Фридрих Незнанский

Золотой архипелаг

ВМЕСТО ПРОЛОГА. ИВАН БОЙЦОВ. ДУРНЫЕ ПРЕДЧУВСТВИЯ

После морозов, которые испытывали Подмосковье на прочность весь январь и начало февраля, настала не совсем неожиданная, но все же вызывающая удивление оттепель. Казалось, она никогда не настанет, казалось, что земля стронулась со своей орбиты, что весны и лета больше не будет, что глобальное похолодание, новый ледниковый период, становится исторической реальностью, и только по телевизору об этом не сообщают, утаивают — как утаивали от простого народа и раньше тяжелые новости, способные сместить градус общественного настроения в сторону отчаяния и вызвать бунт, анархический взрыв. Однако, гляди ж ты, потеплело! Хотя печку по-прежнему приходится топить каждый день — и продлится эта растопочно-дровяная повинность аж до майских праздников — зато, когда выходишь из избы ранним утром, в непробиваемой тьме, осеняющей начало рабочего деревенского дня, мороз уже не щиплет нос и щеки. Возле фермы пробил себе русло сквозь наст коричневый навозный ручеек, в разлохмаченных, сбросивших снег ветвях деревьев перекрикиваются вороны с сердитой жизнерадостностью… Не радуются только люди. Птице так мало надо: выжила после холодов, склевала случайно найденное зерно — и уже раскричалась, оповещая весь прилегающий мир о своем счастье. Человеку принадлежит гораздо больше, но имущество частенько доставляет ему не положительные эмоции, а сплошную головную боль.

Особенно когда человек внезапно осознал, что сидит на мешке с золотом, который пытаются из-под него выдернуть загребущие руки…

Иван Андреевич Бойцов, председатель колхоза, название которого, «Заветы Ильича», звучало таким анахронизмом, что казалось почти модным — в стиле соц-арт, стоял возле забора, окружающего его двор. Забор как забор, по деревенским меркам, очень приличный: ровный, не покосившийся штакетник, который хозяин ежегодно по весне красил в оранжевый цвет — чтобы побольше солнца во дворе задерживалось. Но сейчас Бойцов рассматривал его с придирчивостью. Выглядит аккуратно, но на случай обороны не пригоден, нет, никак не пригоден… От праздношатающегося хулигана или буйного алкоголика, может, и защитит, но такие к Бойцову и сами не лезут. Свои, деревенские, уважают председателя. А вот чужие — от них уважения ждать не приходится. Ну как решат атаковать? Штакетник для вооруженной банды с автоматами — преграда на одну минуту. А что делать? Строить средневековые каменные стены, возводить крепостной вал? Может, еще выкопать ров и напустить туда воду? Пока будешь этим заниматься, тебя с семьей вместе разочков эдак с десяток изрешетят. Кроме того, где взять на это средства?

Иван Андреевич нехорошо усмехнулся. Появятся средства — если отдашь то, что просят. Но тогда защита больше не потребуется. И вообще ничего не потребуется. Ступай на все четыре стороны, как голь перекатная. Никому ты не будешь нужен!

На голь перекатную Бойцов никак не походил. А походил он больше всего на капитана корабля, списанного на берег за выслугой лет: длинный и прямой, точно мачта, с покрытым красноватыми жилками, выстуженным и отогретым всеми буйными ветрами худым лицом, исполненным чувства собственного достоинства; в движениях прочен и ухватист, как человек, одним из компонентов профессии которого является ежедневная борьба со стихией. Хотя его паспортный возраст насчитывал всего сорок два года, выглядел Иван Андреевич на все пятьдесят — подобно многим жителям сельской местности, к сожалению. Ибо если свежий воздух и натуральные, лишенные посторонних добавок продукты питания продлевают жизнь, то крестьянский, тяжелый до надрыва, труд и отсутствие своевременной медицинской помощи ее сокращают. И в России, увы, последние факторы перевешивают первые…

Вечерело. Сумерки наползали мокрые, взлохмаченные, неопрятные. Сквозь мутное небо то и дело проносились тяжелые черные птицы; воскресный вечер выдавал себя пьяными песнями, руганью и звуками мордобоя сразу из двух концов Горок Ленинских. Картинки из крестьянского быта конца ХГХ — начала XX века. Глеб Успенский, Максим Горький. Разве что вместо гармошки телевизор — вот и вся примета современности. Иван Андреевич почувствовал себя так, словно на плечи его, покрытые теплой канадской курткой, навалилась тяжесть всей этой дикой, болотистой, подзолистой, проселочной России — какой она была при Мамае, при Петре I, при Сталине. Такой же осталась и при нынешних либеральных правителях, что бы они там ни провозглашали. А еще колхоз называется «Заветы Ильича» — чистый смех! На эту Россию никакие заветы не действовали и не подействуют. И ничто не подействует, чем бы ее ни пытались подцепить — новые методы хозяйствования, прогресс, земство, христианство или научный атеизм, революции кровавые и бескровные. Что бы там, наверху, ни происходило, здесь, вплотную прижавшись к земле, русский мужик продолжал пить, драться, материться и, как точно подмечено у Толстого, работать каким-то особым, ему одному известным способом. И, между прочим, работает! И выращивает хлеб на скудных, неплодющих почвах, и растит детей, которые из века в век пополняют фонд самых пронзительных русских поэтов, и живет ведь, живет…

Эту Россию невозможно перевоспитать. Ее можно только убить.

Агроном, любитель классической литературы, образованный и энергичный Иван Андреевич немало повоевал с работниками «Заветов Ильича», из кожи вон лез, стараясь сделать их труд производительнее, а быт чище. Приучился определять, где нужно стоять на своем, а где стоит отступить, проявить гибкость. Иногда необходимость отступать надоедала до такой степени, что с тоской и раздражением думал: «Убил бы!» Но это только так, на словах. На самом деле, когда от него потребовали принять решение, которое не в переносном смысле, не морально, а, надо полагать, физически убьет его односельчан, пусть даже за некоторых из них раньше гроша бы ломаного не дал, — это решение он принять не может.

Они думают, что он не сказал окончательного слова. На самом деле, не сказал — только потому, что все ясно без слов…

Под руку ткнулось что-то лохматое и доверчивое, словно огромный щенок, и Бойцов, оттаивая от льдистых мыслей, погладил вихрастую головенку:

— Ты чего без шапки бегаешь?

— А, теплынь!

— «Теплынь, теплынь»! Откуда ты слова такие старомодные берешь? У бабки Нюры нахватался?

— А ты чего возле забора стоишь? Вот стоишь и стоишь, забор изучаешь, будто не видел никогда!

Первым раздался мальчишеский смех, потом — с запозданием, хрипловато, будто после кашля — засмеялся Иван Андреевич. Прохор за словом в карман не полезет, даром что всего лишь второклассник! Почему-то от этого позднего, спустя двадцать лет после свадьбы рожденного ребенка Бойцов получал такое чистое, ничем не омраченное удовольствие, какого не получал от первых двух детей, хотя те, в удовлетворение родительской гордости, вели себя куда серьезнее, и учились на круглые пятерки, и проявляли стремление совершенствоваться, достигнуть высоких целей… Достремились! Анна вышла замуж за москвича, перед которым стыдится своего деревенского происхождения, так что молодых и в гости не дозовешься. Артур пока служит в армии, но уже заявил, что после дембеля намерен поступить в институт и поселиться в Москве, в общежитии. И ведь поступит не в родную отцову Тимирязевку, а в иняз, откуда вряд ли вернется, чтобы учить английскому деревенских детишек. Анна, Артур — какие звучные, звонкие имена! А младшего Иван Андреевич назвал по-простецки, забыто — Прохором. С мыслью, что, может, хоть он не улизнет от родителей в город… Как оно дальше повернется, пока неизвестно, но пока что Проша — классический деревенский мальчишка. Некрасов, «Крестьянские дети». В меру деловитый, в меру озорной. Сообразителен, но не торопится выбиваться в отличники, полагая, что в мире много интересного помимо книжной науки. Помогает родителям по хозяйству — правда, стремится помогать только в мужских делах, а вымыть посуду или подмести пол его не допросишься. Придумывает разнообразные игры, иногда небезопасные — тут за ним нужен глаз да глаз. На язык боек… даже чересчур! Но хотя Прошины смешки и шалости навлекали иногда отцовский подзатыльник, все же Иван Андреевич стыдливо себе сознавался, что ужасно любит этого малого… Нет, ну почему — ужасно? Любит нормальной, полноценной родительской любовью. Не за какие-то его достижения, просто — за то, что он есть. Почему-то старших так любить не получалось. Знал бы заранее, им тоже дал бы деревенские, чуточку смешные для современности имена…

Это все шутки, конечно. Дело не в имени. Дело в том, что Ивану Андреевичу уже за сорок перевалило. В этом возрасте перестаешь мечтать о том, что никогда не сбудется, и начинаешь ценить то, что у тебя есть. Дом, жена, дети, здоровье, любимое дело — казалось бы, как просто, а ведь это самое главное. Пока все эти составные части благополучия на месте, им не уделяешь особенного внимания, точно пальцам на руке; а потерять хоть один — куда как тяжко и больно!

Из-за забора, из мутного полувесеннего вечера, из неясного будущего на Ивана Андреевича надвигалось что-то, угрожающее отнять у него самое дорогое. А может быть, отнять и жизнь… Невольно он притянул к себе Прошу, прижал сильнее обычного, будто это маленькое теплое существо, само нуждающееся в родительской заботе и защите, могло его защитить. Мальчик не сопротивлялся, но, почувствовав необычность этого крепкого прикосновения, вопросительно и тревожно поднял голову, ловя в крепко настоянных синих сумерках взгляд отца.

— Так ты мне не сказал, Прохор Иванович, — с нарочитой и нестрашной строгостью, которая между ними была частью повседневной взросло-детской игры, спросил Бойцов, — почему бегаешь зимой без шапки?

— Так я ненадолго. Меня мама послала.

— Куда?

— За тобой. А то ты возле забора стоишь и стоишь… На этот раз Проша не рассмеялся. Серьезность отца передалась ему. Он чувствовал, что происходит что-то, чего взрослые ему объяснить не хотят. Или не могут… Это они так всегда говорят, что не могут, когда не хотят. На самом деле дети все понимают, если с ними говорить по существу, коротко и ясно, без лишних отступлений и иностранных слов.

Как правило, Ивану Андреевичу удавалось доходчиво объяснять сыну в таком стиле самые сложные вещи. Но сейчас он действительно не хотел ничего говорить. Обхватив Прошину холодноватую, чуть влажную ладошку своей широкой взрослой рукой, повел ребенка к дому. И хотя Иван Андреевич был высок, силен и на здоровьишко, тьфу-тьфу, покамест не жаловался, до самого порога его не покидало чувство, что он опирается на маленького Прохора, как слепой на проводника, как хромой на костыль.

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ — КОНСТАНТИН МЕРКУЛОВ. ВАЖНОЕ ЗАДАНИЕ

«А Костя Меркулов плоховато выглядит», — отметил Турецкий.

В том, что заместитель генпрокурора России по следствию Константин Дмитриевич Меркулов выглядит не так хорошо, как хотелось бы давнему другу и вечному подчиненному, ничего удивительного не было. Немолод уж Костя, немолод! И линия роста снежно-белых волос отступила назад, увеличив немалый лоб вдвое, и аристократически-стройная фигура ссутулилась, что придало ей оттенок старческого, угнетенного выражения. Александр Борисович поймал себя на том, что даже в те годы, когда оба они были, с высоты нынешнего возраста, сопляками, Константин Дмитриевич представлялся ему безусловно старшим, почти старцем. По опыту, уму, авторитету… Но никогда прежде, даже видя Костю на больничной койке, он не замечал в нем так отчетливо этой уязвимости. Подверженности возрасту, подверженности смерти. Все мы лишь гости на этой земле — сегодня встретились, а завтра можем и не увидеться снова. Захотелось сказать Косте что-то теплое, подыскать самые хорошие слова благодарности тому, кто все эти трудные служебные годы шел рядом с Сашей Турецким, советовал, подсказывал, выручал, находил выход из безвыходных, казалось бы, положений…

Но, как обычно, ситуация была неподходящей для прочувствованных слов. А подходящей она была для того, чтобы говорить о службе. Как всегда, о службе.

— Зачем вызывали, Константин Дмитриевич?

— Задание у меня для тебя, Саша, будет непростое. Займешься земельной сферой Московского региона. Слышал, наверное, как в одной хорошей песне поется: «Я уезжаю в деревню, чтобы стать ближе к земле…»

— Ага, понял. Значит, покупаю телегу, лопату, грабли — что там еще? — коромысло и отправляюсь выполнять задание.

— Ну, коромысло тебе вряд ли пригодится, — поддерживая шутку, улыбнулся Константин Дмитриевич, — а вот лопата для раскапывания темных подробностей понадобится обязательно. А уж грабель, на которые можно наступить, в этой области хватает. Если серьезно, Александр Борисович, тебе поручается сформировать группу для проверки нарушений и преступлений, как я уже сказал, в земельной сфере Московского региона. А затем с помощью этой группы обобщить практику, вынести предложения по упорядочению ситуации в земельной сфере на Коллегию Генпрокуратуры. Не исключено, что Госдума должна внести в Уголовный кодекс особую статью об уголовном наказании за преступления, совершенные в земельной сфере страны…

Пройдясь по своему кабинету, Меркулов вернулся к Турецкому и, наклонясь к нему, вполголоса сообщил:

— Проверка производится по личному указанию первого лица страны.

— Что, неужели до такой степени?

— До такой, Саша, именно до такой. Президент обеспокоен разорением крестьян — это во-первых, а во-вторых, возникновением нового олигархического клана российских латифундистов. Такого в нашей стране никогда не было.

— Понятно, — уже без намека на шутливый тон отозвался Александр Борисович. Потому что теперь ему действительно стала ясна суть предстоящей работы…

Еще года два назад А. Б. Турецкий занимал должность старшего следователя по особо важным делам Генпрокуратуры. Расследовал важные государственные дела по указанию генпрокурора Владимира Михайловича Кудрявцева и его заместителя Константина Дмитриевича Меркулова. В определенный момент Меркулов обратился к генпрокурору с просьбой сделать опытного «важняка» одним из ближайших его помощников. Как раз в это время в штатном расписании пробилась дырка, освободилась должность с приличным окладом. Должность эта значилась как «старший помощник генпрокурора». Кудрявцев, не видя оснований для отказа, назначил одного из своих помощников, Андрея Савенко, на должность замгенпрокурора по Центральному округу России, а на освободившееся место, вняв просьбе, назначил Александра Борисовича Турецкого.

С этого времени госсоветник юстиции третьего класса Турецкий и стал, что называется, правой рукой Кости Меркулова. И в таковом качестве раздвоился. Время от времени Меркулов поручал своему помощнику расследование особо важных и запутанных дел — это была ситуация, когда Турецкий выступал в старинной и любимой им роли «важняка». Но все же основная функция старпома Турецкого заключалась в повседневной организационной и аналитической работе, проходящей под личным контролем Константина Меркулова.

Вот и в данном случае Александр Борисович Турецкий сообразил, что ему придется выполнять функцию не столько следователя, сколько помощника генерального.

МАРГАРИТА ГАНИЧЕВА — СЕРГЕЙ ГРИБОВ. ДЕТЕКТИВНАЯ ИСТОРИЯ

«Почему ее прозвали Щучкой?» — размышлял Сергей Геннадьевич Грибов, исполнительный директор фирмы «Подмосковье-агро», задумчиво созерцая свою непосредственную начальницу Маргариту Николаевну Ганичеву. Грибов, любивший литературу и часто имевший дело с литераторами, время от времени задумывался о том, какое прозвище он дал бы этой даме вместо этого, рыбьего, которое, по его мнению, ей не шло… Ну, если рыба, то, должно быть, скорее камбала. Знатных размеров, округлая, несмотря на то что тщательно следит за весом; когда начинает сердиться (а в последнее время с ней это часто случается), рот съезжает на сторону, будто в нервном тике, — чем, спрашивается, не камбала? А если птица, то скорее гусыня: есть что-то такое в ее профиле, будто она постоянно высматривает, как бы получше ущипнуть исподтишка. А вообще-то Маргарита Николаевна соответствует прибалтийско-немецкому типу женщин, которые резко отличаются от белокурых Гретхен, но так же специфичны для указанного региона, как и те: крепкого сложения, аскетично-тонкогубая, с небольшими, но яркими зелеными глазами, с темно-каштановыми, отливающими бронзой волосами. Своеобразный тип, но притягательный — для понимающего человека. В молодости была настоящей красавицей… Да что это ему в голову взбрело насчет молодости, Ганичева и сейчас не старуха; по сравнению с самим Грибовым, считай, девчонка! Однако главенствующее положение в фирме и умение поставить себя здорово ее старят. Ничего не поделаешь, тяжела ты, шапка Мономаха: мужчине на руководящей работе трудно, а женщине еще трудней.

В глубине души Грибов знал, что все эти упражнения на тему прозвища Маргариты Николаевны не более чем мыслительная разминка. Ему было отлично известно, что прозвище Щучка дано Ганичевой не за внешность, а за образ действий. И в этом смысле абсолютно справедливо.

Щука подкарауливает добычу в мутной воде. Щука никогда своего не упустит. Костлявый лязг ее оснащенных острыми зубами челюстей означает смерть для конкурента. Словом, как пели обаятельные бобрята в старом советском мультфильме: «Еще вокруг немало щук, еще вокруг немало щук, а щука — это… щука — это зубы!» С той разницей, что щук, равных Маргарите Николаевне, на самом деле мало. Очень мало. Грибов на детективных историях, как литературных, так и заимствованных из жизни, собаку съел.

Кстати, начальство коснулось именно детективов.

— Сергей Геннадьевич, — жестко заговорила Маргарита Николаевна, отделенная от исполнительного директора массивным начальническим столом, — я вызвала вас, чтобы поставить в известность, что ваша деятельность вызывает нарекания со стороны многих влиятельных лиц.

— Какая «моя деятельность», Маргарита Николаевна? И каких именно лиц? — спокойно осведомился Грибов, разглядывая письменный стол госпожи Ганичевой. Ничего лишнего: никаких женских мелочей, миниатюрных куколок, сувениров или пестро украшенных ручек, а также никакого беспорядка. Аккуратная стопка бумаг в углу. Единственная синяя шариковая ручка. Небольших размеров, очень мощный ноутбук. За что Грибов уважал свою начальницу, так это за умение организовывать пространство.

— Вы, безусловно, в курсе, — придерживая в загашнике прямой ответ на прямой вопрос, начала издалека Маргарита Николаевна, — что наша фирма «Подмосковье-агро» и руководство ряда областей, в том числе Московской области, ведут переговоры с целью уладить возникший конфликт, суть которого… суть которого вам не требуется объяснять.

Грибов охотно, если не иронически, кивнул седовато-полысевшей, вылинявшей, точно лес поздней осенью, длинной головой. Суть ему объяснять не требовалось. В этой сути он сидел по самые уши.

Дело заключалось в том, что цепкая бизнесменша Маргарита Ганичева, не без помощи денег мужа, крупного бизнесмена, руководителя нефтекомпании, превратилась в первую женщину-олигарха в стране, сосредоточившись на сельском хозяйстве. Надо отдать должное ее проницательности и деловой хватке: она нащупала золотую жилу — начала скупать за бесценок очень востребованные подмосковные колхозные и совхозные земли, принадлежавшие прежде пришедшим в упадок сельхозпредприятиям. На месте этих хозяйств фирма «Подмосковье-агро» создаетустроенные по западным образцам фермы и угодья. Приобретение пакета акций знаменитого британского производителя сельхозтехники значительно упрочило позиции и фирмы, и самой Маргариты Николаевны.

Однако чиновники ряда областей обвиняли ее компанию в скупке земель по «серым» схемам, а Ганичева, в свою очередь, обвиняла власти областей в том, что они препятствуют ее компании оформить землю в собственность. Конфликт тянулся уныло, с непрерывными взаимными обвинениями и цепью подножек, конца ему не предвиделось… Или нет, похоже, все-таки конец близок. Вот только какой?

— Так-так-так, начинаю понимать. — Сергей Грибов покрутил головой, с затылка напоминающей бело-розовый огурец с ушами. — Чем-то я не угодил драгоценным нашим областным бюрократам. Вот только чем, просветите, пожалуйста! Неужели на посту вице-директора я настолько безнадежен?

— Речь идет не о вашем профессиональном лице. Но вы обязаны знать, что одним из условий, которые выдвигает администрация Московской области, стало увольнение одного из вице-президентов фирмы Сергея Грибова, — Маргарита Николаевна заговорила чужим, казенным голосом, как бы воспроизводя тон того, от кого она услышала эти слова, — который в своем издательстве, в выпускаемом им альманахе много грязи выливает на достойных людей.

Ну так и есть! Ежемесячный альманах «Российский детектив» приносил Сергею Геннадьевичу колоссальное внутреннее удовлетворение. Колоссальных неприятностей пока что не приносил — так, разве что изредка смешные угрозы! — но нетрудно было предвидеть, что рано или поздно посыплются, как из дырявого мешка, и неприятности.

— Мое увлечение не имеет никакого отношения к работе, — быстро сказал Грибов, — и никого не касается.

— Неужели, Сергей Геннадьевич? — Маргарита Ганичева язвительно вздернула бровь, но рот у нее пока не перекашивался, а значит, до настоящего гнева было далеко. — По-моему, касается, и очень многих. Вам не кажется, что пора решить, что вам дороже: работа или увлечение?

— Я так понимаю, Маргарита Николаевна, что даже если я откажусь от своего увлечения, в любом случае лишусь работы?

— Ну, все можно переиграть…

— Нечего тут переигрывать! — Сейчас Грибов мог позволить себе резкую откровенность: он знал, что ее Ганичева предпочитала лицемерию. — Знаете, Маргарита Николаевна, на что указывает этот факт? На то, что администрация связана с людьми, которые боятся моего альманаха. А боятся потому, что запачканы в том или ином преступлении, которое там описано. Они же вас хотят шантажировать! А вы, уцепясь за эту ниточку, попробуйте шантажировать их. Вы, извините, и сами не святая…

— Трудно было бы совмещать святость и бизнес, — не обиделась Ганичева.

— Ну, тут я вам не судья. Э-э-э, то есть… Наоборот, я хочу сказать, что по сравнению с людьми, чьи преступления попадают в мой альманах, вы — ангел с крылышками. Хотите меня уволить? Пожалуйста, воля ваша. Смею надеяться, и без «Подмосковья-агро» под забором не умру. Но пока я ваш сотрудник, радеющий об интересах фирмы, могу предложить, Маргарита Николаевна, практически ценный совет: раскопайте это дельце. Давайте вместе почитаем мой альманах и подумаем, кто из заинтересованных лиц может чувствовать себя обиженным.

Короче, разберитесь: из чьего мягкого места растут эти чересчур шустрые ноги?

Вот тут следовало остановиться, и Грибов притормозил с наработанной годами сноровкой — в паре сантиметров от опасной черты. Маргарита Николаевна Ганичева любила прямоту, даже выраженную в предельно резкой форме, но терпеть не могла, чтобы ей навязывали решения. Собственно, технически было бы лучше действовать исподволь, затеять долгий разговор, в процессе которого Ганичева пришла бы к тем же самым выводам самостоятельно, однако на долгий разговор не было времени. К тому же Грибов несколько опешил при известии, что успел кому-то из подмосковной администрации столь крепко насолить, и у него не осталось сил на психологические экивоки. Лучше по-простому: что хотел, то и сказал.

Маргарита Николаевна, очевидно, обдумывала ситуацию. Олигарша, как и Грибов, понимала, что вся загвоздка в соперничающем с ней конкуренте. Его компания всячески вредит предпринимателю-женщине. И эту компанию поддерживает администрация ряда областей Центрального региона. На эту тему Ганичева размышляла, поджав губы. Водилась за ней такая привычка, в результате чего тюбик с помадой являлся для бизнес-леди предметом первой необходимости. Губы мазала постоянно, не глядя в зеркальце, руководствуясь исключительно осязанием, как слепой художник, — одна из немногих в ней бабских черт.

— Что ж, пока вы не уволены, Сергей Геннадьевич, — наконец решила она, — давайте объединим усилия. Вы поднимете все номера своего альманаха, я, со своей стороны, постараюсь разузнать, кого покрывает администрация области. Есть у меня определенные предположения… А уволить вас я всегда успею, — закончила она с благосклонной улыбкой, странной на этих безжизненно-тонких и бледных губах.

ИВАН БОЙЦОВ. НАКАНУНЕ КРЕСТЬЯНСКИХ ВОССТАНИЙ

Даже человеку, никогда не бывавшему в Горках Ленинских, может быть известно, что здесь жил и умер вождь мирового пролетариата. А кроме посвященного этому событию гигантского, по здешним меркам, мемориального музея к числу местных достопримечательностей относится памятник дважды Герою социалистического труда Ивану Буянову, председателю некогда знаменитого колхоза. Те, кто его помнили, говорили, что Буянов получился совсем как живой — ну, прямо очень достоверный: не упустил скульптор ни продолговатую ямку у него на подбородке, ни крупные мочки ушей, ни выделенные позолотой звездочки на груди… Впрочем, по поводу геройских звезд бывалые люди шутили, что надо их было делать не из золота, а из русского народного дерева липы. Буянов, дескать, злостно приписывал урожаи к плану — потому и прославился! А кроме того, этот очковтиратель известен был как матерый расхититель колхозной собственности… Э, да много чего у нас о покойниках говорится! Хоть и предупреждали древние римляне: «О мертвых либо ничего, либо хорошо», — так ведь есть люди, о которых правду можно сказать безнаказанно только после их смерти.

Вблизи памятника Буянову располагалась контора «Заветов Ильича», куда направлялся Иван Андреевич. Как правило, легкий на подъем председатель в конторе не сидел, за исключением приемных часов, предпочитая выяснять на местах, где что требуется. Вот и сегодня надо было бы хлопотать с подготовкой к весеннему севу… Однако вопросы сельскохозяйственные отступали по сравнению с важностью иных вопросов, которые можно было охарактеризовать как политические. И пусть политика эта касалась одной только крохотной точки на карте России — Горок Ленинских, — от этого ее значение не уменьшалось.

Со своей истинно русской привычкой задумываться на отвлеченные темы, когда это совсем не требуется, Иван Андреевич ухватил за хвост мысль: насколько же родными стали ему односельчане! Каждый — со своей повадкой, со своим характером, со своим норовом. И они, кажется, его полюбили, поверили ему. А ведь он по рождению — не местный, пришлый. Сказать кому, ведь глаза от удивления выпучат — городской! Кому пенять, на чьи прадедушкины крестьянские гены свалить тот упоенный интерес, который питал к земле мальчишка, выросший на Красной Пресне? В другой семье, пожалуй, родители приструнили бы отпрыска, дали ему понять, что он должен получить нормальную профессию, подходящую для продвижения по карьерной лестнице в городе. Однако в семье краснопресненских Бойцовых росло шестеро детей, все — с избытком наделенные силой воли и сызмала приученные к самостоятельности. Поэтому когда Ваня заявил, что хочет стать агрономом, никто не стал ему возражать. Красный диплом в качестве награды за старания подтвердил верность избранного пути. И тем не менее учеба в Тимирязевке не сделала из городского юноши деревенского мужика. Это не удалось высокомудрым преподавателям, публиковавшимся в научных журналах и способным сообщить навскидку любую подробность относительно растений, удобрений и почв. Зато хитрый трюк окрестьянивания москвича с успехом получился у сокурсницы Ивана Лады Вешенцевой — не кандидата и не доктора наук и даже не отличницы. Зато природа с избытком наделила ее мудростью, которую Иван Бойцов постарался перенять у жены позже, когда стал руководителем. А в придачу к мудрости она обладала еще и мягкими умелыми руками, в которых держался весь дом, пышными русыми волосами, голубыми глазами кошачьей округлости, а также дивным, ровным, изящным носиком, который редко встречается в повседневной жизни, зато часто — на плакатах кинозвезд. В общем, в соответствии со своим именем — славянская богиня любви! Иван закономерно сдался ей на четвертом курсе. Он уже знал, что распределяться будет в Горки Ленинские, туда, откуда родом его удивительная Лада и где проживает вся Ладина родня.

Теперь не только Вешенцевы, а все обитатели Горок Ленинских, считай, Бойцову родня. Как в большой семье, здесь всякое бывает: не всех родственников любишь, не со всеми отношения одинаково приязненные. Однако если доходит дело до того, что родных приходится защищать, — кто же откажется? Чай, не чужие люди…

Увидев, что возле конторы собралось стихийное вече, Бойцов прибавил шаг. В толпу колхозников он врезался, как корабль в разбушевавшиеся волны:

— Здравствуйте, братцы! О чем шумим?

От этих слов зашумели только сильнее, так, что уж ничего разобрать было нельзя. Отчетливо выделялось только: «Иван Андреевич, Иван Андреевич…»

— Ну я, я, сорок два года Иван Андреевич, — махнул рукой председатель. — Кто способен четко и внятно сказать, чего вам надо, пошли со мной.

По толпе из конца в конец прокатилось волнение: она завихрялась, делилась на группы, группы едва не принялись выяснять, кто сильнее, на кулаках, но присутствие председателя их образумило… В конце концов трое — очевидно, выборные от каждой группы, — вывернувшись из столпотворения, поднялись на крыльцо конторы. Двое мужчин и одна женщина.

— Отлично, — одобрил Бойцов, — вот теперь заметно, что в Горках Ленинских проживает сознательный народ… Остальные свободны. Я говорю, свободны. Вам что, родимые, делать нечего?

Спокойный, слегка укоризненный тон председателя подействовал: люди нехотя стали расходиться. Бойцов ничуть не удивился, даже не ощутил удовольствия от того, что колхозники так легко и охотно его послушались. Право приказывать и указывать этим своенравным, порой норовистым людям давал ему авторитет, который председатель завоевывал не один год. И потерять который было проще простого…

В председательском кабинете народные ходоки разместились неуверенно, с кряхтеньем, потрескивая стульями, подмащивая под себя толстые полы зимней одежды. Как будто бы они уже и не помнили, о чем собрались говорить. Или помнили, но прикидывали, с чего бы лучше начать.

— Ну, что, — протянул им руку помощи Бойцов, — о земле, что ли?

— А что? — с агрессивным задором подхватила единственная среди собравшихся женщина. — И о земле!

Бойцов посмотрел на заговорившую с некоторым унынием. Крупнотелая матрона по имени Кира, носительница знаменитой фамилии Сусанина, когда-то в школе была отличницей. Школьных знаний у нее с тех далеких времен не сохранилось, зато сохранился громкий, четкий, командный голос, которым она когда-то отвечала уроки, претендуя на высшую оценку, в полной уверенности, что всегда и во всем права.

— Надо соглашаться на предложение Ганичевой, — докладывала Кира Сусанина. — Она дает хорошую цену за землю — десять тысяч долларов. Ее брокер — вы его знаете, по домам ходил, такой рыжеватенький, — сказал, на месте нашего колхоза построят передовые фермы. А нас переселят в город, представляете? И с деньгами. — Круглощекая чугунная физиономия Киры, обрамленная выбивающимися из-под теплого платка жесткими колечками химических кудряшек, смягчилась, расцвела трогательной мечтой. — Непременно с деньгами. Хватит, нагорбатились! Хоть в кои-то веки поживем на всем готовом…

Киру перебил Виля Курбанов. Родители, приверженные идеалам коммунизма, образцово-показательно назвали сына Виленом — от «Владимир Ильич Ленин». Высот в жизни этот плюгавенький мужичонка не достиг — да что там, к пятидесяти годам даже отчества не выслужил: Виля да Виля, никто его по-другому, считай, и не окликал. И сам какой-то хлипкий, и походка у него виляющая. Зато как возьмется ораторствовать, особенно чуть-чуть поддав, — только держись, откуда что берется, гладко шпарит, чистый Ильич с кепкой. Вот и сейчас от Вили винцом попахивало, что предвещало зажигательную речь.

— Ну давайте, давайте, слушайте Сусанину! — заорал он. — Она вас в такие дебри заведет — у-у-у, три дня лесом, два дня полем. Женщины всегда друг за дружку заступаются, потому она и держится за Ганичеву. Продавать колхозную землю надо «Русскому земельному фонду». Знаете, что они с нами сделают, если мы не согласимся? Кто не продаст, тем не жить. Видал я их мордоворотов. Какой смысл поперек идти? Не будет нас, а земля все равно «Русскому земельному фонду» достанется. И денег больше сулит: тридцать тысяч долларов. Я — за фонд! Я — за фонд! — принялся скандировать Виля, точно болельщик на футбольном матче. — Так и запишите!

Третий колхозник сидел безмолвно, по-ямщицки зарыв нос в воротник тулупа, хотя в кабинете было тепло. Он будто бы ждал, что скажет председатель. А председатель высказался не сразу.

— Колхозники вы, колхозники, — с болью сердечной обратился к ним Бойцов, — дорогие вы мои крестьяне… Вы же совершенно не осведомлены о реальной стоимости продаваемой земли. Вы готовы продать свои паи и участки, что называется, «за бутылку». В лучшем случае за десять — двадцать тысяч долларов вы спустите проходимцам-брокерам самые лучшие, лакомые, востребованные земли Подмосковья. Ну сами подумайте в кои-то веки своей головой, существа вы мои непонятливые! Допустим, получите вы, к примеру, свои десять — тридцать тысяч долларов, купите на радостях старенькие машины, мотоциклы, велосипеды. Устроите еще колхозную попойку, так, чтоб месяц не просыхать… А что ж я вас, не знаю, что ли? Что не будете пить, это вы кому другому расскажите, чтобы он посмеялся… Но пьянка не может длиться вечно, на это не надейтесь. В один далеко не прекрасный день вы проспитесь. И вдруг обнаружите, что остались без собственной земельки. И без средств к существованию. Тут недолго и жизнь земную закончить каким-нибудь глупым способом. Статистика показывает: самоубийств среди крестьян сейчас немало. Да и убийств тоже.

Двое оппонентов — Кира с Вилей — были недовольны его словами. Иван Андреевич имел прекрасную возможность наблюдать, как ожесточаются их лица, как готовы они объединиться, вопреки разногласиям, против председателя.

— Да за кого же это вы нас держите, Иван Андреевич? — злобно спросил Виля. — За дураков? За детей маленьких?

— За честных людей, которых совсем не трудно обмануть разным проходимцам, — припечатал Бойцов. — Они на этом собаку съели. А вы всю жизнь работаете на земле, а о ее стоимости знать не обязаны. Зато я обязан. Реальная стоимость земель нашего колхоза — сто пятьдесят миллионов долларов. И я не с бухты-барахты вам все это говорю: заключения экспертов имеются. Те жалкие десять тысяч на семью, которыми думают от вас откупиться новые олигархи, — это не деньги. Это капли, это слезы. Землю продавать нельзя.

Закончив, Иван Андреевич перевел дыхание. На него смотрели отчужденные, недоверчивые, затуманенные наведенными извне лозунгами глаза.

«И чего я тут надрываюсь? — затопила сознание горькая дума. — Им больше понравилось бы, если бы я принял сторону той или другой фирмы. А я бы мог? Запросто! Большинство руководителей сельхозпредприятии легко входит в сговор с шефами таких мошеннических фирм. Вместе им, жуликами и ворам, легче обработать рядовую публику — крестьянство. Не редкость, когда руководитель сельхозпредприятия пугает мужиков новыми криминальными хозяевами. „Не хотите работать со мной, — утверждает такой хмырь, — вас, мужиков, разорят до нитки вот те, пришлые молодчики! Мои же люди расплатятся с пайщиками по достойной „правильной“ рыночной цене. А совхоз наш (или колхоз) все равно разорен, пойдет с молотка! Так что давайте, дорогие сограждане, делайте так, как я вам говорю! Нужно продать наш колхозный (либо совхозный) фонд фирме такой-то, гражданину такому-то, и выполняйте все мои указания без разговоров!“ Вот как они делают, и народ их за это уважает…»

Здесь мысль останавливалась. Потому что Иван Андреевич Бойцов твердо знал: он не способен совершить поступок, за который перестанет уважать самого себя. Как он будет после этого смотреть в глаза колхозникам, жене Ладе, своим троим детям? А ведь тайное всегда становится явным. Бойцов не собирается прославиться в истории Горок Ленинских на манер своего тезки Буянова — липового героя…

— А ты-то чего молчишь, Николаич? — обратился он к тому, кто все это время не издал ни звука и только тяжело дышал в тулуп. — Ты-то за кого?

Убеленный сединой Платон Николаевич Емельянов, образцовый труженик и непьющий отец восьмерых детей, ворохнулся. Он мужик основательный: руками работает, слова бережет. Зато уж как скажет…

— Я за тебя, Иван Андреевич. Правильно ты все говорил. Вот и я им, дуракам, говорю: нечего разбазаривать добро, которое наши деды-прадеды наживали. Землицу нашу…

— Ну вот, — устало молвил Бойцов, — хоть один за меня.

Платон Николаевич приподнимался со стула, целеустремленно и настойчиво. Лицо его приобретало цвет коммунистического флага.

— Я не один! — по-медвежьи заревел Емельянов. — Нас много! И если некоторые тут землей разбрасываться хотят, пускай зарубят на своем оченно длинном носу, что не выйдет. Не выйдет! Не успеют ничего фирмам продать. Раньше мы их… Шею свернем! На худой конец, вилы сгодятся!

— Сядь, Николаич, — приказал Бойцов — сухо, без крика, но как-то так, что Емельянов осел на прежнее место, точно сугроб под лучами жаркого солнца. — Я никак не пойму: вы что, с ума сошли? Поубивать друг друга хотите? Облегчить работу врагам?

Из опыта других хозяйств Бойцов знал: часто так выходит, что при дележе фондов колхозники образовывают два лагеря. Один — запродажу земель, второй — за их сохранение. При этом обе стороны довольно жестоко крушат друг друга. В ряде случаев ограничиваются кулачными боями. Но иногда крестьяне берутся и за оружие.

Крестьянских войн Бойцову только не хватало во вверенном ему колхозе!

— Так вот что, — резюмировал он. — Все трое слушайте внимательно и передайте остальным. Столкновения на почве конкурирующих фирм отменяются. И все другие столкновения тоже. Продажи земли не будет. Контрольный пакет документов на колхозную землю находится у меня. И я его никому не отдам, пока я председатель. Хотите — выбирайте вместо меня другого. Жду предложений.

Предложений не последовало. Смущенные, как щенки, которых ткнули носом в продукты их безобразий, но одновременно и обнадеженные, крестьяне гуськом покинули кабинет председателя колхоза. Бойцов остался один. И только теперь он облегченно перевел дыхание.

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ — ИРИНА ТУРЕЦКАЯ. ЛЮБОВЬ И ПСИХОЛОГИЯ

Любое длительное супружество знает периоды упадка и подъема. Это Александр Борисович Турецкий изучил на собственном многолетнем опыте. Бывало, что любвеобильный Саша ударялся в амурные авантюры на стороне, и Ирина Генриховна упрекала его в том, что он холоден с ней; случалось, наоборот, что Ира ни с того ни с сего охладевала к мужу и тогда уматывала от него к родной тетке, в Прибалтику или создавала такую нервозную, сыплющую искрами атмосферу, что Саше с дочкой хотелось бежать из дому куда глаза глядят… Все это было Александру Борисовичу не в новинку; все это он пережил и, с гордостью может сказать, ни разу не забрался в те области, где человек менее выдержанный довел бы дело до развода. Просто, вопреки всем приключениям на стороне, он не забывал, что Нинка — его единственная любимая дочь, а Ирина — та единственная любимая женщина, с которой он хотел бы прожить всю жизнь до старости и смерти. Но прежде чем настанет смерть — а куда от нее денешься? — супруги Турецкие отхватят у жизни немало отвязных забойных минут. И так обычно и бывало. После периодов ненастья солнце, всходившее на семейном горизонте, светило так ослепительно, словно в мире перестали существовать неприятные тени. В его теплых лучах любовь с Ириной доставляла Саше особенное удовольствие… Этот фактор в значительной степени способствовал сохранению их брака.

А что сейчас творится с Ириной Генриховной, изученной, казалось мужу, до мельчайших подробностей, сам черт не разберет. Вроде супруги Турецкие не ссорятся, вроде Александр Борисович с изменами давно завязал… И Нинка, успокоенная, что у родителей все в порядке, отбыла на отдых к бабушке в Юрмалу. А вот поди ж ты, Иринина многогранная личность обернулась к Турецкому совершенно новой, неожиданной стороной.

Началось все с этой стервы Надюшки… Да, да, Иринина подруга принадлежала к той категории закадычных подружек, которых недовольные мужья обычно метят наименованием стерв. Вот и эта — безбытная, бесполо одетая в широкие брюки и уродующий фигуру пиджак, вместо прически — три волосины, и те засаленные, пальцы пожелтели от сигарет, голос — громкий, безапелляционный… Своим безапелляционным голосом она провозгласила в один роковой вечер (дамские посиделки происходили на кухне, но Александр Борисович в соседней комнате различал каждое слово):

— А я, представляешь, Ир, записалась на курсы психологии. С Димкой в последнее время трудно стало, ну, ты меня понимаешь, совсем от рук отбился…

Ситуацию в семье Надюшки Александр Борисович представлял и поэтому от всей души, проявляя мужскую солидарность, желал ее несчастному сыну Димке окончательно отбиться от мамашиных рук. Мало того что Надюшка, руководствуясь своими представлениями о свободе, прогнала в свое время Димкиного отца, мужика смирного и работящего; мало того что со своими командировками и курортными похождениями в поисках «настоящей любви» надолго бросала ребенка дома одного; так она сейчас, когда Димка вырос и приобрел (скорее вопреки, чем благодаря матери) дефицитную, хорошо оплачиваемую специальность, высасывала всю его зарплату, беззастенчиво тратя ее на свои прихоти… на всякие курсы, чтоб им провалиться! Что еще в очередной раз придумала эта баба-яга?

— И ты представляешь, сколько я интересного узнала? Нет, ты не представляешь! Оказывается, у человека уйма побуждений, о которых он ничего не знает. Ну, просто не хочет себе признаваться, потому что считает эти желания запретными. Но все равно они прорываются и, если их не удовлетворить, доводят до невроза. Ну, невроз — это же болезнь современности! Неврозами страдает больше людей, чем гипертонией. Все мы несостоявшиеся невротики. Или…

— Или — что? — полуобморочно спросила Ирина. Примерно так, точнее Турецкий не расслышал: в отличие от Надюшки, супруга не любила повышать голос, делала это только на работе, в Гнесинке, и то по необходимости.

— Или — состоявшиеся невротики. Только и всего! Я тебе, Ира, крайне советую ознакомиться с основами психологии. Поверь, это жизненно необходимо. Лично я пришла к выводу, что десятки лет жила, как слепая. Зато теперь для меня открылись новые горизонты…

Ирина Генриховна снова лепетнула что-то, невнятное для Турецкого.

— Нет проблем! На курсы ходить никакой необходимости, знаю, со временем у тебя туго. Нам рекомендовали полезные книги, я кое-что уже купила, охотно поделюсь с тобой. Я знаю, как тебе нелегко с твоими оболтусами-студентами… и с твоим чурбаном… молчу, молчу! Лично я всегда считала, что он тебя не стоит. Как вы умудрились прожить вместе столько лет?

Александр Борисович сдвинул брови и оскалил зубы на манер японской маски, изображающей свирепого духа; благо видеть старшего помощника генпрокурора никто не мог. До чего же их, то бишь стерв, раздражает чужое семейное счастье! Из кожи своей проникотиненной готовы выскочить, чтобы разубедить подруг в том, что они счастливы, а если повезет, то и разрушить чужую семью. Причем мотивируя это, как всегда, наилучшими соображениями…

Надюшка горазда была обещать и не исполнять обещанное. Однако свое обещание относительно психологической литературы она сдержала. Квартиру Турецких заполонили книги, принесенные Надюшкой и — позднее — купленные самой Ириной, которая не на шутку заразилась Надюшкиным увлечением. То на кухне, то в ванной, то в сумке для продуктов Александр Борисович то и дело натыкался то на Берна, то на Карнеги, то на критику Карнеги, то на старину Фрейда, прародителя их всех, то — просто и мило — на учебник психиатрии для медвузов. Нет, только не надо думать, будто Турецкий считал психологию и психиатрию лженауками! Читывал он и «Психологию для криминалистов», и другие занятные книжицы, некоторые из них даже дома держал и, кстати, отметил, что жена добралась и до них… В сущности, самое разумное, что он мог сделать, — это поддерживать разговоры с женой на интересующую ее тему. Кое-что из своей практики он бы ей рассказал, а в ответ наверняка она бы с ним поделилась тем, чего он не знает. И в семье снова воцарился бы мир и покой.

Однако Турецкий избрал другую линию поведения, о которой вскоре пожалел, но инерция оказалась сильнее его. Он демонстративно кривился, натыкаясь на психолого-психиатрические книги. Когда Ирина начинала ему за ужином демонстрировать свои познания в этой области, он, перебивая ее, спрашивал, что нового в музучилище имени Гнесиных. Ирина дулась, замолкала. Секс помогал восстановить отношения, но лишь до следующей стычки. Кроме того, в рассерженном состоянии Ирина неохотно поддавалась на заигрывания мужа, а это уже никуда не годилось…

«Почему я так поступаю?» — спрашивал себя Александр Борисович. И в который раз отвечал: из-за Надюшки. Для ответа на этот вопрос не надо было иметь кандидатскую степень по психологии. Глупо, но это так. Сами по себе психология с психиатрией его не раздражали, но от Надюшки, он уверен, не могло исходить ничего хорошего.

Но однажды он не выдержал и спросил у Ирины, зачем ей вся эта мутота нужна? Ответ поразил его.

— Глупый, — ответила жена, — чтобы быть ближе к тебе. К твоим заботам.

Такой ответ стоил много. И при чем здесь стерва Надюшка?..

МАРГАРИТА ГАНИЧЕВА — БОРИС БУТРАКОВ. СЕМЕЙНАЯ ИДИЛЛИЯ

— Марочка, тебе чего — шампанского? — спросил Бутраков, точно официант склоняясь над ней с наброшенным на руку полотенцем.

— Ну его, это шампанское, Боря, — улыбнулась Маргарита Николаевна, погруженная в пуф современной формы, напоминающий полупустой мешок с сыпучим содержимым. — Лучше красного вина.

— Отлично! Тогда нам обоим.

Бутраков, возглавлявший одну из первых в стране нефтяных компаний, имел возможность водить жену в ресторан каждый день. Но предпочитал устраивать праздники на дому: никого, только ты и я, одни во всей вселенной. Предпочитал, разогнав домработниц, прислуживать за столом, проявляя галантность в отношении любимой женщины. Только готовил изысканные блюда, разумеется, не он, а повар — худощавый представительный мужчина с усиками-щеточкой, который в белом халате и колпаке выглядел хирургом, а в элегантном сером костюме — искусствоведом. Повар стажировался в парижском ресторане «У Максима», репутация которого не требует лишних слов; во всем, что касается эксклюзивной еды, на него можно было положиться. А вот подбор вина повару не доверялся — в роли сомелье Бутраков предпочитал выступать опять-таки сам. Ну и выслушивать пожелания жены, естественно.

Слегка откинув голову, Маргарита вбирала ртом восхитительные капли красного вина, а глазами — Бутракова, который, отложив на край стола полотенце, а вместе с ним — имидж официанта, незаметно очутился на соседнем с ней мешотчатом пуфике. Внешность у Бутракова не сказать чтобы притязательная: прямо скажем, не герой-любовник. Толстый, абсолютно лысый, без единого волоска на голове. Даже глаза какие-то лысые, без бровей, с малозаметными поросячьими ресницами. Нос — лежачая картофелина, состоящая из трех долек. А тем не менее, судя по интернет-опросам, входит в десятку самых привлекательных мужчин России. Маргарита Николаевна готова предположить, что привлекает в нем этих обездоленных женщин, подавших за него голоса: мечта о настоящем мужике. Большом, хозяйственном, слегка неотесанном — в русском мужике это не порок, — зато надежном. И ласковом. Даже его фамилия соответствует его сути: некрасивая, но крепкая и, тем самым, притягательная… И как ни смешно, они правы. Маргарита Ганичева не думала об этих его качествах, когда она, глава имеющей солидную репутацию фирмы, выходила за него замуж: думалось, для них обоих это будет брак по расчету. Оказалось, все не так просто… И пускай они, по привычке и для удобства, живут большей частью раздельно (бизнес, бизнес, круглосуточные хлопоты, что поделать!), зато их встречи исполнены значения. Бутраков на шестнадцать лет старше ее, однако руки у него молодые. Эти с перетяжками, пухлые, жиром налившиеся в сосиски пальцы умеют так нежно прикасаться к щекам, так требовательно теребить груди, так властно разводить бедра…

Подождем. С этим — подождем. Нынешним вечером он будет ей мужем, и она получит от него все, что способна хотеть женщина от мужчины. Но в данный момент Бутраков для нее — партнер, владеющий некоей информацией, и все, чего она хочет в данный момент — получить информацию.

— Борик, — отстраняясь от щекочущих прикосновений Бутракова, прошептала Маргарита Николаевна, — а ты узнал, что я тебя просила?

— Какая ты корыстная, Марочка, — гигантским котом-баюном промурлыкал Бутраков, пододвигаясь к жене вместе с пуфом.

— Борик, ну ты же сам деловой человек, нам легко друг друга понять…

— Мара, нутыже выпей еще вина. Хорошее ведь, а, винишко? Ты только представь, сколько я коньяка вбухал в областную администрацию, прежде чем они раскололись, кто стоит на твоем пути!

В заплывших жиром глазках Бутракова юлило и искрилось приветливое лукавство. Он скажет, ну конечно, скажет, что за люди ставят палки в колеса «Подмосковью-агро», — куда он денется. Но сначала предпочитает помучить, подразнить. Его всегдашняя манера обращения с женой, как и с конкурентами! И, поддерживая игру, Маргарита Николаевна застонала:

— Бо-орик, какой же ты недобрик! Давай поскорей покончим с этим вопросом и расслабимся.

— А ты сейчас расслабляйся, Марочка. Чего тебе не хватает? Драгоценный муж рядом, вино ароматное, еда превосходная… Положить тебе уточки?

Маргарита Николаевна с энтузиазмом накинулась на шафранно-желтый фрагмент утиного мяса с гарниром из пестрой смеси овощей — кажется, там преобладали баклажаны; одернув себя, принялась есть медленно, тщательно пережевывая, надолго задерживая пищу во рту. Она постоянно ловила себя на этой нехорошей жадности — и мысленно укоряла: это же просто неприлично так набрасываться на еду! Доводы разума не помогали: стоило только Ганичевой, даже не будучи голодной, увидеть перед собой тарелку, полную аппетитного содержимого, она ощущала дикий нутряной позыв опустошить ее целиком и хлебом подлизать донце. Отсюда и проблемы с весом, ничего удивительного.

«Когда у меня это началось? — допрашивала она себя. — В молодости я ведь ела, как птичка: мама постоянно напоминала, что для того, чтобы хорошо учиться, мозгу нужны калории. Одолеть тарелку супа целиком — это был для меня подвиг… Бизнес — вот в чем загвоздка! Все началось с фирмы — именно тогда я начала есть больше, чем требуется. Бизнес меня сделал жадной. Бизнес меня приговорил к постоянному щелканью челюстями. Бизнес меня научил хватать то, что само в руки идет — а то потом не будет… Бизнес, все бизнес!»

Но, вопреки этому саморазоблачительному диагнозу, Маргарита Николаевна не собиралась расставаться с бизнесом. Без него она, допустим, была бы на пять — десять килограммов худее и, опять-таки допустим, в десять раз счастливее, но такое счастье ее не прельщало. Разве станешь счастливее, расставшись с собой? А «Подмосковье-агро» — это она. Та же самая она, только опредмеченная, овеществленная в документах и сельскохозяйственных угодьях. И — проклинайте ее, зовите Щучкой, хищницей, как угодно — разве ее деятельность, пусть иногда с нарушением нелепых российских законов, не приносит великолепных результатов?

— Понимаешь, Борик, — после двух бокалов вина и утки с пюре из баклажанов Маргарита Николаевна в самом деле расслабилась и стала разговорчивой, — на Подмосковье ведь жалко смотреть. Даже хотя бы когда едешь на машине мимо деревень, — до чего противно, что все вокруг такое серое, заброшенное, сплошные развалюхи, горы мусора, кое-где чахлая зелень… Земля из рук вон плохо используется! Хорошо еще, если процентов на тридцать, а то бывает и меньше. Если за все это взяться по-настоящему, земля перестанет быть убыточной, начнет приносить прибыль. Но только нужно все изменить, понимаешь, всю систему! Вместо колхозов — фермы, техника должна быть принципиально другой… С колхозными алкоголиками это невозможно. Они от рождения потребители. Они привыкли смотреть в рот государству, а чтобы приложить руки к своему обеспечению, — да они скорей помрут! Нет, надо все ставить на новые рельсы…

— Мара, ты у меня умная, как Эйнштейн и Збигнев Бжезинский, вместе взятые, — посмеивался Бутраков. Его масленые, румяные, лоснящиеся от жирной пищи губы потянулись к губам Маргариты Николаевны, но та успела отпрянуть. Ей очень хотелось отпрянуть грациозно, но не удалось, и она едва не рухнула с пуфика, отсутствие спинки у которого начинало ей здорово досаждать.

— Борик, нет! Рано, шалунчик. Сначала ты мне скажешь, что за такой-сякой обработал областных бюрократов, которые теперь ворожат ему, а не мне.

Шумно вздыхая, словно поддался давлению превосходящих сил (снова наигрыш), Бутраков отправился за своим портфелем, таким же полным и глянцевитым, как он сам. Долго копался, извлекая оттуда одну бумагу за другой. В это время Маргарита Николаевна, облокотясь на стол, без стеснения воздавала должное искусству кудесника из парижского «Максима». Ее желание исполнялось, и она подкрепляла миг душевного торжества телесным удовольствием.

— Вот, Марочка, твой Борик раздобыл тебе письмецо. Почитай, гусенька, комментарии излишни.

Зеленые глаза Маргариты Николаевны дотошно забегали по строчкам. Быстрее, быстрее, еще быстрее… в преддверии неизбежного имени… Стоп! Ганичева передернулась, словно наступила на колючку босой ногой в ночной темноте. Что-то неожиданное подкарауливало ее в этой бумаге — более того: что-то, чего она никак не могла ожидать. Выражение лица у нее стало, словно у ребенка, которого зло и незаслуженно обидели… Видно, что первым ее порывом было отбросить бумагу, может быть, разорвать. Но она продолжила чтение, пересиливая себя.

— Спасибо, Борик, — отложив документ, произнесла Ганичева так, словно бумага принесла ей не боль, а удовольствие. — Я всегда знала, что ты единственный человек, на которого я могу положиться.

Бутраков, без ложных сомнений, кивнул. Он тоже так считал. Он считал себя одним из немногих в мире людей, на которых можно положиться.

— Дочитала, Марочка? Ну и ладно, не думай больше об этом. Люди приходят и люди уходят, как говорится… Вставай: на этих мешках сидеть — спина устает. Перейдем-ка лучше в постельку…

Деловые отношения: секс в обмен на информацию. Снова бизнес. Всюду бизнес. На этот раз, по крайней мере, медово-сладкий бизнес…

Маргарите Николаевне секс с мужем доставлял удовольствие. Как правило. Но не сегодня. Мелькнувшего во время ужина полового возбуждения как не бывало, давление объемистого бутраковского живота на ее переполненный желудок вызывал дурноту, казалось, ее вот-вот стошнит. А нужно было еще, терпя тяжелую бегемотовью возню мужа, истомно стонать, вскрикивать, притворяться: не получив ожидаемой реакции со стороны своей Марочки, муж мог после спросить, в чем дело. А Маргарита Николаевна не имела права сейчас говорить, в чем дело. Ни кому-либо другому, ни — тем более — ему. Потом, рано или поздно, возможно, возникнет такая ситуация, что придется сказать. Но сейчас вокруг имени, названного в переданном письме, и вокруг жизненной эпохи, которую символизировало для нее это имя, простиралась стеклянная зона молчания.

Это молчание слегка надтреснулось на следующий день с утра, когда Маргарита Николаевна снова вызвала к себе Грибова. Сергей Геннадьевич выглядел невыспавшимся, зато пылал энтузиазмом:

— Маргарита Николаевна, дело в шляпе! Я провел солидную работу, поднял старые номера альманаха, переговорил с журналистами, на какие темы мы собираемся представлять информацию в ближайших номерах, и выяснил, что, скорее всего…

— Не нужно, Сергей Геннадьевич, — устало махнула рукой в его сторону Ганичева. Обычно начальницу «Подмосковья-агро» ночи любви наделяли возвратом молодой красоты, но сегодня она выглядела хуже обычного: серая какая-то, будто ее из пыли вытащили. — Мне все известно. Это Андрей Акулов, глава «Русского земельного фонда».

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ. СТАРТ ПРОКУРОРСКОЙ ПРОВЕРКИ

Итак, работа Генпрокуратуры на земле началась! Внешне она ничем не напоминала не к ночи будь помянутую обязаловку советских времен, когда квалифицированных специалистов посылали на уборку урожая, но по уровню мороки ее, пожалуй, перевешивала. Константин Меркулов организовал прокурорскую бригаду под руководством Александра Борисовича Турецкого. В нее вошли прокуроры и следователи различных подразделений Генеральной прокуратуры. Всего в группе Турецкого оказалось восемь сотрудников. В каждой из областных прокуратур к нему присоединилось по два сотрудника, прокуроры отделов. Каждому из участников группы Турецкий определил круг вопросов, подлежащих проверке и выяснению.

Сразу следовало определить для себя основное в этой прокурорской проверке: Турецкий и его команда вовсе не собирались расследовать конкретные уголовные дела и факты нарушения законодательства в земельной сфере. Этим занимаются прокурорские и следственные органы по территориальности, то есть облпрокуратуры региона. Люди Турецкого приезжали в областные прокуратуры Центрального региона и там просматривали, анализировали дела и материалы, уже собранные и процессуально оформленные сотрудниками областных прокуратур. Заглядывали они и в суды, муниципальные и арбитражные, где рассматривались дела о выявленных нарушениях земельного законодательства.

В этой работе были задействованы различные подразделения и управления облпрокуратур. Земельной проблемой занимались следственные управления, управления по надзору за выполнением законодательства (ранее это были общие отделы), управления по надзору за гражданскими делами в судах и другие подразделения системы прокуратуры.

Следовательно, именно работу областных прокуратур региона и обязана была прошерстить группа Александра Турецкого.

— Прежде всего, — объяснял Турецкий, расхаживая взад-вперед перед своими сотрудниками, — от вас требуется собрать и проанализировать сведения, касающиеся обанкротившихся сельхозпредприятий. Также следует собрать цифры и факты нарушений, допущенных при предоставлении земельных участков покупателям. Непременно нужно узнать, какие фирмы больше других скупают и захватывают земли в этом регионе…

Сотрудники слушали его внимательно, кое-кто даже чиркал в блокноте карандашом или с сумасшедшей скоростью стучал по экранчику карманного компьютера стилусом. Как обычно, сплоченная команда состояла из Поремского, Курбатова и Елагина, а также прокуроров разных управлений и подразделений Генпрокуратуры России. Многие из них ранее были незнакомы между собой, но теперь выражали полную готовность действовать в одной связке. И успешно действовать…

— Надо поинтересоваться также и выявленными уголовными преступлениями, связанными с этой проблемой, — завершил совещание Александр Борисович таким оптимистическим тоном, словно проблема уже была решена. — Одним словом, как сказал товарищ Мао, наш путь тернист, но перспективы светлые.

Светлых перспектив относительно сельскохозяйственного будущего Центрального региона подчиненные Турецкого не увидели. А вот о терниях докладывали основательно и со вкусом. Параллельно друг с другом делились полученными фактами, строили систему, делали выводы…

В общем, с точки зрения Александра Борисовича, картинка выглядела так: есть три стороны, принимающие участие в событиях по продаже земель. Низовая проблема — это крестьяне, которые продают свои земельные паи почем зря, за ничтожную цену или просто за то, чтобы от них отвязались и перестали шантажировать. В скором времени после продажи такие обезземеленные крестьяне пополняют растущую армию бомжей или кончают с собой. Это какая, извините, убыль работоспособного населения! Из курса школьной истории, преподававшейся в его время неплохо, Саша Турецкий помнил, что Англия давным-давно пережила похожую трагедию, названную «огораживание», — когда земли всеми правдами и неправдами отбирались у земледельцев и передавались под овечьи пастбища. Об этом еще говорили, что «овцы съели людей»… Но до того, что творится в современной России, средневековой Англии далеко.

Вторая сторона — районное чиновничество, в особенности низовая бюрократия. Чтобы купить землю, фирмачам необходимо заинтересовать местное районное чиновничество: администрацию, пожарную, земельную службу и прочее. Для оформления права собственности на землю требуется оформить (подумать только!) 80 документов! А это значит, что каждому из должностных лиц нужно дать положенную мзду. Уже существуют тарифы и расценки, ниже которых опускаться никак нельзя — «вас не поймут». Таким образом, 20 процентов инвестиций земельных фирм уходит на взятки бюрократам при официальном оформлении сделки. Сумма тоже немалая…

Третья сторона — это «Павлы Ивановичи Чичиковы», то есть современные оптовые покупатели. Как и герой поэмы «Мертвые души» Чичиков, они покупают «мертвятину». Только не людей, не «мертвые души» — этот промысел устарел. Они покупают земли, «мертвые земли» — вот что сейчас выгодно!

— Ну и жулики! — только и успевал удивляться Александр Турецкий. Изучив и проанализировав собранные факты и дела, которые все прибывали и прибывали с каждым днем, он пришел к неутешительному выводу: в Центральном регионе заниматься бизнесом опасно для жизни!

И он был прав. Пока Александр Турецкий и его команда, зарывшись в документах, анализировали «опасные для жизни события», эти события происходили рядом с ними. В Подмосковье.

ИВАН БОЙЦОВ — РИЧАРД СМИТ. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Со взведенными нервами и мозгами, пребывающими в полном раздрае, Иван Андреевич Бойцов отправился поговорить с человеком, которого имущественные распри на территории Горок Ленинских покамест не коснулись. Членом колхоза он никогда не был, а был с самого начала свободным фермером на своем участке русской земли… Последнее звучало почти иронично, потому что человек этот был англичанином. Недовольный малостью своих наследственных территорий в Англии, он переехал в Россию, где за символическую цену — в конце восьмидесятых сельским хозяйством никто из русских заниматься не хотел — приобрел землю. А список окрестных фамилий со славянскими и татарскими корнями пополнился одной чужеродной, но простой и привычной: Смит. В переводе она означает «Кузнецов», а что касается распространенности, то Смитов в англоязычном мире, как у нас Ивановых. Ничего особенного.

Если от фамилии перейти к именам, то жену фермера Смита, Кейт, все вполне естественно звали Катей, тем более что она — статная, полногрудая, с недлинной, но толстой, небрежно заплетенной пшеничной косой — походила на русскую больше, чем отдельные коренные жительницы Горок Ленинских, у которых среди предков затесались воины Батыя. А вот относительно самого фермера с прискорбием приходится признать, что имя его — Ричард, в православных святцах отсутствующее, не прижилось на отечественных подзолистых почвах. Как его ни сокращай: и Рик, и Дик, и Рич — не идет, хоть ты тресни! Фермера Смита уважительно звали по отчеству: Джонович. Или, в просторечии, Джоныч. Дети Смитов носили международные имена Николай, Мария и София, по-русски говорили не хуже, чем по-английски, и с виду ничем не выделялись среди деревенских сверстников.

Внешне Джоныч выглядел неказисто: небольшого роста, щуплый, веснушчатый, светлая борода, кудрявые волосы свисают ниже ушей, — не то сказочный мужичок-с-ноготок, не то заблудившийся хиппи. Знаток русской литературы, Бойцов предвидел, что в старости Джоныч станет похож на шолоховского деда Щукаря. С тем отличием, что Щукарь в «Поднятой целине» — деревенский люмпен, загубивший все свои хозяйственные начинания, а Джоныч, наоборот, хозяин, каких поискать. Участок, находящийся в ведении работящей семьи Смитов, опровергал все представления о том, что подмосковные почвы не способны приносить обильные сельскохозяйственные плоды. Конечно, если обрабатывать их по науке! На деньги, выручаемые ежегодно от продаж урожая, Джоныч и удобрения закупал, и сельхозтехнику обновлял, и специальные журналы выписывал, которыми, кстати, с Бойцовым делился. А кроме того, собирался в будущем году в придачу к курам и свиньям завести страусов, только сначала посоветоваться с теми отважными русскими, которые уже адаптировали к здешнему суровому климату эту роскошную мясную птицу.

Будь на месте Джоныча свой, природный русак, ему бы уже тысячу раз пустили красного петуха в дом, подсыпали толченого стекла в машинное масло, потравили бы скотиной всходы или еще какую-нибудь гадость придумали, чтоб не богател рядом с беднотой, буржуин. Джоныча охраняла его чужеродность и в придачу к ней то усердие, с которым он старался адаптироваться на новой почве.

Бойцовы и Смиты дружили семьями, часто наведывались друг к другу в гости. Из этого общения Артур Бойцов вынес то знание повседневного английского, которым он намерен был после армии потрясти инязовских экзаменаторов. А вот с Иваном Андреевичем Бойцовым у Джоныча завязывались типично нашенские диалоги под рюмку водочки — о Западе и Востоке, о различиях между цивилизациями, о судьбе России. По-русски Джоныч изъяснялся бойко, владея всем спектром нужных слов и выражений, от агрономических терминов до матерной брани. Вот только с родом имен существительных частенько путался. Ну, невдомек было рациональному английскому уму, с какой стати неодушевленные предметы и абстрактные понятия должны делиться на самцов и самок! В особенное недоумение его приводило слово «отчизна», которое, вопреки прямому смыслу, указывающему на мужское качество, отчего-то имеет женский род. Впрочем, это как раз соответствует действительности: наша отчизна — такой необъяснимый предмет, в котором сам черт ногу сломит.

— Ваш национальная своеобразие очень сильно преувеличен, — втолковывал Джоныч другу. — Все нация имеет своя своеобразие. Английская, итальянская, это… джамен, немецкая. В Англия — шотландские, ирландские, все это очень разно. Но когда человек математик, она знает, что одна формула — тот же самая формула для Шотландия, для Ирландия, для Япония, для Зимбабве. Вот это, Иван, ведение хозяйства — одна и то же формула для Англия и для Россия. С поправки, с коэффициент, но формула одна. Надо знать общее формула и уметь по нему считать. Правильно считать — деньги есть, неправильно — денег нет. Как ты думаешь, Иван?

— Джоныч, при всем хорошем моем к тебе отношении, ты не прав, — возражал Бойцов. — Формула может быть одна, а вот условия, в которых ее применяют, совсем разные, и получается у нас не правильное значение, а кукиш с маслом. Вот, например, формула воды везде «аш два о», и в России, и в Австралии. А тем не менее у нас вода, всасываясь в трубу, движется по часовой стрелке, а в Австралии — против часовой. Кто там побывал, рассказывали, сами видели. Как ты это из формулы выведешь?

— Слабое пример, — не соглашался Джоныч. — Один формула — химия, другой — физика. Физика определять вращение воды, не химия. Надо взять правильное. Надо правильное считать и получить не кукиш с маслом, а деньги. Русские отвыкали считать по правильный формула, потому что при Советских Союзах один формула было для вся: не социология, не психология, не экономика, а один формула — политика. Политика приказывал — экономика говорило: «Готов!» А ничего не был готов. И считать по другие формула оту… отучивали, потому что все был политика и для всего. Но русские снова научится считать. И быстро. Я верю.

В финале их споров каждый оставался при своем мнении, что подкреплялось опорой на собственный опыт: Смиты примером доказывали, что формулы экономики и сельского хозяйства отлично действуют и в России, а Иван Андреевич, устало разводя руками после очередного столкновения с загадочной русской душой, приходил к выводу, что эту душу не изъяснить никакими формулами. Скорее, это она любую ценную формулу затопчет в родимую проселочную грязь и не заметит, потому что будет в это время глядеть в небо с детски-святой придурковатостью.

Сегодня дискуссия в стиле «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места им не сойти» отменялась. Хотя Джоныч, тащивший свиньям ведро съестных отбросов, не прочь был ее возобновить:

— А, Иван! А я тут думал-думал крепко и надумал, что Иван Ужасный было первая на Руси политик среди экономика…

«Иваном Ужасным» он, в буквальном переводе с английского («Ivan the Terrible»), продолжал называть Ивана Грозного.

— Не время, Джоныч, — хмуро перебил его Бойцов. — Тут у нас скоро такие ужасы пойдут, что будет нам всем не до истории с географией.

— Какой ужасы, Иван?

— Вот об этом нам и надо потолковать. Только подальше от Кати и твоих ребятишек. Не будем их пугать раньше времени.

Тут же, возле свиней, которые, тотчас зарывшись по уши в отбросы, издавали удовлетворенное «хро, хро», Бойцов обрисовал ситуацию, какой он ее видел. Пару раз Джоныч порывался что-то спросить или дополнить, но мужественно наступал на горло собственной песне. Полминутная тишина после того, как Бойцов закончил, подчеркнула серьезность сказанного.

— Я слышал, что богатые покупает земля, — тщательно подбирая слова, сказал Джоныч, — но не знал, что так плохо и нечестно все. Ведь есть закон…

— Нашим богатеям закон не писан. Кто мы для них? Вот такие же свиньи. С той разницей, что они нас не кормят, только режут.

Бойцов, просунув ногу сквозь загородку, почесал носком сапога пятнистый бок ближайшей свиноматки. Та испустила звук утробного блаженства. Да-а, зная, что тебя скоро поведут на убой, начинаешь как-то сочувственно относиться к этим примитивным существам… Кстати, не таким уж примитивным: Проша в популярном журнале вычитал, что по интеллекту свинья стоит лишь одной ступенью ниже обезьяны. При этом крайне редко человек видит в свинье интеллект, чаще — сало… Так что не слишком обольщайся насчет своего ума, Иван Андреевич.

— Иван, надо обращаться в полиция. Я знаю наша полицейский…

— Это Егорыч? Старлей Гаманюк, что ли? Я «эта наша полицейский» знаю подольше тебя. И я к нему уже обращался. И что же, по-твоему, эта наша сволочь полицейский мне сказала? Что у нее — фу, черт, у него — дети, а потому он просит по таким вопросам его не беспокоить. И к его начальству идти не посоветовал: говорит, у Акулова все куплены.

— Едид его мазер! — не без русской лихости присвистнул Джоныч. — Но, Иван, я не верю. Полицейский не должен корруп… коррумпироваться. Если полицейский поймается в коррупция, он лишится зарплата, по увольнении он лишится пенсия — он останется голый-босый!

— Это у вас, за рубежом, так. У вашего полицейского зарплата и пенсия такие, что их в самом деле страшно потерять. А наш милиционер — он уже и есть голый-босый. Поэтому терять ему нечего, кроме своих цепей, и он продается при первой же возможности. И так на всех уровнях, сверху донизу.

Англичанин подавленно замолчал.

— Я не затем пришел, Джоныч, чтоб на тебя тоску нагонять. Я предупредить пришел. Если один из этих хищников подгребет под себя колхозные земли, следующий на очереди — ты. Не бойся, но пойми, с кем имеешь дело. Они тебя вынудят продать ферму по заниженной цене…

— Не вынудят, — твердо ответил Джоныч, сжимая рукоятку вил так, словно из нее можно было выстрелить в невидимых вымогателей.

— Ну, может, ты и прав: меня же вот пока не вынудили. Но будь осторожен. Поставь себе на участке охранную сигнализацию, что ли, чтобы завыла в случае чего. Не думаю, что их это напугает, но хоть тебя предупредит. Дети опять-таки… Я понимаю, за детьми не уследишь, мой Прохор тоже озорник — оторви да брось… Но ты постарайся им внушить, чтобы особенно по окрестностям не шатались: только в школу и домой. Может, тут скоро местная война начнется: крестьяне мои тоже не собираются за здорово живешь свои земли отдавать.

— Если начнется, Иван, предупреждай мне. Я буду вместе.

«Почему бы и нет?» — подумал Бойцов. Тощий Джоныч силачом не выглядел и снайперски стрелять, насколько известно, тоже не умел, однако в нем чувствовалось спокойное достоинство человека, уверенного в своем праве отстаивать землю, которая принадлежит ему, на которой он живет и трудится. В колхозниках «Заветов Ильича» это достоинство отсутствовало. Объединившись, они представляли бы собой силу, способную противостоять бандитам, но, разрозненные, были слезливы, суетливы, больше злились не на пришлых захватчиков, а на соседей, с которыми постоянно сводили какие-то застарелые счеты, и завершалось все тем, что, дескать, мы все равно ничего поделать не сможем, нас не спросят, все уже решили без нас… А какими им быть, скажите на милость, если они привыкли, что все действительно решается без них? Если территорию такого гигантского государства, как Советский Союз, разрезали вкривь и вкось, раскромсали по живому, не спрашивая разрешения у населявших его людей, то станут ли церемониться с их крошечными участками?

Так мысленно оправдывал односельчан Бойцов — в то же время сознавая, что он не подвержен этой всеобщей пассивности. Даже идя ко дну, он будет барахтаться, пытаясь выплыть. Джоныч тоже такой. И старший сын Бойцова — жаль, что Артурку не отпустят сейчас из армии хотя бы на побывку, вот кто пригодился бы! Может быть, если дело дойдет до открытого противостояния, им удастся воспламенить народ собственным примером? Это был бы прецедент: обычные люди способны показать бандитам, где раки зимуют!

Согласившись на предложение помощи, Иван Андреевич заспешил домой. С ним громко поздоровался Коля Смит — мальчик, на четыре года старше Проши, такой же светловолосый, как родители. «Здорово, Николаище!» — шутливо откликнулся Бойцов, испытав мгновенный укол вины перед этим симпатичным и очень юным англичанином, не знавшим Англии.

Для детей Смитов родиной-матерью была Россия: неужели она обернется для них родиной-мачехой?

Впрочем, не всегда ли мы чувствуем себя виноватыми перед детьми, вглядываясь в состояние мира, который мы оставляем им в наследство?

МАРГАРИТА ГАНИЧЕВА. ВЗГЛЯД В ЮНОСТЬ

Почему люди, которых мы вычеркнули из своей жизни, не исчезают бесследно? Почему они при этом не исчезают в целом из бытия? Почему мы не гарантированы оттого, что человек, которого мы считали далеким прошлым, вдруг снова становится нам поперек пути? Все эти вопросы полуосознаваемо вращались в голове Маргариты Николаевны Ганичевой, и ни на один она не находила ответа. От человека, который сейчас всячески ей мешал, она один раз уже попыталась избавиться.

Все началось с вечеринки в гостях, куда ее, выпускницу МГУ, пригласил недавний староста группы. Как его звали? Ну вот, уже не помнит: Сева или Сема? В круглых очочках, старательный, нескладный, Сева или Сема принадлежал к тому типу мужчин, на которых не обращают внимания девушки, но с которыми оказываются счастливы женщины, если каким-то невероятным образом соглашаются поддаться на предложение руки и сердца… Вот и в отношении Риты Ганичевой, умницы и хохотушки, у старосты были серьезные матримониальные намерения: все ходил по пятам за нею, все нудил — и наконец добился своего: Рита согласилась пойти в его компании в гости, где должны быть общие знакомые. Там брачные планы Севы или Семы разбились в прах, и он, должно быть, сто раз пожалел о том, что повел предмет своих мечтаний не в кино и не в театр. В театре или кинозале, по крайней мере, темно, а здесь лампы горели достаточно ярко, освещая черноволосого красавца, похожего на Риту… Нет, не буквально похожего — Рита брюнеткой не была — но они подходили друг другу так, как только могут подходить юноша и девушка. Даже разница в росте у них была идеальной: черноволосый был выше настолько, чтобы бережно обнимать партнершу, прижимать ее к своей широкой груди. Это немедленно выявилось в танцах. Первый танец был из вежливости отдан старосте, к которому Рите приходилось наклоняться и который немилосердно наступал ей на ноги. Зато все последующие — ему, ему… Если бы проводился танцевальный конкурс, они завоевали бы первое место как лучшая пара — с такой латиноамериканской страстностью исполняли они произвольные па!

«Подо что же такое мы танцевали? — со слезами, которым ни за что нельзя прорваться наружу, допытывалась у своей памяти Маргарита Николаевна. — Под главный хит группы „Europe“, оставшийся, кажется, у них единственным. Потом еще как будто бы „Depeche Mode“, „I want you now“. А кроме того, всякая чепуховина наподобие „You are in the army now“, и даже „Любэ“ — „Атас, эх, веселей, рабочий класс“… Разве не безразлично нам было, под какую музыку соприкасаться крепкими, упругими, здоровыми телами, жаждущими удовольствий и любви? Молодые были, непритязательные, закончилась горбачевская оттепель, открывались новые капиталистические горизонты… Между прочим, „Атас“ Андрею больше всего понравился — я тогда даже не поняла почему».

Его звали Андреем. В тот вечер его звали только Андреем. Это потом, меньше недели спустя, Рита будет звать его и Андрейкой, и Андрюней, и Дрюнечкой, и даже Дри-Дри, — а его это именетворчество будет смягчать или раздражать, в зависимости от настроения… В тот вечер она успела только услышать, что Андрей — подзабытый и не слишком близкий знакомый хозяина дома: ходил с ним в одну школу, или играл в детстве в одной песочнице, или занимался авиамоделированием в одном кружке при Доме пионеров, или, может, сестра хозяина дома дружила с сестрой Андрея, что-то вроде того. Довольно-таки хлипкая характеристика, но с Риты в тот момент и такой хватало. Не просить же его паспорт показать? С какой стати, когда вот он, лучший паспорт — его лицо с темно-темно-карими, почти черными глазами, его слабо вьющиеся волосы, запах его разгоряченного пота, в котором угадывается что-то такое интимное, почти свое — то, что чувствуешь, когда утром, потягиваясь, зарываешься носом в свою подмышку… Мужчина выбирает женщину и женщина — мужчину по запаху пота. Тогда Маргарита Ганичева еще не читала этой психологической лабуды из популярных женских журнальчиков, а если бы и читала, не подумала бы применить ее в данном конкретном случае. Сексуальных партнеров подбирают по запаху пота — может быть, это верно, но при чем здесь секс, когда ее настигла любовь?

«Помни, что ты — девочка из хорошей семьи», — наставляли Риту мама и папа. Папа умер, когда она училась на третьем курсе, после чего мама усилила контроль. Девочка из хорошей семьи, без сомнения, предпочла бы Севу-Сему, который униженно скрылся в толпе, и Рита по сей день не знает, как он пережил то, что считал с ее стороны предательством, — возможно, в первый раз напился. Но дело в том, что, когда Ритины зеленые глаза встретились с почти черными глазами Андрея, всякое представление о том, что она — девочка из хорошей семьи, тут же испарилось. Пусть она не будет хорошей, пусть она будет плохой девчонкой, но она хочет быть с ним. И будет.

Нет, не в первый же вечер — зачем так плохо думать о моральном облике собравшейся компании? Пусть она была достаточно разношерстной, в программу вечера не входил группенсекс. Вернувшись домой в три часа ночи и не обращая внимания на нудный зудеж материнских упреков, Рита рухнула спать, даже не сняв косметику с утомленного личика. Наутро, когда она валялась в постели, черноволосый красавчик Андрей представлялся уже кем-то из области снов. Но они обменялись телефонами! В одной ажурной ночнушке Рита бросилась перетряхивать сумочку ради клочка бумаги с записанным номером — неужели потеряла? Клочок с криво начертанными цифрами и сокращением «Андр.» (по-гречески «мужской», «мужественный», отметила эрудированная Рита) выпал из кошелька, открывая череду сомнений: звонить первой или не звонить? Когда позиция «звонить» перевесила, оказалось, что по указанному номеру никто не берет трубку, и Рита принялась казнить себя за то, что слишком долго медлила.

Мама с ужасом наблюдала за дочерью, которая целый день (было воскресенье), нечесаная, едва накинув поверх ночной рубашки летний ситцевый халат, отиралась возле телефона: то ожидала звонка, то, как сумасшедшая, срывала трубку и накручивала диск (тогда все телефоны были дисковыми), скребя о пластмассу ногтями, не заботясь о том, что срывает с них лак. Дочь ее пугала: такая была разумная, что с ней стряслось? Риточка всегда была отличницей, выучилась на блестящего экономиста, благодаря связям покойного отца намеревалась в ближайшем времени завести собственное дело — и, казалось, это поглощало Риту целиком. Парни, танцы и прочие житейские радости, на которые были так падки ее сокурсницы, в ее глазах выглядели чем-то низменным, мелочным, какой-то мышиной возней. Вот и сейчас, видя страдания дочери возле безмолвствующего телефона, мать надеялась, что этот временный девический гормональный сдвиг обойдется без последствий.

Не обошлось… Когда Рите наконец удалось дозвониться до Андрея (фамилия у него оказалась редкая и приметная, Акулов, как у популярной в те годы киноактрисы), они проговорили подряд три часа, так что телефонная трубка едва не задымилась. За окном стоял жгучий июльский зной, а Рита так прижимала эту горячую трубку к своей щеке, словно замерзала и хотела об нее отогреться… А спустя еще четыре свидания и бесчисленное множество телефонных разговоров, сконцентрировавшихся на протяжении всего одной недели, Маргарита Ганичева поставила мать перед фактом: она переезжает к Андрею Акулову. Да, чтобы с ним жить. Да, без регистрации. И не как последняя проститутка, а как любящая женщина. Да, потом она, может быть, тысячу раз об этом пожалеет, но сейчас она поступит именно так и никак иначе. Она отвечала матери в снисходительном тоне, точно ребенку, который своими глупенькими вопросами не в состоянии смутить взрослого, поступающего так, как должен поступить. И только последний вопрос вывел ее из себя:

— Ты смеешь говорить, что я его совсем не знаю? По-твоему, надо с человеком прожить десятки лет, чтобы считать, что его знаешь? И по-твоему, эти десятки лет — гарантия близости? Ха-ха-ха! Какой же ты, оказывается, непроницательный человек, мама! Да папа тебе изменял все эти твои драгоценные десятки лет! Изменял до последней минуты, поэтому и с сердцем у него были большие перебои. И знаешь, я его ни в чем не обвиняю. Ты же его душила — своими пирожками и домашними щами, своей жалостью, этой своей безропотностью… Да ему поговорить с тобой было не о чем, ты же остановилась в своем развитии в семидесятых годах. Клуша!

И, отрезая себе пути к возвращению, Рита победно выволокла из двери клетчатый английский чемодан с набором основных своих вещей. Что там без нее делала мать в покинутой прихожей, ругалась или заливалась слезами, ее больше не интересовало. Для нее открывалось новое зрелище — вид на море чувств. Побережье было украшено двумя-тремя пальмами, но в основном представляло собой теплый песочек, на котором так приятно заниматься любовью… И Рита больше не колебалась.

Правда, уже в такси, которое она заранее вызвала (не тащиться же в новую жизнь с чемоданом в автобусе!), возникли отголоски других мыслей. На побережье, которое представилось Рите, сколько досягал взгляд, не произрастало ничего съедобного — да и что, спрашивается, способно вырасти на песке? Так, может, с пальмы изредка упадет кокосовый орех — но на двоих этого маловато, и зреют орехи медленно… Однако сомнения оказались напрасны. Андрей располагал отличной трехкомнатной квартирой на последнем этаже дома в довольно-таки элитном районе и отнюдь не выглядел, как человек, которому нечего есть и не во что одеться. Вопрос, откуда у него деньги, впрямую не ставился, но Андрей обронил как-то мимоходом, что у него собственный бизнес. Рита пришла в восторг: она экономист, она сможет ему помогать! Вдвоем, объединенными усилиями, они оставят с носом конкурентов.

Однако, как показали первые же дни их совместной жизни, Андрей не хотел от нее такой помощи.

— От женщины не требуется, чтобы у нее были экономикой мозги забиты, — откровенно высказался он. — Вообще, женщину любят не за мозги. Я вот, например, когда тебя увидел, знать не знал, что у тебя есть какой-то там диплом. Если бы и не было, для меня бы это роли не играло. Я не на твой диплом запал, а на тебя.

Рита была еще тогда настолько наивна, что приняла это своеобразное признание того, что любимый хотел бы видеть ее безмозглой, за комплимент.

Но если помощь в ведении дел Андрею не требовалась, Рита считала себя вправе переключиться на собственную фирму, о создании которой она мечтала давно: налаживать связи, собирать документы, подбирать сотрудников. Она одержима была желанием создать свое процветающее коммерческое дело, которое служило бы людям, а не выжимало из них соки… Но Андрею она ничего не рассказывала. Зачем? Он снова будет говорить, что женщину любят не за мозги, что, если Рита начнет уделять внимание фирме, ей некогда будет уделять внимание ему, Андрею, ну и все такое прочее, — Рита уже успела его изучить. Лучше она все сделает по-тихому и представит ему готовый результат. Тогда он убедится, что управляться со своими мозгами умеют не только мужчины. И поцелует ее, и признает в ней достойную подругу жизни.

Это еще раз доказывало, что Рита была очень, очень наивна.

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ. СПОСОБЫ ЗАЩИТЫ

— А по-моему, Саша, ты просто защищаешься.

Реплика жены за ужином, прервавшая тишину, вынудила Турецкого отвлечься от газеты и интенсивнее заработать челюстями, чтобы побыстрее прожевать кусок сосиски. Сказанное Ириной, как то часто бывало в последнее время, казалось загадочным, но Александр не хотел оставлять ее загадки без ответа. Ответ должен быть адекватным и мужским.

— Защищаюсь? Должно быть, ты права. Я всю жизнь вынужден быть настороже. Сама знаешь, скольким преступникам я перешел дорогу. И не одной только уголовной мелкой шушере, а добропорядочным с виду гражданам, уважаемым и богатым. Сколько из них на меня зуб точат? Вот то-то же. Так что ты права, защищаться никогда не помешает.

— Саша, ты напрасно делаешь вид, будто меня не понял. — Ирина сделала такое лицо, словно апельсиновый сок, которым она запивала свою порцию сосисок, растревожил ей больной зуб. — Все ты прекрасно понимаешь. Речь идет не о табельном оружии, которое ты, кстати, берешь с собой и в театр, и чуть ли не в постель. Речь идет о механизмах психологической защиты.

— Ага. Вот как. Ну правильно, этого следовало ожидать. Так от чего же я, по-твоему, защищаюсь и что на этот счет думает психология? — Александр Борисович попытался смягчить грубость улыбкой. Судя по лицу Ирины, улыбка ему не удалась.

— Понимаешь, Саша, тебе, конечно, пришлось многое пережить в своей взрослой жизни, но я всегда знала, что ты человек мужественный и ты с этим справишься…

Ошарашенный неожиданным комплиментом со стороны Ирины, которая в последнее время главным образом его критиковала, Турецкий не нашел ничего лучшего, как кивнуть.

— Угу. А что дальше?

— …Но истинная причина беспокойства во взрослой жизни — это пережитые в детстве впечатления! — торжествующе закончила Ирина Генриховна.

«Так я и знал, что дело нечисто», — сожалеюще подумал Турецкий.

— Мне не надо тебе объяснять, что твои отношения с матерью и отчимом в свое время производили на тебя сильное и тягостное впечатление. И я думаю, они повлияли на всю твою последующую жизнь.

— А это тут при чем? — изумился Турецкий. — С матерью у меня были прекрасные отношения, да ты сама помнишь. С отчимом, допустим, хуже… ну, ты и тут сама все знаешь. Главное, что ты этим хочешь сказать?

— Саша, — игнорируя последнюю реплику, учительским тоном произнесла Ирина Генриховна, — неужели ты не замечаешь, как в последнее время стал раздражителен? Плохо спишь. И, главное, постоянно моешь руки!

— Ну, мать, на тебя не угодишь! А кто меня в наши, так сказать, былые дни не пускал за стол с немытыми руками? Не мою руки — плохо, мою — тоже плохо, так получается?

— Мыть руки ради гигиены необходимо, — еще более наставительно сказала Ирина. — Но обрати внимание, как ты их моешь? Ты же их моешь минут по пять, по десять! Ты же их скребешь!

— Вот уж не замечал, что по десять минут мою руки. В следующий раз засеку время, прежде чем идти в ванную… Но я все-таки не могу сообразить: какое отношение имеют мать и отчим покойные к тому, что я подолгу мою руки?

— Самое прямое. Долго моешь руки — значит, в тебе сидит боязнь заразиться какой-нибудь болезнью. Боязнь заразиться — это фобия, а фобия — это симптом невроза. А невроз закладывается еще в детстве, из-за отношений с родителями.

— Ох ты, мать честная! — Хорошо еще, хоть Александр Борисович успел дожевать кусок сосиски, а то непременно подавился бы. Оставляя себе время на раздумья, потянулся еще за одной, последней, но новая сосиска показалась ему невкусной, как туалетная бумага в целлофановой оболочке. Неужели его любимый микояновский мясокомбинат снова стал выпускать такую дрянь, как в позднесоветские времена? — Ну и чего ты от меня хочешь?

— Чтобы мы с тобой откровенно разговаривали — как раньше, только еще откровеннее. Чтобы ты мне рассказывал о своих затруднениях, обо всех своих ранних — и не только ранних — воспоминаниях, о своих страхах. Я не враг тебе, Саша, я хочу тебе помочь. И полагаю, у меня есть для этого необходимые предпосылки. За последнее время, так сложилось, я прочла много литературы. Я тебе не только жена, Саша, я…

— Ты — домашний Фрейд! — Вот уж чего Турецкому хотелось в последнюю очередь, так это делиться с женой воспоминаниями. Точнее, хотелось, но не всеми. Некоторые из воспоминаний могли привести к семейному скандалу. — По-моему, Иришка, тебе просто некуда девать свободное время. И музыка тебе поднадоела за столько лет, я могу понять… Так найди себе какое-нибудь хобби — филателию, скажем, или кружок макраме. Спокойное какое-нибудь занятие. Только, пожалуйста, подопытного кролика из меня не делай!

У Ирины дрогнули губы. Она резко встала, выдернула из-под носа мужа пустую тарелку с разводами горчицы и понесла ее к раковине. «Если такая нервная, самой подлечиться надо», — подумал Турецкий, но вслух не произнес: ему стало жаль жену. Даже если то, что он на ее счет думает, — правда, не стоит ее обижать. В конце концов, у всех у нас, современных людей, нервишки пошаливают. Недаром психологи распространились, как тараканы на грязной кухне…

— Ты просто не видишь во мне человека, — склонясь над раковиной, констатировала Ирина Генриховна. — Ты видишь во мне исключительно женщину. А по-твоему, высшее, на что способна женщина — это плетение макраме.

— Да нет же, Ириша, — примирительно буркнул Александр Борисович, — ты не так меня поняла. Но сама посуди, как это выглядит с моей точки зрения: приходишь домой после рабочего дня, голова как урна, в которую пихали всякую дрянь, пожрать… поесть спокойно хочется, а тут тебя психологией грузят. Ну вот я и вспылил.

— Я так и предполагала, — Ирина трагически воздела к потолку свежевымытую тарелку, с которой стекала вода. — Ты избегаешь серьезных разговоров. Ты защищаешься от анализа своих проблем чем угодно — работой, усталостью, голодом… Но в следующий раз я заговорю с тобой об этом, когда не будешь голодным и усталым, и ты скажешь: «А зачем переливать из пустого в порожнее, если все хорошо?» Получается, что ты просто не хочешь со мной разговаривать на эту тему.

— Как же не хочу, еще как хочу! Кстати, давно собирался тебя как специалиста спросить: в чем разница между неврозом и психозом? Сколько раз натыкался на эти понятия, но почему-то так и не уяснил.

— Меняешь тему? Зубы заговариваешь?

— Ничего подобного. Честно, хочу разобраться.

— Ну… — Ирина помедлила — обретала спокойствие, становясь на твердую почву психиатрии. — Невротик, в сугубо медицинском смысле, нормален. Он полон страхов, которые нарушают его взаимодействие с окружающим миром, но при этом он ориентирован в месте, времени и собственной личности. Ну, выражаясь обычным языком, невротик, в отличие от больного с психозом, не считает себя Наполеоном и не воображает, что вместо больницы он находится на чужой планете, куда его доставили зеленые человечки на летающей тарелке. Если человек видит зеленых человечков, чертиков и тому подобное — это уже галлюцинации.

— А галлюцинации, как я догадываюсь, это совсем хана?

— Да, Саша. К сожалению, галлюцинации — это ничего хорошего.

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ. ОТКРОВЕНИЕ

— Докладывать о преступных фирмах, Сан Борисыч? — с весельем на грани фамильярности спросили чуть ли не в один голос Володя Поремский и Рюрик Елагин. В их неуместной, на посторонний взгляд, веселости не присутствовало ни грамма цинизма: Поремский и Елагин радовались не тому, что в нашем дорогом отечестве существуют преступные фирмы, занимающиеся скупкой земли, а тому, что изобличить и остановить этих ушлых умников поможет прокурорская проверка.

— Докладывайте, дети мои, докладывайте, — пригласил Александр Борисович с благосклонной улыбкой. С тех пор как Ирина увлеклась психологией, в домашней обстановке он себя чувствовал, как под свистом пуль на войне, зато работа представляла собой приятную отдушину. — Сколько их там у нас — преступных фирм?

— Фирм немало, преступления типичные, — отчеканил Поремский. — Но особо выдающиеся на этом фоне тоже имеются. У нас же, вы помните, организована группа по проверке заявлений граждан о скупке земельных паев по заниженной цене у крестьян, обанкротившихся сельхозпредприятий Московского региона. А регион, как известно, включает не только Москву и Московскую область. А еще и Тверскую, Белгородскую, Тульскую, Курскую, Рязанскую, Калужскую и другие области России…

— Помню, Володя. Знаю. Так и что же?

— А то, что во всех перечисленных областях засветилась крупная такая фирмища «Русский земельный фонд». Возглавляет ее, — Поремский заглянул в бумажку, — Акулов Андрей Васильевич. На «Русский земельный фонд» заявлений особенно много. Коллеги из облпрокуратур утверждают, что было еще больше, и постоянно подаются новые. Но, что интересно, забирают их тоже часто.

— Это стоит взять на карандаш. Почему забирают? Боятся?

— Акулов Андрей Васильевич, — перехватив инициативу у Поремского, предложил Елагин свой вариант ответа на вопрос, — человек, прямо скажем, небедный. В состоянии заплатить истцу еще до суда, чтобы снял претензии. А если не получается, в состоянии заплатить киллеру, после чего никаких претензий уже не возникает. Так, по крайней мере, поговаривают. Правда, доказательств нет…

— А откуда деньги у этого «небедного человека»?

— Это было бы и нам очень интересно знать. Акулов возник, как шишка на ровном месте. Из бедной семьи. В тысяча девятьсот восемьдесят шестом году судим за воровство: вытащил кошелек в магазине у покупателя. За отличное поведение быстро освободился… Ну, это все, Сан Борисыч, дела давно минувших дней, преданья старины глубокой. Мы не знаем, откуда у него в начале девяностых взялись деньги и фирма. Зато нам точно известно, откуда у него такие деньжищи теперь.

— Ну и откуда?

— Тысячекратная прибыль от торговли землями в Московском регионе.

— Какая-какая?

— Вы не ослышались, Сан Борисыч, — Володя Поремский слегка паясничал, но то, о чем он говорил, было исполнено страшной серьезности. — Прибыль в этом бизнесе превышает вложенные средства в тысячу раз. А вы думаете, из-за чего так все на ушах стоят по поводу земель в Центральном регионе?

Турецкий задумался. В наши дни никакой иной легальный бизнес в России не приносит своим хозяевам прибыль, в тысячу раз превышающую вложенные в этот бизнес первоначальные денежные средства. Да и в мире, пожалуй, такого нигде нет. А вот нынешний российский бизнес, связанный с захватом и покупкой за бесценок земель, оказывается, приносит прибыль в 1000 раз больше первоначально вложенных денежных средств! Этот на первый взгляд легальный бизнес сравним только с нелегальным, преступным бизнесом: с торговлей наркотиками и оружием, с коррупцией в таможенной сфере, с проституцией и прочими организованными преступлениями.

Итак, как выясняется, подмосковная земля рожает новых олигархов?!

— «Подмосковье-агро» — тоже не слабая фирмочка. — Турецкий прислушался к Володиным рассуждениям. — Сейчас у нее столкновение с «Русским земельным фондом». Не знаю, правда, в чем корень проблемы…

— Выясни, Володя. Непременно выясни.

МАРГАРИТА ГАНИЧЕВА. СНОВА ВЗГЛЯД В ЮНОСТЬ

Воспоминания госпожи Ганичевой властно влекли ее в несчастную и такую счастливую молодость, полную деловых начинаний и любви, никак не совмещавшихся между собой…

На протяжении совместной жизни с Андреем Рите приходилось раздваиваться. Весь день она проявляла завидные чудеса активности, работая во имя благополучия будущей фирмы. В этом Андрей ей не препятствовал, потому что он уходил по своим важным делам, о которых не распространялся, в семь часов утра (к этому времени Рита успевала приготовить завтрак и привести в порядок кухню, чтобы ее любимый позавтракал в приятной обстановке, способствующей отделению желудочного сока, на чистой белой скатерти, пользуясь салфетками). День, как уже было сказано, находился целиком в распоряжении Маргариты. Зато часам к восьми вечера ей приходилось подсобраться: не только забросить все дела, связанные с частным предприятием, даже требовавшие немедленного разрешения, но и привести себя в совершенно другой вид. Внешний и внутренний. Из деловой женщины ей предстояло превратиться в универсальную домохозяйку и идеальную женщину, с точки зрения любого мужчины. Ту, которая служанка на кухне, королева в гостиной и шлюха в постели. Из этих трех ролей, которые пришлось спешно осваивать, Рите больше всего подходила та, что в постели: здесь ей даже не приходилось ничего менять, надо было просто следовать за своими чувствами, и если Андрей учил ее каким-то новым приемам удовлетворения чувств, ничего сложного в этом не было. Осваиваться на кухне оказалось труднее: Ритина мать была отличной кулинаркой, никого в семье не подпускавшей к плите, вследствие чего потолком кулинарных умений Риты оказалась пресловутая яичница. Но и здесь, обложившись рецептами и справочниками, удалось как-то выкрутиться. А самой сложной частью оказалось научиться прислуживать Андрею и его гостям, вместе с которыми он частенько заваливался домой. И главное здесь было в том, каковы эти Андреевы гости…

Они были своеобразные люди. Крайне своеобразные. В основном мужчины — женщин среди них Рита видела всего раза два, и то они производили впечатление запуганных, потертых, нанятых на один вечер статисток, которым не светит титул примадонны. А мужчины — в них было что-то особенное, то, что, вопреки внешней несхожести, сближало их всех, как бы стригло под одну гребенку. Одни выглядели так, будто вперлись в московскую квартиру из какого-то дикого леса, другие, напротив, казались королями в изгнании; одни могли нагрубить Рите, другие отличались изысканными манерами, но было в них что-то… одно и то же… одно… В те времена Маргарите Николаевне не приходила на ум поговорка «одним миром мазаны». А зря. В попытках определить, чем они по-настоящему занимаются, она ухватилась бы за возможность побывать на одном из таких вечерних приемов: с ее-то экономическим образованием она могла бы многое для себя прояснить. Но Андрей был против. «Солнышко, Рита, зачем тебе слушать наши скучные деловые разговоры, в которых ты все равно ничего не поймешь?» Поэтому роль Риты сводилась к формальному «Подай — принеси», ну и к заключительной части, когда гости напивались и принимались вести себя недостойным образом. Даже короли в изгнании превращались иногда в пьяных биндюжников.

Наверное, Рита могла бы взбунтоваться, прогнать тех из них, которые не лучшим образом влияли на Андрея. Но дело в том, что тогда вместе с ними этот дом пришлось бы покинуть и ей: Андрей не стерпел бы такого самоуправства. «Твой Геныч положил мне руку на талию!» — сперва возмущалась Рита, но, получив от Андрея хладнокровное: «Если даже не на талию, а ниже, ты должна терпеть и не чирикать», — пришла к закономерному выводу, что гости для него важнее, чем она.

Что ж, надо смириться. Она на самом деле любила этого человека. И, как всякая женщина, мечтала о том, чтобы у них получилась настоящая семья. Возникновение этой «настоящей семьи» (так же, как изгнание невыносимых гостей) связывалось в ее сознании с основанием собственной фирмы, которая будет приносить стабильный доход и откроет большое поле деятельности — для Риты и для Андрея. Для оптимизма имелись все основания: фирма, как спущенный на воду корабль, выруливала уже в воды отечественного бизнеса, но Рита все еще выжидала, боялась признаться Андрею в том, что она его обманула — против его воли продолжила заниматься делами, тогда как он ждал от нее совсем другого.

Женщина в его понимании должна лишь служить мужчине, обслуживать его, выполнять все его прихоти и желания. Теперь Рита ясно убедилась в том, во что раньше не хотела поверить. Ее Андрейка, ее несравненный капитан Дрейк, ее соблазнительный Дри-Дри многократно доказывал ей свою правоту в вопросе о роли женщины: и на словах, и — когда аргументы кончались — кулаками. Да, Рита никогда не поверила бы, если бы ей сказали, что она когда-нибудь станет терпеть побои от мужчины. Но это было так. Обнаружилось, что молодой человек, которому она доверяла — и которому, что обиднее, она доверилась! — агрессивен, озлоблен, брутален и не терпит иного мнения.

В сущности, ей следовало уйти от него уже тогда, когда он в первый раз начал ее избивать — не просто залепил пощечину, что можно было бы объяснить несдержанным взрывом чувства, а опрокинул на пол и принялся наносить точно рассчитанные болевые удары, словно врагу. Но за тем эпизодом последовало бурное примирение: Андрей на коленях умолял его простить, целовал руки, и она простила. А когда избиение повторилось во второй раз, они оба как будто бы уже привыкли… Нет ничего ужаснее вещей, к которым привыкаешь.

«Фирма, — повторяла Рита, как заклинание. — Фирма, фирма, фирма! Когда экономически все устроится, у нас с Андреем все будет по-другому. Он бьет меня потому, что срывает на мне злость, которую копит в процессе бизнеса. Неудивительно: это же для него трагедия — иметь дело с таким сортом людей, как наши гости! Когда я налажу дела в фирме, все будет по-другому…»

Это был третий вид проявления Ритиной наивности. И последний. Далее жизнь с присущей ей хирургической грубостью все расставила на свои места.

Началось все с полоски бумаги… Нет, началось все с Ритиных подозрений, что ей слишком долго уже не приходилось отправляться в аптеку за одной из разновидностей предметов женской гигиены, которые как раз тогда активно рекламировались по телевидению (и в газетах активно обсуждали, разврат это или нет). Не то чтобы Рита так уж бдительно следила за своими месячными, но такое долгое их отсутствие она смогла заметить, даже разрываясь меж двух половин своей жизни, в одной из которых она была бизнес-леди, в другой — домохозяйкой. Поэтому в аптеку она все-таки наведалась — но не за прокладками (в этом отвратительном слове Маргарите Николаевне всегда чудилось нечто сантехническое, представляющее ее самое в виде прохудившейся трубы), а за двумя мудреными полосками в коробочке, на которой было написано «экспресс-тест». Первую она загубила, не разобравшись в инструкции, зато со второй справилась на «отлично». И полоска показала… То, что должна была показать.

Иными словами, подтвердила худшие подозрения Риты. Или следует сказать «лучшие подозрения»? Только бывают ли подозрения — лучшими?

Во всяком случае, тогда, в туалете большой трехкомнатной квартиры на проспекте Мира, остолбенев с баночкой собственной мочи в одной руке и с бумажной полоской в другой, Рита меньше всего думала о радостях материнства. И даже вопрос: «Как с этим быть?» — не стоял на повестке дня. Она уже знала, что от этого ребенка — ребенка Андрея — она не избавится. Мысль, которую она наиболее четко сформулировала, выглядела следующим образом: «Надо ли говорить об этом Андрею?»

Логичная по форме — Рита настолько привыкла раздваиваться между домохозяйкой и бизнес-леди, что забывала порой, где же истинная она, — мысль при этом была абсолютно безумной по содержанию. Еще два, ну, три месяца, и скрыть увеличение живота от Андрея не удастся. А дальше? Нет, единственный выход — сказать все сразу и сейчас. Андрей, скорее всего, будет недоволен, он не любит возникновения новых проблем, но потом, наверное, обрадуется. Особенно если получится мальчик. Но надо же его подготовить… А как подготовить? И Рита выбрала способ, оказавшийся наихудшим. Она, применив узкопрактическое здравомыслие, сообразила, что у нее накопились для Андрея две новости. Одна крупная — ребенок, другая помельче — фирма. Лучше начать с той, которая помельче.

Андрей слегка удивился, когда, придя с работы (или из того места, которое он называл работой), застал дома богато накрытый стол и Риту, накрашенную по гостевому варианту.

— Я не говорил тебе, что приду с друзьями, ты перепутала, — сообщил он, рассеянно поцеловав Риту в щеку. Целовать измазанные помадой губы он терпеть не мог, даже запрещал ей пользоваться косметикой, когда предстояло остаться наедине.

— Я ничего не перепутала, — с достоинством ответила Рита. Сейчас она чувствовала себя очень сильной — сильной за двоих. — Нам надо с тобой поговорить, Андрюша.

— О чем, любимая? Хочешь получить еще денег на ведение хозяйства? Пожалуйста, дам, сколько тебе надо. Ни в чем себе не отказывай, купи красивое платье или, я не знаю, что там вам еще, женщинам, надо, сережки-висюльки какие-нибудь…

Рита отвела его руку, в которой он сжимал пучок стодолларовых купюр.

— Не надо, Андрейка. Ты у меня самый щедрый, я знаю. Но нам уже не надо ограничивать себя. У нас достаточно денег не только на висюльки, но и на новую иномарку.

— Ты о чем? — насупился Андрей.

Рита, не замечая его сдвинутых бровей, переполненная только своим внутренним настроем, в котором преобладал восторг, начала торопливо излагать историю своей фирмы, сколько сил она в нее вложила, и то, что фирма начала уже приносить доход… Андрей не дослушал.

— С кем ты спала ради этого? — грубо спросил он. Под кожей его лица перекатывались желваки, под рубашкой — бицепсы.

— Андрей, о чем ты говоришь? — возмутилась Рита. — Ты во мне сомневаешься?

— Я знаю, о чем я говорю! Чтобы женщина пробилась в бизнесе головой, а не сладким местом, — такого я еще не встречал. А ну, рассказывай! Быстро! Когда, сколько и с кем?

Рита по-прежнему не понимала, в какую угодила ситуацию. Перед ней был человек, которого она любила, и она пребывала во власти иллюзии, что если ему хорошенько все объяснить, то он все поймет, обрадуется ее радостью, и все недоразумения разрешатся, точно по волшебству.

— Ничего подобного не было! — Она повысила голос: во-первых, потому, что ее возмутило предположение относительно неверности, во-вторых, чтобы перекрыть голос Андрея, все еще выкрикивавшего обвинения. — Если совсем честно, у меня есть кое-какие доверенные люди, знакомые отца, которые объяснили мне, что к чему, помогли с документами… Но это не то, что ты подумал!

— Где эти документы? — неожиданно тихо и злобно спросил Андрей. Переход от крика к тихому звенящему шепоту был зловещим — до того, что у Риты сердце провалилось в пятки, скользнув мимо смирно ждущего своего часа эмбриона. В голосе Андрея звучала не злость, а именно злоба — неутолимая, как будто Рита не была ее объектом, а случайно подвернулась под руку. Тем страшнее было слушать этот шепот!

— Документы на фирму? — храбрясь, улыбнулась Рита. — Зачем тебе?

— Хочу посмотреть, кто спал с моей девушкой.

— Андрюнечка, ну я же тебе сказала…

Тогда он ударил ее. Не раньше и не позже. Выбрал момент, когда она, по своей привычке, чтобы уменьшить нервное напряжение, принялась вертеть в руке бокал на высокой ножке. Бокал взорвался, разлетевшись о ее грудь. Но осколки, игольчато взрезавшие кожу, — это было еще не самое худшее. Состоялось одно из расчетливых Андреевых избиений, к которым Рита пыталась приспособиться — и не сумела. Пыталась научиться во время них терять сознание, чтобы, по крайней мере, легче переносить боль — и не сумела тоже. Если избавиться от боли не получалось, следовало сделать ее минимальной, а для этого — ни в коем случае не сопротивляться: сопротивление пробуждало в Андрее зверя, маньяка, убийцу… Так и во время этого сеанса демонстрации силы она постаралась вести себя по линии наименьшего сопротивления: упала на пол и скорчилась, защищая лицо и живот. Живот удалось спасти. А вот нос, по которому пришелся удар, ответил ручьями крови. Вот уж не подумала бы, что нос может лопнуть, как спелый помидор! А хруст выворачиваемой руки она слышала как бы со стороны, по радио, и успела еще подумать: «Наверное, кость сломал», — прежде чем вспыхнула боль, все вокруг себя озарив электрической ясностью…

Избив ее, Андрей убежал из квартиры, закрыв ее на все замки, наверное, для того, чтобы она не выбралась. Но Рита давно сделала себе дополнительные ключи и, открыв дверь, сумела выползти на лестничную площадку. К соседям обращаться она не захотела: насколько она успела понять, соседи относились к Андрею и его гостям недоброжелательно. Можно себе вообразить, как они отнесутся к его девушке, к тому же окровавленной, еле держащейся на ногах! «Надо идти на улицу, к обычным прохожим. Они тебе помогут», — сказала себе Рита и, пошатываясь, держась за перила, на которых оставался кровавый след, принялась спускаться по широченной лестнице, кропя ее алыми густеющими каплями из носа.

В больнице, куда Риту отвезли на «скорой помощи», к избитой девушке отнеслись не слишком сочувственно: хорошо и богато одета, а морда в крови и рука сломана, — это чем же таким она занималась, позвольте вас спросить? Рита стойко придерживалась версии, что ее избили неизвестные на улице, где она ждала своего знакомого, почти жениха. С этой версии не смог ее стронуть даже милиционер, который ходил к ней первые три дня и уговаривал написать заявление против истинного виновника трагедии.

— Послушайте, милая моя, прекратите морочить мне голову! — устало твердил милиционер. На этого жирного неопрятного дядьку в форме под белым халатом Рита из-за белой занавеси своих повязок выглядывала с недоверием. — Как будто мне не ясно, что это типичное семейное насилие. Знаете, сколько я их перевидал? У-у-у! И хотите хороший совет?

— Мне непонятно, о чем вы говорите, — стояла на своем Рита Ганичева.

— Ага, не хотите, значит, ничьих советов. Думаете, вы на свете самая умная, остальные лаптем щи хлебают. Пожалуйста, думайте на здоровье, но совет я вам все-таки дам. Не зря восемнадцатый год в милиции работаю. Не жалейте вы этого вашего красавца…

— Никого я не жалею! — выкрикнула Рита, невольно приложив правую, незагипсованную, руку к лицу: при слове «красавец» все раны заныли с новой силой.

— А вот это зря. Себя вам, милая, пожалеть необходимо: если вы собираетесь жить с этим человеком дальше, значит, передайте вашим друзьям и родственникам, пусть собирают вам на венок. А если вы не самоубийца и решитесь все-таки его бросить, от всей души советую пожалеть ту несчастную, которая подвернется вашему красавчику после вас. Я знаю, о чем говорю: такие люди не останавливаются. Они измываются над жертвами до тех пор, пока не доходят до убийства. Частенько, если жертва от них ускользает, они впадают в раж и уже намеренно ищут способ осуществить над ней смертный приговор. В ваших интересах, чтобы этот молодчик попал на скамью подсудимых.

Рите был противен этот милиционер, его рыхлые сизоватые щеки, его трясущийся живот, пятна пота, которые проступали на его милицейской форме под накинутым поверх нее белым халатом. Но, отрешившись от его неприятного вида, доводы милицейские она крепко обдумала, ворочаясь под больничным одеялом, пахнущим гноем и мочой. Что бы ни говорил Андрей насчет женских способностей зарабатывать деньги головой, логическое мышление Рите Ганичевой было присуще в полной мере. И сейчас, когда ее голову не кружил любовный дурман, улетучившийся где-то посередине забрызганной ее кровью лестницы, вот что предложила логика.

Во-первых, к Андрею она не вернется. Даже для того, чтобы забрать вещи. Она не самоубийца и становиться ею не собирается. Лучше, чтобы Андрей вообще ничего больше о ней не знал.

Во-вторых, фирма ее растет и развивается, а это главное. Полгода ее существования ясно доказывали, что ей суждено надежное будущее. Рита докажет Андрею… нет-нет, ведь она собиралась никогда больше не видеться с Андреем… она докажет себе, что женщина способна заниматься бизнесом не хуже мужчин. А то и лучше.

В-третьих, что делать с ребенком, который, уцелев от избиения, продолжал расти где-то в темной, самой Рите неведомой глубине таинственного внутреннего органа? Логика подсказывала, что лучшим выходом из ситуации был бы аборт. Но вот здесь-то Рита восстала против собственного вывода. Помимо логики, существует еще что-то, и это что-то называется женской натурой. Все-таки она любила Андрея (лучше так, в прошедшем времени), им нравилось заниматься любовью, они переживали мгновения обоюдной страсти, а от этого получаются хорошие красивые дети. У нее будет именно такой ребенок. Ради этого ребенка Рита костьми ляжет, а добьется, чтобы фирма приносила стабильный доход. Она даст своему ребенку все, что может, а он будет ее крепко-крепко любить, потому что какое же дитя не любит свою маму?

О собственной маме, однако, Рита не могла вспоминать без скрежета зубовного. Опять начнется воспитательный нудеж на тему: «Ты меня не послушалась, а я, как всегда, была права…» Несмотря на все это, обстоятельства заставляли засунуть гордость в… в самый дальний карман и возвратиться в покинутый с такой фанаберией отчий дом — со сломанным носом (спасибо хирургам, отломки сопоставили безукоризненно) и без вещей (английского чемодана клетчатого жалко, который отец из-за границы привез, ну и колечка с бриллиантом, Андреева подарка, да уж черт с ним со всем). Рита держалась напряженно. Но мать повела себя лучше, чем она ожидала: не попрекнула блудную дочь безрассудством, не припомнила брошенного напоследок оскорбления, а обняла свою возвращенную девочку и с облегчением всхлипнула, приговаривая: «Все будет хорошо, Ритонька, все будет хорошо». Всплакнула и Рита, чувствуя, как блаженно отмякает что-то внутри, будто, намерзнувшись в зимнем лесу, она вдруг погрузилась в горячую ванну. Тому, кто сидел у нее в животе, пока еще плоском, она чувствовала, тоже стало хорошо. Впервые за время, прошедшее с избиения, у Риты возникла уверенность, что втроем они все преодолеют и со всем справятся…

Мать-атаманша компании «Подмосковье-агро», хищная Щучка, хитрая и безжалостная Маргарита Николаевна Ганичева вспоминала ту юную и наивную Риту с некоторым раздражением. Если бы она не была в свое время такой дурой и не вляпалась в эту любовную связь с человеком, который теперь встал ей поперек пути, все было бы проще… Или труднее? Может быть, то, что они когда-то были близки, сегодня поможет ей разрулить сложную ситуацию в бизнесе?

Маргарита Николаевна вздохнула. Напрасные надежды! Сегодня она уже не имеет права на наивность. Давняя любовь, совместные воспоминания — все эти уси-пуси могли бы растрогать кого угодно, только не Андрея. В том, что касается бизнеса, он был и, судя по всему, остался зверем. И не только в том, что касается бизнеса. Рентгеновский снимок Маргариты Николаевны до сих пор свидетельствовал об этом достаточно красноречиво.

А если возникнет новое любовное приключение, пикантное обострение давно угаснувших чувств? В конце концов, не так уж она плоха: слегка располнела, что правда, то правда, зато регулярно посещает косметолога, следит за волосами и ногтями, на лице — ни морщинки… Для женского самолюбия Маргариты Николаевны был бы лестным такой вариант. Однако умение просчитывать варианты, столь часто выручавшее ее, подсказывало, что эта линия нападения — проигрышная, рассчитывать на нее не следует, чтобы не унизить себя.

Остался у нее и еще один козырь — незадействованный. Тот, который она в том незабываемо жарком месяце унесла в животе от Андрея, так и не сказав любимому, что он — отец… Но логика просчета вариантов трезво выдала, что, если бы Андрей тогда и знал о будущем ребенке, это не удержало бы его от побоев. И если он до сих пор не обзавелся детьми, значит, он в них ничуть не нуждается.

Но тем не менее попробовать стоило. А вдруг?

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ И СТРАННАЯ ПАРА. ПЕРВОЕ СОПРИКОСНОВЕНИЕ

В первый раз Турецкий увидел их на выезде из двора здания Генпрокуратуры. Точнее, тогда он не называл их этим многозначительным словом «они» и уж подавно понятия не имел, что «они» сыграют важную роль в недавно открывшемся этапе его жизни. Садясь в машину, он думал о запутанных подмосковных тяжбах, а еще о том, что солнце светит совсем по-весеннему, но не греет ни хрена, а значит, зима, как и в прошлом году, затягивается. Определенно погода сошла с ума! Но глаза его при этом оставались глазами следователя, то есть машинально подмечали и фотографировали все вокруг: ряд заползающих на тротуар автомобилей, старушку, которая, покачнувшись на льду, едва не потеряла целлофановый пакет с изображением тигра и надписью «Animal Friend» (тигр — друг человека, что-то в этом роде)… И — их. Эту парочку — потому что очевидно было, что этих людей свела вместе не случайность, а необходимость… Личная? Или профессиональная? Об этом Турецкий поразмыслит на досуге. Позже. А сейчас он про себя отметит, что, вопреки современному прикиду, в парочке есть что-то явно устарелое, в стиле ретро, словно они сбежали со страниц журнала «Советский экран». Может быть, это ощущение порождали тонкие, тщательно подбритые параллельно губам усики мужчины? Он был брюнетом, с гладко зачесанными на косой пробор глянцевыми волосами; глаза узковатые, нижние веки — неприятно набухшие, словно под них вставлены желтовато-белесые валики. Одет в длиннополое черное пальто, шея обвязана пижонским белейшим шарфом, кисти на концах которого выглядывают где-то на уровне колен. Перчатки, брюки, теплые ботинки — все черное, щегольское. Также элегантно выглядела его подруга — блондинка, к которой первым делом привлекал внимание узел светлых волос на ее затылке, над самой шеей. Помнится, во времена молодости Александра Борисовича такие узлы женщины сооружали, прикрепляя под волосы консервную банку, и он невольно задался вопросом, насколько продвинулась технология подобных причесок с пятидесятых — шестидесятых годов — данный узел размерами скорее соответствовал пластмассовым коробкам, в которых продают компьютерные диски. Коричневая дубленка до пят со светлой меховой оторочкой обрисовывала все изгибы высокой тонкой фигуры. На ногах — остроносые сапожки с узорами. Мгновенно, с отработанной долгими годами пристальностью, Турецкий вобрал в себя все подробности внешности этой парочки, чтобы в следующую минуту выбросить ее из головы. Требовалось следить за дорогой: тучи машин в центре столицы не позволяли расслабиться.

Немало у Александра Борисовича было и других поводов поразмыслить. Некоторое время назад он докладывал Косте Меркулову о небезынтересном досье, которое собиралось у его группы против «Русского земельного фонда». А сегодня Костя заговорил об этом сам. И как заговорил!

— Саша, у тебя есть доказательства криминальной деятельности «Русского земельного фонда» и других?

— Прямых? Пока не получил. Так, наметки… А что, Костя, они появились у тебя?

Константин Дмитриевич вздохнул. Очень немолодой человек. Очень опытный. И очень, очень усталый.

— Мафия — это сращение криминальных и властных структур, — изрек он, словно бы и не обращаясь к Турецкому, пристально глядя перед собой в пустоту. — И властных! — повторил он, поднимая указательный палец, точно восклицательный знак. — Не хочу тебя пугать, Саша, но я ощущаю на себе давление, вызванное твоей прокурорской проверкой. Колоссальные деньги лежат в земле Московского региона, и кому-то очень не хочется, чтобы ими пользовались честно… Как твой друг, я обязан тебя об этом предупредить. Как твой начальник, я заинтересован, чтобы твоя бригада работала с полной интенсивностью. Эти ушлые земельные олигархи не уймутся, пока мы их не остановим.

— А что же «Русский земельный фонд»?

— Да… так что же «Русский земельный фонд»?.. Один из многих. Но я доверяю твоему чутью. Боюсь, первые признаки давления я обнаружил, когда ты доложил мне о деятельности этого фонда. Если это так, Андрея Акулова следует разоблачить как можно скорее.

Турецкий не сказал Косте Меркулову, что с «Русским земельным фондом» связано еще некое негладкое обстоятельство, которое непонятно как трактовать. В своем противостоянии с фирмой «Подмосковье-агро» как раз Акулов во всеуслышание заявил, что его травят, на него оказывают давление. В доказательство этого Акулов привел тот факт, что его адвокат Елизавета Карева бесследно исчезла накануне очередного слушания дела в Арбитражном суде. Надо выяснить: исчезла адвокат Карева или нет, а если и впрямь исчезла, то что с ней случилось? А то как-то сомнительно выходит, словно в старом анекдоте: то ли он украл, то ли у него украли, но в любом случае репутация подорвана…

Обо всем этом и думал Александр Борисович за рулем своей машины. А вот о своеобразной ретропарочке, мелькнувшей перед его глазами, совсем не думал.

АНДРЕЙ АКУЛОВ. ОРИГИНАЛЬНАЯ ТОЧКА ЗРЕНИЯ НА СТЕРВ

Насколько же все-таки отличаются друг от друга мужчина и женщина! В самом деле, поверишь досужим журналистам, которые пишут, что существа эти — с разных планет… У Маргариты Николаевны Ганичевой, едва она услышала имя Андрея Акулова, сердце рухнуло куда-то вниз, блаженно, страдальчески и обмирающе. Что же касается виновника этих давних, но незабываемых девических переживаний, он едва мог вспомнить, перебрав длинный список своих кратко— и долговременных подруг, кто такая Маргарита Ганичева. А когда наконец вспомнил, скептически хмыкнул: а, Рита, с которой он жил на проспекте Мира возле ВДНХ! Следовало ожидать, что с возрастом из нее образуется первоклассная стерва: она и тогда, даже уверяя, что любит, что дышать без него не может, проявляла задатки стервозности. Но, в общем, это не тот противник, которого нужно принимать во внимание. Тогда он с ней справился, едва она посмела сесть ему на голову, справится и теперь. В том, что основная цель Риты Ганичевой заключалась в том, чтобы сесть ему на голову, он не сомневался: а чего же еще эти женщины хотят от мужчин? Все разговоры о любви, о верности — всего лишь изощренное средство, чтобы привязать мужчину к себе. Зачем им это? Все затем же, чтобы заставить мужчину на себя работать и обеспечивать свои прихоти. Они же все страшно ленивые и корыстные. А если работают, то только для того, чтобы показать, какие они незаменимые, как у них благополучно продвигается карьера, чтобы опять-таки взять над мужчиной верх. Потому что их главное желание — власть над мужчиной. Исподволь или грубо, мытьем или катаньем, но сделать так, чтобы она была в доме царицей, а мужчина вилял перед ней хвостом и приносил в зубах зарплату и домашние тапочки. Врут те, кто говорят, что семья — место отдыха: семья — это поле боя! Зазеваешься — башку на хрен оторвут. Поэтому надо не зевать, постоянно держать ухо востро, своевременно окапываться и обзаводиться бронежилетом. Ну а если уж средства обороны не помогают, приходится ввязываться в ближний бой… Этим премудростям Андрея научил отец, Василий Савельевич. Не словами — этот кряжистый рабочий, перебравшийся в столицу из сибирского Красноуфимска, не был спор на слова, — а исключительно собственным примером. Тем, как он держал в кулаке женщин — мать Андрюши и его старших сестер. Постоянная ровная строгость — вот был его принцип. Члены семьи занимали свои раз и навсегда отведенные им места — сидели на этих местах, точно дрессированные тигры на цирковых тумбочках или, лучше сказать, тигры в клетках. Пока ты в клетке и смирно себя ведешь, тебя никто не трогает, ты имеешь право на бесплатное питание. Если беспокоен, бьешь себя по бокам хвостом, грызешь прутья или, того хуже, пытаешься подцепить лапой защелку, на которую заперта снаружи дверь клетки, — лишаешься питания. В самых тяжелых случаях получаешь по морде. Андрей Акулов неоднократно наблюдал, что отцы его однокашников и взрослые соседи по рабочему общежитию — клоаке, пропитанной запахами неисправной канализации и нездоровой кухни, завешанной стираным-перестираным тряпьем — дерутся, когда пьяные. Это лишало их права на мужественность в его глазах. Отец, Василий Савельевич, если выпивал рюмочку с устатку, рук не распускал: настоящие мужчины пьют для удовольствия, а не затем, чтобы демонстрировать дурацкую, как у петухов, боевитость. Свои показательные возмездия осуществлял всегда в трезвом виде, отдавая себе, так сказать, полный отчет. Дурищи эти, сестры Андрюшкины, после того, как натворят чего-нибудь, прятали синяки под длинными рукавами кофт, наглухо застегивали верхние пуговки. А мамашу два раза отвозили в больницу. Но она на Василия Савельевича не жаловалась. Нет, не жаловалась. А на что жаловаться? Ну, поучил супруг уму-разуму, разве же это повод, чтобы вмешивать милицию в семейную жизнь! Мамаша семейную жизнь понимала правильно, в отличие от тех прошмандовок, которые чуть что — в партком. Правда, и стерва была порядочная. Всякая женщина — стерва. Учи ее, учи, даже к старости не выучишь.

Эта Рита на него тоже не нажаловалась. Ну да он и не боялся. Время было уже не такое, чтоб бояться. А если бы нажаловалась, себе хуже сделала бы. Андрюша в то время уже водился с серьезными людьми, такими, у которых милиция сидела в кулаке и не чирикала. Иначе откуда бы у паренька с рабочей окраины взялась трехкомнатная квартира в отличном доме? Разве квартиры, машины и «бабули» раздают за красивые глаза? Глаза у Андрея всегда были красивые, что верно, то верно. Наградили родители. Но в придачу наградили еще сообразительностью, позволявшей просекать фишку, где привольнее бегать и где больше мяса. Молодой тигр вырвался из клетки, вопреки защелкам и хлыстам. Не захотел, вроде Василия Савельевича, за гроши горбатиться. Не то время… Время наступало — для него. Для таких, как он. Молодого тигра подобрали, пригрели, рассчитывая на его когти и зубы. Оказалось, получили больше, чем рассчитывали: у тигра была еще и отличная голова. В совокупности это образовывало гремучую смесь, перед которой склонялся криминальный бизнес. Акаким он еще в те годы мог быть? Андрей отлично овладел приемами экономического давления. А внеэкономическому давлению его и учить не пришлось — сказывалась школа Василия Савельевича.

Он успешно продвигался вперед! И Рита была важным этапом на пути продвижения — красивая, образованная, отец ее, хоть и покойный, был важной шишкой… Честно говоря, он сам тогда слегка потерял голову. Он хотел ее ночами напролет, как с дуба рухнутый, — так ведь она знатная цаца была! Такие ему еще не встречались. Все остальные по сравнению с ней выглядели и вели себя как дешевки. А она была — куда там, алмаз! Ему нравилось ее одевать, украшать, как елку. Он, пожалуй, был не против даже расписаться с ней: конечно, он считал, что молод еще вешать хомут на шею, но если бы она настаивала, то пожалуйста… Еще немного, и сбылась бы для нее заветная мечта всех женщин. Чего бы он не совершил для нее? Жила бы в тени мужа, состоятельного, удачливого и — чего там стесняться — не топором деланного, на всем готовом, все ее желания исполнялись бы… От нее требовалось одно: признать в нем победителя. Не перечить. Усвоить правила игры и исполнять их во что бы то ни стало. Помочь ему на его трудном пути. А он бы с ней расплатился сполна, получив все, чего хотел добиться.

Так нет же! Все фанаберия дурацкая. Видно, покойный батька Риткин был слюнтяй, не смог указать своим женщинам правильное место. А это уже хуже некуда. Женщина — она вообще-то всегда стерва, но если ей с самого начала указать правильное место, потом легче ее на это место загнать. А Рита ни с кем и ни с чем не считалась, кроме собственной персоны. Гостей его принимала с неудовольствием, после нос воротила от них… Знала бы, сука драная, от каких людей нос воротишь! Тогда он не имел права ей объяснить, какие это люди: потом, если бы стала его женой, узнала бы сама все в свой срок. А не стала, так и до свидания. Еще лучше, что не совершил ошибки, привязав себе к ноге это каторжное ядро в виде Ритки. Ведь, будь они расписаны, она бы это дело так не оставила, попыталась бы стребовать с него в разводе на полную катушку. Он, конечно, нашел бы, чем ее поприжать, но ведь силы пришлось бы тратить, нервы, а он не железный, у него работа трудная…

Нет, такая жена ему не нужна. Как только услышал о бизнесе, понял — все. Пытается взять над ним верх. Эту дурь из женщин надо выбивать сейчас же, и больно. Не подействовало. Вместо того чтобы понять и принять правила игры, она ушла из его дома со всей своей дурью. Понесла свою дурь по жизни дальше. Вообразила, что равна мужчинам, что способна играть с ними по их, мужским, правилам, а в бизнесе других нет… До сих пор эта штука работала: видно, попадались ей на пути одни хлюпики, пасовавшие перед бабьим истеричным напором. Зато теперь не на такого нарвалась! Он ее вышколит. Хотя время упущено. Не ушла бы от него тогда, сейчас была бы умней.

А сам Андрей набрался ума, и не соблазнить его теперь ни огненными глазками, ни грудью-буферами, ни упругой задницей, ни претензией на интеллектуальность. В свое время не женился, и очень хорошо. Это серым крысам, из тех, которые тащат крошки с чужого стола в свою крохотную норку, греет душонку наличие крысихи и пищащего выводка. Тиграм семья не нужна: тигр свободен, он бродит один, готовый взять мимоходом любую самку, каждая из которых истекает томлением по нему, и двигаться дальше, туда, откуда доносится запах свежего вкусного мяса. Охота — вот главное наслаждение. По сравнению с удачей в охоте отступает даже секс.

Эти мысли приносили Андрею чувство удовлетворения: они доказывали его необычность. Видно, с самого начала он принадлежал к избранным. От старших друзей он неоднократно слышал, что истинный вор в законе (таких уж не осталось) не должен во всю свою жизнь делать трех вещей: жениться, работать и ходить под звездой — то есть служить в армии или милиции. Андрей — не вор в законе, но в остальном все признаки сходятся: ни одним из этих низменных состояний он себя не запятнал.

Нет, кое в чем Андрей Васильевич способен похвалить бывшую любовницу: хоть и баба, а соображает. Тоже нащупала золотую жилу в виде земель Московского региона, где полученная от покупки выгода составляет тысячу процентов от вложенного капитала. Это ж немыслимые деньги! А все-таки сказалась бабья ограниченность: дальше ферм и сельхозугодий ее планы не пошли. Известно, что женщины — существа инертные: предпочитают обращаться с предметами этого мира так же, как обращались до них, предпочитают привычку эксперименту; словом, пороха не выдумают. Другое дело — Акулов: он мыслил дальновиднее, начиная бурное строительство элитного жилья вокруг Москвы. Ради этого он скупает, а то и с помощью бандитов отнимает земли у крестьян Подмосковья. Прибыль все окупит. Игра стоит свеч! А Ритка останется ни при чем. Он — Акула, она — Щучка: последнему дурню понятно, какая рыба крупней.

В таком расположении духа Андрей Васильевич Акулов услышал от секретаря, что с ним хочет говорить Маргарита Николаевна Ганичева. Он лениво взял трубку, рассчитывая услышать либо угрозы, либо слезные просьбы вспомнить об их общем прошлом, — чего еще ожидать от стерв с их куриными мозгами! Но действительность воображаемая не совпала с действительностью настоящей. Рита Ганичева все еще, спустя столько лет, способна была кое-чем удивить несостоявшегося мужа: тон ее оказался сухим и деловым. Без угроз, без предисловий она проговорила, что у нее есть кое-какие факты, которые она чувствует себя обязанной предъявить раньше, чем оба они ввяжутся в решительную борьбу за вожделенные земли Горок Ленинских.

— Ошибаешься, Маргарита Батьковна, — с удовольствием выдал Андрей, хотя отчество ее сию секунду слышал и не забыл. — Я в нее уже ввязался. Раньше тебя, дорогуша. Предупреждаю по-доброму: отойди в сторону, не то зашибет.

Однако не стал спорить с бывшей возлюбленной, некогда обустраивавшей его быт в квартире возле ВДНХ, и назначил встречу. В укромном месте, за городом. Небезынтересно будет взглянуть, какие там факты держит в загашнике Рита. Что бы там она ни приготовила, ей не отвратить его от намеченной цели. И если надеется запугать, пусть выбросит эту мыслишку из своей непросторной черепной коробочки. На любые факты у Андрея Акулова найдутся свои аргументы.

АЛЬБИНА ГОРЕНКО. ОКАЗАНИЕ ПОМОЩИ НУЖДАЮЩИМСЯ

Он встретился Альбине Игнатьевне Горенко в три часа дня, когда она возвращалась из ближайшего продуктового магазина. Обычно бывшая солистка Московского театра оперетты зимой делала покупки с тем расчетом, чтобы хватило на неделю (чтобы пореже выползать на эти заснеженные, скользкие, враждебные пенсионерам и инвалидам улицы), но сегодня выдался особый случай: завтра должна приехать сестра покойного мужа, для которой Альбина Игнатьевна неизменно пекла торт по своему семейному рецепту, а, как на грех, обнаружилось, что в доме кончились яйца. Не то чтобы совсем нечем было накормить гостью, но торт — это была установившаяся традиция, а Альбина Игнатьевна привыкла следовать традициям. К тому же ее в последнее время так редко кто-то навещает… Пришлось бежать в ближайший супермаркет, который Альбина Игнатьевна обычно не жаловала по причине его дороговизны, но времени для поездки на рынок не оставалось. Возвращалась довольная, бережно неся в целлофановом пакете, оберегаемом от сотрясений, плотно упакованный десяток яиц. Вот тут-то она и заметила мелькнувшую в направлении подвальной отдушины тень с пушистым хвостом. «Кс-кс-кс!» — позвала Альбина Игнатьевна. В ответ раздался густой рык: «Мр-р-ря!» — и кот возник перед ней возле двери подъезда, позволяя себя разглядеть во всей первозданной красе. Полудомашний зверь: рваная морда и тугие мускулы, перекатывающиеся под тигровой шкурой, свидетельствовали о дикости, а от домашнего любимца в нем задержалась потребность откликаться на «кс-кс-кс». И доверие к людям. По крайней мере, Альбина Игнатьевна внушала ему доверие.

— Котик, какой же ты хороший… Пойдем со мной, — попросила Альбина Игнатьевна.

И кот пошел с ней. Проследовал через внутренность подъезда, вызвав одобрительную реплику консьержки «Ух ты, до чего страшен!», безбоязненно вошел в лифт, виясь вокруг варикозных ног той, которую сразу признал за хозяйку. «Неужели?» — с робкой надеждой подумала Альбина Игнатьевна. Она всегда любила кошек, но на кошек ей не везло.

Своего первого котенка она подобрала тоже на улице, когда ей было шесть лет. Котенок был маленький, дымчатый, сидел среди сугробов на задах дровяного сарая (в те годы немало московских домов отапливалось дровами) и мяукал, треугольно раскрывая розовый ротик. Проваливаясь в снег по самую пуговку, на которую застегивалась ее вязаная шапочка под подбородком, Аля побежала спасать кису. Котенок бросился наутек от нежданной спасительницы, но дети — существа проворные, и кончилось тем, что Аля, упав на живот, схватила маленькую живую игрушку. Родители не были в восторге, когда дочурка заявилась домой вся в снегу и с котенком (коммунальная квартира, соседи могут протестовать!), но мама что-то тихо сказала папе, и котенок был оставлен. Весь вечер Аля его гладила, возила перед ним по полу бумажный бантик на нитке, который он ловко цапал передними лапками с растопыренными коготками, наблюдала, как он лакает из блюдца молоко, удивительно скручивая в трубочку шершавый язык. Заснула она счастливая. А назавтра… назавтра с утра обнаружилось, что котенка в квартире нет. Родители, испытывая Алин шквал слез, стойко держались легенды, что котенок просился на улицу и его пришлось выпустить. Еще неделю Аля искала его по всем окрестным дворам, но не нашла. Все последующие годы жизни она надеялась, что дымчатому котику или кошечке подвернулись хорошие хозяева, лучшие, чем девочка, которая так горевала о пропавшем маленьком друге.

Много лет спустя она, приобретающая известность актриса и обладательница хотя и маленькой, но собственной квартиры, остановилась у метро умилиться на котят, которые выглядывали из плетеной корзины. «Смотрите, какая очаровательная кошечка, черепаховый окрас, отдаю в хорошие руки», — заискивающе произнесла державшая корзину пожилая женщина. Это плюс детское воспоминание решило дело, и черепаховая кошечка водворилась в квартире Альбины Горенко, как у себя дома. Вскоре выяснилось, что содержание животного — дело трудоемкое и ответственное, сопряженное с бесчисленными неприятностями. У Альбины был взлет карьеры, совпавший с романом с одним знаменитым режиссером, ее целыми днями не бывало дома. В отсутствие хозяйки кошка, оказавшаяся темпераментной особой, развлекалась как хотела, а с человеческой точки зрения, пакостила: сбрасывала на пол цветочные горшки и забытую на столе посуду, драла обои и занавески. Когда квартира, обставленная с таким тщанием, превратилась в гадюшник, Альбина задумалась о том, что с ее образом жизни она вряд ли может позволить себе кошку. Она не в состоянии о ней заботиться, она даже имени ей не придумала: «Кс-кс, иди кушать», — вот и весь разговор. И все-таки ей было жаль питомицу. Несмотря на то что режиссер вопил как резаный: «Усыпить эту тварь!» — после того, как кошка нагадила ему в жутко дорогие, за границей купленные немецкие ботинки, у Альбины не поднялась бы рука обречь здоровое животное на смерть. Поэтому она бегала по театру, как идиотка, всем предлагала свое сокровище, пока наконец не сплавила билетерше Марье Тимофеевне, восьмилетняя внучка которой моментально влюбилась и в черепаховый окрас, и в темно-желтые, почти карие, раскосые, как у египетской красавицы, глаза. Кошка получила нормальное кошачье имя Мурка, родила котят и стала такой спокойной, гладкой, толстой — заглядение! Не кошка, а матрешка! Альбина потом даже жалела, что ее отдала, тем более что с режиссером у них все равно не склеилось. Альбина мечтала хотя бы забеременеть от него, чтобы в ее маленькой квартирке завелись дети — эти маленькие сумасшедшие розовые зверьки, которым все прощается, как бы они ни пакостили, и которых ни один жестокий человек не предложит усыпить. Но и ребенок не хотел завязываться в ее до седьмого пота натренированном теле, изнуренном репетициями и танцевальными упражнениями — дети, знаете ли, предпочитают выбирать убежища помягче.

Ну а потом, в самый лучезарный период ее биографии, эти наполненные спокойной поздней любовью восемнадцать лет, почему она не завела кошку? Неужели Лешик стал бы возражать? Нет, хоккеист Хомяков одобрил бы, даже если бы она привела домой бродячее животное — в конце концов, она и его, фактически беспризорного, подобрала и выходила. У них все началось с курортного романа — не вполне классического, так как Хомяков не тащил ее в койку, а, наоборот, куксился и хандрил. После серьезной травмы позвоночника на льду его настигла другая, моральная травма: жена ушла, оставив записку, что не обязана тратить лучшие годы на инвалида. Альбина Игнатьевна, как раз месяц назад получившая звание заслуженной артистки и в придачу массу завистников, которые считали, что ради нее их обошли, переживала тоже не самый веселый этап своей жизни, и депрессия Хомякова, с которым она ожесточенно спорила, прогуливаясь по курортным терренкурам, поначалу здорово выводила ее из себя. Зато потом обнаружилось, что минус на минус дало плюс… Да, так почему было не завести кошку? Не приходило в голову: они с Лешиком были так переполнены друг другом, что их не тяготило отсутствие детей, общих друзей, домашних животных. Единственным человеком, вторгавшимся извне в их счастливый мирок, была Лешикина сестра, игравшая до некоторой степени роль свирепой свекрови… Валя, считавшая, что актриса (в ее устах это звучало как «проститутка») не пара ее брату, попортила Альбине Игнатьевне немало нервов, зато, лишившись дорогого человека, обе женщины сблизились. Для кого еще, спрашивается, Альбине Игнатьевне печь торт? Кого ей, спрашивается, вообще кормить? Разве что этого полосатого мускулистого бандита с пушистым хвостом… если приживется.

Лифт мягко, без сотрясений, довез Альбину Игнатьевну с котом на ее четырнадцатый этаж и услужливо пискнул перед тем, как отодвинуть дверь. Кот сперва опасливо высунул за пределы лифта усатую морду, неоднократно сталкивавшуюся с неприятностями, а потом, положившись на опыт Альбины Игнатьевны, вслед за ней целиком выбрался на лестничную площадку. И тут же настороженно припал на все четыре лапы, тревожно ощетинивая вперед усы… В первую секунду Альбина Игнатьевна подумала, что животному не понравилось новое место, в следующую секунду посмотрела туда же, куда и он, — и временно забыла о коте. Человеческое тело, распростертое на лестничной клетке, — весомый повод для беспокойства. Человек был одет в расстегнутую дубленку и выглядывающий из-под нее дорогой коричневый костюм. Кроме того, он был рыжеват, лысоват, полноват, с ленинской бородкой… В описании примет не было необходимости, так как Альбина Игнатьевна сразу узнала лежащего. Это был ее сосед Игорь Лейкин — отчество было ей неизвестно, поскольку молодящийся живчик пятидесяти лет настоятельно просил, чтобы она называла его не иначе как Игорем. Это как нельзя лучше вписывалось в его энергичный, не склонный к длиннотам западный стиль.

Годы, в течение которых Альбина Игнатьевна по необходимости следила за физическим состоянием Лешика, наделили ее навыками медсестры. Опустившись на колени рядом с телом (кот по-прежнему занимал выжидательную позицию), она решительно пощупала пульс — сперва на шее, отодвинув модный шарф с черно-белыми квадратиками, потом на запястье. Игорь Лейкин был бледен, глаза закрыты, губы синеватые — но пульс есть, а значит, не все потеряно. «Сердечный приступ», — с высоты своих медицинских познаний подумала Альбина Игнатьевна. То же самое она сказала по телефону, вызывая «скорую помощь». Первым делом она, конечно, несколько раз дилинькнула в дверь лейкинской квартиры, но жены Игоря, Марины, очевидно, не было дома, и пришлось звонить от себя. Вызвав «скорую», Альбина Игнатьевна сообразила, что консьержка может не пропустить медиков, долго и дотошно допрашивая, кто они, зачем и куда, — и позвонила еще и вниз, на вахту.

Выполнив все эти необходимые действия, она испугалась: где же кот? Неужели удрал? Где его теперь искать? Напрасен был ее испуг: кот вслед за ней просочился в ее квартиру и даже устроил себе здесь прописку, вонюче брызнув из-под хвоста на обои. Вздохнув, Альбина Игнатьевна не стала читать ему лекцию о правилах хорошего тона, а полезла в холодильник за банкой сайры, которую вывалила на кофейное блюдечко и поставила на кухонный пол. Кот накинулся на сайру с голодным ожесточением. Он поглощал ее, как бульдозер землю, он жрал, зарыв в блюдечко морду, так что одни усы торчали, он расправлялся с пищей, урча и рыча. Лопатки ходуном ходили вверх-вниз под полосатой шкурой, ошметки консервированной рыбы усеяли пол вокруг блюдца. Альбина Игнатьевна, умилившись, подумала, что кот чем-то напоминает ей покойного Лешика: с грубоватыми манерами, некрасив, но есть в нем некое мужественное обаяние… С одним, но главным отличием: Лешик не уподоблялся коту, гоняющемуся за всеми встречными кошками, он был верен сначала первой жене, потом ей. Зато Игорь Лейкин — вот кто настоящий похотливый мартовский кот! От такого количества приключений неудивительно, если в его возрасте инфаркт случился!

Альбина никогда не предпринимала попыток раскрыть глаза на поведение мужа Марине, сумрачной горбоносой женщине, похожей на грузинку. Если жена не знает об изменах мужа, вмешательство посторонних может смертельно ранить ее; если знает и прощает, тем более бессмысленно вмешиваться. А вот тех молоденьких дурочек, с которыми она видела Игоря Лейкина то в его машине, то вблизи дома, она безумно жалела, вспоминая свои отношения с режиссером, который тоже был женат и разводиться, как выяснилось впоследствии, не собирался, невзирая на все заверения, что он там ей молол, чтобы подольше удержать. С одной из лейкинских пассий — миниатюрной, одетой в белое блондинкой, напоминающей Дюймовочку в конце сказки, когда она стала невестой принца эльфов, — Альбина Игнатьевна сделала попытку поговорить по душам и начала многословно объяснять, что не стоит тратить время на отношения, которые ничего, кроме горечи, не оставят… Блондинка слушала ее, поглядывая на украшенные поблескивающими на солнце камнями наручные часики, ровно пять минут, а потом сказала, что она отлично знает, что ее отношения с Игорем не имеют перспектив. Ну и что? С нее достаточно того, что Игорь прикольный (она так и выразилась, прикольный, потрясающий комплимент в духе времени), что с ним интересно, что он преподносит щедрые сюрпризы — ее, например, свозил на Бали. Она не против провести с ним еще какое-то время. Но чтобы стремиться стать женой одного из таких — принцесса-Дюймовочка непечатно охарактеризовала категорию мужчин, к которой относился Игорь Лейкин, — надо быть полной ку-ку. Еще раз взглянув на часики и взметнув белую юбку, как Мэрилин Монро, Дюймовочка стартанула прочь, оставив Альбину Игнатьевну в недоумении: у нее, конечно, тоже были мужчины, но отношения с каждым оправдывались любовью. Такой стиль отношений, когда на первый план выступали материальные блага, и в ее время был распространен, но тогда это, по крайней мере, старались как-то завуалировать… Наверное, она безнадежно отстала от жизни. Наверное, она напрасно попыталась поделиться своим затхлым, никому не интересным опытом с этой девушкой, в результате только обидела Дюймовочку. Придется Альбине Игнатьевне смириться с тем, что отныне ее участь — точить лясы с такими же, как она, старухами, дышать свежим воздухом в ближайшем парке, завести домашнее животное, допустим, кота… Расправившись с рыбой, кот сел рядом с блюдечком, явно размышляя: попросить новую порцию пропитания или повременить? Его зеленые глаза от удовольствия стали совсем узкими, как у татаро-монгольского захватчика. Шрам через всю морду увеличивал сходство.

— Чингисхан, — пришло в голову Альбине Игнатьевне. — Тебя зовут Чингисхан, никаких Барсиков и Мурзиков. Чингуся, подожди, сейчас будем готовить торт для Вали и тебе достанется немного сливочного крема.

Чингисхан, который не возражал ни против имени, ни против крема, выгнул спину верблюдом, потянулся, а потом подошел к сидящей на табуретке Альбине Игнатьевне, вспрыгнул ей на колени и сперва стеснительно, будто стыдясь долгого отсутствия практики, а потом все громче и громче замурлыкал. И этот простой забытый звук вновь вернул Альбине Игнатьевне чувство собственной нужности.

РИЧАРД СМИТ — КЕЙТ СМИТ. ДИСКУССИЯ НА ТЕМУ РАВНОДУШИЯ

— Подумать только, Кейт, — громко выражал свое возмущение фермер Ричард Смит, — русские считают нас, англичан, разобщенными, равнодушными, не желающими помочь другому человеку…

Тогда как нигде в мире я не встречал такого тотального равнодушия, как в России! Только здесь до такой степени безразлично проходят мимо того, кто нуждается в помощи. Это не просто разобщенность, это… атомизированность, другого слова не подберу!

Понятно, что настолько гладко Джоныч способен был изъясняться только на родном языке. Действительно, между собой супруги вели диалоги по-английски.

— Трудно обвинять русских, — возразила жена. — Причина их равнодушия — не душевная черствость, а неразвитость общественных институтов. В Англии, если прохожий видит, что совершается преступление, ему достаточно позвонить в полицию; нищими занимается служба помощи бедным; насилие в семье, брошенные дети, жестокое обращение с животными — для каждой проблемы найдется свой общественный фонд, и не один. В России до сих пор ничего подобного нет, и если у человека доброе сердце, он будет вынужден решать самостоятельно проблемы всех несчастных, которые попадутся ему на пути. Тогда ему просто некогда будет заниматься своими делами! Поэтому равнодушие — естественная реакция.

Ричард отдавал себе отчет, что ему досталась умная жена. Кейт, чьей специальностью была лингвистика, не только безукоризненно владела русским языком (в отличие от него), но и до встречи с фермером из Йоркшира успела несколько лет проработать в одном из научных институтов. Кроме того — что отнюдь не всегда свойственно ученым леди — она обладала и житейским практическим женским умом, позволявшим сглаживать противоречия в семье, находить к каждому свой подход и зорко подмечать особенности характера каждого. Так, Кейт не могла не заметить, что тот же самый Ричард, который сейчас ругательски ругал атомизированность русского общества, не далее как месяц назад с такой же страстью хвалил русских за то, что они еще не утратили способности собираться вместе для того, чтобы поговорить начистоту, излить душу, тогда как в Англии для неформального разговора о своих мыслях и чувствах принято ходить к психологу… Но напоминать об этом Ричарду Кейт ни за что не стала бы: она была умной женщиной.

Обычно Ричард не спорил с Кейт. Однако сегодня не поспорить просто не мог.

— Но как они не понимают, что проблемы других завтра способны стать их проблемами? В том случае, о котором мы говорим, Кейт, ты прекрасно осознаешь, что молчаливое равнодушие большинства скорее похоже на безумие. Члены колхоза, — «колхоз» было единственным русским словом в речи Ричарда, так как, подобно «спутнику» и «самовару», это было типично русское ноу-хау, — члены колхоза перекладывают бремя заботы о своей земле на плечи Ивана Бойцова, при этом сами палец о палец не ударят, чтобы оказать ему поддержку. А без поддержки он может и не справиться, следовательно, им придется распроститься со своей землей… И при этом они молчат и ничего не предпринимают!

Кейт покусывала нижнюю губу, теребила, как девчонка, кончик переброшенной через плечо золотистой растрепанной косы. Несмотря на то что Бойцов просил не пугать раньше времени «Катю и ребятишек», Ричард счел своим долгом немедленно поставить в известность членов своей семьи, что, не исключено, скоро им придется жить в тесном соседстве с бандитами или вовсе бежать отсюда. Лучше горькая правда, чем приятная ложь. Если в России предпочитают скрывать от тяжелобольных, что их дни сочтены, то на Западе их информируют, сколько времени им осталось, чтобы они успели уладить свои материальные обязательства на этом свете. Когда доходило до жизненно важных вопросов, Ричард Смит предпочитал оставаться англичанином.

— Иван сказал, что полиция коррумпирована? — уточнила Кейт.

— Именно так он и сказал. Можно было догадаться!

Смитам не понаслышке было известно, что такое коррупция и насколько она пронизала советское и постсоветское общество. Если на этапе покупки земли местные чиновники как-то слегка стеснялись иностранцев и предъявляли свои требования завуалированно, то когда земля начала приносить урожай и дело коснулось сбыта продукции и прочих насущных вопросов, Смиты вплотную столкнулись со старой русской истиной: не подмажешь — не поедешь. Чиновника ничуть не волновало, что высокий урожай способен принести пользу стране и со временем ему — через уплату налогов: он хотел уплаты в свою пользу в двойном размере, и немедленно.

«А чего вы хотите? — объяснил им корни этого печального явления Иван Бойцов. — В России еще при царях чиновники, то есть тогда еще бояре, получали должности с очень маленькой, как сейчас сказали бы, зарплатой. Зато с предписанием „кормиться на местах“! А что это означает — „кормиться“? Мздоимство, только и всего. Брали чем угодно: деньгами, мягкой рухлядью — это меха, пушнину так тогда называли — да, в общем, всем, чем можно, вплоть, действительно, до еды. Такой уж у нас старинный, но не сказать чтобы добрый обычай».

Тогда они смеялись — хоть и сквозь слезы… Правильно: если не можешь изменить факты, измени отношение к ним. Сейчас, наверное, даже Иван Бойцов не смеется и не говорит о старинных обычаях и сложностях русской души: он тоже предпочел бы нормальные общественные институты. В споре «Восток — Запад» выигрывает Запад со счетом «один — ноль». Но Ричард не был настолько сумасшедшим, чтобы хотеть выиграть спор, положив в заклад свою голову. А если слетит голова Ивана, следующим в очереди на плаху будет он.

— Но это невозможно! — вырвалось у Кейт. — Не могут все быть коррумпированы! В таком случае все бы распалось…

— Все и распадается.

— Но не до такой же степени! Послушай, Ричард, если местная полиция не помогла, надо обращаться в высшие инстанции.

— Где я их возьму? Откуда я узнаю, к кому обращаться?

— Сейчас ты говоришь точь-в-точь как равнодушные русские, которых только что ругал! Проблемы Ивана завтра могут стать нашими проблемами. Следовательно, о будущем надо позаботиться уже сейчас.

Золотистая косичка отброшена назад, грудь вперед, в серо-голубых глазах блистает пламя. Когдав Кейт просыпалось такое воодушевление, Ричард ее немножко побаивался. Именно в этом состоянии она убедила его переехать в Россию… Причем не обычными женскими уловками, капризничая и настаивая на своем, а — высший пилотаж! — заставив Ричарда поверить, что мысль о переезде принадлежала ему… Нет, Кейт все-таки была чрезвычайно умной женщиной.

Следовательно, не оставалось ничего иного, кроме как дать согласие на то, чтобы искать помощи и защиты у русской полиции… то есть милиции и прокуратуры.

В сущности, Ричард и сам того же хотел…

ИГОРЬ ЛЕЙКИН. ДОЛГИЙ ПУТЬ НА ОПЕРАЦИОННЫЙ СТОЛ

Бригада «скорой помощи», вызванная к жертве сердечного приступа, прибыла минут через сорок. Фельдшер с круглыми, но красноватыми и заспанными глазами, похожий на сову, которая среди ясного солнечного дня высунулась из дупла, оценил дом солидной сталинской постройки как элитный: фикус, консьержка и доска объявлений с красочными фотографиями — этого было достаточно ему, привычному к единообразию и серости домов окраины, безлико запирающихся на кодовый замок. Консьержка, вопреки своему обычному поведению, не стала накидываться на медиков, выясняя, кто такие и откуда, а предупредительно закудахтала, чтобы они поднимались прямо на четырнадцатый этаж, туда, где так и лежит бедный Игорь Давидович Лейкин, потому что его, должно быть, с места трогать нельзя…

— С места — нельзя, — одобрительно бросил фельдшер, порвав консьержке чулок облеченным в железо углом своего набитого медикаментами чемоданчика. — Это вы правы. Ставлю вам пятерку.

На такие мелочи, как старушечьи чулки, фельдшер не привык обращать свое драгоценное внимание. В рабочие часы оно было направлено на показатели пульса и давления больного, которого необходимо во что бы то ни стало дотащить живым до ближайшей больницы. Или — на показатели внешней среды, которые неуловимо сигнализировали бы о том, что вызов ложный, а в квартире работников «скорой помощи» ожидает засада наркоманов, которые за дозу мать родную убьют. В нерабочие часы фельдшер, как правило, спал, не считая нужным обогащать свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество. По своей специальности он знал все, что надо, все остальное только навалилось бы на возможности памяти лишним грузом.

В фарватере стремительного фельдшерского лета, отягощенного чемоданчиком, следовал медбрат Денис Александров. От этого практиканта пока что было мало толку: его коронным номером была помощь при транспортировке — почему-то у него ловко получалось грузить больных на носилки, а также заталкивать их в салон санитарной машины. В остальном он был смешлив и в меру исполнителен.

Врач Алена Борисовна, которой в этой группе полагалось с формальной точки зрения главенствовать, держалась в тени фельдшера и походила на робкую медсестру, со своими шестью курсами института и минимумом практики. Она на всякий случай возила с собой тетрадь с институтскими конспектами, однако тетрадь мало помогала, потому что в практике «скорой помощи» обычно катастрофически не хватало времени, чтобы ими воспользоваться. Оставалось надеяться на матерого волка фельдшера, который не спасует, не сдаст, вовремя вколет нужную дозу в нужное место и не перепутает острый аппендицит с крупозной пневмонией.

На лестничной площадке четырнадцатого этажа поверженная фигура с устремленной к люминесцентным лампам потолка рыжеватой бородкой осталась лежать в той же позиции, в какой обнаружили его Альбина Игнатьевна и кот, отныне носивший гордое имя Чингисхан. Подобно Альбине Игнатьевне, фельдшер опустился на корточки, вникая в новую загадку, которую представлял для него каждый больной, а параллельно ища пульс. Алена Борисовна нерешительно пристроилась рядом и засунула фонендоскоп в глубь лейкинского пальто. Медбрат, для которого места возле головного конца пациента уже не оставалось, пристроился со стороны ног и, закатав правую штанину, принялся с солидным видом трогать поросшую рыжим, как муравьи, волосом бледную голень. Неизвестно, в чем он хотел удостовериться: может быть, в том, что больной еще не остыл.

— Тоны сердца глухие, — по-ученически доложила Алена Борисовна фельдшеру.

— При этом брадикардийка, — словно бы игнорируя Алену Борисовну, себе под нос бормотнул фельдшер. — Ох, не нравится мне это: при чем бы здесь сердечный приступ — и брадикардия? При стенокардии сердчишко, наоборот, часто колотится… Доктор, а ну нюхните: от него алкоголем не пахнет?

Алена Борисовна добросовестно нюхнула. У нее не вызвало вопросов, почему экспертизу запаха фельдшер передоверил ей: накануне он отмечал день рождения — то ли свой, то ли друга, а может, все-таки свой, но случающийся не менее четырех раз в году, — и поэтому сейчас никак не способен был отдифференцировать, принадлежит искомый запах ему или больному.

— Не пахнет.

— Значит, не алкогольная кома.

— Не похож вроде на алкоголика, — вставил свои пять копеек мед брат Денис, переключившийся на исследование левой голени.

— А поди его знай, похож или не похож. Сейчас многие бизнесмены от жизненного напряга пьют побольше, чем ярко выраженные алконавты с красными носами. Тоже приличные люди на первый взгляд… — Фельдшер ловко разлепил веки — на одном глазу и на другом. — Зрачки разные… Зуб даю, здесь мозговая кома.

— Ишемический инсульт?

— Может, ишемия, а может, кровоизлияние в мозг. Так и запишите, Алена Борисовна: мозговая кома неясного генеза… Ну что, братцы-кролики: кордиаминчику ему два куба и — потащили!

Торжественный вынос тела из подъезда заставил консьержку встать и почти что отдать пионерский салют. На фоне таких происшествий порванные чулки были мелочью, о которой не стоит думать.

— Выдающийся адвокат, — твердила консьержка, будто поверх носилок уже лежали еловые венки. — Один из лучших в России…

Медикам было глубоко наплевать: их не касались дела адвокатуры. Их больше волновал вопрос, куда везти больного, по-прежнему находившегося в состоянии комы. Связавшись сразу с несколькими ближайшими городскими больницами, они обнаружили, что место есть только в одной: самой захудалой. В таких больницах подвизаются тихие врачи, окончившие институт на троечки; здесь осторожно передвигаются, держась за стену, полутрупные старушки, которые регулярно ложатся сюда не в надежде избавиться от своих неизлечимых хворей, а ради общения с товарками… А, в общем, не все ли равно? Фельдшеру и Алене Борисовне не было никакого дела до класса больницы, куда везли адвоката, одного из лучших в стране. Они предупредили, что везут мозговую кому, и прервали связь. А вахтерше поручили сообщить номер больницы жене больного или другим родственникам, коль скоро таковые объявятся.

Уладив этот насущный вопрос, фельдшер подобрел и по пути в машине даже облагодетельствовал собратьев по ремеслу одной из своих баек:

— Тут недавно поехал мой дядька в деревню, к родственникам. Ну, там посидели хорошо, закусили, ну и все, одним словом, как полагается… На следующий день просыпается дядька хорошо после полудня и — в панику: тудыть-сюдыть твою, работу прогулял! Он сейчас две тысячи долларов в месяц зашибает, ну и шкуры с них дерут в фирме соответственно: за невыход без уважительной причины уволят как пить дать. Родственник ему деревенский: да ты не горюй, все образуется. Пойдем к нашенскому местному врачу, он тебе справку выпишет, что ты по уважительной причине прогулял. А врача у них в деревне, как на грех, нет: его ветеринар замещает. Ну, ветеринар ему и настрочил… Дядька даже не посмотрел, какой там диагноз стоит: скорей собираться и — на поезд. Короче, назавтра приходит прямиком к начальнику и отдает справку: так и так, не мог приступить к работе, болен был. Начальник берет справку, читает — и начинает его корежить.

Смех разбирает, ну погибает человек от хохота! Дает самому дядьке прочесть, а там написано: «Диагноз — ушиб левого копыта»! Дядьку не уволили, зато диагноз его вся фирма вспоминает и по сей день.

Денис хохотал не хуже начальника из истории, принимая все за чистую монету. Алена Борисовна, которая за время общения с фельдшером разучилась верить в его десяток дядек и теток (с которыми к тому же постоянно происходят какие-то невероятные случаи), то следила за состоянием больного, которому не становилось лучше, но и хуже, по-видимому, быть не могло, то созерцала из-за спины шофера клочки городских видов, проносившиеся за лобовым стеклом.

Врач приемного покоя обладал даже слишком хорошей для такого скучного лечебного учреждения хваткой. Когда-то он подавал надежды в области неврологии. Заинтересовавшись, он тщательно осмотрел лысоватую голову и обнаружил в левой теменной части кровоподтек. Тщательно прощупав это место профессионально чувствительными пальцами, нащупал вдавление… Дальше терзать больного он не стал. И без рентгенограммы причина комы как на ладони: черепно-мозговая травма.

Рентгеновский снимок Лейкину, конечно, полагалось сделать — но не здесь, не здесь! Честно признав, что этот случай им не по зубам (помимо клинической сложности, пострадавший — знаменитый адвокат, как бы чего не вышло!), врачи захудалой больницы в течение двух часов решали вопрос о госпитализации Лейкина в одну из лучших московских клиник. Первым делом предложили, согласно распространенной шутке, единственный московский институт, куда принимают без экзаменов, — одним словом, тот самый, имени Склифосовского. Или лучше везти больного в Институт нейрохирургии имени Бурденко? Поглядывая на пациента, который безмолвно лежал под капельницей и, словно в резиновой розовой шляпе, с пузырем со льдом, приложенным к голове, медики понимали, что нужно делать выбор как можно скорее — и продолжали спорить.

В этот момент в дело вмешался эффектный пожилой брюнет с обрюзгшим лицом изрядно потертого жизнью интеллектуала. Он ворвался в больницу на крыльях разлетающегося черного пальто, осветив затхлость приемного покоя неуместным здесь золотом мелкого узора королевских французских лилий на темно-синем, словно ночное весеннее небо, шарфе. Этот щеголеватый субъект был не кто иной, как приехавший в горбольницу руководитель адвокатской палаты Москвы Гарри Рудник. Игорь состоял ближайшим приятелем шефа московских адвокатов и, когда жена Лейкина Марина Воронина позвонила ему и сообщила (голосом, который выдавал, что она слегка взволнована, однако не потеряла головы), что Игоря увезли в больницу, немедленно помчался разруливать ситуацию. С нашей бесплатной медициной только и держи ухо востро!

— Сейчас все сделаем, сейчас все сделаем! — засуетились в приемном покое при виде такой важной шишки.

— Не волнуйтесь, — Гарри улыбнулся врачам так покровительственно, словно перед ним были дети или собаки, — я сам все сделаю. Должен поблагодарить вас за то, что вы не проявили излишней оперативности. Теперь я лично позабочусь о том, куда везти Игоря.

И, вытащив из кармана своего роскошного пальто подходящий для делового человека черный мобильный телефон, Рудник немедленно договорился с начальником Института нейрохирургии имени Бурденко.

Таким образом получилось, что Лейкина отвезли в эту знаменитую клинику, располагающуюся на улице Фадеева, невдалеке от Садового кольца. Там, по договоренности, его, сразу же освободив от одежды, повлекли в рентгенкабинет, а далее — на верхний этаж, в операционную, где, закатав рукава зеленой куртки, обрабатывал руки до локтя щетками светило, известнейший нейрохирург профессор Леонид Сорокин, широкогрудый, кривоногий и по-крестьянски жилистый, с отвисающими брыластыми щеками, которые сейчас скрывала марлевая повязка.

Гарри Рудник, покончив со своими срочными обязанностями в отношении пострадавшего коллеги, не стал дожидаться конца сложнейшей нейрохирургической операции. Ему достаточно было того, что спустя четыре часа Марина Воронина позвонила ему и передала, что операция прошла успешно. И хотя Лейкин находился еще в коме, консилиум решил, что прооперированный обязательно выживет, хотя паралич правой стороны тела не полностью исключен.

Ни для кого не стало новостью, что такое повреждение костей черепа Игорь Лейкин не мог бы получить при случайном падении. Следовательно, оставался один вариант: адвоката ударили тупым предметом по голове.

— В случаях подобных травм, — веско довел до всеобщего сведения профессор Сорокин, — мы обязаны ставить в известность милицию.

Возражений не последовало.

МАРГАРИТА ГАНИЧЕВА — АНДРЕЙ АКУЛОВ. ТЕ ЖЕ И АЛИСА

Из недавнего прошлого

— Алиса, — сказала дочери Маргарита Николаевна Ганичева, — оденься поприличнее: мы едем на важную встречу.

— Угу, — буркнула Алиса. Это означало: «Оденусь во что захочу».

— Ты не хочешь узнать, с кем мы встречаемся?

— Не-а. — Это означало, что Алиса никогда не интересуется делами матери.

— Ну так я тебе скажу: с твоим отцом.

— Угу.

Что это означало в данном случае, Маргарита Николаевна понять не могла. Поэтому она, чуть повысив голос, уточнила:

— Неужели это тебе совершенно безразлично? Твой отец, которого ты никогда в жизни…

— Ты чего? — перебила ее Алиса, недвусмысленно покрутив пальцем у виска. — На фига мне отец? Что я, маленькая?

Маргарита Николаевна смерила дитя взглядом, для чего ей пришлось вскинуть глаза. Что правда, то правда, маленькой Алису не назовешь! Метр восемьдесят два, модельный рост, хоть сейчас на подиум. Вот только параметры фигуры далеки от стандартов манекенщиц… Девушка крупная, нескладная, неженственная. При общей мясистости тела, грудь — как два пупырышка. Зато задница широкая, но какая-то уплощенная, будто Алисе ниже талии прицепили овечий курдюк, если в ее случае уместно говорить о талии. Особенно раздражали Маргариту Николаевну в дочери широкие толстые руки, в области плеч расползающиеся, как бледные куски теста. Она читала в журнале мод, что такая особенность телосложения часто причиняет неприятности итальянкам… Ну да, само собой, отец у Алисы — мафиозный главарь сицилийского типа, в молодости походивший на тенора из миланской оперы: должно же в ней проявиться что-то итальянское! В общем, оставалось прийти к выводу: от такого красивого мужчины, как Андрей, у нее родилась на редкость некрасивая дочь.

Как-то Ганичева поделилась своим несчастьем с секретаршей, которая не раз видела Алису, и услышала любезное: «Что вы, Маргарита Николаевна, ваша дочь похожа на греческую статую!» Из любопытства Маргарита Николаевна пролистала альбом с фотографиями античной скульптуры из собрания Лувра и убедилась: так и есть, похожа. Ну и что из этого вытекает? Не то, что Алиса — красавица, а то, что, если бы ожили все эти мраморные Венеры и Афины, они показались бы нам уродинами. Не надо путать искусство и жизнь!

Характер Алисы беспокоил мать еще сильнее, чем внешность. Наверное, их отношения с самого начала испортились из-за того, что детство Алисы пришлось на время первоначального накопления капитала, когда госпожа Ганичева крутилась как белка в колесе. Ребенка растила бабушка, а после ее смерти — гувернантки. Алиса с матерью встречалась редко, а при попытках тесного общения, казалось, с трудом выносила ее присутствие. Дерзила, грубила, демонстративно молчала и отворачивалась, когда мать пыталась учить ее уму-разуму на примерах из собственной жизни, которые, с ее точки зрения, должны были пригодиться этому юному существу. Маргарита Николаевна не умела обращаться с дочерью, что рождало в ней педагогическую тревогу: девочка ей чужая! Она осыпала ее дорогущими подарками, но Алиса никогда не радовалась, а только делала надменное лицо, словно мать провинилась перед ней и неумело пытается искупить вину с помощью безделушек. Она хлестала ее ремнем, но Алиса никогда не плакала, а только глухо вскрикивала сквозь закушенные губы, а потом этими в кровь искусанными губами улыбалась и отчетливо выговаривала, что ненавидит мать и всегда будет ненавидеть, пусть она ее хоть совсем до смерти забьет. Андрея Маргарите Николаевне удержать не удалось, и его дочь, получается, тоже ей не принадлежала. Она тоже не хотела ее любить, как и Андрей!

Можно было бы подумать (и Маргарита Николаевна об этом подумывала), что дочь ревнует мать к отчиму: так часто происходит в бывших неполных семьях. Но, вопреки этим домыслам, у Алисы с Бутраковым отношения складывались лучше, чем с Маргаритой Николаевной. Это были отношения двух знакомых, которых ничто существенное не связывает, которые встречаются раз в месяц, не желая более частых встреч, и расстаются без сожаления, но вполне довольные друг другом. Которые никогда не очаровывались друг другом, и именно потому счастливо избегают разочарования. Наблюдая со стороны эту холодноватую безмятежность, Маргарита Николаевна едва не кусала ногти: а ведь и у нее могло быть так, если бы она была сдержаннее, не требовала от дочери соответствия своим представлениям об идеальном ребенке, принимала Алису такой, какая она есть. Конечно, отстраненная холодноватость мало подходит детско-родительской любви, но она все же лучше, чем непрерывные боевые действия.

Не в том ли, на самом деле, заключалась причина плохих отношений Ганичевой с Алисой, что в ее образе Маргарита Николаевна всегда искала Андрея, ненавидела Андрея, звала Андрея, наказывала Андрея, ждала Андрея, продолжала любить Андрея? Легко ли было ребенку вынести это материнское сведение счетов с человеком, о котором Алиса понятия не имела и за которого, по справедливости, не могла отвечать?

На всех детских фотографиях Алиса выглядела угрюмой, неулыбчивой, словно приемыш-сирота, которую из милости нарядили принцессой. Сейчас, когда она выросла, сросшиеся в прямую черную полосу брови (вопреки материнским рекомендациям, их не касался пинцет) придавали ее тяжеловесному лицу такое выражение, будто она видит всех людей насквозь. И то, что она в них видит, ей крайне не нравится. Так ли это, мать ни разу не спрашивала: боялась услышать, что угадала…

Алиса не была кокеткой: на переодевание она потратила не больше трех минут. Когда она предстала перед матерью в том облике, в котором должна явиться перед отцом, Маргариту Николаевну скривило. Чего-то в этом роде она и ожидала, но все-таки… Ладно, она давно оставила надежду приучить дочь к платьям и юбкам, путем проб и ошибок установив, что все женственные причиндалы идут Алисе, как танку кружевная фата; ладно, она смирилась с тем, что единственное, чем Алиса приводит в порядок свои тусклые черные волосы — черная повязка с белой полосой… Но зачем обязательно к черным джинсам надевать бесформенный балахон, украшенный рисунком скалящегося черепа в анархической эмблеме? А эти тупоносые шнурованные башмаки на рифленой подошве? А этот потертый рюкзак, куда можно свалить половину Алисиных вещей? С рюкзачных молний свисали украшения в виде шестеренок, и вот эти-то шестеренки резанули Маргариту Николаевну по самому сердцу.

— Ну как? — спросила Алиса с вызовом.

— Твой рюкзак выглядит как дешевка, — сдержанно ответила Маргарита Николаевна. — Почему бы тебе не захватить сумку, которую я тебе купила надень рождения? Она вместительная… и тоже черная…

— Почему? А потому, что она выглядит как дорогая вещь. Я тебе тысячу раз говорила, что не фиг одеваться дорого. Вот на тебе и этот пиджак, и эти сапоги, и эти швейцарские часики — каждая вещь кричит свою цену, будто с нее не сняли этикетку. А это неприлично, пойми же! Если хочешь знать, ты производишь впечатление нищей, которая ограбила бутик.

Маргарита Николаевна промолчала. Во-первых, это было еще не самое резкое высказывание, которое она слышала от Алисы. Во-вторых, ссориться перед встречей с Андреем было бы не самым умным решением: в трудную минуту она хотела получить в лице дочери сторонника, а не врага.

Так же молча они спустились в обнесенный забором, тщательно охраняемый двор и подошли к машине. Ввиду серьезности ситуации, к обычным своим телохранителям мужского пола Ганичева прибавила казашку Дильнару, чьи услуги обходились недешево даже ей. Самурай под маской гейши, Дильнара была тем опаснее, чем более хрупкой и утонченной выглядела. Атаки ее бывали смертоносны… когда возникала необходимость в чьей-то смерти.

— Ага, так ты Дилю берешь? — не удержалась от язвительного комментария Алиса. — Значит, крутой у меня папан… Ты что, боишься, что он меня у тебя отнимет и захочет сам воспитывать?

И на этот раз Маргарита Николаевна промолчала в ответ на Алисину реплику. Зато в машине начала инструктаж:

— Алиса, девочка, для нас сегодня очень важный день. Твой отец тоже претендует на эту землю в Подмосковье, которую мы с тобой хотим получить…

— Ты хочешь, — перебила Алиса.

— Ну, допустим, я хочу, но от нее зависит наше благосостояние. И твое в том числе, да, да, твое. Так что не корчи ужасные рожи, а постарайся показаться хорошим ребенком. Надо быть с ним повежливее, поласковее….

— Сплясать польку-бабочку, — снова перебила Алиса.

Круглое, как восточная луна, личико Дильнары с таким же круглым вишневым ротиком оставалось невозмутимым, будто она ничего не слышала. Ей платят не за то, чтобы она прислушивалась к отзвукам семейных разногласий.

Выехав за город, притормозили и свернули на проселочную дорогу, которая вилась среди бесконечных пространств, где сиротливо торчали из-под снега жухлые былинки. Дорога была ухабистая, зубы у Маргариты Николаевны лязгали — не спасали даже рессоры. Алиса, скрючившись в три погибели (говорили же ей: «Не сутулься! Не сутулься!»), прилипла к окну. Она-то первая и заметила:

— Ого, «бээмвуха»! Наверное, нам сюда! Встреча двух бывших влюбленных приобрела черты бандитской «стрелки». Особенно после того, как «вольво» Ганичевой остановился прямо напротив «БМВ» Акулова и из той и другой машины стал высыпать народ. Первыми, разумеется, амбалы-телохранители. Затем — Дильнара, мимикрирующая под секретаршу, а с акуловской стороны — какой-то невидный типчик в очках. И лишь в последнюю очередь — несостоявшиеся супруги.

Андрей, как обычно, постарался перехватить ситуацию. Маргарита Николаевна не забыла эту его манеру и не стала препятствовать: пусть себе покрикивает, пусть руководит. У нее в рукаве козырь, который она не собирается вынимать до поры до времени.

— Что, Марго, любуешься на меня? — рыкнул Акулов. — Да ты не стесняйся, подойди поближе. Я не кактус, не наколешься. А вон ту свою хризантему японскую ты, уж будь добра, из близи убери. Читаю я в глазах ее узких и черный пояс по карате, и всякую другую хрень из послужного списка. Восток — дело тонкое: вдруг я ей не понравлюсь, и она мне по ошибке ноги выдернет, а заместо них спички вставит?

Дильнара, которую раскусили, взглядом спросила у Ганичевой, что делать дальше. Маргарита Николаевна кивком приказала ей отступить. Зато выдвинула вперед пассивно сопротивляющуюся Алису.

— Ой-ой-ой, а это кто у тебя, любовь моя незабытая? Начинающая бодигардша? Будущий борец сумо?

Алиса не дрогнула: привыкла к шуточкам по поводу своего массивного телосложения. К тому же такая мать, как Маргарита Николаевна Ганичева, — отличный тренажер для закалки нервов.

— Это твоя дочь, Андрюша, — как можно нежнее промолвила Маргарита Николаевна.

Пользуясь приглашением бывшего любовника, она смотрела на него. Смотрела во все глаза… Втайне она надеялась, что вид Андрея, таким, каким сделала его длительная криминально-финансовая деятельность, принесет ей удовлетворение: мечтала увидеть его утомленным, постаревшим по сравнению с ней, регулярно посещающей косметолога. Надежды не оправдались: Андрей, конечно, был уже не тем красавчиком с телячьими глазами, который пленил ее в начале последнего десятилетия прошлого века, но теперь он стал лучше. Мужественнее, выдержаннее. Каждая его морщина была на месте, точно на портрете эпохи Возрождения, каждая была ему к лицу… А лицо у него было дисциплинированное, как у настоящего делового человека. Такое лицо приучено выражать только те чувства, которые требуются от него в данный момент. И не выражать те чувства, которых в данный момент быть не должно.

— У нас с тобой не было детей, Рита, — сказал он. Без испуга и без восторга, как бы оспаривая у бухгалтера последнюю цифру в подсчитанной сумме. И только то, что он назвал ее не Марго, а Ритой, вселяло уверенность, что сообщение его задело за живое.

— У нас с тобой был ребенок, Андрюша, — торопясь воспользоваться преимуществом, затараторила Ганичева. — Был и есть. Я тебе не сказала, потому что… ну, ты помнишь, попала в больницу. А после этого я была очень зла на тебя, поэтому решила ничего не говорить. Решила, что она будет только моей дочерью. Все эти годы я ее растила, воспитывала, обеспечивала. Все сама, помощи у тебя не просила.

И сейчас прошу не помощи, а всего лишь маленькой уступки. Уступи колхоз «Заветы Ильича»! Ты сделаешь это не ради меня, а ради нашей дочери.

«Он может потребовать сдать кровь на генетический анализ», — мелькнуло у Маргариты Николаевны. Но нет, не станет. И так видно, что Алиса — его дочь: как две капли воды, не подкопаешься. С родителями он невесту в свое время познакомить не удостоил, но фотографии семейные показывал, и Маргарита Николаевна помнит, как выглядели на них старшие Акуловы: похожие друг на друга и на Андрея, словно Андреев отец подбирал супругу в целях воспроизведения фамильного сходства. Алиса могла бы оказаться третьей на фотографии семейства Акуловых…

Андрей шагнул к Алисе вплотную. Она не отступила, изучала его своим фирменным, всех-насквозь-видящим, суровым взглядом из-под широких бровей. Андреевых бровей…

— Значит, дочь, — Андрей нерешительно приподнял руку и опустил, будто захотел потрепать Алису по щеке и не осмелился. — А звать тебя как?

— Алиса.

— Значит, Алиса… Алиса, ты меня любишь?

А они подходят друг другу, оценила Маргарита Николаевна. Они славно смотрятся вместе. Не только как отец и дочь, скорее даже как юная прелестница и ее богатый покровитель. Да, приходится признать, Андрей с возрастом стал красивее, и его мужское присутствие облагородило Алисину малоудачную внешность, проявило в ней лучшие черты… Вот Маргарите, располневшей и (хоть самой себе признайся!) потасканной, рядом с ним блистать не удавалось.

Наплевать! Не нужен был ей сейчас этот человек, давно удалившийся за рамки ее биографии. Ей нужна была только подмосковная земля. Земля, которую она уже считала своей и которой потому было бы крайне обидно лишиться.

«Ну, скажи, что любишь! — посылала она мысленные волны в сторону дочери. — Ну, подыграй! Помоги маме хотя бы раз в жизни!»

Алиса растянула губы в натужной резиновой и наглой улыбке. Эта улыбка была отлично знакома Маргарите Николаевне: именно ее обычно Алиса использовала после материнской порки, чтобы показать, что ей все нипочем.

— Ты че, дед, какая любовь? Я тебя впервые вижу, ты че, с дуба рухнул?

У Маргариты Николаевны зазвенело в ушах. Это был звон предчувствия близкого крушения, и прекратился он лишь тогда, когда Андрей задумчиво произнес:

— Да, ты моя дочь. — Он говорил так, будто Маргариты Николаевны рядом не было, обращаясь исключительно к Алисе. — Никому не разрешай себя использовать. Других используй, а себя не давай… Ну, я гляжу, тебя этому учить не надо. Потому что ты — моя дочь.

И резко, деловито, будто сказал все, что должен был сказать, повернулся к своему «бумеру».

— Андрей! — с безобразным кудахтаньем выкрикнула Маргарита Николаевна. Проигрыш становился очевидным. — Ты куда? А наша девочка?

Еще раз он обернулся. Еще раз она увидела его измененное, но не изуродованное временем лицо.

— А что девочка? Девочка, по-моему, ясно нам тут бакланила: я ей не нужен. И никто ей не нужен. И ты, Марго, ей нужна, только пока ее кормишь, а как только заведутся у нее свои бабки, она тебя на помойку выбросит. И будет права. Это ж надо: свою жадность оправдывать интересами Алисы! На собственную дочь, как на разменную монету, земли выторговывать! Уронила ты себя в моих глазах, подруга. Я тебя до этого, по старой памяти, щадил, а теперь не стану щадить.

Домой Ганичевы возвращались, будто с похорон. Маргарите Николаевне хотелось наговорить Алисе массу самых острых слов, чтобы ее проняло до печенок, эту мерзавку, которая поломала ей все планы. Но она загоняла эти слова обратно, вынужденно, до тошноты, душила их в груди, потому что отдавала себе отчет, что дочь способна ответить ей тем же — и даже более того… Впервые увидев Алису рядом с отцом, она уловила зловещую сторону их сходства. Алиса уже не маленькая девочка, она выше матери и мощная, как парень. Если ее рассердить по-настоящему, она способна пустить в ход насилие, которое Маргарита Николаевна раньше применяла к ней.

В молодости Маргарита Ганичева боялась Андрея. Отныне ей предстояло бояться его дочери.

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ — КОНСТАНТИН МЕРКУЛОВ. БОЙЦЫ ВСПОМИНАЮТ МИНУВШИЕ ДНИ

— Костя, — спросил Турецкий, — ты помнишь Игоря Лейкина?

— Какого Игоря Лейкина? Это что, актер?

Костя, считавший, что телевизор служит оболваниванию населения, гордился тем, что знать не знает звезд отечественных телесериалов, поэтому реплика об актерской профессии неизвестного лица была для него дежурной шуткой.

— Что ты, Костя? Адвокат!

— Все равно не припоминаю.

— Сейчас вспомнишь. Я так его в жизни не забуду. В те самые первые годы моей работы, когда я у тебя в Мосгорпрокуратуре в стажерах ходил, Игорь Лейкин был уже аттестованным следователем, служил в прокуратуре Ленинского района Москвы…

Константин Дмитриевич, собрав морщины на лбу в гармошку, внимательно посмотрел на Александра Борисовича поверх очков, как папа Карло:

— Постой, постой, что-то такое начинает прорезаться… Дело старшеклассников? На Красной площади?

— Ага, ага, — кивнул Турецкий. — Так и думал, что вспомнишь.

— Да, и что Игорь Лейкин?

— Он в институте Бурденко с раздробленной головой. По всей видимости, покушение на убийство…

— Да-а, сочувствую… Так ты что, предполагаешь, это связано с тем давним делом?

— С тем старьем? Вряд ли: Лейкин был преуспевающим адвокатом, вел не одну сотню дел. А о Красной площади я тебе напомнил, чтобы ты понял, о ком речь…

Как забыть? Они втроем, Меркулов, Лейкин и Турецкий, расследовали дело о нанесении тяжких телесных повреждений выпускницам и выпускникам десятых классов. И произошел этот, как принято было писать в те годы, вопиющий для нашей советской действительности случай не где-нибудь на городской рабочей окраине, а на Красной площади, наделенной священным статусом сердца столицы, сердца СССР.

Над Красной площадью истаивал летний вечер. Теплый, но не чрезмерно, несущий прохладу после жаркого дня, расцвеченный последним оранжевым сиянием заката — он был именно таким, какого хотелось выпускникам московских школ, собравшимся на Красной площади. В этом году, как и в предыдущем, как и год спустя, юноши и девушки московских школ после выпускных экзаменов собирались на Красной площади. Это традиция, ее нельзя не поддержать. Учитывая времена, все было очень скромно: вчерашние дети, которые и робели перед наступающей взрослой жизнью, и желали, чтобы она поскорей настала, — они ни за что не нарушили бы это смутное и возвышенное чувство буйными выходками. Зато было много улыбок, и дружеских шуток, и воспоминаний об экзаменах — этом первом трудном барьере, который удалось успешно преодолеть. После захода солнца на площади оставалось светло от белых передников — элемента школьной формы, перешедшего к советским девушкам от дореволюционных гимназисток. Они и напоминали сейчас гимназисток — скромные, застенчивые, чистые…

Сперва вскрикнула одна девушка. Вскрикнула скорее даже не испуганно, а удивленно. В этом крике чувствовалась боль, но не такая, как если тебе намеренно сделали больно и ты пытаешься отпугнуть злоумышленника, а как если нечаянно наступили на ногу в трамвае:

— Ай! Не толкайтесь!

Вскрикнула другая — по соседству. Этот крик получился отчаяннее, болезненнее и больше напоминал вопль.

— Что же это такое? У вас что-то острое в кармане!

Первая девушка схватилась за место на боку, которое все еще саднило. Ощутив под пальцами что-то мокрое, она все еще не могла разобраться в сути происшествия. И только машинально вытерев руку о передник и увидев на нем темные пятна — поняла… Голова закружилась так, что девушка едва устояла на ногах: не столько от внезапной кровопотери, которая уже давала о себе знать, сколько от невозможности осмыслить происходящее. Ведь это невероятно: праздник, теплый вечер, Красная площадь, все добрые, веселые, и вдруг кто-то хочет тебя ранить. Может быть, даже убить? Убить тебя, у которой врагов-то никогда не было, которую все любят, и дома, и в школе, — этого просто не может быть…

Но это было. Уже отдельные крики и стоны сливались в один разноголосый вой, уже возникала давка, уже люди, которые, на свое счастье, оказались на краю площади, бежали прочь по улице 25 Октября. Количество собравшихся на площади людей увеличивало общее смятение: в одной части толпы не понимали, что происходит в другой, и от этого происходящее казалось вдвое страшнее. Но оно и само по себе было страшным, алогичным: группа хулиганов проталкивалась сквозь толпу и колола финскими ножами ни в чем не повинных московских девушек и парней. Парни пытались защищать девушек, давать отпор нападавшим, но у них не было оружия, а приемами единоборств в те спокойные годы почти никто не владел…

В результате бандитской акции две девушки скончались от полученных ран. Пятнадцать девушек и юношей были ранены. Костя Меркулов, в ведение которого попало дело об этом преступлении, поразился его жестокости и видимой бессмысленности. В самом деле: пострадавшие учились в разных школах Москвы, никогда не встречались между собой, выбор их, очевидно, был случаен. Их ранили и убивали просто из желания ранить и убивать. Что же это за маньяки орудовали на Красной площади? Возможно ли отыскать мотив их преступного поведения?

Мотив был. Его как раз позже и установил молодой следователь Лейкин. Но для этого ему пришлось проделать большую работу по обнаружению преступников: опрашивать свидетелей, составлять фоторобот, изучать схему передвижения транспорта и — в общем, рутинные следовательские обязанности! И в результате — приз: одиннадцать молодых людей из Подольского района Московской области в возрасте от шестнадцати до двадцати лет. Среди них — две девушки, чего Лейкин, откровенно говоря, не ожидал: пострадавшие не упоминали о том, что среди тех, кто напал на них, были представительницы слабого пола; правда, если учесть агрессивность лиц, вряд ли в момент совершения преступления им удалось выглядеть женственными. Он бы и не вышел на них, если бы их подельники не выдали с потрохами своих боевых подруг. Все участники этой преступной группы вообще отличались разговорчивостью. Они не делали тайны из своего замысла: им нравилось представать перед следователем героями, борцами за равенство и социальную справедливость…

Как оказалось, началось все тоже с праздника в честь окончания экзаменов… Однако если выпускники московских школ пришли на Красную площадь трезвыми, то в данном случае спиртное имело место быть. Причем не в форме шампанского, являвшегося для этих подмосковных парней и девушек атрибутом красивой жизни, виденным только в кино, а в форме водки — приметы тяжкой повседневности. Родители употребляли — и ничего, живы, значит, и нам, чтобы повеселиться, надо употреблять. Кстати, сами родители и купили: пусть детишки погуляют, пора в их возрасте приучаться, да привыкнут, куда они денутся. Эх, жизнь наша! А куда деваться от водки и родителей? А куда после школы деваться? В техникуме проучиться, чтобы вернуться образованным в свою подмосковную дыру и все годы молодости и зрелости тянуть лямку за гроши? После эйфории сдачи экзаменов пришло чувство, что все бесполезно, что зря учились, что никогда не пробьются, потому что по ошибке родились… там, где родились. Чувство росло, наливалось темными тучами, требовало выхода.

— А москвичи сейчас по Красной площади гуляют, — бросила первую искру в солому народного гнева Клавка Головкина. Клавка — девушка осведомленная: постоянно в Москву ездит, думает какого ни подвернется московского мужичка на себе оженить, да что-то никто Клавке не подворачивается. Впрочем, если бы даже и не ездила, все равно узнали бы: по телевизору твердили об этом красивом обычае посещения Красной площади после сдачи экзаменов. Но реплика Клавки как-то позволила зримо представить московских ровесников на Красной площади. Тучи продолжали сгущаться.

— У них-то Красная площадь, — подхватил тему Вовка по прозвищу Камень, — а у нас тут и гулять, считай, негде. Только говно месить…

Вовка по прозвищу Камень был главным хулиганским авторитетом, державшим в страхе всю подростковую часть городка. Не то чтобы он был до такой степени силен: просто у него были два старших брата, которые в детстве беспощадно метелили всякого, посмевшего поднять руку на их младшенького, и Вовка привык никого и ничего не бояться. А с возрастом он так расхрабрился, что собрал вокруг себя подходящую компанию, с которой его и подавно тронуть никто не посмел бы. Кстати, братья, которым было уже по двадцать, продолжали оставаться при Вовке телохранителями: он из семьи удался самый хилый, зато самый сообразительный. Правда, сообразительность эта распространялась не на школьную науку, а исключительно на всякие проказы и каверзы, которые немедленно подхватывались остальными. Было в Вовке что-то такое… воспламеняющее.

— Все им! — стукнул по столу один из Вовкиных братьев. — Нам — ничего, все — им! Это разве справедливость?

— Кому, москвичам, что ли? — поняли его с полуслова.

Уточнять вряд ли требовалось. Большинство из них в той или иной мере, изредка или постоянно, испытывали зависть, неприязнь и даже ненависть к таким же парням и девушкам, но проживавшим в столице. Молодые люди из Подмосковья чувствовали себя ущемленными и обделенными по сравнению со столичными сверстниками, которые, если разобраться, ничем не лучше их. Почему, по какому непонятному праву счастливчикам-москвичам дается все, чего ни пожелаешь: и хорошая одежда, и отличная еда, которой здесь не пробовали, и развлечения? А подмосковной молодежи — ничего! Мы кто: люди второго сорта? Ради чего, спрашивается, революцию делали в семнадцатом году?

Если бы молодые люди пили шампанское или хотя бы пиво, может, все и обошлось бы. Но шампанского в их магазин отродясь не завозили, за пивом выстраивалась очередь, да и было оно в те годы не ахти — не праздничное питье, одним словом. А водка — напиток, обладающий способностью увеличивать злобу, если человек уже начал злиться. Вот и в этот раз злость разрослась до небес, как атомный гриб, и подтолкнула к решительным действиям.

— А поехали и мы на Красную площадь!

— Чего там делать? Облизываться на добро московское? Слюнки глотать?

— Москвичек щупать, — подлила неугомонная Клавка масла в огонь.

Вовка от этих ее слов чуть не зарычал:

— Нет уж! Мы их по-другому пощупаем. А ну, берите ножи! Айда щупать столичную «белую кость»!

Вот так, в мгновение ока, они решили отомстить москвичам. За их чванливость, гордость, интеллигентность. За презрение «столичных» к подмосковной молодежи, словно к неграм в Америке. За все вышеперечисленное и в придачу за свою неудачу родиться не в Москве, а несколькими десятками километров подальше они решили своим способом наказать москвичей!

Ехать было недалеко: благо, сообщение налажено. По пути кое-кто протрезвел, но отступать уже не хотелось. Вовка и Клавка всех взводили, как сжатую пружину. Зато на площади — вот была потеха! Особенно когда девчонки-москвички завизжали и испугались. Когда тебя боятся — это ни с чем не сравнимо. Хлюпикам и добрячкам не объяснить, а сильные люди знают. Ради этого стоит жить!

Ну, приверженцам этой нехитрой морали было показано, что на каждую силу находится другая сила. Лейкин, Меркулов и Турецкий, то есть Меркуловская следственная бригада, нашли, обезвредили, посадили в тюрьму одиннадцать «борцов за правду» из Подольского района Подмосковья. Возможно, какие-нибудь правозащитники стали бы лить по ним слезы, но что касается Турецкого, он не сомневается, что посадили их правильно. В любом обществе найдутся люди, которые вместо того, чтобы пытаться хоть как-то усовершенствовать свою жизнь, предпочитают обвинять в своих неудачах других. И если их душевное состояние по-своему заслуживает жалости, то прощать убийства тех, в ком они произвольно видят виновников своих неудач, — это уж извините. Такого не позволено делать ни в каком обществе, кроме, может быть, общества людоедов на каких-нибудь далеких Андаманских островах.

Но, в общем, это все к делу не относится и, за давностью лет, не имеет значения. Имеет значение Игорь Лейкин. Да, так что же Лейкин?..

Этот Игорь Лейкин, вспоминал Саша, был заядлым спорщиком. По каждому поводу он спорил с шефом следственной группы, во всем был с ним не согласен, всегда находил, чем его подцепить! Костя Меркулов тогда очень злился. А он, Саша Турецкий, подтрунивал над ними обоими. Да-а, не сказать чтобы золотой характер был у Игоря, возможно, за это он и пострадал. Ау кого, если разобраться, характер золотой? У самого Турецкого, что ли? Нет, безусловно, он сам о себе так сказать не может, да и Ирина Генриховна не согласится. Если человек всю жизнь имеет дело с преступниками — как следователь или как адвокат, — безразлично, характер у него портится. Жизнь в постоянной близости к опасности не способствует благодушию…

Александр Борисович разволновался, ядовитая иголочка кольнула его в самое сердце, что-то в нем взыграло — на месте Игоря мог оказаться он сам? И Костя Меркулов? Ошеломленный происшествием с Лейкиным, Турецкий решил сам докопаться до сути этого дела. Захотел получить ответ на кардинально важные вопросы: за что, почему, кто и по какому заказу нанес черепно-мозговую травму Игорю?

Вот так и получилось, что Турецкий познакомился с прокурором Северного административного округа столицы советником юстиции Русланом Малютиным и следователем юристом первого класса Михаилом Ромовым, который вел дело о нападении на Лейкина.

АНДРЕЙ АКУЛОВ. ВСТРЕЧА СО СТАРЫМ ПИРАТОМ

Среди гостей, которые посещали в свое время трехкомнатную квартиру на проспекте Мира возле ВДНХ, был один человек, которого Маргарита Николаевна Ганичева узнала бы даже спустя столько лет… По очень простой причине: он практически не изменился. Правда, на лице прибавилось морщин, походка стала более медленной и неуверенной, а кожа на руках превратилась в изжелта-коричневые перчатки из тисненой кожи, но это был, вне всяких сомнений, он. Те же резкие, подвижные, близко посаженные глаза, те же густые, лохматые — теперь седые — брови, тот же изогнутый нос, похожий на консервный нож. Внешне он смахивал на кавказца и говорил с неистребимым гортанным акцентом, но при этом правильно говорил, литературно. Кстати, в отличие от большинства гостей Андрея Акулова, был безукоризненно вежлив. Почему-то, однако, именно он внушал юной и беззащитной Рите Ганичевой наибольший страх.

Много воды утекло с тех пор. Однако вежливый, с хорошими манерами старик продолжал навещать Андрея Акулова. И по-прежнему Андрей принимал его хорошо. Очень хорошо. Со всеми возможными почестями.

На этот раз встреча происходила в отдельном кабинете московского ресторанчика, украшенного кальянами, подушками и орнаментом в духе восточной экзотики, — эти заведения, эксплуатирующие тоску части столичного населения по мусульманскому миру, расплодились в последние годы, словно грибы. Меню пестрело всевозможными обильными вкусностями: по заказу вам тут приготовят хоть барана, зажаренного целиком. Однако важный посетитель ел мало: на его стороне стола стояла лишь крохотная чашечка кофе по-турецки, вторая — чуть побольше — чашечка с холодной чистой водой и низкая, плетенная из соломки вазочка, наполненная какими-то сладостями, похожими на хворост. Что стояло перед ним, Андрей Акулов едва замечал и ковырял в тарелке вилкой вяло, безучастно. Диалоги, которые вел с ним Ромео, лишали его аппетита. А порой и надолго — сна.

Ромео — как ни смешно звучит, это не кличка, не воровское погоняло: именно такое поэтичное имя дали отпрыску в одной из южных республик СССР, тогда еще могучего и нерушимого. Имя притягивает судьбу: верь не верь, а в шестнадцать лет горячий юноша повторил, в некотором роде, поступок своего шекспировского тезки, нанеся смертельную рану ножом однокласснику, которого приревновал к своей девушке. Последовала первая отсидка… Другого бы, да еще в таком инфантильно-уязвимом возрасте, это сломило, но только не Ромео: напротив, в зоне он приобрел силу, связи и авторитет. Такова была принятая между своими версия приобщения начальника к уголовному миру, и Акулов не испытывал ни малейшего желания ее оспаривать. С него хватало и того, что, когда он познакомился с Ромео Хассанычем, тот носил гордое погоняло Грузовик. Почему именно Грузовик, не объяснялось: может быть, потому, что выносить приходилось уж очень тяжелую нагрузку — вся мощь их, как принято выражаться, организованного преступного сообщества ложилась на плечи Ромео. А может, потому, что, подобно упорной машине, пер по бездорожью, пролагая новые пути… Тесные контакты с чиновниками — его заслуга. В конечном счете усилия Ромео Хассановича в немалой степени способствовали формированию того, что носит название мафии — иными словами, как точно выразился в разговоре с Турецким Костя Меркулов, сращению властных и криминальных структур.

— Отличный кофе, Андрюша, — едва коснувшись края чашечки сухими, как свернутые в трубочку пожухлые листья, губами, бесстрастно сообщил Ромео. — Люблю крепкий кофе, черный, как беззвездная ночь в горах. Но, увы, приходится его запивать холодной водой: сердечко пошаливает. Доживешь до моих лет, тоже придется следить за сердцем.

— Спасибо на добром слове, Ромео Хассанович, — опустив глаза к тарелке, сказал Андрей Акулов. — Вряд ли доживу.

— Может быть, и не доживешь, Андрюша, — так же бесстрастно согласился Ромео. — Если мухлевать будешь!

Чего-то похожего Акулов ожидал, но подготовиться не сумел. К этому невозможно было подготовиться! Глаза, обычно спрятанные под навесом густых бровей, казалось, высунулись из орбит, пронизывая визави обжигающим взглядом, рот превратился в прямоугольник, сверкающий плотным рядом безукоризненно белых зубов. Страшен был не только гнев этого неукротимого человека, но и неуловимая мгновенность перехода от невозмутимости к бешенству. Точь-в-точь кобра: секунду назад она скользнула между камнями, сливаясь с ними и с песком, — и вдруг балансирует перед тобой на хвосте, угрожающе шипя и раздувая капюшон, отмеченный знаком смерти.

— Забыл, Андрюша? — шипел Ромео. — Забыл, кому обязан всем?

— Помню, Ромео Хассанович, — пролепетал Андрей, отшатываясь вместе со стулом. Задетая вилка жалобно звякнула. — Что вы такое говорите? Я ничего не забыл.

Забудешь тут! По гроб жизни Акулов не забудет тюрьму, где встретил Грузовика. Грузовик в тюряге не задержался — и младшего товарища вытащил. По гроб жизни не забудет Акулов, что, побывав короткое время в заключении, с помощью первоначального капитала, денег общака, создал свою крупную компанию с многомиллионным капиталом. При этом и он сам, и его компания служат интересам мафии, отчисляя ей оговоренный процент прибылей. Это не просто воспоминания. Это условия жизни. С ними можно расстаться, только покинув жизненный предел…

Гнев Ромео прекратился также внезапно, как начался. Он отпил маленький глоточек кофе, уже подостывшего, и взглянул на Акулова не обжигающе. Но внимательно.

— Я же отчисляю процент, — продолжал бормотать Акула. — Я же нигде вас не обманываю…

— А ты ешь, Андрюша, ешь. — И после того как Акулов, с низко опущенной головой, спешно накинулся на рыбу с приправами, веско добавил: — Обманываешь. Прежде прибыли росли. В последние два месяца они стоят на месте. Что прикажешь подозревать?

— Тягомотное дело, — напряженно признался Акулов. — В Горках Ленинских. Вся обстановочка какая-то тухлая. Председатель колхоза сидит на своей земле, как собака на сене: и сам, говорит, не гам, и другому не дам. В придачу еще мешается эта прошмандовка…

— Твоя бывшая любовь? — с ходу понял Ромео. — Я ведь ее помню. Очаровательная, кроме шуток, была девочка.

— Какая она мне любовь! — Мысли о Маргарите Ганичевой в последнее время так растрепали акуловские нервы, что Андрей, забывшись, повысил голос. И Ромео, как ни странно, простил ему это нарушение регламента.

— У нее от тебя осталась дочь… — задумчиво продолжил Грузовик, который всегда знал о своих подчиненных больше, чем они себе представляли.

— Какая она мне дочь!

«Дрянь-человек», — подумал об Акулове Ромео. И еще мысленно прибавил сильное слово на языке, на котором давно ничего вслух не произносил, но до сих пор еще видел сны. Это был язык детства и отрочества, язык его истинного «я» — того, каким Ромео мог бы стать, родись он в другую эпоху, при других условиях. Когда-то он любил море — едва вспомнишь, так и брызнет в глаза эта бескрайняя синь… Наверное, в прежние времена избрал бы профессию пирата. А что? Тогда эта профессия считалась не хуже других. Отчислял бы процент в казну султана-покровителя и спокойно бы грабил и пускал на дно корабли иноверцев. С иноверцами так поступать не грех. Некоторые средневековые пираты-христиане, он читал, нарочно принимали ислам, чтобы избавиться от греха — и от угрызений совести, а ему даже принимать не пришлось бы… Во-первых, потому, что Ромео и без того мусульманин, хотя, наверное, не очень правильный; а во-вторых, потому, что совесть его не тревожит. Во всем, что он делал и продолжает делать, он видит жестокую целесообразность. Да, он был жестоким, но исключительно потому, что так требовали обстоятельства. За исключением того, первого убийства, он никогда не убивал просто потому, что был на кого-нибудь зол. В сущности, положа руку на сердце, он не злой человек.

А вот Акула — зол. Озлоблен. Но полезен. Так что пусть еще потопчет поверхность земли.

— Ну вот что, — произнес Ромео, и эти слова обладали тяжестью приговора, — с Ганичевой, думаю, ты конфликт уладишь тихо. Иначе какой же ты мужчина? Ас председателем нечего церемонии разводить. Если понадобится, бери у меня людей. Понял? Молодец. А теперь доедай спокойно свою рыбу и уходи.

Сам Ромео ушел, не допив до половины чашку специально для него сваренного кофе — черного, как ночь в горах, как глаза арабской красавицы.

МИХАИЛ РОМОВ — РУСЛАН МАЛЮТИН. СЛУЖЕБНЫЕ НЕУРЯДИЦЫ

— По-моему, Руслан Олегович, — высказал свое мнение следователь Михаил Ромов, кладя папку с делом на стол своему начальнику, — старпом генпрокурора думает, что мы тут даром хлеб едим, груши околачиваем.

Судя по внешности Ромова, он-то груши не околачивал: при его росте, зашкаливающем за метр девяносто, не составило бы труда сорвать с верхушки грушевого дерева любой плод. Длинная костистая фигура Михаила увенчивалась, как трость набалдашником, неожиданно полнощекой, словно от другого человека позаимствованной, головой. Небольшой, слегка кривобокий, в очках с тонкой оправой Малютин, имеющий вид типичного бюрократа, разве только без нарукавников, являл полную противоположность своему подчиненному. Разные внешне, они превосходно ладили между собой. А выволочка, полученная ими совместно от старшего помощника генпрокурора, и подавно способствовала взаимопониманию.

— Все проверяют и проверяют, — высказался прокурор Северного административного округа Москвы Малютин. — Еще ругаются, почему долго работаем. Их бы на наше место. Этот Лейкин — важная шишка, вот все и зашебуршились. Из-за бомжа Васи не стали бы нас трясти.

По-своему Руслан Малютин был прав. Игорь Лейкин был одним из наиболее известных и уважаемых членов московского адвокатского сообщества. Его подзащитными были глава одной из демократических партий, один из руководителей государства, известный певец и Маргарита Николаевна Ганичева, хозяйка фирмы «Подмосковье-агро». Но того, кто напал на Лейкина в его собственном доме, не остановили ни громкое имя жертвы, ни слава знатного юриста… Впрочем, что значит «не остановили»? Напрашивалось предположение, что причиной покушения на убийство стала профессиональная деятельность известного адвоката. От этой печки взялось танцевать следствие, и даже старший помощник генпрокурора, нечаянно нагрянувший в прокуратуру Северного административного округа, не смог сказать, что в своем предположении они были не правы.

Да, Саша Турецкий сюда наведался и несколько часов уделил изучению материалов. Он знакомился не только с документами, но и с фактическими обстоятельствами дела… дела обычного, можно сказать, житейского. Было известно, что за 2005 год следственный аппарат прокуратуры страны закончил расследование свыше 161 тысячи уголовных дел, в том числе около 27 тысяч убийств. Статистика не радует, не утешает… «А еще всех рождаемость беспокоит! Необходимо срочно уменьшить преступность, и демографические показатели страны сразу улучшатся», — посоветовал Александр Борисович неизвестно кому: возможно, президенту, возможно, себе. А после с головой зарылся в материалы лейкинского дела, не радовавшего его точно так же, как статистика.

Нельзя сказать, что оперативники и следователи били баклуши. Напротив, чтобы найти покушавшихся на Лейкина, были проведены, пожалуй, все мероприятия, которые положены по этой категории дел. Выезд на место происшествия, допросы свидетелей, коллег и родственников потерпевшего, назначение экспертиз и прочее. Но при всем при том расследование не продвинулось вперед ни на шаг! Ни милиция, ни прокуратура так и не вышли на след преступников и их вдохновителей.

— Как могло такое случиться? Почему? — сурово спрашивал Александр Турецкий Ромова и Малютина, которые чувствовали себя двоечниками, вызванными к директору. — Потому, — не дождавшись ответа от «двоечников», объяснил он, — что современные прокуроры и следователи перестали гореть на работе, как это было в наше доброе время. Слов нет, прокуроры, следователи, оперы работают, проводят элементарные следственные действия. Но делают только «от» и «до», а суть проблемы — полное раскрытие преступления, с установлением не только исполнителей, но и заказчиков, и истинных мотивов злодеяния, их уже не колышет…

Когда вышестоящая инстанция снимает стружку с нижестоящей, обижаться не полагается. Но Ромов и Малютин тем не менее обиделись.

— Как же это «не колышет», Александр Борисович? — подал надтреснутый голос Малютин. — Нас очень даже колышет. Но ситуация трудная, обстановка складывается для следствия неблагоприятно. Убийцу почти увидела консьержка, но она, как назло, как раз в это время в своей каморке возле лестницы пила чай…

— Элитный дом называется, — вставил Михаил. — За что жильцы только платят этим консьержам? За то, что они чаи распивают? Лично я бы после убийства платить перестал.

— Значит, консьержка виновата. — Александр Турецкий вложил в эту реплику максимум иронии, на которую был способен. Однако Ромов и Малютин были лишены чувства юмора, а возможно, в присутствии начальства оно у них не проявлялось — одним словом, они восприняли сказанное исключительно в прямом смысле, и ни в каком другом.

— Конечно, виновата, — упрямо гнул свою линию Руслан Олегович. — За то время, что она чаи гоняла, можно было полдома переубивать. Проходи, кто хочет!

Из материалов дела Александр Борисович понял, что убийца, очевидно, вошел в подъезд, находившийся под охраной консьержки и кодового замка, в компании молодых людей, пришедших на день рождения к другу. Желающие как следует отпраздновать день рождения явились уже изрядно поддатыми, и словесный портрет подозреваемого в убийстве получался у них таким, что можно было арестовывать первого встречного — не ошибешься.

— Но она же могла обратить на него внимание, когда он выходил, совершив покушение на убийство? — Против воли Турецкий втянулся в распри вокруг консьержки.

— Могла, но не обратила! — триумфально подытожил Ромов. — Показания дает, что вроде блондин, но может, ей только так кажется. Никакого фоторобота составить не удалось…

— Блондин, говорите? А черного ботинка она случайно не приметила?

В ответ на эту топорную шутку Ромов с Малютиным все-таки рассмеялись. А Турецкий подумал, что на этих гавриков надежда плоха. Главная надежда на то, что Игорь Лейкин придет в себя и сможет дать хоть какие-то показания. И эта надежда день ото дня крепла, по мере того как состояние больного Лейкина улучшалось. Врачи давали твердые гарантии, что он будет жить.

МАРГАРИТА ГАНИЧЕВА. СТРАТЕГИЯ МЕСТИ

Из недавнего прошлого

Маргарита Николаевна Ганичева рвала и метала от ярости. Никогда еще за долгие годы, в течение которых она имела основания считать себя человеком сильным и самодостаточным, никто не смел делать из нее дуру! Да еще так откровенно, с таким вопиющим нахальством… Ну правильно, Андрей и в дни их молодости считал, что все женщины дуры. Андрей, проклятый Андрей! Из какого зловещего тумана он сгустился, как образовался на ее пути? Но, видно, она и впрямь не так умна, как предполагала, если хоть на минуту способна была поверить, что он в состоянии растрогаться при виде взрослой дочери. Сцена свидания Алисы с отцом торчала в памяти, точно впившаяся под ноготь заноза, вгоняя Ганичеву в бессонницу, не поддающуюся лекарствам. С Алисой она с того дня разговаривала мало и подчеркнуто холодно, но вежливо, во избежание скандала: дочь достаточно убедительно дала матери понять, что последнее слово отныне будет оставаться за ней. С Бутраковым они пока не встречались: возможно, если бы Маргарита Николаевна, сделав над собой усилие и обливаясь злыми слезами, рассказала бы ему всю подоплеку этого дела, наводившего синяки под ее глаза, он сумел бы ей помочь… Но, во-первых, на Бутраковав последнее время, точно снег на голову, обрушилась куча собственных неотложных околонефтяных хлопот. А во-вторых, он уже помог ей, выяснив у областных руководителей, кто ведет подкоп под «Подмосковье-агро», и шестое чувство сигнализировало Маргарите Николаевне, что на ближайшее время лимит помощи исчерпан. Прости, любимая, дружба дружбой, а табачок врозь. В том, что касается деловых вопросов, для Бутракова не играло никакой роли и то, что она — его законная жена, и то, что им хорошо вместе. Он умел разводить личную и профессиональную сферы. Должно быть, поэтому постоянно выигрывал.

Маргарита Николаевна не чувствовала себя способной последовать бутраковскому примеру. Но в том, что касалось Андрея Акулова и его «Русского земельного фонда», личное для нее переплеталось с профессиональным до такой степени, что хотелось выть. Если бы во главе конкурирующей фирмы стоял другой, посторонний человек, Ганичева, быть может, и отступилась бы: у нее в голове четко функционировал механизм, просчитывающий убытки и выгоды каждого предприятия, и если убытки преобладали, она не стеснялась дать задний ход, и плевать ей, что об этом думали окружающие. Но в данном случае все обстоит по-другому. Затронута ее честь… ее женская честь! Маргарита Николаевна уже не вспоминала, что идея повергнуть ниц Акулова, предъявив ему дочь, принадлежала ей. У нее сложилось не имеющее ничего общего с действительностью, но непобедимое убеждение, будто конкуренты нарочно затащили ее за город, на это снежное поле с шатающимися под ветром былинками, выставили на посмешище, унизили, надругались… Спасибо, что не изнасиловали. Хотя разве то, что пришлось ей пережить на этом заснеженном клочке земли, где некогда близкие ей люди — единственная дочь и отец дочери — грубо растоптали ее планы, не может быть отнесено к разряду духовных изнасилований? Все старые раны вскрывались с отчаянной болью. Сломанная рука… идеально слепленный из раздробленных кусочков, но все же не целый, нос… оскорбления… «женщина способна пробиться в бизнесе только сладким местом»… А вот и нет, господин Акулов! Вы убедитесь, что в бизнесе женщина может выступить настоящим соперником мужчине… и одолеть его!

Маргарите Николаевне сразу стало веселей: ярость, выжигавшая ей нутро, направилась в конструктивное русло. Это положительно отразилось даже на ее внешности: в глазах заплясали изумрудные огоньки, все лицо как-то подтянулось, стало жестче и энергичнее, как у полководца перед боем. Ганичева и была полководцем. Она составляла план предстоящей военной кампании.

Одним сражением здесь не обойдешься, так что поле боя тоже получится не одно. Прежде всего, нужно проводить действия на местности, то есть на территории колхоза «Заветы Ильича». Она пошлет своих брокеров улещать колхозников, жужжать им в уши о выгодности продажи земли «Подмосковью-агро», посулить председателю кругленькую сумму… Второй фронт придется открывать в Московском областном арбитражном суде. Для этого Маргарите Николаевне понадобится хороший адвокат. Хороший — это не обязательно знаменитый. Это значит, изощренный в юридической казуистике и достаточно беспринципный, чтобы пойти на нарушение закона ради защиты интересов своего клиента. Ну и, помимо всего прочего, обрабатывать областных чиновников, которых, по всей очевидности, успел перетянуть на свою сторону «Русский земельный фонд». Объем работ испугал бы любого матерого бизнес-флибустьера, но Маргарите Николаевне, наоборот, полегчало. Работы она никогда не боялась. Если что ее и пугало, так это вынужденное бездействие.

Адвоката Маргарита Николаевна выбирала придирчиво, сперва загоняв до седьмого пота свою информационную группу, затем тщательно наводя справки о предложенных ими кандидатурах. Окончательный выбор она сделала на основании личного знакомства. Член адвокатской палаты Москвы съел не одну стаю собак на профессиональном поприще, и хотя то, как он представлял интересы некоей тележурналисточки, на которую публично накричал знаменитый певец (нашумевшая реплика о «красной мини-юбочке»), могло отвратить некоторых серьезных клиентов, Ганичеву это не отпугнуло. Адвокат ей понравился: бойкий, манеры — наступательные, энергия — так и прет. Небольшого роста, плотного телосложения, с рыжеватой бородкой, с привычкой оттопыривать двумя пальцами пиджак… Что-то в нем улавливалось от карикатурного Ленина, от Ильича второстепенных памятников и анекдотов, но стоило адвокату заговорить, карикатурность исчезала. Вспоминалось, что настоящий, исторический Ленин был пламенным трибуном, способным увлечь широкие массы и повести их за собой. Что-то похожее требуется и от адвоката.

Итак, Маргарита Николаевна быстро нашла общий язык с адвокатом, который охотно согласился выступать как представитель истца, то есть компании «Подмосковье-агро», принадлежащей госпоже Ганичевой. Ответчиком являлась фирма «Русский земельный фонд». Реальным хозяином этой компании был известный богач с криминальным прошлым Андрей Васильевич Акулов, по кличке Акула. Когда Маргарита Николаевна узнала, что репутация ее бывшего возлюбленного изрядно подпорчена и это ни для кого не секрет, она испытала смутное удовлетворение: по крайней мере, ее фирма чиста от связей с криминалом! Правда, иногда приходится прибегать к мерам не вполне законного порядка — ну так все-таки это не то же самое, что опора на откровенный бандитизм.

Погода стояла холодная, зимняя, а на душе у Маргариты Николаевны заливались майские соловьи. Ну смотри у меня, Акулов! И пусть ничего еще толком не сдвинулось с места, она верила: сдвинется. Под ее напором махина судопроизводства заскрипит, повернется и… и принесет желанные результаты. И старые раны затянутся. Маргарита Николаевна не знала, как другие женщины залечивают раны, нанесенные некогда любовниками, но про себя она точно знала: подмосковной драгоценной землей. А по-другому — никак.

ИГОРЬ ЛЕЙКИН. ШАГИ КОСТЛЯВОЙ

В отдельной палате Института нейрохирургии имени Бурденко, освещаемый светом ночных ламп, видимых через стеклянную часть стены, на койке под одеялом неподвижно вытянулся человек. Когда мы говорим, что он был неподвижен, мы имеем в виду полнейшую неподвижность: даже движения грудной клетки, обычно бессознательно выполняемые человеком постоянно, за него осуществлял аппарат искусственной вентиляции легких. Этот человек казался мертвым, но не был мертв: вопреки осуществлявшимся обычно прямо возле него врачебным рассуждениям о том, останется он в здравом уме или нет, он понимал больше, чем можно было бы предположить относительно этого полутрупа с забинтованной, смахивающей на капустный кочан, головой.

Разумеется, мысли, проносившиеся под этими бинтами, под поврежденными и заново сложенными костями черепа, были довольно-таки прихотливы. Человек не знал, как его зовут, и если бы ему сказали: «Ты — Игорь Лейкин», — он не узнал бы себя в этом случайном сочетании звуков. Но сфера зрительных образов не пострадала — некоторые из них утешали, другие сводили с ума. Он обнаружил в себе способность видеть с закрытыми глазами, причем глядя не из своего тела, не с койки, а с высокой точки, как бы зависнув в углу между растрескавшимся потолком и неаккуратно крашенной стеной. Таким заковыристым акробатическим образом он видел жену, которая примерно раз в три дня заходила, в халате и шапочке, как заправский врач, убеждалась, что для него делается все возможное, и уходила. Не задерживаясь для того, чтобы умыть, подобрать на полотенце скатившуюся из угла рта струйку слюны, погладить, подержать за руку — это работа медсестер, им за это деньги платят, а она должна спешить, у нее дела. Он захотел узнать, что сейчас делает эта женщина, которая его и притягивала, и раздражала, — и моментально увидел ее перед экраном телевизора, на ее половине их общей вместительной квартиры. Она полулежит на диване в домашних брюках и рубашке с английской надписью, смолит сигарету за сигаретой и давит окурки о дно металлической пепельницы в виде черепа. Он помнил, что это ее любимая пепельница, которая раньше не вызывала у него протеста, но сейчас символика показалась ему страшноватой, будто сигаретами жена прижигала его и без того плавящийся в огне мозг. Экран телевизора находился вне поля зрения невидимого наблюдателя, но, судя по воплям и выстрелам, показывали боевик… Впрочем, не обязательно боевик: жена обожала все разновидности кровавого мочилова, от восточных единоборств до «Резни бензопилой по-техасски». В этой женщине было много мужского, у нее был жесткий логический ум, она вообще была крайне необычна для существа ее пола, который он в целом невысоко ценил, полагая, что типичной женщине недостает безумия, тогда как глупости в ней, как правило, слишком много. Но сейчас он предпочел бы, чтобы в его жене было побольше женственного и чтобы, вопреки логическому соображению, что она не медик и ничем ему помочь не может, она глупо, по-бабьи, сидела рядом с его койкой дни и ночи напролет. Если бы она была рядом, он меньше боялся бы… Чего боялся? Зрительные образы не подсказывали, чего именно, но от этого страх только увеличивался: опасность, которой не видишь, вдвое страшней.

За стеклянной частью стены находился пост круглосуточного наблюдения. Совсем молоденькая медсестричка с рыжими волосами, торчащими из-под зеленой хирургической шапочки, поглядывала то в раскрытую перед ней толстую растрепанную книгу, частично замаскированную историей болезни (очевидно, на случай, если начальство наведается), то за стекло. Примерно через час придется идти к этому тяжелому больному: измерять ему пульс и давление, делать укол… Металлическое дыхание аппарата искусственной вентиляции легких доносилось даже сюда, а значит, с ИВЛ все в порядке. Надо полагать, и с больным все будет в порядке: на обходе завотделением подтвердил, что состояние стабилизировалось. Может быть, пострадавший останется идиотом или будет частично парализован, но жить будет, а с медицинской точки зрения это главное. Как и врачи, рыжая медсестричка не верила, что человек, часть мозга которого оказалась размозжена в кашу, способен мыслить, однако это было так. Он вспоминал, сравнивал, делал выводы.

«Я сам виноват, что сейчас остался один, — размышлял он, — это я перемудрил с нашей семейной жизнью, с самого начала настаивая на полной свободе». Конечно, его можно было понять: до этого брака он уже был один раз женат — и чуть не спятил от постоянного контроля: куда пошел, сколько выпил, с кем обнимался, почему на десять минут задержался с работы… Поэтому выдвинул условие: каждый свободен вести личную жизнь на стороне и не вмешивается в личную жизнь другого. Впоследствии, затевая роман с очередной длинноногой красоткой, он радовался, что внес в их с женой устное предсвадебное соглашение этот пункт. Но тогда он был здоров, силен, богат и имел все возможности пользоваться свободой. А сейчас, когда он беспомощен, когда даже собственные легкие ему не повинуются, а значит, и не принадлежат, ему не нужна свобода, ему нужна только защита… Вот в чем загвоздка-то: заключаешь контракте расчетом на одни условия, а действовать он начинает совсем в других. Вот тут только и понимаешь, на чем ты лопухнулся.

Слово «контракт» связывалось в его плывущем, слабо удерживающем предметы и события сознании с чем-то очень плохим — он как будто даже оцарапался, дотронувшись до этого слова. Меньше всего ему хотелось дознаваться, что за контракт он заключил, когда и с кем: лучше оставить все как есть, безопаснее будет не выяснять… И в то же время сохранная часть его мозга утверждала: придется выяснить. Только так он может еще помочь себе выжить. Или, по крайней мере, понять, почему он умирает… А! Что это? Нестойкая мысль переключилась с контракта, о котором он ничего не помнил, на какой-то звук внешнего мира. Это был мерзкий звук, хотя, казалось бы, вполне обычный — одним словом, это были человеческие шаги. Но почему они такие осторожные, излишне мягкие, старающиеся заглушить сами себя? В заколдованном сонном дворце ночного Института нейрохирургии не положено раздаваться таким шагам. Ну, понятно, если ходячий больной среди ночи покинет койку, чтобы наведаться в туалет, — но в данном случае незачем скрывать своих намерений, дай передвигаются здешние больные, как правило, громко, неаккуратно, скребя и возя ногами по линолеуму, больше заботясь о поддержании равновесия, чем о соблюдении тишины. Ну, понятно, если медсестра, у которой на пульте замигала сигналом вызова красная лампочка, вскочила, чтобы бежать оказывать первую помощь, — но тут-то уж и подавно шаги будут отчетливыми, торопливыми. Ну, понятно, в конце концов, если навыков медсестры для оказания первой помощи оказалось недостаточно и пришлось вызывать дежурного врача, — но врач, скорее всего, поспешит в палату отчетливой деловитой походкой, на ходу расспрашивая о симптомах, а если дело худо, то не исключено, что и матерясь… Нет, тихие, осторожные шаги несли угрозу. Недвижный человек в отдельной палате подозревал, что угроза относится к нему. И хотя тот, кто производил этот негромкий тревожащий звук, был довольно-таки далеко, его приближение становилось неотвратимо.

Лежащий подумал, что дело не так уж плохо: за ним установлено круглосуточное наблюдение, из-за стекла на него смотрит медсестра… Но как раз в этот момент рыжая медсестричка, которой окончательно наскучили и дежурство, и украдкой читаемый из-под истории болезни учебник, глубоко зевнула и уронила голову на скрещенные поверх стола, как у прилежной ученицы, руки. «Я только минуточку, — надо полагать, умоляюще сказала она себе, — одну только минуточку подремлю, нет, даже просто прикрою глаза, а спать не буду, а то свет лампы очень уж надоел…» Но потребности молодого, здорового организма берут свое, и спустя полминуты со звуком металлических легких смешалось ровное сонное дыхание рыжеволосой девушки.

Лежащий, догадавшись, что в лице медсестры лишился единственной защиты, нырнул в ужас, даже намек на который ранее ему не приходилось испытывать в самых сложных ситуациях. Ну да, совершенно верно, тогда он был здоров, на своих ногах, его легкие сами по себе исполняли будничную работу дыхания, в его распоряжении был мозг, нафаршированный юридической премудростью, и связи с людьми, которым был нужен он и которые поэтому были рады оказаться нужными ему… Сейчас он был наг и уязвим. И он заторможенно прислушивался к шагам, которые приближались к его палате. Наступал критический момент всей его жизни. Ему хотелось плакать, хотелось попросить прощения у всех, кого обидел, кому перешел дорогу, — а ведь этот список был так длинен, что на извинения и суток не хватило бы… Ему хотелось, чтобы жена вдруг оказалась рядом, перенесясь каким-то чудом от своего широкоэкранного телевизора. Он сказал бы ей, что со студенческих времен любил ее, только ее одну, а бесконечные любовные интрижки с глупенькими куклами Барби и девочками-манга — это все было вследствие отчаяния, из-за ее равнодушия к нему, законному супругу, для того, чтобы вызвать с ее стороны хотя бы ревность… Пусть это была и неправда, в данный момент он мечтал, чтобы она услышала, поверила и после — когда все закончится — не вспоминала о нем плохо. «Не поминайте лихом» — какое простое и какое невыполнимое пожелание…

Но что это? Какое облегчение: шаги остановились. Фу-у! Того, кто нес ему (теперь это ясно вырисовывалось) смерть, кто-то о чем-то спросил. Тот ответил. Может быть, его остановят? С заледеневшими слезами, которые все равно не пролились бы из пересохших глаз, лежащий молил: остановите его, арестуйте его! Он убийца, он враг! Неужели это непонятно? Оказывается, непонятно: диалог шел в мирных, спокойных тонах. Потом встретившиеся разминулись: один пошел в свою сторону, другой — убийца — в свою. Туда, куда двигался раньше. Намеченным курсом, не отклоняясь ни на один галс.

Контракт, пришло в голову лежащему. Конечно, контракт. Который он заключил неизвестно когда, неизвестно с кем… Нет, как раз «с кем» — известно: с той, которая отнимает жизнь. Существовала вроде бы и другая, не менее могущественная фигура — не «она», а «он», но такой же сильный и беспринципный. Почему тот, кто поплатился за эти шахматные комбинации половиной своего мозга, стал на сторону одной фигуры, помогая ей бороться против соперника, который был ничем не лучше ее, лежащему сейчас было неясно. Он даже не мог представить себе их лица — их человеческие лица, имеется в виду. Но разве у них — человеческие лица? Не иллюзия ли это? Когда лежащий пытался вспомнить обстоятельства, которые привели его к смерти, ему представлялась какая-то зловещая чепуха… Аквариум. Нуда, скорее всего, это был аквариум, но очень вместительный, похожий на эту палату с одной стеклянной стеной, только там все стены были стеклянные. В аквариумах обычно делается подсветка, чтобы наблюдать за жизнью рыб, и здесь кое-где горели лампочки, но очень редкие, напоминавшие слабые фонари среди густой ночной листвы и оставлявшие огромные неосвещенные пространства. В этих пространствах что-то клубилось, там кипела какая-то борьба, взметывались то хвосты, то плавники, вылетали обрывки водорослей и скелеты мелких рыбешек, время от времени выползала расходящаяся сигаретным дымом струйка, на свету приобретающая красный цвет. Все это было гнусно и страшновато, но по-своему интересно, и он прилип лицом к стеклу аквариума, силясь поподробнее обозреть, что там творится в темноте. И вдруг отпрянул! Прямо на него с другой стороны стекла ринулась разверстая пасть. Ну и морда, одни зубы! Окровавленные, вот и кусок непережеванного мяса застрял между передними клычищами. С такими челюстями невозможно договориться. Можно отсрочить свою смерть, но все равно рано или поздно до тебя доберутся. Тебя сжуют…

«Меня сжуют», — испытывая смертную тоску, сказал в глубине своего поврежденного мозга лежащий, когда дверь в палату открылась, пропустив шаги, несущие уничтожение. Собирая последние силы, он послал мысленный импульс медсестричке, которая спала, разметав рыжие волосы, — зеленая шапочка свалилась во сне. И достиг цели: девушка, вздрогнув, приподняла голову. Какую-то долю секунды лежащий торжествовал победу. Он выиграл! Его не убьют!

Рыжая девушка, которую звали Алла, приподняла голову. Ее затуманенные нездоровым, при электрическом свете, сном серые глаза, привычно обращенные в сторону стеклянной стены, вобрали образ человека в белом халате, склонившегося над койкой тяжелобольного. «Врач в палате, значит, все в порядке», — сигнализировало профессиональное сознание, и Алла снова уронила голову на стол, подмостив зеленую шапочку под щеку. Проснувшись окончательно, она и не вспомнит обстоятельств этого мимолетного пробуждения.

А окончательно проснулась Алла чуть позже, после того, как дверь в отдельную палату снова закрылась, и шаги, на этот раз удаляющиеся, затихли в гулкой дали коридора. Аллу разбудил не какой-либо резкий звук, ее разбудила тишина. Тишина, в которой больше не слышалось шумного металлического дыхания искусственных легких.

АНДРЕЙ АКУЛОВ — МАРГАРИТА ГАНИЧЕВА. ПОЕДИНОК ВЗГЛЯДОВ

Из недавнего прошлого

«Вот так страхолюдина!» — послал мысленный комплимент Акулов в сторону собственного адвоката. Точнее, адвокатши, или, как их там, адвокатессы, поскольку право представлять интересы своей фирмы в Арбитражном суде Андрей Васильевич доверил женщине. Но не потому, что он изменил свое мнение относительно женского ума и деловых способностей, — ни боже мой! Выбор был обусловлен тем, что в суде предстояло бороться с мадам Ганичевой, а кто же лучше справится с этой стервой, как не другая стерва? Это мужчины по старой глупой привычке, уцелевшей от времен неравноправия, деликатничают со слабым полом, а женщины, нежные голубки, давно отученные ворковать, колошматят друг дружку так, что пух и перья летят по закоулочкам. Ничего, справимся! Погоди, Маргарита, вспомнишь ты, как спорить с самим Акулой!

Что касается профессиональных качеств адвокатессы, Андрей успел оценить железную бульдожью хватку этой волевой крашеной блондинки 55 лет. А вот то, что физиономией она тоже напоминает бульдога, не слишком ему нравилось. На женщину должно быть приятно смотреть, это повышает ее шансы на успех, в том числе и в суде… Однако, с другой стороны, если представить, что адвокат все равно что солдат, то своим личиком она очень даже способна устрашить потенциального противника. Особенно когда рассвирепеет.

В данный момент адвокатесса не проявляла свирепости. Наоборот, получив слово, она, как обычно, стала выдержанна и холодна. Голос ее звучал ровно, словно голос учительницы, рассказывающей младшеклассникам, что «жи» и «ши» всегда пишется через «и», — одно из немногих правил, вынесенных Андреем Акуловым из школы. Адвокатесса говорила так, словно вещала очевидные истины, оспаривать которые бессмысленно. Судьи, точно младшеклассники, обязаны были согласиться, подчинясь этому неагрессивному, но непреклонному напору. Андрей Акулов на своем месте одобрительно кивал.

— Таким образом, земли колхоза «Заветы Ильича» в размере пяти с половиной тысяч гектаров принадлежат «Русскому земельному фонду», а не его соперникам, — триумфально завершила адвокатесса. — Господин Акулов обладает документами, свидетельствующими о том, что это он в течение двух последних лет скупил у колхозников все земли этого сельхозпредприятия за триста пятьдесят тысяч долларов.

Лица судей не выражали энтузиазма. Спор между двумя фирмами — «Русским земельным фондом» и «Подмосковье-агро» — за обладание ценными землями прославленного в прошлом подмосковного колхоза «Заветы Ильича», ныне пришедшего в упадок, тянулся ни шатко ни валко. Каждая из указанных выше сторон доказывала в Арбитраже, что эти земли теперь принадлежат ей!

Соперники утверждали обратное. Вот и сейчас триумф женщины-адвоката был подмочен тем, что адвокат «Подмосковья-агро» перед ее выступлением заявил, что колхоз «Заветы Ильича» куплен его клиенткой на корню со всеми потрохами. И конечно же присовокупил, что документы об этом свидетельствуют.

Андрей Акулов не замечал скептического выражения судейских лиц. Он никого и ничего не замечал, погруженный в свои мечты. Вокруг него, словно миражи в пустыне, воздвигались корпуса элитного жилья, окруженные зелеными насаждениями, детскими площадками, магазинами, бассейнами, теннисными кортами… Бесплотным духом он незримо проникал в подъезды, входил в гигантские, улучшенной планировки, квартиры, на лоджиях с наслаждением вдыхал чистый загородный воздух, любуясь зрелищем летнего заката. Вот что он построит на отвоеванных землях! Земли-то прекрасные: река, лес, не загаженная выхлопными газами атмосфера. А колхоз — грязь и навоз. Кому он нужен? Да таким, как он, Акула, надо молоко за вредность выдавать, как ассенизаторам. Они помогают оздоровлению мира. А к ним придираются, претензии какие-то предъявляют…

Одурманенное видениями элитного жилья внимание Акулы не смогло адекватно переключиться на ход судебного заседания, и он не сразу взял в толк, кто такой этот плешивый человечек в круглых очках и черном костюме, которого он почему-то с первого взгляда окрестил «похоронным агентом». Человечек деловито бубнил что-то о гектарах, арах и кадастровом плане. Прислушавшись и вникнув, о чем идет речь, Андрей Акулов перекрестил его из «похоронного агента» в «похоронного эксперта» — выступающий как раз являлся экспертом в области земельного вопроса. Как ни назови, дела акуловские обстояли довольно-таки похоронно, судя по тому, что эксперт, оставив свое деловитое бубненье, повысил голос:

— Из этого следует, что «Русский земельный фонд» ни в коем случае не может претендовать на обладание территорией колхоза «Заветы Ильича».

Андрей вздрогнул. Воткнул негодующий взгляд в свою адвокатшу, которая плотнее стиснула бульдожьи челюсти, точно перекусывая несговорчивого эксперта. А Маргарита Ганичева сидела тихо — благостная, довольная…

— Однако то же самое относится к фирме «Подмосковье-агро», — неожиданно добавил эксперт.

Вот теперь ледяной душ обрушился на мадам Ганичеву! При виде того, как побелели тонкие, в прошлом целованные им губы, Андрей испытал приступ торжества. Хотя уж кому-кому, а ему торжествовать нечего. На его улице праздника тоже в ближайшее время не предвидится.

В своем заключительном слове похоронный эксперт упирал на то, что земли колхоза в наши дни реально оцениваются не в триста пятьдесят тысяч долларов, а в сто пятьдесят миллионов долларов! На фоне этого документы, которыми хвалились адвокаты той и другой стороны, превращались в бумажки, годные только на то, чтобы использовать их по известному адресу в санузле.

Бывшие любовники скрестили холодное оружие взглядов.

«Раньше брал над тобой верх, — говорил взгляд Андрея, — и теперь возьму».

«Я тебе припомню все прошлые унижения, — говорил взгляд Риты, — и ты пожалеешь, что так обращался со мной».

Они думали только о том, как одолеть друг друга. Обитатели Горок Ленинских, обладавшие пока что всеми правами на территорию, которую обрабатывали, в расчет не шли. Словно это были не люди, а дождевые черви, чье биологическое назначение — делать землю плодородной. Но которых не стоит жалеть, если их податливые полужидкие тельца случайно попадут под каблук.

СЕРГЕЙ ГРИБОВ. ЖАЖДА УЕДИНЕНИЯ

Аэропорты всегда производили на Сергея Грибова щемящее впечатление. Какая-то грусть неизменно чудилась ему в толпах, ожидающих своей очереди на посадку, в беспокойстве провожающих и встречающих, будто одни не чаяли дождаться своих родных и близких из пронзительно-голубого поднебесья, а другие перестали надеяться обрести их вновь. Возможно, эти необычные эмоции объяснялись тем, что Сергей Геннадьевич вообще недолюбливал резкие перемены мест. Историки утверждают, что предки всех индоевропейских народов были завзятыми кочевниками; если так, Грибов охотно позволял вычеркивать себя из списка индоевропейцев. Кочевники не жалеют покинутых ландшафтов, упоенно бредя вперед, куда глаза глядят, со скарбом, скотом и домочадцами; что до Грибова, он предпочитал сомнительным прелестям путешествия (с его физическими нагрузками, непривычной, раздражающей желудок пищей и возможностью потери багажа) обжитой уют, в котором и диван, и холодильник, и зубная щетка — все там, где ему и полагается быть.

— Сереженька, — нежно спросила Элеонора, сжимавшая одной рукой миниатюрную лапку дочери, а другой — дорожную кожаную сумку (чемоданы уже отправились по конвейерной ленте в долгий путь), — ты не сердишься, что мы улетаем, а ты остаешься? Наверное, тоже хочешь отдохнуть, развеяться…

Он не хотел.

— Ты же знаешь, лапа моя, — рассеянно отозвался Сергей Геннадьевич, словно издалека, — как раз сейчас у фирмы трудный период, требуется мое постоянное присутствие. Но из-за этого вы не должны лишать себя отдыха. Летом выберемся недельки натри за город всей компанией, даю честное пионерское.

Лара, дочка, посмотрела на него исподлобья: кто такие пионеры, она, дитя нового поколения, представляла с трудом, несмотря на то что с утра до ночи читала книжки… Как обычно, Грибова резанула жалость и безграничная привязанность к этому беззащитному, тоненькому, белесому, так похожему на него в детстве существу. Интересно, в кого пойдет дочь: в него или в Элеонору? Хотелось бы, чтобы в красавицу Элечку, но даже если получится не так, все равно Грибов будет ее любить крепче всех на свете. Поздние дети все равно что внуки: их сильнее балуешь, над ними отчаяннее трясешься, им стараешься уделять больше внимания. Грибов полагал, что в результате порыва страсти, который бросил его к новой секретарше Элечке после долгих лет вдовства, родится здоровенный, увесистый, крикливый мальчишка, раз уж Сергей Геннадьевич очертя голову решил жениться, он хотел бы наследника фамилии. А родилась Лара — уязвимая, слабенькая, обожаемая его девочка. И в мгновенье ока никакие наследники фамилии стали не нужны. Он полюбил в ней все — и то, что она девочка, и редкие, светлые, как у него, волосики, и красное родимое пятнышко на правом плече. Он прощал ей капризы, чрезмерную любовь к чтению, внезапные приступы молчаливости и даже проблемы со здоровьем, — какие-то припадки, вроде эпилептических, из-за которых врачи рекомендовали отдать ее в школу на год позже. И обязательно возить на курорты, на отдых, устраивать светлые промежутки среди длинной и темной московской зимы!

— Из Сочи, как долетите, сразу же позвони, — на прощание потребовал Грибов.

Элеонора кивнула, мысленно пребывая уже на курорте. Лара восторженно смотрела на белые самолеты за стеклянной стеной: она еще ребенок, а всем детям нравится ездить, летать, видеть новые вокзалы, дома, облака, людей, растения. Она еще не успела пропитаться отцовской неприязнью к путешествиям. Может быть, этого и не произойдет…

И все-таки, вопреки грусти расставания с дочерью, Грибов был рад, что остается.

Проводив жену и дочь, он сел в свой белый «мерседес», в котором был один, без охраны, как привык: дело-то семейное! Вообще, Сергей Геннадьевич терпеть не мог общество амбалов, которые по обязанности сопровождали бы его даже в сортир: это представлялось ему недопустимым вмешательством в его личную жизнь. И пускай кому-то он казался слишком смелым или безрассудным, он продолжал жить, как привык. И ничего: покушений на него пока что не было…

«Мерседес» вырулил с территории аэропорта. Путь предстоял недалекий: сегодня в Москву Грибов уже не поедет, если только не возникнут форс-мажорные обстоятельства. А проведет он вечер и заночует в городе Домодедово, где у него, по счастью, есть своя квартира, прежняя трехкомнатная квартира, с которой он не захотел расстаться, обзаведясь и новенькой, восьмикомнатной в доме улучшенной планировки, и вполне приличным загородным коттеджем. Сюда, в трехкомнатную берлогу, Грибов удалялся время от времени, навлекая подозрения жены: памятуя стремительность начала их отношений, Элеонора переживала по поводу, не водит ли он сюда баб. Грибов баб не водил: его сексуальные аппетиты (в его возрасте довольно скромные) полностью удовлетворялись Элечкиным гибким, после родов полностью вернувшимся в прежние границы телом. Просто ему хотелось время от времени побыть одному. Он очень любил дочь, меньше — жену, но при всем при этом разве не имеет он права хотя бы раз в месяц оставаться наедине с самим собой? А для встреч с самим собой эта непритязательная, в небогатом, но и не трущобном районе квартира — самое подходящее пристанище. В предвкушении отдыха Сергей Геннадьевич представил себе задний двор, куда он ставит машину, куда выходят все окна его квартиры. Летом в этом дворе тенисто и зелено: топорщатся кусты, шелестят тополя, играют дети, и даже их буйные крики и всепроникающий тополиный пух не раздражают Грибова. Но и переходное зимне-весеннее время, такое, как сейчас, тоже неплохо выглядит в заветном дворе, особенно по вечерам, когда стеклянисто-фиолетовые сумерки, добираясь до крыш, стоят в нем, как в стакане, а крыши отсвечивают оранжевым закатным заревом. Из окна кухни, полузадернутого свежей белой кисейной занавеской (домработница наведывается раз в три дня), приятно смотреть на эти крыши, предвещающие полноценную зеленую весну… Да, кстати, домработницу-то Сергей Геннадьевич и не предупредил о своем приезде, значит, по всей видимости, холодильник будет пуст. Непорядок! Надо выйти по дороге и купить чего-нибудь к ужину.

В магазине Грибов без излишних при его худобе забот о фигуре приобрел пакет быстрозамороженного картофеля фри (с детства любил жареную картошку), «Биг Ланч» с курицей и шесть банок пива. Немолодая, отечная, небрежно накрашенная продавщица с провинциальным любопытством воззрилась сперва на состоятельного с виду покупателя (в такую погоду в легком костюме, значит, приехал на машине), затем — в окно — на его припаркованный возле магазина «мерседес». Кажется, в этих небогатых местах Сергей Геннадьевич выделялся, как муха на белой скатерти. В другое время это мало обеспокоило бы его, но сейчас он подумал, что муху запросто могут прихлопнуть, и почувствовал, как между кожей спины и рубашкой проскользнул не предусмотренный магазинной системой вентиляции холодок. Впервые он пожалел, что не взял охрану. После того, что он услышал в своем офисе от четырех людей с непробиваемо-квадратной внешностью, ему следовало быть поосмотрительнее и предпочесть безопасность прелестям безнадзорной частной жизни. Дурак, ох какой же легкомысленный дурак! Если его убьют, что станет с Ларой?

Однако приступ страха рассосался быстро, и, когда Грибов укладывал пакет со съедобными трофеями на переднее сиденье рядом с собой, он уже был совершенно спокоен. В самом деле, с какой стати он так разволновался? Ну да, эти люди — бандиты, но многого ли стоят их угрозы? Да ровным счетом ничего. Пусть они отморозки, но ведь не сумасшедшие! А только сумасшедший может действовать так открыто, убирая с пути конкурентов. Они же не могут не понимать, что, если с исполнительным директором «Подмосковья-агро» что-то произойдет, подозрения немедленно падут на них и на их драгоценного начальника! И это теперь, когда об отношениях «Подмосковья-агро» с «Русским земельным фондом» осведомлена целая туча представителей областных бюрократов всех мастей плюс еще, должно быть, милиция с прокуратурой в придачу… Нет, убийство при таких условиях — самая невероятная вещь из всего, что может случиться.

Внимательно глядя на обледенелую дорогу, двигаясь с самой маленькой скоростью (он никуда не торопился, а особенно на тот свет), Грибов опять против воли представил уютную квартиру, куда стремился всей душой. Смешная Эля, как она могла подумать, что он будет водить туда баб? Во всей квартире не сыщешь следов женского присутствия: ни расчески-щетки с длинными волосами на подзеркальнике в прихожей, ни косметики в ванной, ни случайно завалившихся за диван кружевных трусиков. Не потому, что домработница постаралась уничтожить следы хозяйской распущенности, а потому, что Грибов сам ничего такого не потерпел бы. В этой квартире властвовал строгий, мужской, отчасти библиотечный дух. В ней обитали книги — во всех трех комнатах, а в придачу еще стопки перевязанных шпагатом журналов на антресолях. Под картошечку да под пивко — до чего хорошо и утешительно катят «Новый мир» и «Юность» перестроечных времен! Особенно статьи на социальные темы. Сравнивая то, чего тогда хотели, с тем, что получили, Сергей Геннадьевич испытывал истинное наслаждение. На этом фоне рождалась мысль об относительности всякого предвидения, о том, что человек предполагает одно, аполучается… всегда то, что получается. Отличный способ расставания с иллюзиями!

«Все предвидеть невозможно, — просквозила мысль, несущая спокойствие. — Амбалы из „Русского земельного фонда“ могут верить в то, что они контролируют ситуацию, в то время как ситуацию не контролирует никто. Ситуация находится под влиянием случайных обстоятельств, которые меняются постоянно и быстро, как температура и давление, и невозможно с точностью до миллионной доли рассчитать и предусмотреть их все. Взял бы я сегодня охрану, не взял бы — по большому счету, от этого ничего не изменится».

Мысль была беглой и какой-то чересчур отвлеченно-философской, однако от нее тревога, зародившаяся в магазине, окончательно улетучилась по мере приближения к вечернему Домодедову. Развернувшись, Сергей Геннадьевич Грибов въехал в заветный двор. Немного замешкался, вытаскивая через дверцу рвущийся хилый целлофановый пакет, выданный в магазине. Вынул ключи, запер машину, пискнув брелоком. Запрокинул голову, глядя на окна своей квартиры с ощущением блаженного узнавания, как путник, возвращающийся к порогу родного дома. Ну, точно, вот и кухонная занавеска, смутно белеющая в полумраке, вот на окне спальни кактус — неприхотливое, надежное, не требующее частого полива растение…

Удара по голове Сергей Геннадьевич не почувствовал. Он всего лишь увидел, что во дворе стемнело с небывалой стремительностью, за считаные доли секунды. Неужели ночь? А он-то думал, сейчас только часов семь. А как же блаженно-долгий одинокий вечер, как же шесть банок пива и запыленные журналы «Новый мир»? «Надо посмотреть на часы и проверить», — успел сказать себе он, но осуществить благое намерение не успел, потому что не смог поднять руку с часами. Зрение исчезло полностью. Сергей Геннадьевич Грибов почувствовал, что перестает существовать, и напоследок спросил кого-то: «Как же Лара?» Но ответа уже не получил.

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ. НЕУЖЕЛИ ГАЛЛЮЦИНАЦИИ?

После того как Нина поселилась отдельно от родителей (на что, в ее возрасте, имела полное право), супруги Турецкие стали больше уделять времени друг другу. У них появились новые способы времяпрепровождения в выходные… Один из таких приятных способов — совершавшаяся примерно раз в месяц вылазка на рынок, известный под названием «Горбушка». Насколько знал Турецкий, название было довольно-таки бессмысленное: это раньше стихийно образовавшийся рынок, полный пиратской видео— и аудиопродукции, помещался в ДК имени Горбунова, а теперешний комплекс возле метро «Багратионовская» никакого пункта с горбатым наименованием поблизости не имеет. Ну, если уж привыкли, пусть остается так: Горбушка и Горбушка. По сравнению с прежним местопребыванием обстановка стала более современной и шикарной, а вот пиратства не убавилось… что, собственно, и делает этот рынок притягательным для москвича среднего достатка.

В деньгах Александр Борисович нужды не испытывал, а потому мог порадовать лицензионной продукцией себя и Ирину. Было бы что покупать! А вот покупки порой случались самые неожиданные. Ирина Генриховна, на протяжении долгих лет фанатично приверженная классике, помол од ела душой… по крайней мере, иначе Турецкий не в состоянии был объяснить себе то, что солидная преподавательница Гнесинки всерьез увлеклась арт-роком, этническо-фолковыми штучками, а кроме того — о времена, о нравы! — время от времени баловала себя сборником техно! Она объясняла свой выбор тем, что, будучи загружена основной работой, многое упустила в современной музыке, а если ей что-то и не нравится, должна же она с этим ознакомиться, чтобы аргументированно опровергать перед своими студентами. Александр Борисович никогда особенно не увлекался музыкой (изобразительное искусство — дело другое) и на Горбушку выбирался затем, чтобы купить себе на DVD какой-нибудь фильм, рецензию на который читал в газете, потому что не любил покупок наобум. Конечно, и рекламируемый — или понравившийся по пристрастному описанию критика — фильм мог оказаться дрянью, но все-таки это предпочтительнее, чем кот в мешке.

Вот и сейчас Турецкий стоял у прилавка и, игнорируя настойчивое «Вам помочь?» со стороны продавца, желающего всучить хоть что-нибудь из своего товара всеми правдами и неправдами, тщательно перебирал дивидишные корешки. Справа, у другого прилавка, Ирина просматривала диски, которыми торговал молчаливый негр в расшитой шелками узбекской тюбетейке и с косичками-дрэдами: супруги обычно совершали выбор автономно, каждый на свой вкус, и заботились лишь о том, чтобы не потерять друг друга в царящей здесь повсюду сутолоке. Покупатели, продавцы, разносчики фаст-фуда для тех, кто не может отлучиться от своей торговой точки, грузчики, везущие ящики с продукцией… Только успевай сторониться! То и дело терпя беззлобные толчки тех, кто старался протиснуться между рядами, Турецкий произвел-таки дотошный смотр выставленных на этой точке фильмов и окончательно остановился на одном: «Игры разума».

Сюжета он не представлял совершенно, но, помнится, такой продвинутый парень, как Рюрик Елагин, размахивая руками, рекламировал ему этот фильмец. К тому же на обратной стороне обложки он прочел, что речь здесь идет об ученом, которого спецслужбы заставляют работать на них, — значит, что-то понятное, сюжетное, а не артхаусная муть, которая частенько наводила на него скуку и недоумение. Как опытный покупатель, потребовав и получив кассовый чек, Александр Борисович спрятал его вместе с диском во внутренний карман пальто и обернулся к Ирине, чтобы предупредить: пусть покупает свою музыку побыстрее, а то они здесь уже третий час болтаются… Да так ничего и не сказал.

Надо учесть квалификацию следователя! Там, где простой обыватель машинально скользит взглядом по толпе, не различая в ней лиц, «важняк» Турецкий привык видеть больше… гораздо больше. Вот и сейчас его натренированный глаз выхватил из мешанины торговцев и покупателей двух знакомых людей — ну да, так и есть, старых знакомых! Те самые, внешность которых он успел изучить: женщина — худощавая, очень светлая блондинка с круглым узлом волос на затылке, мужчина — брюнет с тонкими несовременными усиками в стиле Кларка Гейбла из фильма «Унесенные ветром», которому Ирина отдавала дань сентиментального уважения. Полускрытые свисающей гроздью модных полотняных сумок, блондинка и брюнет не особенно прятались, а стояли точно приклеенные и, вместо того чтобы рассматривать сумки, хотя бы в целях конспирации, таращились на него.

— Саша, что с тобой? — Слава богу, Ирина отоварилась музыкальными дисками и как раз в эту секунду повернулась к мужу. Вместо ответа он взял жену за плечи и развернул ее к парочке лицом.

— Посмотри! — шепнул в Иринино ухо, запрятанное между шапкой и прической. — Вон там, за прилавком с сумками — те самые, о которых я тебе говорил.

— Где? Кто?

— Блондинка и брюнет. Господи, вот же они!

Турецкий видел, что блондинка (почему-то казалось, что в паре лидер она) и брюнет не спешили раствориться в толпе. Прямо под направленным на них взглядом Ирины Генриховны они еще постояли, покрасовались, точно уверенные в своей неуязвимости, и медленно поплыли прочь. И вот тогда-то Александр Борисович, не выдержав, бросился вслед за ними. Расталкивая народ, наступая на чьи-то ноги, вызывая недоуменные и опасливые возгласы…

Обычно супруги Турецкие возвращались после походов на Горбушку веселые, обсуждая, что новенького удалось увидеть. Но сегодня Ирина дулась. Александр Борисович и сам был недоволен тем, как неуклюже он преследовал блондинку и брюнета, и вызвал атаку охранников Горбушки, и пришлось показывать служебное удостоверение, привлекая к своей особо важной персоне нездоровый интерес… А еще сильнее его раздосадовало то, что, пока суд да дело, его преследователи скрылись. Ну как сквозь землю провалились! И главное, никто, кроме него, не обратил на них внимания…

— Саша, ну поверь мне, там никого не было! — постаралась успокоить мужа Ирина Генриховна, но добилась обратного результата.

— Ты хочешь сказать, что мне все померещилось?

— Всякое бывает.

— Ты что, хочешь сказать, что у меня галлюцинации? Что я сумасшедший?

— Я этого не говорила.

— Спасибо хотя бы на том. Теперь надулся Турецкий.

Александр Борисович и Ирина Генриховна помирились только дома, попив горячего чаю с пирожными.

— Понимаешь, Ира, — втолковывал жене Турецкий, — неудивительно, что я их заметил, а другие нет: как-никак, у меня многолетний стаж. И потом, ну ты сама подумай: я их разглядел в мельчайших подробностях. Если бы мне, как ты считаешь, померещилось, разве мог бы я дать такое четкое описание?

Ирина кивала, соглашалась, но Александру Борисовичу мерещилось недоверие, затаившееся на дне ее пристальных суженных зрачков.

— Хорошо, Саша, — наконец сказала она, прикрыв глаза, — что случилось, то случилось, давай не будем больше об этом говорить. Кажется, ты купил какой-то фильм? Как насчет того, чтобы посмотреть его прямо сейчас? Вместе?

— Да, конечно. — Спохватившись, Турецкий отправился в прихожую доставать из кармана диск, о котором совершенно забыл за всеми перипетиями. К счастью, во время погони он не пострадал.

«Да, тихий семейный вечер за просмотром нового фильма — именно то, что надо», — успокоительно промелькнуло в сознании…

Полтора часа спустя Турецкий, раскрасневшийся и злой, мучительно жалел о том, что проклятый DVD не сломался, не разбился, не поцарапался или не пострадал каким-то иным образом, пока его нынешний обладатель — вот ведь придурок! — бегал по Горбушке. Точнее, полтора часа — слишком растянутый срок, беспокоящие признаки наметились намного раньше… Не раз за время просмотра Турецкий хотел вскочить, нажатием пульта остановить вращение диска, выдернуть его из DVD-плеера, растоптать! И только сознание, что еще один симптом неадекватного поведения за этот насыщенный день был бы уже перебором, удерживало Сашу на месте.

Фильм начинался традиционно, в стиле подробных голливудских биографий великих людей. Молодой человек с уникальными математическими способностями поступает в университет, где быстро получает признание как один из самых перспективных студентов. Он трудно сходится с людьми: единственным его другом стал сосед по комнате, эксцентричный рыжий Чарлз. Зато люди пристально интересуются математическим гением, и вскоре представители спецслужб приглашают его сотрудничать с ними — разумеется, в условиях строжайшей секретности. Математик получает работу, которую ему не нужно скрывать, он женится, но никто не должен знать о секретной стороне его жизни.

А потом… Потом обнаруживается нечто страшное, то, что перевернет его жизнь целиком. Оказывается, никто из представителей спецслужб не склонял математика к сотрудничеству. Результаты его тайной работы, которые он периодически клал в условленное место, обнаруживаются в заброшенном почтовом ящике — они скапливаются там и, никем не востребованные, потихоньку гниют. Более того, все студенческие годы он прожил в комнате общежития один, а длинный эксцентричный студент по имени Чарлз никогда не учился в университете. Математик не может поверить, что события, которые он помнит до мельчайших деталей, и люди, которые продолжают навещать его, не имеют отношения к реальности. Это всего лишь галлюцинации, порожденные его гениальным, но больным мозгом. Это всего лишь старая добрая шизофрения.

На этом моменте Турецкий еще смел надеяться, что сюжет развернется предсказуемым голливудским образом: математика заловило подразделение спецслужб, конкурирующее с первым подразделением, либо полностью враждебные спецслужбы; ему внушают, что он психически болен, чтобы выведать у него военную тайну или перевербовать… Однако крена в боевик не случилось. Математик на самом деле оказался шизофреником и до конца фильма продолжал ожесточенно бороться со своей шизофренией. Ему так и не удалось вылечиться, но он натренировался отличать галлюцинации от реальности и жить с ними. Однако он продолжал их видеть — этих людей, которые постоянно его посещали, которых он способен был в подробностях описать…

Уже пора было бы вынуть диск, но никто из супругов не решался на это простое действие, будто оно способно было нарушить хрупкое и опасное равновесие, установившееся между ними. По черному экрану ползли титры с перечислением бесчисленных киношников.

— Ира, — откашлявшись, начал Турецкий, — я знаю, о чем ты сейчас думала, но честное слово, со мной ничего похожего не происходит. Никаких галлюцинаций у меня нет.

Ирина промолчала. «В самом деле, — сумрачно подумал Турецкий, — подтвердить это утверждение она не в состоянии, потому что сама никого не видела, а заявить прямо в лицо подозреваемому в шизофрении, что он псих, — так это черт знает на что нарваться можно. Псих он ведь и есть псих, что с него возьмешь?»

— Я здоров, — провозгласил Александр Борисович, пытаясь выглядеть при этом уверенно и оптимистично, как рекомендовалось популярной литературой по психологии.

— Саша, — уставясь в экран, сказала Ирина Генриховна, — тебе однажды уже приходилось обращаться к психиатру, ведь правда?

— Не совсем… Ну да, если иметь в виду доктора Светикова… Но учти, он, в отличие от тебя, такой начитанной, не стал лепить из меня психа. У меня была депрессия. Обычная депрессия. Ну, с примесью мистики, но мистика действительно присутствовала в том деле, любой из его участников подтвердит.[1] Никаких галлюцинаций. Если бы тогда Светиков у меня выявил, что я среди бела дня вижу людей, которых нет, то откровенно сказал бы, что с работы надо уходить. Куда это годится, следователь с глюками?

Ирина не отвечала, держала паузу, и во время паузы Саша отчетливо чувствовал, что этим опрометчивым объяснением только хуже навредил себе в глазах жены. Теперь она вспомнит в подробностях тот, не столь уж давний, случай (когда, кстати, именно она настояла на его походе к врачу), свяжет его с сегодняшним происшествием и тогда… Какую кашу соорудит из всего этого его супруга, начитавшаяся учебников по психиатрии, Александру Борисовичу подумать было страшно.

— Сашенька, — не тем категоричным тоном, к которому он в последнее время привык, а нежно и ласково промолвила Ирина, — я не говорю, что ты психически болен…

— Не говоришь, но уверена!

— Не перебивай… Но ведь в тот раз обращение к врачу тебе помогло, правда? Тебе ведь не сделали ничего плохого? Вот и сейчас я всего лишь прошу тебя: обратись к специалисту. В психиатрии есть объективные критерии нормы, и, если с тобой все в порядке, специалист сразу же это определит…

— А если не определит? — прервал жену Турецкий. Обычно когда Ирина говорила таким нежным голосом, он немедленно менял гнев на милость, но сейчас и этот голос, и эта слеза во взоре раздражали его так, что еще немного, и он готов был превратиться в настоящего сумасшедшего. — Ира, пойми, я занят важным, ответственным делом и не могу тратить время на походы по врачам. Я знаю, что эти двое, которых я видел, реально существуют и следят за мной. И я найду их!

АНАСТАСИЯ МИЛОВАНОВА. ЖЕНЩИНА НА ЗАСНЕЖЕННОМ ПОЛЕ

Настя Милованова, почтальон в колхозе «Заветы Ильича», вела образ жизни, который одни назвали бы романтическим, другие — дикарским, третьи — нечеловечески тяжелым. А Насте он представлялся единственно возможным, потому что другого она не знала. Все свои двадцать восемь лет она провела здесь, в колхозе, и каждый последующий этап биографии с железной логикой вытекал из предыдущего. Профессии она не выбирала, отродясь не мечтала стать актрисой или летчицей, даже сидя за школьной партой и задумчиво глядя мимо учительницы, которая крошила мел о доску в тщетных попытках вдолбить Насте и таким же, как она, неудачницам решение глубоко безразличных им математических примеров. А о чем мечтала — спроси ее, не сумела бы рассказать. Мечты ее не имели ничего общего с действительностью, в которой, заранее известно было Насте, не ждет ее ничего, кроме того, к чему она до рождения приговорена деревенской повседневностью и своими невеликими умственными способностями. Но почему бы не помечтать, если это не запрещено?

Мечты посещали ее и сейчас, уже взрослую, особенно летом. Летом жизнь была прекрасна, и даже подъем в четыре часа утра, для того чтобы успеть накормить кур и свиней, казался радостен, потому что предстояла дорога! Отличная летняя дорога, по которой Настя поедет на велосипеде, перебросив свою постоянную спутницу, огромную брезентовую сумку, за спину. Тогда, при виде рассветающих колхозных угодий и белизны тумана, скапливающегося в низинах, в Настиной голове, прикрытой легкой косынкой в клеточку, начинали клубиться мысли, светлые и неосязаемые, как этот туман. Начинала она вдруг выдумывать, что вот в колхозе «Заветы Ильича» случилось нашествие инопланетных карликов, каких по телевизору вчера показывали. И все прячутся, прячутся, а Настя удрала на своем велосипеде, и ее не поймали… Или из лесу набежали в деревню волки, всех кусают, одну Настю не трогают, потому что, оказывается, признали ее за свою повелительницу. Они ее слушаются, как собачонки, а она им приказывает… Но нет, ничего плохого Настя волкам приказывать не стала. Не то чтобы она желала зла односельчанам — на самом деле у безобидной почтальонши, от которой за целый день слова не услышишь, не было в поселке ни одного врага. Все ее мечты сводились, в сущности, к одному: чтобы в колхозе «Заветы Ильича» случилось что-то экстраординарное, то, чего обычно не бывает. И Настя Милованова оказалась при этом в центре внимания.

Но в «Заветах Ильича» ничего не происходило. Ну, допустим, позапрошлой осенью начался падеж скота, возникло подозрение на сибирскую язву, и из Москвы прибыла целая делегация ветеринаров. Ну, допустим, у бабки Оноприевой, Настиной соседки через два дома, в огороде уродилась одна картофелина особо крупных размеров — весом в полкило. Ну, допустим, муж Глафиры-бухгалтерши утонул по пьяному делу в реке. Ну разве это события, скажите на милость?

Тем зимним темным утром Настя Милованова ни о чем не мечтала. Когда она отправлялась за почтой зимой, мечты как-то не удавались ей. Может быть, потому, что зимой по подмосковным местам на велосипеде не поездишь, а ходьба на своих двоих предоставляет менее благоприятные условия для полета мысли. Может быть, и потому, что вместо легкого клетчатого платка на Насте был вязаный, серый, а поверх него еще и меховая шапка, и это сооружение так давило на голову, что Настя даже в бытовых вопросах переставала что-либо соображать. Или, может, просто не до того ей зимой бывает: топаешь, продираясь через заносы свежевыпавшего снега в своих высоких валенках, как трудолюбивая лошадь, и досыпаешь на ходу.

Однако именно в тот момент, когда Настя ни о чем не мечтала, судьба подсунула ей осуществление давней заветной мечты. В колхозе «Заветы Ильича» на самом деле кое-что произошло. И местному почтальону Насте Миловановой предначертано было вскоре оказаться в центре внимания.

Не задумываясь, куда идти, и повинуясь сложившемуся за десять лет динамическому стереотипу, Настя двинулась в сторону дороги, ведущей из деревни. Ночью выпал снег, и дорога представляла собой единственное место, более или менее пригодное для ходьбы. Конечно, следовало остерегаться проезжающих машин и сельхозтехники, однако это опасение относилось в основном к лету. Зимой можно было всю дорогу пройти и ни с одной машиной не поздороваться. Конечно, если не ездит взад-вперед полоумный Джоныч, которому даже среди зимы покоя нет… К Джонычу Настя, как большинство колхозников, относилась высокомерно-снисходительно, и даже то, что его метод хозяйствования приносит большие доходы, ее ничуть не волновало. Это богатство существовало вне Насти, не имея с ней ни единой точки соприкосновения. Если бы ей предложили поменяться со Смитом местами, она предпочла бы свою брезентовую сумку, свой велосипед и свои мечты…

Однако в то утро Настя ни о чем не мечтала. Увязая ногами в снегу, увлеченная только тем, чтобы выдергивать из него то один, то другой валенок, она механически отметила, что впереди на обочине дороги чернеет что-то неподвижное. По мере продвижения вперед становилось ясно, что это машина. Не Джонычева — он технику просто так не бросает. И не колхозная. В «Заветах Ильича» такой машины вообще появиться не могло, разве что проездом. Как называется эта шикарная иномарка из иной жизни, Настя, конечно, не знала. Знала только то, что по сравнению с этим великолепием, пусть даже накрытым снеговой шапкой, Настя показалась себе некрасивой. Коренастой, приземистой, толстой. Неуклюжей — в своих неказистых валенках, варежках, ватном пальто, платке и шапке, купленных не на погляденье, а для тепла.

Метрах в двадцати от машины что-то чернело. Взрывая снежную целину, Настя побрела к этому черному, предчувствуя, что наконец-то что-то в колхозе «Заветы Ильича» начало происходить. Предчувствие сбылось: припорошенная снегом, там лежала женщина, элегантная, как ее (наверняка ее, чья ж еще?) машина, и такая же неподвижная и оледеневшая. Настя разглядывала труп без брезгливости. Ей, деревенской, смерть не в новинку: и родных хоронила, и как скотину режут, видала, и курице голову запросто сама могла оттяпать… Интерес Настин был вызван не искаженным, почернелым лицом и не скрюченной позой покойницы, а ее проступающим в просвете расстегнутой дубленки коричневым свитером, сдержанно свидетельствующим о своей запредельной дороговизне. Ее гладкими брюками, облегающими без единой складки сухощавые бедра поджатых ног. Ее валяющейся возле локтя небольшой сумочкой с замочком в виде розы. Ее разгоняющими утренний полумрак, точно северное сияние, ослепительно светлыми волосами… Вдоволь налюбовавшись, Настя резко повернулась, так, что пустая брезентовая сумка описала полукруг в воздухе, и бросилась бежать по собственным следам в обратном направлении. Ввиду форс-мажорных обстоятельств почта подождет. Наступал Настин день.

Вызванные Настей общественники и участковый уполномоченный старший лейтенант Гаманюк как-то сразу поверили в то, что гражданка Милованова обнаружила труп неизвестной женщины. Возможно, они уже довольно долгое время ждали появления на территории Горок Ленинских чьего-либо трупа. Во всяком случае, Гаманюк мигом бросился туда, где гражданка Милованова Анастасия Александровна обнаружила машину и покойницу, а затем, в свою очередь, вызвал дежурную оперативную группу из областного главка. Эта группа осматривала место происшествия долго, тщательно и деловито. Составила протокол осмотра, запечатлела труп на видеопленку.

Рассвет Настиного дня занялся во всей красе. Она с удовольствием рассказывала во второй, в десятый, в пятидесятый раз то немногое, что было ей известно. В отношении снимаемой на видеопленку блистательной женщины она чувствовала себя кем-то вроде горничной при кинозвезде: частица славы и привлекательности передавалась и ей. Хоть ненадолго, а сверкнула для Насти иная жизнь, в которой она не была деревенским почтальоном…

Впрочем, немного времени спустя ее поблагодарили и сказали, что она свободна, и ей пришлось брести на почту — с опозданием, даже пусть по уважительной причине. Эстафету перехватили Маша и Вера Свирины, мать и дочь, которые выглядели скорее сестрами: одного роста, обе анфас широкие, как дверь, а в профиль плоские, как доска, с одинаковыми светло-русыми волосами, зачесанными назад, с круглыми узкоглазыми лицами, на которых давние связи русского народа с угро-финнами отпечатались заметнее, чем возраст. Мария еще в молодости, вскоре после рождения дочери, потеряла мужа, Вера замуж так и не вышла, а совместное их житье было трудовое, дружное, незаметное, почти монашеское. Свиринский дом стоял на окраине поселка, что и сделало Марию и Веру свидетелями.

Судя по их словам, женщина, которую они узнали в убитой, поздним вечером почему-то приехала в поселок Горки Ленинские, туда, где находилась контора колхоза «Заветы Ильича». При въезде в поселок ее заприметили мать и дочь Свирины, и, помнится, Маша еще сказала дочери, что вот, мол, приехала какая-то посторонняя, не из наших. В своей машине женщина была одна, находилась за рулем. Когда она остановила автомобиль на окраине поселка, ее встретил какой-то мужчина, но кто это был, Мария и Вера Свирины пояснить следствию не смогли, поскольку находились на большом расстоянии. А чтобы поближе подойти — нет, извините, они не из любопытных, да и неудобно как-то. Кроме того, было поздно, где-то девять часов вечера, и пора было идти ложиться спать, чтобы назавтра проснуться в обычное время. Этот мужчина повел куда-то нездешнюю незнакомку, но в какой из домов, Свирины тоже объяснить не смогли. Не видели они и ее возвращения к машине.

На трупе обнаружили браслет, часы и перстень, даже на первый взгляд очень дорогие — впоследствии верность этого первого взгляда подтвердили эксперты-ювелиры. В сумочке с замком в виде розы, валявшейся рядом с телом, находились различные дамские принадлежности, вроде помады и карманного зеркальца, а также деньги, российские и доллары, довольно значительные суммы. Кроме того, там же обнаружились документы на имя Елизаветы Викторовны Каревой, позволившие установить личность потерпевшей.

Преступники не тронули денег и драгоценностей, следовательно, дело было не в ограблении. Каков был мотив убийства, следователь сказать не мог, как не мог ответить и на другие вопросы. По какой причине одинокая женщина поздним вечером, не боясь опасности, приехала в поселок? С кем она там встречалась? Кто убил ее? Кто заказал это убийство? Эти моменты до сих пор оставались непроясненными. Власов допросил многих жителей поселка Горки Ленинские, но ни один из свидетелей не дал толковых, нужных следствию показаний.

А Александр Турецкий получил сообщение, что Елизавета Карева, адвокат Андрея Акулова, убита. По этому поводу стоило побеседовать со следователем, ведущим дело…

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ. ПРОБУЖДЕНИЕ, КОТОРОЕ ХУЖЕ СНА

То ли на почве фильма «Игры разума», то ли в результате того, что Ирина заподозрила дорогого мужа в шизофрении, Александру Борисовичу приснился пренеприятнейший сон. Будто он в Генпрокуратуре на совещании, выступает перед залом, набитым важными шишками, в том числе и из правительства и Госдумы. А еще в зале, в первом ряду, он видит того самого брюнета с усиками под Кларка Гейбла, который в последнее время повадился его преследовать. Турецкий четко знал, что никто, кроме него, брюнета не видит, но также знал и то, что тот на самом деле существует и добивается, чтобы Турецкий перед всем залом опозорился, завалил доклад. Чтобы отвлечь Сашу от доклада, брюнет откалывает всякие смешные и гнусные трюки: становится на голову, машет руками возле ушей, высовывает язык, приспускает штаны, показывая задницу, сизо-белую, как брюхо снулой рыбы… Турецкий мужественно старался не обращать ни на что внимания, но, покончив с докладом, дал себе волю: выскочил из зала и погнался за брюнетом по коридору, такому бесконечно длинному и однообразному, какие встречаются только в архитектуре снов. Брюнет, в попытках спастись от Турецкого, дергал ручки попадающихся по пути дверей, но все они были заперты. Нашлась, впрочем, одна открытая, за которой была комната, заставленная письменными столами, похожая на канцелярию; брюнет влетел туда и, придерживая дверь изнутри, через щель попытался договориться с Турецким:

— Я тут ни при чем: я мелкая сошка… Я ничего против вас не имею… Меня заставили…

— Кто заставил?

— Лучше вам этого не знать…

Сквозь щель было видно, что брюнет в этой служебной комнате не один: за его скрючившейся фигурой сгущались очертания кого-то немыслимого, чудовищного… Будь что будет: лучше смело взглянуть в глаза опасности, чем мучиться неизвестностью. И Турецкий резко потянул на себя дверь. Та подалась неожиданно легко, так что Саша чуть не упал. Но за дверью брюнета не оказалось, и того, чудовищного, там тоже не было. Вместо комнаты — загородный простор, точно на фотообоях: чисто вымытое синее небо с намеком на бледный полукруг радуги, интенсивно-зеленые поля. Но если все так хорошо, откуда этот пронизывающий небеса звук — звенящий, навязчивый? Видно, что-то здесь не к добру: какой-то в этих полях подвох, какая-то ловушка. Едва удержавшись от того, чтобы шагнуть в красивый, но лживый простор, Турецкий проснулся.

Еще несколько секунд по пробуждении звук сохранялся наяву, потом резко прервался. Турецкий, еще не вполне бодрый, недостаточно бодрствующий, чтобы сообразить, что это все приснилось, попытался повернуться на другой бок. Не тут-то было: Ирина Генриховна упорно совала ему телефонную трубку:

— Саша, тебя. Что-то срочное.

— Да! Да, я… Из больницы?.. Отключили искусственную вентиляцию легких?.. — машинально повторял Александр Борисович. Ему казалось, что он по-прежнему спит. Что надо как следует проснуться, и тогда все окажется в порядке. И Игорь Лейкин снова будет жив…

«А в общем, точно мне все приснилось, — думал Саша уже за рулем машины; раннеутренние улицы были еще не запружены пробками, и это единственное обстоятельство, которое радовало. — Те, кто за мной следит, — мелкие сошки; за их спинами скрываются монстры покрупнее. Настолько покрупнее, что способны даже человека в круглосуточно наблюдаемой палате убить, сволочи! А утыкается все в поля Подмосковья. Зеленые, красивые такие поля… Но это на первый взгляд. А на самом деле сплошное минное поле. Не один уже взорвался… Ну, вот как Игорь, мир праху его…»

Несмотря на ранний час, Институт нейрохирургии имени Бурденко уже стоял на ушах. По крайней мере, отделения, возглавляемого Леонидом Сорокиным, это уж точно касалось. В ординаторской, куда набилось много люду, и следственного, и медицинского, шум стоял, будто вороны подрались. В основном «клевали» рыжеволосую девушку в помятом белом халате. Рыжая отчаянно плакала, вытирая слезы то рукавом, то зеленой тряпкой, в которой с трудом можно было опознать хирургическую шапочку.

— А у меня сессия! — навзрыд выкрикивала она. — Я же еще в институте! И тут на полставки ночной сестрой! Никаких сил не хватит! Не отключала я ничего! Я задремала! На час, меньше — не помню! Просыпаюсь, а тут…

Дальше все потонуло в рыданиях.

— Алла Коледова, наша медсестра, — с почти издевательским спокойствием представил Турецкому плачущую девушку Леонид Сорокин. Несмотря на это напускное спокойствие, профессор Сорокин был вне себя от ярости: только убийства ему и не хватало! — Правда, что касается меня, я сомневаюсь в целесообразности ее дальнейшего пребывания у нас в роли медицинской сестры. Если в начале профессиональной деятельности человек с безобразной халатностью относится к своим обязанностям, такому человеку нечего делать в медицине. Медик — это работа жертвенная. Жерт-вен-ная! Что касается меня, я бы счел необходимым сообщить об этом происшествии в институт, где учится вышеупомянутая Алла Коледова…

От этой угрозы Алла моментально прервала свои рыдания и поочередно посмотрела на профессора и Турецкого вспухшими воспаленными глазами, точно спрашивая, неужели они способны так безжалостно поступить.

— Ну, Леонид Никифорович, зачем же так? — успокоительно молвил Турецкий. — Следствие совсем не жаждет крови Аллы… Аллы Коледовой. Пусть учится на здоровье в своем мединституте: зато наверняка больше никогда не заснет на дежурстве. За одного битого двух небитых дают, верно, Аллочка? Тем более я уверен, что она не отключала эту, как ее, систему вентиляции легких. С Аллой мы после поговорим, и, я полагаю, она вспомнит детали, которые могут навести нас на след. А пока я хотел бы осмотреть место происшествия.

Место происшествия уже осмотрел дотошный полноватый опер Валентин Шохин из утро ОВД, а также Ромов и Малютин, которые поспели в институт Бурденко раньше Турецкого. Судмедэксперты взяли пальцевые отпечатки со всех возможных поверхностей, однако этот метод исследования сулил мало надежды: во-первых, на мохнатом шнуре выдернутого из розетки аппарата ИВЛ вообще не могло остаться отпечатков, если убийца потянул за него; во-вторых, убийца мог быть в резиновых перчатках, что для больницы вполне естественно. В остальном осмотр места происшествия не принес зацепок и неожиданностей. И все-таки Турецкий, по старой следовательской привычке, захотел увидеть все собственными глазами. Попутно размышляя о том, что есть основания возбуждать дело по признакам статьи сто пятой Уголовного кодекса — умышленное убийство.

Светало. Скудный клочок пасмурного неба, прорвавшегося меж двумя корпусами, освещал через забеленное до половины окно палаты койку, где бездвижно покоился Игорь Лейкин, ожидая, когда его отвезут в патологоанатомическое отделение на растерзание судебным медикам. Игорь-балагур, Игорь-спорщик, Игорь-жизнелюб… Железная махина, внутри которой по двум стеклянным цилиндрам двигались поршни, заменявшие Игорю легкие, бездействовала.

— Для отключения искусственной вентиляции легких нужно быть специалистом? — уточнил Турецкий у Сорокина, проследовавшего за ним.

— Ничуть, — развел руками Сорокин. — С первого взгляда видно, что этот прибор относится к системам жизнеобеспечения, без него больной умрет. Выдернуть шнур из розетки — на это хватит ума даже у какого-нибудь уголовника.

Турецкий, значительную часть жизни расследовавший запутанные и хитроумные дела, затеянные уголовниками, придерживался лучшего мнения об их умственных способностях, чем профессор, но спорить с Сорокиным не стал.

— А почему вы уверены, Леонид Никифорович, что речь идет об уголовнике?

— А о ком же еще? — поразился до глубины своей завотделенческой души профессор Сорокин. — Уж не думаете ли вы, что мы здесь убиваем пациентов?

— Кто-нибудь из медперсонала легко смог бы…

— Поверьте мне, это исключено. Где угодно, только не в нашем институте! — раскипятился Леонид Никифорович, тряся брыластыми щеками, точно изготовившийся к нападению бульдог. — Здесь трудятся лучшие специалисты, преданные своему делу. Жизнь человеческая для них святыня, они ежедневно спасают людей. Если же вы приняли близко к сердцу то, как я накинулся на Аллу… поймите, это лишь потому, что я желаю ей добра и не хочу, чтобы она считала, что спать на дежурстве — это в порядке вещей. Но весь ее проступок только в этом и заключается! Она не могла бы убить вашего… коллегу. Ни она, ни кто-либо другой. Я представить себе не в состоянии: кто из моих сотрудников мог бы так варварски поступить? И ответа не нахожу. В нашей среде таких злодеев нет и быть не может!

Этот гимн людям, связанным клятвой Гиппократа, не уменьшил скептицизма Турецкого. Однако спорить с Сорокиным он и на сей раз не стал: во-первых, не хватало данных, а во-вторых, Ромов уже давно подавал ему какие-то загадочные и многообещающие знаки обеими руками. Сначала как будто улетал по воздуху, как птица, потом словно бил кого-то по голове…

— Ну ладно, Миша, признавайтесь, что там у вас? — сдался на его жестикуляцию Турецкий.

— Новые фактики, Александр Борисович, — подмигнул Ромов. Судя по этой невинной фамильярности в обращении со старпомом генпрокурора, «фактики» были существенные. — Надо срочно обсудить. Желательно в спокойном месте.

— Самое спокойное место — по-видимому, моя машина. «Жучков» там не водится: час назад последнего прибил… шутка. Но в остальном все верно. Пойдемте.

Надо оговориться, что упрек старшего помощника генпрокурора в недостаточно старательном отношении к делу колол Мишу Ромова и Руслана Олеговича Малютина, как засевшая в горле рыбья кость. Они-то до сей поры себя считали крайне добросовестными людьми! Ну, может быть, звезд с неба не хватают, однако служебные обязанности исполняют честно. Надо, чтобы и высокое начальство в этом убедилось! Ромов так особенно после того достопамятного разговора с Турецким буквально носом землю рыл, стремясь к скорейшему раскрытию лейкинского дела. И отрыл кое-что примечательное…

Так что когда они — Ромов, Малютин и сам Александр Борисович — на самом деле собрались в машине Турецкого, Ромов немедленно, захлебываясь от эмоций, изложил то, что стало ему известно на основании хроники происшествий.

Оказывается, незадолго до… теперь уже, можно сказать, до покушения на убийство Лейкина, подобное нападение было зафиксировано и в городе Домодедово. Там неизвестные изувечили исполнительного директора «Подмосковье-агро» Сергея Грибова. Этот богатый человек был не только крупным коммерсантом. У него имелось хобби в виде издательства средней руки под названием «Эффект». Это издательство выпускало детективные романы, понравившиеся самому хозяину, а также ежемесячный альманах «Российский детектив», в котором наряду с художественными романами печатались документальные повести, рассказывающие о реальных преступлениях, совершенных в России и в странах СНГ…

— Это все лирика, Миша, — окоротил ромовскую поэму Турецкий. — В чем вы видите связь с делом Игоря Лейкина?

— Ну как же! Тот же самый почерк! Сергея Грибова тоже ударили по голове тяжелым предметом.

— Жив?

— Остался жив, но впал в коматозное состояние. Находится на излечении в областной клинике МОНИКИ.

— В качестве окружного прокурора, — веско высказался Малютин, — я, как и мой следователь, уверен в том, что нападение на исполнительного директора фирмы «Подмосковье-агро» Сергея Грибова и покушение на адвоката Игоря Лейкина — звенья одной цепи. Во всяком случае, почерк преступников одинаковый. Не исключено, что и на первого, и на второго напали одни и те же преступники.

— Значит, как второго, так и первого способны добить в больнице, — только и вымолвил Турецкий.

Через минуту он уже звонил Вячеславу Ивановичу Грязнову, заместителю директора Департамента уголовного розыска МВД, и просил его немедленно включиться в дело.

— Вот что, Слава, — втолковывал он ему по мобильному, — надо срочно организовать охрану Сергея Грибова в областной больнице. Круглосуточную. Глаз с него не сводить!

— Да в чем дело-то, что случилось? — пытался установить Слава, готовый уже поддаться напору друга, потому что знал: Сашка Турецкий понапрасну не станет устраивать, уголовно формулируя, шухер на бану.

— Что случилось, Слава, это долгий и не телефонный разговор. Потом, уже при встрече, введу тебя в курс происходящих событий, за мной не заржавеет, не бойся! Пока тебе достаточно того, что в МОНИКИ лежит человек, которого могут убрать как опасного свидетеля.

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ — ДМИТРИЙ ВЛАСОВ. ДЕЛО ОБ УБИЙСТВЕ ЕЛИЗАВЕТЫ КАРЕВОЙ

На сегодня у Александра Турецкого была запланирована еще поездка в Московскую областную прокуратуру, расположенную неподалеку от Пушкинской площади. Какие бы печальные события ни происходили на белом свете, старший помощник генпрокурора не забывал о своих прямых обязанностях. Кроме того, если исполнительный директор «Подмосковья-агро» пострадал таким же образом, как и светлой памяти Игорь Лейкин, значит, убийство Лейкина, возможно, также тесно связано со сварой вокруг подмосковных земель. Да, конечно же «Подмосковье-агро» против «Русского земельного фонда»! И следовательно, своим визитом в Мособлпрокуратуру Александр Борисович надеялся убить двух зайцев.

Прокурора области Василия Сергеева Турецкий знал по нескольким совместно проведенным делам. В том грустном состоянии, в котором он пребывал из-за смерти Лейкина, Александра Борисовича несколько утешило то, что Сергеев остался все тем же подвижным и доброжелательным румяным колобком, разговаривать с которым было одно удовольствие. Василий Степанович дружески отнесся к старшему помощнику генпрокурора и о сути визита не забыл.

— Помню, помню, Александр Борисыч, зачем вы к нам ходите! Докладываю, что подмосковная прокуратура усиливает надзор за соблюдением закона в сфере земельных отношений. Уже вынесены приговоры по ряду уголовных дел, связанных с незаконной перепродажей земельных участков, принадлежащих пайщикам бывших колхозов и совхозов.

Далее Василий Степанович, очевидно не надеясь на свою память, раскрыл заранее приготовленную красную папку и вслух зачитал:

— В настоящее время прокуратурами Волоколамского, Рузского, Луховицкого, Подольского районов расследуется двенадцать уголовных дел, связанных с различными махинациями в сфере земельных отношений.

Турецкий одобрительно кивнул.

— Проводится девять доследственных проверок, также связанных с мошенническими делами в отношении земли, — уточнил облпрокурор Сергеев.

— Замечательно, Василий Степанович, — сказал Турецкий. — Сводку вашу, если позволите, я заберу. А теперь хотелось бы перевести разговор в более конкретное русло. Как вы сами видите, вокруг подмосковных территорий идет необъявленная война олигархов. И, как на любой войне, есть на ней раненые, а есть убитые.

— Вы имеете в виду конкретные дела, Александр Борисович?

— Вы угадали. Я попросил бы вас как можно скорее организовать мне встречи с двумя следователями. С теми, кто проводит расследование дела о покушении на убийство Сергея Грибова и дела об убийстве адвокатессы Елизаветы Викторовны Каревой.

— Каревой? Да, как же, я помню… Постоянно за этим делом слежу. Организовать встречу со следователем, ведущим дело Каревой, будет несложно. Это дело ведет, — Сергеев бегло перебрал свои бумаги, точно музыкант, играющий привычную гамму, — старший следователь Мособлпрокуратуры младший советник юстиции Дмитрий Власов, а следственное управление размещается в этом же здании, где мы сейчас находимся. Так что, если Власов на месте, поговорить с ним вы сможете прямо сейчас.

Пока Василий Степанович связывался по внутреннему телефону с Дмитрием Власовым, Турецкий рассматривал свои, обычно не вызывающие особого внимания, плоские квадратные ногти, чувствуя глубоко засевшую внутри усталость. Сказались-таки обстоятельства последнего времени: и погоня за напоминающими галлюцинации блондинкой и брюнетом, и непривычно раннее пробуждение, и непредвиденная кончина Игоря Лейкина — как раз тогда, когда его здоровье как будто пошло на поправку… Серьезное дело. Точнее, сразу несколько дел. Вроде бы разные дела, разные убийства, разные беды — ну, вроде как разные листья на дереве. А корень один. Надо как можно скорее выкорчевать его из подмосковной земли. В этом и заключается его роль старшего помощника генпрокурора.

Наверное, невыспавшийся Александр Борисович увидел что-то вроде сна наяву, потому что перед ним материализовался из небытия тот самый корень, о котором он подумал. Представленный наподобие схемы в разрезе, погруженный в подмосковную землю, корень разделялся на множество паучьих щетинистых ветвистостей и был до отвращения черен — вот уж поистине корень зла! Наружная часть его, возвышаясь над землей, представляла собой не дерево, а пень, из которого торчали змеистые отростки, наливающиеся багряным ядовитым соком… Турецкий смигнул видение. Корень зла исчез. На его месте нарисовался человек лет тридцати, успешно маскировавший свою интеллигентную внешность бритоголовостью, небритостью сизых щек и общим отчаянным выражением лица.

— Вызывали, Василий Степанович?

— Вызывал, Дима, — ласково ответил подчиненному прокурор Сергеев. — Пожалуй ко мне на ковер… Да нет, не волнуйся, к тебе претензий нет. Пока… А сейчас доложи-ка старшему помощнику генпрокурора Александру Борисовичу Турецкому, как продвигается дело Елизаветы Каревой.

Должность Турецкого произвела впечатление на Власова. Что же касается самого Александра Борисовича, то он проявлений чинопочитания и прочих распространенных в российском отечестве китайских церемоний терпеть не мог, предпочитая разговор точно и по делу.

— Вот что, Дмитрий… Алексеевич? Дмитрий Алексеевич, расскажите мне все, что вам удалось установить относительно убийства Елизаветы Каревой. И покажите материалы.

— Пожалуйста, — смущенно потер бритый череп Власов. — Вот фотографии, вот протокол…

Фотографии и протокол старший следователь Дмитрий Власов развернул на столике перед Турецким, и тот углубился в их тщательное изучение.

Первым делом Александр Борисович прочитал акт судмедэкспертизы — два густо испечатанных через один интервал, пестрящих специальными терминами зеленоватых листа, покрытых пятнами сомнительного происхождения. Минуя заросли терминологии, Турецкий, обладавший навыком чтения подобных документов, заглянул прямо в конец. Как было указано судмедэкспертом (с довольно-таки похоронной фамилией Погребничко), «смерть наступила от механической асфиксии в результате сдавления шеи тупым вытянутым предметом». Кроме того, на теле покойной медики зафиксировали двусторонние переломы ребер и перелом грудины, кровоизлияние в брюшную полость и травму живота. Проще говоря, потерпевшая была задушена брючным армейским ремнем, который преступник оставил на месте происшествия. Ремень этот с металлической бляхой был приобщен к материалам дела как вещественное доказательство.

— Ремень осмотреть можно? — осведомился Александр Борисович.

— Конечно, конечно, — обрадовался старший следователь Власов добровольной помощи более опытного коллеги. — Для вас — прямо сейчас. Если захотите.

— Именно сейчас и желательно.

Покинув кабинет прокурора области, они вдвоем спустились по длинной лестнице на один этаж, прошли его насквозь, чтобы снова спуститься уже по другой лестнице, на этот раз в полуподвал, в тесное помещеньице, зарешеченные окна которого до половины утыкались в землю и только верхней частью пропускали струившийся с поверхности асфальта скудный свет. Наверное, по этой причине среди бела дня в помещеньице горели, еле слышно зудя и позвякивая, лампы на сером потолке. Стены здесь были скрыты несметной толпой шкафов и стеллажей, оснащенных сложной системой нумерации, а возле входа подкарауливал посетителей белый, кухонного типа, стол, на который было трудно не наткнуться. Власов, в отличие от Турецкого, счастливо избежал столкновения. Чувствуя себя здесь как рыба в воде, он прямиком направился к возлеоконному шкафу, на ходу доставая ключи из кармана, а затем с помощью стремянки добрался до самого дальнего отделения.

— Вот он, красавец!

Ремень распластался на белой столешнице, напоминая сброшенную шкуру какого-нибудь длинного и хищного животного, например змеи. Впрочем, скорее всего, неблагоприятное впечатление было связано с биографией этого предмета. А так — ремень как ремень, обычный предмет, носимый на брюках большей частью мужского населения. На первый взгляд ничего примечательного в нем не было. Ничего, что способствовало бы установлению личности убийцы. Однако Турецкий по опыту усвоил, что первого взгляда здесь маловато: требуется и второй, и третий, и тридцать третий, чтобы вешдок выдал свои секреты. Если таковые, конечно, имеются. Ну а уж если таковых не имеется, то следователь, по крайней мере, может отчитаться с чистой совестью, что он ничего не упустил.

Надо полагать, Дмитрий Власов считал себя крайне добросовестным следователем. Поэтому он наблюдал за дотошно изучающим орудие убийства Турецким с противоречивой смесью надежды, недоверия и тревоги. С одной стороны, если старший помощник генпрокурора обнаружит что-нибудь, что лично ему, Власову, обнаружить не удалось, хотя он на этот ремень таращился подольше Турецкого, это облегчит работу Власова. С другой стороны, не будет ли это означать недоработку со стороны старшего следователя, незримый минус в его личном деле? Неискушенный в карьерно-служебных играх Власов имел основания волноваться…

— Дима, вы обратили внимание на эти буквы? — услышал он голос Турецкого и встрепенулся:

— Какие буквы? Где? Да это же не буквы, это складки. Ремень старый, потрескался…

— Дима, это буквы, — с нажимом повторил Турецкий. — Ремень в самом деле старый и потрескавшийся, поэтому буквы плохо видны невооруженным глазом. Тем более что они на внутренней стороне, прилегали к телу, вероятно, страдали от пота. Но если провести по ним пальцами, совершенно ясно проступают…

Вслед за Турецким Дмитрий Власов недоверчиво провел пальцами, точно слепой — по шрифту Брайля, по тыльной стороне орудия убийства. Так и есть: две выжженные на ремне буквы «В» и «Л». «Как же это я раньше их не приметил?» — посетовал про себя Власов. Однако знал, что и совсем не заметил бы, если бы Турецкий не указал ему на это обстоятельство.

— Ничего, Дима, — ободрил Турецкий молодого следователя, — не огорчайтесь. Хуже было бы, если бы этих букв так и не нашли. А сейчас еще не поздно…

— Скорее всего, это были инициалы владельца ремня, — озвучил Власов то, что уже было очевидно для обоих.

— Так и есть, — подтвердил Турецкий. — Надо искать некоего господина «В. Л.». А теперь, Дима, если не возражаете, давайте поднимемся к вам и обсудим все остальное.

Прокурор области укатил по делам, а Александр Турецкий и Дмитрий Власов долго еще сидели в небольшом кабинетике следователя, разбираясь в обстоятельствах убийства адвокатессы, намечая план следствия и оперативных действий по этому делу.

— В перечне вещей, обнаруженных при убитой, я не вижу мобильного телефона, — отметил Александр Борисович. — Он не зарегистрирован или не найден?

Дмитрий крепко почесал в наголо бритом, едва начинающем обрастать легкой щетиной затылке.

— Слона-то я и не приметил! Действительно, мобильника-то при ней не было… Сейчас даже малолетняя соплюшка из дома без трубки не выйдет, не то что деловая дама!

— Сто процентов, что в этом случае преступники могли похитить мобильный телефон жертвы, — высказал предположение Александр Турецкий, — а также портфель или папку с важными документами. Обратите внимание, насколько миниатюрная сумочка была у потерпевшей Каревой! Обычно деловые дамы, какими бы элегантными они себя ни воображали, носят с собой, помимо сумочки, еще и объемную сумку или портфель.

Дима возобновил почесывание в затылке. Ни объемной сумки, ни мобильника на месте происшествия не оказалось. Это открывало новые горизонты для предположений и поисков…

Таким образом, Турецкий имел полное право отметить, что контакт со следователем, ведущим дело об убийстве Елизаветы Каревой, оказался плодотворным. А следователю Михаилу Базарову из Домодедовского района приказано было явиться на следующий день.

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ. РАССУЖДЕНИЯ О ПСИХИЧЕСКОМ ЗДОРОВЬЕ

Как бы ни был загружен делами Александр Борисович, а все-таки мысль о галлюцинациях нет-нет да и всплывала на поверхность его разума, начинавшего уже сомневаться в себе самом. Что же это за люди были такие — этот брюнет и блондинка? Почему они вели себя так нагло, практически не прячась? И каким чертовым образом, при бросающейся в глаза неторопливости, им удалось так быстро и эффективно улизнуть на Горбушке? Во сне он их больше не видел — ни одного, ни другую. Зато в беспорядочных штрихах шариковой ручки, которой он машинально размалевывал бумагу во время телефонных разговоров или подготавливая план расследования, то и дело проглядывали контуры тяжелого узла волос блондинки либо фатовские брюнетовы усики. Старший помощник генпрокурора бесполезно напрягал глаза, просматривая картотеки объявленных в розыск: искомых блондинки и брюнета в них не значилось. Похожие лица были — да, но не идентичные. Сомнениями по данному поводу Турецкий ни с кем не делился. Не потому, что поверил в свою психическую болезнь, а просто… просто не хотел.

Ну а если все-таки он психически… психически нездоров? Не шизофреник — при чем тут обязательно шизофрения? — но, допустим, переутомился на работе, с кем не случается?.. Почему-то не меньше предположения о том, что у него могут быть галлюцинации, Турецкого задело замечание Ирины, что он подолгу моет руки. Это еще что за фигня, никогда он такого за собой не замечал! И что это, спрашивается, означает? Пожалуй, несмотря на занятость, пора ознакомиться с материалом…

— Саша, что ты там делаешь?

Александр Борисович, точно ужаленный, отпрыгнул от полок с Ирининой психолого-психиатрической литературой, которая после эпизода на Горбушке изрядно возросла в количестве.

— Да вот, Ирочек, захотелось взять чего-нибудь на ночь полистать… Что-нибудь эдакое, развлекательное. Например, «Психиатрия в вопросах и ответах».

— А ты уверен, что это тебя не расстроит?

После эпизода на Горбушке Ирина стала с мужем вежлива и предупредительна, как никогда прежде. «Боится, что я на нее с кухонным ножом брошусь», — подумал Турецкий и вспылил:

— Слушай, ничего меня не расстроит! Что ты там себе вбила в голову? Я спокоен, как Будда в нирване!

Ирина Генриховна, поджав губы, удалилась на свою территорию — в спальню под торшер. Александр Борисович остался в гостиной возле телевизора. По времени должны были уже идти новости, которые он ежевечерне включал, неизменно восхищаясь с оттенком брезгливости, как эффективно и нагло на разных каналах проделывается обработка общественного сознания — куда эффективнее и наглее, чем в советские времена! Однако сегодня прелестям отечественной тележурналистики Саша предпочел научные дебри психиатрии. И зачитался…

«А, пожалуй, Ирку можно понять, — выныривая из очередного справочника, подумал он. — Прелюбопытнейшее ведь, черт, чтение! Никакую художественную литературу и рядом не поставишь с этим голым, необработанным материалом. Вот, к примеру, описывается случай белой горячки, когда больной едет в поезде и слышит, что за стеной купе сговариваются его убить — то есть на самом деле этот разговор ему только в бреду мерещится. И фонарь за окном — поезд едет, а фонарь остается на месте… Ведь попробуй писатель вставить такой эпизод в роман, это показалось бы натяжкой, фальшью, а здесь, в справочнике, описано сухо, дотошно, но в этой сухости и дотошности есть что-то, от чего волосы дыбом встают. Если честно, я даже доволен, что Ирка читает такие вещи, а не любовные романы, как большинство дам в ее возрасте. Приятно лишний раз убедиться, что у меня очень умная жена. Вот если бы еще перестала диагнозы на меня навешивать, совсем была бы золото».

Поверхностно прочесав в этот вечер литературу, ничего стопроцентно сходного со своим (всего лишь предполагаемым!) случаем Турецкий не нашел. Галлюцинации говорили скорее за психоз, привычка тщательно мыть руки — скорее за невроз. Кстати, что касается мытья рук, Александр Борисович обнаружил, что здесь у него был собрат — Николае Чаушеску, страдавший патологической боязнью инфекций. Тоже о чистоте рук заботился. Румынский диктатор даже в Англию велел везти для него специально простерилизованное и запакованное нательное и постельное белье… Однако жизнь его прервалась не от заразной болезни, а, как известно, в результате расстрела. Наглядная иллюстрация тщеты усилий человеческих.

От описания привычек Чаушеску Александр Борисович внезапно повеселел. Чаушеску боялся инфекций, а умер насильственной смертью. Ему, Турецкому, постоянно грозит насильственная смерть, но он ее не боится… Ну, принимает, когда надо, меры предосторожности, но чтобы какие-то страхи по этому поводу были — совсем нет. Боится же он… вот сумасшествия — да, пожалуй, боится. А не надо бояться! Пример Чаушеску если что-то и доказывает, то, пожалуй, одно: в жизни случается обычно совсем не то, чего боишься. А что на самом деле в ней случается, того ни предугадать, ни подготовиться к этому нельзя. Мораль: навязчивые страхи только отягощают жизнь, но не несут никакой полезной функции. Поэтому Турецкий дал себе слово избавиться от страха перед сумасшествием. Лечиться для этого совсем незачем. Волевым усилием запретить себе втягиваться во всю эту дурь, вот и все.

А с мытьем рук — полная чепуха! Где и кем предписаны нормы, сколько времени допустимо расходовать на то, чтобы помыть руки? Просто Ирка начиталась психиатрической литературы и стала пристальнее приглядываться к окружающим, выискивая у них симптомы душевных расстройств. А самым удобным объектом наблюдения для нее стал муж, что и требовалось доказать. Может, у Сашиных коллег этих мелких симптомов еще больше, но у них нет жен, увлекающихся психиатрией, и поэтому никто не подозревает их в клинической ненормальности…

— Ира! — крикнул Саша, влетая в спальню. Его встретили распахнутые глаза жены, на дне которых высвечивалось: «Неужели ОНО?» Турецкий не сдержался, чтобы не поморщиться.

— Что с тобой, Сашенька?

— Ничего, — медленно и раздельно произнес Турецкий. — Со мной — ровным счетом ничего. А вот с этими так называемыми «галлюцинациями», которые от меня на Горбушке улизнули, будет «чего». Дай срок, я их поймаю и тебе предъявлю.

О Чаушеску Ирине он рассказывать не стал. Она бы не поняла. Еще решила бы, пожалуй, что это новый симптом…

ИВАН БОЙЦОВ. ОТКАЗ ОТ ПОДКУПА

Где же был Иван Андреевич Бойцов? Где он был в то время, когда в Горки Ленинские приехала шикарная «БМВ» с не менее шикарной адвокатессой за рулем? Дом Бойцова располагался поблизости от конторы «Заветов Ильича», как получилось, что он никого не встретил и не заметил тем поздним, по деревенским меркам, вечером?

Иван Андреевич дал следователю Власову логичные и последовательные показания. В половине девятого он уже лег, потому что назавтра собирался пораньше встать: у председателя колхоза хлопот немало. Лада и сынишка ничего видеть не могли, потому что они еще днем отправились в другой конец Горок Ленинских, к родителям жены, там и заночевали, о чем он был предупрежден заранее. Как председатель колхоза, он не представляет, ради чего бы такая солидная и состоятельная женщина, как убитая Елизавета Карева, потащилась вечером среди зимы в наши родимые Палестины, в эдакую заснеженную глушь. Нет, к сожалению, рад бы помочь, да нечем.

Все это выглядело вполне логично и убедительно. Все это имело облик чистейшей истины. Если не считаться с одним крохотным обстоятельствам: излагая свою версию того рокового вечера, Бойцов лгал. Лгал уверенно и спокойно, лгал, глядя в лицо следователю прямым и честным взглядом (и при этом неуместно размышляя на тему, что заставляет следователя брить голову: мимикрирует под бандита или стремится скрыть раннюю лысину, — в его-то возрасте?). Иван Андреевич, правдивейший человек, говорил неправду считаные разы в жизни, и лишь тогда, когда был полностью убежден, что поступает правильно. Считал он себя правым и в этот раз.

Нет, Иван Андреевич не нарочно удалил семью в преддверии важного посещения. Визит Каревой явился полнейшей неожиданностью для него. А то, что Лада с Прошкой в тот вечер отсутствовали, получилось само собой: давно собирались навестить стариков. У Бойцова с тестем и тещей были прекрасные отношения, но он предпочел остаться в одиночестве, чтобы спокойно поработать над колхозными документами, требовавшими рассмотрения как можно скорее. Иван Андреевич ничуть не сожалел о том, что не отведает тещиной кулебяки с грибами — венца ее кулинарных способностей: он любил эти часы одинокой работы у себя дома. Когда никто не дергает, ничто не отвлекает, когда можно включить радио и под его ровное, не раздражающее, как у пушистого кота, мурлыканье, в котором изредка всплывают старые, но не забытые песни, дать уму привычную, не отягощающую нагрузку… Однако сегодня что-то не ладилось. В голову, не склонную в данный момент к административной работе, лезли раздражающие мысли, радио, на какую волну ни толкнись, выдавало такую злобно звенящую, дерганую дребедень, что Бойцов предпочел его выключить. И тут же, ухом, привычным к тишине деревенского вечера, уловил сквозь ее заглушающую вату рокотание отдаленного мотора. «Кого это принесло в такую поздноту?» — абстрактно удивился Иван Андреевич. Следом явилась другая, более конкретная мысль: если заехал какой-то посторонний бедолага, чтобы найти кого-нибудь, то трудновато ему это будет сделать сейчас — при полном деревенском безлюдье и заснеженности, в свете редких, ради экономии электричества, фонарей. Номера домов и названия улиц — и те не вдруг разглядишь, а из машины тем более. «Надо выйти помочь», — Иван Андреевич даже не облек в слова импульс, заставивший его из Ладой подаренных домашних мохнатых тапок перескочить в валенки, а на плечи накинуть куртку. Шапку надевать не стал, так как погода выдалась не слишком холодная, кроме того, далеко идти он не собирался.

Медленные снежинки приземлялись ему на голову, увлажняя виски… Так и есть, его предположения оправдались: «БМВ» явно потерял ориентацию в Горках Ленинских. Ивану Андреевичу представлялось, что на таких ездят только здоровенные громилы, но за рулем оказалась женщина… Светловолосая и богато одетая — лица он тогда не разглядел. Когда она опустила боковое стекло, на Бойцова потянуло сквозь зимний воздух волной острых свежих духов, подкрепивших представление о приезжей как о дорогой и, возможно, надменно-избалованной даме.

— Я могу помочь? — спросил было Иван Андреевич, но заезжая дама опередила, с ходу выпалив в него вопросом:

— Вы не могли бы указать, где дом председателя Бойцова?

— Председатель Бойцов — это я, — удивленно сознался Иван Андреевич. — Боюсь только, подъехать сейчас к моему дому вам будет непросто…

— Не важно. Я оставлю машину здесь.

Не задавая никаких вопросов, Бойцов помог ей выбраться из салона «БМВ». Снег шел медленный, тихий, но дорога не была расчищена, так что до своего дома председателю пришлось вести незнакомку под ручку, словно жених невесту. Походка у «невесты» оказалась размашистая, энергичная; пару раз она поскользнулась, но не упала, только крепче прижала к себе небольшую изящную сумочку и еще какой-то здоровенный прямоугольный предмет, который она придерживала под дубленкой. Ивану Андреевичу пришло в голову, что давненько он не дарил своей Ладе таких городских, бесполезных, радостных для женщин вещиц: духов, сумочек, разноцветных платочков на шею… А надо бы! Она, конечно, будет усмехаться и отворачиваться: «Для кого ты это накупил, умник? Для немолодой деревенской бабы?» А он ответит: «Для любимой женщины!» И обоим весело станет…

Только дома, при электрическом свете, Иван Андреевич смог как следует разглядеть пришелицу. И поразился открытию: внешне она оказалась нехороша. Может быть, оттого, что феерически-золотые волосы, изящество тренированной худощавой фигуры, очевидные приметы богатства заставляли предполагать противоположное, Бойцову резануло глаза ее лицо — широкое, с квадратной челюстью, с немногочисленными, но глубокими морщинами. Еще и нос набок глядит, словно в молодости его обладательница участвовала в боях без правил. Не то что с Ладой не сравнить, а попросту — мужик переряженный! Человек старшего поколения, Иван Андреевич вспомнил Аркадия Райкина, когда великий артист выступал под женскими масками — ну точь-в-точь! Лицо незнакомки было масочно-гротескным, но Бойцов не мог не отметить, что небольшие серые глаза с редкими ресницами лучатся умом, а это ему понравилось: разговаривать с дурами терпеть не мог. И рукопожатие этой своеобразной женщины оказалось подходящим: крепким, честным, открытым.

— Я ведь еще не представилась, — улыбнулась она. Улыбка не делала ее краше, но располагала к общению. — Елизавета Викторовна Карева, адвокат. О, как у вас тут тепло и уютно!

Иван Андреевич любил комплименты своему действительно очень теплому и уютному, отделанному в традициях старой русской избы дому: даром, что ли, он, Лада и Артурка вложили в свое семейное жилище столько старания? Но, услышав о профессии этой диковинной залетной пташки, он моментально нахмурился:

— Адвокат? С какой стати?

— Позвольте объяснить, Иван Андреевич. Я представляю интересы фирмы «Русский земельный фонд»…

— Это акуловской, стало быть? — иронически перебил адвокатессу Бойцов. — Извините, Елизавета Викторовна, вот о чем, о чем, а об интересах Акулова и его бандитов я с вами беседовать не стану.

— Послушайте, дело в том, что…

— Даже слушать не хочу. Тема закрыта.

— Да погодите вы! — властно повысила голос Карева, и Бойцов вынужден был дать ей договорить: вероятно, таким же повелительным глубоким голосом она заставляла прислушиваться к себе судей. — Если вы думаете, что мой клиент мне симпатичен, вы глубоко ошибаетесь. Если вы считаете, что он отморозок и подлец, поверьте, в этом мы с вами тоже сходимся…

Бойцов недоверчиво слушал адвокатессу. Ну-ка, что она еще наклеплет на своего работодателя, чтобы втереться в доверие к председателю колхоза? С нее станется! Адвокаты — продувной народ, им верить нельзя. Как там у Достоевского? «Аблакат — нанятая совесть», кажется, так. Умели зреть в корень русские классики!

— Но если вы не понимаете, что при этом он еще и опасен, — завершила пассаж Елизавета Викторовна, — значит, вы не настолько ориентированы в ситуации, как вам представляется.

Она стояла перед Бойцовым, вытянувшись в струну, глядя ему в глаза. Почти одного с ним роста, с грубым мужским лицом, но все-таки женщина… Будь на ее месте мужик, Иван Андреевич не поколебался бы спустить его с крыльца прямо в снег головой — пинком под зад! Но она была женщиной, и председатель колхоза после небольшого колебания предложил:

— Присаживайтесь, Елизавета Викторовна.

— Благодарю. — Она выбрала низкий диванчик возле обеденного стола, с резной деревянной спинкой, с мягкой обивкой — очень удобный, все гости, знакомые с обстановкой председателева дома, примащивались прямо на него. Но разве эта чужая женщина — гостья? Она говорит слова чуждые и отвратительные:

— С Акуловым все равно не справиться. Его не одолеть ни мне, ни вам, ни правоохранительным органам Российской Федерации. Он лишен чувства самосохранения, а потому движется напролом и добивается… Он всегда добивается, чего хочет. Теперь он захотел эту землю.

Адвокатесса говорила быстро, напористо, однако с каким-то посторонним, неуместным подрагиванием голоса. Ивану Андреевичу показалось, что она хочет запричитать, чтобы разжалобить его, но не умеет. С таким решительным мужеподобным лицом, да она просто не знает, как это делается. И расположилась нарочито по-мужски — широко расставив ноги, щеголевато обтянутые брюками, расстегнув дубленку, излишнюю в изрядно натопленном помещении. Прямоугольный предмет, который прежде скрывался под дубленкой, оказался целлофановым пакетом, в котором что-то шуршало. Что там находится, Иван Андреевич не спросил — ему это было неинтересно, даже если бы грозило погибелью. Тем более что гостья уже выкладывала из пакета на стол плотно упакованные, перетянутые поперечными бумажками пачки:

— Здесь у меня деньги… Нет, возьмите, возьмите, пересчитайте. Пятьдесят тысяч долларов. Все честно. Это высокая цена за документы на колхозный земельный фонд. Я бы даже сказала, завышенная. Я постаралась убедить своего клиента, что играть надо честно: он вам деньги, вы ему документы. Он согласился, хотя был очень зол. Но это его последнее слово, поймите. Если вы откажетесь, он перейдет к действиям в открытую. Он развяжет войну — против колхоза, против вас.

Иван Андреевич молчал. Тяжело и непреклонно. К долларам он демонстративно не прикоснулся, хотя они лежали между ними на обеденном столе… Бойцов мельком подумал, что скатерть после этого нужно будет постирать. А еще лучше выбросить.

— Прольется кровь, Иван Андреевич. — Ему не нравилось, как эта чужая женщина из чужого мира запросто называет его по имени и отчеству, хотя он ей не представлялся. — И в этой крови будете виноваты вы. Акулов сказал мне, что, если дело не выгорит, словом, если я вернусь без документов, у него на этот счет заготовлена беспроигрышная комбинация. Что конкретно он имел в виду, он мне не открыл, но вы понимаете, что речь идет о методах, опробованных в бандитских разборках…

— Уйдите, — сказал Бойцов. Так безразлично, что его реплика даже не делала попытки замаскироваться под просьбу.

— Иван Андреевич, вы по-прежнему не понимаете…

— Все я понял. Уйдите.

Это она ничего не понимала. Таким бесполезно объяснять: и что такое мужская честь, и что такое трусость, и что такое быть председателем колхоза. А еще адвокат называется… На редкость непонятливая штучка! Еще минут пять ему зудила, совала деньги, то пробовала запугать, то взывала к разуму, пока его терпение не лопнуло. Он встал, сгреб со стола деньги, которые с самого начала его раздражали, засунул их ей в ее необъятный пакет и развернул Кареву лицом к дверям. Спасибо, хоть теперь до нее дошло, что ее нежелательное присутствие ничего не изменит…

Провожать Кареву до машины он не стал: во-первых, она и сама, независимо перекинув лямку сумочки через плечо, всем своим видом продемонстрировала, что попытку помощи она теперь расценит как оскорбление. Что он, дурак — навязываться? А во-вторых, подумал: такая пробивная особа, как Елизавета Викторовна Карева, через любой снег проложит себе путь, как арктический ледокол.

Назавтра он, правда, пожалел о том, что не проводил гостью до машины. Пожалел, глядя на почернелое, перекошенное лицо задушенной, после смерти еще более безобразное, чем в жизни, и в то же время словно бы таким страшным образом обретшее правоту: если при жизни вслед Каревой наверняка бросали «Ну и морда!», то от покойников никто не требует, чтобы они были красивыми… Подумалось: а все-таки и она жить хотела. Проводил бы ее, позволил спокойно уехать, глядишь, и осталась бы жива… Но, с другой стороны, возле машины ее наверняка поджидали акуловские сообщники. Хотели немедленно получить документы, а когда увидели, что документов нет, рассвирепели и прикончили несчастную адвокатшу. Бойцов, выскочивший из дома безоружным, ее не спас бы и документы, нужные бандитам, защитить бы не сумел. А значит, все не случайно. Карева перед смертью высказалась правильно: это война. А на войне как на войне, говорят французы.

У законопослушного Джоныча, должно быть, каждое глазное яблоко стало бы размером с апельсин, если бы он услышал, что его друг Иван сознательно дал ложные показания по делу об убийстве. Но что еще оставалось Бойцову? Он чувствовал, что его обложили со всех сторон. У Акулова все куплены сверху донизу, в прокуратуре и в милиции, — в это Иван Андреевич твердо верил. Не удалось купить честного председателя Бойцова, так по акуловскому приказу его засадят в тюрьму, свалив на него убийство Каревой. Потом, возможно, обвинение развалится, но пока что Бойцова постараются вывести из игры. На его место будет избран другой председатель, который окажется менее несговорчивым… Вот какая чепуха получится, если бы Иван Андреевич признался, что Елизавета Карева приезжала к нему. Следовательно, единственное спасение — молчать. Как это ему еще повезло, что Лада с Прошкой гостили у стариков: ну, Ладушка у него еще туда-сюда, не из болтливых, а как ребенку рот заткнешь?

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ — МИХАИЛ БАЗАРОВ. СОЖАЛЕНИЯ О СЕРГЕЕ ГРИБОВЕ

На очереди стояло еще одно дело, с которым хотел бы разобраться Александр Турецкий. Это было дело о покушении на жизнь одного из вице-президентов компании «Подмосковье-агро». Является ли оно отдельным или примыкает к ряду уже известных убийств? Предстояло разобраться… О потерпевшем Сергее Грибове и о покушении на него рассказывал в это утро Александру Борисовичу Турецкому молоденький следователь Домодедовской прокуратуры юрист третьего класса Михаил Базаров. В отличие от другого Михаила, Ромова, он не был ни энергичен, ни хамоват. Напротив, этот субтильный человечек, похожий на десятиклассника, пришедшего на сложный экзамен, казалось, вот-вот расплачется. Турецкий невольно задумался, что вызывает в нем столь сильную грусть: судьба Сергея Геннадьевича Грибова или присутствие старшего помощника генпрокурора?

— Оказалось, что нападавшие устроили засаду во дворе дома, где проживал Грибов, — горестно кривя малозначительное, с остренькими чертами, лицо, повествовал следователь. — Было это в городе Домодедово. Вообще-то Грибов обладал несколькими квартирами. Но в этот день он ездил в аэропорт Домодедово, проводил жену и дочь на курорт, в Сочи. Поэтому решил переночевать в своей домодедовской квартире. Преступники, видимо, за ним следили…

— Его кто-нибудь сопровождал? Шофер? Телохранители?

— Никто. Он был один. Грибов сам вел машину.

— А-а-а. Спасибо, продолжайте.

— Так вот, Грибов подъехал к дому. Преступники знали, что жертва обычно оставляет свой «мерседес» на заднем дворе. Сюда же выходят окна квартиры Грибова, расположенной на втором этаже. В шесть часов вечера, когда предприниматель был в двух метрах от автомобиля и уже закрыл сигнализацию брелоком, к нему подбежали двое мужчин. Один из них ударил Грибова по голове тяжелым предметом. Он упал, потеряв сознание. А преступники скрылись с места происшествия. Метрах в пятидесяти их поджидала автомашина «Жигули» седьмой модели бежевого цвета. Гангстеры умчались, но проехали лишь квартал. За гаражами бандиты сожгли машину. По горячим следам преступников задержать не удалось. Скорее всего, у них была еще одна машина, припаркованная где-то неподалеку…

На этом месте Базаров прервал свой прочувствованный монолог, как будто слезы подступили у него к горлу. А Турецкий погрузился в принесенные им документы…

Судьба Сергея Геннадьевича Грибова висела на волоске — он мог бы запросто погибнуть, если бы не местные жители, которые потом выступили в роли свидетелей. Это были парень и девушка, расположившиеся на скамейке неподалеку от места событий. Обледенелая, запачканная сигаретным пеплом и птичьим пометом скамейка — место не самое романтичное, однако влюбленные склонны не замечать гнусную прозу окружающей среды. На счастье Грибова, любовь не настолько лишила Вадима и Люду внешнего зрения, чтобы они смогли проигнорировать происходящее у них во дворе… неужели убийство? Вадим, которому присутствие любимой придало необычайную храбрость, вскочил и, не задумываясь о том, что он безоружен, бросился на подмогу, демонстрируя, что собирается расправиться с бандитами. То ли потому, что бандиты действовали стремительнее, то ли потому, что отсутствие у Вадима оружия все-таки исподволь сдерживало благой порыв, — когда он добежал до места происшествия, там остался только распростертый в позе покойника, однако сохранивший пульс и дыхание Грибов. Вадим и Люда вызвали «скорую помощь», дали показания милиции. Но детально описать преступников и орудие нападения они так и не смогли.

— Грибова отвезли в МОНИКИ, — отдохнув и отпив воды из стакана, продолжил молоденький следователь Михаил Базаров. — Несколько дней он был без сознания, так что допросить его не представлялось возможным. По факту было возбуждено дело о покушении на убийство, которым я и занимаюсь… По всему выходит, что здесь глухой «висяк», — откровенно признался он, сопроводив последнее, далекое от официальности, слово нервным приглаживанием волос.

— А что, сейчас допросить его можно? — спросил Турецкий, у которого сложилось свое мнение насчет «висяка».

— Не думаю… Нет… Надо спросить у врачей. Пока что врачи добро не давали.

— Что, очень тяжелое состояние?

— В данный момент — тяжелое, но не только в этом дело. Врачи говорили, что он, когда придет в себя, долго еще не сможет как следует говорить по-человечески. У него вроде бы поврежден центр речи или что-то такое…

— Понятно, понятно. А вы позаботились об охране пострадавшего в больнице?

— Н-нет. Я не предполагал… — Со стороны Базарова снова последовало нервное приглаживание волос.

— А что вы предполагали? Что если на человека покушались один раз, то повторные покушения исключаются?

Маленькие желтовато-серые глазки Базарова сощурились так, словно он сейчас разрыдается.

— Ладно, ладно, коллега. В данном случае ничего страшного не произошло: охрана уже предоставлена. А вот на будущее — имейте в виду: таких пострадавших нельзя выпускать из-под надзора!

Неискушенному следователю Михаилу Базарову показалось странным то, что Турецкий не столько интересуется происшествием, сколько озабочен нынешним состоянием потерпевшего Грибова. И не столько состоянием его здоровья, сколько его охраной. Однако со стороны Турецкого все было логично. Покушавшиеся и с ним могли поступить, как и с Лейкиным, добить его прямо в больнице. Зато теперь остерегаться повторного нападения на Грибова не стоило: Слава Грязнов и его ребята свое дело знают.

Пожалуй, новое покушение было бы желательно: помогло бы изловить с поличным тех, кто так куролесит!

МИХАИЛ РОМОВ. РАССЛЕДОВАНИЕ В КЛИНИКЕ

Следователь Ромов, расследующий дело об убийстве адвоката Игоря Лейкина, не дремал. Словно пылесос новейшей конструкции, он с утра до ночи проутюживал весь персонал Института нейрохирургии имени Бурденко, в котором скончался Лейкин. При этом выяснились наводящие на размышление вещи.

Прежде всего Миша уделил внимание возможностям проникнуть в отделение. Возможности эти оказались крайне ограниченны, точнее выражаясь, для посторонних их не было совсем. Единственный вход на территорию охранялся человеком, сидящим в полосатой будке, и охранник клялся и божился, что в тот вечер никто мимо него не проникал. А после полуночи он вообще запер ворота, и, если только убийца не птица, попытка перебраться через украшенный колючей проволокой забор была бы для него сопряжена с грандиозными трудностями.

Далее, что касается корпуса, где лежал Лейкин, то туда никто не мог бы пробраться, не повстречавшись с вахтером. Дежуривший в роковую ночь вахтер, пожилой, но крепкий майор-отставник, был вооружен и страдал бессонницей. Он руку давал на отсечение, что не засек ни одного постороннего. А то посторонний не ушел бы как пить дать!

Таким образом, круг подозреваемых сужался до медиков, по долгу службы находившихся в ту ночь в корпусе. Классическое убийство из детектива Агаты Кристи: в замкнутом помещении, с ограниченным числом действующих лиц. Конечно, можно было бы подозревать больных. Но, бегло прогулявшись по отделениям сверху донизу, листая истории болезней и вглядываясь в лица пациентов, то перекошенные самым причудливым образом, то с отсутствующим выражением, то лишенные даже проблеска мысли, следователь Ромов вздохнул и решил для себя, что подозревать этих людей, не все из которых были вполне похожи на людей, начнет в последнюю очередь. Если поиски убийцы среди медицинского персонала не дадут желаемых результатов.

Подозреваемой номер один среди медперсонала стала, само собой, Алла Коледова, любительница подремать на дежурстве. Но Алла, прижимая к груди учебник общей хирургии, который навел на нее тот роковой сон, давно успела отрыдаться и излагала события четко, последовательно и осмысленно. Да, она уснула. Было, наверное, около половины первого — двух часов, а может, позже, но, во всяком случае, не раньше. Проснувшись, она обнаружила, что больной не дышит… то есть что аппарат ИВЛ перестал за него дышать. В панике Алла бросилась реанимировать больного Лейкина, но все ее усилия оказались тщетны. Тогда она вызвала дежурного врача. В маленькой версии Аллы Коледовой не наблюдалось видимых изъянов. Кроме того, трудно было бы вообразить, что человек, совершивший убийство, станет навлекать на себя такие подозрения, а не постарается с помощью медицинских познаний обставить дело как-то понезаметнее с точки зрения окружающих. Ромов сделал в своем блокноте заметочку, что Алла Коледова, студентка Московской медицинской академии, по всей видимости, действительно заснула на дежурстве, вот и все.

Максим Иванович Плотников, дежурный врач, подтвердил показания Аллы Коледовой. К больному он был вызван в пятнадцать минут четвертого, время смерти в истории болезни поставил: 03.05. Установив, что аппарат ИВЛ выключен из розетки, немедленно связался с милицией и с профессором Сорокиным, который, насколько известно Плотникову, уделял этому пациенту особое внимание. Причем как раз примерно за минуту до вызова Плотников подумал, что ночка выдалась спокойная, никого не пришлось реанимировать, никто не распсиховался, никто не врезал дуба, вот бы еще до утра так дожить. Получается, сам себе накаркал… «Ну, ясное дело, в нейрохирургии как на фронте, вечные неожиданности: то разрыв снаряда, то окопная болезнь!» — разоткровенничался Максим Иванович. В возрасте на вид эдак от тридцати до сорока, хамоватый, с впалыми щеками, поросшими синевато-черной щетиной, и с мешковатыми веками, доктор Плотников не внушил Ромову доверия, но и подцепить его пока было не за что.

Еще один врач, Анатолий Сергеевич Любченко, по сравнению со своим коллегой производил более благоприятное впечатление. Подтянут, выбрит, в безукоризненно белом халате. Ассистент, занят написанием диссертации, а врачебную ставку берет для того, чтобы не терять практических навыков. Всю ночь провел на своем этаже, за исключением единственного случая, когда его вызвали к больной после удаления опухоли спинного мозга, у которой возникли неожиданные интенсивные боли: пришлось ей однократно выписать промедол. Больная лежала на том же этаже, что и покойный Лейкин. По пути никого не встретил, но видел, как будто бы чья-то тень мелькнула в конце коридора. Возможно, то был кто-то из больных, а может быть, и посторонний, он ничего сказать не может.

Медсестры, дежурившие в ту ночь, давали одинаковые показания: никого не видели, ничего не знают. Короче, английское преступление оставалось английским преступлением.

ТАРАС МАКСИМЕНКО — ВАЛЕНТИН АБДУЛОВ. СВИДЕТЕЛИ КАТАСТРОФЫ

На шоссе возле поселка Володарского Ленинского района Московской области несли вахту дежурные офицеры из ГИБДД Максименко и Абдулов. Ночное время располагало к отдыху, смыкало глаза. Однако стражи порядка бдительно боролись со сном. Им было отлично известно, что ночь — далеко не такое идиллическое и спокойное время суток, как ее представляют. Нарушители правил встречаются как днем, так и ночью. И лейтенанты Максименко и Абдулов не хотели пропустить своего нарушителя. И мечтали о том, чтобы нарушитель оказался мягкотелый и боязливый. Чтобы не захотел получить прокол в правах, а взамен проявленного к нему великодушия щедро расплатился бы с милыми сотрудниками ГИБДД. Что поделать, думали они, каждый зарабатывает, как может. Это их хлеб. А также и масло, и красная икра…

Они его дождались! Они увидели, как по шоссе с недозволенной скоростью мчится мотоциклист. Этот факт никак нельзя было оставить без внимания. «Во гонит, как на собственные похороны», — вслух заметил Максименко, давая знак мотоциклисту остановиться. Однако он, презрев милицейские знаки, устремился вперед с возрастающей скоростью. Ну уж это наглость! Ну уж такое нельзя спускать! Максименко и Абдулов на своих служебных мотоциклах ринулись вдогонку.

Ночная тьма не позволяла детально разглядеть нарушителя. Видно только было, что он массивный, большого роста, одет в камуфляжную форму. Звуки погони заставили его на секунду обернуться, после чего он прибавил скорость, пригнувшись к рулю. Он мчался, словно одержимый… Чем? Неужели страхом? Кажется, дело становилось серьезнее, чем казалось поначалу.

«Наркоша, — подумал Абдулов. — Обдолбаются, а потом гоняют как ненормальные, правила нарушают».

«Не иначе как спер чего-нибудь», — подумал Максименко.

Теперь они уже не помышляли о том, как бы поиметь с нарушителя определенную скромную мзду. Их вел охотничий инстинкт — тот адреналин, который фонтаном выбрасывается в кровь человека, даже считающего себя цивилизованным, при виде ускользающей добычи. Мотоциклиста в камуфляжке требовалось догнать. Немедленно. Во что бы то ни стало.

Вопреки стремлению догнать нарушителя, сотрудникам ГИБДД пришлось сбавить скорость: впереди шоссе круто изгибалось над обрывом. Максименко и Абдулов, изучившие эту дорогу как свои пять пальцев, знали, что высота здесь приличная, к тому же внизу находится несанкционированная свалка заброшенной строительной техники, куда окрестные жители по традиции стаскивают всяческую проржавевшую дрянь. Упустить преследуемого не хотелось, но еще меньше хотелось испробовать крепость ржавого металла на своих переломанных костях.

А закамуфлированный тип на мотоцикле пер вперед с оглашенной скоростью. Без колебаний, без чувства самосохранения, без руля и без ветрил.

— Стой! — голосили ему вслед Максименко и Абдулов, перемежая пристойные слова теми, которые обычно вставляют ради выражений крайних эмоций. — Стой, убьешься! Шею сломаешь! Полетят мозги по закоулочкам! Стой!

Но нарушитель не поддавался на уговоры, считая это новой уловкой врага. Кроме того, он вряд ли был знаком с особенностями местной топографии. Изгиб шоссе, озаряемый беглым светом фар, он не мог не видеть, однако, надо полагать, посчитал, что это для него не препятствие. Самонадеянность его и погубила… На крутом вираже преследуемый не справился с управлением. Притормозившие лейтенанты дорожной службы со смесью оторопи и подспудного восторга наблюдали, как нарушитель на полной скорости вылетел с шоссе и на какую-то растянутую обостренным восприятием долю секунды завис в воздухе. Это было непередаваемое зрелище: вздыбленный над пустотой мотоциклист, своим бешеным порывом напоминающий знаменитого питерского Медного всадника. Зрелище быстро кончилось: мотоцикл полетел вниз. Из-под обрыва донесся грохот, лязг и скрежет. И — крик. Одиночный. Моментально прервавшийся.

— Все, он покойник, — обменялся Абдулов первыми связными словами с товарищем, едва ворочая языком. Вид этой невероятной гибели породил во рту подобие заморозки, точно ему собрались рвать все зубы сразу. — Вызывай «скорую».

— Надо его найти, — так же заторможенно, но более настойчиво отозвался Максименко.

— Зачем еще? Пусть ищут, кому надо.

— Может, это нам надо. Давай лучше найдем. Лейтенант Абдулов нехотя повиновался. Как правило, он подчинялся товарищу, признавая, что Максименко практичнее, лучше знает, с какой стороны хлеб маслом намазан, что с ним, короче, не пропадешь. Хотя жадность и корыстолюбие Максименко не раз вызывали у него отвращение… Но, с другой стороны, а он-то сам разве эталон бескорыстия, чтобы ругать сослуживца?

«Никто не эталон, — сделал попытку примирения с совестью Абдулов. — Все любят материальные блага, никто не упустит случая заграбастать то, что плохо лежит. Просто одни притворяются успешнее, чем другие».

Кладбище ржавого металла при свете фар гибдэдэшных мотоциклов и фонариков, которые достали Абдулов и Максименко, производило впечатление удручающее. И угрожающее. Оно напоминало лес, полный шипов, колючек, острых прутьев и гротескно перекрученных стволов. Как будто некогда на этот заброшенный пустырь занесли рассаду в виде груды металлолома: металлолом пустил корни, образовав зловещую техническую грибницу, прорывающуюся на поверхность земли небывалыми, алогичными конструкциями, в которых лишь кое-где опознавались изуродованные предметы обихода.

«А у меня прививка от столбняка не сделана, — вспомнил Абдулов, с шипением потирая икру, по которой скребанула торчащая из остова железной кровати пружина. — Знал бы, привился бы…»

Максименко заковыристо выматерился. «Тоже на какую-нибудь проволоку напоролся», — подумал Абдулов и ощутил слабое торжество: сам захотел сюда идти, сам и расплачивайся. Но быстро выяснилось, что ругань имела другую причину: Максименко обнаружил нарушителя! Мотоциклист лежал, неестественно склонив голову на грудь. В затылок ему глубоко вошел рельс, и Абдулов задался бессмысленным вопросом, что означает красный цвет поверхности рельса: кровь или ржавчину, а может, и то и другое? Вопреки очевидной тяжести повреждения, мотоциклист был жив: его глаза, отразив свет фонарика, сощурились.

— Ну что, бродяга, долетался? — почти добродушно усмехнулся Максименко, склоняясь над багажником валявшегося поодаль мотоцикла.

— К нему же врачей надо! — не сдержался, чтобы не возмутиться, Абдулов.

— А ты вызывай врачей, вызывай, — одобрил Максименко, сноровисто открывая багажник. — А мы пока посмотрим, из-за чего это он так гнал…

Абдулову всегда было трудно устоять перед искушением. Искушениям, перед которыми невозможно устоять, он предпочитал поддаваться, чтобы не жалеть впоследствии о несбывшихся возможностях. А потому, для очистки совести вызвав по рации «скорую помощь», живенько присоединился к Максименко, который уже извлек из багажника увесистый белый целлофановый пакет и шарил в нем фонариком, исследуя содержимое. Содержимое казалось легким и солидно шуршало.

— Пусти! — отстранил Абдулов Максименко, запуская нос в пакет.

Максименко осклабился:

— Ну, смотри, смотри. Любуйся. Миллион… Нет, ну если не миллион, — сбавил запросы Максименко, — то тысяч сто американских «гринов» как минимум. Так, по-скромненькому. Гульнем! Эх, что бы ты без меня делал?

Со стороны пострадавшего донесся неясный скрежет. Абдулов увидел, что мотоциклист смотрит на них глазами, полными боли и ненависти. И даже… неужели пытается встать? Абдулову сделалось не по себе.

— Ты чего? Ты в своем уме или что? Он на нас смотрит! Он все видит! Вот выздоровеет и придет с нас свои деньги требовать, что тогда?

— Заглохни! Ничего он не вспомнит: у него сейчас вместо мозгов манная каша. Вряд ли он вообще выживет. Ты посмотри на него: готовый жмур!

Чтобы проверить предыдущие впечатления, Абдулов, следуя совету, бросил на пострадавшего еще один взгляд. И убедился, что неудачливый мотоциклист быстро продвигается к состоянию покойника. Глаза его погасли и закрылись, тело больше не совершало никаких попыток движения. Вследствие этого лейтенант Абдулов, переглотнув страх, продолжил изучение содержимого багажника.

К его разочарованию, ничего, равного по силе воздействия целлофановому мешку с долларами, в багажнике больше не нашлось. Нашелся мобильник — вопиюще необычный: глянцевито-алый, блестящий, с корпусом, в форме которого угадывались губы, сложенные для поцелуя. Мобильник Абдулов изымать не стал: где с таким покажешься? Он ведь не баба… Мысль о том, что нарочито-женственные очертания мобильника как-то не слишком сочетаются и с внешним видом могучего, облаченного в камуфляж мотоциклиста, пронеслась по периферии сознания, чтобы тут же угаснуть. Лейтенант Абдулов не обладал способностями к сыскной работе. Ни к чему ему была эта морока.

Прибывшая в рекордно короткие сроки — через пятнадцать минут — медбригада установила, что пострадавший получил тяжкие повреждения головного мозга. И когда он, вопреки интенсивным реанимационным мероприятиям, скончался по пути в ближайшую больницу в машине «скорой помощи», это никого удивить не могло. Осмотр трупа проводился уже в морге больницы. При этом в камуфляжной одежде нашли документы на имя Владимира Ларионова, сотрудника ЧОПа «Викинг».

А целлофановый пакет, набитый долларами, продолжал свои приключения.

На самом деле денег там было меньше, чем первоначально увиделось разгоревшимся на чужое добро глазам дежурных ГИБДД: и не миллион, и даже не сто тысяч, а всего лишь пятьдесят тысяч долларов. Однако и такое «всего» для лейтенантов дорожной службы означало небо в алмазах. Ко времени прибытия «скорой» решение Максименко и Абдулова прикарманить и разделить обнаруженную сумму окончательно вызрело и сомнениям не подлежало. А то, что из-за отсутствия этой важной находки информация о мотоциклисте, который, возможно, совершил преступление, будет неполной, их ничуть не тревожило. Тревожило другое: как бы кто из сослуживцев не подметил, что вернулись они не порожняком.

— Если кто-то заметит — поделимся, — предложил Абдулов.

— Вот еще делать нечего — со всякими делиться! — В характере Максименко жадность преобладала над осторожностью. — Кто плывет, того и лодка, кто нашел, того находка. Тут на двоих в обрез. Допер?

Абдулов лишь вздохнул, надеясь, что пронесет. Что до него, то в абдуловском характере осторожность преобладала над жадностью, особенно в критические моменты.

Прямо у входа в отделение случился критический момент: они столкнулись с дежурным Самохваловым. Обладатель классического профиля и кристально-ясных голубых глаз, Самохвалов имел среди своих славу корыстной сволочи, — еще хуже Максименко. Взгляд его нордических очей недвусмысленно заерзал по оттопыренной в области живота и груди куртке Абдулова. У Абдулова подкосились ноги, и ему настоятельно потребовалось в туалет.

— А это мы пожрать купили, — беззастенчиво и спокойно соврал Максименко. — Колбасы там, колы, пиццу…

— Я сейчас, я быстро, — бормотнул Абдулов, скрываясь за белой дверцей, откуда тянуло хлоркой и отработанными продуктами человеческой жизнедеятельности.

Самохваловский взгляд стал тяжелым, как у гранитной статуи.

— Что это с ним? — обратился Самохвалов к Максименко.

— Пицца несвежая, — стоял на своем Максименко. Вот, в общем, и вся предыстория того, почему история о погибшем мотоциклисте, имевшем при себе крупную сумму и подозрительный мобильный телефон, дошла до сведения милицейского начальства на несколько дней позже. Могла бы не дойти совсем… К счастью, некий доброжелатель не смог перенести незаконного обогащения двух сотрудников ГИБДД. И доброжелатель (нетрудно догадаться, что это был не принятый в долю Самохвалов) донес по начальству о злоупотреблениях лейтенантов Максименко и Абдулова.

Происшествием заинтересовался следователь Мособлпрокуратуры Власов, расследующий дело Каревой. Он, в свою очередь, донес информацию до ушей Александра Турецкого, а тот ввел в курс событий милицейского генерала Грязнова.

Грязнов и Турецкий подъехали в Мособлпрокуратуру и вместе с Власовым расчистили криминальный эпизод. Именно они установили, что погибший мотоциклист Владимир Ларионов был не только сотрудником ЧОПа «Викинг», но и по договору обслуживал фирму «Подмосковье-агро» и, в частности, был одним из телохранителей госпожи Ганичевой, президента фирмы «Подмосковье-агро».

Это событие уже пахло керосином для госпожи Ганичевой.

МАРИНА ВОРОНИНА. НЕТИПИЧНАЯ ФОРМА ТРАУРА

Тем временем вдова Лейкина Марина Воронина, несколько придя в себя после гибели мужа, позвонила в приемную Меркулова и договорилась о встрече. Доктор юридических наук, заведующая сектором в Институте прокуратуры, Воронина была знакома и с Меркуловым, и с Турецким. Много воды утекло с тех пор, однако служебные воспоминания не ржавеют — точно также, как старая дружба. Меркулов попросил Турецкого присутствовать при этой встрече, предполагая, что они вдвоем услышат от такого матерого юриста, как Марина Воронина, немало интересных сведений.

Турецкий пристально вглядывался в немолодое, но все еще привлекательное лицо вдовы, которое не портил даже крупноватый орлиный нос, и то, как свободно она расположилась в кресле и попросила закурить. Обычно общение с женщинами, которые потеряли мужей, — тяжкое испытание, но не в этом случае. В Марине Ворониной не чувствовалось ни надрыва, который вот-вот прорвется слезами, ни трагического мужества, когда человек держится, стиснув нервы в кулак. В целом вдова выглядела слегка усталой — и неудивительно, учитывая, сколько сил и средств тратится на похороны, — но не более того.

— Задавайте любые, самые неделикатные вопросы, — глубоко затягиваясь, предложила Воронина, — вы ничем меня не обидите и не смутите. Сразу должна предупредить, что мы с Игорем не любили друг друга… Нет, не подумайте, что мы друг друга ненавидели, — рассмеялась она при виде того, как вытянулись лица Меркулова и Турецкого, — просто такой уж между нами с самого начала был уговор. Еще когда мы с ним вместе учились, он мне, бывало, предлагал: «Маринка, а выходи за меня замуж». А мы с ним в нашей студенческой группе были самые умные, вечно спорили, обсуждали профессиональные темы, но, понимаете, никакого намека на личное чувство. Я ему говорю: «Как же я за тебя выйду, мы ведь не любим друг друга?» А он отвечает: «А чего в ней хорошего, в этой любви? Одни неприятности». Ну и вот, значит, получили мы дипломы и разбежались в разные стороны, но все-таки время от времени виделись. У него любовь, у меня любовь. Неудачно. Снова любовь — у меня, у него. Снова неудача: он развелся с женой, я сделала аборт. В общем, довольно долго мы так канителились: ни я, ни он не могли создать семью. Наконец, встретились, посидели в ресторане, пожаловались по старой дружбе, какие мы несчастные, и пришли к выводу: ну ее, в самом деле, к лешему, эту любовь. Не надо смотреть друг на друга, надо смотреть в одном направлении. По крайней мере, направление у нас точно одно: юридическое. Ну и расписались в ЗАГСе. Без машины с пупсом, без платья с кринолином, без пьяных гостей. Фамилии оставили каждый свою. Обменялись только кольцами. А между собой договорились: никаких сантиментов, никакой любви, у нас соглашение вроде трудового договора на взаимовыгодных условиях. Каждый исполняет свою часть обязанностей. Каждый имеет право заводить интрижки на стороне, только чтобы это не разрушало нашу общую юридическую контору под условным названием «Семья Лейкина — Ворониной». Игорь имел уже опыт и сказал, что вторично разводиться не собирается: это удовольствие — все равно что рвать коренной зуб без заморозки…

Марина снова затянулась — глубоко, по-мужски, не так, как эфирные создания, которые только притворяются, что курят.

— И знаете, получился не самый плохой брак, — закончила она, выпустив дым. — Для таких бессемейных людей, как мы, наверное, единственно возможный. Даже дочка у нас каким-то образом выросла — хороший человек, умница, девять лет уже замужем, причем по любви… А мы — мы с Игорем были в первую очередь друзьями. Ну, кроме того, коллегами: постоянно обсуждали, что новенького на работе, давали советы. Он был для меня плечом, на которое можно опереться. Так же, как и я для него. Так что, если я тут перед вами не заламываю руки и не рву на себе волосы, это не значит, что смерть Игоря мне безразлична.

И я тут с вами разоткровенничалась не затем, чтобы напроситься на сочувствие, а затем, чтобы по-настоящему дать понять: чтобы найти убийцу Игоря, вы можете задавать мне любые вопросы. Лю-бы-е. Я не контролировала сексуальную жизнь Игоря, но я в курсе, что он нравился молоденьким адвокатессам, проходившим у него стажировку и практику. Нравился не потому, что постоянно рассказывал свежие анекдоты, которых он знал сотни. Нравился не за свои красивые в кавычках карие глаза. Нравился за то, что был щедр с этими молоденькими юристочками, делая оригинальные подарки после успешно проведенного вечера или ночи в хорошем ресторане при хорошей гостинице. Если любовник одной из этих пташек проломил голову адвокату Лейкину, это никак не оскорбит память покойного. Я все пойму и приму адекватно.

Костя Меркулов нервно протирал очки: сторонник чести и верности в отношениях между мужчиной и женщиной, он с трудом выдерживал этот монолог. Турецкому стало его жаль, и он решил прервать Марину, которая, кажется, и далее готова была описывать нестандартные отношения в своей семье:

— Марина, мы бесконечно ценим вашу откровенность касательно, кхм, личных вопросов, но, полагаю, она вряд ли пригодится в данном случае. Мы предполагаем, что убийство вашего мужа связано с одним из дел, которые он вел в последнее время. Если вы делились друг с другом юридическими соображениями, было бы как нельзя более кстати, чтобы вы вспомнили…

— Вы имеете в виду «Золотой архипелаг»? — Марина была истинным юристом и просекала суть с полуслова.

— Что вы сказали?

— Я сказала, что Игорь держал меня в курсе событий, разворачивающихся вокруг дела о споре двух фирм за «Золотой архипелаг», то есть золотую подмосковную землю. Он так это называл. Все несчастья начались с того, что ему предложили выступить против Акулова, главы «Русского земельного фонда»… Впрочем, Игорь говорил не очень лестно не только о господине Акулове, но и о своей клиентке Ганичевой. Эти господа стоили друг друга.

Буквально за неделю до нападения на Игоря он рассказал Марине о том, что к нему ищет подходы Акулов, используя его профессиональные и личные контакты с известным адвокатом Каревой. Последняя встретилась с Игорем в загородном ресторане и попросила о содействии в арбитражном споре. Только зато, чтобы Лейкин вел пассивную позицию в этом процессе, она, вернее Акулов, предложила ему сумму в полмиллиона долларов! Естественно, Лейкин отказался. И при повторной встрече в суде Карева опять стала уговаривать Лейкина объединиться против Щучки Ганичевой, которая заглотала уже пол Московской области, нужно умерить ее злобный аппетит! На это раз Карева от имени Акулова предложила Лейкину шестьсот тысяч долларов.

Игорь наотрез отказался. Именно в эти дни их телефон не умолкал. Звонили какие-то явно уголовные типы. Серьезно угрожали расправой: Игорю, жене, дочери, внучке. Вперемежку с угрозами назывались мощные суммы денег за склонение головы, за переход в лагерь Акулы. Требовали документы. Эти важные документы Игорь никогда не оставлял в конторе, всегда носил в своем объемном итальянском портфеле.

Последний звонок утром того злополучного дня был от самого Акулова. Он спросил: «Отдашь документы?» Игорь ответил: «Нет». Акулов сказал: «Тогда пеняй на себя», — и отключился.

Воспоминание о тех драматических днях как-то смягчило Воронину, правда, при этом лишило остатков красоты. Складки, ведущие от крыльев носа к уголкам рта, которые буквально на глазах стали глубокими и черными, сделали ее более похожей на традиционную вдову.

— Уж вы простите, что я с ходу начала вас грузить нашими с Игорем семейными сложностями, — печально улыбнулась она. — Просто я представила, какие мне могут задавать вопросы, и попыталась их предупредить. А возможно — ой, какие глупости! — на самом деле хотела по-бабьи раскрыть душу. Понимаете, такая трагедия, и совершенно не с кем поделиться…

— Смерть Игоря — огромная трагедия и для нас, — прочувствованно завел Турецкий, но Воронина с досадой перебила его:

— Да нет, я не о том! Смерть — это еще не трагедия, все мы смертны. А трагедия в том, что… Ну вот представьте: жил на земле человек. Не самый плохой человек, уж вы мне поверьте. Не убийца, не пьяница, в своей области отличный специалист. И вот умер он, и что после него осталось? Грязное белье. Куча грязного белья. Ничего, кроме грязного белья!

— Ну это уж вы чересчур, Марина, — Костя был шокирован. — Не забывайте, что от Игоря у вас осталась дочь…

— Которой отец давно не был нужен. Вообще, мне кажется, взрослым детям родители не нужны. У меня иногда такое чувство, что, если бы родители кончали самоубийством по достижении детьми совершеннолетия, дети были бы довольны. Возможно, и мир был бы лучше — честнее, по крайней мере… Ну-ну, простите, снова я вас гружу! В общем, рассказала все, что знала. Больше как будто бы поделиться нечем. Если еще что-нибудь вспомню или появятся новые факты, непременно свяжусь с вами. Перед выходом из кабинета Марина Воронина обернулась:

— Да, вот еще важная новость, которую я вам забыла сообщить! Адвокат Карева напоследок сказала Игорю, что Лейкин все равно проиграет этот процесс. Ее шеф устроит такую операцию против председателя этого колхоза, что тот отдаст Акулову не только все документы, но и снимет с себя последнюю рубаху! Но вот о какой операции идет речь, Карева Лейкину не сказала.

Воронина ушла, а Меркулов с Турецким продолжали «проминать» это дело.

— Куда это собралась на ночь глядя Елизавета Карева? — задал вопрос Александр Борисович. И сам же ответил: — Скорее всего, по указанию Акулова она ходила на встречу с предколхоза Бойцовым.

— Запугивала? — выдвинул предположение Константин Дмитриевич.

— Не исключено. Но вдобавок к этому предлагала ему деньги в обмен на важные документы, связанные с колхозным фондом. Эти документы имели решающее значение в споре-войне между двумя фирмами.

— И вероятнее всего, честный агроном от денег отказался, — подхватил Костя.

— А Карева была убита по заданию Ганичевой, которая считала, что Карева вернется от Бойцова с важными документами в руках. Именно из-за этих мнимых документов и была лишена жизни адвокат Карева. Ее телефон, что не исключено, прослушивался людьми Ганичевой. Они знали местонахождение адвокатессы. Но вместо документов телохранитель Ларионов завладел большой суммой денег. Решил присвоить доллары, но поплатился жизнью. Теперь у нас все факты увязаны, правда?

МАРГАРИТА ГАНИЧЕВА. ЗАЩИТА НАПАДЕНИЕМ

На следующее утро после того дня, когда Сергей Геннадьевич Грибов провожал в Сочи своих любимых Элечку и Лару, на работе он не появился. Возмущенная его непунктуальностью Маргарита Николаевна велела секретарю позвонить Грибову и сказать, что начальство ждет его немедленно. Ни один из грибовских телефонов не отвечал, в том числе мобильный, который Сергей Геннадьевич всегда имел при себе, как сердце в груди. Маргарита Николаевна встревожилась. Тревога ее за Сергея Геннадьевича носила не личностный, а деловой аспект, но от этого не становилась менее сильной. Пока секретарша наводила справки, Ганичева занималась важными и неотложными делами, но рот у нее кривился на сторону чаще обыкновенного, и рука сама собой тянулась за сигаретами, хотя Маргарита Николаевна с превеликими страданиями бросила курить вскоре после того, как вышла замуж за Бутракова, не переносившего, когда от женщины разит нечищеной пепельницей. Подчиненные, отмечая состояние начальницы, старались вести себя особенно корректно: тревога могла запросто перейти в раздражение, а раздраженная Маргарита уподоблялась тигрице, у которой пытаются отнять кусок мяса. Тем не менее, когда секретарша, уставшая от трудов праведных, тихо просочилась в начальственный кабинет с разлохмаченной челкой (была у нее такая несекретарская привычка — в минуты затруднений потирать лоб) и доложила, что Сергей Геннадьевич попал в больницу, Маргарита Николаевна не стала на нее по-тигриному рычать. Признаки нервности исчезли: Ганичева изготовилась к действию. Около получаса ушло у нее на то, чтобы лично уточнить обстоятельства, отправившие исполнительного директора на больничную койку. После чего Ганичева срочно покинула рабочее место…

Нет, она не понеслась в больницу, движимая женским состраданием, — женщины, повинующиеся чувствам, редко достигают в бизнесе высот. А Маргарита Николаевна была прирожденным бизнесменом. Не то чтобы она совсем не заботилась о подчиненных: если лечение исполнительного директора потребует денег, она готова заплатить, сколько скажут врачи. Но пока Грибов в больнице, его несчастный случай нужно использовать на полную катушку… За этим Ганичева и ехала по собственной инициативе в такое место, куда раньше не особенно стремилась попасть, а именно — в Генпрокуратуру.

«На ловца и зверь бежит», — подумал чрезвычайно довольный Александр Борисович, радушно приподымаясь навстречу вошедшей, точнее, ворвавшейся в его кабинет начальнице «Подмосковья-агро». Он как раз собирался официально пригласить ее, чтобы заставить отвечать наряд неприятных для нее вопросов… Однако, судя по вдохновенному лицу госпожи Ганичевой, никакого подвоха от работников прокуратуры она не ожидала. Эта завзятая сутяжница чувствовала себя в своей стихии.

— Александр Борисович, — Ганичева уже ознакомилась с табличкой на двери кабинета, — я хочу сделать заявление. Я официально заявляю — и готова собственноручно написать, — что против возглавляемой мною фирмы «Подмосковье-агро» развязана неприкрытая травля. Моего сотрудника, исполнительного директора фирмы, покушались убить. Если вы спросите, есть ли у меня подозреваемые, я отвечу: без сомнения, это дело рук господина Акулова, главы «Русского земельного фонда». Он не смог победить меня в честной борь… то есть в областном Арбитражном суде, где слушалось наше дело. Ему не удалось отнять по суду земли, которые принадлежат «Подмосковью-агро», и теперь прибегнул к таким вот, с позволения сказать, методам, физически истребляя наших сотрудников…

Турецкий слушал не перебивая, с непроницаемым лицом. «Ачерты у него правильные, мужественные; в молодости, наверное, красавец был…» — неуместно взбрело на ум Ганичевой. Не будучи в состоянии определить, что скрывается за этим выражением лица, Маргарита Николаевна продолжала громко и напористо говорить, используя удобный случай, стремясь укрепить свои позиции в глазах старшего помощника генерального прокурора:

— Я хочу сделать заявление, что «Русский земельный фонд» — это организация, связанная с мафией и мешающая жить и работать честным российским бизнесменам. Вы себе не представляете, кого набрал Акулов! Сплошные головорезы! Знаете, я более требовательна в отборе персонала и принимаю на работу только порядочных людей. Таких, как… как…

— Как Владимир Ларионов? — подсказал Турецкий.

Эта обычная короткая реплика подрезала крылья вдохновения Маргариты Николаевны. Однако госпожу Ганичеву оказалось не так-то просто сбить с толку.

— Владимир Ларионов? А кто такой Владимир Ларионов? При чем тут он?

— Так вы утверждаете, что незнакомы с Владимиром Ларионовым?

— Погодите-погодите! Дайте вспомнить. Ну, если вас так волнует этот вопрос… — Маргарита Николаевна свела брови и наморщила лоб, имитируя напряженную работу мысли. Впрочем, почему же «имитируя»? По всей видимости, работа мысли действительно имела место, вот только размышляла Ганичева не о том, кто такой Владимир Ларионов, а о том, как бы выкрутиться. Дорога вперед, которая еще пару минут назад представлялась гладкой и надежной, оказалась заминирована… — А, ну да, разумеется, как я могла забыть! Ларионов, какже, он работал у нас в охране…

— Он был вашим телохранителем, Маргарита Николаевна, — уточнил Турецкий, и на сей раз его бесстрастное лицо показалось Ганичевой безжалостным, как у палача. И она еще могла подумать, что этот бездушный служака в молодости был красив! — Вашим личным телохранителем. Вы в самом деле забыли его фамилию? Странно…

— Ничего странного! — Маргарита Николаевна ринулась в контратаку. — Телохранитель — не такая важная птица, чтобы постоянно держать в голове его фамилию. Я звала его Володя, его это устраивало, никаких проблем… Кстати, сейчас у меня другой телохранитель.

Поторопилась, поторопилась! Турецкий остался так же невозмутим, но не упустил возможности моментально спросить:

— А что случилось с предыдущим?

— С Ларионовым?

— Да.

— Я его уволила.

— Когда, за что?

— За что? Ну, как бы вам сказать, он не был удовлетворен этой работой, хотел подыскать что-то более перспективное. Да-да, он так и сказал. Кажется, у него были какие-то неприятности личного характера. Он мне не жаловался, но время от времени выглядел расстроенным, обычно по утрам. Я с ним мало общалась. В конце концов, телохранители приходят и уходят. На его место быстро нашлись желающие. — Маргарита Николаевна врала напропалую, частила, одержимая старой иллюзией, что, если нагородить побольше лжи, хоть что-то из нее сойдет за правду. — По-моему, ничем не примечательный, ограниченный тип, правда, битком набитый амбициями. А почему вы им интересуетесь?

— Вы не ответили на мой первый вопрос. Когда вы уволили Ларионова?

Теперь — спокойнее. Не торопиться: спешка может обойтись слишком дорого. Маргарита Николаевна сглотнула слюну и попыталась соотнести дату мнимого увольнения Володи Ларионова с датой его истинного исчезновения. Последнюю ей не требовалось припоминать: эта дата была запечатлена в ее мозгу глубоко и прочно, словно цифры, выжженные раскаленным железом на доске…

Маргарита Николаевна не могла сказать, что она так уж доверяла своему телохранителю Владимиру Ларионову: этот мускулистый шкафоподобный субъект (если только представить, что шкафы бывают мускулистыми) настораживал ее угрюмостью, резкой сменой настроений и постоянной потребностью демонстрировать свою действительно незаурядную физическую силу. Ганичева знала из личного дела, что Ларионов ни разу не был под судом и под следствием, но не сомневалась, что эпизоды криминального характера в прошлом у него были, пусть даже до милиции не дошло. «Можно ли полагаться на такого субъекта? — задавала она себе риторический вопрос и тут же отвечала на него другим вопросом, совсем не риторическим: — А на кого еще полагаться в таком нехорошем деле?»

И впрямь, на кого еще? Легко полагаться на людей порядочных, ничем себя не запятнавших, с безупречной репутацией, однако такие на преступление не пойдут. А то, что задумала Маргарита Николаевна, соответствовало этому некрасивому слову. Ей требовались документы на землю колхоза «Заветы Ильича», — мытьем или катаньем, правдами или неправдами, она должна была их получить. Андрей уверен, что переиграл ее, подсылая к председателю колхоза свою наймитку, эту уродину Кареву, с огромной суммой в долларах. Он, наверное, уже торжествует победу… Ничего-ничего, пусть торжествует, Ганичева не станет ему мешать. Когда его победа окажется мнимой, тем больнее будет падение. В отличие от Андрея Маргарита умела мыслить на шаг вперед. Никто не станет мешать Каревой: пусть исполняет свое поручение, она — опытный адвокат, в ее способностях никто не сомневается. А вот когда документы окажутся в руках у Каревой, на сцене появится человек, действующий в интересах «Подмосковья-агро». Он отнимет эти документы, применяя грубую силу. Вплоть до… Чуть позже Маргарита Николаевна примется уверять себя, что, обдумывая свой план, не включала в него убийство. В конце концов, Карева — женщина, она физически не способна дать адекватный отпор мужчине, она будет испугана… Так или иначе, документы перейдут из рук Каревой в руки представителя «Подмосковья-агро».

Но на кого возложить эту грязную миссию? Маргарита Николаевна демонстративно воротила нос от бандитов, которых собрал под свое крылышко «Русский земельный фонд», но сейчас отдавала себе отчет в том, что пара-тройка отпетых уголовников ей бы не помешала. Что касается преступлений финансовых, здесь Ганичеву учить нечему, и все высшее звено руководства «Подмосковья-агро» в области отъема денег у населения с помощью цифр — асы из асов. А вот с людьми, способными припугнуть, избить, — извините, напряженка. Похоже, главной кандидатурой становится Ларионов.

Планируя отправить на перехват Каревой именно Ларионова, Маргарита Николаевна имела в виду не только его предполагаемое криминальное прошлое, но и личную преданность ей, Ганичевой. Правда ли это или ей просто хотелось верить в эту красивую иллюзию, но временами она улавливала исходящие от телохранителя в ее сторону жизненные токи, которые заставляли ее снова и снова чувствовать, что она — женщина, а не просто ходячая машина для зарабатывания денег. Так ли это, Ганичева не собиралась уточнять: если бы направленное на нее мужское желание телохранителя стало несомненным, это повлекло бы за собой массу осложнений, включая необходимость обманывать Бутракова. Но, может быть, даже и лучше, что эта деликатная тема между ними не поднималась: не вредно будет намекнуть, что, если Володя исполнит поручение как надо, он может рассчитывать, кроме денежного вознаграждения, на поощрение в иных формах… А что он под этим соусом себе вообразит, это уж его проблемы. После можно будет все переиграть. Главное, чтобы документы попали в руки Маргариты Николаевны, а там уж она их не выпустит.

К некоторому разочарованию Ганичевой, Ларионов, услышав, что от него требуется, повел себя совсем не как влюбленный: в первую очередь поинтересовался размерами денежного вознаграждения. «Десять тысяч долларов», — с ходу посулила она. Телохранитель потребовал пятнадцать. Сошлись на двенадцати. На Маргариту Николаевну успокоительно подействовало то, что Ларионов словом не обмолвился о том, что дело это темное, незаконное, что за такое правоохранительные органы по головке не гладят… Он отнесся к поручению отнять документы на землю у Каревой точно так же, как к любому другому поручению начальницы, усматривая в нем продолжение своих служебных обязанностей. Он не был отягощен понятиями о морали. Только теперь Маргарита Николаевна поняла это до конца и слегка оробела. В то же время она почувствовала облегчение, потому что было бы слишком обременительно при таких условиях строить из себя моралистку.

Ларионов получил задаток… И исчез. Ночь Маргарита Николаевна провела без сна: они условились, что телохранитель свяжется с ней немедленно после того, как задание будет выполнено. Учитывая трудности пути из Горок Ленинских в Москву (Ларионов отправился на мотоцикле) и испортившуюся погоду (пошел снег), он мог задержаться… Но не настолько же! Господи, не настолько! Когда рассвет окрасил нездоровой синеватой белизной дорогие обои на стенах кабинета Ганичевой, стало очевидно: что-то случилось. Что-то пошло иначе, не по намеченному Маргаритой Николаевной сценарию. Что же это? Чем это ей грозит? Ганичевой хотелось выть и кусаться, а надо было держать себя в руках, чтобы никто из сотрудников после не припомнил необычное состояние владелицы «Подмосковья-агро».

Маргарита Николаевна никого не посвящала в свои криминальные замыслы. Их последствия она тоже расхлебывала самолично. Без охраны, на личном автомобиле, пренебрегая всеми правилами осторожности, она съездила в Горки Ленинские. Машину оставила в полукилометре от поселка, далее шла пешком. Для конспирации Ганичева надела недорогие просторные вещи, которые давно уже отложила, чтобы отвезти в свой загородный дом, да руки не доходили. В этом наряде она смахивала не то на социального работника, не то на участкового врача: по крайней мере, вызывала полное доверие и никаких подозрений. Когда она добралась до Горок Ленинских, поселок бурлил. В ответ на осторожные расспросы ей с деревенской словоохотливостью ответили, что какую-то пришлую фифу тут убили, задушили ремнем. Приехала, вишь, на шикарной машине, волосы светлые-светлые, одета богато, а лицо после смерти почернело, перекошенное, страх один… Догадавшись, что речь идет о Каревой, Маргарита Николаевна не решилась расспрашивать дальше. Она не помнила, как добралась до своего автомобиля; помнила только, что очень старалась идти обычным размеренным шагом, не бежать. Остаток дня ее трясло, она глотала успокоительное.

Что же на самом деле произошло между ее телохранителем и Каревой? Куда пропал Володя? На все эти вопросы Маргарита Николаевна так и не получила ответов, несмотря на то что усиленно строила собственные предположения. Судя по вниманию, которое старший помощник генпрокурора уделял Ларионову, у него ответы имелись… В душе Маргариты Николаевны поднималось опасное озорство, которое так и подмывает человека, стоящего на краю пропасти, сделать шаг вперед. Это называется бесом противоречия. Сейчас бес противоречия так и подзуживал ее провозгласить: «Да, это по моему приказу Владимир Ларионов убил Елизавету Кареву! Мне известно начало истории, вам — конец, давайте обменяемся информацией!»

Но волевая женщина Маргарита Ганичева умела зажимать своих «бесов» в кулаке. Поэтому она, чуть помедлив, как бы припоминая ускользающую мелочь фактов, твердо назвала дату увольнения Владимира Ларионова — за два дня до той даты, когда Ларионов отправился на мотоцикле в «Заветы Ильича». И как бы потом Ганичеву ни допрашивали, какие бы ни подстраивали каверзные ловушки, стронуть ее с этого утверждения не смогли.

ВЯЧЕСЛАВ ГРЯЗНОВ. СЛЕДЫ ВЕДУТ В ПИТЕР

Тем временем генерал-майор милиции Вячеслав Иванович Грязнов, не теряя времени, распорядился разослать оперативки по поводу двух преступлений — нападений на Сергея Грибова и Игоря Лейкина — по городам и весям Российской Федерации. Мера незамысловатая, однако в большинстве случаев полезная. Так и на этот раз: задание Грязнова было выполнено и дало результаты…

Но сначала важно было сформулировать, какие, собственно, результаты ему нужны.

В информации по двум делам Грязнов обозначил круг подозреваемых и сосредоточился на орудии убийства — тяжелом металлическом предмете, который преступники маскируют и носят с собой. Грязнов высказал предположение, что преступники — сплоченная группа, которая за большие гонорары нападает на тех людей, на которых указывают заказчики этих преступлений. Не отмечен ли в каком-нибудь другом месте России похожий почерк?

И уже в тот же день Грязнову поступил телефонный звонок из Питера.

— Вячеслав Иваныч? Ты? — поинтересовалась телефонная трубка.

— Я. А это кто? — уточнил недовольный фамильярностью Грязнов, отметив: «Вот звонят, будто к себе домой!»

— Виктор это. Гоголев, из Питера.

— А-а-а, Витя! — Настроение Грязнова изменилось на сто восемьдесят градусов. — А что ж ты меня по отчеству зовешь, как неродной? Напугал совсем…

— Погоди, я тебя не так еще напугаю. Звоню по поводу твоей оперативки…

— И у вас похожие убийства? — оживился Грязнов. — Давай подробности!

Славный друг полковник милиции Виктор Гоголев, начальник управления уголовного розыска ГУВД по Санкт-Петербургу и Ленинградской области, сообщил ценную информацию. Оказывается, в Питере обозначилась группировка, специализирующаяся на дорогих заказных убийствах. По мнению полковника Гоголева, это профессионально подготовленные киллеры, на счету которых не одно преступление. Причем в жертвах числятся довольно известные люди. Например, питерский спортсмен, чемпион мира по велоспорту Олег Дмитриев, знаменитый пластический хирург Леонид Евгеньев и другие. Во всех случаях убийства похожи по почерку. Каждый раз наносится единственный удар тяжелым предметом по голове жертвы. До сих пор убийца не был найден…

И при последнем нападении на известного предпринимателя группа питерских сыщиков задержала одного из преступников, в руках он держал чехол. А зачехлен был специально изготовленный пожарный топорик. Тупая часть топорика была намного больше обычного. Этой тупой частью специально подготовленного топорика и наносился удар по голове жертвы. Преступники поступали так, чтобы у правоохранителей складывалось ошибочное впечатление о том, что действуют не профессиональные киллеры, а хулиганы, дилетанты в деле лишения жизни людей. В этом случае поиски преступников затруднялись.

Задержанный с поличным 23-летний учащийся высшей юридической школы Тимур Авдеев замкнулся, показаний не дает. А постоянно «работать» с ним Гоголев не может, у него имеются дела и поважнее. Поэтому в телефонном разговоре с другом Славой Грязновым Гоголев посоветовал срочно прислать в Питер оперативника поопытней для раскола этого Тимура Авдеева.

Результатом диалога стало то, что Слава Грязнов срочно послал в Питер старшего оперуполномоченного первого отдела Департамента уголовного розыска МВД России капитана милиции Галину Романову. Он знал, что уж кто-кто, а капитан Романова раскалывать умеет! Хватка ее, светлой памяти, тетки Шурочки сочетается у Гали с таким сочувственным взглядом темно-вишневых украинских глазок, что этой чуть-чуть полноватой, но обаятельной дивчине так и тянет выложить всю подноготную. И свою, и чужую… Облегчить душу, одним словом.

АНДРЕЙ АКУЛОВ — ИСА МУСАЕВ. ТУЧИ СГУЩАЮТСЯ

— Будь поосторожней в Горках Ленинских, — предупредил Иса Мусаев.

Этот необычный телохранитель позволял себе говорить Акулову «ты», и от него единственного Акулов это терпел. Продолговатое спокойное лицо Мусаева с горбатым носом и чуть слащавыми полными губами, обрамленное спускающейся на грудь бородой, напоминало лицо средневекового ученого из исламского мира, Улугбека или Авиценны — если бы у малообразованного Акулы могли возникать подобные ассоциации. Мусаеву и впрямь был свойствен почти научный расчет: он не терял головы в самых острых ситуациях. В вооруженной перестрелке он чувствовал себя как рыба в воде, словно из материнского чрева вылез уже с оружием. Дважды спасал Акулова от верной гибели. Глава «Русского земельного фонда» отдавал себе отчет, что Мусаев способен буквально, а не в лживом переносном смысле заслонить его своей грудью. Сказал — сделает.

И, несмотря на эту безупречную преданность, Акулов не любил Ису Мусаева. А за что ему любить человека Ромео? Боясь, чтобы не уплыли из рук вложенные в Акулова деньги, Ромео приставил к нему Мусаева, в обязанности которого входило и надзирать, и защищать, и доносить кому надо, если что. Предательство — оборотная сторона преданности. Но Акулов, сознавая, что связан по рукам и ногам, терпел и это.

— Так кого же мне, по-твоему, остерегаться в Горках Ленинских? — спросил Акулов, закидывая ноги на стол: в неофициальной ситуации он расслаблялся, как умел. — Да, крикни там, пусть принесут выпить.

Выпить Андрею было необходимо позарез: только что с ним беседовали следователи из прокуратуры. Обвинения не предъявили, но душу разбередили здорово. Муторно расспрашивали, перескакивая с одного на другое, то о пропавшей адвокатше Каревой, то о Маргарите Ганичевой, то об ее адвокате Лейкине. Тьфу!.. Акуловскую первую и единственную судимость зачем-то на белый свет извлекли. Он им так и сказал: «Давно это было, аж в советские времена, когда государство не терпело предпринимательства и частной инициативы. А в наше время, когда все изменилось, я работаю на благо общества». Отбиться как будто бы удалось, но безошибочное чувство, что его преследуют, печеночной горечью стояло во рту. Обложили… Снова, как в ранней юности, обложили: наставлены дула винтовок, псы ярятся мокрыми пастями, рвутся из колючих ошейников. А он — посередине их жесткого, сдвигающегося круга — один. Снова один. Думал — сильный, думал, никто его больше не тронет. Олигарх, одно слово! А вот поди ж ты: сейчас время такое, когда и олигархи падают под косой, как трава. А все из-за Маргариты. Она, сука, подсуропила. Совсем, видно, никудышние времена настали, если взбалмошной бабе верят больше, чем ему. У нее, он насквозь видит, тоже рыльце в пуху, что ж ему, за двоих отдуваться? Они с Маргаритой, сказать по-шахматному, совершили размен фигур: адвоката за адвоката. Лейкин был фигурой конченой, чего о нем жалеть? А вот за себя тревожно. И ведь по-глупому тревожно: до Акулова никто не докопается, киллеров нанимал подставной человек через Интернет — не московских, питерских киллеров, для конспирации. Ни одной ниточки, ведущей к «Русскому земельному фонду», не оставил. Андрея Акулова голыми руками не взять! А все же нервишки гуляют. В таком положении дерябнуть лишних градусов — наипервейшее лекарство. Лицо неукоснительного трезвенника Исы, когда он передавал приказ хозяина о выпивке, не отразило никакого неудовольствия. Не его дело обсуждать акуловские привычки. А вот обсуждение безопасности Акулова входит в круг его обязанностей.

— Остерегайся крестьян, — тоном дружеского совета произнес Мусаев. — И председателя колхоза.

— Кого? Жуков этих навозных? — Акулов едва не расхохотался. — Ну, я понимаю еще, людей моей несостоявшейся супружницы Ритки Ганичевой… Но мы ее обезвредили. — Это было не так, но Андрей храбрился — даже перед Исой, даже перед самим собой. — А чтобы навозников? Да они пикнуть не посмеют. Председатель много из себя строит, но и он такой же. Надавлю на него через мальчишку, никуда не денется. Поднесет документы да еще приплатит, чтоб я их взял.

Выпивка прибыла незамедлительно, на подносе с единственной низкой осадистой рюмкой, полной солонкой и изрядным кусманом бородинского хлеба: другой закуски Акулов наедине с собой не признавал. И вин всяческих изысканных терпеть не мог: вина — это для слабаков и баб. К чему он привык в молодости, от того отвыкать не собирался, усматривая в этом особый мужественный шарм (и зная, кстати, что простота вкусов одного из самых богатых людей России производит выгодное впечатление на немногих избранных из внешнего круга, которых он соизволил приблизить к своей персоне). Не торопясь, Андрей наполнил рюмку, задержав дыхание, хватанул. Затем, также не спеша, ощущая горячее тепло, расходящееся по всем жилам, отломил кривой кусок хлеба, просыпав крошки на поднос, и обмакнул его коричневую, насыщенную тмином ноздреватость в соль…

Мусаев, зная, что хозяин не любит, когда кто-то вмешивается в начало его общения со спиртным, молчал, опустив веки — тонкие, морщинистые и лиловые, как у птицы. Но и сквозь них просвечивал горячий проницательный взгляд. А может быть, это казалось сквозь спиртное: в последнее время Акулов ловил себя на том, что стал пьянеть подозрительно быстро. Нервы, нервы все. Вот покончит с «Заветами Ильича», уедет куда-нибудь на море отдохнуть.

Но не раньше, чем покончит. Оставлять такое мерзопакостное дельце незавершенным — все равно что оставлять у себя в тылу вражескую часть.

— Не бойся тех, кто играет по правилам, — подождав, когда хозяин дойдет до нужной кондиции, изрек Иса. — Бойся тех, кто не знает никаких правил: они совершают глупости, они действуют вопреки логике. И потому часто выигрывают. Ты не можешь их заранее просчитать.

— Что же мне с крестьянами делать? Всех перебить?

— Не лучший выход. Пока ты этого сделать не можешь. Но будь настороже. В любую минуту можешь получить удар в спину. Когда загнанное животное видит, что все пропало, оно бросается на охотника.

— Восточные басни, — хмыкнул Акулов, любуясь на свет маслянисто-тягучим содержимым рюмки. Содержимое убывало быстрее, чем хотелось бы. Надо ограничивать себя в выпивке — но, с другой стороны, зачем? Однова живем! — С крестьянами я как-нибудь разберусь, уж ты поверь. Да, вот еще что, Иса, все забывал тебя спросить: правда, что твое имя значит «Иисус»?

— Пророк Иса, — сдержанно и с достоинством подтвердил Мусаев, — у вас его зовут Иисус.

Акулова все-таки разобрал смех. Пьяный, обидный, но он не собирался себя сдерживать.

— Иисус, X3.-X3.-Xcl! Ни хрена себе из тебя Иисус! Мусаев ничего не ответил, но Акулову показалось, что он прошептал несколько слов себе в бороду. Выругался? Или попросил Аллаха дать ему терпение для работы с этой пьяной собакой, для которой нет веры, которая глумится над именем пророка? А, пусть! Пусть он как хочет, а Акулов — такой, какой есть. Всякие телохранители ему не указ. И сам Ромео ему не указ. Нет на свете человека, кто смел бы ему указывать. Что ему председатель? Плюнуть и растереть!

ЕЛЕНА ЛАРИОНОВА — КИРИЛЛ ЛАРИОНОВ. СКОРБЯЩИЕ РОДИТЕЛИ

— Да, — подтвердила старая женщина с вьющимися, до сих пор пышными, хотя и небрежно подстриженными волосами, — этот ремень принадлежит нашему сыну, Владимиру Кирилловичу Ларионову. То есть теперь… наверное, нужно сказать, принадлежал… Он с ним из армии пришел, отсюда и инициалы.

Ее муж, одного с ней роста и такой же седой, кивнул строго и значительно. Родители Ларионова не плакали: они остались сдержанны и тогда, когда узнали, что их покойный сын подозревается в совершении страшного преступления — убийства, и тогда, когда воочию увидели принадлежавшую ему вещь, при помощи которой лишили жизни адвокатессу Елизавету Викторовну Кареву.

Как ни покажется это кому-нибудь чудовищным, супруги Ларионовы не плакали даже на похоронах, видя в гробу на белой гофрированной подушке лицо сына. Такое спокойное, чистое, неповрежденное, словно Володя умер естественной смертью. Ведь изуродованный, размозженный затылок остался скрыт… «Да это же наш сын, наш единственный, желанный сын!» — Елена Кимовна пыталась вызвать в себе живое страдание, чтобы хотя бы им пробить свое неестественное каменное равнодушие, но ничего не получалось. Все равно на заднем плане, препятствуя страданию, стояла простая и безнадежная, однако несущая облегчение мысль: «Наконец-то все кончилось…»

Кончилось то, что началось двадцать шесть с лишним лет назад, когда анализы, сданные в районной женской консультации, подтвердили: Елена Кимовна Ларионова беременна. Как она тогда была счастлива! Как торопилась поделиться счастьем с Кириллом Владимировичем: «Кирюша, поздравляю: ты отец!» Как он подхватил ее, закружил и вдруг, спохватившись, бережно поставил на пол… До этого они были женаты одиннадцать лет, но детей у них не было, что крайне их удручало, особенно Кирилла Владимировича, который сокрушался, что вот зарабатывают они много, и дачный домик строится, а кому это все достанется, кому? Дальним родственникам или чужим людям? Чтобы удовлетворить его желание потомства, Елена консультировалась у разных гинекологов, проходила долгие, иногда мучительные курсы лечения. Шестой из курсов наконец увенчался успехом: у них будет ребенок! «Сын», — припечатал Кирилл, и так оно и получилось. Ребенок, названный в честь деда, не дожившего до этого знаменательного дня, родился в час самой глубокой темноты, между двумя и тремя часами пополуночи. А утром, во время кормления, разглядывая неясные черты сморщенного личика, на которое падал розовый свет зари, Елена испытывала незнакомый ей доселе душевный подъем. Это крохотное существо станет воплощением всех лучших качеств супругов Ларионовых! Тот, кого так долго ждали, не смеет обмануть их ожиданий!

К тому времени, когда существо перестало быть таким уж крохотным и от горизонтального положения перешло к вертикальному, зародились первые признаки того, что ожидания будут обмануты. Ларионовы ничего не замечали. Их восхищало в Володеньке все: и какой он крупный, и какой сильный, и какой активный… А то, что силу и активность сынок предпочитал применять, отбирая в песочнице игрушки у тех, кто младше и слабее, как-то не беспокоило. Это казалось случайным, смешным: зачем ему эти грязные, изгрызенные игрушки, мы же его ни в чем не обделяем! Елена ласково журила Володеньку, объясняя рассерженным родителям пострадавших: у мальчика трудный возраст. Он пока не умеет отличать свое от чужого. Он перерастет.

Однако по мере роста Володеньки трудности не исчезали, а росли вместе с ним. В школе он неплохо, хотя и не блестяще, успевал по всем предметам, был на хорошем счету у коллектива учителей, однако это не мешало ему терроризировать других школьников. Сперва явно, затем тайно, исподтишка: школа научила его главным образом тому, что открытая агрессия не поощряется. Когда на родительском собрании Елену Кимовну огорошили известием, что ее сын возглавляет банду, отбирающую карманные деньги у младшеклассников, она не поверила: их сын не мог так поступить! «Конечно, мамочка, они все наговаривают на меня», — смотрел на взволнованную Елену Кимовну ее мальчик чистейшими глазами, и, спрашивается, кому она должна была верить, ему или тем, в ком она видела его врагов?

Поверить пришлось спустя совсем немного лет: когда Володя Ларионов, окончив школу, но не собираясь ни работать, ни продолжать образование, стал проводить почти все время вне дома. Тем не менее денег у родителей не просил. Деньги у него откуда-то брались: откуда — Кирилл Владимирович не раз поднимал этот вопрос, но, натыкаясь то на скупые, уклончивые ответы, то на стену молчания, боязливо отступал. Семья Ларионовых давно уже не относилась к числу состоятельных, и сын дал понять, что не намерен жить в нищете. Елена Кимовна не верила в коммерцию, которой Володя якобы занимается, и с неизменной тревогой просыпалась, когда он поздно возвращался домой. Однажды, уже под утро, зайдя в ванную, которую только что покинул сын, она увидела потеки крови в раковине. Не сказав ни слова, мать смыла компрометирующие следы. Назавтра Володя объявил родителям, что собирается в армию в ближайший — осенний — призыв. «Ты же вроде как говорил, что в армию идут одни полудурки, которые не способны отмазаться?» — напомнил ему Кирилл Владимирович. А Елена Кимовна безмолвно вздохнула: уж лучше в армию, чем в тюрьму! Еще какие-то советские штампы возникли в сознании: там из него человека сделают. Родители парня испортили, отцы-командиры исправят…

Армия действительно в чем-то помогла: по крайней мере, демобилизовавшись, Володя устроился на работу в частное охранное предприятие. Поселился он теперь отдельно, и, стыдно сказать, Елена Кимовна и Кирилл Владимирович восприняли это с облегчением. Почему-то трудно им было поверить, что этот массивный, с мрачными глазами, в неизменной камуфляжной форме силач — их сын. Когда он приходил в гости, в квартире становилось тесно и как-то душно. Он снисходительно подгребал с тарелок любимые когда-то блюда, приготовленные руками матери, пускал смачную отрыжку и начинал рассуждения, заставлявшие родителей никнуть к столу. Особенно их удручали дифирамбы, которые он в последнее время возносил в честь своей хозяйки Маргариты Ганичевой, — к ней Володя нанялся в телохранители.

— Тетка что надо, — изрекал он, ковыряя сломанной спичкой в зубах. — Некоторые растяпы в девяностые годы потеряли все, что было, а она, молодец, приобрела. Потому что вертеться надо, не сидеть сиднем, как некоторые. А скольких она конкурентов слопала! Скольких разорила! Скольких до петли довела! Молодец, так и надо.

Родители не решались сделать ему замечание — ни по поводу манер, ни по поводу высказываний. Володя вернулся из армии человеком, привыкшим решать все конфликты силой. Мускулы под его камуфляжной курткой перекатывались, как туго надутые мячи.

«Ночной ребенок. Темный ребенок. Неужели это наш ребенок?»

Чтобы понять, кого он называет растяпами, не надо было лезть в словарь. Почему же это супруги Ларионовы — растяпы? Потому, что в смутные времена, когда сместились все нормальные представления о порядочности и законности, они ничего не крали, не наживались ни на чьих слезах, не перекусывали ничье горло? Кирилл Владимирович и Елена Кимовна чувствовали себя травоядными, у которых, вопреки генетике, родился хищник. Этот хищник питал некоторое уважение к тем, кто был причиной его появления на свет: он не собирался есть родителей. По крайней мере, пока не собирался… Однако те с едва скрываемой дрожью видели рога, копыта и обрывки шерсти, разбросанные в окрестностях его смердящего кровью логова.

Скорее подавленные, чем грустные, Ларионовы возвращались из прокуратуры.

— Я так и предполагал, что-то в этом роде должно было случиться, — бесцветным голосом произнес Кирилл Владимирович. — Я так и предполагал.

— Он ничем с нами не делился, — поддержала его Елена Кимовна. — Он стал для нас чужим.

— Наверное, это мы во всем виноваты. Мы не сумели воспитать его порядочным человеком…

— Прекрати, Кирюша. Поздно казнить себя. Теперь уже ничего нельзя изменить. Теперь его больше нет.

Супруги Ларионовы не смотрели друг на друга. Они смотрели вперед, в одну точку. Возможно, им виделось их будущее — одинокая старость без сына. Без человека, который не должен был появиться в этом мире и все-таки, вопреки диагнозам гинекологов, пришел в этот мир. Ненадолго. И исключительно для того, чтобы отнимать жизни других рожденных женщинами.

ГАЛИНА РОМАНОВА. САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЕ НОВОСТИ

Галя Романова не однажды бывала в Санкт-Петербурге, но как-то все получалось, что ее визиты, и деловые в том числе, приходились на весенне-летнее время, в крайнем случае, на золотую осень. И поэтому ее удивляло впитанное из русской литературы утверждение, что российская Северная столица — город унылый, мрачный, болотный и гнилой. Вот Москва, в которой ей пришлось столько выстрадать, прежде чем приобрести нынешнее положение и звание, частенько, особенно ранним утром посреди рабочей недели, представлялась Галочке и унылой, и мрачной. А Питер — тот, наоборот, Питер был архитектурным праздником. Нева, ограненная гранитом набережных. Кружево мостов. Потускневшие из позолоты в медь, но все такие же, как в былые пушкинские дни, изящные и величественные купола и шпили. Даже новостройки, наросшие (как же без них?) вокруг исторического центра, не имели, по мнению Гали, такой квадратно-агрессивной физиономии, как Выхино или Коньково. Невольно закрадывалась мысль: если бы Гале пришлось пробивать себе дорогу в жизнь не в Москве, а в Питере, было бы легче. В этом чудесном городе ей бы и стены помогали…

Но в эту свою поездку, случившуюся в холодном марте, никак не желающем превращаться в весенний месяц, Галя встретилась с другим Санкт-Петербургом. Не пушкинским, не державинским, а Достоевским. Серая промозглость сеялась на улицах, сгущалась во дворах, откуда тянуло помоями. Лед на Неве выглядел неопрятным, слежавшимся, как пропитанный гноем бинт. Даже отреставрированная позолота не желала сиять, растворялась в пасмурном мглистом небе, поддаваясь гипнозу тотальной серости. Этот Питер не навевал мыслей о том, что весна близка. Он навевал депрессию. Галя испытывала такое чувство, будто приехала в гости к любимому, но тяжелобольному старому родственнику.

«Ничего страшного, — утешала себя Галя. — Все равно некогда мне бродить по набережным и любоваться достопримечательностями. Единственная питерская достопримечательность, которой я всласть налюбуюсь, — это Кресты. И то изнутри».

Кресты угрюмыми стенами соответствовали общему анемично-зимнему состоянию города. А уж памятник Петру I работы Шемякина — с маленькой головкой и широченными плечами, в кресле, к которому как бы собираются нити невидимой паутины, опутывающей весь город, — возводил тотальную мрачность в квадрат, если не в куб. Отдав должное шемякинскому гению, способному веселого человека превратить в ипохондрика, а ипохондрика — от обратного — заставить нервно развеселиться, Галя вступила в пределы крепости Крестов.

Тимур Авдеев выглядел немногим оптимистичнее, чем монстр шемякинской работы. Голова у него была такая же маленькая, плечи — такие же широкие. И разговаривать с ним было также бесполезно, как обращаться к статуе. Гале с трудом верилось, что она видит перед собой учащегося питерской высшей юридической школы. Как он сдавал экзамены, получал отметки на семинарах? Неужели молча?

— Тимур, а вы на каком курсе учитесь? — спросила Галя из чисто житейского любопытства, которое частенько выступало в роли ее главного козыря.

Тимур зашевелился. Что-то на него подействовало: то ли доброжелательный тон вопроса, то ли обращение на «вы». А может, просто всем предыдущим следователям было наплевать, на каком курсе учится (учился?) человек, которого поймали на месте преступления с зачехленным топориком в руках.

— На четвертом, — нехотя буркнул он. — Там написано.

— Криминалистику уже сдавали?

— Это насчет улик, вы имеете в виду? Сдавали. Так что я отлично понимаю: на основании улик вы меня засадить можете. И должны. Так сажайте, чего вы еще хотите?

— Разобраться.

— Нечего здесь разбираться. — Тимур Авдеев снова замкнулся в молчании.

— А последнюю зимнюю сессию вы сдавали? Молчание не прерывалось.

— А какие предметы у вас в высшей юридической проходят на четвертом курсе?

— Послушайте, отвяжитесь! — вспылил Тимур. — Вы что, разжалобить меня хотите? На откровенность вызываете? Не буду я говорить об учебе! Что, схавали? Не буду!

— Если учеба — запретная тема, поговорим о чем-нибудь другом. — Галя оставалась воплощенным терпением. — Что заставило вас совершить покушение на жизнь частного предпринимателя Ефимкова?

— Так просто. Не знаю. Не нравился он мне.

— Чем не нравился, Тимур? Молчание.

— А вообще люди вам нравятся? Молчание.

— Тимур, а Тимур! Кто-нибудь на свете из людей вам нравится?

Молчание.

— Что, разве у вас никогда не было друзей? Упоминание о друзьях подействовало на Авдеева своеобразно: он скривился, будто собирался заплакать, и боязливо посмотрел на капитана Романову. Это выражение длилось каких-нибудь несколько секунд, но не ускользнуло от Гали, которая была по-женски чувствительна к телесным выражениям эмоций.

— Неужели в высшей юридической школе вы совсем ни с кем не дружили? — дожимала Галя тему, которая Тимуру Авдееву почему-то крайне не нравилась. — С однокурсниками? С товарищами по группе?

— Ну, так, по-разному, — неопределенно буркнул Тимур, снова замыкаясь в себе. — Хватит со мной душеспасительные беседы вести!

Больше из него в тот день ничего не удалось выудить. Однако начало разговору было положено. Галя решила наведаться в высшую юридическую школу.

— Тимур Авдеев? Да, как же, знаем, знаем, — сокрушенно закивали в деканате, едва Галя предъявила документы. — Вот уж на кого не могли бы подумать: такой добросовестный студент! И учился хорошо: вот его оценки, можете взглянуть…

Оценки Галя рассмотрела внимательно, но нельзя сказать, чтобы они ее очень увлекли. Гораздо больше ее привлекала возможность поговорить со студентами той группы, где учился Авдеев… Почему «учился»? Учится! С формальной точки зрения он не исключен.

— Тимур? — присвистнул белобрысый парень с мышиным остреньким лицом, припухшими розовыми, словно от аллергии, глазами и с необычной фамилией Тазиков. — Мы с ним встречались только на занятиях. Ни с кем из нас он не общался, даже окончание сессии не отмечал. У него своя компания.

— Какая компания?

— Старшекурсники. С одним я чуть-чуть знаком, если сталкиваюсь — здороваюсь. Его фамилия Любченко, а зовут, кажется, Вадим или Валерий. Остальных знаю только в лицо.

О Любченко, которого звали не Валерий и не Вадим, а Виталий, тоже говорили неопределенно, как и о Тимуре. Ничего явно плохого, ничего хорошего. Бросалось в глаза, особенно на фоне общей студенческой бедности, что он изрядно обеспечен: модно одевается, скудному ассортименту юршколовской столовой с ее пирожками, на восемьдесят процентов состоящими из хлеба, предпочитает уют и недешевые блюда кафе. Откуда деньги? Одни студенты считали, что у парня богатые родители, другие полагали, что он связан с каким-то бизнесом — не слишком-то он радеет об учебе…

Галя не поленилась проверить ту и другую гипотезу. Родители у Виталия Любченко оказались, что называется, бедные, но честные, весьма скромно проживали в обветшалом, типично петербургском доме, в большой, но запущенной, заставленной дряхлой мебелью квартире, безнадежно требовавшей ремонта эдак с семидесятых годов. Ни в каком бизнесе, по данным налоговой инспекции, Любченко замечен не был.

Что же оставалось предположить? Галя никогда не страдала отсутствием логики.

— Тимур, — взяла она быка за рога при следующей встрече, — ты ничего не рассказываешь из-за того, что не хочешь идти по групповому делу. Я тебя понимаю. Ты юрист, ты прекрасно знаешь, чем это тебе грозит.

Авдеев был по-прежнему замкнут, и только на лице его отразилось неудовольствие от того, что эта заезжая пухленькая мильтонша пытается его так примитивно взять на понт.

— Но ты не знаешь всех обстоятельств, — продолжала Галя. — Любченко только что был арестован, он готов дать показания при условии, чтобы ему засчитали добровольную помощь следствию. По-моему, он не заслуживает никаких уступок. Ведь это он был главным в группе, правда? Это он вас вовлек? Уверена, что так: он старше и опытнее. Несправедливо будет, если Любченко отделается меньшим сроком, а ты загремишь на полную катушку. Мне кажется, тебе есть смысл его опередить.

Галя откинулась на спинку стула, с трепетом ожидая реакции. На самом деле она блефовала: Любченко не только не был арестован, против него, собственно, не было ни одной улики. Если Любченко здесь ни при чем, Галя рисковала навсегда разрушить хрупкое доверие, устанавливающееся между ней и Тимуром. Если… На секунду Галя испуганно зажмурилась, не в состоянии смотреть на лицо Тимура, которое стремительно менялось, точно растрескивался изнутри покрывавший его лед безразличия. Но тотчас ей пришлось открыть глаза. Потому что Тимур Авдеев заговорил. Впервые заговорил по-настоящему.

Он рассказал все о своей группе. О своих друзьях, тоже учащихся питерской высшей юридической школы. И о нападениях на москвичей адвоката Лейкина и предпринимателя Грибова…

СЕРГЕЙ ГРИБОВ. ВОЗВРАЩЕНИЕ СОЗНАНИЯ

Сергей Грибов любил поболеть с удовольствием, еще в детстве, когда в ответ на его незначительные хвори заботливая мама окружала Сереженьку теплом и уютом, разрешала пропускать школу, варила какао и жарила картошку, которую Грибов, сколько себя помнил, предпочитал всем изысканным блюдам. Помимо этого, болезнь означала возможность устраниться от всех домашних дел и в который раз самозабвенно погрузиться в «Приключения Шерлока Холмса», которые захватывали Сережу, несмотря на то что развязка каждого рассказа была ему знакома наизусть. Он неизменно холодел от волнения, предчувствуя, что с болот вот-вот появится, сияя фосфорической пастью, собака Баскервилей; он усвоил все хитрости дедуктивного метода великого сыщика… При этом Сережа никогда не мечтал раскрывать преступления в реальной жизни и, если бы ему это предложили какие-нибудь великодушные дяденьки-милиционеры, вряд ли испытал бы прилив радости. Какой-то частью своего отчасти очень инфантильного, отчасти, наоборот, рано развившегося ума он понимал, что настоящее преступление — дело грязное и небезопасное, так что таким болезненным и уязвимым мальчикам, как он, лучше держаться от него подальше. Он просто — чисто и бескорыстно — любил читать детективы, причем предпочитал те, в которых разгадка преступления оказывалась плодом логических усилий выдающегося ума, а не стрельбы и беготни тупого парня, мало чем отличающегося от выслеживаемых им бандитов или убийц… Конечно, Сережа читал детективы и тогда, когда был здоров, но во время болезни он мог делать это без чувства вины и оглядки на то, что пора делать уроки.

Позднее, во взрослой жизни, Сергей Грибов не имел права тратить время на болезни: деньги никого не ждут, и, если ты их не заработал в данный момент, значит, они для тебя навсегда утрачены. А вот увлечение детективами осталось, только теперь он, состоятельный человек, мог влить его в правильное русло: детективные романы должны приносить не только удовольствие, но и деньги. С этой целью было создано издательство «Эффект». Конечно, нельзя сказать, что «Эффект» был финансовым гигантом — так, средней руки издательство, но зато он приобрел респектабельность и не слишком обширную, зато преданную когорту читателей. Выпускали здесь детективы и переводные — английские, шведские, финские, венгерские, даже японские, — и отечественные, но все они относились к ценимому Грибовым разряду хитроумных логических загадок. Оказалось, что даже в наше время незамысловатых боевиков не перевелись любители давать пищу уму! При этом Грибов уделял большое внимание языку: на корню зарубались отечественные романы, пестрящие фразами вроде «Он занял ему стольник» (вместо «одолжил») — так же как и переводные, в которых благодаря переводчику принцессы появляются на балах в вельветовых, а не бархатных платьях, а герои попадают в комнаты, обставленные античной (почему-то не антикварной и не старинной) мебелью. Экономист Грибов, конечно, романо-германских факультетов не кончал, но точное слово ценил. Так же как и добросовестность в отношении порученного дела.

Что же касается второго, помимо книжной продукции, детища «Эффекта» — альманаха «Российский детектив», то здесь строгие требования не действовали, за исключением одного: документальной подлинности. В альманахе «Российский детектив» преступления обычно не были изящными и безупречно логически выверенными: они были иногда нелогичными, иногда зверскими, иногда бессмысленными — так же, как и в жизни… Что значит «как», ведь они и брались из жизни! Иногда их персонажи выступали под своими подлинными именами, если дело было старое и закрытое, но чаще их выводили завуалированно, под прозрачными псевдонимами, которые осведомленному читателю не составляло труда раскусить. Неудивительно, что не один из этих персонажей имел зуб против журналиста, растерзавшего его, как Тузик грелку; но еще больший зуб, можно сказать, клык, — и против самого Грибова, с санкции которого все это писалось и выпускалось в свет приличными тиражами. Занимаясь издательским делом, Грибов наслаждался возможностью соприкасаться с совершенно реальными преступниками исключительно в книжно-журнальном контексте, на уровне написанного слова, словно они были действительно персонажами, а он — всемогущим автором, парящим в небесах над схваткой и чуть-чуть в стороне. И рано или поздно он должен был бы осознать, что все это — иллюзия. Если автор существует, то им способен оказаться лишь Бог. А все прочие — лишь персонажи, которым способны причинить реальное зло другие подобные персонажи. Грибов не заметил, что в качестве исполнительного директора компании «Подмосковье-агро» вплотную подошел к тому, чтобы соприкоснуться с настоящим преступлением. Жертвой которого он и стал…

Когда Сергей Грибов пришел в себя, первой весточкой о том, что он жив, стала дичайшая волна головной боли. Когда боль чуть-чуть отодвинулась на задний план, очнувшийся разум принялся торопливо собирать по кусочкам действительность: грязновато-белый, очень высокий потолок, верхняя часть тоже очень высокого, вытянутого окна, бледно-зеленые стены… Скашивая глаза, он установил, что лежит на кровати, застеленной белым бельем. Ни в одной из его квартир не было белого белья: белый цвет вообще не относился к числу его любимых, а для постели он и подавно предпочитал страстные цыганские сполохи синего, красного и оранжевого. Впрочем, таких высоких, но пострадавших от времени потолков и длинных немытых окон ни в одной его квартире тоже не было… Сознание еще пыталось играть в сложные игры с самим собой, но ответ уже пришел: ни во что, кроме казенной обстановки, кусочки действительности не могли сложиться. Значит, больница. Судя по бедности обстановки, не какая-нибудь дорогая, навороченная клиника, а обычная, заурядная, для всех… «Или тюремная», — подкорректировал себя Грибов и испугался: откуда взялась в его мыслях тюрьма? Что он натворил? Возможно, у него отшибло память, но что-то ведь он в этом беспамятном состоянии мог натворить? В панике Грибов постарался проинспектировать воспоминания. Последнее, что всплывало перед его мысленным взором: он ведет «мерседес», выруливая из аэропорта Домодедово в направлении своей ближайшей к этому пункту квартиры. Что же дальше? Черт, неужели сбил кого-нибудь? Или попал в автомобильную катастрофу?

Над Грибовым, лихорадочно барахтающимся в своих воспоминаниях, склонилось чье-то лицо. Так и есть — он в тюрьме! Или хуже… Это же не медсестра, не врач — это какой-то тип в камуфляжной форме… Грибов закрыл глаза, пытаясь хотя бы на несколько секунд отсрочить неотвратимую катастрофу.

— Сергей Геннадьевич, вы очнулись?

Не смея скрывать этот факт, который рано или поздно станет очевидным, Грибов на всякий случай заморгал, как будто очнулся только что.

— Ну вот и хорошо, — улыбнулся камуфляжный тип. Его гулкий голос бил по больной голове Сергея Геннадьевича, будто чугунный язычок могучего колокола, улыбка в опрокинутом варианте наблюдаемого из лежачего положения лица гляделась довольно жутковато, но Грибов разобрал, что говорит с ним камуфляжник вежливо, даже ласково. — Все будут рады, что вы очнулись. Это самое главное. Значит, дело у вас пойдет на поправку.

— Чечичилачи? — спросил Грибов. По правде говоря, он хотел задать вопрос: «Что со мной случилось?», но вместо осмысленного предложения из его пересохшего рта вырвалась такая вот ерундистика. Неизвестно, что разобрал в этом беспорядочном наборе слогов молодой камуфляжный парень, но голос его стал более тихим и мягким:

— Да вы не переживайте, Сергей Геннадьевич. Кто бы на вас ни покушался, мы его сюда не пустим. Мы ваша охрана. Круглосуточная…

А, так, значит, это не он кого-то убил, а его чуть не убили! Зато теперь уже не убьют. Вон какая мощная у него охрана. И какая заботливая… Сразу стало легче: и психологически, и, кажется, даже физически. И грязный потолок, и окно, и стены, которые он уже успел возненавидеть, вдруг стали выносимы, отчасти милы. Ну, в точности как в детстве, когда небольшая температура, кашель и насморк ничуть не мешали удовольствию, получаемому от выгод, предоставляемых болезнью. Стало тепло и уютно, как у мамы, когда на кухне жарится картошка.

— Бабогбо, — прошептал Сергей Геннадьевич. Наверное, это должно было означать «спасибо».

ВИТАЛИЙ ЛЮБЧЕНКО. ОРГАНИЗАЦИЯ ЮРИСТОВ-КИЛЛЕРОВ

Виталий Любченко, высокий смазливый блондин двадцати семи лет, Галю отчасти разочаровал, хотя для нее как для человека, заинтересованного в скорейшем раскрытии дела, разочарование выдалось приятным. В отличие от Тимура Авдеева, который на допросах молчал, как партизан в тылу врага, Любченко оказался слабоват, хоть перед своими сообщниками, должно быть, строил из себя матерого волка. Поначалу, правда, изображал оскорбленную невинность, кричал, что милиции все равно, кого посадить, лишь бы посадить, что он на занятиях в юршколе изучал такие фокусы, его на них не подловят… Показания Авдеева заставили Любченко притихнуть, но ненадолго. Оправившись от первого потрясения, он во всеуслышание заявил, что с Авдеевым у него знакомство шапочное, а что он там плетет, это его личное дело. Если Авдеев рассказывает всякие подробности об убийствах, значит, он и убивал, при чем здесь Виталий Любченко? Гале потребовалось терпеливо и дотошно сравнивать при Виталии его низкие доходы с его же непомерными расходами, окучивать его показаниями соседей и сотрудников юридической школы, которые единодушно свидетельствовали, что Любченко и еще несколько учащихся отсутствовали на занятиях именно в те дни, когда совершались нападения на предпринимателей… Окончательно добила его обнаруженная на его тренировочном костюме улика: кровь предпринимателя Ефимкова. Любченко скис, впал в тягостное молчание и часто почесывал то лоб, то затылок. Гале было стыдно смотреть на этого человека, который едва-едва не получил юридический диплом. Зачем он только выбрал такую профессию, если хотел не помогать людям, а убивать их? Для того, чтобы получше заметать следы? Да ведь он и замести их как следует не сумел… Идеалистка Галя, племянница такой же идеалистки Шурочки Романовой, испытывала к этому привлекательному на вид парню, который наверняка нравился женщинам, естественную гадливость.

Любченко было безразлично, как он выглядит в глазах капитана Романовой. Зато ему было небезразлично, как он будет выглядеть с точки зрения следствия. А потому, отбросив жалкие попытки выйти сухим из воды, Виталий заговорил. Говорил без должной искренности, переводя стрелки на своих товарищей-студентов, которые его, несчастного, якобы запутали и вовлекли. Однако кое-какая истина из его сбивчивых речений вырисовывалась.

Заварилась вся эта грязная история, как это часто случается, вокруг идеи обогащения. О том, как катастрофически не хватает денег бедным студентам, заговорили как-то раз в тесной дружеской компании Виталий Любченко, Тимур Авдеев и еще один ранее не отмеченный следствием молодой человек, Станислав Лопатин, также учащийся высшей юридической школы. По окончании этого учебного заведения возможностей обогатиться у них прибавится, ну, а пока оставалось только с тоской облизываться на блага, доступные кому-то, но не им. Почему же не им-то? Они молоды, внешне не уроды, полны сил, в том числе и физических. Почему не попробовать найти применение своим силам? Нет, ну ясный пень, что не вагоны на Московском вокзале разгружать, — для этого они считали себя слишком умными и компетентными: без пяти минут юристы! Без пяти минут юрист Тимур Авдеев (по крайней мере, так получалось со слов Любченко) толканул идею: «А давайте организуем кооператив по убийствам!» Как-то так получилось, что его идея моментально до всех дошла и всем понравилась. В общем, единственное, что от них требовалось, это убирать неугодных кому-то людей и получать за это приличные бабки. Чем они могут потеснить конкурентов-киллеров? А тем, что, в отличие от тех, чей козырь — абсолютное владение огнестрельным оружием, учащиеся юршколы посвящены в хитрости криминалистики и найдут способ обставить заказное убийство так, чтобы оно не походило на заказное. Так, словно орудовали не профессионалы, а какие-нибудь бомжи, которые позарились на часы покойного… Главную трудность представляли не клиенты, которые заранее виделись юным юристам бездушными болванами, наподобие мишеней в тире, а заказчики. Во-первых, как не «засветиться» в общении с заказчиками, чтобы не вызвать подозрения милиции? А во-вторых (и пока что в-главных): как их найти? Толстоватый и напористый Стае Лопатин, любитель заниматься виртуальным сексом в эротических чатах, выдвинул предложение: действовать через Интернет. И с той, и с другой стороны — полная анонимность.

— Мы не знали заказчиков! — едва ли не в истерике бился Любченко. — Все инструкции получали по Интернету и по мобильной связи. Фотографии жертв, приметы, распорядок дня, многое иное, получали по почте. И гонорары получали почтовыми переводами на домашние адреса…

Он смотрел на Галю умоляющими глазами, точно больной на медсестру во время тяжелой и унизительной процедуры: ведь вы постараетесь мне помочь, не правда ли? Галя с участливым видом кивнула, скорее в ответ на его невысказанные сомнения, чем на его слова, но внутри ее сердца лежал холодный камень. Иногда ей, преисполненной женской сострадательности, случалось по-человечески сочувствовать подследственным, однако Виталий Любченко — не тот случай.

— Кому принадлежала идея бить жертву пожарным топориком по голове?

— Лопатину! — едва не стонал Любченко. — Чем хотите поклянусь, что Стасу! Он горой стоял за то, что такое убийство создаст видимость действия непрофессионалов…

Арестованный Станислав Лопатин тем не менее настаивал, что эти выводы принадлежали Любченко, который их с Тимкой Авдеевым во все это темное дело и втравил. Любченко же, кстати, принадлежал топорик, который валялся на антресолях у родителей Виталия с тех незапамятных времен, когда они чуть было не получили по наследству от дедушки деревенский домик с печным отоплением и уже планировали колоть для печи дрова. Домик перехватили дальние родственники, которые более шустро предъявили свои права на него, а топорик остался.

Виталий усовершенствовал его нужным образом и нашел ему другое применение, чтобы вещь не валялась зря. В отличие от родителей Виталий Любченко был весьма практичен…

Первой жертвой «юридической тройки», как наверняка окрестят студентов-киллеров журналисты, пал известный спортсмен, чемпион мира по велоспорту Олег Дмитриев. Если начистоту, у всех троих здорово играло очко, а Стае Лопатин совершил робкую попытку увильнуть от убийства, отговариваясь болью в животе, но Авдеев и Любченко резко пресекли эту самодеятельность. Если задумали все втроем, то и на дело пойдут втроем. А дезертиров они не потерпят… Но, вопреки страхам, все сошло благополучно. Говорят же, что новичкам везет — причем, очевидно, не только в азартных играх. Спортсмен, который, на свое несчастье, любил раннеутренние пробежки в ближайшем от его дома сквере, оказался хотя и крепким, но маленького роста мужичонкой и сопротивления оказать не мог. Правда, реакция у него оказалась отменная, и, прежде чем получить удар по голове, он успел обернуться к нападавшему. Из-за этого тупая часть топорика обрушилась не на темя, как планировалось, а на лобную часть, затрагивая лицо. Зрелище того, во что способен превратить лоб и глазницу тупой предмет, подпортило триумф начинающим киллерам. Зато почтовые переводы на весьма кругленькие суммы быстро вернули им душевное равновесие. Трое выпили за удачу. И продолжили в том же духе… Если бы не последняя неудача с предпринимателем Ефимковым, кто знает, скольких бы еще отправили на тот свет заветным топориком? А вот еще каверзный вопрос: продолжили бы трое «смельчаков» киллерский промысел, получив дипломы? Или от этих незамысловатых одиночных убийств перешли бы к уголовным играм посложней? Да-а, перспективы — просто дух захватывает…

Галочка Романова, как всегда, отлично поработала. И дала возможность поработать своим коллегам, не выезжавшим из Москвы: Турецкий и Меркулов подключили к делу московских следователей — двух Михаилов, Ромова, из прокуратуры Северного административного округа Москвы, и Базарова, из Домодедовской прокуратуры Московской области. Отныне они должны будут заниматься расследованием преступлений в контакте со следователем Петербургской городской прокуратуры Оскаром Левандовским. В скором времени следователи этапировали троих преступников в Москву, где провели с ними следственные действия: допросы, опознания, очные ставки, следственные эксперименты и экспертизы.

Но по-прежнему под вопросами оставались убийство адвоката Каревой и отключение больного Лейкина от аппарата дыхания, случившееся в клинике НИИ нейрохирургии имени Бурденко.

ИВАН БОЙЦОВ. ОДОЛЕЛИ!

После убийства адвокатессы новых требований от Ганичевой или Акулова не поступало. Однако Иван Андреевич знал, что это не конец, и не спешил радоваться затишью. Затишью — перед грозой? Знать бы, какой будет эта гроза! Какое новое средство изберет противник, чтобы выбить из рук оружие… Да нет, при чем тут оружие — документы! Документы на землю колхоза «Заветы Ильича». Все, что от него требуется. Всего-то…

Иван Андреевич спал мало и плохо. Обязанности свои на председательском посту исполнял добросовестно, однако без прежнего воодушевления. Семена, сельхозтехника, корма для скота… Повсюду неотступно следовало за председателем темненькое со-ображеньице: для кого стараюсь? Уж не осилят ли колхоз бандиты? Не одни, так другие… И пойдет прахом все его хозяйствование. Ловя себя на этом соображении, Иван Андреевич норовисто встряхивал головой и припоминал изречения мудрых людей, способные результативно противодействовать этим мыслям, от которых опускались руки. Человек знает о своей смертности, но живет так, будто он бессмертен. Делай, что должно, и пусть будет, что будет. Мудрые изречения не утешали, зато помогали принять свою участь во всей ее невеселой целокупности. Это не означало, что нужно было, как покорной овечке, склонять шею под нож. Это означало понимание того, что мир стал резко враждебен для честных людей и, чтобы выжить в нем, придется прилагать усилия. Ну так что же? Не зря ведь он унаследовал от предков фамилию Бойцов. Не горюй, Ванюша, еще повоюем!

Иван Андреевич строго-настрого проинструктировал односельчан на предмет оборонной безопасности. «Сейчас Горки Ленинские — осажденная крепость, — внушительно произносил он. — Следите за каждым своим шагом». Двери запирать, незнакомых людей в дома не пускать. О посторонних, настойчиво отирающихся на территории колхоза, докладывать лично ему. Детям не позволять болтаться по окрестностям: хорошо бы провожать их в школу и встречать.

Конечно, трудновато в условиях сельской местности выдерживать такой жесткий режим, но придется смириться с печальной неизбежностью. И утешаться тем, что это, скорее всего, ненадолго: олигархи увидят, что с ними не желают иметь никакого дела, и отстанут.

— Одни отстанут, другие набегут, — скептически хмыкал Иван Андреевич в ежевечерних разговорах с Ладой, которой он выкладывал свои соображения откровенно, как есть, без изъятия. — Если уж повадились, не остановятся. Видишь, Ладушка, какое несчастье — из бедняков да превратиться в богачей! Сидя на подмосковной землице, мы — богатеи, хоть повседневных благ цивилизации у нас от этого не прибавляется. А когда эта землица перестанет быть в такой цене — кто скажет? Может, никогда. Может, не при нашей жизни. Что ж нам, всю жизнь воевать?

— Тш-ш-ш, — останавливала его Лада, — Прохор слышит.

Прохор спал в соседней комнате, тяжелая, из натурального дуба дверь была плотно закрыта.

— Да спит он, Прохор, спит.

— Он и во сне слышит, — уверяла Лада. — Детишки, они знаешь, какие чуткие!

И, прижимаясь к мужу, вздыхала:

— Прохор-то, пожалуй, был бы рад непрерывному военному положению. Такой уж он у нас вояка, не приведи господь! Как все мальчишки. Воображают, что воевать — это значит бегать, орать во все горло и строчить из игрушечного автомата с цветной лампочкой. Дурачки еще совсем, малюсенькие… Ох, Ваня, до чего же мне тревожно за детей! Эти бандиты, они ведь на что угодно пойдут, чтобы документы получить. Не могут они захватить школу, как в Беслане?

— Ну что ты, Ладушка, у нас все-таки не Кавказ. А «Подмосковье-агро» и «Русский земельный фонд» — не террористические организации. Это в экономике они ведут себя, как террористы, а в жизни… Знаешь, я по-настоящему не думаю, что они способны учинить в Горках Ленинских что-то подобное. То, что я ввел такие строгие правила, потому, что всегда лучше перестраховаться, чем недостраховаться. Но, в общем, так уж сильно не переживай. Ну, адвокатшу убили, но ведь она была из их числа, тем же миром мазана. А если с обыкновенными крестьянами… вблизи от Москвы… Нет, они не пойдут на такое.

Произнося подобные слова, Иван Андреевич сам не знал, кого успокаивает: себя или жену? И насколько эффективно это заговаривание зубов?

В то завьюженное, темное утро Лада чувствовала себя неважно: температурила, болело горло, закладывало уши, заметно припухла шея. «Не вставай, отлежись! — приказал Бойцов. — А то высунешься в такую погоду из дому, придется тебя в больницу везти. Прохора я и накормлю, и в школу отведу». Лада, как обычно, послушалась мужа. Прохор, правда, капризничал, недовольно жуя завтрак, подгорелый с одной стороны, холодный с другой: итоги отцовского хозяйствования на кухне его не удовлетворяли, кроме того, мальчик вообще не любил есть с утра. А вот то, что папа раз в кои-то веки решил проводить его в школу, Прохора ввело в щенячий восторг. В школу он с первого класса бегал сам, но осадное положение, о котором его предупредили, делало не стыдным сопровождение: всех в школу водят родители, и маленьких, и больших. К тому же он пользовался каждой возможностью побыть с папой, который в последнее время был очень занят. По дороге в школу они болтали о фантастической повести, которую на днях дочитал Прохор, о «летающих тарелках», о том, возможно ли, чтобы где-то в космосе сами по себе возникли разумные существа, похожие на людей, и сами не заметили, как дошли до школьного здания. Немолодая учительница встречала детей у парадного входа, на ее обычно приветливом, улыбчивом сдобном лице лежал отпечаток напряженности: должно быть, и на ней осадное положение колхоза сказывалось. Такая ответственность, можно ее понять…

— Доброе утро, Антонина Игоревна, — уважительно поздоровался председатель и снова обратился к сыну: — После уроков зайду за тобой. Никуда не уходи, жди меня, понял?

— По-онял! — с обыкновенной детской беспечностью отозвался Проша — так, что не поймешь: то ли на самом деле понял, то ли старается побыстрее отделаться от надоедливости взрослых. И, помахав отцу, сразу же принялся болтать с кем-то из ребят… «Общительный растет парень», — подумалось Ивану Андреевичу не то с гордостью, не то с горчащим привкусом тревоги. Несколько секунд он еще вбирал глазами Прохора, а после, до самой конторы, размышлял на тему, что на детских фотографиях у Вани Бойцова были такие же пушистые светлые волосы, а сейчас вот темные, с немалой примесью седины, и у сына так же получится. Он еще попытался представить Прошку, какой он будет, когда вырастет, но фантазии не хватило — рисовалась улучшенная копия самого себя лет этак в восемнадцать, на заре туманной юности. Глаза поголубее, плечи пошире, никаких веснушек, а в остальном — как две капли воды. «Нет, шалишь, дети никогда не бывают точными копиями родителей!» Но все-таки прикосновение к чужой молодости, к которой и он, как ни суди, причастен, окрасило настроение в добрые, отрадные тона. Все утро, от момента, когда за Прошей закрылась школьная дверь, до полудня, председатель «Заветов Ильича» был настроен ко всему миру тепло и радушно. Не покривив душой, он мог бы сказать, что счастлив…

Счастье кончилось в восемнадцать минут первого, когда Тимофей Сусанин, маленький и юркий электрик, примчался к председателю с докладом, что на территории колхоза увидел постороннего. Иван Андреевич мог бы и не поверить Сусанину, мужу прославленной на все окрестности Киры, считая, что от такой супруги недолго и рассудок потерять, — вовсю судачат злые языки, что по выходным она его колотит! Но своим глазам Бойцов, который немедленно выглянул в окно, худо-бедно доверял. А глаза говорили Бойцову, что через двор в контору «Заветов Ильича» направляется человек нетипичного для данной местности вида. На незнакомце была вызывающе блестящая, черная, не по сезону легкая лакированная куртка, блестящие ботинки, и также экстремально, не по-русски блестела мелкокурчавая ягнячья шевелюра. «Негр какой-то», — подумал в первый миг Иван Андреевич, тем более что заезжий фрукт был изрядно смугловат, но, когда лицо его открылось в более выгодном ракурсе, переменил мнение: скорее кавказец. Во всяком случае, в средней полосе России такие экзотические фрукты не произрастают: климат, вишь, не тот. Экзотический смуглый мужчина скрылся из поля зрения: надо полагать, сейчас появится в конторе.

— Видал? Видал? — суматошно дергался электрик, тыча кривым, не слишком чистым пальцем в окно.

— Видел, Тимофей, видел, — сквозь зубы выдавил председатель.

И поспешно вышел из кабинета: если встреча должна произойти, пусть она произойдет при возможно большем стечении народа. Так что столкнулись они в конторском коридоре, куда немедленно высунули любопытные носы работники бухгалтерии. За бухгалтерами, среди которых превалировал прекрасный пол, подтянулись сотрудники АХЧ, и, в общем, кворум образовался вполне приличный. Достаточное количество живо заинтересованных людей, которым довелось услышать страшные слова, произнесенные с кавказским выговором:

— Ты Бойцов? Твой малчик у нас. А документы на землу у тебе. Непорядок. Надо, чтоб било наоборот.

— Врете, сволочи, — холодея, сказал председатель, почти не слыша собственного голоса, тонувшего в каком-то запредельном, почти самолетном гуле. Почему-то он обратился к кавказцу во множественном числе, но это и понятно: кто бы он ни был, за ним стоит серьезная организация. — Мальчик в школе. У него еще не кончились уроки.

На самом деле уроки у второклассника Проши должны были по расписанию уже закончиться, и отец как раз намеревался идти забирать его домой. Но особенно не спешил: дети под надзором Антонины Игоревны, а на нее можно положиться. Кроме того, Прохору в школе нравится, особенно после того, как в ней (тоже председатель выбил!) был оборудован компьютерный класс: от компьютера его за уши не оттащишь! Первой мыслью Ивана Андреевича было, что бандиты блефуют. Но тотчас нахлынуло леденящее понимание: не стали бы так глупо блефовать! Он же легко способен проверить, позвонить в школу, сбегать туда, в конце концов…

— Звоны, — как бы откликаясь не на слова председателя, а на его невысказанные сомнения, предложил вестник несчастья. — Звоны в школу, в милицию, куда хочешь звоны. Сутки у тебе и у парня твоего, сутки, понял? — Это словцо «понял» единственное прозвучало без малейшего кавказского акцента, зато с интернациональным жлобским шиком, на манер вибрирующего растянутого «поэл». — Дом отдыха «Отрадное» знаэшь? Завтра, в это же время, документы туда несы. Там получишь малчика. А не будэт документов — тоже получишь… В коробках. По частям.

АНАТОЛИЙ ЛЮБЧЕНКО. ФИГУРА БАБОЧКИ

Убийство в институте Бурденко камнем висело на шее Михаила Ромова. Но с разоблачением тройки убийц — учащихся Высшей юридической школы — в этом безнадежном, казалось бы, деле наметился просвет. Ни один из троих будущих (правда, теперь уже можно сказать, несостоявшихся) юристов не признался относительно того, каким образом они расправились с адвокатом Игорем Лейкиным после неудачи первого покушения. Однако Ромов был все-таки настоящим профессионалом, что бы ни думал Турецкий по его поводу. Фамилии медиков, которые оставались в корпусе института Бурденко в ночь смерти Лейкина, он держал в голове, помнил их, точно заученное в детстве стихотворение. И ему не составило труда вспомнить, что в деле фигурировал некий ассистент Любченко. Фамилия достаточно редкая — это вам не Иванов, или Петров, или Смирнов. Два Любченко на одно уголовное дело? Вряд ли этот факт можно списать на совпадение. Когда путем несложной проверки Михаил Ромов выяснил, что врач Любченко — не москвич, приехал из Санкт-Петербурга, подозрения отвердели до консистенции уверенности. Допрос, можно сказать, назрел…

Но допроса не получилось. Допрос предполагает, что один человек задает вопросы, а другой отвечает на них. Вопросов же по существу дела Михаилу Ромову практически не пришлось задавать. Теперь он имел возможность убедиться, насколько молодой блондин-медик похож на молодого юриста, учившегося в Высшей юридической школе.

— Вы с Виталием братья? — с ходу уточнил Ромов и с удовольствием увидел, как у Анатолия Любченко непроизвольно дернулось правое веко.

— Двоюродные, — скупо ответил Анатолий.

— Вынужден вас огорчить: ваш брат арестован, находится под следствием. Он во всем признался. Расскажете сами, как отключили системы жизнеобеспечения больному Лейкину? Или мне вам рассказать?

Ромов блефовал: он не располагал никакими очевидными для суда доказательствами, что Лейкина убил Анатолий Любченко. Родство с тем, кто покушался убить его в первый раз? Но Виталий мог, воспользовавшись доверием и помощью брата, пробраться на территорию института Бурденко, а там уже довершить свою работу киллера, чтобы заказчик остался доволен. Да, конечно, все данные говорят за то, что посторонних в институте Бурденко в ту ночь не было и быть не могло, но ведь всегда остается какая-то десятитысячная доля шанса, что случилось невозможное… Однако Анатолий Любченко не подвел. Он заговорил — горячо, на редкость связно, так, что Ромов не успел больше вставить ни одного вопроса в этот плотный монолог. Да в вопросах и не было нужды: Анатолий и так рассказывал все, что от него требовалось, и даже более того. Словно рад был возможности поделиться хоть с кем-нибудь подробностями совершенного им убийства, а что с ним сделают после, его давно перестало волновать. Ромов не знал о том, какие мысли и чувства посещали накануне Анатолия Любченко. Если бы знал, возможно, исповедь его предстала бы перед следователем в ином свете…

Анатолий Сергеевич Любченко никогда не поверил бы, если бы ему сказали, что он нарушит клятву Гиппократа. Да еще каким страшным образом! «В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного» — этот закон дошел от Древней Греции до современных людей в белых халатах, чтобы оставаться нерушимым. Врач — это человек, несущий выздоровление, но не смерть… А тут даже не врач вошел в дом больного, чтобы убить его, — в больнице, туда, куда приходят, чтобы выздоравливать, от руки врача прервалась жизнь находившегося в беспомощном состоянии… Мрак, мрак и мрак. Хуже не придумать. Исчадием ада нужно быть, чтобы совершить этот поступок…

Подобные мысли растравляли Анатолия, несмотря на то что он вовсе не считал себя исчадием ада. Более того, он размышлял о своей вине лишь для того, чтобы напомнить той стороне своего «я», которая не желала смириться с совершенным престу… поступком, всего лишь поступком:

«Да, мой поступок противоречит принципам врачебной этики. Я запятнал свой белый халат. Но разве это пятно кто-нибудь увидит? Нет, не увидел и не увидит. Никто не докопается. В медицине многое совершается скрытно: мы, врачи, не любим выносить сор из избы, в противном случае пациенты перестали бы нам доверять. Разве не помню я клинико-анатомической конференции, на которой разбирался случай врача, перелившего больной кровь, несовместимую по резус-фактору? Да, флакон был неправильно маркирован на станции переливания крови, с ее работников никто не снимает ответственности, но врач — согласно инструкции, он был обязан провести пробу на совместимость. В результате того, что он не произвел такое микроскопическое действие, погибла женщина — двадцатитрехлетняя, красивая, беременная, так что фактически он своим бездействием погубил двух человек. Ну и что? Коллеги строго поругали его, но оправдали. Его даже не лишили квалификации. Врач остался врачом и поклялся работать в дальнейшем так, чтобы в уплату за эти две жизни спасти возможно большее число людей.

Я тоже остаюсь врачом. В отличие от того врача я убил не двоих, а одного, и не бездействием, а действием, но разница невелика: оба мы — убийцы в белых халатах. Убийцы, так сказать, на рабочем месте. Ну и что же? У каждого врача есть свое кладбище, и большинство немолодых медиков даже не помнят всех имен, нанесенных на его надгробные плиты. Зато спасенных — больше. Меня утешает то, что я должен был убить этого человека для того, чтобы иметь и дальше возможность спасать других. Зато потом я стану отличным нейрохирургом, и потомство меня оправдает. Но откуда узнает потомство об этом постыдном случае, если я никому ничего не скажу? Ну да, конечно же, как все легко и просто: я никому не скажу, меня никто не вычислит».

Когда эти медицинские доводы не помогали, Анатолий Любченко приводил совсем уже железный аргумент:

«Жизнь за жизнь! Для того чтобы подарить еще один глоток жизни самому близкому для меня человеку, я был вынужден отнять жизнь у чужого, незнакомого. Разве это не все объясняет?»

— Толя, с кем ты там разговариваешь? — донесся из кухни голос жены, и Анатолий испугался: значит, он уже высказывает свои «за» и «против» вслух!

— Ни с кем! — Против воли его голос прозвучал раздраженно. — Так, напеваю себе под нос… А что, нельзя, да?

— Господи, Толя, конечно можно. Но зачем кричать? Ты в последнее время стал какой-то странный. Какой-то раздражительный…

«У меня просто трудный период, — доказывал он себе, загоняя страдание внутрь. — Надо потерпеть, скоро все забудется».

Жена вышла из кухонной двери, вытирая руки о передник, на котором изображена мультяшная желтая корова с куском сыра в передних копытах. У Наташи огромные и влажные коровьи глаза, походка тоже коровья, медлительная — вследствие болей в мышцах, из-за которых она еле держится на ногах.

Скоро еще располнеет, чего доброго, от гормональных препаратов — и сходство станет стопроцентным.

Наташа подошла к мужу, сидящему за письменным столом при свете уютной зеленоватой лампы, обняла его за плечи, прижала его голову к переднику.

— Миленький, Толенька… Я понимаю, это все из-за моей болезни… Не волнуйся, обострение скоро кончится. Но ты так замечательно мне помогаешь, такой чуткий, заботливый, лучше меня следишь за тем, чтобы я вовремя принимала лекарства… Какое все-таки счастье быть замужем за врачом!

От передника пахло нелюбимой едой — картофельными биточками: что поделать, если овощи дешевле всего, следовательно, Наташа чаще всего готовит именно овощи в разных видах! И хотя теперь у них есть деньги и на лекарства, и на еду, Наташа по привычке вместо мясных биточков делала картофельные. Привычка к нищенству въедается в гены… Анатолий содрогнулся от приступа внезапного отвращения, но, пересиливая себя, втиснул лицо в мягкую плоть жены, не смея размышлять на тему: когда Наташа ему телесно опротивела? После убийства, которое он совершил фактически (теперь он в этом уверен) ради нее? Или когда в их дом залетела и зловеще простерла красные мясистые крылья «фигура бабочки» — знак беды?

Существует такое понятие: полоса неудач. Жизнь, она вроде зебры, полосатая: светлая полоса — черная, то везет, то не везет. Но Анатолий Любченко отнюдь не думал, что для него наступает черная полоса, когда после блестящего окончания Военно-медицинской академии его приняли ассистентом во всемирно известный Институт нейрохирургии имени Бурденко. Любимая работа, научная деятельность — разве не об этом он мечтал? Он охотно принял и то, что доходы поначалу будут невелики и что придется сменить родной, привычный, обжитой Питер на неизвестную, надменную Москву. «В конце концов, — подумал Анатолий, — мне легче, чем Ломоносову, который пришел в Москву великовозрастный и безграмотный, вслед за рыбным обозом». В этом мнении его поддерживала молодая жена Наташа.

Зато потом пришлось трудно. Очень трудно. Много работы и очень мало денег. Тяжелые больные и требовательность профессоров. Необходимость снимать крошечную квартиру у черта на куличках. И все-таки, вопреки трудностям, жить было весело. В искристых карих Наташиных глазах, которые тогда еще не напоминали глаза печальной коровы, все преображалось волшебным образом, и Анатолий начинал твердо верить в свою удачу.

Он выдержал бы все. Обязательно выдержал бы. Трудностей было достаточно для того, чтобы тащить их на своей спине, сгибаясь, но не падая. Однако буквально через полгода после переезда произошло событие, которое показало, что судьба решила Анатолия окончательно добить. Тем жарким летом Наташа, взяв две недели за свой счет на работе, куда успела уже устроиться, махнула к родственникам на взморье. Вернулась не отдохнувшая, а, наоборот, словно бы усталая, жаловалась на лихорадку. Ночами, прикасаясь, Анатолий чувствовал исходящий от ее потного тела жарок, но не придавал значения: все его больные были на работе. А Наташа… простудилась, скорее всего. Переохладиться на пляже после купания легче легкого. Потом появились боли в мышцах и суставах, сопровождавшиеся вскрикиваниями, но сразу же и смехом, — Наташа не была медиком, она не привыкла болеть и не видела в этом симптоме ничего угрожающего. Ни в коем случае она не хотела бы отягощать жизнь мужу, который и без того упорно выкладывался у себя в клинике. А он ничего не замечал. Предпочитал не замечать. Пока не заметить стало невозможно…

«Что это? — вспомнил Анатолий свой гневный, от бессилия, крик. — Что это у тебя на лице? Посмотрись в зеркало!» И смущенный голос Наташи: «Ну да, я видела, наверное, аллергия или нос обгорел…» Нос обгорел! Хорошенькое объяснение, нечего сказать, а главное, очень правдоподобное — в феврале бессолнечной московской зимы! Анатолий не поверил в обгоревший нос. Он верил в фотографии из медицинских учебников, на которых были изображены в точности такие расплывчатые красные пятна на носу и на щеках. «Эритематозные высыпания в виде бабочки, вот как это называется», — холодея, подумал ассистент Любченко. Или попросту «фигура бабочки». За «фигурой бабочки» следовало название болезни, которое страшно было произнести…

Его произнес позже главный московский специалист по заболеваниям соединительной ткани, к которому — существует все-таки взаимовыручка между коллегами! — жену сотрудника института Бурденко удалось направить без проблем. Но лучший он или худший, а системная красная волчанка на современном уровне науки неизлечима. Как помочь, если против организма ополчается его же собственный иммунитет? На горизонте быстрая смерть или годы мучительной смены обострения и затухания процесса.

Поражение суставов. Поражение почек. Поражение легких. Поражение сердца. Многолетнее непрерывное комплексное лечение позволяет рассчитывать на стойкую клиническую ремиссию, близкую к нормальной жизни. Но на всякое лечение нужны деньги…

Анатолий Любченко согласился с тем, что его жена нуждается в немедленной госпитализации. Был он со всеми вежлив и мил, несколько заторможен, улыбался направо и налево — улыбка, словно неуместно радужный конфетный фантик, прилипла к его лицу. Очень благодарил главного специалиста. Устроил Наташу в палате, успокоил ее, купил ей несколько яблок и вишневый сок. И только придя домой, дал выход истинным чувствам. Он корчился, он колотил кулаками по продавленной бугристой тахте, служившей супружеским ложем ему и Наташе в этой чужой квартире, в этом чужом городе. Он проклинал Наташу зато, что поехала на взморье, где купалась и загорала: ведь известно же, что солнечные лучи провоцируют развитие системной красной волчанки! Он проклинал себя — за то, что отпустил жену в этот роковой для нее отпуск, за то, что переехал в этот город, в котором, возможно, начали невидимую работу роковые для Наташи факторы внешней среды, высвободившие из генов дремавшую там болезнь. Но отчаяннее всего Анатолий Любченко проклинал судьбу, подрезавшую ему крылья прежде взлета. Теперь все кончено: разве можно эффективно работать, приобретать квалификацию, когда дома у тебя филиал госпиталя? Разве можно надеяться стать ученым, если все деньги будет поглощать слепая прорва — болезнь жены? К тому же вряд ли на работе станут держать иногороднюю женщину, которая не вылезает из больничных, а значит, их совместные доходы уменьшатся вдвое, даже значительнее, чем вдвое, потому что Наташа зарабатывала больше его. Следовательно, науке можно сказать «прощай»: вместо того, чтобы дневать и ночевать над диссертацией или совершенствовать хирургическое мастерство, ему придется искать дополнительные источники заработка. Стоило ли уезжать из Питера? Стоило ли мечтать о том, чтобы внести свой вклад в медицину, подобно Бильроту и Пирогову?

Анатолий физически не выдерживал оставаться в этой враз очужевшей квартире, которая совсем недавно представлялась ему сносным семейным гнездышком. Прекратив вымещать свои страдания на ни в чем не повинной тахте, он надел пальто и шапку и, едва чувствуя холод, сковавший Москву, отправился куда глаза глядят. Прогулка по окрестностям привела в порядок мысли. Анатолий уже упрекал себя за то, что думал о Наташе таким недостойным образом — не как о любимой женщине, не как о жене, а как об источнике неприятностей, которые ставят крест на его карьере. Но разве он думал о том, чтобы избавиться от Наташи? Ни мгновения! Конечно же он не разведется с нею, ведь он порядочный человек! Наташа без колебаний оставила и родителей, и родной город, чтобы последовать за мужем в Москву, где самоотверженно заботилась о нем, создавая условия для его научной работы. Пришло время отдавать долги. Когда Анатолий это осознал, ему стало спокойно, но это было спокойствие конца. К ноше, которую он тащил на своем терпеливом и как будто бы уже ко всему приспособившемся хребте, прибавилась еще одна соломинка, да нет, не соломинка, а целый кирпич. Сбросить этот кирпич не представлялось возможности. Оставалось тащить все то, что навалилось, ожидая той минуты, когда под непомерным грузом треснет спина.

Дополнительного заработка Анатолий так и не раздобыл. Свои обязанности ассистента исполнял механически. Дважды в неделю навещал жену в больнице. Тратил скудные запасы денег, заторможенно ожидая того момента, когда они кончатся и придется что-то решать.

В таком состоянии застал его двоюродный брат, Виталий Любченко. Братья никогда не были особенно близки, встречаясь скорее по необходимости, на редких семейных торжествах. Иногда, впрочем, Виталий оказывал мелкие услуги Анатолию, также как Анатолий в качестве врача консультировал при необходимости Виталия и его родителей, своих дядю и тетю. Дядю и тетю Анатолий любил, а вот хулиган Виталя с детства не внушал доверия благополучному и послушному Толику… Вот и сейчас Анатолий сразу понял, что Виталию от него что-то нужно: вряд ли родственная привязанность заставила бы его проделать путь из Санкт-Петербурга в Москву.

Начал, однако, Виталий не с просьбы. Начал с многочисленных расспросов, будто и впрямь его визит объяснялся потребностью навестить брата:

— Ну, как жизнь молодая? Рассказывай: как дела на работе? Ты ведь все еще в Бурденко? Где Наташка гуляет, почему ее в такое время дома нет? Не бросила тебя еще, сухаря ученого?

Анатолию никогда не нравился в Виталии этот нахальный ернический тон, который сейчас, в сопоставлении с его семейной трагедией, как никогда раньше обнажал свою неуместность. Негромко, с напускной невозмутимостью, он ответил, что жена в больнице…

— Как — в больнице? — ахнул Виталий, и за это искреннее проявление сочувствия, моментально сменившее ерничество, Анатолию захотелось все ему простить.

А может быть, слишком велика была потребность выговориться, поделиться той тяжестью, что до сих пор носил в себе… Одним словом, Анатолий рассказал брату все, начиная с «фигуры бабочки» и кончая денежными затруднениями.

— Вот, значит, как, — задумчиво сказал Виталий после того, как опустошенный Анатолий надолго замолчал. — Ну, не волнуйся: мы с тобой не чужие люди, я тебе помогу. Наташку, понятное дело, не вылечу, а что касается бабла, есть тут у меня одна работенка.

Анатолий понимал, что Виталий не может предложить ему работу по специальности. Собственно, он не имел ни малейшего понятия, чем зарабатывает себе на жизнь его дорого одетый и не выглядящий голодным брат… Однако в его положении выбирать не приходилось.

— А она будет отнимать много времени? — уточнил Анатолий. — Я институт Бурденко бросать не собираюсь.

— Минутное дело, — с улыбочкой заверил его Виталий. — Причем на твоем же рабочем месте, в Бурденко. Можно сказать, никаких усилий. А зато оплата — с гарантией — пятьдесят тысяч долларов.

Пятьдесят тысяч! Анатолий такого количества «зелененьких» отродясь в руках не держал. Первым вспыхнул восторг: эта сумма решила бы его проблемы! Следом за восторгом пришло отрезвление: за здорово живешь подобные деньги никому не предлагают. Наверняка от него потребуют… чего именно от него потребуют, Анатолий не додумал. Виталий озвучил его худшие предположения сам:

— Лежит у вас в Бурденко один человечек, по тыкве долбанутый. Он, может, и сам по себе дуба даст, и даже скорей всего дуба даст… Но есть у меня, понимаешь, другой человечек, который хочет, чтобы с тем, по тыкве долбанутым, все было наверняка, чики-поки… Погоди возмущаться! Тебе и делать-то ничего не придется: ни резать его, ни подушкой душить. Зачем такие трудности? Доходяга тот едва живой. Ты посмотри на него внимательно своим врачебным взглядом: может, придется всего-то какой-нибудь проводок от него отсоединить… или какой-нибудь укол вовремя не сделать… Короче, что я тебя учить буду? Ты сам врач, сам и соображай.

Самым адекватным ответом было бы, если бы немедленно после этого предложения Анатолий выставил братца за порог. Но он этого не сделал, а потом было уже поздно. Вместо того чтобы сразу и решительно сказать «нет», Анатолий вступил в дискуссию, объясняя, почему он не может убить больного. Упирал на клятву Гиппократа, расписывал прелести деонтологии — учения о врачебном долге, говорил о том, что после этого не вправе будет лечить людей… Чем больше было у него возражений, тем больше опровержений следовало на них со стороны Виталия. По его словам выходило так, что ничего особенного Анатолий не совершит: во-первых, человечишко тот мерзопакостный, и если врач Любченко не умертвит его сейчас, гуманно, пока он еле дышит, позже его в разборках так и так прикокают, причем гораздо более мучительным образом. Во-вторых, мало ли в Бурденко народу умирает? В-третьих, чем думать об этом полуживом типе, пусть подумает о Наташке, которой нужны деньги на лечение. Жена она ему или кто?

Если бы Наташа была дома и Анатолий с ней посоветовался бы, она с негодованием отказалась бы от лекарств, полученных такой ценой. Но Наташа по-прежнему находилась в больнице, и ночь напролет после посещения брата Анатолий в напряженном одиночестве не ложился, обдумывая страшную дилемму, стоящую перед ним во весь рост. Виталий дал ему сутки на размышление — не больше. «Будешь долго думать — бабло потеряешь, — с циничной усмешкой объяснил он столь малый срок. — Либо доходяга ласты склеит без твоей помощи, либо пойдет на поправку, так что угомонить его будет куда сложней». Анатолий, по правде говоря, понимал, что дольше суток в таком подвешенном состоянии он и не выдержит. Мысли мутились, доводы «за» и «против» играли в чехарду. Временами ему казалось, что если он совершит (называя вещи своими именами) убийство, то никогда после этого не сможет открыто и честно смотреть людям в глаза. Если же он представлял финансовую пропасть, в которую им с хронически больной Наташей предстояло падать всю жизнь, сердце сжималось так, словно он уже отверг предложение брата и сожалел об упущенной возможности.

Не последнюю роль в этих мучительных колебаниях играли мысли о возмездии. Если поймают на месте преступления, разоблачат или хотя бы заподозрят — с блестящей карьерой можно распрощаться. За одно только подозрение права практиковать, конечно, не лишат, но пятно на репутации врача тоже много значит, а слухи в медицинской среде распространяются, как нефтяная пленка по поверхности воды — широко и необратимо… Милиция, как ни покажется удивительным, в раздумьях Анатолия Любченко не фигурировала. Он как будто бы сразу уверился, что Виталий предложил ему беспроигрышный вариант, и смерть почти безнадежного больного не вызовет у представителей органов внутренних дел никаких нехороших догадок относительно персонала Института нейрохирургии. В самом деле, нейрохирургия — область сложная, пациенты умирают часто… Так что, если вывести милицию за скобки, речь шла исключительно о сделке с совестью.

Совесть — сговорчивая дама. Не у всех, боже упаси, не у всех… Однако у некоторых, считающих себя порядочными, людей при виде денег совесть теряет свое достоинство и превращается в шлюху. Анатолий Любченко не знал за собой такой черты. Теперь узнал. То, насколько человек слаб перед сильным (по-настоящему сильным) искушением, он испытал, разговаривая на следующий день с Виталием. Виталий снова пришел поздно вечером к нему домой: разговор был не телефонный. О таких вещах необходимо договариваться с глазу на глаз. Насколько вчера Анатолий Любченко был многоречив, настолько же сегодня оказался краток. Он сказал, что согласен, и молча выслушал, кого надо убрать. Игорь Лейкин не относился к числу пациентов Любченко, но Анатолий Сергеевич на ежеутренней клинической конференции, как и все, следил за перипетиями его тернистого пути от смерти к жизни. Анатолий представлял, какую сложную операцию сделал Лейкину профессор Сорокин, знал, что состояние его остается тяжелым, но больной, по всей видимости, выживет. На секунду в нем шевельнулось профессиональное сожаление, как будто он был скульптором и должен был за деньги разбить статую, которую считал шедевром и в которую было вложено много труда — пусть даже и не его труда. Но времени на сожаление не оставалось. Время следовало тратить на подготовку убийства.

Обстоятельства сложились даже лучше, чем он рассчитывал. Никому не показалось странным, что ассистент Любченко заночевал в клинике: это было не редкостью для него, фанатично увлеченного своей профессией, стремившегося не только лечить, но и, подобно медсестре, выхаживать своих больных. К тому же коллеги знали, что случилось с его женой, знали, каково ему возвращаться каждый вечер в пустую квартиру, и сочувствовали… Ничего плохого не заподозрила даже ночная сестра, с которой он столкнулся не на своем этаже: кажется, она потом и не вспомнила, что его повстречала. В конце концов, Анатолий Любченко относился к тому разряду людей, о которых просто невозможно подумать плохо… Ну и, кроме того, повезло, что Алла Коледова на дежурстве, вопреки всем правилам, поддалась сну. Иначе — страшно подумать — второй жертвой могла стать она.

Зато убийство… Очутившись в палате, где за стеклянной перегородкой спала Алла (настольная лампа огненно высвечивала ее разметавшиеся по столу волосы), Анатолий Любченко ощутил себя врачом, который, как завещал древний грек Гиппократ, вошел сюда для пользы больного. Собственно, он едва не потянулся пощупать Лейкину пульс, но одернул себя: незачем, да и прикасаться к человеку, который из-за него сейчас перестанет присутствовать на этом свете, было бы неприятно. Хуже, чем к трупу… Громко, механически дышал аппарат искусственной вентиляции легких. Нагнувшись, Любченко нашарил ведущий от него к розетке шнур. Вот теперь его обуяла паника! Вдруг представилось, что Алла проснулась и удивленно со сна таращится на застекольную сцену, раскрывая рот, чтобы перебудить всех оглушительным визгом. Анатолий дернул за шнур. Наступившая тишина заложила уши ватой. Анатолию мерещилось, что каждое его движение, каждый шорох его халата, словно бой колокола, разносится в этой враждебной тишине. С трудом удерживаясь от того, чтобы бестолково кинуться бежать, он вышел, нажав дверную ручку через рукав халата, чтобы не оставить отпечатков пальцев… И только очутившись в безопасности, на своем этаже, в ординаторской, где ждали его разложенные на диване подушка и одеяло, Анатолий Любченко поморщился и больно стукнул себя кулаком по голове. У-у-у, кретин! Надо было не торопиться, а выждать наступление смерти, которая в отсутствие дыхания наступила бы чрезвычайно быстро, и снова аккуратно включить аппарат ИВЛ в сеть. Тогда никто не подумал бы искать состав преступления в том, что тяжелый больной скончался. А теперь каждому понятно, что, если шнур выдернут из розетки, стало быть, нашлась рука, которая его выдернула… Однако нервы Анатолия Любченко, мелкой дрожью помнящие каждую секунду пребывания в палате Лейкина, свидетельствовали о том, что такое хладнокровие было бы свыше его сил и, кроме того, увеличивало риск попасться на месте преступления. А сейчас возвращаться и довершать начатое было бы полным безрассудством. Вот-вот проснется Алла Коледова.

То, что последовало за пробуждением Аллы, нагнало на Любченко страха. Откуда ни возьмись, прокуратура, милиция, медицинский персонал тоже на ушах стоит: покойный-то был не какой-нибудь мелкой шушерой! Но в итоге все обошлось. Анатолия, как и всех, допрашивали, но он держался невозмутимо, на вопросы отвечал продуманно, и ему удалось выйти сухим из воды. А главное, ему удалось воспользоваться плодами своего преступления. Для Наташи было куплено суперэффективное лекарство, которое позволило ей в сжатые сроки выйти из больницы. Призрак финансовой катастрофы отступил.

Почему же это не принесло ему ни малейшего удовлетворения? Почему он вел эти бесконечные диалоги с собой, пытаясь убедить какую-то несговорчивую часть собственного «я» в том, что поступил правильно? Почему, в конце концов, его начало тошнить от тела Наташи и от запаха ее обычной стряпни, которую раньше ел и хвалил? Видимо, это верно, что каждое преступление влечет за собой возмездие. И контуры возмездия, предназначенного Анатолию Любченко, только еще начинали определяться…

Это было страшное чувство. Омерзительное чувство, от которого Анатолий становился противен сам себе. И ни деньги, ни здоровье жены, ни возможность заниматься любимой медициной не способны ничего здесь поправить.

По сравнению с этим чувством допрос у следователя, состоявшийся на следующий день, был уже совсем не страшен.

ПРОХОР БОЙЦОВ. К ЧЕМУ ПРИВОДЯТ ДЕТСКИЕ МЕЧТЫ

Старший сын в семье председателя колхоза, Артур, с малолетства проявлял значительные способности к языкам. Аня Бойцова легко производила в уме арифметические манипуляции с какими угодно числами и отлично играла в шахматы. Один Прохор, по мнению родителей, особыми талантами не отличался, и его любили просто зато, что он младшенький. Мнение не соответствовало действительности: на самом деле талант у Проши был, но такой, что ему трудно подобрать название с помощью скудных человеческих слов. Этот талант проявлялся в Прошиных снах — неизменно цветных, красочных, населенных как реальными, так и фантастическими персонажами, разыгрывавшими сложные сюжеты. Он прорывался в приступах внезапной задумчивости, овладевавшей мальчиком и дома, и на уроках. «Витает», — со снисходительной улыбкой называла это Антонина Игоревна, стремясь тем не менее, чтобы вот этих Прохоровых витаний было поменьше, и выражая типично учительскую надежду, что с возрастом они исчезнут совсем.

Но витания не проявляли тенденций к исчезновению. По мере роста и развития Прохора фантазии, временно переносившие его в разные миры, менялись, усложнялись, в них включались персонажи прочитанных книг, просмотренных фильмов и телепередач. Но сам он не стремился писать книги, никогда не задумывался о том, чтобы сниматься в кино. Ему было достаточно этой подводной работы воображения, раскрашивавшей все вокруг в необыкновенные тона. Нельзя сказать, что такому подвижному и любопытному ребенку, как Прохор, жилось плохо и скучно в Горках Ленинских: у него была уйма друзей, он постоянно изобретал с ними новые игры, мир был полон великих открытий. И все-таки, несмотря на это, Прохор продолжал витать в облаках, созданных из выдумки. Без выдумки этот окружающий мир, который так нравился Прохору, померк бы для него. В чем-то это было похоже на мечты бедной почтальонши Насти Миловановой. Если бы эти двое, девушка и ребенок, такие разные и с разными интересами, решились поделиться друг с другом самым сокровенным содержанием души, они нашли бы между собой много общего. Однако взаимодействие мечты с действительностью претворялось у того и у другой на неодинаковый лад. Старательная Настя привыкла вписывать свои мечты в размеренный лад рабочего дня: она скорей умерла бы, чем позволила себе из-за погруженности в очередную выдумку не доставить письмо. Проша, не разменявший первого десятка, не успел еще привыкнуть к трудолюбию и дисциплинированности: фантазии требовали его к себе целиком, так, что он не в силах был сопротивляться их настойчивому зову. Если это происходило дома, еще туда-сюда: ну, мама могла и обронить недовольно: «Опять в потолок уставился, лучше бы свои книжки прибрал», но папа всегда заступался и говорил, что его задумчивость — это от богатства натуры. А если в школе? Перед учительницей неудобно: заметит — обязательно спросит что-нибудь, и тут-то и выяснится, что Прохор ничего не слышал. Сельская школа — она же не городская, здесь народу учится меньше, каждый ученик на виду, каждого вызывают несколько раз за урок…

Вот и в этот день, когда мама заболела и в школу отводил его папа, Прохора настигли мечты — как назло, на уроке математики. Математика Проше давалась плохо, то ли дело пение или рисование! Он как раз завяз над решением длинного, как сороконожка, примера, не соображая, что и в какой последовательности надо складывать и умножать, потому что голова была занята совсем другим. Будь Прохор взрослым, он с чувством внутреннего недовольства отбросил бы мечты ради нужного дела, которое во что бы то ни стало довел бы до конца. Но он был ребенком и совершенно не умел хитрить с другими или с собой. Чтобы избежать неприятностей, он, как полагается примерному ученику, поднял руку, поставив ее на локоток, и спросил: «Антонина Игоревна, можно выйти?» И, получив слегка недовольное: «Хорошо, Бойцов, иди», — вылетел из класса. В туалет он, конечно, не пошел, да и не хотелось ему ни в какой туалет — чего там делать? Все, что ему сейчас хотелось, — это вырваться на волю, за пределы школьных стен, где из-за зимних туч внезапно прорезалось негреющее, но уже по-весеннему ясное солнышко.

В этой сельской школе долго знать не знали ни о какой охране: от кого охранять детишек, кто же им захочет что-то плохое сделать? И даже теперь, когда битва олигархов нанесла удар по стабильным патриархальным нравам Горок Ленинских, мобилизованные из местных жителей охранники несли вахту из рук вон плохо. Мельком увидев обрамленную дверной рамой картину, как охранник дядя Гриша пьет чай с секретаршей, Прохор выбрался на свободу — на школьное крыльцо. Верхнюю одежду брать не стал: во-первых, он ненадолго, во-вторых, ему часто бывало жарко, а вот холодно — никогда. «Вот такой у нашего Проши горячий темперамент», — подсмеивались в семье Бойцовых над младшим сыном… Прохор просто не ощущал холода — особенно когда вырывался из школьного плена.

Он ловил зажмуренными глазами солнце, думая о том, что скоро весна, а там и лето, полное бесконечных, наполненных свободой дней, он ощущал, как пахнет земляника, отысканная в болотистом, темно-зеленом лесном уголке, он видел… А впрочем, неважно, что Прохор видел. Важнее, чего он не видел. А не видел он человека, который приближался к нему со стороны школьной спортплощадки, полностью укрытой снегом в это время. Человек был вооружен. Он был не один, но все прочие лишь исполняли его приказы. Он готов уже был приказать войти в школу, держа оружие наготове, однако увидел того мальчика, который из всех учеников был ему нужнее всего и который сам вдруг выскочил на крыльцо. «Все обойдется тихо», — подумал этот человек…

Что чувствовал Прохор, покачиваясь на заднем сиденье черного автомобиля, зажатый между двумя незнакомыми людьми, от которых непривычно пахло железом и еще чем-то противным, вроде жидкого прогорклого масла? Вообще-то в повседневной жизни мальчик привык полагаться главным образом на зрение, но сейчас глаза у него были завязаны, и перед глазами, сколько ни открывай их, висела шершавая складчатая полутьма. Слух тоже был бесполезен: те, кто схватил его и затолкал в эту машину, не разговаривали между собой. Приходилось полагаться на обоняние… Проша плакал — сперва громко, потом тише и безнадежнее. От слез прикрывающая глаза повязка намокла и стала совсем противной. Кроме того, на его плач никто не отзывался, будто эти люди с двух сторон от него и тот, что за рулем, были немыми. Или будто Проша один в машине. Поэтому плакать он перестал.

Снова взглянуть на окружающий мир сын председателя Бойцова смог только более часа спустя, почувствовав, что его никто не держит. И, кажется, на этот раз рядом с ним действительно никого нет. Его куда-то притащили и оставили. И заперли — он слышал щелканье ключа в замке. Руки и ноги не связаны… Сорвав повязку с глаз, Прохор обнаружил себя в комнате, узкой, но с высоким потолком. Потолок и стены однородно замазаны белой краской. Только пол выделялся по цвету: он был покрыт бежевым линолеумом. Никаких окон, в центре потолка — лампочка без абажура. Прямо на полу — вместе, кучкой — две бутылки минеральной воды, половина белого батона в прозрачном пакете и железный детсадовский ночной горшок. В углу — другой кучкой — игрушки. Примитивные, безразличные: пластмассовый барашек на колесиках, пирамидка из колец, резиновый еж с пищалкой… Когда он в такое барахло играл: когда совсем маленький был? Тьфу! Со злости Прохор схватил ежа и что было силы запустил им об стену. Отскочив, точно мячик, еж издал отчаянный писк, от которого Прохору стало стыдно. Как будто сорвал обиду на ком-то, кто слабее его… Проша еще не вышел из того возраста, когда игрушки сохраняют след первоначальной одушевленности.

Мальчик поднял ежа, раскаянно погладил его мягкие резиновые колючки. Снова захотелось поплакать, но он сдержался. У него еще будет настоящий повод плакать. Когда кто-то, кого он не знает, войдет в эту комнату…

ИВАН БОЙЦОВ. САМОЕ ГЛАВНОЕ СРАЖЕНИЕ

Время, выделенное Акуловым на размышление семье Бойцовых, превратилось в кромешный ад, в основном из-за Лады. Внутри Ивана Андреевича все холодело и опускалось каждый раз, как его взгляд падал на изреванное, распухшее, страшное, как у мертвой ведьмы, за какие-то сутки постаревшее лет на десять лицо жены. Лада в обычных условиях была человеком выдержанным и спокойным, но ни для кого не секрет, что отнять у женщины ребенка — значит поразить ее в самые сокровенные внутренности. Раненный в живот не способен быть выдержанным и спокойным, он не может рассуждать здраво и прийти к выводу, что его крики не помогут беде, а, наоборот, усилят боль. Он может только кричать, усугубляя страдания окружающих, которые хотели бы ему помочь, но, к сожалению, не в силах. Поэтому они лишь присутствуют рядом, тщетно твердят бессмысленные утешения, раскармливая в себе растущее чувство вины.

Отчаяние Лады Бойцовой прошло несколько стадий. Сначала, как только она услышала страшную весть, у нее подкосились ноги и она побледнела так, что Бойцов перепугался насмерть: не было бы инфаркта! Но в следующую минуту Лада резко вскочила, чтобы бежать искать Прошку. Бандиты все врут, этого не может быть, наверняка этот неслух носится где-то в окрестностях! Так уже бывало, он пропадал и находился, наверняка и сейчас найдется, бездельник, уж она его поймает, так она ему уши надерет…

— Лада, — поймав, обнял ее за плечи Иван Андреевич, которого самого трясла лихорадка, — Лада, Лада, успокойся, пойми. Прошу действительно схватили. Проша у них.

— Тогда я пойду к ним! — волчицей взвыла Лада. — Они не знают, что такое мать! Я его у них зубами выгрызу!

— И этого делать нельзя, Лада, Ладочка, они тебя пристрелят, но Прошу не отдадут. Они требуют документы на колхозную землю…

— Документы? Так отдай им эти документы проклятущие, чтоб они провалились! Все из-за этих бумажек поганых…

Вот! Вот оно — то, чего больше всего боялся Иван Андреевич. Ведь с самого начала он боялся и предчувствовал, что эти хищники, изучившие все повадки своих человеческих жертв, ухватят его за самое дорогое, любимое, за то, чего лишиться — все равно что умереть, потому что незачем без этого жить на белом свете. Умело манипулируя этим впившимся в страдающую плоть крючком, они подтащат его поближе, точно крупную рыбу, и тогда он отдаст им все, что пожелают. По доброй воле отдаст, еще и спасибо скажет. А о доверившихся ему колхозниках и не подумает. Потому что свой ребенок дороже чужих, и своя жена дороже, чем посторонние люди, пусть даже и прожившие с ним бок о бок не один десяток нелегких годков. Так они рассуждают… Неужели он поддастся этим извергам? Самым страшным было чувствовать, что да, способен, готов поддаться… Впервые за время этого изнурительного противостояния.

Самым трудным было выдержать битву с Ладой: она собиралась немедленно забрать у мужа документы и идти обменивать их на Прошу. Удержать ее стоило колоссальных усилий. Помогло только то, что точное место хранения документов Иван Андреевич скрывал от семьи, но если бы жена дала себе труд поискать, то нашла бы обязательно. В доме, который был построен, освоен и изучен ими вдвоем… Сейчас Лада превратилась во врага того человека, которого недавно любила: она накидывалась на него с кулаками, царапала, кусала, обвиняла его в том, что он променял ребенка на бумажки, за которые ему все равно никто спасибо не скажет, а их Прошенька из-за бумажек будет мертвенький. Это было невыносимо! Иван Андреевич понимал, что Лада не в себе, что, когда она сможет отдавать себе отчет в своих словах и действиях, она тысячу раз раскается в том, что наговорила. Он жалел ее, ласкал, успокаивал, но она его ненавидела, а ее ненависть будила и в нем не лучшие чувства. Он был на грани того, чтобы залепить ей пощечину, рявкнуть, что она истеричка и идиотка, что у других колхозников тоже есть дети, которым придется идти по миру, что для мужчины существует такое понятие, как долг… И только сознание, что, если он так поступит, сыграет на руку врагу, удерживало его от некрасивого поведения, за которое после начал бы казнить себя.

Стало немного легче, когда в дом председателя колхоза принялись стекаться люди, прослышавшие о его беде. Колхозники приходили тихие, молчаливые, бухтели невнятные утешения, наподобие: «Ничего, все образуется», — хотя что, спрашивается, могло образоваться? — смотрели на Ивана Андреевича слезящимися глазами, настороженными, точно у бродячих собак. Они словно бы принимали как должное то, что председатель в обмен на своего ребенка способен сдать их землю — каждому свое мило! — словно они поступили бы так же на его месте. И все-таки, вопреки очевидности, надеются, что он этого не сделает.

Потому что он не такой, как они. Они и выбрали его председателем, и выбирали постоянно, потому что он был не такой, как они. Близкий — да, знающий их нужды — да, способный помочь — да, но не из их числа, не их породы. Сильнее их, умнее, храбрее, решительнее. Благороднее. Кому-нибудь из своих они не доверили бы управлять собой, а вот ему — доверили. Знали, что именно такой человек способен позаботиться о них в самой сложной ситуации. А теперь она, самая сложная, и настала…

В глазах Джоныча Бойцов не увидел слез. Зато в них билось горячее сочувствие. И еще гнев, очевидно направленный на колхозников, которые сидят, страдают и ничего не делают. Сам Джоныч рассиживаться не захотел. Заскочил на минутку, спросил сурово:

— Иван, ты что себе думаешь? Похищен ребенок — это очень серьезный преступление. Надо ставить в известность милиция.

Иван Андреевич был в таком состоянии, что с помощью непереводимой игры слов на русском народном языке объяснил, куда и зачем Джоныч должен идти со своими советами. Англичанин внимательно выслушал, как бы ища ценную информацию в витиеватой брани, а потом также сурово, нарочито не обращая внимания на оскорбительную сущность ругани, сказал:

— Иван, я сейчас в самый деле буду пошел, но не там, куда ты меня послал. Я пошел искать справедливость. Я пошел искать честное милиционер.

С этим Джоныч покинул дом Бойцовых, в котором после его ухода прибавилось уныния. Если бы Джоныч, со своими замашками свободолюбивого англосаксонского йомена, явился с оружием, которое, Бойцов знал, у него имелось, и предложил идти штурмовать «Отрадное», Бойцов, ни минуты не колеблясь, принял бы помощь. Но нельзя, видно, требовать от человека больше, чем тот способен дать. Джоныч — сын благополучного западного общества, где полиция защищает рядового налогоплательщика; он не в состоянии поверить, что «честное милиционер» — это в нашем климате такая редкая птица, которая, вероятно, попросту не долетела до середины Днепра…

Лада больше не нападала на мужа и не голосила, срывая горло, но Ивану Андреевичу не стало от этого легче. Теперь он беспокоился: не сошла ли она с ума? Она непрерывно бормотала, договариваясь с кем-то всемогущим — то ли Богом, то ли судьбой, то ли еще неизвестно с кем, — и, когда Иван Андреевич вслушался в это бормотание, ему стало жутко. Она предлагала этому всемогущему — хорошо, если бы он ее не слышал! — вернуть Прохора в обмен на другого своего ребенка. Предметом бормотания было то, что Лада никак не могла решить, кого из старших отдать: Аню или Артура? Аня — девочка, ближе к матери, забеременеть собирается, лучше бы сохранить ее, но, с другой стороны, Артурку она всегда больше любила. Артур — сильный парень, родительская опора, но, с другой стороны, он сейчас солдат, может погибнуть в армии, так пускай не зря погибнет, а так, чтобы в обмен на его смерть Прошенька вернулся… Иван Андреевич никогда не верил, что воплощенные в одних лишь словах желания могут повлиять на сцепление человеческих судеб; согласно его мировоззрению, бытие не принимало ничьих жертв и молитв, являясь просто очень сложной машиной, не питающей каких-либо симпатий или антипатий к отдельному слабому человеческому существу. Но бормотание ополоумевшей от горя Лады наводило на него дрожь сверхъестественности. Ему казалось, что жена ворожит на смерть, что в ответ на ее неразумные слова могут погибнуть их дети — все трое… Если Прохор до сих пор жив. А то ведь могло случиться и такое, что в обмен на документы ему с хохотом швырнут окровавленное тельце ребенка… С бандитов станется!

Спать они с женой легли отдельно: ни один из них не выдержал бы рядом тела близкого человека, зараженного одной и той же виной: не защитили свою кровиночку, не сохранили, не уберегли… Они даже не пожелали друг другу спокойной ночи: каждое слово, обращенное к другому члену супружеской пары, в тишине и темноте ночи, обнажающей все интимное, застревало во рту. Кроме того, пожелание было бы издевательством: все равно им не спалось, и каждый слышал частое, совсем не сонное дыхание другого. И каждый знал, что они сейчас видят одно и то же, точнее, одного и того же: их потерянного сыночка, их малыша, их Прохора.

В каком виде Прохор стоял перед глазами Лады, Иван Андреевич знать не мог. А ему не давал уснуть случай годичной давности. Проходя берегом речки вот такой же ранней неустойчивой весной, он заметил внизу под горкой, на льду, возле полыньи, какие-то темные пятна… Сердце захолонуло: да это же дети! Вот дураки: продавливают тонкий лед! Сейчас лед провалится, и кого-то затянет в эту ледяную черную воду… С воплями «Стоять! Не двигаться!» Бойцов, сам не помня как, скользя, падая и ушибаясь, скатился по склону. Мальчишки бросились от него врассыпную, как воробьи. Один только остался — его Прохор: разве он побежал бы от собственного отца? Осторожно, избегая ступать на лед, который точно не выдержал бы его взрослого веса, Иван Андреевич протянул руку, и Проша, вцепившись в нее холодными воробьиными пальчиками, перебрался в безопасное место. По дороге домой Прохор заговаривал с отцом, виновато пытался объяснить, что они ничего плохого не делали, что все равно ведь никто не утонул… Но Иван Андреевич, который зримо видел перед собой черную полынью с торчащей из нее белой крохотной ребячьей ручкой, только крепче сжимал Прохоровы отогревшиеся пальцы и ускорял шаг. Зато, едва войдя в дом, схватил кусок толстой веревки для связывания ящиков с рассадой и ею, точно старозаветный батька вожжами, принялся лупить непутевое чадо, приговаривая: «Чуть не погиб! Чуть не погиб!» Через шубейку и толстые зимние штаны это было, должно быть, почти неощутимо, но Прошка визжал как поросенок, вне себя от невозможности происходящего: с ним никогда раньше такого не случалось! А Иван Андреевич вкладывал в удары весь свой кромешный страх, постигший его на том берегу, пока Лада не оттащила его от сына…

Некоторое время спустя Иван Андреевич задним числом испугался: а ведь Прохор от обиды на родителей мог, назло им, снова убежать на тонкий лед — в этот раз со смертельным исходом. Глупый еще, маленький… Но получилось по-другому: если раньше сын любил опасные игры, то после того случая — как отрезало. Даже, слышал Бойцов, своих друзей удерживал, если им такие глупости в голову приходили. Значит, Прохор испугался… Но чего: не этой же смешной порки? И не отца, которого он любил и продолжал любить? Вспоминая дрожащие слезами, вопросительно устремленные на него глаза мальчика, Иван Андреевич понимал: Прохор как-то очень по-взрослому испугался за отца. Он понял, что натворил что-то очень плохое, если заставил этого сильного человека, который даже голос повышать не любил, а если когда по затылку и шлепнет, то шутливо, вести себя таким несвойственным ему образом.

«Папочка, не надо быть таким! Я тебя не узнаю, когда ты такой! Я все для тебя сделаю, я буду тебя слушаться, только не будь таким, не надо!»

Если Прохор останется жив, вырастет, станет взрослым, этот случай сгладится, рассосется: мало ли что бывает меж родителями и детьми! Если погибнет («Если уже не погиб», — безнадежно уточнил Иван Андреевич), ранний вечер на льду и все, что случилось после, окровавленной занозой останется торчать в памяти. Даже хорошие, светлые воспоминания превратятся в орудия пытки. А что произойдет с Ладой? Сможет ли она и дальше жить с мужем, убежденная, что он пожертвовал их сыном ради ненужных бумажек? А если сможет, во что превратится их совместная жизнь? В ежедневную затяжную войну? В ежедневное оплакивание самих себя и Прохора?

Ненадолго Иван Андреевич все-таки ушел из этой тягостной действительности, забывшись сном. Несовременное слово «забыться» более всего соответствовало этому сну без сновидений, когда Бойцов просто потерял несколько часов, словно их вычеркнули из его жизни. Как будто секунду назад он, ворочаясь в ночной тьме, вспоминал Прошу, — и вдруг уже рассвет, а жена, бесшумно, стараясь не разбудить, обшаривает книжные полки рядом с его кроватью.

— Не ищи, — громко сказал Иван Андреевич; Лада вскрикнула и подскочила. — Сегодня я к ним пойду. С документами.

Лада смотрела на него, не смея о чем-либо спросить, такая подурневшая и постаревшая, что сердце Бойцова вмиг переполнилось жалостью и любовью. И злостью — на тех мерзавцев, которые его красавицу жену изуродовали, хотя как будто бы и не прикасались к ней.

Лада так ни о чем и не спросила. Молча наблюдала она, как председатель колхоза достал из заветной схронки пистолет Макарова, на который имел разрешение. Вынул из шкафа портфель коричневой кожи, с которым обычно ездил в город. Туда он сложил папку с лезущими из нее испечатанными листами, содержания которых Лада Бойцова так и не увидела, и завернутый в чистое вафельное полотенце пистолет.

— Никому ни слова, — наставительно молвил Бойцов жене. — А то больше не увидишь ни меня, ни Прохора.

Он ушел один, этот человек, похожий на бывшего флотского капитана — из породы тех, кто последним покидает тонущий корабль. Ни у кого не прося поддержки, ни у кого не спрашивая разрешения. Его планы, как всегда, остались известны лишь ему самому.

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ — СЕРГЕЙ ГРИБОВ. ВЗАИМОПОНИМАНИЕ НАЛАЖИВАЕТСЯ

К тому времени, когда речь Сергея Геннадьевича Грибова перестала представлять собой бессмысленный набор слогов, память его тоже восстановилась, и он охотно дал согласие поговорить с Турецким. Состояние его, которое недавно еще заслуживало звания «крайне тяжелого», стало именоваться в истории болезни просто тяжелым, и врачи сходились на том, что недалек тот день, когда оно превратится в удовлетворительное. При финансовых возможностях исполнительного директора «Подмосковья-агро» даже в такой старинной и запущенной больнице, как МОНИКИ, можно было устроиться очень неплохо, и Сергей Геннадьевич этим пользовался. Его разместили в отдельной палате, брили, умывали, немедленно меняли испачканное при медицинских манипуляциях белье, а обо всех прочих хлопотах вокруг лежачего пациента нечего было и говорить. При всем при том количество людей, заходивших в палату, было минимальным, и за всеми тщательно следили охранники. Слава Грязнов, как всегда, не подвел: охрана была круглосуточной, превосходно обученной и отлично вооруженной.

Сергей Грибов принял старшего помощника генпрокурора, полулежа на кровати с приподнятой головной и завтракая персиково-абрикосовым йогуртом. Любимую жареную картошку Грибов, по слабости отвыкшего от твердой пищи желудка, пока употреблять не мог, от стандартной больничной серой несоленой размазни его тошнило, и Сергей Геннадьевич забивал проснувшийся аппетит творожком и йогуртами, которые, по его приказу, закупались в магазине «Дикси», что напротив входа в МОНИКИ, целыми упаковками. Поглощенный процессом еды, окруженный персиково-абрикосовым ароматом, исполнительный директор «Подмосковья-агро» не производил впечатление такого уж обреченного страдальца, вопреки бледности и толстому слою бинтов на голове. Повязка придавала ему вид карикатурного немецкого солдата эпохи Первой мировой войны, только не в железной каске, а в марлевой.

— Как вы себя чувствуете, Сергей Геннадьевич? — учтиво осведомился Турецкий, присаживаясь на пододвинутый к самой кровати больничный стул.

— Чучше, — благосклонно отозвался Сергей Геннадьевич. — То есть чуть лучше. Все понимаю и могу все говорить, только гагада… то есть иногда заваригариваюсь… то есть заговариваюсь.

Смущенный его заковыристой манерой изъясняться, Турецкий подумал, что из этой беседы получится мало толку. Но отступать было некуда: чем скорее Грибов даст показания, тем больше возможностей изобличить преступников, а значит, больше шансов, что и новые преступления будут предотвращены.

— Не беспокойтесь, — как бы расслышал его колебания Грибов, — если что-то будет непонятно, я предварю… то есть повторю. Моему здоровью не станет от этого хуже. Моему здоровью станет лучше, если я дам показания против Кукулова.

— Против кого? — Александр Борисович прекрасно понял, какую фамилию пытался произнести Грибов, и добивался только, чтобы он произнес ее правильно и самостоятельно. В противном случае, если Турецкий подскажет ее Грибову, это может быть расценено как давление на пострадавшего.

Только этого такому опытному следователю, как он, и не хватало!

— Против Акуку… против Акулова, хозяина компании «Русский земельный фонд». Его и его прохвостней. — Новосозданное поврежденным грибовским мозгом словечко, совмещающее «прохвоста» и «прихвостня», по-своему понравилось Турецкому. — Я более чем удостоверен… уверен, что по их милости угодил на эту больничную кукукойку…

Грибов почуял неладное, еще когда от Ганичевой потребовали его увольнения, аргументируя тем, что он выливает слишком много грязи на достойных людей. Однако это требование не слишком смутило Сергея Геннадьевича, скорее послужило поводом для игры в благородного борца с преступностью. Он был уверен, что из этой сложной ситуации ему удастся выкрутиться. Уверенность несколько поколебалась, когда в его офис заявились четверо парней. Их лица источали несгибаемое чувство своей правоты, а здоровенные ручищи шевелились, как бы в поисках универсального огнестрельного разрешителя конфликтов. «А это еще кто? Куда смотрит охрана?» — чуть не завопил Сергей Геннадьевич, но вовремя прикусил язык. Он все понял: охрана тоже смотрела на эти руки, причем, надо полагать, универсальный огнестрельный разрешитель конфликтов тогда находился на виду… Охрана состоит не из рыцарей без страха и упрека. И не из самоубийц.

«Грибов — ты?» — прямо перешел к делу один из этой четверки. По лицу его нельзя было понять, действительно ли он из них самый главный. Остальные, по крайней мере, никаких почестей ему не оказывали.

«Что-то не припоминаю, когда это я на брудершафт с вами пил», — без вызова, но и без робости ответил Сергей Геннадьевич.

«Ага, поборзеть охота, — кивнул другой амбал, как будто предусматривал именно такую реакцию. — Ну, поборзей с нами, поборзей. Мы люди маленькие. Вот только с большими людьми борзеть не советую. Не любят они шуток».

«По-прежнему не понимаю, чему обязан вашему визиту?» — продолжал храбриться исполнительный директор.

«Все ты понимаешь. Вот ведь шустрик какой: на самого Андрей Васильича взбух, сукоедина. Не понимаешь ты, что для него ты — кто? Тьфу. Муха. Которая летала где ни попадя, на говно всякое садилась, а теперь прилетела людям пищу пачкать. — В слове „людям“ он ставил ударение на второй слог, и это не казалось безграмотностью: скорее, дополнительным издевательством. — Жужжит тут еще… Пожужжи, брат, пожужжи. Недолго тебе жужжаться будет. Надоест твое жужжание, Андрей Васильевич возьмет тапок и размажет твои кишочки по потолку. Только тебя и видели. Все понял или повторить?»

Грибов, совершенно белый (краем глаза поймал свое отражение в настенном зеркале), не нашелся с ответом: только стоял и помахивал рукой, будто собираясь таким невинным способом прогнать непрошеных визитеров. На пороге возникла охрана, делая зверские лица, с оружием наперевес — спохватились! Вторжение охраны не могло изменить смысла происшедшего: четверо акуловских головорезов (Грибов не мог не понять, кто из всех проживающих в России Андреев Васильевичей был заинтересован в столь эффектном наезде на него) торжественно, не спеша, удалились с таким видом, будто поле боя осталось за ними. Черт возьми, так оно и получилось…

«Сергей Геннадьевич, вам плохо? „Скорую“ вызвать?» — заботливо спросил охранник.

Не в силах распекать своих запоздалых помощников, Грибов яростно замотал головой.

«А милицию?» — тоном ниже вопросил охранник.

От милиции Сергей Геннадьевич тоже отказался. Почему? Для Турецкого он приготовил простенькое объяснение: не верил, что Акулов осуществит угрозу. В значительной степени так оно и было. Однако, помимо этого, очевидного, присутствовало и скрытое соображение: исполнительный директор, как никто другой, отдавал себе отчет, что у «Подмосковья-агро» тоже рыльце в пушку… Хотя, наверное, и не настолько, как у «Русского земельного фонда», собравшего таких деятелей — пробы негде ставить. Ну да что толку выяснять! Главное, раненый Грибов прямо сказал, кого он винит в покушении.

Территорию старинной больницы на улице Щепкина Александр Борисович Турецкий покидал в отличнейшем расположении духа. Показания Сергея Грибова станут весомым аргументом в борьбе против «нового латифундиста» Акулова!

На самом деле Турецкому не дано было знать, что грибовские показания не будут использованы таким образом, какой он для них предназначал. События, стремительно развивавшиеся на территории колхоза «Заветы Ильича» и дома отдыха «Отрадное», лишали их всякого смысла.

РИЧАРД СМИТ. ПУТЕШЕСТВИЕ В ПОИСКАХ СПРАВЕДЛИВОСТИ

Джоныч переживал не лучшие сутки в своей жизни. Откровенно говоря, таких суматошных суток у него еще не было. Может быть, отдаленно с ними мог сравниться период переезда из Англии в Россию, когда Ричард и Кейт буквально сбились с ног. Но тогда суетливые хлопоты были растянуты во времени, а здесь концентрировались на узком пространстве двадцати четырех часов, лишая здравого рассудка. И еще немаловажное осложнение: во время переезда, по крайней мере, он знал, что его никто не собирается убивать. А сейчас, в сложившейся вокруг подмосковных земель ситуации, это было более чем вероятно.

Доверяя другу Ивану, Джоныч не стал возлагать надежд по восстановлению законности на старлея Гаманюка. Элементарная логика подсказывала, что если на вверенной ему территории творятся такие вопиющие нарушения, а он и в ус не дует, старший лейтенант либо безнадежный тупица, либо — как и доказывал Бойцов — куплен с потрохами. И в том и в другом случае связываться с ним не стоило. Честных милиционеров следовало искать в другом месте. В Москве.

Одержимый чисто русской жаждой справедливости, англичанин выражал готовность дойти, если надо, и до Кремля. Мудрая Кейт остановила его: незачем так высоко забираться, если не пройдены более низкие этапы того же звена. В структуре правоохранительных органов они разбирались слабо, поэтому пришлось лезть в компьютер, подключенный к Интернету. В поисках информации им оказали существенное содействие дети, которые и в Интернете, и в русском языке, и в русской действительности чувствовали себя как рыбы в воде. Маленькая Соня и та, не желая остаться в стороне, лезла помогать, делала ошибки и постоянно смеялась. Она, конечно, жалела Прохора, попавшего в плен к бандитам, но дети Смитов, за исключением относительно взрослого Ника, находились в таком возрасте, когда радости еще преобладают над горестями. Дети не хотят верить самому худшему, и, быть может, в этом они правы… А взрослые, испорченные своим неблагоприятным взрослым опытом, были сухи и деловиты. Сухо и деловито они выяснили, что для их целей Московская областная прокуратура подходит больше всего. Ко всему прочему, она расположена на Пушкинской площади, которую в Москве даже подмосковному англичанину отыскать нетрудно.

Ричард Смит дождался, пока свежевыползший из принтера листок с адресом Мособлпрокуратуры высохнет, сложил его вчетверо и спрятал в карман. Принялся одеваться.

— Ты куда? — как полагается заботливой супруге, встревожилась Кейт. — Посмотри, вот-вот стемнеет. Пока ты доберешься до Москвы, в Московской областной прокуратуре не останется ни одного служащего, потому что у них кончится рабочий день.

— На этот случай есть дежурные, — пропыхтел Ричард, влезая в зимние, подбитые мехом сапоги, редко надеваемые и оттого кажущиеся тесноватыми. — Мы не имеем права ждать: ребенок Ивана может погибнуть. А если бандиты окажутся безнаказанными, они доберутся и до других детей.

Кейт больше не спорила. Когда мужчина принимает мужские решения, умная женщина не должна ему возражать. Поэтому Кейт через силу улыбнулась. Пусть даже настроение у них обоих было совсем не веселое… Ричард улыбнулся в ответ, прежде чем повернуться и выйти. Кейт, оцепенев, вбирала его глазами — невысокого, кудрявого, отягощенного зимней одеждой — так, словно не чаяла дождаться; продолжала видеть, точно на стремительно выцветающей черно-белой фотографии, и после того, как за Ричардом закрылась дверь. Проскрипели, простучали шаги по половицам, заскрипел снег у крыльца — отец семейства покидал свой дом. Его не провожали: отец семейства рекомендовал до его возвращения из дому не высовываться, а любое его слово теперь приобретало характер приказа.

— Кейт! — донеслось из-за забора. Жена подбежала к окну.

— Кейт! Ружье! Если что, стрелять! — во всеуслышание напомнил Смит.

Кейт отчаянно закивала из-за пасмурного зимнего оконного стекла. Став фермером, Ричард Смит получил разрешение на огнестрельное оружие, и хотя ружье до сих пор ни разу не использовалось для обороны, однако регулярно смазывалось и содержалось в боеготовности. Кейт понимала, что муж не случайно напомнил ей о ружье по-русски: чтобы окружающие слышали — семья Смит не беззащитна. Кейт снова улыбнулась, на этот раз с горечью: что такое их легкомысленное старомодное ружье против пистолетов и автоматов, которыми вооружены акуловские негодяи? Но если пробьет решительный час, она готова отстреливаться. Голыми руками ее с детьми не возьмут.

— Мама, ну, мама! — теребила ее дочь Маша, которую никогда не называли Мэри — такая она была типичная русская деревенская Маша, рыжая, румяная и бойкая. — А зачем ружье? Мы будем по бандитам стрелять, да? А когда?

— Заглохни, чучело болтливое, — авторитетно высказался в Машин адрес старший брат. — Никто стрелять не собирается. Где ты бандитов видишь? А ружье — на всякий случай.

И все же явление ружья, которое Кейт посчитала нужным держать под рукой, детей впечатлило. Они почувствовали себя так, будто угодили в приключенческий фильм, где все очень опасно, но и здорово, где гибнут все, кроме главных героев, а значит, можно особенно не переживать. Похоже, им даже хотелось попасть в какую-то опасную ситуацию, чтобы благополучно выкарабкаться оттуда. И, может быть, пострелять, — не прочитав Чехова, они знали, что, если ружье висит на сцене, оно обязано выстрелить.

Кейт ничуть не волновало ружье, с которым она умела обращаться и, случись что, не промахнулась бы. Ее больше заботила участь мужа. К тому, что Ричард вернется в Горки Ленинские уже за полночь, она была готова. Но к тому, что он вообще не приедет, подготовиться не смогла. Детей уложила строго в девять (правда, еще не меньше часа они шептались и ворочались), а сама в волнении не могла сомкнуть глаз часов до трех ночи. То ей мерещилось, что Ричарда убили вблизи колхоза, как ту заезжую женщину-адвоката, и надо срочно идти отыскивать его труп (а вдруг он еще жив и его можно спасти?); то она думала, что в Москве люди Акулова могли его подловить, подстроить ему какой-нибудь подлый трюк, ловушку… А временами освежала прохладной водой обнадеживающая мысль, что ничего страшного не случилось, Ричард благополучно добрался до областной прокуратуры и сейчас дает показания сотрудникам правоохранительных органов, которые не спят ни днем ни ночью.

Жизнь, как всегда, оказалась причудливее всех предположений. Одно из них, по крайней мере, не совпало с действительностью: Ричард Смит выбрался из Горок Ленинских благополучно, никто не покушался на его убийство. А вот две другие версии относительно того, что с ним происходило в Москве, перемешались в самых невероятных пропорциях…

Март в России — зимний месяц. Об этом рассуждал сам с собой Ричард Смит на протяжении всего пути от Горок Ленинских до Москвы. Путь оказался на удивление однообразным: пока едешь, взгляд не встречает ничего, кроме снежных заносов, переплескивающихся на шоссе, а пока идешь, ноги то вязнут, то скользят. Полноценная весна начинается в апреле, а сейчас все еще властвует непомерно растянутая зима… В размышлениях, нужно ли еще и русский ноябрь относить к зимним месяцам, Ричард не заметил, как въехал в столицу государства Российского. Несмотря на то что наведывался он сюда часто — и по делам, и ради крупных покупок, и в музеи с детьми, — Москва каждый раз его чем-нибудь да удивляла. То приятно, то неприятно. В прошлый раз удивление Ричарда Смита вызвала толпа пассажиров электричек, злобно атакующих турникеты, которые почему-то не хотели выпускать их с платформ… Ричард вздохнул и понадеялся, что на этот раз удивление будет приятным. Должны ведь они как-то чередоваться!

Вокзал сквозь завесу морозной пыльцы, точно сквозь слезы, лучился отражавшимися в рельсах фонарями, как голубоватыми, так и отсвечивающими в желтизну. Небо над Москвой было уже черным, ночным, как и предвещала Кейт, но время выдалось совсем не позднее. Повсюду кипела жизнь: из киосков доносилась страстная сербско-цыганская плясовая музыка, украшенная монотонными вокализами на турецкий лад, пахло шашлыками, чудом избежавшими внимания санитарной инспекции. Поглощаемый чревом метро вместе с другими прибывшими, Ричард сообразил, что, пожалуй, в Мособлпрокуратуре (варварское слово, выговорить которое он затруднялся даже мысленно) не у всех кончился рабочий день, и при старании он успеет переговорить… может быть, с самим областным прокурором! Это соображение побудило его поэнергичнее зашевелиться, ввинчиваясь в затор толпы перед эскалатором. Кто-то взвизгнул, кто-то пробурчал что-то недовольное, но в целом толпа не была настроена против Ричарда, и Ричарду удалось пробиться на эскалатор в числе первых. На достигнутом он не остановился, а пошел быстрым шагом по движущимся ступенькам вниз. Ричард спешил. От того, чтобы бежать по эскалатору, его удерживало лишь непобедимое английское законопослушание.

В головном вагоне поезда, идущего в нужную сторону, оказалось почти пусто: весь народ сгрудился в средних вагонах. А здесь, в первом, ехали только Ричард, стайка девчонок, так расписанных косметикой, словно они были индейцами и только что вышли на тропу войны, пожилые супруги в почти одинаковых серых пальто и с одинаковыми тростями, гражданин лет пятидесяти в желтой фасонной дубленке и коричневой шляпе. А еще — худой высокий парень, одетый в черное, с непокрытой, несмотря на мороз, головой. А еще — в вагоне ехал портфель. Ехал отдельно, на крайнем сиденье, с таким начальственным видом, будто сам себе владелец. Никакого другого владельца, по крайней мере, вокруг не отмечалось. Портфель был с виду дорогой, из необыкновенной кожи, светло-желтой, украшенной благородным узором, и бока его оттопыривались так приманчиво, словно с трудом сдерживали напор просящихся наружу богатств.

Ричард обратил внимание на портфель не сразу, будучи погружен в раздумья, с чего начать при разговоре в Мособлпрокуратуре. А вот гражданин в дубленке моментально засек его (портфель, а не Ричарда) опытным глазом. Такая вещь — и без присмотра! Нет, гражданин не накинулся на портфель хищным коршуном. Он постепенно, как бы вследствие вагонной качки, но гораздо быстрей, продвигался к сиденью, оккупированному вожделенным предметом. Когда расстояние сократилось до минимума, носитель шляпы и дубленки постарался изобразить мнимо невинный вид: дескать, портфельчик-то мой, товарищи драгоценные, вот только я, когда входил в вагон, забросил его подальше, для тренировки меткости, зато теперь-то мы объединимся с портфелюгой моим дорогим… И когда игра, казалось бы, удалась, когда осталось протянуть руку и взять, на весь вагон разнесся голос Ричарда:

— Нельзя!

Гражданин в шляпе и дубленке подскочил таким образом, который нельзя было объяснить резким торможением поезда при остановке, тем более что остановки никакой пока не было. От мнимой невинности не осталось и следа: на лице под закругленными полями шляпы отразилось, что человек отлично понял, к кому это «нельзя» относится, и отлично знает, что его чуть было не совершенный поступок полностью подпадает под категорию «нельзя».

— Нельзя трогать чужой предметы, — как можно убедительнее произнес Ричард. — Это может быть террористический портфель… террористический акт. Трогал — взрыв! Надо звать милиция.

Кстати подоспела и остановка. На станции вошло несколько человек, но все они, вместе с уже присутствовавшими, компактно сжались, оставив вокруг Ричарда, гражданина в дубленке и портфеля свободное пространство — заколдованный круг. Внутри круга развивался диалог на повышенных тонах. Гражданин в дубленке возмущался тем, что его приняли за вора, чем злостно извратили его благие намерения, но при этом почему-то удерживал Ричарда, порывающегося нажать кнопку связи на стене. Ричард был меньше ростом и худее, однако сельскохозяйственный труд развил его мускулы, поэтому в борьбе он одержал победу, и мужской голос из отверстия рядом с кнопкой хрипловато спросил, что стряслось…

«Я не мог поступить иначе», — утешал себя Ричард в два часа ночи, сидя за решеткой в «обезьяннике» одного из московских отделений милиции и дыша воздухом, к которому старался не принюхиваться. Потому что больше утешить себя было нечем.

Трюк его завершился успешно: водитель электропоезда связался с милицией, и на следующей станции портфель и спорящих поджидал милицейский наряд. Вот только, против ожидания, блюстители порядка заинтересовались не только портфелем, но и личностью странного типа с нездешним (и непохоже, чтоб кавказским) акцентом. Гражданин в дубленке, уяснив, что поживиться ему не придется, успел улетучиться, а Ричарду пришлось отдуваться одному. Его пригласили пройти в отделение и написать объяснительную: как, когда и при каких обстоятельствах он нашел портфель. Англичанин попытался объяснить, что у него важные дела в Московской областной прокуратуре (и надо отдать ему должное, он воспроизвел это тяжеловесное словосочетание во всей первоначальной красе), поэтому он не может терять время на такие житейские мелочи. Однако если милиция делает предложение, то от этого предложения, как в старом фильме про мафию, невозможно отказаться…

Нуда, Ричард согласен признать: он вспылил. Но зачем же расценивать это как нападение на сотрудников милиции? Он ни на кого не нападал, никого не бил. Нападение на полицейского — очень серьезное преступление во всех странах, это ему известно. Однако если он виноват, то готов понести любое наказание. Только почему из-за этого должен страдать друг Иван и его похищенный ребенок?

Обо всем этом далеко за полночь изливал душу Ричард, адресуясь к своему единственному соседу по «обезьяннику». Сосед был немолодой, осанистый, сидел на корточках, прижавшись спиной к стене, и с важным видом курил. Если бы не поза, излюбленная у бывших зэков, его можно было бы принять за отставного военного.

— Я показал им паспорт, — возмущался Ричард. — Я сказал, что я английское русский…

— Вот это — твое несчастье, дорогуша, — фатовато зажав сигарету между средним и указательным пальцами, изрек сосед. — Был бы ты русским, может, давно отпустили бы. А раз ты не наш человек, они ждут с тебя выкупа. Причем в валюте.

Не обидевшийся на «дорогушу» Ричард темпераментно развел руками. Умелое ведение хозяйства делало его человеком далеко не бедным, но он из принципа не желал платить деньги в такой ситуации. Дача взятки должностному лицу тоже преступление! И нет у него с собой таких денег! Почти нисколько нет, разве что на билет из Москвы…

— А дома? — уточнил сосед.

Ричард проткнул его настороженным взглядом: уж не подсадили ли к нему этого подозрительного человека нарочно, чтобы вынудить к противоправным действиям? И подчеркнуто вежливо и четко, стараясь не путаться в русской грамматике, сказал, что дома, конечно, деньги есть. Но он не может связаться с женой из-за того, что в мобильном телефоне сел аккумулятор. А жена, наверное, волнуется. Думает, наверное, что его убили. Эти бандиты, до того, как похитить ребенка, убили одного человека — женщину, и может быть, не только ее…

— А что ж там у вас такое творится? — спросил сосед как ни в чем не бывало. — Из-за чего кровянку пускают?

Ричард снова послал в его сторону убойный энергетический заряд своей настороженности, но соседу было хоть бы хны. Он спрашивал искренне, потому что собеседник его заинтересовал. И Ричард, не скрывая (не все ли равно?), выложил все, как было. Начиная с того, насколько взлетели в цене земли под Москвой. В устах Ричарда, будучи сдобрены его акцентом и своеобразной грамматикой, злоключения тружеников колхоза «Заветы Ильича» преображались в древний эпос, в кусок истории, повествующей о далеких кровавых временах. Сосед сочувственно кивал и смолил сигарету за сигаретой. Курил, надо отметить, тщательно, докуривая до самого фильтра, будто по старой экономной привычке — еще одной, кроме сидения на корточках.

— И мальца, говоришь, поймали? Ну, беспредел… Мы в наше время такого не творили, стыд как-никак был у нас… Погоди-ка, мне позвонить надо кой-куда. А ты ложись давай, покемарь маленько. Спи то есть, говорю. Утро вечера мудренее. До утра никуда отсюда не денемся.

О чем и с кем разговаривал сосед, этого Ричард не уловил. Последовав мудрому совету, он протянулся на лавке, прикрепленной к стене, крашенной в официальный синий цвет, и накрыл лицо шапкой. Дышать сквозь шапочный мех было трудновато, но спать при свете еще трудней, а так, по крайней мере, ему удалось задремать. Засыпая, Ричард успел подумать о том, что, если бы даже батарейка не села, он вряд ли стал бы сообщать Кейт по телефону, что он попал в милицию. А затем вырубился так прочно, как будто дома, после тяжелого дня летней страды. Из плена сновидения, в котором на ботве картофеля вдруг вырос чеснок, и они с Кейт обсуждали этот биологический феномен, Ричарда вырвало трясение за плечо. Трясли не грубо, но настойчиво.

— Вставай, Ричард. — Это был его вчерашний сосед, а возле него человек примерно в его же возрасте, к которому милиционеры обращались вежливо, даже почтительно. — Пошли. Выпускают нас. Я вчера и за тебя замолвил словечко.

Ричард, по-прежнему сонный, ничего не ответил и только пошел, куда вели, осовело прижимая шапку к животу. Холодный воздух раннего мартовского утра вернул ему истинное соотношение вещей: он понял, что его выпускают на свободу благодаря высокопоставленному другу его вчерашнего собрата по несчастью. Со сна сильнее, чем обычно, путаясь в русских словах, Ричард принялся благодарить. Вчерашний сосед перебил его:

— Чего там «спасибо», разве у меня совсем совесть кончилась? Ты, главное, в прокуратуру иди, как собрался. Накажи этих беспредельщиков. От их вони в России уже продыху не стало.

Ричард неожиданно рассмеялся. Это не была истерика: ему на самом деле стало весело. Это равнялось дзен-буддийскому просветлению: до него вдруг дошло, что он является полноценным жителем удивительного, парадоксального мира, где преступники способны содействовать торжеству закона, а служители закона — выступать на стороне преступности. В сущности, такого рода озарение могло отвратить его от похода в Московскую областную прокуратуру. Однако в основах своей английской души Ричард Смит остался законопослушным гражданином. И теперь он уже обязан был дойти туда, куда стремился со вчерашнего дня.

В результате происшедшего Мособлпрокуратура могла показаться Ричарду заколдованным местом, эдаким кафкианским Замком, который маячит вдали, но добраться до него невозможно. Но фермер Смит не читал романы Кафки, даже по-английски. Поэтому он безо всяких дурных мыслей спустился в ближайшее метро, по-утреннему переполненное народом, и примерно за полчаса, на этот раз без происшествий, доехал до станции «Пушкинская».

А дальше, словно компенсируя вчерашнюю неудачу, на Ричарда Смита начало сыпаться сплошное везенье. Оно материализовалось в облике старшего следователя Дмитрия Власова, который за неимением машины прибывал на работу на метро. Его бритую голову трудно было не заметить и не узнать, даже в утренней толпе. Пользуясь знакомством, Ричард подбежал к следователю и, запамятовав его имя и как к нему обращаться, предпочел по-детски попасться ему на глаза. Тактика сработала. «Смит? — Оказалось, что Власов-то Ричарда отлично помнил. — Вы ко мне? По делу об убийстве Елизаветы Каревой?» Ричард пафосно сказал, что он по делу о другом убийстве, которое надо предотвратить. Власов был следователем молодым, старательным, не успел проникнуться профессиональным бесчувствием, которое, увы, кое-кого настигает. К тому же ему явно небезразличны были события, происходящие вокруг земель колхоза «Заветы Ильича». И, если на закуску, он знал еще одного человека, которого волнуют эти события…

Власов немедленно связался с Турецким. А дальше все покатилось как по маслу.

Когда время перевалило за одиннадцать часов следующего утра, Кейт перестала надеяться когда-либо еще увидеть Ричарда — даже в гробу. Его тело могли бросить в реку, затолкать его под лед; могли закопать в снег, так что, когда все растает, Кейт не сумеет узнать в изуродованном, полуразложившемся трупе человека, который был для нее лучшим мужчиной во всем мире, лучшим отцом ее детей…

Дети особенно беспокоили Кейт: как повернется у нее язык сказать им, что папа умер, к тому же насильственной смертью? Ник, Маша и Соня сидели угрюмые, притихшие, временами пытались читать или играть, но быстро оставляли свои никчемные сейчас занятия, будто единственным достойным занятием стало ожидание, будто от того, насколько усердно они ждут, зависит возвращение отца. Кажется, они больше не расценивали происходящее как фрагмент приключенческого фильма. Если что-то случается с папой или мамой — это всегда всерьез.

Чтобы лишний раз не травмировать детей, Кейт удерживала себя от того, чтобы подбегать к окну на каждый посторонний звук, который казался ей свидетельством приближения мужа. Скрип снега, который заставляла оседать начавшаяся с утра оттепель, шорох приземлившейся на ветку сороки, перезвон оплывающих каплями сосулек — все это она игнорировала. Однако звук подъехавшей к дому машины игнорировать так просто было нельзя, хотя бы потому, что невозможно было подъехать к дому, не отперев железные ворота, а ключ от ворот имелся только у Кейт и у Ричарда. И все-таки Кейт промедлила, силой воли задавливая в себе позыв посмотреть, что это за машина и какое она имеет отношение к ее бесследно (как она успела себя уверить) пропавшему супругу. Ее опередили Маша и Соня, которые подскочили, сшибая все на своем пути, и завопили: «Папа! Там папа!» Через оконное стекло Кейт увидела мужа, выходившего из незнакомого черного автомобиля в сопровождении двух неизвестных — высоких, крепкого телосложения… Ну вот, старенькое ружье и дождалось своего звездного часа! Схватив его наперевес, Кейт перепрыгнула из тапочек в валенки и, как была, в домашнем, не накинув даже шубы, полетела спасать Ричарда. По пути Кейт схватила с вешалки телогрейку, которую надевал муж для домашних работ: бедный, ему, должно быть, холодно! Возле крыльца она поскользнулась на образованной оттепелью наледи, но это ее не остановило.

Ричард победно улыбался, махал рукой:

— Ит\'с о\'кей, ит\'с о\'кей! Все путем! Это не бандиты, это прокуратура! Спасать Ивана и ребенока!

В том, что «все путем», Кейт убедила не столько улыбка на лице Ричарда (ее муж всегда отличался доверчивостью, иногда — неадекватной ситуации), сколько мелькавшая на заднем плане бритая голова следователя, который неоднократно беседовал с обитателями Горок Ленинских по поводу убийства женщины-адвоката. Поэтому Кейт, вместо того чтобы стрелять, охотно отдала Ричарду огнестрельное оружие. Ей, кроме того, хотелось прибавить пару ласковых этому благородному спасателю чужих детей, который заставил собственную семью на протяжении полусуток сходить с ума от беспокойства. Но, взглянув в его сияющее лицо, Кейт не захотела устраивать скандал.

Это лишний раз доказывало, что фермеру Смиту повезло с супругой.

АНДРЕЙ АКУЛОВ — ИВАН БОЙЦОВ. ПОЕДИНОК

Серая громада «Отрадного» располагалась в местах, которые поздней весной, золотой осенью и, конечно, летом пленяли своей живописностью. Но в основной для сельской России морозно-грязноватый сезон оно сливалось с пейзажем — на сером, хотя и не тающем, снегу, под казенным одеялом серых небес. Торчащие там и сям строительные конструкции отнюдь не превращали «Отрадное» в отраду для взора. Дом отдыха, по словам старожилов, в конце восьмидесятых ремонтировали, потом консервировали, потом снова ремонтировали, потом он, помнится, горел вследствие каких-то дефектов электропроводки, был крупный шум, и над пожарищем металась стая ворон. После пожара окончательно все разладилось, и пугающие своей неустроенностью корпуса превратились в подобие местного замка с привидениями, с той разницей, что желающих посетить его с экскурсией не находилось. В брежневскую эпоху «Отрадное» считалось респектабельным местом: сюда приезжали на отдых заслуженные пожилые актеры и военные, вспоминающие молодость, а также партчиновники и их жены, пытающиеся урвать клочки своей молодости, пока она окончательно их не покинула, перетекши в полную унизительных болезней старость. В наши дни здесь избегала тусоваться даже деревенская шпана.

Только с прибытием Андрея Акулова и его доверенных лиц кое-что изменилось. Нельзя сказать, что «Отрадное» получило новую жизнь, но, по крайней мере, оно смогло оправдать свой мертвенный вид. От бандитского логова и не требуется, чтобы оно выглядело королевскими покоями.

Проведя небольшую рекогносцировку, Андрей Акулов выбрал для переговоров с председателем колхоза «Заветы Ильича» спортивный зал. Пожалуй, он был прав: в огромном плоском пространстве с забетонированным полом и застекленными, несмотря на все невзгоды, огромными окнами держать противника под контролем было удобнее всего. Если Бойцов надумает приводить своих крестьян, пусть приводит: стоит им проявить враждебные намерения, шевельнуться не в ту сторону или хоть не так пернуть, — уложат их всех, как телят. Так что пусть лучше не рыпаются. Акулов, хоть злые языки и зовут его Акулой, не хочет лишней крови: он совсем не кровожадный разбойник Бармалей. Он всего-навсего привык добиваться поставленной цели. Отдадите ему то, что ему нужно, и он оставит вас в покое, вот и все. Не отдадите — пеняйте на себя. Все просто. Он вообще-то человек простой, если кто понимает. В том, что Бойцов придет в назначенное время и в назначенное место сам, ножками, неся в отдельной папочке фондовые документы, у Акулова сомнений не было. Он считал, что председателя уже купил. Одни люди покупаются на одно, другие — на другое. Бойцов относился к той редкой сейчас головоломной породе, которая на деньги не покупается. Но жизнь любимого человека — такая универсальная валюта, на которую можно купить каждого. Приходится только правильно выбирать объект, чтобы не ошибиться, потому что далеко не все близкие родственники при этом являются любимыми людьми. На памяти Акулова всякое бывало! Один, например, палец о палец не ударил ради жены, зато обмирал по старушке матери; у другого была ситуация противоположная — жену обожал, зато если с вечно живой мамашей расправятся бандиты, был бы только рад; у третьего уязвимое место — дедушка, у четвертого — четырнадцатилетняя девочка-любовница… Акулов достаточно наблюдал за Бойцовым (и лично, и через своих подчиненных), чтобы убедиться: его уязвимое место — сын. Младший. Может, он и старших так же любит, но их так просто не достанешь. А пацан — вот он, бегает как ни в чем не бывало, никого не опасается, людям верит, дурачок эдакий. Тут-то мы его и хвать!

Заприметив из окна на дороге, ведущей к «Заветам Ильича», высокую худую фигуру Бойцова, Акулов расслабился. Нельзя сказать, что он испытал торжество: это было бы слишком сильное чувство для такого заурядного случая. Торжествовать можно, когда одержишь победу над равным по силе соперником, изворотливым и хищным. А тут кто, скажите на милость? — какой-то лох из мужиков. Акулов знал, что он прибежит, он и прибежал. За сыном. Один, без своих крестьян, правильно, Акулов так и рассчитывал. Тем проще.

Трое телохранителей Акулы, вооруженные автоматами Калашникова, во имя исполнения формальностей охлопали Бойцова по бокам снизу доверху, но чрезмерно себя проверкой не утруждали. Чего им бояться? Их, вместе с хозяином, пятеро — пятеро вооруженных до зубов гангстеров. А он, высокий, худосочный, с лицом аскета, один. Когда они открыли его портфель, то ничего, кроме лезущих из папки документов, не увидели.

— Уберите лапы, — предупредил Бойцов. — Это не вам, а вашему хозяину.

Трое амбалов лениво отодвинулись от портфеля: получать вздрючку от Акулы не хотелось никому. Иван Андреевич обратил внимание на то, что в дальнем конце гигантского, увеличенного еще и отсутствием спортивных снарядов, голого зала неподвижно стоят двое: один постарше, другой помоложе. Оба они были чем-то похожи: черноволосые и темноглазые, несуетливые, в отличие от тех троих, но в их неподвижности угадывалась опасность. Она была сродни неподвижности кобры, которая практически незаметна, когда дремлет меж камней, но, недреманным взором подметив движение добычи, оживет и бросится, совершив смертельный выпад. Кто же из них Акулов? Иван Андреевич поставил на того, который был старше.

— Это ты Акулов? — обратился к нему Бойцов, приблизившись на такое расстояние, с которого бандит мог разглядеть содержимое его портфеля.

— Давненько мне никто не «тыкал», — со снисходительной ленцой сытого льва отозвался тот, кто постарше. — Но угадал ты, бедолага, правильно: Акулов — это я. И я сегодня добрый. Но если окажется, что фондовых документов ты не принес, а явился с голыми руками на жалость давить, своего щенка выпрашивать, тогда — уж не прогневайся — буду злой. Ну так как?

— Принес, — ответил Иван Андреевич, стараясь, чтобы каждое слово звучало со стыдом и натугой, словно ему приходилось выталкивать их из себя. — Все принес, что ты хотел. Только не трогай ни меня, ни сына, очень тебя прошу. Сдаюсь на милость победителя.

Иван Андреевич уловил, что второй черноволосый, являвшийся, очевидно, личным телохранителем Акулова, недоверчиво вслушивался в его слова, и подумал, что, наверное, переборщил с демонстрацией своего унижения. Но Акулов ничего не заметил: должно быть, изъявления раболепства были для него привычны. Бойцов невольно задумался о том, какое количество невинных людей надо было сломать и раздавить, чтобы привыкнуть к такому тону — униженному и страдальческому.

«Змея, — мысленно произнес Иван Андреевич, настраиваясь на то, что обязан был совершить и что совершить ему, постоянно перечитывавшему Толстого и Достоевского, было все-таки трудновато. — Ядовитая змея. Нет, меньше змеи: хищное насекомое. Сколопендра, многоножка в человеческом облике. Люди способны раскаяться, изменить свое поведение — насекомому это не дано. Оно будет ползти и ползти, кусать и кусать, пока на него не наступят… Если наступить, ничего страшного не произойдет: просто хрустнет хитиновый панцирь. Правда, в последнюю секунду жизни насекомое успеет выпустить смертельный яд… Ну так чего же еще ожидать от него?»

— Где документы? — услышал Иван Андреевич. Улыбнулся и ответил:

— Вот они.

Время на размышление кончилось. Все для себя решив, Иван Андреевич смело двинулся к латифундисту, открывая на ходу портфель с так необходимыми гражданину Акулову колхозными документами. Но вместо документов рука Бойцова вытащила завернутый в белое полотенце пистолет, и, пока телохранители не успели сообразить, что эта матерчатая штука способна представлять опасность, Бойцов, подойдя почти вплотную к Акулову, выстрелил в него в упор два раза. Успел выпустить и третий заряд, но третья пуля досталась стоявшему возле шефа телохранителю Мусаеву. Как верный пес, он постарался заслонить хозяина своим телом, но спасти его уже не смог. Не смог даже разделить его участь, потому что Мусаев был ранен, Акулов — убит.

Что пуля настигла его, Акулов понял сразу: с ним уже случалось такое, но ранения оказывались легкими, и после них он, как правило, быстро выздоравливал. Акулов привык считать себя неуязвимым. Пусть умирают и мучаются от ран другие, но не он, разве не так? Так было всегда, так должно было оставаться. Поэтому в первую долю секунды после того, как пуля пробила ему грудь, он не думал ни о пуле, ни о ранении, он думал только о том, как сейчас отдаст приказ изрешетить этого лоха, который посмел сопротивляться. Нет, измолоть его в мелкую капусту, и пусть только попробует скулить, так легко он не отделается! Но приказ Акулов не отдал, потому что у него вдруг не стало ни голоса, ни дыхания. Вместо них в груди поселилась огромнейшая, как ледяная глыба на полюсе, боль, от которой заискрилось в глазах. «И это все? — спросил Акулов кого-то неведомого. — И ничего больше не будет? Даже если я откажусь от документов?» Он вдруг понял, что не нужны ему были никакие документы и если бы даже сейчас Бойцов насильно совал их в руки, которых Акулов уже не чувствовал, от них пришлось бы отказаться, потому что на этих бумажках был напечатан смертный приговор Акулову, который он собственноручно сейчас подписал… Вот оно как обстоит на самом деле! А он и не знал! Если бы знал, поступал бы по-другому…

Тело Акулова еще корчилось на полу спортзала, но самого Акулова здесь уже не было. Он ушел, заставив лицевые мускулы сократиться так, чтобы получилась маска удивления… А может, сожаления. О чем — как знать?

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ — ИРИНА ТУРЕЦКАЯ. ПРИМИРЕНИЕ

«Я не сумасшедший!»

По дороге домой Александр Борисович едва не впечатался в бок шикарной «альфа-ромео», представляя, как он ворвется домой и с порога бросит это жене: «Я не сумасшедший! А все, что ты насчет меня вообразила, шизофрения и прочее, это полная ерунда. И книги твои — ерунда». И поскольку торжество над близким человеком слаще, чем над посторонним, он представлял, как смутится Ирина, когда он предъявит ей доказательства того, что за ним действительно следили, покажет ей фотографии агентов Акулова, именно таких, какими он их описал: блондинка с узлом волос на затылке и брюнет с тонкими усиками. Ирина наверняка побледнеет, начнет потирать лоб средним и указательным пальцами, как бы разглаживая морщинки, и поглядывать на него умоляюще. Но он будет суров. Он покажет ей раз и навсегда, как делать из мужа шизофреника. А что касается Надюшки, ноги этой инфекции в их доме не будет!

Подошла к концу прокурорская проверка, проведенная группой Турецкого. Его коллеги подготовили и обобщили значительный материал о преступлениях в земельной сфере страны, а Александр Борисович свел все факты, цифры и обобщения в значительный материал проверки. Шутка ли сказать: в первой половине года только в Московской области было выявлено свыше 500 нарушений, допущенных при предоставлении земельных участков. По результатам проверок прокурорами принесено более 10 тысяч протестов на незаконные правовые акты в земельной сфере, направлено в суды 3,5 тысячи заявлений о признании недействительными противоправных сделок с землей, возбуждено свыше 200 уголовных дел.

Том с дополнениями лег на стол генерального прокурора Кудрявцева. Представление было рассмотрено на заседании Коллегии Генеральной прокуратуры. Александр Турецкий, члены его группы, а также следователи прокуратур Москвы, Подмосковья и Санкт-Петербурга расследовали и раскрыли несколько особо опасных преступлений. В том числе дело об убийстве бывшего коллеги по следовательскому цеху Игоря Лейкина. Пожалуй, Саша Турецкий был доволен проделанной им работой — это было в его духе!

Однако особенное удовольствие принесло ему зрелище галлюцинаций во плоти… то есть людей, которых он под влиянием жены — теперь-то не стыдно признаться! — в какие-то сумасшедшие минуты считал плодом своего вышедшего из-под контроля воображения. Блондинку звали Евгения Фомина, брюнета — Заур Зейналов. Оба — артисты, малоудачливые, но способные — судя по тому, как они заморочили голову не кому-нибудь, а самому старшему помощнику генерального прокурора. Зейналов даже выступал в цирке со своим иллюзионным номером — смена одежды за считаные секунды; обучил этим фокусам и партнершу… Будучи задержанными, они вели себя по-разному: Фомина непрестанно лила слезы, стараясь давить на жалость, Зейналов по-мужски признавал поражение, но раскаяния не проявлял. Однако в своих показаниях они были единодушны. Оказалось, что когда Акулов узнал об интересе, проявленном старшим помощником генпрокурора к сварам олигархов вокруг колхоза «Заветы Ильича», то отправил этих двоих своих подручных — мелких сошек, годных только на подхват, — следить за ним. Намерение свести с ума в показаниях Зейналова и Фоминой не фигурировало, и Александр Борисович порадовался, что не высказал при них этого предположения: сводил он с ума, в сущности, сам себя — при участливой помощи Ирины. Просто-напросто Акулов велел Зейналову и Фоминой особенно не прятаться: пусть, мол, Турецкий видит, что за ним ведется слежка, пусть попридержит свою прыть…

Когда Турецкий обо всем этом узнал, ему стало радостно. А вот насколько радостно станет Ирине Генриховне?

Отдаляя миг торжества, не желая переносить объяснение в прихожую (это придало бы ему слишком необязательный, проходной характер), Александр Борисович открыл дверь своим ключом. Почему-то он вообразил, что застанет Ирину перед телевизором, за просмотром очередного шоу. Но в гостиной ее не было. Не было ее и в спальне. В полутьме коридора светилась только стеклянная дверь кухни. Туда и направился Турецкий, предусмотрительно захватив с собой фотографии.

«Я не сумасшедший!» — совсем было уж собрался объявить Александр Борисович, распахнув кухонную дверь. Но вместо этого застыл на пороге. Ирина Генриховна, милая, красивая и какая-то по-особенному умягченная, какой не была уже и не вспомнить сколько лет, примостилась на табуретке и, в нарушение всех хороших манер, каковых неукоснительно требовала от дочери и супруга, почем зря поедала соленые огурцы, вылавливая их прямо из банки своими изысканными музыкальными пальчиками. В прозрачном баночном рассоле плавали жесткие ветки укропа и дольки чеснока. И — словно эта банка была деталью машины времени — Саша мгновенно переместился на другую кухню, где его Ирка, такая же красивая, только гораздо моложе, с круглым выступающим животом, вот так же самозабвенно нарубывала такие же венгерские соленые огурчики. Вот только достать их во времена дефицита было значительно труднее…

— Ой, Сашенька, — улыбнулась Ирина. Рассол стекал у нее по пальцам, увлажнял губы и подбородок. — А меня почему-то вдруг так потянуло на солененькое. Как когда я Нинку носила…

«А ведь мы перестали предохраняться», — внезапно уяснил Турецкий. Фотографии выскользнули у него между пальцами и разлетелись по кухне. Вот ведь дураки, вбили себе в голову, что незачем в их возрасте, к тому же если у Ирины климакс… Ничего себе климакс! Дочь, того и гляди, через год-другой осчастливит родителей внуками, а они ей в ответ преподнесут братца или сестрицу. Вот, мол, нашли себе развлечение на старости лет!

«Ну и что же, что на старости лет?» — немедленно осадил он себя. Взять хотя бы этого председателя колхоза: мужик не первой молодости, а сынишка у него совсем клоп, второклассник. Зато любят один другого так, что приятно посмотреть. Может, в этом есть своя мудрость? Поздние дети, он слышал, получаются талантливыми. К тому же сейчас, когда Россия испытывает недостаток населения, рожать должны все, от мала до велика… то есть, пардон, от млада до стара. Вот и их сын… С чего он взял, что обязательно сын? Нет, хотелось бы, конечно, продолжателя рода, наследника фамилии. Но девочки, как ему известно на примере Нины, тоже существа занятные. В следующем столетии женщины, пожалуй, не отстанут от мужчин по части карьеры. Он и дочке будет рад…

Все эти непричесанные мысли пронеслись в голове Александра Борисовича за долю секунды и продолжали крутиться в ней, пока он, не позволяя Ирине нагнуться за фотографиями, прижал ее к себе, принялся целовать в щеки, в нос, в соленые губы, отдающие морем:

— Ирка, к черту наши разногласия! Я счастлив! В честь нашего семейного праздника и окончания дела подмосковных латифундистов приглашаю тебя в ресторан. Нет, к сожалению, вряд ли получится: спиртного тебе нельзя, а что за ресторан без спиртного? А хочешь, поедем прямо сейчас в кино? На что захочешь: на мелодраму, историческую драму, боевик, фильм ужасов… Нет, боевики и фильмы ужасов отменяются: тебе надо избегать волнений!

— Саша, ты что? — взвизгивала и хохотала Ирина, то вывертываясь из-под его поцелуев, то отвечая на них. — Ты что, вообразил, что я… что если снова соленые огурцы… Но этого не может бы-ыть!

— А ты проверься, проверься…

— А если я проверюсь и… ничего не окажется… ты не станешь на меня злиться?

— Привет тебе! Когда я на тебя злился?

— В последнее время — всегда.

— Правда? Торжественно обещаю исправиться и клянусь: каков бы ни был результат, злиться на тебя я не стану.

— Саша, а что это за люди? — Ирина все-таки подобрала с кафельного пола две-три фотографии и с недоумением разглядывала их.

— А, так, пустяки. — То, что горячило кровь по дороге домой, сейчас, в самом деле, казалось полной… нет, пустой глупостью… короче, пустяки и есть. — Это те, кто за мной следил. Понимаешь, я их на самом деле видел. Я не…

«Я не сумасшедший» — этой своей коронной фразы Александр Борисович завершить не успел: Ирина прервала ее, присосавшись — на сей раз по собственной инициативе — к его губам долгим поцелуем. Поцелуй был так горяч и томителен, что Саша ощутил даже некое телесное беспокойство.

— Я так и думала. — Глаза Ирины влажно сияли, губы, сохранившие прикосновение его губ, стали свеже-алыми. — Я очень-очень надеялась, что с тобой все в порядке. Я тоже так счастлива сегодня!

«Ну разве могла она не обрадоваться? — размягченно подумал Турецкий. — Любая женщина на ее месте обрадовалась бы. Ни одна не желает мужу шизофрении. Ни одна, кроме, должно быть, Надюшки… А, к черту Надюшку! К черту психологию! Начинаем новый этап нашей жизни».

И, подхватывая Ирину на руки (несмотря на свои годы и Иринины лишние килограммы, он не настолько ослаб, чтобы не отнести ее в их супружескую постель), Александр Борисович еще раз подумал о возможном ребенке, которому не повредит вливание мужских гормонов. Ребенок рисовался ему в виде Прошки Бойцова — такой же светленький, вихрастый, ангельски голубоглазый. И отдаленным фоном, где-то на периферии сознания встала сцена, завершившая войну вокруг колхоза «Заветы Ильича»…

ВМЕСТО ЭПИЛОГА. ИВАН БОЙЦОВ. ПОРАЖЕНИЕ, ПОХОЖЕЕ НА ПОБЕДУ

Увидев, как упал и коротко содрогнулся последней судорогой Акулов, выплеснув изо рта фонтанчик крови на серый пол спортзала, Иван Андреевич закрыл глаза. Смерти надо смотреть в лицо, он это знал теоретически, но практически — не выдержал. Поддался секундной слабости. Он был абсолютно уверен, что сейчас его изрешетят акуловские телохранители. Что ж, во всяком случае, он погибнет не зря. Одного жулика и убийцу он убрал, другие поостерегутся идти акуловским путем, зная, что здесь они нарвутся на сопротивление. Внутри теплилась надежда, что после его смерти бандиты отпустят Прохора: ведь они держали ребенка в заложниках, чтобы давить на отца. А если отец мертв, почему бы не отпустить мальчика подобру-поздорову? Но это так, в идеале: на самом деле эти отморозки способны замучить Прохора только для того, чтобы отомстить покойному Бойцову. А скорее всего, сын уже мертв. Впервые за эти лихорадочные дни Иван Андреевич подумал об этом без горечи. Мертв, ну, что же, все там будем… Пусть Прошенька подождет немного, его папа уже идет к нему. Скоро они снова окажутся вместе, папа погладит своего маленького по голове, они пойдут по широкой светлой дороге… Закрыв глаза, Иван Андреевич отчетливо видел эту дорогу: песчаную, без единого камешка, пролегающую меж ровных, поросших высокой травой, не тронутых человеческой деятельностью лугов. Жаль, что он не позаботился выяснить побольше о жизни после смерти, но теперь поздно, теперь он и сам все узнает, без посредников… Так что же телохранители не стреляют?

Стояла тишина. Такая тишина, что слышно было, как за окном под крышей оползают крупными весенними каплями сосульки. Даже раненый больше не стонал: должно быть, потерял сознание. Иван Андреевич медленно открыл глаза. Трое амбалов стояли напротив него оторопевшие, испуганно поглядывая то на него, точнее, на его пистолет, то на труп своего работодателя, то на своего раненого товарища. Их «калаши» поникли.

У Бойцова мелькнула догадка, что означает эта странная нерешительность. Бандиты привыкли к исполнению команд, отдаваемых шефом. Но теперь шефа не существовало. Значит, не последует привычной команды: «Убить гада!» А действовать самостоятельно они не станут: себе дороже… Трусы! Мало того что бандиты, так еще и трусы!

В тишину вплелись новые звуки: мощный топот ног. Дверь спортзала распахнулась, и голос с таким знакомым акцентом приказал:

— Руки вверх! Оружье вниз!

Да, конечно, это был Джоныч! В шапке-ушанке, в распахнутой телогрейке, держа наперевес допотопную берданку, пригодную разве что для того, чтобы стрелять солью вслед малолетним воришкам, он смахивал на типичного колхозного сторожа советских времен. Вид у него был курьезный, но никто даже не попытался улыбнуться. За низкорослым Джонычем маячил целый отряд здоровенных спецназовцев.

Последние из акуловских охранников охотно побросали автоматы. Кажется, они даже обрадовались, получив четкий приказ.

— Ричард Джонович, — укоризненно проворчал кто-то из спецназовцев, — предупреждали же вас, не лезьте под пули…

Джоныч не обратил внимания на эти слова. Он уже подскочил к Бойцову, оглядывал его с головы до пят, ощупывал:

— Иван! Ты живой?

— Я-то живой, — не смог отрицать очевидности Иван Андреевич. — Вот двоих уложил…

— Хоршо-о!

Если на долю секунды в душу Ивана Андреевича прокралась рефлексия по поводу того, что он впервые в жизни убил человека, а то и двоих, то после по-мужски уважительного Джонычева «Хоршо-о!» эта тягостная гостья улетучилась. Он убил похитителя своего ребенка. Он убил того, кто собирался отобрать у людей землю. Убил не подло, не из-за угла, а лицом к лицу, в честном бою, рискуя собой. При таких обстоятельствах убить врага — достойный мужчины поступок.

Явившиеся вместе со спецназом Александр Борисович Турецкий и Вячеслав Иванович Грязнов оценили обстановку. Эх, запоздал немного фермер Смит! Прибудь они на место чуть раньше, удалось бы взять Акулова живым вместе со всеми его амбалами. И Бойцову не пришлось бы стрелять. А сейчас, как ни крути, согласно Уголовному кодексу он стал убийцей. И хотя суд обязательно учтет смягчающие обстоятельства, в данный момент, как ни печально, они обязаны задержать Ивана Андреевича.

Бойцов на удивление спокойно воспринял это нерадостное известие. Послушно протянул вперед руки:

— Наверное, наручники наденете? Пожалуйста, надевайте.

Турецкий мельком подумал о том, что он давненько не встречал у столичных жителей такого достойного мужественного лица и такого правильного, даже интеллигентного выговора, как у этого сельского труженика Подмосковья. Обида защемила грудь: что ж мы со своими людьми делаем? Почему не можем их как следует защитить? Почему отучаем верить в то, что закон может победить преступность? И хотя старший помощник генерального прокурора не в состоянии собственными глазами уследить за состоянием законности в каждой деревне, Александр Борисович чувствовал себя так, будто это лично он своим равнодушием вынудил Бойцова самостоятельно вершить суд и расправу.

— Что вы, Иван Андреевич, — мягко сказал Турецкий, — никаких наручников. Думаю, до суда будет достаточно подписки о невыезде.

— Как это «задержать»? — вертелся возле них неугомонный Джоныч. — Я вас говорил, это человек пострадавший, и никто другой. Это было необходимая защита…

Рядом дотошно обыскивали акуловских приближенных. Амбалы, в нелегкой жизни которых эта процедура, по-видимому, была рутинной, переносили ее с понурым смирением, точно лошади, которым меняют подковы бравые кузнецы. За окном светило уже отчетливо пригревающее солнышко, и под его лучами сосульки вовсю роняли звонкие капли в лужи. Весна, хотя и с опозданием, все-таки наверстывала свое.

И вдруг что-то изменилось в мире. Такие же звонкие и радостные, словно капель, в спортзал ворвались мальчишеские шаги… Да что там шаги — шум, бег!

— Папа! Папа, ты где? Па-апычка! Дядь Миша, а где мой папа?

Иван Андреевич замер, не смея верить, не смея сдвинуться с места, будто опасаясь, что от любого его неосторожного движения это хрупкое чудо разрушится. На сердце у него стало точь-в-точь как за окном — солнце, тепло, весна! Хоть и капель слезная где-то на донышке осела, так ведь это все не важно, не важно… Прошка, широко расставив руки, чтобы обхватить отца с разбега, как у них было заведено при встречах после долгой разлуки, разогнался с дальнего конца спортзала, но в метре от Бойцова притормозил и посмотрел снизу вверх бдительно: не станут ли его сейчас ругать и бить? Ведь это он дал похитить себя бандитам, то есть совершил глупость похуже той, когда с ребятами полынью на реке исследовал… Догадавшись, что все в порядке, Проша улыбнулся застенчиво и ткнулся своей взъерошенно-пушистой, как круглый теплый щенок, головой под руку отца, который знал, что это и есть для него самая главная и дорогая награда за все его страдания и усилия. И еще — лицо Лады, когда они с Прошей вернутся вместе.

Только это. И больше ничего.

Примечания

1

См.: Ф. Незнанский. «Бубновый валет».

Content

Фридрих Незнанский
Золотой архипелаг

ВМЕСТО ПРОЛОГА. ИВАН БОЙЦОВ. ДУРНЫЕ ПРЕДЧУВСТВИЯ

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ — КОНСТАНТИН МЕРКУЛОВ. ВАЖНОЕ ЗАДАНИЕ

МАРГАРИТА ГАНИЧЕВА — СЕРГЕЙ ГРИБОВ. ДЕТЕКТИВНАЯ ИСТОРИЯ

ИВАН БОЙЦОВ. НАКАНУНЕ КРЕСТЬЯНСКИХ ВОССТАНИЙ

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ — ИРИНА ТУРЕЦКАЯ. ЛЮБОВЬ И ПСИХОЛОГИЯ

МАРГАРИТА ГАНИЧЕВА — БОРИС БУТРАКОВ. СЕМЕЙНАЯ ИДИЛЛИЯ

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ. СТАРТ ПРОКУРОРСКОЙ ПРОВЕРКИ

ИВАН БОЙЦОВ — РИЧАРД СМИТ. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

МАРГАРИТА ГАНИЧЕВА. ВЗГЛЯД В ЮНОСТЬ

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ. СПОСОБЫ ЗАЩИТЫ

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ. ОТКРОВЕНИЕ

МАРГАРИТА ГАНИЧЕВА. СНОВА ВЗГЛЯД В ЮНОСТЬ

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ И СТРАННАЯ ПАРА. ПЕРВОЕ СОПРИКОСНОВЕНИЕ

АНДРЕЙ АКУЛОВ. ОРИГИНАЛЬНАЯ ТОЧКА ЗРЕНИЯ НА СТЕРВ

АЛЬБИНА ГОРЕНКО. ОКАЗАНИЕ ПОМОЩИ НУЖДАЮЩИМСЯ

РИЧАРД СМИТ — КЕЙТ СМИТ. ДИСКУССИЯ НА ТЕМУ РАВНОДУШИЯ

ИГОРЬ ЛЕЙКИН. ДОЛГИЙ ПУТЬ НА ОПЕРАЦИОННЫЙ СТОЛ

МАРГАРИТА ГАНИЧЕВА — АНДРЕЙ АКУЛОВ. ТЕ ЖЕ И АЛИСА

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ — КОНСТАНТИН МЕРКУЛОВ. БОЙЦЫ ВСПОМИНАЮТ МИНУВШИЕ ДНИ

АНДРЕЙ АКУЛОВ. ВСТРЕЧА СО СТАРЫМ ПИРАТОМ

МИХАИЛ РОМОВ — РУСЛАН МАЛЮТИН. СЛУЖЕБНЫЕ НЕУРЯДИЦЫ

МАРГАРИТА ГАНИЧЕВА. СТРАТЕГИЯ МЕСТИ

ИГОРЬ ЛЕЙКИН. ШАГИ КОСТЛЯВОЙ

АНДРЕЙ АКУЛОВ — МАРГАРИТА ГАНИЧЕВА. ПОЕДИНОК ВЗГЛЯДОВ

СЕРГЕЙ ГРИБОВ. ЖАЖДА УЕДИНЕНИЯ

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ. НЕУЖЕЛИ ГАЛЛЮЦИНАЦИИ?

АНАСТАСИЯ МИЛОВАНОВА. ЖЕНЩИНА НА ЗАСНЕЖЕННОМ ПОЛЕ

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ. ПРОБУЖДЕНИЕ, КОТОРОЕ ХУЖЕ СНА

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ — ДМИТРИЙ ВЛАСОВ. ДЕЛО ОБ УБИЙСТВЕ ЕЛИЗАВЕТЫ КАРЕВОЙ

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ. РАССУЖДЕНИЯ О ПСИХИЧЕСКОМ ЗДОРОВЬЕ

ИВАН БОЙЦОВ. ОТКАЗ ОТ ПОДКУПА

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ — МИХАИЛ БАЗАРОВ. СОЖАЛЕНИЯ О СЕРГЕЕ ГРИБОВЕ

МИХАИЛ РОМОВ. РАССЛЕДОВАНИЕ В КЛИНИКЕ

ТАРАС МАКСИМЕНКО — ВАЛЕНТИН АБДУЛОВ. СВИДЕТЕЛИ КАТАСТРОФЫ

МАРИНА ВОРОНИНА. НЕТИПИЧНАЯ ФОРМА ТРАУРА

МАРГАРИТА ГАНИЧЕВА. ЗАЩИТА НАПАДЕНИЕМ

ВЯЧЕСЛАВ ГРЯЗНОВ. СЛЕДЫ ВЕДУТ В ПИТЕР

АНДРЕЙ АКУЛОВ — ИСА МУСАЕВ. ТУЧИ СГУЩАЮТСЯ

ЕЛЕНА ЛАРИОНОВА — КИРИЛЛ ЛАРИОНОВ. СКОРБЯЩИЕ РОДИТЕЛИ

ГАЛИНА РОМАНОВА. САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЕ НОВОСТИ

СЕРГЕЙ ГРИБОВ. ВОЗВРАЩЕНИЕ СОЗНАНИЯ

ВИТАЛИЙ ЛЮБЧЕНКО. ОРГАНИЗАЦИЯ ЮРИСТОВ-КИЛЛЕРОВ

ИВАН БОЙЦОВ. ОДОЛЕЛИ!

АНАТОЛИЙ ЛЮБЧЕНКО. ФИГУРА БАБОЧКИ

ПРОХОР БОЙЦОВ. К ЧЕМУ ПРИВОДЯТ ДЕТСКИЕ МЕЧТЫ

ИВАН БОЙЦОВ. САМОЕ ГЛАВНОЕ СРАЖЕНИЕ

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ — СЕРГЕЙ ГРИБОВ. ВЗАИМОПОНИМАНИЕ НАЛАЖИВАЕТСЯ

РИЧАРД СМИТ. ПУТЕШЕСТВИЕ В ПОИСКАХ СПРАВЕДЛИВОСТИ

АНДРЕЙ АКУЛОВ — ИВАН БОЙЦОВ. ПОЕДИНОК

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ — ИРИНА ТУРЕЦКАЯ. ПРИМИРЕНИЕ

ВМЕСТО ЭПИЛОГА. ИВАН БОЙЦОВ. ПОРАЖЕНИЕ, ПОХОЖЕЕ НА ПОБЕДУ

Примечания