты которой ждут в «Глории». А ждать их, судя по всему, придется долго. По крайней мере, не одну неделю.

Работа с двумя группами, одну из которых еще недавно тащил на себе Крупенин, ни к чему не обязывающее общение с тренерами, которые давно работали с «Геркулесом», вечерами — горячий душ, чтобы смыть пот тренировок, изредка — чашка-другая хорошо заваренного зеленого чая, в котором хозяин клуба понимал толк, и… и, пожалуй, все. Никаких особых телодвижений или зацепок в поведении Аб-дураимова, которые могли бы навести на мысль, что убийство Стаса Крупенина как-то связано с его тренерской деятельностью в «Геркулесе». За всю неделю, что Агеев проработал в этом клубе, его хозяин только однажды упомянул имя Крупенина, да и то в ситуации, где его просто невозможно было не упомянуть. Перед тем как представить нового тренера группе, с которой должен был работать Агеев, Абдураимов горестно вздохнул и как бы вскользь произнес: «До тебя с ними парень один работал, толковый, в общем-то, рукопашник, кое-чему научил их, но… Короче, бери эту группу и постарайся продолжить ту же линию, которую начал Стас. Внезапная контратака и работа ногами». «А чего же он бросил их?» — состроил удивленную физиономию Агеев. Он хорошо запомнил, как покосился на него хозяин клуба, и негромко произнес: «Убили парня. Видимо грабануть кто-то захотел, ну и… Короче, чем-то тяжелым башку проломили».

После подобного ответа можно было бы сразу сворачивать свои монатки, но здраво рассудив, что иного ответа хозяин «Геркулеса» и дать не мог, Агеев принял группу, с которой работал Крупенин, решив, что утро вечера мудренее, и надо более серьезно прощупать «Геркулес» и геркулесовцев, прежде чем вынести окончательный вердикт.

Итак, неделя позади, а воз, как говорится, и поныне там.

… В этот день Агеев вернулся домой как обычно, в десять вечера, однако сразу же, как только открыл входную дверь и зажег свет в прихожей, он вдруг почувствовал что-то неладное. Что-то тревожное колыхнулось в груди и он замер на месте, готовый к любой неожиданности. Прислушался.

Однако квартира была наполнена устоявшейся вечерней тишиной, той самой тишиной, когда затихают дневные и вечерние звуки, а ночные еще не набрали свою полную силу, и он позволил себе немного расслабиться. Где-то в подсознании всколыхнулись островки памяти, и он понял, что заставило его насторожиться. Нечто подобное накатывало на него, спасая тем самым его жизнь, в давно забытых, казалось бы, рейдах по вражеской территории, когда он с разведгруппой проникал в какой-нибудь заброшенный дом заброшенного же горного аула и вдруг застывал на месте, кожей ощущая присутствие затаившегося в этом же доме человека. И это первобытное сверхчутье, воскресшее в нем генами давно забытых предков, ни разу не подвело его. Причем, бывало и такое, когда оставшиеся в засаде душманы уходили из дома за полчаса, а то и за час до появления гостей, оставив вместо себя коварные «растяжки», на которые точно также срабатывало чутье Агеева. В его голове вдруг начинала растекаться боль эта было самым верным, самым надежным признаком того, что шурави оставлен «подарок».

Примерно такая же боль напомнила о себе и в тот момент, когда он стоял в своей родной прихожей, раздумывая, что же могло насторожить его сейчас. В какой-то момент он даже подумал было, не поехала ли у него крыша от накопившейся усталости и того напряжения, в котором он пребывал все последнее время, и теперь уставший до чертиков мозг выдает на гора все, что было в далеком и недалеком прошлом. И тут же отогнал эту мысль. Уж слишком «живым» было то ощущение близкой опасности, которое настигло его на пороге собственной квартиры.

Пришла было «спасительная» мыслишка, что по его берлоге прошлись квартирные воры, однако и этот вариант вроде бы не клеился с действительностью. Не были нарушены врезные замки, да и наручные часы, довольно дорогой подарок от сотрудников «Глории» на его сорокалетие, лежали нетронутыми на тумбочке перед зеркалом в той же прихожей. И побывай в его квартирке бригада залетных воров…

М-да, вроде бы не похоже. Но тогда, что же еще?

Может, действительно кто-то решил пощупать его на вшивость, поджидая в собственном доме?

Не исключался и подобный вариант, тем более, что в разработке, которую он вел параллельно с отработкой коммерческого клуба «Геркулес», было задействовано столько московского криминала, что этого с лихвой хватило бы на десяток других дел. И если его подопечные каким-то образом вышли на его берлогу, что также не исключалось, то…

Остановившись мысленно на этой зацепке, Агеев попытался расслабиться и осторожными, беззвучными шажками двинулся на кухню. По пути заглянул в ванную комнату с туалетом, которые должны были остаться за его спиной, однако ни там, ни там его никто не поджидал и он, включив свет, уже более спокойно и раскованно переступил кухонный порожек.

Тишина и ни единого напоминания на возможную опасность. Даже перестал гудеть, надрываясь, мотор старенького холодильника, когда он вошел на кухню.

Агеев облегченно вздохнул.

Его многому научили в свое время, еще большие уроки преподала сама жизнь, и он хорошо знал, что если его и должны были поджидать незваные гости, то лучшего места, чем ванная комната с туалетом не найти, и он уже более раскованно прошел сначала в спальню, затем в «залу», хотя подкожное ощущение опасности все не покидало его.

Никого и ничего такого, что давало бы реальное осмысление этому чувству.

Ничего не понимая и уже по-настоящему начиная думать, не поехала ли у него крыша на пятом десятке лет, когда начинают сказываться те, порой просто нечеловеческие перегрузки, которыми он сполна наелся в горячих точках планеты, он заставил себя успокоиться, не спеша переоделся и снова прошел на кухню. Достал из холодильника початую бутылку водки, бутылку минеральной воды, наполнил рюмку.

Есть не хотелось, и он запил водку холодными бульками «Нарзана», отчего в голове сразу же просветлело и теперь можно было более спокойно проанализировать то чувство опасности, которое, казалось, он уже забыл давным-давно.

Однако кухонный натюрморт к подобным размышлениям не располагал, и Агеев, прихватив со стола бутылки с рюмкой, прошел в большую комнату. Включил телевизор и почти упал в глубокое кожаное кресло, в котором любил и телевизор посмотреть, и кроссворды поразгадывать. Практически по всем каналам шла мешанина из многосерийной телевизионной галиматьи, смотреть которую невозможно было, не заглотнув предварительно стакан водки, и Агеев, обреченно вздохнув, потянулся рукой за бутылкой.

И в этот момент его будто кольнуло что-то.

Это уже не было тем самым «сдвигом по фазе», на который хотелось бы списать то тревожное состояние, которое не покидало его все это время, и он попытался осознать, что же на этот раз насторожило его.

Поставил ополовиненную бутылку рядом с креслом и прошелся глазами, по небольшой «стенке», заделанной под красное дерево, где в одном из ящичков хранились его документы. И скривился невольно, едва не застонав.

Один из ящиков «стенки» был слегка выдвинут, чего не могло быть по определению. Во-первых, он не допускал подобной неряшливости, а во-вторых, он прекрасно помнил, как, протирая влажной тряпочкой лицевую сторону «стенки», он сначала поплотнее задвинул все ящики и только после этого стал наводить глянец.

— А ты говоришь, в баню пойдем, — пробурчал Агеев и невольно покосился на открытую дверь, которая вела в прихожую.

Никого! Впрочем, иного и быть не могло.

Поставив рюмку рядом с бутылкой, он поднялся с кресла и очень аккуратно, стараясь не касаться пальцами лицевой поверхности и ручек, выдвинул ящик.

Да, теперь он уже не сомневался, что во время его отсутствия в квартире побывал кто-то весьма любопытный, которого интересовала именно эта «стенка». Знать бы только, чем был вызван подобный интерес?

По крайней мере, никто ничего не украл, даже порядок разложенных в ящичке носков, футболок и трусов оставался прежним, и все-таки Агеев не мог не заметить, что по донышку ящика пошарила рука незнакомца.

Также аккуратно задвинув ящик, он открыл секретер и вдруг почувствовал, как отпускает понемногу то самое нервное напряжение, которое до этого момента тисками сжимало его голову. И усмехнулся саркастической ухмылкой.

В его документах рылись, видимо, просматривали их, перелистывая странички, после чего также аккуратно водворяли их на прежнее место, и судя по тому, что из секретера ничего не пропало, в том числе и деньги, лежавшие отдельно от документов в белом конверте, далее можно было содержимое «стенки» не проверять.

Теперь, правда, вставал другой, не менее важный вопрос. Кому вдруг приспичило рыться в его прошлом и настоящем, рискуя при этом быть пойманным на месте преступления?

Впрочем пассаж относительно «риска» и «места преступления» можно было бы отбросить, как совершенно надуманный. Прежде чем забраться в его берлогу, за ним следили, и когда рылись в этих ящичках, хорошо знали, где он находится в это время, и как скоро вернется домой. И если все это действительно так, то…

И далее многострадальное отточие, за которым скрывался самый главный, пожалуй, вопрос.

Что пытались найти в его домашнем секретере, перебирая один за другим его документы?

Нервное напряжение, которое не отпускало Агеева с той самой минуты, когда он переступил порог своей квартиры, отпустило его окончательно, однако от этих «что», «зачем» и «почему» кругом пошла голова, и он, понимая, что в данный момент необходимо хотя бы немного прийти в себя, чтобы не наломать дров, вернулся в свое любимое кресло и чисто машинально потянулся рукой за бутылкой. Необходимо было в срочном порядке прочистить мозги, а лучшего способа он пока что не знал.

Приложившись губами к горлышку, сделал пару «булек», невольно скривился — водку самой высокой очистки могли позволить себе в России или высокооплачиваемые чиновники, жирующие на «откатах», или же полные дебилы, в карманах которых вдруг забренчала монета, и поставил бутылку на пол. Теперь, уже на просветленную голову, можно было попытаться ответить на это проклятое «что», которое зависло в его секретере.

Однако вместо ответа на это самое «что», назрел еще один вопрос, сформулировав который, Агеев вдруг почувствовал пробежавший по его коже озноб.

Те люди, которые рылись в его документах, нашли то, что искали, или нет? И как это «нашли — не нашли» может отразиться на нем лично?

Он даже не сомневался, что негласное проникновение в его квартиру как-то завязано на «Глории», точнее, на одном из дел, которые он вел в последнее время. И возможно незваные гости все-таки обнаружили в пачке с документами то, что думали найти, или еще точнее, нашли подтверждение тому, в чем его, Агеева, кто-то подозревал…

Накручивался бесконечный ребус, в котором каждый ответ порождал новый вопрос, и Филя снова приложился к бутылке. И снова поморщился, опуская ее на постоянное место у правого подлокотника кресла. Еще раз, уже с профессиональной стороны, оценил факт проникновения в его «берлогу», после чего рывком поднялся из кресла и прошел на кухню, где оставил свой мобильник. Покосился на часы и набрал номер Голованова.

Когда, наконец-то, прошел сигнал и мобильный телефон отозвался слегка приглушенным голосом друга, Агеев негромко произнес:

— Не спите, надеюсь?

— Да нет, вроде бы. А что?

— Найдется пара минут?

— Да хоть десять, — хмыкнул Голованов. — Кстати, ты что, загулял где-то?

— Тебе бы мои «загулы», — с обидой в голосе пробурчал Агеев. — Дома я, дома!

— Так, может, по телефону в таком случае перезвонишь? — резонно заметил Голованов, который никогда не был жмотом, однако цену копейке знал.

«Тоже мне, умник, хренов!» — усмехнулся Агеев, однако вслух произнес:

— Лучше будет, если по мобильнику. Да и то боюсь, что… Он замолчал, однако Голованов уже «въехал в тему».

— Случилось что? Боишься прослушки? — Теперь в его голосе звучали тревожные нотки.

— Не знаю, как насчет прослушки, но…

И он вкратце рассказал о «гостях», которые посетили его квартиру. Замолчал, вслушиваясь в реакцию друга, однако молчал и Голованов, видимо, переваривая услышанное и соотнося рассказ Агеева с реально существующей действительностью. Наконец, спросил негромко:

— А ты, случаем…

— Ты хочешь сказать, не поехала ли у меня крыша? — усмехнулся Агеев. — Так вот, должен тебя заверить, не поехала. Хотя, если честно признаться, поначалу подумал о том же.

— Ладно, прости, — буркнул Голованов и тут же спросил: — Есть какие-нибудь зацепки?

— В том-то и дело, что ничего, сучки позорные, не оставили. Хотя, надеюсь…

— Пальчики?

— Угадал, командир. По крайней мере имею право надеяться, что если они их и постарались зачистить, то не везде.

— Дай-то Бог, — отозвался Голованов, хотя и не понимал, что именно могут дать им отпечатки пальцев, если, конечно, таковые остались в доме Агеева. Следы домушников здесь явно не просматривались, а если в документах Агеева рылись более серьезные люди, то вряд ли их пальчики знают, что такое «откатка», и вряд ли их следы можно найти в Центральной картотеке МВД. И все-таки… Попытка, не пытка, как говаривал некогда всеми уважаемый Лаврентий Павлович, забираясь на очередную столичную красавицу, хотя и догадывался, что с сексом на этот раз ничего не получится; лимит исчерпан полностью, да и спасительной «Виагры» в те времена еще не было.

— Порошка, естественно, у тебя дома нет? — как о чем-то само-собой разумеющемся спросил Голованов, имея ввиду специальный порошок для снятия отпечатков пальцев.

— С чего бы я стал его дома держать?

— И то верно, — согласился Голованов. — Тогда слушай сюда. Я сейчас еду в «Глорию», беру порошок и еду к тебе. А там уже покумекаем, что делать дальше.

— Годится, — отозвался Агеев. — Только вот еще что… захвати по дороге бутылец «кристалловской». Душа горит, а светиться сейчас на улице нет никакого желания.

Он замолчал было, однако тут же добавил с горькой иронией в голосе:

— Вот уж никогда не мог подумать, что подобная хренотень может выбить меня из колеи. Старею, видать.

На этот Агеевский всплеск, похожий на крик души, Голованов мог ответить только молчаливой, столь же горькой ухмылкой. Видимо и он стал стареть, коли придал рассказу Филиппа столь серьезное внимание…

Положив на стол уже молчавший мобильник, Филя снова прошел в комнату, задернул шторы, долго, очень долго смотрел на открытый зев секретера, размышляя о том, какие действия могут быть предприняты в отношении его личности в ближайшее время, после чего прихватил с пола обе бутылки и вернулся на кухню. Всеволод Михайлович Голованов, как и всякий уважающий себя спецназовец, любил не только водочки выкушать, но и закусить как следует, причем не только холодной дребеденью в виде колбасы с сыром, но желательно и мясцом поджаренным.

Как это ни странно, но «опыление» ровным счетом ничего не выявило ни на ручке входной двери, ни на фасадной стороне «стенки», ни на корочках документов, что лежали в секретере. Кроме, естественно, отпечатков пальцев явно сникшего хозяина квартиры, который уже клял себя за то, что позвонил Голованову. Когда все было закончено и в итоге образовалась огромная фига, Голованов не удержался, чтобы не спросить:

— И все-таки, ты точно уверен?

Агеев молчал, насупившись, и только покрасневшие скулы выдавали его состояние. Наконец, поднял на Голованова глаза и как-то очень тускло спросил:

— Не помнишь, сколько лет мы с тобой одну лямку тянем? Я имею в виду и там, — кивком головы он показал куда-то в сторону окна, — и тут.

— И что с того?

— Ничего, — с обидчивой язвинкой в голосе отозвался Агеев. — Если, конечно, не считать того, что я ни разу за все эти годы не запаниковал. Ни разу!

Он с силой произнес последние два слова и на скулах обозначились вздувшиеся кругляши.

— Так ты, дорогой мой, и сейчас олицетворяешь олимпийское спокойствие, — вынужден был ухмыльнуться Голованов, чтобы хоть как-то сбросить нарастающее напряжение.

— Олицетворяю, — согласился с ним Агеев. — Только на душе у меня хреновато.

— Ладно, Филя, прости дурака. Только сам понимаешь, я должен был спросить это.

Молчавший Агеев в знак согласия кивнул головой.

— А если все это действительно так, — уже как бы сам с собой рассуждал Голованов, — значит, твои гости имели все основания считать, что ты заметишь проникновение в дом и…

— И предприму все, чтобы вычислить их, — подсказал Агеев.

— Вот и я о том же говорю. А еще это значит, что они до проверки твоих документов знали, кто ты был в недалеком прошлом, и постарались полностью обезопаситься на всякий случай. Здесь и затирка следов, и работа в перчатках, и прочее, прочее, прочее.

— Но если они уже знали, кто я и что я, то зачем им в бумагах моих ковыряться? — вполне резонно спросил Агеев.

— Не знаю. Не знаю и все тут! — развел руками Голованов. — Может быть все это заделано по наводке кого-нибудь из наших клиентов, решивших изъять уже собранные улики? И в этом случае, что вполне возможно.

— Но я ведь не держу дома никаких бумаг по «Глории»! — взвился Агеев. — Даже мое удостоверение лежит в сейфе офиса. И о каких в таком случае уликах…

— Вот и прекрасно, — охолонил агеевский пыл Голованов. — Но об этом только ты знаешь, да я только что узнал, а наши уважаемые клиенты даже не догадываются.

Он замолчал, подумал немного и уже совершенно спокойно добавил:

— Так что, Филя, этим и только этим я могу объяснить появление неопознанных объектов на орбите твоей берлоги.

Теперь Голованов мог позволить себе и пошутко-вать малость, что тут же поддержал явно повеселевший Агеев:

— В таком случае, командир?…

— Не откажусь.

Они перешли на кухню, Агеев достал из морозилки бутылку «кристалловской», выставил на стол нехитрую, но зато вполне съедобную закуску, поставил разогреваться мясо, и, пока Голованов мыл руки в ванной комнате, разлил водку по хрустальным рюмкам, без которых для интеллигента Голованова даже самая лучшая водка теряла свой вкус.

— За что пьем? — поинтересовался Агеев, когда Голованов надежно обосновался в «уголке».

— За успех безнадежного дела, — отозвался Сева; поднимая свою рюмку. — Да еще за то, чтоб деньги водились…

— Об этом чуть позже, — хмыкнул Агеев, чувствуя, как по груди и в голове разливается комфортно-нежное, почти успокаивающее тепло, как растворяются в прошлом тревожные минуты прошедшего вечера.

Короче говоря хорошо.

Когда разлили по второй, Голованов, которого все это время не покидали мысли о возможных «гостях» Агеева и который, в общем-то, уже и думать ни о чем не мог, кроме как об этом, спросил, задержавшись взглядом на довольно дорогой и оригинальной сахарнице из Гжели:

— Ты уверен, что наши с тобой гости настолько чисто сработали, что…

— Что не оставили следов?

— Да.

Агеев шевельнул плечами.

— Да как тебе сказать?… Мы же с тобой прошлись везде, где только могли…

— То есть там, где по твоему разумению они могли искать какие-то бумаги или документы, — уточнил Голованов.

— Ну!

— Гну! А теперь давай рассуждать более широко. Этот шмон в твоей берлоге провели люди, которые по своему положению явно не состыковываются с ворами-домушниками. Так?

— Ну-у, — замялся Агеев, еще не до конца понимая, чего именно добивается Голованов.

— Не «ну» а факт! — прервал агеевское блеяние Голованов. — По крайней мере, в последнее время мы не брали на себя ни одного дела по квартирным кражам, я имею ввиду «Глорию». А квартирку твою вскрыли профессионалы. Так что, из этого можно делать определенные выводы.

— Кто-то нанял профессионалов?

— Скорей всего, профессионала. Бригадный подряд здесь ни к чему.

— Ну, и что с того? — хмыкнул Агеев и саркастическая усмешка расползлась по его лицу. — Мне-то от этого не легче.

— Не скажи, — осадил его пессимизм Голованов. — Во-первых, можно поработать в этом направлении, а во-вторых…

Он замолчал, ковыряя вилкой в тарелке, наконец, поднял на Агеева глаза и негромко, будто он разговаривал сам с собой, произнес!

— А теперь представь такую картину. Я нанимаю тебя, чтобы ты вскрыл входную дверь и провел меня в берлогу предполагаемого клиента.

— Ну!

— Так вот, ты это сделал, но уходить из квартиры не спешишь, так как надо, ко всему прочему, столь же аккуратно закрыть дверь, когда наниматель посчитает нужным покинуть квартиру.

— Ну?

— Так вот у меня вопрос к тебе, как к профессионалу. Чем ты займешься, поджидая своего клиента, если…

Но он же был в перчатках! — наконец-то стал «врубаться» Агеев.

— Не скажи-и-и… — задумчиво протянул Голованов. — Это он замок вскрывал в перчатках и закрывал тоже в перчатках, а вот когда он в ожидании своего нанимателя, который в это время рылся в секретере, маялся вынужденным бездельем… Домушники, Филя, донельзя любопытные люди, и он просто не мог не пройтись по твоей квартире, хотя бы ради элементарного любопытства, хотя ему и было строго настрого заказано ничего не красть, так как расплата шла наличными.

В глазах Агеева блеснули огоньки.

— И ты думаешь?…

— Я не думаю, я уверен в этом. Тем более, что он, в силу своей профессии, не мог оставить без внимания набор серебряных ножей, вилок и ложек, что лежат в буфете, и тем более подборку «гжели» с вазой для фруктов.

— А те статуэтки, что в спальне на трюмо стоят! — заволновался Агеев, уже готовый «опылять» все, что было в его квартире. — Им же, этим статуэткам, цены нет!

— Вот и я о том же, — согласился с ним Голованов. — Так что, еще по рюмашке и…

Отпечатки пальцев, совершенно не схожие с отпечатками пальцев хозяина квартиры, были сняты не только с четырех статуэток, которые в свое время привез в подарок своей жене Агеев, но и со столовых приборов, над которыми, видимо, повздыхал горестно мастер домушного дела и вынужден был положить на место, смахнув при этом с лица скупую мужскую слезу.

Уговор есть уговор, за нарушение контракта и заточку в печень можно схлопотать.

Глава 5

Развернутая «объективка», которую удалось собрать на Артура Чижова, никаких особенных зацепок не давала, чтобы запускать его в оперативную разработку по факту убийства Крупенина, и в то же время высвечивала отдельные стороны его жизни, которые невозможно было расценивать однозначно. Что касается его психологического портрета, который разработала Ирина Генриховна, то здесь тоже далеко не все было ясно и понятно.

«Сложная и многоцветная, эмоциональная натура, зачастую склонная к импульсивным вспышкам в тех случаях, когда речь не идет о работе, и которые превалируют порой над логикой мышления и рассудочными поступками, характеризующими его, как зрелого, вполне состоявшегося бизнесмена».

Итак, Чижов Артур Валентинович, тридцать восемь лет. Родился и вырос в семье главного технолога леспромхоза «Вологодские зори», так что, поступая в лесотехнический институт, хорошо представлял свое будущее. Однако человек всего лишь предполагает, a Бог располагает, и когда в ельциновской России все перевернулось с ног на голову, Артур Чижов, на то время еще холостяк, быстренько сориентировался и столь же быстренько женился на дочери начальника управления родного ему министерства, которая была старше его на три года, и попер в гору уже на поприще лесотоварной биржи. Естественно, не без помощи своего тестя, который ничего не жалел для процветания Закрытого акционерного общества «Вероника», названного так по имени его дочери. Пару лет спустя в благополучном семействе Чижовых родился наследник, которого назвали в честь его деда и благодетеля Виктором. Отец Вероники умер два года тому и вот тут-то…

Брак по расчету, тем более на Руси, это практически всегда мина замедленного действия, которая взорваться может в любой момент, и если Артур Валентинович еще как-то сдерживал свои эмоции при жизни всесильного тестя, который, при его-то связях, мог пустить его по миру, то сразу же после поминального стола на годовщину смерти показал себя во всей красе. Короче, никем более не управляемый и сумевший, ко всему прочему, завоевать свою собственную нишу на поприще лесотоварно-го бизнеса, пошел мужик в разнос, и, казалось, уже ничто не могло остановить. Итог — скандальный развод и прибавление еще одного холостяка в обойме столичных бизнесменов…

Когда Макс закончил изложение основных пунктов коротенького досье, собранного на Артура Чи-жова, и по привычке запустил свою пятерню в бороду, в «совещательной» комнате офиса наступило нетипичное для «Глории» выжидательное молчание, которое вынужден был прервать Голованов:

— Что, и это все?

— Отчего же «все»? — покосился на него уязвленный Макс. — Чижов — это, можно сказать, герой нашего времени, и о нем можно было бы целый роман наворотить, да только слушать меня никто не станет. А это все, что я посчитал нужным как-то выделить, чтобы хоть малость понять его натуру…

— Ладно, не бубни, — миролюбиво произнес Голованов. — Я так, сгоряча. А вот, что касается его отношений с Савельевой и, соответственно, возможности его расправы с Крупениным…

— Ишь, чего захотел! — беззлобно усмехнулся Макс, продолжая теребить свою несчастную бороду. — Савельева — это для нашего Ромео особая песня.

— А если более конкретно?

— А если более конкретно, то это совершенно закрытая для посторонних лиц тема, в которую он никого не допускал и, как я разумею, допускать не собирается. Единственное, что удалось выяснить точно, так это то, что он какое-то время пребывал в состоянии эйфории, а потом вдруг… Короче говоря, словно опустили мужика, даже улыбаться перестал, не говоря уж о его отношении к сотрудникам фирмы.

— Замкнулся?

— Пожалуй, что да. И только в самое последнее время…

— Ожил?

Макс утвердительно кивнул.

— Можно сказать, и так. Но здесь другое интересно. — Он сделал знаменитую мхатовскую паузу и негромко произнес: — Если наложить карту его психического состояния на временную карту его отношений с Савельевой, то получается один к одному.

— Ничего удивительного, — заметил немногословный Плетнев. — Когда у меня… короче, когда у меня это страшное случилось, мне тоже в петлю впору было лезть.

— Сравнил! — не очень-то приветливо пробурчал Агеев. — У тебя жена была, сын… а тут…

— Любил человек, — Плетнев покосился на него, — и продолжает любить.

— Так ты что же… выгораживаешь его?

— Я говорю то, что думаю, — отозвался Плетнев — А насчет «выгораживаешь»? Выгораживать можно, когда человек что-то совершил, а он пока что чист.

— Ладно, все об этом! — остановила Плетнева Ирина Генриховна, почему-то обращаясь к Агееву. — Максим, вы сказали, что это закрытая тема для посторонних, а его водитель? Насколько мне известно от Савельевой, Чижов полностью доверяет ему. И насколько я могу догадываться, он в курсе всех амурных и сердечных дел своего хозяина.

— Даже не сомневаюсь в этом, — подтвердил Макс, вновь запуская пальцы в бороду. — Однако не вижу возможностей подхода к этому шкафу. Он верен и предан своему хозяину, В общем, если вы все еще надеетесь, что он даст какие-то показания на Чижо-ва, то можете сразу же отбросить эту мысль. Не даст! И терять на него время не имеет никакого смысла.

— Так что же у нас остается? — раздраженно спросил Голованов, которому претили все категоричные высказывания и особенно те, в которых сквозило слово «нет».

Он покосился на Ирину Генриховну, как бы говоря тем самым, вы, мадам, выдвинули эту версию, так доводите же ее до конца. И она приняла его вызов.

— Спрашиваете, что остается? У нас остается жена Чижова, Вероника, и если подойти к ней с умом?… В общем, у нее нет никаких оснований выгораживать своего бывшего муженька.

— Кроме тех, — буркнул Агеев, — что она может лишиться материальной поддержки со стороны бывшего мужа в случае его виновности. А на это, дорогая Ирина Генриховна, далеко не каждая дамочка пойдет, причем даже очень мстительная.

В его голосе теперь сквозила скрытая язвинка, и она не могла не заметить ее. И снова подумала, до чего же дебильными становятся мужики, когда в своем маразме впадают в мужскую корпоративную солидарность. Однако тут же постаралась подавить в себе нарастающую неприязнь к защитникам «мужской чести» оскорбленного в лучших чувствах Турецкого и как можно спокойнее произнесла:

— А вот тут, Филипп, позволь не согласиться с тобой. Максим, — повернулась она лицом к бородатому Максу, — как распределены акции в «Веронике»?

— Hy-y, точно сказать не могу, — как бы извиняясь за проявленное упущение, произнес бородатый Макс, — однако знаю досконально точно, что контрольным пакетом акций владеет семейство Чижовых.

— А как внутри семейства распределен этот пакет, не смог бы уточнить?

На это макс только плечами пожал.

— Впрочем, это не имеет особого значения, — махнула рукой — Ирина Генриховна. — Думаю, у всесильного тестя Чижова, который, как мне кажется, и являлся истинным хозяином «Вероники», было предостаточно времени, чтобы разобраться в своем зяте, и умирая, он не обошел своим вниманием и дочь, и внука.

— И когда делились акции… — подсказал Плетнев.

— Да, — подтвердила его мысль Ирина Генрихов-на. — Думаю, и его дочь, и внук не остались внакладе.

— Считаете, что она не зависит от него, то есть от Артура, материально?

— Даже не сомневаюсь в этом.

— В таком случае вам и карты в руки, — подал голос Голованов.

— Не поняла.

— А чего тут понимать? Вы сами только что доказали, причем довольно убедительно, что с Чижовой можно работать, значит, вам и карты в руки. Не станет же обхаживать эту дамочку Агеев или тот же, Плетнев. А женщина с женщиной всегда общий язык найдет. Тем более, что дамочка эта после развода в четырех стенах себя не заперла, и есть, информация, что она чуть ли не ежедневно посещает фитнес-клуб на Кутузовском проспекте.

— Значит, вы предлагаете, чтобы я вплотную занялась Вероникой?

— Совершенно точно.

— Что ж, хорошо, — пожала плечиками Ирина Генриховна. — Но вас, Всеволод Михайлович, я попросила бы взять на себя самого Чижова.

На том и сошлись.

Когда оперативка закончилась, Ирина Генрихов-на подошла к Голованову.

— Сева, я насчет вчерашнего ЧП с Филей. Это что… действительно настолько все серьезно?

Голованов тяжело вздохнул и развел руками.

— Не знаю, у самого голова кругом идет.

— И?…

— Разумного ответа пока что не нахожу.

Судя по всему, она ждала совершенно иного ответа, и на ее лице застыла маска с трудом скрываемой тревоги.

— Так может собраться всем вместе и проанализировать все дела, которые ведет Филя?

— Разумно, — согласился с ней Голованов. — Однако не будем бежать впереди паровоза и раньше времени горячку пороть. Подождем, что покажут «пальчики».

— Но ведь это так долго:

— Ребята из ЭКЦ[1] обещали заняться этим в первую очередь. Я уже говорил с ними.

Легко сказка сказывается, да трудно дело делается. Ирина Генриховна знала, что годовой абонемент в более-менее приличный фитнес-клуб стоит не менее тысячи долларов, но когда узнала, сколько берут с любителей здорового образа жизни в клубе, который посещала Вероника Чижова, у нее, сразу же появилась отрыжка к рекламе, в которой говорится, что в здоровом теле здоровый дух. И ей тут же захотелось совершенно иного образа жизни — по крайней мере, дешевле будет. Однако надо было каким-то макаром выходить на контакт с Чижовой, и Ирина Генриховна вынуждена была перетрясти добрую половину своих друзей и знакомых, чтобы ее свели с директором или хотя бы главным тренером клуба. Причина — ищу подходящий для себя клуб, однако цены кусаются, и не хотелось бы бросать деньги на ветер.

Заместитель директора фитнес-клуба на Кутузовском проспекте, довольно интересный, но при этом далеко не спортивного сложения шатен, поначалу удивился желанию довольно красивой и не менее эффектной дамы «просто посмотреть» его заведение, так как она еще не определилась, на каком клубе остановиться, но когда ему представили «госпожу Турецкую», как жену следователя по особо важным. делам при Генеральном прокуроре России, сразу же все стало на свои места. Ей не только устроили «обзорную экскурсию» по клубу, но даже попросили ее «более плотно» присмотреться к клубу, чтобы самой убедиться в том, что она пришла в одно из лучших подобных заведений Москвы.

Ирина Генриховна довольно милостиво приняла это предложение и уже на следующий день, в одиннадцать утра, стала понемногу преображаться в светскую львицу, для которой важен не только здоровый дух, но и здоровое тело. В это время на парковочной стоянке клуба уже поблескивал лакированными боками темно-синий «Форд» Вероники Чижовой.

Впечатляющий не только своими размерами, но и сверхсовременным оборудованием тренажерный зал в этот час дня был практически пуст, и Ирина Генриховна без особого труда вычислила из четырех женщин, двум из которых не было еще и тридцати лет, жену Артура Чижова и выбрала для начала «беговую дорожку» почти рядом с ней. Милостивым кивком головы поблагодарила изысканно-внимательного шатена за оказанную любезность и вспоминая преподанные ей уроки десятилетней давности, когда появившиеся в Москве фитнес-клубы только-только входили в моду, сделала первые шаги…

«Господи милостивый! — пронеслось в голове. — Мне-то зачем все это, дуре старой?»

Она «бежала» по ленте, а в памяти яркими сполохами вспыхивали поминания едва ли не годичной давности, когда она заявила Турецкому, что наконец-то приняла окончательное решение и уходит из Гнесинки, где она на протяжении многих лет вела класс фортепьяно, уже не видит себя и свою дальнейшую жизнь вне сыскной деятельности «Что, начиталась бабской детективной беллетристики?» — с иронической ухмылкой на губах, спросил Турецкий. «Отчего же, беллетристики? — пожала она плечиками. — Просто я теперь уже точно знаю, что это мое истинное призвание». «А ты знаешь, что это не просто игра ума за письменным столом, но еще и…»

Он тогда не договорил, но она хорошо помнила, как окрысилась на Турецкого за «мужской снобизм» да еще за то, что «дозволено Юпитеру, то не дозволено Быку».

Настоящую истину его слов, его предупреждения она осознала гораздо позже, когда уже распрощалась с преподавательской деятельностью в Гнесинке, однако что либо переосмысливать было уже поздно, к тому же идти на попятную было не в ее характере, и теперь она, «как дура», бежала по этой проклятой ленте, вместо того, чтобы заниматься делом, то есть учить фортепьянному искусству талантливых детей.

Впрочем, она и сама себе не могла бы признаться в том, что сделала правильный выбор, сменяв шило на мыло.

А лента все бежала под ее ногами, надо было бы наращивать темп, однако это было равнозначно подвигу, и единственное, что смогла достойно сделать Ирина Генриховна, так это с видом уставшей светской львицы сойти с тренажерной ленты и опуститься в кожаное кресло-массажер, в котором можно было, наконец-то, полностью расслабиться.

Все это не осталось без внимания со стороны Вероники, которая, судя по ее дыханию, уже «пробежала» не менее трех километров, и та смахнув со лба капли пота, подсела к Ирине Генриховне.

— Первый раз здесь?

— У Вероники был довольно приятный бархатный голос, да и чисто внешне она могла бы дать десять очков форы доброй половине сорокалетних россиянок. А та корпоративность, которая, видимо, процветала в этом клубе, делала ее ненавязчиво-общительной и даже заботливой.

Лучшего варианта для знакомства невозможно было и придумать. Клиент сам шел в руки, и Ирина Генриховна вдруг почувствовала, что жизнь не так уж и плоха, как может показаться кому-то, да и работа в «Глории» — это не пальцами барабанить по клавишам, вдалбливая в головы пока что еще непризнанных «гениев» азы исполнительского искусства.

— Первый, — кивнула она головой, подстраиваясь под ритм механического массажера. И тут же, с показательно-наигранным вздохом в голосе добавила: — А что даже со стороны по моим телесам видно?

— Ну, насчет «телесов», положим, вы поторопились, то есть, довольно сильно преувеличили, — засмеялась Вероника, чисто по-женски окидывая оценивающим взглядом стройные ноги, женственные бедра и подтянутый живот новенькой. — А вот насчет того, как вы ступили на ленту…

— Что, сразу же бросается в глаза?

— Да как вам сказать… само собой, что не бросается. Но аборигены подобных клубов заметят сразу же. К тому же, Григорий Львович, лапочка наш, далеко не каждого члена клуба приводит в этот зал за ручку.

Теперь настала очередь засмеяться Ирине Генри-ховне.

— Чувствую, что от вас здесь ничего не утаишь.

— А зачем что-то утаивать или не утаивать? — пожала плечами Вероника. — Здесь каждый сам по себе, и в то же время существует какая-то невидимая сооб-щность.

— Что-то вроде корпоративности?

— Ну-у, можно сказать и так.

— В таком случае, меня зовут Ирина.

— А меня Вероника.

Они хлопнули друг друга по раскрытым ладошкам и засмеялись, довольные.

— Давно в клубе? — спросила Ирина Генриховна.

— В общем-то, да. Но чтобы регулярно посещать, надо…

Вероника вдруг резко осеклась, будто ей неприятно было вспоминать те, тяжелые для нее моменты жизни, заставившие ее изо дня в день крутить на тренажерах педали, «бегать дистанции» и поднимать тяжести, что уже никак не походило на «светский образ» жизни, вместо того, чтобы побольше уделять времени дому, сыну и мужу. Однако ее, видимо, просто распирало от чего-то такого, что жгло ее нутро, и она саркастически ухмыльнулась:

— В общем, приезжаю сюда, чтобы хоть немного отвлечься да разрядиться малость.

«Видать, подперло бабенку», — невольно усмехнулась Ирина Генриховна, однако вслух произнесла:

— Вот и я также. Отвлечься немного.

— Что, муж загулял? — как-то очень уж непосредственно спросила Вероника, не пытаясь сдержать свои чувства и одновременно перебрасывая ситуацию на всех женщин сразу.

— Если бы! — уже чисто по-бабьи вздохнула Ирина Генриховна, вдруг совершенно забыв, зачем она приехала на Кутузовский проспект и зачем, с какой-такой радости, крутила ногами эту бесконечную ленту, думая при этом только о том, как бы раньше времени не выпрыгнуло из груди сердце. И зал, и скучающие в нем тренажеры заслонил неизвестно откуда выплывший Турецкий, и она уже ни о чем не могла думать, кроме как о нем. И злилась на него одновременно, мысленно скандируя при этом: «Дурак! Дурак, дурак, дурак!»

— Что, ушел к другой? — как из тумана послышался голос Вороники.

— Хуже, — тупо откликнулась Ирина Генрихов-на. — Возревновал, дурак. Да так возревновал, что…

И она безнадежно махнула рукой. Изумленному удивлению Вероники не было казалось, предела. Потом, видимо, до нее дошло, что мужская ревность тоже может сказаться довольно неприятными последствиями, и она участливо спросила:

— Руки распускает?

Спросила и сама же хмыкнула по поводу своей глупости. Поднять руку на такую женщину, как Ирина? Да такое мужское дерьмо надо или сразу в подъезде замочить или все-таки дать ему времечко осмыслить свою жизнь, но так осмыслить, чтобы он все это время висел подвешенный за яйца на перекладине.

И еще больше удивилась, когда услышала скорбный голос Турецкой.

— Если бы хоть побил малость, а то ведь… Из дома ушел!

— К женщине?

Ирина Генриховна отрицательно мотнула головой и в ее глазах вдруг сверкнули слезинки.

— Просто так ушел, в никуда. Собрал свой чемоданчик и…

Она замолчала, молчала и Вероника, настроившаяся, видимо, услышать столь привычное в женском обществе: «Все мужики козлы, уроды, сволочи и пьяницы! И если бы не ребенок, из-за которого вынуждена терпеть его, паразита скотобазного, то…». Далее от фантазии обиженной рассказчицы, а тут… Ревновал так, что даже из дома пустым ушел, не в силах выносить более страшных мук ревности? И при этом… даже физиономии ни разу не смазал?! В подобное и верилось, и не верилось одновременно.

— А ты? — наконец-то прервала затянувшееся молчание Вероника, которая, судя по всему, подобные фортели из жизни мужиков видела разве только в старых советских фильмах, и относилась к ним, естественно, с соответствующим юмором.

— А что я? — горестно вздохнула Ирина Генри-ховна, выключая массажер. — Я…

— Ты хоть пробовала объясниться с ним? Я имею ввиду, по-серьезному объясниться.

— Неужто не пробовала?

— А он?

— А его будто околдовал кто-то. Втемяшил себе в голову, будто я…

— Хороший хоть мужик-то? — совсем уж неожиданно хохотнула Вероника.

— Кто? — покосилась на нее Ирина Генриховна, до которой вдруг стало доходить, что не она «работает с клиентом», а сама распахнула душу перед Чижовой, рассказывая ей то, что до этого момента копилось в душе. И боль, и отчаяние, и почти животный страх потерять Турецкого, ее Сашу, и в то же время дикая обида на него, дурака. Важняк хренов! Следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре России… Дурак, а не важняк! И как ему, дураку, вообще другие дела доверяли, если он в своих собственных разобраться не может!

— Ну-у… тот, к которому муж ревновал. Понимая юморок Вероники, Ирина Генриховна невесело усмехнулась.

— Хороший, наверное. Да только я этого не знаю.

— А муженек твой?

Короткий вздох Турецкой и понимающий кивок головой Вероники.

— Понимаю, цены нет мужику. Долго хоть прожили вместе?

— Всю жизнь.

— Хорошо сказано, — с нескрываемой завистью вздохнула Вероника. — И дети, поди, есть?

— Дочь. Шестнадцатый…

— А у меня сын. Правда, только-только в школу пошел.

И столько нежности было в этих словах, что Ирина Генриховна посчитала кощунством расспрашивать о чем-то Веронику. Тем более, она и без того знала, что за несчастье накрыло эту семью. Впрочем, тот оверкиль, который случился в семье Чижовых, можно было предугадать задолго до окончательного распада семьи, будь у Вероники более прагматичная натура. Видимо не в отца пошла доченька, который быстренько соориентировался не только в политической, но и в экономической обстановке России первой половины девяностых годов и прибрал к ручонкам все, что можно было прибрать. И естественно, что зятек, подобный Артуру Чижову, был для него в ту пору просто находкой. И еще… судя по всему, Вероника любила своего Артура, и этим сказано все.

Так что, лезть в ее душу с расспросами, было бы непростительной глупостью, надо было дождаться того момента, когда Вероника раскроется сама. А то, что она раскроется, причем, очень скоро, в этом Ирина Генриховна даже не сомневалась. Не надо было заканчивать специализированные курсы, которые давали право работать криминалистом-психологом, чтобы догадаться, что творится в душе этой не молодой женщины. И несчастье ее было в том, что всю свою боль она держала в себе, видимо, опасаясь вынести ее на суд друзей, родных и близких знакомых, которые порою бывают настолько жестоки, завистливы, и невежественны, что со стороны может показаться, будто не близкий им человек выплеснул в сердцах свою боль, а судят они врага, которого надо не просто сломать, а добить, круша; при этом кости.

— Ну что, может пару граммов жира сбросим? — предложила Ирина Генриховна, поднимаясь с кресла.

— Можно, — согласилась с ней Вероника и засмеялась белозубо. — Что бы всех мужиков охомутать сразу:

— Сдались бы они, дурошлепы!

— А вот тут ты не права, подруга, — попыталась развить свою мысль Вероника, видимо, проникнувшись к ней, как к старой, доброй подруге, перед которой даже свою изнанку вывернуть не очень-то боязно. — Охомутать их, козлов, а потом бросить, чтобы знали, каково нам, бабам, приходится.

— То есть, дать-то дадим, а насчет женитьбы — это уж хренушки. — хмыкнула Ирина Генриховна, мысленно представив при этом, как бы отреагировал на это ее Турецкий. Надо думать, удавил бы на месте. И в то же время, при его интеллигентности… Впрочем, чего мозги дурью забивать, ежели и без того жизнь разваливается?

А Вероника уже закатывалась радостным смехом от подобной перспективы наказать всех козлов-мужиков огулом. Вот бабенок бы только подбить на это.

Пообещать всем мужикам жениться, и когда они, разомлевшие от счастья и собственной значимости, что забрались в твою постель, уже видят себя рядом с женой-красавицей, заявить, сбрасывая простынку: «А теперь все, голубок, побаловались малость и будя». И никаких-таких женитьб и мендельсонов.

«М-да, ситуация», — не сдержалась, чтобы не хмыкнуть Ирина Генриховна, мысленно переводя весь этот цирк на Артура Валентиновича Чижова. А ведь с ним, голубчиком, именно так и поступили. Правда, сделала это не Вероника, а довольно умненькая девчушка Таня Савельева, которую можно было охарактеризовать, как говаривали в годы Советской власти: «Комсомолка, спортсменка, красавица, да и вообще отличница».

Хотелось бы, правда, знать, кого именно винил муж Вероники, когда Татьяна ударила его сапожком под самое, под дыхало. Себя, идиота, решившего, что и его времечко наконец-то настало, когда уже не оглядываясь на своего всесильного тестя можно будет не только машину поменять на более престижную иномарку, но заодно с ней и жену сменить? Более удачливого молодого соперника или все-таки Татьяну? И уже ответ на этот вопрос…

«А если даже и Стаса? — задалась вопросом Ирина Генриховна. — Что с того? Не станет же он, Артур Валентинович Чижов, уже определившийся в этой жизни коммерсант, пройдоха и бизнесмен, опускаться до того, чтобы убрать парня?

Она пыталась понять логику поведения уже состоявшегося мужика, нежданно-негаданно брошенного девчонкой, а перед глазами стоял ЕЕ ТУРЕЦКИЙ, который тоже посчитал, что его не просто предали в самый трудный для него час, а растоптали, уничтожили морально и физически, как выползшего на асфальт дождевого червя, который годен-то только на то, чтобы консультировать в своей прокуратуре еще писающихся в штанишки следаков да ужин разогревать в ожидании жены.

И тут же оборвала себя, мысленно обозвав «дурой». К чему это она? Но главное, зачем? К тому же, Чижов, каким бы дерьмом он ни был, сразу же подкатил к своей Татьяне, как только узнал, что она осталась одна. Возможно, даже переступил через свою гордыню, наступив при этом на горло своему собственному Я.

А ее Турецкий?…

Она вдруг почувствовала, как горькая, почти детская обида заполняет ее душу, и если до этого момента Артур Чижов представлялся ей только в черных красках, умело набросанных на холст, то теперь… По крайней мере, он продолжал бороться за свою любовь, что действительно любил Татьяну, а ее Турецкий, этот надутый индюк, для которого на первом месте всегда было его собственное Я, он даже не попытался разобраться с Плетневым, разобраться чисто по-мужски, а вместо этого собрал свой «командировочный» чемоданчик…

«Трус! Трус, трус и еще раз — трус! Дурак и трус!»

Она уже была готова разреветься от собственной жалости к себе, несчастной, однако надо было держать марку светской львицы, и она, проглотив невыплаканные слезы, заставила себя вернуться к действительности. Тронула ладошкой Веронику, которая, видимо, прочувствовала внутреннее состояние Турецкой, и мягко улыбнувшись, произнесла:

— Ну что, ударим по российскому бездорожью на велосипедах? Говорят, помогает.

— Это уж точно, помогает, — кривой, вымученной улыбкой усмехнулась Вероника, направляясь к тренажеру. — Особенно когда километров пять дашь, и чтобы эти самые километры шли в гору, на подъем… В общем, чего мне тебе рассказывать, сама узнаешь.

После «велосипеда» они долго плескались под горячими струями в душевой, смывая с себя пот и пыль тренажерного зала, затем пили в баре удивительно заваренный чай на травках, который располагал к задушевной беседе, однако Ирина Генриховна решила не «суетиться под клиентом», дабы не настораживать слишком уж назойливыми вопросами Веронику.

Расставались, довольные друг другом.

— Может, и завтра на пару покрутим педали? — предложила Вероника уже на выходе из клуба.

— С удовольствием!

— Так что, до завтра? Или, может, вечерком куда-нибудь завалимся?

«Господи милостивый! — неожиданно для себя покрылась испариной Ирина Генриховна. — А вот этого, пожалуй, Турецкий точно не простит. Хотя, в то же время…»

Она неуверенно пожала плечами.

— Хотелось бы, конечно, но… Ты позволишь, если я ближе к вечеру позвоню?

— Само собой. Записывай телефон…

От Кутузовского проспекта до района Сандунов-ских бань, где обосновался офис «Глории», казалось бы рукой подать, однако автомобильные пробки, уже давно превратившие «Жигули» и иномарки в груды металла, ржавеющие пол окнами московских домов, вновь бросили в состояние нарастающей плаксивости, когда до сердечных колик становится жалко себя, любимую, и Ирина Генриховна теперь уже вслух жалела себя, обвиняя Турецкого во всех смертных грехах, которые только могла припомнить. Но более всего, почему-то, обвиняла его в «мужской несостоятельности». Мол, все настоящие мужики дерутся за своих любимых, а он… И далее шли маловразумительные вспышки гнева, ни к чему не приводившие.

— Хоть бы с Антоном поговорил, а то… Идиот, идиот, идиот! Тряпка и бабник!

В какой-то момент подумала, было, а не завалиться ли действительно двум вполне приличным ягодкам в какой-нибудь ночное заведение, да оторваться там по полной программе, чтобы хоть этим досадить Турецкому, и тут же самой стало стыдно своих мыслей. Передернула скорость и уже с ненавистью к самой себе пробормотала, резко трогаясь с места:

— Дура!

Чем больше Турецкий думал о своем крестничке, сыне Шумилова, и чем больше вспоминал его глаза, его болезненную нервозность во время их последней встречи, тем все больше и больше начинал верить в то, что сказала ему Ирина — Игнат наркоманит. Хотелось бы только знать, насколько все это серьезно и как далеко зашло, а для этого. Для этого надо было встретиться с самим Игнатом и серьезно поговорить.

Легко сказать «надо», да только, как начать этот разговор. Игнату он позвонил в субботе вечером и уж было договорился с ним о встрече в какой-нибудь ка-фушке, как вдруг услышал в трубке немного хрипловатый женский голос, по которому без особого труда можно было признать затяжную курильщицу.

— Ты чего, Игнат… мы же с тобой договаривались! Турецкий невольно насторожился. В этом вскрике было столько откровенного возмущения «безответственным поведением» Игната, что тому впору было начинать каяться.

— Тише ты!.. почти прошипел Игнат, видимо зажимая ладонью телефонную трубку, и окончания реплики Турецкий уже не слышал. Однако и без того было понятно, что Игнат в комнате не один, а с какой-то девицей, что вполне объяснимо для семнадцатилетнего парня, в котором играют гормоны, и девица эта имеет на него довольно сильное влияние. А возможно, и далеко идущие виды.

— Игнат! — негромко позвал Турецкий.

— Да, дядя Саша?

В этот момент он, видимо, отнял ладонь от микрофона, ухо Турецкого обожгло слово «Идиот!», произнесенное все тем же возмущенным прокуренным голосом, однако надо было делать вид, что он ничего не слышит, и Турецкий вполне миролюбиво произнес:

— Ну так как, крестничек? Я имею ввиду насчет того, чтобы в кафушке посидеть?

Он ждал ответа и уже знал, что Игнат найдет сотню причин, чтобы отложить встречу. Так оно и вышло.

Шумилов-младший пробормотал что-то нечленораздельное, однако надо было что-то говорить — все-таки звонил «Сам Дядя Саша Турецкий», извиняющимся голоском произнес:

— Простите, дядя Саша, но… в общем, завтра никак не смогу.

— Чего так? — «удивился» Турецкий.

— Да уже договорились с ребятами встретиться, а отказаться от этого. В общем сами понимаете.

Чувствовалось, что относительно «ребят» парень врет, как сивый мерин, и можно было бы надавить на парня, однако Александр Борисович счел за лучшее принять его игру:

— Жалко, конечно, но, как говорится, хозяин — барин. На нет и спроса нет.

— Так, может, в другой раз? — каким-то извиняющимся и в то же время суетливым голосом предложил Игнат.

— Хорошо, буду звонить тебе на следующей неделе. Бывай:

— Счастливо, дядя Саша, и… и не обижайтесь на меня.

«Не обижайтесь на меня.»

Турецкий опустил телефонную трубку на рычажки, а в голове все еще звучали эти слова: «Не обижайтесь на меня».

Подумал в какой-то момент, не поговорить ли относительно Игната с его отцом, однако вспомнив категоричное «Нет!» Ирины, тут же отложил эту мысль. Знал, вернее догадывался, что в подобных вещах женщина всегда была и останется мудрее мужика.

Глава 6

В это утро Агеев проснулся довольно поздно, однако время еще было и он, пару раз отжавшись от пола, залез под контрастный душ, который и остатки сна прогонял, и мозги прочищал, давая настрой на рабочий день. Пока обсыхал после душа, сделал омлет из трех яиц, заварил чашечку кофе и, уже сбросив с плеч огромное, едва не с простыню величиной махровое полотенце, сел за стол, слушая краем уха последние столичные новости, после которых хотелось бегом бежать из Москвы. Убийства, грабежи, автоаварии, прорывы канализационных систем и многометровые провалы на городских улицах, о которых в годы его юности даже слыхом не слыхивали, а по нынешним временам они стали столь же привычно-обыденным явлением, как митинги протеста и демонстрации на тех же московских улицах. Проглотив половину омлета и запив его глотком подслащенного кофе, он прошелся по каналам небольшого телевизора, уютно примостившегося на противоположной стене, однако кроме примитивных сериалов ничего более приличного на экране не было, и он, мысленно обругав «мастеров культурного цеха» к коим причислял и телевизионщиков, вырубил «ящик».

Его душе хотелось любви, азарта и полнокровной жизни, хотя бы на экране телевизора, а вместо этого или полный дебилизм, или такая засуха, что. В общем, как говаривал когда-то один умный человек, чем смотреть такую муть, лучше выпить и заснуть. Однако надо было ехать в «Геркулес», и Агеев, дожевав остатки омлета и допив кофе, поднялся из-за стола. Какое-то время стоял посреди кухни, решая насущно-философский вопрос о целесообразности утреннего мытья посуды, и здраво рассудив, что кайф от мытья грязной сковородки можно поиметь и вечером, прошел в комнату, прихватив с собой и мобильный телефон.

Голованов отозвался сразу же, будто ждал его звонка, однако на вопрос Агеева относительно результата экспертизы по «пальчикам», виновато вздохнул и с той же долей вины в голосе произнес:

— Потерпи, Филя. Обещали не сегодня-завтра ситуацию прояснить.

— Ну, обещанного, положим, в России три года ждут, — пробурчал Агеев, хотя и сам знал прекрасно, что поднять картотеку по дактилоскопической экспертизе — на это тоже требуется время, а экспресс ответы на запросы по «пальчикам» выдаются только в затяжных телевизионных сериалах, от которых даже у полных дебилов скулы воротит.

— Ну-у, насчет трех лет, это ты лишку дал, — попытался усовестить друга Голованов, — а вот насчет ближайших дней… Короче, потерпи маленько, не ты один задом ерзаешь.

Пропустив мимо ушей пассаж насчет «ерзающей задницы», Агеев все-таки не удержался, чтобы в свою очередь не подковырнуть Голованова:

— Я-то, Сева, потерплю, мне, молодому да красивому, особо спешить некуда. Но боюсь, как бы командный состав нашей «Глории» кипятком не изошел. Думаю, что та зачистка, которую провели в моей берлоге, не одного меня касается.

— Ладно, не бубни, — осадил Агеева Голованов, не выносивший, когда его причисляли к «командному составу» агентства. И тут же: — Надеюсь, что эту ночь почивал спокойно?

— Как младенец.

— Вот и молодец. А я полночи с зубами мучился, всю водку выпил, которая в доме была.

— Счастливый, — скорбно вздохнул Агеев. — А у меня ни водки в доме, ни боли зубной во рте.

— Где, где? — опешил Голованов.

— Ну не в жопе же!

— Дурила, — рассмеялся Голованов и отключил связь.

На том и держимся, пробормотал Агеев, и его лицо вдруг расплылось в широченной ухмылке.

Закрыв за собой входную дверь и проверив довольно примитивную, однако вполне надежную «секретку», которую он ставил теперь на случай очередного появления незваных гостей, Агеев спустился к машине, повернул ключ замка зажигания, и пока прогревался движок, размышлял о том, что он, видимо, погорячился, заявив Голованову, что он уже практически успокоился, и время, мол, все расставит по своим местам. Конечно, хотелось бы так думать, бравируя своей непробиваемостью, однако в душе продолжали скрести кошки, и он даже в зале «Геркулеса», отрабатывая со своими учениками броски, подсечки и удары открытой стопой, не переставал думать о непонятном визите незваных гостей, непонятно что искавших в его квартире и непонятно зачем рывшихся в его документах и бумагах. И именно эта непонятность, которую невозможно было чем-либо объяснить, держала его в подвешенном состоянии, накручивая при этом черт знает какие мысли. Теперь он перепроверялся, когда ехал по Москве, пытаясь засечь идущий за ним хвост, и время от времени ловил себя на том, что в нем уже нет прежней уверенности в себе, а сам он, словно сжатая до предела пружина, готовая стремительно разжаться в любой момент.

И вот этого он, пожалуй, боялся более всего.

«Разогревшись» на первой группе своих учеников, половина из которых могла похвастаться обвисшими животами и едва-едва держала удар, Агеев прошел в «кают-компанию», где в свободное время можно было и чайком побаловаться, и «козла» с коллегами забить, и сплетни городские послушать, однако там скучал только привычно угрюмый Али, и Агеев, дабы только не видеть этой рожи, вновь вернулся в зал. Койот, как за глаза звали Али, видимо, не собирался прощать своему обидчику проигранного на первых же секундах боя, и, судя по всему, только ждал выгодного для себя момента, чтобы поквитаться с ним. Хотя, впрочем, Агееву порой казалось, что за этим кроется нечто более серьезное, чем простая обида за проигранный бой. Когда, порой, они встречались глаза в глаза, и без того темные зрачки койота чернели еще больше, и Агеев уже начинал сомневаться в его психике.

Он лютой ненавистью ненавидел нового тренера по рукопашному бою, и этому невозможно было дать разумное объяснение. Хотя, впрочем, сам себя осаживал Филипп, у него у самого могла поехать крыша, когда видится черт знает что, а белое кажется черным.

В дальнем углу спортивного зала обрабатывали «груши» двое юнцов из начинающих, группу которых вел хороший самбист, в недалеком прошлом Заслуженный мастер спорта СССР Артем Иванович Ильин, и Агеев, чтобы никому не мешать, опустился в продавленное кожаное кресло, наблюдая, как работают ребята. И невольно подумал о том, что в столь же недалеком прошлом они могли бы заниматься в секции самбо или того же бокса совершенно бесплатно, то теперь… М-да, по нынешним временам это удовольствие стоило денег, и довольно немалых.

Еще подумал о том, что несмотря ни на что, неплохо было бы и чайку попить, и уж было поднялся с кресла, как вдруг скрипнула дверь, за которой скрывался кабинет Абдураимова, и на пороге застыл сам хозяин «Геркулеса». Увидел поднимающегося с кресла Агеева, видимо удивился, что он здесь, а не в «кают-компании», и тут же поманил его рукой.

Агеев привычно оттолкнулся руками от подлокотников кресла и пока пересекал зал, его не покидало довольно неприятное ощущение от остановившегося на нем пристального взгляда. Ощущение было такое, словно Абдураимов решал какой-то очень важный для него вопрос и теперь хотел лишний раз убедиться в том, что он не ошибся в своем выборе.

«Тоже неплохо», — мысленно пробурчал Агеев, уже в свою очередь наблюдая, как «оттаивают» жестко-колючие глаза хозяина клуба, а также пытаясь догадаться о причине столь повышенного интереса к его скромной персоне. Вроде бы за те дни, что он работал в этом клубе, он не давал повода сомневаться в своей «лояльности» к хозяину «Геркулеса», а те крохи, которые он наскреб о Крупенине, как о бывшем тренере, не могли дать повода о его излишней любознательности.

Тогда, что?

Впрочем, стоило ли забивать свои мозги всякой дрянью, и он застыл в метре от своего работодателя, почтительно склонив голову немного набок. Вроде бы ни к чему не обязывающая поза, и в то же время…

Абдураимов оценил ненавязчивую скромность своего тренера. Видимо, на правах хозяина, легонько толкнул кулаком в плечо и продолжая оставаться все тем же отцом-кормильцем, который только тем и живет, что заботится о своих работниках, спросил отрывисто-каркающим голосом, который у Агеева моментально ассоциировал то с Чечней, а то и с Афганистаном:

— Свободен сейчас?

— Да, мои уже отработали. А следующая группа только через полчаса.

— А чего ж чай не пьешь? — удивился было Абду-раимов, однако тут же догадался, что задал глупый вопрос, и его голос стал еще более жестким: — Ты того… ты все-таки, офицер и умный мужик. Не надо конфликтовать с Али. Сам понимаешь, все эти внутренние разборки нам ни к чему.

— Я?! Конфликтую? — повел уже свою собственную игру Агеев. — Да я ему слова лишнего за все этот время не сказал! А возненавидеть меня только за то, что он на полу оказался?

И он развел руками, давая тем самым понять, что если мерить всех бойцов подобной меркой, тогда лучше на ринг не выходить или на тотами.

— Ладно, все об этом, — закруглил, видимо, и для него самого неприятную тему Абдураимов, жестом приглашая Агеева в свой кабинет. Поплотнее прикрыл дверь, спросил все тем же хриплым клекотом: — Кофе? Чай? Правда, зеленый. Или, может?…

«Ни хрена себе!» — мысленно отреагировал Агеев. За те несколько дней, что он проработал в клубе, он что-то не мог припомнить случая, чтобы хозяин «Геркулеса» пригласил кого-нибудь из тренеров в свой кабинет чайку с кофеем отведать, не говоря уж об «или может…». Да и тот же Ильин, «тренер из старослужащих», как-то признался в разговоре, что Му-стафа едва ли не в баи себя возвел, а на тренерский состав смотрит, как на рабочее быдло, которому можно в любой момент и ногой под задницу дать. И вдруг подобный пассаж.

— Можно, конечно, и кофейку, — не мог отказаться Агеев. — Если, конечно, это не затруднит хозяина.

— Не затруднит, — хмыкнул Абдураимов, проходя к двери, которая вела из его кабинета в «кают-компанию». — Сделай нам кофе. Два.

Слышно было, как пробурчал что-то на своем языке Али, и Абдураимов закрыл дверь.

— Садись, — кивнув на кресло у журнального столика, пригласил он Агеева, размещаясь напротив. Помолчал, видимо, обдумывая, с чего лучшего начать разговор, и вдруг с хитринкой в глазах посмотрел на Агеева.

— Значит, говоришь, деньги нужны?

Агеев только плечами пожал. Мол, найди, мил человек, такого дурака, которому они не нужны.

Хозяин «Геркулеса» правильно понял этот жест. Сейчас они говорили на языке, понятном им обоим.

— И большие, говоришь, деньги нужны? Агеев невольно усмехнулся.

— Ну-у, это смотря какими мерками мерить. Если мерками тех братков, которые в Греции коттеджи скупают, то это просто копейки, а если мерками тех, кто от получки до получки рубли сшибают, то это, пожалуй, состояние.

И снова Агеев почувствовал на себе оценивающий взгляд Абдураимова. Словно приценивался, на какую сумму может потянуть бывший спецназовец.

— Сам-то, надеюсь, рубли не сшибаешь? Спросил, что по морде врезал, и на это надо было хоть как-то отреагировать.

— Что, обидеть хочешь? — нахмурился Агеев и на его лице застыла маска каменного изваяния.

— Аллах с тобой! — искренне возмутился хозяин «Геркулеса», видимо, сообразив, что перед ним сидит не третьеразрядный тренер-любитель, осчастливленный одним только тем, что его допустили к работе с ожиревшим конгломератом, а капитан запаса ГРУ, которого учили уму-разуму величайшие специалисты своего дела, и который сам может ставить любые условия. — Аллах с тобой! Я просто хотел уточнить, на какую сумму мне рассчитывать.

«А вот это уже интересно», — мысленно отреагировал Агеев, даже не ожидавший, что более чем осторожный и по-восточному хитрый Абдураимов пойдет с ним на прямой контакт, чтобы использовать потенциал сорокалетнего спецназовца. Так что главное сейчас, не переиграть.

— Так бы и говорил сразу, — миролюбиво улыбнулся Агеев. — А то… сколько да в какой валюте? Валюта, естественно, современная — евро. Хотя, впрочем, при отсутствии таковой могу и зеленью взять. А вот сколько?…

Он покосился на хозяина «Геркулеса» и на его губах застыла усмешка.

— Послушай, Мустафа… Кстати, ты позволишь мне так тебя называть?

— О чем речь!

— Так вот, может перестанем, наконец-то, в жмурки друг с другом играть? Говори, что за работа, а я тебе уже и цену скажу. Такую, естественно, чтобы ни тебе, ни мне обидно не было.

И снова он почувствовал на себе все тот же прощупывающий взгляд острых, как лезвие бритвы, глаз. Судя по всему, Абдураимов рассчитывал на совершенно иной поворот в разговоре, и то, что инициатива перешла в руки Агеева, человека, которого он в общем-то еще плохо знал, заставляло его оставаться предельно осторожным. По крайней мере именно так показалось Агееву, и подобный поворот не устраивал, пожалуй, даже его самого.

— Послушай, Мустафа, — уже совершенно иным, покладистым тоном продолжил он. — Мне действительно сейчас нужны деньги, однако не ахти какие. И поэтому… короче говоря, сколько заплатишь, столько и заплатишь, в обиде не буду.

Подобный поворот, кажется, устраивал хозяина «Геркулеса» и в его глазах, пожалуй, впервые за все время со дня знакомства, Агеев заметил вполне доброжелательную смешинку.

— Тогда — хоп! Но могу заверить тебя сразу, в накладе не останешься.

— Договорились, — принял его игру Агеев. — Что за работа?

— Пара контактных боев.

— Без проблем. Где?

— В довольно приличном клубе.

— Закрытом?

— Естественно.

— Когда?

— Днями. Более точно скажу завтра.

— Условия? Я имею ввиду степень контакта. Абдураимов развел руками.

— Этот вопрос мы еще не обговаривали, но…

В этот момент в дверях появился Али с подносом в руках, на котором исходили паром две чашечки с кофе, и стараясь не смотреть на Агеева, поставил чашечки на журнальный столик. Спросил сквозь зубы, почти выдавил из себя:

— Что-нибудь еще?

— Все, свободен.

Дождался, когда Али закроет за собой дверь в «кают-компанию», и только после этого повернулся лицом к Агееву.

— Ты того… постарайся все-таки помириться с ним. Али хоть и койот, но человек он все-таки неплохой. Помирись, очень тебя, прошу.

В словах Абдураимова прозвучали какие-то просящие нотки, и на это не мог не обратить внимание Агеев. К тому же, он впервые услышал, чтобы хозяин «Геркулеса» назвал своего верного присяжного койотом, причем неизвестно какой ипостаси, и это тоже не могло не насторожить его.

— Так я, вроде бы…

— Знаю! И все-таки, очень тебя прошу.

Абдураимов покосился на своего тренера вопросительным взглядом и как-то очень просто предложил:

— Так может все-таки, по пятьдесят капель? Коньячку… французского.

В «Глории» предпочитали армянский коньяк, причем армянского розлива, однако не станешь же рассказывать хозяину кабинета о своих пристрастиях, и Агеев утвердительно кивнул.

— Можно и коньячку. За победу.

На губах Абдураимова расползлась довольная улыбка.

Вернувшись вечером домой, Агеев проверил, не нарушена ли «секретка», и убедившись, что его, кажется, оставили в покое, достал из спортивной сумки прикупленную по дороге бутылку коньяка — не гоже как-то офицеру ГРУ накладывать на благородный французский коньяк столь любимую им «крис-талловскую» водку, и сунул голову в холодильник, рассчитывая найти в нем хотя бы баночку завалявшихся шпротов.

Нашел. А вместе со шпротами накопал в холодильнике «хвостик» сырокопченой колбасы и вполне приличный лимон, порезав который уже можно было сервировать стол…

После игольчато-обжигающих струек горячего душа, которые моментально сбросили остатки дневной усталости, он насухо обтерся своим любимым махровым полотенцем, накинул на плечи футболку и только после этого позволил себе откупорить бутылку. В нос ударил терпкий коньячный запах, и Агеев, впервые, пожалуй, за весь день, почувствовал, как начинает отпускать понемногу напряженная усталость прошедшего дня.

Наполнил коньяком хрустальную рюмку и неторопливыми глотками выцедил ее до дна.

Когда, наконец-то, окончательно почувствовал себя человеком, составил на поднос все тарелочки с бутылкой, перебрался вместе с мобильником в большую комнату и окончательно обосновался в своем кресле перед телевизором, решив звонить Голованову.

Выслушав рассказ Агеев о том предложении, которое ему сделал хозяин «Геркулеса», Всеволод Михайлович удовлетворенно прицокнул языком.

— Выходит, бои без правил?

— Получается, что так.

— И выходит, все-таки прав был я, когда предположил, что Стас Крупенин…

— Командир, ты всегда прав, — хмыкнул на это Агеев. — А вот что касается Крупенина?… Похоже, что его действительно использовали по найму, но убийство… В общем, не вяжется здесь что-то, нестыковка какая-то получается.

— С чего бы это вдруг? — искренне удивился Голованов. — Бои без правил оттого так и называются, что они без правил. А если в предварительных условиях было оговорено, что можно и насмерть добивать…

Он замолчал, однако и без того было ясно, что он хотел сказать.

— И все-таки… — не очень-то спешил соглашаться с Головановым Агеев, вороша в памяти самые тонкие, самые, казалось бы, незначительные, и в то же время весьма значимые нюансы разговора с хозяином «Геркулеса». — Я даже не сомневаюсь, что Кру-пенин дрался в этих самых боях без правил, как не сомневаюсь и в том, что именно мной Абдураимов хотел бы заткнуть образовавшуюся дыру в своем бизнесе, но ставить новичка на место убитого, если тот действительно был убит на ринге, это, прости меня за каламбур, уже полная жопа. А самбист этот на полного дебила не похож.

— Выходит, сомнения грызут? — с язвинкой в голосе уточнил Голованов.

— Ну, не то чтобы очень уж сильно грызут, — хмыкнул Агеев, — однако окончательные выводы делать рановато. Я имею ввиду относительно убийства Крупенина.

— В таком случае от меня-то тебе что надо? — уже окончательно обиделся Голованов. — Твои сомнения — тебе их и разгребать.

Замолчал было, но видимо поняв, что сморозил глупость, и что Агеев просто так звонить не будет, пробормотал негромко:

— Извини, Филя. Нервы ни к черту стали.

— Лечиться бы надо, — не упустил своего Агеев.

— И тебе тоже не мешало бы. Кстати, где проходят бои?

— Не знаю. Мустафа, судя по разговору, еще не совсем доверяет мне, а я не стал его расспрашивать. В общем, к субботе, думаю, все прояснится.

О встрече с Турецким подумывал и Плетнев, правда по совершенно иной причине чем Александр Борисович. Тот клубок, который он, якобы, стал разматывать, не самом деле затягивался в более тугой узел, расшнуровать который ему одному уже было не под силу, и он это осознавал. Работать мешали родственные и просто дружеские отношения ведущих сотрудников шумиловской фирмы с хозяином, которые вставали на пути Плетнева всякий раз, когда надо было прижать того или иного разработчика «Клюквы», будь она проклята. И самый красочный пример тому — разговор с Савиным, на которого показал Модест.

… В то утро он самолично пришел в лабораторию Савина, заставленную клетками с подопытными грызунами, и довольно учтиво произнес:

«Поговорить бы надо».

«Да, конечно, — встрепенулся Савин, и не надо было изучать основы психологии, чтобы догадаться о его излишней нервозности. — Только о чем? Я ведь и так уже все рассказал».

«Да, конечно. Но я бы сделал маленькую поправку: вы не рассказали главного».

«Я. я не понимаю вас».

«Почему вы не сказали, что порезали о стекло руку?»

«Что?… Какое стекло? — вскинулся на него Савин. — Я уже сказал вам, что это был ожог».

«Да, но у вас и халат был в крови».

«Ну и что с того? Я обжегся о колбу с азотом. Вы никогда в детстве не прижимали язык к железу на морозе? А здесь минус двести… У меня открытая рана».

«Пусть будет так. Но вы сказали, что не вышли потому, что перевязывали рану. А между тем, на полу около хранилища была кровь. Причем еще до того, как там появились свидетели».

«Кто это вам сказал?» — вскинулся Савин.

«Вы объясните мне, что вы там делали?»

Он хорошо помнил, как замялся Савин, и после затяжной паузы произнес:

«Хорошо… Я выбежал, когда услышал звон разбитого стекла, рядом с лабораторией… Увидел разбитое окно и сразу же подбежал к нему. Подумал было, что кто-то бросил камень, и в тот момент… В общем, нечаянно порезался о стекло».

«И что? Вы увидели кого-нибудь?»

«В том-то и дело, что нет. Видимо, этот кто-то уже успел скрыться за углом ближайшего здания. — Он замолчал, видимо вспоминая что-то, и не очень уверенно добавил? — Правда, я заметил под окном какой-то продолговатый предмет, похожий на урну, но людей… людей там не было».

«Хорошо, допустим, я вам поверил. Но почему в таком случае вы побежали обратно?»

Савин замялся и было видно, что ему не очень-то приятно отвечать на этот вопрос.

«Я… я испугался, что меня застанут около окна, и…»

«И подумают, что это вы разбили окно?»

«Да».

«Но почему? У вас что, проблемы с совестью?» Савин молчал, и он вынужден был сказать ему: «Подписку о невыезде я, конечно, с вас взять не могу, но… У меня к вам просьба… не покидайте пока что города».

И вот теперь… Плетнев даже не сомневался, что Савин пожалуется Шумилову, и все это надо было переговорить с Турецким.

Глава 7

«Не имей сто рублей, а имей сто друзей».

Пословица, казалось бы, старая, дошедшая до наших дней из Бог знает каких глубин, но и по нынешним временам, когда во главе угла воцарился Их Превосходительство Доллар, она не потеряла даже в новой России своего истинного значения. И Голованов смог убедиться в этом еще раз, когда на его стол в офисе «Глории» легло заключение дактилоскопической экспертизы, проведанной в Экспертно-крими-налистическом Центре Главного управления внутренних дел Москвы.

«На Ваш запрос отвечаем…»

Сдерживая «нетерпение души» и в то же время перескакивая глазами с абзаца на абзац, Голованов задержался на последних строчках «заключения», удовлетворенно хмыкнул и уже более спокойно перечитал еще раз.

— Ну вот, а ты говорила, что больно будет, — пробормотал он уже действуя в автоматическом режиме, выбрал из стопки фломастеров красный. Перечитал «заключение» еще раз и жирно подчеркнул фломастером несколько слов, на которые, в первую очередь, должны были обратить внимание Агеев с Ириной Генриховной.

«…Леча Декушев, вор-рецидивист, специализация — квартирные кражи, кличка — Ингуш…»

Итак, Леча Декушев, сорок один год. Уроженец города Назрани, из-за чего, видимо, и поимел погоняло Ингуш. Вор-рецидивист, поимевший за спиной четыре ходки на зону.

Что и говорить, фигура серьезная. Домушник такого класса на мелочевки размениваться не будет и на квартирный «скачок» так просто не пойдет. И хотелось бы знать, с чего бы это Ингуш надумал пощупать довольно скромную квартиру на четвертом этаже стандартного дома, окна которой вряд ли могут привлечь внимание уважающего себя специалиста. Ни дорогих стеклопакетов, которые могли бы навести на эту квартиру, ни дорогостоящей «тарелки» спутниковой связи, ни… Короче говоря, ничего такого, что могло бы говорить о повышенном благосостоянии хозяина этой квартиры. Даже отсутствие сигнализации на двери говорило само за себя. И при всем при том.

Загадка, ответ на которую напрашивался сам по себе, хотя и не хотелось в это верить.

Филипп действительно под колпаком, и кому-то, видимо, нужны неопровержимые факты. Чего?… Господи, сплошные отточия, на которые пока что не было ответа. Правда, в одном можно было не сомневаться, жизнь Агеева в опасности, и тот факт, что за ним уже велась слежка, нельзя было сбрасывать со счетов.

Ингуш, несмотря на свой авторитет, являл собой всего лишь исполнителя, задача которого сводилась к тому, чтобы профессионально вскрыть входную дверь и также профессионально закрыть ее, когда будет дана команда «отбоя». Теперь надо было знать еще и того, на которого конкретно работал Леча Де-кушев, и кто рылся в документах и бумагах Агеева, когда расслабившийся Ингуш бродил по квартире и вздыхал горестно, прикидывая на глаз, чем бы здесь и можно было попользоваться, окажись он в этой берлоге один.

Задачка со многими неизвестными, на которую пока что Голованов не видел ответа.

Размышляя о том, кто бы помог ему в этом разобраться, он чисто автоматически потянулся рукой за мобильником и сам того не осознавая набрал номер мобильного телефона Турецкого.

— Александр Борисович: Всеволод Михайлович беспокоит. Не разбудил, надеюсь?

Мобильник отозвался знакомым бархатистым рокотком, в котором звучали нотки наигранной обиды:

— Разбудил… Издеваться изволите, Всеволод Михайлович? Греш-но-о-о… грешно над несчастным пенсионером насмехаться. Бог не простит. — И тут же добавил иным тоном: — Рад слышать! Не поверишь, только что сам хотел тебе звонить.

Это уже было что-то новое в настроении Турецкого. Если Голованову не изменяло чутье, то Турецкий уже по-настоящему тосковал по «Глории».

— Что, в старое стойло потянуло? — с добродушной ухмылкой в голосе спросил Голованов.

— Потянуло, — скромно признался Турецкий. — Даже сон какой-то приснился, завязанный на «Глории».

— Даже так? — «удивился» Голованов, и в его голосе появилась едва заметная язвинка: — Так кто же тебе мешает?…

Турецкий не дал ему договорить.

— Все, Сева, будя! Как говорится, повздыхали и хватит.

На этот раз в его голосе уже звучали жесткие нотки.

— Хорошо, — согласился с ним Голованов. — Будя, так будя. Как говорят в Париже, баба с возу — кобыле легче. Однако я могу надеяться, Ваше Превосходительство, иной раз за помощью к вам обратиться? Или хотя бы за консультацией. Все-таки, важняк Генеральной прокуратуры! Не каждому доводится с такими людьми за ручку здороваться.

— Издеваешься?

— Издеваюсь, — признался Голованов.

— А зачем с бабой сравнил?

— Чтобы больнее сделать.

— Но я надеюсь…

«Ах, ты жучило! — хмыкнул Голованов, довольный собой. — Зацепило, значит».

— Но я все-таки надеюсь, что это не так на самом деле? — продолжал давить Турецкий, уязвленный тем, что его сравнили с балластом.

— Саша! Александр Борисович… — с тоской в голосе протянул Голованов. — Вы же все отлично знаете и все-то прекрасно понимаете. И тот факт, что я звоню вам в столь ранний для уважаемых пенсионеров час, лишний раз говорит о том, что…

— Господи, вот же трепало! — грохотнул раскатистый басок Турецкого, и чувствовалось, что ему приятно слышать, как распинается в изысканных «экивоках» Голованов. — Ладно, сыщик, приехали. Колись, с чего бы вдруг решил потревожить пенсионера?

Выслушав короткий и в то же время довольно емкий рассказ Голованова, Турецкий какое-то время молчал, анализируя услышанное, затем произнес негромко.

— Задачка!

— Вот и я о том же.

— М-да. И насколько я догадываюсь, время здесь против нас.

Турецкий сказал «нас», и на это не мог не обратить внимания Голованов.

— Совершенно верно, — подтвердил он. — К тому же сам Филипп начинает нервничать, хотя и старается показать, что вся эта чехарда его не колышет. И я боюсь…

Однако Турецкий уже, казалось, не слышал Голованова, начиная выстраивать свою собственную линию расследования.

— Думаю, без Яковлева нам здесь не обойтись, — как бы рассуждая сам с собой, негромко произнес он, что заставило насторожиться Голованова.

— Ты имеешь ввиду начальника МУРа?

— Естественно! Кого же еще?

— Не хотелось бы, — вздохнул Голованов.

— Почему?

— Ты же знаешь, мы ведем сейчас дело, которое…

— Убийство Крупенина?

— Да.

— Ну, это, положим, я возьму на себя, — как о чем-то давно решенном сказал Турецкий, — а без помощи Яковлева нам здесь действительно не обойтись.

Он уже не слушал возможных возражений Голованова, и его голос, до этого момента почти бесцветный, набирал столь присущие ему волевые нотки:

— А посему решим так. Я связываюсь с Яковлевым, излагаю ему свою личную просьбу, ну а потом уж… Короче говоря, будем действовать по обстановке.

Голованов хотел было сказать, что «бутылка за мной», однако посчитал за лучшее промолчать. Александр Борисович Турецкий, впервые за все то время, как его спровадили на пенсию и он ушел из дома, начинал «въезжать» в привычную ему тему сыска.

Спроси кто-нибудь Турецкого, с чего бы это он вдруг засуетился, словно девица-дурнушка на выданье, после телефонного звонка Голованова, он бы не смог дать точного ответа. Возможно, он стал осмысливать, что не так уж все и плохо в подлунном мире, как могло бы показаться в тот момент, когда он, проснувшись, вдруг осознал, что уже никому не нужен в прокуратуре, которой отдал годы своей жизни, что кроме Генеральной прокуратуры есть еще и его любимая «Глория», в которой он всегда будет востребован как профессионал. Он боялся в этом признаться даже себе, любимому, не говоря уж о друзьях-товарищах, что время от времени, причем именно днем, а не ночами, ловил себя на мысли о том, что, возможно, у него действительно поехала крыша, когда он приревновал Плетнева к Ирине. Возможно! Все возможно. Однако как бы там ни было, но звонок Голованова заставил его встряхнуться, да и жизнь теперь казалась не столь унылой, пустой и бессмысленной, как прошедшей ночью.

Заварив чашечку кофе, и сдобрив его армянским коньячком, он потянулся за телефонной трубкой.

Объяснив секретарше Яковлева, кто он и что он, попросил передать Владимиру Михайловичу, чтобы тот перезвонил ему, как только посчитает нужным, и едва успел положить трубку на рычажки, как раздался звонок, и в трубке послышался знакомый голос начальники МУРа.

— Александр Борисович? Мог бы и по прямому позвонить.

В голосе генерала звучала наигранная обида.

— Каюсь, товарищ генерал, каюсь, — хмыкнул Турецкий, которому этот звонок в данный момент был подобен бальзаму, каплю которого пролили на раненое сердце. — Обещаю, в следующий раз…

— Ладно, прощаю, — громыхнул добродушным баском Яковлев и тут же справился о здоровье Ирины Генриховны, чем явно озадачил Турецкого. Он то думал, что о его разрыве с Ириной знает добрая половина Москвы, по крайней мере той Москвы, которая находится в районе Бульварного кольца, а оно оказывается вовсе и не так.

И опять его пронзила неприятно-жгучая мысль о том, что может быть он действительно свалял дурака, когда приревновал жену к Антону Плетневу. Однако времени на самоанализ и самобичевание не было, — Яковлев ждал ответа, и он, промямлив что-то нечленораздельное, постарался как можно короче изложить причину телефонного звонка.

Замолчал было, однако вспомнив, что не сказал главного, устало добавил:

— Думаю, Ингуш не та фигура, чтобы просто так по чужим квартирам шастать. И если он…

— То есть, — видимо анализируя полученную информацию, уточнил Яковлев, — есть мнение, что он исполнял чей-то заказ?

— Совершенно точно.

— И не исключено при этом, что идет охота за Агеевым?

— Да.

— А Ингуш, выходит, та самая ниточка, зацепившись за которую, можно выйти и на заказчика?

— По крайней мере хотелось бы надеяться на это.

— Ну что ж, — нарочито устало вздохнул Яковлев, — поможем чем можем. Однако добро за добро.

— Господи, да в чем вопрос!

— Ну, во-первых, никаких незаконных действий, и передаете нам Ингуша сразу же, как только разберетесь со своими проблемами. А во-вторых… В общем, неплохо бы и коньячку бутылочку распить, а то ведь сколько времени только по телефону общаемся. Не гоже это, Александр Борисович, не гоже.

— Господи, да я…

— Ловлю на слове, — засмеялся Яковлев. — А пока что отдаю распоряжение относительно нашего подопечного. Короче, как в старые добрые времена: «Ждите звонка».

В трубке послышались короткие гудки отбоя, а улыбающийся Турецкий вдруг почувствовал, как радостно бьется сердце. Ничего подобного он не ощущал с того самого дня, когда узнал о своей судьбе. Впрочем, он даже припомнить не мог, когда пребывал в подобном состоянии в последний раз.

М-да, жизнь хороша и прекрасна, несмотря ни на что.

Он уже готов был позвонить и Ирине, однако не смог пересилить своей гордыни, своего собственного «я», решив про себя, что сначала, надо будет поговорить с Плетневым.

…Яковлев позвонил через два часа после их разговора. Спросил, затарился ли «господин Турецкий» армянским коньяком, после чего негромко произнес:

— А теперь по делу. У меня в кабинете сейчас подполковник, который знает вашего Лечу Декушева, как свои пять пальцев, и если еще осталась нужда в серьезной информации по Ингушу, то могу свести вас для разговора.

Нужда такая была.

Глава 8

Смахивая со лба капли пота, Ирина Генриховна «бежала» очередную дистанцию, однако вместо «приятной физической усталости», которую ей обещал обходительный тренер, на нее наваливалась злость на себя, «дуреху». Вместо того, чтобы в это время поехать к Турецкому, чтобы еще раз попытаться поговорить с ним об их дальнейших взаимоотношениях, чтобы не довести дела до окончательного разрыва, Господи милостивый, вместо того, чтобы хоть что-то делать для сохранения семьи, она, старая дуреха, делает вид, что бежит по ленте, а на самом деле. Скорей бы закончились все эти мучения, и она смогла бы снова заняться делом.

Впрочем, спроси ее, что за дело такое, которым она хотела бы сейчас заняться, Ирина Генриховна не смогла бы ответить. Дом, который она когда-то любила, с уходом Турецкого потерял для нее былую притягательность, превратившись чуть ли не в камеру-одиночку, а что касается агентства… Она шкурой чувствовала немой укор и осуждение со стороны близких Турецкому людей, и уже не могла выносить этого паскудного чувства, которое давило ее с утра до вечера.

Так что уж лучше педали, беговая дорожка и мокрая футболка, прилипшая к потной спине, чем тоскливое одиночество в своей собственной квартире, или глаза того же Агеева, уходящие от прямого взгляда.

Неподалеку от нее «бежала» Вероника, и Ирина Генриховна, смахнув со лба пот, изобразила нечто похожее на улыбку затравленного зайца, который уже не в силах держать дистанцию от наседающей своры собак. Мол, в здоровом теле здоровый дух — это хорошо, но нельзя же так издеваться над собой, любимой! Пора и честь знать.

И Вероника, кажется, ее поняла.

— Что, устала?

Теперь уже они были на «ты».

Ирина Генриховна утвердительно кивнула.

— Очень.

— Так, может, перекурим? — предложила Вероника. — Я имею ввиду, может отдохнем?

— Я бы в баре посидела.

— Так кто же нам мешает?! — засмеялась Вероника. — Как говорится, потехе время, а делу час.

Они прошли в душ, и минут через пятнадцать вышли оттуда посвежевшие.

Когда одевались, Вероника спросила, как бы в шутку:

— А может, по пятьдесят капель, a? A то у меня от этого чая на травках скоро разжижение мозгов начнется.

— Отчего же только по пятьдесят? — ухмыльнулась Ирина Генриховна. — Можно и по сто заказать. У меня тоже нынче настрой такой.

Неплохо знавший Веронику, бармен за стойкой даже не удивился, когда она заказала к соку два коньяка, и только уточнил на всякий случаи:

— Как обычно? Орешки?

Она величаво кивнула: мол, само собой.

Фито-бар в этот час практически пустовал, и они сели за дальний столик. Вероника была, похоже, не в себе, и это не ускользнуло от внимания Ирины Генриховны.

— Чего это ты сегодня решила раскрепоститься? — спросила она, грея ладошками бокал с коньяком.

Вероника махнула рукой.

— Навеяло что-то. Впрочем, не обращай внимания, пройдет.

«Вот и у меня тоже навеяло, — подумала Ирина Генриховна, вздыхая. — Да так навеяло, что жить не хочется».

Она приподняла свой бокал над столиком и на ее лице застыла довольно кислая улыбка.

— Ну что, за все хорошее?

Вероника кивнула, было, однако пить не спешила. Чувствовалось, что ее действительно грызла какая-то обида, и она не могла перебороть ее.

«Артур? — подумала Ирина Генриховна, исподволь наблюдая за Вероникой. — Пожалуй, так оно и есть. Хоть и храбрится девица, однако предательства его простить не может».

Наконец, та тяжело вздохнула и пригубила коньяк, словно пересилив себя. Поставила бокал на столик и с какой-то безысходностью в голосе произнесла:

— А где оно, хорошее?

Сказала это скорей для себя, но Ирина Генрихов-на не могла оставить этот вопрос без ответа:

— А вот это ты зря. Хорошего до хрена и больше, надо только разглядеть его.

— В море дерьма, — тут же уточнила Вероника. — Причем, разглядывать это хорошее надо в такой телескоп, из которого можно новую галактику открыть.

«Эко тебя приперло, девушка» — невольно подумала Ирина Генриховна, однако вслух сказала:

— И опять же ты неправа, говорю на правах старшей подруги. А то, что у тебя все еще впереди…

— Только надейся и жди! — каким-то злым, раскатистым смешком рассмеялась Вероника, и снова Ирина Генриховна не могла не подметить нервозность в ее поведении.

«С чего бы это? — подумала она, не очень-то веря в простое „навеяло“, которым, словно корова хвостом, отмахнулась Вероника. — Всплыло нечто такое, что все-таки выбило ее из седла?»

То, что это ее состояние как-то связано с Артуром Чижовым, в этом Ирина Генриховна даже не сомневалась.

Надо было как-то расшевелить бабенку, заставить ее говорить, и она пошла на чисто женскую уловку.

— Вчера, уже к ночи ближе, звонил мой гоблин, просил встретиться.

— Зачем? — оторвавшись глазами от коньячного бокала, спрос Вероника.

— Говорил, что дураком был. Поговорить, мол, надо.

Вероника молчала, видимо думая о своем, и Ирина Генриховна добавила, как бы сама про себя:

— Лишку, наверное, в кабаке хватил, все твердил, что жить без меня не может.

Она произнесла вслух те самые слова, которые мечтала услышать от своего Турецкого, и замолчала, внутренне сжавшись.

Молчала и Вероника. Затем произнесла с откровенной тоской в голосе:

— Счастливая!

— С чего бы это? С того, что он пьяный решил мне позвонить?

— Ну и что с того, что пьяный? — вскинулась Вероника. — Как говорится, что у трезвого на уме…

Она все еще любила своего Чижова, и даже несмотря на всю свою браваду, не могла этого скрыть. Хотя и догадывалась, видимо, что его чувства к ней, как к жене и женщине, уже давно перешагнули ту самую грань, которая отделяет откровенную неприязнь от ненависти и им уже никогда не быть вместе.

Парадокс? Возможно. Но Ирина Генриховна не была бы психологом, если бы не наблюдала очевидного. Она пригубила бокал коньяка и как можно спокойнее спросила:

— Случилось что?

Вероника махнула рукой. Мол, ничего страшного. Однако ей надо было высказаться, выплеснуть кому-то наболевшее, и она с почти животной тоской в голосе произнесла:

— Понимаешь, вчера позвонила одна сучка, жена нашего общего знакомого, которого Артур в свое время к себе на фирму взял, из нищеты вытащил, ну и… Спросила, как живется, когда тебя уже не давит супружеский гнет, а еще сказала, что и сама, мол, подумывает о том, не пора бы послать своего благоверного на три буквы. Мол, осточертел до чертиков, а ей еще и в свое удовольствие пожить хочется.

Она замолчала, и ее лицо вдруг исказила гримаса внутренней боли.

— Я попыталась было что-то ей возразить, сказала даже, что ее Паша все еще ее любит, и вот тут-то…

Видимо ей было трудно произнести то, что она услышала от жены их общего знакомого, ее голос стал глухим.

— Короче, эта змея рассмеялась в трубку на мое «любит», заявив при этом, что вся любовь этих козлов только на словах, а если говорить честно, то они лютой ненавистью ненавидят своих жен, только и думают о том, чтоб свалить на сторону.

— Всего-то? — удивилась Ирина Генриховна.

— Если бы, — кривой, вымученной ухмылкой усмехнулась Вероника. — Я молчала, а эту курву словно поносом кровавым понесло. В общем, выдала мне полное отпущение грехов.

— Каких еще грехов?

— Это я так, к слову, а на самом деле… Короче говоря, выложила мне то, о чем я и сама догадывалась.

— Проститутки?

— Да нет, все гораздо проще и в то же время сложнее. Мой Чижов уже давно являлся членом какого-то закрытого клуба в Измайлово, где мужики не только мышцы качают, но и наслаждаются боями без правил в ресторане. Так вот эта курва подкинула мне мыслишку, что он туда ходит не для того, чтобы стрессовое состояние снять, — а чтобы как можно позже домой придти, и в то же время не быть уличенным в откровенном блядстве.

— А ты? — уже чисто автоматически произнесла Ирина Генриховна, думая о том, что подобных совпадений не бывает.

Измайлово. Закрытый клуб для мужиков, где откровенным мордобоем можно и нервишки свои пощекотать, и сбросить стрессовое состояние. Ресторан с рингом посреди зала. И там же, в Измайлове, был убит Стас Крупенин. М-да, подобных совпадений не бывает.

— А что, я? — На лице Вероники застыла язвительная усмешка. — Не знаю, чем мой Чижов мог приглянуться этой девчонке, но я. Поверишь, никогда не думала, что и мне сподобится выйти замуж за великовозрастного дебила, который может наслаждаться в кабаке мордобоем, видимо представляя, что он сам в этот момент метелит свою жену.

— Слушай, подруга! — неожиданно встрепенулась Вероника и в ее глазах сверкнули какие-то бесенки. — А чего это мы о них да о них, козлах? Или, может, не мы их, а они нас на паперти подобрали? Может, еще по граммулечке закажем?

Ирина Генриховна отрицательно качнула головой.

— Уволь!

— Чего так? — искренне удивилась Вероника. — От нас даже попахивать не будет.

— Попахивать, может, и не будет, — хмыкнула Ирина Генриховна, — но когда я выпью… Короче говоря, на мужиков тянет когда подопью малость. Так что боюсь, как бы под «Мерседес» шестисотый или под джип какой-нибудь не въехать. А он, как тебе известно, железный. И не.

— Короче говоря, не любит, а давит, — рассмеялась Вероника.

— Вот и я о том же говорю. Хотя, как говаривала одна моя подруга, как по нынешним временам мужики любят, так лучше бы уж иномарка задавила. Так что, давай-ка еще по одному соку и по домам…

Возвращаясь в «Глорию», Ирина Генриховна снова думала о своем Александре Борисовиче, хотя ее голова и была забита довольно любопытной информацией по Артуру Чижову, которая требовала осмысления и хоть какой-то систематизации. Она вспомнила сильные руки своего Турецкого и почему-то думала, что, пожалуй, не все мужья полное дерьмо, как это преподносят особо крикливые бабенки. В какой-то момент даже почувствовала теплоту его обнаженной груди, и.

Послышался душераздирающий скрежет тормозов темно-синего джипа, в боковину которого она едва не въехала передним бампером, и уже до самой «Глории» она старалась не думать ни о чем, кроме как о дороге да еще о светофорах.

Оперативное совещание, на котором Ирина Ген-риховна подвела итог своих посещений фитнес-клу-ба, разбило оперативный состав «Глории» на два лагеря, где одни настаивали на том, чтобы передать дело по факту убийства Стаса Крупенина, а другие пытались доказать, что подобный поворот в расследовании ни к чему хорошему не приведет, и надо доводить это дело самим. В аргументах спорящих была своя доля правды, и как бы отстранившийся от них Голованов пытался вычленить наиболее приемлемое решение.

Ирина Генриховна и поддержавший ее Плетнев приводили убойные, казалось бы, доводы в пользу того, чтобы дальнейшим ходом расследования занимался МУР, которому делов-то осталось, что провести задержание Артура Чижова и уже на допросах, прижав его к стенке неопровержимыми доказательствами, добиться если не чистосердечного признания, то хотя бы частичного признания в убийстве своего молодого соперника. Противостоял им более рассудительный Макс, пытавшийся доказать преждевременность подобного решения.

— Хорошо, — как бы соглашался он, нещадно теребя при этом свою бороду, — мы передаем МУРу по Крупенину дело. Но что, что это может дать, если прокуратура продолжает настаивать на версии ограбления?

— Признания в убийстве Крупенина, — словно заводная кукла, упрямо твердила Ирина Генрихована.

Обычно выдержанный Макс, интеллигент в пятом поколении и интеллектуал до мозга костей, взирал на нее, как на безнадежную больную.

— Каким образом, — вопрошал Макс. — Он что, полный идиот, самому на себя приговор писать?

— Ну, положим, в убойном отделе тоже не дураки сидят, — приводил вполне резонный, как ему казалось, аргумент Плетнев. — И не таких раскалывали.

— Господи, Антон! Да о чем ты говоришь? — взывал к рассудку бородатый Макс. — Колоть. раскрывать… колоться… Слова-то какие, прости меня Господи! Да неужто ты думаешь, что коммерсанта такого уровня, как Чижов, бросят на пол в камере и будут стучать по башке рукоятью «макарова» пока он сам на себя не накатает чистуху? Да ни в кои веки!

— А косвенные доказательства? — поспешила на помощь Плетневу Ирина Генриховна.

— Показания Вероники о том, что ее муженек чуть с ума но сошел от ревности, когда узнал, что Савельева поменяла его, красавца, на Крупенина.

Макс не смог сдержать усмешки.

— Вы хоть понимаете, что говорите? Да его адвокат, а может быть, и он самолично, пошлет всех к бе-ниной маме, заявив следователю, что все это — оговор. И будет полным дураком, если не подаст встречный иск на свою бывшую женушку, которая из-за чувства мести старается упечь его в тюрьму!

— А тот факт, что его клуб находится в том же Измайловском парке, где был убит Крупенин и где проходят кулачные бои! — не сдавалась Ирина Генриховна.

— Чушь, чушь и еще раз — чушь! — повысил голос Макс. — Во-первых, это ровным счетом ни о чем не говорит — по нынешним временам даже модно стало проводить кулачные бои, чтобы хоть таким образом сбросить с себя нервное напряжение. Ну и что с того? К тому же я глубоко сомневаюсь в том, что Крупенин был убит на том самом месте, где был найдет труп.

Голованав поднял на Макса глаза.

— Ты что, серьезно?

— А ты с экспертом поговори, — не очень-то весело хмыкнул Макс, продолжая теребить бороду. — С тем, который на труп выезжал.

— И что? — заинтересовался Голованов.

— Да, в общем-то, ничего, — пожал плечами Макс. — Однако он почти уверен в том, что парня замочили где-то в другом месте, а под куст уже бросили труп. И если бы не дождь который лил всю ночь, да неизначальная уверенность следователя прокуратуры в том, что этого несчастного убили, пытаясь ограбить, он бы уже давно доказал это.

— А тебе-то откуда известно? — спросил Плетнев.

— Да все оттуда же, — развел руками Макс, наконец-то оставив свою бороду в покое. — Из разговоров.

— А почему раньше не сказал об этом? — буркнул Голованов.

— Да я сам об этом только вчера узнал. Ирина Генриховна угрюмо молчала, и Голованов негромко произнес:

— Это, конечно, многое меняет.

— Вы хотите сказать, что вся моя работа по Чижо-ву, это напрасный труд? — вспыхнула Ирина Генри-ховна.

— Упаси Бог! — поднял руки Макс. — То, что удалось узнать про Чижова, лишний раз говорит о том, что в этом убийстве на так все просто, как думалось поначалу, и надо еще помозговать, какую из версий сделать приоритетной.

В комнате зависла нервозно-напряженная тишина, которую нарушил Плетнев:

— Слушай, Борода, что-то не пойму я тебя. То ты говоришь, что Ирина.

— Ирина Генриховна, — поправил его Голованов.

— Да, конечно! — покосился на него Плетнев. — Именно Ирина Генриховна внесла неоценимый вклад, высветив истинное лицо Чижова. И в то же время предлагаешь нам выбрать приоритетную версию в этом деле. Что-то одно с другим не вяжется.

— Почему же не вяжется? — удивился Макс. — Очень даже все вяжется. Просто ты забываешь версию того клуба, по которому сейчас работает Агеев. А если мы объединим эти два потока…

— Не вижу точки соприкосновения!

— И опять ты не прав, — возразил Плетневу Макс. — Точка соприкосновения — бои без правил, которыми увлекались и тот, и другой. И если мы усилим работу именно в этом направлении, то, как мне кажется, выйдем и на заказчика, и на убийцу.

Глава 9

Подполковник, который знал об Ингуше «буквально все и даже больше», оказался заместителем начальника отдела, который тащил на себе тяжеленное бремя квартирных краж, и когда начальник МУРа представил его Турецкому, Александр Борисович удовлетворенно кивнул. О «волкодаве из МУРа, который на ходу рвет подметки честным московским ворам», он был наслышан давно, однако чисто внешне Виктор Петрович Хмелев на подобного «зверя» никак не тянул, впрочем, не только внешность бывает обманчива.

Обняв Яковлева и пожав руку Хмелеву, Турецкий заикнулся было о том, что не гоже, мол, мешать хозяину кабинета, на что Яковлев только рукой махнул. Работайте, мол, да и мне самому интересно будет послушать.

Когда Турецкий, не слишком вдаваясь в подробности, передал Хмелеву историю с Агеевской квартирой, подполковник хмыкнул и, уже непонятно к кому конкретно обращаясь, то ли к хозяину кабинета, то ли к его гостю, негромко сказал:

— Если бы не знал, что услышу подобное от самого Турецкого, — он сделал ударение на слове «самого», чем сразу же обозначил его профессиональную значимость, — сильно бы усомнился.

На его лице застыла кривая усмешка, и он все так же негромко закончил свою мысль:

— Прямо-таки рождественская сказка со счастливым концом. Этак еще парочка-другая подобных случаев, и весь мой отдел придется распускать за ненадобностью.

— Почему? — удивился Турецкий.

— Да потому, что надо знать Ингуша, чтобы не поверить в подобное Александр Борисович, не в обиду, конечно, вы уверены, что в этой квартире наследил именно Ингуш, а не кто-нибудь иной?

— Ну ты даешь, подполковник! — пробурчал со своего места Яковлев, укоризненно покосившись на грозу и карающий меч московских домушников. — Ты бы еще у дедушки моего спросил, умеет ли он кашлять.

Турецкий не смог сдержать улыбки.

— Пальчики Декушева.

— Да я не сомневаюсь, что это он, — перебил Турецкого Хмелев. — Просто в подобное действительно трудно поверить.

— Что, настолько он серьезен? Хмелев утвердительно кивнул.

— Серьезен — это мало сказано. Леча Декушев вор, который никогда не будет работать себе в убыток. Кстати, работает только по наводке. И если он нацелился на какую-нибудь квартиру, он десять раз перепроверится, настолько ли она в действительности упакована, чтобы идти на возможный риск. И если уж берет квартиру, то будьте уверены — в накладе не остается. А тут вдруг… Пальчики его, а впечатление такое, будто он только для того и поработал отмычкой, чтобы спросить у хозяина квартиры, как в ближайшую библиотеку пройти.

Турецкий представил себе, как этот самый Леча Декушев спрашивает у опешившего Агеева, как пройти в библиотеку, и снова не смог сдержаться от улыбки.

— А если он сработал на кого-нибудь?

На подобное предположение Хмелев только плечами пожал.

— Что, исключено? спросил Турецкий.

— Всякое, конечно, может быть, но чтобы Ингуш стал работать на кого-то еще?… — Хмелев потянул за ворот рубашки, словно тот душил его, покосился на Турецкого: — М-да, задачку вы мне поставили. Самому интересно стало.

— Так в чем же дело? — подал голос хозяин кабинета. — Решай! Тебе и карты в руки.

— Будем работать, товарищ генерал. К тому же, надеюсь, кой-какие зацепки найдутся.

Он замолчал было, однако тут же повернулся лицом к Турецкому:

— А этот ваш товарищ… он бы не мог написать заявление о пропаже какой-нибудь вещицы? Скажем, дорогих часов, или какой-нибудь статуэтки антикварной.

Турецкий отрицательно качнул головой.

— Исключено!

— Почему?

— Те, кто поработал в его квартире, уверены, что он не заметил этого. И пока мы не знаем, кто именно там побывал. Короче, надо оставить их в том же прекрасном заблуждении.

— Понятно, — вздохнул Хмелев и уже всем корпусом повернулся к хозяину кабинета. — Сделаю все что могу, товарищ генерал. Но не обещаю, что это будет завтра.

— Постарайся, Виктор Петрович. Постарайся.

Когда Хмелев ушел, а Турецкий пересел к генеральскому креслу, Яковлев не удержался, чтобы не спросить:

— Сам-то что думаешь? Турецкий вздохнул и пожал плечами.

— Пока что могу только предполагать. Кто-то пытается нащупать истинное лицо Агеева. Возможно даже, что именно в нем видят какую-то серьезную опасность, правда, не знаю, кто именно, и в чем эта опасность заключается. Ну, а что будет дальше.

И он виновато развел руками.

На дачу в ближнем Подмосковье, где Турецкий жил уже целый месяц, он приехал довольно поздно, и пока шел по дорожке к коттеджу, загребая ногами опавшую листву, мурлыкал что-то себе под нос.

Нельзя сказать, что он был сильно счастлив прожитым днем, просто в нем, пожалуй впервые за долгие тоскливо-безрадостные дни, появилась вдруг изначальная в себе уверенность, и он уже по-иному смотрел на этот мир.

Шел и мурлыкал сам себе под нос дурацкие слова дурацкой песни:

— Мои года — мое богатство.

После холодного, уже по-настоящему осеннего дождя, который за ночь вымыл московские улицы, неожиданно выкатилось солнце, и город засверкал влажной чистотой асфальта.

Восприимчивый к подобным переменам погоды, Агеев не мог не заехать по дороге в «Геркулес» на мойку, и теперь его старенькая тачка сверкала и отдавала такой же свежестью, как и умытые ночью улицы. Автоматически переключая скорости и так же автоматически притормаживая у черно-белых «зебр», по которым перебегал дорогу вечно спешащий куда-то московский люд, он думал о том, не сменить ли ему в действительности уже изрядно поднадоевший образ жизни детектива-перестарка, да не заняться ли настоящим делом. Причем таким делом, в котором ему нет равных, где его по-настоящему оценят, где ему будут платить те деньги, которых он стоит, и он уже сможет поменять не только свою старенькую колымагу на новенькую иномарку, но и перебраться в более приличную квартиру. Он еще и сам боялся признаться, что его посещают ночами подобные мысли, однако все чаще и чаще ловил себя на том, что видит себя уже не детективом агентства «Глория», а старшим тренером какого-нибудь коммерческого спортивного клуба, хотя бы того же «Геркулеса»…

О дальнейшем он старался пока что не думать, догадываясь, как отнесется к этому тот же Севка Голованов, с которым его связывали не только текущие серые будни, но и «развеселое» боевое прошлое, или тот же Макс, компьютерный бог, которому уже несколько раз предлагали заоблачные ставки в каких-то финансовых корпорациях, да только тот сам не желал расставаться с «Глорией». Однако как бы там ни было, но мыслишка эта, предательская, нет-нет, да и посещала его.

Ударившись в размышления о возможных переменах в своей профессиональной деятельности, и еще о том, к чему все это может, в конце концов, привести, Агеев даже не обратил внимания поначалу на короткий тревожный звоночек, тренькнувший в глубине подсознания, и только на подъезде к станции метро «Калужская», когда он тренькнул второй раз, уже более настойчиво, а в затылочной части появилось довольно неприятное жжение, верный предвестник старой, как мир, истины, что не так уж все и гладко в этом мире, он вдруг заметил, что за ним неотрывно следует «мерседес».

— Этого еще не хватало, — буркнул Агеев, переключая внимание на зеркальце заднего обзора, в котором, словно на ладони, просматривалась забрызганная грязью, некогда серебристая иномарка. И снова в голове, словно укол шила.

Однако о плохом думать не хотелось, тем более без особых на то оснований, и он, мудро рассудив, что при нынешней транспортной толчее и не такое может померещиться, прибавил газу и, словно слаломист на привычной трассе, легко обошел сразу две машины.

Покосился глазом на зеркальце и уважительно хмыкнул, почувствовав при этом, как к нему возвращается давно забытый боевой настрой.

«Мерседес» проделал тот же маневр и опять словно прикипел к тачке Агеева. Словно консервная банка, привязанная к хвосту бездомной собаки.

Агеев удивленно покачал головой, стараясь сообразить, с чего бы это вдруг именно сейчас к нему привязался «хвост», и уже более внимательно всмотрелся в зеркальце заднего обзора, продолжая держать прежнюю скорость. По опыту знал: главное в подобных случаях — не показать, что ты заметил «хвост». Но судя по тому, что хозяин «мерседеса» пропустил несколько удобных моментов, чтобы уйти под прикрытие идущих впереди него машин, водитель и его пассажиры не очень-то старались оставаться незамеченными.

И снова в подкорке тренькнул тревожный звоночек, не раз выручавший Агеева и в более серьезных ситуациях. В памяти тут же всплыло недавнее сопровождение, от которого он благополучно ушел, о чем до сих пор вспоминал не без сожаления, а также тот шмон в его квартире, который не давал покоя. Бой с тенью — это, пожалуй, самое неприятное из всего, что он не любил.

Неожиданно замолк тревожный звоночек в голове, однако его место тут же заполнила накатившая волна злости. Той самой злости, которую он порой не мог унять даже огромным напряжением силы воли. Эти козлы в занюханном «мерседесе» испортили ему праздник бытия, когда можно было помечтать о более прекрасном и более радостном будущем.

Между тем, «мерседес» вдруг словно сорвался с места и легко обойдя идущее впереди него «вольво», сократил расстояние до двух машин. Теперь уже в зеркальце хорошо просматривался водитель — молодой черноволосый парень, явно не славянской наружности, и еще два каких-то типа на заднем сиденье.

— Кому не спится в ночь глухую?… — пробормотал Агеев, мысленно высчитывая, с чего бы это вдруг его скромной личностью заинтересовались черноволосые гости столицы? Впрочем врагов и дураков не выбирают, решил он про себя, и потянулся за мобильником, притормозив на красный свет.

Набрал номер Голованова, и когда в мембране послышался знакомый и родной голос Севы, вкратце рассказал ему о непутевых детях гор, которые «вцепились в его задний бампер, как репей в хвост собаки».

— Не ошибаешься, случаем? — спросил Голованов.

— Слушай, Сева! — взревел Агеев. — Я хоть и пью, но попиваю в меру. И еще не дошел до того, чтобы по утрам глюк на глюк налазил. А то, что эти козлы в сраном «Мерседесе» мне на хвост сели, причем прямо от дома, в этом я уже не сомневаюсь.

— Ладно, успокойся, — буркнул Голованов. — Что думаешь делать?

— Пока что не знаю.

— Диктуй номер.

Агеев немного подвернул зеркальце и на его лице застыла кислая усмешка.

— Диктуй… Не могу прочитать. Все залеплено грязью.

— Так, может, все-таки припаркуешься у какого-нибудь кабачка, и я перехвачу тебя?

— Исключено! — буркнул Агеев. — Меня мои студенты в «Геркулесе» ждут.

— В таком случае звони, если вдруг почувствуешь малейшую опасность. Я на связи.

— Ладно, — буркнул Агеев, и в этот же момент шевельнулось стадо машин, трогаясь на зеленый свет светофора.

Через сотню метров Агеев перестроился в крайний правый ряд и увидел, что тот же финт проделал хозяин «мерседеса». Теперь уже сомнений не оставалось.

Агеев вдруг почувствовал, как им овладевает спортивная злость, и прибавил газу. Будь хозяин иномарки чуть поумней, он бы поотстал малость, однако он тоже врубил полный форсаж и подрезал его, прижимая к обочине.

Это уже была откровенная наглость.

— Что, дороги мало? — крикнул Агеев, опустив стекло и выпустив относительно хозяина «Мерседеса» руладу лагерного мата.

— Сейчас разберемся, кому дороги мало! — донеслось в ответ.

Агеев невольно напрягся. Он мог ожидать всего что угодно, но только не подобной наглости. А «Мерседес» тем временем все плотнее и плотнее прижимал его к бордюрному камню.

— Ладно, козлы, хрен с вами, — буркнул Агеев и проскочив еще метров двадцать, застыл на обочине.

«Мерседес» встал едва ли не впритык к нему, перекрывая дорогу.

Агеев вздохнул. Чего ему хотелось менее всего, так это выяснения отношений с «лицами кавказской национальности», у которых, кажется, окончательно поехала крыша. Впрочем, крыша ли? Он уже не сомневался, что его вели от дома, а это могло говорить о многом.

Распахнув дверцу, он неторопливо выбрался из машины и прислонился к капоту, чисто автоматически посмотрев при этом на часы. До начала тренировки оставалось не так уж много времени.

На свет божий явились и два пассажира «Мерседеса», видимо родня или земляки хозяина иномарки по горному аулу. Что касается самого хозяина, парня лет двадцати пяти, то он оставался на месте.

— Ну и что скажете\ ? — пробасил Агеев. — Или, может, твоя моя не понимает? Толмач нужен?

Один из качков сунулся было к Агееву, сжав кулаки, однако второй попридержал его за полу куртки.

— Толмач не нужен, — гортанным голосом произнес он. — Не хуже тебя русский знаем. Так что, не спеши гнать лошадей, успеешь еще кровью умыться.

Агеев вдруг почувствовал острое жжение в кулаках, что было не очень-то хорошо, однако все-таки сумел взять себя в руки.

— За что же такая немилость?

— А ты что, не догадываешься? Ты же нам бочи-ну пропорол! А за это платить надо.

Это уже был беспардонно-наглый наезд, от чего Агеев даже рот приоткрыл в удивлении.

— Я? Пропахал ваш дрындулет?

— Да, — не моргнув глазом, подтвердил хозяина довольно побитой тачки. — Царапина на полдвери. — Так что, да-ра-гой, доставай кошель.

— И сколько? — заинтересованно спросил Агеев, размышляя в то же время о том, что это, действительно дорожная подстава, о которых каждый вечер бубнят в «Хронике происшествий», или же продолжение того «хвоста», который он засек еще две недели назад. Однако, как бы там ни было, но ему все это уже стало надоедать. — Сколько? — повторил он.

Они явно не ожидали столь быстрого «решения вопроса», и хозяин «Мерседеса» неуверенно произнес:

— Две!

— Так бы и говорили сразу, — буркнул Агеев, доставая из кармана пятисотенную ассигнацию. — Сдача будет?

— Ты… ты что, издеваешься над нами? — прокле-кал говорливый качок. — Две тонны! А это значит, две тысячи евры!

Он так и сказал — «евры», чем вызвал на лице Агеева невольную ухмылку.

— Ну-у, ребята, у меня и денег-то таких с собой нет, — развел руками Агеев. — Ежели только товарищу позвонить… Он привезет.

Он полез было в карман за мобильником, и в этот момент к нему сунулся все тот же качок.

— Ты что, за идиотов нас считашь? А ну давай мобилу!

Он потянулся было за мобильником Агеева, и в этот же момент тяжеленный кулак вошел ему в межреберное пространство…

Тут же задохнулся от боли второй качок, и Агеев открыл дверцу своего «жигуленка». У него уже не оставалось времени на разборку хозяином «Мерседеса».

Настроение было испорчено, и уже на подъезде к «Геркулесу» Агеев позвонил Голованову.

— Ну?

— Порядок, сами во всем разобрались.

— Что, подстава?

— Угадал. На два куска хотели нагреть.

— Надеюсь, не баксов?

— Нет, не баксов, — хмыкнул Агеев. — Теперь, оказывается, еврой расплачиваются.

— Мать твою! — удивился Голованов. — Но я надеюсь, они в обиде не остались?

— О чем ты говоришь! Друзьями, считай, расстались.

Глава 10

С того момента, когда Ирина Генриховна рассказала о душевных терзаниях Вероники Чижовой и о закрытом клубе «Терек», где отводил душу ее бывший муженек, Голованов уже не переставал думать о самом Чижове, как о заказчике убийства Стаса Крупе-нина, не исключая при этом возможности того, что тот и сам мог присутствовать при убийстве. Любой психолог мог подтвердить, что если человек успокаивался только в тот момент, когда наслаждался боями без правил, сидя за ресторанным столиком в закрытом клубе, то еще большее наслаждение, а главное — удовлетворение своего эго он мог получить наблюдая, как убивают его, более удачливого соперника. Не исключалось также, что и самый последний удар мог нанести он сам. Чтобы разом и навсегда уже не сомневаться в том, что ЕГО женщина может уйти к какому-то сопливому щенку, который не стоит даже кончика мизинца удачливого бизнесмена Артура Валентиновича Чижова.

И это могло быть действительно так.

Понимая, насколько трудно будет раскрутить клубок, Голованов позвонил своему бывшему сослуживцу по Афгану, который, как специалист по восточным единоборствам и рукопашному бою, пользовался спросом во всех этих клубах и ресторанах, и после коротенького вступления спросил, знаком ли Игнату некий клуб «Терек», а точнее говоря, ресторан «Терек» в Измайлово, где народ тешит себя кулачными боями без правил.

— А кто ж его не знает? — удивился Собко. — Вполне приличный клуб, кстати, хозяин «Терека» — Вано Цхиладзе. Может, помнишь такого? Ну-у, Афган, восемьдесят шестой год.

Господи, помнил ли он Цхиладзе, отчаянного, веселого грузина, который на пару с полтавчанином Моисеенко более трех часов держал круговую оборону в горном ауле, и когда прибыло подкрепление, все еще нажимал и нажимал на спусковой крючок автомата. Тяжело раненный, контуженный, и еще видимо не зная, что его напарника уже нет в живых.

Их обоих тогда отправили в Москву — Сашу Мо-исеенко грузом «двести», а Вано в санитарном самолете. И вот прошло двадцать лет… Поистине пути господни неисповедимы!

Убедившись, что Голованов вспомни Цхиладзе, Собко тут же предложил:

— Так, может, встретимся? В том же «Тереке». Втроем, а еще лучше будет, если вчетвером. Надеюсь, Агеев все еще с тобой?

— А куда ж мы друг без друга? — отозвался вконец расчувствовавшийся Голованов. — В одной упряжке идем.

— Вот и ладненько, — обрадовался Собко. — В таком случае, я звоню Вано, договариваюсь о встрече.

Он помолчал, довольный предстоящей встречей, но вдруг спросил, с тревогой в голосе:

— Слушай, Сева, надеюсь, сам «Терек» вне разборок? А то ведь… даже неудобно как-то.

— Упаси Бог! — заверил его Голованов. — Просто там хмыреныш один отирается, так вот я…

— В таком случае, без проблем, — перебил его Собко. — Кстати, как насчет того, чтобы сегодня, вечерком или ближе к ночи?…

— Перетрем, как теперь говорят.

Сказать, что «мужики» были рады встрече, это значит не сказать ничего. Агеев поначалу не поверил, что Вано, живой, процветающий и здоровый, обретается в Москве, но когда у входа в клуб их с Севой и Игнатом встретил уверенный в себе, сорокалетний красивый грузин, мало чем похожий на Вано двадцатилетней давности, и все-таки Вано! объятиям и поцелуям не было конца. Но более всего их поразил стол, накрытый посреди ресторана, напротив ринга, на котором уже ближе к ночи начинались рукопашные бои. Каждый из них немало перевидал столов, но подобной сервировки и подобного подбора вин и блюд ни Голованов, ни Агеев, ни Бородатый Макс еще не видели.

— Послушай, Вано, оно, конечно, спасибо великое за такую встречу, но…

И Голованов развел руками, не зная, как выразить свое восхищение.

— О чем говоришь, командир! — расплылся в улыбке Цхиладзе. — Ты помнишь, как пили спирт в Афгане?

— Ну!

— A как мечтали хорошего грузинского вина попить, когда вернемся домой?

— Ну!

— Так вот и выпьем сегодня за все наши мечты! Сбывшиеся и несбывшиеся.

Он пригласил гостей к столу и уже обращаясь к посетителям ресторана, в большинстве своем постоянных членов клуба «Терек», сказал:

— Сегодня я хочу представить вам не просто моих друзей, я хочу представить вам моих боевых друзей, моих товарищей по оружию, которые когда-то вытащили меня из-под огня и благодаря которым я могу сейчас пить это прекрасное вино!

Судя по реакции зала, откровенно не понимающей, о чем это говорит всесильный Вано, о котором думали, что он крупный представитель все той же криминальной грузинской группировки, которая держала под своим контролем часть столичных заведений игорного бизнеса, для всех подобное вступление было откровением, непонятным и странным по меньшей мере, и только когда он произнес два слова — «Афганистан» и «спецназ», ресторан взорвался нестихающим шквалом аплодисментов. Здесь, видимо, умели ценить не только деньги, но и еще нечто такое, о чем не принято говорить вслух.

— Слушай, Вано, — негромко произнес Макс, запустив пятерню в свою бороду, — ты того… не очень-то. Я ведь сентиментальным стал, а ты из меня слезу выжимаешь.

— А ты не стесняйся, всплакни, — на полном серьезе посоветовал Цхиладзе, — порой помогает.

…Когда уже был произнесены почти все тосты, которые можно было произнести, а вышколенный официант все подносил и подносил опечатанные сургучом бутылки настоящего грузинского вина, а второй официант не забывал менять тарелки, Цхи-ладзе наклонился к уху Голованова.

— Слушай, командир, может поднимемся ко мне в кабинет? Игнат сказал, что у тебя дело какое-то ко мне.

И он широко повел рукой, как бы говоря тем самым, что еще пара дюжин бутылок, и они вряд ли смогут говорить о чем-нибудь толковом.

— Можно и к тебе подняться, — согласился Голованов. — Тем более, что передохнуть малость надо.

Они поднялись на второй этаж, где располагался управленческий персонал клуба, и Цхиладзе широким жестом пригласил гостя в свой кабинет, который — чего уж там греха таить! — был «пошире» и побогаче офиса «Глории», которым так гордился Голованов. Предложив гостю кресло, барственноцарственный Вано, для которого этот вечер превратился в настоящий праздник, вызвал своего помощника, видимо, очень близкого родственника, и распорядившись, чтобы им принесли коньяк и «Боржоми», по-хозяйски опустился в кресло напротив.

— Слушаю, командир. Что случилось?

Не вдаваясь в излишние подробности, Голованов стал рассказывать о гибели Стаса Крупенина, как вдруг его перебил Цхиладзе:

— Я знал этого парня, знаю, что его убили.

— Откуда? — удивился Голованов. Цхиладзе усмехнулся.

— Мир тесен. А Стас был хорошим бойцом и время от времени дрался на моем ринге.

«Тесен мир, командир…»

Голованов вдруг почувствовал, как к лицу прилила кровь, и сделал над собой усилие, чтобы не очень-то расплескивать свои чувства. Хотел выяснить одно, а узнал другое! И если Крупенин дрался на ринге «Терека», завсегдатаем которого был Артур Чижов, и который не мог не знать его в лицо. То что?

Да и убили Крупенина в Измайловском парке, а не в Битцевском лесу!

Вот и нашелся наконец-то тот самый мостик между убийством и заказчиком преступления, которого так не хватало для полной логической связки этого дела!

Голованов потянулся рукой за фужером с искрящейся минералкой, и его волнение не ускользнуло от хозяина кабинета.

— Рассказывай, командир! — потребовал он. — Чувствуя, зацепил тебя в чем-то.

Однако Голованов не спешил делиться своими выкладками.

— Слушай, Вано, — как бы пропустив требование Цхиладзе мимо ушей, произнес он, — а когда ты узнал о гибели Крупенина?

— Так буквально в тот же день, когда его те люди нашли, которые с собаками гуляли. Во-первых, это по телевизору показали, в каких-то новостях, а во-вторых… Измайловский парк, что большая деревня. Не успеешь на одной просеке чихнуть, как с другой тебе здравия желают.

— Значит, ты помнишь, когда его убили?

— Не совсем так, командир, — посчитал за нужным подкорректировать вопрос Голованова хозяин кабинета. — Я не знаю, когда его убили, я знаю, когда его убитым нашли.

— Извини, я не хотел сказать ничего плохого. Тем более что именно это я и хотел спросить. — И состроив виноватую мину, Голованов развел руками. — Перепил, видать, малость.

— Ладно, командир, не кайся, — ухмыльнулся Цхиладзе. — Проехали!

— Ну, а если помнишь, когда его нашли… Голованов заметил в глазах Вано вспыхнувшие искорки, и заготовленная, казалось бы, фраза застряла в его горле.

Молчал и Цхиладзе. Наконец произнес приглушенным голосом:

— Ты хочешь спросить, дрался ли Стас в тот вечер на моем ринге?

И не надо было иметь диплом криминалиста-психолога, чтобы понять, насколько неприятен ему этот вопрос.

Голованов на это только руками развел, кивком головы подтвердив высказанное хозяином клуба предположение. И тут же спохватился, извиняясь:

— Только, ради Бога, не подумай ничего плохого! Я просто пытаюсь нащупать то место, где был Крупенин накануне гибели.

— Успокойся, командир, — уголками губ усмехнулся Цхиладзе, — даже в мыслях не было заподозрить тебя в плохом. А что касается того парня, Стаса Крупенина, так в тот вечер его действительно у нас не было.

Он замолчал было, задумавшись, и негромко произнес:

— Если не ошибаюсь, это было то ли в субботу, то ли в воскресенье, и бойцы крупенинского уровня и класса в такие вечера нарасхват.

— Не понял!

— А чего тут понимать, командир? — искренне удивился Цхиладзе. — Это в былые времена люди в ресторан шли, чтобы покушать хорошо, хорошего вина выпить, оркестр послушать да потанцевать немного.

— Ну!

— А теперь все богатыми стали, — кривой ухмылкой усмехнулся Вано, — теперь они и дома хорошо покушать и выпить могут. И в ресторан особо богатые идут не для того, чтобы потанцевать или музыку послушать, а чтобы нервишки себе пощекотать, причем за чужой счет.

И снова Голованов вынужден был сказать «Не понял!».

— Да ты, командир, где живешь?! — воскликнул Цхиладзе. — Ты в Москве живешь или в деревне Мудищево? Хотя и там тоже идут в кабак, чтобы подраться. Но в Москве любители кровавых шоу не сами дерутся, a они за-ка-зы-ва-ют гладиаторские бои, и сидя за столиками наслаждаются ими.

Он замолчал и вопросительно уставился на Голованова.

— Ну что, уразумел?

Голованов утвердительно кивнул. Нельзя сказать, что он никогда не слышал о подобном, однако даже представить не мог, что подобное кровавое шоу может получить в барственно-сытой Москве столь широкое распространение.

— Уразумел, Вано, уразумел. То есть, примерно то же самое, что и в твоем ресторане?

— Не-е, дарагой, — качнул головой Цхиладзе. — То, да не то. У меня — бои. Причем проходят они на ринге. И у меня — ресторан при клубе, причем закрытом клубе, члены которого желают расслабиться именно в такой обстановке. А то, о чем я тебе говорил, можно заказать практически в любом ресторане, было бы чем расплатиться.

— То есть драка вместо танцев? — уточнил Голованов. — И на той же площадке.

— Ну, наконец-то уяснил, — расцвел в широченной улыбке Цхиладзе.

— И в любом ресторане?

— Ну-у, — пожал плечами Цхиладзе, — я бы не сказал, что в любом, но…

— То есть, есть список ресторанов, где можно и драку заказать?

— Да, были бы только деньги…

— А кто с кем дерется? — продолжал допытываться Голованов.

— Подставные. Из тех, что сидят за столиками. Кто-то кому-то слово грубое сказал, кто-то кого-то толкнул, ну и…

Это была более чем интересная информация, на которой можно было выстроить уже совершенно новую логическую цепочку, из которой, однако, выпадал Артур Чижов.

— И Стас Крупенин…

— Угадал, командир, — уловив ход мысли Голованова, подтвердил Цхиладзе. — Я мог бы назвать несколько подобных заведений, где дрался этот парень.

— Далеко отсюда, близко? — спросил Голованов и застыл невольно, в ожидании подтверждения своей догадки.

И снова Цхиладзе уловил логику его рассуждений.

— Один из них действительно находится в Измайлово. Ресторан «Парис».

«Парис»…

— В таком случае еще несколько вопросов, если конечно позволишь.

— Командир, — сделал обиженную мину Цхилад-зе, — зачем обижать человека? Кстати, ты и о коньяке не забывай. Уверяю тебя, ничего подобного ты больше нигде не попробуешь. Еще мой отец бочонок в саду закапывал, когда меня в Афган направили. Кстати, давай родителей наших помянем, земля им пухом.

Коньяк действительно был превосходный. чего не мог не отметить Голованов, подумав при этом, что теперь, пожалуй, любой коньяк, купленный в магазине, будет казаться бормотухой. Он поставил бокал на столик, кивком поблагодарил хлебосольного хозяина клуба. Однако надо было возвращаться к «своим баранам», и он, продолжая наращивать мысленно логическую цепочку, спросил:

— А с кем конкретно договариваются хозяева тех кабаков, где проходят драки? Я имею в виду, где конкретно они находят «подставных»?

— Ну-у, во-первых, у них есть постоянная клиентура, которой они проплачивают каждую такую драку, но чтобы влить какое-то разнообразие в эти спектакли, они договариваются с владельцами тех коммерческих клубов, где обучают тому же рукопашному бою или восточным единоборствам, и они делают распасовки среди своих мастеров.

— То есть, это может быть и тренерский состав?

— Естественно!

— И это является одним из источников дохода тех же коммерческих клубов?

— Само собой! Подставные получают заранее обговоренный процент, все остальное уходит владельцу клуба.

— В таком случае хозяин «Геркулеса» знал, где должен был драться Крупенин?

— Вне всякого сомнения, — подтвердил Цхиладзе. — Самодеятельность в подобных вещах не поощряется. И рублем наказать могут, а кто заартачится, есть еще масса способов, чтобы на место поставить.

Голованов покосился на Цхиладзе.

— Вплоть до показательного наказания? Смуглое лицо Цхиладзе прорезала вымученная усмешка.

— Ты хочешь спросить, могут ли замочить человека, чтобы другим неповадно было?

— Ну-у…

— Так вот могу ответить совершенно однозначно: исключено! И не потому исключено, что все владельцы клубов сплошные голуби, а потому исключено, что круг наш слишком узок. И, не дай-то Бог, кто-то из отморозков позволит себе подобное. В общем, надеюсь, ты меня понял.

— Все, вопросов нет, — поднял руки Голованов. — Но все-таки последний не могу не задать.

— Ладно давай, командир, добивай, — усмехнулся Вано. — Тебе все можно.

— В каком из кабаков дрался в тот вечер Стас Кру-пенин?

— Попытаюсь. Но более всего, конечно, тебя интересует ресторан «Парис»?

Голованов только руками развел.

— От тебя ничего не скроешь.

— Твоя школа, командир.

Когда они спустились в зал, на ринге уже дралась первая пара, а за столиками разыгрывались первые ставки. Причем, даже на первый взгляд можно было определить, что на ринг вышли профессиональные бойцы.

— Ну что, командир, не желаешь вспомнить молодость? — проходя к столику, предложил Вано.

Голованов окинул оценивающим взглядом двух рослых парней, выделывающих на ринге нечто подобное тому, что можно было увидеть в ненавистных ему американских боевиках, и отрицательно качнул головой.

— Уволь, хозяин. Староват стал для этого дела, да и пластика не та. Впрочем, если желаешь увидеть настоящее шоу, можешь Филе предложить. Думаю, согласится. На победителя.

…Агеев, который с самого утра находился в заведенном состоянии, согласился с радостью. И пока он ломал на ринге здоровенного молодого бычка, вызывая тем самым шквальный свист и гром оваций, уже изрядно подвыпивший хозяин «Терека» произнес негромко, обращаясь к Голованову:

— Не тяни душу, командир.

— Не понял!

— А чего здесь понимать? — вскинулся Цхилад-зе. — Мы с тобой взрослые люди и… Короче, когда ты стал рассказывать об этом парне, Крупенине, ты ведь еще о чем-то хотел меня спросить? И насколько я догадываюсь, не причастен ли кто-либо из моих бойцов к этому убийству?

Голованов покосился на Вано. Менее всего ему хотелось бы сейчас подставлять Чижова. но зная упертую настойчивость грузина, вынужден был кивнуть головой.

— Не совсем так, но ты опять зришь в корень.

— Кого-нибудь из членов клуба? — догадался Цхиладзе.

— И кто же?

— Чижов! Знаешь такого?

— Чижов? — удивился Цхиладзе.

— Да, Чижов, — подтвердил Голованов. — И уж коли говорить начистоту, меня интересует наличие Чижова в том месте, где находился Стас Крупенин.

— То есть, и мой ресторан тоже?

— Да.

— Я, конечно, выясню, — пообещал Вано, — но не раньше, чем завтра. Ребята поднимут счета за последний месяц, так что получишь полную выкладку. Когда пил, с кем и что заказывал.

Он замолчал и как-то исподволь посмотрел на своего гостя.

— И все-таки, я думаю, ты ошибаешься, командир.

— Почему?

— Артур не тот человек, который может пойти на убийство. Поверь мне, я в людях разбираюсь.

Цхиладзе позвонил Голованову когда не было еще и одиннадцати утра. Извинившись перед Ириной Генриховной, которая в этот день вела утреннюю оперативку, Голованов прошел в смежную комнату, и то, что он услышал, не могло его не насторожить.

Да, накануне той страшной ночи, когда Стаса Крупенина сначала ударили чем-то тяжелым по голове, судя по всему бейсбольной битой, после чего, уже лежачего, добили ногами и контрольным ударом в висок, вероятно кастетом, этот парень был «подставным» в ресторане «Парис» и покинул его где-то в половине второго ночи.

— Не спрашивал, он один ушел? Или с ним был еще кто-то?

— Ушел один, но с подставными дрался в паре с Койотом. Это кличка такая — Койот, а в миру…

— Али. Старший тренер из «Геркулеса».

— Точно, — подтвердил Цхиладзе, — Али. Кстати, весьма паскудный тип. По крайней мере, на мой ринг ему дорога заказана.

— Чего так?

— Говорю ж тебе, паскудный человек. Как боец. Неоправданная жестокость…

Цхиладзе замялся, видимо раздумывая, стоит ли делиться своими мыслями о человеке, которого и сам знает не очень-то хорошо, потом, в его душе шевельнулось что-то давно накипевшее, и он негромко произнес:

— Понимаешь, командир? Я тоже не голубь и у меня тоже накопились кое-какие обиды и к прошлому, и к настоящему, но так откровенно ненавидеть людей.

— Не понял! — насторожился Голованов. — Он что, этот самый Али, ненавидит именно москвичей? — Он сделал ударение на слове «москвичей». — Или всех огулом?

— Не знаю как насчет москвичей, — хмыкнул Вано, — но у меня такое ощущение, будто он всех ненавидит, огулом.

— И ты ему дал отлуп?

— Да, у меня он больше не появляется.

«М-да, нынешние времена — это не прежний интернационализм», — вздохнул Голованов, размышляя о том, что хоть Койот и недолюбливает москвичей, однако из ресторана они должны были уйти вместе, он и Стас Крупенин, а тут получается.

О чем и спросил Цхиладзе.

— В корень зришь, командир, — хмыкнул Вано. — Вот и я о том же спросил человечка, который мне эту информацию донес.

— И что?

— Говорит, будто бы Койот куда-то очень спешил, и поэтому вынужден был уйти чуть раньше.

— М-да, — буркнул Голованов. — Слишком много совпадений, чтобы поверить в их случайность.

И тут его осенила догадка.

— Слушай, Вано, а наш клиент, я имею ввиду Чи-жова, мог знать об этой ненависти Койота к своим соперникам?

— Вполне, — даже не раздумывая ответил Цхи-ладзе. — Когда я дал понять ему, что на моем ринге ему больше нечего делать, многие спрашивали, почему вдруг перестал драться Али. В общем, командир, я не исключаю того, что об этом мог знать и наш клиент.

Он горестно вздохнул, видимо размышляя о том, насколько неисповедимы пути Господни, как вдруг совсем уж неожиданно воскликнул:

— Но то, о чем ты думаешь, командир, я имею ввиду нашего клиента. короче говоря, исключено!

— Почему так считаешь?

— В ту ночь он пробыл у нас до пяти утра. Чуть ли не до самого закрытия. А убийство, как ты сам говорил, произошло между двенадцатью и тремя часами ночи.

— Теперь уже между двумя и тремя часами ночи, — поправил Цхиладзе Голованов. — Но это еще ни о чем не говорит.

— Почему?

— Зная или даже догадываясь о том, насколько Койот ненавидит Стаса, он мог и заказать Крупени-на. Кстати, твой официант даст стопроцентную гарантию, что в ту ночь Чижов не отлучался из клуба?

— Ну-у…

— Вот и я о том же, — жестко произнес Голованов. — Не смог бы. Кстати, ты уже разговаривал со своими ребятами? Относительно Чижова.

— Все сделано, как ты просил.

— И что?

— Да в общем-то ничего хорошего. Какая-то внутренняя сжатость, наложенная на непонятную озлобленность, которая иной раз просто распирала его, видимо, в поисках выхода.

Цхиладзе вздохнул и, понимая, под какую статью подводит своего клиента, угрюмо спросил:

— Что-нибудь еще, командир?

— Да нет, пожалуй. До встречи.

Глава 11

Несколько удивленный тем, что его доставили не в отделение милиции, а сразу на Петровку, 38, а также тем, что допрашивать его будет не сопливый ментовской следок, а муровский волкодав Хмелев, в кабинет которого его и доставили, Серый, с неизгладимой тоской во взоре, рассматривал оконные переплеты, которые, кажется, поменяли на новые и более современные с тех пор, как он в последний раз побывал в этом кабинете. Не везло ему, бедолаге. По крайней мере, весь последний месяц, с тех самых пор, как на Москве нарисовался откинувшийся с зоны Ингуш. Его старый дружбан и подельник, с которым они много чего понатворили в российской столице, в свое время, конечно.

Пару недель назад едва ушел от группы захвата, когда прокололся на скачке,[2] проработку которого и подготовку он поручил двум бакланам,[3] хотя дело, казалось бы, было верное. Целую неделю не мог отдышаться, закопавшись в своей берлоге, и вот теперь, нате вам! Годика на три отпуск обеспечен, а то и на весь пятерик, это уж как тот же Хмелев дело повернет.

Серый стонал, зажав голову руками. — Господи! Я ж тебе ничего плохого не сделал, так и ты будь милосерден. Отведи беду от раба твоего грешного Виталия, отнеси его от зоны, как от чумы или холерного барака, позволь еще потопать лопаточками по травушке зеленой. но не со сворой сторожевой, а в подмосковном лесочке, будущей весной.

Он бормотал еще что-то, заклиная Всевышнего о снисхождении, как вдруг распахнулась входная дверь и на пороге нарисовался подполковник Хмелев, при одном только упоминании о котором у профессиональных московских скокарей начинался кровавый понос. Кивнув Серому, как старому, доброму знакомому, которого он не видел десять лет с тех пор, как взял его, тепленького, на пороге квартиры, Хмелев прошел к своему столу, опустился в полукресло и уставился немигающим взглядом на Серого.

Молчал и Серый, не зная, как себя вести, при подобном поведении большого муровского начальства. Даже откашлялся в кулачок, будто у него в горле першило.

— Ну что, Виталий Андреевич, хреновато? — с долей участия в голосе осведомился Хмелев.

Серый на это только плечами пожал. Мол, тебя бы, волка муровского, в мою шкуру, ты бы тоже задумался о жизни своей дальнейшей.

— М-да, — согласился с ним Хмелев, в упор разглядывая арестованного. Причем, без какой-либо злости, и даже, кажется, с откровенным сожалением.

«Впрочем, оно и понятно», — сам про себя решил Серый и даже, кажется, духом воспрянул. Все-таки, не один год знакомы. Первый раз его Хмелев взял на скачке, когда еще простым опером на земле пахал. А теперь вон. И он уставился по-детски наивным взглядом на хозяина кабинета. Мол, хошь судом суди, хошь помилуй, весь в твоих руках.

И фортуна, кажется, впервые за последнее время повернулась к нему лицом.

— Так как же это ты умудрился так вляпаться, Виталий Андреевич? — жалостливо спросил Хмелев.

И снова Серый пожал плечами. Однако надо было что-то говорить, тем более, что Хмелев не давил на психику, и он негромко пробормотал:

— Черт попутал, гражданин начальник.

— Да какой я тебе начальник? — вроде бы как даже обиделся Хмелев. — Начальником у тебя будет кум на зоне, а я… Виктор Петрович, если не забыл, конечно.

При этих словах, которые несли в себе много обещающего, Серый невольно вскинул голову, и было видно, как по его лицу, уже немолодому, прошелся нервный тик.

Спросил, словно выдохнул:

— Надолго думаете меня?

— А сам-то как считаешь?

Серый угрюмо молчал, и Хмелев решил не тянуть более резину. Тот капкан, который он поставил на Серого, захлопнулся, и теперь надо было правильно повести игру.

— Ну, чего молчишь, как Александр Матросов на допросе?[4] Или боишься срок озвучить?

Серый поднял на Хмелева глаза. И в них плескались такая невысказанная боль и мольба о пощаде, что впору было и самому расплакаться.

— Вы же знаете, что еще один срок я не выдержу.

— Похоже, — согласился с ним Хмелев. — Но зачем, в таком случае, на скачок пошел?

— Говорю ж вам, черт попутал.

— Ну, на дьявола, положим, ты стрелки не переводи, — резонно заметил Хмелев, — а вот насчет твоего корефана, который намедни с зоны откинулся.

— Это кто же?

От удивленного возмущения у Серого даже рот приоткрылся, блеснув шпалерой металлических зубов.

— Ингуш! Слушок на Москве пошел, что он уже давно тебя на это дело подбивал.

Теперь уже возмущению Серого не было, казалось, предела.

— Меня?… Ингуш?… На скачок?

— Слушай, Серый! — повысил голос Хмелев. — Или ты кончай Ваньку валять, или передаю тебя сле-доку и пускай сам с тобой разбирается.

Угроза подействовала, и Хмелев жестко спросил:

— Ингуш у тебя был? Только давай без лапши на уши.

— Ну!

— Так вот я об этом и говорю! — обрадовался Хмелев. — И скачок этот.

— У нас другой разговор был.

— Не поверю.

— А ты поверь, Виктор Петрович. Сам знаешь, Серый боталом болтать не будет.

— И о чем толковали?

Серый откашлялся.

— Да, в общем-то, пустяшный разговор был, никчемный.

— Виталий Андреевич, голубь ты мой! — всплеснул руками Хмелев. — И ты думаешь, я поверю тому, что откинувшийся с зоны Ингуш пришел к тебе, чтобы просто ни о чем побазарить?!

— Ну-у, конечно, не то чтобы ни о чем, — закудахтал Серый, — но это вовсе не то, о чем вы думаете.

— И все-таки?

Серый шевельнул плечами, словно освобождался от каких-то пут и, почти выдавливая из себя слово за слово, каким-то совершенно чужим голосом процедил:

— Он. Ингуш, значит. попросил берлогу одну пощупать, незаметно причем, на тот случай, чтобы убедиться, что там мухолов живет.

«Вот оно, значит, что, — хмыкнул про себя Хмелев. — Кому-то понадобилось вещественное, а не косвенное подтверждение своих догадок. И тот, у которого Ингуш пошел на поводу, не нашел ничего лучшего, как „пощупать хату клиента“.

— И что? — спросил Хмелев.

— Да что ж я, полный бельмондо,[5] что ли!

— Выходит, отказался?

— Само собой.

Теперь оставалось спросить главное.

— А на кого работал Ингуш? Серый пожал костистыми плечами.

— Точно, конечно, сказать не могу, но… Короче, то ли его родственник, нарисовавшийся в Москве, то ли просто земеля.

— А если точнее? — потребовал Хмелев. И добавил более настойчиво: — Колись, Андреич! От того, какова твоя память, твой срок зависит.

Судя по тому, насколько планомерно и обстоятельно сдавал Ингуша Серый, тот и сам уже понял это, и поэтому ответил, не задумываясь:

— Единственное, что я понял однозначно, так это то, что Ингуш ссыт перед своим земелей, причем сильно ссыт, а что касается его имени.

— Ну же, Андреич!

Хорошо зная Хмелева, Серый почувствовал в его словах практическое отпущение всех своих последних грехов, а, возможно, что и полную амнистию, и оттого сдал Ингуша без оглядок на прошлое:

— Он только один раз упомянул его имя. Хотя… даже не имя, а погоняло, да вот только…

— Андреич!

— Погодь, Виктор Петрович, погодь! — попросил Серый. — Вспомнить надо.

Он сжал голову руками и вдруг вскинулся, радостный.

— Вот! Что-то звериное. Не то собачье, не то волчье… Кийот, кажется.

— Может, койот?

— Точно, койот!

Когда Турецкий рассказал Голованову о результатах допроса квартирного вора по кличке Серый, которого в момент истины, то есть на квартирной краже взял Хмелев, Всеволод Михайлович даже не удивился этому. Но попросил Турецкого:

— Слушай, Александр Борисович, ты не смог бы по своим каналам прояснить личность некоего Али Декушева, кличка Койот? Причем, сверхсрочно. Фотографию высылаю по факсу.

— Что, тот самый? — удивился Турецкий. — И настолько все серьезно?

— Да. Боюсь, как бы еще не было крови.

— Агеев?

— Да. Если, конечно, мне не изменяет нюх.

Хорошо зная Голованова, который Бог знает с каких пор слыл в «Глории» мастером логических построений самых непредсказуемых версий, Турецкий замолчал, обдумывая сказанное Головановым, наконец, произнес негромко:

— А ты не ошибаешься… я имею в виду относительно охоты на Агеева?

— Хотел бы, чтобы все это было не так. А эта подстава с «Мерседесом», когда он ехал в свой «Геркулес»?… Короче, слишком много накладок и случайностей, чтобы поверить в их случайность.

— Но кому могла понадобиться его шкура?!

— Не знаю. Пока что не знаю, — поправился Голованов. — Но, судя по всему, он кому-то мешает жить.

— Ладно, — устало произнес Турецкий, догадываясь, что ничего более конкретного от Голованова он уже не добьется. Однако все-таки не удержался, спросил: — Когда Филипп дерется? Я имею в виду в кабаке?

— Его хозяин сказал, чтобы воскресный вечер он ничем не занимал. Работенка, мол, прибыльная наклевывается.

— А что за кабак?

— Пока не знаю.

Размышляя о неожиданно мелькнувшей догадке, которая не давала ему покоя, уже ближе к вечеру Голованов позвонил Цхиладзе. Долго думал, как лучше выстроить не совсем корректную фразу, но потом решил не темнить:

— Слушай, Вано, насколько я понял, ты перекрыл кислород для Койота только потому, что тот не соблюдал даже те немногие правила, которые существуют для ваших боев?

— И пускай еще спасибо скажет, что я об этом по Москве не разнес. Хотя и надо было бы.

— То есть, неоправданная жестокость?

— Если бы простая жестокость! — воскликнул Цхиладзе, для которого эта тема, видимо, все еще оставалась больной. — Он мог добивать даже тех, кто уже вырубился или был в полнейшем нокауте.

Он замолчал, видимо вспоминая особо неприятный для него бой, и негромко добавил:

— И видел бы ты в этот момент его рожу…

— Что, светилась блеском победы? — съязвил Голованов.

— Хуже! Он просто наслаждался тем, что мог топтать уже бесчувственного человека.

Теперь оставалось задать тот, главный вопрос, ради которого и завел весь этот разговор Голованов.

— А это проявление жестокости… оно было ко всем или. или все-таки выборочным?

Ушлый, как все спецназовцы ГРУ, к тому же прошедший школу выживания в Афгане и чудом оставшийся в живых, Цхиладзе понял, к чему клонит Голованов. Что-то пробормотал по-грузински и зло сказал:

— Баран!

— Кто?

— Я! Я баран!

— С чего бы вдруг?

— Я только сейчас подумал об этом!

— И?…

— У меня есть бойцы из бывших десантников, прошедшие Чечню… молодые, перспективные, но еще совсем зеленые… Вот их-то он и увечил, когда представлялась возможность.

Глава 12

В субботу вечером, перед самым концом занятий, хозяин «Геркулеса» пригласил Агеева в свой кабинет. За то время, что Филипп работал на Абдураимова, они как-то незаметно сблизились, стали понимать друг друга буквально с полуслова, и от Агеева не могло укрыться, что влиятельный хозяин «Геркулеса» делает на него ставку, как на будущего старшего тренера клуба.

Это было приятно и по-своему щекотало нервы.

Кивком показав на бар и получив утвердительный ответ, Абдураимов выставил на журнальный столик очередную бутылку столь любимого им французского коньяка, наполнил им бокалы и как бы провозглашая первый тост, то ли вопросительно, то ли утвердительно произнес:

— Не раздумал еще деньжат нарыть?

Агеев только хмыкнул на это, и ухмылку его хозяин «Геркулеса» понял правильно.

— Тогда готовься на завтра, вечером. Есть возможность неплохую капусту срубить.

— Бои без правил?

— Да как тебе сказать? — усмехнулся Абдураи-мов. — И с правилами, и в то же время без правил. Короче, может, слыхал такое выражение: «Драку заказывали?»

— Ну.

— Так вот нам с тобой тоже заказали драку. В ресторане. Если согласен, пятьдесят процентов гонорара лежат в моем столе. Деньги вполне приличные, несмотря даже на то, что доллар тает, как льдинка на сковородке.

Агеев был согласен, однако все-таки не мог не спросить:

— Не «Метрополь», надеюсь?

— Не, — хмыкнул Абдураимов. — У нашего клиента на «Метрополь» кишка не потянет. Слышал про ресторан «Парис»? В Измайлово! Это, конечно, не звездный кабак, но и не рыгаловка. Так что, будешь доволен. К тому же, там уже все схвачено и за все проплачено.

— А если вдруг менты? — на всякий случай спросил Агеев. — Они же…

— Я же тебе сказал, — повысил голос Абдураи-мов, — все схвачено и за все проплачено. Менты подрулят, когда вы смоетесь из кабака. Короче, не первая драка и, надеюсь, не последняя.

Это был тост, причем довольно удачный, и хозяин «Геркулеса» поднял свой бокал.

— Так что, если согласен, за твое крещение. Они осушили бокалы и хозяин кабинета полез в

свой сейф за деньгами. Когда протянул их Агееву, бывший спецназовец ГРУ едва не поперхнулся. Это была его месячная зарплата. А если учитывать, что это всего лишь аванс…

Теперь он готов был драться во всех кабаках и ресторанах Москвы утром, в обед и вечером.

Правда, все-таки спросил:

— Один буду или в паре с кем-то?

— Зачем один? — удивился хозяин «Геркулеса». — Один — это скучно. Ресторанная драка тем и привлекательна, что это групповая драка.

— Это само собой, — согласился с ним Агеев. — Но я хоть знаю этих ребят?

— Двоих знаешь, вы будете сидеть за одним столиком. Они же и девушек приведут. Ну, а что касается тех, с кем будете драться?… Короче, познакомишься в процессе общения.

Абдураимов засмеялся своей собственной шутке и, вновь наполняя бокалы, произнес:

— А теперь необходимые инструкции…

К одиннадцати вечера народу в «Парис» набилось более чем предостаточно, а три столика даже были вынесены на эстрадную площадку, на которой незадолго до этого крутили «танец живота» аппетитные девахи, явно не московского разлива. То ли Украина, то ли Молдавия, но скорее всего — Закарпатье. «Товарищами по работе» оказались два геркулесовских тренера, — парням было лет по тридцать, а их «телкам» не более двадцати, — и Агеев довольно легко вписался в компанию. Пили мало, в основном, сухое вино, молодежь веселилась и танцевала, и когда одна из девчушек пригласила «папашку» потанцевать, он галантно, как истинный джентльмен, отказался, сославшись на «плоскостопие».

— Чего так? — заржал Малов, среднего роста, подтянутый, стройный парняга, который вел в «Геркулесе» подростковую группу мальчишек, обучая их навыкам восточных единоборств.

— Так я ж до танцев не мастак, — переходя на южнороссийский говорок, попытался оправдаться Агеев, — я ж по другому делу мастак. Вот танцульки закончатся, бабенку какую-нибудь прихвачу — и вот тогда уж, когда любовь начнется, мы себя покажем.

Заржали довольные своим «папашкой» девчонки, и одна из них, Вера, поинтересовалась, играя глазами:

— А с двумя не слабо?

— Влет! — успокоил ее Агеев. — Даже беру встречный план — с тремя, и на всю ночь.

— И что, все будут довольны? — даже рот приоткрыла от удивления ее подруга.

— Был бы я доволен, — буркнул Агеев, посматривая в сторону оживившейся компании из здоровенных мордатых хмырей и не менее статных девах, которые сидели за двумя сдвинутыми столиками на расстоянии вытянутой руки от чуть приподнятой над полом эстрадной площадки.

— Не верю! — засомневалась Вера. — Пусть докажет.

— Сиди уж… проверялка-ковырялка, — одернул ее Малов, также посматривая в сторону эстрады.

Там уже вовсю гуляла развеселая компания, которой дирижировал наполовину лысый пятидесятилетний «бобер», и, кажется, все они уже хотели не только вина и жратвы, но и зрелищ.

— Ну что, Агеич, с Богом? — негромко произнес Малов, который уже не первый раз участвовал в подобных шоу.

— Пора!

Агеев демонстративно медленно наполнил свою рюмку водкой, также демонстративно медленно выцедил ее досуха, мысленно перекрестился и, покосившись на спаренный столик, за которым сидели коллеги из «Глории» плюс бойцы, командированные Цхиладзе, вразвалку, то и дело вытирая ладонью уголки губ, направился к столику у эстрады. Остановился, приглядываясь к рослой, спортивного вида молодой девахе, негромко рыгнул, учтиво прикрыв рот при этом, и довольно галантно произнес, протягивая к своей избраннице руку:

— Не изволите, мадам, на танец?

За столом мгновенно наступила кладбищенская тишина, пока кто-то громко не хихикнул, а сидевший рядом с девушкой бугай-трехлеток не пробасил:

— Она не пляшет.

Агеев на него даже внимания не обратил.

— И все-таки, мадам… В накладе не останетесь.

— Тебе же сказали… — бугай-трехлеток приподнялся со стула. — Ступай!

И в этот момент его сосед, на шее которого, видимо, не сходился ни один ворот даже самой распашной рубашки, добавил, смеясь: — Квазимода, мать твою!

Вот это уже было настоящее оскорбление. И ни о чем подобном они, кажется, не договаривались.

В лицо Агеева ударила кровь, он вдруг почувствовал, что его понесло куда-то на рифы…

Из-под задницы бычка-трехлетка вылетел стул, и он со страшным грохотом упал на пол, задев при этом своим копытом ножку стола. Завизжали женщины, со звоном и грохотом на пол полетели тарелки с бутылками, Агеев успел врубить в полсилы еще какому-то бычку, в этот же момент со своего столика подхватились Серега Малов с приятелем…

Не переставая махать кулаками, Агеев краем глаза покосился в сторону столика, за которым «скромной, почти семейной вечеринкой отдыхало агентство „Глория“, и подивился тому изумлению, которое читалось на их лицах. И Голованов, и Плетнев, не говоря уж об Ирине Генриховне, кажется напрочь забыли о том, КЕМ был Филипп Агеев в недалеком прошлом, и, видимо, ломали свои головы над тем, где же это он, паразит, научился махалов-ке? Вроде бы и ростом всего ничего, а что ни удар, то мужик — на пол.

Теперь уже дрался весь ресторан.

Покосился на «дирижера» за столом, который уже проплатил это шоу. Мужик и вся его компания были довольны. По крайней мере, визг бабий стоял такой, что хоть уши затыкай. Филя подумал, что еще несколько таких шоу, и можно будет обновить свой автопарк, как вдруг…

Страшной силы удар опустился на его затылок, помутнело в глазах, он хотел было глотнуть побольше воздуха, и не смог.

Что-то очень острое, жаркое и то же время колючее прошило его бок. Под брючный ремень поползла какая-то очень теплая струйка, и он вдруг четко осознал, что это, кажется, конец.

Схватившись за окровавленный бок, он круто развернулся и вдруг лицом к лицом столкнулся с хозяином «мерса», который еще не успел сбросить нож.

«А он-то здесь откуда?»

Хотел было позвать на помощь Севку, который уже пробивался через толпу к нему, но не смог, и только из последних сил ударил головой в лицо парня…

Глава 13

…

Москва,

Генеральная прокуратура России Турецкому А.Б.

На Ваш запрос отвечаем…

…Декушев Али Ибрагимович, 1974 года рождения.

Активный участник бандформирований, действовавших на территории Чечни, Ингушетии и Дагестана. Отличался крайней жестокостью по отношению к захваченным пленным. В федеральном розыске с 2001 года.

Крайне опасен. При задержании может оказать самое активное сопротивление.

Владеет почти всеми видами отечественного и зарубежного стрелкового оружия. Специализация — диверсант.

Спецподготовку проходил на базах в Арабских Эмиратах, после чего был переброшен в отряд Хаттаба.

Спецхарактеристика: «Патологическая ненависть к „неверным“ и одновременно с этим более чем скептическое отношение к мировому исламу».

На что стоит обратить особое внимание:

пытаясь легализоваться в каком-нибудь из городов России, может предложить свои услуги профессионального тренера, по восточным единоборствам.

Идентифицирован по фотографии, присланной в Особый отдел Северо-Кавказского регионального управления ФСБ.

Койота допрашивали в Лефортовской тюрьме, а его более молодых сотоварищей, которые, видимо, и сами не ведали, что творят и на кого работают, в следственном изоляторе МУРа. Туда же поместили и Ингуша, который так и не успел насладиться московским воздухом, и с легкостью, моментально сдал своего «земляка».

Когда уже были подписаны все протоколы, в том числе, и признательные, начальник МУРа затребовал в свой кабинет хозяина «мерса», на физиономию которого противно было смотреть.

Кивнув головой на стул, Яковлев долго, очень долго, словно пытался понять психологию, в общем, молодого еще парня, смотрел на арестованного, пока, наконец, не произнес, с долей участия в голосе:

— Я догадываюсь, что Али Декушев использовал вас всех втемную на то он и Койот, и все-таки… Как?! Как вы могли пойти на убийство Крупенина, ни в чем неповинного парня? Объясни мне! Как?

Хозяин «мерса» облизал ссохшиеся губы и уставился глазами в пол.

— Я слушаю! — потребовал Яковлев.

— Мы… мы не знали… Мы даже не думали его убивать.

— Но его все-таки убили! — повысил голос Яковлев. — Причем добили контрольным ударом в висок. Кастетом.

— Это сделал Али. Он же и ударил его первый бейсбольной битой по голове. Сзади. Когда мы догнали его в парке. Сказал, что этот парень узнал его…

— И может сдать в милицию?

— Да.

— А зачем надо было избивать и грабить?

— Али сказал, что проучить немного надо. А грабить…

— Чтобы следы замести?

— Да.

— Хорошо, — согласился с арестованным Яковлевым. — Ну а зачем надо было Агеева?… Ножом в печень?

Арестованный сглотнул подступивший к горлу комок, поднял на хозяина кабинета полные страха глаза.

— Он… этот мужик… живой?

— Слава Богу.

И тот вздохнул облегченно:

— Мы… мы сначала просто хотели проучить его немного.

— И снова по наводке Койота?

— Да.

— А потом… когда не удалась «учеба»?

— Али сказал, в каком ресторане его можно будет найти, и даже подвез нас туда.

— И ты, значит?…

На эту реплику Владимир Михайлович Яковлев так и не дождался ответа. Впрочем, и так все было ясно. В конец сошедший с рельсов Койот, как загнанный зверь, метался по России, и в нем росла, накапливаясь, уже патологическая ненависть к тем, кто добивал разрозненные банды на Северном Кавказе. Но особой ненавистью он ненавидел спецназ, морскую пехоту и десантников, в которых он видел своих прямых врагов. И концовка его была, в общем-то, предсказуема.

Примечания

1

ЭКЦ — экспертно-криминалистический центр при Главном управлении внутренних дел Москвы.

2

Скачок — квартирная кража.

3

Бакланы — в данном случае, молодые, неопытные воры.

4

Тюремная шутка.

5

Бельмондо — идиот; глупый, никчемный человек (блат. жаргон).

Content

Фридрих Незнанский
Шоу для богатых

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Примечания