Фридрих Незнанский

Взлетная полоса

Пролог

Человек тоскует по небу. Он пытается удержать небо в руках. Он пришивает небо к земле стремительными стежками рукотворных механизмов, которые хотя бы отчасти способны возместить ему отсутствие врожденной способности парить в вышине. Глоток близкого неба кажется ему глотком свободы, запретно-сладкой для существа, обреченного постоянно передвигаться на двух неуклюжих подпорках, вместо того чтобы пользоваться стремительным размахом вольных крыльев. Не потому ли так страдают летчики, вынужденные по возрасту или состоянию здоровья оставить профессию?

Не потому ли так манят аэродромы – эти странные места, где небо вплотную притянуто к земле?..

По территории аэродрома в сторону здания диспетчерской, состоящего из отблескивающего на солнце стекла и серого кирпича, неторопливо продвигались двое, по пути дружески беседуя. Внешне они если и не являли собой полную противоположность, то, во всяком случае, демонстрировали явное несходство. Один был худ, подтянут, сед; несмотря на возраст, держался со строгой, почти военной выправкой. Второй, лет пятидесяти пяти, походил скорее не на военного, а на спортсмена, давно оставившего, но не забывшего любимое занятие: крепкий, коренастый, мускулистый, с особенными, точными и ухватистыми, движениями. Коренастый был одет в куртку с символикой аэроклуба, и на лацкане у него красовалась надпись: «Руководитель полетов». Что касается первого, его худощавую фигуру облегал обычный серый легкий плащ вместо форменного мундира, на который заместитель генерального прокурора Константин Дмитриевич Меркулов имел полное право.

– Володь, вот рассказываешь ты, – сокрушенно качал головой Меркулов, – а я думаю: что за судьба у тебя такая? Постоянно тебе всякие чиновные подонки попадаются…

– Костя, один случай раз в двадцать лет – еще не судьба, а небольшое отклонение от курса. – Улыбка у мускулистого Володи была тоже как у бывшего спортсмена: звездная, ослепительно-белозубая, предназначенная притягивать объективы кинокамер – хотя от возраста, надо полагать, слегка приугасшая. – И вообще, тогда это был не чиновник, а диспетчер. Коллега, маму твою за ногу… Авиатор…

– А я тогда, в восемьдесят седьмом, помню, получил материалы дела и сразу подумал: порядочный диспетчер и негодяй-летчик… – Костя Меркулов покачал седовласой почтенной головой, сокрушаясь о той давней опрометчивости. – В общем, сделал поспешные выводы. Молодой был и глупый. Хорошо, потом мозгов хватило разобраться…

– Не! – мотнул головой Володя. – Я на тебя тогда посмотрел и сразу понял: этот парень из прокуратуры докопается до правды, не даст меня засудить…

Как бы в поисках того, что можно было бы ответить на это лестное утверждение, Костя Меркулов взглянул в небо – и оно накрыло его своей близкой, как всегда на аэродромах, голубизной. Безбрежной и спокойной. А ведь, если задуматься, спокойствие-то мнимое: за тонкой голубой ширмой скрываются атмосферные разряды, тревожные перемещения воздушных масс, скрежещущая космическая чернота, пронизанная метеоритными потоками. А мы тут на земле стоим и восторгаемся: ах, какое небо! На самом деле неба, каким оно нам представляется, просто нет. И никогда не было – даже в древние века, когда люди верили, что над ними простирается твердый непробиваемый купол, выкрашенный богами в чистейшую лазурь… Созвучие слов «небо» и «не было», в котором крылась какая-то горькая истина, сразило Костю настолько, что он на секунду замер с разинутым для продолжения диалога ртом.

– Костя, что такое? – заботливо спросил руководитель полетов. – С сердцем плохо? Валидольчику дать?

– Нет, спасибо, я здоров. Так…

Возможно, Меркулов и поделился бы со старым знакомым своими мыслями по поводу мнимого спокойствия небес, но диалог был прерван посторонним вторжением. Навстречу им в сторону летного поля упругой походкой людей, готовых к встрече со всеми неожиданностями, шли двое мужчин лет сорока. Оба небольшого роста, полноватые, в комбинезонах; один из них нес под мышкой летный шлем, обнажив голову с первой сединой в коротких, жестких, курчавых волосах. Завидев Володю, приветственно замахали руками. Особенно старался поприветствовать руководителя полетов тот, кто был без шлема – и улыбка его была неподдельно-искренней, как у ребенка, увидевшего мороженое. Его напарник, на куртке которого выделялась табличка «инструктор», рукой помахал сдержанно, улыбнулся вымученно и кисло, прежде чем впасть в прежнюю задумчивость.

– Привет, ребятки! – радушно обратился к этой паре Володя. – Ну что, Кирилл, самостоятельно вылетаешь? Готов?

– Да я давно готов! – доложил тот, кого назвали Кириллом, и радостная детская улыбка его стала еще шире. – Это Сережа все страховался…

– Хватит, пойдем, – поторопил Кирилла его желчный напарник, то ли кем-то или чем-то с утра обиженный, то ли в принципе недовольный существованием этого мира.

И они ушли к видневшемуся вдали на летном поле самолету, в то время как Меркулов и руководитель полетов продолжили путь к диспетчерской.

– Кирилл – хороший парень, будет летать, – прокомментировал Володя, очевидно чувствовавший необходимость сказать хоть несколько слов по поводу встреченных. – И инструктор, Сережка Воронин, у меня лучший. Они даже чем-то похожи: полноваты, но в тонусе! Скажи, а?

– Переживаешь за них? – догадался Меркулов.

– Как не переживать! Я ведь не для одного себя, для них стараюсь. Ради всех наших помощи прошу. Скажи ты мне на милость, что за напасть такая – экологическая милиция?

– Экологическая милиция? Ну как тебе, Володя, объяснить… Она хоть и эмвэдэшная структура, но как бы сама по себе. Есть там порядочные ребята, а есть – такие уроды…

– Вот-вот! – подхватил больную тему Володя. – Я говорю – предъявите мне результаты замеров уровня шума! Во всех населенных пунктах нормы по шуму не превышены. Я-то знаю…

– Да нет у них никаких замеров. Взятку вымогают…

– Нет, Кость, тут дело серьезнее. – Руководитель полетов широким жестом словно обнял все пространство вокруг. – Ты посмотри, сколько земли! Вот они на что глаз положили…

– Ты считаешь?

– Уверен.

– Очень может быть. Запрет на полеты, лицензию отберут, землю по дешевке скупят – и будет здесь коттеджный поселок…

За разговором они незаметно добрались до диспетчерской. Отворив плотно прикрытую, обитую коричневым дерматином дверь, Володя пригласил Меркулова пройти к пульту, за которым диспетчер вел переговоры с пилотами. Косте мельком припомнилась недавняя передача по телевизору – о российском пассажирском лайнере, потерпевшем крушение по вине швейцарского диспетчера. Погибло много детей… «Да что с тобой сегодня, Костя? Отличный день, отличное ясное небо, на аэродроме все в порядке, а тебе какие-то смурные мысли лезут в голову!»

– Ноль один два полсотни девять к взлету готов! – пробубнил голос из рации, и диспетчер деловито отозвался:

– Два полсотни девять, взлет разрешаю!

– Что же тогда получается? – Володя не оставлял темы, которая мучила его в последнее время. – Это, значит, все – под бульдозер? Это же аэродром! Костя, понимаешь – а-э-ро-дром! – В запале Володя воздел к потолку руки, и этот жест получился у него не смешным, а патетическим. – Мы его пять лет строили, тут чертова уйма людей летает, здесь наша сборная на первенство Европы готовится – и все это коту под хвост?

– Найду я на этого энтузиаста-эколога управу, не волнуйся, – попытался успокоить его Меркулов. Из попытки не вышло ничего хорошего: Володя, впадая от расстройства в буйное возбуждение, подвел, почти подтолкнул Костю к диспетчеру и указал на пульт:

– Я ведь столько сил сюда положил… Вот! Смотри, какое оборудование закупил, не во всех портах такое есть…

Меркулов добросовестно уставился на пульт, не зная, что же, собственно говоря, он – неспециалист – должен увидеть. А вот специалист-диспетчер, очевидно, увидел нечто, не вписывающееся в нормальную картину полета… Потому что в его голосе зазвучало напряжение:

– Два полсотни девять! Сообщите место! Два полсотни девять, ответьте вышке!

Меркулов и Володя, которые направились было в соседнюю комнату, застыли на пороге.

– Два полсотни девять! – Диспетчер уже кричал в микрофон. – Два полсотни девять!! Ответьте вышке!

К голосу диспетчера присоединился, нарастая и стремительно заглушая его, истошный рев двигателя. Костя и Володя, не сговариваясь, рванулись к окну. У Меркулова похолодело в груди, когда он увидел, как маленький спортивный самолет, крутясь в воздухе, падает с высоты вертикально вниз. Миниатюрный, ярко раскрашенный, отсюда он казался детской игрушкой. Но Костя знал, что это не игрушка, что там – люди… Володя разъяренной пантерой бросился к пульту, вырвал микрофон у диспетчера.

– Убери газ! – рявкнул в микрофон. – Штурвал нейтрально!

– Он не отвечает, – простонал диспетчер. Глаза у него сделались жалобными, капли пота ползли по бледным, изрытым порами вискам.

– Кирилл, убери газ! Давай! Штурвал нейтрально!

Володя продолжал кричать и тогда, когда – Меркулов весь превратился в зрение, словно у него отказали другие чувства, – самолет, крутясь, упал носом в землю за летным полем. Ослепительный взрыв. Грохот. Черный дым, смешанный с огнем.

«Они ушли в небо, – мысленно произнес Костя ту фразу, которая совсем недавно наклевывалась, словно предчувствие, и лишь теперь обрела завершение и смысл. – Они ушли в небо – и как будто их и не было…»

Они – это люди, которых Меркулов несколько минут назад видел живыми и здоровыми. Одного звали Сергей, другого – Кирилл.

Если точнее, одного звали Сергей Воронин, и он был, как упоминалось, инструктором. А вот второй – тот, что держался так просто и даже слегка по-ученически, – был широко известной в узких кругах личностью и возглавлял рекламное агентство «Гаррисон Райт»…

Глава первая Карлсон и его веселые друзья

За дверью со скромной табличкой «Креативный отдел» открывалось помещение, совсем не похожее на офисное, – и сотрудники рекламного агентства «Гаррисон Райт» обычно наслаждались удивлением, которое отражалось на лицах посетителей, входивших сюда впервые. По правде говоря, было чему удивляться! Зрение клиента сразу же поражал хор красок, которыми были расписаны стены, – хор отчаянно громкий, но, как ни странно, гармоничный, в котором бешеные сочетания красного, зеленого, черного и желтого не резали, а ласкали глаз. Следующее, что обращало на себя внимание, было закрепленным на одной из стен, под самым потолком, стулом, а возле него надпись шрифтом, вызывающим в памяти «Окна РОСТа» и эпоху романов Ильфа и Петрова: «Садитесь, пожалуйста». И лишь короткое время спустя ошарашенный посетитель замечал, что вокруг него стоят огромные удобные диваны и кресла, а также журнальные столики с пепельницами – и стоят они нормальным образом, как и полагается, на полу. Имелись и стол с компьютером, и проекционный экран, и белая маркерная доска. Помещение выглядело как обитель безумцев, однако безумцев, любящих и умеющих работать. Иначе «Гаррисон Райт» не входило бы в число самых респектабельных и преуспевающих российских рекламных агентств. Ведь чтобы преуспевать, требуется точный расчет плюс свободная творческая сумасшедшинка. До сих пор возглавлявшему агентство Кириллу Легейдо удавалось сочетать эти трудносводимые компоненты.

Ну точный расчет с первого взгляда не разглядишь. А вот что касается сумасшествия, креативный отдел в данную минуту напоминал палату номер шесть или, скорее, отвязную тусовку обдолбавшегося молодняка. Отсюда доносился многоголосый хохот, следовавший тотчас за фразой:

– …и – баба-а-ах! И такой БЭМС! И слоган! Ну как?

Изрекший эти гениальные слова долговязый парень лет двадцати пяти посреди волн всеобщего смеха стоял, скромно и сдержанно улыбаясь, с видом победителя. Так же скромно и сдержанно улыбался череп с сигаретой в зубах, украшавший его черную рубашку. Под черепом – надпись: «No smoking!»

– Да… Нормально так. Ужасненько, – прокомментировала сказанное парнем сидевшая за столом девушка на вид тоже лет двадцати пяти, коротко стриженная под мальчика, одетая в джинсы и майку. – Народ страшилки любит. А еще идеи есть?

Обстановку органично дополняли висящие на стене шаржи на сотрудников, выполненные быстрыми штрихами цветных карандашей. Под шаржами красовались подписи, указывающие, кто есть кто. Дельно! По крайней мере, сразу можно определить, что девушка за столом, вопреки молодости, носит титул «Креативный директор». На шарже ее майка искрила угловатой надписью: «Таня»… Долговязый парень, очевидно, «Копирайтер». Вон тот бородатый осанистый мужик, похожий на средневекового боярина, переодетого в модное шмотье, – не кто иной, как «Арт-директор». Ряд шаржей продолжался еще несколькими рисунками и заканчивался двумя, висящими отдельно от остальных. На одном был строгий маленький человечек в очках, похожий на усохший одуванчик. Подпись – «Исполнительный директор». На другом – толстый кудрявый весельчак, парящий в воздухе с пропеллером за спиной, как Карлсон, – «Генеральный директор».

– Слушайте, а эти конфеты вообще как? – не дождавшись поправок и возражений, спросил копирайтер, почесывая в заросшем длинном затылке. – Ну есть-то их можно?

– Ага! – хохотнул арт-директор. – Но – строго одноразово! Пробовал я, к зубам прилипают намертво.

– Может, в этом и есть их УТП? – улыбнулась Таня, а точнее говоря, креативный директор Татьяна Ермилова. Аббревиатуры вроде «УТП» – уникальное торговое предложение – были для нее повседневной данностью, она употребляла их машинально, находясь среди коллег, которые, подобно ей, плавали в речевом контексте рекламного бизнеса вольготно, как акулы в водах Атлантического океана.

– Стопудняк! – поддержал Таню арт-директор. – И слоган: «Нет зубов – нет проблем: радикальная защита от кариеса…»

Новый приступ хохота. Трое творцов рекламы были так увлечены своим занятием и так громко при этом высказывались и смеялись, что не сразу услышали многозначительное покашливание со стороны приоткрывшейся двери. Но когда новый человек вошел в помещение, веселье прекратилось сразу, точно перекрыли кран. Вошедший был исполнительным директором, очень похожим на свой карикатурный портрет. Невысокий, худой, бледный, со светло-пепельными волосами, в строгом костюме и неярком галстуке. Губы его подрагивали, пальцы правой руки без нужды поправляли дужку очков.

– Вот… по конфетам брейнсторм проводим… – пролепетала Таня, отчего-то смутившись так, словно ее застали за чем-то нехорошим.

– Ленчик! – пытаясь вернуть прежнюю дружески-веселую атмосферу, в нарочито приподнятом тоне заговорил арт-директор. – Ты даже серьезнее, чем обычно. Лично я за тебя волнуюсь. Не заставляй волноваться старика…

Натужная приподнятость в голосе арт-директора постепенно сникала, пока не иссякла. Теперь всем стало очевидно, как бледен Леня. Он ослабил узел неяркого галстука. Присел на диван. Снова встал.

– Сейчас… мне сообщили… Кирилл погиб.

Ольга Легейдо, вдова гендиректора «Гаррисон Райт», обладала редкой внешностью, возвышенно именуемой «нежный цветок». Сливочно-белоснежная кожа, голубые, как речная вода в ясный день, глаза, безукоризненный пухлый ротик с чуть выступающей, привлекательной для поцелуев нижней губой. Ольга относилась к редкому типу женщин, которым идет прямой пробор, и, конечно, именно прямым пробором она и разделяла свои золотистые волосы, спадающие ниже плеч, довершая тем самым ангелоподобие.

Но сейчас Ольга скорее походила на гневного ангела. Стоя посреди аэродрома, высокая, с европейским шиком одетая, она кричала, стискивая пальцы:

– Что? Что вы сказали? Этого не может быть!

Руководитель полетов, Володя, маялся перед этой гневной красавицей, переминался с ноги на ногу, бормотал:

– Ваш муж… такая трагедия… все очень быстро произошло… ничего нельзя было сделать…

Заглянув в глаза Ольги, занимавшие пол-лица, он осекся, но продолжил – еще тише и неувереннее:

– Потерял скорость. Свалился в штопор. Может, двигатель отказал. Сейчас невозможно назвать причину…

– Двигатель сам отказал? – Ольга обхватила ладонями, стиснула свое лицо, словно пытаясь его раздавить. – Да? Сам взял и отказал? Да его убили! Уби-и-или-и-и-и!

Володя не мог перекричать этот отчаянный вопль. Он и не пытался. Стоял, облизывал пересохшие губы, зачем-то поглядывал то на небо, то в сторону диспетчерской. Если у каждого человека есть свой предел прочности, то Володю вплотную приблизил к нему этот безумный, этот убийственный день. Убийственный… в буквальном смысле… Лицо у Володи побагровело, на глазных яблоках проступили кровавые жилки. Сердце бубухало где-то в горле. Резкой перемены в своем физическом состоянии Володя не замечал – точнее, было не до того, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Как любой здоровый, сильный мужчина, руководитель полетов не привык беспокоиться о своем здоровье. Он думал лишь о том, что, возможно, если бы присоединился к Кириллу, был бы счастливее: по крайней мере, не пришлось бы иметь дело с женщиной, потерявшей мужа. Не дай боже! А тут еще эти распроклятые экологи… Все один к одному, и некуда деваться!

Когда к ним подбежали два запыхавшихся парня в униформе сотрудников аэродрома, Володя чуть приободрился. Разговаривать с ними явно было для него легче, чем утешать вдову.

– Ну? Игорь? Паша? Вы нашли Воронина?

Где он?

– Владимир Александрович, – пропыхтел тот, что был повыше ростом, – нету… Нигде нету…

– Везде искали, – поддержал его низенький плотный Паша.

– Воронин… – Ко всеобщему облегчению, услышав это имя, Ольга перестала кричать. – Воронин… Это его инструктор, да? И его нигде нет?

Володя кивнул.

– Инструктор сбежал! – торжествующе припечатала Ольга. – Кто он такой, этот ваш инструктор? Может, это все подстроено?

– Пока рано делать выводы. – До сих пор державшийся молчаливо в стороне Константин Дмитриевич заговорил, и все взоры обратились в его сторону. – Не сомневайтесь, мы обязательно во всем разберемся.

– Кто это «мы»? – Праведному негодованию Ольги не было границ. – Да вы сами кто такой?

– Я – заместитель генерального прокурора. Ольга, так случайно получилось, что я оказался здесь… И я обещаю вам подключить лучших специалистов к расследованию гибели вашего мужа. Мы обязательно во всем разберемся, мы вам поможем…

Краем глаза Меркулов заметил, что Володя, прижав руку к груди чуть пониже надписи «Руководитель полетов», каким-то неуместно изысканным жестом, точно рыцарь, собирающийся поклониться прекрасной даме, оседает набок. А вот подхватить его, предотвратить падение мощного Володиного тела на землю Костя уже не успел.

«Прекрасная квартирка, – сказал себе Турецкий, очутившись в жилище покойного Кирилла Легейдо. – И, провалиться мне на этом месте, прекрасная хозяйка! Хотя и вдова…»

Вдова по имени Ольга (она сразу попросила называть ее по имени, без отчества) не рыдала и не закатывала истерик; очевидно, горе подтолкнуло ее в другую сторону – в сторону безмолвия и отрешенности, что еще больше усиливало Ольгино сходство с ангелом. Ангелоподобная Ольга, одетая по-домашнему во что-то белое и ниспадающее широкими складками, без особых эмоций приняла пояснение Турецкого, что Константин Дмитриевич Меркулов попросил его помочь следствию, и без лишних слов проводила в гостиную, отличавшуюся хорошо продуманным авторским дизайном и богатой, со вкусом подобранной обстановкой. Ольга указала Турецкому на кресло, сама же устроилась напротив, на большом круглом диване. Александр Борисович обратил внимание на суетливый жест, которым Ольга нащупала подлокотник дивана. Как будто боялась сесть мимо…

– Спрашивайте, пожалуйста, – произнесла Ольга мелодичным голоском. – Я постараюсь ответить на все ваши вопросы. Я понимаю, чтобы установить причину смерти Кирилла, вы должны проанализировать ситуацию…

Саша Турецкий анализировал в данный момент не ситуацию – он анализировал вдову. Редкой классической красоты блондинка все время смотрела куда-то мимо собеседника, в сторону, чуть выше или чуть ниже, как бы не в состоянии зафиксировать взгляд на его лице. Эта манера слегка покоробила Турецкого: он не считал себя уродом, чья внешность невыносима для взгляда, и привык, чтобы женщины смотрели на него во все глаза. И в то же время в этом намеренном, казалось бы, пренебрежении, в этом соскальзывающем взгляде широко раскрытых, опустелых, отрешенных от всего мира глаз было что-то, приковывающее внимание. Что-то, раздразнившее в Александре Борисовиче мужчину. Если бы не Ирина Генриховна, которой он давненько уже поклялся в кристальной безукоризненной верности и держал свое слово… да, если бы не Ирина, он, пожалуй, занялся бы более подробным анализом вдовы!

И, вероятно, это принесло бы пользу следствию. Ольга Легейдо – женщина-загадка, или, правильней сказать, она битком набита загадками. Возможно, среди этих загадок отыщется та, которая поможет отыскать убийцу ее мужа…

Только если смерть Кирилла Легейдо не была обычным несчастным случаем. Ведь заключение специалистов еще не пришло.

– Вы не замечали, что Кирилла что-то тревожит? – расспрашивал Турецкий. – Странные телефонные звонки были?

Ольга слегка покачивала головой – отрицательно. При этом ее золотистые кудри перемещались по белым плечам, как бы наделенные самостоятельной жизнью. Роскошные волосы, даже если крашеные. А если у этой блондинки все натуральное – просто с ума сойти!

– Нет. Ничего такого.

– Оля, может быть, муж от вас что-то скрывал?

– Может быть, – все с той же грустной пассивностью согласилась Ольга. – Я теперь никогда не узнаю об этом.

– Простите меня… Он рассказывал вам об аэроклубе? Вы там бывали?

– Никогда. По-моему, у мужчины должны быть свои мужские увлечения, своя территория… Правда ведь?

Голубой взгляд широко раскрытых глаз на какой-то краткий миг соприкоснулся с глазами Турецкого – и, возможно, Ольга прочла, что было написано в них. Александр Борисович вспомнил об Ирине. Которая не способна была примириться с тем, что мужчины и женщины – два разных биологических вида, вынужденных поддерживать мирное сосуществование. Которая то и дело переходила границы, заступая на его мужскую территорию…

– Правда! Подтверждаю целиком и полностью! Но вернемся к Кириллу. Он говорил вам, что готовится к первому полету без инструктора?

– Да. Очень радовался. Он вообще бредил полетом. У него даже кличка на работе была – Карлсон. Глупая, да? А ему нравилась…

Произнося эти слова, Ольга все больше и больше наклонялась вперед, по направлению к Турецкому, приближая к нему свое лицо.

– Вот как? – рассеянно сказал Турецкий, следя за Ольгиным взглядом. Ее лицо совсем близко – такое же идеальное, нежное, белое, как и на расстоянии. Не исключено, что секрет ее красоты заключался в особом типе кожи, совершенно гладкой, матовой, не блестящей, а как бы светящейся, точно неглазурованный фарфор. Турецкому казалось, что он рассматривает с очень близкого расстояния прекрасную куклу в рост человека. Это было необычно… завораживающе… Саша попытался представить, каково ощутить соприкосновение с этой матово-нежной щекой…

– Ой! – Соприкосновения не произошло: Ольга, вскрикнув, отпрянула. – Простите, что я вас так разглядываю… У меня минус семь. И я потеряла линзы. Вот хотела узнать, как же вы выглядите, какие глаза у вас.

– Говорят, серые. – Турецкий не знал, радоваться или печалиться тому, что так и не узнал, какова ее кожа на ощупь.

– Серо-голубые, – уточнила Ольга. – И такие… вдумчивые…

Турецкому показалось, что в какую-то секунду она собиралась его поцеловать… Но нет, он всего лишь ощутил возле своих губ ее дыхание. Чистое и душистое, как у ребенка.

…Аэродром героически пытался жить своей прежней налаженной жизнью, не желая признаться, что прежней жизни не будет… По крайней мере, в лучшем случае – некоторое время. В худшем случае – никогда. Об этом летчикам и подсобному персоналу непрерывно напоминал режим усиленной охраны, и в этих условиях невозможно было проникнуть на работу, не пройдя в течение получаса системы сложных проверок. Люди нервно посмеивались, кое-кто из них возмущался, но не слишком громко и не слишком зло. Перед глазами у некоторых еще стояли останки Кирилла Легейдо, напоминающие скорее не человеческое тело, а обугленный полурастерзанный мешок с тряпьем. Режим усиленной охраны ни у кого не вызывал любви, но все, так или иначе, понимали его необходимость. Разумеется, возникает масса трудностей, зато преступник – если он, конечно, существует – на аэродром не проникнет.

Однако не все возможно предусмотреть. Существуют люди, для которых ни один режим не писан. Для них все карантинные мероприятия – сущие семечки. Конечно, таких людей не может быть много – ведь они чрезвычайно редки… В данный момент на территории аэродрома находился всего один.

Присмотритесь-ка вон к тому невзрачному строению… Видите? Нет, не видите как пить дать. А если так? Дайте себе труд вглядеться в эту кирпичную стену – и если в детстве вы любили отыскивать на загадочной картинке из журнала «Мурзилка» зайчика, спрятавшегося в кустах, или сову в древесной кроне, у вас есть неплохой шанс обнаружить того, кто замер, припаявшись к стене, буквально слившись с ней. Но вот он отделился от стены – и моментально стал видимым. Теперь невидимость ему ни к чему. На человека такой непрезентабельной внешности никто не обратит внимание. Среднего роста, поджарый, в серой футболке и джинсах, на глаза надвинута светлая бейсболка. На первый взгляд – служащий низшего аэродромного звена, обыкновенный подсобный рабочий. Однако он не являлся подсобным рабочим. У него было заурядное лицо, из разряда примелькавшихся, провоцирующих своей очевидной знакомостью, однако никто из сотрудников аэропорта его по-настоящему не знал.

Человек в бейсболке рисковал многим. Ему совершенно не улыбалось засветиться здесь, в этом месте, находящемся под неусыпным контролем. Достаточно он наследил на своем жизненном пути! Тяжкий труд, грязные дела, ошибки молодости… Не хотелось бы сюда соваться, но что поделаешь, приходится! Как говорится, такова печальная необходимость.

Мимо человека в бейсболке прошли, беседуя, Петя Щеткин и парень в униформе летного клуба. Человек в бейсболке, наклонив голову так, что длинный козырек полностью закрыл лицо, сделал вид, будто поднимает с земли случайно оброненную бумажку. На него не обратили ни малейшего внимания. Что и требовалось доказать. Больно они кому-то нужны – такие вот серенькие парни!

Серый парень в бейсболке продолжил короткими перебежками от объекта к объекту свой путь в глубь аэродрома. Теперь ему стало очевидно, что на него не обратят внимания, даже если он наденет шотландскую юбку или индейский головной убор: аэродром кипел иными интересами. Какими? Очевидно, тревожными: люди взволнованно и тихо переговаривались, кто-то вздыхал, едва не со слезами, кто-то, наоборот, пытался заглушить волнение громкими, бодрыми командами, которые на фоне общего подавленного ропота звучали диссонансом. Точно по тонкой нити, следуя по этим восклицаниям и вздохам к эпицентру распространения тревожных чувств, человек в бейсболке добрался до летного поля, превратившегося в выжженный кошмар. Вздыбленная земля. Обломки того, что уже перестало быть аппаратом, предназначенным для того, чтобы нести человека в небеса. И разорванные, обугленные останки того, что перестало быть человеком… Этому, лишенному намека на человеческий облик, больше не поможет врач. Возле места происшествия суетились совсем особенные врачи – судмедэксперты.

Человек в бейсболке созерцал эти печальные реалии совершенно особенным взглядом, в котором не было ни скорби, ни ужаса. Глаза его оставались бесстрастны, точно объектив фотоаппарата, с максимальной точностью запечатлевающий все подробности. На это не потребовалось много времени. После этого он повернулся – и снова растворился среди работников аэродрома, используя ту же тактику, с помощью которой он сюда проник.

…В близоруком взгляде прищуренных Ольгиных глаз, как показалось Турецкому, отражалась безмолвная жалоба. Она стояла возле полки с альбомами и книгами, перебирая корешки, прочитать надписи на которых была не в состоянии.

– Знаете, Саша, так тяжело без линз. Я не привыкла чувствовать себя такой беспомощной.

– Но неужели нет запасных?

– Это и были запасные. – Улыбка Ольги взывала о снисхождении к женской слабости. – Последние… Когда плачешь четыре дня подряд – приходится часто снимать, менять… Наверное, смыла в раковину сослепу, когда умывалась.

Правдоподобное объяснение. Одна Иринина подруга тоже носила контактные линзы – и, прежде чем приспособилась к их ношению, утопила в раковине безвозвратно не меньше трех пар. А когда эта подруга в гостях у Турецких, нечаянно потерев глаз, роняла линзу на пол, хозяевам приходилось поспешно вскакивать на стулья или задирать ноги, пока гостья ползала по полу, отыскивая свое утраченное сокровище. Так что и с Ольгой вполне могло произойти то, о чем она говорит… Но разве Турецкий сомневался в ее словах? Почему? У него не было никаких оснований для подозрения. Разве только то, что вдова Легейдо чересчур красива… чересчур беспомощна… чересчур женственна… Очень, очень многое в ней – чересчур. До такой степени, что может закружиться самая трезвая мужская голова… Нет-нет, только не голова Александра Борисовича. Он уже твердо решил, что не будет обращать внимания ни на золотистые, великолепного природного цвета волосы, ни на просверкивающую под едва запахнутым домашним одеянием упругую грудь, ни на… Короче, он будет держать себя в руках. И помнить об Ирине Генриховне.

Кроме того, нелишне отметить, что у Турецкого началось профессиональное раздвоение личности… Нет, речь не идет о психическом заболевании: несмотря на последствия травм, до этого дело не дошло. Речь идет о том свойстве натуры, которое заставляет писателя постоянно подбирать в уме слова для того, чтобы наилучшим образом изобразить окружающее; актера – внимательно ловить в зеркале свое искаженное горем лицо, чтобы позднее на сцене использовать эту мимику для новой роли… Происходит, таким образом, разделение человека – и творца. Сыщик, тоже профессия творческая. Поэтому неудивительно, что Саше частенько приходилось и приходится раздваиваться. И в то время, как Турецкий-мужчина охотно поддавался чарам вдовы Легейдо, Турецкий-следователь с ледяной отстраненностью отмечал: «Да, объяснение насчет линз правдоподобно. Однако с тем же успехом оно может быть своего рода кокетством. Женщина с очень плохим зрением чувствует себя беспомощной. А мужчины склонны клевать на женскую беспомощность…»

От книг Ольга передвинулась к альбомам. Изо всех сил щурясь, вплотную придвинув к полке лицо, она силилась разобрать что-то, понятное ей одной. Турецкий выжидательно застыл рядом.

– Нет, – сдалась Ольга, – совсем не вижу. Просто вынимайте альбомы один за другим и смотрите. Вдруг что-то вас заинтересует.

Альбомы с фотографиями похожи на персональные кладбища: здесь обычно сохраняются лица людей как покойных, так и навсегда ушедших из жизни обладателя альбома, а значит, тоже все равно что умерших. В сущности, разглядывание старых фотографий – занятие, не склоняющее к хорошему настроению. В особенности чужих старых фотографий. Тем более фотографий, принадлежащих человеку, который недавно погиб.

Но Турецкий погружался в мир Легейдо не для того, чтобы поднять настроение, и не из праздного любопытства. На страницах этих саркофагов, облаченных в пестрые переплеты, могла обнаружиться разгадка преступления – и Саша, вынув один из альбомов, принялся внимательно его листать, рассматривая фотографии и подписи к ним. И все-таки, почти против воли, он продолжал украдкой посматривать на Ольгу, которая стояла рядом и выглядела трогательно-потерянно. Словно Красная Шапочка, обнаружившая, что заблудилась в дремучем лесу и где-то поблизости бродит незримый волк…

– Вам надо съездить к окулисту… или в «Оптику»… – Турецкий ни на секунду не забывал об Ирине Генриховне, но что предосудительного в том, чтобы помочь человеку, даже если человек – красивая женщина? – За линзами. Отвезти вас?

– Спасибо. Я тронута. Я же совершенно чужой вам человек.

– Ну что вы. Если я веду расследование, это не значит, что я какой-то черствый и бессердечный.

Ольга улыбнулась – и будто бледное солнце проглянуло из-за облаков.

– Хотя я и близорукая, но вижу, что вы не такой… Однако боюсь, вы мне не поможете. Мобильный моего окулиста был только у Кирилла. А я не помню телефона – только адрес. Я попросила домработницу съездить в эту клинику, записать меня на прием…

– То есть вы будете так мучиться еще несколько дней? – возмутился Турецкий.

– Я не мучаюсь, – покачала головой Ольга. – Мне так даже легче. Сижу, ничего не делаю, никого не вижу. Да и не хочу видеть. Хотя… вот с вами как-то спокойно…

Она пошла обратно к дивану, неуверенно поводя рукой в воздухе, словно ощупывая испускаемые предметами импульсы. Равнодушно наблюдать за этим Александр Борисович, само собой, был не в состоянии. Подхватив Ольгу под локоть (какая же у нее гладкая, теплая, мягкая рука!), он помог ей сесть. За что был вознагражден тихим «Спасибо». Сам примостился рядом.

– Ольга, – стараясь оправдать свое близкое присутствие, немедленно сказал Турецкий, – на этой фотографии, – он услужливо поднес альбом к самому ее лицу, – банкетный зал, Кирилл, вы и еще два человека, мужчина и женщина…

– Да-да, конечно, – Ольга не сразу сориентировалась, о какой фотографии идет речь, – это? Снимок был сделан пять лет назад, на Новый год. Это его коллеги. Исполнительный директор и креативный директор его агентства.

– Что за отношения были у них с Кириллом?

И кто из них исполнительный, а кто креативный?..

Над головой – белый потолок. Душный воздух настоян на лекарствах. Что произошло? Володя попытался повернуть голову, но застонал от неожиданно острой боли в груди. Боль в груди присутствовала, как он теперь понимал, с самого начала, потребовалось лишь неосторожное движение, чтобы вывести ее на поверхность, сделать явной для него. Боль была такой яркой и оглушающей, что Володя задохнулся и несколько минут лежал неподвижно, словно выпав из существования. Боль зарождалась в груди, но не сосредоточивалась в ней – Володя целиком, с грудью, с руками и ногами, со всеми внутренними органами, ощущал себя придатком боли.

– Что со мной? – еле слышно вымолвил он. Звук его совсем недавно мощного и громкого голоса напоминал шелест воздуха, пропускаемого сквозь пластмассовую трубочку. Однако и такой голос услышали и наклонились к его кровати:

– Очнулись? Тихо, тихо, не двигайтесь. Нельзя вам сейчас двигаться.

Из своего положения лежа Володя видел медсестру в своеобразном ракурсе: лицо ее состояло главным образом из длинного подбородка и гигантских шлепающих губ, все остальное возносилось к потолку в слаборазличимом радужном сиянии, испускаемом лампами дневного света. Наверняка медсестра не была уродиной и, судя по гладкости кожи, была довольно-таки молода, но фантастический мир вокруг Володи все искажал в странную и пугающую сторону.

– С сердцем вам стало плохо. – Опытная медсестра выражалась обиняками, не обманывая пациента, но и не вываливая на него сразу всю информацию. К получению всей информации его следует подготовить. Вот когда этот крепкий мужик, который, кажется, раньше ничем серьезным не болел, как следует очухается ( если очухается), придется ему смириться с тем, что слово «инфаркт» имеет отношение лично к нему, а не к каким-то незнакомым старичкам и старушкам. – Но вы не волнуйтесь. Главное – не волноваться. Вам обязательно помогут…

«Вам помогут». Где-то совсем недавно Володя слышал такие слова. Нет, не совсем так: скорее, «мы вам поможем». Да, правильно, слова имели место. Но где, при каких обстоятельствах? Голова отказывалась работать – может быть, из-за размеренного звука работающих в непосредственной близи механизмов? Как будто что-то прессуют или, скорее, что-то перекачивают… Двигаться Володя больше не решался, опасаясь разозлить боль, но, анализируя свои ощущения, обнаружил, что его правую ноздрю беспокоит инородное тело, похожее на какой-то твердый, но гибкий проводок. А что, если посредством проводка прессующе-перекачивающая штуковина подключена к его мозгу? Одна эта мысль содержала бездну кромешного ужаса, как если бы, бреясь перед зеркалом, он вдруг увидел, что во лбу у него зияет аккуратная круглая дырочка, откуда высовывает тупую жирную голову червь-паразит. Навалилась тяжелая сладкая дурнота, и Володя опустил веки, надеясь потерять сознание и хотя бы таким образом исчезнуть из этой невыносимой обстановки. Пусть ничего этого не будет. Пусть по крайней мере временно. А самым лучшим исходом было бы, если бы, придя в себя, он оказался на летном поле, среди вольного ветра, среди друзей, вблизи самолетов, которые он, бывший гражданский летчик, полюбил с детства и потом всю жизнь не изменял этой первой наивной любви…

Кажется, медсестра поверила в то, что новенький пациент потерял сознание. По крайней мере, она больше не задавала никаких вопросов, а всего лишь сделала полагающийся по расписанию укол. Но Володя прекрасно слышал и осознавал, что происходит вокруг; ощутил он и этот укол в руку, комарино-смешной на фоне огромной всепоглощающей боли… А главное, к Володе подступили воспоминания. Он как-то сразу, в одно непомерно раздувшееся мгновение, осознал, что привело его на эту больничную койку. И картина летного поля уже не казалась ему утраченной идиллией. Скорее, оно превратилось в поле битвы – незримой, но от этого не менее ожесточенной.

Откуда она взялась – эта экологическая милиция? Кто их навел? Жители прилегающих к аэродрому земельных участков никогда не выражали недовольства. По крайней мере, Володе о таком слышать не доводилось. Но должна же быть какая-то причина, непременно должна! Иначе откуда, словно по волшебству (злому волшебству!), возник этот защитник чистоты природы? Чистоты… Сам неправдоподобно чистенький, весь отглаженный, отутюженный, без единого пятнышка, словно герой советского плаката, призывающего ехать на всенародную стройку, воплощать в жизнь решения партии и правительства. Или беречь природу, на худой конец.

И лицо самое что ни на есть подходящее для плакатов: прямой нос, уверенная линия подбородка, непреклонный лоб, не тронутый морщинами. Володя, значительную часть своей пятидесятидвухлетней жизни проведший при советском строе, не мог не вспомнить, что были во времена его детства «зеленые патрули» – это когда детишки-пионерчики охраняли природную среду, делая замечания неаккуратным взрослым, которые ее загрязняли окурками, обертками от мороженого и прочим хламом, рвали цветы и разводили костры. Если бы противник не был так молод, Володя на что угодно поспорил бы, что тот начал экологическую карьеру еще в детские годы, вот в таком «зеленом патруле». И еще об заклад побился бы, что, когда юному экологу случалось заловить преступного взрослого на загрязнении окружающей среды, на его мальчишеской мордашке отражалось чувство злобного удовольствия.

Если даже это было так, с тех далеких лет эколог отлично овладел искусством сдерживать эмоции. Ни один, что называется, мускул не дрогнул на его плакатном лице, когда он раскинул перед Володей свои карты – географические карты местности, на которые был нанесен аэродром. Вследствие крупного масштаба аэродром выглядел значительнее, чем был на самом деле. На карте это был разросшийся техногенный монстр, несущий угрозу мирным гражданам, и даже Володя, зная размеры аэродрома в действительности, не мог избавиться от неприятного чувства.

– Но посмотрите, – втолковывал экологу Володя, – какой тут может быть шум? Откуда? Где аэродром – а где поселок!

– Вы не учитываете размеров охранной зоны, – свысока, точно с несмышленышем разговаривая, отвечал представитель экологической милиции.

– Как это – я не учитываю? Аэродром строился с учетом всех правил! Я вам документацию могу предъявить!

И предъявил. Но оказалось, что экологу документации мало. По существу, никакая документация ему не нужна. Ему только одно нужно: доказать собственную правоту. А для этого ему все средства хороши. Каждое Володино возражение он разбивал своими малопонятными для непосвященных аргументами, сыпал терминами и научными выкладками, намереваясь похоронить под ними собеседника. И похоронил… И потом – беда не приходит одна – несчастный случай с Кириллом Легейдо…

И теперь, наверное, если еще продолжится эта проклятая боль, Володю похоронят по-настоящему…

Нет! Это все слабость и глупость! Он не должен умирать! Он не может умереть прежде, чем сообщит Косте Меркулову одну деталь, которая должна помочь расследованию. Володе следовало вспомнить о ней раньше, еще тогда, когда он стоял перед вдовой, бормоча несвязные извинения; но, видно, в той суматохе невозможно было ясно мыслить. Сейчас ясность мышления вернулась к нему – пусть даже ценой боли. И он вспомнил… Это срочно! Нужно позвать медсестру! Володя открыл рот, но не смог выдавить из себя даже слабенького звука. В отчаянном усилии он попытался приподняться – и тогда боль, полностью вступив в свои права, навалилась ему на грудь. И темнота, которая так давно подкарауливала поблизости, засунула его в свой бездонный мешок…

Подошла медсестра. Впрыснула шприцем лекарство в прозрачную трубочку, тянувшуюся под Володину ключицу от подвешенной на штативе капельницы. Мельком взглянула на пациента, попытавшись определить, без сознания он или просто спит, и тут же отошла. Она не могла посвящать все свое время ему, на ее попечении находились и другие больные.

К матери Кирилла Легейдо Петя Щеткин идти откровенно боялся. Он терпеть не мог общаться с горюющими родственниками, которые ничего путного сказать не могли, а вместо этого то восхваляли до небес покойного, то принимались вдруг обвинять того, кто их расспрашивал, приписывая ему несуществующую медлительность, по каковой причине убийца до сих пор не найден. Но что поделать, начальство «Глории» решило, что для расследования немалую важность представляют отношения в семье покойного. Как он жил с женой – никому не известно. А кто об этом расскажет лучше, чем мать? У свекрови, когда нужно присмотреть за невесткой, глаза острые – любому частному сыщику даст фору…

Анна Валентиновна Легейдо обитала на верхнем этаже сталинского дома, завершавшегося вычурной башенкой. Петя Щеткин еще на подходе к дому поднял голову, и ему стало жутковато: башенка с длинным окном одиноко торчала среди пространства, покрытого кровельным материалом и обнесенным низкой, совсем несерьезной решеткой. Будто на крыше кто-то решил построить домик… Смелые же люди живут здесь: совсем не боятся высоты! Возле решетки торчало самодельное приспособление для сушки белья, на котором развевались простыни; возле окна – цветочные горшки… «Так вот почему Кирилл так любил Карлсона, – подумал Петя. – Мальчик, который жил на крыше, превратился в летающего рекламиста. А потом улетел навсегда… Неплохая сказочка. Жаль, совсем не детская».

Поднявшись на последний этаж в поскрипывающем лифте, который можно было бы использовать в съемках исторического фильма о буднях советского начальства, Петя позвонил в единственную имевшуюся здесь дверь, которая источала кислый запах клеенки и ваты. За дверью так долго не намечалось никакого движения, что Петя уже подумал, что зря пришел: наверняка хозяйки нет дома. Смерть сына – большие хлопоты! Однако, вопреки этому трезвому соображению, Щеткин решил обождать. Его терпение оказалось вознаграждено: к обратной стороне двери точно ветром придунуло что-то легкое и шуршащее, и сразу же клацнул открываемый замок.

Щеткин не видел Кирилла при жизни, но по фотографиям и показаниям его знакомых составил о нем представление как о массивном, крупном, даже чрезмерно толстом человеке. Если так, значит, он пошел в отца, потому что стоявшая перед Щеткиным женщина лет шестидесяти, которая могла быть только матерью гендиректора «Гаррисон Райт», оказалась худощавой и небольшого роста – пожалуй, она выглядела выше исключительно из-за своей худобы и темно-синего платья в вертикальную полоску. За ней дышала потоками воздуха квартира, показавшаяся Пете по первому впечатлению чем-то вроде каюты корабля, которого носит по свету воля ветров… «Воздушный корабль», – поэтически подумал Петя, протягивая свое удостоверение. Анна Валентиновна едва скользнула по нему и Пете взглядом больших, прозрачных, бесслезных, но при этом отрешенных глаз.

– Да, – сказала она, – проходите, будьте любезны. Я понимаю, вы должны расследовать, куда девался Кирюша…

И, спеша перебить Щеткина, который все равно не знал бы, что на это ответить, строго добавила:

– Я не могу поверить, что он разбился. Просто не могу. Я не верю. Бывают ведь ошибки. – Это прозвучало у нее не вопросительно, а утвердительно, словно иначе и быть не могло. – Мне его не показали. Говорят, там не труп, а сплошной… сплошное… Одним словом, его нельзя узнать. Может быть, это и не мой сын. А где мой сын, я не знаю. Он всегда был таким… непредсказуемым! Однажды Кирюша, когда ему было шесть лет, пропал на целый день, а потом выяснилось, что он самостоятельно поехал на ВДНХ и там пять часов бродил в павильоне ракетостроения, а потом сел на неправильный автобус, и он его далеко завез, и пришлось возвращаться пешком… Это правда, я не обманываю. А меня все обманывают. А если бы не обманывали, показали бы его тело. Говорят, тело в ужасном состоянии, но разве мать не узнает своего сына в любом состоянии? Говорят, будет экспертиза. Экспертиза все покажет…

Что можно возразить в ответ на такой монолог? И стоило ли возражать? Петя способен был лишь горячо сочувствовать этой матери, пережившей взрослого сына. Если сын для нее жив, пока судебно-медицинские эксперты не вынесли окончательного вердикта, кто отнимет у нее эту иллюзию? Хотя бы еще несколько дней Кирилл для матери будет жив – а после, стоит надеяться, она найдет в себе силы смириться с неизбежным.

– Вы ездили… на аэродром? – Щеткин не решился спросить о морге. Анна Валентиновна энергично взмахнула тонкой, перевитой синими венами рукой.

– Куда вызвали, туда и поехала. Кому я нужна? Что я понимаю, бестолковая старуха? Всем будет заниматься Оля, жена Кирюши. Она деловая, жесткая…

Характеристика, данная Ольге Легейдо, поразила Щеткина. Трогательная блондинка Ольга, нежный цветок – и вдруг жесткая, да к тому же и деловая? Уже интересная информация к размышлению. Если только несчастная старуха не помешалась от горя…

Самого худшего, чего боялся Щеткин, направляясь сюда, не произошло: Анна Валентиновна не плакала. Горе выражалось у нее в бурной и беспорядочной деятельности. Она бегала по всей комнате – старомодно большой, с лепниной на потолке, – постоянно хватая с мест разнообразные вещи и возвращая их обратно. Сняла с полки фарфорового ежика-спортсмена с теннисной ракеткой – поставила обратно; подхватила с дивана пяльцы с незаконченной вышивкой, изображавшей, насколько понял Щеткин, букет цветов, – не положила, а уронила так, что пяльцы завалились за диванный валик. Анна Валентиновна не обращала внимания на такие мелочи. И при этом она непрерывно говорила, говорила и говорила:

– Чем я могу вам помочь? Показать его фотографии? Дипломы? Вот здесь в шкафу – его любимые книги, посмотрите, пожалуйста… Он не взял их с собой – для того дома купил новые издания. Потом, он в последние годы в основном читал с экрана компьютера, по этому вашему, как вы его называете, Интернету, совсем отвык от нормальных бумажных книг…

Щеткин посмотрел на корешки любимых книг Кирилла Легейдо. Ему бросилась в глаза часто повторяющаяся фамилия «Майринк». Фамилия Пете ничего не говорила, но корешки были затрепанные, значит, этого самого Майринка Легейдо перечитывал часто.

– Мистическая проза, – уловила его интерес Анна Валентиновна. – Майринк жил в Праге, писал по-немецки. Кирюша буквально бредил Прагой. Дважды ездил туда – и по делам, и туристом. Говорил, что после Москвы Прага для него лучший город на земле.

– А где же книжка про Карлсона? – наивно спросил Петя. Анна Валентиновна попыталась улыбнуться, но даже тени улыбки у нее не получилось – так, натужное сокращение лицевых мускулов. По правде говоря, в ее положении не до улыбок…

– Вот все вы уверены, наверное, что Кирюша ничего, кроме «Карлсона», не читал! Я понимаю, он сам хотел, чтобы о нем так думали, нарочно представлялся таким ребячливым, таким… простым…

А ведь он получил прекрасное образование. И если бы не занялся бизнесом, стал бы выдающимся ученым. Психолингвистом… Из него вышел бы ученый мирового значения, я убеждена!

Кирилл Легейдо, сын скромных инженерно-технических работников, родился в середине буйных шестидесятых годов ХХ века, которые на Западе совершили революцию в музыке, литературе, кино, мировоззрениях… Но то – на Западе! В Советском Союзе Кирюше не светило ничего, кроме дисциплины, воспитания коллективизма, участия в пионерской организации и военно-патриотических играх, обязательного среднего образования, а в перспективе – работы неутомительной, но и неденежной. Однако в эту скучную схему детства и юности Кирилл умудрился внести свою изюминку, да еще какую! Создавалось впечатление, будто ветер хипповых шестидесятых, перелетев советскую границу, повлиял на спокойные легейдовские гены… В школе на родительских собраниях Анну Валентиновну часто хвалили за успехи сына в учебе и постоянно ругали за его поведение. Почему считалось, что Кирюша плохо себя ведет? Нет, он не хулиганил, дрался редко – только когда к нему приставали, дразня «шкилетиной» и «кощеем». Как ни смешно, в детстве он был очень худеньким! Причина, по которой от Кирюши Легейдо стоном стонали директор, завуч и многие учителя, заключалась в его независимости и самостоятельности: качества, которые были тогда подозрительными у взрослых, казались почти невероятными у ребенка. По тем предметам, которые любил – история, география, литература, русский и английский языки, – Легейдо учился охотно, демонстрируя знания, выходящие за пределы школьной программы; что касается остальных, сознательно довольствовался «троечками». Не видя смысла в ежедневном посещении школы, этот мальчик, предвосхищая принцип вузовского образования, мог пропустить несколько уроков, чтобы потом ответить по нескольким темам сразу. Худшим его пороком, по мнению педагогов, был твердый отказ участвовать в игре «Зарница», смотрах и прочих демонстрациях детской лояльности. «У него совершенно не сформирован интерес к жизни школы!» – клевали на собраниях учителя огорченную Анну Валентиновну, которая не смела в ответ рассказать, что у Кирюши зато вполне сформирован интерес к взрослым книгам по филологии и теории литературы. И к внешкольным друзьям, многие из которых были старше его, но находили о чем поговорить с этим мальцом… Такие оправдания привели бы педагогический коллектив в ярость. И без того отдельные учителя готовы были съесть Легейдо живьем – особенно биологичка, после того как он в присутствии инспектора из роно поправил ее: нет такого животного – «лошадь Прежвальского», а вот «лошадь Пржевальского» – есть!

Одним словом, Кирюша Легейдо, хотя внешне тогда совсем не походил на Карлсона, был настоящим нарушителем школьного спокойствия – совсем как маленький толстенький человечек с пропеллером…

Папа Кирюши, рано умерший мечтатель, надеялся, что сын станет поэтом. Более трезво мыслящая Анна Валентиновна отмечала, что, хотя для Кирюши не представляет трудностей написать стихотворение или рассказ в подражание образцам известных писателей, литературное творчество само по себе его не влечет. Изощреннейший читатель, Кирюша старался понять: в чем секрет влияния литературы на людей? Почему такая нематериальная, невидимая вещь, как слово, способна вызывать материальные, телесные ощущения? Как взаимодействует слово с человеческим мозгом? Неудивительно, что, поступив на филологический факультет МГУ, рано или поздно Кирилл должен был увлечься наукой психолингвистикой, которая всеми этими вопросами занимается. Жизнь бурлила! Уйма планов, уйма новых книг, уйма друзей, с которыми он до часу ночи обсуждал на кухне разнообразные аспекты бытия…

В этом, однако, не было никакого диссидентства. Кирилл не видел пользы в обсуждении недостатков социальной системы, при которой выпало жить. Кирилла вообще не интересовала политика. Его прирожденный нонконформизм заключался в том, что при любом внешнем раскладе, при любом режиме он делал то, что хотел делать. До тех пор пока режим ему не мешал делать, что хочет, Кирилл вообще не обращал на него внимания.

Но пришлось обратить, когда изменившаяся ситуация в России – нет, не закрыла, а открыла перед ним новые возможности. Тогда Кирилл Легейдо, прославившийся в узких кругах своими статьями, опубликованными как в специальных изданиях, так и в самодельных альманахах, предпочел тихой кабинетной работе опасности военно-полевой деятельности… Одним словом, ушел проверять на практике возможности влияния слова на человеческие массы. Стал рекламистом. И это – в девяностые годы, в разгар дикого накопления капитала, когда правила игры менялись на каждом шагу! Легко было основать собственное дело, еще легче было прогореть. Кирилл не только не прогорел, но и не был застрелен, и не опустился на самое дно. Его агентство считалось одним из самых процветающих рекламных агентств в России, во что Анне Валентиновне всегда было трудно поверить. Она такая трусиха, она ни за что не смогла бы играть в эти головоломные коммерческие игры, которые для ее сына были не сложнее партии в шашки. А покойный папа Кирюши вообще никогда не попытался бы заработать деньги как-нибудь иначе, чем ежедневным монотонным трудом…

Просто удивительно, что у таких заурядных родителей, какими были они, мог появиться на свет такой необыкновенный сын! В супругах Легейдо не было ничего необычного, кроме фамилии, да они и сами не знали, откуда она взялась. Судя по звучанию, должно быть, украинская, но и это спорно…

Конечно, не все друзья и знакомые Кирилла приняли его выбор. С некоторыми он поссорился. Особенно большой и острый зуб на него заимел один бывший друг… как же его фамилия?.. ох, старость не радость!.. Они вдвоем с Кириллом были любимыми учениками профессора Солодовникова, хотя, наверное, следствию это неинтересно… Одним словом, этот молодой человек так же, как и Кирилл, ушел в рекламные джунгли, рассчитывая с помощью своего таланта заработать огромные деньги. Но то ли таланта не хватило, то ли обстоятельства сложились для него невыгодно, в общем, он обретался сейчас, как говорил Кирилл, на самом рекламном дне и ругательски ругал Легейдо, который якобы чем-то ему навредил. Но чем ее сын мог ему навредить? Может быть, не помог, но лишь потому, что это было невозможно, иначе Кирилл обязательно пришел бы на помощь. Он был такой отзывчивый!

Петя Щеткин взял на заметку неведомого друга-врага. В конце концов, война между рекламистами – удобный повод для убийства.

– Спасибо, Анна Валентиновна. Вы очень помогли следствию…

У матери Легейдо стало вдруг такое разочарованное лицо, будто она только сейчас осознала: этот чужой человек пришел в ее дом только потому, что в этом доме больше нет Кирилла. Ей как будто бы хотелось задержать то состояние, которое она испытывала только что, когда рассказывала о жизни сына – так, словно он все еще жив… Но, видимо, ничего нельзя вернуть. Особенно отлетевшую минуту.

– Тогда… извините… я вас провожу… Я что-то неважно себя почувствовала…

– Что с вами? Может, вызвать врача? «Скорую»? Дать лекарство?

– Нет-нет, спасибо, ничего не надо. Голова закружилась. Я полежу, и все пройдет.

Когда за Петей захлопнулась обитая дерматином дверь, он прислушался. Что это – задавленный всхлип? приглушенный вопль? вой? Кажется, Анна Валентиновна, как ни старалась спорить с очевидностью, отлично понимала, что сын ее погиб и ей, старухе, предстояло доживать скудные остатки своего века в полном одиночестве… Петя поежился. Вот уж не приведи господь такое испытать!..

А все-таки визит прошел не зря. Этого друга покойного, кто бы он ни был, надо пощупать как следует.

Антон Плетнев никогда не считал себя застенчивым человеком, но сейчас топтался в дверях креативного отдела агентства «Гаррисон Райт», не решаясь войти. Здесь, в этих по-дикарски ярко раскрашенных стенах, велись совершенно особые игры.

В них играли люди с непривычными манерами, непривычно одетые и разговаривающие на языке, в котором лишь отдаленно опознавался русский. Поэтому Антон сурово переминался с ноги на ногу, ожидая, пока на него соизволят обратить внимание, и в ожидании этого светлого момента елозя взглядом по стене с шаржами, оказавшейся как раз напротив него. Ничто не изменилось, за исключением того, что шарж на Легейдо в виде Карлсона оказался убран в черную рамку. Веселый Карлсон, озорник, выдумщик и затейник – и вдруг черная рамка… Да, страшные вещи происходят в этом мире, ничего не скажешь.

На диванах и креслах креативного отдела удобно расположились арт-директор, копирайтер и еще двое-трое человек, не нашедших отражения в шаржах – должно быть, мелкая сошка, рекламные работники низшего звена. Все они внимательно слушали креативного директора – Таню, и Антон отметил, что если она в таком молодом возрасте добилась своего теперешнего положения, значит, очень и очень неглупа.

Но так ли она молода? Мальчишеская стрижка, одежда «унисекс», незаметная косметика – все это делало ее совсем юной, но когда она улыбалась и отдавала приказания уверенным тоном, Антон готов был поспорить, что ей не двадцать один и даже не двадцать пять, а больше… А, ладно, кто их тут разберет? Сейчас все из кожи вон лезут, чтобы выглядеть моложе, особенно представители профессий, которые требуют постоянной работы с людьми.

– Так, всем спасибо, – прозвучал надо всем сборищем звонкий Танин голос, и народ начал привставать с мест. – Завтра в десять пробрифую вас по лончу нового бренда.

Пока Антон пытался проникнуть в смысл этой фразы, за ней последовала другая, чуть более понятная:

– И свяжитесь с продакшном – послезавтра приезжают французы.

– А как же мы… с французами… – смущенно промямлил долговязый черноволосый парень в рубахе с изображением двух обнимающихся скелетов и надписью по-английски, которую Антон прочесть сумел, а вот перевести не смог.

Реплика долговязого произвела на всех угнетающее впечатление. Присутствующие замолчали и словно окаменели. Долговязый, который вообще-то не производил впечатление робкого мальчика, смутился еще больше.

– Как мы без Легейдо, ты хочешь сказать? – дотошно уточнила Таня, и парень-копирайтер кивнул, опустив взгляд. – Да не знаю, не знаю, как мы без него. Вообще не знаю…

Всеобщее молчание продолжалось, становилось все тягостнее. Бородатый осанистый арт-директор открыл рот, возможно, намереваясь обнародовать что-то утешительное, но только махнул рукой. Вместо того чтобы сказать что-нибудь, он подошел к Тане и потрепал ее по плечу – немного фамильярно, но вместе с тем почти по-отечески. Таня кивнула, благодарно прикоснулась к его руке. Потом оба слегка ударили друг друга открытыми ладонями – жест отработанный, как если бы… Как если бы он был приветственно-дружественным ритуалом людей из одной команды? Очевидно, так – судя по тому, что Таня обменялась таким жестом с каждым сотрудником.

В эту минуту Антон совершенно перестал смущаться и стесняться этих чужих непонятных людей, занятых чуждым непонятным делом. Они показались ему поразительно невзрослыми – ну точно компания друзей-подростков, которые попали в беду. А затем… Затем сотрудники пошли к выходу. И Таня наконец-то увидела Плетнева, все так же подпиравшего дверной косяк.

– Здравствуйте! – Голос у Тани был мальчишеский, бойкий, как у воробья. – Вы – Антон Плетнев? А я – Таня. Присаживайтесь.

Широким, тоже мальчишеским (или мужским) жестом указав ему на кресла и диван, Таня скользнула за свой рабочий стол, к компьютеру.

– Спасибо, я так, пешком посмотрю, – неловко отшутился Антон. – Интересно тут у вас. – И он демонстративно уставился на стул под потолком.

– Да, – Таня восприняла его реплику как похвалу, – креативно подходим к интерьеру.

Плетнев кивнул, медленно двигаясь вдоль стены и с нарочитым вниманием разглядывая шаржи, которые отлично рассмотрел, пока стоял в дверях.

– Извините, что заставила ждать. Зато понаблюдали за нашей работой.

– Да наблюдатель-то из меня хрено… простите, плохой. Ни одного слова, кроме «французы», не понял.

– Ну бренд – это торговая марка, – пустилась разъяснять ему Таня, будто несмышленышу. – Бриф – это… попросту говоря, это задание, задача. Лонч – это первый запуск продукта на рынке…

– Спасибо. Стало понятнее… немного, – улыбнулся Антон, подстраиваясь под роль несмышленыша. – Таня, а еще переведите мне, пожалуйста, название вашей должности. Чем креативный директор отличается от исполнительного директора?

И Плетнев указал на шарж, изображающий сухопарого очкарика, висящий отдельно от прочих, рядом с шаржем на самого Легейдо.

– Креативный – это главный по креативу… – Уловив наивно-вопросительный взгляд Антона, Таня пояснила: – По творчеству.

– А исполнительный эти идеи исполняет? – Антон предпочитал показаться дебилом, лишь бы расставить все точки над «и». – То есть исполнительный – подчиненный креативного?

– Нет. – Между бровей Тани легла отчетливая вертикальная морщинка, и теперь стало очевидно, что впечатление Антона было правильным и креативному директору, пожалуй, уже стукнул тридцатник. Унылая для женщины граница возраста! – Исполнительный занимается производством. Финансами. Он – правая рука генерального. Креадир занимается творчеством. Тут он – главный. Каждый копирайтер или арт-директор теоретически мечтает стать креативным. А если ты уже стал креадиром…

– …ты уже генерал, – подхватил Плетнев, – но проводишь операцию под командованием другого генерала, ну то есть креадира. Как флот и сухопутные войска!

– Точно! – одобрила его метафору Таня. – Флотоводец какой-нибудь не станет пехотой командовать. Ему море нужно. Вот так и я, например. Рулить финансами никогда не хотела.

Несколько фотографий из семейных альбомов Легейдо были вынуты из своих картонно-целлофановых прибежищ и пачкой лежали на журнальном столике, в стороне. Альбомы сиротливой ненужной горкой громоздились рядом с фотографиями. Ни Турецкого, ни Ольги в комнате не было, зато их голоса доносились из кухни. Вместе с ароматом свежего кофе, который, кажется, уже довели до кипения и сняли тютелька в тютельку когда надо, не слишком рано и без передержки… Только в этом случае, и ни в каком другом, свежесваренный кофе обладает запахом, способным свести с ума миллион арабских шейхов. И Александр Борисович Турецкий, конечно, был прекрасно осведомлен, как довести кофе до нужной кондиции.

– Финансами управлял, конечно, Кирилл. – Голос Ольги звучал так распевно и монотонно, словно она рассказывала Турецкому давно известную обоим детскую сказку, не имевшую сейчас ни малейшего значения. – Он – учредитель агентства, он его создал, нанял Таню и Леню… Он знал их раньше, по работе… Ну как у нас, все готово?

– Готово! Куда наливать?

– Вернемся в комнату, если не возражаете…

– Желание женщины – закон.

Турецкий внес в комнату поднос с кофейником и двумя миниатюрными чашечками китайского фарфора. Ольга вошла следом, держа в руках плетеную корзинку с печеньем. Турецкий, сдвинув фотоальбомы, поставил на столик кофейник и чашечки. Назревал небольшой пир. А где пир, там и дружеские отношения. Дружеские… очень дружеские… близкие…

– Давайте это сюда поставим. – Не забывая о своих обязанностях зрячего по отношению к слабовидящей, Саша взял из рук Ольги печенье, а затем заботливо помог ей сесть.

– Мне так неловко, – румянец придавал Ольге новое очарование, хотя идея, что с такой красотой можно стать еще очаровательнее, представлялась невозможной, – захотела напоить кофе – и вас же заставила его варить…

– Оля, меня нельзя заставить, – значительно выговорил Турецкий, аккуратно наполняя чашечки душистым черным напитком, – я могу сам захотеть. Ну что я, буду смотреть, как прекрасная женщина без контактных линз варит мне кофе, рискуя ошпариться?

Ольга, нагнувшись, взяла чашечку за ручку. Осторожно, сдерживаемая исходившим от нее жаром, поднесла к губам. Отведала – и, откинув голову, зажмурилась:

– Кофе вы варите великолепно!

– Фамилия обязывает! – рассмеялся Саша, протягивая руку к корзинке с аппетитными кругляшками, обсыпанными сахарной пудрой. – Оля, я так понял, что Кирилл был единственным хозяином агентства?

– Нет. Когда он пригласил Леню на должность исполнительного, почти сразу предложил ему стать соучредителем. Небольшой процент акций… не помню даже какой…

– Я думаю, на все остальные вопросы вам сможет ответить наш исполнительный директор. Он скоро подойдет…

– Спасибо, Татьяна, – поблагодарил Антон, испытывая внутреннее недовольство. И это все? Здесь, в креативном отделе, он узнал кое-что о работе и терминологии рекламного агентства, но все это не наводило на мысли, кому же было выгодно убрать с дороги Кирилла Легейдо, который на стене, обрамленный черной рамкой, в виде Карлсона возносился в небеса. Антон просто не мог так закончить разговор! И, самое главное, у него брезжило предчувствие, что у Тани еще осталось что сказать по этому вопросу.

Предчувствие его не обмануло. Бросив в сторону Плетнева красноречивый взгляд, Таня молча написала на пластике настенной доски: «Подойдите к компьютеру». Быстро стерла надпись и села за компьютер, настороженно глянув на дверь. Но дверь закрыта – из коридора не видно, что происходит в комнате. Убедившись в безопасности, Таня кивком пригласила сесть рядом с собой застывшего на месте Антона.

– Вот вы еще спрашивали, почему такое название – «Гаррисон Райт»? На самом деле иностранного капитала тут никогда не было. Это всего лишь мода конца девяностых…

Пока голос Тани ровно и безмятежно произносил эти слова, ее пальцы бегали по клавиатуре. На экране открылось окно последней версии «Word», в котором постепенно возникали слова… Антон прочел:

«Тут может быть прослушка. От Лени такого можно ждать. Сами увидите, какой он человек. Хотя умеет вежливо улыбаться. Кажется строгим и щепетильным».

– Правда? – среагировал Антон непонятно на какие слова: то ли произнесенные, то ли написанные. Учитывая требования конспирации, поправился: – И… что за мода была?

– Русские учредители называли свои агентства какими-нибудь английскими словами. Или аббревиатурами…

Под прикрытием этой мини-лекции Таня продолжала печатать, а Антон – читать, поглядывая на креативного директора и кивая в знак того, что понял.

«У Лени 25 % акций. После смерти Кирилла он стал и. о. генерального. За полгода он сможет взять контроль над всем пакетом. И даже вдова у него ничего не отберет. Он спец в законодательстве».

Лицо у Тани стало напряженное: губы побелели, пряди коротких волос прилипли к внезапно взмокшему лбу. Что заставляет ее испытывать такие сильные эмоции? Боится исполнительного директора? Или дело в чем-то другом?

– Неужели Легейдо так гнался за модой? – продолжал поддерживать внешний, обращенный к прослушиванию диалог Антон Плетнев.

– Нет. Скорее, использовал ее. – На голосе Тани не отражались чувства, написанные на ее лице: создавалось впечатление, будто девушка подвержена раздвоению личности, которое использует с выгодой для себя. – Он же такой у нас… – Таня попыталась изобразить улыбку своими бледными губами, – ну неспортивный, да? А всегда хотел быть летчиком. И еще супергероем, как Индиана Джонс…

Антона не на шутку заинтересовало это поразительное признание – пожалуй, главное в сказанном Таней на словах, что показалось ему важным. Он вопросительно взглянул на собеседницу – мол, неужели? Та кивнула и снова ударила пальцами по клавиатуре:

«Я считаю, что у него был мотив… хотя поверить в это трудно. Все ценят Леню. Доказательств у меня пока нет. Но я знаю, как их добыть».

– Ему правда хотелось быть супергероем? – вслух уточнил Антон.

При этом он набирал на Танином компьютере: «Не делайте это сами! Это может быть опасно! Поручите мне».

– Нет. Просто он всегда шутил на эти темы.

И назвал агентство по имени Гаррисона Форда, актера, который Индиану Джонса играет. И по фамилии братьев Райт, первых летчиков…

Следующая реплика тайного диалога-переписки на компьютере:

«Ничего опасного. Вам это не поручишь. Вы тут ничего не знаете, только вспугнете его»…

От короткого слова «его» на мониторе появилась всего лишь первая буква, «е». Потому что в эту секунду скрипнула дверь! Таня мгновенно закрыла набранный текст, еще не видя, кто входит. Но, как выяснилось, не напрасно запаниковала. Потому что вошедший, все в тех же, как на шарже, очках, строгом костюме и при скромном неярком галстуке, был не кто иной, как Леонид Савельев, исполнительный директор, чья персона только что находилась в зоне особого внимания. Вот уж здорово, должно быть, ему икалось! Антон не удивился бы, если бы Савельев и вправду начал икать. Хотя это совсем не вязалось с его нейтральной педантичной внешностью.

– Ленька! – Таня вскочила из-за компьютера, и Антон отметил, что она – неплохая актриса: лицо моментально разгладилось, в голосе – неподдельная приветливость. – Привет! Вымотался?

– Да, есть немного, – сдержанно произнес Леонид.

– Сказать, чтоб тебе чаю заварили? Я сейчас, я мигом! Да, познакомься: это Антон, детектив. Его прокуратура попросила помочь следствию.

– Очень приятно! – Антон ожидал, что рука у такого заморыша, как Леня, окажется потной и скользкой, но оказалось, что она сухая, хотя и необычно холодная. – Леонид Савельев, исполнительный директор агентства «Гаррисон Райт». Пойдемте в переговорную, не будем мешать Тане.

Проводив двух мужчин, Таня тщательно закрыла за ними дверь и вернулась за свой компьютер. Откинулась на спинку стула, испустила вздох… Вздох облегчения? Или – грусти? Вытащила из кармана мобильник, нажала несколько кнопок и заговорила в телефон:

– Ну привет! Да вот, был сыщик… Да, я все выложила. Написала… А можно было и просто сказать, потому что никакой прослушки тут нет! Я знаю, что ты считаешь, что есть, а я считаю, что нет!

Напряжение все еще не оставило Таню, и, чтобы хоть чуть-чуть пригасить, обуздать его, она вскочила с жалобно звякнувшего стула и принялась ходить кругами по комнате, прижимая к щеке телефон.

– Потому что Кирилл был против прослушки в собственном офисе, а Леня без ведома Кирилла ничего не делал. Ты же знаешь! Ну называй меня дурой сколько угодно!

Голос Тани сделался тихим и злым. Чувствовалось, что она с трудом удерживается, чтобы не закричать.

– Да, и говорить с тобой в своем кабинете я буду вслух. Никого тут нет, никто нас не слушает, успокойся уже!.. Зачем тогда сыщику про прослушку говорила? Тебе интересно, да?

Таня злорадно улыбнулась, как человек, наконец-то поймавший собеседника на глупости. Хотя собеседник этой улыбки видеть не мог и, следовательно, заключенного в ней посыла не оценил…

– А ты восьмое правило Огилви помнишь? «Конкретные факты в рекламе работают лучше, чем общие слова». Я хочу доказать, что Леня – мразь. Доказательств у меня нет. Но скоро будут, я уверена…

В прихожей квартиры Легейдо возле входа была подвешена связка крупных медных индонезийских колокольцев, напоминающих о том, что Кирилл был эксцентричной личностью с ярко выраженной тягой к экзотике. Стоило пройти мимо этой связки, даже как будто не коснувшись ее, как колокольчики начинали протяжно и глухо позвякивать. Этот звук они издали и тогда, когда Турецкий с Ольгой вышли в прихожую. Пришла пора прощаться. Близоруко щурясь, Ольга наклонилась, почти приникнув к замку. Турецкий, делая попытку ей помочь, протянул руку к задвижке.

– Господи, и как вы без линз еще день будете обходиться? – заботливо спросил он. – Оля, мне просто страшно вас одну оставлять…

– Саша, мне бы тоже не хотелось, чтобы вы уходили, – с поразительной откровенностью ответила Ольга.

Как бы сообразив, что сказала, она опустила взгляд, продолжая держать руку на задвижке. Турецкий накрыл ее руку своей… Чтобы помочь открыть дверь? Или – чтобы воспрепятствовать? Не собирался же он в самом деле остаться здесь, в квартире молодой красавицы вдовы?

Верность, верность! Да, он обещал Ирине, тысячу раз обещал! А сколько раз срывался? В конце концов, для мужчины измена совсем не то же, что для женщины. Если женщины стремятся все перевести на глобальные духовные рельсы, то для мужчин существует только материальное действие. Но если оно предельно элементарное, предельно естественное, то о чем же, в самом деле, долго рассусоливать? Турецкий любил свою Ирину Генриховну – но он не мог закрыть глаза и сделать вид, будто других женщин на свете не существует. Но ведь он же не перестанет ее от этого меньше любить! Так о чем разговор? Если что-то сейчас произойдет, для него это ничего не значит…

Но – что это будет значить для Ольги? Для молодой, только что овдовевшей Ольги, чьи близорукость и ангелоподобие делали ее существом совершенно особенным, не принадлежащим этому миру? А ведь она – тоже женщина. И вполне способна воспринять акт, в котором Саша воздал бы должное ее красоте, как нечто принципиально другое… как…

А в самом деле, черт ее знает, как она это воспримет!

Все эти мысли, не оформляясь в слова, возникли и погасли в голове Турецкого – и в результате повели к расхолаживанию. Если пару секунд назад от руки Ольги шибало таким животным магнетизмом, ради которого Саша готов был забыть все на свете, то теперь он снова овладел собой. И Ольга, чутко угадав перемену его состояния, поспешно сказала:

– Но у вас так много работы, я вас очень задержала, наверное…

– Нет, что вы… – Магнетизм иссяк, словно просочившись в пол, но Турецкий по-прежнему был не в состоянии выпустить руку Ольги. – Оля, если вам что-то нужно – только скажите… Может быть, все же съездить, купить вам линзы?

– Нет-нет. Я съезжу завтра к офтальмологу, все будет хорошо.

Руку первой убрала она. Медленно, как бы нехотя.

– Но если будет нужно, Саша, я обязательно скажу вам.

– У меня тоже наверняка возникнут еще вопросы. Значит, увидимся, да?

– Конечно! – Голос Ольги вырвался на лестничную площадку, куда ступил Турецкий, оставляя позади море несбывшихся возможностей. – До свидания!

– До свидания, Оля!

Ольга закрывала за Турецким дверь долго, нарочито громко гремя замком. Потом отошла от двери – не щурясь, уверенным шагом, спокойно глядя вокруг. Остановиться ее заставил взгляд, брошенный на связку колокольцев. Под самым потолком Ольга заприметила мелкую петельку – бечевка, на которой подвешены колокольчики, там запуталась и перекрутилась. Не каждый снайпер с изощренным зрением обратил бы внимание на этот микроскопический дефект… Уверенным движением Ольга достала и распутала узелок.

Глава вторая Загробные письма и смутные подозрения

В переговорной комнате стены были такие же яркие, как в креативном отделе, но обстановка строже – без шаржей, без подвешенных стульев, и мебель исключительно офисная. Антон Плетнев не мог не подумать, что здесь сказалось влияние исполнительного директора, который, по всему видать, не слишком любил всяческую креативность. Антон и Леонид примостились у края большого стола, стоящего возле проекционного экрана.

– Значит, будущее агентства вы видите туманно? – подытожил сказанное исполнительным директором Антон.

Савельев устало снял очки, потер переносицу. Без очков вид у него оказался совсем не строгий. Скорее грустный, отчасти даже потерянный. И беззащитный – как часто происходит с очкариками, лишенными привычных стеклышек.

– Я сейчас все вижу туманно, – сказал Леня, и Антон подумал: без очков – конечно, как ему еще видеть? – Мы с Легейдо работали вместе восемь лет. Только тут – восемь, а вообще в рекламе – одиннадцать…

– Понимаю. Вы были друзьями?

Антон надеялся, что его вопрос прозвучал нейтрально. Не провоцирующе. Это ведь не какой-то из ряда вон выходящий случай – то, что партнеры по бизнесу могут быть еще и друзьями. Так иногда случается. А что друзья иногда становятся врагами, тоже не столь уж редкое, хотя и прискорбное явление…

Насколько права Татьяна? Какие доказательства нечестности Савельева она рассчитывает добыть? Антону стало страшновато за нее. Ну да, мир рекламы – это ее мир, где она отлично ориентируется. Но она такая тоненькая, такая юная, такая… отчаянная… Ох влипнет!

– Да, мы были друзьями, – с нажимом, отчасти с вызовом произнес Леонид. – Такое редко бывает в бизнесе – личные связи обычно рушатся. Но мы были именно друзьями! И как партнеры абсолютно друг другу доверяли.

Конечно. Примерно такого ответа Антон и ждал. Только неестественно все-таки, что Леня ни разу не назвал своего покойного друга просто по имени – Кирилл. Ни разу, даже оговорившись. И не слишком по нему заметно, чтобы он горевал… Впрочем, последнее ничего не доказывает. Одни люди выражают свою печаль открыто, другие ее скрывают. Все зависит от характера и воспитания.

Савельев пересел за свой компьютер. Через плечо Антон видел, как он открывает электронную почту.

– Вот. – Леня двинул мышкой. – Вся деловая переписка шла с одного адреса, с общего. Все, что отправлено и получено за последние три-четыре дня, видели мы оба.

– А почему за три-четыре? – не понял Антон.

– Чтоб не захламлять ящик, – пояснил Леонид. – Потом вся документация переносится ко мне в папку, или к нему, или в нашу общую… А в почте хранится только текущая корреспонденция.

Курсор последовательно указал на папки с названиями «ЛЕНЯ», «ЛЕГЕЙДО», «ЛЕГЕЙДО И ЛЕНЯ».

– Ничего не понимаю, – вдруг обеспокоенно буркнул Леня.

В окошке электронной почты настойчиво мигала надпись «1 непрочитанное сообщение». Два раза щелкнуть по нему – откроется окно почты. На мониторе высветилась надпись: «Сообщение от krl_flight@yandex.ru».

– Чей это адрес? – живо спросил Антон.

Леонид выглядел растерянным. Кажется, он снова ощутил потребность снять очки, потому что они вмиг запотели. Но, сдержавшись, ответил:

– КаэРэЛ – обычная подпись Легейдо. То ли Кирилл Легейдо, то ли Карлсон. Но такой адрес он при мне не регистрировал. Видите, это свободный ящик, на Яндексе…

– А «flight» – это «полет»… – заинтересовался Антон. – Что в письме?

Открыв письмо, они увидели окавыченный текст. Цитата? Леня медленно, с расстановкой прочел вслух:

– «Как ты справишься?.. Как ты справишься, я тебя спрашиваю, если тебя будут осаждать толпы народа! Ты знаешь, есть три способа: укрощение, низведение и дуракаваляние. И я думаю, что придется применить все три сразу».

В переговорной воцарилось подозрительное молчание. Савельев, не выдержав, все-таки снял очки и принялся суетливо протирать их бежевой салфеткой, предназначенной специально для оптики. Даже в минуты волнения он не забывал об аккуратности.

– И что это значит? – нарушил молчание Плетнев.

– Что значит – не знаю. Но это – из «Карлсона». Из детской книги. Кирилл нас всех к ней приучил.

– Та-ак, а дата отправки письма? – воззрился на монитор Плетнев.

– Первое число. День его гибели.

– Но – шесть утра! В шесть он был еще жив…

– Вообще он часто так шутил. Перед переговорами с серьезным клиентом или, наоборот, перед офисной вечеринкой… – Леонид говорил все медленнее, пока не сник окончательно. Кажется, до него дошло, насколько неуместны предположительно исходящие от мертвого шутки, которые любил живой.

– Да. Прикол странный… – подтвердил Плетнев. – Если будет еще что-то подобное – сообщите. И сотрудникам своим скажите, хорошо?

Леня потерянно кивнул. Насадил на нос очки, поправил галстук. Встал. Антон потряс руку исполнительного директора своей рукой – правой. Левой в то же самое время он опустил в карман савельевского пиджака подслушивающий «жучок».

… – Ну как сыщик, Тань? – без особых чувств спросил креативщик, которого в агентстве «Гаррисон Райт» часто называли просто креативщиком, без имени. В стиле: «А куда это наш креативщик подевался?» Называли еще Смертью – за его вечные черные рубашки с черными приколами. А вообще-то у креативщика было имя. Его звали Илья Сенцов.

Чаще всего креативщика звала по имени креативный директор.

– Не знаю, не знаю, Илюша, – ответила Таня. – Ничем себя особенно не проявил. Пытался в рекламной работе разобраться, о нашей профессиональной фене спрашивал…

– Угу, я так и думал.

– В целом, по-моему, для частного детектива он туповат.

– Угу, значит, я угадал. – И, утратив к этой теме интерес, креативщик переключился на более насущные вопросы: – Слушай, Тань, а этих, с пивом Ракова, мы долго еще сатисфакать будем? Он вроде нам покедова не заплатил.

– На днях под гарантийное письмо заплатит, – уверила Таня. – Никуда не денется, у него ничего не утоптано.

– Угу. Значит, душим его дальше?

– Душим, душим. Очень уж душный голубь-стервятник попался…

В переводе с эзотерически-рекламного на общечеловеческий это звучало бы примерно так:

– Долго ли еще мы будем предоставлять бесплатно полный спектр услуг фирме, выпускающей пиво «Ракофф», в надежде на заключение с ней выгодного контракта?

– Не волнуйся, фирма нам заплатит, поскольку ее продукция пока полностью лишена рекламы. Юридически это будет обеспечено гарантийным письмом.

– Значит, с этим рекламодателем стоит поторговаться?

– Непременно стоит, несмотря на то что клиент попался несговорчивый.

Русские классики, услышав этот диалог, попадали бы в разные стороны, точно сбитые кегли. А может, наоборот, восхитились бы новыми, неведомыми им средствами выражения мыслей и чувств. В конце концов, большинство из них ценило дивную краткость и гибкость великого русского языка…

Обсудив деловые вопросы, Таня удалилась в сторону комнатки, где сотрудники «Гаррисон Райт» отдыхали от трудов праведных. Там можно было попить чай, вытянуть во всю длину усталые ноги… Должно быть, креативный директор действительно нуждалась в отдыхе: столько на нее навалилось! Худенькая мальчишеская Танина спина производила впечатление совсем юной и беззащитной, но Илья, как и большинство рекламистов, знал, что это впечатление обманчиво. Татьяна – не девочка-подросток: ей тридцать один год. Правда, в это трудно поверить. Бессемейная, безбытная, точно порхающая бабочка…

Задержавшаяся молодость Тани не казалась Илье чем-то из ряда вон выходящим: сам очень молодой, он принимал как должное, что и все вокруг молоды. Настораживало его другое: улыбка Тани неизменно была профессионально-блестящей, но глаза часто оставались грустными. У некоторых приятелей Смерти подмечалось то же самое, и о них другие приятели часто говорили, что они «ловят депресняк» или «сидят на шизе». В шизофрении обвинить Таню, предельно логичную и работающую с полной нагрузкой, не получалось. Что же касается депрессии… возможно, это так! Но Илья полагал, что настоящая депрессия не имеет внешней причины. А Танина депрессия ее имела. Иначе с чего бы, спрашивается, глаза креадира становились еще более грустными, когда она поднимала их на Кирилла Легейдо?

На покойного Кирилла Легейдо. Слово «покойный» генеральному директору подходило примерно так же, как траурная лента – футбольному мячу. Илья не мог вообразить себе живого, напористого, подвижного Легейдо в виде покойника. В самом деле, благообразного, припудренного, чинно возлежащего в гробу покойника-то из него и не получилось. Получилась кучка рваной одежды, мяса и костей. Судебные медики, кажется, еще не исследовали эту кучку, но скоро исследуют. Вот прикол! Что они там собираются найти? Причину, по которой рухнул с неба Карлсон?

С Карлсоном – это была удачная рекламная идея. Илья способен оценить талантливый ход и аплодировал Легейдо задним числом. Обычно человек российского производства, дорвавшийся до власти, хотя бы до власти в рекламном агентстве, старается выглядеть солидно и многозначительно, как саркофаг египетского фараона. Отрастить животик, налиться чиновничьей важностью, учить жизни всех, кто не преуспел, быть осторожным, жаждать стабильности, никогда не меняться… Из этого списка у Легейдо была лишь одна черта: толстый живот, над которым он постоянно подшучивал, но ни разу не высказал желания сесть на диету. Во всем остальном – ничего похожего. Кирилл Легейдо был абсолютно отвязный тип – в хорошем смысле отвязный. Не безбашенный – он ловко рулил бизнесом и заботился о сотрудниках, – а нестандартный, под завязку набитый творческим вдохновением. Называя себя Карлсоном, он отсекал возможные обвинения в несерьезности: только сумасшедший способен требовать серьезности от смешного толстенького человечка с пропеллером. Героя детской книги, к которой приучил сотрудников Легейдо.

Вот насчет героя детской книги у Ильи иногда проскальзывали сомнения. Наткнулся он как-то в Интернете (девяносто восемь процентов информации Илья получал из сети, оставшиеся два процента – от коллег и начальства) на статью, в которой говорилось, что шведы были удивлены, когда узнали, что в России из героев Астрид Линдгрен больше всего любят Карлсона. На родине писательницы предпочитают Пеппи Длинныйчулок, маленького сыщика Калле Блюмквиста, Эмиля из Леннеберги. А Карлсон… Карлсон там считается неоднозначным персонажем. Этот современный летающий гоблин любит шутить, но шутки у него часто злобноватые. Переводчица, прославившая Карлсона по-русски, намеренно кое-что сгладила, а кое-что подсократила. Поэтому Карлсон в России так любим детворой. Истинный его облик в этом довольно-таки идеализированном милашке брезжит слабо…

Так вот насчет сомнений! После той статьи креативщик начал внимательнее присматриваться к генеральному директору. И обнаружил немало примечательного. Порой ему казалось (или СОВСЕМ НЕ казалось), что сквозь русского Карлсона, каким представлялся окружающим Кирилл Легейдо, просвечивал Карлсон шведский – неоднозначный и злобненький. Легейдо нередко обижал людей. Причем обижал так, что они даже пожаловаться не могли, а если пожалуешься, предстанешь перед всеми болваном, лишенным чувства юмора. Взять хотя бы эти шаржи. В одно прекрасное утро Легейдо волевым решением просто приказал всем представительным лицам агентства позировать перед художником, хотели они того или нет, после чего результаты художнической деятельности были немедленно вывешены на стену в креативном отделе. Не всем объектам шаржей они понравились. Вот арт-директор, например, не слишком полюбил свою огражденную рамочкой полноту – тем более что на шарже он как-то утрированно выпячивает брюхо. А Савельев – просто какой-то сморчок, головастик в очках. Все узнаваемо, все очень метко подмечено – и именно потому способно ранить. Но никто не протестовал. Ни один человек не попросил переделать или снять свою картинку. И не потому, что Легейдо стал бы его за это зажимать: Кирилл всегда был очень демократичен, отзывчив к новым предложениям. Просто он создал в агентстве такую атмосферу, в которой человек, возмутившийся по поводу шаржа, рисковал превратиться в посмешище. А смех – не менее сильное оружие, чем страх. Правда, менее сильное, чем любовь… По крайней мере, так утверждают знающие люди в Интернете. Илья пока что на любовь смотрел скептически.

Любили ли Кирилла Легейдо его сотрудники? Если бы незадолго до смерти провели в «Гаррисон Райт» опрос, все сказали бы единодушное «да». А как там было на самом деле, кто теперь установит? Единодушие – хороший фактор, когда речь идет о коллективе. А кто знает, что творится в каждой отдельной человеческой душе? Даже если, с общей точки зрения, сотрудники обязаны были любить Легейдо за то, что он сделал агентство процветающим, у каждого могли быть какие-то личные причины для недовольства Кириллом как человеком.

Илья Синцов многое бы отдал за информацию, почему Кирилл Легейдо навевал на креадира Таню такую грусть. Или – совсем не грусть? То, что представляется грустью чужим глазам, для самой Тани могло быть радостью. Почему сейчас, когда она шла по коридору в сторону комнаты отдыха, так вздрагивали ее плечи? И лицо, он успел заметить, раскраснелось. Неужели известие о смерти генерального директора заставляет плакать креадира? Нет, причина тут не в депрессии, Илья зуб дает. А в чем? Если бы знать!

…После всего этого невыносимого дня, после массы хлопот, связанных со смертью Кирилла, Таня Ермилова была уверена, что ей не удастся заснуть, и на всякий случай положила на тумбочку возле кровати, прямо под ночником, маленькую розовую таблетку. Тем не менее глухой, без сновидений, сон стиснул ее в своих вязких объятиях, едва Танина коротко стриженная голова прикоснулась к подушке. Однако среди ночи креативный директор рекламного агентства «Гаррисон Райт» проснулась и некоторое время лежала, напряженно прислушиваясь к частым ударам своего сердца. Было чувство, будто кто-то ее разбудил… будто кто-то, тронув ее, беззащитную, спящую, за плечо, отступил от кровати, но не ушел. И сейчас он стоит в опасной близости… скрывается в темноте… может быть, вон там, возле торшера, сливаясь с его узкой тенью… Чувство, с логической точки зрения не выдерживающее никакой критики, но иррационально-сильное. Стук сердца панически нарастал.

«Ну чего ты, чего ты, глупая? Кто может находиться в твоем доме, кроме тебя?»

Это верно: никто не может. Некому! Таня привыкла жить одна. Из родительского дома, прочного, надежного и консервативного, Таня сбежала в двадцать два года. И правильно сделала: страшно представить, как стучал бы сейчас на нее кулаком по столу отец, свято уверенный, что все рекламщики – бездельники и проходимцы; как поедом ела бы мать, внушая, что если у тридцатилетней женщины нет мужа и детей, это означает позор и полное нравственное падение… Да пошли вы все! «Да пошли вы все!» – кричала Таня не своим родителям (с которыми виделась регулярно раз в три месяца и разговаривала вежливо, стараясь придерживаться нейтральных тем), а какому-то безликому большинству, аморфной толпе, с которой она ни разу впрямую не сталкивалась, но кожей чувствовала, что эта масса реально существует и поджидает только удобного случая, чтобы поглотить и переварить Танино «Я». Да пошли вы все, Таня не хочет быть женщиной! Если женщина в вашем представлении – это вьючное животное, предназначенное для того, чтобы непрерывно возиться с детьми, облизывать мужа-хама только потому, что он – как же! – мужчина, зарабатывает гроши на работе, которая требует не творческого начала, а монотонной исполнительности… в таком случае, пардон, Таня предпочитала не быть этим вечно страдающим существом. Лучше она будет, как сейчас, своим в доску парнем. Активным, насмешливым, талантливым, пробивным. А мужчины в доме нет, так что же! Проживет и одна, не станет вешаться!

Таня не заметила, в какой момент ее всегдашние рассуждения на тему личной жизни вытеснили охвативший при пробуждении страх, но это произошло. Темнота снова стала заурядной ночной темнотой, торшер, освещенный фонарем из-за штор, – обычным торшером. Однако сердце бухало изнутри в ребра, как паровой молот, и, поворочавшись с боку на бок, Таня пришла к выводу, что больше не заснет. Включив ночник, обнаружила, что на часах – половина четвертого. Принимать сильное снотворное ради каких-то четырех часов сна было бы неосмотрительно, и Таня предпочла встать и заварить себе крепкого чая – испытанное лекарство от всех неурядиц. На ощупь сунув ноги в большие клетчатые (мужские!) тапки, прошаркала в них на кухню и там отразилась в черном оконном стекле – в обвисающей вокруг ее худого маленького тела пижаме, взъерошенная, моргающая, как пичужка. В таком виде она не походила на парня. Она походила на тридцатилетнюю женщину, с которой случилась беда.

Электрический чайник закипал за считаные секунды. Но Таня, включив его в сеть и нажав на красный рычажок, не смогла выждать в покое даже такого короткого времени. Чтобы хоть чем-то занять свои беспокойные пальцы, порывисто схватила блюдечко, а с верхней полки кухонного шкафа, потянувшись, достала зажигалку и початую пачку сигарет. Курить Таня то бросала, то снова начинала, руководствуясь самыми удивительными причинами. В последний раз затишье в отношениях с куревом наступило после того, как она нечаянно расколотила любимую фаянсовую пепельницу в виде старого китайца: мудрый старик был ее собеседником, без него любимый сорт сигарет терял вкус. Сейчас наплевать ей было на отсутствие пепельницы, и она нервно, жадно затянулась дымом, чувствуя, как он пощипывает после долгого перерыва горло, и продолжила дымить, когда чайник, заклокотав, выключился. Безжалостно раздавив в блюдце окурок, сделала перерыв для того, чтобы, опустив в кружку целых три чайных пакетика, залить их кипятком. Глядя на дымящуюся кружку, закурила новую сигарету и сама не понимала, отчего так слезятся глаза: от никотина, от пара или от чего-то другого, что так скребло по сердцу?

Да, Тане нравилась ее вызывающе-мальчишеская, дерзкая внешность. Таня тщательно ее культивировала и поддерживала. От природы не склонная к полноте, она, не довольствуясь преимуществами своей комплекции, тщательно следила за весом, опасаясь, что лишние килограммы (которые для любой другой не были бы лишними) увеличат грудь и бедра, вынудив изменить имиджу… В определенном смысле имидж был для Тани щитом, под прикрытием которого она выступала против равнодушного, настороженного, жестокого, неуязвимого мира. Но плохо же вы знаете женщин… плохо же вы знаете Таню Ермилову, если хоть на миг подумали, что имидж был важен для нее сам по себе! И можете поверить, что Таня была готова сложить свой щит на землю, как только в этом жестоком мире найдется хотя бы один человек, с которым она была бы счастлива идти рядом рука об руку. Ради такого человека Таня окончательно бросила бы курить, растолстела бы на десять килограммов, готовила бы ему бифштексы и воспитывала бы его детей, и даже согласилась бы стать в чем-то похожей на этих самых затюканных семейных куриц, презрение к которым не уставала во всеуслышание выражать… И самое обидное, что Таня нашла такого человека. А вот он ее, кажется, не нашел. Смотрел в упор – и не видел. Постоянно соприкасался – и не замечал.

Тане почему-то вспомнился тонкий прозрачный вечер на Чистых прудах – что это было, конец лета или первые дни осени? Агентство только что заключило выгодный контракт, пора было подумать о новых перспективах, и ради этого случая Кирилл повез ее сюда, в недавно открывшийся ресторан. Таня надеялась: может, он делает это не только ради обсуждения деловых вопросов? Может, новые перспективы откроются и для них двоих? Поддавшись надежде, она надела к своим вечным джинсам полупрозрачную блузку: конечно, не вечернее платье, но и не майка из разряда тех, которые она обычно носила… И вот она, в этой полупрозрачной блузке, открывающей живот (вопреки календарю, дни стояли теплые), сидела на открытой террасе с видом на зеленеющие, но уже с многозначительной прожелтью деревья, на темный, совсем осенний пруд и аллеи с темно-рдяным, цвета запекшейся крови, песком и говорила с Кириллом… о работе. Честное пионерское, о работе – и ни о чем, кроме работы. Если у него и были какие-либо иные намерения, он потрудился их тщательно скрыть. Просто коллеги – генеральный директор и креативный директор – беседовали о бизнесе, потягивая пиво. Пиво – напиток корпоративный, дружеский, ничуть не интимный. Конечно, если как следует разобраться, что еще, кроме пива, можно пить с таким свойским парнем, как Таня Ермилова? Она привыкла… Было бы ради кого заказывать вино!

Кирилл, руководствуясь никогда не подводившей его интуицией, просек, что собеседница скисла. Подскочил на стуле. Разразился коротким, но заразительным смехом. Хлопнул себя по лбу:

– Вот балда, совсем забыл! У меня же для тебя подарок.

– Какой подарок, Кирилл? Зачем?

– Просто так! Для того, чтобы ты обрадовалась. А зачем еще делаются подарки? Ну-ка закрой глаза!

Таня послушалась и честно не открывала глаз до тех пор, пока ей не ткнулось в руку что-то металлическое, холодное. Для кольца оно было слишком велико… и для любого другого украшения – тоже… Округлившимися от удивления глазами Таня созерцала предмет, который оказался у нее в руке. Это была машинка. Игрушечная машинка – с колесами, но почему-то еще и с пропеллером. На ее толстеньких, как у бочки, боках были нарисованы окна, а оттуда, где предположительно должно быть лобовое стекло, высовывалась пластмассовая нашлепка в виде круглого лица, весьма смахивающего на гендиректора Легейдо.

– Ну улыбнись, родная! Видишь, какая прелестная фиговина? А еще она летать умеет, ее можно запускать… Вот посмотри, снизу отходит резинка…

«А он умеет быть жестоким, – подумала Таня, стискивая игрушку в своей безвольной вспотевшей руке. – Умопомрачительный подарок… Не женщине от мужчины – Малышу от Карлсона».

Встав из-за столика, Таня сделала несколько шагов в сторону ограждения, под которым еле слышно плескался пруд, и потянула за резинку – так, как показал ей Кирилл. Лопасти пропеллера затрепетали. Высоко подняв летучую машинку над головой, Таня запустила ее, и машинка совершила свой первый и единственный полет над прудом, прежде чем у нее кончился завод и она, нелепо сковырнувшись, теряя высоту, понеслась вниз и канула в осенние непроглядные воды. Вместе с пластмассовым водителем, так похожим на Кирилла…

Этого никогда не было: тем вечером, в ресторане, Таня всего лишь проиграла эту сцену в своем воображении, а потом вежливо улыбнулась и сунула подарок Кирилла в сумку. Но ведь в действительности произошло нечто похожее, правда? Только и летательный аппарат, и водитель были настоящие…

Прихлебывая крепкий и горький, словно это воспоминание, чай на своей одинокой кухне в пять часов утра, Таня смотрела перед собой пустым взглядом. Она не могла видеть себя со стороны – и уж тем более не могла знать, что взгляд у нее в точности такой, как в ресторане над кружкой пива, с издевательским подарком в руках. Взгляд человека, дошедшего до крайней точки безнадежности. А когда человеку не на что больше надеяться, он выписывает себе карт-бланш на любой отчаянный поступок. Абсолютно на любой!

Таня не скрывала, что не испытывала особой любви к Ольге Легейдо, что ей нестерпимо было видеть Кирилла с ней вдвоем. «Убила бы!» – откровенничала с собой в таких случаях Таня. Но на самом деле она нипочем не стала бы убивать Ольгу, с которой к тому же, кажется, у Кирилла не все ладилось. Одна Ольга, другая Ольга, не все ли равно? Дело не в реальных и потенциальных Ольгах, дело в том, что даже если убрать из окружения Кирилла всех Ольг – и тогда он не полюбил бы Таню. Следовательно, причина Таниного несчастья крылась не в Ольге, а в Кирилле. Теперь причина устранена, Кирилла нет – и у Тани появилась возможность спокойно дышать, быть счастливой, жить…

Что же ей мешает? Почему вместо этого она просыпается среди ночи и подгоняет свое и без того отчаянно стучащее сердце крепким чаем? Почему плачет, психует, пьет транквилизаторы? Почему обвиняет Леню Савельева?..

Тане казалось, что, если она продолжит задавать себе эти вопросы, у нее разорвется сердце – вот так буквально и разорвется, лопнет, как перезрелый плод, который уронили с высоты. От этого печального исхода ее спасла сиреневая полоска, забрезжившая над черными домами. Полоска была тонкой и совсем не сияющей, но сомнений не оставалось: это – рассвет.

А значит, ночь отступила и начался новый день. День, несущий новые хлопоты – и новую печаль по Кириллу. Но… эти воспоминания, эти вопросы… Пусть они останутся в ночи.

Как показало предварительное исследование судебно-медицинских экспертов, в кабине упавшего самолета были обнаружены остатки только одного человека, сидевшего на месте летчика. Авиаинструктора Сергея Воронина, 39 лет, так и не нашли. И это было крайне подозрительно. В тот роковой день 1 июня он каким-то загадочным образом исчез с аэродрома – так, что его больше не видели. Куда он пропал? А главное, зачем? Было ли ему известно о гибели Кирилла Легейдо достаточно много, чтобы опасаться за свою безопасность? Уж не был ли Воронин непосредственным виновником аварии? А почему бы, кстати, и нет? Идеальная возможность для преступления: непрофессиональный летчик, полностью доверяющий своему инструктору, свободный доступ к управлению самолетом…

Вот только зачем ему это было нужно?

В поисках ответа Александр Борисович Турецкий решил наведаться по адресу проживания Сергея Воронина. Может быть, члены его семьи смогут пролить на все эти вопросы хоть какой-то свет?

Воронин жил в одной из кирпичных пятиэтажек, которые кучковались в лабиринтах запутанных переулков неподалеку от метро «Белорусская». Вид дома, почернелого от времени так, словно он однажды в своей биографии пережил пожар (а может, и вправду пережил), не свидетельствовал о финансовом благополучии его обитателей. Отсутствие лифта – тоже. К счастью, Турецкий, несмотря на то что ему уже перевалило за пятьдесят, не дошел еще до жизни такой, чтобы отсутствие лифта стало для него препятствием. Тренированные ноги легко вознесли Сашу на четвертый этаж.

Дверь открыла небольшого роста женщина лет сорока, тщетно пытавшаяся заслонить дверной проем своей не слишком-то могучей фигурой. За ней просматривалась маленькая двухкомнатная квартира – практически целиком. На лестничную клетку вырвалось целое облако густого запаха щей. Женщина уставилась на Турецкого хмуро, с какой-то затаенной воинственностью. Без макияжа, в футболке, джинсах и переднике. Волосы собраны заколкой в жиденький хвост. На переднике – выцветшая от стирок идиллическая картинка: мальчик и девочка, одетые на манер героев «Тома Сойера», сидят на заборе… Турецкий протянул хозяйке свое удостоверение детективного агентства «Глория». Она повертела его в руках, не соизволив пригласить неожиданно свалившегося ей на голову сыщика в свой дом.

– Галина, – от сослуживцев Воронина Александр Борисович узнал имя его жены, – насколько я знаю, ваш муж, Сергей Воронин, пропал несколько дней назад.

Галина Воронина не поддалась на голую констатацию факта. Она продолжала бдительно рассматривать удостоверение.

– Вы, значит, не из милиции, – обвиняюще заявила она. – И не из прокуратуры.

– Но заместитель генерального прокурора Меркулов попросил меня помочь следствию…

– Меня не волнует, кто вас о чем попросил, – на повышенных тонах перебила Галина. – У меня дочь сдает выпускные экзамены. Придет скоро, а у меня обед не готов.

– Всего несколько вопросов. – Турецкий сделал попытку пробить стену ее агрессивности. Он даже изобразил одну из самых обаятельных своих улыбок, которые всегда производили на женщин неизгладимое впечатление. Однако Галину мужское обаяние Александра Борисовича оставило равнодушной.

– На все вопросы я ответила милиции. Вам я отвечать не обязана! – выкрикнула она и сделала шаг вперед, точно разъяренная большая кошка, так, что Турецкий невольно попятился. Воспользовавшись этим, Галина Воронина захлопнула дверь перед его носом.

«А ведь она явно что-то знает. Иначе почему с ума сходит?» – размышлял Турецкий, медленно спускаясь по лестнице. Впервые он испытал такую обиду от того, что больше не работает в Генпрокуратуре. При виде удостоверения Генпрокуратуры Воронина бы не отвертелась, заговорила бы как миленькая. А теперь… Ну что поделаешь, зря сходил. Считай, прогулялся в старом районе Москвы отличным летним днем.

«Еще и лифтов нету, – посетовал Саша. – Тащись пешкодралом… Не дом, а безобразие».

Захлопнув дверь, Галина не поспешила на кухню, чтобы заняться приготовлением обеда для дочери. Она солгала: суп давно был готов и потихоньку прел под крышкой на выключенной плите. Слушая, как стихают шаги на лестнице, женщина неподвижно стояла в прихожей, держась за край вешалки. Затем, когда гулкий лестничный пролет прекратил выплевывать какие-либо звуки, Галина уткнулась лицом в свой передник, пахнущий кухней и стиральным порошком, и зарыдала. Вынырнув из передника, мельком увидела в длинном настенном прямоугольном зеркале себя – растрепанную, с отечными мешками под глазами, покрывшуюся от рыданий красными пятнами… Некрасивую. И уже порядочно старую. В ее возрасте слезы женщинам не идут. Поняв, что больше не имеет права даже на свободные прекрасные рыдания, Галина заплакала по-другому: тихо, угнетенно, размазывая слезы ладонями по горящим щекам. И медленно, шаркая расшлепанными тапочками, побрела в комнату. До сих пор эта комната принадлежала двоим – ей и Сереже; теперь – только ей… Господи, что же это делается! «Господи, за что?» – сквозь всхлипывания повторяла Галина. Иногда слова менялись: «Сережа, за что?» Если бы ее подслушал посторонний наблюдатель, он непременно бы решил, будто она обожествляет мужа – и взывает к нему о милости…

Он и был для Гали персональным божком, заслуживающим поклонения – всегда был, даже в те далекие времена, когда внимания на нее не обращал. Еще бы ему обращать! Он был молодой синеглазый красавец, к тому же летчик, а она самая обыкновенная. Как сейчас, серенькая курочка, прирожденная наседка. И профессия немудрящая – медсестра в физиотерапевтическом отделении. На врача так и не выучилась, а ведь мечтала… Теперь вот дочка Варя собирается поступать в медицинский – что ж, пускай воплотит в жизнь материнскую мечту, пусть хотя бы Варе достанется это счастье. А у Галины в жизни было одно ослепительное и неповторимое счастье – день, когда Сережа впервые обратил на нее внимание. До этого она имела право всего лишь смотреть на него – издали, встречая во дворе. Они были соседями, они ходили в одну школу (когда Сережа стал первоклассником, Галя уже училась в четвертом), и больше ничего общего между ними не было. Сережа был остроумным отличником, школьной звездой – Галя перебивалась с «четверочки» на «троечку». Сережа был спортивен – Галя выполняла упражнения на физкультуре неуклюже, как тюфяк. Галей пренебрегали сверстники – Сереже вешались на шею все особи женского пола. Она о нем мечтала безнадежно и светло, как о чем-то несбыточном, а он взял и ни с того ни с сего пригласил ее, двадцатипятилетнюю (считай, старую деву), на свой день рождения! И не просто позвал, а весь вечер только вокруг нее одной и увивался, наливал ей в рюмку шампанского, подкладывал на тарелку куски бело-розового, как принцессино платье, торта, то и дело приглашал на танец… Это потом от его друзей она узнала, что Сережа накануне дня рождения поссорился со своей постоянной подругой, смуглой красоткой Яной, спортсменкой и умницей, и решил вот так отомстить. Поздно узнала… Месть затянулась. Дело у них двоих – у нее и Сережи – зашло слишком далеко. И даже лучше сказать, не у двоих, а у троих…

Сережа хмурился и ходил по комнате так, словно это она, Галя, была во всем виновата. И Галя сжималась под его взглядом, как будто так оно и было. Сережа – безупречный, его нельзя ни в чем винить. Она готова была принять на свои плечи всю тяжесть последствий. По крайней мере, у нее останется его частичка, его ребенок, а это главное. Наверное, это высшее, на что она могла рассчитывать.

– Имей в виду, – тяжело выдохнул Сережа, – как честный человек, я на тебе, конечно, женюсь. Но только…

Что «только», он, наверное, и сам не придумал. Но ему не пришлось договаривать. Галя, стройная, с незаметным еще животом, бросилась к нему и обняла изо всех сил.

– Сережа, – шептала она, – Сережа, ты не пожалеешь. Я посвящу тебе всю жизнь. Я буду готовить тебе обеды, воспитывать твоих детей. Сереженька, вот увидишь, ты не пожалеешь…

И он не пожалел. Как ни странно, он, кажется, действительно полюбил ее после свадьбы. Целовал, ласково шутил, не забывал делать подарки и преподносить цветы к семейным праздникам. Ночи их, несмотря на Сережины летчицкие нагрузки, были полны любви. А как он нянчился с Варькой! Превосходный муж, отличный отец – чего еще желать?

Но счастья не было. По крайней мере, Галя не чувствовала себя счастливой. Может быть, долгое ожидание своей женской роли так на нее подействовало, но Гале постоянно мерещилось, что ее семейное благополучие носит ложный, непостоянный оттенок. Сережа слишком хорош, слишком великолепен, он не предназначен для нее, серенькой медсестрички, вечной прислуги. Конечно, у него есть на стороне баба, а может, и не одна. Подозрения были беспочвенными, но непобедимыми. Галина ревниво следила за Сергеем – даже когда он утерял свою молодую красоту и героический шарм, превратившись в обыкновенного коренастого полноватого мужичка с не самой высокой зарплатой и опасной профессией; каждый его взгляд, брошенный в сторону ног или груди посторонней женщины, резал ножом Галинино сердце. Она не делилась с мужем своими ревнивыми вымыслами, но частенько психовала, закатывала истерики. Знакомые считали, что Галя Сережу поедом ест – и он имел бы полное право уйти от нее, если бы захотел. Но он не уходил, держался. И их постельные соединения продолжали оставаться страстными…

Так было до последнего времени. А потом… Потом подозрения Галинины начали оправдываться. Это не было для нее неожиданностью, но было тем более страшно. Он стал задумчив, надолго отключался, уходил в себя. Ночами Галя просыпалась и, обнаружив на мужниной половине постели остывшие простыни, знала, что Сережа сидит в одиночестве на кухне. О чем он думает? А о чем вообще у них мысли, у мужиков? Седина в бороду, бес в ребро – так у них, кажется, говорится? Галина не решалась поговорить с мужем откровенно, начистоту, боясь, что в один момент рухнет ее годами как-то державшееся семейное благополучие. Однако признаки того, что рухнет, и скоро, прибавлялись и множились. Грозные признаки. Она перестала интересовать Сережу как женщина, а та малость, которая время от времени случалась между ними по Галининому настоянию, была холодной и невкусной, как неразогретый вчерашний обед. Галина в панике изменила прическу, накупила косметики, которую игнорировала смолоду, приобрела, отчаянно стыдясь (вот глупость-то!), сексуальное кружевное белье… Но все эти меры не помогли вернуть Сереже прежний пыл. И Галина сама себе показалась смешной – с неаккуратно подведенными глазами, в кружевных тряпочках, подчеркивающих обвислую грудь и складчатый живот. Уж не позорилась бы! Наверняка Сережа тратит свою мужскую силу на тугую гибкую красотку, по сравнению с которой престарелая жена – все равно что картошка по сравнению с вишней.

– Что с тобой? – спрашивала мужа Галина, устав от всех этих недомолвок и тщетных усилий любви. Как милосердного удара, добивающего смертельно раненное животное, она ждала, что Сережа скажет: «Галя, прости, мы прожили с тобой не худшие двадцать лет, но жизнь не стоит на месте, и я полюбил другую…» Скажи он так, Галина приняла бы предназначенную ей участь. Она сама не знает, как повела бы себя, стала бы или нет кричать и паниковать, но, во всяком случае, с его стороны это было бы честно. Однако он финтил и юлил.

– Да так, Галь, пустяки… Что-то нехорошо себя чувствую. В животе тянет что-то… И вроде бы горло опухло, увеличенные, эти, как их, лимфоузлы… Так просто, не по себе. Наверное, грипп затянувшийся.

– Так поди в поликлинику, обследуйся, – холодно, почти с ненавистью, бросала Галина. Тоже мне, нашел оправдание! Галина хоть и не врач, а все-таки медицинская сестра, насмотрелась на работе на настоящих больных. Чтобы у такого бугая здоровенного, постоянно проходящего осмотры и диспансеризации летчика было что-то не так со здоровьем? Расскажите это кому угодно, только не ей. Конечно, вся причина в чужой бабе…

Вранье – вот что ее убивает! Подлое, мелочное, гнусное вранье! Особенно больно становится, когда вранье раскрывается и на поверхность всплывает неприглядная правда.

Галина всегда знала, что Сережа ей не предназначен, что рано или поздно он покинет ее. Но то, что произошло, было уж очень жестоко. И, главное, все увидеть собственными глазами… Фактически, застать своего мужа на месте преступления…

Сережа, за что?

Высшее образование всегда, даже в его собственные студенческие годы, вселяло в Петю Щеткина определенную робость и в то же время – любопытство. Ему нравилась особая строгая прохлада вузовских аудиторий, почтительный гул студентов, разговоры о непонятных, но очень важных, должно быть, вещах… Поэтому необходимость расспросить профессора Солодовникова, научного руководителя Кирилла Легейдо, о бывшем ученике и его друзьях и недругах Петя воспринял как награду, как приятный перерыв в буднях, заполненных встречами с грабителями, ворами, насильниками и их жертвами.

Профессора Солодовникова Петя отыскал в огромном здании не сразу. В ответ на невинный вопрос, где сейчас Солодовников, его отослали к расписанию для четвертого курса, вывешенному на доске объявлений. С первого взгляда Петя ничего не понял в этом сочетании разноцветных полосок с немыслимыми аббревиатурами; присмотревшись, понял лишь то, что профессор Солодовников сейчас должен читать лекцию в конференц-зале третьего корпуса. Посыл оказался верным. На Петино счастье, когда он добрался до третьего корпуса, лекция уже закончилась и профессор, ответив на все студенческие вопросы, демократично попивал чаек в комнате преподавателей. Первым, что увидел Петя, осторожно всунувшись в дверь преподавательской, были… ноги. Босые, смуглые, с волосатыми щиколотками и довольно-таки длинными пальцами – очевидно, их обладатель в детстве и юности любил хаживать по земле и траве без обуви… Потрясенно сморгнув, Петя обрел способность воспринимать вещи комплексно – и лишь тогда смог увидеть целиком профессора Солодовникова, который, сидя в низком кресле и вытянув босые ноги на стуле, с удовольствием потягивал дымящуюся жидкость из белой, но покрытой коричневыми чайными наслоениями кружки.

– Вы ко мне? – величественно спросил босой человек, не меняя позы.

– Профессор Солодовников – это, извините, вы?

– Было бы нелепо отрицать этот факт.

– Тогда к вам.

– Минуточку. – Поставив кружку на стол, профессор с неповторимой ловкостью вдел ноги в носки и сандалии, прятавшиеся под креслом, и встал, точнее, подпрыгнул, как обезьяна. Профессор оказался морщинистым, небольшого роста пожилым человечком; обезьянье и величественное составляло в его внешности удивительный коктейль. – Будем знакомы: Александр Иосифович Солодовников. Чем могу быть полезен?

– Меня зовут Петр. Щеткин. – Петя раскрыл свое удостоверение, в которое профессор не соизволил взглянуть. – Я к вам по поводу Кирилла Легейдо.

– А, как же, помню. Чем могу быть полезен Кирюше?

– Ему – ничем. Он погиб.

– Его убили?

– А с чего вы взяли, что его убили? – Петя обрадовался новому подозреваемому.

– Но ведь он ушел в бизнес. Рекламный бизнес. А в бизнесе, сами знаете, иногда убивают. Кроме того, ваше удостоверение со всей несомненностью указывает на то, что его смерть привлекает внимание следственных органов. Будь она естественной, вряд ли это произошло бы.

Ай да профессор! Глаз – ватерпас! Вроде и в удостоверение не глядел, а что надо, просек мигом!

– Если эти сведения не составляют следственной тайны, я хотел бы знать, как погиб Кирилл.

Петя в нескольких словах обрисовал обстоятельства смерти Легейдо. Профессор слушал, по-детски перекатываясь с пяток на носки, прикрыв глаза, которые двигались под веками, точно Солодовников параллельно Петиному рассказу читал видимый ему одному некролог.

– Вы были недовольны тем, что Легейдо ушел в бизнес? – Щеткин решился вывести профессора из состояния задумчивости.

– Каждый выбирает то, что для него лучше. Наука потеряла светлый ум… Но, должен сказать, я с интересом следил за тем, как мой бывший ученик применяет в своей рекламе принципы психолингвистики. В частности, открытие Джеймса Фланагана, который считал доказанным, что человек, слушающий или читающий некий текст, воспринимает его не строго линейно, не слово за словом, а более крупными контекстуальными блоками, декодируя текст в связи с ситуацией… Должен сказать, Кирюше много дало изучение психолингвистики. Ведь если я вам скажу, что эта наука исследует взаимоотношения мышления и языка, а точнее сказать, порождение, понимание, функционирование и развитие речи…

Все-таки Петя, при всей заочной любви к высшему образованию, не был приспособлен к общению с учеными! Профессор Солодовников напал на него, точно тигр. Протащив его по коридорам третьего корпуса, вывел на свежий воздух и заставил совершить насильственную прогулку, при этом не переставая освещать широкие возможности науки психолингвистики, которой чуть больше пятидесяти лет, однако, несмотря на молодой возраст, она числит за собой немалые достижения…

– Значит, я так понял, психолингвистика – это вроде гипноза? – спросил окончательно замороченный Щеткин профессора Солодовникова, рискуя выглядеть безнадежным идиотом в его глазах. Однако профессора нимало не смутило такое предположение. Наоборот, он будто бы даже обрадовался:

– Знаете, Петр, а вы кое в чем, безусловно, правы! Я подразумеваю, на своем уровне… Ведь, в сущности, что такое гипноз?

От прямого, «в лоб», вопроса Щеткин опешил.

– Ну это… сила такая…

– Какая сила?

Щеткина прошиб холодный пот. Когда профессор Солодовников задавал вопросы, ускользнуть от ответа не получалось: приходилось отчаянно копаться в своей памяти в поисках хоть чего-то, могущего сойти за ответ. Вообразить только, каков этот Солодовников на экзаменах! Бедные студенты!

– Ну типа сила… которая позволяет внушать… навязывать свою волю другому человеку…

– Смелее, смелее, – подбодрил Петю Солодовников. – Некоторые люди в самом деле умеют навязывать свою волю другим, чтобы заставить делать то, что им, гипнотизерам, хочется. Но каким образом они это делают? Каков, так скажем, механизм?

У Пети пересохло во рту, точно он «плавал» на экзамене. В поисках сочувствующих, которые могли бы подбросить ему подсказку или шпаргалку, он огляделся. Летняя аллея вблизи университета, по которой они неторопливо прогуливались, беседуя о Кирилле Легейдо и прочих занимательных объектах, была полна студентами, которые зубрили, образовывали группки, обсуждая что-то свое, другим недоступное. Никто из них на Петю внимания не обращал, а если и обращали, то лишь потому, что он шел рядом с Солодовниковым. Он не принадлежал к здешней тусовке, и помогать ему никто не собирался. Оставалось выкарабкиваться самому.

– По-моему, это какие-то особенные свойства взгляда. – В голове настойчиво вертелось словосочетание «цыганские глаза»… Существует ведь цыганский гипноз, не так ли? – И еще… что-то вроде волн… энергии… направленной энергии…

Петя остановился, предчувствуя, что ему сейчас поставят «двойку», и недоумевая: каким образом этот щуплый обезьяноватый человечек, пусть даже с профессорским званием, мог взять его в такой крутой оборот? Ведь вроде бы это Петя пришел в университет для того, чтобы допросить профессора Солодовникова о недоброжелателях Кирилла Легейдо, а получилось так, что Солодовников допрашивает сыщика… Может, и впрямь каким-то гипнозом обладает? Но в таком случае взгляд здесь ни при чем. Это Петя то и дело посматривал на профессора, пытаясь определить, сколько лет этому маленькому и сморщенному, как изюмина, но наделенному молодой живостью человеку. А Солодовников на Петю не смотрел. Уставился перед собой, словно в голубую научную даль, откуда вычитывал обоснование своих теорий.

– Ну, голубчик, такое впечатление, что вы живете в восемнадцатом веке! – Профессор все-таки наградил Щеткина взглядом, который пронизал его насквозь голубой искрой. – Примерно такую версию гипноза выдвигал прославленный шарлатан Антон Франц Месмер… Нет, не подумайте, что он был полным обманщиком. Месмер на самом деле посредством гипноза исцелял, рассасывал родимые пятна и рубцы, словом, занимался всем тем, чем в девяностые годы Кашпировский, тоже незаурядный шарлатан… Но вот объяснения того, что он делал, выдвигал абсолютно фантастические – чтобы набить себе цену и стрясти с людей побольше денег. Мол, существует некий животный магнетизм, концентрирующийся в людях и предметах, с помощью которого можно творить чудеса… А как на самом деле?

Умелым отточенным жестом профессор словно взял из воздуха ответ. Пете по-настоящему стало интересно, хотя, направляясь сюда, он не задумывался ни о Месмере, ни о магнетизме, ни о гипнозе. И даже сейчас не предполагал, что смерть Кирилла Легейдо может быть связана с этими сложными, непонятными, в чем-то заумными вещами…

– А на самом деле – еще до Месмера, в семнадцатом веке, был поставлен опыт, который исчерпывающе характеризует природу этой непостижимой, казалось бы, способности внушать свою волю другим людям. Это произошло в Англии, куда вместе с другими влияниями из Индии, казавшейся чудесной и загадочной, просочился и гипноз. Им впервые заинтересовался Уильям Гарвей, известный нам по своему открытию малого круга кровообращения. Так вот, собственно, что касается опыта… Гарвей разделил гипнотизера и гипнотизируемого железными пластинами, непроницаемыми ни для взгляда, ни для какого-либо известного вида энергии. Единственное, посредством чего они сообщались, было слово: гипнотизер говорил – гипнотизируемый слушал и постепенно впадал в то самое особое, управляемое состояние сознания. Так была открыта истина: гипноз – это внушение словесное. Исключительно словесное. Никаких невидимых волн. Никаких пристальных взглядов. Слово – самая сильная вещь на свете.

И, откинув голову, профессор Солодовников процитировал строки, которые Петя неоднократно слышал, еще когда учился в школе, вот только не удосужился узнать, кому они принадлежат:

Словом можно убить,

Словом можно спасти,

Словом можно полки за собою вести…

– Александр Иосифович, – некорректно перебил профессора Петя, которому изрядно надоела эта лекция, – я вообще-то всего лишь собирался вас спросить: как звали друга Кирилла Легейдо, который вместе с ним ушел в рекламный бизнес?

Решение перебить профессора потребовало изрядной смелости. Зато сразу после этого Пете стало легче, словно он перепрыгнул какой-то трудный барьер. Или разрушил чары гипноза… Пусть даже гипноз не волшебство, а всего лишь словесное внушение.

– А, ну да. – Если даже профессора Солодовникова ошеломил поступок Пети, то он ничем этого не выдал. – Да, конечно, простите, господин сыщик, я вас совсем заговорил. Разумеется, вы имеете право знать, и в этом нет никакого секрета… Его звали – впрочем, почему «звали»? – его зовут Сергей Иванов. Если мне не изменяет память, Сергей Андреевич Иванов, но в отчестве не уверен. Вам помогут эти сведения?

Петя поморщился, словно ледяная вода попала ему на больной зуб. Ничего себе задачка – найти в России, или хотя бы даже в одной Москве, конкретного Сергея Иванова! Если даже отмести известных тезок неудачливого рекламиста – таких, как министр обороны и автор книг о приключениях ежика и медвежонка, – все-таки сети «Глории» принесут буквально необозримый улов, и на то, чтобы отсеивать рыбину за рыбиной, уйдет слишком много времени.

– Александр Иосифович, – снова набрался храбрости Щеткин, – мне необходимо найти точные сведения об этом Сергее Иванове. Где у вас в институте хранятся данные о нем?

– Скорее всего, в ректорате или в отделе аспирантуры. Конечно, это исключительно ваше дело, господин Нат Пинкертон, но, на мой взгляд, если вы собираетесь обвинить в гибели Кирюши Сережу Иванова, вы на неправильном пути. Эти молодые люди были закадычными друзьями! У них было сходство темпераментов, одинаковые интересы… И даже променять науку на бизнес они решили одновременно, чему я как их наставник не радовался, но, спрашивается, что я мог поделать? Нет, Сережа неспособен был желать Кирюше смерти…

– А кто, по-вашему, способен?

– Никто, – твердо ответил профессор. – Кирюша Легейдо был веселым, обаятельным. Возможно, большие деньги меняют людей, а необходимость участвовать в ежедневной конкурентной борьбе отрицательно меняет характер, но что касается его прежнего окружения, искать среди него убийц – напрасный труд. У нас Кирюшу любили все.

Не особенно полагаясь на эту характеристику, вряд ли реалистичную (ох уж этот ветхий принцип «О мертвых либо хорошо, либо ничего»!), Петя Щеткин выдержал еще беседу с ректоратскими тетушками. Все они, как на подбор, были в летах, полные и громкоголосые; всем им почему-то казалось, что присутствие частного сыщика в стенах их драгоценного учебного заведения бросает тень на институт. «Что же это, по-вашему, мы здесь бандитов готовим? А может быть, диверсантов?» – и прочая бабская чушь. Ну не готовы у нас люди в массе своей помогать следствию!

Тем не менее данные Сергея Алексеевича (как обнаружилось) Иванова, покинувшего институт за месяц до защиты вполне готовой и заранее заслужившей хорошие отзывы кандидатской диссертации, Петя Щеткин у этих темпераментных женщин получил.

Широкоплечий мужчина лет шестидесяти, с непрошибаемым лицом чиновника крупного звена, поднаторевшего в бюрократических играх, в костюме и при галстуке, с портфелем в руке, размашисто шагал от крыльца министерства к автостоянке. Звали его Виктор Иоганнович Петров. Несмотря на заковыристое отчество, в чиновнических жилах Петрова не текло ни капли немецкой крови. Просто дед Петрова в молодости крепко дружил с одним поволжским немцем, и друзья обменялись обещанием: каждый из них назовет сына в честь друга. Потомки того немца, по имеющимся данным, перебрались на историческую родину, так что вполне возможно, что сейчас по улицам Лейпцига или Ганновера расхаживает ровесник Виктора Иоганновича с русским отчеством Тимофеевич… Ах да, у немцев не приняты отчества. Что ж, тем лучше для них. Виктор Петров немало невзгод в жизни перенес из-за того случайного, казалось бы, обстоятельства, что его отца звали Иоганн. Зато в горниле невзгод закалился его характер, и теперь каждый знает: председателя авиакомиссии Петрова голыми руками не возьмешь.

За Виктором Иоганновичем, еле поспевая, торопился мужчина лет сорока пяти, который тоже был официально облачен в костюм и галстук, но под мышкой нес папку для бумаг, имевшую, по сравнению с солидным круглобоким портфелем Петрова, какой-то жалкий, тощий, мизерный вид. Виктор Иоганнович, до того не обращавший на него внимания, вдруг резко остановился, так что носитель папочки едва не столкнулся с ним.

– Величко, мы заключение подписали? – со сдержанным начальническим рыком вопросил Петров.

– Подписали, Виктор Иоганнович, – признал эксперт Величко, – но хочу подчеркнуть, что я не согласен.

– Уже подчеркнул. Там, – Виктор Иоганнович ткнул толстым пальцем в бок портфеля, – есть помета. Что еще?

– Но, Виктор Иоганнович…

– Что «но»? У нас экспертов по топливу сколько в комиссии было? Два. Величко, тебе слово дали?

Величко молча кивнул. На его лице прочитывалось: «На том стою и не могу иначе».

– Дали, – припечатал председатель авиакомиссии. – Второму эксперту слово дали? Дали. Мнения разошлись? Разошлись…

– Но…

– Но я как председатель авиакомиссии обязан учитывать только твое мнение? Так, что ли, по-твоему?

– Нет, но… Я привел аргументы… Веские! – неожиданно вызывающе, слегка даже по-хулигански, добавил эксперт.

– И он привел аргументы, – с холодным тяжелодумным спокойствием указал Виктор Иоганнович. – Веские. Александр Иванович, взвешивать аргументы экспертов ты будешь, когда председателем станешь. А пока уж я сам как-нибудь.

И Виктор Иоганнович Петров, развернувшись, продолжил свой путь к автостоянке. А Величко, оставшись в одиночестве, понуро побрел обратно к зданию.

Завизжали тормоза: машине Лени Савельева едва не впечатался в бок зеленый БМВ. Что характерно, скрючившийся за рулем «бээмвухи» амбал квадратной конфигурации долго еще поливал матом не себя, нарушившего правила дорожного движения, а «этих лохов», которые, по его мнению, обязаны давать ему зеленую улицу, где бы он ни появлялся. «Беда России – дураки и дороги. А самое худшее наше зло – это дураки на дорогах», – мысленно успокоил себя Савельев услышанной недавно шуткой. Чему удивляться? Уровень бытовой культуры в нашей стране очень низкий. А хам остается хамом везде, в том числе за рулем.

Что такое хамство, Леня уразумел еще в нежно-розовом детстве, проживая на окраине. С вечера пятницы до середины воскресенья воздух там был сиз от водочного духа и крепкого мата. Детский опыт навсегда предохранил того, кто впоследствии стал генеральным директором агентства «Гаррисон Райт», от иллюзий в отношении простых трудящихся людей, которые якобы являются форпостом нравственного здоровья. Простой массовый человек в своем естественном состоянии дик, агрессивен и дремуч. Родители Савельева не отличались высокой образованностью, но вот дикими их точно нельзя было назвать. Они не ругали сына за то, что он портит зрение над книгами, они гордились тем, что он знает то, что осталось неизвестно им вследствие необходимости рано начать работать. Гордились даже тем, что сын внешне непохож на них, круглолицых и широкоплечих. Леонид, с его худой фигурой и узким лицом, со своими неизменными очками в тонкой оправе, – интеллигент в первом поколении. И, благодарный родителям за все, что они ему дали, Леня старался их не подвести. Выкладывался в учебе, а по окончании института вкалывал на полную катушку. Его ценили благодаря трудолюбию и старательности – главным образом благодаря этим качествам, поскольку сам Леонид откровенно признавал, что не замечал за собой никаких экстраординарных талантов. Креативщики – те да, те в самом деле талантливы. А для того, чтобы рулить финансами, нужны главным образом аккуратность и ясные мозги. Но, несмотря на эти скромные признания, Савельев был востребован. Да еще как! Даже сейчас, когда Кирилла не стало и неизвестно, что в дальнейшем произойдет с «Гаррисон Райт»…

Так соглашаться сегодня на предложение или не соглашаться? Предложение заманчивое, стоило бы согласиться. Стас будет настаивать… Но, с другой стороны, есть кое-что, о чем Стас понятия не имеет. Савельев не может именно сейчас покинуть агентство. Сейчас – нет…

Ресторан «Фазан» Леонид Савельев неоднократно посещал в разных компаниях и привык как к самому ресторану, так и к его местоположению. Каждый раз, когда он припарковывался возле этого невзрачного строения, в голове у него начинали вертеться профессиональные мысли, заимствованные в процессе общения с креативщиками. Как бы ни был хорош ресторан, но ознакомиться с меню, картой вин, быстрым и вежливым обслуживанием и прочими прелестями клиент сможет лишь в том случае, если войдет в него. А следовательно, чтобы прохожий превратился в клиента, его нужно заманить. Создать вокруг ресторана так называемое пиар-пространство, которое ненавязчиво (а может быть, и навязчиво) приглашало бы полюбопытствовать: какие там блага приготовлены для посетителей? Владельцы «Фазана», ничем не выделявшегося на фоне равнодушных, недавно покрашенных домов одной из центральных улиц, не имевшего яркой вывески, очевидно, никогда не слышали о пиар-пространстве, несмотря на то что рекламисты в их ресторане вечно тусовались. Возможно, в этом невнимании к рекламе скрывалась не слабость, а сила: «Фазан» процветал и, как следствие, мог себе позволить разборчивость в отношении публики. Впрочем, Савельев никогда не хотел в это вникать. Но о пиар-пространстве, точнее, его отсутствии, думал каждый раз, подъезжая к «Фазану».

В зале ресторана Леня чувствовал себя как дома. Немедленно прошел к дальней стене и устроился под стилизованным изображением фазана – символом заведения, – за столом, застеленным белоснежной скатертью. Буквально через две минуты напротив него за стол присел Стас – крупный мужчина в льняном пиджаке и джинсах, лет сорока пяти, с широкой улыбкой и цепким взглядом, которым он обвел зал, словно опасаясь слежки. Но, очевидно, не заметил ничего подозрительного. Рядом стояли всего два столика. За одним – никого, за другим, поодаль, – двое солидных господ с сигарами.

Словно джинн, вызванный из бутылки явлением Стаса, возле столика возник официант. Стас тут считался солидным клиентом. Ничего не скажешь, крупная рыбина. Сазан, а не то так и сам сом. Сам с усам, что называется.

– Мне… зеленый чай, пожалуйста! – заказал Леонид.

«И только?» – вопросила изогнувшаяся бровь официанта.

– И только, – вслух подтвердил Леонид.

– А из горячего что-нибудь?

– Спасибо, нет.

Малоудовлетворенный столь скудным заказом официант повернулся к Стасу:

– Станислав Павлович, вам – как обычно?

– Да, блюдо от шефа, – небрежно бросил Стас. – И виски со льдом, грамм двести. – Далее он обращался не к официанту, который тут же понесся выполнять заказ, а к Леониду: – Будешь у нас работать – тоже вискарь будешь пить круглосуточно. Ты – за рулем, а я уже с шофером. Есть разница, а?

Ну вот, настал самый неприятный момент! Леонид почувствовал, что его нервный желудок выворачивается наизнанку даже в предвкушении зеленого чая. Хотя дело было, ясный перец, совсем не в чае.

– Стас… пойми… не могу я сейчас уйти. Все без меня развалится…

– Лень, и ты пойми, – деловито бросил Стас. – На исполнительного директора московского филиала, да еще и с пакетом акций, да с такими перспективами… Я, конечно, попробую это место для тебя подержать, но…

– Стас, спасибо. Но держать место – только лишняя головная боль тебе.

– Такие люди, как ты, на дороге не валяются. – В скупых на похвалу устах Стаса эти слова звучали как высшее признание достоинства. – Если уж решил переходить…

– Я решил, когда Кирилл был жив. – Леонид говорил вежливо, малоэмоционально, без малейшего напора, но суть его слов от этого не становилась менее категоричной. – Стас, я очень ценю твое предложение. И мне жаль терять такую перспективу. Но Легейдо на меня всегда рассчитывал. И ребята тоже. Не брошу я их…

Возможно, шестое чувство подсказало Стасу, что в ресторане нужно опасаться слежки. Но, во-первых, объектом слежки являлся не он, а Савельев. А во-вторых, искать признаки наружного наблюдения за соседним столиком было весьма наивно. Антон Плетнев, который слышал разговор Стаса и Лени от слова до слова, в ресторан «Фазан» не входил. Не больно-то хотелось питаться в этом буржуйском заведении! За минуту до того, как Савельев заказал зеленый чай, Антон в своей машине, припаркованной поблизости от ресторана, настраивал прослушивающий приемник. Поначалу не слышно было ничего, кроме шипения. Среди помех наконец возникли и стали отчетливо различимы два мужских голоса. Антон настроил технику, и помехи ушли. И возник знакомый голос:

– Зеленый чай, пожалуйста!

Плетнев улыбнулся. По двум причинам. Во-первых, его настроение сразу улучшилось оттого, что сейчас он, возможно, услышит что-то ценное, что позволит изобличить махинации Савельева. Во-вторых, ему вспомнилась ситуация из фильма «Высокий блондин в черном ботинке», где спецслужбы, находясь в фургоне, подслушивают аналогичным образом, через «жучок», сцену любовного свидания, а муж любовницы главного героя, слыша доносящийся из фургона голос своей жены, воображает, будто она там в данный момент находится. Вот так бы кто-нибудь сейчас проходил мимо плетневской машины и подумал: водитель с ума спятил, заказывает сам себе зеленый чай!

Однако по мере продолжения разговора улыбка на Антоновом лице сперва приувяла, а затем и полностью рассосалась. И не потому, что сцена из французской кинокомедии перестала казаться смешной… Просто надежды на то, что Савельев выдаст себя с потрохами, не оправдывались. Напротив, исполнительный директор «Гаррисон Райт», отказываясь от выгодного предложения в пользу друзей, повел себя порядочно и достойно – в общем, по-мужски.

– Или ты, Леня, такой хитрый жук, что заметил мой «жучок»… – вполголоса пробормотал себе под нос разочарованный Антон. – Но вряд ли. Я – хитрее… Или ты и правда такой благородный… Или что-то тут не так.

Однако по мере дальнейшего хода разговора лицо его разглаживалось, теряло выражение недовольства. Стас не желал так просто прекращать разговор. Он был настойчив. Оказывается, Савельев являлся ценным финансовым кадром: по крайней мере, благополучный мордатый Стас, для которого посещение дорогостоящего «Фазана» – заурядный эпизод (иначе что означает его реплика «Как обычно»?), не собирался отказываться от такого сотрудника из-за каких-то эфемерных соображений чести и верности. Стас настаивал, слегка запугивал, улещал… И Леонид нехотя, словно из него клещами вырывали это признание, соизволил согласиться:

– Ну хорошо, ты меня убедил. Я согласен обдумать твое предложение. Но дай мне хотя бы месяц.

– Много!

– Ну, допустим, две недели…

– Так и быть. Чего не сделаешь ради хорошего человека! По такому случаю стоит выпить. Половой, еще вискарь!

– Стас, напоминаю, что я за рулем…

«Вот так-то, – удовлетворенно вздохнул Антон Плетнев. – „Согласен обдумать“ – можно трактовать в ту и в другую сторону, а на деле все ясно. Игра в благородство – не подкопаешься… А ты, Леня, оказывается, отменный артист!»

Варя Воронина сидела за письменным столом у себя в комнате, пытаясь сосредоточиться, но у нее ничего не получалось. Брошюра «В помощь поступающим в медицинский вуз» напрасно распахнула перед ее невидящими глазами список литературы по биологии. Жара влияла? Да, наверное, и зной, и эти мухи, жужжащие под потолком, вьющиеся вокруг люстры, которая не включена… Странно, неужели они помнят, что эта вещь с наступлением темноты испускает свет, притягивающий насекомых? Но на самом деле Варя отлично знала, что и температура в двадцать восемь градусов, и мухи здесь ни при чем. Она не видела строчки справочника, потому что перед глазами стоял папа. Какой он был, когда утром собирался на работу, что бывало постоянно. И, как бывало постоянно, вечером должен был вернуться, но не вернулся… Что с ним? Где он? Варя не маленькая, она знала, что люди иногда пропадают, и тогда их разыскивает милиция, и фотографии их показывают по телевизору… Варе всегда было грустно видеть эти фотографии: каждый раз она не могла не думать о том, что этих людей, которые смотрят с телеэкрана – пристально, с улыбкой или с затаенной печалью, – скорее всего, нет в живых. Неужели и папа?.. Нет-нет, он не потерявший память старик и не подросток, попавший в плохую компанию. Он сильный, тренированный, он сумел бы защитить свою жизнь… Но тогда – где он? Почему он не возвращается домой?

И при чем тут разбившийся самолет?

Когда приходили из милиции, мама прогнала Варю: «Нечего тебе тут торчать, иди к себе, занимайся». Но через стену в их доме слышимость отличная, и Варя почти все поняла. Какой-то Кирилл с какой-то необычной фамилией погиб – разбился на самолете. Папа был его инструктором. После крушения самолета папа пропал.

Они думают, что папа виноват в аварии? Что он хотел гибели Кирилла – как его там? Но это невозможно! Папа – опытный авиаинструктор, он не мог ничего перепутать! И уж тем более не мог никого убить. Разве они знают, как шестилетняя Варя с папой гуляли по аллеям парка, кустящегося летней зеленью, и вдруг увидели ползущего поперек асфальтовой дорожки слизняка? Слизняк был толстый, пупырчатый, как огурец, длиной в палец взрослого; за ним тянулся влажный стеклянистый след. Варя испугалась, подняла ногу, чтобы туфелькой раздавить мерзкое существо, но папа остановил ее. «Нельзя! Доченька, как ты можешь? Он ведь живой!» – «Но он такой противный!» – «Все равно нельзя его убивать. У него своя маленькая жизнь. Он тоже хочет жить, как и мы. Представь, что какой-нибудь великан раздавил бы тебя только за то, что ты ему не понравилась…» Насупленная, но способная в своем возрасте осознать важность отцовского урока Варя наблюдала, как папа листочком захватил слизняка и забросил его подальше в зеленые заросли, чтобы кто-нибудь здесь на него действительно не наступил – хотя бы случайно…

Чтобы папа мог убить человека? Бред! Наверняка тут что-то другое. Папа вернется и все объяснит. И тогда они вместе посмеются над этими глупыми милицейскими предположениями.

Чуть ли не больше папы Варю беспокоила мама. Она что-то частенько стала плакать у себя в комнате… Ну это понятно и неудивительно. Но удивительно другое: она плакала не так, как будто скучала о папе. Она плакала как-то… раздраженно. Варя помнила: когда между родителями случались ссоры, мама иногда вот так ударялась в рыдания – и это был последний весомый аргумент: папа, который не выносил женских слез, немедленно сдавал свои позиции. Ну а теперь-то, когда папы рядом нет, что заставляет маму плакать именно так, а не иначе?

Ну вот, кажется, опять началось! Из-за тонкой стены снова доносились глухие, придавленные всхлипывания. Намеренная выяснить все раз и навсегда, Варя вскочила из-за стола, прихватив брошюру.

– Мам, – нарочито громко спросила девушка, ворвавшись в родительскую спальню, переставшую в эти дни быть запретной для нее, – ты не видела мой справочник «Основы медицины»? Толстая такая книга, в синей обложке. Я ее куда-то дела… Мам?!

Видеть толстую синюю книгу «Основы медицины» Галина не могла ни в коем разе: такой книги у Вари не было. Вполне возможно, что книги с таким широкомасштабным названием вообще не существовало. Но все эти мелкие хитрости отступили на второй план и сделались неважными, стоило Варе бросить взгляд на мать. Галина сидела спиной к ней, на разобранной супружеской постели – вторая половина застелена, только в изголовье покрывало откинуто, сдвинута подушка. Плечи Галины вздрагивали от плача. Галю затопила с головой жалость и еще какое-то обжигающее чувство… Может быть, стыд? Но почему?

– Мама! – Варя бросилась к ней, присела рядом, не решаясь дотронуться, обнять, погладить по голове. – Мам, ну перестань! Нельзя плакать. Надо верить, что все хорошо, папа всегда так говорит. Он скоро найдется и все как-то объяснит…

– Уже… объяснил… – всхлипнула Галина. В голосе ее звенели нотки привычного раздражения. – Вот что я под подушкой у него нашла.

Она протянула дочери кулак, в котором все еще сжимала лист бумаги – судорожно, будто не в силах расстаться с ним. Осторожно разжав ее пальцы, Варя вынула листок, вырванный, очевидно, из ее тетради в клеточку. Развернула и начала читать вслух:

– «Галя! Прости. Сейчас тебе…»

Плечи Галины вздрогнули, словно ее по спине ударили хлыстом, и Варя продолжила чтение про себя:

«…больно, но ты поймешь меня. Я не могу поступить иначе. Поцелуй Варьку. Твой С. В.».

– «Поцелуй Варьку», – повторила Варя. – Мам, ну поцелуй меня, ты чего?

Наконец-то она, словно переступив какой-то барьер, нашла в себе силы обнять мать, которая порывисто поцеловала ее в щеку и зарыдала на ее плече. Как будто Варя – взрослая, а мама – маленькая. Для Вари это было новым, ошеломляюще непривычным. Раньше всегда папа утешал маму, когда она плакала, а теперь Варе словно пришлось играть роль собственного отца. И она не понимала, нравится ей эта ответственная роль или нет.

– Ничего не понимаю, – громко высказалась Варя, чувствуя, как материнские слезы туманной мелкой влагой орошают ее шею.

– Ты все понимаешь, Варюша… Не нужны нам эти утешения, надежды эти – не нужны!

– Мама! Ну да, это как-то… похоже на предсмертную записку. Но папа же не мог… никаких причин не было…

Галина вдруг вырвалась из объятий дочери. Извернулась, как скользкая большая рыбина, уставилась на нее в упор злыми мокрыми глазами.

– Не прикидывайся! – завопила Галина. – Все ты понимаешь, ты уже взрослая! Не защищай отца!

– Мама, да ты о чем? От чего я его защищаю?

– Он ушел! Он бросил нас! И даже не поговорил со мной… Записку написал – и все: на, мол, тебе!

– Как ушел? Куда ушел?

– А куда уходит мужик в тридцать девять лет от жены, которой сорок три? – продолжала бушевать Галина, но крик ее иссякал, сбивался на хрип. – К другой женщине! Молодой и красивой!

Варя посмотрела на мать с неподдельным удивлением и ужасом. Ничего не зная о многолетней ревности, разъедавшей Галинино сердце, как едкая щелочь, девушка была близка к мысли, что мама от горя сошла с ума. Трудно было поверить, что папа мог убить человека, но то, что он мог променять их с мамой на какую-то постороннюю женщину, – это вообще уже выходило за пределы всяческого вероятия.

И эта записка – в ней не было ничего, что указывало бы на то, что папа… ну что папа снова полюбил… Алое зарево полыхнуло перед глазами девушки, будто у нее в голове взорвалась начиненная возмущением граната.

– Все ты врешь! – заорала Варя на мать. – Все ты выдумываешь ерунду какую-то! Папа всегда любил только тебя, это ты, видно, его совсем не любишь!

– Варя, послушай…

– Слушать не хочу!

Словно спасаясь от стихийного бедствия, Варя понеслась к себе в комнату. Хорошо, что сейчас лето: сбросить легкий халатик и влезть в джинсовую юбку и клетчатую рубашку – пара минут. Галина стояла в дверях, потом последовала в прихожую, где Варя, стиснув зубы, принялась возиться со шнуровкой кедов, и все это время мать пыталась что-то договорить, но дочь демонстративно молчала, показывая, что совсем ее не слушает.

– Варюша, я бы не поверила никому другому, но я его видела… Нашего папу… С этой сукой!

Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась побелка. Прозвенел вниз по ступенькам ожесточенный девичий бег.

Галина снова осталась одна. Теперь – совсем одна.

– А все-таки, Таня, ну что у вас за профессия? Не понимаю! По-моему, если человеку нужна какая-нибудь вещь, допустим мясные консервы, он идет и покупает. И чтобы узнать, те ли это консервы, которые он любит, просто прочтет на банке состав, вот и все. Лично мне реклама не нужна. Я ей не верю. Не то чтобы я вас осуждал, но честно, что думаю, то и говорю.

Такие провокационные разговоры вел Антон Плетнев с Таней Ермиловой, пытаясь вызвать ее на откровенность. Может, когда она разозлится в ответ на упрек ее любимой профессии, разговорится о том, что за авантюру она собирается провернуть с исполнительным директором. А то молчит как партизанка! Переживай тут за нее… дурочку…

Против ожидания, Таня не обиделась и не рассердилась. Она всего-навсего улыбнулась, но не обычной, озорной улыбкой, а тонкой, превращавшей ее из парнишки в даму, и спросила:

– А вы полагаете, Антон, что, делая покупки, люди руководств0уются исключительно рациональными причинами?

– Если это богачи, которым деньги девать некуда, – твердо высказался Антон, – то, наверное, они покупают вещи, которые им вовсе не нужны, только чтобы поддерживать престиж. А обычные люди, тем более бедные, – да, исключительно рациональными. У них денег в обрез. На самое необходимое с трудом хватает, где уж тут лишнее покупать!

– А вот представьте себе, Антон, такую ситуацию. Двое молодых супругов ограничены в средствах и не могут позволить себе, как вы сказали, ничего лишнего. Но у мужа осталась еще с досемейных времен такая страстишка, как коллекционирование – чего бы? – ну, к примеру, гоночных автомобильчиков. Жена замечает, что, когда они идут куда-нибудь вдвоем, муж ненадолго останавливает взгляд на витрине, где выставлена новая модель автомобильчика, которой как раз не хватает в его коллекции… Но только – ненадолго! Муж прекрасно знает, что игрушка эта дорогая и бесполезная. Знает об этом и жена. Но она также знает, что она любит мужа и хочет доставить ему удовольствие. Поэтому накануне его дня рождения она все-таки пробивает брешь в семейном бюджете и из никаких денег покупает ему автомобильчик. Все довольны и счастливы. Хотя ничего полезного они не приобрели и, наверное, им придется себя в чем-то урезать… Но в этот день рождения они получили столько радости от бесполезного автомобильчика, сколько не доставили бы им необходимые продукты, купленные на ту же сумму.

Антон задумался.

– Счастливы самым необходимым, Антон, только самые примитивные племена. Любая цивилизация построена на лишнем. Так что, пока мы не докатимся до уровня африканских пигмеев, люди моей профессии не пропадут.

– Неужели любая цивилизация? – Антон проявил долю скептицизма. – А как же Советский Союз? В советские времена рекламы не было!

– Была, и еще какая! Только рекламировались не товары, а социальный строй. Сейчас, по крайней мере, не хочешь покупать товар – и не покупаешь. А советскую идеологию всем подряд навязывали…

В словах креативного директора содержалась некоторая уязвляющая правота, с которой Плетнев смиряться не хотел. И он ответил – горячо, хотя и не в соответствии со строгой логикой:

– А по-моему, эти молодые супруги, вместо того чтобы на игрушечную машинку тратиться, лучше занялись бы любовью. Или сходили бы погулять на природу – в лес, в поле, в парк. Вот и было бы им бесплатное удовольствие… В конце концов, если есть любовь, разве нужен товар? Это только одинокие дамочки средних лет увлекаются шопингом, ну и еще такие, которых мужья не удовлетворяют…

Антон замолчал, сообразив, что слишком далеко зашел. А что, если Таня не замужем? Похоже, так оно и есть… И то, что ей намного больше двадцати, он с первого взгляда просек правильно… И тем не менее, как идиот, брякнул! Ничего себе сотрудничество получилось! Попрет она его сейчас из агентства, обязательно попрет…

Но Таня снова не рассердилась. Хотя у губ возникла горькая складка.

– Любовь, Антон, – это самая дорогостоящая вещь на свете. Дается бесплатно, а платить приходится всю жизнь.

Это она точно припечатала! Это было близко и понятно Плетневу. Он любил свою жену – и после ее гибели заплатил за любовь нервным срывом и мучительным пребыванием в психиатрической клинике. Он любит сына – и постоянно расплачивается беспокойством о том, жив ли Васька, здоров ли, все ли с ним в порядке… Все правильно. Как говорится, закон бытия.

А чем расплачивается Таня Ермилова? Креативный директор производила впечатление бодрой и веселой, как всегда на рабочем месте, но веки у нее припухшие, покрасневшие. Много плакала? Мало спала? В чем причина этих бессонных ночей и тайных слез? В чем причина этого горького замечания о любви, которое мог сделать только человек, не понаслышке знакомый с любовью и с ее последствиями…

– Таня, – спросил Антон, поражаясь собственному нахальству, – признавайтесь, только начистоту: кем был для вас Кирилл Легейдо?

И без удивления услышал:

– Кирилл? Он был самый лучший на свете Карлсон…

Глава третья Реклама и рекламисты

Съемка рекламного ролика для французской фирмы «До» должна была начаться с минуты на минуту, но отчего-то задерживалась. Оператор битый час возился с моушен-контролем, или, в обыденной речи, попросту моушеном – высоченной бандурой, напоминающей стартовую конструкцию для запуска ракеты, на макушке которой установлена кинокамера. Эта хитромудрая штуковина управляется с компьютера и запрограммирована на определенный цикл движения, что необходимо для особых возможностей съемки… Но вот как будто бы моушен наладили, а не снимают. Почему?

– У актрисульки острое воспаление звездности, – прошептал продюсер Шершнев на ухо арт-директору. – Говорит, у нее в туфле гвоздь вылез, ногу царапает. А какой такой гвоздь, спрашивается? С какой такой матери ее гвоздь беспокоит, когда она лицом играть должна, а не ногами? Туфель ее в кадре не планируется…

Этот Шершнев был вообще колоритной личностью. Никто не видел, чтобы он пил спиртное, но и полностью трезвым его никто не встречал. Нет, такого, чтоб на ногах не держаться, – ни-ни, а всегда, как это в народе называется, навеселе. Хотя слово «веселый» с Шершневым как-то не сопрягалось. Скорее, язвительный. Просторная пестрая рубашка с расстегнутым воротом, продырявленные джинсы, очки с круглыми дымчатыми стеклами, а в довершение облика – неизменная трехдневная небритость, которая вроде бы вышла из моды, но Шершневу безумно к лицу, вот он и не расстается с ней. Волосы до плеч, светлые, но не сказать чтобы выдающиеся по красоте. В целом похож на обрюзгшего, потолстевшего и небритого Джона Леннона, который вынырнул из омута концертов и наркотиков, чтобы завалиться на съемку рекламного ролика и втихую изводить арт-директора байками из своего немалого опыта… Имелся в виду опыт, которым располагал не Леннон, а Шершнев.

– А вот, еще до «Гаррисон Райт», довелось как-то раз снимать броненосца, – шептал Шершнев прямо в ухо, обдавая арт-директора сложным запахом алкоголя, летнего мужского пота и дорогого парфюма.

– «Броненосец “Потемкин”», что ли? – из вежливости уточнял арт-директор, как можно тактичнее отстраняясь: букет ароматов был невыносим. И так лето, жара эта чертова, тьфу, так еще приходится в свете софитов париться!

– Какого там, блин горелый, «Потемкина»! Натурального броненосца! Ну зверь такой латиноамериканский, весь в броне.

– А что рекламировали? – проявил интерес арт-директор. В насыщенной пылью и плотной духотой атмосфере студии ему был противен даже собственный запах. Нет, ну до чего же все-таки вонючее существо – человек! Хуже броненосца, наверное… Хотя толстяк арт-директор понятия не имел, чем пахнут броненосцы. Нюхать как-то не доводилось. Наверное, к счастью.

– Рекламировали-то? Внедорожник один, неважно… Ну, короче, слушай сюда. Требовалось, чтобы броненосец бежал прямо на камеру сквозь пустыню… Они вообще-то в пустынях не водятся, но это тоже неважно, пустыню у нас подрисовывают аниматоры… В общем, вся фишка в том, чтобы заставить его бежать на камеру. А он, гаденыш волосатый, свернулся, как улитка, – и ни в какую! Тот тип, который нам его притаранил, говорит: броненосцы дрессировке не поддаются. Так оператор у нас, представь, Киплинга к этому делу присобачил. Сказка у Киплинга, «Откуда взялись броненосцы», помнишь? Смутно? Вот и я не помнил. А оператор вспомнил. В сказке чего-то было типа того, что броненосца надо бросить в воду, чтобы он развернулся. Мы, значит, послушались оператора и стали нашего бронированного друга топить! Принесли на съемочную площадку корыто алюминиевое с водой, свалили туда броненосца… Он в воде развернулся – и деру! Через бортик перевалил, оператора поцарапал…

– Ну и что в итоге вышло с броненосцем?

– А, херня. Засняли его с двух ракурсов, мокрого, а движения анимацией подрисовали. В ролике шпарит он как миленький, рассекая песок, а потом в облаке песка за ним появляется крутой внедорожник…

Бородатого толстяка мало волновали привычки и облик броненосцев. Его притягивало личико рекламной звездульки, измененное гримом в сторону большей выразительности. Жемчужно-бледная кожа, опушенные веерами ресниц глаза, маленький до безволия подбородок, крупные губы… Эти губы в течение последнего получаса ни минуты не оставались в покое: актрисочка говорила, говорила и говорила. Распоряжалась. Дерзила. Жаловалась…

– Какого хрена ты заменил Жанну этой сопливкой? – доверительно поинтересовался Шершнев.

– Я бы не заменил! Но разве ты не слышал, что Жанна…

Теперь бородач зашептал что-то на ухо Шершневу, круглые очки которого самопроизвольно полезли на лоб.

– А-а, – с уважением и некоторым благоговейным ужасом протянул Шершнев, – тогда другое дело. Как ты думаешь, это нарочно, да?

– Случайно такие вещи не происходят.

– Нет, ну я в смысле, это было направлено против «Гаррисон Райт»?

– Если даже и было направлено, то чего они добились? Одну актрису заменили другой, только и всего.

– Но ты смотри, не вышло бы шухера. Французы ведь Жанну утверждали? Смотри, клиенты таких подмен ох до чего не любят. Клиент – создание нервное и своенравное, как кисейная барышня в климаксе.

– А у нас гарантийное письмо. Мы оговариваем возможность замены.

– Ну смотри.

– А чего мне смотреть? Пусть бдят вышестоящие…

Молодая, но уже приобретающая известность как звезда сериалов актриса то ли нервничала перед съемками, то ли действительно старалась продемонстрировать собственную важность. Сначала просила стакан лимонада, уверяя, что у нее пересохло в горле и голос совсем пропал, хотя в кадре ей не придется произносить ни звука. Потом была эта история с туфлями… Теперь ее пугала нависающая над ней громада моушена.

– А эта шту-ука безопа-асна? – протянула актриса инфантильным голоском.

– Ну чтоб совсем безопасна – так не бывает. Рухнуть и приплюснуть может за милую душу, – с подчеркнутым спокойствием отозвался Шершнев. – Но вы – Марина?.. – Мариночка, не волнуйтесь, на этот случай, по технике безопасности, рядом с моушеном обязан дежурить наш человек. Вот видите, тот, который стоит возле красной кнопки? В случае опасности он подставит свое могучее плечо, и с вашей очаровательной головы даже волос не упадет.

Звездулька Марина захлопала своими выразительными ресницами, которые наверняка очень трогательно смотрелись в сериалах. Голова у нее и впрямь была очаровательная, но, по мнению арт-директора, скорее красивая, чем умная. Ему показалось, Марина вряд ли поняла, что Шершнев шутит… Но с какой стати арт-директору вмешиваться? Пусть Шершнев сам разбирается со своими шуточками. Арт-директору тоже захотелось пошутить. Поделиться, в свою очередь, случаем из жизни.

– Помню, как в начале девяностых прихожу это я на «Центрнаучфильм», – совершенно в шершневском духе продолжил он. – Спрашиваю: «Можете снять для нас рекламный ролик?» Они отвечают: «Можем. Сколько частей?»

Шершнев, которому не надо было объяснять, что одна часть составляет десять минут, сдержанно посмеялся.

Место продюсера возле актрисы занял режиссер, который отнесся к Марине, как скульптор к глиняной статуе. Безжалостно гнул ее, выкручивал ей шею, разворачивал в нужном ракурсе лицо. Лицо от этих манипуляций приобрело страдальческое выражение, что прибавило ему благородства.

– А теперь улыбочку! – садоэротически скомандовал режиссер.

Марина искривила губы в улыбке.

– Не то, не то! Мягче! Выражай наслаждение! Ты наслаждаешься!

Марина с искривленной, как у повешенного, шеей пыталась выразить наслаждение.

– Уже ближе! Уже почти то! – не унимался режиссер. – Молодец, Мариночка! Поняла?

Марина собралась кивнуть, но кивать было нельзя, и в знак согласия она всего лишь полуприкрыла глаза. Режиссер отступил на пару шагов и критически оценил свое произведение. Должно быть, Леонардо так смотрел на «Джоконду», решая: не надо ли побольше открыть ей рот, показав в улыбке зубы?

– То, что надо, – вынес вердикт режиссер. – Марина, ты все поняла? Теперь то же самое, но в динамике. Сначала у тебя угнетенное выражение лица. Будничное, расслабленное. Уголки губ опущены – тебе чего-то не хватает. Представь, что у тебя давно не было мужика, что ты хочешь есть…

– А я в самом деле голодная…

– После съемок пожрешь! – прикрикнул режиссер. – Ну и артисты пошли, только и мыслей что о желудке! То ли дело – Качалов, Ермолова, Юрий Никулин… Ну ладно. Твои желания подавлены – отсюда трагизм. Ты наклоняешь голову, в этот момент к тебе подлетает анимашка… И ты преображаешься! Твое лицо расцветает! О голове не забывай: делай так, как я показывал. Ну, поехали!

С этим гагаринским восклицанием режиссер отступил в тень, присоединившись к арт-директору и продюсеру. Актриса напустила на себя сдержанный трагизм, выразив тем самым первую степень готовности. Оператор удалился к дальней стене комнаты, к компьютеру, с которого управлял движениями моушена… И в ту же минуту нормальную рабочую атмосферу съемочной площадки разорвал пополам отчаянный крик.

– Ну что-о-о такое? – раненым изюбрем взревел режиссер. – Марина, почему не работаем? Ну-ка, живо, мордочку повыразительней!

– Он отошел! – взвизгнула Марина.

– Что, кто, куда отошел?

– Человек! Который должен держать вашу падающую башню!

Режиссер посмотрел на актрису, как на маленькую девочку, которой нужно каким-то образом растолковать, что в темной комнате не водятся буки и бяки.

– Марина, моушен не падает. Это его нормальное положение.

– Нет, не нормальное! Я же вижу, что он сейчас упадет.

– Марина, за все время моей работы в рекламном бизнесе не было случая, чтобы моушен упал.

– Но ваш продюсер сказал только что…

– Гос-споди, – простонал режиссер, – прикончите меня кто-нибудь! Шершнев, объясни этой дуре, что это всё твои приколы.

Попытка объяснения затянулась. В глазах Марины было явственно написано, что она ни на грош не верит Шершневу и считает, что он по нечаянности выдал служебную тайну, а теперь пытается запудрить потенциальной жертве мозги. Съемочное время между тем шло, денежки капали… Все завершилось тем, что Шершнев и арт-директор, точно стражи у средневековых ворот, вытянулись по обе стороны моушена. Арт-директор то и дело задирал голову, пугливо озирая конструкцию, напоминающую гибрид Пизанской и Эйфелевой башни… Он мог понять Марину. Поверить в устойчивость моушена было нелегко.

Двойное сопровождение опасного механизма, видимо, успокоило актрисульку, потому что дальше съемочный процесс покатился без осложнений. Звезда сериалов, идущих по дециметровым каналам, усердно хлопотала лицом, изображая то усталость с оттенком трагизма, то необозримое, как море, наслаждение. Арт-директора наблюдение за этими потугами артистизма забавляло, но не более того. Основные мысли его текли параллельно съемкам и не имели никакого отношения к художественным достоинствам рекламного ролика.

На самом деле Шершнев зрел в корень, и замена актрисы могла обернуться серьезными неприятностями. Откровенно говоря, агентство «Гаррисон Райт» вытащило эту Марину, словно шулер – запасную карту из рукава. Французы, представители фирмы «До», с самого начала запали именно на Жанну Борисову, и не из-за ее французского имени, а по причине максимального соответствия ее лица образу их продукции. Так они, по крайней мере, заявили во время предоставления им креатива. На фотографии Марины едва взглянули, чтобы снова вернуться к Жанне… Да, замена неравноценная. Но кто же знал? Форс-мажорные обстоятельства, ничего не поделать…

«Все кончится хорошо», – сказал себе арт-директор, пытаясь заглушить внутри голос, утверждающий, что все может кончиться отнюдь не хорошо.

– Лучший на свете Карлсон… – задумчиво, почти мечтательно повторила Таня, и Антон замер, не стал задавать никаких вопросов, чтобы не разрушить это ее трепетное состояние, в котором она могла наговорить что угодно, в том числе и важное для раскрытия убийства. – Знаете, в чем суть Карлсона? За что его так любят? За то, что в нем есть все детские черты – в концентрированном виде. Вот вроде бы и сластена, и жадина, и хвастун, но при этом так наивен и простодушен, что все это ему прощается… Вот и Кирилл был сущим ребенком.

– Хвастуном, сластеной и жадиной? – изобразил непонимание Антон, и Таня, раскусив игру, охотно рассмеялась, хотя глаза у нее остались невеселыми.

– Ну покушать он любил, похвастаться тоже, если понимать под хвастовством рекламу агентства… Но главное, Кирилл был воплощением творческого начала. Понимаете, Антон, дети – это самые творческие люди на земле. Они рисуют, лепят, сочиняют стихи, объясняют мир, выдвигают идеи без оглядки на взрослые оценки. Они еще не зажаты, не подчинены критериям «хорошо – плохо», они просто творят в свое удовольствие, и все. Это потом жизнь их обломает, скажет «ты дурак, ты бездарность», заставит зажиматься, таить все лучшее в себе… Взрослые очень зажаты, Антон, понимаете? А чтобы выдвигать нестандартные идеи, которые сработают в рекламе, нужно иметь смелость, нужно снять все зажимы. Кирилл отлично умел это делать! Вспомнить только, как мы играли в бумажные снежки…

– Снежки? Бумажные?

– Да! – На этот раз Таня засмеялась искренне, вспомнив что-то по-настоящему веселое. – Это такое упражнение для развития креативности. Сначала нужно скатать из бумажки шарик, пользуясь только тремя пальцами – большим, средним и указательным… Вот так!

Танина тонкая ловкая рука без труда продемонстрировала то, что было сказано на словах. «Видно, немало тренировались», – отметил Антон. Его некреативные пальцы, привыкшие нажимать курок и крушить челюсти, вряд ли справились бы с такой ювелирной работой.

– А потом, – свернутая бумажка клюнула Антона в грудь и отскочила, – побросаться ими… Ну давайте, не спите! Теперь вы мне бросайте!

Антон поймал бумажку, не долетевшую до стола, и запустил в Таню. Та снова запулила в него этим микроскопическим снежком… Через полминуты таких упражнений Антон поймал себя на том, что улыбается.

– Ага, подействовало! – торжествовала Таня. – Антон, вы, должно быть, думаете, что мы все здесь ненормальные…

– Ну почему же ненормальные…

– Ну, по крайней мере, глупостями занимаемся. Разве не так?

– Ну…

– Да вы не стесняйтесь! Со стороны, конечно, выглядит глупо, но ведь детские игры тоже кажутся глупостями. Задача этого и подобных упражнений заключается в том, чтобы растормошить ребенка в себе.

Как бы утомясь от этого напряжения, Таня, в последний раз поймав шарик и точным баскетбольным броском отправив его в мусорную корзину, упала на стул. Лицо ее подернулось тенью, на нем словно наметились линии, прочерченные лекалом разочарованности для будущих морщин. Тонкая рука машинально выдвинула верхний ящик стола, пошарила в нем и вынырнула пустой. Таким жестом курильщики ловят пачку сигарет – Антон не мог ошибаться. Она недавно бросила курить? И, должно быть, не только курить… Какие еще привычки оставила в прошлом эта молодящаяся женщина, похожая на мальчика?

– Кирилл был талантливым руководителем, – как бы в ответ на его невысказанный вопрос, призналась Таня. – Меня всегда считали перспективной, но только ему удалось по-настоящему высвободить мою креативность… растормошить во мне ребенка… Ну и… Стоит ли объяснять? Любовь – это ведь тоже детское чувство. Такое яркое, такое открытое… такое творческое…

– Вы были?..

– Нет, не то, что вы подумали. – Таня передернулась, точно задев болезненный порез, который начал кровоточить. – Мы не были любовниками. Нет-нет, совсем не так.

– А кем были? – впрямую, минуя галантность, спросил Артем.

Таня поежилась.

– Просто сослуживцами, друзьями… Нет, не так, все не так! Мне трудно это объяснить. Знаете, некоторые обстоятельства понятны только изнутри, а со стороны… Я чувствовала его внимание к себе… Да что там долго говорить, я была влюблена в него. И я очень надеялась, что он ответит мне взаимностью.

– Несмотря на то, что он был женат? – Антон прикинулся бестактным дурачком.

Таня слегка скривила губы. Сейчас она выглядела мальчишкой, который собирается сказать гадость.

– А что, разве мужчин когда-либо останавливало наличие жен?

– Ольга Легейдо – красавица.

– Да, этого отрицать нельзя. За экстерьер он ее и выбрал. – (Не родилась еще та женщина, которая проявила бы великодушие к сопернице!) – Но Ольга – никто, поверьте мне. Просто игрушка, понимаете, райская птица! Он ее выбрал потому, что у него долгие годы тянулось безнадежное влечение к какой-то Лене, чужой жене, а потом то ли влечение прекратилось, то ли решил, что надо круто менять жизнь, вот и женился на Ольге. Это я все знаю от его старых друзей, может быть, это сплетни… Но я знаю, что отношения у них с Ольгой были странноватые. Я не раз видела их вместе и отвечаю за свои слова. От любящей пары исходит тепло, вы, наверное, сами чувствовали. А тут – сплошной холод, хотя не ругаются, не дерутся, но лучше бы дрались, драка все-таки выражение того, что люди друг другу небезразличны… В общем, если бы он решил быть со мной вместе, Ольга его не остановила бы. Наверное, я ошибалась относительно Кирилла… и относительно себя. Если бы он видел себя в роли Пигмалиона креативности, а меня – в роли Галатеи, может быть, у нас бы что-то и произошло. Не знаю, не знаю. Но дело в том, что у нас все получилось как-то по-детски. Не миф, а сказка. Не Пигмалион, а Карлсон… Карлсон, понимаете, он такой непостоянный! В этом его очарование.

– Точно. Пропеллер в заднице. Был и улетел. – Намеренной грубостью Антон собирался вернуть эту женщину (девочку?) к действительности. Этот тип пудрил ей мозги при жизни, а после его смерти она продолжает пудрить мозги самой себе… Проснись же ты! Молодая, красивая, талантливая, неужели стоит тебе сокрушаться о том, кого больше нет, тратя свои драгоценные женские годы? Смотри, их ведь не так уж много остается! А дальше будешь старая, печальная, никому не нужная, и ничего, кроме воспоминаний, у тебя не будет.

Таня посмотрела на него глазами, превратившимися в трагические блюдца. Ну да, конечно, как же! Этот тупой мент (для нее он тупой мент) отмочил такое кощунство!

– Как вы способны!.. Как вы!..

– Способен, – жестко подтвердил Плетнев. – Вы, Таня, так расписываете покойного, – он выделил последнее слово, – что невозможно поверить, как это у какого-то монстра поднялась на него рука.

– Я же вам намекала… большие деньги…

Возмущение Тани было так велико, что она позабыла и о своей предшествующей конспирации, и о прослушивании. А верила ли она в прослушивание на самом деле? Плетнев симпатизировал Тане, но он прежде всего был на работе, что вынуждало к необходимости проверить все версии. Так ли безупречна, чиста и незапятнанна Таня, как хочет показать? Знаем мы этих влюбленных дамочек! Что-то надтреснутое чудилось Антону в изъявлениях любви к покойнику, рассказах о том, каким он был талантливым и необыкновенным. Что-то натянутое, чересчур, против смысла, эмоциональное – в том, как она сейчас настаивала, незаметно для себя повышая голос:

– Но я же вам говорила… что Ле…

И внезапно, словно радиоприемник, переключенный на другую волну, принялась нести нечто совершенно не согласующееся с темой разговора:

– При обсуждении рекламных проектов мы часто используем так называемый метод шести шляп, который способствует продуктивности мышления. Его придумал американский ученый Эдвард де Боно. Вот представьте себе цветной телевизор. Наш глаз, по существу, не видит картинки, мы видим три луча, каждый из которых проецирует свой основной цвет. Эти три цвета смешиваются на экране, и получается разноцветная картинка, которую зритель способен воспринимать. Метод шести шляп – это применение того же принципа в мышлении. Вместо того чтобы пытаться делать все сразу, мы можем научиться уделять внимание разным аспектам мышления по одному за раз. В результате сочетание этих различных аспектов дает мышление в полном цвете…

Изрядно обалдевший Плетнев все понял, когда услышал шаги, не заглушенные нарочито громким Таниным голосом, и особенно когда увидел краем глаза знакомую небольшую фигуру, одновременно хрупкую и надменную, которая всунулась в кабинет.

– А я тут, Лень, для товарисча сыщика бесплатные курсы рекламиста устроила! – с девчоночьей беспечностью осведомила исполнительного директора Таня.

– Интересно – жуть, – серьезно подтвердил Антон. – Теперь все узнаю про то, как рекламщики дурят нашего брата потребителя… Так что там про шляпы? Как они мыслить помогают?

– Значит, шесть шляп. – Таня горела учительским энтузиазмом. – Красная, желтая, черная, зеленая, белая и синяя. В сущности, это еще одна ролевая игра. Когда предстоит обсудить важную проблему, человек, чтобы добиться объективного решения, должен представить, что, сменяя шляпы, он меняет стиль мышления. Красная шляпа у нас отвечает за эмоции, интуицию, чувства и предчувствия. Не требуется давать обоснование чувствам, надо просто их высказывать…

– А почему шляп именно шесть?

– Потому что именно это – оптимальное количество. Меньше было бы мало, больше – много. Так на чем мы остановились?

– На черной шляпе. – «Надену я черную шляпу, поеду я в город Анапу», – мысленно пропел Плетнев.

– Ну до черной еще дожить надо. Черная шляпа – это у нас осторожность, суждение, оценка… словом, критика. Но сначала желтая шляпа. Она у нас символизирует преимущества проекта. Почему это стоит сделать? Почему это можно сделать? Почему это сработает? А затем действительно идет черная шляпа. Сработает ли это? В чем недостатки? Что здесь неправильно?

– Ну не буду вам мешать, – махнул рукой Леонид, собираясь выйти, и застыл у двери, остановленный Таниной репликой:

– Лень, а ты зачем приходил? Что тебе надо?

– А, да я, собственно, спросить… господина сыщика. Не нашли еще того, кто убил Кирилла? Может быть, есть какие-то предположения?

«Неужели ты, голубчик, шел к креативному директору только затем, чтобы задать этот вопрос? Но ведь ты не мог знать, что у креадира сидит сыщик. Или все-таки знал? Сколько тебе вообще известно? Может, ты и прослушку просек, хитрый Леня?»

Всеми этими ценными мыслями Антон не поделился ни с Таней, ни, разумеется, с исполнительным директором.

– А может быть, никакого убийства не было, – скучным тоном произнес он. – Несчастный случай, только и всего. Ваш генеральный директор был асом в рекламе, но не в авиации. Эксперты скажут свое веское слово. А вы работайте, работайте…

Показалось ему или нет, что в глазах Леонида промелькнул мимолетный отблеск облегчения?

– Знаете, – сказал исполнительный директор, словно желая оправдать свое вторжение в Танин кабинет, – я тут кое-что вспомнил. Понятия не имею, пригодится это вам или нет, но на всякий случай, думаю, нужно сообщить…

– Нужно, так сообщайте, – в том же безмятежном стиле ответил Антон.

– Но это сугубо конфиденциально. Не могли бы мы пройти ко мне в кабинет?

– Позже, Лень, – вмешалась Таня. – Сначала я дорасскажу сыщику про шесть шляп.

«А ведь это действительно неплохой метод – шесть шляп, – рассуждал сам с собой Антон, дослушав до конца Танины пояснения и шагая по выстланному серым ковролином коридору. – Что-то в этом есть… Неплохо было бы применить к уголовному делу. Хотя бы к вот этому. Только, по-моему, этап трех первых шляп мы проехали. Попробуем примерить зеленую шляпу. Что бишь она у нас там означает? Творчество. Различные идеи. Новые идеи. Предложения… Предлагаю в число подозреваемых включить не только исполнительного директора. Само по себе подозрительно, что Таня с самого начала пытается ориентировать меня на то, что Леонид виновен, тогда как у самой, как выясняется, рыльце в пушку. Не могла ли она желать смерти любимому человеку? Если изо дня в день видеть любимого, который играет тобой, но ни за что не бросит жену, любовь способна превратиться в ненависть…»

Вместо Тани на экране плетневского воображения вдруг возникла Ирина. А это-то еще к чему? Последнее время Ирина была для него непрерывно «к чему», она возникала в самых непредвиденных закоулках бытия, мысли о ней становились каждодневным фоном… Просто – Ирина; то, что она еще и Ирина Генриховна Турецкая, Плетнев в этих своих тайных мыслях сознательно игнорировал. Если Антон (самому себе-то можно признаться?) любит Ирину, значит, он должен ненавидеть Турецкого? Желать ему смерти? Вот так бред сивого мерина! Саша – сослуживец, соратник, друг, Антон его уважал и с удовольствием с ним общался. Но и его жену не в силах перестать любить. Нетипичная ситуация? Наверное, в той же степени типичная, как у Тани с Кириллом. Да-а, сплошная морока – эта сфера чувств…

«Белая шляпа – информация, – отбросив Иринин образ, который уводил слишком далеко, Плетнев призвал на помощь логическое мышление. – Вопрос: какой информацией мы обладаем? Самой разнообразной – но пока что никуда не ведущей. Исполнительный директор, возможно, проворачивает финансовые аферы, давно задумав уйти из агентства. Креативный директор до сих пор влюблена в покойного, как кошка. Какая нам нужна информация? Которая помогла бы установить, имеет ли это отношение к смерти Легейдо или нет… Н-да, так мы недалеко уедем.

Синяя шляпа. Организация мышления. Мышление о мышлении… Это я не слишком понял, это для меня большой загруз. Чего мы достигли? Что нужно сделать дальше? Разобраться, что это за чума такая – рекламный мир…»

И теперь уже с чистой совестью Антон Плетнев отдался мыслям об Ирине, которую он скоро увидит у себя дома, на своей мужской территории: она же обещала собрать Ваську в загородную поездку, а поездка не за горами…

Ворвавшись в прихожую собственной квартиры, Сергей Иванов первым делом сдернул с головы за козырек бейсболку. Фу-у, какое облегчение! Да, удобный головной убор, ничего не скажешь, длинный козырек защищает глаза от солнца надежнее, чем темные очки, но в помещении сейчас же от головного убора начинают плавиться мозги. Бейсболка закачалась на крючке вешалки – желтая, с невнятной английской надписью, козырек – коричневый. Все их сейчас носят… До чего же все-таки жарко! И есть хочется. Нормальные люди в жару теряют аппетит, а Иванов, при его худобе, как ни смешно, готов слона срубать вместе с бивнями в любую погоду. Вот только обеда, кажется, не дождется… На лестничной клетке Сергей Алексеевич воспрянул было духом, учуяв смачный аромат куриной лапши, но стоило отпереть дверь своими ключами, чтобы удостовериться: в его квартире не пахло съестным. Значит, лапшу варит соседка, что живет напротив них, дверь в дверь. Соседка вечно выходит выносить мусор в розовом халате и розовых стеганых тапках с белыми помпонами; круглоглазая, жирная, глупая, как курица. Зато готовить любит, судя по запахам, затопляющим лестничную клетку. Не перебраться ли к ней? Очень удобно, он бы даже прописку менять не стал…

– Сере-ож, ты пришел? – донесся голос из глубины квартиры.

Сергей Алексеевич вопрос проигнорировал. Ну да, он пришел; подумаешь, событие мирового масштаба! Кто ж еще, спрашивается, мог прийти, кроме него?

– Сере-о-ожа! – Донеслось чуть более требовательно, уже настойчиво, с командирской интонацией.

– Да-да, Ленок, – поспешно откликнулся Сергей, – это я.

Он ненавидел в себе это чувство («Чувство строя и песни», – язвил он про себя), заставлявшее его быть рядовым при командирше Лене, но поделать ничего не мог. И смеялся, и возмущался, и бунтовал, но в конце концов все бури стихали, и Сергей, словно белый ягненочек, откликающийся на зов пастуха, делал то, что от него хотела Лена. Даже когда его первоначальные желания были совсем другими. Лена, на самом деле, прирожденная рекламщица: умеет убедить вас в том, что вам нужно то, о чем вы до этого и не подозревали. Могла бы сделать неплохую карьеру в рекламном бизнесе, если бы не недостаток честолюбия. Вместо этого она привела в мир российской рекламы двоих мужчин.

Их было трое… Да, первоначально Сергей Иванов с Кириллом Легейдо составляли в институте стойкий, неподвластный времени и ветрам научный тандем. Потом к ним присоединился третий, точнее, третья – и все разрушилось. Хотя, по идее, треугольник – фигура устойчивая, в данном случае она стала для них роковой… Для них? Да нет, Кирилл Легейдо от этого уж точно ничего не потерял. Лена тоже довольна собой и жизнью. Единственный, кто остался в проигрыше, – это он, Сергей Иванов. Сколько ни опровергай печальную истину, ничего не изменится.

Лена воплощала собой тип, противоположный их нынешней соседке и, как ему казалось в те годы, противоположный всему, что он так не терпел в женщинах. Лена была женственна именно потому, что в ней не было ничего бабьего. Она совсем не походила на курицу, скорее на куницу – гибкого длиннотелого зверька. Быстрого, как ум Лены, коричнево-блестящего, как ее продолговатые карие глаза и темно-каштановые волосы… О том, что куница – хищный зверь, Сергей не задумывался. По крайней мере, на ранних этапах их взаимоотношений…

Потягиваясь своим гибким куньим телом, Лена вышла – точнее, вытекла – в прихожую. Лениво, оправдывая свое имя. В чем-то полупрозрачном, дразнящем, стесненном завязочками в груди и расширяющемся книзу: белье не белье, халат не халат. Наверное, это и называется кружевным словом «неглиже»… Сергей тоскливо прищелкнул языком. Другие женщины к сорока годам дурнеют, расплываются или, наоборот, превращаются в тощие палки, в любом случае теряют молодую красоту – на Лену этот закон не распространялся. Даже морщинки возле глаз и губ ей шли. Да, в сорок она красивей, чем в двадцать. Сергей гордился ею и грустил оттого, что она так красива. Это исключало возможность развязаться с ней…

– Муж пришел голодный, – произнес Сергей с намеренной, хотя и недостаточной суровостью, – а дома жрать нечего.

Лена картинно повела плечами – остренькими, но при этом покатыми. Суровый тон мужа ее не пугал. И тем не менее она блестящей ртутью потекла в сторону кухни, где наверняка бросит на едва разогретую сковороду что-то полуфабрикатное. Персонально для Сергея, по его многочисленным просьбам. Такое впечатление, что сама она не нуждалась в еде. Потому за все истекшие годы и не растолстела. Правда, и не худеет, когда Сергей перестает за ней следить и она, сама по себе, ни черта не жрет. Воздухом, что ли, питается?

Это презрение к быту когда-то пленило Сергея Иванова… Пленило оно и Кирилла Легейдо. Впрочем, кроме этой поразительной безбытности, субтильности самого вещества, составлявшего Лену Судобину, в ней было еще немало такого, что заставляло мужскую часть психолингвистов терять голову. Ее азартная непредсказуемость. Ее живость, скрытая под маской томности. Ее умение одеваться – без погони за модными тряпками, но так, что все достоинства фигуры оказывались подчеркнуты, взвинчивая мужское желание. Ее интеллект… Да, знаете ли, ученые – такие вот привередливые мужчины: одной красоты для них мало, они любят поговорить. А уж одержимые своей специальностью психолингвисты и подавно предпочитают тех, с кем можно поговорить на одном языке… И Лена удовлетворяла всем требованиям.

Правда, вот примечательное обстоятельство: успешно продвигаясь в перспективной малоисследованной области науки, Лена не была честолюбива. Она не хотела достигать научных степеней, титулов и регалий. Зато она намеревалась облагодетельствовать своей милой персоной того, кто их достигнет… Ну или достигнет успехов в любой другой области. «Женщина должна вдохновлять героев и гениев», – не однажды повторяла Лена, находя свой идеал в подруге Сальвадора Дали, прославленной Гала. Причем Лена была уверена, что, в отличие от Гала, приземистой толстоватой тетеньки со старомодно поднятыми надо лбом волосами, она по-настоящему прекрасна – и, значит, гений, который ей подвернется, будет покруче самого Дали. И, по мнению Сергея и Кирилла, она имела право на эти бешеные притязания…

При мысли о Кирилле Сергея пронзила настоящая боль. Нет, ну что за нелепость: жара страшная, с кухни потягивает уже плодами Лениной готовки – подгоревшим рыбным филе в сухарях, – а его, сорокалетнего, разумного и не слабонервного мужика, пронимает холодом. И вроде еще запахло погребально – хризантемами, еловыми лапами… Прощальным букетом, который Сергей Иванов мысленно пока еще возлагал на могилу былой дружбы.

Кирилл Легейдо и Сергей Иванов со студенческой скамьи были не разлей вода, вопреки внешнему несходству. Они друг друга дополняли: Кирилл – подвижный, экспансивный, Сергей – медлительный, осмотрительный; Кирилл – экстраверт, Сергей – интраверт; Сергей – худущий, Кирилл уже тогда начинал полнеть… Зато интересы у них были – ну полное тебе совпадение! Наука, наука, и только наука. И со всеми, надо заметить, перспективами… За исключением денежной. «Наука – удовлетворение собственного любопытства за государственный счет», – любил говаривать Александр Иосифович, их обожаемый руководитель. Их это не смущало. Они готовы были к изнурительному аскетизму. Главное – удовлетворять свое любопытство; а что еще надо настоящему ученому?

Пока не ворвалась в их жизни Лена. Лена поставила все с ног на голову. Она вдруг заставила их понять, что честолюбие бывает не только научное. Она заставила их полувнятно, почти подсознательно, но с неожиданной силой затосковать о неиспытанных возможностях, которых они лишаются во имя вымученного аскетизма. Она внесла в их тесный, живущий недоступными другим интересами мирок веяние большого мира, который в то время стремительно менялся. Соотечественники Сергея и Кирилла тоже менялись, рисковали, выигрывали или проигрывали – и все это с таким размахом, что дурно делалось. Но, с другой стороны, и попробовать хотелось. Головной мозг упоенно вгрызался в гранит исследований, а спинной вожделел комфорта и роскоши… Может, и Лена была ни при чем, просто время такое, а? Но если хорошенько припомнить, и Лена внесла свою лепту…

Она их стравила. Не в буквальном смысле, не заставляя грубо, в стиле настоящих мачо, драться из-за нее, но исподволь будила в обоих поклонниках дух соревнования. Каким-то хитрым образом она давала понять, что такая женщина, как она, может быть только наградой победителю в жизненном спринтерском забеге. Вот они и рванули, победители – к финишной ленточке. Ленточка моя финишная, все пройдет, и ты примешь меня, как в песне поется. Почему так получилось, что для Сергея этой самой ленточкой оказалась Леночка? А с Кириллом вышло по-другому?

Они с Кириллом долго обсуждали: куда идти, чтобы зарабатывать побольше. По-дружески еще обсуждали, со смехом, с непонятными для других шуточками, накопленными за годы совместного обучения и научной деятельности. Кирилл собирался податься в торговлю: тогда это было модно, все стронулись с места, челночили, зарабатывали приличные деньги, чтобы целиком потратить их на новый товар. А в Кирилле была авантюристическая жилка, точно в средневековых купцах, преодолевавших верхом огромные расстояния, чтобы доставить ко двору короля груз амбры или рог единорога… Но Сергей не решился так резко порывать со специальностью, которой они намеревались посвятить всю жизнь, и предложил рекламный бизнес. Да, трудно поверить, но это была его идея! В тот раз он оказался лидером: Кирилл признал его правоту.

«Почему же только в тот раз? – некоторое время назад истекало горечью сердце Сергея. – Я ведь был успешнее – поначалу! И Шиллер меня постоянно ставил в пример! И Лена сделала ставку на меня! Проиграла… Вместе со мной проиграла. Из-за этого меня всю жизнь изводит. И кто ее упрекнет? По-своему она права: не того выбрала, вот и мается. Но кто мог предположить?»

Теперь этим мыслям нет места. Они миновали навсегда. Он благодарен судьбе, что решился сделать то, что сделал. Это был безумный поступок, но после него все стало так, как оно и должно быть…

– Сере-ожа, к столу! – донеслось из кухни. Видимо, это был не первый призыв жены, на который он не отреагировал, потому что голос Лены звучал раздраженно. – То ты говоришь, что голодный, то тебя не дозовешься…

– Иду, Ленок, иду! – И Сергей громко затопал по коридору, изображая радость от предвкушения встречи с подгоревшим рыбным филе.

– Ты уже видел последние новости по телевизору? – настиг его вопрос Лены на подходе к кухне, и он замер, не решаясь переступить порог. И почти зная, каким будет продолжение…

– А что там такое? – спросил он каким-то не своим, деревянным голосом.

– Знаешь, я толком не уверена, репортаж кончался, и я не совсем поняла. Но, кажется, Кирилл…

Кабинет исполнительного директора агентства «Гаррисон Райт» резко отличался от всей остальной художественно-абсурдной обстановки. Господствовавший здесь Савельев давал понять посетителям: здесь занимаются такой сухой материей, как финансы, креативным безумствам вход воспрещен. Никаких шаржей, никаких предметов, выполняющих несвойственные им функции. Цвета – приглушенные: серый, бежевый, белый с розоватым оттенком. Столы – функциональные. Стулья – офисные. На одном таком, страдающем вертячкой, утвердил свой зад Плетнев, мысленно посетовав: куда только исчезли из всех учреждений нормальные человеческие стулья на четырех ногах? Стулья, которые не стремятся вывернуться из-под тебя и пуститься в пляс по комнате. Спина на них отдыхает куда лучше, чем на этом офисном заморском безобразии.

Мысли о стульях шли вторым эшелоном. Главным в савельевском кабинете был для Антона сам Леонид Савельев, который казался таким же гладким, неприметным и изворотливым, как офисный стул. Взгляд – прямой, открытый, глаза в глаза к собеседнику: подсознательный месседж – «мне врать незачем, я говорю правду, только правду». Ну такой и соврет – недорого возьмет. Все они тут специалисты по психологии, всем им не составляет труда обвести кого угодно вокруг пальца…

– Я не знаю, насколько это важно для расследования, – начал Леонид, упершись в Антона правдивым взором, – но должен сказать, что на Кирилла уже совершалось покушение. Больше года назад. Правда, мы этому значения не придавали…

– Чему? – поразился Антон. – Покушению? – Нет, они все тут чокнутые, честное слово!

– Дело в том, что это было не совсем покушение, – заторопился объяснить Савельев. – По крайней мере, опасности для жизни оно не представляло. Кирилл расценил это как шутку, во всяком случае, велел никакого шума не поднимать. Неудивительно, что об этом все забыли. Но сейчас я подумал: может, это тем не менее было покушением, а не шуткой?

– Что-то я ничего не пойму, – сдался Антон. – Расскажите все по порядку.

И Леонид Савельев рассказал, что больше года назад, а именно второго апреля прошлого года (дата здесь важна!), Кирилл Легейдо, выйдя из агентства и собираясь на деловую встречу, услышал громкое тиканье, доносящееся из багажника его машины. Генеральный директор позвал охрану. Двое охранников со всеми предосторожностями открыли багажник и увидели какую-то штуковину, с виду железную, которая напоминала шляпу-котелок и размеренно тикала, будто внутри находился будильник. Неудивительно, что все переполошились. Один из охранников вызвал службу, которая занимается разминированием объектов. Но оказалось, что тревога ложная: объект, представлявшийся железным, был сделан из папье-маше. Когда его вскрыли, оттуда вылетел шарик с нарисованным Карлсоном.

А тикало довольно-таки простенькое механическое устройство с таймером, вроде того, которое используют домохозяйки, отмеряя время приготовления блюд… Кириллу сразу же предложили заявить в милицию, но он отказался, заявив, что это, по всей видимости, просто первоапрельский розыгрыш. Когда ему указали, что первое апреля уже кончилось, он возразил, что около двух дней не заглядывал в свой багажник. Можно предположить, сказал гендиректор «Гаррисон Райт», что автор розыгрыша намечал его на вчерашний день, но что-то не сработало, и устройство выдало себя сутками позже. Так или иначе, эта тема была закрыта, а о «бомбе» в агентстве посудачили и забыли.

– Вы сохранили эту… бомбу?

– С какой стати?

– А куда она потом девалась?

– Ее взял Кирилл, а что с ней потом сделал, это уже касалось только его. Вынес на помойку или сохранил как сувенир… А что, она вам нужна?

Антон пожал плечами. Даже если «бомба» найдется, вряд ли на ней сохранились отпечатки пальцев шутника. Если они с самого начала на ней были. Кажется, шутник был довольно злобный, а такие предпочитают шутить в перчатках.

– Господин Савельев…

– Леня. Или Леонид, как вам удобнее.

– Леня, а были у вас какие-то предположения, кто это мог сделать?

– Мы предполагали, что эти шутники-террористы прописаны в агентстве Дмитрия Шиллера. У нас с шиллеровцами дружба-вражда – в общем, сложный комплекс проблем. Дело в том, что Кирилл в самом начале своей карьеры работал у Шиллера, но недолюбливал его за деспотизм и, как он говорил, патерналистский стиль руководства…

– Что это значит – «патерналистский»?

– От слова «патер» – «отец». Это такой стиль руководства, когда начальник берет всю полноту власти на себя, а в подчиненных видит несмышленых детей, которые должны его все время слушаться. Кирилл был склонен к более современным подходам, чинопочитания принципиально не терпел. У нас, как видите, отношения дружеские, никто не боится высказывать свои мысли…

– И, конечно, дружеский подход способствовал процветанию вашего агентства? – сделал напрашивающийся вывод Антон.

Леонид скроил физиономию, выражающую сомнение:

– Это неоднозначно. Шиллер со своим патернализмом тоже вроде не бедствует. Финансово мы всегда шли с ним голова в голову… Что касается рекламного творчества, я в нем не спец, но мне кажется, главное – это люди и идеи, а не подходы. В общем, каждому свое.

– Редкая фамилия – Шиллер. Это что, родственник того самого композитора?

– Вы сказали, Антон, композитора? Вообще-то Шиллер – великий немецкий поэт.

– Ох! Простите дурака.

– Ничего-ничего, каждый может оговориться… Вообще-то даже хорошо, что вы напомнили мне о композиторе. Если тут есть какая-то связь… Незадолго до… словом, до несчастного случая Кирилл в разговоре со мной упоминал Шиллера. Мы с ним редко обсуждали личности других рекламщиков, но тут он почему-то разозлился на Шиллера и много чего о нем наговорил. Я, если начистоту, половины не понял. Общий смысл был такой, что Шиллер ведет двойную игру, перед разными людьми предстает в разных обличьях. И еще что у него есть наготове запасное имя – Шуберт. Шуберт – ведь это как раз композитор.

– А при чем здесь композитор?

– Речь о том, что Шиллер в определенных ситуациях называет себя Шубертом. Вроде бы он в Интернете под этим именем публикуется. Ну да, в общем, примерно так… Я не запоминал; если бы знать, что вскоре случится то, что случилось, я бы, наверное, был повнимательнее. Кроме того, Кирилл говорил сбивчиво. Как будто его кто-то разозлил…

Леонид уставился в стену напротив, украшенную его дипломами и сертификатами, словно на телеэкран. Казалось, на этой стене представала перед ним эта недавняя сцена.

– На агентство «Гаррисон Райт» посыпались несчастья, – сообщил он, будто ни к кому не обращаясь, будто забыл, что в кабинете кроме него присутствует еще и сотрудник «Глории». – Погиб Кирилл, избили актрису, которая должна была сниматься в нашем ролике…

– Актрису, говорите?

– Да, такая красивая девушка, Жанна. Очень жаль. Если хотите побеседовать, спросите у арт-директора ее координаты. Я уже сказал, что не занимаюсь творческой частью, мое дело – финансы. Но если так пойдет дальше, это отразится и на моей области…

– Спасибо за ценную информацию. – Антон встал со стула, который прощально вертанулся под ним.

– Я вам помог?

– Посмотрим. Надеюсь, что да.

– Ну, Саша, как подвигается дело Легейдо?

Вот ведь парадокс! Турецкий уже не являлся подчиненным Константина Дмитриевича Меркулова, но продолжал видеть в нем начальника. В одних ситуациях они друзья, но в других – начальник и подчиненный, и с этим ничего не поделаешь. Эта потребность была воспитана в Саше годами, проведенными под меркуловским руководством. Иначе что бы еще сподвигло его с такой готовностью, едва не вытягиваясь в струнку, доложить:

– Дело продвигается, Костя.

– Медленно что-то продвигается, друг ты мой ситцевый.

Ну точно! Несмотря на дружеское обращение, тон Меркулова неоспоримо свидетельствовал о том, что Константин Дмитриевич тоже продолжает рассматривать их взаимоотношения в рамках схемы «начальник – подчиненный». Привычка, ничего не попишешь!

– Как же «медленно», Костя, – так же привычно принялся оправдываться Турецкий, – когда мы только начали? Совсем мало времени прошло, сам понимаешь, мы же не супермены…

– Неужели? А вот я рассчитывал на то, что в агентстве «Глория» работают именно супермены, которые раскрывают все дела в рекордный срок. У «Глории» достаточно опыта. А уж если к испытанным глориевцам примкнул знаменитый Турецкий, у которого, насколько мне известно, за все годы работы в прокуратуре не было ни одного нераскрытого дела, преступника можно было найти за считаные часы. И мне странно, почему этого не произошло.

– Но, Костя…

– Что «Костя»? Я верю в агентство «Глория». Именно поэтому я и привлек вас к работе. А вы меня разочаровываете: темните, копаетесь…

– Нам пока не хватает данных!

– Данных у вас выше потолка. На аэродроме были? Были. С рекламщиками говорили? Говорили. У вас уже должна железно быть пара-тройка полноценных версий. Могли бы уже преступника взять с пылу с жару. А у вас что? Пусто.

Турецкий понурился.

– Пойми, Саша, – смягчился Костя, – на аэродроме работает человек, который в прошлом пострадал от соприкосновения с нашим правосудием.

Я, можно считать, перед ним в долгу… А что касается дела… – перешел он к конкретике, чтобы сгладить тяжелое впечатление. – Как по-твоему, приложили к нему лапу недобросовестные работники экологической милиции?

– Могли, – признал Турецкий, поставив себе на повестку дня побывать в экологической милиции. – Ничего, я их за жабры возьму!

– А что с Ворониным?

– Глухо, как в танке. Супружница у него такая усталая, знаешь ли, баба, злая на весь свет. Не захотела со мной разговаривать. Не исключено, что она знает, куда девался муженек, но скрывает. Но также, Костя, совсем не исключено, что он от нее попросту сбежал. И было от кого! Если она на меня, постороннего человека, который ей слова худого не сказал, вот так за здорово живешь начала кричать, как же она с мужем обращается? И, наверное, считает, что криком, слезами и истериками можно удержать мужчину… Эх, бабы, бабы, эмансипированные вы наши бабы, как же трудно с вами! Вроде все вам дано, и культура, и образование, и профессиональные возможности, только почему-то вы от этого умней не становитесь и едите поедом своих мужиков…

Костя проницательно сощурил водянистые, поблекшие от возраста, но не потерявшие выразительности глаза:

– Чувствую, Саша, что твой монолог вызван не только и не столько мимолетным общением с женой Воронина… Что, опять с Ириной нелады?

Общение по схеме «начальник – подчиненный» незаметно перетекло в дружеское общение, стоило разговору съехать с деловых материй на личные.

– А когда у нас с Ириной были полные лады? – покривил душой Александр Борисович. – Сколько лет мы с ней живем, столько лет она изводит меня своей ревностью. Может, для другого это было бы доказательством ее крепкой любви, но лично я не понимаю народной мудрости: «Ревнует – значит, любит». Любовь – это доверие, а какое может быть доверие, если жена закатывает скандал, стоит мужу оглянуться на чью-то стройную фигуру и привлекательную мордашку? Может, мне глаза себе выколоть? Очки черной краской замазать? В конце концов, я мужчина и мне нравятся женщины, это естественно. Если мне перестанут нравиться женщины вообще, следовательно, перестанет нравиться и Ирина, и я больше не смогу ее удовлетворять, а из-за этого она полностью с ума сойдет…

– Извини, Саша, я, конечно, не лезу в твою семейную жизнь, но признайся честно: разве для Ирининой ревности на протяжении всех этих долгих супружеских лет не было никаких оснований?

– Были, – заявил Турецкий. – И не раз. Мы с Ириной это все обсудили, как разумные люди. Мне, по крайней мере, казалось, что мы оба постараемся держаться в рамках разума. Я сказал: что было, то прошло. Годы наши, видишь ли, уже немолодые, самое время остепениться, зажить полноценной семейной жизнью. Я сам этого захотел. Я честно постарался исправиться. Но теперь выясняется, что Ирину я, такой исправленный, не устраиваю. Она мне не верит. Она постоянно выискивает поводы для ревности, я тебя уверяю, Костя, выискивает на пустом месте! Такое впечатление, что ей уже неинтересно жить, если я ее не обманываю, а она меня не ревнует. И, главное, никаких разумных оснований для ее инсинуаций нет, так, одни эмоции…

– Эмоции – это очень важно, – не согласился Костя. – Особенно для женщин. Женщины со своей чувствительностью, со своей эмоциональной тонкостью улавливают то, что нам, закостенелым крепким мужикам, никогда не понять. Это как накануне землетрясения, когда люди ничего не чувствуют, а животные ощущают первые подземные толчки и убегают из опасного места… Может, Саша, я лезу не в свое дело, но, коль скоро мы уж об этом завели разговор, по-моему, ваш с Ириной брак всегда был сейсмически неблагополучной зоной. Живете как на вулкане, вечно вас трясет. И хотя тебе, должно быть, кажется, что кипящую лаву все время извергает Ира, но подвижки земной коры – это дело исключительно твоих рук. И не спорь! Твои измены, да еще и работа наша собачья, когда не остается времени для самых близких людей… По-моему, если жена ревнует, муж должен уделять ей больше внимания. Тем более она пережила настоящую катастрофу, я имею в виду потерю ребенка…

– Мы пережили, – хмуро уточнил Турецкий.

– Я понимаю. Прости. И все-таки на женщинах такие вещи сказываются сильнее. Будь с ней поласковей, и все наладится.

Турецкий кивком поблагодарил за совет, хотя в душе не ощущал благодарности. Все-таки они с Костей – очень разные люди, и опыт у них различный. Меркулов через всю жизнь пронес всосанное с молоком матери рыцарственное отношение к женщине как к существу слабому, изящному, отличному от мужчины, исполненному красоты – и хотя бы поэтому достойному поклонения или, по крайней мере, снисходительности. А Саша Турецкий – дитя равноправия. Он постоянно наблюдал, что мужчины и женщины хоть и отличаются по очень многим параметрам, но в современной жизни общаются, конфликтуют, конкурируют на равных. Его брак с Ириной также всегда был и оставался союзом равных. Ни один не считал другого слабее себя, ни один не желал уступать другому. Вследствие этого супруги частенько играли в перетягивание каната, стараясь решить вопрос, кто в доме главный… Очень может быть, Турецкий подсознательно считал, что такие властно-силовые упражнения способствуют укреплению их союза. Возможно ли, чтобы он ошибался?

Полученному заданию – найти в Интернете как можно больше Шиллеров и Шубертов, а также провести сравнение между ними – главный компьютерный бог «Глории» Макс обрадовался, как собака блохам. У него серьезной работы выше крыши – например, опробовать новую программу или списаться с друзьями-филателистами; а тут изволь составлять такую несусветно огромную и несусветно же бестолковую выборку. Да он в Шиллерах-Шубертах утонет, даже если немецких классиков отбросит! Но ничего не поделаешь, задание есть задание. Поэтому компьютерщик запасся изрядным пакетом чипсов с сыром, затарился бутылкой пепси-колы, приятно запотевшей в жару, и откинулся в своем любимом кресле перед экраном столь же любимого служебного компьютера, глубокомысленно почесывая неаккуратную, усыпанную крошками бороду. Рабочий день агентства «Глория» завершался, но это не играло особой роли. Как известно всем, кто хоть сколько-нибудь знаком с Максом, этот чокнутый субъект обитал скорее в виртуальном, чем в реальном мире, поэтому дом для него везде, где есть отдушина, позволяющая выйти в Интернет и FIDO. Ну и возможность с комфортом подкрепиться, разумеется… Так и быть, сделает он этих Шиллеров-Шубертов под нормальную жратву.

Примерно через полчаса запас чипсов иссяк, а пепси стала теплой, но Макс уже не обращал внимания. Как ни смешно, работа, казавшаяся поначалу верхом бессмыслицы, его увлекла. Если только речь идет об одних и тех же персонажах, во что трудно поверить…

Дело в том, что Дмитрий Шиллер – генеральный директор агентства, носившего его фамилию, – не представлял никакой загадки, и если не был кристально чист в финансовых отношениях (на это намекали враги, не приводя никаких серьезных доводов), то, по крайней мере, был умерен и лоялен. Ни в каких партиях не состоял. Никаких резких высказываний себе и сотрудникам не позволял. Трудился на рекламной ниве, занявшись этим трудным делом еще в конце восьмидесятых, когда оно в нашей стране представляло собой непаханую целину, – значит, судя по всему, демократ первого призыва, серьезно воспринявший намерение советского тогда еще правительства перевести страну на капиталистические рельсы. В современное общество вписался. Успешен. В своей области известен. Что еще?

А еще помимо Шиллера существовал некий Шуберт. И чтобы заподозрить, что Шиллер и Шуберт являются одним лицом, требовалось обладать невероятной проницательностью – или страдать раздвоением личности. Потому что эти двое не совпадали практически ни в чем! Скорее, несведущий человек мог бы заподозрить, что эти двое должны были стать врагами – и не стали только потому, что вращались в совершенно разных сферах. Дмитрий Шиллер присутствовал в Интернете исключительно как рекламщик – на своем респектабельном сайте и в злопыхательских репликах конкурентов. Шуберт – естественно, без указания имени, типичный интернетовский ник – вел активную виртуальную жизнь, тусуясь в основном на сайтах и форумах традиционалистов, антиглобалистов и прочих свободомыслящих субъектов, которые постоянно нападают на капитализм вообще и рекламу в частности. В отличие от Шиллера, служившего обществу потребления, Шуберт ругательски ругал потребительские ценности. Причем поносил он их остроумно, блестяще, на хорошем русском языке… Только это, похоже, и сближало двух антиподов – Шиллера и Шуберта.

«Наше время характеризуется небывалым в истории унижением образа человека, – говорил Шуберт. – Маркс утверждал, что богатство общества определяется количеством свободного времени у его граждан: если это так, мы живем в эпоху тотального рабства. Современный клерк вкалывает столько же, сколько раб на строительстве египетских пирамид. Однако рабы бунтовали, а сегодняшний служащий кроток, как барашек. Почему? Потому, что ему внушили, будто он обладает единственной и главной свободой – свободой выбора разнообразных товаров. Взамен утраченного мира самостоятельных размышлений, поступков, чувств ему подсовывают блестящие, но недолговечные игрушки. В этом – удел рекламы, которая в обществе потребления выполняет идеологическую функцию. Товары портятся, выходят из строя, выходят из моды – следовательно, приходится покупать новые товары. А для того, чтобы больше покупать, приходится больше зарабатывать, в результате чего свободного времени не остается совсем. Таким образом, реклама поддерживает рабство».

Невозможно представить, что эти слова мог выстукивать на клавиатуре служебного компьютера гендиректор рекламного агентства! Все же Макс продолжал знакомиться с продуктами творчества нонконформиста Шуберта. Его почти привел в восторг диалог, который Шуберт вел на одном форуме, полемизируя с кем-то, подписавшимся ником «Барс». Барс писал о том, как он ненавидит современное дегенеративное общество, давно утерявшее и высшие ценности, и просто хороший вкус. Он был бы счастлив в архаические времена, в Средневековье, на худой конец, в Серебряном веке – где и когда угодно, только не сейчас и не здесь. Современный мир набит идиотами, зомби, лишенными души. Истинные женщины, преданные подруги и вдохновительницы, остались в прошлом; в настоящем – меркантильные самки, которые не бросят даже взгляд своих подведенных тушью глаз в сторону мужчины, если у него нет крутой тачки и набитого бабками лопатника. Единственной отдушиной для Барса служит общение с природой, в частности бег трусцой в ближайшем парке… Макс ожидал, что Шуберт, в соответствии со своим образом, поддержит и одобрит мечтательного приверженца архаических времен и бега трусцой, но вместо этого Шуберт разразился гневной тирадой:

«Слушай, Барс, ты мужик или не мужик? На мой взгляд, никакой ты не Барс, а заурядный Барсик. Книжечки почитываешь, спишь, жрешь, мяучишь тут о чем-то несбыточном. Если бы не твой бег трусцой, совсем превратился бы в домашнее квартирное животное, избалованного кота. Парень, я смотрю, мозги у тебя есть, так нарасти ж ты волевые мускулы! Надоела современность – езжай в джунгли Амазонки или в Африку, к индейцам или пигмеям, к настоящим примитивным архаическим племенам. Стань у них шаманом, вождем, если сумеешь. Но ты пишешь, что любишь Россию? В России тоже найдется чем поразвлечься. Устраивай авангардные акции, стань занозой в жирной заднице буржуев, круши стекла в рекламных агентствах – рассадниках порока, примкни к непризнанной политической группировке. Не нравится ни одна из партий – так создай свою! Она пойдет вразрез с нормами этого растленного мира – тем лучше! Это опасно, так как современное общество жестоко расправляется со всяким, в ком чувствует угрозу своему бабьему мелочному существованию. Зато, когда тебя потащат за решетку, ты ощутишь себя не домашним котом, а настоящим диким зверем с длинными клыками и стальными когтями. О тебе будут мечтать молодые пантеры с голодными глазами, потому что женщины всегда мечтают о героях, и ты вспомнишь свой нынешний скулеж о самках, которые тебя игнорируют, как сон, который снился кому-то другому. Трудно? Конечно. Легче валяться на диване и тоскливо мяукать. Но, по-моему, стоит попробовать. Барсище, ты ведь еще и не начинал жить!»

Довольно-таки своеобразный призыв со стороны рекламщика – крушить рекламные агентства… Макс задумчиво подергал себя за бороду. Всерьез ли это все писалось? Не провокация ли это? А если да, то зачем? Какую цель преследует немолодой дядечка (судя по фотографии Дмитрия Шиллера, он был именно таким), мороча головы сексуально неудовлетворенным юнцам на форумах?

А может быть, между Шиллером и Шубертом нет ничего общего? Может, тот тип, который выдал эту страшную якобы тайну, наплел ерунду? Но нет, среди статей и высказываний Шуберта были такие, которые позволяли заподозрить незаурядное знакомство не только с нравами и реалиями рекламного бизнеса, а также с психологией людей, на которых нацелена реклама. С глобальными выводами, которые делал Шуберт, можно было поспорить, но невозможно было не признать, что наблюдения у него верные.

«Миновало то время, – утверждал Шуберт, – когда за покупками отправлялись, чтобы купить вещь только потому, что она вам действительно необходима. Современный потребитель покупает по странным, вывернутым причинам, которые в традиционном обществе показались бы подходящими для сумасшедших. Сейчас покупки делают, чтобы наградить себя, удовлетворить свои психологические потребности или улучшить свое самочувствие. В настоящее время недостаточно воспринимать покупателя как рациональное существо, совершающее рациональные поступки. Недостаточно также полагать, будто действия покупателей можно объяснить исключительно с экономической или логической точки зрения. Современные покупатели приобретают вещи потому, что они дорогие. Пусть за этот музыкальный центр или за те джинсы запрашивают явно завышенную цену, но они соответствуют определенным эмоциональным требованиям покупателя, который хочет показать, что ему это по средствам. Покупают, желая тем самым сделать заявление окружающим, показать свою индивидуальность или потешить самолюбие. Люди заявляют о себе посредством покупок. По тому, как, где и что человек покупает, окружающие могут судить о его желаниях, потребностях и личных качествах. Порой человек безумно счастлив только оттого, что сел за руль нового автомобиля. Новый костюм также служит поводом для радости и чувства глубокого удовлетворения. Торговля идет им навстречу: магазины увеличивают рабочий день, наращивает ассортимент товаров – в том числе, и главным образом, не представляющих особенной практической ценности, ненужных, пустых. На что они рассчитывают? На непреодолимое желание купить что-либо, которое в экономически развитых странах приобрело масштабы эпидемии. Допустим, человек принял рациональное решение купить что-то необходимое для хозяйства и отправился в магазин, как вдруг по дороге увидел какую-то вещь (чаще всего предмет гардероба), которую, по его мнению, необходимо тут же купить. Он не планировал приобретать эту вещь, у него, возможно, даже не было на нее лишних денег, но он, несмотря ни на что, уверен: ему обязательно нужно обладать ею. Каково эмоциональное оправдание подобного поведения? Почему люди покупают, следуя неожиданному порыву, не задумываясь, нужна им вещь или не нужна? Именно импульсивное решение характерно для современного покупателя, который сплошь и рядом превращается в Идеального Потребителя».

А может быть, эти наблюдения – достояние не одного только Шуберта, но и всех рекламщиков? Может быть, мы, рядовые потребители, для них – все равно что подопытные крысы с вживленными в мозг электродами, и они, нажимая на кнопочки, заставляют нас совершать нужные им действия, выкладывая деньги… А Макс об этом не догадывался! Ну, допустим, что касается одежды и обуви, к этой группе покупок он полностью равнодушен и покупает новое барахло на свою толстую тушку исключительно в том случае, когда старое полностью теряет пристойный вид. Но компьютерное оборудование – разве не испытывал он прилива энтузиазма, отдавая приличные бабки за хард или софт, которые порой оказывались лишь чуть-чуть лучше, а то и хуже предшествующих аналогов? А компьютерные мыши и коврики – сколько он их сменил не по причине негодности, а потому, что разонравились? Что им руководит в таких случаях? Что-то? Или кто-то? Жуть брала от таких размышлений, и среди лета по коже пробегал мороз. Нехороший все-таки человек этот Шуберт… он же Шиллер… если эти два персонажа соединяются в одном…

А, ладно! Что касается идентификации Шиллера с Шубертом – это пускай сыщики разбираются. Максово дело скромное: добывать информацию через компьютер. Этой самой информации он уже раздобыл воз и маленькую тележку. А что с ней делать, пускай решают Плетнев и Щеткин. Придя к этому глубокомысленному заключению, Макс торопливыми глотками высосал всю оставшуюся пепси-колу, теплую и невкусную, и пошарил вокруг себя настороженным взором: не осталось ли еще съестного в пределах досягаемости? Нет, похоже, в «Глории» он все подъел. Не оставалось ничего другого, кроме как отправляться домой. Перемещаться по улицам Москвы Макс страсть до чего не терпел, зато дома его ждал холодильник, набитый жирной и сладкой провизией. А это позволяет примириться с временными неудобствами.

На Плетнева и Щеткина, которые на следующий день с утра ознакомились с результатами Максовых розысков, информация о Шиллере и Шуберте произвела примерно такое же впечатление, как на компьютерщика. Сначала они усомнились, что речь идет об одном и том же человеке. Затем заинтересовались. И, наконец, пришли к определенным выводам, которые, впрочем, могли оказаться и ложными.

– Слушай, – сказал Антон Пете, – а почему бы нет? Представь: человек живет двойной жизнью. Днем он рекламирует продукцию для членов растленного современного общества, обслуживая всяких буржуев, по ночам в Интернете призывает есть богатых…

– Утром в церкви махал он кадилом, по ночам на гитарке играл, – припомнил Щеткин старинную шуточную песню о молодом кардинале, который жил да был в католическом городе Риме.

– Ну да, вроде того. Только еще жестче.

– Доктор Шиллер и Шуберт Хайд?

– Во-во, теперь попал, эрудит. Человеку до смерти неохота, чтобы кто-то узнал о его двурушничестве: это может сказаться на деловой репутации. А если он связан с теми, кто по-настоящему крушит магазины и офисы, да к тому же вербует парней вроде этого Барса – сам понимаешь, это ему даром не пройдет. И если об этой двойной жизни Шиллера узнал Кирилл Легейдо – вот вам и мотив для устранения.

– Логично, – обмозговал версию Петя.

– Тем более логично, что в таком случае Шиллер оказывается знаком с людьми, для которых устроить аварию самолета – раз плюнуть. Да он и сам небось специалист, «Поваренную книгу террориста» наизусть вызубрил… Нет, вру. Гендиректор конкурирующего агентства не стал бы так по-глупому подставляться. Такие типы если устраняют соперника, то исключительно чужими руками.

– А я даже знаю, чьи это могли быть руки! – воскликнул Петя, точно доктор Ватсон, подбрасывающий свеженькую остроумную версию Шерлоку Холмсу.

– Ну и чьи?

– Сергея Иванова.

– А при чем здесь министр обороны? – воззрился Плетнев на друга ошалелыми глазами.

– Ни при чем! Я имею в виду бывшего друга и однокашника покойного. Вместе отчалили в рекламный бизнес, только один пробился, другой – нет. Комплексы. Зависть. Все такое. Сейчас работает в агентстве Шиллера. Ведь могли они скооперироваться, чтобы убрать Легейдо?

– Может быть, – сдержанно заметил Антон, явно не желающий оценить гениальность Петиных идей.

– Все может быть! – торжествующе подытожил Щеткин. – А с министром обороны – это ты здорово! Прямо как в анекдоте. Писатель написал роман, где действие происходит в Великую Отечественную, и там было такое предложение: «В небе парил “кукурузник”». Редактор подчеркнул предложение и на полях написал: «При чем здесь Хрущев?» – Коротко хихикнув и уловив, что Антону эта шутка не слишком понравилась, Петя вернулся к насущным проблемам: – А как с подброшенной бомбой, то есть муляжом бомбы?

– Здесь напрашиваются два варианта. Один вариант – делали предупреждение, то есть в первый раз хотели только попугать. А когда Легейдо не внял предупреждению и разболтал обо всем своему исполнительному директору, тут его и убрали.

– А второй?

– Второй вариант, Петя, состоит в том, что муляж бомбы не имеет к нашему делу никакого отношения. Просто-напросто кто-то глупо пошутил…

– Ага. А может быть, и Шуберт не имеет к Шиллеру никакого отношения?

– Это мы сейчас у Макса спросим.

Сыщики наведались к Максу, который, забыв о всех субъектах с именами немецких классиков, самозабвенно плутал в дебрях Интернета, обложившись пакетиками с чипсами и прочей мусорной едой.

– Слушай, Макс, а возможно установить, что Шиллер и Шуберт – один и тот же человек?

Макс пробубнил набитым ртом что-то невразумительное.

– Чего-чего? Переведи!

– Если он со своего домашнего или служебного компьютера выходит в сеть, тогда запросто, – расшифровал свое предыдущее сообщение Макс. – Ну ай-пи и все такие ориентиры. А если с чужого компа или откуда-нибудь из интернет-кафе, тогда хана. Тогда лингвистический анализ или я не знаю что… А что, очень надо?

– Может, и не надо. Может, и без этого расколется.

Для того чтобы удостовериться в истинности или ложности своих догадок, предстояло нанести визит в агентство Шиллера.

Меркулов сидел у себя за столом с сосредоточенным выражением лица. По другую сторону стола располагался председатель авиакомиссии Виктор Иоганнович Петров – непрошибаемый чиновник, чугунный божок с толстым портфелем – и тыкал жирным пальцем в лист бумаги, испещренный формулами и терминами. Костя уже имел опыт соприкосновений с Иоганнычем, и опыт этот показывал, что общаться с Петровым нелегко, но на сформулированное комиссией заключение можно целиком и полностью положиться. Виктор Иоганнович сам был блестящим специалистом в области авиации и умел разъяснить заключение так, чтобы стало ясно даже последнему профану… К профанам авиационного дела Костя честно относил себя.

Но сегодня блестящая лекция Иоганновича совсем не была блестящей. Речь его страдала длиннотами и натяжками. Костя то откидывался на спинку стула, то старался следить за математическими выкладками, то рассматривал полированную коричневую поверхность своего стола, загоняя внутрь назревавшие вопросы, которые приберегал для того времени, когда Петров замолчит.

– Так все-таки, – не дождавшись конца речи, вмешался Меркулов, – что послужило причиной падения самолета: ошибка пилотирования или возможная неисправность топливной системы?

– Константин Дмитриевич, – замялся Петров, – особое мнение комиссии состоит в том, что если состав действительно содержал эту примесь…

Чтобы Петров выкручивался, бекал и мекал – это с ним, должно быть, раз в сто лет случается. По крайней мере, Константину Дмитриевичу его в таком состоянии заставать не приходилось.

– Но вы сами тут пишете, что в составе топлива примеси не обнаружено, – поднажал Меркулов.

– Не обнаружено, – подтвердил Петров, промокая низкий, вздыбленный морщинами лоб платком. – Но это летучее соединение. И если предположить его наличие, то в топливной системе могла образоваться воздушная пробка, вследствие чего произошла остановка двигателя.

Петров шумно вздохнул, словно паровой котел. Вздохнул и Меркулов, правда, значительно тише.

– Иоганныч, – другим тоном начал Меркулов, – я никогда от тебя такого мутного заключения не получал. Скажи мне по-человечески: вывод каков?

– Вывод – технических неисправностей не было, значит, это ошибка пилотирования. Но если существует особое мнение, я обязан его высказать.

– У кого это особое мнение существует? – живо озаботился Костя.

Петров сделал недовольное лицо и принялся вставать.

– Костя… А вот риторических вопросов я от тебя никогда не слышал, – весомо произнес Виктор Иоганнович, вынимая из-за стола свое грузное, объемистое тело.

– Каких риторических? Вопрос прямой: кто отстаивал версию с бракованным топливом?

– Риторический, Костя. Потому что ответа ты от меня не получишь. Особое мнение сформулировала комиссия. Ко-мис-си-я.

Петров пожал Меркулову руку и быстро вышел из кабинета.

И снова кабинет Лимонника, неизбежно, как всегда, напомнивший Турецкому оранжерею или, скорее, тропические леса. И дух тут, как в тропиках – густой, влажный, полный цитрусовых запахов; и зелень, как в тропиках – темная, почти черная, плотная и упругая, перемешанная с желтизной лимонов… Что касается лимонов, правда, их было всего два, и то какие-то задохлики мелковатые. Остальная масса лимонных зарослей, занимавшая в своих горшках и кадках целый угол адвокатского кабинета, пока что не приносили своих кислых плодов на потребу чаепитию. Турецкий стоял рядом, разглядывая растения и лампы над ними, однако мысли его были далеки как от желания попить чайку, так и от проблем разведения южных растений в московских условиях.

– Саш, ну откуда в тебе вдруг наивность такая? – менторски изрек Лимонник. – Ну смотри…

Лимонник как раз закончил поливку, заботливым жестом поправил слабенький рахитичный листок, чтобы ему досталось больше света лампы, и вышел из угла кабинета. И раздвинул ширму, скрывая за ней свои кабинетные плантации.

– Вот даже я. Простой…

– Ага, как валенок, – вставил насмешливую реплику Турецкий.

– …и законопослушный адвокат, – Лимонник аккуратно проигнорировал замечание, – я же скрываю от посетителей то, что мне, извини за выражение, дорого и мило. И при этом, заметь, не преступно…

– И не предосудительно! – с готовностью закончил фразу Турецкий.

– Именно, – все так же невозмутимо подтвердил Лимонник. – Но твой-то авиаинструктор, возможно, в убийстве замешан!

Да-а, Лимонник – человек с характером. Александр Борисович пришел к нему с намерением попросить помощи в розыске пропавшего и до сих пор не нашедшегося Сергея Воронина. Казалось бы, просто и недолго, а? Но нет, с Лимонником ничто не бывает просто и недолго. Уж извини, Саша, придется и полюбоваться его оранжереей, и выслушать его тягомотные рассуждения «за жизнь»… И если даже ты решишь поторопить дело, не надейся, что у тебя все так сразу получится.

– Я всего-навсего прошу тебя проверить его кредитную историю. Вдруг на его имя счета где-то заведены, карточки кредитные…

– А чего не сам? – буркнул адвокат.

– При моих связях на это времени уйдет в три, нет, в пять раз больше!

Саша хотел польстить норовистому адвокату. Не получилось: Лимонника лестью не возьмешь. Ни лестью, ни подначками, ни угрозами. В гробу Лимонник все это видал.

– Спасибо за комплимент, только откуда такая наивность, Саша? Ну вот, из-за тебя про лайм забыл…

Лимонник снова отодвинул ширму, взял ножницы и начал неторопливо подстригать верхние побеги одного из растений. Что такое лайм, Турецкий знал – пробовал: зеленый лимон, еще более душистый, но и еще более кислый по сравнению с обыкновенными лимонами. Саша почувствовал, как оскоминой свело челюсти и наполнился слюной рот, но не мог определить, был ли этот физиологический отзыв реакцией на упоминание лайма или на разговор с адвокатом.

– Этот Воронин не идиот ведь – открывать счет на свое имя, чтоб ему туда деньги за убийство перечислили, – конкретизировал свои предшествующие слова Лимонник. – Если он скрылся, то уж, не волнуйся, и имя сменил, и биографию.

– Да понимаю я! – досадливо отозвался Турецкий. – Но у меня пока никаких зацепок, вообще! Надо с чего-то начинать… Проверь его семью. Жену, дочь.

– Если они не сбежали вместе, скорее всего, он сбежал от них, – с высоты трудного житейского опыта провозгласил Лимонник, орудуя специальными ножничками над побегами лайма с ювелирной точностью и родительской нежностью.

– Необязательно, – в качестве отличного семьянина Турецкий оказался более оптимистичен. – Может, они ждут, когда все успокоится-забудется.

Лимонник надменно и скептически хмыкнул:

– Все равно на свою фамилию счет заводить, на мой взгляд, идиотизм!

Во взгляде Турецкого, устремленном на маленький лайм, отражалось столько печали, словно он клялся себе никогда больше не пробовать цитрусовые.

– Жанночка, это я! Я пришла извиниться… Ты не очень сердишься, что я заняла твое место?

В ролике фирмы «До» Марина выглядела искушенной женщиной, жадной до новых ощущений; отсутствие грима вернуло ей юный возраст, превратив почти в подростка. Трудно было узнать в этой девчонке изысканную звезду со съемочной площадки. А Марина не узнавала Жанну в этой молчаливой особе, которая, накинув на голову капюшон полосатого купального халата, заперла входную дверь и жестом пригласила ее следовать за собой.

Марина с Жанной были не то чтобы подругами, но добрыми приятельницами. Начинающие актрисы познакомились на съемках сериала, в котором им предстояло играть соперниц. Марина неоднократно сталкивалась с утверждением, что отношения, определяемые ролями, переносятся в реальную жизнь: актеры, изображающие любовников, на самом деле влюбляются, а те, кому выпало играть врагов, испытывают немотивированную враждебность один к другому… Нет, она, конечно, еще очень неопытна, чтобы утверждать, что такого не бывает никогда, но у них с Жанной получилось иначе. На съемочной площадке, пребывая в образе, они всячески пакостили друг дружке из-за героя, длинного смазливого парня с прилизанными височками, а в перерывах между съемками вместе пили чай с печеньем курабье (сдобное, но ничего, калории улетучиваются от физической нагрузки!) и болтали. Обо всем на свете, от карьеры до теленовостей. Им было чем поделиться друг с дружкой, притом, что основные события биографии и жизненные приоритеты у них совпадали. Обе были трудолюбивы и настойчивы. Обе ставили перед собой цель если не покорить Голливуд, то по крайней мере войти в сотню самых снимаемых российских актрис. Обе терпеть не могли козлов-режиссеров, которые душу из актеров выматывают, добиваясь осуществления своих малахольных замыслов, чтоб они провалились, Бергманы рекламы и Тарковские мыльных опер! Еще сильнее не терпели тех, кто с самого начала предлагает интим, ну с такими все ясно: козлы! Обе высоко ценили комфорт и бытовые удобства на съемках. Обе были патриотками, причем патриотизм их выражался в том, что они желали России догнать и обогнать Запад по уровню жизни, и как можно скорее.

Жанна была чуть старше, успешнее и, как объективно признавала Марина, красивее. Она не любила распространяться на личные темы, однако из случайных оговорок Марина поняла, что Жанна живет с малообеспеченными родителями, что ей очень нужны деньги. А за рекламу фирмы «До» платили хорошо… Ей, Марине, платили, а не Жанне. Жанну почему-то в самый последний момент заменили на Марину. И Марина пришла к той, которая вдруг превратилась в обойденную соперницу, для того, чтобы объяснить: с ее стороны никаких интриг не было. Марина вообще не специалистка в подковерной борьбе, а против Жанны и подавно бы не стала интриговать. Почему ее предпочли Жанне – понятия не имеет…

Квартира у Жанны была большая, но с бестолковым расположением комнат и какая-то запущенная. Паркет, почернелый и вздыбленный, точно на него мочились домашние животные; отстающие от стен обои; дверь с квадратиками матового стекла, где нижний квадратик был заменен фанерой… Из-за двери с фанерным глазком раздался скрипучий старческий голос – даже не разберешь, стариковский или старушечий:

– Жанночка, кто пришел, детуся?

– Ныхто, – буркнула Жанна так невнятно, будто держала крупный орех за щекой.

Да что с ней? Неужели так переживает из-за рекламы? И почему совсем не смотрит на гостью? Марине стало не по себе, она уже подумала, что зря пришла, что по-глупому навязывается со своим сочувствием там, где надо было тактично стушеваться… Но Жанна привела гостью на кухню, где из-под ее тапки прыснул по желто-коричневому плиточному полу таракан. В центре стола возвышалась всей своей литой мощью изрядно початая двухлитровка пива «Оболонь». Натюрморт дополняла кружка – не для пива, самая обычная, белая с цветочками.

– Прыхахывайся, – предложила Жанна, и Марина, угадав смысл распоряжения, осторожно присела на стул с застывшим сальным пятном.

– Жанна, ты что, пиво пьешь? – Глупое начало для разговора, но все же лучше, чем ничего.

– Пью, – призналась Жанна.

– Ой, это из-за меня, да? – Марину тут же до печенок проняло чувство вины. А что, если на почве одной-единственной неудачи с рекламой Жанна станет алкоголичкой? Она такая чувствительная!

– Похыму их-ха тебя?

– Но я как раз тебе собиралась объяснить, что я ни в чем не виновата, меня вдруг вызвали на съемки, сказали, что агентство все переиграло и я должна занять твое место… Жанночка, дорогая, миленькая, честное-пречестное, я тут ни при чем!

Жанна, уже отбросившая капюшон и державшаяся к Марине правым профилем, вдруг повернулась, чтобы посмотреть ей прямо в глаза, и Марина чуть не рухнула со стула. Левая сторона почти идеального личика Жанны оказалась раздута, как у хомячихи, держащей в защечных мешках весь насущный запас. Вся она, точно расплывающееся по воде бензиновое пятно, цвела переливами цветов – красного, синего и фиолетового, по периферии желтого и зеленого. Возле уха под волосами виднелась аккуратно зашитая тремя швами, но все равно очень заметная ранка.

– Выдаха? – Очевидно, Жанна хотела спросить: «Видала?» – Ехть не могу ни ххена, хевать бохьно. Вот питаюхь пивом, вхе-таки калохии. И анехехия…

– Что-что?

– Анехехия, говохю. В смыхле меньхе бохит.

– Ой, Жанна… Это тебя кто-то избил, да?

– Ехли бы я знаха хто! Зараха…

История Жанны была проста до онемения. За день до начала съемок рекламного ролика фирмы «До» актриса поздно возвращалась со съемок крохотулечной ролюшки в одном из сериалов – как уже было сказано, материальное положение заставляло ее использовать все возможные источники дохода. Собственной машиной она не располагала, поэтому пришлось воспользоваться метро. А до метро она, в целях экономии времени, пробиралась наугад, дворами. Теплый, вполне уже летний вечер был чист и прозрачен, хотя в зеленых кронах деревьев уже загорались фонари. Прохожие мужского пола, особенно в возрасте старше тридцати лет, провожали эту красавицу с фигурой гимнастки и личиком, отдающим ранней Одри Хепберн, долгими мечтательными взглядами. Останавливать ее не решались… А вот этот парень, видно, был без комплексов, потому что остановил:

– Извините, это, типа, ну как это, случайно не вы снимаетесь в сериале «Банковские клерки»?

– Да, я, – растроганно ответила Жанна, за секунду до того собиравшаяся послать приставучего парня куда подальше. Вот оно, желанное, вымечтанное: первая слава, первые поклонники… Поклонник, правда, попался так себе. Толстоват, с прыщеватым лбом и дурацкой короткой стрижечкой, одет в мешковатые штаны и ретро-майку с надписью «Олимпиада-80». Вдобавок бегающие глаза. И язык, который постоянно высовывался и облизывал и без того мокрые губы. «Как у змеи», – успела отметить Жанна, прежде чем парень полез в карман – наверное, подумала она, за блокнотом для автографа. Но из кармана рука парня появилась вместе с каким-то маленьким и тяжелым предметом… Что это было, Жанна не уследила: удар свалил ее на асфальт.

Что и говорить, потом было много всякого! И милиция, и медики… В больницу ее не взяли, только наложили швы, а домой пришлось добираться своим ходом на такси. По крайней мере, чудо-поклонник ее не ограбил, и на том спасибо… Родители, привычные к поздним возвращениям дочери, спали; легла спать и Жанна, надеясь, что завтра все как-нибудь образуется. На следующее утро Жанна проснулась в обычное время. Лицо не болело, но на ощупь казалось каким-то странным… Отбросив одеяло, Жанна схватила с подоконника зеркало, и оно отразило ее худшие предчувствия. Тихонько подвывая, Жанна смогла еще позвонить арт-директору из фирмы «Гаррисон Райт». Тот не сразу понял, что произошло (понять Жанну и впрямь было затруднительно), а когда до него наконец доперло, пришел в такую ярость, что Жанна обрадовалась, по крайней мере, тому, что разговаривает с ним по телефону. Если бы объяснение последовало при встрече с глазу на глаз, он легко мог Жанну задушить. Правда-правда! Когда же встреча состоялась (двумя часами позже), поостывший арт-директор не мог не признать, что с таким лицом нельзя не только сниматься в рекламе, но и выходить на улицу.

– Сейхяс ехху тохко в похихинику, – печально подытожила Жанна. – Говохят, еххе недехю отек деххаться будет…

Ну что тут можно сказать? Марина сочувствовала Жанне (жутко представить, если бы с ней самой такое произошло!) и в то же время испытывала облегчение, что в замене актрисы виноват какой-то сумасшедший, она здесь ни при чем. И совсем глубоко, на темном дне души, пряталось злорадство: по крайней мере, на недельку будет подпорчена идеальная внешность красавицы Жанны! Хотя как будто бы девушки были соперницами только согласно своим ролям в одном проходном сериальчике… Нет, видно, ненадежная эта штука – женская дружба.

Супруги Ивановы, Сергей и Лена, в траурном молчании досматривали свежий выпуск московских новостей. Теперь все сомнения отпали: о гибели Кирилла Легейдо было сказано прямым текстом. Рекламист, который разбился, пытаясь реализовать мечту о полете, – сильный сюжет. Пожалуй, этот символ дерзания, воспарения в неведомые сферы можно было бы использовать для новой рекламы, вот только какой продукт рекламировать таким образом? Сергей усиленно делал печальное лицо, не испытывая при этом печали, и искоса поглядывал в сторону Лены, пытаясь разгадать, что в это время чувствует она. Супруга часто представляла для него загадку…

– К тебе наверняка придут из милиции, – нарушила свою загадочность Лена.

– Это еще почему? – вяло спросил Сергей.

– Мы оба знаем почему, так ведь? А ты ешь, Сережечка, ешь…

Кусок подгорелого рыбного филе не лез в горло. Сергей механически жевал, оттягивая момент, когда вот это вязкое, с запахом гари, то, что заполнило его рот, придется проглотить. А может быть, оттягивал момент, когда придется что-то сказать? Правила вежливости не велят разговаривать с набитым ртом даже у себя дома.

– Диверсант из тебя, Сережечка, получился так себе… Наверняка тебя засекли тогда с бомбой. Засекли ведь, а?

– Флуфай, ты даф мне поефть фпокойно? – буркнул Сергей.

Лена всепонимающе улыбнулась, сощурив умудренные женским опытом глаза, не разжимая губ – прямо-таки домашняя Мона Лиза. Надменно поковыряла вилкой в своей тарелке, давая понять, что лично ее сейчас интересует не еда, а нечто совсем другое. Сергей ожесточенно расправлялся с рыбой, между делом глазея на телеэкран, где после новостей шел уже рекламный блок. Реклама играла, шипела и пенилась. Реклама заполняла кухню быстро сменяющимися образами – то милыми, то зловещими, то интригующими, то соблазнительными. Реклама бросала в летнюю послеполуденную тишину залпы звуков: музыкальные фрагменты, бодрые вопли, низкие гипнотизирующие голоса…

– Лен, ты только посмотри, как непрофессионально сделано! – внезапно оживился Сергей. – Реклама болеутоляющего лекарства: «Поможем боли исчезнуть»! Во-первых, две гласных подряд, в начале одного слова и в конце другого – неблагозвучно, получается какое-то подвизгивание: «и-и-и». Во-вторых, слоган воспринимается как «поможем боли»…

– Прекрати, профессионал! – осадила его Лена. От нажатия ее пальца на красную кнопку пульта экран, прощально подмигнув радужным многоголосьем, погас. Сергей не мог отрицать, что пальцы у его жены до сих пор красивые, не поврежденные домашней работой. Ногти она красит коричневым, под бронзу, лаком, что придает им необыкновенно твердый, хищно-металлический вид. В минуты разочарования и депрессии Сергей думал, что таким же твердым и гладким должно быть ее сердце…

– Тебе жалко Кирилла? – спросил он.

– Это тебя надо спрашивать. Это же вы с ним были закадычные друзья.

– А ты с ним кокетничала…

– Мало ли с кем я кокетничала. Вышла-то я за тебя. Все остальное ничего не значит. Меня не интересует, чего ты там себе вообразил.

Глубокое молчание нарастало между ними, по мере того как убывало время – время, которое было отпущено им двоим… Треугольник – стабильная фигура? В геометрии, но не в семейной жизни. Конечно, Лена выбрала Сергея. Но возможно ли сделать вид, будто третьей вершины треугольника никогда не существовало, в то время как двум остальным твердо известно, что когда-то она была? «Было» и «не было» – понятия из разряда вероятных. Зависит от точки зрения… Неважно. Все это теперь неважно. Смерть превращает треугольник в отрезок прямой…

– Милиция на меня не выйдет, – твердо сказал Сергей. – Кирилл меня уверял, что не станет заявлять в милицию.

– Кто-нибудь из его агентства может проговориться.

– Никто. Им до этого дела не было.

– Всегда кому-то есть дело. Народ у нас любопытный. Ты же не брал с Кирилла подписку о молчании, правда?

– Еще бы я с него подписку брал, – одним углом рта усмехнулся Сергей. Невеселая то была усмешка. – Сам сделал глупость, сам и должен отвечать.

Взгляд Сергея был устремлен на Лену, но он не видел жену. Перед ним представало нечто иное – зазор между прошлым и будущим, которые вдруг пугающе приблизились друг к другу. Этот зазор был заполнен предметами, о которых Сергею хотелось бы забыть, от которых у него пробегал холодок по спине, хотя, взятые отдельно и лишенные общей смысловой нагрузки, они представлялись вполне невинными. Воздушный шарик. Фигурный флакон, давно пустой, но сохранивший несомненно-стойкий запах духов. И главный предмет – режущий глаз своим металлическим блеском. Сколько Сергей над ним трудился! Сколько вложил в него чувств! И отлетевшие чувства, и совместное прошлое, и нереализованные планы, и обманувшие надежды… «Бомба», – резануло жуткое в своей определенности слово, после которого Сергей лишился возможности что-либо видеть и понимать…

– Ну что-о с тобой, Сережа! – пробудил его к жизни капризный голос жены. – На тебя что, столбняк нашел?

– Ага. – Сергей осторожно размял руки и ноги. – Со мной случился кратковременный анабиоз.

– Ну вот, опять! Я так и знала! Какой ты нервный! Ну чего ты так испугался, дурашка? Милиции? Брось, ты же сам сказал, что милиция ни о чем не узнает. А если бы и узнала, это сущая ерунда. Неужели тебя посадят из-за этой ерунды?

– Сажают у нас и за меньшее. Вообще ни за что посадить могут.

– Это если не повезет.

– Значит, меня точно посадят. Мне никогда не везло. Я чемпион мира по невезению.

– Брось! Прекращай свой депресняк!

– Но ты же сама…

– Мало ли что «я сама»! – передразнила Лена. – Я просто высказала предположение, потому что я за тебя беспокоюсь, а ты привел разумные, логичные доводы, почему беспокоиться не следует. Сережечка, по-моему, ты просто перегрелся. Поди приляг, отдохни…

Естественно, она за ним последовала – разве он имеет право «прилечь и отдохнуть» без нее? Где-то, в каком-то психологическом, а может и не слишком психологическом, труде Сергей прочел, что женщина не умеет любить на расстоянии. Если у мужчины отсутствие объекта любви может обострить чувства, то женщина непременно жаждет, чтобы объект присутствовал рядом с ней и постоянно доказывал свою любовь. Наверное, в этом что-то есть… По крайней мере, на основании собственного опыта Сергей мог утверждать: Лена то притягивала его, то отталкивала, но притягивание преобладало. «Да, ведь она постоянно стремится держать меня на коротком поводке, – отстраненно сказал себе Сергей, точно это не на его груди расстегивали пуговицы рубашки сноровистые Ленины пальцы. – Да, ведь она постоянно хочет, чтобы я находился при ней, хотя бы мысленно, чтобы она находилась в курсе всех моих намерений, всех моих поступков, – уточнил Сергей, когда пальцы с твердыми ногтями, выкрашенными бронзовым лаком, взялись за пряжку его пояса. Для Лены не существует секретов в мужской одежде – по крайней мере, в одежде мужа. – Да, ведь она потому так часто отправляет нашего ребенка к дедушке с бабушкой, чтобы ничто не мешало ей полностью превратить меня в своего ребенка», – сделал вывод Сергей, когда его тело начало, против воли, откликаться на эти беглые щекочущие прикосновения…

Сергей всегда был худощав, однако нагота делала заметным, что мускулы уже не те и живот, когда-то подтянуто-впалый, начинает отвисать. А на теле его жены годы никак не отражались. Лена никогда не занималась физкультурой, никогда не увлекалась диетами, тем не менее даже роды не отразились на ее фигуре. Несколько розоватых полосок, настолько малозаметных, что нужно было знать, где их искать, – вот и все.

«Ведьма, – констатировал Сергей перед тем, как прыгнуть в омут слегка насильственного супружеского наслаждения, – Ленка – ведьма. Только метлы не хватает. Лицо чуть-чуть стареет, но тело совсем не меняется. И поэтому я никогда с ней не развяжусь…»

Глава четвертая Следы, ведущие в никуда

На своем веку Меркулову неоднократно случалось посещать в больнице раненых друзей и пострадавших свидетелей. Пора бы уж и привыкнуть… Но привыкнуть Константин Дмитриевич был не в состоянии. Как двадцать лет назад, так и сегодня эта обязанность казалась ему тягостной. Он терпеть не мог специфический больничный запах, слагающийся из дезинфекционных средств, выделений нездорового человеческого тела и скучной водянистой пищи; его угнетал приглушенный свет, исходящий от длинных матовых ламп, в которых то и дело надоедливо позванивала какая-нибудь отошедшая проволока. Все это наслаивалось на воспоминания о днях, которые лично ему довелось провести в таких же тусклых стенах на койке по случаю болезни или ранения. Воспоминания о собственной немощи – кто же их, спрашивается, любит? Одним словом, посещения больницы всегда навевали на заместителя генерального прокурора черный пессимизм, и он с удовольствием избегал их, когда было возможно.

Но сегодня избежать визита в эти мрачные места никак не получалось. Володя после трагического происшествия на аэродроме слег в больницу с диагнозом «Верхушечный инфаркт миокарда». Что подразумевается под определением «верхушечный», Костя не знал, но инфаркт в любом случае штука крайне малоприятная… Так вот, едва придя в себя, как доложил медперсонал, пациент велел позвать к себе Константина Дмитриевича Меркулова, причем требовал этого так настойчиво, что просьба была удовлетворена.

Кажется, он хочет сообщить нечто важное. Что-то, касающееся падения самолета?

Константин Дмитриевич был готов к тому, что увидит печальное зрелище, но что настолько печальное, все-таки не ожидал. Его давний знакомый, мускулистый атлет, на больничной койке под белой простыней съежился, как бы сдулся. Может, причина еще и в том, что на нем сейчас нет этой его толстой куртки, которая казалась неотъемлемой от Володи, как его рука или нога? Пластмассовая трубочка с иглой закреплена лейкопластырем в подключичной вене. Похожая трубочка, но значительно тоньше, принадлежит кислородной маске под носом. Бледное лицо, темные, коричневые круги под глазами, которые, как показалось Косте, никогда больше не откроются, но они открылись, как только лежащий услышал шаги Меркулова.

– Костя… – Володя говорил медленно, с трудом, но отчетливо и уже достаточно громко, чтобы быть услышанным. – Хорошо, что ты пришел. Наклонись…

Костя наклонился, вплотную приблизив ухо к губам Володи, чтобы ему не приходилось повышать голос. Ну также и на случай, если руководителю полетов потребуется выдать какую-то тайну.

– Камеры слежения… – услышал Костя и не сразу понял:

– Слежения – за чем? За полетом? «Черный ящик»?

– Нет… – Это «нет» прозвучало без восклицательного знака, но в нем прозвучало недоумение, почему такая важная персона, как заместитель генерального прокурора, не возьмет сразу в толк, что имеется в виду. – За аэропортом… Если на территорию проник чужой…

Володя не докончил свою мысль, но, по мнению Кости, он сказал достаточно. Кирилл Легейдо, возглавлявший рекламное агентство «Гаррисон Райт», был крупной фигурой. И если его смерть была выгодна конкурентам или кому-то, пока невидимому, такие люди перед диверсией не остановятся.

Признание подействовало на Володю не лучшим образом: кожа из бледной стала синюшной, глаза словно бы еще запали – и Меркулов испугался:

– Все, все, тихо. Лежи спокойно. Тебе вредно волноваться.

– Костя… я сейчас волнуюсь оттого, что ты мне договорить не даешь! – В голосе зазвучала капризная, раздражительная нотка. – Слушай… У нас одна камера слежения над воротами… и еще четыре по периметру аэродрома…

– Понял, Володь, – успокаивающе, ласково сказал Меркулов, – четыре и одна у входа, над воротами.

– Запись на неделю рассчитана… Через неделю старое стирается… новое пишется… Если ваши еще не изъяли, изымайте быстрей.

Меркулов кивнул и дружески, но осторожно похлопал по руке, видневшейся из-под края простыни. Пальцы холодные, как у покойника… Володя попытался улыбнуться.

– Кость, да все просто… Если моя вина, если с техникой что-то… то лучше мне тут сдохнуть… А если гад какой-то все это устроил… то горе этому гаду! Я вылечусь и сам его на лоскутки настругаю, вы его только поймайте…

– Поймаем, – посулил Меркулов. – Обязательно. А ты, Володя, выздоравливай.

Леонид имел полное право называть покойного Легейдо своим другом. Ну пусть они не проводили свободное время вместе: Кирилл был человеком семейным и, конечно, должен был уделять внимание в первую очередь жене, а не друзьям… И пусть они не обсуждали взахлеб новинки литературы и кино: им хватало тем, связанных с рекламным бизнесом… Но разве для дружбы мало профессиональной общности, доводящей порой до того, что они читали мысли друг друга, когда речь шла о сложном клиенте? Разве мало чувства локтя, неизменной поддержки, на которую каждый из них мог рассчитывать? А что касается внешних выражений чувств, наверное, Леонид просто человек не слишком эмоциональный. Как говорила его мать, неласковый.

Должно быть, он так устроен: на первом месте для него всегда стояли деловые интересы. Он знал, что должен подняться по карьерной лестнице. А такой начальник, как Кирилл Легейдо, предоставлял для этого наилучшие возможности. Из этого родилась дружба – наверное, единственная разновидность дружбы, возможная для такого неласкового человека, как Леня… Да, он подошел к вопросу выбора начальника – и если хотите, выбора друга – осмотрительно. Но разве неосмотрительность лучше? Леонид всегда знал, что у него нет особенно выдающихся талантов, а значит, должен полагаться на разумный выбор.

Вот Кирилл Легейдо – тот обладал целой прорвищей разнообразных талантов! И поэтому имел право рисковать. Разве не рисковал он, когда, поработав на знаменитого тогда рекламщика Шиллера, ушел в небытие? Именно буквально в небытие – изнанку нарождающегося рекламного мира, в крошечную комнатенку на десятом этаже нафаршированного разнообразными офисами здания, со скромной табличкой на двери «Рекламное агентство “Гаррисон Райт”», с письменным столом, купленным по дешевке, зато весьма авангардного вида, и двумя вертящимися стульями – для предполагаемого клиента и для себя. На пустом авангардном столе торжественно стоял телефон, по которому никто не звонил. Никто, за исключением старых знакомых из агентства Шиллера, которые давали о себе знать лишь для того, чтобы сочувственно спросить: «Ну и как? А-а… Ну что ж, этого следовало ожидать… Ну не расстраивайся, может, еще повезет…» Миновала неделя такого времяпрепровождения. Ровно через неделю, в понедельник, едва Кирилл вошел в свой офис, раздался звонок, и мужской голос попросил к телефону генерального директора агентства «Гаррисон Райт». Легейдо разозлился: ах так, друзья еще и издеваются? Ну хорошо, он им покажет, что не только у них есть чувство юмора!

– Генерального директора? Минуточку, сейчас я вас с ним соединю.

И запел мелодичное «па-ра-ри-пим, па-ра-ра-рам», воспроизводя на губах мелодию, обычно играющую во время переключения клиента на другой внутренний телефон.

– Алло, генеральный директор слушает! – вальяжным начальническим тоном провозгласил он, допев мелодию до конца.

В трубке смущенно зашелестело:

– С вами говорит представитель фирмы «Кибуко». Мы открываем в России свой филиал и хотели бы получить от вас рекламу…

К счастью, представитель знаменитой японской фирмы тоже обладал чувством юмора; а может, полагал, что проигрыш на губах мелодии является частью принятого в России ритуала, сближающего рекламщиков и их агентов… Словом, первый заказ был у Легейдо в кармане. А за ним и второй… На деньги, полученные от второго заказа, Кирилл набрал команду единомышленников, как знакомых по прежней работе, так и свеженьких. Все они были людьми талантливыми – каждый в своей области… Поэтому агентству «Гаррисон Райт» удалось стремительными темпами миновать стадию, которую специалисты пренебрежительно называют «амеба»: это когда отдел по работе с клиентами состоит из менеджеров, каждый из которых самостоятельно тащит свой груз. Ищет клиентов, ведет переговоры, готовит креатив – творческое предложение, реализует проект… В этой схеме есть свои плюсы, в частности высокая ответственность всех сотрудников, но минусов больше. И для солидного агентства такая схема не годится.

Леня пришел позже. Когда агентство «Гаррисон Райт» созрело для наличия исполнительного директора. Он пришел… Была ли то дань дружбе или профессионализму? Какую роль играло то и другое в его судьбе? Да, наверное, у него что-то не в порядке с эмоциями. Вот он вообразил себе сейчас эту живую сцену из прошлого «Гаррисон Райт» – Кирилла, напевающего в трубку мелодию переключения сигнала, – и на глаза у него не наворачиваются слезы. Он думает о человеке, чье дружеское рукопожатие больше никогда не ощутит, – и не чувствует горечи. Как будто что-то внутри заперто на замок. Все считают Леонида скрытным человеком.

Может быть, он слишком многое скрывает от самого себя?

Агентство Дмитрия Шиллера помещалось в одном из уютных переулков, затерянном в центре столицы так прочно, что в поисках его Плетневу и Щеткину пришлось поплутать. Здесь, где-то совсем поблизости, находилось средоточие старой доброй Москвы, сохранившей что-то купеческое, почти деревенское, в первозданном аромате лип и нагретого солнцем дерева, не до конца заглушаемом настырным запахом бензина. В этом чувствовался свой шик; агентство, должно быть, процветало, если могло позволить себе заботиться не об удобном местоположении относительно транспорта (клиенты сюда добирались, очевидно, только на машинах), а о создании особой атмосферы, влияющей даже на тех, кто не собирался заказывать никаких креативных планов и проектов. Местом пребывания шиллеровского агентства служило здание, весьма своеобразно смотревшееся на фоне окружающей обстановки: не бывший особняк, переделанный под вместилище офисов, как можно было бы заподозрить, а башня с чередованием круглых, квадратных и ромбических окон… «Наследие русского авангарда», – непременно констатировал бы неравнодушный к живописи и архитектуре Александр Борисович, окажись он сейчас на месте Плетнева и Щеткина. Плетнев и Щеткин ничего такого не подумали. Они просто решили, что погода сегодня отменная, а здание – просто шик.

Перед входом сотрудники агентства «Глория» напряглись, предвидя выяснение отношений с охраной. «Чего? Частное охранное предприятие? А вам зачем? А вы к кому?» – и прочая белиберда, как оно нередко бывает. Однако толстомясая тетя в форме, уныло парившаяся в стеклянной будке возле двери, как ни удивительно, едва взглянула на их удостоверения и удостоила частных сыщиков радушной улыбкой:

– Проходите, проходите! Что ж вы опоздали? Конференция уже сорок минут идет. Скоро перерыв.

– Нам к Дмитрию Шиллеру, – попытался внести ясность Плетнев, но даже это не заставило насторожиться охранницу:

– Дмитрий Андреевич как раз делает доклад. Вам в актовый зал: прошу вас, вот сюда по лестнице и налево.

Поднявшись по лестнице, как бы перенесенной сюда из провинциального оперного театра (да-а, в нехилых условиях трудятся рекламщики!), Плетнев и Щеткин взобрались на второй (по высоте скорее третий) этаж и просочились в дверь, из-за которой доносился размеренный лекторский голос. Дверь за ними захлопнулась, и частные сыщики потеряли ориентацию в пространстве. Точнее, они угодили в совершенно новое для них, ранее непредставимое пространство, где наступил разлад между органами чувств. Слух подсказывал Антону и Пете, что они находятся в зале, битком набитом людьми, издававшими восторженный шепоток. А зрение вовсю заявляло, что их окружает безграничное, подернутое туманом пространство, в котором, сами по себе, лишенные какой-либо поддержки, парили буквы: «ALIEN». Буквы переливались оттенками красного цвета, то ударяясь в розовость, то сползая в глубокий кармин, и казались такими объемными, что их хотелось подержать в руках, погладить, повертеть между пальцами, как эластичное кольцо для укрепления кисти… Петя с наивностью ребенка, не желающего верить, что диктор не сидит в телеящике, попытался дотронуться до ближайшей к нему буквы «I», но его пальцы ухватили пустоту. Туманную пустоту, рассеянную в воздухе и создающую иллюзию наполненности.

«Гипноз, – вдруг припомнилась Пете беседа с профессором Солодовниковым. – Психолингвистика. Туман. Воздействие на психику. Гипноз…»

В этом зале происходила, по-видимому, конференция рекламистов, собравшихся, чтобы обменяться опытом, но обстановка придавала происходящему вид колдовского шабаша. Или это ему так мерещилось? Люди, поставившие своей целью изучение процессов человеческой психики, чтобы заставить людей делать то, что им нужно… Делать покупки, не правда ли, всего лишь делать покупки? Но если речь идет только о покупках, к чему столько усилий? Нет ли здесь подспудного намерения через управление процессом покупок достичь чего-то другого… утвердить свою власть… Если же человеком не удается управлять, остается его просто убить… Все это хаотически вспыхивало и гасло в не привыкшем к глобальным обобщениям мозгу Пети, точно свет фар автомобиля, движущегося сквозь туман.

– Таким образом, возможности туманного экрана… – заговорил не замеченный поначалу лектор. Буквы погасли, лучи подсветки переместились на него. Длинный худой мужчина, возвышающийся над академической кафедрой, благодаря подсветке, которая сохранила инфернальный рдяный оттенок, приобрел мрачное величие. Последовавшие его слова показались сыщикам профессиональной абракадаброй, но это было не главное. Главным было то, что, похоже, на трибуне находился тот самый Дмитрий Шиллер, к которому они приехали.

– Не упустить бы, – прошептал Пете на ухо Плетнев.

– Не упустим, – лаконично и так же тихо отозвался Щеткин.

Собравшиеся на демонстрацию возможностей туманного экрана рекламщики не спешили дать сыщикам добраться до Шиллера. Оратора забросали вопросами, часть из которых задавалась с явной подковыркой. В ответах Шиллера звучал сдержанный сарказм, и, хотя сыщики понимали сказанное им в лучшем случае через одно слово, они уловили, что ему по большей части удавалось посадить в лужу того, кто пытался ехидничать. Остальные даже и не пытались… Зал разразился уважительными аплодисментами. Загорелся верхний свет, явивший наконец истинные черты зала. Он был, в отличие от лестницы, невелик и напомнил Антону актовый зал его родной школы. Зато народу сюда набилось немерено. Видимо, происходило какое-то важное в рекламном мире мероприятие, и посторонние здесь были совсем не к месту.

Плетнев и Щеткин попытались пробиться к кафедре и, соответственно, Шиллеру, но публика, клубившаяся в проходах и выруливавшая в коридор, не благоприятствовала исполнению их намерений. Шиллер оставался недосягаем. Теперь, при нормальном желтоватом свете лампочек на потолке, можно было его разглядеть. Ничего зловещего, как то померещилось в кровавых лучах туманного экрана: просто высокий, худощавый, подтянутый человек с неожиданно полным лицом. В его облике, однако, чувствовалось нечто значительное, почти величавое… Наверное, на восприятие влияла фамилия, но Антон Плетнев, понятия не имевший, каков из себя был немецкий поэт Фридрих Шиллер, подумал, что, возможно, Дмитрий Шиллер на самом деле его прямой родственник. Такому и впрямь место на парадном портрете XVIII века: овальные очертания лица, полный широкий подбородок с ямочкой, густые дугообразные брови, довольно крупный нос. Гремучая смесь Казановы с Ломоносовым. На вид – лет за сорок, возможно, под пятьдесят. Кирилл Легейдо, очевидно, моложе своего первого начальника… То есть был моложе. Покойники имеют только один возраст: тот, в котором они ушли из жизни.

На Шиллера можно было, конечно, любоваться и дольше, неуклонно ввинчиваясь в толпу, чтобы добраться до него. Но, по счастью (или к несчастью), у сыщиков было еще развито и боковое зрение. И этим боковым зрением Петя Щеткин как раз отметил промелькнувшее в водовороте публики знакомое лицо. Это лицо, виденное им на фотографии, прилагавшейся к университетским документам друга Легейдо Сергея Иванова, мало изменилось. Люди такого склада вообще не подвержены влиянию хода неумолимых лет – словно нарочно для того, чтобы их легче было узнать…

– Стой! Ты куда? – Плетнев ухватил за рукав Щеткина, который, словно вдруг спятил с ума, начал двигаться в противоположном направлении.

– Там Сергей Иванов, – скупо сообщил Петя.

– За двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь, – вздохнул Антон, круто меняя направление вслед за Щеткиным.

Одного-то зайца они тем не менее поймали!

У выхода из зала толпа редела, распадалась на отдельные группки. Сергей Иванов, не обращая ни на кого внимания, спешил в коридор. Возможно, в туалет, возможно, покурить, ну или неизвестно какие еще у человека могут быть надобности… Так или иначе, ему пришлось прервать свой быстрый ход, почти бег, когда Плетнев, могучей фигурой загородив дорогу, представился:

– Антон Плетнев, частное сыскное агентство «Глория». Поговорим?

– О чем? – не дрогнул Иванов. Ни следа испуга, только слабое удивление. И, пожалуй, понимание в усталом взгляде…

– А вы как думаете?

– О Кирилле Легейдо. Он недавно умер… Я угадал?

– Вы очень догадливы, – наклонил голову Антон. – Только почему-то смягчаете формулировки. Кирилл Легейдо не просто умер. Он погиб.

– Ах да, ну да… Я понимаю, о чем вы думаете. Конечно, постороннему человеку это трудно объяснить. Но я уверяю, это несерьезно. Кирилл сам бы вам сказал, что это несерьезно… Сигарету?

– Спасибо, нет.

– А вы не возражаете, если мы пройдем в место для курения?

– Нет. Спасибо… – Хотя последнее «спасибо» было, пожалуй, лишним.

Место для курения на лестничной площадке – не главной лестницы, а боковой, заурядной, с разъезжающейся пластмассой на железных покосившихся перилах – было означено соответственной надписью, нанесенной черной краской через трафарет, высокой черной урной, набитой окурками, и въевшимся запахом. Сергей Иванов, одетый безо всякой парадности, приподняв край длинной рыжей рубахи, вытащил из кармана брюк пачку сигарет. Щелкнуло колесико зажигалки. Антон и Петя смотрели на него с общим сосредоточенным выражением.

– Вы сказали, что это несерьезно, – напомнил Антон. – Что именно, по-вашему, несерьезно? Смерть Легейдо?

Сергей Иванов с наслаждением затянулся и выпустил дым. Посмотрел на Антона сквозь поднимающуюся к грязноватому потолку струйку спокойными серыми глазами:

– Диверсия.

Следующим пунктом, куда непременно следовало наведаться для выяснения обстоятельств гибели Кирилла Легейдо, стала экологическая милиция, точнее, ее главное здание в Москве, возле метро «Баррикадная». В самом деле, игнорировать драчку, завязавшуюся в канун крушения самолета между «экологами» и администрацией аэродрома, было бы неумно. Аэродром гарантированно получал массу неприятностей в связи с тем, что на его территории произошло такое ЧП… «Ищи, кому выгодно», – этого древнеримского правила юриспруденции не отменила даже наша гораздая на выдумки современность. Турецкий не утверждал, что представители экологической милиции способны были подкупить авиаинструктора Сергея Воронина, чтобы тот подстроил крушение, а после смылся. Но и априорно отметать такую возможность он права не имел. Следует проверить все версии, а потом уже взвешивать, насколько одна превосходит в правдоподобии другую.

Конечно, прямо в лоб спрашивать «эколога» об аэродроме было бы глупо. Ситуация диктует непрямые ходы… И, в конце концов, необязательно, чтобы представители этого ведомства оказались каким-либо образом причастны к смерти Легейдо. Однако экологическая милиция априорно вызывала у Турецкого неприязнь. Вероятно, причина заключалась в том, что ему доводилось сталкиваться с этими честными, благородными людьми, озабоченными охраной окружающей среды, лишь тогда, когда они нападают на автолюбителей, обвиняя их в нарушении нормативов загазованности. Причем козе понятно, что газоиспускание конкретного автомобиля им абсолютно по барабану, а не по барабану им только та сумма, которая может перекочевать из кармана водителя в карман экомилиционера. А после этого – вот чудеса на виражах! – машина вместо опасного газа начинает испускать чистейший кислород и может ехать дальше. До следующего экологического поста… Конечно, Турецкий сознавал, что его восприятие страдает однобокостью и предвзятостью: так и о работниках прокуратуры кто-то может сказать, что все они взяточники, на основании столкновения с отдельными нечестными ее представителями. Но собственный опыт есть собственный опыт, и с его данными трудно бороться.

Баррикадная улица, забитая машинами и заполненная бензинными испарениями, которые вследствие большой концентрации превратились в заметный глазу сизый дым, представляла собой вопиюще антиэкологическое зрелище. Зато в небольшом, скромно обставленном чиновничьем кабинете было прохладно и свежо, точно в сосновом бору. Молодой человек с внешностью положительного героя советского агитплаката в форме экологической милиции выложил перед Турецким папки с делами. Плакатного красавчика звали Ярослав Кутепов. Время от времени поглядывая на его невозмутимый чистый профиль, Турецкий сосредоточенно читал названия, перелистывал материалы дел.

– Вот это дело посмотрите, – сдержанно предложил Кутепов. – Село Новинское, на северо-востоке. Несанкционированная застройка, грубейшие нарушения…

– Да… есть над чем поработать прокуратуре, – так же сдержанно, без эмоций, отозвался Турецкий.

– Коллегам всегда рады помочь. Начальник отдела мне сказал, что замгенпрокурора ищет след строительной фирмы…

– Да-а, очень серьезное дело, очень. Видите, даже меня по старой памяти подключил…

Пауза. Турецкий просматривал содержимое папок. Ярослав Кутепов стоял в сторонке, с отстраненной вежливостью, но как бы на подхвате, готовый в любую минуту объяснить, подбросить новую информацию, направить ход мыслей посетителя в нужную сторону…

– Ярослав Иванович, – понизив голос, с доверительной интонацией спросил Турецкий, – между нами…

– Александр Борисович… – так же доверительно, в тоне «умные люди всегда поймут друг друга», отозвался Кутепов.

– …Скажите: вот эти шесть дел – это все, что вы как инспектор разрабатываете?

На пару секунд Ярослав застыл с новой папкой в руках, словно робот, у которого сели батарейки. Но тут же, серьезно и честно глядя прямо в глаза Турецкому своими васильковыми глазами, кивнул:

– Да. Мне больше ничего не поручали.

– Я понимаю, что не поручали, – продолжал доискиваться Турецкий, – но вдруг, наоборот, забирали? Скажем, пришел к вам какой-нибудь другой инспектор и сказал: а дай-ка мне микрорайон Шутово, теперь я его веду.

– Нет, что вы. Такого не было.

Глаза Ярослава Кутепова оставались по-прежнему ясны, васильковы и плакатны.

– Простите, я должен был спросить. Эти ребята ни перед чем не остановятся. Они уверены, что все продаются и покупаются…

– Мне приходится сталкиваться с такими, – подтвердил Кутепов. – А им приходится сталкиваться со мной. И осознавать, что не все покупаются и продаются.

Эк сказанул – о себе-то! Прямо герой нашего времени. Голос – честный-пречестный. А глаза такие синие-синие, как безоблачное мирное небо над головой… Только не верится тебе, Ярослав. Вот не верится, и все. Когда факты говорят одно, а слова – другое, старый стреляный воробей Турецкий предпочитает верить фактам, а не словам – пусть даже очень красивым.

– Ярослав Иванович! – пафосно, в тон Кутепову, воскликнул Турецкий. – Такие люди, как вы, нам просто необходимы. Я на вас очень рассчитываю. Если появятся какие-то подозрительные застройщики, сразу сообщите мне.

– Разумеется! – Ярослав не заметил никакой фальши – возможно, потому, что для него она составляла нормальный компонент общения. – Если не секрет, что им инкриминирует прокуратура? Махинации?

– И не только, – вполголоса доверил ему страшный секрет Турецкий. – Уголовщина. Гибель строителей… Страшные люди! Возможно, они тут, – он указал на папки, неаккуратной кучкой разъезжающиеся по столу, – как-то наследили. Вот, проверяем…

– Мои шесть дел – в вашем распоряжении. – Ярослав Кутепов наклонил голову. – Изучайте. Не буду мешать!

Турецкий поблагодарил. Сел за стол Ярослава, открыл первую папку. Ярослав деликатно вышел из комнаты. Турецкий слышал, как удаляются его шаги, растворяясь в пыльной, полной офисного гула дали коридора.

Как только шаги перестали слышаться совсем, Александр Борисович быстро встал и, обернув руку носовым платком, начал открывать ящики письменного стола. Один из них оказался заперт, но для Саши это не было препятствием. Достав из кармана маленькую отмычку, он продолжил свое сомнительное с точки зрения плакатной нравственности дело. Но, к его разочарованию, владение отмычкой не принесло достойного результата: внутри ящик оказался пустым. Гремя и перекатываясь, в нем болтались одна шариковая ручка с давно засохшими чернилами и два сломанных карандаша.

«Ярослав, а ты – вполне мудрый… На работе левые дела не хранишь!»

Закрывал ящик Саша уже в спешке, напряженно вслушиваясь в тишину за дверью. Отмычка стремительно скользнула в карман… Закрытая дверь вдруг тихо отворилась, и почти бесшумно вошел Ярослав. Он посмотрел в сторону своего стола… И увидел Турецкого, который сидел и сосредоточенно листал бумаги, как будто утонул в них с головой и не выныривал со времени ухода хозяина кабинета.

Кутепов кашлянул. Турецкий встрепенулся, поднял голову так, будто только сейчас его заметил. Их взгляды встретились: одинаково ясные и – одинаково непроницаемые. Мнимо наивные, испытывающие один другого на прочность. По окончании этой мимолетной дуэли шпаги были спрятаны в ножны – противники одновременно отвели глаза. А что, собственно, произошло? Ровным счетом ничего. Ничего, что заслуживало бы упоминания.

– Александр Борисович, может, чаю? – любезно спросил Ярослав.

– Нет, спасибо, Ярослав Иванович, – вежливо отклонил предложение Турецкий, – лучше кофе.

…У диверсантов нелегкий хлеб. Это Сергей Иванов постиг на собственном опыте в прошлом году, когда подкладывал самодельную бомбу в багажник легейдовской машины. Пришлось долго выжидать момент, потом возиться с багажником, мобилизовав все имеющиеся способности взломщика. А после еще все закрыть, как и было, создавая видимость, что ничего не произошло! Шиллер об этом ничего не знал. И не должен был знать. Это не было происками конкурентов, это была чистейшей воды самодеятельность. Если хотите, рукоделие. Таймер-тикалка, простейшее реле времени, шарик, пенополистероловая коробка из-под мини-пылесоса, выкрашенная акварелью в серебристый цвет. Кружок «Умелые руки». Как можно было не распознать в этом подделку, задачка для психологов. Наверное, уж очень велика была контртеррористическая настороженность у охраны. Зато можно сказать, что свои законные деньжищи на службе агентства «Гаррисон Райт» они получали не зря… А в общем, наверное, Сергей зря оправдывается. Он ведь и хотел, чтобы бомбу приняли за настоящую. Разве не в этом заключалась соль шутки?

Зачем он это сделал? Ну да, он понимал, что шутка злая, что у людей от такого случаются инфаркты, а если даже не инфаркты, то настроение способно испортиться только так… Но он не собирается оправдываться. Он и был в то время злым. Дела у него в рекламном бизнесе шли не блестяще, мысль буксовала, вдохновения не было. Даже у Шиллера, вообще-то расположенного к нему, он находился на грани вылета. Или ему так казалось? Что Шиллер хотел ему сказать тем публичным разносом, состоявшимся двадцать восьмого марта прошлого года, накануне дня, когда Сергею захотелось вот так пошутить? Шиллер вообще-то не отличается деликатностью, если ему что не нравится, заявляет об этом сразу и предельно прямым текстом. Но в тот раз, когда обсуждали выполненный Сергеем проект рекламы лапши «Велтон», Шиллер превзошел в грубости самого себя.

– Посмотрите сюда все! – провозгласил Шиллер, направляя красный луч лазерной указки на экран, где ласково светилась картинка, произведенная Сергеем при помощи художников. Сергею незачем было смотреть, он и так ее знал наизусть, вот только не в состоянии был понять, что вызывает гнев начальника? На переднем плане – горка сухой лапши «Велтон», на заднем – та же лапша, аппетитно дымящаяся в бумажном стакане. Вверху – надпись «Лапша всего за 5 минут»; внизу справа – слоган: «“Велтон”: перекуси со вкусом». Картинка нормальная, заказчику понравилось… Из-за чего, спрашивается, Шиллер брызжет слюной?

– Посмотрите все, – призвал Шиллер, – чтобы запомнили, как выглядит то, что рекламой не является. Именно не является! – напористо повторил он, перекрывая недовольный шепоток среди подчиненных. – Чем угодно, только не рекламой! Рекламой является то, что адресуется к конкретному потребителю. А это – не пойми что. Как автор представляет свою аудиторию? Кто и где будет перекусывать этой лапшой? Семейные люди, работники офисов, бедные студенты? Не продумали… А это важно! Если продукт употребляется в семье, надо упирать на домашний уют, если в офисе – на быстроту, если в перерывах между лекциями – на дешевизну… Далее! На переднем плане – начальный продукт, на заднем – результат. Индоевропейцы, уважаемый коллега, к коим относится нормальный русский покупатель, воспринимают информацию в направлении «слева направо», так же, как читают. Слева – прошлое, справа – традиционно – будущее. Почему было не изобразить в соответствии с этим принципом: слева – лапша, справа – суп? Далее! Почему у вас из крохотной кучки лапши получается гигантский стакан супа? Вы еще кастрюлю пририсовали бы! Нас обвинят в недобросовестной рекламе, вот увидите. И наконец, что это за слоган: «Перекуси со вкусом»? Что нам предлагают перекусывать? Колючую проволоку?

Во всех этих потоках поношений просверкивало некое рациональное зерно – у Шиллера глаз верный! – но было и много напрасной ругани. Изнуренный рабочими перипетиями, Сергей притаскивался домой, но и тут не находил он вожделенного мира и покоя. Законная супруга Лена ела его поедом и ставила в пример Кирилла, с которым тогда, много лет назад, могла остаться, вместо того чтобы связываться с таким ничтожеством. Сергей не спорил с женой: во-первых, себе дороже, а во-вторых, она кругом права. Был хороший работник, крепкий профессионал, но не более того, а теперь скатывался все ниже и ниже. В то время как репутация «Гаррисон Райт» набирала обороты и стремилась ввысь, как могучая ракета. И тогда Сергей полез на антресоли и, предварительно сгрузив на пол позабытые сервизы, скукоженные от долгих зим ботинки с коньками, перевязанные шпагатом черновики своей научной работы и еще целый ворох всякой чепухи, в которой сконцентрировались прожитые годы и ненужный жизненный опыт, достал пенополистероловую коробку из-под мини-пылесоса. А краску акварельную, серебристые ванночки, купил в магазине для художников…

Можно осудить его за то, что он сделал. Даже нужно. Но ведь это была всего лишь шутка. И еще – напоминание. Сергей не хотел скрываться. Наоборот, он хотел, чтобы Кирилл моментально просек, чьих это рук дело. Сыщикам не сказали, что было в той смешной «бомбе» помимо воздушного шарика. А ведь хотя пылесос и назывался «мини», коробочка оказалась вместительная. Так вот, там лежали черновики их общей статьи, опубликованной в научном журнале, когда о рекламном бизнесе и речи не шло. Черновики Сергей тоже обнаружил на антресолях – и не мог не использовать, раз уж под руку подвернулись. А еще, помимо прочего, вложил пустой флакон из-под духов, которые предпочитала Лена в те годы, когда они оба были в нее влюблены…

Кирилл понял. Кирилл все просекал с первого раза, этого у него не отнять. Уже не отнять… Правда, воспринял все по-своему. Со стороны Сергея в розыгрыше чувствовался горький упрек, попытка досадить. Но Кирилл оказался благородней и расценил это как намек: нельзя забывать друзей! Отогнал охранников, категорически отказал милиции в возбуждении уголовного дела. А вечером нагрянул к Сергею и Лене в гости, принеся милые сюрпризы и выпивку: все подобающе-дорогое, но ровно настолько, чтобы не оскорбить богатством людей, чье финансовое положение не так блестяще. Вспоминали отлетевшие навсегда годы, соучеников и преподавателей, то и дело смеялись. Сфотографировались в разных ракурсах вместе с «бомбой»; одно фото представляет Кирилла, который, задрав ноги и высунув язык, лежит с половинкой развалившейся коробки на голове: якобы «бомба» взорвалась и его контузило! Да, нечего сказать, отменный выдался вечерок! А вот завершился не так чтобы очаровательно, на какой-то пронзительной, грустной и в то же время коробящей ноте. Кирилл то ли опьянел, то ли расслабился в дружеской обстановке – и разоткровенничался.

– У тебя, Сережа, по крайней мере, есть прочный тыл, ты отхватил в свое время Ленку, – говорил он, не стесняясь здесь же сидящей Лены. – А вот мне не повезло. И если тебе вдруг придет в голову позавидовать моим карьерным успехам, помни, что моя семейная ситуация незавидная.

– Кирюша, что ты, у тебя такая красивая жена, – попыталась исправить впечатление Лена.

– Красивая? Ну да, в этом главное ее достоинство, – недобро усмехнулся Кирилл. – Я только ее красоту и видел, когда женился. Надеялся, этого хватит по уши… И не видел, что Ольга – дура. Корыстная дура! Нет, не думайте, что она в буквальном смысле двух слов связать не может… И начитанная, и способна поболтать на модные темы. Но при этом – не хватает ей элементарной женской мудрости, которую можно найти у обыкновенной домохозяйки. Женщина всегда дура, если она неспособна быть женой, матерью. Я хочу детей, а она беспокоится о фигуре! Я считаю, что женщина не может не любить детей. Когда она родила, она всецело посвящает себя новому человеку, живет его интересами, не переносит, когда оказывается вдали от ребенка, – и это так прекрасно…

Лена, предпочитавшая то и дело сплавлять сына Пашку своим родителям, у которых он проводил большую часть учебного года, так и вспыхнула. Сергей, не желая, чтобы они разругались (вся его конфликтность исчерпалась этим первоапрельским, или, точнее, второапрельским, розыгрышем), постарался все сгладить и затушевать. Однако приятная атмосфера весеннего вечера и дружеского общения заискрила грозовыми разрядами. Грозы не произошло: Кирилл, почувствовав неловкость, поспешил уйти. И хотя расстались они с улыбками и пожеланиями почаще встречаться, старательно делая хорошие мины при плохой игре, возобновления прежней дружбы не последовало. Если в течение вечера Сергей подумывал о том, чтобы, бросив Шиллера, предложить свои услуги «Гаррисон Райт», то впоследствии подобные мысли его не посещали. Да и Шиллер исправился, сказал, что не всегда бывает прав. Для него это уже извинение…

… – Я понимаю, это выглядит подозрительно, – смиренно подытожил Сергей Иванов. – Наверное, вы вправе мне не верить… Но я могу показать фотографии с той дружеской вечеринки. Могу предъявить свою часть «бомбы» – мы с Кириллом поделили ее пополам…

– Если понадобится, мы к вам обратимся, – солидно сказал Антон. – А сейчас хотелось бы побеседовать с вашим начальником, Шиллером.

Ярослав Иванович Кутепов не любил природу.

Так уж исторически сложилось, еще с тех отдаленных времен, когда Славику исполнилось девять лет. День рождения всегда был главным праздником в маленькой Славиковой жизни: волшебное сочетание этих двух слов означало сборище друзей, подарки, воздушные шарики, привязанные к спинке кровати в его комнате, торт, разукрашенный кремом неземной белизны, который и есть-то жалко, и в то же время блаженно замираешь от сознания, что это все принадлежит тебе – весь этот дивный день, как вкусный торт, от которого ты медленно, чтобы продлить удовольствие, откусываешь по кусочку… А по завершении торжественной части – с поздравлениями и приемом гостей – вернувшиеся к этому времени с работы мама и папа поведут «новорожденного» в парк – кататься на аттракционах. Да, вот это уж праздник так праздник! Жаль, что он, как поется в песенке крокодила Гены, только раз в году, зато есть о чем потом вспоминать целый год.

Тот фатальный девятый день рождения выпал на воскресенье. Так совпало – первое воскресенье июня. Мама и папа целый день дома, а это сулит дополнительные удовольствия. Родители намекали, что готовят ему на этот день рождения что-то особенное, какой-то необыкновенный сюрприз, от предчувствия которого у Славика замирало сердце. «Гостей звать не будем», – сказал папа, и Славик никого не звал, тем более что большинство друзей-одноклассников разъехались – кто в лагерь, кто в деревню, кто на море. Правда, Игорь и Мишка, живущие в соседнем доме, с которыми он дружил еще с песочницы, разочарованно протянули: «У-у, Славка, зажал день варенья!» – но возражать не стали. Как тут возразишь, если родители приказали гостей не звать? Наверное, на празднике будет что-то совершенно необыкновенное – то, что предназначено только для одного ребенка, а на всех, извините, не делится…

– Расскажешь потом, что было? – попросили Игорь и Мишка.

– Само собой, расскажу, – ответил Славик, заранее гордясь своей избранностью. Конечно, расскажет, наслаждаясь их вытянутыми, позеленевшими от зависти лицами. Славик любил, когда ему завидовали; должно быть, потому, что сам постоянно терзался завистью – к тому, кто получил за контрольную по русскому более высокую оценку, к тому, кто принес в класс новую замечательную игрушку… А вот теперь и у него будет что-то, чем он может похвастаться перед другими! Скорей бы это случилось! В ночь накануне дня рождения Славик долго ворочался с боку на бок, строя догадки относительно того, что ждет его завтра, и за этими догадками не заметил, как заснул…

Сюрпризы начались с самого утра, но не сказать чтоб приятные. А кому, скажите на милость, понравится, если в день рождения его разбудить рано, точно в школу? Даже не совсем так: школа от Славикова дома располагалась через дорогу, в пяти минутах ходьбы, и раньше половины восьмого его даже зимой не поднимали. А тут, здрасте вам пожалуйста, трясут за плечо в шесть часов летнего воскресенья! Сопротивляясь насилию, Славик зарылся лицом в щель между подушкой и ковриком, висевшим на стене, но папа решительной рукой раздернул занавески, и хлынувший в окно свет летнего солнца положил конец попыткам как следует выспаться. Родители запели на два голоса: «Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете…» Славик, протирая слипшиеся глаза, терпеливо пережидал это вокальное вступление.

– С днем рождения, сын! – провозгласил папа. – Сегодня мы с мамой – раз в кои-то веки – свободны. И в честь такого случая мы – все вместе, всей семьей – отправляемся…

Славик насторожил уши. Ему даже расхотелось спать.

– …на природу! – завершил папа. – Поедем за город! Я вам такие места покажу – Левитан и Шишкин отдыхают!

Как? А праздник? А подарки? А торт? А «американские горки» с «чертовым колесом»? Лицо Славика, перекошенное от недосыпа, еще сильнее искривилось.

– Да ты не рад, сын?

– Он просто еще не проснулся, – заступилась за него мама. – Вот умоется, позавтракает и поймет, что лучший подарок на день рождения – это лес, поле, река… Родная природа – ведь это замечательно!

Славик вовсе не считал, что это так уж замечательно. Так же, как не показался ему замечательным завтрак – совсем не праздничный, котлета с гречневой кашей, в которой расплывалась противная масляная лужица (мама настаивала, что перед поездкой за город надо плотно поесть). А как же торт? Торт подождет в холодильнике до вечера, когда они вернутся. А подарок? Подарок ему вручили, но какой-то скучный, должно быть, писчебумажный, для школы – взрослый Ярослав Иванович Кутепов даже не вспомнил какой…

Зато ему отчетливо запомнилось чувство тоски и потерянности, сопровождавшее тот давний сеанс общения с природой. Общения не вышло. Природа оказалась неприветливой и ехидной особой. Сразу по выходе из дома она обдала Славика холодом, от которого зуб на зуб не попадал, а когда семья добралась до электрички, стало так жарко, что захотелось сбросить вельветовую парадную рубашку, в которую его нарядила мама. Ехать в электричке было бы еще туда-сюда, весело, если бы сидеть у окна, но, увы, не одним Кутеповым пришла в голову идея рвануть в то воскресенье прочь из Москвы, так что пришлось полтора часа маяться на ногах, плотно затиснутому между брюк и юбок сомкнувшихся стеной пассажиров. Само посещение шишкинско-левитановских мест получилось еще хуже дороги. Папа с энтузиазмом начинающего Ивана Сусанина завел их в какие-то дебри, где под ногами предостерегающе похлюпывала заболоченная почва – взрослым-то хоть бы хны, а вот Славик ступил в подернутое ряской окно, провалился по щиколотки и едва не потерял сандалию. Пришлось срочно выбираться на сухое, и обтирать ноги (носки из белых стали грязно-серыми), и в отяжелевших хлюпающих сандалиях плестись по колдобинам и коварно выпирающим из земли корням под аккомпанемент голоса мамы, которая ругала папу за то, что по его вине ребенок простудится и заболеет. Однако Славик не подхватил насморк – по крайней мере, в тот день. Случилось другое: когда семейство Кутеповых выбралось наконец на солнечный травянистый пригорок и достало термос с бутербродами, обнаружилось, что между ломтями одного бутерброда забралась оса. Как ни прискорбно, это довольно-таки поздно обнаружилось – лишь в тот болезненный момент, когда Славик, по главному закону невезения, согласно которому беда не приходит одна, откусил от той самой, обрамленной двумя кусками хлеба, пластинки сыра с осой…

Дальше рассказывать не стоит. И без того противно. День рождения, который всегда приносил только радость, закончился слезами. До самого дома Славик всхлипывал и перед сном еще поревел. Плакал он не от боли – хотя последствия героической гибели осы в ротовой полости окончательно рассосались только неделю спустя; Славик оплакивал торт, который он так и не смог в тот день попробовать, оплакивал праздник, шарики, аттракционы, все те удовольствия, которых его лишили во имя этой гадской природы…

«Ненавижу природу!» – повторял Славик мысленно, потому что вслух способен был только невнятно мычать.

Спустя не так уж много лет, будучи старшеклассником, Ярослав Кутепов поговорил с родителями и выяснил: они вовсе не из воспитательных целей устроили ему тот неудавшийся день рождения. Вследствие перехода папы на новую работу с перспективой повышения семья Кутеповых находилась в стесненных обстоятельствах… Выражаясь менее высокопарно, у них попросту не было денег. Ни на поход в парк культуры, ни на организацию праздника для нескольких детей – ни на что. Разве только на торт.

И билеты на электричку. Значит, какой вывод напрашивается? Общение с природой – наслаждение для бедных. Восторгаются красотами лесов и полей те, кому недоступны по финансовым соображениям иные радости.

Впоследствии Ярослав внес в это утверждение некоторые коррективы. Но общая тенденция не изменилась. Он так и не полюбил природу. Однако он сознавал, что деятельность по охране этой самой нелюбимой природы способна принести ему нехилое бабло… Которое он, согласно возрасту, потратит не на торт и не на «американские горки» в парке культуры. Поэтому вполне осознанно Ярослав Кутепов устроился в экологическую милицию. Там он сразу пришелся ко двору. Этого молодого человека побаивались. Он внушал уважение одним своим обликом. Безупречная, в высшей степени правильная внешность Кутепова, подкрепленная консервативным стилем одежды, воскрешала в памяти нечто советское… Хотя на самом деле в советские времена провозглашаемая с трибун защита природы не была поставлена на такую широкую ногу, как сейчас. Тогда все земельные угодья принадлежали государству, что обусловливало пренебрежительно-пофигичное отношение к ним, несмотря на расставленные повсюду плакаты с черным силуэтом зловещего леса и подписями наподобие знаменитого: «Берегите природу – мать вашу!» Нынешнее поле битвы за экологию – арена столкновения интересов собственников. Иногда крупных собственников, которые, как правило, занимаются какой-то оживленной, промышленной или иной, деятельностью. А это невозможно без хоть какого-то, но все же загрязнения окружающей среды. Значит, есть неплохой шанс получить… ну, деликатно выражаясь, выкуп за то, чтобы кого-то прищучить или, наоборот, не прищучить. Все в наших возможностях. Экологическая милиция – мы заботимся о вас. Заботимся о чистоте вашей воды, вашего воздуха… ваших карманов…

А природа? Чего ее жалеть! Небось она у нас огромная дурища, вся не вымрет. К тому же мероприятия Ярослава, направленные на робингудовский отъем денег у землевладельцев под маркой отстаивания экологии, приносили пользу и ей. По крайней мере, если в результате махинаций крупный собственник лишался права владеть землей, он таким образом лишался права загрязнять эту землю. А что уж там будет с ней делать новый собственник, Ярослава Кутепова не касалось до тех пор, покамест с этого нельзя будет что-нибудь поиметь. Если же (наихудший случай) собственник ничего не загрязняет, однако прищучить его требуется, вступает в действие запасной вариантик. Можно называть это провокацией или диверсией, можно не называть – смысл в том, что вчера нарушения экологических норм не было, а сегодня оно вдруг, откуда ни возьмись, появилось. И пускай владелец территории бьет себя в грудь кулаком, как горилла, и клянется всеми родственниками, включая прадедов, что ничего не загрязнял, что это какой-то неведомый конкурент напакостил, кто ж ему, граждане, поверит? А менее всего склонны к доверчивости всевозможные природоохранные комиссии, которые появляются на месте происшествия также словно из небытия, по мановению палочки предусмотрительного и не слишком доброго волшебника…

Конечно, как было сказано выше, это крайний вариант. Прибегать к нему Ярослав не любил. Не потому, что беспокоился, как бы маленькая диверсия не переросла в большую катастрофу, из-за которой природа пострадает уже в крупных масштабах; однако на таком деле могли поймать за руку, а там уж мало не покажется! Ярослав был осторожен… Тем не менее, чтобы что-то получить в наше время, приходится идти на риск. И когда это по-настоящему требовалось, Ярослав Кутепов рисковал.

– Как вы могли такое подумать? – улыбаясь, но с немалым запасом внутреннего напряжения вопрошал частных сыщиков Дмитрий Шиллер, и его лицо словно с портрета XVIII века подергивалось. – Ну да, я публикуюсь в Сети под псевдонимом Шуберт. Ну и что? По-вашему, это доказывает, что я – террорист? На этих сайтах кроме меня немало известных личностей. Причем люди все обеспеченные, успешные, не какие-нибудь маргиналы. Вот, например, математик Ползунков – преподаватель МГУ, ученый, лауреат международных премий. Всеволод Бадин – переводчик, поэт, пишет тексты для суперраскрученных поп-групп. Нодар Чаплыжников – художник, устраивает инсталляции. А помимо основных занятий мы поддерживаем работу сайтов, заставляющих критически взглянуть на общество, в котором мы живем…

– Вас-то вроде бы это общество ничем не обделило, – иронически заметил Антон. Ирония служила ему средством для сокрытия горечи: так или иначе, версия, что к смерти Кирилла Легейдо был причастен Дмитрий Шиллер, трещала по швам.

– Вот в том-то и дело, – снисходительно улыбнулся Шиллер. – Когда о кризисе современного мира твердит человек, который живет на помойке и питается остатками просроченных собачьих консервов, с ним все ясно. Как говорится, зелен виноград! Не сумел заработать, скатился на дно общества и предъявляет за это счет всем, чье положение лучше его собственного. Но в нашем случае все по-другому. О зависти не может идти и речи: мы люди преуспевающие. Значит, мы беспокоимся только об истинном положении вещей…

– Но если речь идет об истине, почему не выступить под настоящими именами? – подковырнул его Антон. – Зачем имена скрывать?

– А разве мы от кого-то скрываемся? Псевдонимы, ники – всего лишь дань сетевому этикету: мы не хотим, чтобы нас уважали за наши заслуги, мы хотим, чтобы прислушивались к нашим мнениям. Давить массой своих достижений на собеседников, которые в массе своей люди молодые и не успели еще ничем себя проявить, было бы некорректно. Но то, чем мы занимаемся в Интернете, многим известно. Вашим коллегам из ФСБ – если не доверяете мне, спросите их об этом. Моим коллегам из рекламного бизнеса – например, Кирилл все обо мне знал. Знают некоторые мои постоянные заказчики.

– Кто именно?

Когда Шиллер спокойно перечислил несколько имен и привел названия возглавляемых ими фирм и предприятий, у Антона глаза на лоб полезли.

– Но как же… как же они после этого могут вам доверять? Вы их рекламируете и в то же время ругаете буржуями. Где логика?

– А логика, уважаемый Антон, в том, что капитализм у нас получился таким же странным, как вся русская история двадцатого века. Любое богатство вызывает сомнения в его праведности, но современное русское большое богатство неправедно по определению. Если в Германии, Америке, Англии, Голландии состояния копились постепенно и приобретались трудом и каждый точно знает, на чем разбогател тот или иной капиталист, то в России с этим дело обстоит как минимум сомнительно. Помните классическую фразу: «Все крупные современные состояния нажиты нечестным путем»? Поди разберись, что стоит за каждым конкретным русским богатством: то ли золото партии, то ли финансовые пирамиды, то ли откровенный криминал. Притом умножьте начальную неясность на то, что нашим бизнесменам приходится постоянно хоть в чем-то, да нарушать закон, потому что, если все делать по закону, останешься гол как сокол: вся прибыль утечет в бездонный карман государства, на подкормку армии чиновников. И как же, извините, после этого им относиться к бизнесу и к себе? Поэтому русский капиталист, который еще не пережил окончательной атрофии совести, – это существо в глубине души робкое, терзаемое сомнениями и подспудным чувством вины. Он сознает, что все должно было бы идти как-то по-другому. Он сознает, что его благоденствие в нашем обществе непрочно. Поэтому русский капиталист не находит ничего странного в том, что я ругаю современное общество. Наоборот, он благодарен мне за то, что я в этом ему открыто сознаюсь: стало быть, камня за пазухой не держу. А отдельные личности – вы не поверите, Антон! – присоединяются к моей ругани, помогают, чем могут. Такие факты мне рассказывают – закачаешься!

Отодвинувшись от стола, Шиллер заглянул в побледневшее лицо Антона и миролюбиво завершил:

– Конечно, надо еще учитывать то, что вос-точнохристианская система ценностей не приемлет навязываемый нам дух обогащения, характерный для протестантизма. Но об этом неоднократно упоминается в моих статьях, которые разбирают механизм действия рекламы изнутри. Если вы так хорошо осведомлены, значит, наверняка их читали.

– Ну а с Барсом как же? – задал волновавший его вопрос Антон.

Шиллер приподнял дворянские дугообразные брови:

– С каким, простите, барсом? Из какого зоопарка?

– Из вашего. Я о парне, которому вы на форуме отвечали… Ну которого девушки не любят, который поэзию Серебряного века читает, а еще он бегает трусцой…

– А, вспомнил. Ну и что же с этим представителем семейства кошачьих?

– Я не знаю, что с ним. А вы знаете? Вы об этом задумывались? Вот вы дали ему совет громить витрины или не помню что еще. – Антон говорил сбивчиво, он волновался. – Ну посадят его в тюрьму, а что хорошего?

– А что хорошего в его сегодняшней жизни? – отрезал Шиллер. – Если бы она его устраивала, он не писал бы таких сообщений на форум. Может быть, кстати, ему подсознательно хотелось пойти и разгромить что-нибудь в отместку за то, что он не может ничего добиться. Я всего лишь вывел его желание на поверхность – и заодно показал, что исполнение таких желаний доводит до тюрьмы. А дальше пусть поступает, как хочет. Я всего лишь дал ему совет. Чужих советов бояться – в Интернет не ходить.

И добавил другим тоном:

– Как же вы наивны, а еще сыщики! По-вашему, я убил Кирилла из-за того, что он рассказал своему исполнительному директору о моем интернетном имидже, в то время как самого исполнительного директора почему-то оставил в живых. Где логика? Если убивают во имя нераспространения какой-либо информации, то убивают всех, кто ею располагает.

– Ага. – Антону вдруг все стало безразлично. – Ну спасибо, мы пойдем…

– Нет, постойте! – В голос Дмитрия Шиллера пробрался металл. – Вы вторглись в мое агентство и много чего мне тут наговорили, дайте же и мне высказаться. Я не отпущу вас, пока не расставлю все точки над десятеричными «и». – Все-таки бывший филолог проступал в нем. – До вас наверняка дошли слухи, что мы с Кириллом друг друга недолюбливали, так? И что мы не сработались? И что он ушел из агентства вследствие моего деспотизма?

– Ничуть, – собрался с мыслями Антон. – Говорили просто, что у вас разные методы работы. Кирилл Легейдо относился к подчиненным, как к друзьям, а вы по… этому самому… патерналистски…

– Да-да, – словно бы успокоился Шиллер, – конечно. Эти слухи отчасти правдивы: у нас действительно были разные представления о том, как руководить людьми. У Кирилла эти представления были либеральные и, следовательно, бабьи, поскольку вообще либерализм – это женская, если хотите, бабская философия. Она выстраивает мир по горизонтали, тогда как мужской дух ценит строгую иерархию и стремление ввысь… Да, ну неважно. Дело не в том. Что бы ни провозглашал вслух Кирилл, поступал-то он по-другому. Поступки человека свидетельствуют о нем лучше, чем его слова, не правда ли? Так вот, Кирилл обращался со своими подчиненными так же патерналистично, как я со своими. Он слишком много брал на себя.

– Что вы имеете в виду?

– Он многое делал в обход своих сотрудников.

– А еще конкретнее?

– Конкретнее вам должны поведать об этом сами сотрудники. Если же они ничего вам не расскажут, значит, они ничего не замечали. Следовательно, Кирилл поработил их больше, чем я своих, хотя я деспот и тиран, а он был – как же! – благодетелем человечества. Но поверьте мне, господин сыщик, тайное всегда становится явным. Хотите проверить работу начальника – посмотрите, как работают подчиненные в его отсутствие. Если после гибели Кирилла с агентством «Гаррисон Райт» все будет в порядке, значит, я заблуждался. Однако предвижу, что без Кирилла их ждет скорый и неминуемый крах.

Того, кто избил Жанну, все-таки нашли. Это даже не составило особого труда, так как особые приметы этого странного юноши были неплохо известны жителям окрестных дворов возле места нападения. Он тут жил. Он тут гулял – чаще всего под ручку с пожилой строгой женщиной в очках. Он всегда был таким тихим, никто никогда не слышал, чтобы парень повысил голос, не то что ударил кого-нибудь… Двое собачников, выгуливавших своих питомцев регулярно в девять часов вечера – то самое время, когда парень показывался на улице, – сообщили, что это внук известной общественницы, Валентины Семеновны, проживающей в первом подъезде того дома, который стоит в глубине двора за ветеринарной лечебницей. Эта весьма деятельная для своего возраста бабуля всем заметна и всем известна…

Валентина Семеновна Федькина гостей из органов правопорядка встретила приветливо и сразу же проводила в главную комнату, или, как она ее выспренне именовала, «залу» – заставленную старой мебелью, цветочными горшками, дряхлыми сувенирами из союзных республик не существующего более государства. Треть комнаты занимало пианино; судя по окутывающим его завалам газет, на пианино никто не играл.

– А, так вы из милиции? – обрадовалась Валентина Семеновна. – Наконец-то, наконец-то спохватились! Вы представить себе не можете, как я борюсь за зеленые насаждения. В городе каждый листочек, каждая травка должны быть объектом государственной заботы, да-да, я не ошиблась, именно государственной. Зелень – источник кислорода, мы задыхаемся в этом смоге, наши дети вырастают рахитиками и астматиками… А эта шлюха с первого этажа обрезала нижние ветки нашей сирени, потому что, видите ли, она ей свет загораживает и ребенок не может читать. Ее ребенок вырастет – мне спасибо скажет! Потому что кусты – это кислород, а кислород – это здоровье, а здоровье – это…

– Кстати, насчет детей, Валентина Семеновна, – прервал поток красноречия милиционер, – где сейчас находится ваш внук?

– Боренька? Где ж ему быть, он у себя в комнате. Мальчик тихий, смирный, никаких с ним хлопот. Всем бы таких детей!

– Он у вас работает, учится?

Валентина Семеновна оскорбленно поджала губы. Вид у нее стал такой, будто ее спросили, влюблялась ли она в учителя географии, когда была пионеркой.

– Боренька на инвалидности, – сурово ответила старуха-общественница. – На учете в районном диспансере состоит. И в армию ему нельзя!

Последнее она прибавила, как бы сообразив, что посещение милиции не имеет никакого отношения к проблеме кустов, загораживающих чьи-то окна.

– Нельзя так нельзя, – успокоил Валентину Семеновну участковый. – А в каком диспансере состоит на учете ваш Боря?

– По заболеванию, – старуха сглотнула и произнесла следующее слово тоном ниже, – психическому.

– Справка имеется?

Выпуклые очки Валентины Семеновны заполыхали совсем уж злобным пламенем. Она отошла к книжной полке, привешенной над пианино, и стала копаться между книгами. Очевидно, в этом доме придерживались опасной привычки прятать в книгах деньги и документы… Почему опасной? Во-первых, потому, что воры о таких тайниках осведомлены; во-вторых, потому, что хозяева, забыв о том, в какой именно книге хранится секретный пакетик, способны прихватить ее с собой в транспорт или попросту дать кому-нибудь почитать… Однако это отступление к делу не относится, поскольку, где бы ни хранилась справка, Валентина Семеновна не торопилась ее предъявлять. И посетители были вынуждены сначала наведаться к Боре.

Если «зала» походила на склад обветшалых вещей, то комната внука Валентины Семеновны, которому недавно исполнился двадцать один год, была типичной, хотя и старомодной, детской. И по сути, и по оформлению. Тахта с покрывалом веселенькой расцветки. Над тахтой – коврик с вышитыми по нему тремя шишкинскими медведями, допотопными и неизменными. Поверх коврика свешивался, напоминая удавленника, плоский плюшевый лев, из кармашка в брюхе которого высовывались полосатые носки. На спинку стула небрежно брошена та самая майка «Олимпиада-80», которую, наверное, носил в молодости кто-то из родителей Бореньки, если только не сама Валентина Семеновна. Майка могла бы послужить особой приметой. Но зачем? Такой особой приметой являлся сам Боря, внешность которого полностью совпадала с Жанниным описанием. И лоб прыщеватый, и губы облизывает, и глаза неспокойные… Парень сидел за письменным столом школьного образца; слева перед ним громоздились горкой разноцветные детальки, справа дисциплинированно выстраивались ряды некрасивых деревянных лис, которые держали на носах ухмыляющихся деревянных колобков. Боря как раз намазывал клеем нижний полюс колобка, намереваясь посадить его на нос очередной лисе, но вследствие вторжения гостей рука дрогнула. Колобок очутился не на носу, а между лисьими ушами.

– Боря, зачем ты это сделал? – приступил к нему милиционер.

– А? Чего? – ответил Боря с привычным безразличием, которое, кажется, служило ему главной защитой от всех неприятностей. Лишь глаза забегали немного сильней, то и дело сосредотачиваясь на кончике носа, точно там у него, как у лисы, сидел невидимый колобок.

Дверь комнаты распахнулась: она была лишена задвижки. В дверном проеме предстала Валентина Семеновна, размахивая розовой бумажкой размером в четверть листа:

– Оставьте ребенка в покое! Вот, я нашла его справку!

– Валентина Семе…

– Ба, отстань от нас, – неожиданно солидно и требовательно вмешался Боренька, но Валентина Семеновна перекрыла внука своим пронзительным дискантом:

– Он не должен ничего говорить! Он может сказать то, чего и в сказке не приснится! У него инвалидность по шизе!

Происходящее начинало напоминать ораторию:

– Ба, заткнись!

– Мы только пытались…

– Он не отвечает за свои поступки! Он полностью ненормальный на всю голову!

– Тогда будем разговаривать в присутствии психиатра! – лопнуло терпение у представителей закона. Хорошенькое дело: инвалидность по шизе, ненормальный на всю голову… Есть в этом доме хоть один нормальный, хотя бы и не на всю голову, хотелось бы знать!

– Она красивая, – произнес наконец Боренька так тихо, что его могли бы и не услышать.

Как объяснить? И нужно ли это объяснять, рискуя выдать свою драгоценную потаенную подноготную? Он повесил бы на стену постер с героиней «Банковских клерков», но у него нет ее постера. И бабушка не разрешает вешать на стену «всяких девок». Она заботится о гормонах внука. Она так и говорит: будешь давать волю гормонам, вообще перестану тебя кормить. И так с тобой хлопот по горло, а если приведешь какую-нибудь хищницу, сразу двоих кормить придется – никакой пенсии не хватит. А если Боря с хищницей детей наплодят, бабушка сбежит из дому. От гормонов у мужчин одни неприятности, потому что они думают не головой, а другим местом. Когда Боре было двенадцать лет, он притащил домой котенка. Бабушка кота терпела, но когда он подрос, начал орать по ночам и писать в углах, отнесла его на операцию в ветлечебницу. После лечебницы кот стал жирным и злобным и возненавидел бабушку: любимым развлечением его стало выскакивать из укрытия и хватать ее за ноги когтистыми лапами. Боря все понял и очень боялся: что, если бабушка отведет в специальную, только для людей, ветлечебницу и его, Борю? Если захочет, отведет. Она настойчивая. Боря тоже в последнее время старался приобрести настойчивость, из-за чего вечно сражался с бабушкой, но бабушка пока что одерживала верх. В комнате не разрешает вешать ничего, кроме коврика. Сладкого много есть не разрешает. Друзей приводить домой не разрешает… Боре даже больше нравилось, когда его клали в больницу: там интереснее и есть с кем побазарить за жизнь. Причем люди все высокодуховные, с богатым внутренним содержанием. Один напрямую общается с Альдебараном, где обитает цивилизация разумных моллюсков. У другого в подъезде живет домовой, которого надо подкармливать молоком, тогда он будет приносить каждое утро чужие газеты. Третий слышит неизвестные голоса в своей голове, хотя от психиатров твердо знает, что никаких голосов нет, голоса на это его знание никак не реагируют… А дома что? Тоска. Заняться нечем. Только сиди, склеивай детальки деревянных сувениров, за которые платят поштучно, и мечтай. Думай не головой, а… то есть гормонами. Втайне от бабушки. О том, что в один прекрасный день произойдет чудо, и та, чье лицо он видит только на телеэкране, снизойдет к нему. Вот так приедет и спросит: «Где здесь живет Боря? Я хочу с ним познакомиться…» Нет, не так. Так не бывает. Скорее всего, будет так: он идет по улице и встречает ее… Боря до такой степени в это поверил, что проводил на улице все свободное от склеивания сувениров время – преимущественно вечернее. Бабушка не препятствовала: во-первых, на улице тепло, пускай ребенок дышит свежим воздухом; во-вторых, бабушка хоть немного от него отдохнет. А Боря гулял и гулял на свежем воздухе, потому что верил: чудо возможно. Один его друг, Виталий, с которым они тоже познакомились в больнице, уверял, что мысль материальна. Думай о событии, представляй его во всех подробностях, и оно никуда не денется, обязательно произойдет. Боря на самом деле слегка сомневался в том, что мысль материальна: у него диагноз не слишком тяжелый, не такой, как у Виталия. Но тем не менее гулял и гулял в окрестных дворах – хотя бы ради того, чтобы во всех подробностях представлять ее, красавицу из «Банковских клерков». И их несостоявшуюся встречу… Дома он представлять ее мог только ночью, выключив свет: ему все время казалось, что днем, при свете, бабушка читает его мысли. Особенно те, гормональные…

Вот и не верь после этого в чудеса! Ведь мысль на самом деле оказалась материальна и привела к нему предмет его помыслов. Мысль свою часть работы выполнила. А Боря… Боря подкачал. Он не знал, о чем говорить со своей красавицей, со своей грезой, со своей актрисой. Он даже не знал, как ее по-настоящему зовут: мысленно звал Машей, как ее героиню в «Банковских клерках». Но разве это главное? Ведь после того, как набрался смелости к ней подкатиться, мог бы задать вопрос: «А как вас зовут?» Но не задал. Потому что в ее глазах он увидел свое отражение. Толстый, прыщавый урод! Урод Уродыч! Боря никогда раньше не обращал внимания на то, во что он одет, но тут вдруг понял, что и одежда на нем самая что ни на есть уродская. Ну, допустим, спросит, как ее по-настоящему зовут. Скажет: «А меня Боря…» Ну а толку-то ей в том, что его зовут Боря? Она постарается сразу же его забыть. И ни за что не согласится с ним встречаться. Пойдет встречаться с кем-то другим, подтянутым, мужественным, мускулистым. Ну как же, чтобы у нее – и никого не было? Пойдет. Побежит. А Боре не останется ничего, как побрести домой, в комнату с ковриком. Под надзор бабушки. Только если раньше ему помогала перенести целый день, полный деревянных деталей и бабушки, мечта о вечерней прогулке с мыслями о Маше, то теперь он лишился и мечты.

И тогда Боря сделал то, что сделал…

Боря сказал свое «она красивая» так тихо, что его могли бы и не услышать. Но он был услышан. И когда все остальные замолчали с растерянными лицами, завершил:

– Я не знаю, что я хотел… от нее… «Банковские клерки» – это из-за нее мой любимый фильм. А она… я увидел… вблизи такая красивая… Хотел предложить встречаться, но ведь она не станет… Ну я и… как-то… сам не понял…

– Ребенок неспособен отвечать за свои поступки. У него и справка есть…

– Ба, заткнись! Я давно не ребенок…

Один из милиционеров испустил глубокий разочарованный вздох. Какие бы страсти ни кипели в этом доме, к рекламному бизнесу они не имели ни малейшего отношения. А если Жанна лелеяла надежду получить с этого бабушкиного любимчика деньги за то, что он нанес ущерб ее красивому личику и, следовательно, трудовой деятельности, – ничего не выйдет. Если только она не потребует в качестве компенсации сотню деревянных лис.

После беседы с плакатно-положительным и при этом нагло лгущим Ярославом Кутеповым Турецкому было приятно снова оказаться в дружелюбных стенах офиса «Глории». Да и кофе у Ярослава, откровенно выражаясь, дрянь, растворимая бурда! То ли дело кофе, приготовленный руками самого Саши Турецкого… После того как благородный напиток был разлит по чашкам, куда до краев добавили сахар и коньяк, Турецкий и Плетнев с удовольствием расположились за столом. Не только отдохнуть, но и подбить предварительные итоги. Александр Борисович поведал Плетневу о своих результатах проверки «экологической» линии. Антон, который в офисе экологической милиции не был, получил изрядную пищу для предположений.

– Так ты думаешь, он так и не понял, чем ты на самом деле интересовался?

– Нет, – уверенно отмел Турецкий. – Он хитрый, но туповатый. И самоуверенный. Думает, что никогда не попадется. Напрягся всего один раз – когда я спросил, сколько у него дел в разработке, только ли эти шесть…

– Ты его не спугнул?

На этот раз Александр Борисович всерьез обиделся:

– Плетнев, если ты считаешь меня идиотом, то хотя бы не показывай этого!

– Сань, да ты чего? – пошел на попятный Антон. – Когда я тебя идиотом считал? Просто спросил. Я сам мог бы подозреваемого вспугнуть…

«А все-таки ты идиот, Турецкий, – сам себе возразил Антон. – Но не потому, что мог бы вспугнуть подозреваемого – это пустяки, с кем не случается? А идиотизм твой заключается в том, что ты женат на лучшей женщине в мире и сам не замечаешь, что у тебя под рукой такое сокровище… Это звучит сентиментально, может быть, даже выспренне, но что поделаешь, если Ирина – сокровище, и все тут?»

Последнее время при виде Турецкого Антон сразу начинал думать об Ирине. Впрочем, как было упомянуто выше, об Ирине Плетнев думал и тогда, когда перед глазами не было Турецкого. Точнее сказать, мысли об Ирине присутствовали постоянно, но присутствующий в непосредственной близи Турецкий придавал им особенную остроту. Антон не мог не представлять Турецкого рядом с Ириной: у них в доме, здесь, в офисе «Глории», за городом, на пляже… там Ирина оказывалась в бикини, не скрывавшем от ее фигуры практически ничего… Антон подавлял эти мысли, но они, словно хорошо вооруженные террористы, пробивались сквозь охранный заслон. Что это: ревность? Смешно: какое имеет право он, Плетнев, ревновать Ирину к ее законному супругу? Вот если бы наоборот, если бы муж ревновал ее к Плетневу, тогда нормально, тогда еще куда ни шло…

Но с какой стати Турецкий стал бы ревновать свою жену к нему? Разве был какой-нибудь повод? Антон чувствовал, что окончательно запутался…

– Извини, – попросил прощения за свою вспыльчивость реальный, а не воображаемый Турецкий. – День тяжелый был. А завтра беготни еще больше. Ну ничего. Послушаем мобильник эколога нашего Ярослава – узнаем.

Перерыв закончился. Одним глотком Александр Борисович допил кофе.

– Езжай-ка ты домой, – рекомендовал он Плетневу. – Отдохни нормально, сегодня вечером все равно никто из наших объектов никуда не поедет, ни с кем говорить не будет. Езжай, Ваську в дорогу соберешь.

– Ну дорога-то – сто двадцать кэмэ от Москвы, – уточнил Плетнев. – Но долго не увидимся.

– И я про то же! А мне еще в картотеке порыться надо… – почти не схитрил Турецкий. – Все, хватит разговоров! Пять секунд на сборы, время пошло!

Турецкий встал, пересел за свой стол, включил компьютер, не обращая внимания на то, как Антон, стремительно собираясь, ходит по комнате.

– Четыре секунды! – победно прозвучало за спиной у Турецкого. – До завтра, командир!

Едва за Антоном захлопнулась входная дверь, Турецкий закрыл висевший на экране компьютера вордовский документ, а взамен вытащил на рабочий стол пасьянс. С ходу удачно положил несколько карт. Затем достал мобильный телефон, набрал одной кнопкой номер:

– Ирка! Ты где? С работы выходишь? Мы тут к вечеру всё оперативно закончили. Я Антона отпустил, он очень просился к Ваське, его собрать надо, побыть с ним…

Не прекращая разговаривать, Турецкий переместил еще одну карту – бубнового короля.

– Ты сама ему позвони, спроси, если хочешь. Но мне кажется, ты сегодня там не нужна… Отличная мысль! Давай в тот ресторан, который здесь, с «Глорией» рядом, в подвальчике… Жду!

Турецкий выключил связь. И, радостно что-то напевая себе под нос, положил по местам еще несколько карт.

Исполняя обещание, данное тяжелобольному Володе, Костя Меркулов решил проверить, посещали ли посторонние аэродром. А для того чтобы установить это, понадобилось то, что он с иронией и затаенной ненавистью обозвал «киносеансом». Думается, самый завзятый авангардист-кинолюбитель затосковал бы от такого кино: черно-белого, размытого, монотонного, немого… Но Косте, вне зависимости от его художественных вкусов, выбирать не приходилось, и он в компании Пети Щеткина, и без того уставшего, до рези в глазах таращился на запись камер слежения. Он уже выучил наизусть и безошибочно опознавал облик всех сотрудников аэродрома, мелькавших перед камерами в разнообразных ситуациях. Никто из них не делал ничего противозаконного. Казалось, что вся работа по просмотру этих унылых, плохого качества, пленок покатится псу под хвост. Впрочем, в профессии сыщика труд, который не приносит результата, – обычное дело. Чтобы раздобыть ценные крупицы истины, приходится перерывать горы пустой породы, и глупо было бы возмущаться по этому поводу.

– А это кто такой? – расслабленно спросил Щеткин при виде очередной смутной фигуры на экране. Видны были ворота аэропорта (съемка велась изнутри и сверху). По краю кадра прошел какой-то человек, заинтересовавший Щеткина. Фигура его почти не позволяла себя разглядеть: видно было только, что на нем бейсболка.

– Скорее всего, подсобный рабочий, – предположил Константин Дмитриевич. – Но вообще, Петя, ты прав: проверять так проверять. Сегодня уже поздно, – часы показывали двадцать минут девятого, – а завтра с утречка покажи-ка ты эту пленку аэродромовскому начальству. Кто знает, может, повезет…

Во второй половине следующего дня Меркулов и Щеткин снова просматривали ту же пленку – но с совсем другим чувством. Согласно данным Щеткина, опросившего не только начальство, но и летчиков, и вообще всех, включая уборщиков, щуплый тип в бейсболке у них не работал.

Снова та же съемка: ворота аэродрома, человек в бейсболке проходит по краю кадра. Вот он снова показывается, поворачивается на долю секунды в сторону камеры… Меркулов нажал на паузу, увеличил кадр. Но разглядеть лицо оказалось невозможно.

– Вот же ерундовина какая, а! – с досадой воскликнул Костя.

– Он еще через десять минут там мелькает, – азартно уточнил Щеткин. – В общей сложности двадцать минут околачивался у входа на аэродром.

– Двадцать минут, – повторил Костя. – За два дня до катастрофы. И никто из работников аэродрома его не опознаёт?

– Никто, – с готовностью подтвердил Петя. – Все говорят – не наш, точно. А кто – не знают.

– Петя, попроси компьютерщиков, пусть наизнанку вывернутся, но чтоб завтра картинка была увеличенная и чистая. Чтоб лицо было, лицо!

Щеткин кивнул, сдерживая радость. В перелопаченной груде пустой породы они все-таки выловили крупинку ценного вещества… Какого – и насколько ценного? Это предстоит выяснить.

Глава пятая Вечер, который многое изменил

Рабочий день в агентстве «Глория» уже завершился, но Турецкий не спешил домой. Он был увлечен новыми данными по делу Легейдо, оценивал в совокупности части головоломки, сопоставлял их так и эдак, и только электронные часы на панели в правой нижней части экрана вынудили его вернуться к действительности. В самом деле, засиделся он. Пора. Ирка, должно быть, уже икру мечет… Вспомнить бы, что она говорила насчет ресторана – и, главное, что он ей пообещал… Александр Борисович встал из-за стола – и как раз в это время запиликал его мобильник. Дисплей бесстрастно высвечивал, что звонит Ольга Легейдо. Неужели? Красавица блондинка хочет сознаться в убийстве мужа? Или вспомнила новые детали, которые помогут изобличить убийцу? Или… Последнего «или» Турецкий недодумал, потому что нажал на кнопку приема.

– Оля, здравствуйте!

Турецкий надеялся, что его голос прозвучал в меру сдержанно, без лишнего восторга. А вот голос Ольги звучал радостно. В нем пели скрипки и флейты, сразу воскрешающие в памяти целиком Ольгин облик. Ангелоподобный, но для ангела, пожалуй, чересчур по-женски соблазнительный.

– Здравствуйте, Саша. Простите, что отвлекаю вас в вечернее время.

– Ну что вы, время детское! Я еще в агентстве, работы полно, – добавил Турецкий неизвестно зачем, тем более что минуту назад он именно и собирался покинуть рабочее место.

– Значит, мне повезло. – Короткий мелодичный смешок. – Саша, я прозрела досрочно!

– Все-таки съездили за линзами?

– Вы меня на это подвигли. Я бы еще дня два тянула с визитом к офтальмологу. А после разговора с вами неловко стало, что я – слепая курица…

– Вот уж на курицу вы совсем непохожи. – Скорее, на райскую птицу, собирался прибавить Александр Борисович, но подавился комплиментом, так как снова призвал себя к сдержанности. Однако комплимент, по-видимому, обладал такой всепроникающей силой, что просочился в телефон и каким-то неизвестным науке способом проник в маленькое Ольгино ухо, зарозовевшее от близости трубки. По крайней мере, тон Ольги сделался еще более раскованным, с явственными нотками кокетства:

– А давайте сравним! В смысле – не составите мне компанию? У меня наконец-то аппетит появился, я еду в ресторан «Фазан». Там замечательно готовят птицу…

– Отлично. Где это?

Ольга продиктовала Турецкому адрес ресторана. Это было не так далеко, но Турецкий не стал от себя скрывать, что ради Ольги понесся бы на другой конец Москвы. Мысль об Ирине как-то чрезвычайно быстро и незаметно перестала служить сдерживающим фактором.

«Она нужна мне как свидетельница, – уговаривал себя Саша, – а может, и как подозреваемая.

В конце концов, издалека разглядеть человека очень трудно – так или иначе, приходится подойти к нему как можно ближе. А Ольга к тому же буквально провоцирует близость. Чего она от меня добивается? Хочет путем действительной близости – или ее иллюзии – перетянуть частного сыщика на свою сторону? Значит, она все же виновна? В таком случае следует добиться ясности, а следовательно, продолжение контактов с Ольгой Легейдо необходимо. Что же касается законной супруги Ирины Генриховны…»

Законная супруга Ирина Генриховна немедленно оказалась рядом. Нет, это был не плод воображения и не продукт разгулявшегося чувства вины перед семьей – самая натуральная, неподдельная Ирина, что называется, во плоти вошла в офис агентства. Турецкий едва успел нажать кнопку мобильного, гарантирующую разрыв связи. «Стареешь, брат Сашка, утрачиваешь квалификацию бабника», – сказал он себе, стараясь не вспоминать о том, что в прежние годы, когда эта самая его квалификация цвела и распускалась пышным цветом, Ирине тоже частенько удавалось подловить мужа в моменты, когда доказательства его связей с другими женщинами не оставляли сомнения в том, что произошло. Не баба, а сыщик! Ее бы способности – да в область охраны правопорядка…

– Турецкий! – строго сказала Ирина Генриховна. Если она и почувствовала в офисном воздухе аромат супружеской измены, то доказательствами, во всяком случае, не располагала. И на том спасибо, госпожа удача! – Ты хоть позвонил в ресторан, столик заказал?

А, черт! Черт!! Че-о-орт!!! Все спуталось у Турецкого в голове с этими ресторанами… Нет, все-таки он стареет, и ничего не попишешь.

– Столик… – как можно более виновато выдавил из себя Александр Борисович, склонив голову. – Столик не заказал, прости, Ира. Я вот тебе звоню. – И в качестве доказательства помахал все еще зажатым в руке мобильником.

– Так-к, – подозрительно, точно следователь, произнесла Ирина. – Значит, мы никуда не идем, да?

Чтобы не встречаться глазами с бдительным взглядом жены, Турецкий сжал Ирину в объятиях.

– Ирка, ну прости! Ну эта работа гребаная опять… Позвонил на мобилу один из моих подозреваемых. Весь день встретиться со мной не мог – и вдруг «приезжайте»!

– Господи! – Все-таки Ирина Генриховна в первую очередь оставалась женой человека с опасной профессией. – А ты уверен, что с тобой ничего не случится? Кто он?

– Да один взяточник из экологической милиции. – Турецкий продолжал развивать тему таким образом, чтобы уменьшить возможность попасться на вранье. – Наглый молодой взяточник. Но трусливый очень. Убивать он меня не будет. И не надейся!

Заключительное подтрунивание хотя вряд ли приободрило Ирину, но, по крайней мере, перевело разговор на другие рельсы. Пусть лучше супруга Турецкого переживает из-за того, что он ушел на потенциально опасное задание, чем догадывается, что задание может быть совсем не опасным – и даже вполне приятным… Так, по крайней мере, считал Александр Борисович, и эта мудрость была для него одним из правил благополучной семейной жизни.

– Я надеюсь, что вы встречаетесь хотя бы в каком-нибудь безопасном людном месте? – озабоченно уточнила Ирина.

– Людей там сейчас, я думаю, – не протолкнешься. В кофейне в центре мы встречаемся…

«А все-таки я ее обманываю. Даже если между мной и Ольгой ничего не произойдет, я обманываю свою жену…»

Люди, знакомые с Александром Борисовичем Турецким, вряд ли усомнятся, что вышеприведенная мысль не заставила его почувствовать себя настолько виноватым, чтобы отказаться от назначенного рандеву в ресторане «Фазан». Он ощутил лишь колющую досаду, вызванную предположением, что между ним и Ольгой может так ничего и не произойти…

Разумеется, Ольга не ходила ни к какому окулисту. Ее ясные голубые очи не нуждались в линзах, несмотря на количество прочитанных книг. Время, которое, по мнению Турецкого, вдова посвятила окулисту, она провела в парикмахерской. Траур трауром, но нельзя забывать о внешности. Тем более внешность Ольге еще пригодится. Можно сказать, именно сейчас ее незаурядная внешность – лучшее оружие. А хороший воин свое оружие регулярно чистит, оттачивает, бережет… От природы Ольга располагала в точности такими же, как у ее ничем не примечательных родителей, неопределенно-мышиного цвета волосами, но уже в шестнадцать лет, не в силах смириться с такой несправедливостью природы, впервые покрасилась в блондинку – и не изменяла белокурым локонам всю последующую жизнь. Само собой, это муторно и хлопотно – постоянно бороться с отрастающей у корней досадной мышиностью, но, когда одолевала лень, Ольга мысленно призывала на помощь служившую ей путеводной звездой Катрин Денев. Мужественной француженке, от рождения брюнетке, с юности приходится красить не только волосы, но и брови! У Ольги, по крайней мере, брови и ресницы сами по себе довольно светлые – не нарушали общий тон… Если бы красить еще и их – трудно представить, какая бы это была морока!

Тогда, в шестнадцать лет, Ольга просто верно рассчитала, какой цвет волос ей пойдет, и нимало не задумывалась о том, как воспринимает этот цвет общественное мнение. А как оно их воспринимает – об этом красноречиво говорят популярные анекдоты о блондинках… Впрочем, Ольга всегда была слишком умна, чтобы обижаться, когда ее принимают за сладкую глупышку. Она была умна настолько, что научилась правдоподобно изображать сладкую глупышку, исподволь манипулируя людьми. Все люди, в сущности, незамысловаты, всем им легче принять то, что вписывается в их систему представлений. Когда они с Кириллом говорили о его работе, он открыл супруге множество маленьких рекламистских хитростей, психологических приемчиков, которые она использовала против него же – а он ничего не заметил… Или заметил, но смолчал? Теперь она этого никогда не узнает. Жаль. Но, наверное, это и к лучшему, иначе ее, чего доброго, начала бы мучить совесть… Наверное, все-таки он кое-что заметил. Надо отдать Кириллу должное, он был умен и тоже, подобно ей, умел манипулировать людьми. В отличие от того мужчины, с кем сейчас имеет дело Ольга и кто безвольно позволяет крутить собой так, как она захочет…

Затылком на подголовнике, с закрытыми глазами, Ольга расслабленно отдавалась во власть рук мастерицы парикмахерского искусства. Вот одно из преимуществ богатства: не надо готовить дома вонючие растворы, не надо тщательно разделять волосы на пробор и промазывать их кусочком поролона, рискуя оставить сзади непрокрашенные места. Надо просто прийти в определенное время раз в неделю в отличный салон, где к твоим услугам замечательные специалисты. Здесь знают, как обращаться с волосами, чтобы после окраски они напоминали на ощупь не сухое сено, а китайский шелк. А тактильные ощущения – это очень важно. Ведь мужчин неизменно привлекает возможность зарыться лицом в этот пышный золотой живой плащ волос. Они буквально шалеют от этого. Что ж, пожалуйста. Это входит в прейскурант маленьких радостей, которые Ольга может дать – в обмен на кое-что другое.

На расслабленном лице Ольги забрезжила усмешка: она живо представила этого папика из агентства «Глория», который со времени смерти ее мужа скачет вокруг нее козлом. Вот ведь чудак, не будем уж говорить, на какую букву! Вообразил, будто вдовушка от него без ума. Неотразимый ты наш! Посмотрел бы на себя в зеркало, чудила! Ольга в последнее время считала, что Кирилл, с которым у нее была разница в одиннадцать лет, староват для нее; а уж этот, из «Глории», заметно старше Легейдо. И что-то в его облике подсказывало, что не так давно он перенес серьезную болезнь. Может быть, травму, душевную или телесную… какая разница, и то и другое – болезнь, и все! А Ольга терпеть не может болезни. И больных. Когда Кириллу, который в общем и целом отличался крепким здоровьем, случалось подхватить сезонное ОРЗ, Ольга не суетилась вокруг с шерстяными пледами и малиновыми отварами, как поступили бы на ее месте девять жен из десяти, а, наоборот, старалась пореже к нему приближаться, аргументируя это тем, что у Кирилла простуда скоро пройдет, а если он за это время заразит ее, от этого никому пользы не будет… Ну и, спрашивается, при такой неприязни к нездоровью и далеко не юному возрасту как она должна относиться к этому Александру Борисовичу? Который при первой же встрече попросил называть его Сашей. Осчастливил, нечего сказать. Все-таки у мужчин критичность к себе снижена по сравнению с женщинами. Старух, которые вешаются на шею стройным мускулистым жиголо, значительно меньше, чем папиков, которые не стесняются появляться в людных местах под руку с юницами, только-только вылупившимися из подростковой щенячьей голенастости… Что касается этого Саши, контраст между ним и Ольгой не настолько велик, но тем не менее ей это неприятно.

«Неприятно? – одернула она себя. – Терпи! Ты прекрасно знала, что не всегда жизнь будет подносить тебе пирожные на блюдечке. Нельзя иметь все блага сразу. Всегда надо рассчитывать, от чего можно отказаться, чтобы что-то получить…»

Ольга дернулась. Навернувшаяся было на ее губы улыбка сменилась гримасой.

– Я вам сделала больно? – виновато спросила парикмахерша.

– Нет-нет, что вы… так, пустяки, – ответила Ольга. Вопреки словам, в голосе ее звенела капризная нотка, демонстрирующая, что этому нежному созданию все-таки больно, просто оно не любит жаловаться. Неизвестно, что подумала парикмахерша о своей богатой клиентке, но вслух она примирительно сказала:

– Уже все. Теперь нужно подождать полчаса, пока состав подействует.

Из кресла Ольга пересела на удобный диван, обитый синей кожей – почти как у нее дома. Рядом – стеклянный столик, заваленный рекламой и красочными журналами. Ольга выдернула из середины стопки один журнал, посвященный отчего-то архитектуре, и принялась его добросовестно листать, но мысли мало соприкасались с фантастическими видами Москвы, какой, если верить молодым архитекторам, столица станет к 2020 году.

Нет, на самом деле умелые пальцы мастерицы парикмахерского дела не дернули ни один из драгоценных Ольгиных волосков. Боль причиняла мысль о выборе… о том, что в жизни, чтобы что-то получить, приходится от чего-то отказываться. И это правильно… Если бы только с момента, когда выбор сделан, не менялся больше ни твой внутренний мир, ни мир вокруг! В противном случае со временем ты можешь крепко пожалеть о том давнем выборе. И даже если ты уверена, что была тогда права, все равно чего-то жалко. Хотя, как будто бы, о чем жалеть? Она ведь сама предпочла Кирилла, правда? И все было бы проще, не будь того мальчика…

Тот мальчик – давно уже не мальчик; но она прекрасно помнила его мальчиком – с тех далеких дней, когда пятилетнюю Оленьку впервые привели в детский сад. Вообще-то Оленька росла абсолютно несадовским, домашним ребенком: за ней по очереди смотрели две бабушки, души не чаявшие в семейном сокровище. И только когда одна бабушка внезапно умерла, а вторая должна была уехать в Челябинск, чтобы ухаживать за безнадежно больной престарелой сестрой, Оленьке пришлось волей-неволей приобщиться к коллективу. А коллектив ее пугал. Ей до сих пор в кошмарах снится, как она стоит, в своем карамельно-желтом платьице и с желтым бантиком в волосах, посреди чужой комнаты, заставленной тоскливой низенькой мебелью и заваленной грязными обслюнявленными игрушками, – и на нее смотрят. Они. Дети. Оленьке редко приходилось иметь дело с детьми, она предпочитала взрослое общество. Взрослые восхищались ее красотой и умением читать наизусть стихи – и никогда не дразнились и не отнимали ее кукол. Дети всегда несли угрозу. Вот и сейчас в их молчаливом любопытстве чудилось что-то пугающее. Оленька ждала: что произойдет?

И произошло! Пока все дети пялились на новенькую, как на диковинную зверушку в зоопарке, от их толпы отделился один мальчик. Мелкий, но решительный, с упорным взглядом карих глаз. Подойдя вплотную к пришелице, он протянул ручонку и цепко дернул желтый бант. Вместе с несколькими волосками бант остался у него. А Оленька от обиды, боли и недоумения ударилась в слезы…

После этого – пошло-поехало. Мелкий Жора стал настоящим детсадовским… да нет, скорее, де Садовским наваждением бедной Оленьки! Самое обидное, что в детсадике ей скоро понравилось, у нее появилось много подруг, воспитательницы считали красивую, послушную и умненькую девочку звездой старшей группы… Вот только Жора не давал покоя. Постоянно к ней лез. Отбирал одни игрушки, приносил другие. Втягивал в какие-то дикие, им самим придуманные игры. Сочинял про нее стихи, похожие на дразнилки. За обедом пытался кормить ее с ложечки. Оленька жаловалась на Жору воспитательницам, но что могли с ним поделать воспитательницы? Разве что поставить в угол… Из углов Жора со времени появления Оленьки буквально не выходил. Воспитательницы, исчерпав воспитательные методы воздействия, сообщили о поведении Жоры его родителям. Патриархальные родители отшлепали его прямо в детском саду. После чего Жора стал преследовать Оленьку еще и во дворе – выяснилось, что, к несчастью, они живут в соседних домах.

«Что я ему сделала?» – ломала голову Оленька…

– Ты меня сразила, – годы спустя объяснял ей почти взрослый Жора. – Ты стала самым большим потрясением моей детской жизни… И всей моей жизни в целом. Я не мог поверить, что на свете может существовать такое чудо, как ты!

– Да-а? А я, представь, не могла поверить, что на свете может существовать такое чудовище, как ты! – Ольга передернула своими хрупкими белыми плечами. – И ты еще хочешь, чтобы я тебя полюбила? После всех твоих издевательств?

– Ольгуша, но я же был ребенок! Я старался привлечь твое внимание – по-мальчишески! Ты несправедлива!

– А в жизни вообще нет справедливости, – изрекла Ольга…

Первые школьные годы (кстати, их записали в один класс) Жора поддерживал прежние детсадовские отношения, выражая свое чувство дразнилками, тычками и дерганьем за волосы. Зато потом Оля на нем отыгралась! Как верный рыцарь, он таскал за ней ее портфель, куда она нарочно подкладывала побольше толстенных библиотечных книг. По единственному ее слову он готов был обойти по узкому карнизу на высоте четвертого этажа все школьное здание или простоять под ее окнами два часа на лютом морозе. В ответ на все эти подвиги Оля только сводила брови и говорила: «Не знаю, зачем ты все это делаешь. Если хочешь, делай. Но я тебя все равно не полюблю».

– Ты станешь моей женой! – сказал он ей первый раз в восьмом классе.

Она засмеялась. Засмеялась искренне. Она – и Жора? Смешно! «Этот ужасный Жора», – других слов для него у ее родителей не было. Их Оленька, их единственная драгоценная девочка, их цветочек – и вдруг Жора? Что вы, что вы, у них приличная семья! У Жоры семья была неприличная, как валенки в бальном зале. И внешность так себе. Когда Жора вырос, то снова, как в детском саду, оказался мелковат рядом с раздавшимися ввысь и вширь ровесниками. Зато, компенсируя этот недостаток, занялся спортом и накопил силу. Его стали бояться: с его упорством и спортивным опытом, он научился драться до последнего. А вскоре начали бояться и по другой причине: Жора завел себе компанию среди местной шпаны… Надо думать, этим он надеялся покорить Ольгино сердце. Глупо надеялся! Если до этого у Ольги и были какие-то сомнения, то после они отпали. С дураками и мелкими уголовниками ей не по пути.

Кирилл… Он, конечно, был совсем другой. Жоре не чета. Кирилл пришел к ней уже состоявшимся мужчиной. Он был лишен налета ничтожных и постыдных воспоминаний: детсадовское сидение на соседних горшках, ссоры и драки в песочнице, школьные уроки физкультуры, беспокойная заря полового созревания, первые прыщи… Но почему же, в какой момент она решила, будто совместные воспоминания – это плохо? Может быть, это и есть самое главное? Может быть, из этого и складывается матрица жизни? Ах, сколько воспоминаний! Как долго она, оказывается, живет – а на вид не дашь больше двадцати, все так считают…

По истечении получаса Ольга вернулась в кресло перед зеркалом, где мастерица принялась придавать ее свежеокрашенной драгоценной шевелюре окончательный лоск и блеск. Парикмахерша, с деликатностью, свойственной высокооплачиваемым труженикам сферы обслуживания, не сказала клиентке о том, что сегодня обнаружила в ее настоящих, еще не обесцвеченных волосах первые седые нити. Скоро, пожалуй, госпоже Легейдо придется сменить краску… Впрочем, для таких шикарных и обеспеченных особ это роли не играет, не правда ли?

Выбравшись из переулков, окружавших ее родной дом, Варя Воронина пошла, старательно замедляя шаг, по Тверской в направлении Красной площади. При этом она тщательно разглядывала каждую витрину. Разглядывание витрин не носило практической направленности: Варя все равно не имела возможностей что-либо здесь купить. Мама неизменно покупала одежду для всей семьи на вещевых рынках и говорила, что в центре отовариваются только Ротшильды. Что касается самой Вари, в данный момент у нее в кошельке завалялось жалких двести рублей. Но ей срочно требовалось отвлечься от собственных мыслей, а что позволяет женщинам, от совсем юных до совсем старых, отвлечься, как не созерцание модных тряпок?

Модные тряпки не подействовали: Варя бессмысленно скользила взглядом по фигурам манекенов, в вычурных позах которых было что-то насильственное, а в голове крутилось одно: «Как она могла? Как она могла?» Будто ее внутренний компьютер завис в ту минуту, когда мама обвинила папу в измене… Ну а если он в самом деле виноват? Другое зависание, со слегка измененным текстом: «Как он мог? Как он мог?» Тьфу ты!

Сергей и Галина Воронины радовались тому, что их дочь – тихая домашняя девочка, и даже этот ужасный переходный возраст на нее не повлиял. Варя не проводит время в разнузданных компаниях сверстников, Варя любит папу и маму, как маленький ребенок… Но у этой идиллии была и оборотная сторона. Варины ровесники, ершистые, грубые и угловатые, приобретая опыт самостоятельности, приходили к выводу, что родители – всего-навсего люди… чтобы некоторое время спустя научиться понимать и прощать их – как людей. Для Вари до ближайшего времени папа и мама оставались богами. И одна мысль о том, что бог может уйти к другой… даже не богине, а суке, заставляла шататься мироздание.

Теперь Варя не смотрела на витрины. Она шла, не разбирая дороги. Нечаянно заступила на проезжую часть и была выведена из задумчивости визгом тормозов, гудками машин и неласковыми словами водителей. «А может, так и надо? – мелькнуло в уме. – Под колеса – и больше никаких огорчений…»

Как ни парадоксально, это маленькое происшествие заставило Варю встряхнуться. Да что с ней, в самом деле? Вовсе она не собирается кончать с собой из-за того, что у родителей неприятности! Неужели она могла вообразить, что у родителей будет меньше неприятностей, когда они узнают, что их единственная дочь погибла? Варя вдруг только сейчас ощутила, что она устала и взмокла, будто стометровку пробежала, и пошла помедленнее. Остановилась возле придорожной палатки, выпила стакан «Пепси» – потому что захотела пить и потому что ей нравится пепси. Мама не позволяет пить пепси, говорит, что это вредно, но что, спрашивается, могло быть вреднее сцены, разыгравшейся только что между ней и мамой? Цианистый калий разве что… Освеженная и приободрившаяся, Варя погуляла еще с часок, а потом троллейбусом добралась туда, откуда начала свое путешествие.

Дверь квартиры Валя открыла своим ключом. Дверь квартиры открыл уже взрослый человек, только мама об этом не знала. Она по-прежнему сидела на супружеской кровати и на дочь взглянула робко, будто прикидывала, продолжится ссора или нет.

– Добрый вечер, мама, – сказала Варя, стараясь, чтобы ее голос звучал ласково. – Прости меня за то, что я на тебя накричала.

Галина вздохнула, и Варя испугалась, что она снова начнет плакать. Хватит уже с них на сегодня слез! Но вздох был бесслезный. Хотя и безнадежный. Такие вздохи не приносят облегчения.

– Это ты меня прости, доченька. Не так тебе нужно было сообщить об этом. Напрасно я сорвалась…

– Мамочка, значит, все-таки что-то было? Расскажи!

Сейчас Варя чувствовала себя в состоянии принять любую правду, как бы горька она ни была.

И она слушала мать, сочувственно поглаживая ее по плечу.

– В первый раз я увидела папу с ней случайно. В центре, на проспекте Мира. Я шла мимо, смотрела через решетку этого сада… парка… там деревья, цветы красивые… И какое-то кафе, столики…

– А вдруг ты ошиблась? Не разглядела? Может, этот мужчина просто похож был на папу…

– Варюша, маленькая моя… Я тоже хотела так думать. Я спросила его тогда же вечером, и он мне соврал, что был весь день на аэродроме.

– Но может, это правда! Почему ты считаешь, что он соврал?

– Потому что через две недели я зашла на аэродром… и выяснила, что Воронин на целый день отпрашивался. И день совпадал. Потом… Стыдно, но я следила за ними… Они еще раз встречались в этом кафе.

– Ну ты, мам, у меня и сыщик! Почему же ты мне ничего не сказала?

– Надеялась… – Галина снова испустила тяжелый вздох. – Надеялась, что это пройдет, что он одумается. Я бы простила! Целый месяц ждала и надеялась…

Варя молчала, стараясь переварить услышанное.

– Эта женщина… как она выглядит? – спросила наконец девушка, и мать ответила охотно, будто ей давно хотелось с кем-то поделиться описанием внешности соперницы:

– Лет тридцать… даже меньше. В самом деле красивая, нечего сказать. Блондинка. Волосы такие… шикарные.

– И носит, конечно, все сине-голубое, как любая дура-блондинка, да?

– Нет, что-то темно-красное на ней было или вишневое… Ей шло.

Вечер Турецкого продолжился в интерьерах того же ресторана «Фазан», где Леня Савельев встречался со Стасом. Только во время встречи несостоявшихся деловых партнеров здесь было немноголюдно, а сейчас в этом зале были заняты все столики.

С неброским европейским шиком одетые дамы и господа пили дорогие вина, из соседнего зала звучала живая музыка. Александр Борисович и Ольга сидели не под изображением фазана, а за другим, дальним столиком. Ольга в ее ресторанном варианте оказалась еще более потрясающей женщиной, чем в домашнем: с распущенными светлыми волосами, в темно-бордовом платье, обхватывающем, как бархатная аристократическая перчатка, ее грудь и талию и спадающем к туфлям вишнево-коричневого цвета на высоких тонких каблуках. Турецкий прямо-таки слышал, как хрустели шеи всех посетителей ресторана, которые то и дело на нее оборачивались от соседних столиков, игнорируя своих мигом поскучневших партнерш.

Да, в самом деле, райская птица. То, что именно он – единственный из всех сидящих в зале мужчин, богатых и влиятельных, – ее отловил, внушало Саше определенную гордость, но и сулило потенциальные неприятности.

Правда, сейчас трудно было сказать, в чем они заключались.

– Никогда не думал, что птица по вкусу может быть похожа на рыбу! Хотя где-то читал, – отдал должное мастерству повара Турецкий, доедая дичь.

– Я тоже читала, – призналась Ольга. – Раньше я только и делала, что читала о жизни, которая проходила где-то далеко, в стороне, мимо меня…

А потом мы с Кириллом… то есть Кирилл стал водить меня сюда. У рекламщиков это любимое заведение.

– Каким он был, ваш муж? – откровенно задал Турецкий вопрос о том, о чем неловко было спрашивать в первые дни. Вдова, кажется, уже свыклась со смертью Кирилла Легейдо и не испытывала особого горя. Что касается Саши, то он, вопреки всей Ольгиной красоте, по-прежнему не забывал, что он на задании, и хотел бы выяснить некоторые подробности.

– Он любил играть, – с ходу ответила Ольга. – Он был большим ребенком и не собирался становиться взрослым. Я бы даже сказала, он культивировал детство в себе. Может быть, поэтому Кирилл и достиг таких успехов в рекламном бизнесе. Реклама обращается к детскому мышлению, которое сохраняется даже у взрослого человека: она должна быть простой, короткой, яркой, выразительной, запоминающейся. Мои подруги, у которых есть свои малыши, говорят, что все дети любят смотреть рекламные блоки.

Так у тебя еще и подруги имеются, дорогая Ольга? Интересно, каковы они внешне? Представляется, они должны быть либо очень красивы, чтобы достойно выдерживать конкуренцию, либо очень уродливы, чтобы совсем ее избежать. А может быть, в вашем кругу принято родство душ и такие низменные вопросы, как внешняя красота, вас просто не занимают?

– А мне логика рекламы всегда казалась не детской, а безумной, – поддержал тему Турецкий. – Дело не в яркости, а в какой-то ненормальной, вывернутой связи между предметами… между предметами и людьми… Реклама создает мир, где все – сумасшедшие, помешанные на товарах, услугах… Вот так насмотришься ее и поневоле начинаешь думать, что сами рекламщики – порядочные психи. И что они способны на самые удивительные поступки.

– Есть немножко, – не обиделась, а рассмеялась Ольга. Между делом она продолжала отщипывать столовыми приборами и отправлять в рот кусочки птицы, но еда явно увлекала ее меньше, чем разговор. – Представляете, он сделал мне предложение в самолете! Нарочно купил нам двоим билеты на самолет, чтобы сделать предложение… А уж какая у нас получилась свадьба – сотрудники ЗАГСа, наверное, об этом до сих пор легенды рассказывают…

Ольга оживилась, глаза заблестели – это придало ей новую привлекательность. И, уловив, что Турецкий любуется ею, Ольга отложила вилку и нож. От птичьего мяса осталось не так уж много…

– Саша, я вам так благодарна! Мне совсем не хотелось есть одной. Или с подругами, которые за мной присматривают в эти дни… Вы мне вернули зрение, а теперь еще и аппетит.

– Неужели я волшебник? – усмехнулся Турецкий.

– Нет. Я думаю, вы больше, чем волшебник…

Внезапно замолчав, Ольга посмотрела на него ласково и пристально. Потом указала на оставшийся кусочек дичи и произнесла голосом, полным многообещающей загадки:

– Больше всего люблю вот эти кусочки. Попробуйте! Самое нежное мясо.

В то же самое время в квартире Плетневых тоже ели птичье мясо. Правда, самое заурядное, не измененное кулинарными изысками, не сдобренное редкими соусами… Короче, просто курицу, приготовленную старательными, но не слишком способными к чудесам поварского искусства руками Антона.

Вася, ерзая на табуретке, уныло ковырял вилкой на тарелке кусок куриной грудки, который никак не хотел уменьшаться. Антон мыл посуду и сурово посматривал на сына:

– А ну мигом ешь! Что ты возишься с этим мясом?

– Это не мясо, – пронюнил Вася, – это ку-урица.

– Курица – тоже мясо. А мясо мужик должен есть, чтоб силы были!

Эта проповедь, подобно обычным взрослым разъяснениям, почему надо хорошо кушать, не особенно подняла Васин аппетит.

– А меня курица как мясо не устраивает! – упорно стоял на своем мальчик.

– О как! – удивился Антон. – «Не устраивает» его! А что тебя устраивает, фон-барон избалованный? Ананасы в шампанском?

– Меня устраивают котлеты, которые тетя Ира жарит…

Иринины котлеты и Антона устраивали. И как еще! А больше всего Антона устроило бы, чтобы Ирина Турецкая сейчас готовила котлеты на его запущенной кухне, которой вечно не хватает женской руки… А совсем и полностью его устроило бы, чтобы Ирина осталась насовсем – пусть даже без готовки котлет. Антон по первому слову готовил бы ей любые блюда – все, что она пожелает. Да что готовил – звезды бы с неба срывал и в букеты складывал!

Жаль, что ее фамилия – Турецкая, а не Плетнева…

– Я тебе сейчас устрою котлеты! – прикрикнул на отпрыска Антон, стараясь не давать волю слабости. – Давай доедай, давно спать пора.

– Не пора! Мы в рюкзак компас не положили и футболку с Бэтменом, которую тетя Ира с дядей Сашей подарили.

Предстоящая поездка за город заставляла тело Васи Плетнева вибрировать от нетерпения и тревоги: а вдруг не возьмут? а вдруг все сорвется? а вдруг он забудет что-нибудь нужное?

– Пока ты курицу мучаешь, я все положил и рюкзак у двери поставил, – успокоил сынишку Антон. – Завтра за тобой тетя Катя заедет в семь утра, а ты проснуться не сможешь. Все, спать!

– Не-ет. Я тетю Иру дождусь. Она обещала мне помочь рюкзак собрать…

Прочитав по лицу отца, что такой исход маловероятен, Вася сбавил требования:

– Ну хоть попрощаться она должна заехать?

– Вась, она НИЧЕГО не должна!

Чувствуя себя неловко, как каждый раз, когда он повышал голос на сына, такого беззащитного, Антон отложил недомытую тарелку и присел рядом с Васей.

– Ты сам слышал, как я с тетей Ирой разговаривал. Она извинилась. Пожелала тебе счастливого пути. Она не может сегодня приехать.

– Но почему? – настойчиво требовал ребенок, незнакомый с хитростями взрослой жизни.

– Потому что у дяди Саши редко бывают свободные вечера. Должны же они побыть вместе.

– Пусть побудут вместе! Тут. С нами.

Детская наивность, о, как же она бывает жестока…

– Вместе, Вася, это не всегда с нами. Тетя Ира с дядей Сашей хотят побыть вдвоем… Понимаешь ты это, а?

Антон отвернулся, встал и снова принялся яростно тереть ни в чем не провинившуюся тарелку поролоновой губкой, чей нежно-розовый цвет успел померкнуть под напластованиями пищевого жира и моющего средства. Антон не хотел, чтобы Вася догадался: самому Антону не очень-то по душе представлять Ирину с Турецким. Вдвоем… С его стороны это нехорошо, но в том-то и гадость, что сердцу не прикажешь. Сердце хочет Ирину. Всю. Целиком. Антон Плетнев – не из тех, кто крутит романы с женами друзей. А если целиком невозможно, то и думать об этом нечего.

– А все вместе мы на следующих выходных к тебе приедем, – не оборачиваясь, посулил отпрыску Антон. – Когда тетя Катя поедет туда маму и папу своих навестить, мы все к вам и приедем…

– Мало ли что она извинилась, – пробурчал Вася, с ненавистью тыча вилкой курицу. – Она мне обещала…

Неизвестно, что ответил бы на это Плетнев-старший, но в летний вечер на кухню вдруг ворвалась резкая трель дверного звонка. Оба – папа и сын – посмотрели в сторону прихожей, но Вася, как более резвый, опередил Антона. Мальчик немедленно вскочил с табуретки и бросился к входной двери:

– Это тетя Ира!

И мужчины маленькой семьи Плетневых получили вознаграждение за свои страдания: это была именно Ирина Генриховна, и никто другой.

С появлением гостьи на кухне квартиры Плетневых сразу стало светлей, чище и уютней. Пока Ирина перемывала посуду, которая из рук Антона выходила покрытой пятнами жира и мутными разводами, Вася без капризов – что само по себе чудо! – доел курицу. А когда все трое уселись за стол, мальчик ткнулся лбом в плечо Ирине:

– Тетя Ира… Я знал, что ты приедешь!

– Вася, я очень хотела приехать! – В ответ Ирина обняла мальчика. – Просто сначала не могла. А потом – смогла. Дяде Саше срочно понадобилось с кем-то встретиться по работе…

– Я так и знал, что он меня отпустит, а сам все один будет расхлебывать, – проворчал Антон, ставя чайник на плиту.

– Потому что тебе надо было кое-кому рюкзак собрать. – Ирина шутливо-покровительственно потрепала Васю по голове.

Она была рада снова оказаться на этой кухне, в этой квартире, которая за то время, что Ирина ее посещала, стала ей едва ли не вторым домом, среди этих мужчин, которым она нужна. Антон и Вася – люди стойкие и бестрепетные, но даже таким представителям мужской породы (возможно, таким – особенно) необходим женский взгляд, женская рука, женская ласка…

«Ну уж насчет ласки – извините, – мысленно обратилась Ирина к Васе и Антону – особенно, конечно, к Антону. – Чем могу, стараюсь помочь, но у меня своя семья, муж и дочь. Дочь, правда, далеко, но Турецкий близко, и свою ласку я должна дарить именно ему. Ведь, несмотря на отдельные недостатки, в целом он у меня замечательный».

– Ну и работоспособность же у Турецкого – просто диву даешься! – подтвердил ее невысказанное мнение Антон. – Я только рекламистов отработал. А он – и с вдовой поговорил, и к инструктору домой съездил, и у Лимонника был…

– Я знаю, лимонник – это чай такой, – без разрешения влез в разговор взрослых Вася.

– Почти, – серьезно подтвердил Антон. – Это один адвокат, он нам помогает. – И снова обратился к Ирине: – А еще Турецкий в экологической милиции был…

Ирина невольно схватилась за края табуретки: ей показалось, что мир вокруг нее пошатнулся.

– В экологической милиции? – осведомилась Ирина, стараясь, чтобы ее голос звучал естественно. – Да, помню… Он говорил что-то про молодого наглого взяточника. Он что, туда утром ездил?

– Нет, днем. – Вот у Антона голос звучал стопроцентной естественностью: ему не приходилось скрывать волнение, потому что ему не из-за чего было волноваться. – Все выяснил. До завтра мы этого эколога не трогаем, а завтра будем слушать его.

– Да… Турецкий очень многое успел. – Мир наконец перестал колыхаться вокруг Ирины. Размытость ситуации исчезла, на ее место пришла предельная ясность – и необходимость действия. – Мальчики, извините, мне позвонить надо. Вы пока чай заваривайте, я сейчас.

Вынув из сумочки мобильный, Ирина встала и вышла в коридор.

«Сколько можно, Турецкий? Сколько можно? Обещать, что больше никогда, что это было в последний раз, а после – хитрить, изворачиваться, убедительно лгать с ясными глазами? На работе ты выводишь преступников на чистую воду, а в семейной жизни применяешь весь арсенал преступных уловок, чтобы скрывать свои похождения. А ведь ты уже не мальчик, Шурик! Не пора ли тебе остепениться? Но ты, разумеется, с готовностью подтвердишь: “Пора, Иришка, пора”, – единственно для того, чтобы отвязаться от меня, а потом продолжить заниматься тем же, чем и раньше. Главное для тебя, чтобы ничего не менялось. Потому что на самом деле наша семейная жизнь – со всеми обманами, мелкими и крупными, – тебя вполне устраивает, и ты уверен, что так будет всегда. Ты не знаешь одного: что меня она перестает устраивать. Мне уже хорошо за сорок, а в этом возрасте все труднее тратить лучшие чувства на мужчину, который неспособен их оценить…»

Эти ощущения, складывающиеся в непререкаемой убедительности формулировки, подобно осколкам снарядов проносились в голове Ирины Генриховны, пока она слушала длинные гудки в трубке. Что-то долгонько не отвечает ее дорогой муженек… В ожидании ответа Турецкого Ирина слегка успокоилась, но это не означало, что злость ее ушла. Злость трансформировалась: она остыла и из кипящего потока расплавленного металла сделалась холодным оружием. Возможно, кинжалом. Маленьким, но очень острым.

Ну вот, наконец-то ответил! Тем бодрым голосом, который у него появляется, когда необходимо что-то скрыть:

– Ирка, привет!

– Привет, Турецкий! – подстраиваясь под мужа, откликнулась Ирина. – Ну как там эколог?

– Да вот, пьем кофе с Ярославом Ивановичем, – подтверждая худшие подозрения, ответил Турецкий. Что-то звякнуло на заднем плане. – Представляешь, двенадцатый час, а народ в кофейню все идет. Вот она, светская жизнь Москвы.

– Частный детектив просто обязан жить светской жизнью. – У Ирины против воли вырвался горький смешок. Этот звук, должно быть, насторожил Турецкого, потому что отозвался он не сразу:

– Ну а ты там как? Поужинала?

В прихожей квартиры Плетневых Ирина Генриховна уперлась затылком в дверь, чтобы не упасть, и потерла указательным пальцем переносицу, чтобы не расплакаться. Но в мобильный проговорила беззаботно:

– Конечно, поужинала. Все хорошо. Ты не торопись, я сейчас спать лягу. Ну пока!

Она первой отключила связь. И минуты две стояла, опустив руку с телефоном, глядя в потолок и пытаясь дышать ровно.

Если основным признаком кофейни должен быть кофе, в таком случае Турецкий не обманул жену. Что же касается всего остального, действительность кардинально отличалась от той версии, которую Саша предложил Ирине Генриховне.

Свидание с Ольгой Легейдо, начавшееся в ресторане «Фазан», закономерно продолжилось у нее дома. У Турецкого возникла идея, что неплохо бы сейчас выпить крепкого кофе, и Ольга его поддержала: нет ничего лучше кофе для человека, который с утра на ногах! Этот напиток помогает снять усталость, взбодриться… Турецкий вблизи вдовы Легейдо чувствовал себя вполне бодрым, и даже усталость, неизбежная после насыщенного рабочего дня, рассосалась еще в ресторане, но что касается кофе, здесь он был всецело «за». И что касается посещения Ольгиной квартиры, ничего не имел против…

Едва заперев за собой дверь, возле отдающего древностью, темными ритуалами и джунглями сооружения из колокольцев и бечевок, Ольга раскованно сбросила туфли на высоком каблуке и пошла по ковру босиком. Ее обнаженные ступни были прелестно-интимны, аккуратные овальные ногти покрыты прозрачным лаком.

– Ненавижу, ненавижу каблуки! – воскликнула Ольга.

– Оля, а давайте по традиции я сварю кофе? – предложил Турецкий. И, видя, что Ольга пытается возразить, добавил: – Мне очень хочется, чтобы вы посидели и отдохнули от каблуков. Вот тут…

И он подвел и усадил ее в кресло – настойчиво, направляюще, нежно. Как в прошлый раз, когда она была слепой… Теперь это была не более чем игра, но игра, которая нравилась обоим: потому что Ольга не сопротивлялась. Она повиновалась рукам Турецкого, как фигурка из пластилина, создавая ощущение, что он может сделать с ней все, что угодно.

– Саша… – безвольно произнесла Ольга, – ну что с вами делать, а? Кофе вы действительно варите лучше, чем я.

– Я вовсе не это имел в виду, Оля, – прошептал Турецкий, наклоняясь к ее уху. Нос ему щекотали ее светлые волосы – с виду жесткие, как золотая проволока, в прикосновении мягкие, как шерстка новорожденного щенка. – Вы отлично знаете! Просто хочу сварить вам кофе.

Они улыбнулись друг другу, скрепив улыбкой договор о том, что почти произошло – и в недалеком будущем должно произойти… И Турецкий отправился на кухню.

Он успел сварить кофе, и они пили этот горячий горький вкусный напиток из прежних чашечек, и Ольга снова смеялась – когда прозвучал звонок мобильного, уводя Турецкого из этого теплого уютного гнездышка не слишком скорбящей вдовы в будничное пространство, где бывает холодно и неуютно, где ему частенько приходится вести себя не так, как подобало бы, и расплачиваться за это. На дисплее высветилась надпись: «Ира».

– Оля, простите… Звонит напарник… я выйду.

И, не дожидаясь разрешения, выскочил в коридор, оттуда – в прихожую. Очутившись возле колокольчиков, затравленно огляделся. Мобильник заливался соловьем. Приняв какое-то решение, нажал кнопку, изображающую снятую трубку, и начал говорить с женой. В нужный момент тронул колокольчики – они позвякивали глухо и долго…

Как будто бы Ирину удалось обмануть. Как будто бы – в этом никогда нельзя быть уверенным полностью, что доказывал опыт предыдущих провалов на фронте супружеских измен… И все-таки, даже если на этот раз все сошло благополучно, на сердце Турецкому навалился тяжелый камень. И, попрощавшись с Ириной, он уже знал: что бы ни могло произойти между ним и Ольгой Легейдо, это произойдет вряд ли сегодня. Если произойдет вообще когда-либо.

Человек в бейсболке шел по улице, как тень… Впрочем, почему «как»? Он и был тенью – самой настоящей тенью благополучного мира, который знать не хотел о том, что существование его в любой момент может оказаться под угрозой. Рухнувший самолет… взорвавшийся газовый агрегат… дымообразная химическая дрянь, вползающая в вентиляционную отдушину… Техногенный мир предоставляет его обитателям множество удобств – однако и количество опасностей возрастает в геометрической прогрессии… Чтобы по-настоящему знать, как использовать эти опасности, нужно войти в соприкосновение с теневым миром. Нужно самому стать тенью. И тогда ты увидишь: то, что раньше пугало, становится необходимым. На тени есть спрос…

В подтверждение того, что тени пользуются спросом в нашем беспокойном мире, в кармане завибрировал мобильник. Не зазвонил, не огласил воздух популярной мелодией – в деле, на которое приходится идти, привлечение лишнего внимания ни к чему, – а щекотно затолкался в бедро. Человек в бейсболке взял трубку.

– Здравствуйте, это склад комплектующих?

У вас уничтожитель для бумаг есть?

– Есть, модель 25-678-джи… – привычно отозвался человек-тень.

– Здравствуй, Технарь!

– Привет! – отозвался тот, для которого это прозвище стало родней собственного имени.

– Есть работа. Срочная. Платят хорошо.

Человек-тень сдвинул бейсболку на лоб. Поскреб пальцем в стриженом затылке.

– Извини, не могу.

– Как так – не можешь? – завибрировал в трубке голос. – Случилось что? Со здоровьем проблемы?

– Со здоровьем проблем нет, – усмехнулся человек в бейсболке. – И не должно быть. Правда же?

– Правда, – развеселился голос в трубке. – Трудолюбивому человеку – зачем проблемы?

– И с трудолюбием проблем нет, не сомневайся. Считай – отпуск за свой счет. На себя надо поработать немного.

– Технарь, может, помочь тебе?

Ага, как же. Помог один такой. Технарь не за красивые глаза получил свое прозвище, а за то, что работает технично. Четко. Ювелирно. Создает поэму, которую способно разрушить постороннее вмешательство. Только помогальщиков ему и не хватало!

Тем более в таком деле… Дело глубоко личное. Возвышенно выражаясь, дело чести.

– Нет. Ничего серьезного. Сам справлюсь.

Одной рукой человек в бейсболке нажал на кнопку отбоя. Другой проверил, надежно ли держится за поясом заряженный, взведенный пистолет…

Пистолет – грубая работа. Совсем вне круга привычных занятий Технаря. Но – чем черт не шутит, пока Бог спит? Черт, может, и склонен к шуткам, а вот Технарь шутить не собирается. Из того, что ему редко приходится пускать пулю в противника, еще не вытекает, что он не умеет стрелять. Если понадобится, рука не дрогнет.

Только хладнокровнее… Только не давать воли чувствам. Обычно Технарь спокоен и выдержан, как селедка в банке, но сегодня особый вечер. Сегодня он весь на взводе. На нервах. На чувствах… Стоп! Не хватало так успешно справляться с чужими, посторонними делами – и засыпаться на деле, которое затронуло для него что-то глубоко личное… А значит, перестань кипятиться. Вспомни, что ты – Технарь. Ты должен быть холоден.

Оставшись в комнате одна (Турецкий как раз вышел в прихожую), Ольга сняла с лица прилипшую к нему улыбку. Готовясь к следующему раунду сложных взаимодействий, которые помогут ей достичь своей цели, слегка взбила пальцами волосы, составлявшие, как она отлично знала, главное ее украшение. Сдвинула вырез платья чуть ниже, чтобы больше открыть грудь. Фасон это позволяет… Все это делалось с той же деловитостью, как у женщины, работающей на конвейере. Ни следа любовного томления, сексуальной лихорадки. Лицо Ольги без улыбки стало, пожалуй, более молодым – но и более деловым. Если бы Турецкий видел ее в эту минуту, он, пожалуй, по-настоящему задумался бы, что нужно этой женщине от него и с какой целью она его сегодня пригласила… Но Турецкий за Ольгой не подглядывал. Он разговаривал в прихожей по мобильному.

Легкой походкой, неслышно ступая босыми ногами по ковру, Ольга приблизилась к двери и приложила ухо к щели между дверью и косяком. В щель слегка искаженно, но вполне отчетливо долетали слова:

– Костя! Звонил мне? Прости, я звонок пропустил, не мог ответить… Сейчас? Нет, не дома. Оперативная работа… Кость, неважно. Ты-то мне что сказать хотел?

Долгая пауза. Розовые Ольгины ушки оставались настороже.

– С камеры слежения у входа? Отлично! Завтра, как лицо компьютерщики восстановят, сразу мне звони… Ладно. До завтра. Пока.

Услышав приближающиеся шаги Турецкого, Ольга стремительно отлетела от двери и впорхнула обратно на диван, где оставил ее Саша. Когда он вошел в комнату, Ольга вновь улыбалась, и даже складки Ольгиного платья не могли бы ему подсказать, как она тут проводила время в его отсутствие.

– Саша! – обратилась к нему вдова Легейдо в прежнем стиле: полунаивно, полукокетливо. – Если вам надо ложиться спать и я вас задерживаю, вы так и скажите. Я же понимаю, у вас много работы… Можно, я займу у вас только минуточку? Скажите: они хоть что-нибудь нашли? По-моему, даже не искали. Был взрыв – и все; что искать-то?.. Но ведь можно посмотреть где-то вокруг, правда же?

Турецкий посмотрел на Ольгу пристально. Она ответила ему чистым невинным взглядом. Если задуматься, что в этом вопросе необычного? Молодая женщина хочет знать, в чем причина гибели ее мужа. Понятное и по-человечески объяснимое желание, только и всего.

Турецкий никак не мог разобраться: подозревать ему Ольгу или нет? Никаких внешних поводов для подозрения не было, и до сих пор вдова Легейдо ни разу не обнаружила, что ее общение с сыщиком имеет, что называется, двойное дно. Ольга была прозрачна, как кристалл в потоке быстро бегущего ручья. Ольга была чиста, как белокурая кукла, только что вынутая из коробки… Может, это-то и подозрительно: слишком прозрачна и слишком чиста. До неправдоподобия. Приплюсуйте к чистоте и невинности высокую близорукость – словно этому ангелу противно смотреть на наш суетный мир…

«Ну правильно, – оборвал себя Турецкий, – теперь ты еще и близорукость ей в упрек поставишь! Она же не виновата, что она такая, какая есть! Невероятно красивая. Невероятно близорукая. Невероятно беззащитная… Она необычна, но в этой необычности нет ничего подозрительного».

Относительно того, что вдова, выплакавшая линзы после смерти мужа, как-то слишком быстро вернулась к радостям бытия, Турецкий дальних предположений строить не стал. Все просто: Ольга утешилась, потому что рядом оказался он, Турецкий. Почему он должен отказывать себе в неотразимости?

Но и принимая во внимание все перечисленные доводы, Турецкий ответил Ольге уклончиво:

– Правда, посмотреть можно. Если что-то найдут, я непременно об этом узнаю. Мы отработаем все улики, не волнуйтесь.

С улыбкой он заглянул в глаза Ольге, провел рукой по ее плечу – легким, быстрым и все же очень мужским движением.

– Оля, мне пора.

На сей раз проводы в прихожей не затянулись, и колокольчики брякнули для Турецкого где-то на заднем плане: звук их был отсечен закрывшейся дверью. Турецкому показалось, что, несмотря на многообещающий тон прощания, Ольга обиделась…

А чего она, спрашивается, хотела? Еще одной порции черного кофе на ночь глядя? Нет, ну это ж надо, до чего веселая вдова! «Интересно, – подумал Саша, – если бы я погиб, Ирина точно так же быстро меня забыла бы?» Мысль оказалась неприятна – до физической дурноты. Конечно, Турецкий не желал бы Ирине Генриховне в таком случае вечного вдовства или тем более самосожжения на могиле – в индийском духе. Но стоило ему представить свою – насквозь, до последней родинки свою – Ирку с другим мужчиной, на теле вставали дыбом все волоски и впивались в кожу, словно иголки, а правая рука невольно сжималась в кулак. Нет, такого быть не должно! Нет, уж кто-кто, а Ирка бы его не забыла…

«А вот ты ее забыл, – подсказал Турецкому какой-то незнакомец, проживавший, как ни удивительно, внутри его. – Она же отчаянно хочет, чтобы вы почаще бывали вместе, а ты ею пренебрегаешь. Нет, ну что ты, Сашка, за хмырь бессовестный? Она сегодня так ждала этого похода в ресторан, обиделась, тосковала, легла спать одна, а ты чем занимался? Обманул ее, а потом к тому же чуть не изменил…»

«Заткнись! – свирепо оборвал незнакомца Турецкий. – Во-первых, не изменил! А во-вторых… достаточно и во-первых. И вообще, измена для женщины и для мужчины – разные вещи. Не я бы Ольгу трахнул, а мы трахнули».

Это была старая песня – из тех лет, когда любвеобильность Саши, не удовлетворяясь Ирининой преданностью, набрасывалась на любой прямоходящий объект женского пола. Тогда, в успокоение своей совести, он набрел на поговорку, что если в супружеской паре изменяет жена, тогда это значит, что обоих супругов трахнули, а если муж – то они вдвоем кого-то трахнули… Ну глагола «трахнуть», введенного во всенародное употребление переводчиками американских фильмов, тогда еще не было, его заменял более жесткий матерный аналог, но смысл ничуть не изменился. Именно так воспринимают измену мужчины – пусть даже для женщин упомянутая поговорка может служить весьма слабым утешением.

«Не волнуйся, Ирка, – послал Саша телепатический привет жене, – сегодня вечером мы никого не трахнули. Мы чисты. Через час или чуть больше мы будем спать вместе, на одном супружеском ложе, под одним супружеским одеялом, и никто не сможет нам помешать… Даже все вдовы на свете».

Тем более что стоило Саше вырваться из-под гипноза голубых глаз и мягчайших белокурых волос, слово опять взял Турецкий-сыщик:

«Сань, она тебе голову морочит. Ты обратил внимание, каким тоном был задан вопрос, удалось ли найти какие-нибудь улики на аэродроме? Так, вскользь, заигрывающе, как будто для нее это не играет никакой роли, но чувствовалось в этом внутреннее напряжение, доказывающее, что – ничего подобного, еще как играет… Чего она боится? Того, что улики все-таки есть – и они указывают на нее? Каким образом? Не пропустили ли мы чего-нибудь важного? На аэродроме, само собой, все уже убрали и подчистили, но, пожалуй, надо взглянуть еще раз, свежим взглядом… И как можно скорее пусть компьютерщики обработают эту интересную пленку.

Пленку, пленку… Что-то такое связано с этим словом, что-то вращается на дне сыщицкого сознания, только непонятно, что… Думай же, Саша, думай! С какими словами ассоциируется у тебя слово «пленка»? Покрытие… защита… нет, не то! Все это не соотносится с Ольгой, а должно проступить что-то крайне важное, связанное именно с ней. Поехали сначала: пленка… целлофановая… тонкая… Есть! Линзы! Контактные линзы!»

Конечно, Турецкий мог ошибаться – и отчасти, как мужчине, ему даже хотелось ошибиться, – но сейчас, когда Ольга обрела, по ее словам, зрение при помощи контактных линз, он не мог закрыть свои, отнюдь не слепые, глаза на отдельные несообразности. Если человек говорит, что потерял ну как минимум две пары линз из-за того, что приходилось часто их вынимать, значит, обращается он с ними не очень умело и начал их носить недавно. Следовательно, неизбежен дискомфорт при ношении. Особенно если речь идет о высокой близорукости. Однако глаза Ольги остались столь же ясными, как во времена ее вынужденной слепоты. Никакого частого помаргивания, никаких красных прожилок на белках, которые появляются даже у людей, соблюдающих все правила обращения со средствами контактной коррекции. От каблуков она поспешила освободиться с криком облегчения, а линзы ее, кажется, совсем не беспокоят…

«Ах я дурень! – посетовал Саша. – Вот уж точно: хорошая мысля приходит опосля. Как просто было несколько минут назад проверить свои догадки: надо было внимательно посмотреть на Ольгу в профиль. Самые хорошие линзы все-таки чуть-чуть заметны – надо только знать, куда смотреть… Ну ничего, все впереди. В крайнем случае, спрошу ее прямо, где она заказывает линзы. Якобы для себя: надоело возиться с очками. А после можно проверить, действительно она наблюдается у названного окулиста или нет…»

Турецкий вышел из подъезда, где помещалась квартира Легейдо, в теплую летнюю ночь. Приподъездный фонарь лил свет на заросли густых кустов, высаженных вдоль тротуара. Сделав несколько шагов, Турецкий обернулся и посмотрел на окно, светящееся на фасаде мягким оранжевым светом занавесок в комнате Ольги. На оранжевом фоне мелькнул узнаваемый силуэт…

Александр Борисович так увлекся созерцанием прелестей утраченной вдовы, что совершенно утратил бдительность. Иначе он обратил бы внимание на человека, неподвижно стоящего среди кустарников… Впрочем, человека этого обнаружить было очень трудно, даже если знать заранее, что он здесь есть. А если не знать, то легко и не увидеть: так, переплетение ветвей, пляска теней под ветром, только и всего… И только изощренному взгляду сыщика мог открыться облик того, кто с неизвестной целью скрывался в темноте. Небольшого роста, в джинсах и рубашке с короткими рукавами; скорее худой, чем полный. На голове бейсболка… Из-под длинного козырька бейсболки глаза неизвестного следили за Турецким. Пристально, неприязненно.

Направляясь к своей машине, Турецкий шел мимо кустов, высаженных вдоль тротуара. Шел расслабленно, не торопясь. Улыбаясь своим мыслям. Ничуть не проявляя бдительности. Можно хоть немного отдохнуть от бдительности – в эту душистую летнюю ночь…

Человек не шевелился. Казалось, он растворился в ночном воздухе, распался на смутно мельтешащее сообщество бликов и теней. Но это было не так: человек оставался целостным. И – опасным. Он не выпускал Турецкого из пристального, ледяного взгляда. Когда Турецкий приблизился, человек в кустах сделал полшага вперед. Его рука нащупала за поясом брюк пистолет, прикрытый серой летней рубашкой.

Турецкий не спеша двигался мимо…

Человек в бейсболке смотрел ему в спину. Турецкий находился в метре от него. Отличные условия для выстрела! Трудно промахнуться! Так давай же, действуй! Прозвучит выстрел – совсем негромко по сравнению с выстрелами из ракетниц – излюбленных игрушек полоумных подростков. Из-за того, что во дворе пуляют из ракетниц, жильцы часто ругаются, а на выстрел, может быть, и внимания не обратят. Тем более время не раннее, а день завтра будний: трудовое большинство уже сны видит вторые. Идеальные условия! Действуй!

Так легко: один негромкий хлопок – и на земле одним следаком станет меньше. Опытный, вроде бы говорили, следак, умный, проницательный… Только все эти его достоинства не спасут его от того, кто стоит с ним рядом – и кого он не видит. Ну же, давай! Если ты такой замечательный, мудрый-премудрый – вычисли меня! обнаружь! Только ни за что у тебя это не получится. Наверняка за годы работы, следак, ты накопил множество врагов, которые жаждут своей кровушки. Но об этом враге ты ничего не знаешь. Тебе не понять, где, когда и каким образом ты перешел дорогу тому, кто станет твоей смертью. Да и не надо понимать, потому что понимать тебе не придется: через секунду отправишься на тот свет – с ангелами базарить…

Да, но как же быть с заказчиком? Заказчик такого приказа не отдавал. Убийство для него – лишняя головная боль. Поди объясни ему, что этого требовали сложившиеся обстоятельства… Чего доброго, еще откажется платить. Точно, откажется. Заказчик, сразу видно, скуповат. Это плохо. Есть на свете люди жадные, а есть скупые: первые стараются урвать от жизни побольше благ, а вторые трясутся над каждой накопленной копейкой. Если то и другое свойство совмещается в одном человеке, это вообще кранты. Похоже, заказчик как раз из таких сволочей… А значит, было бы страшной ошибкой раздражать его незапланированным убийством. Если отдаст приказ, тогда – с полной нашей готовностью. А пока – живи, следак!

Человек по-прежнему стоял в зарослях. Пистолет, перенявший тепло его тела, так и остался за поясом. А Турецкий, пикнув автомобильным брелоком, очутился в родном и привычном салоне машины, не представляя, чего избежал.

Когда же автомобиль Турецкого вырулил со вдора, человек в бейсболке, взглянув на освещенное окно Ольги, быстро покинул свое укрытие и зашагал к дому.

Что касается Ирины, то она была убеждена: где бы ни был Турецкий, у него происходит с этой женщиной все, что должно произойти… Почему с женщиной? Потому что в нетрадиционной сексуальной ориентации ее муж замечен не был. А если он снова врет, значит… значит… все мы отлично понимаем, что это значит!

Разговор на кухне продолжился без Васи, который, полный предвкушения завтрашних радостей, наконец-то улегся спать. А Ирина Генриховна, дав волю нервам, вполголоса, чтобы не разбудить ребенка, но раздраженно повторяла и повторяла свои (по большей части риторические) вопросы:

– Как это происходит? Почему это происходит? Где он, с кем он? Почему он опять мне врет?

В таком состоянии Ирина была самой себе противна, особенно когда воображала себя со стороны: глаза сверкают злостью, на щеках красные пятна, прическа растрепалась… Но Антон, казалось, этого не замечал. Кажется, Ирина не была противна ему. В любом состоянии… Ирина затруднялась в целом определить свои чувства к этому человеку, но в данный момент она гарантированно отвечала за то, что по крайней мере благодарность к нему испытывает. Хотя бы благодарность.

– Ира… Может, он не врет. Может, его правда эколог этот зачем-то вызвал…

И он еще хочет оправдать Турецкого! Какой, в самом деле, замечательный, чуткий, благородный мужчина этот Антон Плетнев. Не то что некоторые!

– Ты сам мне сказал только что, что эколог его мобильного не знает и знать не может, – отвергла утешения Ирина. – Вот позвони сейчас Турецкому. Тебе он что скажет, интересно?

Плетнев опустил взгляд. Потом, точно солдат, повинующийся командиру, потянулся к своему мобильнику.

– Нет! – спохватилась Ирина. – Антон, не надо звонить. Я ведь сама ему тоже соврала.

– Как соврала? Тебе-то зачем врать?

– Не знаю зачем. Сказала, что я дома, спать ложусь. Просто вот назло… Глупо. Гадко. Что в этом такого, что я у вас? Я Ваське обещала, что попрощаюсь с ним. Васька этого ждал…

Антон отвел взгляд, и Ирина подумала, что его растрогало упоминание о сыне, которому так не хватает матери. Хороший мужик – Антон. Столько в своей корявой жизни перенес, что другой на его месте сломался либо ожесточился бы. А он – хозяйственный, добрый… И, между прочим, для женщин привлекательный. Как хотелось бы, чтобы он был счастлив. Он и маленький Васька. Чтобы им наконец повезло…

– Ира, без тебя… Без тебя трудно.

– Да. Вася ко мне очень привязался, я вижу.

– Я… Я не о Васе. Я о себе.

Ирине показалось, что она ослышалась, и, прежде чем мозг принял невероятную истину, голова резко вскинулась, глаза поймали взгляд Антона. Он смотрел на нее – прямо, серьезно, не отводя глаз.

В то время как взгляд Ирины отражал удивление, замешательство, почти испуг… Это состязание или, скорее, испытание взглядов длилось пару секунд. Потом Антон резко встал, повернулся лицом к окну, за которым короткая летняя ночь уже прикрыла тенями все то, что можно было бы разглядеть.

– Прости, – сказал Антон – окну, а не Ирине Генриховне. – Прости, я идиот. Само вырвалось. Да нет, что я оправдываюсь… Зря сказал!

– Да. Зря. Антон… прости меня…

Неловкость этого признания, которое при других условиях могло содействовать сближению, разделила их, воздвиглась между ними непробиваемой стеной. Каждый, казалось, ощущал потребность в суетливом движении, которое отделило бы его от другого человека, находившегося сейчас рядом, на этой кухне, – и тем более безмерно чужого. Антон расковыривал коротко стриженным тупым ногтем пузыри краски, вздувшиеся на подоконнике. Ирина скованно встала со стула, прижимая к себе локти, как бы для того, чтобы ни за что не зацепиться, шагнула к раковине, включила воду, чтобы вымыть свою чашку, покоричневевшую от крепкого чая. Антон тоже сделал шаг в направлении раковины – Ирина шарахнулась от него, как от маньяка. Но Плетнев всего лишь протянул руку – и забрал чашку. Не приближаясь к Ирине ни на полшага.

– Не надо, – скупо объяснил Антон. – Не трогай. Я сам… посуду вымою.

– Да, – в таком же лапидарном стиле ответила Ирина. – Я пойду. Очень поздно уже.

Подхватив свою сумочку, она стремительными шагами покинула кухню. Хлопнула входная дверь.

Оставшись в одиночестве, Антон сжал кулак – и, замахнувшись, врезал себе по темени. Удар был не вполне, для такого профессионала драки, серьезным, но и не совсем шуточным. Со стороны непонятно было бы: пытается этот человек себя наказать или же вправить какой-то случившийся в голове вывих? Что касается Антона, обе версии показались бы ему правильными. Только он предложил бы еще и третью: когда болит шишка, не так больно на душе.

«Дурак, – корил он себя, – дур-рак, дур-рак… Дурачина ты, простофиля! А еще частный сыщик, вроде должен был бы соображать своей головешкой дурацкой. Зачем признавался? Так мог бы ее видеть, хотя бы изредка, а теперь… Теперь неизвестно, войдет ли она еще когда-нибудь в твой дом. Если перестанет приходить, Васька страдать будет… Из-за того, что папочка не просчитал последствий. Зачем, спрашивается, признавался? На что надеялся? Ага, Антоша, я тебе скажу, на что ты надеялся: что, если Турецкий жене изменил, она вправе оставить его и уйти к тебе. Вправе-то, может быть, и вправе, тем более что Турецкий, как всем известно, ходок тот еще, а вот станет ли она это делать? Нет, не станет. И ты это отлично понял, хоть и непроходимый дурак. Ирина любит своего Турецкого! Как она посмотрела после этой глупости… после этого признания, да у нее же все на лбу написано было. Для нее не существуют другие мужчины – и вообще никто, кроме ее Саши…»

Этим внутренним монологом Антон растравлял свою боль, но что было поделать, если сейчас в нем не осталось ничего, кроме боли. Он отдал бы свою правую руку целиком – или большой палец, потому что без него нельзя стрелять, – лишь бы из Ирининой памяти изгладилось все, что было. Если бы сейчас пред его очи явился какой-нибудь физик-очкарик из суперзасекреченного института для того, чтобы предложить машинку для стирания чужих воспоминаний, Антон последние портки с себя бы снял, но заплатил бы за эту машинку сколько попросят. К сожалению, машинок таких ни отечественная, ни зарубежная промышленность не производят. Это научная фантастика. А то, что свершилось между ним и Ириной, – реальность. И из этой мерзопакостной реальности ему предстоит как-то выкарабкиваться.

В противном случае Ирина просто исчезнет из его жизни навсегда. Если уже не исчезла…

Как жаль, что пространство и время не позволяли Антону в этот трижды горький час увидеть Ирину, какой она возвратилась к себе домой и, не раздеваясь, рухнула на супружеское двуспальное ложе! Турецкий до сих пор не вернулся, но, откровенно говоря, в данный момент Ирине Генриховне было глубоко наплевать, где и с кем проводит время ее законный супружник. В ушах стояли слова Антона. Перед глазами до сих пор не изгладилась сцена решительного объяснения. Мысли были поглощены одним Плетневым, и больше никем.

«Как он на меня смотрел… Так давно никто не смотрел на меня. Не с откровенной мужской похотью (этих сколько угодно), а вот именно с таким желанием, чтобы я ответила на его чувства… чтобы я в ответ призналась, что мне тоже очень трудно без него… А ведь так и есть! Если я сейчас изыму Антона из своей жизни, это будет… в самом деле, это будет трудно. Я невольно приучила его к себе, а теперь отбрасываю, как израсходованный материал. В самом деле, трудно. Словно совершить предательство… Если я это сделаю, то Ваську и впрямь предам. Мальчишке так нужно материнское тепло, материнская забота! Моя Нинка во всем этом уже не слишком нуждается: она самостоятельная девочка-подросток, учится за рубежом, друзья ей важнее матери. И это правильно: разве человек должен всю жизнь за материнскую юбку держаться? Надо признать: у меня получилась замечательная дочь. Я вложила в нее все, что могла, – именно я, мать, так как отец почти не принимал участия в ее воспитании. А Вася? Кто в него вложит – и любовь к книгам, и умение чувствовать и понимать музыку, и культуру общения, и многое-многое другое, что вполне могла бы дать ему я? Почему бы мне, в самом деле, не уйти к мужчине и ребенку, которые будут меня по-настоящему любить и ценить? Что меня здесь держит? Вот здесь, да-да, здесь, в этом доме? Привычная обстановка, привычная мебель, привычный… привычный муж? Такой муж, как Турецкий, который вечно обретается то на работе, то, пардон, на чужих бабах – это тоже привычная формальность. Так себе, знакомый предмет, вроде мебели. Даже менее знакомый, поскольку эту мебель я вижу чаще, чем его…»

Ирина потянулась всем своим усталым телом, прогнув позвоночник мостиком. Встала с кровати и начала сбрасывать с себя одежду. В соответствии с легкостью летних предметов дамского туалета, сия процедура не отняла много времени. Голая, в одних туфлях, Ирина подошла к большому зеркалу и, вытягиваясь и вертясь, подвергла бдительному осмотру свое тело. Результаты осмотра ей понравились, и хотя стоило признать ее при этом заинтересованной стороной, все же в свои годы Ирина Генриховна вполне способна была привлечь мужские взгляды. Весьма и весьма. Конечно, по сравнению с тем, каким оно было в дни тонкой звенящей юности, это тело зрелой женщины кое-где располнело, кое-где слегка обвисло, но эти приметы времени и биографии не делали его хуже. Кое-кто из мужчин, пожалуй, признал бы, что так оно даже выглядит соблазнительнее… А если так, чего ради ставить на себе крест? Жизнь не кончена. Сегодня она убедилась, что есть на свете мужчины и помимо Турецкого…

«Ах Турецкий? – уточнил внутри Ирины строгий тоненький голосок – возможно, так звучит голос совести, когда он наконец прорывается к сознанию. – Опять Турецкий, всюду Турецкий? Ну если ты собралась уходить к Антону Плетневу исключительно ради того, чтобы позлить Турецкого, тебе следует еще раз хорошенько все взвесить. Когда Турецкий узнает, что ты его бросаешь, он себе другую женщину найдет. Только свистнет – к нему набежит целая толпа, не сомневайся. Так что его ты потеряешь, а Антона не приобретешь… Нет, не приобретешь, потому что ты не любишь его по-настоящему. А без этого все твои представления в голом виде – всего лишь уловка стареющей обманутой жены, которая хочет добиться от самой себя признания, что еще способна быть любима».

Голос был безжалостен, но, что греха таить, голос был правдив. Ирина не в состоянии скрывать от себя, что весь нынешний долгий, насыщенный событиями, изнурительный вечер она думала только о муже – и больше ни о ком. Даже признание Антона было всего лишь ярким, но единственным штрихом на общей картине вечера, ставшей портретом ненавистного, неотразимого, милого Турецкого. А значит, к чему обманывать себя? И – тем более! – к чему обманывать Антона и Васю? Дать им надежду, чтобы потом отнять, было бы слишком жестоко: их души и без того ранены…

И все-таки Ирина была неспокойна. После периода затяжного семейного благополучия, когда она уверилась, что измены Турецкого остались в прошлом, полученный сегодня вечером удар был слишком силен. Ирина чувствовала себя так, будто что-то в ней надтреснуло и ждало лишь слабого толчка, чтобы с грохотом развалиться. Что же это за обнаружившаяся внутри ее существа каменная башня, через основание которой пролегла страшная трещина? Любовь к мужу? Спокойствие семейной жизни? Надежда на то, что, вопреки обрушившимся на нее в последнее время неприятностям, все еще может исправиться и наладиться? Ирина не знала. Как не знала, сумеет ли она перестать любить Турецкого. Или – в который раз? – простить его. Надо было либо перестать любить, либо простить, но Ирина не могла сделать выбор. То и другое было для нее одинаково, невыносимо трудно.

Ей вдруг перестал доставлять удовольствие вид своего обнаженного тела, которое, как и лицо, выражало сейчас усталость и разочарование. Ирина прошла в комнату и накинула ночную рубашку. И вовремя: буквально через две минуты она услышала, как завозился ключ в замке. Едва успев погасить свет, Ирина юркнула в постель, отвернулась к стене и накрылась едва ли не с головой одеялом, изображая, будто давно и крепко спит. Если исходить из того, что она сказала Саше по мобильному, она обязана давно и очень крепко спать…

Зачем она, в самом деле, соврала? Рационально Ирина не могла бы объяснить себе это. Просто – так уж все сцепилось. Одна ложь влечет за собой другую. И настанет ли предел этим наслоениям лжи?

В этот бесконечно тянувшийся светлый летний вечер Варя Воронина долго не ложилась спать; чтобы заглушить смутные мысли, пыталась зубрить биологию, химию, но ум ее витал далеко от книжных страниц, от сухой науки, которая не могла ее утешить. Мама, излив дочери душу, успокоилась и без истерик, тихо, словно прилежная мышь, почти умиротворенно скреблась на кухне – готовила очередной суп на ближайшую неделю. Варя раздраженно встала, прошлась по комнате, закинула руки за голову – ну конечно! Что бы ни происходило – землетрясение, потоп, падение Тунгусского метеорита, апокалипсис, – ее мамахен будет варить суп. А когда рушится семья, мама бдительно проверяет, не кончились ли у нее запасы лаврового листа, и рассуждает о том, что перец горошком, если его смолоть перед тем, как класть в блюдо, вкуснее покупного молотого, потому что не успевает выдохнуться и сохраняет остроту и аромат. Идеальная домашняя хозяйка! Может, если бы она поменьше кулинарничала и побольше уделяла внимания своей внешности, папа бы не оставил ее… нас…

«Прекрати! – мысленно прикрикнула на себя Варя. – Это гнусность! Мама права: нечего его оправдывать. Наверное, она не всегда поступала так, как надо, но он поступил так, как… просто нельзя поступать! Уйти, ничего никому не сказав… оставив какую-то невнятную записку… и кроме того, эта блондинка в вишневом платье… Кошмар!»

Варя не заметила, в какой момент начала называть отца «он», внезапно обнаружив, что называть его по-другому не в состоянии. Если разрешить себе ласковое, с детства привычное «папа» – тотчас польются слезы, а ей нельзя сейчас плакать, довольно с этого несчастного дома материнских слез. Папа, папа! Какой из него папа! Если он – ее папа, как он мог предать свою дочь? Не отдавая себе отчета в оттенках чувств, Варя переживала полный спектр эмоций, подходящий не только брошенному ребенку (ребенком она сегодня перестала быть), но и брошенной взрослой женщине. Если он сумел так легко бросить не только жену, но и дочь, значит, они обе его чем-то не устраивали… Чем же его не устраивала Варя? Тем, что родилась не мальчиком? Злость, недоумение, горечь – все эти чувства впивались в Варю раскаленными иголочками, рвали ее на куски.

«И все-таки что-то здесь не так. Мой папа – тот, которого я знала, – не мог так поступить со мной и мамой. Он нас любил…»

«Ты просто слишком наивна. Тебе казалось, что все тебя любят. Ты была ребенком, для которого все взрослые просты, монолитны и неизменны. Теперь ты повзрослела и увидела, сколько бывает неясностей и завихрений – и в людях, и в отношениях между людьми… Твой папа – мужчина. И он встретил другую женщину. Этого мужчину ты действительно раньше не знала, потому что привыкла думать о нем только как о своем папе. Но жизнь гораздо сложнее…»

Варя не хотела никаких сложностей жизни. Все ее существо взывало к ясности. Чтобы добиться ясности, оставался только один способ: разыскать папу. Как только Варя произнесла волшебное слово «разыскать», второе волшебное слово, «папа», далось ей несравненно легче – и безо всякого намека на сырость из глаз. В конце концов, что может быть естественнее: дочь хочет видеть своего папу! А чтобы увидеть его, первым делом придется добраться… до блондинки. Ну да, а чего здесь такого? Страшно? Да ничуть! Чего бояться ей, Варе? Она в своем праве. Пускай боится та, которая увела мужа – от жены, отца – от дочери. Как Варя ее найдет? Проще простого, если только блондинка не отказалась от привычки посиживать в кафе на проспекте Мира, которое так хорошо описала мама. И даже если блондинка, заграбастав и обведя вокруг пальца свою жертву (Варе втайне не верилось, что папа мог по-настоящему полюбить кого-то, кроме ее матери), перестала туда ходить, в кафе найдутся люди, которые могли ее запомнить. Если она такая красавица, на нее наверняка обратили внимание…

«Ничего-ничего, мы это исправим. После встречи со мной она перестанет быть красавицей. Я ее шикарные волосы в клочья изорву! Я на ее платье выплесну кофе – вовек не отстирает! Я ей воткну вилку в… А вот этого нельзя, за это можно и в милицию. Не страшно, есть множество способов испортить ей внешность и настроение без членовредительства. Попомнит она меня!»

И, позабыв, что собиралась использовать блондинку как мостик к отцу, Варя измышляла планы мести. Картины расправы с ненавистной красавицей вставали перед глазами так отчетливо, словно девушка смотрела по внутреннему телевизору крутой боевик. Варя больше не сдерживалась: все напряжение изнурительного дня выплеснулось в виде этого фильма, в котором Варя играла роль мстительницы, а блондинка – роль покорной беспомощной куклы. Когда Варя очнулась от этих душных грез, она на какую-то секунду понадеялась, что они помогли ей разрядиться, прийти в себя… Ничего подобного: стало не легче, а тяжелее. Будто она взяла нож, чтобы сделать больно своей врагине, но вместо этого сама порезалась…

«Это неважно, что я с ней сделаю при встрече… и что я ей скажу… Может, не стану говорить и делать ей ничего плохого, но мне надо выяснить, где сейчас папа, поговорить с ним… Ради этого блондинку в вишневом платье непременно стоит отыскать. Непременно».

Решение слегка приободрило Варю: по крайней мере, лучше действовать, пусть даже с невеликими шансами на успех, чем сидеть сиднем и бесконечно пережевывать свои горести. «Папочка, как ты мог? – передразнила она недавнюю себя. – Вот блондинка отыщется, и выяснится, как ты мог!» Нельзя сказать, что Варя повеселела, но к ней почти вернулось нормальное, ровное расположение духа. Ее даже потянуло к письменному столу, где коротали свое скорбное одиночество учебные пособия для поступающих в медвуз… Но, взглянув на настенные часы в виде скошенного белого ромба, украшающие стену, Варя поняла, что на сегодня учеба отменяется: начало второго ночи! В ее размеренной жизни такие затянувшиеся бдения были экстраординарной редкостью. Ох уж эти долгие летние вечера, незаметно время пролетело… И она как-то не заметила, когда мама, доварив суп, легла за стеной спать… Стремительно раздевшись (по летней жаре это не отняло и двух минут), Варя выключила в своей комнате свет и на ощупь нырнула под простыню. «Спать, спать, спать», – принялась убаюкивать она себя, чтобы к неприятностям днем не добавилась бессонница ночью, – и вправду быстро отплыла туда, где ее должна была ожидать передышка от всех бед. Мозг Вари требовал покоя, и она надеялась по крайней мере избежать тревожащих сновидений.

Ей приснился на редкость чистый и светлый, пронизанный солнцем детства сон, в котором они с папой шли по аллеям того давнего, неизменившегося парка: папа держал ее за руку, только Варя была не маленькой девочкой в коротком платьице и сандаликах, а такой, как сейчас. Какая-то часть психики, бодрствующая даже во сне, подсказывала Варе, что всего этого нет, что сейчас она проснется и все исчезнет. Это красивая иллюзия… «Пусть, – мысленно отвечала Варя, физически ощущая на коже солнечное тепло, – лишь бы подольше не просыпаться». Папа молчал, но между ними царило такое внесловесное, телесное взаимопонимание, которое бывает между родителями и детьми только во сне или когда дети совсем маленькие и несмышленые. Как это часто случается в управляемом сновидении, Варя предвидела, что вскоре повторится давний случай: на асфальтовую дорожку перед ними выползет слизняк, и папа снова не позволит дочери его раздавить… Но слизняк все не выползал, хотя зелень по обеим сторонам дорожки, казалось, кишела невидимыми мелкими существами. Предупрежденная памятью, Варя бдительно смотрела под ноги и, заметив издалека что-то небольшое, продолговатое, коричневое, испустила короткий нечленораздельный вопль. Но это продолговатое не было слизняком… С холодеющими пальцами, с останавливающимся сердцем, Варя расширенными от ужаса глазами уставилась на то, что старалось пересечь дорожку. Это был самолетик – миниатюрный, размером с папин указательный палец, но настоящий, точь-в-точь как те, которые взмывали в небо на аэродроме, где работает папа. Этот самолетик взлететь не мог, наверное, у него были повреждены важные части системы управления, и он медленно катился на микроскопических, еле видимых шасси, стараясь поскорее добраться из одних зарослей до других. Варя каким-то провидческим образом осознавала, что открытое пространство асфальта казалось опасным тому летчику, который, будучи замкнут в кабине, изнывал от страха и тоски… и, наверное, не только от этого… За самолетиком, в точности как за тем давнишним слизняком, тянулся след, только не стеклянистый, не вязкий, а жидкий, казавшийся на асфальте черным…

Варя вся превратилась в зрение. Ей уже было безразлично, сон это или не совсем сон: она знала, что происходит что-то фатальное. Плотный кошмар заключил ее в своей ледяной, посреди лета, глыбе, не позволяя шевельнуться, позвать на помощь… Но как же папа, он ведь все видит? Почему он не придет на выручку? Разве он не хочет спасти летчика?

Папа – каким-то слишком стремительным для его полноватой расплывшейся фигуры движением – подскочил к самолетику. Казалось, повторится сцена из детства, и свежие зеленые заросли по другую сторону асфальта примут несчастное крошечное существо, которое представлялось Варе симбиозом человека и механизма. Но вместо того чтобы взять и переместить самолетик туда, куда он стремился, папа занес ногу. Его литая подошва закрыла солнечный свет…

– Не надо! Папочка! Пожалуйста, не надо!

Разбудив себя истошным криком, Варя заметалась в постели и, только больно стукнувшись локтем о стену, поняла, где она и что с ней. Но и после осознания бодрствования все это продолжало в ней пульсировать: полный тягучего кошмара летний парк, заносящий грозную ногу отец и маленький самолетик… Теперь Варя отчетливо знала, что, хотя тянувшийся за хвостовым отделом след на асфальте казался черным, ему полагалось быть красным, и по-щенячьи заскулила, выдавливая из себя остатки сна.

За стеной послышалось шевеление, хлопнула соседняя дверь… Варя подумала, что сейчас к ней в комнату ворвется мать, – и не ошиблась: Галина влетела, словно заполошная птица, на крыльях разлетающегося халата, из-под которого белела рубашка с девчоночьи-наивными кружавчиками.

– Варя! Детонька! Что с тобой, что случилось?

После кошмарного сна Варе так и не удалось сбежать из детства: мама ощупывала ее, как маленькую, чтобы удостовериться, что она ничего себе не повредила, мама гладила ее по голове. И, как в детстве, Варя блаженно разревелась. Сейчас это было ей необходимо, но Галину перепугало вконец.

– Варенька, лапочка, да что такое? Где тебе больно, детонька? – суетливо лепетала она.

– Ни… где… не… бо… – Варя не могла внятно выговорить ни одного слова из-за рыданий. Теперь они с матерью вновь поменялись местами: мама утешала дочку, играя извечную родительскую роль. – Сон… сон…

– Приснилось что-то нехорошее? Из-за этого?.. – Галина подавилась словом, которое ей страшно хотелось присовокупить по адресу мужа. – Не думай об этом, ласточка моя! Не убивайся так! Если он нас предал, проживем и без него…

Но Варя не могла, как ни старалась, прекратить думать. Да и можно ли себе это запретить? Хаотичные, лихорадочные, раздерганные, кружились в ее голове вороньи стаи мыслей об изменах, о записках, о блондинках, о самолетах… Девушка не могла представить, что скажет отцу, когда снова увидится с ним.

А она непременно с ним увидится!

Глава шестая Поиски и разоблачения

Варя Воронина до сих пор избегала проспекта Мира. Эта улица, прободавшая Москву от Садового кольца до ВДНХ, казалась ей утомительной, скучной, с некрасивой тяжеловесной архитектурой; кроме того, летом здесь всегда жара, пыль, десятки машин, ревущих в пробках… Кто бы мог подумать, что совсем рядом с этой магистралью лежит оазис чистоты и спокойствия? Ботанический сад МГУ – Аптекарский огород, основанный Петром Первым. Необхватные деревья, сквозь вековой онемелый сон помнящие людей в ботфортах, со шпагами и в париках. Тишайший пруд, некогда квадратный, со временем получивший овальную форму. Оранжерея, к сожалению запертая на замок. Десятки видов растений – каждый цветочек или кустик снабжен табличкой с комментариями по-русски и по-английски, к каждой травке можно почтительно обратиться с ее латинским названием… Неудивительно, что здесь так много пожилых людей и молодых мам с детьми. Познавательно, мило, прохладно. То, что надо в летнюю жару.

Придя сюда, Варя примерно полчаса побродила по расчищенным дорожкам, останавливаясь перед каждой табличкой и разбирая, как будет называться по-латыни (на языке, который ей предстоит изучать в институте) какая-нибудь горечавка красная или купырь распространенный. Заглянула с моста в небольшой бассейн, в зеленоватой воде которого то и дело промелькивали разноцветной чешуей крупные, шустрые, красивые рыбы – как оказалось, карпы «кои», любимые домашние животные китайских императоров. Посидела на скамейке в тоннеле, образованном сплетением вьюнка на круглых ободьях металлического каркаса. Оранжерея, темная и молчаливая, за стеклами которой густо испаряли влагу растительные обитатели тропиков, показалась ей вместилищем чудовищ…

Чудовища свили гнездо в Вариной душе. А как еще, спрашивается, назвать чувства, которые заставляют дочь выслеживать родного отца? Не доверять ему, не ждать, когда он вернется и все объяснит, а с фанатической одержимостью идти по его следу… Следы вели сюда, в летнее кафе, где мама видела папу в обществе эффектной блондинки в вишневом платье. Однако прямо зайти в кафе Варя стеснялась, поэтому лунатически бродила по дорожкам Аптекарского огорода, созерцая местные достопримечательности и собираясь с духом. Надо составить план действий. Допустим, зайдет она в кафе, закажет что-нибудь легонькое – ну и что скажет? «Вы моего папу случайно не видели, он тут с одной блондинкой часто бывает…» Пошлют. Нет, не то что пошлют – не станут даже разговаривать. Кому охота впутываться в семейные разборки? Какое дело работникам кафе до того, какие блудные отцы обеспокоенных дочерей приводят сюда своих не отягощенных моралью белокурых подруг? Нет, надо иначе… Точно драматург, Варя придумывала возможные реплики, выстраивала мизансцены, в мыслях своих умело выуживала из официанток и поваров нужные ответы – и чем дольше этим занималась, тем сильнее становилась внутренняя дрожь. Точно перед экзаменом! Ой, а ведь с этой игрой в детектива она не подготовится как следует по химии и биологии и тогда уж вступительные экзамены точно завалит… Так что хватит мечтать, пора действовать. Чтобы все это побыстрее закончилось…

В кафе Варя вошла томной походкой скучающей дивы, для которой посещение подобных мест – такая мелочь, о которой не стоит упоминать. На самом деле дочь родителей, которые постоянно настаивали на том, что они – не Ротшильды, не имела привычки питаться даже в столовых, и кафе было для нее местом новым и необычным. Все здесь настораживало, даже кондиционированный воздух и приятный запах каких-то пряностей – явно не перца. А мама не кладет в приготовленные блюда никаких пряностей, кроме перца и лаврового листа, папа вечно с ней из-за этого пререкался. Может быть, его надо было просто изобретательнее кормить, и он никогда бы не ушел из семьи? Может, блондинка проложила путь к его сердцу через желудок? Варя бросила стремительный взгляд в меню, боясь удостовериться, что ее карманных денег не хватит и придется уйти несолоно хлебавши – в обоих смыслах… И едва сдержала вздох облегчения: цены были приемлемые. По крайней мере, чашечку чая она свободно имеет право себе позволить. Ну и бутербродик с семгой. Нет, лучше с копченой колбасой. Нет, пожалуй, насчет бутерброда она еще подумает. Но чай стоит заказать прямо сейчас. Чай можно пить долго, маленькими глотками.

– Будьте любезны, чашечку чая, – обратилась она к официанту с видом принцессы инкогнито, знакомящейся с жизнью простых людей. Официант подошел – почти подбежал. Тот самый официант, на которого Варя обратила внимание, едва вошла. Молодой – ее ровесник – и очень симпатичный. Даже можно сказать, красивый… В его черных и ясных глазах, как в зеркале, Варя увидела себя. А что, классненькая девочка! Небольшая, но упругая грудь приподнимает узорчатую блузку в этническом стиле, бедра обтягивает впервые надетая тугая юбка с модным рваным подолом – страшно вспомнить, какое сражение пришлось выдержать с мамой из-за этой юбки на Черкизовском! При всем честном народе! И «неужели ты будешь такое носить», и «девушку украшает скромность», и «дороговато для тряпки, которая истреплется за один сезон», и еще много-много всего… Мама, пора бы тебе усвоить элементарную истину: скромность украшает тех девушек, которым больше нечем украсить себя! Если хорошенько подумать, может, юбка и стала причиной того, что официант сразу запал на эту очаровательную клиентку. Варя в таких вещах не ошибается: хотя она не потеряла девственности, в отличие от некоторых своих одноклассниц, парни не обходили ее своим вниманием. Но она, воспитанная в традициях крепкой семьи, при первых признаках мужской атаки смущалась и краснела… А сегодня ей было море по колено. Она чувствовала себя разведчицей, которая в тылу врага флиртует с немецким офицером, чтобы выведать у него дислокацию боевых частей.

– Ничего, кроме чая? – уточнил официант. – Даже без сахара?

Варе стало совсем-совсем легко. Наверное, потому, что она, точно актриса, перевоплотилась в совершенно другой образ. Она больше не была собой. А та, которой она стала, запросто произнесла:

– Только чай. И добавьте в него капельку надежды на светлое будущее.

– Неприятности? – предположил официант.

Варя глубоко вздохнула, зная, что под блузкой при этом дразняще обрисовывается грудь, и сделала многозначительное лицо:

– Вы так проницательны… Жаль, что не все мужчины похожи на вас…

– Я мигом, – проявил свои способности к пониманию официант.

Все оказалось проще, чем думала Варя. Не пригодились обдуманные в парке сценарии с размеченными репликами. Через пять минут они с официантом перешли на «ты». В процессе общения Варя отбросила свои манеры принцессы в изгнании и снова перевоплотилась – на сей раз в глуповатую, бойкую на язык, отвязную девчонку. Официанта не заставила насторожиться такая смена имиджа: он то ласкал глазами Варину грудь, то подливал в ее чашечку чай – так неаккуратно, что Варя всерьез заволновалась: кажется, ее юбка не проживет даже один сезон… Но, даже будучи поглощен созерцанием груди, парень умудрялся не залить чаем юбку. Профессиональная выучка!

– А что дальше было? – нетерпеливо спрашивал официант, в то время как Варя на ходу сплетала наиболее достоверную из всех заготовленных ею историй.

– А ничего! – ответствовала Варя, поднося чашечку к губам и отпивая из нее мелкими глотками. – Иду, цветочками любуюсь, а тут они сидят… Ну я прошла мимо. Что мне, врываться и орать: «Не отбивай у меня жениха»? Я что, себя на помойке нашла?

– Твой жених сидел с этой блондинкой? – посочувствовал официант.

– Ну да! Я ж говорю, она тут часто бывает. Может, работает рядом, я не знаю…

«А он сильный, – думала Варя, между делом созерцая выступающие из-под официантской формы мускулы. – Молодой и сильный. Что он делает в этом кафе? Официант – вроде бабская профессия. А его это ничуточки не смущает… Он действительно хочет этим заниматься? Или зарабатывает деньги на учебу? Может, у него больная мать, которую он должен обеспечивать? А может, он просто не ставит перед собой высоких целей и таскание подносов в кафе – его потолок? Ну да какое мне до него дело! Мы ненадолго встретились и, наверно, никогда больше не увидимся. А он явно рассчитывает на что-то большее…»

На секунду Варе стало жаль, что она так беззастенчиво врет этому парню. Ведь он такой честный, незамысловатый, сразу видно – верит каждому ее слову. И все принимает близко к сердцу.

– И что ты делать будешь?

– Вот хочу найти эту… блондинку! – Варя наконец перешла к самому главному. – Поговорить… Ты пойми, я сама уже не хочу за него замуж. Но он-то делает вид, будто все нормально! Лезет ко мне, «моя единственная» и все такое… Фу, противно!

– Ты же сказала, он немолодой? Да ему на такую девчонку, как ты, уже этого… темперамента не хватает! – хихикнул официант.

Это сальное хихиканье подорвало возникшую было симпатию к нему. «Все мужики одинаковы! – с отвращением, в котором она, сама того не замечая, копировала Галину, подумала Варя. – Все мысли об одном и том же. Что этот красавчик с подносом, что мой драгоценный папочка-летчик – два сапога пара…»

Однако, вопреки отвращению, Варя сочла полезным подыграть официанту.

– Ага! – рассмеялась она, не забыв фривольно откинуться на спинку стула, изогнув спину. – И вообще. Я ему кольцо отдам и скажу: иди-ка ты…

И найду себе нормального мужика. Помоложе!

– Правильно! Мне, например, двадцать…

Не слишком ли далеко она зашла? Не потащит ли он ее из кафе прямо в постель? А что: чтоб тащить, у него силы хватит… При желании на руках ее способен нести метров сто…

– А мне девятнадцать, – прибавив себе пару лет, продолжала Варя игру на грани риска. – Только вот где мне эту его бабу искать… Прям не знаю…

Официанта окликнули, и он неохотно покинул Варин столик. Вернулся, вооруженный чистой тряпочкой, и принялся так старательно тереть поверхность стола, точно получил задание его отполировать.

– Говоришь, блондинка? – наконец-то расщедрился он. – В вишневое одевается? Бывает тут одна – только помоложе будет…

…Летнее время насквозь пронизано солнцем. Солнечный свет съедает темноту, оставляя ночи считаные часы и тем самым вынуждая людей меньше спать. Если зимой русский человек впадает в хроническую сонливость, точно медведь-шатун, то летом он бодр, весел и светел, словно бабочка-капустница. Летом просыпаться легко…

Тем не менее Таня позевывала, включая в креативном отделе свой компьютер. В нижнем правом углу монитора электронные часы показывали 07.30. Даже летом появиться на рабочем месте в такую рань – это, извините, что-то! Если бы не экстренная необходимость, поспала бы она еще часика два. Если бы не экстренная необходимость… Надо же, в конце концов, раз и навсегда все выяснить!

Таня удобно устроилась за своим компьютером. В комнате темно – невыспавшиеся Танины глаза резал бы верхний свет; темноту же прошивал только солнечный луч, пробивавшийся из-за двери. Нетерпеливо щелкая мышью, Таня открыла на экране компьютера папку «локальная сеть». В ней обнаружилось несколько папок, названных именами сотрудников. Одна из папок носила название «ЛЕГЕЙДО И ЛЕНЯ», еще одна – просто «ЛЕГЕЙДО». Таня навела курсор на папку «ЛЕГЕЙДО». Возникла надпись: «Введите пароль».

– Думаешь, не взломаю? Надо быть крутым хакером, чтобы открыть эту папку, да?

Это казалось полным сумасшествием: в специально затемненной комнате, за пределами которой сияет летнее утро, молодая женщина разговаривает с пустотой, с призраком, с тем, кого не видно. Спиритический сеанс! Но так подумать мог бы лишь тот, кто не заметил бы, что Таня, одной рукой орудуя мышью, другой прижимает к уху мобильник. Рука обхватывала его со всех сторон так плотно, что его можно было не заметить в таком положении даже при свете дня: одна антенна выдает присутствие маленького прибора. Как уже известно читателю, это достижение техники было постоянным спутником креадира Ермиловой. Так же, как можно было назвать ее постоянным спутником того собеседника (или собеседницу), с которой она вечно общалась посредством этого прибора. Вот только кто это был? Кому она докладывает о всех своих передвижениях и поступках? Кто выслушивает все ее страхи и сомнения и дает руководящие указания?

– Почему ты меня считаешь такой дурой? – усмехаясь, Таня продолжила диалог с отдаленным собеседником. – Ну признай наконец, что я тут умнее всех!

Говоря это, Таня набрала одной рукой нужное слово.

– Вот и он в это не верил. Думал, я ничего не понимаю в креативе. Думал – не смогу, завалюсь…

Пальцы со стремительностью, от которой не отказалась бы виртуозная пианистка, пробежались по клавиатуре. Замерли… В окошке «пароль» – множество точек, заменяющих буквы.

– Я думаю, «АстридЛиндгрен», – согласовала Таня с дистанцированным собеседником свой следующий шаг. – Или только имя, «Астрид»? Рискнем, а?

Курсор уничтожил половину точек в окошке. Таня помедлила… потом нажала «Enter»… И радостно подпрыгнула на стуле: директория открылась.

– Есс! Представляешь, с первого раза! Так, открываем папку «французы»…

Таня открыла директорию, подписанную «Французы – косметика Do». В ней, как полагается, было несколько папок: «креатив», «продакшн», «финансы». Повинуясь мановению курсора, папка «финансы» открылась. По мере того как Таня просматривала файлы, брови ее все теснее и теснее сходились на переносице. Меж бровей возникла суровая вертикальная морщинка, похожая на восклицательный знак.

– Что и требовалось доказать – нету, – доложила она в телефон. – Нету! Понимаешь, я догадалась. Никто не догадался, а я уже пароль вскрыла и доказательство нашла. Он не взял с французов никакого гарантийного письма, и теперь они вправе не оплатить нам ролик, потому что мы заменили актрису и ее никто не утверждал! Кирилл бы ему этого не простил, потому что это крах, понимаешь, это полное разорение «Гаррисон Райт»…

В голосе Тани звучало горькое торжество, соединенное с ненавистью. Внезапно голос оборвался, точно у его обладательницы перехватило горло. От удивления? От страха? В списке писем появилась новая строчка: «Одно непрочитанное сообщение от krl_flight@yandex.ru».

– Ну вот… И мне письмо пришло… Думаешь, я знаю от кого? Никто, вообще никто не знает! Эти письма всем нашим приходят…

Таня медленно водила курсором возле заголовка письма, не решаясь навести на него стрелку. Неужели ей действительно страшно? Но чего же здесь бояться? Это просто-напросто глупая шутка… злая шутка… Да, конечно, надо быть очень злым человеком, чтобы посылать электронные письма якобы от имени покойника! И все же сейчас, в одиночестве, в темной комнате, Тане стало неспокойно оттого, что в списке писем присутствует эта зловещая строчка…

– Кто угодно может рассылать, – насилу справляясь с волнением, говорила Таня в трубку, стараясь, чтобы ее голос звучал хладнокровно и разумно. – Эту его кличку, Карлсон, весь город знает. Хотя смотри… дата письма… Послано, когда он был жив! Почему же только сейчас письма приходят?.. Все, думать потом буду, я открываю.

«– Здесь, боюсь, не видно, до чего я красив, – сказал он. – И что я в меру упитанный, тоже не видно, гляди! – Он сунул газету Малышу под нос, но тут же рванул ее назад и горячо поцеловал свою фотографию, где он демонстрирует пропеллер».

Таня втянула в себя воздух со вздохом, напоминавшим всхлип. Закрыла ладонью лицо, точно ребенок, который так смешно и наивно пытается спрятаться. Но, прячься не прячься, они тут, они никуда не исчезнут – бумаги, наваленные кипой возле компьютера. Тане не нужно смотреть, чтобы знать: сверху лежит вырезка из газеты. Заголовок статьи: «Карлсон улетел. Самый обаятельный рекламист Москвы погиб в авиакатастрофе». На одной из фотографий – живой, улыбающийся Кирилл Легейдо рядом со своим спортивным самолетом. На другой – черная земля и обломки винта.

– Знаешь, – полушепотом, словно боясь потревожить мертвых, поделилась Таня, – я ничего не понимаю. Совсем ничего. Мне кажется, он где-то тут. Наблюдает. И усмехается, как всегда… Все, до связи!

Она отняла нагревшийся мобильник от горящего уха и нажала кнопку. Затем, войдя в меню телефона, открыла адресную книгу.

Она знает, кому позвонит. Антону Плетневу… Тане есть чем поделиться с этим симпатичным, исполнительным частным сыщиком. Он заслуживает правды. Так же, как заслуживают ее сотрудники «Гаррисон Райт». И Таня намерена как можно скорее довести эту правду до всеобщего сведения.

Напротив Аптекарского огорода, на другой стороне проспекта Мира, возвышается офисное здание. Серое, тяжеловесной советской архитектуры. Фасад его слегка оживляют новейшие рамы со сверкающими стеклами – и еще вазоны с красными цветами, похожие на рюмки с пенящимся вином. В этом здании работает много народу. И где-то среди них есть женщина со светлыми волосами, у которой достаточно вкуса, чтобы носить вишневое…

Хотя официант сообщил, что блондинка, подходящая под описание, наведывается в их кафе около часа, Варя заняла наблюдательный пост возле офиса тотчас после двенадцати. Мало ли, а вдруг именно сегодня блондинка изменит своим привычкам? Или захочет устроить для себя пораньше обеденный перерыв? Однако ничего экстраординарного не произошло: примерно до половины первого в офисное здание входили отдельные посетители, обратно же не выходил никто. Чтобы убить время, Варя разглядывала возле большой стеклянной двери таблички с названиями и логотипами фирм. Один из логотипов остановил ее внимание: красный круг со стрелкой, указывающей направо вверх. Мужской символ. Таким в учебниках биологии обозначаются мужские половые клетки; женские – круг с крестом внизу… Варя отвела взгляд: предельно ясная символика ранила ее чувства, лишний раз напоминала о том, что ее привело сюда и заставляло торчать, как дурочку, на самом солнцепеке. Все из-за того, что мужчина захотел женщину – другую женщину, не ее мать…

Без двадцати час служащие наконец-то вырвались на свободу, стремясь поскорее пообедать, но среди них не было ни одной женщины, соответствующей представлению о шикарной блондинке. Блондинки попадались какие-то невразумительные, немолодые или не слишком красивые. Они были одеты в желтое, белое, голубое, но только не в вишневое… А может, ее сегодня нет? Может, она заболела? Или для разнообразия решила надеть что-то другое? Варя уже начинала скучать, когда ее точно в грудь что-то толкнуло. На тротуар ступила, выйдя из большой стеклянной двери, Блондинка. Блондинка с большой буквы, воплощение женской соблазнительности. Пышные светлые вьющиеся волосы, закрученные в узел на затылке. На вид лет двадцати пяти – тридцати; стройна, с формами развитыми, но не чрезмерными: не плоская селедка, но и полной не назовешь. И главное, одета в светлые летние брюки и глубокого вишневого цвета блузку! Все сходится!

Когда Варя заступила ей дорогу, блондинка вежливо посторонилась, очевидно объясняя их едва не состоявшееся столкновение чистой случайностью, каковых в мегаполисе пруд пруди. Варя ощутила злость и вместе с тем торжество. Она снова встала перед блондинкой, не пуская ее к пешеходной «зебре». Теперь блондинка в упор глянула на Варю серыми глазами, на дне которых мелькнуло недоумение.

– В чем дело, девушка? – спросила блондинка спокойным голосом. Так говорят люди, совесть которых совершенно чиста. Или, наоборот, полностью бессовестные…

– Вы отлично знаете, в чем дело. В том, что некоторые люди присваивают то, что плохо лежит.

А некоторые не стесняются брать чужое…

В отличие от блондинки Варя не могла похвастаться спокойствием: от волнения ее голос срывался, она едва не заикалась. Если она мечтала одержать верх над любовницей отца, сейчас, по крайней мере, эти мечты не реализовывались.

– Девушка, я не понимаю, о чем вы говорите, – все так же вежливо и спокойно отвечала блондинка.

– Не «о чем», а «о ком». О моем отце! Взрослая женщина, а обманываете, как маленькая. Типа «не брала я конфету»…

– Вы, наверное, ошиблись. – Тон блондинки стал мягче, точно она разговаривала с душевнобольной, и в нем прозвучала жалость. Вот жалости-то Варя уж точно снести не могла. Эта стерва, эта хищница смеет ее жалеть? Так нет же! Варя выведет ее на чистую воду.

– Я не ошиблась! Вы блондинка, носите вишневое, ходите вон в то кафе в парке, – Варя указала через дорогу, на ограду парка, где она сама недавно была, – и всегда именно в это время выходите вот из этого здания, тут много офисов. – Широким жестом Варя указала на здание, возле которого они стояли. – Идете в кафе и заказываете бизнес-ланч…

В серых глазах блондинки по-прежнему не было ничего, кроме изумления.

– Месяц назад мама видела вас здесь, – настаивала Варя. – Мой отец – Сергей Воронин. Он не развелся с мамой, даже не поговорил с ней. Записку оставил – и к вам… Это нормально, как вам кажется? Это по-человечески? Жить с чужим мужем, а?

– Я очень сочувствую вам, но вы меня с кем-то путаете. Я замужем, мы с мужем работаем в одной фирме…

Оторопев от такой наглости, Варя уже набрала побольше воздуха, чтобы ответить. Но вдруг заметила, что из стеклянных дверей офисного здания вышли и идут в их сторону, болтая и хохоча, две женщины. Обе – блондинки. Обе – с длинными волосами: у одной – прямые до талии, у другой – вьющиеся ниже плеч. И обе – в чем-то красно-вишневом…

– Хотите, пройдем к нам в офис, я вас познакомлю, – продолжала жертва Вариной атаки. – Мы можем вам паспорта свои показать…

Зачем, зачем Варе ее паспорт? Чтобы лишний раз убедиться в том, какую глупость отмочила дочь блудного отца, послушав мать? Подумаешь, приметы – шикарная блондинка, длинные волосы, одевается в вишневое… Да таких в одном этом офисном здании вагон и маленькая тележка! Что ж Варе, объявлять сезон охоты на блондинок? Тоже мне юная сыщица! Варя почувствовала, как вспыхнули ее щеки. Краснеет, точно первоклассница! Ну это уж никуда не годится!

Сопоставив двух прошедших мимо блондинок с Вариным замешательством, женщина, очевидно, сделала для себя верные выводы, потому что в серых глазах мелькнула искорка насмешки. Варя опустила взгляд.

– Извините… Извините меня, пожалуйста!

Я, наверное, ошиблась…

Варя развернулась и, не поднимая головы, быстро зашагала прочь. Блондинка не отрываясь смотрела ей вслед. На ее лоб наползла тень задумчивости – след припоминания…

– Девушка! – Варя не остановилась, и блондинке пришлось ее догонять. – Девушка, погодите! Вашего отца зовут Сергей, да? Он… летчик, кажется?

Варя застыла на месте. Медленно кивнула.

– Нам надо поговорить. Вы все не так поняли! Ваш отец не изменил вашей маме. Дело в том, что мы… что я врач. И когда я назову диагноз Сергея, вам все станет ясно.

В кабинете Кости Меркулова собрались ведущие сотрудники агентства «Глория». Лица у них были такие сияющие, точно они пришли сюда на праздник. А ведь сегодня в самом деле их праздник. Они имели право торжествовать…

– Ну справились, орлы мои? – благодушно обратился к ним Константин Дмитриевич. – Я и не сомневался. Никогда не сомневался… Ну докладывайте!

Частные сыщики менее приучены к дисциплине, чем работники милиции и прокуратуры. Поэтому рванулись докладывать сразу трое: Турецкий, Щеткин и Плетнев.

– Птичий базар! – замотал головой Костя. – Давайте по одному. Вот хотя бы ты, Саша…

– Нет, Костя, уволь, – отказался Турецкий. – Лучше, если от нас всех будет говорить Антон Плетнев. Честь разработки этой версии принадлежит ему.

– Какая там честь, – смутился Антон. – Меня бросили на рекламный бизнес, вот я в нем и копался. И докопался кое до чего…

Обведя аудиторию настороженным взглядом и убедившись, что никто пока не собирается его перебивать и подначивать ехидными вопросами, начал рассказывать все по порядку:

– В общем, дело такое, что в агентстве «Гаррисон Райт» у покойного гендиректора Легейдо был друг, Леня Савельев… Точнее, это Легейдо считал его своим другом. Однако поступки этого Савельева не слишком свидетельствуют о дружбе. Скорее, о том, что он старался поиметь свою выгоду, с одной стороны, а с другой стороны, ограбить родное агентство. И кое-что ему удалось.

Антон снова взглянул – на этот раз прицельно в сторону Меркулова. Константин Дмитриевич слушал его благосклонно, и Антон приободрился.

– Факты свидетельствуют, что упомянутому Леониду Савельеву принадлежит четверть акций «Гаррисон Райт», а после смерти Легейдо он автоматически становится и. о. генерального директора. Учитывая свой финансово-юридический опыт, он явно рассчитывает получить все – и свалить в другое агентство. С представителем этого, другого, сетевого агентства он вел переговоры в ресторане «Фазан» сразу после того, как Легейдо разбился на своем самолете. Из этих переговоров следует, что план перейти на работу к этому Стасу Савельев обдумывал уже давно…

– Чем можете доказать? – задал вопрос Меркулов, и Плетнев напрягся, точно студент перед взыскательным экзаменатором.

– Результаты прослушки прилагаются, – не смущаясь, уточнил он. – Я сидел в машине перед «Фазаном», слышимость прекрасная.

– Та-ак. Ну… а дальше?

– Дальше – у Савельева появилась прямая необходимость убить своего начальника. Срочная и неотложная. Случайно или намеренно – об этом, думаю, мы спросим его самого – Савельев допускает серьезный промах: он не взял гарантийное письмо у сотрудников французской фирмы, выпускающей косметику. Без этого письма французы имеют право не оплатить рекламный ролик, который уже создан «Гаррисон Райт». Агентство понесет финансовый ущерб, от которого не сможет оправиться. Как лицо, ведающее финансами, Савельев не мог об этом не знать. Эта правда вскоре выплыла бы наружу, и Легейдо… ну мне трудно сказать, как он поступил бы с Савельевым. Но, уверен, не очень ласково. Наверняка поломал бы все его грандиозные планы. Таким образом, смерть гендиректора для Савельева выгодна со всех сторон. Невыгоден был ему живой Кирилл Легейдо.

– Каким образом обнаружили отсутствие этого письма? – Меркулов вновь проявил дотошность и въедливость.

– Здесь мне помогла сотрудница «Гаррисон Райт», которой – кровь из носу – хочется разоблачения убийцы. Она-то меня фактически на Савельева и вывела: давно за ним замечала некоторые подозрительные вещи и меня заставила убедиться в его виновности. Она в Легейдо была влюблена… ну и…

Глориевцы слушали и кивали. Одобрительно кивнул сам Меркулов.

– Со своей стороны, должен сказать, – начал Костя, – что у вас есть заказчик, у меня – исполнитель. Компьютерщики восстановили лицо человека, который в день автокатастрофы крутился возле аэродрома, и выяснили, что это известный киллер. Известный тем, что специализируется конкретно на всевозможных технических катастрофах. За что и получил свое прозвище – Жора-Технарь…

– Я знал, я знал! – маша руками, темпераментно подскочил Петя Щеткин, будто это лично он изобличил киллера. Его дернули за брюки, но, даже плюхнувшись на стул, он продолжал вертеться, будто в сиденье вставлено шило.

– Что ж, по-моему, все четко, все доказательно, – подвел черту Константин Дмитриевич. – Ну что, дети мои? Будем брать Савельева?

Всеобщее радостное гудение подтвердило, что Савельева надо брать, и как можно скорее.

Бодрой толпой они повалили к дверям. Задержать преступника – и никаких гвоздей! Один только Турецкий замешкался при выходе. Костя Меркулов тронул его за плечо:

– Саша, а у тебя что, особое мнение?

– Нисколько. Я тоже считаю, что оснований для ареста Савельева более чем достаточно.

– Тогда в чем же дело? Не вижу энтузиазма на твоем лице.

– Хорошо, Савельев – убийца. Но, видишь ли, Костя, остаются для меня непроясненными некоторые моменты, связанные с Легейдо… или, скорее, с его вдовой… Хотелось бы еще ею заняться.

Костя коротко рассмеялся. Потрепал бывшего подчиненного по плечу:

– Ну вот, Турецкий в своем репертуаре! Эх, Саня, Саня! Чувствую, никогда ты не решишь для себя окончательно все вопросы, связанные с женщинами…

Эпилог

Раннее летнее утро наливалось золотом и синевой неба, которое к полудню станет бледным и выгоревшим. На этом нежном, возвышенном, точно позаимствованном с картин Возрождения, фоне отчетливо выделялись купола храма – пока темноватые, неосвещенные, заслоняемые тенью ближайшей многоэтажки. Зато солнце добралось до креста, венчавшего самый большой купол, и крест светился и пылал. Он был точно маяк, точно путеводная звезда, к которой медленно, опираясь на палку, вырезанную из сучковатого дерева, с оглаженной пальцами рукояткой, продвигался отец Иоанн, совершая свой ежедневный, за вычетом понедельников, путь. Ноги стали уже не те: семьдесят два года по земле отходили, огрузнели, растоптались… В день, когда совсем не сможет обходиться без своей верной клюки, протоиерей Иоанн уйдет на покой: как хромому служить литургию? Но сейчас литургия – единственное, что безо всяких лекарств и процедур, хотя бы на время, возвращало ему молодые силы. Два с лишним часа на ногах безо всякой поддержки – и ни малейшей усталости! Тогда как по своим будничным человеческим делам, например из дома к овощному лотку, и пятнадцать минут пройти без палки тяжело… Отца Иоанна это ничуть не удивляло. Да, положим, это чудо, ну так что же в том удивительного? Чудеса для православного – норма жизни.

Глаза у протоиерея Иоанна стали тоже не те, что в молодости. Иначе он, входя в ворота ограды храма, заметил бы, что на посыпанную гравием дорожку меж аккуратно подстриженных кустов ложится тень мужчины. Длинная, как все тени в этот час летнего утра…

Сколько же времени? Привычный взгляд на левое запястье – дорогие часы показывают без четверти шесть. Конечно, дверь в храм еще заперта. Может быть, это и к лучшему. Трудно представить, каково было бы лично передавать ЭТО священнику… или свечнице… или какие там у них еще есть должности церковных работников… Слишком многое пришлось бы объяснять – то, что ему самому казалось настолько логичным, что по-другому, казалось, и поступить было нельзя; то, что под ясным взглядом человека, твердого в вере, твердо знающего, что хорошо и что плохо, стало бы сложным, запутанным, преступным, нечистым. Преступным? Да, наверное, то, что он сделал, входит в категорию преступления – правда, очень странного преступления. Такие редко встречаются в быту, чаще в книгах. Такие преступления раскрывал Шерлок Холмс, или нет, скорее патер Браун… Разумеется, если бы преступник, даже странный, исповедался священнику, тот строго рекомендовал бы ему пойти и все открыть людям. Именно то, чего он сделать никак не мог. Знал, что так было бы правильно, но не мог. Потому что, поступи он так, потеряет всю жизнь. Ту жизнь, которая совсем недавно поступила в полное его распоряжение, взблескивала, манила и от которой у него до сих пор слегка кружилась голова, искристо и мягко, как от шампанского. И в то же время появился страх. Страх, что все пойдет не так, не выдержит, сорвется, и он опять останется ни с чем. За все рано или поздно наступает расплата. А за то, что сделал он, – особенно. Он не испытывает угрызений совести – не в состоянии их испытывать, даже если бы хотел. Он делал это для того, чтобы избавиться от страха. И, хотя бы частично, уплатить долг… Если такие долги поддаются оплате в дензнаках.

Длинная теневая рука сняла с головы тени призрачную серую бейсболку. Бейсболка не является особой приметой: всего-навсего популярный головной убор. Его носят как мужчины, так и женщины, как пожилые люди, так и подростки. Особенно в летний сезон, когда длинный козырек так надежно защищает глаза от прямых солнечных лучей…

Опираясь на узловатую трость, седой священник шел по дорожке. Гравий похрустывал под его черными широкими ботинками. Подойдя к дверям церкви, он привычно перекрестился, зазвенел ключами и только тут заметил в щели между дверными створками белый конверт. Протоиерей недоуменно покачал головой: судя по надписи на конверте, письмо адресовано ему! Почерк незнакомый… Хотя, если разобраться, ничего удивительного в этом тоже нет. Наверное, какой-нибудь несчастный страдающий человек (ведь грех – это болезнь, причиняющая страдания, даже когда его неразумный носитель мнит себя полностью здоровым), не решаясь прямо прийти и открыться священнику, вручает свою исповедь таким окольным путем. Вот беда! Как дети малые, честное слово! Стыдятся священника – такого же человека, как они сами, – и не стыдятся Бога, который все видит и все знает о каждом из нас…

Однако что-то слишком тяжелым оказался конверт. Отец Иоанн осторожно, чтобы не повредить содержимому, надорвал кромку. В глаза ему блеснули непривычные денежные знаки, каких он никогда и в руках-то не держал. Если бы отец Иоанн был опытнее в валютных вопросах, он определил бы, что в конверт вложены несколько сотен евро… Но протоиерея больше заинтересовал сложенный вдвое лист бумаги, содержавший отпечатанный на принтере текст:

«Отец Иоанн! Примите мое скромное пожертвование храму. И отслужите, батюшка, заупокойную службу, какую только Вы здесь можете отслужить, по ра…»

Порыв ветра загнул край листка. Отец Иоанн расправил лист, дочитал до конца. С нерушимым спокойствием человека, для которого тайны жизни и смерти не являются новостью, перекрестился:

– Упокой, Господи, душу усопшего раба твоего…

Имя усопшего унес летний ветер, чтобы растворить его в сиянии свежего, только что народившегося дня.

Content

Фридрих Незнанский
Взлетная полоса

Пролог

Глава первая Карлсон и его веселые друзья

Глава вторая Загробные письма и смутные подозрения

Глава третья Реклама и рекламисты

Глава четвертая Следы, ведущие в никуда

Глава пятая Вечер, который многое изменил

Глава шестая Поиски и разоблачения

Эпилог