Фридрих Евсеевич Незнанский

Самоубийство по заказу

Пролог БЕЗ ОБРАТНОГО АДРЕСА

«Я не могу назвать себя настоящим именем и указать место воинской службы, потому что если об этом станет известно, меня немедленно убьют, прежде чем кто-то захочет, а, главное, успеет оказать мне помощь, спасти меня.

Неважно, как мне удалось, – мир не без добрых людей! – но я решился разместить мое письмо в Интернете единственно по той причине, что увидел и понял всю бессмысленность и бесполезность наших общих надежд, будто что-то когда-нибудь может вдруг измениться в этой проклятой российской армии.

Здесь, у нас, царит поистине тюремный произвол. Мы находимся не на воинской службе, а в зоне, где командуют уголовники и силой заставляют всех остальных жить по своим воровским понятиям. Нас, молодых, недавно призванных на службу Родине, за людей здесь вообще не держат, а командиры и «деды», то есть старослужащие и «дембели» обращаются с нами как со скотом. Даже хуже, потому что о скотине хороший хозяин хотя бы заботится, а на нас, только еще принявших присягу верно и честно служить России, просто плюют и при этом постоянно и изощренно издеваются.

Если кто-то из вас, читающих мое письмо, увидит молодого солдатика с протянутой рукой, который клянчит у прохожих рубль или сигаретку, знайте, что он не попрошайка, он спасает от постоянных и унизительных пыток свою жизнь, – собирает дань для очередного «деда». Не сочувствуйте ему, не проводите душеспасительные беседы, а лучше протяните просимое, от вас не убудет, а ваше сочувствие никому не нужно, оно только озлобляет, и через год этот покорный солдатик сам превратится в «деда» и станет требовать дань от очередных военнослужащих по призыву, которые точно так же будут смертельно ненавидеть его.

И так – до бесконечности!

Именно в этом, как уверены господа офицеры, – единственная разумная логика нашей армейской жизни. Взаимная ненависть, замешанная на страхе, по их убеждению, помогает укреплению дисциплины.

А раз оно так, то будь проклята такая армия!

И вы будьте прокляты – наши командиры-воспитатели, и пусть будет навечно проклято ваше собственное «высокое» начальство!

Ребята! Я обращаюсь к тем, кого только собираются призывать в ряды защитников неизвестно чего, и неизвестно от кого, знайте, что вам откровенно врут! Врут все, начиная с президента и министра обороны и кончая барышниками из военкоматов. Врут, что офицеры стали жить лучше и теперь имеют возможность заниматься только воспитанием молодых защитников Отечества. Я успел увидеть то, о чем не рассказывают корреспондентам газет и телевидения.

И если у меня будет возможность, в чем я сильно сомневаюсь, то я еще расскажу вам о том, каким пыткам подвергают призванных в армию. Вы узнаете, что значит «сушить крокодила», изображать «музыкального лося» или участвовать в осмотре «однослойной фанеры». Но, наверно, еще интересней вам будет узнать о том, как торгуют своими солдатами наши воспитатели-командиры, как изголяются над нами торговцы-азики на рынках и другие частные лица, на которых мы работаем, и вообще, сколько стоит солдат, и как растет его цена, если он еще что-то понимает в электрике или машинах. И все это оттого, что «отцам-командирам» нужны обыкновенные рабы, которые приносят им немалый доход. И все это знают, но молчат, – армия всегда была особенно сильна своей жестокостью и круговой порукой.

Поэтому, дорогие ребята, призывники! Косите, как только можете, хоть болты глотайте, но не ходите в военкоматы! Вас изуродуют! Вас в прямом смысле изнасилует наша уродская армейская власть! Не слушайте ничьих возражений и обещаний исправить, искоренить, ибо все они – ложь!

Я знаю, что уже и одно это письмо может мне стоить жизни. Поэтому подписываюсь просто:

Обычный русский парень Андрей Иванов, родом из глубокой провинции.

P.S. Если со мной что-то случится, в Интернете появится второе и последнее мое письмо, в котором я уже подробно расскажу обо всех, творящихся в нашей части ужасах и поименно назову участвующих в них командиров – старших, младших, а также уголовников-«дедов», творящих в армии беспредел. А как это сделать? Я думаю, что еще успею найти возможность войти в сеть.

Дорогие мама и Ланочка, вы одни сейчас поймете, кто я. Но – ради всего святого! – молчите! Не приезжайте сюда и не пишите мне больше ни в коем случае. Я сам буду сообщать по мере сил. У нас за всем следят и все письма читают. А я хочу перетерпеть, чтобы выжить и остаться человеком, а не скотиной. Иначе мне – смерть. Либо я сам, в совершенно уже исключительных, вынужденных обстоятельствах, не выдержу и пущу себе пулю в лоб, прихватив заодно с собой и своих особо ненавистных моих мучителей, либо меня закажут, а потом спишут на самоубийство. У нас в части, рассказывают, подобное уже случалось. И каждый раз – одно и то же: все концы прятали в воду, ибо военным прокурорам хорошо известно, что выносить сор из армейской избы не положено. Даже когда сор кровавый.

Но ты, мама, если тебе скажут, что я сам лишил себя жизни, все-таки не верь. И вообще, никому не верь! Такие самоубийства по заказу – привычное дело в нашей доблестной российской армии…»

– Степан Серафимович, – сказал в телефонную трубку министр обороны, – если у вас имеются несколько свободных от срочных дел минуток, я мог бы попросить вас подъехать ко мне, сюда?

– Здравствуйте, Сергей Иванович, – приветливо отозвался главный военный прокурор, естественно, сразу узнав голос министра. – Разумеется, подъеду. Вы, надо понимать, у себя, в… в Арбатском военном округе? – позволил себе пошутить он.

– Так точно, – пошутил и министр.

Он говорил негромким, спокойным голосом, старался никогда не проявлять на людях откровенных эмоций, большинству общавшихся с ним казался неторопливым и вдумчивым собеседником, и даже в тех редких случаях, когда действительно сердился, глаза его продолжали доброжелательно улыбаться. Может быть, он тем больше и пытался сохранить внешнее спокойствие и свою, ставшую уже привычной для прессы, чуть снисходительную усмешку, чем сильнее клокотало у него внутри возмущение. Сейчас был как раз тот самый случай. Правда, скрывать свое раздражение в настоящий момент было не перед кем, скорее, это выходило само собой, уже по привычке. Потому что когда после легкого стука в огромный кабинет заглянул, а затем и вошел помощник, генерал Дудкин, Сергей Иванович бросил ему резко и отрывисто:

– Башку оторву! Эт-то что у нас творится?! – и министр яростно ткнул карандашом в пачку валяющихся перед ним газет, – не лежащих, как обычно, в определенном порядке, слева, в стопке свежей прессы, а именно вот так – валяющихся вразброс на полированной поверхности письменного стола.

Генерал молчал, вытянувшись по стойке смирно. Уж это он мог. Последнее, что еще осталось от штабной молодости. Но стоять вышколенному генералу навытяжку перед человеком, одетым в гражданскую одежду, пусть он и министр, да еще выслушивать при этом совершенно невразумительные претензии, было все-таки не с руки. И Павел Ефимович Горленко, внимательно глядя в глаза «хозяину», посторонне подумывал о том, что скоро, по самым уже достоверным слухам, время этого «штатского» военного министра подойдет к концу. И, слава Богу! Вся эта болтовня насчет того, что в военное время министром вооруженных сил должен быть солдат, а в мирное – «штафирка», – пустое. Это у них там, в Америках всяких, может, и пройдет. Так они и войны ни одной не выиграли. И все их генералы – для Голливуда. Пора, давно пора порядок дома наводить…

Разумеется, Дудкин знал, о чем сейчас идет речь, с утра – суматоха в министерстве. Пресса перепечатывает солдатское письмо из Интернета, комментирует, звонят все телефоны, бесконечные запросы и вопросы, будь они неладны! Никто ничего, естественно, не знал толком, хотя задания в соответствующие службы были розданы немедленно. Знали же, что нынешний министр из «лубянских» служб, а там это дело очень даже уважали и ценили. И, тем не менее, встречными вопросами генерал не торопил министра. Пусть выскажется. Хотя и так ясно, что он скажет. Ну, конечно, мировое общественное мнение! Совет Европы! Права человека!.. Как давно все это уже надоело… Армия есть армия, и не хрен в ней церемонии разводить! Придумали еще с этим… с Интернетом! Это ж только вообразить! Всякий, кто хочет, выходит, может теперь обос… своего командира?! И ничего ему за это?! Доигрались с демократией, мать их!..

Ах, ну да, как же, как же! Все те же вопросы, запросы, Страсбургский суд по правам человека!.. Комитет солдатских матерей!.. Так этих же б… на пушечный выстрел нельзя к воинской части подпускать! Да кому теперь до этого дело?… Развалили армию… и такую армию!.. Только и осталось Григорию Павловичу, что молча ностальгировать теперь по ушедшим годам славы и величия…

Риторические вопросы министра, собственно, никакого конкретного ответа от помощника и не требовали: за Интернет, или как там его, отвечала определенная служба, так пусть же сама и отвечает. Выясняет, что, кто, да откуда. У них там шустрые ребятки сидят, вот пускай и пашут. Главное, что указание отсюда последовало вовремя, ни минуты проволочки. Все по-военному: ать-два! Неизвестно, правда, как там они сумеют разобраться, но раз приказано, им деваться некуда. Есть у них какие-то свои приколы, как говорится. В сложных вопросах мировой электронной сети генерал Дудкин не «просекал», да и не стремился к этому, уже в силу одного своего возраста, стремительно приближавшего его к долгожданной пенсии и новым перспективам в личной и частной жизни. В армии каждый должен четко знать свое место и содержать его в полном порядке, вот тогда и будет армия, а не стадо этих…

– Ну, хорошо, – сказал, наконец, министр, выразив тем самым свое мнение по поводу того, что помощник понял все правильно и может быть пока свободен.

Григорий Павлович четко кивнул и, повернувшись кругом, вышел из кабинета, усвоив только то, что через несколько минут сюда, на Арбат, прибудет военный прокурор, и его надо пропустить вне очереди. Поскольку очередь-то все-таки была. Но больше не по армейским делам, а по тем, которые курировал военный министр уже в качестве заместителя председателя правительства. Торопятся? Ничего, подождут. Есть дела и поважнее…

Узнать, что ли, появились ли новости по этому… Интернету?… Сами позвонят… нечего баловать вниманием.

Выходившему из кабинета министра генералу почему-то пришла на ум картинка из сериала, который смотрел вчера вечером, поздно уже, после ужина. Это про Понтия Пилата, которого совсем старый уже артист Кирилл Лавров играет. А почему вспомнилось? Да вот же до сих пор никак не мог ответить себе на вопрос Павел Ефимович. И вопрос не то, чтобы сложный, а ничего не говорится, ни в кино, ни у писателя, чтоб стало совсем понятно. Речь вот о чем.

Ну, когда Пилат, стало быть, поручил начальнику своей тайной службы Афранию, убрать Иуду, который выдал священникам самого Иешуа, – то есть, надо понимать, Иисуса Христа, а как же, все на это дело указывает, – он потом в качестве награды, – так у них в ту пору принято было награждать, – подарил перстень. Как бы орден вручил. Все путем. Большой перстень и, значит, дорогой. А этот Афраний, выйдя уже на лестницу, посмотрел на перстень, да и выбросил его к едреной матери. Вот почему? Он же приказ выполнил? С порученным делом справился. Ну, как бы директор ФСБ выполнил личное поручение президента, а потом взял, да и выбросил орден, к примеру, «За мужество». С какой стати? И, значит, чего же тогда получается? Убрать предателя – неправильно? Или перстень тот был хоть и большим, но фальшивым? Ничего понять нельзя.

Григорий Павлович потом, когда кино кончилось, нарочно к дочке в комнату пошел, книжку нашел эту – про мастера и Маргариту, специально нужное место отыскал. Прочитал два раза, а снова ничего и не понял. А если непонятно, то зачем писать? И показывать? Утром дочку спросил, – умная, юристка, в прокуратуре работает, – а та отмахнулась: мне б, сказала, папуньчик, твои заботы! Там моральная сторона… Вот так, отмахнулась и не стала объяснять дальше свою точку зрения. У них же ни черта не поймешь, у этого нового поколения. Да и мораль своя какая-то – шиворот навыворот… Ох!.. Вздохнул генерал. Эти-то – ладно, они молодые. А вот когда солдаты заговорили о морали, тут, считай, вовсе гиблое дело… И по ТВ только об этом и талдычут…

– Вам придется немного подождать, – строго предупредил Дудкин поднявшегося ему навстречу молодого человека с надменным взглядом – из тех, небось, что знают себе цену. Ничего, и не такие ожидали своей очереди. – У министра сейчас ответственный телефонный разговор, а затем будет короткое, важное совещание. Я полагаю, минут двадцать у вас есть. У нас отличный буфет. Господа, – повернулся он к остальным, – это вас тоже касается.

Вовремя предупредил. Едва народ поднялся, в приемной появился озабоченный Федоровский, главный военный прокурор – в мундире и с черной папкой в левой руке.

– Здравия желаю, Григорий Павлович, – негромко произнес он, легко коснувшись кончиками пальцев козырька своей фуражки и снимая ее, чтобы оставить на вешалке. – Как? – он кивнул на двери кабинета.

– Прошу, вас ждут, – ответил Горленко и сам открыл прокурору дверь. У генералов своя система взаимоотношений.

Кто-то узнал Федоровского, шепнул соседу, и народ оглянулся, а затем потянулся в буфет. Некоторые уже видели сегодняшнюю прессу и могли себе представить, и какой был телефонный разговор, а главное, с кем, и зачем вызван военный прокурор…

Между тем Федоровский вошел в кабинет, вытянулся, но министр вышел из-за стола и протянул прокурору руку.

– Садитесь, Степан Серафимович, – пригласил министр, возвращаясь на свое место. – Видели, надеюсь?

– Так точно, – по-военному ответил прокурор, кивая при этом. – Мое мнение: следует провести тщательное расследование. Если автор – не психический больной, призванный по очередной ошибке Организационно-мобилизационного управления, то может повториться весьма неприятная история, которую в позапрошлом и прошлом году расследовала военная прокуратура Дальневосточного военного округа. Некоторым образом аналогичное дело.

– А это не может быть четкой и продуманной провокацией, имеющей целью… ну, вы меня понимаете?

– Не думаю, Сергей Иванович. Хотя точки зрения сейчас будут высказываться полярные. Но, главным образом, не в пользу армии, как таковой.

– Надрыв определенный, вы чувствуете? – спросил министр, беря в руку одну из газет и разворачивая ее. – Вот, посмотрите… концы в воду… никому нельзя верить… кровавый сор… У парня явно не в порядке со здоровьем. А как вы думаете искать его?

– Ну, вам ли мне рассказывать, Сергей Иванович, – чуть улыбнулся Федоровский, намекая на «лубянское» прошлое министра. – Анализируем в настоящий момент. Думаю, зацепочки будут. Меня другое обеспокоило, Сергей Иванович, – прокурор словно бы потупился.

– Что именно? – насторожился министр.

– То обстоятельство, что вся пресса, словно, простите, оглашенная накинулась на наше министерство. То не нравится, как они словно смакуют письмо явно нездорового человека. Это нехороший симптом. Вероятно, и реакция общественности последует соответствующая. Вы уже, конечно, прочитали, – прокурор кивнул на газеты на столе. – Честное слово, иногда кажется, что кто-то специально дирижирует подобными кампаниями, большинство которых в буквальном смысле высосано из пальца. И, по моему глубокому убеждению, нам брошен очередной вызов.

Министру понравилось, как прокурор назвал Министерство обороны «нашим». Это могло означать, что и особых разногласий между главной военной прокуратурой и собственно аппаратом министерства также не возникнет в ходе расследования. А не понравилось то, что тот готов считать письмо высосанным из пальца. Оно, возможно, и так, прокурору приходится, вероятно, читать сотни подобных посланий, большинство из которых действительно на деле могут оказаться туфтой или попыткой мести за нанесенные мелкие обиды. А внимания к себе требуют немалого. И времени жаль, уходящего на бесполезные расследования. Но как раз в письме этого Андрея что-то показалось Сергею Ивановичу искренним. Уверенность, что ли, уже обреченного человека, и сознающего эту свою обреченность? Нечто интуитивное подсказывало, подбрасывало мысль о том, что речь идет действительно о назревающей трагедии. Впрочем, может быть, так просто кажется, ибо в армию продолжают набирать и уголовников, и нездоровых физически, и просто психически неустойчивых молодых людей с ярко выраженными симптомами, которые вовсе не интересуют работников военкоматов, выполняющих свой план. И как ни приказывай, разогнать этот туман равнодушия к судьбе молодого человека не представляется возможным…

– Что ж, – философски заметил министр, – реакция ожидаемая. Это лишний раз должно убедить нас в необходимости скорейшего перехода к контрактной системе, каких бы трудностей и временных неприятностей нам этот процесс ни доставлял…

Вот, кстати, недавно генеральный прокурор приводил в печати некоторые данные по поводу неуставных отношений, рукоприкладства в прошедшем году в российской армии. Были там и многочисленные примеры «дедовщины». Соответственно, сравнивались цифры официальной статистики по части преступлений и правонарушений за прошлые годы. И по всему выходило, что цифра эта значительно выросла. Что-то около тринадцати процентов! Больше тысячи людей гибнет каждый год! Необъявленная война?

– А у вас, я помню, несколько иные цифры?

– Да, есть определенные неточности, но мы постараемся обязательно внести поправки, уточнить.

– Ну, оттого, что мы станем с вами уточнять, а не искоренять, положение улучшится, пожалуй, ненамного, – с привычной улыбкой, демонстрирующей, тем не менее, нарастающее раздражение, заметил министр. И прокурор мгновенно уловил интонацию.

– Разумеется, незначительные поправки не отменяют улучшения качества проводимых расследований. Вот и данное дело, которое мы собираемся возбудить сейчас, несомненно, будет способствовать повышению ответственности работников военной прокуратуры на местах. Между прочим, вы, разумеется, помните, Сергей Иванович, что у генпрокурора прозвучала фраза о том, что военнослужащие получают травмы и гибнут, главным образом, не при исполнении обязанностей военной службы, а в ходе работ, – я практически цитирую, – которые проводятся в интересах коммерческих структур, воинских должностных и частных лиц. То есть, это все именно то, о чем, кстати, и сообщает в своем письме аноним. Но эти преступления всегда тщательно скрываются. Вот на что нам необходимо будет обратить сейчас самое пристальное внимание.

– Я с вами согласен, – кивнул министр. – Определите ваших лучших сотрудников для расследования данного дела. Это и моя личная просьба… И очень бы не хотелось, чтобы это дело превратилось в одно из уже привычных. Я не спорю с вашим профессиональным мнением, но, возможно, не стоит все-таки рассматривать это дело, как очередной вызов нам. Вы меня, надеюсь, понимаете, Степан Серафимович? Президент еще не задал, но, совершенно естественно, обязательно задаст вопрос, который волнует сегодня нашу общественность, и я хочу, чтобы главная военная прокуратура не выглядела спохватившимися новичками. А теперь, если не возражаете, еще один небольшой вопрос, касающийся совсем иных проблем…

Часть первая ВЫЗОВ

Глава первая ТУРЕЦКИЙ

Александр Борисович Турецкий, бывший, если кому неизвестно, старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры, говоря привычным языком и не касаясь постоянных преобразований в Генпрокуратуре, покинувший примерно полтора года назад свою непосредственную службу в должности первого помощника генерального прокурора в связи с ранением и тяжелейшей контузией, лежал в кровати и размышлял. А предметом размышлений являлось… Но – по порядку.

Тут следует внести ряд корректив. Лежал он не на кровати, а на диване, и не в больничке какой-нибудь или ведомственном госпитале с обслугой по высшему разряду, а в собственной квартире, в «сталинском» доме на Фрунзенской набережной.

Кстати, по поводу уровней обслуживания. Когда Александр только вышел – сперва, как положено, из комы, а позже – из клиники и вернулся домой, ему позвонил из своей дальневосточной тайги Славка Грязнов – лучший друг и отставной генерал милиции. Позвонил, чтобы поинтересоваться здоровьем Сани, и только ради этого, потому что все остальное его уже не интересовало. Ибо там, где ранило Турецкого, погиб, по сути, спасая Александра Борисовича, единственный и, как утверждает истина, горячо любимый племянник Денис Грязнов, а эта печаль и загнала Вячеслава Ивановича за тридевять земель, подальше от людей, с их, никому не нужными теперь, проблемами и суетой.

Итак, он позвонил и справился, как лечили, и каково было обслуживание? А голос звучал тяжело, безнадежно, – равнодушно, в общем. Словно звонил не по доброте, а по необходимости. Ну да, тайга же, а дикие звери – тигры там, маралы, – не собеседники, вот и сидит человек сам с собой. Тогда же и напомнил Саня Славке старинный анекдот – в тему, так сказать, а может, и известный анекдот, возникший, надо полагать, еще на заре Советской власти, когда появились первые крематории, и дело обслуживания покойников было поставлено на поток.

Есть три разряда, по которым обслуживают клиента, сказал он, ничуть не заботясь, что разговор по мобильной связи больших денег стоит. Первый – это когда гроб с покойным везет на черном катафалке шестерка белых лошадей с кучером в цилиндре, а за катафалком следует симфонический оркестр Большого театра с певчими – народными и заслуженными солистами оного же, а венки несет впереди коней длинная процессия известных людей. По второму разряду клиент едет в простой телеге, обложенный венками и, если лето, то еще и живыми полевыми цветами – васильками там, ромашками, лютиками – для цветовой гаммы. Лошадь – одна. Играет духовой оркестр горпромхоза, фальшивит, но ничего, терпимо. Зимой музыкантам специально спирту дают, мундштуки обтирать, чтоб губы не примерзали. Спирт, естественно, идет по прямому назначению, отчего и с музыкальным слухом у них не всегда порядок. И вот эта процессия, так же как и в первом разряде, движется в сторону крематория. А третий разряд? Это, сказал Турецкий, когда покойный идет в крематорий сам и под мышкой несет дрова. Но до этого момента, добавил он, еще пока не дошло, хотя все – к тому. И с работы уволили, и дома не так, и в душе маразм копится.

Славка тогда, кажется, в первый раз после похорон Дениски засмеялся. Посочувствовал Сане. И тон изменился. Раз человек способен шутить, значит, он жив. А кости целы – мясо нарастет. И дырки зарубцуются, – в первый раз, что ли?…

Действительно, и заросло, и зарубцевалось. Почти все, кроме душевных травм. Но тут уж время – неторопливый лекарь, иногда другие средства нужны. Да хоть то же Славкино присутствие.

Об этом и размышлял Александр Борисович, прикидывая, как найти способ вытащить обратно, в Москву, Грязнова – теперь уже не «старшего», в отличие от «младшего», коим именовали Дениску, директора частного охранного агентства «Глория», а единственного на всем белом свете. Вячеслав Иванович, как убедился Турецкий, недавно навестив друга в его егерском хозяйстве, вероятно, и сам тяготился собственным добровольным изгнанием, но врожденная гордость не позволяла ему поменять свое, никому теперь уже не нужное решение и вернуться в мир людей. В мир максимально близких ему интересов и дел. Ведь не мог же зря закапывать в сырую землю свой огромный оперативный опыт бывший многолетний начальник Московского уголовного розыска и сам – сыскарь, каких еще поискать.

А как было бы славно, если бы Грязнов вернулся в Москву и возглавил им же самим созданное в начале девяностых годов прошлого, как принято нынче оговаривать, века, сыскное агентство!

Сева Голованов, а вернее все-таки Всеволод Михайлович, пятый десяток не вчера, между прочим, разменял, был замечательным оперативником. Бывший майор спецназа, да не какого-нибудь, а Главного разведывательного управления Генштаба – не баран чихал! – в обходительные начальники, естественно, не годился. Так же, как и его боевые и бесстрашные товарищи-коллеги. А сам Александр Борисович терпеть не мог руководителей всех видов и разрядов. Хоть и являлся генералом от юстиции, а кем же еще мог быть первый помощник генерального? Отставка отставкой, а парадного мундирчика-то с широкими серебряными погонами и большими звездами его все же никто не лишал. Но чисто внешняя представительность в данном случае в расчет никак не шла. Ну, генерал, и что? Ну, известный «важняк» – в прошлом, никуда не денешься. Ну, третье там, четвертое. Однако если нет тяги руководить, ты и не будешь нормальным руководителем. А хорошее дело не должно страдать. Славку бы уговорить… вернуть… Тогда – самое то!..

Турецкий лежал в своем домашнем кабинете. Ирина спала в спальне, – где ж еще спать уставшей женщине, если муж стал нередко в последнее время манкировать своими мужскими обязанностями, для удобства ссылаясь на нездоровье? Чего, к слову, ни отрицать, ни проверить нельзя было, так как и ранение, и контузия время от времени еще напоминали о себе быстрой утомляемостью, всамделишными головными болями, сбоями вестибулярного аппарата, часто беспричинными нервными вспышками и так далее. Но Александр Борисович, тем не менее, мужественно не сдавался болезни, и тогда Ирина Генриховна в полной мере ощущала «возвращение» своего, когда-то очень сильно любимого, а теперь – просто любимого и все же нередко раздражающего ее мужа. Но во всем нужна мера, тогда и радость бывает более впечатляющей.

Эта мысль, если и появлялась, то мельком, поскольку главное, чем была занята голова Турецкого, можно было обозначить, как раздумья о будущем державы и ее руководства – на всех уровнях, без исключений. Снизу – доверху, или, если угодно, то наоборот: от президента до самого мелкого столоначальника в ЖЭКе, в распоряжении которого находились три метлы и пара совков для сбора валяющихся на тротуарах окурков. И где-то в середине этой почти бесконечной лестницы обозначалась и вышеупомянутая «Глория».

Почему же столь высоко забирались мысли Александра Борисовича? Это хороший, как говорится, вопрос.

Накануне по телевизору он просмотрел несколько обзоров за неделю подряд. Ведущие – разные, мнения – как правило, полярно противоположные, а вот слова и выражения – одинаковые. Отчего так? И при этом каждый из солидных обозревателей в обязательном порядке ссылался на твердые мнения и убеждения «высоких источников», что называется, из «ближайшего окружения». И видные политики, политтехнологи, депутаты и министры, в одиночку и собираясь за «круглыми столами», доказывали, в сущности, одну, в общем-то, очевидную, общую истину. После обозначения которой возникал закономерный вопрос с единственно возможным выводом: почему из всех способов вести диалоги именно Россия всегда выбирала наихудший? Что происходит с нами и в мире, граждане?! Может, это по причине спонтанности и непродуманности принимаемых решений, старательно проталкиваемых снизу вверх? То есть, по правде говоря, якобы непродуманных, ибо многие такие решения напоминают известную старую байку про «киевского дурня», который «с чужого воза берэ, тай на свой кладэ», чем и славен? А почему он это «робит»? Так дурень же, сказано! Но, с другой стороны, тот же исторический анализ показывает, что подобная «политика» существовала в России во все века. Примеров – пруд пруди, от удельных князей до первых президентов…

Вот же сделал для себя вывод, а память, как нарочно, подсказывает, что президенты – это «недавнее сегодня», а в голове-то была еще череда генеральных секретарей! А пафоса! А самомнения! Видно, прав тот, кто сказал, что россиянам здорово кружат головы их поистине необозримые пространства, среди которых так несложно потерять собственную ориентацию… Ну, а где пространства, которых не окинуть оком, да и умом, – прав был Федор Тютчев, поэт и дипломат, – не понять, «аршином общим не измерить», там и Славка на далеком горизонте, – вот она, связь… Все, можно сказать, сошлось. Но удовлетворения при этом Александр Борисович не почувствовал. Во-первых, рано, восьми еще нет, а, во-вторых, вывод-то – малопривлекательный, как ни прикидывай.

И когда пришло это понимание, прозвенел телефонный звонок. Только его и не хватало… Но, в принципе, он означал, что в жизни еще далеко не все потеряно, и кто-то нуждается в нем, в Турецком. В самом деле, не Ирине же станут звонить в такую, прямо сказать, неприличную, рань?! Ну, никакой совести…

Александр Борисович торопливо снял трубку, не желая, чтобы Ирину разбудили. Ей и так нелегко, пусть поспит хотя бы лишний часок. Интересно, а кто бы это мог быть? Турецкий держал трубку на отлете, не поднося к уху и размышляя, кому он мог понадобиться в воскресную рань?

Загадки не оказалось, звонил Костя. То есть заместитель генерального прокурора по следствию, Константин Дмитриевич Меркулов, бывший – уже – шеф Турецкого. Точнее, один из шефов, но если говорить о дружбе, то второй, после Славки, который всегда и везде оставался первым. И это, случалось, вызывало ревность у Меркулова, над чем друзья когда-то подшучивали. Вот и здесь уже – когда-то… года полтора-два еще назад, оно только кажется, что вчера, а события диктуют другое…

Среди многочисленных «алло, алло» Александр Борисович легко распознал Костины интонации. Но сам факт звонка в это время настораживал, и вступать в диалог, честно говоря, не хотелось.

Однако Турецкий откликнулся:

– Не нервничай, Костя, я еще лежу, пока дотянулся… пока чуть не уронил… Что за спешка? Ты на часы смотрел?

– Ах, ну да, это ж ты у нас больной! – Костя и не собирался извиняться. – Я совсем забыл. А что, разве еще рано? Девятый час… скоро!

– Но ведь воскресенье! – веско возразил Александр. – Знаешь, есть такой день в конце каждой недели, которым мы прежде пользовались редко? И вдруг я ощутил его!

– Не спорю. Ощущай, сколько влезет, – условно согласился Меркулов, – И, тем не менее, скажи, чем ты в ближайшие часы собираешься заниматься?

– У меня сегодня, Костя, утро занимательных вопросов. Думаю, понимаешь ли, и, наверное, продолжу это почти бесполезное занятие. Уж доходу-то оно мне точно не принесет.

– И над чем, позволь спросить, размышляешь? – ирония не ускользнула от внимания Турецкого. Но настроение его оставалось пока благодушным.

– Как тебе сказать? Над судьбами Отечества… Над Славкиной судьбой… Отчасти над своей печалью… – Александр не мог не ткнуть Костю тем фактом, что именно тот, считающийся ближайшим другом и учителем, настоял на выводе Турецкого в отставку по состоянию здоровья.

Тема эта была по-своему «больной» для Меркулова, но Александр, пользуясь каждым удобным случаем, напоминал Косте о его «предательстве».

– Жаль, – ответил Костя. – Не узнаю Григория Грязнова…

– Его, вообще-то, от рождения, прошу простить, Вячеславом кличут, Славкой.

– Нет, это я «Хованщину» вспомнил. Опера есть такая, если ты слышал. Мусоргский написал.

– А, это которую Римский-Корсаков потом за него закончил? По причине беспробудного пьянства классика, да? – «отомстил» Косте Турецкий, проявив, как всегда свое специфическое, недюжинное знание дела.

– Как тебе не стыдно?! – воскликнул Меркулов. – Ну, никакого уважения к святыням! И они мне еще!..

– Не заводись, Костя, что мне Гекуба? Что тебе Гекуба? Ты же не по поводу безвременной кончины Модеста Петровича в сумасшедшем доме будишь меня, повторяю, ранним воскресным утром? Или по этому Мусоргскому новые обстоятельства открылись? Собираетесь возбуждать уголовное дело? А как у вас там обстоит со сроком давности? Все законно?

– Тьфу! Чтоб ты… – рассердился Меркулов, и Александр понял, что хватит его заводить. Видно, действительно что-то случилось, иначе чего б он стал звонить ни свет, ни заря?

– Ладно, не рычи, я же слушаю тебя, видишь, и трубку не бросаю. Что произошло в вашем славном ведомстве? Или у тебя домашние дела? Помощь какая нужна?

– Ты чем сегодня собираешься заниматься? Если собираешься, – не смог не уязвить Меркулов. Ну, каков вопрос, таков и ответ.

– Честно интересует? Ну, во-первых, сейчас встану и пойду на кухню готовить кофе со сливками, ибо Ирина спит и видит во сне, как ее несравненный муж подает ей в постель свежезаваренный, душистый кофе. А потом? Это, как бы, большой вопрос, который зависит уже не только от качества кофе, но и от способностей того, кто подает. И тут я не смею смущать твой слух намеками.

– Я ж говорю: пошляк! – угрюмо отозвался Меркулов.

– Ну, отчего же? – не согласился с якобы очевидным Турецкий. – Ты просто забыл. А спроси-ка у своей Лели, о чем она думала, когда ты приносил ей в постель поутру чашку горячего кофе с чем-нибудь вкусненьким? Или ты не носил? А может, просто забыл? Возраст все-таки…

В трубке раздалось нарастающее сопение. Плохой признак.

– А я частенько это делал, и всегда благодарность была выше всяких предположений. Честно говорю, Костя, просто личным опытом делюсь. Но ты сам спросил, а я ответил. Поэтому причин для сопения у тебя нет. Будешь говорить – говори, нет – я, может, еще немного вздремну. Перед подачей.

Меркулов, похоже, счел за лучшее поберечь свои нервы.

– Ладно, оставим треп, тебя только могила исправит…

– Добавь: хотелось бы, чтобы. Но это уже – из области предположений. Слушаю.

– Ты в последнее время новостные программы смотришь?

– Скорее, слушаю. А что?

– Не обращал внимания на заявления зарубежной прессы по поводу, так сказать, очередного нарушения гражданских свобод в России? И, в частности, в армии?

– А что, небось, по-прежнему клевещут? – Турецкий хмыкнул, а Костя выдержал паузу и продолжил спокойным голосом, который давался ему, – заметно же! – с трудом. За время отсутствия Александра Борисовича в Генпрокуратуре Меркулов успел, видимо, отвыкнуть от Саниной манеры «вольного разговора». Чиновник – одно слово!

– Ну, если не в курсе, то и говорим попусту. Тогда я хотел попросить тебя по возможности ничего важного на завтрашнее утро себе не назначать, а подъехать ко мне, в Генеральную. Есть очень серьезная тема для разговора. Думаю, что и для «Глории» ответственная работенка будет далеко не лишней. Как в денежном отношении, так и в смысле престижа.

– Да-а? – протянул Турецкий. – Так чего ж ты – со мной? Ты с Севкой поговори, он у нас исполняет главного, ему и решать, я думаю, что престижно, а что для нас не очень.

– Сева Голованов – это хорошо, но я хотел бы увидеться именно с тобой. Поскольку, кроме престижа, в деле есть щекотливые, скажем так, и не очень приятные моменты для нашего руководства, – ты понимаешь, о ком речь? Да и следствие будет сопряжено, я не исключаю, с определенным риском. Контингент армейский – это я для справки. Словом, нужен специалист твоего класса, а не простой оперативник. Даже с громкими заслугами. Хотя и они тебе тоже могут понадобиться.

– Во-он, как мы заговорили! – изображая обиду, констатировал Александр. – А какого ж хрена тогда увольняли самого ценного, как я погляжу, специалиста, если после его ухода в Генеральной прокуратуре не осталось ничего стоящего пристального внимания? У тебя же мои орлы работают, Костя! Володька Поремский… Рюрик тот же, Елагин, Сашка Курбатов. Это что, пустые места? А чего мы так тогда старались? Кого воспитывали? Нет, я принципиально с тобой не согласен!

– Не валяй дурака! – всерьез обозлился, наконец, Меркулов. – Я не могу поручать параллельное расследование сотруднику Генеральной прокуратуры. Так ты можешь, или не хочешь, выполнить мою просьбу?

– Личную?

– Ну, хоть бы и так!

– Личную – согласен, так уж и быть, – брюзгливым тоном согласился Турецкий. – Когда подъехать-то? Только учти, у меня масса своих дел. А твоим болтунам и бездарям я помогать не стану. И если ты кого мне в помощники замыслил, лучше сразу откажись от намерения. И потом, раз есть риск, как насчет безопасности моей семьи? Снова их придется прятать?

– Сам решишь. Не думаю, что это потребуется. Хотя ты ж всегда умел находить неприятности на свою шею даже в самых безобидных ситуациях. На твое усмотрение.

– Хорошо, сам и решу, если понадобится. Но у меня есть и встречные предложения. Я уже чувствую – по твоему слишком уклончивому предисловию, что наверняка мне, в смысле, нам, понадобится авторитет Генеральной прокуратуры. Мощи агентства недостаточно. Так что давай – баш на баш. Много не попрошу, но какие-то вопросы все равно возникать будут, из опыта знаю.

– Ну, за моей помощью, вы прекрасно знаете, дело не станет. Только не наглейте. А ты теперь иди и в самом деле приготовь жене кофе, если ты, как обычно, не врал мне только что. И учти, я у Ирины проверю!

– А что, может, и мне стоит позвонить твоей Леле и поинтересоваться, когда ты сам приносил ей кофе в последний раз… не возражаешь?

– Оставь, наконец, в покое больную женщину! – почти рявкнул Меркулов.

– А если больная, надо лечить, а не рычать, господин хороший, – возразил Турецкий. – Отправь ее куда-нибудь на воды, на юг, в хороший санаторий.

А я бы ей тогда, для моральной поддержки, Ирку порекомендовал бы. И чтоб заодно под ногами не вертелась.

– А что? – неуверенно сказал Костя. – Надо подумать…

– Вот и думай, Платон ты наш, Сократович. Я, между прочим, серьезно говорю. Если дело, как ты обмолвился, имеет щекотливый характер, не исключаю моральное давление. Как обычно. Это – не новость. А в таких случаях лучше, чтобы мое наиболее уязвимое место находилось подальше от желающих ухватиться за него. Как это, кстати, случалось уже не раз. Или я не прав?

– Давай завтра и решим. А в твоих соображениях я вижу здравый смысл.

– Ну вот, наконец-то, раскололся! – засмеялся Турецкий. – А то – денежное дело! Престиж! Одни разговоры. Давай, Костя, будь здоров, до завтра… А вообще-то, замечу напоследок, надо бы Славку возвращать в родные пенаты, задержался он там. Об этом все утро и думал.

– Странно, только что хотел тебе сказать об этом, – Меркулов хмыкнул. – И ты все еще говоришь, что мы не понимаем друг друга? – спросил не с иронией – с откровенным сарказмом.

– Я говорю?! – деланно возмутился Турецкий. – Ну, ты здоров врать, Константин Дмитрич, друг ты мой!..

Телефонный разговор на этом закончился, и Турецкий, кинув трубку на аппарат, начал, кряхтя, подниматься.

Зря, наверное, сказал про кофе в койку. Теперь придется действительно варить. Но, с другой стороны, это не такой уж и неприятный процесс, – если взглянуть со стороны и трезвым взглядом. Да и, в самом деле, почему не сделать Ирке приятное? Странный вопрос, раньше никогда им не задавался, просто делал, будто по привычке. Будто по заложенной изначально программе…

Пока кофе готовился, то есть, пока Александр молол кофейные зерна, мыл турку, следил за процессом варки, из головы не уходила фраза о том, что приглашение это Костино имеет в какой-то степени личный характер. Но в расследованиях личные интересы – штука очень опасная и обоюдоострая. Для обеих сторон. А еще это словно бы спасительное для Кости упоминание о Славке Грязнове, – оно тоже оставляет пищу для размышлений. И не в связи ли с этим, новым делом возникло воспоминание о Славке у самого Меркулова? Но что ж это за дело такое? И о чем вчера говорили в вечерних новостях? И, наконец, каким образом возможно совместить денежный интерес и особую щепетильность ситуации по делу, в расследовании которого, очевидно, кровно заинтересована Генеральная прокуратура, если не собирается поручить его своим собственным сотрудникам, а ей требуется ас – нечего стесняться этого слова! – со стороны? Или это Костины «приколы»? Не похоже…

В размышлениях Турецкий едва не проворонил кофе. Успел в последний момент, чему искренне обрадовался. И потому, когда он с подносом в руках, на котором стояли две, исходящие паром, чашечки кофе и тарелочка с несколькими мелкими «изысканными» бутербродиками, тихо вошел в спальню к Ирине, чтобы сделать ей приятный сюрприз, он первым делом увидел улыбающиеся глаза жены. Она полусидела, обложившись подушками, в явном ожидании подношения, и сияла. Из дальнейшего Александр понял, что от нее не утаилась суть телефонного разговора: вероятно, из ответов мужа она без особого труда вникала и в смысл вопросов.

– Вы там с Костей так орали? – спросила она без всякого намека на что-нибудь, тем более, на обстоятельный ответ.

– Ага, – кивнул Турецкий, – дело какое-то, о котором, как я понял, по телефону не говорят. А обставлено было так, будто он меня не «пахать» за хрен знает, какие, коврижки приглашает, а на тур вальса в благородном собрании. Но это мы еще подумаем, время есть, да и узнать мне кое-что надо будет. Ну, и сама прикинь: зачем это Косте, в кои-то веки, вдруг опытный «следак» потребовался? Свои, что ли, перевелись? Наверняка, собирается какую-нибудь «козу» мне на шею повесить, да и еще, как я понял, связанную с армией, с которой, как известно, шутки плохи, а с себя снять всякую ответственность. И ведь не в первый раз… Ох, хитер… А чем, интересно, военная прокуратура занимается?…

– А лучше тебя все равно у них нет и никогда не будет, – без тени лести констатировала Ирина, чем вызвала на душе у мужа волну истинного морального удовлетворения, как заявили бы в Советские времена. – А еще я слышала невольно, что ты предлагаешь нас с Костиной женой отправить куда-нибудь на юг отдохнуть. Ну, а про то, чтоб я не путалась у тебя под ногами, я просто не расслышала. Так вот, я, наверное, и правда, немного отдохнула бы, Шурик. Да и с Костей вам следовало бы, наконец, как-то помириться. А то – ни то, ни се, и не ссоритесь, и не общаетесь. Нехорошо, вас же целая жизнь связывает. У тебя же нет более верных и честных друзей, Турецкий, а ты будто нарочно разбрасываешься ими…

– Ну, это уж ты – чересчур, – смущенно ответил Александр. – А насчет вертеться под ногами – это же чистая шутка, ты понимаешь… И потом, когда у нас случаются дела, в которых надо быть особенно осторожными и внимательными, вы – самые близкие нам люди, невольно становитесь нашим наиболее уязвимым местом. Уж тебе-то это хорошо известно, не так ли, дорогая моя?

– Ты знаешь, – задумчиво сказала Ирина, отпивая кофе, – я как-то решила сосчитать, сколько раз меня похищали. Про неудавшиеся попытки я уж и не говорю. Шурик, а ведь я так и не сосчитала. Но точно – около десятка раз… Кому сказать – ведь не поверят, правда? – и она уставилась на него блестящими глазами. – А особенно памятен самый первый раз, когда мы с тобой еще и расписаны-то не были, помнишь? Я тогда еще родительскую фамилию носила.

– Еще бы не помнить! «Киллерское» дело… А что расписаны, так, может, еще и не были, но что фактически женаты – это несомненно. Иначе чего им было воровать-то тебя? А так – жена. Другое отношение… – Турецкий сочувственно покачал головой. – Но, заметь, мы каждый раз тебя вытаскивали. И почти без последствий, верно? Вот я и бояться теперь, поневоле уже, начал, что мое везение не вечно, и все однажды кончается. Именно поэтому я и прошу тебя не сильно возражать, если я вдруг попрошу уехать ненадолго и отдохнуть подальше от Москвы, чтоб никто, ни одна сволочь не нашла, понимаешь?

– Понимаю, – вздохнула она и опустила взгляд к чашке. А потом продолжила, так и не поднимая глаз: – Я еще и то понимаю, что, кажется, ты напрасно оделся. Ведь еще раннее утро, не так ли? – она лукаво кинула на него быстрый взгляд. Намекнула на то, что на Шурке были уже надеты и домашние брюки и куртка.

– А это у нас по-военному, – хитро щурясь, быстро ответил Александр, принимая на поднос пустую Иркину чашку, – раз-два – и…

– Мимо! – захохотала Ирина, вспомнив артиста Пуговкина в роли Яшки-артиллериста.

– Наоборот, милая, – веско возразил Турецкий, сбрасывая куртку, – и – в дамки-с! А правильнее сказать – в дамку!

– Хулиган! – радостно воскликнула Ирина, и добавила, уже обнимая его: – Танцор ты мой любимый…

Глава вторая ИЗ ДНЕВНИКА ТУРЕЦКОГО…

Ирка напомнила… Трудное было дело, с добрым десятком трупов, с высокопоставленными «клиентами» и с такими сюжетными поворотами, что специально и не придумаешь. Как не придумать и второго Евгения Никольского – технического гения и преступника. Да и преступник-то, в общем, не по собственной воле, вот тут уж точно можно сказать, что виноваты обстоятельства, и ничто иное. Эти его поистине фантастические изобретения и… похищение Ирины, жены следователя. И собственное право судить и выносить приговоры… Ну, зачем?! Да, конечно, теперь, за чертой полутора десятков прожитых лет, отчетливо видно, сколь тяжкими и беспощадными были 91-92-й годы. Как со всех сторон выплескивалось тупое озверение, а бандитский промысел становился нормой жизни. И слова, слова, слова… бесконечные речи, становившиеся все той же привычной уже жвачкой, но только теперь прикрывавшей еще более наглое и откровенное воровство… Не повод, так сломя голову бежал бы от этих воспоминаний…

«А, в самом деле, – думал Турецкий, – сколько раз воровали у меня жену? Вопрос, конечно, уже не просто интересный, а, как говорится, вполне основополагающий…»…

Но каким бы он ни был – случайно возникшим или вечным, не сходящим с повестки дня, говоря языком всемогущей канцелярии, а ответить на него правдой и только правдой мог единственный источник, который не врал. Это был личный и тайный дневник, который следователь Турецкий, вопреки всем служебным инструкциям и корпоративным запретам, вел едва ли не с первых своих самостоятельных расследований. А точнее сказать, еще со студенческих лет.

В этих тетрадках он оставлял, прежде всего, конечно, для себя, а может, все-таки и для истории, для потомства, – мало ли, как жизнь обернется? – свои мысли относительно наиболее острых, необычных расследований уголовных дел, – другими ему просто не приходилось в жизни заниматься. Здесь же им фиксировались варианты собственных, особо важных и оригинальных версий тех или иных дел, неожиданные наблюдения и обычные бытовые зарисовки, помогавшие сосредоточиться, иногда даже понять себя, объяснить причину некоторых, не очень ясных поначалу собственных поступков.

Эти записи – не ежедневные и пунктуальные, как у некоторых литераторов средней руки, претендующих на вечность, или у сентиментальных девиц «тургеневского разлива», а нервные, часто отрывочные, правда, иногда и достаточно подробные, но предназначенные исключительно для «личного пользования», – они и составляли основу дневника. А все остальное – так, для своего собственного интереса, заметки для памяти. Иногда – для проверки и некоторых деловых соображений: прежние выводы казались интересными.

Случалось, что в отдельные периоды жизни Александр Борисович, по разным причинам, покидал место службы – сперва Московскую городскую прокуратуру, а позже – и Генеральную, находя для себя вполне достойное, по своим понятиям, место в редакционном коллективе еще недавно молодой газеты «Новая Россия». В ней он, кстати, и до сих пор числился во внештатных членах редколлегии, продолжая время от времени заниматься популяризацией юридических знаний. Так вот, оказалось, что его дневниковые записи разных лет, посвященные некоторым событиям, про которые народные массы, да и господа руководители государства якобы давно забыли, все еще не потеряли своей актуальности, являясь ценнейшим иллюстративным материалом. А что, возможно, и поэтому еще опубликованные в газете статьи Турецкого всегда считались не просто «читабельными» и своевременными, но и отличались доскональным знанием предмета и обилием убедительных фактов, большим количеством оригинальных примеров, что обычно выдает в авторе газетной публикации профессионального журналиста. Именно этот, последний аргумент и выдвигался всегда редактором этого печатного органа, настойчиво звавшего Александра Борисовича сменить профиль опасной работы следователя на хлопотную, но славную журналистскую деятельность. А о конкретном профессионализме вопрос вообще не возникал: на «творческих подходах» Турецкого уже учили, оказывается, начинающих журналистов.

Дневник… Что-то в последнее время Александр Борисович стал частенько обращаться к нему, заглядывать на странички. Правда, старался делать это тайно от Ирины, чтоб у той не возникло подозрения, будто муж скрывает нечто такое, что имеет к ней самое непосредственное отношение. Для женщины такая постановка вопроса категорически не может быть приемлемой, – это естественно. Вот и приходилось прятать свои потаенные записи в сейфе, вмонтированном в тумбочку письменного стола, ключ от которого Турецкий никогда никому даже и не показывал. Впрочем, время само решит, насколько правильно он поступает…

В принципе, за почти два десятка лет работы следователем по особо тяжким преступлениям, Александр Борисович, уже в силу одной своей профессии, был вынужден многократно и в разных ситуациях изучать дневники, либо просто отдельные записи, которые находили при обыске у некоторых преступников. И в этой связи у Турецкого как-то отстраненно сложилось твердое убеждение, что дневник вообще – это по существу графоманский вариант беседы его автора с Вечностью. Сам не раз говорил с друзьями об этом, кокетливо закрывая глаза, или несколько стыдливо отводя взгляд от «заветной тумбочки». Но графоманство, как таковое, имеет свое твердое и достаточно однозначное определение, как безудержная, болезненная страсть к сочинительству. Только это – для всех остальных, имея в виду вольных или невольных читателей. А для автора – да, пусть и болезненная, но ведь страсть! Но – истинная! Неподкупная! Великий труд в одном экземпляре… И, если не для следователя, то для врача такой дневник – открытая книга душевной, или иной, болезни. Так что не все тут совсем уж примитивно. Тем более что никто не понуждает графомана навязывать другим свое сочинение, это его собственная прерогатива. А потом – есть же и дневники Достоевского, и Софьи Андреевны Толстой, и… Мемуары – тоже своего рода дневники. Нет, бесполезный спор с самим собой… Турецкий морщился.

Сегодня по причине того, что полностью удовлетворенная и окрыленная в буквальном смысле слова Ирина уже с раннего утра собиралась совершить в эмоциональном порыве какой-то там «шопинг», ну, то есть по магазинам прошвырнуться, что-то поискать себе, чтобы затем приятно удивить, а то и изумить мужа, вызвав у него новый прилив нежных чувств, Александр решил залезть, пока жены не будет дома, в свой дневник. С единственной целью: проверить себя, насколько он прав, вспоминая о случаях похищения собственной благоверной супруги. Уж эти-то факты наверняка, и даже в обязательном порядке, фиксировались им в тетрадках, он был уверен. Зачем ему это потребовалось? А, может, для того, чтобы, в первую очередь, самому себе ответить, наконец, на прямой вопрос: доколе, господа уголовники?!

К слову, как он сейчас вспоминал, все, без исключения, похищения Ирины, или многочисленные письменные и телефонные угрозы ее украсть с вполне определенными дальнейшими целями производились по одной-единственной причине. Турецкий каждый раз обязан был немедленно прекратить возбужденное им уголовное дело против какого-нибудь очередного дельца, криминального авторитета, а то и откровенного бандита, облаченного в шкуру известного политика или популярного общественного деятеля. Либо полностью отойти от этого дела в сторону. Вероятно, они предполагали, что с другим, вновь назначенным, следователем договориться будет гораздо проще. Всегда одна и та же картина! И всегда похитители выступали в роли благожелательных советчиков с ласковыми гримасами волчьих оскалов. Совершенно не заботясь об этической стороне дела, они, возможно, и не догадывались, что каждое похищение уже само по себе всегда служило поводом для немедленного официального отстранения «важняка» Турецкого от расследования, как лица, слишком заинтересованного в деле, и диктовать свои условия у них по идее не было необходимости. Но самое печальное заключалось в том, что заинтересованные «благожелатели» были абсолютно уверены: сила всегда будет на их стороне, а значит, и договориться с любым другим следователем будет несложно. Вот это и возмущало Турецкого, и злило больше всего. Не то, что так действительно случалось, да и не раз, чего тут скрывать, а то, что они – те мерзавцы – верили в свои безграничные возможности… Как почему-то верил тот матерый уголовник, рецидивист Барон, который тоже был уверен, что похищение Ирины спасет жизнь инженера Никольского, на которого «охотилась», по правде говоря, не столько и прокуратура, сколько его же собственные, бывшие соратники-подельники, игравшие ведущие роли в руководстве страны.

Александр Борисович долго потом мысленно возвращался к этому делу. Но записал, помнится, только то, что касалось исключительно его собственных переживаний по поводу Ирки. Она ведь уже была тогда беременной, и, тем не менее, эти гады сочли именно вариант похищения наиболее удобным для утверждения своих целей. Нет, не по-мужски это. Поэтому и Александр позже, когда брали Никольского, ни на миг не пожалел этого человека, хотя все ему подсказывало, что тот действительно стал жертвой не им созданных обстоятельств. Но где эти записи? Так вот же…

«…Как я испугался! Показалось, что жизнь закончилась… Но это – сперва. А потом, когда я получил очевидные доказательства похищения, более того, когда этот идиот Барон продемонстрировал мне машину, в которой сидела, залепленная скотчем, Ирина, и продиктовал свои условия, я понял, с кем имею дело. И меня волновала лишь одна единственная проблема: не дай, Бог, чтобы этот бандит действительно осуществил свою угрозу в отношении Ирки. А во всем остальном я уже не сомневался. Раз уж Никольский связал себя с матерым уголовником, да еще бежавшим из мест заключения, – к тому же не им ли самим и был подготовлен побег? – значит, финал обоих будет естественным, как и все остальное в подобных ситуациях. И однозначным. А честные служаки даже и в их сообществах найдутся. Вроде того Ивана Кашина, который на моих глазах расстрелял Барона, когда тот утаскивал Ирку, приставив к ее голове пистолет.

Но этот урок не прошел и для меня даром. Я понял свои проколы, причем, примитивные, будто был я не замшелым уже профессионалом, а сопливым любителем, тем же графоманом от следственной деятельности.

По большому счету, я сам же и подсказал бандиту решение вопроса. Есть негласное правило: любые секретные сведения в наше время и в нашем государстве, да, впрочем, вероятно, и в других тоже, категорически запрещается доверять телефонному аппарату. Я совершенно упустил из виду, что мой домашний телефон наверняка прослушивался, когда потребовал от Ирки, чтобы она не показывала из дома своего носа, пока за ней не приедет посланный нами сотрудник, Славкин оперативник Федя Маслов. А дальше – условный стук в дверь, долгие и короткие звонки, и так далее. И Барон все это внимательно выслушал по телефону и прислал своего подельника. А Ирка без возражений, и даже, как она после рассказывала, с большим удовольствием последовала за тем парнем. Льстит ведь, оказывается, когда рядом с тобой находится симпатичный телохранитель. А кто виноват? Да, конечно же, в первую очередь, я сам. И Славка, который убеждал Ирину по телефону послушаться нас и не проявлять самостоятельности. И Костя – большой мастер на уговоры – тоже убеждал и добился своего, доказав, что опасность рядом. Все были правы, а толку никакого, потому что сами и сели в лужу.

Ах, как я костерил себя потом!.. Какие вечные зароки давал! Кажется, и Ирка, наконец, осознала, что у нас вовсе не «мужские игры», над которыми так любят изгаляться журналисты всех мастей, а тяжелейшая и опаснейшая служба. Работа такая, с живой кровью связанная. Неужели, наконец, поняла?… Ну, судя по ее первоначальной реакции, видимо, хотя бы прониклась.

И дай, Бог, чтобы это оказалось действительно так…»

И это было правдой. Но только поначалу, как вспоминал Турецкий. Однако Ирка, несмотря на все ее охи и всхлипы, и тогда, и не раз позже по-прежнему старательно вносила свою лепту, – каким-то прямо-таки умом непостижимым бабьим упрямством, необъяснимой своей самонадеянностью доказывая, что с ней ничего не может случиться. Никогда! Вообще! Хоть кол теши! Вот уж, если возьмет в голову, что ей ничто не грозит, и все предупреждения – сплошная мужская дурь, то ничем, никакими аргументами ее не переубедишь. Ни криком, ни руганью, ни ласковыми просьбами. Характер такой. И как ни объясняй, от этого никому не легче. В первую очередь, ей самой…

А потом, несколько лет спустя, ее снова украли вместе с Нинкой, малолетней тогда еще дочкой, когда они по настоятельной просьбе Александра Борисовича были отправлены Славкой Грязновым в Ригу, к Иркиной тетке, проживавшей в Юрмале. Никто, ни одна живая душа, не могла знать об этой акции. И, тем не менее, их украли, но на сей раз не серьезные уголовники или «силовики», на которых опирались те, кто активно стремился занять место действующего президента России, а обыкновенная шпана. Ну, и чем вся эта история с похищением закончилось? Да ничем. Кроме испуга и нервотрепки. И зачем было воровать родственников следователя, уму непостижимо…

А ведь он где-то, помнится, записал тогда и по поводу этой Славкиной операции. Интересно было бы найти…

«…Рижская шпана, – ну да, все правильно! – которой поручили увезти и спрятать мою семью, отнеслись к заданию халатно. Ирку с Нинкой притащили в Дубулты, якобы по моей просьбе, и поселили в небольшом съемном домике. А потом разрешили даже погулять по саду, чем Ирка немедленно и воспользовалась. Ей удалось незаметно для сторожей, предпочитавших охлажденное пиво бдительному слежению за похищенными, упросить соседей дать телеграмму ее тетке с сообщением, где она находится. А дальше все было уже делом техники. В Латвию съездили двое Славкиных сотрудников и повязали разбойников, передав их в руки латышской полиции. И когда стали выяснять личности похитителей, выяснилось, что это таким вот образом проводит свой очередной трудовой отпуск в „свободной от русского влияния“ Прибалтике – на мелких криминальных подработках – провинциальная российская братва.

Мне надо было обязательно увидеть глаза того, кто организовал и оплатил это похищение, – ведь я знал его с детства, причем, его детства, а не моего. Младшенький, любимый сынок Шурочки Романовой, Олежек… А он ведь у меня почти на руках вырос, я с ним в Тарасовке, на даче, в футбол гонял. С ним и его старшим братом Кириллом, которого Олег и убил – взорвал в автомобиле, чтобы не выплыла на поверхность вся та омерзительная уголовщина, «афера века», как ее называли, в которой Олег был одним из главных действующих лиц.

Но не мерзости потрясли, не полнейшее отсутствие раскаянья, – Олег был уверен, что сам президент даст команду немедленно освободить своего молодого советника.

Потрясла его первая фраза при нашей с ним встрече в кабинете для допросов в Лефортовском изоляторе.

– Твои живы и здоровы… Мне сообщили…

– Да, – сказал я, – их спасли от твоих уголовников. Но как же ты мог, сволочь ты распоследняя?

Меня ошеломил его последний монолог. Не потому что он был действительно последним, нет, Олег и позже «выступал», отвечая на вопросы следствия, но я его больше не слышал, не хотел слышать…

А тогда Олег откровенно смеялся над нами – надо мной и Костей, – близкими, почти родными ему людьми.

– Как же вы не понимаете, что продолжаете жить в мире, которого уже давно не существует? И все ваши так называемые принципы, и все остальное – это всего лишь штрихи из области воспоминаний! Мир уже сто лет живет по другим законам – жестким и однозначным. А вы хотите найти какую-нибудь удобную серединку – чтоб и не припекало с одной стороны, и чтоб с другой тоже солнышко пригревало. Не будет так больше! То, что происходит, а точнее, произошло, это закономерный отбор. И никто не виноват, что кому-то не повезло. Просто не повезло, а потому не надо и трагедий…

Это он так – о родном брате, который успел-таки вскрыть уголовную сеть и тайные каналы, по которым огромные государственные средства утекали из России заграницу.

Именно это обстоятельство и явилось основной причиной его гибели от «братской руки» – в прямом смысле.

– Видимо, на этом основании вы… – Костя впервые в жизни назвал Шурочкиного сына на «вы», – выносите приговоры другим?

– А вот сейчас вы поняли меня правильно, – спокойно ответил Олег. – Выносил и буду выносить! Потому что хозяин здесь я, а не ваши идиотские принципы…

Он был абсолютно уверен в своих силах. И ведь, действительно, вскоре последовал сверху приказ: немедленно освободить задержанного и извиниться перед ним! И даже генеральный прокурор в ужасе брызгал слюной и грозил Косте всеми возможными карами, – так испугался за свою собственную шкуру, которой нанес непоправимый урон самочинный поступок его заместителя.

Но Шурочка сама вынесла свой приговор. И недостойному, преступному сыну, и себе, потерянной матери, преданной этим сыном… И сама же привела его в исполнение. О чем она думала, резко швыряя свою «Волгу», в которой находилась вместе с Олегом, в сторону бордюра и ограждения на высоченном мосту через Москву-реку? Никто уже никогда не узнает. Но мы-то догадывались, мы втроем – Костя, Славка и я, – потому что любили эту неукротимую генеральшу, эту замечательную женщину с талантом сыщика от Бога… Сама наказала… Но разве кому-то после этого стало легче?…»

Странное дело: как они, эти новые хозяева жизни, мнили о себе! Даже оказываясь перед столом следователя, продолжали играть придуманные себе роли вершителей судеб, если уж не всего человечества, то в России – наверняка. Но можно иронизировать по этому поводу сколько угодно, однако на поверку так оно ведь, по сути, и было. Жуткие годы… А кому-то – расцвет демократии…

Это, последнее соображение по поводу не просто повышенного, а уже возведенного в абсолют, самомнения пришло в связи с еще одним воспоминанием. Ну, конечно, когда листаешь дневник, какие-то забытые эпизоды встречаются, что-то, естественно, возникает. Вот и тут…

Дело по «Большому кольцу», то есть по МКАД, раскручивали, – это уже в новом веке, несколько лет назад. Воровство автомобилей, подставы, бандиты из автосервисов, оборотни из ГАИ, прочее… Та еще публика… Крепко тогда наехали на организаторов этого преступного промысла на дорогах. А среди них оказались такие деятели, к которым не на всякой козе подъедешь! Вот один из таких тоже организовал похищение Ирины. Причем, даже и не пытаясь облечь свои действия в какие-то рамки приличия, но явно претендуя при этом на некое подобие джентльменства.

Типичные, наглые менты остановили Иркину машину в районе Савеловского вокзала: не там, утверждают, повернула. Оказалось, что светофор просто не работал. Тогда, значит, не включила поворотник. Словом, пройдите в патрульную машину, там разберутся. В результате Ирке завязали глаза и, сопровождая свои действия привычными для этой категории правоохранителей хамством, матерщиной, угрозами применения насилия за оказанное сопротивление законным властям, на большее фантазии не хватило, – завезли черт-те куда, на Рублевское шоссе, в Уборы. И там ее несколько часов продержали в сыром подвале «новорусского замка». Для чего? Точнее, ради чего? А для того, чтобы затем хозяин дома и, разумеется, нашей сегодняшней жизни, «отдыхающий» теперь уже на зоне криминальный авторитет и лучший друг некоторых олигархов, некто Митяй Соломатин, порассуждав с Ириной о высоких материях, смог настойчиво предложить ее мужу Александру Борисовичу поразмышлять над тезисом, что лучшая музыка – это тишина.

Он знал старый анекдот, когда двое посетителей ресторана попросили руководителя музыкального ансамбля за хорошие деньги в течение получаса исполнять несколько тактов паузы из произведения классического репертуара.

Этот Митяй прекрасно знал, что Ирина по образованию и по основной своей профессии музыкант, и полагал, что более чем прозрачный его намек следователю, ведущему дело, в котором отовсюду вылезали «уши» Митяя, будет понятен: похититель не шутит, он жестко предупреждает.

Он так, до самого конца, сидя уже и в Славкином кабинете на допросе, продолжал считать и верить, что сыщики еще крепко раскаются в своих действиях. Но откуда в нем жила такая уверенность? А оттого, что мы им сами слишком многое позволяем, приходил к единственно верному выводу Александр Борисович. Потому они уверены, что и власть наша государственная ими самими поставлена и ими же, главным образом, контролируется. А ведь практика тех, недавних еще лет, показывала: если криминал не остановить, все к тому и придет. И все уже не шло, а неслось, – стремительно и, казалось, бесповоротно. Романтизация уголовщины и бандитизма в обществе дошла до полного абсурда. Это позже весьма популярные ныне артисты, писатели, «киношники» стали кокетливо и сентиментально объяснять публике, что они вовсе не бешеное «бабло» гребли в бесконечных бандитских, «бригадных» сериалах, а всего лишь «пытались» отразить «некоторые приметы смутного времени». Эпоху, видишь ли, оставить людям на память. Забыв при этом о главном нерве любого творчества – совести… Да о своем призвании, в конце концов. Скверно.

Вот и воспитали в целом поколении неуважение, презрение и даже ненависть к вечным и истинным человеческим ценностям и, прежде всего, к чужой жизни. Не своей, нет, в собственном «героическом» финале этакий молодец видит на главной аллее центрального городского кладбища грандиозный гранитный памятник себе, поставленный благодарной братвой. А если это так, если и всенародно любимый актер утверждает, что роль кровавого бандита в кино помогает ему открыть в себе новые грани таланта, то… куда дальше-то деваться?… Уже не только скверно, но и бесстыдно…

Невеселые мысли подобного рода частенько в последнее время посещали Александра Борисовича. Телевизионные программы он давно перестал смотреть, за исключением новостей. Раздражали бездарные, заранее узнаваемые сюжеты бесконечных и однообразных сериалов, подтверждающих не такой уж и вздорный тезис, будто они и существуют-то ради показа назойливой рекламы пива и прокладок. Утомляли одни и те же безликие, одинаковые актеры, изредка меняющие разве что только одежду. Неприятны были и известные артисты, на чью долю выпадала неблагодарная необходимость изображать, по меткому выражению известного барда, «местных идиотов», лишенных всякой логики в речах и поступках. Деньги – понятное дело…

Что же оставалось для душевного-то разговора? Так вот и получалось, что единственным собеседником, которому только и можно было доверить свои мысли, оставался дневник. Славки-то Грязнова тоже ведь не было рядом. А Костя? Хоть он и утверждает, что их с Саней разногласия – больше выдумка Турецкого, на самом деле, далеко не все так просто и легко объяс-нимо.

Но, тем не менее, если у Кости намечается серьезное расследование, которое он собирается поручить Александру, первым делом надо обеспечить Иркину безопасность. Ибо ее безопасность и есть главная составляющая спокойствия ее мужа.

Однако труба уже зовет-призывает. Пора закрывать файл воспоминаний и отправляться на Большую Дмитровку, в «желтый» дом, который с некоторых пор, по вполне понятной причине, не вызывал у Турецкого дружелюбных чувств и приятных ассоциаций…

Глава третья МЕРКУЛОВ

Он терпеть не мог сочувствия по отношению к себе, – от кого бы оно ни исходило. Да и какой искренности можно ожидать от тех, кто считал отставку не какого-то там дворника дяди Васи, а первого помощника генерального прокурора, государственного советника юстиции третьего класса Турецкого едва ли не своей победой. Ну, или проще – удачей.

Нет, по правде говоря, у него были и друзья в этой «конторе», и не совсем почтительные, но верные ученики, но была и многочисленная когорта завистников и недоброжелателей, считавших все успехи «важняка» результатом исключительно его давних дружеских отношений с Меркуловым. А откровенное, почти показное, пренебрежение Александра Борисовича ко всякого рода внутрикорпоративным сплетням и слухам объясняли его непомерно раздувшимся самомнением. Тем более что Александр Борисович никогда не изображал послушного мальчика и даже генеральному прокурору не стеснялся высказывать свою точку зрения, когда был в ней уверен. Да, собственно, таким его и воспитал Константин Дмитриевич Меркулов – учитель и начальник, и ближайший друг на протяжении почти двух десятков лет.

Таким же, впрочем, был и сам Меркулов, не раз вступавший в неравные схватки уже с несколькими генеральными прокурорами, уходя и снова возвращаясь в прокуратуру, в свой прежний кабинет. Не могли – так получалось – без него обойтись государственные руководители разных уровней. Как и он сам не мог обходиться без Сани Турецкого. Это уж теперь, после ранения, отношения приняли неожиданный оборот. Костя требовал, чтобы Саня лечился, не исключая при этом его возвращения впоследствии в Генпрокуратуру, а Турецкий считал, что он практически здоров, и свою отставку объяснял капризами «старцев».

К сожалению, врачи разделяли точку зрения именно «старцев», и это обстоятельство решало вопрос.

Турецкий по старой памяти, как он уверял, еще охотно заходил в Генеральную, но вид имел в таких случаях неприступный и независимый. О просьбах каких-то и помощи даже речи не могло идти. Ну, а когда тебя самого настойчиво приглашает высокое начальство, – это другое дело, тут можно позволить себе и снисходительность по отношению к бывшим коллегам.

К счастью, никого из них ни в кривых коридорах, ни на лестничных площадках, ни в приемной заместителя генерального прокурора не встретилось. Вероятно, это было хорошим предзнаменованием.

А вот вместо привычной секретарши Клавдии Сергеевны, «страдавшей» по Сашеньке Турецкому без малого добрый десяток лет, сидела какая-то молоденькая и не очень красивая девица – излишне худая, на взгляд Александра Борисовича, с большим, узкогубым ртом и немного крючковатым, как показалось, носом, черноволосая. Даже излишне черная, красится, наверное. Словом, что-то восточное, точнее, кавказское. Турецкий обозрел ее мигом и сделал предположение, что это наверняка кто-нибудь из Костиных коллег, – начальников управлений или отделов прокуратуры, в которой представителей гордого Кавказа всегда хватало, устраивает, таким образом, судьбу своего драгоценного ребенка. Поди, пошла по папиным стопам в юриспруденцию, а тут как бы на практике. Много было похожих «деток» – и на побегушках, и в качестве практикантов под рукой и у Александра Борисовича. А может, просто у Клавдии отпуск, и она нашла себе на это время замену.

Странной была другая закономерность: у Кости в приемной никогда почему-то не появлялись красивые девушки. Ну, хотя бы такие, на которых можно было бы с удовольствием глаз положить. Обязательно похожи на ворон. Нет, тут другой фактор, наверное, играет роль. Появись здесь симпатичная мордашка, и Костя решит, что работа прекратится, начнутся всякие шуры-муры, сотрудники станут толочься без дела в приемной, мешать целенаправленно и плодотворно трудиться… Известный мотив.

Но еще больше Меркулова раздражало, когда он видел в прежние времена какую-нибудь обязательно «развратную» девицу в сопровождении Турецкого. Вот тогда сарказму уже вообще не было предела.

И совершенно зря ему пытались доказать и сам Саня, и тот же Славка Грязнов, если при этом тоже присутствовал, что никакая это была не шлюха, и не любовница кого-то из них, а свидетельница по очередному делу, либо заявительница. Почему-то уродки не вызывали у Меркулова чувства протеста или благородного гнева, а красавицы – всегда. Принципы, ничего не поделаешь!..

– Здравствуйте, милая девушка, – приветливо сказал Александр Борисович, – доложите, пожалуйста, Константину Дмитриевичу, что я пришел.

Раньше Саня именно так и говорил Клавдии. И сейчас он, естественно, ожидал встречного вопроса: а кто вы? И как минимум, улыбки. Но девица с презрительным и высокомерным видом посмотрела на него и ответила сухо, что заместитель генерального прокурора занят. И все – ни чем занят, ни когда освободится, ни вопроса, зачем он нужен незнакомому ей посетителю. Просто опустила глаза в какие-то бумажки перед собой и продолжала их небрежно перелистывать. Даже присесть не предложила. Это уж было слишком.

Турецкий спокойно вынул из кармана мобильник и нашел в меню имя «Костя», нажал на вызов, стал ожидать ответа.

– Меркулов, – без всякой логики сказал Костя, будто с его мобильника мог говорить кто-то иной.

– Привет, Костя. У тебя теперь, гляжу, здесь новые порядки? Что ж не предупредил? Я бы шоколадку, что ли, принес этой твоей, или проснулся бы пораньше, очередь бы к тебе занял.

Ирония так и лезла из него. Но девица не обращали ни малейшего внимания.

– Не понимаю, о чем ты говоришь? – сухо ответил Меркулов. – А ты сам-то где?

– Я повторяю: в твоей приемной. Попросил доложить о своем приходе, ответили, что господин занят. Вот и думаю: домой возвращаться или без спросу посидеть на стульчике, подождать? А ты чего ж не предупредил эту… девицу? Забыл? Или надобность в разговоре отпала? Ну, так позвонил бы, трудно, что ли?

Я б лучше дома посидел, полечился бы дальше.

Турецкий чувствовал, как в нем закипает злость из-за пустяка, в сущности. Ну, что ему эта ворона? А вот задело же!

– Саня, не валяй дурака и не разыгрывай спектакля. Заходи, я жду тебя.

Турецкий аккуратно закрыл мобильник, сунул его в карман и, сочувственно посмотрев на секретаршу, укоризненно покачал головой и пошел к двери кабинета. Она растерянно привстала, словно желая его остановить, но промолчала, а лицо ее действительно стало напоминать воронье.

– Где ты себе таких набираешь? – с мстительным злорадством спросил Александр, еще не закрывая дверь и понимая, что та все слышит.

– Саня, ну, как тебе не стыдно! – расстроился Меркулов. – Дверь хоть закрой, неудобно же…

– Кому – мне? Знаешь, Костя, что бывает неудобно делать мужчине, и, кстати, в любом возрасте? – сварливо спросил Турецкий. – Штаны через голову надевать. Учить сперва таких дур надо, а уже потом за стол сажать – руководить. Сидит черт знает что, и воображает себя пупом Вселенной. Не-ет, ничего не изменилось в этой конторе.

Последнее слово он произнес презрительно, хорошо зная, что Костя именно такого обращения по отношению к прокуратуре абсолютно не терпит. Конторой могло, по его убеждению, быть что угодно, вплоть до ФСБ, но только не Генеральная прокуратура. Так что удар пришелся под дых. Костя сердито засопел, но отвечать принципиально не стал. Это Турецкий увидел, – что принципиально. Но злость его почему-то сразу прошла.

– Садись, пожалуйста… Чаю? Кофе?

– Если из ее рук, то только яд, – уже с юмором сказал он. – А, правда, откуда взял?

Костя поморщился.

– Моя б воля… Клавдия в отпуске. А эта… Луиза – сноха Магомеда. Султанова помнишь? Прочат замом на Следственный комитет. А она на юрфаке учится… Сам очень просил… Нет, ты зря, она многого, правда, еще не понимает, но хоть старается.

– Не понимаю, как это совмещается, – непонимание и старание? Бред какой-то… Приказали, что ли?

Костя почему-то показал пальцем вверх, хотя кабинет генерального был дальше, в торце коридора. Но, может, он Бога имел в виду? Или Аллаха? Тогда, действительно, как отказать?…

Александр с сожалением посмотрел на Костю, покачал головой и безнадежно махнул рукой.

А, в общем, в «конторе», в самом деле, все без изменений, – угадал с первого захода, что называется. Вот и разговор о чае с кофием сам по себе отпал. Костя либо забыл, либо не счел нужным продолжать неприятную для себя тему, он копался в папке деловых бумаг. Письма, письма, наверняка жалобы… Наконец, достал один лист, внимательно пробежал глазами – уж это он умел делать профессионально: пробежал глазами по диагонали и врубился в самую суть.

Потом он как-то пытливо посмотрел на Турецкого, поджал губы и протянул ему этот лист с текстом, видно, компьютерной отпечатки – это и Александр усек сразу. Глаз-то наметанный.

– Прочитай, Саня, и выскажи свое профессиональное мнение: что это, по-твоему?

Турецкий стал читать. Потом, прочитав и вернувшись к некоторым фразам, еще раз пробежал глазами, отложил лист в сторону и задумчиво посмотрел на Меркулова.

– И что ты хочешь от меня услышать? Не туфта ли это? Не сварганил ли писулю какой-нибудь остряк-самоучка, чтобы поднять очередную волну, а то ему стало скучно?

– Ну, что-то в этом смысле. Сперва давай пройдемся просто по форме самого документа, а потом обсудим существо вопроса.

– Понятно, – кивнул Александр Борисович. -

В принципе, думаю, чисто психологический аспект этого документа, скажем так, тебе было бы лучше обсудить с Иркой. Насколько там обещания соответствуют особенностям темперамента, речи, стилеобразования и прочее. Меня это мало интересует. Мне другое видится…

– Вот и давай о том, что тебе «видится», – нетерпеливо сказал Костя и начал деловито протирать свои очки.

– А уж не собираешься ли ты именно это дело и повесить мне на шею? – с подозрением спросил Александр.

– Обсудим, Саня, обсудим. Давай, высказывайся.

– Первое, что я здесь вижу. Если мы имеем в виду некоего пострадавшего от армейских унижений солдатика, то, каков бы ни был уровень его образования и знаний, письмо написано не его рукой.

– Из чего такой вывод?

– А сам посмотри… Слишком много литературы, Костя. Это – не столько крик души, сколько реакция на услышанное. Ну, образно говоря, пересказ оригинала, я понятно изъясняюсь? – Турецкий усмехнулся.

Костя тоже ухмыльнулся, покачал головой.

– Более чем… Я ж вижу, что беседую с профессиональным журналистом. Ну, дальше? Предположим, я согласен с тобой. Тогда к чему эта угроза совершить самоубийство? Это что, кокетство или человек действительно на краю?

– Я полагаю, что дело обстоит несколько иначе. Человек, со слов которого и составлено письмо в Интернет, заметь, не в прокуратуру, не президенту, не Комитету солдатских матерей, в конце концов, имел другой план. Ну, то, что сказанное – правда, – это вне сомнения. И что тот солдатик в отчаянье, тоже – правда. Но составитель собственно письма рассчитывал исключительно на широкий общественный резонанс. Причем, мировой. Я не залезал в последнее время в Интернет, но почти уверен, что там все пестрит и бурлит от откликов. Нет?

– Ты абсолютно прав, Саня. Значит, считаешь, что за того солдата кто-то старается? А кто это может быть?

– Ну, Костя, – засмеялся Турецкий, – не хочешь ли ты, чтоб я тебе еще и номер воинской части назвал? Тут же так ловко затемнен адресат, что я не уверен в возможности найти этого простого русского парня с популярным именем Андрей Иванов. Если чуть позже не появится второе его письмо – якобы его, – из самого факта появления которого почтеннейшая публика поймет, что «самоубийство» совершилось. И тут поднимется новый шум, ибо все адреса, надо полагать, будут указаны точно, как и фамилии виновных. А может, и не будут. Так и останется бомбой, которая взорвалась, напустив после взрыва немало тумана и ничего более. Ну, и, разумеется, общественного возмущения. Но тогда станет ясно, что письмо – липа.

– А это не может быть тонким шантажом?

– Знаешь, Костя, чтобы шантажировать таким образом – и кого? Армию? Министра? Президента? – надо быть слишком изощренным и дальновидным… политиком, что ли.

– Либо сердобольной, но не очень умной женщиной, – в тон добавил Меркулов.

Турецкий посмотрел на него с интересом, улыбнулся и сказал:

– А вот здесь ты прав, это мне не пришло в голову. Да, и по своей интонации, и по своеобразному пафосу письмо может принадлежать перу… разуверившейся и уже отчасти отчаявшейся женщине. Она – не молода, не девчонка, но совсем и не старая. Возможно, каким-то образом занимается и общественной деятельностью. Но ее вам не найти, даже если бы вы и очень этого желали. Я бы предложил военной прокуратуре, – ведь письмо из Интернета попало именно туда, по принадлежности? – начать с розыска компьютера, с которого отправлено письмо. Нелегко, понимаю, но другого пути просто нет… А тебя-то почему этот вопрос волнует?

– Понимаешь ли, реакция на это послание последовала незамедлительно. И довольно бурно.

– Надеюсь, не от президента?

– Ошибаешься. Дума бюджет готовит. В том числе, и по армейским нуждам. Ситуация в стране и в мире тебе известна. Сейчас к армии особое внимание. И на этом фоне такой вот, понимаешь ли, афронт. В Министерстве обороны – бурное шевеление. Главная военная прокуратура сходу включилась. В Минобороны посыпались письма протеста. Пресса с новой силой ополчилась на военное руководство, на всю эту «дедовщину», будь она проклята, на отсутствие дисциплины в армии, постоянные грубейшие нарушения прав человека и прочее, не мне тебе рассказывать. Интернет завален уничижительной почтой. И при этом никто ничего толком не знает. Словно это письмо стало катализатором, а то и спланированной провокацией, вызвавшей волну протеста во всех слоях общества. А кто автор, где он служит, – никому не известно, может, это вообще фигура мистическая, выдуманная. Ну, то есть несуществующая.

– Что ж, – пожал плечами Турецкий, – все может быть. Только одного не пойму, я-то здесь причем? Если ты хотел поделиться со мной своими заботами, ты это сделал с успехом.

– Нет, шалишь, – засмеялся Меркулов, – легко отделаться хочешь, дружок… Вот скажи мне по секрету…

– Это здесь-то? – перебил Александр, насмешливо оглядывая стены Костиного кабинета. – Мы, кажется, не раз обсуждали с тобой, что можно, а чего категорически нельзя доверять нашим телефонам и рабочим кабинетам… Более того, даже разговаривая дома с Иркой, я, уже по привычке, осматриваю стены, электрические розетки, и думаю, где бы я, например, поставил подслушивающего жучка, либо видеокамеру. А ты говоришь! Живем в мире тотальной проверки, а вы все о демократии и правах человека талдычите!

– Не говори глупостей. Помню я и прекрасно знаю… А о секрете я сказал фигурально, никакой тайны тут нет и быть не может. Дело в том, Саня, что вчера у меня состоялась встреча с женщинами из Комитета солдатских матерей. Надеюсь, слышал о такой общественной организации… Ну, сам понимаешь, о чем и в каком тоне могла протекать беседа. Они, естественно, возмущены, они сострадают несчастному солдату…

– А итогом ее стало то, что ты клятвенно пообещал им взять под свой личный контроль расследование этого дела. И, поскольку возбудить его без соответствующих данных, безадресно и безотносительно, ты не можешь, тебе требуется для начала отыскать хотя бы какие-то концы, с которых и реально начать расследование. Я прав?

– Как всегда, на девяносто девять процентов! Кроме одного. Им уже занимается главная военная прокуратура. На контроле в министерстве и правительстве. Но женщины требуют другого. Они сомневаются в том, что военная прокуратура выдвинет обвинение против армии, к которой сама и принадлежит. Им нужен честный следователь и объективный розыск.

– Ишь, чего захотели! – засмеялся Турецкий. – Как интересно вопрос-то поставили! Да где? В Генеральной прокуратуре! И с твоих слов, Костя, получается, что главная военная прокуратура, как неотъемлемая часть Генеральной, не может быть объективной? И не отличается честностью? Интересно!

– Не передергивай! – взвился Меркулов. – Речь только о том, что на нее может быть оказано давление! А нужен следователь, который сумел бы противостоять любому нажиму со стороны незаинтересованных в расследовании этого дела лиц. И провел абсолютно объективное следствие, в котором женщины готовы оказать любое содействие, в том числе и финансовое.

– Ну, и? Саня, включайся? А я не хочу. С военными связываться хлопотно и опасно. Они ж меня уже расстрелять хотели, забыл? И сам же вчера меня предупреждал. Это я, чтоб сразу расставить все точки. И еще – я терпеть не могу Интернет. Он меня раздражает. Ну, скажем, залезть, чтоб посмотреть на этих… которых ты и на дух не принимаешь, на голеньких… еще куда ни шло, а так?… Знаешь, одного грузина спросили, любит ли он помидор. Он ответил, что с шашлыком – да, а так – нэт!

Меркулов улыбнулся:

– Я был уверен, что ты так и скажешь.

– И все равно надеялся переубедить?

– Зачем? Просто попытался объяснить неустрашимому и неукротимому Турецкому, в чем он не прав. А потом, он же не один. В «Глории» полно молодцов, для которых возможные угрозы каких-то военных чиновников – семечки. Или они забыли уже про свое славное армейское прошлое? А, по-моему, освобождать нашу армию от балласта – это и их первейшая забота, как высоких профессионалов. Не так?

– Еще не знаю, скорее всего, не так, но, объективности ради, что-то тут, тем не менее, есть.

– Ну вот, и первый шажок… Кстати, они предлагают на проведение розыска неплохие деньги.

– Неплохие – надо понимать, целых сто рублей?

– Не валяй дурака, они ж понимают, что одна дорога сегодня уже тысячи, десятки тысяч стоит… Черт возьми, к чему идем?… Ладно, – вздохнул Костя – пойдем дальше… Я понимаю, что письмо требует более неспешного и тщательного анализа. Может быть, в самом деле, и Ирину привлечь с ее, пусть и небольшим, опытом криминального психолога. Но, по-моему, кое-какая информация, как бы ни стремился затушевать свой адрес отправитель, все-таки просматривается. Сделай мне одолжение, посмотри текст еще раз, мы ж не торопимся…

Александр Борисович пожал плечами, взял в руки письмо и более внимательно прочитал его, отмечая для себя некоторые зацепки, о которых говорил Костя. Все же, надо отдать ему должное, умеет читать между строк. Старая школа, которой всегда, если не лукавить перед собой, завидовал Турецкий.

А из письма, прочитав его теперь более внимательно, Александр Борисович сумел сделать несколько дополнительных предположений, хотя ни намека на адрес он не нашел. Но Меркулов ждал с нетерпением, и Саня решил не затягивать и высказать то, что уже пришло на ум.

– Ну, давай попробуем… Начнем с того, что человек ему помогал посторонний, мир же, пишет он, не без добрых людей. И не мужчина помогал, а, скорее, женщина. Присутствует, ты прав, пафосная эмоциональность тридцати– или сорокалетней дамочки. Не простой бабы, а именно дамочки – городской, образованной. Возраст материнский, но писала не его мать, там был бы совсем другой язык. Далее. Мальчик наш домашнего воспитания, упоминая зону и все, с ней связанное, пользуется не личными познаниями и конкретными впечатлениями, а книжками и телевизором. Такая наивная бравада у молодых часто встречается, ее не любят те, кто хорошо уже знаком с Законом на собственном опыте. Возможно, описывая свое уголовное окружение в части, мальчик и сам спровоцировал такое их отношение к себе. А то, что бывших судимых, несмотря на все постановления, в армию призывают, надеюсь, для тебя не секрет, Костя.

– Да уж какой секрет?… – вздохнул тот.

– То-то и оно… Служит наш мальчик первый год. Это, скорее всего, прошлогодний осенний призыв. То, как солдатики просят милостыню, явно знает не понаслышке. Значит, бывал в увольнении. Стало быть, и присягу уже принял. До принятия ее увольнений вроде бы не должно быть, это надо проверить, или их посылают «деды» насильно, устраивают им самоволку. А попадешься – сам виноват. А где можно не попасться? Только в большом городе или крупном населенном пункте, в котором, или возле которого, и расположена воинская часть. Там, дальше, есть и еще одно указание, мы дойдем до него.

– Давай-давай, Саня, ты интересно рассуждаешь, – подбодрил Меркулов.

– Дальше тут о вранье… Ну, это не его, скажем так, слова, а того, либо той, – из «доброго мира». Пресса и все прочее… Обобщения, выводы, осуждение и так далее. «От президента до… барышника из военкомата». Между прочим, о последних лучше всех знают именно солдатские матери, «отмазывающие» своих сыночков. Это тоже, кстати, говорит в пользу женщины-корреспондентки… Ну, способы пыток – это точно личный опыт, такого из головы не придумаешь. Особенно потрясает, лично меня, «однослойная фанера». Это ж какой изощренный выдумщик сочинил – специально для «салаг». Образ!.. А вот и еще одна «наколочка». Торговцы-азики на базарах… Нет, на рынках. Базары – это на селе. А у нас однозначно – город. Азики – это азербайджанцы. Прапорщики сдают им внаем солдат, это известно. И что солдаты дома генералам строят – тоже мы знаем. Как бы министр и иже с ним не утверждали обратное. А где это происходит? Там, где контроль полностью отсутствует. Потому что было по этому поводу возбуждено уже немало уголовных дел, и военное начальство все-таки побаивается гласности в этом вопросе. Опять указание на город, причем, крупный, где контроль слабее всего. Ну, например, та же Москва. Точнее, Подмосковье, все эти Мытищи, Подольски, Наро-Фомински, Кубинки, Можайски и прочие.

– А почему, например, не Дальний Восток? – возразил Костя.

– Ты опередил меня. Я тоже хотел сказать: либо какая-нибудь российская окраина. Скажем, Чита или Хабаровск. Вот уж там – самому приходилось не раз наблюдать в командировках – простор для разгула офицерского самодурства… Хотя, если в наличии имеются торговцы-азербайджанцы, приходится принимать Москву, либо там Санкт-Петербург. В более мелких городах, по-моему, азербайджанцы все-таки не держат рынки под своим контролем. Но тоже надо проверить… И, наконец, последнее, главное. Второе письмо у мальчика, либо у нашей корреспондентки, по всей видимости, уже готово. Но тогда чего они оба ждут? Когда его забьют вконец? Или это шантаж уже не мальчика, а той женщины? И вот что непонятно, если они хотят помощи, а не общих криков в Интернете, то почему нет адреса? Почему тут сохраняется какая-то, совершенно ненужная и даже вредная для их общего дела, тайна? Напрашивается вывод, что все это придумано, все – чистая туфта, к которой так и следует относиться. Или письмо только пишется, а угроза в данном случае вполне реальная – с указанием точных адресов и фамилий… Впрочем, возможно, наша парочка еще рассчитывает на немедленную военную реформу в армии, после которой все их претензии к командирам, прапорщикам и старослужащим солдатам отпадут сами по себе. Наивный вариант. Но – кто знает?…

– И к чему, по-твоему, мы должны прийти?

– Военная прокуратура расследует? Вот и пусть дальше старается, это ее епархия. И пусть не твой генеральный со всеми министрами и правительством, а уже сам президент берет письмо под свой контроль. Ну, не сам, конечно, полно народу и в Администрации. А я бы не стал вмешиваться до тех пор, пока нам не станет известен адресат. И если парень к тому времени будет жив, в чем я, кстати, почти не сомневаюсь, вот тогда по фактам, изложенным в письме, можно возбуждать уголовное дело по факту злостной клеветы на доблестную российскую армию со всеми вытекающими из него последствиями. Но это – опять же прямое дело военной прокуратуры. И тогда твой генеральный начнет гонять тех, кто к нему ближе. То есть, сам понимаешь. А если б я по дури влез в это дело, он бы стал уже по привычке гонять меня, а мне это нужно? Не-а, мне это не нужно. Вот мой ответ.

– Ну что ж, меня уже радует пока одно то, что ты сказал «нам станет известен». Не мне там, или тебе лично, а нам. Значит, еще не все потеряно.

– Костя, не занимайся демагогией. «Нам» указывает всего лишь на двоих, беседующих в кабинете зама генерального прокурора, знакомых юристов. Я просто не хотел тебя обижать, сказав «вам». Но можешь понимать именно так.

Турецкий недовольно поморщился, будто нечаянно сам свалил на свои плечи неблагодарное и муторное дело. Пусть занимаются те, кому это положено. Нет уж, лучше следить за неверными женами и мужьями, в этих заботах хоть кровью не пахнет. А супружеская измена – штука еще, по-своему, и веселая, если смотреть на нее без предубеждения. Ничего, как-нибудь прокормится агентство «Глория».

– Послушай меня, Саня, – сказал таким тоном, словно пришел к какому-то твердому и окончательному решению, Меркулов. – Мне понятны твои сомнения. Твое нежелание связываться с этим непростым и, честно говоря, неблагодарным делом. У меня, не скрою, тоже имелось немало сомнений, прежде чем я решился позвонить тебе вчера. Но тут такая ситуация. Ты можешь мне не верить, но те дамы, про которых я говорил, ну, из Комитета солдатских матерей, между прочим, поинтересовались, чем занимаешься именно ты. Я рассказал, они очень огорчились, что ты не в Генеральной прокуратуре…

– Костя, не вешай мне лапшу.

– Да-да! Можешь не ехидничать, – повысил он голос, увидев реакцию Турецкого по поводу Генпрокуратуры, – я им честно признался, что был просто вынужден лично подписать приказ о твоей временной отставке на период лечения. Если ты согласишься лечиться, но я, увы, пока этого не вижу, что меня огорчает… Дослушай, наконец! – уже почти закричал он, потому что Саня возмущенно и протестующее вскинул руки и попытался встать. – Я тебе говорю, что они поняли. Более того, они даже предложили, если ты согласишься, устроить тебя в их реабилитационный центр. У них и такой есть. И врачи там – классные. Но я объяснил, что ты вряд ли согласишься. И тогда они умолили меня, в свою очередь, упросить тебя включиться в расследование фактов по этому письму. Все, что я мог сделать, это пообещал им поговорить с тобой. Не больше, успокойся. Думаешь мне великая радость каждый раз выслушивать твои бесконечные обиды? Одним словом, я тебе передал их просьбу, а ты поступай, как знаешь… Но могу сказать искренно, они почему-то абсолютно верят в твое всесилие, что ли… Не знаю, как и назвать… Если не веришь, я тебе дам их телефоны, визитные карточки, позвони и убедись сам.

А тебе, кстати, в любом случае придется связываться с ними. Ну, в том случае, если ты возьмешься, примешь их настоятельную просьбу. Причем, именно к тебе, а не к кому-то другому. Будешь работать в частном порядке, но поддержка и помощь Генеральной прокуратуры тебе обеспечена, в этом я готов тебе свое слово дать. Если это устроит…

Меркулов покопался в бумажках на столе и достал несколько визиток. Турецкий заметил это и сказал:

– Не торопись, я еще ничего не решил. И вообще, мне нужно с Иркой посоветоваться. Мы с ней отдохнуть хотели. Я еще не придумал, куда мы отправимся, но, совершенно определенно, я отвезу ее к морю. Вот.

– Не ври, – парировал Костя. – Мы говорили о том, чтобы наших жен вместе отправить на курорт.

Я уже провентилировал, такая возможность есть: место отличное, тихое, и обслуга на высшем уровне. Мне, кстати, эти дамы и подсказали.

– Ну, обложили, смотрю… Но я так просто не сдамся!

– Вот и славно, – будто обрадовался Меркулов. -

Я понимаю твои сомнения. И то, что дело придется иметь с армией. Вернее, с ее оборотнями. Но тебе, Саня, не впервой, ты умеешь обращаться с этой публикой. А еще хочу сказать вот что. Военная прокуратура, я имею в виду Федоровского, поручила разбираться Паромщикову, ты помнишь такого?

– Кажется, Игорь Исаевич? Полковник юстиции?

– Ну вот, вы уже и знакомы!

– Напротив, Костя, если знакомы, то не хорошо, а плохо. По-моему, это упертый пень. Не знаю твоего мнения. Но мы вряд ли сработаемся. Так что ищи того, кто сможет взяться за это неблагодарное дело.

– А зачем еще кого-то искать? Я позвоню Степану Серафимовичу и предложу ему вариант сотрудничества с частным охранным предприятием, то бишь с тобой. Только дурак в их подвешенном положении откажется. Разве не так? Но только и ты уж постарайся не конфликтовать. И попрошу их знакомить тебя с их материалами, ну и ты – соответственно. Какие проблемы?

– Да, вот как раз главной проблемой я и называю то, что для тебя не представляет никаких проблем. Все это пустое сотрясение воздуха, Костя. Ничего они показывать не станут. Хотя могут и пообещать, ты ж все-таки зам генерального, Федоровский – тоже, вы с ним в одних чинах. Но у них, тем не менее, своя епархия, и клали они на… нас. – Он подумал, прежде чем произнести «нас», а не «вас». – Нет, Костя, не договоримся. Ищи послушного. Вон, Сашку Курбатова возьми, он их всех своей массой задавит.

– Курбатов в Питере, расследует… а! Твои старые связи, кстати, использует. Ты, что ль, ему передал?

– Ну, а кто же? – самодовольно ответил Турецкий. – Сашка ж не виноват, что вы свои собственные лучшие кадры совершенно не цените!

– Ну, ты, лучший кадр, помолчал бы уж! А мне, я уже говорил тебе, нужен следователь, формально не имеющий отношения к Генеральной прокуратуре, пойми, упрямая голова! Кстати, Вячеслав, – вдруг, без всякого перехода продолжил Костя, – кажется, понял, что его добровольное изгнание становится ему самому помехой. Так что, считаю, пришло время вам перекинуться мыслями – по-дружески. Да и тебе, чтоб характер смягчить, – тоже бы на пользу. Позвони ему. А мне все-таки перезвони где-нибудь… завтра, что ли, лучше в первой половине дня, ладно? Ну, раз ты ни чая, ни кофе не желаешь, тогда на сегодня свободен. Иди, не мешай работать…

Последняя фраза была настолько привычной в устах Кости, что у Сани мелькнула странная мысль, будто ничего в его жизни не изменилось, просто куда-то мелькнули месяцы, годы, и за дверью кабинета его ожидает истомившийся от нетерпения Славка Грязнов, и Костя только делает вид, что сердится, а сам через полчасика закроет папки и заглянет в его кабинет, где уже заметно припахивает разлитым по рюмкам коньячком и нарезанным лимоном…

Махнув рукой, Турецкий рассмеялся, и вот так, громко смеясь, вышел из кабинета Меркулова.

В приемной было несколько незнакомых Александру посетителей. Те воззрились на него с недоумением, но Турецкий, не переставая смеяться, лишь слегка утишив смех, махнул рукой секретарше Лауре, мол, прощаюсь без всяких обид, – и пошел к выходу.

Оно, конечно, сомнение – дело полезное, на ней, говорят, вся мировая философия держится. А вот в практической, повседневной жизни оно, может, и уместно, если только кратковременное, но чаще всего – дело безнадежное, ибо слишком долгое сомнение обычно называют иначе…

Глава четвертая БРОДЯГА МАКС

Старый тезис, напоминающий теперь анекдот, но при этом являвшийся вполне реальным газетным заголовком в начале шестидесятых годов прошлого века: «Если делать, то по большому», – был, по-своему, программным в практике Турецкого. Другими словами, все, за что ты берешься, даже вопреки собственной воле, выполняй со всей ответственностью и полной отдачей. Или не берись, не сотрясай напрасно воздух. Есть в этой фразе, конечно, скрытый, подпольный смысл – и уж, во всяком случае, не для дамского общества. Обязательно поймут превратно, а ты потом доказывай, что имел в виду совершенно иное…

Так объяснял Саня Славке суть идиотски построенной веселыми газетчиками фразы. Еще в прошлом веке и объяснял. Грязнов, помнится, гоготал, вникая в подтекст и принимая фразу на вооружение. И частенько после, в различных компаниях, тот козырял тонким знанием предмета. Особенно, перед собственными сыщиками, в МУРе.

Вот и сейчас они, находясь за добрые десять тысяч верст друг от друга, хохотали, вспоминая прошлое. Ну, пусть не десять, поменьше, однако все равно далеко. Даже зная, трудно себе представить, спасает воображение фраза «на краю света».

А разговор этот был нужен Турецкому, может быть, больше, чем Вячеславу Ивановичу. Над тем ведь не капало. Ну, затосковал, так от этого еще не умирают. Можно ж и на побывку прилететь, чтоб душу отвести. А Славка не хотел, словно занимался мазохизмом. Вот уже и Костя «вспомнил» о «добровольном изгнаннике». И не в том суть, что Грязнов как бы сам себя наказал, терзаемый чувством вины за гибель племянника и Санино ранение. Это ведь по его с Костей настоятельным просьбам повезли Турецкий с Денисом подарки в детдом, где террористы решили совершить свою подлую акцию. И вот теперь это чувство вины и держало Славку в уссурийской дали. Душу лечил, понимаешь ли, среди зверушек – тигров там всяких и бурундучков, что кедровыми орешками питаются. На которых и Славка такие настойки делал!

Саня, было дело, летал к другу. Местный самогон пили, настоянный на диких таежных травах, корешках, ягодах и орешках, закусывали жареной и копченой дичиной. Турецкий видел, что Грязнов, несмотря на собственное изобилие, уже томится вынужденным самоизгнанием, и ему нужен стоящий аргумент для отказа от добровольного отшельничества. Но тогда ничего порядочного под рукой как-то не находилось. А сейчас Александр вдруг почувствовал, как тяжело ему без поддержки и совета друга. Ну, не с Иркой же, в самом деле, обсуждать вопрос – браться за это неблагодарное и неприятное расследование или послать их всех? Мол, здоровье дороже… Пока еще этот аргумент действовал, но уже давал и сбои.

Передавать суть беседы с Костей по телефону на Дальний Восток Турецкий, конечно, ни за что бы не решился. Но намеками все-таки изложил Грязнову смысл нового дела, – они же всегда понимали друг друга и с полуслова, разжевывать ничего не требовалось. Да к тому же Славка прекрасно знал эту свое-образную публику из военной прокуратуры: командуя МУРом, частенько «пересекался» с ними, если в преступлениях фигурировал хотя бы один военнослужащий. Впрочем, у Александра хватало и собственных знаний. Но, тем не менее…

Вячеслав и в прежние годы жил по принципу: «Где наша ни пропадала…», а теперь, как говорится, сам Бог велел быть фаталистом. Он и ответил в этом смысле. Но при этом Александр заметил, что гораздо больше Вячеслава озаботило – или показалось? – известие о том, что «Глория» без своего отца-основателя и главного нервного возбудителя не то, чтобы захирела, зачахла, нет, дела есть, клиенты посещают, и неплохо, но… крылья как-то опустились, что ли. Словно увядать стали. Интерес пропадает – плохой признак. Опасный симптом. И это обстоятельство, кажется, нашло в его душе отклик. Уже неплохо – для начала. Теперь остается только постоянно подливать… чего там? Водички, маслица или спиртику? Ближайшее время и покажет, важно, что Славка забеспокоился всерьез. А беспокойство у него – всегда первый стимул к активному действию, такая уж она – специфическая, «сыщицкая» порода!

Но больше всего Турецкого обрадовал бодрый голос Грязнова. Не было в нем ни прежней тоскливой сентиментальности, ни покорности судьбе. Он просто сказал в конце телефонного разговора:

– Берись, Саня. Это дело по своей раскрутке – не на два дня. А там, глядишь, и я подъеду, если чего…

Вот так и решились сразу два вопроса.

Турецкий уже поздним вечером позвонил Косте, возможно, разбудив его. Во всяком случае, голос у Лели – супруги Костиной, был похож на сонный, однако отказать Сашеньке она не могла, и Меркулов взял трубку.

– Ну, чего тебе не спится? – не слишком дружелюбно спросил он.

– Если тебе наплевать на то, чем живут и о чем думают твои друзья, я могу и положить трубку. Пожалуйста, очень надо, понимаешь!

– Эй, ты чего?! – всполошился Костя, очевидно, проснувшись окончательно. – Говори, я слушаю. Решил?

Ну да, у него же теперь одно в голове.

– Как тебе сказать? Я был в сомнениях, но вот Славка, кажется, убедил, что нам, в смысле, нашему агентству, стоит взяться, может, и отчасти исключительно ради поддержания престижа «Глории». Вот, мол, военная прокуратура обделается, а мы, как обычно, справимся. Нам же это – семечки. Мы любим мутные и трудноразрешимые задачи. Да к тому же, говорит, если возникнут заторы, я сам немедленно подъеду и – разберемся. Не знаю еще, можно ли ему верить, вот я и подумал, что, по моим подсчетам, ты его лично знаешь где-то на шесть или семь месяцев дольше, чем я, и решил посоветоваться. Тебе ж известно, что я по утрам не люблю беспокоить людей… – Он услышал, как крякнул Костя и продолжил: – Да и вроде не так поздно еще, детское время. Как считаешь?

– Вот же босяки! – хриплым со сна голосом рассмеялся Меркулов. – Да, конечно, не можно, а нужно. Молодец, Саня… Между прочим, Саня, с Федоровским я сегодня успел переговорить. Объяснил ему о твоей миссии – в частном порядке. Скажу откровенно, реакция была неоднозначной. Но я постарался убедить его, что уже само по себе участие в расследовании Александра Турецкого придаст этому процессу дополнительный вес, ибо имя следователя, как известно, у президента на слуху, а тому наверняка придется отвечать всяким писакам на их нахальные и каверзные вопросы. Вот и аргумент дополнительный. Мол, лучшие силы привлечены, так сказать. Неплохо придумано, а, Саня?

– Аргумент, конечно, просто нет слов… Особенно – продажные писаки.

– Я не говорил «продажные»! Не передергивай!

– Но подумал. Я же тебя тоже знаю. Как ты – Славку. Мы ж без стереотипов – никуда… Ладно, было бы на пользу. А он-то чем ответил на твой пассаж?

– Ответил, что готов принять тебя прямо завтра с утра. Где-нибудь в начале одиннадцатого. Позвони и уточни. А позже встреться с тетками из Комитета. Я не думаю, что они могут передумать. Но если начнут торговаться, немедленно перезвони мне, что-нибудь придумаем.

«Значит, не все так у Кости просто и однозначно, – подумал Турецкий, положив трубку. – И этот Комитет – тоже контора неоднозначная. Надо будет попросить Макса залезть в Интернет, в их файлы, сайты всякие там и выяснить, что представляет собой этот Комитет солдатских матерей… Или, как их – Союз комитетов? Наверняка, материалов навалом. И сделать это надо пораньше, прежде чем ехать к главному военному прокурору…»

Поставив перед собой такую задачу, успокоенный Александр Борисович отправился спать. Правда, тот же Славка посоветовал в конце разговора не сильно торопиться, если у друга Сани еще есть сомнения с принятием решения, а вернуться к вопросу утром. Утро вечера мудренее, – так говорят. Но практика показывала Турецкому, и не раз, что продуманные с вечера решения, как правило, утром уже не претерпевают изменений. И, тем не менее, – мало ли что?

…Спал он хорошо, и, встав рано, стараясь не разбудить жену, которая засиделась допоздна, листая какие-то книжки, учебники и руководства, – это она была озадачена мужем по вопросу психического здоровья автора письма в Интернете, – уехал в «Глорию», решив там же и позавтракать. В смысле, попить кофе с какой-нибудь «жвачкой», которую собирался купить по дороге. Надо же и Макса чем-нибудь накормить.

Обычно Макс – он же Максим, компьютерный бог детективного агентства «Глория» – обходился литрами кофе из постоянно фырчащей кофеварки и бесчисленными пакетами с чипсами, сухариками и прочими хрустящими предметами, типа сушек с маком. Эта пища поддерживала в нем дух. А тело этого огромного, заросшего дикой бородищей монстра требовало, естественно, более калорийной пищи. И Макса подкармливали все сотрудники агентства. Кормили ненавязчиво, сваливая готовые уже продукты, либо полуфабрикаты, в холодильник. Но готовить Макс не любил, и этим приходилось заниматься другим, а вот съесть, к примеру, здоровенный круг сухой колбасы, какой-нибудь «одесской», это он мог, причем, даже и не замечая самого процесса поедания – как бы между прочим. Вот такой странный человек. По-своему – гений. Ну, бог, и все этим сказано. На его помощь, в первую очередь, и рассчитывал Турецкий, прекрасно зная, что ни в МВД, даже в их замечательном Управлении «К», ни уж, во всяком случае, в военной прокуратуре, никого подобного Максу нет. А раз нет, значит, и приоритет, в любом случае, остается на стороне «Глории».

Кстати, еще работая в Генеральной прокуратуре, Александр Борисович постоянно пользовался помощью Макса в самых трудных и, казалось, порой неразрешимых ситуациях. И никогда не знал отказа. Ибо залезть в чужие файлы, будь то высокая государственная организация или суперзащищенная от взломов коммерческая структура, и покопаться там, добывая коллегам необходимую для очередных расследований информацию, была для него задачей интересной и, естественно, решаемой. Иных вариантов он просто не признавал.

«Борода», и он же – «Бродяга», сидел со своими компьютерами в темной комнате, защищенной со всех сторон от прослушивания – таков был порядок в «Глории», установленный еще покойным ныне Денисом, – и со всех сторон доносился шорох вентиляторов. Иначе здесь просто нельзя было бы дышать. Кофеварка, естественно, фырчала. Еще слышался хруст, это крепкие челюсти Макса перемалывали довольно крупные сушки. Значит, чипсы закончились, а он так и не покидал помещение. Наверное, и спал сегодня здесь, большое кресло было разобранным, а простыня, которой накрывался Макс, смятая так и лежала на полу, как упала, когда он поднялся. Странный человек, но такой уж… Гении – они все в чем-то чумовые. А Макс несомненно был гением в своем деле.

Турецкий разглядел в полутьме, как заблестели глаза Бродяги, когда на стоящий рядом с ним столик легли пара свежих, мягчайших белых батонов и целлофановый пакет с нарезанными пластинами ветчины. Он услышал так же, как громко сглотнул Макс, беря в руку батон и сходу откусывая приличный кусок, вслед за которым где-то в отверстии посреди бороды исчез и немалый пласт ветчины. Бродяга считал, что резать продукт перед употреблением, значит, безнадежно портить его, и потому предпочитал откусывать, отрывать, отгрызать от целого. И если бы здесь лежала не порезанная ветчина, а целиком весь свиной окорок, не исключено, что Макс начал бы с него, подобно Гаргантюа. Наверное, ему было чрезвычайно приятно питаться именно таким вот образом. Ну, конечно, ведь потом в бороде остается такое обилие прекрасных крошек, которые так приятно стряхивать на отвороты своей куртки и выдающийся живот, – прямое следствие, как он утверждал, сидячей жизни. Впрочем, другой Макс и не знал.

Притом, нельзя было бы даже и предположить, что человек умирает с голоду, – холодильник в холле был постоянно набит продуктами, и с тем же постоянством пополнялся всеми сотрудниками – по мере поедания содержимого. Но дело было в том, что к холодильнику надо было вставать и идти, потом смотреть, что подходит в пищу в данную минуту, думать, что чему предпочесть, ибо уже сам процесс выбора иногда ставит человека в тупик, заставляя его терять драгоценное время на какую-то чепуху. И еще, не дай, Господь, готовить! А тут вопрос решен изначально, и в этом для Макса был вполне приемлемый, а главное, очень удобный выход. И тот, кто так поступал, то есть брал на себя решение этой трудной проблемы, был душевно близок компьютерному Бродяге. И если тебе сделали добро, причем, сознательно, значит, и ты должен соответствующим образом ответить.

Именно по этой причине, не переставая жевать, Макс умудрился ртом, полным пищи, произнести сакраментальную фразу, которая прозвучала так:

– Шо на…га? – то есть, «что надо?», и тут же засунул в рот новую порцию батона, переложив его ветчиной.

Александр Борисович всякий раз наблюдал с интересом и, как обычно, не мог сдержать усмешки.

– Кофе есть? – спросил он.

Не отвечая, Макс ткнул толстым пальцем в сторону кофеварки. Надо сказать, что кофе у него было отменным. Александр Борисович налил себе большую чашку, отломил от второго батона кусочек и кинул на него кусок ветчины, – вот, собственно, и весь завтрак интеллигента.

Макс понял, что работа есть, но не торопился.

А Турецкий, покончив с кофе, начал неторопливо излагать суть своей нужды. Заодно вытащил из кармана и положил на клавиатуру перед Бродягой копию солдатского письма, размещенного в Интернете. Макс тут же бегло прочитал его и отодвинул в сторону. Зачем ему бумажка, если он сейчас же выведет оригинал на одном из своих мониторов. Их тут, кстати, целая дюжина – компьютеров последнего поколения. На них Макс щедро тратил фактически всю свою немалую, надо сказать, зарплату. Покупал, один зная, где можно достать какие-то запчасти, все время что-то усовершенствовал, менял, и в результате мог ответить на любой вопрос своих товарищей. Фанатик, одним словом.

Турецкий и Макс закончили фактически одновременно: Александр Борисович – излагать свою нужду, а Бродяга – жевать. Теперь можно было и поговорить.

– Значит, задачу уяснил, – сказал Макс. – Данных никаких, кроме… Ну, это уже мое дело. Не очень трудное, но хлопотное. Долгое. Сейчас задам программу машинкам. Сегодня? Вряд ли. Утром завтра. Но мыслю так, что если он не сам посылал, придется тебе, Сан Борисыч, билеты покупать.

– В смысле куда-то ехать?

– Страна большая, – Макс почесал бороду и невразумительно повел плечами. – Посмотрим…

На данный момент Турецкому все было ясно: Максу необходимо время. Немного, хотя бы сутки, но… там видно будет. И время пока было, торопиться все равно некуда. Еще главный военный прокурор впереди, следователь военной прокуратуры, который, по словам Кости, уже больше недели назад принял на себя расследование. Вот с этим, последним, могли возникнуть проблемы, основанные исключительно на единственном, определяющем противоречии – непонимании друг друга. Ну, и, само собой, на скрытом противоборстве прокуратур, хотя официально этого порока просто не могло быть, потому что не могло быть никогда. Исчерпывающий логический постулат.

Глава пятая ФЕДОРОВСКИЙ

Как вспоминал Турецкий, Игорь Исаевич Паромщиков, полковник юстиции и «важняк», был уже десять лет назад совсем не молод. Значит, сейчас ему должно быть где-то совсем близко к шестидесяти.

В генералы выйти не успел и, похоже, уже не светят ему широкие погоны. И это обстоятельство является несомненным пунктиком в характере. Что еще? Мужик он упертый, если в чем-то уверился, танком не сдвинешь, в житейской диалектике не разбирается. Точнее, на дух ее не принимает. Это – большой минус. Надо все же уметь успевать вовремя пересматривать свои взгляды и выводы, когда они исходят не из твоих моральных убеждений и принципов, а диктуются вновь открывшимися фактами в расследованиях, что – увы! – происходит сплошь и рядом.

Еще что подбрасывает память? Кажется, он верный семьянин с кучей детей. Но по какому уголовному делу приходилось Александру Борисовичу входить в непосредственный контакт с Паромщиковым? Никак не вспоминалось. Наверное, потому, что было давно, в прошлом веке – это определенно. А вот фамилия его позже мелькала частенько. И не всегда с положительным знаком. Ну, конечно, «упертость» – далеко не лучшая черта характера и не всегда украшает человека. Особенно, облеченного заметной властью. Очень даже не всегда…

Но если ты ставишь перед собой совершенно конкретный вопрос, от которого зависит и твое собственное ближайшее будущее, память начинает работать вдвое скорее. Вспомнилось и дело, о котором думал Турецкий.

Оно было связано с Западной Группой Войск, в тот славный период, когда советские воины в надраенных сапогах, парадным шагом и с кислыми лицами, под оркестры, лихо исполнявшие «Прощание славянки», покидали Европу, в частности, Германию, возвращаясь на Родину, – которой они не были нужны, и которая по этой причине и не ждала их. Сволочное было время, тяжкое для очень многих. Разваливалась страна, рушились судьбы. И на этом мутном фоне разворачивалось повальное воровство. И не только на родине. Несчитанное имущество в группах войск, находящихся за границей, оказалось несметной кладовой для жуликов. Крали все – кто больше, а кто меньше, но чаще. Генералы хапали одноразово, но по-крупному, делая себе настоящие состояния. Офицеры помладше, прапорщики и прочие – помалу, но постоянно, торопясь успеть до ухода из насиженных мест, и, главным образом, то, что плохо лежало. А хорошо не лежало ничего. Словом, под шумок шло почти официальное повальное разворовывание бесценного государственного имущества. Крали и продавали направо и налево недвижимость и «движимость» – дома, казармы, склады, танки, самоходки, машины, оружие, горючее, медикаменты, одежду, – что ближе под рукой оказывалось. Списывали новейшее, годное, действующее оружие, как металлолом, перепродавали остающимся хозяевам, которые были не прочь погреть руки на этой бесовской распродаже, разрезали и отправляли в переплавку, уничтожали, лишь бы следов откровенного воровства после себя не оставить. И все это знали, и поначалу даже не собирались ловить воров за руки. Потому что каждый имел с этого преступного процесса свой процент. И уж если высшие государственные лица, высшие правительственные чиновники, которые вмиг, что называется, на глазах у изумленной публики, обозначили себя предпринимателями и сколотили миллиардные состояния, требовали, чтобы им «отстегивали» определенный процент за вынесение выпрашиваемых решений и принятие выгодных постановлений, то что же было говорить о фигурах поменьше? Обо всех любителях «мерседесов», «новорусских» замков вдоль Рублевского шоссе, заграничных вилл и многомиллионных счетов в западных банках? А возмущение обнищавшего народа, – как ни ссылайся на всяких Карамзиных, – в массе своей все-таки не приготовленного, не приученного еще к тотальному грабежу и воровству, – его к делам не пришьешь.

Так вот, в этой тяжелейшей атмосфере, когда просто руки опускались, а армейское руководство смотрело на представителей прокуратуры, требовавших неукоснительного соблюдения законности и примерного наказания виновных в разбазаривании государственной, в данном случае – армейской собственности, как на личных врагов, этот самый «упертый» Паромщиков стоял камнем и не поддавался ни просьбам, ни угрозам. А угрожали не какие-нибудь пешки с разбойничьими ухватками, а сами господа генералы. И физическую силу применяли, и к «стенке» ставили, и клеветой пытались уничтожить. Но ведь, тем не менее, удалось тогда несколько уголовных дел довести до суда. И помешать оправданию. Какие бы мощные силы и в Германии, и в Москве, в так называемом, Арбатском военном округе, ни противостояли прокуратуре. Даже, помнится, пару генералов посадили-таки, – как говорится, не благодаря, а вопреки. Капля в море на фоне «большого базара». И все-таки… Да, было дело, работали рука об руку. Но потом что-то развело. Или – развели? И такой период в жизни Отечества «проходили»…

В любом случае, надо нанести визит. Но только после Федоровского. Высокий начальник должен высказаться по поводу возмутительного факта публикации в Интернете «провокационного» письма. Иначе как же военным понимать, да и принимать, сей факт? Иначе они должны были бы полностью расписаться в своем вранье и абсолютной служебной импотенции. Естественно, а как же иначе? Небось, главный военный прокурор уже и приличный втык схлопотал от собственного «боевого начальства». Ну, и пошло-покатилось сверху вниз, как снежная лавина в горах.

Конечно, с Федоровским лучше бы встретиться после Комитета солдатских матерей, но – не получится, Костя уже договорился, значит, надо соответствовать.

И вот еще что. Одно дело, если бы Александр свет-Борисович все еще состоял в первых помощниках генерального прокурора, берущего расследование под свой контроль, а другое дело, когда тот же самый Турецкий выступает в роли частного детектива. Одна надежда оставалась на то, что Федоровский – все-таки приличный человек – в смысле понимания ответственности…

К сожалению, Александр Борисович не был знаком с главным военным прокурором. Тот откуда-то с юга прибыл в столицу и стал быстро подниматься по служебной лестнице уже тогда, когда «некто Турецкий» «парился» в госпитале… Так что о каком-то, даже шапочном, знакомстве речи вести не приходится. Одна надежда, что хоть слухи доходили до него. Все-таки узок круг революционеров, как говаривал, помнится, классик марксизма-ленинизма…

Но предубеждение Александра Борисовича быстро рассеялось, едва он вошел в приемную главного военного прокурора, и подполковник юстиции в форме, взглянув на удостоверение Турецкого, предложил присесть, а сам удалился в кабинет шефа, и, почти тут же выйдя, спокойным жестом пригласил пройти к Федоровскому. Без волокиты и подозрительных взглядов? Странно. Но чего ни бывает в жизни!

На вид, вроде нормальный мужик, худощавый, высокого роста. Глаза умные, взгляд спокойный. Степан Серафимович привстал и протянул руку. Все-таки Турецкий был не в форме, а в обычной одежде, и честь двухзвездному генералу юстиции ему отдавать не было необходимости.

– Мне Константин Дмитриевич уже изложил свою просьбу, так что я – в курсе. Какие у вас вопросы, Александр Борисович? – спросил прокурор, не заглядывая в свои записи. Значит, запомнил, как зовут. Или знал, что было бы лучше.

– Собственно, вопросов особых нет, Степан Серафимович. Мне сказали, что следствие поручено старшему следователю по особо важным делам Паромщикову? – Турецкий вопросительно посмотрел на Федоровского.

– У вас имеются возражения? – усмехнулся тот одними губами.

– Ну, что вы, напротив. Я помню Игоря Исаевича по делу ЗГВ. Но не уверен, что он помнит меня. Давно было, в середине девяностых. Мы тогда, на мой взгляд, плодотворно поработали. Только объ-екты внимания у нас с ним были разные. Он занимался потрясающими финансовыми махинациями с армейским имуществом, – там же, по-моему, счет шел на сотни миллионов. А у меня было возбуждено дело о самоубийстве офицера из штаба группы войск. Грамотно подставили мужика и шлепнули, посчитав, что сбросили концы в воду. Отчасти мы с Паромщиковым пересекались, так сказать, поэтому и были в курсе дел друг друга. У него, я запомнил, крепкий характер, неуступчивый. Впрочем, именно такой там, в его положении, и был необходим.

– Это плохо? – поднял брови прокурор.

– Напротив, мне как раз он тогда именно этим, по-моему, и понравился. Имею в виду качества характера. Я думаю, уступи он хоть на йоту, преступники запросто ускользнули бы. Слишком заметными фигурами практически все они были в ту пору. И слишком сильное давление постоянно оказывали на следствие из Москвы. Вплоть до погонь и наемных киллеров. Правда, тогда этот термин, кажется, еще не был в ходу.

– Я в курсе, – несколько суховато подтвердил прокурор. – Мне одно не совсем понятно, Александр Борисович… Если дамы из Комитета солдатских матерей обратились к Меркулову, а не к нам, что было бы логичнее, да?… – он сделал короткую логическую паузу, и Турецкий воспользовался ею:

– Если позволите, я выскажу свое мнение по этому поводу, но, извините, слушаю вас, Степан Серафимович.

Прокурор задумчиво поиграл бровями, как бы оценивая сказанное, и продолжил:

– Хорошо. То чем, какими причинами тогда вызвано обращение Меркулова именно к вам, то есть в частное агентство?

– Я подробно не обсуждал этот вопрос с ним, потому что и сам удивился. Но точка зрения Константина Дмитриевича, как я понял, такова, что, вероятно, Генеральной и главной военной прокуратурам не совсем, скажем так, к лицу дублировать и как бы проверять друг друга, извините за прямоту, на вшивость, – Турецкий непринужденно хохотнул. – В то время как посторонний человек – назовем его, скажем, Турецким, – вполне способен оказывать посильную помощь следствию, имея при этом в виду своего клиента, который также рассчитывает на объективное и честное расследование. Кое-кто у нас считает, и, возможно, не без основания, что, если частному сыщику заплатить, то и его расследование будет объективнее того, которое проводит официальное лицо. Я эту точку зрения не разделяю, но… тем не менее, она существует. Единственная польза в этом смысле, по-моему, заключается в том, что при подобном раскладе пресса, как правило, шумит меньше. А это уже плюс. Так что особого противоречия я здесь не нахожу. А теперь, если позволите, отвечу на ваш вопрос по поводу Комитета. Как ни горько говорить об этом, но у этих дам, как вы их называете, уже сложилось свое, определенное мнение о методах действий, я бы так выразился: некоторых военных прокуроров. А ведь они, эти солдатские матери, мы можем честно констатировать, не всегда бывают неправы, не так ли? Если отбросить в сторону чрезмерную эмоциональность и определенную зацикленность в убеждении, что их – матерей – постоянно дурят на всех уровнях, начиная с военкоматов и вплоть до… высших военачальников. Мы разве не знаем о размерах взяток для «отмазки» сынков от армии? Возможно, они еще и поэтому смогут более спокойно и объективно отнестись к тем фактам, которые получат из рук частного, то есть как бы независимого сыщика. Я ж ведь официально отправлен в отставку по состоянию здоровья, и возраст совсем не пенсионный, что при желании кто-то вполне может рассматривать и как способ расправиться с неугодным системе сотрудником.

Турецкий откровенно улыбался, словно приглашая прокурора разделить его точку зрения. Но Федоровский только хмыкнул и покачал головой. Не то с осуждением, не то с пониманием – вот так, из стороны в сторону.

Затем они поговорили о самом письме, опубликованном в Интернете, о реакции на него многочисленных посетителей сети. Об озабоченности в Министерстве обороны, правительстве и прочем. Официальная точка зрения, личная точка зрения, – что между ними общего, в чем расхождения… Беседа была спокойной и тактичной, без искусственных обострений и подковырок. Все-таки опытные люди сидели, взвешивали свои соображения.

Затем Федоровский, словно нечаянно оговорившись, сказал, что трудности в расследовании данного дела несколько преувеличены, по его мнению. Он не хотел утверждать, но предполагал, ибо еще не располагал самыми последними данными, что у следственно-оперативной бригады, возглавляемой полковником юстиции Паромщиковым, уже имеются некоторые подвижки, но обсуждать сейчас этот вопрос в отсутствие руководителя бригады, он, Федоровский, не считает уместным и своевременным. Тем более что времени с начала расследования прошло еще совсем немного. Однако все понимают особую ответственность момента, и искусственно затягивать следственный процесс не собираются. Последнее утверждение, конечно, было приятным известием для Александра Борисовича, ибо он и мысленно, и словесно придерживался той же точки зрения. Другими словами, в этом пункте он полностью сходился во мнениях с главным военным прокурорам.

Ну, дипломаты, да и только! Предположения, обкатанные фразы, расшаркивания…

Что ж, подвижки – оно, конечно, очень хорошо, но Александра Борисовича интересовало, насколько сам Паромщиков готов был поделиться этими своими сведениями. Все-таки официальный статус частного сыщика Турецкого, какими бы устными полномочиями ни наделял его Меркулов, практически ни к чему не обязывал официального представителя военной прокуратуры. Вот если бы раньше! Когда он сам был при погонах… Да и то… как посмотреть…

– Ну, что ж, – сказал, наконец, Федоровский, грамотно игнорируя намеки своего собеседника, и тем самым словно бы переадресовывая его к своему подчиненному, – будем надеяться, что вы вспомните прежние времена и поработаете с Игорем Исаевичем дружно, как когда-то.

Потом он еще немного помолчал, будто оценивая результаты своей беседы с Турецким и собираясь суммировать собственные соображения для подведения итога, о котором Александр Борисович вполне мог информировать Константина Дмитриевича Меркулова, не высказывая при этом недовольства по поводу тех или иных, якобы не решенных у руководителя военной прокуратуры, вопросов. Напротив, полное единство мнений.

Ну, правильно, они ж – дипломаты.

– А, в общем, знаете ли, Александр Борисович, я с вами согласен. Мы до сих пор никак не можем наладить с этим материнским Комитетом толковый деловой контакт. И вместо взаимопомощи и взаимопонимания мы чаще встречаем абсолютное неприятие. Причем, изначально. А это неправильно. Мы стараемся не отступать от закона, но ведь и к каждому солдату не приставишь по офицеру, а дело воспитания воина – длительное и хлопотное. Не у всех хватает терпения. Да и желания.

– И совести, – добавил Турецкий, словно в раздумье.

– Полностью солидарен с вами. Полагаю, было бы чрезвычайно полезно, если бы вам, Александр Борисович, удалось каким-то образом вот так, в доверительном тоне, затронуть эту тему при разговорах с вашими «клиентками», – он усмехнулся. – Честное слово, взаимная конфронтация ничего хорошего не обещает и ни к чему положительному не приведет. Надо избавляться от нее, идти навстречу друг другу. В том плане, как и вы, если я вас правильно понял, собираетесь работать с Паромщиковым.

– Вы абсолютно правы, Степан Серафимович, – честно подтвердил, возможно, и несколько преждевременный тезис прокурора Александр Борисович, ибо по поводу Игоря Исаевича никакой ясности в мыслях у него еще не было. Сам же он, отвечая, в данном случае не лукавил, потому что начинать с конфронтации мог бы себе позволить лишь тот, кто собирался провалить дело в самом начале. То есть, загубить его на корню. А такой задачи Турецкий ставить перед собой не собирался: любить, так любить, стрелять, так стрелять, как поет питерский бард, который очень нравится Александру Борисовичу. Вот из этого и надо исходить.

Судя по тому, как прокурор пожал, расставаясь, руку посетителю, можно было предположить, что он остался доволен встречей. А если у Федоровского и были какие-то, вполне, впрочем, справедливые опасения, что Генеральная прокуратура засылает к нему своего «казачка» с неким дальним прицелом, то бесхитростные и искренние ответы Турецкого наверняка его успокоили на этот счет. И слава Богу. Дипломатический прием закончился.

Ну, а теперь оставалось надеяться, что сам Федоровский и сообщит Паромщикову о своем – чьем же еще? – решении относительно роли Турецкого в расследовании дела, которое взял под собственный контроль сам министр, и неизвестно еще, кто будет следующим «контролером». Надо же – какой-то солдатик, а столько шума!

Глава шестая ВАЛЬКИРИЯ

Паромщикова в его кабинете не было. Куда-то отбыл. Вероятно, по делам, связанным с письмом, так полагал Турецкий. Ведь чтобы начать расследование, которое и покажет, по признакам каких статей будет возбуждено уголовное дело, требуется найти адресата. А где он, этот парень? В какой воинской части служит? Откуда призывался? Сплошные вопросы.

Довольно милый женский голос, узнав, кто звонит и по какому поводу, сообщил, что Игорь Исаевич, вообще-то говоря, должен подъехать с минуты на минуту. Но затем у него будет обед.

Да, конечно, дисциплина – прежде всего, здесь, как ни крути, та же армия.

Турецкий поинтересовался, с кем он беседует, и узнал, что на его вопросы отвечала помощница Паромщикова, лейтенант юстиции Алевтина Григорьевна Дудкина.

«Вон как, – подумал Александр Борисович, – это, наверное, как та, что у меня когда-то была, – Лиля Федотова, которую мы потом вместе со Славкой выдали за генерала, аж самого заместителя министерства внутренних дел. Рисковая была девушка, уже почти из-под венца, что называется, в одном неглиже, готова была выскочить, лишь бы Сашенька пересилил себя и произнес только одно короткое словечко: „Да“. Но Сашенька отшутился, и девушка с безутешными слезами на глазах быстро превратилась в генеральшу.

Впрочем, тот зам. министра, как позже выяснили, оказался совсем неплохим мужиком, и чувства его вполне заслуживали уважения, да и Лиля скоро пересмотрела свое отношение к этому браку, в котором личная месть, острое желание отомстить, – мол, ты не захотел, и вот тебе за это! Еще позавидуешь, да будет поздно! Локти кусать станешь! – короче говоря, вся эта водевильная страсть уступила место нормальному человеческому взаимопониманию. И так бывает в жизни…

Но Паромщиков-то уже не в том возрасте, вроде бы… Хотя, кто их, военных, знает! Интересно посмотреть. Игорь-то, кажется, мужик был, в ту пору, десять лет назад, ничего, хоть и не молодой, – по сравнению с сорокалетним Турецким, полным сил и непреходящих желаний, – но и не отвратный внешне. Поэтому он вряд ли взял бы к себе в помощницы какую-нибудь страшилку. Вот и голосок у нее тоже ничего, приятный… Как там у Ирки, в «Гнесинке», говорили: с богатыми обертонами! Что-то вроде этого. И потом, надо отдать справедливость, молодая девица в форме, – а что молодая, ясно, она же еще лейтенант, значит, недавно выпустили из института, – всегда выглядит куда предпочтительнее своей ровесницы с равными внешними данными, это – факт… Очень интересно…»

Но – к делу.

Наверное, кадры из соответствующего спецуправления Министерства обороны уже задействованы, нацелены на поиск. Однако ясности у них в деле пока нет, иначе бы и Федоровский уже был в курсе. Хотя он и намекал на какие-то подвижки. И тут тоже возможны два варианта ответа, как в телевизионных играх. Либо он действительно что-то уже знает, но темнит, чтобы выгоднее подать свою службу, либо ничего не знает, и темнит именно по этой причине, чтобы придать, опять-таки, своей службе большую значительность.

«А не может ли быть еще и третий вариант? – задал себе вопрос Турецкий. – Времени с момента появления солдатского письма в Интернете прошло немало, неделя или что-то около того. Очередная кампания, считает главный военный прокурор, по дискредитации Российской армии, – а тут, как ни крути, иначе ситуация и не выглядит, – уже развернулась в мировой сети вовсю. Послания сыплются на сайт Союза комитетов солдатских матерей России отовсюду, в том числе, из-за рубежа, подписанные и без подписи, полные гнева, возмущения и самых разных советов, вплоть до отказов служить и дезертирства. А подключить меня к расследованию Костя решил только сейчас. Чем же было вызвано столь длительное раздумье?»

И приходил к выводу, что, скорее всего, виновато разгильдяйство, то есть обычное российское отношение к собственному бытию: «Гром не грянет, мужик не перекрестится». И вот грянул. А креститься разучились. Или еще не научились заново. И растерялись. Но, по идее, русский мужик только запрягает медленно, если барин не прикажет или не устроит на конюшне показательную порку, а поедет-то он всегда быстро. Значит, жди с минуты на минуту гневного оклика сверху, и машина тут же закрутится. Причем так, что успевай только следить, чтоб не полетели «клапана и вкладыши».

Александр Борисович не ставил свою работу в зависимость от того, нароют что-нибудь армейские спецы. Ему и собственного Макса было на первый случай вполне достаточно. А Макс не любил, когда его погоняли, он сам все знал и умел, поэтому и за этот участок Турецкий был спокоен. Оставались частности, в которых ясность пока не просматривалась. Серьезные, между прочим, частности.

Во-первых, сильные сомнения у него оставались по поводу авторства письма. Все никак не выходил из головы его же собственный разговор с Костей в его кабинете накануне. Александр перечислил несколько пунктов – что-то около восьми, по которым у него возникали сомнения в авторе при первом чтении. И он продолжал думать на эту тему. А утром, решив себя проверить, перед уходом из дома оставил на столе распечатку письма. Ирина возвратится после своего пробега по магазинам, правильнее, наверное, сказать – по шопам, – шопинг же! – и обязательно сунет нос в этот документ. Ну, и тут же в ней проснется здоровый интерес – это бесспорно. Разговор мужа с Костей она, естественно, слышала и знает, о чем речь, Александр, кажется, и сам ей что-то говорил. Следовательно, когда муж вернется домой, супруга, облеченная некоторыми знаниями в криминалистике и психологии, наверняка будет уже готова к предметному разговору. А то она обижается, что ее Шурик не дает ей возможности проявить себя в розыскной деятельности. Вот и проявляй!

Во-вторых, тот же Макс, как бы походя, подкинул идейку насчет командировки. Ну, конечно, воинская часть, откуда пришло письмо, может быть расположена, где угодно. И ехать наверняка придется. Значит, для полного душевного спокойствия надо бы Ирку все-таки отправить с Костиной Лелей куда-нибудь отдохнуть. Конечно, будет немедленно высказан официальный протест, но пережить такую конфронтацию нетрудно. Правильнее всего поручить миссию по уговорам самому Косте.

Далее, надо установить постоянный деловой, чисто рабочий контакт с солдатскими мамашами.

Почему-то вместе с этой мыслью возникла другая, несколько, прямо сказать, посторонняя, хотя и имеющая непосредственное отношение к первой: а, между прочим, среди активных солдатских матерей, «кучкующихся» вокруг комитетов, – у них же в каждой губернии теперь имеются свои региональные отделения, – значит, надо полагать, есть и очень интересные экземпляры этой особой женской команды. А иной солдатской матери еще и сорока не исполнилось. Зато энергии – как в горячей и необузданной юности! Так что… Ох, Турецкий! Ты неисправим… О другом думай! О том, что с Иркой в кои-то веки контакт, наконец, достигнут. И порядок в семье восстановлен. Ну, и соответственно… полегче, полегче…

Так вот, третий вопрос – это конкретно Союз комитетов солдатских матерей России. Дамы там будут, пожалуй, посерьезнее военного прокурора, с ними приятной беседой не обойдешься, они будут требовать, чтобы ты играл только в их игры, и ни в какие другие. И если станут тебя проверять, – а они и не преминут, поскольку давно уже никому не верят, – одними обещаниями от них не отделаешься.

А, с другой-то стороны, кто кому нужен? Они чего требуют? Расследования! Вот и пусть, – как обычно говорят: «Из собственной шкуры вылез»? – ну да, вот и пусть вылезают, а мы посмотрим, как они выглядят а-ля натурель. Если действительно хотят помощи, а не очередной крикливой и бестолковой кампании для прессы.

Поймал себя на том, что стал вроде бы цитировать и Костю, и этого Федоровского, доверяясь их мнению, хотя самому ни разу еще всерьез не приходилось выходить на контакт с Комитетом солдатских матерей. Неужели на поводу у обывательской точки зрения пошел? Это нехорошо… А, в общем, взаимопонимание и доверие должны быть установлены обязательно. Это – кроме шуток.

Ну, и последний, – какой он там по счету пункт? – это Паромщиков. Если у них с самого начала установятся, как когда-то, нормальные рабочие отношения, добровольно портить их, объезжая «важняка» на кривой козе, Турецкий не собирался. Другое дело, если некоторые выводы, касающиеся отдельных частностей, могут стать разными, так это – не трагично. Можно и договориться, и понять друг друга.

Итак, что на повестке? Комитет или помощ-ница?

Размышлял недолго: перевесила помощница. Ибо от нее не только в данный момент, но, возможно, и в ближайшем будущем, в гораздо большей степени может зависеть успех расследования.

Почему именно от нее? Так эта материя тонкая, только настоящий специалист и поймет. Дело-то ведь у нас – прежде всего. А там, где воображение подсказывает, что девушка, непосредственно относящаяся к этому делу, еще и красивая, вообще, не о чем спорить. Прямая же взаимозависимость…

По правде говоря, девушка может быть и не очень красивой, но тогда необходимо ей просто доказать, что она ошибается, и тогда ты тем более – в дамках…

Если бы душевное состояние человека можно было точно определить с помощью нормального термометра, который ставят больным под мышки, то, окажись такой в настоящий момент у Турецкого там, под этим делом, ртутный столбик немедленно рванул бы вверх, до упора.

Ну… уже сказано о том, что военная форма, как и любая, сшитая по фигуре, форма вообще, сразу предопределяет явное и поголовное предпочтение зрителей-мужчин к ее «носительнице», – выразимся так.

На этой девушке форма с погонами сидела так, будто она прямо так и родилась в ней.

Турецкий вежливо назвал свою фамилию, и когда девушка почему-то вдруг встала, он едва слышно охнул. Вероятно, охнул бы и громче, если бы в маленьком «предбанничке» они оказались вдвоем. Но перед нею на стуле сидел какой-то хмурый майор и неохотно отвечал на незначительные, видимо, чисто формальные вопросы девушки, то есть, пардон, лейтенанта юстиции, которые она заносила в протокольный лист. Чтобы не травмировать самолюбие младшего юриста Алевтины Григорьевны, Александр Борисович предположил, что ему, наверное, удобнее подождать в коридоре, пока она не освободится.

Но помощница следователя сказала, что они уже заканчивают. Александр Борисович перенес стул от стенки к окну и сел сбоку от девушки, чтобы видеть ее всю, от изящной туфельки на шикарной, очень грамотно оголенной ножке до тяжелой связки рыже-золотых волос, схваченных такими специальными пружинными грабельками, как он называл это приспособление для удержания причесок. У Ирки было похожее, но только дорогое, из черепахового панциря. В свое время из Штатов привез. А этот краб, похоже, пластмассовый. Ну, и что? Подумалось, что Грязнов, окажись тот сейчас на его, Санином, месте, упал бы в обморок. Сердце этого когда-то рыжего человека начинало судорожно колотиться и бухать, подобно большому барабану, уже при одном только намеке на рыжую красавицу.

Да, эта девушка была тем классическим образцом женщины, от которого всегда «плыл» Славка. Как говорил известный ослик, – любимый размер, имея в виду исключительно внешние данные…

А та девушка – почему-то в памяти она так и осталась Славкиной девушкой, хотя тот был единственным, кто потерпел фиаско, – тоже была юристкой, но только начинающей. Еще училась и работала секретаршей в какой-то важной конторе, окна которой выходили как раз на место совершенного преступления, между прочим, в двух шагах от Красной площади. Она видела происшедшее, поэтому они со Славкой и нашли эту единственную свидетельницу. Точнее, нашел-то ее как раз Славка. А дальше… О, это была поэма! Но – драматическая. Девушка оказалась не настолько уж и наивной, как думалось сначала, зато щедрой до изумления, и вскоре с удовольствием дарила наслаждение всем, кто мечтал его получить с такой красавицей. Турецкий тоже «отметился», хотя тщательно скрывал свой непростительный грех от друга. А единственный, кто тогда действительно остался с носом, был Славка, глупый влюбленный. Как же он переживал! И ведь сам виноват, не надо было читать ей лекций по оперативной работе, от которых она буквально засыпала перед ним и тут же теряла всякий интерес к своему настырному, но незадачливому лектору.

Нет, окажись Грязнов сейчас здесь, в обморок он, конечно, не грохнулся бы, но что за сердце схватился бы – это точно. Алевтина Григорьевна была невероятно, как сестра-близняшка, похожа на ту Танечку, так ее, кажется, звали… Стыдно, забыл такую девушку! Да какая там девушка, теперь ей поди уже далеко за тридцать, и где она? Может, счастлива с кем-то, дай ей Бог…

Алевтина Григорьевна тем временем закончила беседу с майором, – вероятно, это был все-таки допрос свидетеля, так понял Турецкий. Подобные допросы или какие-то незначительные уточнения в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, нередко проводятся формально, что называется, для галочки. Майор расписался на нескольких листах и ушел, простившись кивком.

Александр Борисович не стал пересаживаться на его стул. И когда помощница предложила ему пересесть поближе, он с улыбкой отказался. На ее наивный вопрос: почему? – ответил, так же улыбаясь, что тогда он лишится возможности лицезреть истинное чудо природы, облаченное в одежды восхитительной валькирии. Комплимент мог бы показаться несколько сомнительным, но девушка, видимо, знала, кто такие валькирии, ну, а «чудо природы» говорило само за себя, поэтому ее славное личико, усыпанное кокетливыми веснушками, зарделось, и она… потупилась!

«Боже мой! – едва не воскликнул Турецкий. – Еще живут на свете… м-да…»

– И как вам тут? – спросил он, кивая на кабинет начальника.

– Работа… – она, словно беспомощно, развела руками, показывая, что имела в виду обыкновенную рутину.

– Надоели грибы, – с пониманием покивал Турецкий.

– В каком смысле? – не поняла она, и светлые бровки ее сдвинулись, образовав восхитительную вертикальную черточку на чистом лбу.

Это развеселило Александра, и он снова кивнул в сторону двери кабинета. И она вмиг поняла, рассмеялась – звонко и непосредственно.

– А как ваша фамилия? – спросил он просто так, без всякой цели.

– Дудкина, а что? – она как будто насторожилась.

– Ничего, просто жаль, – мгновенно отреагировал Турецкий.

– Почему? – вот тут уже возникло непосредственное удивление.

– Гораздо лучше, если бы – Дудочкина, – нашелся он. – Так и хочется в руки взять.

Она хитро «стрельнула» в него сощуренными глазами и помолчала, словно оценивая сказанное. Но у Турецкого было такое лукавое выражение на лице, что она поняла сказанное, как дружеский розыгрыш, и снова весело рассмеялась.

– А можете мне ответить, почему вы встали, когда я вошел и представился?

– Так я сразу же поняла, что вы тот самый…

И Игорь Исаевич ведь говорил, что вы должны прийти. А я… растерялась.

– Я такой страшный? Опасный?

– Что вы! Как раз наоборот! – с жаром воскликнула она и смутилась. Или ловко сыграла красивое смущение.

– А что означает ваше – тот самый?

И тут девушка стала рассказывать, что он – Александр Борисович – был тем легендарным для нее, вчерашней студентки, следователем, на примерах расследований которого она и постигала не только мудрость юридической науки, но и высокий смысл своей будущей профессии. Она училась думать, как он, искать доказательства, как он, вообще, поступать, как он. Это произносилось ею с неподдельным, искренним пафосом, продиктованным, разумеется, неожиданной встречей. Она-то ведь считала, что ему, по крайней мере, если не сто, то не меньше восьмидесяти лет. Это ж Турецкий! А он – вон какой!.. Совсем, оказывается, молодой еще…

Да, будь Турецкий попроще, у него бы пошла голова кругом от стольких дифирамбов. Но многое из сказанного он уже слышал, и не раз, а ко всему остальному был почти равнодушен. Единственное, пожалуй, что действительно горячило его кровь, так это ее просто поразительная притягательность и еще – искренность, с какой было высказано удивление, что он еще так молод, – тут Александр Борисович не ошибался, уж отличать блеф от правды он давно научился. А потом еще очень хотелось верить этой славной девушке. Хотелось, в самом деле, взять в руки эту прекрасную «дудочку» и, образно говоря, извлечь из нее прекрасную мелодию… Нет, наверное, еще приятнее гладить эту очаровательную ножку или сдувать золотистые волоски маленькой челки со лба, или прикасаться губами к нежным веснушкам на щеках. Ну, прямо черт знает что! И не то, чтобы влюбился с первого взгляда, – такое случается в жизни, уж он-то знал, – но сейчас почувствовал вдруг какое-то просто невероятное влечение, необъяснимую тягу к этой девушке с сияющими глазами.

Видимо пауза затягивалась, и вырастало какое-то непонятное и совершенно никому не нужное напряжение.

– А вы, правда, генерал?

– Ага, – смешно кивнул он и вздохнул.

– А почему же погоны не носите? И вздыхаете так тяжко?

– Давно было… Помните стариков из «Белого солнца пустыни»? Вот и я… давно здесь сидим…

А ведь, по правде говоря, вы вдвое старше меня по званию, причем, по двум параметрам, если можно так сказать, сразу. Догадываетесь об этом?

– Интересно!

– Серьезно? Тогда скажу. У меня по одной звездочке на погонах, а у вас – по две.

– Ха! Сравнили свою и мои!

– Вы не дослушали. Моя-то – в прошлом, а ваши – это только начало будущего. Прекрасного и светлого. Но это – во-первых.

– А что будет во-вторых? – ей определенно нравилась эта игра.

– А во-вторых, вы – удивительно красивая женщина, и это обстоятельство сразу снимает любые споры между нами. Исключительно в вашу пользу.

– Вон вы как?… Тогда я разрешаю вам звать меня на «ты» и просто Алей.

– Спасибо. А вы можете звать меня Сашей и обязательно на «ты» без всякого разрешения. Но только не в присутствии гриба. Идет?

Она смеялась, глаза сверкали, расширяясь и, словно бы, затягиваясь поволокой, то есть решительно демонстрировали, какое истинное удовольствие девушка испытывает от общения с таким интересным мужчиной…

Но вот синие глаза ее прямо-таки полыхнули внутренним огнем, когда она, пронзительно взглянув на Александра, встала и вышла из-за стола, чтобы достать из шкафчика чашку с блюдцем и налить в нее кофе для такого приятного гостя. Она непринужденно шагнула и слегка повернулась, чтобы нагнуться к нижней дверце, – и каждое ее движение, словно в медленном танце, ритмично перемежалось короткими паузами. Турецкий понял, для чего. Она хотела, чтобы он увидел и оценил ее всю, – не только туфельки и пучок на затылке, а стройную, словно отлитую из темной, чуть зеленоватой бронзы фигуру, с красивыми, покатыми плечами и неправдоподобно узкой талией. Да… а бедра, а ноги, а поза – е-мое! Нет, это уже отдельная песня…

А, в общем-то, в таких редких случаях мужики – нормальные мужики, не маньяки – тщательно скрывают от посторонних свое неистовое желание и с мечтательным выражением на лице признаются себе: эх, была б ты моей бабой!.. Но обычно на этом все и заканчивается, чтоб когда-нибудь, может, много лет спустя, вспомнилась вдруг, без всякого повода, эта женщина, и ты, старый дурак, повторил себе именно эти самые слова… насчет старого дурака…

Боюсь, не получится у нас откровенного и делового контакта с Игорем Исаевичем, несколько сокрушенно подумал Александр Борисович. Если только посредницей не выступит сама валькирия… Но, может быть, она согласится?… Не оставлять же, действительно, такой исключительный случай лишь поводом для сокрушенных воспоминаний на старости лет!.. Да и потом опыт многолетних расследований, принципы там и подходы к тем или иным проблемам, способы, наконец, применения теоретических знаний в ежедневной практике, ну, и всякое прочее, – это же все чего-нибудь да стоит? Зачем же выбрасывать такое богатство за ненадобностью, когда можно с успехом передать его, как говорится, из рук в руки… из уст в уста, если быть предельно точным. Все может однажды пригодиться в жизни и профессиональной деятельности. Как будто это понятия разные… Если, конечно, грамотно распорядиться благоприобретенными знаниями, с помощью которых… нет, просто, – которых у него навалом! Грех ведь не воспользоваться…

Разумеется, не столь сумбурно и темпераментно, а более сдержано, но и не менее страстно, Александр Борисович высказался в том смысле, что наработанный им опыт, о котором Аля упомянула, практически ничто по сравнению с тем, что используется, к сожалению, редко, но как раз и является основным его, можно сказать, «золотым запасом». И если у нее вдруг когда-нибудь объявится нужда, то он с огромным удовольствием поделится всеми без исключения своими знаниями, в этом она может быть совершенно уверена. Все эта было им сказано сдержанным тоном, почти без выражения, но, вероятно, с недостаточно скрытым возбуждением. И оно, совершенно определенно, не могло не произвести впечатления на девушку, которая вот только что, десять минут назад, так эффектно представила ему на обозрение себя. И реакцию ведь успела проследить, чертовка! И наверняка утвердилась в том, что произвела-таки очень сильное впечатление…

«Увы, – мог бы сказать себе Александр Борисович, – а не кажется ли тебе, Саня, что все повторяется, и ты совсем не убеленный сединами, (это, пожалуй, так, для пущего эффекта сказано – какая седина еще у блондина?), и ситуация со страстно дышащей девушкой – опять юристка! – повторяется, да и сама Аля очень напоминает ту, давно потерянную в жизни Лилю, которую они с Грязновым, ну да, самым натуральным образом выдавали замуж за генерала? И не придется ли, в самом деле, еще и об этой потере потом сожалеть?…»

Но по взгляду валькирии он уже начинал понимать, что и у нее прямо на ходу возникали и личные планы, возможно, даже передачи собственного опыта, и в этих планах ему определенно, была отведена своя роль. Да, в конце концов, черт с ними, с планами, а вот как понять, почему руки начинают дрожать, когда он тянется за очередной чашкой кофе? Это – вопрос. И на него надо обязательно ответить…

Глава седьмая ИЗ ДНЕВНИКА ТУРЕЦКОГО…

Вернувшись в этот день домой поздно: Ирине ничего объяснять не надо было, она звонила в «Глорию» и получила исчерпывающую информацию о муже, который в те минуты был занят беседой с дамами из Комитета солдатских матерей. – Александр Борисович не удержался и полез в свою заветную тумбочку. Эта чертова Лиля целый день вертелась в его памяти, едва не слетала с языка, и, чтобы избавиться от нее, требовалось хотя бы ненадолго окунуться в прошлое.

Мы ведь всегда, думал он, желая излечиться от навязчивого воспоминания, даже если в нем и никакого греха не было, прокручиваем прошлое в памяти. И ведь избавляемся. Словно облегчаем себе душу даже таким, слишком уж запоздалым раскаяньем.

Он знал, где искать свои записи по поводу Лили.

То было довольно-таки «черное» дело с многочисленными насилиями, убийствами, в том числе, женщин, дело, в котором, как в дурном сне, сошлись кровные, и даже кровавые, интересы высших государственных чиновников, библиотекарей – хранителей редчайших изданий, врачей и откровенных бандитов, в том числе, в милицейской форме. Не столько оно было даже и трудным, сколько противным. Но вот Лиля Федотова, сотрудница Генеральной прокуратуры и верная помощница Турецкого, уже в нем не участвовала – по вышеуказанным причинам. Неожиданное замужество-с!..

Он вспомнил: в тот день прилетел из Германии. И прямо с корабля, в буквальном смысле, попал на бал!

Отправился в гости к Лиле, которая, попросту говоря, обманула его: уверила, что в свой, такой одинокий и печальный день рождения будет сидеть одна и горестно плакать. Следовало понимать, от неразделенной любви к Турецкому – начальнику, любимому шефу и просто любимому. Ну, как бросить девушку в такой ситуации?! Отправился. Когда подъехал, к ее дому, увидел, что в соседнем бушует пожар, и мелькают, как говорят в таких случаях, до боли знакомые лица. А распоряжался ими уже прибывший туда Славка Грязнов, тогда еще полковник милиции, недавно назначенный начальником МУРа.

Словом, как говорится, пока то, да се, опоздал Турецкий в гости и явился к Лиле, несомненно все еще ожидавшей его, не один, а в компании Грязнова – замерз ведь человек, зима же. Да и чтоб самому не скучно было. А застали они у Лили полный дом народа, да все важного, широкопогонного.

Присутствовал и будущий жених, вызванный из провинции и недавно назначенный заместителем министра МВД, который, разумеется, уже хотел Лилю, но еще не был уверен, что это возможно.

Короче говоря, одиноким днем рождения здесь давно не пахло, а происходило действо, сильно напоминавшее смотрины.

И вот тогда, отчасти раздосадованный, вполне вероятно, еще и разозленный обманом, – речь-то в приглашении шла совершенно о другом, и кто бы решился угадать, чем мог бы еще закончиться тот их вечер наедине, – Турецкий и решил довести дело до логического конца. И Славка ему хорошо помог.

Этот памятный вечер, конечно же, не мог быть не зафиксированным для истории. Но прежде, где-то раньше, он записал о самой Лиле и их взаимоотношениях… Нашлась запись, никуда не делась…

«… Лиля Федотова – хороший человек, бесспорно. А следователь – конечно, так себе. Но ей это и не нужно. Красивая женщина уже тем прекрасна, что красива…»

Ну вот, можно сказать, одно к одному: годы уходят, а взгляды и убеждения не меняются. Почему? А потому что сказанное, точнее, записанное когда-то, – аксиома. Вот и дальше – интересная мысль…

«Если у красивой женщины есть еще и ум, пусть даже самая малость ума, ей вообще равных нет. А Лиля имеет ум, правда, чаще всего не туда направленный, зато очень целеустремленный. И она может добиться многого, если поставит перед собой действительно стоящую задачу…»

А это уже – из области не рассуждений, а чистых воспоминаний.

«Прошедшей осенью, „в золотую пору листопада“, когда мои в очередной раз отвалили в отпуск, обидевшись на папашу за то, что он не желает, видите ли, разделить отдых с ними, Лилиными стараниями у нас едва не состоялось бурное любовное приключение. Причин было две: личная обида заброшенного отца семейства и другая – восхитительные свойства Лилиной души всегда находить даже в горьких ситуациях толику тепла и радости. Она решила избавить меня от обиды и тоски тем вечным способом, который у женщин в ходу, начиная с библейских времен их первой прародительницы. Или, как предложил кто-то из арабских мыслителей, а после стали повторять все, кому ни лень, „лечить подобное подобным“».

Коротко говоря, Лиля загодя подготовила и разучила оперу из трех, примерно, актов, четко распределив не только главные роли и лучшие места в партере. Ну, кто где должен находиться во время представления. Но, увы, она переоценила свои силы, неразумно затянув с увертюрой. А я хоть и хожу в оперу, когда меня туда Ирка загоняет, но, случается, переключаюсь на собственные размышления, коих всегда достаточно, а под музыку, в которой ни фига не понимаешь, но видишь вокруг комически серьезные лица, здорово думается, – работа ж такая. Вот и в тот раз, поскольку все, задуманное Лилей, должно было развиваться плавно, с постоянно возрастающим напряжением, я переоценил силу своих эмоций и сгорел во цвете лет. Позорно задремал.

Но, несмотря ни на что, моя несомненная победа заключалась в ином. Именно благодаря такому финалу наши дальнейшие отношения с Лилей обрели чистоту и ясность горного хрусталя, если иметь в виду также и далеко не чрезмерную ценность этого минерала…

И вот еще какая деталь. Кажется, Славка ее сегодня, вообще, увидел впервые, но тут же отметил массу положительных качеств, совершенно зря не использованных мною, и проявил поразительную проницательность. Он сказал: «Знаешь, Саня, чего уж теперь, не огорчайся. Ей совсем не идет наш мундир – ни внешне, ни по духу. А вот кто из нее точно получится, так это классная любовница. Ну, то есть чья-то жена. Скорее всего, генерала какого-нибудь. Здесь, среди ее гостей, есть подходящие?». И когда я показал ему на Кашинцева, Славка, узнав его, удивленно покачал головой и негромко сказал: «Он и будет этой жертвой». И оказался прав на все сто. Как тот оракул. Позже, перекуривая на кухне, генерал сознался почему-то именно мне, что именно сегодня сделал Лиле предложение и ожидает ответа.

И вот она – моя месть! Славка меня поддержал. Внутренне осуждая себя за преждевременную душевную щедрость, я, тем не менее, произнес неожиданный тост, в котором пожелал Лиле и генералу, – забегая, разумеется, вперед, ибо они еще ни на йоту не приблизились к согласию, – счастливой семейной жизни. Отчасти это была еще и бомба для гостей. Парочка окончательно стала центром внимания, а я элегантно отошел в сторону.

А потом, когда гости порядком поднабрались, и беседы-междусобойчики стали принимать вольный характер, как всегда бывает, когда собирается в застолье слишком много «важных» мужчин и совсем немного красивых женщин, готовых, так уж и быть, рискнуть репутацией, Лиля на ухо напомнила мне, что однажды я очень горько пожалею о том, что отказался от нее. Мое встречное предложение было блестящим. Я горжусь им.

Я заявил ей – естественно, тоже на ухо, – что полностью отказаться от нее, конечно же, никогда не смогу, ибо это выше моих сил. Более того, даже держа над головой жениха в церкви венец, – нынче ж стало модой – венчаться, неважно, в каком ты возрасте и в который раз по счету «брачуешься», – так вот, держа тяжелый венец, я пообещал ей не переставая думать только о том, как бы в самый святой момент ухватить ее за подол подвенечного платья, намотать его вот эдак на руку и… ну, а дальше пусть работает фантазия невесты. Она ответила, что я – гнусный негодяй, который нарочно заставил ее теперь думать только об этом. Я сделал вид, что готов плакать от горя, хотя меня разбирал здоровый внутренний смех. Подлец – одно слово.

Но и на этом не закончилось. Там оказалась симпатичная казачка – полненькая и голосистая – Лилькина дальняя родственница, приехавшая погостить в Москву с обычной целью: людей посмотреть, себя показать. Ну, как же было Грязнову пропустить такой замечательный случай! Естественно, очень скоро настал момент, когда я понял, что Славка просто обязан ее трахнуть, о чем и сообщил Лиле. Она не возмутилась, она огорчилась, заявив вслух, но лично мне, то есть, опять-таки на ухо, что все мужчины – подлецы и так далее, и ничего они, кроме слова «трахнуть» не знают. Усомнилась даже в том, что и я знаю что-то, помимо… Я возразил, что все-таки знаю, но обычно говорю эти слова женщине незадолго до восхода солнца. Так они лучше запоминаются.

И вот уже после этого все у нас, кажется, наконец-то, и закончилось. Лиля шипящим голосом влюбленной змеи предложила мне, чтобы я немедленно оставил ее в покое, – интересное дело, кто кого звал в гости? Нет, тем не менее оставил в покое – с разбитым сердцем и страдающей душой, про остальное почему-то не сказала, хотя изъерзалась так, что я думал, она протрет фамильный стул, – и покинул ее дом, иначе она натворит сейчас та-акого, о чем впоследствии наверняка будет горько сожалеть всю свою оставшуюся жизнь. Я не хотел такой жестокой и несправедливой жертвы от нее.

Ну, а казачка, оказывается, намного раньше уже дала согласие Славке немедленно начать под его руководством знакомство с Москвой, невзирая на то, что время перевалило далеко за полночь…»

Действительно, как много общего, оказывается, у той женщины и этой!

Еще не будучи готовым сделать свежие записи некоторых мыслей по поводу сегодняшнего дня, хотя впечатлений хватало, Александр Борисович вспомнил, что пока он сидел у Алевтины в ожидании Паромщикова, был момент, поймал себя на мысли, что вовсе не возражал бы, если бы у «важняка» нашлись сегодня еще какие-нибудь неотложные дела.

Это совсем не означало, что сам он, видя чрезвычайное расположение к своей персоне восхитительной юристки, готов был, по меткому выражению одного из своих старых приятелей, – не исключено, что того же Славки, – «немедленно хватать ее за ухи и тащить в койку», вовсе нет.

Во-первых, если и были в наличии «ухи», готовые подставиться под… генеральские руки, то не было свободной койки.

Во-вторых, все-таки нельзя забывать, что во всех, даже исключительных, случаях законом является желание женщины. И, нарушая его, ты можешь навсегда лишиться и самой женщины. Противоречие? А что поделаешь?…

И, в-третьих, даже если такая койка, плюс желание уже имеются у нее, надо оставаться до конца джентльменом. Ты имеешь – с ее подачи – все основания считать себя педагогом, даже отчасти любимым учителем, – это факт. И, значит, лишен морального и физического права вести себя как какой-нибудь приятель-студент этой восхитительной валькирии, которому все равно, с кем переспать сегодня, – с ней или с ее подругой. Каждое твое слово и действие должны иметь глубокий смысл, должны быть значительными. Только тогда ваша первая, как, не исключено, и все последующие, встречи будут овеяны тем чувством, которое и позволит продлить очарование и взаимное наслаждение. Да-да, и никакую одежду с могучим рыком возбужденного самца срывать с красавицы не следует, ибо процесс раздевания – это уже сам по себе трепетный акт любви. И потом, вы же действительно не студенты, у вас же не на ходу, не пых-дых и – разбежались. Тут думать надо. А действовать постепенно и мудро. Но и не затягивая. Вот тогда и будет, что вспомнить… Возраст и опыт ведь должны же к чему-то обязывать?…

Конечно, на лице Турецкого не было написано всего неисчерпаемого богатства этих мыслей, но какие-то их отголоски, возможно, и были отмечены наблюдательной валькирией. И в ее глазах появилось очаровательное выражение трепетного ожидания того момента, когда…

И тут, как в старом анекдоте… Ну… собрались девушки, молодые люди, выпивали, смеялись, занимались любовью, и так им всем было хорошо, но явился Цыперович, обозвал всех шлюхами, и все испортил…

Глава восьмая ПАРОМЩИКОВ

Естественно, пришел Игорь Исаевич Паромщиков. И сразу увидел Турецкого, с мечтательным видом восседавшего на стуле с пустой кофейной чашкой в руке.

Тремя минутами позже, устраиваясь за своим письменным столом в кабинете и с усмешкой глядя на Турецкого, усевшегося напротив, он сказал с едва заметной иронией:

– А я ведь сразу вас узнал, Александр Борисович, вы почти не изменились. Хотя вид у вас такой, будто вы только что объелись пирожных с приторно-сладким кремом, – это он так шутил, надо понимать, – но еще не ощутили первых позывов приближающихся страданий.

Неплохо сказано, отметил про себя Турецкий. Во всяком случае, он, как и его славная помощница, не лишен наблюдательности. Нет, не лишен. И чувство юмора сохранил. Наверняка, сработаемся. После чего ответил:

– Вы абсолютно правы. Только пирожные были не просто сладкие, а восхитительные. Поэтому, как знаток вопроса, хочу спросить: где вы находите таких очаровательных помощников? Могу только искренне завидовать… А у меня, как у господина Грибоедова: шел в комнату, попал в другую. Ехал, сами понимаете, куда, и был прямо-таки очарован, что, видимо, и ввело вас в заблуждение. Однако за репутацию девушки можете быть спокойны, хорошая у вас помощница, – вежливая, интеллигентная. Но до вашего прихода, скорее не она, а я вынужден был выслушивать комплименты в свой адрес. Меня, оказывается, изучают в вузах, представляете? К чему бы это?

– Там, – Паромщиков шутливо подвигал плечами, – под лопатками, я имею в виду, не чешется?

– Увы, не растут, – понял Турецкий вопрос об ангельских крылышках. – Опоздал, вероятно. А меня сегодня Федоровский расспрашивал, откуда мы с вами знакомы, Игорь Ильич. Я припомнил наше дело по ЗГВ. Характер ваш – железный. И о том, как мы дружно сработали. А он отчего-то нахмурился. Не знаете причины? Может, мы с вами кому-то крепко тогда перебежали дорожку?

– Что было, то было, – вздохнул Паромщиков и больше ничего не добавил.

Что ж, значит, тайна сия велика есть… Ну, Бог с ней.

Был Паромщиков еще крепким, плотным, седоватым и лысеющим мужиком невысокого роста. Забыв, естественно, как он выглядел прежде, десяток лет назад, Турецкий по какому-то наитию угадал-таки в разговоре с помощницей его внешность. Таких мужиков именно грибами-боровиками обычно и зовут. Вот почему Аля смеялась так заразительно. Возраст его, если не знать, сходу определить было трудно, и пятьдесят, и шестьдесят. Лицо грубое, словно тесаное топором, а вот черты лица невыразительные, незапоминающиеся. И голос непонятно какой, – и сипловатый, и низкий, и с визгливыми окончаниями фраз. Не очень приятный. Но уж – что Бог дал.

– Значит, снова желаете вместе поработать? – продолжил Паромщиков.

– Да как вам сказать? Дело наверняка будет мало приятным и, не исключаю, скандальным. Армия не любит, когда выворачивают наизнанку ее нижнее белье. Да и кто любит? И защищается, иной раз, не выбирая средств. Я знаю, на собственной шкуре испытал. И когда Меркулов попросил меня заняться этим анонимом, мол, его совсем одолели солдатские матери, и назвал мне имя следователя военной прокуратуры, который занимается этим делом, я ему ответил, что с кем-то другим, пожалуй, отказался бы. А с вами у нас какое-то понимание однажды, помнится, уже установилось, поэтому, думаю, может и снова получиться. Потому что, по большому счету, мы же одно дело будем делать, только на вас наверняка станет давить ваше ведомство, а на меня – господа сослуживцы и начальники того солдата. Объективная ж истина никого не устроит.

Паромщиков слушал его с плохо скрытым недовольством. Характер такой…

– Только у меня на данный момент никаких материалов, кроме текста из Интернета и некоторых, совсем необязательных, личных соображений. Не хотите ли, если вам не в тягость, хоть чем-то конкретным поделиться?

– Это называется, отдать жену дяде, не так? – ухмыльнулся Паромщиков.

– Ну, правильно. А самому – к этим, к веселым… девушкам. Скажу по правде, я еще и с комитетчицами-то не встречался. Хотел после разговора с вами поехать. Чтобы быть готовым к их агрессивным атакам. Так есть соображения? – спросил уже прямо.

Паромщиков помолчал, словно раздумывая, и ответил:

– В общем, ничего конкретного. А выдумывать версии не привык. Спецы кое-что обещают, в смысле розыска, но это – время.

– Сочувствую, у меня то же самое. Пока только обещают. Тогда, может, на том и остановимся, чтобы встретиться, когда появится хоть какая-нибудь ориентировка? Не возражаете?

Паромщиков неопределенно пожал плечами, будто, вообще, не хотел давать никаких конкретных обещаний. Турецкий это понимал, доверие надо хорошо отрабатывать. Правда, специально он этого делать не собирался, время само должно было дать направление движению этого вопроса в ту или другую сторону. Зато теперь у военной прокуратуры не будет повода упрекнуть частного сыщика, а вместе с ним и Генеральную прокуратуру, в том, что они пытаются ей перебежать дорожку и потянуть одеяло на себя. Объединять силы все равно придется, но все решит вопрос: когда.

В кабинет, постучав, заглянула Алевтина Григорьевна, Аля.

– В чем дело, Дудкина? – скрипуче спросил Паромщиков.

– Я по поводу вашего указания…

– Но ты же видишь, мы заняты.

– Да нет уже, наверное, – опережая смущение девушки, пришел ей на выручку Турецкий и встал. – У меня больше нет необходимости отрывать у вас дорогое время, Игорь Исаевич. Главное мы с вами решили – (пусть он теперь сам думает, что считать главным), – а о деталях, полагаю, сможем договориться и по телефону. Со своей стороны твердо обещаю, что напрасно беспокоить вас не буду. Поэтому разрешите поблагодарить за беседу и откланяться, – и он со всем радушием, на которое был способен, протянул Паромщикову руку. Но так протянул, чтобы это образцовое действо обязательно увидела и оценила наблюдательная Алевтина Григорьевна.

Каким бы отставным ни был Турецкий, но Паромщиков прекрасно помнил, а если и забыл, то ему напомнил Федоровский, что Александр Борисович оставался генералом, хоть и не надевал прокурорского мундира с широкими серебряными погонами. Паромщиков был вынужден встать, чтобы попрощаться с посетителем. Вот так тебе, чтоб не хмурился в следующий раз!

Аля стояла в дверях, наблюдая сцену. Словно невзначай, оглянувшись на миг, Турецкий заметил, что во взгляде ее мелькнула ирония. Очевидно, по поводу «дорогого времени». Ох, находчивая девушка, умная, но еще, поди, и ушлая…

– Желаю здравствовать.

Турецкий, будто по давно устоявшейся привычке, подкинул ладонь с расставленными пальцами к виску, – чтоб получилось ни то, ни се, а, в общем, напоминало небрежный приветственный жест – истинно по-генеральски, и вышел, уже откровенно подмигнув Але. Та надула губки, чтобы сдержаться и не рассмеяться. У двери Турецкий обернулся.

– Кстати, вы, кажется, говорили, Алевтина Григорьевна, что собирались куда-то ехать. – (Она и в самом деле об этом обмолвилась, до прихода Паромщикова). – Так я сейчас еду в Комитет солдатских матерей. И с удовольствием подброшу вас, куда вам требуется. Автомобиль у меня свой, синий «Пежо», если желаете, милости прошу. Игорь Исаевич, если вы, разумеется, не возражаете. Еще раз всего доброго. А мнение и требования этих дам из Комитета я вам, скорее всего, завтра же и перескажу, если заинтересуетесь.

Александр Борисович неторопливо спустился к выходу, зашел на стоянку, открыл машину и сел за руль, не закрывая дверцы. Торопиться все равно было некуда. Ну, не сегодня будет Комитет, так завтра. Гораздо важнее было бы найти надежные контакты с помощницей Паромщикова. Агент влияния, так сказать, а шпионить ей совсем не потребуется. Не женское это дело. Точнее, оно, может, и жен-ское, но для тех женщин, которых не жалко. А эта девушка показалась ему способной на некоторые авантюрные поступки. Что ж, если ей нравится острая ситуация, отчего не дать возможность? Тем более что «острота» вполне может оказаться взаимной…

Он был почти уверен, что ошибся, и Паромщиков просек его «неблаговидные» намерения.

Прошло уже пятнадцать минут и никакого, что называется, телодвижения. О чем это могло свидетельствовать?

Свои предположения на этот счет он подкреплял следующими соображениями. Поскольку его предложение о дружеской услуге Алевтине стало неожиданностью для нее, но еще больше – для ее шефа, тот растерялся от такой наглости. И, возможно, теперь решает, должна она принять предложение частного сыщика или нет. И, опять-таки, в результате появится ясность: кто она своему шефу? Захочет он рискнуть ею или же ему все равно? Он же успел оценить реакцию Турецкого на Алевтину: объелся, говорит, приторно-сладкого крема, не представляя, чем обернется обжорство. Как понять, сам, что ли, пытался попробовать откусить от торта и случился облом, или же успел пресытиться? А это с минуты на минуту станет понятно.

Александр Борисович взглянул на часы и решил подождать еще ровно две минуты, итого – семнадцать, этого более чем достаточно, чтобы принять решение. И вот тут, как говорят, на исходе последней минуты, появилась Аля.

Он так и предполагал: если поедет, значит, получит инструкцию. Долго же шеф ее инструктировал. Могли бы и «зевнуть», он не дождался бы и уехал. А может, они из окна наблюдали, и видели, что он ждет и никуда не торопится? Проверяли друг друга?

Но если Аля отправляется с ним, значит, инструкции от шефа она все-таки получила – однозначно.

И они уверены, что на наживку Турецкий клюнул. Хорошенькую, надо сказать, наживку. Оставалось только проглотить, если сама «наживка» согласна. И что дальше?

Ну, уж если Паромщиков решил рискнуть своей помощницей, значит, у него с ней, скорее всего, ничего не было. Либо было, но они успели осточертеть друг другу, – что вряд ли. Тем более что Аля довольно недвусмысленно отреагировала на «гриба». Так что, будем считать пока только то, что девушка могла согласиться, не без тайного удовольствия, к тому же, стать обыкновенной подсадной уткой. Тайным агентом ГПУ Цыперовичем – из старого анекдота. А почему бы нет?

Глава девятая ТУРЕЦКИЙ

Аля не показалась из подъезда, не вышла, оглядываясь в поисках синего «пежо», а словно выпорхнула – сама непосредственность. С сумочкой на руке и папкой под мышкой. Будучи абсолютно уверенной, что ее ждут, и без нее никуда не уедут. Очень интересно было наблюдать за нею… Как она все-таки хороша!

Турецкий, наверное, излишне торопливо – сказалось-таки нетерпеливое ожидание – поднял руку, девушка увидела и весело направилась, почти побежала к нему. Он перегнулся и открыл ей правую дверцу. Она облегченно плюхнулась на сиденье и ловко поддернула юбку, с вызовом обнажив колени. Но, взглянув при этом на Александра в упор, чуть расширила глаза и, будто смутившись, небрежно положила на колени папку, скрыв, таким образом, откровенный соблазн. И покраснела – вот уж неожиданно!

Он не удержался и хмыкнул, хотя, в принципе, был даже благодарен ей за этот жест: держать руль и косить глазами было бы испытанием не для слабонервных. Поэтому он поощрительно улыбнулся Але по поводу ее нехитрой игры, захлопнул дверцу и завел машину. Аккуратно выехал на улицу.

На всякий случай запомнил номер выехавшей следом машины и только потом спросил:

– Куда мне тебя отвезти?

– А куда бы вам хотелось, Александр Борисович? – несмотря на смущение, она, видно, не собиралась прекращать свой приятный флирт.

– Мы ж, кажется, договорились: Саша и – на «ты». Но, вообще-то, если вопрос ставится в такой плоскости, лучше всего сейчас было бы на край света, и чтоб уже не возвращаться. Во всяком случае, сегодня. Но это нам не позволено. К сожалению. У вас – дела, у меня – семья…

– Тогда можно я подумаю? – она лукаво посмотрела на него. Похоже, «семья» ее не беспокоила.

– Обязательно подумай. И вспомни, не давал ли тебе какого-нибудь важного задания Игорь Исаевич?

Она быстро вскинула на него глаза и спросила:

– А это для… для тебя действительно имеет значение?

– Для меня – нет, а для тебя, возможно, и да. Вот уже несколько минут сзади довольно грамотно катится машинка, которая отъехала от прокуратуры вслед за нами. А вдруг водителю очень интересно знать, куда мы с тобой намылились?… Только не дергайся и резко не оборачивайся, тот, кто едет сзади, все видит, – предупредил он, заметив, как она нервно вздрогнула, – значит, для нее это была новость. – Серебристая «десятка», номер 324-АЕ. Не из ваших?

– Не знаю… – Она задумалась. – А почему ты уверен, что следят именно за нами?

Нет, решил Турецкий, на Мата-Хари она не похожа, и многозначительно ответил:

– Из многолетней практики. От знания того, над чем тебе, наверное, еще не приходилось всерьез задумываться… Запомни наше с тобой первое и главное правило: чем лучше работает следователь, тем чаще ему, к сожалению, приходится оборачиваться. Вообще – оглядываться. Посматривать в зеркальце заднего обзора. Это уже становится скверной привычкой. Не надо объяснять, почему?

– А если я попрошу все-таки объяснить, но не здесь и не сейчас?

– Обычно наша стандартно невоспитанная молодежь предлагает наоборот: нет, нет, нет, мы хотим сегодня, нет, нет, нет, мы хотим сейчас.

– А, между прочим, – чуточку язвительно возразила она, – «не здесь» совсем не означает «не сегодня», – не доставало еще, чтоб она ему язычок показала.

И Турецкий оценил ее хватку.

– Ты, наверняка была очень хорошей, способной студенткой. У девушек такие качества редко сочетаются с красотой. Но это – из воспоминаний о моей юности, а как обстоит дело сегодня, увы, не знаю. Дочка еще в колледже, с молодежью твоего возраста общаться приходится редко, да и, в основном, по уголовным делам. – Он усмехнулся и хитро подмигнул ей. – А потом мне совсем не кажется, что ты – человек стандартной выделки. Так куда едем?

– Знаешь, Саша, – без затруднений, в первый раз, произнесла она его имя: значит, легко приняла условия. – Мне надо подъехать на проспект Мира, в одну контору, в Банном проезде. Это не помешает твоему маршруту? – Он отрицательно покачал головой. – Может быть, ты меня подвезешь и подождешь там пять минут? А потом и я смогу тебя ждать, сколько угодно.

Ну, что ж, подумал он, Аля готова ждать, причем, сколько угодно, следовательно, обратно на работу сегодня не торопится. И, более того, на что-то определенно рассчитывает. Сама или по указанию шефа – пока неважно. Но, между прочим, она вполне может сойти за такую же помощницу при встрече с солдатскими матерями… А почему бы нет? Авантюра? Зато Аля прямо завтра и доложит шефу – из первых рук. Чем не вариант? А то, понимаешь, срабатываться, притираться… Как они любят все эти никчемные процедуры по закреплению взаимного доверия… Но сперва все-таки надо бы обсудить этот вопрос с ней, вдруг откажется?… Хотя ведь она же молодая, наверняка риск и розыгрыши любит, да и профессию выбрала не абы как! Вот только переодеться бы ей в обычное платье, помощница частного сыщика в военной форме – это нонсенс. А чтоб переодеться, ей придется поехать домой, а что и кто у нее дома, было бы очень любопытно узнать… Такая вот цепочка выстраивается…

А что, хороший может быть ход, – одобрил он свое решение несколько минут спустя, пока ехал по Садовому кольцу, не упуская, однако, из вида и серебристую «Ладу» десятой модели, профессионально «висевшую» у него «на хвосте». И вдруг в голову что-то стукнуло:

«Господи, прости меня грешного! Да уж не ревнует ли он свою помощницу ко мне?! И не считает ли он, что я способен увезти ее куда-нибудь и… воспользоваться своим преимуществом в возрасте? Это перед ним, разумеется, старым грибом? И, вообще, никакого задания следить за мной он ей не давал, и она выполняет, возможно, обыкновенное служебное поручение? Вот это, пожалуй, был бы номер!»

– Аль, у тебя какие отношения с шефом? – спросил нейтральным тоном.

– В каком плане тебя интересует? На службе? Обычные. Он – начальник, я – помощница, больше – на побегушках. Он считает, что мне легче всякие бумажки, ну, то есть, нужные документы, из разных организаций и у частных лиц выбивать, – она хмыкнула. – Ну, как же отказать-то такой симпатичной девушке? – Аля кокетливо оглядела себя, потом Александра, словно что-то прикидывала, и, было заметно, осталась довольна. Вроде как бы: чем мы не пара?

Удивительно, что буквально все чувства и мысли были написаны на ее личике. И Турецкий подумал, что у нее вполне могут отсутствовать некоторые комплексы на этот счет, хотя мило краснеть она научилась просто отлично.

– А в остальном? – продолжила она и многозначительно помолчала, хитро скосив глаза на него, после чего ответила небрежно: – А никак. Нейтралитет. У него жена, детей полно, в семье говорят, армейский порядок. Никаких попыток с его стороны не наблюдалось, – она хмыкнула и подвигала папку на коленях. – А к чему вопрос?

– Да я все думаю по поводу той «десятки», – он качнул головой назад, машина по-прежнему держалась на расстоянии, не приближаясь, но и не отставая. – Не вызвал ли я своим приглашением подвезти тебя откровенного недовольства со стороны твоего сурового начальства? Из-за чего он и захотел послать за нами по следу какого-нибудь «топтуна», чтобы выяснить, чем мы с тобой будем заниматься.

– А чем? – без всякой логики поторопилась спросить она. Причем, с таким интересом, будто этот вопрос давно вертелся у нее на языке.

– Когда ты сделаешь свое дело, займемся, если не возражаешь, и моим. Так не возражаешь?

– Наоборот! – с горячностью возразила девушка. – Я хоть увижу, наконец, как работает настоящий следователь! И мечтать не могла…

И снова Александр Борисович не уловил в ее темпераментном пассаже ни грамма фальши. В то время как ее взгляд, и открытая душевная готовность немедленно соответствовать его намерениям, если только он захочет попросить ее о чем-нибудь, указывали именно на искренность ее поведения. Смотреть и учиться у мастера. А что, разве он не мастер? И вряд ли мог похвастаться такими же успехами в их общей профессии ее нынешний наставник, – тоже факт.

«Ох, что-то все у нее – слишком, в превосходных тонах… Хотя на откровенную лесть не похоже… Но не льстит ли он сам себе, несколько, надо прямо сказать, ослепленный неординарной ситуацией? А, может, не стоит усложнять? Девушка откровенно радуется удаче. И что, и ничего тут нет сверхъестественного, – словно бы успокаивал себя Александр Борисович. – А почему и я, в самом деле, не могу кому-то, черт возьми, понравиться? Да просто как мужик, а не как известный в прошлом следователь? Ведь, в самом деле, я – совсем не старик… не этот… гриб! А девушка молоденькая, может, ей вовсе даже и престижно… Похвастаться близким личным и знакомством в какой-нибудь компании ровесников…»

Но что-то, тем не менее, подсказывало ему, – возможно, годами натасканная, как охотничья собака на дичь, интуиция, – что верить до такой степени своему первому впечатлению все же вряд ли стоило бы…

К добру ли?…

И тут память подбросила из почти забытых сведений, почерпнутых в прочитанных когда-то исландских сагах и энциклопедических словарях, что валькирии, уносившие, как известно, души героев с поля боя прямо на Валгаллу, к престолу бога Одина, вовсе не были милыми и безобидными существами, – в смысле, чистыми и ласковыми, непорочными девушками, как некоторые себе представляют. Что безумно красивые, но, опять же, с точки зрения викингов, – это да, бесспорно, а вот в остальном, – как сказать…

Неоднозначно, кстати, прозвучало это выражение – «а в остальном» – в устах Али. Похоже, она постаралась вложить в него максимум информации обо всем возможном и невозможном в отношениях со своим шефом, но для чего? Чтобы успокоить Сашу? Мол, не бери в голову, ничего такого у нас с ним нет, и дорожку ему ты не перебежишь…

«Но валькирии были еще, кажется, и девственницами, – мысленно ухмыльнулся Турецкий, – что в данном случае трудно предположить. Так оно, может, и к лучшему? Меньше проблем?… Ах ты, старый ци-ник!», – тут же осадил, да и осудил он себя, но, скорее, в шутку.

– А как бы ты посмотрела на одно мое предложение? Оно может показаться тебе несколько неожиданным…

Она сделала удивленные глаза и уставилась на него так, будто решила, что начинается, наконец, самое главное.

– А что ты хочешь мне предложить? – вопрос, кажется, уже не имел для нее значения, как и его ответ, поскольку она была давно готова к любому предложению.

– Я бы попросил тебя переодеться. В обычное платье.

– Я тебе не нравлюсь в форме? – удивилась она.

– Не обо мне речь, – засмеялся он. – Мне надо встретиться и поговорить с представительницами Комитета солдатских матерей, ты ведь слышала.

И я бы хотел представить им тебя своей помощницей. А что? Разве у меня не может быть такой хорошенькой помощницы?…

Она смотрела на него как-то странно, будто он угадал ее желание.

– А это возможно?

– Так ничего сложного. Зато ты, – он помедлил и внимательно, почти проникновенно, глядя девушке в глаза, сказал: – сможешь завтра доложить своему шефу, о чем шли наши разговоры в Комитете.

Я думаю, это будет правильно, раз уж мы взялись вместе работать по одному, в сущности, делу. Ты-то как сама считаешь? Да и зачем же мне потом дублировать тебя?

Вот сейчас она обдумает его предложение и скажет, как считает ее начальник. И наступит ясность.

Но тогда зачем понадобился «хвост», который все не отстает, свернув следом за ним на проспект Мира. Слишком много совпадений, так не бывает. А, может, они – не будем называть пока имен, – не ожидали такого хода со стороны Турецкого? И теперь узнают, и как-то отреагируют? По идее, самым правильным было бы на их месте – отстать, снять ненужное наблюдение. Интересно проверить…

Аля, между тем, продолжала размышлять, и Александр Борисович, видя ее определенную растерянность, посоветовал:

– А знаешь, что, девушка? Почему бы тебе не позвонить сейчас своему шефу и не сказать ему о моем неожиданном, мягко говоря, предложении? И проверить, что он скажет. Вряд ли ему не понравится, тем более что мы с тобой тщательно законспирируемся. Я буду задавать им вопросы всякого рода, а ты старательно, как лучшая ученица, записывать в блокнот. Неважно, что ты станешь там писать, потому что я обязательно включу диктофон, о котором никто, кроме нас с тобой, знать не будет. Как мой план? – он довольно усмехнулся и подумал: «Ну, котяра старый… ты даешь, однако…».

Что бы там ни было, а толковый ход он ей подсказал-таки, сняв с ее души лишнее напряжение.

Аля еще немного поморщила лобик и решительно вытащила из сумочки мобильник.

«Было бы очень смешно, – подумал Александр, – если бы в ее сумочке уже работал диктофон. А что, в этой распроклятой жизни все возможно… Нет, пожалуй, не смешно, а, скорее, обидно»

Она честно сказала Паромщикову, что говорит из машины Турецкого. Изложила суть его предложения – насчет переодевания. Турецкий не прислушивался к словам, он посматривал на выражение ее лица, уж оно, как ему казалось, целиком выдавало ее, ни капельки не щадило.

Похоже, предложение не то, чтобы застало врасплох Паромщикова, но его явно озаботил именно такой, слишком уж нарочитый шаг Турецкого навстречу ему. Конечно, «грибу» и в голову не пришло бы, что Турецкий, если и шагает навстречу, то никак не ему, а его соблазнительной помощнице. Но не объяснять же.

Между тем Алевтина продолжала молча слушать начальника, и сказала, наконец, отключая трубку и кладя ее обратно в сумочку, что Игорь Исаевич не возражает против мероприятия, но настойчиво просит не акцентировать места службы Дудкиной, чтобы в дальнейшем не иметь неприятностей, ибо еще неизвестно, чем дело обернется. И вообще, будет лучше всего, если она ограничится лишь молчаливым присутствием, не больше. Алю такая постановка вопроса очень устраивала, Турецкого – тем более. Осталось проверить самую малость: насколько распространяется доверие старшего следователя военной прокуратуры в отношении своего бывшего коллеги. В конце концов, главная военная прокуратура – одно из подразделений Генеральной. Самостоятельное, да не совсем. А что касается доверия, то это станет ясным с минуты на минуту.

Турецкий ехал по проспекту Мира, никуда не сворачивая и не теряя серебристую «Ладу» из виду. Аля молчала, не понимая, почему молчит Саша. Как-то комментировать решение шефа она не собиралась, да от нее это и не требовалось, а Турецкому было в данный момент не до того.

И вот, наконец…

Когда он проехал станцию метро «Проспект Мира», «хвост» неожиданно показал правый поворот и свернул в Орлово-Давыдовский переулок. Ну, вот и все. Но зачем это было им нужно? И он рассмеялся.

Аля с интересом посмотрела на него, ожидая объяснения.

– Можешь оглянуться, – фыркнул он. – «Хвоста» больше нет. Как я и предполагал. Очень осторожный у тебя шеф.

Девушка крутила головой из стороны в сторону, даже на колени попыталась встать на сиденье, вглядываясь назад. Чего она там не увидела, Александру было, в принципе, наплевать, но далеко не все равно оказалось то, что увидел он. И тут же подумал, что, например, ему не следует подниматься вместе с ней в ее квартиру, где она будет переодеваться, потому что тогда поездка в Комитет может запросто сорваться. Причем, основательно и надолго…

Они объехали вокруг площади Рижского вокзала и по улице Гиляровского без помех доехали до Банковского проезда. Ну да, помнил Александр Борисович эти вечные стены домов, обклеенные объявлениями желающих обменяться жильем.

Собственные дела Али заняли действительно не более пяти минут. Отдала, как она сказала, одни документы и получила другие. Для чего они, Александр Борисович и не думал интересоваться, обыкновенно у каждого следователя находятся в производстве несколько дел одновременно, только успевай поворачиваться. А вот потом они отправились к Алевтине. Турецкий постарался сократить путь, вернувшись к третьему транспортному кольцу и по нему добравшись до Ленинградского проспекта. Аля и не догадывалась о существовании такого удобного маршрута.

И снова он удивил девушку, когда подъехали к ее дому недалеко от метро «Войковская», на улицу Космодемьянских. Она с наивным простодушием, либо с заранее выверенной предусмотрительностью, пригласила его подняться вместе с ней в квартиру и, пока она станет переодеваться, выпить, если есть желание, чашечку хорошего кофе. А заодно и дать совет, что лучше, с его точки зрения, ей надеть, чтобы не вызвать неприятия у строгих солдатских мамаш.

Турецкий прекрасно знал этот дом. Рядом помещалась милицейская Академия, где он бывал не раз, даже лекции читал, и где его знали, как и он, многих преподавателей. Между прочим, как вскользь заметила Алевтина, родители ее были на работе. Значит, бесхитростная девушка тем самым давала ему понять, что у нее дома они окажутся одни, и никто им не помешает. Чему не помешает? Ну, конечно, помочь одеться, помня, на всякий случай, что для начала, видимо, придется помочь и раздеться, – если судить по ее несколько торопливым и сумбурным движениям.

Будь Александр Борисович помоложе, он бы и не задумался. Нет, оправдывался он перед собой, если это неизбежно, если просто иного выхода не существует, и на карту поставлено само существование, тогда – пожалуйста. А так, ради желания потешить самолюбие, стоит ли? К тому же он еще не сделал ничего такого, что поставило бы его с Алей в безвыходную ситуацию. По этой причине он придал своему лицу выражение отеческой заботы и предложил ей самой выбрать, лучше что-нибудь неяркое, но и достаточно модное. Встречают ведь по одежке. А частный сыск должен выглядеть успешно, и кто, как ни женщины, смогут оценить ее вкус. Хотя лично он выбрал бы для нее только ее военную форму. Это – шедевр, бесспорно.

Да и потом, заметил он тоже с отеческой интонацией, ему не хотелось бы компрометировать ее даже случайно, поневоле: тут слишком много знакомых, – увидят, придется здороваться, объяснять, что здесь делаешь, да к кому приехал, пойдут разговоры, – зачем? Красивая молодая девушка должна оставаться образцом для подражания в любых ситуациях, не так ли?

Речь была настолько проникновенна, что она не могла не согласиться со справедливостью его слов. И, возможно, по этой причине на переоблачение у нее ушли считанные минуты. Появилась она в строгом темном платье, тем не менее рискованно открывавшем ее соблазнительные ножки выше колен. Ну, что поделаешь, – таков сегодняшний молодежный стиль. А, честно признаваясь себе, Александр Борисович мог бы с уверенностью сказать, что эту Альку хоть в мешок с пятью дырками для рук, ног и головы засунь, она и в той ситуации ухитрится продемонстрировать свои прелести. Чертовка, одно слово!

Ну, значит, так тому и быть…

– Куда едем? – уже с новой, чуть покровительственной интонацией в голосе, спросила она, усаживаясь и небрежно оправляя на бедрах свое нарочито короткое платье, и успела оценить напряженный блеск в глазах Турецкого. – Это далеко, Саша?

– Я тебя обманул, – усмехнулся он. – Причем, сделал это сознательно. Очень хотел посмотреть, в каком виде ты посещаешь серьезные компании. А что, мне нравится! – она просияла. – Вот если бы только платье чуть покороче, нет? – он хмыкнул, она нахмурилась.

– Не хулигань, – тоном строгой няньки ответила ему. – Я уже поняла, что тебе во мне нравится. Ты совсем не умеешь скрывать своих чувств. И в следующий раз, можешь быть уверен, я не обману твоих ожиданий. Но мы же едем работать, так? И ты сам хотел, чтобы я выглядела, как деловая женщина.

– Все! Я – пас, ты абсолютно права, – он оторвал руки от руля, чтобы на миг вскинуть их над головой. – Сдаюсь! Но мы не едем в офис Комитета солдатских матерей. Нам с тобой ни к чему, чтобы нас разглядывали и потом комментировали толпы разгневанных, либо плачущих, просительниц. Мы отправимся ко мне в агентство, и нужные нам дамы приедут прямо туда. Это – в самом центре, на Неглинке. Познакомишься, наконец, с настоящими сыщиками, до которых некоторым дяденькам в протертых от сидения мундирах и не дотянуться. Это я тебе со знанием дела говорю.

– Что ж, я полагаю, – сказала она по-взрослому, – тебе виднее. А потом что мы будем делать?

Вот этот вопрос был самым трудным: не мог сходу ответить на него Турецкий. Правда, вполне возможно, разочаровала бы и даже оскорбила девушку в ее лучших чувствах и намерениях. А врать не хотелось, мало ли как еще сложится в дальнейшем ситуация? Но простор тем не менее оставался открытым для любых фантазий, лишь бы они не выходили за рамки приличия. Хотя бы при первой встрече. Эх, Славки не хватает! Как элегантно можно было бы все свои сомнения перевалить на его плечи!.. Шутка, однако, как сказал бы лучший друг народов чукча…

Глава девятая ЦАРИЦЫНА, КНЯЗЕВА И ДР

Одна из них временно была помощницей Кавериной по связям с общественностью и прессой, а вторая занималась финансовыми вопросами, в ранге заместителя той же Кавериной. Ну, то есть, самые ответственные в данный момент лица. Теткам, если выражаться без обиняков, было лет по сорок, но – опытные и, видно, тертые. Они с нескрываемым подозрением оглядели Алевтину Григорьевну, как представил Турецкий свою помощницу, и в их глазах до самого конца встречи так и не исчезло недоверие. Что ж, по-своему, они были правы, Аля действительно зрительно «выпадала» из общего контекста агентства «Глория».

Элегантный, суровый Всеволод Михайлович Голованов, громоздкий и обманчиво неповоротливый Володя Демидов – Демидыч, ну, бородатый Бродяга из своей норы носа не показывал, а Филя Агеев с Николаем Щербаком только что вернулись с очередного «слежения». Сам Турецкий был, как всегда, одет без шика, но со вкусом – Ирина работа, не возразишь.

Так что на фоне пятерых серьезных мужчин, трое из которых были еще и «крупных размеров», хрупкая Аля выглядела все-таки легкомысленно, несмотря на ее «строгий» наряд. Да одни коленки чего стоили!

Но девушка послушно исполняла взятую на себя роль. Принесла кофейные чашечки, разлила свежезаваренный, а не растворимый, кофе, открыла коробки конфет и печений и подала в вазочке, а затем уселась рядом с Турецким, положив на коленку раскрытый блокнот, словно собиралась стенографировать. Вот это профессионально-спокойное движение и успокоило, кажется, женщин, которые, видимо, боялись какого-то подвоха. Турецкий подумал, что Алька – молодец, хорошая актриса. А, переглянувшись с Головановым, понял, что и тот подумал о том же. А что, может, в самом деле, перетянуть ее сюда? Какого черта ей служить на побегушках?

Екатерина Алексеевна Царицына, выглядевшая постарше, а также и более эффектная внешне, взяла быка, что называется, за рога.

– Ответьте мне честно, господа, вы, вообще-то, знакомы с деятельностью Ассоциации общественных обществ, которая называется Союз комитетов солдатских матерей России?

Легкая заминка от неожиданности прямого вопроса все ей немедленно объяснила и, улыбнувшись, – а улыбка, надо заметить, очень красила ее полное лицо, – она продолжила:

– Мы постоянно слышим много разговоров про себя, но мало кто из даже серьезных людей задавался таким вопросом. Поэтому, если позволите, я коротко познакомлю вас с азами нашей повседневной деятельности. А то нередки голоса: а чем вы там занимаетесь? Устраиваете демонстрации у военкоматов? Призываете детей не служить в армии? Воспитываете равнодушных к нуждам общества людей? Ну, и так далее. Обидно слышать. Тем более что наши организации удостоены многих международных наград правозащитных организаций, в том числе и международной премией «За достойную жизнь», являющейся альтернативой Нобелевской премии. Это о чем-то говорит, не правда ли?

Голованов, как самый вежливый из всех известных в округе директоров частных охранных предприятий, почтительно развел руками.

Как раз по этому поводу Турецкий мог бы рассказать правозащитнице, что именно Сева и несколько его товарищей, – те же Демидыч, Агеев, Щербак и другие, фактически швырнули генералу, вручавшему им боевые награды в Чечне, в лицо. Это случилось после позорного «замирения», когда еще не высохла кровь их товарищей, но уже началась бурная и бесстыдная торговля дивидендами якобы законченной войны.

– Итак, чем мы занимаемся? Да, забыла сказать, что региональные комитеты солдатских матерей имеются сегодня в абсолютном большинстве губерний нашей страны. И росли мы, начиная с восемьдесят девятого года прошлого века, без всякой финансовой, материальной и даже идеологической поддержки государства. Скорее, вопреки всем препонам и запретам. А наши основные задачи таковы. Чтоб вы поняли, чем конкретно мы занимаемся. Значит, первое: проблемы призыва в армию и отсрочек от призыва. Далее – отсутствие известий от сыновей, проходящих военную службу в дальних гарнизонах. А чуть ранее нас тревожило и отсутствие вестей от воюющих в Чечне. Поиск пропавших на той войне. Еще проблемы – «дедовщина» в армии, что делать матери, если по отношению к ее сыну – военнослужащему по призыву совершается преступление против личности. Затем – положение солдат-инвалидов, права офицеров запаса. Наша общая беда, господа, – вероятно, у нас с вами нет нужды отдельно акцентировать этот момент, – заключается в том, что наше общество не научилось еще защищать свои гражданские права. Вот поэтому и вынуждены именно мы заниматься всем тем, что имеет отношение к защите прав призывников, военнослужащих по призыву и их родителей. Да, последние тоже, к сожалению, становятся жертвами беспредельщиков от закона. И в этой разнообразной, как видите, деятельности нас активно поддерживают и помогают более десятка крупнейших общественных организаций страны, таких, как: Национальный военный фонд, Всероссийское общественное движение «Боевое братство», Московская Хельсинкская группа, международное общество «Мемориал», общероссийское общество «Движение за права человека» и другие. Долго перечислять.

– Ну, что ж, это очень хорошо, – покивал Турецкий, – это мы можем только приветствовать…

Это было им сказано по той причине, что, несколько ранее, представляя сотрудников, он не преминул сообщить дамам, что Всеволод Михайлович является директором агентства, и подписывает все договора с клиентами сам. Поэтому его присутствие при разговоре обязательно. Это, чтобы «делегатки Комитета» не путались, кто здесь старший. А то Меркулов, разговаривая с ними, представил им, как он сам сказал, только Турецкого. Это – некорректно. Кроме того, Александр Борисович охотно сообщил им, а больше, конечно, Але, что сотрудники «Глории» – бывшие боевые офицеры группы разведки спецназа Главного разведывательного управления Генштаба Министерства обороны России. То есть – о-го-го! Прошли и Афганистан, и многие «горячие точки» Советского Союза, а затем и России. О себе он скромно умолчал, полагая, что Костя уже дал его характеристику. То есть, другими словами, в этом кабинете можно говорить все откровенно.

Да, впрочем, он не думал, что у женщин есть какие-то свои сугубые тайны, которые они захотели бы скрыть от военной прокуратуры. Все равно придется работать вместе.

Надо полагать, женщины тоже «впечатлились», и этого было вполне достаточно для двухсторонней доверительности.

Итак, скрытый в столе магнитофон был включен, Аля что-то старательно записывала в блокнот, сдувая со своих глаз золотистую челку, изредка вскидывала на Турецкого глаза. А он слушал, откинувшись на спинку стула. Сотрудники – тоже. Александр Борисович сел так, чтобы видеть одновременно и посетительниц, и Алю. Девушка, разумеется, знала об анонимном письме в Интернет. А Турецкого интересовало то, о чем она не знала, – должно же было это как-то проявиться по ходу рассказа. Поэтому он и слушал вполуха, чтобы пока больше наблюдать, а после еще раз внимательно и с карандашом в руке прослушать запись и перейти к конкретным планам расследования. Решив при этом, какие для этой цели потребуются силы и средства. Ведь не с потолка же придется брать цифры для оплаты работы сыщиков.

И еще в голове его буквально занозой засела мысль, которая и не давала покоя. Едва он увидел эту царственную даму – Екатерину Алексеевну, как его словно громом поразило: так вот же она! Именно она, и никто другая, никакая рыжая Алька, не может идти в сравнение с этой царицей. Вот он – гениально созданный крючок для Славки Грязнова! Осталась самая малость, узнать у нее по поводу ее семейного положения, и если есть хоть малый шанс, необходимо им немедленно воспользоваться. Против любых уговоров и аргументов устоит Вячеслав Иванович, кроме этого… Фантастика, такого же нарочно не придумаешь… Но и радоваться заранее удаче тоже нельзя, спугнуть можно… Итак, как там, в истории? Тихим шагом, робким зигзагом… перед последним отчаянным броском на враждебный, вражеский бруствер… А может, не такой он и враждебный? Эту мысль следовало хорошенько обдумать…

А Царицына, не подозревающая о том, какая судьба ей предуготовлена в воображении симпатичного сыщика Турецкого, странными и явно неравнодушными глазами посматривающего на нее, но более воодушевленная вниманием серьезных и заслуженных – это было ясно – людей, перешла к своей главной теме – существующим разногласиям с армейским руководством, а также причинам такого непонимания, казалось бы, элементарных истин.

– Высшее военное руководство, – с откровенной печалью в голосе говорила она, и Турецкий видел, что печаль эта не наигранная, искренняя: знать, здорово настрадались! – всегда относилось, да и продолжает относиться настороженно к нашей деятельности. А иногда и резко отрицательно. Почему? Нам, например, понятно. Просто в основе их «непонимания», да и нежелания понять нас лежат корпоративные интересы и закрытость силовых структур. Отсюда – келейный характер принимаемых решений в военной области, стремление скрыть от общества негативные явления, связанные с призывом. А что мы слышим от них? Сколько усилий уже приложено, чтобы утвердить в обществе абсурдную в своей основе мысль о том, что деятельность нашей организации – антипатриотична! Что солдатские матери выступают принципиально против воинской службы вообще! Что, ослепленные эгоизмом, мы якобы забыли, что родина нуждается в

защите! И вообще, деятельность Комитета солдатских матерей, уверяют они – мужчины, естественно, – направлена на подрыв армии и безопасности страны. Разве можно придумать что-то еще более безумное? А они откровенно врут и сами же искренне верят себе…

Царицына достала платочек из сумочки и вытерла им покрасневшее от напряжения лицо. Впрочем, речь ее была достаточно темпераментной, видно, часто приходится таким вот образом ставить на место всяких господ из организационно-мобилизационных отделов. Ведь их бог – все тот же пресловутый план. И они не могут, да и не хотят видеть, что самые элементарные права военнослужащих по призыву нарушаются в нашем государстве повсеместно и в массовых масштабах.

Затем заговорили о том, чем они занимались в последние дни в связи с опубликованным письмом в Интернете. Суммируя рассказанное, можно было сделать следующие выводы.

Разумеется, эти милые женщины, защищающие честь и достоинство своих детей перед огромным и почти всесильным Молохом государственной власти, перед армией, диктующей нормальным людям свои, далеко не всегда справедливые и честные законы и порядки, не являясь профессиональными сыщиками, пошли в своем собственном расследовании по самому долгому и почти безрезультатному пути.

Ознакомившись с письмом, показав его, естественно, своим помощникам – юристам, они решили сами найти безымянного автора. Работники их компьютерного центра попытались выяснить, откуда, из какого города, было направлено это письмо. В данном случае, это оказался подмосковный город Мытищи. Вот, полагали они, из одного городского интернет-кафе, коих в Мытищах около сотни, если не больше, и ушло письмо в мировую сеть.

Аля, успел заметить Турецкий, отреагировала едва заметной, скользнувшей по пухлым губам, усмешкой. Значит, главная военная прокуратура уже была в курсе. Возможно, и сама двигалась тем же путем.

Надо понимать, что, по мнению женщин, оставалась теперь самая малость: найти то кафе, узнать, кто конкретно отправил письмо, найти отправителя и выяснить, от чьего имени он действовал. Просто? Конечно, а как же? Но если подумать серьезно, то фактически они имели на руках уравнение со всеми неизвестными. Нет, одно все-таки известно: Мытищи. Ну, и что? Прямых данных о солдате нет. А по каким же косвенным признакам они собирались его вычислить? Говорят, Интернет всесилен, ну, и где его сила?

У самого Турецкого оставалась только одна надежда – на Макса. Тот один был способен сделать то, о чем не могли бы и помыслить все остальные, вместе взятые. Но Макс пока молчал, а дюжина его «компов» гудела и пыхтела, вероятно, от мыслительного перегрева.

Теперь хорошо было бы отвлечься от беседы с дамами и перекинуться впечатлениями с Алевтиной. Ну, то, что отыскали компьютерщики из Комитета матерей, наверняка имеется уже и в военной прокуратуре. Но дальше-то что? Следственная группа Паромщикова пытается «прочесать» Мытищи в поисках исходного кафе? Работенка-то не для ленивых. И если сам Игорь Исаевич пока помалкивает, значит, они тянут пустышку за пустышкой. Если еще тянут… И что теперь, в этой ситуации, предпринять Турецкому? Дать каждой из сторон возможность отличиться, а потом сорвать, перехватить их результат? Может быть, конечно, и такой ход. Это значит, сперва надо выяснить, кто конкретно занимается поиском, и затем сесть тому на «хвост». До приблизительного результата.

Самый простой вариант. Но, мягко выражаясь, мало пристойный. Особенно, для Турецкого. Это уж пусть военная прокуратура пускается во все тяжкие, если иначе не может…

Да, дело пока не просматривалось… Скорее всего, до того момента, когда Макс вылезет из берлоги и, стряхивая с бородищи крошки от чипсов, пробубнит что-нибудь, не совсем вразумительное: это и будет предложением войти в его святая святых. Наверное, так и следует пока поступить, не обещая скорых результатов, но, заключив договор на проведение расследования и, в общих чертах, обозначив сроки. То есть, соблюсти необходимые формальности, но и не связывая себя предварительно по рукам и ногам. Раз этого так хочет Костя.

Основные пожелания, в принципе были высказаны, кофе выпит, но женщины, словно бы никуда не торопились. Такое ощущение складывалось, что им есть еще много чего сказать, но они как-то не решаются, что ли. А может быть, для более откровенного разговора, а не чисто формального, касающегося только конкретного дела, им не хватало какой-то непринужденности, большей легкости? И настораживали слишком уж серьезные лица Голованова и Демидова? Мужики-то ведь исправно играли роли вдумчивых сыщиков. Даже не пошутили ни разу. Кстати, и сами «клиентки», представлявшие Комитет солдатских матерей, больше выглядели не этими самыми, заботливыми и несчастными мамашами, а слишком официальными лицами. Этакими облеченными общественным доверием деятелями, назначенными на высокие, прямо-таки государственные посты. С ними бы по-человечески поговорить, а не обкатанными канцелярскими формулировками. И тогда Турецкий решил немного разбавить серьезную и даже несколько напряженную атмосферу.

– А вы знаете, девушки, – сказал он попросту, поскольку по возрасту обе они годились ему в младшие сестры, – я сегодня успел побеседовать и с главным военным прокурором, и в военной прокуратуре побывать, у Паромщикова. Это, кстати, можете поверить, очень опытный следователь, с которым мне десяток лет назад довелось поработать. В Германии. Когда войска наши на Родину возвращались. И, доложу вам, если б не его жесткий, неуступчивый характер и железная убежденность в правоте закона, мы мало чего добились бы. Да и угрозы были те еще! Со всех сторон сыпались. Должен сказать, Москва тогда железно держала оборону. Ничего, выстояли, выжили, как видите… Это я к тому, что и с вами ничего не случится. Вы, вижу, умные, настойчивые, и, ко всему прочему, что также очень важно, очень милые и симпатичные девушки! Ни черта они с вами не сделают, зубы поломают…

И все засмеялись, словно почувствовав облегчение.

– Нет, я вам скажу, все-таки военная прокуратура, это… – откровенно поморщилась вторая дама – Князева.

Она тоже была совсем не старой, но, в отличие от представительной Царицыной, этакой дамы в теле – явно на любителя монументальных форм, – худощавой, как девушка-подросток. И какая из нее мать? Больше чиновница, недаром же финансами ведает.

– А что вы имеете против нее? – улыбнулся, чтобы окончательно растопить лед неудовольствия, Турецкий. – Люди работают сутками напролет, не щадя живота своего, между прочим.

– Все оно, наверное, так, – неприятным голосом продолжила Князева, – но у нас с ними вот уже который год никак не устанавливается нормальный рабочий контакт. Они словно не желают слышать голос справедливости. Их совершенно не волнует, о чем думают и почему страдают солдатские матери. А судьбы наших детей их не интересуют… В чем заключается главная цель их службы? Наказать нарушителя дисциплины – разве не так? И это – их максимум. Они нередко даже и не пытаются разобраться в истинных причинах подобных эпизодов…

Было понятно: «девушка» тоже привыкла формулировать мысли в стиле модных слоганов. Можно себе представить, какой накал приобретали, к примеру, ее разговоры да хоть бы и с тем же Паромщиковым, – одни голоса чего стоят!

– Все, о чем вы говорите, уважаемая, – Турецкий взглянул на визитку Князевой, – Галина Константиновна, вполне может иметь место, как выражаются бюрократы. Но прошу вас учесть одно немаловажное обстоятельство! Суть вопроса несколько в ином, как мне кажется. Впрочем, возможно, я не прав, убедите меня. Дело в том, что на военную прокуратуру постоянно давит свое же армейское руководство, полагая, что она у него – карманная. А ведь это далеко не так. Конечно, если вы станете активно возражать против моего предложения сотрудничества с ними, мне придется привести еще более веские доказательства того, что иначе просто и быть не может. Потому что я абсолютно уверен: успеха мы достигнем лишь в том случае, если станем действовать рука об руку. Все вместе. Вы, к слову, тоже. Вот вы считаете главным – найти несчастного парня и крепко наказать его обидчиков, правильно?

– Разумеется! – эмоционально откликнулась, сверкнув глазами, Царицына.

– Ну, представьте себе, что мы его нашли. Прямо завтра. А дальше что? Кто будет наказывать виновных? Вы, что ли? А как? Пойдете с развернутыми знаменами и громкими лозунгами? Станете теребить родителей преступников? Прессу поднимете? Ну, покричат. Еще одна комиссия образуется – по изучению вопроса. Мы, – Турецкий обвел рукой присутствующих, в том числе, и Алю, – я хочу сказать, наши сотрудники еще не растеряли навыки профессионального уничтожения врага, чему были отлично обучены в спецназе. Но правильно ли это? И разве самосуд, вообще, допустим? Мы можем только констатировать факт. Вынести его на поверхность и доказать, что все, написанное в письме – не вранье и шантаж, а чистая правда. Не больше! Наказание виновных – это прерогатива государства. Точнее, суда. И, значит? Я вас уверяю, дорогие девушки, – он снова широко улыбнулся, – что все материалы, которые нам удастся добыть, мы просто обязаны будем по закону, – чтобы самим не совершить преступления, – немедленно передать в следственные органы, то есть, в главную военную прокуратуру – по принадлежности. Речь ведь идет о военнослужащем. Вот это и будет нашим практическим результатом. Но вы, полагаю, должны постоянно оставаться в курсе буквально каждого нашего шага. Если пожелаете, конечно.

Царицына многозначительно вскинула бровки и взглянула на Князеву, та утвердительно кивнула.

– Да уж, пожалуйста, вы нас держите в курсе, – сказала Царицына. – Нам важно это знать.

– Мы же и деньги платим, – подчеркнула Князева. – А, кстати, во что обойдется это ваше расследование?

– А этот вопрос вы сейчас провентилируете, как говорится, просчитаете и решите с нашим директором, – Турецкий показал на Голованова, и заметил, как тот слегка нахмурился: Сева ненавидел все эти финансовые расчеты. Но что оставалось делать? Держать марку.

– Еще кофе? – вежливо спросил он.

– Нет, спасибо, – ответила Князева. – Давайте перейдем от слов к конкретному делу.

Это означало, что пора начинать производить денежные подсчеты: сколько – за что.

В кабинете остались директор и посетительницы. Остальные, закончив «представительствовать», отправились по своим делам.

Турецкий с Алей вышли в холл. Она захотела пить, и Александр Борисович полез в холодильник за минералкой.

– Ну, как твое впечатление? – весело спросил он, зная, что его никто, кроме нее, не слышит.

– А ты сам-то что думаешь?

– Понимаешь, они еще молодые, но уже, по-своему, клуши. Но финтить не любят, значит, честные тетки. А вы, я имею в виду твоих коллег, совершаете большую ошибку, не разъясняя им их заблуждений. Да и у самих у вас рыльца порядком в пушку. Никуда не денешься. Не знаю вашего отношения, но по поводу контактов, по-моему, женщины правы. Только вряд ли Игорь это захочет понять правильно. Погоны, девочка, не только ко многому обязывают, в том числе, и к четкому пониманию субординации, но и налагают немало ненужных запретов. А, в общем, я считаю, что ваша задача – постараться немножко перебороть в себе гордыню и идти в массы. Только, желательно, все-таки не в этом платье. Оно мне очень нравится, и на тебе сидит великолепно, но вызывает, как я заметил, жгучую зависть мадам Князевой. А, следовательно, и определенное отторжение. Однако у нее – деньги. Значит, она сегодня главная.

Аля засмеялась.

– И что же у нас будет дальше?

«У нас! Девушка не любит долго размышлять. Похоже, она – человек действия и уже сгорает от нетерпения поскорее миновать путь необходимых условностей. Придется ее переучивать… точнее, учить умению терпеливо ждать и надеяться. В самом деле, не бросать же на дороге… королеву красоты!»

– Ты что-то записала? – серьезно спросил он, уходя от темы.

– Да так, в основном твои соображения. О том, как ты нас защищал.

– Очень хорошо, молодец. Кстати, для твоего сведения: я был в этом вопросе совершенно искренним. Вот и процитируй шефу, если хочешь, прямо сегодня, чтоб показать ему, что мы с тобой времени зря не потеряли. Что ты активно вмешиваешься в процесс расследования. И это тем более важно, что в таком случае Игорь может дать тебе больше самостоятельности, понимаешь? А для чего самостоятельность, тоже понятно, или объяснить на пальчиках? – он с такой проникновенной страстью посмотрел на нее, что Аля немедленно согласилась: да, он продумал все правильно. А то каждый раз надо отпрашиваться…

– А когда мы встретимся? – все же она всему прочему предпочитала конкретику.

– Да как только он сам приставит тебя ко мне – полагаю, для контроля. Он же поймет сегодня, что отношения наши чисты и прозрачны. И успокоится. Машинка-то после твоего звонка к шефу сразу исчезла. Старики подозрительны, Аля. Вот и изображай предельную чистоту намерений.

Странно, но она так же быстро согласилась с ним, как только что почти требовала совершенно противоположного. Отсутствие логики – это, конечно, и есть самое главное качество женской логики…

Турецкий вышел проводить посетительниц к их машине. Хороший, солидный джип. Японец. Значит, и в финансовом отношении организация крепка. Наверняка, фонды всякие помогают, спонсируют, правительство чего-нибудь отстегивает, взносы – опять же… Хотя, как они утверждают, их структура действует на общественных началах. Но ведь в любой, даже самой безликой, общественной организации обязательно должны быть свои функционеры. Те же взносы собирать, отвечать за финансы, контролировать работу, да просто помещение убирать, – а как же!

Подавая руку и подсаживая женщин в машину, Турецкий каждой предложил по своей визитке, сказав при этом, что был очарован. Его улыбка прощала откровенную лесть. Князева, правда, лишь кивнула, но без неприязни. А вот Царицына, напротив, просияла, даже бойко черными глазами сверкнула, сообщив, что ей будет чрезвычайно приятно встретиться еще, чтобы узнать, как движется дело. И вообще, ее очень заинтересовал сам принцип работы частного охранного агентства. Надо было понимать этот пассаж так, что она была не прочь, если бы он лично проконсультировал ее… пару-тройку раз, на сколько у него хватит времени.

Когда они, наконец, уехали, Турецкий еще постоял на улице, прикидывая, почему у него после встречи осталось необъяснимое неудовлетворение? Решил, что, скорее всего, это оттого, что говорили не о том, о чем следовало бы: не о судьбе конкретного солдатика, поскольку о ней толком никто так ничего и не знал, а о своих личных амбициях. Но – достаточно. Надо ведь еще и Альку забросить на Мясницкую, в военную прокуратуру, чтобы она до конца дня успела морально утешить шефа. Как джентльмен, и даже просто приличный человек Александр Борисович был обязан это сделать. И к тому же Турецкий решил, что будет правильно, если он сегодня до конца доиграет роль очарованного восхитительной валькирией мужчины. Ну, то, на что она, возможно, рассчитывает, в смысле, конкретики, это – вряд ли, хотя в иных условиях он непременно воспользовался бы подвернувшейся, такой приятной возможностью, но… Честно говоря, не хотелось обижать Ирку. Дай Бог, чтобы возобновленные хорошие отношения продержались бы как можно дольше…

Но тем не менее проверить и посмотреть на реакцию валькирии следовало бы. В ее, чудесным образом вспыхнувшие, прямо-таки любовные, чувства к нему Александр Борисович, естественно, не верил. Другое дело, когда человек настолько вживается в роль, что сам становится как бы двойником своего героя, – это случается сплошь и рядом. Но чувства такого рода чаще всего носят больше сексуальный характер, а там ничего объяснять не надо. В данном случае Турецкий вполне мог иметь в виду и себя, кабы не эта, очень неудобная штука, которую люди называют «совесть». Вечно она мешает, вечно не вовремя…

И еще висел вопрос: что ж то была за машина? Не верилось в ревность, ну, никак, хоть тресни…

И вот тут Александр Борисович хлопнул себя по лбу и обозвал дураком. Есть же Макс! Он сейчас пробьет по милицейской картотеке ее номер. А потом и найдет хозяина. Макс-то ведь все может!

И станет понятно, откуда взялась та «Лада», случайность это или чей-то определенный прокол?

Глава одиннадцатая ВАЛЬКИРИЯ

Алевтина не считала завершавшийся день неудачным, хотя планы, разумеется, у нее были несколько иными. Не рванул на ней платье, оказавшийся слишком вежливым и стойким, Александр Борисович, а зря, она могла бы сегодня показать ему настоящий класс.

Еще когда она уезжала с Турецким, ее шеф был настроен более покладисто, чем обычно, хотя в нем и чувствовалось раздражение. Но это – понятно, женщину ведь от себя отрывал. Правда, для дела. Наверное, на него с утра подействовало то, с каким пиететом к нему вспоминал прошлое бывший «важняк» из Генеральной прокуратуры, и ко всему прочему, генерал юстиции. Звания, чины, – это ведь в армии свято. Потому, вероятно, обычно брюзгливо ревнивый и совсем не считающий себя старым, полковник был даже терпимым. Криво усмехаясь и не глядя на сотрудницу, – а ведь она за последний год стала ему гораздо ближе его собственной супруги, с которой он прожил в браке почти сорок лет, Игорь Исаевич напутствовал Алю непривычными для него пожеланиями.

– Ты там того… внимательно посмотри, что у них делается. Отказывать им в совместных мероприятиях нам не приказано, как никто не может приказать и посвящать их во все, без исключения, материалы следствия. Но этот Турецкий – ловкий, опытный и тертый мужик, с ним лукавить трудно, почти невозможно. Единственное, на что можно купить, это на бабу. Падок наш ангел, ох, падок! – Паромщиков иронически ухмыльнулся, окинув Алю взглядом. – Я поэтому и говорю, ты – девка видная, а он уже клюнул на тебя, этого ж не скроешь. Притом, имей в виду, как я слышал, ему еще ни одна баба не отказала, да он и сам ни одной стоящей юбки не пропустил, – бабник, каких мало. Оттого и с женой у него постоянные ссоры. Но – живут, тем не менее… А в общем, не теряйся… – И добавил, без всякой логики и словно сердясь: – Что-то и у тебя, гляжу, глазки уже поблескивают!..

Она попыталась было возмущенно возразить, но Игорь Исаевич, который прекрасно знал и, мягко говоря, блудливый характер, и блестящие способности своей сотрудницы – на собственном опыте, – только отмахнулся, будто речь шла о предмете, не стоившем его внимания.

– Да не бери ты в голову! – раздраженно сказал он. – Не ревную я тебя! А молодой да красивой девке – чего ж, непонятно разве? – иной раз до зарезу нужно перепихнуться, извини за… это. Порода ваша женская такая. Ну, и… короче, можешь воспользоваться подвернувшимся случаем. Тебе ж, сама однажды проговорилась, переспать с интересным мужчиной, как через плечо трижды сплюнуть… – Он ехидно хмыкнул, но оборвал свой смешок, заметив, как она снова нахмурилась. – Ладно, ладно, не бери в голову, шучу ведь я, не видишь, что ли? А ты язычок-то свой придерживай, не болтай много… Но постарайся обязательно узнать, чем они там дышат у себя, в своем агентстве. Ты не гляди, что частный сыск, народ там, у него, я проверял, знающий. Профессионалы, разведчики. С большим опытом работы в МУРе…

Аля старалась верить своим первым впечатлениям, а сегодня они у нее были более чем обильные и благоприятные. В своей, часто бестолковой и рутинной работе помощницы, используемой шефом обыкновенно в роли своеобразной секретарши, нередко и с постельным продолжением, Аля не часто встречала действительно интересных для себя людей. Ну, мужчин, которые хоть как-то соответствовали бы ее примерному идеалу друга и любовника. О муже она как-то не думала, – это хлопотно. А потом пример собственной семьи, где отец постоянно собачится с матерью, говорил, скорее, об отрицательном опыте семейной жизни.

Или этот Саша, Сашенька… у которого, – он сам сказал, – жена и дочь-школьница, только учится где-то в Англии, он же наверняка считает себя добропорядочным семьянином, хотя был совсем не против – она ж видела, в глазах написано, – немедленно переспать с ней. И это бы обязательно произошло к восторгу их обоих, если бы… Если бы сегодня у них просто совпали не только желания, но и возможности…

Или, наконец, тот же Паромщиков. Пятеро детей, сорок лет совместной жизни с единственной женой. И вот, на старости, – человеку уже около шестидесяти, правда, физически он совсем не старый, а по-прежнему, как, видно, еще с молодых лет, сильный и тренированный, что неоднократно уже доказывал и ей, – ее шеф вдруг ринулся во все тяжкие. Это он на службе казался постоянно недовольным и несимпатичным внешне, но когда дело касалось ухаживания, умел вести себя так, что Але с ним не было скучно, большой выдумщик, с нерастраченным запасом потенциальных возможностей. Ну, не вышло с семьей, сказал однажды, детей нарожали, а любви не сохранили – скучно. Нет, в принципе, он не был ей в тягость, иначе она бы прекратила эту, не такую уж и обременительную, связь. От которой, точнее, благодаря которой, она имела массу поблажек. Но хотелось чего-то другого, более сильного и яркого, что ли…

И она увидела, что Турецкий почти мгновенно, без всяких усилий с ее, да и со своей стороны, стал для нее Сашей, а это означало, что она, по существу, находится в одном шаге от удачи.

Наверно, поэтому и такое странное, нехарактерное для шефа, его напутствие показалось ей откровенным поощрением за ее совсем не напрасные труды. А посмотреть, послушать и доложить – это было для нее давно уже не новым делом. К тому же и Саша, что ее восхитило в нем, немедленно просек ее задание, и сделал все, чтобы она могла доложить шефу именно то, что тот больше всего хотел бы услышать. Похвалу себе. Уважение его многолетних заслуг. И вообще – сплошные дифирамбы. И тут ей не нужно было кривить душой. Повторяй, как попугай, да принимай благодарно-снисходительные кивки…

А то, что сегодня ничего у нее с Сашей не получилось, хотя лично она была готова без рассуждения принять любой его вариант, Алю не опечалило. В конце концов, правильно подмечено, что чем дольше идешь к желаемому результату, чем извилистей и сложней твой путь к заветной цели, тем большее наслаждение тебя ожидает в конце этого твоего пути…

– Ты бы позвонила шефу и сказала, что возвращаешься, – мягко предложил Турецкий, якобы вовсе не навязывая ей своих соображений.

– Так еще рано, – она взглянула на часики. – Он в это время никогда не уходит.

– Как знаешь…

И она послушалась, позвонила. Паромщиков удивился:

– Что так скоро? – вероятно, он вложил в свой вопрос массу мгновенно возникших подозрений и сомнений.

– Мы хорошо поработали. Александр Борисович предложил мне доложить вам о результатах, и, может быть, получить необходимые указания.

– Да?… Ну, хорошо, я подожду, а то хотел подъехать… тут… недалеко. Ладно, приезжай.

У машины Турецкого были роскошные тонированные стекла. Выскакивать из нее он не станет, отпихивать свою пассажирку в сторону – тем более. Ругаться? А пусть только попробует! И Аля почти с восторгом, понимая, что отказать он ей все равно никак уже не сможет, ибо сам того также страстно желает, накинулась на него и впилась в его губы буквально засасывающим поцелуем. Да со стоном, разрывающим душу. И рука ее с острыми пальчиками решительно впиваясь в напрягшееся тело, прошлась по его ноге, чтоб он узнал и хорошо запомнил, чего на сегодня лишается.

В общем, он обязан был теперь сильно пожалеть, что поступает легкомысленно. И его слегка очумелый вид утвердил Алю в мысли о том, что она права. Мужчина «поехал», и, по идее, сейчас даже малое усилие с ее стороны заставило бы его немедленно поломать все свои планы. Но Аля не стала прибегать к последним, наиболее сильным аргументам, – твердо зная, что никуда он теперь и так не уйдет от нее.

– Вот тебе, – задыхаясь, прошептала она, – это за наш сегодняшний день… за все муки мои… Могу ж я хоть как-то… – она чуть не произнесла вертевшееся на языке слово «отомстить», но передумала и сказала: – отблагодарить тебя…

А мысли ее продолжали, тем временем, работать в нужном направлении. Насчет шефа – тут он абсолютно прав: его полное доверие откроет хорошие перспективы. Даже и подстегнуть немного можно, – сослаться на вполне реальное приглашение Турецкого перейти на службу в их агентство. Интересно, как отреагирует…

Выбираясь из машины Саши у подъезда прокуратуры, Аля сделала все, чтобы он увидел ее почти обнаженную, вплоть до фасона трусиков, а затем сама долгим и внимательным взглядом прошлась по его фигуре, кивнула с удовольствием, подмигнула и показала ему большой палец. После этого ни один мужик на свете не сорвется с драгоценного крючка. Можно и пошутить: и Аля ловко и очень похоже передразнила его очумелый, взъерошенный вид, взбив движением пальцев свою челку надо лбом, а потом показала кончик язычка и чмокнула губами, целуя воздух.

Войдя в подъезд, она обернулась и сквозь стекла двери увидела, что машина по-прежнему стояла, не отъезжая. Если бы Турецкий был наркоманом, Аля имела бы все основания сказать, что он крепко «подсел». «Так тебе и надо!», – усмехнулась она.

Шеф сидел за своим столом, положив подбородок на кулаки и прикрыв глаза, – будто спал вот так, сидя на рабочем месте. Но едва она открыла дверь, сказал, даже не подняв на нее глаз:

– Садись, давай. И рассказывай, что у тебя за срочность? – взгляда он не поднимал, и Аля подумала, что «старый гриб» – это она с удовольствием сейчас скопировала Сашу Турецкого, – сожалеет наверняка, что послал ее фактически в постель к своему конкуренту. А теперь, значит, совестью мучается? Ну, и этому так и надо… Но излишние обострения – тоже ни к чему.

И она, не обращая внимания на то, что шеф будто бы расстроен чем-то, «не понимая» этого, начала максимально подробно, даже в лицах, излагать, о чем шли разговоры в машине, о чем потом беседовали с женщинами из Комитета солдатских матерей. Не забыла и того, как те нападали на военную прокуратуру, и как Саша, ну, Александр Борисович, естественно, защищал коллег. Как хвалил ее, Алиного, шефа.

А шеф сидел и молча слушал ее, не перебивая, но и не реагируя. Даже скучно.

Наконец, Аля закончила свой рассказ, и Паромщиков спросил:

– Это все? – и нельзя было понять, доволен он или нет.

– Ага, – она кивнула.

– И он, что… не сделал этого? Предложения тебе?

– В смысле, переспать с ним? – наивно уточнила Аля, испытывая тонкое злорадство. – Нет, я сама ему предложила, но он отказался. Элегантно так ушел в сторону. Не хотел и меня ставить в неловкое положение, и свое лицо терять. И я понимаю его, он – человек дела. Прежде всего. Ты был прав, Игорь, он – умный мужик. И, как я думаю, преподнесет нам еще немало сюрпризов. У них там, в «Глории», есть специалист по компьютерному обеспечению. Из некоторых реплик я поняла, что равных ему нет ни в нашей системе, ни в милиции. И все наши следственные материалы, которых у нас не так уж и много, то есть, фактически ничего серьезного нет, – для них не секрет. А еще я должна сказать… вам, товарищ полковник, – в голосе ее прозвучала издевка, – что вы допустили нелепый промах со своим дурацким «хвостом».

– Каким «хвостом»? – сделал вид, что не понял Паромщиков.

– С серебристой «десяткой». С Пашей Молчановым. Это ж ведь его машина? Я сразу узнала, когда Турецкий назвал мне номер. И он засек «хвост», едва Паша отъехал от прокуратуры. Но только на проспекте Мира сказал мне об этом. А потом посоветовал позвонить тебе и сказать о наших с ним планах. Я сразу и не поняла, зачем это было ему нужно. Но когда после моего звонка к тебе машина Пашки исчезла, он мне на пальцах объяснил, чья это машина. В общем, купил он нас, как детей. И улыбался при этом. Да, ты был прав, когда говорил мне о всевозможных талантах Турецкого, но он оказался гораздо умнее, чем я думала. А теперь делай вывод, продолжать мне быть рядом с ним или отойти в сторону. Знаю точно: он действительно запал на меня. Но я не стала его торопить. Чему он, кстати говоря, даже, по-моему, обрадовался. Ты говорил, что у них с женой постоянные ссоры, так, может, они сейчас помирились? И надо подождать? Или попробовать спровоцировать что-нибудь? Только нужно ли? Как-то от всего этого… дурно пахнет… – Аля поморщилась.

– Не тарахти, – поморщился и Паромщиков и проницательно уставился на нее. – Значит, говоришь, он лояльно относится к нам? Не обманывает? Он ведь хитрый!

– Да ты что! Если б у нас не было предварительного разговора с тобой, решила бы, что вы с ним – лучшие друзья. А когда он подвез меня, ну, вот только что, так прямо и сказал: мне, говорит, важно, чтобы ты – ну, то есть я, – доложила Игорю максимально объективно, и желательно, без собственных выводов, он сам их умеет делать получше многих. А когда я спросила, какова же его цель в таком случае, ответил: полное взаимопонимание в работе. Впрочем, добавил, если твои выводы ему важны, валяй. Мне, говорит, кстати, тоже будет интересно проверить потом и твои впечатления.

– Смотри-ка… – Игорь Исаевич хмыкнул и неопределенно пожал плечами. И сам же себе ответил: – Все, однако, может быть… А он-то – мужик, я говорил, сильный. Но настырный чересчур. Его, я слышал, два раза в прямом смысле к стенке ставили. Наши же, армейские. В Афгане, в Чечне… За то, что постоянно лез туда, куда проход посторонним был категорически закрыт, а он слишком много знал. И про многих. Потому что копать умел. Но выпутался, как видишь. Друзей умел находить, и те его выручали. А всех тех ретивых он под суд отдал-таки, добился своего… Да нас обоих, когда по ЗГВ работали, и уговаривали, и взятки сумасшедшие предлагали, и стращали и чего только ни подсовывали…

– И кого – тоже? – ухмыльнулась Алевтина.

– Да всякое бывало, а бабы – это, вообще, самый примитивный ход, на такой редко кто покупается. Хотя иногда проходит…

– И поэтому ты меня? Авось, получится? – Аля неприязненно прищурилась. – И наблюдение еще это дурацкое придумал…

– Ты про машинку, что ли?… Так это же, считай, шутка. Павел, оказывается, ехал в ту сторону, я и попросил его, ради смеха, «потереться» около вас. Интересно было, сохранилась ли еще у Турецкого старая выучка? Заметит, нет? Реакцию его проверить… Говоришь, сразу просек? Ну, и молодец, – уже холодно закончил Паромщиков. – А насчет тебя? Тут ты ошибаешься. Подкладывать тебя под него я не собирался, я просто реально смотрю на вещи. На человеческие отношения. И потом я ж тебя знаю все-таки. Так мне кажется. Не вечно ж тебе со стариком, верно?… – он проницательно посмотрел Але в глаза и, словно не выдержав ее прямого взгляда, опустил глаза. – Да вот и насчет его предложения к тебе… В смысле, поменять место работы… Сама, конечно, решай, ты – молодая, красивая. У тебя вся жизнь впереди, и твои погоны – не навсегда. Но мне не хотелось бы расставаться с тобой так скоро… Понимаешь? – он проникновенно и грустно уставился ей в глаза, снизу вверх, опустив голову почти к самому столу. И получилось, как у преданного пса, наблюдающего за жестами хозяина… Хозяйки, разумеется.

«Все врет», – подумала Аля и даже захотела рассердиться на шефа, что сделать ей было бы именно сейчас проще простого. Но увидела вдруг его жалкий, прячущийся взгляд и представила, что он должен был чувствовать и переживать, посылая ее вместе с Турецким, и заранее зная, чем у них кончится. И пожалела, не стала обострять, пусть врет, если от этого ему легче.

Но теперь уж она ни слова не скажет никому о том, что сама пережила в машине Турецкого, когда тот привез ее сюда, в буквальном смысле с кровью оторвав от себя, от своего желания. Что ж он, не понимал ничего про них с Игорем, что ли? Но ведь ни взглядом, ни намеком не выдал себя. Наоборот, валькирией еще назвал. Почти богиней. Ах, молодец!.. Ну, конечно, она и сама знала, что на богиню не тянула, хотя… Смотря в чем… Ох, Алька, какой мужи-ик… Ну, почему не твой?! Кажется, ты сама влипла, этого только и не хватало…

Глава двенадцатая БРОДЯГА МАКС

Он превзошел себя. Еще утром, прикидывая свои возможности и время, Макс предположил, что затратит на поиск не менее суток. Но после того как Турецкий подбросил ему факт существования неизвестного пока интернет-кафе в Мытищах, у Макса появились, соответственно, и новые идеи.

И, когда Турецкий, незадолго до ухода домой, просто заглянул к нему в комнату, чтобы узнать, не выяснил ли тот чего-нибудь про серебристую «десятку», Макс поманил его пальцем и сказал:

– Борисыч, если не сильно торопишься, подзадержись маленько, кое-что наклевывается, но… обсудим. Я позову.

– А по машине есть сведения?

– Это – пустяк, потом, я тебе выложу все данные на ее хозяина… Он – из главной военной прокуратуры, позже, – и Макс отмахнулся, как от назойливой мухи. Ничего не поделаешь, таков стиль мастера.

Оставалось ждать, когда Бродяга сочтет себя готовым для общения. А тут еще возвратились и Филипп Агеев с Николаем Щербаком, было, о чем поговорить. Голованов – без всякого подвоха, ну, разве что с долей юмора, – рассказал мужикам, какую роскошную девицу сегодня подцепил Сан Борисыч, и тут же, естественно, началось общее обсуждение, существующих пока только в их воображении, ее несомненных достоинств. Поострили, поржали, перемежая молодецкий смех холодным пивком. И, наконец, на свет выбрался Бродяга Макс.

Против ледяного пива он не возражал, но для начала выложил на стол перед собравшимися сотрудниками распечатку письма того солдатика, – для вящей наглядности, как он выразился. Положил рядом еще кипу листов распечаток, а когда любознательный Филя потянулся и к ним, отстранил руку того своей «медвежьей лапой».

– Погоди, – прогудел в бороду, – дойдет очередь.

Рассказ у Макса был любопытным.

Ну, для начала следовало знать господам сыщикам, что он был уже принципиально недалек от раскрытия адреса, с которого пошло в сеть письмо. Но Борисыч, Макс уважительно кивнул в сторону Турецкого, помог ему существенно сэкономить время. Где-то в Мытищах – это уже почти точный адрес, если знать, где надо проверить. Макс знал. И – вот он, адрес. Можно уже сегодня, до конца дня, подъехать туда, на Рабочую улицу, дом номер… – все это указано в распечатке, и встретиться с системным администратором этого «богоугодного» заведения.

Если само заведение порядочное, то есть это – не забегаловка какая-то на три машинки, то там может быть оборудована и система контроля и слежения. А, следовательно, просмотрев съемки за нужное время, не составит особого труда даже увидеть в видеозаписи и вычислить то лицо, которое отправляло письмо в Интернет. А дальше – дело техники. Правда, работа муторная, не на час и, возможно, даже не на день. Хотя уже – что-то.

Но это была только первая часть проблемы, которую стремительно решал, как и все другие, казавшиеся неразрешимыми, задачи, неутомимый старина Макс. Вторая часть оказалась посложней и потребовала от Макса пустить в дело буквально все свои мыслительные способности, особенно, те, которые касались предметов, как будто и не имеющих никакого отношения к компьютерным технологиям.

Он без конца, внимательно перечитывал солдатское письмо, пытаясь вникнуть в логику человека, писавшего этот текст. И, раз за разом, находил новые доказательства того, что письмо написано не мужской рукой. Тут и сам словарь, и частота упоминаемых слов и выражений, и общий тон, стилистика письма указывали на определенное вмешательство женщины. Ну, скажем так, женской руки.

Отсюда – новый вопрос: может быть, письмо было надиктовано и самим парнем, но что оно записано и стилистически исправлено женской рукой, несомненно. Если, конечно, это все – не чисто женская работа. И такое подозрение тоже имеется.

В письмах подобного рода, написанных от отчаянья, в тяжкую для военнослужащего, для юноши, минуту, как правило, не предупреждают о том, что главный рассказ еще впереди. Иначе не понятна цель первого письма. Как его рассматривать в контексте армейской службы, – как предупреждение? Так ведь и «деды», и «дембели», и командиры всех уровней положение призывника в армии прекрасно знают. Значит, что? Попытка взять их всех на испуг? Мол, не отстанете, повешусь? Или сам застрелюсь и вас перестреляю? А кого конкретно им бояться? Каждого новичка? Обратного-то адреса-то не указано.

Нет, значит, мыслилось иначе: я их сперва припугну всех, от президента до моего взводного, пусть поднимется в Интернете, в прессе, волна протеста, и вот уже на этой волне, может быть, как-то ужесточат дисциплину, станут действительно, на деле, пресекать «дедовщину», а не только болтать о ней. Ну и… не надо будет тогда думать о самоубийстве, или пугать им?

Далее. Для отчаявшегося человека это письмо слишком обстоятельное и длинное. Но, несмотря на обилие слов и общих обвинений, конкретного материала в нем практически нет. Даже о пытках солдат в казарме сказано только намеком, но не рассказано по существу. Мол, еще узнаете, продолжение последует. Нелогично. Он что, уверен, что успеет написать и второе письмо? Или оно уже написано и ждет своей очереди? А какие моменты должны обозначить время очередной публикации? Одни загадки. И ни единого намека.

А вот еще один аргумент в пользу того, что письмо написано не отчаявшейся солдатской рукой, а человеком, который больше думал о том, как это послание воспримут читающие. Так, пассаж о заботливом хозяине, который заботится о своей скотине больше, чем государство о солдате, явно литературный. Вычитанный, а не пережитый лично. Умозрительный, так сказать. Протянутая рука солдатика – это уж явная мелодрама, может, из кино, из телевизора, может, из старого романса: «Так дайте ж милостыню ей!». И, кстати, редко, кто не протянет просящему солдату где-нибудь, у табачного киоска, сигарету, а то и целую пачку. Ну, а рубль у нас – вообще не деньги. Не каждый нищий у церкви возьмет.

Нет, не мужской текст. Опять же, о том, что все врут – сверху донизу, – могла бы жаловаться разве что мать солдата, но не он сам. Он бы написал грубее и жестче. Ну, а все, что касается пыток, – «крокодилов» там, «фанеры» и прочего, – это тоже чисто умозрительные пассажи. Названия не пугают и ничего конкретного несведущему человеку не объясняют. Так можно говорить только в общем контексте, не вдаваясь в частности, ибо письмо и без того длинное. Но после него обещано следующее – уже с теми самыми, надо понимать, устрашающими читателя подробностями и перечислением фамилий пыточных дел мастеров. В назидание остальным негодяям, превратившим армию в свою вотчину, в которой солдаты – их собственные рабы.

А как общий вывод, наблюдается острое желание возбудить общественность. Лучше – мировую. Со всеми вытекающими правозащитными организациями, – что у нас, что в Страсбурге…

Таковы были общие соображения Макса. Но имелись и еще две детали, на которые он обратил самое пристальное внимание. Они вроде и незначительные, но… как сказать…

Макс явно напрашивался не только на всеобщую похвалу, но и на дополнительное пиво. Заработанное им, впрочем, честно. И вот, что за этим последовало.

– Вы наверняка не обратили внимания на две частности, – отхлебывая пиво из новой банки, поучительно помахал толстым пальцем Макс. – Во-первых, это имя Лана. Обычно так называют Елену, Светлану, ну, кого там еще? Вроде и все. Но сегодня, особенно в компьютерной переписке, эти сокращенные, ласкательные имена стали часто употребляться самостоятельно. Как ники… Но в письме девушка названа именно так, и остановимся пока на этом. Дальше пошли… Он подписывается, как обычный русский парень Андрей Иванов, родом из глубокой провинции. И, надо думать, не лукавит. Отметим только «глубокую провинцию». Как вы понимаете, где это?

«Народ» переглянулся, и стали высказывать соображения. Западные и центральные губернии не подходили, отпадали, что называется, по определению. Краснодар или Ставрополь себя глубокой провинцией сами не назовут. Как и Поволжье. Все считают себя близкими к Центру, в любой конец – сутки поездом. Север? Только что разве глухие вологодские да костромские леса. Ну, еще Северный Урал. Но, вероятнее всего, это, конечно, Сибирь и Дальний Восток.

– Теперь следующий вопрос, – продолжил

Макс. – Откуда призвали и привезли аж в Мытищи подмосковные, парня, который владеет компьютером и знаком с Интернетом настолько, что знает, в каком портале размещать свое послание? Ясно, что из какого-то крупного города, где все это уже имеется в наличии. В деревнях Интернетом пока еще не пользуются. И еще есть у этого парня мать и любимая девушка Лана. Которые его должны узнать по письму. Это значит, что, как минимум, Лана тоже владеет компьютером, иначе откуда они узнают о его послании. Про маму пока молчим. Далее, он просит не приезжать их к нему в часть и не писать. Будем считать, что они уже и писали, и приезжали. Парень больше полгода в армии, не могло не быть хоть каких-то контактов. Но теперь он боится, возможно, не только за себя, но и за них. Запугали? И такое возможно.

– Ты смотри, – поощрительно покачал головой Всеволод Михайлович, – а не стоит ли нам, братцы, перевести Максима на следственную работу? Чего он там, один в темноте? Солнышка живого не видит…

– Да ну вас! – с испугом Макс воспринял предложение Голованова.

Но его успокоили, объяснив, что это – шутка, а он – самый настоящий молодец. И принесли еще пива.

Турецкий внимательно слушал компьютерного бога, его очень заинтересовал сам ход мыслей Макса.

– Так почему, старина, – спросил он, – для тебя столь значимы провинция, Лана и прочее? Надо понимать, они оказались какими-то важными подсказками?

– В точку, Борисыч! – обрадовался пониманию Макс. – Я не люблю эти сайты, где лузеры всякие переписываются друг с другом, но регулярно захожу. И правильно делаю, потому что какая-то информация – даже от беглого просмотра – все равно откладывается. Вот и тут… Я вспомнил, что где-то уже читал про этих крокодилов, которых сушат в казармах, про лосей и прочее. Причем, давно, года три-четыре назад. И связано это было с одним каким-то конкретным местом, – поэтому не так сильно распространено в армии, как «слоники», «всадники» и прочие приколы старослужащих. Фантазии у них хватает, а тут что-то свое. Ну, и стал искать. По памяти.

– Обнаружил? – подначил Филя.

– Обнаружил! – обрадовался Макс. – На сайте одной «молодежки». Действительно давно было.

А речь тогда шла о дивизии особого назначения. Бардак там творился. И все – ну, слово в слово. Как будто списано.

– И ты полагаешь, что именно о ней, об этой дивизии, и идет речь в письме солдата?

Турецкий посерьезнел. Он знал и ту дивизию в составе внутренних войск МВД, с которой уже разбиралась в свое время военная прокуратура, и про пытки солдат в казарме, и про многое другое, что не выходило на страницы прессы по той причине, что тема – так было кое-кому выгодно – считалась закрытой. Газеты отделывались общим шумом, частными репортажами с места событий. Неужели опять?…

Макс молча кивал, невразумительной жестикуляцией показывая, что он тут ни при чем, такой вывод сам напрашивается.

– Но я не закончил, – предупредил он. – Эта Лана мне по-прежнему не давала покоя…

– Ребятки, а это что-то новенькое! – восхитился Филя, но Щербак, как человек всегда серьезный, неодобрительно посмотрел на приятеля.

– Погоди, Филипп, мне интересно. Ну, и что, вспомнил? Нашел?

– Ага! – воскликнул Макс, широко улыбаясь и раскачивая из стороны в сторону своей бородой. – Вспомнил, что читал в портале «Права человека в России» письма, подписанные некоей Ланой. Ник у нее такой. И она советовала парням косить от призыва, всякое там писала про альтернативную службу и далее. Тогда во всех средствах информации положение с контрактниками обсуждали. Она честно махала кулаками, костила военкоматы… А ай-пи адрес ее – в Чите, вот где. Нате вам, господа сыщики, и глубокую провинцию, и наивное убеждение, что наш бардак можно исправить угрожающими письмами в Интернет.

– Погоди, – осадил возбужденного Макса Турецкий. – Откуда у тебя уверенность, что это мог именно ее упомянуть в своем письме тот Иванов? Который Андрей. И простой русский парень?

– А я, – хитро отреагировал Макс своим странным, булькающим, как вытекающее из банки пиво, смехом, – я задал своим компам работенку. Взял парочку ее старых публикаций и письмо этого солдата. А потом заложил в комп и дал программу провести структурный лингвистический анализ. Стиль сравнить и прочее. Так вот, господа, вышло шестьдесят восемь процентов прямых попаданий! Так что, извини, Борисыч, дивизия – хоть и под боком, да только никогда ты не отыщешь там своего Андрея Иванова, а вот город Чита – он подальше, зато я тебе на дорожку, уж так и быть, исключительно по дружбе… ну, и… за кофе с чипсами, ага, выдам ай-пи адрес Ланы. И компы, с которых она выходит в сеть…

Турецкий смотрел на этого гения и улыбался. Действительно, правду ведь говорят: сделаешь раз по сто, вот и будет просто.

– Ну, что, Сева? – он посмотрел на Голованова. – Премию Максу надо бы. Минобороны и прокуратура могут свободно утереть сопливые носы, а я твоими и Костиными молитвами, кажется, собираюсь в командировку… Только, парни, чтоб ни одна живая душа, понимаете?

– Сан Борисыч, мы ж еще на службе, – пошутил Филя, вызвав улыбки остальных, – мог бы и не предупреждать. Вот когда за дверь выйдем, тогда… сам понимаешь, одним стаканчиком не отделаешься. Тема-то серьезная… И тайна, стало быть, дорогого стоит. Вон, Максу – чипсы, то, другое… останется ли у тебя на проездные-то?

– М-да… – задумался Турецкий.

Дорога больших денег стоит. И надо их еще получить у «девушек» из Комитета матерей, но так, чтоб они ничего тоже не заподозрили… А может быть… Ему в голову пришла мысль по поводу Царицыной, которую хотелось бы использовать на всю катушку.

И с Аленькой придется на время очень вежливо прервать контакт. И как-то объясниться, придумать что-нибудь неотложное, чтоб и военная прокуратура не уличила его в нечестности по отношению к коллегам. Вон, сколько всякого набирается…

Да, а как же машина? А серебристая «Лада» десятой модели за указанным номером принадлежит старшему следователю главной военной прокуратуры Павлу Валерьяновичу Молчанову, капитану юстиции. Думай, Александр Борисович, что хочешь, но, несомненно одно, эта машина должна быть хорошо известна Алевтине Григорьевне. Зря она разыгрывала удивление.

Но главное дело, благодаря весьма разносторонней памяти Максима и его профессиональной хватке, уже сделано.

Костю, кстати, тоже нет пока нужды ставить в известность о командировке в Восточную Сибирь. Можно сказать, что просто проверяем некоторые соображения из тех, что представляются имеющими отношение к делу.

А вот кому надо обязательно позвонить, так это Славке. Чита оттуда, из его Хабаровска, ближе, мог бы и посочувствовать другу…

Глава тринадцатая ИРИНА

– Что это ты сегодня какой-то взъерошенный? – лукаво спросила Ирина, едва он вошел в дом.

– Беготни много было, – привычно оправдался он, даже и не отдавая себе отчета, что причины для вранья у него, в общем, не было. Ну, а эпизод с Алей – это пустяк, не стоящий внимания. Уж Ирке-то о существовании этой девушки знать совсем ни к чему. До той поры, когда она сама сможет убедиться, что отношения у Шурика с помощницей следователя Паромщикова чисто деловые. А поверит, нет ли, это уж как Бог положит… А если по справедливости, то, конечно, не поверит. Но это уж ее дело… Уговаривать…

– Голодный? – жена сама ушла от собственного вопроса.

– Кофе, пиво, какая-то мелочь… Поесть толком как-то и не успел. Все собирался, да время не позволяло.

– Садись ужинать… – И пока она накрывала ему на кухне, стала делиться с ним своими впечатлениями от оставленного утром солдатского письма. – Ты ж, наверное, нарочно это сделал, да? Чтоб я посмотрела? – видно, что ей очень хотелось поучаствовать в делах мужа.

– Ну, разумеется, как же иначе! Мне очень интересно твое мнение, как юриста-психолога, профессионально занимающегося криминальной психологией, – польстил он жене. Ирина закончила курсы в Центре профпереориентации новейших обучающих технологий и получила диплом о своем втором высшем образовании.

– Правда, это не совсем то, о чем ты думаешь, но кое-какие мои выводы, мне кажется, могут показаться для тебя интересными… Я тебе сегодня вкусную рыбную солянку приготовила. Ничего? Не поздно?… Тогда ты ешь, а я буду говорить, ладно? – Она улыбнулась: – Обещаю аппетит тебе не испортить.

– Можешь не извиняться. Некоторые соображения мы как раз сегодня вечером обсуждали с нашими мужиками. Поэтому будет вдвойне интересно сопоставить твои и их оценки. Я тебе потом расскажу о том, что сумел Макс накопать нам по этому вопросу…

И он принялся за обед-ужин.

Уже с первых слов жены он понял, что мнения ее и Макса, в принципе, совпадают. Только Бродяга проводил свои исследования с помощью различных компьютерных программ, а Ирка, пользуясь знаниями в области психологии, приобретенными ею на Высших курсах, ну, и своею собственной, женской интуицией. А то, что выводы сходились в главном, говорило об их правильности.

Коротко говоря, Ирина была уверена, что письмо написано не рукой солдата, проходящего срочную службу в армии, а с его слов. Возможно, даже и в пересказе со слов другого человека, близко знающего солдата и, в моральном отношении, полностью разделяющего его трудности и беды. То есть, по убеждению Ирины, в действии появилось неизвестное третье лицо. То самое, которое в письме обозначено во фразе: «Мир не без добрых людей». То есть, некто «добрый человек». Помимо любимой девушки Ланы. Ну, да, третий. Или третья, ибо, если считать по Максу, то два лица уже предположительно известны, – Андрей Иванов и Лана. А мать, упомянутая в письме, как действующее лицо, однозначно исключалось, ибо ее эмоции полностью «перекроили» бы текст письма, это – бесспорно.

И Александр Борисович подумал, что, наверное, именно сейчас пришло время познакомить Ирину с выводами Макса, так как это избавит ее от приблизительности оценок. И он пересказал жене их сегодняшний разговор с Бродягой. Ирина обрадовалась, действительно, между ними было много общего.

А что касается третьего лица, то его присутствие может быть доказано только в процессе дальнейшего следствия. Другими словами, поскольку уже известен адрес в Чите – правда, не домашний, а исключительно виртуальный, притом, что дальнейший поиск – уже дело, как говорится, техники, значит, надо немедленно лететь в Читу. На месте будет виднее…

Кажется, Ирина впервые за долгие годы совместной семейной жизни сама сказала, что надо лететь, обычно она терпеть не могла командировок мужа.

И на то была причина. Когда Шурик находился в пределах ее видимости, условно, конечно, она была за него спокойна. Тоже, впрочем, относительно. Но как только он убывал куда-то из Москвы, у нее начинались мучения. Он же, как мальчишка, лез повсюду, куда в его возрасте и положении даже и не следует соваться, потому так часто его и «штопали» потом доктора. Правда, и дома хватало забот не меньше. А в данном случае она не видела никакой опасности для мужа. Пусть заодно и развеется немного, нельзя без конца «вариться» в одной и той же компании.

Что же касается его некоторых похождений, от которых она прежде очень страдала, злилась, несколько раз уходила, уезжала к тетке, даже несколько раз до развода доходило, так это, казалось ей, теперь в прошлом. Поумнел Шурик, была она уверена, а что на красивых женщин все посматривает, так такая уж она, эта гадская мужская порода. Тут, главное, не перебарщивать со своей ревностью. А когда смотришь на заигрывания мужа с другими женщинами, словно бы сквозь пальцы, и он сам видит это, у него и интерес быстро пропадает. Ну, действительно, зачем что-то выдумывать, обострять, доводить дело по сущим пустякам до скандалов? Он должен постоянно другое помнить. Быть уверенным, что дома у себя он – единственный и самый любимый мужчина, которым восхищаются жена и дочка. И что для них он – идеал, от которого они никогда в жизни не откажутся, как бы ему ни казалось обратное, и что бы ему ни докладывали «доброжелатели»… Ох, как тяжко давалась, да что грешить, и сейчас все еще дается Ирине эта непростая наука сохранения семьи… Если б Шурик только знал…

И он, как полагала Ирина, если еще не знал, то – уж это точно! – подходил к пониманию такой важной для себя истины. А, как всякий толковый аналитик, умел делать и обобщения, и выводы. По его взгляду – усталому, открытому и ласковому или виноватому и нарочито оживленному, легко угадывала она теперь и его настроение, и степень, если можно так сказать, вины. Вот как сегодня, когда явился домой, явно изображая озабоченность. Наверняка, не только в трудах праведных протекал у него сегодняшний день, где-то успел и поболтаться на стороне. Но «болтание» это было у него, скорее, визуальным, что для мужчины иногда тоже очень важно: посмотреть, прикинуть, как бы оценить, кому-то ручку пожать-поцеловать, «повыеживаться», как говорит Нинка, и… отправиться домой обедать. Это у них называется, погулял. Ну, что ж, должна же оставаться у него уверенность в том, что все самые ответственные решения он принимает по собственной воле и всегда в полном согласии со своими взглядами и убеждениями. Уверенность в полнейшей собственной самостоятельности. В противном случае мужчина быстро превращается в тюфяк. Либо в нетерпимое, озлобленное существо.

В общем, как отмеченный дипломом об окончании курса психологии в криминалистике крупный специалист, Ирина Генриховна Турецкая была достаточно высокого мнения о своих знаниях и практическом умении находить единственно правильные выходы из сложных житейских ситуаций. И, разумеется, всегда верно оценивать их.

Александр Борисович, со своей стороны, знавший об этом, мягко говоря, комплексе своей жены, старался не спорить, хотя смирение давалось ему с большим трудом, если, вообще, давалось. Но так как все-таки большинство ее претензий к нему, при внимательном рассмотрении и трезвом анализе, были скорее справедливы, нежели наоборот, он и стремился быть покладистым. Что Ирина расценивала как свою личную победу в воспитании супруга. Ну, и хорошо…

Но одного, при всех ее плюсах и минусах, нельзя было отнять у нее: Ирина, в самом деле, любила своего мужа. И готова была бороться за него. Причем, именно бороться. Таков уж истинный менталитет обыкновенной российской семьи, доставшийся ей еще с советских времен. Борьба за мир, борьба за достаток в семье, борьба за мужа…Вот и теперь, несмотря на все, так называемые, «необратимые» демократические перемены в идеологии общества, в том числе, и российской семьи, в подавляющем большинстве случаев психологический настрой оставался прежним. Нет, конечно, всякая там феминизация и прочие «движения» что-то меняли в отношениях между мужчиной и женщиной в семье, но, как замечала Ирина, в основном, в сторону коммерциализации отношений. Чрезмерная тяга к равенству, утверждая каждого члена семейной ячейки, как личность, тем самым и разрушала эту ячейку. А Ирина не желала разрушения, хотя была вполне самостоятельной личностью. Вот такой парадокс…

Выслушав все, что думала жена по поводу солдатского письма, Турецкий вздохнул, практически соглашаясь со всем сказанным.

А вот его собственный вывод удивил Ирину. Он долго молчал, и она спросила:

– Ты о чем думаешь, Шурик? Не согласен с чем-то?

– Нет, я совсем о другом. Ты, конечно, права, и у меня нет возражений. Но, понимаешь, какое-то странное отношение ко всей этой истории складывается.

– Какое, объясни?

– То-то и оно, что пока не могу… Фальшь какая-то, чувствуешь?

– В каком смысле? – насторожилась она.

– Пришло на ум странное соображение. Горе-то ведь, оказывается, тоже может быть товаром. Причем, очень дорогим. Люди на нем состояния себе способны делать… Ну, я не говорю про то, что лежит на поверхности – заложники там и прочее, с ними связанное. Это – миллионы, понятно. Я вот о таком простом случае. Парня уродуют в армии, он жалуется. Но каким образом? Напрямую нельзя, свои же заклюют. Более высокое начальство спустит вниз с указанием разобраться, значит, поучить того же парня, почему не надо жаловаться. Самое высокое – соответственно, ниже… и так далее. Гляди, целая лесенка выстраивается – из сочувствующих! И на этой лесенке, – даже если она выстроена на общественных началах, – все равно целая финансовая организация располагается. А, кажется, чего проще? Солдат пожаловался, указал свой адрес, тут же я поехал в его часть, разобрался, и поставили в деле точку. Справедливость восстановлена, зло наказано. Но этого, как выясняется, у нас нельзя организовать. Нужна длинная лестница из лиц, заинтересованных, якобы, в установлении справедливости по каждому частному случаю. Причем, каждое такое лицо – на зарплате. От государства получают деньги или от частных организаций и лиц, – неважно. Вот где действительно исчезают миллионы! Миллиарды! Это я к тому, что, твоими стараниями, вот уже у нас и третье лицо появилось. А может быть и четвертое, и пятое… Что за идиотский мир?!

– Ну, я ж не виновата…

– А я тебя и не виню. Ты-то причем? Это я – вообще…

– Ты устал? – заботливо спросила Ирина.

– Честно говоря, даже и не знаю. Просто сегодня был у меня какой-то безумно длинный и утомительный день.

– Так ложись. А я сейчас уберу и приду.

– Хорошо… Только мне надо еще немного подумать…

И он улегся у себя в кабинете на диван – пока, ибо слово «приду» в устах Ирины означало, что сегодня Александр Борисович будет допущен в спальню. Это – серьезно…

Мысли его возвращались в пройденный день, насыщенный большим количеством событий. И по поводу одного из них Турецкий никак не мог принять окончательного для себя решения.

Это тот случай, когда, как говорится, и хочется, и колется. Другими словами, еще неделю, да что там, дня три всего назад, и не задумался бы над тем, что делать с этой девицей. Ну, в том смысле, что вежливый мужчина не может отказать женщине, когда у той все горит и плавится от желания. Но именно сегодня…

Получилось так, что он словно бы заключил с Иркой негласный договор: забыть и отбросить ко всем чертям прошлое и начать с чистого листа. И надо же, чтобы именно сейчас, как тот бесенок из банки, выскочил соблазн! И вот, с одной стороны – некая, устоявшаяся привычка не отступать при натиске чертовски соблазнительного противника, и полностью соответствовать моменту, а с другой – внутренние обязательства перед самим собой, которые никак не мог объяснить для себя даже великий философ Кант, говоря о моральном кодексе, – не нам чета. Выход был один, и раздвоения личности, о коем оставалось только мечтать, он не допускал. Придя к такому окончательному выводу, Александр Борисович поднял телефонную трубку.

Сева был дома, и он почему-то не удивился столь позднему звонку Турецкого.

– У тебя все в порядке? – без вопросительной интонации словно удостоверился он.

– Я по поводу нашего солдатика… Не поздно?

– Я внимательно слушаю.

– Как там девушки из Комитета договорились с тобой? Когда они денежки переведут на наш счет?

– А уже нужно?

– Я в том смысле, что после сегодняшнего разговора с Максом, да и Ирка тут мне подбросила кое-какую информацию – для размышления… Я вот и подумал, что мне бы сейчас не в Мытищах ошиваться, а заняться вплотную Читой. Пока руки наших друзей-конкурентов туда не дотянулись. А в Мытищи мог бы смотаться и Филя, например, если у него появится такая возможность. Там ведь уже военные работают, а Филя, с его умением становиться незаметным, утрет им носы. Как смотришь? По-моему, самое время.

– Саша, в любом случае, принятие окончательного решения – за тобой. Как скажешь, так и будем поступать. А на те же Мытищи можно, действительно, бросить Филю с Николаем, пока у них небольшой простой. Но с Читой ты твердо решил?

– В принципе, лучше сейчас.

– Ага… – Голованов помолчал и с ехидцей в голосе спросил: – Значит, бежишь?

Турецкий хмыкнул. Севин глаз-ватерпас просек его насквозь. Конечно, по правде говоря, эта срочная командировка может кое-кому напоминать и побег. Тому напомнить, кто тебя слишком хорошо знает, Турецкий. И кто действительно относится к тебе, как к другу. Побег именно во избежание опасного раздвоения.

– Ты угадал, старик.

– Тогда вопрос о финансах пусть тебя не беспокоит, у нас хватит на твою дорогу туда и на командировочные нужды. А когда деньги поступят на счет, сделаем перевод. С утра заскочи в контору, и можешь заказывать билет. Еще вопросы?

– Больше нет.

– Тогда у меня. А что, неужели Ирина Генриховна не обратила внимания на твой вздрюченный вид? И ничего не спросила?

– Ну, а как же! Обязательно… А ты что скажешь, что там тебе подсказывает твоя хваленая интуиция?

– Девка бесспорно хороша, но – опасна.

– Чем?

– Тем, думаю, что у нее в характере добрая, наивная искренность и профессиональная ложь легко уживаются вместе.

– Мудре-о-но… – протянул Турецкий и засмеялся. – Что ж, спасибо, очень интересно. Значит, тем более…

– Что именно?

– Надо совершить наш демарш втайне от коллег. А потом щедро поделиться с ними результатами.

– Я тоже так думаю, лети в Читу. Обеспечим. Спокойной ночи.

Часть вторая ЖРЕБИЙ

Глава четырнадцатая ХЛЕБОРОДОВ

В семилетнем возрасте родители прочили ему блестящее будущее.

Андрюша был поздним ребенком, и Полина Захаровна безумно любила его. Она отвела его к самому известному музыкальному педагогу в их городе – Зиновию Авраамовичу Когану – очень отдаленному, но все равно, по упорным слухам, циркулировавшим среди соседей, таки родственнику великого скрипача Леонида Когана. Так Зиновий Авраамович, сам очень неплохой пианист, когда-то успешно концертировавший не только в Сибири, но также успешно выступавший с сольными концертами в Москве и Ленинграде, посмотрев на его пальцы и проверив слух, спросил, сколько мальчику лет?

Мама сказала, что семь, на что музыкант печально ответил:

– Вы уже опоздали, минимум, на три года. Но… – он долго раздумывал, потом предложил Андрюше повторить за ним на пианино совсем простенькую музыкальную фразу.

Мальчик легко повторил, проиграв мелодию одним пальцем. Тот сыграл более сложный пассаж, Андрюша и его повторил. Зиновий Авраамович задумчиво покачал седой головой с растрепанной «романтической», как говорила мама, прической, после чего веско сказал, словно вынес судебное постановление:

– Если он будет очень сильно стараться, то, возможно, из него таки что-то получится. Слух неплохой. Способность есть, но этого мало. Надо иметь дьявольское трудолюбие…

Мама тогда согласилась с выводом педагога, предполагая, что сын тоже проникся величием момента и приложит в дальнейшем все силы…

Он, наверное, и сам бы хотел приложить силы… если бы имел их. И это было первое непроходимое препятствие на тернистом пути так и не состоявшегося музыканта.

Мальчик часто болел в детстве, рос слабым. По причине постоянных простуд получал освобождение от уроков физкультуры. А на пианино поигрывал. Не играл – подолгу и вдумчиво, занимаясь бесконечными гаммами, вызывавшими у него рвотные позывы. Вот если бы можно было сразу – сесть и сыграть, тогда другое дело. А изо дня в день, по восемь часов?… А уроки когда? А к приятелю Юрке, где купили настоящий, классный компьютер?…

Шло время, незаметно заканчивалась школа, появлялись более серьезные интересы, нежели осточертевшее, покрытое пылью и давно расстроенное пианино. В девятом классе в первый раз закурил. По-взрослому, затягиваясь и учась пускать дымные колечки – на зависть приятелям и откровенно выпендриваясь перед одноклассницами. И тем, как он уже видел, было наплевать, что он на турнике с трудом подтягивается пару раз, в то время как его приятели без особого напряга подтягивались по двенадцать, и больше. Ну и что? Зато он мог запросто, на слух, подобрать на фортепьяно любую мелодию и худо-бедно саккомпанировать себе.

То, что с музыкой ничего не получилось, огорчало маму – честную и строгую школьную учительницу биологии. Но… пусть хоть бренчит, и это полезно. Отца же озаботил другой «талант» сына – его курение. Мало настрадались в детстве с его легкими! Отцовский же подход был скор и конкретен. Стыдно было, конечно, снимать тщательно отглаженные брючата и подставлять тощий зад под отцовский ремень, но ничего не поделаешь. Отец потом уверял, что он не злился, а только учил. Но между мужчинами в семье разорвались все связи.

Нет, Андрюша выполнял те поручения, которые получал от родителя, но молча, без охоты и ожидания благодарности. Отец, наверное, мучился, натыкаясь на холодное равнодушие сына, так думал Андрей. Мать, как ни уговаривала помириться с папой, ничего не добилась. «Я не ссорился», – отвечал сын и, демонстративно молча, уходил делать уроки.

В доме, где люди не любят друг друга, не испытывают душевного тепла в отношении старших и младших, радость, как правило, не задерживается. То же самое происходило и в семье Хлебородовых.

Когда Андрей перешел в одиннадцатый класс, заболел и вскоре умер отец. Сын не испытывал особого горя от потери. Мать страдала, не понимая сына. Ведь растила, мечтала увидеть великим… ну, пусть известным хотя бы, а получилось, по правде говоря, ни то, ни се. Слабый, капризный и неуравновешенный молодой человек, который не знает, чего он хочет в жизни, и не желает, по правде говоря, знать. У других какие-то интересы, а Андрей, если уроки уже сделаны, устраивается за своим, лично собранным компьютером, либо завалится на диван и… покуривает. Отца-то уже нет.

А материнские протесты и слезы – они не действовали.

Оставалась последняя надежда. Как говорили в добрые старые времена, в дни материнской молодости, по поводу таких вот бездельников и неудачников: «Ничего, армия научит. Там все просто: не знаешь – научат, не хочешь – заставят»…

Наверное, поэтому Полина Захаровна поначалу не очень и беспокоилась, когда пришла повестка из военкомата. Знакомые говорили, правда, что сегодня армия совсем не та, которую они еще помнили, что в нынешней процветает, как во всех сферах современной жизни, дикая коррупция, сплошные издевательства над новобранцами, воровство, вплоть до бандитизма и, вообще, – полный произвол. Да чего там говорить, достаточно внимательно перелистать страницы периодических изданий, послушать, что рассказывают по телевидению независимые корреспонденты. Те, которые работают на государственных каналах, они все изначально купленные государственной властью, от них правды не добьешься. Естественно, кто платит, тот и музыку заказывает…

Словом, армия – это ужас. И отпускать туда ребенка, хоть он уже и школу закончил, и аттестат получил, в общем, неплохой, это опасная глупость. Убедили…

Слава Богу, теперь хоть войны нет, а то ведь необстрелянных мальчишек, прямиком со сборных пунктов военкоматов чуть ли не в Чечню сразу гнали. Говорите, не сразу, а после «учебки», а что такое «учебка»? Ах, учебный батальон? А чему там учат? Ага, убивать! А мы своих детей для этого рожали в муках и трепетно растили почти два десятка лет, во всем отказывая себе? Чтоб они потом убивали? Или чтоб их убивали? Не отпущу-у-у! Вот и весь сказ.

Но крики – криками, нервы – нервами, а деваться некуда. Если тот, кто двенадцать раз подтягивался на перекладине, возможно, и мог на что-то рассчитывать, а тот, у кого не получалось? Почему не получалось? Да не хотел и – все! Хотя и длинный, но – худой, даже тощий, и нескладный. А в какой статье Конституции написано, что надо подтягиваться?! Если он рукой и так планку достает? Ну, и прочее, в том же духе…

Медицинская комиссия военкомата, как мать ни надеялась, с кем только ни разговаривала, кого ни убеждала, легко признала Андрея Ивановича Хлебородова практически здоровым, а, следовательно, и годным к прохождению воинской службы. А худоба? Ничего, в армии отъестся, человеком станет…

Их привезли в Подмосковье, в небольшой городок, в часе езды от столицы. Радость, которую испытал не один Андрей, а большинство его новых товарищей, по этой причине, была понятна: и не мечтал Хлебородов, что судьба забросит его из далекой Читы прямо, можно сказать, в Москву. Конечно, не в солдатской форме «бэу» мечталось появиться здесь, но это – только начало жизни. Служба только кажется долгой, а на самом деле, два года пролетят незаметно за постижением военной науки. Так они думали. Дальнейшая жизнь показала, причем довольно бесцеремонно и жестоко, что все в том мире, где, кажется, жизнь расписана не по часам, а по минутам, далеко не так…

– Хлебородов! Эй, сопля, бегом!..

Казарменная солдатская жизнь, в чем он скоро убедил себя, примитивна уже потому, что вся армейская система направлена на то, чтобы выбить из нормального человека его индивидуальность, неповторимость, и сделать из него обыкновенного робота. Идеальный солдат – не размышляющий солдат. За него есть, кому думать. Он должен быть чист, опрятен, начищен, молчалив, послушен и прост, как пивная пробка. Голова солдата должна быть тоже чистой и пустой, как его прикроватная тумбочка. Идеальная тумбочка – пустая тумбочка! Этот лозунг повторяло не одно поколение старшин и прапорщиков, и будут повторять все новые поколения младших командиров. Постоянно эту же «вечную» мысль вколачивал в головы новичков старшина роты, прапорщик Соловейко, неестественно розовощекий средних лет толстячок с заплывшими глазками-бусинками, воровато перебегавшими с одного предмета на другой.

Главная беда Андрея Хлебородова заключалась в том, что он сам считал себя личностью, и не собирался «вступать в ряды быдла». А между тем, именно «быдло», так он быстро понял, держало в руках всю казарму. И старшим в этой компании был командир отделения, сержант Дедов.

По вполне закономерной «случайности» этот невзрачный, худощавый парень с бритой «под ноль» головой, острым взглядом и свистящим, хриплым голосом, перешедший в разряд «дедов», первым обратил внимание на новичка. Он сам подошел к Андрею, критическим взглядом окинул его тощую фигуру и сплюнул сквозь зубы, как это делают хулиганы.

– Мать не кормила? – спросил насмешливо.

– Почему? – растерялся Андрей.

– По качану. Как отвечаешь? В армии положено либо «никак нет», либо «так точно». Повтори!

Он издевался, заставляя Андрея, под общий смех вмиг окружавших их солдат, раз сто повторить и одно, и другое, пока Хлебородов совсем не охрип. И Андрей видел, что прапорщик Соловейко стоит в стороне и откровенно ухмыляется. А закончил Дедов тем, что пообещал лично сделать из рядового Хлебородова – «Хрен знает, откуда такие дурацкие фамилии берутся!» – образцового солдата. Или загонит его в гроб еще во время пребывания того в карантине. В самом натуральном виде загонит. А на первых порах Андрей должен исполнять любые приказы сержанта Дедова, поскольку он, во-первых, – его командир, а во-вторых – дед. «Повторить!»…

О том, что Дедов был судим – еще по малолетке, – говорили его синие наколки на руках. Но шепотом передавали, что Дедова, вообще-то, судили дважды, и во второй раз его вроде бы «отмазали» подельники, чтобы парня не подвели под статью, как рецидивиста. Но каким образом в военкомате решили, что он может после этого проходить срочную службу, одному Богу известно.

Вокруг Дедова группировалась компания подобных ему. Кто понаглей, кто поглупей, но всех их словно бы связывала круговая порука, что-то такое, о чем никто не знал. И все они крепко держались друг за друга.

Однажды, рассказывали, двое первогодков, из тех, что пришлись, что называется, ко двору в этой компании, устроили во время увольнения драку с кавказцами около рынка, и солдатам хорошо вломили. Дедов, узнав об этом, дал команду, и десяток его «приближенных» во главе с ним самим сумели покинуть расположение части им одним известными ходами. А потом они устроили из тех кавказцев, – так рассказывали, – кровавое месиво. Пятерых порезали ножами, а трое тоже попали в больницу с тяжелыми черепно-мозговыми травмами. Многие стали невольными свидетелями побоища. В милиции это знали. Но все без исключения свидетели почему-то сразу словно скисали, когда менты предъявляли им во время опознания наглые физиономии солдат из дедовской компании. Так ни одного подтверждения и не нашлось. А уголовное дело повисло. Сам же рассказ об этом событии, вероятно, должен был придать некий ореол славы сержанту Дедову, который никому не позволяет обижать своих. Учтите, мол, на будущее.

Но все это происходило до Андрея. Сам же он, буквально с первых дней прибытия в часть, с легкой руки все того же сержанта Дедова, стал непременной мишенью для насмешек и «дружеских розыгрышей», как ему постоянно об этом напоминали. Ну, то есть с тобой шутят, но при этом еще и воспитывают салажонка, укрепляя в тебе боевой дух будущего бойца. А что розыгрыши иногда кажутся обидными, так это они только кажутся, а на самом деле, не ты первый, не ты и последний. Все это знают, все проходили через такую «дружескую» проверку на стойкость характера. И поэтому – самое худшее, чем ты можешь ответить товарищам, это – своей жалобой командиру. Тебя никто не поймет, но зато все немедленно осудят, и ты станешь по существу изгоем среди товарищей. Ну, примерно, как «опущенный» в тюремной камере. С ним нельзя разговаривать, с ним рядом запрещено тюремным законом сидеть, каждый не только может, но и должен постоянно высказывать по отношению к нему полное свое презрение. Его ударить – не грех, а почти обязанность. Его можно при желании даже изнасиловать, да, в прямом смысле, как бабу, только через задний проход.

Не пробовал? Ну, как говорится, все впереди, не зарекайся…

А пока привыкай. Здесь – не «гражданка», здесь младший беспрекословно подчиняется старшему.

И так выходило, что именно для Андрея, ну, и нескольких его товарищей, с кем он прибыл в часть, все остальные были старшими. И постоянно пользовались этим своим беспрекословным правом. Во всем и с первого дня.

Началось это непрекращающееся насилие над его личностью, как Андрей сам назвал свое состояние, с того момента, как он получил от прапорщика новенькое обмундирование. Пока одевался, привыкая к своей форме, которая ему не совсем даже и подходила по размерам – шапка была явно велика, а вот ботинки, которые называли «берцами», – наоборот, малы, где-то сорок второго размера, хотя ступня у Андрея была сорок четвертого.

«Забирай! Отходи! Следующий? Фамилия?», – и так далее. Возражений никто не слушал.

Вот он сидел и думал, что делать, когда к нему не подошел, а словно подкатил на роликах, быстрый на ногу солдатик, из старослужащих. Вмиг примерил, не спросясь, его ушанку, и в ней же убежал, а Андрею бросил свою – разношенную и старую. Но, спасибо, она хоть налезала на голову, Значит, нет худа без добра? Но дальше таким же образом «уплыл» его поясной ремень, а ему бросили сильно истертый и в трещинах. А с берцами вообще произошло черт знает, что.

Сам Дедов, которого уже знал Андрей, подошел и спокойно вынул берцы из рук задумчиво разглядывавшего свою обувь Хлебородова, посмотрел сам, взглянул на размер и покачал лысой головой:

– Велики, жаль, но можно будет поменять, – и, сунув ботинки себе под мышку, пошел прочь.

– Эй! – истошным голосом завопил Андрей, вскакивая. – Отдай немедленно!

Кто-то обернулся на его крик. Другие не обратили внимания. А этот Дедов – невысокий такой, словно змеиноголовый, вернулся к нему и коротким, почти незаметным ударом, так врезал Андрею под дых, что его согнуло пополам. А затем швырнул что-то тяжелое прямо ему в лицо и молча ушел. Придя в себя, Андрей увидел возле себя пару изношенных ботинок.

На вечерней поверке за эту, совершенно неприличного вида обувь ротный командир, капитан Андрющенко приказал Андрею выйти из строя и спросил, что это за хлам у него на ногах. Кто-то за спиной сострил, что салага, наверняка выменял новую пару на бутылку. Раздался обидный смех. Разозленный и оскорбленный насмешками, Андрей заявил, что у него отняли ботинки, а эти швырнули ему в лицо.

– Кто?! – заорал на него ротный.

Андрей только рот открыл, чтобы назвать обидчика – командира третьего отделения четвертого взвода сержанта Дедова, но капитан не дал ему и начать. Снова заорал, что заставит разгильдяев, разбазаривающих казенное имущество, дерьмо жрать. Но пуще всего остерегаться врать своему командиру и жаловаться на товарищей. И в конце горячей и уничижительной речи Андрей узнал, что ему предстояло, в качестве наказания, мыть полы в солдатском туалете. Точнее, научиться их мыть правильно. С этого момента и началась его служба.

Обычно, поздними вечерами, а чаще ночами, когда он выливал на облицованный керамической плиткой пол уже бессчетное ведро воды и в последний раз брался за палку с намотанной тряпкой, чтобы скатить ее и после вытереть насухо, появлялся сонный сержант Дедов и чиркал ребром толстой подошвы по полу, оставляя черную черту. Затем он «оправлялся», после чего «случайно обнаруживал» на полу грязную полосу и требовал мыть лучше.

Однажды таким же образом в сортир вошел Дедов. Но он не стал чиркать ногой по полу, а поставил перед Андреем ту самую пару ботинок, что сам же и отнял у него, и приказал тихим голосом, что он, Хлебородов, после того, как закончит мыть полы, должен почистить берцы ваксой, после чего принести и поставить возле его, Дедова, койки. За непослушание – в глаз. Это – наказание за то, что хотел пожаловаться ротному на товарища.

Хлебородов, которому в тот момент было все равно уже, что с ним случится, послал «лысого… на…» – по школьной еще привычке. И тут же понял, что этот мерзавец слов на ветер не бросает. Правый глаз Андрея не открывался два дня, потому что полностью заплыл сине-желтой гематомой. А ротный, капитан Андрющенко, под дружный смех солдат принял лишь одно объяснение, которое сам же и высказал перед всем строем на вечерней поверке:

– Новобранец – типичный болван из так называемых маменькиных сынков, даже обыкновенной швабры в руках на гражданке не держал. Ухитрился ткнуться рожей в рукоятку! Стыд и позор! Ничего, армия и не таких разгильдяев ставила на ноги!

И отправился новобранец Хлебородов на кухню. Отмывать здоровенные, еще не остывшие от предыдущей готовки котлы, снова драить полы и чистить нескончаемое количество картошки. Ванну за ванной… А перед коротким сном – успеть вычистить берцы сержанта Дедова, а то командир отделения опять осерчает, и за какую новую травму на своей физиономии рядовой Хлебородов отправится отбывать очередное наказание, еще неизвестно…

Как-то, между нарядами, он узнал, что воинская часть, в которой ему оказана высокая честь служить, является прославленной, орденоносной и известной своими славными традициями в военное и мирное время, а сам он, оказывается, успешно проходил курс молодого бойца. И до принятия присяги оставалось всего ничего.

Кто-то из доброжелателей объяснил Андрею, что пока присяга им еще не принята, судить его за нарушение устава не имеют права. Поэтому он может и сам ответить «деду», который совсем уже распоясался, и все это видят, но влезать в чужие игры не хотят и не будут. Тут каждый сам за себя. Ответить!.. Под общий смех Андрей и двух раз не сумел подтянуться на турнике. Сказалась вечная усталость от постоянного недосыпания. Да и жратва – иначе он и не называл то, что подавали в столовой, – не лезла в глотку, не привык он дома к такой пище. На те небольшие деньги, что имел при себе, пока большую часть их у него не отобрал приятель Дедова – ефрейтор Коротеев, которому кто-то шепнул, что видел, как Хлебородов покупал в магазинчике белые булочки и дешевое печенье, Андрей упрямо и существовал. Но голод – не тетка, да и деньги кончились. Пришлось смириться, как смирился и с постоянным мытьем полов в сортире. И случилось непонятное: хотя он теперь ел все, что подавали, голод стал мучить его постоянно, уже никакая солдатская кухня не спасала от желания все время чего-нибудь жевать…

А насчет того, что каждый сам за себя, то, увидел Андрей, так оно, в сущности, и было. Вот только вокруг Дедова почему-то сложилась крепкая компания, где не каждый сам за себя… Наглядное преимущество уголовной идеологии.

Андрей тупо чувствовал, что постепенно, все ускоряя свое движение, превращается в тупое и покорное животное, которое молится об одном: не трогайте меня, я буду делать все, что прикажете, – полы мыть, дерьмо жевать, только отстаньте. Но не отставали…

Даже такое важное и обязательное в армии дело, как зубрежка Устава внутренней службы, у него превратилось в очередную изощренную пытку.

Командир взвода, старший сержант Копылов вручил ему сильно потертую от частого изучения книжицу и приказал все статьи Устава выучить наизусть, чтоб от зубов отскакивало. Ну, что это такое, уже объяснений не требовалось. Андрей равнодушно открыл, прочитал несколько статей и подумал, что ничего тут сложного нет, – на память он еще не жаловался. Оказалось все не так просто.

Дедов, обнаружив Хлебородова за чтением, вроде как удивился – непривычное занятие, наряды, что ли, кончились? Но Копылов, у которого с Дедовым были несколько натянутые отношения, велел тому не мешать.

– А помогать можно? – ухмыльнулся Дедов.

– Это сколько угодно, – разрешил Копылов и ушел.

И тогда Андрей узнал, что такое «сушить крокодила».

Дедов приказал ему упереться руками и ногами в спинки своей кровати и, находясь в таком положении, читать статьи Устава вслух. А потом и на память. Собьешься или упадешь на кровать, – получишь в лоб. Это чтоб память тренировалась. А вместе с ней – и весь солдатский организм. И Андрей, провиснув, пытался читать вслух. Уже через полчаса общего веселья лоб у Хлебородова вспух от этой науки до такого состояния, что сам Дедов решил прекратить «занятия», да и приближалось время вечерней поверки…

Андрей впервые, может быть, за всю свою сознательную жизнь, ночью плакал. В голове прокручивались фантастические варианты мести, болели до боли сжатые зубы, но… Он вдруг ощутил, что руки его потихоньку стали наливаться силой. Ведь столько физического труда затрачено за эти проклятые месяцы. И даже этот «крокодил» был унизителен скорее в моральном отношении, а висел-то он хоть и с трудом, и постоянно срывался, тут же получая в лоб, но ведь висел же…

На принятие присяги приехала мать. Она ужаснулась, увидев и не сразу узнав сына. Но больше всего ее поразил один короткий эпизод. Они разговаривали, сидя на лавочке у контрольно-пропускного пункта, когда мимо пробежал Петька Затыкин, увидев Андрея, крикнул, не обращая даже внимания, что он не один, а с приятной на вид, совсем не молодой женщиной:

– Эй, Сопля! Тебя там дед ищет! Обещал яйца оторвать! – и, громко гогоча от веселья и топая каблуками, побежал дальше.

Полина Захаровна пришла в ужас. Эта сопля… эти яйца! Господи, куда она попала?! Но, самое страшное, – ее Андрюшенька, ее мальчик, непохожий на себя прежнего, вздрогнул, съежился и пугливо посмотрел на нее, словно умоляя молчать, не то хуже будет.

И она увидела, что сын не обманывает ее, не прикидывается.

Она провела бессонную ночь в городской гостинице, и после торжественного принятия присяги – со знаменами, с оркестрами, с четкими шеренгами аккуратных бойцов в камуфлированной форме и лихих беретах, так и не смогла понять, что происходит… Обратилась к Андрюшиному командиру, капитану Андрющенко, которого ей показали.

Тот искренне, как ей показалось, удивился. О чем она говорит? Запуганный? Забитый?! Да пусть она покажет его…

Посмотрел, как будто увидел в первый раз, поджал губы, покачал головой, огорчаясь при виде того, кто стоит перед ним навытяжку. Оценил эти ботинки, заправку… вояка, мать его… Строго заговорил:

– Рядовой Хлебородов, что у вас за внешний вид? Оправиться! У вас же всегда есть образцы перед глазами! Вон, посмотрите, – капитан ткнул рукой в сторону, – ваш же товарищ, ваш непосредственный командир – сержант Дедов! Видите? Как форма сидит? Шпилька! А?… Жалобы есть? – и тут же, не дожидаясь ответа, заявил уверенно: – Вот видите, мамаша, никаких жалоб нет! Да и быть не может! Настоящий боец не жалуется! Ничего, временные трудности – они… временные! Действительная служба у него только начинается. Исправится! Исправишься, рядовой Хлебородов? – и так же, не надеясь на четкий ответ, сам и ответил с изрядной долей иронии: – Исправится, а куда он денется? У нас и не таких исправляли. Смирно, рядовой! Вольно! Продолжайте сердечную встречу с родителями…

И, лихо отдав честь Полине Захаровне, бравый командир роты удалился, едва не печатая шаг, картинно, словно на параде.

Тусклое впечатление у нее осталось от этой встречи. Очень тяжелое…

Вернувшись домой, в Читу, – за всю обратную дорогу в плацкартном вагоне почти не сомкнула глаз, измучилась. А вечером в день приезда, узнав о ее возвращении из Москвы, прибежала Леночка, близкая подружка Андрюши, хотя она была на целых три года старше его. Но – маленькая, изящная, умненькая. Он ее ласково Ланочкой называл, она его – Адькой. Ну, что Полина Захаровна могла рассказать девушке? К сожалению, только правду. Он знала, что девушка проявляет большую активность, учится в институте, даже участвует в правозащитном движении, митинги организует против своеволия властей, в местной газете выступает. Хорошая девушка, послушаешь ее – совсем взрослый и опытный человек, а посмотришь – совсем еще дитя. Быстро взрослеют наши дети…

Леночка очень расстроилась. Она была уверена, что Андрею, который самостоятельно компьютеры собирает, уж как-нибудь в армейских условиях всегда привилегия найдется. В каком веке-то живем?! А тут какие-то бесконечные сортиры… Нет, она должна сама полететь в Москву, вот в первые же студенческие каникулы слетает, встретится, поговорит и посмотрит. И эта ее уверенность очень обрадовала скорбную Полину Захаровну, передалась ей. Значит, еще не все потеряно. А то уж совсем расстроилась, увидев, какой тяжкий жребий вытянул себе единственный ее мальчик…

Глава пятнадцатая ДЕДОВ

Дедов казался Андрею подлинным чудовищем. Сержант теперь постоянно называл его только Соплей, а с его «легкой руки» даже и прапорщик Соловейко частенько «оговаривался»: «А где этот… Сопля который?», и всем было весело. Другие тоже пробовали «ошибаться», но, видя, какой бессильной звериной злобой загорались глаза Хлебородова, тушевались. Не то чтобы пугались его ярости, однако не считали нужным связываться, всем и так было известно, что у салаги есть свой «дед», которому все позволено, а они при этом – вольные зрители. Ну, разве что подначить маленько, так это же шутка, допустимо…

Но, в конце концов, скорее, мечтал, нежели был уверен Андрей, не вся ведь жизнь пройдет в этой, сильно напоминающей лагерную зону, компании, настанет конец мучениям, только бы перетерпеть… дотерпеть. А этот мерзкий Дедов со своими прихвостнями, словно чувствовал змеиным своим чутьем, о чем думает и мечтает рядовой Хлебородов, типичный маменькин сынок, позорящий звание нормального мужика. И он, похоже было, решил лично извести недоумка Соплю, придумывая, для самоутверждения самого себя и увеселения остальных, все новые издевательства.

Однажды, незадолго до отбоя, солдатики, как их с «небрежной теплотой» в голосе обычно называли офицеры, собрались в «курилке». Это была своеобразная, но довольно типичная солдатская «пепельница» – обрезанный молочный бидон, врытый в землю, – чистить которую как раз чаще всего и приходилось именно Хлебородову, по-прежнему не вылезавшему из нарядов. И сержант Дедов, с презрительной насмешкой глядя на курившего в стороне Хлебородова, – у того был «бычок», оставленный кем-то из товарищей, на свои сигареты денег не было, – громко, чтоб все слышали, сделал заявление. Смысл речи, перебиваемой дружным, язвительным смехом остальных, сводился к следующему.

Рядовой Хлебородов, – уж лучше б на свет такой урод не родился, – который даже наряд толком выполнить не может, позорит всю роту. И, поскольку на него не действуют наставления и даже наказания старших командиров, он, Дедов, сам снова принимается за его воспитание. То есть, его надо было понимать так, что он якобы брал отныне на себя все функции командиров, вплоть до назначения наказаний. И обещал либо воспитать, либо урыть его в землю, чтоб по ней больше не таскался такой мудак. А он, как известно, если за что-то брался, обязательно исполнял.

Дедов повторялся, он уже брался за «личное воспитание», еще в первый день пугал, но повторение, говорят, мать учения.

Сказано это было, между прочим, в адрес не одного только Андрея Хлебородова, но и по поводу некоторых других молодых солдат, пришедшие по осеннему призыву. Глядя на этого урода, они тоже отбиваются от рук. Дерзят, отказываются выполнять указания старших товарищей, а там, глядишь, и доносчики появятся! И какая ж тогда армия? Позор это сплошной, а не армия…

Судя по реакции «стариков», поддержка начинанию Дедова была обеспечена полностью. Исключительно, разумеется, в воспитательных целях, что приветствуют и взводный, и ротный, и сам прапорщик Соловейко. Тем, кстати, и сильны были устойчивые традиции данной, конкретной воинской части, где отдельные гражданские лица уже пытались поломать давно сложившиеся порядки, но эти частные попытки ни к каким кардинальным изменениям не привели. В смысле, несколькими приговорами, да общими разговорами все и закончилось.

Говоря об «отдельных гражданских лицах», Дедов, возможно, был в курсе того, что в последние годы атмосфера в части резко изменилась в худшую сторону. Упала дисциплина. Увеличилось количество преступлений, совершенных военнослужащими. Было возбуждено военной прокуратурой несколько уголовных дел относительно офицеров и рядовых. А воровство, наркомания, постоянные насилия над личностью, – ставшие, как показало то же расследование, привычными явлениями в данной воинской части, как нельзя лучше и правдивее показали, словно через увеличительное стекло, общее состояние всего российского общества.

Считалось, что главной причиной этих изменений явилась, как и многое другое в нашей жизни, война в Чечне. Через ее неправедный огонь прошло слишком много молодых людей, неустойчивая психика которых, естественно, дала сбой. А так называемый героизм, проявленный в войне против своего же народа, сыграл негативную роль и оказал плохую услугу не только отдельным лицам, но и целым сообществам. Жестокость, доходящая до зверства, оправдывалась тем, что противная сторона тоже проявляет эти отвратительные качества. Те убивают, отрезают головы, насилуют, а мы – что? Они – наших, а мы – за это – ихних! И пошло-поехало… Эскалация насилия, одним словом… И так как это происходило не когда-то, на памяти прошлых поколений, а вчера и с нами, то и отношение к насилию оказалось соответствующим: оно необходимо, как воспитательная мера по отношению к тому, кто «нормальных» слов не понимает…

Рядовой Хлебородов относился именно к тем, кто не только не понимает «нормальных» слов, ну, пусть, порой, и через «мать-перемать», но и просто не желает их понимать в силу своего исключительно блядского, интеллигентского характера. Ничего, сломаем… Ради чего – этот вопрос изначально и не ставился, и никого не занимал, – ни рядовых, ни сержантов, ни офицеров. Ломать – это ведь один из главных, можно сказать, основополагающих принципов нашего общества, квинтэссенция более чем семидесятилетнего опыта.

Но кто давал право именно сержанту Дедову – дважды судимому за кражу и участие в вооруженном грабеже, пусть и «отмазанному» подельниками, брать на себя «воспитание» военнослужащих по призыву? От кого исходило такое указание? От прапорщика Соловейко, для которого мертвая тишина в казарме и пустота в тумбочке являлись наивысшей оценкой качества воспитания молодого бойца? От капитана Андрющенко, искренне «болевшего» за высокие качественные показатели своей роты в боевой и физической подготовке? От кого? Может, от комбата, командира полка или от самого генерала, командира прославленной дивизии, из личного состава которой военная прокуратура время от времени «выдергивала» барыг и продавцов в погонах, распространителей наркотической «дури» среди подчиненных и своих же товарищей? Нет, прямого указания никто из них дать не мог, но… Но даже невысказанное слово витало в воздухе, отравляя атмосферу.

Это как в тюремной камере, где обязательно появляется свой пахан, диктующий всем остальным «сидельцам» законы собственной справедливости. И тюремная охрана, так называемые «контролеры», обычно приветствуют такое благодатное для себя решение: отныне они могут избавиться от беспокойства за порядок и дисциплину в камере. Если что, пахан сам наведет полный порядок. Но… Вот именно, как нетрудно догадаться, за это ему положены и особые привилегии. И первая из них – решать самостоятельно любые вопросы, касающиеся внутреннего распорядка. Высокая политика ему не нужна, ею на зоне Кум занимается. И тот же кум, либо сам Хозяин, всегда помнит, что без толкового пахана – в тюремной камере или в бараке на зоне, – ему никуда не деться. Вот так и устанавливается своеобразный криминальный паритет между тюремщиком и вором в законе, между, к примеру, участковым милиционером и уголовным авторитетом, между командиром и «дедом». А пресловутая «дедовщина» в армии – это всего лишь удобный инструмент управления и подчинения. Ну, а когда с инструментом случается неладное, – срывается с резьбы, ломается, выскальзывая из рук, – вот тут очень важно не упустить момент управления. А то бывает поздно – такое сотворится, что сходу и не расхлебаешь, хоть прокурора вызывай. Правда, последнего ни один начальник не любит – по определению. Особенно, в армии, где прямое и непосредственное подчинение – главный конек, без которого ее просто не существует.

Короче говоря, настал «исторический» момент, когда рядовой Андрей Иванович Хлебородов – сын интеллигентных, на свою беду, родителей, – убедился, что все прежние его мучения были действительно обыкновенными шутками веселящихся над его тупой нерадивостью товарищей… И понял это не он один.

Изучение курса молодого бойца благополучно завершилось, и началась, без всяких прикрас и снисхождений действительно суровая солдатская служба… Отныне над каждым из них висел тяжкий крест «торжественной присяги», нарушение которой грозило трибуналом, возвращенной к жизни и обыденной армейской практике «губой», то есть гауптвахтой, дисциплинарным батальоном и прочими «мужскими» «страшилками», включая вполне возможное и тюремное заключение…

Еще случались моменты, когда в воспаленной голове Андрея возникали мысли о том, что все, происходящее с ним, это типичный абсурд, что это фантом какой-то, виртуальная, а вовсе не живая реальность, и надо только проснуться, оторвать взгляд от экрана монитора… Но именно живая реальность указывала ему на его глубочайшее заблуждение. Подсказывала, что жить бессловесным и бестолковым ожиданием, когда весь этот ужас закончится, нельзя, надо срочно что-то предпринимать. Иначе он просто не выдержит, окончательно поломает в себе все человеческое и либо сам покончит с собой, либо перестреляет своих обидчиков. Он все чаще стал приходить к мысли, что убить человека, особенно, ненавистного тебе, в общем, наверняка очень несложно. Просто однажды решиться, приказать себе: это надо! Тем более что об оружии даже и думать особенно не было нужды: не с учебными автоматами выезжают на стрельбище. Полагаются боевые патроны.

Да вот, кстати, вдруг оказалось, что на последних стрельбах рядовой Хлебородов запросто «перестрелял» опытного командира отделения. Андрей и сам не знал, как это у него получилось, но свои пули он уложил в мишень кучно, – девятки и десятки. От злости, наверное. Да и руки заметно окрепли. Конечно, двенадцать раз он подтянуться на перекладине еще не мог, но пять-шесть уже получалось.

А у Дедова показатели оказались куда ниже.

И тоже была своя причина. Многие ведь знали, что Дедов употребляет наркотики. Шепотом передавали, что достает их ему сам Соловейко. Вот у «деда», наверное, и тряслись руки. Но тем злее он становился к Хлебородову, тем наглее требовал унизительных услуг. Если прежде все ограничивалось чисткой обуви, стиранием портянок и носков, дополнительными дежурствами вместо «опекающего» его «деда», то теперь тот придумал новое наказание за неповоротливость и непослушание. А с его подачи занялись тем же и другие «деды».

В принципе, ничего нового придумано не было, просто с каждым призывом эти «живые» армейские «традиции» немного видоизменялись, приобретали более изощренные формы, хотя суть оставалась прежней.

Андрей обязан был теперь за все свои реальные и выдуманные Дедовым проступки платить наличными. Денежками. Была и своеобразная ведомость – по сколько за что. Отказ от выполнения любого приказа стоил дороже всего – сто рублей. Где «опекаемый» их возьмет, «деда» не интересовала. Но зато тот мог подсказать, как незаметно проникнуть в каптерку и что там взять, то есть, украсть, чтобы было и незаметно, и денежно при реализации. А где продать и даже кому, на это тоже имеются свои указания. И еще открывалась простая возможность добывать деньги, а заодно и курево, в увольнениях. Куда ходить, у кого и как выпрашивать, выклянчивать, ссылаясь на тяжкую солдатскую судьбу, нищенствовать, одним словом. Это была, как оказалось, годами отработанная практика. Там же проще всего и продавать ворованное в части барахло.

Для большей убедительности, делясь не столько своим, сколько посторонним опытом, Дедов высказал соображение о том, что самое выгодное дело начнется не сейчас, зимой, а ближе к весне, когда начнутся повсеместно дачные строительные работы. Вот тогда начальство начнет сдавать своих солдатиков внаем. А то, что Хлебородов – «Вот же уродская фамилия! – не уставал подчеркивать Дедов», – владеет компьютером, так это только удорожает его стоимость. Там же, на строительствах, и электрики, и электроники всякой – до хреновой тучи! Значит, и солдатик будет дороже стоить, и самому ему удастся не остаться внакладе: и стырить что-ничто можно, и на халяву харчиться у хозяина.

Все речи Дедова сводились к одному: к деньгам. Потому что наркотики, распространяемые в части «неизвестными» лицами, стоили дорого.

Андрей понимал, что продолжает не расти, а опускаться все ниже. И, странное дело, то ему мечталось взорвать к чертовой матери все вокруг себя, а то плотно окутывала непонятная апатия, когда хотелось только одного – пожрать и забыться. Ну да, самый, что ни есть, свинский образ жизни…

Но дальнейшая жизнь показала и, главное, почти доказала ему, что резервы человеческого организма и психики в некоторых ситуациях поистине неистощимы. А поучения Дедова он вынужден был выслушивать и делать вид, что все понимает и принимает, как руководство к действию, иначе любое непослушание грозило теперь возрастающим денежным штрафом. Был уже прецедент.

На Курском вокзале, который почему-то считался в их части наиболее удобной точкой для собирания дани «дедам», Андрей попробовал выклянчивать рубли и сигаретки у прохожих, выглядывая из-за табачного киоска, чтобы не попасться на глаза патрулям. Но ни черта из этого не получалось. Видя дылду в поношенном солдатском камуфляже, прохожие шарахались от него, как от вшивого бомжа. Андрей пробовал представить себя в этом виде со стороны и понимал, что и сам бы ни за что не испытал даже отдаленного чувства жалости к такому человеку… Которого и человеком-то можно было бы назвать условно. Но каждая неудача в увольнении жестоко каралась Дедовым. Обычное – «в лоб», после чего долг существенно возрастал. Единственная надежда оставалась на мать, которая и прислала перевод – к очередному празднику. Чтобы сынок мог немного побаловать себя сладостями в буфете. Практически вся сумма и ушла в счет круто возросшего долга. Оставлять Хлебородова на полной мели у Дедова не было острой нужды: известно же, что отчаявшаяся мышь может здорово покусать, а это – надо? Уж в логике этому уголовнику и наркоману с тремя лычками сержанта отказать было трудно…

Глава шестнадцатая ЛАНА

Тяжко было Андрею, но он поставил перед собой жесткое условие: перетерпеть. К этому его призывали и нежные письма Ланочки, рассказывающей ему о своих студенческих делах, о том, что она скучает и мечтает прилететь в Москву хотя бы на несколько дней, чтобы повидаться с Адькой. Зимой она, как ни стремилась, не могла прилететь из Читы, – ну, понятно, свои трудности, да и стоимость билета на самолет – заоблачная. А позже, на все лето воинская часть должна была выехать в Гороховецкие лагеря, поэтому для свидания оставалась только малая часть июня.

И вот оно наступило, каникулярное время у студентов. Андрей думал, что его духовное спасение совсем близко, когда получил телеграмму от Ланы с указанием, что она прибывает в Москву. Указала число и время. Остальное ею было написано в предыдущих письмах – теплых и заботливых. Она писала, что после его присяги, еще зимой, разговаривала с Полиной Захаровной и очень беспокоится по поводу морального состояния Адьки. Буквально требовала, чтобы он держался и не поддавался давлению старослужащих. Она, оказывается, много успела прочитать о «дедовщине» и в периодической печати, и в Интернете, где эта тема давно и активно обсуждается, и в частности, на сайте о правах человека в России. Так что она – человек подкованный, и при встрече они обязатель-но поговорят, как с этим армейским злом следует бороться.

«Наивная девочка, – думал Андрей. – Умненькая, решительная и… наивная. Не дай ей Бог даже на миг окунуться в эту мерзость!»… Но тем не менее ее решительность умиляла.

И она приехала. Это мог быть для него праздник. Пусть и здорово испорченный, причем, он понимал, испорченный ему специально. Именно на те дни, что Лана могла провести в Москве, на Андрея навалили такое количество нарядов, с которыми он и физически справиться не мог бы. Кто-то знал о ее приезде и заранее позаботился сорвать встречу. Кто? Да, конечно, Дедов. Не мог Андрей себе даже и представить, что тот преспокойно перечитывал письма Ланы к нему в то время, когда он мыл сортир. И ведь боялся этого Андрей, даже специально прятал несколько дорогих ему писем Ланы под матрас, чтоб никто не нашел. Он даже сам туда не заглядывал лишний раз, чтобы не привлечь нечаянно внимания соседей своими манипуляциями. Нашли… Но об этом он узнал позже.

Итак, надо было что-то предпринимать. И Андрей, «перешагнув» через голову взводного, что было уже откровенным нарушением субординации, пошел к капитану Андрющенко.

Тот выслушал с презрительной ухмылкой, будто Хлебородов каждый день таскался к нему с подобными просьбами, и ответил небрежно, что такие вопросы решает непосредственный начальник. И если тот считает, что рядовой Хлебородов не достоин поблажки, значит, так оно и есть.

Андрей попытался объяснить, что девушка прилетает с другого конца страны, что она почти год копила деньги на билет. Может быть, этот аргумент подействовал. И капитан разрешил встречу. Один раз. В течение часа. И не за КПП, то есть, на воле, а внутри. Добавил, что и сам зайдет, проверит.

Андрей понял, что Андрющенко оставляет его под пристальным наблюдением дежурных на контрольно-пропускном пункте. Да, там есть несколько стульев у окна. Ну, что ж, значит, так тому и быть.

На лице Ланы была написана полнейшая растерянность. Из очень коротких ответов Андрея на ее письма, из которых толком ничего нельзя было понять, она, в сущности, ничего о нем и о его службе не знала.

Лана слышала от Полины Захаровны, что Адька изменился, но чтоб до такой степени! И в то же время в нем появилось что-то новое. Причем, неприятное и абсолютно нехарактерное для него. Может быть, затаенная, какая-то почти звериная настороженность, вызванная определенно скрытой ненавистью к окружающим.

Естественно, что дежурные во все глаза «наблюдали» за «свиданием», но их взгляды Лане были совершенно безразличны, а вот Адька прямо на глазах наливался бешенством, незнакомым в нем девушке до сих пор. Ее вообще всегда привлекала в нем его тонкая ироничность, умение легко входить в любую компанию, и она не понимала, причем, совершенно искренно, что же могло так сильно его изменить?

Но скоро поняла. На КПП зашел Дедов. Сперва он нагло, почти в упор, рассматривал Лану, потом бесцеремонно подошел совсем близко и ерническим тоном сказал, точнее, приказал:

– Познакомь с девкой, Сопля. Чего стесняешься? Так это ты, значит, Лана, да? Сержант Дедов, – и он нахально протянул руку. – Командир отделения, в котором служит этот твой…

«Этот» – резануло по сердцу. Лана молчала, удивленно глядя на стоящего перед ней с протянутой для рукопожатия рукой наглеца, рассматривавшего ее с откровенной циничной ухмылкой. Он был уверен, что отказа не получит. А кто – Сопля? Это Андрея он так назвал?! Лана взглянула на Адьку и поразилась перемене, происшедшей с ним. Из него словно весь воздух вышел. Он даже съежился от испуга и растерянности. Или от стыда?! Боже, и это Адька? Ее Адька?!

В следующую минуту произошло то, чего никто, ни наблюдавшие с интересом дежурные, ни Дедов, ни даже Андрей, никак не ожидали. Лана подняла взгляд на Дедова, брезгливо оглядела его с ног до головы – подтянутого, «образцового» сержанта с плаката наглядной агитации, – как на вошь, и сказала спокойно и оттого прозвучало еще более оскорбительно:

– Отойдите в сторону, у меня нет ни малейшего желания с вами знакомиться.

– Не понял? – повысил голос вмиг ощерившийся Дедов – это была его уголовная «коронка», так он пугал первогодков своим «разъяренным» выражением лица.

И произошло совершенно невероятное.

– Пошел вон, козел! – громко, чтоб все слышали, но без всякого выражения, произнесла Лана. – Не порти воздух… Теперь понял?… – и она повернулась к Андрею. – Так на чем мы остановились, Адик?

– Чо?! – едва выдавил Дедов, онемевший от такой наглости, да так и застыл с открытым ртом.

– Тебе уже сказали, чо! – неожиданно для себя, истерично выкрикнул Андрей. – Уйди!

А Лана все так же спокойно и безразлично добавила:

– Я сейчас зайду к вашему капитану Андрющенко и пожалуюсь ему, что нетрезвый сержант Дедов в расположении части по-хамски пристает к незнакомой женщине. И ты, козел, получишь сам свои два наряда вне очереди, отправишься сортиры чистить! Забыл, как это делается?

Совершенно обалдевший и растерявшийся Дедов под дружный, громкий хохот дежурных попятился, а потом быстро выскочил из помещения КПП, так и не произнеся ни слова.

– И много у вас таких? – громко спросила у дежурных Лана.

Те, продолжая смеяться, лишь разводили руками: мол, вопрос, конечно, интересный. А у Андрея, увидела она, словно одеревенели туго обтянутые неухоженной кожей, скулы. И она поняла, что он сейчас совершил едва ли не подвиг. Но… Господи! Неужели он уже жалеет об этом?! Что ж они с ним сделали?!

– У нас все такие, – выдохнул он, и на глазах у него появились слезы. – Почти…

Лана только теперь по-настоящему испугалась за него. Плачущий Адька – такого было просто невозможно представить себе. Невероятно, но она же увидела его слезы… Каким терпением надо обладать?!

– Рассказывай, быстро, – тихо сказала она и, сунув руку в сумочку, щелкнула клавишей диктофона. – Все мне рассказывай. Подробно. С фамилиями. Мы им покажем!..

Андрей не слышал щелчка, он был в какой-то, самому ему непонятной, прострации. Но заговорил. Убыстряя речь, словно испугался, что может не успеть, что Лана сейчас встанет и уйдет, потому что он противен ей – такой красивой, прекрасной, умной, свободной! А кто он? Что он умеет? Грязный, затоптанный пол в сортире мыть?… Он – урод, сопля… полное ничто в этой жизни…

Рассказывай…

Он успел рассказать немногое, потому что в какой-то момент к ним подошел дежурный сержант и негромко сказал:

– Слышь, Хлебородов, заканчивайте. У меня приказ… Время вышло. Поймите, девушка, – словно оправдываясь и извиняясь перед Ланой, добавил он. И отошел к турникету.

«Как в тюрьме», – подумала она и спросила у Адьки:

– Но откуда этому мерзавцу известно мое имя? Я имею в виду – Лана. Ведь это только ты так зовешь меня!

– Может быть, я во сне произнес назвал… – с тоской в голосе ответил он, – а «эти»… услышали…

Не знал он еще о прочитанных Дедовым письмах…

Эта магнитофонная запись ей, начинающей журналистке, постоянно имеющей дело, особенно в последний год, с острыми и злободневными материалами, часто нежелательными для публикации и даже закрытыми по многим причинам, отдельные из которых представляли иной раз серьезную опасность для владеющих ими, представлялась чрезвычайно нужной, а потому рисковать ею она бы и не решилась.

Простившись с жалко и беспомощно глядевшим на нее Адькой, таким родным и ужасно далеким одновременно, девушка отправилась на вокзал и оттуда электричкой – в Москву, в Останкинскую недорогую гостиницу, остановиться в которой ей посоветовала Полина Захаровна.

Зная из практики других, известных журналистов, что за ними обыкновенно следят те, кому твои знания нежелательны, Лана постоянно оглядывалась, осматривалась, пытаясь заострить свое внимание на лицах, которые попадались бы ей чаще одного раза. Но таковых не оказалось. Ни в автобусе до железнодорожной станции Балашиха, ни в самой электричке.

В гостинице она переложила пленку с записью в сумку, которую предпочитала оставлять в камере хранения, и всерьез задумалась, наконец, о том, что происходит с Андреем, в частности, и в армии – вообще. И скоро пришла к выводу, что надо посоветоваться со знающими людьми.

Один такой человек у нее был на примете. Занимаясь у себя, в Чите, всевозможными проблемами, в которых, так или иначе, нарушались гражданские права, – а это, по правде сказать, совершалось сплошь и рядом, и не в одном, отдельно взятом населенном пункте, а по всей стране, – Елена Евгеньевна Медынская, а проще – Леночка, или Лана – в устах Адьки, – имела некоторые связи в кругах общественниц, занимавшихся правозащитными делами. И, поскольку все борцы за гражданские права занимались, по существу, одним и тем же делом, то и армейская тема была им всем близка и понятна.

Майя Борисовна Чупикова, известная читинская правозащитница, с которой Лана беседовала перед вылетом в Москву, посоветовала девушке в трудной ситуации обратиться за помощью или поддержкой к своей московской подруге – Елизавете Алексеевне Столешниковой. Та как раз и занималась, главным образом, жалобами, поступавшими в Союз Комитетов солдатских матерей, касавшихся проблем призывов. А, кроме того, Столешникова нередко выступала в печати – под разными псевдонимами, разоблачая коррупцию в военкоматах. Именно за это ее терпеть не могли те, кто конкретно занимались призывами на армейскую службу. Вранье! Подлог! Но, как ни старались военные утихомирить постоянный шум вокруг этих, наиболее животрепещущих проблем, а уголовные-то дела в связи с все новыми открывающимися, вопиющими фактами, нет-нет, да возбуждались. И всякий раз с громким скандалом. Взяточничество, коррумпированность и беспомощность врачебных призывных комиссий, и прочее, прочее, включая засилье бывших уголовников и наркоманов в списках призывников.

На службе Столешниковой не было, сказали, что взяла больничный. Лана не знала, где она работает, а Майя Борисовна не сказала. Но был еще и домашний ее телефон. И Лана решила позвонить, чтобы передать привет, посочувствовать и, если появится такая возможность, то и элементарно посоветоваться. Она даже и магнитофонную пленку вынула обратно из сумки и готова была захватить с собой, чтобы иметь веское подкрепление своим словам. Лана полагала, что сбивчивый, бесхитростный и горький рассказ Адьки, точнее его рваные, раскаленные от боли фразы – уже сам по себе документ убийственной силы. А если им придать еще и публицистический накал? Бомба!

Узнав, что девушка прилетела аж из Читы и всего на два дня, Столешникова растрогалась и пригласила немедленно приехать к себе. И поужинать, и поговорить, и даже, если девушка захочет и ей будет удобно, то и переночевать. Чего ж на бегу-то? К тому же не так уж она и болеет, чтобы не встретиться со знакомой девушкой своей подруги.

Жила она на Бутырской улице, в большом доме, напротив Савеловского вокзала. Рядом с метро, просто надо перейти улицу подземным переходом. Очень удобно, и найти просто.

Елизавета Алексеевна встретила Елену по-матерински. Сколько уже встречалось их, таких вот заботливых и огорченных девчушек, жаловавшихся на то, что с ее любимым… ну, и так далее. Но в глазах Ланы, – этим именем она стала ее звать, когда узнала, что так ее зовет Андрей, – Столешникова увидела просто очаровавший ее горячий блеск в глазах, который она не часто встречала у молодых девушек. Те готовы были «выплакивать» хоть какое-нибудь снисхождение для своего парня, а эта собиралась биться. Сражаться! И не только за Андрея, а вообще, за всех ребят, которых давит пресс уголовщины, нашедшей себе такое удобное место в армейских условиях…

Потом они прослушали магнитофонную запись. Елизавета Алексеевна видела, какими по-взрослому суровыми и отчужденными стали глаза Ланочки, и она поняла, что та не остановится теперь. Будет драться всеми силами. Это, конечно, хорошо. Убежденность и вера в справедливость своего дела – они похвальны. Другой вопрос, хватит ли у нее сил? Сидя-то в далекой Чите? На краю света… Да, впрочем, и там же люди живут. Рождаются и вырастают, идут Родину защищать. Это ж и есть – самая Россия! Та, без которой никакая Москва на ногах не устоит… Тоже горькие мысли. Почему их надо втолковывать тем, кто сам должен, в первую очередь, об этом думать?… Нелепые вопросы…

А рассказ Андрея впечатлял. И этот Дедов, и, совершенно определенно, сукин сын прапорщик, из каптерки которого несчастные, забитые солдатики вынуждены красть военное имущество, чтобы продать на рынках всяким барыгам и откупиться от своих же, выжить… И самовлюбленный гусь капитан Андрющенко, озабоченный лишь тем, чтобы все вокруг выглядело в порядке, не обращая внимания на то, какими методами этот «порядок» достигается. И эти казарменные пытки…

Лана предложила написать в газету. Она готова сама это и сделать, только пришлет уже из дому.

А вот идти сейчас по редакциям, искать понимание или даже уговаривать, на это у нее просто нет сил и времени. И без того с трудом выкроила считанные дни на этот «визит» в Москву, – она же работает и учится.

Но еще у нее было острое желание снова съездить в воинскую часть и встретиться с капитаном Андрющенко, чтобы задать тому самые откровенные и нелицеприятные вопросы. И лучше всего будет их вот также записать на диктофон.

Елизавета Алексеевна внимательно выслушала ее и категорически отвергла саму идею магнитофонной записи. Милая и уверенная в себе девушка совершенно не представляет армейских реалий. Да ей просто не позволят этого сделать. Более того, ни в коем случае, нигде и ни при каких условиях не должны прозвучать две вещи. Первое, что она уже сделала одну такую запись, и второе – что она журналистка, участвующая в правозащитном движении. В лучшем случае, просто выгонят. В худшем? Об этом и думать нельзя. А насчет героических традиций? Все это есть, и даже сохраняется. В музеях. В воспоминаниях ветеранов. Сегодня армейские традиции – это постоянные, часто криминальные, разборки. А что, слишком сердито сказано? Ничего, кто пожелает обидеться, – уж перетерпит как-нибудь, зато, может, наконец, задумаются те, кому это положено, о том, что творится на самом деле…

Можно было подумать, что Столешникова выступает с высокой трибуны, громя своих невидимых противников.

И Лана заражалась ее горячим оптимизмом и верой в то, что однажды коленопреклоненный солдат, приносящий присягу верности Родине у знамени своей воинской части, станет не формальным «мероприятием» для очередной галочки в отчете наверх, а поистине священным действом, равным по своему легендарному величию клятве Горациев!

Елизавета Алексеевна хотела тут же объяснить Лане, кто такие Горации, но девушка читала о них еще в школе, когда «проходили» Древний Рим.

В общем, очень интересный разговор получился. За ужином и вечерним чаем. Лана много интересного для себя почерпнула из того, о чем рассказывала Столешникова, но главным было то, что у девушки, как она теперь считала, завязались достаточно прочные связи с руководством Союза Комитетов солдатских матерей. Ведь, по ее представлениям, Елизавета Алексеевна была не последней спицей в этом колесе. И поэтому ее несколько удивила позиция Столешниковой, которая вдруг словно вылила ей на голову ушат ледяной воды.

Когда Лана сказала, что обязательно напишет свой «горячий» материал для газеты, Елизавета Алексеевна предложила ей не торопиться и еще раз подумать о том, какая гроза может немедленно обрушиться на голову ее Андрея. Назвать сейчас всех поименно, это – убить его. Да, да, – отдать на растерзание тем, кто немедленно объявит парня клеветником, и, что самое страшное, сумеют это все доказать любой приезжей комиссии. И в подтверждение своей правоты продемонстрируют такие образцы воспитания, что всякие сомнения в правомерности действий военного начальства вмиг отпадут. А судьба Андрея окажется под большим вопросом.

– Нет, Ланочка, здесь надо долго и тщательно доказывать, выводить их постепенно на чистую воду! – строго сказала Столешникова. – Чтобы у них никакой возможности не оставалось опровергнуть те сведения, которые может напечатать любая независимая или «левая» газета. Да еще надо учитывать, что не каждый редактор захочет поднимать эту тему и ссориться с армейским руководством. Кто захочет плевать против ветра, когда и сам президент, и все правительство с утра до ночи только и рассказывают о том, какая забота проявляется о вооруженных силах, какая грандиозная помощь ей оказывается, сколько миллионов квадратных метров жилплощади выделяется и, вообще, какие сумасшедшие деньги идут в армию?! И вряд ли у кого-то встретит понимание информация о том, что в «энской», как писалось в свое время, части военнослужащие срочной службы, вместо постижения воинской науки, ежегодно, начиная с весны, вкалывают на строительстве частного жилья. Прежде хоть своим генералам строили – задарма, естественно, солдатикам пищу из своей же кухни на стройку привозили. А теперь ломятся на «новых русских», которые отстегивают их командирам. Все довольны! Все – в шоколаде! Один маленький, худой, замордованный солдатик не знает о том, сколько о нем проявляется «высокой» заботы. Потому что и обувь у него на два размера меньше, и форма мешком с задницы свисает, и ремень потрескался и того гляди лопнет, и старослужащему требуется деньгами платить, чтоб не бил, не увечил…

Она права, думала Лана. Скажут: быть того не может! Обсуждали ведь, наказывали и категорически – раз и навсегда! – запретили! Ложь, значит! Злой навет! Бессовестная клевета на доблестные… и так далее…

Крылова забыли. Не генерала и не известного маршала, а старинного русского баснописца. Про его Ваську-кота, который слушает, да ест себе преспокойно, зная, что пошумят и затихнут. А «господин» Алигаджиев, о котором рассказал Адька, на соседнем рынке за каждого солдатика, которого пришлет ему приятель-прапорщик для уборки мусора между торговых рядов и переноски тяжелых тюков с «заграничными» овощами, тому своему приятелю аккуратно, согласно таксе, выплачивает ежемесячно, как зарплату, вполне приличные деньги. Рабский труд никогда чрезмерно не ценился, – вообще, но в каждом конкретном случае стоил дорого. Вот такой парадокс. И никакую налоговую инспекцию это преступное обстоятельство не колышит…

– И ты, милая девочка, – улыбнулась Елизавета Алексеевна, – хочешь самолично и сходу поломать всю эту отработанную систему?! Да кто ж тебе позволит? Прапорщик Соловейко, что ли? Да и он, и другие командиры, сгноят уже к утру бедного Адьку твоего. Им только подскажи, откуда утекла «провокационная информация»!.. Даже и думать не моги…

Возбужденная предыдущими речами той же Столешниковой, резко перешедшей к подобному демаршу, Лана растерялась. Так что же делать? Чем помочь? Ведь если немедленно не помочь, он погибнет. Она сама увидела в его глазах такую звериную ненависть к обидчику, что ей даже страшно стало. Не за себя, за Андрея…

– А вот и давай мы с тобой крепко подумаем, прежде чем станем предпринимать конкретные шаги, – успокоила ее Столешникова. – Сама же считаешь, что нельзя рисковать… Кстати, я бы тебе, чисто по-дружески, не советовала встречаться с этим скользким Андрющенко. Но это, как знаешь, – твое право. Может быть, поступить проще: подъехать и поблагодарить за предоставленную тебе возможность встретиться с дорогим человеком? И на том поставить точку. Иногда простая человеческая благодарность, ни к чему, кстати, не обязывающая, творит почти чудеса. Наглецы теряются, становятся более покладистыми… Не знаю. Но об этот Дедове тебе лучше тоже не вспоминать. Он и без того мстить парню твоему будет, – за свой позор. С «козлом» ты, конечно, перестаралась, хотя понять тебя совсем не трудно. Но учти, что такого рода слухи обычно очень быстро распространяются, воинский коллектив – слишком тесный. А если еще и твоя жалоба станет спускаться сверху, все вообще может стать непредсказуемым. Так что лучше постарайся забыть. Противно, понимаю… А что поделаешь, если так жизнь устроена?…

На этом, почти риторическом вопросе их вечерняя беседа и закончилась.

Елизавета Алексеевна, ухитрившаяся простудиться в июньскую жару, с утра оставалась дома, а Лана собралась к себе в гостиницу. Надо было сдать номер горничной, вещи забрать и заодно купить в кассе билет на самолет.

Собственно, вещей было немного. То, что она купила, прилетев в Москву – для Адьки, – всего понемногу: конфеты, фрукты, сухую колбасу, соленое печенье, которое он так любит, ну и прочее, включая пятьсот рублей – десятью пятидесятирублевыми купюрами, переданные Полиной Захаровной, – она оставила ему накануне. И теперь не без основания боялась, что всего этого он не донес до своей тумбочки в казарме. А если и донес, то наверняка уже соседи отняли. Да тот же «козел». Может быть, об этом сказать капитану? Или он станет уверять ее, что солдат просто в силу своего общительного и дружеского отношения к сослуживцам обязан с ними поделиться «домашними сладостями»? Демагогия проклятая, приправленная, к сожалению, логикой и обычаями советского общежития. Но вы же сами первыми прокляли его, стреляя по Белому дому? Так что ж поминаете теперь о товариществе? Не грех? Который будет обязательно наказан?

Лана поморщилась, заметив, что уже и ее «понесло», речи старшей подруги, как предложила девушке называть ее Елизавета Алексеевна, заразительны. Особенно, если головы забиты до краев одними и теми же, почти нерешаемыми проблемами.

Но надо было на что-то решаться…

Глава семнадцатая КАПИТАН

В глубине души Лана не верила, что лощеный капитан со щегольскими светлыми усиками и трогательным, тщательно расчесанным пробором на голове, у которого она фактически получала вчера разрешение на краткое, всего на час, свидание с Андреем Хлебородовым, являясь его невестой, – так и пришлось сказать, – опять проникнется ее заботами и разрешит встречу. Вовсе нет, он, конечно же, снова станет заниматься пустословием, лить воду о том, сколь сложны его воспитательские функции, как трудно бывает приучить к порядку всякого рода неприспособленных к настоящей мужской жизни вчерашних школьников… А после, заманчиво играя пустыми глазами, в которые словно налита та же вода, также повторит свое предложение, если не позавтракать, как предлагал вчера, так, значит, отобедать вместе с ним. Вчера он, «узнав», что девушка прилетела аж из Восточной Сибири, немедленно предложил ей позавтракать вместе с ним. Причем, предлагал настойчиво, видимо, с абсолютной уверенностью, что ему – такому вот блестящему и ухоженному, – никакая провинциалка не откажет. Да тут, рядом, оказывается, и кафе имеется, в котором постоянно «посиживают», возвращающиеся из увольнения «солдатики». Так что и далеко ходить не надо.

Это детское слово «солдатики» прямо-таки резануло Лану по сердцу своей откровенной пренебрежительностью к тем, ради которых этого хлыща учили столько лет и теперь кормят и поят, может быть, надеясь на то, что когда-нибудь их благородие соизволят совершить подвиг во имя Отечества. Ну-ну, может, и дождетесь…

И тут же у нее возникло собственное возражение. А если он еще в Афганистане с «духами» воевал? Интернациональную помощь нес несчастному, почти братскому, афганскому народу на своих утомленных плечах?… Нет, по возрасту явно не проходит. Еще мальчишкой был. Разве что солдатом. Но вряд ли он тогда стал бы капитаном… Или, возможно, в Чечне… После училища, к примеру, командовал ротой, которая, по вине некомпетентного командования, попадала в засады боевиков, но с честью выходила из боя победительницей? Вон, и колодки от парочки каких-то, неизвестных ей наград на груди у него. А его нынешний прилизанный, словно выглаженный, внешний вид – только вынужденная маска? Или маскарадный костюм, который он обязан постоянно демонстрировать окружающим: вот, мол, как, господа, должен выглядеть уважающий себя и свою службу офицер. Ну, своего рода, наглядная агитация… Типаж.

В конце концов, все может быть, решила Лана, не ее это дело, обсуждать прошлое капитана Андрющенко. Ей важно знать его настоящее.

И девушка приготовилась ехать в часть. Она была уже наслышана, что в условиях московской толчеи каждому приезжему человеку требуется соблюдать особую осторожность. Да каждый день телевизор показывает: там избили, там ограбили, там у старушки сумочку из рук вырвали и еще, в придачу, по голове огрели, там – то, там – се… Короче, не клади все яйца в одну корзину.

Послушавшись совета Столешниковой, Лана отказалась от мысли тайно записать разговор с капитаном, если он, разумеется, состоится, на диктофон. Действительно, не стоит рисковать. Еще отнимут, разобьют, а вещь дорогая. Впрочем, и записывать там вряд ли придется. А ответы на те несколько вопросов, которые она собиралась задать этому Андрющенко, можно и запомнить. Или записать на бумажке уже в электричке.

И Лана поступила грамотно. Она положила в карман джинсовой курточки только паспорт, чтобы в части ей могли выписать пропуск к капитану, проездной на метро и немного денег на электричку. А деньги на авиабилет, вместе с остальными документами – студенческим билетом, удостоверением внештатного сотрудника газеты «Молодежь Забайкалья», и своими вопросами к капитану, записанными на листке бумаги, чтобы потом по ним ориентироваться, оставила в сумке, которую и вернула в камеру хранения. Номерок за свои вещи сунула в карман джинсов, а горничной сказала, что выезжает. Еще она надеялась, что во время разговора с капитаном ей удастся уговорить его разрешить ей еще раз, хоть на пяток минут, увидеться с Адькой. Но это уж, как повезет…

Дорога была знакома, и Лана думала уже не о том, как доехать, а о чем она станет говорить с капитаном. Тщательно, повторяя про себя по несколько раз, снова формулировала простые и четкие вопросы, запоминая их последовательность. Потом стала отбрасывать лишние, затягивающие разговор, и в результате их осталось несколько. Ответь на них капитан Андрющенко, и можно будет говорить уже о концепции статьи. Вот – слова, а вот – факты.

Она рассчитывала на то, что придется упрашивать, почти уламывать своей просьбой, но получилось все иначе. Капитан принял ее немедленно, словно давно ждал и был уверен, что она обязательно приедет. Ну, разумеется, не позавтракать, так пообедать, о чем речь?! Видно, не встречал он еще в своей жизни отказов – от женщин, разумеется…

Более того, капитан даже сам пришел на КПП, чтобы встретить ее и… Нет, он и не собирался провожать ее в расположение части, зачем? Там теперь ей совершенно нечего делать… Там сейчас вообще никому нечего делать. Почему? Он, конечно, расскажет…

Сегодня капитан не казался таким откровенно пресыщенным и вальяжным, как накануне. Да и с пробором, показалось Лане, было у него что-то не так. Причесан, но без подчеркнутой тщательности, словно торопился. Даже легкий порез на скуле – от бритья. Папа Ланы, когда опаздывал на работу, а с вечера забывал бриться, вот также мог нечаянно, от торопливости, порезаться. Но он клочком газетки, коих в доме всегда было много, залеплял на короткое время, а потом смывал. А это, видимо, просто прижег одеколоном. Вон, и запах от него какой-то резкий, сладковатый, а, в общем, неприятный. Таким одеколоном, по мнению Ланы, могла бы пользоваться разве что гулящая женщина, ну, проститутка, чего простого слова-то стесняться? А если такой одеколон употребляет мужчина, так только тот, который ничего не смыслит в настоящем мужском парфюме. Уж это Лана как-нибудь знала. Чита хоть и далекий от Центра город, но настоящих интеллигентных мужчин в нем достаточно. И с настоящими французскими одеколонами, не говоря уж об итальянских и прочих, тоже нет теперь напряга.

Так что предлагал капитан? Все то же, естественно. Вон, поблизости очаровательное кафе. Прекрасная кухня, а сейчас как раз время ланча. Он произнес это слово с таким апломбом, будто соблюдал режим исключительно по-английски. Денди лондонский, видишь ли… с распахнутым воротом форменной рубашки поверх майки какого-то болотного цвета, – неприятного.

Лана не преминула спросить, не удастся ли ей, пользуясь особым расположением «господина капитана», – ах, как он сразу заулыбался, прямо бархатом по сердцу! – встретиться перед отлетом еще раз с Андреем, ну, хотя бы на пять минуток, можно даже через решетку ограды у КПП?

Она, конечно, заметила, как в прозрачных глазах капитана вдруг что-то метнулось, словно тень от пролетевшей мимо вороны. Но как-то не обратила на это внимания. Ну, вероятно, придется снова упрашивать, а этот мерзкий хлыщ станет, видимо, по привычке уже, выдвигать свои условия, намекать, например, на то, что вот если бы девушка пообещала еще и поужинать с ним сегодня, то вот тогда… и так далее. Ясны ведь его скверные намерения. Но, в конце концов, такого сукиного сына не грех и обмануть. Пообещать, а с Адькой хоть перемигнуться на прощание – неизвестно теперь, когда состоится следующая встреча, да и состоится ли здесь, – ну, а самой уехать в Москву, к Елизавете Алексеевне. Не станет же этот торчать около забора и ждать, когда девушка «соизволит»… Но на ее прямой вопрос, – вот теперь уже точно! – он явно растерялся. Но лишь на миг. И, словно бы, взяв себя в руки, открыто улыбнулся.

– А интересно мне, каким образом вы это сделаете? Отправитесь в глухие леса под Нижним Новгородом? – капитан прямо-таки сочился радушием, но глаза – это показалось Лане очень странным – были беспокойны. Даже тревожны. Но он старательно скрывал свой взгляд, избегая смотреть прямо в глаза, как нахально делал это вчера, когда вовсе не стеснялся «подробно» разглядывать девушку. – Вы разве не в курсе? И что, он вам не писал, что лето – самая жаркая солдатская пора? Учебные лагеря… неустанный физический труд… стрельбы… учения… Не писал? И вчера ничего не рассказал?

Но говорил он так, будто был абсолютно уверен, что Лане обо всем этом прекрасно известно. Тем более, о наказании этого мудака ей рассказывать не надо. Уехал, нет его…

Она вспомнила, что да, в одном из коротеньких писем Адька сообщал, что с середины июня их в расположении части в Подмосковье может не оказаться, она читала. И Лана кивнула, но удивленно.

– А что, разве у вас на сборы дается только одна ночь? – произнесла максимально благожелательным тоном. – И вы все успеваете?

– Почему одна ночь? – удивился он. – Мы с весны готовимся обычно. Подошел срок, вот и… отправились… – он опять словно сделал попытку отвести взгляд в сторону. Что это с ним сегодня творится?

– Но вчера он ни словом не обмолвился об отъезде. Почему?

– А как же! – с жаром воскликнул Андрющенко. – Я вижу теперь, что он молодец! Значит, не зря давал присягу! Все наши передвижения, каждое изменение в дислокации части является секретом. Это – военная тайна! – И, как само собой разумеющееся, еще раз подтвердил капитан: – Молодец! Так и надо! Да, я вижу, солдатская наука, наконец, пошла ему на пользу. И осталось уже не долго ждать, как ваш Андрей Хлебородов превратится в образцового солдата.

Показалось или нет, что в его последней фразе прозвучала насмешка? Но с чего бы это? Надо будет подумать. Жаль, что все-таки не захватила диктофон. Он спокойно уместился бы в этой ее сумочке, где находились губная помада, носовой платок, блокнот с авторучкой и пачка легких сигарет с зажигалкой. Вот зажигалка была ей дорога – американская, подарок Адьки перед его уходом в армию. С двумя буквами – А и Х. Чтоб, говорил, помнила о нем.

Сама Лана почти не курила, но иногда, когда выезжала на интервью с кем-нибудь из важных людей, позволяла себе, если курил и тот, с кем она беседовала, сделать затяжку-другую. Для компании. Как ни странно, совместное курение сближает и помогает наладить рабочий контакт. Ну, не взяла и не взяла, черт с ним.

Они вошли в кафе – вполне приличное на вид заведение. Капитан привычно занял столик в глубине зала, где было не так ярко от солнца и обдувал кондиционер, и положил рядом с собой фуражку с высокой, пижонской тульей. Шапка – на столе? Ужас! Лану передернуло, но капитан не понял причины недовольства. И самодовольно оглядываясь в поисках официантки Лиды. Холостые офицеры их всех тут знали.

Не дожидаясь, пока он начнет делать заказ, возможно, даже интересуясь при этом, чего она хочет, а что не любит, и этот дурацкий процесс затянется надолго, Лана поторопилась со своими вопросами.

– Скажите, Артем Васильевич…

– Можете просто Артем, – любезно улыбаясь, разрешил он, продолжая высматривать свою официантку.

Здесь, успела заметить Лана, обслуживали девушки. Ну да, кафе же почти солдатское. Небось, и в долг иной раз отпускают… Интересно, был здесь Адька хоть разок? Он же ходил в увольнения… не все же время туалеты мыл… Ужас, какое унижение личности!..

Но это были не те вопросы, которые она себе приготовила.

– Хорошо, – согласилась Лана и задала первый вопрос из тех, что заготовила заранее, – тогда скажите мне, пожалуйста, Артем… почему вашим солдатам выдают ботинки на два размера меньше ноги?

– Кто вам сказал? – не удержался на своем уровне, грубовато переспросил капитан. – Этого быть не может! – он снисходительно хмыкнул по отношению к ее полнейшей некомпетентности.

– Возможно, вы правы, даже и не должно так быть, верно?

– Абсолютно!

– Вот и я так поначалу думала. Пока вчера сама не увидела. Его сбитые в кровь ноги. Застарелые струпья. Не понимаю одного, как же он в такой обуви полы-то ваши мыл? На летние учения в лагеря поехал? В них же ходить нельзя, пальцы уродуются. Или это у вас делается специально? Вроде физической закалки для новичков, да?

– Этого не может быть… по определению! – веско произнес он, и стало заметно, что его настороженно-умиротворенное настроение как-то понемногу рассеивается, и его место занимает легкое раздражение. – Если вы действительно уверены в этом, то, значит, рядовой Хлебородов, уж извините, – съерничал он, – сам, по собственной воле, поменял свою нормальную обувь на какое-нибудь старье. Я этого не видел, но теперь, после ваших слов, обязательно учиню проверку и сделаю соответствующие выводы. Да, к сожалению, у нас случаются такие безобразия, когда, например, у солдата нет денег, а выпить в увольнении очень хочется. Обмен, так сказать, с приплатой. Понимаете? Скверно, конечно, очень скверно…

– Наверняка, скверно. Но к Андрею это никакого отношения не имеет, он принципиальный противник спиртного. Если только у вас этому не научили.

– Ну, вы скажете! – явно принужденно засмеялся капитан. – Кто ж станет заставлять? Ну, не водка, так какая-нибудь иная радость. У солдатиков их так мало, что, скажу по секрету, даже уродка кое-кому иной раз представляется какой-нибудь этой… Орейрой. Я серьезно!

– Да-а, – со вздохом протянула Лана. – Как я вас теперь понимаю, господин капитан. Тяжелая у вас должность. Вам же, оказывается, буквально за всем следить приходится лично. Ну, например, чтоб какой-нибудь… Как они у вас именуются, эти старослужащие? Деды, да? Так вот, чтоб какой-нибудь этакий… Дедов, например, не отнял у «солдатика», – позволила она себе чуточку передразнить интонацию Андрющенко, – его ботинки и не подсунул ему собственное рванье. Ну и в лоб чтобы не врезал, если тот вдруг попытается «вякнуть» командиру. За этим ведь тоже уследить надо? Не дай Бог, правду скажет, а доносить на подлеца – это позор для всей доблестной российской армии. Это ж мы с вами знаем, что тот подлец, а на самом-то деле он – товарищ. Разве не так?… Известно, капитан, – уже без почтения сказала Лана, – все это давным-давно известно. Кино смотрим, телевизор, газеты читаем… Написано. Даже уголовные дела возбуждали. И сажали таких дедов-садистов. И офицеров, кажется, разжаловали. Да, видно, все им мало… Но вы не отчаивайтесь.

Он натянуто хмыкнул и резко, скривив лицо в гримасе, отмахнулся от подходившей к их столику официантки Лиды, чтоб та не торопилась, подождала. Лида громко хмыкнула, пожала плечами и пошла обратно, к стойке бара.

– Вы иронизируете… причем, совершенно напрасно… Да, кстати, а как вас величать прикажете? Елена? Леночка? Или… как вас Андрей называет?… Кажется, Ланой, да?

– А вам-то откуда известно? – она постаралась сдержать удивление. – Дедов, что ль, сообщил?

– А причем здесь… какой-то Дедов? – сделал-таки легкую паузу капитан. – Откуда вы взяли такую фамилию?

– Ну, почему же сразу какой-то и откуда? Вполне определенный и очень, кстати, неприятный, невоспитанный человек. Типичный, между нами, уголовник. Он подходил вчера, этот наглый хам. Я его попросила отойти и не мешать разговаривать. Не понял – представляете? Так и заявил! Есть такая порода людей, которые считают, что им ни в чем нельзя отказывать. Пришлось отшить в резкой форме, чтоб дошло. Даже пригрозить пришлось, что лично вам пожалуюсь. Но потом мне показалось как-то неудобно обращаться к вам, капитан, с такой незначительной жалобой. А может, стоило? Что скажете? Все-таки ваш подчиненный, и к тому же не новичок, а сержант, командир, значит, который называет своего товарища Соплей, а незнакомую женщину, кстати, невесту своего сослуживца, девкой.

– Да бросьте вы… – капитан нахмурился. – Рассказываете так, будто… Вы просто были раздражены…

– А вы, если сомневаетесь, расспросите вчерашних дежурных на вашем КПП, они расскажут. Им было очень весело, когда этот ваш Дедов убрался… Но это все, повторяю, – мелочи. Просто мне обидно. И за вас тоже. Я не могла себе и представить, что в воинской части, о которой так много написано хорошего, доблестью которой призывают гордиться, и служить в ней, утверждают, – высокая честь, оказывается, возможно и такое откровенное хамство. Нет, я понимаю, что в тесном мужском коллективе женщин еще и не так называют, да и друг с другом обращаются совсем не по-дружески. Но чтоб именно в вашей дивизии?! Вы ведь на это хотели мне указать, да?

– Ну, в общем… – он поморщился от обилия слов, в которых сходу трудно было разобраться: хвалит она или ругает? Черт, мол, их, баб, всех знает. Поэтому лишь пожал плечами и раздраженно махнул Лиде рукой, чтоб та, наконец, подошла, но Лана остановила:

– Не торопитесь, Артем Васильевич, – миролюбиво предупредила она, – я еще не все вопросы вам задала. Давайте не будем спешить, а то как бы я нечаянно не испортила вам аппетита, – Лана улыбнулась.

– Ну, – весело отмахнулся он, – уж вы-то не испортите! Не верю, чтоб такая красивая и умная девушка могла быть способной на это. Но если вы не торопитесь, что ж, давайте и подождем немного с заказом. – И он снова отмахнулся от официантки, чтоб та не мешала разговору. Цирк, да и только… – Так что вам еще интересно?

– Скажу. Я знаю, что армии ангелы не нужны. Наоборот, даже противопоказаны. Ведь армия не от Бога, а от дьявола…

– Могу с этим поспорить!

– Сколько угодно. Но ведь существует же нормальная людская целесообразность, верно? Вот говорят, что только форменный идиот может решиться заколачивать микроскопом гвозди в стену… Не торопитесь возражать. Да, случаются ситуации, когда нет молотка и нечем забить гвоздь, чтоб потом, например, закрепить на нем веревку и повеситься. Тут и микроскоп – в самый раз…

Капитан рассмеялся.

– Остроумно… Вы даже не представляете, Ланочка, насколько это остроумно вами сказано! Сами, наверное, придумали? – в глазах его что-то сверкнуло. Может, солнечный зайчик.

– Мне будет особенно приятно, Артем Васильевич, если вы станете называть меня запросто и по-дружески – Еленой Евгеньевной. Заранее благодарю. Так вот, о микроскопе. Та ситуация, вы понимаете, исключительная. Редкая. Экстремальная, можно сказать. И понятно также, что, скажем, в условиях войны, когда на карту поставлены жизни, или если на тебя напали бандиты, микроскоп – тоже орудие. Но представьте обычное, мирное время. Вполне благополучная, даже славная по-своему воинская часть. По призыву приходит разный народ. Некоторые, возможно, даже и читать не умеют. Или умеют? Но материться все обучены, это уж факт… В армии есть всякие специальности, иногда редкие. И представьте себе, к вам попадает парень, который еще в пятнадцать лет собственными руками собрал свой первый компьютер. Много у вас таких? Или армии специалисты такого толка уже не нужны? Так зачем же было тогда везти человека через всю страну, чтобы он именно в Подмосковье сортиры мыл, а не в своем военном округе? Это что, армейская целесообразность? Кому пришла в голову такая поистине идиотская мысль? И какой опять-таки идиот, извините, даже и не пытаясь узнать, что за богатство попадает к нему в руки, и какой редкой еще в наше время специальностью призывник владеет, начинает без всякой надобности, как обезьяна в зоопарке, лепить новеньким микроскопом по ржавому, кривому гвоздю? Вот мой вопрос: зачем? В чем эта ваша целесообразность? В необходимости служить Отечеству там, где кому-то требуется? Неважно, кому, министру обороны, военкому, капитану Андрющенко или господину Алигаджиеву, требующему у военных обеспечить его почти дармовой рабочей силой. Или же все-таки дело в том, что очередной негодяй самолично присвоил себе право издеваться над честным, но физически слабым человеком? Уверяю вас, ответ может быть очень коротким. Но мне он важен. Позже объясню, почему. Поэтому прошу ответить, господин капитан.

– Да оставьте вы вашу демагогию для газетчиков! Просто вас лично оскорбил какой-то… Дедов, да? И вы готовы немедленно накинуться со всей своей оскорбленной страстью на нашу армию. Но ведь не вы первая!

– Не переводите стрелку на личную обиду, Артем Васильевич. Речь идет совсем о другом, не хитрите. Вы мне ответьте, зачем нужно издеваться над человеком? Постоянно, зло и целенаправленно? Уж очень все это напоминает криминальный мир. У меня, например, сразу сложилось впечатление, когда я увидела этого вашего Дедова, что подошел уголовник. Честно вам говорю! Нет, господин капитан? Но, кажется, их же прежде не призывали? Даже запрет был. Неужели в нашей армии теперь все проходит?… Что ж вы молчите? Это даже не очень вежливо по отношению к женщине, которую вы пригласили к столу.

Лана откинулась на спинку стула, чтобы слушать пространные, как она полагала, возражения. Но Андрющенко напряженно молчал. Видно, к такому повороту он был не готов и придумывал ответ. Лана не стала ждать.

– Послушайте, господин капитан, если вам трудно сосредоточиться на столь сложном для понимания вопросе, скажите честно, что современная российская армия, в том виде, в каком мы ее сейчас с вами обсуждаем, никому, кроме вас, военных, не нужна. Народ вас кормит, поит и одевает. А что вы с ним делаете?

– Тот, кто не кормит свою армию, кормит чужую!

– Известное изречение. Но мне странно, что вы им оперируете. Или уже привыкли кормиться? Что ж, тоже ответ. Моим читателям будет чрезвычайно интересно прочитать интервью с офицером прославленной дивизии, – Лана поднялась. – Благодарю, господин капитан. Полагаю, – добавила с улыбкой, – что у вас уже пропала всякая охота угощать меня. До свиданья. Значит, теперь надо ожидать письма из Гороховецких лагерей? Это ж вы мне сами открыли страшную государственную тайну, назвав адрес – район Нижнего Новгорода.

– Постойте, куда вы? – словно очнулся капитан. – Постой! – повторил уже громче и с угрозой. – Я кому сказал?!

С капитаном явно, что-то происходило. Будто он вмиг озлобился на весь мир вокруг себя. И еще эти приказные интонации.

– А разве вы не видите, что я давно стою? – насмешливо спросила Лана, поправляя на плече маленькую сумочку.

– Нет, ты мне должна немедленно ответить, какие такие интервью? Я никому ничего не давал и запрещаю!..

– О-о, мы уже, оказывается, на ты? А что, конкретно, вы мне собираетесь запретить, капитан? Вашу жуткую тайну про маневры я не собираюсь выдавать. Ваше имя могу и не называть, если всероссийской славы не желаете. Но – мысли! Они очень дорогого стоят. А за себя можете не беспокоиться, вы ничего нового и умного, на что стоило бы обратить внимание читателей, так и не сказали. Офицер как офицер. Обычное дело. Правда, не отец солдатам, а скорее злой отчим, но уж этого никаким воспитанием уже не исправить. А вот Андрея вы зря замордовали. Чистый, умный человек, не пьющий, так что вы зря придумали историю с ботинками-то. Смотрите, как бы не аукнулось…

– Слушай, а ты не много на себя берешь? – уже с той же наглой, хамской интонацией полного своего превосходства, что вчера Дедов, только еще не сплевывая сквозь зубы, повысил голос капитан.

– Ну вот, с этого вам и надо было начинать, – кивнула Лана. – А то – одеколон, причесочка, усишки, как величать прикажете-с?… Нутро-то не спрячешь, Артем Васильевич. Прощайте. Не увидимся, так услышимся.

И она пошла к выходу. Капитан ринулся, опрокинув стул, за ней. Схватил за плечо, дернул, резко развернув к себе.

– Нет, ты никуда не уйдешь отсюда!

– Девушки! – немедленно крикнула Лана официанткам, удивленно глядящим на эту сцену. Обернулись и сидящие за столиками немногие посетители. – У вас что, господа офицеры всегда так себя ведут? Да отпустите же плечо, капитан, иначе вам придется иметь дело уже со своим начальством!

И он, подумав, процедил сквозь зубы:

– Ну, сучонка! Ты меня еще не знаешь! Ты очень пожалеешь… – глаза его извергали огонь – ну, дракон, да и только. И он не отпускал ее плечо, сжав пальцы так, что ей стало больно.

Лана оглянулась, увидела автобусную остановку и стоящий там автобус.

– Спасибо, я записала все, капитан, что вы изволили мне с такой охотой рассказать, – звонко, на все кафе, выкрикнула Лана, беспечно хлопнув себя по сумочке. – Ну, а это вам на прощанье! – И она звонко вмазала ему ладонью по физиономии и тут же, ловко вынырнув из-под его руки, выбежала из кафе.

Лана, подбегая к автобусу, молила Бога, чтобы успеть, чтоб не ушел без нее. Успела вскочить в салон, и дверь захлопнулась, – видно водитель увидел ее и пожалел. Оглянулась и облегченно вздохнула: капитана не было видно.

И только теперь, когда устало опустилась на сиденье в полупустом автобусе, вдруг подумала, что совершила очевидную глупость. Гонор свой проклятый не сумела сдержать! Терпеть же не могла таких вот! Ну, как же, еще и микроскоп тебе был нужен! Да ведь теперь разъяренный капитан душу вытрясет из несчастного Адьки! Господи, что же делать?… Как остановить?… Или вернуться и извиниться? За что, за оплеуху? Так это ему за сучонку. Нет, возвращаться нельзя, это еще хуже, неизвестно, вообще, чем тогда закончится… Ай, как плохо!..

Лана не знала и не могла предположить, что разъяренный капитан, ворвавшись в помещение КПП, немедленно выяснил, кто у него из нужных солдат в его роте не в наряде, снял со строевых занятий двоих – Коротеева и Затыкина и дал им срочное, «боевое» задание. И эти двое немедленно отправились вслед за отъехавшим автобусом.

А смысл задания был несложен, эти двое и не с такими уже справлялись. Надо было не упустить девку, и аккуратно, без членовредительства, изъять у нее сумочку, в которой наверняка спрятан магнитофон, а затем проследить, куда она отправится. Проживает Елена Евгеньевна Медынская в гостинице «Останкинской», вот из этого и исходить, если она где-то потеряется…

Андрющенко был сильно разозлен. Ну, конечно, оплеухой, в первую очередь, – теперь официантки – Танька там с Риткой проходу, сучки, не дадут, слухи распустят… А то, что эта стерва пыталась его заставить ругать армию, так этого у нее не вышло. Не хватало еще! А хитрая девка, тонкая… Подходы имеет. И он снова, мысленно пробегая по их разговору, оставался в уверенности, что ничего лишнего не сказал. И вся ее болтовня – конечно, пустое. Но – это ведь как повернуть! Те, которые приезжают из газет, умеют так обосрать человека, что не отмоешься потом. Нет, нельзя позволять! Обязательно надо, чтоб солдатики ее догнали…

Жаль, конечно, нужно было сразу помягче, поласковей, соглашаться, хрен с ней, пригласить на экскурсию, к себе, в офицерское общежитие, поддать маленько, ну, и – напялить… Они – жопастенькие, – силу и решительность в мужике уважают. А этого мудака-деда она, конечно, толково вчера кинула, поделом ему… Ишь, разбежался, пасть раскатал, не для тебя телка… И чего она в своем сопливом нашла? Вот же загадка природы, блин…

Нет, наверное, надо было не этих мудаков посылать, а самому догнать. Ну, чего, мол, по-пустому ссориться? Предлагаю вечерком где-нибудь в Москве встретиться и обсудить в спокойной обстановке, без нервов. В армии ведь все возможно… В конце концов, пообещать ей организовать свидание с этим… Нет, сейчас никак нельзя! Не на «губу» же ее вести! Категорически… Поздно!.. Ладно, догонят, так догонят… Хорошая девка все-таки… Гордая! Очень уважал таких капитан Андрющенко. В кровати…

Первая неприятность произошла с Ланой у входа в метро. Она уже решила, что никакая опасность ей больше не грозит, и немного расслабилась. Видела в электричке нескольких солдат, стала приглядываться к ним, проверяя, не следят ли именно за ней, и, не заметив никакой их реакции, успокоилась. А когда уже проходила мимо стеклянных дверей в метро, почувствовала, что кто-то сзади ее будто сильно дернул за руку. Толпа приезжих у турникетов напирала, но она успела обернуться и увидеть позади себя неприятно ухмыляющегося молодого парня с круглой стриженой головой, торчащими ушами и оскаленной нижней челюстью, в которой поблескивали два стальных зуба. Он ловко вывернулся из толпы и исчез. И только пройдя турникет, Лана обнаружила, что сумочку как корова слизнула. Ну, вот оно!.. Как-то стало сразу нехорошо. Будто воздуху не хватило. Холодным потом словно окатило.

Лана оглядывалась в поисках… кого? Ну, конечно, этого, ушастого! Но это уже было бессмысленным делом. Да, впрочем, и в сумочке ничего важного и не было. Документы в карманах, проездной на метро – вот он, еще в руке зажат. Оставалось только сожалеть об Андрюшиной зажигалке…

Приехав в гостиницу, она на всякий случай поинтересовалась у горничной на своем этаже, не спрашивал ли ее кто? Были, ответила та. Молодой парень спрашивал, когда вернется Медынская? Минут десять назад. Ну, а горничная ответила правду, что та еще утром съехала. Он и ушел, спросил только, не оставляла ли телефона. Но про это горничная не знала. Как и про сумку в камере хранения, внизу, в холле. А как выглядел тот парень? Да обычной молодой человек. В джинсах и ковбойке навыпуск. Ухажер, что ли? Так совсем мальчишка.

Лана кивнула и, спустившись в холл, внимательно огляделась, даже наружу вышла посмотреть, и только после этого забрала в камере свою сумку и отправилась к Столешниковой

Она сделала подробный отчет Елизавете Алексеевне о своем разговоре с капитаном Андрющенко, сверяясь со своими вопросами, записанными заранее, постаралась максимально точно передать и его ответы. Столешникова внимательно слушала, а потом спросила:

– Смотрю, ты больше сама выступала, а он-то помалкивал? Ну, и что думаешь по этому поводу?

– Мне кажется, что я допустила грубейшую ошибку, пойдя в конце разговора на обострение. Да еще эта пощечина… Все это, я теперь понимаю, обязательно отразится на его отношении в Андрею. И я виновата. Вот эта мысль и мучила меня всю дорогу в поезде. Даже вернуться хотела, чтобы извиниться, но… Испугалась, честно говоря. И, как видно, не зря. Сумочка-то – тю-тю! А почему? Да я сама же и показала. Вот, говорю, все записано! И ладонью – шлеп! Обрадовалась, дура, нашла, чем испугать!.. И в гостинице уже был гость, интересовался, где я.

– Ну, это хорошо, девочка, что ты сама понимаешь… А теперь садись, поешь, вы ж не успели? – Столешникова иронически усмехнулась. – А потом садись и все рассказанное мне подробно запиши, а то забудешь. Я сниму копию на ксероксе, после чего мы с тобой обдумаем одно мое предложение. Я ведь тоже все утро размышляла над твоим вопросом. Есть кое-какие наметки… А вечерком сходишь на вокзал, там есть авиационная касса. Но если у тебя имеется возможность еще немного побыть в Москве, считай, что я тебе уже предложила остановиться у меня. И в дальнейшем, очень тебя прошу, не стесняйся. Приезжай, я буду всегда тебе рада. Я одна, мне подружка – тоже в радость!.. А за твоего паренька мы еще поборемся…

Глава восемнадцатая ХЛЕБОРОДОВ

Не справившись с Хлебородовым с помощью постоянного физического давления и оскорблений, вернувшийся обозленным в казарму после неудачи с телкой Сопли, командир отделения Дедов решил подключить теперь еще и моральное – но на всю катушку! Ведь если человек покорно, с утра до ночи, моет загаженный сортир, это совсем не значит, что гордость его сломлена окончательно. Все однажды кончается, в том числе, и мытье нужников. Но из глубокого и изощренного морального унижения человек, если и выходит, то с трудом. Чаще кончается трагически. Это хорошо знают в тюрьме. А тот, кто прошел эту «школу современной жизни», да еще и оказался способным учеником, усвоит полученные знания надолго. Или навсегда. Дедов полагал, что сам владеет этими навыками в совершенстве.

Чтобы не вызвать у возбужденного после свидания со своей девкой Сопли немедленно взрыва, который мог бы негативно отразиться на поведении остальных «первогодков», разными способами приучаемых к послушанию и покорности, Дедов посчитал нужным устроить разговор с Хлебородовым для начала наедине. Но не улице, без посторонних, а в казарме.

Получалось, что вроде бы и наедине, хотя сам же наблюдал неподалеку заинтересованные лица и Коротеева, и Затыкина, и других – своих. Но не только. Были и такие – из первогодков, – которые не были согласны с «дедовскими» методами воспитания и пытались сопротивляться. Среди них были во взводе и несколько крепких и непокорных парней с Северного Кавказа, которых «деды» сами побаивались задевать. Те стояли друг за друга. Ну, и некоторая молодежь, понятное дело, к ним тянулась. Поэтому очередной спектакль по воспитанию интересовал многих. Казарма оживленно ожидала реакцию Сопли на эти «переговоры».

Дедов строго приказал Хлебородову подойти поближе. Указал на табуретку, велел сесть, после чего сообщил, что есть серьезный базар. Так и сказал: «базар», чтоб все сразу определить и расставить по своим местам.

Но, забегая немного вперед, можно сделать вывод, что сержант Дедов, добившийся сержантских лычек неустанным и жестким трудом и особым послушанием, воспитанным в уголовной среде, знающий скверную человеческую природу и научившийся бесстрашно пользоваться этим своим знанием, в случае с рядовым Хлебородовым допустил серьезный психологический просчет. Он нарочито сунул свой грязный палец в самую заветную, болевую точку – причем, ткнул грубо и жестоко. И поплатился.

– Сиди, Сопля! – приказал он громко, чтоб все слышали. – Начнем подбивать «бабки». Вот твой счет. Долг, то есть, который набежал за две послед-ние недели. Оглашаю! Общая сумма на сегодняшний день составляет шестьсот рублей. И три наряда вне очереди. Вот так! Ну, наряды свои ты отработаешь, а вот что делать с денежным долгом? Как собираешься отдавать?

– Я отдам, – пробормотал Андрей, у которого были уже деньги, о которых «дед» не знал. Мама с Ланой прислала. Пятьсот, себе ничего не останется, но этот хоть перестанет бить, гадина проклятая…

– А из чего это ты собираешься отдавать, Сопля?

– Слушай, дед, мне твоя сопля уже надоела! – взорвался Андрей. – У меня фамилия имеется, а не кличка, как у тебя! И я – в армии, а не в твоей тюрьме. А деньги есть!

– А почему я не знаю? – удивился Дедов, не обращая внимания на вспышку. За это позже Сопля, естественно, еще заплатит. Ему будет указано, как надо обращаться к старшему по званию. Но не при всех, а наедине, где он снова может упасть на черенок лопаты.

– А почему ты должен знать, что у меня в кармане? Это мои карманы, а не твои. И вообще…

Приезд Ланы не то, чтобы как-то воодушевил Андрея или заставил его пересмотреть свое отношение к тому, что с ним происходит каждый день. До этого еще не дошло, на словно какую-то моральную поддержку он все-таки почувствовал. Такую, которой не получал ни от кого.

И вдруг он понял, что сам себя загнал в такое подчиненное состояние… Есть же в казарме ребята, которых «деды» не трогают. Значит, можно возражать! Даже надо… наверное…

И сейчас, особенно, после того, как утром Лана смело послала этого козла, а он так ничего и не возразил, убрался под смех дежурных, значит, испугался, хотя, видел Андрей, что его прямо скрутило от ярости, – Андрей как-то неосознанно понял, что, выходит, и его тоже можно послать!.. Только вот как это сделать?… Страшновато, когда этот гад психует, говорят, даже порезать запросто может, и ничего ему за это не будет. Потому что он… ну, там и прапорщик, и ротный за него горой… И Копылов, наверное, потому что никогда не вмешивается, хоть и командир взвода. Это ж наверняка не просто…

– Не, вы слышали? – Дедов с видимым удовольствием апеллировал к окружающим. – Слышали, чего Сопля излагает? Я так думаю, что за грубость при разговоре со старшим по званию, со своим командиром, он должен быть немедленно наказан. А наказание мы ему назначим такое… Сейчас подумаем и посоветуемся, да?

Дедов оглядел внимательно наблюдающие за ним лица, словно замершие в ожидании очередного веселого представления и радостно ухмыльнулся, явно предлагая зрителям совершенно новую игру.

Он повернулся к своей койке и достал из-под подушки пачку небрежно смятых конвертов и исписанных листов бумаги – определенно, писем.

И Хлебородов неожиданно почувствовал, что внутри у него что-то сильно вздрогнуло, на короткий миг застыло, а потом стало леденеть и медленно разрастаться. Это было очень страшно, как будто ледяные тиски начали неумолимо добираться до сердца, мешая тому биться. Перехватило дыхание, в глазах потемнело. Он почему-то сразу понял, что смятые листы, которые сжимал в кулаке Дедов, были письмами Ланы. Но как они могли у него оказаться?!

Он вскочил и кинулся через всю длинную казарму к своей койке. Упав на колени, засунул обе руки под матрас, но… ничего там не обнаружил. Сердце больно ухнуло о ребра…

Андрей встал и медленно пошел к Дедову. А тот, радостно щерясь, потрясал письмами над головой, не забывая при этом отдавать команды четким, командирским голосом:

– Рядовой Хлебородов! Почему без разрешения покинули место? Вернитесь и сядьте! За грубейшее нарушение приказа назначаю вам три наряда вне очереди! Но, учитывая, что у вас уже есть четыре, мы заменяем новое наказание на другое, более справедливое. Условия будут такие…

Андрей, почти не слыша, медленно шел к Дедову, ощущая, что каждый его шаг делается все тяжелее и тяжелее. А тот продолжал громко вещать.

– Вот это – письма его Ламы… Коза есть такая в Америке. Пушистая, ласковая, толстожопая, ее пастухи трахают, когда у них баб нет… – Хохот в казарме перекрыл его слова.

Андрей шел. Но на него никто сейчас не обращал внимания, уж больно «дед» веселое рассказывал.

– Значит, чего я решаю? Ты, Сопля, отдаешь нам свою Ламу, а мы с кем-нибудь… Ну, хоть бы и с Коротким вдвоем… сегодня… отправляемся к ней… Короткий! – повернулся Дедов к Коротееву. – Поедешь со мной Ламу трахать?…

– А чо? – чуть не подавился Коротеев. – Ага, дед!

– Ну вот… А тебе, Сопля, такая телка не нужна. Зря только губы раскатал… Не для тебя она…

Андрей все шел, и дорога почему-то казалась ему бесконечно длинной и вся будто в рытвинах, в которые проваливались поочередно его непослушные ноги, но он продолжал идти, потому что ему теперь обязательно нужно было дойти…

– А чтоб все было по справедливости, мы предлагаем следующее. С рядового Хлебородова, то есть с Сопли, будет списана ровно половина его долга. Итого, триста рублей. Плюс снимаю три наряда, которые он от меня получил сегодня. Если согласен на такие условия, давай, диктуй ее телефон и говори, где остановилась, чтоб не искать, а то сучка вертлявая больно… А эти свои письма можешь забрать, не жалко, жопу ими подотри, а то все газеты да газеты…

И он, окончательно смяв листки в кулаке, швырнул этот ком под ноги приближающемуся к нему Хлебородову, а сам обернулся к своей тумбочке и достал листок и карандаш…

Выжидательно уставился на Хлебородова…

Андрей не слышал ни одного слова из того, что говорил Дедов. В голове билась непонятная гулкая пустота, виски разрывало болью, в глазах двоилось все, на что падал его взгляд. Но он старался не отводить глаз только от одного предмета – розового, размытого пятна, которое было, как он думал, лицом Дедова. И он медленно, не чувствуя ни страха, ни сомнения в своих силах, приближался к нему.

Споткнулся, ударившись коленкой о табуретку, и сразу исчезла пустота, голова наполнилась шумом. Смеялись справа, возмущенно что-то выкрикивали слева, стоял непонятный гомон. И Дедов вдруг прояснился, будто с его лица сорвали лист полупрозрачной, папиросной бумаги. Вот они – глаза, тупые и словно незрячие, как у свиньи – мелькнуло воспоминание, видел однажды… Где же видел?… И этот ощеренный, как у собаки, рот с желтыми зубами, золотая коронка – фикса, кажется… расплющенный нос… Опять та же свинья… Лысая и какая-то кривая, отвратительная башка с торчащими в стороны розовыми ушами…

Донесся голос:

– Ну? Чего молчишь? Диктуй, Сопля! Ох, и отдрючим же мы ее сегодня, да, Короткий?

Так вот отчего этот ощеренный рот он так люто ненавидел, мелькнуло в голове. О чем это он?

Андрей механически сдвинул с места табурет, сделав очередной медленный шаг к сидящему Дедову.

– Сидеть! – заорал тот.

И вот тут Андрей почему-то решил, что у него и самого, наконец, прорезался свой голос. И он даже сможет что-то произнести вслух. Но что? А губы уже произнесли:

– Я тебя убью, козел…

Это было сказано очень тихо, но, странное дело, все услышали, и в казарме вмиг повисла гнетущая тишина.

– Чи-иво-о?! – обалдел Дедов, медленно поднимаясь, откидывая корпус и многозначительно отводя правую руку в сторону и назад, чтоб немедленно кинуть ее в морду Сопли, куда ж еще? Мишень-то – вот же она!..

Но случилось неожиданное. Никто, хотя смотрели все, не успели заметить, каким образом длинная рука Андрея метнулась вниз, к ноге, и через мгновенье, которого никто тоже не успел даже и оценить, тяжелый табурет взметнулся вверх и громко хрястнул о серо-розовую физиономию сержанта Дедова. Тот ни взмахнуть рукой не успел, ни увернуться. Так и рухнул навзничь, треснувшись при этом лысой башкой о перекладину кровати. А еще через миг, метнувшись кошкой, Андрей обеими руками, как клещами, схватил и стиснул тощее горло извивающегося под ним с хриплым, прерывистым визгом врага…

Из многих глоток вырвался крик, кто-то кинулся к двум телам, что барахтались на полу, а кто-то ринулся навстречу, чтобы не позволить разнять дерущихся. Двое бьются, третий – не лезь! Казалось, еще минута, и в казарме вспыхнет всеобщее побоище, потому что глаза у всех горели зверскими огоньками. Но в этот критический момент раздался почти истошный крик старшего сержанта Копылова:

– Немедленно прекратить! – и забористая, бесконечная матерная тирада.

Командир взвода Копылов – крепкий и крупный парень, громко топая каблуками бежал по казарме, кинулся к дерущимся, рывком оторвал Хлебородова и ударом в подбородок отправил того в нокаут. Но тут же на Андрея, лежащего без движения, с истошным воем ринулся гибкий и сильный Дедов. Однако не сумел, точнее, не успел. Второй удар Копылова снизу отправил в глубокий нокаут и его.

Командир взвода рывком развернулся к остальным солдатам, наблюдавшим за происходящим воспаленными глазами. Волки, одно слово, у которых только что отняли желанную добычу.

– Стоять! – заорал старший сержант. – Все по своим местам! Каждый, кто посмеет сделать шаг, немедленно пойдет в наряд! Разойтись!

И стоял так, пока народ неохотно разбредался по своим местам. Через несколько минут должен был прозвучать сигнал к вечерней поверке.

Копылов заметил бумажный ком на полу, аккуратно его поднял, попробовал разгладить, но не стал и сунул себе в карман. Дедова он одной рукой поднял за шиворот и кинул на его же кровать. А Хлебородова, ухватив за поясной ремень, приподнял и поволок ногами по полу к его койке.

– Всем приготовиться к вечерней поверке! О происшествии доложу ротному!..

На вечерней поверке, узнав о ЧП в казарме третьей роты из подробного донесения командира третьего взвода Копылова, капитан Андрющенко вынес справедливое, по собственному мнению, но все же Соломоново решение, как ему, подмигнув и поощрительно похлопав по плечу, заметил командир батальона майор Зиминых.

Оба злостных нарушителя дисциплины еще не до конца пришли в себя после мощной «попытки» командира взвода разнять поссорившихся товарищей. Они стояли в строю, каждый на своем месте. Нетвердо стояли, покачивались.

А капитан Андрющенко зачитывал свое решение по поводу беспрецедентного происшествия.

За систематические издевательства над рядовым Хлебородовым, – иначе, к сожалению, сформулировать было нельзя, именно так написал в своем донесении командир взвода Калмыков, а это, считай, официальный документ, – командиру части будет представлен рапорт командира роты о лишении командира отделения сержанта Дедова должности и понижении в звании до рядового, а также отправлен под арест на трое суток. Не смог уговорить упрямого взводного командир роты еще подумать и правильно изменить формулировку, переписать рапорт, видно, здорово достал этот «дед», мать его…

Рядовой Хлебородов – за то, что затеял драку в казарме, явившуюся серьезным дисциплинарным нарушением, и нанесенное увечье сержанту Дедову, приведшее к перелому у последнего хряща носа, будет отправлен под арест на десять суток.

Оба наказанных, когда им была дана команда выйти из строя, сделали это с трудом. Хлебородов едва держался на ногах, нокаут и последовавшая затем реакция всего организма сильно ослабили его. Он качался, грозя вот-вот упасть. Но сочувствия у капитана Андрющенко он не вызывал никакого. Подумаешь, Соплей обзывали… Солдат, называется… А все остальное – ненужные эмоции Калмыкова. Сам-то чего ж не вмешался? А теперь вот ты гаси, капитан, скандал. ЧП!

Понимая необходимость хоть какого-то объяснения своего решения, Андрющенко счел нужным выразить и личное мнение по поводу безобразного поведения… рядового Хлебородова. И он не сразу сообразил, почему по строю солдат порывом ветра просквозил какой-то непонятный ему ропот. Или нечто, напоминающее недовольство. Искренно не понял. Пробежал глазами по лицам, увидел хмурое выражение, характерное для большинства стоящих перед ним солдат. Но не придал значения тому, что они чем-то могут быть недовольны. А разве сама по себе драка с кровопролитием – не повод для командирской строгости?

И высказал, как резюме:

– Я все-таки не понимаю, как простое, нормальное человеческое желание познакомиться с подругой твоего близкого товарища может вызвать такую бешеную злобу и вспышку ненависти? Ну, ссорились парни, даже могли и не здороваться. Но чтоб такую жестокую драку устроить?…

Он, конечно, понимал, что сам же и противоречил себе. Но одно дело – официальный приказ. А тут он мог сказать и от души. Да и потом, чего повторять, не нравился ему этот Хлебородов, из-за бесконечных нарядов которого все показатели воспитательной работы в третьей роте катастрофически летели вниз. Нет, не на «губу», а в дисбат – дисциплинарный батальон, надо бы отправить этого Хлебородова, избавляться от таких, как от заразы…

Но почему-то строй реагировал не так, как ожидалось. Не мелькало улыбок, не слышались смешки, на которые капитан в такие минуты сознательно не обращал внимания. Хмурые стояли, недовольные… Так ничего и не поняв, махнул он рукой и ушел.

Еще не пришедшему в себя после нокаута Андрею двое ребят, призванных из Моздока, помогли дойти до помещения гауптвахты, где ему предстояло теперь провести ближайшие десять дней.

Комок писем, в качестве вещественного доказательства вины Дедова, Копылов отдал капитану. Андрющенко выслушал устное сообщение старшего сержанта и, удивленно покачав головой, сказал, что и мышь страшна бывает, если ее разозлить, но при этом искренне посочувствовал сержанту Дедову. Однако навещать этого болвана вовсе не собирался, тем более что того сразу после вечерней поверки увезли в госпиталь. Может, и в самом деле, разбитый нос поправлять придется. Не хватало только уголовного дела заводить по причине нанесенного увечья…

А письма Ланы к Адику он прочитал. И, надо сказать, с большим интересом. Даже был момент, когда капитан позавидовал немного рядовому Хлебородову. Надо же – такое ничтожество во всех отношениях, и этакую девку отхватил! Истину говорят, что только дуракам в нашей жизни и везет…

Подумал даже, что на вынесенном им наказании Хлебородову можно будет немного поиграть с этой Ланой. Это ведь как подать… Найти бы ее только. А там – пусть навещает, это ж всегда можно организовать, а попутно попробовать и утешить девушку. Было в ней такое, что очень возбуждало воображение капитана. А, в самом деле, почему бы не попробовать?…

И он распорядился, чтобы дежурные на КПП, в случае если появится гражданка Медынская, немедленно сообщить об этом ему лично. И он не сомневался, что она до отъезда из Москвы наверняка захочет еще разок повидаться со своим Адиком… тьфу, твою мать! Назовут же мужика Адиком-Педиком!..

И в таком вот умиротворенном внутреннем состоянии он отправился в свою комнату в офицерском общежитии. А насчет чепе у него особых волнений не было, первый раз, что ли? Ну, доложит комбат «бате», тот сделает замечание. Надо будет изобразить полнейшее раскаянье, вот и все. Да еще выслушать подначки от веселых сослуживцев. Главное только, чтоб вся эта катавасия не вышла за пределы части. Но в этом капитан был уверен, ибо ни у кого из его товарищей не могло даже и возникнуть мысли о том, чтобы перед кем-то из посторонних раскрыть свои внутренние неурядицы.

Армия – это вполне закрытый клан, общность, куда посторонним вход категорически воспрещен. К сожалению, далеко не все понимают эту основополагающую истину…

Но, как бы там ни было, а «беспрецедентная» драка в казарме получила соответствующую оценку.

И, если у капитана Андрющенко, и могли, – что, в принципе, исключено, – возникнуть какие-то сомнения по поводу наказания рядового Хлебородова, то встреча с его невестой на следующий день, закончившаяся полным фиаско капитана, утвердили его в своем решении. Каков он, такова и она, – мать их всех!.. Пусть сидит на «губе»! Сказано и – забыто…

Неделю спустя, где-то, примерно, в середине ночи, к капитану в общежитие примчался солдат от заместителя дежурного по части старшего лейтенанта Савицкого.

– Товарищ капитан, вас срочно вызывают к дежурному по части!

– Что случилось? – у капитана не было ни малейшего желания выбираться из постели – только засыпать стал, после полуночного посещения проказницы Ритки-Ритатулечки.

– У вас опять чепе в роте!

– Какое чепе? – капитана даже подкинуло, и он начал лихорадочно натягивать брюки.

– Не могу знать! Приказано…

– Да понял, – отмахнулся Андрющенко. – Беги, я сейчас…

Дежурного в помещении не было, он находился на месте происшествия.

Снисходительно глядя на капитана, старший лейтенант Савицкий, дежуривший сегодня командир четвертой роты, сказал с непонятной, двусмысленной какой-то интонацией, но явно озабоченно:

– Беда, Темка! Арестованный-то твой повесился!..

– Как?! – похолодел от дурных предчувствий Андрющенко. И опомнился: – Слушай, как это случилось? Почему?

– А вот это, я полагаю, – в голосе Савицкого, как показалось капитану, прозвучала едва заметная ирония: – тебе придется самому рассказывать… «Бате» уже доложили. Выехал… Готовься. А было-то во сколько? – он посмотрел на ручные часы. – В ноль один – семнадцать… кажется. В общем, прибежал ко мне часовой от «губы» – сам белый. Я удивился. Там же арестованный! А тот: убитый! Я: ты чего? Ну, и покатилось.

В общем, этот болван отлучился, говорит, всего на пять минут. Не больше. В сортир. А вернулся – ничего подозрительного. Потом, спустя час, что ли, заглянул в камеру, а этот-то со скрученной рубашкой на шее, уже, что называется, прохладный… Юрка, – это он имел в виду дежурного по части, – сразу помчался туда… Я вот думаю, как же это твоему удалось-то? Ты, например, можешь скрутить рубашку в толстую веревку? Я – нет!

И не пробовал даже, – из горла Савицкого вырвался легкий смешок, совершенно неуместный в данную минуту. – А он же едва ходил, мне говорили, двое на «губу» его транспортировали. Да чего я тебе рассказываю, ты и сам лучше меня знаешь…

– Да, вот это букет!.. Кусается, значит…

– Кто кусается, Тема?

– Мышь, мать его!

– Какая мышь? Ты чего несешь? – не понял Савицкий, с сомнением глядя на Андрющенко. Спятил, что ли? Мыши «глючатся»?

– Врачей-то вызвали?

– Ну, а как ты думаешь? Ладно, хочешь узнать подробно, иди сам на «губу», там сейчас все будут…

Да, ничего теперь не скажешь – чепе крупного масштаба… Наверх пойдет… Влипли, чтоб его!

Капитан лихорадочно размышлял. Ему не требовалось времени для «неожиданного прозрения» ни о причинах, ни о следствиях, потому что ни в какое самоубийство он не верил. Хотя, говорят, случаются стрессовые, экстремальные ситуации, когда и слабый человек способен на решительный поступок… Но это, конечно, не тот случай… Помогли, и дураку ясно. Как это скрутить рубашку в толстую веревку? И что? Да кто на это способен? Бред какой-то…

Да и часовой никогда не сознается, что отлучался со своего поста. Только если яйца ему паяльной лампой прижечь.

Значит… что? Ну, конечно, помогли, двух мнений нет. И кто это сделал, тоже можно предположить. И даже представить себе, как они проникли в арестантскую…

Но теперь все будет зависеть только от врачей. Если они на поверку окажутся своими ребятами, тогда не захотят сор выносить. И как еще «батя» отреагирует… Ему ж докладывать командиру дивизии.

А про самоубийство особо доказывать и не надо. Стресс, драка, арест – вот составляющие стихийного, неоправданного, но и нетрудно объяснимого поступка. Эх, врачи, врачи!.. Такой сейчас шухер начнется! Другое нехорошо, затянется дело с очередным представлением. Андрющенко уже давно мысленно примеривал майорские погоны. Рассчитывал получить их сразу после июльских учений, к которым часть воинская готовилась всю весну.

Что-то неприятно натирало шею. Сунул руку в карман за носовым платком, чтобы вытереть обильный пот, который струился по лицу и неприятно стекал за воротник. И, как назло, рука наткнулась на сложенные хрустящие листки писем, которые, прочитав, так и сунул в карман зачем-то… Вот же черт! Подумал: и эта еще на мою голову!.. Но теперь действительно нельзя, чтобы у нее возникла хотя бы малая толика подозрения. Эти ж бабы, они на три метра под землей, суки такие, видят… И нюх у них… А этот, сопливый? Нет, совсем не жалел его капитан, не потому, что тот чисто по-человечески не нравился ему, а просто не принимал он даже на дух людей слабых, нерешительных, потенциально способных на такие вот неожиданные, непредсказуемые, идиотские поступки. Из-за которых только страдают другие. Верно говорят, что одна паршивая овца всю отару испортит… Но теперь-то не о чем уже говорить, выходит, рядовому Хлебородову такой от судьбы жребий выпал…

Часть третья ПО СЛЕДУ

Глава девятнадцатая ТУРЕЦКИЙ

Александр Борисович решил провернуть хитрую операцию. Попытаться одним выстрелом убить… Тут надо еще разок прикинуть, сколько «зайцев» можно будет уложить одним, правильно рассчитанным выстрелом…

– Итак, начнем, – сказал он сам себе и положил перед собой листок бумаги и карандаш.

Под цифрой один он написал аббревиатуру КСМ, то есть Комитет солдатских матерей.

Вторым номером обозначил военную прокуратуру.

Третьим – Читу и все, связанное с воинским призывом. Но под вопросом, потому что пока можно предположить, что в Чите находится автор (авторы) письма в Интернет.

Четвертый – это подмосковные Мытищи, место, откуда ушло письмо в Интернет. Здесь же, вполне возможно, располагается и воинская часть, в которой служит под псевдонимом АИ, то есть Андрей Иванов, сам искомый военнослужащий.

Наконец, пятый – Славка Грязнов. Ибо его Александр Борисович никак не исключал, сам же обещал помочь, тем более что Чита гораздо ближе к Хабаровску, чем к Москве.

Итого, пять пунктов, на которых должно быть сосредоточено внимание.

Другими словами, Турецкий привычно составлял для себя дальнейший план расследования, в котором будут обозначены первостепенные и второстепенные объекты его внимания. Значит, выстроится и логическая последовательность, ибо всего сразу один человек сделать не может. Пупок надорвет.

Далее, он начал каждый пункт заполнять уже известными ему именами и ставить вопросительные знаки там, где имена ему были неизвестны. То есть, вернулся к началу.

Один . Царицына, Князева – Москва. Если упоминаемая в письме Лана имеет хоть какое-нибудь отношение к этому общественному движению, ее фамилия должна быть известна в Чите. А правозащитницы в Чите должны быть, наверняка, известны москвичкам. Вывод первый: кто предпочтительней для контактов? Конечно, Царицына. Князева, может, и умная, но мрачная, а с людьми такого толка Турецкий не любил иметь дела. Царицына – полная ее противоположность.

А какие глазки строила! А как двигалась при этом! Нет, о равнодушии тут и речи быть не может. И потом, учитывая даже минимальную возможность участия в расследовании Славки, Турецкий, как верный товарищ, готов был предоставить ему возможность – как в незабываемом и таком, кажется, недавнем прошлом, – тряхнуть, черт побери, стариной. А чтоб это могло получиться на уровне, у него уже возник один маленький, но весьма хитроумный, как он полагал, ход.

И его стоило бы проверить в деле. Так, отмечено.

Два . Федоровский, Паромщиков, Дудочкина. Под вопросом – владелец «Лады» Молчанов Павел Валерьянович. Предпочтительнее, разумеется, Аля. Но работать придется с Игорем, а докладывать Федоровскому. Или же переложить эту миссию на Костю. Этот вариант даже получше кажется. Проверить у Кости. А с Алей? Ну, ее можно будет оставить на закуску, как говорится, на будущее, чай не один день живем. А перекинуть ее на Славку, как подумалось вначале, пожалуй, не удастся – грубо получится. Не та девушка. Хотя?… Вопрос.

Подумал, усмехнулся и сделал приписку: если попытаться сделать из нее свою шпионку в военном ведомстве, придется в обязательном порядке пожертвовать собой. Вот ведь незадача: жертва! А сладкая. Диалектика?…

Три . Почти неизвестна, но может быть теперь, с помощью Макса, легко обнаружена Лана. Далее, если призыв осуществлялся в Чите, Лана назовет и подлинного АИ, и его родителей. Затем – военкомат, в котором АИ призывался. И Лана, и военком в курсе места службы АИ, а последний знает причину, по которой парня отправили в Подмосковье.

Четыре . О Мытищах практически ничего неизвестно, кроме того, что письмо было отправлено отсюда. Выяснить, сколько интернет-кафе. Ну, и можно предполагать, что где-то в округе служит АИ. Пункт важный, но чреватый бесконечной беготней. Это – минус. А плюс – в том, что военной прокуратуре, скорее всего, этот факт тоже известен, и она «перепашет» всю округу. Значит, если умно идти по ее следам, можно одновременно с нею выйти на искомый объект. Но лучше пока предоставить поиск военной прокуратуре. Это их шанс.

И пять . Славка. Желательно вытащить его из уссурийского захолустья. И вот тут как раз и может сработать вкусная приманка, если удастся умело ею распорядиться.

Вот так, в общих чертах.

План Александру Борисовичу понравился. Его вполне можно было бы представить даже Косте, если бы Турецкий еще работал в Генеральной прокуратуре. Впрочем, возможно, так и придется на каком-то этапе сделать, исключив, соответственно, слишком уж личные пассажи.

А теперь, исходя из лично утвержденного своего плана, Александр Борисович поставил перед собой задачу по пункту первому. Он достал визитную карточку Царицыной и решительно набрал ее телефонный номер.

– Я вас слушаю, – раздался мелодичный голос. Турецкий уже забыл, как он звучит: ишь, ты!

– Катюша? – вложив и в свой максимум тепла, как бы усомнился он. И тут же нарочито спохватился: – Ой, простите меня, ради Бога, Екатерина Алексеевна, вырвалось, ну, совершенно… Глубочайшие извинения. Это – Турецкий Александр Борисович, если помните.

Похоже, что ее пауза была тоже точно рассчитана. Но после короткого молчания послышался приятный, грудной смех. Так женщины обычно смеются, когда их достают, что называется, до глубины души. Это – часто непосредственная, не наигранная реакция.

– Вы не представляете, как я рада вас слышать, Александр Борисович…

Турецкий машинально взглянул на визитку: куда позвонил? Оказалось, по домашнему. Ага, значит, она дома и не стесняется своей искренности. Одна, надо понимать. Но надо было исправляться. Как? Только правдой.

– Еще раз прошу прощения…

Но она перебила:

– Нет, нет, не извиняйтесь! – воскликнула она. – Наоборот, мне чрезвычайно приятно, что вы именно так… И впредь не надо никакого отчества! Я рада вас слышать!

– Но я все равно приношу извинение уже за другое, за то, что ошибся номером и позвонил по чистой случайности, поверьте, домой вам, а не на службу. Буковки мелкие, а я без очков.

– Так очень хорошо! – обрадовалась она. – Я и не собиралась сегодня в присутствие. – Она засмеялась. – А о вас я думала все утро. Не знаете, к чему бы это?

– Отлично знаю, – засмеялся и он. Флирт развивался со стремительной быстротой. Ай да мамаша!

– Так, может, скажете? – очевидно, в эту минуту ее комната озарилась поистине небывалым сиянием.

– Отчего же, охотно! Я тоже утром думал о вас и решил, что нам просто необходимо встретиться.

И как можно скорее… Так, спокойно, Екатерина Алексеевна, – шутливо строго прервал он себя, заслышав, как шумно задышала трубка. – Вопрос сугубо деловой. И, к тому же я хотел бы просить вас сохранить его в тайне. Вам могу довериться, а больше пока – никому. Так, где бы мы могли встретиться? – уже деловым тоном спросил он, прекрасно понимая, что этим он успокаивает лишь самого себя.

– Как, где? – воскликнула она. И запнулась, подумав, возможно, что проявляет излишнюю торопливость. – Где? На службе, Измайлове? Знаете, Александр Борисович, честно говоря, так не хотелось бы ломать день! Но я живу относительно далековато от центра. Это – Речной вокзал, слышали когда-нибудь?

Речной вокзал! Слышал ли он! «Ах, Речной!», – вот только так он и мог бы отреагировать на вопрос. Она… она была такой прекрасной женщиной! И ее убил мерзавец, которому потом сам Александр Борисович и надел наручники. Да-да, тому самому, по приказу которого мерзавцы-менты украли Ирку и спрятали в его доме на Рублевском шоссе. Меломан, понимаешь, «самая лучшая музыка – тишина…». Досталась ему тишина – «Матросская»…

– Я наслышан об этом районе, – ответил Турецкий, – это, кажется, не так и далеко. Уж не хотите ли вы меня к себе домой пригласить?

– Как вы угадали? – кокетливо засмеялась Царицына. – Именно. Уж здесь-то, можете быть уверены, любая тайна сохранится, как в самом крепком сейфе. Никого посторонних, – добавила она торопливо.

– Что ж, сочту за честь. Когда прикажете?

– Да хоть… когда вам удобно.

– Понял, диктуйте адрес… Не сильно вас шокирую, если спрошу, какое вино вы предпочитаете?

– Но ведь вы же, я понимаю, за рулем?

– Я – да, а вы?

– Ха-ха-ха! – раздалось в ответ. – Что-нибудь светлое полусладкое.

– Учту. Значит, и светлое, и полусладкое. До встречи.

Турецкий поднялся из-за стола, он сидел в кабинете Голованова в «Глории». Вошел Сева, который выходил по своим делам, а также, чтобы не мешать Турецкому. Последние фразы он услышал и, улыбаясь, спросил:

– Пьянствовать намылился? В рабочее время.

– К Царицыной, – многозначительно поднял Турецкий указательный палец. – Удостоили аудиенции, придется соответствовать.

Сева, пытаясь скрыть ухмылку, посоветовал:

– Сердце побереги. Дорога предстоит дальняя.

– Ты правильно понял, старина. Открою подкожную мысль. Хочу попробовать уговорить ее полететь вместе со мной в Читу.

– Да-а-а? – казалось, изумлению Голованова не было предела. – То есть, ты хочешь сказать, что…

– Если ты правильно понял, Сева, то да, – усмехнулся Турецкий, – причем, по двум причинам. Читинские мамаши немедленно пойдут на прямые контакты – раз. Сама Царицына прилетела – представляешь? А там и Славка подгребет – два. Ну, каков план?

– Слушай, а ты – гений! – восхитился Голованов.

– Кто бы говорил! – самодовольно хмыкнул Турецкий.

– Нет, я в том смысле, что в таком случае Вячеслав Иванович… Короче, вы можете возвратиться втроем…

– А я про что?

– Так тебе же, Саня, теперь придется всю дорогу быть предельно осторожным, и, главное, внимательным! – юмору Голованова, казалось, не было предела.

– А вот за это не переживай. Подпорченный товар не возим. Особенно, для друга!

– Но, надо понимать, лишний раз проверить, совсем не значит, подпортить, разве не так? М-да… миссия… не завидую, однако…

– Как сказал чукча, – закончил Турецкий за Голованова. И оба, будто опытные, прожженные прохиндеи, захохотали.

…Вероятно, она обманывала, когда сказала Турецкому, что не собирается выходить из дома. Потому что, когда открыла дверь на его звонок, он только в восхищении развел руками. Это, стоя-то на лестничной площадке, с раскинутыми в стороны руками, в одной из которых был букет белейших лилий, а в другой – длинная бутылка рейнского вина. То самое, которым любил угощать девиц в своей молодости. Называлось двусмысленно: «Лиибфраумильх» – молоко любимой женщины. Вот и гадай, о чем думали эти немчики, давая такое название, озорники!

Впрочем, все, о чем он подумал, немедленно выложил Екатерине Алексеевне, входя в большую квартиру, трехкомнатную, судя по всему. Это касалось ее самой, а также ее прекрасного платья, охотно подчеркивающего царственные достоинства фигуры, – приятную полноту, которую так и тянуло проверить руками, черт возьми. Он обычно бывал щедр на комплименты женщинам средних лет, которые, с одной стороны, готовы начинать страдать по поводу быстро уходящей молодости, а с другой, стремительно кинуться в, не слишком, однако, опасные приключения, чтобы наверстать напрасно упущенные возможности.

То есть, грубо говоря, сейчас ему необходимы сладкие, проникновенные слова, настоянные на абсолютной искренности. Последнее зависело обычно исключительно от личного таланта. А уж тут, считал Турецкий, он ничем не рисковал, – в наличии имелась бесценная практика.

Хозяйка была очарована. Она немедленно потребовала, чтобы он забыл про всякие отчества и повторил то, первое, сорвавшееся с языка – Катюша!.. Ах!..

Действительно, а чего не повторить? Тем более – ах! И он охотно совершил просимое, при этом пригнувшись и поцеловав даме ручку. Ответный поцелуй в щеку, возле уха, был ее благодарностью. Горячие губы, очень приятный запах духов, м-да, и достаточно сильные, однако, ручки, сжавшие его шею… «Так кто это у нас озорник?», – словно спрашивали они и не требовали ответа. Но… надо было поставить цветы в вазу, а вино, как минимум, откупорить. А для этого требовались свободные руки.

Ничего страшного, решила Катюша, единство уже и так достигнуто, все остальное – дело ближайших минут, да и ситуация – в руках. И потом, зачем же было изысканно одеваться, как на выход в великосветское общество, если не дать собой полюбоваться? Да еще, кажется, должен тайный разговор состояться. Короче, торопиться некуда.

Пока она готовила на достаточно просторной – дом оказался не типовым, – кухне кофе, Турецкий, оставив, с разрешения хозяйки, пиджак на вешалке, присел на табуретку, закинул ногу на ногу и закурил, протянув огонек и хозяйке. И начал излагать свой план.

Аргументация была следующая.

Причины, по которым Комитет настаивает на независимом частном расследовании, повторять нужды нет. Претензии к военной прокуратуре легко объяснимы и подтверждены многочисленными конкретными примерами. И к этому вопросу возвращаться нет необходимости. Но в каждом деле, в котором, хочешь – не хочешь, соревнуются две силы – официальная и частная, – обязательно возникает соперничество, которое приходится либо усугублять, когда интересы расходятся, либо преодолевать, если задачи сходные. В данном случае, соперничество может быть чисто формальным, то есть лишенным внутреннего, жесткого противоборства. Однако соревновательный интерес: кто быстрее, кто лучше, – остается. И сохраняется сомнение, как бы в самый последний момент официальное расследование не сделало финт в пользу «высших соображений». Частное же расследование свободно от подозрений такого рода.

И в этой связи, совершенно естественно, у каждой из сторон остается момент следственной тайны. Не вообще, не навсегда, а до того часа, когда стороны придут к единому мнению и откроют друг перед другом свои карты. Раньше или позже – сейчас роли не играет. Но в процессе расследования иногда бывает очень важно, чтобы не было толкучки, чтоб не мешали друг другу работать, это – понятно?

Катя активно кивала. Чего яснее! Они сами об этом же и думали…

Очень хорошо. Тогда формулировать предложение станет проще. И Александр Борисович, как строжайшую тайну, выдал информацию по Чите, которую «накопал» компьютерщик из «Глории», и о чем еще не знает, судя по всему, военная прокуратура. Другими словами, требуется немедленно, срочно воспользоваться своим преимуществом.

Такая постановка вопроса была Царицыной чрезвычайно интересна. Она спросила, конечно, а что, вообще, известно военной прокуратуре? Александр Борисович рассказал про информацию по Мытищам, добавил, что один из сотрудников «Глории» во время отсутствия Турецкого в Москве готов подстраховать его в Мытищах. Но сделает это, разумеется, негласно.

А что касается Читы, то тут у него имеется особый план, в котором предусмотрена и роль самой Катюши. И едва ли не главная.

Вот как? Глазки «загорелись». Хороший симптом. И снова Александр Борисович прояснил свой секрет – не весь, естественно, а лишь о том рассказал, о чем в настоящий момент можно было.

– Вы были у нас с подругой, – напомнил Турецкий.

– Я не могу назвать ее подругой, – чуть поморщилась Катя, и было видно, что Князева совсем ей не подруга, а официальное финансовое лицо.

– Но вы, Катюша, свободны в принятии собственных решений? – попытался выяснить степень ее зависимости Турецкий. – Причем, решений, о которых не появится нужды информировать ваше высшее руководство, – президента, председателя и так далее?

– А с чем это связано? – проявила она осторожность.

– Ну, скажем, не нужно информировать, что вы собираетесь полететь на несколько дней в Читу, например?

– А зачем я вам там понадоблюсь? – вопрос прозвучал несколько двусмысленно.

– У вас там, наверняка же, есть знакомые из тех, кто занимается правозащитными делами? Региональный Комитет, прочее?

– Есть одна, очень, кстати, милая женщина – честнейшая, умнейшая, красавица! Майя Чупикова. А других я как-то мало знаю. Но, если надо?…

– А теперь представьте. Я прилетаю в незнакомый город и начинаю наводить мосты, искать контакты, да такие, чтоб и самому не «засветиться». Вы что думаете, за мной уже не наблюдают? Еще как!

Я тут уже засек один «хвост», – это у нас так называется. Нет, не сейчас! – засмеялся он, увидев, как округлились глаза Кати, – вчера… И другой вариант. Вы, скажем, прилетаете на денек-другой к своей знакомой, погостить, поболтать – давно не виделись. И об этом пока совсем необязательно кому-то знать. А я – с вами. Приятель? Пока, да. Мы объясняем вашей Майе ситуацию, и я с ее помощью и знанием местных условий, начинаю стремительно работать. Как все будет происходить, это уж моя профессиональная тайна. Но вы сможете контролировать, так сказать, весь процесс. Что мне надо будет найти в Чите, я вам потом скажу, по ходу дела. Мне важно только ваше согласие. И возможность вылететь, скажем, сегодня, вечерним рейсом. Или, самое позднее, завтра. Поэтому и телефонные переговоры, и все прочее – на вас. Билеты и остальное беру на себя. А еще я постараюсь сделать вам очень приятный сюрприз. Там. Но – пока не скажу, какой. Расскажите о себе?… – неожиданно закончил он, и она смутилась.

– А что рассказывать?

– А что хотите. Как живете, с кем живете, – он улыбнулся, – что вас привело в Комитет и прочее, – что хотите. Мне интересно узнать, кто вы, Катюша. И какими глазами вы смотрите на мир.

Оказалось, стандартная судьба. Была замужем, родила сына. Тот сейчас учится в Петербурге, станет морским офицером. Муж, его отец, тоже служил на флоте, в девяностых уволился, занялся бизнесом, довольно успешно. Это тоже в Питере. Квартира осталась от прежней жизни, от родителей. А у бывшего мужа там обнаружилась молоденькая любовница, ставшая супругой. Комитет? Это еще с тех времен, когда сын служил матросом…

– Я ничего не могу сказать о вашем бывшем супруге, Катюша, кроме одного… – глубокомысленно изрек он. – Кроме того, что он – большой дурак. Но это – мое личное мнение.

– А что за сюрприз? – вернулась она чисто по-женски к самому главному для себя.

– Вам понравится, я почти уверен. Даже, возможно, очень понравится… Но из вашего вопроса я делаю вывод, что вы согласны с моим предложением и готовы лететь на край света. Не так?

– А чего мне бояться… с вами-то?

– Вот тут вы правы, совершенно нечего. Кроме Ирки, моей жены. Но ее бояться не нужно, она – хорошая.

– Приятно слышать, – безразличным тоном заметила она.

– А что вы скажете у себя, в Комитете?

– У меня отпуска не было. Вот и возьму недельку. Отдохну где-нибудь под Москвой. Или к сыну съезжу, давно не видела. Устраивает? – она с вызовом посмотрела на него.

Нет, эта императрица, определенно, имеет свои виды, и никакая, даже добрая жена, ее не смущает.

Вот странное дело, только что – Алевтина. Теперь – Катюша. Ей очень нравится, когда он так ее называет, прямо млеет дамочка. И надо пройти между этими двумя огнями настолько аккуратно, чтоб и не погасить, и самому не обжечься, не опалить, скажем… крылышки, то есть волосы. Это же сразу будет заметно. То-то и оно… А так – отчего же? Очень даже ничего…

Но сперва надо покончить с формальностями.

Катя, по существу, сама и выпила всю бутылку – Александр лишь пригубливал из бокала. Раскраснелась, еще больше засверкала глазами. А пышное и притом хорошо сбитое ее тело все время находилось в движении. Про это обычно говорят: ну, чего тебе не сидится? Или чуть грубее: у тебя что, шило в заднице? Ну, где-то вот среднее. Он засмеялся, причем совершенно без всякого для этого основания. И она тут же поинтересовалась, отчего смех?

– Анекдот вспомнил, – продолжал смеяться Турецкий.

– Ну, расскажи! – с легким капризом и неожиданно на «ты» сказала Катя. – Ты так хорошо смеешься… я тоже хочу. Нет, ну, правда!..

– Цыперович всю ночь крутится на кровати. Рива спрашивает: чего ты крутишься? Он с грустью отвечает: должен Абраму много денег, а отдавать нечем. Рива снимает телефонную трубку и звонит – ночью: Абрам, это Рива говорит. Тебе мой Цыперович должен деньги? Абрам отвечает: да должен и не отдает. Рива: так вот, он и не отдаст. И кладет трубку на место. Снова ложится. Говорит мужу: ну, ложись и ты, пусть теперь Абрам крутится…

– Я поняла, – отсмеявшись, сказала Катя и стала вытирать слезы на глазах. – Все очень правильно подмечено. Пусть теперь он крутится. Это ты про меня и про наш Комитет?

– Я-а-а?! – сделал большие глаза Турецкий.

– А кто же?… Между прочим, – она сощурилась, будто сама приготовила сюрприз, – я могу, конечно, и не крутиться. Но могу так крутиться, что кое-кому мало не покажется, да-да, можешь мне поверить!

Сказала так, что никаких сомнений в ее намерениях уже не оставалось. Турецкий немедленно вспомнил фразу Севки Голованова о том, что проверять товар – совсем не значит – подпортить его. Оно-то так, но… Как пел любимый певец? «Если я чего решил, то выпью это дело обязательно…». Можно, другими словами, но как ты сам потом будешь смотреть в глаза Славке? И раз есть сомнение, его следует толковать в пользу друга, а не в свою собственную.

Но сейчас его занимали не эмоции разгоряченной женщины, а другой вопрос. Кто сказал, что сохранение тайны нельзя доверить наиболее заинтересованному в ней лицу?

– Значит, так, – сказал он решительно. – Слушай меня. – Он подчеркнул свое обращение к ней на «ты». – И слушай внимательно. И закрой рот, не произноси ни слова. А когда я закончу свой телефонный разговор, можешь комментировать, сколько тебе угодно. Договорились?

Дождавшись ее осторожного кивка, он достал мобильник и, найдя в меню Грязнова, нажал на клавишу вызова.

– Я правильно рассчитал? – спросил он, услышав Славкино «привет, Саня!». – У тебя вечер?

И ты уже дома. И ждешь моего звонка. Я угадал?

– Все правильно! – захохотал Грязнов.

– Тогда, как говорят, слушай сюда, мой генерал.

Я вылетаю в Читу либо сегодня поздним вечером, там, кажется, есть самолеты и хабаровские, и до Владика с промежуточными посадками. Либо завтра. Но, в любом случае, завтра или послезавтра утром буду в городе. И не один. Со мной летит женщина. Она здесь и слышит наш разговор, поэтому я не буду тебе описывать, как она выглядит. Хотя… – он с сомнением посмотрел на Катю, и та вдруг вспыхнула, что называется, до корней волос. – Ты помнишь мой старый конфуз в Сокольниках?

– Еще бы!

– Там участвовала в вашей операции по спасению одного мудака, прости, Господи, если мне не изменяет память, некая Илона, не так ли?

– Ты нахал, Саня! – закричал Грязнов. – Таких женщин, как Илона, больше не делают! Но твою самокритику я активно приветствую!

Турецкий чуть отстранил трубку от уха, и Катя услышала ответ Славки.

– Так вот, что я тебе скажу, друг мой, та женщина, которая прилетит со мной, она, как я понимаю, из той же раритетной и штучной партии. Вспомни Илону, но представь себе, что она стала чуть-чуть покрупнее. И, я бы добавил, пикантнее. Можешь себе нафантазировать эту прелесть?

– Очень трудно, Саня. Наверное, нет.

– Тогда мне будет тем более интересно посмотреть на тебя. Договорились, мой генерал?

– Сам такой! Теперь-то, конечно, можно сказать, что и договорились! Где встречаемся?

– Под часами возле отеля «Забайкалье». Либо там же, но в баре. Уточнишь у портье.

– Забили! – захохотал Грязнов…

Глава двадцатая КАТЮША

Она сидела, словно подобравшись, настороженно, и глядела как бы исподлобья. Пока все происходящее было для нее шуткой, веселым предисловием к совершенно конкретному делу, в котором она, очевидно, чувствовала себя на высоте. А что? Красивая, неглупая, все при ней, свободна, как птица для полета, по словам какого-то классика. И вдруг легкая авантюра на ее глазах начинает превращаться во что-то серьезное и, возможно, не столь скоротечное, как предполагалось. Поневоле задумаешься…

Но, с другой стороны, такая вот неожиданная встреча где-то у черта на куличках никого ни к чему и не обязывает. Ну, а если к чему-то все-таки и обязывает, то, разве что, к сохранению собственного душевного спокойствия и еще такой мелочи, как честь и совесть. Правда, последнее всегда почему-то ассоциировалось с целой партией, то есть с сообществом людей, а не с каждым отдельным человеком. Что было в корне неправильно. Может, кстати, поэтому и потребовалось такое жесткое и безжалостное исправление курса движения народа…

– Ваше мнение, мадам? – спросил Турецкий.

– Это… напоминает розыгрыш. Нехороший… может быть, злой. Я не уверена, что ты делаешь правильно.

– Ты знаешь, я от тебя сейчас любой оценки ожидал, но только не такой. Молодец, в самый корень зришь. Но я тебя уверяю, что никакого лукавства, обмана или других гадостей тут нет. А Славка – мой самый близкий друг…

– Ты сказал – генерал? Что, в самом деле?

– Генерал! Причем, вот такой! – Турецкий показал ей большой палец. – Можешь мне поверить… Просто случилась беда, у него погиб единственный племянник. И Славка решил, что здесь его вина. И бросил все, министерство послал к черту и уехал зверей сторожить. А я хочу с твоей помощью вернуть его сюда.

Она усмехнулась.

– Считаешь, получится? На палочку-выручалочку я как-то не похожа. Скорее, на что-то другое… круглое…

– В этом-то и вся прелесть! – засмеялся он. – Но я обычно сперва все просчитываю. И наперед знаю одно: ты в своей жизни еще таких людей не встречала. Ну, а, с другой стороны, тебе ж никто не мешает поступать так, как ты сама хочешь. Просто я бы… на нашем месте… не торопился. День-другой ничего не решает, ведь правда?

– А если по-честному? – она испытующе уставилась ему в глаза.

– Именно так. Иначе… – он подмигнул ей. – Иначе ты бы давно уже там, в спальне своей, орала на весь дом: хочу еще!

Она захохотала.

– Нахал?

– Нет, – он погрозил ей пальцем, – тонкий расчет.

– Поверю… Что ж, давай теперь и я, что ли, позвоню Майке… Хочешь, скажу тоже по большому секрету?… – и, увидев его заинтересованный взгляд, сказала с откровенной грустью: – Только не думай, пожалуйста, что если я выпила…

– И не думаю.

– А почему не думаешь? – спросила с хмельным задором, все-таки и сама чувствовала, что ее малость развезло, как она ни хорохорилась.

Еще пока звонила подруге и договаривалась о встрече, держалась, а теперь словно расслабилась. Но – ничего страшного, дома же. А Турецкий понял, что пора отваливать, а то… Душеспасительные увещевания действуют до поры – до времени, а он ведь тоже не железный.

– Я так не думаю, потому что у нас, у всех, я полагаю, еще будет возможность понаблюдать друг за другом в нетрезвом виде. Если хватит сил просто наблюдать, в чем я никогда не бываю уверен…

– Стой, стой, стой! – она замахала руками. – Много слов… Слишком много. Дай подумать… – Она сосредоточилась, посмотрела на него и кивнула. – Ладно, пусть будет по-твоему. Но – обманешь, помни, тебе не жить, задушу. Впрочем, я уверена, что уж ты-то не прогадаешь, да… И это будет тебе моя маленькая месть. Но ты ее не заслужил, вот… А остановимся, я думаю, мы у нее, у Майки моей замечательной… Ой, хитрец! Ты что, знал, да? Ну, мужики-и…

– Все, кончаем с разговорами. У меня еще сотня дел. А ты отдохни и сразу звони на службу. Я сам тебе позвоню и заеду. Значит, будь готова. Позвоню заранее, чтоб ты успела облачиться в походную форму. А это платье можешь захватить с собой. Славке, определенно, грозит сердечный приступ!..

Он сказал «до вечера» и поцеловал, но не руку, а в щеку. Ой, хорошо поцеловал! И она еще подумала: и чего ты, девка, от добра – добра ищешь? Хоть час, а твой…

Нет, отпустила, – ушел.

Она, в принципе-то не расстроилась, что с Турецким у нее ничего не получилось. Правда, он чертовски интересен, и, главное, с ним легко и просто, но связь, наверняка, не станет продолжительной. Он же нормальный мужик, без закидонов всяких – это видно, захочет – придет, надоест – уйдет, и ненужной тяжести после себя не оставит. А вот его идея насчет генерала, это очень интересно! Ишь, ты, прямо отшельник какой-то… В его, значит, вкусе женщина? Это хорошо.

Она любила нравиться мужчинам. После развода верная и, наверное, очень скучная жена капитана третьего ранга, освобожденная от оков ревнивого мужа, верность которому так глупо блюла два десятка лет, – а ведь вокруг было столько соблазнов! – она вдруг с ужасом заметила, что молодость-то миновала, оставив за несильно натруженными плечами всего-навсего «огромный опыт» общественной работы. И больше ничего. Кто-то из знакомых однажды сострил по этому поводу: мол, наша Катька рот закрыла, и считай, убрала свое рабочее место. Ну, тот-то хулиганил, конечно, однако суть от этого не становилась иной.

Проходило время, годы летели, а в жизни ничего решительно не менялось, потому что «огромный опыт», как оказалось, всегда и потом приходился к месту. Но хуже другое: вот ты – всегда на людях, всегда в центре внимания, а рот, в самом деле, закрыла, домой пришла – и пустота. Никого. Ни рядом, ни за душой. Тоска зеленая. И от нее, порой, так и тянет во все тяжкие.

Какие-то мимолетные, в буквальном смысле, связи не выручали, просто помогали снять стресс. И все! А хотелось кинуть себя так, чтобы жить для кого-то, все время думать, заботиться, болеть за родного человека. Сын теперь уже – не в счет. У него, вообще, своего родного дома не будет, как не было его и у папаши. В море у них дом. А слова про любимых, которые без конца томятся в ожидании на берегу, это – картинки на конфетном фантике. Чтоб так любить, надо его видеть каждый день и час, каждую минуту – рядом с собой. К груди его прижимать, обнимать без конца, – пусть ругается, лишь бы в глаза ему все время смотреть. Самой быть уверенной, что он твой и ничей другой. А если ты их месяцами не видишь, тогда что? Приезжает почти чужой человек. И при этом они, мужья, как размышляют? Верная жена – это та, которая не дала другому мужику. И все, получается? Так тогда можно на любую старуху пальцем показывать: верней не бывает… Да ну их всех к черту!

В конце концов, если этот отшельник-генерал – нормальный мужик и ляжет на сердце, да она ж к нему в его тайгу унесется так, что никакой ветер не догонит, никакая общественная служба не остановит… Вот и весь сказ…

Катя поставила будильник на пять вечера и, сняв аккуратно платье, которое ей и самой очень нравилось, сложила его, чтобы убрать в пакет и в дорожную сумку. Сказал, тому его другу должно понравиться? Так платье или она в нем? А что? Разве мы так уж и плохи?

Она подошла к зеркалу, критически оглядела себя и так, и этак, и удовлетворенно кивнула: действительно, а что скажет? Если мужик – не дурак, он не заснет, нет… А там посмотрим еще, кто – кого… Что-то свербело душу, словно ожидание теперь уже становилось невмоготу… Ну-ну, разгулялась! Какое еще там ожидание! Терпи! Скоро уже… может, и судьба решится, кто знает?…

Будильник разбудил, и, проснувшись, Катя почувствовала себя совершенно отдохнувшей. Будто и не пила ничего. Наоборот, теперь захотелось чего-то бодрящего. Но кофе надо будет выпить позже, если они полетят сегодня. Ну, а если завтра, так он позвонит…

На минутку, словно оглушила неожиданная мысль. Впрочем, не такая уж и неожиданная. А, может, послать все к чертям? Позвонить этому Турецкому, есть же его мобильный телефон, и сказать: брось все, приезжай, не нужны мне твои генералы. Иди ко мне, а потом улетай из моей жизни! Или не торопиться? Уж очень у него уверенный вид был… Мужики ведь народ такой, что им иногда и верить надо…

Решить проблему своего недельного отпуска ей труда не составило. Просто попросила оформить задним числом, когда вернется. Устала, голова болит. А сыщики – на связи, за их работу беспокоиться не надо. Вот и все. И деньги есть, нет нужды в благодеяниях. Вот если бы он у нее остался, тогда другое дело, тогда вроде как благодарность от него… Нет, все не то!..

А интересно будет Майке шепнуть на ушко: на-ка, бери, пользуйся, от себя с кровью отрываю! Что скажет?… Нет, Майка – другая. Она – строгая. Если только втюхается, как с ее Ленчиком когда-то было. А как в Сашу – она впервые сейчас про себя назвала его так – не втюхаться?

Как же долго он не звонит!.. Неужели сорвется?… Помолиться, что ли?…

Звонок раздался около девяти вечера.

– Ты готова? – сухим, деловитым тоном спросил Турецкий.

Катя с трудом проглотила комок в горле.

– Да… в общем…

– А – в частности? – она поняла, что он улыбается.

– Ну тебя к черту! – закричала она. – Измучил всю!

– Это только начало, – засмеялся он. – Готовься к худшему.

– Господи, к чему ж еще-то?

– К долгим мучениям, Катюша, – притворно вздохнул он, а ей сразу так тепло стало, даже жарко, будто он со всей страстью обнял ее, да так, что дух – вон!

– Поднимись, хоть чашку кофе выпей.

– С удовольствием…

Давно она так не ждала. Чего? Так ведь сама судьба сейчас поднимется на лифте. Посмотрит, оценит ее дорогой костюм, – одно название, что дорожный, а он – от самого Версаче! Не баран чихал, как заметила по поводу этой покупки Галка Князева, ревнивица. Что б она, интересно, сказала сейчас, если б узнала, какое Катя путешествие себе выбрала? Да удавилась бы от зависти. Почернела и удавилась… Фу, ужас какой! Нельзя так думать о человеке. Говорят же, что дурные мысли однажды сбываются… Нет, нет и нет!

…Турецкий не торопился. Времени было с запасом. Самолет улетал из Домодедова в час ночи. Билеты оставили в кассе аэропорта по телефонному звонку Меркулова. Костя очень удивился, когда узнал, что билетов требуется два. Но еще больше пришел в негодование, когда узнал, что с Саней летит будущая невеста Грязнова. На такой шаг Турецкий решился по необходимости: билетов не было на ближайшие два дня. Терять столько времени Александр Борисович был не намерен и поставил условие: или – или. И Костя сник. Впрочем, так обычно и бывало, – ершится, шумит, а потом машет безнадежно рукой.

А чтоб Костя даже случайно не стал предателем, Турецкий решил «раскрыться» перед Иркой. В самом шутливом тоне рассказал ей о встрече с «комитетскими дамами», одна из которых, оказывается, имела личные контакты в Чите – подруга из этих злобных правозащитниц. Посоветовались в «Глории» и решили рискнуть. А туда, кстати, возможно, и Славка прилетит, которого Саша мечтал вернуть в Москву. Вот, и станет эта дамочка для него вроде как наживкой.

– Значит, она молода и красива? – немедленно ревниво отреагировала Ирка. – Турецкий – ты козел!

Он искренне расхохотался. И кинул наживку жене, заранее зная, что все равно не клюнет. Ирка, конечно, не снизойдет до такой проверки.

– Если хочешь, проводи меня. В смысле, нас. Самолет в час ночи.

– Что я, сумасшедшая?! – возмутилась она.

– Ну, ладно, во-первых, она не молода. За пятьдесят, так мне кажется. А насчет красоты? Тут вопрос. Вообще-то, – он совершенно по-свински заухмылялся. – Вячеслав Иванович, насколько помнится, был всегда любителем несколько монументальных форм…

Мысленно попросил прощения у Катюши, но иначе было нельзя. И Ирка успокоилась. То есть сделала вид, что успокоилась – за него, а не за себя. Ничего, Славка потом позвонит, оправдает друга…

Когда она спросила его, что он возьмет с собой, он беспечно ответил:

– Иришка, посмотри сама, что тебе кажется нужным, то и положи. А свою бритву и прочее, я сам кину. Мне практически ничего не надо. Даже строгого костюма, я ведь официальных встреч проводить не собираюсь. Что-нибудь попроще, полегче, ты – умница, сама знаешь…

Вот так…

Оно, конечно, подозрение-то осталось, она, вообще, не любила его командировок. Если что-нибудь не случалось – огнестрельного, то все равно неприятности всякого рода он «на хвосте» обычно привозил. Так какая же радость? Но на этот раз их не ожидалось, поскольку с криминалитетом дела он не собирался иметь, и это Ирину успокоило.

Ну, вот, а потом был Костя. Точнее, вопрос с билетами. И теперь Турецкий был свободен, в буквальном смысле, как ветер. И даже приглашение выпить чашку кофе у Кати воспринял, шутя: с удовольствием!

И прибавил газку: нельзя, чтоб женщина долго ждала.

Увидел, что она, конечно, нервничает, но по вполне понятной причине. Он же столько уже наговорил, да такого, что честной женщине сходу и не разобраться. Ничего, главное, торопиться не надо…

А вот костюм! О-о! Нет слов! Высокая оценка ее вкуса немного успокоило Катюшино волнение.

Однако когда кофе был выпит, а времени оставалось больше, чем требовалось, Турецкий вдруг заметил прежний, утренний, так сказать, отблеск в ее глазах. Неужто вернулась к старой теме? Черт возьми, неужели его логика так и не подействовала?! Да нет же, совсем он не против, но зачем? Сама ж потом станет чувствовать себя неудобно, неловко…

Нет, понять и ее, конечно, можно: что там, за горизонтом, знает пока только он, а не она, а то, что тут, рядом, уже никаких сомнений у нее не вызывает. И, вполне возможно, женщина просто истосковалась в одиночестве. Им ведь тяжелее, чем мужикам.

И он нашел прекрасный выход. Предложил потихоньку ехать. Надо будет еще запарковать машину. Забрать в кассе свои билеты. Ну, а посидеть перед отлетом в ресторане? Как же без этого? Они всегда со Славкой сидели в ресторане, либо распивали в купе поезда бутылочку на дорогу. Иначе просто удачи не будет. Никак нельзя отложить такого серьезного мероприятия.

Он, конечно же шутил, но был при этом настолько убедителен, что ей даже понравилась такая постановка вопроса: мужские игры – кому ж это не понравится?

А он еще добавил, что захватил, специально для нее кое-что интересное. Так, некоторые записи из прошлых лет, о событиях, в которых участвовали они оба – и он, и Славка. Решил, мол, что рассказывать о человеке всякие глупости – портрета не напишешь. А тут голые факты. И при встрече она, наверняка, другими словами посмотрит на его друга. Разве у нее нет такого желания?… Желание-то было, ну, и что?… Хоть стой, хоть падай…

Глава двадцать первая ИЗ ДНЕВНИКА ТУРЕЦКОГО…

В самолете Турецкий предложил Катюше сесть ближе к иллюминатору, а сам устроился рядом. Так ей будет лучше, был уверен, читать его не слишком уж разборчивый почерк, направив на тетрадь лучик индивидуальной лампочки над головой.

В ресторане посидели неплохо. Он заставил Катю плотно поесть. Оказалось, что за весь день она, кроме бутылки вина, хоть и легкого, да чашки кофе, ничего во рту не имела. Да еще и провела его на нервах, что понятно. Ну вот, поэтому ее и повело в ресторане после первой же рюмки вина. А как только повело, она сразу же устремила на своего спутника страстный взор. Словно решила вернуться к прежним своим помыслам. Нет, от этого ее следовало начинать немедленно отучать – раз и навсегда. Она же иначе весь намеченный план ему поломает. К счастью, согласилась поесть.

А там, как говорится, слово за слово… ну и так далее. Короче, в самолет она прошла на своих ногах и, что важно, вполне достойно и даже гордо, сопровождаемая спутником, который нес ее и свою сумки.

Турецкий решил, что она должна все-таки поспать, но он не знал, что некоторые женщины, особенно, занимающиеся общественной деятельностью, как правило, ничего не забывают из сказанного, даже иной раз мельком, их собеседниками. В этом, возможно, и кроется секрет их удачи. Так ему, во всяком случае, объяснила Катя, потребовав обещанной информации.

Она, что, еще и читать сейчас собирается? Турецкий искренне удивился.

Вот именно, а когда ж еще? А если он думает, что она – не в силах, то очень ошибается. И если бы сейчас, например, подвернулась удобная во всех смыслах возможность, она бы немедленно ему доказала, что в силах, да еще в каких! Она победно улыбалась, страстно при этом расширяя глаза.

Ох, уж эти бесконечные намеки и двусмысленности! А может, это она вообще так шутить привыкла? А как до дела, так – извините? Все возможно, но не проверять же, пусть уж Славка теперь этим занимается… Александр Борисович посетовал, что рядом нет Грязнова, а то ведь вон, сколько времени еще, придется терпеть, сжимая всю свою волю в кулаке… Но просьбе внял. И когда взлетели, попросил стюардессу принести плед, которым заботливо, вызвав – вот же чертова баба! – блудливую ухмылку у Кати, укрыл ей ноги. После чего вручил свою тетрадку, открыв на нужной странице, и направил луч света. Та искоса, с изрядной, впрочем, долей иронии взглянула на него.

– Дневник?

– Что-то вроде того, ты скоро поймешь.

– Это же вроде бы… возрастное?… Как скарлатина?

– Увы, – он развел, насколько мог, руками.

– Ну-ну, – сказала она сама себе, но потом, еще раз с любопытством, взглянув на него, окончательно углубилась в чтение…

«Я очень долго сидел в машине, все затекло… Мой собственный опыт подобной „сидячей“ работы говорит, что, наблюдая, нельзя все время быть напряженным, быстро устаешь и теряешь бдительность. Собранным – другое дело. Вот я и пробовал шевелиться,

насколько это было возможно, чем и сбрасывал напряжение…

В общем, того типа я сразу отметил. Едва он в арку вошел. Высокий явно, но шел как-то скособочено. Двигался энергично, а борода указывала на его довольно приличный возраст. И потом он был внимательным – вот в чем дело. Двор, где я сидел, ничего собой не представлял – обычный, московский, в меру захламленный. Но этот бородатый мужик в шляпе и сером плаще шел так, будто был здесь впервые. Не было в нем привычной раскованности местного жителя. И двигался он прямиком к «нашему» подъезду.

Я тут же вызвал Славку. Сказал, что могу и ошибиться, но, кажется, есть тот, кого мы ожидали.

– Понял, – ответил Славка. – Три звонка уже последовали. Автоответчиком предпочли не пользоваться.

Я спросил:

– Сам его встретишь, или подождем?

– Сам встречу, – ответил Славка. – После того, как подождем. Вдруг он окажется любопытным и захочет заглянуть в квартиру?

Я не ошибся, потому что бородатый ловко вскрыл код в подъезде и шустро исчез за дверью. Я подумал, что полковник Савельев, не окажись здесь мы с Грязновым, мог бы уже сейчас признаться, что «косая» находится в непосредственной близости от него. Но тут я увидел вошедшую во двор блондинку – симпатичную, высокую. В красном плаще и черной шляпке, на высоких каблуках. С двумя набитыми хозяйственными сумками.

– Славка, быстро! Как выглядит хозяйка?

– Блондинка в красном, а что?

– Она тут!

– Саня, подстрахуй на всякий пожарный!

Но пока я выскочил из машины, пока достал из-за пояса «макарова» и передернул затвор, пока сунул его за ремень сзади и добежал до подъезда, она уже скрылась, и дверь хлопнула. Я сам набрал код, вскочил в подъезд, стараясь действовать неслышно, закрыл дверь и услышал, что кабина лифта уже уехала на пятый этаж. Нет, я, конечно, тренированный человек, но – пятый этаж! Но двигаться надо было неслышно. Словом, когда я был уже на третьем этаже, услышал наверху сдавленный стон, больше похожий на всхлип. В два прыжка одолел пролет и услышал над собой спокойный голос Грязнова:

– Эва! А ну, молодой и красивый, отпусти женщину!

Я проскочил еще несколько ступеней, держа перед собой пистолет. И увидел бородатого. Тот левой рукой прижимал к себе женщину, а правую, с пистолетом, прижимал к ее виску. Сумки женщины валялись на площадке, и из одной что-то текло. Разбилось.

Бородатый представлял собой отличную мишень: были открыты весь бок и правая сторона головы. Это видел и Славка, но сделал мне знак: не стреляй! Я и не стал. Он же командует операцией.

Но бородатый, словно почувствовал опасность, оглянулся, увидел меня и вмиг прикрылся женщиной и от меня, и от Славки. При этом он с такой силой, видно, сжал ее горло, что та задергалась и стала обвисать в его руках.

– Последний раз говорю: отпусти женщину и брось пистолет! – рявкнул Славка.

Но бородатый отрицательно завертел головой.

– Стреляй, Саня! – крикнул Славка.

Прием у нас с ним отработанный. Когда бандит резко выкинул руку с пистолетом в мою сторону, Славка сам выстрелил в потолок.

Бандит, на миг скрючившись, неожиданным броском швырнул женщину прямо в Грязнова: сильный, гад! Славка не ожидал, конечно, броска, но женщину поймал, не дал ей упасть, а сам поскользнулся на резиновом коврике и грохнулся на пол, держа женщину над собой. И в тот же миг бородатый с криком «алла!», словно дикая кошка, прыгнул сверху на меня…

Правильно Костя постоянно говорит мне, что сам уже стар для наших со Славкой игрищ, но что мы с Грязновым должны постоянно держать себя в форме. От этого, мол, жизнь зависит. Ну, да, а то мы не знаем…

В общем, когда бородатый уже находился в прыжке, в полете прямо на меня, мое тело сработало само, автоматически: я буквально распластался на ступеньках, и бандит пролетел надо мной – вниз, по всему лестничному пролету, в глухую стену впереди. Это, конечно, чувствительно получится, я ему не завидовал. Но точку поставить все-таки следовало… Когда-то, еще в детстве, я любил прыгать сквозь весь пролет, скользя руками по перилам. Вот и вспомнил старый опыт.

Удар там, внизу был серьезный, но не смертельный. Впрочем, и я убивать не желал. Но наказывать мучителей женщин, тем более, если они – красивые блондинки, да еще с хорошими фигурами, – надо обязательно. И я, как в «солнечном», пионерском детстве, маханул через весь лестничный пролет, но с таким расчетом, чтоб мои каблуки пришлись точно на крестец бандита. Получилось, как ни странно, а ведь практики столько лет не было. У меня под ногами раздалось нечто похожее на «хряк!», после чего вмиг очнувшийся бандит взвыл и судорожно засучил ногами.

Я сошел с него и за шиворот перевернул на спину. За скобу поднял отлетевший в сторону пистолет. С ним и поднялся на площадку.

Савельев стоял на коленях перед женой и, держа одной рукой ее голову на весу, а другой похлопывал по щеке. Надо было понимать, что полковник таким вот способом приводил ее в чувство.

Славка отряхивался, мрачно чертыхаясь.

– Да не хлопай ты ее! Воды принеси! – и, увидев меня, мягко добавил: – Давай, Саня, берись аккуратно, давай-ка перенесем ее в квартиру. Дверь открой, муженек, твою!.. Где б ты был сейчас!

Это из Славки выходила злость на полковника.

– Ничего не будет… Ничего не грозит… На испуг хотят взять! Умники, мать… Вот и взяли…

Когда мы перенесли женщину в комнату и положили на диван, полковник снова принялся прихлопывать ее по щекам. Славка не выдержал:

– Эй! Да перестань ты ее лапать! Плащ на ней расстегни, водой побрызгай на лицо! Развяжи там… чего надо, грудь освободи, чтоб дышала… – И обернулся ко мне: – Я удивляюсь, Саня, неужели их всех так ничему и не научили в этой армии? Даже собственную бабу в чувство привести не могут!

– Успеет еще, научится… – меня разбирал смех.

– Ох, вряд ли… – мрачно ответил Славка и достал мобильник, чтобы вызвать бригаду. Следователь с оперативником уже на месте, добавил он. – Пошли, Саня?… Наш не убежал?

– Куда ему!

– А вы, полковник, – сказал он Савельеву, – садитесь и все пишите. Теперь вы, надеюсь, наконец-то, узнали, с кем имели дело. Пишите, пишите, если не хотите повторения…

И тут в квартиру – дверь была приоткрыта, – вошел Щербак. Славка показал полковнику на Николая. – Вот ваш защитник. А это – твой клиент, Коля. Головой за него отвечаешь…

Коля кивнул и ухмыльнулся:

– А там, на площадке, чья работа? Не ваша?

– Вот его, – Славка ткнул в меня своим толстым пальцем.

– Здравствуйте, Александр Борисович, – счел нужным поздороваться этот гордый «профи». – Чистая работа. Вполне профессионально. Лучше б, пожалуй, и я не справился. Ему бы сейчас противошоковый.

– А у тебя есть? – спросил Славка.

– Как всегда. Все свое ношу с собой.

– Ну, пойдем, сделай ему. Сдается мне, что мы с ним знакомы, Саня. Пойдем, поговорим, пока ребята не подъехали.

Вышедший за нами на лестницу, чтобы проводить, Савельев вгляделся в лицо лежащего бородача и неожиданно сказал:

– Это оруженосец нашего Джамала Джафаровича.

Так круг и замкнулся…

Вечером, когда мы немного отметили успех операции, я рассказал Косте про «золотой унитаз» в квартире полковника Савельева. Зачем? Никого же нет, ни детей, ни…

– Позавидовал? – засмеялся Меркулов.

– Есть немного… Грешен, – сознался я.

А Славка посмотрел через рюмку с коньяком на свет – так он, говорил, определяет качество напитка, и буркнул:

– Ничего, злей будешь…»

Дочитав эти несколько страничек тетрадки до конца, Катя посмотрела на Турецкого.

– Это давно было?

– Дай, Бог, памяти, в конце прошлого века.

– А Щербак – что-то знакомое.

– А вы с подругой видели его в «Глории» – светловолосый такой, неброский.

– Значит, вы все давно знакомы?

Турецкий жестом и пожатием плеч показал, что вопроса тут нет.

– А тут еще много есть, – сказала она, показывая на оставшиеся страницы. Тетрадка-то была общей все-таки. В коленкоровой обложке, из тех, старых еще. – Можно, а? – совсем по-девчоночьи попросила она. – У тебя разборчивый почерк, ну, Саш!

Турецкий подумал, что пусть уж лучше читает, думает о глупостях всяких…

– Ладно, – и, перелистав страницы, нашел еще одну запись – уже из начала нового века. Да и отдельные имена Кате, надо полагать, уже известны. Слышала. – И он сказал, протягивая ей тетрадь: – Вот отсюда читай… Несколько страничек, я загнул.

«Сокольники… Самое первое мое дело, тогда я был стажером Московской городской прокуратуры, началось именно здесь. Под руководством старшего следователя Кости Меркулова. 1982 год. Ровно двадцать лет назад. И здесь же сегодня закончится дорожка Государственного советника юстиции… Надо идти, сказал я себе. Точнее, уходить…

Письмо в кармане, они его хотели, они его получат. Я вышел на Первый лучевой просек. На лавочках было полно народу. Слишком много народу, это плохо. Мальчишка катался на трехколесном велосипеде. Странно, почему-то запоминались совсем ненужные детали. Старая женщина обсасывала палочку эскимо.

Иван Иванович подошел как-то сбоку, я его не заметил, словно он из-за куста вышел. В руке – кейс. Он улыбался. Он протянул мне кейс.

– Можете не считать, Александр Борисович, – сказал он приветливо. – Как в аптеке.

В кейсе должны были лежать триста тысяч долларов. Плата за то, что «важняк» Турецкий демонстративно уйдет из Генеральной прокуратуры и публично заявит об этом. Сильно надоел он этим Иванам Ивановичам. И он протянул руку, желая получить от меня письмо, в котором я написал свое «отречение», и которое сегодня же будет зачитано по телевидению в «Новостях». Красиво разыграли комбинацию. Он так и сказал, спокойно и даже любезно:

– Письмо.

Я сунул руку за отворот пиджака и увидел его недовольную гримасу.

– Я вас прошу… Тут же наши люди кругом. Оставьте эти шутки, Александр Борисович. Зачем вам это? Что за глупые эмоции? Тем более, теперь?

А я молча вынул пистолет из наплечной кобуры, подержал перед собой и приставил к своему виску. Я не знал, что смерть приходит так тихо. Успел только услышать слабый щелчок бойка, и сразу же надо мной раскололось небо.

А потом, как через вату, услышал пенье райских птиц. Странно они пели, как всполошенные вороны.

И постепенно, все через ту же вату, стал нарастать какой-то треск, переходящий в грохот. И запахло чем-то кислым, напоминающим пороховой дым. И, наконец, я услышал крики. Так орут во время облавы на бомжей, когда «Стой, сучара!» – чуть ли не самое вежливое выражение.

Кажется, я сел. Как-то сфокусировал взгляд и понял, что сижу на утоптанном гравии аллеи. Меня качало из стороны в сторону. И тут я увидел Бога… Сам Господь очень мне знакомой, развалистой походкой, с пистолетом в опущенной руке, приближался ко мне по аллее. И шел он так, будто Спаситель наш только что утихомирил бурю на Генисаретском озере…

Я только потом понял, откуда появилось такое сравнение. Я ж перед тем, как войти в парк, зашел в церковь Вознесения Христа и поставил там свечку на помин собственной души. А потом произнес слова, которые сами пришли мне в голову: «Господи, прости мои вольные и невольные грехи… Впрочем, насчет невольных Ты не обращай внимания, это все – лукавство, в чем и каюсь…» И теперь Спаситель шел мне навстречу в образе… Славки Грязнова.

Он увидел, что я уже вижу его, и закричал:

– Ты чего творишь, засранец?!

Святость момента словно сдуло. А Грязнов все шел по аллее, почему-то прихрамывая и матерясь, судя по движению губ и выражению его лица. Он крепко встряхнул меня и помог встать на ноги.

– Живой?

– Сам не знаю, – ответил ему. И действительно не знал.

– Да вроде целый, – он озабоченно оглядел меня.

А вокруг все продолжало трещать, орать и стонать, главным образом, из-за пышных кустов цветущей сирени.

– Их тут, как вшей у бомжа, – сказал Славка, и показал мне на извивающегося на земле, лежащего возле опустевшей лавочки Ивана Ивановича. Над ним возвышались двое рослых парней в сбруе ОМОНа. – А этот – господин Арбатовский, адвокат и член. С смысле, член коллегии адвокатов. Срока братве скашивает, тот еще говнюк. Попался, наконец. – А подальше лежали на земле еще двое – явные трупаки. – Слышь, мудила, – Славка снова повернулся ко мне, – как же ты посмел?

– Славка, уйди… – Это все, что я мог сказать.

– Что, стыдно?

– Да, – честно ответил ему я.

– Молодец, прощаю. А стыд, Саня, не дым, глаза не выест. Пошли, серьезный разговор есть.

– Куда? – не понял я, все-таки башка еще варила туго.

– Обратно, старик. В жизнь, твою мать! Вот так бы и дал!..

Он сунул свой, ненужный уже пистолет в карман и поднял с земли мой, которым я так бездарно попытался застрелиться. Зачем-то понюхал ствол.

– Ничего не понимаю, – сказал я.

– Да где тебе! – сердито ответил он.

И тут из-за поворота аллеи выскочил длинный и рыжий Дениска.

– В порядке? – закричал он.

– А то! – ответил Грязнов-старший.

И тут, кажется, до меня дошло… Кого я видел вчера последним?…

– Дениска, это мой пистолет? – я готов был схватить его и хорошенько встряхнуть. Как только что Славка – меня.

– Да ты чего?! – Славка в искреннем изумлении уставился на меня, как на полного идиота. -

В самом деле, застрелиться, что ли, хотел?! Дениска, объясни этому… – он не сказал все же, кому, – что его «макарыч» у тебя, у него – твой.

Не надо было теперь иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться.

– Илона? – спросил я.

– А к тебе же на другой козе и не подъедешь! – захохотал Славка. – Верно, племяш?

– Твой кадр? – спросил я у Дениски, и тот ответил мне самой наглой из всех ухмылок, которые я когда-нибудь видел:

– А ты ей, между прочим, здорово понравился, дядь Сань. Так что отныне я ничего не могу исключить…

– Что ты имеешь ввиду?! – почти зарычал не него дядька.

– Я – ничего, – Денис, кажется, продолжал наглеть, – это пусть теперь уж они сами решают, в интимной обстановке… введу – не введу…

– Понял, кого воспитали? – возмутился Славка и, показав на трупы и все еще лежащего ничком Ивана Ивановича, отдал распоряжение: – Всех этих – убрать!

У центральных ворот стояла черная «Волга» с маячком. Сзади, выставив ногу наружу, сидел Меркулов. Увидев нас со Славкой, он приставил свой указательный палец к виску и покрутил известным образом, показывая, что он думает по поводу своего «любимого» сотрудника.

– Стыдно? – повторил он Грязнова.

Я кивнул.

– Все! – подвел черту Костя. – Извинился, и поехали дальше. Забыто. Да, Вячеслав?

– А ты, собственно, о чем? – искренно удивился Славка.

– Вот черти! – засмеялся Костя. – Садитесь, говорю, поехали…

Вечером, когда мы со Славой решили все же надраться – причина-то была, он вдруг вспомнил:

– Покажи, – говорит, – свою писулю хоть. Поглядеть, что ли, чего ты им написал в отказном заявлении?

А я, честно говоря, уже и забыл, чем занимался весь предыдущий вечер, сидя в Нинкиной комнате с ее же фломастерами в руке. Я вынул из пиджака конверт, который ожидал получить от меня адвокат – в обмен на кейс с тремя сотнями тысяч баксов. Мне бы посмеяться сейчас, а стало отчего-то грустно. Нет, надо обязательно выпить…

Славка вскрыл запечатанный конверт, развернул лист бумаги и… чуть не подавился. Так долго хохотал. Ну, конечно, я ведь очень старался, в первый раз занимаясь этим.

На листке я цветными фломастерами очень старательно изобразил большую фигу. Со своей, между прочим, срисовывал. Нет, художник из меня все равно не получится. Раньше надо было начинать. Может, прославился бы. И не ловил бандитов…»

– А дальше можно? – спросила Катя.

– Дальше тебе будет неинтересно. Там – специфика. Мои соображения по фигурантам. Да и фамилии тебе ни о чем не скажут, хотя они были слишком хорошо известны в достаточно узких криминальных кругах. Потапчук один чего стоил…

– А я вспомнила, ты еще упоминал имя – Илона. Красивая женщина?

– Ты ж, наверняка, слышала наш со Славкой разговор. Таких больше не делают. Штучная партия.

– Я, между прочим, и другое слышала… – в ее голосе прозвучала хвастливая нотка.

– И молодец.

– А Денис – это?…

– Погибший Славкин племянник. Меня от бомбы оттаскивал. Спас, как видишь, а сам – не успел…

– Господи, как тесен мир… Спасибо, – она вернула тетрадь. – Но глаза ты мне открыл.

– А теперь закрой их и спи спокойно, – засмеялся Турецкий. – Дорога еще далека…

Глава двадцать вторая ГРЯЗНОВ И МАЙЯ

Гостиница «Забайкалье», гордо именовавшаяся отелем, на памяти Александра Борисовича, дважды посещавшего город, в недавнем прошлом, была стандартной, типовой и, главное, безумно похожей на сотни себе подобных, во всех городах матушки-России. Но новые времена внесли свои «живительные» перемены. Расширился ресторан, оборудовали шикарный бар, надстроили само здание, и теперь появились действительно «люксы», а не одни названия.

Но «люксы» им были не нужны. Да и вообще, в одном номере они также не собирались проживать, хотя при нынешних свободных нравах их бы поселили без слов, было б желание.

Майи Борисовны на месте не оказалось. По телефону Екатерине Алексеевне сказали, что ее вызвали в Администрацию губернатора, и что она должна появиться где-то через полчаса-час, не позже, но потом у нее редакционное совещание. Общественной деятельностью Чупикова занималась в свободное от своей редакторской деятельности время. Либо совмещала эти дела, которые, впрочем, не сильно и мешали-то одно другому. Она заведовала отделом общественных связей и писем в губернской газете. Так что, во многом, ее профессиональная деятельность как бы получала продолжение в практике правозащитного движения. И это являлось, как объяснила Катюша, вечным камнем преткновения в глазах губернского руководства. Пробовали даже избавиться от строптивой редакторши, но главный упирался, сколько мог, поскольку высоко ценил и профессиональный талант Чупиковой-журналистки, и ее чисто человеческие качества. Да и вообще, Майка, – личность, каких мало. Словом, ее надо видеть.

Говорила, зараза этакая, а сама посмеивалась, будто подначивала: попробуй, мол, только фиг у тебя получится! Заводила, наверное. А зачем? Из каких побуждений? Неужели такую месть выбрала? Ну-ну…

А, вообще-то, там, в самолете, после посадки в Новосибирске, – дозаправка, еще что-то, – когда пассажирам предложили пройти в здание аэровокзала, и стоянка затянулась более чем на час, Катя вышла, не выпуская из руки тетрадки, свернутой в трубку, будто она являлась для нее определенной ценностью. На вопрос Турецкого, зачем, – пожала плечами и ничего не ответила. И вообще, заметил он, она была притихшей, словно бы умиротворенной, но в то же время и замершей, как затаившийся охотник в ожидании выстрела. Ну, ассоциации выстраивались те, на которые Турецкий и рассчитывал, а вот угадал он или нет, покажет теперь самое ближайшее будущее. Звонка от Грязнова не было. Турецкий тоже не хотел звонить, не собирался смягчать напряжения перед встречей. И потом – тут же важен и сам процесс ожидаемой, но тем не менее неожиданной встречи, такой вот парадокс. Видел он, что и Катя думала о том же…

Да, так вот, прочитав эту запись о Сокольническом деле, она задумчиво уставилась на Александра… на Сашу, как уже называла его без всякого стеснения. И во взгляде не было вопроса. Что-то другое читалось, но – нечетко. Нет, не удивление, это было бы слишком примитивно. Скорее, что-то похожее на то, что увиделось ему во взгляде Ирки, когда она в том же году вернулась из Гагры, где ее вместе с Нинкой, пока у Сани разворачивалась эта эпопея с Иваном Ивановичем, тайно от всех спрятал Славка. И вернувшаяся к мужу, которого еще накануне хотела навсегда бросить, Ирина не знала ведь еще ничего, но, вероятно, сердце что-то подсказывало, оттого и в глазах столько было написано, что и словами не передать… Да он и не пытался анализировать. Не до того было.

Вот, наверное, что-то отдаленное и светилось во взгляде Кати теперь. Ну, конечно, она ж ведь все лучшие свои годы… – нет, тут, пожалуй, преувеличение, что так уж и все, – прожила с мужем – морским офицером. Поэтому, что такое ждать, тем более знает… И что такое мужская работа – тоже. Недаром же за своего и чужих детей с бездушной военной машиной сражаться решилась! Значит, сидит внутри свой жесткий стержень. Это сейчас у нее – расслабуха, а какой в «Глорию»-то пришла? Ух, ты, генерал в юбке! Характер… И получается, что это он же ее и расслабил своими речами, да так, что она все прийти в себя не может. В непривычном кайфе пребывает. Ну, так что ж, может, и повезет сорокалетней, или сколько ей там, барышне… Хотелось бы, чтоб повезло. Чтоб потом, когда-нибудь, через год-другой, если сложится, могли бы они открыто посмотреть в глаза друг друга и улыбнуться с благодарностью. Он – за то, что сделал-таки доброе дело, а она – за то, что послушалась и приняла этот дар… А пока смотри, сколько хочешь, – он улыбнулся и подмигнул, – дырку во лбу не просверли…

Несмотря на возражения Кати, которая была уверена, что они остановятся у ее подруги, Турецкий все же снял себе однокомнатный номер. Подруга – подругой, а самостоятельность, как говаривал обычно Славка, дороже всего. Поэтому сумку свою Кате пришлось пока оставить у Александра, и они отправились в бар. Сели в притемненном уголке. Аэрофлотовский «завтрак» вызывал голод.

– Ты не хочешь позвонить? – осторожно спросила Катя.

– Не-а, – беспечно качнул он головой. Смотрел и ждал, когда подойдет официантка. Потому что кофе, который принес бармен, был уже выпит.

– Ты так уверен?

Вот теперь – точно! Он, наконец, услышал волнение в ее голосе, которое не могла скрыть ее внешняя беззаботность отпускницы.

Наконец, подошла официантка, ей эти ранние посетители были нужны, как… Вот, вспомнил, Нинка однажды сказала: как зайцу стоп-сигнал! Катя расхохоталась и расслабилась… Потом он вспомнил парочку анекдотов, вполне, впрочем, соответствующих данному моменту – подвешенному ожиданию.

Рассказывая и глядя на совершенно успокоившуюся Катюшу, Турецкий боковым зрением наблюдал и за стеклянной дверью. Ночью, в самолете, выходя в туалет, он, естественно, позвонил Славке, чтобы сообщить номер своего рейса. Тот в ответ назвал время своего прибытия, выходило что-то часом позже, и поэтому теперь Турецкий не волновался. Пусть они волнуются!

Славка в разговоре не удержался и все же спросил:

– Саня, только по-честному, как другу, как она?

Хороший может быть ответ, главное, – из туалета.

– По правде говоря, сам еле сдерживаюсь, – и добавил, откуда звонит.

– Ну, ты – мерзавец! – захохотал Грязнов.

Значит, жди теперь и от него сюрприза…

– Кажется, нам с тобой, Катюша, придется сейчас возвращать официантку, чтобы сделать более основательный заказ, – сказал Турецкий нейтральным тоном, бросая взгляд на дверь.

– Зачем? – спросила она, поскольку не глядела на дверь и ничего не видела, естественно.

– Да вот так, – Турецкий развел руки, показывая, что иного выхода и не видит. – Обрати внимание на то, кто сюда идет?

Она всем телом развернулась в сторону двери. Слишком стремительно развернулась, чтобы постороннему не была понятна истинная причина этого якобы непроизвольного движения. Болтать-то болтали, а в голове ее, наверное, только одно и крутилось: где же он? Когда же он? Не розыгрыш ли весь этот странный спектакль?… И верила, небось, и, побаиваясь, сомневалась…

Саня не сразу поверил, что в бар вошел именно Славка, и потому перепроверил себя, не ошибся ли, прежде чем обратил внимание Кати. Слишком колоритен был, этот человек.

Славка, после того, как виделись в последний раз, когда Саня прилетал в Хабаровск, заметно похудел. Живота, во всяком случае, не наблюдалось. Плечи были по-прежнему широки, а талия, если можно так сказать, подобралась. Но, главное, он отпустил бородку – рыжевато-седую, как говорили, боцманскую. И притом, что голова его была начисто выбритой, на ней определенно не хватало пестрой какой-нибудь банданы, которая, в сочетании с этой бородкой, придала бы ему вид вполне интеллигентного, современного «пирата». Тем более что могучее его тело, туго влитое в камуфляжную форму, ноги в высоких ботинках, да и вообще, все остальное, включая сумку, небрежно закинутую за плечо, говорило о том, что этот человек пришел с ДЕЛА. Именно так, с прописных букв.

Вячеслав подошел к их столу, молча опустил на отодвинутый им ногой стул свою тяжелую – это было видно, сумку, в которой что-то очень понятно звякнуло, и спокойно взял руку Кати, лежащую на столе. Турецкий, улыбаясь, наблюдал с интересом. Грязнов приподнял ее руку, склонился сам и изысканно поцеловал. Отпустил руку. Повернулся к Сане. Турецкий встал, и они также молча обнялись.

– Здравствуйте, – произнес, наконец, Вячеслав и, отодвинув второй стул, грузно сел. – Я так понимаю, что все мы друг друга уже давно знаем. Так чем тут кормят?

– Пока ничем, заказ придется пересмотреть, – сказал Турецкий.

– Заказ надо отменить, – поправил Грязнов. Он обернулся и увидел официанток. – Махни рукой, Саня, которая из них?

Но официантка уже спешила сама.

– Милая девушка, у вас как, номера обслуживают?

– Только из ресторана.

– А какой был заказ?

– Закуски… сырники…

– Нет, нет и нет! Это – не пища. Нет, Саня, а у меня – кабанятинка, рыба, икра… Кое-что из области экзотики, вам понравится, – он хлопнул по сумке. – Все отменяется, милая девушка. Возможно, завтра придем к вам завтракать. А сегодня, извините… Друзья мои, – обратился он к Сане и Кате, – я только что снял номер и предлагаю подняться туда.

Не обсуждая и не слушая даже возможных возражений, Грязнов подхватил свою, снова утробно звякнувшую сумку и пошел на выход.

– Догоняй, – Турецкий шутливо шлепнул Катю по талии. – А я расплачусь за кофе…

Объяснять официантке ничего не надо было, она уже по одному Славкиному виду поняла, с каким клиентом имеет дело, и сильно возражать не стала. Александр догнал своих возле кабины лифта. Застал уже конец разговора:

– Подруга – это очень хорошо, – говорил Грязнов, – но я предпочитаю в любых ситуациях самостоятельность. Саня знает. Понадобится, нет, – неизвестно, но пусть будет. Вот посмотрим и заодно позавтракаем как люди…

Это был не завтрак, а пир. Единственное, о чем жалела Катерина, так это о том, что рядом не было Майи. Но, с другой стороны, все внимание мужчин было приковано к ней одной. И какое внимание! Майка бы оценила…

Турецкий был улыбчиво снисходительным.

А Грязнов, хотя и старался внешне быть спокойным, но, как замечала Катя, внимательно следил за каждым ее жестом и движением, готовый в любой миг прийти на помощь – подсказать, как положено есть дичь, или в очередной раз напомнить, что красную лососевую икру не мажут ножом на бутерброд, а едят ложкой, или чем, какой целебной пользой, отличается одни травки от других, на которых и приготовлены его настойки, и прочее, и прочее. Или сочно повествовал о том, как он выследил кабанчика, чтобы потом сделать приличный копченый окорок. Знания его и наблюдения были глубоки и практически бесценны. Это бесспорно указывало на то обстоятельство, что пребывание бывшего генерала милиции в уссурийской тайге не прошло бесследно ни для него самого, ни для охраняемой им дичи.

Поглядывая на Сашу, Катя не могла отделаться от мысли, что его идея вытащить Вячеслава Ивановича из ставшей привычной и даже отчасти родной ему обстановки, чтобы вернуть его в Москву, представляется мало реальной. И вот тут возникло и стало на глазах крепнуть понимание того, зачем, по большому счету, Саше понадобилась именно она. Пока были одни разговоры, треп, что называется. А сейчас она могла бы совершенно точно сказать, что в данном случае она сама находится в подвешенном состоянии. Еще только предполагая, что у нее со Славой действительно может возникнуть, на первый случай, хотя бы сильное взаимное притяжение, она не могла ответить с уверенностью, чего хочет больше: чтобы он вернулся в Москву или она удрала с ним в его тайгу? Он уже понравился ей тем, что ничего не играет, живет своей собственной жизнью, не зависящей ни от кого. ТАК она никогда сама не жила, и даже плохо себе представляла, как это может быть. Да ведь может! Вот в чем дело…

Роскошные настойки, невероятно аппетитная закуска понемногу делали свое дело. И скоро Кате стало казаться, что застолье длится давно, если не всегда. И сам по себе исчез вопрос, ради которого они прилетели сюда с Турецким.

Александр Борисович усек этот момент преображения. И аккуратно вмешался. Спросил, как о чем-то само собой разумеющемся, не пора ли позвонить госпоже Чупиковой и пригласить ее разделить трапезу. И Катя опомнилась. В ее, уже достаточно хмельной головке проснулась ответственность. У Грязнова новое преображение вызвало невольную улыбку. Переглянувшись с Турецким, Вячеслав с пониманием и провидением истинного мудреца-отшельника жестом показал другу, что все – абсолютно правильно. Женщина и должна ею оставаться в любой ситуации.

Короткие переговоры с подругой привели к тому, что Катя заявила: питаться дальше, значит, окончательно превратиться в обжор. Поэтому есть предложение немедленно свернуть роскошное – нет слов – пиршество здесь и перенести его в дом к Майе Борисовне, которой такое таежное чудо и не снилось. А квартира у нее почти в центре, где есть все условия…

Последняя фраза вызвала у Грязнова вопросительную улыбку. И Катя объяснила, что она имела в виду исключительно тот вопрос, который привел их за тысячи верст от Москвы. Ну, и… Она не закончила, полагая, что и так всем все ясно. Гостиничный номер все-таки не располагает к полной откровенности и раскованности. Да и в мыслях, вероятно, пора навести хотя бы относительный порядок… А вот это сказано не было, но как бы само собой подразумевалось.

Мужчины переглянулись, перемигнулись и – немедленно и, самое главное, горячо согласились с предложением дамы.

Турецкий глазами спросил Грязнова: как ты? Хотя уже видел и мог бы не спрашивать. Таким разговорчивым он Славку не видел с тех пор, как они встретились накануне того проклятого, страшного дня – праздника в детском доме… Получалось, почти уже два года минуло.

…Майя Борисовна, как понял Александр Борисович из рассказа Кати, пока они ехали в такси, была строгим и непреклонным редактором. Имела свои твердые убеждения и никому не позволяла усомниться в собственной правоте. Обладала хорошим литературным вкусом, любила читать и к тому же приучала сотрудников редакции, которые во всех случаях предпочитали пользоваться Интернетом. Вот такой она была «несовременный» человек. Наверняка она и в «мировую паутину» заглядывала исключительно по служебной необходимости. Могла, возможно, и ничего не знать о солдатском письме. Или – наоборот, обладала недостающей информацией, и тогда Турецкому просто очень повезло, что Катя ее знает, что они – близкие подруги.

Но не было пока неизвестно никому из них о том, что, вернувшись из Москвы, Лана Медынская первым делом посетила свою наставницу в журналистике и вообще. Можно сказать, и в жизни – тоже. И подробно рассказала всю свою одиссею, включая неудавшееся интервью с командиром Андрея. А потом посвятила и в планы, которые они разработали вместе со Столешниковой. И, в общих чертах, Майя Борисовна одобрила то, что задумали «девочки».

Для Чупиковой девочками были все – и старше, и младше ее. Может быть, это объяснялось тем, что сама по себе Майя Борисовна выглядела женщиной, лишенной конкретного возраста. По паспорту ей было сорок пять. Но пятидесятилетние, и даже старше, женщины, глядя на эту статную, истинно русскую красавицу с вызывающей роскошной золотистой косой, свисавшей с плеча на высокую грудь Майи, испытывали невольное почтение. Как, вероятно, его испытывали когда-то простые поселянки, встречаясь с великородной княгиней…

Да, вид у Чупиковой был действительно княжеский – это была первая мысль Турецкого. И он почувствовал, что и сам немного обалдел от встречи с такой нестандартной, неожиданной женщиной. Вот ей бы, подумал он, подходя, чтобы протянуть руку для приветствия, и испытывая при этом непривычную для себя робость, и носить фамилию Князева, а не той сушеной рыбке.

Вероятно, его мысли были настолько ясно написаны на лице, что Катя громко прыснула, зажав рот ладошкой.

– А я знаю, чего ты подумал! – воскликнула она.

Александр Борисович быстро взглянул на нее и кивнул:

– Я думаю, ты угадала.

Катюша, которая только что обнималась с подругой, словно девчонка, радостно захлопала в ладоши.

– Вы о чем? – чуть нахмурилась Чупикова, подавая Турецкому довольно крепкую ладонь.

– Смею предположить, – смеясь, сказал Турецкий, – что Катюша Царицына вспомнила на миг свою боевую соратницу, мадам Князеву. Не так ли? – он обернулся к Кате.

– Вот черт! Угадал же! – захохотала та.

А Турецкий тем временем поднес руку Майи к своим губам и коснулся ими кончиков ее пальцев. И, не отпуская их, добавил:

– Фамилию Князева следовало бы носить вам. Тогда было бы стопроцентное попадание.

– Каждому – свое, – парировала Чупикова, – меня и моя вполне устраивает.

– Знаете, – все еще держа в руке ее пальцы, ответил Турецкий и чуть заметно подмигнул, но так, чтоб заметить мог только тот, кто и хотел бы заметить, – меня, пожалуй, тоже… – И они словно бы обменялись чуть затянувшимися, проникающими друг в друга взглядами.

Грязнов с Катей занялись немедленно устройством стола, раскладыванием по тарелкам Грязновских таежных деликатесов.

Майя же, как она попросила сразу называть себя, предложила Саше – это была и его убедительная просьба, – присесть на диван и рассказать, какие проблемы его заставили примчаться на край света, да еще заручившись поддержкой подруги и в ее сопровождении?

Ее взгляд, устремленный на него, был совсем не прост. Он это почувствовал.

Она словно медленно и дотошно изучала его. Так, наверное, художник смотрит на свою модель, чтобы потом передать на полотне то, что не видно обыкновенному зрителю, но что как раз и составляет тайну обаяния изображенного на полотне человека.

А, между прочим, уже и от ее наблюдательного глаза не укрылись те своеобразные флюиды, что ли, излучаемые Славкой и Катей, присущие людям, встретившимся впервые и почувствовавшим сильное взаимное притяжение. И, чтобы не мешать им, Майя вдруг словно переиграла, предложила Саше выйти на широкий, нестандартный балкон, уставленный горшками с цветущими растениями и напоминавший небольшой сад. Тут же стояли низкие скамеечки, можно и покурить.

– Симпатичная квартира, – сказал он, оглядываясь. – У вас большая семья?

– Нет, – просто сказала она. – Муж… Он в Москве. Работает на Краснопресненской набережной. Знаете, такой большой белый дом, похожий на торт с кремом? А разве вам Катюша не рассказывала?

– Нет. Но, надо полагать, вы отказались покинуть родной город и свою газету, что в конечном счете устроило обоих?

– Вы так легко угадываете… И она действительно вам не говорила?

– Как на духу! – он прижал ладонь к груди. – Честное слово!

– Да, он был моим мужем.

– Вот оно что… Ну, теперь у нас полная ясность. Но это хорошо, что был.

– Чем же?

– Значит, уже нет, – он засмеялся, и Майя его охотно поддержала.

Обстановка была более чем удобной и располагающей к откровенности. И Александр Борисович подробно изложил свои соображения по поводу солдатского письма, которое, как он не без интереса узнал, было хорошо знакомо и ей. Но она слушала и предпочитала не комментировать. Видимо, чисто газетная привычка не мешать поступлению информации. А слушать она умела, это факт, решил Турецкий.

И когда он, можно сказать, выдохся, потому что ему уже надоело рассказывать, слова какие-то говорить, в то время как хотелось, так же как она, молча и внимательно рассматривать ее лицо, глаза, матовые щеки, прихотливо изогнутые полные губы – яркие сами по себе.

Видно оценив его взгляд, она впервые за все время его рассказа улыбнулась и сказала:

– Могу вас обрадовать, Саша. Считайте, что вы уже нашли то, что искали. И это, как я вижу теперь, не простое стечение обстоятельств. Вы ведь размышляли, да? Действовали, вероятно, в правильном направлении.

А Катюшка, как человек беспокойный и добрый, вовремя оказалась на вашем пути. Либо – вы на ее, что теперь уже неважно. Но все-таки вам повезло, господин следователь. А что, – спросила с удивлением и словно бы без всякой связи с предыдущим, – вы, кажется, разочарованы, да? Или огорчены?

– Я?! Что вы, Майя! Везение – это, вы правы, всего лишь закономерный результат напряженной работы мозгов… Ну, а если меня что и может огорчить, так это, я готов признаться… – И он замолчал.

– Ну, так признавайтесь же! – засмеялась она.

– Хорошо. Представьте себе парадокс, что человека может огорчить одновременное исполнение двух противоположных начал – удачи и неудачи. Такое реально, как полагаете?

– Да как вам сказать? Надо подумать…

– Привожу примеры. Вот – удача. Я буду действительно очень огорчен, если вы уже сегодня поможете найти ответы на все мои вопросы.

– Почему?

– Тогда завтра утром я буду вынужден улететь в Москву. А мне не хочется.

– Да? – она с лукавой улыбкой посмотрела на него, чуть склонив голову и поглаживая косу. – Ну, ладно, предположим, что такая «удача» действительно может вас огорчить. Мне тоже, наверное, совсем не хотелось бы, чтобы наше знакомство прервалось так скоро. Мы же не успели ничего, по существу, сказать друг другу, верно? – в ее словах он услышал отзвук какой-то надежды. – А какая же неудача вам тогда грозит?

– Тут я вынужден открыть вам страшную тайну. Когда я встретил Катю, точнее, когда она явилась в наше агентство с просьбой расследовать это дело, я подумал… Не сразу, конечно, но… вскоре. Что единственный способ вернуть Вячеслава из его добровольного отшельничества, это познакомить его с ней. А вот как это сделать, такое решение появилось, когда мне стало ясно, что надо лететь в Читу, чтобы встретиться с вами. Ну, и с Катиной помощью… И она, конечно, догадывается о моих планах относительно и Славки, и ее самой. Я ей уже все уши прожужжал, какой он замечательный генерал и мой друг. И вот – первый результат, как говорится, налицо. Осталось его прочно закрепить. А если я завтра улечу? Обидно же, если такая важная операция – и сорвется! Поможете? – спросил он прямо и в упор.

Она уже с явным интересом – раньше такого выражения у нее не было – уставилась ему в глаза.

– А вы, Саша, не авантюрист? Со сватовскими наклонностями?

– Есть маленько. Тем и жив.

– Ну и как же вы намерены это проделать?

Он поманил ее пальцем поближе, и Майя придвинулась к нему, опасно приблизив свое лицо почти вплотную к его. Длинные пальцы ее теребили кончик косы. А у него даже скулы напряглись от желания не сорваться, удержаться на краю. Наверное, жалобный вид был, потому что она с веселым удивлением продолжала его рассматривать, чуть покачивая головой из стороны в сторону. Это жуткое испытание для себя он выдержал с честью и, набрав в грудь воздуху, совсем тихо, медленно выстраивая слова, сказал:

– Я подумал, что им здорово помог бы живой пример того, как люди могут неожиданно встретиться, понравиться друг другу и быть при этом такими счастливыми, будто они всю жизнь только и стремились друг к другу.

– И где ж нам взять такой пример? – так же таинственно спросила она

– Да хоть бы и нас с вами.

– Что?! – она звонко захохотала.

– Это совсем не смешно, – он сделал вид, что обиделся.

– Да ладно вам, – она отпустила косу и мягко, осторожно погладила его по темени, посмотрела, склонив набок голову, с хитринкой в карих глазах. – Ну, а что? В самом деле, если такой мелкий обман кому-то поможет обрести хоть малую толику радости, почему бы и нет, верно?

– Ну, конечно! И потом, как там, у классика-то? Помните? «Я сам обманываться рад!», – горячо воскликнул он, хватая ее за руки, и она их не отняла.

«Турецкий, не валяй дурака! – строго заявил ему почти неслышимый голос. И тут же другой, более знакомый и тоже едва слышный, подсказал: – А разве сделать доброе дело – дурость? И потом, куда ты сам-то торопишься? Следующий шаг не за тобой…»

Глава двадцать третья ТУРЕЦКИЙ, МАЙЯ И ДР

Словно согласившись – по молчаливому сговору, – что сегодня больше не будет никаких официальных дел, гости, с разрешения хозяйки, расслабились. О чем пошептались на кухне женщины, неизвестно, но, выйдя, Катя разрешающе кивнула Славке, и тот немедленно скинул свою куртку, оставшись в обычной ковбойке. Снял и ботинки и остался в носках, – под паркетный, теплый, а тапочками, которые предложила ему Майя, воспользовался Турецкий, оставивший пиджак на вешалке в прихожей. Женщины, удалившись в другую комнату, переоделись по-домашнему. И отношения немедленно стали гораздо проще, может быть, и откровеннее. Нет, не настолько еще откровенны, как это бывает по утрам, когда ты вдруг обнаруживаешь в своих объятьях женщину, совершенно неожиданно ставшую тебе близкой и желанной. Но… недалеко от того. Вячеслав, словно невзначай, рассмеявшись от какой-то шутки Кати, шутливо прижал ее к себе и чмокнул за ушком, а она, как кошечка, изогнулась вся, показывая, что млеет от этой ласки. В какой-то момент и Александр положил руку на спинку стула сидящей рядом Майи, а затем осторожно вынул из ее пальцев косу, которую она теребила по привычке, и стал сам ее кончиком, как кисточкой, щекотать себе нос, морщась от удовольствия и вдыхая аромат. Майя щурилась, посмеиваясь и глядя, как у него мечтательно сужаются «плавающие» глаза. И кончик язычка ее скользил по ярким губам, которые, казалось, только и ждали, когда же, наконец, он решится покончить с условностями.

Словом, все стремительно приближалось к тому моменту, когда один из мужчин должен подняться и, найдя несущественный предлог, вывести свою даму в соседнюю комнату, и там уже дать наконец волю своим необузданным чувствам и, возможно, рукам. Во всяком случае, казалось, что и дамы совсем не против неожиданных поворотов в плавном течении застолья, с бесконечными остроумными тостами, шутками и веселыми воспоминаниями из бурных и боевых прошлых лет. И бесконечным, заразительным смехом, который конечно же немного утомляет и от него просто необходима передышка, пауза для более глубокого и полноценного душевного, а возможно, и телесного контакта.

Но, как известно, чаще всего смена ритмов происходит неожиданно. Вот и теперь резким диссонансом прозвучал звонок телефонного аппарата, стоящего на столике в углу. Первая реакция – недовольство: кто этот сумасшедший, который звонит так поздно?! Но взгляды на часы выразили удивление – оказалось, совсем и не поздно, только восьмой час вечера. И на улице вовсю светило солнце. Просто притемненные шторы создавали в комнате уютный полусумрак.

Майя пошла к аппарату и подняла трубку. Турецкий провожал ее взглядом и больше всего почему-то опасался, что ей звонит какой-нибудь слишком близкий мужчина, который способен разрушить намечающуюся идиллию. Или это срочный вызов на службу. Что такое рутинная газетная работа, он все-таки знал на собственной шкуре, недаром же второй десяток лет числился в редколлегии «Новой России».

Но звонок означал нечто третье, отчего красивые брови Майи сошлись у переносицы, выражая явную озабоченность, а губы сложились в жесткую прямую черту – определенно признак недовольства. Ну, вот, все испортили!.. Видать, очередные проблемы…

Майя долго молчала, слушая, и только изредка вылетали у нее «О, Господи!», «Боже мой!», а затем, обернувшись к Турецкому, внимательным и совсем не расслабленным, как только что, взглядом окинула его – оценивающе! – так понял Александр, – и сказала в трубку:

– Давай, девочка, поступим следующим образом. Ты сейчас возьмешь эту телеграмму и приедешь ко мне. И мы все с тобой обсудим. А после подумаем, какое принять решение… И не спорь со мной, мне всегда удобно, если речь идет о таком… страшном деле. О, Господи, только этого не хватало! – Майя вздохнула, снова почему-то взглянув на Турецкого, причем с видимым сожалением, и спросила: – А как она?

И, выслушав ответ, сказала:

– Сегодня уже поздно, а завтра займемся и этим вопросом. Я жду.

Все притихли и вопросительно – а Катя и с тревогой – уставились на нее. Вопросов никто не задавал. Ждали, что скажет она.

Но Майя молча села, посмотрела на Турецкого еще раз и сказала с горечью:

– Вот видите ли, Саша… Я тоже не хотела бы торопиться. Но обстоятельства выше нас.

– Случилась какая-то беда, – негромко сказал Турецкий.

Грязнов тоже перестал поглаживать ладонью плечо и спину прильнувшей к нему боком Кати, уставился на хозяйку. Только Катя еще не до конца «врубилась» и, полулежа на колене Славкиной ноги, закинутой на другую ногу, упиралась в него подбородком. Трогательная картинка.

– Сейчас сюда подъедет та самая девочка, ради которой вы и прилетели. Эта Лана, которую вы вычислили в Москве. Случилось… Впрочем, она приедет и все расскажет.

– Наверное, неудобно будет, если она увидит это пиршество, – без вопросительной интонации заметил Грязнов. – Саня, давай быстренько уберем? А там посмотрим… – И он аккуратно приподнял голову Кати. – Катюш, может, ты приляжешь ненадолго? Майя, это возможно?

– Конечно, мы уже договорились, что она у меня останется.

Через десять минут стол в гостиной был очищен и застлан чистой скатертью. Стулья расставлены по местам. Катя лежала в спальне Майи, Славка с улыбкой наблюдал, как Майя раздела и укрывала Катю. И, когда та совсем затихла, они вышли из спальни.

– Я так понял, что речь шла о нашем солдате?… – полуутвердительно спросил он.

А Турецкий буркнул наугад:

– Похоронка, что ли?

Как бы он хотел ошибиться!

– Я разве сказала об этом? – почти испугалась она.

– Майя, мы со Славой – дяденьки взрослые, нам буковки с запятыми расставлять не резон. Мы правильно поняли?

– Я бы попросила вас, – она ушла от прямого ответа, – дать мне немного времени самой поговорить с Ланой, а потом я вас познакомлю. Это можно?

– Ну, разумеется! – ответил Турецкий. – Тогда мы со Славой выйдем на балкон, покурим, а вы, когда найдете нужным, позовете, ладно?… Я бы с удовольствием не вмешивался, но поскольку ситуация, как я догадываюсь, вышла уже и из-под вашего контроля, вынужден вернуться к своим профессиональным обязанностям. Только не сердитесь, хорошо?

– Да что вы такое говорите, Саша! Я просто хочу девочке объяснить, кто вы и почему находитесь здесь, у меня. Чтоб для нее не было неожиданностью. Люди же замыкаются, вы знаете. А я хочу, чтобы она была и с вами предельно откровенна. А я при этом не выглядела…

– Между прочим… – уверенно сказали Турецкий и Грязнов хором, но запнулись, взглянули друг на друга и рассмеялись.

Майя ничего не понимала.

– Ты чего хотел сказать, между прочим? – наигранно рассердился Турецкий.

– Я?… Что Майя, между прочим, выглядит просто превосходно. И не о чем рассуждать! Вот и все.

– Но ты вырвал эту мысль у меня! Слушай, почему ты все время за меня выступаешь? Я сам хотел сказать, между прочим, – он взглянул на смеющуюся Майю, – что она выглядит просто превос… Тьфу! Вы изумительно выглядите, дорогая девушка! Как никто на свете! Это я вам как большой профессионал говорю. Но если хотите выглядеть еще лучше, тогда мы сейчас поставим чаек, который будет в высшей степени уместен. В нашем обществе. Не так?

– Вы совсем заморочили мне голову! – рассмеялась Майя. – Я сама сейчас все поставлю, не беспокойтесь. Идите, покурите, отдохните немного… Обсудите, наконец, нас с Катькой, что ли… – глаза ее лучились лаской. – Это ж очень важно для сытых мужчин, да!

– А как же? – серьезно подтвердил Турецкий и с откровенным обожанием посмотрел ей в глаза, и Грязнов поддержал:

– Всенепременно.

Но они заговорили не о женщинах, а о том, что могло произойти с тем солдатом, пообещавшим покончить жизнь самоубийством и тут же решившим прихватить с собой и своих обидчиков. Если так – это очередное волокитное дело, подследственное военной прокуратуре. Частному сыску там делать нечего. Там только адвокат может защищать интересы пострадавшей семьи. Либо Костя – поручить кому-то из своих, в порядке прокурорского надзора.

Какие еще могут быть варианты? Его замочили самого и пытаются выдать за самоубийство? Тоже возможно. Но это уже совсем «тухлое» дело, потому что вся армия немедленно встанет на дыбы в защиту своей версии – самоубийства. И вместо рабочего контакта у господина Турецкого и главной военной прокуратуры может, с гораздо большей вероятностью, возникнуть резкое противостояние. И полное «недопонимание», как выражался какой-то сатирик-юморист в дни Славкиной и Саниной молодости.

Третий пункт в информации для размышления… Военная прокуратура, в лице полковника юстиции Паромщикова и иже с ним, вполне может не сопоставить письмо в Интернете и известие о гибели солдата, по какой бы причине она ни произошла. И сам факт гибели может расследоваться гарнизонной прокуратурой, а не главной военной. Жди, пока еще концы сойдутся!..

– Да чего мы гадаем? – воскликнул Слава. – Сейчас пойдем да и спросим. И, может быть, тут вовсе и не третье, а совсем четвертое. Саня, я о другом хочу… Ты, естественно, делами займешься завтра. Я тебя люблю и давно не видел, но истина, как говорится, дороже. И я думаю, что после всех этих наших разговоров, надо как-то… обустроиться. Майя – прекрасная, просто превосходная женщина, я заметил, как она смотрит на тебя, уверен, что и ты хочешь поухаживать за ней. Поэтому не стоит нам мешать друг другу. Наверное, я поеду в гостиницу. Чтоб девушку не смущать, сниму-ка и ей номерок, а уж поспит она, так и быть, в моей постели. И тебе – полная свобода. Как смотришь?

– Да нет, старина, о чем ты говоришь? Майя – слишком… серьезная женщина. Тут простым флиртом не обойдешься, а обижать не хочется.

– Саня! Одинокая женщина!.. О чем ты говоришь? Ты в ее глаза посмотри… В них же все написано, ты ей понравился.

– Ну, насчет того, кто кому понравился, это уж ты меня послушай… Да, забыл совсем сказать. Чтоб как-то подготовить Катерину к встрече с одним знакомым мне генералом, я захватил с собой кое-какие дневниковые записи наших с тобой совместных дел. По полковнику Савельеву, помнишь?

– А то!

– Ну, и конец Сокольнической моей эпопеи… Твое так называемое резюме. Словом, она почитала в самолете и, по-моему, здорово впечатлилась. Так что полнейшее обожание тебе уже обеспечено. Я обеспечил! Не подведи, старина!..

– Ну, ты хитрец!

– А вот зато Катерина, я заметил, смотрит на тебя теперь глазами первооткрывательницы. И ты можешь запросто из нее веревки вить. Если захочешь. Или если других дел не найдется…

– Тьфу, зараза! – расхохотался Грязнов.

И резко оборвал себя. Увидел Майю. Турецкий обернулся: лицо у нее было сумрачным.

Майя подошла, присела на скамеечку, уперла локти в колени.

– Угостите сигареткой, Саша…

– Вы ж не курите.

– Тут и запьешь… Сейчас сделаю затяжку и… и пойдемте. Плохо дело, даже и не думала, что так плохо…

– А что девочка? – спросил Турецкий.

– Чай пьет… Плачет… А что еще остается? А, Саша?

– Посмотрим. Вы только не плачьте. Посмотрим, разберемся. Абсолютно безнадежных ситуаций в принципе не бывает.

– Ты хочешь сказать: не должно быть, – поправил Грязнов. – О-хо-хо, девочки и мальчики… чую, не будет нам покоя и радости… Ну, да не впервой, точно, Саня?

– Посмотрим… давно здесь сидим…

Они переглянулись и с понимающими улыбками покивали друг другу…

Глава двадцать четвертая ЛАНА

Девушка уже пришла в себя. Предварительный разговор с Майей и чай сделали свое дело, немного успокоилась, чтобы теперь рассказать все, что ей было известно, – связно и, главное, в деталях.

Она уже знала, кто перед ней, но радости по этому поводу не выразила, это можно было понять. На столе лежала телеграмма из воинской части. Вячеслав только взглянул на номер ВЧ и громко хмыкнул:

– Ну, естественно… Краса и гордость, мать ее, извините, девочки… Сколько с ней мучались!

Турецкий забрал у него текст и прочитал вслух.

– «Чита… Подгорная… так, Хлебородовым…»

– Они даже не знают, что у Андрюши – только мать, а отец давно умер… – жалобно сказала Лана.

– В порядке вещей… – кивнул Турецкий. – Так… «Ваш сын Хлебородов Андрей Иванович покончил жизнь самоубийством десятого июня…» М-да… Так… «Приношу искренние соболезнования прошу срочно сообщить место захоронения дату отправки гроба с телом сообщу дополнительно… Командир войсковой части номер… фамилия…» Достойный командир, да, Слава?

– А как же, Герой России…

– Ну, с этим понятно, – вздохнул Турецкий. – А теперь, Ланочка, расскажите-ка нам с генералом все по порядку. С самого начала. Если знаете. Тревожить мать сейчас, видимо, не стоит. Во всяком случае, в ближайшие день-два. Каково ее состояние?

– Ее при мне увезли в больницу. С острой сердечной недостаточностью. Так врач со «скорой» сказала. А телеграмма пришла в обед. Тетя Поля позвонила мне в редакцию и… – она замолчала, потом достала совершенно мокрый носовой платок.

Грязнов вышел на кухню и вернулся с кипой бумажных салфеток, положил перед девушкой, и та благодарно кивнула.

– Позвонила и… в общем, я услышала только стон. Страшный такой, протяжный. И все почему-то поняла. Помчалась к ней. Мария Андреевна, – это она Майе сказала, – без звука дала машину. Видно, лицо мое увидела… В общем, примчалась, прочитала телеграмму и стала вызывать «скорую». Тетю Полю так и увезли, почти без сознания. Под капельницей…

– И это понятно, – кивнул Турецкий. – Значит, вопрос с захоронением откладывается. Вот это и надо будет им срочно сообщить, а то армейский народ простой: молчат, значит, никому не нужно, сами зароют либо сожгут и – все концы в воду.

– Какие концы, Саша? – осторожно спросила Майя.

– Видите ли, по закону факт самоубийства должен быть полностью доказан. А это очень непросто сделать, особенно если у следствия нет желания доказывать или признаваться в обратном.

– Да не было никакого самоубийства! – истерично воскликнула девушка. – Он же сам говорил мне!..

– Так. Стоп. Давайте сейчас не отвлекаться на частности. Поговорим о главном. Что вам известно, Ланочка?… Да, простите, я сейчас возьму свой диктофон и включу его. Чтобы вам сто раз не повторяться… А затем ваши ответы мы оформим как официальные показания по делу о самоубийстве Андрея Хлебородова. О самоубийстве, я подчеркиваю, поскольку иного мы с вами не знаем, а телеграмма – вот она. Понятно? Это необходимо также, чтобы вас потом не дергали, не заставляли без конца летать в Москву для дачи свидетельских показаний, для всяких уточнений и перепроверок, это тоже понятно? Но уж если очень потребуется, или рассказанного вами окажется недостаточно, тогда все это будет проделано уже не за ваш счет, а в соответствии с законом. Вызов, оплата дороги, проживание и прочее. Одну минуту.

Он вышел в прихожую, достал из сумки диктофон, проверил работу, вернул кассету к началу и сказал:

– Поскольку мы ведем как бы официальный допрос, я вас должен предупредить, что вы можете рассказывать только то, что знаете. То, в чем сомневаетесь, можете не рассказывать. Выдумывать и делать собственные выводы – пока нежелательно, это уже прерогатива следствия. Включив диктофон, я произнесу несколько официальных, обязательных фраз. Сразу разъясняю их смысл. Допрос свидетеля проводится в соответствии с требованиями следующих статей Уголовно-процессуального кодекса российской Федерации: 74-й, 79-й, 187 тире 191-й и 277-й. О чем они толкуют? О том, что, какие показания являются доказательством, а какие – нет, о чем я вам только что говорил, а также о порядке и правилах проведения допроса свидетеля. Далее, вы называете себя, основные данные о себе – свой адрес, место работы, номер паспорта, если помните, но можем записать и потом, и какое отношение имеете к потерпевшему. Таким образом, права ваши и обязанности я вам разъясню, о применении звукозаписи при допросе вы знаете. Об ответственности за дачу ложных показаний будете предупреждены, так же как и за отказ от дачи показаний. Вместе с тем, на основании 51-й статьи Конституции вы имеете право не свидетельствовать против себя и своих близких. Вам это кажется формальностью, но поверьте, без такого предисловия суд может признать ваши показания недействительными. Все понятно? Вопросы есть?

– Нет пока… – девушка была явно растеряна.

Не ожидала такого поворота.

– Не стесняйтесь спрашивать, что непонятно.

И вообще, когда покончим с формальностями, забудьте о диктофоне. Я буду задавать вам наводящие вопросы, а вы спокойно отвечайте, рассказывайте… Итак, начнем, я включаю…

– Я, сотрудник частного охранного агентства «Глория», Москва, Неглинка, строение номер… государственный советник юстиции в отставке Турецкий Александр Борисович допросил в качестве свидетеля по делу…

Разговор потек. Девушка быстро освоилась с новой для нее формой беседы и стала вдумчиво излагать все, о чем знала, с того момента, как сама провожала своего будущего жениха на армейскую службу.

Потом последовал рассказ о поездке Полины Захаровны в Москву, к сыну, о ее странной беседе с командиром Андрея капитаном Андрющенко. После чего Лана стала рассказывать, как сама летала в Москву. Поведала о своих ужасных впечатлениях от увиденного. О сержанте Дедове и реакции дежурных на КПП. Вкратце передала то, что рассказал ей сам Андрей, и добавила, что вечером того же дня она села и записала максимально точно все это на бумаге. Эта запись у нее сохранилась. Подробно повторила о своем разговоре на следующий день с капитаном Андрющенко. Пообещала передать следствию, если понадобится, собственную запись и этой «беседы», о ее финале и пропаже сумочки в метро. Даже ту морду, которая скорее всего и принадлежала похитителю, описала как могла.

Что в сумочке было? Американская зажигалка с инициалами Андрюши – самое ценное, а остальное – чепуха: сигареты, авторучка, губная помада, зеркальце… Они думали, что у нее там диктофон, вот и сорвали в толпе.

А затем она подошла к самому для себя главному. Видимо, она уже продумала ход повествования, да и с Майей посоветовалась, и они решили вывести из-под официального расследования Елизавету Алексеевну Столешникову. Зачем, мол, трепать нервы немолодой женщине, которая, кроме добра, Лане ничего не сделала? Ну отправила в Интернет то, что могла, да и должна была отправить, сама Лена Медынская, Лана – вот откуда и ее имя в письме Андрея.

Турецкий отключил диктофон, пока они обсуждали вопрос со Столешниковой, а потом снова включил, когда рассказ Ланы вернулся к собственно самому письму.

Почему написано именно так, а не иначе?

Да потому, что сам Андрей ставил вопросы именно в такой последовательности. Это стиль его разговора, его речи и мыслей. Она только максимально приблизила его сбивчивые, горькие слова к образу его мыслей.

Поскольку ни о каких иных предположениях причины гибели Андрея речи идти не могло, решили пока остановить запись на этом. Турецкий пообещал сделать расшифровку, которую потом прочитает Ланочка и подпишет, добавив, что с расшифровкой согласна. Вот этот документ затем и станет официальным протоколом ее допроса. Ну, а теперь, когда главное уже зафиксировано, можно и поговорить о предположениях.

– Слава, – обратился Турецкий, – у тебя, через твою хабаровскую вотчину нет выходов на здешний военкомат? Помнится, с нами однажды пьянствовал некий полковник, я не угадал? Он еще все мазал на охоте. Ворошиловский стрелок…

Грязнов улыбнулся. Действительно, было такое. Корнюхин, краевой военком… Иван Лаврентьич… Надо бы позвонить, узнать.

И если у того есть здесь, в Чите, какие-то концы, то как бы выяснить, зачем призывника повезли через всю страну из одного военного округа в другой? Что, «покупатели» нашлись? Но тогда почему служил не по профилю? Чертовщина какая-то… Впрочем, это вопрос и в Москве придется выяснять. Только есть подозрение, что никто ничего не знает. И не захочет знать. Да о чем говорить? Вон, в той же Москве в прошлом году милиция задержала полтора десятка студентов и доставила их в военкомат, а эти молодцы-военные отправили их прямиком на сборный пункт. Так ведь с каким трудом разыскали и отстояли ребят с официальными отсрочками от этих «беспредельщиков», ревнителей плана! Камнем на своем стояли! Не хотели признаваться в полном своем беззаконии. Эх, о чем говорить?…

Лана успокоилась. Майя пообещала ей завтра же выяснить в больнице все про Хлебородову, чтобы можно было оказать ей максимальную помощь. А то, что касалось собственно будущих похорон, следовало еще обсудить. И уже не здесь, а в Москве. Скорее всего, и в Генеральной, и в главной военной прокуратурах. С точки зрения Турецкого, в чем его немедленно поддержал и Вячеслав, там оставалось много неясного. Точнее, в наличии имелся самый минимум ясного, а все остальное – сплошные неясности. Впрочем… Они не хотели обижать симпатичную девушку, которая, видно было, очень нравилась и Майе, но основываться только на ее показаниях было бы большой ошибкой. Они не сказали Лане этого, но Майя, кажется, сама сообразила и не стала заострять вопрос, предпочтя поговорить об этом с Сашей позже. Когда представится удобная возможность. Не знала же, что он собрался лететь в Москву уже завтра, а здесь решил оставить Славку с Катюшей. Пусть занимаются своей любовью, а заодно и делом.

Лана уехала домой.

Славка пошел посмотреть, есть ли смысл будить Катюшу – и вообще. А Турецкий, оставшись наедине с Майей, достал мобильник и посмотрел на часы. Двенадцатый час, по Москве еще не поздно – только шестой. Ребята все на работе, если не бегают, высунув языки.

– Я сейчас свяжусь с коллегой, который должен был проверить, чем занимаются наши друзья из военной прокуратуры. И, если они добрались до того интернет-кафе, о котором нам так ничего толком и не сказала твоя Лана, поскольку никогда в нем не была, но которое мы-то уже знаем, я спрошу, кто какие действия в данный момент предпринимает. Это важно. А почему, если позволите, скажу позже. Не возражаете?

– Как вы можете думать? Конечно же… Только… Саша, мне кажется, что вы уже устали. Обязательно все дела переделать сегодня?

«Хороший вопрос, – подумал он. – Эта она исподволь подбирается к другому, более важному, – сколько я здесь еще пробуду?»

Но, прежде чем ответить, он достал мобильник и нашел нужного себе абонента.

Филипп Агеев откликнулся сразу. Мужики еще сидели в агентстве и подбивали итоги проделанной за день работы. Так что телефонный звонок пришелся как нельзя кстати.

Александр коротко пересказал самую суть рассказа Ланы о посещении воинской части, не сказав о телеграмме, известие о которой приберег напоследок, а потом стал слушать сообщение Агеева. Трубку он держал чуть отстраненно, чтобы придвинувшаяся к нему Майя тоже могла слышать весь разговор. Он даже – исключительно для ее удобства – обнял Майю за плечи и немного прижал к себе. Она так и поняла и благодарно кивнула. Но сидела, не шелохнувшись, как будто замерев.

В общем, соображения совпали. Филя, благодаря Максу, успел первым. Ему удалось переговорить «по-хорошему» – он подчеркнул это – с системным администратором. Тот поначалу никак не хотел понимать нужды какого-то частного агентства. Но после коротких переговоров с глазу на глаз нашел ту пленку, которая фиксировала посетителей кафе за нужное число, а потом они вместе прокрутили ее и нашли отправительницу. Пленку Филя, естественно, изъял, чтобы на следующий день вернуть в кафе ее копию. Коллеги из известной конторы тоже вот-вот могли добраться до этого кафе. То есть все было проделано тип-топ. Потом подключили Костю Меркулова, у которого в ЭКЦ МВД был свой тайный агент. И тот агент забрал пленку, поколдовал с ней на каких-то осциллографах, анализаторах спектра, в результате чего появился на свет довольно четкий снимок «уходящего» профиля женщины средних лет. И это, пожалуй, все. Во всяком случае, у компьютера, с которого и было отправлено письмо солдата Андрея Иванова, сидела не девушка.

Турецкий сбоку хитро взглянул на Майю и многозначительно покачал головой.

– Да, ты прав, Филипп, но мы теперь уже, к счастью, знаем, кто эта женщина. Однако до поры промолчим.

– Мы – это кто? – немедленно отреагировал Агеев.

– Я и наш генерал, – не моргнув, ответил Турецкий.

– Отлично, гора с плеч. А те могут ее достать?

– Не-а… Но лучше не рисковать.

– Что ж, тогда, если иных дел нет, ждем вас обоих, господа генералы, и с большим нетерпением.

Ну, вот, пришло время и для телеграммы.

– Есть одна серьезная заковыка, Филя… Наш солдат уже приказал долго жить. Командир части прислал сегодня матери этого парня телеграмму. Самоубийство.

– Ни фига себе!

– Вот так. Мать в больнице, кто будет хоронить и как, никому пока неизвестно. Возможно, завтра удастся решить… нет, я не прав, не решить, а подготовить этот вопрос. Я не думаю, что похороны состоятся так быстро, как хотели бы эти ребята. Мы еще акт судмедэкспертизы внимательно поглядим, а то и повторную устроим. Словом, как только решим этот вопрос тут, естественно, вылетаем. Или, возможно, вылетаю я, а Вячеслав появится чуть позже. Как сложатся обстоятельства.

– Ясно, – по-военному ответил Агеев. – Ставлю рубль против сотни, что виноватой в задержке нашего генерала определенно окажется одна дама с царским именем. Чем ответишь, Борисыч?

– Скажу только то, что ты выиграл у меня сто рублей. Но ты ничем не рисковал бы, поставив и тысячу.

Филипп захохотал, и сквозь смех пробилась-таки фраза:

– Мы тут все были уверены, что генерал не устоит! Уж слишком эта дама, как бы это сказать?…

– Ну, скажи, скажи! – подначил Турецкий, с хитрым вызовом поглядывая на Майю, у которой, как у девчонки, широко распахнулись от изумления глаза.

– Ну, такая, перед которой никто не устоит.

– Ты еще ее подруги не видел, Филя, – многозначительно вздохнул Турецкий.

Возникла пауза. Потом Филя задумчиво спросил:

– Слушайте, господа генералы, а чем вы все-таки там занимаетесь? Если не секрет?

– Работаем, старик, – посмотрев на Майю, с веселой грустью ответил Турецкий.

– Ну, тогда привет вам от всей честной компании. Отбой?

– Всем привет, отбой.

Майя тряслась от смеха.

– С вами все в порядке, – улыбаясь поинтересовался Александр.

И – ну, надо же, – как артист на реплику, в комнату вышел из спальни Грязнов.

– Услышал ваши голоса… ты, я понимаю, с нашими говорил, да? – он показал на телефонную трубку в руках у Турецкого и добавил: – Я бы еще по рюмочке, да ехать пора в гостиницу, а? Людям спать надо, – он подмигнул Майе. – А Катюшка – нетранспортабельна, как говорится.

– Ну, так она ж и остается у меня. А вы?…

– Наливай, – быстро сказал Турецкий, стараясь не смотреть на Майю и уйти от ее вопроса. – А тебе, Славка, от наших горячий привет.

Грязнов ушел на кухню за своей «чудодейственной» настойкой.

– А почему он, – Майя кивнула на мобильник, – назвал вас господа генералы? Это же Слава, да?

Турецкий молча достал из заднего кармана брюк свое удостоверение, где была его фотография в парадном мундире, и молча показал Майе. Она взяла в руки, раскрыла, посмотрела и сказала:

– Красивый… – и вздохнула. Он забрал у нее «ксиву» и сунул обратно в карман.

Вернулся Славка и принес уже разлитую по рюмкам свою «чудодейственную» настойку. Турецкий сжато передал ему информацию, полученную от Фили.

– А ведь эта видеозапись меняет дело, Саня, – безрадостно заметил Грязнов. – Игнорировать ее мы не можем. И, поскольку Столешникова «засветилась», а дело приняло столь жесткий оборот, мы вынуждены будем ее дезавуировать, ничего не поделаешь. И если не мы сделаем это аккуратно, то военные немедленно возьмутся за нее жестко. Дело-то на том еще контроле, – Слава ткнул указательным пальцем в потолок. – И что в этой ситуации будет хуже, никто сейчас не ответит. Поэтому именно «Глории» и придется выдвинуть максимально правдоподобную версию. И стоять на ней камнем.

– Причем абсолютно достоверную, в основе своей, – добавил Турецкий.

– Да, иначе они как собаки в нее вцепятся.

– Ну и что? Девушка попросила – она отправила. Торопилась девушка домой, угроз испугалась, можно понять. Какие дела?

– Но, может быть, она совсем не желает гласности, – возразил Грязнов. – И у тех, я совсем не исключаю, достанет ума выдвинуть против нее обвинения в заведомой клевете и прочее. Понимай, с кем дело имеешь. Придется разговаривать.

– Думаю, не самая острая проблема. Хотя и не очень приятная. Что ж, тогда попросим помощи у Майи, – ее ж подруга. Согласитесь?

– И вы еще спрашиваете?

Из этого краткого обмена мнениями Турецкий вмиг усек для себя главное: Славка говорил, уже не запинаясь, «мы вынуждены», «если не мы, то…»… Значит, он созрел для принятия трудного для себя решения. Может, не так сразу, но это уже серьезная подвижка.

А тут на глаза попался диктофон, который Саня так и не убрал в сумку. И на молчаливый, даже и не вопрос, а просто взгляд Турецкого Грязнов ответил уверенно:

– Нет, Сань, нельзя спускать… Девочку жалко, как же ей жить-то после этого? Как она нам с тобой в глаза будет смотреть?…

И вот теперь уже – понял Турецкий – решение Грязнова оформилось окончательно…

– Вы хоть завтракать приедете? – с надеждой спросила Майя, провожая гостей.

– Как прикажете, – шутливо раскланялся Турецкий, целуя ей ручку…

– Ты уверен, что правильно сделал? – спросил Слава, когда они вышли на улицу.

– Удивительно красивая женщина… – задумчиво ответил Александр. – Понимаешь, старина, руки дрожали, когда прикоснуться хотел…

– Да ладно тебе! Я ж видел твои пассажи с кисточкой-то…

– Ты ее взгляда не видел. Как обожгла. Нет, Славка, эта женщина не для случайных связей. Она душу из тебя вынет, но любви потребует только настоящей, без фальши. Боюсь.

– Ты?! – изумился Грязнов.

– Вот именно, я. У нас только-только с Иркой, кажется, наладилось, и сразу – ты представляешь? – как нарочно, со всех сторон – это ж прямо напасть какая-то, одна другой краше! Черт возьми, откуда они все берутся?! Это просто ужас! От красивых женщин проходу нет!.. А ты, кстати, эту Ланочку-то успел разглядеть?

– Да я просто изумился, Саня, какой перчик! – воскликнул Вячеслав.

– Вот, а ты говоришь… Сил никаких – в руках себя удержать!

Они остановились, посмотрели друг на друга и вдруг начали безудержно хохотать.

– Это ж подумать… – захлебываясь смехом, выдавливал из себя Грязнов. – Два старых… пердуна!.. Ой, батюшки!.. И о чем они говорят!.. Что обсуждают!..

Они не могли, конечно, видеть, что на темном балконе шестого этажа стояла высокая, красивая женщина и нервно теребила сильными пальцами роскошную, золотую косу. С отчаянной грустью наблюдала она за двумя мужчинами, которые, остановившись под фонарем, говорили о чем-то, видно, серьезном и важном для них обоих, а потом вдруг словно с цепи сорвались, громко захохотали, приседая и хлопая друг друга по плечам, словно нашкодившие и удравшие от наказания мальчишки… И чем веселее было им там, внизу, тем печальнее становилось здесь, на утонувшем в цветах балконе.

Майя не понимала причины их смеха, но душой чувствовала, просто уверена была, что он не обидный, не над ней и Катей, а – от полноты радости, что ли… И невероятно хотелось догнать их, остановить, чтоб тоже похохотать вместе с ними, и говорить, может быть, смешные глупости, и радоваться каждой минуте общения.

Глава двадцать пятая ТУРЕЦКИЙ

В принципе, Александр Борисович не желал прерывать так прекрасно начавшегося знакомства Вячеслава Ивановича и Екатерины Алексеевны. Даже несмотря и на некоторые отключения сознания у «слабой» стороны. Но истинные причины «отключек» были понятны, а с утра лицо Кати сияло – удобно будет сравнение, – как трудолюбиво и умело начищенный, настоящий тульский самовар, – ярко и горячо. Майя тоже вскидывала в изумлении очи к небу, не в силах «пережить» какую-то потустороннюю, что ли, светящуюся радость подруги. Впрочем, у нее и у самой блуждала на губах странная улыбка, совершенно не соответствующая тому, скажем, о чем она в этот момент говорила или думала. Улыбка гуляла сама по себе, как та замечательная кошка у Киплинга…

Короче говоря, все испытывали – каждый по-своему – полноценный утренний, он же фактически и обеденный кайф: встретились за столом люди, которые мечтали увидеть друг друга, потому что невероятно соскучились. Бывает же так…

Катя «переживала», вероятно, какие-то собственные откровения.

Грязнов – тот вообще ни о чем, кажется, не думал, и причина, по которой он оказался именно здесь – в этом городе, этом доме и за этим столом, – его совершенно не занимала. Он существовал как чистое и незамутненное творение природы, обладающее лишь высокочувствительными щупальцами-инстинктами: вижу и беру, а до чего не дотянусь, то и не беру.

Надеясь на сохранение их строжайшей интимной тайны, Александр сказал об этих своих наблюдениях Майе во время завтрака. Сказал шепотом, на самое ушко, касаясь ее кожи губами, а она едва не захлебнулась от смеха. И так посмотрела на него!.. Но никто на них не обратил внимания, что лишний раз подтвердило точность его наблюдения.

Майя и потом долго еще вздрагивала от спазм смеха, сдерживая себя, когда видела, с какими сом-намбулическими лицами, молча, «соседствовала» эта, кажется, полностью вошедшая во вкус виртуального общения, парочка. А у самой прямо плавилось ухо – да что ж это такое?!

Александр спросил у Майи, как у нее с работой. Опомнившись, она ответила, что еще утром позвонила главному редактору и сказала, что размышляет над срочным материалом, и просила не беспокоить. Они, улыбаясь, поняли друг друга.

Но предстояло посещение больницы. Потому что самым весомым аргументом для возобновления расследования обстоятельств гибели – пока только так! – рядового Хлебородова, станет требование, поступившее от его матери. Все остальные просьбы и прочее – сопутствующее. Платит за расследование Комитет солдатских матерей, и слава Богу. Просит невеста – тоже хорошо, правильно. Но мать! Решающий аргумент против тех, кто захочет по-быстрому отрапортовать и спихнуть это дело в архив.

Вот об этом-то и начал Турецкий разговор с Грязновым. Не для того, что бы что-то прояснить или открыть новое для себя, а больше с той целью, чтобы женщинам, вольно или невольно втянутым уже в само расследование, стало понятно, зачем нужны те или иные их действия.

Уже заранее было известно Александру Борисовичу – поскольку тогда телеграмма из воинской части звучала бы иначе, – что будет написано в окончательном выводе военной прокуратуры. Вот что они напишут:

«Причинами данного происшествия явилась личная недисциплинированность… тыр-пыр, восемь дыр… а также психическое расстройство самого рядового имя-рек. Виновные лица в причинении телесных повреждений в ходе проверки выявлены не были… Следствие прекращено на основании статей 212 и 213 УПК». Точка.

И приложат акт судебно-медицинской экспертизы, откуда и списано будет объяснение причин акта суицида.

Да, все будет именно так. На первом этапе расследования. Как бывало уже. И как еще, к сожалению, не раз повторится. Да только вот, извините, господа, у меня на руках заявление матери погибшего. А она требует более тщательной экспертизы. Не верит она вам, уж извините. И я бы не поверил. И пока труп не зако-пали, давайте-ка проведем еще одну – независимую – судебно-медицинскую экспертизу. И сравним результаты. И допросим некоторых фигурантов, о которых ваше следствие почему-то умалчивает, хотя свидетели их называют. И… ну и так далее.

В таких ситуациях – это прекрасно знали и Турецкий, и Грязнов – кардинальным решением было бы такое, после которого настырный следователь – тот же Александр Борисович – просто заткнулся бы. Хотя бы на время. До погребения. А там пусть эксгумирует… Если сможет. Но скорее всего ему, следователю, придется срочно заняться поправкой собственного здоровья, подорванного на неустанной государевой службе…

Собственно, в его размышлениях для того же Славки не было ничего нового. Другое дело, что начинать обсуждение этой темы сейчас, за столом, показалось не совсем уместным.

Они так ничего и не решили, но вмешался новый фактор.

Позвонил на мобильник Турецкого Филипп Агеев. И сказал, что по его наблюдениям в военной прокуратуре наблюдается некоторая паника. Никто, как выяснилось, не может отыскать Александра Борисовича Турецкого. Зачем он срочно понадобился военной прокуратуре, тоже неизвестно. Откуда сведения? Да вот, вчера допоздна бомбила звонками и вопросами известная девушка Алевтина Григорьевна, исполнявшая, по ее словам, указание своего шефа.

– Так ведь еще и двух дней-то не прошло, – возразил Турецкий. – Чего они суетятся?

Вообще-то предположить можно, подумал Александр. Наверняка он нужен не Паромщикову, а его верной помощнице. Но этого он, естественно, вслух не произнес. А сказал другое. Возможно, они решили поделиться с ним своими знаниями о кафе в Мытищах? Или они установили личность автора письма, потрудившись над выяснением обстоятельств самоубийства, словно бы предсказанного в известном письме самим потерпевшим? Или же кем-то спровоцированного? Но тут нужен умный аналитик. И плюс та фактура, которой обладал Александр Борисович, и пока никто другой. Так что – большой вопрос.

– Филя, а тот твой сисадмин из интернет-кафе не мог им «продать» тебя?

– Вряд ли, не в его интересах. У нас разговор с ним был крутой. Я для солидности попросил Демидыча меня сопровождать, ну, ты понимаешь…

Турецкий понимал, что уже один вид Володи Демидова может внушить почтение, после чего стороны быстро приходят к согласию.

– К тому же пленку мы вернули, а больше я там и не был. На что и на кого ему жаловаться? Он же не знает, кто конкретно нас интересовал…

Турецкий тот свой мобильник, который использовал в основном в Москве, выключил, улетая, и потому никто из чужих не мог достать его – обычная предосторожность. Он, кстати, так и остался лежать в бардачке машины. А тот, по которому он сейчас разговаривал, был известен немногим, главным образом в «Глории» – для немедленной связи. Поэтому вполне вероятно, что Алевтина пробовала дозвониться, но у нее, естественно, ничего не получилось. Исчез Турецкий! Вот военная прокуратура, и в первую очередь Игорь Паромщиков, заволновалась. Как бы он не опередил их? Все ведь может быть.

Ирина вот тоже знает этот номер, но ни разу не позвонила. Может, из упрямства, из-за того, что опять с бабой, по ее мнению, связался, в командировку «намылился»? Или потому, что никто домой ему не звонил? А ведь он сам, как прилетел, так сразу и отзвонил ей, чтоб зря не волновалась…

– Ладно, Филя, я с Костей свяжусь и, если что, перезвоню тебе.

– Возвращаешься когда?

– Да вот, сперва в больницу, там после двух пустят, а потом видно будет…

Услышав такой ответ, Майя заметно преисполнилась понимания особой важности данного заявления.

– Саша, посмотрите на меня, мне не стыдно будет появиться в таком виде и вместе с вами в больнице? И как отреагирует Лана? А что люди скажут? Они ведь меня знают… Я, к сожалению, заметная здесь фигура. Это я вчера немного волю себе дала, а так…

Майя понурилась, а Турецкий поспешил ее успокоить.

– Пойдемте, немного подышим воздухом?

И они вышли на балкон. Он – для окончательного решения, а она – с надеждой на то, что никто пока никуда не опаздывает…

А спустя всего лишь двадцать минут он уже выходил из дома, провожаемый одной Майей. Грязнов и Катя снова уединились. И Славкина помощь Турецкому, который в данный момент решил форсировать события, была не нужна. А для Майи, очень рассчитывавшей на то, что Саша задержится ненадолго, ну, хотя бы еще на денек, решающим аргументом для возражения стало то, что завтра – уже пятница. И за этот день Александр собирался успеть сделать многое. Потому что потом два дня никто ничем заниматься не будет, и надо торопиться. И с телом покойного может случиться все, что угодно. Кремируют, поездом отправят, черт их потом разберет! А это – единственная стоящая улика. И ребята в «Глории» без него ничего не смогут предпринять.

Такая вот фигня получалась, все на нем одном оказалось завязано.

Это было ей горько, хотя она прекрасно понимала суровую необходимость срочного отлета в Москву. Но зато Майе было оказано высочайшее доверие. Ей поручались самый близкий друг Александра Борисовича и ее же собственная подруга, по поводу которой уже имелись у обеих сторон – то есть, надо было понимать, у Саши и у Майи, – определенные виды. И им, этим видам, нельзя было позволить пропасть втуне. Слабое, конечно, утешение, но… когда других нет под рукой?…

Майя, скрепя сердце, согласилась на такую для себя роль. Ибо вместе с ней появлялась и надежда. На что? Она сейчас боялась себе признаться, что если бы вчера оказалась более настойчивой и Саша… остался у нее, он бы… Нет, она бы сделала все, употребила бы любые усилия, чтобы он остался с ней. Навсегда. И тайно утешала себя тем, что он и сам уже почти готов был…

А его очень расстроило то, что эта сильная, красивая женщина, прощаясь с ним, расплакалась – «Сашенька…»

«Эх, Турецкий! И что ж ты творишь, сукин сын?», – вот он вылез «любезный» оппонент. Ответить бы ему, что я, мол, не виноват. А кто виноват? Опять обстоятельства?…

Майя дала адрес Ланы и позвонила ей, сказав, что Александр Борисович едет за ней. И послала машине прощальный поцелуй. Саша сказал, что если с билетом до Москвы ничего не получится, он немедленно вернется. Но она была почти уверена, что получится. У него все получится…

Полина Захаровна пришла в себя. И врачи, зная о причине ее приступа, а также о том, кто специально из Москвы прилетел к несчастной матери, немедленно дали Турецкому и Лане возможность уединиться с больной.

Пришлось ему еще раз выслушать мучительно неторопливый рассказ о том, как мать в последний раз видела своего несчастного сыночка, чем ее обидел его начальник… Тяжелый рассказ. Но Александр Борисович не расслабился и его тоже записал на пленку. А результатом посещения стало написанное рукой Ланы и подписанное собственноручно Полиной Захаровной Хлебородовой письмо-заявление в адрес Генеральной прокуратуры о том, что она требует нового расследования дела о гибели своего сына. Ее второе письмо стало заявлением в московское агентство «Глория», которое уже занималось этим вопросом, с просьбой учесть и ее обращение в Генеральную прокуратуру. А свои показания, сообщала в этом письме, она записала на магнитофон, находясь в больнице. И лечащий врач это удостоверила своей подписью…

Отвозя Лану к ней домой, чтобы затем мчаться в аэропорт, Турецкий не удержался и начал расспрашивать девушку о ее старшей, так сказать, подруге. Его интересовало, что думают о Майе ее сотрудники, друзья, недруги, если таковые имеются, что она за человек – по мнению Ланы. Потому что у него самого однозначного «портрета» этой прекрасной женщины все же не сложилось. То, что она личность, – это без вопросов, но вместе с тем, как ему показалось, он увидел в некоторых ее проявлениях и просто слабую, наглухо закрытую в себе женщину, мечтающую о крепком плече рядом, на которое можно было бы без страха и упрека опереться. Но как раз в этом случае он ничем не смог бы ей помочь по той причине, что тогда ему пришлось бы, всего-навсего в корне изменить свою собственную жизнь. И немедленно развестись с женой. Потому что измены себе, по его твердому убеждению, Майя никогда бы и никому не простила. Интересно, что скажет Лана?

Начало было сухим. Может быть, по той причине, что девушка оставалась еще мыслями в больнице. Она поэтому, наверное, и заговорила о том, что Майя Борисовна для всех – пример принципиальности, высокой нравственности, человеческой чистоты, порядочности, дружелюбия. Она всегда в отношении других ведет себя ровно и честно. Чистая, искренняя, кристально прозрачная женщина. И все в нее влюблены. И она, зная это, никого не выделяет, никому не отдает предпочтения, чтобы нечаянно кого-то не обидеть.

Словом, классический, литературный пример, образец женщины, сказал себе Турецкий, которой на земле не существует. Но вот же она есть, оказывается! Ведь Лана же уверяет! Хотя именно такая влюбленность чаще всего и зашоривает взгляд, создавая идеальный образ предмета твоей любви. Ну, и уважения.

Но Александр за эти сутки успел разглядеть в Майе иное. Он бы назвал это чувство, которое иногда прорывалось у нее, но которое она почти все время, за несколькими редкими исключениями, умело сдерживала, давила в себе, – тоской по любви. Да, как ни странно, именно глубокой, затаенной тоской. Отсюда, вероятно, и резкие, яркие вспышки темперамента, когда ее физическое естество перебарывало-таки запреты ума и почти отрешенное мраморное спокойствие. И это он сумел разглядеть в ней, отнеся поначалу даже за счет некоторой двойственности характера, который требовал и отчаянной любви к себе, и отрешенного поклонения. А слезы в самом конце, когда прощались, только теперь стали понятны ему. Это ее абсолютная искренность с ним, пробившаяся, наконец, через мрамор брони, показала, насколько она устала, на самом деле, быть образцом для поклонения…

А в этот раз скорее всего сработала невероятность самой ситуации – московская подруга, ее неожиданный кавалер, письмо, гибель человека и этот нахальный Турецкий в придачу ко всему, – то есть весь комплекс противоречивых впечатлений, в которые она оказалась втянутой не по своей инициативе. А ведь именно волевые люди, сильные характеры, подобные ситуации переживают гораздо острее, нежели покорно плывущие по течению. Она позволила себе совсем немного расслабиться – и вот… Но легкомысленного отношения к себе она, разумеется, никогда не потерпит. Как жаль, что их дороги, скорее всего, больше не пересекутся…

Меркулову Александр Борисович позвонил уже из аэропорта, после того как в кассе ему выдали авиационный билет на самолет, уже вылетевший из Благовещенска. Он должен был через час совершить промежуточную посадку в Чите.

Костя удивился, как много успел сделать Саня по сути всего за одни сутки. И в качестве доброго ответа доложил, что и сам тоже постарался. Договорился-таки об отдыхе их жен. В ближайшее воскресенье они вылетают в Чехию, в Карловы Вары, где самим директором знаменитого на весь мир бальнеологического курорта на минеральных источниках – с кем только Костя не знаком, это всегда оставалось секретом для Турецкого, – было ему обещано лично обеспечить их лучшими местами в гостинице. Ну, насчет последнего стоило все-таки подумать, там «лучшие» номера, поди, за тысячи евро переваливают. И Костина щедрость не знает предела. Но если попросту, то было бы неплохо, если бы Ирка попила пару-тройку недель целебной водички. Вот заодно и проводить надо…

А на телеграмму Костя отреагировал несколько странно. Выслушал, помолчал и сказал, что Саня сразу по прибытию, не заезжая домой либо куда-то еще, немедленно прибыл к нему, в Генеральную прокуратуру. И желательно, чтобы больше никто пока об этой телеграмме не знал.

– Ни хрена себе! – отреагировал Турецкий. – Уже полгорода наверняка в курсе! И реакция средств массовой информации, вероятно, будет адекватной.

Похоже, Костя расстроился. И у Турецкого мелькнула предательская мыслишка: уж не хочет ли Меркулов все спустить на тормозах? Но одновременно появилась и другая: а зачем тогда, Саня, Бог устроил тебе встречу с такой замечательной женщиной, которая за правду, кому скажешь, пасть порвет? И стоит только опубликовать в ее газете эту телеграмму, а затем дать в качестве комментариев рассказы матери и невесты солдата, – это ж и представить себе невозможно, какая волна немедленно поднимется в средствах массовой информации! Цунами…

«А давно ты, Турецкий, сам-то стал таким фрондером? – услышал он голосок своего соглядатая и, наверняка, предателя. – Тебе, скажи, это надо? Теперь – в твоем-то отставном положении?» И перед глазами всплыло гордое и нежное лицо «княгини», ее проникающий в душу взгляд, ее губы, приготовившиеся улыбнуться, – а вот с наслаждением или горечью – это отчасти и от тебя зависит теперь, Сашенька…

Ах, Саша, Сашенька… Никак-то ты не успокоишься, видно, и в самом деле, неладно что-то в Датском королевстве…

Ему показалось даже, что его только что окликнул ее голос. Здесь, из толпы пассажиров в здании аэропорта. Он вздрогнул, сдерживая себя, чтобы не обернуться резко, и тогда понял, что это галлюцинация… слуха, что ли? И, чтобы не сдаться, не останавливаться уже, не придумывать причину остаться… он решил позвонить ей только из Москвы. По московскому времени выйдет как бы с минуты на минуту, а по местному – только через шесть часов. Не так, кажется, и долго, но она уже перестанет ждать, утишит разочарование и займется… Чем? Опять же устройством чужого счастья. Да, откровенно говоря, его отлет был очень похож на бегство…

Глава двадцать шестая МЕРКУЛОВ

Она все сразу поняла. И когда раздался телефонный звонок, не сомневалась, что он уже – из Москвы. Турецкий разговаривал из машины, мчавшейся из аэропорта Домодедова в город. Оказалось, что никаких пространных объяснений и не требовалось. И не в них было дело. Просто он ничего не знал, а она не хотела говорить о том, что Лана звонила и рассказала о посещении больницы, потом о своем разговоре с Александром Борисовичем и даже краешком коснулась того, как он заинтересованно расспрашивал ее о Майе Борисовне. Лане показалось, что ее наставнице это будет и интересно, и, главное, приятно, и она добавила, что ей самой очень понравился такой вдумчивый интерес следователя из Москвы.

– Сразу видно, что здорово запал он на вас, Майя Борисовна, – польстила Лана. – Он так слушал! С таким выражением!.. Ну, как будто… я ему любимую песню пела, представляете? Такое на лице было написано… Удивительно!

«Расспрашивал… Запал… Слушал… И даже простого “до свиданья” не сказал…» Да нет, вообще-то, простились, даже поцеловались, но… так и остались на «вы». Не то, чтобы горько ей было, но все равно ждала чего-то другого… А чего?…

И вот этот звонок. Из Москвы. Он дышал в трубку, молчала и она, ожидая почему-то вдруг почти без интереса, что он скажет и как начнет оправдываться. И он сказал – приглушенно-кающимся голосом:

– Я сбежал, ты понимаешь?… – «ты» вырвалось у него самопроизвольно. – Чем больше думаю, тем яснее вижу, что, если бы не сделал этого, напортачил бы так, что чертям тошно стало. Нет, я не оправдываюсь. Но голову склоняю под твой меч, княгиня… Два слова по делу, если разрешишь, а потом уже… ну, как получится. Захочешь – руби с плеча! Можно?

– По делу? Пожалуйста. Я внимательно слушаю. А остальное мне, возможно, будет мало интересно, – и прикусила язык: опять гордость взыграла?…

– М-да… Мраморная… Ну, хорошо, скажи мне откровенно, мог бы я сослаться, например, при разговоре с очень высоким начальством, подчеркиваю, что одна влиятельная провинциальная газета готова опубликовать на своих страницах телеграмму из воинской части, а также два комментария к ней – матери и невесты погибшего солдата? И еще. А чуть позже прокомментировать эти материалы статьей одного частного сыщика, занимавшегося расследованием этого преступления, которое стараниями военной прокуратуры было полностью скрыто от внимания общественности. Гипотетически такое возможно? Ссылка на газету здесь может быть уместна? Или у вас имеются какие-то собственные внутренние сложности?

– Кого ты хочешь этим напугать?

– Я же сказал: пока чисто гипотетически. Притом, что реакция общественности предсказуема.

– Наверное. Я на эту тему еще не говорила ни с кем. Но могу, если потребуется. Думаю, решится положительно. Это все?

– Нет. Я не сказал самого главного.

– Подожди, а почему ты сказал – мраморная? – у нее здорово выходило это «ты».

– Потому что ты существуешь в двух ипостасях: огня и мрамора. И я не знаю, что мне больше нравится.

– Брось врать. Говори, что у тебя главное?

– Боюсь, что я влюбился в тебя, а быть товарищем любимой женщины – это выше моего понимания.

– Трус, да?

Он почувствовал, что она улыбается.

– Определенно, трус. Но залог-то я тебе все-таки оставил.

– Спит твой залог…

Вот теперь она точно улыбалась.

– Тогда передай ему, что Костя достал меня в аэропорту. Зачем, Славке объяснять не нужно, захочет, он сам с тобой поделится.

– Так я разбужу и просто передам трубку?

– Нет, у меня уже слишком мало времени. Я знаю, что ты мне ответишь, но я все равно целую тебя. Мысленно.

– Я тебе это еще припомню, – ответила Майя и быстро отключила свою трубку, словно испугалась наговорить лишнего. Или услышать?

Нет, не со злостью сказала, а с определенным подтекстом. Вот и думай-гадай теперь, Турецкий…

«Что-то в лесу сдохло», – сказал он себе, входя с сумкой через плечо в приемную Константина Дмитриевича Меркулова.

Близился конец дня, а народ здесь был. Ожидали аудиенции. Но при его появлении некрасивая секретарша вдруг поднялась, оторвала себя от стула и, любезно наклонив к нему голову, произнесла совсем и не противным голосом:

– Здравствуйте, Александр Борисович, с приездом вас. Константин Дмитриевич ждет. А вас, господа, вынуждена просить немного подождать.

«Чудо чудное, диво дивное», – пробормотал Александр, также любезно склонив к ней голову и проходя к двери кабинета. По пути он сделал несколько кивков в сторону знакомых лиц и, два раза стукнув костяшкой пальца в дверь, вошел без ответного приглашения.

Костя, не поднимаясь, протянул ему руку и сказал своему собеседнику:

– Прервемся ненадолго.

Тот кивнул и, захватив какие-то бумаги, вышел. А Турецкий занял его место у приставного столика и поставил сумку у ног.

– Давай, Саня, времени мало…

И Турецкий приступил к рассказу – сжато и в деталях, как привык обычно докладывать заместителю генерального прокурора в прежние времена. Достал из сумки документы, которые захватил с собой, – заявления матери и невесты, копию телеграммы из воинской части, а также диктофонную кассету с записью показаний Ланы. Объяснил, что кассету собирается сегодня же отдать на расшифровку сотруднице своего агентства. Добавил, что деталями призыва и отправки призывника Хлебородова на службу в Подмосковье он поручил заняться в Чите генералу в отставке Грязнову и некоторым членам регионального Комитета солдатских матерей.

Эта новость слегка ошеломила Костю. Он посмотрел на Саню и лишь головой покачал:

– Ну и ну! Ты, вижу, времени не потерял! И когда успел? Неужели Вячеслав так легко?…

– Ужели, Костя, ужели. Причем с охотой, помноженной отчасти и на личный интерес!

– Да ну?! И на что же ты взял такую мощную рыбу?

– Ты сам позаботился о наживке, – развел руками Турецкий. – Не клюнуть было практически невозможно. Договорились о том, что он постарается максимально быстро завершить свои егерские проблемы, там у него и замена уже намечается, и… Полагаю, нам уже недолго ждать нового директора. Либо президента. Теперь же, куда ни плюнь, везде имеется и президент, и генеральный директор, и просто директор. Последних бывает до десятка – на то же количество сотрудников. Так что, я думаю, и «Глории» неплохо бы обзавестись собственным президентом. Сегодня же поставлю предложение на голосование, уверен, против не будет никого.

– Ну, артист! – восхитился Меркулов.

– Костя, давай ближе к делу, – предложил Турецкий. – Ты связывался с военной прокуратурой? Что они могли накопать, пока я отсутствовал? И чем вызвано твое предупреждение о телеграмме? Я пока так и не понял. Объясни, пожалуйста. Они уже вышли на солдата?

– После твоего звонка я переговорил с Федоровским. Он был в курсе. Гарнизонная военная прокуратура провела расследование происшествия и отказала в возбуждении уголовного дела по части первой статьи двадцать четвертой Уголовно-процессуального кодекса. Пункты…

– Да не надо мне… Сам знаю. Смерть подозреваемого или обвиняемого… И отсутствие заявления потерпевшего. Все давно известно. Но вот тебе и заявления, и… Впрочем, к этому мы еще вернемся, когда ты прочитаешь стенограммы допросов свидетелей и заявителей. А послушать не хочешь, между прочим?… – И, так как Меркулов промолчал, высказал собственное предположение, которое Костя сейчас должен был бы подтвердить. – Слушать – это, понимаю, долго. Да и сердце заболит. Ни к чему. Но, мне кажется, что господин Федоровский и иже с ним так и не сопоставили письма в Интернете с фактом обычного, рядового, можно сказать, и ничем не отличающегося от десятков других самоубийства. Я прав?

– Ну, прав, конечно! – раздраженно ответил Костя.

– О, Юпитер! В чем дело? Ты сердишься? Мне представляется, что в одном ведомстве мудро решили спустить дело о письме на тормозах. А само самоубийство, которое фактически было предсказано автором того письма, после чего и совершилось, решили не расследовать, ибо есть прекрасная возможность сослаться на двадцать четвертую статью УПК. Но, превосходно разбираясь в юридической казуистике, эти господа упустили один важный момент, на который никак не рассчитывали чисто случайно напороться. Сказать, какой?

– У тебя в запасе только один аргумент. И я знаю, на что ты хочешь сослаться.

– А давай угадаю, правильно ли ты подумал?

– Да чего тут угадывать, – снисходительно отмахнулся Меркулов. – Что я, мало знаю тебя? Уж если втемяшится в голову?…

– Возможно, ты и прав, – насчет моей головы, но бьюсь об заклад, что ты сам не угадаешь этого моего аргумента. Спорим? Ну, давай, не бойся! Коня, что ли, проспоришь? Так его и нет у тебя. Ну?

– Хорошо. Я готов тебя выслушать. Что ты предлагаешь?

– А я ничего и не собираюсь предлагать. Я сейчас включу свой рабочий мобильник, и ко мне, наконец, прорвется одна очень милая девушка Алевтина – красавица, чудо, а главное, очень неравнодушна ко мне. Прорвется и спросит: «Сашенька, ну куда же ты пропал? Мы уже с ног сбились, разыскивая тебя!» А я ей отвечу: «Золотце мое! Лечу к вам, чтобы поделиться радостью! Скажи Игорьку, что наше общее дело – в шляпе!» И привезу заявление по поводу письма солдата Андрея Иванова, – а на самом деле Андрея Иванова сына, как писали в старину, Хлебородова. Это – раз! Похоронную телеграмму командира части – два! И два заявления, вот этих самых – он подвинул листки к Косте, – три! А потом сяду и буду смотреть на них с любовью: обещал же ничего не скрывать, и – нате вам, ребятки дорогие! Ну, скажу еще, какие наши шаги будут дальше. Нет, они, конечно, захотят посоветоваться со своим Степаном. Пусть. Они даже могут попросить тебя попросить меня… – во, какой оборот! – не лезть с инициативой. Вполне могут, а ты, боюсь, не сможешь им отказать. Так вот, Костя, – Турецкий встал и заговорил жестко, – я скажу им, что, как только я дам отмашку, в одной влиятельной провинциальной газете…

И он повторил почти слово в слово то, что недавно сказал по телефону Майе.

– И знаешь, Костя, что самое смешное? Я с большим удовольствием выполню данное мною матери и невесте убитого солдата слово и назову виновников этого убийства. Поименно, Костя, цитируя обеих женщин. И пусть те после этого попробуют притянуть меня к ответу за злостную клевету.

– А ты уверен, что с тобой захотят судиться? – серьезно спросил Меркулов.

– Не-а, не уверен. Легче замочить. Или где-нибудь в темном подъезде кирпичом звездануть по кумполу, чтобы не выступал. А поболел бы себе еще годик-другой, у меня, говорят, это хорошо получается. Друзья, между прочим, говорят. Такой вариант тебе больше подходит?

– Не неси чушь!! – уже почти заорал Костя, но… не заорал, озираясь на дверь, а прошипел. – Саня, не пори горячку! Я что – враг тебе?!

– Нет, ты не враг. Совсем не враг.

– Но и не друг – хочешь сказать?

– Нет, не хочу. А вот Славка Грязнов, с которым мы долго обсуждали эту тему, выразился гораздо проще. Почему – не знаю. Может, зверушки чему-то научили? Он сказал: «Саня, если не мы, тогда кто же? Или нас совсем мало осталось, что никто уже правду и в грош не ставит?» Обидно сказал, верно?

– Чего ты меня агитируешь? – набычился Меркулов. – Ты разве слышал от меня слово «нет»?

– А его стоило произносить?

– Значит, так… Мы зря время теряем. А у меня в приемной – народ, ты же видел?

– Видел.

– Прямо сейчас пойдешь с Луизой… Кстати, она аллергии у тебя больше не вызывает?

– Вполне пристойная девушка. Умеет даже улыбаться.

– Вот видишь теперь, что нельзя делать несправедливых, скоропалительных выводов? Так можно нечаянно и обидеть хорошего человека.

– Ты хочешь, чтобы я извинился перед невесткой Султанова? Кажется, Магомеда? Или Мамеда, не помню.

– Не надо извинений. Вместе с ней сделай по десятку копий с каждого документа, а оригиналы – ко мне в сейф!.. А еще с этой… из военной прокуратуры? Ну, имей совесть, Саня! Проводи хотя бы родную жену на воды!

– На воды… на роды… – пробурчал Турецкий. – Как же вы все превратно понимаете?!

– Сам приучил, – философски парировал Меркулов и задумался.

Но Саня привык «дожимать» до конца – еще, пожалуй, с времен спортивной юности, когда мудрость часто воспринималась как азарт. Другими словами, хороший заряд бодрости, замешанный на знании нескольких хитрых приемов. Что, скажете, и все? А много ли надо было? В те-то годы…

– Я все жду, когда ты скажешь наконец: «Иди и не мешай работать!»

– Иди, Саня, иди, – печально отозвался Меркулов. – И это… не мешай… Делай, как хочешь…

«Кажется, Костя пошел против течения, – думал Турецкий, глядя, как Луиза ловко делает копии его бумаг, сшивает их и подает ему. – Неужели ветер так силен, что печаль его действительно имеет основания?»

Он лично проследил, чтобы девушка унесла в Костин кабинет все, о чем они с Меркуловым договорились, а после этого, оставив у себя по две копии – в агентство и главную военную прокуратуру, – пошел на выход, вызвав себе на встречу Филиппа Агеева, с которым предполагал «пересечься» где-нибудь тут же, в центре. Нужно было немедленно приступить к расшифровке материалов допросов свидетельницы и потерпевшей стороны. А то кое у кого уже появилось убеждение, что беспредел – не такая уж и опасная штука, и потому каждый дядя, ощутивший свою силу и непрошибаемость, может спокойно себе поигрывать в эту игру.

И потом Александру очень хотелось – где-то глубоко, на самом донышке души, – чтоб одна очень красивая и нежная женщина однажды, когда-нибудь, просто сказала ему – при случайной встрече: а ты – молодец, Сашенька. И все, и больше ничего. Потому что остальное уже давно, что было им подмечено не далее как сегодня утром, записано, вычислено… – или взвешено на весах судьбы? – и решено. А указующий перст был направлен на Мясницкую, где располагалась Главная военная прокуратура.

Глава двадцать седьмая ПАРОМЩИКОВ

Как он и предсказывал, первой к нему на связь прорвалась Аля. Невозможно было и описать всего богатейшего спектра интонаций и глубочайших модуляций ее голоса, когда она укоряла противного, нехорошего Сашу, обманувшего ее в самых светлых… этих, как их? Ну…

– В надеждах, что ль? – подсказал Турецкий, смеясь. А сам подумал, что б она сказала, если бы узнала, сколько событий – и каких! – произошло за то короткое время, что они не виделись!

Но, чтобы не затягивать церемонию ненужных объяснений, хотя никто этого и не требует, он сказал ей, что едет на Мясницкую. И ему есть чем похвастаться. Если у Игоря имеются срочные дела вне службы, то пусть все равно подождет…

Ну, и хватит болтать. Они там и без того сидят в напряжении. Уж если Костю доставали, – и это наверняка, не «работа» того же Федоровского, а, считай, повыше, – то, получается, что от визита Турецкого они и подавно не должны ожидать ничего хорошего для себя. Однако и отказать ему – тоже было бы делом… ну, не опасным, но определенно – неосторожным. Уж выслушать-то, чем богат, надо обязательно. Чтобы суметь потом правильно сориентироваться…

Но Костя-то – хорош! А, с другой стороны, что он может? Стукнуть кулаком? Это может. А там где-то и пенсия давно уже ему подмигивает: ты как парень? Не духарись, проиграешь. Впрочем, из Кости адвокат хороший получится, так что еще будет востребован родной страной и ее растущим народонаселением. Подумаешь! Сегодня потребовал наказать на всю катушку, а завтра, уже в новом качестве, с той же убежденностью потребовал полной реабилитации… «Скажешь, не бывает? – ядовито спросил Александр Борисович своего невидимого оппонента. – То-то, и заткнись!» Многие, кстати, из той же военной прокуратуры, отслужив положенное, охотно превращались из суровых обвинителей в справедливых защитников. А что? Парадокс? Да ничего подобного! Главное, не изменять себе и своему месту. Имея в виду место приложения сил в данный исторический момент. И никаким хамелеонством от тебя пахнуть не будет, нет, – зря так некоторые думают…

– Борисыч, – сказал Филипп Агеев, когда они встретились, – я так думаю, мы посоветовались после нашего с тобой телефонного разговора, что неплохо бы в эти дни мне за тобой маленько поездить-покататься. Ты не возражай, это – серьезно. К нам днем заезжал Константин Дмитрич, разговор был. Я думаю, и он того же мнения. Не высказывался?

Вон оно что! Костя, оказывается, уже «заруливал» в «Глорию»!.. А ведь не сказал. Может думал, что друг-Саня откажется от своих идей взорвать кое-кого в военной прокуратуре?…

– Не в прямую, Филя… Но кому-то мы, определенно, здорово на хвост наступим. Однако сейчас самое главное – вот эти кассетки расшифровать, тексты факсом, я скажу, куда, переслать и получить обратно со всеми полагающимися подписями и печатями и размножить. Ну, а потом и все остальное. В принципе, я не возражаю, «хвост» они вешать умеют. Но это будут не те, к кому я еду. Так что, если хочешь, подъезжай туда, на Мясницкую. Посмотри, может, у кого появится желание маячок, например, прицепить… А уж сам-то не светись.

И, оставив себе только необходимые для разговора с Игорем документы, свою сумку со всеми остальными бумагами и магнитофонными кассетами, которые тоже надо было продублировать – во избежание всяческих сложностей, – он передал Филе.

Его ждали, причем с видимым напряжением. В предбанничке прямо-таки вскочила при виде его, восторженно сверкая глазами, Алевтина-помощница. И, похоже было, что если б не эта серьезная контора, она бы бросилась ему на шею. И, самое смешное, увидев ее – вот такую, светящуюся, он бы, пожалуй, и не возражал. Шутка. Какие, к чертям, объятья?!

С видом утомленного фавна, чуть поиграв глазами, окинув этак ее сочную фигурку томным взглядом, Александр Борисович интимным голосом спросил:

– Ну, как он у нас?

И Аля отреагировала с присущим ей мастерством:

– Весь прямо… – она ладонями с растопыренными пальцами, как дама, подсушивающая свой свежий маникюр, потрясла перед своей грудью. Во-первых, немедленно обратила его внимание именно на то, на что и стоило его обращать, а, во-вторых, таким вот эмоциональным жестом изобразила нешуточное волнение своего шефа. Умница, хорошая девочка. Аля увидела свою оценку в глазах Турецкого и снова засияла, хотя дальше, казалось, уж некуда.

Он ласково дотронулся пальцами до ее щеки, изобразил воздушный поцелуй и громко спросил:

– Игорь Исаевич свободен, Алевтина Григорьевна? Вы сегодня превосходно выглядите.

– Да, конечно, пожалуйста, – в том же тоне ответила она и подмигнула – ах, заговорщица!

«Так кого ж она все-таки у нас закладывает?» – задал себе вопрос Турецкий. И решил, что со всей уверенностью вряд ли сможет ответить правильно.

Игорь вел себя настороженно. Показалось, что, когда он привстал, чтобы протянуть Турецкому руку, глаза его непроизвольно скользнули по стенам кабинета. Нет, не о «прослушке» он, видимо, хотел таком вот образом намекнуть, а об общей тенденции. Мол, смотри, парень… у стен тоже «уши» имеются. Типичный такой жест, свойственный людям из спецслужб. И чем военная прокуратура хуже, или лучше, других «контор» на свете?

Турецкий сел, положив папочку на колени. И глаза Игоря сразу словно прикипели к ней.

– Как? – спросил Александр Борисович, кивая в сторону двери, за которой сидела Аля, наверняка вся обратившаяся в слух. И подмигнул со знанием дела.

– Нормально, – чуть прикрыв глаза, ответил Игорь и проницательно взглянул из-под нависших бровей.

– Ну, и слава Богу… Хорошая девушка. Хочу маленько отчитаться, как говорится, о проделанной работе. Не против? Дело-то вроде одно делаем?

– Послушаю с удовольствием. – Сказал так, что в другой раз Турецкий наверняка решил бы, что Паромщиков с удовольствием бы послал его к такой матери, от которой никто уже не возвращается. Но… Дипломатия, тудыть ее, растудыть!

– Но с условием, Игорь Исаевич, – обаятельно улыбнулся Турецкий. – Ты – мне, я – тебе. Готов быть первым, да? Как договорились, да?

Это «да» его достало.

– Ты прямо как на базаре…

– А что? Всякая копеечка счет свой знает.

– У тебя был повод усомниться?

– Так и у тебя, Игорь, тоже не было. Ну, а все-таки, нашли автора послания?

– Нашли. Да толку…

– А факт в краснознаменной и легендарной и это послание не сопоставили?

– А ты уверен, что есть необходимость?

Вот тут Паромщиков впрямую посмотрел на Турецкого. И нельзя было сходу оценить, что он имеет в виду, какую необходимость? Установление факта идентичности жертвы и автора письма в Интернете? Или же вообще необходимость установления прямой связи? Трактовать можно было по-разному. Но интонацией, указывающей на тот или иной вариант, Игорь себя не выдал. Нейтрально спросил.

– В подобных случаях, Игорь, современная молодежь обычно реагирует такой фразой: «Э-э, как у вас тут все запущено!» Это, кажется, цитата из фильма, в котором два мужика триппер на одной бабе поймали.

Каменное лицо. Ни тени улыбки. Но в глазах все-таки что-то мелькнуло. Жизнь какая-то.

– Вот в этой связи у меня есть конкретное предложение. Я сейчас открываю папочку, ты читаешь, потом я закрываю папочку и предлагаю тебе сходить, ну, или съездить и выпить по бутылочке хорошего пивка.

Я угощаю. И за пивком я тебе расскажу, что я думаю.

А ты, если захочешь, тоже расскажешь. А если не захочешь, то скажешь, куда тебя отвезти. И все. И никаких больше обязательств друг перед другом. Как?

Он долго молчал, глядя в стол, а потом поднял глаза и молча кивнул.

– Ну, смотри, как знаешь, – спокойно сказал Турецкий, чуть прижмурив левый глаз, чтоб он видел. – Тогда поехали, заброшу тебя домой, раз задержался ты не по своей воле, а вроде как моя вина.

– Подбрось, спасибо скажу, – произнес Паромщиков, поднимаясь.

Алевтине, насторожившейся при их появлении, он дал указание просмотреть какие-то бумаги и подготовить к завтрашнему утру. А после этого она свободна. Больше он ничего не стал объяснять ей. Тяжело пошел к выходу. А Турецкий, обернувшись, снова подмигнул девушке и послал ей сладчайший воздушный поцелуй. Самый щедрый из всех, на какие был способен за прошедшие, чего там, сутки? Двое?…

Уже уходя, подумал, что у Алевтины было выражение лица такое, будто она поняла вдруг, что ее крепко надули. Разочарование, что ли? Смешанное с досадой?… Так кого ж она все-таки закладывает?… Или мерещится? Примстилось, как говорят?…

Они вышли из подъезда и сели в синий «пежо» Турецкого. Александр включил зажигание, медленно вырулил со стоянки. Неторопливо выехал на Мясницкую и повернул в сторону центра. У Тургеневской площади «звякнул» мобильник. Александр достал трубку, поднес к уху. Услышал голос Филиппа:

– Справа, под первой дверью.

Ничего не ответив, Турецкий выключил трубку и резко подал машину к тротуару. Как раз место нашлось у чайного магазина. Приложил палец к губам, показывая Паромщикову: минутку, я сейчас, – и вышел из машины. Обошел, нагнулся возле правой передней двери и, пошарив рукой по днищу, наткнулся пальцами на почти плоскую шайбочку. Оторвал ее – обычный магнитный «жучок».

Затем он открыл дверь Паромщикова, показал тому и прошел немного вперед – до первого водостока. Там и опустил «жучка» между прутьями решетки. Отряхнул руки, вернулся и сел за руль. Включил зажигание, почти не поворачивая головы, подмигнул Игорю, и тот немедленно ответил тем же. Поехали.

Снова звяканул мобильный. И снова та же игра.

– На «хвосте» – серебристая «десятка».

– Номер есть? – спросил Турецкий.

– Есть.

– Отцепишь?

– Бу зде…

Как там Филя отрежет и задержит «хвост», Турецкого не интересовало, не родился еще тот козел, который наколол бы Агеева.

А серебристая «десятка»? Ну, что ж так неаккуратно-то? Или наглость у них – вторая натура?

Турецкий много чего знал об улочках и переулках старого московского центра. И сам смотрел, учился, и учителя были подходящие. Он ловко свернул направо, под арку, проехал кривой двор и выскочил на противоположную сторону жилого квартала – на бывшего Мархлевского, ныне Милютинский… Сказал, не оставляя своей вечно больной темы – дурацких всяких переименований:

– И чего им хороший человек не понравился? Юлиан Мархлевский! Звучит-то как! Организатор знаменитых немецких «спартаковцев»… Дураки, одно слово… нет? – искоса посмотрел на Игоря.

– Да, – хмыкнул тот.

«Ну, вот, уже нашли первую общую точку…»

Дальше Александр, самую малость нарушив ПДД, выскочил на Сретенку, а потом Большим Кисельным переулком спустился к Рождественке, с которой и нырнул в Сандуновский переулок. И въехал во двор дома, цокольный этаж которого находился в долгосрочной аренде у агентства «Глория». Правильнее было бы назвать частным охранным предприятием – ЧОПом, но в обиходе считали сыскным агентством.

– Ловко, – сказал Паромщиков, выходя из машины.

Они вошли в директорский кабинет, Голованов поздоровался кивком и вышел, – не время для более открытых приветствий, а Турецкий с Игорем уселись у круглого стола, и Александр сделал то, что обещал: раскрыл папку и положил ее пред Игорем. И спросил, что тот будет? Чай, кофе, покрепче?

– Я б рюмочку принял, – прямо сказал Паромщиков.

– Обедал, нет?

– Перехватил.

– Ладно, сейчас организуем.

И Турецкий вышел, оставив военного следователя один на один с документами.

– Да, Игорь, забыл сказать. Там все по два экземпляра. Один – твой.

Это на всякий случай, для того, чтобы он не вздумал переписывать какие-нибудь данные в свой блокнот.

Был такой случай, еще в середине, или конце, шестидесятых, кажется. Группу наших ученых, занимающихся космическими аппаратами, пригласили в самое-самое Америки, чуть ли не в космический центр. И там они увидели выставленные на стендах новейшие американские разработки в этой наисекретнейшей области. Ахнули и стали записывать чуть ли не на собственных манжетах. А кто-то из сопровождающих заметил и сказал в том смысле, что, мол, господа, не трудитесь, вон там, на столах все эти документы разложены в папки, и каждый из гостей получит полный набор. Получили. Но кое-кто все равно тайком записывал, на всякий случай, а вдруг надуют? Эту историю Турецкому рассказывал известный врач из института космической медицины, который потом стал жертвой новорожденного российского капитализма. Бывает же!

Когда Александр Борисович принес бутылку коньяка и тарелку со всякой закусочной всячиной, Паромщиков – настоящий профи! – уже заканчивал чтение документов. Да их и не так много было, в сущности. Два самых пространных документа находились на расшифровке. О чем он и сказал Паромщикову. Так что они лягут на стол следователя завтра-послезавтра. Подписанные и заверенные. Чин-чинарем. Но о некоторых выводах можно подумать уже и сейчас.

Это было предисловие. Слово – за военной прокуратурой. И Александр Борисович предложил сделать короткий перерыв, чтобы немного прочистить горло и закусить, он и сам сегодня только позавтракал, потому что то, чем кормили в самолете, полноценной пищей назвать было нельзя.

Но коньячок вовсе не мешал обмену мнениями.

Турецкий и не думал «раскалывать» коллегу. Он прекрасно знал и его полнейшую зависимость от приказа руководства, и собственные его возможности. Учитывая при этом такие важные категории, которые также резко отражаются на принятии решений, как выслуга, возраст, семейное положение и множество других привходящих условий, диктующих служащему человеку линию его поведения. Тем более требовать чего-то или выдвигать условия. Нет, каждый выбирает по себе… Что там? Рубашку… коня… жену…

– Есть указание… – после долгого молчания сказал, наконец, Игорь. – Ты меня, Александр, пойми…

Он мог и не оправдываться. Автора «клеветнического» письма найти не удалось, а оставленные следы, улики ровным счетом ничего не дали. Какая-то пожилая женщина. Не исключено, что был применен грим, для маскировки. Тогда вообще – тухлятина.

А что касается того случая суицида, так военная прокуратура Московского гарнизона провела тщательное расследование, ну и… Да, суицид подтвержден. Собственно, об этом случае Паромщиков узнал не далее как сегодня днем, когда его вызвал главный военный прокурор и проинформировал. Чтоб не появилось желания каким-то образом наводить тень на плетень. Ну и что, мол, совпадение? Андрей Иванов и Андрей Иванович… Пупкин? Не следует притягивать за уши недоказуемые аргументы. Ну, и все в этом духе.

– Ты мне вот что скажи, Игорь Исаевич, те документы, что ты держишь в руках, пальцы не жгут? По-честному, как у нас было когда-то?

– Руки – что, Саша, – мрачно ответил он. – Поставил ты меня…

– Я не ослышался? – вмиг среагировал Турецкий. – Подставил, говоришь?

– Со слухом разберись, – грубовато ответил Паромщиков. И вдруг рявкнул: – Раком ты меня поставил! Ну, и что теперь? Опускай! Как у этих положено…

– Ну, мы не в камере, Игорь. Но, в общем, я вижу, что ты, конечно, представляешь, что будет, если уже завтра возьмется пресса?

– Что предлагаешь?

– Компромисс. Можно попытаться обойтись без ажиотажа, но король обязан проявить максимум справедливости. Вор должен получить по заслугам. Бандит – тоже. Мерзавец – запомнить на всю жизнь. Жертва – получить полное оправдание, достойные похороны, а одинокая мать – соответствующую компенсацию. Плюс – официальное извинение.

– Ну, ты даешь! – Паромщиков покрутил головой.

– А ты как хотел? Чтоб справедливость наполовину?… Игорь, скажи мне начистоту, как товарищу, что тебя согнуло? Перспектива? Это я могу понять. Я и сам оказался в моральной жопе, когда Костя отправил меня в отставку. Но видишь вот? Живой, здоровый, чего и тебе желаю. Сомневаешься? Боишься, что до генерала не дотянешь? Ну, так и не дотянешь, велика забота! А этот погон знаешь для чего нужен? Только перед девками хвастаться. А полковникам они дают охотнее, по своему опыту знаю… Пока бегал в полковниках, отбою не было, а стал генералом, их – как отрезало, а самому выклянчивать вроде как уже и стремно.

Паромщиков фыркнул, что должно было у него означать смех. А Турецкий продолжал «жать».

– Если, говорю, перспектива пугает, так у меня есть хороший приятель – верный и правильный.

В его адвокатской конторе профи всегда нужны.

А ты обойдешься вообще без рекомендаций, стоит только пару-тройку своих прошлых дел назвать. Твоя сегодняшняя зарплата – копейки по сравнению с их гонорарами. Бывший следователь в адвокатуре всегда предпочтительнее, потому что он все лазейки прокурора заранее знает и учитывает. Кстати, если помнишь, ваш этот, прокурор – Марфин, да? Отлично себя чувствует в адвокатуре. А если ни то, ни другое, ни третье, – так можно найти и четвертое. Все ж в наших силах. Чего бояться-то? Или кого? Наш брат, Игорь, без куска хлеба не останется.

– Хорошо говоришь… – вздохнул Паромщиков.

– А если хорошо говорю, и ты в этом не лукавишь, давай действовать. Могу сделать реверанс перед военной прокуратурой. До поры, естественно, пока она не пожелает тихонечко, незаметненько так, скурвиться. Вот тут сразу начну горло прочищать, и мало не покажется. Давайте, ребята, действуйте, я вам все карты выложил. Всех козырей. Правда, если действовать станешь ты, хочу быть рядом, потому что знаю кое о чем дополнительно. А если откажетесь, гадом буду, к общественности воззову! И это будет похуже всяких там Страссбургов. Я умею. А если разозлить, так – вообще, не дай Бог.

– Короче! – Решительно заявил Паромщиков.

– Постарайся передать материалы Степану. Со всеми своими комментариями. Ты сам знаешь, что надо говорить, не мне тебя учить, сам бы поучился… – Это Турецкий «подстластил» немного, надо иногда. – А я, со своей стороны, положу их на стол генеральному. Но – после тебя, чтоб не опережать, понимаешь? Дедушка спросит, а папа уже думает. Вот и порядок. А еще я обещаю немного придержать страсти. Это если армейские перестанут валять дурочку. Кстати, ты только пальчиком махни, мы тебе такую судебно-медицинскую экспертизу заделаем, что все гарнизонные собственным дерьмом умоются, поганцы, позорники!..

– За что ты их так?

– А то ты не знаешь? – уже зло воскликнул Турецкий. Поддал немного жарку в слишком спокойное течение переговоров. – Он же, сукин сын, за халяву папашу родного уроет! Ты можешь себе представить, чтоб человек скрутил из рубашки веревку и на ней удавился? Вон, за дверью одни бывшие военные. Спроси любого, это возможно?… А эти не стесняются! Для кого пишут? Ты – военный человек! Попробуй, скрути! Слабо… Ладно, извини.

– А ты откуда знаешь-то? – с подозрением спросил Паромщиков. – Это вроде никто не оглашал…

– Игорь, ты что, забыл, что армия никогда никаких секретов хранить не умела? О чем мы говорим! Короче, ты готов?

– Я могу подумать? До… до вечера?

– Так уже вечер, – Турецкий посмотрел на часы.

– Ну, дай пару часов хотя бы.

– На, – улыбнулся Турецкий. – Помолись, если не успел. Только, Игорь, будет очень скверно, если эти материалы попадут к военным раньше, чем к твоему шефу.

– А ты ж сам только что… насчет секретов-то…

– Но в данном случае мы с тобой немедленно вычислим, кто. Либо я, либо ты, либо твой шеф. Четвертого не дано. Если ты мне веришь, конечно…

А вообще говоря, я могу тебе еще один сильный ход предложить. Знаешь, какой? Я сейчас попрошу, чтоб мне принесли пленку с записью голоса матери убитого солдата Андрея Хлебородова, ну, того, который лично наговорил своей невесте на магнитофон то письмо. Но само письмо – это наша с тобой заначка. А вот голос матери было бы очень неплохо услышать прокурору. Подумай.

– Договорились, тогда я поеду?…

– Давай на дорожку… Как говорил один умный человек, выпьем за успех нашего совершенно безнадежного дела. Знаешь, почему он так говорил?

– А ну? – Паромщиков даже улыбнулся, что было несомненным успехом.

– Потому что этот философ знал, как знаем и мы с тобой, что абсолютно безнадежных дел просто не существует. Это трусы и мудаки придумали… Давай, твое здоровье. И вот еще что. Тебя сейчас кто-нибудь из наших ребят на машинке домой подбросит. Не надо пока пешком ходить. «Жучка»-то нам, между прочим, на вашей стоянке прилепили… Значит, знали, что я к тебе приеду.

– Смотри-ка… – и по тому, как он это сказал, Турецкий понял, что Паромщиков не играет, он действительно озадачен.

Глава двадцать восьмая МЕРКУЛОВ

Суббота и первая половина воскресенья прошли относительно спокойно, без серьезных происшествий. Появилось даже ощущение, близкое к сожалению, что можно было бы вполне провести еще пару деньков там, за горизонтом… там, тарара-там-там… Нет, Ирина была искренне благодарна за то, что Шурик ее, прервав ответственную командировку, примчался в Москву, практически только ради нее. Чтоб отвезти в Шереметьево и помахать из окна взлетающему компактному стоместному «Боингу» чешских авиалиний. Костя специально заказал на него билеты, памятуя о качестве кухни.

В аэропорт он привез свою Лелю, Турецкий – Ирину. Идиллия! Лайнер пошел на взлет, пять вечера, делать нечего. Ну, фигурально выражаясь. Костя намекнул было, что неплохо бы… Но Саня, зная заранее, чем кончатся якобы непредвиденные посиделки, сослался на несколько важных дел и предложил сделать так. Он смотается домой, завершит задуманное, а потом можно будет созвониться. И если у Кости настроение не изменится, что ж, он подъедет. Если, естественно, не будет еще поздно.

Меркулов не понял причины отказа. Вернее, понял как отговорку.

– Да чего это ты, как женщина? Уговаривать, что ли?

– Ты?! Уговаривать женщину?! Костя, очнись!

К лицу ли тебе?!

– Перестань говорить глупости, – нахмурился Меркулов. – Что ты все переиначиваешь? Не хочешь, не надо. Была бы честь предложена, понимаешь…

– Слушай, не поверишь, сегодня весь день от разных людей слышу одно и то же – честь да честь! Будто все опомнились. Или дурман, что ли, рассеялся? Я уж и сам стал поминать это слово! Не понимаю, что с нами происходит?… Ладно, я тебе перезвоню. Часиков в семь, если не возражаешь. Если у тебя планы не изменятся. Дама какая-нибудь там, нет?

– Прекрати, ну тебя к черту! – кажется, Костя всерьез разозлился. Достал-таки его Саня. Ничего, на пользу. Злостью иной раз трусость изгоняется, выветривается. И Турецкий не стал спорить, просто пожал руку и сказал:

– Пока, Костя, до вечера…

Турецкий вошел в квартиру и остановился в прихожей. Что его вдруг резко остановило, он объяснить не мог, – стоял и оглядывался. Все было как обычно, как три часа назад, когда выходили с Ириной, чтобы ехать в аэропорт. И что-то было уже не то.

Что ни говори, а жизненный опыт, как нечто абстрактное, если уж он есть, так не исчезнет в одночасье. Даже если ты к нему и обращаешься нечасто, и – даже! – как бы игнорируешь. Думаешь, мало ли что примерещится? Чушь собачья, кому это нужно? Но нет, опыт, оказывается, и сам способен вмешиваться в твои помыслы. Вот ты решил что-то сделать, а опыт говорит: не надо. А ты ему не веришь, ты ж сам умный! И вдруг – бац! – оказывается, сидишь в луже. И ведь знал же, ну, предполагал, во всяком случае, но не поверил. И – сел. Вот это и надо знать.

Попытка первичного анализа подсказала, что остановило его непонятное чувство неуюта. Он догадывался, чем оно вызвано: Ирка же уехала. Дом и опустел, понятное дело. Не раз такое бывало. Но ощущение одиночества – чувство в данном случае кратковременное, обыкновенно паузы между служебными делами заполняли друзья и дела другого рода. Да и сейчас было что-то иное, скорее внутреннее неудобство, чем неуют… Ну, ничего, пройдет. Надо сделать парочку телефонных звонков, а потом можно и в самом деле поехать к Косте, да там, у него, и заночевать, чтоб не возвращаться на своей машине. Обязательно ж выпить придется. Хотя бы за удачную посадку в Праге. Ну и обсудить в конце концов свои возможности, чтобы завтра, прямо с утра, и начать действовать, нечего тянуть… А неудобство пройдет, и временный неуют тоже – не самое страшное на этом свете…

Вечером в пятницу Паромщиков, несмотря на свое твердое обещание, так и не позвонил, не сказал об окончательном решении. А связана его «тягомотина» была с тем вероятно, как предположил Александр Борисович, что держать свое слово Игорь мог только после разговора с Федоровским.

Обычно в субботу в прокуратуре находились дела, и главный приезжал ненадолго. Вот на это, видно, и рассчитывал Паромщиков. Перехватить… Но наверняка не было шефа, напрасно прошел день в ожидании.

Турецкий, конечно, мог догадываться, где был Федоровский, но твердо знать это мог только Костя.

Ну, а в воскресенье кто ж разрешит тревожить важное государственное лицо? Так что не виноват Игорь в задержке. Хотя и мог бы свое личное мнение высказать. Ну, осторожничает, и ладно… Пока Бог простит.

Турецкий подумал, что, если бы Игорь уже принял решение и оно было отрицательным, тянуть с ответом у него не было бы нужды. Значит, он все-таки склонялся к сотрудничеству? Но еще не знал, как отреагирует прямое начальство. Ну, что ж, подождем, один день ничего уже не сделает. Тем более, что в воинской части обязаны дождаться ответа на свою телеграмму от матери покойного солдата, и без любого ее пожелания никаких радикальных мер они принимать не могут. А мать – в больнице, ждите.

Но выходные – они выходные для службы, а не для внеслужебного общения. И Турецкий, открыв ящик письменного стола, полез в свои старые записные книжки, в которых хранил фамилии тех людей, вместе с которыми работал в разные годы в оперативно-следственных бригадах и кто оставил в его памяти след как высокий профессионал, честный человек, умница, с которым приятно иметь дело, и так далее. Немало сохранилось в памяти и патологоанатомов, людей специфических, если так можно выразиться. Были среди них великие, такие как Борис Львович Градус, например.

Вот и несколько лет назад, а кажется, совсем недавно, расследуя частное дело об изнасиловании и убийстве девушки, дочери крупного бизнесмена, хорошего знакомого, кстати, Александр Борисович столкнулся с очень интересным, новым для него человеком. Был он тоже патологом, уже немолодым, кстати, работал в городской клинической больнице в Подмосковье и читал лекции студенткам медицинского училища. Внешне – Божий одуванчик, а внутренне – Геракл, сражающийся со всеми гидрами в лице бессовестных, продажных «следаков». Вот его-то и хотел найти Турецкий. Помнится, при их последней встрече Антон Юлианович Липинский, так его звали, совершенно серьезно заметил: «Мне было приятно работать вместе с вами, молодой человек». Знавшие его говорили, что это – пожалуй, высшая похвала из уст этого профессионала.

А теперь, имея в виду, что один судебный медик уже здорово «прокололся» на трупе солдата, – неважно, выполнял ли он волю армейского начальства, или сам был пьян с стельку, – повторная экспертиза, если за нее возьмется Антон Юлианович, естественно, все поставит на место.

В том старом деле речь шла именно об удушении. После изнасилования. И судебно-медицинская экспертиза обнаружила такие улики, которые жестко подтвердили предварительные выводы Турецкого и вывели его прямо на виновников преступления. Словом, ас!

Еще не видя трупа и места преступления, как человек достаточно опытный и без особого труда умеющий в собственном воображении создать себе картину преступления, опираясь лишь на пересказанные ему Костей Меркуловым факты, Александр Борисович уже пришел к выводу, что удушение с помощью перекрученной рубашки не могло обойтись без участия заинтересованных в убийстве лиц. А свидетельства матери Андрея и Ланы уже наметили для него круг подозреваемых в этом преступлении лиц.

Естественно, что Андрей не мог не сопротивляться. А это уже – следы. В первую очередь под ногтями покойного. Такие вещи знает каждый судмедэксперт, даже начинающий, и если на это не обращено его внимание, значит, того и не требовалось. А дальше покажет генетический анализ. Долговато, правда, производится, зато и безошибочно. Но, говоря о времени, всегда можно сослаться на особую срочность. Мол, дело под «высоким» контролем. Словом, действовать надо, а не ждать, пока трупу концы пальцев поотрезают… Дело оставалось за Антоном Юлиановичем.

Александр Борисович снял телефонную трубку, чтобы набрать номер, когда его вновь охватило непонятное чувство, которое испытал, войдя в дом. Чертовщина какая-то…

Он снова огляделся, даже поднялся и прошел по комнатам. Но ничего подозрительного не нашел. Но оно же было! Вот тут поневоле и вспомнил об опыте…

Он снова прошелся по комнатам, внимательно разглядывая электрические розетки, даже ощупывая каждую. Опыт, говоришь?… А почему вот эта, на кухне, как будто держится слабо? Раскачалась от частого выдергивания вилки электрического шнура? Ну да, Ирка же гладит здесь. А перед отъездом на курорт постаралась, конечно…

Александр Борисович не поленился и залез на антресоль за своим личным ящиком с инструментами, достал отвертку. Снять крышку было делом минуты. И вот – здрасьте!

Маленький, черненький, с проводками, закрепленными на контактах в розетке. Хороший микрофончик, Александр Борисович знал этот тип изделия. Вообще-то спецслужбы прежде пользовались – надежная штука. А теперь и братве доступно. Но здесь работала не братва, здесь дяденьки посерьезнее. Только что ж они так «прокололись-то»? Торопились? А сам он? Не поверил же интуиции, которая… Которая кто? А прежде всего концентрированный опыт. Вот так, господин Турецкий, не расслабляйтесь…

Оторвать микрофон – секундное дело. Только стоит ли это делать сейчас? К тому же он может быть и не один. А это уже серьезная работа специалиста. Прибор для обнаружения подобных «насекомых» в «Глории» имеется, но сегодня воскресенье, да еще конец дня… Хотя там наверняка – Максим. Но – ехать! А, с другой стороны, что делать?

Это ж счастье, что прислушался к себе!

А что тебе еще подсказывает твой опыт, Турецкий? Если уж на то пошло…

Александр Борисович оставил на кухне все, как есть, с отвинченной крышкой розетки, если кто-то захочет еще раз посмотреть на дело своих рук, положил в карман телефонную книжку с номером Липинского, сунул туда же свой «секретный» мобильник и вышел из квартиры, заперев ее как всегда. Все равно ведь откроют, если понадобится. А вот ниточку внизу двери, это надо для них оставить, не додумаются же проверить, грубо привыкли работать. Небось, еще и «жучка» в распределительном щите на лестничной площадке оставили. Ну, пусть постоит…

Выйдя во двор, Турецкий устроился на скамейке у парадной двери и набрал, наконец, номер старика.

Липинский оказался не только живым и здоровым, но и отлично помнил Александра Борисовича. Вот, а говорят, что с возрастом память слабеет… Она, может, и слабеет, но только на дерьмо всякое, а не на хороших людей.

Турецкий, образно говоря, на пальцах описал ситуацию и объяснил, о чем должна пойти речь, какова задача возобновленного расследования, если… Ну, конечно, если удастся отменить постановление о прекращении уголовного дела и добиться возобновления его производства. Но уж эта забота самого Турецкого. Он так и сказал Липинскому, что на этот раз затронута честь не известного бизнесмена и его семьи, – важное, но все-таки частное дело, а, некоторым образом, честь Министерства обороны. А, в конечном счете, и честь государства. Стоит подумать, прежде чем основывать свои утверждения на категоричном отрицательном мнение отдельных военных, замеченных уже в противоправных действиях. Вот такая, мол, обтекаемая формулировочка. Как в старину? Если кто-то где-то и почему-то честно жить не хочет… ну и так далее.

Посмеялись. Антон Юлианович дал парочку новых своих телефонов и пообещал немедленно откликнуться на обращение следствия, если оно, разумеется, последует.

И Турецкий понял, что поступил правильно. Более независимого эксперта, чем Липинский, который ни к одному силовому ведомству никогда не имел никакого отношения, трудно было бы и найти. Человек, на которого практически невозможно оказать давление. А то ведь пытались, было дело. Но Филипп Агеев с Севой Головановым, также участвовавшие в расследовании того «грязного» дела, ловко вывели тогда старика из-под всяческих подозрений. Правда, в тот раз уголовники угрожали. Преступники, облаченные в одежды респектабельных российских бизнесменов. А сейчас – армия. Не вся, разумеется, но – тем не менее. Ничего, защитим, если потребуется, сказал себе Александр Борисович и отметил для себя еще один важный пункт исполнения своего плана…

Теперь можно позвонить и Косте.

– Это я, – сказал Турецкий, – есть предложение немного прогуляться. Ты не против, надеюсь?

А то на воздухе и не бываем. Дом да машина.

– С чего это ты вдруг?

– А захотелось. Пивка на лавочке попить, а, Костя?

Сейчас уже ничего нельзя исключить, возможно, что и Костин телефон прослушивается. А если «эти» призвали к себе на помощь и «конторских» людей, то могут и мобильники прослушивать. В смысле, истребовать распечатки переговоров с таких-то и таких-то номеров. Только их еще надо знать, эти номера. Поэтому с Костей Александр сейчас говорил со своего обычного, он был всем известен, включая и одну очень симпатичную девочку Алечку, которая, вполне возможно, именно сейчас и строит конкретные планы относительно того, каким образом проникнуть в квартиру к Саше, а еще лучше – прямо в кровать к нему. Но можно и на диване. Потому что потом расслабленные мужики, еще с библейских времен, – и уж это знает каждая умная женщина, – не умеют хранить тайн. Их мысли заняты другим – более конкретным и близким, а что может быть и ближе и конкретнее одновременно, этому женщин учить не надо… Жалко девушку…

На минутку всего и расслабился Александр Борисович, чтобы, ровно минуту спустя, пожалеть себя.

Первое, что он увидел, подойдя к своем синему «пежо», это проколотые оба передних колеса. Машина «присела», жалобно уткнув нос в бордюр тротуара. Ясное дело, заниматься немедленным ремонтом колес он не стал бы. «Запаска» была, но одной мало. Значит, и это следовало оставить в покое… А ребятки-то, кажется, обкладывают! Интересно, кто они? Точнее, чьи?

Ну, та серебристая «десятка», судя по номеру, который запомнил Филипп, принадлежала Павлу Молчанову из Главной военной прокуратуры. Но если первый раз «хвост» был инициирован Паромщиковым, то в пятницу – уже непонятно, кем. Поскольку Игорь и сам озадачился. А то, что Алечка прекрасно знала эту машину, и двух мнений нет, видно было по ее реакции. Так кому ж она служит, вот вопрос?

Турецкий рассмеялся: а может, пригласить сейчас сюда – ведь примчится! – да отодрать так, чтоб у нее, как у той козы из старого солдатского анекдота, от такого демарша «роги выпрямились»! И сходу затем «расколоть» девочку до самого донышка, пока ей собственное тело не подчиняется, а мозги и вовсе расплавленные?… Нет, себе дороже… Польстил, польстил Турецкий, юность вспомнил, забыв, что все проходит, как во-он еще когда уверял царь Соломон. А он-то знал это дело…

Но предпринимать что-то надо. И Александр Борисович отправился через арку на набережную ловить такси или «левака». Вот так и выходит: с колесами и – пешком. Сапожник без сапог…

Костя не понимал, в чем дело, но встретить на улицу вышел. Турецкий объяснил, Меркулов не поверил. Было желание отвезти его сейчас к себе и ткнуть носом. В открытую розетку. Вот только после этих раздраженных слов Сани и поверил. Но, видимо, не до конца, потому что сомнение продолжало светиться в глазах. Бедняга, худо быть, оказывается, честным человеком…

– Знаешь, что, дорогой мой друг? – сказал Турецкий, когда увидел, что его слова доходят-таки до сознания зама генерального прокурора, – не друга Кости, а именно так – чиновника. – Давай-ка ты «колись», все до конца рассказывай, если хочешь рассчитывать и на мою полную откровенность.

И Меркулов рассказал все, что знал, – от Федоровского, разумеется.

Военное лобби и в правительстве, и в парламенте очень сильно. Им факты типа писем с угрозами самоубийства совершенно ни к чему, особенно в момент, когда утверждается новый бюджет, да особенно перспективный. И скандал общественный – ни к чему. И эти солдатские матери уже давно плешь проели. Это ужасно, конечно, так говорить, но куда от правды-то? Более того, когда только возникло подозрение, что и письмо в Интернете, и самоубийство, словно выполненное по чьему-то заказу, – вытекают из одного источника, было принято жесткое решение не допустить слияния этих дел в одно производство. На каком уровне принято? Да какая теперь разница? Хуже другое, они теперь будут всячески препятствовать, возможно и запрещенными методами, вести дальнейшее расследование. И, если понадобится, без сомнения, пожертвуют и возможными, тем более, опасными свидетелями. Но имеем ли мы право рисковать ими?

Риторический вопрос Меркулова заставил Александра все-таки задуматься.

– Значит, оставим все, как есть? – спросил Турецкий.

– Зачем же? – не слишком вразумительно ответил Костя. – Я думаю, по мере… э-э, сил, надо довести дело о самоубийстве до конца.

– Ты имеешь в виду убийство?

– Ну… не будем играть словами.

– Это твое твердое решение?

– Ну, почему же мое? Есть и выше… начальство.

– А подсказать ему не хочешь? Я вот посоветовал Игорю, я имею в виду Паромщикова, предложить своему шефу прослушать записанный мной на пленку монолог матери Андрея. Ты-то вот не захотел, и я тебя понимаю, у самого сердце не на месте. И если такой номер пройдет, мне почему-то думается, что Степан может и рискнуть. Сделать вид, что в Интернете ничего не было, а вот очередное чепе в воинской части все ж таки расследовать надо, а то буча поднимется, и нешуточная. Газеты, телевидение подключить… Живой голос матери в эфире, представляешь, Костя? Ну, тут уж я, можешь быть уверен, не постеснялся в выражениях. Да и ждать теперь всего ничего – до завтра. А я горю желанием связаться с очень приятными мне людьми и предложить свои услуге газете в качестве комментатора. Никто ж мне не может этого запретить, верно?.

– Запретить не могут, – подтвердил Костя. – Могут заставить.

– А это мы посмотрим… Слушай, а что, у нас уже так сложилось, что, по существу, никому больше и верить нельзя? И нет кошки, страшнее каких-то генералов из Организационно-мобилизационного управления? Для которых цифра – и есть смысл жизни? Ну, и кошелька? И уродов-дедов, которых нарочно плодят наши доблестные командиры, чтобы держать молодняк в страхе и подчинении?

– Ну, ты скажешь!

– Костя, ну, я и скажу. Дайте мне только добраться туда. Я вам все скажу! И покажу на пальцах, – для неграмотных. А чтоб ускорить процесс созревания, я хочу проделать эксперимент. Ты как, можешь оставить меня сегодня на ночь у себя? Мне очень хочется проверить, кто сунется в квартиру?

– Ты уверен? – с легкой насмешкой спросил Костя.

– Вот и говорю: проверить. А часика через четыре, когда там, где я оставил очень хороших людей, наступит утро, я позвоню и посоветуюсь…

– Интересно, о чем?

– А когда лучше начать урок нравственности. Сразу или еще дать часок-другой, чтоб одумались?

– Шантаж, Саня…

– А с вами, вижу, иначе нельзя. У меня, между прочим, и независимый судебный медик приготовлен. На ходу. В любую минуту. Мне бы только постановление прокурора. Либо судьи, только не районного, сам понимаешь, с кем дело придется иметь. И пяток крепких ребят. Официальных. На предмет охраны здоровья. Было бы неплохо, наверное, договориться с военной комендатурой, чтоб ребят своих пяток подбросили. Тебе ж это совсем просто. Ты ж меня сам как-то с военным комендантом знакомил. Значит, корешите? Видишь, как ловко складывается? А всего-навсего и дел-то! Заглянуть с утречка к генеральному и показать ему то, что у тебя в сейфе хранится. И объяснить. А он – толковый юрист, сообразит. Многого ж не просим. Причем, что характерно, Костя, работаем под надежной крышей Главной военной прокуратуры. Нам же чужая слава не нужна, у нас и так – «Глория». Которая, как известно еще с латинских времен, сик транзит… Ага, Костя, проходит и не ждет. Ну, давай, будь человеком. Не для себя прошу…

Глава двадцать девятая ПАРОМЩИКОВ

Турецкий решил принципиально не звонить теперь Игорю Исаевичу.

Не совсем понятно, что больше подействовало на Меркулова, – злость, которая так и перла из Сани, или покорная, почти жалобная просьба последнего, напомнившего, что, в конце концов, все проходит, и человеком останется только его собственная совесть, которую уж никак и ничем не обманешь. Перед Престолом-то, фигурально выражаясь…

Допоздна просидели вечер накануне. И Костя, образно говоря, определился.

Ну, пусть военная прокуратура так и не решится, трудно спорить с министром. «А ты меня, – предложил Турецкий, – отзови как бы для спецзадания, или там назначь в порядке прокурорского надзора»…

Неожиданно пришедшая в голову мысль самому представилась сперва абсурдной. Но, когда поразмыслили, оказалась не такой уж и глупой. А если генеральный прокурор даст добро, то кое-кому точно не поздоровится. И возразить трудно: человек продолжает заниматься своим профессиональным делом, в котором достиг немалых успехов. Можете при случае поинтересоваться у первого лица в государстве. Даже интересно, если пойдут спрашивать. Единственное условие – чтоб обошлось без пространных заявлений на весь мир? Принимается. Но без снисхождения к виновным.

Вот тут Костя и предложил остановить обсуждение вопроса, поскольку у самих ясность образовалась, а все остальное будет напрямую зависеть от развивающихся событий.

Утром Турецкий вручил Коле Щербаку ключи от своей квартиры и попросил проверить ее на «вшивость», описав свой вечерний осмотр. А заодно захватить из запасов агентства парочку колес, пока собственные пройдут ремонт. И Щербак, «вооружившись», отбыл. А Турецкий отправился в Генеральную прокуратуру, – вдруг Сам захочет взглянуть в глаза…

Приехал, точнее, притопал от агентства минут за пятнадцать, не торопясь. Костя был, что называется, на выходе. Оказалось, что первым к генеральному прошел Федоровский, а Меркулова тот попросил зайти сразу, как только закончится их разговор с главным военным прокурором.

Зазвонил внутренний телефон. Костя послушал и поднялся, забирая со стола папку с документами. Молча кивнул. А у дверей обернулся:

– Попроси Луизу, она тебе хороший кофе сделает, что-то видик у тебя не шибко.

Ну да, приняли ж вчера, а сна почти не было. Уже под утро заснул. Но позвонить в Читу не забыл…

Народ там уже «служил». А одна известная женщина говорила сдержанно, но, не мог не слышать Турецкий, как в ее голосе вдруг пробивались независимо от нее, сами по себе, глубокие такие нотки, свидетельствующие о том, что нежданный абонент совсем не вызывает неприязни у слушающей его женщины, скорее, может, и наоборот.

Александр, не вдаваясь в эмоциональные подробности, сжато передал только фактуру всего того, что продумал и что выстроил в качестве плана расследования. Подготовка материалов к публикации занимала в этом ряду важное место. Требуется именно нулевая, как говорится, готовность, чтобы по первому свистку… ну, и так далее. Но, может быть, необходимость публикации отпадет. Все будет зависеть от того, что решится завтра… точнее, уже сегодня утром. И – как решится. Тогда – в бой!

Опасен человек, который знает какой-то компромат и хранит свою тайну. А когда она уже вышла в свет и размножена, такой человек никому не опасен. Тогда, правда в очень редких случаях, ему могут угрожать разве что местью «коллеги» наказанного преступника. Что – совсем необязательно.

В ответ он услышал только одну короткую фразу:

– Как ты?

– Злюсь, – честно ответил Турецкий. – Целую, держу в курсе…

Пусть теперь сама думает, на кого и за что сердится Александр Борисович, у которого, кстати, немало причин и поводов было именно для такого всеобъемлющего ответа…

Вернулся Костя. Показалось, что слишком быстро. Нет, лицо нормальное, как обычно, деловое. Прошел к креслу, сел, отложил в сторону папку. Потом открыл ее – она была пустая. Очень хорошо.

– Главная военная прокуратура, – мрачным голосом начал он, – признав необоснованным прекращение расследования факта самоубийства рядового… как его?… Хлебородова, да… отменяет это постановление и возбуждает уголовное дело в связи с поступившими заявлениями от родственников покойного.

Турецкий облегченно вздохнул.

– Доволен? – так же мрачно спросил Костя.

– Будь ты бабой, Костя, я б тебя расцеловал.

А может, и больше…

– Дурак… Все никак не нацелуешься? А в Чите-то кто еще? Ты ж вроде не для себя вез? Сам же уверял.

– Конечно! Для Славки. А вот подслушивать нехорошо. Не по-товарищески.

– Да ладно тебе… могила исправит. А по поводу мундира? Сам, в принципе, одобрил. Так что принимайся. Подпишу приказ. Временно. Старое удостоверение возьмешь. Вы с этим, с Паромщиковым… Степан ему поручил… Сойдетесь? Ссориться не станете?

– А зачем? Отдам все, что знаю и имею.

– Вот это хорошо. Он особо подчеркнул. Ну?

– Ага! – заулыбался Турецкий. – Все понял, шеф! Ухожу! Не мешаю работать…

«Долгожданный» звонок от Игоря Исаевича «догнал» его уже на улице.

Сдержанно Паромщиков сообщил, что принято решение… Все это уже знал Турецкий. Его только одно интересовало сейчас, с чего тот собирается начать новое расследование? Но он внимательно выслушал сообщение и даже поздравил. Шутливо.

– Когда встретимся? – спросил Паромщиков.

Вот оно – самое главное!

– Готов в течение ближайшего часа. Как ты считаешь, где лучше? Еще ж ведь много дополнительного материала, ты в курсе. Так чтоб не тащить, может, за тобой заедут? А я из Генеральной иду и буду у себя через пятнадцать минут, как?

– Мне тоже почему-то думается, что у тебя получше. Но… я хотел бы и помощницу прихватить. Утвердить в состав бригады.

– А какой разговор? Без проблем. Ты сам-то уверен… в чистоте жанра, как говорится?

– Понимаешь, умоляет подключить к делу. Самостоятельности, надо думать, хочет. Я не возражаю, чего ж без конца бегать-то? А для себя я так решил… – Он понизил голос. – Заканчиваю и… пишу рапорт об отставке. Ты прав, Александр, пора. Выше себя не прыгнешь. Да и ни к чему.

– Ну, поговорим, если решил. Но все равно не торопись… Тогда я сейчас позвоню, попрошу… Мой коллега за вами заедет.

Он позвонил Филе и попросил того об одолжении. А еще спросил, что там у Щербака. Агеев рассмеялся.

– Там нашлось кое-что, Борисыч. Ты, надо понимать, вовремя замолчал. Коля сказал, как вшей у бомжа. Старье, в основном. По всем комнатам натыкано. Мы такой техникой давно не пользуемся. Он тебе заодно и колеса поменял. Если и эти не проколют. Кому ты так здорово насолил?

– Кому угрожал, тому и насолил, стало быть…

А кому, интересно, насолил? Вообще, в жизни, или в данном случае? И с чем связано? Если с этим, последним делом, то кто знает-то о нем?

А только тот, кто знает. Как ни странно. И знающих можно перечислить по пальцам.

«Ну-ну, Турецкий, – подначил себя Александр Борисович, – этак ты и до сути доберешься. До правды. До откровения, если выражаться высоким штилем. А в конце этой темной аллеи возьмешь, да и узнаешь, что…

Как там писали шутники-юмористы про табличку золотыми буквами по черному полю на двери кабинета уполномоченного КГБ? «Без стука не входить»? Так подобное практикуется во всех… чуть не сказал «конторах». Нет, не стоит обижать «родоначальников». Вот у них – контора. Это к ним уже присоседились и все остальные, даже мало-мальские, в которых есть свои начальники. Но начальник может быть тоже разный. Как в армии говорят? Прямой и непосредственный. И это не одно и то же. Вот и разберись, кому «стучать» важнее?…

«Умоляет, значит… – вспомнил он слова Паромщикова. – К делу подключиться. Самостоятельность… Что, в самом деле? Или другая цель? Быть в курсе каждого вздоха, каждого телодвижения господ следователей? Зачем тебе, дуреха ты маленькая, чужие игры?… Или это ошибочный взгляд? Папа-то у нее кто? Кажется, в аппарате военного министра служит, она ж сама вроде и обмолвилась. Или что-то иное, но точно связанное с армией. Значит, и интерес может иметься самый непосредственный.

Ладно, отмахнулся от навязчивых мыслей Турецкий, время покажет…

Алевтина выглядела так, будто явилась на смотрины. Военная форма все-таки поразительно шла этой чертовке. Гвардия Голованова, из тех, кто находился в настоящее время в агентстве, рты пораскрывала, рискуя не заметить залетающих туда ворон. И Турецкий сообразил, что запускать ее в мужское общество можно только в роли приманки, и никакой другой. А раз это так, то надо посоветоваться с Игорем, как половчее обыграть этот неожиданный фактор. Мысль уже появилась.

Паромщиков был хмур. Его решение, очевидно, далось ему совсем не просто. Поди, два дня не спал. Даже лицо его, словно вырубленное грубым инструментом, как-то обмякло, мешки появились под глазами, тяжелые щеки малость обвисли, и он стал похож на старого пса какой-то неведомой породы – усталого и полуслепого. Но это была видимость, конечно, поскольку в твердости характера и жесткости хватки этому следователю вряд ли кто мог противостоять. Александр Борисович именно по этой причине и считал, что лучшего руководителя следственной бригады, пожалуй, и не найти. Считал искренне.

Продолжая хмуриться, он выслушал совершенно шальное предложение Турецкого и посмотрел на него как на ненормального. Но потом опустил глаза, посидел так и сказал, шевеля лохматыми бровями:

– А что, можно попробовать. Только надо тщательно отобрать для нее нужную информацию.

– Естественно, карты раскрывать не будем. Я тебе отдаю копии протоколов допросов матери и невесты и расшифровку записи рассказа самого рядового Хлебородова. Таким образом, если не возражаешь, займись командирами, а я бы тем временем допросил товарищей. Ну, и обстановку бы выяснил.

– А чего так предлагаешь?

– Из чисто психологических соображений. Для офицеров сотрудник Генпрокуратуры – лицо не опасное, у них чувство субординации развито гораздо выше, чем у солдат. А эти, раз уж речь пошла о бывших уголовниках, которые принесли с собой в армию и свой прошлый опыт, – ты же читал, – все-таки мой контингент. Привычный. Я с этой братией знаком… И еще стоит подумать о физической защите. Я не о нас с тобой, но за Алевтиной нужен присмотр. И отдельный – за врачем Липинским. Он – старик, энергичный, подвижной, но от господ военных, которым наша экспертиза хуже геморроя, ему понадобится реальная защита. Не хочу гадать, но по такой жаре те вполне могли и труп испортить. Заставить его, как они выражаются, «булькать». Электроэнергии в морге не было, скажут. И вся надежда останется тогда только на генетику…

– Но ты-то его знаешь, Александр?

– Работали.

– Приглашай.

– Сейчас пошлю гонца…

Турецкий вышел и вскоре вернулся. Паромщиков внимательно, с карандашом, перечитывал новые материалы, отмечая то, что может понадобиться Алевтине. Лишней информацией ее тоже загружать не следовало.

– Слушай, Игорь, пока мы одни… Не обидишься, если я спрошу, что ты эти два дня делал? Чем занимался?

Турецкий глядел доброжелательно, во всяком случае, показывал, что никаких подспудных мыслей в голове не держит, что вопрос искренний, без подвоха. Паромщиков внимательно посмотрел из-под нависших бровей, потом как-то подтянулся, выпрямился, и стало видно, что мужик он еще крепкий, хоть и шестой десяток завершал. Хмыкнул неожиданно, словно принял решение.

– Это ты по поводу… почему не звонил? Так главного своего не мог достать. Решение-то в тот же вечер принял, да не люблю голословия… А так-то? – он остро посмотрел еще раз и усмехнулся. – Девку уму-разуму учил, – сказал негромко, как прогудел.

И Турецкий, сообразив, о ком речь, засмеялся и хлопнул пальцами по своей ладони.

– Молодец! Завидую.

– Чему завидовать, – вздохнул Паромщиков, – кабы не в последний раз… Ишь, скачет! – он кивнул на дверь, там, в холле раздавался звонкий смех Алевтины и бубнили мужские голоса.

– А кто это говорил-то однажды, что старый конь борозды не портит? – ухмыльнулся Турецкий.

– Знаем-знаем, – довольно покачал головой Игорь. – Я вот думаю, ты верно подметил. Пусть-ка отвлечет на себя внимание, пусть… Ну, так что?

– Ты начальник, командуй. Народ едет.

– А не свербит? – Паромщиков явно намекнул на генеральский погон Турецкого. Мол, как тебе подчиняться полковнику?

– Не-а, за это не беспокойся. Постановление у нас?

– Здесь, – Паромщиков похлопал ладонью по левой стороне мундира. И на обыски у подозреваемых лиц. По списку.

– Смотри, Степан-то Серафимович, а?

Паромщиков снова покачал головой, словно хотел сказать: знал бы ты, чего это мне стоило!

Нет, отрицать важнейшей роли полковника юстиции Турецкий не мог. Но так, между прочим, где-то выныривала и снова пряталась юркая мыслишка о том, что без настойчивости его, Турецкого, не сидели бы они сейчас в полной боевой готовности, ожидая выезда на задание. Сейчас подъедут эксперт-криминалист из ЭКЦ МВД, судебно-медицинский эксперт Липинский и ребята из комендатуры Московского гарнизона, и – в путь.

Глава тридцатая ИЗ ДНЕВНИКА ТУРЕЦКОГО…

«…Ну, вот и кончается очередное дело.

Наша команда на двух машинах и микроавтобусе прибыла к КПП части. Мы с Игорем прошли внутрь, представились дежурному и сообщили о причине прибытия. Мама родная, что с ним случилось! У него кровь от лица отлила. Я смотрел на этого капитана, и мне было его искренне жалко. Можно подумать, что ему сейчас лично предстояло докладывать командиру части о том, что по его вине… и так далее.

Я ж не знал еще, что глядел, оказывается, в самый корень…

Короче, через пять минут помещение – довольно просторное, между прочим, заполнилось военным народом. Грозный, словно только что вышедший из многодневного боя, генерал, штук пять полковников, а мелочь считать уже не стоило. Генерал принялся звонить. И, видно, попал под горячую руку, что-то ему сказали, и он малость опомнился. Еще раз посмотрел наши документы, остановил внимание на моем мундире на фотографии и как-то вроде как присмирел.

Мы с Игорем переглянулись…

А потом наши машины въехали на территорию расположения и остановились у штаба дивизии.

В нем нам выделили три комнаты – для проведения допросов и прочих следственных действий. Это уже – без слов. Вероятно, генералу дали понять, отчего его шарманка мгновенно и закрутилась.

Но подлинный триумф ощутила, естественно, Алька. Едва она вышла из солона машины, как лица у всех вытянулись, и у первого – генерала.

Игорь представил ему участников нашей следственно-оперативной бригады. И генерал, услышав фамилию Дудкина, как-то растерялся что ли. Я не понял, толкнул Игоря: в чем дело?

– А ты, что ль не знаешь? – тихо спросил он. – Папаша ее – порученец у министра обороны.

Это мне, к счастью, ни о чем не говорило. Ни папаша, ни его должность. Ну и ладно. Я ж знал, что он – военный.

А, между прочим, мог бы и задуматься. Если я Альку в чем-то и подозревал, то тогда, тем более, ее интерес к моей персоне, возможно, просматривался бы гораздо четче. Причинные связи проявились бы. Но – не обратил внимания. А ход с Алевтиной был удачный. Игорь ее тут же отрядил, чтобы она ввела в курс нашего дела командира части и нам не мешали работать. Ну, занять внимание, это уж она умела, без сомнений.

И началось…

Все записывать – жутко скучно. Запомнились отдельные моменты. Характерные именно для этого дела.

Оказалось, что дежурным по части, тот, что встретил нас в КПП, как раз и был командир роты, в которой произошло чепе, капитан Андрющенко. Его срочно заменили, ибо в списке людей, которых мы собирались допросить, он стоял под номером первым.

Провел допрос Игорь. Я поначалу присутствовал, хотел узнать, кого назовет сам командир роты. Из того списка, который уже имели мы – по показаниям матери и невесты погибшего. У нас-то фигурировало более десятка фамилий.

Капитан старался казаться невозмутимым, но нервишки выдавали. Красно-белые пятна разливались на щеках, лоб был мокрым. Головой все время крутил, это ему мокрый воротник мешал. Ну, понятно, не каждый день тебя «таскает» не какие-то там следователи из гарнизонной прокуратуры, а и самой Главной военной, да еще и Генеральной! Но держался все-таки молодцом. Отвечал четко, словно заученный урок. Конечно, следствие-то уже было…

Первым свидетелем происшествия в казарме капитан назвал командира взвода Копылова. О нем, кстати, в наших материалах не упоминалось. Ну, что ж, переглянувшись с Игорем, я пошел работать. В соседний кабинет.

А этого Копылова капитан не мог не назвать по той причине, что в тот драматический день, образно говоря, столкнувший камень с горы, после чего началась лавина, именно на основании рапорта старшего сержанта и были наказаны участники драки в казарме – сержант Дедов и рядовой Хлебородов. Значит, кому ж и знать, как не ему. Но Копылов «ничего не знал», кроме того, что было написано им в рапорте. А он, между прочим, забыл о том, что писал. «Систематические издевательства» командира отделения над рядовым не могли происходить так, чтоб ничего не знал командир взвода.

В общем, мне стало ясно, что круговая порука здесь у них в большой чести.

Парень он был здоровый, хорошо накачанный, но недалекий, как большинство сельских парней с незаконченным школьным образованием, – это я узнал из его личного дела, – призванных в армию и привыкших относиться к каждому делу старательно. Если родители успели научить. Оттого и выбился во взводные.

– Участники драки понесли наказание? – спросил я его.

– Так точно. Рядовой Хлебородов был отправлен под арест, где он и… того…

Я понял, что поступок рядового никаких сожалений у него не вызывал. Интересно, почему?

– А сержант Дедов?

– Так точно.

– Что так точно? – мне показался подозрительным его ответ из-за прозвучавшей в нем какой-то неуверенности. – Разжалован? Снят с должности командира отделения?

– Так точно, снят.

– И разжалован в рядовые?

Забегали глаза. Я вызвал лейтенанта из комендатуры, прибывшего с нами, и приказал доставить для допроса рядового Дедова.

Совсем забеспокоился Копылов. И я понял, что попал в цель. Интуиция, что ли?

А мы пока продолжили. Опираясь на факты из рассказа Хлебородова, записанного на магнитофон Ланой Медынской, я и стал задавать вопросы: а это что? А это? И так далее. И Копылов сообразил, наконец, что мне известно многое из того, что знают только они, в своем взводе. Откуда, это ему и в голову не приходило. Но, как человек, которого, видно, уже достали Дедов и прочие, он устал «держать марку» и начал понемногу «раскалываться». И мы, наконец, выяснили, что означали «систематические издевательства». А затем, устав, Копылов рассказал и о главной причине ссоры и драки. Об украденных письмах и требовании Дедова отдать ему эту девку.

– Разрешите? – вошел лейтенант. – Сержант Дедов доставлен для проведения допроса!

– Какой сержант? Я просил рядового Дедова? Тут нету ошибки, товарищ лейтенант?

Ох, как забегали глаза у Копылова! Вот теперь я понял, что мы находимся в нескольких шагах от разгадки «самоубийства».

– Пусть подождет, – сказал я лейтенанту. – Ну, хватит, парень, врать. Пойдешь как соучастник убийства.

Я сказал это совершенно спокойно и уверенно, даже и не придав особого значения своим словам: обычная «страшилка» иногда действует, человек пугается и кончает изворачиваться. Потому что убийца – это понятно. А что такое соучастник, мало кто знает, как не ведает и того, что он за это получит. Копылов аж побагровел от напряжения. И «запел». Так обычно говорят, когда подозреваемый раскалывается и закладывает своих подельников. И я подробно записал причину, по которой командир роты в конечном счете не «содрал» лычки с погонов Дедова, ограничившись тремя сутками ареста. А затем, подчеркнув красным карандашом особо важные места в ответах Копылова, попросил лейтенанта передать этот протокол в соседний кабинет полковнику Паромщикову, который продолжал возиться с капитаном. Отпустил Копылова и вызвал Дедова. И пошел с теми же вопросами по новой.

С этим фигурантом мне стало ясно уже через три минуты разговора. Ученый. В камере оказались способные учителя. И ответы, за что имел судимости, тоже полностью соответствовали тому, как должен отвечать уголовник на допросе…

Потом были младший сержант Коротеев, другие, чьи фамилии указывал сам Хлебородов. Еще в этот день я успел допросить двоих рядовых, братьев Мамаевых, которые в рассказе Хлебородова фигурировали как ребята, которые не желали тоже подчиняться Дедову, но он их не трогал, боялся. За что, не сказано.

Но я понял. Эти парни-близнецы, родом из Моздока, несли в себе явную кавказскую кровь, но призывались из Воронежа, где жили родители.

Султан говорил горячо. Он и рассказал подробно об издевательствах, царящих в казарме. О прапорщике Соловейко, который продает солдатское барахло и торгует в части «дурью». Новый поворот…

Брат Ахмат подтвердил показания. Добавил о том, как происходила драка в казарме. Про Дедова и его «шестерок». Про командира роты, которому на все наплевать и который защищает таких, как Дедов, потому что, говорит, на них держится дисциплина в армии.

В общем, сложилась у меня картина атмосферы в части, о которой уже можно было говорить всерьез. Но я еще не торопил событий. Массовый обыск в казарме третьей роты устраивать, по моему мнению, было еще рановато, но характерная физиономия Коротеева отчего-то мне напомнила «морду» того, кто отнял сумочку у Ланы. Как она описала его в своих показаниях. И, ничем особо не рискуя, я зашел к Игорю и попросил его на минутку прерваться для приватного разговора. Выходя в коридор, я успел заметить очень недружелюбный взгляд капитана, брошенный на меня. Очевидно, Игорь ознакомил уже его с показаниями Копылова.

Я предложил воспользоваться ситуацией, прервать допросы, да уже и времени на сегодня остается маловато, и устроить короткий, но тщательный шмон по солдатским тумбочкам. А заодно и в каптерке прапорщика роты. Речь о наркоте зашла. Если кто-то случайно прослышит, вмиг все улики исчезнут. А здесь и сегодня можем успеть их взять на «горячем».

Вот мы и решили прервать допросы и провести обыск в казарме третьей роты…

Теперь уже, когда я это записываю, мне все равно, конечно, и «соловей» тот – под следствием, и солдатики сознались, у кого «дурью отоваривались». Но меня поразила наглость Коротеева. У него обнаружили – он и не прятал даже, идиот, настолько был уверен в себе и в своих защитниках, – содержимое женской сумочки. Но самой сумочки не было. Мне потом удалось выяснить, что Коротеев подарил ее одной официантке в кафе, к которой ходил в увольнении. Но чистый блокнотик и авторучку, и зеркальце с губной помадой и, наконец, главную улику – зажигалку с буквами А и Х, – это мы обнаружили. Врал, что нашел на улице. Потом стал врать, когда был уличен показаниями Ланы, что это личный подарок его друга Андрея, который… и так далее. Все записывали, все…

Но подлинный сюрприз нам сделал на следующий день рядовой Макухин. Тот самый, что был в наряде в злополучный день 10 июня, когда ночью в камере помещения для содержания арестованных за нарушения воинской дисциплины повесился рядовой Хлебородов.

Его мы допросили вдвоем с Игорем. Зная, что именно на нем практически все и сходится, мы решили устроить ему «содержательный» перекрестный допрос. Он ведь знал, что прибывшие следователи допрашивают всех, имеющих не только непосредственное, но даже и не прямое отношение к тому происшествию. И, естественно, ждал и дрожал. Не мог не дрожать. Тем более что с ним наверняка проводили уже «соответствующую» работу «старшие товарищи». И нам надо было переиграть их. А для этого вполне годились свирепый полковник юстиции и покладистый штатский, правда, из Генеральной прокуратуры. Но он в армейских делах ничего не смыслит.

Общих наших результатов-то пока никто из допрошенных еще не знал. Думали, что нас облапошили, раз сразу не забирают и не сажают, вот и хорошо. А мы и не собирались никого сажать. Наша забота – передать обвинительное заключение прокурору. А уж тот – как решит. Утвердит обвинительное заключение и направит уголовное дело в суд либо возвратит следователю для производства дополнительного следствия. И уж, в худшем случае, примет решение о прекращении уголовного дела. Или уголовного преследования в отношении отдельных обвиняемых полностью или частично… Так случается, но это обычно самый нежелательный вариант. Значит, следствие велось недобросовестно.

Но бывает, что следствие прекращается еще до того, как составляется обвинительное заключение. Что уже и произошло однажды с этим делом. По разным причинам прекращается. Чаще всего, из-за пресловутой «чести мундира», когда не хотят публичной порки и имеют силы остановить процесс уже на ходу. Рисковые такие мужики, идущему поезду перекрывают «путя», как выражались прежние железнодорожники. Однако теперь уже это был не наш случай.

Макухин, когда мы провели в камере следственный эксперимент, показал, в каком положении находился покойный. Зафиксировали. Затем то же самое показал дежурный по части. Один показал. Потом показали солдаты, которые помогали милиции и медикам выносить труп. Потом – сами медики, которые приехали на вызов. Правильно было, как, собственно, мы и предполагали, было у всех, кроме Макухина. А это означало, что ему специально положили труп, чтобы было «похоже». А совсем не «правильно». Есть свои законы даже и в таких трагических ситуациях.

Так, значит, что? А то, что он – прямой соучастник убийства…

Дорогой мой Антон Юлианович, несмотря на всю свою внешнюю интеллигентность, материл работничков морга городской клинической больницы, в холодильнике которого содержался труп самоубийцы, с которым никак не могли решить, что делать.

А с электричеством обычные перебои, отключения… Врали, конечно, просто дали им команду, чтоб труп принял непригодный для дальнейших возможных исследований вид. Постарались. Но они не знали, на что способен Антон Юлианович. Он же не только учил молодых, он и сам умел дай Бог каждому! Потому, может быть, и учил, что умел… Но это идиотам объяснять…

Но солдат Макухин был далек от профессиональных знаний патологоанатома, и «впарить» ему сведения о том, как просто берутся на трупе отпечатки пальцев тех, кто его убивал, ничего не стоило. Главное, подать, что называется, «на голубом глазу». Есть такое выражение, когда один обманывает другого совершенно серьезно, а на самом деле попросту разыгрывает.

А потом следователи – один жестко и сердито, а второй – мягко и с издевательской улыбочкой, объяснили ему, в чем его главный промах. Он, оказывается, утверждая свою версию самоубийства и обнаружения тела, совершил непростительную ошибку, за которую самому и придется платить. Потому что выгораживать его никто теперь не станет. Никто в соучастники пойти не захочет. Почему это произойдет? А вот, почему.

Утверждает, что сидел пять минут в туалете? Хорошо. Никого посторонних не было. Просто отлично. НО сам арестованный повеситься на том, что при нем оказалось, не мог. Это эксперты подтверждают. Значит, кто-то затянул на нем петлю. А поскольку никого не было, значит, Макухин врет, это он и убил товарища. Ну, и варианты, в том же плане…

Пошли бы вы все, видимо, сказал себе парень и решил сознаться. В том, что ему угрожали, требовали, заперли в сортире, чтоб под ногами не путался…

Кто были эти люди? Тут уже только правда. Иначе – виновен ты.

Вот и весь разговор. Все та же публика: Дедов, Коротеев, Затыкин и Михайлов из первого отделения. Вчетвером явились и велели открыть камеру. Пришли в час ночи. Ушли через пять минут, оставив все так, чтобы было понятно, что тот сам себя удавил. Петля из одного скрученного рукава, а второй завязали на оконной ручке. Фантазия. Да он бы и не мог повеситься, высокий, ноги на полу стояли. Душили лежащего на полу, а потом тело подняли и завязали вокруг шеи другой скрученный рукав. Элементарная работа. Только не для специалиста.

И еще Антон Юлианович, проведя повторное вскрытие, обнаружил сильные повреждения ребер, обширные гематомы в верхней части туловища и ссадины на щиколотках. Давили ноги, чтоб он не бился, когда петлю на шее затягивали. Вчетвером же мерзавцы старались!

А еще он взял из-под ногтей образцы засохшей крови и частиц эпидермиса.

Вот это уже был результат.

Указанную четверку мы вызвали якобы на повторный допрос, а на самом деле «откатали» пальцы каждого на предмет отпечатков, и Липинский, ничего им не объясняя, под присмотром двоих крупных парней из комендатуры взял у них образцы волос для дальнейшего исследования и возможной идентификации.

Кстати, криминалист отметил, что на рубашке повешенного были «с мясом» оборваны пуговицы. Похоже, ее срывали с жертвы, сам бы он, готовясь к самоубийству, расстегивал бы пуговицы, – если бы ему пришла в голову такая дикая идея повеситься на скрученной рубашке.

Вот на этом и закончили. Командиру части заявили, что указанные лица, в том числе и капитан Андрющенко, и прапорщик Соловейко, не имеют права покидать расположение части, находясь как бы под домашним арестом. Это был, разумеется, серьезный удар по престижу. Но… как оказалось, что присутствие такой обаятельной сотрудницы военной прокуратуры, каковой являлась в нашей бригаде Алевтина Григорьевна Дудкина, сумело хоть как-то реабилитировать плохое настроение боевого военачальника. Алькино обещание замолвить словечко перед папуленькой пришлось очень кстати. А будет словечко сказано или нет, не имеет значения, – у них же, у военных, тоже есть своя «коридорная» субординация… О последнем я узнал позже. Нет, не потом, а в тот же вечер, но, как сказано, позже…

Вот такое получилось расследование. И тянулось оно недолго. Видимо, повезло нам в том, что легко удалось с самого начала обнаружить концы. А потом я все-таки благодарен Игорю Паромщикову. Его решительность сыграла свою роль. Поэтому я с большим удовольствием вечером того же дня позвонил Юрке Гордееву и спросил, есть ли в адвокатской конторе, в которой он имеет честь трудиться, нужда в отличных работниках? Пошутили, посмеялись, я рассказал о решении Игоря, Юрка пригласил его зайти для предметного разговора, обещал лично представить шефу. А на случай промаха у меня были заготовлены и другие варианты. Так что беспокоиться не следовало.

Невольной свидетельницей моего телефонного разговора с приятелем-адвокатом оказалась Аля.

А вот почему, это надо бы отметить отдельно…

Выезжая из части, мы договорились, что как только к нам поступят результаты анализов на ДНК из Лаборатории биохимической генетики Медико-генетического научного центра, куда отправил образцы на исследование Антон Юлианович, а мы с Игорем – соответствующее сопроводительное письмо за подписью Федоровского, мы соберемся для окончательного составления обвинительного заключения. Время было…

Игорь живет на «Соколе», Алька – на «Войковской». Ехали в моей машине, свою служебную Паромщиков любезно предоставил старику Липинскому, все же далеко ехать, аж в Раменское. А их я сам предложил развезти по домам, Алевтина немедленно согласилась, даже скорее, чем я договорил. Я и не обратил как-то внимания.

Ну, поехали. Разговор шел главным образом о почти завершенном расследовании, да еще в невиданно короткие сроки. Было чему, в принципе, радоваться. Но Игорь, при все при том, находился в явных раздумьях. Ну, понятно, слово-то сказано, вроде и обратный ход давать неловко. Но я сам заговорил с ним на эту тему, не стесняясь Альки, которая сидела сзади тихо как мышка. Или лисичка, и только ушки из стороны в сторону поворачивала, – в зеркальце видел. Вот и сказал ему, что никто его, видимо, в связи с успешным завершением – с нашей стороны, торопить не будет. А что армии опять крепко достанется от наших мамаш, так поделом.

Он как-то не очень уверенно ответил, что в общем, даже рад принятому решению, но… Я и сказал: подумай, мол, еще раз, а поговорить я могу. Без вопросов…

На том остановились. Я его высадил на Красноармейской. А с Алькой собрался ехать дальше. Хотел расспросить про ее папашу – чем занимается и прочее. А она закинула сзади мне руку на плечо и носом стала тереться о воротник пиджака. Говорит, чешется. К чему бы?

Ну, я и рассмеялся: к выпивке, говорю. А что? – отвечает. – Я бы с наслаждением, да не с кем. Я говорю, а чего ты с генералом не осталась? Нехорошо, наверное, сказал. Памятуя о том, что мне рассказал уже Игорь – насчет того, как двое суток учил ее уму-разуму.

Клянусь, ревности не было ни капельки. Просто эти дни я ее видел в этой форме, видел и глаза офицеров, устремленные на нее. Ну, и… понятное дело. Не девочка я и не мальчик.

А она давай смеяться. Я говорю: ты чего? А она просто хохочет: наконец, говорит, дождалась, что он заревновал! И так ей весело стало, что захотелось мне прервать этот вызывающий смех чем-нибудь.

А чем, кроме грубости? Удержался. Промолчал. А мы уже на мост выехали, перед «Войковской». И вдруг она говорит:

– Саш, а как ты здесь обычно разворачиваешься? Дальше едешь или под мостом?

– Какая разница? Тебе зачем? – спрашиваю.

– Мы закончили?

– Ну, в общих чертах. Дальше формальности, правда тягомотные.

– И не отметим?

Мне надоело держать себя в руках. Спрашиваю:

– Говори, чего ты хочешь?

А она – мне:

– Во-первых, чтобы ты не сердился. Во-вторых, чтоб ты ласковым голосом сказал: «Дорогая Алечка, не угостить ли мне тебя хорошим винцом и чашечкой кофе?» А я бы немедленно ответила: «Сашенька, я бы с тобой и коньячка выпила. Но… тогда мне будет неудобно появиться у себя дома. Папа не любит, когда от меня пахнет. Но понимает, что иногда приходится…»

– Короче, – мне надоело слушать, – ты хочешь сказать: угости рюмочкой, а то так жрать хочется, что переночевать негде?

– Ой, какой ты молодец! – эта зараза обхватила мою шею обеими руками так, что я чуть руль не выпустил. Пришлось успокоить, сказав, что, если она не отпустит, мы будем ночевать в морге.

Что оставалось делать слабому мужчине с неустойчивой психикой, расшатанной событиями последних недель, где страстей и неутоленных соблазнов было примерно столько же, сколько и несчастий, пропущенных, хочешь – не хочешь, через собственную душу.

А как же иначе?

И вот эта хитрая девушка с задатками крупной интриганки и завидными способностями в разных областях человеческого знания – у меня в постели. Нет, не в супружеской, а на моем любимом диване в кабинете. Она сама указала на это место, обойдя с любопытством всю квартиру. Видимо, не лишена совести. Но, прежде чем приступить к исполнению ее, подчеркиваю, желаний, я старательно уязвлял ее всеядность. Сегодня – генерал, вчера – полковник, позавчера – какой-нибудь майор. А кто послезавтра? Как так можно?

Она хохотала, причем совершенно искренно, и называла меня дураком, а все остальное – дурацкой же выдумкой. Наверное, права. Нашел, о чем говорить с женщиной, от одного взгляда на которую все внутри стонало от напряжения! Ну, и отпустил тормоза…

А потом, поздно уже, вспомнил о своем обещании и позвонил Юрке. Алька была задумчива. И, когда я кончил болтать, спросила – серьезно! – не взял ли я назад своего обещания помочь ей, в случае чего, перейти, например на работу в «Глорию»? А я уж и забыл. Но ту же вспомнил и сказал, что об этом надо поговорить с Севой. А я – всегда «за». Сказал, и мы снова забыли. О чем болтать, если эта хулиганка, в самом натуральном смысле, обставила нашу нечаянную «встречу» так, чтобы я подумал, будто увел чужую невесту, которая, впрочем, и сама не чаяла удрать из-под венца с проезжим гусаром. И чтоб выстрелы, и опасность, и жуткая ревность, и нескончаемое желание… хоть на одну ночь, пока погоня не догнала… И, если вдуматься, почти так и оно было – и нездешние страсти, и постоянное напоминание о тщете любых желаний. Вот и работай после этого вместе!»…

Эпилог РОДНИКИ…

Более глупого финала для истории с «хвостами», погонями и «клопами» с «жучками» в собственной квартире Турецкий не мог бы и представить себе.

После одной «памятной» ночи он спросил совсем близко теперь уже ему знакомую девушку, как она думает, зачем некоему Павлу Валерьяновичу Молчанову понадобилось преследовать его? Чего он хочет этим добиться?

Ее реакция превзошла все ожидания.

Она спокойно, будто так оно и должно было случиться, сказала, что это у Пашки, скорее всего, из ревности. Он ее просто преследует своей страстью. Может, дать, чтоб отвязаться? Вопрос, подумал Александр Борисович, был, конечно, из ряда вон.

– А он сюда подслушивающих устройств еще не насовал? – спокойно, как о само собой разумеющимся, спросила она и оглядела стены. – Пашка – ненормальный, он на все способен. Ты проверь на всякий случай, – добавила равнодушно и, надо полагать, тут же забыла. Совсем другой интерес занимал.

Вот это – номер! Погони, выстрелы… Стоило ли говорить о находках? Или оставить за гранью собственного стыда?… Даже смеяться можно было только над собой.

Странное дело, казалось бы, требовалось обязательное продолжение, но ощущение было такое, как у страдающего от невероятной жажды. Но вот напился вволю, взахлеб, и – как отрезало. Мутит от одного вида воды. Но это будет продолжаться, он понимал, недолго, желание пить навсегда не уходит, а прекрасный источник, кажется, никогда не иссякнет… И вспоминаться будет постоянно, и бесконечно притягивать к себе, стоит лишь почувствовать жажду или животворную прохладу далекого родника. Это происходит вне сознания, в подкорке, может быть, заложено. Вместе с тревожными ночными мыслями о том, правильно или нет сложил ты свою жизнь, туда ли выгребаешь…

Некоторые женщины прекрасно понимают это утреннее состояние мужчины и не мешают им заниматься мелкими самоистязаниями. Турецкому повезло. Аля сказала, что своего добилась и поэтому не претендует больше ни на что, разве что на благосклонное внимание. И Александру Борисовичу стало стыдно: кто кого благодарить-то должен? Все перевернулось с ног на голову. Об этом позже стоило хорошенько подумать…

Прошло несколько дней. В очередную пятницу днем ему позвонил Грязнов. Сообщил, что вылетел вместе с… Подробности исключил, но было и так ясно. Просил встретить с транспортом, потому что…

Мог и не объяснять. Турецкий и сам знал, что, покидая Москву, будучи уверенным, что навсегда, Славка, по настоянию друзей, не продал свою большую квартиру на Енисейской улице, как собирался, а сдал кому-то из знакомых в Министерстве внутренних дел. И если теперь возвращался, то должен был хотя бы предупредить человека, срок ему дать для подыскания другой жилплощади. Словом, проблема. Была еще на Ленинском проспекте квартира покойного Дениски, и она стояла запечатанная – не мог ни видеть ее, ни продать Вячеслав Иванович, все казалось, что однажды Денис вернется…

Но раз летит вместе с «…», наверное, к какому-нибудь согласию-то пришли? А то может пожить и у Сани, в Нинкиной комнате.

Словом, надо встретить. Особых дел в агентстве не было, а приезд Славки он хотел обставить соответствующим образом. Даже само его появление в «Глории». Поэтому решил хранить тайну.

Александр Борисович привел в порядок свою парадную форму. Надел – поразительно, в самую пору, не поправился ни на грамм, хотя сам себе казался чрезмерно обрюзгшим.

Нет, пронесло.

Он стоял у выхода из «трубы», к противоположному концу которой «чалился» родимый, российский Ту-154. В руке держал букет из пятнадцати совершенно прелестных кремовых роз…

Первым появился в глубине Грязнов, протянул руку и подал ее Кате. Естественно. Но, что это? Он снова протянул руку, и в «трубу» вышла из самолета высокая и ужасно знакомая женщина…

Мозги сработали мгновенно и – сами. Без понукания. Одну розу – долой! Да вот же она – милая женщина у выхода из этого гофрированного коридора.

– Прошу вас! – она не поняла, отступила, но мужественная мужская рука вмиг сунула ей в пальцы розу на длинной ножке.

– Зачем?! – не поняла она, глядя изумленно на симпатичного, совсем не старого генерала.

Он просительно посмотрел на нее.

– Ждал одну, а прилетели две! – растерянно сказал он.

И до нее дошло! Ну, конечно, шикарный букет так легко и просто разделился на два.

– Идите, идите! – засмеялась она. И он, легко пружиня, отчего и шаг казался летящим, пошел навстречу.

Встретились посреди коридора, и так получилось, что он оказался между ними и обнял обеих сразу, будто нарочно приготовился. И сходу получил по жаркому поцелую. Но – стандартному, обязательному при встрече.

Их недовольно обтекали пассажиры.

Букеты были вручены и вызвали удивление. Откуда он мог знать? Требовательные взоры, обращенные на Грязнова, укоряли: сорвал операцию «Внезапность». Но по-прежнему не пришедший еще в себя Турецкий стал явным подтверждением того, что он ничего не знал. И, когда проходили мимо дежурной женщины в аэрофлотовской форме у выхода, разглядывающей их с улыбкой, и с кремовой розой, которую она с удовольствием нюхала, Майя поняла первая, обернулась к Александру и восхищенно промолвила:

– Ах, какой хитрец!

В зале разделились. Александр с сумкой в руке, подхватил под руку Майю и пошел вперед, Славка с Катей – следом за ними.

– Куда? – спросил у Грязнова, подойдя к своей машине.

– Спроси у Кати, – ответил Славка.

– Как это, куда?! – воскликнула она. – И двух мнений нет! Ко мне. Саша, ты же бывал…

– Был, – поправил Турецкий, улыбаясь.

– Ну да! А кто против? И где вы найдете себе место лучше? – она поочередно посмотрела на Майю и на Сашу.

Грязнов молча развел руками, подчиняясь.

Майя села рядом с ним, Славка с Катей забрались на заднее сиденье. Турецкий ни о чем не спрашивал Майю, а она ждала вопросов. И, уже трогая машину, сказал:

– Знаешь, чего я хочу? – и на ее вопросительный взгляд объяснил: – Чтоб мы потом с тобой сели и написали письмо Полине Захаровне и Лане. Немного, только самое главное. Что-нибудь вроде… Дорогие… сообщаем вам, что дело о трагической гибели вашего сына и любимого человека фактически расследовано и передается в суд для вынесения справедливого приговора убийцам. Доброе имя Андрея восстановлено, о чем вам официально сообщит его высокое армейское начальство вместе со своими глубокими извинениями за нанесенную вам по вине нерадивых чиновников обиду. Похоронит Андрея военное ведомство там и тогда, где и когда вы укажете. Вы получите также положенную в таких случаях денежную компенсацию. К сожалению, сына мы вам вернуть не можем, примите наши самые сердечные соболезнования. «Глория», Турецкий… Что-нибудь в этом роде…

– Ты… серьезно?! – изумленно спросила она и даже остановилась.

– Я похож на выдумщика?

– Но ведь только что…

– Да я и сам удивляюсь… Наверное, мне здорово помогла одна фея.

– Катюша, ты слышишь? – растерянно воскликнула Майя, оборачиваясь. – Саша говорит…

– Слышу и ушам своим не верю…

– Достали, значит? – спокойно спросил Вячеслав.

– А куда денутся. Мы с Игорем Паромщиковым. Не помнишь такого?

– Это с Мясницкой, кажется? Вы же с ним ЗГВ потрошили?

– Он самый. Обвинительное заключение уже у прокурора.

– Значит, все-таки убийство… как у них все просто… будто по заказу?

– Да, дорогой Вячеслав Иванович.

– Ну, вы молодцы! А я там с военкоматом маленько разобрался, расскажу. Представляешь, торговлю «живым товаром», призывниками, устроили, сукины дети. Но у вас тут – просто рекорд, Саня, я таких скоростей давно не помню.

– Он говорит, фея какая-то помогла, – с улыбкой сказала Майя.

– Ага, у нее, наверное, коса еще до этой… до самой, – засмеялся Грязнов.

– Фу, хулиганы! Нет, вы – еще мальчишки, я все больше убеждаюсь! – засмеялась Майя. – Она качнулась к Саше и сказала только ему, почти из губ в губы: – А почему ты сказал слово «потом»?

– Потому что еще до того – понимаешь? – я должен почувствовать на своей шкуре всю жаркую жажду твоей мести. Припасть к ее роднику, извини за… – хотел сказать «банальность».

– Говори, говори… Я вдруг поняла, что должна хотя бы еще раз тебя увидеть, чтобы после ни о чем и никогда уже не жалеть… Я ненормальная?

– Родники могут только исцелять… – ответил Турецкий не столько ей, сколько самому себе. И в оправдание, и в назидание. И запел, глядя в золотистые глаза Майи: – «Родники вы мои, родники… золотые мои, серебряные…»

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Самоубийство по заказу

Пролог БЕЗ ОБРАТНОГО АДРЕСА

Часть первая ВЫЗОВ

Глава первая ТУРЕЦКИЙ

Глава вторая ИЗ ДНЕВНИКА ТУРЕЦКОГО…

Глава третья МЕРКУЛОВ

Глава четвертая БРОДЯГА МАКС

Глава пятая ФЕДОРОВСКИЙ

Глава шестая ВАЛЬКИРИЯ

Глава седьмая ИЗ ДНЕВНИКА ТУРЕЦКОГО…

Глава восьмая ПАРОМЩИКОВ

Глава девятая ТУРЕЦКИЙ

Глава девятая ЦАРИЦЫНА, КНЯЗЕВА И ДР

Глава одиннадцатая ВАЛЬКИРИЯ

Глава двенадцатая БРОДЯГА МАКС

Глава тринадцатая ИРИНА

Часть вторая ЖРЕБИЙ

Глава четырнадцатая ХЛЕБОРОДОВ

Глава пятнадцатая ДЕДОВ

Глава шестнадцатая ЛАНА

Глава семнадцатая КАПИТАН

Глава восемнадцатая ХЛЕБОРОДОВ

Часть третья ПО СЛЕДУ

Глава девятнадцатая ТУРЕЦКИЙ

Глава двадцатая КАТЮША

Глава двадцать первая ИЗ ДНЕВНИКА ТУРЕЦКОГО…

Глава двадцать вторая ГРЯЗНОВ И МАЙЯ

Глава двадцать третья ТУРЕЦКИЙ, МАЙЯ И ДР

Глава двадцать четвертая ЛАНА

Глава двадцать пятая ТУРЕЦКИЙ

Глава двадцать шестая МЕРКУЛОВ

Глава двадцать седьмая ПАРОМЩИКОВ

Глава двадцать восьмая МЕРКУЛОВ

Глава двадцать девятая ПАРОМЩИКОВ

Глава тридцатая ИЗ ДНЕВНИКА ТУРЕЦКОГО…

Эпилог РОДНИКИ…