Фридрих Незнанский Кровные братья

Часть первая

СТРАДИВАРИ

Маленькая кавалькада стремительно и почти бесшумно летела сквозь ночь. Первым шел японский внедорожник «Хонда», за ним — два длинных и блестящих «Мерседеса», и замыкал колонну джип «БМВ». Все четыре машины были почему-то одинакового серебристого цвета, и от этого казалось, что вечерний город пронзает маленькая серебряная стрела.

— Ишь! Опять братки поехали. Джильда, ко мне! Здоровенный рыже-белый сенбернар, смешно размахивая ушами и щеками, подбежал к человеку в тулупе.

— Думаешь, братки? — Второй человек в тулупе вел на поводке маленькую таксу. — Не, Иваныч, это, наверное, артисты.

Первый закурил.

— С чего ты взял?

— Братки, они все больше на черных ездят. А эти вишь какие светлые. Не, это из артистов, кто побогаче.

— Может, сам Кобзон? Кавалькада остановилась на светофоре.

— Во! — обрадовался хозяин таксы. — Видишь, культурные. Братки бы так на красный и фигачили.

Процессия возобновила движение. Двое собачников на бульваре видели, как головная машина резко вильнула, объезжая некое препятствие, но не могли слышать, как сидящий на переднем сиденье амбал рявкнул на водителя:

— Ну ты, мудак! Не дрова везешь! Рыжий шофер с сомнением поглядел на начальника охраны, напоминавшего лицом дубовый сруб.

— Да там дохлятина какая-то на дороге, — виновато затараторил он, — наедешь, потом будешь от колес полдня отскре…

В этот момент раздался оглушительный грохот, и на секунду стало светло как днем.

— Бляха-муха! Ты видел, Иваныч? — Хозяин таксы трясущейся рукой указывал туда, где взметнулся ввысь столб пламени, разлетавшегося во все стороны полыхающими языками.

Оглушительно завизжали тормоза, и сразу много людей побежали к подбитому «Мерседесу», передняя часть которого пылала.

— Шеф, вы живы?

— Скорей вытаскивай его!

— Да звони же в «скорую», кретин!

— Быстрее, быстрее…

— Может же еще рвануть!

Вокруг горящей машины нервически суетились охранники, и только рыжий шофер «Хонды» стоял чуть поодаль с отрешенным лицом и тихонько бормотал:

— Черная кошка к несчастью. Черная кошка к несчастью.

Хорошо одетый высокий господин, явно бывший в этой компании старшим, поддерживал седовласого крепыша.

— Николай Ефремыч, вы в порядке? Целы?

— Да вроде цел, — как-то заторможенно ответил седой. — Вот только… больно… Очень больно.

Он схватился рукой за грудь и внезапно осел в снег.

— Николай Ефремыч! Коля! — Высокий, словно подрубленный, упал на колени и принялся трясти седовласого. — Вам плохо?

Но, заглянув в стеклянные глаза своего собеседника, понял, что тот уже мертв.

СКРИПАЧИ

Снежный ураган, зависший над Москвой и Подмосковьем, казалось, будет отныне бесноваться нескончаемо. Вот уже вторые сутки налетающие со всех сторон порывы ветра вздымали в воздух целые сугробы, закручивали немыслимые спирали то ли из колюче-режущих снежинок, то ли из впивающихся в кожу замерзших и почему-то заостренных капелек воды. Ладно, если бы нечто подобное творилось где-нибудь на бескрайних замороженных просторах за Норильском или Сыктывкаром. Но здесь, в средней и относительно умеренной полосе, пусть не понаслышке знающей, что такое настоящая русская зима, нынешний неистовый натиск стихии был, пожалуй, некоторым перебором.

Город, однако, пытался продолжать жить своей обычной жизнью. Естественно, что погодные сюрпризы внесли в повседневный, обыденный ритм существования гигантского мегаполиса свои коррективы. Прежде всего это конечно же сказалось на интенсивности и скорости движения транспортных потоков. Заносы, отвратительная видимость, ледяная корка на дорогах, приводящая к сползанию «юзом» при каждом мало-мальски резком торможении, а отсюда и бесчисленные наезды и столкновения… Нет, сегодня перемещение по столице за рулем автомобиля — занятие и всегда-то не отличавшееся особым спокойствием и безопасностью — стало деянием не только рискованным, но и откровенно опасным. Неудивительно, что многие из наиболее робких и неуверенных в себе автолюбителей предпочли поберечь свои любимые и драгоценные «колеса», пополнив собой толпы изначально «безлошадных» горожан, привычно штурмующих поредевший по причине стихийного бедствия примерно на три четверти общественный транспорт.

В общем, вакханалия! И лишь бравые, лихие и неизменно наглые таксисты искренне наслаждались сложившейся ситуацией, используя ее с максимальной для себя выгодой. Это ли не кайф! Транспорт стоит, извечные конкуренты — многочисленные частные стрелки-извозчики-перевозчики — прячутся по своим норам, сограждане промерзли и задубели до абсолютно невменяемого состояния. Самое время взвинтить и всегда-то неумеренно назначаемые суммы до совершенно заоблачных высот. Гуляем, ребята!

Но крупного, импозантного, седовласого мужчину, удобно и вальяжно расположившегося на заднем сиденье темно-синего «Вольво», если и волновала дорожная ситуация в столице, то лишь с точки зрения бесконечно возникающих пробок и поистине черепашьей скорости передвижения. Впрочем, честно говоря, будучи и достаточно опытным, и умелым, и временами даже, возможно, чрезмерно напористым и дерзким водителем, сегодня он был искренне рад, что не надо самому напрягаться за рулем, а можно полностью положиться на мастерство признанного министерского аса Сережи Хворова, в прошлом достаточно успешного раллиста. В машине было жарко.

— Сереженька, — мужчина распахнул свою меховую шубу с пышным воротником-шалью, напоминающим нечто из времен Островского — Станиславского, выходящих откушавшими из «Славянского базара», — а нельзя ли немного поумерить нашу пустыню Сахару? Вы как, Николай Родионович, не замерзнете?

Последняя фраза была обращена к соседу по просторному кожаному сиденью, аккуратному и подчеркнуто деловому человеку лет сорока.

— Нет-нет, Юрий Васильевич, все в порядке, я и сам хотел о том же попросить.

— Запарились, Васильевич? Сию минуту. — Сережа покрутил ручки системы микроклимата, и по машине потекла струя живительного свежего воздуха.

— Фу, слава богу! Хоть немного отдышаться можно! Черт меня дернул натянуть сегодня этот раритет! Лет десять, поди, уже не надевал. Ну холодно, конечно, но не до такой же степени!

— Знатное у вас одеяние, Юрий Васильевич! Шуба просто-таки боярского достоинства! — Сережа не отличался молчаливостью и при случае готов был чесать языком беспрестанно. Но атмосферу и настроение пассажиров угадывал безошибочно и без труда сдерживал свою словоохотливость, когда чувствовал, что пустопорожняя болтовня неуместна. За что — в сочетании с отличными профессиональными качествами, разумеется, — и ценился начальством.

— Подарок от тружеников Заполярья. Лет уж тридцать, поди, с тех пор прошло.

— Да что вы говорите!

— Ну да. Мы мотались тогда по Северу с шефскими концертами. Дело было зимой, мороз — от сорока до пятидесяти в среднем. А я явился в моднючем в ту пору финском демисезонном пальто.

— Ну-ну…

— А что «ну-ну». У меня ничего более теплого и не было в то время. Да и не нужно было. Для Москвы хватало.

— Представляю, как вам было приятно!

— Ну местные ребята посмеялись для начала, а потом выволокли из каких-то своих загашников вот это вот произведение полярного искусства.

— Историческая вещь!

— Не говори! Сережа, мы ведь опаздываем!

— Не беспокойтесь, Юрий Васильевич. Нам лишь бы из города выбраться.

Из города наконец вырвались. Но легче не стало. Сплошная снежная пелена, хоть частично разбивавшаяся о многоэтажные городские сооружения, в чистом поле сгустилась в непробиваемое никаким дальним светом — а уж у «Вольво» он был не менее мощным, чем у каких-нибудь пограничных катеров береговой охраны — зыбкое и обманчивое туманно-кружащееся марево. Кроме того, начинало темнеть.

— Да-а-а, погодец, однако. — Чувствовалось, что Сергей, обычно элегантно и даже небрежно восседавший на своем месте, сегодня предельно сосредоточен и напряжен. — А их точно примут-то в такую метелюгу, а, Юрий Васильевич?

— Сережа, не отвлекайтесь, пожалуйста, — подал голос пассажир чиновного вида, которого именовали Николаем Родионовичем. — Я лично разговаривал с начальником службы информации Домодедова, и он совершенно однозначно уверил меня, что рейс «Бритиш эруэйз» непременно будет принят, правда с некоторым опозданием.

— Понял, — буркнул Сергей и, почувствовав, что сейчас именно тот случай, когда его словесные сентенции никого, в общем-то, не интересуют, накрепко закрыл рот и впился в руль еще более жесткой хваткой.

Действительно, сегодня не только Николай Родионович Попов — старший референт заместителя министра культуры, человек от природы немногословный и сдержанный, постоянно опасавшийся к тому же ненароком вылетевшим вольным и живым словом уронить свое государственное достоинство и предпочитавший поэтому, как и многие чиновники среднего ранга, беседовать лишь заранее заготовленными и отредактированными фразами, — хранил привычное ему значительное молчание, но и, как правило, общительный, говорливый и доброжелательно любезный Юрий Васильевич Владимирский, народный артист России, лауреат всех мыслимых и немыслимых премий, профессор десятка академий и университетов, художественный руководитель и главный дирижер Государственного академического симфонического оркестра «Москва», с удовольствием посидел бы в тишине, полностью отдавшись своим мыслям и воспоминаниям.

А вспомнить в связи с предстоящей встречей Юрию Васильевичу было что. И не потому, что в Москву после почти четвертьвекового отсутствия прилетал не просто один из величайших скрипачей нашего времени, — к величию Юрий Васильевич относился спокойно, вероятно, потому, что и сам был одной из непревзойденных «первых скрипок мира», — а потому, что этим желанным, долгожданным, но сегодня уже во многом загадочным зарубежным гостем был лучший друг его детства, юности, молодости Герка Райцер.

Когда Юрию Васильевичу случалось проезжать мимо огромной серо-каменной громады в районе метро «Новокузнецкая», в сердце его непроизвольно что-то «екало»: «отчий дом». Массивное шестиэтажное сооружение, возведенное на рубеже девятнадцатого — двадцатого веков, не отличалось особыми архитектурными достоинствами, но и по прошествии более чем полувека выглядело солидно и внушительно. Давно рассеялись по миру, а в большинстве своем и вообще завершили свое земное существование те, кому предназначалось жить в этих роскошных шести-семи-восьми и более комнатных квартирах: состоятельные московские адвокаты, врачи, хорошо оплачиваемые государственные служащие, артисты. Их роскошные апартаменты превратились в зачуханные коммуналки, в склочные «вороньи слободки», а дом… Дом продолжал оставаться несокрушимым, уверенным в своей мощи и значительности.

Впрочем, понятие «отчий дом» в случае Юры Владимирского было чисто номинальным. Правильнее было бы говорить о «материнском доме». Юра жил вдвоем с мамой. Когда настало время задавать сакраментальные вопросы: «А кто мой папа?», «А где он?» — следовали банальные отговорки: «На работе», «В длительной командировке»… Смутно вспоминался Юрию случайно подслушанный сквозь сон диалог мамы с бабушкой, его любимой «бабусей Таней», изредка наезжавшей к ним из Ярославля: «Ленка, ну не сходи ты с ума! Ну зачем тебе связываться с этим прилизанным обормотом! Ведь твой же Васька засыпает тебя письмами, телеграммами, мечтает вернуться…» — «Мама, того, как он со мной поступил, я ему никогда не прощу!» — «Ну и дура! В любом случае лучше уж свой подлец, чем чужой!»

Судя по всему, и своего подлеца не простили, и чужой не состоялся. Через некоторое время мама сообщила Юре, что отец погиб, работая в какой-то геолого-разведочной экспедиции, и больше к этой теме никогда в жизни не возвращалась.

Леночка Владимирская, в девичестве Локтионова, вступала в жизнь с мечтой о сцене. Начало сценической карьеры было весьма успешным: несколько удачных эпизодических выходов, две-три роли второго плана, отмеченные вполне благосклонными оценками, и… Дальше что-то не заладилось. То ли несвоевременное для сценической дебютантки замужество и последовавшее через положенный срок рождение ребенка, то ли недостаточная профессиональная подготовленность, то ли… ну что уж там греха таить — мама его, самая любимая, единственная, лучшая в мире, особым актерским дарованием не отличалась.

Но, принадлежа к той особой категории людей, которые, единожды вдохнув пыль театральных кулис, никогда уже не могли отрешиться от этого наркотического дурмана, Леночка Владимирская не оставила театр. Так началась ее работа в театральных пошивочных мастерских. Ну а поскольку руки у Леночки оказались поистине «золотыми», к шитью вскоре добавились и бутафорские поделки, отличавшиеся изяществом и остроумием.

Увы, любовь к театру на уровне пошивочного, а по совместительству и бутафорского цехов оплачивалась крайне мизерно. Леночку ценили, ее работа постоянно отмечалась благодарностями в приказах, не было случая, чтобы ее обошли ежеквартальной премией. Но жить на эти деньги одной с ребенком было невозможно. И потому большую часть свободного времени, проводимого дома, — а его было очень и очень немного — в комнате стрекотала швейная машинка. «Леночка, да бросьте вы свою грошовую работу! Вы же портниха божьей милостью! У вас же от заказов отбоя не будет! Ну зачем вам тратить время на эти дурацкие царские камзолы за копеечную оплату!» — клиентки, долгими месяцами выстаивавшие очередь к широко известной в артистических кругах Владимирской, искренне желали добра и ей и себе. Но Лена упорно не соглашалась расставаться с театром, прекрасно понимая, по-видимому, что без театра, без его призрачного, фантастического, нереального, но прекрасного мира вся ее и без того не слишком богатая событиями жизнь окончательно замкнется в четырех стенах, что расплатой за большее материальное благополучие станет полное одиночество, в котором, кроме стрекота швейной машинки и Юркиных болячек, не останется решительно ничего.

О том, как они с мамой «крутились» в его младенчестве, у Юрия Васильевича остались очень смутные воспоминания. Ни в какие ясли или детские сады он никогда не ходил. Иногда на несколько дней приезжала «бабуся Таня», иногда — когда у мамы была особенно напряженная предпремьерная «запарка» — его отвозили в Ярославль, изредка с ним сидели какие-то девчонки-студентки — зачаточные явления столь распространенного сегодня «бебиситтерства»… А большую часть своего детства Юра, как и многие другие «театральные» дети, провел за кулисами. И естественно, что у него, как и у других юных «сынов театра», в полной мере процветал комплекс «двойственных стандартов». Сидя в зале и эмоционально сопереживая героическим подвигам какого-нибудь Ивана-солдата, сражающегося со страшным, безжалостным Кощееем, Юра никогда не забывал, что скелетоподобный Кощей, стерев свой жуткий грим и сняв устрашающий костюм — сшитый, кстати, мамой, — превращался в добродушнейшего дядю Колю Семенова, чьи карманы вечно были набиты конфетами, которыми он щедро одаривал юную закулисную публику.

Театр, в котором служила Елена Владимирская, не располагал собственным оркестром. Спектакли шли под фонограмму. Но было несколько постановок, для участия в которых привлекались «живые» музыканты, ансамбль из шести — восьми человек. И если даже на простых репетициях Юра мог часами просиживать в темном, пустом, таинственном и сказочном зрительном зале, то уж с репетиций музыкальных его невозможно было выманить никакими калачами.

Упорного и терпеливого слушателя вскоре приметили.

— Мальчик, а поди-ка сюда. — Первая скрипка — крупный бородатый дядька с веселыми и озорными глазами — доброжелательным приглашающим жестом зазвал Юрку на сцену. — Ну что, нравится тебе, как мы играем?

— Очень.

— О как! Ну спасибо. А ты кто ж такой будешь?

— Я? Юра Владимирский.

— Понятно, что Юра. Но все-таки…

— Это сын нашей заведующей пошивочным цехом, — откуда-то из театральных недр прогудел голос помощника режиссера.

— Вот оно что. А годков-то тебе сколько?

— Шесть лет, четыре месяца и двенадцать дней.

— Вот здорово! Ты что же, каждый свой новый день считаешь?

— Конечно.

— А зачем?

— Мама сказала, что, когда мне исполнится семь лет, я стану совершенно взрослым.

— Теперь все ясно. А скажи мне, Юра Владимирский, ты ведь тоже, вероятно, играешь на каком-нибудь инструменте?

— Нет.

— А почему?

— Ну я же не умею!

— Вот оно что. Это бывает, но иногда проходит. Ну а петь-то ты умеешь?

— Нет.

— И петь не умеешь? Вот те раз. Совсем-совсем не умеешь?

— Ну я не знаю. Дома я иногда пою. Ну а в театре не пробовал.

— А если попробовать?

— Хорошо. А что спеть?

— Да что хочешь, что тебе больше нравится. «Родина слышит, родина знает»… — звонкий мальчишеский голос с великолепной интонацией, с естественной и гибкой фразировкой без напряжения заполнил собой весь идеальный в акустическом отношении старинный театральный зал.

Юра пел громко, самозабвенно, с огромным удовольствием и, разумеется, совсем даже не видел, как с каждой следующей фразой все больше и больше вытягивались лица и первого скрипача, и всех музыкантов ансамбля.

Впервые в жизни Юра услышал адресованные именно ему аплодисменты. Это было приятно. Не аплодировал лишь главный его собеседник, бородатый скрипач. Наоборот, он посматривал на Юру как-то озабоченно и даже встревоженно.

— Молодец. А говорил, что не умеешь. Ну а вот эту песенку, — он наиграл на скрипке какую-то довольно замысловатую мелодию, — сможешь спеть?

— Нет.

— Почему?

— Ну я ведь слов не знаю.

— А ты без слов, просто: ля-ля-ля-ля или а-а-а-а… Как тебе удобнее.

— Тогда смогу.

— Хорошо. А теперь вот это… Отлично… А в ладоши можешь прохлопать то, что я тебе сейчас сыграю?.. Прекрасно. А дай-ка мне, Юра Владимирский, свою левую руку…

«Это еще зачем? И чего он там мнет и давит?»

— Больно?

— Да нет.

— Угу. Так, значит, мама работает здесь же, в театре?

— Ну да. На третьем этаже.

— А пойдем-ка познакомимся с ней.

— Нет. Нельзя. Она велела до обеда на глаза ей не показываться.

— Что так?

— У нее запарка.

— А-а-а… Ну, может быть, вдвоем она нас все-таки не прогонит?

У Леночки Владимирской и действительно была предпремьерная горячка: выпуск спектакля на носу, ничего не готово, художник, что ни час, вносит в костюмы новые и новые детали… Не до Юрки.

— Елена, простите, не знаю, как вас по отчеству…

— Можно просто Лена.

— Ага. Спасибо. Так вот, просто Лена, с прискорбием должен вам сообщить, что ваш сын…

— Господи! Что случилось? Что ты там натворил?

— Да ничего он не натворил! Что вы так пугаетесь, в самом деле?

— Тогда что же…

— …что ваш сын — ребенок чрезвычайной музыкальной одаренности.

— Но… Не понимаю. Хорошо. Но почему же с прискорбием?

— Потому что, направив мальчика на стезю профессионального музыканта, вы обречете его на каждодневный каторжный труд.

— Позвольте…

— Увы. Не позволю. И не позволю, потому что если вы этого не сделаете, то совершите преступление и перед ним и, не побоюсь красивых и высокопарных слов, перед всем музыкальным искусством. Такими талантами не разбрасываются.

Так в жизнь Юры Владимирского вошла скрипка. А возможно, правильнее — хоть это и звучит несколько излишне возвышенно — было бы сказать: с этой минуты скрипка стала жизнью и судьбой Юрия Васильевича.

Занятия с дядей Женей — Евгением Семеновичем Смирновым — происходили весьма нерегулярно. То они встречались почти каждый день, проводя в совместном общении по нескольку часов, то вдруг наступал длительный перерыв… «Мама, а когда у меня будет следующий урок?» — «Скоро. Евгений Семенович болеет».

Чем именно болел Евгений Семенович, Юру в ту пору не интересовало. Лишь по прошествии многих лет, вспоминая затуманенный после болезни взгляд своего первого учителя, его подрагивающие руки, общую неуверенность в движениях, повзрослевший и уже набравшийся некоторого жизненного опыта молодой человек смог поставить соответствующий диагноз. И это тоже послужило для него хорошим уроком. Нет, убежденным трезвенником Юрий Васильевич не стал. Выпить изредка рюмку хорошего коньяка, стаканчик очень дорогого виски, бокал-другой высококачественного вина — всегда с удовольствием. Но больше того — ни-ни! Предельная сдержанность и великолепно развитое чувство меры.

От оплаты за свои уроки Евгений Семенович категорически отказался. «Видите ли, дорогая Леночка, педагогика — не та сфера деятельности, в которой я хотел бы зарабатывать себе на кусок хлеба. Да, честно говоря, я и не люблю ею заниматься. Это — раз. Во-вторых, если я иногда и даю какие-то уроки или консультации, то это лишь сугубо для своих: детей актеров, музыкантов, просто друзей. А брать деньги со своих — фи! А в-третьих, если взять конкретно наш случай, то еще очень большой вопрос: кто кому должен платить: вы мне за мои скромные советы или я вам за счастье заниматься со столь незаурядным ребенком. И будем считать, что эту тему мы закрыли навсегда!»

Изредка Евгений Семенович приезжал к ним домой на «Новокузнецкую». Но большей частью уроки проходили в театре. В смысле помещений тут было огромное разнообразие. Как правило, они занимались в артистических гримерках. Но случалось и забиваться в какие-то потаенные мини-комнатушки, в которых Евгению Семеновичу — мужчине достаточно крупного телосложения — приходилось буквально вжиматься в стены, чтобы освободить Юре хоть какое-то пространство и дать возможность водить смычком по струнам с требуемой широтой и свободой. Но настоящим праздником были уроки на большой сцене в те редкие дни и часы, когда она была свободна. Первое время Юра очень робел и зажимался, оказавшись один на один с огромным темным зрительным залом, откуда изредка звучали направляющие реплики учителя. Но потом вошел во вкус и, его бы воля, вообще занимался бы только на сцене. «Великолепная практика для молодого музыканта, — восторженно гудел дядя Женя, — артист с самых первых шагов должен постоянно находиться на сцене. Сцена — его мир, его дом!»

Постепенно выработался и определенный распорядок дня. С утра и до обеда Юра, как правило, крутился в театре. Потом мама выкраивала часок-полтора, чтобы отвезти его домой. Первое время необходимость оставлять даже еще не семилетнего ребенка одного дома серьезно беспокоила Леночку Владимирскую, но, убедившись, что Юра действительно не склонен ни к каким экзальтированным детским выходкам, а в самом деле много и увлеченно занимается на скрипке, она постепенно успокоилась. Кроме того, и добродушнейшая Аглая Степановна, одна из соседок по квартире, всегда с удовольствием готова была проследить за серьезным и симпатичным мальчишкой, разогреть ему ужин, приготовить чай.

Дом, в котором проживали Владимирские, по форме представлял идеально симметричную букву «П». Разумеется, между поперечными перекладинами-крыльями этого самого «П» размещался двор. Стараниями домоуправления и самих жильцов он был весьма благоустроен и ухожен. В центре располагалась красивая узорчатая беседка, слева — детская площадка с песочницей, качелями, какими-то замысловатыми горками, через газон с многочисленными цветочными клумбами были проложены аккуратные заасфальтированные дорожки. Естественно, зимой все это великолепие заносилось снегом. Но даже и тогда добросовестный и малопьющий дворник дядя Сева умудрялся придать двору весьма культурный и цивильный вид. В одну из зим середины пятидесятых жильцы при поддержке домоуправа предприняли беспрецедентную спортивно-культурную акцию. (Надо сказать, что населен был дом какими-то нетипичными для шумных и разнузданных коммуналок обитателями. Ни тебе бесконечных склок, ни мордобоя, ни выливания помоев на головы зазевавшихся соседей…) Так вот. Одно из воскресений энтузиасты провели с лопатами и метлами в руках, с изрыгающим струи воды шлангом — к концу дня во дворе был залит самый настоящий каток.

Первыми оценили свалившуюся на их головы радость малыши. Ближе к вечеру в свете раскачивающихся тусклых фонарей по льду скользили уже особы подростково-юношеской возрастной категории. Даже кое-кто из взрослых — особенно из занятых сидячей работой — с удовольствием разминал отсиженные на служебных местах мышцы и косточки.

Идиллия продлилась три-четыре дня. А потом о наличии шарового катка стало известно окрестной шпане. И началось. Первое время чужаки вели себя тихо. Но надолго их терпения не хватило. И вот уже завихрился мат-перемат, посыпались зуботычины, а кое у кого в руках начали поблескивать и ножички. В то время еще не было широко принято пасовать перед наглым хулиганьем и робко отсиживаться за закрытыми на все замки дверьми. Крепких мужиков, да еще с сохранившимися фронтовыми навыками, в доме хватало. Двух-трехминутное выяснение отношений — и держащая в напряжении всю округу и действительно опасная своей массовостью и стадным инстинктом пришлая шантрапа, утирая сопли вперемешку с кровью, но не переставая при этом выкрикивать самые жуткие угрозы, ретировалась с поля боя.

Ну а дальше что? Устанавливать ежедневное дежурство? Попробовали. Но жизнь есть жизнь с ее текучкой и повседневными заботами. Кто-то в вечер дежурства задержался на работе, кто-то уехал в длительную командировку, кто-то оказался нездоров… Воинственные гости, надо сказать, несмотря на все свои жуткие угрозы, так больше ни разу и не появились, по-видимому, полученный урок был достаточно впечатляющим. Но поди же знай! Так замечательное начинание, не продержавшись и месяца, как-то само собой завяло. Вновь весь двор заметало снегом, который добросовестный дядя Сева сгребал в огромные сугробы, оставляя для прохода лишь узкие тропинки.

И тот же неугомонный дядя Сева становился первым провозвестником наступающей весны. Еще не успевали дотаять последние сугробы, еще подмораживало в вечерние часы, а к утру весенние лужи затягивало прочной коркой льда, а дядя Сева — негласный председатель негласного клуба дворовых доминошников — уже стучал «со товарищи» костяшками домино по непросохшим столешницам. Поначалу терпеливые и морозоустойчивые участники этих турниров все еще кутались в зимние тулупы и ватники.

Но с каждым днем солнышко пригревало все больше и больше, и соответственно все более и более облегчалось «спортивное обмундирование» заядлых игроков.

Вот уже и первая малышня закопошилась в песочнице, и первая «полуподснежная» зелень появилась на газоне… А вскоре начали раскупориваться и распахиваться заклеенные наглухо на зиму окна.

Елена Владимирская, живущая в постоянном цейтноте, конечно же не в числе первых выбрала время, чтобы отодрать широкие бумажные ленты, удалить остатки клейстера и грязной прошлогодней ваты, которой были заткнуты щели в рассохшихся рамах, и начисто вымыть и протереть заляпанные дождями и снегом стекла. Но в конце концов свершилось! И все окна комнаты Владимирских — а они были огромны и располагались в объемном, чуть ли не метровой глубины, эркере — распахнулись навстречу весеннему воздуху. И, разумеется, с этой минуты Юрина скрипка зазвучала на весь двор.

— Тю, это что тут у нас еще за Паганиня выискалась? — Излишне образованный дядя Сева с искренним изумлением воззрился на открытое окно.

— Да это, вероятно, рыженький еврейчик, докторский сынок. Он с утра до ночи на скрипочке пиликает. — Сантехнику Гоше, обитателю полуподвальной каморки, увлеченному игрой, некогда было смотреть по сторонам; зажав в могучей лапе оставшиеся костяшки, он продумывал эффектный заключительный ход.

— Нет, это не докторский пацан. Они в левом крыле живут. А это — справа.

— Рыба! — Гоша с такой силой хряпнул последней доминошкой по столу, что все выложенные раньше косточки подскочили чуть ли не на полметра. — Доктор этот, кстати, классный ремонт у себя заделал. Так все перестроил, что любо-дорого. У него и вообще теперь получилась изолированная квартира, целых четыре комнаты!

— Ну уж эти-то умеют устраиваться! За них не беспокойся!

— Брось! Доктор — клевый мужик. И жена у него вежливая. Заскочишь на пару минут, ну там крантик подкрутить, прокладочку поменять — считай, рублик-другой у тебя уже в кармане. Да и рюмочку еще поднесут.

— Подумаешь: рюмочку! У него этой спиртяги шаровой — немерено!

— Ну мерено или немерено — не наша забота. А когда к тебе с уважением — не просто стакан граненый в нос суют, а в красивой рюмочке, да на подносике, да с огурчиком-помидорчиком, а то еще и с бутербродиком с селедочкой — приятно! Человеком себя чувствуешь!

— Ну ладно тебе. Ходи!

— Нет. Это не докторский сынок. Тот совсем рыжий. А этот беленький.

— Точно. Это Владимирской мальчишка, Елены Васильевны.

— Вот же загадки природы! Такая красивая баба, а все одна, одна…

— Ну а ты-то чего теряешься?

— Да кончай ты!

— Ходи уже наконец!

Окончательным сюрпризом для всей честной компании стало широко распахнувшееся через пару дней окно и в левом крыле, откуда тоже понеслись звуки скрипки.

— Ну не двор у нас, а настоящая хфилармония. Хоть билеты продавай!

— Вообще-то это есть нарушение общественного порядка: шуметь по вечерам и не давать людям культурно отдыхать. — Сева сегодня постоянно проигрывал и был сильно не в духе.

— И никакого нарушения тут нет. Время — детское. Пиликай сколько хочешь.

— Ладно. Я еще с участковым на эту тему побалакаю.

Но, разумеется, ни с каким участковым Сева разговаривать не стал, понимая, что он в своих претензиях кругом неправ. Более того, привыкнув за несколько дней к скрипичной стереофонии — звуковой эффект, совершенно еще не получивший широкого распространения в то время, — Сева даже начал ощущать определенную недостаточность, если в какой-то из вечеров звучала лишь одна скрипка или, тем паче, в сверхмузыкальном дворе вдруг вообще воцарялась полная тишина.

А мальчишки развлекались, как могли. Практически не видя друг друга — их окна располагались сильно по диагонали, да и двор был совсем не маленьким, — они с удовольствием перекидывались музыкальными пассажами: «А я вот так умею!» — «А я могу еще быстрее!» — «А вот сыграй чисто эту ноту!» — «Ага, фальшиво!» — «Сам ты фальшивишь! А вот так!..» Временами заочное соревнование прерывалось и начинал звучать слаженный дуэт, когда кто-то один начинал играть разучиваемую пьеску, а второй тут же подхватывал знакомую мелодию и обе скрипки сливались в слаженном унисоне.

Юре редко случалось бывать во дворе. Как правило, они с мамой стремительно пробегали его наискосок, вечно куда-нибудь торопясь. Единственное самостоятельное действие, которое Юре разрешалось, — поход к расположенному на углу киоску с мороженым. Сегодня эскимо было сильно подтаявшим. Не обращая внимания на сладкие и липкие руки, на пятна, которыми он уже успел украсить курточку и штанишки, Юра был озабочен лишь одним: успеть доесть мороженое, не уронив его.

— Это ты играешь на скрипке вон в том окне?

Подняв голову, Юра на мгновение утратил бдительность, и тут же недоеденное эскимо сорвалось с палочки и шлепнулось на землю. Перед ним стоял рыжий вихрастый мальчик, чуть выше его ростом, со скрипичным футляром в руках.

— Ну вот. — Юра был явно огорчен.

— Извини, я не хотел.

— Хотел — не хотел… А до-диез во второй октаве у тебя всегда звучит фальшиво!

— Врешь!

— Я вру?

«Творческий» конфликт медленно, но верно начинал перерастать в прелюдию к нормальной мальчишеской потасовке, но в этот момент из подъезда появилась высокая, стройная, элегантная, очень куда-то торопящаяся дама.

— Гера, что происходит?

— Он говорит, что у меня до-диез фальшивый.

— Бывает иногда и фальшивым. А ты кто, мальчик?

— Я — Юра Владимирский.

— Он играет на скрипке вон в том окне.

— Так это ты там занимаешься! Очень приятно! Вот что, мы сейчас торопимся, даже уже опаздываем на урок. А завтра, ну часика в три, приходи к нам, хорошо? Познакомитесь поближе, поиграете и на скрипках, и просто так. Договорились?

— Я не знаю. Как мама…

— Ну, я думаю, мама не будет против, если ты скажешь, что идешь к товарищу-скрипачу. Мы живем вот в этом подъезде на четвертом этаже. Фамилия наша Райцер. Там на двери есть табличка. Гера, а ты чего молчишь?

— Ну приходи, ладно уж, только до-диез…

— Хватит вредничать! Нашел тоже повод для ссоры! Так мы ждем тебя, Юра Владимирский!

Юрий Васильевич настолько ушел в свои воспоминания, что резкий рывок машины вправо и столь же резкое торможение стали для него полной неожиданностью.

— Что вы делаете, Сережа! — истошно завопил побледневший Николай Родионович.

— Блеск, Сережа, — включившийся в дорожную ситуацию Юрий Васильевич по достоинству оценил мастерство водителя, сумевшего не только избежать цепного столкновения, но и, резко свернув, обезопасить себя от наезда сзади, — мне бы такую реакцию.

— Ну, Юрий Васильевич, те, кто с вами ездил, говорят, что уж вы-то…

— Как умею, как умею… Но чтоб вот так вот… Нет, так не смогу. Николай Родионович, не волнуйтесь, мы в надежных руках. Кстати, что там у нас со временем? — И, дождавшись информации, полученной Николаем Родионовичем от автоответчика: — Сорок пять минут до посадки? Как, Сережа?

— Тютелька в тютельку успеваем, Юрий Васильевич.

— Черт его знает! Все у нас в Расее через одно место делается! Ну кому, интересно, пришло в голову, что именно Домодедово — самый далекий от города аэропорт — должен стать главными воздушными воротами страны?

— Но зато как реконструировали, Юрий Васильевич!

— Реконструировали классно! Ничего не могу сказать. Но дорога…

— Да нет, вы неправы, Юрий Васильевич. Многое уже сделано, связь с аэропортом уже прилично налажена, а в проектах…

— Николай Родионович, вы мне эти официальные фантазии не пересказывайте, пожалуйста, я их и так прекрасно знаю. Но даже если и построят что-нибудь сверхмодерновое — хоть на магнитной, хоть на воздушной, хоть на подводной подушке, — серьезных гостей все равно надо будет встречать на машинах, а следовательно, всегда придется отмеривать все те же километры. Вас, с вашим служебным положением, это, между прочим, касается в первую очередь. Я-то что? Я при вашем министерстве — человек случайный.

— Ну вы уж скажете, Юрий Васильевич!

— А и скажу. Слава богу, представительские функции пока еще не моя основная профессия.

И вновь все погрузились в молчание.

…Разумеется, мама не возражала против визита к Гере Райцеру. О семье доктора она была наслышана — вероятно, со слов все той же вездесущей и общительной Аглаи Степановны — как о людях достойных и интеллигентных. «Только не очень долго, Юрок, хорошо? Не надо надоедать людям».

И на следующий день Юра — скрипку с собой он все-таки не взял — в растерянности топтался возле большой, фигурно обитой черным дерматином двери, на которой красовалась блестящая табличка «Профессор В. Н. Райцер, отоларинголог, фониатр». Проблема заключалась в том, что звонок находился на недосягаемой высоте, а на мягкой двери не было ничего подходящего, по чему можно было бы постучать.

Внезапно дверь распахнулась.

— Что же ты не заходишь? — Герина мама приветливо улыбалась. — Ах да, звонок… Все время забываю заказать еще одну кнопочку, пониже. А я видела тебя в окно, вроде бы вошел в наш подъезд, а потом тебя нет и нет. Ну, думаю, неужели такой сообразительный мальчик мог заблудиться? Проходи, пожалуйста!

Так Юра Владимирский впервые вошел в дом, который на долгие годы стал ему близким и родным.

И чем только они не занимались в этот первый день многолетней дружбы: играли на Гериной скрипке и в шахматы, устроили настоящее сражение игрушечными солдатиками и пили чай с вкуснейшими пирожками с картошкой… Взаимная симпатия возникла с первых же минут, и конечно же мальчишки интуитивно почувствовали, что нарушить эту возникшую близость обсуждением каких-то там фальшивых нот — глупо и неуместно. Куда важнее то, что им было хорошо и интересно вместе.

Расстались лишь тогда, когда уже по-серьезному начали сгущаться сумерки, и расстались, договорившись обязательно встретиться завтра. С тех пор это вошло в систему: при каждом удобном случае — сразу же к Герке. Мамы не возражали. Выставлялось лишь одно условие: предварительно необходимо было отзаниматься на скрипке положенные часы.

Семья Райцер была хорошо известна в московских театрально-музыкальных кругах. Этому способствовало и место службы Евгении Георгиевны — концертмейстера вторых скрипок в Музыкальном театре, — и, главным образом, огромная профессиональная популярность Виктора Наумовича, считавшегося в своей области крупнейшим специалистом. Знаменитые артисты, певцы, все, чья профессиональная деятельность была связана с голосом, буквально боготворили Виктора Наумовича. «Райцер поможет». «Райцер выручит». «Райцер…» Случалось, что и партийные функционеры — из тех, что рангом пониже, но кому все-таки приходилось зачитывать длиннющие доклады, — обращались к помощи профессора Райцера. (Высший партийный эшелон дикция, постановка голоса и членораздельность произносимых текстов, естественно, не волновали: что и как они там набормочут — не их проблема: ко всему прислушаются, поймут, примут к исполнению.)

Вполне понятно, что такая широкая известность предполагала могущественных покровителей. И они у Виктора Наумовича были. Лишь легким холодком повеяло на профессора Райцера во время пресловутого дела о «врачах-отравителях». Подуло и тут же было отведено в сторону вмешательством влиятельного и не побоявшегося за свою репутацию значительного лица. Вполне реальными для профессора были и определенные житейские блага, недоступные простым смертным. Так, Виктор Наумович вместе со своим соседом, профессором-эндокринологом Суровцевым, сумели добиться разрешения на кардинальную перестройку семикомнатной коммуналки — вещь совершенно немыслимая в те годы, — в результате чего каждый из них получил по изолированной квартире. Да и материальное положение семьи было уверенным и стабильным. Достаточно сказать, что профессор Райцер, покатавшись несколько лет на «Победе», одним из первых пересел на только-только начавшую появляться «Волгу», достававшуюся, особенно на первых порах, ну уж самым-самым избранным из избранных.

У Геры была очень маленькая, но своя собственная комната. И, что невероятно удивляло Юру, Герина мама, если дверь в комнату была закрыта, перед тем как открыть ее, обязательно стучала. Впрочем, удивительных для Юры вещей в этой семье было немало.

Прежде всего, Геру по-настоящему звали вовсе не Гера, а Геральд. «Меня назвали в честь дедушки, маминого папы. Он умер за несколько месяцев до моего рождения. Он тоже был скрипач и учился у самого Леопольда Ауэра». — «А почему тогда твою маму зовут Евгения Георгиевна?» — «А она вовсе не Георгиевна, а Геральдовна. Но это очень трудно произносить. Вот мама и придумала себе что-то похожее, но попроще. А папин дедушка вообще был раввином в Вильнюсе». — «А кто такой раввин?» — «Ну это священник, только у евреев». — «А кто такие евреи?» — «Народ такой. Как русские или украинцы». — «А ты тоже еврей?» — «Я — нет. Я русский. У меня и папа и мама — русские. Вот папа у дедушки был еврей, а мама — датчанка. А ты?» — «Что я?» — «А ты кто?» — «Не знаю. Русский, наверное». — «А дедушка Геральд был вообще норвежец. А мамина мама — литовка. Здорово, правда?» — «Здорово!»

Но конечно же вовсе не одни только генеалогические изыскания занимали большую часть мальчишеского времени. Первый и главный вопрос — поступление в ЦМШ, Центральную музыкальную школу при Московской консерватории. А в том, что мальчишкам необходимо учиться именно там, твердо были уверены оба их педагога, и Юрин Евгений Семенович, и Геркин Станислав Сергеевич, аспирант Московской консерватории. Однако если в семье Райцеров этот вопрос был давно решен и дальнейшему обсуждению уже не подлежал, Елена Васильевна Владимирская испытывала определенные сомнения.

— Женя, ведь мы, фактически, навязываем сегодня мальчику совершенно определенный жизненный путь. Да, конечно же в десятилетке учат музыке как нигде, конечно же это высочайший профессиональный уровень. Но ведь не секрет, что эта ранняя специализация сказывается на общем уровне образования, что все основные на сегодняшний день предметы: математика, физика, химия — проходятся достаточно поверхностно. А что, если через несколько лет он заявит: да знать я не желаю эту вашу скрипку! И что потом?

— Леночка, вопрос резонный. И если говорить о ребенке средней одаренности или даже выше средней — все подобные сомнения разумны и актуальны. Но Юра — фантастически талантлив! Скрипка, не скрипка — неважно! Он — музыкант по своей природе, по своей сути. Это — его дорога. И мы просто-таки обязаны помочь ему выйти на эту дорогу как можно раньше!

Трудно сказать, что подействовало больше: убедительность ли аргументов Евгения Семеновича, созревшее ли уже в глубине души решение, разумность которого требовала лишь дополнительных формальных обоснований, но вскоре документы Юры Владимирского, вместе с бумагами Геральда Райцера, лежали в приемной комиссии ЦМШ.

Вступительные испытания мальчишки преодолели весело, легко и даже небрежно. Опытнейшим педагогическим «зубрам» Центральной музыкальной школы не потребовалось много времени, чтобы оценить степень талантливости двух «клопов», которые в свои семь лет играли уже на уровне хорошего пятого-шестого класса. Их цээмшовского шестого класса. А это было на несколько голов выше, чем уровень обычных музыкальных школ. Собственно, о Райцере в ЦМШ уже были наслышаны старанием его педагога. Но явление в том же «потоке» еще одного, не менее одаренного, самородка было приятным сюрпризом. Приняты. Разумеется, приняты!

И с первого сентября следующего учебного года началось упорное «выстругивание» из первокласснейшего «исходного материала» первокласснейших звезд мирового уровня.

ЦМШ — Центральная музыкальная школа при Московской государственной консерватории — являлась уникальным в своем роде питомником по воспитанию музыкально-творческой элиты страны. По образцу и подобию ЦМШ при целом ряде ведущих консерваторий были созданы аналогичные музыкальные школы, призванные выявлять и обучать неординарно одаренных детей. Но если успехи всех остальных спецмузшкол и бывали временами значительными и впечатляющими — немалое количество выдающихся музыкантов поставил Ленинград, фантастический мировой успех выпал уже в восьмидесятые годы на долю воспитанников Новосибирской скрипичной школы, — по количественным показателям сравняться с Москвой никто не мог. Из стен Московской школы вышли десятки лауреатов и дипломантов престижнейших музыкальных конкурсов, народные и заслуженные артисты страны, профессора и доценты крупнейших консерваторий. И, разумеется, как и в любой другой полузакрытой для чужого проникновения сфере, в ЦМШ царил дух состязательности, избранности, конкурентной состоятельности. Естественно, никто и никогда не позволял себе высказывать эти постулаты вслух. Еще чего не хватало! Официальная социалистическая педагогическая доктрина, провозглашавшая всеобщее равенство в способностях и возможностях, никогда не согласилась бы признать реальностью особую одаренность отдельных индивидуумов. Отстаивать подобную позицию было равносильно откровенному антисоветизму. Кому же подобное могло прийти в голову? Да никому и не приходило! Широко практиковалась система умолчаний, недомолвок, иносказаний. Да и, справедливости ради, надо сказать, что педагоги были лишь косвенными и совсем не главными разжигателями страстей. В основном же инициатива в нагнетании «подковерной» напряженности исходила от родителей. «А о моей дочери профессор А. сказал…», «А моему мальчику профессор Б. пророчит…», «А профессор В. убежден, что через год-два мой сын…»

Ни Елена Владимирская, ни Евгения Райцер в этих дрязгах и сплетнях никогда не участвовали. И дело было не только в природной, естественной интеллигентности молодых женщин, но и в том, что их сыновья с безусловной очевидностью на голову превосходили и своих одноклассников, и многих более старших учащихся. И если могла идти речь о какой-то конкуренции, то только между ними. Но мальчишки дружили, а их мамам и в голову не приходило унизить себя какими-то завистливыми помыслами и высказываниями.

Широко распространенное мнение, что родители, в раннем детстве избравшие для своих юных талантливых чад узкопрофессиональную специализацию, во многом лишали их нормального детства, конечно же не лишено оснований. Но что поделаешь? Тут уж «или — или». Мировая планка достижений в творческих специальностях, в спорте, в научных дисциплинах поднята на такую невероятную высоту, что рассчитывать на выдающиеся результаты без полной отдачи своему делу — занятие гиблое и бесперспективное. Впрочем, и тут, как и в любом другом правиле, не обходится без исключений.

Первые годы в ЦМШ и Юра и Гера были заняты, казалось бы, совершенно одинаково: уроки, скрипка, домашние задания. Ни на что другое совершенно не оставалось времени. Но через некоторое время Юра с удивлением обнаружил, что Герка умудряется помимо скрипки заниматься и еще какими-то интересными вещами: то вдруг выяснилось, что он ходит в авиамодельный кружок во Дворце пионеров, а дома кучу времени проводит за постройкой этих самых моделей, то он всерьез увлекся шахматами и начал посещать шахматную секцию — очень скоро стало ясно, что Юра в шахматах для него уже не партнер: слишком велик стал разрыв в классе игры; а то и того больше: часами Герка — взлохмаченный, взмыленный, возбужденный — гонял мяч на соседней спортивной площадке. Нет, он ничего не делал втайне от своего друга и всегда приглашал Юрку принять участие в его очередной авантюре. Но Юра даже и представить себе не мог: как и откуда выкроить часы и минуты для каких-то лишних дел, когда и на регулярные занятия времени катастрофически не хватало.

Дальше — больше. Ни бурные всплески гормонов, ни показательное демонстрирование своей «взрослости» в подростковый период никто еще не отменял. И никакая талантливость не может служить панацеей от возрастных выходок. После затяжки первой сигаретой Юра с трудом сдержал приступ неимоверной тошноты, после первого стакана какого-то паршивого портвейна его долго и мучительно рвало в школьном туалете. А Герка — хоть бы что!

А еще были девчонки. Первые влюбленности, первые романы… И здесь Гера Райцер также был безусловным лидером. Если Юра переживал каждое свое увлечение — а особенно закончившееся очередной неудачей — долго и мучительно, то Гера ко всему относился легко и просто. Может быть, именно из-за этого девчонки липли к нему, как мухи на мед. И это ну не то чтобы раздражало, но казалось какой-то несправедливостью, что ли…

Вершиной Геркиных выкрутасов и причудой совершенно немыслимой для скрипача, ученика ЦМШ, стало занятие боксом. Предыстория была проста и элементарна. Однажды Герка заявился на уроки с огромным фингалом под глазом. Разумеется, учителям рассказывалась трогательная история о дверной ручке, о «поехавшей» на арбузной корке ноге и так далее и тому подобное. Но с Юркой-то он был вполне откровенен. «Прицепились вчера три подонка: „А ты чего это со скрипочкой? А почему ты такой рыжий? А что-то у тебя рожа вроде какая-то ненашенская?“ Ну и вмазали в конце концов. Все. Завтра начинаю заниматься боксом. Хочешь?» — «Ты с ума сошел! А скрипка? А руки?» — «Знаешь что, скрипка — скрипкой. Но чтобы каждая мерзость могла тебе разукрасить физиономию, а ты был бы в состоянии лишь разводить руками — это уже слишком! Не пойдешь? Ну как знаешь!»

Долго или нет продолжалось Геркино «боксерство» — Юра не знал. (В школе об этом, разумеется, кроме него, не слышала ни одна живая душа; узнали бы — трудно представить себе, какие бы крики и вопли начались.) Но непреложным фактом явилось то, что через какое-то время Гера стал держать себя еще увереннее и совершенно не склонен был шарахаться в сторону от каждой разнузданной подгулявшей компании.

Вероятно, именно тогда Юра Владимирский впервые осознал, что ведь он, пожалуй что, завидует своему другу. Нет, разумеется, речь не шла о профессиональных вопросах, здесь они настолько, что называется, шли «голова в голову», что поводов для зависти и ревности просто не могло возникнуть. Дело было в другом. Геркина раскрепощенность, какая-то внутренняя свобода, умение без комплексов пренебречь «святыми» музыкантскими постулатами — из них забота о сохранности и безопасности собственных рук была важнейшей — и при всем при этом умение добиваться выдающихся исполнительских результатов как-то заботили и даже нервировали.

Позже, уже в зрелом возрасте, прокручивая в памяти историю своей детской дружбы, Юрий Васильевич понял, что его зависть имела место с первого же дня знакомства и все последующие годы только усиливалась. Тут и общая благополучность семейства Райцеров, которая подсознательно давила на «безотцовщину» Владимирского, тут и очевидное превосходство в материальном достатке, тут и круг знакомств среди великих и знаменитых, которые для Геры были не народными и заслуженными, а просто «дядями Колями, Петями, Васями». Нет, Юрий Васильевич вовсе не был склонен увлекаться глубокими психоаналитическими исследованиями своих детских и юношеских воспоминаний. Но вещи, так сказать, очевидные смешно было бы отрицать.

А учебный процесс шел своим чередом. Экзамены и закрытые внутришкольные прослушивания перемежались с открытыми концертами, собиравшими великолепную прессу и восторженные отзывы почитателей. Белая рубашечка, пионерский галстук и синие шортики сменились на длинные брюки, роскошное жабо и бабочку. Сплошным потоком следовали праздничные мероприятия: недели, декады, фестивали. Особняком стояли нередкие правительственные концерты. Причем если на одних из них исполнителей буквально закармливали бутербродами с нежнейшими ветчиной и бужениной, роскошнейшими балыками, изобилием красной и черной икры, то на других, казалось бы вполне аналогичных, с трудом можно было выпросить стакан воды в запертую комнату, а поход в туалет совершался чуть ли не по персональному разрешению министра внутренних дел.

Периодически случались и зарубежные гастроли. И если первая поездка — в Чехословакию — еще и вызвала какие-то яркие эмоции, то в дальнейшем визиты в «братские» страны (соответствующей терминологии успели научить быстро), Польшу и Болгарию, воспринимались уже как нечто рядовое и заурядное. Даже экзотические Индонезия и Бразилия никаких особых эмоций не вызвали. Ну прокатили на автобусе по улицам, ну рассказали там что-то… Ничего особенного! Из гостиницы — ни на шаг, всюду руководители, они же надсмотрщики… И что тут интересного? А лететь безумно долго и скучно. И ноги в тесноте туристского класса затекают.

Процесс поступления в консерваторию — для многих величайшее событие в жизни — прошел легко и безболезненно. Были сданы какие-то экзамены, формально были получены какие-то оценки, но все это не имело никакого значения, ибо зачисление Райцера и Владимирского в число студентов консерватории предрешилось еще много лет назад.

Единственным серьезным — и кардинальным — изменением в их жизни и обучении стали регулярные занятия с профессором Леонидом Борисовичем Коганом. Собственно, и раньше они считались его учениками. Но, как правило, перегруженный работой маэстро не слишком часто находил время для «малышни», доверяя этот процесс своим аспирантам и ассистентам. Ну разве что изредка, перед какими-нибудь особо ответственными выступлениями и концертами, он прослушивал свою «детвору» и вносил в их исполнение определенные коррективы. Отныне же мэтр включился в дело по-серьезному. И, выходя после некоторых уроков этого величайшего рыцаря музыки и скрипки, Юра, что называется, «не чуял под собой ног»; мастер погружал своих учеников в такие музыкальные глубины, делился такими откровениями, что о более великом и возвышенном невозможно было даже и мечтать.

А вскоре начались конкурсные страсти. При всем несовершенстве конкурсной системы, для молодого музыканта-исполнителя нет более прямого и простого пути к широкой мировой известности, чем успешное участие в международном конкурсе. Естественно, что в Советском Союзе, стране насквозь идеологизированной, каждый успех советского исполнителя рассматривался прежде всего с точки зрения убедительного доказательства преимуществ советского образа жизни. А подбор участников осуществлялся не в соответствии с пожеланиями музыкантов, а с учетом высокой государственной миссии, доверяемой исполнителям. «А нам на всех нужна одна победа…» Конечно же с этой точки зрения выставлять на один и тот же конкурс Райцера и Владимирского было нецелесообразно и даже, пожалуй, политически безответственно. Устраивать конкуренцию между своими? Абсурд! Этого и не делали. Владимирский прекрасно проявил себя на конкурсе имени Маргариты Лонг и Жака Тибо в Париже, Райцер великолепно «ответил» успешным выступлением на конкурсе королевы Елизаветы в Брюсселе. Владимирский паковал чемоданы для поездки в Геную на конкурс Паганини, Райцер готовился ехать в Польшу, в Познань, на конкурс имени Венявского…

Разумеется, традиционные ежедневные детские «посиделки» давно уже прекратились, превратившись в не столь частые, но по-прежнему теплые и сердечные дружеские встречи. Причиной этому послужил и «географический фактор» — после чуть ли не двадцати лет добросовестной работы театр наконец сподобился выделить Елене Васильевне двухкомнатную квартиру на Юго-Западе, забрав, естественно, в свою пользу их комнату на «Новокузнецкой»; расстояние неблизкое, конечно, массу времени начала пожирать дорога в центр и обратно, но для тех, кто прошел через все прелести коммунального сосуществования, не надо объяснять, каким праздником для людей становились собственная кухня, собственные ванная и туалет. Теперь и у Юры наконец-то появилась возможность пригласить Герку в свою, персональную комнату. Вот только времени для подобных визитов — шутка ли, чуть ли не пол-Москвы надо пересечь — и у того и у другого становилось все меньше и меньше.

Но не редкость и краткость дружеских встреч стали той занозой, которая болезненно впилась в сознание Владимирского. Гера Райцер жил какой-то своей, независимой и обособленной, жизнью, в подробности которой он категорически не желал посвящать товарища детских лет.

Однажды в коридоре консерватории Венька Файман, альтист с их курса, обращаясь к Райцеру, пробормотал пару фраз на каком-то странном, не похожем по звучанию ни на один из отпечатавшихся в звуковой памяти Владимирского языке. Герка ответил также несколькими гортанными словами. «Шалом!» — «Шалом!» И собеседники разошлись.

— Чего это вы? Жаргон какой-то особый изобрели…

Никогда прежде не случалось Юре Владимирскому видеть такой жесткости и озлобления во взгляде, которым наградил его в этот момент лучший друг детства!

— Это, чтоб ты знал, никакой не жаргон, а иврит, один из древнейших и важнейших мировых языков. И это язык моих предков. Я его учу.

— Да что ты! Извини! Я же не хотел тебя обидеть. Звучат все слова как-то странно… Ну сболтнул сдуру…

— А сдуру не надо болтать. Лучше сначала немного подумать. Ладно. Проехали.

И тем не менее первым, кому позвонил Владимирский после возвращения из Генуи, был именно Герка.

— Старичок, рад тебя слышать! Мы тут все в восторге от твоих успехов. Поздравляю!

— Спасибо. А что у тебя слышно? Когда в Познань?

— В Познань? Да на Венявского я, знаешь ли, не еду.

— Не понял? То есть как?

— Ну обстоятельства несколько изменились…

— Погоди-погоди… Что такое? Что произошло?

— Тебе как, официальную версию или реальный расклад?

— И то, и другое.

— Ну по официальной версии неверно была составлена заявка на участие в конкурсе, слишком поздно поданы документы на оформление визы, ну и так далее и тому подобное…

— Что-о-о?! Поляки отказывают тебе в визе?

— А почему бы и нет? Народная Польша — большое, независимое и совершенно самостоятельное государство. Кого хотят — впускают, кого нет — извините-подвиньтесь, дорогие друзья.

— Чушь какая-то! Ну а неофициально?

— А неофициально и того проще. Известно, что у поляков на этот раз нет никого достойного, кто мог бы прилично выступить на конкурсе. Да и состав иностранных участников довольно слабенький. И что же получается? Выходит, они собственными руками должны отдать победу какой-то жидовской морде?

— Гера, что ты городишь?!

— Юрочка, я понимаю, конечно, ты далек от всех этих проблем. Но, на всякий случай, чтоб ты знал: антисемитизм в Польше цветет махровым цветом, настолько, что они практически принудительно выслали из страны всех своих евреев. И тут является какой-то Райцер…

— Да ты-то тут при чем? Ты же по всем документам — русский.

— И еще одно заблуждение, Юрок. Как говорится, «бьют не по паспорту, а по роже». А уж более семитскую физиономию, чем у меня, поди поищи! Так что давай, старичок, готовься к конкурсу, кроме тебя, послать сегодня некого, а упускать престижные премии большевички ох как не любят.

— Герка, ты с ума сошел! Чтобы я вместо тебя… Ну, знаешь ли…

— А ты не горячись. Как там у ваших говорится? «Если партия прикажет, комсомол ответит: есть!»

— Мне почему-то кажется, что ты сегодня изо всех сил пытаешься меня обидеть и оскорбить.

— Ничего подобного! Как раз наоборот. Я тебя очень люблю и потому хотел бы предостеречь от необдуманных и опрометчивых шагов.

— Каких, например?

— Не надо из-за меня «лезть в бутылку» и ломать не только удачно складывающуюся карьеру, но, возможно, и всю свою жизнь.

— Договаривай, раз уже начал.

— Хорошо. Ты знаешь, что я с нашим квартетом не так давно ездил в Венгрию?

— Слышал. И что?

— А то, что на обратном пути кто-то из наших меня хорошо подставил.

— Каким образом?

— Таможня конечно же получила соответствующую наводку, перевернула весь мой чемодан и нашла пару-тройку книжек.

— Каких еще книжек?

— Да полная ерунда. Самоучители иврита для начинающих, грамматические пособия, таблицы ивритских глаголов…

— Та-ак…

— Этого хватило. Теперь мне приписан контрабандный провоз в СССР подрывной сионистской литературы. Обо всем доложено и в консерваторию, и в соответствующие инстанции. Так что отныне я, дорогой мой друг, и изгой, и пария. Не говоря уже о том, что, разумеется, «невыездной». За пределы Московской области пока еще выпускают — и за то спасибо.

— Гера, это же какой-то бред!

— Не скажи. «Они» так не считают. Ну все. Поговорили. На сегодня достаточно. Увидимся — потолкуем подробнее.

Первым, кого встретил Юрий на следующий день в консерватории, оказался секретарь комитета комсомола Лешка Фролов. Перст судьбы! Из всех соучеников не было более скользкой и неприятной личности, наиболее подходящей, чтобы сорвать злость и раздражение Владимирского после вчерашнего разговора с Геркой. Бездарнейший музыкант, но при этом умный, хитрый и прозорливый карьерист, Фролов давно уже поставил крест на своей виолончельной исполнительской судьбе, прекрасно понимая, что никаких лавров он тут стяжать не сумеет. Иное дело — общественно-политическая сфера. И здесь дипломатичному, ловкому и беспринципному Фролову не было равных.

Вот и сегодня, уловив каким-то шестым чувством возбужденное и неадекватное состояние Владимирского, Фролов ловко перехватил инициативу в разговоре:

— Юрка! Поздравляю! Говорят, ты был бесподобен!

— Спасибо.

— Ну вот теперь еще «возьмешь» Венявского — и прямая дорога на Чайковского.

— Какого-такого Венявского? В Познань едет Райцер.

— Э-э-э… Ты, я смотрю, несколько отключился от нашей здешней жизни. Ну что ж, буду первым, кто тебя обрадует. С тебя, кстати, причитается за добрую новость. Решением кафедры, партбюро, ученого совета — на Венявского едешь ты.

— На Венявского едет Райцер!

— Уже не едет. У него… С ним… В общем, с Райцером возникли некоторые проблемы.

— Какие еще проблемы?

— Все в свое время узнаешь. Я, кстати, именно тебя и разыскивал. Сегодня в одиннадцать подойдет один очень важный человек, который хотел бы с тобой встретиться.

— У меня в одиннадцать репетиция.

— Юра, это человек, из-за которого репетицию придется отменить. Ты меня понял?

— Нет.

— А жаль! Так в одиннадцать в комитете комсомола.

— Чего ты темнишь, а?

— Юра, в одиннадцать. А репетицию перенеси, переназначь на другое время, отмени, в конце концов. Ну я не знаю что… Что-нибудь сделай.

Дверь комитета комсомола Юрий открывал с каким-то тошным и муторным чувством. За столом секретаря сидел аккуратненько одетый малопримечательный человечек. Фролов, уступивший гостю свое руководящее кресло, как-то показательно суетился, создавая видимость несуществующей деятельности: перекладывал бумаги на столе, переставлял папки в шкафу…

— О! А вот и наш дорогой Юрочка! Ну я пойду, у меня сейчас семинар по научному коммунизму, а вы пока побеседуйте.

— Да-да, Алексей Петрович, вы свободны. — Человечек за столом произнес это каким-то необыкновенно высоким, писклявым, чуть ли не детским голосом, а от попытки придать себе при этом особую весомость и внушительность казалось, что его голос вот-вот и вообще сорвется на фальцет. — Прошу вас, Юрий Васильевич, присаживайтесь!

— Прошу вас, Юрий Васильевич. Прибыли! — Сережа, с шиком завернувший на уснащенную многочисленными запрещающими знаками стоянку, уже откровенно не скрывал своей антипатии к министерскому чинуше и обращался исключительно к Владимирскому.

Мощные прожекторы аэропорта Домодедово вполне успешно справлялись с кружащейся в воздухе снежной мутью, и казалось, что именно от напора этой световой массы неистовый ураган начинает терять свою неукротимую сокрушительность.

— Отлично, Сережа! Что у нас там со временем? — Это уже непосредственно к Николаю Родионовичу: — Семь минут до посадки? Замечательно. Успеем выпить по чашке кофе. — Владимирский, не застегивая свою роскошную шубу, лишь слегка запахнулся и открыл дверь. — Кстати, Сережа, пока они тут вырулят, пока багаж, то да се — минут тридцать — сорок у нас есть. Вы бы не сидели тут в машине. Пройдите в ВИП-зал, чаек-кофеек-бутербродик…

— Да у меня тут термос с собой, Юрий Васильевич.

— Чай в вашем термосе с утра давно уже остыл. А там вам заварят свежий. — И, покосившись на ничего не сказавшего, но как-то скривившегося Николая Родионовича, добавил: — Если кто-то там будет чем-то недоволен — скажите, что вы — гость народного артиста России Юрия Владимирского.

На конкурс имени Венявского он тогда все-таки поехал. И решающим фактором оказалось не настойчивое давление ректората, а сдержанный, спокойный, доверительный тон дружеской беседы с Леонидом Борисовичем.

— Видите ли, Юрочка, — устало прикрыв глаза, профессор как бы протер их стягивающим движением к переносице большого и третьего пальцев, — ваша позиция красива и благородна. Но, по большому счету, она неверна. Поверьте мне, любое государство — даже самое наидемократическое — накладывает определенные ограничения на действия своих граждан. Возможно, у нас количество этих ограничений — чрезмерно. Возможно. Но не считаться с ними мы не имеем права. Или же, если кто-то такое право себе присваивает, он должен знать, что в этот момент он вступает с государством в конфликт. Гера не мальчик. Он прекрасно понимал, что его поведение — с точки зрения государственных инстанций дерзкое и вызывающее — заметят и соответствующим образом прореагируют. Возможно, он не ожидал, что ему «перекроют кислород» так резко. Но в любом случае все свои поступки он совершал, что называется, «в здравом уме и твердой памяти». А реакция государственных органов — это не столько репрессии, направленные непосредственно против Райцера — его, без долгих раздумий, просто моментально «выкинули из обоймы», — а прежде всего демонстрация для возможных будущих «ослушников» «державной» точки зрения: будете возникать, ребята, — знайте, чем это может кончиться. И никакая гениальность панацеей не послужит, талантов у нас, слава богу, хватает. Между прочим, это совершенно непосредственно относится именно к вам. Поезжайте в Познань, Юра. Программа конкурса у вас и выучена, и обыграна. Все будет хорошо. Ваше рыцарство в данной ситуации — неразумно и неуместно. А главное — оно бессмысленно.

Пожалуй, никогда еще за все время своих концертных и конкурсных выступлений Юрию не приходилось выходить на сцену с таким нежеланием, как это было в тот раз в Польше. Профессорское напутствие, разумеется, несколько поддержало общий эмоциональный тонус, но сказать, чтобы оно решительно сняло ощущение совершающегося ренегатства и предательства, никак было нельзя.

Играл он плохо. То есть была и прекрасная пресса, и кулуарные восторги. Но Владимирского давно уже не волновали все эти внешние проявления успеха. Главную оценку себе он ставил сам. И на этот раз оценка была неудовлетворительной. В последний момент среди участников конкурса объявился симпатичный, доброжелательный, улыбчивый канадец, не представлявший какого-то интереса как серьезный музыкант-интерпретатор, но великолепно подготовленный технически и «шпиляющий» виртуознейшие пассажи с завидной чистотой и легкостью. И Юрий был даже рад, что не он, а именно этот обаятельный парнишка стал в итоге победителем.

Звонок от Романа Михайловича — именно так отрекомендовался при первой встрече невзрачный, но безусловно значительный, а скорее всего, даже и страшный человечек с писклявым голосом — раздался через два-три дня после возвращения Владимирского из Познани.

— С приездом, Юрий Васильевич.

— Спасибо. Я надеюсь, вы не предполагали, что я попрошу политического убежища в Польше?

— Вы шутник, я смотрю, Юрий Васильевич. Разумеется, нет. Мне бы хотелось продолжить нашу беседу…

— Разве мы ее не завершили?

— Ну как же! Я ведь просил вас изложить ваши впечатления от многолетнего общения с Геральдом Райцером, вашу, так сказать, оценку этой личности, человеческую подоплеку столь долгой дружбы.

— Роман Михайлович, разве я не сказал вам тогда…

— Нет, Юрий Васильевич. Ничего определенного вы мне не сказали. Возможно, хотели сказать, но поостереглись. Но я вас понял и без слов. И вот сейчас отвечаю, честно и откровенно. Из вас, Юрий Васильевич, никто не собирается делать «стукача», так ведь в вашем творческом кругу называют наших информаторов? Так вот вы в этом плане не представляете для нас никакого интереса, уж извините. Живите спокойно, никто не собирается вас сковывать никакими кабальными обязательствами. Единственное, в чем я прошу вашей помощи, — посодействовать нам в воссоздании объективного и неформального психологического портрета вашего друга Геральда Райцера. И поверьте, что все это делается исключительно в его интересах. Если не возражаете, встретимся завтра, нет, лучше послезавтра, часиков, скажем, в десять, там же.

Пару листочков, набросанных Юрием, Роман Михайлович изучал долго и внимательно. Потер переносицу, вытянул губы, как-то причмокнул.

— Да, Юрий Васильевич, если все, что вы написали, рассматривать как характеристику на представление к Государственной премии, замечательно. И слог у вас, кстати, очень хороший. Но это совсем не то, что мне хотелось бы от вас получить. Впрочем, теперь это уже не имеет никакого значения. Подпишите, пожалуйста, ваше заявление.

— Я не делал никаких заявлений!

— Ну вашу информацию, если угодно. Юрий Васильевич, поверьте, про наше ведомство рассказывают массу сплетен и небылиц. Большая часть из них — злобные и досужие вымыслы. Мы работаем сугубо в рамках закона. А одно из основополагающих законных положений — категорическое неприятие анонимных сигналов и сообщений. Так что…

Юрий «подмахнул» свои листочки. Знать бы тогда, какую петлю на собственную шею он накидывает этой подписью!

— Спасибо. Вы свободны. Что же касается Райцера… Увы, мы все не смогли уберечь этого очень талантливого, но, к сожалению, запутавшегося в им же самим придуманных проблемах молодого человека.

— Уберечь? Что это значит?

— Некоторое время назад Райцер подал документы на выезд на постоянное место жительства в Израиль.

Что значила в то время формулировка: «выезд на постоянное место жительства» — объяснять не надо. С живым человеком прощались, фактически, как с покойником. Обрубались все контакты, все связи, все возможности к общению.

Несколько дней Владимирский упорно названивал по Геркиному номеру. Телефон отвечал занудливыми длинными гудками. В консерватории Райцер не появлялся. Разумеется, Юрий знал нескольких близких Геркиных приятелей из, так сказать, его еврейского круга. Но расспрашивать, задавать какие-то вопросы было и неуместно, и, пожалуй, даже как-то унизительно. «Старина, если Райцер не счел нужным информировать тебя сам — а ты ведь один из его ближайших друзей, — значит, так надо, значит, он считает это наиболее разумной позицией по отношению к тебе. Извини!»

Телефон откликнулся Геркиным голосом чуть ли не через три месяца:

— Юрка, спасибо, что позвонил.

— Что значит «позвонил»? Я вот уже несколько месяцев обрываю твой номер!

— Меня не было в Москве.

— А мама с папой?

— Они уже давно в Хайфе.

— А что у тебя?

— Ну так, возникли некоторые финансовые проблемы.

— Я могу помочь?

— Нет. Спасибо. Все уже разрешилось.

— А что, собственно?..

— Ну что… Скрипку из госколлекции у меня, разумеется, тут же отобрали. А я же не могу без инструмента, ты понимаешь. Купил за три тысячи какого-то неизвестного немецкого мастера середины восемнадцатого века, отличный экземпляр, должен тебе сказать. А когда пошел в Министерство культуры за разрешением на вывоз, мне этого неизвестного немца оценили в двенадцать тысяч. Папа, конечно, мне кое-что оставил, но не столько же. Вот и мотался по провинции с халтурами.

— Почему же ты мне не сказал?

— А ты что, уже миллионер?

— Ну нет, конечно, но что-то, как-то…

— Все, старик, этот вопрос уже закрыт.

— Герка, ты бросаешь консерваторию, уходишь от Когана?..

— Вот это больно. По-настоящему. Но, с другой стороны, он столько уже в нас вложил, что вполне пора начинать жить и собственными мозгами, и возможностями. А консерватория — это просто фигня. Обойдусь и без их бумажки. А если будет очень надо — так получу ее где-нибудь в другом месте.

— Так мы что, вот так вот: раз-два — и распрощались навсегда?

— Кое с кем, увы, да. Но только не с тобой, Юрок. Мир велик. Найдутся в нем точки, где мы с тобой еще неоднократно сможем пересечься. Если, разумеется, ты не будешь делать глупости и сумеешь остаться «для них» своим, благонадежным и, главное, «выездным».

— Герка…

— А поэтому, в надежде на будущие встречи на других, вольных и бесконтрольных широтах, давай сейчас не раздражать товарища майора. Как слышимость, кстати, товарищ майор? Все записали? Или что-нибудь надо повторить на «бис»? Юра, дорогой, еще раз спасибо за звонок, но, честное слово, ни звонить мне больше, ни тем более встречаться совершенно не нужно. Я уезжаю, но ты ведь остаешься. Пока, старик! Уверен, мы еще обязательно встретимся. Спасибо тебе за все и… Больших-больших и настоящих успехов!

По слухам, Гера еще неоднократно заглядывал в консерваторию, но увидеться им как-то не случилось. Через некоторое время пробегавший мимо по коридору Марик Рудницкий вдруг резко притормозил:

— Слушай, Владимирский. Герка послезавтра улетает. А завтра у себя дома устраивает «отвальную». Так что, если хочешь…

— Да меня, собственно, никто не приглашал.

— Ну, старина, на такие вещи не приглашают.

На следующий вечер Юрий сидел во дворе своего бывшего дома. Было тепло и приятно. Из распахнутых, ярко освещенных окон Геркиной квартиры доносилась музыка, какие-то неясные голоса, взрывы смеха. Дверь подъезда беспрерывно распахивалась: какие-то люди приходили, уходили… А какие-то, периодически сменяющиеся, как заметил Юрий, несли постоянную вахту во дворе, натужно и неестественно пытаясь создать видимость занятости какими-то своими делами: беседовали, перекуривали, даже перебрасывались в картишки. Владимирский сидел долго, до позднего вечера, до той поры, когда поток посетителей практически иссяк. Сидел, раздумывал, вспоминал, но… Так и не решился подняться в столь знакомую и любимую когда-то квартиру.

Ночь Юрий Васильевич провел паршиво и беспокойно. К утру окончательно сформировалось гадливое чувство презрения к самому себе за собственную трусость, за нерешительность, за боязнь и нежелание хоть в какой-то мере повредить своему благополучному существованию.

«А ведь я теперь всю жизнь буду себя за это презирать! В порт! Скорее в порт! Еще ведь не поздно!»

Но, разумеется, поймать такси удалось далеко не сразу. И когда наконец какой-то разбитной водила — великолепный психолог, как и большинство представителей этой удалой профессии, — уловивший крайне обостренные нервные импульсы, исходящие от потенциального клиента, заломил до Шереметьева совершенно несусветную сумму, Юрий согласился не торгуясь и ни о чем не сожалея.

Конечно же он опоздал. Рыжая Геркина шевелюра, золотящаяся в толпе пассажиров, вылетающих в Вену, находилась уже за границей.

— Герка! — приблизившись к фатальному барьеру, завопил Юрий.

— Молодой человек, не нарушайте общественный порядок на государственной границе! — Державная девица была само воплощение непоколебимости социалистических устоев.

— Гера!

— Молодой человек, еще один крик — и я вынуждена буду прибегнуть к помощи правоохранительных органов!

Кажется, он его услышал. Во всяком случае, прежде чем затеряться в сжатом пространстве «накопителя» — кому из доморощенных извратителей русского языка пришло в больную голову это идиотское название: «накопитель», — Райцер широко и размашисто покрутил правой рукой над головой. Ему? Или кому-то еще из провожающих? Этого Юрий Васильевич уже не узнал.

Ни в какой ВИП-зал Владимирский, к явному неудовольствию Николая Родионовича, не пошел.

— Юрий Васильевич, у нас же еще масса времени. Да потом, наши сотрудницы и встретят Райцера, и проводят его туда, где мы его будем ожидать. Чего нам толкаться в этом цыганском таборе?

Действительно, огромные, великолепно перестроенные и отремонтированные залы аэропорта напоминали какое-то первобытное кочевье. Толпы перемещающихся из стороны в сторону неудачливых пассажиров с отложенных рейсов пересекались в настолько закрученный человеческий водоворот, что напоминали толчею на самых центральных и загруженных станциях метро в часы пик.

Но у Владимирского, многократно облетевшего за свою жизнь не столь уж огромный земной шар, до сих пор сохранилось какое-то детское отношение к магии изрекаемых по ретрансляции — и не всегда, как правило, разборчиво — слов: «Произвел посадку самолет авиакомпании… следующий рейсом номер… из…» И, как опытнейший авиапассажир, прекрасно понимая, что после посадки самолет еще долго будет кружить по вспомогательным дорожкам аэропорта, что ему потребуется время, чтобы «припарковаться» к своему трапу, заглушить двигатели, и лишь потом к выходу будут приглашены первые пассажиры, Юрий Васильевич, встречая кого-нибудь, всегда с удовольствием вливался в группу возбужденных, радостных, с нетерпением ожидающих свидания со своими родными и близкими людей, не будучи в состоянии подавить в себе бессмысленного желания поминутно поглядывать в сторону выхода.

Геркин прогноз об их скорой встрече на каких-то вольных широтах и меридианах не оправдался. Очень часто их гастрольные маршруты пролегали совсем рядом, но никогда не пересекались. И причиной этого были не злокозненные происки «большевистских агентов», а сугубо практические, финансовые соображения зарубежных антрепренеров, организаторов гастролей. Зачем, спрашивается, в одном и том же месте, в одно и то же время проводить концерты двух выдающихся звезд скрипичного искусства? Создавать ненужную конкуренцию? «Оттягивать» друг у друга потенциальных слушателей, готовых дважды выложить за билеты кругленькие суммы? Нет, серьезный бизнес так не делается.

Полтора десятка лет Райцер и Владимирский вообще не имели друг с другом никаких контактов. Позже, по мере развития общей перестроечной «гуманизации», объявились общие знакомые, снабдившие адресами, номерами телефонов. Перекинулись несколькими открыточками, пару раз с трудом отыскали друг друга по телефону: дозвониться до людей, проводящих большую часть своей жизни в самолетах, — непросто даже и при мобильной связи. В последние годы начали изредка перебрасываться краткими сообщениями по Интернету. Но нет, не трудности в установлении связи и недостаток времени были главной причиной какой-то напряженной сдержанности этого общения. И оба это прекрасно понимали. Слишком разные жизни они прожили, слишком разными людьми стали за это время. И чтобы нащупать какие-то точки соприкосновения, обрести былое взаимопонимание — если оно и вообще возможно после столь долгого перерыва — конечно же нужна была личная встреча. И Владимирский ждал ее, ждал с радостью, волнением и тревогой.

Владимирский. А Райцер?

Потянулись первые пассажиры с лондонского рейса. Райцера не было. Странно. Обычно пассажиров первого класса приглашают к выходу в первую очередь, а Райцер летел именно первым классом. Когда количество прибывших перевалило за несколько десятков, Владимирский забеспокоился:

— Его до сих пор нет. Что бы это значило, Николай Родионович? Какие-то проблемы?

— Я же говорил вам, Юрий Васильевич, надо было, как всегда, воспользоваться услугами ВИП-зала, а не душиться тут в тесноте…

— Да-да. Вы конечно же правы. («Черт возьми! Почему эти серые чинуши так часто оказываются правыми в элементарных ситуациях? Возможно, именно потому, что как раз они-то эти ситуации и создают и, соответственно, превосходно в них ориентируются»). Николай Родионович, если вас не затруднит, проконтролируйте, пожалуйста, по своим каналам.

— Разумеется.

И значительный Николай Родионович направился к стеклянной двери со столь любезной всем облеченным особыми правами надписью: «Посторонним вход воспрещен!»

Но вельможного вмешательства Николая Родионовича не потребовалось, поскольку именно в этот момент в распахнувшихся створках выхода появилась знакомая, чуть-чуть сутулая фигура, с по-прежнему обильной шевелюрой, правда, уже не в роскошных рыже-золотистых переливах, а скорее в каком-то серо-пегом окрасе.

— Герка! Дорогой! Наконец-то!

— Здорово, Юрок! — Обнялись довольно неуклюже: одному мешал висящий на левом плече скрипичный футляр и элегантный, но довольно объемистый чемоданчик в правой руке, второму — совершенно ненужная и неуместная в прогретых помещениях аэропорта шуба. — Слушай, ну где же все эти ваши знаменитые переделки, перестройки, приобщения к нормальному цивилизованному миру? Я показываю этому парню на таможне страховой полис на скрипку, он выпучивает на меня дикие глаза, как будто я везу гранатомет в Кремль, начинает куда-то звонить, за кем-то бегать, являются еще трое ошалелых, и все пялятся на меня, как на сумасшедшего. Ну дорогая скрипка, не спорю, страховка — на четыре миллиона фунтов, а по-настоящему — она и вообще бесценна. Но что, таможенникам в международном аэропорту не объяснили, что некоторые музыкальные инструменты стоят очень дорого? И это не такое уж редкое явление. Как в глухом медвежьем углу, честное слово!

— Добро пожаловать в Россию, Геральд Викторович!

— А? Спасибо. А собственно, с кем имею честь?

— Гера, это Николай Родионович Попов, представитель Министерства культуры.

— Очень приятно. Ну пошли, что ли?

— Мистер Райцер, с возвращением на родину!

Ага, вот почему Владимирскому давно уже казалось, что в толпе встречающих он видит какие-то смутно знакомые ему лица. Журналисты. Молодцы, ребята. Не побоялись и не поленились пробиться через все непогоды.

— Спасибо. Пресса, я так понимаю?

— Разумеется.

— А что, разве до вас не дошли еще слухи, что Райцер — убежденный прессоненавистник, что он категорически отказывается от интервью и встреч с представителями средств массовой информации?

— Дошли, разумеется. — Эффектная блондинка, взявшая на себя инициативу в этом разговоре, ничуть не была смущена некоторой задиристостью мировой знаменитости. — Но ведь это касается общения с зарубежной прессой, а у себя дома…

— Ага, ага, понимаю. Ну, а уж раз мы разговариваем по-домашнему, попрошу обойтись безо всяких мистеров Джеральдов и мистеров Райцеров. В этой стране меня всегда звали Геральд, а еще точнее, Гера. А от наименования по отчеству я за время заграничной жизни и совсем отвык. Итак?

— Спасибо, Гера. Вы позволите так вас называть?..

— Разумеется, милая леди. Именно об этом я и просил. И чтобы у нас не возникло какое-то недопонимание, объяснюсь: я, разумеется, никаким противником прессы не являюсь, более того, как и любой публичный человек, весьма и весьма заинтересован в плодотворном с ней сотрудничестве. Возмущают и бесят меня глупые и бездарные вопросы, типа: «Ваши творческие планы?», «Над чем вы сейчас работаете?» Я не знаю, как на них отвечать. Как и у любого другого активно концертирующего музыканта, у меня расписан график выступлений на ближайшие три-четыре года. Работаю я постоянно и над классическим репертуаром — пределов совершенства в этом направлении нет, — во многом из того, что я играю уже десять — двадцать лет, я собой по-прежнему недоволен и постоянно продолжаю искать какие-то новые средства выразительности, ну и, разумеется, всегда заинтересован в знакомстве с малоизвестными пока что молодыми талантливыми авторами и их сочинениями. Я ответил на ваш вопрос?

— Ответили, очень интересно и содержательно, на вопрос, который, в общем-то, и задан не был. Тем не менее спасибо. А спросить я хотела совсем о другом. Вы, на сегодняшний день, вероятно, единственный из крупнейших мировых исполнителей, выросших и воспитанных в нашей стране, кто до сих пор ни разу за все эти годы не приезжал на родину. Это случайное стечение обстоятельств или принципиальная позиция, связанная с какой-то давней и до сих пор болезненной обидой?

— Поминать старинные обиды не будем. Они конечно же были. Но проблема не в этом. Меня, по большому счету, до сих пор никто серьезно и не приглашал. Было несколько суматошных звонков: «А не могли бы вы через два дня, через неделю?..» Это ведь детский сад, честное слово! Я бы с удовольствием выступил в Москве! Но ведь не ценой же перекурочивания всего своего давным-давно составленного концертного графика и выплат огромных неустоек!

— Тогда вопрос номер два. Возможно ли в будущем ваше возвращение в Россию или хотя бы более частые и регулярные приезды к нам с концертами?

— В вашем одном вопросе присутствуют сразу два, и ответов они требуют совершенно различных. Первое. Есть хорошая русская поговорка: «От добра добра не ищут». Нечто подобное по смыслу существует и у других народов, в других языках. Меня вполне устраивает мое положение в Великобритании: и творческое, и бытовое, и экономическое, устраивает и политическая атмосфера, существующая в стране. Не вижу никаких причин к тому, чтобы кардинально менять свою жизнь. И второе. Что уже зависит не только и не столько от меня. Если будут какие-то серьезные и интересные предложения, разумеется, я всегда готов их внимательнейшим образом рассмотреть и с удовольствием на них откликнуться.

— Господин Райцер… — Обритая наголо голова атлетически сложенного парня, пробивавшегося поближе со своим микрофоном, скорее должна была бы принадлежать спортивному комментатору, а не музыкальному критику, но чего не бывает на свете?

— Ну вот опять! Мы же договорились! Как там любили заклинать в первые годы грядущего социализма? «Господа все в Париже!» А если честно, ребятки, я чертовски устал. Вчера репетировали почти до полуночи, сегодня в восемь утра — в восемь! — представляете, чего стоило уговорить артистов Лондонского королевского, вопреки всем столь священным и незыблемым в Британии профсоюзным законам, на столь раннюю репетицию, — еще раз встретились на часок, потом этот затянувшийся полет…

— Если не секрет, что именно вы репетировали? — вновь поинтересовалась все та же активная блондинка.

— Увы, пока секрет. Я, знаете ли, человек суеверный. И пока не вынес на сцену какую-то новую работу, предпочитаю не говорить о ней. Посему предельно кратко: очень, на мой взгляд, интересное и талантливое произведение очень интересного и талантливого молодого литовца. Вот что… Юрий Васильевич, у нас с тобой завтра репетиция с одиннадцати до двух? Ну, я думаю, о Бетховене и Чайковском мы с тобой сумеем договориться значительно быстрее, чем за три часа. Как полагаешь? — И, получив утвердительный кивок Владимирского, продолжил: — Значит, так: закончим репетицию к часу тридцати — и полчаса для прессы. Идет? До завтра.

Через ВИП-зал проскочили не задерживаясь. Чемоданы Райцера под присмотром Сережи уже были доставлены к машине.

— Ого! А не жарко тут у вас! — Бежевое кашемировое пальто Райцера выглядело весьма элегантно, но вряд ли подходило для московской зимы, особенно в такую погоду, как сегодня.

— А ты бы еще в летней распашонке прилетел. Забыл уже, что ли? Ладно, подыщем тебе какой-нибудь тулупчик.

— Прошу, Геральд Викторович! — Сергей распахнул дверцу. — Проверьте, пожалуйста, чемоданы.

— Спасибо, молодой человек! Черт с ними, с чемоданами! Куда они денутся? Они же с фирменными бирками. Печку, печку, скорее печку… Ну вот, вот. Уже получше. Кстати, Юра, кто такая эта блондинка?

— Какая блондинка?

— Ну эта, которая всё вопросы задавала.

— Райцер, ты неисправим.

— Ничего подобного. Давным-давно успокоился и остепенился. Но вот ей бы я с удовольствием дал эксклюзивное, так сказать, интервью. А остальные — так вообще шли бы ко всем чертям.

— Кажется, она работает на радио «Эхо Москвы».

— Ага, ага. Это интересно.

— Тебе удобно? Скрипку не хочешь пристроить на сиденье?

— Ни в коем случае! Всегда вожу ее вот так, зажав коленями. На всякий случай, если, конечно, не сам за рулем. Но у меня в машине есть специальные крепления сзади.

— Отличный футляр. В Японии заказывал?

— Обижаешь. У нас в Лондоне ребята тоже кое-что умеют.

— «Страд» конечно же?

— Конечно. Интересно, как она тебе понравится. По мне, так ей вообще цены нет.

— Собственная?

— Ну как тебе сказать? Почти. На три четверти. Вот выплачу оставшиеся долги…

— О цене не спрашиваю.

— Да вполне приемлемая цена. Четыре миллиона — это же страховщики с ума сходят. Кстати, они почти на треть взвинтили стоимость страховки, узнав, что я еду в Россию.

— Чего это?

— Извините, ребята, уж такая у вас мафиозная репутация в мире.

— Господи, какая чушь!

— Не знаю, не знаю… Возможно, им виднее… Не так, как-то совсем не так, как это рисовалось в воображении, складывались эти первые минуты общения со старым товарищем. С одной стороны, они вроде бы перекидывались настолько непринужденными репликами, что как будто и не было этих долгих лет разлуки, с другой — Владимирский определенно ощущал какую-то неестественность и даже напряженность этого их ни к чему не обязывающего диалога. Возможно, присутствие посторонних… Разумеется! И конечно же не симпатичного и дружелюбного Сергея, к тому же хорошо знавшего свое место и обязанности, а этого надутого министерского бурдюка, Николая Родионовича!

— Кстати, парни, и где же я, по вашим планам, обрету место для преклонения головы? «Интурист», «Националь», или у вас за последние годы появилось еще что-то соответствующее?

— Видите ли, Геральд Викторович, этот вопрос мы очень тщательно продумывали в министерстве. Конечно, замечательных гостиниц в Москве сейчас немало. Но либо в подходящем номере нет рояля…

— Рояль? Да зачем, интересно, мне нужен рояль?

— Ну мало ли, вдруг понадобится. Или же номера оборудованы такими малюсенькими сейфами — только-только впору разместить бумажник, папку с документами, но уж никак не скрипку. И мы, посовещавшись, пришли к выводу, что наилучшее решение — поместить вас в нашу гостевую квартиру на улице Неждановой. Она оборудована по самому высокому уровню, обслуживание — от «Интуриста», то есть вы можете без проблем делать любые заказы из ресторана, но, разумеется, есть и свои запасы легких закусок, холодильник, бар и так далее… Если вы не возражаете…

— Ну чего же мне возражать, если вы уже и посоветовались, и пришли к выводу? Так чего мы стоим?

— Греемся.

— Хватит греться. Вперед. В Москву!

ТУРЕЦКИЙ И АРТ-КРИМИНАЛ

Фойе Большого зала Московской консерватории имени Чайковского было переполнено. Публика на концерт заезжей знаменитости — всемирно известного скрипача Геральда Райцера — собралась самая разная. Начиная от студентов в свитерах «с катышками», неизвестно каким чудом раздобывших контрамарку, и заканчивая «новорусскими» дамами в несусветных туалетах. Преобладали все-таки респектабельные слушатели, или, правильнее сказать, «зрители», поскольку пришли они в большинстве своем скорее поглазеть на звездного гастролера, нежели насладиться волшебными звуками, которые тот извлекает из своего Страдивари.

Пара средних лет за столиком, за который они ловко проскользнули со своими бокалами вина из буфета, лишь только он, то есть столик, освободился, не относилась ни к студентам, ни к богатеям. Не то средней руки бизнесмен с супругой, не то какие-то двое деятелей культуры — именно такое впечатление произвели бы они на стороннего наблюдателя. Типичные представители так называемого «среднего класса». На самом деле из двоих к культуре имела отношение только дама, моложавая шатенка в строгом, но элегантном платье, а интересный мужчина лет сорока пяти в костюме и при галстуке являлся государственным чиновником.

Это были первый помощник генпрокурора Российской Федерации, государственный советник юстиции третьего класса Александр Борисович Турецкий и его супруга Ирина Генриховна.

— Ну, Шурик, почему ты такой задумчивый? — спросила Ирина. — Неужели тебя напрягло первое отделение? Такая потрясающая музыка! И, конечно, Райцер — гениальный музыкант. Номер один в мире.

— Ну да, конечно, — пробурчал Турецкий, думая о чем-то своем.

— Что «конечно»? — поддела мужа Ирина. — Давай-давай, надо приобщаться к культуре, пока не поздно.

— Да я последние месяцы уже так приобщаюсь… Так приобщаюсь!

— Как это ты приобщаешься? — воскликнула Ирина Генриховна. — Ну-ка, Турецкий, колись, чем ты там занимаешься, пока я не вижу!

— Разрабатываю одно дело, — попытался отмахнуться Александр, но Ирина не отставала:

— Ну, Шурик! Расскажи! Ты никогда не рассказываешь о своих делах. Вечно секреты, государственная важность.

— Тебе правда интересно? — посмотрел на нее Турецкий. — А вот возьму да и расскажу.

— Ну расскажи!

— А вот и расскажу! — развеселился Александр. — На этот раз никаких особых секретов нет. А дело называется «арт-криминал». И касается как раз вашей культуры-мультуры.

— Дело в том, что за последние пятнадцать лет в России украдено предметов искусства на сумму… ты никогда не угадаешь — в миллиард долларов!

— Сколько? — охнула Ирина.

— Миллиард. Ты не ослышалась. Так вот, в последнее время российское искусство опутала настоящая криминальная аура. Связанная, кстати, не только с кражами. Уровень и методы бандитизма в этой сфере у нас такие, что коллекционерам и арт-дилерам впору нанимать себе телохранителей. А Россия в целом в скором времени может подняться на вершину мирового криминального арт-рынка.

— Неплохое начало!

— Понимаешь, раньше русское искусство было просто национальным достоянием, а потом вдруг оказалось, что это товар. Горячий товар. На него возник спрос, притом не только на аукционах, но и в криминальной среде.

— Так-так, это уже интересно.

— Картины, скульптуры и редкие ювелирные изделия стали средством вложения денег, предметами для спекуляций и мошенничества, а то и просто жесткого грабежа. Главное, что подпитывает криминал в сфере искусства, — это отсутствие четких правил арт-рынка.

Турецкий явно вошел в раж, он говорил как по писаному и все больше увлекался. Казалось, что одержимый своим предметом профессор читает с кафедры лекцию таким же увлеченным студентам. Глаза его загорелись. Приятно видеть, подумала Ирина Генриховна, как Шурик фанатично любит свою работу.

— Искусство, как ты сама знаешь, вещь субъективная, здесь многое решается на глазок, отношения строятся на личных контактах, а оценка произведений зависит от колебаний вкуса коллекционеров. При этом произведения искусства воруют. С течением времени изменился характер воровства, все чаще мы сталкиваемся с откровенным топорным грабежом. Типичный сценарий — обычный взлом музея и расчет на то, что охрана не среагирует оперативно.

Именно так грабанули музей в Плесе. Ночью из окна вытащили пейзаж Шишкина. То же самое в Малоярославце, в Калуге, в Бородинском музее.

— Однако, — сказала Ирина.

— Из Московского госархива вор, используя — заметь — оборудование для скалолазания, вынес несколько памятных знаков и документов Третьего рейха.

— Фу, какая гадость!

— Гадость не гадость… Ты можешь как угодно относиться к Третьему рейху, я сам отношусь к нему так же, как и ты, но это — вещи, имеющие определенную историческую ценность. Ну и соответственно финансовую ценность тоже.

— Оборудование для скалолазания, говоришь? Ну-ну! Просто какие-то каскадерские трюки! Прям как в кино.

— Да-да, Ирочка, чистое кино. А начало такого рода каскадерским трюкам положили похитители картин из Русского музея в Петербурге. Они разбили окно и вырезали две картины Перова. Так вот, говоря короче, старшему помощнику генпрокурора господину Турецкому, — Александр комично поклонился, — нашим дорогим и любимым Костей Меркуловым, именно им, и никем иным, была поставлена следующая задача: точными мазками нарисовать «картину преступности в сфере искусства».

— И старший помощник генпрокурора ретиво взялся за дело, — продолжила Ирина.

— Именно так. Помгенпрокурора Турецкий провел узкое совещание с генералами милиции Грязновым и Барановым. Турецкий распределил обязанности. И команда приступила к сбору информации. Пока же сотрудники выполняли его задание, сам господин Турецкий А. Б. углубился в криминальную сферу культуры.

— И что же он сделал, этот неугомонный Турецкий? — подмигнула Ирина Генриховна.

— А сделал твой любимый Турецкий вот что. Для начала он побывал в Федеральной таможенной службе и узнал о «шереметьевском деле». В столичном аэропорту Шереметьево только что пресечена попытка вывоза из России пяти икон конца девятнадцатого века.

— Ах икон! Ну это же классика жанра!

— Совершенно верно. Ценности сии были обнаружены в багаже гражданина Италии… — Александр не поленился полезть в карман за блокнотом.

— Да ладно, неважно, как его зовут, — сказала Ирина, но Турецкий сделал мягкий и величественный жест рукой, после чего продолжал:

— …В багаже гражданина Италии Марчелло Читани, вылетающего в город-герой Милан. Перед этим наш уважаемый пассажир синьор Читани заявил, что у него якобы нет с собой товаров, подлежащих письменному декларированию. В общем, практически ежедневно происходят такие казусы. Но самое интересное не это. Самое интересное — не украденное, а подделанное искусство.

— Опа!

— Да-да. Итак, арт-криминал. В этой среде действуют свои законы, зависящие, между прочим, от экономики нашей страны. Главными методами воров и спекулянтов в конце 1980 — начале 1990-х годов была работа на Запад. Иконы и картины всеми возможными путями переправлялись за рубеж, где продавались по таким ценам, которые местный рынок предложить был не в состоянии. Это понятно. Но сегодня арт-криминалу выгодно уже работать на внутреннего потребителя. Этот «потребитель» за последние годы здорово разбогател, изменились и приоритеты. Если раньше охотились за иконами, то сегодня больше ценится живопись девятнадцатого века, поэтому под прицелом оказались провинциальные музеи, да еще и антиквары, занимающиеся этим искусством. Характерный пример, — продолжал Александр Борисович. — В 2001 году на антикварном рынке всплыла картина Генриха Семирадского «Утром на рынок», исчезнувшая из музея города Таганрога. Преступников тогда не нашли. Но! Александр сделал эффектную паузу и театрально опустошил свой бокал вина.

— Но? — переспросила Ирина Генриховна, принимая его игру.

— Та картина, которую обнаружили сейчас, явно расходится с музейной. Там есть такой мальчик… так вот, на теперешней картине мальчик изображен в сандалиях. А на прежней, музейной, никаких сандалий не было. Мелочь, а приятно! Это особая статья преступления — создание фальшивки. И уровень фальшивок таков, что наши эксперты их определить порой не в состоянии.

— А почему именно русская живопись девятнадцатого века?

— Ну мода, понимаешь, мода! Вот почему модно носить, — Александр поискал глазами и наконец ткнул рукой в платье Ирины, — это, а пышные платья, как в девятнадцатом веке, немодно? Мода! Именно фальшивые работы русских художников девятнадцатого века — последние веяния моды в среде криминала. Теперь жулики предпочитают не воровать, а создавать шедевры. На рынок попадают поддельные картины русских художников этого периода: Кушелева, Азовского. Преступники ввозят из-за рубежа западные картины художников второго плана и «переделывают» их под великих русских мастеров.

— Ловко, черт возьми!

— Хуже того… — Турецкий понизил голос: — Говорят…

— Что?

— Ну это уже, возможно, сплетни.

— Ой, Шурик, расскажи, пожалуйста.

— Говорят, — продолжил Александр драматическим шепотом, — что и в Кремле…

— Что? — шепотом «вскрикнула» Ирина.

— Короче, якобы самому Вадим Вадимычу подарили картину работы известного русского художника девятнадцатого века. Она теперь висит на видном месте в доме нового хозяина.

— Картина? — переспросила супруга.

— Ага. И «сам» с гордостью показывает ее своим гостям, а гости у него, как ты догадываешься, не совсем простые. Президенты и премьер-министры разные. И только на днях стало ясно, что картина эта, выдаваемая за шедевр русского классика, на поверку оказалась…

— Подделкой! — выдохнула Ирина.

— Совершенно верно! Более того, кое-кто еще из видных деятелей нашей страны попал в такой же переплет. Купленные и подаренные картины, по заключению экспертов, — умелые подделки!

— Вот это да! Это уже за гранью доступного!

— Вот именно.

— То есть на сегодняшний день иконы уже не крадут?

— Конечно, крадут. И не только иконы. Наши органы ведут поиски пятидесяти пяти тысяч украденных предметов — это четыре тысячи картин, тридцать семь — заметь! — тысяч икон и полторы тысячи редких книг. А также ювелирные украшения, монеты, медали и, — Александр Борисович поднял палец, — музыкальные инструменты.

В этот момент прозвенел звонок, и толпа фланирующих зрителей-слушателей постепенно стала редеть.

— В Санкт-Петербурге из квартиры музыканта оркестра Мариинского театра похищен антикварный альт восемнадцатого века. Из Эрмитажа в 2001 году — картина французского художника девятнадцатого века Жана-Леона Жерома «Бассейн в гареме», оценивается в девятьсот тысяч долларов.

Ирина подняла глаза на Турецкого.

— Да-да. Девятьсот! Разыскивается и картина Малевича стоимостью два миллиона долларов, исчезла из частной коллекции десять лет назад. А в конце ноября прошлого года на таможне в Брянске у гражданина Украины, следовавшего поездом Москва — Киев, были изъяты три предмета старины конца девятнадцатого века на общую сумму сто семьдесят тысяч рублей.

— Тоже неплохо! По-своему талантливо.

— Да, недурно. Братина из сплава серебра, золота и бронзы, пресс-папье из серебра девятьсот одиннадцатой пробы, кулон, украшенный алмазами, и еще коробочка для хранения драгоценностей. Все предметы были тщательно подобраны друг к другу и вывозились явно на заказ.

Прозвенел второй звонок.

— Кстати о поездах. Я, Шурик, вспомнила одну историю.

— Так-так!

— Это мне одна моя коллега рассказывала. Короче, так. Жила-была советская семья: он — альтист, она — учительница литературы. Когда началась перестройка и все граждане принялись кататься туда-сюда, муж — его звали Гена — поехал в Германию и получил там место в оркестре, если не ошибаюсь — в Мюнхене.

— Понятно.

— Проблема в том, что он не мог вывезти свой альт.

— Он принадлежал ему или государству?

— Альт был его, купленный. Но по советским законам считался государственным достоянием, поскольку это был очень старый немецкий альт, девятнадцатого века. То есть вывезти семья его не могла.

— Очень интересно.

— Так вот, эта дама, по имени Лариса, когда ехала в гости к мужу в Мюнхен…

— А он уже был там? — переспросил Турецкий.

— Да, он подписал контракт и сразу же приступил к работе.

— Погоди, а на чем же он играл, если его альт был в Союзе?

— Боже ты мой, Шурик. Сразу видно, что ты не музыкант. Ну кто-то из коллег по оркестру дал ему на время инструмент. Это же дело житейское. У каждого уважающего себя оркестранта есть запасной инструмент.

— Так зачем же ему было вывозить альт?

— Как? Ну, во-первых, ему инструмент дали попользоваться, а вовсе не подарили. Во-вторых, это был его родной, любимый, привычный альт.

— Это имеет такое значение?

— Ну конечно! Свой инструмент — это как…

— Свой автомобиль?

— Гораздо больше. Это как друг. Как партнер, как муж или жена. Привычный, любимый, ты понимаешь его, а он понимает тебя и чувствует, когда тебе плохо.

— Так, это понятно, ну а в-третьих?

— Что «в-третьих»?

— Ты сказала «во-первых», «во-вторых»…

— А, ну да! В-третьих, его альт был просто объективно намного лучше, чем любой временный инструмент, который ему бы дали в оркестре.

— Я так догадываюсь, что финал твоей истории таков, что старинный альт благополучно вывезли контрабандой из СССР, и ты, жена помощника генпрокурора, неприкрыто сочувствуешь контрабандистам.

— Шурик! Прозвенел третий звонок.

— Ну так расскажи уже!

— Короче, кто-то надоумил Ларису. У нее было два красивых «фирменных» чемодана. В них внутри — ерунда, тряпки. А еще она взяла с собой в поезд старую, замызганную такую, хозяйственную сумку. На дно сумки положила альт, завернув в кухонное полотенце. А сверху набросала разную муру, которую обычно берут с собой в дорогу: жареную курицу в газете, какие-то вареные яйца, скорлупы накидала, разные обрывки и огрызки.

— Браво! Остроумно. Ну и что же?

— Ну, конечно, сумку с альтом на границе даже не открыли.

— И это мне рассказывает жена… Но история поучительная. Очень поучительная.

— Ой, Шурик, пойдем скорее, мы же на второе отделение опоздаем. Райцер будет играть концерт Чайковского — это должно быть что-то убийственное.

— В смысле?

— В смысле гениальности. Побежали! И респектабельная пара устремилась в концертный зал.

СКРИПАЧИ (продолжение)

Лишь в тот момент, когда, вытряхнув из плотного бумажного пакета, он аккуратно разложил на надгробной плите Леонида Борисовича Когана несколько заранее припасенных небольших иерусалимских камней, Райцер определенно почувствовал, что все-таки он не напрасно согласился на эту поездку. До сих пор многое из происходящего не только раздражало, но и по-настоящему злило: и чрезмерно затянувшийся полет, и тупая и надменная «проницательность» российских пограничников и таможенников, и надутая, самовлюбленная важность встречавшего его министерского хмыря…

Да и потом, разве же так он десятилетиями рисовал в воображении свое возвращение в Москву, в свой самый любимый и дорогой город? В Москву надо приезжать конечно же летом, и либо совсем рано, когда «утро красит нежным светом», либо ближе к вечеру, когда солнце, изломанное и уходящее, ослепительно отражается в окнах верхних этажей, или как это там с завораживающим волшебством в простых и обычных, казалось бы, словах изложено у Михаила Афанасьевича?

Но ночью, в метель, в пургу… Бр-р-р!..

Райцер с юных лет завоевал себе репутацию человека острого ума, стремительных словесных реакций, прагматичного, рационального, временами, возможно, даже излишне резковатого в своей саркастической ироничности. Подобный имидж его вполне устраивал, и он его всемерно поддерживал. Вторая составляющая его натуры — а здесь можно было обнаружить и чрезвычайную лиричность, и повышенную чувствительность, и даже некоторую сентиментальность — была глубочайшей личной тайной, в которую не допускались не только просто знакомые, но и самые близкие люди.

Впрочем, а были ли они у него вообще, эти самые близкие?

Со всеми женами — в официально оформленные браки Райцер вступал четырежды — отношения складывались непросто. Не являлась исключением и последняя супруга — златокудрая швейцарка Анна-Роза, довольно успешно проявляющая себя на ниве театральной критики. Внешне у них все выглядело замечательно: эффектная, состоятельная, преуспевающая пара. Но Райцер прекрасно понимал, что их союз по-европейски, в котором на первый план выходили не естественные теплота и близость, а сугубо юридические отношения, взаимные обязательства, скрепленные брачным контрактом, не являлся тем прибежищем, которое могло бы стать спасительной опорой в трудную минуту. Ментальность! Да и к тому же разница в возрасте — восемнадцать лет — начинала уже ощущаться. Нет, пока еще не тяжело и болезненно, но все же…

С детьми — и того хуже. Две старшие дочери категорически отказывались от каких-либо контактов. С младшей и с сыном никаких явных конфликтов вроде бы не было, но и хоть какой-то, хоть самой мало-мальской близости между ними тоже не существовало.

Друзья… И здесь тоже все обстояло неоднозначно. Те, с кем прошла молодость, с кем тайком пробирались в Москве на конспиративные кружки иврита и еврейской истории, разлетелись по миру, многие из них — а это преимущественно были представители музыкантского круга — с откровенной завистью отнеслись к звездному взлету Райцера, полагая себя не менее значительными и талантливыми фигурами в музыкальном мире. Конечно, прошедшие десятилетия обогатили его массой знакомств и общений с выдающимися личностями. И не только среди музыкальной элиты, в которую он входил на равных правах и в которой ощущал себя естественно и непринужденно. Представители древнейших аристократических фамилий, вплоть до королевских особ, выдающиеся ученые, знаменитые актеры, писатели и конечно же музыканты, музыканты, музыканты… Блистательные знакомые! Но друзья ли?

— Что это значит? Как это понимать? — Владимирский с удивлением воззрился на выложенные Райцером светло-песочные камешки.

— Леонид Борисович был евреем, Юра. А у евреев принято возлагать на могилу камни, не цветы.

— Зачем же мы тогда… — Владимирский озадаченно сделал неопределенный жест в сторону двух прекрасных букетов роз, которые несколькими минутами раньше он тщательно уложил на им же очищенную от снега часть плиты возле памятника.

— Ничего страшного. Цветы — это тоже хорошо. Да и потом, в мире все давным-давно так перепуталось, что уже и в Израиле на кладбище приносят цветы. Но обязательно и камни, — и, усмехнувшись, добавил: — Во всяком случае, их никто не украдет и не перепродаст.

(Припомнились рассуждения по дороге шофера Сережи, который, кстати, по просьбе Владимирского и ездил за этими самыми букетами, что, мол, сейчас зима, поэтому смело можно возлагать красивые и дорогие цветы, их сейчас же прихватит морозом, и никаких бомжей они уже не заинтересуют. А в ответ на недоуменную реплику Райцера тот же знаток жизни Сережа пояснил, что летом красивые букеты тут же крадут и перепродают по дешевке. «Боже мой, какая дичь!» — «Конечно, дичь, — охотно согласился Сережа, — но им-то что? Три-четыре букетика толкнул — смотришь, к вечеру на бутылку и набралось». — «И кто же у них покупает, если известно, что это цветы ворованные, с могил?» — «Кому известно, кому нет… Покупают. Недорого ведь». — «Ну и нравы, однако». Мудрец Сережа пожал плечами.)

— И что же, ты всегда возишь с собой запас камней? — хмыкнул Владимирский и, поняв по быстрому и колючему взгляду Райцера, что сболтнул что-то неуместное, стушевался: — Извини.

— Нет, конечно. Просто я пару недель назад, когда уже было ясно, что эта поездка в Москву состоится, был в Иерусалиме, ну вот и… Ладно. Все. Хватит. Поехали.

Конечно же вчера они засиделись с Юркой допоздна, ну, возможно, не так долго, как случалось по молодости, и тем не менее. Квартира была действительно хорошо оборудована, у них в России это называется почему-то «евроремонт». Министерский чинуша не обманул: нашлось и что выпить, и чем закусить. Ну да они-то теперь еще те питоки и едоки! Юрка на диете, после шести вечера вообще ничего не ест, Райцер тоже старается быть поумереннее. Ну а спиртное… Так, чисто символически. Все-таки завтра концерт.

И первое «фе», которое Геральд высказал своему другу, касалось именно концерта, вернее, его программы. Ну какой сумасшедший, скажите на милость, ставит в один вечер концерты Бетховена и Чайковского, произведения настолько разные и столь плохо совместимые, что это и для исполнителей, и для слушателей создает определенный эмоциональный дискомфорт. Дискуссия завершилась немного по простонародному принципу: «сам дурак». «Почему ты согласился?» — «Извини, но ведь и ты тоже!» В итоге порешили, что полными идиотами оказались юнесковские организаторы этого благотворительного концерта, которые сами ни черта не понимают в музыке, но считают возможным выступать не только инициаторами, но и, до какой-то степени, диктаторами в организуемых ими акциях.

Взаимное дружное охаивание далеких и неизвестных юнесковских функционеров вдруг почему-то необыкновенно сблизило. Пошел обычный тривиальный человеческий треп «за жизнь». Жены, дети… Владимирский в этом плане представал каким-то идеальным образцом супружеского совершенства. Как женился на последних курсах консерватории на своей сокурснице, так и сохранил на всю жизнь верность этой юношеской влюбленности. «Что с мамой, Юра?» — «Увы, мама шесть лет назад „сгорела“ за считаные месяцы. Рак. А твои?» — «Стареют потихоньку. Папа сильно сдал за последние годы. А мама, тьфу-тьфу-тьфу, держится пока молодцом. Я купил им небольшой домик в новых районах Тверии, на горе. Оттуда потрясающий вид на Кинерет. Ну да ты вряд ли знаешь эти места». — «Обижаешь. Я там выступал». — «В Тверии?!» — «По линии русской православной миссии». — «А, ну если так. На обычный концерт в этой глухомани и двадцати человек не залучить».

Естественно и непринужденно разговор перешел на творческие вопросы. Выяснилось, что оба достаточно хорошо знают последние работы друг друга. Глобальная всеохватность средств массовой информации, оперативно выходящие большими тиражами на CD и DVD наиболее примечательные записи концертов крупнейших музыкантов мира без труда позволяли быть в курсе всего наиболее нового, достойного и значительного.

— Юра, дирижером ты стал действительно высококлассным. Каждая следующая твоя интерпретация и современных произведений, и уже затертого донельзя традиционного классического репертуара все более и более интересна, точна, выразительна.

Одно только меня огорчает: ты слишком мало стал выступать как скрипач-солист. А ведь в этой области ты по-прежнему непревзойден и, я уверен, далеко еще не сделал всего, что просто обязан сделать по своему мастерству и масштабу.

Щедро расточая искренние комплименты дирижерской и исполнительской деятельности Владимирского, Райцер сознательно уходил в сторону от каких-то оценок Юриных композиторских работ, ибо работы эти были, на его взгляд, малодостойны внимания: несамостоятельность, скованность, эклектичность. А заставить себя с похвалой отзываться о чем-то, что, в общем, казалось ему малоинтересным, Гера и в молодости не умел. Не научился он этой обтекаемой дипломатичности и за всю последующую жизнь. И уж кто-кто, а Юра прекрасно знал эту бескомпромиссную сдержанность друга детства и прекрасно понял, что скрывается за умолчанием его композиторских начинаний.

— Герка, оркестром я заболел по-серьезному. Все-таки, как бы мы ни восхищались и ни восторгались своим исполнительством, более могучего и совершенного музыкального инструмента, чем оркестр, нет. Ну а сольные выступления… Нет, ты неправ, я играю не так уж и мало. Но сам понимаешь, времени на все катастрофически не хватает, занимаюсь я сейчас далеко не так регулярно, как привык делать всю жизнь. А отсюда иногда и излишнее волнение на сцене, нет, не скажу, что какая-то неуверенность, этого пока еще, слава богу, нет, но, что называется, знаешь свои грехи. Что-то недоучил, что-то не успел повторить, перепроверить… И это конечно же создает некоторую напряженность.

С каждой минутой их встречи атмосфера становилась все более дружелюбной и теплой.

— Ну похвастайся уже наконец своим «Страдом». Футляр открывали почти что священнодействуя.

Владимирский извлек скрипку, долго, пристально и нежно, как какую-то неземную и нереальную красоту, изучал инструмент глазами, прежде чем позволил себе приблизить скрипку к подбородку и извлечь первые звуки. Он не исполнял что-то определенное и законченное. Отдельные пассажи и мелодии, переходы из регистра в регистр, он «дегустировал» и наслаждался…

— Старик, я могу тебя только поздравить. Это действительно необыкновенный инструмент. Возможно, один из лучших, созданных стариком Антонио.

— Нравится? Да что там говорить! Я и сам от него без ума.

— Невероятная глубина, мощь и благородство внизу и нечто изысканнейшее в верхних регистрах. Фантастика!

— Между прочим, сегодня не только я, но и эта скрипка вернулась в Россию после многолетнего отсутствия.

— То есть?

— Ну ты же, разумеется, не меньше меня наслышан о бесчисленных легендах, связанных со многими скрипками Страдивари, об их невероятных историях, приключениях и злоключениях…

— Естественно.

— У тебя в руках — инструмент, невероятным чудом уцелевший в годы революции и Гражданской войны, прошедший через несколько фронтов, через бесчисленные переходы власти из рук в руки — а каждая из них предпочитала начинать свою деятельность с однообразной триады: крушить, ломать, убивать, — через обстрелы, погромы, пожары… Ну, в общем, что тут говорить? Ужасы истории России двадцатого века давно уже ни для кого не секрет.

— Ладно, это… А скрипка?

— Скрипка… Скрипка вроде бы была приобретена во Франции и привезена в Россию в середине девятнадцатого века кем-то из семейства Юсуповых, кем-то не из представителей основной княжеской ветви, а из отдаленных родственников.

— Ну-ну…

— А вывез ее из Крыма в конце Гражданской войны некий штабс-капитан… Грушин, Грушевский, Грушицкий… Ей-богу, не помню его имени. Какая-то фруктовая фамилия. Где-то у меня это записано…

— Может быть, Грушницкий?

— Не надо! Михаила Юрьевича я всегда очень любил. Да и сейчас, признаться, нередко перечитываю с большим удовольствием. Если бы это точно была фамилия лермонтовского персонажа, уж как-нибудь я запомнил бы ее с первого раза и безо всяких записей!

— Ну-ну-ну-ну…

— Был ли этот офицер действительным владельцем скрипки или, так сказать, сумел прибрать к рукам нечто, оказавшееся в той мясорубке бесхозным, — этого никто не знает и никогда уже не узнает.

— Ну дальше, дальше…

— А что дальше? Капитан прошел обычный для беглецов того времени путь. Стамбул. Белград. Париж. Но поскольку когда-то в юности он то ли учился в Англии, то ли просто жил там некоторое время и прилично знал английский, целью его одиссеи были Британские острова. С невероятными сложностями и лишь по прошествии немалого количества лет он своей цели добился. Но хорошее знание языка золотых россыпей ему не обеспечило. Бедствовал, перебивался случайными заработками, ну все, через что прошли многие русские офицеры. Скрипку, однако, хранил. И даже в самые черные дни не делал попыток продать ее. Возможно, это действительно была какая-то семейная реликвия и вещь чрезвычайно дорогая для него по каким-то ностальгическим соображениям, а возможно, что тоже представляется вполне реальным, он опасался, что нищий, выставивший на продажу столь дорогой коллекционный предмет, сразу же окажется под подозрением у британских властей. А они, особенно если дело касается эмигрантов, в таких вопросах шутить не любят. В конце концов нашему изгнаннику повезло. Ему удалось устроиться шофером к лорду Нэшвиллу. Судя по всему, он служил добросовестно, ибо лорд Нэшвилл был вовсе не из числа альтруистов, которые из гуманистических соображений терпели бы у себя на службе оболтусов и разгильдяев.

— Слушай, это уже готовый авантюрный роман!

— Подожди. Еще не все. Через какое-то время наш капитан показал лорду свое сокровище. Нэшвилл, сам немного игравший, пришел в ужас, ибо состояние скрипки после стольких передряг было критическим. Необходима была срочная и, разумеется, дорогостоящая реставрация, на которую у капитана, естественно, средств не было. Тогда лорд убедил этого самого Грушина продать ему инструмент, нашел замечательных мастеров, вложил очень солидные средства и… В общем, скрипка была спасена.

— Потрясающе! Ну а капитан…

— А что капитан? Получив в руки не слишком большую, но для него гигантскую сумму, капитан начал погуливать. Сделал серьезную аварию, рассорился с Нэшвиллом, был уволен и… покатился. Несколько месяцев спустя его нашли в каком-то сомнительном кабаке, конечно же без денег и с ножом в груди.

— А скрипка осталась у лорда?

— Естественно. Он же ее купил на совершенно законных основаниях, оплатил экспертизу, оформил паспорт… Ну проделал все, как полагается.

— Но предыдущая история…

— Знаешь, нотариально заверенной фразы: «Документы утеряны во время революции в России», я полагаю, было вполне достаточно, тем более что заинтересованным лицом являлся не кто-нибудь, а британский лорд.

— Ну а ты…

— Лорд с супругой присутствовали на моем первом концерте в Лондоне. Ему в то время было уже далеко за восемьдесят, но как он выглядел, как держался!.. Настоящий аристократ! Леди Элизабет, кстати, моложе его более чем на тридцать лет. По-видимому, чем-то я им приглянулся.

— Неудивительно!

— Ладно тебе! Последовало приглашение на уикэнд в их замок, и после кофе лорд познакомил меня со своей красавицей. И не только познакомил, но и предложил играть на ней. Причем совершенно безвозмездно. Даже страховку продолжал сам оплачивать. Знаешь, в то время у меня тоже был Страдивари от Чикагского фонда, замечательный инструмент, но это чудо…

— Можешь не объяснять.

— Ну и вот с тех пор мы вместе. Лорд скончался несколько лет назад. В завещании никаких особых распоряжений о скрипке не оказалось, она как бы автоматически перешла во владение леди Элизабет. Эта невероятная женщина порывалась было подарить мне инструмент, но, ты понимаешь, я чувствовал бы себя последним жуликом, если бы согласился принять такой фантастический подарок, тем более зная, что леди испытывает финансовые затруднения и даже выставляет на аукционы кое-что из семейных реликвий. Так что я буквально уговорил ее продать мне скрипку. Конечно, сумма, которую я смог ей предложить, значительно скромнее того, что можно было бы выручить на аукционных торгах, но она и ее пыталась еще уменьшить. Но тут уже я был тверд. Вот такая вот история, Юрочка.

— Да, действительно нечто исключительное. Помолчали минуту-другую.

— Герка…

— Угу… Ну что?

— Знаешь, у меня вопрос… вероятно, нескромный, наверняка нетактичный, но…

— Ну давай-давай, чего уж там!

— Ты ведь был таким энтузиастом всяческих еврейских начинаний, ну там иврит, кружки, израильские книжки…

— Было дело.

— Казалось бы, вполне логично для тебя уехать в Израиль…

— А я и уехал в Израиль, несмотря на то что в то время вполне возможно было прямо из Вены, не заезжая в Тель-Авив, сразу же дернуть в Америку.

— …хотя какой ты там еврей? Дай бог, если на осьмушку.

— Не на осьмушку, а на целую четвертинку. Но ты прав. По израильским законам я вообще евреем не являюсь. Там национальность определяется по матери.

Ну а мама… Ты же помнишь ее присказки: «Из Золотой Орды через цыганский табор в Скандинавские королевские фамилии». На девяносто процентов — выдумки, фантазии и семейные легенды. Но что-то правдивое в этих импровизациях определенно есть.

— А при чем тут Израиль?

— Как сын еврея, я въехал туда на совершенно законных основаниях, получил гражданство — кстати, израильским паспортом и сейчас пользуюсь не меньше, чем британским, причем пользуюсь с удовольствием и с уважением к этому документу, отслужил в армии…

— Что?!

— Да. А что тебя так удивляет?

— Ты и армия?

— Ну, слушай, служба у меня была, конечно, своеобразная. С утра пораньше начальник подразделения, раздавая задания на день, в конце взвывал: «Райцер! На занятия!» Это значило, что я должен был закрыться в отведенной мне комнатушке и четыре-пять часов отпиликать на скрипке.

— Господи!

— Но и на вышке с автоматом мне тоже случалось постоять.

— Как?!

— Да очень просто. И должен тебе сказать, что ничего ужасного, а тем более унизительного в этом не было. Армия. Как все, так и я.

— Ну, Райцер, да ты еще и в рейнджерах побывал.

— Рейнджер из меня, конечно, был еще тот, и тем не менее…

— Так почему же в конце концов Лондон?

— Во-первых, не в конце концов. Я же объяснил, что мое израильское гражданство действительно, что для Израиля я — гражданин страны, живущий за границей. Таких очень много. А почему в свое время пришлось начать искать выходы за границу?.. Видишь ли, Израиль — очень маленькая страна, не нуждающаяся в таком количестве музыкантов, артистов, писателей, художников, которое на нее свалилось. Да и, честно говоря, страна на статус мировой культурной Мекки пока что не тянет да и не претендует. Есть другие заботы. Ну а нам же нужны широкие масштабы, объемный круг общения, размах, всеохватность… — и продолжил после некоторой паузы: — Слушай, я читаю тебе лекцию, как какой-нибудь заурядный чиновник-пропагандист из израильского СОХНУТа. Давай честнее и откровеннее: в Лондоне мне удобнее, спокойнее, благополучнее. Поэтому я живу там. Все.

После ухода Владимирского Райцер еще долго сидел в глубоком, уютном кожаном кресле, еще и еще раз прокручивая мысленно детали и подробности встречи со старым товарищем. Нет, черт возьми, несмотря на огромное количество прошедших лет, они все-таки сумели найти сегодня какую-то добрую, человеческую интонацию, сумели восстановить ту ниточку, которая так прочно связывала их в годы юности. Райцер очень хорошо помнил свой последний разговор с Юрием по телефону. Он был абсолютно честен в своем нежелании создавать Владимирскому какие-то проблемы из-за общения с ним. Но это была не вся правда. Подспудно на него сильно давил непрестанный зудеж Марика Рудницкого: «Твой Владимирский — гэбэшник. Он постоянно встречается с куратором консерватории. Поосторожнее с ним». Скорее всего, Рудницкий, с присущей ему маниакальной манией преследования, безбожно передергивал, если не попросту врал. Он, с его непомерными амбициями вкупе с профессиональной несостоятельностью, и самого Райцера несколькими годами позже обозвал агентом КГБ. «Ну что, сплел в Израиле свою сеть, а теперь отваливаешь в Лондон, продолжать „благородную“ шпионскую, во славу Лубянки, деятельность?» Разумеется, все отношения были раз и навсегда прерваны. Но контактов с Владимирским это, разумеется, не возродило. И вот разве что сегодня…

Райцер подошел к бару. Плеснул себе в бокал на палец-полтора «Chivas Regal», разводить содовой не стал, еще чего, портить такой продукт! Вопиющее и беспрецедентное нарушение установленных десятилетия назад священных правил: накануне концерта — никакого спиртного. Но сегодня был особенный день. Сегодня перед глазами проплывали картинки какого-то далекого и уже, казалось бы, нереального прошлого, сегодня в подсознании всплывали какие-то полузабытые слова, встречи, даже запахи и вкусы. Сегодня необходим был допинг, который помог бы снять напряжение и спокойно уснуть. А не выспаться перед концертом — еще хуже, чем выпить.

Через десять — пятнадцать минут Райцер безмятежно почивал на широченной кровати под каким-то немыслимым псевдокоролевским балдахином.

Банальная и тривиальная формула из любого традиционного детектива: внезапные ночные телефонные звонки никогда не сулят ничего доброго. Звонок, вздернувший вскоре после полуночи едва-едва задремавшего Владимирского, не был исключением.

— Юрий Васильевич? Я не слишком поздно? Не разбудил? — Мягкий, извиняющийся и доброжелательный баритон главного администратора оркестра звучал так, как будто голосовые связки его обладателя были смазаны каким-то животворящим бальзамом.

— Именно что разбудили. А у меня, между прочим, завтра и репетиция, и концерт.

— Юрий Васильевич, примите мои искренние извинения и сожаления…

— Так, давайте не будем сотрясать воздух пустопорожними словесами. Ближе к делу. Что за срочность такая, чтобы звонить мне в первом часу ночи?

— Да никакой такой срочности! Просто мне хотелось бы уточнить некоторые детали завтрашнего распорядка дня…

— Есть какие-то проблемы?

— Ни в коем случае! В коллективе все здоровы, все в отличной творческой форме и с огромным интересом ждут предстоящего концерта.

— В чем же тогда дело?

— Видите ли, Юрий Васильевич, артисты оркестра были бы крайне заинтересованы услышать мнение маэстро Райцера не только о концертах, в которых они будут ему аккомпанировать, но и о чисто оркестровом произведении, исполняемом под вашим управлением, увертюре «Леонора».

— Что за чушь? Что вы городите?

— Юрий Васильевич, вы напрасно так раздражаетесь. Я, собственно, не предложил ничего необыкновенного. Есть вещи, о которых музыканты никогда не будут говорить со своим дирижером и художественным руководителем, но которые тем не менее их и волнуют и интересуют. Что предосудительного в том, что оркестр желал бы выслушать мнение выдающейся мировой знаменитости о своей работе? Я лично ничего криминального в этом не вижу.

— Я тоже. Но не кажется ли вам, уважаемый, что вы слишком далеко выходите за рамки вашей профессиональной деятельности? Вы умелый администратор, в этом никто не сомневается, но, может быть, все-таки не стоило бы вам так активно вмешиваться в сугубо творческие вопросы?

— Э-э-э, Юрий Васильевич, вопросы административные, творческие, да и финансовые, в конце концов, в наше время так тесно переплетены, что прочертить между ними какие-то четкие границы зачастую очень сложно.

— Возможно. Но в любом случае половина первого ночи — не лучшее время для их обсуждения. И я не имею ни малейшего желания вступать сейчас в какие-то демагогические дискуссии.

— Да боже упаси! Я и не намерен открывать никаких дискуссий. Просто было бы очень желательно, чтобы маэстро Райцер, после того как он отыграет концерт Бетховена, выкроил бы несколько минут, чтобы послушать чисто оркестровую работу коллектива. В конце концов, это просто дань уважения к оркестру, с которым выступаешь.

— Послушайте, вы…

— Не надо нервничать, Юрий Васильевич, и тем более кричать. Будем оставаться в рамках интеллигентного общения. — И после некоторой паузы: — Кроме того, нас ведь, в конце концов, связывают достаточно доверительные отношения, не так ли? — Возникла еще более продолжительная пауза. — Так вы не забудете попросить маэстро Райцера послушать вашу «Леонору»?

Силе, с которой швырнул трубку на рычаг Юрий Владимирский, могли противостоять только очень старые и надежные модели телефонных аппаратов. Именно такой, перешедший уже в разряд антиквариатной реликвии, и сохранился еще в спальне у Владимирского. Любые новомодные пластмассовые игрушки от подобного удара просто разлетелись бы на куски.

Как надо было понимать этот поздний звонок? Чего, собственно, хотел от него добиться его администратор? И этот отвратительный намек на особо доверительные отношения… Вот мерзавец!

…Новый главный администратор появился в коллективе несколькими месяцами раньше, чем туда в качестве главного дирижера и художественного руководителя пришел Юрий Владимирский. Конечно же симфонический оркестр, в смысле организации материальной базы, не столь сложный организм, как какой-нибудь, даже весьма второстепенный, драматический театр, с его декорациями, конструкциями и изощренными художническими придумками. И тем не менее поле деятельности для толкового администратора-снабженца открывалось самое широкое: от модернизированных пультов с надежными, а не гаснущими каждые полчаса лампочками, до удобных и специально обустроенных контейнеров, в которых перевозился в гастрольных поездках громоздкий инструментарий, от уютных и качественно оборудованных душевых до металлических шкафов-полусейфов, где можно было с достаточной гарантией безопасности хранить дорогостоящие музыкальные инструменты. Умело и грамотно организовывались гастроли оркестра: рейсы, которыми летел коллектив, выбирались самые удобные, если предстояли пересадки, то все стыковки были разумно просчитаны и осуществлялись с минимальными потерями времени, артисты всегда размещались в достойных и комфортабельных гостиницах.

Того, что когда-то по молодости ему довелось работать в органах КГБ, администратор никогда не скрывал, подчеркивая, что он не служил, а именно работал в каких-то хозяйственных структурах всесильного ведомства. Не делал он тайны и из того, что именно старые связи и знакомства помогали ему столь успешно функционировать сегодня на благо оркестра. Вообще-то это был, безусловно, незаурядный человек. Достаточно того, что, уйдя из ГБ, он не ограничился, как многие другие, эксплуатацией весомости уже снятых, но все равно значительных и могучих погон. Учился, защитил диссертацию. Владимирский, разумеется, не помнил, кандидатом какого именно «ведения» был его администратор. Но то, что он на самом деле являлся не пресловутым «искусствоведом в штатском», а действительно что-то там защитил, сомнению не подлежало. Впрочем, одно другого не исключало.

Несколько месяцев новый художественный руководитель и финансово-административное руководство работали, что называется, «душа в душу». Конфликт возник, когда на какой-то пачке финансовых документов потребовалась виза Владимирского. Вероятно, уверенный в себе администратор не предполагал, что главный дирижер — личность сугубо творческая — станет вчитываться в скучные финансовые цифири. А Владимирский вчитался. И ужаснулся. Не надо было обладать никакими специальными знаниями или быть дипломированным экспертом, чтобы понять: под прикрытием академической шапки уважаемого музыкального коллектива шло дикое и беспардонное разворовывание очень и очень существенных средств. Избежать в сложившихся обстоятельствах нелицеприятного разговора никак было нельзя.

К удивлению и изумлению Владимирского, администратор держался не только спокойно и уверенно, но даже, пожалуй, и нагловато.

— Юрий Васильевич, а как вы полагаете, все те, кто помогает мне улучшать условия жизни и творчества нашего коллектива, делают это «за спасибо»? Юрий Васильевич, мы же с вами не вчера родились!

— Только не надо рассказывать мне сказки! Суммы, уходящие в никуда, столь значительны, что на них разом можно было бы скупить всех снабженцев Москвы.

— Должен вас разочаровать: вы не знаете их истинных аппетитов.

— А мне кажется, что я очень хорошо почувствовал размах вашего аппетита. И приложу все усилия, чтобы соответствующие структуры доказали правомерность этого предчувствия.

Нет, администратор не то что там испугался или смутился. Как раз наоборот! Его профиль буквально бронзовел на глазах, в маслянистом и неуловимом взгляде появились пристальность и жесткость.

— И еще раз, Юрий Васильевич: мы с вами не дети. Мы люди солидного возраста. И за прожитые годы, накопив в своем жизненном багаже массу добродетельных поступков, мы, к сожалению, вынуждены признать: свершалось нами и нечто не столь благовидное.

— Это вы к чему? Я вас не понимаю.

— Поясню. Как бы вам понравилось, если бы достоянием широкой общественности стало то, что народный артист России, лауреат, дипломант и прочая-прочая-прочая Владимирский был в свое время осведомителем КГБ?

— Что-о-о?!

— Верю, что прискорбный факт своего сотрудничества с органами вы вычеркнули и из своей биографии, и из памяти. А между тем в моем сейфе лежит копия вашей информации о сионистской деятельности вашего соученика Геральда Райцера. С соответствующим адресом, числом и вашей подписью.

— Но это же было…

— Знаю, Юрий Васильевич, все знаю. Знаю, что в ГБ пришли к выводу, что пользы от сотрудничества с вами не будет никакой, и оставили вас в покое. Но документ тем не менее сохранился. Как вы считаете, Юрий Васильевич, в ваших ли интересах, чтобы он стал широко известен?

— Это… это… это грязный шантаж!

— Терпеть не могу это гнусное слово. Тем более что к определению наших взаимоотношений оно никоим образом не подходит.

— У нас нет и не может быть никаких взаимоотношений!

— И опять-таки вы ошибаетесь, Юрий Васильевич. У наших взаимоотношений очень добротная и надежная основа. В вашей власти потребовать изучения допущенных мной некоторых… м-м… ну, скажем так, финансовых вольностей, в моих руках — документ, сильно подвергающий сомнению вашу кристальную честность и неподкупность. Один — один. Итак?

Что делать в подобных обстоятельствах? Плевать в морду, бить по роже, пасовать?

Владимирский спасовал.

И отношения с администратором действительно установились на какой-то нейтральной отметке. Все требования и пожелания главного дирижера неукоснительно исполнялись, к советам и рекомендациям администратора Владимирский относился с серьезной и вдумчивой беспристрастностью, тема их напряженного, многолетней давности разговора никогда больше не поднималась. Единственное, от чего всегда стремился уклониться Юрий Васильевич, — подпись документов, подготовленных и составленных главным администратором.

И вдруг сегодня вновь возник мотив особой доверительности их сотрудничества. С чего бы это?

«Черт бы его побрал! Четвертый час ночи. А завтра концерт. И чего, собственно, добивается от меня этот прохиндей?»

УЖИН В ЦДЛ

Префект Центрального округа города Москвы Николай Ефремович Выхин отмечал свой пятьдесят девятый день рождения. Несмотря на то что дата эта никакая не круглая и даже, можно сказать, что-то колючее есть в ней, в этой дате, в этом «недоставании», «недотягивании» до ровных шестидесяти, так вот, несмотря на это, праздник был шумный и помпезный.

Конечно, префект Центрального округа — человек небедный, но все же вряд ли стал бы так выкладываться ради обычной, некруглой даты. К чему эти купеческие забавы? На торжестве настояли его новые друзья, «мальчики-бизнесменчики», как он их называл про себя, они же сами все организовали и оплатили, так сказать, «угостили» именинника, своего старшего друга Николая Ефремовича. Разумеется, новорожденный понимал, что красивый их жест не вполне бескорыстен, так же как и сама их дружба, что он, префект Выхин, нужен этим могуче набирающим обороты восходящим звездам отечественного бизнеса, которые так хотят стать крутыми олигархами. Но кому не приходилось идти на компромисс с собственной совестью? А ведь получать подарки и знаки внимания так приятно. К тому же ребята они были неплохие, эти самые Олег Лисицын и Толя Орликов, особенно последний, он как-то покультурнее, поинтеллигентнее, что ли. С ними приятно выпить-закусить, поговорить о том о сем. Опять же в баньку сходить, попариться, ну и так далее. Поэтому Выхин не пренебрегал дружбой «мальчиков-бизнесменчиков». Впрочем, «мальчики» они были уже довольно сомнительные: обоим основательно перевалило за сорок.

Идея провести торжество в знаменитом ЦДЛ принадлежала Толе. Этого эстета забавляла мысль, что день рождения его приятеля пройдет в знаменитом Дубовом зале, помнящем Алексея Толстого, Булгакова, Пастернака, Ильфа и Петрова. Толя же и взял на себя подготовку пиршества, причем справился со своей задачей блестяще. Да, что и говорить — вечер удался!

Во главе праздничного стола восседал сам именинник — Николай Ефремович Выхин. Человек среднего роста, плечистый, крепкий, с седыми волосами, но без малейших признаков лысины, спортивный, подтянутый и какой-то… надежный, что ли. Стабильный. Дамы рядом с виновником торжества не было. Префект овдовел четыре года назад, на холостяцких пирушках не отказывался от традиционных «банных» шалостей с девочками, но постоянной подруги не имел.

Справа от него сидел Толя, он же Анатолий Николаевич Орликов, высокий, элегантный, подтянутый джентльмен, безукоризненно одетый, вальяжный и небрежный. Слева — Олег Сергеевич Лисицын, иначе — Олежек, из породы «вечных мальчуганов»: что-то неуловимо несолидное было во всем его облике, что-то изобличало в нем выходца из наглоглазых рядов городской шпаны, и тут уж не спасал ни пиджак за три тысячи долларов, ни ранние залысины. Оба господина также были без спутниц. Приглашенных было всего человек сорок — ближние и дальние знакомые юбиляра, различные важные люди, а также средней важности, ну и несколько совершенно неважных тоже просочилось в качестве массовки.

Праздник, организованный Анатолием Николаевичем, определенно удался. Ярчайшие огни, которыми был освещен Дубовый зал, отражались в хрустале изысканных бокалов, а в бокалах искрилось шампанское «Вдова Клико», закуски также демонстрировали самый изысканный вкус устроителя: икра, мидии, омары, устрицы.

В качестве ведущего была приглашена всероссийская звезда — популярный пародист и шоумен Кирилл Ласкин.

— Дорогие россияне… — пророкотал он полупридушенным голосом. Каждый следующий конферанс он произносил, находясь «в образе» одного из своих персонажей. На сей раз это была крупная политическая фигура прошлого десятилетия. — Я думаю, шта-а-а…

— Так что там за планы были у вас насчет рынка, Николай Ефремыч? — говорил не слушавший Кирилла Ласкина Толя.

— Сейчас, сейчас, погоди. — Именинник расплылся в улыбке.

— Перед вами выступит, — гнул свое конферансье, — наша знаменитость, обаятельнейшая…

— Смотрите, смотрите, Коля! — шепнул Олег Лисицын. — Это наш вам сюрприз.

— …Маргарита Вайль!!!

Легким дуновением ветерка, неслышными шагами спустилась по знаменитой дубовой лестнице изящная гибкая тень, и вот под звуки инструментального вступления своего позапрошлогоднего хита «Все зависит от тебя» знаменитая певица предстала в лучах прожекторов.

— Вот это да! — выдохнул юбиляр. — Вот за это спасибо, ребята! Как же вы ее уломали?

— Э, Ефремыч, — развязно скрипнул Олежек. — С этой публикой надо проще. Лабухи, они и есть лабухи. Главное — башлять прилично, тогда их можно развести на что угодно.

— Нам просто хотелось сделать вам приятное, — улыбаясь, произнес Толя, одновременно укоризненно глядя на своего приятеля.

«Все… зависит от тебя!» — шептала в микрофон прелестнейшая Маргарита Вайль, обворожительно улыбаясь Николаю Ефремовичу Выхину.

В кармане у Олега Лисицына зажужжала невидимая пчела.

— Да! Алло! Ростик? Это ты? Ну где ты, блин? Олег подмигнул Анатолию.

— Товар с тобой? Ну вот и молоток! Жди там, сейчас мы с Толяном спустимся.

Олег нагнулся и шепнул Орликову на ухо:

— Педик наш прибыл. Пошли за картинкой.

— Олежек, ну сколько тебя учить? Что тебе за дело, каковы сексуальные пристрастия господина Вишневского? Нас он интересует вовсе не как педик, а как талантливый искусствовед. Точнее, в данном случае — арт-дилер.

— Учи, учи… Ученого. Ты всегда меня учишь. И не надоест!

— Ладно, идем. Где он, в Сигарной комнате?

— Ну.

— В смысле «да»?

— Ну.

— Пошли. Николай Ефремыч, мы с Олежкой вас оставим буквально на пять минут. Вы уж нас простите.

Двое бизнесменов вышли из пиршественного зала и проследовали в Сигарную комнату. Анатолий Орликов, никогда не куривший сигарет, но любивший побаловаться иногда сигарой, выбрал себе свою любимую «Cohiba Exquisito», искусное творение кубинских мастериц с табачной фабрики «El Laguito». Чуждый всяческих изысков Олег Лисицын поглядел на него иронически и демонстративно закурил сигарету «Ява».

На мягком кожаном диване, закинув ногу на ногу, сидел очень худой человек средних лет и маленькими глотками пил коньяк. Вся его поза демонстрировала расслабленность и даже праздность.

— Добрый вечер, — мягко произнес он, салютуя бокалом. — Не желаете коньячку, Анатолий Николаевич? Это «Курвуазье Икс-О», замечательный. Вы бы оценили. Олегу Сергеевичу не предлагаю, он все равно предпочтет водку.

Сидевший на диване был одет в идеального покроя синий клубный пиджак с золотыми пуговицами. Галстука на нем не было, но из-под воротника рубашки виднелся небрежно повязанный пестрый шейный платок, символизировавший, по-видимому, принадлежность к богеме. Черты лица были настолько тонкими, что казалось, об них можно порезаться, а в волосах художественно пробивалась седина. Если приглядеться повнимательнее, можно было заметить, что глаза любителя коньяка чуть-чуть подведены.

— Здравствуйте, Ростислав Львович, — ответствовал Орликов. — Нет, благодарю, коньяка сейчас не хочу.

— Здорово, Ростик, — в свою очередь поприветствовал и Олег. — Ну где товар?

— Минуточку, пожалуйста. — Ростислав Львович хлопнул в ладоши и тихонько крикнул: — Игорёша, голубчик, будь другом, принеси нам, пожалуйста, картину.

В комнате возник субъект невыразительной внешности, несший перед собой нечто, обернутое большим платком.

— Силь ву пле! — торжествующе воскликнул Ростислав Вишневский, сдергивая покрывало и обнажая картину в массивной раме. — Ну как? Хороша, правда? Что скажете, Анатолий?

Орликов с минуту молчал, а потом наконец вымолвил:

— Да, что ни говори, великий мастер был Георгий Васильевич Азовский.

— А как это называется, я забыл? — реагировал Лисицын.

— Картина называется, — любезным тоном ответил Вишневский, — «Морской пейзаж. Севастополь». Вот сертификат, все документы в порядке. Экспертиза, подлинность и так далее.

— Кто эксперт?

— Владимир Егорович Василенко, из Третьяковской галереи. Ну как всегда.

— Ну что ж… Берем, — произнес Орликов. — Я так понимаю, о цене мы условились?

— Сто пятьдесят, как и было сказано, — в подведенных глазках Ростислава Вишневского сверкнул некий огонек, — и «Морской пейзаж» ваш.

— Олежек, деньги при тебе? Лисицын открыл свой солидный «дипломат» и достал оттуда бумажный пакет, который и вручил Вишневскому.

— Можешь, Ростик, не пересчитывать. Мы фуфла не гоним. Все как в банке.

— Ну что вы, Олег! — сказал Ростислав с мягкой укоризной. — Разве я мог в вас усомниться? Ведь мы столько лет сотрудничаем.

— Ну, — Орликов поднялся из мягкого кресла во весь свой почти двухметровый рост, — тогда нам пора. Спасибо, Ростислав Львович.

Он пожал Вишневскому руку. То же самое сделал и Лисицын, не скрыв, впрочем, некоторого чуть брезгливого колебания. Оба бизнесмена вышли, забрав с собой небольшую картину, и спустя минуту уже стояли вместе с ней напротив «новорожденного» префекта Центрального округа Николая Выхина.

Кирилл Ласкин вышел в центр и заговорил очередным знаменитым политическим голосом:

— Мы вынуждены прервать трансляцию стриптиза. Таково наше волевое решение, а недовольных мы будем мочить…

Среди публики раздались смешки.

— Ну, в общем, вы поняли. Жестоко мочить. Очень жестоко и бескомпромиссно. Возможно даже, — ведущий заговорщицки понизил голос, — возможно даже, в сортире!

Тут конферансье резко сменил образ и продолжил уже другим, еще не совсем забытым, окающим говорком:

— Товарищи! Процесс пошол, товарищи! Слово для доклада предостовляется Онотолию Николаевичу Орликову. Включите, пожалуйсто, пятый микрофон!

Орликов и Лисицын подошли к эстраде, Анатолий взял у ведущего микрофон.

— Уважаемый… нет, дорогой наш Николай Ефремович! Не откажитесь в знак нашей дружбы принять от Олега и меня небольшой подарок. Пусть он напоминает вам о нас и о нашей к вам самой искренней симпатии.

Олег Лисицын махнул рукой, и здоровенный охранник внес накрытую платком картину.

— Зная ваше пристрастие к русской живописи девятнадцатого века, мы позволили себе, — Анатолий мигнул Олегу, и тот эффектным жестом сорвал с картины платок, — подарить вам эту картину. Это «Морской пейзаж. Севастополь». Художник Георгий Азовский.

По Дубовому залу пронесся шелест изумления.

— Ребята, да вы с ума сошли! — только и смог вымолвить именинник. — Я не могу принять такой дорогой подарок.

— Вы нас смертельно этим обидите, Николай Ефремович! Вы знаете, что мы можем себе это позволить, не рискуя своим куском хлеба. И нам очень хочется подарить вам именно эту вещь.

— Спа… спасибо! У меня просто нет слов! — Выхин действительно был поражен и искренне растроган. Казалось, он вот-вот заплачет от умиления. — Спасибо!

Он обнял и расцеловал Анатолия, а потом Олега.

— Знаете что? — Выхин потащил обоих дельцов обратно к столику. — Раз такое дело, то надо выпить на брудершафт.

Он наполнил рюмки. Рука его лихорадочно подрагивала.

— Значит, так. Зовите меня просто Коля и на «ты». Ура!

— Ура!

— Виват! Я требую продолжения банкета!

И банкет действительно продолжался. Шампанское и водка лились щедрыми потоками, баранина «Сервантес» и стейк «Гоголь» сменяли телячью вырезку «Пастернак» и оленину на гриле «Маяковский», а их, в свою очередь, сменяли другие знаменитые фирменные блюда всемирно известного ресторана, и все более и более натужно шутил Кирилл Ласкин.

Как ни пытался Анатолий Орликов навести разговор на проект ликвидации рынка с созданием на его территории транспортного узла и торгового центра, сделать ему это не удавалось, поскольку префект, постепенно хмелея, проявлял все больше интереса к девочкам из кордебалета и все меньше — к разговорам о делах. Картину, которую по его просьбе аккуратно и надежно завернули, он поставил рядом со своим стулом и периодически незаметно поглаживал ее, как любимую кошку.

И уже глубоко за полночь наконец решено было расходиться по домам. Праздник закончился.

— Надо позвонить, чтоб прислали мою машину, — сонно выговорил Выхин.

— Ни в коем случае, Коля! Я вас отвезу! — горячо запротестовал Орликов. — То есть тебя отвезу.

— Да и я в принципе могу. — Лисицын, казалось, был чем-то встревожен. — Давай лучше я, мне ведь по дороге.

— Не волнуйся, Олежек, мне тоже по дороге, — не уступал Орликов. — Ты в следующий раз Колю отвезешь, хорошо?

— Ну хорошо, — нахмурился Олег.

— Не обижайся.

— Ребяточки, да к чему такое беспокойство? — продолжал сопротивляться префект.

— Коля! — строго отчеканил Анатолий. — Никакого! Беспокойства! Тут! Нет! Идем. Машина у меня большая, марки «Мерседес». Вам… тьфу ты, да что же это такое! Я хотел сказать, тебе будет удобно.

Трое вышли из здания ЦДЛ, возле которого уже стояли два совершенно одинаковых серебряных «Мерседеса». Орликов подвел Выхина к первому из них и распахнул перед ним дверь:

— Прошу.

— А как же Олег? — продолжал беспокоиться Николай Ефремович.

— А Олежек за нами поедет. Вторая машина — его. Драгоценную картину аккуратнейшим образом положили в багажник того же автомобиля и тщательно укрепили.

— Теперь надежно. Можно ехать.

Маленькая кавалькада стремительно и почти бесшумно летела сквозь ночь. Первым шел японский внедорожник «Хонда», за ним — два длинных и блестящих «Мерседеса», и замыкал колонну джип «БМВ». Все четыре машины были почему-то одинакового серебристого цвета, и от этого казалось, что вечерний город пронзает маленькая серебряная стрела.

В головной машине начальник охраны с лицом, похожим на древесный сруб, мучил и донимал молоденького рыжего водителя:

— Звезда в созвездии Большой Медведицы. Шесть букв, третья мягкий знак.

Водитель натужно кряхтел: очень хотелось послать начальника подальше, но грубить было невозможно, а как сделать это элегантно, рыжий не мог придумать.

— Итальянская актриса, сыгравшая в фильме Д. Линча «Синий бархат». А, вот: узкая дорога в горах.

— Серпантин, — радостно выпалил шофер.

— Ишь ты какой умный! Сам знаю, что серпантин. Да вот только букв-то всего пять. Четвертая «п». Ну?

В замыкающем процессию джипе «БМВ» разговоров не было. Мрачный шофер слушал радио «Шансон», его напарник сосредоточенно изучал порнографический журнал.

Пассажиры первого «Мерседеса» вели неспешную беседу.

— Толя, дружок, вы просто… ты просто не представляешь, как вы с Олежеком меня порадовали картинкой. Такая прелесть!

— Прекрасно. Я так рад это слышать.

— А как ты думаешь, она там в порядке, в багажнике? С ней ничего не случится?

— В полном порядке! Мы хорошо ее упаковали и укрепили, а багажник у меня совершенно чистый. Я же в нем дыни на базар не вожу.

Николай Ефремович Выхин захихикал.

— Может, коньячку? — гостеприимно предложил Анатолий. — У меня здесь прекрасный бар.

— Нет, дружочек, спасибо. Мне уже хватит. Я, пожалуй, немного перебрал свою норму. Это в молодости я мог принять на грудь. А сейчас годы уже не те.

— Да ну, бросьте! То есть брось. Ты еще хоть куда. Орел!

— Орел-то орел, да знаешь, между нами говоря, иной раз сердчишко маленько беспокоит. А может, это я все придумываю?

— Конечно, придумываешь! В твои годы еще жизнь только начинается. Давай-ка по чуть-чуть. Это коньяк «Хенесси Парадиз».

— Ну только по чуть-чуть!

Орликов открыл потайную панель и извлек бутылку и два гигантских бокала величиной с голову, налил в каждый на донышко коньяку, после чего, обхватив свой сосуд обеими руками, принялся вдыхать аромат изысканного напитка.

— Ну, за ваше здоровье! То есть за твое здоровье!

— Спасибо, дружочек. Бокалы-великаны встретились, издав чистый, мелодичный звон.

А во втором «Мерседесе» в одиноком молчании ехал Олег Лисицын. Он опустил перегородку, отделявшую салон от кабины водителя, и хмуро смотрел в окно. Не включал ни видеомагнитофон, ни радио, не пил, а только курил и глядел на заснеженную Москву по другую сторону тонированных стекол.

А снег в этом году действительно выдался знатный. Только вчера утихла метель, несколько дней подряд крутившая нескончаемые снежные массы и забрасывавшая ими окоченевший зимний город. Лишь к сегодняшнему вечеру городские очистные службы худо-бедно привели дороги в порядок, но и сейчас чувствовалось, что водители напряжены больше, чем всегда. Вот и головная «Хонда» резко вильнула, объезжая некое препятствие. Сидящий на переднем сиденье амбалоподобный любитель кроссвордов рявкнул на водителя:

— Ну ты, мудак! Не дрова везешь!

— Да там дохлятина какая-то на дороге, — виновато затараторил рыжий, — наедешь, потом будешь от колес полдня отскре…

Но договорить он не успел, потому что в эту самую секунду раздался оглушительный взрыв, на секунду стало светло как днем, воздух наполнился огнем и ощущением близости смерти. Автомобиль Анатолия Орликова горел как свеча.

Оглушительно завизжали тормоза, и сразу много людей побежали к подбитому «Мерседесу», передняя часть которого полыхала огнем.

— Шеф, вы живы?

— Скорей, вытаскивай его!

— Да звони же в «скорую», кретин!

— Быстрее, быстрее…

— Может же еще рвануть!

Вокруг горящей машины нервически суетились охранники, и только рыжий шофер «Хонды» стоял чуть поодаль с отрешенным лицом и тихонько бормотал:

— Черная кошка к несчастью… Черная кошка к несчастью…

— Ты о чем? — подозрительно спросил его шеф охраны — любитель кроссвордов.

— Там… на дороге… Ты еще мне замечание сделал…

— Ну! — рявкнул кроссвордист. — Говори же, чтоб тебя, что там было?

— Черная кошка. Дохлая. Я сразу подумал: это не к добру.

— Э-э, — охранник раздраженно махнул рукой и отошел от него.

Анатолий Орликов бережно, под руку выводил из покалеченной машины своего гостя.

— Николай Ефремыч, вы в порядке? Ты в порядке? Цел?

— Да вроде цел, — как-то заторможенно ответил седой. — Вот только… больно… Очень больно.

Он схватился рукой за грудь и внезапно осел в снег.

— Николай Ефремыч! Коля! — Высокий, словно подрубленный, упал на колени и принялся трясти седовласого. — Вам плохо?

Но, заглянув в стеклянные глаза своего собеседника, понял, что тот уже мертв. Подбежал Олег Лисицын.

— Убью! Урою гадов! Какая сука могла это сделать?

— Да погоди ты, — цыкнул на него Анатолий, — вот. — Он указал на труп Выхина.

— Е-елки… — присвистнул Лисицын.

Подоспела «скорая». Седобородый врач с усталыми глазами наклонился к телу Николая Ефремовича и довольно-таки безразлично молвил:

— Умер.

— Это, доктор, мы уже догадались, — едко заметил Лисицын. — А вот от чего?

— Видимо, инфаркт. Реакция на взрыв, стресс. Сердце не выдержало. Да, наверное, и алкоголь в крови, — добавил врач, принюхиваясь. — А теперь извините, меня живые ждут.

Санитары грузили в фургон водителя орликовского «Мерседеса», он пострадал сильнее всех и находился без сознания.

Вскоре появились пожарная и милиция. Пожарники раскрутили длиннющий брандспойт и направили мощную струю на горящий «Мерседес». Небритый оперативник в камуфляжной куртке начал первичный опрос свидетелей. Таковых, собственно, было немного: кроме самих участников трагедии только лишь два собачника, прогуливавшие своих питомцев и издалека видевшие взрыв.

— Мы гуляли с Иванычем по бульвару. Смотрим — братки едут. Я еще Иванычу говорю: глянь, мол, братки поехали. А он: нет, мол, это артисты.

— Почему вы так решили?

— На красный свет потому что остановились, воспитанные такие.

— Что было дальше?

— А как только от светофора отъехали — тут и баба-ах!

Собачники оживленно жестикулировали.

— Дай мне сигарету, — обратился к Олегу некурящий Анатолий. — Надо же… Бедняга Выхин! В свой собственный день рождения! И ведь так радовался этой картине, просто как дитя.

— Да, кстати, Толян, а что с картиной? Про картину-то все и забыли.

— А что ей сделается! — отмахнулся Толя. — Багажник же не пострадал. Значит, и картина в нем цела. Только сейчас ребята ее намочат. — Он кивнул на пожарников.

— Так надо им сказать, — метнулся Лисицын.

— Оставь, Олег. Хрен с ней, с этой картиной. Я о другом говорю. Вот ведь как оно в жизни происходит, понимаешь, Олежек? Люди уходят, а вещи остаются. Вещи остаются. Люди уходят.

СКРИПАЧИ (концерт)

К вечеру Райцер почувствовал, что ему удалось преодолеть все свои негативные эмоции и должным образом настроиться на предстоящее выступление. Конечно же программа составлена далеко не лучшим образом, есть в ней какое-то детско-юношеское пижонство, но ведь, в конце концов, он же с ней согласился, так чего же теперь на кого-то пенять? Ну и потом, свою трактовку концерта Бетховена он, при всей доходящей иногда до самоедства самокритичности, полагал одной из достойнейших своих работ. Так почему бы не начать возвращение в Москву именно с Бетховена? А Чайковский… Что ж, ему не дали в свое время исполнить этот концерт на конкурсе имени его автора. Так он сделает это сегодня, в том же легендарном, прославленном, уникальном в своем роде зале.

Утренняя репетиция прошла легко и радостно. Оркестр был великолепен. Юрка демонстрировал замечательное дирижерское мастерство: тонкий, чуткий, деликатный аккомпаниатор, глубокий и серьезный музыкант. Собственно, ничего другого Райцер и не ожидал.

Некоторым разочарованием стала встреча с журналистами. Вчерашняя великолепная блондинка не появилась. Вместо нее от «Эха Москвы» был какой-то бородатый, нечесаный хмырь. Нет, конечно, он уже не тот ловелас и волокита, каким вспоминает его по юношеским приключениям Владимирский, но от легкой, ни к чему не обязывающей гастрольной интрижки глупо было бы отказываться. Что ж, журналистам не повезло. Коли среди действующих лиц отсутствует главная героиня, извините, ребята, тратить время на пустопорожнюю болтовню нет никакого желания. Встреча с прессой была свернута в считаные минуты.

После поездки на кладбище Райцер и Владимирский пообедали в Доме композиторов. Собственно, по-настоящему обедал лишь Владимирский, Райцер же, по давно установившейся привычке, перед концертом ограничивался лишь небольшим перекусыванием. Вот и пытайся тут при совершенно ненормальном распорядке дня сохранять разумный и полезный для здоровья режим питания! Разумеется, после концерта, да еще с такой сложнейшей программой, он будет голоден, как волк, и ужин, который полагалось бы «отдать врагу», совместится с несостоявшимся обедом.

Поспать, к сожалению, не удалось. Дурацкий балдахин нависал, как какие-то надутые ветром пиратские паруса. Кровать, однако, была удобной, и, повалявшись часок-полтора, Райцер почувствовал себя вполне отдохнувшим и полным сил.

Все. Пора собираться. Душ. Бритье. Фрак. Запонки. Две рубашки. Мягкая, из ангорской шерсти, кофта типа тужурки. Скрипка, разумеется! Поехали!

Райцер любил концерты, в которых время его выхода на сцену было точно определено. Первый звонок, второй, третий, пять минут вежливости для опоздавших — и вперед. Сегодня, похоже, он будет иметь «удовольствие» топтаться у двери на сцену и ждать, пока соизволят завершить свои словоизлияния «говоруны» — выступающие перед концертом представители московской администрации и ЮНЕСКО, а они ведь могут болтать бесконечно долго, столько, что и на сцену уже выходить расхочется. Нет, москвич, слава богу, был достаточно лаконичен. Чем теперь ответит?.. Опля! Вот это да!

Рядом с юнесковским чиновником в великолепном вечернем платье в качестве переводчицы появилась… вчерашняя журналистка.

— Нет, Юра, второй такой загадочной страны, как Россия, в мире нет и быть не может. Уж такая, казалось бы, эмансипированно-независимая — и на тебе. Плечи-то только кажутся голыми, а присмотришься — на них погоны!

— Зато у тебя снова появился шанс. Ты все сокрушался, что ее не было на пресс-конференции.

— Я? С гэбэшницей?

— Теперь это ведомство называется ФСБ.

— Один черт! Впрочем… Еще не вечер. Посмотрим, как там сложится.

— О, вот это разговор. Ну пошли. Появление на сцене Райцера и Владимирского было встречено бурными аплодисментами. Аплодировал зал, аплодировал оркестр, аплодировал и сам Владимирский. Неоднократно раскланявшись, Райцер сделал знак в сторону дирижера, что, мол, достаточно, пора бы и начинать.

Заигралось легко, уверенно и радостно с самой первой ноты. Через огни рампы Райцер пытался всмотреться в лица слушателей. Ну, разумеется, как и следовало ожидать, зал заполнен этими пресловутыми богатеями, «новыми русскими», как их называют. Еще бы! Цены на билеты достаточно высоки и на обычных концертах, далеко не всем они по карману; что же касается «гуманитарных» акций, вроде сегодняшней, то тут уже откровенно под маркой сбора средств назначаются запредельные суммы, доступные лишь толстосумам. В большинстве своем сам по себе концерт им глубоко безразличен. Но как же не покрасоваться на престижной и дорогостоящей «тусовке»? Впрочем, нет, не все в зале из этой породы. Райцеру удалось высмотреть немало интеллигентных и заинтересованных лиц, явно появившихся здесь не только для того, чтобы «себя показать»; вполне возможно, среди них есть и его старые и верные поклонники. А вон и джинсово-шерстяно-небрежные молодые ребята и девчонки, буквально впивающиеся в него глазами. Молодцы студенты, сумели-таки пробиться через все заслоны-препоны! Вот это и есть его истинные слушатели, вот для них-то и интересно играть по-настоящему!

Если уже первое появление Райцера на сцене вызвало шумный и бурный прием, то после исполнения концерта зал разразился шквальными овациями. Сколько раз он выходил на поклоны — шесть-семь-восемь, — трудно сказать: много. Они раскланивались и вместе с Владимирским, и, в большинстве случаев, Юрий предоставлял эту честь лично ему, три-четыре раза Райцер приглашающим жестом поднимал весь оркестр… И — цветы. Не те помпезные корзины, которые он уже видел заготовленными к окончанию концерта его устроителями, а просто букеты от его поклонников: поскромнее и побогаче, роскошные и совсем простенькие. Но в каждом из них — искреннее признание, не показушная, а естественная радость от этой состоявшейся наконец встречи. Райцер почувствовал, что у него что-то как-то защипало в глазах. «Этого еще не хватало, старый дурень! Совсем уже распустился!» И, уйдя в очередной раз со сцены, решительно направился в артистическую. Через несколько минут до него донеслись звуки бетховенской «Леоноры» — чисто оркестрового произведения, включенного в программу исключительно для того, чтобы дать возможность солисту немного отдохнуть между труднейшими концертами.

В артистической Райцер первым делом сбросил фрак и рубашку, которую смело можно было выжимать, как после стирки. На второе отделение заготовлена новая, свежая.

Иногда Райцер переодевал и фрак. Но сегодня он посчитал, что в этом не будет необходимости. Все-таки зима. Жарко, конечно, но не до безумия.

На несколько минут расслабленно откинулся в кресле. Прием — фантастический! Он не сомневался, что москвичи встретят его очень тепло. Но чтобы так!.. Впрочем, именно сегодня он, вероятно, был вполне достоин этого. Бетховен несомненно удался.

Так. Юрий просил хоть немного послушать их «Леонору». Зачем — не очень понятно. Никаких встреч с коллективом, а тем более обсуждений не предполагалось. Ну обещал так обещал. Накинув свою домашнюю кофтенку, Райцер прошел по показанному Юрием коридорчику и открыл дверь в какую-то полуложу-полубалкончик, в котором он оставался невидимым из зала. Оркестр был на высоте. Прекрасная трактовка, прекрасное исполнение. Собственно, ничего другого он и не ожидал. Все, пора возвращаться и действительно хоть немного отдохнуть. Чайковский есть Чайковский.

В артистической царил прежний, им же самим созданный хаос: разбросанные вещи, валяющиеся под стулом зимние ботинки, наброшенная на кресло дубленка, которую ему подыскали на время российских гастролей. На столе — раскрытый, фирменный, с его личной монограммой скрипичный футляр.

Пустой. Скрипки в футляре не было.

И вновь Владимирский с восхищением отметил всегда потрясавшие его выдержку и самообладание Райцера. Когда у человека несколько минут назад похитили не просто очень дорогую вещь, а нечто значительно более ценное и родное: часть его человеческой и творческой сущности, часть его души, было бы естественным закатывать истерики, ломать руки, метаться из угла в угол в бессильной ярости.

Ничего подобного не было. Неестественно бледный, покусывающий губы Райцер встретил Владимирского у выхода со сцены и, отведя немного в сторону, почти что прошептал на ухо:

— Юра, пропала моя скрипка!

— То есть как? — не сразу включился в сказанное Юрий Васильевич.

— Или это чья-то дурацкая шутка, или ее действительно украли, но скрипки на месте нет.

Лишь мгновение потребовалось Владимирскому, чтобы осознать услышанное, а осознав, гаркнуть во всю мощь своих могучих легких: «Что?!?!»

Оркестранты, разбредавшиеся в разные стороны на время перерыва, замерли на месте: никогда еще им не приходилось слышать из уст своего интеллигентного, неизменно вежливого художественного руководителя такого вопля. Владимирский опомнился.

— Извините, — поспешно бормотнул он в сторону музыкантов и, подхватив Райцера под локоть, буквально потащил его в артистическую.

Необходимо было срочно предпринимать какие-то шаги: куда-то звонить, кому-то сообщать, вызывать милицию. А что именно и в какой последовательности, Владимирский понятия не имел. В подобной ситуации он оказался первый раз в жизни.

Впрочем, первоочередное сейчас — начинающееся через несколько минут второе отделение концерта.

— Гера, что делаем? Отменяем концерт?

— Ты с ума сошел! Ни в коем случае!

Владимирский и сам понимал, что это невозможно. Скандал — а невероятный, гнусный, позорный скандал и так уже имел место — с отменой концерта принял бы и вовсе грандиозные размеры.

— Где твоя скрипка, Юра?

— Дома. Посылать за ней — меньше чем за час не обернешься.

— Не годится. Не надо привлекать излишнего внимания. А чрезмерно затянутый антракт — прецедент.

— Здесь у меня Гварнери. Инструмент отличный, но к нему конечно же надо привыкнуть. Он и размером несколько побольше, ну и потом, этот гварнериевский бордово-вишневый лак…

— Нет, это сразу же бросится в глаза. А если до зала дойдет весть о краже, будут не Чайковского слушать, а шушукаться о случившемся.

— Очень хороший Страдивари из госколлекции у нашего концертмейстера. Может быть…

— Давай посмотрим. Приглашение зайти в антракте в артистическую к Райцеру ничуть не удивило концертмейстера оркестра Михаила Семеновича Бершадского. Подобное случалось довольно часто. В последнюю минуту рождались какие-то не предусмотренные ранее пожелания, возникала необходимость оговорить детали предстоящего исполнения, уточнить последние нюансы. Некоторое недоумение вызвало настойчивое, дважды повторенное напоминание главного дирижера о необходимости обязательно захватить с собой скрипку. Ну что же, и в этом не было ничего сверхъестественного. Есть вещи, которые не так-то просто объяснить словами, но одна вживую сыгранная фраза может сказать музыканту значительно больше, чем целый многостраничный теоретический трактат.

Весть о случившемся потрясла пожилого, опытного и немало повидавшего на своем веку музыканта.

— У нас в оркестре? В наших артистических?

— Михаил Семенович, я понимаю и разделяю ваши чувства. Но сейчас речь не об этом. Не согласитесь ли вы предоставить на время Геральду Викторовичу свою скрипку? Надо же как-то спасать концерт, а другого достойного инструмента у нас сейчас нет.

— О чем вы говорите, Юрий Васильевич? Почту за величайшую честь! Геральд Викторович, прошу вас!

Райцер бережно приложил скрипку концертмейстера к подбородку, беззвучно пробежался пальцами по струнам, затем взмахнул смычком и исполнил несколько головокружительных пассажей.

— Действительно замечательный инструмент. Я рад за вас, Михаил Семенович.

— Спасибо, Геральд Викторович. Но есть одна маленькая поправка. Скрипка не моя, а государственная.

— А… Ну да, ну да… А, извините, как же вы? На чем же вы сейчас сможете играть? Не хотелось бы лишиться сегодня вашего ведущего голоса…

— Никаких проблем, Геральд Викторович. Я уже давно свою вторую скрипку держу здесь, на работе. Мне, знаете, как-то всегда казалось, что здесь, в железном шкафу, почти что сейфе, как-то надежнее, чем дома. Конечно, сегодняшнее происшествие заставит многое пересмотреть.

— Огромное вам спасибо, Михаил Семенович, и… ни пуха ни пера! Всем нам!

— К черту, Геральд Викторович!

Урегулировав вопрос со скрипкой — а в сложившихся обстоятельствах можно было считать, что решить его удалось и быстро, и успешно, и почти что безболезненно, — Владимирский немедленно вызвал главного администратора, препоручив тому немедленно заняться необходимыми контактами с органами власти. И несмотря на рьяную демонстрацию последним бурного возмущения случившимся, шумного и многословного негодования на недостаточную подготовленность служб безопасности, Юрий Васильевич чувствовал в его сетованиях определенную фальшь. А перехватив мельком брошенный на него администратором взгляд, Владимирский уловил в нем и наглость, и дерзость, и глумливое самодовольное торжество.

Тем временем прозвучал третий звонок. Концерт продолжался.

— Ну, Турецкий, что скажешь? Неужели и такой Чайковский тебя не убедил?

— Безусловно убедил. Меня только очень волнует состояние твоих конечностей.

— В смысле?

— Ты аплодировала с такой силой, что я серьезно опасаюсь за целостность и сохранность твоих рук.

— Да иди ты!

Конечно же Александр Борисович несколько лукавил. Завершив в далеком детстве свое музыкальное образование после трех или четырех уроков игры на фортепиано, Турецкий, к счастью, не успел за это короткое время выработать стойкое отвращение к извлекаемым из различных музыкальных инструментов звукам, которое обычно приобретают насильственно обучаемые ненавистному искусству юные особы. Но и взрастить в себе некоторый опыт даже в пассивном, чисто слушательском восприятии классической музыки ему также не довелось. Однако, будучи от природы человеком, наделенным великолепной интуицией — и не только в своих сугубо профессиональных занятиях, — зерна настоящего и подлинного от всяческих мусорных плевел он умел отличать безошибочно. И эта интуиция подсказывала ему, что сегодня они присутствовали не просто на концерте, а на некоем священнодействии, где это самое подлинное, великое и уникальное было продемонстрировано в полном объеме.

Что же касается показного равнодушия и повышенной ироничности, то в них воплощалась своего рода защитная реакция многоопытного юриста. Дай только Ирине волю, тут же пойдут всякие там «рубато»-«пиццикато», «экспрессия», «интонация» и прочие заумные термины, в которых Турецкий абсолютно ничего не смыслил. А кому же хочется демонстрировать себя полным профаном, даже если разговор затрагивает ну абсолютно чуждые ему области и материи?

— Нет-нет, я действительно очень рад, что ты вытащила меня на этот концерт. Надо, конечно, иногда…

— Ловлю на слове!

Пробираясь к выходу, Турецкий наметанным взглядом не мог не отметить появление в среде слушателей нескольких характерных фигур, которые не столько были озабочены скорейшим получением своей верхней одежды, сколько присматривались к толпе, как бы кого-то выискивая.

— О, чую дух родных кабинетов. Прилично охраняют, однако, поклонников международного светила.

— Ты, Шурик, совсем оторвался от жизни, вращаясь в своих высоких инстанциях. А охраняют сейчас не только твоих министров и депутатов, но и простых смертных, даже тухлых интеллигентов, посещающих симфонические концерты. Тем более сегодня, на концерте скрипача из Израиля.

— Во-первых, он не из Израиля, а из Лондона…

— Это одно и то же.

— Здрасте!

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

— А во-вторых, перед началом концерта никаких особых мер безопасности я не заметил, а это значит… — За неспешной беседой достойная пара миновала между тем массивную входную дверь, и сразу же в глаза бросились мигалки нескольких милицейских машин. — Ну вот, пожалуйста, еще и милиция в усиленном составе! Это безусловно означает, что за время концерта что-то такое случилось.

— А еще это значит, что сейчас правая рука генпрокурора А. Б. Турецкий бросит на произвол судьбы свою даму и помчится выяснять, что там происходит.

— Ни в коем случае! Первый помощник генпрокурора сегодня отдыхает. Имеет право, в конце концов?!

— Так что, дама может надеяться на некоторое внимание?

— Не только на внимание, но и на настойчивое ухаживание. А посему… посему… Как насчет ужина где-нибудь в симпатичном месте?

— Уж не соблазняете ли вы меня, господин государственный советник юстиции?

— Безусловно!

— Ну что ж, перед таким напором трудно устоять…

— Так куда?

— Ой, Шурик, да куда хочешь, решай сам.

Подобные празднично-сюрпризные вечера случались в их семейной жизни столь редко, что Ирине действительно ничего определенного не приходило в голову. А посему наилучшее — полностью довериться выбору мужа.

Турецкий на мгновение прикрыл глаза, потер переносицу и решительно повернул ключ в замке зажигания.

«Гигант, Герка, поистине гигант! После такого удара суметь так собраться, настроиться и выдать на чужом инструменте нечто совершенно невероятное!» Уж кто-кто, а Юрий Владимирский, сам десятки раз игравший этот популярнейший концерт, многократно аккомпанировавший его различным солистам, как никто мог по достоинству оценить свежесть, оригинальность и истинную глубину исполнения Райцера.

Отгремели безумные овации, авансцена похожа была на витрину роскошного цветочного магазина, демонстрирующего коллекционные корзины и букеты. Настало время окунуться в не слишком радостные послеконцертные следственные будни.

Оперативная группа, прибывшая вскоре после начала второго отделения, уже проделала значительную работу. Тщательнейшим образом был исследован замок в артистической Райцера, на котором не обнаружилось ни малейшего намека на следы взлома. Совершенно очевидно, что открывали его обычным, нормальным ключом, а следовательно, в организации похищения был задействован кто-то из своих, имеющих доступ к щиту, на котором располагались ключи. Были дотошно опрошены сотрудники охраны, сидевшие на служебном входе. Безрезультатно. Два молодых парня начали работать совсем недавно, далеко не всех артистов огромного коллектива знали еще в лицо, а любая репетиция или концерт всегда сопряжены с многочисленными перемещениями участников: кто-то входит, кто-то выходит, вновь возвращается — и так до бесконечности, большинство с футлярами, чехлами от музыкальных инструментов, портфелями и даже чемоданами. За всеми не углядишь. Одному из охранников, правда, как-то бросился в глаза вышедший вскоре после начала антракта человек в шикарном кожаном пальто с поднятым воротником и очень красивой норковой шапке. Но ничего предосудительного в его поведении не было, а если что и могло показаться странным, так это несоответствие очень качественной и дорогой одежды слишком уж зачуханному и ободранному скрипичному футляру. Но опять-таки никаким криминалом тут не пахло, и охранник не счел необходимым поинтересоваться личностью кожаного господина.

Райцера и Владимирского, уставших и даже измочаленных прошедшим тяжелым концертом, отпустили довольно быстро. Все, что они могли сообщить на данный момент следствию, было уже запротоколировано, а поиск каких-то возможных нюансов и тайных пружин происшедшего вряд ли мог разрешиться сиюминутно.

— Знаешь что, Герка, нечего нам сегодня сидеть как двум сычам — каждый в своем углу. Поехали ко мне.

— Ну я не знаю… Беспокоить твою жену…

— Жена вот уже две недели пьет водичку в Карловых Варах. Я, собственно, изначально предполагал, что ты будешь жить у меня. Но в Министерстве культуры встали на дыбы: «Как вы не понимаете, Юрий Васильевич, столь важный и значительный визит… Придавать ему оттенок частной поездки совершенно недопустимо!» Ну я и «проникся» государственными интересами. А уж сейчас… Да пошли они все к черту!

Посиделки не получились ни веселыми, ни многословными. Не то было настроение.

— Ну для концерта в Петербурге ты, естественно, возьмешь мою скрипку.

— После случившегося даже и не знаю: возможно ли так рисковать?

— Это не твоя забота. Я завтра переверну все министерство — и будь спокоен: они сумеют обеспечить надежную охрану.

— Одного не понимаю, Юра: зачем? Зачем красть скрипку, которую никогда никому нельзя будет показать, кроме разве что таких же приятелей-ворюг, а уж тем более использовать ее по прямому назначению. Впрочем, возможно, будущий хозяин моего Страдивари умеет играть что-нибудь типа: «Жили у бабуси два веселых гуся». Погиб инструмент.

— Гера, не надо так пессимистично. Поверь, наши следователи умеют достойно работать, когда захотят. А в этом случае, безусловно, захотят, хотя бы из духа конкуренции. Ведь сейчас твоя страховая компания начнет поднимать на ноги весь мир, вашу полицию, Интерпол… И сегодня, по-моему, приезжали достаточно толковые ребята.

Но ведь это были первые, кого выхватили на это ЧП. А завтра мы подключим к делу лучшие силы. Вот что, я с утра же первым делом — в Генпрокуратуру. Пусть сразу же по горячим следам подключают лучших из лучших.

— Тебя там уже ждут.

— Ну, знаешь ли, все-таки как-никак, но я народный артист России. От меня нельзя так просто отмахнуться.

— Ладно, Юра. Давай спать.

— И то правда.

Возможно, железные нервы Райцера и тут сыграли свою благотворную роль, но Юрий Васильевич спал плохо, нервно и как-то дергано. И самым противным было то, что в смутных и бессюжетных сновидениях несколько раз мелькнула гнусная ухмылка его собственного главного администратора.

МЕРКУЛОВ И ДРУГИЕ

Заместитель генерального прокурора России Константин Дмитриевич Меркулов проводил глазами тяжелую дверь, закрывшуюся за последним посетителем, облегченно потянулся и развалился в своем удобном мягком кресле. Достал из пачки сигарету, задумчиво повертел ее в руках и положил на стол: хватит уже курить, сколько можно. И так никакого здоровья не осталось.

День у Меркулова выдался беспокойный. Дело в том, что его шеф, генеральный прокурор Владимир Михайлович Кудрявцев, накануне вечером лег в больницу — так, ничего особенного, обычное дежурное обследование, как-никак возраст уже не мальчишеский, и, следовательно, все мыслимые и немыслимые дела в полном объеме свалились на его заместителя.

Сегодня на прием к генеральному было записано одиннадцать человек — от министра до сотрудника лесхоза. Меркулов обстоятельно поговорил с каждым из них, но более всего его взволновала беседа с двенадцатым посетителем, попросившим принять его вне очереди. Этим внеочередным был прославленный российский музыкант Юрий Васильевич Владимирский, скрипач и дирижер, художественный руководитель Государственного академического симфонического оркестра «Москва». Меркулов не знал Владимирского лично, но неоднократно бывал на его концертах. «Первая скрипка России». Правда, в последнее время играет нечасто, больше времени уделяет дирижированию и композиторству. Звезда. Знаменитость. Практически каждый его концерт — без преувеличения — сразу входит в историю отечественного музыкального исполнительства.

И вот Юрий Владимирский, собственной персоной, появился в кабинете Меркулова, сразу заполнив собой все его пространство. Притом кабинет у Константина Дмитриевича совсем даже и не маленький, но было что-то такое роскошно-избыточное в этом посетителе, его великолепной шубе, его эффектной манере держаться, даже в трагической интонации его разговора.

— Катастрофа! Господин генеральный прокурор, это катастрофа!

— Заместитель, — мягко поправил Меркулов.

— Как, простите? — встрепенулся визитер.

— Я — заместитель генерального прокурора, — уточнил Константин Дмитриевич.

— Ах, да. Извините.

— Так что же произошло?

— Это катастрофа для всей российской… да что там! Для мировой культуры! И невероятный позор для нашей страны!

— Так что же все-таки случилось?

— Ее украли! Это позор и катастрофа! Украли!

— Кого украли? — Константин Дмитриевич начинал едва заметно скучать.

— Скрипку! Страдивари!

— А подробнее? — жестко спросил Меркулов, внутренне превращаясь в стальную пружину.

И тогда Владимирский рассказал.

Вчера в Большом зале Московской консерватории состоялся долгожданный концерт всемирно известного виртуоза Геральда Райцера. После многих лет изгнания знаменитый скрипач вернулся на родину.

Ну кто такой Райцер, объяснять Меркулову не было нужды. И раньше слышал он эту запоминающуюся фамилию, да и к тому же вот совсем недавно… да нет, позвольте! Именно вчера он говорил о нем со своим другом и помощником Сашей Турецким, а в какой связи? Кажется, тот чуть ли не на концерт его собирался, или что-то в этом роде. Пробило его на культуру, понимаете ли!

Так вот, оказывается, зарубежная знаменитость — Райцер — и отечественная, то есть Владимирский, учились в одном классе в детской музыкальной школе, а затем и в консерватории. Потом Райцер уехал в Израиль, сделал сумасшедшую карьеру, обосновался в Лондоне. Живет ярко и красиво, концертирует по всему миру. Неоднократно был назван в прессе «первой скрипкой мира». Единственная страна, куда пока не приводила Райцера его разветвленная концертная деятельность, — это Россия. Почему — установить не удавалось: то ли какая-то застарелая обида, то ли иная причина. И именно Владимирский и был главным инициатором того, чтоб уговорить-таки Геральда Райцера после долгих лет молчания дать два концерта на Родине, в Москве и в Санкт-Петербурге.

Первый, московский, концерт прославленного музыканта входил в серию благотворительных концертов под названием «Подари мне жизнь». (Редкий случай, когда не приходится сомневаться в чистоте намерений авторов благотворительной акции, так же как не приходится сомневаться и в высочайшем исполнительском мастерстве великого Райцера. Собранные деньги полностью пойдут на излечение детей, больных раком.)

И вот в антракте концерта произошел немыслимый, вопиющий случай. Неслыханный скандал. Прямо из артистической комнаты (притом из запертой комнаты), откуда маэстро Райцер отлучился буквально на несколько минут, похитили его скрипку работы Страдивари, инструмент стоимостью в несколько миллионов долларов.

— Это скандал и позор! Что о нас будут думать в мире? Первый, вы поймите, первый концерт Райцера на Родине после стольких лет — и вот такое!

«А если бы это произошло на втором его концерте, — подумал скептический Меркулов, — разве кому-то было бы легче?» Но вслух он этого, конечно, не произнес.

— Юрий Васильевич, — проговорил он очень прочувствованно. — Я абсолютно с вами согласен, это действительно, как вы правильно сказали, вопиющий случай. Это бьет по престижу нашей культуры и вообще нашей страны. Я обещаю вам, что возьму дело под свой личный контроль и подключу к нему лучших из лучших.

И вот теперь заместитель генпрокурора сидел в пустом кабинете и задумчиво глядел на незажженную сигарету. «Ладно, хватит сидеть, — подумал он решительно. — Надо звонить Турецкому».

— Александр Борисыч? Привет. Когда сможешь ко мне зайти? Да, есть две новости по твоему профилю. Да так себе. Тебе не понравятся. Я сожалею… Да, я у себя. Пять минут? Хорошо. Жду.

… — Итак, друг мой, — начал Константин Дмитриевич, когда на диванчике напротив него в привычно-вальяжной позе разместился его старинный кореш Саша Турецкий. — Вот что мы имеем. Первое. Вчера в два часа ночи с минутами совершен теракт, в результате которого погиб префект Центрального округа Выхин. Взорван «Мерседес», принадлежащий бизнесмену Орликову.

— Да, я слышал, — вяло проговорил Турецкий. — Но какое отношение это имеет ко мне?

— Это имеет прямое отношение к теме арт-криминала, которой ты занимаешься уже… уже…

— Уже давно, — подсказал Александр. — Но, прости, как это связано?

— В багажнике взорванного «Мерседеса» обнаружена картина кисти Азовского, принадлежавшая префекту Выхину. Картина не пострадала.

— Так-так, я уже не жду ничего хорошего и догадываюсь, куда ты клонишь.

— Абсолютно верно! Эта картина — фальшивка. Виртуозно сделанная, но — фальшивка.

Турецкий что-то невразумительно просипел, после чего оба правоведа какое-то время сосредоточенно молчали.

— Теперь второе дело. Вчера в Большом зале консерватории дал концерт скрипач Райцер.

— Знаю, я же сам там был, на его концерте.

— Да, я забыл, что ты у нас культурный.

— Да не, я сам-то из простых. — Турецкий шутовски шмыгнул носом. — Это все жена.

— Хороший был концерт?

— Мне понравился. Я, правда, не спец, но Ирка говорит — гениально. А что?

— А вот что… — Меркулов решительно взял со стола сигарету, уже полчаса приковывавшую его внимание и, нахмурясь, закурил. — В перерыве концерта из артистической Райцера украли его скрипку. Скрипку Страдивари.

— Что-о-о?! — Турецкий вскочил.

— Артист продолжил концерт, одолжив инструмент у одного из музыкантов оркестра. Публике ничего не объявили, центральная прокуратура начала следствие.

— Ё-перный балет!!

— Вот именно, Саша, вот именно!

— Подробности?

— Узнаешь у следователя, который вел это дело до сих пор.

— Что значит «вел до сих пор»? Меркулов затянулся и выпустил дым через ноздри.

— Это значит, Сашок, что ты принимаешь оба дела. Взрыв «Мерседеса» и кражу скрипки.

Турецкий кисло кивнул.

— Чует мое сердце, — продолжал Константин Дмитриевич, — что все это связано одной цепью, пока невидимой для нас.

— Да, выглядит так, будто что-то и вправду здесь нечисто.

— Итак, за дело. Приступай. Возьми всех, кого считаешь нужным. Подключи Грязнова, из твоих ребят там кого-нибудь посообразительнее, ну, в общем, что я тебе объясняю — сам большой. Задействуй всю нашу традиционную команду.

— Понял, товарищ начальник.

— Со скрипкой Райцера — сам понимаешь, дело противное. Мировая знаменитость, первый приезд на родину…

— Да уж, что и говорить, ласково его у нас встретили. Как думаешь, Костя, это специально именно под него подкапывались? Может, какой-то завистник из числа бывших соучеников похитил у гения инструмент…

— Да, фантазия у тебя хорошо работает. Действуй в таком же духе.

— …и распилил его ножовкой в сортире. Где-то я читал нечто подобное.

— Ладно, Саня, хорош резвиться.

— Или им просто была нужна сама скрипка? Типа «Страдивари»?

— Вот это ты мне и установишь. Для начала неплохо бы понять, кто такие эти самые «они»?

— Вечная загадка. Иногда я напоминаю сам себе какого-то не то кроссвордиста, не то разгадчика ребусов.

— А главное — ребусы все никак не кончаются, Саша, — подытожил Меркулов, приподнимаясь. — Пойдем-ка, пожалуй. У меня денек был — о-го-го какой веселый.

— Иди, Костя. А я к себе — посижу еще. Ребусы поразгадываю.

На следующее утро Турецкий проснулся поздно. Солнце уже стояло высоко и ярко освещало его спальню. Он выглянул в окно: обильный снег, выпавший за последние два дня, искрился и переливался в утренних лучах. «Мороз и солнце — день чудесный», — просипел он сквозь зубы.

Метель, два дня без перерыва трепавшая Москву, наконец утихла. Поэтому Александр Борисович не стал вызывать ни такси, ни машину из прокуратуры, а поехал на работу на своем любимом синем «Пежо-406».

Первый визит в тот день он нанес изысканному денди, надежде отечественного бизнеса Анатолию Николаевичу Орликову. Бизнесмен принял гостя из Генпрокуратуры в спортзале своей роскошной виллы, расположенной в престижном пригороде столицы.

Видимо, перед приходом Турецкого хозяин «приручал» тяжелейшую штангу. Оторвавшись от спортивного снаряда, он сделал приветливое лицо и всем своим существом как бы «развернулся» навстречу пришельцу. Александр Борисович присел на соседний тренажер и постарался придать беседе, насколько это было возможно при данных обстоятельствах, непринужденный, приятельский характер.

— Анатолий Николаевич, вы давно знали покойного Выхина?

— Несколько месяцев.

— Вас связывали общие интересы? Орликов быстро взглянул на Турецкого пронзительным взглядом:

— Ну что ж, от вас, похоже, бесполезно что-либо скрывать. Коля был классным парнем, настоящим русским мужиком в лучшем смысле… но помимо чисто дружеского был у меня к нему и деловой интерес.

— Может быть, расскажете поподробнее? — Турецкий поднатужился, попытавшись соединить локтями две детали конструкции тренажера, предназначенного развивать мышцы рук, и это ему удалось.

— Ну вы же понимаете, что в деловом мире не бывает просто друзей. Покойный Коля планировал снести рынок, а на его месте построить большой транспортный узел — с торговым центром, автостоянкой и заправочной станцией. А я — помимо основной своей деятельности — владею сетью АЗС…

— Понятно. А ваш партнер?

— Вы имеете в виду Олега? Ну Олежек не просто партнер. Он — друг детства. «Кровный брат». Олег долгое время был моим заместителем в нашей компании, после того как мы решили расширить рамки нашей деятельности, возглавил собственное дело. В настоящее время он лично владеет огромной сетью деликатесных продуктовых супермаркетов.

— Таким образом, он тоже был заинтересован дружить с Выхиным, — понимающе кивнул Турецкий. — А кто мог его «заказать»? У него были враги?

— Вас ведь не интересуют мои домыслы, — бизнесмен внимательно посмотрел на юриста, — а интересует вас то, что я знаю, верно? Так вот: я не знаю ничего.

— Почему же, — Турецкий вторично напряг мускулы, побеждая тугой тренажер, — домыслы тоже могут быть полезны. Меня интересует все. Кого вы подозреваете?

— Да я на самом-то деле никого конкретно не подозреваю. Просто мне кажется очевидным, что так же, как мы с Олегом Лисицыным были заинтересованы в выхинском проекте, так же другие были не заинтересованы. Более того, для кого-то снос рынка мог быть гибельным, что теоретически могло подвигнуть этих людей…

— Вы говорите о конкретных людях? Вы их знаете?

— Нет, не знаю. Я только предполагаю — математически, — что у каждого проекта есть не только интересанты, но и противники.

— Я понял вас, Анатолий Николаевич. А теперь расскажите о картине.

— О картине?

— Да. — Турецкий встал с тренажера. — О картине Азовского, которую вы с Лисицыным подарили покойному Николаю Выхину.

Орликов в третий раз на протяжении беседы посмотрел на Турецкого умным, цепким, испытующим взглядом.

— Ну, во-первых, — наконец улыбнулся он, — речь идет, конечно, о копии.

— Копии? — радостно рассмеялся Турецкий. «Черт тебя возьми! — подумал он про себя. — Ты умен, в этом тебе не отказать. Не захотел идти в ловушку, так заботливо мною приготовленную».

— Точнее даже, — любезным тоном продолжал Орликов, — это не копия, а стилизация.

— Я понимаю. А чья это вообще была идея?

— Идея была моя, потому что мы как-то с Колей… простите, с Николаем Ефремовичем — покойным — разговорились, и оказалось, что мы оба любим русскую живопись девятнадцатого века.

— И вы решили подарить ему именно копию, — подчеркнул Турецкий, — ой, то есть, простите, стилизацию.

— Ну специально такой задачи не стояло, — еще более любезно, чем раньше, продолжал бизнесмен.

— А где вы приобрели картину?

— У моего друга Олега есть связи, — начал Анатолий Николаевич.

— Это у «кровного брата»? То есть у Олега Лисицына?

— Да, именно у него.

— Простите, я вас перебил. Итак, у него есть связи…

— Да, связи в артистических кругах.

— Вот как, — улыбнулся Александр Борисович.

— Олег увлекается коллекционированием — антиквариата, живописи, старинных инструментов.

— Музыкальных инструментов? — Турецкий невероятно оживился и обрадовался.

— Да, а почему вас это удивляет?

— Нет-нет, продолжайте.

— Олег посоветовался с одним искусствоведом, который связан со многими художниками и частными галереями, и тот порекомендовал нам отличную стилизацию под художника Азовского.

— А кто такой этот искусствовед?

— Его зовут Ростислав Вишневский. Отчество не помню, а телефон могу поискать, но будет проще, если вы возьмете у Олега. Это больше его знакомый, чем мой.

— Спасибо вам, Анатолий Николаевич. — Турецкий протянул Орликову руку. — На сегодня у меня все, а если вам придет в голову какое-то соображение — любое! — пожалуйста, сразу позвоните мне.

В то самое время, пока Турецкий вел разлюбезную беседу с Анатолием Орликовым, его закадычный дружок Слава Грязнов общался с Олегом Лисицыным.

Олег Сергеевич встретил гостя неприязненно и даже довольно нагловато:

— Сколько можно, господа? Я уже все рассказал. Вы зря отнимаете у меня время, а оно, между прочим, денег стоит.

Но, узнав, что перед ним — генерал милиции, бывший в свое время начальником МУРа, резко изменил тон. Было ясно, что с таким высоким чином Лисицын ссориться не хочет. Он пригласил Вячеслава Ивановича в гостиную и даже предложил выпить, от чего Грязнов, вежливо поблагодарив, отказался.

Вообще Лисицын произвел на Грязнова странное впечатление. Что-то в нем было от булгаковского Шарикова — какая-то наглость в водянистых глазах, развязность манер. Хотя все это прикрыто дорогим костюмом, сдобрено модным парфюмом, украшено золотом и обработано эксклюзивным парикмахером… но ничем не скроешь этот волчий взгляд городской шпаны. На вопросы Лисицын отвечал спокойно, толково, вежливо. Почти не сбивался на жаргон. И все-таки что-то мешало.

«Э-э-э… — прищурился Грязнов, которого еще никогда не подводил годами натренированный глаз. — А ты ведь, дружок мой ситный, сидел! Сидел-сиде-ел! Ну-ка, не забыть бы мне проверить твое досье. Руку на отсечение…»

— Скажите, Олег Сергеевич, вы давно знакомы с этим самым господином… Вишневским? — Грязнов продолжил расспросы. — Опишите мне его. Кто он такой?

Лисицын хмыкнул:

— Ростик, то есть, простите, Ростислав э-э… Львович, он это… искусствовед. Когда-то хотел, типа, художником стать, но видно, кишка тонка оказалась. Семья у него какая-то вся из себя крутая…

— В смысле?

— Ну они там все, с понтом, дворяне, до революции сильно богатые были.

— Ага, понятно.

— В общем, семья приличная, а сам вышел вырожденец, — неожиданно и как-то похабно хихикнул Олег.

— Что вы имеете в виду? — поднял брови Вячеслав Иванович.

— Ну он это… короче, голубой.

— Ах это, — облегченно и даже разочарованно вздохнул Грязнов. — Ну это бывает. А чем он конкретно занимается?

— Да вы спросите его сами. Я точно не знаю. Он несколько раз давал мне советы — вот и все.

— И помог приобрести картину Азовского?

— Ну да. — Лисицын нахмурился, точно вспоминая что-то. — То есть копию. Вы запишите его телефончик-то.

Спустя десять минут Грязнов уже садился в синий «Пежо» Турецкого, который заехал за ним — подвезти обратно в Москву, да заодно по дороге и обсудить впечатления.

— Итак, подведем предварительные итоги, — начал Александр. — Ребята шустрые, деловые. За Выхиным «ухаживали», так как хотели от него содействия их бизнесу. Так?

— Так. Но выгоды его убивать им никакой.

— Это понятно. Да к тому же один из них сам едва не отправился на тот свет.

— Не забудь, Саня, что, строго говоря, Выхин не погиб при взрыве, но умер от инфаркта.

— Ну, Славик, мы же понимаем, что это формально. Кондрашка-то его шарахнула не просто на ровном месте, а от испуга. Значит, тот, кто подложил ему взрывчатку, своего добился.

— Кстати, а почему мы так уверены, что взорвать хотели именно его?

Турецкий неожиданно замолчал. С полминуты он нервно барабанил пальцами по кожаному рулю.

— Хм… Не знаю. Хороший вопрос, как говорят в интервью. А кого тогда? Орликова?

— Нет, конечно, ты прав, версия, что жертва — Выхин, гораздо солиднее. Но проверить надо и другие.

— Молодец, Славка! Вот что значит — профессионал.

— Сейчас не об этом, — улыбнулся Грязнов.

— Я запомню твой вопрос. Но все же пока рабочей версией продолжаем считать покушение на жизнь префекта Выхина.

— Да я и не спорю.

— Теперь картина. Рыльце у ребят в пушку. Судя по всему, Выхину они сказали, что картина — подлинник. А что? Он бы спокойно повесил ее у себя в доме, и никто бы никогда не догадался.

— Сто процентов. Но тут, на беду, этот чертов взрыв…

— …и пацаны смекнули, что наши эксперты могут обнаружить подделку. И не дали себя на этом поймать: сразу заявили, что картина — стилизация.

— Притом Лисицын так явственно задумался, словно вспоминал некий разговор. Даже губами шевелил.

— Конечно, они договорились.

— Вообще, неприятный тип. Какой-то… с двойным дном. Надо проверить его в нашем компьютере. Я уверен, что он сидел.

— А, да? Ну что ж, посмотрим. Проверим твою генеральскую интуицию.

Вечером того же дня в кабинете Турецкого собрались шесть человек, не считая самого хозяина: начальник МУРа, генерал Владимир Михайлович Яковлев-старший, генерал Николай Баранов и майор Всеволод Грачкин из Департамента по борьбе с оргпреступностью МВД, начальники отделов МУРа: второго «убойного» — полковник Шаров, двенадцатого, так называемого «антикварного», — полковник Мальков и капитан Галина Романова. Генерал Вячеслав Грязнов — непременный участник любого «аналитического заседания» у Турецкого — обещал подойти чуть позже.

— Итак, господа, я пригласил вас, — начал Турецкий без улыбки, — чтобы сообщить вам, что насчитал ровно двадцать возможных версий убийства префекта Центрального округа Николая Ефремовича Выхина. Посему поздравляю вас с круглой цифрой.

С минуту все присутствующие молчали.

— Начнем по порядку, — продолжил Турецкий. — Как известно, префект принимает решения по большому кругу социальных и финансовых вопросов: строительство домов, продление улиц, транспорт. Николай Выхин планировал осуществить большой проект, связанный с созданием пересадочного узла, который объединит троллейбусную линию, электричку и метро. Избавляясь от рынка, Выхин решил строить на его территории торговый комплекс. Желающих стать владельцами комплекса было несколько, в том числе наши знакомые Орликов и Лисицын.

— Какая же им выгода убивать Выхина? — задал вопрос Яковлев-старший.

— Вроде бы никакой, если здесь не скрывается какая-то более сложная шахматная комбинация. Что-то из двойной или даже тройной бухгалтерии: убить одного, чтобы подставить другого.

— Не слишком ли сложно? — вступил в беседу генерал Баранов. — Мне кажется, в первую очередь нам нужно выяснить, кому могло быть до такой степени невыгодно уничтожение рынка, что этот человек не побоялся пойти на убийство префекта?

— Да, верно, — согласился Турецкий, — это сейчас основная рабочая версия. Кстати, помимо торгового центра Выхин собирался возвести гаражные комплексы в три этажа. Здесь выстроились в очередь строительные фирмы, ведь заказ-то выгодный.

— Опять же: какой им резон убивать курицу, которая хочет им снести золотое яичко? — повторил свой вопрос Яковлев.

— Есть еще одно: злополучная картина в багажнике.

— А может быть так, что картина вообще не связана с убийством? — вмешался молчавший до сих пор полковник Мальков.

— Кстати, и это не исключено, — согласился Турецкий. — Но давайте сперва послушаем, что нам известно. Галя? Капитан Романова?

Галя Романова выпрямилась на стуле и откашлялась.

— Я встретилась с шофером пострадавшего Орликова, Сергеем Петровичем Астафьевым. Он находится в Склифе, в очень тяжелом состоянии, поэтому поговорить мне с ним разрешили буквально минуту. Он практически ничего не помнит, кроме того, что за секунду до взрыва головная машина, в которой ехал начальник охраны, странно вильнула. Разговаривала с начальником охраны, Егором Ивановичем Соколовым. Он также упоминает, что шофер его машины, Алексей Суханов, объезжал что-то на дороге — по словам последнего, это была дохлая кошка. Впрочем, это мы знаем из протокола первичного опроса свидетелей, произведенного следственной бригадой, выезжавшей на место взрыва. По результатам экспертизы: чучело кошки было начинено взрывчаткой, причем, что интересно, это была не просто бомба, а бомба с дистанционным управлением.

— Ну это уже технология, это, в конце концов, менее интересно, нежели вопрос: кому понадобилось убивать Выхина? — подытожил Турецкий. — А что насчет картины? — обратился он к «антикварщику» — полковнику Малькову.

— Холст действительно девятнадцатого века, — начал тот.

— А краски? — Турецкий выказывал явное знакомство с предметом.

— А вот тут любопытное, — улыбнулся полковник. — Часть красок тоже девятнадцатого века, а часть — современные.

— Что означает…

— Что кто-то взял оригинальное произведение соответствующей эпохи, но, по-видимому, малоизвестного художника, а потом «загримировал» его под Азовского. Притом этот «кто-то» неплохо разбирается в стилях. И вообще, доложу я вам, талантливый мастер!

— Понятно. — Александр Борисович помолчал с полминуты. — Давайте выработаем план следственных мероприятий. Поскольку меня с вами не будет целых полсуток…

— А что такое? — спросил генерал Яковлев-старший.

— В полночь «Красной стрелой» я уезжаю в Санкт-Петербург. Завтра утром у меня там встреча со скрипачом Геральдом Райцером — это единственная возможность застать его до отъезда из России. А на нас, как вы все помните, висит еще одно дело — кража скрипки Страдивари.

— Когда вы возвращаетесь, Александр Борисович? — задала вопрос Галя Романова.

— Завтра днем, самолетом. Итак, распределим обязанности. Полковник Шаров со своими ребятами занимается Выхиным: родственники, друзья, враги, все, что можно разузнать.

— Есть, — четко рапортовал Шаров.

— Далее — рынок, предназначенный на снос. Кто за ним стоит, кто его «крышует», кому он так выгоден? Этим я попрошу заняться Департамент по борьбе с оргпреступностью в лице майора Грачкина.

— Ясно, Александр Борисович, — отреагировал майор.

— Полковник Мальков разузнает нам все про загадочного господина Вишневского и его деятельность в области изящных искусств…

Мальков молча кивнул.

— Но, — подчеркнул Турецкий, — не встречаться лично. Это я попрошу сделать нашего уважаемого Вячеслава Ивановича Грязнова, — Турецкий неодобрительно покосился на циферблат часов, — который куда-то запропастился.

— А я, Александр Борисыч?

— А ты, Галочка, встретишься еще раз с господином Владимирским. И, пустив в ход все свое женское обаяние, выведаешь у него все-все-все, что можно.

— А в каком направлении? Мы в чем-то его подозреваем?

— Нет, мы его, конечно, не подозреваем. Но я интуитивно чувствую, что ему есть что рассказать, хотя не представляю, что это может быть.

В этот момент дверь кабинета распахнулась и на пороге возник Вячеслав Иванович Грязнов собственной персоной. Вид у него был всклокоченный, глаза горели задором. По всему было видно, что его распирает какая-то новость.

— Извините, что я без стука.

— Что случилось? — нарочито равнодушно спросил Турецкий. — У тебя такой безумный вид.

— Ну вы тут уже все обсудили, как я смотрю. — Слава обвел глазами присутствующих. — А теперь я вам расскажу свежие новости. Думаю, они сильно спутают вам карты.

— Ну валяй, — Александр Борисович весь аж напружинился, но старался выглядеть скучающим.

— Убить хотели не Выхина. Убить хотели бизнесмена Орликова. Полчаса назад на него было совершено второе покушение.

Часть вторая

КРОВНЫЕ БРАТЬЯ

Генеральный директор ОАО «Мировые инвестиции» Анатолий Николаевич Орликов захлопнул лежавшую перед ним папку и встал, возвышаясь над дубовым столом заседаний:

— Закончили. Всем спасибо, все свободны.

Кивком отметив свое прощание с членами директората, он повернулся к сидевшему справа от него бывшему заместителю директора, представлявшему на этом заседании интересы совета акционеров:

— Штирлиц… А вас я попрошу…

— …остаться, — осклабился Олег Сергеевич Лисицын.

— Ну что? У тебя уже были? — спросил Олег вялым тоном, ослабляя галстук и переходя таким образом из официального состояния в дружески-непринужденное.

— Ко мне приходил следователь. — Анатолий задумчиво расхаживал по кабинету, разглядывая развалившегося в кресле Лисицына. — Да не кто-нибудь там, а лично сам помощник генпрокурора, господин Турецкий А. Б.

— А ко мне приперся какой-то генерал. Э-э-э… Генерал Грязнов. Ничего, занятный такой дядька. Все про картину меня спрашивал.

— Вот! Это-то меня и волнует, — нахмурился Орликов. — Господин Турецкий Александр Борисович тоже явно больше всего интересовался картиной, но весьма умело это скрывал. Чертова картина… Да, конечно, что ни говори, а подставил нас этот твой мудак Ростислав.

— Что значит мой?! — возмутился Лисицын. — Тоже мне «моего» нашел! Между прочим, ты тоже там был со мной. И решение принимали мы вместе. «Мой»!.. Блин!

— Ладно, ладно, Олежек, не кипятись. Никто тебя ни в чем не обвиняет.

Лисицын посмотрел на Орликова исподлобья:

— Ничего, я этому генералу дал телефончик Ростика. Пусть теперь сам выпутывается.

— Надеюсь, что у него хватит ума, — пробормотал Анатолий Николаевич. — Может, его предупредить?

— Обойдется, педрила. Сам не маленький.

— Ну смотри, — пожал плечами Орликов. — А вообще… Нехорошо все это. Ладно, пора по домам.

— Я еще посижу, если не возражаешь.

— Не возражаю. Только запри тут все, когда будешь уходить.

Анатолий Николаевич легко сбежал по ступенькам и, на ходу запахивая пальто, вышел на крыльцо здания, которое занимала его фирма «Мировые инвестиции». На стоянке около входа стоял его синий спортивный «БМВ» — когда ситуация не требовала чего-то официально-представительского, Орликов не пользовался услугами шофера, а предпочитал возить себя сам.

Он подошел к машине и достал брелок с ключами, «пикнул» сигнализацией, но внезапно остановился, как человек, неожиданно вспомнивший что-то. Несколько секунд он стоял, нахмурив брови, а потом вернулся обратно в здание. В вестибюле сидел начальник его личной охраны, Егор Иванович Соколов, здоровенный неулыбчивый бугай с грубым лицом.

— Слушай, Егор, — обратился к нему Анатолий Николаевич. — Я тут забыл кое-что. Нужно одну штуку в Интернете проверить. Сделай-ка мне доброе дело, а?

— Конечно, шеф.

— Вот тебе ключи от моей машины. Сгоняй, пожалуйста, в ближайший цветочный магазин и купи букет роз. Какой-нибудь там… пошикарнее.

— Нет проблем, Анатолий Николаевич.

— Только готовый не бери, пусть при тебе специально составят. Денег не жалей, понял?

— Понял, понял, шеф.

— Вот тебе. — Орликов скользнул рукой во внутренний карман карденовского пиджака, достал портмоне крокодиловой кожи и вынул из него на глазок несколько тысячных купюр. — Не скупись. Возьми побольше.

— Будет сделано, — ответил Соколов, принимая деньги и ключи.

Генеральный директор вошел в скоростной лифт и уже спустя минуту снова переступил порог своего кабинета, недавно им оставленного. Его «кровный брат» стоял у окна и задумчиво смотрел куда-то вниз.

— Олег, — позвал Орликов. Лисицын подпрыгнул, как будто его внезапно ударили по голове веслом.

— Ах, это ты! Ты меня напугал.

— Извини. Забыл посмотреть кое-что в Интернете. — Анатолий подсел к компьютеру.

Тем временем нескладный, похожий на обрубок Егор Соколов спустился с крыльца фирмы и подошел к «БМВ» Орликова. Попользоваться хозяйской машиной всегда приятно. Пусть поручение ерундовое, но тот факт, что ему дали поездить на хозяйском авто, означает очень многое. Это — доверие. Да, кроме того, и тачка у Анатолия Николаевича не самая плохая. Двухдверный спортивный «БМВ» третьей серии, темно-синего цвета, оснащенный всеми возможными заморочками. Автоматическая коробка передач, круиз-контроллер, навигационная система… чего там только нет! Да и лошадиных сил столько, сколько у целой конницы Буденного.

Егор щелкнул сигнализацией и дернул за ручку. Дверь не поддалась. Он щелкнул еще раз.

— А, понятно. Видимо, шеф сперва открыл машину и только потом вспомнил, что ему надо еще вернуться в офис. А закрыть машину снова уже не счел нужным.

Егор сел за руль, легонько и ласково погладил его шелковистую кожу, вставил ключ в замок зажигания. Потом он улыбнулся самому себе в зеркале и повернул ключ. Раздалась ослепительная вспышка, страшный удар, и затем внезапно стало темно.

Сильнейший взрыв выбил стекла в окнах фирмы «Мировые инвестиции». Анатолий Николаевич Орликов вскочил из-за компьютера и подбежал к окну. Внизу, на стоянке, ярким факелом горел его любимый автомобиль.

— Нич-чего себе… — выдохнул Анатолий Николаевич.

— Сказал я тебе, — вторил ему стоявший рядом Олег Лисицын.

— Бедный Егор! Он же фактически меня собой прикрыл. Ведь эта бомба предназначалась мне.

— Звони, Толя. — Олег пододвинул к нему телефон.

— Куда? — Орликов смотрел непонимающими глазами.

— Как куда? В милицию. Звони!

БИЗНЕСМЕНЫ

Голос заместителя начальника лагеря по политико-воспитательной работе, старшего лейтенанта Чупрыкина, и в обычной-то жизни невероятно гнусавый и скрипучий, доносясь из допотопных, раздрызганных динамиков лагерной трансляции, напоминал какой-то злодейский скрежет агрессивных и вероломных мультипликационных космических пришельцев.

— Повторяю. Заключенные, которым сегодня предоставлено свидание, организованно проходят в блок номер восемь. Распорядок свидания — общий: никаких личных контактов, категорически запрещается прием и передача каких-либо посылок, в разговорах запрещено касаться подробностей лагерного режима, высказывать какие-либо жалобы и претензии, выступать с заявлениями. Круг обсуждаемых тем не может выходить за рамки семейных вопросов. В случае нарушения утвержденного руководством лагеря порядка свидание будет немедленно прекращено.

В группе из десяти бритоголовых зэков, сгруппированных попарно, Олег Лисицын прошаркал к восьмому блоку. Сегодняшний вызов на свидание был для него полной неожиданностью. Он даже приблизительно не мог представить себе, кто, преодолев тысячи километров, не поленился к нему приехать. Свидание, как правило, дают только с прямыми родственниками. Отец? Да на кой хрен это ему нужно? Отрываться от бутылки, куда-то там лететь, ехать. Он и в годы совместной жизни не очень-то интересовался своим старшим отпрыском. Ну так, разве что изредка заехать кулаком по морде, в воспитательных, так сказать, целях. Да и этот минимум общений остался в далеком прошлом, после того как Олег сильно и ловко отбил летящий в его сторону кулак и какие-то доли секунды покачивался с пяток на носки, испытывая в свою очередь страстное желание врезать папаше по челюсти. Удержался. Мать? Без разрешения отца на такую дальнюю самовольную поездку она бы никогда не решилась, да и маловероятно, что ее одолевало особое желание увидеться со своим чадом. Жена Люська развелась с ним за полгода до суда. Сестра? Ну той и вообще-то всегда было плевать на Олега.

По обе стороны узкой задней двери, ведущей в блок, нависали дюжие охранники.

Здесь уже требовалось проходить по одному и с интервалом в три шага друг от друга. Обыск был весьма формальным и поверхностным: похлопали по карманам, провели жесткими ладонями, чуть-чуть перебирая пальцами, по швам. «Повернуться. Наклониться. Пошел!» То, что охрана особенно не усердствовала, было понятно. «Население» лагеря и вообще-то составляла «публика» весьма умеренных в прошлом «подвигов»: ни особо знаменитых рецидивистов, ни «законников» — так, все больше мелкая шушера. Ну а уж в группе направлявшихся на сегодняшнее свидание и вовсе были, можно сказать, благонадежнейшие кадры, «твердо идущие по пути к исправлению».

За дверью «диспетчерствовал» старлей Чупрыкин. «Заключенный Фомин — первый отсек, заключенный Смолин… заключенный… заключенный Лисицын — восьмой…»

Олег уселся на привинченный к полу жесткий стул перед стеклянной перегородкой, в которой было проделано небольшое круглое оконце. Сопровождающий занял свой наблюдательный пост двумя шагами правее и немного сзади. Все готово. Итак?

Дверь в противоположной части комнаты приотворилась и… «О господи! Толян! Конечно же Толян! Кто бы еще это мог быть, как не его названый „кровный брат“!»

Анатолий Николаевич Орликов не торопясь прошел к своему стулу, так же не торопясь уселся, предварительно откинув назад и в сторону полы своего элегантного черного длинного плаща. Некоторое время внимательно и молча рассматривал Лисицына.

— Выглядишь неплохо. Ну привет, хулиган.

— Толя, я так рад тебя видеть. Сижу тут как сыч одинокий, никто не приезжает, никто не пишет…

— Ну, судя по территории, которую для вас тут отгородили, компания у тебя здесь не маленькая.

— Да разве в этом дело? Это же… Да что тут говорить! Они мне нужны, как… Я имею в виду своих родных, близких.

— Ну, Олежек, твои родные — люди сложные, и ты это не хуже меня знаешь. Да и сам ты, честно говоря, особой лаской и любовью их никогда не баловал. Разве не так?

— Знаешь, когда человек попадает в мои обстоятельства, можно было бы и переступить через какие-то прошлые обиды.

— Значит, не могут или не хотят, или груз обид превышает все разумные пределы.

Конвоир, застывший на своем месте по стойке (вернее сказать, «по сидячке») «смирно», с каждым словом начинал все больше и больше настораживаться. «Черт бы их побрал, этих образованных!» Говорят вроде бы по-русски, каждое отдельное слово — понятно, а в целом — очень похоже на передачу какой-то зашифрованной информации, что, естественно, категорически запрещалось.

— Мудаки они все, мои родственнички!

— Возможно. Но уж кто-кто, а ты можешь быть вполне уверен, что тебя не забыли, не бросили… Мы ведь, в конце концов, «кровные братья». И не по названию, а по сути. Разве не так?

— Толянчик…

Вертухай уже давно нервно подергивал пальцем над кнопкой звонка. Суть беседы этих двух мужиков определенно была ему неясна. Но от решительного вмешательства в свидание, вплоть до его прекращения, что-то его пока все-таки удерживало.

— Так, Олежек, без слюней и соплей. По делу. У меня очень мало времени. Твоя проблема разрабатывается. Включены лучшие силы. Если бы ты не был таким идиотом…

— Толя!..

— Повторю. И с удовольствием. Идиотом! Но многое удалось исправить. Милиционер нейтрализован, с судьей — сложнее. Да, собственно, сейчас это уже не так и важно. Приговор вынесен, вступил в силу, наказание отбывается. Так что ни о какой отмене речь идти не может. Все акценты — на смягчение приговора, на уменьшение срока заключения…

— Обсуждать обстоятельства прошлого судебного процесса и приговора, вынесенного заключенному, запрещено! — Наконец-то немного уже очумевший служака получил возможность решительно включиться в работу. — Если вы не прекратите говорить на эту тему, я буду вынужден прервать свидание!

Орликов с изумлением воззрился на точку, из которой исходил этот начальственный голос. Кажется, до сих пор он просто не замечал, что в комнатке помимо них с Лисицыным находился кто-то третий.

— А вы, собственно… Ах, ну да, ну да. Так я и говорю, что ты, Лис…

— Употреблять тайные клички — запрещено! — конвоир начинал стервенеть.

— Да? Извините. А как можно? По имени или сугубо по имени и отчеству?

Глаза соглядатая, почувствовавшего откровенную издевку, начали стекленеть от злости.

— Вам разрешено получасовое свидание с заключенным Лисицыным.

— Так вот я же и говорю заключенному Лисицыну, что ему необходимо строго выполнять все требования режима, беспрекословно подчиняться приказам командования, ежесекундно осознавать свою вину и чистосердечно стремиться к искреннему и скорейшему перевоспитанию. Сейчас все правильно?

— Заключенный Лисицын, я лишаю вас свидания!

— Да мы, собственно, обо всем уже переговорили. Олежек, умоляю, только не выкинь какой-нибудь фортель, и все будет в порядке!

— Заключенный Лисицын, покиньте помещение!

— Посылку тебе я передал самым законным путем.

— Можно подумать, что от нее мне что-то достанется!

— Не волнуйся. Я привез всем, кому надо. И столько, что на твои несчастные пять килограммов никто уже не покусится.

— Заключенный Лисицын! Еще одно слово — и я вызываю конвой.

— Пока, Олежек! Все будет в порядке, не волнуйся!

— Спасибо, Толя. До свидания!

Неторопливо поднявшись, Орликов запахнул свой великолепный плащ, слегка улыбнулся, подмигнул и, кивнув напоследок Лисицыну, степенно проследовал к выходу. Как почти все люди высокого роста, он в дверях инстинктивно чуть-чуть пригнулся и наклонил голову, хотя в этом и не было никакой необходимости: «гостевая» дверь в комнатах для свиданий, в отличие от внутренней, была нормальных человеческих габаритов.

В душе у Олега звенели и ликовали победные фанфары. То, что его старинный друг, его названый брат счел необходимым выкроить несколько часов — а со временем у Анатолия Орликова всегда было очень напряженно — и лично приехать на это свидание (мог бы ведь и просто послать кого-нибудь из своих сотрудников-порученцев), свидетельствовало о многом. Прежде всего о том, что зародившиеся в детстве дружеские узы по-прежнему крепки, что Анатолий по-прежнему верен этой дружбе, не разочаровался окончательно в Лисицыне и предпринимает все возможное, чтобы ему помочь. А уж если Орликов что-то обещает, можно быть уверенным, что это обещание будет выполнено.

Ну а то, что он пару раз назвал Лисицына идиотом, так, честно говоря, Олег и сам характеризовал свое поведение, которое в конце концов привело его за решетку, как полный кретинизм. Подумать только! Солидный, взрослый мужик, очень серьезный и состоятельный предприниматель оказался зачинщиком и активным участником какой-то дурацкой ресторанной свары, закончившейся нешуточным мордобоем, битьем посуды и зеркал. Тьфу!

С тех пор как «кровные братья» — прежде всего, конечно, Орликов, но вместе с ним и его «правая рука», Олег Лисицын, — превратились в достаточно заметных в мире бизнеса предпринимателей, Орликов категорически настаивал на постоянном сопровождении их персон телохранителями. Мера предосторожности, учитывая атмосферу и нравы в деловых кругах, безусловно разумная. Но было в этом и нечто унизительное: как будто малые дети на прогулке в сопровождении мамок и нянек. Лисицын частенько нарушал это установленное Орликовым правило (да, честно говоря, и сам Анатолий, вопреки собственным инструкциям, случалось, грешил тем же самым). Ведь если вдуматься, то от серьезно задуманного и спланированного покушения никакие телохранители не спасут. Ну а в случае каких-то мелких стычек неужели же такой крепкий мужик, как Лисицын, не сможет сам постоять за себя?

В тот вечер Лисицын впервые встречался с новенькой, совершенно очаровательной фифой — Нэ-той, Натой, Нэдой — черт уже упомнит сейчас, как ее звали! — и, разумеется, предпочел обойтись без соглядатаев. Все шло замечательно: прекрасный ужин, отличное питье, цветы… Вот только тот наглый кавказец постоянно действовал на нервы.

Один раз: «Можно пригласить вашу даму?», второй: «Как же так, вы говорите, что не танцует девушка. А она ведь танцует! Я приглашаю!», на третий: «Девушка, пойдем, наконец, спляшем!» — пришлось-таки смазать ему по роже. А их там оказалась целая шайка. Ну и пошло. Опрокинутый стол, бутылка, врезавшаяся в громадное зеркало, звон, грохот. Тут же появилась парочка плюгавеньких милиционеров — паслись они, что ли, там, при ресторане? — одному из них основательно досталось бутылкой шампанского по голове, рухнул как подкошенный; ударил его действительно Лисицын или кто-то из «черных» — поди разбери после драки-то. Второй в это время успел связаться по «матюгальнику» со своими. И они как из-под земли выросли, минуты не прошло, вероятно, и у них там при ресторане постоянное стойло; но это были уже крутые ребята, раз-два — всех мордами в пол, руки назад и «браслетики» — щелк-щелк.

Дальше — известное дело: ботинками по ребрам, кулаками в спину, в «воронок» и — в отделение. Слава богу, успел продиктовать фифе номер Толиного мобильника, и она не подвела, запомнила и тут же позвонила.

Случай, в общем-то, вполне рядовой, даже, можно сказать, пустяковый, и ничего бы не стоило его уладить, если бы не разбитая голова этого Гулямова, Гулиева, или как там его?.. Пока он валялся без сознания в реанимации, успели по-серьезному развернуть следствие. И хотя все основные вопросы были решены быстро и ко всеобщему удовлетворению: кавказцы — они оказались дагестанцами — были нормальными, все понимающими ребятами, ресторану втройне возместили причиненный ущерб — понадобилось бы, так Лисицын и вообще мог скупить его на корню вместе со всеми битыми зеркалами, — даже этот самый Гулялин отказался от своих претензий — еще бы не отказаться, когда ему выложили суммочку, составляющую его, по меньшей мере, десятилетнюю зарплату! Все бы разрешилось спокойно, быстро и нормально, если бы не «упершийся рогами в землю» следователь и под стать ему судья — зачуханная серая мышка: «Этому безобразию, этому разгулу беззакония, которое позволяют себе наши новоявленные богатеи, так называемые „новые русские“, давно пора объявить решительный бой!»

И — ни в какую! Ни щедрые посулы, ни недвусмысленные угрозы — ничего не помогло. Идиоты старорежимные! Ну не убирать же их вовсе из-за какой-то драки?! Только «мокрухи» не хватало! Опасно и глупо.

Так и получилось, что независимому и самоуверенному Олегу Сергеевичу Лисицыну засветило небо в клеточку.

Но сегодня, после встречи с Толей, Олежек прямо-таки физически почувствовал, что оставшийся ему срок заключения он уже может считать не на месяцы, а на недели, если не на дни.

Дразнить волков, конечно, не следует. Но сейчас… Сейчас он был на таком подъеме, что безумно хотелось хоть немного, но покуражиться.

— Гражданин старший лейтенант, ваш сотрудник превысил свои полномочия.

— В чем дело, гражданин заключенный?

— Мы беседовали на абсолютно разрешенные темы, а ваш вертухай совершенно незаконно прервал свидание.

— Лисицын, не морочь голову!

— Я хочу сделать официальное заявление. В прокуратуру.

— Сделай. В письменном виде. И приклей его к параше!

— Гражданин начальник…

— Лисицын, исчезни! Посылку свою получишь у зама по хозчасти. Досмотр содержимого произведен в присутствии твоего посетителя, так что никакого дополнительного шмона не будет.

— И все-таки я считаю, что ваш сотрудник должен быть наказан…

— Пшел вон!!!

«Хорошо. Хорошо! Но на сегодня хватит. Подожди, дерьмо служилое! Еще приползешь ко мне на карачках с поклонами и будешь плакать от счастья, если Олег Лисицын не прикажет тебя с лестницы спустить».

С посылкой надо поступить, разумеется, как положено. Вскрывать при свидетелях, половину — тут же ребятам, остальное — под замок. И — терпение, терпение… Только не сорваться на каких-то дурацких мелочах…

Верховодить в кругу своих сверстников Олежек Лисицын привык с детских лет. Не слишком высокий, но костистый, крепкий, хорошо физически развитый мальчишка, отличавшийся смелостью, дерзостью, наглостью, без труда захватывал лидерство как среди своих одноклассников, так и в дворовых компаниях. К нему тянулись, искали его дружбы и покровительства, прислушивались к его «изречениям» и, как правило, беспрекословно выполняли все «руководящие» указания.

Сферой влияния новоявленного «мини-вожака» помимо школы был двор дома номер 23/25 на Смоленской-Сенной и некоторые прилегающие к нему территории. По мере взросления невинные детские шалости становились все жестче и грубее, все более и более в них стали проявляться моменты сближения с деяниями уже уголовно наказуемыми: то жестоко избивались «кавалеры», осмелившиеся провожать местных девчонок, то устраивались грандиозные побоища с соседями, то обчищались карманы у загулявших пьянчуг. Пару-тройку раз удалось удачно разжиться спиртным и куревом путем взлома продовольственных ларьков. Участковые и детская комната милиции уже начали серьезно присматриваться к раздухарившимся на глазах пацанам. Но настоящих задержаний и приводов пока как-то удавалось избежать. А если кого-то где-то и хватали за руку, то уж ни в коем случае не Лисицына: как истинный организатор и руководитель он всегда был в стороне от проводившихся акций, и ни одному из его «бойцов» и в голову не пришло бы даже под угрозой самых страшных кар назвать его имя.

Незыблемые, казалось бы, позиции и непререкаемый авторитет Лисицына рухнули в одночасье.

Кто и когда впервые принес слух, что «Хан возвращается», не так уже и важно. Важнее то, что слух разрастался, обрастал подробностями, сплетнями и завершился вполне естественным: «Хан приехал»!

Хан — Николай Ханин — уже три-четыре года назад, несмотря на свой юный возраст, был одиозной и известнейшей личностью в своем микрорайоне. Куда там до него Лисицыну с его ребятками! Во времена Хана в округе пышным цветом цвели и жесточайшие драки с проломленными свинчаткой головами, и крутая поножовщина, и откровенно бандитские грабежи. Милиция неистовствовала: в самом центре столицы, рядом с Министерством иностранных дел, диктует свои дикие законы какая-то преступная группировка, которую никак не удается по-настоящему прихватить.

Терпение наконец лопнуло. Была проведена серьезная, профессионально организованная акция, в результате которой Хан, в компании с двумя-тремя своими ближайшими подручными, укатил на несколько лет в колонию для малолетних преступников.

Трудно сказать, всеобщий ли это недостаток мировой пенитенциарной системы или особенность, присущая исключительно советскому строю, но неопровержим тот факт, что подростки, оказавшиеся в заключении, предполагающем их исправление и наставление на истинный путь в жизни, как правило, получали в детских колониях по меньшей мере «среднее», а то и «высшее» образование в воровских и бандитских «науках». Подобным приблатненным «академиком» вернулся в родные края и Коля Ханин.

Неизбежная встреча произошла в самые ближайшие дни. Ханин, вольготно развалившийся на миниатюрной скамеечке в детском уголке в компании с тремя характерными личностями, поблескивающими золочеными фиксами, заметив проходящего мимо Лисицына, приветливо-зазывно замахал рукой:

— Здорово, Лис! Дай-ка посмотреть на тебя. Окреп, возмужал, прямо-таки настоящий богатырь!

— Привет, Хан. С приездом!

Во дворе крутились несколько парней из Олежковой компании, искоса посматривая на Хана и прислушиваясь к первым фразам, которыми обменяются старый и новый «авторитеты». Большинство же — из более осторожных и благоразумных — предпочитали отсиживаться по домам, выжидая прояснения складывающейся острой ситуации.

— Ну как и чем вы тут живете?

— Живем помаленьку.

— Ты, я слышал, стал в последнее время серьезным пацаном, всю округу под себя подмял…

— И кто же это говорит?

— Люди.

— Брехня все это. Никого я не подминал. Чужаков, естественно, стараемся отшивать подальше…

— Но я-то для тебя, надеюсь, не чужак?

— О чем ты говоришь, Хан? Конечно нет!

— Вот и хорошо. Значит, вместе будем существовать. Мир большой, места для всех хватит. Как считаешь, Лис? Хватит нам с тобой места в этом мире?

— Конечно, хватит.

— Вот и я так думаю. Ладно. Потолкуем на днях. Разберусь тут кое с какими делишками… Знаешь, не успел приехать, а дел — невпроворот. С одним надо встретиться, другому поклоны и приветы передать… А люди все значительные. Их нельзя обижать невниманием. Могут неверно понять, а это уже пахнет серьезными проблемами. Опять же, прикид человеческий себе надо организовать. Не ходить же каким-то оборванцем, правда?

Закинув ногу на ногу, Хан покачивал острым носком очень красивого черного полуботинка.

— Вот сегодня уже корочки неплохие сумел себе оторвать. Югославские. Тройную цену заплатил, между прочим. Но не жалко. Ведь красивые, да?

— Красивые.

— У-у-у… — Хан скривил губки и горестно покачал головой, — смотри-ка, запылились уже. Грязно у вас в Москве. Ты бы почистил их мне, Лис, а?

— Как это?

— Ну как… Очень просто. Я понимаю, что обувной щетки у тебя при себе нет. Носового платка, по-видимому, тоже нет, ты, поди, и не знаешь, что это такое, так ведь? Ну можно и по-простому, рукавом. Я не гордый. Я согласен.

— Знаешь что!..

Круто развернувшись, Лисицын решительно покинул двор.

— Обиделся! — Теперь уже в тоне Хана звучало откровенное издевательство. — Послушай, Лис, я ведь от чистого сердца! Не стоило бы тебе обижаться!

В этот же вечер Лисицына жестоко избили. В общем-то, он ожидал чего-то подобного. Но особенно грустным и болезненным было то, что били его же собственные парни под руководством фиксастых ханинских корешей.

На следующий вечер повторилось то же самое. Было ясно, что Хан намерен «ломать» его до тех пор, пока не добьется полной покорности и унизительного подчинения.

Через пару дней, еще засветло, войдя во двор, Лисицын вновь увидел Хана, восседавшего на том же самом, по-видимому, чем-то приглянувшемся ему месте. Возвращаться назад было поздно. Ничего не оставалось, как, попытавшись сохранить хоть какое-то достоинство, пройти мимо и добраться до дома. Но… Не получилось.

— Здравствуй, Олежек! Как поживаешь? Как самочувствие? Я слышал, ты немного прихварываешь? Сочувствую. Очень жаль!

И в это время откуда-то из-за спины Ханина прозвучал сдержанный, спокойный и уверенный голос:

— Здорово, Колян. Вернулся, что ли? Хан прореагировал очень профессионально:

секундная пауза, потом резкий, пружинистый разворот всем корпусом, подобранное и напряженное тело, готовое и к отражению внезапного нападения, и к встречной агрессии. И, лишь увидев воочию своего собеседника, Коля Ханин позволил себе несколько расслабиться.

— Толик! Рад тебя видеть. Как дела?

— Нормально, Хан!

Анатолий Орликов считался в кругу дворовых сверстников своего рода «белой вороной». Будучи примерно на два-три года старше Лисицына, приблизительно одного года рождения с Ханом, он никогда не примыкал ни к какой из дворовых группировок: ни к старшим, ни к младшим. Парень высокого роста и могучего сложения, к тому же несколько лет серьезно занимающийся боксом, он, казалось бы, самой природой был предназначен для лидерства и верховодства в подростковой среде, где физическая сила и умение мастерски «врезать» по морде ценились необыкновенно высоко. Но Толю Орликова все эти дешевые штучки совершенно не интересовали, и он упорно придерживался отстраненного и независимого нейтралитета. Случилось так, что несколько лет назад Хан счел необходимым «наехать» на Орликова, и… могучий и неукротимый Хан покинул поле боя, размазывая по щекам кровавые сопли. Естественно, на следующий день возвращения Орликова с тренировки ожидала уже целая «бригада».

Но и ее постигло полное фиаско. Кто-то лишился пары зубов, кому-то вправляли вывихнутую челюсть. А еще через день Толю Орликова, которого на этот раз ожидала уже целая «армия», провожали домой несколько серьезных ребят из его спортобщества. И когда Вася Гуров, семнадцатилетний мужичина за два метра и за сто двадцать килограммов, зажав двумя пальцами нос несчастного Коляши и ритмично крутя его голову справа-налево, слева-направо, прочитал краткую лекцию на тему, что, мол, «не дай бог, еще когда-то что-то будет предпринято против Толика», то и Ханин, и вся его шпана будут просто размазаны по асфальту, Хан понял, что это не шуточки, что он нарвался на парней не его уровня. Орликов — непобежденный и непокоренный — навсегда был оставлен в покое.

И вот — по прошествии нескольких лет — встреча «на высшем уровне».

— Чем занимаешься?

— Учусь, естественно.

— А спортивные достижения?

— Так. Потихоньку.

— Прямо уж потихоньку?

— Ну постараюсь в ближайшие месяцы вытянуть наконец на «мастера».

— Ни фига себе!

— Да ничего особенного. Я мог бы сделать это и раньше. Но весь последний год чертовски не везло. Бесконечные травмы.

Что значило в молодежной среде обладание массивным, внушительным значком «Мастер спорта СССР», трудно передать словами. А уж человек, добившийся мастерского звания в боксе, и вообще становился непререкаемым авторитетом. Конечно же Толя Орликов немного «передергивал». Хотя он и выступал уже по первому «взрослому» разряду, до «мастера» ему еще надо было тянуть и тянуть. Но такому типу, как Хан, невредно было и подпустить немного пыли в глаза.

— Слушай, Ханин, ты, я слышал, как-то нехорошо отмечаешь свое возвращение.

— Не может быть! А что случилось?

— Да вот, говорят, мальчишек обижаешь…

— Что за ерунда! Ну, может, повздорили разок-другой…

— Так вот, хочу предупредить, чтобы ты этого пацана — Лисицына — раз и навсегда оставил в покое.

— Вон даже как! А ты, Толечка, не слишком ли много на себя берешь?

— Не слишком. И ты это прекрасно знаешь.

— Ну поживем — увидим.

— Не беспокойся. Обязательно увидим. Пошли, Лисицын.

Небольшая двенадцатиметровая комната Орликова произвела на Лисицына большое впечатление. Узенькая кушетка, прикрученная к стене откидная доска, выполнявшая функции письменного стола, несколько застекленных книжных полок, составленных одна на одну таким образом, что образовался аккуратный и элегантный стеллаж, прикрученные к задней части двери крючки и вешалки с размещенным на них не слишком обширным гардеробом Орликова. В центре комнаты вместо люстры или еще какого полагающегося этому месту верхнего светильника была размещена боксерская «груша». С первого же взгляда сфера интересов и увлечений хозяина не вызывала никаких сомнений. А еще плакаты, яркие, динамичные, поблескивающие зарубежным глянцем, с которых в комнату «врывались» многочисленные современные боксерские кумиры. Добрый кусок стены был сплошь заполнен многочисленными орликовскими трофеями: свидетельствами, грамотами, спортивными вымпелами. Да и пара полок была посвящена завоеванным наградам: кубкам, статуэткам, укрепленным на специальных планшетах медалям и памятным значкам.

Лисицын, попав в эту полувыставочную обстановку, даже присвистнул от удивления:

— Ну и ну… Здорово! Прямо как в музее!..

— Да музей тут ни при чем. Все это мое собственное. И собираю эту коллекцию я, между прочим, больше восьми лет.

— Ну молоток!

— Так пока некоторые предпочитают размахивать кулаками в подворотнях, другие выступают на рингах. И поверь: синяков, шишек и травм за эти годы я заработал уж никак не меньше тебя, можешь быть уверен. Другое дело — за ради чего их получать.

— Все равно здорово!

— А ты, Лисицын, кроме того, что любишь по-бузить на улицах и во дворах, чем, собственно, занимаешься?

— Ну чем… Так. Всяким.

— Например?

— Ну учусь… Орликов усмехнулся:

— Так учишься или ну учишься? Теперь уже настал черед улыбнуться Лисицыну.

Собственно, ни одному человеку в мире Олег не позволил бы вмешиваться в свои личные дела, учиняя форменный допрос. Но попытаться грубо отшить парня, который только что спас его от неминуемой жестокой взбучки, было бы беспардонным хамством, это понимал даже Лисицын, не слишком, в общем-то, поднаторевший в вопросах хорошего тона. Да и вопросы Орликов задавал как-то легко, необидно, с хитрым прищуром, словно он заранее уже знал все мыслимые ответы.

— Честно говоря, ну учусь…

— Это значит, перебиваешься с двоечек на троечки?

— Ничего подобного! То есть «неуды», конечно, хватаю иногда, но к концу четверти все железно исправляю. Да и «трояков» не так уж много. Вот поднажму и выйду в чистые «хорошисты».

— И когда же ты «поднажмешь»?

— Ну не знаю…

— Ясно. А что еще?

— Что «еще»?

— Читаешь что-то, занимаешься спортом?..

— Читаю, конечно. Вот недавно прочел эту… как ее?.. — Лисицын пощелкал пальцами. — Вот черт! Забыл название. А потом еще другую…

— Тоже забыл?

— Забыл. Не держатся они у меня в голове, названия эти. Телевизор смотрю, видик…

— И все боевики, конечно?

— Ну, в общем, да.

— А спортом почему не занимаешься?

— Как не занимаюсь? Мы с пацанами почти каждый день в футбол гоняем. Вон в том дворе площадка есть. Маленькая, правда, тесная. Но ничего.

— Знаю я эту площадку. Какой там может быть футбол? Там трем человекам развернуться негде.

— Ну уж что есть.

— Я не об этом. Я тебя о спорте по-настоящему спрашивал. Чего бы тебе, например, боксом не заняться? Парень ты вроде бы не слабый…

— Боксом! Да кто ж меня возьмет?

— А ты пробовал?

— Ну, в общем-то, нет.

— А почему?

— Что же я, приду вот просто так: «Здрасте, я Олег Лисицын, хочу стать чемпионом мира».

— Ну если ты с порога такую глупость сморозишь, тебя, конечно, тут же выгонят. У нас дурней и паяцев не любят. А если по-серьезному, то и посмотрят, и попробуют, и дадут возможность себя проявить.

— Да и куда идти-то?

— Ты даешь! Да на всех городских досках, у всех станций метро без конца: «Приглашаем», «Проводится набор», «Открывается секция». Ты что, никогда не видел таких объявлений?

— Видел, конечно.

— И что же?

— По-разному. То телефон забуду, то ручки нет, чтобы адрес записать… Один раз совсем собрался было…

— Ну и?..

— Да как-то… застеснялся. Орликов громко расхохотался:

— Ну уж на кого, кого, а на застенчивого скромника ты совсем не похож. Скорее, на лентяя и оболтуса.

— Знаешь что, ты все-таки…

— Не обижайся. Я понял. Ты из тех, кого надо взять за ручку, повести и ткнуть носом.

— Никуда не надо меня водить! Вышел из этого возраста!

— Не ерепенься. Затра покажу тебя нашему Нилычу. Парень ты крепкий, кажется, с характером, он таких любит, если, конечно, дурака валять не будешь.

— Это еще что за Нилыч такой?

— Мой тренер. Федор Нилович Кубин. Слыхал?

— Не-а.

— Вот темнота! Да он совсем недавно еще сам выступал. И как выступал! Считался одним из лучших средневиков страны. Сейчас уже, конечно, окончательно ушел на тренерскую. Кучу классных парней выучил.

— И тебя в том числе?

— Ну и меня, наверное. Завтра в пять у моего подъезда. Договорились?

— Ладно, приду, посмотрим.

— Форма какая-нибудь спортивная найдется?

— Уж как-нибудь.

— Ну пока. У меня еще на сегодня куча дел.

ТУРЕЦКИЙ В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ

Поезд мягко подплыл к перрону, и вечно торопящиеся пассажиры уже рванули к дверям вагона, но Александр Борисович Турецкий не спешил. Если по правде, то он лукавил, говоря своим товарищам, что отбывает в Питер знаменитой «Стрелой». С точки зрения представительства это было бы, конечно, правильно — естественно, что помощник генерального прокурора, государственный советник юстиции третьего класса А. Б. Турецкий должен передвигаться между Москвой и Санкт-Петербургом исключительно на «Красной стреле», и никак иначе, — так вот, это было бы во всех отношениях правильно, но не вполне логично в плане личного удобства: уж больно рано прибывает в имперскую столицу этот самый знаменитый, прославленный поезд. «Там же, блин, в этой промозглой Северной Венеции, зимой светает только в полдень, и притом сразу же начинает снова темнеть, — рассуждал Турецкий. — „Стрела“ приходит в восемь утра — это же еще темная ночь и только пули свистят по степи! Тьма-тьмущая! А главное, и делать-то мне там в такую рань абсолютно нечего: люди искусства в эти часы еще не принимают следователей из прокуратуры. Они мирно почивают и набираются творческих сил и энергии».

Таким образом, помощник генпрокурора выехал из Москвы скромным «Афанасием Никитиным», впрочем, взял себе СВ, и с вполне приемлемым комфортом достиг Санкт-Петербурга, подарив себе при этом лишний час сна.

Встреча с господином Райцером была назначена на десять утра. Турецкий взял такси и доехал до Гостиного Двора, а оттуда, поскольку время еще было, решил пешком прогуляться до Исаакиевской площади. Мировая знаменитость жила именно там, причем не иначе как в «Англетере». Зимний Петербург Александру Борисовичу нравился: было что-то сказочное в этом морозном оцепенении каналов, будто кто-то там, наверху, играл в детскую игру «замри-отомри», и вот воды Мойки замерли, покрывшись коркой, до весны. Да, было в этом что-то сказочное, но сказка получалась невеселая: в десятом часу только еле-еле светало, и эти утренние сумерки навевали на Турецкого тоску.

«А ну-ка, Александр Борисыч! Ать-два, равняйсь-смирно! Не раскисать! Вам еще головой работать. И не вздумайте мечтать о завтраке, это — только после разговора с господином британским гастролером».

Райцер Турецкому понравился. Ничего звездного, никакой дистанции. Нет, конечно, понятно было, что цену мировая знаменитость себе знала, но держалась запросто, по-свойски.

— Господин Райцер, во-первых, я, как лицо официальное, — начал Александр Борисович очень серьезно, — хочу выразить свое сожаление о случившемся. Мы примем все возможные меры…

— Да-да, спасибо, я вас понял. Только давайте договоримся обходиться без господ, — Райцер протянул Турецкому руку, — меня зовут Гера. Можно Геральд Викторович.

— А меня Саша, — не растерялся Турецкий, пожимая протянутую руку. — Можно Александр Борисович.

— Итак, официальные слова вы уже сказали, я все понял и принял. Давайте к делу, поскольку времени у меня, откровенно говоря, немного. В без четверти одиннадцать за мной пришлют машину.

— Я не отниму у вас много времени. В сущности, — Турецкий запнулся, — в сущности, Геральд Викторович, я хотел задать вам один-единственный вопрос.

— Задавайте.

— А почему именно ваша скрипка?

— Простите?

— Ну почему эти пока что еще неизвестные нам злоумышленники похитили именно вашу скрипку? Ведь, я полагаю, в России есть другие инструменты работы Страдивари? Как вы считаете?

— Ну… я специально этот вопрос не изучал, но безусловно скрипки Страдивари в России есть… так, навскидку, я думаю, штук двадцать наберется — у видных солистов, включая того же Юрия Владимирского, у концертмейстеров ведущих оркестров. На одной из них я доигрывал тот самый концерт, на котором все произошло.

— Я забыл вам сказать, что был на вашем московском концерте. Моя супруга, она сама музыкант, приобщает меня к культуре, — Турецкий улыбнулся, — я получил огромное удовольствие и даже не подозревал обо всей этой произошедшей драме. Вы играли после перерыва, как будто ничего не случилось.

— Спасибо.

— Так что скрипку увели, можно сказать, буквально у меня из-под носа, — печально констатировал Александр. — Но к делу! Почему именно у вас?

— Вы думаете, что кто-то хотел насолить лично мне? Что ж, это возможно. Я не ангел. У меня не самый лучший в мире характер, и, возможно, кто-нибудь в Москве — из числа старых знакомых, полузнакомых, или незнакомых — считает, что я его чем-то обидел. Где-то когда-то кому-то наступил на некую мозоль — да, все может быть. Вы что же, считаете, это может быть месть?

— Я считаю, что если кто-то хотел завладеть просто скрипкой Страдивари — ради самого Страдивари, — то не нужно было дожидаться приезда знаменитого Райцера, все можно было сделать тихо и просто, по-домашнему. Разве не так?

— Хм… Звучит чертовски логично!

— А вы не можете предположить, кто именно хотел бы свести с вами счеты?

— Понятия не имею. Я ведь коренной москвич, я в этом городе вырос и учился, общался с огромным количеством людей, многих из которых, честно говоря, уже просто не помню.

— Есть и другой вариант: что дело не в вас лично, а, собственно, в вашей скрипке. Может быть, в ней самой есть что-то особенное?

Райцер, до этого расхаживавший туда-сюда по своему люксу, в котором происходил их разговор, внезапно остановился и захохотал.

— Надо же! Забавно. Буквально на днях я рассказывал это Юрке Владимирскому.

— Что именно?

— У этой скрипки действительно есть своя история, и даже очень непростая. Она досталась мне от лорда Нэшвилла, точнее, после его смерти мне ее продала леди Элизабет. А Нэшвиллы, в свою очередь, выкупили инструмент у некоего эмигранта, бывшего белогвардейского офицера.

— У белогвардейского офицера? Так-так, интересно. Кто он такой? Вам известна его фамилия? — уточнил Турецкий.

— Точно не помню, но что-то такое… ну помните, как у Чехова: «лошадиная фамилия»? А у этого какая-то плодово-ягодная. По-моему, Грушинский.

— Продолжайте, Геральд Викторович. Откуда же взялась такая вещь у бедного эмигранта?

— Этот офицер, как мне рассказывал лорд Нэшвилл, вывез ее из России, когда сам бежал из Крыма в Стамбул. Ну, вы «Бег» Булгакова помните? Вот, во всех этих самых известных нам по книгам эмигрантских скитаниях она, скрипка, якобы была его верной спутницей. И несмотря ни на какие беды и невзгоды, он ее не продал, привез на Британские острова, правда, нельзя сказать, что в целости и сохранности, все же такая непростая судьба…

— Он был музыкант?

— Едва ли. Но точно я этого не знаю.

— А скрипка принадлежала ему? Откуда же она ему досталась?

Райцер развел руками:

— А вот об этом история умалчивает. Факт то, что офицер скрипкой очень дорожил, и лорду Нэшвиллу с трудом удалось уговорить его продать инструмент. Как я понимаю, главным аргументом было то, что Страдивари после всех передряг нуждался в срочном ремонте, на который у этого самого Грушинского, или Грушина, денег, конечно, не было.

— Как вы считаете, возможно такое, что кто-то из родственников таинственного Грушинского хочет таким вот странным путем вернуть себе семейную реликвию? Абсурдное, конечно, предположение, но вы все же подумайте.

— Не думаю, что у него остались родственники. Хотя… — Райцер задумался.

— А что с ним вообще сталось? — спросил Турецкий.

— Вскоре после продажи скрипки он исчез из поля зрения. Вроде бы его убили в какой-то кабацкой драке.

— Интересная фигура этот ваш Грушницкий. А нельзя ли все-таки уточнить его плодово-овощную фамилию? Мне кажется, что в его биографии может скрываться ключ к разгадке.

— Я должен спросить у леди Элизабет Нэшвилл, возможно, у нее это где-то записано. Позвоните мне завтра вечером в Лондон. Я вам дам номер своего мобильного.

— Спасибо. А теперь расскажите еще раз, как все это произошло. Я имею в виду похищение. Понимаю, что вы уже много раз излагали эту историю, я тоже читал протокол, но мне важно услышать это лично от вас.

— Хм… Рассказывать-то особенно нечего. Мы отыграли концерт Бетховена, довольно неплохо, я был доволен. Прошел к себе, в артистическую комнату, немного отдохнул. Потом пошел в зал послушать кусочек «Леоноры», ее играл оркестр в конце первого отделения.

— Помню, — кивнул Александр.

— Ах да, Александр Борисович, — улыбнулся скрипач, — я ведь и забыл, что вы были на концерте.

— Продолжайте, — произнес Турецкий без улыбки. — Постарайтесь ничего не упустить. Вы заперли комнату?

— Да, конечно. Там же инструмент!

— Сколько вы отсутствовали? — быстро спросил Турецкий.

— Совсем недолго. Пять минут, не больше.

— То есть вернулись раньше, чем закончилось первое отделение?

— Конечно. Я услышал то, что хотел: оркестр и дирижер прекрасно исполняют эту бетховенскую увертюру. Впрочем, я в этом и не сомневался.

— Так. Когда вы вернулись, комната была заперта на ключ?

— Да, — твердо ответил Райцер.

— Точно? Вы уверены? — Турецкий пристально посмотрел на него.

— Да, абсолютно точно. Я вообще не из мнительной породы: не возвращаюсь по пять раз проверить, выключил ли я утюг и запер ли дверь. Помню такие вещи четко и сразу замечаю, если что-то не так. Дверь была заперта.

— Что изменилось в комнате? — снова быстро спросил Александр.

— Все было в точности на своих местах. Только скрипичный футляр был открыт.

— А вы оставляли его закрытым? Вы всегда его закрываете?

— Как правило, да. В этот раз помню, что закрыл и защелкнул замки.

— Футляр запирается?

— Там есть замочек, но в тот раз я им не воспользовался, поскольку не видел в этом смысла. Может, это наивно с моей стороны, но, по правде сказать, я никак не ожидал такого «сюрприза».

— Послушайте, Геральд Викторович, я хочу вам задать такой довольно традиционный вопрос: не показалось ли вам что-то подозрительным? Погодите, не отвечайте. — Турецкий сделал мягкий жест рукой. — Я объясню вам, что я имею в виду. Вы — человек острого и притом аналитического ума. Так мне показалось.

Райцер осклабился.

— Я серьезно и не для комплимента. Так вот, мне не нужно, чтобы вы начинали сейчас анализировать и строить версии, пытаясь мне помочь. Меня интересует не ваш острый аналитический ум, а ваша интуиция. Голые чувства. Постарайтесь сейчас полностью расслабиться и ответить на мой вопрос. Нет, точнее, даже два вопроса, поскольку я хочу их разделить. Итак, «а» — не показалось ли вам что-то подозрительным. И «бэ» — не показалось ли вам что-то странным? Даже необязательно на концерте или именно вечером. Вообще в тот день. Кстати, «а» и «бэ» могут не быть связаны между собой. Понимаете? Странное может не показаться подозрительным…

Скрипач нахмурился:

— Была одна действительно странная штука. Но… да нет, этого не может быть!

Турецкий не сводил с него глаз.

— Вы что-то вспомнили, «поймали за хвост» какое-то невнятное ощущение, но боитесь навести на кого-то подозрение. Не бойтесь! Вы не представляете, как важны для расследования такие вот «невнятные ощущения».

— Мне показалось весьма странным, — медленно выговорил Райцер после некоторого раздумья, — та настойчивость и даже горячность, с которой Юра Владимирский просил меня сходить послушать из зала, как оркестр под его управлением играет «Леонору».

— Почему? Что было в этом такого особенного? Ваш старинный друг и коллега хотел узнать ваше мнение…

— Да-да, конечно. Но просто дело в том, что мы уже перед этим сыграли вместе концерт. Этого было достаточно — по крайней мере мне, — чтоб понять, что коллектив это прекрасный, а Юрка научился очень хорошо дирижировать. А «Леонору» я в принципе и до того слышал раз этак двести.

— Так это показалось вам… подозрительным?

— Подозрительным — нет. А вот странным — безусловно, ведь Юра понимает, что после одного отыгранного концерта с оркестром и в ожидании другого лучше всего расслабиться и отдохнуть. Он же сам скрипач, сам солист. Ему ли не знать. Поэтому я удивился. Но я не верю, что Владимирский может быть как-то… Да нет же, это абсурд!

— Мы иногда не знаем, что стоит за теми или иными странными явлениями. Но очень хорошо, что вы об этом вспомнили.

— Я не хочу, чтоб вы подозревали Юрку.

— Я и не буду, — улыбнулся Турецкий. Он поднялся из мягкого англетеровского кресла. — Думаю, я достаточно злоупотребил вашим вниманием. Мы с вами остаемся в контакте, я уверен, что это недоразумение скоро разрешится и что вы не раз еще приедете в Россию. Удачи вам на сегодняшнем концерте.

— Спасибо. — Райцер пожал протянутую ему руку. «А рукопожатие крепкое, — подумал Турецкий. — Мужское. Не сырой мясной фарш, как у иных бывает, а нормальная твердая лапа нормального мужика».

Александр Борисович вышел на Исаакиевскую площадь. Было довольно холодно, но он все же решил прогуляться — во-первых, лелея надежду встретить по пути какую-нибудь уютную кафешку, которая, что называется, «западет ему в душу» и где он сможет в свое удовольствие позавтракать. Во-вторых, чтоб проветрить мозги и проанализировать состоявшийся разговор с Геральдом Райцером. В-третьих, он давно не был в Питере, а город этот, если откинуть некоторый присущий ему, как коренному москвичу, природный скептицизм по поводу северной столицы, ему в целом нравился. Наконец, в-четвертых, на его часах было одиннадцать утра, а самолет в Москву вылетал только в два часа.

Уютную кафешку, в которой ему показалось приятным провести три четверти часа, он вспомнил аж на канале Грибоедова. К этому моменту зимний Питер окончательно проветрил его мозги. Турецкий заказал блинчики с мясом и пиво («Пиво с утра — какой это разврат! Но с другой стороны, для чего же существует командировка, если не для разврата?»), закурил и погрузился в раздумья.

«Итак, что мы имеем, друг ты мой любезный Александр Борисыч? А имеем мы вот что: перечисляю по буквам. „А“ — кто-то люто ненавидит Райцера и хочет ему напакостить. Реально? Да, вполне. Но возникает вопрос: а почему именно скрипка? Не проще ли его избить, убить? Если рассуждать, что скрипка, мол, для него — самое дорогое, то расчет сорвался: вон он Райцер, живехонький-здоровехонький, хотя и лишенный своего любимого инструмента. Подавлен, конечно, да, но не убит. Приехал играть второй концерт в Санкт-Петербург, на чужой скрипке, кстати, тоже Страдивари. Так что если этот наш неведомый „кто-то“ хотел сорвать концерт мировой знаменитости, то у него не сработало».

Официантка, симпатичная блондиночка лет двадцати двух с миленькой родинкой на щеке, принесла пиво и блины.

«Эх, где мои семнадцать лет? — вздохнул про себя Турецкий. — Но не будем отвлекаться. Вариант „Бэ“. Кто-то хочет именно эту скрипку. Но кто? Наследники? Те, от кого она попала к загадочному Грушину-Грушевскому? Или его собственные потомки? Непонятно. Но неплохо бы выяснить, кто он такой, и раскопать его биографию. Кто, откуда, когда эмигрировал, в каком году умер? Да нет ли там чего интересненького. Такого-этакого, жареного-паленого. Эх, Александр Борисович, вот помяните мое слово, господин Грушницкий из тех, что приносят сюрпризы. Теперь вариант „Вэ“. А что у нас вариант „Вэ“? А не подстроил ли господин Райцер, то есть, простите, Гера, все это сам? Такой вариант никогда нельзя окончательно скидывать со счетов, когда речь идет о краже любого застрахованного имущества. Со времен, описанных Ильфом и Петровым, в сознании владельца страхового полиса ничего не изменилось».

Между тем с блинами было покончено. Турецкий помахал рукой симпатичной девушке с родинкой и попросил принести еще пива.

«Продолжаем. Вариант… э-э-э… „Дэ“. А что, если это господин Владимирский затеял всю эту аферу? Мотив? Возможно, творческая ревность? Хотя Владимирский тоже неплохо раскручен, весьма знаменит и уверен в себе. Но кто их знает, этих гениев! Сальери тоже был раскручен и знаменит и тем не менее нашел причину завидовать Моцарту. А что, если Владимирский с детства завидовал Райцеру — мало ли почему? Может, того больше любила учительница, или у него были лучше отметки, или его предпочла смазливая девчонка из соседнего подъезда. Или его родители были богаче… Кстати Райцер — из благополучной профессорской семьи, если я правильно помню. И вот, за долгие годы легкая ревность превратилась в лютую ненависть и… и что?»

Александр Борисович заканчивал свой анализ уже за кофе с сигаретой.

«Итак, остался последний вариант. Какая там получается буква? Ну неважно. Короче говоря, остается вариант, что Райцер и Владимирский задумали эту шутку вместе. Цель? Да хотя бы то же самое получение страховки. Впрочем, тогда не вполне понятно, с какой целью Райцер так явно „наводит“ на Владимирского всем этим рассказом про „Леонору“ и про то, что тот фактически намеренно выманил его из артистической. Нет, эта версия едва ли хороша».

Турецкий расплатился и вышел на канал Грибоедова. Зимнее солнце отражалось в куполах Спаса на Крови.

«Впрочем, нет! Есть еще одна версия, ну самая примитивная и дурацкая. Что некто, желая по какой-то причине завладеть скрипкой Страдивари, ничтоже сумняшеся нацелился именно на инструмент лондонского гастролера, но сделал это совершенно случайно. И, таким образом, похищение не имеет отношения ни к личности Геры Райцера, ни к его скрипке, как таковой. Вариант дебильный и примитивный, но именно такие часто оказываются верными».

Турецкий посмотрел на часы, после чего стал оглядываться в поисках такси.

«Ну что ж, дорогой друг Александр Борисыч, кажется, ваша поездка в этот туманный и загадочный город не прошла зря. А теперь, как там было у Чехова, которого уже поминал сегодня наш потерпевший Гера Райцер? В Москву! В Москву!»

Перед ним остановился желтый автомобиль с шашечками. Турецкий сел на переднее сиденье и победно провозгласил:

— В Пулково!

БИЗНЕСМЕНЫ (продолжение)

Боксерский зал Дворца спорта «Крылья Советов» на Ленинградском проспекте, насыщенный специфическими запахами, свойственными подобным помещениям: кожи, резины, пота десятков здоровых молодых мужиков, находящихся в непрерывном движении, — гулким резонансом отвечал на каждый очередной могучий удар. А они сыпались буквально пачками: кто-то беспрерывно лупил по огромным подвесным боксерским «грушам», на всех свободных пятачках неустанно мутузили друг друга тренирующиеся парочки, из левого угла жутким металлическим лязгом ухала бросаемая на подпорки штанга. В общем, картинка и общая атмосфера не для слабонервных.

— Ну как тебе, Олег?

— А что? Нормально.

— Пошли подойдем к Нилычу.

Знаменитый Нилыч оказался очень моложавым, энергичным, подвижным мужчиной с почти что добродушным выражением лица. Он, надо сказать, никак не соответствовал тому образу боксерского тренера — сурового, неулыбчивого, изувеченного шрамами, — который нарисовал себе в воображении Лисицын. В настоящий момент Нилыч был занят тем, что бегал и прыгал, беспрестанно подавая какие-то указующие реплики, вокруг двух парней, ведущих учебный бой.

— Здрасте, Федр Нилыч. Я вот тут привел парня…

— Подожди, Толя! Леня, ну почему ты все время открываешься? Ну сколько я могу повторять одно и то же? Женька ведь тебя просто щадит! А другой, в настоящем бою, не пощадит. И получишь так, что мало не покажется! Ладно, хватит на сегодня. Устал я с вами, как черт! Куда проще самому на ринг выходить, чем пытаться вдолбить в ваши головы элементарные вещи. Здравствуй, Толик!

— Федр Нилыч, тут вот мой сосед, Олег Лисицын…

— Сосед, говоришь?

— Ну да. Очень хотел бы заниматься боксом.

— Так идите переодевайтесь! Чего вы в зал в верхней одежде-то заявились? Ты что, Толя, правил не знаешь?

— Нет, но я хотел спросить сначала…

— Немедленно переодеться!

— Ничего себе строгости тут у вас!

— Да ну. Понтит Нилыч. Он вообще-то мировой мужик.

А потом Олег бегал, прыгал через скакалку и просто так, снова бегал, до изнеможения отжимался от пола, снова бегал и подтягивался на турнике… Наконец-таки Федор Нилович попросил Анатолия обрядить Лисицына в боксерские перчатки. В спарринг-партнеры ему был определен тот самый Женька, который только что тренировал не слишком удачливого Леню.

— Женя, поосторожнее! Ну да ты сам все знаешь.

Принять стойку, приблизительно напоминающую настоящую боксерскую, Олег сумел, как ему казалось, достаточно хорошо. Все-таки опыт многочисленных боксерских поединков, просмотренных по телевидению, сказывался. Но когда он начал один за другим пропускать несильные, но чувствительные удары, стало ясно, что телеви-зионно-зрительского изучения бокса явно недостаточно. К тому же каждый удар, приходящийся на еще не зажившие синяки от встреч с мордоворотами Хана, был очень болезненным. Но Олег терпел, терпел изо всех сил. Вытерпел он и последний удар, самый сокрушительный, от которого слегка помутилось в голове и весь зал: пол, стены, потолок — почему-то начал плавать и как-то странно перемещаться в пространстве.

— Брейк! Женя, ты не слишком ли?

— Да что вы, Федр Нилыч! Я ведь осторожненько…

— Ничего себе: «осторожненько»! Явный нокаут! Но парень-то молодец! Даже на ногах устоял. Так, как тебя зовут-то? Олег? Ты как себя чувствуешь? Голова кружится?

Голова не просто кружилась. Перед глазами плавали разноцветные полосы, и, кажется, даже подташнивало.

— Я в порядке.

— Ну а раз в порядке, подойди сюда. Лисицын сделал несколько неуверенных шагов.

Шатало, ноги почему-то внезапно как-то ослабели, хотелось прилечь. Но он превозмог себя и пытался стоять как можно прямее.

— Ты уж извини, парень. Но спорт у нас серьезный, сугубо мужской, тут сюсли-мусли не разводят. И бывает, что получаешь удары посильнее, чем угостил тебя Женя. Ты ведь понимаешь, надеюсь, что он это сделал не со зла? Это наши, так сказать, приемные экзамены. Выдержишь — милости просим к нашему шалашу, будем работать, не понравится — ну что ж, на нет, как говорится, и суда нет. Дайте ему воды. И попить, и лицо сполоснуть. Ну, приходишь в себя?

— Да. Все хорошо.

— Тогда слушай. Заниматься с тобой я готов, если, конечно, ты не струсишь и не пожалеешь после первого Жениного «благословения» себя, любимого, а твердо усвоишь, что на пути у боксера таких «благословений» предстоит еще о-хо-хо сколько. Как у тебя с учебой?

— Он, Федр Нилыч, обещает в следующую четверть на твердого «хорошиста» вытянуть.

— А чего ты, Толик, за него выступаешь? Сам большой. Сам может на все вопросы ответить. Насчет «хорошиста» — поверим, но проверим. Неучей, бездарностей и двоечников нам даром не надо. Это первое. Второе. Упаси тебя бог, Олежек, подумать, что наши занятия предназначены для того, чтобы ты сумел более мастерски размахивать кулаками в дворовых драках. Первый же случай, когда я узнаю, что мой ученик замешан в учинении какого-то дешевого уличного мордобоя, для него становится и последним, будь он хоть кандидат в мастера или возможный победитель всех ближайших значительных соревнований. Я не учу шпану и хулиганье. Естественно, если на человека напали и он, защищаясь, применил приобретенные умения, — это другое дело. Но самому, первому… Ты меня понимаешь?

— Конечно. Толян мне многое уже объяснил.

— Тогда последнее на сегодня. Я терпеть не могу всех этих полублатных кличек: Толян, Колян, Шмолян… У каждого человека есть имя. Имя, как правило, звучное и красивое. И называть его надо именно так, а не какими-то дикими бандитскими кличками.

У нас это не принято. Ты начинаешь заниматься боксом. А ты знаешь, что такое бокс? Откуда он пошел?

— Ну да, наверное…

— Не уверен. Кулачные бои существовали во всех цивилизациях и эпохах: и в Греции, и в Риме, да и у нас на Руси. Но это был совсем даже не бокс. А бокс зародился в Англии, в среде английской аристократии. Бокс — это искусство принцев голубой крови, сэров, пэров и лордов. И мы — их наследники. А теперь посуди сам: может ли английский лорд носить имя Колян? Кстати, по истории бокса Толик сможет рассказать тебе массу интересного. Знаю, что он интересовался этим вопросом и перелопатил кучу литературы. У него в запасе огромное количество любопытнейших и интереснейших фактов. С ним и вообще не соскучишься. А теперь — свободен. Если не сдрейфишь, тренировка послезавтра в шесть.

Лисицын не сдрейфил. И с каждой следующей тренировкой все с большим и большим удовольствием втягивался в непростые, насыщенные большими физическими нагрузками занятия. И как бы там ни иронизировал Орликов по поводу его предыдущего увлечения псевдофутболом, сам Олег считал, что многочасовые кружения с мячом по мини-площадке кое в чем ему помогли, прежде всего в умении как-то контролировать и быстро восстанавливать дыхание. Да и выносливость толкотня на маленьком пыльном пятачке изрядно развивала.

Федор Нилович разрешил Лисицыну ходить на тренировки вместе с Орликовым, хотя обычно из начинающих составлялась отдельная группа. Но, видя, что парни определенно сдружились, да и живут в одном доме, тренер сделал на этот раз исключение.

В занятиях вместе с достаточно уже опытными спортсменами были и положительные и отрицательные стороны. С одной стороны, Олег схватывал какие-то приемы и секреты, к которым начинающих ведут достаточно долгое время, с другой — допускал элементарные «школярские» ошибки, вызывающие возмущенные вопли Нилыча: «Лисицын, ну что ты делаешь, что ты стоишь как пень? Сколько можно повторять! — И, вспомнив, с кем он имеет дело, раздраженно махал рукой: — Ах да, ты ведь у нас совсем „зеленый“. Смотри сюда!»

И все-таки, вероятно, позитивного было значительно больше, во всяком случае, Олег уверенно проявлял себя как перспективный молодой боксер и прогрессировал очень быстро. Большое значение имела, конечно, и постоянная помощь Орликова.

Анатолий — единственный ребенок в семье — с удовольствием принял на себя обязанности «старшего брата» не только в спорте, но и по всем жизненным делам по-серьезному взял «шефство» над Лисицыным. Благо времени для общения у них было более чем достаточно. Помимо дружеских «посиделок» у Орликова массу свободного времени предоставляла дорога на тренировки и обратно. О чем только они не переговорили за это время! Разумеется, говорил и рассказывал преимущественно Орликов. Но Лисицын — парень чрезвычайно простой и необразованный — умел быть благодарным слушателем, а обладая от природы и достаточными умственными способностями, и цепкой памятью, успешно впитывал всю новую для него информацию.

Первоначально довольно тяжелой нагрузкой для Лисицына было прочитывать те книги, которые подбрасывал ему Орликов. А попробуй не прочитать, когда Орликов в обязательном порядке устраивал «экзамен» по прочитанному! Впрочем, довольно быстро Лисицын обнаружил, что чтение — не такое уж никчемное занятие и что кроме детективов есть и другие, вполне даже интересные книжки.

Конечно же немедленное, как было обещано тренеру во время первой встречи, превращение в стопроцентного «хорошиста» не произошло так стремительно, как этого бы хотелось, Ближайшую после начала занятий боксом четверть Лисицын закончил все-таки с двумя «трояками». Но в дальнейшем он действительно «подтянулся» и серьезно улучшил свои оценки. И здесь не обошлось без влияния Орликова. Прежде всего оно заключалось в постоянном контроле за достаточно безалаберным парнем. Но были предметы — математика, физика, — в которых Орликову приходилось выступать и в роли прямого репетитора.

Сам Анатолий к своей учебе относился очень серьезно. «Бокс — это, конечно, замечательно. Но заниматься всю жизнь боксом, и только боксом, я не собираюсь. Ну еще несколько лет — и хватит. Надо получать серьезную профессию». — «И какую же, например?» — «Я собираюсь в университет, на экономику. А для университета знаешь какой аттестат нужен? Туда же принимают практически только медалистов». — «На экономику?! Это в „бюстгальтеры“, что ли? Ты с ума сошел! Елозить локтями по пыльным столам и считать чужие деньги?» — «И все-таки, Олежек, ты как был дурнем, так и продолжаешь им оставаться. Экономика — совершенно необъятная сфера деятельности. Есть масса течений, направлений, проектов. И, уверен, в ближайшее время хорошие экономисты будут нарасхват. И дело для всех найдется. Ну а бухгалтерия… Что ж, бухгалтерия — очень важная часть экономики. И хорошо в ней разбираться совсем даже не лишнее».

Олег Лисицын в то время, надо сказать, и в голове еще не держал хоть какие-то, хоть приблизительные планы своего будущего. Однако уверенная убежденность старшего товарища производила на него большое впечатление. «Черт, может, и мне податься в эту самую экономику?» Промелькнуло — и забылось. Да и то: не сегодня же надо что-то решать. Будет видно.

Между тем спортивная жизнь начинала приносить определенные радости и развлечения. Все чаще и чаще Лисицын выступал в различных соревнованиях, и с каждым следующим разом уровень этих соревнований становился все более и более серьезным. Как ни странно, Олег довольно спокойно реагировал и на свои победы, и на поражения, хотя, казалось бы, при его взрывном характере каждый проигрыш мог бы вызвать непредсказуемую реакцию. Впрочем, побед было значительно больше, что, вероятно, и позволяло легче переносить неизбежные все-таки поражения.

Соревнования проводились в самых различных городах Союза. Олег, до этого никогда не выезжавший из Москвы, начал на практике изучать географию Советского Союза, и это занятие ему очень пришлось по душе. А еще помимо соревнований были поездки на сборы в различные тренировочные лагеря — этакая спортивно-курортная вольница, особо привлекательная тем, что кроме парней различных спортивных специализаций приезжали и девчонки. И если с могучими и, как правило, не слишком сговорчивыми пловчихами отношения складывались довольно тяжело, то настоящим праздником становились параллельные сборы с командами художественных гимнасток, очаровательных и весьма раскованных юных граций. Быстротечные романы легко завязывались и так же легко и непринужденно прерывались. Замечательное было время!

А между тем Орликов заканчивал среднюю школу. По закону «всемирной подлости» период сдачи экзаменов на аттестат зрелости совпал с решающими неделями подготовки к очень престижным соревнованиям, которые Анатолий ни за что не хотел пропускать. Нормального дневного времени катастрофически не хватало, поэтому тренировки пришлось перенести совсем на поздний вечер. Разумеется, за старшим товарищем последовал и Лисицын, подготовка которого к тому времени была достаточно основательной, чтобы выступать в качестве спарринг-партнера Орликова.

Несколько темных фигур, перегородивших дорогу друзьям в извилистой подворотне, безусловно, не были случайным хулиганьем. Определенно, удалая компания поджидала именно их. Никаких: «дайте закурить», «подкиньте рублик, мужики», ну и прочих тому подобных «интеллигентных» вступлений, а сразу же взлетевшая в воздух велосипедная цепь и широкий размах обрезком металлической трубы. Нападение было настолько внезапным, что, хотя Орликов и Лисицын и успели почувствовать исходящую от надвигающихся теней угрозу, должным образом приготовиться к отпору все-таки не успели. Много раз потом вспоминал Олег, что по какой-то счастливой случайности именно в этот вечер он почему-то нес свой туго набитый заплечный спортивный рюкзак в руке и дважды сумел им удачно воспользоваться: отведя первый, самый неожиданный удар, который вполне мог раздробить ему ключицу, а несколькими секундами позже прикрыв этим же «щитом» голову Анатолия, в которую уже летело нечто железное. Дальше стало не то что легче, но, во всяком случае, понятнее. Необходимо было отбиваться, и отбиваться по-настоящему. (Тут уже никакой Нилыч не мог бы сказать, что преподанная им наука используется не по делу.) Так. Сколько их? Пятеро? Нет. Вон еще один высунулся. Шестой. И тоже с трубой. «Против лома нет приема?» Конечно нет! Но вовремя среагировать и поднырнуть под руку… Получилось. (Нилыч, спасибо, что гоняешь на тренировках беспощадно!) А теперь изо всех сил в ухо. Отдыхай, гад! Трубу подобрать. Какое-никакое — но оружие. Как там Толя? Завалил одну скотину. Отлично! Спинами к стене. Ну?! Чего же ты, козел, цепью-то над головой вертишь? Цепь — страшная штука, когда ты один против кодлы, на открытом месте. А здесь, у стены… Не, милый, ты что-то не то делаешь… Ну верти, верти…

Авось своим же дебилам головы пробьешь, вон они от тебя шарахаются… А вот тебе трубу под твою цепь… Захлестнуло. Теперь ногой в пах… Остыл? Поклонился? Руки в замок и изо всех сил по загривку. Готов! (Нилыч, извини! Конечно, не очень аристократично, понимаю. Но мы ведь не в Англии и даже не у нас на ринге.) Что у Толи? Ага! Еще одного успокоил. Резкая, жгучая боль в правой скуле. Кастетом, с-сука!.. Ну держись! У меня ботиночки-то с подковками. И на носках тоже. Ну! Ну! Морду закрываешь, мразь! Все?

Все!

Сидя в комнате у Орликова, промывая и протирая друг другу окровавленные физиономии, друзья долго еще не могли отдышаться и успокоиться. Что значило это нападение? Снова «привет» от Хана?

— Ну вот, Олежек, были мы с тобой, так сказать, назваными братьями, а теперь, можно считать, стали настоящими кровными.

— Кровными братьями? А что, это здорово! Однако возвращаться отныне вечерами домой приходилось предельно осторожно и в полной, так сказать, боевой готовности. Но более подобных инцидентов не происходило. А вскоре прошел слух, что Хана «замели» в составе какой-то бандитской группы и он уже отправился «в места не столь отдаленные». Вероятнее всего, что нападение на Орликова и Лисицына было организовано именно по его инициативе. Злопамятный Хан хотел напоследок вернуть старый «должок». Не получилось.

Экзамены Анатолий сдал очень хорошо. На медаль, правда, не вытянул, но аттестат получил с более чем достойными оценками. На очереди было поступление в университет. И тут в игру вступил могучий и практически неодолимый фактор: армия.

Армейские спортивные клубы — сами по себе достаточно сильные — широко практиковали пополнение своих рядов за счет призыва в армию талантливых и перспективных спортсменов. Орликову были предложены два альтернативных варианта: либо его немедленно призывают на положенные два года и не дают поступить сейчас ни в какой университет, либо он становится студентом и параллельно идет, так сказать, служить, а точнее, выступать уже под армейскими знаменами, но не два, а все четыре года, заранее дав подписку о готовности к сверхсрочной службе. Предложение, прямо скажем, сомнительное в смысле законности, но понятно, что призывной пункт — не лучшее для призывника место для отстаивания своих прав. Анатолий согласился. Понимая, что будет очень трудно одновременно и нормально учиться, и интенсивно тренироваться, он все-таки решил, что это лучше, чем вообще отложить учебу на два долгих года.

Понимая, что от службы в армии ему не отвертеться, через некоторое время, не дожидаясь призыва, перешел в этот же армейский клуб и Лисицын, чем необыкновенно обидел Нилыча. Тренера можно было понять: взращенные и воспитанные им спортсмены переходили в чужие руки, принося своими победами и достижениями славу чужим дядям.

Вскоре после начала выступлений за армейцев Анатолий выполнил наконец мастерский норматив.

И хотя во всех аннотациях и биографических справках о спортсмене имя его первого тренера неизменно упоминалось, вместе с ним и со значительно большим пиететом называлась фамилия сегодняшнего тренера, того, под чьим непосредственным руководством осуществилось, так сказать, окончательное мастерское становление.

С Лисицыным армейские тренеры решили вопрос значительно проще, чем с Орликовым. Никаких особых условий и предложений он не получил, а просто был призван на общих основаниях, и все. Конечно, и его служба в основном состояла из тренировок и соревнований, но ему пришлось и изрядно помаршировать, и в полном объеме пройти курс молодого бойца, и в караулах помаяться. Очевидно, что армейские спортивные руководители не видели в Олеге задатков выдающегося боксера и не были особо в нем заинтересованы. К концу службы Лисицын уверенно выступал по первому разряду, но дальше этого дело не пошло. Несколько месяцев после армии он еще продолжал по инерции тренироваться и выступать в соревнованиях, но когда — вслед за «кровным братом» — решительно вознамерился повесить на гвоздь свои боксерские перчатки, никто из тренеров его особенно не отговаривал.

Между тем Анатолий Орликов, достойно выдержавший четыре напряженнейших года (армия — хотя по сути она была для него не армией, а каким-то нескончаемым спортивно-соревновательным конвейером — выжимала из него, что называется, все соки; что же касается учебы, то тут сам Орликов не допускал для себя никаких поблажек: «Я учусь не для того, чтобы получить бумажку, а для того, чтобы действительно узнать нужные мне вещи»), вышел на «финишную прямую» и, успешно защитив диплом, с отличием окончил экономический факультет университета по специальности «финансы и кредит».

Размах новых социально-политических реалий в стране, деликатно именуемых приватизацией, а на деле представляющих собой откровенное разграбление и растаскивание по частным рукам того, что долгие годы считалось неделимой народной собственностью, с каждым днем все больше и больше набирал силу. И все большую роль в этом процессе играли молодые, энергичные, оборотистые и образованные люди.

Орликов, отлично подготовленный теоретически, успевший завести в кругу своих сокурсников, а также и в среде уже достаточно оперившихся новых бизнесменов многочисленные полезные связи, с головой окунулся в ту бурную атмосферу, в которой со стремительной скоростью сколачивались неимоверные состояния, зарождалась и формировалась будущая хозяйственно-финансовая элита страны. Пройдя через целый ряд созданных им или с его активным участием кооперативных объединений, различных товариществ, занимавшихся всем, чем угодно: скупкой-продажей, импортом-экспортом, кредитованием и финансированием, он на какое-то время с головой погрузился в газонефтяную сферу, где, при успешном ведении дел, шансы на стремительное и головокружительное обогащение были наиболее многообещающими. Но, будучи по природе своей человеком отнюдь не робким и не слабохарактерным — а в современном ему бизнесе, насквозь криминализированном, робким и нерешительным вообще не было места, — Орликов всегда дальновидно сохранял трезвый и разумный взгляд на происходящее. И, поняв, что попытки пробиться в области эксплуатации природных ресурсов чреваты очевидным противодействием со стороны могучих фигур, непосредственно вышедших из недр комсомольско-партийного аппарата и силовых структур (не в последнюю очередь — из достославного комитета), и что соперничество с ними представляет собой прямую и непосредственную угрозу жизни, Анатолий решительно направил интересы в сторону своей основной специальности: финансов и банковского дела.

Собственно, острота противостояния и степень риска в этой области были ничуть не меньше, чем во всех других сферах производственно-экономической деятельности, обещавших стремительное и баснословное наращивание личных капиталов. Это лишь для непосвященных закрытые банковские каналы, закодированные и засекреченные счета, по которым перемещались какие-то астрономические суммы, как реальные, так и фиктивные, представлялись загадочным, окруженным особенной таинственностью и привлекательностью миром. Для профессионально подготовленных конкурентов все закулисные манипуляции каждого из них читались как открытая книга. И пусть в финансовых кругах наглый и бесцеремонный грабеж осуществлялся чуть более деликатно, чем откровенное, грубое и циничное растаскивание нефти, газа, ценных металлов, конкурентоспособной промышленной, прежде всего военной, продукции, уровень напряженности в отношениях «беловоротничковых» банковских деятелей был необыкновенно высок.

Надо отдать должное Анатолию Николаевичу Орликову. Очень молодой еще человек, которому, казалось бы, юная горячность, порывистость и нетерпение вполне могли бы быть свойственны, действовал как умудренный огромным жизненным опытом банковский зубр: спокойно, рассудительно, неторопливо, но в то же время на редкость точно и рационально. Орликов не спешил формально обозначить свои лидирующие позиции, долгое время довольствуясь второстепенными ролями в различных банковских структурах и объединениях: ответственный менеджер, вице-президент, заместитель генерального директора, председатель совета учредителей… Но, перемещаясь из одного кресла в другое, он никогда не упускал из виду своей основной цели: сколачивания прочного, могучего, неподвластного экстремальным выкрутасам финансового рынка личного капитала. Эту задачу ему удалось решить блистательно. И когда, в конце концов, Орликов пришел к выводу о своевременности открытия собственной фирмы, создатель АО «Мировые инвестиции» был в числе двух десятков богатейших людей России. И, разумеется, на всем пути восхождения Орликова к олигархическим вершинам рядом с ним постоянно находился его «кровный брат».

Роли, в которых первоначально подвизался при Орликове Лисицын, были и многообразны, и весьма неопределенны. Начав с чего-то вроде шофера-телохранителя, Лисицын, подтягиваемый мощной рукой Орликова, вскоре уже вполне успешно справлялся с функциями секретаря-порученца, выполняя все более и более ответственные задания, получая возможность проявлять личную инициативу и совершенствуя свои деловые качества.

«Олежек, ты молодчина! Растешь, можно сказать, на глазах. Еще немного и, глядишь, со своей энергией и хваткой и меня за пояс заткнешь». — «Да ладно тебе!» — «Нет, я совершенно серьезно. Ловишь необходимую информацию и навыки буквально из воздуха. Вот если бы тебе еще и подучиться немного…» — «О чем ты говоришь, Толя? Такие дела творятся! Тут надо рвать и метать, пока есть возможность. А ты предлагаешь мне терять время, сидя за партой? Чтобы другие окончательно обгрызли социалистический пирог, не оставив и объедков? Да я всему, что мне надо, у тебя научусь!»

И все-таки настойчивый нажим со стороны Орликова оказал свое влияние. Разумеется, ни о каком университете и речи быть не могло. Пять лет чистой учебы в такое горячее время? Делать нечего! Да и не поступил бы никогда Лисицын ни в какой университет. Тем не менее какие-то скоротечные экономические курсы Олег, по настойчивому требованию Орликова, все-таки с грехом пополам, но закончил.

И практическая отдача от полуфиктивно заработанных «корочек» не заставила себя ждать. Орликов, будучи конечно же полновластным хозяином в «Мировых инвестициях» и постоянно расширяющемся кругу дочерних фирм, предприятий и объединений, вынужден был все же до какой-то степени считаться с мнением своего совета директоров, крупнейших акционеров, ближайших помощников и ведущих специалистов. А для них грубиян и неуч Лисицын был всего лишь наглым выскочкой, креатурой босса, который, потакая каким-то своим полудетским сентиментальным воспоминаниям, буквально «за уши» тащил своего «кровного брата» в большой бизнес. Теперь же президент корпорации и генеральный директор получил и формальное обоснование всемерно способствовать карьерному продвижению «дипломированного специалиста».

Стремительно проскочив через заведование несколькими ведущими отделами, грамотно и умело проведя ряд ответственных переговоров — «Мировые инвестиции» в последнее время серьезно расширяли сферу своей деятельности, скупая по дешевке подвернувшиеся под руку промышленные предприятия в различных регионах страны, не брезгуя и более скромной недвижимостью, если эксперты фирмы отзывались о ней как о перспективной в плане дальнейшей реализации, — Лисицын сумел достаточно прочно зарекомендовать себя серьезным и ценным работником. Доходили, правда, до Орликова слухи, что его полномочный представитель после успешного завершения сделок где-то на далекой периферии, как правило, уже не слишком заботился об имидже представляемой им фирмы, доводя себя на праздничных банкетах, «царских» охотах и в развеселых саунах до совершенно непотребного состояния. Ну а, собственно, почему бы и не расслабиться после успешно проведенной операции? Тем более что далеко не всем подбрасываемым ему фактам бесчинств Лисицына Орликов склонен был верить. Очень уж много было у его «кровного брата» «доброжелателей», у многих Лисицын торчал как кость в горле.

Кое-кому пришлось вскоре горько сетовать на собственную недальновидность. Вице-президент компании, заместитель генерального директора Олег Сергеевич Лисицын вознамерился было каленым железом выжечь своих недоброжелателей. Но после нескольких шумных увольнений натолкнулся на жесткую позицию Орликова. «Ты с ума сошел! Хочешь мне все дело разрушить? Хочешь из-за своих ущемленных амбиций разогнать лучших специалистов?»

Лисицын, поняв, что «перегнул палку», немедленно утихомирился, что конечно же не значило, что он забыл прошлые обиды и не попытается при более благоприятном раскладе отыграться на своих недругах.

Да черт с ними, с недругами, в конце концов! Во всем остальном дела ведь идут — лучше некуда. Прежде всего — в материальном плане. Весь путь карьерного роста, сам по себе необыкновенно приятный и ласкающий самолюбие, был напрямую связан с ростом доходов. На сегодняшний день и сам Лисицын даже приблизительно затруднялся оценить размеры своего капитала. Он был велик, многообразен и многолик. Банковские счета и недвижимость за границей, инвестиции в высокодоходные предприятия на родине, акционерное участие в различных банковских начинаниях, не только своего, но и чужих, тщательно проверенных на надежность и состоятельность. И, разумеется, парочка миллионов на текущие мелкие расходы. Возможно, у самого Орликова размах был и покруче. Но Лисицына, хулиганистого парня из простой рабочей семьи, достигнутая собственная значимость вполне устраивала.

И тут этот дурацкий ресторан, идиотская драка, арест, суд, лагерь…

Долго ли еще придется это терпеть? Толя, ты же обещал!

Обещал. А обещания свои Анатолий Орликов привык выполнять. Правда, желанная свобода пришла не так быстро, как надеялся Лисицын. Но поскольку все равно срок ему скостили чуть ли не вполовину да и с выбором места жительства после освобождения никаких сложностей не было, Олегу стало ясно, что для решения его вопроса Толя подключил серьезные силы.

— Заключенный Лисицын, на выход с вещами. «Наконец-то!»

Старший лейтенант Чупрыкин был сама любезность.

— Вас встречают, Олег Сергеевич. Вот передали сумку с одеждой. Можете переодеться.

Олег, сумрачно глянув на Чупрыкина, прошел в затененный уголок, открыл сумку. Все новехонькое, все отличного качества и, разумеется, идеально подходящее по размерам. Какое наслаждение — сбросить наконец лагерное тряпье и одеться по-человечески!

— А вот, кстати, и ваши вещи. Как видите, все в целости и сохранности. Прошу свериться с описью и расписаться в получении.

Олег не читая подмахнул протянутую ему бумагу. На столе аккуратной стопочкой была сложена его старая одежда вместе с часами (золотыми от Картье), мобильником, бумажником с монограммой.

«Ну чудеса в решете! Неужели не разворовали за все это время?»

Защелкнув браслет часов и сунув в карман мобильник, Лисицын раскрыл бумажник. Кредитные карточки были на месте, но деньги исчезли.

«Слава богу, хоть что-то сперли! А то и вообще непонятно, где побывал: в нашем лагере или в бронированном подвале швейцарского банка». И, махнув рукой в сторону одежды, презрительно буркнул Чупрыкину:

— Чтобы я тащил с собой это шмотье, провонявшее пылью ваших кладовок? Можешь взять себе!

— Поздравляю с досрочным освобождением, Олег Сергеевич! — Лейтенант лучился отеческим добродушием.

— Да пошел ты!..

Его ждал темно-синий «Форд-Мондео» с незнакомым человеком за рулем.

— Прошу, Олег Сергеевич.

Подробности разъяснились в первые же минуты. «Мировые инвестиции» недавно приобрели ряд предприятий в расположенном невдалеке от лагеря бывшем номерном секретном городке. Именно для окончательного оформления этой сделки, а вовсе не только для свидания с Лисицыным, и прилетал в Богом забытую глухомань Орликов.

Молодой же человек за рулем был полномочным представителем «Инвестиций» на новом объекте.

Дальше все шло как по маслу. Сауна, обед в загородном «охотничьем» домике, поездка в аэропорт, многочасовой перелет в первом классе.

И… Москва.

Преувеличенные проявления дружеско-братской привязанности, то есть объятия или поцелуи, никогда не были свойственны Орликову и Лисицыну. Обычная форма приветствия — рукопожатие, а то и вообще просто кивок. Но теперь они обнялись с искренней радостью.

— Ну дай-ка посмотреть на тебя. — Орликов, отступив на шаг назад, изучающе обозрел старого товарища. — Выглядишь, как будто с курорта вернулся.

— Тебе бы такие курорты.

— Спасибо. Не хочу.

— Вот то-то.

— И каковы же планы на будущее?

— Пока никаких. Жду, что ты мне скажешь. И тут выяснилось, что накануне состоялось совещание совета директоров, которое абсолютно единогласно — при одном воздержавшемся, Орликове, — высказалось против возвращения Лисицына на все его прошлые посты, да и вообще против его хоть какого-то сотрудничества с фирмой.

— Толя, но как же ты… Разве твой голос…

— Мой голос по-прежнему имеет решающий вес. Но чтоб ты знал: хотя я и воздержался от высказываний против тебя, выступить «за» я тоже не могу. Потому что по сути я согласен с мнением наших «мудрецов»: солидной и респектабельной фирме, функционирующей на серьезном международном банковском рынке, не пристало иметь в своем руководстве человека, только что отсидевшего срок за хулиганство.

Это был удар. Больше того, со стороны Анатолия — «кровного брата» — это была измена, это было предательство!

— Пойми, судимость судимости — рознь. Ну посадили бы тебя за какую-нибудь многомиллионную растрату, за незаконную перегонку капиталов за рубеж или еще за что-нибудь из, так сказать, нашей прямой деятельности — это одно дело. Да в этом случае и не посадили бы! Но дешевая кабацкая драка…

Это Олег прекрасно понимал. Лицо фирмы… Будущее показало, что заботился Анатолий не столько о фирме, сколько о престиже своего собственного имени, ибо именно в это время он делал серьезную — правда, на первый раз неудачную — попытку выступить на политическом поприще.

— Толя, ну куда же мне теперь?

— В совершенно новую и нестандартную сферу.

— Например?

— В торговлю. Почему бы тебе не создать и не возглавить новую сеть современных, мирового уровня супермаркетов, скажем?

«Так. С банковских высот — на сосиски и колбасу».

— Да я же в этом ничего не понимаю!

— Ну великое дело. А с кредитами, с банковским обеспечением я, разумеется, помогу. Мы ведь все-таки братья! Нет, я не настаиваю. Если у тебя есть другие идеи…

Идей не было. А высказанное Анатолием конечно же не было спонтанным предложением. Орликов никогда бы не позволил себе высказывать нечто непродуманное, лишь сию минуту пришедшее в голову.

— Да и, в конце концов, Олежек, на твои права как одного из крупнейших акционеров «Мировых инвестиций» никто не собирается посягать. Речь идет лишь об административном статусе в руководстве компании. На сегодняшний день. Пусть пройдет какое-то время, улягутся страсти и сплетни, история, так сказать, покроет былое своей благородной патиной… А дальше — будет видно.

Несколько дней прошло в трудных раздумьях. И Олег согласился.

Дело пошло на удивление резво и споро. Не прошло и года, как Лисицын стал владельцем и совладельцем мощной и разветвленной сети деликатесных — по преимуществу — суперов, раскинутой не только по российской территории, но охватывающей и ближнее зарубежье. Конечно, пробиться в настоящие олигархи на торговле продовольствием — пусть и самым избранным и дорогостоящим — маловероятно.

Но и жаловаться на свое финансовое положение у Лисицына не было никаких оснований. Внешне отношения старых друзей не претерпели серьезных изменений. Орликов и Лисицын регулярно встречались, обедали вместе, а то и ударялись в вояжи по злачным местам. Конечно, какая-то «заноза» в памяти сидела. Помнилось и то, что ему всегда уготавливалась роль вечно «второго», что во всех серьезных вопросах приоритет Анатолия был неоспорим, что он, Олег Лисицын, если уж говорить честно, всегда являлся немного «мальчиком на побегушках» при Орликове. И конечно же главный и невероятно болезненный удар — его позорное отлучение от «Мировых инвестиций».

Но и сейчас, в качественно новой фазе их отношений, Лисицын не мог преодолеть себя и постоянно следовал в фарватере жизненных приоритетов и интересов Орликова.

Узнав, что его «брат» увлекся коллекционированием живописи, антиквариата, редких старинных музыкальных инструментов, Лисицын решил, что, мол, «и мы не лыком шиты», и не просто стал завзятым коллекционером, но и начал активно вкладывать серьезные средства в торговлю произведениями искусства.

Впрочем, решающую роль в этом новом увлечении сыграл совсем даже не Орликов, а…

Если бы кто-то когда-то сказал Лисицыну, что какая-то баба сможет занять в его жизни столь существенное место, он бы долго смеялся. И тем не менее невероятное произошло. И именовалось это невероятное Диной Леонардовной Тимашевской.

ДИНА

— Диночка свет Леонардовна, я вас, лапочка, просто не узнаю! Вы сегодня какая-то утомленная, расслабленная, рассредоточенная…

— С чего вы это взяли, Ростислав Львович?

— Ну как же? Я стараюсь во всех подробностях обрисовать вам план наших ближайших операций, а вы меня, в общем-то, совсем даже и не слушаете.

— Ничего подобного. Я слушаю вас очень внимательно.

— Ну-ну-ну, Динуля! Не надо пытаться ввести в заблуждение старого, мудрого дядю Ростика. Я ведь все вижу, все понимаю…

— Что вы понимаете, Ростислав Львович?

— Видите ли, ваше теперешнее состояние очень напоминает рядовое, банальное утреннее похмелье, когда голова гудит, желудок стремится выбросить наружу остатки того, что было принято накануне, перед глазами кружатся дикие цветовые пятна, а сами глаза, предварительно вжав голову в мягкую и ласковую подушку, хочется закрыть покрепче и никогда не открывать.

— Что за чушь вы городите?!

— Безусловно, чушь, ибо мне прекрасно известно ваше резко отрицательное отношение к неумеренному потреблению спиртных напитков.

— Так в чем же дело?

— Да ни в чем, собственно. Так, небольшие личные дедуктивные выводы.

— Очень интересно. Не поделитесь ли?

— Охотно. Если молодая, красивая женщина, не склонная к алкоголизму, выглядит утром, как после чрезмерного перепоя, сделать соответствующее заключение совсем не трудно.

— Ну-ну…

— Следовательно, она прошедшей ночью отдавала дань совсем другим необузданным страстям, скажем так, чрезмерному перетрахиванию…

— Что вы себе позволяете, Ростислав?!

— Да, вы правы, я выразился крайне неудачно, в духе этого сегодняшнего омерзительного сленга. Попробуем сформулировать более изящно. Скажем так: «В эту ночь очаровательная и страстная дама предбальзаковского возраста растратила всю себя в неуемных и сладостных любовных утехах». Как? По-моему, готовая цитата в любую академическую работу.

— Ну и сука же ты, Ростик!

— Динонька, деточка, поверь, тебе совершенно не к лицу подобные выражения. Да и потом, на правду не обижаются. А разве я своим предположением как-то погрешил против истины?

«Не погрешил, старый, гнусный, пронырливый лис. Еще как не погрешил!»

Вчера Дина Леонардовна действительно позволила себе «оттянуться», что называется, «без тормозов».

Этого юного мальчугана, Славика Синягина, где-то раскопали Раевские. Парнишка действительно чертовски талантлив и, кто знает, возможно, со временем и при благоприятном раскладе станет вполне даже известным художником. Но куда большее значение для Дины Тимашевской имела совершенно потрясающая способность молодого человека к стилизациям, причем под кого угодно: Репин так Репин, Васнецов — будьте любезны, Малевич, Шагал, Лисицкий, Родченко — все, что пожелаете. К такому таланту необходимо было отнестись с должной бережностью. Разумеется, о персональной выставке в галерее Раевских речь пока идти не могла — на эти престижные стенды попадали лишь работы не то что именитых, а исключительно знаменитых авторов. Но Тимашевская считала весьма целесообразным и полезным — в воспитательном смысле, — прежде чем вовлекать очередной талант в круг своих профессиональных интересов, продемонстрировать внимание и заинтересованность к собственному творчеству потенциального чернорабочего. Для нее, при ее связях и влиянии, не составило труда организовать этому самому Славику небольшую выставку в зале районной библиотеки в Кунцеве, обеспечить некоторую посещаемость и пару-тройку положительных рецензий. Несколько работ были даже куплены! Разумеется, мальчишка и понятия не имел, что все покупки — через подставных лиц, естественно, — также были делом рук Дины Леонардовны.

Восторгу парня не было предела. Несколько дней он обрывал телефон Тимашевской, напрашиваясь на благодарственный визит. И в конце концов… «А почему бы, собственно, и нет?»

Роскошный букет, огромная коробка конфет, французское шампанское… «Ого, а мальчик-то влупил во все это, пожалуй, побольше, чем весь его гонорар за проданные картины! Что ж, это хорошо. Парень умеет быть благодарным». Это «про себя» конечно же. А вслух: «Славочка! Да зачем это все, родной? Что ж, у меня глотка шампанского не найдется, что ли?»

В просторной, двухуровневой квартире, оформленной со сдержанным, хорошим вкусом, в которой, однако, каждая деталь интерьера убедительно свидетельствовала о немалых финансовых вложениях, разумеется, нашлось изрядное количество и тонких деликатесов, и изысканных напитков. Естественная и доброжелательная атмосфера, установившаяся с первых же минут, с каждым следующим глотком — Дина действительно пила очень мало, но сегодня позволила себе и в этом плане некоторую вольность — все больше и больше расслабляла и обволакивала, одновременно насыщаясь совершенно особыми и ни с чем не сравнимыми импульсами и флюидами взаимного притяжения. «А почему бы и нет?»

— Минуточку, Слава.

Пройдя в ванную, Дина Леонардовна переоблачилась в очень красивый, розовый с золотом, пеньюар, предварительно избавившись от всего лишнего. Целование рук стало уже таким страстным, что со всей очевидностью вырисовывалась следующая стадия общения: заваливание на ковер — роскошный, пушистый и в принципе вполне пригодный для сексуальных игр, — лихорадочное сдирание лифчика и трусиков с неизбежной их порчей — а белье Дина покупала только в самых дорогих магазинах, выбирала очень тщательно и не видела необходимости портить его в случайных, второстепенных приключениях, — ну и всяких прочих глупостей, типа распутывания завязавшихся какими-то дурацкими узлами колготок, отрывания «с мясом» брошек, подвернувшихся каблуков…

Слава богу, она серьезная, солидная, состоятельная женщина с немалым жизненным опытом.

— Слава, пройдите сюда, пожалуйста. — Это уже из спальни. Мальчуган вошел и… онемел. А теперь двумя пальчиками покрывало с кровати, изящным движением единственную кнопочку на пеньюаре. «Ну что ты стоишь как истукан? Поехали!»

И… поехали. Нет, даже не поехали, а полетели…

Парнишка, несмотря на свои юные годы, оказался весьма опытным, умелым и изобретательным любовником. И — вот она, юная, ненасытная страстность — абсолютно, безгранично неутомимым. Что называется, и раз, и два, и пять, и сладостные судороги становятся почти что болезненными, и все равно нет никаких сил добровольно прервать эту безумную вакханалию, а он, гибкий, подвижный, ласкающий и покоряющий, кажется до бесконечности готов крутить свои бесконечные кульбиты…

— Слава, кофе я заварила. Времени у меня — в обрез. Так что поторопись, пожалуйста.

Некоторое недоумение на лице. Вероятно, после ночных слабостей он ожидал более теплого и нежного утреннего приветствия. Но моментально все понял и быстро взял себя в руки. Это хорошо. Значит, подойдет для работы. Молодых, начинающих работников Дина практически всех пропускала через свою спальню: и некоторое развлечение, и разнообразие, и своего рода тест на совместимость, — тех, которые после ночи утех рассчитывали на продолжение каких-то особых отношений, Дина изгоняла безжалостно. Продолжение могло и последовать, но любая инициатива в этом направлении могла исходить лишь от нее и зависеть исключительно от ее намерений и желаний. Славик определенно имел в будущем неплохие шансы.

Так что Вишневский — старая гнида — был абсолютно прав. Сегодня у нее в голове действительно кружатся некоторые образы, весьма далекие от их текущих дел.

— Ну вот так уже значительно лучше. Такая улыбка-воспоминание о чем-то невероятно сладостном вам необыкновенно идет.

«Снова эта перезрелая сволочь!»

— И все-таки ты сука, Вишневский!

— Ну вот опять! И это при наших-то нежных, интимных и неформальных отношениях!.. А вообще-то знаете что, Дина Леонардовна? Я не расположен тратить свое время на то, чтобы выслушивать гадости от зарвавшейся вороватой и блядовитой бабенки. Желаете говорить о делах — всегда пожалуйста. Намерены сквернословить, оскорблять и молотить глупости — воля ваша. Только без меня.

С какой бы радостью Диночка Леонардовна Тимашевская вонзила свои ухоженные, остро отточенные, с замысловатыми абстрактными кружочками-точечками-полосками ноготки в мерзко-глумливую, самодовольную и самоуверенную улыбку Ростислава Львовича Вишневского. Вонзить и резко провести сверху вниз. А потом еще раз, теперь уже слева направо, так, чтобы его лоснящуюся физиономию можно было бы использовать для игры в кровавые крестики-нолики. Ох как бы это было сладостно! Но, к сожалению, этот мерзавец был прав — его потрясающая сила и заключалась именно в том, что, практически во всех спорных, заковыристых и неоднозначных ситуациях он почти всегда оказывался правым, — их действительно объединяли, разумеется, не нежные, не интимные, но вполне даже неформальные отношения особенного свойства.

«Я — девочка из интеллигентной, вполне благополучной и достаточно обеспеченной семьи!» — именно так любила себя характеризовать Диночка Тимашевская. И это было истинной правдой.

Давно канули в Лету те времена, когда ее папа, Леонард Витольдович Тимашевский, абсолютно обрусевший польский еврей, — заканчивая юридический факультет университета, мечтал о яркой и громкой адвокатской карьере. Практическая жизнь оказалась куда суше, скучнее и примитивнее мечтаний о фантастической славе господина Плевако и иже с ним.

Утомительная и нудная служба в районной юридической консультации угнетала и раздражала: болото мелких домашних склок, пьяных поножовщин, разводов и разделов имущества — тьфу ты господи! — ту дрянь, которую приходилось делить между бывшими супругами, и имуществом-то можно было назвать лишь с большой натяжкой; и воровство, воровство, воровство… глупое, примитивное, копеечное… Зарплата, разумеется, была соответствующей. А если вдруг и случались какие-то мало-мальски на что-то похожие гонорары, то тут же обнаруживалась целая толпа претендентов на благодарность за предоставленную возможность заработать. А не поделишься сегодня, так завтра и вообще следует забыть о каких-то дополнительных доходах. Заклюют и загрызут.

Не лучшим образом складывалась карьера и у супруги Леонарда Витольдовича, Елены Владимировны Тимашевской-Березиной. Закончив с отличием факультет экономики, Елена Владимировна никак не могла подыскать для себя какую-то достойную работу. То интересное место «уплывало» из-за рождения дочери и декретного отпуска, то потенциальный работодатель — какой-нибудь сально-неумытый недоросток — недвусмысленно намекал на неизбежность особых внеслужебных контактов, то… Ну, в общем, что называется, «не фартило».

Перелом произошел в тот момент, когда один из жуликоватых клиентов Леонарда Витольдовича, директор разворованной подчистую плодоовощной базы, «отмазанный» стараниями адвоката от серьезного срока, пригласил господина Тимашевского к себе на постоянную работу в качестве юридического консультанта.

Отношения между клиентом-работодателем и адвокатом сложились — лучше некуда! Тимашевский — человек способный, хваткий и легко усваивающий новую и непривычную для него информацию — быстро внедрился в неизвестную для него дотоле профессиональную сферу. И его «патрон», сохраняя для себя Леонарда Витольдовича как внештатного юридического специалиста, побеспокоился о карьерном росте Тимашевского в подвластной ему области. Через полгода Леонард Витольдович уже был заведующим секцией базы, еще через три-четыре месяца — заместителем директора среднего по масштабам овощного магазина, а еще через некоторый срок — директором крупнейшего магазина-салона, обеспечивающего фруктово-овощные поставки значительнейшим персонам страны, вплоть до партийно-правительственной элиты. А когда удалось успешно решить незначительные технические мелочи — избавиться от излишне дотошного и придирчивого главного бухгалтера и оформить на эту должность собственную супругу (разумеется, официально в Совдепии семейственность на служебном уровне не поощрялась, но если речь заходила о работниках столь ответственного уровня, на который волею судьбы вынесло Леонарда Витольдовича, некоторые отступления от общепринятого порядка не считались чем-то решительно недопустимым), и юридическая, и экономическая базы будущего семейного благосостояния были достойно обеспечены.

И оно — благосостояние — начало расти не по дням, а по часам.

О чем тут говорить? Для умевших и имевших возможности крутиться в особой, созданной социализмом системе постоянной недостаточности эти годы до сих пор вспоминаются как райские времена безотказного принципа: ты — мне, я — тебе. Для сторонних наблюдателей, не включенных в «элитный» оборот, оставались лишь злословия и проклятия: «Поганые торгаши!»

А «торгаши», плевав на все и на всех, жили своей особой жизнью, обеспечивая необходимые потребности собственного клана.

Идеальный, в профессиональном отношении, супружеский тандем Тимашевских — юрист и экономист — превосходно вписался в эту систему. Обеспечивая среди зимы «нужных людей» свежими огурчиками-помидорчиками, супруги имели неограниченный доступ к новомоднейшим финским «стенкам» и холодильникам; рассылая по определенным избранным адресам коробки с апельсинами — да не с той кубинской дрянью, вкуса разведенного мыла, которую восторженные командированные, покоренные московским «изобилием», отстояв гигантские очереди, сетками развозили во все уголки необъятного Союза, а настоящими испанскими, калифорнийскими, израильскими, — можно было рассчитывать на ответную «благодарность», поэтому проблемы «доставания» новенькой канадской дубленки из совершенно недоступного широким массам сертификатного магазина никогда не возникало. При этом все свои «гешефты» Тимашевские обставляли очень аккуратно, грамотно и осторожно, умело используя и приобретенные во время учебы знания, и наработанный в практической деятельности опыт. И уж если оформлялась «пересортица» пары-тройки вагонов картошки или капусты, можно было быть уверенным, что документальная основа «операции» зафиксирована исключительно правдоподобно и достоверно, в чем неоднократно убеждались многочисленные ревизии и комиссии.

Разумеется, Диночка Тимашевская перепробовала все пути-дорожки, полагавшиеся способной девочке из интеллигентной семьи. Костюмчики и платьица для фигурного катания были изысканной красоты — стоимость каждого из этих нарядов, а она была весьма изрядной, никого не волновала; трико для художественной гимнастики были либо импортного производства — предпочитались итальянские модели, — либо выполнялись по спецзаказу; разученная с достаточной степенью уверенности пьеска Бетховена «К Элизе» послужила достаточным поводом к переносу очень хорошего, но весьма скромного по своим внешним данным пианино «Petroff» непосредственно в комнату Диночки, а в гостиной утвердился роскошный вишнево-бордовый кабинетный рояль «Roenisch». Кроме того, Диночка рисовала — имея для этого, естественно, несколько стационарных и походных мольбертов самого лучшего качества, — писала стихи, получала еженедельно два часа дополнительных частных уроков английского и по часу — французского и немецкого. Нагрузка была такая, что и дух перевести некогда.

Разумеется, долго жить в таком безумном напряжении было невозможно. В первую очередь после двух-трех неудачных падений на тренировках отпало фигурное катание, чуть позже, когда выяснилось, что стремление к выдающимся спортивным достижениям в художественной гимнастике требует невероятной самоотдачи и безумного напряжения всех физических и моральных возможностей, ушло в небытие и недолгое увлечение гимнастикой. Впрочем, нет худа без добра. Заложенные в детстве навыки к постоянному спортивному тренингу уже успели сформировать отлично сложенную, изящную и стройную фигуру, поддерживаемую на протяжении десятилетий не изнурительными и тупыми современными диетами, а хоть и нерегулярными и достаточно бессистемными, но тем не менее весьма актуальными, действенными и результативными тренировочными упражнениями.

Следующим решительным шагом в жизни Дины Тимашевской оказался безусловный отказ от музыкальной карьеры. Свехталантливо исполняемая «Элиза» Бетховена была полностью подавлена шубертовской «Серенадой». Как можно одновременно играть триоли в мелодии и дуоли в аккомпанементе, Диночка так и не смогла постигнуть. И как естественный результат — решительно и навсегда закрытая крышка и личного «Petroff», и семейной гордости, сияющего великолепной полировкой «Roenisch». Сочинение стихов умерло своим, тихим и неприметным образом.

А вот художественные поползновения юной Тимашевской продолжали развиваться, и не без определенного успеха. Довольно скоро были оставлены работы на натуре, студийные эскизы, учебные композиции и натюрморты. Но устойчиво выявилось четкое направление творческих интересов молодой художницы — костюм. Костюм исторический, современный, фантастический; костюм как выражение внутренней сущности реально существовавших личностей и придуманных персонажей, костюм как первооснова их мироощущения и как непроницаемая броня, которая позволяла предохранить себя от всех враждебных поползновений.

Импульсивно возникший интерес к этой теме пробудил в Дине несвойственные ей, казалось бы, дотоле обстоятельность, последовательность и даже дотошность. Полки ее личной библиотеки заполнялись толстенными фолиантами по интересующей теме (благо проблемы «достать» нужную книгу, как и «достать» все, что угодно, для семейства Тимашевских не существовало). Но, к чести Дины, надо заметить, что обстоятельные исследования — на самых различных языках, между прочим, — не громоздились на ее стеллажах мертвым грузом, а самым внимательнейшим образом просматривались, изучались, читались. Так, естественным путем, к очень хорошему английскому, приличным французскому и немецкому органично добавились итальянский, испанский и даже, до какой-то степени, значительно менее популярный и употребимый голландский.

Естественным продолжением сформировавшегося увлечения стало поступление на факультет дизайна Московского текстильного института. Безусловные творческие задатки абитуриентки, накопленные самообразованием обширные знания по профилирующим дисциплинам не просто убедили приемную комиссию, но до какой-то степени даже покорили ее. Все вступительные экзамены, кроме сочинения — литературных талантов в Тимашевской экзаменаторы не усмотрели, — Дина сдала на уверенные «пятерки».

Первые год-полтора и занятия в институте, и сопутствующая им студенческо-творческо-богемная атмосфера и радовали, и наполняли каким-то первозданным восторгом: выставки, театральные премьеры, творческие дискуссии, экспериментальные поиски чего-то необычного и интересного. Особняком стояли периодические экспедиции по глухим и заброшенным среднерусским деревенькам и поселкам, где все еще удавалось разыскать и великолепные старинные иконы, и небезынтересные живописные работы известных художников, немыслимыми путями затерявшиеся в русской глубинке и используемые колхозниками «прямо по назначению»: картиной, написанной, например, на деревянной доске, очень удобно было прикрывать бочку с квашеной капустой.

Разумеется, эти поездки не входили в учебную программу, а организовывались кем-то неизвестным и таинственным, кому, в конце концов, и доставались добытые экспонаты. Вояжи эти очень хорошо оплачивались, что в первую очередь и интересовало достаточно нищее творческое студенчество, хотя конкретно для Дины материальный вопрос не имел решающего значения. Естественно, от заработанных в этих брождениях денег она не отказывалась. Но при всем при этом она по-прежнему продолжала оставаться «девочкой из благополучной и обеспеченной семьи», для которой лишняя десятка никакой роли не играла. Значительно больше ее интересовали сами по себе поиски, принципы их организации, способность на глазок оценить достоинство и значимость обнаруженных работ, умение в примитивных полевых условиях обеспечить хотя бы приблизительную первичную реставрацию, позволяющую сохранить и сберечь нечто безвозвратно разрушающееся и умирающее.

Конечно же Дина прекрасно понимала, что деятельность их экспедиций находится на грани, а зачастую и за гранью криминала. Ей и самой неоднократно приходилось «убалтывать» нищих стариков и старушек, убеждая их в том, что мизерные деньги, выплачиваемые им за какую-нибудь сумасшедше ценную икону семнадцатого века — царский подарок и просто-таки немыслимая благотворительность. Не была для нее тайной и деликатная формулировка: «А я все-таки прибрал к рукам эту картину». Это значило, что торги не состоялись, а работа все равно оказалась добычей изыскателей. Какими путями? Ну не будем слишком наивными!

Постепенно сложился определенный круг лиц, серьезно причастных к розыскам картин, икон, прочих ценностей, причем непосредственные исполнители-поисковики — безденежные студенты — все больше и больше уходили куда-то на периферию этого круга, а на переднем плане прорисовывались фигуры покрупнее: какие-то эксперты, искусствоведы, коллекционеры, водящие знакомства с дипломатами, корреспондентами, наезжающими в Москву богатыми иностранцами. Для Дины чем дальше, тем более очевидной становилась простая истина: если она хочет занять определенное место в этой иерархии, пора решительно отмести детскую романтику дальних экспедиций, а заводить настоящие серьезные знакомства в более солидных сферах. Ей, не нуждающейся в дополнительных заработках, отказаться от блужданий по российским глубинкам было проще простого. А наработанный за время прошлых поездок опыт оставался, как говорится, при ней и был весьма и весьма ценным.

И еще одно важное открытие было сделано начинающей предпринимательницей: за художественными ценностями вовсе не обязательно мотаться по всяческим глухоманям. В многомиллионной Москве в частных руках до сих пор хранятся бесценные вещи, розыск и оприходование которых сулят баснословные барыши. Конечно же выманивание этих кладов у чудом сохранившихся потомков интеллигентских, а то и дворянских семей — дело куда более хлопотливое, чем облапошивание наивных и запуганных крестьян. Но игра стоила свеч! Да и потом, все это было тут, рядом, под боком.

И все более и более сомнительной представлялась Дине Тимашевской профессия, которой она обучалась в институте. За копеечную зарплату проводить все время в пыльных и тесных, как правило, пошивочных цехах театров? Ну-ну…

Но, разумеется, студенческие годы были заполнены не только практическими размышлениями о будущей жизни. Находилось в них время и для, так сказать, прекрасного и романтичного.

Диночка Тимашевская пережила несколько страстных и бурных романов, каждому из которых отдавалась увлеченно и самозабвенно. Впрочем, и до студенческой поры она — стройная, чуть выше среднего роста, с правильными и привлекательными чертами лица, всегда элегантная и великолепно одетая, не могла пожаловаться на отсутствие поклонников. И так же как в самой ранней юности, так и сейчас Диниными избранниками, как правило, оказывались люди значительно более зрелого возраста и — так уж получалось — основательной состоятельности. Как незначительные эпизоды промелькнули две-три связи со сверстниками — тоже, кстати, не простыми ребятками, а выходцами из привилегированных номенклатурно-значимых семейств, — но в основном пассиями Дины были солидные фигуры.

И здесь на горизонте появился Игорь Жариков.

Собственно, строго следуя хронологическому ходу событий, первым ее внимание привлек Ростислав Вишневский; всегда изысканно-элегантный, деликатный, с подчеркнутой и изощренной галантностью, с живой речью и изящным остроумием. Они познакомились на какой-то полуискусствоведческой встрече. И Дина была изрядно удивлена и даже озадачена тем, что ее достаточно ясно обозначенная готовность без излишних преамбул перейти к более тесным контактам встретила какое-то как бы непонимание. Излишняя целомудренность? Непохоже, не тот типаж. Нетрадиционная, как стало модно говорить, сексуальная ориентация? Тоже маловероятно. Никакой «голубизны» в Вишневском Диночка вроде бы не обнаружила, а в среде ее знакомых вращалось немало личностей именно этого направления, так что Тимашевская, насмотревшись на их увертки и ужимки, считала себя достаточно образованной в этом плане. Тогда что же?

Вскоре случай вновь свел Дину с Вишневским, который был на этот раз в компании со своим приятелем, Игорем Жариковым. И с первого взгляда, который бросил на нее раскованный, разбитной и даже, пожалуй, шпанисто-хулиганистый Игореша, Тимашевская поняла, что глаз он положил на нее по-серьезному, что переть он будет, как танк, и что отвертеться от его натиска будет не так-то просто. А впрочем, надо ли?

— Диночка, ты совершенно напрасно расточаешь масленые улыбки нашему замечательному Ростику. Парнишка он, конечно, достойный, толковый, образованный. Но вот только по части симпатий к вашему полу у него как-то не сложилось. Бывает. Я ведь ничего не исказил, Ростислав?

— Ты, Гаричка, как всегда, груб, прямолинеен и примитивен. Мое отношение к прекрасному полу — это не симпатии. Это — восторг, восхищение, обожание. Это, если хочешь знать, преклонение перед истинной, неповторимой и нетленной красотой, высшим художественным достижением, которое только существует в мире.

— И тем не менее в своей спальне ты предпочитаешь смазливеньких мальчуганов.

— Есть вещи, которые не подлежат столь низменному и пошлому обсуждению.

— Болтун и демагог!

В тот же вечер Жариков затащил Дину на какую-то квартиру. (В дальнейшем эти квартиры постоянно менялись, казалось, что у Игорёши в кармане какая-то неиссякающая связка ключей от массы квартир в различных районах Москвы.) Разумеется, ни о каком сопротивлении или противодействии и речи не могло идти. Да Дина, собственно, и не пыталась создать хотя бы иллюзию недовольства. Напротив, бешеный и откровенный натиск Жарикова вызвал соответствующую возбуждающую реакцию. Неприкрытое и не завуалированное никакими деликатными недомолвками откровенное вожделение настырного самца даже внесло в их первый контакт определенный пикантный привкус. (В дальнейшем Тимашевская выяснила для себя, что подобная наглость и настырная, прямолинейная грубость чрезвычайно соответствуют ее сексуальным пристрастиям; любовники, наделенные этими качествами, задерживались дольше других и бывали несравненно желаннее культурных, вежливых и воспитанных конкурентов.)

Чем по-настоящему занимался Жариков, вкупе со своим приятелем Вишневским, понять было трудно. Оба крутились при искусстве, при картинах, иконах, антиквариате, оба на вопросы об их основной сфере деятельности отвечали туманно и уклончиво, не забывая, правда, помянуть, что они — люди, пользующиеся определенным весом и располагающие определенной властью. Что могло стоять за подобными намеками? Разумеется, служба в соответствующих инстанциях. Через несколько недель их знакомства Жариков и действительно признал, что они с Вишневским в звании капитанов служат в небезызвестных органах. Но от более обстоятельных рассказов об их служебной деятельности упорно уклонялся и в конце концов сумел поставить дело так, что Дине и в голову больше не приходило расспрашивать своего кавалера о подробностях его службы. Во всяком случае, несмотря на грубоватость, жесткость и манеры весьма сомнительного свойства, Жариков был человеком щедрым, размашистым, без раздумий и сожалений тратил огромные суммы — в том числе и на многочисленные подарки Тимашевской, — которые, совершенно очевидно, особо обременительными для него не были. Это Дине, безусловно, нравилось (а кому не понравится?). Потрясающей совместимостью отличалась и интимная сфера их отношений. Ни нежным, ни ласковым любовником Игорёша, разумеется, не был. Да Дина в этом особенно и не нуждалась. А вот дикая, первобытная страстность Жарикова, его совершенно неуемная потенция с успехом компенсировали все недостатки необузданного характера и дворового воспитания.

Время шло. Связь, рисовавшаяся поначалу чем-то случайным и мимолетным — как и многие другие, — тянулась и тянулась и как-то естественно стала перерастать в устойчивую и прочную привязанность. И поэтому для Дины не стало чем-то полностью неожиданным, когда после очередной бурной ночи Жариков буркнул то ли утвердительно, то ли вопросительно: «Динка, а что, если нам пожениться?»

Некоторая пауза все-таки возникла. Что ни говори, а прозвучавшее вот так вот вдруг Игорёшино заявление было достаточно внезапным. Но уже через какие-то доли секунды Тимашевская, окинув своего партнера совсем иным, испытывающим взглядом, как бы примеривая его к соответствию новой предлагаемой роли, процедила сквозь зубы свое излюбленное: «А почему бы и нет?»

Диночкино решение вызвало в семье неоднозначное отношение.

Елена Владимировна была в шоке. Ее любимая дочурка, которую она мечтала видеть супругой министра, дипломата, а еще лучше — представителя какой-нибудь старой аристократический фамилии, естественно, зарубежного происхождения, — вдруг выходит замуж за какого-то полустукача-полусолдафона, да еще и весьма невысокого служебного чина. Слезы, истерики, заламывания рук — все как положено.

Леонард Витольдович был куда более сдержан. В семейных связях с сотрудником могущественных органов просматривались и безусловно положительные моменты. К тому же, насколько ему представлялось, карьерный рост в этих самых органах происходил довольно быстро, так что путь от капитана до полковника мог быть весьма недлинным.

Материальная сторона не очень интересовала Леонарда Витольдовича. На счета Дины Ленардовны уже были переведены достаточные средства: еще и детям ее останется.

По случаю на Диночкино имя была приобретена хорошая кооперативная квартира, правда, далековато, в самом хвосте Волгоградского проспекта, почему Дина и предпочитала обитать в родительской четырехкомнатной громадине на улице Алабяна, лишь изредка заглядывая в свое собственное жилище. Но отдаленность — не проблема. Было бы с чего начинать, а там путем обменов, доплат, использования существующих связей можно очень легко перебраться хоть на Красную площадь. Разумеется, Леонард Витольдович намеревался еще и еще раз перепроверить через своих людей юридическое оформление Дининой собственности, так, чтобы на принадлежащее лично ей будущий супруг никоим образом не мог претендовать.

Значительно больше беспокоила Леонарда Витольдовича излишняя — даже для сотрудника КГБ — таинственность, окружавшая Игоря Васильевича. О нем не было известно решительно ничего: ни где он живет на самом деле, ни его родственные связи, ни круг его знакомств, не говоря уже, естественно, о направлении и сути его работы. Во всем этом было что-то странное и даже пугающее.

Но, в конце концов, супруги Тимашевские смирились с решением дочери и начали неспешно готовиться к назначенному уже сроку бракосочетания и соответственно к свадьбе.

Гром грянул, как ему и полагается, совершенно неожиданно.

«Зацепило» Тимашевских на самом излете развернутой новым генсеком кампании по борьбе со взяточничеством, коррупцией и должностными преступлениями, «зацепило» именно тогда, когда весь переполох первых месяцев этой борьбы определенно шел на убыль, сам инициатор «очищения социализма» на три четверти уже находился в могиле и все заинтересованные с нетерпением ждали, когда он наконец сделает последний, решительный шажок.

Не повезло. Чертовски не повезло! Обидно и… страшно.

Андроповские ищейки обнаружили в документации всегда аккуратных, ловких и осторожных Тимашевских такие вопиющие нарушения, что иначе чем определением «откровенный грабеж» их и назвать-то было никак нельзя. Началось следствие, пошли вызовы в прокуратуру, очные ставки с замешанными в делах лицами, подписки о невыезде… В общем, машина заработала. И хотя сам «правдолюбец» уже благополучно пребывал на Новодевичьем, остановить ход санкционированного им механизма было практически невозможно.

Но Леонард Витольдович не пал духом, не сдался, а пытался мобилизовать все возможные средства как для собственного спасения, так и — надо отдать ему должное — в первую очередь для выведения из-под удара Елены Владимировны. Со многими пакостными сторонами человеческой натуры пришлось ему столкнуться в этой битве: лучшие, казалось бы, друзья постоянно отсутствовали дома или находились в командировках или в больницах… Но соотношение подобных «доброхотов» к нормальным, ничего не боящимся старым товарищам составило примерно пятьдесят на пятьдесят, что, в общем-то, было совсем неплохим показателем. И эти пятьдесят процентов его истинных сторонников сумели совершить почти невероятное: госпожа Елена Тимашевская была освобождена из-под следствия за отсутствием состава преступления; перетасовки и перепрыгивания со статьи на статью Уголовного кодекса, осуществляемые опытными профессионалами, позволили, в конце концов, ограничиться всего лишь восьмилетним приговором — то, что сидеть все равно придется, было ясно изначально, вопрос заключался лишь в том: сколько? А главное, умелые крючкотворы сумели избавить Леонарда Витольдовича от самого страшного наказания: конфискации имущества. Правда, оплата их услуг, по сути, тоже граничила почти что с конфискацией. Но все-таки не полной! Все-таки хоть что-то еще оставалось!

С самой лучшей стороны проявил себя Ростислав Львович Вишневский. Проявил не только по части дружеского внимания, но и щедро делясь разумными, практическими советами и обеспечивая контакты с полезными и умелыми в подобных вопросах нужными людьми.

— Ростислав Львович, я вам бесконечно обязана.

— Оставьте, Диночка. Когда-нибудь сочтемся.

— Мерзость! Какая же все-таки мерзость жить в этой гнусной стране, где деловому и разумному человеку не дают никакой возможности проявить свои способности. Да еще и этот официально скрываемый, но ничуть не ставший от этого более лояльным и терпимым антисемитизм…

— Позвольте, Динуля. Антисемитизм и ваш папа… Какая связь?

— Самая прямая. Уж им-то — кому надо — прекрасно известно, что мой дед по отцовской линии — крещеный польский еврей.

— Вот как! Интересно. А не будете ли любезны сообщить, в какое именно христианское вероисповедание перешел ваш уважаемый дедушка?

— В Польше-то? Ну, разумеется, в католическое.

Вишневский расхохотался так звонко и заразительно, что поневоле хотелось присоединиться к его веселью. Но Дине сейчас было вовсе не до смеха.

— Как вас понимать, Ростислав Львович?

— Как понимать? Да очень просто. Ваши предки потрясающе умели создавать себе проблемы. Подумать только! В этой ожесточенной православной стране, совершенно непримиримо относящейся к чужим вероисповеданиям, человек, уходя от еврейства, приходит к католицизму… Это же все равно что из огня да в полымя!

— Но ведь прошло столько лет…

— Правильно. И поэтому крепко усвойте для себя, что судят вашего папу не потому, что он бывший еврей, бывший католик, бывший коммунист… Из партии его ведь уже поперли, правильно?

— Ну да, было шумное собрание.

— Вот-вот. А судят его потому, что он масштабный и предприимчивый ворюга, расхититель социалистической собственности.

На несколько мгновений Дина буквально онемела.

— Ну что вы молчите? Я сказал что-то обидное?

— Знаете, Ростислав Львович, уж от кого-кого, но от вас совершенно не ожидала…

— И напрасно, Дина Леонардовна. Вещи надо называть своими именами. И, уяснив для себя истинную ситуацию, искать из нее возможные и разумные выходы. И самое глупое — обижаться на простые, понятные и объективные (ну согласитесь, разве не так?) формулировки.

Логика Ростислава Вишневского была неопровержима. И не ссориться с ним надо было из-за недостаточной завуалированности в его словах вещей очевидных и справедливых, а прислушиваться к каждому произнесенному им слову и делать соответствующие выводы.

— Вы правы, Ростислав Львович. Извините.

— Вот так-то лучше. А извиняться вам совершенно не за что. Я прекрасно понимаю ваше состояние, вашу озабоченность, нервное напряжение. Но самое опасное в подобной ситуации — терять голову и делать опрометчивые шаги. Спокойствие, сдержанность и продуманность каждого слова и действия — это прежде всего. В этом — ключ к решению проблем, единственно возможный путь к нахождению оптимальных вариантов.

Именно с тех пор и повелось, что к советам и рекомендациям Ростислава Львовича Вишневского Дина Тимашевская практически всегда привыкла относиться как к непререкаемым и неопровержимым истинам в последней инстанции.

Весьма своеобразно повел себя в сложившейся ситуации Игорёша Жариков. Вернее сказать, он не повел себя никак, ибо просто исчез. Дина упорно названивала по нескольким известным ей телефонам — какие из них были служебные, какие личные, она так никогда и не могла понять. Во всяком случае, в период расцвета их романа такой способ поиска Жарикова оказывался весьма действенным. И если даже он не отвечал немедленно или на звонок откликались какие-то чужие голоса, буквально через несколько минут раздавался ответный звонок. Сейчас же большинство телефонов молчало, а по тем, где все-таки снимали трубку, сообщали, что «Игорь Васильевич на выезде, на совещании, только что вышел, да, разумеется, передам, он вам перезвонит».

На этом все кончалось.

Совершенно очевидным было, что ее драгоценный жених избегает не только встреч, но даже и разговоров.

Наконец-то раздался долгожданный звонок.

Как классические юные влюбленные, они встретились у памятника Пушкину. Но Жариков, вопреки своим правилам, не повел ее в какой-нибудь приличный ресторан, а начал кружить по каким-то переулкам, петлял, менял направление и в итоге «приземлился» в каком-то неприметном малюсеньком кафе не кафе, а скорее примитивной забегаловке. Все это было и непривычно, и неприлично, в конце концов, поскольку о содержании будущего разговора Дина уже догадывалась.

— Ну? В чем дело? Ты объяснишься уже, наконец?

— Динуля, ты же умная женщина. Неужели ты сама не понимаешь?

— Понимаю, конечно. Но хотелось бы послушать, как ты все это будешь излагать.

— Да чего тут излагать? Ты прекрасно знаешь, где я работаю, догадываешься, вероятно, насколько серьезно относятся у нас к моральному облику сотрудников…

— И членов их семей?

— Не надо иронизировать. И членов их семей. Ну подумай сама, что значит для меня, да и для тебя, кстати, тоже, если я в такой момент…

— В какой такой момент?

Игорёша, подыскивая слова, пожал плечами, пощелкал пальцами…

— Ну когда Леонард Витольдович…

— …находится под следствием?

— Вот-вот.

— И принципиальный чекист никак не считает для себя возможным входить в семью преступника.

— Ну зачем ты так!

— А как надо?

— Неужели мы не можем расстаться спокойно, интеллигентно, по-дружески. У меня вот тут поблизости, — Игореша достал из кармана связку кючей, — есть очень уютное местечко. Мы могли бы красиво и содержательно отметить наше расставание.

— Что-о?! Да пош-шел ты!..

Девочка из интеллигентной и обеспеченной семьи вполне успешно владела ненормативной лексикой русского языка. И последовавшая тирада была превосходным образцом страсти, изобретательности и виртуозности в обращении с этой лексикой.

Так закончился в ее жизни Игорь Васильевич Жариков.

Следствие по делу Леонарда Витольдовича Тимашевского и сопричастной ему преступной группировки длилось больше двух лет. Давным-давно почил в бозе принципиальный генеральный секретарь, успешно последовал за ним его незадачливый преемник, который также быстро предпочел нашей суетной и суматошной земной юдоли вечный, обеспеченный на первых порах невероятным почтением и уважением неземной покой, а маховик раскрученного в былые времена процесса — как бы он ни скрипел и ни ржавел на ходу — полностью остановить не было никакой возможности. Что ж, восемь лет, с учетом двух потраченных на следствие, с учетом примерно-благонамеренного поведения и искреннего раскаяния осужденного, уменьшенные на подвалившую к подобного рода заключенным амнистию, превратились в итоге в трехлетнюю отсидку. А это, вспоминая первоначальный размах обвинительных статей, было полной ерундой.

Разумеется, ни в какие государственные торговые структуры Леонард Витольдович после освобождения не пошел. И дело было даже не в том, что для него существовал формальный запрет на работу в торговой сфере — при большом желании и нажатии на соответствующие рычаги этот вопрос нетрудно было решить, просто новая ситуация в стране предполагала поиск иных, оригинальных решений. Мобилизовав все свои сохранившиеся средства, Тимашевский вместе с женой откупили небольшое, зачуханное кафе и в считаные месяцы превратили его в весьма привлекательное для клиентов, а вместе с тем и в весьма доходное для них самих место «индивидуальной трудовой деятельности».

Из своего текстильного института Дина все-таки ушла. И вновь на высоте оказался Ростислав Львович. Прислушавшись к его настойчивым советам, Дина не обрубила резко все концы, к чему в период следствия по папиному делу была очень склонна, а спокойно «дотянула» третий курс, сдала все полагавшиеся экзамены и оформила — по семейным обстоятельствам — академический отпуск, из которого, впрочем, в родной институт так уже никогда и не вернулась.

Сфера бывшего еще не так давно чисто подпольным и криминальным бизнеса вокруг искусства буквально на глазах начинала обретать черты солидности и даже респектабельности. Излишне говорить о том, что легальность этой деятельности касалась лишь поверхностных, внешних проявлений. Истинные дела по-прежнему творились в глубокой тени, в узком кругу доверенных лиц, и именно эти-то дела и приносили настоящие серьезные доходы.

Дина Тимашевская была далеко не последней фигурой в этом бизнесе. Этому способствовали многие ее качества. Прежде всего, в отличие от многих примитивных деляг, Дина действительно была человеком образованным и в искусстве таки разбиралась. (Почувствовав через несколько лет после ухода из института, что для лидирования в избранной ею области диплом о высшем образовании совсем не будет лишним, Дина поднапряглась и защитилась в университете как искусствовед — специалист по русской живописи девятнадцатого века.) Плюс к знаниям молодая женщина оказалась отличным организатором, умело подыскивающим необходимых людей: художников, реставраторов, контрабандистов, галерейщиков, экспертов, а главное, продажных чиновников, прикрывающих ее дерзкие сделки и авантюры. Дина была смела, упорна, беспринципна, а главное — чертовски везуча!

Впервые удача изменила ей в деле с этим идиотским шведским журналистом Свеном Вибергом. По заказу ее давнего клиента, известного парижского антиквара Жореса Монтегю, Дина раздобыла для него совершенно уникальный гарнитур девятнадцатого века: усыпанные мелкими бриллиантами колье, серьги, браслет и кольцо, оправленные в черненое серебро. Виберг, в расчете на его журналистский паспорт и перестроечную лояльность к представителям зарубежной прессы, должен был переправить груз через кордон. Так мало того что этот дешевый журналюга, недоделанно-недоно-шенный викинг, засыпался с посылкой на границе, так он еще — трус поганый, а уж платили ему по высшему разряду — начал болтать всякое лишнее и несусветное: откуда, почему, как, кто передал. Всплыло имя Тимашевской. Последовали вызовы в прокуратуру, намечалось следствие. Попытка контрабанды уникального художественного произведения — дело нешуточное, даже во времена всеобщего воровства и растаскивания по личным закромам всего исторического и материального достояния страны. Дело пахло серьезными проблемами.

И все-таки не все ночные телефонные звонки бывают непременно ошарашивающими! Изредка, сугубо в порядке исключения, случаются и обнадеживающие.

— Диночка Леонардовна? Рад слышать ваш изумительный голос! Вишневский беспокоит, Ростислав Львович.

— Ростик, дорогой! Это действительно был сюрприз. Дело в том, что несколько лет назад Ростислав Львович бесследно исчез с московских горизонтов. Ходили слухи, что из органов его уволили, а куда он после этого делся, никто не знал. (Кстати, рассталась «контора» и с «кристально-чистым» чекистом, бывшим «суженым» Дины Тимашевской, господином Жариковым. Ну про этого-то было известно, что расставание органов со своим верным слугой прошло для последнего совсем не безболезненно. Ходили слухи о каких-то вскрывшихся мошеннических операциях Жарикова в недрах родного ведомства, о каких-то должностных нарушениях, граничащих чуть ли не с преступлениями. Поговаривали даже о том, что бывшего капитана Жарикова судили и в итоге впаяли немалый срок. Впрочем, его судьба нисколько не интересовала Дину Леонардовну, а если и всплывал в памяти образ труса и мерзавца Игореши, то любые россказни о его злоключениях вызывали лишь неприязненную, мстительную радость.)

— Вы не представляете, как я рада вас слышать!

— Очень даже представляю, потому испытываю совершенно аналогичные чувства!

— Но где вы? Что с вами? И где вы пропадали столько лет?

— Я в Москве. И теперь, надеюсь, уже окончательно. Что же касается моего отсутствия… Ну вы же понимаете, Динуля, в нашей жизни и работе не все можно раскрывать даже ближайшим друзьям.

«Черт возьми, уж не сидел ли и он?»

— Я догадываюсь, какие мысли начали роиться в вашей светлой головке. Спешу успокоить: это неверное предположение. Скажем так: я много разъезжал, выполняя различные ответственные задания и поручения. Заглядывал и в Москву. Но, так сказать, инкогнито. Однако теперь все это уже в прошлом. Начинается новая полоса жизни, и я искренне надеюсь, что наша старая дружба и сотрудничество в этих новых условиях будут успешно продолжены.

— Ну о чем вы говорите, Ростислав Львович!

— Кстати говоря, времени зря я не терял и, пока суд да дело, успел получить диплом. Искусствоведа, между прочим. Так что мы с вами теперь еще и дипломированные коллеги. Не нам ли и карты в руки?

— Вы меня потрясаете, Ростислав Львович!

— Ну, разумеется, на столичные студенческие аудитории я не претендовал и мой провинциальный диплом конечно же не так весом, как ваш, и тем не менее…

— Когда мы встретимся, Ростислав Львович?

— Завтра. Насколько я понимаю, ваши нынешние обстоятельства делают именно вас заинтересованной в как можно более скорой встрече.

— Вы и об этом уже все знаете?

— Динонька, старый мудрый дядя Ростик знает все. И кстати, если не возражаете, давно уже пора нам с вами выпить на брудершафт? Чем не причина для немедленной встречи?

— Конечно.

— Вот так и запишем. А пока что отдыхайте и ни о чем не беспокойтесь.

Встреча прошла, как говорится, в невероятно теплой и сердечной обстановке. Дина, вопреки своим жестким правилам, даже позволила себе в середине дня бокал вина. Вишневский же с видимым удовольствием тянул и тянул темно-красное «бордо», о сорте которого и о годе его производства он предварительно обстоятельно советовался с официантом. Брудершафтское целование с Ростиславом Львовичем, зная его наклонности, вызвало страстное желание побыстрее вытереться и заново надушиться. Но Дина — волевые качества были все-таки очень сильной стороной этой женщины — сдержалась, спокойно выдержав иронично-прищуренный взгляд Вишневского. Забегая вперед, надо сказать, что переход на «ты» у них получился какой-то частичный, как это часто бывает у давно знакомых людей, привыкших за долгие годы к общению по имени-отчеству. Вот разве что в минуты умиления умом и изобретательностью партнера оба любили сладостно потянуть: «Динуля», «Ростинька», да в обстоятельствах прямо прямоположных, обзывая друг друга всяческими «избранными» наименованиями, обычно придерживались демократического «ты».

— К делу. Обстоятельства и все подробности твоих неприятностей мне известны. Есть надежные друзья, которые в состоянии все чисто и аккуратно закрыть, закрыть так, что нигде, ни в каких протоколах и записях не останется никаких следов.

— Сколько?

— Вопрос по существу. Друзья мои, к сожалению, не альтруисты, а работа предстоит серьезная, и задействовано в ней немало фигур, поэтому…

От суммы, названной Вишневским, Дина даже вздрогнула.

— Да-да, Диночка, да, я понимаю, что это грабеж. Но… Есть ли у тебя альтернативные варианты?

— Согласна.

— Я знал, что ты разумная девочка. Вино, с твоего позволения, я все-таки допью. Люблю «бордо», а это удивительно удачная бутылка. И сразу же надо действовать, время не терпит. Все остальное — потом. Готовь наличные и ни о чем больше не беспокойся.

В дела Ростислав Львович включился с необыкновенной активностью. Поначалу Дину это даже радовало, но по прошествии некоторого времени она начала ощущать, что Ростика Вишневского становится как-то слишком много, что в созданной исключительно ее усилиями компании «экспорт-импорт», как она ее называла, Ростик, пожалуй, начинает выдвигаться на ведущую позицию, которую она безусловно считала своей личной прерогативой.

Действительно, до сих пор все нити и связи она концентрировала исключительно на себе. На нее работала большая группа «добытчиков» — какими средствами они пользовались — их дело, лишь бы пришедшее непосредственно к ней было «чистым», ну хотя бы относительно. Ее личной находкой были супруги Раевские, чей художественный салон обеспечивал легальность и респектабельность сбываемых полотен и антикварных редкостей. Ее детищем было «Братство Серпинских», группы художников, неустанно «клепавших» как вполне приличные копии и подделки под известных мастеров, так и откровенную халтуру для тупых и примитивных краснопиджачных «новых русских». Числились в ее «бригаде» и художники-индивидуалы, и молодые химики, работавшие над проблемами «старения» полотен и раскрытия секретов старых красок… Да много чего было в организованном и контролируемом неугомонной Диной Леонардовной Тимашевской изощренном и весьма доходном бизнесе.

Особое внимание уделяла Дина Леонардовна контактам с известными и авторитетными экспертами-искусствоведами. И здесь, надо сказать, она не скупилась, прекрасно понимая, что полстранички текста, заверенные значительным и титулованным именем, существенно влияют на продажную стоимость ее товара. С ней постоянно и с удовольствием сотрудничал целый ряд докторов и кандидатов искусствоведения, которые, за соответствующую мзду, разумеется, фактически не глядя «подмахивали» все, что им ни подсовывала столь интересная и щедрая дама.

Как ни странно, единственный решительный отказ в сотрудничестве Дина Леонардовна получила от своей старой знакомой, известной московской светской «львицы», кандидата искусствоведения Елены Станиславовны Жаворонковой. Когда-то, в годы студенчества, Дина с большим удовольствием посещала лекции Елены Станиславовны, по-настоящему большого знатока русской живописи. Позже жизнь неоднократно сталкивала их на различных художественных и околохудожественных действах: выставках, вернисажах, первых попытках своих, доморощенных аукционов. Особо тесного знакомства не поддерживали, но при встречах неизменно раскланивались, а иногда и обменивались даже парой-тройкой светских фраз.

Ознакомившись с работами, на которые Дина Леонардовна желала бы получить ее экспертную оценку, Елена Станиславовна усмехнулась как-то уж слишком откровенно:

— Диночка, могу сказать только одно: заниматься таким опасным бизнесом могут лишь чрезвычайно смелые люди. Мешать вам я не собираюсь, но и… Вы меня поняли?

Дина поняла.

Вишневский начал с парадоксального на первый взгляд, но по сути необыкновенно разумного и дальновидного шага: устройства на работу в качестве главного администратора в один из ведущих симфонических оркестров страны. «Ростислав Львович, вы — ныне дипломированный искусствовед — и вдруг в администраторы?.. Почему? Зачем?» — «Динуля, во-первых, масса людей работает вовсе не по тем специальностям, которые записаны в их дипломах, ничего необычного в этом нет, во-вторых, не забывай, что я — администратор и хозяйственник с большим опытом, меня хорошо знают в соответствующих кругах и сочли возможным порекомендовать и помочь с устройством, а в-третьих, прикинь-ка, какие возможности это открывает для нашего с тобой дела». — «Для нашего дела? Что-то не понимаю». — «Ну, Диночка, где же твоя знаменитая прозорливость? Оркестр без конца гастролирует по всему миру. Разумеется, скрипочки, флейты, кларнеты и прочую мелочь музыканты везут с собой. Но есть ведь и громоздкие музыкальные инструменты, которые перевозятся в контейнерах. А кто отправляет и получает эти контейнеры? Конечно же администратор. К тому же коллектив этот знаменитый и уважаемый, поэтому особо пристрастных досмотров на таможне, как правило, не бывает. Хотя, естественно, для пущей надежности без соответствующего „подмазывания“ не обойтись. Следовательно…» — «Ростислав, ты — гений!» — «Стараюсь».

Задуманный Ростиславом Львовичем «гешефт» трудно было переоценить. Давно канули в Лету времена примитивной контрабанды со всякими там тайниками, чемоданами с двойным дном и прочей ерундой. Необходим был канал для переправки крупногабаритных грузов. В последнее время наиболее актуальным стал не вывоз художественных ценностей из России, а, как раз наоборот, ввоз в страну работ малоизвестных западных художников девятнадцатого века, которые, при некоторой незначительной переделке, можно было выдавать за произведения столь полюбившихся нуворишам русских художников. Цель? Она была очевидной. Для примитивных лохов, набивших свои счета наворованными долларами, любое заключение оснащенного соответствующими «корочками» на гербовой бумаге эксперта (купленного, разумеется, «на корню» продавцами) служило убедительным доказательством достоверности приобретаемой работы. А кому же из этих «знатоков» не хотелось покичиться перед сотоварищами, украсив стены новомодных вилл и коттеджей «настоящей живописью»? Таких новоявленных «коллекционеров» нагревали совершенно беззастенчиво, загоняя им откровенную халтуру, но все-таки встречались среди потенциальных клиентов особи, которые действительно хоть чуть-чуть в чем-то разбирались. Именно от них и исходила опасность проведения более основательной экспертизы. И если подделывать под позапрошлый век краски «стилизаторы» Тимашевской научились довольно ловко, то с холстами существовали серьезные проблемы. Процесс искусственного старения холста «прочитывался» независимыми экспертами довольно просто. Поэтому и стало в последнее время ведущим направлением в Динином бизнесе приобретение подлинных работ художников Северной Европы, «подгонка» деталей под отечественную действительность и дальнейшая продажа найденных «шедевров» с подписями крупнейших и известнейших русских художников.

Для поиска подходящих работ на Дину трудился целый штат зарубежных сотрудников из числа российского эмигрантского призыва девяностых годов. Преимущественным направлением была скупка картин у частных владельцев. Но периодически не обходилось и без покупки работ на аукционах, что, естественно, значительно удорожало «себестоимость». И истинной «болью» была необходимость «выдирать» приобретенные холсты из роскошных рам и перевозить их в свернутом состоянии. Перед продажей в России рамы необходимо было заказывать заново — ведь для многих «коллекционеров» именно рамка, а вовсе не картина представляла настоящую ценность. Расходы, расходы и еще раз расходы. Придуманный Вишневским путь транспортировки приобретенного позволял их значительно снизить и соответственно обеспечить более высокую доходность каждой операции.

С каждым следующим «транспортом» подельники все больше и больше входили во вкус. Новоявленные «шедевры» раскупались через салон Раевских, как горячие пирожки на Казанском вокзале, принося сотни, если не тысячи процентов прибыли.

Естественно, все эти операции требовали серьезных предварительных капиталовложений и, как все рискованные начинания, не были застрахованы от возможных потерь. Ни Тимашевская, ни Вишневский не горели большим желанием ставить «на кон» свои кровные. Что касается Дины, то, постоянно имея в своем распоряжении значительные суммы, так сказать, на мелкие расходы, каждую заработанную «копейку» она тут же переводила на свои зарубежные счета. По всей вероятности, нечто подобное проделывал и Ростислав Львович. Необходим был посторонний инвестор, человек с по-настоящему большими деньгами, готовый вложить их в развернутое, отлаженное и вполне даже доходное дело.

И такой человек нашелся.

На одной из выставок-продаж-презентаций в салоне Раевских Дина Тимашевская познакомилась с двумя друзьями-предпринимателями, Анатолием Орликовым и Олегом Лисицыным. Оба, судя по всему, были набиты деньгами по самые уши, оба не так давно начали интересоваться коллекционированием картин, оба в тот же день приобрели по нескольку очень даже недешевых полотен.

Чутье и интуиция Дины Леонардовны всегда были ее сильными сторонами. Парочка богатеньких приятелей показалась Дине весьма перспективной, а поэтому она позаботилась о том, чтобы купленные ими работы не были откровенным махровым «новоделом», а все-таки как-то там, чему-то вроде бы соответствовали. Ну настоящих подлинников у Раевских отродясь не водилось, все продаваемое было подделками, но, как уже упоминалось ранее, подделка подделке рознь.

Разумеется, не остался не замеченным Диной и тот откровенный, отнюдь не художественный интерес, с которым взирали на нее «кровные братья»: именно так, со смешками и улыбочками, характеризовали себя ее новые знакомые. И если Орликов вел себя достаточно сдержанно, то разудалый Олег Сергеевич Лисицын, всеми своими повадками и разнузданными манерами так напоминавший Тимашевской ее бывшего, недоброй памяти, «жениха», демонстрировал свои намерения достаточно недвусмысленно. Они встретились на следующий день, встретились, чтобы не только приятно провести время, но и заложить основы совместного предпринимательства.

Лисицын охотно согласился финансировать Динины деловые операции — естественно, за определенный — и весьма немалый! — процент. Более того, суммы, которые он готов был инвестировать в «совместное предприятие», позволяли задуматься о значительном расширении делового оборота.

В личном же плане Олег Сергеевич и действительно оказался необыкновенно схож с незабвенным Игорем Васильевичем. Те же наглость, грубость, нахрапистость, хамство.

Пожалуй что, Лисицын своей жесткостью и какими-то периодически находившими на него приступами безудержной агрессивности даже превосходил приснопамятного Игорёшу. Впрочем, как уже говорилось выше, подобный тип мужчин импонировал Дине Леонардовне.

«Диночка, ты могла бы служить эталоном современной бизнесвумен, если бы не твоя слабость „на передок“. Сколько раз я уже тебе говорил, что нельзя смешивать деловые вопросы и коечные интересы!» — «Ростик, отстань от меня со своими занудными нравоучениями. Я же не лезу к тебе в штаны!» — «Это было бы весьма пикантно!» — «И не спрашиваю, с каким очередным слюнтявым хлыстом ты сейчас вошкаешься». — «Как бы там ни было, Динуля, все мои мальчики абсолютно безвредны, чего я отнюдь не могу сказать о твоей последней пассии. Ты играешь с огнем, Диночка. Лисицын — очень опасный человек. И меня серьезно беспокоит твоя дальнейшая судьба!» — «Уж позвольте мне, Ростислав Львович, как-нибудь самой распоряжаться собственной судьбой!» — «Разумеется-разумеется, Дина Леонардовна!»

До поры до времени Дине успешно удавалось сдерживать эксцентричные до дикости выходки Лисицына. Но в один из вечеров, основательно «набравшись» за ужином — по части спиртного Олежек всегда был более чем неумеренным, — Лисицын вдруг уставился на нее сумасшедшими глазами и не проговорил, а как-то злобно прохрипел:

— Еще раз услышу о твоих блядских похождениях — порву на куски!

— Что-о-о?

— То, что слышала! — И ткнул непогашенной сигаретой в ухоженную, наманикюренную ручку Дины Леонардовны.

Естественно, все альковные отношения тут же были прерваны.

«Сволочь! Какая сволочь!»

О том, что Лисицын располагает целым штатом телохранителей и соглядатаев, Дина конечно же знала. Догадывалась она и о том, что ревнивый «кавалер» и к ней приставил «наблюдателей», что каждый ее шаг отныне под контролем. Но чтобы из-за какого-то двухчасового свидания с молоденьким, обаятельным скульптором устраивать подобное варварское «представление» — увольте, господа любезные! (Скульптор, как выяснилось позже, был избит в тот вечер до совершенно нечеловеческого состояния и, собранный в институте Склифосовского из мельчайших сохранившихся деталей, навсегда, вероятно, потерял интерес к свиданиям с интересными, респектабельными бизнес-дамами.)

Увольте-то увольте! Это легко сказать в порыве гнева и возмущения. Но как уволишь и уволишься, когда на этом мерзавце завязана вся финансовая основа процветающего бизнеса? И вновь Дина Леонардовна не могла не вспомнить мудрых поучений «дяди Ростика».

Олежек, судя по всему, тоже довольно быстро понял, что хватил через край. Буквально со следующего утра начались звонки покаянного содержания, присылаемые в неумеренном количестве корзины цветов, посылки с обильными, дорогостоящими подарками.

Помариновав Лисицына недельку-другую, Тимашевская соизволила сменить гнев на милость.

Но к подобным оскорблениям Дина Леонардовна не привыкла и оставлять их безнаказанными не была намерена. Придуманный ею план мести вполне мог бы возникнуть в кельях и трапезных достойного ордена иезуитов, но в российской скромной действительности он зародился в обычной — правда, роскошной — московской квартире, в увенчанной изысканной прической незаурядной женской головке.

Орудием мести Дина Тимашевская избрала Олежкиного «кровного брата», Анатолия Николаевича Орликова.

За время общения с Лисицыным Дина составила для себя точную картину взаимоотношений «братцев». Внешне большинство своих дел они вели как бы независимо, но по сути главную роль в их тандеме играл Орликов: он и по возрасту был немного старше, и капиталами располагал несомненно большими, и образованностью, опытом и осторожностью безусловно превосходил авантюрного и излишне дерзкого Лисицына.

Братство — братством, но некоторые реплики Лисицына позволяли предполагать, что он тяготится столь очевидным лидерством Орликова и его «дружеские» чувства к Анатолию Николаевичу далеко не столь искренни, как он стремится это показывать. И, решив направить свой удар именно в эту больную точку, Дина Леонардовна подняла телефонную трубку.

— Акционерное общество «Мировые инвестиции». Добрый день.

— Добрый. Мне, пожалуйста, Анатолия Николаевича.

Сладко-зазывный голос, которым секретарша «пропела» вступительную фразу, тут же сменился сухими и деловитыми интонациями, как только она услышала, что звонивший — женщина.

— Анатолий Николаевич проводит совещание и ответить вам в настоящий момент не сможет. Оставьте, пожалуйста, свое имя и номер телефона. Вам перезвонят.

Что-что, а разговаривать с сексапильными длинноногими куклами, секретарствующими при «значительных фигурах», Дина умела прекрасно.

— Передайте, пожалуйста, Анатолию Николаевичу, что ему звонит Дина Леонардовна Тимашевская. Только сделайте это сейчас же. Для меня у Анатолия Николаевича найдется время в разгар самого серьезного совещания.

Секундное замешательство.

— Я, право, не знаю, господин Орликов просил ни с кем его не соединять…

— Делайте, что вам говорят, деточка, если не хотите вызвать недовольство своего патрона.

Еще несколько секунд молчания.

— Хорошо. Не отсоединяйтесь, пожалуйста. Минута-другая ожидания, какие-то шорохи в трубке, затем отдаленный, но хорошо различимый голос Орликова: «Переведите разговор на гостевую комнату, Олечка». И после легкого щелчка:

— Рад вас слышать, Дина Леонардовна.

— Анатолий Николаевич, мне, право, так неудобно, ваша секретарша сказала мне, что у вас важное совещание, а я вас оторвала…

— Дина Леонардовна, вам ли объяснять, что секретарши всегда говорят то, что им приказано говорить. Совещание у меня действительно серьезное, но мы уже так заговорились, что давно пора сделать паузу и немножко перевести дух. А что может послужить большим отдохновением, чем беседа с такой изумительной женщиной, как вы?

— Анатолий Николаевич, ваши слова — бальзам на душу. Но, увы, вынуждена воспринимать их как банальные, отговорочные комплименты.

— Простите?..

— Вот уже несколько месяцев, как вы не появляетесь в нашем салоне, на наших выставках, встречах… Вы полностью охладели к живописи? Или, возможно, лично я вас чем-нибудь обидела?..

— Боже сохрани, Дина Леонардовна, о чем вы говорите? Чтобы вы — и могли обидеть?!..

— Тогда что же?

— Работа, Дина Леонардовна, проклятая работа, которая ни на секунду не дает расслабиться. Состояние дел на бирже, сложные отношения с иностранными партнерами, проблемы с… Впрочем, чего это я? Вам все это, вероятно, неинтересно.

— Отнюдь, Анатолий Николаевич. Не забывайте, что я тоже занимаюсь бизнесом. Конечно, не таким масштабным и серьезным, как ваш, но тем не менее… И от советов и консультаций такого выдающегося знатока своего дела, как вы, конечно бы, не отказалась.

— Ну насчет выдающегося это вы конечно же преувеличиваете. Но если бы смог как-нибудь оказаться вам полезным, почел бы за счастье.

— Ловлю вас на слове, Анатолий Николаевич. Собственно, повод для моего звонка несколько более прозаический. У меня появилось несколько интересных работ, которые, как мне кажется, соответствуют вашему художественному вкусу.

— Благодарю за добрую память. Завтра же выкрою часик-другой и подскочу в салон этой симпатичной супружеской пары, извините, запамятовал их фамилию.

— Анатолий Николаевич, картины, подобные тем, о которых я упомянула, в салоне не выставляются. Это мои, так сказать, личные находки, и храню я их дома.

— Ну если позволите…

— Позволю, позволю, Анатолий Николаевич. Более того, держать их у себя мертвым грузом продолжительное время я не имею возможности, такие вопросы надо решать оперативно.

— Так как же быть?

— Подъезжайте сегодня вечерком.

— Боюсь, я сегодня задержусь допоздна…

— Ничего страшного. Я — полуночница с огромным стажем.

— …потом я собирался проехаться на свою дачу в Марьино…

— Дачка, я полагаю, этажа в три-четыре?

— Ну что-то в этом роде. А то, знаете, жена за границей, дом без присмотра.

— Вот и отлично. Ваш центральный офис где-то на Ленинском проспекте, правильно?

— Да-а…

— Ну а я живу на улице Чехова. Можно сказать, под боком.

— Да-да, конечно. Совсем незначительный кружок. (Пол-Москвы в обратную сторону. Но когда тебя приглашает такая яркая и неординарная женщина — сама приглашает! — любое направление — по пути.)

— Заскочите на полчасика — и езжайте себе на дачу.

— Договорились. Я так и сделаю.

— Жду вас, Анатолий Николаевич.

Периодически Дина вывешивала у себя в гостиной какие-то наиболее интересные и предназначенные для избранных клиентов картины. Сейчас, увы, ничего мало-мальски путного у нее не было. Ну да не в этом дело, не для торговых же операций она приглашала Анатолия Орликова.

Сигнал домофона прозвучал в начале десятого. «Ага, засуетился мальчишечка!»

— Прошу, Анатолий Николаевич.

Со степенным достоинством приняв огромный букет свежайших роз, Диночка сокрушенно покачала головой:

— Знаете, Анатолий Николаевич, пока вы ехали, я очень критически изучила свою экспозицию и поняла, что, вероятно, зря вас побеспокоила. Определенно, ни одна из этих работ вас недостойна и предлагать их вам я не имею никакого морального права. Уж извините!

— Господи, Дина Леонардовна, о каких извинениях вы говорите? Я невероятно счастлив встретиться с вами, а картины… Ну если вы считаете, что они недостаточно хороши, бог с ними, как-нибудь в другой раз.

— Чего-нибудь выпить, Анатолий Николаевич? Коньяк, виски…

— Я вообще-то практически не пью. Но поскольку день у меня и действительно был непростой, пожалуй что, глоточек виски…

— Шотландский «Grants» вас устроит?

— Я вас умоляю! Я вовсе не такой гурман и знаток. И уж если вы предлагаете…

— Ну что же, вопреки своим правилам, я и себе капну чуть-чуть «Hennessy».

— А вот если бы еще и глоточек кофе…

— Пойдемте на кухню, чтобы каждому из нас не скучать в одиночестве. Для дорогих гостей я не признаю кофе из автоматов. Только в джезве. А это требует некоторого времени.

Дальнейший сценарий был примитивен и банален. Разумеется, ни на какую дачу Орликов не поехал. Единственно, на что его, с трудом продравшего глаза в шестом часу утра, хватило, это заехать на свою городскую квартиру, переодеться, навести приемлемый марафет и вновь отправиться в свои «Инвестиции».

«Ну вот и выстроен классический любовный треугольник. Интересно, посмеет ли теперь что-то выкинуть ревнивый Олежек?»

Олежек пока что вел себя тихо. Дина Леонардовна продолжала с ним встречаться, не так интенсивно, как раньше, но тем не менее… Встречи же с Анатолием воскрешали какие-то почти забытые воспоминания далекой юности: вполне половозрелая, раскрепощенная, но еще не набравшаяся достаточной наглости и дерзости старшеклассница, пока еще стесняющаяся выставлять напоказ свою связь со взрослым, солидным мужчиной. Впрочем, в роли «старшеклассницы» скорее выступала не Дина, а Орликов, изо всех сил стремящийся избежать возможной огласки и прилагавший массу усилий для сохранения законспирированности их отношений. Смешно, честное слово! Взрослый мужик, дочери учатся в Англии, жена большую часть года курсирует между Ниццей, Багамами, Бахрейном и Тирольскими Альпами. От кого скрываться? Да еще с такой тщательностью и мудреными предосторожностями. От Лисицына? Дина была убеждена, что уж кому-кому, а Лисицыну об их интрижке с Орликовым стало известно с первых же минут. Собственно, именно этого она и добивалась.

Но временами Дину Леонардовну охватывал какой-то первобытный ужас. Зная характер Лисицына, зная, на какие безумные выходки он способен, Дина понимала, что затеянная ею игра может привести к самым непредсказуемым последствиям.

— Ну так мы можем все-таки сосредоточиться сегодня на делах текущих, Дина Леонардовна?

— А я ни на секунду от них и не отвлекалась, Ростислав Львович. Итак, послезавтра вы отбываете в Швецию, получаете там свои музыкальные контейнеры вместе с нашими посылочками, встречаете коллектив, проводите первые концерты и перебираетесь для организации дальнейших гастролей в Копенгаген, где именно в это время, по сообщениям наших людей, проводится очень интересующий нас аукцион. Все правильно? (Черт! Не надумал бы этот идиот Лисицын переломать кости моему вчерашнему мальчишке! Одно дело — безызвестный и не включенный в бизнес скульптор, а совсем другое — причастный к нашим делам юный талант, почти что сотрудник, можно сказать. Надеюсь, у него хватит ума… А впрочем, ум и Лисицын…)

— Все верно, Дина Леонардовна. Восхищен! Прямо-таки наполеоновский талант обдумывать несколько дел одновременно.

— Так с богом, Ростислав Львович!

— А-а-а…

— А подачки вашим таможенным ребятам мы увеличим. Лишь бы они не наглели чрезмерно.

— Счастливо оставаться, Дина Леонардовна.

— И вам того же. То есть я хотела сказать: счастливого пути!

ТУРЕЦКИЙ И ДРУГИЕ

В аэропорту Шереметьево-1 Турецкого встречала машина из прокуратуры. Уютно устроившись в теплом салоне служебной «Волги», Александр сразу же достал мобильный телефон и принялся звонить своим сотрудникам.

— Славка! Да, привет. Вернулся. Все в порядке. Да, с пользой. Ну вечером расскажу. Да, буду у себя.

— Алло, Галочка, здравствуй, это Турецкий. Спасибо. Да, нормально долетел. Ну что? Удалось что-то узнать? Ага… Так-так. Очень хорошо. Да. Буду у себя. О-кей, все доложишь. Пока.

— Илья Петрович? Турецкий на проводе. Что слышно по нашему делу? Да. Да, все понял. Очень хорошо, жду с докладом.

Дошла очередь и до супруги:

— Разрешите поговорить с Ириной Генриховной? Кто спрашивает? Это из милиции. То есть из этой, как ее… из прокуратуры. Да, дорогая. Прилетел, да. Нет, к обеду не жди. Напрасно старушка ждет сына домой. Что-что? Очень связь плохая. Ах, за старушку мне еще вломишь? Ну хорошо, я дома реабилитируюсь, а то я что-то соскучился. Кто кобель? Так, гражданочка, эти слова будут занесены в протокол! Все, конец связи. Целую крепко, ваша Репка. К ужину буду.

Добравшись до своего кабинета, Александр Борисович еще раз позвонил полковнику Малькову, с которым уже беседовал прежде, и вызвал его к себе.

— Илья Петрович, мне не терпится вас услышать. Итак? Что узнали?

Полковник Мальков почему-то коротко вздохнул, а затем улыбнулся:

— Узнал кое-что, Александр Борисович. Конкретно — биографию господина Вишневского, Ростислава Львовича, искусствоведа, эксперта, администратора и так далее.

— Рассказывайте.

— Ростислав Львович Вишневский родился в 1954 году…

— …в простой советской семье, — докончил Турецкий, доставая сигарету.

— Не совсем. Папа, Лев Владимирович, из дворян, в сталинские годы сидел. Вышел по амнистии пятьдесят третьего года фактически полуинвалидом и протянул на свободе очень недолго. Мать растила долгожданное и любимое чадо одна. А чадо оказалось своевольным и малопредсказуемым. С ранних лет оно выкидывало разнообразные фортели, которые в период отрочества находились уже на грани фола. Ну и, разумеется, вскоре засыпался на достаточно мелочной, но тем не менее предусмотренной соответствующей статьей фарцовке. Тут-то его и прибрали к своим ласковым, но могучим рукам гуманные и вездесущие органы.

— Ах вот как?

— Да, господин Вишневский служил в КГБ.

— Продолжайте, я вас слушаю очень внимательно. — Турецкий придвинулся к собеседнику. — Итак, подцепили на фарцовке?

— А потом ему еще и сто двадцать первая статья светила. — Мальков тоже достал сигареты.

— Да ну? — отчего-то развеселился Турецкий.

— Да-да, господин Вишневский, как теперь говорят, гей. Сейчас он это почти что афиширует, ну, во всяком случае, уж явно не скрывает, а вот тогда…

— Все понятно. Короче, парень влип. И что ж, ему пришлось, так сказать, активно и действенно сотрудничать?

— Одна из странностей в биографии господина Вишневского — именно то, что он не просто сотрудничал, а действительно служил. Это чрезвычайно удивительно. Зная традиции и пристрастия нашей уважаемой «конторы», типчиков, подобных Вишневскому, с удовольствием прихватывали «на короткий поводок» и охотно пользовались их «стуками-перестуками», но включать на полных правах в свои доблестные ряды… Тут, извините, что-то не совпадает. Видно, сработали какие-то особые механизмы, тайны которых, разумеется, похоронены в совершенно недоступных для нас секретных архивах.

— Да и черт с ними, с этими их «фирменными» тайнами! Своих проблем хватает. А скажите, и долго ли наш уважаемый Ростислав Львович сражался с врагами в рядах достославной «железной когорты»?

— Не очень. Всего-навсего девять лет. Причем никогда и ни с кем он не сражался, не имея никакого отношения ко всяким там пресловутым номерным управлениям, а всегда трудился по каким-то хозяйственно-административным направлениям. Ну да и ценность его для органов, по всей вероятности, была весьма относительной, поскольку с началом «гласности и перестройки» он попал чуть ли не в первую волну сокращений.

— Вот как? Это интересно.

— Но поскольку Вишневский — человек, безусловно, способный и возможно, я бы даже сказал, незаурядный, перспектива пребывания на полупенсионерских основаниях в возрасте чуть больше тридцати его, естественно, не привлекала. Он поступил в провинциальный университет, успешно его закончил и сделался дипломированным искусствоведом. На сегодняшний день он является одним из самых авторитетных экспертов в кругах любителей живописи. Он тесно связан с такими, например, известными среди коллекционеров деятелями, как супруги Раевские.

— Кто это? — заинтересованно спросил Александр Борисович.

— Евгений и Александра Раевские, владельцы частной галереи «Русские художники».

— Чем они занимаются?

— Торгуют русской живописью, как следует из названия, — терпеливо пояснил Мальков.

— Хорошо. Дальше.

— Дальше — больше. Ростислав Львович Вишневский является ближайшим другом и правой рукой госпожи Дины Тимашевской.

— А это кто?

— Некая дама, несомненно замешанная в каких-то махинациях с картинами, но, хотя мы давно ее подозреваем, до сих пор не удавалось ее поймать «на горячем».

— А кто она по профессии?

— Тоже искусствовед. Они с Ростиславом Львовичем давние друзья.

— Просто друзья? — уточнил Турецкий.

— Ну понятие «дружбы» в этой среде весьма своеобразно. Определим точнее, старые знакомые. А если вам пришло в голову то самое…

— Именно что «то самое»!

— …то я же говорил уже, что господин Вишневский придерживается нетрадиционной ориентации, — улыбнулся Мальков.

— Подружки, стало быть, — понимающе кивнул Турецкий.

— Да, что-то вроде этого. Кстати, вас, наверное, заинтересует, что госпожа Дина Тимашевская — любовница весьма деятельного и успешного предпринимателя, известного вам бизнесмена Анатолия Орликова.

Турецкий замер, как охотничий пес перед броском.

— Черт возьми, полковник, вы не зря провели время. Все это становится необыкновенно интересно.

— Тогда, возможно, вас еще больше заинтересует, что в объятия господина Орликова госпожа Тимашевская перекочевала из-под крыла, так сказать, другого известного бизнесмена, лучшего друга Анатолия Орликова, господина Олега Лисицына. Впрочем, не исключено, что, пойдя на интимные контакты с господином Орликовым, Дина Леонардовна Тимашевская вовсе не прервала своих отношений с господином Лисицыным.

— Ч-ч-черт! — Александр Борисович хлопнул ладонью по столу. Глаза его радостно блестели. — Кажется, лед тронулся, как говорил один литературный персонаж. Вот порадовали, полковник! Вот это действительно называется — порадовали. А в чем вы подозреваете эту самую госпожу Тимашевскую?

— Вырисовывается весьма интересная комбинация. Некая преступная артель закупает оригинальные картины девятнадцатого века.

— Поскольку холст и часть красок соответствуют, да?

— Совершенно верно. Притом, возможно, закупают за границей. Кстати, экспертиза той самой картины из багажника «Мерседеса»… — Мальков закашлялся.

— Так-так…

— …свидетельствует именно об этом. — Мальков раздавил окурок в пепельнице. — А потом в дело включается толковый и даже по-своему очень талантливый художник. Или художники.

— Которые превращают иностранную картину в русскую, — продолжил Турецкий.

— Да не просто пририсовывают луковки церквей или крестьян в лаптях, — подхватил полковник. — А конкретно стилизуют под какого-то известного художника.

— Например, под Георгия Азовского, как в случае с картиной из «Мерседеса».

— Совершенно верно. Но при этом талантливо стилизуют. Можно сказать, виртуозно.

— Вы считаете, что Дина Тимашевская входит в эту преступную группу?

— Мы считаем даже, что именно она ею и руководит. Она, так сказать, мозг.

— А господин Вишневский?

— Вот его роль мне пока не вполне понятна.

— Ну а что же галерейщики?

— Супруги Раевские? Им досталась самая черная работа: сбыт товара. Они у нас практически под колпаком, но я не хочу их брать, пока не раскручу всю комбинацию.

— Погодите брать, Илья Петрович. Брать кого бы то ни было из этой шайки теперь можно только по моей команде.

— Есть.

— Итак, имеем мозг, имеем эксперта-консультанта, рабочие руки… Кстати, а кто художник?

— Подозреваем некую команду, выступающую под псевдонимом Братья Серпинские.

— Но вот вопрос: кто же во всей этой истории является кошельком? Кто-то ведь должен вкладывать деньги. Уж не господа ли Орликов и Лисицын за этим стоят? Кстати, а что это за братья-художники?

— Братья Серпинские — это некая инициативная творческая группа, которая рисует сообща. Выставляются в том числе и в галерее Раевских. Состав группы — Павел Сергеев, Григорий Рогов и Владимир Пинский. Есть подозрения, что эти художники творят не только под псевдонимом Серпинские, но и под другими.

— Серов, Репин?

Полковник Мальков молча кивнул. В дверь постучали.

— Да, — крикнул Турецкий.

— Разрешите, Александр Борисович? — В проем просунулась хорошенькая головка Гали Романовой.

— Заходи, Галочка. Садись, — Турецкий ласково улыбнулся, невольно любуясь ею. Несмотря на некоторую склонность к полноте, для борьбы с которой периодически предпринимались титанические усилия и не жалелись никакие средства, она была чрезвычайно симпатичной молодой женщиной. Уж Турецкий-то знал в этом толк…

— Полковник, если вы не торопитесь, посидите с нами. Мне нужно выслушать доклад капитана Романовой, а потом мы сможем еще обсудить некоторые подробности.

Галя приготовилась докладывать.

— Ну рассказывай, слушаю тебя.

— Итак, я встречалась сначала с господином Владимирским, а потом с администратором его оркестра.

— Итак?

— Юрий Васильевич Владимирский был очень любезен, но ничего интересного у него выведать не удалось. Поговорили мы с ним довольно-таки коротко, он торопился на репетицию. Администратор же, напротив, никуда не спешил, с большой охотой пересказал нам все то, что мы уже давно знаем и без него. Про концерт для скрипки с оркестром Бетховена, про увертюру «Леонора»…

— Номер три, — уточнил Александр Борисович, важно подняв указательный палец и подмигивая.

— Точно, — подтвердила Галя, не принимая его игру. — «Леонора» № 3. Но самое интересное, что связано с фигурой администратора, никак не относится к нашей с ним беседе.

— А ну-ка?

— Самое интересное — это то, кто он, собственно, такой. Дело в том, что мы с ним уже косвенно знакомы.

Турецкий напрягся и посмотрел на Галю очень тревожно.

— И кто же он? — спросил он сухо.

— Его зовут, — Галя тихонько откашлялась, — Вишневский Ростислав Львович.

— Что-о-о?! — вскричал Турецкий, срываясь со своего места. Внезапным смерчем пронесся он по кабинету к сейфу и наконец вынырнул из поднятой им самим воздушной волны, держа в руках какие-то бумаги.

— Протоколы первых допросов по факту кражи скрипки, — пояснил он. — Здесь фигурировал администратор Государственного академического симфонического оркестра «Москва».

Он лихорадочно листал бумаги.

— Вот! — завопил он. — Ну конечно! Ростислав Львович Вишневский, 1954 года рождения, проживает в Москве. Ах я, старый идиот!

Александр Борисович театрально хлопнул себя по лбу протоколами.

— Нет, ну это ж надо! Убивать таких следует. На месте! Как же это я проглядел? Даже внимания не обратил. Ну а ты-то что же молчал, полковник? А, Илья Петрович?

— Ну я, — сконфузился Мальков, — не по этому профилю его разрабатывал. Я знал, что Вишневский работает в каком-то музыкальном коллективе администратором. Не совсем по его специальности, но говорят, из него вышел неплохой этот… как сейчас говорят, менеджер. Или продюсер. А в каком именно коллективе, мне было не столь важно — для решения моей узкой задачи. Извините, — закончил он совсем уже виновато.

— Да ладно, это я так. Ты-то ни при чем, я сам во всем виноват. А ты молодец, Галочка! Просто умница.

— Да я ведь ничего особенного не сделала. Турецкий хлопнул в ладоши:

— Эх, ребята, здесь вырисовывается какая-то интересная комбинация. — Глаза его заблестели. — Я пока не могу понять, в чем она, но я сложу этот пасьянс. Я сложу этот пасьянс, — повторил он.

На столе хозяина кабинета затренькал его мобильный телефон.

— Номер не определен, — прочитал Александр, беря в руки аппарат. — Алло!

— Здравствуйте, Александр Борисович.

— Добрый день.

— Райцер вас беспокоит. Из Ленинграда. Ой, простите, из Санкт-Петербурга.

— А! Геральд Викторович, здравствуйте! — обрадовался Турецкий. Он состроил смешную рожицу, жестом указывая Малькову и Гале Романовой на телефон в попытке объяснить, кто именно скрывается внутри этой маленькой черненькой коробочки. Впрочем, это было излишне, поскольку редкое имя Геральда Райцера трудно было перепутать с каким-либо другим, и присутствующие в кабинете сразу же поняли, кто именно звонит их шефу.

— Как долетели, Александр Борисович?

— Все в порядке, спасибо. Вы вспомнили что-то интересное?

— Да, вспомнил. Поэтому я вам и телефонирую. Дело в том, что с полчаса назад мне позвонил Слава Ростропович. Ну это к делу никакого касательства не имеет. Он с супругой послезавтра приезжает в Лондон, ну, короче, неважно. Но у меня сработал некий ассоциативный ряд, и я вдруг вспомнил, как фамилия офицера-эмигранта, который привез в Лондон мою скрипку. И фамилию вспомнил, и даже имя-отчество.

— И как же его звали? — спросил Турецкий, предчувствуя недоброе и заранее внутренне холодея.

— Никакой он не Грушин, и не Грушинский, и даже не Грушницкий. Это все Лермонтов виноват, сбил меня с толку. Звали его Вишневский. Леонтий Владимирович Вишневский. Штабс-капитан.

— Так-так, — почти простонал Александр Борисович.

— В общем, фрукты-ягоды, да только не груша, а вишня. Я еще помнил, что имя какое-то изысканное: не Леонид, а именно что Леонтий.

Турецкий записал на бумажке имя, отчество и фамилию, которые назвал ему Райцер.

— Геральд Викторович! Огромное вам спасибо. Вы даже не представляете, как вы нам всем помогли.

— Не за что. Ну ладно, мне надо бежать.

— Спасибо вам. И удачи вечером.

— Пока, — коротко ответил Райцер. В дверь снова постучали, и в кабинет вошел Вячеслав Грязнов.

— Не помешал?

— Садись, Слава, — тусклым голосом проговорил Турецкий. — Нет, ты как раз очень вовремя. — Теперь он встряхнулся и заговорил деловым тоном: — Только что звонил из Питера Райцер с чрезвычайными новостями. А до этого Галя разузнала нечто очень важное. Садись. Хочешь кофе?

И в нескольких словах он пересказал генералу Грязнову последние новости.

— Да, — присвистнул Вячеслав Иванович. — Вот это уже действительно становится интересно. А не пора ли пощупать этого самого господина за… как бы это сказать…

— Вот именно это я и хотел тебе предложить сделать, Славик, — широко улыбнулся Турецкий.

— А сам ты не хочешь?

— Нет. Не хочу. До поры до времени. Не могу объяснить почему, но пока не хочу. Пока…

Вячеслав Иванович Грязнов внимательно и изучающе рассматривал худощавого человека средних лет, который сидел напротив него и заканчивал телефонную беседу. За годы следственной работы генерал Грязнов сделался изрядным человековедом и физиономистом: увидев лицо незнакомца, мог набросать его внутренний портрет не хуже любого профессионального психолога. Сидящий перед ним щеголеватый эстет ему определенно нравился. Тонкие черты лица говорили о гибкости и даже некоторой изысканности, острый, цепкий взгляд глубоко посаженных глаз выдавал ум. Франтоватый вид свидетельствовал о том, что объект исследования не чужд некоторой театральности.

— Ну хорошо, свет-Леонардовна, дольше мне с тобой неудобно разговаривать, меня тут ждут, — проговорил Ростислав Львович Вишневский в трубку. — Генерал ждет, между прочим. Вот так-то, чтоб ты понимала. Ну все, целую.

После чего хозяин небольшого, но уютного кабинета, администратор Государственного академического симфонического оркестра «Москва», искусствовед и эксперт улыбнулся визитеру широчайшей улыбкой и сладко пропел:

— Почтеннейший Вячеслав Иванович, я всецело к вашим услугам.

Ростислав Львович был сама любезность и предупредительность, само воплощенное дружелюбие.

«А глаза у тебя, дружок, злые! Злые и тревожные», — подумал Грязнов.

Дело в том, что на самом-то деле он ничего не хотел выведывать у господина Вишневского. Раскапыванием подноготной жизни и карьеры Вишневского занимались в этот самый момент другие — тихо, незаметно для самого фигуранта, не будя в нем ненужных подозрений. А что до Вячеслава Ивановича, то он пришел понаблюдать его, а вопросы, которые при этом задавал для видимости, являлись не более чем прикрытием.

«У тебя колючий, холодный взгляд. Ты дорого дал бы за то, чтоб понять, что мне известно и что мне от тебя нужно. Тебе неспокойно, но ты умело это скрываешь. Ты — человек не просто с двойным дном, а с тройным и даже четверным. Тебе явно есть чего бояться, ты можешь быть преступником…»

— Скажите, Ростислав Львович, как получилось, что вы, искусствовед, работаете не совсем по своей специальности?

Прежде чем ответить, Вишневский перегнулся через стол и негромко спросил:

— Может, коньячку, Вячеслав Иванович? Вы мне разрешите вам предложить? У меня здесь есть довольно неплохой «Курвуазье», я в «дьюти-фри» купил, когда за границу ездил.

— Нет, благодарю, — с улыбкой ответил Грязнов. — В другой раз.

— На службе нельзя? Понимаю, — улыбнулся администратор. — Жаль.

— Я генерал, — вдруг жестко, хотя и очень тихо сказал Вячеслав Иванович, разом сбрасывая с лица улыбку. — Мне можно все. Просто не хочу. Отвечайте на вопрос.

— Простите, — испугавшийся было Вишневский снова взял себя в руки. — Да, видите ли, так вышло. Ну, во-первых, вы же сами справедливо говорите «не совсем» по специальности, то есть согласны, что это все ж таки немного близко. Видите ли, Вячеслав Иванович, администратором нужно родиться. — Он встал из своего кресла, подошел к бару и достал оттуда толстобедрую бутылку. — А я, с вашего позволения… Если передумаете, угощайтесь, пожалуйста.

— Спасибо, — холодно ответил Грязнов. Ростислав Львович плеснул в пузатый стакан на палец коричневой жидкости и продолжал:

— Администратором нужно родиться. Я, например, несомненно имею к этому способности, а что касается образования — ведь правда, будь я не искусствоведом, а музыковедом, вас бы ничего не смутило?

— А прежде вы, простите, чем занимались?

— Учился. Я очень поздно пошел учиться, когда закончил, мне уже за тридцать было. Самый старый на курсе.

— А как это так вышло?

— После армии задержался, — ласково объяснил Вишневский, — и послужил Родине еще немного.

«Свое чекистское прошлое парень не афиширует», — подумал Грязнов.

— А, простите, почему вас так занимает моя скромная персона? — Вишневский поглядел на генерала невиннейшими глазами. — Я вхожу в список подозреваемых?

— А никакого списка подозреваемых нет, — ответил Вячеслав Иванович. — Есть два случая, которые я и мои коллеги расследуем и соответственно собираем всю информацию о людях, которые встречаются в том и другом деле. А вы, Ростислав Львович, связаны с обоими этими делами.

— С обоими? — искренне изумился Вишневский. — Позвольте, ну одно — это кража скрипки, это я понимаю.

— А второе — покушение на Анатолия Орликова. Вы ведь знакомы с потерпевшим?

— Да, конечно, я знаком с Анатолием Николаевичем. И с Олегом Сергеевичем Лисицыным тоже.

— Это вы продали им картину Азовского, которую обнаружили в багажнике взорванного автомобиля?

— Нет, уважаемый Вячеслав Иванович, — Вишневский снова расплылся в улыбке, — тут у вас неправильная информация. Целых две ошибки.

— Поправьте меня.

— Извольте. Во-первых, я не торгую картинами. Но поскольку я по образованию искусствовед, то у меня есть знакомства в соответствующих кругах.

— В каких именно кругах? — Грязнов становился все более дотошным.

— Я знаю многих художников, экспертов, галерейщиков. Так вот, ребята спросили у меня совета, и я порекомендовал им купить именно эту картину. Более того, я даже привез ее им лично в ресторан ЦДЛ.

— То есть выступили в роли посредника.

— Точно так.

— Можно поинтересоваться, вы сделали это по дружбе или имели какой-то материальный интерес? Процент с продажи?

— Пусть это останется между мной и продавцом. В конце концов, так ли это важно? Ведь вы не представляете налоговую инспекцию.

Вишневский подмигнул, причем, как показалось Вячеславу Ивановичу, довольно-таки развязно.

— Хорошо. Расскажите, пожалуйста, о картине.

— С удовольствием. Перво-наперво необходимо уточнить важную деталь. Вы, Вячеслав Иванович, произнесли слова «картина Азовского». Возможно, нечаянно оговорились. — Искусствовед быстро взглянул на генерала и тут же снова отвел глаза. Кстати, эта манера практически никогда не смотреть в глаза собеседнику начала раздражать Грязнова. — Так вот, картина эта ни в коем случае не принадлежит перу Георгия Азовского, и никто никогда не пытался представить дело так. Вишневский допил свой коньяк.

— Это блестящая — заявляю вам как профессионал — именно блестящая стилизация, виртуозно выполненная даже не одним, а целой группой молодых художников.

— Вы говорите, никто и никогда не пытался? А как же быть с подписью Азовского, которая довольно-таки узнаваема? Тоже стилизация?

«Ты у меня запоешь… соловьем!» — довольно зло подумал Вячеслав.

— Ну… в принципе подпись довольно неразборчива. Я бы сказал, что это вопрос для экспертов, — уклонился Ростислав Львович.

— Рад был с вами познакомиться. — Грязнов поднялся, таким образом внезапно закончив беседу. — Спасибо, что уделили мне время.

— Я всегда в вашем распоряжении.

— Думаю, мы с вами еще не раз побеседуем. Дело это сложное… оба дела. И требуют самого внимательного расследования.

— Всего вам доброго.

— До свидания.

— Итак, — произнес Константин Дмитриевич Меркулов.

— Итак, — перехватил инициативу Турецкий, — мы можем обобщить то, что стало известно к теперешнему моменту.

Они сидели в кабинете Александра Борисовича старой, проверенной командой: Меркулов, Грязнов и сам хозяин.

— Скрипка Райцера принадлежала прежде русскому эмигранту из белогвардейских офицеров, которого звали Леонтий Владимирович Вишневский. Откуда она ему досталась, еще предстоит узнать. Леонтий Владимирович, 1895 года рождения, эмигрировал в 1920 году, прошел традиционным путем через Константинополь в Париж и в итоге осел в Лондоне, где продал вывезенный им из России инструмент лорду Нэшвиллу. В Москве у Вишневского остался младший брат Лев, 1899 года рождения. Лев Владимирович был репрессирован в 1937 году, отсидел десять лет, освободился и жил в ссылке в Казахстане. Туда к нему приехала Анна Сергеевна Морозова, женщина, которую он любил и которая ждала его, и в 1949-м они поженились. В том же году Лев Вишневский был арестован снова, освобожден по амнистии в 1953-м. В 1954 году в Караганде у них с Анной Сергеевной родился сын Ростислав. В 1956 году Лев Владимирович был реабилитирован и смог вернуться с семьей в Москву, но насладиться жизнью не успел, так как в 1957 году умер.

Турецкий перевел дыхание.

— До сих пор все понятно, — констатировал Меркулов.

— Далее, — продолжал Александр. — Анна Сергеевна одна воспитывала их с мужем позднее дитя. Дитятко получилось трудное, училось неважно, в школе числилось на плохом счету и в конце концов засыпалось на фарце. В результате оказалось завербовано нашими бравыми чекистами, некоторое время было простым осведомителем, но позже каким-то непонятным образом вступило в сами доблестные ряды. Прослужив девять лет, Ростислав Вишневский демобилизовался и закончил университет как искусствовед. Известен в художественных кругах, имеет там многочисленные связи. Несколько лет назад проявил свой талант в новой для него, смежной области: в области менеджмента, став администратором оркестра «Москва», художественным руководителем коего является наш уважаемый господин Владимирский.

— Это тоже понятно, — удовлетворенно кивнул Меркулов.

— Вишневский придерживается нетрадиционной сексуальной ориентации, не скрывает этого, но и не афиширует своих связей в мире секс-меньшинств, не «засвечен» ни в каких гей-тусовках и так далее. Никогда не был женат даже формально, живет один, и есть ли у него… хм, друг — неизвестно. Много общается с госпожой Диной Тимашевской, но отношения их сугубо дружеского характера.

— Или делового? — переспросил Грязнов.

— Или делового. Дина — по имеющимся подозрениям — возглавляет некую мафию, занимающуюся подделкой и продажей картин. Вероятнее всего, Ростислав Львович также связан с данным бизнесом. Именно он продал Орликову и Лисицыну поддельного Азовского. И сколько бы все трое ни повторяли элегантное слово «стилизация», речь идет именно о подделке.

— Фальшивке, — согласился Константин Дмитриевич.

— Что мы из этого можем вывести? Вишневский непосредственно связан с двумя из трех наших дел. Он мог захотеть выкрасть именно скрипку Райцера, чтобы вернуть себе семейную реликвию или же нечто в этом роде. И он может, и даже наверняка участвует в преступном арт-бизнесе мадам Тимашевской. Косвенно он связан и с третьим делом, но мне кажется, у него нет ни малейшего мотива покушаться на господина Орликова. Поэтому универсального преступника из него не выйдет, все три дела он своей персоной не объединит.

— Слежка за этим господином установлена? — хмуро спросил Меркулов.

— Разумеется, — так же хмуро ответил ему Грязнов.

— Кроме того, наша дорогая Галочка Романова, — подхватил Турецкий, — в данный момент находится в той самой квартире в Замоскворечье, где после ссылки жили Лев Владимирович с Анной Сергеевной. Пытается выведать все, что возможно, у соседей.

…Гале Романовой повезло. Правда, не сразу, но все-таки повезло. Поначалу, отправляясь в дом в Можайском переулке (задние дворы Кутузовского проспекта), она даже и не надеялась напасть хоть на какой-то минимальный след. Шутка ли, столько времени прошло! Полвека… Поэтому на пятый этаж она поднималась в основном для очистки совести. Ох, какой это был неприятный подъем. Солидно строили при «отце народов», нечего сказать: пролет — так пролет, лестница — так лестница. Этажи высокие, ступеньки ядреные.

— Ничего мне здесь не светит, — прошептала Галочка, нажимая на звонок. — Тут уже давно живут начинающие «новые русские», или какой-нибудь профессор, или…

Дверь открылась. Интеллигентная дама лет пятидесяти с небольшим встретила ее довольно приветливо. Внимательно изучив Галино удостоверение, сказала:

— Очень приятно, Галина Михайловна. Меня зовут Наталия Николаевна. Чем я могу вам помочь?

Галя вкратце изложила суть дела.

— Сожалею, — мягко и даже ласково проговорила Наталия Николаевна. — Мы здесь люди новые. Муж получил эту квартиру от работы, он преподает в Международном институте общественных отношений.

«Точно! Профессор», — отметила про себя Галочка.

— Но могу дать вам подсказку. Прямо под нами живет одна потрясающая старушка. Да, собственно, ее и старушкой-то назвать как-то неудобно. Пожилая дама. Зовут ее Васса Александровна. Фамилия — Бунина. Запоминается легко, от Ивана Алексеевича, известного писателя, лауреата Нобелевской премии.

Наталия Николаевна улыбнулась.

— Васса Александровна живет, по ее собственным словам, в этом самом доме уже полвека. Очень может быть, что она знает нечто такое, что может вас заинтересовать.

— Огромное вам спасибо, — сказала Галина. Сорок секунд спустя резкий звонок нарушил тишину в квартире ниже этажом.

— Сейчас, сейчас, — донесся до Гали старческий голос. — Одну минутку.

Дверь приоткрылась, фиксированная ржавова-той цепочкой. В образовавшуюся щель Галочка сумела просунуть свое удостоверение капитана МВД, а кроме того, сбивчиво объяснила цель своего визита.

После этого дверь распахнулась широко, и старушка — древняя, сморщенная, но с острым и цепким взглядом — впустила Галю в прихожую.

— Здравствуйте, Васса Александровна.

— Здравствуйте, здравствуйте, милая. Чем могу вам помочь?

Голос старушки звучал абсолютно ясно и холодно, хотя и скрипуче. Галя обратила внимание, что та не пыталась назвать ее «дочкой» или «внучкой», не тыкала и вообще вела себя строго.

— Вас интересует Ростик? — произнесла Васса Александровна после того, как Галя рассказала ей, зачем она пришла. — Что ж, слушайте. Ростик всегда рос шалопаем. Говорю это прямо и не стесняясь, поскольку я его люблю. Можно убояться сказать правду про человека постороннего — побояться навредить, например, — а про своего, родного, скрывать нечего.

— Если можно, поподробнее, — попросила Галочка.

— С удовольствием. Этот мальчуган никогда не мог жить, как все. Со школьной скамьи он постоянно находился в конфронтации с социалистическим обществом. Когда ему было пятнадцать, у нас в доме впервые появился сотрудник детской комнаты милиции. В семнадцать его едва не посадили.

— За что, не помните?

— Да я и тогда не шибко этим интересовалась. Знаю, было за что, потому что парень рос хулиганом и шпаной.

— Вы ведь не жили с ними в одной квартире?

— Нет, они жили этажом выше. Собственно, и знакомство-то наше началось с того, что Вишневские залили меня, потому что этот негодяй Ростик, — Васса Александровна хмыкнула, — что-то там экспериментировал с водопроводом. А потом мы стали дружить — мы с покойницей Анной Сергеевной.

— Вы близко общались?

— Да, достаточно. Ну так, знаете… по-соседски. Свои интимные тайны она мне не поверяла.

— А про скрипку вы что-нибудь знаете? — наугад ляпнула Галя.

— Конечно, знаю. — Васса Александровна посмотрела на капитана Романову своим сухим и цепким взглядом. — Это же старинная семейная легенда.

— Расскажите, пожалуйста, все, что вам известно.

— Я знаю только то, что рассказывала Анна Сергеевна, царствие ей небесное. Ее муж, Лев Владимирович, происходил из приличной дворянской семьи. Папа их был якобы каким-то фабрикантом, впрочем, этого я точно не помню. Лева с детства бредил музыкой, мечтал стать скрипачом, много занимался. На восемнадцатилетие богатый папаша подарил ему потрясающую скрипку, чуть ли не работы самого Страдивари.

— Так-так. — У Гали засосало под ложечкой, и она невероятным усилием воли подавила желание немедленно позвонить Турецкому.

— А потом она пропала.

— Скрипка?

— Она самая. Но не бесследно. Оказалось, что старший брат, Леонтий, гулена и бабник, разгильдяй и пьяница, короче, гусар-одиночка, перед тем как сбежать с деникинской армией в Константинополь, умудрился, будучи проездом в Москве, свистнуть эту самую драгоценную скрипку.

— Потрясающая история! — искренне ахнула Галя.

— Впрочем, как говорят, счастья она ему там, в эмиграции, не принесла. Зарезали его в какой-то пьяной кабацкой драке.

— А что сталось со Львом Вишневским? Старушка скривилась:

— Тут-то у нас как раз и случилась революция. Старика-фабриканта вроде бы расстреляли. Леве тоже стало не до музыки, он окончил бухгалтерские курсы и работал счетоводом в Маслотресте. Потом его посадили. Вышел он из лагерей уже абсолютно сломанным, добитым человеком. Я его помню абсолютнейшим стариком, когда они въехали в наш дом. Это, кстати, сама по себе отдельная история.

— Почему?

— Они же были оба ссыльные. После реабилитации 1956 года, когда развенчали усатого людоеда, им позволили вернуться в Москву. Но тут, понятное дело, их особенно-то не ждали. Это вообще просто чудо, что у Анны нашлась престарелая тетка, которая успела прописать ее к себе, в комнату в коммуналке, вот тут, — Васса Александровна ткнула костлявенькой ручкой в потолок, — в этой самой квартире. Прописала ее и спустя месяц померла.

Бунина улыбнулась:

— Вот вам и причуды новой русской истории. А Лёва умер через несколько лет после того, как они сюда переехали. Но по сути дела, он был уже абсолютно мертвый, когда я впервые его увидела. Живой труп. И приехал он сюда — умирать.

Галя глубоко вздохнула:

— А что все-таки было с Ростиславом? Вы остановились на том, что он вырос шалопаем и едва не загремел в тюрьму.

— Да-да. Но, видимо, пронесло. То ли Анна Сергеевна что-то для этого предприняла… Хотя что именно, ума не приложу, денег на взятки у нее не было, какого-то, как говорят, блата — тоже. А может, просто повезло. В общем, все обошлось, а он теперь стал приличным человеком. Искусствовед, администратор оркестра.

— А вы с ним общаетесь? — искренне изумилась Романова.

— Разумеется! — энергично кивнула старушка. — Я же говорю: вырос приличным человеком. Конечно, очень близко мы с ним не контактируем, но и сказать, что он меня забывает, не могу. Что ж, это и правильно, ведь мы с его покойной мамой дружили. Пожалуй, кроме меня, она ни с кем и не общалась в эти московские, послессылочные, годы. И он тоже часто торчал у меня в доме, все книжки просил почитать. А теперь заходит иногда, поддерживает. Я-то живу одна, детей у меня нет, как говорится, — Бунина язвительно захихикала, — Господь не сподобил.

Галя слушала, затаив дыхание.

— А он прилично зарабатывает, ну вот и балует иногда старуху. То что-нибудь вкусненькое принесет, то коньячку бутылку… А вы не смотрите, что я с виду дряхлая, я еще хоть куда, уж рюмашку-то опрокинуть точно никогда не откажусь.

Васса Александровна оценивающе посмотрела на гостью.

— Кстати, не угодно ли? Я вас угощу. — Она прищурилась.

— Нет-нет, спасибо. — Галя замахала руками. — Очень мило с вашей стороны, правда, но… в другой раз.

— Ну как хотите.

— А когда вы его в последний раз видели?

— Ростика? Да вот же, сравнительно недавно. Он еще, помню, звал меня на концерт Геры Райцера, у них, с их оркестром. Ну вы же знаете Геру, правда? А я-то его помню еще студентом, ах, какой был талантливый мальчик!

— Так вы были на концерте?

— Нет, увы. Здоровье не позволило. Все-таки я уже, — Бунина рассмеялась, — не новая.

— И с тех пор его не видели?

— Милая Галина… э-э-э…

— Галя.

— Послушайте, Галя. Вы заметили, что до сих пор я не задала вам ни одного встречного вопроса? Наверное, ваши свидетели обыкновенно только и делают, что задают встречные вопросы: что, да как, да за что? Я надеюсь, вы оценили мою скромность, но теперь пришло время уже вам объяснить: что же там натворил наш негодник Ростик?

Галя принужденно рассмеялась:

— Ну почему же сразу «натворил»? Просто… э-э-э… совершено покушение на одного приятеля Ростислава Львовича, бизнесмена Орликова, и мы внимательнейшим образом изучаем весь круг знакомств…

— В самом деле? — Васса Александровна смотрела чрезвычайно иронично. — А при чем здесь скрипка?

— Ну… скрипка, это же просто семейная легенда…

— Вы меня не убедили, Галя, — грустно произнесла Бунина. — Ну что же, в каждой профессии свои секреты. Надеюсь, что я вам помогла, и еще надеюсь, что ничем не навредила Ростику.

— Я вам очень благодарна, — искренне и горячо воскликнула Галя.

На столе у Турецкого затренькал городской телефон.

— Алло!

— Здравствуйте, простите, могу я поговорить с Александром Борисовичем Турецким?

— Слушаю вас.

— Добрый день еще раз. Вас беспокоит Владимирский, Юрий Васильевич.

Турецкий насторожился.

— Юрий Васильевич, здравствуйте! — Он сделал вид, что обрадовался так, словно его лучший друг позвонил ему после долгого отсутствия. — Слушаю вас.

— Мне необходимо с вами встретиться.

— Так-так…

— Мне говорили… — Голос в трубке сбился. — В общем, я слышал о вас как о человеке чутком и гибком.

— Спасибо. Но в чем, собственно, дело? Нет, спрошу по-другому: это срочно?

Человек на другом конце трубки задумался.

— Это не дело жизни и смерти. Но это срочно. «Он умен и владеет собой, — отметил Турецкий. — Несмотря на волнение».

— Через час будет хорошо, Юрий Васильевич?

— Отлично. А где?

— Вы хотите подойти ко мне в прокуратуру? Или в городе где-нибудь?

— Лучше в городе, если вас не затруднит.

— Никаких проблем.

— Я весь день преподавал и с удовольствием выпил бы чашку кофе где-нибудь. А то даже и чего покрепче.

— Вы где сейчас, в консерватории? На Новом Арбате подойдет? — спросил Турецкий.

— Великолепно!

Спустя час с небольшим Турецкий и Владимирский сидели в уютном ресторанчике на Новом Арбате. Александр Борисович пил пиво, Юрий Васильевич — виски.

— Выслушайте меня, Александр Борисович, — начал Владимирский. — То, что я собираюсь вам рассказать, не знает никто.

— Я слушаю вас очень внимательно, — поощрил его Турецкий.

— И… мне было бы проще и спокойнее, чтобы никто никогда ничего и не узнал. Но… — Музыкант отхлебнул солидный глоток виски. — Я просто так больше не могу. Ведь Герка Райцер мой старинный друг. Мы с ним, как бы это сказать? — Он на мгновение задумался. — Как кровные братья.

Владимирский умолк, Турецкий тоже молчал, зная, что в подобной «исповедальной» ситуации лучше не мешать наводящими вопросами. И точно, через полминуты Юрий Васильевич заговорил снова.

— Это я во всем виноват! — выпалил он довольно-таки патетически.

Турецкий молчал.

— Я во всем виноват, — повторил Владимирский тихо и замолчал.

Турецкий решил все-таки вмешаться:

— Что вы хотите сказать, Юрий Васильевич? Что это именно вы украли скрипку Райцера?

— Нет! — нервически засмеялся музыкант. — Это было бы чересчур. У меня есть свой собственный Страдивари.

— Тогда что же?

И Владимирский расcказал Турецкому про поздний звонок администратора его оркестра и его настоятельную просьбу выманить Райцера из артистической комнаты.

— Я сразу понял, что дело нечисто. Что меня втягивают в какую-то грязную, отвратительную историю, но я не мог, понимаете, просто не мог послать его ко всем чертям, как следовало бы это сделать. Он держит меня на крючке, этот мерзавец.

— То есть? — поднял брови Александр Борисович. — Шантажирует? Чем именно?

Владимирский глубоко вздохнул, на секунду задержав воздух. Потом он заговорил:

— Когда-то давно, в юности… Словом, была такая глупая история, имевшая очень серьезные последствия. В студенчестве меня пытались завербовать.

— Органы?

— Да, они самые. Я не хотел быть стукачом, но и откровенно отказать им боялся. Я учился, делал карьеру. Конечно, я все понимал и не строил себе никаких иллюзий насчет нашего самого гуманного советского строя. Но приходилось играть по неким правилам.

— Я прекрасно вас понимаю.

— Словом, так получилось, — он сделал еще один глоток из широкого бокала, — что я написал некую бумагу. Что-то вроде товарищеской характеристики, что ли.

— На кого? На Райцера?

— Да. Меня заставили. Я не написал ничего плохого, поверьте! — горячо убеждал собеседника Юрий Васильевич.

— Я верю вам, — очень серьезно сказал Турецкий. — Продолжайте.

— Этот подлец… ну чекист, одним словом… даже съязвил что-то типа «это какая-то рекомендация на награждение премией» или что-то в этом роде. Но тем не менее в архив легла бумага, написанная моей рукой и подписанная моей подписью. Бумага, в которой я — и никто иной — пишу что-то про своего друга Герку. А что пишу, уже не так важно. Вы понимаете, какая это бомба?

— Н-да, — протянул Александр Борисович. — Понимаю. И эта бумага теперь в руках у Вишневского?

— Так он, во всяком случае, говорит. Он мне ее ни разу не показывал.

«Бедняга ты, бедняга! — подумал Турецкий про себя. — Как можно быть таким дураком?»

— Почему вы решили об этом рассказать? — спросил он Владимирского уже вслух.

— Из-за меня пострадал мой друг. Я ужасно мучился все это время и понял: будь что будет, но если я смолчу, то перестану себя уважать.

— Вы, видимо, очень порядочный человек.

— Спасибо, если вы правда так считаете. А теперь разрешите, я скажу что-то? Заранее извините за пафос…

«Ну пафос-то начался уже гораздо раньше», — внутренне улыбнулся Турецкий.

— Я теперь в ваших руках. Если все всплывет на поверхность, это будет страшный скандал, а возможно, и конец всему: карьере, работе, моему доброму имени.

Турецкий помолчал.

— Если говорить о моем личном мнении, — произнес он наконец, — то я считаю, что вы ни в чем не виноваты. Жизнь вас, что называется, «подставила», вам просто не повезло. Кроме того, ваш приход ко мне доказывает, что вы — человек благородный. И наивный.

Владимирский вопросительно поднял брови.

— Да-да. Дурит вас ваш господин Вишневский как школьника. И уже много лет.

— Что вы имеете в виду?

— Нет у него никакой бумаги с вашей подписью. И вообще ее в природе давно не существует. Не станут наши доблестные хранить такую ерунду, тем более что стукача из вас не получилось.

— Вы хотите сказать…

— Вишневский действительно знал о существовании этого письма. Но самого письма у него нет, в этом я уверен. Он просто взял вас на пушку — или на понт, как вам угодно.

— Значит, я зря всю жизнь боялся?

— По-моему, зря! — сказал Турецкий.

— Спасибо вам! — Владимирский протянул ему руку. — Вы не представляете, какой груз вы с меня сняли!

— Ну, Юрий Васильевич, — улыбнулся Турецкий, — я все же не исповедник. Я просто сказал вам свое непредвзятое мнение со стороны. Я постараюсь раскрыть это дело, не вытаскивая на поверхность историю с вашим… э-э… неудавшимся превращением в осведомителя. Но для этого мне нужно как минимум найти скрипку. Дело в том, что ваш администратор уже задолго до нашего с вами знакомства привлек мое внимание. Его досье довольно-таки пухлое. Но главный козырь против него — это как раз скрипка, точнее, его причастность к краже скрипки. А это нужно еще доказать.

— Чем я могу вам в этом помочь?

— Боюсь, что пока ничем.

— И что ты собираешься делать? — спросил Турецкого Меркулов, когда вечером того же дня они сидели в уютном кабинете последнего и пили дагестанский коньяк из микроскопических рюмочек.

— Собираюсь выдать ордер на арест господина Вишневского Ростислава Львовича и санкцию на обыск в его квартире, а также у него на даче.

— Так, хорошо.

— А еще, ордер на арест госпожи Дины Тимашевской по обвинению в спекуляции предметами искусства.

— Все это очень мило и правильно, но что ты будешь делать, если не найдешь у Вишневского скрипку?

— Я найду скрипку. Вот увидишь.

ДИСКО

Валера Лобанов, молодой человек двадцати пяти лет, обыкновенной наружности, отправился на дискотеку. Впрочем, отправился он не танцевать, а скандалить, точнее, началось все с того, что он следил за своей девушкой.

С Полиной он познакомился около месяца назад, в магазине, где она работала продавщицей, а он просто зашел купить пару бутылок пива. Девчонка она была ничего себе, то есть на самом-то деле ничего особенного, но мордашка миленькая, грудки пышненькие, попка кругленькая. И возраст хороший — девятнадцать лет. Слово за слово — завязался разговор, а там как-то само собой назначилось свидание. Затащить Полину в постель оказалось несложно — это удалось Валере уже в первый вечер, что ему чрезвычайно понравилось. Он не любил долгих ухаживаний с цветочками-лепесточками, с «кино-мороженое» и прочей школьно-подростковой романтикой. А вот так — это по-взрослому: вчера еще не были знакомы, а сегодня уже вовсю кувыркаемся.

Первое время все шло очень хорошо, но постепенно Валера почувствовал, что у него назревает крупная проблема, а именно — финансовая. Его подружка все чаще начинала ныть: «Хочу то», «Хочу это»… «Хочу в ночной клуб». «Хочу куда-нибудь поехать». А еще Полина как-то ужасно оскорбительно для него пользовалась простым словом «почему». А почему у тебя нет машины? А почему ты не подаришь мне вот это? А почему ты никогда не пригласишь меня в ресторан?

Дело в том, что с деньгами у Лобанова было не просто плохо, а ужасно. Он уже довольно давно не работал — с тех пор, как его выгнали из одной охранной фирмы, да не просто выгнали, а с шумом, треском и позором. Как уже часто бывало и раньше в жизни Валеры, виновато было, разумеется «шерше ля фам». Поприставал там немного к одной… Да что там, противно вспоминать.

А к девочке этой Валера, однако, успел привязаться. Казалось бы, чего уж там, ну покувыркались пару раз, да и разошлись, как взрослые современные люди. Ну не подошли друг другу, это бывает. Девочка искала кого-то побогаче, ну так что же, удачи тебе, крошка, в твоем поиске, и адью. Так нет же! Почувствовав, что Полина начинает от него неуловимо ускользать, Валера Лобанов понял, что влюбился. Он звонил ей по пятьдесят раз в день, назначал ей свидания, от которых она отнекивалась, ссылаясь то на головную боль, то на месячные; он просто ей до смерти надоел.

Ах, если бы она знала, что Валера скоро должен разбогатеть! Но он не хотел кормить ее обещаниями — может, из суеверия… Он хотел сделать своей возлюбленной сюрприз. Его воображению рисовалась картина — как он приходит к ней, великолепный и небрежный, в дорогом костюме и обязательно с золотой печаткой, сажает ее в свою машину, которая у него сразу же появится, везет в самый дорогой бутик, где накупает ей уйму разной ерунды, которая столь необходима женщинам для счастья. Потом они едут в самый дорогой ресторан, оттуда в самый фешенебельный ночной клуб и, наконец, в его квартиру, которую он снимет в каком-нибудь навороченном доме для «новых русских» — с «евроремонтом» и прочей фигней. Он заводит ее в роскошно декорированную спальню (обязательно зеркало в потолке!), и там они трахаются до умопомрачения. Дальше этого Валерина фантазия пока не замахивалась.

Да, конечно, если бы не Полинка, ни за что бы он не согласился на сомнительное предложение своего другана и сослуживца Тараса Еременко. Тот пришел к нему, точнее, не пришел, а прибежал, предложил принять один заказ, на котором можно наварить кучу бабок. Правда, дело это выглядело явно уголовно, но Тарас убеждал: мол, наше дело маленькое, мы свой заказ выполнили, а как там дальше им распорядятся, это уже не наша беда.

И вот буквально на днях Валера Лобанов должен был превратиться в человека со средствами. Но внезапно ему закралось в голову подозрение, что Полинка ему изменяет. Ревность скрутила его так, что он буквально не мог ни о чем думать. Его внутреннему взору рисовались жуткие картины: то как какой-то чужой и почему-то небритый мужик жамкает своими немытыми лапами нежные грудки его возлюбленной и теребит ее розовые соски, то занимается с ней любовью, а глупая Полинка пищит от удовольствия и шепчет тому на ухо те же самые нежные непристойности, которые еще неделю назад шептала ему, Валере.

Так он промучился два полных дня, продолжая каждые полчаса названивать Полине, лежавшей, по ее словам, с жуткой мигренью («Нет-нет, приходить не надо, сегодня предки дома!»), и наконец созрел. Он приехал к дому, где жила его девушка, и занял наблюдательный пост. Примерно с час он простоял без особой пользы — только замерз, но потом был вознагражден за свое морозное вглядывание в темноту. К дому подъехала машина, «девятка» вишневого цвета, за рулем сидел тип, который Валере сразу не понравился.

«Это он! — подумал новоявленный Отелло. — Сейчас она сядет в его машину и… и…»

Черт возьми! Лобанов понял, что если его подозрения правильные, то сейчас он их упустит. Он оглянулся в поисках такси — деньги у него были, ради своей слежки он распотрошил свой «святой энзэ», неприкосновенный запас на случай форс-мажорных обстоятельств. К счастью, такси скоро подвернулось.

— Слышь, братан, мне надо проследить во-он за той машиной.

— Э нет, друг, ты меня в свои дела не путай.

— Да ничего такого, ты не думай. Просто моя девчонка…

— Ага, знаю я! Девчонка-мальчонка, а потом по судам свидетелем затаскают. — Водила колебался.

— Плачу вдвойне, — посулил Лобанов.

— Садись, — смягчился шофер. Валера прыгнул в машину, и в ту же секунду из подъезда вышла Полина — да-да, он был прав! Она, змея, вовсе не страдала никакой мигренью. Предательница, изменщица!

Девушка прыгнула в машину и поцеловала того типа за рулем. Валера глухо зарычал, так что таксист поглядел на него исподлобья. «Девятка» мягко отъехала от тротуара.

— Вперед! За ними, только сильно не прижимайся.

— Не боись, не первый раз замужем, — ухмыльнулся водила.

И действительно, шофер свое дело знал — и на хвосте особо не висел, и при этом нигде не упустил вишневую «девятку» до самой платной стоянки возле элитного диско-клуба под эпатажным названием «Клуб-666». Здесь, отпустив такси, Валера Лобанов принялся решать серьезную дилемму. Ну вот, он узнал, что его девушка тайно от него, подло наврав ему, гуляет с другим. Более того, он проследил, куда именно они направились. Ну и что дальше? Что он, собственно, собирается предпринимать?

Впрочем, ответ на этот вопрос он искал недолго. Конечно, нужно идти за ними. Валера пошевелил рукой в кармане — от «энзэ» оставалось еще порядка четырехсот рублей. Этого должно ему хватить на то, чтоб заплатить за вход и купить себе чего-нибудь простенького выпить. Правда, остался нерешенным вопрос, а, собственно, зачем он туда идет? Ну вот пришел — а дальше что?

«А, ладно. На месте соображу».

Для того чтоб сориентироваться, Валере Лобанову потребовалось какое-то время. Дело в том, что в подобном ночном клубе он оказался впервые. Поначалу его ошеломил шум, рев усилителей, количество людей, в основном молодых и расфуфыренных до невозможности. Потом в дальнем конце зала он приметил за столиком «свою» парочку и сразу почувствовал себя увереннее. Он занял наблюдательную позицию за барной стойкой и заказал двойного «Немирова» с перцем.

Парочка сначала сидела довольно чинно и шушукалась. Потом они встали и направились к танцплощадке, где практически смешались с толпой, бесновавшейся в свете стробоскопа под руководством диджея c немыслимой прической.

Один раз шаман объявил медленный танец — и Валера опять начал страдать, представляя, как сейчас этот лощеный хлыст лапает, наверное, Полинкину мягкую попку. Видеть их со своего места он не мог.

Лобанов посидел еще некоторое время и видел, как его девушка и незнакомец вернулись, разгоряченные, к своему столику. Тогда он, успевший, покуда парочка плясала, разогреться до необходимой температуры еще двумя двойными «Немировыми», встал и направился к ним.

Полина заметила его сразу, и Валера понял, что приходить сюда ему стоило хотя бы для того, чтоб увидеть выражение ее лица. Она буквально онемела от неожиданности и не могла вымолвить ни слова, Валерий же, игнорируя девушку, любезно обратился к ее кавалеру:

— Вы позволите пригласить вашу даму на танец? Неизвестный тревожно поглядел на свою спутницу, а Полина наконец сумела выдавить:

— Валера, что ты здесь делаешь? Ты следил за мной?

— Я?! Следил?! — даже возмутился Лобанов. — Не-ет. Так, шел мимо, да и зашел на огонек.

— Ты его знаешь? — строго спросил Полину ее кавалер.

— Денис, я сейчас все объясню.

— Ах, так это Денис? Очень приятно, — ухмыльнулся Валерий, изучая соперника, который при ближайшем рассмотрении оказался очень красивым мужиком и к тому же гигантского роста.

— Да, мне тоже, — рассеянно кивнул Денис, — без рукопожатий обойдемся, ладно?

— Денис, я объясню, — продолжала лебезить Полина.

— Не надо, я уже все понял. Посиди здесь, а мы с твоим другом коротко поговорим. Пойдем, мужик, отойдем в сторонку, если ты не против.

Они вышли в соседний зал, где народу было немного меньше.

— Значит, так, — начал Денис, который, видимо, привык чувствовать себя лидером везде и всегда. — Произошла неувязка. Я не знал, что у Полины есть постоянный парень. Обижать тебя не собирался. Но все уже сложилось так, как сложилось. Я пришел сюда с ней и уйду тоже с ней. Без скандала.

Он подумал:

— Где-то через полчасика мы исчезнем, я отвезу ее домой и сам поеду спать. А ты уедешь сейчас, тоже мирно и без скандала. А завтра вы уже сами разберетесь в своих отношениях. Без меня.

— Вот как? — задумчиво вымолвил до сих пор молчавший Лобанов.

— Что скажешь?

Валера сопел и смотрел на соперника. Тот был на голову выше его, но это Лобанова не смущало.

— Скажу, что выслушал тебя с интересом. Он сильно размахнулся и с удовольствием заехал Денису в челюсть.

Подобной бешеной, разнузданной пьяной драки «Клуб-666» (довольно-таки респектабельный) еще не видел за все десятилетие своего существования. Каким-то образом в потасовку втянулись все, кто только мог. Подробностей Валера Лобанов не помнил, только детали. Соперника своего он потерял из виду практически сразу, он куда-то канул в общей кутерьме. Помнил, как его сбили с ног и кто-то пинал его ногами. Помнил, как он сумел подняться и довольно-таки тяжелым стулом хрястнул кому-то по черепу. Помнил, как начало тошнить.

Приезда милиции он не помнил тоже.

Наряд вызвал менеджер клуба, когда понял, что попытки остановить драку собственными средствами — с помощью нескольких дюжих официантов — ни к чему не приводят. Многочисленные свидетели дружно указали на Валеру как на главного зачинщика потасовки. Его и еще нескольких наиболее активных драчунов милиционеры увезли с собой, после того как страсти улеглись и порядок был восстановлен. Характерно, что этот здоровяк Денис сумел улизнуть в суматохе.

Так Валера Лобанов попал в отделение милиции, где его разместили в так называемом «обезьяннике».

В «обезьяннике» Валере не понравилось. Страха не было, нет. Он, Лобанов, парень бывалый, Чечню прошел. Его так легко не напугаешь. Во всяком случае, перспектива провести ночь в компании нескольких десятков уголовников и хулиганов не парализовала его. А что? Люди как люди, на фронте попадались кадры и поколоритнее. Не смущал его и запах грязи и потных человеческих тел, а равно убогие нары и стены, крашенные шаровой краской. Ему мешал не весь этот внешний антураж, а сама по себе неволя, как таковая, то есть невозможность выйти отсюда и направиться, куда ему хочется.

Он лег на нары, скрестил руки за головой и стал вспоминать свой разговор с Тарасом Еременко.

— Ты пойми, братан, бабки-то мне нужны, но…

— Что? Что тебе не нравится? — кипятился Еременко.

— Но ведь это же убийство! — тихо вскрикнул Валера.

— Ну да! — спокойно согласился Тарас. — Убийство. А в Чечне было не убийство? Почему там ты минировал дороги, размещал ловушки, и все было нормально? Тебе не мешало. А ведь на них каждый день подрывались люди и отбрасывали прочь свои копыта.

— Но это же война! Там были враги… — пытался объяснить Валера.

— Почему враги? — холодно возразил Тарас. — Граждане России, такие же, как ты и я.

— Но они же…

— Что? Что они? Захотели от нас отделиться? И правильно! И молодцы! Потому что ничего им хорошего Россия не принесла.

— Ну ты вот что, ты это… не очень-то, — надулся Валера, придумывая, как бы половчее намекнуть на хохлацкие имя и фамилию Тараса и гордо сказать, что если ему, мол, Россия не нравится, так его никто и не держит, у него есть его историческая оранжевая родина. Но Еременко был уже далеко от национального вопроса:

— Короче, неважно, это я так, для примера. Мне вообще политика по барабану. Я просто хотел тебе, дураку, показать, что там ты убивал — и хоть бы хны! Заметь, при этом рисковал своей собственной задницей. И все это — плюс к тому — практически бесплатно.

Еременко поднял указательный палец:

— Так? Так! А тут тебе предлагают без малейшего риска и за приличное бабло выполнить ту же самую работу, и ты уже не можешь, это тебе, видите ли, убийство. У тебя, видите ли, принципы, идеалы… как это… гуманистические.

— Конечно, убийство, — настаивал Валерий. — А что же еще?

— А может, этот — ну вот тот, кому предназначен заряд, — еще хуже человек, чем те бандиты, которым ты мастерил свои «игрушки» в Чечне?

— Может! Все может быть, но…

— Что?

— Не знаю, я не могу тебе этого объяснить, но разве ты сам не понимаешь, что это не одно и то же?

— А какая тебе, черт возьми, разница, что я понимаю, а что нет? — наконец зарычал на него сдерживавшийся, по-видимому, до сих пор Тарас. — Сколько можно жевать эти сопли? Убийство — не убийство. Скажи прямо, тебе бабки нужны? Они же деньги. Они же башли. Они же лавэ. Они же капуста.

— Послушай… — снова начал Лобанов.

— Ну что еще?

— Но ведь ты — ты тоже мастерил «игрушки»! — воскликнул Валера. — Почему же ты не сделаешь все сам? Зачем тебе я?

Еременко кашлянул:

— Боюсь, один не справлюсь. Все-таки именно ты на этом специализировался больше, чем я. Я тебе больше доверяю. А задание очень ответственное. Очень. Да и бабки хорошие.

Тарас шепнул ему на ухо:

— Десять баксов. Каждому.

— В смысле десять кусков? — переспросил Лобанов.

Шевченко радостно заржал:

— Ну а как ты думал? Конечно, десять кусков. Десять тысяч полновесных конвертируемых американских долларов наличманом, не отходя от кассы.

И вот тут Валера крепко задумался. Именно тогда в его голове возникли картины, как он приезжает к Полинке в белом костюме, на собственном авто — не надо иномарок, пусть это будет отечественная, и даже подержанная. И мысль побежала по извилистому пути его фантазии…

— Так что? — прервал его Тарас.

— Я должен подумать.

— Думай. Даю тебе полчаса.

Еременко встал, намереваясь выйти из комнаты в Валериной квартире, где происходил этот разговор.

— Нет, братан, я так не могу. Ну… мне надо подумать хотя бы до завтра.

— Нету времени думать, — напирал Тарас. — Завтра мне встречаться с заказчиком.

— А давай так, — предложил Лобанов. — Саму «игрушку» я сделаю, а… это… Ну, короче, на дело не пойду.

Тарас вторично заржал.

— Ну чего регочешь, как молодой конь? — вдруг озлился Валерий.

— Чи-истеньким хочешь остаться, да, родной? Не хо-очешь клиенту в глаза смотреть.

— Да! — крикнул Валера. — Не хочу! А что тут такого?

Тут Шевченко придвинул свое лицо вплотную к его и зашептал вкрадчиво, почти нежно:

— Нет, голуба моя. Ты мне нужен там! Вместе со мной пойдешь. Или ты не в деле.

— Дай мне время до завтра, — еще раз попросил Валерий.

Тарас Шевченко подумал о чем-то, посопел, а потом произнес:

— Добро. Так уж и быть. Завтра встретимся и все обговорим.

— Где встретимся?

— Нигде. Я сам к тебе приду. Будь дома в двенадцать — с готовым ответом.

И вот теперь, лежа на нарах в «обезьяннике», с невероятной, просто убийственной отчетливостью Валера Лобанов понял, что никак не сможет быть у себя дома завтра в двенадцать. Значит, Тарас Еременко придет в пустую квартиру, потолчется под дверью — и… И что? Что он подумает?

Он начал в ярости кусать губы. Кретин! Идиот! Долбодятел! Отношения ему выяснять приспичило в ночном клубе! Недоносок!

Теперь его боевой товарищ и даже, можно сказать, друг подумает, что он трепло. Обещал быть дома и свалил куда-то по своим делам. Или еще чего хуже — трус! Подлая трусливая крыса.

Валера так распереживался, что даже тихонько застонал, так, что сосед по нарам — лысый небритый мужик лет шестидесяти с татуированным якорем на кисти руки — посмотрел на него с нескрываемым интересом. Примечательно, что о деньгах Валера вспомнил лишь позже и сразу понял, что уже не приедет к Полине на белой «Ладе» в белом костюме. Жизнь лежала в развалинах.

В том же самом «обезьяннике», где страдал по неудавшейся жизни Валера Лобанов, находился в то же самое время некто Виталий Черных, он же Боцман. Когда-то давно Боцман-Черных служил на флоте, с тех пор и прилепилась к нему эта кликуха, из того же времени происходит и характерная татуировка с якорем на запястье. В какой-то момент жизнь Боцмана покатилась по весьма и весьма наклонной плоскости, один срок тянул за собой другой, и, вероятно, так бы и сгинул Виталий Черных в лагерях, не подвернись он однажды под руку Вячеславу Грязнову, в ту пору еще капитану.

Собственно, так и родился на свет Боцман — известный в милицейских кругах «раскольщик», иначе говоря — «наседка». В этот день Боцман получил задание от полковника Шарова, начальника 2-го отдела МУРа: «расколоть» вора-рецидивиста Петра Галаева, подозреваемого в нескольких убийствах. Таким образом Черных оказался в камере, преисполненный самого искреннего творческого рвения, однако опытный уголовник Галаев на контакт не шел. Он спал, укрывшись с головой бушлатом, и изображал тяжело больного человека. Все попытки Боцмана расшевелить его и втянуть в разговор оказались тщетными.

«Эх, черт, провалил задание. Будут недовольны, конечно. Ну да ладно, побьют — не убьют. Да вот чем теперь заняться? Хрена же мне тут делать? Ну они-то ладно, ясно, почему здесь кукуют, а я-то какого рожна?»

Боцман отчаянно скучал. Поэтому от нечего делать он обратил внимание на соседа по нарам, молодого человека двадцати пяти примерно лет, который — ему уже сообщил тюремный телеграф — был зачинщиком жестокой кровавой драки в дискотеке «Клуб-666». Парень явно думал думу тяжкую (такое у него было сосредоточенное выражение лица), временами хмурился, шевелил губами, будто беззвучно возражая невидимому оппоненту, а один раз даже принялся тихонько стонать.

— Что, браток, худо тебе? — сочувственно обратился к нему Боцман.

Парень посмотрел на него водянистым взглядом.

— За что тебя сюда? Как тебя звать-то?

— Валера.

— А меня Виталик. Но все зовут меня Боцман.

— Почему Боцман? — равнодушно спросил Валера.

— На флоте служил.

Так, слово за слово, завязалась беседа. Боцман был, что ни говори, профессионалом своего «раскольнического» дела, на его счету был не один десяток раскрытых преступлений. А сейчас ему было очень скучно. А надо сказать, что Виталий Иванович был убежден, что мастерство от редкого использования ржавеет, как железный инструмент. Поэтому в дни простоя, когда ни Грязнов, ни Шаров, ни кто-либо другой из его шефов не давали ему никакого задания, он иногда от скуки подсаживался в троллейбусе к первому попавшемуся человечку и выведывал у того историю его единственной, драгоценной и несчастной жизни.

Поэтому неудивительно, что через десять минут после знакомства Валера Лобанов уже рассказывал Боцману всю свою подноготную: про голодранское двоечное детство, про армию, про Чечню, как он был сперва снайпером, а потом закончил курсы саперов. Рассказал ему все про свою беспутную жизнь после демобилизации, вплоть до увольнения из охранной фирмы, про Полинку рассказал и про длинного хлыща Дениса. Особо остановился на драке в ночном клубе, притом присовокупил, что нисколько не жалеет, что съездил Денису пару раз по харе, но вот…

— Что? — участливо спросил Боцман.

— Да там…

— Есть проблемы?

— Встреча у меня завтра. Очень важная.

— С девушкой? — чистыми глазами посмотрел на него Боцман.

Лобанов расхохотался:

— Какая там девушка! Ее теперь больше интересует Денис. Нет, встреча с товарищем, с братаном моим. Сослуживцем.

— По Чечне?

— Ну да. Лобанов замолк.

— Ну что ж, если друг, то поймет.

— Не-ет… Там же речь идет о деле.

— О деле? — невинно переспросил Черных. — О каком еще деле?

И, сам не понимая, как это произошло, Валера Лобанов принялся пересказывать первому же человеку, встреченному им в КПЗ, суть его взаимоотношений с Тарасом Еременко, их деловую и финансовую основу.

«Однако, дело пахнет не просто жареным. А каким-то сырокопченым. Думаю, если не предупредить Шарова, а то и самого Вячеслава Иваныча, может выйти очень плохо».

— А фамилию того, кому предназначается ваш подарок, твой друг не говорил?

— А что? — напрягся Валера.

— Нет, просто интересно. Может, знаю. Я в этом мире, — Черных обвел глазами стены, крашенные шаровой краской, — многих знаю.

— Говорил, говорил фамилию. Но я точно не запомнил. Какой-то не то Орлов, не то Соколов.

— Ах да. Видно, у тебя неважная память на фамилии.

— У меня-то? А, точно, вспомнил! Орликов его фамилия.

Боцман сделал отметку в своей мысленной записной книжке.

— Так как, — вопрошал Валера Лобанов, — как думаешь, друг, выпустят меня отсюда до завтра? Чтоб мне слово, корешу данное, не нарушить.

— Тут трудно даже сказать, — наморщился Боцман.

— Подскажи, отец. Ты человек, вижу, бывалый. Опытный. Может, можно как-то поспособствовать?

Черных задумался:

— Ну одна идейка-то у меня, конечно, есть…

— Ну? — весь напрягся Лобанов.

— Тихо, тихо. Успокойся. Ты ничего не делай, я все сделаю пока сам. Расслабься и ни на что не реагируй.

Вслед за этим Боцман вскочил и принялся колотить в железную дверь, крича:

— Начальник! Доктора! Мне плохо! У меня острый приступ аппендицита! Начальник!

В окошке появился охранник, и Боцман обменялся с ним парой настолько тихих слов, что никто из сидящих в камере не сумел уловить даже полслова.

Спустя три минуты железная дверь растворилась с грохотом и лязгом и раздался голос, возвестивший:

— Черных Виталий Иванович, на выход с вещами.

И по прошествии еще минуты агент-«наседка» Боцман уже докладывал во всех подробностях полковнику Шарову о странном рассказе Валеры Лобанова и о готовящемся покушении на некоего Орликова. А еще через полчаса Черных уже предстал пред светлые очи своего старинного знакомого генерала Грязнова. Да и Александра Борисовича Турецкого, присоединившегося к их беседе чуть погодя.

— Н-да, — протянул Александр Борисович, — такое везение бывает только в детских сказках. То есть разгадка преступления пришла к нам сама, совершенно случайно.

— Но кто заказчик, он не знает, — уточнил Боцман-Черных.

— Да, Виталий Иванович, я понял, — произнес Турецкий. — Думаю, что я с большой степенью вероятности догадываюсь, кто заказчик…

— Серьезно? — поднял брови Грязнов. — И кого же ты подозреваешь?

— И вот теперь мы увидим, прав я или нет, — задумчиво продолжил свою мысль Турецкий, не отвечая на вопрос Грязнова, точнее, не замечая его. — Этот самый ваш Лобанов должен привести нас к нему.

— Там еще есть некто Тарас, — напомнил Грязнов.

— Тарас Еременко, — вставил Боцман. — Похоже, главный у них именно он.

— Да, — покладисто согласился Александр Борисович, по-прежнему не выходя из своей задумчивости, — именно так. Сначала он нас приведет к Тарасу Еременко, а уже они вместе к…

— К кому? — быстро спросил Грязнов.

— К заказчику, — медленно выговорил Турецкий. — Иными словами, к убийце. Вот что, друзья мои… — Он внезапно встрепенулся и разом вышел из своего оцепенения, заговорил быстро и нервно: — Не будем терять времени на рассуждения. Полковник Шаров.

— Я, — отозвался полковник.

— Займитесь им для начала вы.

— Лобановым?

— Именно.

— Есть!

— Вячеслав Иванович будет контролировать эту операцию. Думаю, что я вам для этого не нужен.

— Ясно, Александр Борисович.

— Он должен абсолютно быть у нас на крючке. Повиноваться, как кукла в руках кукловода. Как марионетка на ниточке. А дергать за ниточку будете вы.

— Я все понял.

— Хотите — запугивайте его, хотите… короче, что хотите делайте. Но чтоб он был наш.

— Не волнуйтесь, Александр Борисович. Он будет наш! — заверил полковник Шаров.

Валера Лобанов вернулся домой ближе к утру. Да, что ни говори, а денек у него выдался что надо! Сначала безумная ревность, слежка за любимой, игра в дешевого детектива. Потом ночной клуб: разочарованный Чайльд-Гарольд «средь шумного бала». Затем скандал и бешеная драка. Милиция, вечер в камере в компании хулиганов и уголовников. Неожиданные откровения в приватной беседе с бывалым уркой (оказавшимся, впрочем, провокатором). Наконец, трехчасовая «прочистка мозгов» полковником Шаровым, а под конец еще и генералом Грязновым, в результате которой Валера начал себя чувствовать завербованным секретным суперагентом, призванным разоблачить некий мировой заговор. И вот, наконец, дом — «своя крепость», привычный убогий уют его замызганной однокомнатной квартиры.

Он упал на диван и, не раздеваясь, уснул, а проснулся уже оттого, что кто-то яростно барабанил ему в дверь. С трудом продрав глаза, Валера проковылял в прихожую. На пороге стоял Тарас Еременко, клокоча от ярости.

— Бля! — Он с силой втолкнул Лобанова внутрь квартиры и вошел следом за ним. — Я уже полчаса к тебе долблюсь, как дегенерат! Ты что, охренел? Двенадцать часов! Где же ты шлялся вчера, сука?

Надо сказать, что, увидев Тараса, Валера тут же проснулся и моментально вспомнил вчерашний день во всех его подробностях. А главное, он вспомнил наставление полковника Шарова:

— Никакой милиции, никакой камеры. Даже не произноси вслух эти слова. Да что там вслух — и про себя не произноси. Итак, ты приревновал свою подругу, следил за ней, выследил, что она гуляет с другим, а потом с горя напился дома до зеленых соплей. И больше ничего не помнишь. Поэтому он сказал:

— Извини, земляк. Я вчера…

— Вижу! — рявкнул Тарас.

— Да нет, просто, понимаешь, у меня проблемы. Моя девушка… ну, словом, наших с тобой дел это не касается.

— Не касается? Да ты же ни хрена не соображаешь, потому что напился, как сука!

— Не беспокойся, я в норме.

— В норме он, — проворчал Еременко. — Ты, между прочим, еще не дал мне ответ. Так ты в деле?

Лобанов посмотрел Тарасу в глаза и твердо ответил:

— Да, я в деле.

— Ну то-то же, — проворчал Тарас. — Тогда быстро приводи себя в человеческий вид. Ты на себя в зеркало-то смотрел?

Валера кинул взгляд в треснутое зеркало в прихожей, оно отразило то, что он и ожидал: всклокоченную, опухшую, небритую физиономию.

— Все будет в ажуре, братан, — пробурчал Лобанов, скрываясь в ванной.

— Да поживее! — крикнул ему вдогонку Тарас. — Нас клиент ждет. У нас с ним встреча.

— Во сколько? — спросили из ванной комнаты полупридушенным голосом.

— Шевелись, блин, не разговаривай. Через час.

— А где? — Валера надеялся, что Тарас не услышит в его тоне проснувшийся профессиональный интерес — интерес суперагента.

— Где, где… В Кулунде! А еще в Караганде. Много будешь знать — быстро сдохнешь. Давай, мой харю — и вперед!

«Черт, как сообщить Шарову? — думал Валера, машинально водя щеткой по зубам. — За мной, конечно, идет „наружка“, но… надежнее все же сообщить. Ну ладно, в крайнем случае будем действовать по плану „Б“. Он явно получал удовольствие от собственной шпионской значимости и от условных кодировок — „план „А“, «план «Б“…

— Все, я почти готов. Еще пять минут есть?

— Но не больше!

— Я только кофе глотну. Ты будешь?

— Не, не надо. — Тарас подумал и добавил: — Спасибо.

После душа и кофе Валера почувствовал себя ожившим и свежим. Он надел свою старенькую куртку и вслед за Еременко выбежал из подъезда своей панельной многоэтажки. Рядом с домом стояла припаркованная Тарасова машина — обшарпанные «Жигули» шестой модели.

— Садись. — Еременко махнул рукой. — Открыто. Уже год, как замок не работает, — пояснил он. Машина завелась довольно легко (молодец, Тарас, хороший хозяин, следит!), и они поехали в сторону Кольцевой дороги.

— А разве мы не в центре с ним встречаемся? — удивился Лобанов.

— Еще чего! — буркнул Тарас. — Встречаемся в лесу, на природе. На свежем, ет-ти его мать, воздухе.

Валера беспокойно заерзал на переднем сиденье. Ему хотелось понять, следуют ли за ними сыщики из «наружки». Откровенно повернуться он не мог — это выглядело бы слишком нарочито, а правого зеркала в древней развалюхе Тараса, естественно, не было. Он пытался скосить глаза назад, при этом довольно неестественно выворачивался, в результате чего Еременко спросил:

— Чего елозишь? Жопа, что ли, чешется?

— А, не… Ногу свело.

— Ага, понятно. А то у меня в прошлом месяце такой геморрой был — ужас. Ни сесть, ни лечь. Я думал, ты тоже.

— Нет, все, уже отошло. — Он выдохнул воздух. Надо быть осторожнее. Этак и запалиться недолго. Все, теперь больше никакой «хвост» не искать, переходить прямо к плану «Б». А там уж будет, как будет.

«Жигуленок» вывернул на проселочную дорогу и вскоре остановился. Чуть поодаль был припаркован серебристый «Мерседес».

— Это он, — сказал Тарас Еременко. — Пошли. Они вышли из машины и по хрустящему снегу подошли к «мерсу».

— А ну, брат, подожди-ка здесь, — велел Тарас и, открыв дверцу, нырнул в автомобиль. Валера остался томиться на морозе. Было холодно и почему-то унизительно. Начальство, мол, сидит в тепле и шушукается, а его, как сопливого адъютанта, оставили на улице стоять. Однако в этот момент Лобанов вспомнил, что на самом деле он здесь выполняет некую тайную шпионскую миссию, то есть как бы это и не совсем он сам мерзнет в зимнем лесу, а его двойник. Он просто играет роль и еще покажет этим двум важничающим типам в дорогой машине, которые не просто задумали убить ни в чем не повинного человека, но еще и ему, Валерию Лобанову, вознамерились повесить такой грех на душу. Ему стало веселее.

Через несколько минут окошко приоткрылось, высунулась еременковская рука и последовал приглашающий жест. Жест был вальяжный, барский, небрежный. «Надо же, — подумал Валера, — всего-то пять минут посидел в „мерсе“, а уже строит из себя английскую королеву!» Однако уж если играть, так играть по правилам. Валера почтительно открыл заднюю дверь и аккуратно поместился на кожаном сиденье. За рулем лимузина сидел мужчина лет сорока с лишним, в дорогой дубленке, широкоплечий и очень сумрачный.

— Шеф, вот это тот самый Валерка Лобанов. Мы с ним вместе принимали участие во второй чеченской кампании, оба были снайперами, а потом вместе закончили саперную школу. Он опупительно квалифицированный специалист. А это…

Он попытался представить мужчину в дубленке, но тот прервал его резким жестом:

— Никаких имен! Хватит того, что ты знаешь слишком много.

— Шеф, вы не думайте… — начал Тарас.

— Я и не думаю, — перебил его заказчик сипловатым баритоном, — я просто тебе говорю, что если ты кому-нибудь…

— Да я не…

— …когда-нибудь что-нибудь сболтнешь, — «шеф» засопел, — тебе не просто не жить. Я с тебя живого кожуру сниму, как с мандарина. Ты меня понял?

— Понял, — несколько напряженно ответил ему Еременко.

— Так вот, — невозмутимо продолжил человек в дубленке. — Зовите меня просто шеф.

— Хорошо, шеф, — нестройным хором ответили оба товарища.

— Вот возьми. — Заказчик протянул Тарасу несколько бумажек. — Это фотография клиента. Чтоб вы его знали в физию.

— Ясно, шеф.

— Номер машины. — Он достал еще одну бумажку и тоже вручил ее Тарасу. — Марка — «Вольво». Теперь у нас идет карта.

Хозяин «Мерседеса» развернул географический план области.

— Вот здесь ремонтируют шоссе. — Он ткнул не особенно чистым пальцем куда-то в сгиб карты. Валера приблизился, чтобы глазами зафотографировать план. — Тут сделан объезд, гравийка. Длина объезда — километра четыре. Это и есть место операции. Время операции — десять часов утра. Завтра.

— Шеф, а откуда вы точно знаете…

— Точно! Знаю точно. В одиннадцать у него совещание. Впрочем, это не твое дело. Я точно знаю, что он проедет место операции между без пятнадцати десять и десятью пятнадцатью утра.

Несколько мгновений трое помолчали.

— Он будет один? — подал наконец свой голос Лобанов.

— Один. Я достаточно хорошо знаю этого человека и его привычки.

— Шеф, а если будут свидетели? — спросил Еременко.

— Свидетелей не будет. В это время трасса пуста. Те, кто едет в свои офисы, уже в Москве, а ленивые самки на джипах еще нежатся в постели.

Помолчали еще. Чувствовалось, что Тараса мучает некий невысказанный вопрос. Наконец он решился:

— А как насчет… э-э-э…

— Оплата только после работы, — жестко сказал заказчик. — Как договаривались.

— А… — начал Еременко.

— И никаких авансов, — отрезал «шеф». — Все, за дело. Вперед. Я тебе вечером еще позвоню на предмет уточнения деталей. Может быть, я тоже пойду с вами. Хочу сам поприсутствовать. Ну чего, блин, застряли? — рявкнул хозяин автомобиля. — Пошли вон оба!

Молодые люди засуетились и спешно покинули «Мерседес», который немедленно рванул с места, вздымая столбы снега, а через пять минут раздрызганная «шестерка» уже везла их обратно в Москву.

РАЗВЯЗКА

Разбитое такси мчалось по Ленинградке. В салоне «Волги» было тепло, но воняло бензином и еще какой-то автомобильной дрянью. Машину заносило на скользкой зимней дороге, однако ездок, интеллигентный щеголеватый господин с немного женственными манерами, только подгонял шофера, небритого малого в меховой шапке:

— Побыстрее, любезный, плачу вдвойне.

Ростислав Львович Вишневский торопился поскорее попасть в Шереметьево-2. Да, видно, пришла пора уезжать, тут уж ничего не поделаешь. Прощай, как говорится, немытая Россия. Избитая, конечно, фраза, но… Время собирать камни, время разбрасывать камни. Время сжигать за собой мосты.

Безотказное звериное чутье подсказывало Ростиславу Львовичу, что медлить больше нельзя. Последний разговор с рыже-седым генералом убедил его в этом окончательно. Под него подкапываются, к нему подбираются, и появляется серьезный риск «пересидеть». Хороший актер всегда чувствует, когда нужно уйти со сцены.

То, что рано или поздно ему придется уехать, не было для Вишневского секретом. Он готовил свой будущий отъезд уже несколько лет и успел подготовить солидную материальную, да и документальную базу. Американский «грин-кард» готов уже давно. Счет в иностранном банке — не в швейцарском, к чему это модное гусарство, — в простом, скромном банке «Аустриа» в Вене — солиден и способен обеспечить безбедное существование в том конце мира, который выберет для жизни его владелец. А американский «грин-кард» гарантирует уважительное отношение в любом уголке земного шара.

Машина пересекла МКАД. Теперь уже совсем немного. До рейса оставалось чуть больше часа, но Ростислав Львович должен был все успеть. Он улетал в Таллин — так ему показалось как-то… безобиднее, что ли. А кроме того, он с детства любил этот хрупкий изысканный город, такой же изысканный, как и он сам. Оттуда он абсолютно незаметно и неторжественно переберется на вертолете в Хельсинки, и вот уже — свободный западный мир!

В Хельсинки можно задержаться на два-три дня, оттуда прямиком в Вену — уладить финансовые вопросы. А там… там будет видно. Вишневский еще не решил окончательно, в какой стране ему хочется осесть. Для начала нужно будет, безусловно, пожить какое-то время в Штатах, где-нибудь в Нью-Йорке или — еще лучше — в Сан-Франциско, именуемом «голубой столицей Америки». Да-да, он купит небольшую холостяцкую квартирку во Фриско, «потусуется» там, оправдает свой американский вид на жительство. Английский у него, спасибо добрым учителям из Комитета, хороший. Если уж совсем по-умному, то неплохо бы еще и американское гражданство со временем получить.

А потом он купит уютный домик на берегу Женевского озера и заживет там простой и почти невинной жизнью.

— Приехали, командир. — Сиплый голос водилы вывел Вишневского из состояния задумчивости. Ростислав Львович расплатился, забрал свой небольшой чемодан — приятно путешествовать налегке — и вошел в здание аэропорта Шереметьево-2.

Знаменитые когда-то ворота в свободу, политые столькими слезами эмигрантов и провожавших их друзей, прощавшихся навеки, теперь несколько потускнели. Международные рейсы летают нынче откуда им только не лень, а парадным аэропортом страны считается новоотстроенное, «гламурное» Домодедово. Но Ростик по-прежнему любил старое доброе «Ша-два» и не мог забыть свой первый в жизни выезд за границу, в ФРГ, в далеком и теперь уже призрачном 1988 году.

Погруженный в приятные мысли, он как-то незаметно для себя миновал все проверки, кордоны, досмотры, чтобы не сказать — шмоны. В каком-то интервью новомодного альтернативного медика он прочел, что если хочешь быстрее попасть в то или иное место, нужно мысленно послать туда впереди себя свое «астральное тело», и тогда дорога сократится и пройдет незаметно.

Вероятно, астральное тело Ростислава Львовича уже поднималось по крутой улочке Пикк Ялг, вовсю гуляло по Вышгороду, глядя со смотровых площадок вниз, на островерхие крыши старого Таллина… сейчас они, вероятно, должны быть заснеженными. Интересно, Ростик никогда прежде не был в Таллине зимой. А еще оно — Ростиково астральное тело — попивало глинтвейн в знаменитой «Каролинке», бродило по Ратушной площади и по удивительно уютным улочкам и переулкам Нижнего города.

— Внимание, объявляется посадка на рейс Аэрофлота, вылетающий в Таллин. Пассажиров просят пройти к выходу номер… Ladies and Gentelmens, attention please…

Можно пойти и дальше… Мысленно Ростислав Львович уже летел из Хельсинки в Вену, входил в свой банк на пестрой и радостной пешеходной улице под названием Кернтнерштрассе, уже покупал уютную квартирку во Фриско, уже кормил уток на берегу романтического Женевского озера.

Он поднялся в самолет. До взлета еще оставалось какое-то время, и можно было позвонить Дине Тимашевской, единственному человеку, с которым Ростику хотелось попрощаться. Ну и заодно, конечно, предупредить. Собственно говоря, предупредить-то лучше было конечно же раньше, но… из естественной предосторожности Ростислав Львович предпочел сперва позаботиться о себе, а потом уже заниматься судьбами других.

— Диночка Леонардовна! Здравствуй, моя дорогая. Да, я самый. Да вот, видишь ли, звоню попрощаться. Ага, улетаю. Откровенно говоря, уже сижу в самолете. Нет, не «надолго». А насовсем. Ха-ха!.. Я абсолютно серьезно, Леонардовна. Какие тут шутки! Дело в том, что тучки над нашими головками сгущаются. А? Говорю, тучки сгущаются. Извини, я тут не один, так что кричать-то не могу. Ну ты понимаешь, о чем я. Так вот-с, если ты веришь моей интуиции… да-да, я помню. Короче говоря, дорогая моя Леонардовна, на твоем месте я бы тоже не засиживался в твоей уютной квартире. Ну, короче, ты меня поняла? Считай, что я тебя предостерег. Ну вот, собственно, и все. Как меня разыскать, ты знаешь, так что я надеюсь еще не раз лицезреть тебя… Нет, я лечу в Таллин. А потом… ну неважно. Ну хорошо, дорогуша, я тебя обнимаю. Да-да… береги себя. Чао!

…Дина швырнула трубку вне себя от бешенства. Экая все-таки скотина ее дружок Вишневский! Знал, что запахло жареным, все подготовил к бегству, подлая скользкая крыса, а ей позвонил попрощаться из аэропорта. Сволочь! Друг называется. А заранее предупредить — это мы не можем, как же, мы сперва должны о собственной драгоценной шкуре позаботиться. Педрила долбаный!

Впрочем, возразила сама себе Дина, нетрудно догадаться, что другим «сотрудникам» — например, Раевским или художникам — Ростик не позвонил вовсе, поскольку их судьба его не волнует ну вот ни на столечко. А ее все-таки предупредил, пусть и в последний момент. И на том спасибо.

Однако время дорого. Знаменитой Ростиковой интуиции мадам Тимашевская верила всегда. Раз Вишневский чувствует, что дело неладно, то надо мылить лыжи, сматывать удочки, короче, собираться и убираться. Дина задумалась. Шенгенская виза в ее паспорте действительна еще месяц, так что теоретически можно улететь хоть завтра — да что там завтра — сегодня! Но месяц — это мало, а потом продлевать ее, эту проклятую визу, ужасная морока. Вишневский-то, говнюк, «сработал» себе американский «грин-кард», с этой ксивой где угодно море по колено. Н-да… Лучше рискнуть, не пожалеть еще дня два-три и оформить визу на какой-то более-менее нормальный срок. Что касается финансовой базы, то в этом плане Диночка тоже подготовилась давно и прочно. А вот Толику Орликову она позвонит так же, как Ростик ей, — из аэропорта. Ведь она уже научилась разделять личную жизнь и бизнес. Причем бизнес в данном случае просто другое название для ее, Дининых, приватных интересов.

Нет-нет, конечно, она не такая стерва, чтоб слинять, не предупредив своего дорогого любовника о надвигающейся опасности. Естественно, она его предупредит, вот так же, как Вишневский — ее.

Звонок в дверь внезапно прервал ее размышления.

— Кто там?

— Госпожа Тимашевская?

— Да, это я.

— Полковник Мальков, Московский уголовный розыск. Прошу открыть.

Кровь прилила к вискам, и в голове что-то гулко затикало. Деревянными руками Дина открыла хитроумный замок. Несколько человек в форме зашли в ее прихожую, и тот из них, кто был, по всей вероятности, старшим, протянул ей какую-то бумагу:

— Вот постановление о вашем аресте. «Сука Ростик, — подумала Дина. — Какая гнусная сука! Улизнул…»

Ростислав Львович посмотрел в иллюминатор. По ту сторону прозрачного пластика царила обычная аэропортовская суета: люди в спецодежде грузили что-то в жерло его самолета, подъезжали какие-то машины.

Ну что ж, если подвести итоги, то все развивается правильно. Он успел сделать то, что собирался. Вот только жаль, скрипку не сумел пока вывезти, но и это ничего. Она в надежных руках и в свое время будет протащена через границу, уж каналы-то для этого у него остались. Странно… В сущности, зачем нужна скрипка Страдивари человеку, не умеющему на ней играть? Какая-то сентиментальность, что ли?

Вишневский еще раз поглядел в окно. Торжественно прощаться с Родиной ему не хотелось. Ну, во-первых, он сюда несомненно еще приедет — конечно, не сразу, а чуть погодя, и к тому же под другой фамилией и с другими документами. А во-вторых…

А во-вторых, пора бы уже лететь! Пусть сейчас сюрпризов быть и не должно, но однако же абсолютно спокойным он почувствует себя лишь в воздухе. Даже нет, точнее, все-таки в Таллине.

— Уважаемые пассажиры, — произнес приятный голос старшей бортпроводницы, — просим нас извинить за вынужденную задержку, мы ждем одного опоздавшего пассажира.

Черт! Вишневский, сам не зная почему, начал нервничать. Пора лететь! Уже чертовски пора лететь!

К самолету на полном ходу подъехала черная «Волга». Ага, видимо, этого самого скотину-опоздавшего привезли. Как же, как же, «семеро одного не ждут»… Еще как ждут, да притом ждут-то его, козла, люди деловые, у которых минуты на счету. И которым уже давным-давно пора в Эстонию!

Однако лицо человека, выскочившего из машины и в сопровождении троих мужчин поспешившего к трапу, показалось Вишневскому знакомым, и что-то неприятно кольнуло Ростислава Львовича. Ба! Да ведь это же генерал Вячеслав Иванович Грязнов, с которым ему намедни довелось беседовать. И еще несколько долгих секунд Ростик, не желая принять очевидное, уже не просто нависшее над его аккуратно стриженной головой, но и пришедшее непосредственно к нему, наивно верил, что именно генерал Грязнов и есть тот самый отставший пассажир, которого — из уважения к его летам и погонам — они и ждали всем самолетом.

Но уже через несколько мгновений Ростик с кристальной ясностью понял, что означает появление господина генерала лично для него: это означало конец. Он вжался в кресло и втянул голову в плечи, инстинктивно желая сделаться невидимым, и еще вспомнил принца Гамлета, мечтавшего уместиться в ореховой скорлупе. А через миг над ним возникли рыжие седины Вячеслава Ивановича, и трубный голос произнес слова, которых много лет с ледяным ужасом ждал Ростислав Львович:

— Господин Вишневский, вы арестованы.

— Александр Борисович, это говорит полковник Мальков.

— Да, слушаю вас, полковник.

— У меня не очень утешительные новости.

— Та-ак…

— Мои люди провели обыск в квартире господина Вишневского и на его даче.

— И что же? — нервно спросил Турецкий.

— И ничего не обнаружили.

— Ничего? — переспросил Александр Борисович.

— Абсолютно ничего.

— А скрипка? — непонятно зачем уточнил Турецкий.

— Нет.

С полминуты собеседники по разным концам мобильной линии угрюмо молчали. Потом Турецкий наконец вымолвил:

— Ясно. Спасибо, полковник.

Он дал отбой и мрачно посмотрел на сидящего перед ним Костю Меркулова.

— Я уже все понял, — кисло вымолвил Константин Дмитриевич.

— Вот так-то. Что будем делать?

— Может, ты поставил не на ту лошадь?

— Да нет, я уверен, что все было сделано правильно. Конечно, он замешан во всем, в чем только можно.

Турецкий закурил и погрузился в раздумье.

— Но где он может прятать скрипку? Вместо ответа в кабинете воцарилось молчание.

В наступившей тишине тем более отчетливо прозвучал стук в дверь.

— Да? На пороге стояла Галя Романова.

— Галочка, — улыбнулся Александр Борисович, — рад тебя видеть.

— Проходи, детка, садись, — вторил ему Константин Дмитриевич. Капитана Романову оба друга нежно любили и воспринимали как свою дочку или племянницу. Собственно, она ведь и приходилась племянницей их покойной соратнице Шурочке Романовой, с которой их связывала крепкая дружба, много общих дел, много общего риска, да и немало общих побед.

— Погоди-ка, Галочка. Ты просто сядь и ничего не говори. Какая-то у меня была мысль в связи с тобой. Погоди секунду, я сейчас постараюсь поймать ее за хвост…

Воцарилось молчание. Галя молча и немного восторженно смотрела на Турецкого, которого бесконечно уважала и у которого училась премудростям профессии. Костя Меркулов знал, что Сане лучше в такие моменты не мешать. Казалось, в хрупкой тишине можно было расслышать, как работает аналитический мозг Александра Борисовича. Наконец он заговорил:

— А помнишь, Галечка, ты про старушку рассказывала? Ну которая бывшая соседка семейства Вишневских.

— Конечно, Александр Борисович. Бунина Васса Александровна.

— Вот-вот. Вроде бы он с ней как-то контактирует…

— Именно, Александр Борисович. Приезжает, проведывает, иногда продукты привозит. И вообще ведет себя вполне достойно.

— Как почтительный младший друг, — вставил Меркулов. — По-сыновнему.

— А как ты думаешь, Галочка, в свете такой трогательной добрососедской дружбы…

Он замолчал. Галя напряженно пыталась уловить, куда он клонит.

— Если бы Ростислав Львович попросил Вассу… э-э-э…

— Александровну.

— Да, именно. Попросил бы о небольшом одолжении… правда ведь, она бы ему не отказала?

— Неглупо, — процедил Меркулов, а Турецкий тем временем уже надевал пальто.

— Едем! Быстрее!

— К Буниной? — переспросила Галя.

— Да. Скорее. По дороге все объясню. Костя, поехали с нами.

— Ну что ж, поехали…

«Пежо» Турецкого стремительно влетело в тихий дворик в Можайском переулке.

— Какой этаж? — бросил он на ходу, устремляясь вверх по лестнице.

— Четвертый, — ответила Галя, с трудом поспевая за Саней, напоминавшим почуявшую дичь гончую.

— Васса Александровна, — начал Александр Борисович после того, как церемония взаимных представлений состоялась, — моя коллега капитан Романова подробно изложила мне все детали вашей с ней беседы. Но в связи с некоторыми новыми обстоятельствами возникла необходимость побеседовать с вами снова, и я решил познакомиться с вами лично.

— Я слушаю вас, — любезно молвила старушка, даже точнее, пожилая дама.

— Мы хотели расспросить вас о вашей дружбе, или приятельстве, с Ростиславом Вишневским.

— Ну я же в принципе все рассказала Галочке…

— Я уточню, — довольно жестко продолжал Турецкий. — Не заходил ли к вам господин Вишневский в последние дни, и если да, то не оставлял ли что-то: сверток, коробку, чемодан? Подумайте, прежде чем ответить, Васса Александровна, вы не представляете, до какой степени это важно.

— Нет. Ростик ничего не оставлял, — ответила старушка, но взгляд ее стал почему-то тревожным.

— Васса Александровна, — вмешался в разговор молчавший до сих пор Меркулов, — возможно, вы не поняли всю важность происходящего. Ваш приятель Ростислав Вишневский два часа назад арестован…

Бунина тихо охнула:

— Ростислав арестован?

— Да, — тихо ответила Галя Романова.

— Арестован, — продолжал Константин Дмитриевич, — по подозрению в краже скрипки Страдивари и многочисленных махинациях, связанных с предметами искусства.

— Речь даже идет не о том, — перенял инициативу Турецкий, удваивая напор закона на бедную старуху, — что ваши действия будут квалифицированы как сообщничество. Речь идет о правде. О правоте и справедливости. Во время концерта Геральда Райцера похищена скрипка Страдивари. Скрипка эта — та самая, которая много лет назад принадлежала отцу Вишневского, о чем вы же и рассказали нашему сотруднику Гале Романовой. Как ни удивительно это для вас прозвучит.

— Парадоксальна судьба вещей, — прокомментировал Меркулов. — У нас есть серьезнейшие основания подозревать, что именно господин Вишневский организовал кражу скрипки.

— Вы производите впечатление человека прямого и честного, — вмешался Турецкий. — Мы понимаем, что речь идет о том, кто вырос на ваших глазах, о человеке, к которому вы даже, возможно, питали чувства сродни материнским, что ли…

— К тому же Вишневский поддерживал вас и вообще вел себя, как подобает порядочному другу, — вторил Константин Дмитриевич, — но разве это причина для вас, человека интеллигентного, гражданина, в конце концов, укрывать преступника?

— Подумайте, Васса Александровна. До истины мы ведь в конце концов все равно докопаемся, — увещевал ее Турецкий, — а вы будете продолжать жить с мыслью, что содействовали бесчестному поступку. Еще раз повторяю, я не пугаю вас уголовной ответственностью.

— Это не столь важно, — согласился Меркулов. — Я даже лично обещаю не привлекать вас. Просто живите себе дальше с чувством, что помогли вору.

Воцарилось молчание. Бунина тяжело дышала.

— Подождите здесь, — наконец вымолвила она.

«Гости» замерли и только изредка осторожно переглядывались; пожилая женщина удалилась в дальнюю комнату, оттуда она вернулась, неся перед собой средних размеров обшарпанную сумку.

— Вот. Это Ростик принес мне позавчера. Сказал, что боится воров, а там у него какие-то ценные бумаги.

— Отличное объяснение, — хмыкнул Александр Борисович. — Вы не открывали сумку?

— Нет, конечно.

— А не подозреваете, что именно там может быть?

Васса Александровна отрицательно покачала головой.

— Но вы догадались, что речь идет о чем-то противозаконном? — уточнил Меркулов.

Бунина посмотрела на него тяжелым грустным взглядом:

— Я этого не исключала.

— Откройте, пожалуйста.

Заржавелая «молния» распахнулась с едким хрустом. Взорам четверых предстал некий предмет, завернутый в кухонное полотенце.

— Скрипку нужно держать за гриф, — предостерег Турецкого всесторонне образованный Константин Дмитриевич. В тусклом свете коридорной лампочки блеснул знаменитый лак бессмертного кремонского мастера. Изящный изгиб обечайки и трогательная выпуклость верхней деки поражали взор и казались в этой обшарпанной прихожей московской квартиры чем-то не от мира сего, чем-то, принесенным космическими пришельцами. Словно среди статуй ВДНХ вдруг затесалась Венера Милосская.

Галя Романова тихонько ахнула. Васса Александровна как-то горестно крякнула. Меркулов смог только удовлетворенно сказать:

— Ага! А Турецкий тихонько шепнул Гале:

— Сходи за понятыми.

— Добрый вечер, Геральд Викторович. Извините, что побеспокоил. Это…

— Здравствуйте, господин Турецкий.

— Вы меня узнали?

— Это профессиональное, — рассмеялся невидимый Райцер в трубке. — Слух у меня, знаете ли, с детства неплохой.

— У меня есть хорошие новости.

— Вы нашли скрипку?

— Да, — просто ответил Турецкий. На другом конце линии наступило молчание.

— Вот это да… Ничего себе. Признаться, так быстро я даже не ожидал.

— А это у меня тоже, — хмыкнул Александр Борисович, — профессиональное.

— Потрясающе! Мне говорили, что вы ас своего дела, но чтобы так! Расскажите же, расскажите скорее.

Турецкий в общих чертах изложил Райцеру продолжение истории скрипки-путешественницы и мотивы господина Вишневского.

— Так что скоро вы получите свою боевую подругу обратно, надеюсь, что в целости и сохранности. По крайней мере, мы ее не обижали.

— Вы меня покорили, Александр Борисович! — прочувствованно сказал музыкант.

— Да ладно, у нас работа такая, — отшутился Турецкий.

— Послушайте, но зачем она была ему нужна? Вот это то, чего я не понимаю в упор.

— Вишневскому-то?

— Ну да!

— Это загадка. Тут какой-то очень сложный комплекс. Наследственность, преемственность и так далее. Фамильная реликвия. Не удивлюсь, если психологи скажут, что тут еще каким-то боком примешана гомосексуальность господина администратора.

— А это-то при чем? — поразился Райцер.

— Ну… Он не продолжил себя в потомках, так сказать, тупиковая ветвь. Следовательно, возникает некий комплекс вины — по отношению к предкам и к самому себе; а отсюда — более глубокая связь с предыдущим поколением. Память об отце…

Турецкий откровенно импровизировал. Ему было более или менее все равно, почему Ростислав Львович украл скрипку. Важно было лишь то, что он, Александр, ее нашел.

— По-моему, вы несколько усложняете.

— Может быть, — охотно согласился Александр Борисович. — Но так ли это теперь важно для нас?

— Безусловно нет! — радостно рассмеялся Райцер. — А ведь я теперь ваш должник.

— Да ладно, сочтемся, — в свою очередь улыбнулся Турецкий. — В другой раз приедете к нам в Россию — на концерт пригласите.

— Э-э, знаете, Александр Борисович… Не в обиду лично вам будь сказано, но, как гласит известная цитата… «Спасибо, лучше вы к нам!»

— Жаль. Очень жаль.

— Мне не хочется вас огорчать, но поездка в Россию оставила неприятные воспоминания.

— Я все же надеюсь, что это пройдет и вы снова приедете туда, где вас ждет ваш слушатель.

— А впрочем, — внезапно согласился Райцер, — может быть, и так. Время пройдет…

Не исключено, что ему просто не хотелось затевать сейчас долгий спор о Родине, эмиграции, корнях и так далее.

— Знаете, Саша, меня мучает один вопрос.

— Спрашивайте смело.

— А мой старинный друг Юра Владимирский… Неужели он действительно как-то причастен к этому делу?

Турецкий колебался лишь долю секунды. Райцер его колебания не заметил.

— Владимирский? Нет, да что вы! При чем же тут он?

— Ну, — замялся Райцер, — он так явно настаивал на том, чтоб я послушал его интерпретацию «Леоноры» № 3, словно специально выманивал меня из артистической.

— Да нет, — твердо сказал Александр Борисович. — Он тут совершенно ни при чем. Говорю вам это как следователь, ведущий дело. А то, что он вас так рьяно уговаривал, так, наверное, просто интересовался вашим мнением о своей работе. Вот и все. Совпадение.

Райцер глубоко вздохнул.

— А вот это действительно радостная новость. Еще неизвестно, что для меня важнее. Спасибо вам.

В это самое время полковник Шаров, начальник второго муровского отдела, давал последние инструкции незадачливому взрывнику Валерию Лобанову:

— Запомни, главное — спровоцировать заказчика на конкретные активные действия. Он не должен пассивно стоять и наблюдать, как вы с Еременко все сделаете. Идеальный вариант — чтобы он лично взял в руки пульт управления и сам нажимал на кнопку. Судя по тому, как он маниакально ненавидит свою «жертву», подвести его к этому будет нетрудно. В тот момент, когда покажется машина Орликова и заказчик перейдет к действиям, появится группа захвата и «возьмет» его с поличным. Ты все понял?

— Да вроде понял…

— Так «вроде» или понял? — настаивал Шаров.

— Понял. В комнату стремительно вошел генерал Грязнов:

— Сидите, сидите. Ну как? Инструктаж прошел успешно?

— Вполне, товарищ генерал.

— Операцией по захвату буду руководить лично я, — произнес Грязнов.

— А Александр Борисович тоже будет участвовать?

— Насколько я его знаю, он не усидит у себя в кабинете…

Между тем Александр Борисович сделал еще один телефонный звонок.

— Юрий Васильевич, здравствуйте, это Турецкий.

— А! Александр Борисович, добрый вечер! Чем могу быть полезен? У вас есть какие-то новости?

— Есть. Мы нашли скрипку.

— Нашли?! Боже мой, это потрясающе! Как вам это удалось?

Турецкий помедлил.

— Неважно. Главное, что удалось.

— Вы уже сообщили Геральду Викторовичу?

— Да, я только что ему звонил.

— Скажите, Александр Борисович…

— Слушаю вас.

— А вы, — Владимирский явно не знал, как это сказать, — ну вот то, что касается меня…

— Что вы имеете в виду? — холодно переспросил Турецкий.

— Вы ведь помните наш последний разговор?

— Наш последний разговор? Конечно, отлично помню. Вы рассказали мне всю подноготную господина Вишневского, и мы с вами тогда еще пришли к выводу, что он наиболее вероятный кандидат в подозреваемые. Попросту говоря, что скрипку украл именно он.

— Да-да, это конечно, — мямлил Владимирский.

— Вот, собственно, и все. Ростислав Львович Вишневский уже арестован. Так что поздравляю, ваш оркестр пока что остался без администратора.

— Но вот то, что касается бумаги…

— Какой бумаги? — быстро переспросил Турецкий.

— Ну вот то, что я вам рассказывал, — Владимирскому явно было страшно неудобно, — бумага, которую я подписал…

— Вы подписывали какую-то бумагу? — искренне изумился Александр Борисович.

— Ну вот то, что в юности…

— Не знаю, о чем вы толкуете, Юрий Васильевич, — очень твердо произнес Турецкий. — Я такого разговора не помню.

— Как же? — недоумевал музыкант.

— А никакого такого разговора просто и не было, — гнул свое Турецкий. — Мы говорили о том, что Вишневский воспользовался представившимся случаем и выкрал скрипку Страдивари. А случай этот заключался в том, что Геральд Райцер вышел из артистической, чтобы послушать оркестр под вашим управлением.

Владимирский молчал, затаив дыхание, и Александр Борисович продолжил:

— Ибо вы его об этом очень просили. Если я правильно понял, вам было очень важно узнать его мнение. Короче, это ваши цеховые дела. Творческие вопросы. Я все правильно излагаю?

— Да, абсолютно, — подтвердил музыкант сдавленным голосом.

— А больше ведь ничего и не было, верно? — спросил Турецкий очень медленно и очень внятно. — Или я что-то упустил?

Владимирский откашлялся. Турецкий явственно увидел внутренним взором, как он расправляет плечи.

— Да, Александр Борисович, — подтвердил тот уверенно и весело, — вы правильно все изложили и ничего не упустили.

— Ну вот и отлично, — ласково подытожил Турецкий.

— Александр Борисович, — позвал Владимирский.

— Да-да?

— Спасибо вам! Огромное вам спасибо.

— За что? — притворно удивился Турецкий, а его невидимый собеседник ответил очень и очень серьезно:

— За все. Спасибо вам за все!

— Ну что ж, друзья мои, — Турецкий положил трубку и закурил. — По-моему, мы славно поработали.

Сидевшие напротив него Меркулов и Грязнов как по команде дружно усмехнулись.

— Погоди, — сказал Слава, — еще нужно завтрашнее утро преодолеть.

— Преодолеем. Я тоже с вами пойду.

— В этом никто и не сомневался, — проворчал Костя Меркулов. — Рэмбо ты наш доморощенный.

— Но в любом случае мы раскрыли два дела.

— Три, — поправил Меркулов.

— Да, точно. Три. Торговля фальшивой живописью. Кража скрипки Страдивари. И покушение на убийство.

— Не мешает еще взять этого типа с поличным, — снова вступил в разговор Грязнов.

— Господин Лобанов проинструктирован?

— Да. Полковник Шаров этим занимался.

— Ну что ж, — Турецкий встал. — В таком случае есть предложение разойтись по домам и всем рано лечь спать. Завтра предстоит довольно трудный день.

Старенькая автомашина «Жигули» шестой модели медленно пробиралась по заснеженному проселку. Сидевший за рулем Тарас Еременко был сосредоточен и мрачен. Его пассажир, Валерий Лобанов, тоже хмуро смотрел на дорогу. Словно по контрасту с их настроением, зимний лес выглядел радостно и весело, чистый снег искрил, освещенный утренним солнцем.

— Все, — коротко бросил Еременко, — машину оставим здесь. Дальше застрянем.

— Далеко еще? — спросил его Лобанов.

— Километра два через лес. Ничего, дойдем, не развалимся.

Они вышли из машины и навьючили на себя огромные рюкзаки. Одеты оба были в камуфляжную форму и армейские ботинки.

— Пошли, — скомандовал Еременко и устремился через лес. Лобанов шел за ним, по колено проваливаясь в снег.

— А что заказчик? — поинтересовался Валерий. — Он же вроде тоже хотел участвовать.

— Будет ждать на месте, — не оборачиваясь, бросил на ходу Тарас. — Если ничего не перепутает, коз-зел.

— Чего ты его так?

— А что, разве нет? В натуре козел. Типичный фраерок, а строит из себя крутого мужика.

Лобанов не ответил. Спустя примерно полчаса друзья вышли к трассе, точнее, к тому объездному гравийному участку, ответвившемуся от закрытого по случаю ремонта престижного загородного шоссе, где было спланировано проведение операции.

— Ну вот, — произнес Еременко. — Осмотрись и скажи, где нам лучше ставить заряд.

Лобанов задумался, вспоминая инструкции, полученные от Шарова и Грязнова.

— Вон там, где дорога поворачивает. Во-первых, он из-за поворота ничего не видит. Во-вторых, когда он уже сможет видеть, то будет глядеть на дорогу, чтобы вписаться в поворот, а не улететь в кювет.

— Н-да? Ты забыл, что здесь объезд, все едут медленно, — возразил ему Еременко.

— Ну не настолько же медленно. А сверху мы снежком присыпем, будет выглядеть, как кучка мусора.

— А сами мы где будем?

Валера Лобанов стал вертеть головой, якобы в поисках подходящего укрытия.

— А что это там за будка? — Он указал рукой на покосившееся строение около дороги, чуть дальше поворота.

— А хрен его знает. Ты меня спрашиваешь? — огрызнулся Тарас. — Может, автобусная остановка?

— Да вроде автобус здесь не ходит. Впрочем, неважно.

Лобанов был очень горд тем, как он сумел изобразить «случайное» обнаружение укрытия. На самом деле будку эту, абсолютно ненужную на объездной щебеночной дороге, установили вчера по прямому указанию генерала Грязнова.

— Ну какая разница, блин. Укроемся там.

— Ага.

— Все, начали. — Еременко посмотрел на часы. — До появления объекта у нас примерно сорок минут. Заказчик будет здесь через полчаса. Работаем!

— Успеем, не волнуйся, земеля.

В какой-нибудь сотне метров от них в снегу залегли бойцы спецназа МВД. Одетые в белую камуфляжку, они полностью сливались с пейзажем. Предводительствовал лично сам генерал Грязнов, он же и руководил операцией по захвату. Слава, тоже впечатанный в снег, испытывал то самое знаменитое «смешанное» чувство. С одной стороны, участие в настоящем, живом деле бодрило, горячило кровь и наполняло жизнь смыслом гораздо сильнее, нежели монотонная руководяще-аналитическая работа в кабинете. С другой стороны, было холодно, непромокаемая ткань камуфляжки не пропускала влагу, но зато отлично пропускала мороз, ныли кости от неудобной позы, и вообще Вячеслав Иванович казался сам себе уже немного староватым для подобного «экшена». Впрочем, отступать было некуда. Он — руководитель операции. Слава покосился на лежавшего рядом с ним Турецкого (будучи главой данного расследования, тот тем не менее на данной операции присутствовал лишь на правах наблюдателя) и заметил, что Саня, по крайней мере с виду, свеж и юн и, судя по всему, чувствует себя в этой оперативной обстановке прекрасно.

— Ну что там у тебя? — крикнул Еременко Лобанову, согнувшемуся в три погибели над крупным свертком и яростно зачищавшему плоскогубцами какой-то провод.

— Сейчас, — пропыхтел тот, соединяя проводки. — Последние штрихи… Вот… Все…

Из-за поворота дороги показалась пешая фигура. Коренастый человек в дубленке стремительно приближался.

— А вот и заказчик.

— Здорово, Тарас. — Человек в дубленке пожал Еременко руку. Затем он и Лобанов также обменялись рукопожатием. — Все готово?

— Да, босс, — лихо ответил Тарас. Пришедший скинул дубленку.

— Камуфляжку для меня взял?

— А как же! — Еременко достал из рюкзака куртку и протянул ее заказчику, который сразу же в нее облачился.

— Автоматы?

— Вот. — Еременко достал из рюкзака два маленьких «узи» и «калашникова».

— Запомните: когда машина взорвется, стреляем на поражение. Пошли в укрытие.

Трое мужчин устремились к покосившейся будке. Внутри было тесно. Еременко снова полез в рюкзак и извлек маски с прорезями для глаз, надев которые трое заговорщиков сделались совершенно одинаковыми. Один из них посмотрел на часы.

— Еще минут пять, не больше, — сказал заказчик.

— Откуда вы так точно знаете? — спросил Тарас Еременко.

— Он, сука, очень пунктуален. Приготовились. Где пульт?

— Пульт у меня, — ответил Тарас.

— Дай мне.

— Вы хотите сами? Вообще-то…

— Нет, я хочу сам.

— Ну что же, дело ваше. Тогда нажимать надо вот сюда. Но строго по моей команде, когда машина поравняется с зарядом.

— Ладно, дашь мне сигнал. Потянулись томительные минуты ожидания.

Наконец из-за поворота показался автомобиль — серебристый «Вольво» Анатолия Орликова. Он сам сидел за рулем.

— Приготовились, — прошипел Еременко. — Три! Два! Один! Жми!

Заказчик нажал на кнопку, но взрыв не раздался.

— Что за хрень? — в бешенстве зарычал он. Еременко схватил за грудки Лобанова:

— Ты что там накрутил, механик долбаный?

Заказчик выскочил на дорогу и продолжал яростно жать на кнопку. Машина остановилась возле будки, словно ожидая чего-то. Ничего не соображая, заказчик схватил автомат и выбежал на дорогу, но серая фигура преградила ему путь и выбила из руки «калаш», а возникший неведомо откуда генерал Грязнов прокричал:

— На землю! Руки за голову!

— Сдал! — крикнул Еременко Лобанову, которого он, впрочем, не мог видеть, лежа на земле в неудобной позе. — Сдал, сволочь! Крыса! Сучара!..

— Молчать! — пророкотал Грязнов. На запястьях троих хрустко защелкнулись наручники, после чего сильные руки снова поставили их на ноги. Анатолий Орликов вышел из своей машины и стоял, полуоблокотясь на дверцу. Подошедший мужчина средних лет с лицом киногероя сдернул маску с заказчика и произнес:

— Ну здравствуйте, господин Лисицын, Олег Сергеевич. Меня зовут Александр Борисович Турецкий, помощник генерального прокурора. Вот и познакомились наконец-то. А генерала Грязнова вы уже знаете.

Орликов подошел ближе:

— Олег! Как же? Почему? Неужели ты так меня ненавидел, что хотел убить? Ведь мы же «кровные братья»! За что же ты меня так ненавидел?

— «Кровные братья»! — передразнил Лисицын, пытаясь вырваться, но чужие руки крепко держали его за локти. — «Кровные братья»! Ты всегда и во всем был лучше меня! Ты был умнее, ты был богаче! Ты был удачливее в делах! Тебя любили женщины! А я всегда плелся в хвосте!

— Я не могу поверить…

— Ты не можешь поверить! — шипел и плевался Лисицын, в которого словно вселился бес. — Конечно! Ты же не знаешь, как это было унизительно всегда чувствовать себя вторым сортом. Бежать за тобой, будто шелудивая собачонка за тем, кто ей дал кусок колбасы.

— Но ты ведь мог мне сказать!

— Сказать тебе! Ну как же! — продолжал бесноваться закованный в наручники «кровный брат». — Да я же по гроб жизни тебе обязан! Ты же меня вызволил из колонии. Ты меня вообще вытащил из говна, вернул к жизни, сделал своим заместителем. Что это я мог тебе сказать? Да ведь ты, блин, меня купил со всеми моими потрохами. Я же твоя собственность. И бабу ты у меня увел, чтоб показать мне, чего я стою! Что я — дерьмо, а ты — хозяин. И я решил тебя убить! Просто чтоб показать тебе…

— Но послушай, Олег…

— Да, конечно! Она тебе на хрен не была нужна, ты просто хотел лишний раз мне дать понять, что ты — господин, а я — говно. Из говна вышел и говном остался.

— Олег…

— А у меня, может, это была любовь всей моей жизни. — Лисицын обмяк и заплакал от жалости к самому себе.

— Анатолий Николаевич, — приблизился к нему Турецкий, — извините, но, по-моему, это бессмысленно. Олег Сергеевич Лисицын только что признался в совершении уголовно наказуемого деяния, а именно — покушения на убийство, статья сто пятая Уголовного кодекса Российской Федерации, предусмотренное наказание — от восьми до двадцати лет лишения свободы. Дальнейшее сейчас несущественно. Если захотите выяснить отношения с этим человеком…

Турецкий едва заметно кивнул Грязнову.

— Уведите, — рявкнул генерал, и спецназовцы уволокли Олега Лисицына и двоих его подельников в подъехавший к месту событий милицейский автобус.

— Если захотите выяснить с ним отношения, — продолжил Александр Борисович, — вы можете попросить с ним свидание. Лично от себя я искренне вам сочувствую, полагаю, что это большое потрясение для вас — узнать, что ваш ближайший друг и помощник покушался на вашу жизнь.

— Да уж, — пробормотал Орликов, — потрясение — это не то слово.

— И я как руководитель следственной бригады благодарю вас за оказанную нам помощь в раскрытии этого дела и в задержании преступников.

— Не за что, — криво ухмыльнулся бизнесмен.

— Однако должен сказать вам, что вы, в свою очередь, являетесь одним из главных подозреваемых по делу о преступном бизнесе с фальшивыми картинами, то есть речь идет о статье сто пятьдесят девятой УК РФ — мошеннические действия, от пяти до десяти лет лишения свободы с конфискацией имущества.

— Что-о?! — вытаращил глаза Орликов.

— Поэтому, — продолжил Турецкий, полностью игнорируя изумление бизнесмена, — вы сейчас проедете с нами и дадите подписку о невыезде. В случае, если следствие подтвердит подозрения против вас, вам, в свою очередь, грозит арест. И суд.

— Это какое-то недоразумение, Александр Борисович.

— Нет, никакого недоразумения нет, и я с удовольствием вам все объясню, — улыбнулся Александр Борисович, изо всех сил стараясь быть любезным. — Но мы же не будем беседовать в лесу, на морозе.

— Хорошо, — кивнул Орликов. — Тогда давайте сделаем так. Я зайду к вам сегодня вечером, или еще лучше — на днях. И мы обо всем подробно и спокойно поговорим.

— К сожалению, это невозможно, — улыбнулся Александр Борисович еще лучезарнее.

— В любом случае сейчас я никак не могу, — засуетился бизнесмен, — у меня очень важное деловое совещание, и я, — он посмотрел на часы, сверкнувшие швейцарским золотом на его левом запястье, — откровенно говоря, уже опаздываю.

— Боюсь, вы меня не поняли, Анатолий Николаевич.

— Я вас отлично понял, Александр Борисович. Вы подозреваете меня в мошенничестве. Я знаю, что это недоразумение, и сумею это доказать. Я не помчусь в аэропорт, чтобы улизнуть в Южную Родезию, и вообще не собираюсь от вас удирать. Даю вам честное слово бизнесмена. У меня действительно важное совещание в офисе — сейчас, утром, и еще важная деловая встреча днем.

— Случайно не с Диной Леонардовной Тимашевской? — по-прежнему улыбаясь, спросил Турецкий. — Жаль, если так, потому что эта встреча не состоится.

— Да, именно с ней, — удивился Анатолий Николаевич. — Откуда вы знаете? И почему не состоится?

— Потому, — с удовольствием объяснил Турецкий, — что госпожа Тимашевская арестована. Вчера была арестована, — уточнил он.

Орликов оторопел.

— Также вчера был арестован господин Вишневский Ростислав Львович — знаете такого? И еще супруги Раевские, Евгений Михайлович и Александра Павловна, это хозяева картинной галереи под названием «Русские художники». И это еще не все. Кроме этого генерал Грязнов, — Александр Борисович кивнул в сторону Вячеслава Ивановича, — с минуты на минуту ожидает звонка полковника Шарова с докладом об аресте еще троих господ — это некие Павел Сергеев, Григорий Рогов и Владимир Пинский. Так называемые «Братья Серпинские», художники. Слыхали о таких?

Воцарилось молчание.

— Я же объясняю вам, Анатолий Николаевич, что вы меня с самого начала не так поняли, — продолжал Турецкий после небольшой паузы. — У меня достаточно оснований для вашего ареста. И только тот факт, что сами вы являетесь жертвой другого преступления, плюс то, что вы действительно помогли нам взять преступника с поличным, согласившись изобразить из себя живую мишень, что было сопряжено с известным риском, заставляет меня отнестись к вам с чуть большим снисхождением. И ограничиться пока — пока! — подчеркнул Александр Борисович, — более мягкой мерой пресечения, а именно подпиской о невыезде.

Бизнесмен молчал, глядя на Турецкого с высоты своего гигантского роста.

— Поэтому давайте прекратим эту дискуссию. Мы с вами беседуем как интеллигентные люди, так не вынуждайте меня и моих товарищей к неинтеллигентным мерам. Поверьте, это мы тоже умеем. — Турецкий кивнул в сторону автобуса, намекая на то, как волокли в него закованных в наручники взрывников. — Слава, будь так добр…

— Анатолий Николаевич, я прошу вас следовать за мной, — очень твердо сказал генерал Грязнов, так же твердо беря Орликова за локоть своими железными пальцами. — О вашей машине мы позаботимся, вы можете совершенно не беспокоиться.

— Ну что, Славик, кажется, мы закрыли еще одно неслабое дело? — обратился Турецкий к Грязнову, когда автобус с арестованными и бойцами спецназа, трясясь по гравийке, завернул туда, где за заснеженным лесом должна была находиться Москва.

— Почему одно? — переспросил Грязнов.

— Да, конечно, ты прав. Три. Правда, теперь предстоит еще масса нудной, кропотливой работы. Рутинной, в общем-то.

— Да, самое интересное в этом деле уже произошло.

— Как ты думаешь, Славик, если мы с тобой лично доставим автомобиль господина Орликова в прокуратуру…

— Я считаю, что это большая честь для арестованного…

— Он же еще не арестован.

— Но ведь будет арестован!

— Несомненно.

— Большая честь для будущего арестованного иметь в качестве запасных водителей…

— …генерала МВД и государственного советника юстиции третьего класса…

— Но ведь ему невдомек, что, несмотря на седины и регалии…

— …мы остались такими же хулиганами, какими были в молодости.

И, чтобы проиллюстрировать свои слова, государственный советник юстиции третьего класса мгновенно слепил снежок и запулил им в лоб генерала МВД, который немедленно ответил ему тем же.

ЭПИЛОГ

— …И теперь мы можем со всей ответственностью сказать всем ценителям настоящей живописи: никто больше не будет дарить вам на день рождения подделки, — так говорил на коллегии вернувшийся из отпуска по болезни генеральный прокурор Кудрявцев — посвежевший, поправившийся. — Время подделок закончилось, и все это благодаря блестящей работе, проделанной Александром Борисовичем Турецким и его командой. И если вам, господа любители живописи, — обращался он виртуально к отсутствующим на этом собрании коллекционерам, — кто-то дарит картину, вы можете быть уверены, что это не фальшивка.

— Боюсь, что я такого обещания дать не могу, — шепнул Турецкий на ухо Меркулову. — Сказать, конечно, можно все, что угодно, особенно подводя итоги…

— …блестящей работе, — вторил ему Меркулов.

— Вот-вот. Но, насколько известно мне, а я эту тему изучил довольно основательно…

— Я помню.

— Так вот, — Александр еще понизил голос, — на рынке сейчас циркулирует около шестидесяти тысяч полотен, приписываемых кисти Айвазовского. Тысяч!! Конечно, художник был весьма плодовит, но все же в самом лучшем случае за свою жизнь он мог написать не более шести тысяч картин.

— Причем это только один Айвазовский!

— Вот именно. А кроме него хватает и других живописцев.

— Так что работы нам с тобой, дружище…

— …непочатый край.

— Может, это и к лучшему. Нет, то есть расцвет преступности — это, разумеется, плохо, но зато хорошо, когда есть интересная работа.

— Это верно. Не дает заржаветь.

Кудрявцев строго посмотрел на Меркулова и Турецкого. Делать им замечание ему не хотелось, ведь, в конце концов, именно их работу он только что так нахваливал, но он дал им понять, что не одобряет болтовни на официальной коллегии. Оба юриста изменили позу, сели прямее, сделали невинные лица, и вообще всячески показывали, что не имеют представления, кто это сейчас тут разговаривал, более того, сделали вид, что практически незнакомы друг с другом. То есть вели себя абсолютно как провинившиеся школяры.

Александр Борисович возвратился домой полумертвый. Группа Турецкого заканчивала три сложных уголовных дела. Все было очень запутано.

Некоторые из обвиняемых, в частности Олег Лисицын и Ростислав Вишневский, проходили сразу по нескольким делам. И хотя опытный следователь Турецкий четко расписал план окончания и того, и другого, и третьего дела, работы у него и его команды было невпроворот.

Он открыл ключом дверь своей квартиры и жалобно позвал:

— Ира! Ириша! Ирина Генриховна!

Однако на его зов вместо жены явилась дочь Нина, она же Ника, — повзрослевшая и вытянувшаяся.

— О! — удивился Турецкий. — Дочечка! Здравствуй, дочечка, ты какими это судьбами дома?

— Как это «какими»? Я тебя жду, чтоб накормить, — гордо ответила Ника.

— А ну-ка дай папке тебя поцеловать! Накормить, говоришь? Хм, заманчиво!

— Раздевайся и мой руки, — совсем по-взрослому скомандовала Ника.

«Дочка-то выросла, — подумал Турецкий. — Совсем выросла, пока я бандитов ловил. Скоро эти пойдут, ну как их… кавалеры. Мальчики, короче. Будут тискать мою маленькую девочку по подъездам… сволочи. Ух! Поубиваю всех на фиг!»

— А где, собственно, у нас находится мама, а, дочка?

— Ирина Генриховна на лекции.

— Что-то я совсем отстал от жизни. Ты мне объясни-ка толком, что еще за лекция и о чем?

— Как, ты разве не знаешь? Мама два раза в неделю посещает лекции академика Владимира Кудоярова.

— Кудоярова? Я его знаю, это великолепный юрист. Но при чем тут наша с тобой Ирина Генриховна?

— А это последнее мамино увлечение. Она у нас теперь юный криминалист.

— Что-о?

— Да-да. Посещает конференцию под названием… сейчас, минуточку, я записала. Такое не запомнишь. Конференция называется «Экспертиза и атрибуция произведений изобразительного и декоративно-прикладного искусства».

— Ни себе чего! Ай да Ирина Генриховна!

— И проходит, между прочим, не где-нибудь, а в самой Третьяковской галерее. Вот так! Ты руки мыл? — спросила дочь.

— Да, — привычно соврал отец.

— Тогда марш за стол!

— Йес, мэм! «А здорово все-таки! Надо же, до каких седин я дожил, что Нинка уже меня обедо-ужинами кормит на правах строгой хозяйки».

— Приятного аппетита.

— Спасибо, Ника. «Н-да, еда-то, конечно, еле теплая. Ну да ладно, не будем делать замечания из-за пустяков. Нужно поощрять в ребеночке хозяйственность и инициативу. И потом, она так старалась».

— А я знаю, что нужно сделать! — гордо заявила Ника.

— Ты о чем, дочка?

— Ну как отличить фальшивые картины от настоящих.

«Боже мой, эти картины сведут меня с ума. Уже и дома от них не укрыться. А между прочим, котлеты недожаренные. Да и пюре какое-то комковатое».

— И как же?

— Очень просто. Нужно взять отпечатки пальцев у всех художников — ну пока они еще живы. И потом, после смерти, сравнить с отпечатками на картине.

— Остроумно, остроумно. А с мамой ты делилась?

— Нет еще, это я только сегодня придумала. Потому что мама мне рассказала о новой технологии. Оказывается, подлинность полотен известных мастеров могут доказать их отпечатки пальцев.

— Серьезно?

— Да-да. Ну… — Ника замялась, — правда, это не доказано, пока еще только гипотеза. Но мама собиралась поделиться с тобой… ой, какая я дурочка, — вдруг спохватилась Нина. — Мама же хотела сама тебе рассказать, а я все разболтала.

— Ну ничего, — успокоил ее Турецкий, — мы сделаем вид, что я ничего не знаю.

— Ты сможешь сделать такой вид?

— Конечно. Любой юрист немного актер.

— Ну тогда все в порядке. Она так хотела с тобой поделиться, думала, что тебе это поможет в работе.

«Нет, просто сойти с ума! Жена, как выясняется, не просто усердно грызет гранит науки криминалистики, но и дает поучительные, почти экспертные советы мужу, следователю, на тему „как лучше расследовать дела о фальшивых картинах“! Дочь выступает с собственными подростково-максималистскими рацпредложениями с размахом, достойным идеи поворота рек вспять…»

Турецкий, пожалуй, впервые всерьез задумался о том, кем станет его любимая дочка, когда вырастет. Собственно, она уже практически выросла. А ну как черт ее дернет пойти на юрфак! Удивляться этому не придется.

«А что? Будет даже забавно. Вырисовывается некая преемственность. Есть же династии поваров, а у нас будет юридическая семейная династия».

Турецкий наконец-то дожевал малосъедобную котлету и улыбнулся.

«А вот в повара я бы Нике идти как раз-таки не порекомендовал».

Раздался телефонный звонок.

— Господин Турецкий, тысяча извинений. Это Владимирский вас беспокоит.

— Здравствуйте, Юрий Васильевич. Как поживаете?

— Благодарю вас, все прекрасно. Я, Александр Борисович, хотел просить вас о встрече — буквально на пять минут.

— Хм… это срочно? — нахмурился Турецкий.

— Ну как вам сказать… — Голос в трубке звучал заискивающе.

— Я объясню вам честно, Юрий Васильевич: дел сейчас в Прокуратуре по горло, я только что вполз домой и чертовски устал. Вылезать куда-то еще просто нет сил. Но если дело срочное, тогда, конечно, нечего делать.

— Нет-нет, ни в коем случае! Я не хочу вас тревожить и создавать вам проблемы. Но может быть, я заскочу к вам? Если вы позволите. Это буквально пять минут.

— Ну что ж, подъезжайте. Турецкий продиктовал адрес. Не прошло и получаса, как в дверь позвонили, и на пороге возник маэстро Владимирский: роскошно-избыточный в своей шубе, громкоголосый и артистичный.

— Пришел поблагодарить вас, Александр Борисович. Вы меня просто спасли.

— Ах, не преувеличивайте, Юрий Васильевич. Я делал свою работу.

— И тем не менее вы сочли возможным не наказывать меня за глупую ошибку молодости. Знаете, в молодости каждый способен натворить глупостей. Помните, у Оскара Уайльда «Идеальный муж»…

— В этом не оказалось необходимости. Раздевайтесь, прошу вас.

— Нет-нет, я не хочу вас беспокоить. Я тут кое-что вам принес. Надеюсь, вы не сочтете это за взятку должностному лицу при исполнении им служебных обязанностей.

— А я сейчас не при исполнении. Впрочем, смотря что вы принесли.

Владимирский достал из своего кейса картонную коробку.

— Это коньяк. Коллекционный, очень хороший. В наших магазинах такого нет, даже в самых элитных. Это я привез в прошлом году из Франции, и с тех пор он ждал своего часа. Прошу вас принять это от меня в знак благодарности.

— Наверное, это безумно дорого. Спасибо, конечно, я тронут, но не могу. Извините.

— Ах что вы, Александр Борисович, какая ерунда! Во-первых, я небедный человек, уж вы поверьте. А во-вторых, дело же не в этом. Просто мне хотелось подарить вам что-то особенное. Именно особенное, а не какое-то безумно-дорогое. Возьмите, пожалуйста.

— Вы меня убедили. Возьму. Спасибо вам.

— Нет, это вам спасибо!

В одиночной камере в Лефортовской тюрьме томился Олег Лисицын. Именно томился, а не просто сидел или скучал. Все его существо переполняло одно чувство: жгучая лютая ненависть. Ненависть и прежде владела им и руководила его действиями, ведь неспроста он задумал даже убить того, кого раньше любил, а теперь так неистово возненавидел. Но теперь он вышел на некую следующую, более высокую ступень: ему казалось, что его, как физической оболочки, больше нет, он был весь воплощенная ненависть. Порой он чувствовал, что сходит с ума, да, возможно, был и не так уж далек от помешательства.

Сознание того, что его друг-враг отделается легким сроком за мошенничество, а то и вовсе откупится при помощи ловкачей-адвокатов, в то время как он сам будет пожизненно гнить в лагере, отбывая наказание за деяние, которое он так мечтал совершить, но не сумел, заставляло его скрипеть от ярости зубами. И демон самоуничижения терзал его не очень стойкую душу.

— Правильно! — говорил он вслух, обращаясь к серым камерным стенам. — Все правильно! Потому что ты — ничтожество. Он всегда все делал лучше тебя. Лучше учился, лучше боксировал. Лучше клеил баб. Лучше делал бизнес. Уж наверное, если бы он собрался тебя убить, то ты бы уже давно жарился в аду на сковороде. А ты даже этого не смог. Ничтожество. Ноль! Поделом тебе.

Раздался душераздирающий железный лязг, дверь со скрипом отворилась, и в камеру вошел охранник.

— Заключенный Лисицын, на выход. Олег посмотрел на него вопросительно.

— Вам разрешено свидание. Он замер.

— Я не просил о свидании.

— Неважно. Ваш брат договорился с кем надо, — охранник подмигнул, — и вам разрешили его увидеть.

— Кто? — Охранник увидел, как глаза Лисицына наливаются кровью. — У меня нет никакого брата. Я никуда не пойду.

— Но как же? — растерялся вертухай. — Мне приказано вас доставить…

— Я никуда не пойду. Хочешь — силой выноси.

Олег произнес эти слова тихим, сдавленным голосом, после чего вдруг вскинулся и принялся бешено орать:

— Нет у меня брата! Нет, понимаешь, ты? Коз-зел! Нет никакого брата и в помине! Не знаю я никакого гребаного брата! Раньше был, да, был брат, а теперь вот нет! Нет — и точка! Ишь чего придумали, ур-роды! Нет брата, нет! У меня! Нет! Ты понял меня, придурок?

Это была истерика. Изо рта у Лисицына пошла пена. Он орал и бесновался, не слушая увещеваний своего перепуганного тюремщика. Надо сказать, что к Олегу Лисицыну — личности важной и богатой — в Лефортове относились чуть более трепетно, чем к обычному рядовому заключенному. Через несколько минут прибежал тюремный врач, вызванный взволнованным охранником, сделал больному успокоительный укол.

Олег постепенно обмяк, глаза его потускнели — это начинало действовать снотворное. Последнее, что он еще проговорил слабеньким голоском, уже совсем засыпая, было:

— У меня нет никакого брата.

Юрий Васильевич Владимирский вышел из подъезда дома, где жил Турецкий, и сел в свой автомобиль. Но не успел он тронуться с места, как его мобильный телефон зачирикал марш из «Аиды».

— Алло.

— Юрка, это я, — прозвучал в трубке узнаваемый голос Геральда Райцера. — Привет!

— Герка-а!! — завопил Владимирский. — Герка, дружище! Я так рад тебя слышать!

— По правде сказать, старина, я уже пару дней собирался тебе позвонить, но ждал тут одного известия.

— Что такое? — насторожился Юрий Васильевич.

— Да ничего плохого, — рассмеялся Райцер в трубке. — Что ты сразу напрягся-то?

— Скажи мне, Герка, главное: тебе скрипку уже вернули?

— Да! — торжествующе воскликнул Геральд Викторович. — И это один из поводов, по которому я тебе звоню. Знаешь, я сначала хотел даже сам прилететь за ней в Москву, боялся кому-то ее доверить. Но, к сожалению, эта поездка совершенно не вписывалась в мой график, и тогда я подумал: а, чего уж там! Все равно она, бедная, была в чужих руках, столько натерпелась, ну что же, еще одна авантюра на ее голову. Как-никак, она у меня бывалая, у нее биография дай бог каждому. Или не дай бог.

— А кто тебе ее привез?

— Лично сам атташе по культуре нашего посольства в Москве. Я решил, что могу ему доверить свою девочку. Все-таки культурный атташе должен быть культурным человеком, — попытался скаламбурить Райцер.

— Как она, в порядке? — взволнованно спросил Владимирский.

Они разговаривали так, как будто речь шла о живом существе, а не о неодушевленном предмете. Впрочем, так ли уж и о неодушевленном?

— Да, в полном порядке. Старушке опять повезло. Надеюсь, это уже последнее ее приключение.

Владимирский облегченно вздохнул.

— Старик, я не могу тебе передать, как я рад! Знаешь, это меня сильно пригибало к земле, вся эта безумная история с похищением скрипки. Теперь я наконец вздохну свободно.

— А уж я-то как рад! — опять рассмеялся Райцер. — Будем называть вещи своими именами, эта история со скрипкой пролегла между нами чем-то… каким-то минным полем. Между тобой и мной. Хотя я прекрасно понимаю, что ты тут совершенно ни при чем, и я надеюсь, ты понимаешь, что я это понимаю. Но все же это лежало каким-то грузом на нашей дружбе. Я твердо знал, что ты наверняка винишь себя — ведь это именно ты так звал меня в Москву — и готов взять на себя ответственность за то, в чем ты лично не виноват.

— Так это и было. Но теперь…

— Но теперь все закончилось счастливо. И я еще раз хочу тебе сказать, что мне очень легко и удобно с тобой игралось. И я надеюсь, что не в последний раз.

— Ты приедешь к нам еще? — просиял Владимирский.

— Конечно, приеду! Отчего же мне не приехать? Но Москва — не единственная концертная площадка, где мы можем сотрудничать. А я уверен, что нам нужно чаще работать вместе, это может быть очень плодотворно. Не говоря уже — приятно.

— Герка! Ты прелесть!

— На самом деле у меня планов громадье. Я хочу все-таки заставить тебя тоже взять в руки скрипку. Например, было бы здорово сыграть вместе Симфонию Кончертантэ Моцарта, а я могу сыграть на альте. Ты сможешь одновременно играть партию скрипки и дирижировать?

— Что за вопрос, конечно, смогу! — радостно вторил Юрий Васильевич. — В прошлом сезоне мы таким макаром играли ее с Юрой Башметом. А между прочим, я тоже могу сыграть на альте, у меня есть прекрасный альт Амати.

— Ладно, мы бросим жребий, кому из нас суждено стать альтистом. Но это так, дальние прожекты. Давай поговорим о насущном.

— Ты о чем?

— Слушай меня внимательно. В субботу у меня концерт в Вене, в Музик-ферайне, с оркестром Венской филармонии. Дирижировать должен был Зубин Мета, но с ним приключилась какая-то неприятность, короче, он заболел.

— Та-ак, — ответил Владимирский, внутренне радостно холодея.

— Извини, Юрка, возможно, это нахально с моей стороны, но я, не спросив твоего согласия, предложил им твою кандидатуру.

— Да ты что!

— Ну да! И ты представляешь, они согласились. Но ты же знаешь венцев, это народ чванливый, они очень придирчивы к тому, кому позволяют приблизиться к их святая святых — филармоническому оркестру. Но поскольку они тебя знают…

— Да, я играл в Музик-ферайне в прошлом году, но только со своим оркестром, на фестивале. Встать за пульт Венской филармонии — это же мечта! Как тебе это удалось?

— Вот же я и говорю: они тебя помнят, знают, уважают. Ну и — без ложной скромности — моя рекомендация, видимо, для них тоже не пустой звук.

— Еще бы! Старик, я в полном восторге! Не знаю, как тебя благодарить.

— Ты погоди благодарить, ты ведь еще не дал мне согласия. Я понимаю, что «вскочить» в чужой концерт — это всегда несколько… э-э… ну чувствуешь собственную вторичность, что ли, ощущаешь себя дублером. Но это как раз должно для тебя компенсироваться Венским оркестром, так что за твое эго я относительно спокоен. А вот вопрос с расписанием, он не менее важный…

— Герка, что за ерунда! Конечно, я согласен. Ради такого случая я перекрою любое расписание. Так говоришь, в субботу?

— Да, репетиция в одиннадцать утра, концерт в семь тридцать.

— А что там нужно играть?

— Я играю концерт Брамса, стало быть, с тебя, старый, аккомпанемент.

— Заметано, — кивнул Владимирский. — А еще?

— Во втором отделении Седьмая симфония Дворжака.

— Ре минор?

— Она самая.

— Даже и не помню, когда играл ее в последний раз. Лет десять — пятнадцать назад… Но это не беда.

— Да уж, куда ты денешься, повторишь. Еще три дня у тебя в запасе. Программу менять, увы, невозможно, ибо она объявлена давным-давно, а гибкость австриякам нехарактерна.

— Это я знаю, — хихикнул Юрий Васильевич.

— У тебя есть шенгенская виза? — спросил Райцер.

— Да, конечно!

— И ты сможешь прилететь в Вену в пятницу вечером?

— Я постараюсь изо всех сил.

— Вот и отлично. Я скажу, чтоб тебе заказали номер рядом с моим. Я в Вене всегда живу в «Бристоле», помнишь — на Ринге, рядом с Оперой?

— Ого! Маэстро имеет вкус! — поддел друга Владимирский. — И бюджет.

— Ноблесс оближ! — парировал Райцер. — Положение обязывает. Тогда до пятницы.

— До пятницы. Черт, это все так неожиданно, что я не могу поверить.

— Да, это правда, в поганые неожиданности веришь легче, чем в приятные.

— Герка, дружище, это невероятно, и я не знаю, как и когда смогу тебя отблагодарить.

— Да ладно, перестань. Во-первых, в моем предложении кроется, помимо всего прочего, немало эгоизма. Потому что ты прекрасный музыкант и отлично аккомпанируешь. С тобой легко играть, а ты сам знаешь, что это не так часто встречается даже в самых верхних «эшелонах» знаменитостей. А во-вторых…

— Что?

— Мы с тобой вместе выросли, и хотя жизнь нас порой разводила в разные стороны на долгие годы, но по сути дела ты всегда мне был чем-то вроде…

Райцер на секунду задумался, а потом закончил очень серьезно: —…вроде кровного брата.

Content

Фридрих Незнанский Кровные братья

Часть первая

СТРАДИВАРИ

СКРИПАЧИ

ТУРЕЦКИЙ И АРТ-КРИМИНАЛ

СКРИПАЧИ (продолжение)

УЖИН В ЦДЛ

СКРИПАЧИ (концерт)

МЕРКУЛОВ И ДРУГИЕ

Часть вторая

КРОВНЫЕ БРАТЬЯ

БИЗНЕСМЕНЫ

ТУРЕЦКИЙ В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ

БИЗНЕСМЕНЫ (продолжение)

ДИНА

ТУРЕЦКИЙ И ДРУГИЕ

ДИСКО

РАЗВЯЗКА

ЭПИЛОГ