Фридрих Евсеевич Незнанский

Сенсация по заказу

Глава первая

Когда Александр Борисович стряхнул пепел в собственный коньячный бокал, то понял, что вот теперь уже точно пора уходить.

Турецкий маялся на приеме, на который его обязало пойти начальство. Прием, правда, был не совсем прием — вечеринка после пресс-конференции, которую давали руководители Генпрокуратуры — Кудрявцев и Меркулов, рассказывая об успехах своего ведомства. Как заявил генеральный, такова новая маркетинговая политика их ведомства. Для этих государственных целей был арендован зал в «Рэдиссон-Славянской», и все удалось на славу. Карпаччо из оленины, печень молодого теленка, жюльены с грибами и птицей, семга и осетрина, устрицы, наконец! И — не грело. Ну вот не грело, и все.

После самой пресс-конференции боссы оперативно смылись, оставив вместо себя нескольких высокопоставленных сотрудников — Турецкого в том числе — для неформального общения. Оно и состоялось. Представители прессы смаковали угощение и сплетничали.

Это не было ярмаркой тщеславия, скорее рекой забвения. Люди пытались забыться, снять ежедневное напряжение, отдохнуть от обязательных крысиных бегов. Турецкий их за это не осуждал, скорее, наоборот, сочувствовал. И потому не мог не признать, что идея генерального удалась. Пиар из этой акции получится. Иной раз, чтобы заставить к тебе людей нормально относиться (даже если они, страшно сказать, журналисты!), достаточно их хорошо накормить.

На самом деле он выпил немного, но перед тем двое суток был на ногах (черт бы побрал эту Лабораторию Белова, хоть о покойниках плохо и нельзя, но ведь работа такая), почти не вспоминал про еду и, разумеется, беспрерывно пил кофе. Так что теперь алкоголь на утомленный и голодный организм, даже такой закаленный, мог в любой момент подействовать сокрушительно. Турецкий отдавал себе в этом отчет, и на подвиги его, слава богу, не тянуло.

А журналисты, нельзя было не отдать им должное, здорово набрались. Неподалеку топтались несколько человек, хваставших друг перед другом своей компетентностью и уровнем проникновения в высшие сферы.

— Эка невидаль — администрация президента, — презрительно сказал спецкор «Комсомолки». — А вот кто, например, разбирается в странах бывшей Югославии?! Тут же сам черт ногу сломит! Кто из них кто? Где там мусульмане, где христиане? И вообще, где они все расположены?!

— Это-то как раз несложно, — пробормотал Турецкий и потыкал пальцем в воздух: — Тут Сербия и Черногория. Там Хорватия… Здесь Босния, Герцеговина. А вот тут Словения…

— А ведь похоже!

Журналисты посмотрели на воображаемую карту и заржали. Вспомнили о присутствии знаменитого следователя и оживились.

— Александр Борисович, какие планы на будущее? — раздался вопрос.

Турецкий скривился:

— Слушайте, ребята, я же не писатель и не рок-звезда…

— И все-таки?

Стало тихо, и было слышно, как Турецкий вздохнул.

— Ну, может, куплю себе небольшой ресторанчик… Фастфуд.

— Правда?!

— Знаете, как говорят? Правительства приходят и уходят, а «макдоналдсы» вечны.

Журналисты снова засмеялись и больше с вопросами не лезли. И на том спасибо.

— Александр Борисович, иди сюда! — отсалютовал рюмкой знакомый обозреватель широкого профиля Виктор Кречетов. Они с Турецким иногда делились друг с другом информацией, и не без обоюдной пользы.

Александр Борисович сделал было вялое движение навстречу Кречетову, но и то не вышло, потому что на руке вдруг повисла блондинка неопределенного возраста. Турецкий посмотрел на нее вопросительно, и блондинка интимно проворковала:

— А правду говорят, Александр Борисович, что вы соображаете быстрее, чем компьютер?

— Соображать я сегодня больше не могу… — честно признал Турецкий.

— Очень мне надо, чтоб вы соображали, — прозрачно намекнула блондинка. — Это ж я — разговор поддержать. В смысле завязать. Точнее…

Но Турецкий продолжил мысль:

— …и значит, если Декарт прав, уже не существую. Блондинка обиделась и двинулась в направлении

Кречетова.

У Александра Борисовича зазвонил мобильный. Это была жена.

— Саш, ну где ты застрял? — поинтересовалась супруга. — На работе тебя нет, — великодушно сообщила она, предупреждая возможное вранье.

— А жаль, что нет, — вздохнул Турецкий. — Ну, пожалуй, я скоро приеду.

Он неопределенно махнул рукой — попрощался со всеми разом — и вышел на улицу. Кивнул швейцару, и меньше чем через минуту перед ним распахнули дверцу такси.

— Куда едем, командир? — спросил таксист.

— Чтобы докопаться до подоплеки преступления, до сути любой задачи, надо всего лишь выбрать относящийся к данному вопросу факт, который еще не объяснен, и найти его реальное объяснение.

— Ясно, — откомментировал таксист. — Катаемся, что ли, просто? Обзорная экскурсия по городу? Таган-ка-Ваганка?

— Ну нет! — своевременно сконцентрировался Турецкий. — На Фрунзенскую набережную.

Кнопка в стене горела, лифт явно работал, жужжал где-то сверху, но почему-то никак не приезжал. Турецкий стал подниматься по лестнице. На втором этаже вспомнил, что не проверил почтовый ящик. Повернулся было, и тут же кто-то схватил его сзади за горло и одновременно ударил в низ живота. А потом, наклоняясь вперед, бросил через спину. Турецкий покатился по ступенькам — в глазах померкло от боли. На площадке он сумел собраться и встать на колени. Куда смотрит консьержка, мелькнула совершенно нелепая в данных обстоятельствах мысль. Нападавший уже настиг его и ударом ноги отбросил к стене. Добивать не спешил. Турецкий кое-как поднялся и увидел перед собой молодого человека с заурядными чертами лица и прозрачными, будто выцветшими глазами. Раздался характерный щелчок — Александр Борисович понял, что это кнопочный нож, и в тот же момент увидел тускло блеснувшее лезвие. На сей раз он успел увернуться, и нож ударил в стену. Нападавший снова ударил ногой, точнее, попытался коротко выбросить вперед правую ногу. И Турецкий встретил его голень предплечьями скрещенных рук, схватил за пятку и рванул на себя. Прием был коварный — дальше Турецкий должен был, нажимая руками на коленный сгиб, а плечом на стопу противника, бросить его на пол и нанести решающий удар ногой… Ничего этого не произошло. Нападавший отскочил как мячик. Сделал какой-то фантастический кульбит, скатился по лестнице и исчез.

Не то хулиган, не то ниндзя…

Кряхтя от каждого движения, Турецкий подобрал нож.

Сверху открылась дверь. В дверном проеме появился сосед с газетой в одной руке и бутербродом в другой.

— Что происходит? — спросил сосед. — Александр Борисович, это вы? Что случилось?

— Умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью, — пробормотал Турецкий, приходя в себя. — Статья сто двенадцатая, часть первая.

— А?… Александр Борисович, что вы бормочете?

— С лестницы брякнулся, — вздохнул Турецкий. — Банкет, и все такое…

— Понятно, — хмыкнул сосед.

Турецкого он знал давно и удивился несильно. Дверь захлопнулась.

А что, подумал Турецкий, действительно ведь, с лестницы звезданулся. Главное, всегда, во всех обстоятельствах, говорить правду. Даже когда врешь. Тогда совесть твоя будет чиста. Как обглоданная кость.

— Что с тобой? — спросила Ирина, едва он вошел в квартиру.

Хорошо, что на лице видимых повреждений не было.

Турецкий сделал вид, что у него чешется спина, подвигал плечами, а потом почесал спину под правой лопаткой. Он понял, что вопрос жены носил общий характер и мог относиться к чему угодно, то есть конкретно ни к чему. Значит, пронесло. Ирина не настаивала, или, возможно, его спас лишь внезапный и загадочный поворот в ходе ее размышлений, один из тех, что случались у нее довольно часто. Она стала говорить о какой-то знакомой, о том, как та не сдержала обещание, данное ею в связи с каким-то делом, связанным с их общей учебой, что плохо, по ее мнению, характеризовало ту знакомую (Турецкому, кстати, совершенно неизвестную.) Посредством нескольких замечаний и междометий, вставленных в тех местах ее монолога, которые казались ему наиболее важными, он поддержал и развил это направление ее критики. Ирина осталась при мнении, что Турецкий ее полностью понял и даже разделил ее точку зрения. Так кто тут психолог, господа присяжные и заседатели?

Турецкий так ничего не сказал. Принял три таблетки аспирина и долго отмокал в ванной с морской солью. А нож аккуратно упаковал в пластиковый пакет и положил в портфель.

Утром Турецкий варил кофе. Медная турка на четыре чашки, подарок Славы Грязнова, руке Александра Борисовича была уже привычней, чем пистолет или клавиатура компьютера. Да и кофе был превосходный — «Карт нуар» в зернах, презент Грязнова, только уже младшего, Дениса. Аромат по кухне распространялся такой, что жена, изучавшая увлекательный психологический трактат Берна «Игры, в которые играют люди, и люди, которые играют в игры», книжку отложила и тревожно потянула носом.

— Знаешь, Ирка, — сказал Турецкий, — кажется, меня все больше увлекает кулинария. Выйду на пенсию, стану эдаким Ниро Вульфом — гурманом и гастрономом.

Пять минут назад Александр Борисович собственноручно вынул из тостера (подарок Кости Меркулова) аккуратные горячие хлебцы и мастерски намазал их вишневым джемом, поэтому у него были все основания так говорить.

— У Ниро Вульфа повар имелся, — откликнулась Ирина Генриховна. — Хотя, наверно, он бездельничал побольше твоего. По крайней мере, постоянно дома торчал.

— Он вообще не выходил, — уточнил Турецкий. — И дом у него был свой.

— И все загадки криминальные, плюя, разгадывал, — поддела жена. — Думаешь, в твоей Генпрокуратуре он бы не справился?

— Черта с два, — хмыкнул Турецкий.

— Почему?

— Во-первых, в двери бы не пролез.

— Ну, Саш, я же серьезно интересуюсь!

С некоторых пор Ирина Генриховна действительно проявляла к работе мужа недюжинный интерес. А не так давно Турецкий с изумлением обнаружил в домашнем компьютере файл под названием «диплом», а в нем заголовок: «Характерология делинквент-ного (преступного то есть; ну и термин изобрели!) поведения». Оказалось, блестящий музыкальный педагог Ирина Генриховна Турецкая учится на психологическом отделении Центра эффективных технологий обучения, занимающегося профессиональной переориентацией, и намерена в ближайшем будущем стать специалистом в области психологии преступников и преступлений!

Чего только в жизни не случается, и чаще всего случается так, что наибольшие сюрпризы преподносят самые близкие и, казалось бы, хорошо знакомые люди…

— И я не шучу, — сказал Турецкий. — В нашей работе столько бессмысленных телодвижений и бюрократической ерунды, что любой литературный сыщик съел бы собственную трубку и ушел в повара. Правда… — тут он подержал театральную паузу, — с другой стороны, без этой тягомотины совершенно невозможно работать.

Ирина удивленно посмотрела на него. Турецкий молчал. Последнее время ему доставляли удовольствие такие вот разговоры ни о чем с собственной женой. Кто бы мог подумать?

— Не понимаю, — призналась она.

— Сейчас объясню. Какая самая рутинная работа на свете?

— Разучивание гамм на рояле, — не без гордости ответила она.

— Так и знал, что ты это скажешь, — ухмыльнулся Турецкий. — А почему?

— Да ни почему. Жуткая тоска. С другой стороны, невозможно представить пианиста, который бы через это не проходил.

— Нет, ты все-таки ответь, — настаивал Турецкий, — в чем специфика этого занудства? И что оно дает?

— Ну хорошо. — Ирина ненадолго задумалась. — Тут, пожалуй, важно, что при разучивании гамм не только увеличивается гибкость пальцев, приобретается техника игры, но и устанавливаются зависимости между отдельными звукосочетаниями и мышечными сокращениями. Ферштейн?

— Более-менее. То же самое и в моей работе. Пользуясь полуфабрикатами — прецедентами и опытом, который, как известно, сын ошибок трудных, удается решать головоломки, на которые человеку неподготовленному, непрофессионалу, понадобились бы годы аналитической работы.

Ирина наморщила лоб:

— Здесь есть прямая причинно-следственная связь?

— Едва ли. Назовем это интуицией.

— То есть у тебя она на высоте? — спросила-резюмировала супруга, хитро глядя куда-то позади него.

— А то! — скромно констатировал Турецкий, не обращая внимания на плиту. — Мало примеров, что ли?

В этот момент у него убежал кофе.

По радио негромко играл джаз. Турецкий держал руки на руле и думал: «Безусловно, логика и здравый смысл — мои лучшие качества. Ну, по крайней мере, логика. А значит, я должен бы делать все, чтобы удовлетворить свое честолюбие. Не надо только требовать трезвого взгляда на жизнь от жены и дочери, и тогда я буду просто обречен на успех. В идеале. Но что такое успех в моем положении? Стать генеральным прокурором? Боже упаси. М-мм… Пожалуй, не стоит расставлять точки над „и“, в жизни есть и другие приятные вещи. Скажем, работа помощника генерального прокурора…»

Положа руку на сердце и другие жизненно важные органы, можно было признать, что не такая уж она и скучная, как это принято считать друзьями и знакомыми и как привык расписывать сам Александр Борисович. Если какая-то проблема упорно не желает решаться, иной раз можно позволить событиям идти своим чередом и тогда через некоторое время не без удивления обнаружить, что все уже, оказывается, устроилось наилучшим образом. Вот сейчас он, например, стоит в угнетающей пробке, вызванной, скорей всего, проездом какого-нибудь начальственного кортежа через Кутузовский проспект, и единственным внятным желанием является выхватить табельное оружие и разрядить обойму в воздух. Или не в воздух. Хорошо, что табельное оружие благополучно лежит в сейфе на работе, да-а…

Турецкий убрал музыку и поискал какие-нибудь новости. Приятный женский голос сообщил: «Половина наших соотечественников убеждены, что в стране уже созданы благоприятные условия для развития крупного бизнеса. Столько же россиян относятся к „акулам капитализма“ положительно. Правда, при этом многие люди уверены, что больших денег в России честно заработать невозможно. Такие парадоксы в оценке чужого богатства выявил последний опрос фонда „Общественное мнение“.

Александр Борисович хмыкнул и вернул джаз.

Пробка не рассасывалась. Турецкий на всякий случай позвонил на работу и предупредил, что опаздывает. Машины продвигались на пару метров и снова останавливались. Пробка.

Степень раздражительности водителя зависит от того, как он относится к окружающей обстановке. Раздражать может все: пробки, мигалки, нарушения правил другими. Турецкий считал, что нужно просто относиться ко всему этому, как к должному. (Другое дело, что не всегда удавалось.) Пробки и хамство — это нечто само собой разумеющееся. Главное — поставить цель: доехать от пункта А к пункту Б без всяких проблем. Не замечать хамов, относиться к ним, как к больным людям, которых можно только лечить. И придерживаться золотого правила «трех Д»: «Дай Дорогу Дураку».

Спустя полчаса он подъехал на Большую Дмитровку, припарковался, заглушил двигатель и вышел из машины, но тут, как водится, зазвонил мобильный. Звонок был какой-то глуховатый, даже далекий. Может, это не у него? Турецкий похлопал себя по карманам и телефона не нашел. Забыл дома? Нет, он же звонил на работу. Да где же телефон?! Турецкий со злостью захлопнул дверцу машины, и звонок стал еще тише — телефон лежал в бардачке. Турецкий открыл дверцу и забрался в кабину.

— Алло?

— Александр, ну где ты, в конце концов?! — Это был Меркулов. Верный друг, соратник и босс редко оставлял его в покое.

— Вообще-то я пытаюсь попасть на работу, — сдержанно ответил Турецкий.

— Вот и я о том же! Давай уже скорее. Тут тебя ждут.

— Кто?

— Сам увидишь, поторапливайся. Сразу ко мне.

Турецкий наконец выбрался из машины окончательно и кивнул проходившему мимо знакомому следователю. Тот приподнял брови — сделал малопонятный жест, словно предупреждал о какой-то опасности. Интересно, какая же опасность может грозить у здания Генпрокуратуры? Впрочем, после вчерашнего нападения у себя в подъезде он бы ничему не удивился. И кстати, хорошо, что Меркулов сразу вызвал его к себе: Турецкий хотел с ним поделиться этой историей.

Через несколько минут он вошел в приемную заместителя генерального прокурора по следствию. Секретарша приветливо улыбнулась:

— Вас ждут, Александр Борисович.

В кабинете Меркулова помимо хозяина находился неизвестный мужчина лет сорока. Впрочем, сорока ли? Очень ухоженный и поджарый, явно в хорошей физической форме. Вполне возможно, ему сорок пять — сорок восемь. Да и неизвестный ли? Что-то в его внешности показалось Турецкому знакомым. Крупный темноволосый мужик с четко очерченным подбородком. Уверенный в себе, но в то же время как будто чем-то и взволнованный. В вельветовых брюках и неплохом пиджаке. Без галстука, как, кстати, и Турецкий. На безымянном пальце левой руки перстень с каким-то камнем.

— Знакомьтесь, — сказал Меркулов, подмигивая Турецкому. — Александр Борисович Турецкий. Герман Васильевич Шляпников.

Шляпников, Шляпников… Шляпников! Ну, конечно. Вот почему физиономия этого типа показалась Турецкому знакомой. Шляпников. Миллионер, олигарх, и прочая, и прочая, и прочая. Из тех, кто нечасто светится в «ящике», и потому не слишком на слуху. Впрочем, олигарх вряд ли, олигарх — это все же человек, обладающий политической властью или хотя бы влиянием, а Шляпников — просто очень богатый человек и в политике не светился. Король фармацевтической империи, как ее там… Хотя вроде бы в каком-то политическом контексте он про Шляпникова слышал или читал… Или нет? Что-то было… Да не все ли равно?

— У Германа Васильевича деликатная проблема, которой он хочет с тобой поделиться, — продолжил Меркулов. — Он все расскажет, и мое присутствие, думаю, необязательно.

Кто бы сомневался, подумал Турецкий. Богатенький Буратино со своими деликатными проблемами. Где мой лобзик? А Костя тоже хорош: милости просим, конечно, господин Турецкий вас примет — всенепременно, с нашим удовольствием!

— Прошу в мой кабинет, — хмуро сказал Александр Борисович, не считая нужным прятать свои эмоции. В конце концов, он сейчас у себя дома. Почти как Ниро Вульф.

В кабинете Турецкого было только одно кресло, и в нем сидел хозяин. Под Шляпниковым оказался жесткий стул, на котором посетители обычно долго не выдерживали — на то был и расчет.

— Шляпников, Шляпников. Кажется, был такой знаменитый революционер? — припомнил Турецкий. — Из тех, кто Октябрьский переворот готовил, верно?

— И из тех, кто тридцать седьмой год не пережил, — кивнул Шляпников.

— Вы не родственники?

— Как говорится, даже не однофамильцы. Турецкий решил, что лирического вступления довольно.

— Так чем же могу быть полезен?

— Надеюсь, можете, — вздохнул Шляпников и… погрузился в молчание.

— Слушаю вас, слушаю, — не самым любезным тоном напомнил Турецкий.

Однако Шляпников больше говорить ничего не стал, он положил на стол конверт. Сантиметров двадцать на пятнадцать. Написано на нем ничего не было.

Этого еще только не хватало, подумал Турецкий. Что, черт возьми, вообще происходит?! Он почувствовал взгляд Шляпникова и поднял на него глаза. Шляпников смотрел печально и как бы немного сочувствующе, словно гадалка на Арбате.

— Пожалуйста, покороче, у меня крайне мало времени, — сказал Турецкий.

— Так вот же, — кивнул Шляпников на конверт.

— Что там? — спросил Турецкий.

— А вы посмотрите.

— Вы скажите, и я посмотрю.

— Неужели не любопытно? — Шляпников выказал некое подобие удивления.

Турецкий равнодушно молчал, на самом деле все больше внутренне раздражаясь.

— Там фотография, — сдался Шляпников.

— Одна?

— Да.

— Чья?

— Моя.

Турецкий открыл конверт, встряхнул его, и на стол действительно выпала фотография. На ней был Шляпников. Он сидел в шезлонге на каком-то пляже. Вокруг его головы была нарисована мишень, рядом надпись: «Скоро». Выглядело все это очень недвусмысленно.

— Так… — Вставать было лень, но мысленно Турецкий пару раз прошелся по кабинету. — По почте пришло? Хотя на конверте ничего нет — ни адреса, ни штемпеля… Как вы это получили?

Шляпников развел руками:

— Просто лежало на рабочем столе. Среди деловых бумаг. Вчера вечером присел разгрести текучку и — вот…

— А секретарша что говорит?

— При чем тут секретарша? Я конверт у себя дома нашел.

— Ого! — На этот раз пауза Турецкого затянулась.

— И что мне теперь делать? — не выдержал Шляпников. — И чего ждать?

— Понятия не имею. Может, это просто шутка ваших домашних.

— Исключено.

— Тогда друзей. У вас есть какие-то предположения?

— Ни малейшего, — удрученно произнес Шляпников.

Турецкий закурил. Шляпников глянул на пачку сигарет, лежавшую на столе, — «Давидофф».

— А я вот не люблю дорогие сигареты, — признался олигарх. — Как привык с юности ко всякой дряни, так вот «Яву» и смолю.

— При чем тут цена, — возразил Турецкий, — просто «Давидофф» длиннее стандартных сигарет на четверть, дольше курится… Ладно, давайте подытожим. Ситуация, которую вы мне обрисовали, требует оперативного вмешательства. И возможно, весьма нестандартных действий. А возможно, ничего не требует.

— Честно говоря, у меня какое-то нехорошее предчувствие.

— Лишняя мнительность вам сейчас ни к чему. Забудьте про свое предчувствие.

Турецкий внимательно смотрел на Шляпникова. Впечатления истерика тот не производил. Ирине бы его показать. В качестве учебного пособия… Ну уж нет, нечего факультативы устраивать! Ей и так хватает.

Турецкий собрался с мыслями:

— Вот что, Герман Васильевич. У меня есть друзья, которые занимаются частным сыском, довольно ушлые ребята… и на вашем месте я бы…

Шляпников сунул руку в карман за своими сигаретами. Тут Турецкий, к своему изумлению, заметил, что на рукавах безукоризненного пиджака олигарха пришиты налокотники. Шляпников заметил этот взгляд, чуть улыбнулся и пояснил:

— Люблю носить одежду долго. Для того чтобы привыкнуть к вещи и признать ее своей, мне требуется время. А зачем потом отвыкать от нее, когда случается мелкая неприятность? Вы меня понимаете?

Турецкий кивнул. Он и сам приходил на работу в джинсах всегда, когда знал наверное, что шефа в офисе не будет. То есть практически через день.

Портрет олигарха складывался нетипичный. То есть неолигарха. Назовем его неолигархом. А с другой стороны, какие они, типичные миллионеры? Турецкий потер виски, пытаясь сосредоточиться.

— Где ваша квартира?

— В Крылатском. На Осенней улице.

— А офис?

— Здесь недалеко. — Шляпников мотнул головой куда-то вбок. — На Тверском бульваре.

Турецкий на мгновение задумался:

— Значит, сейчас вы живете в городе?

— Ну да.

— А на работу как ездите?

— Через Рублевку и Кутузовский.

— Практически президентский маршрут, — пробормотал Турецкий.

— Вроде того, — немного улыбнулся Шляпников. — А почему вы спрашиваете?

— Пока не готов ответить. Может пригодиться. Вас охраняют по дороге?

— Ну разумеется.

— У кого есть ключи от квартиры?

— У меня и жены.

— А служба безопасности как же?

— Да, у Свиридова есть.

— Это кто?

— Начальник охраны. Но он сейчас на больничном и ключи никому не передавал.

— Вы в нем уверены?

— Да.

Турецкий слушал внимательно, но еще более настороженно следил за мимикой и построением фраз. Неолигарх говорил не раздумывая, и ничто не свидетельствовало о том, что он лукавил. Ну немного взвинчен человек. Это естественно в такой ситуации. А в какой ситуации? Есть ли вообще ситуация? Неужели действительно придется с этим разбираться?!

— Кроме того, квартирой этой никто, кроме меня, не пользуется, — добавил Шляпников. — Жена фактически все время живет за городом.

— У вас там дом?

— Ну конечно.

— Где именно?

— В Архангельском. Точнее, недалеко.

— А как часто вы пользуетесь квартирой?

— Пять дней в неделю… Да, простите! Я же не сказал самое главное. Или не самое — это вам судить. Я только вчера приехал. Меня две недели не было в городе.

— Уезжали по делам?

— Отдыхал.

— Где?

— На Черном море. На яхте катался.

— С женой?

— Да, и в компании. Могу представить свидетелей, — чему-то непонятно улыбнулся Шляпников.

— А дети у вас есть, Герман Васильевич?

— Нет… То есть что я говорю?! Есть дети от первого брака. Две дочери. Но они сейчас за границей со своей матерью. — Шляпников махнул рукой, как бы показывая, что эта деталь совершенно неважна. — Черт возьми, Александр Борисович, мне все это ужасно не нравится. Разве бывают настолько идиотские анонимные шуточки?

Откровенно говоря, Турецкому было все равно. Но он все же сделал над собой усилие:

— Бывают похуже. Вы — богатый человек. И публичный к тому же, значит, привлекаете к себе повышенное внимание.

— Похуже? — Шляпников ткнул пальцем в конверт. — Вы только посмотрите! Никаких недомолвок, все четко и ясно как божий день. Кто-то хочет меня убить.

— Тут не сказано, что непременно убить, — уточнил Турецкий. — Пока только угрожает. Возможно, просто хочет напугать.

— Допустим! Допустим. Но ведь я ума не приложу, кто, зачем, когда и как собирается это сделать. Можете вы хотя бы попытаться выяснить, кто это послал?

Турецкий внимательно осмотрел конверт и фотографию:

— Можем попытаться. Отпечатки пальцев, какие-нибудь следы… Но, откровенно говоря, по-моему, дело гиблое. Надо искать с другого конца. Вы сами должны знать, кому наступили на хвост. У вас большой бизнес, наверно, есть и недоброжелатели.

— Бросьте, сейчас же не девяностые! Конкуренты действуют по-другому. Это какая-то уголовщина. То есть… я хочу сказать, тут работает человек не из моего круга.

— Вам виднее, — не стал спорить Турецкий. Шляпников достал следующую сигарету.

— Александр Борисович, вы же понимаете, зачем я здесь. Я хочу заручиться гарантированной защитой и готов за это отблагодарить. — Он говорил очень быстро, казалось, что слова наскакивают друг на друга. Все указывало на физическое и нервное напряжение. Турецкий скривился:

— Состава преступления нет. Дело завести невозможно. Как я уже сказал, могу посоветовать хорошее детективное агентство. Они приставят к вам охрану, если вы своей не доверяете или не уверены в ее профессионализме. — Турецкий нашел в столе визитку Дениса Грязнова и протянул Шляпникову.

Шляпников прочитал:

— Частное охранное предприятие «Глория». Турецкий кивнул:

— Там работают мои знакомые, очень компетентные люди.

— Константин Дмитриевич на что-то такое намекал, — кивнул Шляпников. — Они мне действительно помогут?

— Надеюсь. Но главный совет, который я вам дам: в первую очередь рассчитывайте на самого себя. В ближайшее время вам следует быть поосмотрительней в своих действиях и передвижениях. А может быть, вообще стоит куда-то уехать. Думаю, в «Глории» вам это и предложат. Обязательно прислушайтесь к их советам.

— Бесполезно, — покачал головой Шляпников. — Уезжать — бесполезно. Знаете, где это снято?

Турецкий присмотрелся:

— На каком-то курорте?

— Верно, в Биаррице. Гостиницу, на территории которой находится этот пляж, я арендовал. Понимаете? Моя конфиденциальность ничего не стоит, если можно так выразиться.

— Думаете, кто-то из приближенных к вам людей? — Турецкий спросил невольно и тут же подосадовал на себя: он все больше втягивался в проблему Шляпникова. А стоило бы поскорей умыть руки. Не дело заниматься частными заказами, совсем не дело.

Шляпников словно мысли прочитал:

— Наверно, думаете сейчас: вот если б его шлепнули, тогда б я за это взялся, да, Александр Борисович?

— Позвоните в «Глорию», — недовольно повторил Турецкий. — Сейчас мне вам больше нечем помочь.

— Но я могу вам звонить, если что?

— Разумеется, — без особого энтузиазма сказал Турецкий и пожал протянутую руку.

— Мне оставить письмо у вас?

— Оставьте, — вздохнул Турецкий. — Я отдам его специалистам.

Через пару минут он выглянул в окно — любопытно было узнать, как этот деятель передвигается. Ага, собственный вишневый «ягуар» и «мерседес» — машина сопровождения. Неслабо. Хотя бывает и круче… Стоп.

Перед тем как сесть в машину, Шляпников снял пиджак и бросил его в руки телохранителю, взамен получив другой, гораздо более цивильный, это Турецкому было видно даже из окна. Что бы это значило? Может, и ничего, а может, что-то.

Проводив взглядом отъезжающий кортеж, Турецкий вернулся в кабинет к Меркулову. Укоризненно навис над столом.

— Константин Дмитриевич, ну и что это такое?

— Хочу напомнить, что ты — старший помощник генерального прокурора и…

— Вот именно! — перебил Турецкий. — И еще — помощник заместителя генпрокурора Меркулова. То есть кого? То есть тебя! И чем же мне приходиться заниматься? Улаживать неприятности зажравшихся олигархов?

— Он не олигарх, — уточнил Меркулов.

— Неважно! Да и что за неприятности?! Призрак замка Мориссвиль! Комедия абсурда!

— Прием граждан такого уровня входит в твои обязанности, — примирительно сказал Меркулов.

— Граждан, Костя, граждан! А ты мне кого подсунул? И у него частная проблема! И проблемы-то еще нет! И дело не заведено!

Меркулов вздохнул и налил себе минеральной воды.

— Ну ты же, наверно, все равно отправил его в «Глорию»?

— А что я должен был делать? Пойти к нему в телохранители? Кстати, как он вообще тут оказался? Может, откроешь тайну золотого ключика?

— Открою. Это личная просьба генерального. Турецкий ожидал чего-то подобного, но все равно почувствовал разочарование.

— Они друзья? Родственники?

— Кажется, на яхте вместе катались. Или что-то в этом роде. В общем, теперь на короткой ноге.

Генеральный только на днях вышел из отпуска, который он проводил как раз на Черном море.

— Понятно, — кисло сказал Турецкий и взял со стола Меркулова визитку Германа Шляпникова. «Фармацевтический концерн „Салюс“. Вот как называется его империя. „Салюс“.

— «Салюс»… Странное название. Почему не «Салют»? Что это вообще такое — Салюс?

Меркулов знал, как водится, все. Или просто подготовился:

— В римской мифологии богиня здоровья, благополучия и процветания. Вполне подходящее название. Но ведь симпатичный мужик, согласись?

Турецкий пожал плечами: во-первых, он этого не заметил, а во-вторых, если оно и так, ну и что с того?

— И в самом деле, почему бы не помочь человеку? — примирительно сказал Меркулов. — Попытайся стать на его место. Представляешь, насколько ему не по себе?

— Как это на его место?! Как я могу представить себя — на его месте?!

Некоторое время оба молчали. Потом Меркулов сказал:

— Ладно, забудем. Ты послал его в «Глорию» — и забудь. Вспомнишь, когда генеральный поинтересуется.

— Надо было вообще послать его к черту! — в сердцах бросил Турецкий и пошел к выходу, бормоча на ходу: — Правда, не стоит следовать первому чувству. Оно бывает благородным и, следовательно, глупым…

— Талейран, — прокомментировал всезнающий Меркулов и встал: — Саша, подожди, пожалуйста.

— Ну что еще? — буркнул Турецкий, взявшись за дверную ручку.

— Закрой дверь. Закрой, закрой… Я вот хотел спросить… — Меркулов замолчал.

Турецкий увидел странную картину — Меркулов пребывал в нерешительности. Точнее, в замешательстве — внешняя иллюзия нерешительности-то как раз была свойственна интеллигентной натуре Константина Дмитриевича.

— Костя, у меня много работы, не томи! — Турецкий крутил между пальцев сигарету.

— Кури, если хочешь, — предложил Меркулов, не переносивший табачного дыма. — Саша, скажи, ничего странного в последнее время не случалось?

Турецкий удивился этому вопросу. Просто совпадение, или Меркулов каким-то образом узнал о вчерашнем нападении. Но каким?! Да нет, быть не может. Говорить же об этом самому Турецкому уже больше не хотелось. Чем больше времени проходило, тем несерьезней казалась история… Не ерунда, конечно, не пустяк. Но ведь случайность.

— Не помню. Нет, кажется.

— Значит совсем ничего?

— Да что такое вообще? С каким делом связано?

— Если б я знал, — вздохнул Меркулов. — Значит, все у тебя как обычно? Ничего экстраординарного не происходит, я правильно понимаю?

— Костя, — прищурился Турецкий, — что ты хочешь мне сказать?

— Хотел бы что-то конкретное, уж сказал бы, поверь, — буркнул шеф.

Если Турецкий и сомневался, то после этих слов окончательно решил ничего ему не рассказывать. Только не Меркулову. Еще охрану приставит, чего доброго. Засмеют. Дали б поездить в бронированном лимузине, усмехнулся он про себя, тогда еще куда ни шло.

— Ладно, шагай, работай, — сказал Константин Дмитриевич. — Нет, подожди. Как дело Белова?

— Как обычно. Допросы, показания… Но там же наука — сам черт ногу сломит.

— Тебе в науку вникать не надо, тебе для начала надо всего лишь понять, застрелился он или нет.

— Понять это, Костя, невозможно, — вздохнул Турецкий, — потому как свидетелей этому грустному событию нет и быть не может. Кроме дырки в башке. И пистолета под рукой. А предсмертное письмо он оставил.

— Дырка не свидетель, — заметил Меркулов. — Пуля — свидетель. В некотором роде.

— Пулю не нашли, — напомнил Турецкий. — Профессор сидел на стуле в профиль к окну. Пуля прошла через висок, пробила стекло и упала где-то в саду.

— Где-то… Почему же ее не нашли?

— Может, пионеры на металлолом унесли. — Этой фразой Турецкий подчеркивал, что он сам не верит, что пуля исчезла случайно.

— Помню я, в каком-то американском фильме пуля была ледяная, — улыбнулся Меркулов, который тоже не верил, что пуля пропала случайно. Никто не мог понять, куда она делась, пока Роберт Редфорд не появился… Психодрама.

Турецкий неожиданно заинтересовался:

— Что это значит?

— Что?

— Ну вот то, что ты сказал. Психодрама. Что это такое?

— Это метод психотерапевтического лечения. Постфрейдистский. Голливудские актеры его используют в своей игре, и Редфорд, я читал, особенно.

Вернувшись в свой кабинет, Турецкий позвонил Грязнову-старшему и коротко, не нагоняя страхов, рассказал о вчерашнем нападении в подъезде.

Вячеслав Иванович, однако, обеспокоился не на шутку.

— Саня, я сегодня же к тебе приставлю кого-нибудь. У Дениса людей просить не стоит — это лишать их заработка, тут же недельку надо круглосуточно последить, не меньше…

Турецкий сразу же пожалел, что позвонил.

— Славка, не говори ерунды! Это какой-нибудь качок-тинейджер.

— Ты же сказал, он постарше был.

— Ну говорил. Может, лет двадцать, а может, тридцать. Я так и не понял. Темно было. Наверно, часы хотел снять или еще чего.

— Да? — засомневался Грязнов. — А почему ты мне позвонил, если это такая чепуха? — Приятеля своего он знал как облупленного.

К этому вопросу Турецкий был не готов.

— Ну… так просто, душу отвести. Услышать твое дружеское участие. Почувствовать твое верное плечо.

— Сейчас заплачу.

— Не надо, — посоветовал Турецкий. — Тебя уволят. Министерским начальникам не пристало слезу пускать. Просто, понимаешь, у меня тут на работе такой ералаш творится… И вот еще что, будешь разговаривать с моей Ириной, не вздумай пугать ее, понял?

Грязнов молчал.

— Слава?!

— Ладно, ладно, — раздалось после паузы. — Не психуй. Придумаем что-нибудь.

— Я совершенно спокоен, между прочим, — возразил Турецкий. — И не надо ничего придумывать.

— Вижу, как ты спокоен, — хмыкнул Грязнов.

— Что ты можешь видеть по телефону?

— И то правда, — согласился Грязнов. — Давно ведь не виделись. Давай, может, высвободим времечко в конце недельки и выберемся куда-нибудь за город?

Идея была привлекательной. Лето. Озеро. Лес. Шашлыки… Идея была привлекательной, но малореалистичной, Турецкий хорошо знал, что к концу недели они оба так запарятся, что два дня будут спать как убитые.

— А чего тянуть? — возразил Турецкий. — До конца недельки еще дожить надо. Давай сегодня? Я после семи часов вполне могу.

— Но я сегодня никак, — виновато объяснил Гряз-нов. — Совещание у министра.

— А ты пошли его куда подальше, — легкомысленно посоветовал Турецкий.

— Совещание, министра или всех вместе?

— Сам реши, кому отдать пальму первенства.

— Знаешь, может, что и придумаю. Я перезвоню.

— Валяй.

Турецкий принялся за текущие дела, точнее, дело — сосредоточил свои усилия на расследовании гибели профессора Белова…

В обеденный перерыв он съездил на Пречистенскую набережную. Там, в Центре судебной экспертизы, он тепло поздоровался с пухленьким, жизнерадостным старичком со шкиперской бородкой по фамилии Студень и отдал ему конверт с угрожающей фотографией, который получил Шляпников, а заодно нож, с которым на него (Турецкого, конечно, а не Шляпникова) напали накануне в подъезде.

Со Студнем они были знакомы сто лет, так что бумажные формальности тут не требовались. Разумеется, Турецкий не ждал никакого ошеломляющего результата. С одной стороны, после серии неприятных разговоров ему захотелось размять ноги, с другой — детали есть детали, без проникновения в их суть никакое расследование (государственное ли, частное ли — все равно) не может двигаться вперед. Конечно, смешно было бы предположить, что на ноже окажутся отпечатки пальцев, допустим, Шамиля Басаева, а конверт лично запечатывал Усама бен Ладен…

Кстати, вот интересный вопрос: а есть ли вообще где-то отпечатки Усамы? В смысле зафиксированы ли они? Можно, конечно, посмотреть на сайте ЦРУ. На фээсбешном вряд ли найдешь путевую информацию, лениво размышлял Турецкий, выруливая с Пречистенской набережной. А впрочем, зачем лазать в Интеренет, когда на свете существует старый добрый Питер Реддвей!

Турецкий позвонил ему, и на душе сразу потеплело, когда в трубке пророкотал знакомый баритон:

— Алекс! Чер-р-ртовски р-рад тебя слышать, май фрэнд!

— Здорово, Пит! Что поделываешь?

— Гуляю по Москве в надежде встретить старого друга.

— Кроме шуток?!

— А то!

Турецкий обрадовался просто-таки смертельно.

— И давно ты здесь?

— Уже три часа… и семнадцать минут. Кстати, мой багаж все еще в Шереметьеве, боюсь, они его не найдут, даже когда я буду возвращаться в Германию.

Александр Борисович засмеялся, вспомнив обычную педантичность Реддвея.

— Когда увидимся, Пит? Я через четверть часа буду у себя, в Генпрокуратуре.

— Сегодня не обещаю, но завтра — обязательно. В крайнем случае, послезавтра.

— Отлично, жду звонка.

Турецкий, конечно, понимал, что такой человек, как Реддвей, приехал не просто погулять — наверняка в Москву его привели дела.

Подъезжая к Большой Дмитровке, он снова подумал про Шляпникова и его пиджак. Зачем этот маскарад? Если только маскарад. Турецкий позвонил жене:

— Ирка, помнишь, был как-то у нас такой разговор про маски: что редко кто бывает самим собой, ну и тэ дэ. Помнишь?

— Что-то не очень, — отозвалась жена.

— Ну мы еще тогда разругались вдрызг. Ты меня упрекала, что с тобой я один, с дочкой другой, с друзьями… неважно. Неужели не помнишь?

— Не помню. Но если мы потом разругались, наверняка это правда было. А что такое?

— Ты слышала о психодраме?

— Нет.

— А еще психолог.

— Я только учусь.

— Ты диплом защищаешь, — напомнил Турецкий. — Ну так вот. Это школа психотерапевтического лечения. Кажется, постфрейдистская. Говорят, ее тезисами в Голливуде очень лихо актеры пользуются.

— А ты откуда все это знаешь? — удивилась Ирина.

— У меня свои источники. Так любопытно?

— Еще бы!

— Очень хорошо. Тогда узнай мне про нее подробнее.

— Ну ты гад! — оценила степень коварства Ирина, вполне, впрочем, добродушно.

— Я тоже тебя люблю. Ирина помолчала.

— Так сделаешь?

— Ты все-таки выбирай: быть другом-консультантом или женой-домохозяйкой?

— В смысле? — не понял Турецкий.

— Я ужин готовлю. Так что либо одно, либо другое.

— А почему так рано?

— У нас сегодня будут гости.

— Что за гости? — удивился Турецкий.

— Придешь — увидишь. Если придешь, конечно, — сказала многоопытная супруга.

— Я вообще-то не голоден, — заметил Турецкий.

— Эгоист несчастный. Я так и думала. А я? А дочь?

— Ну ладно, — смилостивился Турецкий. — Может, я еще проголодаюсь. Может, рюмочку по дороге приму и проголодаюсь. Как ты считаешь?

— Только не усердствуй.

— Ладно. Мне звонил кто-нибудь?

— Денис Грязнов. Просил спасибо передать. А за что, кстати?

— Сейчас узнаю, хотя догадываюсь. Турецкий позвонил в «Глорию».

— Денис, Шляпников тебе звонил?

— И звонил, и уже приезжал. Спасибо за клиента, Сан Борисыч! Такого «толстого» у нас давно не было.

— Сомневаюсь, что вообще был.

— И то верно, — засмеялся Денис.

— В общем, работаете?

— Круглосуточно. Я пока к нему Севку Голованова прилепил, потом его лично сменю. Демидыч и Щербак осматривают квартиру. А сам сижу общую схему додумываю. Закончу — поеду в Архангельское, дом изучать. Возможно, придется еще людей привлечь. Голованов мне уже успел шепнуть, что охрана у Шляпникова мощная, но кто их знает, что за люди… Будем проверять.

Турецкий услышанным остался доволен: что Голованов, что Демидыч, что Щербак были матерые опера, прошедшие Афганистан и профессионально оформившиеся уже в МУРе. Они не были столь талантливыми сыщиками от природы, как Денис, но уж собственно оперативных качеств им было не занимать. А ведь в заначке еще имелся Филя Агеев, непревзойденный автогонщик! Словом, кадры в «Глории» были отменные. Но Турецкий все же напутствовал Дениса сурово:

— Ты только не облажайся. Уж больно перец важный. Схавал, что говорю?

— Обижаешь, дядь Сань! В общем, с меня причитается.

— Знаю я твое «причитается», — проворчал Турецкий. — Пачка зеленого чая или еще какая-нибудь полезная дрянь. Адепт здорового образа жизни, на мою печень.

Глава вторая

Дело Белова, которым интересовался Меркулов и которое вел Турецкий, с одной стороны, казалось простым, с другой — было не подарок. Хотя какие уж там подарки попадают в Генпрокуратуру…

Доктор биологических наук возглавлял в подмосковном Лемеже созданную им же Лабораторию экспериментальной биофизики. Был холост, кроме работы ничем не интересовался, но в один прекрасный день взял и покончил с собой. Правда, его коллега доктор Колдин в самоубийстве сомневался. Он был в отъезде, когда погиб его коллега и шеф, и спустя неделю после похорон Белова, получив от него запоздалое письмо, отправился к адвокату. Письмо свидетельствовало о том, что на Белова оказывалось различного рода давление, что ему мешали работать, что от него требовали продать его открытие, что ему угрожали и т. д. Белов просил коллегу продолжить его дело, словно чувствовал приближение гибели. А может, не чувствовал, а знал — это ведь не противоречило обеим версиям, и самоубийству, и убийству.

Адвокат, к которому обратился Колдин, был Юрий Петрович Гордеев, и такой выбор объяснялся просто: они были приятелями с университетских времен и даже жили в одной комнате.

Колдин и Гордеев оформили соглашение на защиту, и Колдин внес в кассу адвокатской конторы гонорар. Дальше Гордеев действовал по алгоритму. Он принял дело со стороны потерпевшего — потерпевшим он посчитал профессора Белова, а его представителем — доктора Колдина. Гордеев составил жалобу в Генеральную прокуратуру и записался на личный прием к заместителю генпрокурора Константину Дмитриевичу Меркулову, с которым был неплохо знаком, поскольку сам некогда работал в этой организации.

Меркулов выслушал жалобщика Колдина и его защитника Гордеева и принял решение — отменить постановление об отказе в возбуждении уголовного дела и возбудить уголовное дело по факту нерасследован-ной смерти известного ученого Антона Феликсовича Белова. Расследование было поручено первому помощнику генерального прокурора, государственному советнику юстиции третьего класса А. Б. Турецкому.

Суть происшедшего была такова.

Сорокашестилетний доктор биологических наук А. Ф. Белов был обнаружен мертвым в собственной квартире в городе Лемеж. Он сидел за письменным столом, рядом на полу лежал его личный пистолет системы «Макаров». Возле пулевого отверстия на правом виске были следы пороховой гари. Версия о самоубийстве получила подтверждение. Тем более что Белов оставил предсмертную записку. И следователь областной прокуратуры Смагин, и прокурор Григорьев вынесли постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Предсмертная записка выглядела так:

«Кто-то из ученых-остроумцев заметил, что человек — это единственная материя, которая догадалась, что она есть. До меня в полной мере это дошло совсем недавно.

Я специально пробыл сегодня весь день один, чтобы все обдумать и твердо, без колебаний, решить, как быть, что делать, как вообще покончить с этим ужасным положением.

Сейчас за окном рождаются огоньки нового дня, люди, просыпаясь, неохотно расстаются с теплым сном. А она сейчас еще спит… Я представляю себе подушку, ее разметавшиеся волосы… Увы. Это не то, что может удержать меня от последнего шага.

Мне не стыдно за то, что я сделал. Но голову туманит невозможная усталость. С каждым новым днем на меня накатывает новая волна слабости, которая зовется отсутствием воли к жизни. Смертельно тоскливо и вместе с тем безгранично покойно, словно я впервые за много лет отдыхаю всем своим существом. Впервые в жизни, не сопротивляясь, я принимаю удар и со странным удовлетворением сознаю, как глубоко он меня ранит. Больше так продолжаться не может. Я принял решение. Я уеду, попросту убегу из дома, из России, из этой жизни. Я хочу, чтобы это было — навсегда.

Человек — единственная материя, которая догадалась, что она есть. Догадалась, потому что не помнит сам факт своего рождения. Но зато рано или поздно узнает факт смерти. Мое время пришло.

Прощайте все. Не держите на меня зла или проклинайте — мне это будет уже все равно.

Антон Белов».

Гордеев сидел в кабинете Турецкого. Он привез Александру Борисовичу ксерокс этой записки и некоторые пояснения. Материалы дела все еще лежали в областной прокуратуре, хотя Турецкий уже сделал на них запрос.

— Вообще-то заметь, Саша, очень длинное письмо для самоубийцы, — откомментировал Гордеев, когда Турецкий закончил читать.

— У тебя большой опыт в таком чтении?

— Какой-никакой, а имеется. Я ведь тоже следа-ком был, помнишь еще? Обычно люди пишут: в моей смерти прошу винить Клаву К. Или: я ухожу добровольно, забудьте меня на фиг. Примерно так, в общем. Но вот таких длинных писем я не встречал.

— Оно не длинное, — машинально возразил Турецкий, читая текст снова и делая пометки.

— Для самоубийцы — длинное, — настаивал Гордеев. — Сам подумай. У него руки ходуном ходят. Ему хочется все скорей закончить. Понимаешь?

Турецкий отложил карандаш и усмехнулся:

— Ты как-то поверхностно рассуждаешь, дорогой патологоанатом человеческих душ. Мало ли какие обстоятельства бывают? Может, он такой человек был — методический. Сидел, не торопился, все по полочкам раскладывал. Самурай, в общем… А потом время пришло и — бац.

— Письмо не кажется мне четким и структурированным, — не сдавался Гордеев. — Намеки, слова, ничего не сказано впрямую. И не был он самурай, мне Колдин в двух словах рассказывал…

Турецкий подумал, что уж Гордеев-то точно чересчур эмоционален. Хотя что ему? В суде пока что выступать не требуется.

— Пока что меня другие вещи интересуют. — Турецкий ткнул карандашом. — Во-первых, о каком ужасном положении он пишет? И о чем таком ему не стыдно? Это Колдин тебе сказал?

— Если и сказал, то я не понял. Для этого в Генпрокуратуру и пришел. Я же в их науке ни хрена не понимаю, — сказал Гордеев. — И вообще не знаю, что там творилось, в этой лаборатории. Они ее, кстати, с большой буквы все величают — Лаборатория, понял? Но Белова вроде бы обвиняли в какой-то «алхимии». А он не соглашался, говорил, что изобрел нечто невероятное. Примерно так, по-моему. — Юрий Петрович счел нужным уточнить: — Имей в виду, Саша, это — со слов Колдина. Я с Беловым водку не пил и вообще знаком не был.

— А кто его обвинял в «алхимии»?

— Вроде академики какие-то. Съезди в эту Лабораторию, поговори с Колдиным, остальными. Наверняка они все объяснят.

— Академики, — присвистнул Турецкий. — Нор-мальненько…

Гордеев презрительно махнул рукой:

— Да ладно, ты разве не знаешь, как у нас академиками становятся? Это ничего не значит.

— Вот именно, что не знаю. Но наравне с академиками тут еще кое-кто указан. — Турецкий прочитал вслух: — «…она сейчас еще спит… Я представляю себе подушку, ее разметавшиеся волосы. Увы. Это не то, что может удержать меня от последнего шага». Что это значит? Очевидно, что речь идет о женщине, к которой он неравнодушен или был неравнодушен, поскольку от суицида (будем пока что считать так) ее существование его не остановило. Белов был холост. Но о ком он писал? Несчастная любовь?

— Ты у меня спрашиваешь?

— А Колдин знает? Ни за что не поверю, что ты у него не интересовался.

— Спрашивал. Говорит, не знает. Но заметь, Саша, написано это так, чтобы привлечь внимание. Будто запись в дневнике, который, кроме владельца, никто не увидит.

Но Турецкий и тут не был однозначно согласен.

— Или написано человеком, которому это все равно. Написал — как выдохнул. Что было в голове, то и писал. Поток сознания.

— Ну хорошо, а пуля?!

— Пули нет, — признал Турецкий.

— Я не о том! Учитывая силу сопротивления — она дважды пробила череп, — как-то странно, что она долетела до окна, разбила стекло и… исчезла! На виске пороховая пыль. На полу лежал его пистолет, «макаров». На нем его отпечатки пальцев. Вроде все верно. Только непохоже, чтобы эта мистическая пуля была из «макарова». Может, оружие помощнее?

Турецкий помолчал, оценивая сказанное. В словах Гордеева была логика. На то он, впрочем, и адвокат.

— Баллистическая экспертиза проводилась? — спросил Турецкий.

— Кажется, да. Хотя без пули… я не знаю, что это за экспертиза может быть. Наверно, так, — с сарказмом предположил адвокат: — Из пистолета стреляли в такой-то отрезок времени? Стреляли. В общем, читай дело, Саша, разбирайся со следователем.

— Разберусь, — пообещал Турецкий без особого оптимизма. — А пока я тебе так скажу. По первому впечатлению. А оно, как ты знаешь, часто оказывается верным. Если судить по записке, то все ясно как день, — сказал Турецкий. — Человек не выдержал предстоящего позора.

— И покончил с собой?

— И покончил с собой. — Турецкий внимательно смотрел на Гордеева. — Ты хочешь что-то добавить?

Гордеев проскрипел:

— И мазохисты признаются во всем под пыткой. Из благодарности.

— Думаешь, его пытали? — удивился Турецкий. — Никаких следов, насколько я понял, не обнаружено, верно? Или ты мне хочешь что-то сказать?

— Ничего я не хочу сказать, — разозлился Гордеев. — Хотел бы — назвал вещи своими именами.

— Знаешь что, Юрка? — повысил голос и Турецкий. — Узнаешь имена вещей — не забудь проинформировать!

Гордеев хлопнул дверью.

Турецкий покачал головой, встал из-за стола. Вышел в коридор.

— Юра, вернись, пожалуйста.

Гордеев остановился. Неохотно сделал несколько шагов Турецкому навстречу.

— Ну что еще.

— Последний вопрос. Не дуйся, нет причин. Этот твой Колдин… Что он из себя представляет? С ним вообще можно иметь дело?

— Правду?

— Конечно.

— Я его толком и не помню. Мы жили вместе в общежитии — не то два, не то три месяца. Помню только, что травку он покуривал, ну так с кем по молодости не случалось, его даже как-то повязали на этом, но обошлось — учился он блестяще. Вот и все. А потом у меня начался роман, и я переехал к своей девушке. А когда вернулся в общагу, Колдина в моей комнате уже не было. Я его знаю не больше… — Гордеев поискал сравнения и не нашел. — Толком, я его не знаю.

— Но, по крайней мере, это тот самый Колдин, ты его вспомнил? Похитители тел из космоса тут ни при чем?

— Это тот самый Колдин. Биолог и кандидат наук.

— Уже легче, — вздохнул Турецкий.

Адвокат уехал, а Турецкий приступил к расследованию. Действительно, прежде всего нужно было понять: по собственной воле погиб ученый, его принудили или вообще убили?

Жаль все-таки, что пуля у Белова в голове не застряла — насколько сейчас все было бы проще, думал Турецкий, листая материалы, которые ему привез Гордеев, — записи разговора с Колдиным. Жаль что ее почему-то не нашли. (Вот почему, интересно? Это самый главный аргумент против самоубийства пока что.) Можно было бы просто идентифицировать ее — из пистолета Белова пуля была выпущена или нет. Да, жаль, что она не застряла в голове…

Турецкий еще раз повторил про себя последнюю фразу и ужаснулся. Господи, что я несу?! «Жаль, что пуля не застряла в голове…» Надо ж такое сказать. Вот же ж циничная работа… А с другой стороны, покойнику все равно, застряла пуля или нет. Как говаривал старина Билли Бонс из любимой детской книжки его дочери, мертвые не кусаются.

…Бросив портфель в прихожей, Турецкий услышал доносящийся с кухни разговор и, не разуваясь, заглянул туда.

Ирина колдовала у плиты, а на табуретке с ножом в руке сидел Слава Грязнов. Генерал-майор МВД и замначальника Департамента по борьбе с коррупцией чистил картошку. Вот, значит, что за гости планировались… Ну да, и Славка же неопределенно так по телефону говорил: вряд ли, не получится… Здорово они его развели, молодцы. Градус настроения у Турецкого пополз вверх. Хорошо, что на свете не перевелись жены и друзья.

— Трудно поверить, что ты старый холостяк, — говорила Ирина, подмигивая Турецкому, которого Гряз-нов еще не видел.

— Зря хвалишь. Потерял квалификацию, — вздыхал Грязнов. — Иногда думаю, скорей бы уже на пенсию, брошу все к чертовой бабушке, обложусь кулинарными книгами и буду готовить — пальчики оближете.

Ирина засмеялась.

— Ты чего? — обиделся Грязнов.

— Я такое уже недавно слышала, — объяснила она, — про блистательную кулинарную карьеру, которая светит одному работнику правоохранительных органов.

Грязнов, матерый волк, тут же оглянулся — Турецкий стоял за спиной и корчил жене рожи.

За столом, едва Грязнов наполнил рюмки, Ирина сказала:

— Саша, я узнала про психодраму, как ты просил.

— Ну-ка, ну-ка! — Турецкий опустил рюмку, несмотря на укоризненный грязновский взгляд.

— В нескольких словах так. Изобретатель этой идеи, доктор Морено, пришел к выводу, что роль и амплуа — неотрывная естественная часть любого человека, и все психические заболевания происходят по двум причинам: человек не может играть роль до конца или у него неорганичное амплуа. То есть, иначе говоря, роль «невыученная» или «неправильная».

— О чем это вы? — изумился Грязнов.

— Не обращай внимания, Славка, — сказал Турецкий, думая о своем. — Семейный фольклор.

— Вот, — прищурилась Ирина. — У тебя роль «невыученная». — И после паузы добавила: — А у Славы — «неправильная».

— Я, между прочим, картошку почистил, — возмутился Грязнов. — И вообще зря ты так, Ирка. Ты… — тут Грязнов слегка запнулся, — ты береги его.

Ирина удивленно посмотрела сначала на Грязно-ва, потом — на Турецкого. А Турецкий за спиной у жены показал приятелю кулак.

— А что мы, кстати, едим? — спросил будущий кулинар Грязнов. — Ты готовила, готовила, а я так ничего и не понял.

Выпив пару рюмок коньяка, приятели вышли покурить на балкон.

— Насчет охраны не передумал? — спросил Вячеслав Иванович, зная ответ наперед.

Турецкий покачал головой. Он думал о Шляпникове. Как там Ирина сказала?

Психическое заболевание происходит по двум причинам: человек не может играть роль до конца или у него неорганичное амплуа. Роль «невыученная» или «неправильная». Неправильная или невыученная?

Шляпников явно выпендривался со своей «Явой» и демократичным пиджаком. Хотел произвести впечатление? Или? И так некачественно прокололся — у машины. Допустим, у него «роль» выученная, но неправильная… Да, но кто сказал, что у Шляпникова психическое заболевание? Впрочем, вероятность велика по двум причинам: а) у него мания преследования, что вполне возможно; б) совершенно здоровых людей на свете не существует — в психическом плане особенно, у каждого в башке найдется персональный таракан. Так или иначе, миллионер психует, старается это не показать и еще — выглядеть своим парнем. Ну что ж, заслуживает сочувствия. Если забыть, что миллионер.

Турецкий покосился в сторону Грязнова. Тот всегда и всюду чувствовал себя на своем месте и сейчас являл из себя картину абсолютного спокойствия и умиротворенности.

Турецкий подумал о его племяннике. Передать, что ли, Денису эту историю с пиджаками? Да не стоит, наверно.

— Как там твои коррупционеры поживают, Слава? Грязнов выпустил колечко сизого дыма.

— Ловлю потихоньку… Да бог с ними, и президент им судья. Ты вот, Саня, лучше скажи, ты попару ел? — Грязнов прицельно стряхнул пепел на нижний балкон.

— Звучит как-то не очень, — механически ответил Турецкий. — Попара… А что это?

— О, — закатил глаза Грязнов. — Именины сердца. Точнее, головы, печени и желудка. С похмелья — гениальная вещь. Ингредиенты: черствый хлеб, масло и сыр. Тертый. Заливаем кипятком и даем постоять на медленном огне пять минут. Потом разливаем в тарелки и лопаем. Возврат к жизни гарантирован. Ни тебе боли в затылке, ни томления духа. Понял? С похмелья.

— С похмелья… Похмелье надо еще заработать.

— Эй, повара, возвращайтесь к десерту, — позвала Ирина.

— Ладно, пойдем еще выпьем, — сказал Турецкий. — А там, кто знает, может, и попару готовить начнем…

На следующий день, готовясь к делу о гибели Белова, Турецкий уже составил объемистый список вопросов, которые требовали немедленного ответа, а само дело из областной прокуратуры все еще не прислали. В принципе обычная история, но Турецкий злился. Тогда Александр Борисович решил сэкономить время и поговорить со следователем, который вел дело о гибели профессора Белова, перед тем как его закрыли, — Смагиным.

Следователь областной прокуратуры Смагин с Турецким лично знаком не был, но был о нем наслышан — сразу так и сказал. И в течение всего разговора смотрел на Турецкого так, что временами тот ждал, что Смагин вот-вот попросит автограф.

Турецкий решил не давить человеку на мозги и не вызывать его в Генпрокуратуру. Встретились на нейтральной территории, возле Патриарших прудов. На Патриках, как сказал Смагин. Турецкий вспомнил, что так же это места называет его дочь Нинка, и заранее проникся к Смагину симпатией.

— Олег Николаевич, — сказал он Смагину, — вы не волнуйтесь, вопрос о вашей компетентности у меня не стоит в принципе. Дело же совсем не в этом. Но не исключено, вы можете мне помочь, а это было бы кстати.

— Сочту за честь! — ответил Олег Николаевич Сма-гин, совсем молодой парень, лет двадцати пяти, едва ли больше.

Они гуляли на Патриках, Турецкий с удовольствием забрасывал в рот картошку фри, а Смагин (от угощения отказался) подробно рассказывал ему то, что уже и так большей частью было известно. Турецкий доел и тогда стал задавать предметные вопросы. Смагин отвечал, почти не задумываясь.

— Кто и при каких обстоятельствах нашел Белова?

— Труп обнаружил его сосед Колыванов. Он перелез со своего балкона на балкон Белова.

— Почему он это сделал?

— По просьбе сослуживца Белова, профессора Майзеля.

Турецкий на каждый ответ реагировал серией новых вопросов. Со стороны это напоминало не то партию в пинг-понг, не то разговор дотошного экзаменатора и студента-всезнайки. С той маленькой коррек-тивой, что в данном случае «дотошный экзаменатор» сам еще ничего не знал. Правда, Смагин не был в курсе того, что дело в Генпрокуратуру так и не доставили, и потому разговор вполне мог воспринимать как начальственную выволочку.

— Почему Майзель попросил Колыванова? Откуда он его знает? Когда это произошло? И как. Подробно, пожалуйста.

— Дело было так. Тело нашли в шестнадцать пятьдесят. Майзель звонил Белову с утра. У Белова было все время занято. Как потом оказалось, трубка плохо лежала на телефоне.

— Отпечатки пальцев на трубке искали? — быстро спросил Турецкий, и этот вопрос застал молодого следователя врасплох.

— Нет, — помрачнел Смагин. — А надо было? Турецкий улыбнулся:

— Золотое правило юриста: никогда, друг мой, не признавайтесь в своих ошибках, если только вас к тому не вынуждают.

Смагин выпучил глаза и едва не открыл рот.

— Да шутка, шутка, — похлопал его по плечу Турецкий. — Хотя и не совсем. Говорите дальше. Итак, что сделал Майзель, когда не смог дозвониться до Белова? Приехал к нему домой и стал звонить в дверь?

— Да. Только он не приехал, а пришел. От Лаборатории до дома Белова двадцать минут хода. Майзель пришел в четыре часа дня. Несколько минут трезвонил в дверь. Стучал. Бесполезно, как вы понимаете. Тогда Майзель снова сделал телефонный звонок — с мобильного. И опять было занято. Тогда Майзель позвонил соседу Белова — Колыванову. Колыванов Май-зеля знал и пустил его. Майзель сам порывался лезть через балкон, но Колыванов ему не дал.

— Почему? — не понял Турецкий.

— Майзель — пожилой человек.

— Ясно. А Колыванов?

— Ему сорок пять лет.

— Дальше?

— Колыванов перелез через балкон и…

— Подождите. На каком этаже жил Белов? Смагин на несколько секунд задумался.

— На третьем или на четвертом… На третьем. Да, точно. Я помню два лестничных пролета после входа в подъезд.

Внимательный фрукт, подумал Турецкий и неожиданно спросил:

— А откуда у Белова был пистолет?

— То есть как? У него разрешение имелось, все законно. Я его к делу приобщил. Пистолет системы «Макаров», номер…

Кажется, Смагин помнил буквально все. Турецкий остановил его движением руки:

— Это я понимаю. Я спрашиваю, нашли ли вы при обыске какие-то бумаги или документы, объясняющие происхождение этого оружия в принципе? Оно может быть наградное, например… Подождите, а обыск в квартире Белова кто проводил?

— Я и проводил, — подтвердил догадку Турецкого Смагин. — Но ничего такого не нашел.

— Компьютер дома был? Дискеты, диски?

— Ничего такого. Майзель сказал, что он всегда работал в Лаборатории, да и спал там часто.

— В Лаборатории обыск делали?

— А на каком основании?

— У него же был там свой кабинет!

— В том-то и дело, что нет! Это большой ангар с перегородками. Там компьютеры и всякое оборудование. Никаких кабинетов.

— Известно, где Белов обычно держал пистолет?

— В ящике стола есть коробка. Там лежали патроны и были следы оружейной смазки, совпавшей с той, что на «макарове» Белова.

— Ладно, вернемся на балкон. Колыванов перелез — и что? Увидел Белова, сидящего за столом с двумя дырками в голове?

— Нет. У Белова выход на балкон был из второй комнаты, из спальни. Но тут вышла заминка: дверь из спальни в коридор оказалась закрыта.

— Интересно. — Турецкий вытащил сигареты и предложил Смагину.

— Спасибо, нет. Я бегаю, мне нельзя.

— Почему? — удивился Турецкий.

— Хороших результатов не достичь.

— Серьезно спортом занимаетесь?

— Надеюсь, что это так, — неловко улыбнулся Сма-гин. — Бегаю на длинные дистанции.

— А какие?

— Пять и десять километров.

— И марафон?

— Пока нет. Может, когда-нибудь.

— Каковы же ваши достижения, гражданин следователь?

— На первенстве России в финал выходил пару раз, но сильнейших тогда не было.

— Что же, буду за вас болеть. Позовите как-нибудь на соревнования.

— Вы серьезно?

— А почему нет? Я болельщик с большим стажем. Вот только на моей памяти наши стайеры, увы, не блистали. Так что для меня это стимул.

Все же Турецкий был немного удивлен. Конечно, среди его знакомых ментов, следователей и прочих юристов встречалось немало спортсменов приличной квалификации. Но, как правило, эти люди были со-ориентированы на вид спорта, построенный на единоборстве. Восточный всякий мордобой, бокс наконец. Вон тот же Юрка Гордеев — знатный боксер. Ну и конечно, стрелков всегда было много. А тут такое мирное занятие…

— А давно вы бегаете?

— С детства. — Смагин помолчал немного, улыбнулся застенчиво. — Помню, мне казалось несправедливым, что, бывает, кто-то в середине дистанции быстро бежит, всех обгоняет, а на финише его обходят, и у него время оказывается хуже. Я все никак поверить не мог. Ну и что, думал, что его обошли, ведь и он обходил, только раньше. Почему время хуже-то? Математика эта до меня не доходила.

— Это вы к чему? — удивился Турецкий.

— Я вот думаю иногда, как у нас людей судят. Как в спорте. По последней черте. Разве ж это правильно? Нет, убийство там, особо тяжкие — это все понятно. А когда ерунда какая-нибудь целую жизнь достойную перевешивает, это разве верно? Человек остается с клеймом…

Турецкий засмеялся:

— И с такими идеями вы следователем работаете?! Как говорил товарищ Черчилль, другой демократии у нашего государства для вас нет.

— Он не так говорил.

— Да знаю я. Ладно, это лирика, которую я с вами с удовольствием обсужу как-нибудь за бутылкой, когда все мерзавцы… Ах да, вы ж, наверно, и не пьете, ко всему прочему! Не пьете ведь, Смагин?

— Не пью.

— И молодец. Продолжайте. Теперь говорите, что сделал Колыванов, когда уперся в спальне в закрытую дверь? Вызвал слесаря?

Смагин, улыбаясь, замотал головой:

— Никого он не вызвал! Он сам слесарь. Сперва он стучал и звал Белова — безрезультатно, сами понимаете. Тогда он вышел на балкон и попросил Майзеля, который оставался в его квартире, передать ему инструменты. Через несколько минут он вскрыл замок, вышел из спальни и вошел в кабинет. Дальше вы знаете, наверно.

— Я пока ничего не знаю, — проскрипел Турецкий. — Рассказывайте, Олег Николаевич, рассказывайте.

— Колыванов вызвал милицию. Приехал наряд. «Скорая». Засвидетельствовали смерть. Вызвали понятых. Составили протокол. Тело отвезли в морг. Все.

— А кто распоряжался этими процедурами?

— Через два часа я приехал. Они же в Москву позвонили. К Майзелю добавился профессор Колдин, тоже их сотрудник. Ну этот сразу стал кричать, что это дело государственной важности, и все такое… Но, честно говоря, мне там уже делать особо нечего было — за это время местный опер, старший лейтенант Ананко, все успел. Я, правда, распорядился обыск в квартире провести. А потом стал снимать показания по горячим следам… Александр Борисович, вам, может быть, нужны координаты Ананко?

Турецкий кивнул.

Смагин вытащил из записной книжки заранее приготовленный клочок бумаги с телефонами Ананко, Ко-лыванова, доктора из «скорой» и понятых.

Ай да молодец, подумал Турецкий. На ходу подметки рвет. Что бы еще такое спросить, раз уж пошла такая пьянка…

— Олег Николаевич, а как вы можете объяснить тот факт, что пулю не нашли?

Смагин удивился:

— Александр Борисович, это же ясно как день. Теперь уже удивился Турецкий: они с Гордеевым,

два матерых юриста, даже успели поругаться из-за этой невидимой пули, а этому молокососу все, видите ли, ясно!

Глядя на удивленную физиономию Турецкого, Смагин заулыбался.

— Там же мусорные контейнеры рядом. Ну и… — Он развел руками.

— Что, прямо под окном? Смагин, так не бывает. — Турецкий тут же пожалел, что это сказал. Во-первых, в нашей удивительной стране бывает все, а во-вторых, Смагин-то, в отличие от Турецкого и Гордеева, был на месте преступления. — Извините, Олег Николаевич, рассказывайте.

— Вы как раз правы, так не бывает. Контейнеры под окном стоять не могут. Санитарные нормы же… Но накануне во дворе стали делать детскую площадку. Расчистили место, песок завезли, всякую арматуру, турники там, качели устанавливать начали. И вот рабочие мусорные баки отодвинул и к стене дома — они, эти баки, уже не вписывались. Вечером жильцы пришли с работы, дети из школы, из детского сада, и скандал начался. Но рабочие уже ушли.

— И жильцы сами баки отодвигать не стали?

— Видимо, нет. Это мне понятые между делом рассказывали, когда я показания снимал. В общем, на следующий день баки все еще стояли в пяти метрах от стены дома, не дальше. Так что пуля…

— Что, попала прямо в бак? — спросил Турецкий невинным голосом.

— Необязательно. Могла рядом упасть. Но за время, которое прошло с момента смерти, приезжал мусорный эвакуатор и пересыпал содержимое баков. А после него дворник убирал.

— И вы, конечно, пулю искать не стали?

— Как же ее искать? — удивился Смагин.

— На мусорной свалке, дорогой мой, — сварливо сказал Турецкий. — Узнать, куда отвозили мусор, и искать, искать…

Смагин расстроился. Выдавил еле слышно:

— Это моя оплошность?

— К сожалению, ваша. Ладно. И не такое бывало. Однажды на моих глазах доктор у самоубийцы смерть констатировал. А тот открыл глаза и попросил опохмелиться.

— Вот это да! — расхохотался Смагин.

— Ничего, служба у вас впереди длинная, еще насмотритесь, — пообещал Турецкий и добавил про себя: к сожалению…

Смагин между тем тряхнул головой и сказал довольно решительно:

— Александр Борисович, очень жаль, что я этого не сделал. Но ведь самоубийство же. Пистолет рядом валяется. Отпечатки пальцев на нем — Белова. Плюс — предсмертная записка.

— Чуть не забыл! — спохватился Турецкий. — А как насчет этой записки? Вы в ней поковырялись?

Оказалось, почерковедческую экспертизу Смагин не проводил, потому что предъявил предсмертную записку Белова трем его сотрудникам (Майзелю, Кол-дину и какому-то Ляпину), и все опознали почерк шефа.

— Значит, вы уверены, что это самоубийство?

— Конечно. Я прокурору Григорьеву так и написал. Он изучил материалы и согласился. Дело закрыл. — И добавил с легкой тревогой: — По-моему, он опытный специалист…

То, что Смагин нервничал, было немудрено. Он, молодой следователь областной прокуратуры, то есть, в сущности, московской, собрал весь материал и предположительно классифицировал происшествие как самоубийство. Прокурор такое мнение подтвердил и дело закрыл. Точка. Но Колдин и Гордеев настаивают, что совсем даже не точка.

Турецкому сейчас нужно было, чтобы Смагин не мандражировал, а четко отвечал на его вопросы.

— Опытный так опытный. Ладно. Вы сказали: за время, которое прошло с момента смерти. А что определил врач, сколько времени прошло с момента смерти?

— Пять-шесть часов. Так врач сказал.

— То есть время смерти Белова… — Турецкий вопросительно смотрел на младшего коллегу.

— Между одиннадцатью и двенадцатью часами.

— Хорошо. Хотя что же тут хорошего… Да, а как насчет самого выстрела? Никаких, даже косвенных, свидетельств нет?

— Выстрела никто из соседей не слышал, возможно, потому, что был день и все были на работе, — уточнил Смагин, упреждая следующий вопрос о возможных свидетелях. — А те, кто оставался, — пенсионеры, и они…

— Старые и глухие, — закончил за него Турецкий.

— Вроде того. А Колыванов хоть и не глухой, но спал. У него ночная работа была.

Неплохой паренек, подумал Турецкий. Шустрый. Надо его запомнить. А впрочем, зачем запоминать, когда можно…

— Слушайте, Смагин, вы чем сейчас занимаетесь? На службе я имею в виду.

— Я… у меня есть дело о поджоге на чердаке… и еще там по мелочи… — Смагин покраснел как красна девица. Что-то почувствовал. Интуиция — это хорошо, пригодится.

— По мелочи, значит. И как, интересно?

— По-всякому. Работа же.

— Это точно, — кивнул Турецкий, вполне удовлетворенный философским ответом. — А вас не задевает неприязненное отношение обывателей?

— Когда это? — удивился Смагин.

— Или вы его просто не замечаете? Я имею в виду то, как в обществе относятся к правоохранительным органам. Вы же понимаете, что неоднозначно. Или однозначно плохо. А уж в кругу ваших сверстников — так небось и подавно. Смеются, наверно, над вами, иронизируют, а? Как вы это переносите?

Турецкий намеренно не смягчал выражений: он хотел видеть реакцию Смагина. Реакция оказалось очень простой.

— Я на это внимания не обращаю, Александр Борисович, это пустая трата времени. Я служу своему делу, как умею, как меня научили, и… горжусь своей работой. Я думаю, что я — на своем месте.

Турецкий даже подивился: такие слова не из телевизора или газетных передовиц, а вживую, от нормального человека, услышишь нечасто.

А Смагин продолжал:

— Если кто-то считает, что нашей работы нужно стесняться, так это только потому, что мало о ней знает. А ведь в прокуратуру попасть работать не так-то просто. Уж вы-то понимаете! Во-первых, такое образование нужно еще суметь получить, а во-вторых, нужно постоянно доказывать свою профпригодность. Рутины, конечно, много, но ведь должен же кто-то отделять зерна от плевел.

Теперь Турецкий был не только удивлен, но даже немного растроган, словно увидел в этом мальчике себя самого двадцатилетней давности. Тоже ведь собирался горы сдвинуть… Ну а что, может, даже и вышло немного. По крайней мере, стыдиться точно нечего, господин государственный советник юстиции третьего класса.

— А что вы скажете, Смагин, если я попрошу ваше начальство откомандировать вас ко мне, пока я этим делом занимаюсь?

— Самоубийством Белова? — спросил Смагин чуть дрогнувшим голосом.

— Или убийством, кто знает. В этом и есть суть проблемы.

— Александр Борисович, вы не шутите — насчет «откомандировать»?

— У меня на это времени нет, коллега.

Смагин был в полном восторге и смотрел на Турецкого влюбленными глазами.

Вероятно, подумал Турецкий, парень поглощен не столько работой, сколько смутным предчувствием раскрывающейся жизни. Наверно, ему уже рисуется новая жизнь, полная удивительных приключений и государственных тайн.

У Турецкого зазвонил мобильный. Если жена, то жизнь удалась, загадал Александр Борисович, а если Меркулов… то тоже удалась.

— Алло?

— Саша, ты нужен на работе. — Это был Меркулов.

— Скоро приеду. Надеюсь, там у тебе не новый Шляпников меня дожидается?

— Генеральный дожидается.

— Ого!

Турецкий попрощался со Смагиным и пошел к своей машине. Потом остановился и крикнул:

— Слушайте, Олег, а это ведь довольно одинокое занятие — бег на длинные дистанции, а?

Смагин немного подумал, прежде чем ответить, но сказал твердо:

— Ничего, мне нравится.

Пять минут спустя Смагин ел мороженое (ягодное, в пластиковом стаканчике, 13 рублей), вышагивал по тротуару и счастливо улыбался, подставив лицо нежестокому еще утреннему московскому солнцу. Рядом кто-то пару раз нажал на автомобильный клаксон. Смагин посмотрел налево и увидел медленно двигающуюся «Волгу» Турецкого.

Не останавливаясь, Турецкий спросил в открытое окно:

— Забыл спросить. Нашли что-нибудь любопытное при обыске? Что-нибудь стоящее?

— Да нет как будто. Документы всякие научные… но это же в порядке вещей… Да и Майзель никакого интереса к ним не проявил — я ему показывал… Ну дневники Белова потом, — стал перечислять Смагин.

— Стоп! Шутишь?! — Турецкий перешел на «ты» и сам этого не заметил, а Смагин вообще воспринял как должное.

— Почему? В деле же все есть.

— Да я еще твоего дела в глаза не видел! Смагин оторопел:

— Как же так, Александр Борисович…

— Залезай в машину! — Турецкий остановился. Подождал, пока Смагин заберется в кабину. — Подвезу тебя на работу… Да вот так, как видишь, работаем. Пока что ты — мое дело. А ты уже решил, я тут тебе экзамен устроил?

— Ну, честно говоря… — смутился Звягин.

— Был у него дома сейф или какое-нибудь подобное место, которое хорошо запиралось?

— У Белова?

— Да!

Смагин почувствовал, что Турецкий отчего-то нервничает, и стал отвечать предельно быстро.

— Сейфа не было, а вот ящики стола, где у него всякие чертежи и формулы лежали, в принципе запирались. Но так они все открытые были.

— А сколько их всего? Смагин ответил без запинки:

— Три. Двухтумбовый стол.

— Закрываются на разные ключи?

— Нет, все на один, я проверял.

Интересно, подумал Турецкий. От стола, где рабочие документы, ключ есть, и ящики даже не закрыты. Зато от спальни ключа нет, и она закрыта, хотя в кабинете Белов спать никак не мог. О чем это говорит? Нет, не так. Надо задать вопрос: на что это намекает? Если допустить (принять?) версию об убийстве, то некто закрыл спальню и забрал (спрятал?) ключ, чтобы Белов не смог воспользоваться выходом на балкон, на который можно было попасть только через спальню, значит…

— С балкона на балкон там легко перелезть?

— Нетрудно, — кивнул Смагин.

…значит, убийца (если он все-таки был!) собирался гарантированно побеседовать с Беловым (чтобы тот не удрал) либо просто подстраховался.

— Вскрытие проводилось? — задал Турецкий последний формальный вопрос. Все равно результаты вскрытия будут на первом же документе в деле после постановления прокурора.

— А зачем? — удивился Смагин. — Смерть наступила… В результате сами знаете чего.

— Выстрела в голову?

— Вот именно.

— А наличие в организме отравляющих веществ? Наркотических? Психотропных препаратов? — раздраженно сказал Турецкий. — Ты спрашиваешь как преступник. «Зачем?» Затем, что жмурика надо исследовать со всех сторон на предмет насильственной смерти, что бы там кому ни казалось. Как бы нам теперь вообще эксгумация не потребовалась…

Глава третья

Генеральный прокурор Владимир Михайлович Кудрявцев встретил Турецкого радушно, словно утром не виделись.

— Александр Борисович, у меня к вам деликатный вопрос.

— Догадываюсь. О Шляпникове.

— От вас ничего не скроешь. Как его проблема?

— Владимир Михайлович, мы не можем всерьез ею заниматься. Вы же не распорядитесь завести дело, верно? Это слишком частная ситуация. В общем, я порекомендовал господину Шляпникову хорошее детективное агентство. Ему там помогут.

— Хорошо, Александр Борисович, в этом я на вас полагаюсь. — Генеральный чуть ослабил узел галстука и расстегнул пуговицу рубашки. — Жарко сегодня… Хотите чего-нибудь освежающего? У меня есть боржоми.

— Спасибо, нет.

Генеральный выпил минеральной.

— Напрасно вы, хороша водичка…

Турецкий кивнул. В голове почему-то вертелась дурацкая фраза: не пей, Иванушка, козленочком станешь.

— Шляпников приятный человек, верно? Турецкий пожал плечами, что можно было истолковать как угодно.

Генеральный распустил узел галстука.

— А вы не любите галстуки, верно?

Что он заладил: верно, верно, подумал Турецкий, ничуть, впрочем, не раздражаясь. На то он и большой босс, чтобы иметь свои маленькие заскоки.

— Вы как британский премьер-министр, верно?

— Почему? — удивился Турецкий.

— Ему тоже разонравились галстуки, несмотря на то, что многие века этот аксессуар является символом элегантности и, главное, знаком соблюдения служебного этикета. И даже, мне говорили, секретарь кабинета министров дал понять, что вскоре государственные служащие смогут перестать носить галстуки на работе.

Что он несет, подумал Турецкий. К чему все это? Скорей всего, ни к чему, как обычно.

Генеральный снял галстук окончательно и швырнул его на стул.

— Мне бы не хотелось, Александр Борисович, чтобы у вас сложилось обо мне превратное мнение.

Турецкий снова пожал плечами: дескать, как можно?!

— Поэтому я все-таки сам объясню вам эту ситуацию. Я познакомился со Шляпниковым во время отдыха. Мы встретились в Сочи в ресторане гостиницы «Дагомыс». Визуально прежде знакомы были, но не более того. И как-то быстро, по-свойски, сошлись. Оказалось, мы оба яхтсмены. Но если я в этот раз отдыхал традиционным, пассивным, так сказать, образом, в гостинице и с супругой, то Шляпников как раз собирался пройтись на яхте. И уговорил нас составить ему компанию. Он тоже был с женой. Яхта у него потрясающая. Ну он очень богатый человек, может себе позволить. В общем, отдохнули мы превосходно — дней пять или шесть вместе провели, потом у меня отпуск кончился. И мы с женой улетели в Москву. Шляпников тоже собирался через несколько дней. То есть не просто собирался, а и прилетел — через два дня после меня…

Турецкий кивнул, что можно было расценить двояко: он знает или он понимает. И то, и другое — проявление лояльности к боссу. Пардон, к Большому Боссу. Турецкий вспомнил, как Шляпников, чему-то непонятно улыбаясь, говорил, что может предоставить свидетелей своего недавнего отдыха. Вот о каком свидетеле он говорил.

Генеральный, однако же, замолчал. Пауза была так длинна, что это стало выглядеть даже неприлично. Но Турецкого, опытного (среди прочих ипостасей) кабинетного работника, она не тяготила. Напротив, он был заинтригован. По его мнению, вся преамбула с минеральной водой, с галстуком, с банальным описанием курортной жизни была прямая дорога в никуда. Что, собственно, генеральный хочет ему сказать? На часы Турецкий не смотрел, внутренний хронометр и так работал безукоризненно — Турецкий знал, что Кудрявцев молчит уже больше трех минут.

Ну и ладно. Состояние Александра Борисовича сейчас можно было назвать приятно расслабленным. Как сказал Черчилль, если тебе приходится идти через ад, иди до конца.

Наконец генеральный заговорил, и то, что он сказал, было сколь предсказуемым, столько же и невозможным.

— Александр Борисович, — сказал он, — не буду ходить вокруг да около…

Однако, подумал Турецкий.

— …Шляпников и я… Я обязан ему жизнью. Дело в том, что он спас мою жену. В тот последний день, когда мы были на его яхте. Она тонула. И Герман ее вытащил. А я в это время тупо спал, представляете? Перебрал накануне и отсыпался. Лиля рано утром вышла подышать. Соскользнула, да еще головой о борт ударилась. Потеряла сознание, захлебнулась и стала тонуть. Сразу воды наглоталась и даже кричать не могла, бедняжка. К счастью, каким-то чудом это заметила Лариса… — Кудрявцев заметил вопросительный взгляд своего помощника: — Лариса — это жена Германа. Она его разбудила. Он прыгнул в воду и каким-то чудом Лилю спас… — Кудрявцев помолчал. Налил себе еще воды, но пить не стал. — А я бы, наверно, и не смог ее вытащить. Я ныряю плохо. Откровенно говоря, вообще не могу. С легкими проблема. Вот такой яхтсмен…

И снова пауза.

Турецкий некстати вспомнил анекдот. «Вася, что ж ты не спас жену, когда она тонула?» — «А я знал, что она тонет?! Орала как обычно…»

Действительно некстати. Жену Кудрявцева он видел пару раз. Это была близорукая и довольно милая женщина.

Кудрявцев выдохнул и все-таки выпил воды. Очевидно, этот рассказ дался ему непросто. Интересно, в курсе ли Меркулов?

— Поэтому, Александр Борисович, то, что вы сделаете для Шляпникова, будет личным одолжением для меня. Понимаете? Я лично прошу вас помочь решить его проблему, несмотря на то что это происходит неофициальным образом. Разумеется, неволить я вас не могу, но…

Турецкий поднял правую руку ладонью вперед, объясняя этим жестом все: не надо больше слов.

— Спасибо, — сказал генеральный с чувством. Он надел галстук, подтянул узел и продолжил совсем другим, будничным и даже слегка брюзжащим тоном: — Вернемся к текучке. Что с делом Белова?

Турецкий тоже рад был переключиться. Он тезисно изложил.

— Какова ваша версия? — деловито осведомился генеральный.

Начинается, подумал Турецкий. Дня же не прошло.

— Она… очень рабочая.

— Естественно. Была бы она другой, мы уже передали бы дело в суд.

— Владимир Михайлович, не прессингуйте, — скривился Турецкий. — Я же не халтурю и ничем другим сейчас не занимаюсь. Дело только-только реанимировали.

— Вы уже встречались с его семьей, были на месте преступления?

— Семьи у него нет, на месте преступления я был, — вдохновенно соврал Турецкий.

— Ладно, будет хорошая версия, ознакомьте меня.

— Обязательно. Владимир Михайлович, боюсь, хлопот будет много, в Лемеж ездить регулярно, свидетелей разных тьма… Мне нужен помощник. Есть следователь, который уже занимался этим делом, — из областной прокуратуры. Генеральный хмыкнул:

— Тот самый, который представил дело как самоубийство? Зачем он вам?

— Он только собирал сведения, а заключение сделал прокурор. Очень смышленый парень. И уже в теме. Пригодится. Давайте запросим, чтобы его откомандировали?

— Чего только для вас не сделаешь, Александр Борисович, исключительно из личной симпатии.

— Так ведь все мы так и работаем, — не сдержался наконец Турецкий. — Исключительно из личной симпатии.

Генеральный посмотрел на него удивленно, но промолчал.

Все-таки начальники — парадоксальные люди, думал Турецкий, выходя из кабинета Кудрявцева. Да и люди ли они вообще? Может, инопланетяне? Когда нужны дополнительные усилия для них персонально, это воспринимается в порядке вещей, а вот когда то же самое требуется для дела, решение вопроса преподносится как большое одолжение.

В коридоре возле собственного кабинета Турецкого ждал курьер из областной прокуратуры. Он привез материалы дела об убийстве профессора Белова.

Машину Денис оставил сразу, как въехал на территорию участка Шляпникова. Решил пройтись пешком и все увидеть своими глазами. Сил и времени на это ушло немало — территория была огромна.

Денис шел по длинной дорожке, стараясь разглядеть как можно больше. Впечатляюще выглядел сад с подстриженными кустами. По обеим сторонам стояли огромные деревья, подстриженные так, что они имели вид самых разнообразных и невообразимых вещей — бутылок, стульев, башмаков, даже людей. Одно было даже в виде пачки с выдвинутыми сигаретами!

В другом месте Денис увидел расставленные на лужайке гигантские шахматные фигуры — тоже деревья. Садовник здесь был просто волшебником. Или это скульптор? Или парикмахер?! Что особенно замечательно, шахматный комплект был полный — короли, ферзи, слоны, кони, ладьи и пешки стояли в начальной позиции, готовые к игре.

Впрочем, чем ближе к дому, тем меньше было сюрпризов.

Группы елей пламенели подобно холодным факелам. Обогнув их (десять минут ходьбы, не меньше!), Денис увидел сам огромный серый дом и обширный передний двор, окруженный высокой стеной с парапетом и небольшими павильонами с колоннами по внешним углам. Этот особняк, подумал Денис, можно, наверное, увидеть из космоса невооруженным глазом. К дому вел лестничный марш шириной не меньше двадцати метров.

Дверь открыла молодая женщина, вероятно прислуга, которая провела его в бильярдную на втором этаже.

— Герман Васильевич, — объяснила она, — сейчас занят, говорит по телефону, он подойдет к вам примерно через четверть часа.

Шляпников, однако, уже ждал Дениса в бильярдной, видимо, разговор оказался короче, чем предполагался. В руке у него был бильярдный кий.

— Я беседовал со своей бывшей женой, — объяснил Шляпников, — пытался аккуратно, ничего ей не рассказывая, выяснить, все ли у них с дочерьми в порядке?

— А они сейчас где?

— В Германии. Пить хотите, Денис? Жарко сегодня.

— Минеральной воды, если можно. Шляпников приобнял женщину за плечи и поцеловал.

— Дорогая, принеси нам, пожалуйста, «перье».

Это не прислуга, это жена, только теперь сообразил Денис и отругал себя за ненаблюдательность. Плохо. Потеря формы. Как раз сейчас, когда потребуется максимум внимания и концентрации.

— Искренне восхищен вашими деревьями, Герман Васильевич!

Вошла Лариса, услышала последние слова и благодарно улыбнулась. А Шляпников, Денис заметил это краем глаза, едва заметно поморщился.

— Кто же это сотворил? — Денис взял свой стакан.

— Кто же этот курандейро, — проговорила-пропела Лариса.

— Что значит «курандейро»?

— Колдун-врачеватель — по-испански.

— Занятное словечко. Ну что ж, я, с вашего позволения, займусь домом, а потом познакомлюсь с вашими людьми.

На ознакомление с огромным домом ушел полноценный день. В этом помог Свиридов — шеф службы личной безопасности Шляпникова. Денис не проверял сигнализацию или камеры слежения — для этого были специалисты. Он осматривался. Пытался почувствовать, есть ли в самом доме что-то, угрожающее Шляпникову. Интуиции своей он доверял всецело.

Денис быстро понял, что если будет проверять людей из охраны и об этом станет известно самому Шляпникову, это вызовет его неудовольствие. Ну что ж, для таких деликатных изысканий на свете, точнее, в полумраке офиса на Неглинной есть компьютерный гений Макс.

Макс с заданием справился, как всегда, молниеносно, за исключением того, что не мог гарантировать, что у пяти секьюрити, возглавляемых Свиридовым, были подлинные биографии и имена. С самим Свиридовым, слава богу, все было в порядке. Бывший офицер армейской разведки, он работал на Шляпникова восемь последних лет и тревоги не вызывал. Послужной список его был безупречен. Высокий, смахивающий на скандинава тридцатипятилетний блондин был предан своему шефу душой и телом — тут никакие компьютерные изыскания не требовались, Денис видел это невооруженным глазом.

Вечером Дениса пригласили к ужину. Лариса в вечернем платье была бесподобна. Мужчины надели легкие пиджаки — все-таки было очень жарко.

— Вы не находите, Денис Андреевич, — говорил за десертом Шляпников, — что в нашем обществе утрачен институт наставничества. Люди не признают авторитетов.

— О! — сказал Денис. — В самую точку! Только ровно наоборот. Мне всегда хотелось повстречать святого старца, который научил бы меня жить. Но я его так и не встретил. А ведь живу-то уже немало, да и по свету поездил.

Лариса засмеялась.

— Да может, вы его встречали, и не раз? — заметил Свиридов.

— То есть как это? А, понял. Он, этот старец, завидев меня, притворялся кем-то другим, это вы хотите сказать? Так почему же он не хотел иметь со мной дела? Почему прятался? Может, глаза мои не замечают святости там, где ее видят другие? Уж в чем, в чем, а в святых-то старцах в нашей стране дефицита никогда не было. А с другой стороны, посмотрите, что в газетах делается? Маг — такой, волшебник — сякой. Наведу это, сниму то, вице-чародей России, главный колдун Европы…

— Курандейро, — напомнила Лариса.

— Да, занятное словцо, — повторил Денис. — А ведь часто люди, в самом деле запутавшись, не зная, как жить, ищут учителей, и те являются им во множестве, так сказать… — Денис прищурился. Ему интересно было, что скажет Шляпников.

— Не туда идут, — жестко обронил Герман Васильевич.

— Что вы хотите сказать?

— Трудиться надо.

— Это верно, — согласился частный сыщик.

— Знаете, Денис Андреевич, как было во время нэпа? Тогда редко кто откладывал на черный день — люди не верили ни в долголетие новой экономической политики, ни в бумажные банкноты. И время от времени сотрудники ГПУ арестовывали десяток-другой наиболее предприимчивых деляг. Это называлось «снять накипь нэпа». Повар знает, когда ему снимать накипь с ухи, но вряд ли нэпманы понимали, кто они — рыбешка или накипь. Неуверенность в завтрашнем дне всегда придает жизни особый характер.

— Адреналин, вы имеете в виду?

— Нет, — твердо ответил Шляпников. — Свободу. Удивлены? Да, свободу и раскрепощенность. А как творили многие знаменитые художники? Именно попав в такие вот чрезвычайные обстоятельства.

Денис вспомнил, как Турецкий говорил ему про «неолигархичность» Шляпникова, и небрежно обронил:

— Кажется, вы совсем не интересуетесь политикой?

Шляпников ответил не сразу, но зато одним словом. Он закурил, сделал несколько глубоких затяжек и сказал:

— Противно.

— Что же, если не секрет?

— Какой секрет, когда так пахнет? Говорят, власть портит. А на мой взгляд, во власть рвутся те, кто уже заранее испорчен. Понимаете, Денис Андреевич?

Денис кивнул, он был почти согласен.

— Я не утверждаю, что там мерзавцы все до единого, — продолжал Шляпников. — Мы же сейчас рассуждаем теоретически, верно? Вот смотрите. Наши либералы по сию пору вменяют в заслугу Хрущеву, да и тем, кто его самого сковырнул с вершины государственной пирамиды, что начиная с эпохи «оттепели» в стране прекратились какие бы то ни было репрессии в отношении смещенных руководителей. Тут не поспоришь, конечно, — сталинские чистки были чудовищны. Однако же новоиспеченный тезис: «снятые боссы остаются боссами посмертно» — это другая чудовищная крайность, не имеющая никакого отношения к демократии и рыночной экономике западного типа. А ведь этот принцип работает. И люди рвутся во власть… Дураки! Что там хорошего? На свете есть масса гораздо более замечательных вещей! Наука, спорт, искусство, женщины… — Он поцеловал руку жене.

После ужина, гуляя по парку, стали обсуждать проблему транспорта. Денис уже видел машины, на которых ездил Шляпников, и забраковал все до единой.

— Я все понимаю, Герман Васильевич. Для некоторых мужчин машина — второй дом, для многих деловых женщин — часть офиса. В автомобиле бизнес-класса можно обойтись без мигалки и эскорта сопровождения, но нельзя поступиться комфортом и безопасностью.

— Ну а все же, на чем тогда ездить?

— Не мудрствуя лукаво, в бронированном лимузине. Свиридов эту идею тоже всецело поддержал.

Глава четвертая

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА СЛЕДОВАТЕЛЕМ СМАГИНЫМ СВИДЕТЕЛЯ КОЛЫВАНОВА:

Вопрос. Когда вы последний раз видели вашего соседа Белова?

Ответ. Вчера и видел. Живой был.

Вопрос. Расскажите подробней, как это произошло.

Ответ. За спичками я к нему зашел, вот как. Закончились у меня. А кушать-то, известное дело, надо. А плиту как зажечь? Даже зажигалки дома не нашлось. Колька, подлец, это мой младший, с пацанами убежал картошку печь и захватил на всякий случай и спички, и зажигалку. Вот жена и рассвирепела. А я только со смены был, устал как черт. Слесарь я. Я есть вообще не хотел, на работе перехватил, я ей так сразу и сказал. А она…

Вопрос. Белов выглядел уставшим? Озабоченным? Чего-нибудь опасался?

Ответ. Да нет вроде… Как обычно был. Ну мы ж не каждый день видимся, я не знаю наверняка какой — такой, а какой — эдакий.

Вопрос. Какие у вас с ним были отношения?

Ответ. Нормальные. Не скажу, что не разлей вода друзья. Я ж понимал, что неровня ему. Научный человек, что тут сделаешь. Но разговаривали иногда. Подолгу.

Вопрос. О чем?

Ответ (пауза). Об этом… о природе мироздания, вот. Это он так говорил. Говорил мне: мы с тобой оба люди верующие. Ты в христианском смысле, а я — в научном. Только вот времена поменялись, и нынче я в этом самом, говорил… ну в не в порядке, в общем.

Вопрос. Это почему же он не в порядке?

Ответ. Я так понимаю, что в научном деле все по полочкам должно быть. Вот как у меня в мастерской — инструменты. А Феликсович, он фантазер был. Какой уж там порядок (смеется.) Да и какие мы верующие? Я в церкви сроду не был, даром что крещеный, а уж про него вообще молчу.

Вопрос. Вы знали, что у Белова есть пистолет?

Ответ. Не знал, ей-богу! Это кто угодно скажет. Вот жену спросите… И жаль, что не знал! Я такие штуки ужасно люблю. С Колькой моим младшим в тире часто торчим. И вообще… Я еще с отцом на охоту ходил. И в армии…

Вопрос. Когда вы заходили попросить спичек, у Белова дома был кто-нибудь?

Ответ. Чего не знаю, того врать не буду. Дальше прихожей я же не двинулся.

Вопрос. Не слышали посторонних голосов в квартире или шума — в то время, когда Белов с вами разговаривал?

Ответ. Не помню… Нет. Не было такого. Вопрос. Как вы думаете, отчего Белов покончил с собой?

Ответ. Женщины у него не было, вот беда. Вопрос. Что вы имеете в виду? Его бросила женщина?

Ответ. Да какое там?! Вообще бабы не было — я ж говорю. Сколько мы здесь живем, считай, уже полтора года, как переехали, ни одной юбки я с ним не видел. Это кого хочешь доконает. А ведь он в нормальных кондициях был. Здоровый, в сущности, мужик. Одногодок мой.

Вопрос. Ошибаетесь. Белов был старше вас на четыре года.

Ответ. Правда, что ли? А как выглядел… Так, может, без баб и лучше?

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА СЛЕДОВАТЕЛЕМ СМАГИНЫМ СВИДЕТЕЛЯ МАЙЗЕЛЯ:

Вопрос. Когда вы последний раз видели Белова? Ответ. Позавчера.

Вопрос. То есть больше чем за сутки до его гибели?

Ответ. А во сколько он… умер? Будьте любезны, сообщите мне время.

Вопрос. Отвечайте по существу вопроса. Когда вы последний раз видели Белова по отношению к тому моменту, когда вместе с Колывановым обнаружили его труп?

Ответ. Действительно, выходит, больше чем за сутки. Сегодня — понедельник. В воскресенье мы не виделись. Но в субботу разговаривали. Сначала по телефону, а потом встретились в Лаборатории. У нас не разрешена одна техническая проблема, и я предложил Антону Феликсовичу посмотреть вариант моего решения.

Вопрос. И в воскресенье не виделись?

Ответ. Нет. Я же сказал, что нет. Молодой человек, зачем вы переспрашиваете то, что уже зафиксировано?

Вопрос. И по телефону вы с Беловым тоже не разговаривали?

Ответ. Постойте-ка… Нет, я же был с внуком на рыбалке, какой телефон? Я не беру с собой телефон на рыбалку. Это все знают и могут подтвердить.

Вопрос. Извините, а кто — все?

Ответ. Ну… наши сотрудники.

Вопрос. Сотрудники лаборатории, в которой вы работали вместе с Беловым?

Ответ. Да.

Вопрос. Как вы думаете, отчего Белов покончил с собой?

Ответ (пауза). Это… такая трагедия… Я не знаю, что вам сказать. Мне нечего ответить на этот вопрос.

Вопрос. Вы подозреваете кого-нибудь в причастности к гибели Антона Феликсовича Белова? Ответ. Его убили?!

Вопрос. Следствие разберется. Отвечайте на заданный вопрос.

Ответ. К сожалению, мне нечего сказать.

Вопрос. У Белова были враги?

Ответ. Смотря что вы под этим понимаете. В научной сфере — да. Но скорее, тогда не враги, а противники. Для большого ученого, теории которого активно обсуждаются, это в порядке вещей. Но я не думаю… Да нет! Просто не представляю себе, чтобы кто-то мог пойти на такой шаг… нет, это просто немыслимо. Это заслуженные ученые, кандидаты и доктора наук, академики.

Вопрос. Не хотите ли вы сделать какое-либо специальное заявление следствию? Ответ. Я? Нет.

На этом месте допрос заканчивался, и на этом же месте Турецкий задумался. Почему Смагин задал Май-зелю такой вопрос? Такой формальный и такой серьезный? Видимо, у него были основания, ведь все прочие вопросы и Колыванову, и Майзелю он задавал очень по делу, за исключением отдельных мелких промахов. Толковый парень, Турецкий в нем не ошибся. А какие могли быть основания? Майзель вел себя так, что дал повод заподозрить в знании дополнительных обстоятельств дела? Выражение лица? Интонация? Или Смагин что-то заметил? Или просто интуиция?

Может быть, Смагин рассуждал так. Колыванов свидетельствовал, что покойный Белов был с головой погружен в работу. Значит, кому же больше знать о его жизни, как не коллеге, который к тому же обнаружил тело Белова — пришел к нему домой. Вполне может быть…

Турецкий прочитал также допросы профессора Колдина и научного сотрудника Лаборатории Ляпина, но тут информации было еще меньше, чем у Майзеля, который хоть тело-то нашел.

Колдин заявил, что не верит в естественную смерть своего шефа, но ничем подкреплять это высказывание не стал. Ну с ним еще предстояло встретиться. Ляпин вообще был ни рыба ни мясо.

Еще допрошены были две женщины-лаборантки и сторож. Сторож в момент убийства спал в Лаборатории, а обе лаборантки находились в Москве, ездили оформлять документы на какое-то оборудование. Сказать всем троим оказалось нечего. Сторож даже не знал, как Белова звать по имени-отчеству, а лаборантки, похоже, пребывали в состоянии, близком к шоку, и отвечали односложно. Никого не подозревали и ни о чем не догадывались.

Турецкий прочитал заключение баллистиков. Потом медицинское заключение. Потом отдельное мнение медика Кондрашова. Это был ординатор местной больницы с большим стажем, которого лемежская милиция регулярно привлекала для экспертных показаний (об этом была приписка Смагина, а инициатива — оперуполномоченного старшего лейтенанта Ананко). Кондратов был согласен с экспертом-криминалистом, который ссылался на патологоанатома. Кондрашов вполне однозначно полагал самоубийство.

Итак, три профессиональных в медицинском плане человека квалифицировали суицид. Турецкий мысленно поставил галочку в этом месте.

Еще были протоколы с показаниями трех соседей (Лебедюк К. К., Самосин Н. В., Захарова К. А.), которые ничего не видели и не слышали, а о Белове отзывались исключительно положительно — в том смысле, что дома он толком и не бывал, а когда бывал, то обычно его было не слышно и не видно (в отличие, кстати, от Колыванова — на это особо указали Лебедюк и Захарова).

Ну и в довершение всего — рапорт опера, старлея Ананко. Тут информации было вообще ноль целых ноль десятых, потому она вся перекрывалась тем, что уже рассказал следователь Смагин, и тем, что прочитал Турецкий в других показаниях. Хотя с опером стоило побеседовать лично, оперы бумагу не любят, но ушки у них на макушке и глаза где надо.

…

ДНЕВНИК БЕЛОВА

«…Сегодня в Лаборатории мы закончили важную часть работы. К-р! Принесет ли он пользу? Пользу в моем понимании этого слова…

Бог есть любовь? Возможно. Безусловно то, что человек жаждет любви и жаждет быть любимым. Человек в познании мира всегда шел двояко. Желание сохранить чувство любви в любой ситуации рождало понимание высших законов. Оно рождало пророков и мессий. Заповеди, оставленные ими, их информационное поле сохранялось века и тысячелетия, оплодотворяя культуру народов и цивилизаций. Следование этим заповедям, духовные практики, оставленные великими, рождали поколения духовных лидеров, без которых любое государство постепенно вырождалось. С их помощью формировались общечеловеческие мораль и этика, идеология, правовые нормы. Все это рождало общественные и точные науки. Любому экономическому укладу предшествуют глубинные теоретические концепции. Одновременно познание шло через накопление опыта. Классификация явлений окружающего мира, сравнение, анализ, эксперименты и опыты вели к развитию способностей, интеллекта. И те, кто не ограничился этим, шли дальше: к духовным целям и принципам.

Религия рождала науку. Наука создавала системное понимание мира. И затем, по мере развития, все более тяготела к религии, что в конечном счете приведет к их объединению в рамках нового мировосприятия, где они будут не исключать, а дополнять и взаимно обогащать друг друга. И такое познание было свойственно любому процессу развития!

Итак, очередной этап пройден. В такие минуты я часто вспоминаю, что мой отец был врачом. У него была любимая фраза: «Люди славили мудреца за его любовь к ним, однако, если бы они не сказали об этом, мудрец так и не узнал бы, что любит их». Уж не знаю, откуда он ее выудил, только повторял бессчетное количество раз. Отец лечил так, как мало кому удавалось. Впрочем, он говорил на старый манер: врачевал. По своему духу и темпераменту он, конечно, гораздо больше был ученым, нежели врачом. Отец всегда оставался самим собою, и его никогда не покидала тяжесть ответственности — она была для него тем же, что для наших тел — земное тяготение, которое заставляет мускулы совершать усилия, постоянно напрягаться, преодолевать тяжесть тела, но без которого жизнь была бы немыслимой.

Хорошо помню, как я ушел со второго курса физмата и занялся биологией. (Отец уже умер и не знал об этом.) Это новое решение, принятое с такой же головокружительной быстротой, с какой я принимал предыдущие, было попыткой проникнуть в смысл основных ценностей жизни и хоть немного искупить свою вину перед отцом, — попыткой запальчивой и наивной, поскольку я не имел понятия о том, что, собственно, такое профессия врача. Но хотел приблизиться к ней! Оправдать меня может лишь то, что я окончил факультет и в то же время не оставил главной своей цели…

У каждого есть прошлое, при воспоминании о котором начинает бешено колотиться сердце. То, что долго делало тебя счастливым. То, что, по твоему твердому убеждению, должно было продолжаться вечно. Нет ничего труднее, чем перестать принимать прошлое за настоящее. И, избавившись от иллюзий, начать полноценно жить своей подлинной жизнью.

Помню, как, двадцатидвухлетний, я шел по улице. Всюду царила возбужденно-торопливая атмосфера вечера выходного дня. А я плыл сквозь этот бурлящий поток, невозмутимый, безучастный, равнодушно наблюдая, как люди выходят из магазинов, нагруженные свертками, вскакивают в ожидающие их машины, идут в кинотеатры, гуляют в скверах… Но все это меня уже будто не касалось. В этот самый день я первый почувствовал сильнейшее отчуждение, я понял, что радость жизни для меня больше неведома, радость, счастье, надежда для меня будут в другом — в непрерывном поиске, находках и разочарованиях. Когда Томас Алва Эдисон изобретал нить для лампы накаливания, он перепробовал тысячу разных способов, и все они оказались неудачными. Тогда он сказал: я испробовал тысячу неверных способов. Теперь всего лишь осталось найти один правильный. И он нашел его…»

И это все? — изумился Турецкий. Это даже дневником нельзя назвать. Ни дат, ни временных отбивок. Это нечто гораздо меньшее… или большее, как знать? Может быть, это кусок какого-то научного манифеста. А может, просто отрывки рефлексии ученого на досуге.

Запись была сделана в общей тетради с зеленой обложкой старого советского образца. Турецкий внимательно пролистал ее, нет ли чего между страниц. Увы. Тогда он просмотрел, как тетрадь скреплена. Ага, ну конечно. Оказалось, страницы вырваны. Турецкий посчитал: в 64-страничной тетрадке их было 56.

Это уже кое-что!

Похоже на мотив убийства?

Если только знать наверняка, что эти восемь страниц содержат нечто архиважное. А почему нет, если они предваряются такими гуманитарными рассуждениями об эволюции науки?

Потихоньку раздражаясь, он позвонил Смагину:

— Олег, ну где ты там? Пропуск на тебя уже заказан. Ты должен сидеть на Большой Дмитровке, рядом со мной. По правую руку. Потому что слева я никого не терплю.

— Сейчас приеду, Александр Борисович, — сказал Смагин отнюдь не виноватым голосом, скорее веселым. — Только-только от своего начальства оторвался. Громы и молнии.

— Понял, подробности можешь опустить. Турецкий спросил о допросе Майзеля, о последнем

вопросе профессору.

— Мне показалось, у него что-то есть на уме, — сознался Смагин. — Трудно сказать наверняка. Вы его увидите, сами поймете. Он так разговаривает… Он очень, как это сказать… двусмысленный. В отличие от того же Колдина, у которого все черное или белое. Очень интеллигентный и… колючий…

Смагин приехал в Генпрокуратуру через полчаса.

Турецкий посадил его в своем кабинет и дал первое задание: проанализировать «дневник» Белова и сделать заключение, насколько его автор был предрасположен к суициду.

— Александр Борисович, это невозможно! — взмолился Смагин. — Тут жалких три странички! И совершенно ни о чем!

— Это тебе так кажется, — прищурился Турецкий. — Отвечая на звонки, можешь представляться моим именем. Запомни ключевой ответ на все возможные вопросы — надо говорить: сейчас я не готов вам это сказать.

— Вы серьезно?! — Смагин, и так не слишком решительно усаживавшийся в кресло Турецкого, невольно приподнялся.

— Вполне. — Турецкий похлопал себя по карманам — все было на месте — и взял портфель.

— А если позвонит ваша жена?

— Вот это будет интересно, — признал Александр Борисович.

Турецкий отправлялся в Лемеж, на встречу с Колдиным.

Точнее, в Дедешино. Это была первая странность.

Георгий Сергеевич Колдин не захотел ехать в Москву, и даже более того, категорически отказался встречаться в Лаборатории и не стал объяснять почему. Он сказал, что рядом с Лемежем есть небольшое село Дедешино, и там, в крайнем доме, его будет легко найти, есть вывески со всех сторон — уютный трактирчик. Можно поговорить, мешать никто не будет… А кто должен мешать, спрашивается?

В салоне машины летала бабочка. Турецкий открыл все окна, но она тыкалась только в лобовое стекло. Турецкий остановил машину и помог насекомому обрести свободу. Потом поехал дальше, весьма довольный собой. Он тоже чувствовал себя свободным, особенно после московских пробок.

Лемеж Турецкий проскочил не глядя, бывал здесь неоднократно, а вот Дедешино внимание привлекло, там сохранились остатки усадебного комплекса князя Голицына — два небольших флигеля, часть парка и пруд. Ехать и дальше по такой красоте было просто глупо, захотелось потоптать немного родную землю. Турецкий остановил машину, вылез и зашагал под тенистыми деревьями, такими обычными в маленьких местечках и такими милыми сердцу, особенно если ты родился и всю жизнь торчал не здесь, а где-нибудь в дурацком мегаполисе… Он шел дальше — к последнему дому, по дороге, которая ползла в гору, а там круто спускалась под уклон между гладко срезанными пшеничными полями. Хорошо бы бесконечно бродить по всем этим местам и просто вертеть головой по сторонам, подумал Турецкий. На краю деревни он увидел обещанный трактир.

Кроме них с Колдиным, посетителей не оказалось. Официанты тоже не отсвечивали. Колдину было лет сорок. Крупные руки. Большие глаза, увеличенные толстыми стеклами очков.

— Александр Борисович?

— Георгий Сергеевич? Пожатие рук.

Перед Колдиным на столе лежала кожаная папка, на ней — сборник детективов Рекса Стаута.

— Что это? — спросил Турецкий, просто чтобы с чего-то начать разговор. — Овладеваете дедуктивным методом?

— Нет, — не смутился Колдин. — Просто люблю Стаута. Читали? Эти Гудвин и Вульф — настолько колоритная парочка, что, не будь их, большинство дел, которые они расследуют, могли бы показаться совсем скучными. Меня занимает, что в отличие от многих своих коллег по ремеслу Вульф и Гудвин — отчаянные лентяи, и взяться за очередное дело их вынуждает только опасно сократившийся счет в банке.

Турецкий улыбнулся:

— Боюсь, нам их методы не помогут.

— Почему? Нет, я понимаю, — Колдин постучал пальцем по книжке, — это к реальной жизни отношения не имеет, но все же…

— Ваш толстяк Вульф интуитивно догадывается о том, как все произошло, верно? И все дальнейшее действие сводится к тому, чтобы раздобыть необходимые подтверждения.

— А разве наши правоохранительные органы действуют не так же? — с вызовом спросил Колдин.

Турецкий молча пожал плечами.

Колдин вынул из книги несколько листов бумаги и протянул Турецкому. Это было распечатанное на принтере письмо Белова:

— В деле этого нет. Посмотрите.

«Гена, прости, что не предупредил тебя раньше. Но я беспокоился о работе и, зная, как тебя раздражает малейшее отвлечение от дела, не рискнул рассказать, что на самом деле происходит вокруг нашей Лаборатории. Сейчас, однако, замалчивать эту ситуацию больше нельзя, потому что на работе-то она как раз и может отразиться. От меня требуют продать к-р, и требуют уже давно. Я отказываюсь, как ты понимаешь…»

Турецкий поднял глаза на Колдина:

— Что такое этот к-р?

— Потом объясню. Читайте.

— Да скажите сейчас, велика ли разница?

— К-р — это компьютер, у нас там в нем… — Кол-дин слегка запнулся, — в общем, буквально все.

Турецкий кивнул и продолжил чтение.

«…Мне перекрывают кислород. В этот процесс вовлечено уже много людей. Ты должен знать их, потому что это наша страховка…»

— Вот вам и страховка. Колдин сосредоточенно кивнул.

«1. Глава администрации города.

2. Некий бизнесмен из Москвы, мне он представлялся как Иванов, по-моему, криминальный тип. Говорит, что он представляет интересы людей науки. А под пиджаком кобура. Нелепость какая…

Я чувствую, что ситуация стала нездоровой.

С другой стороны, хорошо, что тебя здесь сейчас нет, может быть, когда ты получишь письмо, я найду выход, и все устаканится. Грешным делом, я не уверен, что у нас крепкий тыл.

Веришь ли, впервые за много лет одолела бессонница. У меня было несколько способов занять свои мысли, когда я лежал без сна. Я представлял себе речку, в которой мальчиком удил рыбу, и мысленно проходил ее всю, не пропуская ни одной коряги, ни одного изгиба русла, забрасывая удочку и в глубоких бочагах, и на светлеющих отмелях, и караси иногда ловились, а иногда срывались с крючка… Потом я мог представить себе, как, повзрослев, охотился по всей этой местности, зорко оглядывая каждую прогалину и соображая, где здесь должна кормиться дичь и садиться на ночлег, где можно найти выводок и куда он полетит, если его спугнуть. Сколько же мне понадобилось времени, чтобы понять, что, когда собака учует перепела, не следует заходить между выводком и тем местом, где он прячется, не то перепела вспорхнут все разом. А все почему? А все потому, что я не желал слушать ничьих советов. Мне казалось, что со мной звери и птицы будут вести себя совсем не обязательно так, как со всеми. А почему нет?!»

Снова лирика. Он был поэт, этот Белов. Странно, что стихов в дневнике не оставил. Спросить у Колдина про дневник? Нет, пока не стоит. А Колдин тоже непрост. На столе лежит папка и потрепанный детектив. Важные для него документы он держит в книжке.

Турецкий поднял на Колдина глаза:

— И что это такое? На какой черт мне эти записки охотника?

— Не понимаете?

— А что я должен понять? — Турецкий закурил, поискал взглядом пепельницу, встал, взял с соседнего столика блюдце. — Как надо охотиться на тетеревов?

— Перепелов вообще-то. Но ведь в этом все дело! Это же все как раз и объясняет!

Турецкий посмотрел на Колдина с некоторой опаской. Ему приходилось встречать людей из мира науки и одновременно же — явно не от мира сего. Если с Кол-диным окажется так же — напрасная потеря времени. Хотя почему же напрасная? Прокатился-то он с удовольствием. Места тут чудесные. Можно опять же на Истринское водохранилище заглянуть… Да и в Леме-же, говорят, озеро есть хорошее…

— Вы не понимаете? — с сожалением констатировал Колдин. — В этом же вся соль! Это как раз и свидетельствует о том, что письмо от Белова. Это его суть, его генезис — никогда не использовать уже «заточенные» алгоритмы решения. Потому он и добился таких оглушительных результатов, что много лет делал все вопреки официальной логике науки!

— Слушайте, — сдерживая раздражение, сказал Турецкий. — Особенности научного метода вашего гениального друга меня не очень волнуют!

— А жаль, кстати, — сказал Колдин.

— Давайте к делу, а?

— Так это же дело и есть. В письме он говорит, что от него требуют продать результаты последних исследований!

— Когда пришло письмо?

— Две недели назад. Но прочитал я его только неделю назад.

— Объясните мне, как это получилось?

— Очень просто. У меня есть два электронных адреса. Один я использую для оперативных нужд, второй, так сказать, стратегический. Заглядываю в него нечасто.

— Значит, Белов отправил вам письмо на «стратегический»?

— Именно.

— Жаль, что письмо электронное, — вздохнул Турецкий.

— Вы сомневаетесь, что его написал именно Антон? Думаете, это я сварганил?

— Так ведь электронное письмо на почерковедчес-кую экспертизу не отправишь.

— Но оно пришло из его почтового ящика!

— Ну вы как маленький, ей-богу. Как будто при большом желании и умении туда нельзя было забраться. Задача для хакера средней руки.

Колдин задумался. Потом сказал:

— В письме есть обороты речи, характерные для Антона Феликсовича.

— Это тоже ничего не доказывает, — вздохнул Турецкий. — Ну ладно. Давайте забудем о моих сомнениях и займемся фактами, изложенными в письме. Насколько они соответствуют действительности?

Вместо ответа Колдин подвинул Турецкому следующий лист. Это был ксерокс газетной или журнальной статьи.

«С завидной регулярностью в средствах массовой информации возникает „биолог“ Белов, труды которого не находят понимания среди биологов. Впрочем, ясно почему. Речь идет о совершенно очевидном шарлатанстве. Белов нашел, что лазером является сама ДНК человека. Между тем достаточно владеть физикой в объеме средней школы, чтобы понять очевидную вещь — при поперечном размере ДНК излучение будет дифрагировать в 2 пи стерадиан, так что ни о каком лазере речи быть не может! Теперь он, видите ли, заявил, что стоит на пороге создания биокомпьютера…»

— Нет, дальше я читать не могу! — возмутился Турецкий. — Я и школьной-то физики не помню! Для меня все это — китайская грамота. Может, сжалитесь, переведете? — Турецкий осекся, заметив авторство статьи: С. М. Кубасов, председатель комиссии по борьбе с лженаукой и фальсификацией научных исследований при президиуме РАН.

Колдин, конечно, отметил его взгляд.

— Чего вы испугались? Да мало ли академиков на земле русской? Кубасов — просто выживший из ума старый сами знаете кто.

— Маразматик?

— Можно и грубее.

Турецкий вспомнил, что нечто подобное говорил и Гордеев.

— Ну-ну, вам виднее, — со скепсисом пробормотал он.

А Колдин продолжал:

— Помнится, в конце сороковых генетику вообще объявили лженаукой и продажной девкой капитализма. И кто это делал среди прочих? «Народный академик» Трофим Лысенко. Слово «ген» тогда стало ругательным в генетике. А мы, русские, в то время лидировали в этой важнейшей области знания! Последствия этого разгрома оказались таковы, что страна лишились многих блестящих научных умов, и мы отстали. А Запад в этом направлении бурно развивается — во-первых, открытие двойной спирали ДНК Уотсоном и Криком в 1953 году и Нобелевская премия им же в 1963 году, затем последовало открытие генетического кода, и Нобелевские премии посыпались как из рога изобилия, но не на наших ученых. В конце пятидесятых президент США Эйзенхауэр в одном из своих выступлений бросил презрительно, что СССР отстал от Запада в молекулярной биологии на двадцать пять лет.

— Спасибо за экскурс в историю. Объясните мне вот что. Ведь, как я понимаю, всякий научно-исследовательский институт или лаборатория находятся в ведомстве Академии наук, того или иного ее направления. Верно? Что вы молчите?

— Верно-то верно, да не совсем, — неохотно сказал Колдин.

— То есть фактически вы сами по себе? Частная лавочка?

— Мне не нравится такое определение.

— И все же. Кому принадлежит ваша Лаборатория? Государству? Частным лицам?

— А что такое? — обозлился вдруг Колдин. — Это в советские времена Академия наук, как и все прочие научные и учебные учреждения, была поставлена под жесткий партийно-административный контроль! Директору нужно было иметь специфические таланты, чтобы в этих условиях обеспечивать сколько-нибудь продуктивную научную работу своим сотрудникам. Нужно было уметь взаимодействовать с партийными инстанциями и КГБ!

— Я жду ответ, — напомнил Турецкий.

— Вас интересует материально-техническая база?

— Да.

— Вы наивный человек. Она чего-то стоит, конечно, но это меркнет по сравнению с теми возможностями, которые давали открытия! Вы ждете ответ? Пожалуйста! Да, наше имущество принадлежит, точнее, принадлежало одному человеку.

— Белову?

— Белову.

— Как это произошло?

— В советские времена Антон Феликсович работал в Серпухове, в НИИ биофизики. Этот институт Академии наук СССР был замечательным учреждением. Он отличался от многих других институтов широтой тематики. Это объяснялось самим характером науки — биофизики, включающей все: от математической теории изменения численности биологических популяций и принципов работы мозга до рентгенографического исследования структуры мышечных белков. Это была большая — около тысячи сотрудников — научная республика. Государство! Институт биофизики отличался от большинства других академических институтов именно этим республиканским демократизмом. А потом… Потом все рухнуло.

— Когда именно?

— В начале девяностых. Да и не только у нас. Белов ушел из Серпухова и создал свою Лабораторию. По камешку, по кирпичику. Это целиком и полностью его детище. Нашел и увлек компетентных сотрудников. И деньги на оборудование доставал сам. Между прочим, явление само по себе уникальное. Его в Японию постоянно звали. В Европу…

— Но он был патриот, — продолжил мысль Турецкий.

— Что, в такое трудно поверить?

— Почему же? Пока все так и выглядит.

— Оно не только так выглядит, оно так и было. И тем более Лаборатория Белова — уникальное явление, а нынешние ученые — либо седобородые маразматики, либо молодые шарлатаны.

— Хотите сказать, фундаментальной науки в России больше нет?

— Александр Борисович, задавайте конкретные вопросы.

— Задаю. Что такого замечательного создал лично профессор Белов и его институт в частности?

Колдин помолчал, вид у него был несколько удивленный.

— Вы действительно не знаете?

— А должен? — уже скрывая раздражение, спросил Турецкий.

Колдин укоризненно покачал головой:

— Я думал, вы как-то подготовитесь… В советские времена органы разбирались в нашей работе. Ну да ладно. Белов создал паперфторан.

— Па… как?

— Паперфторан.

— И что это такое? Философский камень? Вечный двигатель?

— В некотором роде. Это плазма. Заменитель крови.

— Разве такое возможно? — удивился Турецкий.

— Все когда-то становится возможным.

— Тогда объясните мне подробней, что это такое, его папер…

— Еще в шестидесятые годы появились сообщения об идее американца Генри Словитера, предлагавшего создать насыщенные кислородом воздуха эмульсии перфторуглеродов в качестве дыхательной среды и возможных кровезаменителей. В 1966 году Лиленд Кларк поместила мышь — как рыбу — в аквариум, наполненный перфторэмульсией. И она там жила — мышь, конечно, а не Кларк. В густой тяжелой белой жидкости концентрация кислорода была столь большой, что погруженные в нее мыши могли некоторое время «дышать» ею вместо воздуха. Жидкость заполняла легкие, и содержавшегося в ней кислорода оказывалось достаточно, чтобы поддерживать их жизнь. Мыши делали судорожные движения, заглатывая и выдавливая из легких эмульсию. Погибали они не из-за недостатка кислорода, а от утомления мышц грудной клетки — тяжело качать густую жидкость. В 1968 году Роберт Гей-ер осуществил тотальное — стопроцентное — замещение крови крысы на перфторэмульсию. Крыса осталась живой. В 1969-м разработкой перфторэмульсионных заменителей крови занялись американские и японские исследователи.

— Хватит, — замахал руками Турецкий. — Если на Западе так давно до этого докопались, то в чем же научный подвиг вашего коллеги?

— Ни до чего эти тугодумы не докопались, — с обидой объяснил Колдин. — После первых сообщений о возможностях перфторуглеродных эмульсий наступило затишье. Однако внезапное исчезновение из научной литературы новых направлений, как правило, означает их переход в ранг секретных. В общем, в конце семидесятых по «специальным каналам» правительство СССР получило сообщение о проводимых в США и Японии работах по созданию кровезаменителей на основе перфторуглеродных эмульсий. Сообщение взволновало. Стало очевидным стратегическое значение этих исследований. «Холодная война» была в разгаре. Перенасыщенные ядерным оружием «сверхдержавы», США и СССР, не могли исключить возможность его применения. При любой войне, и особенно при ядерной, жизнь уцелевшего в первые секунды населения и войск зависит не в последнюю очередь от запасов донорской крови. Переливание крови в этих случаях должно быть массовым. Сохранение донорской крови — чрезвычайно сложное дело. Многие могучие научные лаборатории и институты заняты этой проблемой. Долго хранить кровь все равно не удается. Даже в мирное благополучное время донорской крови не хватает. Но и этого мало. Донорская кровь часто заражена вирусами. Случаи заболеваний гепатитом в результате переливания крови все более учащались. А тут на мир надвинулся СПИД. Мысль, что от всего этого можно избавиться посредством безвредной, незараженной, лишенной групповой индивидуальности, не боящейся нагревания перфтор-углеродной эмульсии, воодушевляла. И правительство поручило Академии наук решить эту проблему. Серпуховскому институту была обещана любая помощь. В работу было вовлечено около тридцати различных учреждений. Параллельно и независимо аналогичные исследования начали в Ленинграде и в московском Институте гематологии и переливания крови.

— Когда это было?

— В начале восьмидесятых.

— Сколько же лет тогда было Белову? Совсем юноша. Или он был вундеркиндом?

— Он был вундеркиндом, — спокойно подтвердил Колдин. — Он всю жизнь был вундеркиндом. Но тогда он этим не занимался. Работали другие ученые. Белов подключился уже в начале девяностых. Когда казалось, что ситуация — тупиковая и задача неперспективна даже на теоретическом уровне. Все сломались, понимаете? Академия наук, целые институты — все!

Турецкий чем дальше, тем меньше верил в научный подвиг покойника. Тем более что его интересовали события совсем недавние.

— Кто работал вместе с ним?

— Главной опорой Белова в Лаборатории, когда она строилась, стал Лев Наумович Майзель, неутомимый экспериментатор и блестящий технарь. Позже появился Эрик Ляпин, совсем молодой человек и безумно талантливый микробиолог.

— А вы, Георгий Сергеевич, участвовали в этом? Колдин сдержанно, но с достоинством кивнул.

С большим достоинством, заметил про себя Турецкий. С достоинством, которое нельзя не заметить. С достоинством, на которое должны обращать внимание. Честолюбив. Ну-ну…

— Чем вы занимались?

— Я по образованию биолог, но много работал как биохимик и биофизик. Я был в Лаборатории, вероятно, единственным, кто мог активно использовать знания физической химии для решения медико-биологических проблем.

— Это важно?

— Это было важно в пропорции один к пятидесяти, если сравнивать вклад Белова и мой в решение проблемы и создание препарата. Но это было очень важно на определенном этапе.

— И все же как ему… как вам это удалось? — тактично поправился Турецкий.

— Вы в шахматы играете?

— Немного.

— На каком уровне?

— Где-то на второй разряд. Может, хуже. Давно не практиковался.

— Очень хорошо. Тогда вы поймете. Слабому шахматисту шахматная партия представляется как последовательность ходов, в то время как сильный шахматист… Что видит сильный шахматист?

— Ну… наверно… мыслит не в масштабе отдельных ходов, а более общими категориями, позициями? — попытался закончить мысль Турецкий.

— Именно! Сильный шахматист видит не отдельные фигуры, а всю доску сразу. Вот и история науки учит нас, что практически все великие открытия были подготовлены предшествующим развитием. Ньютон говорил, что ему удалось сделать столько, потому что он стоял на плечах гигантов. Но все было не так в случае Белова. Было ровно наоборот! Именно в последовательности ходов он уловил не эволюцию, а движение на месте — в лучшем случае!

— Значит, бывает и такое, — сказал Турецкий. — Очень любопытно.

— Редко, но бывает.

— Я думаю, на сегодня достаточно. Мне нужен список сотрудников Лаборатории и вообще всех, с кем контактировал Белов. Можете составить?

— Уже. — Колдин вытащил из Рекса Стаута очередной лист бумаги.

Тут к столику подошел официант:

— Что будем кушать? У нас отличные цыплята табака. И готовить недолго!

Колдин сунул бумагу назад в Стаута и отчаянно замотал головой.

Турецкий попросил две чашки кофе.

Белов Антон Феликсович, 48. Доктор биологических наук

Лев Наумович Майзель, 60. Доктор технических наук Колдин Георгий Сергеевич, 39. Кандидат биологических наук

Эрнест Николаевич Ляпин, 29. Кандидат биологических наук

Анна Нисенбаева, лаборантка, 35. Не замужем Вероника Лавочкина, лаборантка. 28. Не замужем

Турецкий хмыкнул: обратил внимание на приписки «не замужем». Кстати, он забыл выяснить семейное положение самого Колдина. Мужчинам Колдин отметил научные степени, а женщинам — семейное положение. Вряд ли они были кандидатами наук, а впрочем, это, вероятно, было точное и емкое описание «личного состава» Лаборатории.

Эмоция, которая доминировала у Турецкого, была — все нарастающая усталость. От мысли, что придется копаться (и разбираться!) в зигзагах научных судеб и открытий, у него начиналась какая-то анемия. Но делать нечего, ему сегодня еще предстоял визит в Лабораторию. Чуть позже, как они договорились с Кол-диным, чтобы никто не понял, что Турецкий с ним уже виделся.

— Вы считаете, что среди ваших коллег и есть… м-мм… недоброжелатель Белова? — спросил Турецкий напрямую.

— Я не знаю, — сказал Колдин.

Местный опер Ананко был большеголовым кряжистым мужчиной. Турецкий нашел его в районном отделении милиции.

Едва Турецкий появился, Ананко затребовал к себе начальник отделения, Ананко сказал, что по какому-то пустяковому поводу, и он освободится через пять минут. Турецкий подумал, что повод надуманный и главный местный мент просто хочет проинструктировать подчиненного перед разговором с московской шишкой.

Так это было или нет, но Ананко действительно вернулся быстро.

Огромной своей головой, от которой Турецкий никак не мог оторвать глаз, Ананко кивнул раз пятнадцать, полностью подтвердив все сказанное Смагиным. Говорил он медленно, но не оттого, что тщательно обдумывал слова, а потому, что внятное построение фраз давалось ему не без труда. Очевидно, это был человек действия. То-то мучается, наверно, с рапортами, бедняга…

Турецкий вспомнил, как сто лет назад его учительница физики отказывалась верить, что главный классный хулиган, переросток и двоечник Косыгин — совершенный тупица. Человек, у которого такая большая голова, говорила физичка, хоть что-то да должен соображать! Впрочем, может быть, физичку смущала фамилия тупицы.

— У меня только один вопрос, — не удержался Турецкий в заключение.

— Для столичной знаменитости все, что угодно! — бодро сказал Ананко и похоже было, что эту фразу он репетировал.

— Какой у вас размер фуражки?

Глава пятая

В Лаборатории Турецкий освоился быстро или, по крайней мере, успокаивал себя тем, что со стороны производит такое впечатление.

Поскольку обязанности главы Лаборатории на собрании трудового коллектива были возложены на старейшего работника Льва Наумовича Майзеля, Турецкий попросил именно его собрать подчиненных на несколько минут, чтобы познакомиться со всеми разом. Это оказалось почти выполнимо — отсутствовал только Ляпин, но он, как сказал Майзель, отсыпался, много работал ночью.

Георгий Сергеевич Колдин держался отчужденно, но не напряженно. Вполне качественно сыграл ситуацию знакомства с Турецким. Александр Борисович был ему за это благодарен, хотя не мог отделаться от какого-то смешанного чувства. Что за игра у этого Колди-на? Действительно ли он движим исключительно идеей справедливости и благородной мести за своего соратника?

Две лаборантки, и обе, надо было признать честно, весьма хорошенькие. Только совершенно в разном стиле.

Анна Нисенбаева — азиатского типа, вполне зрелая женщина с глазами-бусинками, но дать ей тридцать пять, как написал Колдин, было трудно по той причине, что, возможно, так она смотрелась и пятнадцать лет назад, и будет выглядеть еще долго. Не замужем, вспомнил Турецкий.

Совсем другое дело Вероника Лавочкина — худющая девица с копной рыжих волос, зелеными глазами и четко очерченным крупным ртом. Цену она себе знала, это было видно с первого взгляда. Эта выглядела не моложе своих двадцати восьми, но это не делало ее менее привлекательной. И кстати, синяки под глазами. То ли бурная личная жизнь, то ли много работы, то ли просто нездорова. И кстати, тоже не замужем. Какие кадры пропадают! Впрочем, пропадают ли? Мужчин вокруг них немало. А совсем недавно было еще больше.

И, наконец, Майзель. Майзель — это был отдельный разговор. Майзель был патентованный профессор из какого-нибудь старого советского фильма. Только вот рассеянность и бытовой кретинизм были ему совершенно не свойственны. «Нуте-с, молодой человек» он тоже не говорил. На склоне лет Лев Наумович пребывал в отменной физической форме, носил короткую седую бородку и сверлил Турецкого своим рентгеновским взглядом. Как знать, может, все сразу и высветил.

По сути, вся Лаборатория представляла собой ангар, разделенный множеством гипсокартонных перегородок. Офис как офис. Были еще две комнаты для отдыха, кухня, санузлы и помещение, куда Турецкого не пустили, объяснив строгими критериями стерильности. Вход представлял собой бронированную дверь с двумя кодовыми замками.

— А что там находится? — спросил Турецкий.

— Могу показать. У нас все под контролем. — Май-зель поманил Турецкого к монитору, на котором Александр Борисович увидел нечто, смахивающее на химическую лабораторию. Столы, колбы, пробирки, приборы, циферблаты, стрелки, светящиеся лампочки, провода. Все как в фильмах про ученых. Компьютеров не было. Само помещение было невелико, судя по двум столам, метров двадцать квадратных, едва ли больше.

— Биофизическая лаборатория, — подтвердил Майзель.

Компьютеров в остальной Лаборатории было столько, что Турецкий невольно присвистнул, когда оценил масштабы. Они переплетались между собой многочисленными кабелями, больше чем лианы в джунглях. И это были не просто компьютеры, а гораздо более сложное электронное семейство: где-то множество мониторов стояли в ряд, непонятно к каким системным блокам будучи подключенными.

— Может, вы ими просто торгуете? — предположил Турецкий.

— Производственная необходимость, ничего не попишешь… Но знаете, — ухмыльнулся Майзель, — как говорил Станислав Лем? Если ад существует, то он наверняка компьютеризирован.

— А я вот помню другую его цитату, — пробормотал Турецкий. — Цивилизацию создают идиоты, а остальные расхлебывают кашу.

— Ну что вы, кашу даже еще не сварили. Мы, можно сказать, в самом начале пути. — Майзель провел рукой по седой бородке: — Жаль только, времени мало осталось.

— Не прибедняйтесь, — сказал Турецкий. — Станьте академиком и живите сто лет.

— Каким уж там академиком, — грустно улыбнулся Майзель. — Шутить изволите.

— Знаете, Лев Наумович, вот что меня действительно занимает, так это как вам удается взаимодействовать с коллегами, которые моложе вас на несколько десятков лет? Они же вам инопланетянами должны казаться. Я вот даже со своей дочерью общего языка найти не могу.

— Должны казаться, — согласился Майзель. — Но не кажутся. Мы же не футбольная команда. Мы ученые. Я отношусь к молодым коллегам с уважением и даже с почтением. Понимаете, какая штука? Вроде бы мир погружается в хаос. Расстояния сокращаются, границы стираются, различий между странами становится все меньше… С другой стороны, мир развивается все быстрее. Отсюда такой вывод: сегодня между людьми из разных поколений порой пролегает даже большая дистанция, чем между людьми из разных стран. И единственный способ сократить эту дистанцию между поколениями — это быть активно открытым к общению. А когда предмет общения общий, чего же легче?

Турецкий обратил внимание, что на стене висел портрет пожилого человека с седыми волосами и кустистыми бровями.

— Кто это? Родственник? Отец?

— В некотором роде, — кивнул Майзель. — Это Эдисон, американский ученый и изобретатель. Слышали о таком? — И он посмотрел на Турецкого, пожалуй, излишне снисходительно.

— Кажется, — подыграл Александр Борисович. Он хорошо помнил, что писал об Эдисоне Белов в своем дневнике.

— Он был для Антона Феликсовича настоящим кумиром.

— Что вы говорите?

— Он нас всех заставил прочитать его биографию, — вставила Нисенбаева, непонятно только было, жаловалась ли она на своего покойного шефа или восхищалась им. Нисенбаева показала Майзелю какие-то бумаги, и они заговорили формулами.

Турецкий отошел в сторону и позвонил Смагину:

— Найди мне биографию Эдисона.

— Из Интернета выудить?

— Все равно. Только компиляцию — чтоб недлинно. И быстро. Как дела с дневником?

— Читаю-перечитываю, — вздохнул Смагин.

— Прервись и пришли Эдисона в течение четверти часа.

Турецкий вернулся к Майзелю:

— Я уж вас поотвлекаю, Лев Наумович. А как тут насчет безопасности Лаборатории вообще?

Если Майзель и был недоволен, то ничем это не проявлял, отвечал по-прежнему корректно и всеобъемлюще:

— Обычным взломщикам красть у нас, кроме компьютеров, вроде бы нечего, а необычные пользуются другими методами. Сигнализация, ультрасовременные замки и засовы — все на месте. Мы часто работаем круглосуточно, но, когда никого нет, здесь сидит сторож.

— Необычные взломщики — это какие?

— Те, кто воруют мозги. Или еще хуже — готовые теории и изобретения.

— Понятно. Но если взломщики с хорошим образованием, для них у вас найдется что взять? Прямо сейчас. Вот, скажем, в вашей драгоценной биофизической лаборатории?

— Может быть, и да, — туманно ответил Майзель. — Но как они туда войдут? Вы на дверь обратили внимание? Два замка. Шифр меняется каждые сутки. Один знаю я, другой — текущий специалист, который работает внутри.

— Текущий специалист — это…

— Текущий биофизик. Белов или Колдин. Теперь только Колдин.

— Раз они менялись, то это же, наверно, большая нагрузка — такая работа? Вы не собираетесь привлечь в Лабораторию еще одного ученого?

— Занимайтесь лучше своим расследованием, — вежливо сказал Майзель. — Еще и башмаков не износила, в которых шла за гробом…

— Не понял? — делано удивился Турецкий. — Вы о ком?

— Это Шекспир, господин сыщик. Гамлет так о матери говорил, когда она за Клавдия замуж выскочила — сразу после гибели мужа. Его брата, между прочим.

— Я — следователь, а не сыщик, — заметил Турецкий с заметным чувством собственного достоинства.

— А в чем разница? Не формальная — в принадлежности к ведомству и тэ дэ, а фактическая? Человеческая? Вот вы мне скажите!

— Может быть, в том, что следователь, в отличие от сыщика, никуда не спешит.

— Боюсь, это-то и плохо, — вздохнул Майзель.

— Не к месту вы Шекспира вспомнили, профессор. Пусть мертвые сами хоронят своих мертвецов. Вы же не собираетесь, например, не стирать пыль со стула, на котором Белов сидел, так?

— Да не было у него никакого стула, — сказала проходившая мимо Анна Нисенбаева.

— Как это?

— А вот так. Он вообще ни минуты на месте не сидел. У компьютера и то стоя работал. — И Нисенбаева пошла дальше.

Турецкий повернулся к Майзелю. Пора было переходить в наступление.

— Лев Наумович, вы знали о том, что Белов вел дневник?

— Полагаю, у любого ученого есть нечто подобное.

— Я говорю об общей тетради с зеленой обложкой. Знакома вам такая? Он делал в ней рукописные записи личного характера.

— У него было много тетрадей, — вполне доброжелательно сказал Майзель, и Турецкий понял, что имел в виду Смагин, когда говорил о его интеллигентной двусмысленности. Это действительно бесило.

— А зеленая среди них была?

— Вот зеленой, извините, не припомню. Спросите у остальных сотрудников… А что, разве из дома Антона Феликсовича что-то пропало?

— Кажется, нет.

Майзель позволил себе сдержанное удивление таким ответом: чего ж тогда переживать, дескать?

Турецкий спросил о дневнике и Колдина. Знал ли он о нем?

Георгий Сергеевич все время, пока Турецкий общался с Майзелем, занимался какими-то расчетами и ни разу не повернулся в их сторону.

Ответ Колдина был не просто отрицательный, он сильно удивился и даже, как показалось Турецкому, расстроился. Вероятно, считал, что жизнь Белова ему известна досконально.

То ли еще будет, когда скелеты из шкафов повы-шагивают. А ведь начнется же здесь что-то такое рано или поздно, Турецкий это чувствовал.

Подойдя к лаборанткам, Турецкий беспечно спросил:

— Интернетом позволите воспользоваться, барышни? — Таким тоном интересуются люди, желающие скоротать свободный часок за онлайновой игрушкой или разглядыванием во Всемирной паутине неприличных страниц.

Лавочкина показала ему свободный компьютер, монитор которого получался у нее перед глазами, хоть и на приличном расстоянии. Турецкий стал перед ним так, чтобы видно не было ничего и никому. Лавочкина занялась своими делами.

Турецкий живо залез в электронный почтовый ящик и прочитал сообщение от Смагина. Там было три страницы плотного текста, из которых Александр Борисович выделил для себя абзац:

«Автор свыше 1000 изобретений, главным образом в различных областях электротехники. Усовершенствовал телеграф и телефон, лампу накаливания, изобрел фонограф и др., построил первую в мире электростанцию общественного пользования, обнаружил явление термоионной эмиссии и многое другое. Для деятельности Эдисона характерны практическая направленность, разносторонность, непосредственная связь с промышленностью».

Значит, практическая направленность, разносторонность и непосредственная связь с промышленностью. Интересно, был ли похож Белов на своего кумира? Портрет на стене, единственный, кстати, в Лаборатории. Турецкий обратил внимание, что на рабочих столах сотрудников отсутствовали какие бы то ни было фотографии личного и семейного характера. Все подчинено работе.

Итак, был ли похож Белов на своего кумира? Двигался он в таком же направлении (практическая направленность изобретений)? Безусловно. Но что-то его остановило. Или кто-то… Турецкий заметил на себе взгляд Нисенбаевой и поманил ее пальцем, а когда она подошла, предложил сесть рядом.

— Аня, какой был ваш шеф? В человеческом плане. Вы же давно с ним работаете?

Нисенбаева ответила так, будто репетировала:

— Он рано поседел. Лицо всегда было темным от загара, хотя он дни и ночи проводил в Лаборатории, а светлые глаза, казалось, жили самостоятельной беспокойной жизнью.

Влюблена она в него была, что ли? — подумал Турецкий. Две женщины и четверо мужчин. В запертом помещении. И один из них гений. Так говорят, по крайней мере.

— Я так понимаю, Белов привык к восхищению окружающих? — заметил Турецкий достаточно громко, чтобы слышали и Майзель, и Колдин.

Нисенбаева закусила губу:

— Мне работать надо… — И пошла по своим делам.

— А что такого? — пожал плечами Майзель, провожая ее вполне мужским взглядом. — Его научные успехи всегда давали для этого повод.

Колдин, похоже, думал о другом.

— Рассказывал Антон здорово. Сам увлекался и, похоже, не всегда знал, чем закончит, в общем, было ли то, о чем он говорил, или нет — бог весть. Так часто бывает с хорошими рассказчиками — их слушают затаив дыхание, нет даже времени задуматься над смешными или печальными историями, и только потом уже слушатели, в зависимости от того, как они относятся к рассказчику, говорят: ну и врет. Или: надо же, какое у человека богатое воображение!

— А вон и Эрик Ляпин собственной персоной, — вставил Майзель.

Турецкий заглянул в записную книжку.

— Эрнест Николаевич?

— Он самый. Надежда отечественной науки. Ляпин, худой как подросток, был одет в облегающий свитер, бесформенные джинсы и кеды. Ярко-белые зубы, неожиданно глубокий бархатистый голос, балансирующий между меланхолией и озлобленностью, — таков был портрет надежды отечественной науки.

Барышням, наверно, нравится, подумал Турецкий, тем, что помоложе. Вот той же Веронике. Анне Нисен-баевой — вряд ли, ей мужчины постарше интересней. Турецкий оглянулся на лаборанток. Но Нисенбаевой видно не было, а Лавочкина что-то измеряла под микроскопом, потом вычисляла, сверяла с какими-то таблицами и записывала.

— Слава — это прекрасно, — громогласно заявил Ляпин, — но куда лучше, когда она покоится на прочном материальном фундаменте! — Он посмотрел на Турецкого и пояснил: — Услышал ваш вопрос о восхищении окружающих. И имею что сказать. Но сначала — имею честь представиться…

— Я знаю, кто вы. — Турецкий достал свою корочку и показал Ляпину.

Обычному обывателю хватало беглого взгляда, но Ляпин взял красную книжицу в руки и тщательно изучил. Посмотрел на Турецкого и снова в корочку. Делал вид, что сличал фотографию с оригиналом, шевелил губами.

Это представление, понял Турецкий. И тут к этому привыкли. Штатный клоун. Куда ж без него.

— Так вот, — взмахнул Ляпин корочкой Турецкого так, словно хотел отправить ее в мусорную корзину. — Хотя карьера ученого никогда не числилась в ряду высокодоходных, времена меняются. Одно из самых ценных качеств ученого какое? Вовремя разглядеть коммерческий потенциал проводимой работы и выдвинуть ее на рынок. Знаете, как преуспеть в науке? Надо стать знаменитым.

Турецкий забрал корочку и сунул в карман.

— Так как же стать знаменитым?

— Проще простого! Надо постоянно публиковать всякую белиберду. Многие начинающие ученые чересчур всерьез считают, что публиковать нужно лишь тщательно продуманные и выверенные работы. Глупости! Никто не читает статей целиком, поэтому не тратьте ваше драгоценное время на анализ полученных результатов. Сочиняйте и публикуйте. Публикуйте и сочиняйте! Порядок этих двух уважаемых занятий совершенно неважен.

Турецкий краем глаза наблюдал реакцию сотрудников Лаборатории. У Майзеля она была добродушной, женщины улыбались, Колдин оставался непроницаем и делал вид, что работает, а может, и действительно работал.

— Ну и самое главное, — вещал Ляпин. — Просите грант — стипендию, дотацию, все равно! — только под уже выполненную работу!

Обе женщины уже откровенно хохотали. Майзель пожал плечами и принялся за работу. Колдин вообще сделал вид, что не слушал.

Ляпин тем временем что-то успел черкануть на клочке бумаги и сунул Турецкому.

«В Лаборатории говорить не буду. Найдите трактир в Дедешине и приезжайте туда через час».

…Еще один псих, подумал Александр Борисович без особого, впрочем, раздражения. Кажется, Ляпину есть что сказать, и лучше принимать его таким, каким ему хочется казаться. Раскрепощенней будет. Турецкий уже начинал привыкать к повадкам этих гениев. Значит, все это представление было, чтобы отвлечь внимание коллег от записки. Артист, ничего не скажешь.

Времени до встречи было достаточно, и Турецкий успел полюбезничать с Нисенбаевой. Сообщил ей между делом, что лак на ногтях (черный!) замечательно гармонирует с цветом глаз.

Анна вздохнула:

— Это что, я вот люблю педикюр делать, а начальство настаивает, чтобы в облике сотрудников не было ярких цветов…

— Почему?

— Отвлекает от работы, говорят. Лев Наумович как-то высчитал наши КПД в разной одежде, макияже и… — Она махнула рукой.

— Вы как разведчики, — посочувствовал Турецкий. — Зато зарабатываете, наверно, хорошо.

— Да уж не как в государственном НИИ.

— И все сотрудники местные, Анна?

— Изначально нет, но сейчас у нас квартиры в Ле-меже. Тут же всё рядом, очень удобно. И до работы близко. Антон Феликсович, царство ему небесное, позаботился. Всем сотрудникам квартиры выбил.

— Хорошая у вас команда подобралась. И выходные небось вместе проводите?

— Да с чего вы взяли?… Ну мы тут все, конечно, приятели хорошие, но совершенно же необязательно смешивать работу и личную жи…

— А-ня, — Турецкий погрозил ей пальцем. — А-ня! Я старый седой офисный волк! Никогда не поверю, что у людей, которые так много времени проводят вместе, не бывает… — Он сделал в воздухе неопределенное движение пальцами.

— Что — служебных романов? — цинично усмехнулась Нисенбаева.

— Невинных увлечений. Хотя у вас тут такие викинги работают… Не подступишься.

Нисенбаева невольно огляделась по сторонам. И раскрылась наконец.

— Соблазнять мужчину нужно умеючи.

— Да? А я думал — пара взглядов, движений…

— Это кому как. Например, в Средние века ожидающая своего воздыхателя дама всегда имела под рукой подушку. Расстояние, на котором она располагала ее, говорило кавалеру о многом. Сегодня подушка ни к чему. То есть к чему, к чему, — хихикнула Аня Нисен-баева, — но не всегда сразу. Есть масса более конкретных способов и методов, укладывающихся в ритуал любовного ухаживания. Ну и что толку? Все равно семьдесят процентов мужчин не могут расшифровать подаваемые им сигналы. Поэтому надо действовать просто и решительно.

Руку даю на отсечение, подумал Турецкий, у этой штучки с покойным профессором что-то было.

Не приученный к отсутствию пробок и светофоров, Александр Борисович неожиданно опоздал на десять минут, а вот Ляпин, по-видимому, был точен. Кушать никто желания не изъявил, и Ляпин предложил прогуляться. Леса тут чудесные, и он все вокруг прекрасно знает. Турецкий не возражал. Машину оставили возле трактира и стали потихоньку углубляться в осиновую рощу.

Все шутовство Ляпина исчезло, и говорил он теперь серьезным, деловым тоном:

— Для начала мне нужна полная конфиденциальность и возможность сменить работу.

Турецкий ушам своим не верил.

— Вы о чем?! Я вам что, программа защиты свидетелей?

— Я хочу перейти в институт Винокурова.

— А кто это?

— Вы что, с Луны свалились? — удивился Ляпин. — Нет, действительно не знаете?! Дела… Как же вас вообще к нам прислали… Ну да мне плевать. Винокуров — научный конкурент Белова. Но работает в гораздо более перспективных…

— …условиях, — подсказал Турецкий, по ходу соображая, что к чему.

— Направлениях, — уточнил Ляпин. — У него целый НИИ в Москве. Госпрограмма. Господдержка. Финансирование. И так далее.

— Так что, я должен вам дать туда рекомендацию? — съязвил Турецкий.

— Вы должны меня благоприятно представить. Потому что просто так человека из Лаборатории Белова он и на порог не пустит. А вот если ваше ведомство…

Турецкий вспомнил, как дотошно Ляпин изучал его документ, и сказал насмешливо:

— Ну вы ему что-нибудь предложите, и тогда…

— Я предложу ему свою голову, — гордо заявил Ляпин.

— Посмотрим. А пока главный вопрос. Почему Майзель, солидный ученый, тоже доктор наук, в отличие от Колдина, не считает гибель Белова убийством или, по крайней мере, ведет себя совсем иначе? Просто дело в возрасте?

— Это главный вопрос? — засмеялся Ляпин. — Не верю, как говорил театральный классик, когда в буфет завозили селедку. Почему? Да просто потому, что Майзель другого поля ягода. Солидный ученый? Хм… Доктор наук, подумаешь. Он — техник. Он конструировал все агрегаты Белова. Но он не биолог и не физик. Майзель сейчас по сути — просто администратор Лаборатории. На нем лежит груз технического обеспечения. — И материального.

— В смысле денег?

— Нет, финансами ведал сам шеф.

— Ваше оборудование стоит больших денег?

— Биофизика и микробиология — недешевое удовольствие. Ну так как?

— Что? — Турецкий заметил симпатичный подосиновик и нагнулся. — У вас есть ножик? А, ладно… — Кое-как подрезал ключом от машины и сунул в карман, подумал: еще несколько штук найду — домой отвезу, сделаем классные жюльены.

— Я говорю, как насчет Винокурова? Вы мне поможете, я вам… Вы же что-то ищете, что пропало у Белова из квартиры?

— Почему вы так думаете?

— Догадался.

Турецкому все это осточертело. Он просто взял Ля-пина за цыплячье горло и проворковал:

— Говорите, что знаете, безо всяких условий. Ляпин засипел.

Турецкий ослабил хватку, но горло не выпустил.

— Если вы что-то ищете… спросите у Лавочкиной. Бо…льно!..

— У Вероники? Почему?

— У нее… с Беловым… было…

Турецкий так удивился, что отпустил Ляпина совсем.

— Не врете?

— Может, и вру. — Ляпин потер горло и отступил на пару шагов. Голос у него изменился и немного сипел: — Только видел, как он ее трахал в этом вот самом лесочке! Позиция интересует?

— Заинтересует — спрошу, а сейчас заткнитесь, мне надо подумать.

— Эх вы, сыщик! Да она влюблена в него была, как кошка!

Турецкий сделал шаг к нему, и Ляпин тут же отскочил.

Но Турецкий и не думал его трогать, он осмотрелся и обомлел.

— Слушайте, Ляпин… Да мы же заблудились?!

— Бросьте, я все здесь знаю, — безапелляционно заявил Ляпин.

— Ну ведите тогда, господин вуайерист.

Через полчаса безумной беготни по лесу они наконец остановились. Теперь и Ляпин понял, что они заплутали, забрели бог знает куда. Осиновый лес давно закончился. Ляпин вертел головой во все стороны и ничего не узнавал. Их определенно занесло куда-то не туда. Это был буковый лес, и очень старый. Корни деревьев выступали из земли, сучья были корявые. Они шли между толстыми стволами, и солнечный свет, проникая сквозь листву, пятнами лежал на траве. Несмотря на высокие деревья и густую листву, в лесу не было сумрачно. Никакого подлеска — только мягкая трава, очень зеленая и свежая, и высокие серые деревья, стоявшие просторно, словно в парке.

— Я думал, у вас где-нибудь вертолет припасен на такой случай, — не выдержал Ляпин.

— Я вам что, Джеймс Бонд? Между прочим, мы уже крепко влипли. Так еще день-два, и будет вам вертолет. Много вертолетов.

— Здорово. А впрочем, мне все равно.

— И телефон сел… — Турецкий попытался осмотреться, но везде было одно и то же. Он искоса посмотрел на Ляпина: тому было явно не все равно, но он все еще продолжал держаться уверенно.

— Нам надо на юг, это я точно знаю. Тогда рано или поздно окажемся на шоссе.

— Но где он, ваш юг? Куда двигаться?

— Сначала поищем мох, — предложил Ляпин. — Мох — самое надежное дело, мох предпочитает расти там, где темно, холодно и сыро. Стволы деревьев обычно зарастают мхом с северной стороны, потому что там бывает мало солнца.

Турецкий хмыкнул, следя за его тщетными усилиями: в густом лесу, сыром и темном, стволы деревьев заросли мхом со всех сторон.

Ляпин почесал голову, потом вспомнил что-то еще. Посмотрел на небо.

— Видите облака? Постарайся определить направление их движения. Обычно они переносят осадки с запада на восток.

От ученого со всеми его фундаментальными познаниями было мало проку.

— Ни черта это не значит, — вздохнул Турецкий. — В Москве вчера тучи гоняли по случаю какого-то события на Манежной площади. Так что сейчас они могут двигаться как угодно. Сделаем вот что…

Турецкий выломал палочку. Достал спичечный коробок и отмерил 75 сантиметров. Воткнул палочку в землю. Потом снял с руки внушительные «сейко».

— Смотрите, кандидат наук. В Северном полушарии часы надо положить так, чтобы часовая стрелка была параллельна тени от палочки. В Южном направление тени должно совпадать с линией, идущей от цифры шесть к цифре двенадцать.

— Мы вроде в Северном полушарии, — не совсем уверенно сообщил ученый.

Турецкий хмыкнул, положил часы на землю так, чтобы часовая стрелка была параллельна тени, которую отбрасывал шест. Потом нашел точку на циферблате, лежащую посередине между часовой стрелкой и цифрой 2.

— Представим себе луч, идущий из найденной точки через центр циферблата, он направлен с севера на юг. Наш юг там, где солнце.

Сорок минут спустя они выбрались на пыльное шоссе и еще через четверть часа остановили попутную машину. Это был разбитый «Запорожец» неизвестного цвета.

— Отец, к трактиру отвези, — попросил Турецкий мужчину с седой щетиной.

— Сам ты отец, — ответил тот неожиданно тонким голосом. И вдруг заинтересовался, внимательно рассматривая двух мужчин. — Цивильные такие все из себя… А это не ваша тачила возле трактира дедешинс-кого болтается? Тогда садитесь живей. А то ее деревенские уже на запчасти разбирать начали.

— Что?! — взвыл Турецкий.

Машина была цела, только скрутили «дворники» и зеркальце заднего вида, а может, Турецкий просто вовремя приехал. Правда, еще на левом боку «Волги» появилась глубокая продольная царапина и надпись (слава богу, краской):

«Пацаны, это не мент, это реально нормальный мужик!»

Ляпин захихикал, но ничего не сказал. Турецкий вернулся обратно в Лемеж и надежду отечественной науки захватил с собой, куда ж его денешь.

Потом, не мешкая, отправился на квартиру к Лавочкиной.

Вероника впустила его безо всякого удивления. Ждала? Вот уж вряд ли. На ней были старые застиранные джинсы и некоторое подобие футболки. Турецкий придал себе максимально официальный вид и дальше прихожей заходить не стал.

— Вероника, верните, пожалуйста, страницы из дневника Белова.

Вероника молчала, глядела на него чистым взглядом, в котором можно было прочитать что угодно.

Турецкий чувствовал себя не очень, но знал, что на этот раз не ошибается.

— В шестидесятичетырехстраничной тетрадке было пятьдесят шесть страниц.

— Ну и что?

— Где остальные?

— Спросите у хозяина.

— Хозяин мертв.

— Тогда спросите у того, кто их вырвал.

— Вот я это и делаю.

И тут она вспыхнула. Рыжие умеют здорово краснеть.

— Вы считаете, это я?

— Я просто знаю.

— Да почему вы так решили?!

— Знаю, — повторил Турецкий.

Вероника хотела что-то сказать, но прикусила язычок. Турецкий решил ей помочь.

— А может, я просто видел? Может быть, у дома Белова была оборудована камера слежения?

— Не было там никакой камеры.

— Вы так уверены?

Она снова хотела быстро ответить и снова поняла, что сделать так — расписаться в предметном знании личной жизни Белова. А это делать нельзя. Или можно?

Все-таки у молодости есть свои недостатки, подумал Турецкий не без сожаления.

— Вероника, как вас друзья называют?

— Зачем вам? — огрызнулась девушка.

— Вера? Ника? Вика? Ваше имя таит в себе столько вариантов… Как вас называл Антон Феликсович?

У нее на глазах появились слезы.

Ну я и сволочь, подумал Турецкий. Ну а что делать? Надо продолжать. И потом, вдруг она играет? Тогда кто тут сволочь? А странички-то нужны, нужны…

— Он всех называл по имени-отчеству. Он был очень вежлив и деликатен. Хотя и… — Голос ее дрожал.

— А у меня другие сведения насчет его деликатности, — резанул Турецкий, вспомнив, что рассказывал Ляпин. Все-таки сволочь — это я, подумал он, несмотря на то, кем окажется девчонка.

— …хотя и требователен в работе, — насилу закончила Вероника, едва не всхлипывая.

— Я устал, — признался Турецкий. — Просто отдайте дневник профессора, чтобы я понял, насколько вы увязли в этом деле, и помог вам выбраться. Если только вы еще его никому не продали. Это важно для всех. Для вашей Лаборатории, черт ее возьми.

Вероника Лавочкина ушла в комнату — он ее видел и не двинулся следом, — открыла ящик с постельным бельем, что-то вытащила, вернулась и отдала Турецкому стопку тетрадных страниц.

— Как они попали к вам? — строго спросил Турецкий.

— Вы сказали, что знаете, — я их вырвала. — Теперь голос у нее был потухший.

— Я соврал, я ничего не знаю наверняка, — строго сказал Турецкий. — Вы не могли их вырвать, если только сами не убивали Белова. Но у вас — алиби, вы были в Москве. Так откуда страницы?

— Майзель дал, — еле слышно прошептала она. — Сказал — сожги… надо было послушать… — Она закрыла лицо руками. Плечи вздрагивали.

Турецкий не вчера родился. Первым делом он вынул из портфеля зеленую тетрадь и примерил вырванные листы: они подходили по краям разлинованных клеточек. Это были недостающие восемь страниц из дневника.

Итак, Майзель? Но Турецкий не стал строить новых догадок, а принялся изучать странички дневника Белова здесь же, в прихожей. Но когда прочитал, то покраснел уже сам. Там не было ни слова о деле, о Лаборатории, о науке. Профессор Белов подводил итог своему роману с лаборанткой Вероникой Лавочкиной, подробно вспоминая, как все начиналось, скрупулезно анализируя зарождение своих чувств, кульминацию и угасание, описывая каждое свидание, каждую сексуальную сцену. В конце концов, он принимал твердое решение все прекратить, потому что эти отношения мешают его работе, отвлекают, не дают сосредоточиться, а «роскошь простых человеческих отношений он себе позволить не может». Конец цитаты.

Так стыдно Турецкому давно не было. Извиняться тут было бессмысленно. Он молча отдал Веронике бумаги и ушел.

Когда выходил из дома, невольно оглянулся на ее окно, и в голове почему-то застучала фраза Нисенбае-вой: «Антон Феликсович, царство ему небесное, позаботился. Всем сотрудникам квартиры выбил».

А Майзель, значит, старая умница, умудрился еще до обыска, до появления опера и следователя, разглядеть в дневнике Белова то, что, кроме Вероники, никого не касалось. Вырвал страницы и отдал девчонке. Вот и все. Никому его дневник не был нужен, никто ему работать не мешал. Это тупик.

Турецкий сунул в карман руку за пачкой сигарет и, к вялому своему удивлению, вынул сломанный подосиновик. Секунду смотрел на него, потом засунул в рот и медленно сжевал.

Глава шестая

Профессор Винокуров был похож на хирурга — крупные руки, хищный взгляд, точные движения. Он принял Турецкого, когда услышал фамилию Белова. Сказал, что это его долг, хотя и неприятный.

— Почему неприятный? — спросил Турецкий.

— Я не был на его похоронах… хотя думаю, там вообще мало кто был. И теперь должен что-то сказать о человеке, который был, по сути, моим коллегой.

— И конкурентом?

— В науке это одно и то же. — Винокуров вдруг засмеялся и пояснил удивленному Турецкому: — Вспомнил кое-что. Первое, с чем сталкиваешься, занимаясь наукой, сказал мне один биолог из Массачусетского технологического, — это то, что природе плевать, какой ты хочешь ее видеть.

— Это вы к чему? — спросил Турецкий.

— К тому, что мы можем что-то строить, перестраивать на ее фоне, но, когда мы пытаемся сделать что-то внутри нее, тут уже шутки плохи.

Турецкий беседовал с Винокуровым в НИИ биофизики клетки Российской академии наук, которым тот руководил.

— Я был знаком с Беловым еще до тех времен, когда он начал разрабатывать паперфторан. Скажу вам честно, он меня поразил. Такого сгустка энергии и воли в отдельно взятом ученом мне встречать не приходилось. Но… — Винокуров покачал головой. — На что это было направлено?

— Вы не оцениваете его интеллектуальные качества?

— Ну мы же не на телевикторине, правда? Важен конкретный результат. Дал ли он его с паперфтораном? Очень сомнительно. Ведь в промышленное производство кровезаменитель так и не вышел. А с биокомпьютером вообще попал пальцем в небо.

— С биокомпьютером? — невольно переспросил Турецкий. Об этом он слышал впервые. Ну, Колдин, ну сукин сын! Ни звука, ни полслова. Хотя нет, в статье Кубасова биокомпьютер упоминался, конечно! Это он сам виноват, что не обратил внимания на информацию из негативного источника…

— Ну да, с этой своей фантастической идеей. — Винокуров пытливо посмотрел на Турецкого. — Я понимаю, вы не ученый, и требовать от вас глубинного понимания бессмысленно, но…

Турецкий достал ксерокс давешней статьи Кубасова о Белове.

По выражению лица Винокурова он понял, что тот со статьей знаком.

Винокуров махнул рукой — уберите, мол.

— Биокомпьютер — это вычислительное устройство, созданное на базе ДНК, я правильно понимаю?

— Подразумевается также, что оно — быстродействующее, — уточнил Винокуров таким тоном, каким мог сказать и «несуществующее», «невозможное», фантастическое». — Кубасов перегибает, ему положено… Это такая фигура, поймите… Просто свадебный генерал. Точнее, инквизитор по вызову. Удельный вес его вроде бы велик. По совокупным заслугам — десятилетия сидения в президиумах различных академий… Но собственно научных заслуг… Он едва ли понимает, о чем говорит. Разумеется, в лицо этого я академику Кубасову, лауреату, герою и прочая, никогда не скажу. Но тут же дело было совсем не в Кубасове. Дело было в том, что Белов собрался соорудить нечто вроде машины времени, философского камня… Причем, как умный человек, понимая, что в теории найти воплощение биокомпьютера невозможно, он искал решение на ощупь. И время от времени публиковал свои безумные результаты, которые будоражили ученый мир. Кому такое могло пойти на пользу? У студентов — сразу мозги набекрень… Он был большой фантазер, ваш Белов.

— Мой он еще меньше, чем ваш.

Винокуров посмотрел на Турецкого внимательно и сказал:

— Был такой религиозный деятель Франциск Ассизский. Он омывал раны прокаженных, и все такое. Проповедовал аскетизм земного существования. Когда ему собирались выжечь глаза каленым железом, он сказал: «Брат огонь, Бог дал тебе красоту и силу на пользу людям, молю же тебя, будь милостив ко мне».

— Вы поклонник этого самого Франциска? — уточнил Турецкий.

— Боже упаси, я агностик, конечно.

— Это значит?…

— Отрицаю возможность абсолютного познания объективного мира и достижимость истины. Я думаю, что роль науки ограничивается только познанием явлений, вот что я думаю. Один из наиболее универсальных законов современной квантовой физики гласит: ВСЯКОЕ ВОЗМОЖНОЕ СОБЫТИЕ, ТО ЕСТЬ СОБЫТИЕ, НЕ ЗАПРЕЩЕННОЕ ЗАКОНАМИ СОХРАНЕНИЯ, РАНО ИЛИ ПОЗДНО, НО ОБЯЗАТЕЛЬНО НАСТУПАЕТ.

— Повторите еще раз, пожалуйста, — сказал Турецкий.

— Пожалуйста, — Винокуров повторил.

— То есть если какая-нибудь фигня не исключена, то все-таки случится. Чертовски подходит к криминалистике.

Винокуров улыбнулся:

— А квантовая физика ко всему подходит. Из нее наша жизнь состоит. Смотрите, вот как возникает информация: следуя второму началу термодинамики, мы должны утверждать, что общее количество информации в природе может лишь либо уменьшаться, либо оставаться постоянным.

— Не знаю, что там в вашей науке, но в отдельных системах количество информации может увеличиваться. Вот я ищу кое-что, хожу по замкнутому кругу и постепенно узнаю о человеке все больше.

— Браво, следователь! — удивился Винокуров. — Совершенно верно. А как возникает у вас новая информация?

— Хороший вопрос.

— Еще бы! Есть известный в биологии факт, что постоянные браки между близкими родственниками приводят к вырождению. Наоборот, новые биологические виды могут быть получены при скрещивании достаточно отдаленных ветвей. Сейчас мы знаем, что это свойство есть именно свойство информации, заложенной в хромосомах. При браках между родственниками подчеркиваются и закрепляются имеющиеся генетические дефекты, в то время как скрещивание отдаленных ветвей приводит к появлению новой информации. То же самое должно быть справедливо и для интеллектуальной деятельности. В последние годы модно стремление избавить работника интеллектуальной профессии от так называемой рутинной деятельности. Всевозможные автоматы начинают поставлять нам все больше различных заготовок — полуфабрикатов. Такое происходит и в искусстве, и музыке, и, в частности, у нас в науке, где всевозможные информационно-поисковые системы ставят себе целью в конечном итоге избавить ученого от необходимости иметь дело с литературой. Например, трудно представить себе более рутинную работу, чем разыгрывание гамм на рояле. Однако еще труднее представить себе пианиста, никогда не играющего гамм. И важно именно то, что при разыгрывании гамм не только увеличивается гибкость пальцев, приобретается то, что называется техникой игры, но и устанавливаются зависимости между отдельными звукосочетаниями и мышечными сокращениями. Точно так же и в науке. Пользуясь полуфабрикатами, ученый перестает видеть ту самую общую картину, которая, по нашему предположению, лежит в основе всякого открытия. Роясь в библиотеках, просматривая сотни ненужных на первый взгляд публикаций, ученые получают возможность черпать отдельные фрагменты, штрихи, мазки — называйте их как угодно, — которые в конечном счете и складываются в общую картину… А у Белова выхватываются отдельные мазки и… ну вот представьте разные гениальные картины — Ван Гога, Рембрандта, Сезанна, Мунка, да хоть Глазунова! — Он засмеялся. — Нарежем из их картин много мелких кусочков как для пазла — из каждого понемножку. А потом попытаемся сложить. Какова будет цена этой картины? Александр Борисович, цена работам профессора Белова никому не известна, а их суть никому не интересна, поскольку они не реализованы. Вот и все, что я могу вам сказать. Честь имею. — И Винокуров сухо кивнул Турецкому, как бы показывая, что, потратив на него столько слов, руку подавать — уже лишнее.

В лифте офиса Винокурова Турецкий уже созрел, чтобы подать рапорт о закрытии дела. Ему не хватало формального основания. И возможно, микроскопического дополнительного импульса. Ситуация получалась довольно неуклюжая. Записку Белов написал сам. Пистолет был его. Серьезные ученые его не воспринимали. Все, что было с другой стороны, — это фанатизм Колдина, участие Гордеева и общее сожаление об оборванной человеческой жизни. Оборванной при не совсем обычных обстоятельствах. Ну так и что же?

Турецкий вспомнил, как Ирина говорила про эти чертовы гаммы. Немного по другому поводу, но один в один. Винокуров прав. И пусть Кубасов — маразматик, это ничего не меняет.

В кармане подрагивал телефон. Названивал — посмотрел он — Смагин, но Турецкий отвечать не хотел, не желал срываться на нем, парень-то уж точно ни в чем не виноват, он-то как раз с самого начала дело закрывал.

В таком вот раздрае Александр Борисович сел в машину и позвонил Меркулову.

Секретарша сказала, что Константин Дмитриевич занят.

Раздались раскаты грома. Турецкий посмотрел на небо — оно стремительно темнело. Турецкий позвонил Меркулову по прямому телефону и, не церемонясь, сказал:

— Костя, скажи откровенно, почему ты решил поднять дело этого ученого заново?

— Белова имеешь в виду?

— Кого же еще?! Ты с ним, я надеюсь, на одной яхте не катался?

— Не катался. Я его никогда не видел и почти никогда о нем не слышал. Но… Раз ты звонишь с таким настроением, то, значит, уже, наверно, заметил, что там пятьдесят на пятьдесят?…

Турецкий молчал.

— Я прав? — уточнил Меркулов.

— Я бы сказал: пятьдесят тысяч на пятьдесят! Пятьдесят тысяч за то, что он застрелился самостоятельно.

— Вот как, значит. — В голосе Меркулова сквозило легкое удивление. Он немного помолчал.

— Я невовремя позвонил? — с сарказмом осведомился Турецкий.

— Ничего страшного, у меня совещание, но это не так важно, как сомнения следователя, ведущего расследование, в его целесообразности. Я просто обдумываю ответ. Сейчас я выйду в коридор…

— Тогда я подожду.

— Я уже обдумал и вот что тебе скажу. Допустим, профессор Белов покончил с собой. На твой взгляд, вероятность этого весьма велика. Белов основал собственную лабораторию и занимался какими-то странными научными, или псевдонаучными, изысканиями. Он был одинокий человек, и мы мало что о нем знаем. Кроме того, что он, вероятно, покончил с собой. Он оставил записку, в которой говорит, что время его пришло и что-то в таком роде, иначе говоря, никого не обвиняет. В то же самое время его соратники утверждают, что он был полон планов, что без него они не понимают, что делать, что он не оставил никакого научного и творческого завещания…

— Что-то я не помню, чтоб они так говорили.

— Имеют в виду этот факт. Еще раз. Допустим, Белов застрелился. Теперь, Александр, ответь мне на вопрос. Есть вероятность, что его вынудили это сделать? Подвели к этому роковому шагу?

Турецкому ничего не оставалось, как ответить утвердительно.

— И ты считаешь, что прокуратура (любая — районная, генеральная) должна оставаться в стороне от этого? Наш с тобой долг разобраться в ситуации. Возможно, на кону окажутся и другие человеческие жизни. Я ответил на твой вопрос?

Турецкий снова ответил утвердительно.

— Наш разговор еще не закончен, — сказал Меркулов. — И это вообще не разговор. Приезжай на работу. Через пару часов я освобожусь. И попытаюсь тебя понять. Или уволить.

Турецкому показалось, что он ослышался, но в трубке уже были короткие гудки.

Однажды Турецкий видел, как профессионал-переговорщик убалтывал самоубийцу не прыгать с крыши. Видел, но не слышал — было очень высоко. Что он ему говорил, поэтому осталось неизвестным. Но вдруг они почему-то там сцепились и стали драться. Невероятная вещь! Профессионал-переговорщик стал драться с человеком, которого должен был любой ценой оттащить от края пропасти, в том конкретном случае от края жизни. Закончилось все тем, что упали оба и разбились насмерть. Вот такая история. Турецкий был настолько шокирован увиденным, что не сдержался, изменил своим принципам и рассказал все дома жене. Оказалось, не прогадал. Ирина тогда уже начала заниматься своей психологией, и вот она-то как раз и дала единственно возможное объяснение происшедшему. Переговорщик, предположила Ирина, пытался любой ценой изменить форму агрессии своего «клиента». Ведь попытка самоубийства — это тоже форма агрессии. Он пытался вмешаться, пытался изменить вектор. Но что-то не получилось…

Что-то не получилось. Почему Турецкий сейчас вспомнил эту кошмарную историю? Внятного ответа у него не было… Разве всегда бывают внятные объяснения ассоциациям? Парню, который разбился на его глазах, было едва ли двадцать. Переговорщик был лет на десять старше. Профессору Белову было под пятьдесят, но что это меняет? Ценность человеческой жизни никак не девальвируется с возрастом.

Мобильный телефон снова ожил. Ответить, что ли, наконец?

Если жена, то жизнь удалась, загадал Александр Борисович, а если Смагин или Меркулов?… Он посмотрел на дисплей мобильника и улыбнулся — на сей раз звонила Ирка.

— Саш, у нас хлеба нет, а я выходить больше не хочу. Купи армянский лаваш, а я курицу испеку. Ага?

— Ага-то ага, только некогда мне. Попроси Нинку сбегать. Ей полезно.

— Ее дома нет.

— Меня вообще-то тоже нет, — напомнил Турецкий.

— Ты — другое дело. Ты взрослый, ответственный человек. Местами.

Турецкий буквально видел, как Ирина улыбается.

— Вот именно что местами. — Он сделал усилие и хохотнул. — А другими местами я могу забыть про твой хлеб. Ладно, куплю. До вечера.

— А чем ты так занят?

— Еду на встречу с Реддвеем.

— Ой, с Питером?! Привет ему огромный…

Ему пришлось остановить машину, потому что отчаянно махал гибэдэдэшник.

Подошел грузный лейтенант и, совершенно не обращая внимания на козырные номера черной «Волги», сказал:

— Что же это вы себе позволяете, уважаемый? Совсем стыд потеряли?

Турецкий устало потер глаза. Сейчас он покажет служебное удостоверение, и его отпустят. Но в чем все же дело? Превысил скорость? Залез не в свой ряд? Проехал кирпич?

Гибэдэдэшник, глядя на его недоуменный вид, легонько постучал по дверце, и Турецкий с ужасом вспомнил, что совсем забыл про эту идиотическую надпись: «Пацаны, это не мент, это реально нормальный мужик!»

Ведь он так с ней позорно и удрал из Дедешина, а потом и из Лемежа. И значит, ездил по Москве и у Винокурова на стоянке парковался…

Турецкий вздохнул с раскаянием:

— Слушайте, лейтенант, у вас найдется какой-нибудь растворитель? Поможете снять эту дрянь?

Глава седьмая

С Реддвеем встретились в ресторане «Пушкинъ». С некоторых пор Турецкий с Грязновым-старшим облюбовали это довольно недешевое заведение. Немало было в городе ресторанов, которые в разные времена они почли своим вниманием, в некоторые из них продолжали ходить и поныне. Но почему-то, когда вставал вопрос, где назначить деловую встречу или дружеский обед (что, как правило, подразумевает не менее серьезные разговоры), никаких иных вариантов, кроме респектабельного заведения на Тверском бульваре, не рассматривалось. На первом этаже в «Пушкине» располагалось кафе, на втором и на антресолях — ресторан, причем в ресторан можно было подняться на старинном лифте с кружевным литьем.

Вот и сейчас Турецкий с Реддвеем сидели на антресолях. Питер тоже был здесь не первый раз и чувствовал себя совершенно комфортно. Впрочем, этот истинный сын Америки везде себя так же чувствовал.

Говорили о пустяках, но у Реддвея явно было к Турецкому какое-то дело, Александр Борисович это чувствовал. Ну что же, скажет в свой черед. Да Турецкий и не против был переключиться, уж больно на душе было муторно. Реддвей пил свежевыжатый сок, а Турецкий вообще воздерживался — впереди еще маячила встреча с начальством.

Вдруг позвонил Денис Грязнов. Турецкий снова обрадовался — еще один переключающий фактор.

— Сан Борисыч, не в службу, а в дружбу, выручите?

— А в чем проблема?

— Сейчас расскажу. — И Денис отключился.

Это было немного странно. И Денис почему-то говорил на «вы»…

Турецкий с Реддвеем продолжили светскую беседу. Говорили, как водится, о делах минувших дней — о том, как работали вместе. Правда, для Реддвея эта работа, борьба с терроризмом, не закончилась — он-то оставался на своем посту.

Питер вдруг сделал движение бровями, и Турецкий оглянулся.

К нему шли Денис и Шляпников. Денис не дал сказать ни единого слова.

— Сан Борисыч, верю только вам! — Денис широко улыбался.

Турецкий вспомнил, что Денис всегда «выкал» при посторонних, особенно при клиентах, в данном случае — при Шляпникове, держал марку. Все было понятно.

Денис испарился, а Шляпников после краткого знакомства с Питером присел за столик.

— И куда Денис Андреич рванул? — спросил Турецкий.

— Ему нужно встретить тетку на вокзале. Неожиданная ситуация. И так случилось, что мы с ним были вдвоем и без охраны. Денис настоял, чтобы я побыл с вами, если вы не против, Александр Борисович.

Турецкий кивнул и поймал себя на том, что ему приятно видеть Шляпникова, приятно, что они знакомы, приятно с ним общаться, и вообще все сейчас было приятно. Даже странно, ведь не пил ни капли.

— У вас все в порядке, Герман Васильевич? Теперь кивнул Шляпников, после чего обратился к Реддвею.

— Чем занимаетесь, мистер Реддвей? — спросил он без особого интереса, скорее из вежливости.

— Для друзей Алекса — просто Питер.

— О\'кей. Тогда просто Герман. — Мужчины еще раз с удовольствием пожали друг другу руки. — Чем занимаетесь, Питер?

— Бизнесом занимаюсь, Герман. Турецкий счел своим долгом вмешаться:

— Мистер Реддвей — в прошлом государственный служащий.

— Ну все мы когда-то были государственными служащими, — улыбнулся Шляпников.

— Но не все были заместителями директора ЦРУ, верно?

— Ого, — оценил Шляпников. — А сейчас, значит, просто бизнес?

Реддвей кивнул, и Турецкий не стал уточнять, что теперь, да и последние уже лет десять, Реддвей возглавляет международный антитеррористический центр «Пятый уровень».

— Вы отлично говорите по-русски, Питер, — сделал комплимент Шляпников. — Акцента совсем нет. Как вам это удалось? Я вот говорю на пяти языках, но на всех далеко не безупречно.

Реддвей засмеялся.

— Может, просто не надо разбрасываться? — негромко заметил Турецкий.

— Да брось, — махнул на него рукой Реддвей и пояснил Шляпникову: — Это Алекс меня тренировал. Мы в девяностые с ним сотрудничали и много времени проводили вместе. Он меня заставлял русские пословицы учить!

— Зато теперь ты редкий славянофил, — парировал Турецкий. — Можете себе представить, Герман Васильевич, он передвижников коллекционирует! Встречали таких американцев?

— Да ну?! — обрадовался Шляпников. — Я ведь тоже коллекционер. Больше, правда, антиквариатом интересуюсь. Даже когда-то сам приторговывал, — засмеялся он.

— Покажете? — заинтересовался Реддвей.

— С удовольствием. Хоть сейчас. Только это за городом.

— В Архангельском, — подсказал Турецкий.

На лице Реддвея явственно проступило огорчение.

— Не люблю разъезжать, — объяснил.

— Вот как? — удивился Турецкий. — А кто всегда говорил, что смысл отпуска — по-иному взглянуть на мир?

— Я так говорил? — удивился Реддвей.

— Ты или кто-то другой, какая разница?

— Мне, Алекс, чтобы отдохнуть, достаточно просто уехать из дома. Перемены ничуть не хуже отдыха…

— Как когда, — не согласился Турецкий. Но посмотрел на кивающего Шляпникова и добавил: — Хотя, кажется, я в меньшинстве.

— Перемены ничуть не хуже отдыха, — повторил Реддвей, — поэтому отпуск нужен для смены обстановки, а не для отдыха. Если ты хочешь отдохнуть, достаточно не открывать почтовый ящик, отключить телефон и остаться дома. Это и есть настоящий отдых в сравнении с путешествием по Европе. Сидеть перед телевизором, положив ноги на стол, — это отдых, взбираться по сорока двум тысячам ступеней на вершину Нотр-Дама — тяжелая работа.

Шляпников и Турецкий засмеялись и, не сговариваясь, полезли за сигаретами. Турецкий закурил свой «Давидофф», Шляпников — «Яву». «Ну и кто из нас выглядит миллионером?» — невесело подумал Александр Борисович.

— А я вот недавно прервал отношения со своим американским партнером, — грустно сообщил Шляпников. — Скандальная история. Оказалось, эта фирма, довольно крупный фармацевтический производитель, страховала жизни своих работников втайне от них, и в случае смерти страховые выплаты получали не родственники, а… угадайте кто?

Реддвей едва заметно нахмурился, и Турецкий понял, что он знает, о чем идет речь. Турецкий, чтобы отвлечь от него внимание Шляпникова, развел руками.

— Выплаты получали члены совета директоров этих компаний, — сказал Шляпников.

— Ну и ну, — не сдержался Турецкий. — Поразительная наглость!

— Не слабо, да? Особенную пикантность ситуации придает тот факт, что компания ничем не рисковала — деньги за страховки все равно вычитались из налогов этих фирмы.

— Наверно, приятно сознавать, что твой труп означает новый «порш» для председателя совета директоров? — съязвил Турецкий.

— Вообще-то такая практика уже запрещена судами, — патриотично пробурчал Реддвей… — Хотя еще и не во всех штатах

— Вот видите — не во всех, — не удержался Шляпников.

— Что ж, это говорит, что Америка — по-настоящему свободная страна. А вы чем занимаетесь, Герман?

— О, меня сейчас интересуют вопросы безопасности. Личной безопасности.

Реддвей тоже улыбнулся, но реагировать не стал.

Шляпников потушил сигарету. Посмотрел на часы, потом в окно. Рядом с тротуаром остановился джип «форд-маверик». Это была машина Дениса Грязнова. Быстро, однако.

— Герман Васильевич, вы звоните мне, не стесняйтесь, — искренне сказал Турецкий, когда Шляпников встал. Ему почему-то было неприятно, что они с Ред-двеем пикировались.

Шляпников кивнул, пожал протянутые ему руки и ушел. А Турецкий подумал, что у Дениса ведь нет никакой тетки. У него есть только дядька — генерал-майор МВД… Турецкий выпил стакан минеральный воды и сказал Реддвею:

— А теперь, Пит, выкладывай, зачем ты в Москве.

— Затем, чтобы рассказать тебе историю. В Ньюб-рафтоне погибла девяностодевятилетняя женщина.

— Именно погибла, не умерла? — уточнил Турецкий.

— Именно. Она переходила дорогу, и ее сбил грузовик.

— Прискорбно, — сказал Турецкий. — И поэтому ты в Москве?

— Интересно! — возразил Реддвей. — Смотри сам. На следующий день ей должно было исполниться сто лет. Она ехала в инвалидной коляске. Ее катила дочь. Они обе направлялись на вечеринку в честь грядущего юбилея. И ее сбил грузовик. Ну? Каково?

— Ты будто гордишься этим грузовиком, — заметил Турецкий.

— Не горжусь. Я хочу задать тебе вопрос. Что вез грузовик?

— Питер, ты в своем уме? Откуда я могу это знать? Так почему ты в Москве?

— Алекс, вслушайся в мои слова. Девяносто девять лет. Инвалидная коляска. Вечеринка по случаю столетия. Дорога. Грузовик…

— Черт тебя возьми, в самом деле! — рассердился Турецкий. — У меня знаешь сколько дел?! А ты… Послать бы тебя подальше! Что было в грузовике?! Ну пусть это будет ее именинный пирог! Доволен?!

Реддвей медленно встал из-за стола. Стул под ним со скрипом отъехал назад. Реддвей смотрел на Турецкого, и на его лице была сложная гамма чувств: обескураженность, недоумение, возмущение и даже злость.

— Алекс… ты… ты… Ты откуда это узнал?! Мне же только сегодня сводку прислали. У тебя свой человек в моей системе?!

— Питер, ты рехнулся? Да сядь, конспиратор хренов. Нет у меня никого! Ты спросил, я и ляпнул то, что абсурдней всего. Неужели не ясно?

— Абсурдней всего? — задумчиво повторил Ред-двей. — Я вот думаю: а что, если тебе стать донором мозга? Моего?

— Питер, я, ей-богу, рад тебя видеть, но если это все?… — Турецкий постучал по циферблату часов.

— Я приехал посоветоваться, — сознался Ред-двей. — Заодно и на тебя посмотреть.

— Последнее приятно. Да и первое неплохо. С кем советовался-то?

— С солидными людьми.

— Ну-у, — Турецкий делано заскучал. Подобный ответ Реддвея означал конечно же

ФСБ. Организацию, с которой Турецкому по роду его деятельности многократно приходилось иметь дело еще и в те времена, когда она называлась иначе и которую он откровенно недолюбливал. Хотя и отдавал должное отдельным людям, там работавшим. И потому сейчас он отреагировал несколько ревниво. Но сделал это по-своему.

— Не верю, что у нас кто-то может знать о террористах больше, чем ты, — сказал Турецкий.

— Спасибо, Алекс, — сердечно поблагодарил Ред-двей. — Но не о террористах, а о террористе. А возможно, и о наемнике.

— Не вижу принципиальной разницы.

— Она в данном случае есть. Человек, которым я интересуюсь, не фанатик и не «идейный боец».

— Наемник, говоришь… Подожди! А к чему тогда история про бабушку и грузовик?!

— Это история о нагромождении случайностей, которые приводят к закономерному результату. Можно так считать? Можно, ведь бабушке было много лет, и она готова была отправиться в лучший из миров. Или напротив, куча закономерностей привела к абсурду — к ее гибели. Ведь смерть любого человека вряд ли можно признать обоснованной, и против нее всегда борются всеми силами.

— Много философии, мало дела, — заметил Турецкий, получавший, впрочем, свою порцию удовольствия от разглагольствований Питера.

Реддвей кивнул:

— Это потому, что я не могу его найти. А не могу найти, потому что не знаю, существует ли он в природе. Понимаешь, Александр, странная история…

Реддвей рассказал, что месяц назад на борту самолета Боинг-767 авиакомпании American Airlines, совершавшего плановый рейс из Мадрида в Майами, была предотвращена попытка теракта. Пятидесятитрехлетний мужчина арабского происхождения пронес в ботинке взрывное устройство на борт самолета. В полете он разулся по какой-то причине, и кто-то из пассажиров заметил, что у него из каблука торчит проводок. Мужчину на всякий случай «спеленали», и оказалось — не зря: в каблуке у него нашли взрывное устройство. «Подкаблучная» бомба была снабжена детонатором и по внешнему виду напоминала весьма популярную у террористов взрывчатку С-4, детонирующую при поджигании. Самолет в сопровождении двух истребителей ВВС США был направлен в Бостон, где и приземлился в аэропорту Логан. Сто восемьдесят пассажиров и двенадцать членов экипажа были сняты с борта самолета и направлены в безопасное место. Тщательная проверка показала, что сам пассажир о бомбе ничего не знал.

— Какой во всем этом смысл?

— Смысл такой. Пассажир взрывается. Самолет тоже. Все считают, что это теракт. Но это не теракт. Это убийство, понимаешь? Покушение на убийство.

— Это был ценный пассажир?

— Человека с бомбой звали Фатих эль-Насери.

— Дальше.

— Ты не знаешь, кто это?

— А должен?

— Наверно, необязательно. Это египетский мультимиллионер, отнюдь не террорист, не боевик и никакого отношения к боевикам не имеющий.

— Хм… Именно он собственной персоной? А не кто-то с его документами?

— Именно он.

— Странно, что СМИ молчали, — заметил Турецкий. — Или я пропустил?

— Не пропустил. Это уже работа самого Насери — не захотел огласки. И мы пошли ему навстречу.

Турецкий посмотрел на стену, на которой висела «Сравнительная таблица скорости некоторых движений — парохода, велосипеда, скаковой лошади, пушечного ядра и звука». Все это он видел много раз, и в голове у него были совсем другие мысли.

— Где легче всего спрятать лист? — Турецкий спросил сам себя, — лесу. А где легче всего спрятать труп? На поле боя. Среди других трупов.

— Именно, Алекс, именно! Теперь скажи, что ты думаешь?

— Я думаю, что я удивлен. Неужели все еще трудно качественно организовать досмотр багажа и пассажиров?

— О чем ты говоришь?! Проводившаяся в течение трех месяцев в США проверка показала, что в большинстве случаев охрана не может установить наличие у пассажиров ножей, пистолетов и взрывчатки. Каждый из инспекторов министерства транспорта США располагал целым арсеналом оружия, включая ножи и автоматы, и муляжами взрывных устройств!

— И?

— «Ножи» были пропущены в семидесяти процентах случаев. Каждому шестому инспектору удалось пронести муляжи взрывчатки, а каждому третьему — боевой пистолет. Организовать абсолютный досмотр — невозможно!

— А что говорит сам миллионер? Кого-то подозревает? Или он — просто слепой контейнер для перевозки бомбы? Что он сам говорит? Ты с ним общался вообще?

— Разговаривал. Говорит, что ничего не понимает.

— Но ботинок его?

— По-видимому.

— Может быть, он отдавал его в починку?

— У мультимиллионеров это не заведено.

— Люди бывают эксцентричны.

— Ты прав, но мы все проверили. За последнюю неделю Насери с ботинком были неразлучны.

— А кто он такой вообще? Арабский шейх?

— Владелец сети отелей и ресторанов. Вполне добропорядочный миллионер. Благотворительностью занимается. Никаких связей с террористами за всю жизнь — проверено. Семья у него, кстати, есть. Молодая жена, трое детей. Мы их всех отработали, за всеми установили наблюдение.

— И ничего?

— Ничего. Правда, он с ними не живет. — Реддвей помолчал. — Тут нюанс. Он гомосексуалист. А я голубым не очень доверяю.

— Ага, все-таки не все американцы политкорректны.

— Не все, — сухо подтвердил Реддвей. — И вот тему его случайных связей проработать не удалось.

— Так, может, он хотел с собой покончить, может, у него несчастная любовь была, а?

Реддвей криво улыбнулся:

— Мне кажется, у арабских мультимиллионеров не бывает несчастной любви.

Турецкий помолчал.

— Насколько я понял, это был обычный рейс и обычный самолет. Он всегда так делал, этот Насери?

— Вот, это самое интересное. У Насери есть свой самолет. Точнее, два. Один летает, второй проходит профилактику — железное правило. Но в этот раз кто-то позвонил ему и посоветовал ехать поездом.

— В Майами? — улыбнулся Турецкий.

— Вот именно. Представляешь? Насери это воспринял как угрозу. И взял билет на обычный рейс.

— Этот телефонный разговор записан?

— Нет, все только со слов миллионера. Звонок был сделан на номер его мобильного телефона, который известен ограниченному кругу лиц.

— Телефонный разговор нельзя восстановить с помощью оператора сотовой связи?

— Не тот случай, — покачал головой Реддвей.

— Отрабатываете тех, кто знает телефон миллионера?

— Пытались. Трудно что-то сделать. Очень крупные люди.

— А ты что, мелкий, что ли? — со смехом сказал Турецкий, имея в виду и почти двухметровую фигуру Ред-двея, и его собственный вес, и служебный статус.

Реддвей против обыкновения даже не улыбнулся.

— Ладно, что ты от меня-то хочешь? — спросил Турецкий.

— Уже сказал. Хочу твои мозги. В ФСБ мне ничем не помогут. Что ты скажешь по поводу этого случая?

— Надо искать того, кто подменил ботинок. Работать с охранниками твоего миллионера. У него же есть своя служба безопасности?

— Конечно. И может быть, мы найдем ниточку. А может, нет… — Реддвей нагнулся к Турецкому: — Вашингтон намерен изменить стратегию борьбы с исламскими террористами.

Турецкий кивнул:

— У вас там начальство в ЦРУ сменилось, я слышал.

— Да бог с ним. Это все политика, а меня занимает только реальное дело. В общем, сегодня ситуация такова. Некоторые умные люди считают не слишком перспективными попытки арестовать или уничтожить Усаму бен Ладена и других террористических боссов.

Турецкий приподнял бровь. Это было что-то новенькое. Ради такого стоило встретиться с Питом и в Германии.

— А как же тогда?

— Теперь предполагают сделать акцент на ликвидацию террористов «среднего звена».

— Вот тебе раз…

Турецкий обдумывал услышанное. Он понял, что вот это и была та главная информация, ради которой они встретились. Злоключения миллионера с ботинком существенны, но на этом фоне второстепенны. Возможно, ради этого Реддвей и прилетал в Москву, чтобы снабдить этими сведениями Турецкого и его друзей.

Теперь Реддвей ждал его реакции. Реддвей знал, что в случае с Турецким ожидание всегда оправдано. Но когда Александр Борисович стал говорить, оказалось, что с выводами он не спешит.

— А как же рассуждения в том духе, что если отключить «голову», то «тело» умрет? Ведь в этом всегда была суть вашей стратегии в борьбе с террористами! Да и нашей, когда я вместе с тобой работал в «Пятом уровне»…

— Да никак, Алекс, никак! На сегодняшний день уничтожены или взяты в плен семьдесят пять процентов лидеров «Аль-Каиды». Ну и что, разве террористическая угроза ослабевает? Единственный конструктивный путь выиграть войну с этими… — Реддвей остановился. — …как по-русски, забыл… а! отморозками — нейтрализовать «операторов», которые рекрутируют новых «бойцов».

— А, ладно, — махнул рукой Турецкий, сделал вид, что его это больше не занимает, — у меня сейчас и без этого голова болит.

— Жаль. А мне кажется, с нападением на арабского миллионера может быть как раз такое дело.

— Пит, ты знаешь, для тебя я всегда открыт, но только сомневаюсь, что могу быть полезен тебе и твоему миллионеру. Мне тут, кстати, и своих хватает.

Глава восьмая

Разговор с Меркуловым был неприятным для обеих сторон, возможно, поэтому долго не начинался. Перед Меркуловым лежала служебная записка помощника генпрокурора с предложением передать дело о гибели профессора Белова другому сотруднику, а еще лучше — закрыть его вовсе.

— Саша, у тебя есть личные мотивы?

— Очень личные, — с сарказмом подтвердил Турецкий. — Костя, это висяк, в самом нехорошем смысле слова. На свете нет ничего труднее, чем узнать, что было на уме у самоубийцы!

— Ты запиши афоризм, — посоветовал Меркулов, — а то пропадет даром.

— Я не вижу в этом деле ничего, понимаешь? Допустим, Белова довели до ручки, как ты предположил. Что дальше? В Лаборатории на него все молились. Были научные противники? Подумаешь, большое дело! Меня соседка по лестнице знаешь как ненавидит? Она считает, что я вдыхаю ей дым в замочную скважину!

— Все сказал?

— Да!

— А теперь, Александр, я хочу, чтобы ты съездил в госпиталь Бурденко.

— Я здоров, — буркнул Турецкий.

— Это меня в данном случае не интересует. Встретишься там с профессором Челебадзе. Это знаменитый военный хирург… Я лечился у него, он готов с тобой поговорить.

— О чем?

— О Белове. О паперфторане. О философском камне и смысле жизни. Найдете общие темы… Только о футболе не надо. И не только о футболе.

— То есть?

— Иван Вартанович — яростный болельщик, и это может плохо кончиться. Смотри сам. Если после этой встречи ты решишь, что работать не можешь, дело я у тебя заберу… Ну что ты на меня так жалобно смотришь? Хочешь еще что-то сказать?

— Если только на воздухе.

— Там такая духота, — пожаловался Меркулов. — Наверно, опять гроза будет. А у меня хоть кондиционер работает.

— Пошли-пошли, — потянул его за рукав Турецкий. — Покажу тебе, как мне машину расцарапали.

Меркулов пожал плечами и пошел вслед за подчиненным. Не доходя до стоянки, Турецкий коротко передал Меркулову слова Реддвея. Меркулов, государственный человек, слушал внимательно и, когда Турецкий уже уехал, еще оставался во дворе Генпрокуратуры и с кем-то говорил по телефону.

А машина у Турецкого, кстати, была уже в порядке.

Челебадзе пришлось ждать — он был на операции. Тем не менее Турецкого проводили в кабинет и снабдили чашкой кофе — таково было распоряжение хозяина. Потом подали чаю: объяснили, что Челебадзе запретил пить две чашки крепкого кофе кряду — вредно. Турецкий хмыкнул и от чая отказался. Хирурга пришлось ждать еще около часа. Турецкий уже подумывал смыться, когда Челебадзе, огромный толстый мужик, ввалился в кабинет. Оценивающе разглядел Александра Борисовича и пробасил:

— Вообще-то могли бы и встать из уважения к хозяину кабинета. — Он подумал и застенчиво добавил: — И генеральскому званию.

— Да будет вам, я и сам генерал. — Тем не менее Турецкий поднялся, представился и протянул руку.

— Это как? — заинтересовался Челебадзе. — Вы же следователь?

— Вот именно — не частный же сыщик. Состою на государевой службе, госсоветник юстиции третьего класса. Что абсолютно эквивалентно вашему чину.

— Ну что ж, коллега, в таком случае я весь к вашим услугам.

— Я на самом деле чувствую себя неловко, — признался Турецкий, — оттого, наверно, и хамлю, это такое природное качество…

— Знакомо, — кивнул медицинский генерал.

— Мне мой шеф приказал сюда явиться, дескать, вы мне все про жизнь объясните. Вот я и… — Александр Борисович виновато улыбнулся и развел руками.

— А конкретней?

— Паперфторан.

— Вах, — прочувствованно сказал Челебадзе.

И позднее Александр Борисович вспоминал, что этого неподражаемого «вах» (говорил-то Челебадзе по-русски исключительно чисто) оказалось достаточно, чтобы Турецкий изменил свое мнение о профессоре Белове вообще и о его открытиях в частности. Как-то интуитивно это произошло. И мгновенно. Потом, правда, последовали и аргументы материального порядка.

Меркулов действительно лечился у Челебадзе, но это к делу отношения не имело.

Военный хирург и анестезиолог, генерал (а тогда еще полковник) Иван Вартанович Челебадзе много оперировал в Чечне — во время обеих военных кампаний. Он был близко знаком с гражданским хирургом Игнашевичем, оперировавшим преимущественно детей.

— Мы с ним кореши, понимаете, — сказал Турецкому Челебадзе. — Я детей оперировал, и он детей оперировал, только он — с мячиками и велосипедами, а я — тех, что в погонах и с автоматами. Может, как раз его вчерашних пациентов… Незадолго до начала чеченской войны у Игнашевича вышел такой случай. В Москве шестилетний мальчик был сбит грузовиком. С переломами в тазобедренной области и травмой головы его доставили «скорой помощью» в ближайшую детскую больницу. Все бы ничего, но там ошиблись с группой крови. Наступило заражение. Смерть была практически неизбежной. Врачи, ежедневно видящие эти страшные картины, были готовы смириться. Для родителей, которые ночевали в больнице, это было немыслимо. Собрали консилиум. И вот на нем детский хирург Игнашевич сказал: «Последняя надежда — у профессора Белова есть какой-то препарат, который теоретически может помочь…» — Теоретически! — ухмыльнулся Челебадзе. — Никто же ничего не знал! Вообще! А Белов болтался под Москвой, занимался как раз созданием своей этой хаты-лаборатории. Кое-как нашли его. Он сразу все понял и послал в Москву своего сотрудника, Кобрина, кажется…

— Колдина, — поправил Турецкий.

— А! — кивнул Челебадзе. — Тот примчался на такси — привез две ампулы паперфторана. А Белов остался в Лемеже, не мог почему-то уехать. Да и не нужен он был там, не врач ведь. Через некоторое время Кобрин ему позвонил и говорит: «Пацан жив. После введения первой ампулы, кажется, стало лучше. Но наблюдается жуткая дрожь. Никто не знает, что делать. Тут все просто обосрались!» «Вводи вторую немедленно», — сказал Белов. Как отрезал, сказал. Кобрин переспрашивает: «Ты уверен, последствия непредсказуемы?» Тот его обложил. «Вводи!» — кричит. Все хирурги, анестезиологи — в панике. Никто ответственность не берет. Игнашевич и тот струсил… Кстати, знаете, такой защитник есть в ЦСКА? Так вот, струсил, не цээсковский, а хирург детский, да… Но Кобрин…

— Колдин.

— …ввел препарат.

— И пацан выжил? — спросил Турецкий. Челебадзе кивнул. Потом сказал восхищенно:

— Какая наглость, а? Примечательно, что это было еще до получения разрешения.

— Какого разрешения?

— А на клинические испытания на людях. Смелый черт, а?

— Вы о Белове?

— О ком же еще?… Когда я поехал в Чечню, я уже знал, что к чему, просто тупо взял с собой огромный запас паперфторана. Он и тогда еще не был разрешен!

— Где же взяли в таком случае?

Челебадзе помолчал, потом придвинулся к Турецкому:

— Между нами и, как это у вас… не для протокола?

— Даю слово.

— Купил, — с неистребимой кавказской гордостью сообщил Челебадзе.

— У кого?!

— Так у Белова же! Объяснил ему все. Он в два счета где-то подготовил промышленное производство, пока я деньги выбивал. А я — телеги в Минобороны: нужны средства на то, на это… А сам все — в папер-фторан! Бац! Бац! Колоссальные бабки.

— Белову?

— А то кому же? Вот он свою Лабораторию пресловутую на них и отгрохал. Он не сребролюбивый был, я с ним толком не знаком, но не верю, чтоб себе хапал, нет. У таких доминанта в другом…

— И в чем же? — Турецкий ждал с любопытством.

— Все для дела. Бойцы.

— Значит, Белов был боец?

— А то кто же? Так что вы правильно самоубийство это копаете. Поверить невозможно.

Все было ясно, и говорить больше было не о чем, но Турецкий не удержался:

— И что в Чечне было, Иван Вартанович?

— А что? Будто не знаете. Приехал, а там — кровавая бойня. То электричества не было, то рефрижераторы не работали. В общем, донорскую кровь хранить негде. Ранения — дикие, невозможные! Даже рассказывать не стану. Руки — там, ноги — сям. Вах!.. Не буду, не буду. — Похоже было, он сам себя уговаривает. — Очень многих спасли благодаря беловскому препарату, очень многих.

— Я никак не пойму, этот препарат все-таки признали, ввели в общую практику? Мне Винокуров сказал, что в промышленное производство он так и не вышел.

— Винокуров сказал? Винокуров ученый, а не доктор, он много знает, да мало умеет. Ввели паперфто-ран, да! Правда, за это время к нему успела примазаться куча всяких… исследователей. Там была масса побочных эффектов — положительных. Оказалось, и то им можно лечить, и это профилактировать. Признать признали…

Турецкий встал.

— Все, что было надо, я услышал. Спасибо огромное.

Челебадзе махнул рукой:

— Белова жалко. Что там такое у него здесь, — он постучал себя по голове, — вышло?

— Разбираемся. — Турецкий сделал шаг к двери.

— Интересная у вас фамилия, Александр Борисович, — вдруг сказал Челебадзе. — Тренер такой знаменитый есть, Геннадий Турецкий.

— Я в курсе. Пловцов тренирует. — Тут Александр Борисович вспомнил о предупреждении Меркулова: грузин — страстный болельщик.

— Да, — мечтательно сказал Челебадзе, — Попов — это, конечно, была фигура, второй такой нескоро появится. Не при нашей жизни. Но я все-таки больше футбол люблю. Вот на той неделе…

— Я поехал, — быстро сказал Турецкий. — Море срочных дел, извините. И спасибо за помощь.

— Да какая там помощь? — махнул рукой Челебад-зе. — Вот когда из вас литр крови вытечет — тогда обращайтесь!

Когда Турецкий уже шел по коридору, его нагнал мощный генеральский крик:

— А этот академик, который на Белова баллон катит, просто завистливый старый пердун, так и знайте! — Видимо, Челебадзе показалось, что Турецкий на расстоянии метров тридцати может его не услышать, потому что рев повторился: — Старый пердун!

Ладно, думал Турецкий, черт с ним, над чем бы Белов ни колдовал во второй части своей жизни, но в первой он сделал кровезаменитель, и это ему зачтется.

Выходя из госпиталя Бурденко, Турецкий позвонил Смагину:

— Вот что, Олег. Узнай мне все про гипотезу Уот-сона — Крика.

— А кто это такие? — удивился Смагин.

— В школе хорошо учился? Вот и узнай. И изложи в доступной форме.

— Александр Борисович…

— Ну что еще?

— А я думал, вы хотите отказаться от дела. — В голосе молодого следователя сквозили нотки неуверенной радости.

Турецкий подивился его проницательности, но вслух пробурчал:

— Работай, спринтер!

— Я же стайер, — напомнил Смагин.

— А мне надо, чтоб как спринтер.

Когда Турецкий уже подъезжал к дому, позвонил Грязнов-старший:

— Саня, у тебя как, все нормально?

— Да какое там нормально, — проскрипел Турецкий. — Ни хрена не нормально!

— Что случилось?!

— Да ум за разум заходит у меня с этими биологами-лириками.

— Уф, — выдохнул Грязнов. — Я насчет безопасности… Ничего нехорошего больше не происходило?

— Славка, мне больше не до этих глупостей. Давай завтра поговорим, ладно? Устал как собака…

Турецкий вошел в подъезд и с неудовольствием отметил, что лампочка не горит уже и на первом этаже. Консьержка между тем преспокойно смотрела телевизор в своем закутке. Он постучал ей в стекло и показал на темный тамбур. Консьержка открыла окошко и радушно сказала:

— Добрый вечер, Александр Борисович. — Была она дебелая сорокапятилетняя тетка, не кустодиевская купчиха, а очень такая советская. Правда, тоже за чаем. Турецкий заметил блюдце и баранки с пряниками. Захотелось есть, между прочим, он пожалел, что связался. Но сказать что-то все-таки надо было.

— Кому как. Вы знаете, что у нас полподъезда пенсионеров? Эта темень для них не подходит. Упадет пожилой человек, сломает шейку бедру и больше не поднимется. И будет на вашей совести человеческая жизнь.

У консьержки в горле застряла баранка, она закашлялась, да так, что Турецкий испугался: как бы на его совести еще что-нибудь не оказалось. Он засунул руку в окошко, стукнул слегка тетку по спине и пошел своей дорогой.

Едва Александр Борисович открыл дверь своей квартиры и почувствовал запах жареной курицы, он вспомнил, что забыл купить хлеб. Армянский лаваш.

Он прислушался: Ирина с кем-то разговаривала. С Нинкой?

Из комнаты доносился ее мелодичный голос:

— …Известны несколько градаций страха: испуг — это первая реакция на угрозу, тревога — это чувство неопределенности при ожидании неблагоприятного развития событий, потом еще боязнь — слово так себе, разговорное, я бы его заменила на трепет, но это уже почти с сексуальным оттенком. — Ирина хихикнула. — Значит, боязнь. Это реагирование на реально видимую опасность. И наконец, паника, что есть, как ты понимаешь, неконтролируемый животный страх. Последняя градация особенна важна, поскольку у каждого субъекта существует предел психической выносливости, по превышении которого он неспособен на дальнейшее сопротивление эмоции страха, впадая в хаотическое поведение или какое-то оцепенение.

«Психолог ты мой доморощенный, — подумал Турецкий с нежностью. — Хотя почему же доморощенный? Скоро будет дипломированный… Наверно, с однокурсницей болтает…»

Осторожно, чтобы не шуметь, ступая с пяток на носки, он двинулся назад к двери. Тихонько прикрыл ее за собой и быстро пошел вниз по лестнице — за хлебом. В соседнем квартале допоздна торговали курицами гриль, там можно было купить и лаваш…

На втором лестничном пролете в кромешной темноте Турецкий уловил какой-то шорох. Вспомнил о звонке Грязнова и мигом покрылся испариной. Только этого не хватало… непроизвольно сунул руку в карман, но, разумеется, никакого оружия у него с собой не было. Хотя нет, в пиджаке есть авторучка. В случае чего можно воткнуть в глаз. Или в сонную артерию. В каком-то фильме видел, а так самому не приходилось. Самому отчего-то все чаще приходилось орудовать голыми руками… «Вот отчего так, — подумал Турецкий, — мир устроен несправедливо. Вот почему, когда мне необходимо оружие, у меня с собой ничего нет. Хотя в принципе оно у меня есть».

Шорох между тем становился громче. Судя по всему, невидимый противник приближался. Кто шел… нет, крался, именно подкрадывался. Он был невиден в темноте, но уже совсем близко

Турецкий вспомнил, как тот тип с ножом едва не разделался с ним прошлый раз, и похолодел.

«… у каждого субъекта существует предел психической выносливости, по превышении которого…»

Ну нет! Он ринулся вперед и столкнул невидимого противника по лестнице.

— Папа, ты сдурел?! — завизжал знакомый голос.

— Нинка, — выдохнул Турецкий. Заскрежетала чья-то дверь. На площадке появился

сосед с газетой в одной руке и бутербродом в другой.

— Александр Борисович? Вы в порядке?

— Да вот, — сдержанно пробормотал Турецкий. — С лестницы навернулся.

Сосед покачал головой и закрыл за собой дверь. Турецкий помог дочери подняться на ноги.

— А что это у тебя шуршит?

— Да хлеб же! Мама погнала за лавашем, сказала, что ты наверняка забудешь. Только не предупредила, что ты так оголодал, что на людей бросаешься! Да ну тебя вообще!

— Понимаешь… — начал было Турецкий, но Нинка махнула рукой и взлетела на свой этаж. Хорошо, что у молодых память короткая.

— Ма! — закричала Нинка. — Ну ма же! Мечи жратву на стол! Мы хлеба притащили!

— Барышня, что за манеры, — укоризненно пробормотал Турецкий.

Но дочь так на него посмотрела, что Александр Борисович решил сегодня ни в каких дискуссиях с прекрасным полом не участвовать, а отправился к компьютеру. Там его уже ждало письмо от Смагина.

…

«Гипотеза Уотсона — Крика — предложенная в 1953 году Уотсоном и Ф. Криком структурная модель ДНК (так называемая двойная спираль), которая объясняла, каким образом генетическая информация может быть записана в молекулах ДНК, и в то же время позволила высказать предположения о химических механизмах самовоспроизведения этих молекул. Эта гипотеза стимулировала экспериментальные и теоретические работы, приведшие к бурному развитию молекулярной биологии».

Бурное развитие молекулярной биологии, вот так, значит, господа присяжные заседатели. И осуществлял его, в числе прочих, Антон Феликсович Белов.

Итак. Что он прояснил и смог понять?

Турецкий взял лист бумаги и стал писать печатными буквами.

1. Паперфторан — это крове— и плазмозаменитель с газотранспортной функцией (это еще что?), «работающий» в организме в течение двух суток. Используется для уменьшения затрат донорской крови и эритроци-тарной массы. Используется также при инфекционных заболеваниях, СПИДе, в психиатрии (купирование белой горячки и острых психозов, надо, кстати, иметь в виду), в онкологии и токсикологии.

2. Биокомпьютер. Быстродействующее вычислительное устройство на базе ДНК. Конкурировать с обычными компьютерами из-за ряда ограничений не в состоянии.

Каков вывод, спросил себя Турецкий. На этом первом препарате Белов заработал кучу денег. Создал собственную лабораторию. Что дальше? На пункте номер два сломал себе шею. Точнее, застрелился. Или его застрелили. Это уж — что скажет повторная экспертиза после эксгумации, которую теперь надо будет провести.

Ночью он спал скверно. Снилась какая-то галиматья, он просыпался и уже не помнил, что видел во сне, но осадок оставался и накапливался, потому что так было несколько раз.

Наконец он проснулся окончательно и сразу же схватился за телефон — позвонил Смагину.

— Олег, это Турецкий. Извини, что рано.

— Здравствуйте, Александр Борисович! — обрадовался Смагин. — Все нормально, я уже на ногах. Даже более чем.

— Да? — усомнился Турецкий, глянув на часы: 6.55. — А как это — более чем?

— Только что с пробежки — пять километров.

— Молодец. Скажи, когда Колыванов вскрыл дверь из спальни, где был ключ?

— Какой ключ? — удивился Смагин.

— Тот самый, которым спальня запиралась. Он был с другой стороны?

— Не знаю… — растерялся Смагин. — Я ничего не знаю про ключ.

— И ты не находил его при обыске?

— Нет…

— В кабинете Белова было спальное место? Кровать, диван, кушетка? Он там спал?

— Там было два или три стула.

— И все?

— Да.

— Это точно, Смагин? Смагин заволновался.

— Дайте подумать, Александр Борисович… Вспомнил. Два стула и табуретка!

— Значит, спать негде?

— Точно так.

— Значит, спать ему там было негде… Ты мне давал телефоны, но сейчас их нет под рукой. У тебя еще есть телефон этого Колыванова?

— Я… сейчас найду, Александр Борисович! Хотите, чтобы я у него спросил?

— Не стоит. Просто найди мне его номер.

Александр Борисович наврал. Списка телефонов у него не было не то что под рукой — не было вообще: Турецкий его банально где-то посеял. Рассеянность — профессиональная болезнь следователей. Переизбыток информации плохо влияет на вестибулярный аппарат, что сказывается на руках, которые становятся «как крюки». Эту теорию Александр Борисович вывел сам и иногда ею даже гордился. Правда, кроме Турецкого, в нее никто не верил.

Смагин перезвонил через четверть часа и продиктовал два телефона — домашний и рабочий. Турецкий выждал еще час, чтобы день уже окончательно наступил, и только тогда стал звонить.

Дома у Колыванова женский голос ответил, что муж на работе. На работе объяснили, что у слесаря сегодня выходной. Турецкий снова позвонил домой и на сей раз представился официально. Жена слесаря после некоторой заминки сообщила, что Колыванов подрабатывает ночным сторожем в частной фирме, но туда звонить нельзя. Тогда Турецкий сказал ей, что из квартиры покойного профессора Белова кое-что пропало, и он хотел бы поговорить об этом прискорбном инциденте с ее мужем. Турецкий оставил ей свои телефоны. Кажется, жена Колыванова здорово испугалась.

Расчет оказался верным. Очевидно, на вторую работу Колыванову все-таки как-то звонить можно было, или у него имелся мобильный, о котором не знал Сма-гин. Колыванов перезвонил Турецкому через двадцать минут. Голос у него был, как и у жены, сильно обеспокоенный, чтобы не сказать испуганный.

Турецкий узнал у него, что хотел. Ключа от спальни не было вовсе.

После этого Турецкий извинился и сказал, что произошла ошибка, все вещи Белова на месте. Но все равно надо встретиться и поговорить. Удобно ли это сделать на его территории? Колыванов пригласил заехать.

Что же, снова в Лемеж?

И вдруг объявился Студень!

Турецкий уже думать забыл, что давал ему какие-то поручения. Но Студень есть Студень: на том свете найдет и вернет старый долг. Утром он позвонил и сказал, что на ноже есть отпечатки пальцев.

— Еще бы, — хмыкнул Турецкий и тут же себя мысленно отругал за несдержанность. Он ведь не помнил наверняка, а вдруг нападавший на него был в перчатках? Да нет, конечно, быть того не может. — А на конверте, на фотографии?

— Там два. Разных. Один есть и на конверте, и на фотографии, второй пальчик — только на конверте.

Тот, что и на конверте, и на фотографии, принадлежит самому Шляпникову, сообразил Турецкий.

— Пальчики, которые только на конверте… Можно ли сказать, что их обладатель его заклеивал?

— Наверняка — нет. Пятьдесят на пятьдесят.

— По картотеке где-нибудь проходят?

— Нет, к сожалению. Но знаете, что занятно, Александр Борисович?

— Вот вы скажете, и я буду знать.

— Они совпадают. Пальчики-то.

— Вы это уже говорили: на фотографии и на конверте — одни и те же, а на конверте — отдельно еще одни…

— Нет-нет, вы не поняли. Пальчики на конверте и на ножичке совпадают.

Турецкий даже немного растерялся. Вот это совпадение! И Студень сообщает это так хладнокровно. Впрочем, он всегда хладнокровен. Нет, дело не в этом, он же не знает, что конверт и нож — из разных источников, Турецкий ему этого не говорил. Залог качественной работы экспертов-криминалистов: они должны иметь предмет и минимум умозрительной информации о нем.

Турецкий на всякий случай повторил:

— Отпечатки пальцев на ноже и на конверте совпадают?!

— Именно.

— Ну, знаете!.. Нет слов. Я ваш должник.

— Это уж как водится, — хладнокровно согласился Студень. — Анализ бумаги проводим? Ножичек исследуем-идентифицируем?

— Давайте уж все по полной программе.

— Тогда через пару дней, не раньше.

— Жду с нетерпением.

Вот это совпадение! Вот это совпадение! Но… Стоп. Совпадение ли?

Что, собственно, происходит? На него нападают. Потом к нему приходит Шляпников со своим конвертом. Одно к одному. Непохоже на совпадение. Чего, конечно, в жизни не бывает, но непохоже.

Человек, который напал на Турецкого, держал в руках конверт с угрозой, который получил Шляпников? Который на следующий день пришел к Турецкому? Который сейчас сидит и ломает над этим голову? Который… Дом, который построил Джек…

Хорошо бы все же понять, почему Шляпников пришел именно к нему… А что понимать? Шляпников дружен с генеральным. Генеральный отправил его к Меркулову, Меркулов — к нему, к Турецкому. Шляпников пришел не к нему, а в Генпрокуратуру…

Перед отъездом в Лемеж Турецкий набрал Дениса Грязнова:

— Денис, как жизнь? Катаешься небось как сыр в масле?

— Пока что просто катаюсь, — буркнул Денис. — День и ночь.

— Что такой невеселый?

— Извини, дядя Сань, не спал давно. То за баранкой, то рядом. Действительно все время катаюсь. И разговоров много. Устал. А вы как?

— Нормально. Я хотел у тебя спросить. Сколько лет твоему клиенту? Шляпникову, я имею в виду.

— Лет сорок, наверно. А что такое?

— То есть ты точно не знаешь?

— Ну паспорта его я не видел. Это важно?

— Ничего особенно, специально узнавать не стоит. А что это за история с твоей мифической теткой, когда вы в «Пушкинъ» приезжали?

— Просто хвосты проверял. Я неподалеку был, клиента пас, смотрел, выскочит на него кто-нибудь или нет. Не выскочил.

— Ясно. А как там вообще? Все нормально? Денис помялся, потом сказал:

— Новостей нет. Ни хороших, ни плохих.

Это значит — новых угроз не поступало, расшифровал Турецкий, но и на след злоумышленников (если таковые есть) Денис еще не вышел. Это может продолжаться долго, и тогда Денис заработает приличные деньги. Тоже неплохо. Чего он ворчит, в самом деле?

Турецкий рассказал Денису про совпадение «пальцев» на ноже и конверте. Денис даже немного оживился. Хоть какая-то новая информация.

— Будем искать! — пообещал бодрым тоном. — А найдем, предъявим тебе, дядь Сань. Можешь тогда из него дурь выбивать, сколько душа пожелает!

А Турецкий залез в Интернет и после недолгих поисков установил возраст Шляпникова:

«…единственный представитель крупного бизнеса, проигноривавший круглый стол, собранный по приглашению главы президентской администрации, 48-летний президент фармацевтического концерна „Салюс“ Герман Шляпников от общения с прессой отказался. Комментарии, впрочем, последовали. Сотрудник его офиса сообщил, что Герман Васильевич бесконечно далек от большой политики, занимается исключительно бизнесом, благотворительностью и своей семьей, а потому не видит для себя никаких резонов в таких встречах и надеется, что в Кремле к этой позиции отнесутся с пониманием…»

— Однако, — сказал Турецкий вслух, не удержался.

И понял, что слышал об этом, но просто забыл. Текст был полугодичной давности. Немудрено, что он не вспомнил сразу при встрече со Шляпниковым, но что-то такое как раз тогда в голове и болталось. Вот ведь политика-шмалитика. Интересно все же. От приглашений администрации (а то и самого президента, кто знает?) так просто не отказываются. Как он уверен в себе!.. Получается, что Шляпников действительно не олигарх в буквальном смысле — в политические игры не играет. И кстати, ему сорок восемь. Турецкий помнил, как при встрече оценил возраст Шляпникова (а позже — и Денис) в сорок, а потом подумал и добавил лет пять — восемь. Браво, Александр Борисович. Вы заслужили лишнюю сигарету!

Турецкий нащупал пачку и обнаружил, что она пуста. За утро?! Нет, так не годится. Надо сделать что-то полезное для организма. Например… например организовать себе второй завтрак.

Турецкий зашел на кухню и присел за стол, искоса наблюдая, как жена колдует у плиты.

— Ирка, а ты знаешь, что среди тополей бывают мужские и женские особи. Так вот, мужские — не пылят!

Ирина скептически посмотрела на газету, которая лежала перед мужем.

— Это ты в своем «Спорт-экспрессе» вычитал?

В дверях кухни появилась дочь. Хитро прищурилась на отца и сказала:

— Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое.

— Какой еще Грегор? — откликнулся Турецкий.

— Замза.

Тут только Александр Борисович заметил в руках дочери книгу. Она, увидев его взгляд, показала обложку.

— Это «Превращение» Кафки, — не поворачиваясь от плиты, сказала Ирина.

— Эрудиты, — проскрипел Турецкий, наливая себе минеральной воды. Кажется, в молодости он читал этот рассказ. Или не читал? — И что там с этим Замзой Гре-гором?

— Да уж мало хорошего. Был человек, а стал жук.

— А почему?

— Да кто ж его знает? — пожала плечами жена. — Ну все, готово. Нинка, живо руки мыть!

— Был человек, а стал жук, — повторил Турецкий. — Был человек, а стал труп.

— Саша, ты что? — испугалась Ирина.

— Задумался, прости. Это я об одном ученом. Что у нас на ужин?

— Ты сперва отправься на работу, пообедай где-нибудь, вернись домой, помой руки и тогда задавай такие вопросы.

— Если я отправлюсь на работу, — грустно сказал Турецкий, — к ужину я могу и не вернуться.

Тем не менее встал и пошел собираться.

Глава девятая

Турецкий поселился в гостинице, которая носила гордое название «Центральная», хотя других в городе больше не было. В номере была вторая кровать, на случай, если Смагин, который мотался между Москвой и провинцией, останется на ночь.

Турецкий принял душ с дороги и пошел к Колыва-нову.

Слесарь Колыванов оказался долговязым худым мужиком с делано простоватой физиономией. Он встретил Турецкого в вылинявших шортах и пригласил на кухню.

Александр Борисович вынул из портфеля несколько бутылок «Сибирской короны» и не промахнулся. Колыванов кивнул с благодарностью. На столе тут же появилась вяленая рыба.

— Не признаю я эту нынешнюю моду, — пояснил хозяин, лихо сдергивая пробку с бутылки голой рукой. — Орешки, чипсы… Вот рыбка — это да!

Турецкий подивился такой богатырской силе, по внешним признакам Колыванову вроде бы несвойственной. Но тут же сообразил: когда Колыванов открыл вторую бутылку, пробку он поддевал обручальным кольцом.

Еще по телефону Турецкий предупредил Колыва-нова, что предстоит уточнить несколько моментов, а так особых вопросов к нему нет. Это было неправдой. Вопросы были, но к ним предстояло подобраться.

— Какой он вообще был, сосед ваш?

— Феликсович-то? — с удовольствием откликнулся Колыванов. — Иногда смурной, а иногда наоборот, взвинченный, — ответил слесарь, не задумываясь, и сделал хороший глоток.

— Странно вы говорите, — заметил Турецкий.

— А что же странного-то?

— А то, что наоборот по отношению к смурному — это радостный, оживленный, жизнерадостный. А не взвинченный.

— Да? — Колыванов поскреб затылок. — Ну и такой бывал. Жизнерадостный. Нормальный мужик.

— Он вам нравился?

— А чего ж нет?

— И время вместе проводили?

— Это как?

— Выпивали, играли в карты, гуляли? Еще что-нибудь. Ну сами припомните…

— Не… У меня ж своя компания, ему неровня. Он — большой человек был, — несколько парадоксально заявил слесарь. — С мозгами. Ленин, одно слово.

— Почему Ленин? — удивился Турецкий. — Разве он был коммунистом или занимался политикой?

Колыванов засмеялся, показывая желтые прокуренные зубы.

— Это бати моего присказка. Он про головастых так и говорил: Ленин, одно слово.

Колыванов взял новую бутылку.

— В каких отношениях вы находитесь с остальными вашими соседями?

— А чего ж? Все чин чинарем. Живем дружно. Не скажу, что одной семьей, но почти компанейски.

— Вот как? — На лице Турецкого появилось укоризненное выражение.

Колыванов не то чтобы забеспокоился, но что-то почувствовал.

— А как с Лебедюком и Захаровой?

— Вы бы попонятней спрашивали, а то…

— Эти граждане утверждают, что вы шумите много. Не в пример вашему соседу, ученому.

Колыванов побагровел. А Турецкий продолжал участливым тоном:

— Участкового, наверно, часто вызывают?

— Зачем это?

— Ну как же. По пьяному делу чего не случается.

Колыванов вдруг стукнул кулаком по столу. Вяленые рыбки подпрыгнули и вернулись на стол, образовав нечто вроде стаи.

— Вот… Вот змеи! Вот сволочи! Так и знал! Выходит, как замок гикнулся или краны полетели, так сразу: Ко-лываныч, спасай, Колываныч, выручай, Колываныч, без тебя как без рук! А когда Колыванычу самому чего надо…

— А чего надо Колыванычу? — тут же ввернул Турецкий. — Пол-литра?

— Да при чем тут… мастерю я дома, понятно? Ну и зарабатываюсь иной раз после одиннадцати. Грешен, скажете? Подумаешь, большое дело! А как я после ночной смены отсыпаюсь при дневном шуме, это небось никого не колышет?! Даже жена кастрюлями гремит! Про пацанов вообще молчу — никакого уважения! — От негодования он даже слегка отодвинул бутылку с пивом.

Турецкий был разочарован: он рассчитывал свидетеля немного потретировать пьянками-гулянками, надеялся на этой почве выяснить что-то полезное о соседях вообще и о Белове в частности. Но оказалось, все впустую. Ну что ж, холостое движение — тоже движение, следователю не привыкать. Турецкий придвинул Колыванову пиво. Тот поколебался и взял. А вот у него очень даже рациональное движение, усмехнулся Турецкий про себя.

— Вот вы говорите, нормальный мужик… Это я о Белове, — напомнил Турецкий. — Я-то с ним знаком не был, ничего не скажу… Но как же нормальный мужчина бобылем таким жил, объясните, раз уж у вас под боком это происходило?

— Да я следаку молодому уже объяснял.

— Я знаю, что вы ему сказали, — подтвердил Турецкий. — Что отсутствие женщины кого хочешь в могилу сведет.

Колыванов смутился:

— Ну не так что уж… А то у вас получается, он и застрелился, потому что… Я не знаю, что у него на самом деле было, у Феликсовича. Он дома мало бывал.

— Но здесь вы у него женщин никогда не видели и не слышали? Это абсолютно точно?

— Не слышал? — хохотнул Колыванов. — Нет, не слышал. Услышал бы — запомнил. Я на черепушку не жалуюсь.

— Тогда вы наверняка помните, кто к вам приходил по смерти Антона Феликсовича.

— Следователь ваш.

— Это я знаю, а еще?

— А все.

— Сослуживцы, может быть, или его знакомые. Родственники?

— Да не было никого.

— И не звонили, ничем не интересовались, подробностями смерти, например? Или какими-то бытовыми вещами?

— Да кто?!

— Кто-нибудь.

— Нет, — твердо сказал Колыванов. Самое время было сменить тему.

— А вот вы там что-то… Про его фантазии, — небрежно обронил Турецкий, на самом деле внутренне напрягшись.

— Про кого это?

— Да все про Белова. Про Антона Феликсовича.

— Не говорил, — твердо сказал Колыванов, моментально отставляя бутылку в сторону.

По-прежнему мягко улыбаясь, Турецкий уточнил:

— В дружеской беседе с моим коллегой вы упомянули, что покойный Антон Феликсович Белов был человек с фантазией.

Турецкий внимательно следил за Колывановым, и от него не укрылось, что тот едва-едва заметно вздрогнул.

— Когда это? С кем это? — быстро сказал Колыва-нов.

Турецкий переменил тон:

— В день смерти Белова! Со следователем Смаги-ным! Вы так и сказали — слово в слово — зафиксировано в протоколе.

— Ну если в протоколе… Может, говорил.

— Не может, а точно, — настаивал Турецкий. — Следователь — не журналист бульварной прессы, он не сочиняет, а выясняет и фиксирует правду. Кроме того, протокол вами подписан.

Колыванов процедил:

— Мало ли что, всего не вспомнишь.

Турецкий знал, что нужно продолжать давить. Тяжело играть хорошего и плохого полицейских разом, но ничего не попишешь, надо.

— Колыванов, вы думаете, я из Москвы сюда ехал, чтобы слушать, как вы врете?

— Из Москвы, — презрительно сказал Колыва-нов. — А что Москва-то? Москва бьет с носка. Москва слезам не верит. Москва не всем красна. Москва… — Тут запас пословиц, видимо, иссяк, потому что слесарь глубокомысленно замолчал.

Турецкий, в свою очередь, терпеливо дожидался этой паузы и снова заговорил мягко:

— Давайте договоримся так. Я не буду вам угрожать. А вы станете отвечать на мои вопросы — полностью, не ограничиваясь недомолвками и междометиями.

— А если не договоримся?

— Тогда я таки стану вам угрожать. — Турецкий ослепительно улыбнулся.

— Чем же это, интересно?

— Сокрытие от следствия важных улик преследуется по закону. Заведу дело. Арестую. Посажу в следственный изолятор.

К удивлению Турецкого, которое он пытался всячески скрыть, Колыванов кивал каждому слову.

— Вот-вот.

— Что — вот-вот?!

— В изолятор. Тех, кто через вас, через Генпрокуратуру, проходят, в Матросскую Тишину отправляют, а там — я передачу про олигарха видел — в камерах ковролин, телевизор…

— Стриптиз по выходным, — дополнил список Турецкий. — Я вас разочарую, Колыванов. Специальную статистику не вел, но приблизительно помню, что две трети моих подследственных отбывают предвариловку в Лефортове. Да и в Бутырках, кстати, тоже некоторые сидят.

— Правда?

— Да. А что, это для вас аргумент? Колыванов засмеялся:

— Да ладно, это я так, балагурю. Спрашивайте, чего уж…

— Что вы имели в виду, когда говорили о фантазиях вашего соседа?

Колыванов горестно покивал, демонстрируя свою законопослушность, как бы ни тяжела была эта ноша. Но вдруг сказал:

— А другой вопрос нельзя?

Турецкий поймал себя на том, что уже едва сдерживается. Но все же молчал, ждал, знал, что теперь давить не нужно — Колыванов скажет. И он действительно сказал:

— Тут дело в том… Он смастерил одну штуку. Колыванов уже не играл, Турецкий видел это наверняка.

— Смастерил?

— Не, изобрел.

— Значит, изобрел. — Турецкий почувствовал, что удача близка. Сейчас что-то прояснится, сейчас наружу выплывет то, до чего Смагин добраться не смог. А тогда можно будет искать злоумышленника… Понять мотив преступления немудрено. Белов изобрел какую-то гениальную вещь, ее хотели отнять, не нашли, Белова грохнули, а изобретение он успел передать соседу. Только вот что это? Лекарство от рака? От СПИДа? Вечный двигатель? Что-нибудь попроще? Что-нибудь такое, на чем можно крупно заработать?

— Ну да, придумал. Объяснил мне, что и как. Чертежик сделал… Что это вы так глядите? — вдруг сказал Колыванов. — А смастерил уже я. Так что мы, выходит, эти… соавторы, так? По закону?

— Не знаю. Рассказывайте дальше.

— Как это не знаете? — разволновался Колыва-нов. — Вы закон должны знать! У меня на нее столько же прав, сколько у него. Даже побольше, может. Потому что… Потому что…

— Что — потому что?

— Потому что он мне ее уступил, вот почему!

— Уступил? — Турецкий немного растерялся. — Как — уступил? И почему?

— Ну да! Подарил! Сказал: владей, Колываныч, и наслаждайся! Пусть она облегчит тебе жизнь. Или как-то так сказал. Словом, моя она, и точка.

— Да кто — она?

— Обещайте, что никому! — Колыванов приложил палец к губам.

Турецкий кивнул.

— Ладно, была не была, покажу, доверяю вам почему-то. Зинка, неси ее сюда…

Жена Колыванова, Зина, заглянула на кухню, поочередно посмотрела на мужа и на гостя.

— Ну неси, кому говорю!

Судя по тому, что никаких вопросов она не задавала, женщина подслушивала разговор. Она вышла в другую комнату и через минуту вернулась, бережно держа в руках предмет, похожий на ракетку для большого тенниса, только меньше в размерах. И еще струны были металлическими.

— Что это?

Колыванов предоставил право ответа жене.

— Мухобойка, — с гордостью сказала хозяйка.

— Электромагнитная, — уточнил хозяин. Турецкий подавленно молчал. Вот вам и гениальное изобретение…

— Не догадались, — заметила Зина. — Я так и думала. Я даже сама с собой поспорила: догадаетесь или нет?

— Когда это ты успела? — ревниво поинтересовался Колыванов. — Подслушивала?

— Как же она работает? — растерянно спросил Турецкий, все еще не приходя в себя.

— Тут вот, на рукоятке, кнопка, — показал Колы-ванов. — Какой-то импульс включается, Феликсович объяснял, да я не помню. Возьмите в руку. Ну возьмите же! Сейчас какая-нибудь муха залетит, и вы махнете издалека, будто по мячику…

— Да ну вас, — буркнул Турецкий.

— Вы не поверите! Достаточно просто нажать кнопку… Бац, и все! Нету мухи!

— Растворяется в воздухе, что ли?

— Нет, это я в том смысле, что она сразу ласты склеивает.

— Муха? Ласты?

— Ну да… И не только! Комары, мошкара, осы! Любая дрянь летающая — с копыт долой. Сила? У нас тут комары знаете какие? Звери! Дракулы!

Хозяева явно ждали поощрения.

— Сила, — вяло кивнул Турецкий. — А в теннис ею можно играть?

— Да ну вас! Это не для баловства. В теннис… Скажете тоже!

Хозяйка проворно убрала чудесное изобретение подальше.

Турецкий выпил пива. Это было полное фиаско. Ученый на досуге изобрел бытовой прибор, который подарил своему соседу. И все. Никакого криминала за этим последовать не могло. За такое чудесное изобретение не убивают. Да, наверно, оно остроумное, может, даже по-своему гениальное, кто знает, как там это все придумано… Но за такое — не убивают… Нет, неверно, просто дело в другом. А убивают и не за такое. Убивают за ерунду. Ни за что. Убивают за косой взгляд и неправильное слово. Убивают даже тех, кто ничего не говорил, но не понравился лицом или цветом волос. Дело в другом… Белова прессинговали. От него хотели явно не теннисную ракетку для мух и комаров.

Когда Турецкий уже спускался по лестнице, дверь Колывановых приоткрылась, и в образовавшуюся щель высунулся палец, который поманил его назад.

Неужели, подумал Турецкий, проворно возвращаясь, интуиция все-таки не обманула? Может быть, тут все же что-то не так?…

— Начальник, — прошептал Колыванов, — есть еще кое-что.

— Говорите, Колыванов, говорите, помощь следствию — большое дело.

Видно было, что Колыванову и хочется, и колется. Но также заметно было, что он уже почти принял решение, так что Турецкому оставалось лишь его морально простимулировать.

— Еще какое-то наследство от Антона Феликсовича? Обещаю, все останется при вас.

Колыванов выглянул на площадку, никого, кроме Турецкого, не обнаружил и прошептал:

— Отпугиватели.

— Кто?! То есть что? О чем вы?

— Отпугиватели. Коробочки такие, — шептал Ко-лыванов. — Две коробочки и один брелок. Брелок — отпугиватель собак. В радиусе пяти метров — не сунутся. Здорово?

Турецкий ошарашенно кивнул.

— А еще — для крыс и мышей. От сети работает. Такая вещь! Моя просила Феликсовича и от кротов сделать — для дачи, у нас жуть что творится. Жаль, не успел. Золотой был человек, пусть земля ему пухом.

Турецкий вышел на улицу и закурил: в квартире жена Колыванова просила этого не делать.

Вдохнул сигаретный дым полной грудью и подумал, что в Лемеже даже такой воздух гораздо приятней, чем в мегаполисе… Интересно, каково было бы тут жить?

А что вот, доктора наук живут, и ничего… Но у них тут работа, дело. А у него, чиновника Генпрокуратуры, совсем другое дело. Впрочем, и доктора наук не очень тут живут. Некоторых вот отчего-то убивают… Понять бы только отчего. Хотя что с самим собой лукавить? В этом деле и мотив, и исполнитель одинаково беспросветны — нет никакой гарантии, что при знании одного из этих слагаемых станет понятно другое. Несмотря на то что сумма уже давно известна — хладное тело профессора Белова и простреленная его голова. Не работает в Лемеже арифметика.

А может быть, тут имеется что-то другое, помимо науки? Допустим, Белов был таким схимником, как говорят. Как много бы он ни работал, сколько бы ни торчал в своей Лаборатории, надо же ему было как-то восстанавливаться?

Войдя к Майзелю, Турецкий уже продумал свою хитрую тактику. Собственно, это был блиц-криг.

— Белов водку пил?

— То есть как? — не понял Майзель, отрываясь от экрана компьютера. Турецкий заглянул туда и увидел сплошные формулы.

— Ну образ жизни, моральный облик, и все такое.

— Вы издеваетесь? Он ученый! Он…

— Гений, знаю, — кивнул Турецкий. — Но у гениев тоже бывают общечеловеческие заскоки. Знал я одного нобелевского лауреата, так за воротник заливал[1] … Куда там вашему Колыванову. Значит, Антон Феликсович вел здоровый образ жизни, режим и все такое? Дьявольская работоспособность, да?

— Мы занимаемся наукой. Иногда в Лаборатории приходится сидеть ночью, а иногда много дней подряд. Впрочем, вам, видно, этого не понять, — заметил Майзель снисходительно.

Турецкий сокрушенно покивал.

— То есть водку он не пил, а совсем наоборот?

— Да.

— Что именно?

— Я не понимаю, чего вы добиваетесь? — повысил голос Майзель.

На них посмотрела хорошенькая лаборантка Вероника.

— Ответа. Что он делал, раз не пил водку?

— Вы за идиота меня держите?!

— Отвечайте на вопрос.

— Спортом занимался, вот чем!

— Серьезно?

Майзель вытирал платком вспотевшее лицо. Турецкому его стало жаль. Все-таки в возрасте человек. Но работа есть работа.

— Лев Наумович, просто скажите, как Белов проводил тот редкий досуг, который у него был. Занимался восточными единоборствами?

— Кажется, в юности. Он как-то упоминал, что перестал, разочаровался…

— Значит?

— В теннис Антон любил играть…

Эврика, подумал Турецкий. Все-таки «сработала» мухобойка. Только почему у него дома не оказалось ни ракеток, ни мячиков? Ладно, выясним.

— В теннис любил играть, — весело повторил Александр Борисович. — Любопытно! А где он это делал?

— Ну у нас тут возможностей немного. Пара приличных кортов в клубе «Бумеранг».

— У него были там постоянные партнеры?

— Откуда мне знать? Спросите там, где он играл.

— А вы с ним не играли?

— Я играю в преферанс, — буркнул Майзель и вернулся к своему компьютеру.

Турецкий подошел к лаборантке. Она запечатывала какой-то конверт.

— Курите, Вероника.

Девушка машинально протянула руку к пачке, но тут же и отдернула.

— В Лаборатории нельзя.

— Почему? У вас тут горюче-смазочные материалы? Что-то не заметил.

— У нас тут большие Мозги, — сказала она безо всякой иронии.

— Ну так давайте выйдем.

— Я работаю. Если только в обед.

— А где вы обедаете?

Вероника посмотрела на Турецкого без удивления, но как-то оценивающе.

— Ну говорите же.

— Я обычно не обедаю… Но тут недалеко есть приличный трактир. Не в Лемеже.

Турецкий вздохнул.

— В Дедешине, что ли?

— Уже освоились, значит?

— Вроде того. Я заеду за вами… Во сколько? В полдень?

Она кивнула огненной гривой.

Через четверть часа Турецкий был в спортивном клубе «Бумеранг», где старший менеджер подтвердил: да, у профессора Белова был абонемент, он регулярно играл в большой теннис. Как часто? Не так чтобы очень. Два раза в неделю. С инструктором? Нет, Антон Феликсович играл давно и довольно прилично. У него были постоянные партнеры. Кто? Ну такая информация не разглашается, это же все-таки клуб… Но раз этим интересуется Генеральная прокуратура… ну что ж… Кое с кем из городского начальства. С кем конкретно? С председателем суда. И с мэром.

Турецкий затребовал у менеджера график тренировок Белова. Сопоставил даты и понял, что последний раз профессор ходил в клуб за день до самоубийства.

В письме Колдину Белов писал, что ему перекрывают кислород, и конкретно назвал: глава администрации города.

В яблочко!

В трактире превалировала русская кухня.

На этот раз официант возник молниеносно, и они сделали заказ. Официант сказал, что пельмени хороши, но бефстроганов лучше, и Турецкий ему поверил. Несмотря на то что Вероника сообщила, что обычно не обедает, в выборе блюд она не стеснялась и в отличие от Турецкого заказала еще и солянку. Искоса посмотрела на Турецкого и сказала:

— Если вы меня не выдадите, я выпью красного вина.

— В Уголовном кодексе нет такой статьи.

— Я про Лабораторию говорю.

— Не волнуйтесь, Вероника, я туда сегодня больше не пойду. А до завтра все забуду. У меня из-за ваших формул последние мозги высохли.

— Много вы в них понимаете.

— Это точно.

После обмена любезностями приступили к трапезе, которая прервалась только однажды, когда Турецкий выразил удивление тому, что красное вино дама пьет с рыбой.

— Вроде бы белое положено, а, Вероника? — заметил он.

— Люблю делать все наоборот. И потом, это же вкусно. Попробуйте.

— Да я знаю, — сознался Турецкий. — Я на вашей стороне. Я даже собираюсь написать кулинарную книгу о том, как неправильно, но вкусно питаться. Хотите еще выпить?

— Не подлизывайтесь. Мне работать надо. И выкладывайте, что вам нужно.

Турецкий закурил, Вероника тоже, и он задал первый вопрос:

— Белов был холост, так?

Она кивнула и добила свой бокал. Турецкий кашлянул.

— В предсмертной записке… насчет волос на подушке — это про вас?

Она снова кивнула.

— Он был холост, но все-таки какие-то родственники у него были? Какая-нибудь седьмая вода на киселе. И кому, кстати, квартира отойдет и прочее имущество?

Вероника сделала изящное движение худенькими плечиками:

— Им, надо полагать. Мне это как-то все равно… сами понимаете.

— Вы на похоронах кого-нибудь видели?

— Приезжала одна фифа. Племянница. Но потом ее больше никто не видел.

— Как ее найти?

— А бог ее знает.

— С ней разговаривал кто-то из женщин?

— С ней все разговаривали, выражали соболезнование. Это естественно… Хотя по-честному, это она нам должна была соболезнования выражать.

Турецкий поймал себя на мысли, что ни черта он в этих ученых не понимает. Просто какой-то другой биологический вид.

— Он действительно был вам так дорог?

— Слушайте, не лезьте не в свое дело!

— В юридическом смысле это как раз мое дело. Лаборантка нахохлилась. Турецкий понял, что пора

либо попытаться растопить лед, либо идти напролом. На первый способ было слишком мало времени.

— Знаете, чтобы не терять время, я потом наш разговор оформлю в протокол, хорошо?

У нее округлились глаза. Турецкий сказал с напором:

— Вы лично говорили с племянницей Белова?

— Да…

— Как ее найти, знаете?

— А вам зачем?

— Ну это мое дело, — улыбнулся Турецкий. — Может, я за ней приударить хочу.

— А если ей лет пятьдесят?

— Вы же сказали, она — племянница? — удивился Александр Борисович.

— Ну и что? Разве у человека не может быть пожилой племянницы?

— Врете, — понял Турецкий.

— Фан-та-зи-рую. Понимаете?

— Так думаете, не получится ухлестнуть за племянницей?

— Кто вас знает, на что вы способны? — Вероника опустила ресницы.

Да она сама флиртует, сообразил Александр Борисович. Пока я… Эх, ну и барышни пошли. Точно флиртует! Потому и адрес этой Натальи давать не хочет. Надо подобрать правильный тон. Чтобы не обидеть девчонку настолько, чтобы она закрылась.

— Как же мне найти эту несчастную племянницу?

— Почему же она несчастная?

— Ну все-таки дядя умер.

— Плевать она него хотела.

Турецкий не особенно удивился: он ждал чего-то такого.

— Откуда вы знаете?

— А мы с ней старые подруги.

Вот тут уже Турецкий не выдержал.

— Что же вы молчали?!

— Разве меня кто-то спрашивал, как давно я ее знаю?

Турецкий собрал все свое самообладание и улыбнулся:

— Действительно. Вы совершенно правы. А я — нет. А знаете, почему?

— Почему? — машинально переспросила Вероника.

— Потому что правы вы. А я неправ. И знаете почему?

— Ну ладно, хватит. Я уже поняла, вы так до утра можете.

Он отвез Веронику в Лабораторию, высадил за квартал (она не хотела, чтобы коллеги видели) и позвонил Смагину:

— Олег, сейчас запишешь телефон, по нему узнаешь адрес. Это племянница Белова. Найди ее и поговори лично, не по телефону. Это важно, понимаешь?

— Конечно.

— Узнай у нее все, что можешь. В том числе не забирала ли она какие вещи из квартиры дяди. Она там появлялась, говорят, когда вы с прокурором дело уже закрыли.

— Ну, Александр Борисович…

— Ладно, ладно. Задай ей свои стандартные вопросы — те, что всем свидетелям задавал, — и, главное, постарайся расшевелить. Запомни, когда ведешь допрос, просто говори себе: «Я магнитофон, который умеет задавать вопросы» — расслабишься, и все получится как надо. Узнай, когда она последний раз общалась с дядей? Что знает о его недругах? И тэ дэ, да? Насчет квартиры — обязательно. Что она собирается с ней делать, я хочу знать.

— Понял, — энергично отрапортовал Смагин.

В ожидании информации от Смагина Турецкий поехал в местную администрацию. Он был уверен, что там уже давно знают о его присутствии в городе. План был прост: с полным отсутствием плана пойти напролом. Для начала собирался познакомиться с судьей и мэром. Но оказалось, что судья Левшин в отпуске, где-то в Поволжье, а мэр, Григорий Михайлович Навоша, — в Москве, на приеме у губернатора.

Исходя из того, как ему ответили, Турецкий решил, что мэр — человек солидный, в годах, а судья — помоложе.

Выйдя на улицу и вдохнув полной грудью чудесный лемежский воздух, Турецкий понял, что кое-что упустил. Он вернулся в клуб и нашел менеджера, с которым разговаривал.

— Вы сказали мне, что Белов играл хорошо и услугами тренера не пользовался?

— Совершенно верно.

— А те, с кем он играл? Мэр и судья? У них есть тренер?

— У мэра есть. Виктор Аскольдов. Наш лучший специалист! Он когда-то с самим Борисовым играл! Знаете, кто это?

— Наверно, теннисист?

— Точно. Вот это был мастер! Какая подача! Какая игра на задней линии… А помните, на Кубке Дэвиса…

— Зубы мне не заговаривайте. Аскольдов сейчас в клубе?

— Да, но у него занятия…

— Скоро закончатся?

— Примерно через полчаса.

— Где у вас тут можно отдохнуть?

— Бар к вашим услугам. Если хотите, есть прекрасный массажный кабинет. Там у нас такой китаец уникальный есть, он…

— Расцветает провинция, а? — не то порадовался, не то вздохнул Турецкий.

— Какая мы провинция, — возразил менеджер, — мы — цивилизация!

Турецкий поинтересовался ящичком Белова, и оказалось, что все в сохранности, будто в клубе надеялись, что Белов еще вернется и разделает всех под орех. Вот почему у него дома не оказалось ни ракеток, ни мячиков — все хранилось в спортклубе.

Аскольдов оказался сухопарым мужчиной с аскетичным лицом. И вполне дружелюбным — его отнюдь не смутила корочка Турецкого. И про теннисные тренировки Турецкий без проблем узнал у него все, что было нужно. Только все оказалось наоборот. Навоше было сорок лет, а судья подбирался к седьмому десятку.

Турецкий удивился:

— А как же это получается, что молодому мэру тренер нужен, а пожилому судье — нет?

— Сердит очень, — усмехнулся Аскольдов. — Сам все знает. Говорит, по телевизору все видел и нечего деньги на ветер выбрасывать. Говорит, в бадминтон на пляже играет и в теннис сможет, невелика, мол, разница.

— Рачительный у вас судья. И что, хорошо играет?

— Шутите? Да никак вообще.

— А Белов как играл?

— Это кто? — наморщил гладкий лоб Аскольдов.

— Профессор тут у вас был. Застрелился недавно.

— А, этот прилично. Агрессивно очень. Техника слабовата, конечно, но кураж… Подача — выход к сетке — удар! — приятно было смотреть. И мэр так же примерно. Только он послабее. Но проигрывать не любит — страшное дело. Вот и натаскиваю его. — Асколь-дов подмигнул: — Уж не выдавайте, ладно?

— Могила. Так почему же судья играл с Беловым?

— Наоборот. Профессор — с ним. Подачу отрабатывал. А это уж — все равно с кем, хоть с Питом Самп-расом, хоть с кенгуру.

— А теперь еще один вопрос…

ИЗ РАЗГОВОРА СЛЕДОВАТЕЛЯ СМАГИНА С ПЛЕМЯННИЦЕЙ ПРОФЕССОРА БЕЛОВА НАТАЛЬЕЙ КОЖЕМЯКИНОЙ:

Вопрос. Кем вам приходился Антон Феликсович Белов?

Ответ. Это мой дядя по материнской линии. Вопрос. Когда вы в последний раз виделись с дядей? Ответ. На похоронах.

Вопрос. Вы вообще часто с ним виделись? Ответ. Нет.

Вопрос. А как вы узнали о его гибели?

Ответ. Вероника позвонила. Лаборантка его. Мы знакомы были раньше.

Вопрос. Что вы забирали из дядиной квартиры?

Ответ. А какое вам дело?

Вопрос. Это может помочь следствию.

Ответ. Да в чем следствие-то? Разве он не застрелился?

Вопрос. По всей вероятности, его убили.

Ответ. Хорошенькое дело… Даже не знают, что сказать… А в общем, это уже неважно. Я же и так знала, что его нет. Я закурю, вы не против?

Вопрос. Пожалуйста. Помните вопрос?

Ответ. Помню. Ничего я не забирала. Там нечего забирать. Техники у него дома никакой не было. Мебель мне и даром не нужна. Фотографии некоторые взяла. Где он с мамой в молодости…

Вопрос. Как вы думаете, у Белова были враги?

Ответ. Ха! Весь научный мир — это одна большая банка с пауками… Фу, какая дрянь эта сигарета.

Вопрос. Когда вы последний раз видели дядю живым?

Ответ. Года четыре назад, пожалуй. Или три? Нет, четыре. Это было перед моим отъездом в Америку.

Вопрос. Вы прощались?

Ответ. Не в том дело. Мне нужна была его помощь. Вопрос. Какого рода?

Ответ. Я закончила аспирантуру, но защищаться не стала, а поехала на стажировку в Массачусетский технологический институт. И просила у дяди рекомендательные письма к тамошним профессорам, ну или что-нибудь в этом роде.

Вопрос. Он, конечно, помог вам? Ответ (возмущается). Конечно?! Он, конечно, отказал!

Вопрос. Почему?

Ответ. Он сказал, что настоящий ученый ни в каких протекциях не нуждается. Что современная микробиология — непаханая целина, и мне вообще нет нужды ехать через океан. Что я могу работать у него… Да еще много чего говорил. Обычный идеалистический вздор, которым он был набит.

Вопрос. Значит, вы микробиолог?

Ответ (говорит недовольным голосом). Ну да.

Вопрос. А где вы учились?

Ответ. В МГУ. Дядя, кстати, у нас на курсе лекции читал.

Вопрос. Интересно. Это он привил вам любовь к науке?

Ответ. Ну как сказать?… В нашей семье он всегда считался немного с приветом. Но я была в него, что ли, по-детски влюблена. Восхищалась. Ловила каждое слово. И потому этот биофак. Впрочем, родители мой выбор одобрили. Что ни говорите, а это — марка. И даже в Америке мой уровень оценили.

Вопрос. Значит, вы добились там успеха?

Ответ. Относительного. В общем, да… Я устроилась на отличную работу — в антидопинговую лабораторию… Это, конечно, не совсем моя тема. Но дело не в этом! Там же в микробиологию огромные деньги вбухивают! Там это наука не будущего, а сегодняшнего дня! А у нас?! Не институты, а сараи какие-то.

Вопрос. У вашего дяди, кажется, неплохая лаборатория была.

Ответ. Вы специалист?

Вопрос. Нет.

Ответ. Так и не говорите! И потом, чего ему это стоило… Ну паперфторан сделал, да, это вещь, не спорю. Так я разве не знала, что у него гениальная голова? Просто мусора в ней было… И результат каков? Был человек, и нет его! А Лаборатория… Неизвестно, сколько теперь они без него протянут, эти майзели и колди-ны! Он-то, при всех своих закидонах, умел деньги зарабатывать. Правда, живьем их никто никогда не видел…

Вопрос. Как он это делал? Можете привести примеры?

Ответ. Ну как, как! Да хотя бы паперфторан! Пока к открытию не примазалось всякое жулье, он капусты немало срубил, я думаю.

Вопрос. Кого вы называете жульем?

Ответ. Да всех! Всех профессоров и академиков, которые на «мерседесах» рассекают! У нас нормальный ученый такую тачку себе по определению позволить не может. Вот и весь расклад.

Вопрос. Давайте вернемся на шаг назад. То, что вы просили дядю о протекции, означает, что его знают за океаном?

Ответ. Вы шутите?

Вопрос. Я вас не понимаю…

Ответ. Конечно, его там знают. А где его не знают?! Они были б счастливы, если бы он туда переехал. Да только этого бы никогда не случилось.

Вопрос. Ваш дядя был патриот?

Ответ. Вроде того.

Вопрос. Почему вы так отвечаете?

Ответ (сраздражением). Потому что я этого не понимаю! У науки нет родины! Что, закон всемирного тяготения у нас и в Америке действует по-разному?!

Вопрос. Кто знает… Я в Америке не был.

Ответ (неожиданно смеется). Может, тут вы и правы. Вот мой муженек-американец и в ус не подул, когда у меня разрешение на работу закончилось. И вот я здесь, а он там, ха-ха!

Вопрос. Скажите, а ваши родители?…

Ответ. Мама умерла три года назад. Инсульт. Отец нас бросил, когда мне было десять.

Вопрос. Извините.

Ответ. Проехали. Дальше?

Вопрос. Наташа, получается так, что вы — ближайшая наследница профессора Белова?

Ответ. Не знаю. Возможно. Кажется, да. У дяди же не было детей, верно?

Вопрос. Об этом ничего никому не известно. Следующий вопрос я задаю в интересах следствия, поэтому постарайтесь на него ответить…

Ответ. Ну говорите уже, говорите.

Вопрос. Как вы намерены распорядиться квартирой?

Ответ. Не поняла.

Вопрос. Что вы будете делать с квартирой в Леме-же? Продадите? Станете там жить? И главное, вы кого-нибудь уже посвящали в свои планы на этот счет?

Ответ. Я не поняла… Вы издеваетесь, что ли?

Вопрос (виновато). Вот я так и думал, что вы расстроитесь.

Ответ. Расстроюсь?! Да я в бешенстве! Вы еще долго будете издеваться?!

Вопрос. Наташа, почему вы так все нервно воспринимаете? Может быть, вопрос о квартире и некорректен, но он важен для следствия и…

Ответ. Да о какой квартире?! Нет же никакой квартиры!

Вопрос (растерянно). Я вас не понимаю. Ответ. Квартиры в Лемеже — нет! Вы что, с луны свалились?! Следователь! Вопрос. А… где же она? Ответ. Продана.

Вопрос. Но… По закону продавать ее можно будет не раньше чем через полгода, когда вы вступите в права наследования, а сейчас…

Ответ. Послушайте, как вы говорили, вас зовут…

Вопрос. Олег Николаевич.

Ответ (говорит рублеными фразами). Олег Николаевич, квартиру продал дядя. Несколько лет назад. Когда создавал Лабораторию. Чтобы купить оборудование. Уже полгода квартира ему не принадлежит. Не принадлежала. Он ее снимал. Это, видимо, для вас новость?

Вопрос. В общем… да.

Ответ. Извините, что наорала. У меня токсикоз, черт бы его побрал. Ненавижу всех. Только не спрашивайте, кто у меня будет, мальчик или девочка, а то я разобью диктофон о вашу голову.

Турецкий слушал запись в присутствии Смагина и все время хмурился. Смагин нервничал, теперь ему казалось, что он говорил с Кожемякиной излишне неформально. И еще ему очень не нравился собственный голос на пленке. Хотя про этот эффект он слышал. Человек воспринимает свой голос искаженным, а настоящий мало кому нравится, если, конечно, ты не Алла Пугачева.

— Так, — сказал Турецкий. — Талантливая избалованная неудачница. Истеричка и стерва. Хотя и жаль ее. Но это неважно. А важно то, что мы кое-что упустили. Если племянница Белова училась в МГУ, а дядя — у нее преподавал, то, значит, он преподавал и у своей будущей лаборантки Вероники Лавочкиной. Потому что Наталья и Вероника — однокурсницы.

— Я не знал, что они однокурсницы, — заметил Смагин.

— Тогда ты ничего не упустил. Ты — Спиноза, а я — жалкая ничтожная личность.

— Ну я не стал бы так все же…

— Это цитата, — разъяснил Турецкий.

— Я знаю, Ильф и Петров.

— Откуда ты такой взялся? — удивился Александр Борисович. — Сейчас никто уже ничего не помнит.

— Из областной прокуратуры, — напомнил Смагин.

— Вот я и говорю, что тебе там не место. Кстати, отличный допрос, поздравляю.

— Я же разговаривал просто…

— Вот то-то и оно. Единственный прокол — ты не узнал, приезжала ли она на похороны матери. Для портрета свидетеля — немаловажный штрих.

Смагин наконец расслабился и улыбнулся.

— Я и так это знаю: не приезжала. Она сказала, что уезжала в Штаты четыре года назад. Мать умерла — три года тому. Но когда я уже уходил (диктофон был выключен), то спросил, приезжала ли она за эти четыре года в Россию, и она сказала, что нет.

Турецкий решил, что снова хвалить молодого следователя непедагогично, и вместо этого сказал:

— Что ты еще спрашивал без диктофона?

— Понравилось ли ей в Америке.

— И что она сказала?

— Сказала — нет.

— Ну и штучка! Следующая задача. Надо узнать, кому Белов продал квартиру. И все сопутствующие обстоятельства. Уловил?

Смагин бодро кивнул.

— А теперь поехали в Москву.

— Я же только оттуда.

— Думаешь, мне интересно тебя просто так гонять? У нас там дела.

— Где?

— На кладбище.

Глава десятая

Слово «эксгумация» происходит от двух латинских слов: ех — это выход, выделение, или извлечение наружу, ну а humus — земля. Получается нечто вроде воскрешения. На самом деле от этого бесконечно далеко, думал Турецкий. На самом деле эксгумация — это циничное извлечение трупа из места захоронения. Для чего? А для осмотра и проведения экспертизы. В ходе расследования уголовного дела, разумеется. В общем, эксгумация — процедура невеселая. Кто на ней не был, потерял немного.

Турецкому бывать приходилось. И в этот раз он, по чьей вине процедура и происходила, решил тоже поприсутствовать, ощущая неясное чувство вины по отношению к покойнику, которого никогда даже и не видел.

День снова выдался дождливый, и, наблюдая, как рабочие орудуют лопатами, Турецкий подумал, что экстерьер весьма соответствует фильму ужасов. Оживет сейчас профессор, и такое начнется…

Профессор не ожил. Спустя некоторое время Студень исследовал останки и ничего не нашел. Интоксикации не было. Белова ничем не травили. Даже алкоголя в крови не было.

Когда вышли из Центра судебно-медицинской экспертизы, вид у Смагина был какой-то нездоровый.

— У тебя живот, что ли, болит?

— Александр Борисович, совесть мучает, — выдавил молодой следователь. — Я от вас скрыл кое-что. На самом деле не проводить вскрытие мне приказал прокурор Григорьев. Все-таки мой непосредственный начальник…

— И ты взял его ошибку на себя, — укорил Турецкий. — Или это было письменное указание?

Смагин покачал головой.

— Ты помнишь точно, как он сказал?

— «Вскрытие проводить нецелесообразно, и так все понятно».

— Ладно, не парься. Это просто халатность, — махнул рукой Турецкий. — Болван твой прокурор, вот и все. Решил избежать лишней бюрократической процедуры и вступил в это самое. Черт с ним. Все равно ведь ничего не нашли. А нужно будет для пользы дела — припомним ему потом… Видишь, получается-таки, что я тебя зря в Москву возил, тебе беловской квартирой надо заниматься… хотя подожди, ты раньше на эксгумации присутствовал?

— Нет.

— Ну все-таки новый опыт, — вздохнул Турецкий.

Вернувшись в Лемеж, Турецкий связался с Денисом Грязновым и попросил организовать досье на На-вошу. В детективном агентстве «Глория» такие вещи делал компьютерный монстр Макс, и равные ему в ремесле если и были, то только в параллельных мирах.

— А он кто, этот Навоша? — спросил Денис. — Вроде знакомая фамилия…

— Мэр подмосковного города.

— Да?… А мне казалось, что-то с алкоголем связанное… Ну ладно, я распоряжусь — Макс сделает. До скорого.

— Да! — спохватился Турецкий. — Как твой подопечный? Охраняешь? Жив?

— Типун тебе на язык, Александр Борисович. Жив-здоров, стерегу, но пока никого так и не вычислил. Хочу его за границу отправить — сопротивляется.

— Деньги-то хоть платит?

— О-го-го-го! — весело сказал Денис.

Через полчаса он перезвонил и виновато сказал, что Макс слишком занят, чтобы составлять специальное досье, и если Турецкий не против, то он пришлет уже готовое, которое где-то слямзит.

— А зачем ты меня в это посвящаешь? — удивился Турецкий. — Какая мне разница, откуда информация придет?

— Разница есть, — возразил Денис. — Макс скачает ее с самого верха. Так что она может быть тенденциозной.

— О господи, — вздохнул Турецкий. — Ну пусть делает, как хочет, а я уж потом профильтрую на свой вкус. Подожди, а ты уверен, что так будет проще? Да и вообще есть ли там что-нибудь на моего мэра?

— Там на всех все есть, — успокоил Денис. Вопрос, сможет ли Макс залезть туда, обеими сторонами не ставился в принципе.

Турецкий в который уже раз подивился причудливой специфике своей работы. Ведь что получается? Высокопоставленный государственный служащий А. Б. Турецкий, чтобы получить нужную информацию, вынужден привлекать частное лицо, которое будет (назовем уж вещи своими именами!) воровать эту информацию у других высокопоставленных государственных служащих. Вот уж воистину мы рождены, чтоб Кафку сделать былью.

Турецкий провел время вхолостую — просматривал СМИ в Интернете (появилась одна идейка), но закрыл ноутбук с разочарованным видом.

Позвонил Смагин. Турецкий оборвал его:

— Ты узнал, кто купил квартиру Белова?

— Нет, но я…

Турецкий тут же отключился. Пусть привыкает.

Перед тем как отправиться в городскую администрацию, он еще раз проверил почту — и вовремя. Макс прислал обещанное досье.

…

НАВОША ГРИГОРИЙ МИХАЙЛОВИЧ

«…Григорий Навоша — типичный пионер бизнеса, который не только остался на плаву, но и сумел даже укрепить свою империю благодаря старым связям и неразборчивым методам. Кроме нескольких заводов, производящих водку, он захватил, в частности, и фармацевтический комбинат в дальнем Подмосковье. На-воша — один из „авторитетов“ в российском бизнесе. И его несоответствие новому имиджу российской экономической элиты становится все более очевидным.

Этот человек, начав с уличной торговли, постепенно добирается до олимпа российского делового мира. Начал двадцатилетний Григорий Навоша в 1987-м с того, к чему позже и пришел, — продавал водку у финской границы. В смутные дни перестройки он вложил накопленный капитал в фабрику по пошиву «фирменных» джинсов.

К середине 90-х у бывшего мойщика автомобилей предположительно был накоплен первый миллион долларов.

В 1998 г. он стал владельцем подмосковного водочного завода «Истра», основал множество филиалов и разработал выгодную схему перемещения своей водки по России, чтобы обеспечивать максимальную оптимизацию налогов. Благодаря производству водки в Калмыкии (налоговом оазисе) он экономил 85 % производственных расходов.

В 1999 г. бывший вице-губернатор Московской области предпринял попытку заставить ловкого водочного короля честно платить налоги. Кончилось это тем, что за шантаж и якобы получение взятки в размере 10 000 долларов был привлечен к ответственности и получил срок референт вице-губренатора, по случайному совпадению также занимавшийся водочным бизнесом. Правда, приговор был обжалован, и референт, признанный невиновным, в свою очередь, подал в суд на Навошу. Но Навоша, естественно, остался владельцем завода «Истра».

Но главным в этом эпизоде было то, что Навоша разработал механизм, который и впредь успешно применял: хорошие связи в судах гарантируют успех дела, даже если ты неправ. Вскоре после победы в деле «Истры» он прославился невероятным, даже для российских условий, приобретением.

Дальше — больше. Совместно с московскими партнерами он приобрел под Владимиром фармацевтическую фабрику, которая в этот период была захвачена рабочими, пытавшимися таким образом сохранить работу вопреки планам санирования предприятия. Они уже отразили вертолетную операцию бывшего владельца. Навоша предпринял решительную попытку в сопровождении отряда ОМОНа захватить территорию комбината и здание дирекции. Началась безумная драка. Взбешенные рабочие сломали ребро Навоше и взяли его в заложники.

Но Навоша решил проблему, которую невозможно было решить силой, с помощью денег. После выплаты весьма приличной зарплаты профсоюзы открыли На-воше и его партнерам заводские ворота. Победившие партнеры быстро рассорились между собой, однако Навоше удалось добиться в одном из петербургских районных судов решения, согласно которому фабрика стала полностью его собственностью. Летом 2002 г. появился судебный пристав в сопровождении отряда Министерства внутренних дел и обеспечил директору Навоше полный контроль над предприятием.

Оставшиеся в дураках партнеры в последующие годы смогли, правда, в различных судах добиться решений в свою пользу. Однако ни судебные приставы, ни отряды Министерства внутренних дел этих решений поддерживать не стали. После этого он закрыл большую часть производства и сдал территорию в долгосрочную аренду монтажному цеху «Форда». А в 2004 г. Григорий Навоша начал политико-хозяйственную карьеру.

В итоге бывший мойщик машин, не имевший никакого образования, кроме курсов обучения на моряка-подводника, стал мэром подмосковного Лемежа. Правда, на всякий случай у него есть вид на жительство в США…»

ПРИПИСКА ОТ МАКСА:

…

«Российская система контроля качества водки слишком сложна. Существующие контрольные механизмы не срабатывают. Каждый год от поддельного алкоголя умирает сорок тысяч человек. По мнению серьезных экспертов, выходом из этой пагубной ситуации может быть введение де-факто государственной монополии на производство чистого спирта. На самом деле речь идет, естественно, не только о государственном контроле качества, но и о контроле доходов от производства водки. Водка может стать наряду с нефтью и газом самым прибыльным источником поступления налогов. До революции монополия на производство водки приносила треть всех государственных доходов. После отмены государственной монополии в 1992 г. российский водочный рынок стал той экономической сферой, где разворачивалась самая жестокая борьба».

Ну и жук этот Навоша, подумал Турецкий. И кажется, дни его во власти сочтены. Впрочем, времена такие, что все вдруг переворачивается с ног на голову. Прогнозы делать глупо. Турецкий вспомнил, как Меркулов сказал про генерального, которого только-только утвердили в должности: «Политик не должен быть слишком умен. Очень умный политик видит, что большая часть стоящих перед ним задач совершенно неразрешима». Посмотрим, что же представляет из себя господин Навоша как политик регионального масштаба.

Александр Борисович позвонил Меркулову и предупредил, что собирается «сделать шаг в местные властные структуры». Меркулов обреченно спросил: все ли он продумал и представляет ли последствия? Турецкий на оба вопроса ответил отрицательно, но добавил, что на это уже и времени нет. Так что пусть шеф ждет следующего звонка, когда понадобится присылать московских ментов, потому что с местными договориться вряд ли возможно. Мэр в этом городишке — царь и бог.

— Лучше я их пришлю заранее, — вздохнул Меркулов. — Грязнова подключу, оформим как антикоррупционную акцию.

— Такая и есть, — весело сказал Турецкий и закончил разговор.

Григорий Михайлович Навоша не поднялся ему навстречу, но взглядом показал на стул. Тогда Турецкий тоже молча достал свое удостоверение. Тут мэру пришлось заговорить:

— Нет нужды. Я знаю, кто вы, откуда и зачем здесь.

Лицо Навоши носило выражение суровой простоты, его только портил огромный нос, который Турецкий сразу про себя назвал рубильником. Мало того что огромный, так еще и явно сломанный в кулачном поединке. Впрочем, тому, вероятно, было уже много лет.

— Завидую вашей осведомленности, — любезно сказал Турецкий.

— Кто предупрежден, тот вооружен, — совсем не любезно сказал Навоша.

— Слышал такое выражение. Только по моему скромному опыту, пословицы обычно врут. Так зачем же я здесь, Григорий Михайлович?

— Копать под меня собрались. Эта сволочь Левшин все-таки добился своего, да? Но имейте в виду, так просто я не сдамся.

Турецкий непроизвольно помотал головой. Что это значит? Морочит голову мэр?

— А что вы сделаете? — непроизвольно спросил Турецкий.

— Найду способ остаться в седле, — туманно пообещал мэр.

— На благо родному городу, — закончил за него Турецкий.

— Иронизируете?

— Зачем? Я тут по-другому поводу. Расследую обстоятельства гибели профессора Белова. Его ведь убили. Вы в курсе? — Турецкий внимательно наблюдал реакцию мэра. Мимической реакции вообще не было (может быть, нос все заслонял?), но Навоша быстро спросил:

— Кто?

— Вот я и ищу.

— В моем кабинете?

— Не так быстро, — успокоил Турецкий. — В деле много туманных обстоятельств.

— Так, я не понял! — Он ткнул себя в грудь: — Мэр тут при чем?!

— Белов в письме своему другу указал, что на него давят и требуют что-то. И давит администрация города.

— Что за бред?!

— Что слышали.

— Да я с ним в теннис играл!

— Это я знаю. Ну и что? Это ничего не доказывает. Даже напротив. Вас с ним видели на корте за день до гибели. Вы громко разговаривали, размахивали руками, кричали на него.

Навоша насупился:

— Кто видел? Кто это говорит?

Турецкий хорошо знал, что на самом деле во время общения нужно обращать больше внимания на язык тела, нежели на мимику. Анализ языка тела происходит на бессознательном уровне, в то время как внимание обычно фокусируется на лице собеседника. А вот в случае, если движение человека и его выражение лица не соответствуют, это уже тревожный сигнал. При страхе тело как бы принимает «оборонительную позицию», ноги поставлены чуть-чуть мысками друг к другу, а плечи слегка отведены назад. В гневе же наоборот — грудь и плечи выдаются вперед, а руки очень часто опираются на обе стороны туловища.

Но у Навоши ничего нельзя было понять! Гневу его поза не соответствовала, страху — еще менее. Он встал из-за стола, руки засунул в карманы брюк, которые теперь оттопыривались из-за огромных кулачищ.

— Кто это говорит? — повторил он.

— Ваш тренер по теннису. Аскольдов.

— Да я всегда так разговариваю! Может, мы поспорили, попал мяч в корт или нет!

— На меня-то орать не надо, — посоветовал Турецкий. — Вы говорили с Беловым явно не на спортивную тему. Речь шла о деньгах и о его Лаборатории. Ас-кольдов слышал, что вы были просто взбешены. От проигрыша тренировочной игры так не расстраиваются.

Лицо у Навоши стало одновременно напряженным и задумчивым. Похоже было, что он решает какую-то сложную дилемму.

— Или вы мне сейчас все расскажете сами, или я вас арестую и отвезу в Москву. Такие полномочия у меня есть.

Навоша вскочил на ноги настолько взбешенный, что Турецкий готов был к тому, что он на него набросится. Но Навоша вдруг выбежал из кабинета.

Побег?! — мелькнула у Турецкого нелепая мысль. Нелепая-то нелепая, но… Турецкий поднялся на ноги.

И тут же из приемной раздалось:

— Найди мне бумаги о реприватизации особняка Капустина! Живо!

— Григорий Михайлович, да как я их сейчас найду?! — пропищала секретарша.

— Как хочешь! — загремел Навоша и вернулся в кабинет. — Будем ждать. Никуда вас не отпущу, пока не покажу. Считайте — под арестом.

Турецкий даже подивился такой уверенности в себе. Задержать помощника генерального прокурора, пусть тот не особенно и сопротивляется?

— Что вы мне покажете?

— Увидите сами! Для таких, как вы, бумага — главней человека.

Ну и лексика, подумал Турецкий. Действительно незаурядный тип. Как же он мэром стал?

— Да что вы про меня знаете? — вдруг сказал На-воша.

— Да уж кое-что знаю.

— Думаете, как такой хрен в мэры пролез? — не слушал Навоша. — А законным путем, между прочим. Город избрал! И еще переизберет, когда время придет. Потому что я работаю! Ясно вам?

Турецкий механически кивнул, слегка уже ошалев от этого медведя.

— Рассказать, как тут промышленность появлялась? Купец второй гильдии Капустин купил кирпичную солдатскую казарму и в 1864 году получил от московского генерал-губернатора разрешение устроить ткацкую фабрику. Потом другой местный деревенский богатей Шибалов открыл мастерскую по фабричному производству проволочных сит. Предприятие превратилось в завод металлической сетки. Куча рабочих мест! Потом москвичи подтянулись — забабахали тут стекольный завод. Еще больше рабочих! Каково?

— Хорошо историю знаете.

— А то! А купец Самохвалов? Купил неработающие шлюзы и из кирпичей шлюза построил дом, который и сейчас — украшение города. В нем мы сейчас с вами сидим!

— Вам есть на кого равняться.

— А я что делаю?! А эти уроды работать не дают. Кляузы, начеты…

— Какие уроды?

— А… Всякие. Выпить хотите? Турецкий покачал головой.

— Вот так, запросто, сотруднику Генпрокуратуры предлагаете?

— Я же не пьянствовать зову, а дегустировать. Новую водку запускаем. Вот!

Навоша распахнул незапертый сейф, и оказалось, что он весь забит водкой под гордым названием «На-вошинская».

Турецкому явление спиртного в сейфе что-то напомнило.

— Это для презентов приготовлено, — объяснил Навоша. — Чтоб вы не думали, что я тут один пользую.

Кто тебя знает, на что ты способен, подумал Турецкий. Может, весь сейф за день выдуваешь.

Навоша подошел к окну, распахнул его настежь.

— Знаете, я ведь родился здесь. Ни о чем особом не мечтал тогда… Историей увлекался. Любимая книжка была «Государь» Макиавелли. Вот это вещь! В ней было все, что могло понадобиться романтической душе, — засмеялся Навоша. — Удрал в Питер, в мореходку, чтобы в армию не попасть. Я мог бы связаться с морем на всю жизнь, но хоть и зеленый еще был, быстро просек, что ничего романтического в этом занятии давным-давно нет. Тяжелый ежедневный труд. Тем более что я был котельным машинистом, или, проще говоря, кочегаром. Вспоминаю свой первый выход в море. Бр-рр! Так укачало!.. Все эти разговоры про мужское братство — ерунда. Люди в море просто медленно сходят с ума. От одиночества, между прочим. Пьют — жуть. Вот тогда я и понял, какая водка — сила. Помню историю. Посреди моря на палубу вышел мужик с вещами и сказал: все, братцы, до свидания! Сейчас поймаю тачку — и домой, — Навоша засмеялся. — Вообще я много всего делал. На рынке торговал. Потом в бане работал кочегаром — сутки через шесть: читал, никто не мешал, ни от кого не зависел. Не унывал, шестым чувством ощущал, что все изменится. В восемьдесят седьмом уже новые времена начинались, ну я и разобрался, что к чему. — Он немного задумался и сказал, будто цитируя: — Новые государства разделяются на те, где подданные привыкли повиноваться государям, и те, где они исконно жили свободно; государства приобретаются либо своим, либо чужим оружием, либо милостью судьбы, либо доблестью.

— Макиавелли? — сообразил Турецкий.

— Макиавелли, — кивнул Навоша.

— Так что там у вас с Левшиным?

— Водку мою хочет прикрыть, зараза!

— Почему?

— Потому что не делюсь с ним, вот почему!

— А должны были отлить?

— Да хрен ему! Ну… он помог. Свел кое с кем. Пробили кое-что. Запустили кое-как. Я его в долю взял. Потом завод сгорел. Я новый организовал. — Он кивнул на «Навошинскую». — Его не позвал, потому что и себе ничего не взял. Весь доход в бюджет города! А он, скупердяй, не верит. Строчит на меня.

Турецкий подивился этой смеси бюрократического и живого разговорного языка, ярким носителем которого Навоша являлся. Александр Борисович теперь вполне представлял себе, как Навоша выиграл выборы мэра. На встречах с избирателями, наверно, такое вытворял! Если вообще у него противник нашелся.

— В общем, Левшин додумался до того, что у меня спирт неочищенный. Проверили — и будто бы правда. Областной санитарный постановил.

— А кто проверял? — У Турецкого зародились подозрения.

— Да из Москвы какие-то… А сперва Левшин хотел Белова привлечь. Его Лабораторию. Там же такая аппаратура! Он же там все мог делать. Хоть водку проверять, хоть золото из дерьма делать. А тот — ни в какую.

— Они разругались?

— Не знаю. — Навоша махнул рукой. — В общем, первую партию всю конфисковали. Полтора миллиона рублей — на ветер. Или не на ветер, а кому-то в карман. Теперь концов не найдешь.

— Я не понял, что с водкой сделали?

— Да стырил кто-то, вот что! Левшина спросите. Он же — Фемида.

— То есть остались вы с носом, господин Навоша.

— Можно и так сказать, — согласился водочный король и мэр города.

— Ну вы не расстраивайтесь, — усмехнулся Турецкий. — При ваших-то талантах. Сегодня на щите, а завтра… Кстати, не все так однозначно. Знаете истинный смысл выражения «остаться с носом»?

— Да уж понятно. То же, что и в дураках.

— Верно. Только раньше на Руси слово «нос» означало еще и подношение, так сказать, поклон, с которым проситель обращался к чиновнику. Сегодня такой «нос» квалифицировался бы как взятка. Но прежде к этому проще относились. Ни одно дело в московских приказах не решалось без подношения. А уж ценность такого «носа» зависела от важности дела, должности чиновника и благосостояния просителя. Но если дар оскорблял достоинство чиновника, то прошение отклонялось, а проситель оставался с отвергнутым подарком, то бишь…

— … с носом, — сказал Навоша и почесал свой огромный «рубильник».

— Ладно. Теперь признавайтесь. Что это за особняк Капустина?

— Особняк Капустина — это дом, в котором находится Лаборатория. Белов арендовал помещение. И как я недавно узнал, платил неоправданно большие деньги. Огромные, блин!

— Кому платил?

— Моему заместителю, Козлову.

— Долго?

— Несколько лет. А недавно этот урод поднял ему цену вдвое. Белов мне и сказал, когда мы в теннис играли. Я так обалдел, что даже гейм ему проиграл на своей подаче. Вот тогда я и орал, наверно. Я всегда ору, когда нервничаю.

— По-моему, вы всегда орете, — заметил Турецкий. — И, кроме того, вы всегда Белову проигрывали.

Навоша стрельнул глазами, но сдержался от очередного повышения голоса.

— Ну и проигрывал. Неважно! Антон говорит: что ж ты, собака, делаешь, я и так последнее отдаю! На науку не хватает! А я даже не понимаю, о чем это он!

— Ага. И вы, хотите сказать, прежде ничего не знали?

— Не знал!

— Я должен поверить?

— Я же сказал, поверите, когда бумаги найдут. Там все…

— Козлов действовал от вашего имени?

— Козлов — собственник этого дома! А дом — архитектурный памятник. А Козлов его приватизировал! А потом сдавал в аренду! Бабло рубил! Моим именем прикрывался! Понятно?

— Гладко выходит. Где Козлов сейчас?

— В больнице. Отдыхает. Только говорить он не может. Временно.

— А что с ним?

— Перелом челюсти… Ну что смотрите? Это я врезал.

Турецкий остолбенел:

— Рехнулись? Вас же посадить могут.

— Да? А я думал, это вы и сажаете… Ничего, выкручусь, — ухмыльнулся Навоша. — Только обещайте мне одну вещь?

— Ну? — неохотно сказал Турецкий, ожидая какой-нибудь юридической просьбы.

— Попробуйте моей «Навошинской» и сравните с вашей столичной. С любой. Да хоть с кристалловской. Только чтобы честно!

Турецкий встал.

— Эй, куда вы? Бумаги еще не привезли!

— Пусть мне их в гостиницу пришлют, — буркнул Турецкий.

Тут ему все было ясно.

— Что это за шум? — сказал вдруг Навоша.

— Я ничего не слышу, — возразил Турецкий, остановившись у самой двери.

И тут же услышал. В каждом ухе словно жужжало по пчеле. Причем этот шум все нарастал. Турецкий подумал: неужели?! А ведь он совсем забыл о разговоре с Меркуловым.

Жужжание все нарастало.

Навоша подозрительно посмотрел на Турецкого. Потом бросился к окну. Турецкий за ним.

На площадь перед зданием администрации опустился вертолет. Он был зеленого цвета, и из него выскакивали бойцы в касках, бронежилетах и с короткими автоматами наперевес. Турецкий насчитал шесть человек. Потом вылез кряжистый немолодой мужик с кислой физиономией и сигаретой в зубах. Это был Вячеслав Иванович Грязнов собственной персоной.

Зрелище оказалось настолько сильным, да и вообще невиданным в здешних краях, что просто парализовало все живое. На жителей Лемежа напал столбняк. У бабушек, торговавших семечками на краю площади, похоже, вымело из мешочков товар.

Лопасти еще работали. Шум стоял сильный. Турецкий, высунувшись из окна, пытался руками объяснить Грязнову, что все в порядке, что никого арестовывать и класть лицом в пол не надо. Кажется, не очень-то получалось. Грязнов решительно двигался ко входу. Все-таки язык тела — не самый совершенный…

— В кои-то веки выбрался из кабинета, — жаловался Вячеслав Иванович полчаса спустя. — Не думал я, конечно, что тут стрелять придется, но хоть косточки размять. И — такой облом…

— Я компенсирую, — пообещал Турецкий. — Здесь за городом есть симпатичный трактирчик. Только обещай, что мы туда полетим.

Глава одиннадцатая

Сначала позвонил Смагин.

— Ну как там? — спросил Турецкий.

— Скоро начнут, — сказал Смагин не слишком уверенным голосом.

— Все будет нормально?

— Да…

— Еще спрашиваю: все пройдет как по маслу?

— Не волнуйтесь, Александр Борисович… Я просто хотел извиниться. С этой беловской квартирой — трудно найти концы. Ее купила фирма недвижимости, а оттуда информацию выковырять…

— Все потом, — оборвал Турецкий. — Сначала сегодняшняя процедура.

Турецкий уже закрывал гостиничный номер, когда позвонил Меркулов:

— Александр, ты что вытворяешь?

— Завтракаю, — с сожалением соврал Турецкий. Есть ему было совершенно нечего. Он только что принял душ, побрился и обдумывал как раз эту проблему: где удовлетворить потребность в хлебе насущном.

— Ты понимаешь, о чем я?

— Настучали? — удовлетворенно констатировал Турецкий.

— Давай приезжай, генеральный хочет тебе самолично всыпать. И я его понимаю.

— Знаешь, Костя, а мне понравилось в Лемеже жить. Опять же от начальства далеко. Чем плохо? В общем, не поеду я никуда. Я Смагина в Москву послал. Он там вместо меня распоряжаться будет. И я ему сказал никого не слушать, а делать, что велено. И он, кстати, генеральному не подчиняется, а только лично мне. Так что не давите на пацана попусту, все равно не прогнете. — Турецкий глянул на часы. — А кстати, уже и поздно, Костя.

Меркулов, похоже, на какое-то время даже задохнулся от такой наглости.

— Зачем тебе это понадобилось?! Ты знаешь, что творится? Газетчики уже пронюхали. Мне звонили из… Неважно. Родственники Белова в бешенстве.

— Какие родственники? У него одна племянница. И та беременна.

— Вот она и звонила!

— Ну так сказал бы ей, что мы ищем убийцу ее дяди.

— Да? А ей кажется, что мы занимаемся некрофилией. И ты знаешь, я начинаю думать, что она права. — Меркулов бросил трубку. А такое случалось нечасто.

Турецкий хорохорился, язвил, юморил, но на самом деле ему было не до смеха.

Все дело было в том, что Турецкий настоял на… повторной эксгумации тела профессора Белова. А подобного не могли припомнить даже матерые криминалисты вроде Студня.

Турецкий не подставлял Смагина. Он понимал, что парню придется вынести и начальственный гнев, и многочисленное неудовольствие, и насмешки самых разных участников процесса, как активных, так и опосредованных. Но это была производственная необходимость. А Турецкому надо было оставаться в Лемеже, чтобы держать в поле зрения Колдина. Что-то с Кол-диным было не так. Турецкий вспомнил, что рассказывал Гордеев о студенческих временах Колдина. Травка… Травка… А что, если нечто большее за этим последовало, могли ведь здорово за загривок ухватить серьезные дяди с Лубянки, на которых можно работать до второго пришествия?

А Смагин?… Ничего, пусть привыкает, думал Турецкий, прихлебывая кофе мелкими глотками. Перемелется — мука будет. В смысле хороший следователь выйдет… Александр Борисович вдруг поймал себя на мысли: а уж не готовит ли он себе преемника?

Но как же быть с Колдиным?

Турецкому было совестно снова дергать Дениса и его сотрудников, и он как ни в чем не бывало позвонил Меркулову. Объяснил проблему. Сказал, что срочно. Попросил. Потребовал. Константин Дмитриевич сухо ответил, что на это потребуется двое суток — сажать сотрудника, который наверняка не в теме, на поиск и сбор информации… и т. д. А нельзя напрямую обратиться в ФСБ? — спросил Турецкий. Можно, конечно, сказал Меркулов, но это будет тянуться трое суток.

Турецкий плюнул и позвонил-таки в «Глорию». Телефон не отвечал. Турецкий позвонил Грязнову-млад-шему на мобильный.

— Денис, что делаешь? — спросил он делано беспечным тоном.

— Лежу возле бассейна, — вполне адекватно ответил Денис. — Наблюдаю, как клиент совершенствует вольный стиль плавания. Только что «сделал» его баттерфляем, а теперь отдыхаю.

— Нелегко тебе, — посочувствовал Турецкий.

— Дядь Сань, говорите прямо, что нужно. Турецкий выдохнул:

— Биография биолога Колдина.

— Уф… А кто это?

— В том-то и дело. Теневая надежда мировой науки. Работает в лемежской Лаборатории. Ну так как?

Тон у Дениса стал виноватым:

— Не раньше чем к вечеру. У Макса в это время тихий час.

— Что у него?! — не поверил Турецкий.

— Отдыхает человек, — объяснил частный сыщик. — Так какая биография?

— Краткая. Внятная. Жизненная. И карьерная. Только пусть в этот раз Макс сам поработает. Его стиль меня больше устраивает. Люблю перечитывать долгими…

— Ладно-ладно, — хохотнул Денис. — Это как раз несложно.

— Ну-ну, — недоверчиво пробормотал Турецкий и приготовился убивать время.

Но через три часа пятьдесят минут вынул из своего электронного ящика очередное письмо от Макса.

КОЛДИН ГЕОРГИЙ СЕРГЕЕВИЧ

…

«Детство Егора Колдина прошло на Алтае, среди великолепной дикой природы. Отец его был лесничим, мать помогала, вела небогатое домашнее хозяйство. Когда Егорке исполнилось семь и пришла пора протирать штаны за школьной партой, родители отправили его в деревню к бабушке, матери отца. Деревня Лихой Угол вполне отвечала своему названию. Жители больше любили праздновать, чем работать, и часто узаконенные правительством красные даты календаря плавно переходили в массовые недельные запои.

Впрочем, на учебе Егора это не отражалось. В отличие от сверстников учился он хорошо и проявлял повышенный интерес к знаниям. Каникулы всегда проводил у родителей и днями пропадал с отцом в лесу.

После тринадцати лет Егор стал интенсивно набирать рост и скоро уже был самым высоким парнем в классе. Бабушка не могла нарадоваться, роняла слезу, вспоминая своего Ваняшу — деда Егора, геройски утонувшего во время празднования Дня Победы в местной речушке. По ее словам, Егор был вылитый дед.

В это время начал меняться характер. Из послушного мальчика, выросшего в лесу, он превратился в скрытного, трудноуправляемого подростка. Когда соседская собака задрала их курицу, Егор устроил жестокий самосуд. Отловив с помощью куска сала убийцу, он подвесил ее за ноги на ветке яблони, укрывшись от глаз посторонних за сараем, и развел под ней костер. Бабушки и соседей не было дома, и потому дикий вой и скулеж остались без ответа. В школе тогда проходили период мрачного Средневековья, инквизицию.

После этого случая Егор вошел во вкус. Останки собаки закопал тут же, под яблоней, даруя земле естественное удобрение, а на вопросы соседей об исчезнувшей псине пожимал плечами. Через месяц залетный кот самым наглым образом изнасиловал их кошку прямо у него на глазах. Егор кастрировал кота, не отходя от места преступления. Деревенские коты стали обходить дом Колдиных десятой дорогой.

Пристрастие к спиртному и табаку прорезалось в пятнадцать. Сверстники к этому возрасту дымили и потребляли горькую уже вовсю. Но Егор быстро наверстал упущенные годы. Особенно привык к самосаду, выращиваемому по старой привычке у себя на огороде бабушкой Зинаидой. А на выпускном вечере опоил беленькой и одурманил этим самым самосадом молодого и неискушенного учителя истории, заброшенного в Лихой Угол по распределению. Ночное купание в знаменитой речушке едва не закончилось трагически.

И в этом бабка усмотрела «колдинское семя». Когда же пришла пора идти служить в непобедимую Советскую Армию, она в отличие от причитающих над расставанием со своими чадами односельчан твердо и даже радостно заявила, что, «может, хоть там Егорке голову прочистят».

Чистили голову Егору два года в ракетных войсках стратегического назначения на Урале. Служба пролетела быстро и легко. Крепкого сибиряка побаивались, в обиду он себя не давал, и «дедовщина», процветавшая повсеместно в рядах непобедимой и легендарной, как-то прошла мимо, по существу и не затронув.

Не давал жизни только капитан из особого отдела. Егор был связистом, имел доступ к секретной аппаратуре, и капитан неоднократно возобновлял попытки склонить рядового Колдина к сотрудничеству, но все безрезультатно. Быть стукачом Егор отказывался. В конце концов, особист так его допек, что Егор высказал все, что о нем и его службе думал, заявил, что если бы они встретились на гражданке, то обязательно начистил бы капитану физиономию, в результате чего и был уволен в последнюю очередь.

Дома ждала печальная новость: бабушка не дождалась внука из армии. Тихо отошла, когда ефрейтор запаса неделю пропьянствовал с сотоварищами в Свердловске. Вернулся Егор, теперь уже Георгий, полный надежд и уверенности в своих силах. Долго предаваться унынию не было в обычае местных жителей, и уже через два дня он помогал отцу в лесном хозяйстве. А по прошествии года, заново укрепив себя школьными знаниями, поехал в столицу осуществлять мечту детства: поступить на биологический факультет. Сын леса решил посвятить ему свою жизнь.

К некоторому собственному изумлению, слегка недобрав баллов, Георгий Колдин все же был зачислен на первый курс биологического факультета МГУ — кто-то из более успешных абитуриентов, видимо, отказался от учебы, на его счастье. Детская мечта, зарожденная в красотах Алтая, начала осуществляться. Теперь оставалось всего лишь закончить факультет и стать знаменитым ученым, в чем Георгий ни минуты не сомневался. Более того, учиться он стал с таким рвением и блеском, что вчерашние экзаменаторы только головами качали. Раскрылись какие-то внутренние резервы, из Георгия Колдина обещал вырасти первоклассный биолог.

Серьезная угроза исполнения сокровенных желаний возникла на почве старого пристрастия к травке, превратившейся за время службы из обычного самосада в обычную коноплю. Сослуживцы-казахи, с которыми Георгий переписывался, регулярно присылали ему гуманитарную помощь из своей бескрайней республики. Помощь очень быстро выкуривалась, даже разбитая пополам с «беломорским» табаком. Страждущих становилось все больше. И скоро одной ею уже не ограничивались. Доставали кто где мог. Сборища желающих «пыхнуть» в общаге заметно участились. Во время одного из таких собраний всю их осоловевшую компанию и повязали.

Комитетчики обрабатывали долго и настойчиво, умело грозили муками ада земного и небесного. Возможность вылететь с пятого курса замаячила вполне реально — конец детской мечте, конец жизни. Плюс осложнения в собственной семье: Георгий на четвертом курсе женился на девушке из медучилища с подмосковной пропиской (нелишняя вещь), женился почти по любви. Проклиная себя за малодушие и оправдывая одновременно, Георгий все-таки дал письменное согласие работать на Контору. Припомнился и армейский капитан, и новоиспеченный агент под кличкой Мечников, он же Георгий Колдин, глубоко уверовал, что проклятие войскового особиста подействовало.

Неотступно, правда, сверлил вопрос: кто же сдал их теплую компанию? Но после вербовки желание провести собственное расследование пропало. К тому же Георгий очень сильно подозревал, что не он один попал в сети гэбэшников. Поди теперь разберись, кто есть кто. Но с факультета так никого и не поперли. По официальной версии, предупредили на первый раз, учитывая заслуги в учебе и спорте, кого-то отмазали шишки-родители. Двоим, правда, влепили строгача по комсомольской линии, но больше за нарушение правил проживания в студенческом общежитии. На этом все и закончилось. А Мечников внедрился в ряды подрастающей советской интеллигенции и с нетерпением стал ждать дня дипломирования, с тем чтобы унести подальше ноги от коварных комитетчиков.

Лишь одному человеку из их компании завидовал Георгий — новому приятелю Витьке Дежневу. Дежнев был первокурсник, но они подружились. Накануне злосчастной истории с арестом тому стало плохо, и Георгий сам вызвал такси и отправил незакаленного еще бойца домой. Витька попал в больницу с отравлением, и его не загребли. Повезло, можно сказать. Георгий навестил приятеля в больнице, принес пивка втихую, но почувствовал, что не может смотреть в его чистые глаза, а свои, скрывающие загаженную гэбэшниками душу, отводил в сторону. Посидел для приличия минут пятнадцать и ушел. Потом, на факультете, старался избегать Ковалева, а вскоре, получив диплом, уехал по распределению и вовсе забыл. За шесть месяцев Мечников так ни на кого и не настучал. Молодая интеллигенция свято блюла свой моральный и нравственный облик, боролась с пьянством и диссидентством и всерьез готовилась к строительству светлого будущего. Но Георгий Колдин ошибался, думая, что о Мечникове забыли.

Он получил распределение в лабораторию закрытого НИИ, где приходилось заниматься самыми разнообразными проблемами — от синтеза наркотиков до пищи «для космонавтов». На самом деле, по разумению Колдина, это подходило скорее для диверсантов. Это было интересно, и работа с первых дней захватила с головой. Еще приходилось периодически писать на коллег доносы. Впрочем, Колдин привык. И все было бы ничего, только вдруг позвонил человек, курировавший его в МГУ. Георгий Сергеевич с горечью понял, что это, видимо, никогда не закончится, его не оставят в покое, пока он дышит и двигается. Гэбэшник, впрочем, ничего особенного не требовал, просто сказал Колдину, что ему придется встретиться с одним знакомым по университету товарищем, от которого он и получит инструкции. И когда тот появился, Георгий Колдин наконец узнал, кто их сдал и кто является виновником всех его бед. Каково же было его удивление, когда на пороге возник Витька Дежнев. Кого-кого, а уж его Георгий Сергеевич не ожидал увидеть. Вначале хотел придушить, потом просто набил морду и спустил с лестницы.

Гэбэшник засмеялся, когда узнал об этом, и… отпустил Георгия Сергеевича на все четыре стороны. Через два года Колдин защитил диссертацию, познакомился с Беловым и стал работать в Лаборатории».

Турецкий тоже посмеялся. Что ж, Колдин выпутался. Турецкий поужинал в ближайшем кафе и остался сидеть за столиком, глядя на часы… Ну сколько ж можно было ждать?! Через полчаса негромко сказал сам себе:

— Сейчас такое начнется…

Но действительно началось, когда позвонил Студень.

— Обследование тела провели. Интоксикации по-прежнему нет, — буднично сообщил он. — А в остальном поздравляю. У него в голове…

— Пуля?

— Две. Снимаю шляпу. Вы это знали?

— Предполагал, — пробормотал Турецкий. И в кои-то веки не соврал. — А что насчет предыдущей работы?

— Докладываю. Бумага Санкт-Петербургского целлюлозно-бумажного комбината, ножичек — охотничий, трехлетней давности, не номерной, установить владельца нереально.

— Исчерпывающе, спасибо, — буркнул Турецкий, — пусть теперь мне баллистик позвонит.

Эксперт-баллистик позвонил через полтора часа, когда экспертиза была проведена.

— Что за оружие? — спросил Турецкий. — Один «макаров», а второй?

— Пистолет МП-5. Эти пистолеты обычно использует группа ФБР по освобождению заложников. Пистолет покрыт дисперсной смесью флуорополимерной смолы, тефлона и графита на термореактивной связке. Конечный результат — высокая коррозионная стойкость в условиях соленого тумана и влажности, очень малый коэффициент трения и рабочая температура до ста пятидесяти градусов при длительной работе.

— Ты мне баки не заколачивай, — рассердился Турецкий. — Откуда у нас тут элитное заграничное оружие?! Это же штучная вещь!

— Откуда он взялся — большая загадка, — подтвердил баллистик, хотя это уже было и не его дело.

— Какая там загадка? — пробурчал Турецкий в пустую трубку. — Сделать запросы куда надо. Узнать, сколько на территории России такого оружия, у кого оно есть конкретно и тэ дэ. Все загадки решаются путем отгадок.

Когда Турецкий приехал в Лабораторию, Майзель и Колдин бурно выясняли отношения. Непохоже было, что разговаривают ученые. Мат в дело не шел, но конструктивной критикой не пахло. Майзель обвинял Колдина в желании примазаться к чужой славе, Кол-дин инкриминировал Майзелю попытки на этой самой чужой славе заработать.

Турецкий понял, что делать ему тут нечего, и вышел на воздух. Стоял, думал, курил сигарету за сигаретой.

Мимо прошла Вероника, тихо бросила на ходу:

— Это спектакль. Приезжайте в трактир через полтора часа, сами увидите…

Через полтора часа Турецкий вошел в трактир. И что же увидел?

В дальнем углу мирно обедали Майзель и Колдин. При виде Александра Борисовича они чуть ложки не выронили.

— Что ж, — подсаживаясь, сказал Турецкий, — хорошо уже то, что я застал вас вместе. Значит, никакой конфронтации и нездоровой конкуренции нет, значит, вы делаете общее дело. Так?

Ученые молчали и сосредоточенно ели уху. Турецкий потянул носом:

— Похоже на щуку. Или ошибаюсь?

— Щука, — кивнул Майзель, и Турецкий вспомнил, что он рыбак.

Турецкий ковал железо немедленно.

— Господа, ну нельзя так издеваться над следователем, объясните мне все же содержание предсмертной записки. Во-первых, о каком ужасном положении пишет Белов? И о чем таком ему не стыдно?

— Не стыдно ему за работу, — сказал Колдин. — А ужасное положение — это… м-мм… отсутствие финансов на дальнейшую работу.

— Будет врать! — рассердился Турецкий. — Сколько можно темнить? Скажите мне то, что не считаете подходящим для протокола, но чтобы я понял, где искать причину его гибели.

Майзель и Колдин быстро переглянулись и снова уткнулись каждый в свою тарелку. Турецкий встал.

— Кстати, почерковедческая экспертиза подтвердила, что это писал именно Белов… Что ж, приятного аппетита. — Он сделал два шага, потом вернулся. — Чуть не забыл. Еще одна экспертиза, уже баллистическая, подтвердила, что его застрелили. Так что с запиской я вообще ничего не понимаю. — Турецкий снова подождал реакции, но ее не последовало даже после такой бомбы.

Турецкий собрался и поехал в Москву. Лемеж ему снова надоел.

Поздно вечером сидели в кабинете у Меркулова втроем — хозяин, Турецкий и Олег Смагин. Молодой следователь впервые удостоился такой чести, и, хотя обстановка была неформальная — уже за полночь — и хозяин пил зеленый чай, Турецкий — коньяк, а сам Смагин — минералку (стакан за стаканом), Олег все же чувствовал себя взволнованным.

— Ну и как ты все это объясняешь, Саша? — спросил Меркулов. — Только сказки про твою гениальную интуицию оставь для мемуаров. Сейчас я хочу видеть реалистичную картину преступления.

— Пожалуйста, гражданин начальник. Итак, пуля в черепе. Первая пуля, — уточнил Турецкий. — Не из «макарова», а из МП-5. Что делать, думает киллер? Пулю же вытащат, ясно будет, что убийство. А нужно — самоубийство. Тогда он берет журнал и простреливает через него Белову второй висок — уже из его собственного пистолета. Вторая пуля, уже не по случайности, гарантированно останется в голове. Следов пороха нет, они на журнале. В голове две дырки, как будто пуля прошла навылет. Из «макарова» — один выстрел. Точка!

Меркулов только головой покачал. На лице у Смагина читалось неприкрытое восхищение.

— Итак, пуля в черепе, ты сказал, — заметил Меркулов. — Но как ты это понял, вот что меня занимает!

— Про интуицию по-прежнему нельзя? — сверкнул глазами Турецкий. — Ну пусть тогда стажер попробует.

— Ты его уже натаскал, наверно? — подозрительно покосился Меркулов.

— Константин Дмитрич, не стыдно?!

— Ну ладно. Олег! Есть идеи?

— Есть, — кивнул Смагин и поставил стакан с водой на подоконник. Потому что ему казалось, без помощи рук тут не обойтись. — Края раны такие, что ясно: пуля вошла под углом. Висок — тонкая часть черепа, а так велика вероятность, что она застряла.

— А что? Очень даже складно, — признал Меркулов. — И за спиной Смагина показал Турецкому большой палец. — По поводу элитного американского оружия работу ведем. Два года назад Министерство обороны и ФСБ получили партию в пятьдесят единиц. Сейчас они проверяются. Процесс непростой, может занять время.

— Почему? — не понял Смагин.

— Потому, — объяснил за Меркулова опытный Турецкий, — что эти пушки могли раздарить кому угодно, хоть любимой собачке президента.

— В теории, — на всякий случай уточнил Меркулов. Верить в подобное не хотелось.

— В теории, — повторил Турецкий и достал телефон — ему звонили.

— Александр Борисович, насилу достучался! — Это был Колдин. Оживленный, радостный, просто лучший друг. — Срочно посмотрите свою почту! Я вам там прислал выдержку из прессы — все информагентства сообщают, это не липа.

— Сейчас гляну… Костя, включи компьютер, пожалуйста.

— Ты уж сам, будь добр. — Меркулов встал, освобождая хозяйское место.

ПЕРВЫЙ БИОКОМПЬЮТЕР

Группе ученых из Израильского университета удалось создать пробный образец биокомпьютера, который представляет собой обычную стеклянную пробирку, заполненную молекулами ДНК, РНК и различными ферментами.

Именно эти компоненты и выступают в роли устройств ввода/вывода, вычислительного блока и программного обеспечения.

Исследования проводились в вейцмановском институте (WeizmannInstitute) в Израиле под руководством профессора Эхуда Шапиро (EhudShapiro), который так описал свое изобретение: «Нам удалось создать настоящий биокомпьютер. Причем размеры его настолько малы, что в одну пробирку можно поместить до триллиона вычислительных модулей, суммарная производительность которых составит один миллиард операций в секунду». Точность вычислений составляет 99,8 %, правда, все результаты обработки информации «выдаются» только в виде двух вариантов ответа: «истина» или «ложь».

Читали все втроем, поглядывая друг на друга, пытаясь уловить реакцию и выделить суть.

Следующий звонок снова был от Колдина:

— Ну как вам?

— Да… Но это же значит, то, что говорил Винокуров…

— Ерунда, туфта, к черту Винокурова!

— Ну, израильтяне, ну, мудрецы! «Истина» и «ложь», — расхохотался Колдин. — Чет-нечет! Да они там в орлянку играют, что ли? Тоже мне компьютер!

— У Белова был лучше?

В трубке возникла пауза, и Турецкий просто физически ощутил — вот он — момент истины!

— То есть у вас в Лаборатории сейчас лучше? Колдин ответил без своих обычных выбрыков и обид:

— У нас еще ничего нет. У нас все на бумаге. Но у нас — лучше!!! Мы уже сейчас такое можем представить…

— Слушайте, Колдин, почему вы мне ничего не сказали про биокомпьютер? Что из себя представляет вообще ваш биокомпьютер? Это и есть последний проект Белова?

— Не последний, а главный.

— Почему же вы ничего не говорили, черт подери?! — заорал, не сдерживаясь, Турецкий. — Это то, что в его записке было обозначено словом «к-р», да?

— А что бы это изменило? — хладнокровно возразил Колдин.

Турецкий на мгновение даже задохнулся от злости. Потом все же взял себя в руки.

— Сидите в своей Лаборатории как ни в чем не бывало и работайте. Ни про какой биокомпьютер вы ничего не знаете, кто бы ни интересовался. До моего распоряжения ни малейшего контакта с прессой. Ясно?!

— Но как же…

— Все!

Глава двенадцатая

Турецкий начал разговор с Денисом в своей обычной манере — ничего не объясняя — и в своей же манере закончил — просто оборвал.

— Денис, привет. Я что-то беспокоюсь, а как насчет прежней семьи? Она защищена?

— Клиента? — негромко и удивленно переспросил Денис, и Турецкий понял, что Шляпников рядом. — Там все в порядке.

— Откуда такая уверенность? Жена с дочерьми ведь, кажется, за границей. Я не ошибаюсь?

— Не ошибаешься, Сан Борисыч. Шляпников звонил им при мне неоднократно. И у них все в полном порядке с самого начала, — заверил Денис.

— Ясно. Ну да это твои проблемы, что я, в самом деле? Кстати… — сказал Турецкий — и вдруг дал отбой.

На самом деле Александр Борисович не считал эту проблему проблемой исключительно Дениса. Только не хотел его посвящать в свои намерения — пусть делает свою работу, сейчас это его не касается.

Герман Васильевич был убежден, что с его дочерьми и бывшей женой, где бы они ни были, все благополучно и ничто им не угрожает. У него были основания так считать? Наверняка. Но у Турецкого были основания интересоваться этим вопросом по другому поводу. И потом, в конце концов, изначально Шляпникова с его бедой принимал он и в какой-то степени до сих пор несет ответственность.

Найти бывшую жену Шляпникова на первый взгляд казалось непросто. Турецкий не знал ни ее имени, ни фамилии (ни девичьей, ни новой, если допустить, что она опять вышла замуж). Но можно было попытаться нащупать какие-то концы через загсы, тем более что они еще и разводились.

Смагин сел на телефон, потом поездил по городу, вспотел, но все, что было нужно Турецкому, выяснил, хотя и не понимал, зачем и для чего. Правда, тот энтузиазм, с которым он работал с Александром Борисовичем, перекрывал все прочие издержки.

Оказалось, бывшую жену Шляпникова звали Алла Давидовна Шнейдер (фамилия до замужества) и они со Шляпниковым были одногодки. В начале девяностых Алла Шляпникова, переводчик по образованию, работала с иностранными музыкантами, когда они гастролировали в России. Но позже стала домохозяйкой.

Это уже легче. За тот же день Турецкий смог установить, что экс-Шляпникова вышла замуж за австрийского подданного и живет где-то в Европе. Нынешняя фамилия у нее фон Кресс. Но как с ней связаться? Дениса и самого Германа Васильевича Шляпникова Турецкий по-прежнему в известность ставить не хотел. Для чистоты эксперимента, как сказали бы господа ученые. Шляпников — сторона пристрастная: хоть Алла фон Кресс и бывшая жена, но неизвестно, как он отреагирует на действия Турецкого.

Что же делать?

Меркулов? Слишком долго, отпадает. Грязнов? А как он поможет?

Реддвей! Реддвей в Европе может все. В узком смысле этого слова. А уж такая малость, как установить местонахождение конкретного человека, директору международного антитеррористического центра труда не составит. Но если и составит, так не ему, а подчиненным.

Турецкий связался с Питером и объяснил задачу. Реддвей был рад помочь и помог. Алла фон Кресс проживала в Чехии со своим законным мужем Альбертом фон Крессом, атташе по культуре австрийского посольства. Адрес и телефон прилагался. Турецкий позвонил ей и договорился о встрече.

После этого ценного сообщения Александр Борисович снова связался с Редвеем.

— Питер, мне еще нужна твоя помощь. Можешь послать запрос моему начальству, чтобы меня срочно послали в командировку буквально на один день? Тебе в чем-нибудь помочь, например.

— А куда?

— Да к тебе же, в Германию.

— Доннер веттер! Алекс, что ж сразу не сказал? Чертовски буду рад дорогому гостю. Милости прошу к нашему шалашу! Я правильно сказал?

— Да подожди ты. Мы, к сожалению, не увидимся. На самом деле мне в Прагу надо, неужели неясно?

Реддвей вздохнул:

— Ну, по крайней мере, я тебя встречу и провожу. Ты когда будешь в Праге?

— Я-то прилечу в Берлин, — вздохнул Турецкий. — С нашим начальством иначе нельзя. Отчетность, все дела… Возьму машину напрокат и дуну в Прагу.

— Левой рукой правое ухо, — изрек Реддвей. — Я правильно сказал?

— Правильней не бывает.

В Праге Турецкий сначала немного поплутал. Оказавшись наконец на искомой Староминской площади, он увидел демонстрацию против «Заговора бутербродных баронов и губительных последствий употребления мусорной еды» — надписи на некоторых транспарантах были сделаны почему-то по-русски, впрочем, что значит — почему-то? Русских тут много, работают, учатся, отдыхают. Да и сам он приехал повидаться с русской. «Заговор бутербродных баронов…» — вот ведь проблемы у людей, покачал головой Турецкий. Гамбургеры им, понимаешь, поперек горла встали!.. Но пока что прямо на пути колонны демонстрантов стоял сам Александр Борисович, он вовремя сообразил и свернул от греха в сторону. И оказалось, как раз туда, куда надо!

Турецкий шел по узкой улочке, состоявшей из прилепленных друг к другу двухэтажных домишек, где раньше жил рабочий класс — всякие швеи-мотористки и кузнецы-надомники. Теперь здесь торговали безумно дорогим барахлом. Турецкий заметил, что дело у торговцев идет нормально: все сувенирчики активно скупают японские туристы, которые бродят обвешанные всякими побрякушками, как настоящие туземцы.

В конце этой улицы стоял дом, в котором жила Алла Давидовна Шляпникова, а ныне Алла фон Кресс. Старый трехэтажный каменный дом, увитый изумрудным плющом, с затейливыми окошками, расположенными так хаотично, словно строительством руководил ребенок.

До встречи оставалось полчаса, и Турецкий прогулялся в обратную сторону. Прошел по Карлову мосту, слегка напоминавшему измайловский вернисаж, полюбовался живописью неведомых ему художников. Нагромождение стилей, красок… Вспомнил отчего-то занятную метафору профессора Винокурова о кусочках разных шедевров. Правда, там стоял настолько крепкий запах различного табака, который курили десятки туристов-студентов, что дольше десяти минут Турецкий не продержался, мозги стали туманиться, и немотивированное чувство эйфории вдруг начало подниматься из недр организма. Турецкий одернул себя: дела его не настолько хороши, хмуриться надо, а не радоваться. И пошел своей дорогой дальше.

Он встретился с госпожой фон Кресс в открытом ресторанчике в полусотне метров от ее собственного дома. Высокая, изящная, ухоженная женщина в светлых брюках свободного покроя и голубой блузе помахала ему рукой.

— Я уже заказала два кофе. Садитесь, не пожалеете. Извините, в гости не приглашаю, мой муж не любит все, что напоминает ему о моей прежней жизни.

— В частности, любой посторонний человек из России?

— Просто Россия кажется ему опасной. А он очень боится меня потерять.

Турецкий отставил свой сарказм в сторону.

— Что ж, последнее замечание делает ему честь. Первое комментировать не стану.

— Я люблю Россию, бываю там иногда — все же кое-какие друзья остались. Но за границей чувствую себя свободнее и лучше.

Турецкий кивнул. Он встречал много таких людей и не осуждал их.

— А почему фон?

— Мой муж австрийский барон. Это его родовое гнездо. Конечно, при коммунистах тут было что-то совсем другое, но несколько лет назад он выкупил фамильную собственность, так что… Как-то странно говорить по-русски, — задумчиво сказала вдруг Алла.

— Вам что же, совсем не с кем?

— Почему же, иногда я отрываюсь и матерюсь так, что стены дрожат. Слава богу, никто ни слова не понимает. — Муж не понимает ни звука, и слава богу. — Она улыбнулась тонко очерченным ртом. — А с дочерьми я не вижусь. Одна — в Америке, вторая — в Швейцарии. У старшей — своя семья в Бостоне, муж американец. Младшая учится в университете. Видимся раз в год.

Турецкий мысленно примерил на себя эту благополучную, в высшей степени комфортную жизнь и подумал: смог бы он так? Без семейных скандалов? Без взаимных упреков и примирений? Без Нинки, которая растет не по дням, а по часам, да вообще-то уже и выросла? Без друзей? Без Москвы, наконец?… Какой тут может быть выбор вообще? Смешно даже было спрашивать себя.

— Дом у вас красивый, — сказал Турецкий, чтобы заполнить паузу и не приступать сразу к деловой части.

— Да… С ним связана знаменитая легенда. У местного барона, далекого предка моего мужа, была дочка, которую полюбил бедный кузнец. Барон был мужчина строгих правил, блюл фамильную честь и не соглашался отдать единственную дочку за этого пролетария. Но влюбленные продолжали встречаться, и вот у дочери барона неожиданно (ха-ха!) появился ребенок. В общем, барон был вынужден их поженить. Но мысль о том, что дома у него поселится простолюдин, была невыносима, и тогда барон придумал коварное испытание. Предложил кузнецу поселиться в доме, если тот за одну ночь выучится играть на скрипке, и, как гласит легенда, чудо произошло — он выучился. Барон, однако, не сдержал условий контракта и отравил молодого человека… Такая вот легенда. Красивая и страшная, вы не находите?

— Да, — кивнул Турецкий. — И в таком доме вы живете?

— Ну в привидения я не верю. А кроме того, я обошла все чердаки и подвалы с фонариком. — Алла улыбнулась. — Впрочем, эту легенду рассказывают здесь и про другие дома.

Турецкий решил, что настал удачный момент.

— Кстати насчет строгого отца семейства. Как ваш бывший муж следит за успехами дочерей?

— Герман? — удивилась Алла. — Вот уж нашли строгого отца семейства! Я уж сто лет о нем не слышала. Нет, я знаю, конечно, что он крупный бизнесмен, ну так это же еще при мне было. Я уехала из России…

— В девяносто восьмом году, я знаю. Меня интересует, вы поддерживаете отношения?

— У него неприятности?

— Отвечать вопросом на вопрос — дурной тон, — улыбнулся Турецкий.

— Только не на такой вопрос.

— Тогда я отвечу первым. У него совершенно никаких неприятностей. Настолько, что на приглашение на встречу в Кремле с представителями крупного бизнеса он отвечает отказом.

— Узнаю Германа, — засмеялась Алла. — Хорошо, тогда я скажу. У нас есть договоренность, согласно которой он не лезет в мои дела. А его дела меня никогда не касались. — Она немного задумалась. — Мы не виделись с момента моего отъезда. А уж не говорили по телефону, пожалуй, лет пять.

— Ни разу?

— Нет.

— В том числе за последний месяц? Припомните, пожалуйста. Может быть, какие-то электронные сообщения или через вторые руки?

Она покачала головой — спокойно и уверенно. Потом взмахом ресниц подозвала официанта и что-то шепнула ему по-чешски. Турецкий любовался этой женщиной.

— А когда вы бываете в России?…

— Я не вижусь с ним… — Она прикурила тонкую коричневую сигарету. — Знаете, жизнь на Западе наложила на меня свой отпечаток. Я не знаю, сколько мне жизни отмерено, и потому стараюсь относиться к ней бережно и не тратить ее по ерунде… По ерунде… — Она снова засмеялась. — Какое чудесное слово!.. Сочное, всеобъемлющее. Все-таки приятно говорить по-русски вслух.

— А думаете вы на каком языке? — заинтересовался Турецкий.

Алла запнулась.

— Вы меня врасплох застали. Наверно, это зависит от контекста, говорю с мужем — думаю по-немецки. Вот сейчас по-русски, конечно! Знаете, — порывисто сказала она, — я вам очень признательна за эту нечаянную встречу.

Турецкому даже стало неловко.

Впрочем, женщина тут же вернулась на деловой лад.

— Так вот. Я не буду вас спрашивать, зачем вам все это надо. Все равно правды не скажете. Вас почему-то интересует мой муж. Хотите знать, как мне с ним жилось? По всякому. У меня прекрасные дочери, и он приложил к этом руку, нельзя отрицать. Правда, сейчас совсем ими не интересуется, и вот это уже у меня в голове не укладывается… Но жилось мне с ним тревожно. Времена были такие. В России еще постреливали. А он как раз свою фармацевтическую империю сколачивал. Как и все, был уверен, что уж с ним-то ничего не случится. Впрочем, оказался прав. Но… он меня тяготил. Подавлял. Я давно уже была самостоятельным человеком, а он, кажется, даже мысли такой не допускал. В России я себя плохо не чувствовала. У меня было все. Я могла позволить себе какие-то вещи, которые не могу сейчас. Но, уехав из России, я стала счастлива. Мой нынешний муж часто цитирует своего соотечественника Витгенштейна: «Решение жизненной проблемы мы замечаем по исчезновению этой проблемы».

— Какая же проблема у вас исчезла?

— Внутренняя несвобода. Что-то там подавляло меня. Герман не говорил мне — уйди с работы, но я почему-то это сделала под его влиянием. Герман не говорил мне — сиди дома с детьми, но так и выходило! И даже когда их отправили учиться за границу, ничего не изменилось. А может, и стало хуже. К счастью, я познакомилась с Вальтером, моим вторым мужем. Вот и вся история. И закончим на этом. А теперь, — она огляделась, — давайте я угощу вас обедом. Хотя он в этом ресторанчике. Здесь готовят прекрасный пструх.

— К-кого? — слегка опешил Турецкий.

— Форель. Смешное слово, да?

В ресторанчике к каждому блюду прилагалась карточка с рецептом, и, хотя пструх был как пструх (хотя вообще-то форель испортить трудно!), Турецкий не преминул воспользоваться случаем, чтобы стянуть карточку.

О Шляпникове Турецкий вопросов не задавал, но женщина есть женщина — кое-что Алла все-таки сама ему рассказала.

— Если у вас есть время, я с удовольствием погуляю с вами по Праге, хотите, покажу «Градчаны»? Там очень красивый костел.

— Надеюсь, я еще к вам приеду, — извинился Турецкий.

В голове у него звучали слова Шляпникова, сказанные им при первой встрече: «Меня две недели не было в городе… это какая-то уголовщина… я хочу сказать, тут работает человек не из моего круга…»

Из берлинского аэропорта, уже пройдя регистрацию, Турецкий позвонил Грязнову:

— Славка, готовь попару!

— Для попары нужны условия, — возразил многоопытный Грязнов. — Поле предварительного сражения.

— Поле будет, пструх ты эдакий.

— Кто?!

Турецкий даже не подозревал, насколько он окажется прав насчет поля. В буквальном смысле.

Глава тринадцатая

Бокс № 19 гаражного кооператива «Старт» выглядел непрезентабельно: обшарпанные ворота, ржавый замок, на двери — обрывки двойного листка в клеточку, на них — когда-то красные, а теперь еле розовые буквы «…Д…СЯ». То есть «СДАЕТСЯ». Очевидно, долго пытался сдать хозяин этот гараж на захудалой окраине Наро-Фоминска. Соседние боксы были столь же обшарпанными, объявления о сдаче или продаже висели на каждом пятом. Ровесники первых «копеек» и «Москвичей-412», эти гаражи сохранились дольше автомобилей, ради которых строились, и стали не нужны. Что ж, такова жизнь, на свете случаются и более печальные вещи, чем выход в тираж советских тарантаек.

В заткнутой ветошью щели между боксами 19 и 20 Ларин отыскал ключ, отпер замок и, убедившись, что никто его не видит, вошел в пропахшее машинным маслом и ржавым железом помещение. Закрыл за собой дверь, запер на засов, постоял в абсолютной темноте несколько минут, медленно поворачивая голову, вглядываясь, не пробивается ли где дневной свет. Нет, темнота была полной, значит, и на улице никто не сможет увидеть свет из гаража и заглянуть внутрь тоже не сможет. Ларин повернул выключатель. Левую половину бокса занимал темно-зеленый «фольксваген-пассат». С московскими номерами, тонированными стеклами, не новый — лет пяти от роду. Справа, прикрытая плащ-палаткой, лежала разобранная на десятки частей УР-83П — переносная установка разминирования. В ящиках рядом — полный набор инструментов. Все как он заказывал.

Ларин стянул с себя верхнюю одежду и спрятал ее в наглухо застегивающийся полиэтиленовый пакет. Потом натянул рабочий комбинезон, надел тонкие хирургические перчатки — отпечатки оставлять он не собирался — и разложил, обтерев смазку, детали УР-83П по ранжиру.

Основание и направляющую стойку пришлось обрезать, чтобы поместилась в «фольксваген». Из двадцати двух секций детонирующего кабеля он оставил только пять, поскольку лететь кабелю не на сотни метров, как в полевых условиях реального разминирования, а только Кутузовский перемахнуть. Тормозные канаты тоже соответственно укоротил. Но больше всего времени заняло модифицирование ракеты: нужно было уменьшить мощность заряда почти в сорок раз, ведь нести ей гораздо меньший, чем обычно, заряд и на много меньшее расстояние.

Совсем недавно Ларин уже проделывал все это. В лагере, в горах. Произвел расчеты, изготовил установку, испытал. Потом повторил на время — получилось. Поэтому сейчас действовал, не задумываясь, слава богу, руки все помнили. Он вырезал из «фольксвагена» заднее сиденье, приварил к днищу станину УР, собрал и укомплектовал установку, отрегулировал угол вылета — 45 градусов, — чтобы ракета при падении имела минимальную скорость и не отскочила далеко назад. Закрыл дверцы машины. Сквозь тонированные боковые стекла установка практически не просматривалась, а если еще и прикрыть чем-нибудь и за руль посадить не старичка-пенсионера, а сексапильную блондинку — блеск! Нужно будет предложить Свенсону…

Он чувствовал усталость. Снял перчатки, выпил минеральной воды, съел хлеба с козьим сыром и, улегшись прямо на полу, закрыл глаза и на несколько минут расслабился.

«Аллах акбар бисмилля арахман арахим…» Мусульманская молитва потекла в голове монотонной ритмичной мелодией. Ему нравилось так отдыхать. В своей новой жизни он полюбил перебирать четки, курить кальян. К фанатичным мусульманам его трудно было бы причислить: он не совершал намаз по пять раз в день, мог выпить (другое дело, что потребность в алкоголе испытывал крайне редко) и с удовольствием заказывал в ресторане свиной шашлык. Но с молитвой сроднился, что ли, — она успокаивала. В принципе можно было медитировать и другим способом. Ему не было дела до «очищения ислама», до возмездия всем «неверным» и победы панисламизма в планетарном масштабе. И на идеи «чистого государства» на основе шариата ему было тоже плевать. Он пришел не в ваххабизм, а к ваххабитам. Принял ислам не потому, что разочаровался в христианстве или страдал от безбожия. К исламу и ваххабизму Ларина привела скука.

Он учился на юрфаке, наверное, потом мог бы поступить в аспирантуру, все-таки отец — профессор, завкафедрой, светило юриспруденции. Сын — так себе. На детях гениев природа отдыхает. Это в принципе все понимали: и отец, и Ларин, и окружающие. Ну пусть не гений, но и не дурак же. И были отцовские связи, возможности. И диплом бы защитил, диссертацию бы написал, и работа бы нашлась непыльная. Только все это Ларину было глубоко неинтересно — плыл по течению, пока плылось, и другого пути вроде не было.

Небольшая отдушина — занятие йогой, которой он занимался много и с душой. Впрочем, восточные практики, хоть Ларин в них и преуспел, составляли ничтожную часть его жизни — семейной и студенческой, которая вольно-невольно была расписана на годы вперед.

Но, видимо, не суждено ему было состариться в тиши кабинетов, растратить жизнь по аудиториям. Христос ли, в которого он не верил тогда, Аллах ли, в которого не особенно верил сейчас, или Его величество Случай столкнули Ларина с Серегой Сватовым.

Друг детства Серега Сватов пришел к нему, Ларину, на свадьбу. С перебинтованной рукой и лицом в серую точечку от пороховых ожогов. Серега воевал в Приднестровье, в добровольческом казачьем отряде, приехал домой залечивать раны, а после — снова туда.

Это был шанс. Шанс вырваться из осточертевшей рутины.

Скупые и невнятные Серегины рассказы разбудили в Ларине что-то глубокое, но истинно мужское, звериное. Он отчетливо понял, что хочет настоящей опасности, хочет крови, хочет воевать и убивать. Не исполнять священный долг перед какой-то там обобщенной родиной, не отстаивать чьи-то там геополитические интересы, а воевать ради самой войны. В этом был смысл, который не требовалось объяснять самому себе. Сватов оставил Ларину телефон вербовщика. Однокашник по юрфаку Олег Смагин, тоже бывший на свадьбе, покачал головой и посоветовал выбросить этот телефон.

Но Ларин бросил все остальное — молодую беременную жену, родителей, нелюбимую работу. Особенно не рефлексировал. Просто однажды ночью собрал вещи и ушел, никому ничего не объясняя. Он не собирался возвращаться, он сжигал за собой все мосты. И с тех пор действительно ни разу никому не написал, не позвонил, не поинтересовался, что там с родственниками, ищут его или считают погибшим, родился ли у него ребенок… Наверно, родился. Ну и что? Все это осталось в той, другой жизни. Много чего осталось.

Нельзя сказать, что решение, принятое однажды, было непоколебимо. Человек есть человек. Но как-то, выздоравливая после тяжелого ранения, Ларин впервые за долгое время много читал. Его внимание привлекла история, которая случилась в одной из стран бывшей Югославии. Во время послевоенной разрухи один человек, оставив дома семью — мать и жену с ребенком, пустился из родной деревни в дальние края попытать счастья. Через семь лет, разбогатев, он возвратился на родину. Его мать и жена содержали маленькую деревенскую гостиницу. Он решил их удивить, изменил внешность, и родные его не узнали — ни мать, ни жена. Шутки ради он притворился, будто ему нужна комната. Женщины увидели, что у него много денег. Они отравили его, а труп бросили в реку. Ну и ограбили, конечно. И уже тогда, разбирая документы, поняли, кто был приезжий. Мать повесилась. Жена бросилась в колодец. Ларин перечитал эту историю много раз. С одной стороны, она была неправдоподобна, с другой — вполне естественна. Наверно, решил Ларин, этот человек заслужил свою участь. Никогда не надо притворяться. Надо оставаться тем, кто ты есть.

Впрочем, это все было потом. Сначала он прошел необходимую подготовку, которая длилась три месяца. Но еще до этого было боевое крещение: он брал ювелирный магазин. Те, кто отправил его на «учебу», хотели увидеть парня в экстремальной ситуации.

Ювелирный находился в Питере, на Васильевском острове.

Ларин сидел с напарником в машине, держал в руке китайский «тэтэшник» и слушал последние инструкции. Напарник, дюжий мужик за сорок, был в деле уже давно, рассказывал спокойно и буднично:

— Я приглядываю за персоналом. Ты хватаешь менеджера, тащишь его в офис и заставляешь отдать бриллианты. Мы здесь — только из-за этих камешков, и точка. Мы не будем вскрывать витрины, а значит, сигнализация не должна сработать. Мы будем там четыре минуты, и ни секундой больше. Все рассчитано. Все понятно?

— Почти. А что, если менеджер не захочет отдавать бриллианты?

Напарник усмехнулся:

— В таких магазинах, как этот, каждый метр застрахован. Так что им незачем оказывать сопротивление. А если появляется какой-нибудь перец, воображающий, что он Джеки Чан, нужно просто взять пистолет и врезать ему рукояткой по морде. Чтобы он сразу с катушек слетел. Все пугаются, он падает, кричит, кровь из носа хлещет. Сечешь?

Ларин кивнул.

— Вот. После такого никто из них и слова лишнего не скажет. Конечно, может возникнуть какая-нибудь стерва, начнет орать, и все такое. Тогда надо просто посмотреть на нее так, будто ты сейчас врежешь ей как следует. Вот увидишь, она сразу заткнется. А вот если менеджер все-таки заартачится, это совсем другая история. Вообще-то менеджеры попусту геройствовать не станут. Но если какой-нибудь окажет сопротивление, то это значит, у него действительно есть яйца, и его уже придется ломать по-настоящему. — Напарник вытащил охотничий нож с множеством зазубрин и кровостоком. — Если захочешь узнать что-нибудь, а он откажется говорить, просто отрежь ему палец. Держи.

— Какой? — хладнокровно спросил Ларин, будто лекцию конспектировал. Нож положил в карман.

— Мизинец. А потом скажи, что следующим будет большой палец. После такого он выложит тебе все, даже то, что он любит носить женское белье.

Бриллианты взяли без проблем. Нож в дело пускать не пришлось. Пистолет тоже. И слава богу, потому что, как потом оказалось, он мог выстрелить только один раз, со второго разрывало ствол. Своего инструктора-напарника по этому делу Ларин больше никогда не встречал. Это было не просто ограбление ради денег.

Это было ограбление ради оружия. Кроме того, своей долей Ларин оплачивал будущее обучение.

Следующие полгода Ларин провел в Турции. Инструкторы разговаривали с ним по-английски. Он овладевал разными видами стрелкового оружия, учился водить летающий и плавающий транспорт. Для чего это все ему может пригодиться, оставалось только гадать, но Ларину нравилось. Его учили маскироваться в маленьком поселке и находить будущую жертву в большом городе, уходить от погони и преследовать, брать заложников и оставаться в живых, став заложником, он учился спать по два часа в сутки и есть через день. Он мог превратить в смертельное оружие любой подручный материал. Из него сделали амфибию.

Он изменился, стал неразговорчив. Болтать всегда плохо. Еще хуже рассказывать то, что действительно с тобой происходило, даже самые невинные вещи. Лучше больше улыбаться — молча.

Через шесть с половиной месяцев (две недели он отдыхал на Кипре, прислушивался к соотечественникам, от которых отвык, но в контакт ни с кем не вступал, даже проституток брал только средиземноморских) его вернули в Россию, и он получил первый контракт.

Первое убийство было вполне рядовым. Он приехал в Москву, поселился в гостинице, прожил там три дня и застрелил через глазок какого-то мужика. Правда, добраться до квартиры оказалось не так-то просто. Дом охранялся. Пришлось пробраться через канализационную шахту и кое-что испортить. Из нужной Ларину квартиры вызвали сантехника. Сантехника он убивать не стал. Оглушил, ввел долгоиграющее снотворное и спеленал скотчем. В дом прошел без помех. В ответ на вопрос: «Кто там?» — приставил ствол с глушителем к дверному глазку и нажал на спуск. Риск, конечно, был, далеко не все ранения в голову оказываются смертельными. Но, как написали на следующий день газеты, пуля выбила глаз и прошла через мозг, вылетела через затылок и застряла (вот ирония судьбы) в портрете хозяина квартиры, висевшем на стене в прихожей. Ну еще бы! До того как приступить к работе, Ларин проверил пистолет, простреливая толстую пачку журналов.

Он переехал из гостиницы на съемную квартиру и затаился.

Из криминальных новостей Ларин узнал, что отправил на тот свет депутата Государственной думы, известного политика, который лоббировал решение какой-то алкогольной проблемы. Не то ратовал за сухой закон, не то предлагал в обязательном порядке наливать старшеклассникам — Ларин так и не понял. К политике он был равнодушен. К алкоголю почти тоже. Вот кальян — это совсем другое дело. Он заботился о своем здоровье. А кальян — это был самый безопасный способ курения табака. Хотя вообще-то в кальяне курится скорее не сам табак, а его соки. Табак, который использовал Ларин, был мокрый и липкий, похожий на варенье, после курения он не сгорал, а только усыхал, не превращаясь в пепел. Ларин хорошо знал, что курение кальяна часто доставляет удовольствие не только курильщику, но и находящимся рядом, даже некурящим барышням нравилось! Но он все равно старался исполнять этот ритуал в одиночестве. Целыми днями он лежал на боку и посасывал мундштук. Выделявшийся обильный дым был влажным и не пересушивал горло, а кроме того, быстро растворялся в воздухе. Оставался незабываемый тягучий сладкий аромат.

Убийство удаляет от жизни, думал Ларин. Но убийство оправдано, когда ты убиваешь врага. Поэтому надо сделать так, чтобы жертва стала твоим врагом. Любое преступление оправдано, если ты делаешь жертву своим врагом…

Выполнив первый настоящий контракт, он словно пересек некую невидимую линию и оказался в новом мире. Мире, населенном сильными, нерассуждающи-ми людьми, которые не задаются лишними гамлетовскими вопросами, не мучаются дурацкими моральными императивами и испытывают справедливую ксенофобию по отношению к остальному человеческому стаду — тупым трусливым обывателям.

Сила, упоение победой, ужас врагов — вот единственное, что имеет значение.

Потом его забрали из города и наступило время гастролей.

Поначалу он переживал почти оргазмическое удовольствие от убийства. Кровь, крики, грохот выстрелов, потрясающий запах пороховой гари и свежего мяса, эйфория, восторг, пароксизм наслаждения! Он кочевал из Приднестровья на Балканы, оттуда — в Чечню, воевал за кого придется — так полагалось думать (на самом деле он выполнял задания, и его курировали, он это понимал и чувствовал), — был дважды ранен, тяжело и не очень, но снова рвался в дело…

Так прошло немало времени, пока не наступил момент пресыщения. Тупо палить из автомата или даже точечно из «беретты» стало неинтересно. Теперь он искал эстетики, красоты!

В таком вот состоянии эстетического поиска застало его знакомство со Свенсоном. По-русски Свенсон говорил свободно и, хотя обладал роскошной соломенной шевелюрой, едва ли был скандинавом — так, по крайней мере, казалось Ларину. Других его имен Ларин не знал.

Свенсон предложил пройти обучение в центре «Кавказ» и стать подрывником. Подрывником-виртуозом. Чтобы не просто делать большие бомбы, а создавать эксклюзивные, единственные в своем роде произведения смертоносного искусства. Не просто знать характеристики взрывчатых веществ (ВВ) и средств взрывания (СВ), а владеть любыми огневыми и электрическими способами взрывания, уметь самостоятельно готовить заряды и рассчитывать их для подрыва грунта, дерева, кирпича, камня, бетона, железобетона, металла. Всего на свете.

Ларин легко овладел мастерством подрывника. Набивал руку на изготовлении взрывчатки из подручных средств, минировал дороги, подрывал блокпосты, начинял гексогеном машины, которые взрывались потом на рынках и автобусных остановках. Он предлагал свою схему минирования школы в Беслане, и, если бы его послушали, никого бы в живых не осталось: ни в школе, ни в радиусе ста пятидесяти метров…

Бомбы — как дети, каждая со своим характером и судьбой. Он помнил их все. Одними гордился больше, другими меньше. Самый любимый взрыв был в 2002-м, под Хасавьюртом: взвод солдат на грузовике, щелчок тумблера, и — как в лучшем китайском фейерверке — разноцветные звезды и сферы из осколков, обломков и тел! Божественная симметрия разлета! И мелкая красная морось на несколько секунд зависает в воздухе…

Последнее дело было самым заковыристым. Пришлось работать за границей и изображать богатого гомосексуалиста, и все ради того, чтобы засунуть бомбу в каблук богатому извращенцу. А уж с какой целью его отправляли к Аллаху, Ларин понятия не имел. Работа есть работа.

На сей раз после молитвы усталость не уходила.

Ляг на спину, сказал себе Ларин. Соедини ноги. Выровняй тело, чтобы позвоночник был совершенно прямым. Вытяни руки и ноги. Руки немного отведи от корпуса и разверни ладонями вверх. Ступни и ноги свободно разверни наружу. Расслабь все мышцы. Закрой глаза. Дыши медленно и спокойно. Почувствуй, как тело всей тяжестью давит на пол. Оставайся в этой позе несколько минут. Затем согни ноги, подтяни колени к груди и повернись на бок. После этого можно подниматься. Это йоговское упражнение называлось Поза трупа, оно ему нравилось.

Пять минут спустя он почувствовал себя гораздо лучше. Открыл глаза, сел, достал из кармана блокнот и ручку, проверил расчеты тормозного пути. Скорость — 140 километров в час. Коэффициент трения — максимум 0,5, на сухом асфальте. Резина у них хорошая, водители опытные, с отменной реакцией, значит, эти факторы можно не учитывать. Выходило около 160 метров.

А если ливень?…

Конечно, возможность дистанционно перепрограммировать контроллер позволила бы подкорректировать параметры под все погодные и прочие особенности. Но Свенсон прав: чем проще установка, тем надежнее результат. Значит, нужно чуть-чуть перезало-житься. Пусть будет 170 метров. Плюс добавить время от вылета ракеты до реальной детонации кабеля…

Ларин быстро прикинул в уме: 2–2,5 секунды — за это время машины пройдут еще 80-100 метров. Итого 250, может, даже 270.

Он сжег листок с расчетами, снова надел перчатки и взялся за электронную схему, которая должна привести в действие установку в машине.

Итак, спуск он запрограммировал на 260 метров. При приближении объекта на это расстояние установка сработает…

Что ж, оставалось только убрать за собой. Обрезки металлоконструкций, которые уже ни на что не годны, он сложил отдельно, остатки зарядов и кабелей — отдельно, они вполне могут пригодиться для следующей операции. Комбинезон, перчатки, ботинки — всю одежду, в которой работал, сложил в пластиковый контейнер и залил нитрорастворителем, кожу рук, куда, несмотря на перчатки, могли попасть частички взрывчатого вещества, тоже обработал ацетоном: даже если, не приведи Аллах, его арестуют, то никакая экспертиза не сможет связать его с этой установкой в «фольксвагене». Переоделся в одежду, в которой пришел, и покинул гараж, оставив ключ на том же месте, в щели между боксами.

Когда наступит время, кто-то поставит оборудованную им машину неподалеку на расчетную точку, щелкнет тумблером на приборной панели, и исполнится воля Аллаха…

Целый ряд СМИ опубликовал небезынтересный список «нехороших мест» Москвы, так называемых геопатогенных зон. По словам сотрудника медицинской академии имени Сеченова, в этих районах у человека появляется чувство подавленности. В черный список входили: Теплый Стан, Лужники, Люсиновская улица, Крымский Вал, Шаболовка, Житная. Заболеваемость раком у людей, живущих в геопатогенных зонах, выше почти втрое. А детская смертность — вдвое. Далее шел анализ геопатогенной ситуации по всей географии Москвы. И лишь внимательные читатели заметили, что в нем, в этом самом анализе, напрочь отсутствовал Кутузовский проспект. Почему — по хорошей ли причине или как раз напротив, обывателю оставалось лишь гадать. А на самом деле все было проще простого — на Кутузовский ученых с их громоздкой измерительной аппаратурой просто не пустили…

Ни для кого не секрет, что Кутузовский проспект просто нашпигован камерами видеонаблюдения. Банки, банкоматы, обменники, дорогие магазины, платные стоянки — везде камеры. Чтобы выполнить вторую часть своего задания и не оставить против себя колоссального количества улик, Ларину пришлось бы неделями присматриваться, выбирать и проверять место, но, к счастью, всю подготовительную работу уже кто-то сделал за него.

Бутик «Мартинель». Рядом — небольшая уютная парковка для покупателей. Одно-два места всегда свободны: бутик из самых дорогих, очереди не собираются.

Старший менеджер «Мартинеля» — Сушильников Виктор Семенович, 32 года.

Виктор Семенович ставит машину на ту же стоянку. Виктор Семенович ездит на джипе «мицубиси». Виктор Семенович — педик.

У Виктора Семеновича нет постоянного полового партнера. Он обожает зависать по клубам. Иногда его загулы длятся по несколько дней.

Но Виктор Семенович — жуткий дока в модельном бизнесе, авторитет в среде отвязных московских модников и вообще неординарная личность, за что его благосклонно терпят владельцы «Мартинеля». Другого такого нет.

К бутику Ларин подъехал под вечер. Потребовались некоторые жертвы, чтобы с первого взгляда понравиться Виктору Семеновичу. Ларину пришлось облачиться в обтягивающее шмотье кислотной окраски, взбить волосы, подмазать щеки и нацепить розовые очки. Впрочем, менять имидж, а то и внешность ему было не привыкать, совсем свежий опыт. Входя в магазинчик, он даже пару раз вильнул задницей и послал девочкам-продавщицам пару воздушных поцелуев. Девочки де-журно улыбнулись. Покупателей не было, а друг другу девочки порядком надоели.

Виктор Семенович, старший менеджер, в своем кабинете, развалившись в кресле, листал журнал.

— Как говорил пролетарский писатель Бабель, — сказал Ларин, — выражение воли к жизни концентрируется в половом акте, а этот акт есть ее самое решительное выражение.

Увидев Ларина, Виктор Семенович вначале улыбнулся похотливо, но очень быстро все понял и испугался. Все-таки настоящего гомосексуалиста одним только голубым прикидом обмануть невозможно. Да Ларин и не собирался. Он достал пистолет и приложил палец к губам.

Педик суетливо дернулся, по-бабьи всплеснул руками, разинул слюнявый рот, собираясь, видимо, вопить, но, получив по уху, притих и смирился. Так что вышли они в обнимку. Отсалютовали девочкам. Виктор Семенович сдавленно буркнул «до завтра». Девочки все поняли как нужно и понимающе переглянулись. Если Виктор Семенович не появится ни завтра, ни послезавтра, никто не удивится и не станет нервничать — у Виктора Семеновича новый роман. Бывает.

Синхронно качая бедрами, Ларин и Виктор Семенович двинулись к стоянке и уселись в машину Ларина. Девочки и это видели. Видели, как джип Виктора Семеновича остался скучать на стоянке, может, до вечера, а может, и на несколько дней.

Ларин вывез Виктора Семеновича за город и передал связнику. Что будет дальше с педиком, его не интересовало. Где его закопают и закопают ли вообще? Может, увезут в горы, и будет он там работать, пока смерть не придет сама.

Имело значение только то, что теперь у Ларина был джип Виктора Семеновича — большая тяжелая машина — и была уверенность, что, по крайней мере, пару дней этот джип на стоянке ни у кого не вызовет подозрений. И дорогомиловским ментам он наверняка примелькался, и сослуживцы Виктора Семеновича полагают, что так и должно быть.

Глава четырнадцатая

— Вот, Денис, я вам плачу такие деньги, — весело сказал Шляпников, — а Свиридов делает вашу работу.

— Кажется, это и его работа тоже, — осторожно сказал Денис. — Что же он нашел?

Свиридов молча положил на стол лист формата А4 с распечатанной черно-белой фотографией молодого человека в фас и профиль.

— Имя, фамилия, национальность, возраст — неизвестны, — бесстрастно заметил Свиридов. — Но мой источник заслуживает доверия. Этот человек, — он ткнул кулаком в фотографию, — профессиональный взрывотехник. И его видели неоднократно в течение последней недели на маршруте Германа Васильевича.

Денис похолодел. Что делать? Давить на Свиридова, требовать встречи с его источником — бессмысленно и непрофессионально. Можно пойти другим путем. Во-первых, попросить о помощи дядю. Во-вторых, мобилизовать собственные силы.

— На Кутузовском обнаружена машина с взрывчаткой! — зам Дениса, Голованов, выпалил новость, едва переступив порог кабинета.

Денис бросил взгляд на часы — 7.13, потом на сегодняшнее расписание Шляпникова — выезд запланирован на 10.40.

— Три с небольшим часа. — Он потер кулаками покрасневшие от усталости глаза. Прошедшую ночь Денис не спал. Как только стало известно, что один из боевиков, похожий на фотографию взрывника, завладел машиной некоего Сушильникова Виктора Семеновича, Денис окончательно убедился, что покушение на Шляпникова готовится на Кутузовском проспекте. Он развернул план города. — Где?

Голованов подошел к столу, карандашной точкой обозначил место обнаружения машины:

— Здесь. Вчера в двадцать два четырнадцать взрывник на джипе «мицубиси» отбыл из этой точки, перегнал машину в бокс двести пятьдесят четыре гаражного кооператива «Авангард», провел в гараже всю ночь, после чего вернул машину на место. В данный момент взрывник находится в съемной квартире. Взрывчатку в машине обнаружил сотрудник ФСБ — кинолог со специально обученной собакой. Как только взрывник покинул стоянку, кинолог провел проверку. Судя по реакции собаки, взрывчатка находится не в салоне или багажнике, а прикреплена под днищем машины.

— Это все? Сколько там взрывчатки, какая?

— Никаких данных. Этим гаражом взрывник воспользовался впервые, камеры внутри установить не удалось. Чтобы не спугнуть взрывника, наблюдение ограничилось удаленным прослушиванием разговоров и инфракрасной съемкой. Но в гараже взрывник работал один, никому не звонил, о проделанной работе не докладывал.

— Плохо, — Денис снова посмотрел на часы, — минуты бегут.

— Взрывотехническая группа МВД готова приступить к разминированию, — заметил Голованов.

Денис отрицательно мотнул головой:

— Машину со стоянки убирать нельзя. Мы спугнем их, и тогда все придется начинать сначала. Запускать взрывотехников прямо на стоянку тем более глупо, через пять минут об этом будет знать вся Москва. Где квартира взрывника?

— Здесь. — Голованов указал место на плане. — Две комнаты на четвертом этаже. Квартиру он снял на неделю со вчерашнего числа, но вчера там не появлялся. Помещения уже оборудованы прослушивающей аппаратурой, этажом выше — наши люди, визуальное наблюдение — из дома напротив. Сейчас взрывник отдыхает. О любых изменениях ситуации нам тут же доложат.

— Из окон квартиры просматривается стоянка?

— Да. Но можно организовать взрывнику какое-нибудь занятие, которое отвлечет его от наблюдения. Остальные боевики также сейчас заняты и за машиной не следят…

— Этого мы с уверенностью утверждать не можем, — задумчиво протянул Денис. — Мы ведь не вычислили пока стрелка. А возможно, кроме неизвестного нам снайпера есть еще люди — наблюдатели. Но все равно придется рискнуть! — Он пружинисто поднялся и прошелся из угла в угол. — Стоянка около бутика, так?

Голованов кивнул.

— Срочно организуйте им новое поступление!

— Что это должно быть?

— Фургон. Побольше коробок, вешалок, кофров, чего угодно — из подобного магазина на другом конце города выгребите все, погрузите и везите в «Марти-нель». Молодых бестолковых грузчиков — человек пять, пусть устроят убедительную суету. В фургон посадить взрывотехника! Пока будет идти разгрузка, он должен успеть разобраться в бомбе и доложить. Подробности доработаете по ходу операции. На все про все — сорок минут.

— Людей с улицы не убирать? — спросил Голованов.

— Разумеется, нет.

— Но мы ведь рискуем…

— Знаю, — отрезал Денис. — выполняйте! Взрыво-техник пусть докладывает мне лично.

Шляпников плавал. Точными уверенными движениями рассекал голубую прохладную воду.

Денис остановился у бортика и подумал, что сам бы не прочь сейчас освежиться. Если не поплавать, то хотя бы принять контрастный душ. Только времени на водные процедуры, конечно, нет.

Шляпников заметил его, кивнул, не останавливаясь, проплыл последние пятьдесят метров неспешным брассом, отдыхая. Выбрался из воды, по-собачьи тряхнув головой. Капли воды с волос полетели во все стороны, часть попала на костюм Дениса, но он не обратил внимания, подал патрону халат и полотенце. Шляпников, закутавшись в халат, прошлепал к столику, на котором были приготовлены для него минералка, сок, кофе, налил себе воды, жестом предложил Денису присоединяться. Денис все еще не решил, сказать всю правду или отделаться надуманным предлогом? Он взял стакан с соком, медленно выпил. Полуправду, решил Денис, вслед за Шляпниковом усаживаясь за стол.

— Герман Васильевич, я хочу просить вас не ездить сегодня в офис!

— Причина? — Шляпников немного подался вперед, оперся на локти и сложил лодочкой ладони, всем своим видом выражая внимание и доброжелательность.

— Агентурные данные говорят о том, что на вас готовится покушение…

— Агентурные данные? Готовится? Покушение? Звучит несколько фантастически…

Но Денис трижды утвердительно кивнул. Шляпников помолчал, как бы взвешивая всю меру угрозы.

— И поэтому необходимо отменить именно сегодняшний рабочий день? — спросил он с таким сомнением, что у Дениса внутри все задрожало: убедить не удастся. Шляпников уже привык к тому, что за первой угрозой ничего не последовало, и сомневается в целесообразности столь мощной охраны.

— Герман Васильевич, против вас работает организованная группа. Мы в контакте с МВД, усилили охрану всех ваших объектов… — Денис говорил, объяснял, «грузил». И даже убедительно звучало, но, конечно, патрон его поймал, подловил на нестыковке. Очевидно, напряжение последних дней и бессонные ночи сказались, причем в самый неподходящий момент.

— Как показывает практика, в любом бизнесе, — сказал Шляпников, — плановые мероприятия эффективны только против дилетантов, не так ли?

— Да, — вынужден был согласиться Денис, — профессиональные боевики умеют избегать правоохранителей.

Его так и подмывало посмотреть на часы, но он сдерживался. А минуты бежали, и, наверное, взрыво-техники уже готовы приступить к обследованию заминированной машины, и ему, Денису, нужно быть на связи с ними. А беседа затягивалась, расползалась, выходила из-под контроля.

— Но в этот раз нетрадиционные оперативные мероприятия дали положительный результат. Я не готов сейчас доложить вам обо всех подробностях, но расследование ведется не по факту, а в преддверии нападения. Нам известны подозреваемые…

Денис больше ничего не хотел говорить. Ему нужен был только предлог, чтобы закруглить разговор, чтобы Шляпникова, к примеру, пригласили к завтраку или к телефону, или зашла бы супруга, или дети… Но ничего не происходило, Шляпников медленно пил минералку и с интересом слушал.

— Герман Васильевич! — почти взмолился Денис. — Я прошу вас если не отменить, то хотя бы отложить сегодняшнюю поездку. Не грех перестраховаться.

— Неужели все так серьезно?

— Мы не уверены… — соврал Денис. — Но положение действительно может сложиться серьезное.

Шляпников молчал, а Денис из последних сил играл спокойствие. Часы жгли запястье, и кресло словно бы щетинилось раскаленными углями. Но наконец-то вошел референт с трубкой радиотелефона.

— Герман Васильевич, звонок, которого вы ждали.

Шляпников взял трубку и жестом отпустил Дениса. Денис рывком поднялся и заторопился на выход. Четкого согласия от патрона он не получил, но продолжать уговоры уже просто не было времени.

Выходя, он услышал за спиной смех Шляпникова — искренний, легкий.

Денис похолодел. Патрон не поверил в реальность угрозы. Ни на мгновение не поверил. Но… может быть, это и неплохо?

7.40. Ларин сидел у окна и через полуприкрытые жалюзи наблюдал за стоянкой. Он успел принять душ, выпить кофе и конечно же первым делом открыть форточку на кухне — это был его условный сигнал. Он означал, что все в порядке: машина нафарширована, а он готов нажать кнопку. Кто «считает» его сигнал, Ларину не сообщали, как и остальные рядовые участники операции, он знал только свою задачу и только связанные с ее выполнением подробности.

Джип педика скучал в одиночестве. Мимо двигались прохожие, продефилировал в сторону Триумфальной арки милицейский патруль, но на джип даже не взглянул, проехала мимо машина ГИБДД — не остановилась.

7.50. Бутик должен открыться только в десять, а машины пойдут, скорее всего, еще позже…

В загородном доме Шляпникова Денис оставил вместо себя Свиридова. Денис объяснил ему задачу: вывести кортеж ровно в 10.40. Перед кортежем пустить разгонный автомобиль, перед въездом на Кутузовский доложиться и с этого момента держать непрерывную связь. Разумеется, Свиридова пришлось предупредить о том, что на пути следования возможны неожиданности. Но посвящать его в подробности операции Денис сознательно не стал. Они обсудили и согласовали порядок расположения автомобилей в кортеже и поименный состав охраны на маршруте.

В 7.54 он наконец смог вырваться из Архангельского. По дороге успел связаться с дядей, Грязновым-старшим. Это было необходимо, поскольку отыскать снайпера и провести операцию по задержанию боевиков только своими силами было совершенно нереально.

Но Грязнов-старший, уже знакомый в общих чертах с планом операции, вдруг заартачился. Риск, по его мнению, был неоправданно велик. И только получив личную гарантию Дениса, что лимузин пойдет без него самого и без Шляпникова, согласился помогать и действовать.

В 8.14. Денис был на Кутузовском. К его приезду сотрудники МВД освободили какой-то офис метрах в пятидесяти от «Мартинеля». В импровизированный штаб подтянулся Голованов. Здесь же разместился центр связи. Сюда стекались донесения всех участников операции, поисковых групп и групп захвата.

Прямо перед Лариным маячила женщина в голубом платье. Она улыбалась. Впрочем, не женщина — девушка. Ларин вздрогнул: это была его жена! То есть бывшая жена. То есть совсем уже не жена! Но что она здесь делает?!

Он помотал головой, и видение исчезло. Оказалось — задремал.

Ларин глянул в окно. Вроде бы отключился минуту назад, но когда посмотрел на стоянку, то не поверил своим глазам: столпотворение! Рядом с джипом стоял большой фургон, весь в рекламных наклейках; человек пять грузчиков — совсем молодых, в каких-то умопомрачительно-ярких комбинезонах — в таких не грузить, а по подиуму разгуливать — таскали коробки, вешалки, чехлы, манекены; в витрине «Мартине-ля» аршинными буквами алело: «Новая коллекция».

Ларин, в первый момент опешивший, понемногу успокаивался. Среди грузчиков суетились вчерашние девочки-продавщицы, разгрузкой руководил солидный толстяк, соответствующий описанию директора магазина. Очевидно, это просто совпадение, что завоз товара в «Мартинель» случился именно сегодня. А то, что разгружают товар не со двора, а с улицы — даже к лучшему: в такой кутерьме джип оказывается еще более защищенным.

Ларина совершенно не заботило, что грузчики трутся рядом с джипом, бесцеремонно кладут коробки ему на крышу — взрыв это не спровоцирует. А если фургон не уберется до появления кортежа, значит, будет просто на несколько жертв больше — сами виноваты.

…Фургон был на месте в 8.13.

В 8.15 от его днища отсоединилась плоская тележка, через люк в днище на нее выбрался взрывотехник. По его команде «грузчики» синхронно прикрыли со всех сторон промежуток между фургоном и джипом. Одним движением взрывотехник переместился под днище джипа. Ввиду ограниченности пространства ему пришлось отказаться от спецкостюма и ограничиться только бронежилетом и противоосколочным щитком на лицо.

В 8.16 Денис услышал по рации:

— Схема расположения взрывчатки… хм… сложная. Часовой механизм отсутствует. Зарядов четыре… нет, три. Один — около килограмма предположительно тротила во взрывозащищенной оболочке с замедленным взрывателем. Два малых заряда — пластит, двести — двести пятьдесят граммов каждый. Один под центром тяжести автомобиля, второй смещен к носовой части. Двойной электрический контур. Малые заряды с радиовзрывателем. Наполнителя: гаек, окатышей и прочего — нет. Очевидно, расчет не на большие разрушения и жертвы… Дерьмовая история.

— Вообще-то бронированной машине гайки не особо страшны, — пробомотал Денис, но уточнил у сапера по рации: — Ваше мнение? Зачем такая странная схема с множественными зарядами? Заминированную машину будут использовать в качестве тарана?

— Нет. Для взрыва при столкновении не нужны дополнительные управляющие заряды. Скорее всего, машину должно прямо со стоянки взрывом вынести на проезжую часть. Взрыв управляющих зарядов задаст направление и дальность полета и взведет механизм основного взрывателя, который сработает уже посреди дороги. Я думаю, первые взрывы сместят автомобиль на два-три корпуса вверх и на три-четыре корпуса назад. Диаметр воронки от основного взрыва — примерно метра три-четыре, плюс обломки машины и дорожного покрытия с радиусом разлета до пятидесяти метров…

Взрывотехник замолчал, и какое-то время из рации доносилось только сосредоточенное сопение.

— Какие-то проблемы? — спросил Денис.

— Нет, я закончил осмотр. Что дальше, разряжать?

— Нет. Вы можете отсоединить часть взрывчатки, так чтобы взрыв произошел, но локальный? Чтобы ничего, кроме самой машины, не пострадало?

— Попробую. Собственно, здесь никаких ловушек и обманок нет… Работа очень профессиональная, но этот профессионал, очевидно, не собирался тягаться с саперами и не предполагал, что кто-то будет разряжать устройство… Хотя…

— Что?!

— Нет… минуточку… сейчас…

Денис ждал, закрыв глаза и затаив дыхание. Он мог только догадываться, каково там сейчас саперу. Интересно, греет его мысль, что в случае чего он погибнет не один, а с целой компанией коллег и просто прохожих?…

Сапера эта мысль не грела. Он досадовал на «грузчиков», которые то и дело своими коробками и просто ногами закрывали ему свет, из-за чего разбирать и заново собирать контур бомбы приходилось практически на ощупь — включать дополнительное освещение было нельзя, чтобы себя не выдать, а конструкция, несмотря на кажущуюся простоту, все-таки была не совсем тривиальной.

— Готово! — наконец раздалось по рации. Денис с облегчением выдохнул и посмотрел на часы — 8.41. В голове все время вертелась туча мрачных предположений: «А если?», «А вдруг?!», но он настойчиво гнал их от себя — боевики все же не поголовно гении, и возможности их не безграничны. Возможно, они и не догадываются о слежке. И тем более не знают, что их бомба практически обезврежена. Значит, снайпер уже занимает позицию, и буквально через час вся банда будет арестована.

— Убирайтесь оттуда, — скомандовал Денис. Он отложил рацию и повернулся к Голованову: — Взрывника обложить со всех сторон. Группу захвата, снайпера — в дом напротив. Снайпер — для крайнего случая. Взрывник нам нужен живой. Брать будем на кнопке.

В 8.42 фургон, наконец разгрузившись, вырулил со стоянки.

Ларин, вооружившись биноклем, придирчиво изучил «мицубиси» и асфальт вокруг него. От недавней суеты с новым товаром не осталось никаких следов, только застрявшая под передним колесом полиэтиленовая ленточка с золотистой надписью «Paris France». В бутике витрины затянули непрозрачными экранами — очевидно, выставляли свежезавезенные тряпки. Как же они там, интересно, без Виктора Семеновича со всем разберутся? Наверняка терзают телефоны, ищут бедолагу. Только увы им, увы. Туда, где он теперь, не дозвониться.

8.55. Ларин оторвал взгляд от стоянки и перевел бинокль на противоположную сторону улицы. Точно по расписанию на точке № 2 — 300 метров в сторону центра от стоянки у бутика — появился «фольксваген-жук» лимонного цвета. Сногсшибательная блондинка оч-чень эффектно выплыла из салона и, щелкнув пультом автосигнализации, покинула место действия. С десяток мужиков вокруг вывернули шеи, провожая ее восхищенными взглядами. Ларин одобрительно хмыкнул: Свенсон прислушался к его совету.

Он перевел бинокль на витрину аптеки практически напротив его окон. Условного знака на стекле еще не было. Но Ларин был уверен, что операция состоится, состоится именно сегодня, и результат будет максимальный.

Он вдруг подумал, что мог бы сейчас быть и на противоположной стороне. Не возникало никаких сомнений, что его приняли бы под свое крыло ФСБ, или ФСО, или еще кто-нибудь, не задавая вопросов и с распростертыми объятиями. Профессионалы нужны всегда и всем, тем более профессионалы экстра-класса. И работы ему хоть по одну сторону, хоть по другую обеспечено до самой пенсии. Если уж за двести предыдущих лет проблема Кавказа не решилась, то рассчитывать, что она решится в ближайшие лет двадцать, не приходится. Поэтому будут чеченцы и федералы взрывать и убивать друг друга с наслаждением, веря, что они делают правое дело и что победа вот-вот будет за ними. И в этой бесконечной кампании всегда найдется место солдатам удачи, таким, как он, воюющим за тех, кто больше платит и выше ценит.

Но пока больше платят чеченцы. А кроме того, он презирал федералов с их стремлением любой ценой сохранить чеченскую колонию, прикрываясь затасканными обещаниями цивилизации, прогресса, правового государства, школ, больниц, работы и пенсий. Они пытаются купить целый народ, оптом. А народ купить невозможно, можно купить одного нужного человека: Хаттаба, например, или Басаева. Как немцы купили Ленина. Или не купили, кто уж там теперь разберет. Но федералы даже не искали других путей, кроме войны, и упорствовали в своей неправоте, кажущейся им правотой. За это Ларин их презирал. Но и к чеченцам особой теплоты он тоже не испытывал. Дикость, доведенная местами до абсолюта, невежество и раболепие перед пророками, мальчики, выросшие в горах, не умеющие даже читать и заучивающие тупо Коран на слух, женщины, идущие на смерть якобы во имя Аллаха, люди, переставшие ценить самое ценное для человека — собственную жизнь…

Он-то ее ценил. И собирался жить долго и счастливо. Лет через десять уйти на покой и провести остаток дней вдали от людей — на пустынном острове в океане или где-нибудь в дикой канадской тайге. Наслаждаться жизнью до последнего дня. Выцедить ее до малейшей капельки.

Так и будет. Он сунул руку под рубашку и погладил пальцами маленький шрамик на левой стороне груди. А это — только оберег, амулет, талисман. Там, под кожей, была зашита его собственная личная бомба — устройство самоликвидации, изобретение умельцев из ЦРУ, тонкая лепешка пластита и электронный взрыватель, который срабатывает на голосовой пароль. Он вшил малютку, когда начал работать с чеченцами, он придумал пароль, но надеялся, что ему никогда не придется его произнести. Как носят снайперы пулю на шее вместо креста, так он носил эту бомбу под сердцем, веря, что она убережет его от смерти…

9.30. Мимо аптеки напротив, ведя велосипед, прошел парень. Он только на минуту остановился, присел, перевязал на кроссовке шнурок и побрел дальше, а на витринном стекле осталась висеть маленькая наклейка — вкладыш из жвачки с дурацкого вида поке-моном. Это и был условный знак. Значит, все состоится.

— Да получишь ты радость и жизнь! — сказал он сам себе на чеченский манер.

Ларина вдруг захлестнул приступ гордости. Сейчас его руками творится история. Бред, конечно, — он рассмеялся от всей души, — но чувствовать сопричастность чертовски приятно!

Шляпников прочел последний из отложенных на утро документов, подписал и захлопнул папку. Напольные часы в углу кабинета мелодично звякнули один раз — 10.30. Он встал из-за стола, подошел к окну. За окном два садовника ловко подстригали газон. Люди заняты делом. Хорошо. Правильно. Он вернулся к столу, но работа не шла… Подумалось: а Денис старается. Даже явно перебарщивает.

Он решительно отодвинул бумаги, нажал кнопку селектора. На пороге тотчас же материализовался референт.

— Распорядитесь подавать машину.

— Но, Герман Васильевич… — референт замялся. — Машины только что отбыли.

— Верните. Референт испарился. Кстати, датская королева вместе с мужем ездит по Копенгагену вовсе без охраны. А норвежский король, ныне покойный Улаф Пятый, между прочим, и вовсе разъезжал в трамвае. Интересно вот, билет он покупал, или у него был проездной?

…Водители в пробках на Кутузовском хороши пониманием текущего момента и посему ведут себя спокойно. А впрочем, действительно ли они этим хороши? Денису припомнился американский фильм «Крушение». Там Майкл Дуглас не выдержал стояния в пробке, психанул и пошел крушить город…

Денис не отрывался от окна. По перекрытому в обе стороны проспекту ветер гнал пустой полиэтиленовый пакет. Он подпрыгивал, как перекати-поле, зависал на несколько секунд в воздухе и, плавно приземлившись, снова неутомимо катился…

Рапорты за спиной звучали громко и четко, но абсолютно беспросветно:

— Поисковая группа 1 — чисто.

— Поисковая группа 2 — чисто.

— Поисковая группа 3 — чисто.

— Объект на месте, пульт в руках. Ждем команды. В 10.41 проспект был по-прежнему пуст. «Разгонная» машина не появилась.

— Связь со Свиридовым, — распорядился Денис. Ему подали рацию.

— Свирирхрхр… — Голос забила помеха, и снова уже отчетливо: — Свиридов.

— Докладывайте! Почему не прошла разгонная машина? Почему нарушили график?

— Шеф приказал… — Голос какой-то виноватый или испуганный.

— Что приказал?! Не мямлите, Свиридов! Шляпников приказал нарушить график?!

«Разгонный» автомобиль наконец пронесся мимо окон штаба. Денис скрипнул зубами ему вслед.

— Он приказал вернуться и забрать себя… то есть его…

— И где он сейчас?! — Денис не верил своим ушам.

— Здесь. То есть в машине. Он сам, сам приказал! Лично.

— Почему вы мне не доложили?! — Денис взревел так, что задрожали стекла.

— Да кто ты такой, чтоб тебе обо всем докладывать?! — не выдержал Свиридов.

— Да вы понимаете, чем мы рискуем из-за вашего головотяпства?!

Свиридов понял, что сорвался, начал что-то торопливо объяснять, оправдываться, он, дескать, докладывал шефу о возможных неожиданностях на маршруте, но тот не послушался… Денис действительно не объяснил Свиридову всего, но это же не оправдание! Едва сдерживаясь, чтобы не заорать снова, он оборвал Свиридова:

— Где вы?

— Въезжаем на Кутузовский. Я как раз собирался докладывать…

Денис на мгновение впал в ступор. Остановить?! Развернуть?! Пустить в объезд?! Как? Когда? Уже не успеть!..

Голованов, продолжавший принимать рапорты от поисковых групп, только отрицательно мотнул головой: снайпер все еще не обнаружен.

В объезд нельзя — на соседних улицах пробки, да и не предназначены они для движения на такой скорости. А снайпер не найден! Не обезврежен! Остановить кортеж — значит сыграть ему на руку, выполнить за взрывника его работу. Дальность снайперской стрельбы — 1000 метров!

На висках у Дениса заблестели капельки пота, сердце колотилось где-то в горле. Нужно было его дожать, стучало в голове! Нужно было заставить поверить! Пойти к его жене! Нужно было ей все рассказать. Она бы придумала предлог и удержала бы его за городом…

— Скорость не снижать! — скомандовал он Свиридову. — Ни при каких обстоятельствах!

— Ясно, — прозвучало в ответ.

— Ни при каких, слышите?!

— Да.

— Левую полосу не покидать! Предупредить охрану! Ни при каких обстоятельствах! Справа от вас будет взрыв! Не ломать строй, не замедлять ход, не отпускать машины охраны! Мы здесь контролируем ситуацию.

— Ясно, выполняю.

— Шляпникову я сам все объясню! — Денис обернулся к Голованову: — Срочно всех, кого можно, — на улицу, группе захвата по взрывнику — «зеленый», и ищите, ищите снайпера!!!

Он спрашивал себя: почему так нервничает? Ведь машина с взрывчаткой обезврежена. Значит, кортеж не остановится и не замедлит движения, значит, у снайпера не будет возможности выстрелить, даже если его не найдут.

Но что-то в глубине души, какое-то непонятное чутье, которое обостряется только в моменты крайней опасности, подсказывало: не все было сделано. Не до конца устранена угроза.

— …Подведению итогов первого этапа операции «Вихрь-антитеррор» было посвящено всероссийское селекторное совещание транспортной милиции. Начальник транспортной милиции России в качестве главного итога операции на воздушных, железнодорожных и водных магистралях привел тот факт, что не допущено как самих актов терроризма, так и паники среди пассажиров. Несмотря на многочисленные угрозы и ложные звонки, население реально осознало степень защищенности со стороны подразделений транспортной милиции, активно сотрудничает с правоохранительными органами…

Шляпников смотрел утренние телевизионные новости в записи. В машине телевизор плохо работал, да и не любил он щелкать пультом, перебирая каналы и постоянно натыкаясь на бесконечные рекламные ролики. Новости ему записывали на видео, и по дороге в офис он успевал просмотреть один-два выпуска. Но сегодня почему-то не получалось сосредоточиться, он слушал и не слышал, думал о своем. Взгляд почти не задерживался на экране, блуждал по салону, перескакивал на пейзаж за окном.

— …За время проведения этого этапа операции от граждан поступило несколько тысяч сообщений о бесхозных вещах и багаже, и в ряде случаев подозрения оказались оправданными. Раскрыто пятьсот двенадцать преступлений, задержано триста семьдесят три человека. Установлено и задержано двадцать пять преступников, находившихся в федеральном розыске. Изъято двести пятнадцать единиц боеприпасов, семь единиц огнестрельного оружия, более семнадцати килограммов наркотиков. Обнаружено и обезврежено два взрывных устройства. Установлены личности двух ложных заявителей, сообщавших о якобы готовящихся терактах…

Сквозь прозрачную пуленепробиваемую перегородку был виден сосредоточенный затылок водителя Кости… А за окном — Москва и москвичи. На такой скорости лиц не видно — сплошная масса человеческая. Впереди, навстречу, ребенок… Нет, девушка. Со связкой воздушных шаров. Смеется. Чему смеется? Чему радуется? Оп, пронеслась, не видно ее уже, сколько ни выворачивай шею. Конечно же не глобальному прогрессу она смеется. У нее своя радость, локальная. Может быть, праздник? Или ей кто-то в любви признался? Или… А может быть, и праздника никакого нет. В юности повод не нужен: солнце светит, земля вертится — чем не основание для хорошего настроения?

Диктор НТВ с глазами рептилии перешел к зарубежным новостям:

— Главари итальянской мафии управляют бандами из-за решетки. Сегодня агентством Рейтер обнародована очередная видеозапись, которая велась в тюрьме Палермо «Пальярелли». Она свидетельствует о том, что главари итальянской мафии продолжают руководить преступниками из-за решетки. Они свободно передают через родственников устные указания или письма…

И больше ничего интересного за окном. Только глаза устают, пытаясь выхватить из толпы лицо и вынужденные в доли секунды перескакивать дальше и дальше. Так мчаться хорошо по бесконечному загородному шоссе, когда слева и справа — широкая зелень полей, а на горизонте — одинокое дерево или церквушка. Прицепишься к ней взглядом, и кажется, что это центр мироздания, а ты вращаешься вокруг него медленно и стремительно одновременно… Странные мысли. И состояние души какое-то непривычно разобранное. А казалось бы, все должно быть наоборот.

— Прорыв в области клонирования клеток, — доносилось из телевизора. — Ученые университета Ньюкасла впервые клонировали человеческий эмбрион и тем самым вышли на передовые рубежи технологии, которая потенциально обещает лечить такие заболевания, как паралич, диабет и болезнь Паркинсона. Однако, несмотря на стремительное развитие этой технологии, до реальных операций по трансплантации искусственно выращенных тканей и органов еще далеко…

— Во как, — усмехнулся Шляпников.

— Вертушка 1: цель обнаружена! Цель обнаружена! Человек с винтовкой у слухового окна!

— Где?! — Денис выхватил у связиста рацию. — Срочно координаты!

— Прямо над вами. Повторяю, прямо над вами. Чердачное слуховое окно.

— Группу захвата, немедленно! Стрелять на поражение! — Денис швырнул рацию связисту, но не мог устоять на месте. — Я с ними, — крикнул Голованову и, выхватив пистолет, рванул из комнаты.

О тишине и конспирации не заботились. В трех подъездах одновременно по лестницам взлетали бойцы, выдергивали чердачные люки, рвались на чердак, перекрывали все подходы и выходы.

Денис взбегал вместе с бойцами.

А секунды бежали еще быстрее. До зоны стрельбы кортежу оставалось пройти считаные сотни метров.

Прошел разгонный автомобиль. Взрывник вытер о штанины вспотевшие ладони — обычный легкий мандраж перед самым ответственным моментом. Он больше не мог усидеть на месте, встал, подошел вплотную к окну. Пульт — в руке, большой палец легко сбил флажок предохранителя, переместился на кнопку.

Можно начинать отсчет. Один, два, три…

От этого ничего не зависит, неважно, сколько пройдет секунд — двадцать, сорок или двести, но отсчет помогает сосредоточиться, выдавить из головы посторонние мысли.

…Семь, восемь, девять…

Влево, откуда должен появиться кортеж, он не смотрел, все внимание на «фольксваген» — именно оттуда будет проистекать главное.

…Двенадцать, тринадцать, четырнадцать…

Как и в условиях реального боя, атаку начинают инженерные войска. Они проделывают проходы в заграждениях противника перед его передним краем и в глубине обороны, обеспечивают главным ударным силам возможность продвижения вперед.

…Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать…

Перед началом атаки установки разминирования запускают ракеты, которые забрасывают на минные поля шланги с взрывчаткой. При взрыве этих шлангов мины детонируют и образуются проходы.

…Двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть…

А если забросить такой ракетой шланг с взрывчаткой на стандартное асфальтовое покрытие, то получится траншея расчетного профиля: 2–3 метра ширины и метр с лишним глубины — непреодолимый противо-лимузиновый ров.

…Двадцать девять, тридцать, тридцать один…

А осколки стандартного асфальтового покрытия создадут дополнительные трудности для вражеского транспорта.

…Тридцать четыре, тридцать пять, тридцать шесть… Ларин вздрогнул, услышав рев машин. Кортеж шел по Кутузовскому. Снова противно взмокли ладони, но вытирать их уже не стал — бесполезно. Да и не соскользнет палец со специально под него заточенной кнопки.

…Тридцать четыре, тридцать пять, тридцать шесть… Он сбился со счета и даже не заметил… тридцать четыре, тридцать пять, тридцать шесть… Головная машина прошла мимо джипа Виктора Семеновича… тридцать четыре, тридцать пять, тридцать шесть… Сзади, в прихожей, раздался грохот выбиваемой двери. Но он не оглянулся…Тридцать четыре, тридцать пять, тридцать шесть…

«Фольксваген», взвизгнув сигнализацией, как будто треснул пополам, и из его недр вырвалась…

Чердак пахнул сыростью и плесенью. Фонари бойцов расчертили темноту и выхватили скрюченную фигурку у окна и дуло винтовки, торчащей наружу. Крики «Оставаться на местах!», «Стреляем на поражение!» заметались между потолочными балками, вспугнув стаю голубей. Первая автоматная очередь разметала мусор у самых ног стрелка. И он завопил совершенно детским писклявым голосом:

— Мама!!!

Вернее, они завопили. Потому что их было двое — два пацана-близнеца лет двенадцати. Денис чуть не убил их обоих. Эти уроды, живущие в этом же доме, сбежали с уроков, стащили отцовскую пневматическую винтовку и развлекались тут: вначале стреляли по банкам, потом начали палить по прохожим.

А снайпер так и не найден.

Загорелый затылок водителя Кости по-прежнему раздражал Шляпникова. И змеиные глаза диктора на экране. И Свиридов, ехавший на месте Дениса, рядом с Шляпниковым, — тоже. Шляпников усмехнулся: все так суетятся… Свиридов не выпускает из рук рацию…

Шляпников видел, как волнуется начальник его службы безопасности. Внешне это практически никак не проявлялось, только на лбу, почти посередине, часто-часто пульсировала голубая жилка. Шляпников хорошо его знал.

Словно почувствовав, что шеф думает о нем, Свиридов посмотрел на шефа. И Шляпников увидел в его глазах страх. Он хотел спросить, что происходит, но не успел.

Пространство вокруг лимузина словно сдвинулось. Машина забилась мелкой дрожью. Ухнул где-то впереди глухой взрыв. Казалось, проспект оторвался от земли и вместе со всеми своими строениями поднимается в воздух.

Сквозь прозрачную перегородку и лобовое стекло Шляпников увидел, как закрыла небо впереди волна дыма и пыли, как рванулись навстречу огромные куски и мелкая крошка асфальта, как содрогнулись идущие впереди машины кортежа.

Водитель головной машины видел гораздо больше. Он даже успел рассмотреть темное тельце ракеты, метнувшейся поперек проспекта, и белесую ленту разматывающегося за ракетой кабеля. Боковым зрением зафиксировал, как ракета ударилась о фундамент под витриной японского ресторанчика. А впереди лента — он без труда догадался о ее назначении, хотя видеть такое никогда раньше не приходилось, — опустилась на асфальт. И до нее оставалось уже 150, 140, 100… метров. Буквально в тысячную долю секунды он понял, что ему не выжить. Никакие его телодвижения не предотвратят неминуемое. И никакие его действия не помогут тем, кто идет позади него. И все же, когда вздыбилась впереди стена вырванного взрывом асфальта, он сильнее вдавил педаль газа. Чтобы, может быть, удалось оторваться от остального кортежа хотя бы на несколько лишних метров. Чтобы, может быть, взрыв от его машины, которого — он знал — не избежать, случился на несколько лишних секунд раньше. И может быть, на несколько смертоносных осколков меньше упало бы на крышу лимузина.

— Разворачивай! — рявкнул Свиридов Косте.

Сейчас уже не было времени для обсуждения. Он не мог ждать приказов от Дениса и взял командование на себя. Он был уверен, что можно успеть развернуться. На остававшейся до непреодолимой преграды сотне метров можно и нужно было заложить широкий вираж. Пусть выскочить на встречную, даже на тротуар, главное — не снижать скорости! Насколько это возможно, сохранить высокую скорость! И рвать обратно! За город!

Но Костя ударил по тормозам.

Тормозили и две машины впереди. У них просто не было выбора. Не получив команды вовремя, теперь они уже не успевали совершить никакого другого маневра. Они сломали строй — шли теперь не в затылок, а рядом. И тормозили!

Шляпникова от резкого торможения швырнуло вперед. Он стукнулся лбом об экран телевизора. Схватил Свиридова за голову и резким движением крутанул вокруг шеи. Удивление застыло в глазах начальника охраны. Костя ничего не видел — уже лежал без сознания.

…Топая подкованными ботинками, размахивая прикладами, толкаясь и матерясь, в квартиру вбегали громилы-фээсбэшники в масках. Кроме мата они орали еще: «Всем — на пол! Стреляем без предупреждения!»

Ларин не оборачивался. Он ждал последнюю машину кортежа. Он должен был запереть кортеж в ловушке. Но явление группы захвата ломало его планы. Взрывать или не взрывать? Сейчас он думал только о себе. Взрывать или не взрывать?

— Руки, сука! — завопил, задыхаясь от злобы, первый ворвавшийся в комнату жлоб. — Пристрелю, сука! Руки!

Ларин приподнял руки, не выпуская пульт и не снимая палец с кнопки. Он знал, что стрелять не будут. Вернее, будут только в крайнем случае. Они ведь не знают, есть ли в квартире взрывчатка? Не знают, не обвешан ли он динамитом? Не знают, не стоят ли они уже одной ногой в могиле. И потому не будут торопиться влезать туда другой ногой. Они будут орать на него и при этом бояться. Они будут ждать, пока он сам им не сдастся, потому что хотят жить сами и хотят заполучить живым его. Но если не подпереть кортеж сзади, у него будет возможность вырваться, и вся операция полетит к чертям…

Головная машина конечно же не смогла перелететь образовавшуюся от взрыва трехметровую траншею — трамплина перед ней не было. Протараненная большими и малыми осколками, ломая оси и вспарывая днище о перепаханный асфальт, она зарылась носом, ударилась в противоположный край траншеи, перевернулась через капот…

И — взрыв.

Баки, заполненные под завязку, рванули так, что автомобиль выбросило из воронки, несколько раз перевернуло в воздухе и обрушило вниз, разметав новые волны искр и осколков.

Сжигая колодки и прочерчивая на асфальте жирные резиновые следы, боролись со скоростью второй и третий автомобили. Им не хватало буквально нескольких метров. Если бы только дорога впереди была чистой!.. Но тогда и тормозить не было бы нужды. Трехметровую дыру на полной скорости перелетают не только в кино. Получилось бы! Перелетели бы! Если бы только дорога была не разрушена, не разворочена…

— На пол, сука! Брось пульт! Руки вперед и — на пол! Быстро!

Он, пожалуй, готов был отдать им пульт. Он подумал, что это ему зачтется. Видно, сторону баррикад все-таки придется менять. А раз так, лучше предстать перед новыми работодателями с положительным багажом.

Он медленно отвернулся от окна, не выпуская пульт.

В проеме двери нервничали два спецназовца с короткими автоматами наперевес. Остальные толпились за их спинами. Их отделяло от Ларина каких-то жалких три шага, и они не знали, не подорвет ли он себя и их вместе с собой.

Он снял палец с кнопки и потянулся им к флажку предохранителя. Стоявшие в дверях хорошо видели это движение, они поняли его правильно. Но эмвэдэшный снайпер, засевший в доме напротив и имевший приказ стрелять в критической ситуации, ничего не понял. И он выстрелил.

Пуля прошила Ларину плечо. И чисто рефлекторным движением, роняя мгновенно утратившей чувствительность рукой пульт и пытаясь его удержать, он нажал спуск.

Под окнами грохнул взрыв.

— Это ошибка! — закричал Ларин, падая на пол. — Этого не должно быть…

Лимузин, замедляя ход, прошел мимо бутика «Мар-тинель», и вслед ему рвануло на стоянке. Рвануло совсем слабо. Загоревшийся от взрыва джип так и остался стоять, где стоял, и замыкающий автомобиль кортежа, который должно было отсечь взрывом, миновал контрольную точку беспрепятственно.

Ларина скрутили и, заломив руки за спину, поволокли из квартиры. Почему-то ему стало смешно и одновременно горько. Спецы хреновы, обыскали карманы, но не нашли самого главного. Трясясь в руках своих захватчиков, задыхаясь от боли в плече, он повторял про себя пароль, сжимал зубы и не мог решиться: выкрикнуть его вслух? Он представлял себе лица этих накачанных ублюдков: как они вытянутся от удивления, когда он рванет прямо у них в руках. Какой пистон вставит им в зад начальство за то, что потеряли, не сберегли такого ценного преступника и свидетеля? Если тебя возьмут, не проси пощады, не выдавай страх, высоко держи голову, так учит Аллах, и так наставлял Ларина Свенсон. Трусости не прощают ни враги, ни друзья. И предательства не прощают. Смейся в лицо неверному и помни, что все равно каждого из нас рано или поздно ждет смерть. Но для мужчины нет более ужасной смерти, чем смерть в трусости. Умирать надо гордо.

Только надо ли умирать?

Вернее, надо ли умирать прямо сейчас?

Кому это, блин, надо?!

Машина остановилась. Вокруг стоял невообразимый гул. Даже сквозь пуленепробиваемый и оттого отлично поглощающий шум корпус лимузина Шляпников слышал грохот, крики и выстрелы. Он поднялся с пола, выглянул в окно. На ближайшем к нему тротуаре царила настоящая паника, метались какие-то люди, несколько тел лежало прямо на земле — живые? раненые?… Горел ресторан — и там наверняка были жертвы. Сзади остановился замыкающий автомобиль, из него выскакивали охранники и бежали к лимузину. С обеих сторон улицы торопились поджарые парни в штатском с оружием наперевес. Вокруг лимузина образовывалось живое кольцо.

Денис с пистолетом в руке пытался пробиться через толпу. Прямо на него сплошной стеной бежали люди. Застывшие белые лица, перекошенные криком рты. Они не расступались перед ним. Они только что спаслись от взрыва, им начхать было на его пистолет. Каждый метр ему приходилось преодолевать бесконечно долго. Он лоб в лоб столкнулся с женщиной. Она бежала с ребенком на руках, ребенком, закутанным в смятую куртку, куртка была черной от крови. Тут же здоровенный мужик — ревел в голос, размазывал по щекам слезы. Подпрыгивала на месте совсем молоденькая девчушка: «Я — врач! Я — врач! Кому нужна помощь?» А раненые бежали мимо, даже не замечая ее. Молодой парень истошно вопил: «Лена! Где ты, Лена?!»

Раненых было немного, гораздо больше просто до смерти перепуганных людей. И сколько их, перепуганных, будет еще затоптано другими перепуганными! Ведь толпа не редела, наполняясь любопытными, которые сами ничего не видели, но очень бы хотели узнать, что случилось.

Наконец удалось пробиться на относительно свободную от людей проезжую часть. Шляпниковский лимузин уже остановился, со всех сторон к нему торопились фээсбэшники. И Денис рванул так, как не бегал с ранней юности, побил все личные и не только личные рекорды. Он не мог опоздать. После всего, что случилось, он должен был своим телом закрыть Шляпникова от пули снайпера.

Вокруг лимузина суетились охранники. Они пытались открыть двери, но у них ничего не получалось, очевидно, водитель включил блокировку.

Подбежавший Денис взял командование на себя, разогнал бесполезно толпящихся телохранителей и приказал взломать все двери, багажник и верхний люк. Остальным рассредоточиться и контролировать малый и большой периметры. Обеспечить проезд тяжелой техники и тягачей для эвакуации…

Взломали заднюю дверь. Обессиленный Шляпников вывалился на руки своих охранников.

— Герман Васильевич! — Денис помог ему встать. Профессионально ощупал всего с ног до головы, с облегчением вздохнул — цел. Но все же крикнул в спины сомкнувшимся вокруг них охранникам: — Врача быстро! — Лихорадочно выхватил из заднего кармана брюк белоснежный носовой платок, протянул Шляпникову — стереть кровь.

Но Шляпников оттолкнул его руку почти с брезгливостью, словно Денис протягивал ему нечто отвратительно грязное. И снова полез в салон. Потянул на себя и выволок на асфальт тело Свиридова.

Денис хотел было проверить у него сонные артерии, но не стал: шейные позвонки торчали бугром, шея была неестественно вывернута. Свиридов был мертв.

Водитель Костя вышел сам, но тут же свалился на асфальт, поводя перед собой мутным взглядом. Он был цел, возможно, отделался сотрясением мозга.

В жизни не так часто приходится быть свидетелем смерти других людей. Денису Грязнову случалось видеть такие вещи не раз и не два. Иногда он и сам становился причиной чьей-то гибели, вольно или невольно. Но обычно, как бы тяжело ни было, он твердо знал, что наступит следующий день с его обычными горестями и радостями. Сейчас, глядя на мертвого Свиридова, с которым они совсем недавно спорили и орали друг на друга, он уже ни в чем уверен не был. Давно, очень давно не было ощущения такой безнадежной тоски. Жизнь проходит, подумал вдруг Денис, которому недавно стукнуло всего лишь тридцать семь. Несется, падла, все быстрей и быстрей. Наверно, после пятидесяти он только и будет провожать ее глазами. Впрочем, дожить бы еще до этих пятидесяти…

А Шляпников вдруг сказал своим четким, хорошо поставленным голосом:

— В ваших услугах, Денис Андреевич, я больше не нуждаюсь. Вы уволены.

Глава пятнадцатая

— На Кутузовском полно разных бутиков, часто у богатых дамочек жулики кошельки тащат… Короче, там бардак, — сказал Турецкий.

— Хм… — промычал Меркулов.

— Да точно, так и есть. Взрывник припарковал две машины с взрывчаткой у определенного дома на Кутузовском проспекте. Замаскировал машины под транспорт местных жителей, создал видимость, что эти авто постоянно здесь стоят.

— То есть?

— Да это легко сделать. Можно было, например, накрыть их тентами от дождя, сымитировать платную стоянку…

— Расскажи мне по порядку, что там произошло? — не глядя на своего подчиненного, сказал Меркулов.

— Кортеж машин Шляпникова должен был проследовать по расписанию, но Шляпникова в них не должно было быть — деятельность террористов происходила под тщательным контролем Дениса Грязнова. Он официально возглавлял его охрану. Денис убедил Шляпникова не ехать — под вымышленным предлогом. Денис вычислил взрывника, нашел взрывчатку в заложенной машине, ослабил ее действие, чтобы взрыв был, но локальный — неспособный что-либо повредить. Наверно, взрыв должен был перевернуть первую машину кортежа и блокировать проезд. Дальше в дело вступает снайпер — так считал Денис. Убирать машины совсем он не хотел, потому что иначе не удалось бы вычислить снайпера. Правда, снайпера не было вовсе — это оказалась туфта. Но! В последний момент Денис узнал, что Шляпников все-таки поехал, а он, блин, еще не успел вычислить снайпера… В общем, ничего толкового не вышло. По первой машине выстрелили ракетой, а локальный взрыв был уже потом. Взрывника взяли, но поздно. Погибли люди. Погиб Свиридов — начальник охраны Шляпникова. Шляпников цел. Взрывник молчит, показаний не дает.

— Кто его допрашивает?

— Следственный отдел ФСБ.

— Тогда откуда ты об этом знаешь?

— Имеющий уши… — вздохнул Турецкий. — Интересовался, короче.

— Ну вот что, имеющий уши. Это дело передают в Генпрокуратуру. Езжай в Матросскую Тишину и бери взрывника за жабры. Разберись, откуда он взялся, и размотай всю цепочку. Слишком громкая история. Это уже не личное дело Шляпникова.

— У меня же Белов?! — возмутился Александр Борисович.

— Белов мертв, — жестко сказал Меркулов. — А Шляпников — жив. Слава богу. Спасибо за это тебе и Денису Грязнову.

— Денис вообще-то здорово напортачил, — сознался Турецкий. — И я, естественно, заодно.

На это заявление Меркулов не отреагировал.

— Работай. И докладывай дважды в день… Дело Белова, разумеется, я с тебя не снимаю.

— Разумеется, — язвительно проскрипел Турецкий.

Турецкий, сидя на диване, работал с ноутбуком — готовился к допросам человека, имени которого никто не знал, тот проходил по делу как взрывник.

Ирина, привалившись к плечу мужа, без звука смотрела телевизор.

— Знаешь, Шурик?…

— Да, — сказал Турецкий, не отрываясь от экрана ноутбука, где он просматривал протоколы последних допросов.

— Как-то мне неуютно.

— Замерзла? — машинально сказал Турецкий.

— Нет, я не в том смысле. На самом деле… мне страшно.

— Ну что ты, глупенькая… — Ирина почти успокоилась, и тут Турецкий допустил ошибку: — Первый раз, что ли?

Он почувствовал, как она вздрогнула всем телом.

— Нет, сейчас не так, как обычно. Все очень сумрачно, тягостно…

— То-то я не пойму, о чем ты хочешь со мной поговорить? О разводе?

— Господи, какой ты!.. — Она улыбнулась сквозь слезы. — Дочка выросла…

— Я заметил, — улыбнулся он.

— Уже неплохо. — Она помолчала. — Давай… заведем еще одного ребенка.

— ?!

Турецкий закрыл ноутбук. Слегка отстранил от себя жену, взял ее голову в руки и внимательно посмотрел в глаза. Взгляд она не отводила.

— А что, я же еще не старая.

— Ты молодая вообще-то, — осторожно сказал он. На комплимент Ирина внимания не обратила. Голос ее дрожал.

— Помнишь, как у Пастернака? Окрыленность дана тебе, чтобы на крыльях улетать за облака, а мне, женщине, чтобы прижиматься к земле и крыльями прикрывать птенца от опасности.

— Красиво, — задумчиво сказал Турецкий.

— Саш, а если с тобой, не дай бог, что случится? С кем я останусь? Ты подумай, каково мне?… С кем?… С кем я буду…

Прозрачные капельки потекли у нее по щекам.

— Со Славкой будешь.

— Господи, не шути так.

— Вот и ты, родная, не говори так. Он обнял ее крепко, и они замолчали. Турецкий закрыл глаза и вспомнил, какой она

была, когда они познакомились. Быстроглазая, легкая, прыгала на диван и сразу поджимала ноги, и юбка кругом вздымалась шелковым куполом и спадала опять… Он открыл глаза. Черт возьми, да она и сейчас не хуже!

Сколько они просидели так — бог весть. Вздрогнули от телефонного звонка.

— Александр Борисович, я квалифицировался в финал! — прокричал кто-то из трубки. Турецкий даже не сразу сообразил, что это Смагин. И уж совсем не понял, что он сделал.

— Что ты сделал?

— Буду бежать в финале чемпионата России. Десятку! Десять километров! Десять тысяч метров!

— Ну!.. Поздравляю, что ли. Рад за тебя, Олег. Сбылась мечта, выходит?

— Еще нет. Надо время приличное показать. А еще лучше — в призеры попасть. Тогда в сборную — прямая дорога.

— Думаешь, выйдет? Смагин вздохнул:

— Противники тяжелые. Дреев, Еременко… Орловский — вообще чемпион Европы.

— Ничего, дерзайте, юноша. Когда забег?

— Так завтра же! Придете? В Олимпийском. У меня билетов целая куча, а подарить почти и некому.

— Не обещаю, но… Ты, главное, выспись хорошенько. Как говорил мой дедушка, сон — делу кузнец. — Турецкий положил трубку.

— Первый раз слышу про твоего дедушку, — сказал Ирина.

— Я и сам его в глаза не видел.

— Понятно, — протянула она. — А кто звонил-то?

— Один спортсмен. Надо его в гости пригласить, кстати, славный парень. Тебе понравится. И… Нинке, может быть, тоже. А что? — Турецкий сделал вид, что серьезно это обдумывает. — Вполне в женихи сгодится. Честолюбивый. И честный. Давно таких не встречал.

Ирина мигом очнулась от своего минорно-лирического настроя.

— Сдурел? Ей пятнадцать!

— А что, ваша честь, самый возраст…

И Турецкий еле увернулся от подзатыльника.

Он проснулся от какого-то шума. Прислушался. Это были птицы. Но только не соловьи там какие-нибудь, не синички с жаворонками, под которых приятно и просыпаться, и засыпать, нет, было воронье карканье. Какой уж тут сон! Турецкий некоторое время смотрел в потолок. Потом осторожно, чтобы не разбудить жену, встал и вышел на балкон. Там, на подоконнике, всегда валялась пачка сигарет. Было уже почти светло. Вороны носились над двором и каркали. Турецкий закурил и заметил, что в движении птиц наблюдалась странная синхронность и согласованность. Каркать они не переставали.

— Можно подумать, у нас тут труп закопан, — пробормотал Александр Борисович.

— О чем ты, Саша? — ласково прошептала Ирина, кладя руки ему на плечи. Она, оказывается, стояла сзади, а он и не слышал, как она подошла.

— Ты меня напугала.

— Тебя напугаешь, — хмыкнула жена. — Так что там насчет трупа? Ночные кошмары?

— Знаешь, как нам в университете профессор криминалистики говорил? — Турецкий на мгновение задумался. — Без умения строить версии, то есть способности воспроизводить точные картины уже прошедших событий из крупиц фактов и улик, нет следователя. В идеале же следователь должен быть начинен этим умением от природы. Высокая требовательность в отборе материала, критичность в его оценке и свободное пространственное воображение…

— Неужели ты все это помнишь? — поразилась Ирина. — Через столько-то лет?

— Плохая память — мой конек, — заметил Турецкий.

— Как же плохая?!

— Так ведь за столько-то лет я наверняка эти постулаты сам сто раз перелопатил, — ухмыльнулся Александр Борисович. Вон смотри. — Турецкий кивнул на птиц, которые все не унимались.

— Действительно необычно. Но только ведь ворон и ворона — это разные птицы.

— Значит, нет трупа?

— Значит, нет, — успокоила жена. — Пойдем поспим еще?

…Турецкий вошел в одиночную камеру. Там, на койке, сидел молодой человек с заурядными чертами лица и прозрачными, будто выцветшими, глазами.

Увидев Турецкого, Ларин сделал движение, словно хотел попятиться. Конечно, он узнал человека, на которого напал в подъезде дома на Фрунзенской. Он помнил этот странный заказ: не убивать — напасть, но не убивать, дать почувствовать вкус близкой смерти.

Этот вкус он и сам сейчас чувствовал. Ларин никогда не думал, что может сломаться. Ему и не показалось, что он сломался. Просто он начал говорить. Отвечал на вопросы, которые Турецкий ему задавал. Опознал по фотографии Свенсона, которого Турецкий почему-то называл Свиридовым. Подробно начертил план своих действий на Кутузовском. Рассказал о бомбе в ботинке богатого араба…

— Не боитесь, что я вас убью прямо во время допроса? — однажды спросил Турецкий.

Ларин пожал плечами. Ему уже было все равно.

— По-настоящему реальны только мечты. Потому что они живучи, их ни кислотой, ни ОМОНом не возьмешь. И они распространяются, плодятся, вползают из головы в голову. Против них бессильны каменные стены, государственные границы и даже личный указ президента.

— О чем же вы мечтаете, позвольте поинтересоваться?

Ларин посмотрел в крошечное окошко и сказал без всякого выражения:

— На бразильском пляже Ипанеме принято аплодировать закатам.

— Бывали?

— Да. Это такое место… Солнце тает в океане быстрее, чем кубик льда в коктейльном бокале.

— Как же все это с вами случилось? Как вы стали таким? — не удержался Турецкий. — У вас было тяжелое детство? Вы голодали? Вас бросили родители? В чем ваша история?

И услышал страшный ответ:

— Нет никакой истории. Наша жизнь — непрекращающийся кошмар, война и расправа. Что хочет человек? Простых вещей. Сытно есть, спокойно спать, свободно думать. Впроголодь уже вряд ли выспишься как следует, да и мысли принимают скверное направление. Вот и выходит, что любая буза начинается с хлеба. А хлеб у меня был. Как это странно…

Александр Борисович ехал на работу и размышлял о двух людях, о том, которого он недавно допрашивал, и том человеке, которого совсем не знал, хотя думал о нем постоянно, — о профессоре Белове. Есть люди твердой воли, крепких нервов, решительные и даже смелые, но для жизни облюбовавшие себе комфортный «тыл». А есть те, кто создан для глубоких неспешных раздумий, для лирики… И они почему-то выбирают тернистый путь действия. Когда ученые как бы не нужны, на них самих и на их нужды сильные мира сего не обращают никакого внимания, не субсидируют их исследовательские работы. Но когда их труды востребованы и нужны, тут все пускается в ход: и отличное отношение, и деньги, большие деньги! И преступления, а в том числе и убийства! Почему? Потому что плодами этих ученых с жадностью неописуемой завладевают другие, те, кто сам неспособен на подвиг мысли. А с самими творцами они жестоко расправляются, и особенно в тех случаях, когда ученые вступают в борьбу за свое «детище».

Три человека сидели в кабинете генерального прокурора, и два из них непрерывно курили.

— Неужели политика его действительно не интересует? — никак не мог поверить генеральный. — И все это ради…

— Представьте себе, Владимир Михайлович, — сказал Турецкий. — Доказательства, которые мы со следователем Смагиным представляем, достаточны, чтобы выписать ордер на арест господина Шляпникова. Вот уж кто совсем не честолюбив, зато невозможно, просто дьявольски тщеславен!

— Тщеславие, кажется, входит в число смертных грехов? — Генеральный задумался.

— Еще как! — негромко откликнулся Меркулов. И обратился к Турецкому: — Александр Борисович, чтобы не вдаваться сейчас в бумажные дебри, расскажите нам механику его преступления.

— Пожалуйста. По образованию он биолог. Как и покойный профессор Белов. Когда-то Шляпников пытался стать ученым, надеялся перевернуть мир своими открытиями. Не вышло. У него не было фантазии и той свободы мышления, которая определяет настоящего ученого. Он подался в бизнес. Занимался разными вещами, торговал антиквариатом, потом зачатки своего образования обратил в фармацевтические махинации. Есть сведения, что торговал поддельным аспирином. Достиг тут определенного успеха, если можно так сказать. Казалось бы, мог пожинать плоды. Но встреча с другом юности взбаламутила его, и когда он увидел, чего достиг Белов, вернулась прежняя ревность к тому, кто не был обделен талантом. У Шляпникова — большие деньги, он управляет империей в фармакологии. Казалось бы, он мог предложить Белову техническую и материальную помощь. Но он предложил иное. Он захотел купить открытие. Захотел стать не компаньоном, нет, полноценным и единоличным хозяином, владельцем и, главное, автором. Мозги таких людей, как Белов, — вот предмет его вожделения. Белов категорически отказался «передать» разработки над оригинальным компьютером в чужие руки. Примеру шефа последовали и его сподвижники Колдин и Майзель. Но на алтарь своей страсти Шляпников, не задумываясь, клал — ладно бы огромные деньги, нет — чужие жизни! Шляпникову даже больше жизни нужен был биокомпьютер Белова, и когда он не смог получить его, то решил, что нашел более разумный для себя способ — просто отобрать и присвоить. Он все подготовил, чтобы отвести от себя подозрение в убийстве профессора. Нет, сам он не убивал. Но на нем грехи крупнее. Он погубил много людей и судеб. Он подстроил падение в воду жены Владимира Михайловича Кудрявцева, который потом старался оказать ему услугу. Я разговаривал с вашей супругой, Владимир Михайлович, она боялась вам признаться, но ей показалось, что ее ударили по голове, а потом она упала в воду, но не наоборот. Согласитесь, это о многом говорит. Затем Шляпников подготовил «угрозу» в свой адрес, такое своеобразное косвенное алиби. Человек, у которые серьезные неприятности, связанные с риском для жизни, едва ли будет интересоваться какой-то наукой. Одновременно он получил возможность общения с теми людьми, которые расследовали гибель Белова, то есть со мной.

— То есть пудрил мозги целой Генпрокуратуре, чтобы держать одного-единственного Турецкого в поле зрения? — раздраженно уточнил генеральный, переваривая информацию.

— Видимо, так.

— Но зачем же был убит Белов, если он отказался от сделки со Шляпниковым и не передал ему научные материалы, которых тот добивался? Какой в этом резон Шляпникову?

— Вы все еще не понимаете? Шляпников не человек резонов. Мультимиллионер, он не ищет материальной выгоды, он одержим страстями. Он подкупил лаборантку Анну Нисенбаеву. И она поставляла ему информацию прямо из Лаборатории. Белов это понял. Он стал снабжать Нисенбаеву бессмыслицей, которую даже профан в науке Шляпников смог распознать. Такого оскорбления он уже не перенес, и Белов был приговорен. Нисенбаева дала показания. Свиридов, который возглавлял его службу безопасности, бывший армейский разведчик, долгие годы сотрудничал с чеченскими сепаратистами и был известен в этой среде под кличкой Свенсон. Это он застрелил профессора Белова по личному приказу Шляпникова.

— Откуда такие сведения?

— От жены Шляпникова Ларисы, она присутствовала при их разговоре. Она даст показания, если к ней будет применена программа по защите свидетелей.

— Будет, — сказал Меркулов.

— Далее. У Свиридова дома был обнаружен элитный американский пистолет МП-5, из которого был застрелен профессор Белов. Путь, которым он попал к Свиридову, еще предстоит проследить. Но Свиридов сейчас не ключевая фигура, хотя список и его преступлений ждет своего расследования. После убийства Белова Шляпников решил избавиться от своего помощника, сделав это чудовищно-изобретательным способом, подставив под удар жизнь многих людей. Сначала Шляпников поручил Свиридову сымитировать покушение на себя, покушение всерьез, наняв профессионального взрывника и подготовив страшную бойню. Затем Свиридов «получил сигнал», и люди частного детектива Дениса Грязнова, имея на руках фотографию взрывника, сумели частично предотвратить трагедию. Но во время взрыва Шляпников собственноручно убил Свиридова. Концы в воду? Нет. Есть показания его водителя.

— А ведь вел свою родословную от рода человеческого, — заметил Меркулов.

— Стойте! — воскликнул генеральный. — Не сходится, Александр Борисович!

— Что именно?

— А кто же тогда все-таки писал предсмертную записку, если Белова застрелили? Да еще дважды!

— Белов и писал, больше некому. И хочу напомнить, экспертиза это подтвердила.

— Но зачем?! То есть как такое возможно? Или его заставили?

— Нет, это было бы заметно. Белов писал ее год назад. Тогда он действительно пытался покончить с собой. Ему показалось, что он — в научном и нравственном тупике и выхода нет. Как можно заметить, записка вполне отвечает таким настроениям. Но когда он готовился покончить с собой, его осенила великолепная научная идея, и все мысли о суициде были отброшены. Записку в память об этой замечательной истории забрал Майзель. На память. Он же ее и подложил.

— Господи?! — схватился за голову генеральный. — Да зачем же?!

— Может, как раз за тем, чтобы вы вот так за голову хватались. Да и я тоже, долгое время. Слава богу, я догадался попросить почерковедов проверить чернила на возраст. Дальше уже кое-как сам размотал. Ну и Май-зель в конце концов раскололся.

— Но почему они так угрюмо молчали все время следствия? — заинтересовался Меркулов. — Вроде бы в их интересах было помочь?…

— Видите ли, Константин Дмитриевич, они все это время работали, и им казалось, что, чем меньше будут знать об их успехах, тем лучше. И ведь у них были на то основания, согласитесь. И им не нужна была огласка. Тем более сенсация. Последнее потребовалось Шляпникову.

— Сенсация по заказу? — хмыкнул Меркулов.

— Вот именно, — подтвердил Турецкий.

Турецкий и Смагин ждали Шляпникова возле его дома. Московская милиция, РУБОП, ФСБ и прочие спецслужбы искали его уже по всей стране. Общественное или, скорее, обывательское мнение склонялось к тому, что с такими деньгами, как у него, можно выйти сухим из воды: просто выйти на Красную площадь и начать разбрасывать пачки баксов… У Турецкого и Смагина на этот счет было другое мнение.

Дом в Архангельском был пуст и опечатан. Сигнализация соответственно отключена. Лариса уехала неизвестно куда, прислуги и след простыл.

Следователи выбрали себе подходящие заросли, из которых просматривались все подходы к центральному входу. Черный был заколочен. Они устроились с комфортом, с собой были термос и бутерброды, а у Турецкого и фляжка с коньяком. И все бы ничего, да пошел дождь. И лил часами, то усиливаясь, то ослабевая, но не переставал.

А Шляпникова видно не было.

— И почему мы решили, что он сюда придет?! — в который уже раз спрашивал себя Турецкий. — Его вся Москва неделю ловит…

— Сан Борисыч, ну мы же все варианты уже сто раз просчитали. Придет он, обязательно придет!

Когда стемнело, Смагину и в самом деле стало казаться, что Шляпников крадется к дому. Турецкому приходилось включать фонарь, чтобы убедить напарника, что это не так.

— Олег, ты женат?

— Нет. Как-то не тороплюсь.

— А девушка есть?

— Александр Борисович…

— Знаю, не мое дело. Не хочешь, можешь не отвечать.

— Да нет тут никакого секрета. Постоянной девушки у меня нет. Не вижу смысла пока с кем-то себя связывать.

— Или просто пока не связывается?

Смагин сказал после некоторых размышлений:

— Вы ошибаетесь. У меня есть опыт, который, правда, не всегда помогает, потому что все люди разные, но… я могу заставить женщину меня полюбить. Мужчина же сразу чувствует, что у него будет с этой женщиной и как она на него реагирует.

— В самом деле? — переспросил Турецкий, пряча улыбку.

— Конечно. И он знает, чем ее покорить.

Турецкий все-таки не выдержал и рассмеялся. Смагин посмотрел на него не без обиды.

— Зря вы, Александр Борисович. Вот вы женаты, вам просто не понять, что сейчас творится.

— А что творится?

— Люди друг друга в вещи превращают, вот что. Покупают и продают. А как у нас это происходит, приобретение вещей? Желая получить радость от обновки, люди чаще выбирают аксессуары, а не одежду. Наш мир переживает всплеск интереса к украшательству и роскоши — в человеческих отношениях в первую очередь. А на самом деле это путь в никуда, распад и стагнация. Вот так!

— Какие, однако, молодой человек, у вас структурированные взгляды!

Турецкий понял: у Смагина начался мандраж, который проявляется в элементарном речевом недержании. Засада!.. Это объяснимо. Нужно отнестись с пониманием, тут самое главное быть терпеливым, но когда нужно, можно, не деликатничая, дать и по шее.

— Александр Борисович…

— Ну что?

— А я вот не понимаю, как в пачку сигарет влезает двадцать штук?

— Чего?!

— Двадцать штук — в пачку сигарет. Как это?

— Что ты несешь, Олег?

— Нет, правда, объясните. Я же знаю, что их там изначально двадцать, но не понимаю, как они вмещаются — в три ряда-то, да еще так плотно. Я бы понял, если бы их было восемнадцать — по шесть, или двадцать одна — по семь, или… Но двадцать? Как это получается, в самом деле?

— О господи!.. — Турецкий пошарил по карманам, но, конечно, пачка была начатая, даже располовиненная. — Ну и вопросики, — пробурчал он. — Ну и вопросики! У тебя по алгебре что было?

— Четыре.

— А по геометрии?

— Пять.

— Уже лучше! И ты, балда, не понимаешь?

— Потому и спрашиваю, — вполне дружелюбно объяснил Смагин.

Турецкий сказал:

— В три ряда — точно. По краям семь. А в середине — шесть. Каждая сигарета из тех, что в середине, лежит между двух сигарет из противоположных краев.

Усек?!

Смагин наморщил лоб.

Тогда Турецкий изобразил остаток этой фигуры оставшимися сигаретами в пачке — плотно приложив их одна к другой.

— Вот так просто?! — изумился Смагин.

— Вот так просто. Может, тебе курить начать, чтобы самому со всем разобраться? А то табак — это такое дело, там еще много вопросов возникнуть может.

— Не, я, пожалуй, воздержусь, — вполне серьезно ответил Смагин. — Мне легкие нужны хорошие. Я еще в сборную попасть хочу… — Он взял у Турецкого пачку и сам сложил из снова рассыпавшихся сигарет компактную фигуру. — Век живи, век учись, — пробормотал Смагин.

— Хорошо бы — век, — машинально отреагировал Александр Борисович. — Я б не возражал…

Они пролежали так больше двенадцати часов, но никто не пришел.

— Может, он все-таки за границу просочился, — предположил Смагин.

— Нет. Ты еще не понял, что это за человек? Никуда он не уедет. Он хочет мести. Своими руками.

— Кому же он будет мстить?

— Мне.

Смагин содрогнулся.

— Ладно, забудь, у тебя же финал на носу. Какого хрена ты вообще тут со мной торчишь?! Пора собираться. Сегодня не наш день.

Дождь не прекращался.

На следующее утро первое, о чем подумал Турецкий, выйдя на свой балкон: ну и жара, как же он побежит?! Было еще утро, но любой опытный москвич уже знал, какую духоту принесет день.

Глава шестнадцатая

Смагин всегда много бегал, и бегал всегда один — по круговой дорожке стадиона и по поросшим травами холмам прибрежья, по широким аллеям университетского парка, с секундомером в руке, под палящим июльским солнцем, в сопровождении нарастающего городского шума. Смагин мог тренироваться только по утрам и по выходным. Пробежав свои километры, он возвращался домой в двухкомнатную квартиру, где жил с матерью и пятнадцатилетней сестрой. Он жил в дремучем спальном районе, до метро надо было ехать двадцать минут на автобусе, в принципе и это расстояние можно было бы пустить в тренировочный процесс, но уж больно загазована была дорога. В общем, жизнь была, может, и не хуже, чем у многих его знакомых и коллег, которым и вовсе приходилось ютиться в общежитии, но Олег поклялся себе выбраться из этого болота. Для этого было два пути — карьера и спорт. Он работал как вол, брался за любые дела и через два года работы в районной прокуратуре его забрали в областную. А тренировки он не прекращал. В беге на длинные дистанции нет жестких возрастных стандартов, как, например, в теннисе или в гимнастике. Стайеры часто раскрываются, будучи уже вполне взрослыми мужчинами. В «длинном» беге кроме скорости и выносливости важны хитрость и рассудок. Мастером спорта Олег Смагин стал лишь в двадцать два года, на последнем курсе университета.

За день до финального забега он провел последнюю насыщенную тренировку. Когда он бежал с секундомером и когда движение стрелки совпадало с ударами его пульса, появлялось чувство, что его усилия толкают вперед саму жизнь, что без него она остановилась бы.

Однако в последнюю ночь спал он очень плохо. Приснилась девушка, с которой Олег недавно встречался и которая его бросила. Во сне они были на море. Она смеялась, ее темные, растрепанные ветром волосы отлетали к скале, к которой она прислонилась. Она стояла на таком уступе, что казалось, ветер подует чуть сильнее, и она упадет вниз и разобьется на камнях. Он проснулся в поту и больше заснуть не смог. Отчего-то сдуру набрал ее номер, услышал заспанный голос и положил трубку.

Смагин включил магнитофон — там стояла кассета «Наутилуса», он любил музыку восьмидесятых. Бутусов пел:

Формируюсь в шеренги,

поднимаюсь в полки,

тревога застанет нас утром в пути.

Ну что ж…

Он поднялся, чувствуя себя усталым и измученным задолго до начала состязаний. Но отказаться от участия и в голову не приходило. Он поехал на стадион, повторяя себе, что надо научиться и проигрывать.

Солнце палило нещадно. Стадион представлял собой ровную, как стол, очень большую равнину. В состязании участвовали пятнадцать спортсменов. Они стартовали тремя шеренгами, на длинной дистанции это не имело значения.

Турецкий подумал, что, кроме как на футбол, он сто лет никуда не выбирался. Даже вот и на хоккее давно не был. Александр Борисович поинтересовался у соседей возможными победителями в беге на десять километров. Главными претендентами, как ему сказали, были Роговский и Еременко. Показали пальцем.

— А Смагин? — не удержался Турецкий.

— А кто это? — последовал ответ. Вернее, встречный вопрос.

Турецкий мог наглядеться на Роговского: из-за высокого роста его легкий шаг был шире, чем у прочих.

У Роговского, объяснили знатоки, был излюбленный прием: на последнем километре он обычно отрывался от своих соперников и, не оглядываясь, устремлялся вперед легкими длинными бросками, словно парил в воздухе.

— Тоже мне военная хитрость, — пробурчал Турецкий.

У Смагина были совсем неплохие ноги, но они не могли сравниться с ногами Роговского.

…До четвертого километра участники соревнования бежали тесно сбившимися группами, и все происходило почти так, как предполагал Смагин: возникла ведущая группа, в которой было шестеро спортсменов. Разрыв между этой группой и остальными медленно увеличивался. Смагин бежал одним из последних в головной группе, стараясь следить за лидерами, которых знали все — Орловским и Еременко, а еще — за Долговязым, как он его назвал. Несмотря не нескладную фигуру и разбросанные движения, в беге этого атлета все было подчинено единой цели, и только со стороны он смотрелся нелепо, на самом же деле неутомимо шел к цели. Смагин уже понял, что, если он хочет на что-то рассчитывать, надо во что бы то ни стало не упустить Долговязого. Долговязый бежал, как машина, равномерно выбрасывая локти… Смагин вспомнил о своих тренировках на солнцепеке. Пот заливал глаза, но он, нарочно преодолевая сравнительно медленно ровные участки, ускорял бег, когда дорога шла в гору, словно ненавидел себя и хотел измучить свое тело. Эти тренировки, возможно, не прибавили скорости, но добавили выносливости…

Турецкий заскучал. Какое-то время он был поглощен молчаливой яростью этой борьбы. Но… Все-таки бег на длинные дистанции приятно смотреть по телевизору. Когда состязания перемежают показом хорошеньких прыгуний и невероятных толкательниц ядра.

Появились облака. Смагин бежал то последним, то предпоследним в головной группе и чувствовал себя терпимо. Правда, временами появлялось чувство, будто ноги преодолевают среду более густую, чем воздух.

Он старался бежать по возможности шире и плавнее. Сердце и легкие работали, стадион немного покачивался в такт равномерному ритму бега, пульс был правильный, небыстрый и полный, но его толчки все больше отдавались в голове.

Когда облака снова рассеялись, отстал Долговязый. Смагин сосредоточил внимание на Еременко. Еременко, великолепный стайер, последние два километра шел впереди. Он и сейчас держался впереди, однако по тем трудно уловимым, но очевидным признакам, которые мог заметить профессионал, было ясно, что лидерство его — ненадолго. Каждый шаг стоил ему все большего напряжения. Вдруг он словно стал отодвигаться назад, и Смагин с удивлением потерял его из виду — Еременко был за спиной. Как прошли следующие два с половиной километра, Смагин почти не запомнил, он бежал совершенно автоматически и слышал только ритмичный топот, удары подошв о землю и судорожное дыхание.

Обычно легконогий Роговский делал судорожные вдохи, широко раскрывая рот. Роговский оглянулся на преследователя, и Смагин успел заметить выражение ужаса на его лице.

С правой ноги вдруг слетела кроссовка. Чем слабее становились мышцы, тем больше требовалось психических усилий. Хотелось кричать от боли и от невыносимого удушья. Ему хотелось закрыть глаза и чтобы весь этот кошмар раз и навсегда кончился… Вдруг что-то закрутилось вокруг головы, стадион зашумел так, будто был полон, и помутневшими глазами Олег увидел финишную черту. Подняв руки, он рванулся к ней, и, когда она осталась за спиной, ноги продолжали нести его вперед. И только когда его стали хватать за руки и ослеплять блицами фотокамер, он упал на колени и понял, что победил.

А Турецкий… Турецкий сорвал голос во время финишной прямой, то есть за какие-то секунды. И был в кои-то веки счастлив!

Он подобрался к чемпиону поближе, поймал наконец его глаза, подождал, пока взгляд того сфокусируется, и показал большой палец.

Еще через час, когда пришедший в себя Смагин давно уже принял душ и переоделся, после церемонии награждения, после многочисленных рукопожатий и объятий, после разговора с тренерами сборной… после всех тех приятных вещей, которые неизбежно сопутствуют чемпиону, Турецкий наконец вырвал его из лап совсем уже непонятных, околоспортивных личностей, отобрал сумку и затолкал в свою машину.

— Куда мы, Александр Борисович? — спросил Олег.

— В какую-нибудь пивную. Тебе надо жидкость в организме восстановить. На таком-то пекле… — Турецкий покачал головой и добавил будничным голосом: — Завтра возьмем гада, будь спок…

И Смагин просиял больше чем на пьедестале.

— Однако, — улыбнулся Турецкий, разглядывая молодого коллегу, — десять километров бок о бок с лучшими мастерами! Такой урок терпения может оказаться крайне полезным в будущем…

В пивной Турецкий вспомнил, как Шляпников рассказывал в компании с Реддвеем о своем коллекционировании и продаже антиквариата, и позвонил Гряз-нову. Вячеслав Иванович сразу ответил:

— В МУРе есть Девятый отдел, он как раз по такого рода вопросам работает. Позвони ребятам, там все свои, подскажут.

Подсказали. Турецкий отвез Смагина домой, наказал отсыпаться, а сам поехал на старый Арбат. Там, в крошечном закутке, он разыскал легендарного анти-кварщика Дудника. Дудник оказался маленьким подвижным толстяком лет шестидесяти. Жевал жвачку и через фразу говорил: «Понимаете?», хотя вовсе в реакции собеседника не нуждался.

— Понимаете, я антикварщик. Я оценщик и дилер. А не коллекционер. Понимаете? Мой бизнес состоит из трех моментов: знания, честности и общения. Понимаете?

— Понимаю.

Дудник посмотрел на Турецкого с сомнением.

— Это моя репутация, понимаете?

— Конечно.

— А вы хотите, чтобы я вам дал информацию на кого-то из своих коллег? Что же тогда останется от моей репутации?

— Не коллег, — поправил Турецкий. — Не коллег, а клиентов. Понимаете?

— Еще хуже! Я всего лишь антикварщик. Антиквар-щик начинает с тысячи рублей и одной табуретки — книги, вазы, картины, — а через двадцать лет у него — тысяча табуреток — книг, ваз, картин, — и все та же тысяча рублей.

— Не прибедняйтесь, — засмеялся Турецкий.

— Вы все-таки не понимаете, — вздохнул Дудник. — Я торгую престижем… Если что-то завтра случится в мире или в стране, первое, что будут продавать, и последнее, что будут покупать — это мой товар. А вы хотите лишить меня репутации. — И без малейшего перехода он сказал: — Ну так кто вас интересует? Турецкий показал фотографию Шляпникова.

— Да, это фигура. Понимаете? Его золоченая рухлядь не интересует.

Турецкий кивнул.

— У него интересные коллекции. Примечательные. Да и сам он — человек довольно разносторонний. И богатый, говорят.

— Вы с ним общались?

— Приходилось… Он любит искусство… — Дудник поймал вопросительный взгляд Турецкого. — Почему мне так кажется? Потому что в своей любви он заходит так далеко, что, видя значительное произведение в руках того, кто по-настоящему не в силах по достоинству его оценить, он ничем не станет брезговать, чтобы заполучить эту вещь в свою коллекцию. Понимаете?

Какая убедительная черта характера, подумал Турецкий.

— Можете привести пример?

— Могу. Но не стану.

Тогда Турецкий негромко сказал:

— И он сам когда-то был антикварщиком и у вас за прилавком стоял, верно?

— Может быть, — забормотал старик, — столько воды утекло…

— Ну вот что, отец, — скомандовал Турецкий. — Отойдите в сторону! И откройте дверь, которая позади вас.

— Это просто рама, — возразил Дудник. — Рухлядь золоченная. Нет тут никакой двери…

— Делайте, что велено. — Турецкий направил на него пистолет.

— Сзади, Сан Борисыч! — выкрикнул знакомый голос.

Турецкий резко обернулся, одновременно стреляя, но еще до этого щелкнул сухой выстрел. В антикварной лавке на пол упали два человека…

— Ма, ты видела нового продавца в «Курах-гриль»? — ворвалась на кухню Нинка. — Ма, там такой чел! Он — вылитый папа!

— Не сочиняй.

— Да говорю же, просто клон какой-то! Ирина ткнула пальцем в газету:

— А ты знаешь, дочь, что пагубное пристрастие к наркотикам и алкоголю частично определяется генами?

— Я же серьезно!

— И я серьезно, — сказала Ирина и зачитала: — Результаты исследования ученых из Оксфордского университета показали, что на особенности личности и наклонности, которые ведут к нездоровому образу жизни, сильно влияют генетические факторы. Взаимосвязь выявлена между одним из вариантов другого гена — рецептора допамина и экстравертным типом личности. Люди, в организме которых присутствует этот ген, также склонны к курению и употреблению наркотиков. Типы рецептора допамина влияют на реакцию мозга на допамин — сигнальную молекулу, которая тесно связана с поведением, характеризующимся стремлением к новизне и удовольствиям… Не в бровь, а в глаз, а? — иронично подвела черту Ирина. — Новизна и удовольствия — конек нашего папочки.

— Ты думаешь?

— Нинка, ты экстравертный тип личности? — спросила мать.

— Это как? — заинтересовалось чадо.

— Всегда открытая, жизнерадостная, душа любой компании?

Чадо подумало и сказало:

— Не любой.

— Значит, гены, — сокрушенно констатировала Ирина. — Вот так-то, все равно во всем и всегда изначально виноваты родители… Или родители родителей.

— Да я серьезно говорю! Там папин двойник работает!

Ирина потянулась.

— Посмотреть, что ли, на этого клона? — пробормотала она.

— Я с тобой, — вызвалась Нинка. — Может, купим курочку?

— Давай уж две, — резюмировала хранительница очага.

Курочку они не купили, ни одну, ни две, потому что при виде продавца остолбенели и обо всем забыли. Ирине стало неловко, и она толкала Нинку, чтобы та отошла подальше и не так пялилась.

Сходство было потрясающим. Совпадали рост, телосложение, цвет волос и даже отчасти — черты лица, если только смотреть в профиль. Анфас разница была видна отчетливо, но все же это было удивительно.

— Я слышала, что у каждого человека есть двойник, — сказала Ирина. — Где-то… Слушай, Нин, а ведь он помоложе нашего папки будет!

— Пошли домой, — скомандовала Нинка.

В антикварной лавке на пол упали два человека. Один, неподвижный, с дыркой во лбу, был Шляпников, второй — Смагин, зажимающий руками живот. Хозяин, Дудник, пригнулся за стойку.

— В машину! — закричал ему Турецкий. — Помогай!

Через несколько минут Смагин лежал на заднем сиденье «Волги». И он сам, и сиденье были залиты кровью. Турецкий одной рукой крутил руль и мчался, виляя в потоке машин и отчаянно сигналя. Второй рукой, перегнувшись назад, он прижимал к животу Сма-гина сорванную с себя рубашку. Она была изначально красного цвета, поэтому Турецкий не понимал, идет еще кровь или нет. Турецкий уже вызвал «скорую», и она предположительно ехала к ним навстречу.

— Что ж ты, дурак, за мной поперся?! — ругался Турецкий. — Вот дурак-то?! Ну ду-дурак же… — Других слов в голову почему-то не приходило.

— А я… такси… и следом… сразу все понял… — Кровь пузырилась у Смагина на улыбающихся губах. — Красная, — сказал он. — Страшно… Умираю, да?

— Не говори ерунды.

— Я это чувствую.

— Ты уже умирал?! Смагин застонал. Турецкий закричал на него:

— Я спрашиваю, ты уже умирал? Твою мать! Дурак несчастный! Ну зачем?! Умирал?! Говори!!!

— Нет еще… ни разу… Только больно очень… Турецкий сказал поспокойней:

— Раны в колено или в живот — это самые болезненные раны, понял? Но никто еще от них сразу не окочурился. Ты будешь жить. Понял? Ты же бегун, черт побери, ты должен продержаться!

— Продержаться…

— Правильно, цепляйся за все подряд, цепляйся за мои слова, парень, только не отключайся. Ты же стайер, ты не врач, правильно?!

— Стайер…

— Так, значит, ты признаешь, что ни хрена в этом не понимаешь! Тогда, если ты закончил высказывать свою точку зрения, лежи спокойно и слушай новости. Я привезу тебя на место, найдем врача, врач тебя заштопает, и все будет в порядке. Теперь говори: все будет в порядке. Говори, Олежка, все будет в порядке! — Турецкий в отчаянии ударил по рулю. — Говори же: все будет в порядке!

— … В по…рядке…

— Молодец, — сказал Турецкий. — Ты молодец. Просто молодчага.

— В сборную не попал, — прошептал Смагин. И перестал дышать.

Турецкий посмотрел на него, вытер рукой лоб, оставляя на нем длинный кровавый след, и остановил машину. Почти сразу же подъехала «скорая».

— Где он?! — закричал не то врач, не то санитар.

Турецкий вышел из машины и молча побрел. В центре города при ярком свете уличного освещения казалось, что уже наступила глубокая ночь. Турецкий увидел темно-синее, но еще беззвездное небо.

Глава семнадцатая

Было воскресенье. Турецкий торчал на кухне. Занимался самообразованием.

Из комнаты раздался голос Ирины:

— Саш, посмотри-ка…

— Я работаю, — отозвался Турецкий, срезая мякоть с куриных окорочков и нарезая их кусочками три на четыре. Турецкий планировал кабуки (мариновать один час, жарить во фритюре до золотистого цвета).

Жена прошла на кухню, молча взяла его за руку и отвела в комнату.

— Ну что такое? — ворчал Александр Борисович. — Не может подождать?

— Не может! Посмотри в окно.

Турецкий посмотрел. Машинально поискал полотенце, вспомнил, что оно в гостиной, и вытер руки об и так уже грязные джинсы.

— Давно?

— Не знаю. Я только сейчас увидела. Выглянула случайно и…

Возле машины Турецкого терлись два каких-то подозрительных типа. Собственно, подозрительными их можно было назвать только исходя из того, что они делали. Двое мужчин, один лет тридцати, в бейсболке и дымчатых очках, другой постарше, ничем не примечательной наружности. Тот, что моложе, заглядывал в салон. Второй курил рядом, делал вид, что он тут ни при чем, но то, что мужики были вместе, у Турецкого сомнений не вызывало. Они и ушли вместе.

— Он еще под днище заглядывал и капот рукой задел…

— Задел или пытался открыть? — уточнил Турецкий.

— Я… не знаю, — растерянно сказала жена. Турецкий потянулся за сигаретой, хотя в квартире

обычно не курил. Ирина ничего на это не сказала, смотрела на мужа и не замечала, что он курит.

— Саш, что это, а? — спросила она с надеждой, что, может быть, он сейчас объяснит, что это какието его знакомые, что это шутка, и все само собой устаканится, и вернется беспечное воскресное настроение…

— Не знаю, — сказал Турецкий, почти сразу потушив сигарету. — Но узнаю. Может, просто угонщики примериваются.

Муж с женой еще раз посмотрели друг на друга и подумали об одном и том же. Турецкий сказал: «Может, просто угонщики примериваются». Просто угонщики. Потенциальные угонщики уже воспринимаются как благо небесное. Дожили…

Турецкий вспомнил, как Меркулов после отъезда из Генпрокуратуры Шляпникова задавал вопрос: не случалось ли с Турецким за последнее время чего-либо странного?… Еще вспомнил Грязнова-старшего с его предложением организовать охрану…

На парня, напавшего на него в подъезде, ни один из этих двух похож не был и быть не мог, потому что тот сидит в Матросской Тишине… Ну и что с того? Черт его знает, в самом деле. Может быть, жене и дочери охрана действительно не повредит? Но сможет ли Славка это организовать? Нет, сперва надо разобраться с этими субчиками. У страха глаза велики. Они же могут больше и не появиться. Например, случайные гастролеры, угонщики. Скорей всего, так.

— Ириш, где Нинка?

— Гуляет с друзьями…

— Найди ее, забери, и отправляйтесь к кому-нибудь в гости. Так, чтобы можно было переночевать.

— А ты?

— А я проверю, кто это. Ириш, все будет нормально, не паникуй.

Ирина вызвонила дочь, заказала такси и ушла…

В следующий раз Турецкий увидел эту парочку сам. Собственно, он их караулил. Сидел у окна и смотрел телевизор. Какая-то крикливая передача из тех, где тинейджеров-обывателей убеждают, что они на глазах становятся музыкальными звездами. Турецкий смотрел ее без звука. На самом деле он ждал. И дождался.

Эти двое появились опять. Они прошли в глубь двора и сели на скамейке метрах в тридцати от машины Турецкого. Сидели себе на скамейке и ничего не делали.

Для начала Турецкий их сфотографировал. Фотоаппарат был цифровой, так что фотография в компьютере появилась мгновенно. Потом он позвонил Гряз-нову, который, к его удивлению, в воскресный день оказался у себя в министерстве, и объяснил ситуацию. Вячеслав Иванович сразу все понял и сказал, чтобы Турецкий ждал звонка.

Через три минуты телефон зазвонил, и Турецкому продиктовали электронный адрес, по которому можно было отослать фотографию. Что Александр Борисович и сделал. Еще семнадцать минут спустя телефон зазвонил снова. И вежливый, но лишенный человеческих интонаций голос сказал:

— Александр Борисович?

— Да.

— В наших базах данных эти люди не значатся. Ни в каком качестве.

И в трубке раздались короткие гудки.

То, что эту парочку не смогли идентифицировать грязновские профессионалы, могло означать что угодно. Например, что это угонщики, которые еще не попадались. Что это киллеры коза ностра. Что это тимуровцы, которые ждут хозяина тачки, чтобы бесплатно ему ее помыть. Список можно продолжать до бесконечности. Но веселей от этого не будет.

— У страха глаза велики… — в который уже раз повторил Турецкий.

Что же предпринять?

И словно отвечая на этот вопрос, телефон зазвонил в третий раз. Это был Грязнов.

— Ну как?

— Про них ничего не известно.

— Все, хватит! — рубанул Слава. — Я присылаю охрану. Где девчонки?

— Я их в гости отослал.

— Молодец, сиди жди.

— Да мне-то чего волноваться, подъезд у меня на другую сторону выходит, — проворчал Турецкий. — Могу уйти своим ходом совершенно безболезненно.

— В кои-то веки эта идиотская привычка на тебя работает. Но если они по твою душу, они об этом прекрасно знают. И тогда там тебя тоже кто-то пасет. Сказал — сиди и жди!

Сидеть дома Турецкий не стал. Некоторое время спустя он вышел из подъезда и быстро зашагал по переулку к соседнему кварталу, туда, где торговал курицами его «двойник». Только бы сегодня была его смена…

Меньше чем через пять минут он сказал продавцу:

— Приятель, хочешь заработать по-быстрому? Продавец кивнул, не рассуждая, и «Куры-гриль»

закрылись на «завоз тушек» — так было написано на картонке, которую он вывесил.

Дома у Турецкого продавца переодели и причесали под Александра Борисовича. Возможно, у Ирины это вышло бы лучше, но Ирины сейчас не было. Но и так получилось неплохо. С десяти метров не различить. Особенно со спины.

— Сфотографируемся потом на память? — спросил продавец, глядя в зеркало на себя и Турецкого.

— Обязательно.

Он почесал голову и вдруг не вовремя засомневался:

— А это точно розыгрыш? Мне ничего не будет?

— Гарантирую.

На самом деле ничего гарантировать Турецкий, конечно, не мог. Он рассуждал так. Если допустить, что эти двое киллеры, и раз уж они уселись во дворе, то убирать своего «клиента» они намерены в упор. Скорей всего, они намерены поступить именно так. Скорей всего. Это азбучная истина!.. Турецкий очень хотел верить в то, что убивать его собираются в упор.

Через десять минут, после тщательного инструктажа, лже-Турецкий степенно прошествовал во двор, вытащил ключи, открыл машину и стал ковыряться в кабине.

Турецкий, держа пистолет в руке и наблюдая из-за торца дома, увидел, как двое на скамейке встали и направились к машине.

Турецкий прошел вдоль дома и остановился за деревом, в двадцати метрах от машины, выбрав удобную позицию для стрельбы.

Они не подошли к машине, а обошли ее стороной, при этом внимательно вглядываясь в лже-Турецкого. Руки их были свободны, оружия не видно.

Турецкий, стоя за деревом, прицелился в молодого.

Лже-Турецкий повернулся к ним и у тех двоих появилось удивление. У «двойника» — разыгранное, у парочки — искреннее. Все было ясно. Они увидели, что этот человек похож, но он — не Турецкий. Старший достал мобильник, не то ему позвонили, не то он собирался сообщить о конфузе. И потом они быстро ушли.

Турецкий не сомневался: эти двое поняли, что он их раскусил.

Ну что ж, это если и не конец игры, то уж как минимум перерыв. Можно перевести дух. Он подошел к своему «двойнику», с чувством пожал ему руку и сказал:

— А как насчет по рюмашке?

— «Зашился» на той неделе, — виновато сказал двойник.

В квартиру Турецкий вернулся уже один. Сначала позвонил Грязнову, коротко рассказал о происшедшем. Вячеслав Иванович отругал его, но, в общем, в его грубоватом тоне сквозило восхищение находчивостью Турецкого.

Турецкий прислушался к себе. Ощущения были странными. Он был не то перевозбужден, не то опустошен. Выпить в самом деле не помешало бы. Кажется, где-то был еще коньяк на донышке. Но вместо того чтобы искать заветную бутылку, он позвонил Меркулову.

— Костя… а это я, — сообщил Турецкий.

— Добрый день, — ответил интеллигентный Константин Дмитриевич. — Как здоровье? Как супруга?

— Костя, помнишь, ты мне задавал один вопрос у себя в кабинете?…

— Помню, — сразу же ответил Меркулов так, что стало ясно: он действительно понял, о чем идет речь. Они столько лет знали друг друга, что малейшие речевые нюансы могли сказать обоим больше, чем энциклопедический словарь.

— Ты можешь объяснить импульс? Почему ты тогда так спросил? Ты что-то узнал? Я звоню, потому что теперь ответ на твой вопрос — да. Вокруг меня, видишь ли, странные люди вертятся.

Меркулов помолчал, переваривая сказанное. Но никаких новых вопросов задавать не стал, ответил Турецкому:

— Саша, к великому сожалению, мне совсем нечего тебе сказать. Накануне того дня мне позвонили на мобильный телефон, номер которого мало кому известен. Назвали меня по имени и поинтересовались, работает ли еще со мной такой, цитирую дословно: «нелепый человек Александр Борисович Турецкий». Я отвечать не стал, отключился. Номер звонящего у меня не определился. Я попробовал его пробить через оператора сотовой связи — тоже безрезультатно. Все это мне не слишком понравилось. Вот так, друг мой. Поговорим завтра на работе, хорошо? Надеюсь, ночь будет спокойной.

Последняя фраза подразумевала, что, если Турецкому нужна помощь, он знает, как ее получить. Он ее и получил. Люди Грязнова были уже в пути.

После разговора с Меркуловым Турецкий наконец выпил, послонялся по квартире… Спохватился, вышел на улицу и тщательно проверил машину. На его непрофессиональный взгляд, ничего нехорошего в ней не появилось. Ну да этим еще будет кому заняться.

Мимо проезжало такси. Турецкий посмотрел на «чашечки», вспомнил, как уезжала жена. Позвонил ей.

— Ирка, это говорит нелепый человек Александр Борисович Турецкий.

— Сашенька, что с тобой?! — испугалась Ирина.

— Думаю, все в порядке. Они ушли. Возвращайтесь домой. Может быть, я даже еще приготовлю эти чертовы кабуки.

Турецкий на кухне доедал вчерашний плов. Ирина влетела в квартиру с горящими глазами. Села напротив него, подцепила кусочек мяса.

— Приятного аппетита, — сказал Турецкий.

— Да ладно тебе! Саш, представляешь, я сегодня во ВЦИОМе была…

— Что это такое? — спросил Турецкий с набитым ртом, но жена его поняла.

— Центр изучения общественного мнения.

— И что ты там делала?

— Мне нужны сведения о страхах, об угрозах, подстерегающих в жизни, о том, что служит источником для беспокойства. А они как раз сейчас собирают и такие данные — у меня там приятельница работает…

— Ну и? — заинтересовался Турецкий.

— Тебе правда интересно? — обрадовалась Ирина.

— Я же живой человек.

— Слава богу.

— Не иронизируй, — пожаловался Турецкий.

— Я совершенно серьезно сказала. Так вот, исследование показало, с одной стороны, консервативность нашего сознания: мы боимся, в общем, того же, чего боялись наши далекие предки, и кроме самих себя возлагаем надежды разве что на Бога. С другой стороны, общественное мнение рисует «картинку страхов», сильно отличающуюся от той, которую видит перед собой власть. Шестьдесят шесть процентов опрошенных утверждают: жить в России год от года все более опасно.

— Значит, опасно, — задумчиво протянул Турецкий. — А много их было, этих опрошенных?

— Не знаю. Не мало, надо полагать.

— Ну ладно, а конкретно чего люди боятся? Войны?

— Какой войны?! — удивилась жена. — Это наши родители и бабушки так заклинали лет пятьдесят: «Лишь бы не было войны!» — но акценты давно сменились. А сейчас больше всего боятся посягательств на жизнь и здоровье близких, потери ими здоровья, ну и смерти, конечно.

— Смерти близких или собственной смерти?

— Близких. Стереотип мышления понятен: несчастье может случиться с кем-то, но не со мной.

— Ага, то есть эгоисты-то мы, конечно, эгоисты, но за ближних все же боимся больше, чем за самих себя.

— Можно и так сказать. При этом половина считает, что жизнь в принципе, которая нас всех стрижет под общую гребенку, становится год от года все опаснее.

— А финансовый крах, потеря репутации, выпадение из социума? Стихийные бедствия, наконец? Экологические катастрофы?

— Гораздо, гораздо меньше!

— Может, этот опрос среди олигархов проводился? — не удержался Турецкий.

— Не думаю.

— Семь процентов вполне уверены в своем будущем, а пять — ничего не боятся ни сегодня, ни завтра, ни вообще!

Дзинь…

Это был странный звук. Супруги замолчали и посмотрели друг на друга.

Турецкий подумал: сейчас не хватает только фразы из голливудского фильма: «Дорогой, это то, что я думаю?» Но Ирина молчала, закрыв рот обеими ладонями. Турецкий повернулся влево и увидел отверстие в оконном стекле. Потом повернулся вправо — в стене, на уровне его головы, торчал кусочек свинца.

Ирина сидела в «мертвой зоне» — рядом со стеной, Александр Борисович — ровно напротив окна.

«Пуля, — подумал Турецкий отстраненно. — У меня в стене — пуля. Она предназначалась для меня. Но я ее не получил. В этот раз».

Турецкий встал и достал из буфета бутылку коньяка. Коньяк был молдавский, из старых запасов. Дешевый, но вполне приличный. Теперь такого уже не будет. Черт бы побрал этих политиков, санитарных врачей и прочих идиотов, которые запретили ввозить молдавский алкоголь… Господи, о чем я думаю?!

Он искоса глянул на жену. Она сидела в той же позе.

— Тебе налить? Ирина молча кивнула.

Вернувшись вечером, Турецкий попытался поцеловать жену, лежащую на диване без видимых занятий с телевизионным пультом в руке. Она слегка отстранилась:

— Ни к чему это. Вот скажи лучше, чего бы тебе сейчас по-настоящему хотелось? — спросила Ирина.

— Честно?

— Ну конечно.

— Не знаю… Хотя нет, знаю. Я бы хотел удрать в какую-нибудь южную страну. Завел бы себе маленький гаремчик. В Саудовскую Аравию какую-нибудь. — Турецкий испытующе глянул на жену. — Был бы тихо счастлив.

— Ну и глупо, — хладнокровно откликнулась Ирина.

— Почему?

— Потому что кончается на «у». Не был бы ты там счастлив.

— Интересно! Отчего ты в этом уверена?

— У них официальная религия — ваххабизм. Как бы ты там жил? Там от этого не отвертишься.

— Н-ну, — меланхолично протянул Турецкий. — Может, я бы стал мусульманином. У меня и фамилия подходящая.

— Ваххабитом? — прищурилась Нина.

— А что такого?

— Ничего особенного. Согласно этой ветви ислама только ваххабиты являются настоящими людьми, а все остальные либо должны перестать быть «неверными», либо должны быть уничтожены.

— Это в теории.

— Уверяю тебя, теория не сильно расходится с практикой. Внутри Саудовской Аравии царят те еще нравы. Последний официальный невольничий рынок был закрыт всего лишь лет пятьдесят назад. А публичное побивание неверных жен камнями, например, практикуется до сих пор. Некоторое время назад в Саудовской Аравии заживо сгорели несколько десятков учениц женской школы. У несчастных были все шансы спастись. Но прибывшая на место пожара религиозная полиция затолкала их обратно в горящее здание. Девочки выбегали с непокрытыми головами, а настоящая мусульманка должна предпочесть смерть подобному позору.

Турецкий потянулся за сигаретой.

— Что, перехотелось в жаркие страны? — насмешливо спросила Ирина.

— Да уже что-то не очень, — признался он.

— И какие теперь желания на повестке дня?

— Не скажу, — после паузы сообщил Турецкий, все-таки привлекая ее к себе.

Впрочем, Ирина не очень и сопротивлялась.

ЭПИЛОГ

Через день после допроса в камере, где сидел Ларин, произошел взрыв. Взрыв был такой силы, что в стенах камеры образовались значительные пробоины. В соседней камере двое заключенных получили переломы. Сам Ларин погиб. Объяснить причину взрыва никто не смог.

Было проведено тщательное расследование, но оно ничего не дало. Никто не мог понять, как это случилось. Ларин сидел в одиночке. Кроме помощника генерального прокурора, посетителей у него не было. Прогулки проходили под строжайшим надзором. Раз в три дня у него в камере проводился обыск, каждый раз в разное время.

А. Б. Турецкий высказал абсурдную идею, что взрывное устройство находилось внутри заключенного.

Примечания

1

См. роман Фридриха Незнанского «Поражающий агент».

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Сенсация по заказу

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

ЭПИЛОГ

Примечания